Сью Монк Кид

Книга тайных желаний

Моей дочери Энн, со всей моей любовью

Первая и последняя,

Возносимая и хулимая,

Я блудница и праведница,

Я жена и дева,

Я мать и дочь.

Я — она…

Не страшись моей силы,

Потому что я та, кто ведает звук своего прозвания,

Я имя звука и звук имени.

Гром. Совершенный разум[1]

Иисус [сказал]: Тот, кто ищет, найдет, [и тот, кто стучит], ему откроют.

Евангелие от Фомы

СЕПФОРИС

16–17 гг. н. э

I

Меня зовут Ана. Я была женой Иисуса бен-Иосифа из Назарета. Я называла его «возлюбленный мой», а он, смеясь, называл меня «мой маленький гром». Он говорил, что, когда я сплю, внутри у меня раздается рокот наподобие громовых раскатов, которые доносятся из долины ручья Нахаль-Циппори или даже с другого берега Иордана. И я верю, что он и в самом деле слышал этот рокот. Всю мою жизнь в груди у меня теснились желания, бурля и стеная во тьме долгими ночами. Готовность супруга, с которым я делила скудное соломенное ложе, прильнуть ко мне душой и слушать говорила о доброте, которую я больше всего любила в нем. Потому что он слышал, как кричит моя душа, рвущаяся наружу.

II

Мое свидетельство начнется с той ночи, когда на четырнадцатом году жизни родная тетка привела меня на плоскую крышу отцовского дома в Сепфорисе. С собой она захватила большой сверток, обернутый льняным полотном.

Я поднималась следом за ней по ступеням, не сводя глаз с таинственной поклажи, привязанной у нее за спиной, словно младенец, и не могла разгадать, что же спрятано внутри. Тетка довольно громко распевала еврейскую песню о лестнице Иакова, и я беспокоилась, что звук проникнет в дом сквозь узкие окна и разбудит мать. Она запретила мне лазать на крышу с Йолтой, опасаясь, что та заморочит мне голову всякими безрассудствами.

В отличие от прочих известных мне женщин, в том числе и моей матери, Йолта была образованна. Ее разум походил на бескрайнюю, не знающую страха страну, которой никто не положил предела. Она приехала к нам из Александрии четыре месяца назад по причинам, о которых в семье предпочитали не упоминать. Я не знала, что у моего отца есть сестра, пока однажды она не появилась на пороге, облаченная в простую тунику из некрашеного полотна. Ее тоненькая фигурка была преисполнена достоинства, в глазах затаился огонь. Отец не обнял Йолту. Так же поступила и моя мать. Тетке отвели комнату служанки, выходящую во дворик наверху. Мои расспросы родители оставили без всякого ответа. Йолта также отказывалась удовлетворить мое любопытство:

— Твоей отец заставил меня поклясться, что я не стану говорить о своем прошлом. По его мнению, тебе лучше думать, что я свалилась вам на голову с неба на манер птичьего дерьма.

Мать называла речи Йолты нечестивыми, и тут я была с ней согласна. Уста моей тетки могли в любой момент извергнуть дерзость, от которой заходилось сердце. За это я ее больше всего и любила.

Мы уже не в первый раз прокрадывались на крышу под покровом ночи, подальше от чужих глаз и ушей. Там мы сидели под открытым небом, тесно прижавшись друг к другу, и Йолта рассказывала мне о еврейских девушках из Александрии, которые писали на покрытых воском деревянных табличках, соединенных между собой, — я с трудом могла представить себе такое приспособление. Потом она переходила к историям о женщинах, которые возглавляли синагоги, учились вместе с философами, писали стихи и владели домами. Она рассказывала о египетских царицах. О женщинах-фараонах. О великих богинях.

И если лестница Иакова вела прямо в небо, то и нашей это было подвластно.

Йолте сравнялось всего сорок пять лет, но руки у нее уже становились узловатыми, теряя прежнюю форму. Щеки у тетки одрябли, а правое веко обвисло, словно головка поникшего цветка, однако она проворно карабкалась вверх по лестнице, словно грациозный паучок по своей паутине. Я смотрела, как она ловко перелезает через верхнюю перекладину, выбираясь на крышу, а сверток ходит ходуном у нее за спиной.

Мы уселись друг против друга на соломенном тюфяке. Шел первый день месяца тишрей, но несущие прохладу осенние дожди еще не начались. Лунный свет венчал верхушки холмов маленькими кострами. Звезды тлеющими угольками усеяли высокое черное небо. Над городом витал аромат свежих лепешек и дыма от жаровен. Я горела желанием узнать, что же там, внутри загадочного свертка, но тетка молча смотрела вдаль, и я заставила себя подождать.

Мои собственные тайны лежали, сокрытые, в резном сундуке кедрового дерева, который стоял в углу моей комнаты: свитки папирусов, пергаменты и клочки шелка, сплошь покрытые строчками, выведенными моей рукой. Еще в сундуке хранились тростниковые перья, нож, чтобы их очинивать, кипарисовая доска для письма, сосуды с чернилами, пластина из слоновой кости и дорогие краски, которые отец принес из дворца. Сейчас они почти утратили былую яркость, но в день, когда я приоткрыла крышку сундука для Йолты, они сияли.

Мы молча рассматривали все это великолепие.

Тетка засунула руку в сундук и извлекла несколько пергаментов и папирусных свитков. Незадолго до ее приезда я начала записывать истории матриархов, о которых говорилось в Священном Писании. Если послушать раввинов, то единственными людьми, достойными упоминания, были Авраам, Исаак, Иаков и Иосиф… Давид, Саул, Соломон… Моисей, Моисей и еще раз Моисей. Когда я наконец-то смогла прочесть священные книги сама, то обнаружила (вы не поверите!), что там и про женщин написано.

Пренебрежение, забвение — вот самая печальная доля. Я поклялась передать другим рассказы о свершениях женщин, восславить их подвиги, какими бы незначительными они ни были. Я решила стать летописцем утраченного. Именно такое безрассудство мать и не терпела во мне.

Когда я показала сундук Йолте, у меня были закончены истории Евы, Сары, Ревекки, Рахили, Лии, Зелфы, Валлы и Эсфири. Но оставалось еще много других рассказов — о Юдифи, Дине, Фамари, Мариам, Деворе, Руфи, Ханне, Вирсавии и Иезавели.

В напряжении, затаив дыхание, я наблюдала за тетей, которая изучала плоды моих усилий.

— Как я и думала, — просияла она. — Господь щедро одарил тебя.

Прямо вот так и сказала.

До этого момента я полагала себя существом разве что несуразным, этакой ошибкой природы. Отверженной. Проклятой. Я уже давно научилась читать и писать и обладала необычайной способностью складывать слова в истории, проникать в смысл сказанного на чужих языках, улавливать сокрытое, с легкостью держать в голове противоречащие друг другу идеи.

Мой отец, Матфей, главный писец и советник тетрарха нашего Ирода Антипы, говорил, что такие таланты более пристали пророкам и мессиям — тем, по чьему слову расступаются моря, кто строит храмы и вслушивается в глас Господень на горних вершинах, — или, раз уж на то пошло, любому обрезанному мужчине в Галилее. Только после долгих уговоров, когда я уже самостоятельно выучила иврит, он разрешил мне читать Тору. С восьми лет я постоянно выпрашивала новых наставников, свитки для чтения, папирус для письма и краску для смешивания собственных чернил, и отец часто уступал мне — то ли из страха, то ли по слабости, то ли из любви, не знаю. Мои стремления смущали его. Когда же ему не удавалась удержать их в узде, он предпочитал отшучиваться. Он любил повторять, что единственный мальчик в нашей семье — это девочка.

Конечно же, появление столь нелепого ребенка требовало объяснений. Отец предположил, что дело обстояло так: создавая меня из частей во чреве матери, Господь отвлекся и по ошибке наделил меня дарами, предназначенными какому-то бедному мальчишке. Не знаю, понимал ли отец, насколько оскорбляет Господа, перекладывая на него ответственность за этот промах.

Мать считала, что виновата Лилит, демоница с когтями совы и крыльями стервятника, которая охотится за новорожденными, чтобы убить их или, как в моем случае, осквернить, привив неестественные наклонности. Я явилась в этот мир во время злого зимнего дождя. Все повитухи, за которыми посылал мой отец, отказали даже ему, человеку весьма высокопоставленному. Обезумевшая мать корчилась в родильном кресле безо всякой помощи, и некому было облегчить ее страдания или защитить нас от Лилит особыми молитвами и амулетами. Так что пришлось Шифре, служанке матери, самой омыть меня вином, смешанным с водой, солью и оливковым маслом, спеленать и уложить в колыбель — отдать прямо в когти Лилит.

Рассказы родителей вошли в мою плоть и кровь. Мне и в голову не приходило, что я заслужила такие способности, что Господь неслучайно благословил меня этими дарами. Меня, Ану, девчонку с копной непокорных черных кудрей и глазами цвета дождевых туч.

С соседних крыш доносились голоса. Где-то заплакал ребенок, заблеяла коза. Потом Йолта вытянула из-за спины узелок и принялась медленно, слой за слоем, разворачивать льняную ткань. Ее глаза вспыхивали огнем, когда она бросала на меня быстрые взгляды.

Наконец она извлекла содержимое свертка. То была известняковая чаша, сияющая и круглая, словно полная луна без малейшего изъяна.

— Я привезла ее из Александрии. Пусть будет твоей.

Когда тетя вложила чашу мне в руки, по телу у меня пробежала дрожь. Я провела ладонью по гладким бокам сосуда, широкому верху, завиткам на молочном теле камня.

— Тебе известно, что такое чаша для заклинаний? — спросила Йолта.

Я отрицательно покачала головой. Мне было ясно только одно: речь идет о вещи слишком могущественной, опасной или чудесной, которую можно являть миру не иначе как в темноте ночи на крыше.

— В Александрии мы, женщины, молимся с их помощью. Доверяем им самые сокровенные чаяния. Вот так. — Она опустила палец в чашу и вычертила спираль на стенках сосуда. — Каждый день мы возносим молитву, медленно вращая чашу, и тогда наши слова, раскручиваясь, оживают и устремляются к небесам.

Я смотрела на сосуд, не в силах вымолвить ни слова. Передо мной была вещь, полная великолепия и скрытых чар.

— На дне мы оставляем свой образ. Чтобы Господь точно знал имя просителя, — продолжила Йолта.

Я даже рот разинула. Тетя наверняка знала, что ни один правоверный иудей и смотреть не станет на изображения человека или животного, а уж тем более — создавать их. Ведь сказано во второй заповеди: «Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в водах ниже земли».

— Доверь свою просьбу чаше, — велела мне тетка, — но будь осторожна, потому что по желанию и воздастся.

Я уставилась в пустоту сосуда, и на секунду словно бы сам небесный свод, перевернутый звездный купол, наполнил его.

Когда я оторвала взгляд от чаши, Йолта пристально смотрела на меня:

— В святая святых мужской души сокрыты заповеди Господни, внутри же женской — одни лишь желания. — Она ткнула мне в грудь чуть выше сердца и произнесла слова, которые разожгли во мне пламя: — Запиши то, что внутри тебя, в твоей святая святых.

Я дотронулась до того места, которое только что ожило под рукой Йолты, и яростно заморгала, сдерживая нахлынувшие чувства.

Внутри Святая Святых Иерусалимского храма обитал наш единый истинный Господь, и нечестив был язык, который утверждал, что такое же место существует и внутри человека, и, хуже того, предполагал, что в мечтаниях, подобных моим, есть нечто божественное. Столь прекрасного и одновременно злостного богохульства мне еще не доводилось слышать, и в ту ночь я долго не могла заснуть от восторга.

Далеко за полночь, лежа на высокой кровати и ворочаясь на мягких разноцветных подушках, набитых соломой и перьями, кориандром и мятой, я сочиняла молитву, с трудом облекая в слова то огромное, что теснилось в моей душе.

Я проснулась еще до зари, прокралась на балкон, нависающий над помещениями первого этажа, и босиком, не зажигая лампу, скользнула мимо других спален, потом вниз по каменным ступеням, через портик вестибюля. Крадучись, я пересекла главный двор, ступая осторожно, точно по галечному полю, в страхе разбудить слуг, спящих неподалеку.

Миква, где мы совершали омовения согласно закону семейной чистоты, находилась в темной комнатке в подвале, куда можно было попасть только из нижнего двора. Я спускалась, держась за стену ладонью. По мере того как напор воды в трубе увеличивался и мрак рассеивался, проступали контуры бассейна. Я наловчилась совершать ритуальные омовения в темноте: я приходила сюда с самой первой менструации, как того требовала наша религия, но всегда ночью и в одиночестве, потому что до сих пор не сказала матери о наступлении женской зрелости. Вот уже несколько месяцев я закапывала окровавленные тряпки в огороде.

Однако на этот раз в микву привело меня другое: мне нужно было подготовиться, чтобы записать свое желание в чаше. Дело это было непростое, священное. Само движение пера пробуждало к жизни силы, часто божественные, однако же капризные, которые через начертанные буквы и сами чернила передавались далее. Разве благословение, вырезанное на талисмане, не охраняет новорожденного, а заклинание, высеченное на камне, не запечатывает могилу?

Я сбросила одежду и стояла обнаженная на верхней ступеньке. По обычаю, в воду входят в нижнем белье, но мне хотелось погрузиться нагишом, исключив любые преграды. Я молила Господа очистить меня, чтобы я могла записать свою просьбу без скверны в сердце и уме. Затем я шагнула в бассейн и ушла под воду, извиваясь, словно рыба, после чего вынырнула, задыхаясь.

У себя в спальне я облачилась в чистую рубашку, взяла чашу для заклинаний, письменные принадлежности и зажгла масляные лампы. Начинался новый день. Комнату заполнял неяркий голубоватый свет. Мое сердце превратилось в сосуд, готовый вот-вот переполниться.

III

Сидя на полу со скрещенными ногами, я выводила крошечные буквы внутри чаши остро заточенным тростниковым пером, которое окунала в черные чернила собственного изготовления. Целый год я искала наилучшую комбинацию ингредиентов, рассчитывала, сколько времени необходимо обжигать древесину, искала смолу, которая придала бы чернилам достаточную густоту, однако же не позволила бы им намертво приклеиться к перу, и в конце концов добилась своего: строки ровно ложились на камень, без потеков и пятен, сияя, словно оникс. Едкий, дымный запах чернил заполнил комнату. От него щипало в носу, на глазах выступали слезы. Я вдыхала его, словно фимиам.

О многом из того, что я втайне желала, я могла бы попросить: о путешествии в ту часть Египта, которая, благодаря теткиным рассказам, так живо представлялась моему воображению; о том, чтобы мой брат вернулся домой; чтобы Йолта никогда не покинула меня; чтобы однажды я вышла замуж за человека, который полюбит меня такой, какая я есть. Вместо этого я записала мольбу из самой глубины души.

Я выводила греческие буквы торжественно и чинно, словно строила маленькие чернильные святилища. Писать внутри чаши оказалось труднее, чем я предполагала, но я старательно украшала надпись в собственной манере; тонкий росчерк вверх, толстый — вниз, хвостики и завитушки в конце предложений, точки и кружочки между словами.

Снаружи доносилось ритмичное поскрипывание пресса, которым наш слуга, шестнадцатилетний Лави, давил оливки. Этот звук эхом отражался от мощенного камнем двора, а когда он смолк, голубка на крыше заявила миру о себе негромким воркованием. Маленькая птичка придала мне сил.

Солнце разгоралось, и розовое золото облаков постепенно бледнело. В доме не было ни малейшего движения. Йолта редко просыпалась до полудня, однако Шифра к этому часу обычно уже приносила мне жареный хлеб и тарелку инжира. Да и матери пора было заглянуть ко мне. Она наверняка нахмурится, заметив чернила, и упрекнет меня в том, что приняла столь дерзкий подарок, а Йолту — что осмелилась без спросу вручить мне чашу. Интересно, что задержало поток ее ежедневных нравоучений?

Почти закончив записывать желание, я погрузилась в размышления о матери, а заодно и о брате. Иуда не показывался уже несколько дней. В двадцать лет ему пора было остепениться и найти себе жену, однако же он предпочитал якшаться со смутьянами, восставшими против Рима, чем доводил отца до бешенства. Иуда и раньше пропадал с зелотами, но никогда так надолго. Каждое утро я надеялась, что услышу в передней тяжелые шаги и брат, голодный и измученный, примется сокрушаться из-за беспокойства, в которое нас вверг. Впрочем, Иуда не имел обыкновения каяться. А ведь на этот раз все было серьезно, и каждый из нас это понимал, хотя никто и словечка не проронил. Мать, как и я сама, боялась, что он все-таки окончательно решил присоединиться к Симону бар-Гиоре, самому яростному фанатику из них всех. Ходили слухи, что его люди нападали на небольшие отряды наемников Ирода Антипы и римских солдат наместника Вара, перерезая им глотки. Еще зелоты подстерегали богатых путешественников на дороге в Кану и отнимали у них деньги, чтобы раздать беднякам, но жизни не лишали.

Иуда был приемышем, не родным моим братом (моя мать приходилась ему двоюродной теткой с отцовской стороны), но по духу я была куда ближе к нему, чем к родителям. Моя отстраненность и одиночество не остались для него незамеченными, поэтому в детстве он часто брал меня с собой побродить по холмистым террасам за городом. Во время этих вылазок мы, к немалому удивлению пастухов, которые следили за овцами, перебирались через каменные ограды, разделявшие поля, по пути отщипывая то виноградину, то оливку. Склоны холмов напоминали пчелиные соты, столько там было всевозможных пещер, и мы исследовали их, выкрикивая наши имена прямо в их разинутые пасти и слушая эхо, вторившее нам.

Дорога неизменно выводила нас к римскому акведуку, по которому вода поступала в город, и там мы совершали наш ритуал: бросали камни, целясь в колонны, разделяющие арки. Именно тогда, под сенью огромного римского чуда, Иуда, шестнадцатилетний подросток, впервые рассказал мне, десятилетней девочке, о восстании в Сепфорисе, отнявшем у него родителей. Римские солдаты окружили две тысячи мятежников, в число которых входил и его отец, и распяли пленников, разметив обочины дорог крестами. Его мать продали в рабство вместе с остальными жителями города. Иуда, которому едва сравнялось два года, нашел приют в Кане. Позднее его забрали мои родители.

Иуду усыновили по закону, но мой отец никогда не имел над ним власти. Только мать. Брат, как и любой правоверный иудей, презирал Ирода Антипу за сговор с Римом. Его приводило в ярость, что отец стал ближайшим советником Антипы. Галилеяне вечно замышляли мятеж и метались в поисках мессии, который избавит их от власти Рима, поэтому отец оказался между молотом и наковальней, подсказывая Ироду Антипе способы умиротворить смутьянов и сохраняя верность угнетателю соплеменников. Любой счел бы подобное занятие неблагодарным, чего уж говорить о моем отце, который был весьма странным иудеем. Он соблюдал Шаббат, но весьма небрежно. Посещал синагогу, но уходил до того, как раввин дочитывал отрывки из Священного Писания. Он совершал долгие паломничества в Иерусалим на Пасху и Суккот, но с опаской. В нашем доме придерживались кашрута[2], однако в микву отец погружался лишь в тех случаях, когда случайно касался мертвого тела или человека с нечистой кожей, а также если по рассеянности опускался на скамью, на которой до того сидела мать во время ниды[3].

Я беспокоилась о безопасности отца. Сегодня утром он отправился во дворец в сопровождении двух солдат Ирода Антипы, наемников-идумеев, чьи шлемы и короткие мечи блестели в солнечных лучах. Они ходили за отцом с прошлой недели, когда в него плюнул на улице один из зелотов Симона бар-Гиоры. Это оскорбление вызвало ожесточенный спор между отцом и Иудой, ураган криков, который, зародившись еще в вестибюле, пронесся по всему верхнему этажу. В ту же ночь брат исчез.

Тревожные мысли о родителях и брате переполняли меня, и я слишком глубоко обмакнула кончик пера в чернила, в результате чего капля упала прямо на дно чаши. Я в ужасе уставилась на кляксу, потом попыталась осторожно промокнуть чернила, но сделала только хуже: от тряпки на дне сосуда осталось уродливое серое пятно. Я закрыла глаза, приводя мысли в порядок. Когда мне удалось вновь сосредоточиться и полностью овладеть своим разумом, я дописала последние слова своей просьбы.

Дальше я помахала пучком перьев над буквами, чтобы подсушить чернила, и, следуя инструкциям Йолты, нарисовала на дне чаши девичью фигурку. Она вышла высокой, худенькой, с длинными ногами и маленькой грудью. Лицо у нее было продолговатое, глаза большие, волосы спутанные, словно ежевичный куст, брови густые, а рот округлый и небольшой. Она стояла, подняв руки к небу, словно умоляла: «Пожалуйста, пожалуйста». Любой бы догадался, что это я.

Темное облачко потекших чернил повисло над головой девушки. Я нахмурилась, убеждая себя, что это никакой не знак, не знамение: отвлеклась на секунду, вот и все, — но мне так и не удалось избавиться от беспокойства. Чуть пониже пятна, над самой головой девушки, я нарисовала голубя. Его изогнутые крылья шатром простерлись над ней.

Затем я поднесла чашу для заклинаний к маленькому окну, которое располагалось на такой высоте, что в него уже проникали солнечные лучи, и повернула сосуд, наблюдая, как слова движутся внутри него, волнами набегают на край, совершая полный круг: «Господь мой, услышь мою молитву, молитву моего сердца. Благослови величие моего духа, каким бы страшным даром оно мне ни казалось. Благослови мои тростниковые перья и чернила. Благослови слова, которые я пишу. Пусть они будут прекрасны в твоих глазах. Пусть их увидят глаза тех, кто до поры не рожден. И когда я обращусь в прах, пропой эти слова над моими костями: она была голосом».

Я смотрела на строчки, на девушку, на голубя, и в груди рождался особый трепет, тихое ликование, словно стая птиц разом взлетела с деревьев.

Я хотела, чтобы Господь заметил мою мольбу, явился мне посреди урагана и сказал: «Ана, я вижу тебя. И ты приятна моему взору». Но ответом мне было лишь молчание.

Я уже убирала письменные принадлежности, когда голос в голове начал повторять вторую заповедь, словно Господь все-таки заговорил со мной: «Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в водах ниже земли». Не это я хотела услышать. Рассказывали, что сам Господь написал эти слова на каменной скрижали и вручил ее Моисею. Я не могла вообразить, что он действительно подразумевал такие крайности, однако же толкование было вполне определенным и позволяло сохранить народ Израиля чистым, отделить его от Рима. Заповедь стала мерой преданности.

Я замерла и похолодела: людей забивали камнями насмерть за образы куда более приблизительные, чем нарисованный мной. Я сползла на пол и оперлась спиной о крепкий кедровый сундук. Вчера вечером, когда тетка велела мне поместить подобие моего образа на дно чаши, предостережение против рукотворных изображений лишь на несколько мгновений сжало мне сердце страхом, но я отбросила его, ослепленная уверенностью Йолты. Теперь же при мысли о последствиях меня покинули силы.

Я не опасалась, что меня побьют камнями: дело никогда не зайдет настолько далеко. Такое могло случиться в Галилее, даже в Сепфорисе, но не здесь, в отцовском доме, пропитанном любовью к греческой мудрости, где главным было не соблюдение иудейских законов, а лишь видимость их соблюдения. Меня пугало другое: если кто-нибудь обнаружит рисунок, чашу уничтожат. Я боялась, что у меня отнимут драгоценные сокровища, запертые в сундуке, и что отец все-таки прислушается к матери и запретит мне писать. Что он обрушит свой гнев на Йолту и, возможно, даже отошлет ее прочь.

Прижав руки к груди, я попыталась вернуться к себе вчерашней. Где та, что осмелилась помыслить о том, что заказано женщине? Где та, что накануне вошла в микву? Зажгла лампы? Поверила в силу заклинания?

Я с самого начала записывала рассказы Йолты о женщинах Александрии, боясь, что эти истории тоже исчезнут, и теперь принялась рыться в своих свитках, пока не нашла нужные. Я разгладила их и стала читать. Они придали мне смелости.

Среди тряпок я нашла кусок льна, обернула им чашу и, замаскировав ее под горшок, сунула под кровать. Мать никогда туда не полезет, беспокоиться стоило разве что о Шифре, которая вечно все вынюхивает.

IV

Имя моей матери — Хадар — означает «великолепие», и она изо всех сил старалась соответствовать ему. Она вошла ко мне в комнату в изумрудном платье и лучшем своем ожерелье из сердолика, сопровождаемая Шифрой, которая сгибалась под грудой роскошных одежд и множества мешочков и коробочек с драгоценностями, расческами и краской для глаз. Сверху стояла пара медового оттенка сандалий с крошечными колокольчиками, пришитыми к ремешкам. Служанка и та нарядилась в лучший свой плащ и нацепила резной костяной браслет.

— Мы скоро отправляемся на рынок, — объявила мать. — Ты пойдешь с нами.

Если бы ее мысли не витали так далеко, то, возможно, она бы заметила, что я не свожу глаз с горшка под кроватью, и поинтересовалась бы, что там такое спрятано. Однако, к моему большому облегчению, ничто не возбудило ее любопытства, а я поначалу даже не задумалась, почему поход на рынок вызвал столь непомерно пышные приготовления. Шифра сняла с меня рубашку и надела вместо нее белую, богато расшитую серебряными нитями льняную тунику, перехватив ее на бедрах поясом цвета индиго. Потом Шифра обула меня в позвякивающие сандалии и велела стоять смирно, пока она будет белить мое смуглое лицо мелом и ячменной мукой. Ее дыхание пахло чечевицей и луком, и когда я отвернулась, мучительница ущипнула меня за мочку уха. Я топнула ногой, отчего разом зазвенели все колокольчики.

— Стой спокойно, нам нельзя опаздывать. — Мать протянула Шифре палочку сурьмы и внимательно смотрела, как та подводит мне глаза, а затем втирает масло мне в руки.

Я не выдержала:

— Неужели обязательно так наряжаться, чтобы просто пойти на рынок?

Служанка и госпожа обменялись взглядами. Под подбородком у матери заалело пятно, которое тут же растеклось по всей шее. Так всегда бывало, когда мать хитрила. Ответом она меня не удостоила.

Я сказала себе, что причин для беспокойства нет. Матушкина страсть пускать пыль в глаза не была мне в диковинку, хотя обычно дело ограничивалось пирами для отцовских патронов в парадном зале или экстравагантными представлениями с музыкантами, акробатами и магами, предсказывающими будущее. Тогда зал сверкал в свете масляных ламп, а к столу подавали жареного барашка, медовые фиги, оливки, хумус, лепешки и вино. Однако раньше ей не приходило в голову выставлять себя напоказ, отправляясь прогуляться на рынок.

Бедная матушка. Она словно бы все время пыталась что-то доказать, хотя до появления Йолты я не знала, что же именно. Однажды, когда мы болтали на крыше, тетя рассказала мне, что мой иерусалимский дед с материнской стороны, человек весьма небогатый, зарабатывал на жизнь, торгуя одеждой, да еще и не первосортной. Тогда как отец и сама Йолта происходили из знатного рода александрийских грекоязычных евреев, имевших связи среди римской элиты. Разумеется, устроить брак между отпрысками семей, разделенных такой пропастью, было бы невозможно, не обладай невеста необыкновенной пригожестью или жених — каким-нибудь телесным уродством. И впрямь: лицо матери отличалось удивительной миловидностью, а левая бедренная кость отца была короче правой, отчего он слегка прихрамывал.

Сообразив, что желание матери показать себя во славе вызвано не столько тщеславием, сколько попытками возместить низкое происхождение, я испытала облегчение. И мне стало ее жаль.

Шифра убрала мне волосы лентами, лоб украсила повязкой с серебряными монетками. На плечи мне набросили алый шерстяной плащ, причем окрашенный не дешевым корнем марены, а яркой кошенилью. На этом мои страдания не закончились. Мать надела на меня последний элемент сбруи: ожерелье из ляпис-лазури.

— Твой отец будет доволен, — сказала она.

— Отец? Он тоже идет?

Мать кивнула, накинула на плечи шафранового цвета плащ и прикрыла голову платком.

Когда это отец ходил на рынок?

Я не могла взять в толк, что происходит. Все выглядело так, будто прогулка затеяна ради меня, а это не предвещало ничего хорошего. Если бы Иуда был здесь, он бы за меня заступился. Он всегда меня защищал. Требовал, чтобы мать освободила меня от девчачьих занятий и предоставила самой себе. Задавал раввину вопросы вместо меня, когда мне еще не разрешалось говорить в синагоге. Я всем сердцем желала, чтобы брат сейчас оказался здесь, рядом со мной.

— А как же Иуда? — спросила я. — Он уже вернулся?

Мать покачала головой и отвела взгляд.

Иуда всегда был ее любимцем, ему одному принадлежало ее сердце. Мне хотелось верить, что причиной тому был статус, который приобретает женщина с рождением сына, или желание приласкать ребенка, на чью долю и без того выпало немало тяжких испытаний. Помимо того, природа наделила Иуду не только красотой и приветливостью, но также в равной мере твердостью взглядов и добротой (это ли не редчайшее сочетание качеств), в то время как я родилась своенравной, взбалмошной, полной странных надежд себялюбивой бунтаркой. Должно быть, матери было очень трудно меня любить.

— А Йолта? — с отчаянием спросила я, надеясь хоть на какую-то поддержку.

— Йолта… — Мать почти выплюнула имя тетки мне в лицо. — Йолта останется дома.

V

Мы двигались по главной улице Сепфориса, словно царственный корабль, скользили по мерцающей известняковой крошке между рядами колонн, заставляя толпу расступиться и дать нам дорогу. Впереди шел отец, за ним мать, потом Шифра и я. Солдаты, замыкавшие шествие с флангов, кричали прохожим, чтобы те отошли. Отец на ходу слегка раскачивался из стороны в сторону. Его плотную фигуру прикрывал плащ того же оттенка, что и у меня; подобранная в тон кипа накрывала макушку, словно лепешка. Под ней скрывалась большая лысина, которую, как считал отец, Господь послал ему в назидание.

Перед выходом он коротко оглядел меня и молча кивнул матери, затем, продолжив осмотр, велел:

— Не хмурься так, Ана.

— Скажи, куда мы идем, и, уверяю тебя, я стану более покладистой.

Отец промолчал, и я спросила снова. Как и мать, он не обратил никакого внимания на мои слова. В том, что родители пропускают мои вопросы мимо ушей, не было ничего необычного, это вошло у них в привычку, но столь откровенное нежелание отвечать встревожило меня. С каждым шагом нарастающая паника уводила меня все дальше в мир самых диких и ужасных фантазий. Мне вдруг пришло в голову, что рынок находится в той же огромной римской базилике, где и суд, а также помещение, в котором располагалась наша синагога. Я похолодела от мысли, что мы направляемся вовсе не на рынок, а на судилище, где Иуду обвинят в разбое, и наше выставленное напоказ богатство должно послужить единственной цели: спасти его от наказания. Конечно, иначе и быть не могло, и теперь судьба брата страшила меня ничуть не меньше собственной участи.

Несколькими мгновениями позже воображение нарисовало другую картину: мы идем в синагогу, где родители, уставшие от моих просьб отдать меня учиться, как мальчишку, во всеуслышание заявят, что я позорю их своими устремлениями и самомнением. Надменный раввин напишет заклятие и заставит меня проглотить чернила, которыми оно написано. Если на мне нет греха, ничего не случится, а если я виновна, руки мои оскудеют так, что я больше не смогу писать, а зрение утратит ясность, лишив меня возможности читать, а то и, кто знает, я вообще могу остаться без глаз. Разве не подвергли подобному испытанию женщину, обвиненную в прелюбодеянии? Разве не сказано в Писании, что бедра ее оскудели, а чрево вздулось? Ведь я могу остаться безрукой и слепой еще до заката дня! «А если мы все-таки идем не в синагогу, — размышляла я, — меня приведут на рынок, где продадут арабскому принцу или торговцу пряностями, который повезет меня через всю пустыню на верблюде, раз и навсегда избавив от моих родителей».

Я сделала глубокий вдох. Затем еще один, приводя в порядок бестолково мечущиеся мысли.

Солнце подсказывало, что уже почти полдень, и я представляла, как Йолта просыпается и видит, что дом опустел, не считая Лави, который сообщит, что все отправились на рынок в роскошных нарядах. Вот бы она пустилась за нами вслед! Едва ли тетка разминется со столь пышной процессией — нам разве что кимвалов и труб недоставало. Я оглядывалась через плечо, надеясь, что Йолта вот-вот покажется, и представляя миг ее появления: вот она, запыхавшаяся, одетая в простую льняную тунику, каким-то образом понимает, что я в беде. Она идет плечом к плечу со мной, горделиво выпрямив спину по своему обыкновению, берет меня за руку и говорит: «Я здесь, твоя тетя с тобой».

По городу сновали местные богачи, а также чужеземцы со всей империи. Слух улавливал обрывки латыни и фригийского, арамейского, еврейского и греческого. Как всегда, на улицах было полно поденщиков из Назарета: каменотесов, плотников и разнорабочих, которые каждый день тратили не меньше часа, добираясь в Сепфорис через долину Нахаль-Циппори в поисках работы на одной из строек Ирода Антипы. Грохот повозок смешивался с воплями людей и ревом ослов, заглушая позвякивание монет у меня на лбу, перезвон колокольчиков на сандалиях и ту бурю, что бушевала у меня в груди.

Когда мы приблизились к городскому монетному двору, кто-то в толпе выкрикнул на арамейском диалекте набатеев: «Смотрите, вот идет пес Ирода Антипы!» — и я заметила, что отец вздрогнул. Когда и другие подхватили этот крик, один из солдат, который замыкал процессию, ринулся в толпу, колотя для пущего эффекта по своему щиту, отчего насмешки стихли.

Больше стыдясь нашей расточительности, чем опасаясь ненависти простолюдинов, я опустила голову, не желая встречаться с ними взглядом, и тут же вспомнила событие того дня, когда исчез Иуда, — событие, которое хотела бы забыть больше всего на свете.

В то утро брат отправился вместе со мной на рынок, где я надеялась найти папирус для письма. Обычно меня сопровождал Лави, но Иуда сам вызвался, и я возликовала. Мы неторопливо следовали тем же маршрутом, что и сейчас, и внезапно наткнулись на перевернутую повозку, рядом с которой распростерся ремесленник. Руку ему придавило мраморной плитой. Из-под камня тонкими паучьими лапками разбегались струйки крови.

Я попыталась удержать Иуду, не дать ему броситься на помощь:

— Он же нечистый! — воскликнула я, хватая брата за руку. — Оставь его!

Иуда вырвался и с отвращением уставился на меня.

— Ана! Где тебе знать о его бедах — тебе, девушке из богатой семьи, которая никогда не знала тяжелой работы, не испытывала голода! Воистину ты дочь своего отца!

Его слова обрушились на меня, словно каменная глыба. Пристыженная, я не шелохнулась, пока Иуда освобождал руку бедняги из-под камня и перевязывал рану полоской ткани, которую оторвал от собственной туники.

— Браслет, — бросил он, оборачиваясь ко мне.

— Что?

— Дай мне свой браслет.

Тогда на мне был обруч из чистого золота с рисунком в виде вьющейся виноградной лозы. Я отдернула руку.

Иуда приблизил лицо почти вплотную ко мне.

— Этот человек… — Он осекся, потом указал на группку потных оборванцев, которые остановились поглазеть: — Все эти люди заслуживают твоего сострадания. У них в жизни ничего нет, кроме поборов и долгов. Если они не могут заплатить, Ирод Антипа забирает у них землю, и тогда им остается только попрошайничать. Если этот человек не сможет работать, он пойдет по миру.

Я стянула сверкающий браслет с запястья и молча смотрела, как брат кладет его в ладонь раненого.

Иуда схлестнулся с отцом в тот же день, но позже. Мы же — мать, Йолта и я, — притаившись в тени, вслушивались в их спор с балкона над вестибюлем.

— Мне жаль, отец, что человек Симона бар-Гиоры плюнул в тебя, — говорил Иуда. — Но не тебе его осуждать. Эти люди в одиночку сражаются за бедных и обездоленных.

— Но я осуждаю их! — ярился отец. — Я осуждаю их за разбой и подстрекательство к беспорядкам. Что же касается бедных и обездоленных — они пожинают то, что посеяли сами.

Это его замечание, сделанное с такой легкостью, с таким бессердечием, привело Иуду в бешенство, и он проревел в ответ:

— Бедняки пожинают лишь плоды жестокости Антипы! Чем, по-твоему, им платить налоги, которыми тетрарх обложил их сверх обязательной храмовой подати и дани Риму? Их растирают в пыль, и ты занимаешься этим вместе с Антипой!

На мгновение наступила тишина, а затем отец прошипел:

— Вон! Убирайся из моего дома.

У матери перехватило дыхание. Все эти годы отец не особенно благоволил к Иуде, однако ни разу не заходил так далеко. Но разве брат набросился бы на отца, не вызови я у него утром отвращения своим злоречием? Мне стало нехорошо.

Шаги брата эхом разнеслись по неярко освещенному вестибюлю, и все смолкло.

Я обернулась к матери. Ее глаза горели ненавистью. Сколько я себя помню, она всегда презирала отца. Тот отказался впускать Иуду в потайные уголки своего сердца, и мать мстила супругу расчетливо и жестоко: притворялась бесплодной. Она глотала отвары полыни, дикой руты, даже целомудренника — растения редкого и крайне дорогого. Я обнаружила противозачаточные средства в коробке с травами, которую Шифра прятала в погребе, выкопанном во дворе. Своими собственными ушами я слышала их разговоры о пучках шерсти, пропитанной льняным маслом, которые мать помещала внутрь себя перед тем, как отец входил к ней, о смолах, использовавшихся после.

Говорят, задача женщины — быть красивой и продолжать род. Даровав отцу свою красоту, мать позаботилась о том, чтобы отказать ему в продолжении рода, не дав потомства, кроме меня. И все эти годы он так и не догадался о ее уловке.

Временами мне приходило в голову, что матерью движет не только жажда мести, но и ее собственный душевный вывих: не безмерность желаний, как у меня, а отвращение к детям. Может статься, ее страшили боль и возможная смерть, привычные спутники родов, пугал урон, который беременность наносила телу, или же претили изнуряющие усилия, необходимые для ухода за младенцем. Возможно, дети ей просто не нравились. Мне не в чем было винить мать. Но если именно эти причины заставляли ее притворяться бесплодной, зачем же она позволила мне появиться на свет? Зачем привела меня в этот мир? Неужто отвар целомудренника в тот раз не подействовал?

Этот вопрос мучил меня до тех пор, пока мне не исполнилось тринадцать и из речей раввина я не узнала, что закон позволяет мужчине требовать развода, если жена остается бесплодной в течение десяти лет. Тут словно небеса разверзлись, и Господь просветил меня, бросив разгадку к самым моим ногам. Я была для матери охранной грамотой. Меня произвели на свет, чтобы избавить ее от изгнания.

Мать держалась позади отца — спина прямая, подбородок кверху, глаза устремлены прямо перед собой. Солнце словно бы нарочно направило все свои лучи на золотистую ткань ее плаща. Вокруг нее даже воздух, напоенный надменностью, красотой и ароматом сандалового дерева, словно бы становился ярче. Я еще раз огляделась по сторонам — не мелькнут ли в толпе Йолта или Иуда, а затем, беззвучно шевеля губам, начала повторять: «Господи Боже наш, услышь мою молитву, молитву моего сердца. Благослови великодушие внутри меня, как бы я ни боялась его…»

Мне становилось спокойнее с каждым словом, по мере того как мимо проплывал город с его величественными строениями, которые внушали мне благоговейный трепет всякий раз, стоило лишь отважиться выйти из дому. По воле Антипы Сепфорис заполнился впечатляющими общественными зданиями: царской сокровищницей, украшенными фресками базиликами, термами. Появились система канализации, крытые тротуары и ровные мостовые не хуже римских. То и дело попадались большие виллы вроде отцовской, а дворец Антипы роскошью не уступал царским резиденциям. Восстановительные работы начались сразу же после того, как римляне разрушили город в годы смуты, когда Иуда лишился родителей, и Сепфорис восстал из праха богатым мегаполисом, который мог бы соперничать с любым городом, кроме разве что Иерусалима.

Недавно на северном склоне позади города Антипа затеял строить амфитеатр по римскому образцу, вмещающий четыре тысячи человек. Идея принадлежала отцу, который считал, что Антипа таким образом произведет впечатление на императора Тиберия. Иуда же заявил, что это всего лишь новая уловка, чтобы навязать нам римские обычаи. Однако отец на этом предложении не остановился: он посоветовал Антипе чеканить собственную монету, однако же изображение правителя, как принято у римлян, заменить менорой. Таким хитроумным манером Антипа выказал бы уважение второму Моисееву закону, который я нарушила сегодня утром. В народе Ирода Антипу прозвали лисом, но на самом деле главным хитрецом был мой отец.

Правда ли я пошла в него, как заявил мне тем утром Иуда?

На подступах к рынку толпа становилась гуще. Мы миновали сбившихся в стайки судей, писцов, правительственных чиновников и храмовых служителей. Дети тащили мимо нас кто пучок трав, кто ячмень и пшеницу, охапки лука и голубей в клетках из прутьев. Женщины с поразительной ловкостью носили товары прямо на голове: кувшины с маслом, корзины с поздними оливками, рулоны ткани, каменные кувшины, даже трехногие столики — все, что только можно продать, — без умолку приветствуя друг друга: «Шалом, шалом». Я неизменно завидовала, что им разрешено повсюду передвигаться совершенно свободно, без сопровождающего. Определенно, быть сельским жителем не так уж и плохо.

Внутри базилики царило настоящее столпотворение, воздух был горяч и совершенно неподвижен. По телу под изысканным плащом струился пот. Я обвела взглядом похожее на пещеру помещение, ряды прилавков и повозок. Пахло потом, углем, жареным мясом и вонючей соленой рыбой, которую возили из Магдалы. Я прикрыла нос тыльной стороной ладони, чтобы защититься от зловония, и почувствовала, как меня слегка подтолкнул в спину топавший позади солдат: не отставай.

Мать ушла вперед, но вдруг остановилась на полпути у прилавков, где торговали китайской бумагой, шелками и специями. Она лениво рассматривала лазурную ткань, а отец тем временем направился дальше, к концу ряда. Там он задержался, выискивая кого-то глазами в толпе.

С того самого момента, как мы вышли из дому, меня мучило предчувствие чего-то ужасного: это читалось в мимолетных взглядах, которыми обменивались родители, в их улыбках, жестах, движениях губ, да и вся наша экспедиция была делом необычайным. И вот мы здесь, мать беззаботно приценивается к шелку, а отец терпеливо разглядывает людей вокруг. Неужели мы действительно пришли за покупками? От радости у меня перехватило дыхание.

К отцу приблизился какой-то низенький человечек, но я заметила его лишь после того, как толпа немного расступилась и коротышка приветствовал отца поклоном. На незнакомце были дорогой плащ и высокая, сужающаяся кверху пурпурная шапка, из-за которой он казался едва ли не карликом. Мать отложила в сторону рулон лазурного шелка, оглянулась и помахала мне.

— С кем это отец? — спросила я, подходя к ней.

— Это Нафанаил бен-Ханания, приятель твоего отца.

Человечка можно было бы принять за двенадцатилетнего мальчишку, если бы не пышная растительность на лице, спускавшаяся на грудь, словно кудель льна. Бен-Ханания ущипнул себя за бороду, метнул хищный взгляд в мою сторону и быстро отвел глаза.

— У него не одно, а целых два поместья, — сообщила мне мать. — В одном выращивают финики, в другом — оливки.

И тут случилось одно из тех скромных, почти незаметных происшествий, которые обретают истинный смысл гораздо позднее: боковым зрением я заметила всполох цвета. Повернувшись посмотреть, я увидела юношу, крестьянина, который стоял с поднятыми вверх руками, а между его широко расставленными пальцами были пропущены разноцветные нити — красные, зеленые, лиловые, желтые, синие. Они сбегали к его коленям яркими струйками. Позже я поняла, что они напомнили мне радугу, и начала задумываться, не сам ли Господь послал мне знак надежды, как когда-то Ною, чтобы я смогла уцепиться за него в час испытаний, ожидающих меня впереди. Пока же я наслаждалась чудесной сценкой.

Девушка, моя ровесница, пыталась смотать нитки в аккуратные клубки, очевидно собираясь продавать их. Пряжа была дешевая, окрашенная растительными пигментами, в этом я разбиралась. Молодой человек рассмеялся глубоким, раскатистым смехом, и я увидела, что он шевелит пальцами, заставляя нити трепетать, так что их невозможно было поймать. Девушка изо всех сил старалась сохранить серьезность, но не удержалась и рассмеялась в ответ.

Во всем этом было столько непосредственности, столько радости, что я не могла оторваться. Женщины часто распяливают шерсть на пальцах, но мужчины? Что за парень станет помогать девчонке сматывать шерсть в клубки?

Я решила, что он несколькими годами старше меня; пожалуй, ему сравнялось двадцать. Он носил короткую темную бороду, густые волосы, как положено, доходили до подбородка. Я видела, как он заправил их за ухо, но одна прядь отказалась повиноваться и упала ему на лицо. Нос у него был длинный, скулы широкие, а кожа оттенком напоминала миндаль. Он был в тунике из грубой ткани и накидке с цицийот[4]; синие кисточки выдавали человека богобоязненного. Интересно, не из тех ли он фанатичных фарисеев, непреклонных последователей законоучителя Шаммая, которые, как известно, предпочтут сделать крюк в десять морских саженей, лишь бы избежать встречи хотя бы с одной неправедной душой?

Я оглянулась в страхе, не заметила ли мать, что я пялюсь на людей, но все ее внимание было отдано отцовскому приятелю. Крики торговцев на минуту поутихли, и сквозь гомон толпы до меня донесся громкий голос отца: «Тысяча динариев и часть принадлежащих тебе финиковых деревьев». Встреча с приятелем, по всему выходило, оборачивалась самозабвенным торгом.

Девушка закончила сматывать нитки и положила последний клубок на деревянную доску к другим товарам. Сначала я подумала, что она приходится женой тому юноше, но теперь, заметив сходство черт, решила, что они, должно быть, брат и сестра.

Молодой человек словно почувствовал мой пристальный взгляд и оглянулся. Тепло его глаз было почти осязаемым; оно окутало меня вуалью, коснулось плеч, шеи, щек. Мне бы отвернуться, но я не могла. Глаза у него и в самом деле оказались примечательными, но не из-за красоты, хотя они были по-своему прекрасны — широко расставленные и темные, словно самые черные чернила в моем сундуке, — нет, дело было в другом. В них плясали крошечные огоньки, жар которых я ощущала даже с того места, где стояла. Мысли словно дрейфовали по влажной и темной поверхности его зрачков, стремясь быть прочитанными. Я заметила в глазах юноши веселье. И любопытство. И ничем не сдерживаемый интерес. В них не было ни капли презрения к моему богатству, не было никакого осуждения, фарисейского самодовольства. Я видела только великодушие и доброту. И кое-что еще, спрятанное глубже: страдание.

Хоть я и считала себя мастерицей читать по лицам, но тут вдруг засомневалась, правда ли разглядела все это в незнакомце или только приняла желаемое за действительное. Мы слишком долго глазели друг на друга, что выходило за рамки приличий. Наконец юноша слегка улыбнулся, чуть обнажив зубы, затем повернулся к девушке, которую я сочла его сестрой.

— Ана! — раздался оклик матери. Она бросала короткие взгляды то на меня, то на молодого крестьянина. — Тебя зовет отец.

— Что ему надо? — спросила я, хотя уже угадала правду, поняла, зачем мы здесь, кто этот коротышка в пурпурном плаще и какое дело привело нас сюда.

— Отец хочет представить тебя Нафанаилу бен-Ханании, — ответила мать, — а сам Нафанаил желал бы посмотреть на тебя вблизи.

Мои глаза устремились на коротышку, и в груди родился беззвучный крик ужаса: «Мне нашли жениха!»

Меня вновь охватила паника, на этот раз она поднималась волной из самых глубин моего чрева. У меня задрожали руки, потом заходил ходуном подбородок, и я резко обернулась к матери:

— Меня нельзя сватать! Я еще не вошла в возраст!

Она схватила меня за руку и отвела подальше, чтобы мои возражения не достигли слуха Нафанаила бен-Ханании, чтобы он не заметил ужаса у меня на лице.

— Хватит лгать. Шифра нашла твои окровавленные тряпки. Неужели ты думала, что сможешь скрыть это от меня? Я не дура. Но твой презренный обман выводит меня из себя.

Мне хотелось закричать, закидать ее тяжелыми, словно камни, словами: «Как ты думаешь, где я научилась такому обману? От тебя, матушка, от той, кто прячет в погребе целомудренник и дикую руту».

Я оглядела человека, которого родители выбрали для меня: борода скорее седая, чем черная, под глазами залегли глубокие полукруглые тени, на лице печать усталости, даже горечи. И они хотели отдать меня ему. Лучше бы меня прибрал Господь. Мне придется повиноваться требованиям мужа, вести его дом, терпеть его крепко сбитое тело на своем и рожать ему детей, и никаких тебе перьев и свитков. Эта мысль так взъярила меня, что я крепко сцепила руки на поясе, иначе бы бросилась на мать с кулаками.

— Но он же старик! — промямлила я, выдвинув самый шаткий аргумент из возможных.

— Да, он вдовец, у него две дочери, и он…

— Он хочет сына, — закончила я за нее.

Топчась в самом центре рынка, я не замечала ни собравшуюся вокруг нас толпу, ни солдата, который пытался разогнать ее, ни того, на какое посмешище себя выставляю.

— Могла бы и предупредить, какая судьба меня ждет! — бросила я матери.

— А разве ты сама не предала меня, утаив правду о месячных? Око за око; даже этого достаточно, чтобы не сообщать тебе о помолвке. — Она разгладила плащ и нервно взглянула на отца. — Мы не сказали тебе, потому что не хотели выслушивать твои возражения. Хватит и того, что ты сейчас споришь со мной у всех на виду. — Она сменила тон, решительно прекращая дальнейшие препирательства: — Соберись. Нафанаил ждет. Исполни свой долг, многое поставлено на кон.

Я покосилась на маленького человечка, который издали наблюдал за нами с кислой миной, и дерзко выпятила подбородок, как делала Йолта, когда отец ущемлял ее и без того небольшие свободы:

— Не позволю себя осматривать, словно пасхального агнца.

Мать вздохнула:

— Трудно ожидать, что мужчина пойдет на столь серьезный шаг, не удостоверившись в пригодности невесты. Так заведено.

— А как же я? Мне тоже позволят удостовериться в его пригодности?

— Ох, Ана. — Мать бросила на меня взгляд, в котором чувствовалась усталость оттого, что приходится терпеть мои капризы. — Немногие девушки находят счастье с первого дня супружеской жизни, но это почетный брак. Ты ни в чем не будешь нуждаться.

Но я знала: я буду нуждаться во всем.

Она подала знак Шифре, которая возникла рядом с нами с таким видом, будто собиралась силком тащить меня навстречу судьбе. Рынок сомкнулся вокруг меня, я понимала, что мне некуда идти, негде укрыться. Я же не Иуда, который может взять и улизнуть. Я всего лишь Ана, для которой весь мир — клетка.

Я крепко зажмурилась и взмолилась:

— Пожалуйста, не заставляй меня.

В ответ мать подтолкнула меня в спину. Вой внутри меня стал тише, превратившись в стон.

Я медленно, словно ноги обернулись двумя черепахами, направилась к отцу, позвякивая колокольчиками на сандалиях.

Нафанаил бен-Ханания оказался на голову ниже меня, и я видела, что его раздражает необходимость смотреть на меня снизу вверх. Я поднялась на цыпочки, чтобы стать еще выше.

— Попроси ее назвать свое имя, чтобы я мог услышать ее голос, — сказал он отцу, словно меня там не было.

Я не стала дожидаться приказа отца.

— Ана, дочь Матфея. — Я почти что кричала, словно разговаривала с глухим старцем. Отец будет в ярости, но я не дам этому человеку повода считать, будто я скромница, будто меня легко укротить.

Нафанаил сердито зыркнул на меня, и в сердце затеплилась слабая надежда, что у него найдется причина отвергнуть такую невесту.

Я подумала о молитве, записанной на чаше, о фигурке девушки под облаком. О словах Йолты: «Будь осторожна, потому что по желанию и воздастся».

Господь мой, не оставь меня.

В густой, не знающей пощады тишине время словно бы растянулось. Наконец Нафанаил бен-Ханания повернулся к отцу и одобрительно кивнул.

Краски рынка померкли за пеленой тумана, я вглядывалась в него, но ничего не видела и не чувствовала, слушая, как мужчины обсуждают помолвку. Они спорили о том, когда совершится брачная церемония: отец говорил о шести месяцах, Нафанаил настаивал на трех. И лишь когда я повернулась к ним спиной, горе сомкнулось надо мной темной бездной одиночества.

Моя мать, более не сомневаясь в своей победе, снова переключила внимание на шелковые ткани. Я пошла к ней, стараясь держаться прямо, но на полпути деревянный настил накренился, и мир вокруг пошатнулся. Внезапное головокружение заставило меня замедлить шаг, подол красного плаща, ниспадавшего до самой земли, зацепился за колокольчики на сандалиях, я оступилась и упала на колени.

При попытке встать тело пронзила такая резкая боль в лодыжке, что я снова скорчилась.

— У нее приступ! — крикнул кто-то, и люди бросились врассыпную, словно спасаясь от прокаженного. Я помню их башмаки, похожие на копыта, помню маленькую пыльную бурю, поднятую ими на дощатом настиле. Я была дочерью Матфея, главного писца Ирода Антипы: никто не посмел бы дотронуться до меня.

Подняв глаза, я увидела, что ко мне спешит незнакомец из лавки, где торговали пряжей. К рукаву его рубахи пристала красная нитка; когда он склонился надо мной, она соскользнула на доски. Должно быть, от него не укрылись ни моя ссора с матерью, ни торги, сопутствовавшие помолвке, ни мои страдания и унижения. Он видел всё.

Юноша протянул мне руку — рабочую руку: крупные костяшки пальцев, мозоли, ладонь, рельеф которой свидетельствует о трудной жизни. Я помедлила, прежде чем принять ее, но не из отвращения, а от восхищения его поступком. Слегка привалившись к нему, я попыталась встать на больную ногу, а когда повернулась — наши глаза оказались почти на одном уровне. Его лицо было так близко, что, будь я посмелее, могла бы наклонить голову и почувствовать, как его борода колет мне кожу. Как ни странно, мне этого хотелось. Сердце вдруг подпрыгнуло к самому горлу, и мне показалось, что ноги вот-вот опять подогнутся.

Его губы шевельнулись, словно он собрался что-то сказать. Я жаждала услышать его голос, слова, обращенные ко мне.

То, что случилось потом, мучило меня все последующие странные месяцы, настойчиво всплывало в памяти в самые неподходящие моменты, а то и будило среди ночи, после чего я долго лежала без сна и представляла, как все могло бы получиться. Он мог отвести меня к прилавку с пряжей, и я сидела бы среди клубков, пока боль в лодыжке не утихнет. Родители нашли бы меня там, поблагодарили доброго человека, дали ему монету и скупили всю пряжу, тщательно разобранную и смотанную девушкой. Отец сказал бы ему: «Раздели с нами трапезу, добрый человек».

Но все обернулось иначе. Мой спаситель не успел еще вымолвить ни слова, как солдат, сопровождавший нас от самого дома, подлетел к нам, пихнул юношу в спину и подхватил меня, когда от неожиданности я потеряла равновесие. Как завороженная, я наблюдала за падением парня, пока он не стукнулся лбом о каменную мостовую.

Его сестра бросилась к нему, и я услышала, как она назвала брата по имени: Иисус. Должно быть, я тоже ринулась к нему, потому что почувствовала сопротивление: солдат оттаскивал меня назад.

Юноша поднялся, и сестра потянула его за руку.

Она была в ужасе, отчаянно стремилась сбежать, прежде чем солдат опять налетит на брата, прежде чем на них обрушится толпа, но юноша не торопился. Помню, я подумала тогда, сколько же в нем достоинства, спокойной уверенности. Он дотронулся до вспухшего над правой бровью красного рубца, отряхнул плащ и пошел прочь, как велело ему благоразумие, однако по пути все-таки оглянулся, и меня обжег его полный доброты взгляд.

Всем своим существом я жаждала окликнуть его, убедиться, что рана его не опасна, выказать сочувствие, отдать ему браслет с руки, все браслеты из шкатулки с драгоценностями. Но я промолчала, и брат с сестрой исчезли, растворились в толпе зевак, оставив лишь дешевенькие мотки пряжи на прилавке.

К нам подскочили отец с Нафанаилом бен-Хананией, но вместе того, чтобы поинтересоваться, не повредила ли я чего, они наперебой выкрикивали дурацкий вопрос: «Этот крестьянин напал на тебя?»

— Этот человек бросился на вашу дочь, — поспешил оправдаться солдат, — я защищал ее.

— Нет! — воскликнула я. — Он хотел помочь! Я подвернула лодыжку…

— Найди его! — рявкнул отец, и солдат, этот негодяй, бросился следом за Иисусом.

— Не надо! — Я опять пустилась в лихорадочные объяснения, но отец не желал ничего слышать.

— Тихо, — шикнул он на меня, рассекая воздух рукой.

От меня не укрылось удовольствие, с которым Нафанаил наблюдал, как я покорно замолкаю. Он не улыбался, но рот у него кривился, точно извивающаяся ядовитая гадина.

Я зажмурилась, надеясь, что Господь по-прежнему видит меня, видит крошечный робкий лучик, оставшийся от моего сияния, и взмолилась, чтобы он отвел опасность от Иисуса.

Открыв глаза, я посмотрела на то место, куда упал юноша. Там вилась тонкая красная нить. Я наклонилась и подняла ее.

VI

Йолта ждала нас у порога. Она походила на встревоженную серую мышку, которая нервно принюхивается, суетливо перебирая лапками под подбородком. Я заковыляла к ней. С ресниц у меня текла сурьма пополам со слезами, расплываясь пятнами на красном плаще.

Тетя раскрыла мне навстречу объятия, и я ступила в их тесный круг.

— Дитя, да ты хромаешь.

Я наклонилась к ней, положила голову на ее узкое плечо и замерла, словно перебитый стебель, отчаянно желая рассказать Йолте о разразившейся катастрофе. О помолвке. О юноше, которого ложно обвинили из-за меня. Ужас поднимался во мне, но тут же отступал. Вряд ли тетка сможет что-то исправить. Где же ты, мой Иуда?

Я молчала всю дорогу с рынка. Когда мы засобирались домой, мать ткнула пальцем в мою вспухшую лодыжку и спросила:

— Ты в состоянии идти?

Впервые кто-то обратил внимание на мое увечье. Я кивнула, но уже очень скоро мучительная боль при ходьбе превратила путь домой в настоящую пытку. Мне не оставалось ничего иного, кроме как опереться на крепкую, заросшую волосами руку второго из наших сопровождающих.

Красная нить, которую я подобрала на рынке, крепко обвивала мое запястье, надежно укрытое рукавом. Обнимая Йолту, я заметила красный хвостик нити, высунувшийся наружу, и решила сохранить ее: пусть напоминает о том ярком миге, когда я всем телом прижалась к юноше с выразительными глазами.

— Не время печалиться и ныть, — сказал отец.

— Ана выходит замуж, — объявила мать с натянутой веселостью. Видимо, ей хотелось хоть как-то сгладить впечатление, которое производило мое неприкрытое отчаяние. — Это почетный брак, и мы благодарим Господа, ибо он благ.

Я почувствовала, как застыли руки Йолты у меня за спиной, и представила, что огромная птица хватает меня своими когтями и несет над крышами Сепфориса к веренице холмов с разинутыми пастями пещер.

Шифра распахнула тяжелую сосновую дверь в вестибюль. Там нас уже поджидал Лави с чашей для омовения рук и полотенцами. Мать оторвала меня от тети и втолкнула в дом. Вестибюль заполняли послеполуденные тени. Пытаясь сохранять равновесие, стоя на одной ноге, я подождала, когда глаза привыкнут к полумраку, прежде чем заговорить.

— Я отказываюсь от помолвки. — Голос был не громче шепота. Я сама не ожидала, что произнесу такое, и собственная дерзость потрясла меня, но я лишь набрала побольше воздуха и повторила уже более уверенно: — Я отказываюсь от помолвки.

Мокрые руки отца, с которых капала вода, замерли над чашей.

— Право же, Ана, — бросила мать. — Теперь тебе вздумалось перечить отцу? У тебя нет выбора.

Фигурка Йолты выросла перед отцом.

— Матфей, мы оба знаем, что согласие дочери необходимо.

— У тебя тоже нет права голоса в таких делах. — Слова матери вонзились в спину Йолты.

Ни отец, ни тетка не обратили на нее никакого внимания.

— Если бы это зависело от Аны, — сказал отец, — она вообще отказалась бы выходить замуж.

— Он вдовец, у него уже есть дети, — вступила я в разговор. — Он мне отвратителен. Я лучше стану служанкой в его доме, чем женой. Пожалуйста, отец, умоляю.

Лави, понуро уставившийся в чашу с водой, поднял глаза, и я увидела, что они полны печали. Мать нашла себе союзника в Шифре, коварной Шифре, но у меня оставался Лави. Отец купил его год назад у римского легата, который был рад избавиться от мальчишки-африканца, скорее годного для работы по дому, чем для военной службы. Имя Лави означало «лев», но я никогда не слышала ни малейшего намека на львиный рык — ничего, кроме деликатной готовности угождать моим желаниям. Если я выйду замуж, Лави лишится своего единственного друга.

— Мой долг — позаботиться о том, чтобы твой брак был удачен, Ана, — заявил отец с видом владыки, объявляющего свою волю. — И я исполню эту обязанность, хочешь ты того или нет. Твоя воля не имеет значения. Я предпочел бы получить твое согласие, тогда все пройдет куда легче, но если ты откажешься, нетрудно будет убедить раввина обойтись без него и провести обряд.

Его тон и жесткое выражение лица развеяли мои последние надежды. Не помню, когда отец был столь глух к моим мольбам. Он направился к кабинету, где занимался делами, но вдруг остановился и, оглянувшись, заявил матери:

— Исполняй ты свой долг лучше, она была бы более покладистой.

Я ожидала, что в ответ она набросится на отца, напомнит, кто уступил моим просьбам пригласить наставника, кто позволял мне готовить чернила и покупать папирус, сбил меня с пути истинного, — так мать и поступила бы при других обстоятельствах, но на сей раз сдержалась. Вместо этого ее гнев обрушился на меня.

Грубо вывернув мне руку, она велела Шифре схватить меня за другую руку, и вместе они поволокли меня вверх по лестнице.

Йолта следовала по пятам за нами, крича:

— Хадар, отпусти ее! — однако лишь без толку сотрясала воздух.

Вряд ли я хоть раз коснулась ногами пола, пока меня тащили по балкону мимо многочисленных дверей, за которыми находились наши комнаты: родительские покои, комната Иуды и, наконец, моя спальня, куда меня и втолкнули.

Следом вошла мать, приказав Шифре не пускать Йолту внутрь. Когда дверь захлопнулась, я услышала греческое проклятие, которое тетя выплюнула в лицо Шифре, — затейливое словцо, как-то связанное с ослиным дерьмом.

Я редко видела мать в такой ярости. Щеки у нее пылали, ноздри раздувались от гнева. Она вышагивала вокруг меня, осыпая упреками:

— Ты опозорила меня перед отцом, тетей и слугами. Твой позор ложится на меня. Будешь сидеть тут, пока не дашь согласия на помолвку.

Из-за дверей теперь доносились теткины проклятия на арамейском:

— Жирная свинья… гнилая козья плоть… дочь шакала…

— Я никогда не соглашусь! — Слова летели прямо в лицо матери.

— Не обольщайся, — оскалилась она, — твой отец позаботится о том, чтобы раввин признал брачный договор и без твоего согласия, нравится тебе это или нет. Но хотя бы притворись покорной дочерью, пусть ты и не такая. Притворись ради меня.

Она пошла было к двери, а я вдруг осознала всю глубину ее бессердечия, представила тяжесть будущего заточения и, повинуясь импульсу, крикнула ей в спину:

— А что сказал бы отец, узнай он, какой ложью ты потчуешь его все эти годы?

Мать замерла.

— Ложью? — Но она прекрасно меня поняла.

— Я знаю, что ты принимаешь настои из трав, чтобы не понести. Я знаю о льняном семени и смолах.

— Ах вот что, — скривилась она. — Полагаешь, если мне удастся убедить отца расстроить обручение, ты позаботишься, чтобы правда не дошла до его ушей? Так?

По правде говоря, мне и в голову не приходило ставить условия. Я лишь хотела ранить ее, как она ранила меня. Мать сама дала мне в руки оружие против себя, преподнесла его на блюдечке, и я воспользовалась случаем. Мне было всего четырнадцать, и я была в отчаянии. Помолвка с Нафанаилом бен-Хананией почти равнялась смерти, сулила жизнь в склепе. Я бы пошла на все ради избавления.

— Да, — подтвердила я, не веря своей удаче. — Убеди его, и я промолчу.

Она рассмеялась:

— Говори отцу что угодно. Мне все равно.

— Как ты можешь!

— Стоит ли беспокоиться, если ты сообщишь ему то, о чем он и сам подозревает?

Когда шаги матери затихли, я приоткрыла дверь и обнаружила ее приспешницу у порога: служанка сидела сгорбившись на низком табурете. Йолты нигде не было видно.

— Ты что же, здесь и заночуешь? — гневно спросила я Шифру.

Вместо ответа она захлопнула дверь у меня перед носом.

В тишине комнаты я почувствовала себя очень одиноко. Кинув взгляд в сторону двери, я выудила из-под кровати чашу для заклинаний и развернула ткань, высвобождая слова молитвы.

По небу гулял ветер, нагоняя облака, и в спальне стало темно. Я устроилась на коврике на полу, на несколько мгновений прижала чашу к животу, а затем, словно взбалтывая осадок на дне, начала медленно вращать ее, так, чтобы тусклый свет падал на строки внутри. Я повторяла их вновь и вновь, пока еще оставались силы упрашивать Господа не оставлять меня. Величие моего духа (о жестокая шутка!) не будет благословенно, как и мои тростниковые перья и чернила. Глаза, что до поры не рождены, не прочтут написанные мной слова. Я стану забытой всеми женой отвратительного коротышки, мечтающего о сыне.

Я проклинала этот мир, творение Господа. Неужели он не мог придумать ничего получше? Я проклинала родителей, которые продали меня, не заботясь о моих чувствах, и Нафанаила бен-Хананию за его самодовольство, кривую ухмылку, за глупый пурпурный колпак — неужели он надеялся восполнить недостаток роста этой башней на голове? Я проклинала бен-Сираха, чьи слова: «Разумная дочь приобретет себе мужа, а бесстыдная — печаль родившему»[5] — разнеслись по синагогам Галилеи, словно на ангельских крыльях.

«Змеиное отродье. Мешок, набитый гнилыми шкурами. Козлище вонючее!»

Я вскочила на ноги и пнула проклятую чашу для заклинаний, полную пустых слов. Боль, пронзившая ушибленную лодыжку, заставила меня взвыть. Я повалилась на кровать и долго перекатывалась с боку на бок, заходясь в беззвучном плаче.

Я лежала, пока ярость и горе постепенно не стихли, потом погладила красную нить, повязанную на запястье, потерла ее, пропустив между большим и указательным пальцами, и тогда в памяти возникло лицо Иисуса. Я ясно видела его, ощущала его присутствие всем сердцем. Мы не обменялись ни единым словом, но когда Иисус сжал мне руку, я почувствовала волну, исходившую от него. И сейчас при воспоминании об этом глубоко внутри родилась глухая тоска. Не по нему. По самой себе. И все же, пронеслось у меня в голове, разве он не столь же чудесен, как чернила и папирус? Не столь же велик, как слова? Может, он освободит меня?

Опустились сумерки, на смену им пришла ночная мгла. Лампу я зажигать не стала.

VII

Мне снился сон. Даже не совсем сон, скорее воспоминание, отзывающееся эхом в хитросплетении грез.

Мне двенадцать, я занимаюсь с Титом, греческим учителем, которого после долгих уговоров нанял для меня отец. Мать утверждала, что учитель войдет в наш дом лишь через ее бездыханный труп, однако слова не сдержала. Теперь смысл ее существования заключался в том, чтобы ругать меня, отца и учителя, которому всего-то исполнилось девятнадцать. Он боялся ее как огня. Сегодня Тит вручает мне настоящее сокровище: не свиток, а стопку высушенных пальмовых листьев, аккуратно нанизанных на кожаный шнурок. На них еврейские слова, написанные черными чернилами; с обеих сторон текст окаймляет яркий золотой орнамент, какого я себе и представить не могла. По словам учителя, такие чернила делают из желтого мышьяка. Я наклоняюсь и принюхиваюсь. Странный запах, как от старых монет. Я тру золотую краску и подношу палец ко рту, отчего язык тут же покрывается крошечными язвочками.

Учитель заставляет меня читать вслух, но не по-еврейски, а по-гречески.

— У меня не получится, — возражаю я.

— Сомневаюсь, — отвечает он. — Начинай.

Упражнение сводит меня с ума, потому что учитель требует останавливаться и разбирать целые абзацы, а затем складывать их заново на другом языке, а мне лишь хочется продираться сквозь текст на пальмовых листьях, который и сам не меньшее чудо, чем золотые чернила. Это история об Асенефе, надменной египтянке, силком выданной за нашего патриарха Иосифа, и о тех суровых испытаниях, которые она в результате претерпевает. Чтобы узнать ее судьбу, мне приходится помучиться с переводом, однако так, видимо, и задумываюсь с самого начала.

После ухода Тита я подношу медное зеркальце к лицу и смотрю на свое отражение, словно желая убедиться, что это я совершила столь невообразимый подвиг, и тут правый висок пронзает боль. Я думаю, что это от напряжения, но потом что-то резко сжимается у меня в животе, и боль в голове начинает пульсировать, а где-то за глазными яблоками взрывается беспощадно яркая вспышка света, в которой растворяется комната. Я зачарованно наблюдаю, как вспышка сжимается, превращаясь в красный диск, который парит у меня перед глазами. Внутри проплывает мой образ — точное отражение того, что я мгновение назад видела в зеркале. Я существую — я, Ана, та, кто сияет, — и это открытие ослепляет меня. Но постепенно мой облик рассыпается, превращаясь в пепел на ветру.

Я широко раскрыла глаза. Темнота в комнате душила, словно я оказалась внутри спелой черной маслины. За дверью храпела Шифра. Я встала, зажгла глиняную лампу и напилась воды из каменного кувшина. Люди говорили, что, если положить в постель аметист, увидишь вещий сон. У меня аметиста не было, но я сочла сон пророческим, ниспосланным мне Господом. Все было в точности как на самом деле, два года назад. Ничего более странного со мной не происходило за целое детство, но я никому не рассказывала о том видении. Разве они поняли бы? Я и сама-то толком не понимала, лишь чувствовала, что Господь пытается мне что-то сообщить.

Неделями после того случая я копалась в Писании, открывая причудливые истории Илии, Даниила, Елисея и Моисея, истории видений, где им являлись огонь, звери и колесница-трон. Впадала ли я в греховную гордыню, полагая, что Господь послал видение и мне? В то время я не могла решить, является оно благословением или проклятием. Мне хотелось считать его обещанием того, что мой внутренний свет однажды воссияет и я стану видимой миру, что голос мой будет услышан, однако я боялась, не окажется ли знак Господень лишь предостережением о тщете подобных мечтаний.

Впрочем, видение могло свидетельствовать о том, что я одержима демонами. Со временем я все меньше и меньше вспоминала о том эпизоде, а потом и вовсе перестала о нем думать. И вот теперь все повторилось вновь.

В другом конце спальни валялась на боку чаша для заклинаний — маленькое попранное создание. Я подошла к ней и взяла в руки, чуть слышно сокрушаясь о своих горестях. Потом поставила чашу себе на колени, сняла с запястья красную нить и поместила ее на дно чаши, заключая фигурку девушки в круг.

Мой вздох прокатился по комнате, а затем раздался скрип отворяемой двери, которую тотчас же захлопнули.

— Дитя, — прошептала Йолта.

Я подбежала к ней, не обращая внимания на боль в лодыжке.

— Как ты прокралась мимо… Где Шифра?

Йолта прижала палец к губам и приоткрыла дверь, за которой я разглядела служанку на табурете. Голова упала ей на грудь, из уголка рта тянулась струйка слюны.

— Я приготовила чашу горячего вина, добавив в него мирру и страстоцвет. Лави был рад услужить и отнес напиток Шифре, — чуть заметно улыбнулась Йолта, затворяя дверь. — Я бы уже давно пришла, но старую верблюдицу так просто не возьмешь: питье подействовало не сразу.

Мы сели на край кровати и крепко переплели пальцы.

— Мне нельзя с ним обручаться, — начала я. — Ты ведь не допустишь этого?

Йолта потянулась за лампой и подняла ее так, чтобы свет падал на нас обеих.

— Посмотри на меня, Ана. Я сделаю для тебя все что угодно, но я не могу остановить твоих родителей.

Когда я закрыла глаза, пятна света превратились в падающие звезды.

Но ведь не случайно воспоминание всплыло в памяти в ту самую ночь, когда меня заперли в спальне, обрекая на постылый брак. Конечно же, история о египтянке, которой навязывали отвратительный союз, служила посланием. Стой на своем, вот что оно сообщало мне. Асенефа боролась, не зная пощады. Я тоже буду безжалостна.

Мое лицо внутри крошечного солнечного диска! Даже если родители выдадут меня за мерзкого Нафанаила бен-Хананию, я не буду принадлежать ему, я останусь собой, Аной. Сон пророчил, что свет во мне не погаснет. Величие моего духа не умалится. Я не исчезну. От этого откровения у меня защемило в груди.

— Знаешь, — продолжала Йолта, — думаю, я смогу убедить твоих родителей кое-что сделать. Конечно, это не лекарство, но утешение. Когда ты выйдешь замуж, я отправлюсь с тобой в дом твоего мужа.

— Ты думаешь, Нафанаил бен-Ханания согласится?

— Вряд ли ему понравится кормить и одевать вдову, но я уговорю брата вписать это условие в брачный контракт. Никаких сложностей не возникнет: они с Хадар пустятся в пляс на крыше от одной только мысли, что избавятся от меня.

За четырнадцать лет жизни у меня никогда не было настоящего преданного друга, если не считать, конечно, Иуду, и я тотчас пришла в восторг:

— Ох, тетушка, мы будем как Руфь и Ноеминь в Писании! Куда я, туда и ты.

Йолта хранила верность слову, данному моему отцу, и никогда не заговаривала о своем прошлом, но сейчас, когда она собиралась связать свою жизнь со мной, я надеялась узнать ее тайну.

— Знаю, ты поклялась отцу молчать, — сказала я, — но теперь мы едины. Не таись от меня, расскажи, почему ты приехала в Сепфорис.

Я почувствовала запах горячего масла, который шел от лампы в тетиной руке.

— Хорошо, Ана, будь по-твоему, только родителям не говори.

— Ни за что! — пообещала я.

— Я была замужем за человеком по имени Рувим. Он состоял в еврейском ополчении, которое охраняло римские порядки в Александрии. Я родила ему двух сыновей, умерших на первом году жизни. Гибель детей ожесточила его. Он не мог наказать Господа кулаками, поэтому наказывал меня. Я проводила дни в страхе, опухшая от побоев, мое тело покрывали синяки. В день субботний муж воздерживался от зверств, потому почитал себя человеком добродетельным.

Меня словно обухом ударило, словно внутри что-то сломалось. Я хотела спросить тетю про обвисшее веко, было ли и это делом рук Рувима, но смолчала.

— Однажды он заболел, — продолжала Йолта, — и умер. Кончина была столь тяжкой и внезапной, что вызвала толки в Александрии. Друзья мужа утверждали, будто я отравила его в отместку за побои.

— А ты и правда?.. — вырвалось у меня. — Я бы не стала тебя винить.

— Помнишь, — она погладила меня по подбородку, — я говорила, что в сердце есть святая святых и там сокрыто тайное желание? Что ж, я больше всего желала освободиться от мужа. Я умоляла Господа исполнить мою просьбу, а если надо — взять жизнь Рувима как справедливую плату за его прегрешения. Я записала это в чаше для заклинаний и повторяла каждый день. Будь Господь женщиной, он не мешкал бы целый год, прежде чем сжалиться надо мной.

— Выходит, это не ты убила мужа, а Господь, — заключила я с облегчением, хоть и не без некоторого разочарования.

— Да, но смерть Рувима стала ответом на мою молитву. Вот почему я просила тебя подумать, прежде чем записать желание в чаше. Когда облекаешь тайны сердца в слова, записанные чернилами, а потом возносишь их к небу в молитве, в тот самый миг зарождается промысел Господень.

— Правда? А я сегодня так пнула свою чашу, что она отлетела в дальний угол.

Йолта улыбнулась. Лицо ее казалось древним, но при этом особенно красивым.

— Ана, помолвка сбила тебя с толку. Вспомни свою мечту. Она сама подскажет правильный путь.

Ее слова словно оживили древние силы, витающие вокруг нас.

— Наберись терпения, дитя, — продолжала тетя. — Однажды придет твой час, и тогда тебе понадобится все твое мужество, чтобы добиться своего.

Йолта пересказала мне слухи, которые ходили о ней в Александрии, — такие ужасные, что в конце концов римляне, известные жестокостью своих наказаний, ее арестовали.

— Наш старший брат, Харан, входит в еврейский совет старейшин в Александрии, и он договорился с римлянами, чтобы те позволили совету решить мою судьбу. Меня отослали к терапевтам.

— К терапевтам? — с трудом выговорила я. — А кто это?

— Еврейская община. Философы в основном. Как и мы с тобой, они происходят из богатых и просвещенных семей. У них были слуги, которые добывали им пищу и выносили за ними дерьмо, но терапевты предпочли отказаться от жизненных благ и перебрались жить в сложенные из камня домишки на безлюдном холме в предместье Александрии.

— Но зачем? Что они там делают?

— Созерцают Господа с таким пылом, какой ты даже вообразить себе не можешь. Они молятся, постятся, поют и пляшут. По мне, в их служении слишком много горячности. Занимаются они и простыми делами: выращивают зерно, таскают воду, мастерят одежду и тому подобное, но дело их жизни состоит в том, чтобы учиться и писать.

Учиться и писать. От одной мысли об этом сердце у меня забилось чаще. Неужто такое место существует на самом деле?

— А есть там женщины?

— Я ведь там жила, верно? Женщин в общине не меньше, чем мужчин, и все они с равным рвением стремятся к единой цели. Во главе общины стоит женщина по имени Скепсида. Среди терапевтов распространено почитание женского божества, которому мы молились, называя его греческим именем София.

София… Почему я никогда не молилась ей?

Йолта умолкла, и я испугалась, что она больше не захочет говорить. Я повернула голову и увидела наши тени на стене: согнутую спину Йолты, торчащие в разные стороны спутанные пряди моих волос. Мне не сиделось на месте. Я хотела узнать о женщинах, которые обитали в каменных домишках на склоне холма, о том, что они изучали, что писали.

Теперь я смотрела на тетку другими глазами: она жила среди них.

Наконец Йолта заговорила:

— Восемь лет я провела с терапевтами, пыталась принять их уклад — и они терпеливо ждали, заботились обо мне и не судили. Они спасли меня, но я так и не приспособилась к жизни в общине.

— И ты писала и училась?

— Мне было поручено ухаживать за травами и овощами, но я и правда провела много часов в библиотеке. Конечно, по сравнению с великой Александрийской библиотекой наша выглядела просто сараем, но и в ней скрывались сокровища.

— Какие? — Я даже подпрыгнула на кровати от нетерпения.

Тетя слегка похлопала меня по ноге.

— Тише, тише. Например, «Пир» Платона. В нем говорится, что его учитель Сократ учился философии у женщины по имени Диотима. — Увидев, как у меня расширились глаза, она добавила: — И еще есть потрепанная копия «Эпитафии», написанной женщиной по имени Аспазия. Она была спутницей Перикла.

— Я не слыхала ни о той, ни о другой. — Меня пронзила мысль о собственном невежестве, смешанная с восторгом: это же надо, какие женщины бывали на свете.

— О, там есть и настоящая жемчужина: список шумерского гимна «Вознесение Инанны[6]».

Об этом я знала — не о гимне, а об Инанне, богине, небесной правительнице и противнице Яхве. Некоторые еврейские женщины приносили ей в жертву лепешки, которые втайне выпекали.

— Ты читала «Вознесение»? — спросила я.

— «О госпожа всякой божественной силы, сверкающий свет, праведница, облеченная сиянием, владычица неба…»

— Ты помнишь гимн наизусть?

— Лишь небольшую часть. Его тоже сочинила женщина, жрица. Мне это известно потому, что две тысячи лет назад она подписала текст своим именем — Энхедуанна. Мы, женщины, почитали ее за храбрость.

Почему я никогда не ставила свое имя под тем, что писала?!

— И зачем только ты ушла от них! — в сердцах воскликнула я. — Вот если бы мне повезло и меня отослали к терапевтам, я бы от них ни за что не ушла.

— В той жизни, что они ведут, есть много хорошего, но она не так легка. Никто не принадлежит себе полностью, воля каждого подчинена правилам общины. От тебя требуют повиновения. Да и постятся там чересчур часто.

— Так ты просто сбежала? Как ты очутилась здесь, у нас?

— А куда мне было бежать? Я с вами благодаря настойчивости Скепсиды, которая была моей усерднейшей заступницей перед Хараном. Он жестокий и ворчливый осел, но в конце концов обратился к совету с просьбой разрешить мне оставить секту терапевтов при условии, что я покину Александрию. Меня отправили сюда, к твоему отцу, нашему младшему брату, не оставив ему выбора, кроме как повиноваться воле старшего в семье.

— Отец знает о твоих злоключениях?

— Да, как и твоя мать, которая, небось, всякое утро просыпается с мыслью, что я заноза в ее правом боку.

— А я — в левом, — заявила я не без гордости.

За дверью что-то скрипнуло, и мы замерли в испуге. Наше ожидание было вознаграждено: из коридора снова раздался раскатистый храп Шифры.

— Послушай, — заговорила Йолта, и я поняла, что она готова раскрыть истинную причину, по которой опоила Шифру и прокралась ко мне посреди ночи. Я жаждала рассказать ей о своем видении, повторившемся во сне, об Ане — той, кто сияет, услышать из уст тети подтверждение своего толкования, но с этим можно было подождать.

— Я лезу не в свои дела, — продолжала она, — но я взяла за правило подслушивать под дверью твоих родителей. Завтра утром они придут к тебе и заберут свитки и чернила из сундука. Все содержимое будет…

— Сожжено, — закончила я за нее.

— Именно, — подтвердила она.

Я не удивилась, хотя почувствовала силу нанесенного удара. Усилием воли я перевела взгляд на кедровый сундук в углу. Внутри хранились мои истории о матриархах, о женщинах Александрии, об Асенефе — все мое небольшое собрание затерянных жизней. Там же я держала свои комментарии к текстам Писания, философские трактаты, переписанные псалмы, упражнения в греческом языке. Там лежали собственноручно смешанные мной чернила, тщательно отточенные перья, палетка и доска для письма. Все это обратится в прах.

— Если мы хотим расстроить их планы, нужно торопиться, — предупредила Йолта. — Достань самое ценное из сундука, и я спрячу твои сокровища у себя в комнате, пока мы не найдем места понадежнее.

Не мешкая я вскочила, Йолта последовала за мной с лампой в руке. Я опустилась на колени перед сундуком, а пятно света замерло у меня над головой. Одну за другой я принялась выгружать охапки свитков, которые раскатились по полу.

— Увы, придется что-то оставить, — раздался голос Йолты. — Пустой сундук вызовет подозрения. Твои родители полагают, что он набит доверху. В ином случае они перевернут вверх дном весь дом. — Она извлекла из-за пазухи два мешка из козлиной кожи: — Возьми столько, чтобы поместилось сюда. — Ее взгляд был тверд.

— Наверное, палетку, доску для письма и большую часть чернил придется оставить?

Тетя поцеловала меня в лоб:

— Поспеши.

Я выбрала истории позабытых женщин, пожертвовав остальным. Тринадцать свитков вошли в похожие на соты ячейки мешков, от которых исходил чуть слышный запах хлева. В последнюю ячейку мне удалось запихнуть два флакона чернил, два тростниковых пера и три листа чистого папируса. Завернув козлиные кожи в выцветшее, а некогда пурпурное платье, я перевязала сверток кожаным шнуром и вложила в руки Йолты.

— Погоди, — вдруг спохватилась я, — возьми и мою чашу для заклинаний. Боюсь, как бы родители не наткнулись на нее.

Я быстро обмотала чашу льняной тряпицей и добавила ее к узлу. Красная нить так и осталась лежать на дне.

— Спрячем у меня, — заговорила Йолта, — но долго держать эти вещи в доме небезопасно.

Пока я рассовывала свои записи по мешкам, мне в голову пришла мысль, как избавиться от заточения, и я попыталась облечь ее в слова:

— Завтра, когда придут родители, изображу раскаявшуюся дочь. Признаю, что была непокорна и упряма. Буду молить о прощении. Уподоблюсь профессиональным плакальщицам, которые напускают на себя притворную скорбь и воют на могилах чужих людей.

Йолта с минуту не сводила с меня изучающего взгляда.

— Только постарайся не переиграть. Слезы ручьем заставят родителей насторожиться, а вот тоненькой струйке, пожалуй, и поверят.

Я открыла дверь, удостоверившись, что Шифра по-прежнему спит, а потом проследила, как Йолта крадется мимо нее с моими бесценными сокровищами. Когда-то моя тетя нашла путь к свободе. Найду его и я.

VIII

Они пришли поздно утром. Заявились с самодовольным, непреклонным выражением на лицах, неся с собой брачный контракт, на котором еще не высохли чернила. Я встретила родителей с темными кругами под глазами и притворным подобострастием. Поцеловала руку отцу. Обняла мать. Умоляла простить меня за непокорство, сославшись на неожиданность события и собственную незрелость. Я опустила взгляд, надеясь заплакать — Господи, пошли мне слезы! — но глаза мои оставались сухи, словно пустыня. Лишь сатане известно, сколь усердно я старалась выжать хоть слезинку, представляя себе всевозможные ужасы: избитую, искалеченную Йолту, отосланную с глаз долой; Нафанаила, раздвигающего мне ноги; жизнь без перьев; мои свитки, пылающие во дворе, — и ни капли, ровным счетом ничего. Плохая же вышла из меня плакальщица!

Отец развернул контракт и прочел его мне:

Я, Нафанаил бен-Ханания из Сепфориса, обручаюсь с Аной, дочерью Матфея бен-Филипа Левита из Александрии, в третий день месяца тишрей, тем самым подтверждая наше намерение вступить в брак без принуждения согласно закону раввината.

Обязуюсь выплатить отцу невесты сумму в две тысячи динариев и передать двести талантов наилучших фиников из первого урожая моего сада. Обязуюсь обеспечить кров, пищу и одежду указанной Ане, а также ее тетке. В обмен на это всякое попечительство над указанной Аной переходит ко мне в тот день, когда она переступит порог моего дома, где будет выполнять все обязанности, предписанные супруге.

Расторжение контракта возможно только в случае смерти или развода вследствие слепоты, хромоты, кожной болезни, бесплодия, беспутного поведения, непослушания или прочих проступков указанной Аны, которые вызовут мое неудовольствие.

Указанная Ана войдет в мой дом с наступлением третьего Шаббата четвертого месяца от сегодняшнего дня.

Отец протянул документ мне, чтобы я сама смогла прочесть его. Внизу я увидела большие, грубо выведенные буквы, которые словно бы вгрызались в пергамент: подпись Нафанаила. Имя моего отца было начертано строгим почерком придворного писца. Самым последним засвидетельствовал документ рабби Шимон бар-Йохай, слепой инструмент в руках отца. Его подпись была такой мелкой, такой скромной, что я невольно почувствовала весь позор, который принесло ему участие в сговоре.

— А теперь дело за тобой. Ты должна подтвердить согласие на брак. Мы ждем. — Мать предостерегающе приподняла бровь.

Я потупилась. Сжала руки на груди. Подпустила дрожи в подбородок. Правильно. Вот вам смиренная и покорная дочь.

— Согласна, — подтвердила я. А потом, гадая, не передумают ли родители насчет моего сундука, добавила: — Говорю от всей души.

Однако они не передумали. Вместе с Шифрой в комнату вошел один из солдат, сопровождавших нас на рынок. Мать откинула крышку сундука и принялась осматривать содержимое, покачивая головой.

— Ты столько времени провела за письмом, — заметила она. — Вот уж не думала, что результат окажется таким скромным.

В затылке у меня тревожно засвербело.

— Как бы то ни было, с этой бессмыслицей покончено, — заявила мать. — Теперь ты помолвлена. Мы надеемся, ты выбросишь прежнюю дурь из головы. — Крышка сундука захлопнулась с оглушительным грохотом.

Отец приказал вынести сундук на двор. Когда солдат взвалил поклажу на плечо, я вновь попыталась вызвать слезы, но облегчение оттого, что я спасла самые драгоценные записи, было слишком велико, и у меня ничего не вышло. Мать, которая все это время наблюдала за мной, опять вскинула бровь, на этот раз с любопытством. Ее нелегко было провести, мою матушку.

Расставшись с Йолтой прошлой ночью, я некоторое время размышляла, где бы спрятать драгоценный пурпурный сверток: здесь, в доме, под носом у матери, свитки были в опасности. Мне вдруг вспомнились пещеры на склонах холмов, окружающих долину, — места, которые я еще девчонкой облазила вдоль и поперек вместе с Иудой. На протяжении веков в этих пещерах хоронились от недоброго глаза не только люди, но и семейные богатства, запрещенные книги. Было лишь одно затруднение: чтобы спрятать там свитки, придется выпросить у отца позволения прогуляться по холмам — просьба весьма необычная.

Со двора потянуло гарью, и тут слезы хлынули ручьем. Тогда я подошла к отцу.

— Я всего лишь девушка, — заговорила я, — но мне всегда хотелось сравняться с тобой, искусным писцом. Я мечтала, чтобы ты смотрел на меня с гордостью. Теперь я знаю, что должна принять свою судьбу. Я разочаровала тебя, и это для меня еще горше, чем ненавистный брак. Я охотно пойду за Нафанаила. Прошу лишь об одном. — Слезы лились рекой, но я даже не пыталась их остановить. — Позволь мне гулять по холмам. Там я найду себе утешение и буду молиться, чтобы Господь отвратил меня от прежних дерзких мыслей. Лави может сопровождать и охранять меня.

Я замолчала. Мать собралась было ответить, но отец взмахнул рукой, требуя тишины.

— Ты хорошая дочь, Ана. Гуляй по холмам, и да пребудет с тобой мое благословление. Можешь выходить по утрам все дни, кроме субботы, но только в компании Лави.

— Благодарю тебя, отец. Благодарю.

Мне не удалось скрыть облегчения, смешанного с восторгом, и когда родители направились к дверям, я не посмела встретиться взглядом с матерью.

IX

На следующее утро я поджидала Лави у себя в комнате. Я велела ему запастись козьим сыром, миндалем и разбавленным вином, намереваясь позавтракать по дороге, и доходчиво объяснила, почему необходимо выйти как можно раньше. Через час после восхода, сказала я ему. Не позже.

Он опаздывал.

Поскольку отец ограничил мои прогулки утренними часами, я не хотела терять ни минуты. Поднявшись затемно, я наскоро оделась и закуталась в простой плащ. Никаких лент в косах или браслетов на щиколотке.

Я долго мерила шагами комнату, думая, что же могло задержать верного слугу. В конце концов пришлось отправиться на поиски. Его комната была пуста. В верхнем дворе тоже никаких следов. Я уже проделала половину пути в нижний двор, когда заметила Лави. Стоя на коленях, он выгребал золу из печи, старательно вычищая сажу. Его смуглое лицо побелело от пепла.

— Это что еще такое? — прикрикнула я на него, не в силах сдержать раздражение. — Я же тебя жду, давно пора выходить.

Юноша ничего не ответил, лишь направил многозначительный взгляд на дверь под лестницей, которая вела в кладовую. Я медленно спустилась туда, ни капли не сомневаясь в том, кого обнаружу внизу. Мать встретила меня довольной улыбкой:

— Боюсь, твою прогулку придется отложить. Печь просто заросла грязью.

— И это не могло подождать до полудня?

— Разумеется, нет, — ответила она. — Кроме того, я кое с кем договорилась на сегодняшнее утро. У тебя будет гость.

Только не Нафанаил. Господи, нет. Только не он.

— Помнишь Тавифу?

И не она тоже.

— Зачем ты ее пригласила? В последний раз мы виделись два года назад.

— Она тоже недавно обручилась. У вас много общего.

Дочь одного из младших писцов, служивших под началом моего отца, Тавифа несколько раз навещала меня, когда нам обеим было лет по двенадцать, и тоже по приглашению моей матери. Все сходство между нами заключалось в том, что обе мы были девушками и еврейками. Больше у нас не было ничего общего. Тавифа не умела ни читать, ни писать и не стремилась научиться. Она любила прокрасться в комнату моей матери и порыться в ее духах и помадах. Ей нравилось устраивать игривые пляски, изображая то Еву, то Адама, а однажды даже змея. Она умащала мне волосы маслами и заплетала их в косы, распевая песни. Время от времени Тавифа пускалась в рассуждения о тайнах брачного ложа. Ее болтовня наполняла меня невыносимой тоской — кроме разве что разговоров о брачном ложе, отнюдь не скучных.

Даже тогда я понимала, что визиты Тавифы — всего лишь уловка, попытка матери отвлечь меня от учебы и прочих неподходящих девушкам занятий. Конечно, откуда матушке знать, что как-то раз Тавифа подкрасила соски хной и с гордостью продемонстрировала их мне.

Я бросила сердитый взгляд в сторону матери: теперь с помощью Тавифы она надеялась отвлечь меня от утренних прогулок. И хотя истинные мотивы, гнавшие меня в холмы, ей были неизвестны, она явно что-то подозревала. «Будь начеку», сказала я себе.

Тавифа осмотрелась по сторонам:

— Когда я заглядывала сюда в последний раз, твоя кровать была завалена свитками. Помню, ты читала один из них, пока я заплетала тебе косы.

— Неужели?

— Даже когда я запела, ты не оторвалась от своего занятия. Ты слишком серьезная! — Она добродушно рассмеялась, и я приняла ее замечание без комментариев, хотя было трудно удержаться и не сказать, что с годами моя серьезность только усугубилась.

Мы сидели на ковре в неловком молчании, угощаясь козьим сыром и миндалем, которые Лави приготовил нам на завтрак. Я посмотрела в сторону окна. Утро уже клонилось к полудню.

— Что ж, теперь мы обе помолвлены, — заявила она и принялась щебетать о своем женихе Эфраиме, которому шел двадцать второй год. Вскоре я знала о нем куда больше, чем хотелось бы: отец Тавифы обучал Эфраима премудростям службы дворцового писца, и теперь тому даже поручали работу с документами для одного из советников Ирода Антипы. Жених слыл небогатым, однако же «твердым в намерениях», что, по-моему, не очень-то говорило в его пользу, однако он в любом случае был бесконечно лучше супруга, которого выбрал для меня отец.

Я слушала вполуха и не задавала вопросов ни о дате свадьбы, ни о размере приданого.

— А теперь твоя очередь. Расскажи мне о своем суженом, — попросила Тавифа.

— Я бы предпочла промолчать. Он мне отвратителен.

— А вот мне Эфраим вовсе не отвратителен, хоть я и нахожу его уродливым. Вот если бы лицом и фигурой он походил на солдата, который провожает отца во дворец и обратно… — Она хихикнула.

Я тяжело вздохнула.

— По-моему, я тебе не очень-то по душе, — вдруг выпалила Тавифа.

От ее прямоты я подавилась кусочком миндаля и так закашлялась, что моей собеседнице пришлось наклониться ко мне и как следует стукнуть по спине.

— Прости, — извинилась она, — вечно я ляпну, не подумав. Отец говорит, что умом я слаба, а язык у меня и того хуже. — Она испуганно посмотрела на меня; в глазах уже стояли слезы.

Я обняла ее за плечи:

— Это мне следовало бы просить прощения. Я была груба с тобой. Сегодня утром я собиралась на прогулку по холмам, и твой визит… застал меня врасплох. — Я с трудом удержалась, чтобы не сказать «все испортил».

Она утерла щеки рукавом, кривя губы в недоверчивой улыбке.

— Я рада тебе, — добавила я, почти не покривив душой. Мне было стыдно, и захотелось приободрить Тавифу. — Спой мне. Обещаю, что не стану читать.

В комнате не осталось ни одного свитка, которым я могла бы соблазниться, но мне и правда хотелось услышать ее голосок.

Лицо девушки засияло, и комната наполнилась нежными звуками песни, которую женщины исполняли, встречая жениха перед свадьбой:

Пой, грядет жених любезный,

Ударяй в тимпан и пой,

В пляс по милости небесной

Всякий пустится с тобой.

Я считала Тавифу пустой, но, возможно, она была всего лишь простодушной. Юной девушкой, только и всего. Девушкой, которая хотела бить в тимпан и петь. Той, кем не была я. И тут мне открылась истина: я ненавидела в Тавифе то, чего не хватало мне самой.

«Ты слишком серьезная», — сказала она.

Позабыв о ноющей лодыжке, я вскочила и запела с ней вместе, мы кружились по комнате, пока у нас не потемнело в глазах и мы с хохотом не повалились на пол.

План вернуть Тавифу в мою жизнь сработал, хоть и не так, как задумывала мать. Ничто не отвратило бы меня от занятий или прогулок, но пела я теперь с гораздо большим удовольствием.

X

Тавифа часто приходила к нам по утрам, мешая моим вылазкам в холмы. Я постоянно боялась, что Шифра или мать обнаружат свитки и чашу в комнате Йолты, и все же присутствие новой подруги радовало меня. Ее посещения были яркими вспышками, которые хоть немного скрашивали унылое ожидание брака с Нафанаилом. Она помнила бесчисленное количество песен, которые по большей части слагала сама гекзаметром и триметром. В одной рассказывалось о безумной женщине, которая, стоит ей начать смеяться, никак не может остановиться. В другой говорилось о крестьянине, запекающем червяка в хлеб, предназначенный для тетрарха. Моя любимая песня повествовала о девушке, которая притворилась мальчишкой и сбежала из гарема.

Даже Йолта вставала с постели раньше обычного послушать новые творения Тавифы. В такие дни тетя приносила с собой египетский музыкальный инструмент под названием систр и встряхивала им в такт мелодии. Тавифа расплетала темные косы и, нисколько не смущаясь, в танце показывала историю, о которой пела. У нее было ладное, гибкое тело; брови на красивом лице изгибались крутой дугой. Движения Тавифы завораживали, словно перед нами извивалась струйка дыма, от которой невозможно было отвести взгляд.

Однажды утром Тавифа напустила на себя заговорщицкий вид.

— Сегодня мы станцуем вместе, — весело объявила она.

Я запротестовала, но она лишь фыркнула в ответ:

— Выбора у тебя нет: я сочинила песню, которую нужно исполнять вдвоем.

Раньше мне не случалось танцевать. Ни разу.

— О чем твоя песня? — спросила я.

— Мы будем двумя слепыми девушками, которые притворяются зрячими, чтобы не потерять женихов.

Мне затея показалась дурацкой.

— А нельзя нам быть слепыми и притворяться зрячими, чтобы удержать своих учителей?

— Ни одна девушка не станет разыгрывать столь изощренное представление ради какого-то наставника.

— А я бы стала.

Подруга закатила глаза, но я видела, что она скорее удивлена, чем рассержена.

— Тогда представь, что ты помолвлена с учителем, — предложила она.

Мысль о том, что две дороги — путь долга и путь желания — могут сойтись воедино, показалась мне невообразимо прекрасной.

Пока мать хлопотала во дворе, мы проскользнули в ее спальню и открыли окованный медью сундук, чью дубовую крышку украшал узор из переплетенных кругов. Тавифа выудила оттуда шарфы рубинового цвета и повязала их нам на бедра. Порывшись в мешочках, она нашла палочку сурьмы и нарисовала мне поверх закрытых век два вытаращенных глаза, а когда настала моя очередь сделать то же самое, меня разобрал такой смех, что я случайно прочертила подруге темную полосу до виска.

— Станем танцевать с закрытыми глазами, словно мы совершенно слепые, но вид у нас будет как у зрячих.

На дне сундука Тавифа наткнулась на материну деревянную шкатулку с драгоценностями. Неужели мы посягнем даже на украшения? Я боязливо оглянулась на дверь, а Тавифа тем временем выбрала себе ожерелье из сердолика. Мне досталось другое — из ляпис-лазури. Еще она водрузила нам на головы золотые диадемы с аметистами и унизала пальцы золотыми кольцами:

— Мы слепы, но это не значит, что мы должны выглядеть уродинами.

Дерзкие руки моей подруги нашарили флакон духов, она открыла его, и резкий запах тысячи лилий заполнил комнату. Нард, бесценный аромат.

— Не трогай, — остановила я ее, — он слишком дорогой.

— Разве мы, бедные слепые девушки, не заслужили каплю нарда? — Она моргнула, и глаза, которые я нарисовала ей на веках, умоляюще воззрились на меня.

Я уступила без боя. Тавифа смочила палец ароматным маслом и дотронулась до моего лба, как делают матери, когда дают имена своим детям:

— Нарекаю тебя Аной, подругой Тавифы. — Она хихикнула, так что трудно было понять, шутит она или говорит всерьез, но потом она посмотрела мне прямо в глаза и снова повторила: «Подругой Тавифы», — и я поняла, что это не просто шутка.

— Теперь твоя очередь, — сказала она.

Я погрузила палец в нард и коснулась ее лба:

— Нарекаю тебя Тавифой, подругой Аны.

На этот раз она не засмеялась.

Мы вернули все обратно в сундук и поспешили вон из комнаты, возбужденные и благоухающие, оставляя позади себя очевидные обонянию следы своего преступления.

Йолта поджидала нас в моей спальне. Она встряхнула систром, мелодично зазвеневшим. Тавифа запела и кивнула мне, приглашая последовать за ней, а потом закрыла глаза и закружилась в танце. Я тоже сомкнула веки, но стояла как истукан. «Ты слишком серьезная», — мысленно сказала я себе, а потом позволила рукам и ногам делать все что заблагорассудится. Я раскачивалась, словно молодой побег ивы, плыла по небу облаком, превратилась в ворона, стала слепой, которая притворяется зрячей.

Когда я случайно налетела на Тавифу, она взяла меня за руку и больше не отпускала. Мне ни разу не вспомнился Нафанаил. Я думала лишь о юноше с рынка, который помог мне подняться. Думала о своих свитках и чернилах. В темноте за прикрытыми веками я была свободна.

XI

В те дни, когда Тавифа не навещала меня, мы с Лави выходили из дома пораньше. Наш путь лежал через Сепфорис к южным воротам, где я останавливалась полюбоваться долиной. Это был настоящий ритуал: сначала я смотрела вниз, на облака и птиц, потом поднимала взгляд кверху, туда, где терялись в синеве острые кромки гор и вольный ветер приветствовал меня. Затем я спускалась по тропинке, петляющей между холмами, твердо намереваясь найти пещеру, где можно спрятать мои свитки и чашу для заклинаний. Время поджимало, хотя пока что мать не спешила учинить обыск в тетиной комнате. Возможно, ей просто не приходило в голову заподозрить нас в сговоре, но это могло случиться в любую секунду, и очень скоро. Каждое утро я в тревоге бросалась разыскивать Йолту, желая удостовериться, что сверток цел.

Мне и самой было непонятно, почему перспектива утраты тринадцати свитков, двух флаконов чернил, пары тростниковых перьев, трех чистых листов папируса и чаши вызывает у меня такое отчаяние. Лишь с течением времени я начала понимать, как много значили эти вещи. Они не только служили символом ускользающих из памяти историй, которые я жаждала сохранить; в них сосредоточилась вся сила моего стремления выразить себя, возвыситься над собственной ничтожностью, вырваться из привычного круга жизни и познать мир за его пределами. У меня было столько желаний.

Поиск подходящей пещеры превратился в навязчивую идею. Лави тоже рьяно взялся за дело, хоть и выказывал признаки беспокойства, когда я сворачивала с тропинки в глухие уголки, где в безлюдных зарослях водились барсуки, кабаны, дикие козы, гиены и шакалы. С каждым разом я забиралась все дальше и дальше от дома. Мы проходили мимо рабочих с известняковых каменоломен, женщин, стиравших одежду в быстрой воде, пастушков, которые сражались на посохах, воображая, будто это мечи, и молодых назаретянок, снимавших поздний урожай оливок. Время от времени нам попадался благочестивый человек, молившийся вдали от чужих глаз за скалой или под сенью акаций. Мы обошли десятки пещер, но ни одна из них не годилась: либо слишком доступная, либо уже кем-то занята, либо служит гробницей и вход запечатан камнем.

Наши блуждания по холмам не приносили результата.

XII

Мы редко собирались за столом все вместе, за исключением суббот, поэтому, когда мать настояла, чтобы мы разделили трапезу, я поняла: есть новости. Однако большая часть ужина сопровождалась отцовскими рассуждениями о пропаже золотых чаш из дворца.

— Но что тебе в них? — недоумевала мать.

— Это чаши из библиотек. Ими пользуются писцы и другие придворные служители. Сначала исчезла одна, потом вторая. Теперь недостает уже четырех. Антипа недоволен. Он поручил мне найти вора. А я даже не знаю, с какой стороны взяться за дело — я же не дворцовая стража!

Вряд ли причиной нашего семейного собрания служили затруднения отца.

— Хватит с нас краденой посуды, Матфей, — заявила, вставая, мать. Ее так и переполняли чувства, готовые вот-вот выплеснуться наружу. — У меня важные новости, Ана. Церемония помолвки состоится во дворце!

Я вперила взгляд в рассыпанные по блюду гранатовые зерна.

— Ты меня слышишь? — повысила голос мать. — Сам Ирод Антипа устраивает пир по случаю твоего обручения. Тетрарх собственной персоной, Ана. Подумать только!

Нет, такого я не могла себе представить. Да, без публичного объявления не обойтись, но превращать помолвку в зрелище? Наверняка матушка постаралась.

Я никогда не бывала во дворце, куда мой отец каждый день отправлялся давать советы тетрарху и записывать его послания и указы, но мать как-то раз удостоилась приглашения на торжественную трапезу вместе с отцом, хотя, разумеется, сидела с другими женщинами. После она неделями без умолку трещала о том, что видела: о римских банях, об обезьянах, гуляющих по двору с цепочкой на шее, о плясунах с факелами, блюдах с жареным страусом и о том, что нет никого краше Фазелис, молодой жены Ирода Антипы, набатейской царевны, чьи блестящие черные косы доходят до самого пола. О том, как темные пряди обвивали ее руки, словно змеи, а она взмахивали ими, потешая гостей, которые сидели подле нее за трапезой. Так говорила мать.

— И когда назначено празднество? — спросила я.

— Девятнадцатого числа месяца мархешвана.

— Но это же… всего месяц остался.

— Я знаю, — ответила она. — Не представляю, как мне со всем управиться, — она заняла свое место подле отца. — Разумеется, все заботы о подарках для тетрарха и семьи Нафанаила лягут на меня, а ведь еще нужно подготовить приданое. Тебе понадобятся новые туники, плащи и сандалии. Придется покупать заколки для волос, пудру, стеклянную и керамическую посуду: нельзя допустить, чтобы ты вошла в дом Нафанаила со всяким старьем… — продолжал журчать ее голос.

Я почувствовала себя веткой, которую уносит бурлящий поток, и с мольбой посмотрела на Йолту.

XIII

Однажды утром, пока мы с Тавифой кусочек за кусочком клевали медовые пирожные, Йолта развлекала нас египетской историей — сказанием о боге Осирисе, убитом и расчлененном, а затем собранном из частей и воскрешенным богиней Исидой. Йолта не пропустила ни одной ужасающей подробности. Тавифа даже запыхтела, так поразило ее повествование. Я кивнула ей, словно подтверждая, что тетя еще и не такое знает.

— Это было на самом деле? — спросила Тавифа.

— Нет, дорогая, — разуверила ее Йолта, — это выдумка, хотя все же и правда.

— Ничего не понимаю, — пожаловалась Тавифа.

Я тоже была в недоумении.

— Суть в том, что подобное может произойти с каждой из нас, только внутри, — объяснила Йолта. — Только представь: твою привычную жизнь могут разорвать на куски, словно Осириса, а потом сложить заново из разрозненных деталей. Часть тебя может умереть, а потом возродиться в новом обличье и занять прежнее место.

Тавифа недоверчиво скривилась.

— Вот сейчас ты, девушка, живешь в доме своего отца, — продолжала Йолта. Но скоро эта жизнь закончится и начнется новая: жены в доме мужа. — Она перевела взгляд с Тавифы на меня: — Не следует полагаться на судьбу. Возрождение зависит только от тебя. Стань Исидой, возвращающей Осириса к жизни.

Тетя кивнула мне, и я поняла. Если супружеству суждено растерзать мою жизнь, нужно попытаться собрать ее заново согласно моим желаниям.

В ту ночь я лежала в постели, полная решимости расторгнуть помолвку, не дожидаясь заключения брака. Это было трудно, почти невозможно. Женщина не имела права подать на развод, если только муж не откажется выполнять супружеский долг — а если бы Нафанаил и правда отказался, я сочла бы себя самой счастливой женщиной в Галилее, а то и во всей Римской империи. Мужчине же, напротив, дозволялось отказаться от жены до или после свадьбы едва ли не из-за любой малости. Нафанаил мог легко развестись со мной, если я ослепну, охромею, подцеплю кожную болезнь или окажусь бесплодной, а также в случае беспутного поведения, непослушания или другой причины, вызвавшей его неудовольствие. Что ж, я не собиралась слепнуть или хрометь, но любые другие поводы готова была обеспечить. А если они не сработают, придется вывернуть песню Тавифы наизнанку и стать зрячей, которая притворяется слепой. Даже такие нелепые идеи меня утешали.

Когда я уже балансировала на грани яви и сна, меня вдруг посетила тревожная мысль: допустим, мне посчастливится и Нафанаил расторгнет помолвку еще до свадьбы — но тогда я вряд ли обручусь с другим. На тех, кого заранее отвергли, не женятся: даже у разведенных больше шансов. Раньше я бы блаженствовала от одной мысли о подобном исходе, но после встречи с юношей на рынке что-то во мне изменилось.

XIV

Мы с Лави пересекали город на рассвете, когда розовеющие лучи пробегали по улицам, словно замирающий пожар. Я не теряла надежды найти укромное место для своих записей, но терпение мое подходило к концу. Это была наша седьмая вылазка в холмы.

Когда перед нами предстали стены дворца, сложенные из сияющего белого камня, и красные сводчатые крыши, я остановилась. Присутствие тетрарха на нашей помолвке привлечет к ней внимание всей Галилеи, ведь этот союз заключается едва ли не с одобрения правителя. Подтолкнуть Нафанаила к разрыву станет еще труднее. Я боялась, что мне уже никогда не избавиться от бен-Ханании.

Мы подошли к восточным воротам, названным по имени жены римского императора Ливии. Ворота, по обеим сторонам которых стояли кедровые столбы, недавно посекли топорами и мечами. Я решила, что это зелоты оставили следы в знак своего презрения, и задалась вопросом, был ли среди них Иуда. Рассказы о Симоне бар-Гиоре и его людях быстро распространялись по городу. Лави приносил их из кузницы, с мельницы, возвращаясь с винодельни, и с каждым разом сюжеты становились все страшнее. Двумя ночами ранее я собственными ушами слышала, как отец кричал матери, что если Иуда окажется среди бунтовщиков, то Антипа прикажет его казнить, и он, отец, не сможет этому помешать.

Прежде чем спуститься в долину, я задержалась у Ливиевых ворот, наблюдая за путниками на дороге в Назарет далеко внизу. С этой высоты белые домики в деревне, видневшейся в отдалении, выглядели стадом овец.

Первая обнаруженная нами пещера служила, очевидно, логовом какому-то зверю, и мы поспешно покинули ее. Свернув с тропинки, мы углубились в заросли бальзамической рощи, направляясь к просвету среди ветвей, где виднелась полоса известняка. Сперва я услышала низкий, глухой голос. Потом увидела и его самого, а за ним — темный вход в пещеру. Человек стоял спиной ко мне, словно обрамленный в камень, воздев руки горе, и что-то бормотал. Видимо, молился.

Я осмелилась подкрасться поближе, однако держалась на таком расстоянии, с которого меня нельзя было заметить. Рядом с молящимся на камне лежал кожаный пояс с шилом, молотком, зубилом и еще каким-то изогнутым приспособлением. Его рабочий инструмент.

На поверхности камня предзнаменованием вспыхнул луч солнца. Человек слегка повернул голову, и я убедилась в том, что и так уже знала: это был тот юноша с рынка, Иисус. Я пригнулась к земле, жестом приказав Лави последовать моему примеру.

Поминальная песня не смолкала. Это был арамейский кадиш, который читают по покойным. Кто-то умер.

Красота голоса юноши околдовывала. У меня перехватило дыхание. Жар волной пробежала по шее, лицо залилось краской, дрожь сотрясала мои бедра. Я жаждала подойти к нему. Жаждала назвать свое имя и поблагодарить за то, что он пришел мне на помощь на рынке. Я жаждала спросить, зажила ли рана, полученная во время падения, и удалось ли ему сбежать от того солдата. А еще мне нужно было знать, что он собирался сказать мне, прежде чем на него напали; сестра ли ему та девушка, которая сматывала пряжу, распяленную у него на пальцах, и кто все-таки умер. Столько вопросов готово было сорваться у меня с языка, но мне не хватило храбрости нарушить его горе или прервать молитву. Даже если он всего лишь собирал бы растения, из которых его сестра или жена делает краску для пряжи, было бы неприлично подходить.

Я отвела взгляд от Иисуса и посмотрела на пещеру. Не сам ли Господь направил меня сюда?

— Нам пора уходить, — шепнул Лави из-за моего плеча.

А я и забыла о слуге.

Пришло время привести в порядок мысли. Итак, этот человек, Иисус, — каменотес, который ходит в Сепфорис из Назарета. Он набожен, поскольку сворачивает сюда, чтобы помолиться перед началом своих трудов.

Я подняла глаза к небу, отметила время суток по солнцу и скользнула обратно в гущу кустарника, раздвигая синие тени.

XV

Когда мы вернулись, Йолта сидела у себя в комнате. Она всегда была моей союзницей, моей тихой гаванью, и все же меня охватила необъяснимая робость, когда я попыталась рассказать ей о встрече с Иисусом. Как объяснить даже ей, что влечет меня к незнакомцу?

Моя сдержанность не укрылась от нее.

— Что случилось, дитя?

— Я нашла пещеру, где спрячу чашу и записи.

— Рада слышать. Самое время. Сегодня утром Шифра рылась в моих вещах.

Она взглянула на кипарисовый сундук, который привезла с собой из Александрии. Вскоре после переезда она открыла его для меня, как и я открыла свой для нее. В нем тетя хранила систр, расшитую бисером накидку на голову, мешочек с амулетами и талисманами, а также чудесные египетские ножницы из бронзы, состоящие из двух длинных лезвий, соединенных металлической полосой. Неужели Йолта спрятала мои сокровища в сундук? Неужели Шифра нашла их там? Меня охватил приступ паники, но тетя уже вытащила сверток с моими папирусами из-под стопки одежды, брошенной на трехногий стул у всех на виду, а потом извлекла чашу для заклинаний из-под матраса.

Я взяла у нее чашу, размотала ткань, и ноги у меня подкосились: на дне все так же змеилась красная нить. Тут мне стало ясно: я прекрасно знала, что рассказать Йолте об Иисусе, мне просто не хватало храбрости признаться в этом.

Единственная книга, которую отец запрещал мне читать, была Песнь песней Соломона, где говорилось о женщине и ее возлюбленном. Разумеется, я разыскала книгу и прочла четыре раза. Когда я скользила взглядом по строчкам, лицо заливал тот же жар, бедра сотрясала та же дрожь, что и при виде Иисуса возле пещеры. Я запомнила целые отрывки этой песни, и они с легкостью всплывали в памяти:

Под яблоней разбудила я тебя…

Возлюбленный мой протянул руку свою сквозь скважину, и внутренность моя взволновалась от него…

Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее…[7]

Я укрылась у себя в спальне и запихнула свитки и чашу под кровать. Придется затаить дыхание и уповать на то, что Господь защитит мои сокровища, пока мне не удастся добраться до пещеры и спрятать их. По крайней мере, здесь они будут в большей безопасности, чем в комнате Йолты, куда Шифра может сунуть нос в любую минуту.

Лави поставил передо мной миску жареной рыбы, чечевицу и хлеб, но я не притронулась к еде. За то время, что мы гуляли по холмам, мать принесла наряд, который я надену на обручение: белоснежную тунику из тонкого льна с пурпурными лентами. Фасон, что носят римские женщины. Иуда пришел бы в ярость, увидев меня в подобном облачении. А что же Нафанаил? Выходит, он тоже симпатизирует римлянам? Мысль о нем вызвала приступ отчаяния.

«Под яблоней я разбудила тебя…»

Мне вдруг пришло на ум, что у меня под кроватью лежат три чистых листа папируса. Я вытащила мешок и извлекла оттуда пузырек чернил, перо и один лист. Поскольку дверь в спальню не запиралась, я уселась на пол, подперев створку спиной, чтобы никто не смог войти, и развернула папирус на каменных плитах. У меня больше не было доски для письма: она обратилась в пепел.

Я не знала, о чем буду писать. Слова теснились во мне. Наводняли меня потоком, весенним паводком. Не было сил ни держать их в себе, ни отпустить. Но на самом деле меня заполняли не слова, а само желание. Любовь к Иисусу.

Я обмакнула перо в чернильницу. У влюбленных цепкая память: они не забывают ничего. Я помнила его взгляд, когда Иисус впервые посмотрел на меня. Пряжа, которую держали его руки тогда, на рынке, теперь касалась самых нежных частей моего тела, заставляя их трепетать. Звук его голоса щекотал мне кожу. Мысль о нем птицей нырнула в мое лоно. Я уже любила раньше — Йолту, Иуду, родителей, Господа, Лави, Тавифу, — но без такой боли, без сладости, без огня. Не больше, чем любила слова. А Иисус протянул руку свою сквозь скважину, и внутренность моя взволновалась от него.

Вот это я записала. Заполнила целый лист.

Когда чернила высохли, я свернула папирус и вернула его на место в мешок под кроватью. Опасность витала в воздухе. Моим записям нельзя было оставаться в доме.

XVI

В полдень ко мне заглянула мать. Она бросила быстрый взгляд на мою кровать, под которой были спрятаны свитки и чаша, и тотчас отвернулась. Вид скомканного платья для помолвки, которое валялось на полу, заставил ее неодобрительно скрипнуть зубами. И поскольку за этим не последовало никакого выговора, я поняла: грядет нечто ужасное.

— Ана, моя дорогая девочка, — заговорила мать. Голос так и сочился медом, что тоже не сулило ничего хорошего. — Пришла Зофер, сестра Нафанаила. Она хочет тебя видеть.

— Меня никто не предупредил.

— Я решила сделать тебе сюрприз. Ты ведь будешь хорошо себя вести?

Волосы у меня на затылке зашевелились — вот-вот встанут дыбом.

— Конечно, но почему…

— Она пришла осмотреть тебя. Чистая ли у тебя кожа, нет ли следов болезни. Не волнуйся, это быстро.

Мне и в голову не приходило, что я могу оказаться в таком унизительном положении.

— Надо лишь подтвердить брачный договор, — продолжала мать. — Нафанаилу необходимо, чтобы один из его родственников удостоверился, что твое тело соответствует требованиям.

Исключить слепоту, хромоту, кожные заболевания, бесплодие, беспутное поведение, непослушание и прочие проступки.

Мать уставилась на меня, ожидая реакции. Оскорбления так и рвались изо рта — непристойные ругательства, о которых я и помыслить не смела, пока не появилась Йолта. Но я их проглотила. Нельзя было рисковать прогулками по холмам.

— Как пожелаешь, — только и сказала я.

Ее лицо затуманила тень сомнения.

— Ты будешь вести себя подобающе?

Я молча кивнула.

Осматривать меня, словно зубы ослу! Знай я заранее, я бы вся была обметана отличной красной сыпью, для нее и надо-то лишь немного смолы гоферова дерева. Натерла бы голову луковым или чесночным соком. Решилась бы на любую гадость, лишь бы вызвать отвращение у сестры Нафанаила.

Зофер встретила меня вежливо, но без улыбки. Невысокая, как и ее брат, с такими же заплывшими глазками и кислым лицом. Я надеялась, что мать оставит нас, но она предпочла присутствовать и заняла наблюдательный пункт рядом с кроватью.

— Сними одежду, — приказала Зофер.

Поколебавшись, я стянула через голову тунику и осталась в исподнем. Зофер задрала мне руки и почти уткнулась носом в мою кожу, внимательно изучая ее, точно она была покрыта тайными письменами. Мне осмотрели лицо и шею, колени и лодыжки, потерли пальцем за ушами и между пальцами ног.

— Теперь исподнее, — велела гостья.

Я переводила взгляд с нее на мать и обратно.

— Не надо, прошу вас.

— Снимай, — приказала мать. Никакого меда в голосе не осталось и в помине.

Я стояла посреди комнаты голая, изнемогая от унижения, а Зофер ходила вокруг меня, разглядывая ягодицы, грудь, темный треугольник между ног. Мать отвернулась, оказав мне хотя бы эту небольшую любезность.

Я впилась взглядом в крошечную женщину, мысленно заклиная: «Сдохни. И пусть брат твой сдохнет».

— Что это? — подала голос Зофер, тыча пальцем в черную родинку у меня на соске.

Я и думать о ней забыла, но сейчас с удовольствием расцеловала бы это мушиное пятнышко, это великолепное несовершенство.

— По-моему, это проказа, — заявила я.

Зофер отдернула руку.

— О нет, вовсе нет! — взвилась мать. — Ничего подобного. — Она повернулась ко мне. Взгляд метал молнии.

Я поспешил ее утихомирить:

— Прости. Я лишь пыталась скрыть смущение от собственной наготы, вот и все.

— Можешь одеться, — бросила мне Зофер. — Я передам брату, что тело у тебя приемлемое.

Матушкин вздох облегчения напоминал ураган.

Стемнело, но луна так и не вышла. Я лежала без сна, вспоминая рассказы Йолты о замужестве и об избавлении от Рувима, и надежда вернулась ко мне. Убедившись, что из-за двери родительских покоев раздается отцовский храп, я проскользнула вниз по лестнице в его владения, стащила оттуда перо, пузырек с чернилами и одну из глиняных табличек для повседневной переписки. Сунув добычу в рукав рубахи, я юркнула к себе, притворив за собой дверь.

Йолта просила Господа, если надо, забрать жизнь Рувима как справедливую плату за его прегрешения, но я не собиралась заходить так далеко. В Галилее постоянно осыпали друг друга проклятиями и пожеланиями смерти — просто чудо, что наша провинция не вымерла полностью. Однако я вовсе не жаждала смерти Нафанаила. Мне лишь хотелось, чтобы он исчез из моей жизни.

Табличка была небольшая, с мою ладонь. Ее скромные размеры заставили меня выписывать крошечные буквы с таким напряжением, что оно сочилось сквозь черные линии: «Прошу вас, силы небесные, не благоприятствовать моему обручению. Пусть оно будет расстроено любым способом, который изберет Господь. Избавьте меня от Нафанаила бен-Ханании. Да будет так».

Поверите ли, временами слова настолько рады свободе, что громко смеются и пляшут на табличках и внутри свитков. Именно так было с теми словами, которые я написала. Они веселились до рассвета.

XVII

Я блуждала в поисках Лави, надеясь потихоньку выскользнуть вместе с ним из дома и пойти к пещере, но мать потащила его с собой на рынок. Я решила подождать их на балконе.

В детстве мне случалось угадывать события до того, как они происходили на самом деле. Проснувшись, я уже знала, что Иуда поведет меня к акведуку, что Шифра зажарит ягненка, что от мигрени у матери станет раскалываться голова, что отец принесет мне пигмент для чернил из дворца, что учитель задержится по дороге. Незадолго до прибытия Йолты я проснулась в полной уверенности, что скоро в нашу жизнь войдет незнакомец. Прозрения случались со мной на грани сна и яви, когда я уже готовилась открыть глаза. Они являлись ко мне, тихие, чистые и ясные, словно пузырь стекла, который выдувает стеклодув, и мне лишь нужно было дать им время свершиться. И они свершались. Всегда.

Иногда в полусне мне открывались не события, а разрозненные образы, которые проплывали у меня перед глазами. Однажды я увидела шофар[8], и в тот же день он возвестил о начале Хаг-Шавуота, праздника Пятидесятницы.

Мне не часто являлись откровения, и, за исключением приезда Йолты и чернил, все они касались вещей приземленных и бестолковых. Зачем мне знать, какое блюдо приготовит Шифра, задержится ли учитель, протрубит ли шофар? Нет чтобы предупредить о чаше для заклинаний или предстоящем обручении. И ведь ни малейшего намека на встречу с Иисусом, сожжение моих папирусов или пещеру!

Почти год предчувствия не посещали меня, чем я была вполне довольна, но вдруг, стоя на балконе, мысленным взором я увидела язык, розовый и нелепый. Я потрясла головой, отгоняя образ. Еще одно дурацкое видение, сказала я себе, но его причудливость встревожила меня.

Когда мать наконец-то вернулась, вид у нее был взволнованный, а щеки так и горели. Она велела Лави отнести корзину овощей в кладовую, а сама ринулась мимо меня в свои покои.

Я догнала Лави во дворе:

— Она не в духе?

Он смотрел себе под ноги, потом принялся изучать пальцы рук с полукружиями грязи под ногтями.

— Лави?

— Нам повстречалась та девушка, которая ходит к вам.

— Тавифа? И что с того?

— Пожалуйста, не заставляйте меня говорить об этом. Только не с вами. Прошу. — Он отступил назад, пытаясь угадать мой ответ, а затем убежал.

Я поспешила в родительские покои, опасаясь, что меня отошлют прочь, но мне позволили войти. В лице у матери не было ни кровинки.

— Лави сказал, что ты видела Тавифу. Что-то случилось? — спросила я.

Она подошла к сундуку, на который мы с Тавифой однажды совершили набег, и на одно абсурдное мгновение я решила, что дело в давней провинности: мать просто-напросто обнаружила следы нашего мародерства.

— Видно, чему быть, того не миновать, — сказала она. — Все равно ты узнаешь. Уже весь город полнится пересудами. Бедный ее отец…

— Пожалуйста. Скажи мне.

— Я наткнулась на Тавифу на улице возле синагоги. Она устроила страшную кутерьму, причитала, рвала на себе волосы, кричала, что один из солдат Ирода Антипы заставил ее возлечь с ним.

Я не могла взять в толк. Заставил ее лечь?..

— Тавифу изнасиловали?

Я обернулась. Голос, раздавшийся позади нас, принадлежал Йолте. Она стояла в проеме двери.

— Обязательно использовать это вульгарное слово? — скривилась мать. Она скрестила руки на груди с самым решительным видом, на плечи ей ложились утренние тени. Неужели только это и волновало мою матушку? Грубость сказанного слова?

Мне стало трудно дышать. Я открыла рот, и комнату наполнил странный вой. Тетя молча подошла и обняла меня. Даже мать не стала меня отчитывать.

— Но почему…

— Почему она прямо на улице сообщала каждому встречному и поперечному о своем несчастии? — перебила меня мать. — Кто знает? А именно так она и поступила, воспользовавшись тем же грубым словом, что и твоя тетя. Она выкрикивала имя солдата, плевалась и сыпала самыми отвратительными проклятиями.

Она неправильно поняла: меня интересовало вовсе не то, почему Тавифа выплеснула свою ярость посреди улицы; я была рада услышать, что она обвиняла своего насильника. Почему вообще случаются такие ужасы — вот что было для меня загадкой. Почему мужчины творят такие зверства? Я вытерла лицо рукавом. Все еще не придя в себя от потрясения, я вдруг отчетливо увидела Тавифу в первый день нашего возобновленного знакомства, когда я была так груба с ней. Отец говорит, что у меня слабый ум и слабый язык, сказала она мне тогда. «Отец говорит, что умом я слаба, а язык у меня и того хуже». По всему выходило, что язык ее был не слабым, а грозным орудием.

Мать, однако, не унималась:

— Мало того что она устроила представление, осыпая проклятиями солдата; она обрушилась и на собственного отца, когда он попытался заткнуть ей рот. Досталось и тем, кто пытался проскользнуть мимо, закрывая уши. Конечно, положение у нее отчаянное, и мне жаль ее, но она покрыла себя позором. Навлекла бесчестие на своего отца и жениха, который теперь наверняка расторгнет их помолвку.

Воздух вокруг головы Йолты наэлектризовался.

— Ты слепа, Хадар, да и глупа в придачу.

Мать, не привыкшая к такому обращению, сощурила глаза и задрала подбородок.

— На Тавифе нет позора! — почти рычала Йолта. — Позор на том, кто ее изнасиловал.

— Такова уж мужская природа, — зашипела на нее мать. — Похоть сильнее рассудка.

— Тогда пусть отрежет себе яйца и станет евнухом! — парировала Йолта.

— Вон! — коротко бросила мать, но тетя не сдвинулась с места.

— А где Тавифа сейчас? — спросила я. — Я пойду к ней.

— Нет, не пойдешь, — возразила мать. — За ней пришел отец и отволок ее домой. Я запрещаю тебе видеться с ней.

Остаток дня прошел невыносимо тоскливо. Мать до вечера продержала меня в родительских покоях, пока они с Шифрой перебирали рулоны ткани, пряжу и груды нелепых безделушек, предназначавшихся мне в приданое. Это занятие сопровождалось на редкость пустой болтовней о подготовке к церемонии. Слова лились бесконечным потоком, но я едва слышала их. В голове у меня застыл крик.

Когда пришло время спать, я улеглась поверх покрывала на кровать и, подтянув колени к груди, сжалась в комок.

Все мои сведения об изнасиловании были почерпнуты из Писания. В нем фигурировала неназванная наложница, которую изнасиловали, убили, а потом разрезали на куски. Еще была Дина, дочь Иакова, которую обесчестил Сихем. Фамарь, дочь царя Давида, была поругана единокровным братом. Обо всех жертвах я собиралась когда-нибудь написать, а теперь к ним прибавилась Тавифа, отнюдь не забытая всеми тень, промелькнувшая в тексте, а девушка, которая пела, заплетая мне волосы. Кто отомстит за нее? Никому не воздалось за гибель безымянной наложницы. Иаков не покарал Сихема. Царь Давид не наказал сына.

Ярость бушевала во мне с такой силой, что я не могла лежать, свернувшись в клубок.

Я тихонько прокралась к Йолте и улеглась на пол рядом с ее тюфяком. Я не знала, спит ли она, и чуть слышно шепнула:

— Тетя?

Она повернулась ко мне. В темноте можно было разглядеть лишь отсвечивающие голубым белки глаз.

— Утром надо найти Тавифу, — сказала я.

XVIII

Слуга, старик с искалеченной рукой, встретил нас — Йолту, Лави и меня — у ворот.

— Мы с тетей пришли выразить наше участие Тавифе, — объяснила я ему.

Он изучающе оглядел нас, потом произнес:

— Ее мать распорядилась никого к ней не пускать.

Тогда выступила моя тетя.

— Доложи матери, что пришла дочь Матфея, главного писца Ирода Антипы, под чьим началом служит ее муж, — резко скомандовала она. — Скажи, что Матфей будет оскорблен, если его дочери откажут.

Слуга поплелся обратно к дому и через несколько минут отпер ворота.

— Только она, — указал он на меня.

— Мы с Лави подождем тебя здесь, — кивнула мне Йолта.

По сравнению с нашим, дом был не так роскошен, однако и в нем была по крайней мере одна верхняя комната и два внутренних двора, как это повелось у большинства дворцовых чиновников. Мать Тавифы, крупная женщина с мясистым лицом, подвела меня к запертой двери в задней части дома.

— Дочери нездоровится. Вы можете зайти к ней на несколько минут. — К счастью, с этими словами она оставила меня в одиночестве. Когда я отодвигала щеколду, сердце у меня в груди так и стучало.

Тавифа съежилась на тюфяке в углу. При моем появлении она отвернулась к стене. Пока глаза привыкали к густому, тусклому свету, я застыла, не зная, как поступить.

Все же я решилась подойти, опуститься рядом с подругой и, после некоторых колебаний, положить ладонь ей на плечо. Она обернулась, накрыла мою руку своей, и я увидела, что правый глаз у нее заплыл. На губах багровели кровоподтеки, кое-где кожа посинела, а челюсть распухла, словно Тавифа держала что-то за щекой. Рядом, поблескивая в тусклом свете, стояла золотая чаша изящной работы, полная жидкости, похожей на кровь пополам со слюной. У меня встал ком в горле.

— О, Тавифа. — Я притянула подругу к себе и погладила по голове. Мне было нечего ей предложить, кроме готовности сидеть рядом, пока не утихнет боль. — Я здесь, — журчал мой голос. Когда Тавифа затихала, я принималась напевать колыбельную, потому что больше ничего не приходило мне на ум. — Спи, малышка, ночь давно. До утра так далеко, но с тобой я рядом. — Я повторяла эти слова снова и снова, и наши тела покачивались в такт.

Когда я замолчала, она слабо улыбнулась мне, и тогда я заметила хвостик ткани, который нелепо торчал в уголке ее рта. Не сводя с меня глаз, Тавифа начала медленно вытаскивать окровавленную полотняную ленту, такую длинную, что ей, казалось, не будет конца. Полностью исторгнув ткань, Тавифа взяла чашу и сплюнула в нее.

На меня накатила волна отвращения, но я даже не вздрогнула.

— Что случилось?

В ответ подруга разинула рот, чтобы я увидела сама. Язык — точнее, то, что от него осталось, — превратился в кусок изуродованной плоти. Он беспомощно извивался во рту, когда Тавифа пробовала заговорить, однако все старания не заканчивались ничем и в звуках не было никакого смысла. Я смотрела на нее в полнейшем недоумении, пока до меня не дошло: ей отрезали язык. Вот он, язык из моего видения.

— Тавифа! — выкрикнула я. — Кто это сделал?

— Ав. Аав. — Красная струйка потекла у нее по подбородку.

— Ты хочешь сказать «отец»?

Она схватила меня за руку и кивнула.

Дальнейшее память сохранила лишь обрывками: ошеломленная, я вскочила в отчаянии и, видимо, закричала, потому что дверь распахнулась, и вот уже мать Тавифы трясла меня, приказывая прекратить. Я отпихнула от себя ее руки:

— Не дотрагивайтесь до меня! — От ярости у меня перехватило дыхание. Злость когтями разрывала грудь. — Какое преступление совершила ваша дочь, чтобы отец вырезал ей язык? Разве это грех — кричать на улице о своей тоске и молить о справедливости?

— Она навлекла позор на своего отца и на этот дом! — со злостью воскликнула мать Тавифы. — Сказано в «Притчах»: «А язык зловредный отсечется».

— Вы изнасиловали ее еще раз, — процедила я.

Однажды, после того как отец отчитал Йолту за недостаток кротости, она сказала мне: «Кротость… Гнев — вот что мне нужно. Не кротость». Эти слова не забылись. Я опустилась на колени рядом с подругой.

Блеск чаши снова привлек мое внимание, и решение пришло само. Я вскочила и подняла чашу, стараясь не расплескать содержимое.

— Где комната вашего мужа? — громко спросила я у матери Тавифы.

Она нахмурилась и ничего не ответила.

— Покажите, или я сама найду.

Она не двигалась с места. Тогда Тавифа поднялась с тюфяка и повела меня в маленькую комнату. Ее мать следовала за нами, требуя, чтобы я немедленно покинула дом. В святая святых Тавифиного отца стояли стол и скамья. На двух деревянных полках хранились писчие принадлежности, головные уборы и накидки, а также три золотых сосуда, украденные, по всей вероятности, из дворца Ирода Антипы.

Я взглянула на Тавифу. Она получит от меня больше чем колыбельные: я отдам ей свой гнев. Я плеснула кровью из чаши на стены, стол, накидки и головные уборы, оросила ею золото из дворца, свитки, чернильницы и чистые листы пергамента. Я действовала точно и спокойно. Не в моих силах было наказать насильника или вернуть подруге голос, но отомстить, совершив этот единственный акт неповиновения, я могла. Пусть хоть так ее отец узнает, что жестокость не сошла ему с рук. По крайней мере, от моего гнева он пострадает.

Мать Тавифы набросилась на меня, но было уже слишком поздно: чаша опустела.

— Муж проследит, чтобы тебе этого не спустили с рук! — завопила она. — Думаешь, он не пойдет к твоему отцу?

— Скажите ему, что отцу поручили найти того, кто украл чаши Ирода Антипы. Я с радостью сообщу ему имя вора.

Она изменилась в лице и отступила. Угроза достигла цели. Я не сомневалась, что мой отец никогда не узнает о моем поступке.

Поскольку Тавифа так старалась поведать о своих бедствиях, а ее заставили замолчать, пришлось мне достать из мешка под кроватью два последних чистых листа папируса и записать историю ее изнасилования и отсеченного языка. И опять я уселась, подперев спиной дверь, хоть и понимала: если мать начнет ломиться ко мне, я не смогу долго ее удерживать. Она ворвется внутрь, обнаружит меня с пером в руках, обыщет комнату и найдет спрятанные свитки. Я представила себе лицо матери, когда она прочтет посвященные Иисусу слова страсти и желания, когда ей станет известно о крови на стенах дома Тавифы.

Я рисковала всем, но не могла удержаться. Мой рассказ занял оба листа. Горе и гнев струились из-под пера: гнев придавал мне смелости, а горе вселяло уверенность.

XIX

Прогалина, на которой я застала Иисуса за молитвой в прошлый раз, была пуста, воздух полнился острыми тенями. Я пришла довольно рано, чтобы успеть закопать свитки до появления юноши: выбралась украдкой из дома еще до того, как солнце выкатило свое красное брюхо над вершинами холмов. Лави нес связку свитков, глиняную табличку, на которой я записала проклятие, и мотыгу. Чашу для заклинаний я прятала под плащом. Мысль о том, что Иисус может вернуться, заставляла меня трепетать одновременно от радости и испуга. Как я поступлю? Заговорю с ним или снова ускользну? Этого я сама пока не знала.

Я ждала у входа в пещеру, пока Лави проверял, не затаились ли там разбойники, змеи и другие опасные твари. Ничего не найдя, он поманил меня внутрь, в прохладу и мрак, полный помета летучих мышей и осколков глиняных горшков, часть из которых я подобрала. Осматриваясь по сторонам в поисках места, которое будет легко найти, когда придет время забирать мои сокровища, я прижимала платок к носу, чтобы приглушить зловоние звериного помета и гниющей земли. Нужный участок нашелся в глубине пещеры, рядом с каменной колонной. Удар мотыги оставил глубокую рану в сухой земле, полетела пыль. Паутина плыла в воздухе и оседала, укутывая мне плечи шалью. Лави, худой и непривычный к тяжелому труду, недовольно ворчал, но в конце концов ему удалось выкопать яму в два локтя глубиной и столько же в ширину.

Я высвободила чашу для заклинаний из льняной ткани, взглянула на выведенные внутри слова, на контур девушки, на серое пятно и красную нить, а затем опустила чашу в яму. Рядом я положила свитки и глиняную табличку. Интересно, доведется ли увидеть все это снова? Я засыпала тайник сухой землей и, чтобы никто не заметил потревоженную мотыгой поверхность, забросала камушками и глиняными черепками, которые подобрала тут же, в пещере.

Когда мы вышли на свет, Лави расстелил на земле свой плащ, а я опустилась на него, глядя в сторону зарослей кустарника. Я отхлебнула вина из бурдюка, который взяла с собой, и откусила кусок хлеба. Так прошло два часа. А потом и третий.

Он не пришел.

XX

В тот день, когда мать объявила, что церемония состоится через тридцать дней, я нашила тридцать пластинок из слоновой кости на кусок бледно-голубого полотна. С тех пор каждый день я срезала одну. И вот теперь, забравшись на крышу, я смотрела на ткань, возвращаясь к реальности: восемь. Всего восемь.

Стоял сумеречный час. Я редко впадала в угрюмость, вот гнев — другое дело. Исступление, упрямство — да, постоянно, но сейчас я чувствовала себя в плену. Я дважды пыталась навестить Тавифу, но меня не пускали к ней. Сегодня утром мать сообщила, что ее отослали к родственникам в деревню Иафия, что к югу от Назарета. Я не сомневалась, что больше никогда не увижу подругу.

А еще я боялась, что никогда больше не увижу Иисуса. Господь отвернулся от меня.

А может, так было всегда? Когда мне исполнилось пять, я впервые оказалась в Иерусалимском храме. Отец с Иудой поднялись по полукруглым ступеням и вошли в Никаноровы ворота, я ринулась за ними, но мать рывком вернула меня назад. Ее рука крепко сжала мою, не давая освободиться. Я не сводила глаз с брата, который направлялся к сверкающему позолотой мраморному святилищу, где обитал Господь. К Святая Святых. Матери пришлось трясти меня за плечи, чтобы я обратила на нее внимание.

— Тебе запрещено идти дальше под страхом смерти, — заявила она.

Я уставилась на клубы дыма, курившегося над алтарем за воротами, и спросила:

— Но почему?

И всякий раз, когда я вспоминала данный мне ответ, все эти годы я поражалась тому, что услышала тогда:

— Потому что, Ана, ты женщина. Это женский двор. Дальше нам путь заказан.

Так я обнаружила, что Господь определил женщинам во всем быть позади мужчин. И совсем не только в храме.

Я срезала еще одну пластинку из слоновой кости. Семь.

В конце концов я рассказала Йолте об Иисусе. Рассказала о разноцветных нитях, обвивавших его пальцы, когда он стоял у прилавка, о том, что, не будь их, я бы вообще не обратила на него внимания. Я рассказала о его загрубевших ладонях, которых касалась, когда он пришел мне на помощь. О том, как ком подкатил к горлу, когда солдат толкнул Иисуса и он ударился головой о землю. Потом я заговорила о том, как вновь наткнулась на него в пещере, застав за чтением кадиша, о своем желании подать голос, которое сдержала, и тетя улыбнулась:

— А теперь он поселился в твоих мыслях и заставляет сердце пылать.

— Угадала.

Я умолчала о том, что при воспоминании о нем по всему моему телу разливается тепло и становится светлее на душе, но она и сама обо всем догадывалась.

Скажи мне Йолта, что томление вызвано отчаянием, в которое приводили меня мысли о Нафанаиле, я бы этого не вынесла.

Наши пути с Иисусом пересеклись в тот самый миг, когда мой мир обрушился, это правда. Полагаю, отчасти он был послан мне в утешение. Йолта, видно, знала об этом, однако ни словом не обмолвилась. Взамен она сказала мне, что я отправилась в путешествие по тайным небесам, которые лежат по ту сторону облаков, и правит там небесная царица, потому что Яхве ничего не смыслит в сердечных делах женщин.

Шаги сотрясли лестницу, и я обернулась. Из темноты, словно поплавок из воды, вынырнула голова Йолты. Тете было не занимать проворства, но я боялась, что в один злосчастный вечер она свалится с крыши во двор. Я тотчас протянула ей руку, но вместо того, чтобы ухватиться за нее, Йолта шепнула:

— Спускайся, пришел Иуда.

— Иуда?!

Она зашикала на меня, вглядываясь в тени внизу. Незадолго до того один из солдат Антипы, тот, у которого нрав был жестче, топтался у черного входа в дом.

— Брат ждет тебя в микве, — еле слышно произнесла тетя. — И смотри, чтобы тебя никто не заметил.

Я дала ей спуститься первой, а потом последовала за ней, вспоминая по дороге, как отец кричал, что если Иуду поймают, то Антипа казнит его.

Полупрозрачная синеватая мгла заполнила двор. Солдата не было видно, но он мог оказаться где угодно. Я слышала Шифру, которая где-то поблизости чистила жаровню. Над головой мерцали огоньками узкие окна верхних покоев. Йолта сунула мне в руку глиняный светильник и полотенце.

— Да очистит Господь твое тело и дух, — громко произнесла она на тот случай, если Шифра подслушивает, и исчезла в доме.

Мне хотелось перелететь через двор и ступеньки, ведущие вниз, к брату, но я подрезала себе крылышки и пошла не торопясь, напевая молитву, которой сопровождается омовение в микве. Когда я спускалась к бассейну, из цистерны до меня донесся звук, напоминающий биение сердца: кап, кап… кап, кап. Казалось, что воздух в тесном подземелье сгустился. Луч поднятой лампы прочертил полосу на темной глади воды.

— Иуда! — тихо позвала я.

— Я здесь.

Я обернулась и увидела брата у стены позади меня: знакомые красивые черты смуглого лица, быстро мелькнувшую улыбку. Я поставила лампу и обняла его. От его шерстяной туники пахло потом и лошадьми. Иуда изменился. Похудел, загорел; незнакомый мне огонь вспыхивал в его глазах.

Неожиданно на смену радости нахлынула волна гнева.

— Как ты мог бросить меня на произвол судьбы? Даже не попрощался.

— Сестричка, с тобой была Йолта. Иначе я бы тебя не оставил. Мое нынешнее дело важнее любого из нас. Я делаю это ради Господа. Ради нашего народа.

— Отец сказал, что Антипа предаст тебя смерти! Его солдаты ищут тебя.

— Что тут поделаешь, Ана? Всему свое время. Римляне топчут нашу землю семьдесят семь лет. Разве ты не видишь в этом благоприятного знака? Семьдесят семь. Нет числа священнее у Господа, и оно говорит, что пришел наш час.

Потом брат заявил, что он один из двух мессий, обещанных Господом. Иуда с детства страдал мессианской лихорадкой, которая то усиливалась, то ослабевала в зависимости от жесткости римской политики. Эта болезнь поразила почти всех в Галилее, хотя про себя я бы так не сказала. О мессиях сообщалось в пророчествах, не спорю, но действительно ли я верила, что мессия-первосвященник из дома Ааронова и мессия-царь из рода Давидова внезапно явятся рука об руку во главе ангельского воинства, спасут нас от угнетателей и вернут трон народу Израилеву? Господа нельзя уговорить даже расторгнуть простую помолвку, а Иуда предлагал мне поверить, будто Господь намеревается сокрушить могущество Рима.

Впрочем, спорить с братом было бесполезно, да я и не пыталась. По воде скользила его тень. Я стояла и смотрела на нее. Наконец я нарушила тишину:

— С тех пор, как ты исчез, многое случилось. Я обручена.

— Знаю. Потому и пришел.

Не представляю, откуда брат мог узнать о моей помолвке и почему это известие заставило его вернуться. Видно, причина была достаточно серьезной, раз он рискнул свободой.

— Я здесь, чтобы предупредить тебя: Нафанаил бен-Ханания — дьявол.

— Ты поставил свою жизнью под удар, чтобы сказать мне это? Неужели ты думаешь, я не знаю, какой он дьявол?

— Сомневаюсь, что ты действительно понимаешь. Человек, который занимается финиковой рощей Нафанаила, сочувствует нашему делу. Он подслушал кое-что.

— Управляющий шпионит за Нафанаилом ради тебя?

— Послушай… мне надо торопиться. Твоя помолвка значит нечто большее, чем условия, записанные в контракте. У отца кое-чего нет, и нам это хорошо известно.

— У него нет земли, — кивнула я.

Едва ли не у каждого человека есть свой личный демон, ненасытный зверь, который грызет не переставая. Отцовским мучителем была мысль о владении землей. Его собственному отцу в Египте принадлежали внушительных размеров поля, на которых рос папирус, и по закону моему дяде Харану, старшему в семье, причиталась двойная доля, а отцу — всего одна. Однако же Харан — тот самый жестокий родич, отославший Йолту к терапевтам, — добился для младшего брата места при дворе отца Антипы, царя Ирода Великого, подальше от Египта. Моему отцу тогда исполнилось всего восемнадцать, он был слишком молод и доверчив, чтобы распознать обман. В его отсутствие Харан обошел закон и завладел и отцовской долей. Точь-в-точь история Иакова и Исава, только тут место украденного первородства принадлежало земельному наделу, сияющей отцовской мечте.

— Нафанаил явился к отцу, предлагая четверть своего имения, — продолжал Иуда.

— В обмен на меня?

— Нет, сестричка, о браке с тобой тогда никто не помышлял. — Иуда смотрел себе под ноги.

Нафанаил стремился достичь влияния во дворце и был готов отдать за это большую часть своей земли. Отец уже посулил ему место в совете, где бен-Ханания мог использовать свою власть в интересах богачей и снизить сумму выплачиваемых ими налогов. Если и этого будет недостаточно, отец пообещал, что склады Нафанаила станут хранилищем собранных со всей Галилеи налогов, а также дани, которую выплачивают римлянам. Таким образом Нафанаил превратится в самого богатого человека Галилеи после Антипы. Взамен отец получит то, чего страстно желает, то, что у него украли: право называться земледельцем.

— А как же я?

— Это отец придумал, чтобы ты была частью сделки. Уверен, не обошлось без матушки, которая зудела, чтобы он нашел тебе достойную партию, а тут подвернулся Нафанаил. Отец, видно, счел такой союз благом: Нафанаил богат, а совсем скоро их соглашение принесет ему все привилегии правящего класса.

— Так это придумал отец!

— Мне очень жаль.

— Обручения теперь не избежать. Контракт подписан. Деньги за невесту уплачены. Развода не предвидится, хотя я пыталась оскорблять жениха всеми возможными способами… — Я смолкла, сообразив, что даже самое гадкое поведение не имеет значения. Из-за договора с отцом Нафанаил никогда не отпустит меня. — Помоги мне, Иуда! — взмолилась я. — Пожалуйста, сделай что-нибудь. Я не вынесу этого брака.

Он выпрямился.

— Я дам Нафанаилу повод расторгнуть помолвку. Сделаю все, что смогу, клянусь, — пообещал он. — А сейчас мне пора. Уходи первой, только убедись, что солдат, которого я заметил по дороге сюда, не болтается где-нибудь поблизости. Я выйду через заднюю калитку нижнего двора. Если путь свободен, пой ту же молитву, с которой ты пришла сюда.

— Надо притвориться, что я совершила ритуал, — заметила я. — Отвернись, пока я буду раздеваться.

— Быстрее, — поторопил он меня.

Я скинула тунику и шагнула в прохладную воду, потом погрузилась в нее с головой, расколов отражение Иуды на тысячи черных капель. После я наскоро обтерлась.

— Храни тебя Господь, — благословила я брата, поднимаясь по ступеням.

Я шла к дому, напевая молитву. Сердце мое было разбито.

XXI

Однажды утром, через три дня после встречи с Иудой, мне привиделся лист финиковый пальмы. Сон ли это был? Я села в кровати, подушки свалились на пол. Лист тянулся ко мне скрюченными, деформированными черно-зелеными пальцами. Я никак не могла выбросить его из головы.

Поднялся ветер, скоро должны были зарядить дожди. О крышу стукнулась лестница. Во дворе гремели сковородками.

Было еще рано, когда кто-то забарабанил в парадную дверь, словно явился по неотложному делу. Выскользнув из комнаты, я перегнулась через перила и увидела отца, торопливо пересекающего вестибюль. Мать вышла на балкон и встала рядом со мной. Поднялась тяжелая щеколда, застонала кедровая дверь, а потом я услышала голос отца:

— Нафанаил, из-за чего такой переполох?

Мать повернулась ко мне, словно визит был затеян ради меня:

— Ступай приведи волосы в порядок.

Я и ухом не повела. Если мой нареченный желает меня видеть, постараюсь выглядеть хуже некуда.

Нафанаил с побитым видом тяжело зашагал к атриуму. Он был без головного убора, роскошная одежда выглядела потрепанной и грязной. Нафанаил метал гневные взгляды по сторонам. Состояние его было столь странным, что мать ахнула. Отец поплелся за ним.

Бен-Ханания обернулся и поманил кого-то у себя за спиной, и меня накрыло предчувствие надвигающейся катастрофы. Я словно была птицей, к которой несется камень, выпущенный из пращи. Теперь мне удалось как следует рассмотреть спутника Нафанаила. Судя по одежде, это был работник. Он нес в руках ветку финиковой пальмы, обугленную до такой степени, что от нее отваливались куски. Он швырнул ее к ногам отца. Ветка со стуком приземлилась, осыпая каменные плиты дождем черного пепла. К балкону поплыл запах дыма.

«Что бы ни случилось, это дело рук Иуды», — подумала я.

— Некий злодей намеренно поджег мои финиковые пальмы, — заговорил Нафанаил. — Половина рощи сгорела. Оливковые деревья не пострадали только потому, что я сообразил поставить дозорного, который вовремя поднял тревогу.

Отец перевел взгляд с ветки на гостя:

— И ты не придумал ничего разумнее, чем колотить в мою дверь и бросать доказательства мне под ноги? — Он, похоже, искренне не понимал, чем прогневил будущего зятя.

Нафанаил, этот коротышка, чья голова едва доходила отцу до щеки, сделал шаг вперед с видом надутого праведника. Теперь и отец узнает, кто виноват, потому что Нафанаил знал, я видела это. В памяти возникло серьезное лицо Иуды в микве.

— Рука твоего сына держала факел! — проревел Нафанаил. — Поджог устроил твой Иуда вместе с Симоном бар-Гиорой и его разбойниками.

— Нет, это ошибка! — вскрикнула мать, и мужчины подняли головы. Только тут Нафанаил увидел меня: он и не догадывался, что я здесь, но теперь даже издалека было заметно отвращение, которое я у него вызывала.

— Оставьте нас, — приказал отец, но мы, конечно, не послушались, лишь отошли от перил и напрягли слух. — Ты сам его видел? Точно он, ты уверен?

— Я собственными глазами наблюдал за тем, как он опустошает мой сад. К тому же твой сынок не дал мне усомниться. Он орал: «Смерть подлецам и богатеям! Смерть Ироду Антипе! Смерть Риму!» — Голос Нафанаила сорвался на крик: — «Я Иуда бен-Матфей!»

Я набралась храбрости подкрасться к самому краю балкона. Отец стоял спиной к Нафанаилу, пытаясь совладать с собой. Нет ничего хуже для женщин, чем быть отвергнутой, для мужчины же нет ничего страшнее позора, а сейчас отец погрузился в него с головой. Мне стало его жаль.

Когда он снова повернулся, его лицо напоминало маску. Он принялся расспрашивать Нафанаила о каждой детали: сколько человек тот видел, в котором часу они появились, на лошадях или пешком, в какой стороне скрылись. Пока он выяснял подробности, место стыда занял гнев.

— Есть причина, по которой Иуда из кожи вон лезет, называясь твоим сыном, — продолжал Нафанаил. — Он хочет навлечь на тебя немилость Ирода Антипы. Если это случится, Матфей… если ты потеряешь влияние на Антипу и не сможешь исполнять условия нашего договора, тогда к чему мне все это?

Неужто Нафанаил угрожает разорвать помолвку? О, Иуда, как ты умен! Конечно, Антипа не потерпит такого поведения от сына своего советника. Это вобьет клин между тетрархом и его подручным, лишит отца возможности выполнить свою часть сделки!

— Иуда мне не сын, — подал голос отец. — Не моя плоть и кровь: он приемыш, взятый из семьи жены. С этого дня он мой враг. Чужой мне. Если придется, я объявлю об этом перед самим тетрархом Антипой.

Мне было страшно взглянуть на мать.

— Я прослежу, чтобы его наказали, — продолжал отец. — Ходят слухи, что Симон со своими людьми укрылся на горе Арбель. Я пошлю солдат прочесать каждую расщелину, перевернуть каждый камень.

Работник рядом с Нафанаилом, тот, что принес ветвь, нервно поежился. «Пусть он окажется соглядатаем Иуды. Пусть предупредит брата», — мысленно взмолилась я.

Отец постарался на славу, усмиряя Нафанаила. Боюсь, даже хватил лишку. После ухода бен-Ханании отец удалился к себе в кабинет, а мать затащила меня в родительские покои. Когда дверь за нами закрылась, начался допрос.

— Зачем Иуде понадобилось совершать этот ужасный поступок? — кричала мне мать. — Зачем он назвал свое имя? Разве он не понимает, что настраивает Ирода Антипу против твоего отца? Неужели Иуда хотел наказать Матфея ценой собственной жизни?

Я молчала в надежде, что скоро она оправится от потрясения и тревоги, поток вопросов иссякнет и все будет кончено.

— Ты виделась с Иудой? Это ты его подговорила?

— Нет. — Ответ последовал слишком быстро. Ослушание удавалась мне куда лучше, чем заметание следов.

Мать закатила мне оплеуху.

— Матфею не следовало потакать тебе. Больше никаких прогулок по холмам с Лави! До церемонии ты не покинешь пределы дома.

— Если она состоится, — парировала я.

Она подняла руку и ударила меня по другой щеке.

XXII

В тот же день, когда последние неяркие лучи заката ложились на долину, мы с Йолтой вновь поднялись на крышу. На щеках у меня алели следы материнских пощечин. Тетя провела по ним кончиком пальца.

— Иуда говорил тебе, что собирается сжечь рощу Нафанаила? — спросила она. — Ты знала?

— Он поклялся расторгнуть мою помолвку, но я не думала, что он зайдет так далеко. — Я понизила голос: — Хоть и радуюсь тому, что он сделал.

По вечерам уже холодало. Йолта нахохлилась, словно птица, и закутала сгорбленные плечи шарфом.

— Объясни мне, как тебе поможет уничтожение фиников?

Тогда я рассказала ей о сделке между отцом и Нафанаилом.

— Понимаю. Иуда рассчитывает, что отец потеряет благосклонность Антипы и Нафанаил расторгнет соглашение. Да, хитро задумано.

Впервые я ощутила привкус надежды. Но потом сглотнула, и надежда испарилась. Я думала о желании, записанном в чаше, о своем лице внутри крошечного солнца. Я цеплялась за эти образы, которые могли спасти меня, сама не знаю как, и все же сомнения не отпускали.

Я так отчаянно нуждалась в помощи, что рассказала Йолте о видении с диском.

— Ты думаешь, это знак, что я смогу избежать этого брака и мои мечты осуществятся? — Я замерла в ожидании ответа. Ярко светила луна. Крыша, небо и дома, теснящиеся на улице, словно стали стеклянными.

— Неисповедимы пути Господни.

Йолта была настроена скептически, что явствовало не только из уклончивости сказанных слов, но также из того, как она скривила рот, произнося их.

— Разве подобное видение предрекает жизнь в безвестности и печали в доме Нафанаила? Нет, оно должно вселять надежду, — настаивала я.

Тетя выразительно посмотрела на меня. Ее зрачки сжались в крошечные темные точки.

— Твое видение будет значить все, что тебе захочется. В нем заключен тот смысл, который ты в него вложишь.

Я уставилась на тетку, сбитая с толку и встревоженная:

— Зачем Господу посылать мне видение, если в нем нет иного смысла, кроме того, что я сама вложу?

— А если смысл в том, чтобы заставить тебя саму искать ответ?

Как же зыбко, как смутно.

— Но… тетя, — только и промямлила я.

Дано ли нам предугадать пути Господни? Действительно ли предопределена наша судьба, судьба избранного им народа, или мы сами должны вложить смысл в происходящее? Возможно, все устроено не так, как я думала. Абсолютно все: небеса, бескрайняя черная громадина, и сияющий, но хрупкий мир. Слова Йолты разрушили мою уверенность в Господе и его деяниях. Она не выдержала и дала трещину.

XXIII

Когда на куске полотна оставалось всего два пластины, мы с Лави вопреки материнскому запрету выскользнули из дома и направились к пещере, где я зарыла свитки. Небо, серое и тяжелое, хмурилось. Задувал ветер. Лави умолял меня не ходить, однако я уговорила его: помня, какое значение он придает всяким знамениям, рассказала, будто видела во сне, как гиена выкопала мои сокровища, и мне необходимо убедиться, надежно ли они спрятаны. Это была бесстыдная ложь. Я действительно беспокоилась о своих записях и чаше, но в пещеру меня тянуло по другой причине: я надеялся увидеть Иисуса.

Я добралась до места к тому же часу, когда в прошлый раз подглядывала за его молитвой, побродила по прогалине, заглядывая за высокие камни, затем осмотрела пещеру. Ни намека на его присутствие.

Проверив для вида тайник, я застыла рядом с Лави, вглядываясь в небо. Солнце так глубоко спряталось в облака, что мир почернел.

— Надо возвращаться, — сказал Лави, — пора.

Он принес с собой небольшой пальмовый лист, чтобы защититься от дождя. Я смотрела, как слуга разворачивает лист, и на душе у меня было темным-темно, словно грустное, набрякшее слезами небо оказалось у меня внутри.

Лави был прав, нам стоило поспешить: начавшись, дождь может лить часами. Я накинула плащ на голову, а потом подняла глаза и посмотрела в сторону рощи — и он был там, шел между деревьями. Он двигался быстрым шагом, поглядывая на тучи. В тусклом свете его туника превратилась в белое пятно. Упали первые капли дождя. Они шлепались на камни, на макушки деревьев, на покрытую жесткой коркой землю, от которой потянуло запахом пробуждаемой жизни. Когда Иисус побежал, я отступила в тень. Лави тоже заметил его. Лицо слуги напряглось, он крепко сжал зубы.

— Он не причинит нам зла, — сказала я Лави, — я его знаю.

— Так он тоже был в вашем сне, да?

Несколько секунд спустя дождь превратился в густой, стрекочущий рой саранчи. Иисус влетел в пещеру. Вид у него был такой, словно он вынырнул из моря: с одежды стекала вода, темные намокшие завитки волос липли к щекам. Инструменты в кожаном поясе позвякивали.

При виде нас он вздрогнул и спросил:

— Можно разделить с вами убежище или мне лучше поискать другое укрытие?

— У холмов нет хозяев, — ответила я, стягивая плащ с головы. — А если бы и были, я не так жестокосердна, чтобы отправлять тебя обратно под ливень.

Он узнал меня. Его взгляд скользнул на мои сандалии.

— Больше не хромаешь?

Я улыбнулась ему:

— Нет. Надеюсь, солдат Ирода Антипы тебя не задержал?

Он скривился в широкой ухмылке:

— Нет, я бегаю быстрее.

Прямо над нашими головами загрохотало. Всякий раз, когда гром сотрясал небо, женщины говорили: «Господи, сохрани меня от гнева Лилит». Но я никогда не могла произнести эти слова. Вместо них я бормотала: «Господи, благослови этот рев». Именно эту фразу и шептали сейчас мои губы.

— Шалом, — обратился Иисус к Лави.

Тот ответил на приветствие, а потом отошел от нас к стене и опустился на корточки. Его угрюмость удивила меня. Очевидно, юношу задело, что я солгала ему о гиене, что заговорила с незнакомцем, что заставила тащиться сюда.

— Это мой слуга, — объяснила я и тут же пожалела, что привлекла внимание к разнице в нашем положении. — Его зовут Лави, — добавила я, надеясь сгладить впечатление. — А мое имя Ана.

— Я Иисус бен-Иосиф, — назвался он, и его лицо на секунду омрачилось.

Возможно, виной тому была моя кажущаяся заносчивость, или неловкость от неожиданной встречи, или что-то в самом его имени, — я не знала.

— Хорошо, что наши пути вновь пересеклись, — сказала я. — Спасибо, что был так добр ко мне тогда на рынке. Не очень-то хорошо тебя вознаградили за отзывчивость. Надеюсь, голова не сильно пострадала.

— Всего лишь царапина, — улыбнулся он, потирая лоб, на котором блестели крошечные капли. Он отер лицо плащом, промокнул шерстяной тканью волосы, но не пригладил их, оставив в беспорядке, и пряди топорщились, словно молодые побеги. В нем было что-то от мальчишки, и в груди у меня опять затрещали раскаленные искры.

Он шагнул ко мне, подальше от моросившего дождя.

— Ты каменотес? — спросила я.

Он коснулся шила, висевшего у него на поясе:

— Отец был плотником. И каменотесом. Я перенял его ремесло. — Его черты на миг исказило горе, и я догадалась, что дело все-таки в имени, которое он произнес. Иосиф. Из-за него затуманились печалью эти глаза. Так, значит, по отцу он читал в тот день поминальную молитву.

— А ты решила, что я сортирую пряжу? — поддразнил он меня, поспешив скрыть свою печаль.

— Ты, кажется, преуспел в этом занятии, — подыграла я, и на губах у него промелькнула улыбка, которую я видела раньше.

— Я провожаю на рынок сестру Саломею, когда у меня нет другой работы. Я научился разбираться в пряже, поскольку слишком часто имею с ней дело. Но братья превзошли меня, ведь это они обычно составляют компанию Саломее. Нечего ей делать одной на дороге через долину.

— Так ты из Назарета?

— Да. Делаю дверные перемычки, стропила и мебель, но куда мне до отца. С тех пор, как он умер, у меня мало заказов. Теперь приходится ходить в Сепфорис, наниматься в работники к Ироду Антипе.

Не удивительно ли, что он держится со мной столь свободно? Ведь я женщина, незнакомка, дочь богатого человека, который симпатизирует римской власти, а он и не пытается сохранять дистанцию.

Иисус скользнул взглядом по пещере.

— По дороге я иногда останавливаюсь здесь, чтобы помолиться. Обычно… это довольно пустынное место. — Он рассмеялся, и я узнала тот же веселый смех, который уже слышала на рынке, и засмеялась в ответ.

— Ты работаешь на строительстве амфитеатра Ирода Антипы? — продолжила я расспросы.

— Добываю камень в каменоломне. Когда мы вырубим нужное количество и работников перестанут нанимать, пойду в Капернаум, присоединюсь к рыбакам на Галилейском море, а потом продам свою часть улова.

— Вижу, ты на все руки мастер: и плотник, и каменщик, и сортировщик пряжи, и рыбак.

— Все это я, — отвечал он, — но никакому из этих ремесел я не принадлежу.

Я подумала, что, возможно, его тоже обуревают запретные желания, но не стала выпытывать, боясь зайти слишком далеко. Вместо этого я вспомнила об Иуде и сказала:

— Ты не против работать на Антипу?

— Я против того, чтобы моя семья голодала. И это беспокоит меня куда сильнее.

— Ты вынужден кормить сестру и братьев?

— И мать, — добавил он.

О жене ни слова.

Он расстелил на земле свой мокрый плащ и жестом пригласил меня сесть. Устроившись, я бросила взгляд в сторону Лави, который, видимо, успел заснуть. Иисус опустился на землю на почтительном расстоянии, скрестил ноги по-турецки и обратил лицо к выходу из пещеры. Довольно долго мы молча смотрели на дождь, на беснующееся небо. Его близость, его дыхание, чувства, бурлящие во мне, — все это вызывало во мне восторг, как и наше одиночество вдвоем в этом забытом людьми месте посреди бушующего мира.

Он нарушил тишину, задав вопрос о моей семье. Я объяснила, что отец приехал из Александрии, поступив к Ироду Антипе главным писцом и советником, что мать родилась в Иерусалиме в доме торговца тканями. Я призналась, что только тетя скрашивает мое одиночество. Но не упомянула о том, что мой брат — беглый преступник, а неприятный человек, которого Иисус видел со мной на рынке, — мой жених. Мне очень хотелось рассказать о моих записях, закопанных неподалеку от того места, где мы сидели, о том, что я знаю грамоту, сама делаю чернила, умею складывать слова, собираю забытые истории, — но эти тайны я тоже сохранила при себе.

— Что привело тебя за город в первый день дождей? — поинтересовался он.

«Ты, все дело в тебе», — но разве можно в таком признаться? Вместо этого я сказала:

— Я часто гуляю по холмам. Сегодня утром я поступила необдуманно: понадеялась, что дожди начнутся еще не сегодня. — По крайней мере, это было правдой хоть отчасти. — А ты? Ты приходишь сюда помолиться? Если так, боюсь, я нарушила твои планы.

— Я не против. Думаю, что и Господь тоже. В последнее время ему от меня не много пользы. Я постоянно терзаю его своими вопросами да сомнениями.

Мне вспомнился разговор с Йолтой на крыше и сомнения в Господе, которые мучили меня с тех пор.

— Думаю, если ты честен, в сомнениях нет греха, — тихо сказала я.

Он повернулся ко мне, и я заметила, что взгляд его переменился. Удивился ли Иисус, что девушка осмелилась наставлять набожного еврея в тонкостях веры? Разглядел ли он меня, Ану, фигурку на дне чаши для заклинаний?

В животе у него заурчало. Он вытащил из рукава мешок и достал лепешку. Разделив ее на три равные части, он протянул одну мне, а другую — проснувшемуся Лави.

— Собираешься преломить хлеб с женщиной и гером[9]?

— С друзьями, — чуть заметно усмехнулся он.

Я решилась улыбнуться в ответ и почувствовала, что между нами на секунду установилась молчаливая связь. Проклюнулся первый крошечный росток нашей любви.

Мы жевали лепешку. Я помню ее ячменный вкус на языке, вкус простой крестьянской пищи. И еще помню печаль, которая охватила меня, когда дождь стих.

Иисус подошел к выходу из пещеры и взглянул на небо:

— Скоро будут нанимать работников в каменоломни. Мне пора.

— Пусть эта встреча будет не последней, — сказала я.

— Пусть Господь пошлет нам много встреч.

Я смотрела, как он торопливо шагает через рощу.

От меня он никогда не услышит, что наша встреча в тот день не была случайной. Я никогда не раскрою ему правду о том, что подсматривала за ним, когда он молился. Я позволю ему думать, что рука Господа направляла нас друг к другу. Да и как знать? Мне вспомнились слова Йолты: неисповедимы пути Господни.

XXIV

Я вошла во дворец нарядно одетая и благоухающая, на руках у меня расцветали узоры, нанесенные хной, глаза были подведены сурьмой, браслеты из слоновой кости украшали запястья, серебряные цепочки змеились по лодыжкам. Голову венчала золотая диадема, которую окружали затейливо переплетенные косы. Платье украшали двадцать четыре драгоценных камня, как заповедано в Писании. Мать наняла лучшую мастерицу в Сепфорисе, чтобы та нашила самоцветы на пурпурную кайму, которая шла по вырезу и рукавам наряда. Я сгибалась под грузом украшений и обливалась потом, словно осел.

По ступеням, которые вели прямиком в большой зал, мы поднимались под балдахином. Порывы ветра были так сильны, что четверо слуг с трудом удерживали над нами полог. Моя помолвка пришлась на день не только унылый, но и дождливый. Я поднималась по широкой каменной лестнице следом за родителями, спотыкаясь на каждом шагу. Йолта поддерживала меня за руку. Тетя проследила, чтобы я выпила полную чашу неразбавленного вина, прежде чем выйти из дома, отчего все вещи вокруг словно бы обросли шерстью, а несчастье обернулось мелким жалобным нытьем.

Когда два дня назад мы с Лави вернулись из пещеры, мать, по своему обыкновению, яростно набросилась на нас. Беднягу Лави отослали на крышу разгребать залежи птичьего помета. Я же отправилась прямиком к себе в комнату, от которой тете было велено держаться подальше.

Йолта и ухом не повела. Она пробиралась ко мне поздно ночью с чашами вина и финиками и слушала мой рассказ о встрече с Иисусом. Я не находила себе покоя с тех пор, как увиделась с ним, и всякий раз перед сном грезила, что он идет ко мне сквозь пелену дождя.

На колоннах в парадном зале горели факелы, стены щедро украшали фрески с изображением гирлянд из фруктов и цветов, переплетенных лентами. Большую часть пола покрывала мозаика из крошечных кусочков белого мрамора, черной пемзы и синего стекла, которые складывались в великолепные фигуры. Там были рыбы, дельфины, киты и морские драконы. Опустив взгляд, я обнаружила, что стою на большой рыбине, заглатывающей маленькую. Еще чуть-чуть — и я смогла бы расслышать свист, с которым рыбий хвост рассекает воздух. Я изо всех сил старалась сдержать восторг, но это было невозможно. Опьяненная и потрясенная, я скользила по мозаике, словно по волнам. Только позже я сообразила, что еврей Ирод Антипа нарушил вторую заповедь с таким нахальством, от которого у меня перехватило дыхание. Он сотворил целое море кумиров. Отец однажды обронил, что наш тетрарх учился в Риме и провел там годы, утоляя жажду прекрасного этим городом. Теперь тетрарх подражал тому миру в своем дворце, сделав его тайным святилищем Рима, который простому набожному еврею никогда не доведется увидеть.

Рядом со мной из ниоткуда возникла мать:

— Ты будешь дожидаться церемонии в отдельных покоях. Нафанаил не должен тебя видеть, пока не придет время. Это недолго.

Она взмахнула рукой, и седовласая служанка повела меня за собой. Мы прошли вдоль портика, мимо крыла, в котором располагались римские бани, и поднялись по лестнице на второй этаж, в спальню, где не было ни фресок, ни мозаик. Она была отделана золотистыми панелями из терпентинного дерева.

— Итак, вот и агнец на заклание пожаловал, — произнес чей-то голос по-гречески.

Я обернулась. Рядом с большой кроватью, застеленной шелковыми покрывалами переливающихся цветов, стояла смуглая, похожая на призрак женщина. Ее черные волосы струились по спине, словно пролитые чернила. Должно быть, Фазелис, жена Антипы. Всей Галилее и Перее было известно, что ее отец, Арета, царь набатеев, вступил в сговор с отцом Ирода Антипы, чтобы устроить брак детей и таким образом положить конец приграничным стычкам.

По слухам, Фазелис, которой тогда едва сравнялось тринадцать, порезала себе руки и проплакала три дня и три ночи, узнав, какая судьба ее ждет.

Ее присутствие на мгновение лишило меня дара речи. От алого платья и золотой накидки захватывало дух, и в то же время мне стало жаль Фазелис, игрушку в руках двух мужчин.

— Ты не говоришь по-гречески или просто слишком робка, чтобы отвечать мне? — В тоне слышалась насмешка, словно я забавляла ее.

Ее слова ударили меня, словно пощечина, и я пришла в себя.

Чувство потери и гнев поднялись во мне. Мне хотелось прокричать ей в лицо, что я помолвлена с человеком, которого презираю, и он платит мне той же монетой. Я едва могу надеяться на встречу с человеком, которого люблю. Я не знаю, что стало с моим братом. Моя жизнь принадлежит словам, однако же мои истории похоронены в земле. Мое сердце ноет, словно выбранные пшеничные плевелы, а она говорит со мной, будто я слабая или глупая.

Пусть она супруга тетрарха, мне все равно.

— Я не агнец! — пророкотала я.

Всполох пламени мелькнул в ее глазах.

— Вижу.

— Ты говоришь с такой снисходительностью, будто между нами есть разница.

— Просвети меня. Пожалуйста. Почему же между нами нет разницы? — Она опять насмехалась надо мной.

— Тебя выдали замуж силком точно так же, как теперь и меня. Разве наши отцы не воспользовались нами в своих корыстных интересах? Мы обе товар, которым можно торговать.

Она подошла ко мне в ароматном облаке нарда и корицы. Волосы у нее развевались, бедра покачивались. Я вспомнила рассказ матери о том завораживающем танце, который Фазелис исполняла, чтобы потешить гостей. Как бы мне хотелось посмотреть на него! Я испугалась, что она собирается дать мне пощечину за дерзость, однако заметила, что взгляд царевны смягчился.

— Когда я в последний раз виделась с отцом семнадцать лет назад, он горько плакал, умоляя простить его за то, что посылает меня в эту пустыню. Он уверял, что им двигали благородные побуждения, но я плюнула на пол перед ним. Никогда не прощу, что он любил свое царство больше, чем дочь. Он сосватал меня за шакала.

Тут я поняла, чем мы отличаемся: отец Фазелис выторговал за нее мир для своего народа. Мой променял дочь на кусок земли для себя.

Она улыбнулась, и на этот раз без издевки.

— Будем друзьями, — сказала она, беря меня за руку. — Не из-за наших отцов или общего несчастья. Будем друзьями, потому что ни ты, ни я не агнец. — Она наклонилась к самому моему уху: — Когда твой жених станет повторять слова благословения, не смотри на него. Не смотри на отца. Загляни в себя.

В тусклом свете факелов мы стояли посреди глади мозаичного моря — я, мои родители, Йолта, Ирод Антипа, Фазелис, рабби Шимон бар-Йохай, Нафанаил, его сестра Зофер и по меньшей мере две дюжины других причудливо причесанных людей, чьих имен я не знала, да и не очень-то хотела знать. Подошвы моих сандалий попирали чешуйчатую спину свирепого морского дракона.

Я никогда не видела Антипу вблизи. Он выглядел ровесником отца, но был более грузен, с выпирающим животом. Умащенные маслом волосы закрывали ему уши, выглядывая из-под нелепой короны, напоминающей перевернутый вверх дном позолоченный котелок. Мочки ушей оттягивали серебряные кольца разного размера, некоторые очень большие. Глаза у него были крошечные, словно финиковые косточки, слишком маленькие для такого лица. Я нашла его отвратительным.

Старый раввин прочел из Торы: «Нехорошо быть человеку одному», а потом произнес слова обряда:

Негоже человеку быть одному.

Негоже человеку без жены вести хозяйство.

У человека без жены да не будет потомства.

Негоже человеку быть без жены, хозяйства и потомства, ибо он нарушает завет Господа.

Долг человека — жениться.

Раввин говорил устало и формально. Я не смотрела на него.

Отец огласил брачный контракт, за этим последовала символическая выплата выкупа за невесту, который перешел из рук Нафанаила в отцовские. Я не смотрела на них.

— Подтверждаешь ли ты непорочность твоей дочери? — спросил раввин.

Я резко вскинула голову. Интересно, начнут ли они теперь обсуждать розовые с коричневым складки кожи у меня в промежности? Нафанаил ухмыльнулся, предвещая бедствия, которые поджидали меня в спальне. Отец помазал раввина елеем в знак моей чистоты. Я наблюдала за происходящим. Мне хотелось, чтобы они увидели презрение, разлитое на моем лице.

Не могу описать, как выглядел Нафанаил, когда читал благословение жениха, потому что не удостоила его даже взглядом. Я не сводила глаз с мозаики, представляя себя где-то очень глубоко под водой. «Я не агнец. Не агнец…»

В пиршественном зале Ирод Антипа удобно устроился на роскошном ложе, подперев голову левой ладонью. Остальные выжидали, гадая, кто же займет место по левую и правую руку от него у центрального стола триклиния, а кого поведут к унылым и тесным скамьям, расставленным у дальних концов других столов. Место в пиршественном зале служило единственным и самым верным мерилом благосклонности тетрарха. Всех женщин, в том числе и Фазелис, собрали за отдельным столом, который находился в самом конце зала, даже дальше, чем столы горемык и неудачников. Тем, кому фортуна не улыбнулась, — впрочем, как и нам, женщинам, — подавали более грубые блюда и менее изысканные вина.

Отцу обычно доставалось почетное место справа от Ирода. Он часто хвалился этим, хотя куда реже, чем мать, которая, видно, считала, что разделяет с мужем славу и могущество. Я взглянула на отца, стоявшего рядом с Нафанаилом. Он ждал приглашения, раздуваясь от спеси. И почему он так уверен в себе? Его сын примкнул к врагам Антипы и совершил публичный акт измены. Весь город судачил о выходках Иуды, и мне с трудом верилось, что они остались совершенно незамеченными тетрархом. Конечно же, нет. Отец отвечает за грехи сына точно так же, как сын — за грехи отца. Разве не Антипа приказал однажды своему солдату отрубить руку человеку, чьего сына уличили в воровстве? Неужели мой отец действительно считал, что в его случае последствий не будет?

Меня поражало, что Иудино бунтарство до сих пор никак не сказалось на карьере отца. Однако теперь мне пришло в голову, что тетрарх выжидает, собираясь нанести удар в самый неожиданный момент, чтобы сильнее унизить отца. Лицо матери исказилось от беспокойства, и я поняла, что мы думаем об одном и том же.

Мы наблюдали за гостями, которых одного за другим провожали к столам, пока лишь четыре места не остались свободными: два вожделенных — рядом с Антипой и два позорных — в самом конце зала. Лишь четверо гостей все еще ждали приглашения: отец, Нафанаил и двое незнакомых мне мужчин. На лбах у них выступили бисеринки пота. Отец, однако же, не выказывал ни малейших признаков тревоги.

Антипа кивком велел Хузе, своему домоправителю, проводить отца и Нафанаила на почетные места. Нафанаил стиснул руку отца, таким образом подтверждая заключенный ими союз. Отец по-прежнему обладал властью. Их договору ничто не угрожало. Я повернулась к Йолте и увидела, что она нахмурилась.

Женщины приступили к еде. Они болтали и хохотали, запрокинув голову, но у меня не было ни аппетита, ни желания веселиться. Трое музыкантов играли один на флейте, другой на цимбалах, а третий на лире. Перед ними извивалась босоногая танцовщица, моя ровесница, выделывая всевозможные па, а ее шоколадные груди торчали, словно шляпки грибов из земли.

«Прошу вас, силы небесные, не благоприятствовать моему обручению. Пусть оно будет расстроено любым способом, который изберет Господь. Избавьте меня от Нафанаила бен-Ханании. Да будет так».

Написанное мной проклятие обрело голос, который повторял его снова и снова внутри меня. Но я уже не верила, что Господь услышит меня.

Антипа с трудом поднялся со своего ложа. Музыка стихла, смолкли голоса. Отец чуть заметно ухмыльнулся.

Хуза позвонил в маленький медный колокольчик. Раздался голос тетрарха:

— Да будет вам известно, что мой советник и главный писец Матфей неутомим в поисках моих врагов. Сегодня он передал мне двух зелотов, самых закоренелых мятежников, замешанных в преступлениях против меня и Рима.

Он повернулся, вскинул руку в театральном жесте и указал в сторону двери, заставив всех присутствующих устремить взоры в том же направлении. Перед нами стоял Иуда. Он был обнажен по пояс, ссадины от хлыста покрылись запекшейся коркой. Руки у него были связаны. Вокруг пояса вилась веревка, к другому концу которой был привязан еще один человек с совершенно бешеными глазами. Симон бар-Гиора, догадалась я.

Я вскочила, и брат повернулся ко мне, одними губами позвав: «Сестричка».

Я рванулась к нему, но Йолта перехватила мою руку, вынуждая опуститься на место.

— Ты ничем не поможешь, только навлечешь на себя неприятности, — шепнула она мне.

— Вот они, враги Ирода Антипы! — крикнул Хуза.

Солдат ввел спотыкающихся бунтовщиков в зал. По всей видимости, зрелище должно было нас позабавить. Пленников протащили по всему пиршественному залу под аккомпанемент рыданий моей матери. Мужчины осыпали мятежников оскорблениями. Я положила руки на колени и сосредоточенно уставилась на них.

Зазвонил колокольчик. Шествие остановилось. Антипа развернул свиток, написанный, вероятно, рукой моего отца, и прочел:

— Сегодня, девятнадцатого числа месяца мархешвана, я, Ирод Антипа, тетрарх Галилеи и Переи, приговариваю предателя Симон бар-Гиору к казни мечом, а Иуду бен-Матфея, повинного в тех же преступлениях, — к заключению под стражу в крепости Махерон в Перее, сохранив ему жизнь в знак особой милости к его отцу, Матфею.

«А ведь отец поступил не так уж чудовищно, отдав Иуду в руки Антипы, — пронеслось у меня в голове. — Он хотел спасти сына от неминуемой смерти». Но на самом деле все было совсем не так, и я сама это знала.

Мать повалилась на стол, словно небрежно сброшенный плащ, ее коса угодила в чашу с засахаренным миндалем. Перед тем, как Иуду увели, я бросила на него взгляд, гадая, доведется ли нам свидеться вновь.

XXV

На Сепфорис обрушилась лихорадка. Сошла с небес, накрыла невидимой пеленой, сокрушая неправедных. Говорят, Господь всегда карает свой народ, насылая то чуму, то горячку, поражая то проказой, то параличом, то фурункулами. Но разве возможно, чтобы болезнь не тронула отца и обрушилась на Йолту?

Мы с Лави протирали ей лицо прохладной водой, умащивали маслами руки, смазывали губы галаадским бальзамом. Однажды ночью в бреду она села в постели, прижала меня к себе и несколько раз повторила: «Хая, Хая».

— Это я, Ана, — ответила я, но тетя лишь погладила меня по щеке и опять назвала Хаей. Хая значит жизнь, и я решила, что всему виной лихорадка, из-за нее Йолта просит жизнь не покидать ее, или она попросту приняла меня за кого-то другого. Я не придала серьезного значения этому случаю, однако сохранила его в памяти.

Вся жизнь в городе остановилась, словно ладонь сжалась в кулак. Отец не отваживался ходить во дворец. Мать сидела у себя. Шифра нацепила ожерелье из иссопа, Лави же носил на поясе талисман из львиной шерсти. Днем и ночью я взбиралась на крышу, чтобы поглядеть на звезды и на дождь, послушать пение птиц. Я видела, как несут по улице мертвые тела, которым суждено было лежать запечатанными в пещерах за городом, пока плоть не сойдет с костей и их не соберут в оссуарий.

«Не гневи Господа», — предостерегала мать. Можно подумать, Господь, заметив меня на крыше, вспомнит о моих проступках и поразит болезнью. Часть меня почти желала этого. Горе и чувство вины, которые охватывали меня при мысли об Иуде, были так велики, что иногда я задумывалась, не желанием ли подхватить лихорадку и умереть, лишь бы избавиться от душевной боли, вызваны мои вылазки на крышу. На следующий день после моего ужасного обручения брата отправили в Махерон. Отец объявил об этом за вечерней трапезой, запретив произносить имя Иуды в нашем доме.

Родители объявили друг другу войну, не обменявшись ни единым словом. Всякий раз, когда отец выходил из комнаты, мать подскакивала к порогу и плевала туда, где секундой ранее была его нога. Она верила, что болезнь станет возмездием Антипе и отцу. Ждала, что Господь поразит их насмерть. Но так и не дождалась.

Однажды днем в нашу дверь постучал нарочный. Мы только собрались в парадном зале и приступили к обеду, который теперь состоял из сушеной рыбы и хлеба, потому что мать запретила Шифре и Лави ходить на рынок. Конечно же, не могло быть и речи о том, чтобы впустить постороннего в дом. Лави велели выслушать сообщение у дверей. По возвращении он бросил короткий взгляд в мою сторону, но я не поняла, что он хотел мне сказать.

— Ну, что еще? — спросила мать.

— Новости из дома Нафанаила бен-Ханании. Он пал жертвой лихорадки.

Сердце у меня заколотилось. Затем нахлынула волна облегчения, смешанного с надеждой и радостью. Я опустила голову и уставилась себе на колени, так как боялась расплыться в улыбке и выдать свои чувства.

Покосившись в сторону матери, я увидела, что она оперлась локтями о треножник и зарылась лицом в ладони.

Отец побледнел, лицо у него стало мрачным. Я бросила заговорщический взгляд в сторону Йолты, встала, поднялась к себе и закрыла дверь. Только чувство вины помешало мне пуститься в пляс от счастья.

Когда через две недели тот же посыльный прибыл с новостью, что Нафанаил выжил, я зарыдала, уткнувшись лицом в подушку.

С того самого разговора с тетей, который заронил в мою душу сомнение, пошатнулась моя прежняя вера. Меня одолевали всевозможные вопросы. Вмешался ли Господь, пощадив Нафанаила, чтобы я все-таки сочеталась с ним браком, или своим исцелением бен-Ханания обязан удаче и крепкому организму? Взаправду ли Господь наслал горячку на тетю, чтобы наказать ее, как утверждала моя мать? Означает ли выздоровление Йолты, что она раскаялась? А еще Иуда — неужто он заключен в тюрьму Иродом Антипой по воле Господней? И почему Господь не уберег Тавифу?

Я не могла больше верить в Господа карающего и спасающего.

В девять лет мне открылось тайное имя Бога: «Я есмь Тот, кто Я есмь». Тогда я решила, что никогда еще не слышала имени более истинного, более чудесного. Когда отец поймал меня за тем, что я произношу эти слова вслух, он схватил меня и плечи и встряхнул, запретив повторять имя Господа, потому что оно слишком священно, чтобы слетать с чьих-то губ. Однако же я не перестала думать об этом, и в те дни, когда я задавалась вопросом о природе божественного, я по многу раз выговаривала его: «Я есмь Тот, кто Я есмь».

XXVI

Фазелис позвала меня во дворец четвертого дня месяца тебета, не подозревая, что на это число приходится пятнадцатая годовщина моего рождения. Было еще далеко до полудня, когда у наших ворот показался солдат с посланием, написанным по-гречески на пластине из слоновой кости, выточенной так тонко, что она напоминала молочную пенку. Я никогда раньше не видела записи на слоновой кости. Я взяла пластину в руки. Свет дрожал на черных буквах, на каждом превосходно и точно выведенном слове, и я почувствовала, что меня одолевает прежнее желание: ах, вот бы писать снова… и на такой табличке!

4-го числа месяца тебета

Ана, надеюсь, ты пережила долгие и горестные недели лихорадки и заточения. Приглашаю тебя во дворец. Если ты сочтешь путешествие безопасным, оставь сегодня свою клетку ради моей. Мы проведем время в римских банях и возобновим наше знакомство.

Фазелис

Я вздрогнула. «Оставь свою клетку». С тех пор, как болезнь впервые появилась в городе, прошло полтора месяца. Только вчера молва донесла весть о ребенке, который заразился совсем недавно, однако лихорадка, по всей видимости, отступала. Похоронные процессии практически сошли на нет, открылся рынок, отец вернулся к работе, а Йолта, хоть и не вполне окрепшая, уже вставала с постели.

Была пятница, вечером начинался Шаббат, однако мать, не скрывая зависти, разрешила мне отправиться во дворец.

При свете дня мозаика на полу большого зала, изображающая морских существ, выглядела даже более великолепной. Иоанна, седовласая служанка Фазелис, оставила меня разглядывать пол, сама же отправилась на поиски госпожи. У меня снова возникло ощущение, что я стою на спинах рыб, а под ногами перекатываются волны, в то время как мир уносится в даль, недоступную моим глазам.

— Страсть моего мужа к римским мозаикам не имеет ни начала, ни конца, — раздался голос Фазелис.

Я не заметила, как она вошла. Я разгладила складки бледно-желтой туники и дотронулась до янтарной бусины на шее, вновь пораженная видом Фазелис. На ней было блестящее голубое платье, лоб украшала нитка жемчуга. Ногти на ногах были выкрашены кипером[10].

— Красиво, — сказала я, скользнув взглядом по волнам под ногами.

— Скоро у нас не останется ни одной плитки без изображения животного, птицы или рыбы.

— А тетрарха не беспокоит, что он нарушает еврейский закон, который запрещает подобные картины?

Не знаю, что заставило меня заговорить об этом. Возможно, дело было в страхе, который я испытала, нарисовав себя на дне чаши для заклинаний. Так или иначе, вопрос я задала необдуманно.

В ответ царевна рассмеялась высоким, щебечущим смехом.

— Это обеспокоит его только в том случае, если его поймают. Хоть Антипа и еврей, еврейские обычаи мало его заботят. Его влечет Рим.

— А ты? Тебе не страшно за него?

— Даже если толпа зелотов протащит моего мужа по улицам за нарушение закона, это ни капли меня не взволнует, покуда мозаики останутся в неприкосновенности. Я тоже нахожу их красивыми. И буду скучать по ним больше, чем по Антипе.

Ее глаза полыхнули огнем. Я попыталась прочесть, что написано на лице Фазелис. Под легким безразличием и беззаботностью, с которой она отрекалась от мужа, скрывалось страдание.

— Даже когда город горел в лихорадке, а подданные умирали, он заказал новую мозаику. Она будет еще более вызывающей, чем остальные. Мастер и сам боится браться за работу, — продолжала она.

— На ней будет изображение человека? — Ничего другого, что могло бы вызвать такое смятение, мне в голову не пришло.

— Лицо. Там будет лицо женщины, — улыбнулась Фазелис.

Мы спустились вниз к портику, потом — к баням. Слегка потянуло сыростью, запахло влажным камнем и ароматическими маслами.

— Ты уже бывала в римских банях? — спросила Фазелис.

Я отрицательно покачала головой.

— Я прихожу сюда каждую неделю, — продолжала она. — Это сложный, требующий времени ритуал. Говорят, римляне не отказывают себе в удовольствии посещать термы ежедневно. Если так, то, интересно, как у них нашлось время завоевать мир?

В раздевальне мы разделись донага, оставшись в одних полотенцах, и я последовала за Фазелис в тепидарий, где воздух мерцал от света ламп, расставленных в высоких нишах. Перво-наперво мы окунулись в бассейн с прохладной водой, затем улеглись на каменные столы, и две служанки принялись охаживать нас по рукам и ногам ветками оливы, втирать в спины масло, мять наши тела, словно они месили тесто. От этих странных манипуляций моя душа покинула тело и, вспорхнув, уселась на небольшой выступ прямо у меня над головой, где ее не мучили ни страхи, ни тревоги.

Однако в следующем зале блаженство закончилось. Влажный горячий воздух кальдария был так густ, что я с трудом дышала. Нас поджидали мучения геенны огненной. Я опустилась на твердый, скользкий пол, вцепилась в полотенце и принялась раскачиваться взад и вперед, чтобы не лишиться чувств. Обнаженная Фазелис тем временем безмятежно шла сквозь мглу. Ее волосы спускались ниже колен, полные груди напоминали спелые мускусные дыни. Мое собственное тело, хотя мне уже сравнялось пятнадцать, все еще оставалось по-мальчишечьи худым, а груди напоминали две коричневые смоквы. В висках у меня стучало, живот скрутило. Не знаю, сколько времени я терпела эту муку, но избавление показалось мне раем.

Сводчатые стены самого просторного помещения бань, фригидария, прорезали широкие арки, тут и там были устроены ниши, по бокам которых вытянулись колонны с узором из виноградных лоз. Я сбросила полотенце и нырнула в прохладную воду, затем устроилась поудобнее на скамье, которая шла по периметру зала, и принялась за зерна граната, лениво запивая их водой.

— Вот тут Антипа и собирается поместить новую мозаику. — Фазелис указала на плитки в центре зала.

— Здесь? Во фригидарии?

— Это помещение скрыто от посторонних глаз, и во дворце не найдется уголка, который муж любил бы сильнее. Когда Антипа развлекает Анния, римского префекта, они проводят здесь все свое время за делами. Помимо прочего.

Судя по тону, в последнем слове скрывался некий особый смысл, но прочему-то он ускользнул от меня.

— Не понимаю, зачем ему тут изображение женского лица. По-моему, рыбы подошли бы куда больше.

— Ах, Ана! — Губы царевны тронула легкая усмешка. — Ты еще молода и неопытна, тебе ли знать желания мужчин. Да, здесь они обсуждают важные вопросы, это верно, однако же не отказывают себе и в других… удовольствиях. Спрашиваешь, зачем им женское лицо? Потому что они мужчины.

Я вспомнила о Тавифе. Я была не так наивна в отношении мужчин, как считала Фазелис.

В нише позади нас что-то зашуршало. Звякнули браслеты. Затем раздался низкий, гортанный смех.

— Так ты шпионил за нами! — воскликнула Фазелис. Ее глаза смотрели поверх моего плеча, и я обернулась, хватая полотенце.

Из-за арки вышел Ирод Антипа. Он сосредоточенно рассматривал меня — сначала лицо, потом обнаженные плечи, затем его взгляд скользнул по краю полотенца, которое едва прикрывало бедра. Я сглотнула, пытаясь подавить страх и отвращение.

Фазелис даже не подумала прикрыться.

— Иногда он наблюдает за тем, как я купаюсь, — объяснила она мне. — Нужно было предупредить тебя.

Похотливый старикашка. Видел ли он меня, когда я, голая, выходила из бассейна в каплях воды?

На лице тетрарха промелькнула тень узнавания.

— Ты дочь Матфея, которая обручилась с Нафанаилом бен-Хананией. Без одежды я не сразу вспомнил тебя. — Он шагнул ко мне. — Посмотри на это лицо, — заговорил он, обращаясь к Фазелис, словно я была изваянием, предназначенным для созерцания и обсуждения.

— Оставь ее, — бросила Фазелис.

— Само совершенство: большие, широко посаженные глаза, высокие скулы, пухлые щеки. А рот… никогда не видел ничего красивее. — Он подошел ближе и большим пальцем обвел мою нижнюю губу.

Я свирепо уставилась на него. «Чтоб ты охромел, ослеп, оглох, онемел и лишился мужской силы».

Палец скользнул по щеке, пополз вниз к шее. А если я сбегу, что тогда? Пошлет ли он за мной солдат? И решится ли на что-нибудь похуже простого поглаживания по лицу? Я замерла: если вытерплю, возможно, он от меня отстанет.

— Будешь позировать моему художнику, он сделает набросок твоего лица.

— Хочешь изобразить ее лицо на мозаике? — спросила Фазелис, оборачиваясь тканью.

— Да, — подтвердил Антипа. Юное и чистое. То что надо.

— Я не позволю изобразить себя на мозаике. — Мои глаза встретились с его крысиными глазками.

— Не позволишь? Я твой тетрарх. Однажды меня назовут царем, как прежде — моего отца. Я заставлю тебя, если пожелаю.

Фазелис встала между нами.

— Принудив ее, ты оскорбишь ее отца и жениха. Решать тебе. Тетрарх ты.

Было видно, что она умеет справляться с его капризами.

Тетрарх стиснул ладони, словно обдумывая ее слова. Пока длилась короткая пауза, я размышляла, следует ли мне предъявить себя миру не с помощью писаний, но в кусочках битого стекла и мрамора. Могло ли видение, в котором мне явился образ моего лица на диске крошечного солнца, относиться к мозаике во дворце Антипы?

Я ухватилась за край скамьи, и тут в голову мне пришла идея. Не раздумывая о возможных последствиях, об опасностях, которые могли подстерегать меня в будущем, я вздохнула и сказала:

— Мое лицо будет на мозаике, но при одном условии. Вы должны освободить моего брата, Иуду.

Антипа захохотал, а Фазелис опустила подбородок, пряча улыбку.

— По-твоему, я должен отпустить преступника, который участвовал в заговоре против меня, из одного лишь удовольствия лицезреть твой образ на полу моих бань? — поинтересовался тетрарх.

— Да, — усмехнулась я в ответ. — Брат будет благодарен и прекратит мятеж. Родители станут благословлять тебя, народ назовет тебя милосердным.

Последние слова попали в самую точку. Тетрарха презирали его же люди, а он жаждал титула царя иудейского, который принадлежал его отцу, правителю Галилеи, Переи и всей Иудеи. Антипа пережил горькое разочарование, когда отец разделил царство между тремя сыновьями, причем ему досталась меньшая часть. Не снискав отцовского благоволения, Антипа днями напролет искал одобрения Рима и любви своего народа. Однако не получил ни того, ни другого.

— Возможно, она права, Антипа, — заметила Фазелис. — Подумай об этом. Можно ведь сказать, что твое милосердие — знак благоволения к жителям Галилеи. Это может расположить их сердца к тебе. Они станут осыпать тебя похвалами.

От матери я научилась искусству обмана. Я скрывала наступление зрелости, прятала чашу для заклинаний, зарыла свои записи, придумывала поводы, чтобы встретиться с Иисусом в пещере, но именно отец надоумил меня, как заключить презренную сделку.

— Освободить мятежника было бы великодушным поступком с моей стороны, — закивал Антипа, соглашаясь. — Неожиданным и даже ошеломляющим жестом, что привлечет ко мне еще больше внимания. Я объявлю об этом в первый день недели. — Он повернулся ко мне: — А на следующий день ты начнешь позировать.

— Я начну, когда увижу Иуду собственными глазами, и только тогда.

XXVII

Иуду доставили к нашим дверям через двенадцать дней после моего визита во дворец. Он был изможден и грязен, немытые волосы спутаны, живот ввалился, рубцы от ударов плетью загноились. Левый глаз так заплыл, что осталась лишь щелочка, но в правом горело пламя, которого раньше я не замечала. Мать бросилась к нему с причитаниями. Отец стоял поодаль, скрестив руки на груди. Я подождала, пока мать вдоволь наглядится на Иуду, и взяла его за руку.

— Брат, — сказала я.

— Ты должен благодарить сестру за свое освобождение, — подхватила мать.

Мне ничего не оставалось, кроме как посвятить родителей в свой план: я не сомневалась, что Антипа заговорит об этом с отцом. Но Иуде знать о моем вмешательстве было не обязательно. Я умоляла родителей сохранить все в секрете от него.

Мое соглашение с Антипой оставило отца довольно равнодушным — он хотел лишь порадовать тетрарха, но мать, как и следовало ожидать, ликовала. И только Йолта, милая Йолта, расцеловала меня в обе щеки.

— Я боюсь за тебя, дитя, — заговорила она, выказывая признаки некоторого беспокойства. — Будь осторожна с Антипой. Он опасен. Никому не проболтайся о мозаике. Дело может обернуться против тебя.

Пока мать излагала эту причудливую историю. Иуда сверлил меня здоровым глазом, то и дело щурясь.

— Твое лицо поместят на полу римских бань, чтобы Ирод Антипа и его приспешники могли ухмыляться, глазея на тебя? — спросил он. — Лучше бы ты оставила меня гнить в Махероне.

На следующий день Ирод Антипа прислал за мной.

Меня усадили на низенький трехногий стул в фригидарии. С помощью шнура и колышка мастер очертил большой круг, по крайней мере три двойных римских шага[11] в диаметре, а затем принялся делать набросок моего лица на полу тонко оточенным угольным стержнем. Он стоял на коленях, сгорбив спину и старательно работая над рисунком. Иногда он стирал линии и начинал все сначала. Мастер выговаривал мне, когда я начинала шевелиться, вздыхала или закатывала глаза. Позади него подмастерья дробили стеклянные диски, превращая их в разноцветные тессеры[12] с ровными гранями — красные, коричневые, золотистые и белые, каждый размером с ноготь большого пальца младенца.

Художник был молод, но я видела его талант. По краю мозаики он пустил орнамент из переплетенных листьев, среди которых можно было разглядеть плоды граната. Рассматривая свою работу, он отодвигался и склонял голову набок, так что щека почти касалась плеча. Когда он рисовал мое лицо, то тоже поворачивал голову, но чуть-чуть. Он набросал гирлянду из листьев у меня в волосах и добавил жемчужные серьги, которых на самом деле не было. Тень улыбки играла у меня на губах, а в глазах появился едва уловимый намек на чувственность.

Мастер работал три дня, а я сидела час за часом, пока вокруг нас раздавался бесконечный перестук молотков. На четвертый день отправили слугу сообщить Ироду Антипе, что набросок завершен. Когда тетрарх прибыл осмотреть работу, молотки замолчали. Подмастерья прижались к стене. Художник весь в поту нервно ожидал приговора. Антипа сцепил пальцы за спиной и обошел рисунок, переводя взгляд с пола на меня, словно сравнивая изображение с оригиналом.

— Ты точно уловил сходство, — сказал он мастеру. Потом шагнул к стулу, где я сидела, и навис надо мной. На лице у тетрарха появилось дикое, пугающее выражение. Он крепко сжал мне грудь ладонью и заявил: — Красота твоего лица заставляет забыть о том, что у тебя нет груди.

Я смотрела на Антипу, на его грузную фигуру, на похоть в глазах, хотя ярость застилала мне взгляд белой пеленой, от которой я почти утратила зрение. Потом я вскочила, взмахнув руками. И отпихнула его. Затем еще раз. Реакция спонтанная, но не случайная. Еще когда рука Антипы потянулась ко мне с явным намерением схватить, когда чуть заметный холмик вокруг соска скрутила боль, я сказала себе, что не стану сидеть, уговаривая себя сжаться и затаиться, как в тот день, когда тетрарх провел большим пальцем мне по губам.

Я толкнула его в третий раз. Он даже не шелохнулся. Я решила, что сейчас он меня ударит. Вместо этого Ирод Антипа улыбнулся, обнажив острые зубы.

— Да ты драчунья. — Он наклонился ко мне: — Мне такие нравятся. Особенно в моей постели.

Тетрарх зашагал прочь. Поначалу никто не проронил ни звука, а затем работники разом выдохнули и начали перешептываться. Художник с облегчением объявил, что больше я ему не понадоблюсь.

Теперь они выложат яркие тессеры на гипсовой основе, увековечив меня в мозаике, которую я надеялась никогда не увидеть. Фазелис была добра ко мне, и мне будет ее не хватать, но во дворец я поклялась больше не возвращаться.

Когда я уходила, Иоанна поджидала меня в парадном зале:

— Фазелис хочет видеть тебя.

Я направилась в покои царевны, радуясь возможности попрощаться с подругой. Она полулежала на диване перед низким столиком, забавляясь игрой в кости.

— Я распорядилась, чтобы нам накрыли перекусить в саду, — сказала она.

Я колебалась. Мне хотелось держаться как можно дальше от Ирода Антипы.

— Только нам двоим?

Она словно прочла мои мысли:

— Не бойся, Антипа счел бы ниже своего достоинства есть вместе с женщинами.

Я не была так уж уверена в этом, особенно если у него появлялась возможность пощипать девичью грудь, но я приняла радушное приглашение Фазелис, не желая ее обидеть.

Сад представлял собой открытую галерею, засаженную кедрами, вавилонскими ивами и кустами можжевельника, перемежаемыми розовыми цветами. Мы возлежали на диванах, макали хлеб в общие миски, и я пила при ярком свете дня. После стольких часов, проведенных в темном фригидариуме, такая перемена даже улучшила мне настроение.

— Освобождение Иуды, о котором объявил Ирод Антипа, слегка повысило его популярность, — начала Фазелис. — Он даже сохранил жизнь Симону бар-Гиоре, хоть и держит его в заточении. По крайней мере, теперь подданные меньше плюются, заслышав имя тетрарха.

Царевна рассмеялась, и я подумала, что очень приятно видеть, как она потешается над своими же злыми шутками.

— Однако римляне, — продолжала она, — не выказали радости. Анний послал легата из Кесарии выразить неодобрение. Я подслушала, как Антипа пытался втолковать посланнику, что такие жесты время от времени необходимы, дабы держать чернь в узде. Муж заверил Анния, что Иуда больше не представляет угрозы.

Мне не хотелось думать ни об Антипе, ни об Иуде. С самого своего возвращения брат проводил время вдали от меня, залечивая раны и набираясь сил. Он не сказал мне ни слова с тех пор, как узнал о мозаике.

— Но мы ведь обе знаем, — добавила Фазелис, — что Иуда сейчас представляет куда большую угрозу, чем раньше.

— Да, — согласилась я. — Гораздо большую.

Я смотрела, как белый ибис ковыряет землю, и думала о белой пластине из слоновой кости, которую царевна прислала мне, и о ее смелом, изысканном почерке.

— Помнишь приглашение, в котором ты просила меня покинуть мою клетку и войти в твою? Ни разу не видела таблички красивее.

— А, из слоновой кости. В Галилее других таких не сыщешь.

— Где ты ее достала?

— Несколько месяцев назад Тиберий отправил посылку с табличками Антипе. Я взяла одну.

— Ты сама написала приглашение?

— Удивлена, что я умею писать?

— Меня удивил стиль письма. Где ты такому научились?

— Попав в Галилею, я говорила лишь по-арабски, не могла ни читать, ни писать. Меня терзала тоска по отцу, хотя он сам отправил меня сюда. Я постоянно думала о возвращении. И решила учиться греческому языку, чтобы можно было отправлять послания. Меня наставлял твой отец.

Отец. Это открытие поразило меня.

— Тебя тоже он научил? — поинтересовалась она.

— Нет. Но время от времени он приносил мне чернила и папирус.

Звучало это жалко. Мне хотелось верить, что именно уроки с Фазелис заставили отца благосклонно отнестись к моему желанию выучиться грамоте, что благодаря им он уступил моим мольбам, невзирая на неодобрение матери, что как раз поэтому нанял Тита заниматься со мной, но все же зависть, которая поднялась из давно забытых глубин, мне подавить не удалось.

А потом, словно по волшебству, в галерее появился отец. Прихрамывая, он направился к нам. Он волочил ноги, словно на них были кандалы, и не поднимал взгляда. Фазелис уставилась на него. Что-то было не так. Я выпрямилась, ожидая объяснений.

— Позволено ли мне говорить прямо? — спросил он Фазелис.

Когда та утвердительно кивнула, отец опустился на диван рядом со мной, кряхтя, словно старик, и вблизи я заметила у него на лице не только печаль, но и тихую ярость. Его будто ограбили, отняли самое дорогое.

— Нафанаил оправился от лихорадки, — заговорил он, — но она подорвала его силы. Я должен сообщить тебе, Ана, что твой жених умер сегодня во время прогулки по своей финиковой роще.

Я молчала.

— Мне известно, что помолвка была для тебя тяжким бременем, — продолжал отец. — Но теперь твое положение ухудшилось. С тобой будут обращаться как с вдовой. — Он покачал головой. — На тебе стоит печать, которую придется носить всем нам.

Краем уха я услышала шелест крыльев и увидела, как ибис уносится вдаль.

XXVIII

После смерти Нафанаила мне пришлось надеть платье цвета пепла и ходить босиком. Мать то и дело посыпала мне голову пылью, кормила пресным хлебом и возмущалась, что я не оглашаю дом горькими воплями и не рву на себе одежду.

В пятнадцать лет я стала вдовой. Стала свободной. Свободна, свободна, свободна! Не стоять мне в отчаянии под хупой[13], с ужасом ожидая брачной ночи. Из-под моих бедер не вытащат простынь, не вынесут ее потом с торжеством, чтобы свидетели могли удостоверить мою чистоту. Зато, когда кончится семидневный траур, я выпрошу у отца разрешение вернуться к письму. Пойду в пещеру выкапывать чашу для заклинаний и мехи, набитые свитками.

По ночам, когда я лежала в постели, меня переполняли радостные предчувствия, и я смеялась, уткнувшись в подушку. Я уверяла себя, что смерть Нафанаила никак не связана с проклятием, выведенным моей рукой, но ликование то и дело оборачивалось приступом раскаяния. Я искренне упрекала себя за то, что радуюсь смерти мужа, однако же никогда бы не пожелала вернуть его к жизни.

О благословенное вдовство!

На похоронах, провожая тело Нафанаила к семейной усыпальнице, я шла рядом с его сестрой Зофер и двумя его дочерьми. За нами выступала толпа плакальщиц. Льняной саван неплотно обвивал тело покойного, и когда его поднесли ко входу в пещеру, край ткани зацепился за колючий куст. Стоило большого труда высвободить его. Нафанаил словно бы сопротивлялся погребению, и это показалось мне комичным. Я сжала губы, но все же не сдержала улыбку, и глаза дочери Нафанаила Марфы, годами немного моложе меня, сверкнули ненавистью.

Потом, во время поминальной трапезы, раскаиваясь, что не сумела скрыть свою радость, я сказала Марфе:

— Сочувствую твоей утрате. Ты лишилась отца.

— А вот ты не чувствуешь утраты. Хотя потеряла нареченного, — огрызнулась она в ответ и отошла от меня.

Я принялась за жареного ягненка, запивая его вином и нимало не заботясь о том, что нажила себе врага.

XXIX

В первый день траура мать нашла у двери спальни табличку, строки на которой были выведены рукой Иуды. Прочесть написанное самой было матушке не под силу, поэтому, отыскав меня, она сунула мне послание:

— Что там говорится?

Я скользнула глазами по лаконичному тексту: «Я не могу больше оставаться в доме отца. Он не желает видеть меня здесь, а зелотам нужен вождь, пока Симон бар-Гиора в заключении. Я сделаю все, что смогу, чтобы поднять их дух. Прошу, не вини меня за отъезд. Я исполняю свой долг. Да пребудет с тобой мир, твой сын Иуда».

Внизу таблички, отдельно от остального, было приписано: «Ана, ты старалась ради меня изо всех сил. Остерегайся Ирода Антипу. Со смертью Нафанаила ты обретешь свободу».

Я прочла послание вслух, и мать ушла, оставив табличку у меня в руках.

В тот же день отправили восвояси прях и ткачих, которые последние две недели занимались моим приданым. Я смотрела, как мать складывает туники, накидку, сорочки, пояса и платки и убирает их в кедровый сундук, в котором когда-то хранились мои записи. Поверх прочего она положила свадебное платье. Прежде чем закрыть крышку, мать разгладила наряд обеими ладонями. Глаза у нее налились влагой, словно родники; нижняя губа дрожала. Но я не могла определить, вызвана ли ее печаль смертью Нафанаила или отъездом Иуды.

Я жалела о расставании с братом, но не испытывала страданий. Его уход не стал для меня неожиданностью, к тому же в записке Иуда помирился со мной. Я старалась ничем не выдать себя, но мать почувствовала, что я радуюсь смерти Нафанаила, увидела едва заметное сияние, исходившее от меня.

— Думаешь, ты избежала большого несчастья? — заговорила она. — А ведь твои беды только начинаются. Мало найдется мужчин, которые возьмут тебя в жены. Если вообще кто-нибудь найдется.

И это она считает бедой?

С самого известия о смерти Нафанаила она впала в такую скорбь, что я даже удивлялась, как это она не обрила голову и не вырядилась в мешковину. Отец тоже стал мрачным и отстраненным, но не из-за утраты друга, а из-за упущенной сделки и земли, которой ему никогда уже не владеть.

На мать же было жалко смотреть.

— Я знаю, что мужчины неохотно женятся на вдовах, но меня лишь с натяжкой можно считать таковой. Я осталась невестой, чей нареченный умер, вот и все.

Эти слова застали мать на коленях возле сундука. Она поднялась и приподняла одну бровь, что всегда служило плохим знаком.

— Даже о таких мужчины говорят: «Не готовь в котле, в котором побывал черпак соседа».

Я покраснела:

— Черпак Нафанаила никогда не бывал в моем котле!

— Вчера вечером во время похоронной трапезы родная дочь Нафанаила, Марфа, заявила, что ее отец ложился с тобой в их доме.

— Но это ложь.

Я не имела ничего против, если обрученные ложились вместе. Такое случалось довольно часто; некоторые мужчины даже утверждали, что имеют право переспать с женщиной, с которой они уже связаны по закону. Если что и было мне не по нраву, так это ложь.

Мать снисходительно рассмеялась. Смех вышел хриплым, низким.

— Если бы ты так не презирала Нафанаила, я бы поверила словам его дочери. Впрочем, это не имеет значения. Важно лишь то, во что верят другие. Твои прогулки по улицам и даже за городскими стенами не остались незамеченными. Твой отец поступил глупо, позволив тебе эти вылазки. Ты умудрялась улизнуть из дома даже в те дни, когда я посадила тебя под замок. Я сама слышала, как люди судачили о тебе. Жители Сепфориса неделями строили предположения, девственница ли ты еще, а теперь эта девчонка, Марфа, подлила масла в огонь.

— Пусть думают что хотят, — отмахнулась я в ответ.

Лицо матери вспыхнуло гневом, но потом пламя рассыпалось мелкими искрами. В угрюмом сумраке комнаты я увидела, как плечи у нее поникли, а веки опустились. Она показалась мне очень усталой.

— Не будь наивной, Ана. Вдовство и без того неприятно, а уж если тебя считают обесчещенной… — Обреченность и ужас оттого, что ей досталась безмужняя дочь, поглотили остаток фразы.

Мне вспомнился тот день, когда я встретила Иисуса в пещере: его мокрые волосы, усмешку на губах, жалкий кусок лепешки, который он предложил мне, его слова во время ливня. Внутри у меня что-то оборвалось. Кто знает, может, и он не возьмет меня теперь?

— Мужья могут быть отвратительными созданиями, — продолжала мать, — но без них не обойтись. Без их покровительства женщины легко становятся жертвами дурного обращения. Бывает, вдов даже изгоняют из дома. Тогда молодые предаются блуду, старые же нищенствуют. — Подобно трагику Софоклу, мать обладала живым воображением.

— Отец не прогонит меня, — возразила я. — Он ведь заботится об овдовевшей Йолте. Неужели ты допускаешь, что он не сделает того же для меня, своей дочери?

— Он не всегда будет с нами. Он тоже умрет, и что тогда станет с тобой? Ты не можешь наследовать ему.

— Если отец умрет, ты тоже будешь вдовой. Кто позаботится о тебе? Ведь и ты не сможешь наследовать ему.

— Попечение обо мне ляжет на плечи Иуды, — вздохнула она.

— По-твоему, он откажется обеспечить меня? Или Йолту?

— Сомневаюсь, что он сможет обеспечить любую из нас, — возразила мать. — Он только и делает, что ищет неприятностей. Кто знает, какими средствами он будет располагать? Твой неразумный отец отрекся от Иуды. Более того: записал свое отречение в особом документе. Значит, после смерти твоего отца этот дом и все, что в нем, перейдет к его брату Харану.

Мне потребовался лишь миг, чтобы осознать всю важность ее слов. Однажды Харан уже выгнал Йолту. Он без колебаний вышвырнет ее снова вместе со мной и матушкой. Волна страха накрыла меня. Наши жизни и судьбы находятся во власти мужчин. Проклятая жизнь, забытая Богом жизнь!

Краем глаза я заметила в дверях Йолту. Слышала ли она наш разговор? Мать тоже заметила ее и оставила нас одних. Когда тетя вошла в комнату, я взяла насмешливый тон: не хотела, чтобы она видела, насколько слова матери взволновали меня.

— Похоже, весь Сепфорис уподобился стае падальщиков, вынюхивающей, сохранилась ли моя девственность. По общему мнению, я ее лишилась. Теперь я мамзерит[14].

Мамзерим бывали всех видов. Так называли незаконнорожденных, блудниц, прелюбодеев, вступивших в связь без брака, воров, чернокнижников, побирушек, прокаженных, разведенных женщин, изгнанных из дома вдов, нечистых, нищих, одержимых бесами, не иудеев — всех, кого следовало избегать.

Йолта переплела свои пальцы с моими:

— Я уже много лет живу без мужа. Не буду обманывать тебя, дитя. Теперь твое существование переместится на куда более дальние задворки, чем прежде. Я и сама провела там всю свою жизнь. Я знаю, о какой неопределенности говорила Хадар. А после, когда Харан унаследует дом, над нашими судьбами нависнет угроза посерьезнее. Но мы выберемся, ты и я.

— Правда, тетя?

Она крепче стиснула мои пальцы.

— В тот день, когда ты встретила Нафанаила на рынке, ты вернулась домой опустошенная. В ту ночь я пришла к тебе. И сказала, что однажды придет твой час.

Я думала, мой час придет со смертью Нафанаила, что она станет тем порогом, перешагнув через который я смогу обрести некоторую свободу, однако выходило иначе: его кончина делала меня изгоем, без средств к существованию в будущем.

Йолта заметила мое уныние.

— Твой час пробьет, потому что ты заставишь его пробить.

Я подошла к окну, заложенному до весны. Сквозь щели в досках сочился холодный воздух. Я чувствовала, что не в силах приблизить момент, который бы изменил мое положение к лучшему. Мое сердце тосковало по человеку, которого я едва знала. Эта тоска была похоронена вместе с моей чашей и записями. Теперь и Господь скрылся от меня.

— Я рассказала тебе, как избавилась от своего мужа Рувима, — раздался голос Йолты позади меня. — Но не говорила, как я вышла за него.

Мы уселись посреди подушек, еще помнивших мое недавнее веселье.

— Пятнадцатого ава в Александрии иудейские девушки, которые еще не успели обручиться или просто были дурнушками, отправлялись на виноградники во время сбора урожая и танцевали для мужчин, желавших найти себе невест. Мы приходили к вечеру, на закате. На нас были белые туники, к сандалиям пришиты колокольчики. И мужчины ждали. Посмотрела бы ты на нас… как мы, перепуганные до смерти, держались за руки. Мы приносили с собой барабаны и танцевали, выстроившись в одну линию, которая извивалась, словно змея, ползущая меж лозами.

Она помедлила, и я отчетливо представила себе и небо, опаленное красным, и девушек, стрекочущих от страха, и колыхание белых одежд, и длинную, извивающуюся в танце змею.

— Так я танцевала три года. — Глаза тети потемнели, когда она заговорила вновь. — Пока наконец меня не выбрал один из мужчин. Рувим.

Я чувствовала, что сейчас заплачу: не из-за себя, из-за нее.

— Как же девушка узнавала, что ее выбрали?

— Мужчина подходил к ней и просил назвать свое имя. Иногда тем же вечером он отправлялся к ее отцу и заключал брачный контракт.

— А девушка могла отказать?

— Да, но такое случалось редко. Никто не рискнул бы вызвать недовольство отца.

— Ты не отказала, — кивнула я. Меня и пленяло, и пугало, насколько иначе могла бы сложиться ее жизнь.

— Нет, не отказала. Не хватило смелости. — Йолта улыбнулась. — От нас, Ана, зависит, придет ли наш час. Или не придет.

Позже, когда весь дом погрузился в сон, а я осталась одна в своей комнате, я вынула из сундука белое свадебное платье и ножом изрезала подол и рукава. Потом надела его и выскользнула из дома. От холода руки покрылись гусиной кожей. Я взбиралась по лестнице на крышу, карабкалась, словно ночная лоза, и клочья платья трепетали. Легкий ветер нарушил неподвижность темноты, и я подумала о Софии, дыхании Господа во всем живом, и шепнула ей: «Приди, поселись во мне, и я полюблю тебя всем своим существом: разумом, сердцем и душой».

На крыше, поднявшись к небу как можно ближе, я начала танцевать. Мое тело стало тростниковым пером. Оно произносило те слова, которые я не могла записать: «Я танцую не для мужчины, который меня выберет. И не для Господа. Я танцую для Софии. Я танцую для себя».

XXX

Когда закончился семидневный траур, я вместе с родителями и тетей направилась через центр Сепфориса в синагогу. Отец не хотел, чтобы мы появлялись на людях так скоро, поскольку слухи о том, будто я лишилась девственности, накрыли город, подобно подпорченной манне. Мать, однако же, верила, что мне лучше продемонстрировать свою набожность и это утишит язвительных хулителей. «Нужно показать всем, что нам нечего стыдиться, — заявила она, — иначе они поверят в самое худшее».

Не представляю, почему отец согласился с такими дурацкими доводами.

День был ясный, прохладный, запах олив пропитал округу. Мы надели шерстяные плащи. Ничто не предвещало неприятностей, тем не менее отец приказал солдату, приставленному к нему Антипой, тащиться за нами следом. Йолта обычно не сопровождала нас в синагогу, к большому облегчению для обеих сторон, но сегодня она шагала рядом со мной.

Мы шли молча, словно затаив дыхание. Никакой роскоши. Даже мать надела самое простое платье. «Опусти голову пониже», — велела она мне, когда мы только отправились в путь, но вскоре я поняла, что не могу исполнить ее приказ. Я выставила подбородок вперед и расправила плечи, а крошечное солнце, угнездившееся надо мной, старалось светить изо всех сил.

Когда мы приблизились к синагоге, на улице прибавилось народу. Стоило людям заметить нашу небольшую процессию, в особенности меня, и они тотчас останавливались, сбивались в группки и пялились на нас во все глаза. Приглушенный гул нарастал. «Ничего не бойся», — шепнула мне Йолта.

— Она насмехалась над смертью своего жениха, Нафанаила бен-Ханании! — крикнул кто-то.

— Потаскуха! — бросила какая-то женщина, и мне почудилось нечто смутно знакомое в ее голосе.

Мы продолжали путь. Я смотрела прямо перед собой, словно не слыша. «Ничего не бойся».

— Она одержима бесами.

— Блудница!

Солдат ринулся на толпу, рассеивая ее, но она, словно некое темное скользкое существо, перетекла на другую сторону улицы. Люди плевали мне под ноги, когда я проходила мимо. Я чувствовала запах стыда, который исходил от родителей. Йолта взяла меня за руку, и тут снова раздался знакомый голос:

— Эта девчонка — потаскуха.

На этот раз я обернулась и увидела лицо моей гонительницы, круглое и мясистое. Это была мать Тавифы.

XXXI

Я выждала три недели, прежде чем подойти к отцу. Проявила терпение, да и словчила, не буду спорить. Я по-прежнему носила унылое серое платье, хотя в этом больше не было необходимости; сдерживалась и притворялась покорной, когда отец был рядом. Я терла глаза горькими травами, хреном или пижмой, отчего они краснели и начинали слезиться. Я умащивала ноги отца маслом, клянясь в своей непорочности и оплакивая позор, который навлекла на семью. Я подносила ему фрукты в меду. Называла его благословенным.

Однажды, когда отец выказывал признаки доброго расположения духа, а матери не было рядом, я опустилась перед ним колени.

— Я пойму, если ты откажешь мне, отец, но прошу тебя, позволь вернуться к моим занятиям, позволь писать, пока я буду ждать, надеясь на новую помолвку. Я лишь хочу чем-нибудь себя занять, чтобы не впадать в отчаяние от горечи положения, в котором нахожусь.

Он улыбнулся, довольный моим смирением.

— Можешь читать и писать по два часа каждое утро, но не более. Остаток дня будешь исполнять пожелания матери.

Я наклонилась поцеловать ему ногу, но его новые сандалии так воняли свежей кожей, что я отшатнулась, наморщив нос, что вызвало смех отца. Он опустил руку мне на голову, и я поняла, что у него остались ко мне чувства, нечто среднее между жалостью и нежностью.

— Я принесу тебе несколько чистых папирусов из дворца, — пообещал он.

Я сняла траурное платье, окунулась в микву и облачилась в тунику из неокрашенной ткани без рисунка и старый желтовато-бурый плащ. В косу я вплела всего одну белую ленту и накрыла голову выцветшим платком, некогда небесно-синим.

К пещере я отправилась вскоре после рассвета: выскользнула через заднюю калитку, прихватив с собой маленькую лопату и большой мешок, в котором лежали хлеб, сыр и финики. Его я пристроила за спиной. Я твердо решила, что больше не проведу ни дня без своих записей и чаши для заклинаний. Если понадобится, спрячу их у Лави, но они будут рядом со мной, и скоро я наверняка смогу перемешать их с новыми свитками. Родители не заподозрят, что я спасла кое-что от костра. Новые мысли переполняли мое воображение, я готова была написать множество рассказов, начиная с истории Фамари, Дины и безымянной наложницы.

Я отважилась пойти одна, без Лави, ничуть не заботясь о том, что скажут злые языки. Все уже было сказано. Шифра каждый день возвращалась с рынка, горя желанием поделиться сплетнями о моей порочности, а когда мы с матерью выходили из дома, люди нашего круга осыпали меня изобретательными оскорблениями. Самые добросердечные просто отворачивались, встречая нас на улице.

Добравшись до городских ворот, я посмотрела в сторону Назарета. В долине цвели кориандр, укроп и горчица, а работники уже потянулись на строительные площадки города. Я гадала, найду ли Иисуса в пещере за молитвой. Чтобы увидеться с ним, я специально рассчитала время вылазки: розовые пальцы солнца по-прежнему смыкались вокруг облаков.

Близился конец шебата, месяца, когда зацветают миндальные деревья. Мы называли их деревьями бодрствования[15]. На полпути вниз по склону моего носа достиг густой миндальный аромат, и, проследовав дальше по петляющей дороге, я наткнулась на само дерево с пышной шапкой белых цветов. Я шагнула внутрь лиственного шатра, думая о брачном шатре, которого избежала, о танце на крыше, которым я выбирала себя. Сорвав маленький белый цветок, я заткнула его за ухо.

Иисус стоял у входа в пещеру, накрыв голову плащом с цицийот и молитвенно подняв руки. Подойдя поближе, я положила лопату и мешок на камень и принялась ждать. Сердце бешено колотилось. На мгновение все, что было раньше, отступило, словно потеряв смысл.

Он молился очень тихо, но я расслышала, как он называет Господа авва — «отче». Закончив молиться, Иисус выпростал голову из-под плаща, и я направилась к нему твердым шагом, выпятив вперед подбородок. Я с трудом узнавала себя в этой юной женщине с цветком миндаля в волосах.

— Шалом! — окликнула я Иисуса. — Боюсь, я нарушила твое одиночество.

Прежде чем ответить, он медленно окинул меня взглядом, потом улыбнулся:

— Значит, счет сравнялся. В тот раз я нарушил твое одиночество.

Я опасалась, что он уйдет, ведь дождя, который мог бы его задержать, на этот раз не было. Пьянея от собственной дерзости, я сказала:

— Прошу, раздели со мной трапезу. Не хочу есть в одиночестве.

В прошлый раз он выказал себя человеком широких взглядов, у которого нет предубеждения против женщин и геров, однако встречаться без свидетелей не со своей нареченной было против всяких правил. Фарисеи — те, кто громко молятся лишь затем, чтобы все их слышали, и носят филактерии[16] вдвое больше обычного размера, — побили бы нас камнями. Даже люди менее благочестивые сочли бы, что подобная встреча обязывает мужчину просить у отца девушки ее руки. Я заметила, что Иисус замешкался, прежде чем принять предложение.

Мы сидели в пятне солнечного света у входа в пещеру, отрывали полоски хлеба и заворачивали в них кусочки сыра. Потом мы грызли финики, выплевывая косточки, и, то и дело прерываясь, болтали обо всяких пустяках. Он поднял руку, прикрывая лицо от яркого солнца, и посмотрел на тропинку, ведущую через бальзамическую рощу. Наступила долгая мучительная пауза, и я решилась: будь что будет — выскажу то, что лежит на сердце:

— Ты называешь Господа «отче»? — спросила я. Такое обращение мне уже случалось слышать, однако звучало оно необычно.

Он помолчал, возможно удивленный вопросом, потом ответил:

— Смерть отца ранила меня. Однажды ночью, горюя, я услышал, что Господь говорит мне: «Теперь я буду твоим отцом».

— Господь говорил с тобой?

— Только в мыслях, — подавил он усмешку.

— Мой собственный траур закончился совсем недавно, — сказала я. — Мой нареченный скончался пять недель назад. — Я не стала опускать взгляд, но постаралась сдержать радость.

— Сочувствую, — отозвался он. — Это тот богатый человек с рынка, я прав?

— Да, Нафанаил бен-Ханания. В тот день родители заставили меня пойти на рынок, и я впервые увидела Нафанаила. Ты, верно, заметил отвращение, которое он вызвал у меня. Мне жаль, что я не смогла сдержаться, но помолвка с ним была равносильна смерти. Мне не оставили выбора.

Еще одна пауза, однако в этот раз легкая, словно невесомое покрывало. Иисус внимательно изучал мое лицо. Земля у меня под ногами словно гудела. Наконец он вздохнул, и все сомнения остались позади.

— Ты много страдала. — Казалось, он говорит не только о моей помолвке.

Я поднялась и шагнула в тень, протянувшуюся перед входом в пещеру. Мне уже случалось быть с ним неискренней, но повторения я не желала. Пусть услышит обо мне самое дурное.

— Я не хочу тебе лгать, — начала я. — Ты должен знать, с кем говоришь. После смерти Нафанаила я стала бичом для своей семьи. В Сепфорисе я пария. Лживые сплетники называют меня блудницей. А поскольку я дочь главного писца и советника Ирода Антипы, такие разговоры вызвали великое возмущение, скандал. Стоит мне выйти из дому, люди переходят дорогу, чтобы избежать встречи. Они плюют мне в ноги, шипят: «Потаскуха».

Мне хотелось доказать свою невинность, но я не смогла себя заставить. Я замерла, гадая, уйдет ли он, но он и бровью не повел, просто встал рядом со мной в узкой полоске тени.

— Люди могут быть жестокосердными, — заметил он, а потом тихо добавил: — Ты не одинока в своем страдании.

«Не одинока»? Я посмотрела ему в глаза, пытаясь понять, о чем идет речь.

— Что ж, — сказал он, — и тебе следует знать, с кем ты разговариваешь. Я тоже мамзер. В Назарете судачат, что я сын Марии, но не Иосифа. Одни говорят, я родился от блуда матери. Другие называют Иосифа моим отцом, однако считают меня незаконнорожденным, потому что я был зачат до брака. Все двадцать лет я прожил с этим клеймом.

Я раскрыла рот: меня поразили не его слова, а то, что он решился рассказать об этом мне.

— Тебя до сих пор сторонятся? — спросила я.

— В детстве меня не пускали в школу при синагоге, пока отец не уговорил раввина. До самой смерти Иосиф защищал меня от сплетен и оскорблений. Теперь стало хуже. Думаю, именно поэтому для меня нет работы в Назарете. — С этими словами он разгладил край рукава, который теребил все это время. — Но что уж тут поделаешь. Я лишь хочу сказать, что мне знакома твоя боль.

Ему, видимо, было неловко оттого, что он перевел разговор на себя, но я не могла удержаться от вопросов:

— Как же тебе удается так долго сносить презрение людей?

— Я повторяю себе, что их сердца сделаны из камня, а головы набиты соломой, — засмеялся он. — Бесполезно набрасываться на обидчиков с кулаками. В детстве я вечно возвращался домой весь в синяках и ссадинах после очередной драки. Я покажусь тебе слабым по сравнению с другими мужчинами, но теперь, когда меня поносят, я стараюсь смотреть в другую сторону. Мир не станет лучше, если отвечать злом на зло. Сейчас я стараюсь ответить добром.

Что же он за человек? Мужчины сочли бы его слабаком. Да и женщины тоже. Но я сознавала, сколько требуется силы, чтобы не ударить в ответ на удар.

Он начал ходить взад-вперед. Внутри него шла какая-то борьба.

— Презрение такого рода настигает очень многих, — говорил он. — Я не могу отделять себя от них. Они повержены, потому что бедны, больны, слепы или потеряли мужа. Потому что собирают дрова в день субботы[17]. Потому что рождены не евреями, а самарянами или увидели свет вне брака. — Он говорил так, словно душа его изливалась, переполнившись. — Их осуждают как нечистых, но Бог есть любовь. Он бы не осудил детей своих, не был бы столь жесток.

Я ничего не отвечала. Думаю, Иисус изо всех сил пытался понять, почему Господь, его новый отец, не просил свой народ принять отверженных с той же настойчивостью, с которой Иосиф, отец Иисуса, умолял раввина позволить сыну посещать школу.

— Иногда мне невыносимо смотреть на то, что происходит вокруг: на римлян, захвативших нашу землю, на евреев, которые им сочувствуют. Иерусалимский храм полон продажных священников. Когда я прихожу молиться сюда, я прошу Господа установить его царство на земле. Но скоро оно не наступит.

Царство Божье, о котором он говорил, напоминало мне мечты Иуды — свободная от Рима страна с еврейским царем и праведным правлением, — и еще выходило, что это будет великое торжество сострадания и справедливости. При нашей последней встрече я называла Иисуса каменщиком, плотником, сортировщиком пряжи и рыбаком. Теперь я видела, что в действительности он мудрец — и, возможно, как и Иуда, возмутитель спокойствия.

Но даже это не объясняло его полностью. Я не знала никого, кто ставил бы сострадание выше святости. Наша религия может проповедовать любовь, но основана она на чистоте. Господь был свят и чист, поэтому и мы должны быть святы и чисты. Но вот передо мной стоит бедный мамзер и говорит, что Бог есть любовь, а значит, мы должны быть любовью.

— По-твоему выходит, будто царство Божье не где-то на земле, а у нас внутри.

— Да, так я и думаю.

— Где же тогда обитает Господь? В Иерусалимском храме или в этом царстве внутри нас?

— А он не может существовать и там и здесь? — спросил он.

Внутри у меня вдруг что-то вспыхнуло, и я широко раскинула руки:

— А он не может быть везде?

Смех Иисуса эхом прокатился по пещере, но потом его улыбка задержалась на мне.

— Похоже, по-твоему тоже выходит, что Господу нельзя положить предела.

Мне стало холодно в тени, и я села на камень на самом солнцепеке, задумавшись о бесконечных спорах о Боге, которые вела сама с собой. Меня учили, что Господь похож на людей, только гораздо более могущественен, и это не давало мне покоя, потому что в людях иногда ужасно разочаровываешься. Представив Господа не подобием человека, а сущностью, которая живет повсюду, я вдруг почувствовала облегчение. Бог может быть тем, во что верит Иисус: любовью. Для меня он — «Я есмь тот, кто Я есмь», бытие внутри нас.

Иисус взглянул на небо, прикидывая, который час, и в тишине этого мгновения, переполненная восторгом оттого, что я рядом с ним, что мы говорим о необъятности божественного бытия, я спросила:

— Почему Господь и дальше должен существовать в рамках наших скудных и узких представлений, которые так часто лишь отражают нас самих, но в многократно увеличенном виде? Почему бы нам не освободить Господа?

Иисус снова засмеялся, потом затих и засмеялся опять, и я призналась себе, что могла бы полюбить его уже за один этот смех.

— Хотел бы я послушать, как нам освободить Господа, — ответил он, — но мне пора. Сейчас я работаю на строительстве амфитеатра.

— Уже не в каменоломне?

— Нет. Приятно трудиться на свежем воздухе. Я вытесываю каменные блоки, которые станут сиденьями. Может, однажды ты придешь на представление и сядешь на камень, который я вытесал и подогнал своими руками.

Мы нашли общее, то, что нас сближало, но его слова, хотя и сказанные без упрека, напомнили мне о расстоянии между нами: он вытесывал каменные блоки, а я на них сидела.

Я смотрела, как он затягивает пояс с инструментами. Он не поинтересовался, что привело меня сюда, — возможно, решил, что не стоит любопытничать, или поверил моим прежним уверениям, что я просто гуляю по холмам, — но теперь я желала открыться ему. Никаких тайн.

— Я книжница, — призналась я. Сказанное звучало так дерзко, что у меня на мгновение перехватило дыхание. — Когда мне исполнилось восемь, отец позволил мне учиться грамоте, но после помолвки меня лишили этого права, а свитки сожгли. Некоторые мне удалось спасти, и я закопала их в этой пещере. Сегодня утром я пришла за ними.

— Я догадался, что ты особенная. Не так уж это было и трудно. — Он бросил взгляд на мою лопату, прислоненную к камню: — Я помогу тебе.

— Нет, — быстро ответила я. Мне не хотелось показывать Иисусу свитки, чашу или проклятие в ней. — Тебе надо торопиться. Я справлюсь сама. Мне лишь хотелось, чтобы ты узнал меня и смог понять, поэтому я и заговорила о рукописях.

Он улыбнулся мне на прощание и зашагал к бальзамической роще.

А я, отыскав место, где были зарыты сокровища, вонзила лопату в плотно утрамбованную землю.

XXXII

Восемь дней спустя Ирод Антипа призвал меня к себе осмотреть завершенную мозаику. Раньше я поклялась никогда не переступать порога дворца и упрашивала отца избавить меня от такой чести, но тот остался глух к моим мольбам. Я боялась слишком перечить ему, чтобы не рисковать вновь обретенной свободой. Я уже успела смешать новую порцию прекрасных чернил и, работая по утрам, а иногда и по ночам, закончила истории поруганных женщин из Писания. Туда же я добавила случай с Тавифой. Я назвала их «Повести ужаса».

В полдень я отправилась во дворец в сопровождении отца, который прилагал необычайные усилия, чтобы настроить меня на миролюбивый лад. Пришлись ли папирусы, которые он принес, мне по вкусу? Радуюсь ли я, обретя в лице Фазелис друга во дворце? Известно ли мне, что, хотя Ирода Антипу считают безжалостным, он выказывает доброту к верным ему людям?

В голове у меня зашумело, и я услышала голос, предостерегающий меня: что-то тут не так.

Антипа, Фазелис и отец смотрели на мозаику так, словно она была даром небесным. Я с трудом заставила себя взглянуть на изображение. Крошечные тессеры почти идеально повторяли черты моего лица. Они мерцали в полумраке фригидария: губы, готовые раскрыться, глаза, которые того и гляди сморгнут, — иллюзия, игра света. Я наблюдала за наблюдателями: Иродом Антипой, ухмыляющимся, с голодными глазами лакомки, и Фазелис, слишком опытной, чтобы не замечать его похоти. Отец встал между мной и Антипой, будто хотел разделить нас. Время от времени он ласково похлопывал меня по спине, но показная нежность не столько поддерживала меня, сколько усиливала мои подозрения.

— Твое лицо прекрасно, — подала голос Фазелис. — Вижу, мой муж считает так же.

Распутство Антипы было всем хорошо известно, впрочем, как и нетерпимость к нему Фазелис. В Набатее, царстве ее отца, неверность считалась проявлением ужасающего неуважения к жене.

— Оставь нас! — рявкнул Антипа.

— Будь осторожна, — сказала царевна, обращаясь ко мне, но так, чтобы слышали все. — Я хорошо знаю своего мужа. Что бы ни случилось, не бойся: мы останемся подругами.

— Оставь нас! — повторил тетрарх приказание.

Его жена неторопливо покинула фригидарий, словно сама решила уйти. Меня тянуло броситься следом, умоляя забрать меня с собой. Предательство проникло в зал. Я чувствовала это затылком. Антипа крепко взял меня за руку. Я хотела высвободиться, но не тут-то было.

— Я собираюсь сделать тебя своей наложницей, — объявил он.

Я выдернула руку и принялась пятиться, пока каменная скамья, опоясывающая зал, не уперлась мне сзади в колени и я не рухнула на нее. Наложница. Слово будто извивалось на полу прямо передо мной.

Отец опустился рядом, а Антипа, сцепив руки на животе, продолжал в одиночестве стоять возле мозаики.

— Ана, дочь моя. — Никогда раньше я не слышала такого подобострастия в голосе отца. — Нет лучше доли для тебя, чем стать наложницей тетрарха. Ты будешь ему почти что второй женой.

Я повернулась к нему, сощурив глаза.

— Тогда я буду той, кем меня называют шепотом: потаскухой.

— Наложница — не блудница. Она верна одному мужчине. Все различие лишь в статусе ее детей.

Я видела, что отец уже принял постыдное предложение, хотя притворялся, будто нуждается в моем согласии. Он не желал рисковать: отвращением и сопротивлением я могла вызвать ярость Антипы. А это, несомненно, отразилось бы на его положении при дворе тетрарха.

— У наших праотцов Авраама и Иакова были наложницы, которые рожали им детей. Царь Саул и царь Соломон держали наложниц, как и царь Ирод, отец Антипы. Тут нет ничего предосудительного.

— Но не для меня.

Антипа наблюдал за нами с другого конца зала. Его глаза отсвечивали желтым: жирный ястреб, оценивающий добычу.

— Я не дам согласия.

— Будь благоразумной! — ярился отец. — Тебя никто не возьмет замуж. Теперь, когда ты овдовела и опорочена, мне не за кого тебя выдать. Ты достанешься тетрарху Галилеи и Иереи. Поселишься во дворце, о тебе будут хорошо заботиться. Фазелис обещала тебе дружбу, Антипа благосклонно отнесся к моей просьбе не запрещать занятия письмом, которые тебе так полюбились.

Я уставилась прямо перед собой.

— За наложницу не принято предлагать выкуп, — продолжал отец, — и все же Антипа согласился заплатить сумму в два мины[18]. Вот как высоко он тебя ценит. Мы заключим контракт, который защитит твои права.

Терпение Антипы иссякло, и он подошел к нам.

— Я приготовил тебе подарок. — Он сделал знак своему домоправителю Чузе, и тот приблизился к нам с подносом, нагруженным табличками из слоновой кости наподобие той, которую прислала мне Фазелис, приглашая во дворец. Еще там были тростниковые перья и флаконы с разноцветными чернилами: два с зелеными, один с синими и три с красными. Следом появился слуга, который нес наклонную доску для письма из красного дерева, украшенную двумя резными драконами.

От вида подношений меня затошнило. Я прикрыла рот тыльной стороной ладони и твердо сказала:

— Мой ответ — нет.

— Почему она не повинуется, как следует женщине? — рыкнул Антипа на отца.

— Я не покорюсь. Никогда. — Я вскочила, бросила взгляд на поднос с подарками, на всю эту красоту и роскошь, и, повинуясь порыву, сунула одну табличку в потайной карман в рукаве. — Пусть это будет вашим прощальным подарком, — бросила я, повернулась к тетрарху спиной и ринулась прочь.

— Чуза! Верни ее! — раздался крик Антипы у меня за спиной.

Я помчалась со всех ног.

XXXIII

На улице я прикрыла голову плащом и быстро зашагала, держась в тени крытых галерей сбоку от проезжей дороги. Время от времени я проверяла, не видно ли где Чузы, и заворачивала в небольшие лавки в надежде сбить его со следа. Была пятница, город кишел разным людом. Я старалась раствориться в толпе.

Сначала я решила укрыться в пещере, о существовании которой знали лишь Иисус и Лави, но там было негде спать, да и есть тоже было нечего, к тому же в такой час я вряд ли встретила бы там Иисуса. Он должен быть на северном склоне, где строят амфитеатр. Внезапно мне почудилось, будто на плечо легла рука, и я услышала голос Йолты: «Однажды придет твой час, и тогда тебе понадобится все твое мужество, чтобы добиться своего… Твой час пробьет, потому что ты заставишь его пробить».

И я повернула к северному склону.

На стройке было шумно и грязно, споро стучали молотки, поднимая клубы известняковой пыли. Я стояла снаружи и смотрела на двухколесные тачки, маневрировавшие среди снующих людей, на деревянные краны, поднимающие необработанные каменные блоки, на рабочих, помешивающих раствор длинными шестами. Я не ожидала, что народу окажется так много. В конце концов я разглядела Иисуса почти на самой вершине холма: он сгорбился над камнем, выравнивая поверхность теслом.

Солнце опускалось в долину, и на спине Иисуса тень от строительных лесов нарисовала лесенку. Сами собой в голову пришли слова: «Под яблоней разбудила я тебя… Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее…»

Вокруг толпились торговцы, предлагающие инструмент, рулоны дешевого льна, мясо; рабочие со стройки могли тут же отведать рагу — по сравнению с рынком в базилике это был второсортный базар. Я поискала, где бы подождать окончания дневных работ. Место нашлось рядом с прилавком, за которым продавались овощи.

Солнце скользнуло еще глубже в долину. С приближением сумерек решимости у меня поубавилось. Я настолько погрузилась в раздумья, что подпрыгнула на месте, когда протрубили в бараний рог. Внезапно молотки замолчали, рабочие принялись складывать инструменты. Все они, включая Иисуса, чьи лоб и щеки были присыпаны каменной пудрой, устремились вверх по холму на улицу.

— Хватайте ее! — проорал мужской голос.

Иисус обернулся на крик, я тоже оглянулась и сразу отшатнулась: неподалеку стоял Чуза, тыча в меня пальцем.

— Хватайте ее! — снова закричал он. — Она обокрала моего господина!

Рабочие, торговцы, покупатели, прохожие — все замерли. Улица затихла.

Я отступила в лавку. Домоправитель тетрарха последовал за мной к корзинам с луком и нутом. Он был стар, но силен. Ухватив меня за запястье, Чуза втащил меня прямо в толпу, и тут же в мою сторону полетели плевки и ругательства. Люди не скрываясь глазели на меня.

Я оказалась посреди разгневанной орды. Страх поразил меня, словно молния: вошел в макушку, пробежался по спине, а потом вдоль ног до самых кончиков пальцев. Я посмотрела на небо, и у меня перехватило дыхание:

— Я обвиняю ее в воровстве и богохульстве! — возвысил голос Чуза. — Она украла у моего господина драгоценную табличку слоновой кости и позировала художнику, который изобразил ее лицо.

Я прикрыла глаза и почувствовала тяжесть собственных ресниц.

— Ничего я не крала.

— Я поверю, что она не воровка, — продолжал домоправитель, обращаясь к толпе как ни в чем не бывало, — если в кармане, который вшит в ее рукав, вы не найдете таблички слоновой кости. Однако же она не сможет отрицать, что с ее лица сделан рисунок.

Какая-то женщина протиснулась вперед:

— Это дочь Матфея, главного писца Ирода Антипы, известная блудница.

Я снова начала отнекиваться, но мои слова потонули в черной злобе, которая кипела в сердцах собравшихся.

— Выворачивай карманы, — раздался мужской голос.

Его поддержали и другие.

Чуза схватил меня за кисть, поджидая, пока толпа достаточно разгорячится, и только потом потянулся к рукаву. Я извивалась и брыкалась — несчастное существо, трепещущий мотылек. Однако мое сопротивление вызвало лишь ухмылки и оскорбления. Чуза выхватил пластинку слоновой кости у меня из рукава плаща и поднял над головой. Толпа взревела.

— Она воровка, богохульница и блудница! — заявил Чуза. — Как следует с ней поступить?

— Побить камнями! — выкрикнул кто-то.

Толпа скандировала свою темную молитву: «Побить камнями, побить камнями».

Гнев ослепил меня, и я закрыла глаза. «Их сердца сделаны из камня, а головы набиты соломой», — вспомнила я. Мне чудилось, что передо мной не скопище людей, а единый организм, злое чудовище, вскормленное общей яростью. Меня забьют камнями за все то зло, которое причинили им самим. Меня забьют камнями во имя Господа.

Обычно приговоренных к расправе тащили к утесу за городом и скидывали вниз, прежде чем забить насмерть, — так было легче для тех, кто кидал камни, и, пожалуй, милосерднее к жертве, во всяком случае быстрее, — но я видела, что мне нечего рассчитывать на смягчение участи. Мужчины, женщины и дети подбирали с земли булыжники, самый щедрый дар Господа Галилее. Кое-кто бросился на стройку — там орудия убийства были крупнее, а значит, смертоноснее. Первый камень со свистом рассек воздух у меня над головой и упал за спиной.

Затем суматоха вдруг прекратилась, гул затих, отодвинулся, словно отступил к далекой вершине, время замедлило ход, и я поняла, что больше не хочу бороться. Пора склониться перед судьбой. Я тосковала по жизни, которую не смогу прожить, но еще больше мне хотелось избежать ее.

Я опустилась на землю, старательно свернулась в клубок, прижав руки и ноги к груди, и припала лбом к земле. Я словно превратилась в скорлупку грецкого ореха. Меня расколют на части, и Господь сможет насытиться моей плотью.

Булыжник ударил меня в бедро, вызвав вспышку боли. Другой камень упал рядом с ухом. Я услышала топот сандалий: кто-то бежал ко мне.

— Прекратите! — раздался негодующий голос. — Вы забьете ее камнями по одному слову этого человека?

Толпа присмирела, и я осмелилась поднять голову. Передо мной была спина Иисуса. Я не сводила глаз с его плеч, с его сжатых в кулаки ладоней, смотрела, как он стоит между мной и камнями.

Однако же Чуза оказался куда большим лисом, чем отец, и куда большим шакалом, чем Антипа.

— Пластинка была у нее, — заявил он, отвлекая внимание людей от Иисуса. — Вы сами видели.

Ко мне вдруг вернулась жизнь.

— Я ее не крала. Это был подарок! — воскликнула я, поднимаясь.

— Спрашиваю вас еще раз: кто этот обвинитель, чьему слову вы так легко верите? — потребовал Иисус ответа и, не дождавшись его, пророкотал на всю улицу: — Говорите же!

Мне было известно, что любая связь с Иродом Антипой вызывает у простонародья подозрения, поэтому я крикнула:

— Это Чуза, домоправитель Ирода Антипы!

Люди зашептались. Кто-то бросил Чузе в лицо:

— Так ты шпион Ирода Антипы?

— Не спрашивай, кто я, — огрызнулся тот. — Лучше спроси, кто этот человек. Кто он такой, чтобы вступаться за грешницу? Какое право он имеет? Только отцу, мужу или брату дозволено защищать ее. Разве он приходится ей родней?

Иисус посмотрел на меня, и я увидела, с какой яростью сжались его губы.

— Я Иисус бен-Иосиф, — сказал он, оборачиваясь к толпе. — Я не отец, не брат и не муж этой женщины, но скоро стану ее женихом. Я могу засвидетельствовать, что она не воровка, не богохульница и не прелюбодейка.

У меня защемило сердце. Я глядела на него в замешательстве, не в силах разгадать, истинно ли его намерение, или это всего лишь хитроумная попытка спасти меня. Я не знала, что и думать. Я вспоминала встречу в пещере, преломленный хлеб; вспоминала, как он встал рядом со мной, когда я говорила о своем позоре; вспоминала все, что мы открыли друг другу.

Стало тихо. Слово Иисуса против слова Чузы. Люди размышляли, чьему свидетельству верить. Иисус был одним из них, и он за меня поручился. Чуза же служил ненавистному тетрарху.

Свирепость толпы угасала, я чувствовала, как она испаряется, но люди не расходились. Глаза их горели огнем, пальцы сжимали камни.

— Пусть тот из вас, кто без греха, первым бросит камень. — С этими словами Иисус простер к ним ладони.

Прошло мгновение — крошечная жизнь. Я прислушивалась к стуку падающих на землю камней. Казалось, сами горы сдвинулись со своих мест.

XXXIV

Иисус не отходил от меня, пока Чуза не скрылся из виду, а люди не начали расходиться. Ярость толпы и чудесное избавление от смертельной опасности потрясли меня, и моему спасителю, видимо, не хотелось оставлять меня в одиночестве.

— Я провожу тебя домой. — Он проследил взглядом за садящимся солнцем. — Ты ранена? — спросил он, когда мы двинулись в путь.

Я отрицательно помотала головой, хотя чувствовала пульсирующую боль в бедре, там, куда поразил меня камень.

Слова о том, что скоро я стану его невестой, жгли мне мозг. Очень хотелось спросить, что он имел в виду, было ли его заявление искренним или он рассчитывал лишь усмирить толпу, но я боялась его ответа.

Вокруг царила тишина. Дома расплывались в густых сумерках, лицо Иисуса было наполовину скрыто тенью. Молчание длилось считаные мгновения, но я почувствовала, что оно душит меня. Стараясь выровнять дыхание, я рассказала Иисусу о мозаике, о том, что согласилась позировать ради спасения брата, Иуды. Когда повествование дошло до похотливого намерения Антипы сделать меня своей наложницей и моего панического бегства на стройку, челюсти Иисуса сжались от гнева. Я призналась, что табличку из слоновой кости, которая вернулась ко мне в рукав, действительно скорее взяла сама, чем получила и подарок. Я желала, чтобы Иисус знал правду, но не могла отделаться от ощущения, что своей болтовней делаю только хуже. Он не задал ни одного вопроса. Просто слушал.

У ворот нашего роскошного дома я уставилась в землю: смотреть на Иисуса было невыносимо.

— Вряд ли мы еще увидимся, — сказала я, подняв наконец голову, — но, пожалуйста, помни: я всегда буду благодарна тебе за то, что ты сделал. Если бы не ты, я бы уже была мертва.

Он наморщил лоб, и я разглядела разочарование в его глазах.

— Когда я сообщил тем людям, что скоро мы обручимся, то даже не подумал спросить у тебя согласия, — заговорил он. — И слишком много взял на себя, пытаясь убедить толпу. Я принимаю твой отказ. Расстанемся по-дружески.

— Но я не знала… не знала, что ты говорил о помолвке всерьез. — Я с трудом подбирала слова. — Ты ни словом не обмолвился об этом за все то время, что мы шли сюда.

— Все то время, что мы шли сюда, говорила ты, — улыбнулся он.

Я рассмеялась, хотя лицо у меня пылало, так что сгущающаяся темнота была мне только на руку.

— Я ведь все равно должен жениться, — продолжал он. — Так полагается. Талмуд предписывает мужчине найти себе жену.

— Ты хочешь сказать, что выбрал меня только потому, что должен на ком-то жениться?

— Нет, я лишь пытаюсь сказать, что мужчинам положено жениться, хотя мне многое видится по-другому. Возможно, некоторым лучше не жениться вовсе. Я считал, что это относится и ко мне. Перед кончиной отец хотел сосватать мне девушку, по я не смог согласиться.

Я в недоумении уставилась на него:

— То есть ты не создан для брака, однако обязан исполнить свой долг?!

— Нет, послушай…

Но меня уже было не остановить.

— И почему же некоторым не следует жениться? Почему твое место среди них?

— Ана, послушай меня. Есть мужчины, чье призвание куда серьезнее супружества. Они избраны пророчествовать и проповедовать, путешествуя по городам и селам, и должны быть готовы отказаться от всего. Им придется оставить семью ради того, чтобы наступило царство Божье, ведь нельзя посвятить себя и тому, и другому. Не лучше ли вовсе не жениться, чем покинуть своих чад и домочадцев?

— И ты веришь, что ты из их числа? Пророков или проповедников?

Он отвернулся.

— Я не знаю. — Упершись кончиками большого и указательного пальцев в лоб над переносицей, он сдвинул брови. — С двенадцати лет меня не покидает чувство, что Божьим промыслом мне назначена особая судьба, но теперь надежда тает с каждым днем. Мне не было никакого знамения. Господь не говорил со мной. После кончины отца я остался за старшего, и это давит мне на плечи тяжким грузом. Мать, сестра и братья зависят от меня. Мне сложно было бы оставить их прозябать в нищете. — Он снова посмотрел на меня. — Я боролся с собой, и теперь чем дольше я думаю о своем призвании, тем больше мне кажется, что оно лишь игра моего ума, а не промысел Господень.

— Ты уверен? — спросила я. Потому что сама не верила.

— Я не знаю точно, но до сих пор Господь никак не явил мне свою волю. Вот я и решил, что не могу бросить семью на произвол судьбы. Эта правда освободила меня, позволив задуматься о браке.

— Значит, ты видишь во мне возможность исполнить долг?

— Да, я подчиняюсь долгу, не стану отрицать. Но я не заговорил бы о помолвке, если бы сердце мне не подсказало.

«И что же оно подсказало?» — хотела я спросить, но сочла вопрос опасной дерзостью. К тому же я видела, что все выходит слишком уж сложно: сплошная путаница из Господнего промысла, судьбы, долга и любви, которую невозможно распутать, а тем более объяснить.

Если мы поженимся, мне всегда придется жить с оглядкой на Господа.

— Я тебе не подхожу, — заявила я. — Ты и сам наверняка понимаешь. — Я пыталась отговорить Иисуса только ради того, чтобы проверить его решимость. — Я имею в виду не только положение своей семьи и связи с Иродом Антипой, но и себя саму. Ты говорил, что не похож на других мужчин. Что ж, я отличаюсь от прочих женщин — ты сам это признал. Я честолюбива, подобно мужчине. Меня одолевают желания. Я эгоистична, своенравна, иногда лжива. Я бунтую. Меня легко разозлить. Я сомневаюсь в воле Господа. Я везде чужая. Люди насмехаются надо мной.

— Все это мне известно.

— И ты все еще готов взять меня в жены?

— Вопрос в том, возьмешь ли ты меня в мужья.

Я расслышала голос Софии во вздохе ветра: «Вот, Ана, вот оно». И тогда, несмотря на все слова Иисуса, все его увертки и оговорки, я вдруг поняла, что этот час был назначен мне с самого начала. Странное чувство. И я ответила:

— Да, я беру тебя.

XXXV

Все хлопоты по устройству собственной помолвки ложились на плечи Иисуса, старшего мужчины в семье. Он пообещал вернуться утром, чтобы поговорить с моим отцом, и предвкушение сделало меня практически нечувствительной к гневу, который обрушился на меня по возвращении. В отместку за мой отказ стать его наложницей тетрарх сместил отца с должности главного писца и советника, сделав его одним из многих в канцелярии.

Это был оглушительный крах карьеры. Отец обезумел от ярости.

Я не могла ему сочувствовать. Готовность отца отдать меня сначала Нафанаилу, а потом Ироду Антипе разорвала последние узы, связывавшие меня с ним. Я не сомневалась, что так или иначе он найдет способ втереться в доверие к Антипе и восстановить прежнее положение. Время показало, что я не ошиблась.

Пока отец отчитывал меня тем вечером, мать ходила взад и вперед, время от времени прерывая его монолог злобными выпадами. Родители еще не знали, что добрые жители Сепфориса едва не забили меня камнями по подозрению в воровстве, блуде и богохульстве. Пусть сами выясняют, решила я.

— Ты когда-нибудь думаешь хоть о ком-нибудь кроме себя? — Голос матери сорвался на визг. — Зачем ты так упорно позоришь себя ослушанием?

— По-твоему, мне следовало стать наложницей Ирода Антипы? — Ее слова потрясли меня. — Разве это не куда больший позор?

— По-моему, лучше бы ты… — Она осеклась на полуслове. В воздухе повисло невысказанное, но явное: «…вообще не появлялась на свет».

Гонец из дворца прибыл на следующее утро, прежде чем отец успел позавтракать. Я примостилась на балконе, поджидая Иисуса, когда Лави ввел посланца в отцовский кабинет. Неужели ночью отец заключил какую-то сделку с Иродом Антипой? Неужели меня все-таки заставят стать наложницей тетрарха? И где же Иисус?

Беседа продлилась недолго. Отец вышел из кабинета, и я отпрянула от перил. Когда гонец отправился восвояси, до меня донеслось:

— Мне известно, что ты здесь, Ана.

Я посмотрела вниз. Отец весь поник, словно тяжелая ноша придавила его к земле.

— Вчера вечером я послал Ироду записку, умоляя не принимать твой отказ и взять тебя в наложницы. Я надеялся, что унижение, которое он по твоей милости испытал, несколько забылось. Только что я получил ответ. Тетрарх высмеял меня за предположение, будто он снизойдет до тебя — той, кого едва не забили камнями на улице. Ты могла бы рассказать мне об этом, избавив от еще большего позора. — Он недоверчиво покачал головой. — Едва не забили камнями? Теперь на нас ополчится весь город. Ты погубила нашу семью.

Будь я посмелее, я бы спросила, понимает ли он, что я чудом избежала мучительной смерти. Я бы сказал ему, что вина лежит на Чузе, а не на мне. Но я прикусила язык.

Отец пошел обратно в кабинет, но на полпути остановился. Было видно, что он раздавлен. Не оборачиваясь, он сказал:

— Слава Господу, что ты невредима. Мне сообщили — твоим спасением мы обязаны какому-то каменщику.

— Да, его имя Иисус.

— И он заявил перед всеми, что собирается обручиться с тобой?

— Верно.

— Ты примешь его предложение, Ана?

— Да, отец. С великой радостью.

Вскоре пришел Иисус, и отец написал и скрепил подписью брачный договор, даже не посоветовавшись с матерью. Иисус обещал заплатить отцу невесты скромный выкуп в тридцать шекелей, а также обязался кормить, одевать и обеспечивать кровом мою тетку, которая войдет в его дом вместе со мной. Никакой церемонии обручения не предполагалось. Свадьба будет простым переходом из дома отца в дом мужа в третий день нисана, через тридцать дней — наименьший возможный срок.

НАЗАРЕТ

17–27 гг. н. э

I

В день, когда я вошла в дом Иисуса, его семья молча встречала нас во дворе, наблюдая за тем, как Лави загоняет в ворота повозку, груженную нашими вещами. Мы с тетей прибыли вместе с приданым. Встречавших было четверо: двое мужчин, не считая Иисуса, и две женщины, одна из которых держала руку на едва округлившемся животе.

— Неужто они решили, что у нас тут царские хоромы?! — раздался голос беременной.

Как по мне, мы привезли совсем немного. Я взяла с собой простую одежду, серебряную диадему, медное зеркало и такой же гребень, два красных шерстяных ковра, некрашеные покрывала и чашу для заклинаний. Самую большую ценность представлял кедровый сундук. Внутри лежали свитки, тростниковые перья и нож для их очинки, два флакона чернил и табличка из слоновой кости, из-за которой меня чуть не забили камнями. Чистые папирусы из тех, что достал для меня отец, закончились — я извела их во время приступа писательской лихорадки, начавшейся вскоре после того, как я забрала свои сокровища из пещеры. Багаж Йолты был еще более скуден: три туники, циновка, систр и египетские ножницы.

И все же наш приезд не остался незамеченным. Несмотря на мои протесты, отец распорядился, чтобы в нашу повозку запрягли лошадь из конюшен Ирода Антипы. Сбруя на ней была поистине царская. Не сомневаюсь, отец хотел произвести впечатление на жителей Назарета, напомнить им, что невеста Иисуса куда выше его по положению. Я улыбнулась новым родственникам в надежде снискать их благосклонность, но повозка, устланная тонкими шерстяными коврами, и лошадь из царских конюшен, которую вел под уздцы слуга, никак не способствовали успеху. Иисус встречал нас на окраине деревни, и даже он нахмурился, прежде чем поздороваться с нами.

В довершение всего отец запретил устраивать свадьбу под своей крышей. По обычаю, хупа проводится в доме невесты, но отец боялся досадить Антипе, не сомневаясь, что тетрарха этот брак оскорбит. К тому же отцу не хотелось пускать к себе деревенских. Видимо, он нанес Иисусу и всей его семье страшное оскорбление, отказавшись принять их. И кто знает, какие слухи, уличающие меня в блуде, воровстве и нарушении заповедей, успели дойти до них?

Я осмотрелась: три маленьких глинобитных домишки, сложенные на скорую руку; пять или шесть комнат, выходящих во двор; лестница, по которой можно попасть на крытые тростником и промазанные глиной крыши. Сможем ли мы с Йолтой сидеть там, делясь секретами?

Я скользнула взглядом по двору: заставленная горшками и прочей посудой печь, дрова, куча навоза, ступка с пестиком и ткацкий станок. А еще огород на самом солнцепеке и сарайчик, в котором обитали четыре курицы, две овцы и коза. Да одинокое оливковое дерево. Я вбирала все это в себя. Здесь я буду жить. Меня словно окатило ледяной водой, но я старалась не поддаваться унынию.

Родня моего мужа сгрудилась в тени единственного дерева. Интересно, где же сестра Иисуса, та прядильщица? На матери были туника из некрашеной ткани и бледно-желтая шаль, из-под которой выбивались пряди темных волос. Я решила, что она должна быть ровесницей моей матери, но годы обошлись с ней куда жестче. Лицо Марии, так похожее на лицо сына, выглядело совершенно измученным: на нем оставили следы постоянные заботы по дому и тревоги за детей. Плечи у нее чуть заметно горбились, уголки рта опустились, но сейчас, в лучах света, просачивающихся сквозь листву, с ожерельем из солнечных зайчиков на шее, она показалась мне красавицей. Я вспомнила признание Иисуса, сделанное в пещере: «В Назарете судачат, что я сын Марии, но не Иосифа. Одни говорят, я родился от блуда матери. Другие называют Иосифа моим отцом, однако считают меня незаконнорожденным, потому что я был зачат до брака».

— Добро пожаловать, Ана, — сказала Мария и приблизилась ко мне, чтобы заключить в объятия. — Моя дочь Саломея вышла замуж всего несколько недель назад и теперь живет в Бесаре. Я лишилась одной дочери, зато обрела другую. — Я уловила печаль в ее улыбке, и мне вдруг пришло на ум, что лишилась она не только дочери: смерть мужа оставила ее вдовой всего полгода назад.

Двое молодых мужчин оказались братьями Иисуса: Иакову исполнилось уже девятнадцать, а Симону — семнадцать. Оба они были смуглые, с густыми волосами, как Иисус, и с такими же короткими бородами, напоминали его даже осанкой, манерой стоять, широко расставив ноги и скрестив руки на груди, однако их глазам не хватало страсти и глубины, что таились во взгляде Иисуса. Беременная заноза с колючим языком оказалась Юдифью, женой Иакова. Позже выяснилось, что мы с ней ровесницы: ей тоже было пятнадцать. И все они пялились на меня с немым удивлением:

— Можно подумать, к вам во двор забрела двухголовая овца, — дала волю языку Йолта.

Я поморщилась:

— Познакомьтесь с моей тетей Йолтой.

Иисус усмехнулся.

— А она дерзкая, — бросил Иаков старшему брату, словно не замечая Йолты.

— Именно поэтому она так дорога мне, — огрызнулась я.

Позже обнаружилось, что Иисус был в равной мере и миротворцем, и провокатором, однако никогда нельзя было угадать наверняка, какую роль он изберет в тот или иной момент. На этот раз он выступил в качестве миротворца:

— Мир вам обеим. Теперь вы наша семья.

— Верно, — подхватила Мария.

Остальные промолчали. Тетя, прямодушная по своему обыкновению, разворошила осиное гнездо.

Когда с разгрузкой наших вещей было покончено, я попрощалась с Лави.

— Я буду скучать по тебе, друг, — сказал я ему.

— Благополучия вам. — Глаза у него увлажнились, и я тоже едва не расплакалась.

Я прислушивалась к грохоту пустой повозки, провожая Лави взглядом, пока он не вывел лошадь за ворота.

Когда я обернулась, все уже разошлась, кроме Йолты и Иисуса. Он взял меня за руку, и прежний мир восстановился.

Мы должны были пожениться в тот же день после захода солнца, но без церемоний. Никакого шествия. Никаких девственниц, поднимающих масляные лампы и призывающих жениха. Ни пения, ни пира. По закону под браком понималось лишь соитие, не более и не менее. Мы станем мужем и женой в объятиях друг друга без посторонних взоров.

Входить в хупу до назначенного часа мне было нельзя, поэтому вторую половину дня я провела в кладовой, где Йолта уже расстелила свою подстилку. Мария предложила ей половину своей комнаты, но Йолта отказалась, сказав, что ей больше по душе соседство с горшками, провизией, мотками шерсти и инструментами.

— Неужто они решили, что у нас тут царские хоромы?! — передразнила я свою будущую невестку.

— А она дерзкая! — подхватила Йолта голосом Иакова.

Мы со смехом повалились друг другу в объятия.

— Тс-с, нас услышат, — приложила я палец к губам.

— Мне следует быть тише воды ниже травы?

— Никогда, — ответила я.

Я обошла небольшое помещение, потрогала инструменты, провела большим пальцем по заляпанному чану для окрашивания шерсти.

— Ты боишься первой ночи? — спросила Йолта.

Наверное, так и было — какая же девушка не волнуется перед первой ночью, — но я отрицательно помотала головой:

— Я жду ее с радостью при условии, что не понесу.

— Тогда насладись ею, потому что тебе не о чем беспокоиться.

У повитухи в Сепфорисе Йолта раздобыла для меня масло черного тмина — гадкую жидкость, куда более действенную, чем все снадобья моей матери. Я глотала его целую неделю. Мы договорились, что Йолта спрячет сосуд с маслом среди своих вещей. Большинству мужчин ничего не известно о способах, к которым прибегают женщины, чтобы избежать беременности. Мужья не особенно задумываются о муках и возможной смерти при деторождении, у них на уме лишь заповедь плодиться и размножаться. Вероятно, когда Господь давал ее, его заботили лишь мужчины, и все они до единого соблюдают этот наказ с редким усердием, чего не скажешь о других предписаниях. Иисус, видимо, отличался от остальных мужчин, но я все же решила пока не сообщать ему о масле.

Когда пришло время, я надела темно-синюю тунику, о которой тетя говорила, что ее цвет гуще синевы вод Нила. Тетка разгладила ткань ладонями и надела мне на лоб серебряную диадему. Я накрыла голову белой льняной накидкой.

На закате я вошла в хупу, где меня уже ждал Иисус. Нос уловил запахи глины и корицы. Луч заходящего солнца, который проникал внутрь из высокого окна, пронзал тяжелый густой воздух.

— Вот наша обитель. — Иисус отступил назад, взмахивая рукой. На нем был плащ с голубыми кисточками-цицийот. Волосы еще не высохли после мытья.

Комнату убрали с особой тщательностью, но кто — сам Иисус или женщины, — я не знала. Земляной пол устилали мои красные ковры; два тюфяка, один из которых только что набили свежей соломой, лежали бок о бок, посыпанные молотой корицей. Мои вещи — зеркало, гребень и одежду, сложенную аккуратной стопкой, — поместили на скамье, на краю которой стоял кедровый сундук. Чаша для заклинаний нашла себе место на маленьком дубовом столике под окном — смотри не хочу. Оттого, что она открыта любому глазу, у меня возникло иррациональное желание спрятать ее куда подальше, но я усилием воли сдержала порыв.

— Если ты рассматривал мою чашу, — заговорила я, — то наверняка заметил внутри изображение человека. Это я нарисовала. Сама.

— Да, я заметил его, — ответил Иисус.

Я наблюдала за его лицом, ожидая увидеть гримасу осуждения.

— Она не оскорбляет тебя?

— То, что у тебя в чаше, интересует меня куда меньше того, что на сердце.

— Загляни в чашу, и ты узнаешь, что у меня на сердце.

Он подошел и посмотрел внутрь. Умел ли он читать по-гречески? Он взял чашу в руки, повернул ее и прочел: «Господь мой, услышь мою молитву, молитву моего сердца. Благослови величие моего духа, каким бы страшным даром оно мне ни казалось. Благослови мои тростниковые перья и чернила. Благослови слова, которые я пишу. Пусть они будут прекрасны в твоих глазах. Пусть их увидят глаза тех, кто до поры не рожден. И когда я обращусь в прах, пропой эти слова над моими костями: она была голосом».

Он поставил чашу обратно на стол и улыбнулся мне, и я почувствовала невыносимую боль от любви к нему. Я подошла к нему, и там, на тонких соломенных тюфяках в осколках света, я познала своего мужа, а он познал меня.

II

Проснувшись на следующее утро, я услышала, как он повторяет Шма[19], а затем со двора до меня долетел женский голос:

— Ана, пора доить козу!

— Слушай, Израиль: Господь Бог наш — единый Господь, — читал Иисус нараспев.

— Ты меня слышишь? — настаивал голос. — Козу пора доить.

Люби Господа, Бога твоего, всем сердцем своим, и всей душою своей, и всем существом своим.

— Ана, коза.

Я не шевельнулась, пропустив мимо ушей призыв немедленно отправляться к козе. Мои глаза неотступно следовали за Иисусом, который молился на другом конце комнаты, я вслушивалась в тихую мелодию его голоса, то затихающего, то становящегося громче. Всю свою жизнь я пребывала в блаженном неведении домашних забот, и почему-то раньше мне не приходило в голову, что их часть падет теперь на мои плечи. Эта мысль слегка меня тревожила: я была на редкость несведуща во всем, что полагалось делать женщинам.

Иисус стоял лицом к окну. Когда он поднял ладони, я заметила, как дрожат под туникой его плечи. Это зрелище воскресило воспоминания прошлой ночи, минуты столь сокровенные и прекрасные, что я ощутила болезненное томление и с губ сорвался невольный стон. Иисус закончил молитву и сел на тюфяк рядом со мной.

— Ты всегда спишь допоздна? — спросил он.

Я оперлась на локоть, обернулась к нему и попыталась принять вид одновременно лукавый и невинный.

— В этом нет моей вины. Прошлой ночью мне не давали заснуть.

Его смех мячиком отскочил от стен и потолка, а затем вырвался наружу через маленькое окошко. Он откинул мне с лица копну спутанных волос и притянул меня к своей груди.

— Ана, Ана, ты разбудила меня, вернула к жизни.

— То же и со мной, — отозвалась я. — Лишь одно пугает меня.

Он склонил голову набок:

— И что же это?

— Я понятия не имею, как доить козу.

Он снова громко рассмеялся и рывком поставил меня на ноги:

— Одевайся, я покажу тебе. Прежде всего, коза у нас особенная. Это первое, что ты должна усвоить. Она питается исключительно зимними фигами, миндальным цветом и ячменными лепешками, а еще требует, чтобы ее кормили с рук и чесали ей за ушами…

Иисус продолжал в том же духе, пока я, хихикая, натягивала тунику поверх нижней рубашки и повязывала голову платком. Он по-прежнему тесал камни для амфитеатра в Сепфорисе, и к этому часу ему следовало бы уже находиться в пути, но он не выказывал никаких признаков спешки.

— Подожди, — остановила я его, когда он направился к двери, и вытащила из мешочка, убранного в сундук, красную нитку. — Не догадываешься, откуда у меня это?

Он наморщил лоб.

— Ты обронил ее в тот день, когда мы встретились на рынке. Она пристала к твоему рукаву, — объяснила я.

— И ты сохранила ее?

— Да, и собираюсь носить, пока тебя нет рядом. — Я протянула к нему руку: — Повяжи ее на меня.

Когда с этим было покончено, он опять принялся поддразнивать меня:

— Неужели я занимаю столь ничтожное место в твоих мыслях, что тебе нужно напоминание, когда я не с тобой?

— Без этой нити я бы вообще забыла, что у меня есть муж.

— Тогда не убирай ее далеко. — С этими словами он поцеловал меня в щеку.

В сарае нас встретила Юдифь. В корытце с водой, не давая овцам напиться, стояла нахальная коза — изящное создание с белым телом и белой же бородой на черной морде. Широко посаженные глаза вращались в разные стороны. Я решила, что вид у нее невероятно забавный.

— Сплошное наказание! — пожаловалась Юдифь.

— По-моему, она милая, — возразила я.

— Тогда, наверное, ты не станешь протестовать, если я передам ее на твое попечение.

— Не стану, но сначала объясни, что я должна делать.

Она со вздохом посмотрела на Иисуса, словно приглашая его разделить страдания, которые я причиняла ей своей глупостью.

— Мне нора. — Он взял меня за руку и провел большим пальцем по нитке. — Надо поторапливаться, не то опоздаю.

— Твоя мать собрала тебе еду, — сообщила ему Юдифь, глядя на меня с укором, и я поняла, что и это теперь моя забота. Раньше я ни разу ничего не готовила, кроме чернил.

Когда он ушел, Юдифь вытащила из корыта козу, которая яростно брыкалась, блеяла и расплескивала воду, и грубо бросила ее на землю. В ответ животное опустило голову и боднуло Юдифь в бедро.

Я поняла, что нашла родственную душу.

В несколько первых месяцев все, включая меня, убедились, что прежде я вела жизнь избалованной богачки. От Йолты тоже проку было мало. Она хоть и читала Сократа, но ничего не знала о том, как молоть зерно или сушить лен. Мать Иисуса взяла меня под свое крыло: пыталась обучить всем премудростям и по мере сил защищала от упреков Юдифи, которые лились нескончаемым потоком. Мне никогда не удавалась правильно разжечь кизяк; я вечно оставляла плевелы в пшенице и плохо снимала шерсть с овец; чечевица в похлебке у меня всегда подгорала; сыр, который я готовила, по вкусу напоминал подметку.

Жалобы Юдифи становились особенно громкими, если рядом оказывался кто-нибудь из родных, в первую очередь мой муж. Как-то раз она даже заявила ему, что от меня меньше пользы, чем от хромого верблюда. Сноха не только пренебрежительно относилась к моим успехам на ниве домашнего хозяйства, но, подозреваю, пыталась им помешать. Когда приходила моя очередь толочь пшеницу, пропадал пестик; когда я разводила огонь в очаге, кизяк вдруг оказывался подмоченным; когда однажды Мария велела мне запереть калитку, та чудесным образом распахнулась без посторонней помощи, и вся птица разбежалась.

Больше всего я преуспела в уходе за козой, которую назвала Далилой. Я кормила ее фруктами и огурцами, а еще принесла ей маленькую корзинку, которую козе нравилось бодать, подбрасывая вверх. Я говорила ей: «Здравствуй, моя девочка, дашь мне молочка сегодня? Проголодалась? Почесать за ушком? Юдифь тебя тоже раздражает, правда?» — и время от времени Далила отвечала мне блеянием. Иногда я обвязывала ей шею веревкой и закрепляла другой конец себе вокруг пояса, так что она сопровождала меня, пока я занимался своими делами и ждала, когда солнце опустится за холмы, а Иисус вернется домой. Стоило нам с Далилой заметить его, как мы бросались к воротам, где я обнимала мужа, не обращая внимания на взгляды его семьи.

Иаков и Симон посмеивались над нашей привязанностью друг к другу, что совершенно не злило Иисуса, который частенько присоединялся к их шуткам. Они были не так уж и далеки от истины, однако я, в отличие от мужа, не считала поддразнивания деверей добродушными. Их зубоскальство питала зависть к брату. Симон, страстно желавший супружеских радостей, мог вкусить их не раньше чем через два года, а брак Иакова и Юдифи больше напоминал союз двух волов в одной упряжке.

III

Однажды жарким днем месяца элул, когда на дворе было настоящее пекло, я подоила Далилу в сарае, а затем выставила кувшин с пенящимся молоком за ворота, где овцы не могли его опрокинуть. Когда я обернулась, Далила опять влезла в корыто с водой, что вошло у нее в привычку. Она не только подолгу стояла в нем, но иногда и садилась в воду. Я не пыталась помешать ей, мечтая погрузиться туда сама. Однако, когда к нам подошла Мария с корзиной зерна, я попытался выманить козу наружу.

— Оставь ее, — сказала Мария, посмеиваясь.

Она выглядела усталой, лицо раскраснелось от жары. Юдифь была на сносях, поэтому ее обязанности по дому легли на наши плечи, причем большая часть досталась Марии, поскольку я все еще ходила в «подмастерьях».

Я забрала у нее корзинку. Покормить кур было по силам даже мне.

Она прислонилась к воротам.

— Знаешь, что мы сделаем, Ана? Только ты и я. Пойдем в деревенскую микву и окунемся. Йолта посидит дома с Юдифью на случай, если ребенок решит родиться.

— Понимаю, — сказала я, махнув рукой в сторону Далилы, — я тоже ей завидую.

Мария рассмеялась.

— Бросим все дела и пойдем! — В глазах у нее вспыхнул волшебный озорной огонек.

Перед каменной оградой, за которой располагалась миква, выстроилась целая очередь. Не то чтобы все женщины вдруг стали набожными, нет; их привела сюда та же нужда, что и нас: они жаждали передышки от жары. Мы заняли свое место в очереди, сжимая в руках тряпки, чтобы обтереться, и чистые туники. Мария поздоровалась с беззубой старой повитухой, которая вскоре должна была принимать роды у Юдифи, и та ответила, но без особенной сердечности. Женщины украдкой оглядывались на меня, перешептывались и держались довольно скованно, из чего я заключила, что дурная слава последовала за мной из Сепфориса. Не знаю уж, правда ли Мария не заметила их взглядов или, щадя меня, сделала вид, будто ничего не видит.

Когда мы вошли в прохладное укрытие и спустились в микву, голоса стали громче: «Да, это дочь главного писца, та самая, которую отослали за распутство… Говорят, ее чуть не побили камнями за воровство… И зачем только сын Марии женился на ней?» Когда обрывки этих речей достигли ушей тех женщин, что стояли позади нас, то они, в том числе и повитуха, отказались заходить в воду со мной вместе.

От унижения у меня вспыхнули щеки. Дело было не в пересудах этих пустоголовых гусынь, а в том, что Мария стала свидетельницей моего позора.

— Не обращай на них внимания, — сказала она мне. — Подставь другую щеку.

Однако волшебный огонек у нее в глазах потух.

По дороге домой она заговорила со мной:

— Нам с Иисусом немало досталось от злых языков. Меня тоже называли распутной. Ходили слухи, будто Иисус зачат до брака, а некоторые даже утверждали, что его отец не Иосиф.

Я не стала признаваться, что уже знаю об этом от Иисуса. Мне казалось, Мария начнет оправдываться, но она промолчала, отказалась защищаться.

Потом она взяла меня за руку, и я поняла, сколько смелости и доброты ей потребовалось, чтобы так раскрыться передо мной.

— Иисус вынес больше моего, — продолжала она. — Он рос с клеймом рожденного вне брака. Некоторые в нашей деревне избегают его и по сей день. Мальчишкой он возвращался домой из школы весь в синяках и ссадинах и вечно ввязывался в драки со своими мучителями. Я повторяла ему то же, что и тебе: «Не обращай на них внимания и подставь другую щеку. Их сердца сделаны из камня, а головы набиты соломой».

— Я слышала эти слова от Иисуса.

— Он хорошо учился, и страдания не ожесточили его. Когда пережитая боль прорастает добром, а не горечью, это чудо.

— Мне кажется, тут не обошлось без его матери, — заметила я.

Она потрепала меня по руке и снова заговорила обо мне:

— Мне известно, Ана, что тебе тоже нелегко. В этом виноваты не только сплетни и дрязги, но и постоянные упреки Юдифи. Мне очень жаль, что она тебе досаждает.

— Ей не угодишь.

— Она завидует твоему счастью.

Мария неожиданно свернула к фиговому дереву и жестом пригласила меня сесть в зеленой тени.

— Я должна тебе кое-что рассказать, — заговорила моя свекровь. — В прошлом году, когда Иисусу было уже почти двадцать, задолго до его знакомства с тобой, Иосиф подыскал ему невесту. Мой муж тогда был очень болен, совсем ослаб, едва дышал, кожа вокруг рта посинела. — Она прикрыла глаза и замолчала, и я увидела, что рана от потери мужа по-прежнему свежа. — Думаю, он чувствовал приближение смерти, и это побудило его исполнить долг, выбрать невесту своему первенцу.

В памяти мелькнуло смутное воспоминание. В тот вечер, когда Иисус посватался ко мне, он упомянул, что Иосиф пытался устроить его брак, но Иисус отказался жениться.

— Отец Юдифи, Урия, владеет небольшим участком земли, он держит овец и даже нанял двух пастухов, — продолжала Мария. — Он дружил с Иосифом и был одним из тех, кто пропускал мимо ушей бесконечные пересуды о рождении Иисуса. Иосиф надеялся, что Урия выдаст Юдифь за Иисуса.

Известие ошеломило меня.

— Конечно, все это были лишь мечты. Наш старший сын убедил себя, что вообще не женится. Это стало для нас большим потрясением. Отказ от брака усугубил бы его положение изгоя. Мы умоляли его одуматься, но он хотел действовать сообразно воле Господней и попросил отца не ходить к Урии. Иосиф подчинился.

Солнце пробивалось сквозь зелень ветвей, и я нахмурилась, скорее от смущения, чем от яркого света.

— Почему же Юдифь мне завидует, если ничего об этом не знает?

— Но она знает. Иосиф был так уверен в помолвке, что уже намекнул Урии о своем намерении. Мать Юдифи заглянула ко мне сказать, как довольна ее дочь. Бедный Иосиф. Он чувствовал свою вину и потому испытал облегчение, когда Иаков пожелал обручиться с Юдифью. Иакову едва исполнилось девятнадцать, совсем еще мальчик. Естественно, весь Назарет судачил об этом деле.

Представляю досаду Юдифи, которой достался второй сын вместо первого, потому что Иисус отказался на ней жениться! Воображаю, с какой тяжестью на душе она смотрела, как я въезжаю в ворота всего несколько месяцев спустя.

— Иисус верил, что поступил правильно, — журчал голос Марии. — И все же ему было жаль, что своим отказом он опозорил семью Юдифи. Тогда он пошел к Урии и смиренно объяснил, что не хотел проявить неуважение, что не уверен, женится ли вообще, и что все еще борется с Господом из-за этого. Он похвалил достоинства Юдифи, которые, по его словам, были куда дороже рубинов. Это удовлетворило Урию.

Но, по-видимому, не Юдифь. Я так яростно сжимала в кулаке тунику, что у меня заныли пальцы, когда я наконец выпустила ее из рук. Об этом Иисус промолчал.

Мария словно прочла мои мысли:

— Сын не хотел обременять тебя, считал — это усложнит тебе жизнь, я же, напротив, решила, что, узнав правду, ты лучше поймешь Юдифь и многое станет проще.

— И вы были правы, — кивнула я, хотя все мои мысли были лишь об одном: оказывается, у моего мужа есть тайное хранилище в душе, где он прячет свои секреты, и мне их никогда не узнать. Но разве у меня самой нет такого тайника?

Когда я поднялась с земли следом за Марией, она обернулась ко мне:

— Я рада, что сын передумал и женился. Не знаю, Господь ли изменил его решение или ты. — Она сжала мои щеки ладонями: — Я впервые вижу его таким счастливым.

По дороге домой я обещала себе, что оставлю Иисусу его тайное убежище, не стану посягать на него. У нас есть наша общность, так почему бы каждому не сохранить отдельность?

IV

Время от времени, когда Иисус спал, я сползала с соломенного тюфяка, зажигала лампу и поднимала скрипучую крышку сундука. Потом я усаживалась на полу, скрестив ноги, потихоньку вытаскивала один из своих папирусов и погружалась в чтение.

Я часто задавалась вопросом, заглядывал ли когда-нибудь Иисус в мой кедровый сундук. Мы никогда не говорили о том, что хранится внутри, хотя муж читал молитву, написанную на дне чаши, и знал мое самое сокровенное желание.

Однажды ночью он проснулся и застал меня за чтением, когда я, свернувшись калачиком вокруг чуть теплившегося огонька лампы, углубилась в рассказ о страданиях Йолты в Александрии, который начала писать в последние невыносимые дни перед отъездом из Сепфориса, но так и не закончила.

Он подошел ко мне и заглянул в сундук.

— Это те самые свитки, которые ты прятала в пещере?

У меня перехватило дух.

— Да. Тогда их было тринадцать, но вскоре добавилось еще несколько. — Я подумала о тех трех, которые содержали «Повести ужаса», а потом дрожащей рукой протянула мужу тот, что читала сама: — Это история жизни моей тети в Александрии. Жаль, запасы папируса иссякли раньше, чем я успела довести ее до конца.

Он взял свиток, и я внезапно осознала, сколько жесткости в этом повествовании. Пока я успела лишь описать страдания, которые претерпела моя тетка от рук своего мужа Рувима, но не упустила ни одной страшной детали. Мне захотелось забрать папирус, но я сдержалась. Ни единой душе, кроме Йолты, не случалось раньше пробегать глазами тексты, написанные моей рукой, и я почувствовала себя совершенно голой, словно с меня содрали кожу.

Иисус сел рядом со мной и склонился над лампой.

— Твоя история оживила муки твоей тети, они вышли за пределы папируса и поселились во мне, — сказал он, закончив чтение. — Я почувствовал ее страдание как свое собственное, и теперь смотрю на нее новыми глазами.

Меня обдало жаром.

— Именно этого мне хочется больше всего на свете, когда я пишу. — Мне с трудом удавалось сохранять спокойствие.

— А что в других свитках? Похожие истории? — спросил Иисус.

Я рассказала ему обо всем, даже о «Повестях ужаса».

— Ты еще будешь писать, Ана. Когда-нибудь твое время придет.

Он говорил о том, что никогда не произносилось вслух: я лишилась возможности писать. Даже ему, старшему в семье, не удалось бы обеспечить мне право учиться. Только не здесь, в бедной назаретской деревне, где не наскрести денег на папирусы, где мужчины рыщут в поисках работы, а женщины не разгибают спины от рассвета до заката. Обязанности и положение женщины в таких местах, в отличие даже от Сепфориса, не менялись веками. Никому бы и в голову не пришло тратить время на смешивание чернил и сочинение историй — немыслимое дело, все равно что прясть золото из льна. Однако для меня еще не все было потеряно, вот что Иисус мне обещал.

Он задул лампу, и мы вернулись на свои тюфяки. Его слова обнадежили и в то же время странным образом разочаровали меня. Я велела себе на время забыть о своей мечте, набраться терпения. Эта мысль опечалила меня, но с той ночи я не сомневалась, что муж понимает мои устремления.

V

В первую годовщину нашей с Иисусом свадьбы Мария похлопала меня по животу и спросила:

— Неужели там до сих пор не завелся малыш?

Иисус одарил мать веселым взглядом, который вонзился в меня, словно нож. Неужели он тоже надеется, что я рожу ребенка?

Мы втроем собрались во дворе у новой замысловатой печки, которую Иисус смастерил из глины и соломы, и рассматривали кругляши теста, прилепленные к ее гладкой внутренней поверхности. Мы с Марией по очереди зачерпывали пригоршни теста и кидали их на стенки печки, а Иисус подбадривал нас. Как и следовало ожидать, две мои попытки оказались неудачными: тесто отказалось прилипать и шлепнулось прямо на горячие угли на дне. Все вокруг тут же пропиталось запахом горелого хлеба.

Юдифь вышла на крыльцо своего дома в дальнем конце двора и сморщила нос:

— Ты опять спалила хлеб, Ана? — Она покосилась в сторону Иисуса.

— Откуда ты знаешь, что это я, а не моя свекровь? — поинтересовалась я.

— Оттуда же, откуда мне известно, что это твоя коза сожрала мою ткань, а вовсе не курицы.

Еще бы она не припомнила мне этот проступок. Я позволила Далиле свободно разгуливать по двору, и она сжевала драгоценную тряпку. Можно подумать, я положила полотно на блюдо и сама скормила козе.

Далила точно рассчитала момент и жалобно заблеяла. Иисус расхохотался:

— Она подслушивала, Юдифь, и просит прощения.

Юдифь фыркнула. У нее на спине сидела маленькая Сара.

Ребенок родился всего-то семь месяцев назад, а сноха уже снова была беременна. Меня захлестнула волна жалости к ней.

Мария вынимала из печи маленькие лепешки и бросала их в корзину.

— Возьмешь их с собой, — сказала она Иисусу.

Завтра его ждала дорога: он собирался ходить от одной деревни к другой, предлагая услуги столяра и каменщика. Строительство амфитеатра подошло к концу, а с тех пор, как Ирод Антипа построил на севере новую столицу, названную Тивериадой в честь римского императора, работы в Сепфорисе больше не было. Иисус, конечно, смог бы найти себе занятие и в Тивериаде, но Антипа, вопреки здравому смыслу, заложил город на кладбище, и только те, кого не заботили законы чистоты, согласились бы отправиться туда на заработки. Мой муж открыто критиковал законы чистоты и даже слишком преуспел в этом, но, думаю, был только рад, что нашлась причина не потворствовать грандиозным планам тетрарха.

Я обвила талию Иисуса рукой, словно хотела удержать его.

— Нас с Далилой так и не простили, а теперь еще и муж увозит с собой весь наш хлеб, — пошутила я, пытаясь скрыть печаль. — Вот бы ты смог остаться.

— Будь на то моя воля, я бы так и поступил, но в Назарете для меня мало работы, ты же знаешь.

— Разве там больше не нужны плуги, хомуты и стропила?

— Люди охотнее наймут Иакова и Симона. Я постараюсь не слишком задерживаться. Сначала направлюсь в Иафию, а если там не повезет, заверну в Кислоф-Фавор и Дабир.

Иафия. Та деревня, в которую отослали Тавифу. Хотя в последний раз мы с подругой виделись полтора года назад, она не покидала моих мыслей. Я без малейшей утайки рассказала о ней Иисусу и даже спела несколько ее песен.

— Принеси мне весточку от Тавифы, когда будешь в Иафии, — попросила я.

Он замешкался, прежде чем пообещать:

— Я расспрошу людей, Ана. Но даже если мне удастся что-то узнать, боюсь, новости могут оказаться плохими.

Я едва расслышала его слова. В голове у меня сама собой зазвучала Тавифина песня о слепых девушках.

После полудня я застала Иисуса за перемешиванием раствора для починки раскрошившейся стены, которая опоясывала двор. Руки у мужа были по локоть в грязи, но я больше не могла таиться.

— Помнишь, — сказала я, подавая ему чашу с водой, — ты говорил, что некоторые люди чувствуют призвание, которое заставляет их покидать семью и отправляться пророчествовать и проповедовать?

Он ошеломленно уставился на меня, щурясь от солнца.

— Ты еще думал, что твое место может быть среди них, — продолжала я. — Ну так вот, у меня тоже есть призвание… И это не материнство, а кое-что другое.

Такое, что трудно объяснить.

— Ты имеешь в виду молитву внутри чаши? Твои истории?

— Да. — Я взяла его за руки, не обращая внимания на корку подсыхающей глины. — Что, если я тоже, подобно мужчине, могу глаголить истину? Разве мое призвание не стоит жертвы?

Я была еще очень юна — всего-то сравнялось шестнадцать лет — и переполнена надеждами. Мне по-прежнему верилось, что не придется долго ждать. Случится чудо. Небо расступится. Господь прольет на землю дождь из чистых свитков.

Я всматривалась в лицо Иисуса. Сожаление и неуверенность были написаны на нем. Бездетность считалась большим несчастьем, чем сама смерть. Мне вдруг пришел на ум закон, который позволяет мужчине развестись после десяти лет супружества, если жена не зачала, хотя я, в отличие от матери, не опасалась на свой счет: Иисус никогда не воспользовался бы этим правом. Я боялась лишь разочаровать его.

— Но разве тебе обязательно приносить эту жертву сейчас? — спросил он. — Время еще есть. Наступит день, когда ты сможешь писать.

Теперь мне стало ясно, что день, о котором он говорит, наступит еще очень нескоро.

— Я не хочу детей, — прошептала я.

Это была моя сокровенная тайна, о которой я никогда не говорила вслух. Добрые женщины рожают детей. Добрые женщины хотят иметь детей. Что следует и чего не следует делать доброй женщине, вбивали в голову каждой девушке. Нам приходилось таскать эти правила с собой, точно камни из основания храма. Добрая женщина скромна и тиха. Она покрывает голову, когда выходит из дома, и не разговаривает с мужчинами. Она выполняет работу по дому, повинуется мужу и служит ему. Она верна супругу и, что самое важное, рожает ему детей. Лучше, если мальчиков.

Я хотела услышать, что скажет Иисус, но он только зачерпнул мастерком раствор и принялся выравнивать стену. Побуждал ли он меня быть доброй женщиной? Ни единого раза.

Я выждала несколько мгновений, но он так и не заговорил.

— Значит, ты хочешь спать отдельно? — спросил он, когда я уже совсем было собралась уходить.

— Нет-нет! Но я намерена воспользоваться снадобьями, которые дают повитухи. Я… уже ими пользуюсь.

Иисус посмотрел на меня так пристально, что я с трудом удержалась, чтобы не отвести взгляд. Острое разочарование, которое я прочла в его глазах, постепенно смягчилось, а затем совсем исчезло.

— Мой маленький гром, я не стану судить твое сердце и укорять за сделанный выбор.

Тогда впервые прозвучало ласковое прозвище, которым он станет называть меня до самого конца. Я сочла его слова выражением нежности. Он расслышал бурю, которая обитала внутри меня, и не собирался ее подавлять.

VI

Дни без Иисуса тянулись долго. Иногда по вечерам мне бывало так одиноко, что я тайком заводила Далилу в нашу комнату и кормила ее апельсиновыми корками. Бывало, я переносила свой тюфяк в кладовую и укладывалась рядом с Йолтой. Время, которое Иисус проводил в странствиях, я отсчитывала с помощью камешков: новый день — новый камень, а маленькая горка между тем становилась все выше. Девять… десять… одиннадцать.

На двенадцатый день я проснулась, зная, что Иисус вернется до темноты и принесет благие вести. Я не могла сосредоточиться на работе. После полудня Мария застигла меня в тот миг, когда я бездумно изучала паука, спускающегося с края кувшина.

— Ты не заболела? — спросила свекровь.

— Иисус вернется сегодня. Я чувствую.

Она не сомневалась ни секунды.

— Тогда приготовлю ему поесть.

Я искупалась и надушилась гвоздичным маслом. Распустила волосы и надела темно-синюю тунику, которую так любил муж. Налила вина и положила на стол хлеб. Снова и снова я подходила к двери и смотрела в сторону ворот. Закатные отсветы на холмах… Первые семена тьмы, плывущие по воздуху… Сумерки, крадущиеся по двору.

Он появился с последними лучами света, вернулся со своими инструментами и деньгами, которых должно было хватить, чтобы пополнить запасы пшеницы и купить ягненка. Когда мы остались одни в комнате, Иисус заключил меня в объятия. Я чувствовала исходящий от него запах усталости.

— Какие новости ты принес? — спросила я, подавая ему чашу с вином.

Он описал свои дни, работу, которую его наняли сделать.

— А Тавифа? Что-нибудь удалось узнать?

— Сядь. — Он похлопал по скамье рядом с собой.

Неужели новости настолько ужасны, что мне нужно сесть? Я опустилась рядом с мужем.

— Один человек из Иафии позвал меня смастерить новую дверь для его дома. Все в деревне знали о Тавифе, в том числе и его жена, которая рассказала мне, что мало кому довелось видеть эту девушку и многие боялись ее. Когда я спросил, в чем дело, женщина объяснила, что Тавифа одержима демонами и ее держат под замком.

А я-то надеялась на совсем другие вести.

— Ты отведешь меня к ней?

— Она уже там не живет, Ана. Женщина сказала, что Тавифу продали человеку из Иерихона, землевладельцу.

— Продали? Она что же, рабыня в его доме?

— Видимо, да. Я расспрашивал о ней и других жителей Иафии, и все они поведали мне ту же историю.

Я положила голову мужу на колени, и он погладил меня по спине.

VII

В течение следующего года я привыкла к отсутствию Иисуса. Со временем жизнь без него стала меньше походить на рану от копья в боку и превратилась в зуд от занозы в пальце. Когда хлопоты по дому подходили к концу, я с облегчением шла посидеть с Марией или Йолтой, требуя у них рассказов о детстве Иисуса или о жизни в Александрии. Иногда я вспоминала родителей, живших в часе ходьбы от меня, и брата Иуду, который скитался неизвестно где, и тогда меня начинала грызть тоска. Ни от кого из них не было вестей. О Тавифе — рабыне, проданной чужому человеку, — я старалась вообще не думать.

У меня вошло в обычай повязывать красную нить на запястье всякий раз, когда Иисуса не было рядом. Однажды ранней весной я почувствовала неявную тревогу и заметила, что за последний год нить совсем истончилась. Мне стало страшно, что она порвется. Я гладила ее кончиком пальца и уговаривала себя, что, даже если это случится, ничего зловещего тут нет, но потом вспомнила о чернильном пятне на дне чаши для заклинаний, о сером облаке над моей головой. Трудно было поверить, что оно тоже ничего не значит. Нет, я не стану рисковать, не дам нити оборваться. Я развязала узелок и сунула потрепанный талисман в мешочек из козлиной кожи.

Я как раз затягивала тесьму, когда со двора донесся голос Марии:

— Иди скорее, Иисус вернулся!

Последние две недели он провел в Бесаре, мастерил шкафы для винодела. Кров Иисусу дала сестра Саломея. Я знала, что Мария с нетерпением ждет новостей о дочери.

— Саломея здорова, — сообщил Иисус, когда шквал приветствий утих. — Но я принес недобрые вести. У ее мужа ослабли нога и рука, а речь стала неразборчивой. Он больше не выходит из дома.

Я не сводила глаз с Марии. Она обхватила себя руками, собираясь с силами, и тело кричало слова, которые не могли произнести губы: «Саломея скоро станет вдовой».

В тот вечер все мы, не считая Юдифи и детей, сидели у огня, говорили о муже Саломеи и вспоминали всякие истории. Когда пламя почти угасло, Иаков обернулся к Иисусу:

— Ты пойдешь в пасхальное паломничество в этом году?

Иаков, Симон и Мария совершили паломничество в Иерусалимский храм в прошлом году, а остальные работали или присматривали за животными. Теперь настала очередь Иисуса, но он колебался.

— Пока не знаю, — наконец ответил он.

— Но кто-то из нашей семьи должен пойти! — В голосе Иакова появились сердитые нотки. — Почему ты не можешь решиться? Неужели нельзя повременить с работой всего несколько дней?

— Дело не в этом. Я силюсь понять, есть ли вообще на то Господня воля. Храм превратился в разбойничье логово, Иаков.

Иаков закатил глаза к небу.

— Ты не можешь хотя бы минуту не думать о таких вещах? Закон велит нам совершить жертвенный обряд на Пасху.

— Да, и бедняки приводят своих животных, а священники под надуманными предлогами отказываются забивать их, а потом предлагают своего ягненка за непомерную цену.

— Брат говорит правду, подтвердил Симон.

— Нельзя ли сменить тему? — вмешалась Мария.

Но Иисус не унимался:

— Священники требуют, чтобы с ними расплачивались священными полусикелевыми монетами, а когда бедняки пытаются обменять свои деньги, менялы дерут с них три шкуры!

Иаков вскочил.

— Так ты заставишь меня идти в Иерусалим и в этом году? Чужие бедняки тебе дороже собственного брата?

— Разве бедные люди не братья и сестры мне?

На рассвете Иисус отправился на холмы. Ежедневные молитвы вошли у него в привычку. Иногда я заставала его неподвижно сидящим на полу: ноги скрещены, голова накрыта плащом, веки сомкнуты. С первого дня нашего брака он всегда был предан Господу, славил его, и я никогда не противилась, но сегодня, наблюдая за тем, как его силуэт растворяется в полумгле, я разглядела то, что до сих пор видела лишь мельком. Господь был землей, по которой ступали ноги моего мужа, был небом над ним, воздухом, наполнявшим его грудь, водой в его чаше. Мне стало не по себе.

Я приготовила Иисусу завтрак: очистила кукурузный початок и подрумянила его на огне. Сладкий аромат поплыл по всему двору. Время от времени я бросала взгляд в сторону ворот, словно за ними притаился Господь, готовый вырвать мужа из моих объятий.

Когда Иисус вернулся, мы уселись под оливковым деревом. Я смотрела, с какой жадностью он ест обернутый лепешкой сыр. Кукурузу, свое любимое лакомство, Иисус приберег на потом.

— Муки зятя, — заговорил он, — задели меня. Куда ни посмотрю, Ана, всюду я вижу страдания, а мои дни проходят за изготовлением мебели для богача.

— Твои дни проходят в заботах о семье, — возразила я чуть резче, чем следовало.

— Не беспокойся, мой маленький гром, я исполню долг, — улыбнулся он и обнял меня. — Скоро Пасха. Что ж, отправимся в Иерусалим.

VIII

Мы отправились по дороге, которая, покинув зеленые холмы Галилеи, спускалась в густые заросли долины Иордана, а потом вела паломника через дикую местность, населенную шакалами. Мы рано тушили костер и укладывались спать под кустами, не расставаясь с посохами. Наш путь лежал в Вифанию, расположенную неподалеку от Иерусалима, где нам предстояло поселиться у друзей Иисуса — Лазаря, Марфы и Марии.

Иерихонская дорога была последней и самой опасной частью путешествия, но не столько из-за шакалов, сколько из-за разбойников, которые прятались среди голых утесов, окаймляющих долину. По крайней мере, путь был нахоженный. Уже довольно долго впереди нас шли семья из трех человек — отец с сыновьями — и богато одетый священник, но почему-то на душе у меня было тревожно. Иисус почувствовал мое состояние и принялся забавлять меня историями о пасхальных паломничествах, в которые ходил в детстве с семьей и друзьями из Вифании.

— Когда мне было восемь, — начал Иисус, — нам с Лазарем однажды встретился торговец голубями, который жестоко обращался со своими птицами, тыкал в них палками и кормил мелкими камешками. Мы дождались, когда он выйдет из лавки, открыли клетки и выпустили голубей на свободу, прежде чем торговец успел вернуться. Он обвинил нас в воровстве, и нашим отцам пришлось покрыть убытки сполна. Наша семья задержалась в Вифании еще на две недели, пока мы с отцом работали, чтобы возместить ущерб. Но в то время я считал, что оно того стоит. Вид птиц, улетающих вдаль.

Я так увлеклась, представляя вырвавшихся на свободу птиц, что не заметила, когда Иисус сбавил шаг, а его рассказ оборвался на полуслове.

— Ана! — Он указал на ворох белых тряпок, забрызганных красным, которые лежали на обочине у поворота дороги. Кто-то скинул с себя всю одежду — вот что первым пришло мне в голову. А потом я разглядела под тряпками очертания человека.

Отец с сыновьями, а после и священник, которые шли впереди нас, остановились, и, судя по всему, принялись выяснять, жив еще путник или мертв.

— Это дело рук разбойников. — Иисус с тревогой оглядел окрестные скалы, словно опасность все еще могла скрываться неподалеку. — Подойдем.

Он шел очень быстро, так что мне пришлось нагонять его бегом. Остальные паломники продолжили путь, обогнув жертву широкой дугой.

Иисус опустился на колени перед телом. Я застыла у него за спиной и все никак не могла собраться с духом и посмотреть. Послышался тихий стон.

— Это женщина, — сказал Иисус.

Я скользнула взглядом вниз. Разум отказывался принимать то, что против воли видели мои глаза.

— Господи, да ведь это Тавифа!

Лицо у нее было залито кровью, но я не заметила никакой раны.

— Да у нее голова пробита! — воскликнул Иисус, указывая на сгусток темной крови в волосах Тавифы.

Я наклонилась и обтерла ей лицо своей туникой. Веки моей подруги затрепетали, она уставилась на меня и заморгала, явно узнавая. Она раскрыла рот, где заметался обрубок языка, пытаясь произнести мое имя.

— Умерла? — окликнул нас мужской голос. К нам подошел высокий юноша. Его речь и одежда выдавали самарянина, и я невольно вся сжалась. Евреи не водились с самарянами, опасаясь их пуще геров.

— Ранена, — ответил Иисус.

Юноша вытащил бурдюк с водой, наклонился и поднес его к губам Тавифы. Она выгнула шею и приоткрыла рот, словно беспомощный птенец в поисках пищи.

— Ты самарянин, но делишься водой с галилейской девушкой. — Иисус положил руку на плечо юноши.

Тот ничего не ответил. Тогда мой муж размотал пояс и принялся перевязывать рану Тавифы. Самарянин помог взвалить Тавифу на спину Иисусу. Остаток пути мы проделали ужасно медленно.

IX

По двору зашлепали сандалии, я услышала женские голоса, высокие и нетерпеливые:

— Мы идем… идем.

Тавифа застонала.

— Теперь ты в безопасности, — сказала я ей.

Весь долгий, мучительный день моя подруга почти не подавала признаков жизни. Могло показаться, что она впала в забытье, от которого пробуждалась лишь в те минуты, когда Иисус с нашим попутчиком менялись местами или когда я гладила ее по лицу и давала напиться. Самарянин расстался с нами почти у самой Вифании.

— Проследи, чтобы у нее были кров и еда. — На прощание он сунул мне в руки медную монету — сестерций.

Я было запротестовала, но Иисус остановил меня:

— Позволь ему заплатить, — и я бросила монету в свой мешок.

Наконец заскрипела щеколда, и перед нами предстали две женщины, невысокие и плотные. Их круглые пухлые лица казались почти одинаковыми. При виде Тавифы восторги хозяек поутихли, но они не стали задавать никаких вопросов и поспешили проводить нас в комнату, где мы смогли устроить пострадавшую на тюфяке.

— Я присмотрю за ней, — сказала Мария. — Поужинайте с Марфой и Лазарем. Вы, должно быть, голодны и устали с дороги.

Когда я замялась, не желая покидать Тавифу, Иисус незаметно потянул меня за руку.

Лазарь на поверку оказался совсем не таким, как я ожидала. Худощавый, с желтушным лицом и слезящимися глазами, он разительно отличался от сестер. Лазарь приветствовал Иисуса словно брата: они расцеловали друг друга в обе щеки и обнялись. Затем мы собрались у круглого стола, который стоял на полу, что было для меня в новинку: в Сепфорисе мы возлежали на диванах по сторонам длинного стола, а в Назарете попросту сидели на земле, держа плошки на коленях.

— Кто эта раненая девушка? — спросил Лазарь.

— Ее зовут Тавифа, — ответила я. — Я знала ее еще девочкой в Сепфорисе. Она была моей подругой, единственной подругой. Потом Тавифу отослали к родственникам, которые продали ее одному человеку в Иерихоне. Не знаю, как получилось, что ее избили и бросили на обочине.

— Пусть остается у нас сколько пожелает, — отозвался Лазарь.

Хотя глиняный дом друзей Иисуса был гораздо лучше нашего в Назарете — полы выложены плиткой, тюфяки из цветного полотна набиты шерстью, даже есть собственная миква, — в нем была только одна комната для гостей, поэтому Иисусу пришлось спать на крыше, а я устроилась рядом с Тавифой.

Пока она спала, я прислушивалась к ее тяжелому дыханию, которое временами переходило в хрипы и стоны. Изящное, гибкое тело подруги, когда-то скользившее передо мной в танце с такой грацией и самозабвением, стало костлявым и словно ссохлось от ненависти окружающих. На лице выделялись туго обтянутые кожей скулы, похожие на остроконечные холмы. Мария вымыла ее, одела в чистую тунику и закрыла рану смесью из оливкового масла и лука, чтобы вытянуть гной, чьим запахом пропиталась вся комната. Мне очень хотелось поговорить с подругой. Она уже просыпалась несколько раз, но только для того, чтобы напиться лимонной воды.

Мне вспомнились слова Лазаря. Пока он не предложил ей остаться, я даже не думала, куда Тавифа отправится и что с ней станет. Будь моя воля, я бы взяла ее жить к нам в Назарет, но даже если бы семья приняла ее — что маловероятно, поскольку ни Юдифь, ни Иакова не изменишь, — в нашем тесном жилище и без того едва хватало места. Кладовая уже была занята Йолтой. Симон обручился с девушкой по имени Береника, которая вскоре собиралась войти в наш дом. А со дня на день и Саломея может овдоветь и вернуться к матери.

Когда Тавифа зашевелилась на тюфяке, я зажгла лампу и погладила ее по щеке.

— Я здесь. Это Ана.

— Я умаа, ы мэ ниа.

Что она говорит? Обрубок языка мог произносить лишь зачатки слов, об остальном приходилось догадываться. Я сосредоточенно вслушивалась.

— Ты думала, что я тебе приснилась?

Она кивнула, слабо улыбаясь. Ее глаза были прикованы к моему лицу. «Сколько же времени, — подумалось мне, — прошло с тех пор, как ее слушали, не говоря уж о том, чтобы понять?»

— Мы с мужем нашли тебя на дороге в Иерихон.

Она дотронулась до повязки на голове, затем оглядела комнату.

— Ты в Вифании, в доме самых близких друзей моего мужа, — сказала я ей и вдруг поняла, что она считает моим супругом Нафанаила. — Два года назад я вышла замуж не за бен-Хананию, а за каменщика и плотника из Назарета, — объяснила я.

В глазах подруги вспыхнуло было любопытство — прежняя Тавифа еще жила внутри, — но веки тут же сомкнулись от усталости и настоя ромашки, который Мария добавила в лимонную воду.

— А теперь спи, — велела я. — Остальное узнаешь потом. — Я обмакнула в миску с оливковым маслом, оставленную Марией, палец и приложила его ко лбу Тавифы. — Нарекаю тебя Тавифой, подругой Аны, — чуть слышно проговорила я и увидела, как по ее лицу скользнула тень воспоминания.

X

За то время, что отделяло нас от Пасхи, рана на голове Тавифы затянулась, руки и ноги окрепли. Она уже вставала с постели и присоединялась к остальным за трапезой, жадно набрасываясь на пищу, хотя иногда ей было трудно глотать. Острые углы и глубокие впадины на лице потихоньку сглаживались.

Я почти не отходила от подруги. Когда мы оставались одни, я заполняла тишину рассказами о том, что произошло с момента нашего расставания. Я поведала о спасении своих свитков, о встрече с Иисусом в пещере, о смерти Нафанаила, о знакомстве с Фазелис, об Ироде Антипе и мозаике. Она слушала меня с открытым ртом, временами тихонько ворча, а когда речь зашла о желании Антипы сделать меня своей наложницей и о том, что меня едва не побили камнями, она вскрикнула, сжала мне руку и поцеловала каждый палец по очереди.

— Меня презирают и в Сепфорисе, и в Назарете, — сказала я ей.

Мне хотелось, чтобы Тавифа знала: я тоже мамзерит, не только она.

Она попросила меня рассказать об Иисусе, и я поведала о том, что он за человек и какие удивительные обстоятельства привели к нашей помолвке. Я описывала свою жизнь в Назарете, Йолту, Юдифь и свекровь. Моя речь журчала без конца, но я часто прерывалась, чтобы спросить подругу, как она жила эти годы, однако каждый раз она отмахивалась, не желая отвечать.

Однажды днем, когда мы — Тавифа, Мария и я — смотрели из нашего двора на оливковые деревья в Хевронской долине, мою подругу вдруг прорвало. Мы только что закончили готовить горькую зелень для седера, пасхальной трапезы, — хрен, пижму и цикорий, символы горечи, которую наш народ испытал во времена рабства в Египте, — и я не удивилась бы, что именно это заставило ее поделиться своей скорбью.

Тавифа что-то промычала, но я не смогла разобрать слов.

— Ты сбежала? — переспросила Мария. Они сблизились за те часы, что Мария кормила мою подругу с ложечки тушеным мясом.

Тавифа яростно закивала. Обрывками слов и жестикуляцией она поведала нам, что сбежала от того иерихонца, который купил ее, а потом показала, как его жена хлестала ее по лицу и рукам.

— Но куда же ты шла? — недоумевала я.

Она с трудом выговорила: «Иерусалим», затем сложила ладони лодочкой и подняла кверху, словно что-то выпрашивая.

— Ты собиралась нищенствовать в Иерусалиме? Ох, Тавифа, — расстроилась я.

— Тебе не придется просить милостыню на улицах. Мы этого не допустим, — добавила Мария.

Тавифа улыбнулась нам. Больше она к этой теме не возвращалась.

На следующий день я услышала тонкий пронзительный звон, доносящийся из дома. Я была во дворе, помогала Марфе печь опресноки к Пасхе, а Иисус пошел с Лазарем покупать ягненка у торговца-фарисея на окраине Вифании. Завтра мы с Иисусом отведем бедное животное в Иерусалим, где его забьют в храме, как того требует обычай, а потом принесем тушку домой и Марфа зажарит ее.

Дзинь. Дзинь. Я поставила миску с тестом и пошла на звук в комнату Тавифы. Моя подружка сидела на полу, перебирая струны лиры. Мария, которая сидела тут же, взяла ее руку и провела по струнам сверху вниз, выпустив на волю вздох ветра, журчание вод и перезвон колокольчиков. Тавифа засмеялась, глаза у нее засияли, по лицу разлилось удивление. Глядя на меня, она подняла инструмент и указала на Марию.

— Это Мария дала тебе лиру?

— Я не играла на ней с самого детства, — пояснила та. — Я решила, Тавифе она пригодится.

Я еще долго стояла, пока Тавифа поглаживала струны, и думала: «Мария, ты подарила ей голос».

XI

Мы пересекли долину с ягненком, которого нес на плечах Иисус, и вошли в Иерусалим через врата Источника, что возле Силоамской купели. Мы собирались омыться в ней, прежде чем войти в храм, но обнаружили, что купель кишмя кишит людьми. Десятки увечных лежали рядом в ожидании доброй души, которая согласится опустить их в воду.

— Можно окунуться в одной из микв у храма, — предложила я. Вид больных и грязных тел вызывал у меня отвращение.

Иисус, не обращая внимания на мои слова, сунул мне в руки ягненка, а сам поднял с подстилки параличного мальчика, чьи ноги были искривлены подобно корням дерева.

— Что ты делаешь? — удивилась я, поспешив за мужем.

— Только то, чего хотелось бы мне самому, будь я на его месте, — ответил он, опуская мальчика в купель. Я держала извивающегося ягненка и смотрела на Иисуса, который поддерживал ребенка, пока тот плескался в воде.

Естественно, этот поступок вызвал переполох среди калек, которые галдели и молили о помощи, и я поняла, что так просто мы отсюда не уйдем: мой супруг одного за другим перетаскает всех увечных в купель.

Позже промокший, но воодушевленный Иисус с восторгом принялся гоняться за мной, а я взвизгивала, когда он тряс головой и брызги воды разлетались во все стороны.

Мы петляли по узким улочкам Нижнего города, кишащим торговцами, попрошайками и менялами, которые дергали нас за плащи. Наконец мы добрались до верхних кварталов, где богатые горожане и священники обитали в помпезных жилищах, роскошнее лучших домов в Сепфорисе. Когда мы приблизились к храму, народу прибавилось, а запах крови и плоти животных стал куда резче. Я прикрыла нос платком, но это не очень помогло. Везде сновали римские солдаты: Пасха была самым опасным временем, того и гляди, начнется восстание или поднимется бунт. Едва ли не ежегодно в это время обязательно распинали какого-нибудь мессию или другого вольнодумца.

Я не была в Иерусалимском храме уже много лет, и у меня захватило дух, когда передо мной открылся вид на гору. Я совсем позабыла, как велик храм, как великолепен. Сияние белых камней и листов золота создавало зрелище столь грандиозное, что легко было поверить, будто здесь обитает Бог. Но так ли это? Я задумалась. Возможно, сам Господь, как и София, предпочитает тихий ручей где-нибудь в долине.

Иисус словно прочел мои мысли.

— Помнишь, в первую нашу встречу в пещере мы говорили о храме? Ты спросила меня, где обитает Господь: в храме или в сердцах людей.

— А ты ответил: «А он не может существовать и там и здесь?»

— Тогда ты спросила: «А он не может быть везде? Почему бы нам не освободить Господа»? Вот тогда-то я и понял, что полюблю тебя, Ана. В тот самый миг.

Мы шли наверх по главной лестнице в храм под оглушающее блеяние ягнят, доносящееся из двора язычников. Сотни животных топтались в импровизированном загоне, ожидая, когда их купят. Вонь овечьего навоза обжигала ноздри. Люди толкались и напирали, и я почувствовала, как муж крепче сжал мою руку.

Когда мы подошли к столам, за которыми сидели торговцы и менялы, Иисус помедлил, осматриваясь.

— Вот оно, разбойничье логово, — бросил он мне.

Мы протиснулись через Красные ворота в женский двор, потом пробрались сквозь толпу к полукруглым ступеням, где когда-то мать остановила меня, сказав: «Дальше нам путь заказан».

— Подожди меня здесь, — попросил Иисус.

Я провожала его взглядом, пока он не взошел по ступеням и не растворился в толпе за воротами. Ягненок белым мячиком подпрыгивал над человеческим морем.

Когда Иисус вернулся в забрызганной кровью тунике, ягненок безжизненно висел у него на плечах. Я старалась не смотреть в глаза животного, превратившиеся в два круглых черных камня.

У лавки менялы мы заметили плачущую старуху. Она утирала нос скомканным краем своего вдовьего платья.

— У меня только два сестерция, — всхлипнула она, и мой муж резко остановился и обернулся к ней.

— А надо три! — рявкнул меняла. — Два за ягненка, и еще один — обменять на храмовые монеты.

— Но у меня только два, — протянула вдова деньги. — Прошу. Как мне соблюдать Пасху?

Меняла оттолкнул ее руку:

— Оставь меня! Прочь!

Челюсти у Иисуса сжались, лицо побагровело. На мгновение мне показалось, что он сейчас схватит менялу и хорошенько встряхнет его или отдаст вдове нашего ягненка… нет-нет, конечно же он не оставит нас без Пасхи.

— У тебя ведь остался сестерций того самарянина? — спросил он.

Я вытащила монету из кошелька. Он подошел к столу и швырнул сестерций меняле. Вокруг все так галдели, что было не расслышать, о чем говорил Иисус, но я не сомневалась, что он возмущается храмовыми порядками, поскольку муж яростно размахивал руками, отчего жертвенный агнец подскакивал у него на плечах.

«А он не может быть везде? Почему бы нам не освободить Господа? Вот тогда-то я и понял, что полюблю тебя, Ана».

Слова сами всплыли в голове и напомнили историю, которую муж рассказывал мне перед тем, как мы нашли Тавифу на дороге, — ту, в которой он освободил голубей из клеток. Я не раздумывала. Подойдя к тесному загону, полному ягнят, я отодвинула щеколду и рывком распахнула дверцу. Белый поток хлынул наружу.

Обезумевшие торговцы бросились загонять животных обратно, а кто-то указал на меня:

— Это она открыла загон. Держите ее!

— Вы грабите бедных вдов! — крикнула я в ответ и ускользнула, воспользовавшись небольшим столпотворением, когда потоки ягнят и людей, словно две реки, слились воедино, оглашая двор блеянием и воплями.

— Не дайте ей уйти!

— Нам пора. — Я отыскала мужа у стола, за которым сидел меняла. — Быстро!

Иисус схватил пробегавшего мимо ягненка и вложил его в руки вдовице. Мы поспешили вон из двора, спустились по лестнице и оказались на улице.

— Это ты выпустила ягнят? — спросил он.

— Да.

— Кто тебя надоумил?

— Ты. Своим примером.

XII

В день, когда мы покинули Вифанию, я застала Тавифу в ее комнате за перебиранием струн лиры. Инструмент в руках подруги уже научился говорить. Я затаилась в дверях, пока она напевала новую песню, которую, видимо, как раз сочиняла. Насколько я поняла, там рассказывалось о потерянной жемчужине. Когда Тавифа подняла голову и посмотрела на меня, в глазах у нее блестели слезы.

Она останется, а я уйду. Мне не хотелось расставаться, но я знала, что подруге будет лучше здесь, с Лазарем, Марией и Марфой. Теперь она их младшая сестра.

— К тому же здесь она будет в безопасности, — заметил Иисус. — Назарет слишком близко от Иафии.

Об этом я даже не подумала. Если Тавифа объявится в Назарете, до ее родственников наверняка долетят слухи, и за ней придут: отошлют обратно в Иерихон или снова продадут.

— Я хочу кое-что рассказать тебе на прощание, — сказала я подруге.

Она отложила лиру.

— Уже давно, после того дня, когда я приходила к тебе домой, я записала твою историю на папирусе. Я поведала о твоей ярости, когда ты стояла на улице и кричала о том, что с тобой сделали, и о том, как после тебя заставили замолчать. По-моему, любая боль в мире должна выйти наружу, Тавифа. Вот почему ты кричала на улице об изнасиловании, и вот почему я описала твою судьбу.

Она не сводила с меня немигающего взгляда, а потом притянула к себе и крепко обняла.

Йолта, Мария, Юдифь, Иаков и Симон — все высыпали нам навстречу, когда мы вошли в ворота нашего дома в Назарете. Юдифь и та поцеловала меня в щеку. Мария взяла сына под руку и повела нас через двор к большой, выложенной камнем лохани. По существовавшей у нас традиции, те, кто оставался дома, омывали ноги паломникам, побывавшим на Пасху в Иерусалимском храме.

Мария жестом велела Юдифи снять с меня сандалии, но невестка то ли не поняла, то ли не захотела подчиняться. Вместо этого она наклонилась и развязала ремешок сандалии Иисуса. Мария пожала плечами и оказала мне честь сама: плеснула на ступни холодной водой, придерживая меня за лодыжки.

— Как там в храме? — спросил Иаков.

— Произошло нечто удивительное, — ответил ему Иисус. — Во дворе язычников приключилось паническое бегство агнцев. Каким-то образом они вырвались из своего узилища. — Он улыбнулся мне.

— Это было… — Я подбирала нужное слово.

— Незабываемо, — закончил муж за меня, пихнув мою ногу под водой.

XIII

Однажды осенью меня вырвало всем тем, что я съела за завтраком. И даже потом, когда содержимое желудка полностью изверглось, я не могла остановить спазмы, толчками выбрасывая воздух над горшком для отходов. Когда боль утихла, я умылась, очистила тунику от следов рвоты и печально поплелась на поиски тетки. В конце концов масло черного тмина подвело меня.

За последние несколько лет наша коммуна пополнилась. Муж Саломеи умер, и мы все отправились в Бесару на поминальную трапезу, а потом перевезли домой вдову, бездетную и нищую, поскольку все скудное имущество мужа Саломеи перешло к его брату. На следующий год к нам переехала жена Симона Береника, у которой вскоре родился ребенок. Юдифь ответила на это рождением третьего. И вот теперь у нас будет еще один младенец.

Рассвет только занялся. Иисус ушел молиться в холмы. Я была рада этому: не очень-то мне хотелось, чтобы он видел мое опечаленное лицо.

Йолта сидела на полу в кладовой и ела нут с чесноком. От запаха меня чуть снова не вывернуло наизнанку. Когда тетя отставила в сторону чашку с вонючим содержимым, я опустилась на пол, положила голову ей на колени и сказала:

— Я беременна.

Йолта погладила меня по спине, и мы помолчали.

— Точно? — спросила она через некоторое время.

— Регулы запоздали, но я не придала этому большого значения. Так уже бывало. И только сегодня, когда меня вырвало после завтрака, я поняла. Сомнений нет. Я беременна. — Я выпрямилась в порыве внезапной ярости: — Иисус скоро вернется с молитвы, но я не смогу рассказать ему — только не сейчас, только не в таком состоянии.

Меня охватило странное оцепенение, почти ступор. Но в глубине души клокотали смутное разочарование, страх и гнев.

— Дай себе время, — посоветовала тетя. — Столько, сколько нужно. Если муж спросит, скажи, что тебя беспокоит живот. В этом есть и доля истины.

— Шесть лет я глотала проклятое масло. — Я поднялась на ноги, чувствуя, что гнев вот-вот прорвется наружу. — Почему же сейчас оно меня подвело?

— От всего не убережешься. — В глазах Йолты вспыхнул лукавый огонек. — Ты и без того слишком долго испытывала судьбу.

На следующий день Иисус отправился в Кислоф-Фавор — поискать работу. Когда через четыре дня он вернулся, я встретила его у ворот, поцеловала в губы и щеки, потом взяла за руки и сказала:

— Тебе пора подстричься.

Садилось солнце, в небе бушевали яркие краски — оранжевая, синяя и красная. Иисус прищурился, и его лицо осветилось улыбкой, которую я так любила.

— Правда? — Кудри доходили ему до плеч. Он запустил пятерню в волосы и заметил: — Я думал, длина в самый раз.

— Тогда придется тебя огорчить: завтра утром я пойду с тобой в горы, подожду, пока ты помолишься, а потом подстригу тебя.

— Я всегда стригся сам. — Он с любопытством уставился на меня.

— Что объясняет, почему у твоей шевелюры такой неухоженный вид, — поддела я его.

Мне нужно было выманить мужа из дома, увести подальше от людей и вечной суеты, чтобы мы могли остаться одни и никто нам не мешал. Я чувствовала, что он догадывается о моих намерениях, знает: дело вовсе не в волосах.

— Хорошо, что ты дома, — добавила я.

Он подхватил меня и закружил, отчего снова поднялась волна тошноты: мой беспокойный живот, как назвала его Йолта, доставлял неудобство не только в утренние часы. Я зажмурилась и прижала руку ко рту, другая же сама собой скользнула к чуть округлившемуся животу.

Иисус испытующе посмотрел на меня своими бездонными глазами:

— Ты здорова?

— Да, только немного устала.

— Тогда мы пойдем и немного отдохнем. — Однако он медлил, вглядываясь в налитое алым небо. — Смотри, — показал Иисус на восток, где на небо вплывал узкий серп месяца, такой прозрачный, словно пар изо рта зимой. — Солнце садится, а луна восходит.

Голос у него был задумчивый, и мне показалось, что я знаю, о чем речь, что это знак для нас. Мне вспомнилась история Исиды, которую Йолта когда-то давно рассказывала нам с Тавифой. «Только представь, — говорила она. — Часть тебя может умереть, а потом возродиться в новом обличье и занять прежнее место».

И сейчас я будто смотрела, как прежняя жизнь сгорает алым пламенем, а вместо нее восходит новая жизнь, пока неясная и тусклая. Это было волшебно, и тоска, которую прежде вызывала мысль о ребенке, покинула меня.

— Только не очень коротко, — попросил Иисус.

— Так ты Самсон, который верит, будто его сила в волосах? — спросила я.

— А ты Далила, которая собирается отнять ее?

Мы поддразнивали друг друга в шутку, без злобы, однако за этим скрывалось напряжение: мы оба словно набрали полную грудь воздуха и ждали, когда можно будет выдохнуть.

Перво-наперво мы нашли поросший травой холмик, где можно было присесть. Потом муж ушел молиться, но вернулся раньше, чем я ожидала. Сомневаюсь, что он успел прочесть Шма больше десяти раз. Я принесла с собой египетские ножницы Йолты и уже держала наготове длинные бронзовые лезвия.

— Надеюсь, ты умеешь обращаться с этой штуковиной, — сказал Иисус. — Я в твоей власти.

Я опустилась на колени позади него и соединила лезвия, срезая кончики волос. Кудри падали вниз темными завитками. Я чувствовала запах кожи Иисуса, пряный, землистый, словно от влажной глины.

Закончив стричь, я отложила ножницы.

— Мне нужно кое-что тебе сказать. — Я подождала, пока муж повернется и посмотрит мне в глаза. — У меня будет ребенок.

— Значит, это правда, — отозвался он.

— Ты не удивлен?

— Я начал догадываться вчера вечером, когда ты прикрыла живот рукой. — Иисус на миг сомкнул веки, а когда открыл глаза, в них горели искры беспокойства. — Ана, скажи мне правду: ты рада этому ребенку?

— Я чувствую умиротворение.

Так оно и было. После долгой разлуки с чернилами я уже и не помнила, зачем вообще глотала масло черного тмина.

Когда мы вернулись, Иисус позвал домочадцев под оливу, где делались объявления о помолвках, беременности и рождении детей, а также обсуждались домашние дела. Первыми показались Мария и Саломея, благоухая тутовником, за ними — Юдифь, Береника и весь выводок детей. Иаков и Симон вышли из мастерской. Йолте приглашение не требовалось: она сидела под деревом еще до нашего появления. Всех, кроме тети, мучило любопытство, хотя предположений никто не строил. Никому и в голову не пришло бы, что бесплодная жена Иисуса носит дитя. Я вцепилась в руку мужа.

— У нас хорошие новости, — объявил он и посмотрел на мать. — Ана ждет ребенка!

Несколько томительных мгновений никто не двигался с места, а потом Мария и Саломея бросились ко мне: Мария наклонилась поцеловать меня в живот, а Саломея улыбнулась так печально, что я едва не отвернулась. До чего же нелепо, подумалось мне, что я, не желая детей, смогла зачать, а у Саломеи, жаждавшей ребенка, ничего не вышло.

Симон и Иаков похлопали Иисуса по спине и вытащили на середину двора, где все трое, обняв друг друга за плечи, пустились в пляс. Братья радостно покрикивали и возносили хвалы: «Восславим Господа, который излил на тебя свое благословение. Дай Бог тебе сына».

Криво остриженные волосы Иисуса разметались по щекам. Каким же счастливым выглядел мой муж в тот день!

XIV

Последующие месяцы пролетели быстро и без происшествий. Даже когда мне не удавалось удержать еду в желудке, а спина пульсировала от боли, которую причинял все более выпирающий живот, я все так же вставала каждое утро, чтобы выполнить свою часть работы по дому. На пятом месяце я начала чувствовать внутри легкие толчки ножек или локотков — странное ощущение, которое вызывало приступы любви к ребенку, потрясавшие меня своей силой. К седьмому месяцу я стала на редкость неуклюжей. Однажды, наблюдая за моими отчаянными попытками сесть на тюфяк, Иисус в шутку сравнил меня с перевернутым жуком, а затем обхватил и поднял на ноги. Как мы смеялись над моей неповоротливостью! И все же в зыбкие ночные часы, когда мужа не было рядом, а я не могла уснуть, мне временами чудилось, что я рассыпаюсь на кусочки — и вот уже нет Аны, собирательницы забытых историй, а вот пропала Ана, крошечное солнце.

Схватки разбудили меня до рассвета. Я лежала на тюфяке прямо на земляном полу, растерянная и одурманенная сном и жгучей болью в спине. В темноте я потянулась к Иисусу, но обнаружила, что его тюфяк пуст. Я вспомнила, хотя и не сразу, что три дня назад он ушел в Капернаум.

Его нет. Наш ребенок появится на свет слишком рано, а его отца нет рядом.

Спазм, скрутивший живот, усилился. Я прижала кулак ко рту, слушая стон, вырывающийся из-под пальцев, сдавленный и жуткий звук. Сильнее, сильнее — боль сжала челюсти, и я поняла, что это такое — роды. Клыки вонзались в тело и отпускали его, вонзались и отпускали, и мне не оставалось ничего другого, как позволить им медленно пожирать меня. Я обхватила руками раздувшийся живот и начала раскачиваться из стороны в сторону. Мне было страшно. Я носила ребенка всего семь месяцев.

Последние несколько месяцев Иисус ходил в Капернаум ловить рыбу на Галилейском море, чтобы помочь семье прокормиться. Он полагался на дружбу с местными рыбаками, которые брали его на свои лодки, позволяя забросить сети. Свою часть улова он обменивал на самое необходимое.

Я не вправе была сердиться на мужа. Возможно, разлука тяготила его меньше, чем меня, но и радости не доставляла. На этот раз он обещал вернуться меньше чем через месяц, задолго до предполагаемого срока родов. Откуда ему было знать, что ребенок решит появиться на свет так стремительно. Иисус наверняка расстроится, что его не было со мной в такой момент.

Я перекатилась на бок, встала на колени, потом стала подниматься, потянувшись к стене в поисках опоры, и тут у меня отошли воды. Меня охватил дикий страх, с которым невозможно было справиться, я вся затряслась — сначала руки, потом плечи и бедра.

Я зажгла лампу и пошла в кладовую.

— Тетя, проснись! — закричала я. — Тетя! Я рожаю.

Как была, босиком, Йолта бросилась ко мне с повивальной сумкой через плечо.

В то время ей было пятьдесят два, спина скрючилась, щеки ввалились, словно пустой мешок. Она обхватила мое лицо ладонями, оценивая величину моего страха.

— Не бойся: ребенок или выживет, или нет. Пусть жизнь сама решит.

Ни бодрых речей, ни общих слов, ни обещаний Господней милости. Простое и доходчивое напоминание, что смерть — это часть жизни. Все, что предложила мне тетя, — принять любой исход. Пусть жизнь сама решит. И в этом я нашла тихое утешение.

Провожая меня обратно, Йолта постучала к Марии.

Мать и сестра Иисуса делили комнату, и мне было слышно, как они тихо переговариваются за дверью, разжигая лампу. Я точно указала, кого хочу видеть, когда придет время родов. Никаких Юдифи и Береники. И никакой страшной беззубой повитухи. Только Саломею, Марию и Йолту — только эта троица будет рядом со мной.

Моя мать произвела меня на свет на великолепном родильном стуле, я же буду сидеть на корточках над грубой ямой в земляном полу комнаты с глиняными стенами. Йолта вырыла яму в тот день, когда ушел Иисус, — словно предчувствовала, что она скоро нам понадобится. Сейчас, примостившись перед отверстием на низком табурете и страдая от боли, змеей обвивающей тело, я мечтала, чтобы здесь появилась моя мать. Я ничего не видела и не слышала о ней с самой свадьбы, и меня это не очень-то тревожило, но теперь…

На пороге показались Мария с Саломеей. Они несли сосуды с водой, вином и маслом, а Йолта тем временем раскладывала содержимое повивальной сумы на куске льна: соль, свивальник, нож для перерезания пуповины, морская губка, чаша для последа, травы, останавливающие кровотечение, палка, чтобы не прикусить язык от боли, и, наконец, подушка из неокрашенной серой шерсти, куда положат новорожденного.

Мария устроила алтарь, водрузив три камня, один поверх другого, на старую дубовую доску там, где я могла их видеть. Суеверие, которое не принималось всерьез, и тем не менее так поступали всякий раз, когда начинались роды. Приношение матери-богине. Я смотрела, как свекровь сбрызгивает камни молоком Далилы.

Шли часы; жара, обычная для раннего лета, давала о себе знать. Живот у меня то вздувался, то опадал. Вокруг топтались три женщины: Мария, моя опора, стояла у меня за спиной; Саломея, мой ангел, держалась рядом, а Йолта, мой страж, сидела в ногах. Тогда мне пришло в голову, что мать не захотела бы тут оказаться, а даже если бы захотела, никогда не ступила бы в жилище столь скромное. Йолта, Мария, Саломея — вот мои настоящие матери.

Никто не заговаривал о туче, сгустившейся у нас над головой: о том, что ребенку еще рано появляться на свет. Женщины молились, очень тихо, но слова ускользали от меня. Долгие приступы боли сменялись короткими, между ними мне едва хватало времени отдышаться, только и всего.

Ближе к девятому часу я присела на корточки над ямой и вытолкнула ребенка из себя. Дитя беззвучно скользнуло в руки моей тети. Я смотрела, как та переворачивает девочку вверх ногами и легонько похлопывает по спине. Йолта повторила это раз, другой, третий, четвертый. Ребенок не шевелился, не плакал и не дышал. Тетя сунула палец в крошечный ротик, чтобы очистить его от слизи. Подула в маленькое личико. Схватила малышку за ноги и шлепала все сильнее и сильнее.

Наконец она положила младенца на подушку. Дочка была крошечной, не больше котенка. Губы у нее отливали синевой. Неподвижность тельца ужасала.

С губ Саломеи сорвался всхлип.

— Девочка родилась мертвой, Ана, — сказала Йолта.

Пока тетя перевязывала и перерезала пуповину, Мария плакала.

— Пусть жизнь сама решает, — чуть слышно проговорила я, и с этими словами горе вошло в меня и заняло то место, где раньше была моя дочь. Там мне и суждено было хранить его, словно тайну, до конца жизни.

— Ты хочешь наречь ее? — спросила Йолта.

Я посмотрела на дочь, поникшую на подушке.

— Сусанна, — сказала я. Имя означало «лилия».

Ближе к вечеру в день родов я завернула дочь в свой лучший наряд — темно-синее платье, которое надевала на свадьбу, — и вместе с Йолтой и семьей Иисуса отправилась к пещере, где был похоронен отец моего мужа. Я настояла на том, чтобы нести ребенка на руках, хотя, по обычаю, младенца полагалось класть в корзину или на маленькие носилки. Роды закончились несколько часов назад, и я сильно ослабла, поэтому Мария поддерживала меня под локоть, словно я могла упасть. Женщины — Мария, Саломея, Юдифь и Береника — причитали и громко плакали. Я не издала ни звука.

Когда мы повторяли Кадиш в пещере, шестилетняя дочь Юдифи и Иакова, Сара, потянула меня за тунику.

— Можно мне ее подержать? — спросила она.

Я не хотела расставаться с малышкой, но опустилась на колени перед племянницей и вложила Сусанну ей в руки. Юдифь тут же выхватила у дочери синий сверток и вернула его мне.

— Теперь придется отвести Сару в микву, совершить обряд омовения, — шепнула она.

В ее словах не было недоброжелательства, но они задели меня. Я улыбнулась Саре и почувствовала, как ее маленькие ручки обхватили меня за талию.

Пока остальные нараспев читали Шма, я думала об Иисусе. Когда он вернется, я опишу ему, как выглядела наша дочь, лежащая на подушке: ее темные волосы, голубую паутину сосудов на веках, жемчужные пластины ногтей. Я расскажу ему, что, когда мы шли к пещере через ячменное поле, работники прекратили свои труды и молча провожали нас взглядами, пока мы не скрылись из виду. Я поведаю, как положила дочь в расщелину в пещере и что от Сусанны пахло миррой и листьями кориандра, когда я наклонилась поцеловать ее. Я признаюсь ему, что любила бы ее с той же силой, с какой он любит Господа, — всем сердцем своим, и всей душою своей, и всем существом своим.

Когда Иаков и Симон сдвинули каменную плиту, запечатывая вход в пещеру, я впервые закричала.

Саломея бросилась ко мне:

— О, сестра, ты родишь еще!

Следующие дни я провела в своей комнате, отделенная от остальных. В течение сорока дней после рождения женщина считалась нечистой, если же на свет появлялась девочка — в два раза дольше. Мое заключение должно было продлиться до месяц элул, макушки лета. Затем, по обычаю, мне предстояло отправиться в Иерусалим, чтобы принести жертву, после которой священник объявит меня чистой и я вновь погружусь в круговерть бесконечных домашних забот.

Я была благодарна своему одиночеству. Оно освободило мне время для скорби. Я засыпала с горем и просыпалась с ним. Оно не покидало меня ни на минуту, обвивалось черной змейкой вокруг сердца. Я не спрашивала Господа, почему умерла моя дочь. Что он мог сделать? Жизнь есть жизнь, смерть есть смерть. Некого винить. Я просила лишь об одном: чтобы кто-нибудь отыскал моего мужа и привел его домой.

Шли дни, а за Иисусом никто не посылал. Саломея сказала, что Иаков и Симон против. Сразу после похорон в Назарете объявились мытари и забрали половину наших запасов пшеницы, ячменя, масла, оливок и вина, а также прихватили двух кур. Нанесенный урон сильно беспокоил обоих моих деверей. Саломея говорила, что они прочесали всю деревню в поисках плотницких работ, но после набега сборщиков податей ни у кого не было денег чинить стропила или заказывать новую дверную перемычку.

Я попросила Саломею позвать Иакова. Несколько часов спустя он подошел к моей двери, но так и не переступил порог, чтобы не осквернить себя.

— Иаков, прошу, отправь за моим мужем. Ему следует вернуться и оплакать свою дочь.

— Нам всем хотелось бы, чтобы он был здесь, — отвечал он, но не мне, а полоске солнца на окне, — однако лучше ему оставаться в Капернауме весь месяц, как он и собирался. Нам совершенно необходимо пополнить запасы продовольствия.

— Не хлебом единым жив человек, повторила я слова, которые слышала от Иисуса.

— И все же мы должны что-то есть, — возразил Иаков.

— Иисус хотел бы оказаться здесь и оплакивать свое дитя.

Мои доводы не тронули его.

— Я должен заставить его выбирать между заботами о хлебе насущном для всей семьи и скорбью по умершему младенцу? — спросил он. — Думаю, брат был бы рад, сними я с него это бремя.

— Иаков, пусть он решает сам. Это его ребенок умер, не твой. Ты вызовешь гнев Иисуса, если не оставишь ему выбора.

Я попала в цель.

— Отправлю к нему Симона, — вздохнул деверь. — Пусть Иисус решает сам.

До Капернаума было полтора дня пути. Я могла надеяться на встречу с мужем не раньше чем через четыре дня, если повезет — через три. Я знала, что Симон начнет давить на него, сообщив новости о мытарях и бедственном состоянии наших кладовых и убеждая Иисуса отложить возвращение. Но у меня не было сомнений, что муж обязательно вернется.

XV

На следующий день Йолта принесла мне в складках платья осколки большого глиняного горшка.

— Я разбила его молотком, — заявила она.

Когда она разложила черепки на коврике, я изумленно воззрилась на нее:

— Ты сделала это нарочно? Но зачем, тетя?

— Разбитый горшок почти так же хорош, как стопка папируса. Когда я жила среди терапевтов, мы часто писали на черепках: описи, послания, договоры, псалмы и требы всех видов.

— Горшки у нас на вес золота. Их нелегко заменить.

— Это всего лишь поилка для животных. Есть и другая посуда. Замена найдется легко.

— Остальные миски каменные, и они чистые, их запрещено использовать для животных. Ох, тетя, ты же сама знаешь. — Я бросила на нее строгий, озадаченный взгляд. — Расколотить горшок только для того, чтобы я писала на черепках… Родные решат, что в тебя вселились бесы.

— Тогда пусть отведут меня к целителю и изгонят их. Ты только проследи, чтобы эта плошка была разбита не напрасно.

Последние два дня грудь мне туго стягивали тряпками, но теперь я почувствовала, что ее наполнило молоко. За ним по пятам следовала тупая ноющая боль. На тунике появились темные влажные круги.

— Дитя, — вздохнула Йолта. Хоть я и была уже взрослой женщиной, она все еще иногда называла меня этим ласковым именем. — Нет ничего хуже, чем грудь, полная молока, и пустая колыбель.

Эти слова разъярили меня. Тетя хочет, чтобы я писала? Моя дочь мертва. Как и мои тексты. Мой час так и не наступил. Это я рассыпана осколками на полу. Это меня приложила жизнь своим молотом.

— Откуда тебе знать мои чувства? — выпалила я.

Она потянулась ко мне, но я вырвалась и повалилась на тюфяк.

Тогда Йолта опустилась на колени и прижала меня к себе, а я заплакала в первый раз с тех пор, как умерла Сусанна. Потом тетя перевязала мне грудь чистыми тряпками и обтерла лицо. Она наполнила мою чашку вином из бурдюка, который захватила с собой, и некоторое время мы сидели молча.

Для женщин за порогом дома наступила самая горячая пора. Через окно до нас долетали завитки дыма, который шел от горящего кизяка. Береника кричала Саломее, чтобы та натаскала еще воды из колодца в деревне, обвиняя свояченицу в том, что по ее милости все овощи засохли. Саломея огрызалась, что она не вьючный осел. Мария жаловалась на куда-то запропастившуюся поилку для животных.

— Я знаю, каково это, когда в груди полно молока, а в колыбели пусто, — сказала Йолта.

Тогда я вспомнила: много лет назад она рассказала мне о своих умерших сыновьях и о том, как ее муж Рувим наказывал ее за это кулаками. От стыда у меня вспыхнули щеки.

— Прости, тетя. Я забыла о твоих сыновьях. Мои слова были жестоки.

— Твои слова имели причину. Я напоминаю о своей утрате только потому, что хочу кое-чем поделиться. Тем, что я не рассказывала тебе раньше. — Она глубоко вздохнула. Солнце за окном село, и комната погрузилась в сумерки. — У меня были два сына, которые умерли в младенчестве, это правда. Но была еще и дочь, которая выжила.

— Дочь?

Глаза Йолты наполнились слезами — редкое зрелище.

— Когда меня отправили к терапевтам, девочке было два года. Ее зовут Хая.

Внезапно я кое-что вспомнила:

— Однажды ночью в Сепфорисе, маясь в бреду, ты назвала меня ее именем. Ты назвала меня Хаей.

— Правда? Что ж, ничего удивительного. Если Хая жива, ей сейчас двадцать второй год — почти столько же, сколько тебе. И волосы у вас похожи: такая же непослушная копна. Я часто думаю о дочери, когда смотрю на тебя. Но боялась рассказывать тебе о ней: страшно представить, что ты подумаешь обо мне. Ведь я оставила Хаю.

— Почему же ты заговорила о ней сейчас? — Я не собиралась уязвить тетю, мне просто нужно было знать.

— Давно следовало бы посвятить тебя в эту тайну. Я решилась сейчас, потому что смерть твоей дочери разбередила старую рану. Мне пришло в голову, что мое страдание может стать для тебя своего рода утешением, ведь я понимаю, каково это — потерять дочь. О, дитя, я не хочу, чтобы между нами были секреты.

Я не вправе была сердиться на Йолту, ведь в ее обмане не было предательства. Мы, женщины, держим свои тайны при себе. Они принадлежат нам, и мы вправе раскрывать их по собственному желанию.

— Ну что же ты, спрашивай, — подбодрила меня тетя. — Давай же.

Я знала, какой вопрос задать.

— Так почему ты ее оставила?

— Я могла бы сказать, что у меня не было выбора; полагаю, в этом много правды. По крайней мере, тогда я сама в это верила. Сейчас уже и не скажешь наверняка. Помнится, я рассказывала тебе, что в Александрии укоренилось мнение, будто я убила мужа с помощью яда и заклинаний. За это меня и отослали к терапевтам. Детей туда не принимали, но я все равно согласилась жить в общине. Как теперь узнать, нашла бы я способ оставить дочь при себе? Я сделала то, что сделала. — Ее лицо исказилось мукой, словно утрата была совсем недавней.

— Что с ней стало? Куда она пошла?

Йолта затрясла головой.

— Мой брат Харан заверил, что позаботится о ней. Я поверила ему. Все те годы, что я провела у терапевтов, я писала ему, спрашивая о Хае, но не получила никакого ответа. Через восемь лет, когда Харан наконец позволил мне покинуть терапевтов при условии, что я уеду из Египта, я умоляла брата отпустить дочь со мной.

— Он отказал? Как он мог скрывать ее от тебя?

— Он заявил, что отдал Хаю на удочерение, но не сказал, где и у кого она живет. Несколько дней я упрашивала его, пока брат не пригрозил, что даст ход старым обвинениям против меня. В конце концов я уехала. Бросила ее.

Мне представилась Хая, девушка с такими же волосами, как у меня. Я не могла даже вообразить, как поступила бы на месте тети.

— Я смирилась, — продолжала она, — рассудила, что Хая наверняка кому-то дорога и о ней заботятся. У нее есть семья. Возможно, она забыла меня. Ей было всего два года, когда я видела ее в последний раз. — Тетя вскочила и, обогнув разложенные черепки, принялась тереть ладонью о ладонь, словно у нее склеились пальцы.

— Ты совсем не выглядишь умиротворенной, — заметила я.

— Твоя правда. С самой смерти Сусанны Хая каждую ночь является мне во сне: стоит на вершине холма и умоляет вернуться к ней. Ее голос напоминает пение флейты. Когда я просыпаюсь, он продолжает звучать во мне.

Я прошла мимо тети к окну. Мне вдруг ясно представилось, как Йолта уезжает в Александрию на поиски дочери. Я сказала себе, что это никакое не предчувствие, а страх. Всего лишь страх. Разве тетя сможет покинуть Назарет? Путь к богатству и связям моего отца ей заказан, и даже если бы она нашла способ, женщина не может путешествовать одна. И где искать дочь, пропавшую девятнадцать лет назад? Каким бы требовательным ни был зов флейты, тетя не могла ему подчиниться.

Она встряхнулась, словно сбрасывая тяжелый плащ, и посмотрела на черепки.

— Хватит с меня старых историй. Лучше скажи, как ты поступишь с моим подарком.

Я опустилась на колени и подняла один из кусков покрупнее, надеясь, что Йолта не заметит моего равнодушия. В последний раз я держала в руках тростниковое перо семь лет назад. Семь лет назад Иисус проснулся среди ночи и пообещал, что однажды я снова начну писать. Сама того не ведая, я сдалась. Я больше не возлагала надежд на далекое «однажды». Перестала заглядывать под крышку кедрового сундука и перечитывать свитки. Чернила в последнем оставшемся пузырьке давным-давно засохли. Чаша для заклинаний лежала глубоко на дне сундука.

— Я наблюдала за тобой все эти годы с самого нашего приезда сюда, — сказала Йолта. — Я вижу, что ты счастлива в браке, но во всех остальных отношениях, по-моему, растеряла себя.

— У меня нет чернил, — возразила я.

— Тогда давай смешаем немного, — предложила Йолта.

XVI

Когда Иисус вернулся, я писала на черепке, сидя на полу нашей комнаты. Мои груди уже опустели, но чернила, которые мы с Йолтой приготовили из красной охры и печной сажи, изливались из-под пера каждый день. Я подняла глаза и увидела в дверях мужа с посохом в руке. Он был весь в дорожной пыли. Мой нос издалека уловил слабый рыбный дух.

В нарушение законов чистоты Иисус вошел в комнату и обнял меня, уткнувшись лбом мне в плечо. Я чувствовала, как он дрожит, а потом его грудь сотрясли рыдания. Поглаживая его по затылку, я шепнула:

— Она была красавицей. Я нарекла ее Сусанной.

Когда муж поднял голову, в глазах у него стояли слезы.

— Мне следовало быть с тобой, — сказал он.

— Теперь ты здесь.

— Я бы давно вернулся, но когда Симон добрался до Капернаума, я был в море. Пришлось ему прождать два дня, пока я сошел на берег с уловом.

— Я знала, что ты не станешь мешкать. Мне пришлось умолять твоих братьев, чтобы за тобой послали. Видимо, они думают, что твой заработок важнее траура.

Я увидела, как у него сжались челюсти, и догадалась, что братья обменялись парой слов.

— Тебе нельзя находиться здесь, — сказала я Иисусу. — Моя нида еще не закончилась.

Он притянул меня к себе.

— После я совершу ритуал в микве и лягу на крыше, но сейчас я хочу быть с тобой.

Я наполнила чашу водой и подвела мужа к скамье. Потом сняла с него сандалии и омыла ему ноги. Иисус оперся затылком о стену и выдохнул:

— О, Ана.

Я отерла ему волосы влажным полотенцем и принесла чистую одежду. Пока Иисус переодевался, его взгляд упал на черепки и чернильницу на полу. Когда-нибудь я надеялась продолжить истории о забытых женщинах, но сейчас у меня находились слова только для Сусанны: осколки горя, которые теснились на маленьких зазубренных черепках.

— Ты пишешь, — сказал Иисус. — Приятная картина.

— Тогда эту радость разделяем лишь мы с тобой да Йолта. — Я попыталась сдержаться, но гнев рвался наружу. — А вот твоя семья, видно, считает, будто Господь решил опять погубить землю. Только в этот раз выбрал не потоп, а мои занятия. Твоя мать и Саломея ничего не сказали, но, думаю, даже они меня не одобряют. А Юдифь и Береника утверждают, что пишут одни только грешники и чернокнижники. Откуда такие предубеждения, хотела бы я знать? Да еще Иаков… Его распирает от желания поговорить с тобой обо мне, не сомневаюсь.

— Он уже поговорил. Встретил меня у ворот.

— И что?

— Говорит, ты разбила поилку, чтобы писать на черепках, а потом выгребла из печки сажу, чтобы сделать чернила. Я думаю, он боится, что ты перебьешь всю посуду и лишишь нас возможности готовить пищу, — улыбнулся Иисус.

— Твой брат стоял вот здесь, в дверях, увещевая меня отказаться от извращенного пристрастия к письму, отдаться горю и молиться о дочери. Неужели он не понимает, что мои письмена и есть молитва? Неужели считает, что перо в руке уменьшает мою скорбь? — Я задержала дыхание, а потом продолжала, но уже гораздо спокойнее: — Боюсь, я резко говорила с Иаковом. Я сказала ему: «Если под пристрастием ты подразумеваешь желание, потребность, тогда ты прав, но не называй его извращенным. Мне не страшно назвать свои занятия богоугодными». Тут он ушел.

— Да, он упомянул об этом.

— Мое заточение продлится еще шестьдесят восемь дней. Саломея принесла мне лен, чтобы я могла прясть, и нитки для сортировки, а Мария — травы, которые нужно смолоть, но в остальном сейчас я освобождена от домашних хлопот. Наконец-то у меня появилось время писать. Не отнимай его у меня.

— Не отниму, Ана. Сможешь ли ты писать и дальше, когда закончится нида, я не знаю, но пока пиши сколько хочешь.

Неожиданно силы словно бы покинули Иисуса. Он вернулся из-за меня, и что же? В его отсутствие в доме разгорелась небольшая война. Я прижалась к щеке мужа и почувствовала ухом его дыхание.

— Прости, — сказала я. — Столько лет я пыталась приспособиться, стать той, кем меня хотят видеть. Теперь я хочу обрести себя.

— Прости меня, мой маленький гром. Я тоже не давал тебе быть самой собой.

— Вовсе нет…

Он приложил палец мне к губам, и я не стала спорить. Потом Иисус поднял черепок, на котором мелкими неровными буквами было выведено по-гречески: «Я любила ее всем сердцем своим, и всей душою своей, и всем существом своим…»

— Ты пишешь о нашей дочери. — Его голос дрогнул.

XVII

После того как семидневный траур Иисуса подошел к концу, он нашел работу в Магдале: тесать камень для богатой синагоги. Город располагался ближе Капернаума, всего в одном дне ходьбы, и каждую неделю, возвращаясь провести с нами Шаббат, муж рассказывал о великолепном здании, где смогут поместиться двести человек. Он поведал мне о маленьком каменном жертвеннике, на котором собственноручно вырезал огненную колесницу и менору на семь свечей.

— Это же изображения с алтаря в Святая Святых Иерусалимского храма. — В голосе у меня невольно звучали нотки недоверия.

— Да, — подтвердил Иисус, — так и есть.

Ему не нужно было ничего объяснять: я знала, почему он так поступил. Мне пришло в голову, что никогда еще он не действовал с такой прямотой. Иисус самым решительным и бесповоротным образом заявлял, что присутствие Господа не ограничивается храмом, и Святая Святых теперь повсюду, потому что Господь вырвался наружу и поселился везде.

Оглядываясь назад, я вижу в поступке мужа поворотный момент, предвестие того, чему суждено было произойти. Примерно в то же время Иисус начал открыто критиковать римлян и храмовых священников. Соседи все чаще жаловались Марии и Иакову, что Иисус то у колодца, то у пресса для оливок или в синагоге снова и снова высмеивает ложное благочестие старейшин.

Однажды, когда мужа не было дома, к нам пришел богатый фарисей по имени Менахем. Мы с Марией встретили его у ворот. Он был в ярости:

— Твой сын осуждает богатых людей, говорит, будто их богатство заработано горбом бедных. Это поклеп! Вразуми его, вели, чтобы оставил такие речи, иначе в Назарете твоей семье не дадут работы.

— Лучше жить впроголодь, чем молчать, — возразила я.

Когда фарисей удалился, Мария повернулась ко мне и спросила:

— Лучше ли?

Каждую неделю Иисус возвращался домой из Магдалы с ворохом историй о слепых и увечных, которых повидал в дороге, о бедных вдовицах, изгнанных из собственных домов, о семьях, обложенных столь тяжелой податью, что им приходится продавать свои земли и просить милостыню на улицах. «Почему же Господь бездействует, почему не установит царствие свое?» — вопрошал он.

В нем разгоралось пламя, и я благословляла этот огонь, но не могла не задаваться вопросом, откуда взялась искра. Может, смерть Сусанны вывела его на путь? Может, ее кончина, ошеломив Иисуса, показала ему быстротечность жизни и научила крепче держаться за настоящее? Или просто пробил его час? Временами, глядя на мужа, я видела перед собой восседающего на ветке орла, перед которым открывается манящая даль. Меня страшило такое будущее. Ведь у меня не было своей ветки.

Все дни заточения я заполняла черепки словами, которые никто никогда не прочтет.

Исписанные осколки я складывала в шаткие башни вдоль стен комнаты: маленькие столпы горя. Они не унесли с собой мою печаль, но придали ей хоть какой-то смысл. Снова взявшись за перо, я будто обрела утраченную часть себя.

В тот день, когда я исписала последний черепок, Йолта сидела рядом со мной, бренча систром. Моим занятиям пришел конец, это понимала даже тетя. Ей и без того досталось от Марии за разбитую поилку, и было бы неосмотрительно испортить еще одну плошку. Йолта наблюдала, как я откладываю перо и закрываю чернильницу. Ее руки не останавливались ни на секунду, и звон систра стрекозой метался по комнате.

На следующей неделе Иисус не вернулся домой из Магдалы до заката, как обычно. Опустились сумерки, потом совсем стемнело, а он так и не появился. Я вышла на порог и уставилась на ворота, благословляя полную луну. Мария с Саломеей решили не садиться за субботнюю трапезу и вместе с Иаковом и Симоном дожидались Иисуса под оливковым деревом.

Завидев мужа, я нарушила предписание и бросилась ему навстречу. За спиной он нес тяжелый мешок.

— Простите за задержку, — сказал Иисус. — Я сделал круг, заглянув в Эйнот-Амитай: там в известняковой пещере есть мастерская, где делают сосуды.

Дорога туда, как всем было известно, кишит прокаженными и всякими разбойниками, но, стоило матери заикнуться о подстерегавшей его опасности, Иисус взмахнул рукой, останавливая ее, и без дальнейших объяснений направился к нашей комнате. Не заходя внутрь, он вытряхнул на пол содержимое мешка.

Черепки! Даже лучше: осколки каменных посудин.

При виде этого волшебного зрелища я рассмеялась. Сперва я покрыла поцелуями руки и щеки мужа, но потом отчитала:

— Твоя мать права. Не стоило пускаться в такой опасный путь ради меня.

— Мой маленький гром, это не ради тебя, — поддел он меня. — Я принес черепки, чтобы сберечь горшки моей матери.

XVIII

Чем ближе был конец моего ритуального заточения, тем сильнее я мечтала о возвращении в Иерусалим.

Обычай предписывал женщине принести жертву в храме. Если были средства, она покупала ягненка, если нет — двух горлиц. Бедные, нечистые матери-голубицы. На них лежало своего рода позорное клеймо, но я готова была стать одной из них. Будет ли моя жертва нищей или богатой, объявит ли меня священник чистой, нечистой или безнадежно испорченной, — какое мне дело. Я мечтала просто выбраться из нашего двора, за пределы съежившихся, словно смоквы на солнце, стен, укрыться от тихой злобы, от беспросветной будничности. Путешествие в Иерусалим в скучный месяц элул пройдет спокойнее, чем на Пасху, станет долгожданной передышкой перед возвращением к обычным хлопотам. Я каждый день представляла, как это будет. Мы с Иисусом опять остановимся у Лазаря и его сестер. Я вновь увижусь с Тавифой, и встреча наполнит меня радостью. Мы отправимся к Силоамской купели, и я попрошу Иисуса окунуть паралитиков в воду. Мы купим двух горлиц в храме, и я постараюсь оставить ягнят в покое.

Такие мысли переполняли меня восторгом, но истинное мое намерение было другим: я собиралась обменять серебряный обруч, медное зеркало с гребнем и даже драгоценную пластину слоновой кости на папирусы и чернила.

— Через неделю закончится мое пленение, — шепнула я Иисусу. — А ты еще не говорил, когда мы отправимся в храм. Мне нужно принести очистительную жертву.

Мы лежали на крыше, где я, спасаясь от жары, тоже теперь стелила свой тюфяк, хоть и на достаточном расстоянии от Иисуса. Ночевки под открытым небом вошли в привычку у всей семьи, кроме Йолты. Я видела родичей на другой стороне крыши — тела, лежащие рядком под звездами.

Я ждала ответа. Может, Иисус не расслышал? Здесь, наверху, звуки легко преодолевали расстояния. Даже сейчас слух улавливал шепот Юдифи, которая на другом краю крыши рассказывала что-то детям, пытаясь их успокоить.

— Иисус? — чуть громче позвала я.

Он придвинулся ближе, чтобы не пришлось повышать голос.

— Мы не пойдем в Иерусалим, Ана. Путешествие занимает по крайней мере пять дней в одну сторону. Прибавь столько же на обратный путь. Сейчас я не могу так надолго оставить работу. Меня назначали одним из старших строителей синагоги.

Мне не хотелось, чтобы он уловил нотки разочарования в моем голосе. Я откинулась на спину, ничего не ответив, и уставилась в небо, где покачивалась луна.

— Можно принести жертву и здесь, — напомнил он.

— Просто я надеялась… — Я замолчала, ощутив подступающие слезы.

— Продолжай. На что ты надеялась?

— На всё.

— Да, я тоже надеюсь на всё, — сказал Иисус после паузы.

Я не стала спрашивать, что он имеет в виду, и он не спросил меня. Он знал про мое «всё», а я знала то же самое про него.

Вскоре я услышала, как выровнялось дыхание мужа. Он погрузился в сон.

Перед моим внутренним взором вдруг проплыл образ: Иисус у ворот, на нем дорожный плащ, через плечо перекинута сума. Я стою рядом, мое лицо искажено печалью.

Я широко раскрыла глаза, повернулась и посмотрела на мужа с внезапной грустью. На крыше было тихо, ночь обдавала жаром. Где-то вдалеке завыло невидимое существо — волк или шакал, — и в хлеву беспокойно зашевелились животные. Я лежала без сна, вспоминая признание, которое сделал Иисус в тот вечер, когда посватался ко мне: «С двенадцати лет меня не покидает чувство, что Божьим промыслом мне назначена особая судьба, но теперь надежда тает с каждым днем. Мне не было никакого знамения».

Теперь знамение придет.

Его «всё».

Через восемьдесят дней после рождения и смерти Сусанны я купила у крестьянина двух горлиц и отнесла их в Назарет к раввину, ученому человеку, которому принадлежал деревенский пресс для отжима масла. Когда мы подошли, раввин кормил осла — тот ходил по кругу, приводя в движение каменный жернов, — и постарался сделать вид, будто ему не впервой приносить очистительную жертву. Со мной были Симон и Йолта: Иисус находился в Магдале, и мы ждали его дома не раньше чем через четыре дня.

Раввин зажал в одной руке пригоршню соломы, принимая от меня горлиц, которые неистово бились о прутья маленькой клетки. Судя по лицу, он никак не мог решить, следует ли ему прочесть отрывок из Торы, объявляя меня чистой, что было бы удивительным смешением традиции и новации.

— Ступай, и пусть чрево твое будет снова с плодом, — сказал он напоследок, когда мы собрались уходить.

Я опустила покрывало пониже на лоб, думая о Сусанне, о ее нежной красоте. Моя нида закончилась. Я займу прежнее место среди других женщин. Когда Иисус вернется, я снова стану его женой. Больше никаких чернил и черепков. Никаких папирусов из Иерусалима.

Возвращаясь с маслобойни, мы с Йолтой отстали от Симона.

— Как ты поступишь? — спросила тетя, и я поняла, что она имеет в виду прощальное пожелание раввина.

— Не знаю.

Она внимательно посмотрела на меня:

— Нет, знаешь.

Однако я сомневалась. Все эти годы я пользовалась травами, чтобы не забеременеть, поскольку верила: мое призвание не в материнстве, а в чем-то другом, чего я даже не могла назвать. Теперь я вдруг устыдилась своей расплывчатой, недостижимой мечты. Бесконечное стремление к тому, чего никогда не будет, показалось глупым.

Я снова подумал о Сусанне, и руки скользнули к животу. Пустота внутри показалась невероятно тяжелой.

— Думаю, я попробую зачать, — ответила я.

Йолта улыбнулась:

— Ты говоришь разумом. Но знаешь — сердцем.

Она посеяла во мне сомнение, и я остановилась как вкопанная.

— Почему бы мне не родить еще одного ребенка? Это доставит радость мужу и, возможно, мне самой. Семья Иисуса снова примет меня.

— Я не раз слышала от тебя, что ты не хочешь детей.

— Но Сусанну я в конце концов захотела.

— Да. Так и было.

— Я должна посвятить себя чему-то. Чем плохо материнство?

— Ана, я не сомневаюсь, что тебе следует посвятить себя материнству. Я только хочу знать, чему именно ты собираешься дать жизнь.

Два дня и две ночи я размышляла над ее словами, такими глубокими и непостижимыми. Мысль, что женщина может принести в мир не ребенка, а нечто иное и потом отдаться заботе о своем создании со всем вниманием и рвением матери, поразила даже меня.

Вечером того дня, когда я ждала Иисуса домой, я собрала черепки, среди которых не осталось ни одного не исписанного, сложила их в мешок из шерстяной ткани и поставила в углу. Потом подмела нашу комнату, наполнила глиняные лампы маслом, взбила тюфяки.

Когда стемнело, остальные ушли спать на крышу, но я за ними не последовала. Я спала на благоуханном ложе и видела сны.

Вот я тужусь, сидя на корточках над дырой в углу. Сусанна выскальзывает из меня прямо в руки Йолты, и я тянусь к дочери, удивляясь, что на этот раз она кричит, размахивая крошечными кулачками. Йолта кладет новорожденную мне на руки, и я с удивлением вижу, что это не Сусанна. Это я. И Йолта говорит: «Смотри: ты и мать, и дитя».

Я проснулась в полной темноте. Когда забрезжил рассвет, я прокралась к постели Йолты и осторожно разбудила ее.

— Что с тобой? Ты нездорова?

— Все хорошо, тетя. Мне приснился сон.

Она завернулась в шаль. Я вспомнила о тетином сне, о Хае, которая зовет ее с вершины, и мне стало интересно, думает ли о нем и Йолта.

Я рассказала о своем сне, вложила в тетину руку серебряную диадему и сказала:

— Пойди к старухе, обменяй это на масло черного тмина. На всякий случай попроси еще дикую руту и корень фенхеля.

Я разложила травы на дубовом столе в нашей комнате. Иисус пришел к вечеру. Я приветствовала его поцелуем, а потом проследила, как он обводит взглядом мои запасы. Мне было важно, чтобы он понял. Он кивнул в ответ: детей больше не будет. Он испытал облегчение, горькое и немое, но я знала: если когда-нибудь Иисусу придется уйти, то без детей ему будет гораздо легче.

Мы легли. Я прижимала мужа к себе, и мое сердце грозило разорваться, готовое выплеснуть все то, что было у меня внутри.

— Мой маленький гром. — Пальцы Иисуса коснулись моей щеки.

— Возлюбленный мой, — ответила я.

Я положила голову ему на грудь и смотрела, как ночь скользит за высоким окном: вот пронеслись облака, отороченные бледной бахромой, проплыли звезды, показались куски неба. Я думала о том, что мы с мужем очень похожи: оба мятежные, отважные, бесприютные. Нас обоих терзают страсти, которые надо отпустить на волю.

Прежде чем Иисус успел прочесть утреннюю молитву, я пересказала ему свой сон, из-за которого обменяла серебряное украшение на травы. Как я могла утаить это от него?

— Это я была тем младенцем! — воскликнула я.

Он чуть нахмурился, задумавшись о том, что сулит этот сон в будущем, но скоро лицо Иисуса просветлело:

— По-моему, тебе суждено родиться заново.

XIX

Таскать воду.

Расчесывать лен.

Скручивать нити.

Ткать полотно.

Чинить сандалии.

Варить мыло.

Молоть пшеницу.

Печь хлеб.

Собирать навоз.

Готовить еду.

Доить коз.

Кормить мужчин.

Кормить младенцев.

Кормить животных.

Ухаживать за детьми.

Подметать грязный пол.

Опустошать горшки для отходов…

Заботам женщины, как и трудам Господним, нет ни начала, ни конца.

Спустя месяцы изнуряющее лето отступило, и меня сковала усталость, тяжелая, словно гири. Тогда мне было трудно представить другую жизнь. Я вставала очень рано, чтобы поскорее приняться за работу по дому, пальцы у меня загрубели от пестика и ткацкого станка. Иисус обходил все города и деревни вокруг Галилейского моря, проводя дома лишь два дня из семи. Юдифь и Береника по-прежнему всегда готовы были судить меня.

С деревьев тайного леса, скрытого в моей груди, постепенно облетали листья.

XX

В годовщину смерти Сусанны мы с Иисусом отправились к пещере, где покоилось ее тело, чтобы собрать кости дочери в маленький оссуарий из мягкого белого камня, который муж вырезал собственными руками. Я смотрела, как Иисус ставит каменный сосуд на выступ в пещере и медлит, прежде чем убрать руку.

Иногда горе становилось непомерным грузом; так было и теперь. Меня пронзила столь острая боль, что я не знала, удержусь ли на ногах. Я подошла к Иисусу и увидела, что губы у него шевелятся. Я облегчала скорбь словами, которые писала, он — словами молитвы. Он часто повторял: «Господь все равно что заботливая мать-наседка. Он укроет нас своим крылом». Но мне ни разу не удалось почувствовать себя под крылом Господа — там, где Иисус, по всей видимости, оказывался без всяких усилий.

Выйдя из пещеры на яркий свет, я вдохнула летний воздух, свежий и терпкий. Мы спустились в долину и направлялись обратно к Назарету, когда Иисус остановился на ровном участке, где росли дикие лилии.

— Давай немного отдохнем, — предложил он, и мы опустились в траву, от которой шел густой сладкий запах.

Сусанна всегда была со мной; возможно, муж тоже чувствовал ее присутствие, потому что повернулся ко мне и спросил:

— Ты когда-нибудь думаешь, как она сейчас выглядела бы, останься жива?

Вопрос поразил меня, но я уцепилась за него, потому что мне ужасно хотелось поговорить о нашем ребенке.

— У нее были бы твои глаза, — начала я. — И твой длиннющий нос.

— Неужели у меня длинный нос? — улыбнулся он.

— О да, очень длинный. И еще твой оглушающий смех. И доброе сердце. Но она не стала бы такой набожной. Она бы унаследовала мое отношение к религии.

Я замолчала, а муж подхватил:

— У нее были бы твои волосы. И твоя страсть. Я бы дал ей прозвище «крошка гром».

Этот неожиданный разговор принес мне большое облегчение, словно бы меня, пусть на мгновение, спрятали в самом невероятном месте на свете — под крылом Софии.

XXI

Стоя у деревенского колодца, я испытала странное чувство, словно кто-то наблюдает за мной. Первое время в Назарете такое случалось часто: каждый раз, когда я покидала наш двор. «Смотрите! Это богатая девчонка из Сепфориса, которая нынче всего лишь крестьянка». Со временем я примелькалась, враждебность поубавилась, но сейчас у меня по телу снова побежали мурашки от ощущения чужого пристального взгляда.

Была первая неделя месяца тишрей, только что закончилось лето, последний урожай инжира уже был снят. Я вытерла пот со лба, поставила горшок на каменную ограду, опоясывающую колодец, и оглянулась. Вокруг толпились люди: женщины с кувшинами на плечах сновали взад-вперед, за их подолы цеплялись малыши.

Путники выстроились в очередь, желая наполнить бурдюки. Стайка мальчишек тянула за собой упрямого верблюда. На первый взгляд никто не обращал на меня особенного внимания. Но я привыкла доверять себе — образам, снам, сигналам, которые подавало тело, всем тем необычным способам, с помощью которых я познавала мир. Я настороженно ждала своей очереди.

Едва я привязала веревку к ручке горшка и начала опускать его в воду, за спиной у меня послышались шаги.

— Шалом, сестренка, — раздался знакомый голос.

— Иуда! — воскликнула я.

Он поймал веревку, которую я от удивления выпустила из рук.

— Так это ты следил за мной.

— Да, от самого твоего дома.

Я потянулась было обнять брата, но он отступил:

— Не здесь. Не стоит привлекать внимание.

Он похудел, загорел, кожа на лице задубела, словно козлиная шкура. Под правым глазом появился белесый шрам в форме скорпионьего хвоста. Иуда выглядел так, будто мир вцепился в него зубами, но потом, распробовав, счел слишком жилистым и выплюнул обратно. Пока брат вытаскивал мой кувшин из колодца, я заметила заткнутый за пояс кинжал и нервозность, с которой он постоянно оглядывался по сторонам.

— Идем, — позвал Иуда и двинулся вперед с кувшином в руках.

Я накинула покрывало на голову и поспешила за ним.

— Куда мы идем?

Брат направился к самой густонаселенной части Назарета, где в лабиринте узких улочек почти не было просветов между домами. Мы свернули в безлюдный переулок меж двух дворов, где уже стояли трое незнакомцев. Пахло ослами, мочой и забродившим инжиром.

Иуда подхватил меня и закружил.

— Ты по-прежнему красавица.

Я вопросительно посмотрела на мужчин.

— Они со мной, — пояснил он.

— Твои друзья-зелоты?

Он утвердительно кивнул.

— Нас сорок человек, мы живем на холмах и делаем все возможное, чтобы избавить Израиль от римских свиней с их прихвостнями. — Он улыбнулся и слегка поклонился.

— Звучит… — Я замялась, подбирая слово.

— Опасно?

— Я хотела сказать — безнадежно.

Он рассмеялся.

— Вижу, ты по-прежнему говоришь напрямик.

— Уверена, ты со своими зелотами — здоровенная заноза в боку Рима. Но заноза есть заноза, Иуда. Это ничто по сравнению с могуществом империи.

— Ты удивишься, узнав, насколько нас боятся. Мы умеем бунтовать, а римляне страшатся восстаний больше всего на свете. А знаешь, что самое важное? Так мы точно избавимся от Ирода Антипы. Если тетрарх не сможет поддерживать порядок, римские власти его заменят. — Он замолчал и бросил тревожный взгляд в начало переулка. — Ловить нас отрядили восемьдесят солдат, но за все эти годы никого не поймали. Некоторых, правда, убили.

— Значит, мой брат снискал себе дурную славу. — Я беззлобно пихнула его в плечо. — Хотя, разумеется, в Назарете о тебе не слыхали.

Он улыбнулся:

— К сожалению, моя слава ограничивается тремя городами: Сепфорисом, Тивериадой и Кесарией.

— Но, Иуда, подумай только, — начала я уже серьезно, — за тобой охотятся, ты спишь в пещерах и рискуешь жизнью. Не пора ли остепениться, завести жену и детей?

— Так ведь я женат. На Эсфири. Она живет с другими женами зелотов в Наине. В их доме полно детей, трое из которых мои. — Брат просиял. — У меня двое сыновей, Иешуа и Ионафан, и дочь, которую, как и тебя, зовут Ана.

Услышав о его детях, я подумала о Сусанне. Каждое воспоминание о ней ранило. С притворной радостью я воскликнула:

— Трое детей! Надеюсь когда-нибудь с ними познакомиться.

Брат с тоской вздохнул:

— Я много месяцев не видел Эсфири.

— Как и она тебя. — Я хотела напомнить ему, что это он ее оставил.

Раздались голоса и цоканье копыт, и рука Иуды инстинктивно потянулась к кинжалу. Потом брат потащил меня в глубь переулка.

— Как ты узнал, где меня найти? — спросила я.

— От Лави. Он о многом мне сообщает.

Значит, мой верный друг стал шпионом Иуды.

— Ты исчез из моей жизни, а теперь появился вновь. И явно не без причины.

Он нахмурился, и хвост скорпиона на щеке дернулся, словно изготовившись к бою.

— У меня дурные вести, сестра. Я пришел сообщить, что наша мать умерла.

Я не издала ни звука. Мне казалось, что я обратилась в облако, парящее на высоте птичьего полета, откуда все кажется мелким и незначительным. Лицо матери расплывалось далеко внизу.

— Ана, ты меня слышишь?

— Слышу, Иуда.

Я бесстрастно смотрела на брата и думала о той ночи, когда матушка заперла меня в комнате с упреками: «Твой позор ложится на меня. Будешь сидеть тут, пока не дашь согласия на помолвку». Почему это всплыло в памяти именно сейчас?

— Знаешь, что она сказала мне на прощание? — спросила я. — Что до конца своих дней я буду крестьянкой в захудалой деревеньке и как раз такой участи я и заслуживаю. Так она говорила за месяц до того, как я покинула Сепфорис и вышла за Иисуса. Больше я от нее ничего не слышала. В тот день, когда я села в повозку и Лави увез меня, мать даже не вышла из комнаты.

— Она могла быть жестокой, — кивнул Иуда, — но она наша мать. Кто, если не мы, будет ее оплакивать?

— Пусть ее оплакивает Шифра, — бросила я.

Иуда с укоризной посмотрел на меня и сказал:

— Время твоего горя еще придет. Лучше бы раньше, чем позже.

Тут, боюсь, он ошибался.

— Постараюсь, брат, — пообещала я и, не сдержавшись, спросила: — Почему ты ни разу не навестил меня в те дни? Ты оставил меня одну с отцом и матерью. Тебя не было на моей свадьбе. Ты женился и даже не подумал сообщить мне. Все эти годы я не знала, жив ли ты вообще, Иуда.

Он вздохнул:

— Прости, сестренка. Сепфорис стал для меня опасен, да и тебе мое присутствие могло навредить. Я потерял твой след, когда ты вышла замуж, и только недавно получил первые сведения от Лави. Но ты права: я мог бы начать свои поиски раньше. Однако был слишком занят, сражаясь с римлянами. — Он смущенно улыбнулся. — И все же теперь я здесь.

— Переночуй у нас. Иисус дома. Ты должен с ним познакомиться. Он тоже придерживается крайних убеждений, по не таких, как ты. Об этом знакомстве ты не пожалеешь, вот увидишь.

— С удовольствием встречусь с твоим мужем, но остаться на ночь не смогу. Мы должны покинуть Назарет задолго до рассвета.

Мы зашагали к дому. У меня на плече примостился кувшин; зелоты держались в некотором отдалении. За последние годы я ни разу не бывала в Сепфорисе, даже на рынок не заглядывала, и мне не терпелось узнать последние новости.

— Иисус говорит, что отец снова стал старшим писцом и советником Антипы. Трудно представить его в Тивериаде. Еще труднее думать, что там похоронена мать.

— Так ты не знаешь? Когда Антипа перенес столицу в Тивериаду, твой отец отправился с ним, но мать отказалась. Последние пять лет она провела в Сепфорисе вдвоем с Шифрой.

Это известие ошарашило меня, но я быстро пришла в себя: мать, должно быть, ликовала, наконец-то избавившись от мужа. Вряд ли и он сильно страдал без нее.

— А как там Лави? — спросила я.

— Твой отец забрал его в Тивериаду в качестве личного слуги. Это сыграло мне на руку.

— Мой отец. Ты дважды назвал его так. Больше не считаешь его своим?

— Забыла? Он отрекся от меня, и запись об этом была заверена раввином.

Я и правда забыла.

— Прости, — ответила я. — Отец был не менее жесток с тобой, чем мать со мной.

— Я рад, что больше не связан с ним. Единственное, о чем я жалею, так это о нашем доме в Сепфорисе. После смерти матери он пустует. Когда твой отец умрет, дом отойдет его брату Харану. Они договорились об этом в письмах, которые Лави передал мне. Харан заверил, что в нужное время пришлет доверенного человека из Александрии продать дом со всем содержимым.

Значит, мать была права: домом завладеет Харан, давний недруг Йолты.

— Если отец пишет о таких вещах брату… видимо, ему нездоровится? — спросила я.

— По словам Лави, он страдает от кашля и даже вынужден спать сидя, потому что иначе не может дышать. Он больше никуда не ездит, но остальные обязанности выполняет исправно.

Лицо отца тоже почти исчезло из моей памяти.

Иисус встретил нас с инструментом для ремонта крыши в руках. Он укреплял ее, чтобы защитить дом от дождя. Я вытерла пятно грязи с его щеки и сказала:

— Это мой брат Иуда. Он пришел сообщить, что моя мать умерла.

Иисус положил руку мне на плечо и мягко посмотрел на меня:

— Сочувствую, Ана.

— Для нее у меня нет слез, — возразила я.

Мы уселись втроем на тюфяках во дворе. Наша беседа не касалась Иудиных зелотов, мы говорили об обычных вещах: о работе Иисуса в синагоге Магдалы, о нашем с Иудой детстве и даже о матери. Как выяснилось, она порезала руку о пудреницу и рана загноилась. Шифре пришлось самой позаботиться о погребении. И даже тогда я не заплакала.

Когда солнце склонилось к закату, Иисус подвел Иуду к лестнице на крышу. Я хотела было пойти за ними, но Иисус тихо попросил:

— Не могла бы ты оставить нас наедине?

— Почему я не могу подняться с вами?

— Не обижайся, мой маленький гром. Мы лишь хотим поговорить о мужских делах. — Тут у него в животе заурчало, и он рассмеялся: — Не поторопишь мать и Саломею с ужином?

В его словах не было пренебрежения, но я все равно ощутила болезненный укол: мне предпочли другого. Иисус прогонял меня. Не припомню, чтобы такое случалось раньше.

Не так давно вместе с Иисусом в наш дом пришли четверо незнакомцев, от которых пахло рыбой. Они остались на ужин, а мы, женщины, прислуживали им. Я не просила, чтобы меня приняли в общий разговор, однако следила, как мужчины с жаром обсуждали что-то дотемна, собравшись под оливой.

— Кто эти люди? — спросила я Иисуса, когда они ушли.

— Друзья, — ответил он. — Рыбаки из Капернаума. Когда родилась Сусанна, я был на их лодке. Они едут торговать в Сепфорис.

— О чем же вы так долго говорили? Ведь не о рыбе.

— Мы говорили о Господе и царствии его, — ответил он.

В ту же самую ночь Мария, которая, должно быть, подслушивала, пока прислуживала мужчинам за трапезой, сердито фыркнула, обращаясь к нам с Саломеей:

— В последнее время у сына одно царство Божье на уме.

— Об Иисусе судачат в деревне, — вторила ей Саломея. — По слухам, он водит компанию с мытарями и прокаженными, — она коротко посмотрела на меня и потупилась, — и с блудницами.

— Он всего лишь верит в то, что и для них есть место в царстве Божьем, ничего более.

— Говорят, он выступил против Менахема, — добавила Саломея. — Того, что приходил к нашим воротам. Иисус укорял его за порицание бедных, которые собирали хворост в субботу. Сказал, что сердце его мертво.

Мария с грохотом опустила миску с вымоченным в вине хлебом на печь.

— Поговори с мужем, Ана. Боюсь, он накликает беду.

Я боялась, что он не столько накликает, сколько натворит бед. Привычка водить дружбу с блудницами, прокаженными и сборщиками податей оттолкнет людей еще больше, ну и что? Меня беспокоили вовсе не его новые друзья. Нет, мои опасения вызывало другое: в последнее время муж все чаще выступал против властей.

Теперь же, пока Иисус и Иуда взбирались на крышу, меня вновь посетило зловещее предчувствие, которое разбудило меня накануне ночью. Я встала под навес мастерской, поближе к стене, где меня невозможно было заметить, и стала прислушиваться к их разговору. Придется животу мужа урчать подольше.

Иуда говорил о выступлениях зелотов:

— Две недели назад в Кесарии мы сорвали символы римской власти и обезобразили статую императора, что стоит перед храмом их бога Аполлона. Осквернить сам храм не удалось — он хорошо охраняется, — но мы собрали толпу, которая кидала камни в солдат. Обычно мы так не рискуем. Как правило, мы подкарауливаем небольшие группы легионеров на дороге, где они представляют собой легкую мишень. Или грабим богачей, выезжающих за пределы города. Деньги делим, а излишки отдаем деревенским, чтобы они могли уплатить подать.

Голос Иисуса был слышен хуже — видно, муж стоял спиной ко мне.

— Я тоже верю, что пришло время избавиться от власти Рима, но царство Божье не приблизить мечом.

— Пока не придет мессия, нам остаются только мечи, возразил Иуда. — Мы с моими людьми завтра собираемся воспользоваться ими, чтобы отбить часть зерна и вина, которые повезут в закрома Антипы в Тивериаде. У меня есть надежный источник во дворце, который сообщил…

Остальных слов я не разобрала.

В надежде найти укрытие получше, я обошла дом и вжалась в тень. Я слышала, как Иуда перечисляет красоты Тивериады: огромный дворец на холме, украшенный росписями, римский стадион, сверкающую колоннаду, ведущую от Галилейского моря вверх к холмам. Наконец Иуда упомянул меня, и я навострила уши.

— Я сказал Ане, что ее отцу нездоровится. Он скоро умрет, однако его коварство не приуменьшилось. Я хотел поговорить с тобой без сестры, потому что получил известие, которое ее огорчит. Не уверен, сможет ли она держать язык за зубами: кто знает, что она решится предпринять? Моя сестра слишком безрассудна и бесстрашна, — усмехнулся Иуда, — но, наверное, тебе не надо об этом рассказывать.

Безрассудна и бесстрашна. Когда-то я действительно была такой. Но эта часть меня, словно одна из героинь моих историй про забытых женщин, поблекла: ее ослабили годы домашних хлопот, смерть Сусанны, невозможность насытить дух в те годы, когда не было возможности писать.

— Отец Аны, — продолжал Иуда, — придумал план, который должен окончательно убедить императора Тиберия объявить Антипу царем иудейским.

Отец был верен себе и так предсказуем, что я почувствовала смутное разочарование. Но эта новость не взволновала меня настолько сильно, как предполагал Иуда.

Наступила напряженная тишина.

— В пророчествах сказано, — произнес Иисус, — что титул царя иудейского будет носить мессия. Антипа выставит себя на посмешище, если присвоит его!

— Должен сказать, план Матфея весьма хитроумен, и, боюсь, он сработает.

Мария, Саломея и Юдифь спешили к печи на улице — готовить ужин. Береника осталась приглядывать за детьми. Я боялась, что в любой момент они начнут звать меня, а когда я не откликнусь, пойдут искать.

— Матфей изложил свой план в мельчайших подробностях, — опять заговорил Иуда. — Его слуга Лави не обучен грамоте, поэтому передает мне все, что сумеет добыть. Наткнувшись среди прочих записей на описание плана, я испытал настоящее потрясение. В следующем месяце Антипа отправится в Рим и будет ходатайствовать перед императором, чтобы тот поставил его царем иудейским.

— Не думаю, что Тиберий согласится, — заметил Иисус. — Любому известно, что император не желает отдавать Антипе этот пост. Он не смягчился даже после того, как Антипа в его честь назвал новую столицу Тивериадой.

Стрекотание женщин, доносившееся с другой стороны прохода, мешало мне слушать. Я прокралась обратно к лестнице и взобралась почти до середины.

— Антипу ненавидят, — опять заговорил Иуда. — Император отказал ему в царском титуле, потому что боится восстания. Но что, если найдется способ уменьшить недовольство? Это и есть главный пункт плана Матфея. Он пишет, что мы, иудеи, не желаем Антипы, поскольку в нем нет царской крови: он не из колена Давидова. — Иуда хмыкнул. — Едва ли это единственная причина, но она самая острая, и Матфей придумал, как ее устранить. По пути в Рим Антипа остановится в Кесарии Филипповой, чтобы навестить своего брата Филиппа, но на самом деле его цель — жена брата, Иродиада. Она принадлежит к царскому роду Хасмонеев.

Антипа хочет взять еще одну жену? С моей старой подругой Фазелис что-то случилось? На меня накатила тошнота, и в смятении я поднялась еще на две ступени выше.

— Иродиада амбициозна, — продолжал брат. — Антипе не придется долго упрашивать ее оставить Филиппа и выйти за него. Он пообещает ей трон. Когда Антипа прибудет в Рим, будущий брак с женщиной царской крови сыграет ему на руку. Если и это не принесет ему титула царя, то уже ничто не сможет.

— Разве у Антипы нет жены?

Именно этот вопрос крутился у меня на языке.

— Есть, царевна Фазелис. Антипа разведется с ней и тайно упрячет в тюрьму. Скорее всего, ее умертвят, не поднимая шума, а потом объявят, что она скончалась от лихорадки.

— Думаешь, Антипа зайдет так далеко? — спросил Иисус.

— Матфей утверждает, что иначе Фазелис убедит своего отца отомстить. Как тебе известно, отец самого Антипы казнил свою жену Мариамну. Не сомневаюсь, Антипа легко последует его примеру. Видишь теперь, почему я не хотел, чтобы Ана об этом узнала? Она когда-то была дружна с Фазелис.

Я прислонилась лбом к перекладине. Новости потрясли меня. Пока я подслушивала на лестнице, опустилась ночь. На небе сияла большая луна, освещая все вокруг. Во тьме плыл аромат хлеба. Иуда с Иисусом продолжали говорить, но звуки их голосов напоминали далекое жужжание пчел в ветвях ракитника.

Я начала спускаться с лестницы, но вспотевшие ладони соскользнули с перекладины, отчего лестница дрогнула и стукнулась о стену дома. Я еще не успела ступить на землю, как сверху донесся голос Иисуса:

— Ана, что ты там делаешь? — Его лицо, наполовину скрытое тенью, выглянуло из-за края крыши.

Затем показалось второе — Иудино.

— Значит, ты слышала.

— Ваш ужин готов, — ответила я им.

Стоя на коленях перед кедровым сундуком в своей комнате, я предмет за предметом вынимала его содержимое: чашу, свитки, перья, чернила, красную нить в маленьком мешочке. Пластина из слоновой кости — сияющая жемчужно-белая табличка, которая некогда навлекла на меня ужасную опасность, — притаилась на самом дне. Ни раньше, ни сейчас я не могла бы сказать, почему я не писала на ней, почему не обменяла ее на что-нибудь другое. Возможно, я хранила пластину как реликвию, которую надо сохранить, ведь без нее я бы никогда не вышла за Иисуса. Сейчас же я подумала, что приберегала ее именно на этот случай. К тому же писать все равно было больше не на чем.

Я поднесла последнюю склянку чернил к пламени глиняной лампы и взболтала загустевшую черную жидкость. Бесстрашная девчонка еще жила внутри меня. Я быстро писала по-гречески, не заботясь об изяществе почерка:

Фазелис,

шлю тебе предостережение! Антипа с моим отцом задумали недоброе. Твой муж собирается жениться на Иродиаде, чье происхождение от Хасмонеев сможет убедить императора пожаловать тетрарха титулом царя. Я уверена, что после путешествия в Рим Антипа разведется с тобой, сделав тебя пленницей, да и сама твоя жизнь окажется под угрозой. Из надежного источника я узнала, что отъезд Антипы — дело одного месяца. Если можешь, беги. От всего сердца желаю тебе уберечься от опасности.

Ана

Я помахала подолом туники над пластиной, чтобы подсушить чернила, а потом обернула послание в кусок неокрашенного льняного полотна. Когда я вышла во двор, Иуда уже стоял у ворот.

— Подожди, брат! — бросилась я к нему. — Неужели ты собираешься ускользнуть, не попрощавшись?

Он виновато посмотрел на меня:

— Я не хочу, чтобы ты преуспела в том, что, видимо, как раз намереваешься сделать. Слишком рискованно. Что в свертке?

— Ты думал, я буду сидеть сложа руки? Это письмо, предупреждающее Фазелис об опасности. — Я сунула табличку ему в руки. — Ты должен передать его ради меня.

Иуда отдернул руки, отказываясь взять сверток.

— Ты услышала, что я собираюсь в Тивериаду, но в сам город я не сунусь и уж точно не собираюсь приближаться ко дворцу. Мы перехватим повозки с зерном и вином за городскими воротами.

— На кону жизнь Фазелис. Разве тебе все равно?

— Жизнь моих людей волнует меня куда больше. — Он повернул к воротам. Прости.

Я схватила его за руку и снова попыталась вложить послание в его ладонь.

— Я знаю, ты можешь обойти любых солдат в Тивериаде. Ты же похвалялся, что ни одного из ваших до сих пор не поймали.

Иуда был выше нас с Иисусом, поэтому ему не составило труда взглянуть поверх моей головы на оливковое дерево, у которого за трапезой собрались Йолта, Иисус и остальные. Брат словно надеялся, что кто-то перехватит его взгляд и придет на помощь. Я оглянулась и заметила, что Иисус наблюдает за нами, однако не вмешивается, позволяя мне побыть наедине с братом.

— Ты права, — сказал Иуда, — мы можем уйти от солдат, но ты не обо всем подумала. Если письмо найдут и установят, что его отправила ты, тебя ждет беда. Ты подписала послание?

Я кивнула, но не стала сообщать, что отец и Антипа, скорее всего, догадаются о личности отправителя даже без моего имени в конце послания. Ведь я украла эту пластинку у них на глазах.

— Иуда, мне нужна твоя помощь. Ради твоей свободы я позировала для мозаики Антипы. Уж в такой малости ты точно не откажешь мне.

Он запрокинул голову назад и обреченно застонал.

— Давай письмо. Я переправлю его Лави и попрошу проследить, чтобы оно попало к Фазелис.

Иисус ждал меня в нашей комнате. Он зажег сразу две лампы. Пятна света и тени плясали у него на плечах.

— Я не ошибусь, предположив, что Иуда ушел от нас с твоей запиской Фазелис?

Я кивнула.

— Ана, это опасно.

— Иуда тоже так считает, но не кори меня. Я не могу бросить царевну одну.

— Я и не собираюсь ругать тебя за попытку помочь подруге. Но, боюсь, ты действовала сгоряча. Возможно, есть другой способ.

Я не сводила глаз с лица мужа. Его упрек задел меня. Внутри у меня зарождалось нечто не имеющее отношения к Фазелис; я чувствовала неутолимое горе, природу которого не могла понять, и с трудом держалась на ногах.

— У тебя выдался тяжелый день, — сказал муж, и его слова открыли дорогу бесконечной печали. Слезы застилали мне глаза, я готова была зарыдать.

Он раскрыл мне объятия:

— Иди сюда, Ана.

Я прижалась лицом к грубой ткани его туники.

— Мамы больше нет, — сказала я и заплакала по ней. По всему тому, что могло бы быть.

XXII

Осенью, незадолго до Суккота, Иисус принес домой вести о том, что некий человек из Эйн-Керема крестит людей в реке Иордан. Человека прозвали Иоанном Крестителем.

За ужином Иисус без конца говорил об этом Крестителе, который в одиночку бродил по Иудейской пустыне совершенно голый, не считая повязки на чреслах, и питался лишь жареными акридами и медом. По-моему, ничто из перечисленного не указывало на выдающуюся личность.

Вся семья собралась у очага во дворе. Иисус рассказывал о том, какое действие оказывал пророк на людей: целые толпы стекались в пустыню к востоку от Иерусалима и входили в реку, оглашая окрестности криками и песнями. Потом же раздавали нищим свои плащи и сандалии.

— У Каны мне встретились двое, которые слышали его проповедь собственными ушами, — продолжал Иисус. — Он призывает людей покаяться и обратиться к Господу, пока не поздно. А еще порицает Антипу за небрежение к Торе.

Все молча смотрели на него.

— Когда Иоанн погружает людей в воду, значит ли это то же самое, что и омовение в микве? — спросила я.

Иисус перевел взгляд на меня. Моя попытка поддержать беседу заставила его улыбнуться.

— По их словам, это очищение другого рода, чем в микве. Крещение Иоанна — суть акт покаяния, отвращения от своих грехов.

Опять наступила тишина, на этот раз почти нестерпимая. Иисус присел на корточки перед огнем. В его зрачках мелькали тени догорающего огня, а я думала о том, что наша жизнь сейчас тоже напоминает пламя. Иисус выглядел очень одиноким. Я попробовала еще раз:

— Этот Иоанн Креститель — он верит в приход последних дней?

Все мы знали, что такое последние дни: великая катастрофа и великое исступление. Мужчины говорили об этом в синагогах, разбирая пророчества Исайи, Даниила и Малахии. Когда наступят последние дни, Господь установит свое царствие на земле. Правительства падут. Власть Рима будет сброшена. Ирод смещен. Первосвященники изгнаны. Появятся два мессии: царь из колена Давидова и первосвященник из колена Ааронова, которые будут вместе следить за наступлением царствия Господа.

И оно будет прекрасным.

Я не знала, что и думать о подобных вещах и о тех, кто исступленно жаждал конца времен.

Давным-давно Йолта пыталась объяснить мне, как ужасные страдания, выпавшие на долю моего народа, породили в нем глубокую надежду на светлое будущее. Она считала, что в этом заключена суть подобных пророчеств. Но так ли это? Иисус, по всей видимости, ни капли в них не сомневался.

— Иоанн проповедует, что близится Судный день, когда Господь вмешается в судьбы живущих, чтобы исправить бытие, — продолжал Иисус. — Уже поговаривают, что Иоанн — мессия-жрец. Если так, скоро появится и мессия-царь.

Меня охватил трепет. Кем бы ни был этот мессия-царь, он сейчас где-то в Иудее или Галилее, живет обычной жизнью. Интересно, знает ли он свою судьбу или Господу еще предстоит уведомить его?

Мария собрала чашки и ложки со стола. Когда она заговорила, в голосе ее слышался страх:

— Сын, человек, про которого ты рассказываешь, может быть как пророком, так и безумцем. Откуда нам знать?

Иаков поспешил поддержать мать:

— Откуда нам знать, что он за человек и действительно ли его слова идут от Господа?

Иисус накрыл ладонью руку матери.

— Ты задаешь правильные вопросы, мама. Иаков, и ты тоже прав. Оставаясь здесь, правды мы не выясним.

Я поняла, что он хотел сказать, и сердце у меня забилось чаще.

— Я решил отправиться в Иудею и посмотреть сам, — объявил муж. — Я ухожу завтра на рассвете.

Я шла за Иисусом в нашу комнату, дрожа от гнева, негодуя, что он уйдет, что он имеет возможность уйти, а вот мне такой свободы никто не предоставил. Я навсегда останусь здесь, буду прясть, собирать навоз, молоть пшеницу. Мне хотелось крикнуть прямо в небеса: разве муж не видит, как меня ранит невозможность поступать по-своему и идти, куда захочу? Почему я должна вечно оставаться на обочине и лишь мечтать, что однажды придет мой час?

Когда я зашла в комнату, Иисус уже собирался в дорогу.

— Принеси соленую рыбу, хлеб, сушеный инжир, сыр, оливки — все, что найдешь в кладовой, — попросил он. — Чтобы хватило на двоих.

На двоих?

— Ты берешь меня с собой?

— Я хочу, чтобы ты отправилась со мной, но если предпочтешь остаться дома и доить козу…

Я бросилась к нему и покрыла его лицо поцелуями.

— Я всегда буду брать тебя с собой, когда будет возможность, — пообещал он. — К тому же мне интересно, что ты скажешь об Иоанне Крестителе.

Я набила дорожные мешки едой, наполнила бурдюки водой и завязала их кожаными ремешками. Вспомнив о фигурном медном гребне, который я привезла с собой из Сепфориса более десяти лет назад, я ослабила завязку на одном из мешков и сунула гребень внутрь. Кроме него да медного зеркала у меня больше не осталось ничего ценного. Гребень можно обменять на еду. Иисус любил говорить, что нам не стоит беспокоиться о пище насущной, ведь Господь кормит всякую птицу небесную, так почему бы ему не позаботиться и о нас?

Пусть муж вверяет себя Господу. Я же возьму с собой гребень.

Позже я прислушивалась к сонному дыханию Иисуса, мягким облаком наполняющему комнату. Счастье не давало мне уснуть. Оно прорастало во мне подобно молодому побегу. В такие моменты страх навсегда остаться на обочине отступал. Если муж бросит все и последует за Иоанном Крестителем, даже если сам станет пророком — он возьмет меня с собой.

XXIII

На рассвете я зашла к Йолте попрощаться. Она спала на своем тюфяке в кладовой, укрытая по самый подбородок шерстяным плащом, только голова торчала. Волосы разметались по подушке.

На стене за ней виднелся набросок египетского календаря, который она нарисовала угольком. Все то время, что я ее знала, тетя вела счет двенадцати лунным месяцам, отмечая дни рождения, смерти и благоприятных событий. Когда мы жили в Сепфорисе, она чертила календарь на папирусе чернилами моего приготовления. Здесь же в ее распоряжении были только уголь и стена. Мне захотелось повнимательнее изучить календарь, и я подошла поближе. Йолта поместила смерть моей матери в месяц ав, не привязав ее к точной дате. Четырнадцатого дня тебета, в день моего рождения, она записала мое имя и возраст: двадцать четыре года. Потом я заметила кое-что, чего раньше не видела. Сегодня был двенадцатый день тишрея, и рядом она вывела имя утерянной дочери: Хая. Сегодня Хае тоже исполнилось двадцать четыре.

Я перевела взгляд на тетку. Глазные яблоки двигались под закрытыми веками — может, ей снился сон? Тут сквозь прореху в соломенной крыше прорвался луч света, упал ей на плечо и протянулся по земляному полу к моим ногам.

Я следила за ним с любопытством. Луч света, соединяющий нас. В нем я увидела знак, обещание, которое мы с тетей дали друг другу, когда мне было четырнадцать. Обет никогда не расставаться, как Ноеминь и Руфь: куда я, туда и она, мой народ будет ее народом. Но пока я стояла и смотрела, луч угас и растворился в ярком утреннем свете.

Я опустилась на колени и поцеловала тетку в лоб. Она открыла глаза.

— Я ухожу с Иисусом.

Йолта подняла руку в знак благословения и сказала сонным голосом:

— Сохрани тебя София.

— Тебя тоже. Теперь спи.

Я быстро ушла. Во дворе Иисус прощался с Марией и Саломеей.

— Когда вы вернетесь? — спросила его мать.

— Не знаю. Через две недели, может, три.

Я оглянулась на кладовую, и меня охватил ужас. Я сказала себе, что для своего возраста Йолта еще крепка и ничем не болеет. Я убеждала себя, что в том случае, если Иисус решит последовать за Иоанном вместе со мной, он возьмет и тетку. Он не сможет нас разделить. Луч света, соединивший нас, не удастся прервать.

XXIV

Через несколько дней мы добрались до Енона, где обменяли медный гребень на нут, абрикосы, лепешки и вино, пополняя истощившиеся запасы. Оттуда мы перебрались в Перею и продолжили путь вдоль левого берега Иордана. Каждое утро Иисус просыпался засветло и уходил подальше, чтобы помолиться в одиночестве, а я лежала в траве, смотрела, как начинается день, и тихо читала молитвы, обращенные к Софии. Потом я вставала. Ноги сводило судорогой, в животе урчало от голода, пятки покрылись мозолями, но мир был велик и загадочен, а я находилась в пути, вдали от дома, вместе со своим возлюбленным.

На шестой день мы повстречали Иоанна Крестителя на каменистом берегу реки недалеко от Мертвого моря. Людей было так много, что пророку пришлось взобраться на кучу камней и проповедовать оттуда. За ним, вдали от толпы, стояла группа из двенадцати или четырнадцати мужчин, которых я приняла за его учеников. Двое из них показались мне странным образом знакомыми.

Хоть Иисус и описывал внешность Иоанна, вид пророка ошеломил меня. Он был бос и худ, черная борода разметалась по груди, а волосы ложились на плечи тусклыми кольцами. Он был в подхваченном на талии рубище из верблюжьей шерсти, которое едва доходило до середины бедра. Причудливый облик Крестителя вызвал у меня улыбку, но не потому, что он выглядел глупо. Я была рада видеть, что человек может вырядиться подобным образом и все равно считаться избранным пророком.

Мы обогнули толпу по краю, стараясь протиснуться как можно ближе к Иоанну. Было уже довольно поздно, и от облаков, сгрудившихся над известняковыми холмами, веяло прохладой. Тут и там горели небольшие костры, и мы подошли к одному из них погреть руки.

Иоанн убеждал толпу отвратить сердце от денег и алчности: «Какое добро принесут вам монеты? Уже и секира при корне дерев лежит, ибо приблизилось царствие небесное[20]».

Я наблюдала за Иисусом: он наслаждался словами пророка. Глаза у мужа сияли, грудь часто вздымалась, он слушал очень внимательно.

Речь Иоанна о последних днях показалась мне бесконечной, я уже начинала терять терпение, но внезапно он обратил свой гнев на Ирода Антипу, обличая жадность тетрарха и пренебрежение законом, порицая его за украшение дворца в Тивериаде сонмом кумиров. Не пощадил пророк и храмовых служителей: их он обвинял в том, что они наживаются на совершаемых жертвоприношениях.

Я знала, что Иисус спросит моего мнения об этом удивительном человеке. Что я скажу? Иоанн чудаковат и удивителен, его слова о конце времен беспокоят меня, но в нем есть обаяние и сила. Моим разумом он не завладел, однако же толпа была в его власти.

Человек в черно-белых одеждах, какую носили саддукеи, принадлежащие к иерусалимской аристократии, прервал Иоанна вопросом.

— Кто ты? Некоторые называют тебя самим воскресшим пророком Илией, — рокотал он, — но что скажешь ты сам? Жрецы отправили меня узнать.

Один из учеников Иоанна, тот, чье лицо показалось мне знакомым, крикнул в ответ:

— Так ты шпион?

— Этот ученик — один из рыбаков Капернаума, что приходили к нам, тот, на чьей лодке ты рыбачил! — воскликнула я, оборачиваясь к мужу.

Иисус тоже узнал его:

— Это мой друг Симон. — Он присмотрелся к остальным ученикам: — А вот и Андрей, его брат.

Симон продолжил наседать на саддукея, требуя, чтобы тот назвался.

— Лицемер! — бушевал он. — Оставь нас и возвращайся к своим набитым золотом сундукам в Иерусалим!

— Твоего друга легко вывести из себя, — мягко заметила я Иисусу.

Он улыбнулся:

— Однажды он грозился выкинуть за борт человека, который обвинил его брата в обмане при подсчете улова.

Иоанн поднял руку, останавливая крикунов:

— Ты спрашиваешь, кто я, и я отвечу. Я глас вопиющего в пустыне.

Его слова потрясли меня. Я вспомнила надпись в моей чаше для заклинаний: «И когда я обращусь в прах, пропой чти слова над моими костями: она была голосом». Я закрыла глаза, представляя, как эти слова восстают со своего чернильного ложа и бегут с поверхности чаши, а нарисованная на дне фигурка подскакивает и кружится по краю сосуда в танце.

— Что с тобой, Ана? Почему ты плачешь? — Иисус обнял меня за плечи.

Я дотронулась до лица и почувствовала влагу под пальцами.

— Иоанн — глас, — только и смогла выговорить я. — Каково это — так заявить о себе? Я пытаюсь представить.

Когда Иоанн призвал собравшихся покаяться и очиститься от грехов, мы вошли в воду вместе со всеми. Меня вело не желание отвернуться от закона Божьего, а только лишь стремление избавиться от страха, покончить с омертвением души. Я просила искупления за свое молчание, за скудость надежды. Думала о том, кем хочу родиться вновь.

Я втянула в себя воздух, и Иоанн мягко опустил меня под воду. Холод вокруг. Тишина воды, тяжесть тьмы, чрево китово. Я открыла глаза и увидела полоски света на дне реки, тусклый блеск камешков. Мгновение спустя я вынырнула на поверхность.

Туника тяжелыми складками обвивала мне ноги, пока я спешила к берегу. Где же Иисус? Мы входили в реку вместе, теперь же он затерялся среди кающихся. От холода меня била дрожь, зубы стучали. Двигаясь вдоль берега, я звала мужа:

— И-и-иисус!

Я заметила его в реке, когда он погрузился в воду. Он стоял ко мне спиной прямо перед Иоанном. Я смотрела туда, где исчезла его голова, и видела круги, медленно расходящиеся по воде.

Иисус вынырнул на поверхность, встряхнулся, разбрызгивая воду, и обратил лицо к небу. Солнце опускалось за холмы, изливаясь светом в реку. И тут я увидела птицу, вылетевшую из этого оглушительного сияния. Это был голубь.

XXV

Мы заночевали под кривой смоковницей, которая росла у дороги на Иерихон. Наша одежда все еще не просохла после крещения. Я лежала рядом с Иисусом, согреваясь теплом его тела. Мы смотрели на ветви, на гроздья плодов, на черное небо, усеянное звездами. Жизнь переполняла нас. Я прижала ухо к груди мужа и слушала ровное биение сердца. Мы были неразделимы.

Мои мысли обратились к Тавифе, что уже не раз случалось во время нашего путешествия, хотя до сегодняшнего дня я не заговаривала о подруге.

— До Вифании рукой подать, — сказала я. — Давай проведаем Тавифу, Марию, Марфу и Лазаря.

Я думала, Иисус обрадуется, однако он, похоже, колебался.

— Это целый день пути, — заметил он после продолжительного молчания. — И в противоположную от Назарета сторону.

— Нам нет нужды торопиться назад. И разве встреча с друзьями не стоит того, чтобы сделать крюк?

Он ничего не ответил. Что-то его беспокоило. Он высвободил из-под меня руку и сел.

— Подождешь, пока я помолюсь?

— Помолишься? Посреди ночи?

Он встал и резко ответил:

— Ана, не удерживай меня. Пожалуйста.

— Куда ты пойдешь?

— Туда, где смогу быть один.

— Ты оставишь меня здесь? — спросила я.

Но он молча ушел, переступил невидимый порог и скрылся во тьме.

Я злилась. Может, и мне куда-нибудь уйти? Я представила смущение и страх мужа, когда он вернется и не найдет меня. Он примется искать, метаться по зарослям тутовника. Когда же он отыщет меня, я скажу: «Я тоже ходила молиться в ночи. Ты думал, только твой дух смущен?»

Вместо этого я прислонилась спиной к дереву и стала ждать.

Иисус вернулся за час до рассвета, весь в поту.

— Ана, мне нужно сообщить тебе нечто важное. — Он опустился на жесткие листья. — Я решил стать учеником Иоанна Крестителя. Я оставлю Назарет и последую за ним.

Новость поразила меня, но не удивила. Иисус мог расслышать бурю внутри меня, я же видела его стремление отыскать Господа. Оно жило в нем все эти годы, ждало своего часа.

— Я не могу иначе. Сегодня в реке…

Я взяла его за руку:

— Что случилось в реке?

— Как-то я сказал тебе, что Господь заменил мне отца, когда того не стало. И сегодня в Иордане Господь называл меня сыном. Возлюбленным сыном.

Я видела, что мальчишка, которого сторонились в родной деревне, за чьей спиной судачили, что он родился от неизвестного отца, которого искал всю жизнь, наконец-то обрел его, а вместе с ним — мир с самим собой. Еще немного, и он воспарит от полноты пережитого счастья.

— Ана, грядет великое потрясение. Близится царствие Господа — только подумай! Когда я вышел из реки, я понял, что Господь просит моей помощи, чтобы приблизить его. Теперь ты видишь, почему я не могу идти в Вифанию: сейчас, когда мой путь ясен, я не хочу никаких задержек.

Он замолчал и посмотрел мне в глаза. Меня охватило чувство потери. Я последую за ним, какое бы потрясение ни затеял Господь, но близость, что была между нами, никогда не вернется. Теперь мой муж принадлежит Господу… целиком и полностью.

— Благословляю тебя, — через силу произнесла я, поднимаясь на ноги.

Напряжение, сковывавшее его рот, ослабло. Он обнял меня. Я ждала, когда он скажет: «Ты пойдешь со мной. Мы последуем за Иоанном вместе», и уже представила, как буду уговаривать Йолту присоединиться к нам.

Тишина сгустилась.

— А как же я? — спросила я наконец.

— Я провожу тебя домой.

Я покачала головой, не веря своим ушам.

— Но… — начала было я возражать, однако так ничего и не сказала. Муж хочет оставить меня.

— Прости, Ана, — заговорил он. — Этот путь я должен пройти без тебя.

— Ты не можешь бросить меня в Назарете. — Боль, которую вызвали эти слова, была так велика, что я едва удержалась на ногах.

— Прежде чем я присоединюсь к Иоанну, я должен отправиться в пустыню и там приготовиться к грядущему. Для этого мне нужно быть одному.

— А после… я могу присоединиться к тебе. — В голосе невольно проскользнуло отчаяние, и я ненавидела самый его звук.

— Среди учеников Иоанна нет женщин — ты, как и я, видела это.

— Но уж кто-кто, а ты… ты мне не откажешь.

— Я бы взял тебя, если бы мог. — Он пригладил бороду. — Это воля Иоанна. Причины, по которым у пророков нет учениц…

Я возмущенно прервала его:

— Я слышала про эти причины десятки раз! На дорогах нас подстерегают опасности. Мы вызываем раздор среди мужчин. Мы искушаем. Мы отвлекаем. — Я пылала от гнева, но была этому рада. Лучше гнев, чем боль. — Считается, что мы слишком слабы, чтобы противостоять опасности и трудностям. Но разве не мы рожаем? Не мы работаем день и ночь напролет? Разве нами не помыкают, не приказывают молчать? Что в сравнении с этим грабители и бури?

Иисус перебил:

— Мой маленький гром, я на твоей стороне. Я собирался сказать, что причины, по которым у пророков нет учеников-женщин, ошибочны.

— Но все же ты последуешь за Иоанном.

— Как еще можно искоренить это заблуждение? Я сделаю все, что в моих силах, чтобы убедить Крестителя. Дай мне время. Я вернусь за тобой зимой или ранней весной перед Пасхой.

Я посмотрела на него. Мне почти удалось завладеть миром, и вот он выскользнул у меня из рук.

XXVI

Иисус вернулся со мной в Назарет, как и обещал, и там спешно простился с родней. Слишком поспешно. Первые ужасные недели его отсутствия я не покидала комнату. Горькие слезы, которые проливала свекровь, не трогали меня; я не отвечала на вопросы, которыми закидывали меня братья мужа и их жены, не обращала внимания на их выпады: «Иисус, должно быть, сошел с ума. Он сделался одержим? Он на самом деле собирается последовать за этим безумцем, предоставив нас самим себе?»

Я представляла, как муж среди песков Иудейской пустыни отбивается от диких кабанов и львов. Есть ли у него пища? Вода? Сражается ли он с ангелами, подобно Иакову? Вернется ли он ко мне? Жив ли он?

Сил на домашние дела у меня не было. Пусть никто не давит масло из оливок и не подрезает фитили ламп — какое это имеет значение? Я стала есть у себя в комнате, и Йолта поддерживала меня в этом решении.

Из своего заточения я выбиралась только ночью, рыскала мышью по двору. Мое состояние беспокоило тетку, поэтому она перенесла свой тюфяк в мою комнату и поила меня подогретым вином с миррой и страстоцветом, чтобы я крепче спала. Тем же самым снадобьем она давным-давно поила Шифру, когда мать запирала меня. Настой погружал служанку в глубокий сон, а у меня лишь притуплялись чувства.

Как-то утром я не смогла заставить себя ни подняться с постели, ни поесть фруктов и сыра. Йолта потрогала мне лоб, но лихорадки не было. Она нагнулась к самому моему уху и тихо сказала:

— Довольно, дитя. Ты достаточно страдала. Понимаю, он отказался от тебя, но стоит ли отказываться от себя?

Вскоре после этого Саломея сообщила, что весной выйдет замуж. Иаков обручил ее с человеком из Каны, совершенно ей незнакомым. Договор уже подписан.

— Мне жаль, сестра, — сказала я.

— Замужество меня не печалит, — возразила она. — Деньги, которые за меня дадут, позволят поддержать нашу семью, особенно теперь, когда Иисус…

— Не с нами, — договорила я за нее.

— Иаков говорит, муж будет добр ко мне. Мое вдовство его не пугает. Он и сам вдовец, потерял двух жен в родах. — Она попыталась улыбнуться. — Пора ткать ткань для свадебного наряда. Ты мне поможешь?

План Саломеи был ясен как день: вернуть меня к жизни, затянув в круговерть домашних дел, потому что никто в здравом уме не стал бы просить меня помочь прясть и ткать — с этим даже десятилетняя Сара справлялась лучше меня. Однако я попалась на уловку:

— Я помогу тебе, конечно помогу.

Я подошла к своему кедровому сундуку и достала из него медное зеркало — последнее, что осталось от приданого.

— Вот, — сказала я, вложив зеркало в руки золовки. Гладкая медь поймала косой луч, проникший в комнату через окно, вспыхнула яркой оранжевой искрой. — Я смотрелась в это зеркало с самого детства. Пусть оно будет моим свадебным подарком.

Саломея поднесла зеркало к лицу:

— Да ведь я…

— Прелестна, — сказала я, подумав, что, возможно, она впервые видит свое отражение так ясно.

— Я не могу принять такое сокровище.

— Пожалуйста. Возьми его. — Я не стала говорить ей, что мечтаю избавиться от той себя, которую когда-то видела в отражении.

После этого моя жизнь вернулась в привычную колею. Мы с Саломеей спряли лен, который потом покрасили с помощью редкого настоя из корней марены. Его добыла Йолта, но где и как, я не хотела знать. Возможно, она выменяла его на резное веретено Юдифи, которое таинственным образом пропало. Мы ткали во дворе, челноки сновали туда-сюда, сплетая из нитей алую ткань, которую Юдифь и Береника сочли нескромной.

— Ни одна женщина в Назарете не наденет такое платье, — заявила Юдифь. — Конечно, Саломея, ты не выйдешь замуж в этом.

Она поделилась своими сомнениями и с Марией, которая, возможно, тоже имела некоторые опасения на этот счет, однако предпочла не поощрять недовольство Юдифи.

Я же сшила себе красную накидку на голову и носила ее каждый день. Когда я впервые отправилась в ней в деревню, Иаков сказал:

— Иисусу не понравилось бы, что ты выходишь в таком наряде.

— Но ведь Иисуса здесь нет, правда? — ответила я.

XXVII

Медленно наступала зима. Я отмечала месяцы отсутствия Иисуса на календаре Йолты. Две полные луны. Три. Пять.

Интересно, убедил ли он уже Иоанна позволить мне присоединиться к ученикам? Я не могла выбросить из головы видение, которое посетило меня в конце ниды. Мы с Иисусом лежали на крыше, пытаясь спать, когда я ясно увидела его у ворот в дорожной одежде с сумой. Сама я стояла рядом и плакала. Тогда я решила, что это плохое предзнаменование, но мои видения бывали коварны и капризны. Ведь могло найтись и другое, разумное толкование: мы уходим вместе, а вовсе не прощаемся. Возможно, мои слезы вызвала разлука с Йолтой. Это вселяло в меня надежду, что Иисус убедит Иоанна принять меня. Да, думала я, муж скоро появится и скажет: «Ана, Иоанн зовет тебя присоединиться к нам».

Я попросила Йолту вернуться обратно в кладовую и расстелила тюфяк Иисуса рядом со своим. Шли дни, и я не сводила глаз с ворот, подскакивая от малейшего шума. Когда мне удавалось увильнуть от работы, я забиралась на крышу и всматривалась в горизонт.

Зима подошла к концу. День был солнечный, холодный. Я варила во дворе мыло из мыльного корня, смешанного с оливковым маслом. Подняв глаза, я увидела у ворот закутанную в плащ фигуру. Я выронила ложку, и масло брызнуло во все стороны. На голове у меня была красная накидка, уже поблекшая на солнце. Я бросилась к воротам.

— Иисус! — крикнула я, хоть уже успела разглядеть, что это не мог быть мой муж: гость был ниже, тоньше, темнее. Он стянул с головы накидку. Лави.

Разочарование быстро улетучилось, стоило мне узнать старого друга. Я отвела его в кладовую, где Йолта напоила гостя холодной водой. Он опустил голову и неуверенно принял чашу, потому что рабу было непривычно, когда ухаживают за ним.

— Пей, — велела тетка.

Хотя была еще только середина дня, она зажгла лампу, чтобы разогнать тени, и мы уселись втроем на полу, глядя друг на друга в безмолвном удивлении. Мы не видели Лави со дня моей свадьбы, когда он вывел за ворота повозку.

Лицо у него округлилось, щеки стали полнее, резче проступили брови. Он был чисто выбрит на греческий манер, волосы коротко острижены. Прошедшие годы прибавили морщин вокруг уголков глаз. Лави больше не был мальчишкой.

Он ждал, пока я заговорю.

— Я рада тебе, Лави. Как ты?

— Довольно хорошо, но я принес… — Он опустил взгляд, крутя в руках пустую чашу.

— Ты принес вести о моем отце?

— Он умер почти два месяца назад.

Я почувствовала, как от двери потянуло холодом. Мне представился отец в роскошном парадном зале нашего дома в Сепфорисе, в великолепном красном плаще и шапке того же цвета. Значит, его больше нет. Как и матери. На секунду я почувствовала, что осиротела. Я посмотрела на Йолту — в конце концов, Матфей был ее братом. Она ответила мне взглядом, в котором читалось: «Пусть жизнь сама решает».

Когда я заговорила снова, голос у меня дрожал. Совсем чуть-чуть.

— Когда Иуда пришел сообщить о смерти моей матери, он упомянул, что отец болен, так что новость меня не удивляет — в отличие от того, что ее принес ты. Тебя прислал Иуда?

— Меня никто не присылал. Я не видел Иуду с прошлой осени, когда он передал мне твое сообщение для жены тетрарха.

Я не шевелилась и молчала. Значит, Фазелис получила мое предупреждение? Она в безопасности? Или погибла?

— Я был с хозяином, когда он умер, — продолжал Лави свою историю. — Антипа вернулся из Рима несколькими неделями ранее в страшном гневе, потому что из их затеи с титулом иудейского царя ничего не вышло. Уже на смертном одре твой отец сетовал, что подвел Антипу. Это были его последние слова.

Отец. Он пресмыкался перед Антипой до самого конца.

— Когда его не стало, меня отправили работать на кухню. И однажды жестоко избили за то, что я опрокинул чан с виноградным сиропом, — рассказывал дальше Лави. — И я решил уйти. Сбежал из дворца шесть ночей назад. Я пришел, чтобы служить тебе.

Он собирается поселиться с нами в этом бедном жилище? Свободных комнат у нас не было, запасы еды были более чем скудны, да и я не собиралась оставаться здесь. В Назарете не держали слуг, даже сама мысль казалась дикой.

Я взглянула на Йолту. Что мы можем ему сказать?

Она ответила без обиняков, но мягко:

— Лави, ты не можешь остаться здесь. Тебе лучше стать слугой Иуды.

— Иуда не сидит на месте. Я не знаю, где его искать, — запротестовал Лави. — Когда я в последний раз видел его, он собирался присоединиться к пророку, который крестит людей в Иордане. Иуда верит, что этот пророк — мессия.

Я вскочила. Отец мертв. Лави сбежал и вообразил себя моим слугой. Иуда стал последователем Иоанна Крестителя. Встав в дверях, я заметила, что погода меняется: облака начинают сбиваться в кучу и темнеть, обещая ранние дожди. Месяцами мы жили, ничего не зная, и вдруг новости ураганом обрушились на нас.

— Можешь остаться здесь, пока не решишь, куда отправишься, — сказала я. В отсутствие Иисуса Иаков может потерпеть недолгое присутствие гостя. Возможно, помощь Лави не будет лишней. Правда, он был эллином, это Иакову не понравится.

— Ты всегда была добра ко мне, — сказал Лави, и я смутилась: по большей части я вообще не обращала на него внимания.

Меня распирало от желания узнать подробности. Я снова села рядом с ним:

— Скажи, ты передал мое сообщение Фазелис?

Лави привычно опустил голову, но мне почудилось, что он действительно напуган.

— На кухне я подружился со слугой, который относил кушанья в ее покои, и попросил его положить послание на поднос. Он не хотел рисковать, ведь шпионы есть даже во дворце. Но Антипа тогда был в Риме, так что с помощью небольшого подарка я убедил слугу спрятать пластину под серебряный кувшин.

— Фазелис точно ее прочла?

— Я в этом уверен. Три дня спустя она уехала из Тивериады в Махерон, сказав, что хочет понежиться в ванных тамошнего дворце Антипы. Но по прибытии она бежала в Набатею с двумя слугами.

Я с облегчением вздохнула: Фазелис в безопасности у своего отца.

— Хотела бы я увидеть лицо Антипы, когда он вернулся из Рима с новой женой и обнаружил, что старая исчезла, — хмыкнула Йолта.

— Говорят, он был в бешенстве, изорвал на себе одежду и перевернул всю мебель в комнатах Фазелис.

Никогда не слышала, чтобы Лави говорил так свободно. Он казался мне тихим, осторожным, робким, но ведь мы никогда и не разговаривали на равных. Как же мало я о нем знала!

— Солдат, которые сопровождали царевну в Махерон, бросили в темницу. Слуг Фазелис пытали, в том числе и того, что доставил ваше послание.

В груди у меня поднялась буря, захлестнув волной скорби: мне было жаль слугу и солдат. Потом я почувствовала укол совести — ведь пострадали они по моей милости. Однако сильнее всего был страх.

— Слуга сознался в том, что передавал письмо? — спросила я. — Оно было подписано моим именем.

— Не знаю, сознался он или нет. У меня не было возможности спросить.

— Он читал по-гречески? — спросила Йолта. — Так да или нет? — резко бросила она, когда Лави замешкался с ответом.

— Читал немного… а может, и достаточно хорошо. Когда я в первый раз попросил его передать сообщение, он бросил на него взгляд и стал причитать, что это слишком опасно.

Комната вдруг странно съежилась: слуга мог сообщить Антипе точный текст послания, что, скорее всего, и сделал под пытками.

— Бедняга оказался прав, — вздохнула я. — Это было слишком рискованно. Мне его жаль.

— Говорят, это новая жена Антипы Иродиада потребовала наказать стражу и слуг, — пояснил Лави. — Теперь она заставляет мужа арестовать Иоанна Крестителя.

— Она хочет заточить Иоанна в темницу? — удивилась я.

— Креститель не прекращает нападок на Антипу и Иродиаду, — ответил Лави. — В своих проповедях он называет их брак кровосмесительным, ведь она приходится Антипе племянницей и была женой его брата. Еще Иоанн говорит, что их связь против закона, ведь женщина не может развестись, а значит, Филипп по-прежнему ее муж.

Дождь сначала легко, а потом сильно и споро застучал по крыше. Катастрофа разразилась в тот момент, когда мой отец задумал сделать Ирода Антипу царем. Он убедил Антипу развестись с Фазелис и жениться на Иродиаде, тем самым запустив опасную цепь событий: мое предостережение царевне, осуждение пророком, а теперь и месть Антипы и Иродиады. Так один камень цепляется за другой и вызывает обвал.

Иаков разрешил Лави спать на крыше. К тому времени дождь кончился, но перед рассветом принялся вновь. Его струи пересекали луну тонкими бледными штрихами. Меня разбудил какой-то шум. Я поспешила к дверям. Лави — точнее, его размытый силуэт — спустился вниз и юркнул под навес мастерской. В памяти всплыла другая картина: Лави держит пальмовый лист у меня над головой в тот день, когда я встретила Иисуса в пещере.

Когда ливень превратился в морось, я согрела для Лави молока. Из мастерской донесся голос. Я узнала Йолту.

— Когда Иуда был здесь, — начала она, — он рассказал, что после смерти Матфея мой брат, который живет в Александрии, собирался отправить человека в Сепфорис, чтобы продать дом. Что тебе об этом известно?

Я остановилась как вкопанная, расплескав молоко. К чему такая таинственность? Мне стало тревожно.

— Перед тем как покинуть Тивериаду, — заговорил Лави, — я узнал, что человек по имени Апион выехал из Александрии, чтобы наблюдать за продажей дома. Скорее всего, он уже в Сепфорисе.

Йолта не просто так интересуется: она хочет вернуться в Александрию с посланником Харана. Тетя отправляется на поиски Хаи.

Выходит, это не я оставлю ее, а она меня.

Когда я подошла к ним, Йолта отвела взгляд, но я догадалась обо всем по выражению ее лица. Я протянула Лави молоко. Небо нависало над нашими головами, все вокруг утратило цвет.

— Когда ты собиралась рассказать мне, что хочешь вернуться в Египет? — спросила я тетку.

Ее вздох разнесся по холодной тишине двора.

— Я могла бы открыться уже давно, но было еще не время говорить об этом.

— А теперь? Время пришло?

Лави почувствовал напряжение, возникшее между нами, и затаился у двери мастерской.

— Ана, годы уходят. Хая продолжает являться ко мне во снах. Она хочет, чтобы ее нашли, я чувствую это. Если я не воспользуюсь случаем, другого уже не будет.

— Ты задумала уйти и ничего мне не сказала.

— Зачем мне делить с тобой груз несбыточных мечтаний, пока я не могу их исполнить? Прошлой осенью, когда ты узнала, что Харан пришлет своего человека, я подумала, что смогу отправиться в Александрию с ним, но до сегодняшнего дня не надеялась, что такая возможность действительно представится. — В ее глазах была боль. — Дитя, разве ты сама не жаждешь покинуть Назарет? Каждый день ты ждешь возвращения Иисуса. Остаться здесь без тебя я не смогу. Одну дочь я уже потеряла, теперь теряю вторую.

Мне стало стыдно, и я обхватила ее лицо ладонями; кожа на ощупь была мягкая, обвисшая, восковая.

— Я не виню тебя за желание найти дочь. Мне грустно, что наши дороги разойдутся, но если Хая взывает к тебе, разумеется, ты должна идти.

Солнце потихоньку вставало, выбираясь из облаков. Мы молча наблюдали за ним. Я повернулась к тетке:

— Мы с Лави отправимся в Сепфорис и найдем этого человека, Апиона. Я представлюсь племянницей Харана и попробую уговорить его взять тебя в Александрию.

— А если Иисус вернется в твое отсутствие?

— Попросишь его подождать. Я достаточно его ждала.

Тетя только хмыкнула в ответ.

XXVIII

Иаков и Симон считали, что в отсутствие брата его обязанности направлять и останавливать меня перешли к ним, поэтому запретили мне покидать Назарет. Однако они ошибались, если решили, будто я стану их слушать. Я собрала мешок, с которым обычно путешествовала, и повязала красную накидку.

Лави ждал у ворот, пока я целовала на прощание Марию и Саломею. На лицах обеих застыл ужас, но я притворилась, что ничего не замечаю.

— Я не пропаду, со мной идет Лави. — Я улыбнулась Саломее и добавила: — Ты и сама когда-то ходила через долину вместе с Иисусом, чтобы продавать пряжу в Сепфорисе.

— Иакову это не понравится, — пробормотала Саломея, и я поняла, что родственниц беспокоит не моя безопасность, а проявленное непослушание.

Я собиралась отправиться в путь без их благословения, но на пути к воротам ветер распростер свои объятия, а оливковое дерево уронило несколько листьев мне на голову.

Когда Лави постучал в дверь моего старого дома в Сепфорисе, нам никто не ответил. Тогда он перелез через заднюю стену и открыл ворота. Войдя во двор, я застыла на месте: камни заросли травой, доходившей мне до пояса; лестница, по которой я выбиралась на крышу, валялась на земле, а ее поломанные ступени напоминали выбитые зубы. Я почуяла зловоние. Оно доносилось со стороны ступеней, которые вели вниз, в микву, и мне стало ясно, что трубы засорились. Повсюду валялись куски известняка и птичий помет. Дом пустовал чуть больше шести месяцев и уже пришел в запустение.

Лави жестом подозвал меня к кладовой. Дверь в помещение для слуг оказалась не заперта. Мы поднялись в комнату для гостей, смахивая по дороге паутину. В зале ничего не изменилось: скамьи с подушками, на которых мы возлежали за трапезой, четыре стола со спиральными ножками — все было на своих местах.

Мы поднялись по лестнице и прошли мимо спален на крытую террасу. Заглянув в свою комнату, я подумала о девочке, которая училась, читала, просила нанимать ей учителей, делала чернила и возводила целые башни из слов, о той, которая видела свое лицо на крошечном солнечном диске. В детстве я слышала, как старый раввин Шимон бар-Йохай говорил, что в каждой душе сокрыт сад со змеем, нашептывающим соблазны. Та девочка, которую я помнила, навсегда останется для меня змеем, искушающим попробовать запретный плод.

— Скорее, — поторопил меня Лави.

Я последовала за ним в комнату Иуды. Мой провожатый показал мне полупустой бурдюк, смятую постель, свечи, которые кто-то жег, и накидку из хорошего льняного полотна, брошенную на скамью. На столе рядом с постелью лежали два развернутых свитка, которые удерживались на месте катушками. Видимо, посланец Харана уже прибыл и разместился в нашем доме. Нет, не в нашем, напомнила я себе: теперь дом со всем содержимым принадлежит Харану.

Я подошла к столу и посмотрела на свитки. Один содержал список имен чиновников и землевладельцев и различные денежные суммы. В другом было опись имущества — комната за комнатой.

— Он может вернуться в любой момент. Нам лучше уйти и вернуться позже, когда он будет дома, — заметил Лави. Осторожный, предусмотрительный Лави.

Он был прав, и все же, когда мы пробирались мимо комнаты родителей, я остановилась. Мне в голову пришла мысль. Озарение настигло меня, словно взмах чешуйчатого хвоста.

— Жди на балконе и дай знать, если кого-нибудь услышишь, — распорядилась я.

Лави хотел было возразить, но повиновался.

Я заглянула в комнату родителей. Вид материнской кровати вызвал резкое ощущение потери. Ее дубовый сундук был покрыт слоем пыли. Я откинула крышку и вспомнила, как мы с Тавифой, совсем юные, рылись в его содержимом, собираясь исполнить наш танец.

Деревянная шкатулка с украшениями нашлась под аккуратно сложенными туниками и накидками. Ее вес убедил меня в том, что она не пуста. Я посмотрела внутрь: четыре золотых браслета, два из слоновой кости, шесть серебряных. Восемь ожерелий — из янтаря, аметистов, лазурита, сердолика, изумрудов и листового золота. Семь пар жемчужных серег. Дюжина головных уборов из серебра с драгоценными каменьями. Золотые кольца. Так много. Слишком много.

Лави продаст украшения на рынке.

«Не укради». Чувство вины заставило меня остановиться. Стану ли я воровкой? Я прошлась по комнате, боясь представить, что сказал бы Иисус. Тора также предписывает возлюбить ближнего, возразила я себе, и разве не беру я драгоценности из любви к Йолте? Вряд ли мне удастся отправить тетю в Александрию без существенной мзды. Кроме того, однажды я уже украла — пластину слоновой кости у Антипы.

— Это твой прощальный подарок, мама, — сказала я.

Вернувшись на балкон, я поспешила к лестнице мимо Лави:

— Пора уходить.

Когда мы добрались до первого этажа, до нас донесся шум со стороны двери. Мы попытались улизнуть в коридор, но успели сделать лишь несколько шагов, как в дом вошел человек. Он потянулся к ножу, висящему на поясе, и спросил:

— Кто вы?

Лави заслонил меня собой. Мне показалось, что у меня в груди бьется перепуганный воробей, который хочет вырваться наружу. Я обошла Лави, надеясь, что незнакомец не заметит моего страха.

— Я Ана, племянница Харана Александрийского и дочь Матфея, при жизни исполнявшего обязанности советника Ирода Антипы. Это мой слуга, Лави. Могу я узнать, кто ты такой?

Мужчина опустил руку.

— Твой дядя прислал меня из Александрии, чтобы я избавил его от дома, который теперь по праву принадлежит Харану. Я Апион, его казначей.

Перед нами стоял молодой гигант, чертами лица более походивший на женщину: подведенные глаза, полные губы, брови правильной формы и черные вьющиеся волосы.

Из сумки, которая висела у меня через плечо, подозрительно выпирали углы. Я передвинула мешок себе за спину, улыбнулась и вежливо кивнула:

— Тогда Господь благословил меня, ведь именно тебя я и пришла увидеть. Харан отправил мне известие о том, что ты в Галилее, и я немедленно явилась сюда с позволения мужа, чтобы просить тебя об услуге. — Ложь свободно скатывалась с моих губ, словно вода с камня.

Апион неуверенно переводил взгляд с меня на Лави.

— Как вы попали в дом?

— Вход со двора был не заперт. Не думаю, что ты отказал бы мне в крыше над головой. — Я положила руку на живот, стараясь как можно дальше выпятить его. — Я беременна и почувствовала усталость.

Обман, на который я пошла, был так ужасен, что мне оставалось лишь удивляться себе.

Казначей указал рукой на диван:

— Прошу, отдохни.

Я упала на подушку и сморщила нос, учуяв запах сырости, который она источала.

— Изложи свое дело, — сказал Апион.

Я быстро собралась с мыслями. Он легко поверил в мою ложь и выглядел добрым — нужно ли его подкупать? Стоит ли забегать вперед, пока я не продала драгоценности? Я посмотрела на него. Его кудри были умащены дорогим нардовым маслом. На пальце сверкало кольцо с золотым скарабеем — Харанова печатка, без всякого сомнения.

— Могу ли я вернуться завтра? — спросила я. — Я слишком устала.

Что он мог ответить? Беременные женщины — загадочные существа. Апион кивнул:

— Приходи в шестом часу к главному входу. Задняя калитка будет закрыта.

XXIX

На следующий день мы вернулись к указанному часу. Я чувствовала уверенность. Лави продал драгоценности моей матери за шесть тысяч драхм, что равно одному таланту. Сумма получилась неожиданно большой. Серебряные монеты были такими крупными, что Лави пришлось купить для них большую кожаную сумку. Он также заплатил за комнату для меня на постоялом дворе, но сам решил провести ночь на улице. Я спала совсем немного. Мне снилось, как Иисус вернулся в Назарет на плюющемся верблюде.

Если Лави и поразило, что я украла драгоценности, он хорошо это скрыл. Не удивился слуга и после того, как я призналась, что не ношу ребенка. Он даже улыбнулся. Ухищрения, на которые он шел, чтобы шпионить во дворце для Иуды, научили его ценить хитрость.

— Я бы предложил тебе еды или вина, но их у меня нет, — сказал Апион, открывая дверь. — Равно как и времени.

Я снова села на отсыревшие подушки.

— Я не задержу тебя. Сестра Харана Йолта много лет жила со мной. Она знала твоего отца и помнит тебя еще мальчишкой. Она помогала тебе учить греческий алфавит.

Апион смотрел на меня настороженно, и я подумала, что он может знать о моей тетке много вещей, и не самых приятных. Должно быть, до него доходили слухи о том, будто она убила своего мужа. Если так, он знает, что Харан изгнал сестру сначала к терапевтам, а потом в Галилею. Я уже была не так уверена в успехе.

— Она стара, но крепка здоровьем, — продолжила я. — И мечтает оказаться на родине. Она хочет вернуться домой и служить своему брату Харану. Я пришла просить, чтобы ты взял ее с собой в Александрию.

Казначей молчал.

— Йолта будет приятным и спокойным попутчиком, — заверила я. — Она не причинит неудобств. — Эта ложь была лишней, но все же.

Он нетерпеливо глянул на дверь.

— То, о чем ты просишь, невозможно без разрешения Харана.

— Но ведь он его уже дал, — возразила я. — Я написала ему письмо с просьбой, однако оно дошло только после твоего отбытия. В ответном письме дядя выражает желание, чтобы ты сопроводил мою тетку в Александрию.

Апион все еще сомневался: времени на такую переписку почти не было.

— Покажи мне письмо Харана, и этого будет достаточно.

Я повернулась к моему спутнику, который стоял в нескольких шагах позади меня:

— Дай мне письмо дяди.

Лави уставился на меня в замешательстве.

— Ты ведь захватил его, как я приказала?

Однако уже через несколько мгновений он пришел мне на помощь:

— Письмо, конечно же. Простите, боюсь, я не взял его с собой.

Я изобразила гнев.

— Слуга подвел меня, — пожаловалась я Апиону. — Но стоит ли нарушать волю моего дяди из-за этого? Разумеется, я заплачу. Пяти сотен драхм будет достаточно?

Сразу стало понятно, что деньги казначей любит не меньше, чем я — слова. Брови удивленно взметнулись, и я увидела алчность, мелькнувшую в глазах.

— Мне нужно не меньше тысячи. И Харан об этом узнать не должен.

Я сделала вид, что обдумываю условия, а потом согласилась:

— Хорошо, будь по-твоему. Но ты должен относиться к моей тете с уважением и добротой, или я об этом узнаю и все расскажу Харану.

— Я буду обращаться с ней как с родной, — пообещал Апион.

— Когда ты собираешься возвращаться в Александрию?

— Я думал, что потребуются недели, но готов уже сейчас закончить все дела. Я уезжаю в Кесарию через пять дней, чтобы успеть на следующий корабль. — Он покосился на сумку, которую держал Лави. — Как мы поступим?

— Я вернусь рано утром через пять дней вместе с теткой. Тогда и получишь деньги, ни минутой раньше.

Он поджал губы, но кивнул.

— Значит, через пять дней.

XXX

Подходя к дому, мы с Лави учуяли запах жареного барашка.

— Иисус вернулся! — воскликнула я.

— Откуда ты знаешь?

— Принюхайся, Лави. Откормленный барашек!

Чтобы Мария купила барашка, должно было случиться нечто совершенно из ряда вон выходящее — например, возвращение сына.

— Откуда тебе знать, что пахнет не из чужого двора? — возразил Лави.

Я ускорила шаг.

— Я знаю. Просто знаю.

Добравшись до ворот, я запыхалась и раскраснелась. Йолта сидела у очага. Мария, Саломея, Юдифь и Береника хлопотали вокруг барашка на вертеле. Я подошла к тетке, опустилась на колени и обняла ее.

— Твой муж вернулся, — сказала она. — Объявился вчера вечером. Про твоего отца я ему ничего не говорила, но объяснила твое отсутствие прежде, чем Иаков успел изложить свою версию.

— Я пойду к Иисусу, — сказала я. — Где он?

— Все утро провел в мастерской. Но сначала скажи: ты убедила Апиона?

— Его убедила не я, а тысяча драхм.

— Тысяча… откуда такие богатства?

— Это долгая история, и не для посторонних ушей. Она подождет.

Женщины поздоровались со мной сквозь зубы, но когда я побежала к мастерской, меня окликнула Юдифь:

— Если бы ты подчинилась завету Иакова и осталась, то смогла бы сама поприветствовать мужа. Язык ее был подобен чуме.

— Завету? Иаков получил его на каменных скрижалях? Или Господь явил ему истину, превратившись в пылающий куст?

Юдифь фыркнула, и я заметила, как Саломея сдерживает смешок.

Иисус отложил пилу, которую только что наточил. Я не видела его больше пяти месяцев. Он выглядел незнакомцем: волосы спускались ниже плеч, кожа потемнела от ветра Иудейской пустыни, лицо посуровело. Он выглядел гораздо старше своих тридцати лет.

— Тебя не было слишком долго, — сказала я, положив руки ему на грудь: мне не терпелось прикоснуться к нему. — И ты слишком исхудал. Поэтому Мария закатывает пир?

Он поцеловал меня в лоб, ни словом не обмолвившись о красной накидке.

— Мне тебя не хватало, мой маленький гром, — вот все, что он сказал.

Мы уселись на скамью.

— Йолта говорила, ты была в Сепфорисе. Что я пропустил?

Я рассказала о неожиданном появлении Лави.

— Он принес мне весть, — пояснила я. — Мой отец умер.

— Мне жаль, Ана. Я знаю, что это такое — потерять отца.

— Наши отцы совершенно не похожи, — возразила я. — Когда все в Назарете кричали, что ты мамзер, твой отец тебя защищал. Мой же пытался сделать меня наложницей тетрарха.

— И у тебя не найдется для Матфея доброго слова?

Безграничность милосердия Иисуса поражала меня. Не знаю, смогла бы я забыть причиненное отцом зло, воспоминания о котором таскала за собой, точно оссуарий с бесценными древними костями. Иисус же говорил так, будто зло можно просто стряхнуть с себя.

— Только одно, — ответила я. — Единственное. Иногда отец нанимал мне учителей, снабжал папирусом и чернилами. Неохотно, но все же поощрял мою страсть к письму. Именно она сделала меня той, кто я есть.

Мне было давно это известно, но только когда мысль обрела форму, облеченная в слова, я осознала ее неожиданную силу. Я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Наконец-то я плакала по отцу. Иисус обнял меня, я зарылась лицом в его тунику и учуяла новый запах: под кожей мужа текли воды Иордана.

Я сняла накидку, распустила волосы, вытерла лицо и продолжила свой рассказ. Мне хотелось, чтобы Иисус узнал обо всем. Я поведала ему о визите в Сепфорис, о том, как снова оказалась дома, об Апионе, который согласился сопроводить Йолту в Александрию. Кое-что я опустила: кражу драгоценностей, деньги, ложь. Рассказывая о новостях, принесенных Лави из дворца, я умолчала о записке и кухонном слуге.

Но не все, однако, можно было утаить.

— Иродиада требует ареста Иоанна, — сказала я после некоторого колебания.

— Иоанна уже схватили. Солдаты Ирода Антипы пришли за ним две недели назад, когда он крестил в Еноне, что у Салима. Крестителя отвели в крепость Махерона и бросили в тюрьму. Не думаю, что Антипа его отпустит.

Я прикрыла рот рукой:

— А ученики? Их тоже возьмут под стражу? — Иисус часто напоминал мне о полевых лилиях, которые не заботятся о завтрашнем дне, поскольку Господь сам заботился о них, но мне не хотелось слышать это еще раз. — И не говори, что мне не о чем волноваться. Я боюсь за тебя.

— Ученики Иоанна разбежались, Ана. Не думаю, что нас ищут. Когда Иоанна схватили, я скрылся в Иудейской пустыне вместе с рыбаками Симоном и Андреем и еще двумя друзьями, Филиппом и Нафанаилом. Мы прятались неделю. В Назарет я шел через Самарию, чтобы миновать Енон. Я осторожен.

— А Иуда? Лави говорил, что он тоже примкнул к Иоанну. Что тебе известно о моем брате?

— Он присоединился к нам осенью. После ареста Иоанна он отправился в Тивериаду за новостями и обещал вернуться сюда при первой возможности.

— Сюда?

— Я попросил его встретиться со мной здесь. Нам надо кое-что обсудить… насчет нашего движения.

О чем это он? Последователи Иоанна в смятении. Все кончено. Иисус снова дома. Мы вернемся к прежней жизни. Я схватила его за руку, предчувствуя ужасное.

— И что же вы собираетесь обсуждать?

В дверях раздался визг, и в мастерскую ворвались трое детей — две дочери Юдифи и младший сын Береники. Иисус поднял мальчика на руки и закружил. Потом по очереди подхватил девочек. Когда последний ребенок опустился на землю, муж продолжил:

— Ана, я все тебе расскажу, но давай найдем место потише.

Он провел меня через двор, за ворота и через всю деревню в долину, благоухающую лимоном, что означало приход весны. По пути Иисус что-то напевал вполголоса.

— Куда мы идем? — спросила я.

— Зачем тебе знать наперед? — Глаза у мужа сияли. Недавняя возня с детьми наполнила его радостью.

— Если только ты не ведешь меня в поля думать о лилиях, я пойду с удовольствием.

Его смех был подобен колокольчику, и я почувствовала, что месяцы нашей разлуки остались в прошлом. Когда мы свернули на дорогу, ведущую к восточным воротам Сепфориса, я поняла, что мы направляемся в пещеру, но ничего не сказала, решив не портить сюрприз: мне хотелось, чтобы наше беззаботное счастье длилось вечно.

Мы прошли через бальзамическую рощу, пропитанную густым смолистым духом, и выбрались к скале. Сердце у меня забилось чаще. Вот то самое место. Десять лет спустя.

Когда мы вошли в пещеру, я посмотрела в дальний угол, где когда-то закопала тринадцать свитков и чашу для заклинаний, и даже сейчас те сокровища были мертвы для меня, похоронены на дне кедрового сундука. Но Иисус был здесь, и я была здесь, и не было печали.

Мы присели у входа, и я попросила:

— Расскажи мне все, как и обещал.

Он посмотрел мне прямо в глаза:

— Выслушай до конца, прежде чем судить.

— Обещаю.

Я знала это наверняка: его слова изменят все.

— После того как я провел два месяца у Иоанна, однажды утром он пришел ко мне с известием: я посланец Господень, я тоже избран. Иоанн сказал, что убежден в этом. Вскоре я начал крестить и проповедовать наравне с ним. Со временем он перебрался к северу от Енона, откуда можно было легко ускользнуть от Антипы в Декаполис. Но Иоанн хотел распространить учение по всей стране, поэтому попросил меня остаться на юге и проповедовать покаяние. Ко мне примкнули несколько учеников: Симон, Андрей, Филипп, Нафанаил и Иуда. К нам приходили многие — ты и вообразить не можешь, какие собирались толпы. Люди начали говорить, что мы с Иоанном — два мессии. — Иисус глубоко вздохнул, и я почувствовала его теплое дыхание на щеке.

Я догадывалась, к чему он ведет, но сомневалась, что хочу это знать. Он привел меня туда, где все началось. Гораздо позже я поняла, что начало и конец — суть одно: как змея кусает свой хвост, так всякое начало приходит к концу, вновь становясь началом.

— Движение ширилось, — продолжал Иисус. — Теперь, когда Иоанн в тюрьме, его судьба под угрозой. Я не могу позволить нашему делу погибнуть.

— Ты хочешь возглавить движение? — спросила я. — Оно станет твоим?

— Я пойду собственным путем. Наши с Иоанном взгляды разнятся. Его задача — расчистить путь, чтобы Господь помог нам сбросить римское ярмо и установил свое правление на земле. Я тоже на это надеюсь, но моя цель — установить царство Божье в сердцах. Тысячи приходят к Иоанну, но я сам пойду к людям. Я не буду крестить их, но буду есть и пить вместе с ними. Я возвышу униженных и отверженных. Я буду проповедовать близость Господа. Я буду проповедовать любовь.

В этой пещере он впервые рассказал мне, как представляет себе царство Господне: как торжество сострадания, пир, на котором всякому рады.

— Господь действительно избрал тебя. — Я в этом не сомневалась.

Муж прижался ко мне лбом и замер. Я до сих вспоминаю тот момент, когда мы соприкасались лбами, образуя единый шатер из наших жизней. Потом Иисус поднялся с земли и прошелся по пещере. Я смотрела на него и видела клинок, летящий в цель, и это зрелище ошеломило меня. Пути назад не было.

— После свадьбы Саломеи в Кане я расскажу о себе в синагоге Назарета, а потом вместе с Иудой отправлюсь в Капернаум. Симон, Андрей, Филипп и Нафанаил ждут меня там, и я знаю, что к нам готовы присоединиться и другие: сыновья Зеведеевы, мытарь Матфей.

Я тоже встала:

— Я пойду с тобой. Куда ты, туда и я. — Я не кривила душой, но даже мои уши уловили странную обреченность, которую мне не удалось объяснить.

— Ана, ты можешь пойти со мной. У меня нет предубеждения против женщин. Я рад всем. Но будет трудно: придется скитаться по деревням, ночевать под открытым небом. У нас нет покровителей и нет денег, чтобы прокормиться и одеться. К тому же путь опасен. Мои проповеди настроят священников и фарисеев против меня. Уже слышны голоса, называющие меня новым Иоанном, подстрекающим сопротивляться Риму. Шпионы Антипы не пропустят такое мимо ушей. Тетрарх разглядит во мне мессию, бунтовщика, второго Иоанна.

— И арестует тебя. — Я была в ужасе.

Его губы тронула кривая улыбка. Момент для шуток был неподходящий, но муж почувствовал мой страх и, желая разрушить его, сказал:

— Подумай о полевых лилиях. Они не заботятся о завтрашнем дне, и все же Господь заботится о них. Он позаботится о тебе куда лучше меня.

XXXI

Несколько дней после возвращения Иисуса я готовилась к путешествию. Мы с Йолтой перестирали весь ее скудный запас одежды и развесили сушиться на колышках в кладовой. Я выбила ее тюфяк и пришила к нему кожаный ремешок, чтобы она могла нести его на спине. Наполнила бурдюки, завернула соленую рыбу, сыр и сушеный инжир в полоски чистого льна и набила ими мешок.

Я подшила наши сандалии, вложив внутрь дополнительные куски кожи. Иисус вырезал из оливы новые посохи. Он настоял на том, чтобы мы брали не более одной чистой туники. Я взяла две. Также я запаковала небольшой запас целебных трав. Потом присела ненадолго, рассматривая те, что принимала против зачатия. Представится ли нам возможность лечь друг с другом после ухода из дома? Но все же я запихнула в мешок все снадобья, которые туда влезли.

Я помогала Марии по дому, чтобы побыть с ней рядом. Едва ли не половина семьи — Саломея, Иисус, я, Йолта — покидала ее, и хотя свекровь притворялась веселой, при виде Иисуса, вырезающего посохи, печаль прорывалась наружу, заставляя дрожать подбородок, чего Мария старалась не допускать. Ей приходилось смаргивать слезы, когда она обнимала Саломею. Она пекла нам медовые лепешки. Она трепала меня по щеке, приговаривая: «Ах, Ана, милая Ана».

— Позаботься о Далиле, — попросила я. — И пусть Юдифь держится от нее подальше.

— Я сама буду ухаживать за козой.

Лави попросил разрешения отправиться с нами, и я не стала ему отказывать.

— Теперь ты свободный человек, — объявила я. — Если пойдешь с нами, то как последователь Иисуса, а не слуга.

Он кивнул, возможно не до конца понимая, о каком следовании за Иисусом идет речь. Сумку с монетами Лави не снимал с себя даже во сне. Когда в пещере Иисус говорил о необходимости добыть деньги для движения, я решила стать его покровителем. Драхмы, оставшиеся после подкупа Апиона, смогут поддерживать мужа много месяцев, а то и год. Я не могла сказать ему, откуда взялись деньги, иначе он отказался бы их принять. Ложь сковывала меня, будто силками. И я знала: придется лгать раз за разом, чтобы сохранить свое покровительство в тайне.

За день до возвращения в Сепфорис и встречи с Апионом, я проснулась оттого, что внутри у меня все бурило. Есть я не могла.

— Я боюсь, что никогда больше тебя не увижу, — сказала я Йолте.

Мы стояли в кладовой у стены, где был нарисован углем календарь. Я увидела, что тетя отметила завтрашний день, шестой день месяца нисана, своим именем и словом «закончено». Не по-гречески, а на иврите. Она перехватила мой взгляд.

— Закончено не для нас с тобой, дитя. Речь только о моей жизни в Назарете.

Мысль о расставании с Йолтой, Марией и Саломеей ужасной болью отдавалась в груди.

— Мы снова найдем друг друга, — уверенно сказала тетя.

— Как я узнаю, где ты? Как смогу получить весточку?

За письма надо платить: их отправляют с гонцами, которые садятся на корабли, а потом добираются до места пешком, но скоро я уйду странствовать с Иисусом. Разве письмо когда-нибудь отыщет меня?

— Мы найдем друг друга, — повторила тетка загадочно.

Безутешная, я вернулась к работе.

Днем мы с Йолтой срезали стебли ячменя под оливковым деревом. Я подняла глаза и увидела у ворот Иуду. Я взмахнула обеими руками в знак приветствия, а Иисус размашистым шагом прошел через двор, чтобы поздороваться.

Они подошли к нам с Йолтой, по-братски обнимая друг друга за плечи, но что-то в лице Иуды вдруг насторожило меня: натянутая улыбка, затаенный ужас в глазах, его глубокий вздох, прежде чем он нагнулся ко мне.

Брат расцеловал сначала Йолту, затем меня.

Мы присели в тени.

— Почему ты всегда приносишь дурные вести? — спросила я.

— Хотел бы я, чтобы было иначе, — понурился Иуда, поняв, что я его раскусила и можно больше не притворяться.

Он отвернулся, собираясь с духом. Мы молча ждали. Наконец брат посмотрел на меня.

— Ана, Антипа отдал приказ схватить тебя, — сказал он, глядя мне в глаза.

Иисус тоже посмотрел на меня. Лицо у него окаменело, и я, еще не осознав слов Иуды и не поверив им, улыбнулась мужу. Потом меня осенило: слуга и пластина слоновой кости. Антипа узнал о моем пособничестве. Мне стало страшно, кровь стучала в ушах, я дрожала. Не может быть.

Иисус придвинулся ко мне, и я прильнула к нему, чтобы почувствовать опору, его плечо рядом с моим.

— Зачем Антипе ее арестовывать? — спросил мой муж спокойно.

— Ее обвиняют в измене, которая привела к бегству Фазелис, — ответил Иуда. — Слуга, который передал послание Аны, раскрыл его содержание.

— Ты в этом уверен? — спросила Йолта Иуду. — Твой источник надежен?

Иуда нахмурился.

— Я бы не стал тревожить вас, не будь я полностью уверен. В Тивериаде до сих пор судачат о Фазелис. Говорят, солдат, сопровождавших ее в Махерон, казнили вместе с двумя ее слугами. Всех их обвинили в заговоре. И много толков ходит о письме, которое Фазелис получила на подносе с едой. Я знаю, что это было послание от Аны.

— Но это же сплетни. Ты считаешь, ее арестуют на основании сплетен? — настаивала Йолта. Я видела, что новости настолько потрясли ее, что она отказывалась им верить.

— Боюсь, это еще не все, — сказал Иуда, и в голосе его послышалось отчаяние. — Мне рассказали о старой женщине по имени Иоанна, которая служила Фазелис.

— Я ее знаю, — сказала я. — Она была замужем за домоправителем Антипы, Чузой.

Мне вспомнилось, как она вилась вокруг нас, когда я впервые увидела Фазелис. Как же молода я была — четырнадцать лет. Помолвлена с Нафанаилом. «Ни ты, ни я не агнец», — сказала мне Фазелис. Я посмотрела на Иисуса. Вспоминал ли он Чузу и тот день, когда домоправитель подстрекал толпу закидать меня камнями? Я часто задумывалась о том, были бы мы женаты, если бы не этот страшный человек.

— Чуза давно мертв, — продолжил Иуда. — Но Иоанна живет во дворце с прислугой, почти слепая и слишком старая, чтобы приносить пользу, хоть и входит в штат прислужниц Иродиады. Ей удалось спастись, принеся клятву верности новой жене тетрарха и отрекшись от Фазелис. Когда я нашел Иоанну на скамье перед дворцом, она предала обеих, сообщив, что знала о плане Фазелис и сбежала бы с ней, если бы хватило сил и зрения. — Он повернулся к Йолте: — Иоанна и рассказала мне о признании слуги и намерении Антипы арестовать Ану. Она слышала об этом из уст самой Иродиады.

Жизнь вокруг нас шла своим чередом: играли дети, Иаков и Симон кололи дрова, Мария с моими невестками месили тесто у очага. Обычный день.

— Иоанна уверена, что Антипа настроен серьезно? — с трудом выговорила я. Горло жгло, словно внутри развели костер.

— Он этого так не оставит, Ана, тут нет никаких сомнений. Царь Арефа собирает войско, чтобы отомстить за дочь. Ее побег вызвал смуту, и Антипа винит всех, кто помогал его первой жене, включая тебя. Хуже того: Иродиада сообразила, что когда-то ее новый муж восхищался тобой… и заказал твой мозаичный портрет. Это я тоже узнал от Иоанны. Подозреваю, старуха сама и поведала об этом новой госпоже, желая заручиться ее расположением. Это Иродиада заставляет Антипу арестовать тебя, как и Крестителя. И будь уверена: она своего добьется.

Иисус молчал, что меня удивило. Он накрыл мою руку своей и сжал ее. Как и мой брат, Иисус был недоволен, когда я написала то письмо. Я попробовала представить, что поступаю иначе, и не смогла. Тогда страх начал отступать. Я была беспомощна и вместе с тем удивительно спокойна. Что сделано, то сделано. Даже будь у меня возможность, я не стала бы ничего менять.

— Прости, — сказал мне Иуда. — Не стоило передавать твое сообщение.

— Я не хочу говорить о том, чего не изменишь, — ответила я.

— Ты права, сестричка. Надо думать о будущем, и думать быстро. Иоанна считает, что солдаты Антипы придут за тобой в ближайшие дни. Я спешил изо всех сил, но у них лошади. Возможно, отряд уже в пути. Времени в обрез.

Иисус выпрямился. Я ждала, что он предложит нам спрятаться в Иудейских холмах, как сделал сам после ареста Иоанна. Нам было бы очень тяжело, и никто не мог предсказать, сколько времени придется провести в глухих дебрях, но куда деваться?

Когда муж заговорил, его голос звучал уверенно и твердо:

— Ты отправишься в Александрию вместе с теткой.

День выдался теплый, солнце ярко сияло, но по спине у меня пробежал холодок.

— Разве мы не можем укрыться в пустыне, как поступил ты сам?

— Даже там ты не будешь в безопасности, — возразил Иисус.

Меня охватило отчаяние: я провела без него почти шесть месяцев, и мысль о новом расставании была невыносимой.

— Мы можем вместе отправиться в Сирию, в Кесарию Филиппову, в Декаполис. У Антипы нет власти в тех краях.

Глаза Иисуса наполнились печалью.

— Ана, мое время пришло. Я должен начать свое служение в Галилее, следуя путем Иоанна. Я не могу ждать.

Значит, Александрия.

— Это лишь на время, — успокоил меня Иисус. — Поживешь у своего дяди Харана в Египте, пока гнев Антипы не утихнет. Мы дадим тебе знать письмом, когда можно будет вернуться.

Я посмотрела на него и, запинаясь, пробормотала:

— Но ведь… могут… могут пройти месяцы. Даже целый год.

— Мне больно думать о разлуке с тобой, — сказал он. — Но в Александрии ты будешь в безопасности, а я смогу продолжить служение. После возвращения ты сможешь присоединиться ко мне.

Йолта погладила меня по щеке:

— Твой муж прав. Завтра мы отправимся в Александрию, ты и я. У Иисуса своя судьба, позволь ему следовать ей. И у тебя есть своя судьба. Разве не этого хотела София?

Лави присоединился к нам под оливковым деревом, где мы просидели, совещаясь, несколько часов — или это время тянулось так долго. Наконец план был составлен. На рассвете Иуда отправляется со мной, Йолтой и Лави в Сепфорис, он доставит нас к Апиону, оттуда проводит до Кесарии и посадит на корабль до Александрии, убедившись, что все идет гладко.

Иисус тоже рвался с нами, но я была непреклонна.

— Не хочу, чтобы ты пропустил свадьбу сестры, — сказала ему я. До торжества оставалось всего несколько дней. — И не стоит затягивать наше прощание. Расстанемся здесь, где мы прожили вместе одиннадцать лет.

Это была правда, хотя и не вся. Чтобы убедить Апиона отвезти в Александрию еще и меня с Лави, который умолял взять его с собой, что я и намеревалась сделать, опять потребуется подкуп, а мне не хотелось, чтобы Иисус при этом присутствовал.

Когда мы наконец разошлись, я потянула Иуду в кладовую и там рассказала о продаже материнских драгоценностей. Неодобрения с его стороны не последовало: мой брат и сам достаточно крал у богатых, чтобы поддерживать своих сторонников.

— Уверена, Апион согласится взять меня с Лави в Александрию за две тысячи драхм, — сказала я. — Если так, у нас останется еще три. Иисусу нужен покровитель, который будет обеспечивать его средствами. Я хочу разделить оставшиеся деньги между нами с мужем. Эта сумма поможет ему продержаться несколько месяцев, возможно, ее хватит до моего возвращения. Пусть доля Иисуса хранится у тебя, Иуда, и ты ни при каких обстоятельствах не должен говорить ему, откуда эти деньги. Обещай мне.

Он какое-то время колебался.

— И как я объясню появление средств? Он захочет узнать, кто ему помогает.

— Скажи ему, что это человек из Тивериады. Скажи ему, что Иоанна отправила деньги в благодарность за спасение госпожи. Скажи ему, что покровитель желает оставаться в тени. Мне все равно, только не сообщай ему, что деньги дала я.

— Ана, он мой друг. Я верю в его дело. Иисус — наша единственная надежда на освобождение от Рима. Я не хочу его обманывать.

— Я тоже не хотела бы, но, боюсь, иначе он не примет мой дар.

— Я сделаю так, как ты просишь, но помни: я и так слишком добр к тебе.

— Тогда еще кое-что, — сказала я. — Ты должен писать мне. Отложи немного денег на писчие принадлежности и гонцов. Посылай мне новости об Иисусе и сразу же сообщи, как только можно будет вернуться. Поклянись.

Он обнял меня:

— Клянусь.

XXXII

Я достала чашу для заклинаний со дна кедрового сундука, где она лежала годами, отверженная и заброшенная. Она была размером с миску для теста, слишком большая для моей дорожной сумки, но оставлять ее я не собиралась. Как и свитки. Когда серебряные монеты из кожаного мешка перекочуют в руки Апиона, я положу туда и чашу, и свитки, а пока понесу их в руках.

Я посмотрела на шерстяной мешок, полный глиняных черепков, на которых я изливала свою скорбь по Сусанне. Их придется оставить.

День сменился вечерним сумраком. Со двора доносились приглушенные голоса. Стоя в дверях, я видела Иисуса и его семью. На небе сияла одинокая звезда.

— Твоя жена поступила неразумно, — проворчал Иаков. Она приведет солдат Антипы на наш порог.

— Что мы им скажем? — подхватил Симон.

Иисус положил руки им на плечи — напоминание о том, что они братья.

— Скажите им, что женщина, которую они ищут, больше здесь не живет. Скажите, что она покинула меня и ушла со своим братом, а куда — вам неизвестно.

— Ты просишь нас соврать? — спросил Иаков.

Просьба Иисуса удивила и меня.

Мария, стоявшая на некотором расстоянии от них, подошла к Иакову и Симону.

— Иисус просит вас помочь ему сохранить жизнь жены, — сказала она резко. — Вы сделаете так, как он велит.

— Мы должны поступить по совести, — возразил Симон.

Саломея всхлипнула. Что это было — вдох или плач, я не разобрала.

— Давайте выпьем вина и поговорим, — предложил Иисус.

Я закрыла дверь. В тишине на меня навалилась великая тяжесть. Я зажгла лампы. Иисус скоро вернется. Я торопливо умыла лицо и руки, надела чистую одежду и смазала волосы гвоздичным маслом. Мне вспомнились слова Йолты: «И у тебя есть своя судьба». Они пробудили во мне старые стремления, отчаянную потребность жить по-своему.

Я снова открыла сундук и достала пузырек, в котором еще оставались чернила из сажи, загустевшие от времени. Из мешка я вытащила перо. Между строками своей старой молитвы внутри чаши для заклинаний я крошечными буквами записала новую: «София, дыхание Господне, обрати мой взор на Египет. Пусть земля, бывшая узилищем, станет землей свободы. Направь меня в обитель чернил и папируса, место, где меня ждет возрождение».

XXXIII

Я проснулась до рассвета. Моя голова покоилась на плече мужа, его борода щекотала мне лоб. Кожа Иисуса дышала жаром, от нее шел запах вина и соли. Я лежала в темноте не шевелясь. Я вбирала его в себя.

Светало. Солнце медленно и словно бы неуверенно показалось на небе, но полностью так и не вышло. Над головой раздался раскат грома — загрохотало, потом еще и еще, затрещали небесные поленья. Иисус зашевелился и что-то пробормотал, но я не разобрала. Я думала, что он встанет и примется за молитву, но вместо этого он спросил:

— Мой маленький гром, не твой ли голос я слышу? — и рассмеялся.

— Это я, возлюбленный мой. Я бушую от мысли о том, что придется тебя оставить, — ответила я нарочито весело, подстраиваясь к его тону.

Он повернулся на бок, чтобы видеть меня, и я почувствовала, как он заглядывает мне в самое сердце.

— Благословляю величие твоего духа, Ана.

— А я — твоего, — ответила я ему.

Затем он встал, открыл дверь и устремил свой чистый глубокий взгляд, которым только что проникал в меня, на долину. Я встала рядом и проследила взгляд мужа. Мне вдруг почудилось, что я вижу мир таким же, каким видит его он: бесприютным, разбитым и невыносимо прекрасным, ожидающим, когда кто-то примет его и вернет ему былую красоту.

Пришла пора расставания. Я всей душой желала, чтобы мы могли остаться вместе.

Мы поели в молчании. Я уже оделась и была готова отправляться в путь, но прежде мне надо было сделать кое-что еще. Я развязала мешочек, в котором хранилась красная нить. Она совсем истрепалась, стала тоньше волоса, но сегодня ради Иисуса я хотела надеть ее. Он помог мне завязать нить на запястье.

Семья ждала во дворе. Я обняла каждого из них, и Иисус подвел меня к воротам, где меня уже ждали Иуда, Йолта и Лави. Дождь прекратился, но тучи еще не разошлись.

Мы не стали затягивать прощание. Я поцеловала Иисуса в губы.

— Пусть это расставание не отдалит нас, но свяжет вместе, — сказала я. И, прижимая чашу и свитки к груди, устремилась в Египет.

АЛЕКСАНДРИЯ. МАРЕЙСКОЕ ОЗЕРО, ЕГИПЕТ

28–30 гг. н. э

I

Мы прибыли в Большую Александрийскую гавань, проведя восемь дней в беспокойном море. И хотя наш корабль — он курсировал между Кесарией, куда на нем доставляли египетское зерно, и Александрией, куда он возвращалось с грузом оливок, — уже пристал к берегу, качка не позволяла моему желудку удержать в себе ни еду, ни питье. Все путешествие я думала об Иисусе, свернувшись клубочком на своем тюфяке в трюме. Временами боль и смятение оттого, что расстояние между нами неуклонно увеличивается, становились такими нестерпимыми, что я думала: не в них ли нужно искать причину моего недуга? Может, виновата разлука, а не бурные волны?

Несмотря на слабость и тошноту, я заставила себя подняться на палубу, чтобы впервые увидеть город, о котором мечтала с того самого дня, когда Йолта впервые поведала мне о величии Александрии. Я вдохнула пропитанный туманом воздух и поплотнее укутала шею. Рядом со мной стояла тетя, над головами у нас свистел ветер, яростно треплющий парус. Гавань кишмя кишела кораблями: большими торговыми, вроде нашего, и поменьше — галерами.

— Смотри! — воскликнула тетка, указывая куда-то во мглу. — Это знаменитый Фаросский маяк!

Когда я повернулась, глазам открылось невероятное зрелище: на небольшом острове напротив гавани возвышалась массивная башня белого мрамора, три грандиозных яруса которой устремлялись в облака, а вершина источала ярчайшее сияние. Даже Иерусалимский храм не мог по величию сравниться с маяком.

— Интересно, откуда берется такой свет? — прошептала я. От восторга я даже не заметила, что высказываю мысль вслух.

— Огонь отражается в больших бронзовых зеркалах, — ответила Йолта, и на ее лице я увидела гордость за родной город.

Купол маяка венчала фигура, простирающая руку к небу.

— Кто это? — спросила я.

— Гелиос, греческий бог солнца. Видишь, он указывает на солнце.

Город был построен у самой воды. Сверкающие белоснежные здания тянулись до самого горизонта. Я зачарованно рассматривала одно из них — блистательное сооружение, которое словно бы парило над поверхностью воды. Тошнота прошла без следа.

— Это, — Йолта внимательно следила за выражением моего лица, — царский дворец. Когда-то я рассказывала тебе о царице, которая жила там, — о Клеопатре Седьмой.

— Той, которая отправилась в Рим с Цезарем.

Йолта рассмеялась.

— Да, кроме всего прочего. Она умерла в год моего рождения. Все детство я слушала истории о ней. Мой отец — твой дед — говорил, что она писала только на том папирусе, что был произведен в мастерских нашей семьи. Царица объявила его лучшим папирусом в Египте.

Я еще не успела переварить известие, что Клеопатра особенным образом выделяла нашу семью, как перед глазами предстало очередное внушительное здание.

— Это один из храмов Исиды, — сказала Йолта. — Рядом с библиотекой есть еще один, большего размера, известный как храм Исиды Целительницы. В нем расположена школа врачевания.

Вокруг было столько чудес, что у меня голова шла кругом. Все казалось совершенно чужим, восхитительно чужим.

Мы замолчали, зачарованные видом проплывающего перед нами, словно сон, города, и я подумала о своем возлюбленном, о расстоянии, отделяющем меня от него. К этому времени Иисус уже должен был побывать на свадьбе Саломеи в Кане и отправиться в Капернаум, чтобы собрать своих последователей и начать служение. Воспоминание о том, как муж стоял у ворот, провожая меня, отозвалось болью. Я так хотела, чтобы мы были вместе. Но не в Галилее. Нет, не там… а здесь.

Я посмотрела, на Йолту. Глаза у нее затуманились: от ветра ли, от счастья или от мучительных мыслей о Хае — этого я не знала.

Когда мы сошли на берег, Апион нанял для нас четверых повозку с плоской крышей, запряженную двумя ослами. Внутри на сиденьях лежали подушки, окна были прикрыты занавесками. Мы ехали по мощенному булыжником Канопскому проспекту, главной улице города, такому широкому, что там могли разместиться рядом сразу пятьдесят повозок. По обеим сторонам дороги располагались дома под красными крышами, вокруг сновали люди: женщины гуляли с непокрытыми головами; дети — не только мальчики, но и девочки — с деревянными табличками, шнурками привязанными к поясу, спешили за своими наставниками. В одном из портиков я заметила превосходное красочное изображение коленопреклоненной египтянки с крыльями за спиной и не смогла сдержать возглас изумления.

— Крылатая Исида, — пояснила Йолта, наклоняясь ко мне. — Она здесь повсюду.

Наша повозка поравнялась с шеренгой конных колесниц, которыми управляли возницы в шлемах. Апион сообщил, что они направляются на ипподром.

В отдалении показался великолепный фронтон. У меня перехватило дыхание. Самого фасада видно не было, крыша словно парила над городом.

— Это и есть великая библиотека? — спросила я Йолту.

— Да, — ответила она. — И мы с тобой там еще побываем.

По дороге в Египет тетка рассказывала мне о том, что в библиотеке собраны все существующие в мире тексты, число которых достигает пятисот тысяч. И каждый из них тщательно описан, внесен в каталог и стоит на своем месте. Она говорила о живших при библиотеке ученых, о том, как они установили, что Земля круглая, и вычислили не только ее окружность, но и расстояние, которое отделяет ее от Солнца.

Вот в каком месте нам предстояло побывать.

Только когда повозка остановилась перед домом Харана, меня начали мучить дурные предчувствия. Я соврала Апиону, что получила письмо от дяди, в котором тот разрешал Йолте приехать. Не может же такой обман не раскрыться? А вдруг Харан не пустит нас на порог? О другом пристанище не могло идти и речи: Иуда будет направлять нарочных с письмами ко мне в дом Харана.

До отплытия из Кесарии я заставила Апиона дать моему брату точный адрес для пересылки корреспонденции.

— Харану бен-Филипу Левиту, Еврейский квартал, Александрия, — продиктовал он.

— Этого достаточно? — не поверила я.

— Твой дядя — богатейший иудей Александрии, — ответил он. — Его дом известен каждому.

При этих словах Йолта насмешливо хмыкнула, и Апион покосился на нее.

Ей придется лучше скрывать свое ожесточение, подумала я, когда мы переступили порог великолепного дома дяди. Как ей найти Хаю без помощи Харана?

Обликом мой дядя походил на отца: та же шишковатая лысая голова, большие уши, широкая грудь, чисто выбритое лицо. Разве что глаза были другие: хищные, цепкие и куда менее любопытные.

Он встретил нас в атриуме — ярко освещенном помещении, куда солнечный свет проникал через отверстие в потолке. Дядя стоял прямо по центру, в снопе безжалостного белого света. Нигде в зале не было ни намека на тень. Я сочла это дурным предзнаменованием.

Йолта, потупившись и очень медленно, приблизилась к нему. Когда она склонилась перед ним в изящном поклоне, я не поверила своим глазам.

— Высокочтимый брат, — заговорила она, — униженная, я пришла к тебе. Прошу, прими меня в своем доме.

Мне не стоило беспокоиться: Йолта хорошо знала правила игры.

Дядя уставился на нее, скрестив руки на груди.

— Йолта, ты явилась без приглашения. Отправляя тебя к нашему брату в Галилее, я дал понять, что тебе не следует возвращаться. И я не уполномочивал тебя привозить их в мой дом, — добавил Харан, обращаясь к Апиону.

Мой обман раскрылся раньше, чем я рассчитывала.

— Господин, простите меня, — начал оправдываться Апион, — но младшая из женщина сказала… — Его взгляд остановился на мне. Я видела капли пота, выступившие у него на висках, и понимала, в каком непростом положении оказался казначей: если он обвинит меня в обмане, я не стану молчать о деньгах, которые он получил от меня.

Харан мгновенно все понял:

— Возможно ли, Апион, что тебя подкупили? Если так, отдай мне деньги, а я подумаю о назначении другого казначея.

Пора было выручать беднягу. Скорее всего, нас прогонят в любом случае, поэтому будет совсем не вредно заручиться поддержкой Апиона. Надо рискнуть.

— Меня зовут Ана, дочь Матфея, — вышла я вперед. — Не кори своего работника, который доставил нас к тебе. Мы его не подкупали. Я убедила его, что получила твое письменное согласие на наш переезд в Александрию. Его вина состоит лишь в том, что он поверил моему слову.

Йолта бросала на меня неуверенные взгляды, Лави переминался с ноги на ногу. На Апиона я не смотрела, но вздох облегчения, сорвавшийся с его губ, услышала.

— Ты признаешься в том, что попала в мой дом хитростью? — Харан рассмеялся, однако без всякой злости. — Зачем ты явилась?

— Дядя, как тебе известно, отец мой умер. Нам с теткой некуда больше идти.

— Разве у тебя нет мужа? — удивился он.

Вопрос закономерный, и я должна была его предвидеть, однако же он застал меня врасплох.

— Муж отослал ее, — пришла мне на помощь Йолта, понимая, что я слишком медлю с ответом. — Ей стыдно упоминать о своем позоре.

— Так и было, — промямлила я. — Он выставил меня за дверь. — И, не дав Харану поинтересоваться причиной изгнания, поспешно продолжила: — В сопровождении телохранителя мы отправились к тебе, ведь ты старший брат моего отца и глава нашей семьи. Мой обман вызван желанием приехать сюда и служить тебе. Я прошу твоего прощения.

Он повернулся к Йолте:

— А она сообразительная, это мне нравится. Теперь отвечай ты, давно утраченная сестра. Зачем ты вернулась сюда спустя столько лет? Только не говори, что ты тоже жаждешь служить мне, — я тебя знаю.

— Ты прав: у меня нет намерения служить тебе. Мне нужно только одно — вернуться домой. Мое изгнание длилось двенадцать лет, разве этого недостаточно?

— Значит, дело не в стремлении разыскать свою дочь? — Губы дяди тронула насмешливая улыбка. — Всякая мать захотела бы перед смертью воссоединиться с утраченным ребенком.

«Он не только жесток, но и догадлив, — подумала я. — Не стоит впредь его недооценивать».

— Моя дочь давным-давно живет в приемной семье, — сказала Йолта. — Я утратила право на нее и не питаю ложных надежд на встречу. Если ты захочешь открыть мне ее местонахождение, я приму известие с радостью, но сама давно примирилась с потерей.

— Тебе известно, что я ничего не знаю о том, где живет Хая. Ее новая семья настояла на заключении договора, согласно которому мы не можем поддерживать с ними связь.

— Как я уже сказала, дочь больше не моя, — повторила Йолта. — Я пришла не за ней, я здесь только ради себя. Харан, позволь мне вернуться домой. — Ее раскаяние выглядело очень убедительно.

Харан выбрался из пятна слепящего света и принялся мерить атриум шагами, заложив руки за спину. Он сделал Апиону знак удалиться, и казначей почти бегом покинул зал.

Дядя остановился передо мной.

— Ты будешь платить мне пять сотен бронзовых драхм за каждый месяц, проведенный под моей крышей.

Пять сотен! У меня было с собой полторы тысячи серебряных Иродовых драхм. Сколько это в египетской бронзе, я не знала. Я рассчитывала, что денег должно хватить на год: я собиралась потратить их на какое-нибудь жилище, к тому же нам нужно будет чем-то заплатить за обратную дорогу.

— Сто, — сказала я.

— Четыре сотни, — не уступал он.

— Сто пятьдесят, и ты возьмешь меня к себе писцом.

— Писцом? — фыркнул дядя. — Писец у меня есть.

— Он пишет по-арамейски, по-гречески, на иврите и латыни — на всех четырех языках? — поинтересовалась я. — Выводит ли он буквы столь искусно, что самый их вид придает больший вес словам?

— Ты что же, умеешь так писать? — удивился Харан.

— Да.

— Хорошо. Сто пятьдесят бронзовых драхм, и будешь работать у меня писцом. Более никаких условий — разве что вы не сможете покидать этот дом.

— Ты не можешь заточить нас здесь, — возразила я. Вот так удар! Это было еще хуже, чем платить дяде за кров.

— Если вам потребуется что-нибудь на рынке, ваш так называемый телохранитель сможет сходить туда за вас. — Дядя повернулся к Йолте: — Как тебе известно, убийство не имеет срока давности. Если до меня дойдут слухи, что одна из вас покинула дом или расспрашивала о твоей дочери, я позабочусь о том, чтобы тебя арестовали. — Его лицо посуровело: — Семья Хаи не желает никакого вмешательства в их дела, а я не желаю становиться объектом судебного разбирательства из-за этого.

Он ударил в маленький гонг, и в зал вошла молодая женщина — не еврейка, а длинношеяя египтянка с жирно подведенными глазами.

— Проводи их на женскую половину, а их телохранителя — к прочим слугам, — распорядился Харан, после чего сразу ушел.

Мы последовали за египтянкой, прислушиваясь к шуршанию ее сандалий по плитке. Ее черные волосы покачивались туда-сюда. По всему выходило, что в этом доме мы будем пленницами.

— Разве у Харана нет жены, которую мы могли бы молить о покровительстве? — шепнула я Йолте.

— Она умерла еще до того, как я покинула Александрию. Взял ли он другую — мне неизвестно, — так же тихо ответила она.

Служанка остановилась перед одной из дверей.

— Вы будете жить здесь, — сказала она на ломаном греческом и добавила: — Жены нет. Здесь живут только сам Харан и его слуги.

— Какой у тебя хороший слух, — заметила я.

— У всех слуг хороший слух, — парировал она, и я увидела, как усмешка тронула губы Лави.

— Где же сыновья Харана? — спросила Йолта.

— Они управляют его имениями в дельте Нила. — Она жестом пригласила Лави следовать за ней и ушла, встряхнув волосами и покачивая бедрами. Прежде чем броситься за египтянкой, Лави несколько мгновений смотрел ей вслед с разинутым ртом.

Между нашими с Йолтой спальнями располагалась небольшая гостиная, выходившая во двор, где росла крошечная рощица финиковых пальм. Мы остановились в дверях, вглядываясь в нее.

— Харан тебе не доверяет, — сказала я. — Ему точно известно, зачем ты здесь.

— Да, ты права.

— Однако это странно: он так старается оградить Хаю от тебя. Запер нас в доме. Что плохого в том, если ты с ней увидишься? Наверное, какой-то пункт в договоре с ее новой семьей и существует, но почему-то мне кажется, что он скрывает Хаю лишь затем, чтобы наказать тебя. Может ли человек быть настолько мстительным?

— Слухи о смерти моего мужа покрыли его позором, ведь его родную сестру сочли убийцей. Из-за этого он понес убытки. Утратил уважение горожан. Испытал стыд. Он так и не оправился и никогда не перестанет винить меня. Его жажда мести безгранична.

Мы помолчали, а потом я увидела, что ей в голову пришла какая-то мысль, разгадка.

— А вдруг Харан прячет Хаю не только из мести, а потому что хочет сохранить в тайне какие-то свои махинации?

Я похолодела.

— Тетя, что ты имеешь в виду?

— Не знаю, — сказала она. — Посмотрим.

В центре сада был маленький пруд, полный голубых лотосов. «По крайней мере, — подумала я, — нам есть где жить».

Пока Йолта устраивалась на новом месте, я вышла во двор и опустилась на колени у пруда. Я разглядывала лотосы, которые удивительным образом росли прямо из тины на дне, как вдруг за моей спиной послышались шаги. Я обернулась. Передо мной стоял Апион.

Благодарю тебя, — сказал он. — Ты рисковала, прикрывая меня.

— Это меньшее, что я могла сделать.

— Что ж, племянница Харана, чего ты хочешь от меня? — улыбнулся он.

— Время покажет, — ответила я.

II

Утро я проводила в небольшом скриптории Харана, снимая копии с его деловых бумаг. «Дурак хранит один экземпляр, — говаривал он, — мудрец — два».

От своего отца дядя унаследовал поля, на которых произрастал папирус, и дело Харана процветало, хотя записи — все эти контракты, купчие, счета и расписки — были отчаянно скучны. Настоящие горы уныния. К счастью, дядя все еще входил в совет старейшин, заправляющий всеми делами иудеев в городе, что обеспечивало мне знакомство с куда более захватывающими документами. Я переписала чудесную подборку душераздирающих жалоб, в которых речь шла то о беременных вдовах и невестках, потерявших девственность до брака, то об избиении мужьями жен или о женах, оставивших мужей. Там было свидетельство обвиненной в прелюбодеянии женщины, где она отстаивала свою невиновность в таких решительных выражениях, что я не могла не улыбнуться. Другое принадлежало жене раввина, которая утверждала, что банщик обварил ей бедра кипятком. Самое удивительное послание было написано девушкой, которая просила совет старейшин позволить ей самой выбрать себе жениха. Каким же скучным мне казался теперь Назарет!

Никогда прежде я не писала на таком превосходном папирусе: белом, плотном, тщательно отшлифованном. Я научилась так склеивать листки, что получались свитки в два раза больше моего роста. Писцом у Харана служил Фаддей — старик с белоснежными пучками волос, торчащими из ушей, и перепачканными чернилами кончиками пальцев, постоянно дремавший с пером в руках.

Его похрапывание придавало мне храбрости, и я тоже забрасывала работу, принимаясь за свои истории о матриархах. Нежданного появления Харана опасаться не стоило: он целыми днями пропадал в городе, то заседая в совете, то занимаясь делами синагоги или греческими играми в амфитеатре. Когда же он был дома, мы старались держаться от него подальше и даже ели на женской половине. Все, что от меня требовалось, — работать чуть быстрее, чем медлительный, вечно храпящий Фаддей. Благодаря этому я успела записать истории Юдифи, Руфи, Мариам, Деворы и Иезавели. Свитки я прятала в большом каменном сосуде у себя комнате, где уже лежали остальные мои записи.

После полудня я возвращалась на женскую половину, предавалась лени и тревожным размышлениям о моем возлюбленном. Я представляла, как он бродит по Галилее, останавливаясь поговорить с прокаженными, блудницами и прочими мамзерим, или призывает первых стать последними, и все это на глазах Антипиных соглядатаев.

Чтобы отвлечься от печальных мыслей, я придумала развлекать Йолту и Лави чтением своих свитков. С каждым днем тетка все больше уходила в себя, замкнулась и совсем притихла. То, что мы не могли отправиться на поиски Хаи, надломило ее, и я надеялась облегчить страдания Йолты своими сочинениями. Они, по всей видимости, действительно придавали ей бодрости, но все же главным их почитателем стал Лави.

Как-то раз он появился у нас на пороге:

— Можно я приведу Памфилу послушать твои истории? — спросил он.

Сначала я подумала, что дело в моей манере чтения: пытаясь хоть как-то расшевелить Йолту, я каждый раз устраивала небольшое представление. Конечно, я не танцевала, как Тавифа, но по возможности оживляла чтение голосом и жестами. Когда я в лицах представила Йолте и Лави сцену усекновения Юдифью головы Олоферна, оба не смогли удержаться от возгласов восхищения.

— Памфилу? — переспросила я.

— Красивую египтянку, — подсказала Йолта. — Служанку.

Я понимающе улыбнулась Лави:

— Что ж, приведи ее, и я начну.

Он бросился было к двери, но остановился на полдороге:

— Почитай нам, пожалуйста, историю Рахили, чье лицо было прекраснее тысячи лун, и Иакова, который четырнадцать лет трудился, чтобы жениться на ней.

III

Йолта сидела в кресле, покрытом искусной резьбой. Она оставалась там изо дня в день, часто — закрыв глаза и потирая сложенные на коленях руки. Ее мысли блуждали где-то далеко.

Всю весну и лето мы оставались пленницами в доме Харана. Мы так и не побывали в великой библиотеке и в храме, не посмотрели на обелиск, не видели ни одного из маленьких сфинксов, угнездившихся на стене гавани. Вот уже несколько недель Йолта не заговаривала о Хае, но я догадывалась, что именно о ней думает тетка, беспокойно ерзая в кресле.

— Тетя, — сказала я, не в силах больше терпеть наше жалкое положение, — мы приехали сюда искать Хаю. Давай найдем ее, пусть и против воли Харана.

— Во-первых, дитя, мы приехали сюда не только за этим, — начала она. — Наша цель была еще и в том, чтобы уберечь тебя от темницы Ирода Антипы. Если мы пробудем в Египте достаточно долго, то преуспеем хотя бы в этом. Что же касается Хаи… — Она покачала головой, и вернулось прежнее выражение сосредоточенной печали. — Все сложнее, чем я думала.

— Пока мы сидим взаперти, отыскать ее не удастся, — заметила я.

— Даже если мы сможем свободно перемещаться по городу, я не знаю, с чего начать, — если, конечно, Харан не направит нас.

— Мы можем поспрашивать о Хае на рынках, в синагогах. Мы могли бы… — Даже мне было понятно, насколько жалкой выглядит моя затея.

— Ана, я знаю Харана. Если нас поймают за пределами дома, он сдержит слово и даст ход обвинениям против меня. Иногда мне кажется, что он только этого и ждет. Я окажусь в тюрьме, а вы с Лави — на улице. Куда вы пойдете? Как сможет Иуда передать вам весть, что пора возвращаться?

Я устроилась на леопардовой шкуре у ног тети, касаясь щекой ее колена, и устремила задумчивый взгляд на фреску с изображением лилий, украшающую стену. На ум мне пришли другие стены: сложенные из глины стены Назарета, его земляные полы, крыши из глины и соломы, которые надо постоянно чинить, чтобы уберечься от дождя. Простота тамошней жизни никогда меня не смущала, но я не скучала по ней. Если мне чего и не хватало, так это Марии и Саломеи, помешивающих варево в горшке, моей козы, которая всюду за мной ходила, а еще Иисуса — всегда Иисуса. Каждое утро я открывала глаза с мыслью о том, что он далеко. Я представляла, как он поднимается со своего тюфяка и повторяет слова Шма или уходит в холмы молиться, укрывшись плащом. Тогда моя печаль становилась невыносимой и я тоже вставала с постели, брала чашу для заклинаний и пела записанные в нее молитвы: «София, дыхание Господне, обрати мой взор на Египет. Пусть земля, бывшая узилищем, станет землей свободы. Направь меня в обитель чернил и папируса, место, где меня ждет возрождение».

Эта ежедневная утренняя молитва связывала нас с мужем, но я брала в руки чашу не только ради нее. Я тосковала как по нему, так и по себе. Но разве можно родить хоть кого-то, оставаясь в заточении?

Пока я рассматривала лилии, мне в голову пришла одна мысль. Я выпрямилась и перевела взгляд на Йолту.

— Если в этом доме есть какой-то ключ, который подскажет нам, где сейчас Хая, он может быть спрятан в скриптории. Там стоит большой шкаф. Не знаю, что в нем хранится, однако Харан никогда не оставляет его открытым. Я могу поискать там. Раз уж нам нельзя свободно перемещаться, я могу хотя бы разведать.

Тетя не ответила, и выражение ее лица никак не изменилось, но я готова была поспорить, что она не пропустила ни слова.

— Ищи бумаги об удочерении, — сказала Йолта. — Ищи все, что сможет нам помочь.

IV

На следующее утро, когда веки Фаддея смежились, а подбородок опустился на грудь, я проскользнула в кабинет Харана и принялась осматриваться в поисках ключа, которым можно отомкнуть шкаф в дальней части скриптория. Я обнаружила нужный ключ без труда: он лежал почти на виду, в алебастровом сосуде на письменном столе.

Когда я открыла дверцы, они издали скрип, напоминающий жалобу лиры в неумелых руках, и я похолодела, потому что Фаддей зашевелился в кресле, но тревога оказалась ложной. Сотни свитков смотрели на меня стеной немигающих глаз из специальных отделений, в которых они громоздились ряд за рядом, плотно прижатые друг к другу.

Я решила — как оказалось, верно, — что нашла личный архив Харана. Интересно, по какому принципу рассортированы документы: по темам, по годам, по языку, по алфавиту или по какой-то другой, известной только хозяину системе? Покосившись на Фаддея, я вытащила три свитка из верхнего левого угла и закрыла шкаф, но запирать не стала. Первый папирус оказался записью на латинском языке, удостоверяющей римское гражданство Харана. Во втором Харан упрашивал некоего Андромаха вернуть ему черную ослицу, украденную из его конюшни. В третьем обнаружилось дядино завещание, согласно которому все его богатство переходило к старшему сыну.

Каждое следующее утро я доставала ключ и вытаскивала из шкафа по нескольку свитков. Сон Фаддея длился обычно чуть менее часа, но я боялась, что он может пробудиться слишком рано, поэтому читала лишь половину этого времени. Каждый изученный свиток я помечала крошечной чернильной точкой. Длинные рукописи по философии лежали вперемешку с письмами, приглашениями, молитвами и гороскопами.

У меня создалось впечатление, что Харан записывал все. Если жучок погрыз хотя бы один листок папируса, растущего на его поле, дядя сочинял слезницу, в которой требовал принесения в жертву трех растений. Поиски продвигались медленно. Два месяца спустя я изучила только половину свитков.

— Сегодня было что-нибудь интересное? — спросила как-то Йолта, когда я вернулась на нашу половину дома. Каждый день один и тот же вопрос. Из всех человеческих чувств надежда — самое загадочное. Подобно голубому лотосу, она растет, зарождаясь в глубине нечистых сердец, и не теряет красоту до самого конца.

Я покачала головой. Каждый день один и тот же ответ.

— Завтра я пойду в скрипторий с тобой, — сказала тетя. — Вдвоем мы сможем читать быстрее.

Это заявление одновременно удивило, обрадовало и обеспокоило меня.

— А если Фаддей проснется и увидит, как ты читаешь Харановы бумаги? Если поймают меня, я всегда могу сказать, что взяла документ по ошибке, что его не убрали на место. Но ты… Писец отправится прямиком к Харану.

— Не беспокойся о Фаддее.

— Почему?

— Мы угостим его моим особым напитком.

На следующее утро я явилась в скрипторий с лепешками и пивом — напитком, который египтяне поглощают целыми днями, словно воду или вино. Я поставила чашу перед Фаддеем:

— Мы заслужили небольшую передышку, как ты считаешь?

— Не знаю, право, что сказал бы Харан, — неуверенно покачал головой он.

— Думаю, дядя не станет возражать, но если что, я скажу, что это была моя идея. Ты добр ко мне, и я хочу отплатить тебе.

Тогда он улыбнулся и поднял чашу, а я почувствовала укол совести. Он действительно был добр ко мне, всегда терпеливо исправлял мои ошибки, учил подчищать чернильные пятна специальным горьким настоем. Подозреваю, Фаддей догадывался, что я ворую папирус для собственных нужд, но закрывал на это глаза. И чем же я ему отплатила? Опоила сонным зельем, которое Йолта с помощью Памфилы изготовила из цветков лотоса.

Очень скоро старик чудесным образом впал в забытье. Я избавилась от своего пива, вылив его в окно в кабинете Харана, и открыла шкаф. К появлению тетки все было готово. Мы разворачивали свиток за свитком, закрепляли их на специальных барабанах и читали, сидя бок о бок за моим столом. Йолта оказалась необычайно шумной читательницей. Она все время бурчала, хмыкала, охала и ахала, натыкаясь на сведения, которые поражали или расстраивали ее.

Мы одолели свитков десять или двенадцать, но так и не нашли никаких упоминаний о Хае. Йолта пробыла со мной почти час — больше рисковать мы не могли, однако Фаддей так и не проснулся. Я пригляделась к нему, проверяя, жив ли он: дыхания было почти не слышно, и вдохи показались мне слишком редкими. Когда старик все-таки проснулся и принялся в изнеможении зевать, я испытала огромное облегчение. Как всегда, мы оба сделали вид, что ничего особенного не произошло:

— Вам с Памфилой стоит знать меру, — сказала я Йолте по возвращении. — Хватит и половины того, что вы подмешали сегодня.

— Думаешь, Фаддей что-то заподозрил?

— Нет, думаю, он хорошо отдохнул.

V

Весной, в середине месяца, называемого египтянами фаменот, мы с Йолтой сидели у пруда. Она читала «Одиссею» Гомера, список с которой был сшит в толстый кодекс, один из самых ценных в библиотеке Харана. Я принесла тетке поэму с разрешения Фаддея в надежде хоть чем-то занять ее и отвлечь от мыслей о Хае.

Наши тайные походы в скрипторий затянулись на всю осень и зиму. Через месяц после первой вылазки Йолта стала наведываться в кабинет не чаще раза в неделю, чтобы отвести возможные подозрения от Фаддея, да и сколько же можно было угощать его пивом. Наши занятия замедлились, когда Харан подхватил какую-то желудочную хворь и несколько недель не выходил из дома. Тем не менее к этому времени мы просмотрели все свитки из шкафа и теперь знали о делах Харана гораздо больше, чем нам хотелось бы. Живот Фаддея раздувался от пива. Мы же не нашли ни единого доказательства того, что Хая жива.

Я лежала в траве, рассматривая клочковатые облака в небе, и задавалась вопросом, почему же Иуда мне не пишет. Гонец из Галилеи добирался до Александрии за три месяца, мы же провели здесь уже двенадцать. Может, Иуда нанял ненадежного посланника? Или в дороге с гонцом приключилась беда? Антипа мог давным-давно прекратить поиски. Я вонзила ногти в подушечку большого пальца. Почему Иисус не послал за мной?

В день, когда муж сообщил мне, что начинает свое служение, он прижался лбом к моему лбу и закрыл глаза. Я попыталась представить это… представить Иисуса. Но его черты уже утратили прежнюю четкость. Это медленное исчезновение ужаснуло меня.

Памфила принесла наш ужин.

— Накрыть вам в саду? — спросила она, входя во двор.

Я села, и образ Иисуса рассеялся, вызвав у меня внезапное и острое чувство одиночества.

— Давай поедим здесь, — предложила Йолта, откладывая кодекс.

— Не было ли писем сегодня? — спросила я Памфилу. Она обещала извещать меня о прибытии гонцов, но я все равно каждый день повторяла вопрос.

— К сожалению, нет. — Она с любопытством посмотрела на меня. — Должно быть, это очень важное письмо.

— Мой брат обещал написать, когда мы сможем без опаски вернуться в Галилею.

Памфила резко остановилась, отчего поднос у нее в руках подскочил.

— Лави уедет с вами?

— Без него нам в дороге не справиться. — Я слишком поздно поняла, что ответила не подумав. Сердце Лави принадлежало Памфиле, и она, по всей видимости, отдала ему свое. Если ей станет известно, что письмо приведет к разлуке с Лави, не станет ли она скрывать его от меня? Можно ли ей доверять?

Она налила вина сначала Йолте, затем мне и протянула нам миски с чечевичной похлебкой, приправленной чесноком.

— Если Лави поедет со мной, я позабочусь, чтобы ему хватило денег вернуться в Александрию, — заверила я.

Она сухо кивнула.

Йолта нахмурилась. Я без труда прочла тетины мысли: «Понимаю, ты хочешь заручиться расположением служанки, но будут ли у тебя средства, чтобы сдержать слово?» Кроме того, отложенных на обратную дорогу драхм хватит лишь на то, чтобы заплатить Харану еще за четыре месяца, не больше.

Когда Памфила ушла, ложка Йолты глухо стукнула о миску. У меня тоже пропал аппетит. Я снова легла на землю, закрыла глаза и попыталась отыскать в памяти лицо мужа, но ничего не нашла.

VI

Я вложила пять драхм в руку Лави.

— Ступай на рынок и купи дорожный мешок из шерстяной ткани, куда поместятся свитки. — Я подвела его к каменному сосуду в моей комнате, вытащила оттуда свитки один за другим и разложила их на постели. — Наша старая кожаная сумка уже маловата.

Лави посмотрел на свитки.

— Их двадцать семь, — сказала я.

Из маленького окошка в комнату проникало послеполуденное солнце. Проходя сквозь пальмовые листья, его лучи становились бледно-зелеными. Я смотрела на свитки. Годами я вымаливала право писать. Каждое слово, каждый росчерк пера стоили усилий и потому были бесценны. Меня пронзило неожиданное чувство — не знаю, можно ли назвать его гордостью, скорее это было удовлетворение оттого, что я, так или иначе, добилась своего. Это же надо! Двадцать семь свитков.

За последний год я закончила повести о библейских матриархах, записала историю Хаи, утраченной дочери, и Йолты, матери, которая ищет свое дитя. Я показала ее тете, едва просохли чернила, и та, закончив чтение, сказала: «Хая потеряна, но ее история останется с нами», — и я поняла, что это принесло ей облегчение. Я записала свои причитания по Сусанне, которыми покрывала черепки, оставленные в Назарете. Всё я не вспомнила, но порадовалась и тому, что удалось записать. Я изложила историю своей дружбы с Фазелис и ее побега от Антипы, а также составила описание нашей жизни в Назарете.

Лави оторвал глаза от охапки папирусов:

— Значит ли новая сумка, что мы скоро отправляемся в путь?

— Я все еще жду весточки из Галилеи. И когда она придет, я хочу быть готова.

Мне действительно требовалась сумка побольше, но я отправляла Лави в город не только за этим. Я размышляла над тем, как перейти к щекотливому вопросу, когда он вдруг сказал:

— Я хочу жениться на Памфиле.

Новость меня ошарашила.

— А хочет ли Памфила выйти за тебя?

— Мы заключили бы брак хоть завтра, будь у меня средства к существованию. Мне придется искать работу здесь, в Александрии, ведь она не покинет Египет.

Лави собирается остаться здесь? У меня упало сердце.

— А когда я найду работу, — добавил он, — я пойду к ее отцу. Мы не сможем пожениться без его благословения. Он виноградарь в Дионисии. Не знаю, даст ли он согласие на брак с чужеземцем.

— С чего бы ее отцу тебя отвергать? Если хочешь, я могу написать ему, превознося твои достоинства.

— Спасибо.

— Мне нужно знать: ты еще планируешь проводить нас в Галилею? Мы с Йолтой не можем путешествовать в одиночку, это слишком опасно.

— Ана, я вас не брошу, — ответил Лави.

Я ощутила прилив благодарности, а потом и радость. Прежде он никогда не называл меня Аной, даже после того, как я объявила его свободным. Это был не только знак дружбы, но и скромная декларация независимости.

— Не волнуйся, я найду деньги на твою обратную дорогу в Александрию, — сказала я и, не успев еще договорить, поняла: деньги у меня уже есть. Нам все равно придется уехать, когда будет нечем платить Харану, независимо от того, придет письмо от Иуды или нет, так почему бы не сделать этого раньше? Разница покроет дорожные расходы Лави.

— А теперь отправляйся на рынок, — повторила я. — Иди на тот, что у гавани.

— Но до него далеко, и он не такой уж и большой. Не лучше ли будет…

— Лави, ты должен заглянуть в гавань, это самое важное. Ищи корабль из Кесарии. Поговори с теми, кто на нем приплыл, — с торговцами, моряками, с кем угодно. Мне нужны новости об Антипе. Может быть, его уже нет в живых. Если тетрарх болен или мертв, мы можем вернуться в Галилею со спокойной душой.

Я рассеянно бродила по нашим комнатам, пока Йолта читала, иногда останавливаясь, чтобы отпустить какой-нибудь комментарий насчет Одиссея, который здорово раздражал ее тем, что целых десять лет не мог вернуться к жене по окончании войны. Не меньшую злость вызывала у нее и Пенелопа, которая дожидалась мужа все это время. Я почувствовала некоторое сходство с Пенелопой. Об ожидании я знала не понаслышке.

День катился к вечеру. Лави, наконец-то вернувшийся домой, возвестил свой приход коротким быстрым стуком. Когда я открыла дверь, лицо у него было серьезное. Он выглядел напряженным и усталым.

Я не питала больших надежд на то, что Антипа и в самом деле больше не представляет для нас опасности: разве можно всерьез ожидать, что тетрарх умрет за год? Но я не предполагала, что новости, которые принес нам Лави, окажутся такими тревожными.

Он снял большую сумку серой шерсти с плеча и протянул ее мне:

— Я отдал за нее три драхмы.

Он уселся на полу, скрестив ноги, и я налила ему фиванского вина. Йолта закрыла кодекс, отметив кожаным шнурком место, где остановилась. Внутри лампы, потрескивая, выплясывал огонек.

— Узнал что-нибудь? — спросила я.

— Добравшись до гавани, — начал Лави, отводя взгляд, — я стал прогуливаться по пристани. Там были суда из Антиохии и Рима, но не из Кесарии. Со стороны маяка подходили еще три корабля, у одного из них паруса были багряные, и я решил подождать. Как я и предполагал, это оказалось римское торговое судно из Кесарии. С него сошло несколько паломников-иудеев, которые возвращались с празднования Пасхи в Иерусалиме. Они не стали говорить со мной. Потом появился римский солдат и прогнал меня…

— Лави, — остановила я его, — что ты узнал?

Он опустил глаза и продолжил:

— Один из мужчин на борту выглядел беднее остальных. Я последовал за ним. Когда мы покинули гавань, я дал ему оставшиеся две драхмы в обмен на новости. Он с готовностью взял деньги.

— Он что-нибудь сказал об Антипе? — спросила я.

— Тетрарх жив… и еще более жесток.

Я вздохнула, хотя ожидала чего-то подобного, и налила Лави еще вина.

— Есть и другие новости, — добавил он. — Пророк, за которым последовали Иуда и твой муж… тот, которого Антипа бросил в темницу…

— Иоанн Креститель — что с ним?

— Антипа казнил его. Он отрубил Крестителю голову.

Я слышала его слова, но не могла в них поверить. Целую минуту я просидела неподвижно и молча. Йолта что-то мне говорила, но я была далеко. Я стояла на берегу реки Иордан, руки Иоанна погружали меня в воду. Свет играл на речном дне, усеянном галькой. Безмолвное движение. Приглушенный голос Иоанна напутствует меня: «Иди в обновленную жизнь»[21].

Иоанн обезглавлен. Я посмотрела на Лави, чувствуя, как тошнота подступает к горлу.

— Тот слуга, с которым ты говорил… Он в этом уверен?

— Он сказал, что вся страна обсуждает смерть пророка.

Некоторые истины похожи на камни: их невозможно проглотить.

— Говорят, за этим стоит Иродиада, жена Антипы, — добавил Лави. — Танец ее дочери настолько понравился Антипе, что он пообещал исполнить любое желание девушки. По навету матери она попросила голову Иоанна.

Я прикрыла рот рукой. Наградой за прекрасный танец стала отрубленная голова.

Лави мрачно посмотрел на меня:

— Еще слуга говорил о другом пророке, проповедующем по всей Галилее.

У меня перехватило дыхание.

— Он был среди тех, кто слушал Иоанна на горе у Капернаума и вспоминает его проповедь с восхищением, — продолжал Лави. — Пророк осудил фарисеев и сказал, что удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в царство Божие[22]. Он благословил бедных, смиренных, отверженных и милосердных. Он проповедовал любовь и сказал, что если солдат заставляет тебя пройти одно поприще с его грузом, то пройди с ним два, а если кто ударит тебя по правой щеке, обрати к нему и другую[23]. Слуга сказал, что последователей у пророка еще больше, чем у Крестителя, и что люди зовут его мессией, царем иудейским. — На этом Лави замолчал.

Я не проронила ни слова. За деревянной дверью во дворе расстилалась египетская ночь. Ветер колыхал листву на пальмовых деревьях. Вокруг был темный, опрокинутый мир.

VII

Йолта раздвинула полукруглый полог над моей постелью, но я зажмурила глаза и сделала вид, что сплю. Было уже за полночь.

— Ана, я знаю, что ты притворяешься. Нам надо поговорить. — В руке у нее была зажженная свеча. Тусклый свет фитиля выхватывал из тьмы костлявые скулы, дрожал, коснувшись подбородка. Йолта поставила подсвечник на пол, и в нос мне ударила удушливая сладость пчелиного воска.

После новости, которую Лави принес неделю назад, я не находила сил говорить о чудовищной смерти Иоанна или о том, в какой ужас меня повергает мысль, что такая же судьба может постигнуть моего мужа. Я не могла есть и почти не спала, а во сне мне являлись мертвые мессии и образы порванных нитей. Иисус на горе, сеющий семена своего учения, — думать об этом было приятно, и я гордилась мужем. Наконец-то он начал выполнять предназначение, которое чувствовал в себе все эти годы. И все же меня сковывал ужас, который я не могла заглушить.

Первое время Йолта не беспокоила меня, решив, что мне надо побыть в одиночестве, но теперь она была здесь. Ее голова лежала на моей подушке.

— Бежать от страха — значит укреплять его, — сказала она.

Я ничего не ответила.

— Дитя, все будет хорошо.

Тут я не выдержала:

— Будет ли? Ты не можешь сказать наверняка. Откуда тебе знать?

— Ох, Ана, Ана. Когда я говорю, что все будет хорошо, я не утверждаю, что тебя ждет безоблачное будущее. Пусть жизнь решает сама. Я только говорю, что все будет хорошо у тебя. Хорошо вопреки всему.

— Если Антипа убьет моего мужа вслед за Иоанном, не представляю, как у меня все может быть хорошо.

— Если Антипа убьет его, ты будешь опустошена и безутешна, но есть в тебе нечто несокрушимое: твердость, частица самой Софии. Когда придет время, ты найдешь к ней путь. И тогда поймешь, о чем я говорю.

Я положила голову на ее руку, жилистую и крепкую, как сама Йолта. Смысл ее слов ускользал от меня, и я провалилась в сон без сновидений, похожий на черный бездонный колодец. Когда я проснулась, тетка по-прежнему была со мной.

— Нам надо поговорить о том, как ты собираешься возвращаться в Галилею, — сказала Йолта за завтраком на следующее утро.

Она обмакнула кусок хлеба в мед и положила его в рот. Немножко меда попало ей на подбородок, и я почувствовала, что ко мне возвращается аппетит. Я отломила кусок пшеничного хлеба.

— Ты боишься за Иисуса. Я же боюсь за тебя, — снова заговорила Йолта.

На пол у стола легло пятно света. Я смотрела на него, надеясь, что в нем появятся волшебные письмена и укажут мне путь. Возвращаться было опасно — возможно, не менее опасно, чем в дни моего бегства, — но мне было необходимо увидеть Иисуса.

— Если Иисус в беде, — отвечала я, — я хочу встретиться с ним, пока не стало слишком поздно.

Тетя наклонилась вперед и мягко посмотрела на меня:

— Если ты вернешься к нему сейчас, боюсь, Антипа утвердится в своем желании заточить его.

Об этом я не подумала.

— Думаешь, мое присутствие подвергнет Иисуса еще большей опасности?

Она посмотрела на меня, удивленно подняв брови:

— А ты нет?

VIII

Всю неделю я не показывалась в скриптории, но этим утром решила пойти, раз уж мне предстояло пока жить в Александрии. Я скользнула за стол, который, как я не могла не заметить, был прибран: желтая древесина сияла, источая аромат лимонного масла.

— Тебя здесь не хватало, — приветствовал меня Фаддей со своего места в другой стороне хранилища.

Я улыбнулась ему и начала работу: переписала прошение от женщины, которая хотела уменьшить налог на зерно, потому что прошлогодний потоп нанес урон ее полям, — документ весьма унылый. Но я была рада тому, что могу хоть как-то отвлечься от переживаний, и к середине дня бездумное выписывание хвостиков и крючочков, которые потом складывались в слова, захватило меня.

Фаддей бодрствовал. Возможно, мое возвращение слегка оживило его. Было около полудня, когда он заметил, что я посматриваю на него через плечо, и перехватил мой взгляд.

— Ана, могу я спросить, что вы с тетей искали в свитках?

Я молча уставилась на старика, чувствуя, что меня бросает в жар.

— Ты знал?

— Я был рад подремать, и за это я благодарен вам, но время от времени я просыпался.

Что он действительно видел? Я собиралась соврать, сказать ему, что Йолте хотелось скоротать время и она всего лишь помогала мне, но слова застряли на языке. Я больше не желала обманывать.

— Я взяла ключ от шкафа, — призналась я. — Мы изучали свитки в надежде найти записи о дочери Йолты.

Фаддей потер подбородок, и на одно ужасное мгновение я подумала, что он бросится к Харану. Я вскочила с места, усилием воли заставив себя не выдавать волнения.

— Прости нашу хитрость. Я не хотела вмешивать тебя в наши дела, ведь мы могли попасться. Пожалуйста, прости меня…

— Успокойся, Ана. Я не держу зла ни на тебя, ни на твою тетку.

У меня отлегло от сердца.

— Ты не расскажешь Харану?

— О нет. Он мне не друг. Платит немного, а потом жалуется на мою медлительность, хотя работа так нудна, что я дремлю, лишь бы отделаться от нее. Твое присутствие привнесло некоторую… живость. — Он улыбнулся. — Какие записи вы искали?

— Любые, которые указали бы местонахождение ее дочери. Харан передал девочку в приемную семью.

Никого из нынешних слуг, включая Фаддея, в те времена еще не было в доме Харана — это Йолта осторожно разведала сразу по прибытии. Я спросила, слышал ли писец что-нибудь о моей тетке. Он кивнул:

— Говорили, она отравила мужа и Харан отправил ее к терапевтам, чтобы спасти от ареста.

— Это ложь! — возмутилась я.

— Как имя ее дочери? — поинтересовался он.

— Хая. Ей было два года, когда тетка ее видела в последний раз.

Старик прищурил глаза и забарабанил пальцами по виску, словно пытался вызвать какое-то воспоминание.

— Это имя, — пробормотал он скорее сам себе, чем мне, — я точно его где-то встречал.

Я широко распахнула глаза. Стоит ли надеяться, что у него есть ответ? Фаддей распоряжался скрипторием и всем его содержимым в течение девяти лет. Он знал о делах Харана больше других. Мне хотелось подскочить к нему и постучать по голове с другой стороны, но я замерла в ожидании.

Старик принялся ходить кругами по комнате. На втором круге он остановился и кивнул:

— Ага. — Его лицо изменилось. Мне почудилось, что я разглядела следы тревоги. — Идем.

Мы проскользнули в кабинет Харана. Фаддей достал закрытую деревянную шкатулку, которая неприметно примостилась на нижней полке. На крышке была изображена богиня с соколиными крыльями — Нефтида, хранительницы мертвых, как пояснил Фаддей. Он снял ключ с крючка под столом Харана и отомкнул шкатулку. Внутри лежали несколько свитков, десять или двенадцать.

— Здесь Харан хранит документы, которые желает держать в секрете. — Старик перебрал свитки. — В самом начале моей службы хозяин велел снять копии с каждого из этих свитков. Если не ошибаюсь, среди них есть свидетельство о смерти девочки по имени Хая. Имя необычное, так что я его запомнил.

Кровь отлила у меня от лица.

— Она умерла?

Я опустилась в большое кресло Харана и медленно втянула воздух, пока Фаддей разворачивал на столе передо мной папирус.

Царскому писцу метрополии от Харана бен-Филипа Левита, члена Иудейского совета.

Сим удостоверяю, что Хая, дочь моей сестры Йолты, умерла в месяц эпифи тридцать второго года правления императора Октавиана Августа. Будучи ее опекуном и родственником, прошу включить ее имя в списки умерших. Недоимок по уплате податей за ней не имеется, так как на момент смерти ей исполнилось два года.

Я перечитала текст дважды, потом вернула свиток Фаддею. Он быстро его просмотрел и сказал:

— Закон не требует уведомления о смерти ребенка — только взрослых, которые внесены в податные списки. Иногда свидетельство все же составляют, но крайне редко. Помню, я счел это необычным.

Хая мертва. Я попыталась представить, как сообщу об этом Йолте, но не смогла.

Фаддей убрал свиток на место и закрыл крышку.

— Мне жаль, что так вышло, но лучше знать правду.

Чудовищная весть оглушила меня, а ужас от предстоящей мне миссии был столь велик, что я засомневалась, всегда ли истину можно счесть благом. В тот момент я предпочла бы оставаться в неведении, воображая, что Хая жива.

Я нашла Йолту во дворе. Какое-то время я наблюдала, как тетя прогуливается по саду, а потом направилась к ней, стараясь не показывать волнения.

Мы присели у пруда, и я рассказала ей про свидетельство о смерти. Йолта посмотрела в пустое безоблачное небо, уронила голову на грудь и всхлипнула. Я обняла ее за опущенные плечи, и мы долго сидели в молчании, потрясенные, вслушиваясь в звуки сада: щебет птиц, шуршание ящериц, колыхание листьев на ветру.

IX

Несколько дней Йолта просидела уставившись в сад через открытую дверь. Как-то ночью мне захотелось заглянуть к ней, и я обнаружила, что она так и сидит в кресле, вглядываясь в темноту. Я не стала ее беспокоить. Она горевала по-своему.

Я вернулась в постель, и мне приснился сон.

Поднимается сильный ветер. Воздух наполняется свитками. Они парят вокруг меня подобно белым и коричневым птицам. Я поднимаю глаза и вижу летящую богиню-соколицу Нефтиду.

Я проснулась, но сон не шел из головы. Меня наполнила какая-то легкость, и я подумала о деревянной шкатулке для тайных бумаг. Мне чудилось, как Нефтида вылетает из своей темницы на крышке, шкатулка открывается нараспашку, а свитки покидают свое узилище.

Я лежала очень тихо и пыталась во всех подробностях припомнить момент, когда Фаддей показывал мне шкатулку: ключ, замочная скважина, свитки внутри, я дважды перечитываю свидетельство. До меня донесся голос Фаддея: «Закон не требует уведомления о смерти ребенка — только взрослых, которые внесены в податные списки. Иногда свидетельство все же составляют, но крайне редко. Помню, я счел это необычным».

Тогда я решила, что это не важно, но теперь мне стало любопытно: зачем дядя стал утруждать себя, заявляя о смерти Хаи, если этого не требовалось? Почему так важно было оставить запись? И еще кое-что: девочке было всего два года, когда она умерла. Не странно ли, что ее жизнь оборвалась сразу после изгнания Йолты?

Я вскочила с кровати.

Когда Фаддей пришел в скрипторий, я уже ждала его.

— Мне нужно еще раз заглянуть в шкатулку, — заявила я.

Старик покачал головой:

— Ты же видела свидетельство. Зачем снова смотреть его?

Я решила не делиться ни своим сном, ни подозрением, что дело нечисто.

— Дядя уже ушел в город по делам. Опасности нет, — сказала я.

— Я боюсь не Харана, а его слугу, того, с бритой головой, — ответил Фаддей.

Я знала, о ком он. Ходили слухи, что бритоголовый пресмыкается перед Хараном, шпионит на него и готов на все, лишь бы снискать расположение хозяина.

— Мы быстро управимся! — продолжала молить я.

Писец вздохнул и повел меня в кабинет. В шкатулке я насчитала девять свитков. Развернув один, я наткнулась на документ, в котором Харан обвинял вторую супругу в нарушении клятвы верности. Второй свиток оказался их разводным письмом.

Фаддей наблюдал за мной, косясь в сторону двери.

— Не знаю, что ты ищешь, но лучше бы ты поторопилась.

Я и сама не знала. Развернув третий свиток, я положила его на стол.

Хойак, сын Диоса, вдовец, пастух верблюжьего стада деревни Сокнопайю, передает свою дочь Диодору, двух лет от роду, жрецу храма Исиды в обмен на 1400 серебряных драхм.

Я замерла. Голова пошла кругом.

— Ты что-то нашла? — спросил Фаддей.

— Упоминание о двухлетней девочке.

Он начал было задавать вопросы, но я взмахом руки попросила подождать и продолжила чтение.

Покупатель, не желающий разглашать своего имени в силу занимаемого положения жреца египетской богини, получает Диодору в законное владение и с этого дня будет распоряжаться ею и владеть преимущественными правами на ребенка. Означенный Хойак отныне не может забрать дочь и настоящей купчей, записанной в двух экземплярах, дает на то свое согласие и подтверждает получение оговоренной суммы.

Подписано Хараном бен-Филипом Левитом по поручению Хойака, не знающего грамоты, сего дня месяца эпифи тридцать второго года правления блистательного императора Гая Юлия Цезаря Октавивана Августа.

Я подняла голову. Жар поднялся от шеи и залил лицо. Потрясение. Я прошептала: «София».

— Что? Что там написано?

— Двухлетняя девочка, дочь человека по имени Хойак, вдовца, нуждавшегося в деньгах, — он продал ее жрецу. — Я снова посмотрела в текст. — Ее звали Диодора.

Покопавшись в шкатулке, я выложила на стол рядом с купчей свидетельство о смерти девочки. Двухлетняя Хая. Двухлетняя Диодора. Хая умерла, и в тот же месяц того же года продали Диодору.

Не знаю, пришел ли Фаддей к тому же выводу. Спрашивать я не стала.

X

Йолта крепко спала, сидя в кресле у двери во двор: губы у нее чуть-чуть приоткрылись, руки были сложены высоко на груди. Я опустилась на пол перед креслом и ласково позвала тетю по имени. Она не шелохнулась. Тогда я взяла ее за колено и несильно потрясла.

Она открыла глаза и нахмурилась, морща лоб.

— Зачем ты меня разбудила? — сердито спросила она.

— Тетя, у меня хорошие новости. Я нашла документ, который дает основание надеяться, что Хая может быть жива.

Она резко выпрямилась. Глаза вдруг оживились и заблестели.

— Ана, о чем ты говоришь?

«Лишь бы я не ошибалась», — мелькнуло в голове.

Я рассказала Йолте про свой сон и вопросы, которые начала задавать себе; поведала о том, как вернулась в кабинет Харана и снова заглянула в шкатулку. Когда я дошла до купчей, тетя посмотрела на меня в недоумении.

— Проданную девочку звали Диодора, — сказала я. — Но не странно ли, что Хая и Диодора одного возраста? Одна умерла, вторую продали в рабство в тот же месяц того же года.

Йолта закрыла глаза.

— Это один и тот же ребенок.

Уверенность в ее голосе напугала, но вместе с тем воодушевила и восхитила меня.

— А что, если, — подхватила я, — что, если двухлетнюю девочку жрецу продал не бедный пастух, а сам Харан?

Йолта посмотрела на меня с удивлением, к которому примешивалась печаль.

— А после этого, — продолжала я, — Харан подстраховался, сделав запись о смерти Хаи. Как по-твоему, могло такое случиться? Способен ли Харан на обман?

— Он способен на все что угодно. И у него были причины скрывать сделку. Местные синагоги осуждают продажу иудейских детей в рабство. Если бы это обнаружилось, Харана исключили бы из совета, а то и прогнали из общины.

— Харан хотел, чтобы все поверили в смерть Хаи, а тебе он сказал, что ее удочерили. Интересно, почему. Может быть, ему хотелось, чтобы ты покинула Александрию с мыслью о том, что девочка попала в любящие и заботливые руки? Возможно, в его сердце осталось немного сострадания?

Тетя горько рассмеялась:

— Он знал, что мне будет мучительно отказаться от дочери, которая теперь навеки для меня потеряна. Он понимал, что это будет терзать меня до конца моих дней. Когда умерли мои сыновья, страдания были невыносимы, но со временем я смирилась. С потерей Хаи я смириться не смогла. Только что она была рядом со мной и тут же оказалась там, где я не смогу ее найти. Харану доставила радость эта изощренная пытка.

Йолта откинулась на спинку кресла, и я смотрела, как гнев постепенно сходит с ее лица. Взгляд тети смягчился, и она шумно вздохнула, после чего спросила:

— А есть ли в свитке имя жреца, купившего ребенка, или название храма? — спросила она.

— Ни того, ни другого.

— Тогда Хая может быть в любом месте Египта: здесь, в Александрии, или где-нибудь в Фивах.

Теперь я поняла: нам никогда не найти Хаю. Это просто невозможно. Судя по разочарованию на лице тетки, она подумала о том же.

— Достаточно того, что Хая жива, — пробормотала она.

Но, конечно, этого было недостаточно.

XI

Однажды утром не успела я занять свое место за столом, как в дверях появился слуга Харана.

— Хозяин желает видеть тебя, — кивнул он мне.

За долгие месяцы, проведенные в дядином доме, Харан ни разу не приглашал меня к себе. Мы почти не виделись, не считая тех редких случаев, когда я сталкивалась с ним по пути из скриптория в гостевые комнаты или обратно. Назначенную им плату за жилье я передавала Апиону.

Удивительно устроен человек: первым делом он всегда думает о самом худшем. Харан, должно быть, пронюхал о том, что я нашла его шкатулку с секретами. Поерзав на стуле, я взглянула на Фаддея. Он был удивлен и расстроен не меньше моего.

— Мне пойти с тобой? — спросил он.

— Харан звал только женщину, — ответил слуга, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

Дядя ждал меня в кабинете. Он сидел опершись локтями о стол. Сжатые в кулаки ладони покоились одна на другой. Он кинул на меня короткий взгляд, потом его внимание переключилось на свитки, перья и чернильницы, в изобилии заполняющие столешницу. Вряд ли ему доложили о моих вылазках, но уверенности у меня не было. Я переступила с ноги на ногу. Время шло.

— Фаддей доволен твоей работой, — сказал наконец дядя, решив, что достаточно помучил меня. — Поэтому я освобождаю тебя от платы за жилье. Можете оставаться гостьями. Вы больше не постоялицы.

Гостьи. Узницы. Невелика разница.

— Благодарю тебя, дядя. — Я попыталась улыбнуться. Это оказалось нетрудно: у дяди на носу темнело небольшое чернильное пятно, оставленное грязным пальцем.

— Завтра я уезжаю осматривать свои поля и папирусные мастерские, — продолжал Харан, прочистив горло. — Я поеду в Теренутис, Летополис и Мемфис, путешествие должно занять четыре недели.

Мы провели взаперти почти полтора года, и вот наконец она пришла — сладкая свобода. Я едва удержалась от того, чтобы пуститься в пляс.

— Я призвал тебя затем, чтобы лично напомнить: мое отсутствие не отменяет нашего соглашения. Если ты или моя сестра покинете дом, вы утратите право оставаться в нем в дальнейшем и я дам ход обвинению в убийстве, выдвинутому против твоей тетки. Я наказал Апиону следить за вами, он будет докладывать мне обо всех ваших передвижениях.

Сладкая, бесконечно сладкая свобода.

Не найдя Йолты в наших комнатах, я поспешила на половину слуг, куда она иногда заходила. Там она и сидела вместе с Памфилой и Лави. Все трое склонились над доской для игры в сенет. Йолта двинула вперед свою черную фишку по полю, надеясь первой попасть в загробную жизнь. Игра стала для тети спасением, способом отвлечься, но она все еще не оправилась от того, что наши попытки навести справки о Хае зашли в тупик. Разочарование тучей висело у нее над головой — столь явное, что я почти могла его увидеть.

— Ох! — вскрикнула тетя, попав на квадрат, обозначающий неудачу.

— Я не спешу проводить тебя в загробную жизнь, — заметила я, и все трое обернулись. Мое появление здесь не было обычным делом.

— Даже в презренную загробную жизнь этой игры? — улыбнулась тетка.

— Даже туда. — Я наклонилась к самому ее уху и тихо сказала: — У меня хорошие новости.

Она опрокинула свою фишку.

— Раз Ана не желает, чтобы я уже сегодня попала в загробный мир, придется прекратить игру.

Я отвела Йолту в укромный уголок рядом с кухней и сообщила новости. Она скривила рот в улыбке:

— Последнее время я много размышляла. И вспомнила человека, который должен знать о той сделке: отец Апиона, Аполлоний. Он служил Харану казначеем до Апиона и был наперсником моего брата, исполняя его поручения. Очень возможно, Аполлоний принимал участие в этом деле.

— Тогда давай разыщем его.

— Он уже стар, если вообще жив.

— Думаешь, он нам поможет?

— Аполлоний всегда был добр ко мне.

— Я улучу момент и поговорю с Апионом, — сказала я, а тетя запрокинула голову и устремила взгляд в бескрайнее небо.

XII

Апион сидел в маленькой комнатке, которую называл казнохранилищем. Перед ним лежал кусок линованного пергамента, куда он записывал какие-то цифры. Услышав мои шаги, казначей поднял голову.

— Если ты принесла деньги, то знай: Харан освобождает тебя от платы.

— Да, он сам мне об этом сказал. Я пришла попросить об услуге, которую ты мне задолжал. — Я постаралась изобразить душевность: хорошему человеку, как известно, и услужить не жалко.

Апион вздохнул и отложил перо.

— Мой дядя наказал тебе следить за мной и Йолтой, пока сам он будет в отъезде. Я же со всем почтением прошу тебя не затрудняться, выполняя столь обременительное поручение, и предоставить нас самим себе.

— Если вы собираетесь выйти из дома вопреки воле Харана и рассчитываете, что я ничего ему не скажу, то вы ошибаетесь. Иначе я могу лишиться службы.

— Но взятки тоже могут лишить тебя службы, — парировала я.

Казначей встал из-за стола. Его черные локоны блестели от масла. Я уловила запах мирры.

— Значит, ты мне угрожаешь?

— Я всего лишь прошу, чтобы ты смотрел в другую сторону, пока Харана нет. Мы с теткой провели здесь больше года, но так и не увидели величия Александрии. Что плохого, если мы осмотрим город? Я не хочу рассказывать Харану о деньгах, что ты получил от меня, но придется, если ты откажешь в помощи.

Он разглядывал меня, обдумывая серьезность угрозы. Не уверена, что дала бы делу ход, но Апион не мог полагаться на случай. Я посмотрела ему в глаза.

— Я забуду о ваших прогулках, — сказал он. — Но как только Харан вернется, мой долг будет выплачен. Поклянись, что более не будешь меня шантажировать.

— Шантаж — слишком грубое слово, — поморщилась я.

— Грубое, но верное. Поклянись, что все закончится с возвращением твоего дяди.

— Клянусь.

Казначей снова сел, жестом показав, что я могу идти.

— Скажи, твой отец еще жив? — спросила я.

Он уставился на меня:

— Мой отец? Какое тебе до него дело?

— Помнишь, когда мы впервые встретились в Сепфорисе…

Он прервал меня, поджав губы:

— Хочешь сказать, когда ты была беременна?

Я не сразу поняла, о чем речь. Я уже забыла, как солгала ему, но он помнил. Когда я притворилась беременной, чтобы получить желаемое, я не знала, что поеду в Александрию, где несколько месяцев спустя моя ложь раскроется. Я почувствовала, как краска стыда заливает мне щеки.

— Собираешься снова соврать, будто потеряла ребенка?

— Нет, я признаю, что солгала, но больше так не поступлю. Прости меня. — Я действительно сожалела о той лжи, однако она помогла нам попасть в Александрию. А шантаж, как Апион предпочел назвать мою просьбу, помог нам обрести свободу передвижения по городу. Да, я сожалела — но и не сожалела тоже.

Он кивнул, плечи у него опустились. Мои слова успокоили Апиона. Я снова заговорила:

— Как я собиралась сказать, когда мы впервые встретились, я упоминала, что моя тетка знала твоего отца. Он ей нравился, и она попросила меня разузнать о его здоровье.

— Скажи ей, что он благополучен, хотя с возрастом погрузнел от пива, вина, хлеба и меда.

Аполлоний жив!

— Если Йолта вдруг захочет его повидать, где его можно найти?

— Не хотел бы я давать вам лишнюю причину покидать дом, но вы все равно это сделаете. Отец проводит время в библиотеке, куда ходит каждый день, чтобы посидеть в крытой галерее и поспорить с другими о том, далеко ли Господь удалился от мира: на тысячу итеру[24] или же на семь тысяч.

— Они полагают, что Господь далеко?

— Среди тех, кто там собирается, есть платоники и стоики, а также последователи иудейского философа Филона — мне мало известно о том, что они думают.

Он махнул рукой, и на этот раз я удалилась.

XIII

Я стрелой неслась по Канопскому проспекту, постоянно убегая вперед от Йолты и Лави, так что время от времени приходилось останавливаться, чтобы они могли меня нагнать.

По центру улицы, насколько хватало глаз, перетекала из одного узкого ложа в другое вода, ближе к домам стояли сотни медных сосудов, наполненных маслом: их зажигали по ночам, чтобы освещать путь. Женщины были одеты в синие, черные или белые туники, присобранные под грудью яркими лентами, что не шло ни в какое сравнение с моим простым назаретским платьем из тусклого неокрашенного льна. Я любовалась их витыми серебряными браслетами в форме змей, серьгами в виде колец с жемчугами, глазами, подведенными черным и зеленым, волосами, убранными в узлы на макушке, и аккуратными кудряшками на лбу. Я перекинула свою длинную косу через плечо и вцепилась в нее, словно она была якорем.

Когда мы приблизились к царскому кварталу, я впервые увидел обелиск — высокую узкую колонну, устремленную в небо. Я уставилась на него, вытянув шею.

— Этот памятник посвящен определенной части мужского тела, — без тени улыбки пояснила Йолта.

Я снова посмотрела на обелиск и услышала смех Лави, который подхватила и Йолта. Я промолчала, хотя мне ее выдумка показалась убедительной.

— Его используют для определения времени, — сказала тетя, глядя на длинную черную тень, которую отбрасывал обелиск. — Сейчас два часа пополудни, нам надо поторапливаться.

Мы вышли из дому в полдень, тихо выскользнув через пустующие в это время помещения для слуг. Лави настоял на том, чтобы пойти с нами. Зная о цели нашей прогулки, он нес сумку, в которой были все наши деньги на тот случай, если придется подкупить Аполлония. Лави все время умолял меня идти помедленнее и даже заставил нас перейти на другую сторону улицы, когда нам встретились официального вида римляне. Я смотрела на него и думала про них с Памфилой: по-видимому, сейчас они были не ближе к свадьбе, чем в тот день, когда Лави впервые упомянул об этом.

У входа в библиотеку я остановилась и прижала ладони к лицу, задохнувшись от восхищения. По обеим сторонам огромного двора, ведущего к великолепному зданию белого мрамора, простиралась колоннада.

Обретя наконец дар речи, я заявила:

— Прежде чем мы начнем поиски Аполлония, я должна увидеть библиотеку.

Из рассказов Йолты я знала, что в здании находятся десять залов, содержащих полмиллиона текстов. Сердце у меня отчаянно колотилось.

— Я тоже, — поддержала тетка, беря меня под руку.

Мы прошли через двор, переполненный людьми, которых я сочла философами, астрономами, историками, математиками, поэтами, учеными всех сортов, хотя, скорее всего, они были обычными горожанами. Дойдя до лестницы, я взлетела вверх, перепрыгивая через две ступеньки, и увидела надпись на греческом, выбитую над входом: «Святилище исцеления».

Сумрак внутри рассеивался светом ламп. Мгновение спустя я увидела, что стены внутри расписаны яркими изображениями мужчин с головой ибиса и львиноголовых женщин. Мы шли по великолепному коридору, полному изображений богов, богинь, солнечных дисков и всевидящего ока; еще там были лодки, птицы, колесницы, арфы, плуги и радужные крылья — тысячи и тысячи символов. Мне казалось, что мимо меня проплывает мир сказаний.

Когда мы дошли до первого зала, я едва смогла охватить его взглядом. Полки со свитками и кодексами в кожаных переплетах, помеченных ярлыками, тянулись до самого потолка. Скорее всего, здесь отыщется и «Вознесение Инанны» — гимн, сочиненный Энхедуанной, — найдутся и трактаты греческих женщин-философов. Глупо думать, что когда-нибудь на этих полках будут лежать и мои истории, но почему бы не помечтать?

Переходя из зала в зал, я обратила внимание на молодых мужчин в коротких белых туниках, сновавших туда-сюда. Некоторые из них несли охапки свитков, другие, стоя на лестницах, наводили порядок на полках и сметали с них пыль пучками перьев. Я заметила, что Лави с интересом наблюдает за юношами.

— Ты что-то совсем притихла, — сказала Йолта, подойдя ко мне. — Библиотека оправдала твои ожидания?

— Это святая святых, — ответила я. Так оно и было, но кроме восхищения я чувствовала еще и гнев. Полмиллиона свитков и кодексов хранятся в этих стенах, и почти все из них написаны мужчинами. Вот кто создает наш мир.

По настоянию Йолты мы пошли обратно, искать Аполлония и его собеседников, спорящих о местоположении Господа. Они сидели в галерее, образованной двумя рядами колонн, как и говорил Апион.

— Нам нужен вон тот толстяк в тунике с пурпурной отделкой, — указала Йолта, внимательно изучив компанию.

— Как нам увести его от остальных? — спросила я, глядя на Аполлония, который как раз оживленно о чем-то спорил с остальными. — Ты собираешься просто подойти и прервать его?

— Мы двинемся вдоль колоннады, и, подойдя поближе, я воскликну: «Аполлоний, это ты! Вот так встреча». Ему придется подойти и поговорить с нами.

Я посмотрела на нее с одобрением.

— А вдруг он расскажет о встрече Харану?

— Не думаю, но и выбора у нас нет. Это наш единственный шанс.

Мы последовали ее плану, и Аполлоний, явно не подозревая о том, кто мы такие, встал со скамьи и подошел поприветствовать нас.

— Не узнаешь старого друга? — спросила Йолта. — Я Йолта, сестра Харана.

Лицо толстяка исказилось, словно он мучительно пытался что-то вспомнить, но потом просветлело.

— Теперь узнаю. Ты вернулась из Галилеи?

— И привезла с собой племянницу, Ану, дочь моего младшего брата.

Аполлоний посмотрел на меня, затем на Лави, ожидая, что тот назовет себя, и щедро одарил нас улыбками. Живот у него был настолько велик, что старому казначею приходилось выгибаться назад, чтобы не потерять равновесие. Я уловила запах коричного масла.

— Вы гостите у Харана? — спросил он.

— Больше негде, — ответила Йолта. — Мы прожили у него больше года и сегодня впервые выбрались наружу. Свобода досталась нам по случаю: брата нет сейчас в городе. Он запрещает нам покидать дом. — Она прикинулась расстроенной, а может, и не прикинулась. — Надеюсь, ты не донесешь ему, что нам удалось улизнуть?

— Нет, конечно нет. Я лишь служил Харану, но другом мне он не был. Удивительно: зачем ему запрещать вам выходить?

— Он не хочет, чтобы я выяснила судьбу своей дочери Хаи.

Толстяк мигом отвернулся от нее и стал хмуро изучать облака в небе, сгорбив спину. Сжатые в кулаки руки, почти сходясь, упирались в поясницу. Аполлонию было что-то известно.

— Мне тяжело долго стоять, — наконец заявил он.

Вчетвером мы подошли к одной из скамей, стоявшей недалеко от того места, где сидели его приятели. Старик с кряхтением опустился на сиденье.

— Ты вернулась, чтобы разыскать дочь?

— Аполлоний, я старею и хочу увидеть Хаю перед смертью. Харан отказывается говорить о ней. Если она жива, то сейчас ей должно быть двадцать пять.

— Я могу тебе помочь, но сначала вы все должны пообещать никому не признаваться, откуда узнали то, что я вам расскажу. Особенно Харану.

Мы быстро согласились. Аполлоний побледнел и тяжело задышал, пот и масло блестели в складках его шеи.

— Много раз я мечтал избавиться от этой ноши, — начал он, — пока еще есть время. — Он покачал головой и помолчал, после чего продолжил: — Харан продал девочку жрецу храма Исиды Целительницы здесь, в Александрии. Я лично составил купчую.

Признание опустошило старика, и он устало откинул голову назад. Мы ждали.

— Я хотел найти способ расплатиться с тобой, — добавил он, не глядя Йолте в глаза. — Я выполнил приказ Харана, но со временем пожалел об этом.

— Известно ли тебе имя жреца или местонахождение Хаи? — спросила Йолта.

— Я счел своим долгом не выпускать твою дочь из виду. Все эти годы я следил за ее жизнью. Жрец умер несколько лет назад, но перед смертью освободил Хаю. Ее воспитали для служения в лечебнице при храме Исиды Целительницы. Она и сейчас там.

— Скажи, — заговорила Йолта, и я увидела, каких трудов ей стоило хранить спокойствие, — зачем Харану продавать моего ребенка? Он мог отдать ее на удочерение, и его ложь стала бы правдой.

— Кто поймет, что творится в душе у Харана? Знаю лишь, что он хотел избавиться от ребенка, чтобы не осталось никаких следов. Удочерение потребовало бы трех копий бумаг: одна для Харана, одна для приемных родителей и одна для царского писца. Скрыть имена родителей было бы невозможно, в отличие от жреца. — Он с усилием поднялся: — Когда будешь в храме, спроси Диодору. Другого имени Хая не знает. Ее растили египтянкой, не иудейкой.

Он уже собрался уходить, и я спросила:

— В библиотеке я видела мужчин в белых туниках, которые взбирались по лестницам. Кто они?

— Мы зовем их библиотекарями. Они следят за порядком, составляют описи и выдают кодексы ученым. Библиотекарей можно увидеть на улицах, когда они бегом доставляют свитки читателям. Кое-кто из них продает списки всем желающим, другие же помогают писцам, покупают чернила и папирус. Избранные счастливцы отправляются за новыми кодексами в далекие страны.

— Из Лави выйдет прекрасный библиотекарь, — заметила я, внимательно следя за своим другом. Мне хотелось понять, понравится ли ему моя идея. Лави тут же расправил плечи — от гордости, решила я.

— А хорошее ли у них жалованье? — поинтересовался Лави.

— Вполне достаточное, — ответил Аполлоний после некоторой паузы. Когда Лави вдруг заговорил, да еще так прямо, старый казначей удивился. — Но эту должность тяжело получить. Чаще всего она переходит от отца к сыну.

— Ты сказал, что хочешь искупить свою вину, — вмешалась Йолта. — Мы будем в расчете, если ты выхлопочешь место нашему другу.

Онемевший от неожиданности Аполлоний несколько раз открыл и закрыл рот, прежде чем ответить:

— Ну не знаю… будет непросто.

— Твое влияние велико, — польстила ему Йолта. — Должно быть, многие тебе обязаны. Устройством Лави в библиотеку не искупить продажу моей дочери, но твой долг мне будет уплачен. Твое бремя станет легче.

Старик оглядел Лави.

— Он начнет с низкооплачиваемой должности помощника. Учение не из легких. Нужно читать по-гречески. Умеешь? — обратился он к Лави.

— Да, — кивнул тот.

Я была удивлена. Наверное, читать по-гречески он научился в Тивериаде.

— Тогда я сделаю все, что в моих силах, — сказал Аполлоний.

Когда старик ушел, Лави тихонько спросил:

— Научишь меня читать по-гречески?

XIV

Я радовалась за Йолту и за Лави: она нашла дочь, а он, возможно, получит хорошее место. Воспоминания о библиотеке тоже приносили мне радость, но я ни на минуту не забывала об Иисусе. Что делаешь ты, мой возлюбленный? Как сократить нашу разлуку? Ответов у меня не было.

На обратном пути мы набрели на художника, который рисовал женское лицо на доске из липы. Он работал в небольшом общественном дворе. Перед мастером во всем блеске своею великолепия сидела женщина. Группа зевак наблюдала за работой. Мы присоединились к ним, и я с отвращением вспомнила часы, проведенные перед рисовальщиком во дворце Антипы.

— Она делает портрет для похорон, — объяснила Йолта. — Когда женщина умрет, рисунок поместят на ее лицо внутри саркофага, а до тех пор он будет висеть у нее дома. Изображение должно сохранить память о ней.

Я слышала об обычае египтян класть странные предметы в гроб — еду, украшения, одежду, оружие, бесчисленное множество вещей, которые могут понадобиться в загробной жизни, — но это мне было в новинку. Я смотрела, как из-под пальцев художника возникает на доске лицо модели — безупречное и точно такого же размера, что и оригинал.

Я отправила Лави выяснить, сколько стоит нарисовать портрет.

— Художник сказал, цена ему пятьдесят драхм, — сообщил Лави, вернувшись к нам.

— Спроси, нарисует ли он меня следующей.

Йолта удивленно улыбнулась:

— Хочешь заказать портрет для похорон?

— Не для похорон. Для Иисуса.

А может, и для себя.

Вечером я поставила свой портрет на столик рядом с кроватью, подперев его чашей для заклинаний. Художник ничего не приукрасил и написал меня как есть, в поношенной тунике, с простой косой, перекинутой на грудь, и непослушными прядками волос, падающими на лицо. Просто Ана. Но что-то особенное было в этом рисунке.

Я взяла его в руки и поднесла к лампе, желая рассмотреть получше. В луче лампы краска переливалась, и мое лицо казалось очень юным: уверенный взгляд, подбородок смело поднят, лицо дышит силой, уголки губ устремлены вверх.

Я сказала себе, что по возвращении в Назарет, когда вновь увижу Иисуса, попрошу его закрыть глаза и вложу ему в руки портрет. Он посмотрит на него с восхищением, а я скажу с притворной серьезностью: «Теперь, если мне снова будет угрожать темница и придется бежать в Египет, ты не забудешь моего лица».

Потом я рассмеюсь, и он подхватит.

XV

Стоя в дверях, выходящих в сад с лотосами, я прислушивалась к треску и ворчанию в вечернем небе. Весь день зной липкой пленкой накрывал город, но теперь поднялся ветер и пошел ливень, чьи черные иглы стучали по пальмам и поверхности пруда, мгновенно исчезая в толще воды. Я ступила во мрак, где пела невидимая мне трясогузка.

Последние три недели я проводила каждое утро в скриптории, обучая Лави греческому, вместо того чтобы исполнять свои обязанности. Даже Фаддей присоединился к обучению, настояв, чтобы наш ученик начал с копирования алфавита. Раз за разом на обратной стороне старых ненужных папирусов появлялись греческие буквы. Я тщательно уничтожала следы наших занятий, чтобы по возвращении Харана они не попались ему на глаза.

Памфила сожгла такое количество альф, бет, гамм и дельт на кухне, что я пошутила: в Египте не бывало еще более ученой печи. К началу второй недели Лави усвоил, как спрягать глаголы и склонять существительные. К третьей он уже находил глаголы в предложении. Вскоре ему предстояло взяться за Гомера.

После полудня мы с Йолтой часто сбегали в Александрию. Мы бродили по рынкам, глазели на Кесарион, Гимнасий, любовались восхитительными видами гавани. Дважды мы возвращались в библиотеку и посетили все храмы Исиды в городе — за исключением того, где жила Хая. Снова и снова спрашивала я тетку, почему она его избегает, и раз за разом получала один и тот же ответ: «Я еще не готова». В последний раз, когда я пристала к ней с этим вопросом, она огрызнулась и прошипела те же слова. Больше я не спрашивала, но в сердце у меня поселились обида, смущение и отчаяние.

Трясогузка улетела, и в саду стало тихо. При звуке шагов я обернулась и увидела Апиона, выходящего из-за пальмы.

— Я пришел предупредить тебя, — сказал он. — Сегодня прибыла весточка от Харана. Он вернется раньше, чем предполагал. Мы ждем его через два дня.

Я посмотрела на темное небо: ни луны, ни звезд.

— Спасибо, — поблагодарила я без всякого выражения.

Казначей ушел, а я бросилась в комнату Йолты. Внутри у меня клокотал гнев, когда я без стука влетела к ней.

— Хая здесь, в городе, но за все это время ты так и не сходила к ней! — воскликнула я. — Апион сообщил, что Харан вернется через два дня. Я думала, ты приехала в Египет ради дочери! Почему же ты ее избегаешь?

Тетя поправила платок, наброшенный на плечи.

— Ана, подойди. Присядь. Знаю, ты не понимаешь, почему я медлю. Прости. Могу сказать лишь одно: в день встречи с Аполлонием, еще до того, как мы покинули библиотеку, меня охватил страх — а вдруг Хая не хочет, чтобы ее нашли? Зачем египтянке, служительнице Исиды, нужна мать-иудейка, которая ее бросила? Я испугалась, что дочь отречется от меня. Или еще хуже: отречется от себя.

Я привыкла считать тетку неуязвимой, непобедимой — пусть потрепанной, но не искалеченной жизнью. Теперь же я увидела другую Йолту: напуганную и израненную, как и я сама. Удивительно, но мне стало легче.

— А мне и в голову не приходило, — призналась я. — Не следовало тебя судить.

— Не кори себя, Ана. Я и сама осуждаю себя. Не могу сказать, что эта мысль не приходила мне в голову раньше, но я гнала ее от себя, не давала укорениться. Полагаю, стремление отыскать Хаю и загладить свою вину перед ней не давало мне всерьез опасаться, что она может отвернуться от меня. Я боюсь снова потерять ее. — Она замолчала. Огонек свечи задрожал, потревоженный порывом невесть откуда подувшего ветра, и когда Йолта снова заговорила, голос у нее тоже дрожал: — Мне не приходило в голову, что она может предпочесть… оставить все как есть.

Я хотела было заговорить, но остановила себя.

— Давай, — подбодрила тетя, — скажи, что у тебя на уме.

— Я собиралась повторить слова, услышанные от тебя: бежать от страха значит укреплять его.

— Да, я тоже бегу от своего страха, — улыбнулась она.

— Что же делать? Времени осталось немного.

На дворе снова зарядил дождь. Какое-то время мы прислушивались к его шуму, пока наконец тетя не заговорила:

— Не знаю, хочет ли Хая, чтобы ее нашли, и не представляю, чем закончится наша встреча. Но разве правда не превыше всего? — Она наклонилась и задула свечу. — Завтра мы отправимся в храм Исиды Целительницы.

XVI

Я стояла нагая в купальне на плите из туфа и дрожала. Памфила поливала меня холодной водой.

— Тебе доставляет удовольствие мучить меня? — жалобно простонала я. Тело бунтовало: по коже разбегались мурашки. Я очень ценила комфорт египетской жизни: купальни и чудесные уборные с каменными сиденьями, под которыми текла вода, смывающая нечистоты. Но разве так сложно нагреть воду для мытья?

Отставив кувшин, Памфила протянула мне полотенце.

— Вам, галилеянам, не хватает выдержки, — ухмыльнулась она в ответ.

— Выдержка — единственное, что у нас есть, — возразила я.

Вернувшись в свою комнату, я надела на чистое тело новую черную тунику, купленную на рынке, и туго затянула ее под грудью зеленой лентой. Поверх я набросила красную льняную накидку, намереваясь не снимать ее, несмотря на ужасную жару на улице. По настоянию Памфилы я разрешила ей подвести мне глаза зеленым и уложить косу в небольшую башню на голове.

— Тебя можно принять за александрийскую женщину, — заметила она довольным тоном, осмотрев меня с ног до головы.

На александрийскую женщину. Памфила ушла, но даже после этого я не могла не думать о ее замечании.

Когда я вернулась в нашу гостиную, Йолта, напевая, одевалась у себя в спальне.

Наконец она вышла, и у меня перехватило дыхание. Тетя тоже надела новую тунику цвета морской лазури. Памфила позаботилась и о Йолте: глаза у нее были подведены черным, седеющие волосы собраны в прическу и уложены затейливыми завитками. Она напоминала одну из богинь с головой львицы, изображенную на стенах библиотеки.

— Идем искать мою дочь? — спросила она.

Храм Исиды Целительницы занимал отдельное здание в царском квартале рядом с гаванью. Его можно было заметить издалека, и я замедлила шаг, чтобы повнимательнее рассмотреть сложную композицию стен, высоких пилонов и крыш. Он был значительно обширнее, чем я себе представляла.

— Видишь фронтон того большого здания? — указала Йолта на одно из строений. — Это главный храм Исиды. Здания поменьше вокруг него — святилища младших богов. — Она прищурилась, пытаясь разобраться в лабиринте зданий. — Вон там находится лечебница, где служит Хая, а дальше расположена школа врачевателей. Люди приезжают сюда за исцелением даже из Рима и Македонии.

— Тебе доводилось здесь лечиться? — спросила я.

— Нет, в этих стенах я бывала лишь однажды, и то из любопытства. Иудеи сюда не ходят, это нарушение первой заповеди.

Прошлой ночью я узнала и приняла слабости тети, сегодня же меня восхитила ее смелость.

— Ты заходила в храм Исиды?

— Разумеется. Помню, там был алтарь, на котором оставляют маленькие статуэтки богини в качестве подношения.

— А в лечебнице ты бывала?

Она покачала головой.

— Чтобы войти туда, нужно описать симптомы и быть готовым остаться на ночь. Ищущих исцеления потчуют опием, чтобы во сне им явилось лекарство. Говорят, иногда сама Исида приходит к ним в снах и прописывает лечение.

Все это было так ново, что я не нашлась с ответом, однако внутри у меня все затрепетало.

Во внешнем дворе толпились музыканты. Позвякивали систры, нежно посвистывали флейты, издавая звуки, которые лентами закручивались в воздухе. Между алыми колоннами, извиваясь в танце, словно яркая гибкая сороконожка, двигались выстроившиеся в цепочку женщины.

Йолта, понимавшая по-египетски, вслушивалась в слова песни, склонив голову к плечу.

— Они отмечают рождение сына Исиды, Гора, — объяснила она. — Видно, сегодня у них праздник.

Она потащила меня дальше — мимо двора с танцующими, малых храмов неизвестных нам богов и стенных росписей, на которых были изображены голубые цветы, желтые луны и белые ибисы, — к главному храму, строению из мрамора, более походившему на греческое, чем на египетское. Мы вошли внутрь. Со всех сторон нас окружала благовонная мгла. Из курильниц поднимался аромат духов кифи, напоминающий запах вымоченного в вине изюма с нотками мяты, меда и кардамона. Вокруг нас растекалось человеческое море: люди вытягивали шеи, чтобы разглядеть что-то в дальнем конце храма.

— Зачем они все тут? — прошептала я.

Йолта молча покачала головой и увлекла меня за собой в низкую нишу в задней части храма, где располагался помост для зрителей, куда мы и взобрались. Я окинула взглядом толпу и поняла: они ждали не чего-то, а кого-то. Там была женщина с горделивой осанкой, в платье из желтой и красной ткани. От левого плеча к правому бедру спускалась черная лента, на которой сияли серебряные звезды и красно-золотые луны. Голову венчала корона с золотыми коровьими рогами.

Никогда еще я не видела более завораживающего зрелища.

— Кто она?

— Должно быть, жрица Исиды, возможно даже верховная. На ней корона Исиды.

Кукольного вида статуэтки, о которых упоминала Йолта, громоздились на полу вокруг алтаря, словно ракушки на морском берегу.

Голос жрицы раздался неожиданно, словно кто-то ударил в кимвалы. Я наклонилась к Йолте:

— Что она говорит?

Тетя перевела:

— О Исида, богиня всего сущего, ты повелеваешь солнцем от рассвета до заката, твоей волей загораются луна и звезды. Твоей волей земли напитываются водами Нила. Ты владычица света и пламени, госпожа над водами…

Я начала покачиваться в такт монотонному напеву. Когда жрица замолчала, я сказала Йолте:

— Тетя, я даже рада, что твой страх так долго не давал нам пойти за Хаей. Явись мы раньше, мы пропустили бы это чудесное представление.

— Постарайся не вывалиться из ниши и не разбить себе голову.

Служительница в белой тунике засеменила к алтарю с чашей в руках, стараясь не расплескать содержимое.

Жрица взяла у нее чашу и совершила возлияние над ярко расписанной статуей Исиды. На богиню обрушился водопад, струйки разбежались по полу. «Исида, яви своего божественного сына. Яви разлив Нила…»

По окончании церемонии жрица покинула зал через узкую дверь в задней части храма, толпа же устремилась к главному входу. Однако Йолта не предприняла никаких попыток покинуть нишу. Она сосредоточенно смотрела прямо перед собой. Я окликнула ее, но она не ответила.

Я проследила ее взгляд, но ничего интересного не заметила: алтарь, статуя, чаша, служительница, вытирающая воду.

Йолта покинула наше укрытие и начала пробираться вдоль толпы. Я поспешила за ней:

— Тетя, куда ты?

Она остановилась в нескольких шагах от алтаря. Я ничего не понимала. Служительница с волосами цвета ежевики закончила вытирать пролитую воду и поднялась на ноги.

— Диодора? — позвала Йолта так тихо, что я с трудом расслышала.

Ее дочь обернулась и посмотрела на нее.

— У вас ко мне какое-то дело? — спросила Диодора по-гречески, отложив тряпку.

Она была удивительно похожа на меня: не только кудрями, но и темными глазами, слишком большими для ее лица, небольшим ртом, стройной высокой фигурой, гибкой, словно связка ивовых прутьев. Мы больше походили на двойняшек, чем на двоюродных сестер.

Йолта окаменела. Она всматривалась в черты дочери, словно та была не существом из плоти и крови, но придуманным самой Йолтой образом, сотканным из воздуха и наваждений. Я увидела, что у нее заметно — мельчайший трепет пчелиных крыльев — задрожала губа. Она расправила плечи. Это движение я видела сотни раз. Время шло.

«Тетя, ответь ей», — мысленно взмолилась я.

— Я хочу поговорить с тобой, — сказала Йолта. — Мы можем где-нибудь присесть?

На лице Диодоры промелькнуло сомнение.

— Я всего лишь служительница. — Она отступила назад.

— Разве ты не работаешь еще и в лечебнице? — спросила Йолта.

— Там я бываю чаще всего. Но сегодня понадобилась здесь. — Она подняла тряпку и выжала ее над миской. — Мы раньше встречались? Ты снова ищешь исцеления?

— Нет, я пришла сюда не за этим. — Позднее, размышляя над словами тети, я решила, что тут она ошибалась.

— Если я тебе не нужна… я должна убрать подношения. Мне пора возвращаться к занятиям. — Она поспешно скрылась за дверью в глубине храма.

— Я и не думала, что она такая красивая, — прошептала Йолта. — Красивая, взрослая и очень похожа на тебя.

— Она сбита с толку, — заметила я. — Боюсь, мы ее смутили. Ты откроешься ей? — спросила я, подходя к тете.

— Хотела бы я знать, как это сделать.

Дверь отворилась, и появилась Диодора с двумя большими пустыми корзинами. При виде нас, двух странных незнакомок, которые, видимо, не собиралась уходить, она замедлила шаг. Наконец, решив не обращать на нас внимания, она опустилась на колени и принялась складывать фигурки Исиды в корзину.

Я присела рядом и подняла одну из грубо выструганных статуэток. Приглядевшись, я поняла: эта Исида баюкает своего новорожденного сына. Диодора покосилась на меня, но ничего не сказала. Я помогла ей заполнить обе корзины. В душе я всегда оставалась иудейкой, но все же сомкнула пальцы вокруг резного изображения, нарушая заповедь. «София», — прошептала я про себя, назвав фигурку именем, которое мне так полюбилось.

Когда все подношения были собраны, Диодора поднялась и посмотрела на Йолту:

— Если хочешь говорить со мной, пойдем в портик родильного дома.

Родильный дом был святилищем Исиды, Великой матери. Небольшое здание с колоннами располагалось неподалеку от пустого сейчас двора, где после ухода танцовщиц воцарилась тишина.

Диодора подвела нас к рядам скамей в портике и села на одну, крепко сжав руки. Ее взгляд перебегал с меня на Йолту. Должно быть, девушка предчувствовала, что стоит на пороге значительного события: ощущение витало в воздухе над нашими головами подобно птице. Целой стае птиц.

— Мое сердце настолько переполнено, — призналась Йолта, — что трудно говорить.

— Откуда тебе известно мое имя? — склонила голову набок Диодора.

Йолта улыбнулась.

— Когда-то я знала тебя под другим именем: Хая. Это значит «жизнь».

— Извини, мне незнакомы ни ты, ни имя Хая.

— Это долгая и сложная история. Позволь мне ее рассказать. Больше я ни о чем не прошу. — Какое-то время мы сидели в молчании, потом Йолта продолжила: — Я преодолела огромное расстояние, чтобы признаться тебе: я твоя мать.

Диодора прижала ладонь к ложбинке меж грудей, и это порывистое движение наполнило меня невыносимой нежностью. К Диодоре и Йолте, к годам, украденным у них, ко мне самой и Сусанне. Моей утраченной дочери.

— А это Ана, твоя двоюродная сестра, — продолжала Йолта.

Я почувствовала ком в горле, улыбнулась и тем же жестом коснулась груди.

Диодора сидела совершенно неподвижно. Ее лицо обратилось в пепел сожженного нами в печи алфавита: по нему невозможно было прочесть ее мысли. Не представляю, что я чувствовала бы на ее месте. Если бы она обрушила на нас свой гнев и горе или отнеслась с недоверием, я бы не стала ее винить. Лучше так, чем это странное, непроницаемое спокойствие.

Йолта продолжила свое повествование, ничего не утаив от Диодоры. Она изложила подробности смерти Рувима и последовавших за этим событий: обвинения в убийстве и восьмилетнего изгнания к терапевтам.

— Совет старейшин постановил, — сказала она, — что, если я по какой-либо причине оставлю поселение терапевтов, меня приговорят к ста ударам палкой, изувечат и сошлют в Нубию.

Об этом я слышала впервые. Где находится эта Нубия? И как изувечат тетю? Я придвинулась поближе.

Когда Йолта закончила свою историю, Диодора спросила:

— Если все это правда и я твоя дочь, то где тогда была я? — Она говорила очень тихо, но лицо у нее пылало.

Йолта потянулась к ее руке, но Диодора резко отстранилась.

— Дитя, тебе не было и двух лет, когда меня сослали, — объяснила тетя. — Харан поклялся взять тебя в свой дом и вырастить. Я писала ему, спрашивала о тебе, но он ни разу не ответил.

Диодора нахмурилась и устремила взгляд к вершине колонны, увенчанной изваянием женской головы. Немного погодя она задала следующий вопрос:

— Если тебя изгнали к терапевтам, когда мне было два, и ты провела там восемь лет… значит, мне было десять, когда ты ушла от них. Почему ты не вернулась за мной? — Диодора беспокойно перебирала пальцами, словно что-то подсчитывая. — Где ты была последние шестнадцать лет?

Йолта замешкалась, пытаясь подобрать слова, и я ответила вместо нее:

— Она была в Галилее, со мной. Все не так просто: Йолта не обрела свободу, когда тебе исполнилось десять. Ее снова изгнали, на этот раз к брату в Сепфорис. Она надеялась увезти тебя с собой, но…

— Харан сообщил, что отдал тебя в приемную семью и не откроет твое местонахождение, — докончила Йолта. — Тогда я уехала, поскольку в то время считала, что у меня нет выбора. Я убедила себя, что у тебя есть новая любящая семья. О том, что Харан продал тебя жрецу, я и понятия не имела до тех пор, пока год назад не вернулась в Египет, чтобы найти тебя.

Диодора яростно затрясла головой:

— Мне говорили, что моим отцом был Хойак, пастух из деревни где-то на юге, и что он продал меня из-за бедности.

Йолта накрыла рукой руку Диодоры, но та снова ее отдернула.

— Тебя продал Харан. Ана видела купчую. Это он назвался бедным пастухом верблюдов по имени Хойак. Диодора, я не забывала тебя и тосковала каждый день. Я вернулась, чтобы найти тебя, хотя даже сейчас мой брат угрожает дать ход обвинениям в убийстве, выдвинутым против меня, если я буду тебя искать. Прости, что оставила тебя. Прости, что не вернулась раньше.

Диодора уронила голову на колени и заплакала, нам же оставалось только смотреть. Потом Йолта встала и склонилась над ней. Были это слезы печали или радости? Нашлась Хая или потерялась? Я не знала.

— Твой хозяин был добр к тебе? — спросила Йолта Диодору, когда та немного успокоилась.

— Да. Не знаю, любил ли он меня, но он ни разу не поднял на меня ни голос, ни руку. Когда он умер, я скорбела по нему.

Йолта закрыла глаза и чуть слышно вздохнула.

Я не собиралась ничего говорить, но мысли мои устремились к родителям и Сусанне, которую я потеряла, к Иисусу, моей семье в Назарете, к Иуде и Тавифе. Все они были так далеко. Смогу ли я когда-нибудь воссоединиться с ними?

— Будем сестрами, — предложила я. — Мы трое станем семьей.

Свет, проникающий в портик между колоннами, ложился на пол яркими полосами. Диодора покосилась на меня и ничего не сказала. Я поняла, что сболтнула глупость, зашла слишком далеко. В ту же минуту кто-то окликнул:

— Диодо-о-ора!.. Диодо-о-ора…

Она вскочила.

— Я позабыла о своих обязанностях! — Девушка вытерла лицо рукавом туники, и лицо ее посуровело.

— Не знаю, когда смогу тебя увидеть, — сказала Йолта. — Харан завтра возвращается из путешествия, а он запрещает нам покидать дом. Но мы найдем какой-нибудь способ.

— Не думаю, что вам стоит возвращаться, — сказала Диодора и ушла, оставив нас в портике родильного дома.

— Я люблю тебя, доченька! — крикнула Йолта ей вслед.

XVII

На следующий день я сидела в скриптории, слушая, как Лави читает «Илиаду», и никак не могла сосредоточиться. Мысли постоянно возвращались к Диодоре, к тем словам, что были сказаны в портике. Я снова и снова видела, как она уходит от нас.

— Что нам делать? — спросила я у Йолты, когда мы возвращались домой.

— Будем ждать, — ответила она.

Усилием воли я переключилась на Лави, который в этот самый миг запнулся на слове. Я собралась было подсказать, но он поднял ладонь, останавливая меня:

— Я вспомню. — Он думал целую минуту: — Корабль! — вскричал он, радостно улыбаясь.

Он был в приподнятом настроении, хоть и выказывал признаки некоторой нервозности. Рано утром прибыл нарочный с известием, что Лави получил место в библиотеке. Приступать к работе надо было уже в начале следующей недели.

— Я поклялся дочитать историю приключений Ахилла до поступления в библиотеку, — сказал он, опуская кодекс. — Мой греческий еще далек от совершенства.

— Не стоит из-за этого переживать. Ты читаешь вполне сносно. Но все же закончи стих: надо узнать, кто победит — Гектор или Ахилл.

Он распрямился, заметно обрадованный моей похвалой.

— Завтра я пойду к отцу Памфилы просить ее руки.

— Лави, я очень за тебя рада.

Теперь я видела, что друга беспокоили не только успехи в греческом.

— Когда будет свадьба?

— Здесь, в отличие от Галилеи, не приняты долгие помолвки. Как только брачный договор будет составлен и подписан при свидетелях, мы с Памфилой станем мужем и женой. Она дала мне немного собственных денег, и я купил в подарок тестю ушебти[25]. И я не буду просить приданого. Надеюсь, этого окажется достаточно, чтобы завтра же заключить договор.

Я подошла к столу Фаддея и взяла с него стопку папируса, самого дорогого и лучшего во всем Египте.

— Подари ему еще и папирус. Подходящий подарок от служащего великой библиотеки.

Лави замялся.

— Ты уверена? — с сомнением спросил он. — Никто не хватится?

— У Харана папируса больше, чем в Сепфорисе и Иерусалиме, вместе взятых. Пропажи нескольких листков никто не заметит. — С этими словами я вложила папирус ему в руки.

За дверью послышался шорох: там стоял личный слуга Харана.

— Хозяин только что вернулся, — сообщил он, глядя на папирус.

— Он звал меня? — спросила я чуть более надменно, чем следовало.

— Только приказал мне объявить всем о его возвращении.

И вот мы снова в плену.

Ожидание — тяжкое бремя. Приходится сидеть, томиться от неизвестности, задаваться сотней вопросов. Как нам быть: смириться с тем, что Диодора нас отвергла, или предпринять еще одну вылазку в храм Исиды Целительницы? Я пыталась добиться ответа от Йолты, но она упорствовала в своем нежелании торопить события, заявив, что, если достаточно долго следить за горшком, решение само всплывет на поверхность. Прошла неделя, однако мы так никуда и не продвинулись.

И вот однажды, когда солнце уже клонилось к закату, к нам в комнату влетела запыхавшаяся Памфила.

— Вас спрашивают, — объявила она. Я решила, что это долгожданный гонец с письмом от Иуды: «Ана, езжай домой. Иисус просит тебя вернуться», — и сердце у меня затрепетало.

— Она ждет вас обеих в атриуме, — добавила Памфила. Тут я догадалась, кто наша посетительница. Тетя кивнула мне. Она тоже знала.

— Где Харан? — спросила Йолта.

— Он ушел еще до полудня, — ответила Памфила. — И пока не вернулся.

— Проводи гостью к нам, и чтобы никто не знал. Кроме Лави.

— Мой муж тоже еще не вернулся. — Памфила позволила слову «муж» медленно соскользнуть с языка. Надежды Лави оправдались: брачный договор был подписан сразу.

— Только обязательно предупреди его, когда он придет. Попроси спрятаться в саду и подождать. Когда наша приятельница соберется уходить, пусть Лави проводит ее через заднюю дверь.

— Кто она? — спросила Памфила с тревогой на лице.

— Нет времени объяснять, — ответила Йолта и нетерпеливо взмахнула рукой. — Скажешь мужу, что это Хая. Он поймет. А теперь поспеши.

Йолта открыла дверь во двор, впуская в комнату раскаленный воздух с улицы. Я смотрела, как она прихорашивается, разглаживает тунику, глубоко и медленно дыша. Я налила три чаши вина.

Диодора замешкалась на пороге, оглядывая комнату, прежде чем войти. На ней была белая туника, поверх которой она набросила коричневую накидку грубого плетения. Собранные на затылке волосы удерживались двумя серебряными заколками, глаза были подведены зеленым.

— Я не знала, увижу ли тебя еще, — заговорила первой Йолта.

Диодора ступила внутрь, и я быстро захлопнула за ней дверь, на которой изнутри и снаружи был замок, бесполезный для нас, поскольку от него не было ключа. Я напомнила себе, что за все это время Харан еще ни разу не показался в нашей части дома. Вряд ли что-то приведет его сюда сегодня.

Диодора, тоненькая, похожая больше на ребенка, чем на женщину, стояла посреди комнаты. Понимала ли она, насколько это опасно? И все же была здесь и восхитительная ирония: девочка, от которой Харан избавился, старательно заметая следы, находилась в его доме, под его крышей, прямо перед носом хозяина. Возмездие, тайное и неслучайное, настигло дядю. Я едва не рассмеялась. Потом я протянула гостье чашу вина, но она отказалась, а я осушила свою четырьмя глотками.

Йолта опустилась в кресло, я указала Диодоре на скамью, сама же уселась на пол, откуда могла следить за садом и сразу заметить Лави.

— Твоя история меня поразила, — заговорила девушка. — Я не могла выкинуть ее из головы все это время.

— Я тоже, — сказала Йолта. — Прости, что обрушила это известие на тебя столь внезапно. Я привыкла действовать напрямик, поскольку растеряла мягкость много лет назад.

Диодора впервые на моей памяти улыбнулась, и наша комната словно осветилась несмелым рассветным солнцем.

— Сначала я радовалась тому, что ты меня послушалась и больше не приходила в храм Исиды Целительницы, но потом… — Она замолчала.

— Я хотела вернуться, — призналась Йолта, — чтобы хоть издали посмотреть на тебя, но решила уважать твое желание. И счастлива, что ты пришла.

— Я вспомнила твои слова о брате, который держит тебя взаперти. Даже если бы ты решила навестить меня против моей воли, у тебя могло и не найтись такой возможности. Так что я отправилась к тебе сама.

— Ты не боялась, что можешь наткнуться на Харана? — спросила я.

— Да, боялась. Но придумала оправдание. К счастью, оно мне не понадобилось.

— Расскажи нам.

Она сняла с плеча сумку и достала бронзовый браслет с отчеканенной на нем ястребиной головой:

— Я собиралась показать ему браслет и сказать, будто один из его слуг потерял украшение в лечебнице при храме Исиды Целительницы, а меня послали вернуть находку. Я бы попросила Харана позволить мне переговорить с кем-нибудь из слуг.

История была недурна, но в ней имелся изъян, который Харан ни за что бы не пропустил: ему было известно, что Диодора служит в храме Исиды Целительницы. К тому же внешне она была вылитая я.

— И что ты собиралась сказать слуге? — спросила я.

Она еще раз открыла сумку и достала оттуда небольшой остракон[26]:

— Я собиралась умолять передать это Йолте. На нем сообщение для… моей матери.

Она опустила глаза. Слово «мать» повисло в воздухе, такое яркое и сияющее, словно выведенное золотом.

— Ты знаешь грамоту? — удивилась я.

— Хозяин научил меня.

Она протянула остракон Йолте, и та прочла вслух: «Прошу тебя, приходи еще раз. Д.».

Я смотрела на прощальный луч оранжевого заката. Скоро Харан вернется домой, а мы сидим при свете ламп, говорим друг с другом и даже смеемся. Йолта расспрашивала дочь о лечебнице, и Диодора рассказывала о кровотечениях, ритуальном очищении и сонных травах, которые вызывают грезы.

— Мне и еще одной служительнице поручают по пробуждении записывать сны ищущих исцеления. Хозяин научил меня читать и писать, поэтому я и смогла занять эту высокую должность.

Какое-то время она развлекала нас историями о самых нелепых снах, что ей довелось услышать.

— Я отношу записи жрецу, который проникает в их смысл и прописывает лекарство. Не знаю, как он это делает.

— И лекарства помогают? — спросила я недоверчиво.

— Да, почти всегда.

Я уловила какое-то движение в саду и заметила Лави, крадущегося в тени пальм. Перехватив мой взгляд, он поднес указательный палец к губам и скрылся за листвой у открытой двери.

— Ты живешь при храме? — продолжала расспросы Йолта.

— Мне было шестнадцать, когда умер хозяин. С тех пор я переселилась в дом, где обитают другие храмовые служители. Теперь я свободна и даже получаю небольшую плату за свои труды.

Мы все никак не могли насытить свое любопытство, но, хотя Диодора была заметно польщена искренностью нашего интереса, через какое-то время она стала упрашивать Йолту рассказать ей о тех двух годах, что они провели вместе. Мы узнали о том, как она боялась крокодилов, какую колыбельную любила и как однажды опрокинула миску с мукой себе на голову.

— У тебя была маленькая, ярко раскрашенная деревянная куколка, — продолжала Йолта. — Я купила ее на рынке. Ты называла ее Марой.

Диодора выпрямилась, глаза у нее расширились.

— С волосами из льняной кудели и с ониксовыми бусинами на кончиках прядей?

— Да, это Мара.

— Она все еще у меня! Это все, что осталось от моей прежней жизни. Хозяин сказал, что я появилась, сжимая куклу в руках. Но имя я забыла. — Она покачала головой и повторила: — Мара.

Постепенно выведав все, что знала Йолта, и собрав все части воедино, Диодора начала складывать историю своей жизни. Я сидела почти беззвучно и слушала, а они все говорили и говорили, не замечая ничего вокруг себя. Через какое-то время двоюродная сестра обратила внимание, что я все время молчу, и попросила:

— Ана, расскажи о себе.

Несколько мгновений я колебалась, говорить ли о семье в Сепфорисе — об отце, матери, Иуде, — но все же решилась, правда опустив большую часть подробностей. Я описала Иисуса, и душа у меня так заныла, что я поскорее перешла к историям о проделках Далилы в корытце с водой, чтобы хоть немножко забыться.

Настала ночь. Диодора повернулась к Йолте:

— Когда ты открылась мне, я не знала, верить или нет. Ты — и вдруг моя мать… быть такого не может. Но я увидела себя в тебе. Глубоко в душе я знала, кто ты. Слушая твою исповедь, я чувствовала горечь, которая заполняла всю меня, и я сказала себе: однажды она меня бросила, теперь пришел мой черед. Поэтому я ушла. Но ты крикнула мне вслед «доченька», сказала, что любишь. — Она подошла к Йолте и опустилась на колени рядом с ней. — Я не смогу забыть, что ты оставила меня. Я всегда буду об этом помнить, но не хочу лишать себя любви.

Однако мы не успели решить, к добру или к худу были ее слова. Дверь рывком распахнулась, и в комнату вошел Харан. За ним стоял его верный слуга.

XVIII

Мы с Йолтой и Диодорой вскочили со своих мест и тесно прижались друг к другу:

— Ты не постучал. Дело, видимо, срочное? — удивительно сдержанно поинтересовалась Йолта, хотя глаза ее метали молнии.

— Мне сказали, что у вас гостья, — ответил Харан, не сводя глаз с Диодоры. Дядя с любопытством рассматривал ее лицо, до поры не замечая очевидного. — Кто ты такая? — спросил он, пойдя ближе.

Я отчаянно искала хоть какое-нибудь объяснение. Может, сказать, что Диодора — сестра Памфилы, которая заглянула разузнать подробности ее недавней свадьбы? Однако мы так и не узнали, удалось бы нам отвести глаза Харана с помощью подобной лжи, потому что в тот самый момент, когда тетя открыла рот, собираясь что-то сказать, Диодора вытащила браслет с ястребиной головой и сбивчиво изложила свою неубедительную историю:

— Я прислуживаю в храме Исиды. Кто-то из ваших домашних оставил там этот браслет, и меня послали вернуть его.

Харан оглядел чаши с вином и указал на нас с Йолтой:

— А это, видимо, служанки, обронившие браслет?

— Нет-нет. — Диодора пустилась в сбивчивые объяснения: — Я лишь хотела выяснить, кому он мог принадлежать.

Дядя метнул торжествующий взгляд в сторону Йолты и тотчас перевел его на Диодору, гостью. Затем он шагнул к ней и произнес:

— Вижу, Хая, ты воскресла из мертвых.

Все мы, даже сам Харан, застыли на месте, словно нас ослепила необычайно яркая вспышка. В комнате стало очень тихо. Я чувствовала запах нагретого масла в лампе, покалывание в заледеневших от ужаса руках и жар, проникающий в комнату с улицы. Посмотрев в сад, я заметила сгорбившуюся тень Лави.

Первой опомнилась Йолта:

— Ты правда думал, что я не буду искать свою дочь?

— Я думал, что ты достаточно умна и осторожна, чтобы воздержаться, — ответил он. — Теперь я спрошу тебя: ты считала, что я не выполню свое обещание и не передам тебя римлянам?

Йолта ничего не ответила. В глазах у нее пылал яростный огонь.

У меня тоже был вопрос, но я не стала произносить его вслух: «Дядя, а если все узнают, что ты объявил свою племянницу мертвой и продал в рабство?» Такой позор будет дорого стоить Харану и выльется в скандал, публичное осуждение и изгнание, чего он отчаянно боялся. Я решила напомнить ему об этом, но не напрямую, и сказала:

— Пощади мать, которая всего лишь хочет узнать свою дочь. Нам все равно, как Хая попала в храм Исиды Целительницы, оставим это в прошлом. Мы обещаем молчать и хотим только воссоединить мать с дочерью.

— Я не настолько глуп, чтобы доверить трем женщинам хранить тайну, особенно вам.

— Мы не собираемся предавать твои прегрешения огласке, — попыталась я еще раз. — Мы вернемся в Галилею и избавим тебя от своего присутствия.

— Ты снова оставишь меня? — воскликнула Диодора, поворачиваясь к матери.

— Нет, — ответила Йолта, — ты поедешь с нами.

— Но я не хочу в Галилею.

«Ох, Диодора, только не сейчас!» — пронеслось у меня в голове.

Харан улыбнулся.

— Ты умна, Ана, но меня ты не убедишь. — Им двигала не только месть, но и страх перед позором. — К тому же вы никуда не поедете. Из достоверного источника я узнал, что ты совершила кражу.

Кражу? Я не понимала, о чем говорит дядя. Заметив мое замешательство, он пояснил:

— Кража папируса — преступление.

Я посмотрела на слугу, стоявшего в дверях. Йолта резко втянула воздух, а Диодора сжалась от ужаса.

— Обвиняй меня, если хочешь, — бросила тетя, — но только не Ану.

Он ничего ей не ответил и продолжал, обращаясь ко мне:

— Наказание за кражу в городе Александрии по суровости сравнимо с наказанием за убийство. Римляне безжалостны, но я сделаю все, чтобы вас не пороли и не увечили. Пусть вас обеих сошлют в Западную Нубию. Оттуда не возвращаются.

Я словно оглохла. Из всех звуков осталось только биение сердца, которое заполнило всю комнату. Связь с реальностью ускользала. Глупая, опрометчивая, ослепленная самодовольством — решила, что смогу перехитрить дядю, украсть и обмануть без последствий. Лучше бы меня выпороли и изувечили семь раз, чем сослали туда, откуда нет возврата. Чтобы вернуться к Иисусу, я должна быть свободна.

Я посмотрела на тетку. Она молчала, и это было странно: почему она не отвечает? У меня голос тоже куда-то пропал. Все внутри сжалось от страха. Разве такое возможно: избежать темницы в Галилее, чтобы быть обвиненной в преступлении в Египте?

— Я позволю тебе вернуться в храм Исиды Целительницы, — сказал Харан Диодоре, — но только при условии, что ты забудешь все случившееся, забудешь, кто ты и кто я, забудешь дорогу в этот дом и не станешь разыскивать Йолту и Ану. Поклянись, и можешь идти.

Диодора выжидающе посмотрела на Йолту. Та кивнула.

— Клянусь, — произнесла девушка.

— Если ты нарушишь клятву, я узнаю об этом и выдвину обвинения против тебя тоже, — пригрозил дядя. Он счел ее слабой женщиной, которую можно подчинить своей воле. Тогда я еще не знала, прав ли он или нет. — Уходи. Слуга тебя проводит.

— Ступай, — сказала ей Йолта. — Я вернусь за тобой при первой возможности.

Диодора обняла мать и вышла не оглядываясь.

Харан пересек комнату, накрепко закрыл дверь во двор и запер замок ключом, который висел у него на поясе. Когда он повернулся к нам, лицо у него словно бы смягчилось, но не оттого, что он передумал, а лишь от усталости.

— Эту ночь вы проведете здесь, — объявил он. — Утром я передам вас римлянам. Жаль, что все закончилось этим.

Он ушел, заперев за собой дверь в коридор. Было слышно, как с тихим стуком опустилась щеколда, а потом ключ повернулся в замке.

Я бросилась к двери в сад и забарабанила по ней — сначала тихо, потом громче.

— Лави в саду, — сказала я Йолте. — Он прятался там. — Я позвала через прочную дверь: — Лави… Лави?

Нет ответа. Я звала его еще какое-то время, хлопая ладонью по дереву, несмотря на жгучую боль, но в конце концов сдалась. Может, Харан поймал и его? Я подошла к другой двери и потрясла ее, прикидывая, не удастся ли снять створку с петель, но надежды было мало.

Я принялась беспокойно мерить комнату шагами. Разум был в смятении. Окна здесь слишком высокие и узкие, нечего и думать выбраться наружу через них. Звать на помощь тоже бесполезно.

— Нам нужно что-то предпринять. Я не поеду в Нубию.

— Побереги силы, — фыркнула Йолта. — Они тебе понадобятся.

Я опустилась на пол рядом с тетей, прислонилась спиной к ее коленям, посмотрела сначала на одну запертую дверь, а потом на другую и почувствовала приближение отчаяния.

— Римляне действительно накажут нас, полагаясь лишь на слово Харана? — спросила я.

— Видимо, он собирается обратиться в римский суд, — ответила она, обнимая меня за плечи, — не в иудейский. Я не уверена, но, скорее всего, придется представить свидетелей. Старые друзья Рувима с удовольствием подтвердят, что я его отравила. Скажи, кто видел, как ты брала папирус?

— Мерзкий слуга Харана.

— Хм, — фыркнула Йолта с отвращением. — Он будет рад поддержать обвинение против тебя.

— Но мы будем всё отрицать.

— Если нам дадут слово. Надежду терять рано, Ана, но и полагаться на случай тоже нельзя. Харан — римский гражданин и друг римского префекта. Ему принадлежат огромные богатства, и он член совета старейшин, причем один из самых высокопоставленных. Мы же никто: я беглянка, а ты и вовсе иностранка.

Глаза мне словно кололи раскаленной иглой.

— Кроме того, мой брат может подкупить судий, — добавила тетя.

Я опустила голову на колени. Беглянка. Иностранка.

И вдруг: тук-тук.

Мы одновременно уставились на дверь во двор. Звякнул металл. Зубцы ключа отыскали бороздки замка, и в комнату вошли сначала Памфила, а за ней Лави с ключом, на котором болталась бирка.

Я радостно заключила их в объятия.

— Откуда у вас ключ? — спросила я очень тихо.

— У Харана по два ключа от каждой двери, — объяснила Памфила. — Запасные он хранит в мешочке на стене кабинета. Лави смог прочесть надписи на бирках. — Она одарила мужа лучезарной улыбкой.

— Ты слышал угрозы Харана? — спросила я.

— Каждое слово.

Я повернулась к Йолте:

— Куда пойдем?

— Я знаю только одно место, — ответила она. — Мы отправимся к терапевтам. Иудеи чтят их, считая поселение святилищем. Там мы будем в безопасности.

— Они нас примут?

— Я провела там восемь лет. Нам дадут убежище.

Когда Харан запер нас, мир начал раскачиваться из стороны в сторону, словно ладья в море, но теперь все возвращалось к установленному порядку.

— Община находится на берегу Марейского озера, — сказала Йолта. — Пешком туда идти четыре часа или больше. Ночью нам понадобится фонарь.

— Я провожу вас, — предложил Лави.

— Лави, тебе тоже нельзя оставаться в этом доме, — нахмурилась Йолта.

— Он не может уйти, — пробормотала Памфила с таким видом, словно перед ней разверзлась бездна.

— Если останется, ему тоже грозит опасность, — возразила Йолта. — Харан решит, что Лави помог нам бежать.

— Тогда я тоже пойду, — заупрямилась Памфила. — Теперь он мой муж.

— Прошу, Памфила, — дотронулась я до ее руки, — нам необходимо, чтобы ты задержалась в доме. Я все еще жду весточки из Галилеи. Мне больно представить, что она придет, а я об этом не узнаю. Дождись письма и передай его нам. Я знаю, это эгоистичная просьба, но я молю тебя: помоги.

В разговор вступил Лави:

— Мы никому не сообщали о нашем браке из страха, что Харан уволит Памфилу. — Он посмотрел на египтянку, ставшую ему женой всего неделю назад: — Хозяин не станет подозревать тебя в пособничестве.

— Но я не хочу разлучаться с тобой, — запротестовала она.

— Мы оба знаем, что я не могу здесь оставаться, — с нежностью произнес Лави. — При библиотеке есть комнаты для холостых служителей. Я буду жить там, а ты останешься здесь до тех пор, пока не придет письмо из Галилеи. Тогда я подыщу нам дом.

Я не видела Иисуса уже полтора года — целую вечность. Он ходил по Галилее без меня, проповедовал скорое наступление царства Божьего, а я, его жена, была далеко. Я сочувствовала Памфиле, но ее разлука с мужем закончится в мгновение ока, не то что моя.

— Вы не оставляете мне выбора, — сказала она с обидой в голосе.

Лави распахнул дверь во двор и выглянул наружу. Ключ он отдал Памфиле.

— Верни его на место, пока не хватились. Затем открой дверь на улицу. Если кто-нибудь спросит, где мы, скажи, что ничего не знаешь. Веди себя так, будто я тебя бросил. Не скрывай обиду. — Он расцеловал ее в обе щеки и подтолкнул к двери.

Я быстро раскладывала свои пожитки по мешкам. Один из них целиком заполнили свитки, в другой отправились одежда, мой портрет, мешочек с красной нитью и оставшиеся деньги. И вот опять мне придется нести чашу для заклинаний в руках.

XIX

Скепсида, пожилая глава общины терапевтов, взглянула на меня, и я утонула в ее взгляде. Пронзительными карими глазами и белыми всклокоченными со сна волосами она напоминала сову, взгромоздившуюся на скамью. Скепсида была уже в годах. Она сидела сгорбившись и совершенно неподвижно, переводя взгляд с меня на Йолту быстрыми движениями, пока моя тетка объясняла, почему мы оказались на пороге ее небольшого каменного дома, моля об убежище в глухой час ночи.

Во время долгой утомительной дороги из Александрии Йолта многое поведала мне о странных обычаях общины.

— Терапевты разделены на младших и старших, — объясняла она. — Младшими называют не тех, кто моложе годами, как ты могла подумать, а, скорее, вновь примкнувших к сообществу. Я перешла в число старших, прожив с терапевтами семь лет.

— Младшие и старшие равны в правах? — спросила я. Если там существует иерархия, я точно окажусь в самом низу.

— Равны все, но работа распределяется по-разному. У общины есть покровители, в том числе и Харан, так что, полагаю, старшие могли бы нанять слуг, но это против их правил. В обязанности младших входит выращивание овощей и злаков, они готовят и подают еду, ухаживают за животными, строят дома, выполняют любой ручной труд, а кроме того, они занимаются духовным трудом. По утрам я работала в саду, а после полудня возвращалась к своему уединению.

— Значит, старшие совсем не работают?

— Они заслужили право посвятить все свое время духовному труду.

Мы проходили мимо спящих деревень, виноградников, винных прессов, богатых вилл и простых сельских домов. Лави возглавлял наш маленький отряд, неся фонарь и слушая указания Йолты. Мы не заблудились только чудом.

— Каждый сорок девятый день, — продолжала рассказывать тетка, — они проводят особый ритуал, во время которого всю ночь поют, танцуют и принимают участие в общей трапезе. Все это приводит участников в состояние экстаза, которое называют трезвым опьянением.

Да что же это за место?

Добравшись до заросших камышом берегов Марейского озера, мы притихли. Интересно, вспоминался ли Йолте тот день, когда она впервые оказалась здесь, разлученная с дочерью? История повторялась. Я смотрела на отражение луны, которое качалось на поверхности воды в окружении звезд. Из-за известняковой гряды доносился запах моря. В груди у меня теснились страх и восхищение, как в тот день много лет назад, когда я ждала Иисуса в пещере.

Была глубокая ночь, когда дорога вывела нас к необычайно крутому холму. На вершине я разглядела постройки под плоскими крышами.

— Жилища терапевтов малы и просты, — сказала Йолта, проследив за моим взглядом. — Перед каждым есть небольшой двор, внутри — комната для сна и так называемый монастерион — священное место для духовной работы.

Она уже в третий раз упомянула это странное определение.

— Что такое духовная работа? — решилась уточнить я. После десяти лет ежедневных хлопот по дому мне трудно было вообразить, что можно просто сидеть в священном месте.

— Это чтение, письмо, сочинение песен, молитва. Ты сама увидишь.

Перед крошечными домом привратника мы остановились и забрали у Лави наши мешки. Я вытащила из своего пригоршню драхм.

— Вот, возьми, — сказала я. — Когда придет письмо от Иуды, пусть Памфила наймет повозку и приезжает не мешкая.

— Не беспокойся, я обо всем позабочусь, — ответил он и замешкался, не решаясь уйти.

Я нашла его руку:

— Спасибо, Лави. Ты мне как брат.

В темноте его лица не было видно, но я поняла, что Лави улыбается, и потянулась к нему, чтобы обнять.

— Сестра, — отозвался он и попрощался с Йолтой. Нашему другу предстоял неблизкий обратный путь.

На страже стоял один из младших, тощий человек, не желавший сперва открывать ворота. Его работа, объяснил он, заключается в том, чтобы не пускать воров, шарлатанов и всяких бродяг, но стоило лишь Йолте упомянуть, что когда-то она принадлежала к старшим терапевтам, как он немедленно подчинился.

И вот теперь я стояла перед Скепсидой в ее доме, слушала Йолту, которая объясняла причины, толкнувшие меня на кражу папируса, и размышляла о том, суждено ли мне самой испытать то, о чем рассказывала мне тетка. Тем временем она перешла к истории нашего побега из Галилеи, упомянув, что только так я могла избежать темницы. Лицо Скепсиды было непроницаемо. Полагаю, про себя она удивлялась моей способности постоянно попадать в переделки.

— Способности моей племянницы к письму исключительны, — расхваливала меня Йолта, чтобы хоть как-то сгладить неприятное впечатление. — Она гораздо образованнее любого известного мне мужчины.

Скепсида похлопала ладонью по скамейке:

— Йолта, сядь рядом.

Она предлагала это уже и раньше, но Йолта отказалась и продолжала мерить комнату шагами, описывая свою встречу с Диодорой и угрозы Харана.

Теперь же она тяжело вздохнула и опустилась на скамью. В свете лампы тетя выглядела изможденной.

— Ты пришла к нам от отчаяния, — заговорила Скепсида, — но это недостаточная причина, чтобы принять вас. Те, кто живет здесь, делают это из любви к тихой созерцательной жизни. Они приходят учиться и берегут память о Боге живом. Можете ли вы сказать, что явились сюда за тем же?

— Когда меня отправили сюда в прошлый раз, — ответила ей Йолта, — ты приняла меня, чтобы избавить от наказания. Я оставила дочь и горевала. Большую часть своей жизни здесь я провела в попытках уговорить тебя помочь мне сбежать. Самым счастливым для меня стал день, когда ты убедила Харана позволить мне укрыться в Галилее, хотя на это понадобилось время — целых восемь лет!

При этих словах Скепсида усмехнулась.

— Сейчас для меня ничего не изменилось, — продолжала Йолта. — Не буду лгать и говорить, будто меня привели в общину достойные цели, которые ты упомянула.

— А я, пожалуй, могу, — заявила я.

Они с удивлением воззрились на меня. Будь у меня под рукой медное зеркало, я бы увидела такое же удивление и на собственном лице.

— Я пришла в таком же отчаянии, что и тетя, но обладаю всеми качествами, нужными для духовной работы. Я люблю тихую жизнь. И жажду одного: писать, учиться и хранить память о Софии живой.

Скепсида посмотрела на пухлый мешок у меня на плече, откуда торчали концы свитков. Чашу для заклинаний я прижимала к животу. У меня не было времени найти кусок ткани, чтобы завернуть ее, и она успела здорово испачкаться, потому что я ставила ее на землю в зарослях тростника, куда ходила облегчиться.

— Позволь взглянуть на твою чашу, — попросила Скепсида. До того она еще ни разу не обращалась ко мне напрямую.

Я подчинилась. Глава терапевтов поднесла к чаше лампу и прочла мои самые сокровенные мысли, после чего вернула сосуд мне, но прежде обтерла его краем туники.

— Твоя молитва доказывает, что ты говоришь правду. Она посмотрела на Йолту: — Старый друг, ты перечислила все грехи, свои и Аны, и ничего не утаила, а значит, будешь честна и в прочем. Как и прежде, твои помыслы мне известны. Я дам убежище вам обеим и лишь одну вещь попрошу у Аны взамен. — Она повернулась ко мне: — Ты напишешь гимн в честь Софии и споешь его нам на следующем праздновании.

Мне словно приказали забраться на вершину скалы, раскрыть крылья и полететь.

— Но я не умею сочинять гимны! — выпалила я.

— Тогда тебе повезло, ведь ты имеешь возможность научиться. К каждому празднованию кто-нибудь сочиняет новую песню, но в последнее время они стали слишком пресными и однообразными, что печалит меня. Мы будем рады новому автору.

Гимн. В честь Софии. И я должна буду исполнить его. Какой ужас. И какой восторг!

— Кто же меня научит?

— Ты сама. До следующего празднования есть еще сорок шесть дней, времени у тебя достаточно.

Сорок шесть дней. К этому времени меня здесь наверняка не будет.

XX

Первые две недели я жила будто опоенная настоем дурмана: часы уединения, молитв, чтения, письма, антифонного пения, уроки философии — раньше я могла лишь мечтать о таком. Теперь же, с головой окунувшись в эти занятия, я будто вознеслась над суетой. Мне снилось, что я плыву, гонимая ветром; снились лестницы, устремленные в облака. В своем монастерионе я просто сидела и смотрела перед собой невидящим взором, вонзив ногти в ладони, чтобы не утрачивать связи с реальностью. Йолта говорила, что это у меня от потрясения.

Вскоре Скепсида назначила мне послушание в хлеву, что быстро меня исцелило. Курицы, овцы и ослы. Навоз и моча. Рык и случка. Рой насекомых у корыта с водой. Взбитая копытами грязь. В какой-то момент я решила, что все это тоже свято, но оставила кощунственную мысль при себе.

Однажды, когда наступили первые холода, я тащилась вниз по склону с сосудом, чтобы набрать воды для скота в источнике у ворот. Летнее наводнение, время разлива Нила, завершилось. Холодный ветер с моря, расположенного по одну сторону цепи холмов, встречался с воздухом, поднимавшимся от озера, лежащего по другую сторону гряды, образуя небольшой смерч. На мне был потрепанный плащ из козьей шкуры, которым меня снабдили младшие терапевты. Плащ был огромен. Его полы тащились за мной по земле. По моим подсчетам, мы пробыли в общине пять с половиной недель. Я прикинула, какой сейчас месяц в Галилее, и решила, что, должно быть, хешван. Иисус еще не надел свою шерстяную накидку.

Муж постоянно присутствовал в моих мыслях. Просыпаясь, я представляла, как он встает с тюфяка; за завтраком вспоминала, как он неторопливо, особым движением, которого я ни у кого больше не видела, разламывает хлеб. А в те дни, когда Скепсида учила нас различать символы в священных книгах, я видела Иисуса на холме, где, по рассказам Лави, он проповедовал народам.

Спускаясь по дорожке, я миновала здание, где обычно проходило празднование сорок девятого дня. До торжества оставалось восемь суток. Я потратила многие часы, сочиняя песню, но ничего толкового у меня так и не вышло. Пойду и скажу Скепсиде, чтобы оставила надежду, решила я. Это не порадует наставницу, но вряд ли она меня прогонит.

По склону холма были раскиданы тридцать девять каменных хижин. Предполагалось, что члены общины будут жить каждый в своей, но в большинстве домов селились по двое. Мы с Йолтой занимали одну хижину на двоих, спали рядом на камышовых циновках. Скепсида предложила тете войти в число старших, но та отказалась, чтобы не лишать себя возможности работать в саду. Она часами пропадала в нашем крошечном дворе, сидя под одиноким тамариском.

Теперь, когда я снова обрела равновесие, мне нравилось, что не приходится делить монастериум ни с кем другим. У меня были деревянная подставка для письма и пюпитр, на котором можно было развернуть свиток. Скепсида снабдила меня папирусом и чернилами.

Добравшись до источника, я присела и наполнила сосуд водой. Мужские голоса, доносившиеся из сторожки, поначалу не привлекли моего внимания. Сюда часто приходили торговцы: женщины продавали муку, мальчишки — мешочки соли. Но потом я расслышала, как кто-то сказал:

— Беглянки здесь… да, я в этом уверен.

Я поставила сосуд на землю. Натянув потрепанную накидку на голову, я на четвереньках поползла к источнику звука, стараясь подобраться как можно ближе. Младшего терапевта, исполнявшего роль привратника, нигде не было видно. Зато я приметила одного из старших, который разговаривал с двумя мужчинами в коротких туниках и сандалиях, зашнурованных кожаными ремешками до самых колен. На поясе у них висели короткие мечи. Типичная экипировка еврейского ополчения.

— Мои люди встанут дозором на дороге на случай, если они соберутся бежать, — сказал тот, что повыше. — Я сообщу Харану. Если у тебя будут для нас новости, оставляй послания у сторожки.

Я не удивилась, что Харан нашел нас: странно лишь то, что этого не произошло раньше. Однако Йолта и Скепсида были убеждены, что он не посмеет нарушить неприкосновенность терапевтов, послав людей схватить нас.

— Иудеи Александрии ополчатся против него, — говорила Скепсида с уверенностью, которой я не разделяла.

Солдаты ушли, и я прижалась к земле, чтобы рассмотреть предателя, когда он будет проходить мимо меня, поднимаясь вверх по холму. Им оказался тощий сутулый Лукиан с глазами, похожими на изюмины. После Скепсиды он был самым влиятельным членом общины. Когда Лукиан скрылся из виду, я подняла сосуд с водой и бросилась в сад, чтобы предупредить Йолту.

— Этот змей Лукиан и раньше шпионил на Харана, — прошипела она. — Возраст не изменил его к лучшему. Слишком долго он постился и воздерживался.

Два дня спустя Скепсида и Йолта заглянули ко мне в хлев.

Я сгребала свежую траву, чтобы покормить ослов, но тут же отставила грабли. Скепсида не стала терять время на приветствия и сразу же показала мне пергамент.

— Сегодня я получила от Харана. Один из солдат, расставленных на дороге, принес его в сторожку.

— Тебе известно о солдатах? — изумилась я.

— Моя работа заключается в том, чтобы знать о любых происшествиях, которые могут потревожить наше уединение. Я плачу мальчишке, торгующему солью, чтобы он сообщал мне все новости.

— Прочти ей, — сказала Йолта Скепсиде.

Скепсида нахмурилась — она не привыкла, чтобы ей указывали, — однако подчинилась, отодвинула пергамент подальше от глаз, прищурилась и прочла:

— «Я, Харан бен-Филип Левит, верный покровитель терапевтов на протяжении двух десятков лет, пишу Скепсиде, досточтимой главе общины, и прошу ее передать под мое попечение моих сестру и племянницу, ныне находящихся под защитой терапевтов. Передав указанных женщин моим людям, стоящим лагерем неподалеку, терапевты продолжат пользоваться моей щедростью». — Она уронила руку, словно вес пергамента истощил ее силы. — Я отправила ему письмо с отказом. Община потеряет покровительство Харана: об этом он пишет достаточно ясно. Что ж, нас ждет чуть больше постов, вот и все.

— Спасибо, — сказала я, опечаленная тем, что мы с тетей стали причиной лишений.

Она спрятала пергамент под плащ и удалилась. Глядя вслед наставнице, я поняла, что только она и стоит между нами и Хараном.

Теперь я знала, что напишу песню.

XXI

Библиотекой терапевтам служила тесная комната в доме собраний. Она была доверху набита свитками, сваленными грудами на полу, на полках и столах, распиханных по нишам в стенах. Я переступала и обходила пергаменты, чихая от пыли. Скепсида сказала, что среди них могут отыскаться не только тексты, но и записи мелодий, возможно даже греческим нотным письмом. Только вот как их найти? Здесь не было каталога, свитки лежали вперемешку. У меня в хлеву было больше порядка, а на ослах — меньше грязи.

Правда, Скепсида предупредила меня о беспорядке.

— Феано, наш библиотекарь, стар, болезнь обезножила его, — сказала она. — Он уже больше года не был в хранилище, а желающих занять его место нет. Но тебе следует поискать песни: ты много почерпнешь.

Теперь же мне пришло в голову, что наставницей мог двигать и иной мотив: она надеялась, что я стану библиотекарем поневоле.

Я расчистила место на полу, поставила лампу подальше от папирусов и принялась разворачивать свитки один за другим. Среди них были не только священные тексты иудеев с комментариями еврейских мудрецов, но и труды платоников, стоиков и пифагорейцев, а также греческие стихи и комедии Аристофана. Я принялась упорядочивать манускрипты по темам. К вечеру я рассортировала более пятидесяти свитков и сделала для каждого описание, как заведено в Александрийской библиотеке. Затем я подмела пол и разложила по углам эвкалиптовые листья. Я как раз отряхивала руки, к которым прилипли клочки пахучих листьев, и тут случилось чудо, о котором я и не подозревала весь день.

Раздались шаги. Я обернулась к двери: передо мной в лучах солнца стояла Диодора.

— Ты здесь. — Мне хотелось удостоверить вслух событие, в которое я не могла поверить.

— Истинно так, — подтвердила Скепсида, заходя в комнату вслед за Диодорой. Глаза наставницы сияли от удовольствия.

Я обняла сестру и почувствовала слезы у нее на щеках.

— Как ты сюда попала? — спросила я.

Диодора оглянулась на Скепсиду, которая как раз вытаскивала из-под стола скамью, чтобы на нее усесться.

— Я отправила письмо в храм Исиды Целительницы и попросила Диодору прийти, — пояснила наставница.

— У меня не было никаких сведений о вас, пока я не получила ее письмо, — сказала Диодора, держа меня за руку. — Когда вы так и не появились в храме, я поняла: с вами случилась беда. Мне нужно было убедиться самой, что вы живы и благополучны.

— Ты останешься с нами?

— Жрица храма разрешила мне отлучиться на любой срок.

— Поселишься вместе с Аной и Йолтой, — распорядилась Скепсида. — В комнате как раз поместятся три постели. — Заправив за ухо выбившуюся прядь, она внимательно посмотрела на Диодору. — Я вызвала тебя, чтобы вы с матерью побыли вместе, но еще и ради себя. Ради терапевтов, если точнее. Ты нам нужна. Среди членов общины есть старики и больные, и за ними некому ухаживать. Ты постигла искусство врачевания. Если останешься с нами, это принесет нам большую пользу.

— Вы хотите, чтобы я жила с вами? — уточнила Диодора.

— Только если ты жаждешь тихой, созерцательной жизни. Только если стремишься учиться и хранить память о Боге живом. — То же самое она говорила нам с Йолтой.

— Но ваш Бог — Бог иудеев. Мне о нем ничего не известно, я служу Исиде.

— Мы расскажем тебе о нашем Боге, а ты нам — о своих. И тогда вместе мы обретем Бога единого.

Диодора не ответила, но лицо ее просветлело.

— Йолта знает о том, что ты здесь? — спросила я.

— Еще нет. Я только что пришла, и Скепсида попросила позвать тебя с нами.

— Мне хочется, чтобы ты увидела лицо Йолты, когда она узнает, кто пришел, — подтвердила Скепсида. Она скользнула взглядом по аккуратно рассортированным и разложенным в стопки свиткам. — Молюсь о том, чтобы мы вскоре обрели не только лекаря, но и библиотекаря.

Йолта дремала на скамейке во дворе нашей хижины, прислонив голову к стене. Руки ее были скрещены на впалой груди, нижняя губа подрагивали при каждом выдохе. Увидев, что она спит, мы замерли.

— Разбудим ее? — прошептала Диодора.

Скепсида подошла к моей тете и потрясла за плечо:

— Йолта… Йолта, смотри, кто пришел.

— Оставьте меня в покое, — огрызнулась тетка, открывая глаза.

— Как думаешь, Диодора, — усмехнулась Скепсида, — оставим ее в покое?

Йолта вздрогнула и устремила потрясенный взгляд мимо наставницы туда, где стояла Диодора.

— Думаю, нам и правда стоит уйти, — подначила я. — Спи дальше, тетя.

Тут Йолта улыбнулась и сделала Диодоре знак подойти и сесть рядом. Когда они обменялись приветствиями, тетя подозвала и меня. Я села по другую руку от нее. Йолта подняла взгляд на Скепсиду и произнесла:

— Мои доченьки.

XXII

Вместе с Диодорой мы поднимались по извилистой тропинке, убегающей к макушке известнякового утеса, который возвышался над общиной терапевтов. В лучах яркого солнца камни на вершине казались кипенно-белыми, а на пути нам попалось несколько еще не отцветших маков. Меня переполняло чувство бесконечной свободы. И тут же я почувствовала укол совести оттого, что была счастлива вдали от Иисуса.

— У тебя переменилось настроение, — заметила Диодора. Ее учили наблюдать за организмом людей, поэтому мало что могло от нее укрыться.

— Я подумала о муже, — призналась я и рассказал о нашей разлуке и о том, как горько мне быть вдали от Иисуса. Я жду письма с известием, что мы можем вернуться.

Диодора замерла:

— Мы?! Думаешь, Йолта уедет с тобой?

Я уставилась на нее, и мы замолчали. Когда Диодора пришла к нам в дом Харана, слова Йолты об отъезде в Галилею расстроили девушку. Она объявила, что не хочет там жить. Зачем я снова заговорила об этом?

— Йолта не раскрывала мне своих планов. — Это была правда. Я не знала, поедет тетя со мной или предпочтет остаться здесь.

Диодора поблагодарила меня за честный ответ кивком, и мы продолжили путь в чуть подавленном настроении. Она первой вскарабкалась на вершину и широко простерла руки, вбирая в себя красоту открывшегося вида.

— Ана, смотри!

Я торопливо преодолела оставшееся расстояние, и передо мной раскинулось море. Сияющие полосы синего и зеленого цветов, покрытые белой рябью, простирались до самой Греции и берегов Римской империи. Маре нострум[27], так называют его римляне. Как же далеко отсюда до Галилеи.

Мы отыскали защищенное от ветра укрытие и уселись на землю, прижавшись друг к другу.

После прибытия к терапевтам Диодора болтала без умолку, во всех деталях рассказывая нам о своем взрослении при храме Исиды Целительницы и выспрашивая подробности нашей жизни. Наши ночные посиделки оборачивались мучительной зевотой на следующее утро. Но слипающиеся от недосыпания глаза казались нам с сестрой небольшой платой за общение.

Сейчас Диодора заговорила о Феано, который уже не мог поддерживать порядок в библиотеке из-за болезни:

— У него слабое сердце. Скоро оно откажется служить.

Я поддалась журчанию ее голоса, повествующего о симптомах телесных недугов, которые она выслушивала в лечебнице, но вдруг вспомнила, что мне пора приниматься за работу над гимном Софии. До празднования остался всего один день, а я рассиживаюсь на камне, позволяя Диодоре разглагольствовать об изъязвленных стопах.

— Удивительно, — заметила она, — я столько лет провела в храме Исиды Целительницы, но совсем не скучаю по нему.

— А Исида? По ней ты скучаешь?

— Нет. Она всегда со мной. Она повсюду. — Сестра продолжала говорить, но я уже не слушала. Гимн, который предстояло написать, зародился внутри меня. Надо было спешить.

— Нам пора, — сказала я.

Диодора взяла меня за руку.

— В день нашей встречи ты предложила стать сестрами. Давай же станем ими. Ты все еще этого хочешь?

— Сейчас я хочу этого даже больше.

— И я тоже.

Спускаясь по тропинке, я заметила под эвкалиптом, где обычно собирала ароматные листья, человека. Он был одет в белую тунику и поношенный плащ терапевтов. Подойдя поближе, я прикрыла глаза рукой от солнца и узнала Лукиана, тайного шпиона Харана.

— Уже поздно, — заметил он. — Почему вы не заняты учением и молитвами?

— То же самое мы можем спросить у тебя, — парировала я, понимая, что он, скорее всего, караулил нас.

— Я молился под деревом.

— А мы молились на вершине скал, — бросила Диодора.

Я посмотрела на нее с одобрением.

— Скалы — опасное место, там много диких животных, — продолжал упорствовать Лукиан. — Мы все будем огорчены, если с вами что-нибудь случится.

На лице у него было написано такое злорадство, что я отвернулась. Нам явно угрожали, но смысла я пока не понимала.

— Здесь мы в безопасности, — возразила я, пытаясь продолжить путь. В голове у меня огненными буквами горели слова «она повсюду». Мне было некогда говорить с предателем.

Однако он преградил нам путь:

— Если захочется погулять, лучше спуститься с холма к тропе, огибающей озеро. На берегу есть укромные уголки, и вид открывается не хуже морского. Я с радостью вам покажу.

Так вот в чем дело: озеро лежит через дорогу от подножия холма, как раз за пределами общины терапевтов.

— По-моему, озеро прекрасно подойдет для молитвы, заявила я. — Сходим туда в другой раз, сейчас у нас есть дела.

Лукиан улыбнулся, и я улыбнулась в ответ:

— Не вздумай ходить к озеру, — предупредила я Диодору, когда мы немного отошли. — Ты только что познакомилась с Лукианом, Харановым шпионом. Он хочет заманить нас подальше от общины, где солдаты только и ждут возможности арестовать нас. Мальчик, торгующий солью, сообщил, что они останавливают всех путников с запада в поисках старой женщины с опущенным уголком глаза и ее молодой племянницы с непослушными кудрями. Солдаты с легкостью могут принять тебя за меня.

Мои слова явно встревожили ее.

Вернувшись к себе, мы застали Йолту во дворе за чтением кодекса из библиотеки.

— Захочет ли Йолта вернуться в Галилею или остаться в Египте, не так уж важно, — шепнула мне Диодора, глядя на мать. — Вопрос в другом: сможем ли мы вообще выбраться отсюда?

Именно эта мысль терзала и меня.

Я оставила Диодору и Йолту во дворе и, вымыв предварительно руки и лицо, отправилась в монастерион записать гимн, который жег меня изнутри. Я поставила лампу на стол, налила чернил и окунула в них перо.

XXIII

Празднование сорок девятой ночи начиналось на закате следующего дня. Я пришла с опозданием и увидела, что трапезная ярко освещена лампами. Старшие уже расположились на циновках и начали есть. Младшие обносили их блюдами. Диодора наполняла поднос рыбой и яйцами.

— Сестра! — воскликнула она, заметив меня. — Где ты была?

— Заканчивала гимн. — Я показала ей свиток.

— Лукиан спрашивал о тебе. Он уже дважды указывал Скепсиде на твое отсутствие.

Я взяла миску с гранатовыми зернами.

— Приятно, что он по мне соскучился.

— Я наполняла поднос уже четыре раза, — с улыбкой заметила Диодора. — Надеюсь, нам оставят хоть немного угощения.

Хоть Йолта и принадлежала к числу младших, я заметила, что Скепсида разрешила ей возлечь на одной из циновок, предназначенных для старших. Лукиан встал со своего места и подошел к главе общины.

— Йолте следует прислуживать нам, как и прочим младшим, — рявкнул он на всю трапезную.

— Лукиан, гневаться легко, а доброта дается с трудом. Приложи усилие.

— Ей здесь не место, — упорствовал он.

Скепсида махнула рукой:

— Дай мне спокойно поесть.

Я посмотрела на Йолту, которая невозмутимо грызла репу.

Когда трапеза закончилась, члены общины перешли в другой конец зала, разделенного надвое перегородкой высотой по пояс. Женщины уселись на скамьи по левую руку, мужчины расположились справа.

Я заняла место в заднем ряду рядом с Йолтой и Диодорой.

— Устраивайтесь поудобнее, — посоветовала Йолта. — Мы проведем здесь всю ночь.

— Всю ночь? — воскликнула Диодора.

— Да, но скучно не будет, — заверила моя тетя.

Скепсида, которая в этот самый момент оказалась за спиной, услышала ее слова и возразила:

— Мы здесь не ради развлечения, как прекрасно известно Йолте. Это бдение. Мы встретим рассвет, который суть истинный свет Господень.

— И в ожидании рассвета мы будем петь до беспамятства, — добавила Йолта.

— Что ж, это правда, — не стала спорить Скепсида.

Она открыла собрание долгой речью, содержание которой ускользнуло от меня. Я судорожно цеплялась за свиток с гимном. Собственная песня вдруг показалась мне слишком смелой.

Наконец Скепсида назвала мое имя.

— Ана, подойди, исполни свой гимн Софии.

— Я назвала свой гимн «Гром. Совершенный разум», — произнесла я, выступая на середину зала. Кто-то ударил в тимпан, я развернула свиток и запела под аккомпанемент барабанного боя:

Я послана силой…

Не пренебрегай мной, берегись!

Я послана силой…

Не пренебрегай мной, берегись!

Я послана силой…

Не пренебрегай мной, берегись!

Потому что я первая и последняя,

Возносимая и хулимая,

Я блудница и праведница,

Я жена и дева,

Я мать и дочь.

Я остановилась и посмотрела на лица присутствующих, на которых читалось изумление и недоумение. Диодора не отрывала от меня взгляда, подперев подбородок кулаками. По губам Йолты блуждала улыбка. Я словно разом чувствовала всех женщин, которые жили во мне.

Не смотри на меня, в ничтожестве лежащую в навозной куче,

Не отвергай меня, ибо найдешь меня во славе.

Не бойся моей силы.

Зачем презираешь мой страх и проклинаешь мою гордость?

Я та, кто часть всякого страха и всякой безрассудной храбрости.

Я снова остановилась, чтобы перевести дыхание. Слова, которые я пропела, словно кружились у меня над головой. Хотела бы я знать, откуда они пришли. И куда уйдут.

Я, я та, кто безбожна,

И та, чей бог величественен,

Я существующее

И то, чего не существует,

Я то, что сходится, и то, что расходится,

Я длящееся и обрывающееся,

Я то, что слышно всем и не может быть сказано никем…

Я продолжала петь, а когда гимн закончился, медленно вернулась на свое место.

Пока я шла вдоль скамей, одна из женщин поднялась со своего места, ее примеру последовала другая, третья — все по очереди. Я неуверенно посмотрела на Скепсиду.

— Они говорят тебе, что ты дочь Софии, — объяснила наставница. — Они говорят тебе, что она довольна.

Остаток ночи я помню с трудом. Знаю, что мы долго пели — сначала мужчины, потом женщины и наконец все вместе. Гремели систры, отбивали ритм барабаны из козьих шкур. Мы танцевали, изображая переход через Красное море, кружились по ходу солнца и в противоход, до самой зари. Тогда, усталые и почти обезумевшие, мы обратились к востоку и приветствовали свет.

XXIV

Ближе к концу зимы Скепсида как-то раз неожиданно появилась передо мной в монастериуме. В руках у нее были куски кож, папирусы, мерные рейки, иголки, нитки, воск и огромные ножницы.

— Давай-ка превратим твои свитки в кодексы, — сказала наставница. — Переплет — это лучший способ сохранить написанное на века.

Не дожидаясь моего разрешения, которое я, впрочем, была бы счастлива дать, она принялась раскладывать на столе свои орудия. Ножницы были точь-в-точь как те, которыми я стригла Иисуса в тот день, когда сообщила, что жду ребенка.

— С каких свитков хочешь начать? — спросила Скепсида.

Я слышала вопрос, но не могла оторвать взгляда от длинных бронзовых лезвий. От картин, которые они вызывали в памяти, щемило сердце.

— Ана? — позвала наставница.

Тряхнув головой, чтобы избавиться от непрошеных мыслей, я достала свитки с историями о матриархах и положила их на стол:

— Хочу начать с самого начала.

— Смотри внимательно и учись. Я покажу тебе, как сделать твой первый кодекс, но остальные — уже твоя забота.

Она измерила и разметила свитки и кожу для переплета, а потом взялась за ножницы. Я закрыла глаза, и в памяти возник лязг острых лезвий, мягкость волос Иисуса у меня в руках.

— Видишь, ни одно твое слово не пострадало, — сказала Скепсида, закончив разрезать листы. По всей видимости, она ошибочно отнесла мой сосредоточенный вид на счет собственного умения обращаться с ножницами. Я не стала ее разубеждать. Взяв со стола чистый лист папируса, наставница добавила:

— Я вырезала лишнюю страницу, чтобы ты могла написать на ней название. — Она начала скреплять листы, а потом остановилась и спросила: — В чем дело? Что тебя беспокоит, Ана? Харан?

Я замялась. Свои страхи и желания я привыкла открывать только Йолте и Диодоре, но не Скепсиде.

— Весной будет уже два года с тех пор, как я не видела мужа, — наконец призналась я.

— Понимаю, — слегка улыбнулась она.

— Мой брат обещал сообщить, когда я смогу вернуться в Галилею без опаски. В доме Харана у меня осталась подруга, которая доставит письмо, однако Харан может нарушить мои планы.

Мне с трудом верилось, что отряд еврейского ополчения может перекрывать дорогу столько месяцев подряд. Однако солдаты до сих пор были там, разбив постоянный лагерь.

Скепсида толкала и тянула иглу сквозь кожу, помогая себе маленьким железным молотком.

— Мальчик, который торгует солью, донес мне, что солдаты соорудили небольшую каменную хижину, в которой могут спать, а также загон для козы. А еще они наняли местную женщину, чтобы готовила им пищу. Это свидетельствует о том, сколь велико терпение Харана и ненасытна его жажда мести.

Я уже слышала все это от Йолты, но теперь слова, повторенные Скепсидой, окончательно погрузили меня в уныние.

— Не понимаю, почему письмо до сих пор не пришло, — продолжала я. — Но чувствую, что не могу больше медлить с отъездом.

— Ты видишь, как я делаю обратный стежок, чтобы получился двойной узел? — перебила наставница, сосредоточив все внимание на книге.

Больше я не стала ничего говорить.

Когда кодекс был закончен, Скепсида вложила его мне в руки.

— Если ты получишь письмо, я сделаю все возможное, чтобы помочь тебе уехать, — пообещала она. — Но расставание с тобой опечалит меня. Если твое место в Галилее, Ана, так тому и быть. Но знай: когда бы ты ни захотела вернуться, мы будем ждать тебя.

Она ушла, а я опустила взгляд на кодекс, это чудо из чудес.

XXV

А затем наступил день, благоухающий весной. Я только что закончила сшивать последние свитки в кодексы: эта работа занимала меня неделями и была необходима мне как воздух, чему я сама не находила объяснения. В доме никого не было. Я с удовлетворением, переходящим в изумление, оглядела стопку кодексов: возможно, именно они сохранят мой голос.

Йолта ушла в библиотеку, а Диодора отправилась ухаживать за Феано, который находился при смерти. Скепсида уже распорядилась насчет гроба — простого ящика из акации. Чуть раньше, когда я выходила напоить коз, мой слух уловил деловитый перестук молотков, доносившийся из мастерской.

Горя желанием показать Йолте и Диодоре свое собрание кодексов, я торопилась закончить работу до их возвращения. Я набрала свежих чернил и написала название каждого свитка на пустой странице, осторожно дуя на буквы, чтобы они скорее подсохли: «Матриархи», «Повести ужаса», «Фазелис и Ирод Антипа», «Моя жизнь в Назарете», «Плач по Сусанне», «Иисус, возлюбленный мой», «Йолта Александрийская», «История Хаи, потерянной дочери», «О терапевтах», «Гром. Совершенный разум».

Вспомнив Энхедуанну, которая подписывала свои сочинения, я снова открыла кодексы и подписалась: «Ана». Не «Ана, дочь Матфея»; не «Ана, жена Иисуса». Просто Ана.

Был только один кодекс, который я оставила неподписанным: когда я взяла перо, чтобы поставить свое имя рядом с названием «Гром. Совершенный разум», рука отказалась слушаться. Слова в книге принадлежали мне, но в то же время были надиктованы другим голосом. И я закрыла кожаную обложку.

Когда я разложила кодексы в нише, а потом водрузила на них чашу для заклинаний, меня охватил благоговейный трепет. Я отступила назад, любуюсь зрелищем, и в это время в комнату вошла Йолта. Рядом с ней стояла Памфила.

XXVI

Взгляд против воли метнулся к кожаному мешку в руке Памфилы. Египтянка молча протянула его мне. Лицо у нее было безрадостное.

Я неловко возилась с узлом, пытаясь развязать шнурок. Когда мне удалось с ним совладать, я заглянула внутрь и увидела свиток пергамента. Больше всего на свете я мечтала выхватить его и немедленно прочесть, но вместо этого лишь небрежно затянула завязки. Йолта бросила на меня быстрый взгляд, видимо понимая, что я хочу прочесть письмо в одиночестве:

— Три дня назад его принес нарочный, — подала голос Памфила. — При первой же подвернувшейся возможности я наняла повозку, запряженную ослом. Апион думает, что я навещаю родню в Дионисии: я убедила его, что мой отец болен.

— Спасибо, Памфила. Ты исполнила мою просьбу.

— Благодари Лави, — проворчала она. — Это он настоял, чтобы я все эти месяцы оставалась у Харана, дожидаясь твоего письма. Будь на то моя воля, уже давно ноги бы моей там не было. Кажется, мой муж предан тебе куда больше, чем мне.

Я не знала, что на это сказать: возможно, она была права.

— Как дела у Лави? — поинтересовалась я в надежде отвлечь Памфилу.

— Он доволен работой в библиотеке. Начальство осыпает его похвалами. Я забегаю к нему при любой возможности. Теперь он снимает собственное жилище.

Не распечатывая письмо, я продлевала свои мучения, однако была слишком обязана Памфиле, поэтому продолжала терпеливо слушать.

— Ты заметила солдат у сторожки по дороге сюда? — спросила Йолта.

— Да. Их же я видела и в доме Харана. Один из них появляется у нас каждую неделю.

— Ты не знаешь, о чем они говорят? — спросила я.

— Думаешь, я буду подслушивать под дверью? — Она сердито посмотрела на меня.

— О нет, я не хочу, чтобы ты подвергала себя опасности.

— Будь осмотрительна, когда станешь проезжать мимо солдат, — посоветовала Йолта. — Тебе ничего не угрожает, но они проверяют всех, кто едет на восток, надеясь схватить нас с Аной. Тебя обязательно остановят. Если начнут задавать вопросы, говори, что никогда о нас не слышала. Прикинься, будто торгуешь папирусом.

— Торгую папирусом, — передразнила Памфила и вновь устремила на меня обвиняющий взгляд. — Не думала, что мне придется столько лгать ради тебя. Жду не дождусь, когда это закончится, — продолжала она. — Теперь, когда ты получила свое письмо, я хочу только оставить работу у Харана и жить с мужем.

Я крепче стиснула пальцы вокруг письма. «Потерпи, Ана, — уговаривала я себя. — Ты так долго ждала! Что значат еще несколько минут?»

— Что нового у Харана? — спросила Йолта.

— Утром после вашего побега он так раскричался, что вопли разносились по всему дому. Хозяин в ярости обыскал ваши комнаты в поисках любых зацепок, разодрал в клочья постельное белье и перебил все кувшины с водой. И кто, вы думаете, должен был убирать все это?! Я, разумеется. Скрипторию тоже не поздоровилось. Придя туда, я обнаружила пролитые чернила, сломанный стул и груды свитков на полу.

— Харан не заподозрил тебя в пособничестве? — спросила я.

— Он удовольствовался тем, что возложил вину на Лави, но сначала допросил меня и остальных слуг. Даже Фаддея не пощадил. — Она сжала кулаки и передразнила Харана: — «Как им удалось бежать? Неужто они превратились в дым и просочились сквозь щель под запертой дверью?! Может быть, вылетели в окно?! Кто из вас отпер дверь?» Хозяин даже угрожал выпороть нас. Мы спаслись только благодаря вмешательству Апиона.

Я понимала, сколько вынесла бедная женщина, находясь под крышей дяди и разлученная с Лави.

— Прости меня, — сказала я. — Ты была нам храбрым и верным другом. — Я придвинула к Памфиле скамью. — Отдохни. Я скоро вернусь. Йолта принесет тебе питье и еду. Сегодня заночуешь у нас.

Я выбралась со двора и поспешила мимо дома собраний, мастерской, хижин других терапевтов, хлева и сарая для животных. Мне потребовалась вся моя воля, чтобы не броситься бегом, однако, оставив позади эвкалиптовое дерево, я сначала ускорила шаг, а затем взлетела вверх по склону.

На полпути к утесам я опустилась на землю, привалившись спиной к валуну — мне нужна была хоть какая-то опора. Сердце бешено колотилось. Я глубоко вздохнула, развязала мешок и вытащила пергамент.

Дорогая сестра,

надеюсь, ты получила мое предыдущее письмо, в котором я объяснял причины, делающие ваше возвращение небезопасным.

Я в изумлении раскрыла рот: значит, Иуда писал мне и раньше? Почему же я не получила его прошлое письмо?

Угроза твоей жизни в Галилее еще не вполне миновала, хотя уже и не так велика. Антипа теперь полностью поглощен мечтой получить от Рима титул царя иудеев.

На прошлой неделе мы пересекли границы Иудеи, направляясь в Иерусалим, где и останемся на Пасху. Власть Антипы не распространяется на эту землю. Поспеши же присоединиться к нам. Отплывай с Лави в Иоппию, а оттуда иди в Вифанию, где мы все сейчас живем в доме Лазаря, Марии и Марфы.

Близится наступление царства Божьего. Огромные толпы людей по всей Галилее и Иудее приветствуют Иисуса как мессию. Он верит, что время пришло, и хочет, чтобы ты была с ним. Он велел мне убедить тебя, что он в полнейшей безопасности, однако я должен сказать тебе, что это не так. Народ воодушевлен появлением мессии, вокруг много говорят о восстании. Иисус каждый день проповедует в храме. С самого входа в Иерусалим за нами по пятам следуют шпионы. Стоит лишь начаться беспорядкам в храме, и стража арестует его, в этом у меня почти нет сомнений. Иисус продолжает верить, что пришел принести не меч, но мир[28]. Но я зелот в той же мере, в какой и киник. Я знаю лишь одно: нельзя упустить момент. Если так суждено, в праздник Пасхи я сделаю то, что должен, и тогда люди наконец восстанут и сбросят римское ярмо. Я принесу в жертву одного ради блага многих. Я пишу тебе, сидя во дворе дома Лазаря, где твоя подруга Тавифа перебирает струны лиры, наполняя воздух сладчайшей музыкой. Иисус отправился на Масличную гору помолиться. Он тоскует по тебе, Ана, и поручил мне написать, что он любит тебя. Мы ждем.

Твой брат Иуда,

десятого дня месяца шебата

У меня из головы не шли слова Иуды: «В праздник Пасхи я сделаю то, что должен… принесу в жертву одного ради блага многих». Что это значит? О чем брат пытается сказать? У меня участилось дыхание, словно я только что долго бежала. В голове все смешалось. Я перевернула пергамент, надеясь найти ответы на обороте, но там ничего не было.

Затем я еще раз перечитала письмо. Кусочки фраз, обрывки слов — все это кружилось у меня перед глазами: «Он хочет, чтобы ты была с ним… он поручил мне написать, что любит тебя… он тоскует по тебе, Ана».

Как я пережила эти два года без мужа? Я прижала письмо к груди, не в силах расстаться с ним.

Надо посчитать: Иуда написал это послание в начале прошлой зимы, семь недель назад. До Пасхи в Иерусалиме осталось четырнадцать дней. Я сунула пергамент в мешочек и вскочила на ноги. Мне необходимо попасть в Иерусалим, и как можно скорее.

XXVII

Йолта стояла во дворе одна. Я сунула ей письмо, даже не поинтересовавшись, где Памфила. Пока тетя читала, я внимательно следила за ней, поэтому не могла не заметить вспышку удивления, мелькнувшую у нее в глазах ближе к концу.

— Наконец-то ты вернешься к мужу, — сказала она. Я ждала, не добавит ли она чего-нибудь еще, но она лишь заметила: — Нужно найти способ отправиться в путь утром.

Неужто тетю не удивили странные слова Иуды о подходящем моменте, который нельзя упустить? У нее за спиной день клонился к закату. Румяные искры проплывали далеко внизу над озером.

— Что имел в виду мой брат, говоря, что пожертвует одним ради блага многих? — не выдержал я. — Что это значит?

Йолта встала под ветвями тамариска и погрузилась в раздумья. Ее нерешительность встревожила меня.

— По-моему, я уже знаю, о чем идет речь, — тихо сказала я.

На самом деле я поняла это еще до того, как дочитала письмо, — только не могла себе признаться. Мне было сложно представить, что брат зайдет так далеко, но теперь, стоя рядом с Йолтой под деревом, я представляла сироту, сына убитого римлянами отца и проданной в рабство матери, мальчишку, который поклялся отомстить за родителей, и больше не сомневалась: да, он пойдет до конца.

— Иуда, — прошипела Йолта. Краем глаза я заметила зеленую ящерицу, метнувшуюся вверх по каменной стене. — Тебе ли не видеть, что он имеет в виду. Ты знаешь его лучше всех.

— Пожалуйста, скажи. Я не могу.

Мы сели на скамью, и рука тети легла мне на спину.

— Иуда хочет устроить переворот, Ана. Если Иисусу не удастся совершить задуманное мирным путем, Иуда намеревается применить силу. И самый верный способ распалить толпу — заставить римлян казнить их мессию.

— Он передаст Иисуса римлянам, — одними губами выговорила я, чувствуя, что проваливаюсь в бездну. За то время, что мы были в Египте, я накопила тысячу слез, и теперь они полились рекой. Йолта позволила мне зарыться лицом ей в плечо и выплакать все мои страхи, беспомощность и ярость.

Потоп продолжался несколько минут, после чего наступило великое умиротворение.

— Но почему же Иуда поступил так безрассудно, открыв мне свои планы? — спросила я.

— Трудно сказать. Возможно, хотел заранее оправдаться, чувствуя вину.

— Когда дело доходит до римлян, Иуда не чувствует вины.

— А может, ему нужно было набраться смелости, чтобы пойти на такое. Все равно что перебросить мешок, набитый деньгами, через стену, чтобы уж точно перелезть через нее.

Йолта всеми силами старалась помочь мне найти хоть какой-то смысл в безумной идее Иуды, но я сознавала, насколько бесполезны эти попытки.

— Мне никогда его не понять, — сказала я. — К тому же сейчас это не имеет значения. Важно только одно: как мне добраться до Иерусалима.

Я кинула взгляд на дорогу, которая шла прямо за стеной, и на душе у меня опять стало тревожно: как быть с Хараном и его солдатами? В тот же миг во двор вошла Скепсида в сопровождении Диодоры.

— Феано умер, — объявил наставница. — Мы с Диодорой только что обмыли и обрядили его…

— Что-то случилось? — прервала ее Диодора, заметив мои покрасневшие глаза или, возможно, уловив напряжение и тревогу, витающие в воздухе.

Я взяла письмо и прочитала его вслух, а затем постаралась, насколько смогла, объяснить им план Иуды. Диодора, ничего не слышавшая о еврейских мессиях и мятежных зелотах, выглядела совершенно озадаченной.

— Я рада, что ты увидишь мужа, — сказала сестра, заключая меня в объятия, — но мне грустно, что ты покинешь нас. — Она обернулась к матери: — Ты тоже едешь? — спросила она, смиряясь с возможным ответом, но на лице у нее невольно отразился страх.

— Я остаюсь, — сказала Йолта, глядя мимо Диодоры на меня. — Соединившись с дочерью, я не могу снова оставить ее. Я слишком стара для путешествий, а Египет — мой дом. Я всем довольна здесь, среди терапевтов. Мне очень жаль расставаться, Ана, но я не могу пойти с тобой.

Внутри у меня все сжалось, но я постаралась не показать разочарования:

— Понимаю, тетя. Ты приняла верное решение.

По краям двора начали сгущаться тени, и Диодора поспешила в дом за лампой, хотя мне показалось, что не сумерки заставили ее уйти, а лишь стремление не огорчать меня своей радостью, что свидетельствовало о ее душевной чуткости.

Вернулась она с растерянным видом.

— Женщина, которая спит внутри, — это же служанка из дома Харана, которая провожала меня в ваши покои?

— Да, это Памфила, — подтвердила Йолта. — Она доставила письмо от Иуды и устала с дороги. Я напоила ее ромашкой.

Мы уселись вокруг мерцающего огонька лампы, и я задала вопрос, который висел в воздухе:

— Но как я пройду мимо солдат?

На лицах остальных, как и на моем, читалась растерянность.

— Неужели нет другого пути, кроме перекрытого солдатами? — спросила Диодора. — Возможно, есть какая-то тропинка, по которой можно обойти их?

Скепсида покачала головой:

— Мы зажаты утесами со всех сторон. Дорога — наш единственный способ сообщения с миром. Солдаты стоят слишком близко к сторожке. Они не пропустят ни единой души.

— А если попробовать замаскироваться? — не отступала Диодора. — Нарядиться старухой? Накроешь голову, возьмешь костыль.

— Сомневаюсь, что удастся обмануть солдат, — сказала Йолта. — Это слишком рискованно. Однако…

— Что у тебя на уме? — подбодрила я ее. — Нам следует рассмотреть все возможности.

— Памфила уезжает завтра. Повозка, в которой она приехала, достаточно большая. Ты могла бы спрятаться в ней. — Тетя взглянула на Скепсиду и неуверенно пожала плечами. — Попробуем укрыть ее под мешками из-под семян?

— Солдаты не пропускают ни одной телеги с мукой и солью, — возразила Скепсида. — Они обыщут и повозку Памфилы.

Все притихли. Нас накрыла серая пелена безнадежности. Мне не хотелось, чтобы они отступали. Правда, теперь я верила только в Бога присутствия, а не в Бога спасения, но также я верила и в Софию, которая денно и нощно нашептывала мне на ухо слова храбрости и мудрости. Хватило бы только ума услышать их — и теперь я старался делать именно это: слушать.

И сейчас я слышала стук молотка. Слабый, но такой отчетливый, что сперва я решила, будто Памфила проснулась и стучится в дверь. Потом я осознала, что стук существует только у меня в голове, что это лишь воспоминание, и замерла, пораженная. Мне сразу стало ясно, откуда появился этот звук.

Я слышала его утром, когда ходила напоить скот. Это стучал молоток в мастерской, где собирали гроб для Феано.

— Есть только один способ выбраться отсюда, — заявила я. — В гробу Феано.

Все с недоумением уставились на меня.

— Я пробуду в гробу столько, сколько потребуется Памфиле, чтобы отъехать на безопасное расстояние. Я готова на любой риск, лишь бы добраться до Иисуса, но этот способ самый безопасный. Солдатам и в голову не придет открыть гроб.

— Верно, — согласилась Диодора. — Надругательство над телами умерших — серьезное преступление. За вскрытие гробницы могут и казнить.

— А для евреев труп нечист, — добавила я. Лицо Йолты оставалось непроницаемым. Наверное, она сочла мою идею дикой. — Я убеждена, что именно дерзость плана обеспечит ему успех, — продолжала я. — Тетя, ты считаешь иначе?

— По-моему, сбежать в гробу Феано — идея столь же абсурдная, сколь и блестящая, мой маленький гром.

Глаза у меня округлились: никто не называл меня этим именем, кроме Иисуса.

Произнесенное устами Йолты, оно придало мне сил: «Ступай, будь облаком кипящим, и копьем разящим, и ревом оглушающим».

— Теперь, — продолжила она, — давайте подумаем, как нам осуществить этот безумный план.

Мы все повернулись к Скепсиде, которая изучала голубые реки вен на кистях рук. Без помощи главы терапевтов нам было не справиться. Я предлагала забрать гроб Феано, из чего следовало, что для него придется изготовить другой. Более того, если Скепсида согласится на обман, она предаст доверие всей общины.

— Лукиан — вот наша самая большая забота, — сказала она. — Если он заподозрит, что в гробу не Феано, он поделится своими подозрениями с солдатами, и тогда Ане несдобровать. — Она замолчала, погрузившись в размышления. — Феано хотел, чтобы его похоронили здесь, на нашей земле, но я скажу, что, согласно последней воле, его тело должно упокоиться в семейном склепе в Александрии. Это вполне обычно для наших обеспеченных последователей. Конечно, семья Феано небогата, но на глинобитную усыпальницу они бы денег наскребли, не сомневаюсь. Я сообщу всем, что служанка, доставившая письмо, — как ее звали…

— Памфила, — подсказала я, поражаясь, в какие тонкие детали она не поленилась войти. А я-то и думать забыла о Лукиане.

— Так вот, я объясню, что Памфилу прислала семья Феано, чтобы она сопровождала его тело в Александрию. Это должно прекратить все вопросы.

— А также прекратить осаду наших ворот, — добавила Йолта. — Если Аны здесь больше не будет, солдат распустят по домам.

— А как же ты? — спросила Диодора, глядя на Йолту. — Харан все равно будет добиваться, чтобы тебя взяли под стражу.

Скепсида подняла палец. Я знала, что это хороший знак.

— Когда Ана будет далеко, я объявлю перед всей общиной, что она вернулась к своему мужу в Галилею, а Йолта приняла обет оставаться у терапевтов до конца жизни. Лукиану не потребуется много времени, чтобы донести об этом Харану. Думаю, тот и сам будет рад положить всему этому конец.

— Чему мой брат уж точно будет рад, так это тому, что больше не придется раскошеливаться, выплачивая жалованье солдатам из собственных средств. Ему не хочется, чтобы люди сочли, будто он пошел на попятную. Вот единственная причина, по которой он так долго не снимает пост наблюдения.

Очертания, которые приобретал наш только что возникший план, вызывали у меня в равной мере восторг и боязнь, что ничего не получится.

— Что же делать с бедным Феано?

— Это просто. Мы подержим его тело в доме, пока Ана не уедет, — сказала Скепсида. — После этого мы вместе с Гаем, нашим плотником, устроим ему достойные похороны втайне от Лукиана.

Выходило совсем не просто.

— А Гаю можно доверять? — засомневалась Йолта.

— Гаю? Полностью. Когда мы разойдемся, я сегодня же вечером попрошу его начать мастерить второй гроб и просверлить в одном из них два небольших отверстия, чтобы Ана не задохнулась.

Эта подробность заставила меня содрогнуться. Я представила себе тесное, лишенное воздуха пространство и впервые задалась вопросом, выдержу ли такое испытание.

— Членов общины уведомили, что завтра в первом часу мы собираемся вместе помолиться за умершего Феано, — продолжала Скепсида. — Ты должна быть с нами, Ана.

— Когда же ее положат в гроб? — удивилась встревоженная Диодора. Зрачки у нее расширились, и я решила, что она тоже думает о тесноте и духоте деревянной коробки.

— После молитвы, Ана, ты проберешься в мастерскую, и Гай закроет крышку гроба. Четыре коротких гвоздя, не более. Я велю ему положить одно шило в повозку, а еще одно — в гроб, чтобы ты могла открыть крышку изнутри. Потом они с помощником погрузят гроб в повозку. Я же тем временем отвлеку Лукиана.

Йолта протянула ко мне свои покрытые узлами вен руки, и я взяла их.

— Я пойду с тобой в мастерскую и прослежу, чтобы все было исполнено в точности, — сказала тетя.

— И я, — повторила за ней Диодора. — Мы не хотим подвергать тебя опасности, сестра.

Из дома донесся шум. Потом послышались шаги.

— Йолта? Ана? — позвала Памфила.

— Истинно говорю вам, — улыбнулась я, — больше всего я боюсь того, что Памфила откажется открывать крышку!

Йолта рассмеялась. Она была единственной, кто понял мою неловкую шутку.

XXVIII

Поначалу Памфила с видимой охотой согласилась с нашим безукоризненным планом, но когда я сообщила ей, что Лави поедет со мной в Иудею, она упрямо выпятила нижнюю губу и скрестила руки на груди:

— Тогда я отказываюсь.

Йолта, Скепсида и Диодора, стоявшие позади меня, дружно охнули. Последние полчаса они втроем изображали небольшой хор из греческой трагедии, то увещевая, то поддакивая в нужных местах, в то время как я пыталась убедить Памфилу присоединиться к нашему заговору. Мы столпились в монастерионе, где было не продохнуть от густого чада масляных ламп. Йолта распахнула дверь во двор, но в крошечной комнате по-прежнему было душно. Струйка пота сбежала по ложбинке у меня между грудей.

— Пожалуйста, Памфила! — взмолилась я. — Возможно, от твоего ответа зависит жизнь моего мужа. Я должна добраться до Иерусалима и остановить брата.

— Да, ты уже говорила.

«Она наслаждается этим, — думала я, — властью, которой обладает».

— Путешествовать одной слишком опасно. — Слова давались мне тяжело, будто я ворочала языком камни. — Без Лави я не могу ехать!

— Тогда тебе придется найти кого-нибудь другого, — упорствовала она.

— Но больше некого.

— Решайте быстрее, — вмешалась Скепсида. — Если ты хочешь выбраться отсюда в гробу, надо тотчас же предупредить Гая. А Памфила заночует у меня. Если служанка семьи Феано останется у вас, это может вызвать ненужные толки.

Ох, я была бы только рада не видеть ее.

— Ты, возможно, беспокоишься, что Лави не вернется в Александрию, — попробовала я зайти с другой стороны. — Уверяю, у меня хватит денег на обратную дорогу. Если хочешь, я покажу.

— Не хочу я смотреть на твои деньги. Я не сомневаюсь, что ты отошлешь его обратно.

— Тогда в чем дело? — спросила Диодора.

Глаза Памфилы сузились.

— Из-за тебя я уже пять месяцев живу вдали от мужа. С меня довольно.

Я не знала, как ответить. Памфила тосковала по мужу. Могла ли я винить ее? Я беспомощно посмотрела на Йолту, которая подошла к египтянке, чтобы в последний раз попытаться смягчить ее. Помню, я подумала тогда: мы на распутье. Я чувствовала, еще не зная, правда ли это или нет, что сейчас решается моя судьба: она или понесется вскачь в одну сторону, или поплетется в другую.

— Известно ли тебе, что Ана уже два года живет отдельно от мужа? — Голос Йолты звучал удивительно мягко.

Лицо Памфилы смягчилось.

— Прости меня за все те месяцы, что ты провела в разлуке с Лави, — сказала я ей. — Мне известно, как тяжко просыпаться одной, печалясь, что мужа нет рядом. — Одни лишь эти слова оживили в памяти образ Иисуса, ускользающий, словно потерянный сон.

— Если Лави уедет, сколько времени его не будет?

Проблеск надежды.

— Недели три, наверное. Больше не потребуется.

— А что станет с его должностью в библиотеке? Его возьмут обратно?

— Я состою в переписке с одним ученым, — подала голос Скепсида, нетерпеливо барабанившая пальцами по столу, — и позабочусь, чтобы твоему мужу выхлопотали отпуск.

Памфила уронила руки, сдаваясь.

— Пусть будет по-твоему, — сказала она.

В ту ночь я не смогла бы уснуть даже с ромашковым настоем Йолты. Мысли безостановочно кружились в голове. Была глубокая ночь, однако я поднялась со своей циновки и прокралась мимо мирно дремавших Диодоры и Йолты.

Стоя в темноте монастериона, я чувствовала, что моему пребыванию здесь приходит конец. На столе лежала большая сумка из шерсти, набитая до отказа. Накануне Диодора и Йолта молча наблюдали за тем, как я укладываю вещи. Я убрала в сумку мешочек с красной нитью, письмо Иуды, свой портрет на куске липового дерева, деньги, две туники, плащ и нижние рубашки. Новое красное с черным платье, купленное в Александрии, я оставила Диодоре: мне оно больше не понадобится.

Мне было невыносимо смотреть на нишу, где мои десять кодексов образовывали красивую стопку, увенчанную чашей для заклинаний. Взять их с собой не представлялось возможным. Конечно, можно было попытаться запихнуть пять или шесть кодексов во вторую сумку, но что-то внутри меня противилось этому: пусть остаются все вместе. Мне хотелось, чтобы они хранились здесь, у терапевтов, где их смогут прочесть, сберечь и оценить. Я обошла священное место, прощаясь со всеми вещами.

— Я постерегу твое слово, пока ты не вернешься, — послышался с порога голос Йолты.

— Вряд ли я вернусь, тетя, — ответила я, поворачиваясь к ней. — Ты и сама знаешь.

Она кивнула, не задавая вопросов.

— После моего отъезда отнеси эти сочинения в библиотеку к другим рукописям, — попросила я. — Теперь я готова к тому, чтобы их прочли люди.

Она подошла ко мне и встала рядом.

— Помнишь тот день в Сепфорисе, когда ты открыла кедровый сундук и впервые показала мне свои записи?

— Никогда не забуду его, — сказала я.

— С тобой надо было считаться. Четырнадцатилетняя мятежница, полная мечтаний. Ты была самым упрямым, решительным и честолюбивым ребенком из всех, кого я знала. Но когда я увидела, что спрятано в твоем кедровом сундуке, я поняла. — Она улыбнулась.

— Что поняла?

— Что в тебе есть еще и величие. Я увидела, что ты рождена с щедрым даром, какой редко приходит в мир. Тебе это тоже было известно, потому что ты написала об этом в своей чаше. Но ведь в каждом из нас есть величие, не так ли, Ана?

— О чем ты говоришь, тетя?

— О том, что делает тебя особенной, — о твоем духе, который бунтует и никогда не сдается. Не величие в тебе самое главное, нет, но страсть, с которой ты являешь его миру.

Я смотрела на нее и не могла вымолвить ни слова. Потом я преклонила колени. Не знаю, почему мне вздумалось так поступить. Слова Йолты привели меня в смятение.

Она положила руку мне на голову:

— Мое же собственные величие состоит в том, чтобы благословить твое.

XXIX

Гроб стоял на полу посреди мастерской, благоухая свежим деревом. Йолта, Диодора и я сгрудились возле него и мрачно уставились в пустое внутреннее пространство.

— Представь, что это вовсе не гроб, — посоветовала Диодора.

— Не мешкайте, — поторопил нас Гай. — Молитвы прочитаны, теперь все выстроятся вдоль тропы, желая проводить повозку с телом Феано до сторожки. Мы не можем рисковать, допустив, чтобы кто-то начал шататься поблизости и обнаружил тебя. — Он сжал мне локоть, когда я шагнула в гроб. Прежде чем улечься, я немного постояла, не в силах выкинуть из головы истинное предназначение этого деревянного ящика. Гроб есть гроб. Я приказала себе вообще не думать.

Диодора наклонилась и поцеловала меня в щеку. Потом Йолта. Когда тетя нависла надо мной, я долго всматривалась в ее лицо, запоминая каждую черту. Гай поместил сумку у меня в ногах, а шило вложил мне в руку, наказав:

— Не урони его.

Я улеглась на спину и посмотрела вверх. В мастерской было очень светло. Потом опустилась крышка, и наступила темнота.

Пока Гай вбивал в крышку четыре гвоздя, гроб ходил ходуном, отчего затылок у меня подпрыгивал и бился о дно. В наступившей тишине я заметила два тонких луча света. Они напоминали паутинку под солнцем, унизанную каплями росы. Я повернула голову и нашла источник света: крошечные дырочки, просверленные с каждой стороны. Отверстия для дыхания.

Гроб рывком подняли. От неожиданности я тихонько вскрикнула.

— Тебе придется вести себя потише, — сказал Гай. Его голос звучал словно издалека.

Когда меня вынесли наружу, я приготовилась к очередному толчку, но гроб плавно скользнул в повозку. Я даже не почувствовала, когда туда забралась Памфила, — возможно, она уже сидела там. Зато я слышала рев осла и могла точно сказать, что мы начали спускаться с холма, поскольку повозка накренилась.

Я закрыла глаза, чтобы не видеть крышку гроба, которая находилась на расстоянии ладони от моего лица. Вместо этого я стала прислушиваться к грохотанию колес и приглушенному пению, которое сопровождало нас. «Не думай, ни о чем не думай, — уговаривала я себя. — Скоро все закончится».

Когда мы резко свернули на север, пение стихло, и я поняла, что мы миновали сторожку и выехали на дорогу. Мгновение спустя один из солдат крикнул: «Стой!» — и колеса перестали греметь. Сердце у меня колотилось так сильно, что я боялась, как бы оно не вырвалось наружу через отверстия в гробу. От страха я едва дышала.

— Нам сказали, что в общине терапевтов умер человек, — обратился один из солдат к Памфиле. — Куда ты его везешь?

Я с трудом разобрала ее слова: «К семье в Александрию».

У меня отлегло от сердца. Сейчас они махнут нам, пропуская, и мы продолжим путь. Но повозка не двинулись с места. Голоса солдат приближались. По всей видимости, они направлялись к задку повозки. С каждой секундой мне становилось все страшнее. Я широко распахнула глаза, и взгляд уперся в крышку гроба. Тогда я глубоко вздохнула и снова зажмурилась. «Не двигайся. Не думай».

Мы стояли бесконечно долго по причинам, которые я не могла вообразить. Потом один из солдат крикнул остальным:

— Все в порядке. Здесь только гроб.

Внезапно повозка накренилась вперед.

Мы потащились дальше, подпрыгивая на ухабах гораздо дольше нужного. Памфиле было велено остановиться, как только солдаты скроются из виду, желательно на пустынном участке дороги, и освободить меня. Внутри становилось жарко. Я сжала в руке шило и постучала в стенку гроба.

Мы с Лави отплыли в Иудею на пятый день нисана.

ИЕРУСАЛИМ. ВИФАНИЯ

30 г. н. э

I

Первое, что мы с Лави увидели, подъезжая к Иерусалиму, были склоны Хевронской долины, освещенные тысячами огоньков: паломники жгли костры. По ночному небу плыли колечки полупрозрачного дыма, густого от запаха жареной баранины. Было тринадцатое число месяца нисана. Пасха.

Я надеялась добраться до дома Лазаря, Марии и Марфы до наступления ночи, чтобы успеть сесть за праздничную трапезу вместе с Иисусом. Что ж, наверное, всё уже съели. Я вздохнула.

Всю дорогу нас с Лави преследовали досадные неудачи. Сначала на море опустился штиль, что задержало прибытие нашего корабля. Потом, когда мы отправились пешком из Иоппии, из-за наплыва людей, скупивших всю пищу, нам приходилось постоянно сворачивать в отдаленные деревни, чтобы найти хоть кусочек хлеба и сыр.

В Лидде нам помешали римские солдаты, которые несколько часов не давали людям пройти, пытаясь хоть как-то урегулировать движение по забитой народом дороге в Иерусалим. Все это время я мысленно репетировала, с какими словами обращусь к Иуде, и уговаривала себя, что он прислушается ко мне. Все же я была его младшей сестрой, и он любил меня. Иуда пытался спасти меня от Нафанаила. Передал мое послание Фазелис, хоть и против воли. Он выслушает меня и отринет безумие, которое толкает его предать Иисуса.

Увидев освещенный кострами холм, я едва не задохнулась от нетерпения.

— Тебе нужно отдохнуть? — спросил Лави. — Мы идем с самого рассвета.

— От мужа и брата меня отделяет лишь эта долина, — сказала я. — Отдохну, как только увижу их.

Последний отрезок пути до Вифании мы прошли молча. Не будь я так измотана, я бы, наверное, пустилась бегом.

— Лампы во дворе еще горят, — сказал Лави, когда мы подошли к дому друзей Иисуса, которые стали друзьями и мне. Мой провожатый начал барабанить в ворота, крича, что пришла Ана, жена Иисуса.

Я ожидала увидеть мужа, спешащего впустить нас, но вместо него показался Лазарь. Он выглядел куда лучше, чем в прошлый раз: желтизны поубавилось, щеки порозовели.

— Проходите в дом. — Он поцеловал меня в знак приветствия.

— Где Иисус? — спросила я.

Лазарь пошел во двор, словно не слыша меня.

— Марфа, Мария! — позвал он. — Посмотрите, кто здесь.

Сестры выбежали из дома, распахивая объятия. Они казались ниже ростом, лица стали еще круглее. Лави был встречен с той же теплотой, с какой здесь когда-то приветствовали Тавифу. Я огляделась по сторонам, но ее тоже нигде не было видно. У внешней стены были сложены в стопку тюфяки, накрытые поношенным плащом из льняной ткани.

— Вы с Лави наверняка проголодались, — сказала Марфа. — Пойду принесу остатки пасхального ужина.

Когда она поспешила прочь, я взяла плащ. Ткань была неровная, грубая — такой она вышла из моих рук. Я поднесла плащ к лицу и уловила знакомый запах.

— Плащ Иисуса, — сказала я Марии.

— Да, так и есть, — безмятежно улыбнулась она.

— И вот это тоже. — Лави поднял посох из оливы, который Иисус вырезал, сидя под деревом в Назарете.

Я сжала ладонью гладкую поверхность дерева, отполированную рукой мужа.

— Иисус с учениками уже некоторое время живут у нас, — кивнула Мария на стопку тюфяков. — Они проводят все дни в городе, а вечером возвращаются на ночлег. На прошлой неделе Иисус первым делом спрашивал, не вернулась ли его жена. Видно, ты не выходишь у него из головы. — Она опять улыбнулась мне, а я сильно прикусила губу.

— Где он? — повторила я вопрос.

— Он праздновал Пасху в Иерусалиме с учениками.

— Не с вами?

— Мы предполагали, что они разделят с нами трапезу, но сегодня утром Иисус передумал. Сказал, что вместе с учениками отправится в город. Признаюсь, Марфе это не понравилось. Она столько наготовила, что всем бы хватило вдоволь, а наши гости, поверь мне, едят очень много. — Она делано засмеялась.

— Был ли с ними Иуда?

— Твой брат? Да. Он почти не отходит от Иисуса, разве что…

Я ждала, но Мария молчала.

— Разве что?..

— Да ничего. Просто вчера, когда Иисус вернулся из города вместе с друзьями, Иуды с ними не было. Я слышала, как Иисус спросил о нем у Петра и Иоанна. Было уже довольно поздно, когда Иуда наконец явился, но даже тогда он держался особняком. Ел в одиночестве вон там, в углу. — Она указала рукой в противоположный от нас конец двора. — Я решила, ему нездоровится.

В отличие от Марии, я сомневалась, что странности в поведении Иуды объяснялись недомоганием, но делиться своими подозрениями не стала. Я так крепко сжимала плащ и посох Иисуса во время нашего разговора, что у меня заныли пальцы. Оставив вещи на скамье, я подошла к проему в стене, окружающей дом, и посмотрела на запад, в сторону Иерусалима.

— Разве Иисус не должен уже вернуться?

Мария подошла и встала рядом со мной.

— Он завел обычай каждый вечер молиться на Елеонской горе, но ты права: ему давно пора быть дома.

Ее лицо скрывала тень, но я разглядела нечто большее, чем обычная тревога. Я увидела страх.

— Ана! — Этого голоса я не слышала уже семь лет.

— Тавифа! — крикнула я, бросаясь к подруге, которая уже мчалась ко мне через весь двор.

Она прижалась ко мне, и мы долго стояли обнявшись, молча покачиваясь, словно в танце. Я закрыла глаза и вспомнила другой танец — тот, что танцевали слепые девушки.

— Глазам своим не верю, — улыбнулась Тавифа. — Никогда, слышишь, никогда больше не смей пропадать. — Говорила она медленно, размеренно, словно слова были слишком велики для рта, но каждый слог находился на своем месте.

— Ты говоришь совсем чисто! — воскликнула я.

— Я долго тренировалась. Язык — орудие гибкое. Он может приспособиться.

Я взяла ее руки и поцеловала их.

Появилась Марфа с подносом, а за ней — Лазарь с кувшином вина. Пока мы с Лави мыли руки, Мария велела Тавифе принести лиру и сыграть для нас.

— Такой музыки ты никогда не слышала, — сказала мне Мария.

Мне и правда хотелось послушать игру Тавифы, но позже. Сейчас я желала лишь одного: чтобы мне рассказали о муже, о том, что он говорил и делал. Мне хотелось узнать об угрожающей ему опасности, которую скрывают от меня. Но Тавифа уже побежала за лирой, и я промолчала.

Мария была права в одном: такой музыки мне еще не доводилось слышать. Быстрая, дерзкая, забавная песня рассказывала о женщине, которая отрезала бороду своему мучителю, пока он спал, и тем самым лишила его силы. Тавифа, грациозная, как и раньше, кружилась в танце по двору, перебирая струны, и я подумала, что ей бы понравилось празднование сорок девятого дня у терапевтов, бесконечные песни и пляски.

Когда она закончила, я отложила в сторону кусочек хлеба, который собиралась обмакнуть в чашу с вином, и обняла подругу еще раз. Она тяжело дышала, щеки раскраснелись.

— Только вчера я играла на лире твоему мужу и его ученикам, пока они ужинали. Когда я закончила песню, Иисус сказал мне: «Каждому нужно найти свой способ любить. Ты нашла свой». Он очень-очень добрый, твой муж.

— Он еще и очень проницательный. Ты действительно нашла себя, — улыбнулась я.

«Самая глубокая боль всегда отыщет способ излиться», — подумалось мне.

По глазам подруги я видела, что ей хочется рассказать мне что-то еще.

— Тавифа, — тихо позвала я, — в чем дело?

— Почти все время, что я живу здесь, я зарабатываю ткачеством. Часть денег отдаю Марфе в качестве платы за содержание, а на остальные я купила нард.

Я нахмурилась, недоумевая, зачем ей понадобились такие дорогие духи, но потом вспомнила, как когда-то мы помазали друг друга нардом в знак нашей дружбы:

— Этот запах воскрешает во мне приятные воспоминания, — объяснила она. — И вот вчера, когда Иисус так ласково говорил со мной, я принесла флакон и помазала ему ноги. Мне хотелось отблагодарить его, а кроме нарда у меня ничего нет. — Она оглянулась на остальных, которые поневоле слушали наш разговор, и понизила голос: — Мой поступок разозлил твоего брата. Он отчитал меня, сказав, что мне следовало продать нард, а вырученные деньги раздать бедным.

«Что с тобой сделалось, Иуда?» — мелькнуло у меня в голове.

— И Иисус отругал его за это? — спросила я, зная ответ.

— Он сказал Иуде, чтобы тот оставил меня, и еще сказал, что мой дар прекрасен. Он говорил очень резко, и Иуда в гневе удалился. О, Ана, боюсь, я стала причиной их разрыва.

Я накрыла ее руки своими:

— Нет, причина куда глубже.

Только сейчас я поняла, что между ними всегда лежала пропасть. Она возникла в тот момент, когда разошлись их взгляды на путь установления царства Божьего.

Я попробовала вернуться к еде, но поняла, что аппетит пропал. Тогда я посмотрела на Марию, Лазаря и Марфу и попросила:

— А теперь откройте мне, что вас беспокоит. Я знаю, Иисус в опасности. Иуда писал об этом в своем письме. Расскажите, что вам известно.

Лазарь поерзал на скамье между двумя сестрами и заговорил первым:

— Слава Иисуса, Ана, распространилась очень широко. Люди верят, что он мессия, царь иудейский.

— В Александрию доходили слухи, — кивнула я, втайне радуясь, что не узнала ничего нового. — Меня это тоже обеспокоило. Ирод Антипа всю свою жизнь стремится стать царем Иудеи. Услышав, как царем называют Иисуса, он непременно отомстит.

Тишина. Замешательство. Никто из собравшихся даже не смотрел на меня.

— Так что же? — потребовала я ответа.

Мария толкнула брата локтем:

— Скажи ей все без утайки.

Тавифа положила лиру, но пальцем случайно задела струну, которая издала жалобный звук, напоминающий тихое поскуливание. Я жестом пригласила подругу сесть рядом, и она опустилась на скамью, тесно прижавшись ко мне.

— Антипе уже известно, что народ называет Иисуса царем иудейским, — продолжал Лазарь. — В Иерусалиме все об этом знают, включая римлян. Однако куда большая опасность исходит от прокуратора по имени Пилат, известного своей жестокостью. Он уничтожит любого, кто осмелится нарушить спокойствие.

В ночном воздухе чувствовалась прохлада, и я задрожала, но вовсе не от холода.

— В прошлое воскресенье Иисус въехал в город на осле, — рассказывал Лазарь. — Согласно пророчеству, царь-мессия войдет в Иерусалим, смиренно сидя на осле.

Я знала это пророчество. Мы все его знали. Поступок Иисуса лишил меня дара речи. Значит, мой муж открыто признал свою роль. Но чему тут удивляться? Я подумала об откровении, которое было явлено ему во время крещения, когда он узнал, что настало время действовать, и ушел с Иоанном Крестителем.

— Его сопровождала целая толпа, — журчал голос Лазаря. — Люди восклицали: «Осанна! Благословен грядущий во имя Господне!»[29]

— Мы были там, — добавила Мария. — Народ ликовал, веря, что скоро мы будем избавлены от римлян и наступит царство Божье. Ты бы видела их, Ана. Они срезали пальмовые ветви и разбрасывали их перед Иисусом по всему пути. Мы шли за ним вместе с учениками и сами присоединились к нему.

Будь я там, стала бы я останавливать Иисуса или благословила бы ту яростную силу, которая вела его? Я не могла дать ответ.

Лазарь подошел к стене и, совсем как я недавно, устремил взгляд на город через долину, словно хотел угадать, по какой из узких, извилистых шумных, сплетенных в паутину улиц идет сейчас его старый друг. Мы молча наблюдали за Лазарем. Он стоял спиной к нам, сцепив руки за спиной и яростно потирая пальцы.

— Иисус провозгласил себя мессией, — снова заговорил Лазарь. — Он сделал это, потому что верит: Господь станет действовать через него. Но дело не только в религии. Это политический жест. Вот что меня больше всего беспокоит, Ана. Пилат знает, что приход иудейского мессии означает конец власти Рима, и воспринимает угрозу всерьез.

Все это время Марфа сидела молча, но я заметила, что она выпрямилась и глубоко вздохнула.

— Есть кое-что еще, Ана, — сказала она. — На следующий день после того, как Иисус заявил о себе, въехав в город на осле, твой муж вернулся в Иерусалим и… скажи ей, Мария.

Мария бросила на сестру унылый взгляд.

— Да, он вернулся в город и устроил… беспорядки в храме.

— Это были не просто беспорядки, — подхватила Марфа, — а настоящий бунт.

Мария послала ей еще один недовольный взгляд.

— Что значит — бунт? — допытывалась я.

— В тот раз нас с Иисусом не было, — сказала Мария. — Но ученики говорили, что его рассердили менялы и торговцы жертвенными животными.

— Он перевернул столы менял, рассыпав монеты, и опрокинул скамьи продавцов голубей, — вмешалась Марфа. — Он кричал, что они превратили храм в разбойничье логово. Люди бросились подбирать монеты. Вызвали храмовую стражу.

— Но Иисус ведь не пострадал, правда?

— Нет, — ответила Мария. — Удивительно, но его даже не задержали.

— Да, но Каиафа, первосвященник, теперь настроен против него, — заговорил Лазарь. — Вынужден признать, что Иисус в большой беде.

Тавифа прильнула ко мне. Мы посидели молча несколько минут, а потом я осмелилась спросить:

— Полагаешь, его могут схватить?

— Трудно сказать, — пожал плечами Лазарь. — Настроения в городе меняются быстро. Пилат с Каиафой хотят только одного: избавиться от Иисуса, который запросто может поднять восстание.

— Не могу поверить, что Иисус так поступит, — с сомнением сказала я. — Муж всегда был сторонником сопротивления Риму, но не с оружием в руках. Не то что мой брат.

— Я интересовался его планами, — отвечал Лазарь. — Выходило так, что он намеренно провоцирует народ. Однако вечером Иисус, стоя на том же месте, где я сейчас, велел своим ученикам не браться за меч, что бы ни случилось. Иуда подначивал его, вопрошая, как же он собирается освободить свой народ без битвы и как любовь избавит нас от власти Рима. Конечно, Ана, Иуда твой брат, но он очень разозлился и говорил почти враждебно.

— Иуда — зелот, — ответила я. — Римляне убили его отца, а мать продали в рабство. Он посвятил свою жизнь мести. — Я не переставала удивляться себе: даже сейчас у меня находились оправдания для брата. Он намеревался покончить с властью Рима любой ценой, даже если придется отдать врагам Иисуса, чтобы вызвать возмущение толпы. Разве такое можно простить? В душе у меня закипал гнев. — И что Иисус ответил ему?

— О, он был суров. Сказал: «Ты меня слышал». И Иуда притих.

Мне вдруг остро захотелось вытащить письмо Иуды из дорожного мешка и прочитать друзьям, но тогда они лишь сильнее встревожились бы.

Лазарь положил руку на плечо Марфы и продолжил:

— Сегодня утром, прежде чем Иисус ушел в Иерусалим, я умолял его тихо отпраздновать Пасху и на время затаиться. Он согласился. Если Антипа или римляне захотят схватить его, пусть сначала найдут.

Это будет не трудно, если Иуда поможет им. От этой мысли я тотчас вскочила на ноги:

— А не лучше ли нам найти его первыми?

— Отправиться в Иерусалим? Сейчас? — удивилась Марфа.

— Мария говорила, что он иногда молится в Гефсиманском саду. Может, нам повезет и он будет там?

— Уже почти вторая стража ночи, — запротестовала она.

Все это время Лави стоял, опершись о стену дома, почти невидимый в ее тени. Однако теперь он шагнул вперед:

— Я иду с вами.

— Глупо отправляться в долину в такой час, — возразил Лазарь. — Наверное, Иисус решил заночевать на холме. Он вернется утром.

— Пойдем, ты устала. — Мария взяла меня за руку. — Давай устроим тебя поудобнее. Марфа приготовила тебе свежий тюфяк в комнате Тавифы.

— Хорошо, отправимся на рассвете, — сказала я, благодарно улыбнувшись Лави, а потом позволила увести себя, остановившись лишь раз, чтобы забрать плащ Иисуса. Я собиралась спать, завернувшись в него.

II

Уже давно рассвело, когда я проснулась. Я нащупала на тюфяке рядом с собой плащ Иисуса и набросила его поверх туники.

Проходя мимо спящей Тавифы, я бросила на нее осторожный взгляд, стараясь не разбудить. Потом наскоро умылась над тазом и стала рыться в своих скудных пожитках. Выудив маленький мешочек с красной нитью, я вытащила ее и обвязала вокруг левого запястья. Пришлось потрудиться, прежде чем мне удалось затянуть узел одной рукой.

Лави ждал меня во дворе. Если он и удивился, увидев плащ Иисуса у меня на плечах, то ничего не сказал. Не упомянул он и о раннем часе, вместо этого протянул мне кусок хлеба и ломоть сыра, на которые я набросилась с жадностью.

— Как мы его найдем? — прошептал Лави.

— Начнем с Гефсиманского сада. Возможно, он провел ночь там.

— Ты знаешь, где это?

— У подножия Масличной горы. Вчера вечером Тавифа рассказала мне о тропинке, которая ведет туда из деревни.

Должно быть, вид у меня был встревоженный, потому что Лави испытующе посмотрел на меня и спросил:

— Все хорошо, сестра?

«Сестра». Я подумала об Иуде: как мне теперь быть ему сестрой? Я хотела успокоить Лави, сказать, что не стоит волноваться, но чувствовала, что впереди меня поджидает великая тьма.

— Брат. — Голос у меня слегка дрогнул. Я направилась к воротам.

— Мы найдем его, — сказал Лави.

— Да, мы найдем его.

Пока мы спускались по склону, солнце скрылось в густых облаках. Под оливковыми деревьями просыпались паломники, они были повсюду, и от их движений склон холма словно колыхался. Мы шли молча и очень быстро. В ушах у меня зазвучали слова гимна Софии:

Я послана силой…

Не пренебрегай мной, берегись!

Я та, кто часть всякого страха и всякой безрассудной храбрости.

Добравшись до сада, я стала перебегать от одного дерева к другому, выкрикивая имя Иисуса. Никто не отвечал. Мой муж не вышел из неровной тени, не раскрыл объятий, не сказал: «Ана, ты вернулась».

Мы обшарили все уголки сада.

— Его здесь нет, — вздохнул Лави.

Я замерла, в груди клокотало. Мне так верилось, что я найду его здесь. Всю ночь, блуждая между сном и явью, я видела образы этого сада у подножия Хеврона.

Где же Иисус?

Вдалеке вырисовывались очертания храма, вздымающегося над городской стеной. От него расходилось ослепительное белое сияние. Рядом можно было разглядеть Антониеву башню, где стоял римский гарнизон. Лави проследил за моим взглядом.

— Надо поискать в городе, — сказал он.

Я попыталась представить, где в огромном лабиринте Иерусалима может находиться муж. Во дворах храма? У Вифезды[30]? Но тут слух уловил чей-то стон. Звук был глубоким и гортанным, он шел из-за деревьев позади нас. Я ринулась туда, но Лави преградил мне путь:

— Сначала я. Надо убедиться, что опасности нет.

Он углубился в рощу, скрывшись за выступом скал, я же осталась ждать.

— Ана, скорее! — позвал меня Лави.

Я побежала к нему, и там был Иуда. Он стоял на коленях, сгорбившись и раскачиваясь взад и вперед, то ли воя, то ли рыдая.

— Иуда! Что с тобой? — Я опустилась на колени рядом с братом и положила руку ему на плечо.

Почувствовав мое прикосновение, он смолк, но тут же скороговоркой заговорил, не поднимая глаз:

— Ана… я видел тебя… издалека. Мне не хотелось попадаться тебе на глаза. Не смотри на меня… Я не вынесу.

Внутри меня все оборвалось. Я вскочила.

— Иуда, что ты сделал? — Он не ответил, и я закричала: — Что ты сделал?!

Лави, до того державшийся на почтительном расстоянии, теперь подскочил ко мне. Я не стала ничего ему объяснять. Вместо этого я склонилась к брату, стараясь справиться с яростью, клокочущей в сердце.

— Скажи мне, Иуда. Сейчас же.

Брат поднял голову, и я прочла ответ в его глазах.

— Ты выдал Иисуса римлянам? — Я хотела бросить ему свои обвинения в лицо, ударить ими наотмашь, но смогла лишь еле прошептать их.

Иуда сжал руку в кулак и с силой ударил себя в грудь.

Рядом с ним на земле валялся раскрытый кошель с серебряными монетами. Брат схватил его и швырнул деньги в сторону деревьев. Я задохнулась, глядя, как монеты падают на землю, поблескивая, словно чешуя диковинного существа.

— Я не выдавал его римлянам. — Он перестал рыдать, но теперь ему пришлось обвинять себя. Скорпионий хвост на щеке заходил вверх и вниз. — Прошлой ночью я, его друг и брат, указал на Иисуса храмовой страже, зная, что они передадут его римлянам. Я привел стражу сюда, где, как я знал, должен был находиться Иисус. Я поцеловал его в щеку, чтобы солдаты узнали его. — Он указал вперед: — Там стоял Иисус, когда я его поцеловал. Вон там.

Я посмотрела туда, куда он указал: коричневая глина, маленькие белые камешки, отпечаток сандалий.

— Я хотел дать людям повод для возмущения, — продолжал брат измученным, бесстрастным голосом. — Хотел помочь установить царство Божье. Я решил, что Иисус тоже этого хочет. Я верил: если подстегнуть события, он убедится, что другого способа нет, и будет сопротивляться солдатам, возглавив восстание. А если нет — его смерть воодушевит людей, и они поднимутся сами.

Насилие. Восстание. Смерть. Нелепые, бессмысленные слова.

— И знаешь, что сказал мне Иисус, когда я поцеловал его? Он увидел солдат, идущих за мной с обнаженными мечами, и спросил: «Иуда, ты предашь меня поцелуем?» Ана, ты должна поверить мне: только тогда я понял, как обманулся. Прости. — Он снова согнулся к коленям и застонал.

Он просит прощения? Мне хотелось броситься на брата и содрать с него кожу.

— Ана, пожалуйста! — умолял Иуда. — Я не жду понимания, но прошу тебя о том, чего не могу сам: прости меня.

— Где мой муж? — спросила я. — Куда его увели?

Он закрыл глаза.

— В дом Каиафы. Я последовал за ними. На рассвете Иисуса доставили в западный дворец, резиденцию римского наместника в Иерусалиме.

К прокуратору Пилату. Тому самому, которого Лазарь назвал жестоким. Я поискала глазами солнце, надеясь определить, который час, но небо затянуло серой мглой.

— Иисус все еще там?

— Не знаю, — сказал Иуда. — У меня не хватило духу остаться и выслушать, какая судьба его ждет. Когда я его видел в последний раз, Иисус стоял на крыльце перед дворцом Пилата.

— Дворец… где это?

— В Верхнем городе, рядом с башней Мариамны.

Я сорвалась с места, Лави бросился за мной.

— Ана!.. Ана! — звал меня Иуда.

Я не ответила ему.

III

Мы ворвались в Иерусалим через Золотые ворота, пересекли двор язычников и нырнули в хитросплетение тесных, извилистых улиц, переполненных паломниками. Я посмотрела на запад, надеясь увидеть башню Мариамны. Дым, поднимающийся над алтарем Иерусалимского храма, стелился над городом тонкой низкой пеленой, пропитывая все вокруг тошнотворным запахом сожженной жертвенной плоти. Я почти ничего не видела.

В Верхнем городе было настоящее столпотворение: чтобы пробраться сквозь гущу людей, уходило отчаянно много времени. «Ну же! Дайте пройти! — мысленно умоляла я. — Скорее! Шевелитесь!» Меня не оставляли ужас и смертельная тревога.

— Пришли! — наконец воскликнула я. — А вот и башня!

Одна из башен дворца Ирода маячила в зловонном тумане. Мы свернули за угол, потом еще раз, и оказались посреди неимоверного скопления народа, запрудившего улицу. Люди были повсюду, даже на крышах домов. Я подумала, не собираются ли забить камнями какую-нибудь женщину, и огляделась в поисках скорчившейся несчастной жертвы, обвиненной в прелюбодеянии или воровстве, — этот ужас мне был знаком не понаслышке.

Но никаких вспышек ярости я не увидела. На лицах читались смятение, печаль, вымученная сдержанность. Я не понимала, что происходит, а времени расспрашивать не было. Я протиснулась сквозь толпу, полная решимости добраться до дворца и узнать новости об Иисусе.

Мне почти удалось протолкнуться к улице, когда я услышала перестук лошадиных копыт, а затем скрежет, как будто какой-то тяжелый предмет тащили по камням.

— Дорогу! — рявкнул чей-то голос.

Я огляделась в поисках Лави. Он стоял чуть позади меня.

— Ана, — позвал он. — Ана, остановись!

Но я не могла остановиться, и он это знал.

Еще шаг — и я увидела. Римский центурион на вороном коне. Огненно-красные птичьи перья на шлеме вспыхивают в серой мгле. Четыре пехотинца. Ритмичные взмахи плащей. Острия копий пронзают небо в такт лошадиному шагу. А за ними ковыляет человек в грязной, окровавленной тунике, сгибаясь под тяжестью большого, грубо обтесанного креста. Конец одной перекладины лежит у него на правом плече, конец другой волочится за ним по улице. Несколько долгих, отупляющих мгновений я смотрела, как человек с трудом пытается удержать свою ношу.

Лави схватил меня за руку и развернул к себе.

— Не смотри, — приказал он. Его глаза словно превратились в наконечники копий.

Поднялся ветер. Лави продолжал что-то говорить, но я больше не слышала его. Я вспоминала столбы, которые стояли прямо на невысоком лысом холме недалеко от Иерусалима — холме, который называли Лобным местом. Только вчера мы с Лави видели эти столбы, когда подходили к городу после долгого пути из Иоппии. В сумерках они выглядели маленькой рощей мертвых голых деревьев. Мы знали, что столбы предназначены для крестов, на которых римляне распинают своих жертв, но никто из нас не сказал этого вслух.

Скрежет на улице стал громче. Я снова повернулась к печальной процессии. Солдаты ведут кого-то к Лобному месту. Осужденный сгибается под тяжестью перекладины креста. Я присмотрелась к окровавленному человеку. В форме плеч мне почудилось что-то знакомое. Потом он поднял голову, и из-под темных волос выглянуло лицо. Это был мой муж.

— Иисус, — тихо сказала я, обращаясь к самой себе, или к Лави, или ни к кому.

Лави потянул меня за руку:

— Ана, пощади себя, не смотри.

Я вырвалась, не в силах оторвать глаз от Иисуса. На нем был венок, сплетенный из шипастых прутьев, которыми разжигают костры. А еще его подвергли бичеванию: на руках и ногах не осталось живого места — сплошные рубцы, покрытые засохшей кровью. Вой, зародившийся где-то глубоко внутри, исторгся из меня беззвучно, словно спазм острой боли.

Иисус споткнулся, и хотя до него было никак не менее двадцати локтей, я невольно подалась вперед, чтобы не дать ему упасть. Он тяжело опустился на одно колено и пошатнулся; по земле начала растекаться кровь. Иисус рухнул, и поперечная перекладина с глухим стуком обрушилась ему на спину. Я закричала, и на этот раз мой крик мог бы расколоть камни.

Когда я бросилась к мужу, рука Лави сжала мое запястье.

— Нельзя, — шепнул он. — Если попробуешь помешать, тебя без колебаний убьют.

Я дернулась, пытаясь высвободить руку.

Солдаты кричали на Иисуса, подталкивая его копьями:

— Вставай, еврей! Поднимайся на ноги.

Он попытался, приподнявшись на локте, потом снова упал ничком.

Лави держал меня очень крепко. Запястье у меня горело, но он не ослабил хватку. Наконец центурион спешился и сбросил перекладину со спины Иисуса.

— Оставьте его, — приказал он своим людям. — Он больше не может тащить крест.

Мой взгляд посуровел.

— Отпусти меня сейчас же, или я никогда не прощу тебя.

Лави послушно отпустил мою руку. Я пронеслась мимо солдат, не сводя глаз с центуриона, который расхаживал перед толпой, повернувшись ко мне спиной.

Я опустилась на колени рядом с Иисусом. Я была спокойна, словно другая, едва знакомая Ана заняла мое место. И это пугало. Улица, солдаты, шум, городские стены, люди, вытягивающие шеи, чтобы рассмотреть получше, — все отступило, перестало существовать. Все, кроме Иисуса и меня. Глаза у него были закрыты. Он не двигался. Мне показалась, что он не дышит, и я решила, что он уже мертв. Он никогда не узнает, что я здесь, но одновременно я почувствовала облегчение. Пригвождение к кресту — пытка слишком жестокая, варварская. Я осторожно перевернула его на бок, и с губ Иисуса сорвался вздох.

— Возлюбленный мой, — позвала я, наклоняясь ближе.

— Ана? — Он моргнул и увидел меня.

— Я здесь… Я вернулась. Я с тобой.

Капля крови стекала у него по лбу, собираясь в лужицу в уголке глаза. Я подхватила полу своего плаща — его плаща — и промокнула ее. Взгляд Иисуса задержался на красной нитке у меня на запястье — той, что была в начале и будет в конце.

— Я не оставлю тебя, — сказала я.

— Не бойся, — прошептал он.

Где-то далеко центурион приказал человеку из толпы взять крест. Наше время с Иисусом подходило к концу. Что ему сказать в эти последние минуты: что мир слышал его голос? что он исполнил свое предназначение? что он любил и был любим?

— Твою доброту не забудут, — сказала я ему. — Твоя любовь не пропадет впустую. Ты принес людям царство Божье, как и надеялся: ты установил его в наших сердцах.

Он улыбнулся, и я увидела собственное лицо в золотистых дисках его глаз.

— Мой маленький гром, — сказал он.

Я обхватила ладонями его лицо:

— Как же я люблю тебя!

Уже через секунду центурион рывком поднял меня с земли и отшвырнул в сторону. Я налетела на какого-то человека, который подал мне руку, пытаясь удержать меня от падения, но я все равно упала. Когда появился Лави и помог мне встать, я оглянулась на Иисуса, которого грубо подняли на ноги. Наши глаза на мгновение встретились, а потом мой муж побрел за великаном, который тащил его крест.

Когда процессия снова тронулась в путь, я заметила, что ремешок на одной из моих сандалий порвался при падении. Я разулась. Пойду на казнь мужа босиком, как и он сам.

IV

Я крикнула по-арамейски:

— Я здесь, возлюбленный. Я иду за тобой.

Центурион развернулся в седле и посмотрел на меня, но ничего не сказал.

Большинство зевак поспешили, обогнав нас, к Судным воротам, ведущим на Голгофу. Люди были слишком нетерпеливы, чтобы ждать, пока осужденный медленно, шаг за шагом, пройдет мучительный путь. Я оглянулась и заметила, что рядом с Иисусом остались в основном женщины. Где же его ученики? Где рыбаки? Мужчины? Неужели только в женских сердцах есть место для такой боли?

Внезапно я оказалась посреди группы женщин: две шли справа от меня, две слева. Одна из них взяла меня за руку и крепко сжала. Я вздрогнула, узнав спутницу. Моя свекровь. Ее измученное лицо было мокрым от слез.

— Ана, о Ана, — простонала она.

Рядом с ней склонила голову Мария, сестра Лазаря. В ее глазах читалось сочувствие.

Третья потянулась ко мне и молча обняла. Саломея. Я схватила ее руку и прижала к своей груди. Рядом с Саломеей шла незнакомая женщина с медно-рыжими волосами и полыхающими глазами — я решила, что ей примерно столько же лет, сколько было моей матери, когда я видел ее в последний раз.

Мы шествовали, прижавшись друг к другу. Когда за городскими воротами показалась Голгофа, Иисус остановился, устремив взгляд на пологую вершину.

— Я иду за тобой, возлюбленный мой, я здесь! — крикнула я.

Он наклонился вперед, сопротивляясь порывам ветра.

— Я тоже здесь, сын мой! — Голос Марии дрожал, когда эти слова слетели с ее губ.

— Твоя сестра с тобой! — крикнула Саломея.

— Это Мария из Вифании. Я тоже здесь!

— Иисус, я Мария из Магдалы! крикнула четвертая женщина.

Пока муж взбирался по склону, с трудом передвигая ноги, я ускорила шаг и подобралась поближе.

— В тот день, когда мы собрали кости нашей дочери, вся долина была полна диких лилий. Помнишь? — Я старалась говорить достаточно громко, чтобы он услышал меня, но так, чтобы не привлечь внимания солдат. — Ты велел мне подумать о лилиях, о том, что Господь заботится о них и наверняка позаботится о нас. Подумай о них сейчас, любовь моя. Подумай о лилиях.

Мне хотелось, чтобы его мысли наполнились чем-то прекрасным. Чтобы он вспомнил о нашей дочери, о Сусанне, с которой он скоро воссоединится. Мне хотелось, чтобы он думал о Господе. Обо мне. О лилиях.

Когда мы достигли вершины горы, человек, который нес крест, опустил его на землю у одного из столбов. Иисус, пошатываясь, смотрел на крест. Нам, женщинам, позволили стоять на невысоком холме в двадцати шагах от него. Ближе нас не пустили. Воздух здесь был тяжелый, и я подумала, не потому ли это, что он хранит память обо всех ужасах, которые происходили на этом холме. Я прикрыла нос платком, стараясь делать короткие неглубокие вдохи.

Только бы не отвернуться. Сейчас начнется страшное. Невыносимое. Надо вытерпеть.

Женщины рядом со мной стонали и плакали, я же молчала. Позже, в одиночестве, я завою, повалившись на землю, и начну бить в пустоту кулаками. Но сейчас я сдержала ужас и не сводила с мужа глаз.

Я буду думать только о нем. Я не просто останусь рядом — я отдам ему все свое сердце.

Это будет мой прощальный подарок мужу. Я пройду с ним его путь до конца.

Солдаты содрали с Иисуса тунику и повалили его на землю, прижав его руки коленями к перекладине. Палач мял ладонь Иисуса, нащупывая ложбинку между костями. Солдат ткнул в нее сложенными щепотью пальцами, словно женщина, вынимающая из теста случайно упавшую туда оливу, — тогда я не поняла зачем, — а потом поднял молот и ударил. Гвоздь, разорвав плоть, вошел в дерево. Иисус закричал, и его мать повалилась на колени, но я устояла, повторяя скороговоркой: «София, София, София», когда забивали второй гвоздь.

Перекладину подняли и приладили к столбу. Когда она рывком встала на место, Иисус какое-то мгновение корчился и бил ногами по воздуху. Солдаты соединили его колени вместе, слегка согнув их, а затем с ужасающей аккуратностью поместили правую ступню над левой. Для них обеих хватило единственного гвоздя. Не помню, кричал ли Иисус. Помню недобрый, глухой стук молотка и вопль, который этот звук вызвал у меня в голове. Я закрыла глаза, зная, что отступаюсь от мужа, укрывшись в темноте за сомкнутыми веками. Волны крика бились внутри. Потом послышался смех, далекий и странный. Я заставила себя открыть глаза. Свет ударил в зрачки, причиняя боль. Солдат со смехом прибивал сосновую табличку над головой Иисуса.

— Что там написано? — спросила Мария из Магдалы.

— Иисус из Назарета, царь иудейский, — прочитала я. Надпись была сделана на иврите, арамейском и латыни, чтобы каждый мог посмеяться над ней.

— Если ты царь иудейский, что ж не спасешься? — крикнул кто-то у нас за спиной.

— Он помогал людям… Неужели он не может помочь себе? — воскликнул другой.

Саломея обняла Марию за талию и притянула ее к себе.

— Пусть Господь поскорее освободит его, — сказала она.

«Где же он, Господь», — хотелось мне закричать. Разве не теперь он должен установить свое царство? А народ? Почему люди не восстали, как ожидал Иуда? Вместо этого они лишь насмехались над Иисусом.

— Если ты мессия, сойди с креста и спасись, — раздался голос.

Вскипев, я обернулась, чтобы окоротить наглеца, и увидела брата, одиноко стоящего на краю холма. Он поймал мой взгляд и протянул ко мне руки, словно умоляя о пощаде: «Ана, прости меня». Меня поразил самый его вид, поразили глубина заблуждения Иуды и та жестокость, которой обернулась его жажда справедливости.

Я хотела бы распалиться прежней яростью, но она оставила меня, отступила при виде брата, такого опустошенного, такого потерянного. Меня охватило предчувствие, что я больше никогда не увижу Иуду. Я скрестила руки на груди и кивнула ему. Не в знак прощения. Из жалости.

Когда я снова посмотрела на Иисуса, он попытался выпрямиться, чтобы вздохнуть. Я едва вынесла это зрелище, а потом просто потеряла счет времени. Не знаю, шли минуты или часы. Иисус продолжал шевелиться, с трудом хватая ртом воздух.

Над Масличной горой то и дело раздавались раскаты грома. Саломея и три Марии стояли на коленях в грязи и пели псалмы, а я молчала, наблюдая за Иисусом из темных, скорбных глубин моего сердца. Время от времени его губы начинали шевелиться, но я не могла разобрать слов. Он казался далеким и одиноким. Дважды я пробовала приблизиться к нему, и оба раза солдаты заставляли меня отступить. Один человек тоже попытался, крикнув: «Иисус, учитель мой!» — но и его не подпустили к кресту. Я оглянулась, ища глазами Иуду, но он исчез.

В полдень солдаты, которым наскучило медленное умирание жертвы, покинули свои посты и устроились на корточках в некотором отдалении от креста, чтобы поиграть в кости. Без малейшего колебания я бросилась к мужу. Увидев его вблизи, я была потрясена. Каждый вздох давался ему с трудом, он хрипел. Ноги сводило судорогой. Ручьи пота струились по телу. Он весь горел. Я потянулась к столбу, но тут же отдернула руку, не в силах прикоснуться к орудию пытки.

Потом я глубоко вздохнула и посмотрела на мужа.

— Иисус.

Он повернул голову к плечу, и я почувствовала его взгляд. Мы оба молчали, но позже я убедила себя, что в этот миг незримо присутствовало все наше прошлое, неразличимое за страданием.

Мария тоже подбежала к кресту, а за ней и остальные. Она обхватила ноги сына, словно хотела удержать в руках птенца, выпавшего из гнезда. Я накрыла ее ладони своими, и другие женщины сделали то же. Наши руки превратились в цветок лотоса. Никто из нас не плакал. Мы стояли безмолвные, переполненные горем, и этот цветок был сложен для Иисуса.

Солдаты продолжали бросать кости, не трудясь прогнать нас. Видно, им было уже все равно.

Мы смотрели, как глаза Иисуса подергиваются пеленой, а взгляд становится отстраненным. Я поняла, что пришел миг расставания — нежный, как ладонь на плече.

— Вот и конец всему, — произнес Иисус.

Послышался звук, похожий на взмах крыльев в черных облаках: дух покинул тело. И представилась огромная стая птиц, взмывающих в небо, разлетающихся в разные стороны и повсюду вьющих гнезда.

V

Мы готовили Иисуса к погребению при свете двух масляных ламп. Стоя на коленях на полу пещеры рядом с его телом, я чувствовала странное оцепенение. Неужели это мой муж?

Других женщин в пещере я видела словно бы из укрытия на краешке неба. Мария, мать Иисуса, мыла ему ноги, а остальные оплакивали его. Лица у всех были перепачканы и залиты слезами, голоса отскакивали эхом от стен и разносились по пещере. Кувшин и полотенце ждали, когда я возьму их, присоединюсь к другим женщинам. «Возьми полотенце. Давай же, возьми его». Но я не могла. Я понимала, что если дотронусь до него, если прикоснусь к Иисусу, то вывалюсь из своего укрытия в небе. Смерть мужа станет реальностью. Горе поглотит меня.

Мой взгляд блуждал по грудам костей в глубине пещеры: аккуратные горки черепов, ребер, длинные кости, короткие кости, пальцы рук, ног, бесчисленные мертвецы, причащенные смертью. Вероятно, ни у кого из упокоившихся тут не было средств на оссуарий для своих костей. Так хоронили нищих.

Нам повезло, что у него будет хоть такая гробница. По римскому обычаю, распятого оставляли висеть на кресте в течение нескольких недель, а затем бросали тело в яму, где и заканчивалось разложение. Иисусу была уготована та же мерзостная участь, если бы не щедрость незнакомца.

Он был не старше Иисуса и носил дорогую одежду и шапку, выкрашенную в изысканный синий цвет. Он подошел к нам через несколько мгновений после того, как солдат вонзил копье в бок Иисуса, чтобы удостовериться в его смерти. В приступе тошноты я отшатнулась, в ужасе отворачиваясь от отвратительной сцены, и едва избежала столкновения с каким-то мужчиной. Глаза у него покраснели, веки опухли от слез.

— Здесь неподалеку есть гробница. Если мне удастся убедить центуриона выдать тело Иисуса, мои слуги отвезут его туда.

— Кто вы, господин? — посмотрела я на него.

— Один из последователей Иисуса. Меня зовут Иосиф. Я родом из Аримафеи. Вы, женщины, должно быть, его семья.

— Я его мать, — выступила вперед Мария.

— А я его жена, — сказала я. — Мы благодарны вам за доброту.

Он слегка поклонился и зашагал прочь, вытаскивая из-за пояса кошель с деньгами. Динарий скользнул в ладонь центуриона. Я смотрела, как за ним последовал второй, третий, четвертый. На ладони выросла серебряная колонна.

Иосиф возвратился и протянул нам еще динарий:

— Идите в город и купите все необходимое, чтобы подготовить тело. Но нужно торопиться. Центурион хочет поскорее покончить с этим делом. — Он посмотрел наверх, где сгущались сумерки. — Нужно похоронить Иисуса до заката. Скоро наступит суббота.

Саломея забрала монету, схватила за руку Марию Вифанскую и потащила ее вниз по склону.

— Мы подождем вас здесь. Не мешкайте! — крикнул Иосиф им вслед.

Огонь лампы метался по стенам пещеры. Пятна света легли на кожу Иисуса. Его кожу. Его. Я протянула руку и позволила пальцам дотронуться до внутренней стороны его локтя. Потом смочила полотенце и стерла грязь и кровь с его рук, ладоней, груди и лица, ушей и складок на шее, и каждое движение ранило меня, погружало в бесконечную боль.

Мы натерли его кожу оливковым маслом, а потом помазали миррой. Это было единственное благовоние, которое Саломея смогла раздобыть в городе в столь поздний час, и Мария встревожилась.

— Когда кончится суббота, — сказала она, — мы вернемся к гробнице и как следует умастим тело гвоздикой, алоэ и мятой.

Саломея провела щербатым деревянным гребнем по волосам Иисуса. Пока я наблюдала за его кончиной, ни одна слеза не скатилась у меня по щекам, но теперь я молча плакала, следя за движениями гребня.

Мария Магдалина взялась за края савана и медленно опустила его, но в последний миг, прежде чем лицо мужа скрылось от меня, я наклонилась и поцеловала его в обе щеки.

— Встретимся в долине, называемой бессмертие, — тихо сказала я.

VI

Тем вечером Марфа превратила субботнюю трапезу в тризну, но есть никому не хотелось. Мы сидели на влажных плитках двора, сбившись в кучку под навесом. Над нами сгущалась тьма, моросил дождь, было очень тихо. Никто не говорил об Иисусе с тех пор, как мы покинули гробницу. Мы протиснулись наружу через узкий вход в пещеру, где нас поджидал Лави, и заложили вход камнем. Наши голоса остались внутри. Потом мы медленно пошли в Вифанию, потрясенные, усталые, онемевшие от ужаса. Я по-прежнему была босиком. Сандалии нес Лави.

Я сидела и смотрела на своих близких: Мария и Саломея; Лазарь, Мария и Марфа; Мария Магдалина, Тавифа и Лави. Они смотрели на меня. Их лица были сосредоточенны и пусты.

Иисус мертв.

Я думала о Йолте. И Диодоре. И Скепсиде. Усилием воли я перенеслась к ним, представила их под тамариском рядом с каменной хижиной. Я попыталась разглядеть яркие белые утесы на вершине холма и Марейское озеро, сияющее у подножия, словно небо, упавшее на землю. Мне удалось удержать эти видения на несколько мгновений, но потом их место заняли ужасные воспоминания. Мое сердце было разбито. Как я сложу теперь его осколки? Смогу ли? Этого я не знала.

Когда опустилась ночь, Марфа зажгла три лампы и поставила их перед нами. Лица вдруг засияли, щеки и подбородки порозовели. Дождь наконец прекратился. Вдалеке послышался заунывный крик совы. От этого звука у меня перехватило дыхание, и я поняла, что должна рассказать историю, прокричать ее во тьму.

Я первая нарушила молчание. И рассказала о письме Иуды, которым он вызывал меня домой.

— Он написал мне, что Иисусу угрожает опасность, но теперь я знаю, что большая часть этой опасности исходила от самого Иуды. — Я колебалась, чувствуя смесь отвращения и стыда. — Это мой брат привел храмовую стражу схватить Иисуса.

— Откуда ты знаешь? — воскликнул Лазарь.

— Я встретила его сегодня утром в Гефсиманском саду. Он признался мне.

— Да поразит его Господь! — яростно бросила Марфа.

Никто ей не возразил. Даже я.

Я наблюдала за вытянувшимися, испуганными лицами своих друзей. Они пытались понять. Мария Магдалина покачала головой, и янтарный свет заиграл у нее на волосах. Она подняла ко мне лицо, и я задалась вопросом, известно ли ей, почему я не ходила с мужем по Галилее, как она. Известны ли его последователям обстоятельства моего изгнания? Знают ли они обо мне?

— Иуда не мог предать Иисуса, — сказала Магдалина. — Он любил его. Я была с учениками несколько месяцев. Иуда был предан Иисусу.

Я начала закипать. Да, я не была с Иисусом во время его служения, но я знала своего брата.

— Мне хорошо известно, что Иуда любил Иисуса; он любил его как брата. Но еще больше он ненавидел Рим, — резко ответила я.

Магдалина помрачнела, и мое раздражение улетучилось. Даже тогда я понимала, что грубость моего тона вызвана завистью к ее свободе, которая позволила ей идти за Иисусом, в то время как я была пленницей в доме Харана.

— Не следовало мне набрасываться на тебя, — сказала я ей.

Она улыбнулась, отчего вокруг глаз разбежались морщинки, которые не портят, а лишь украшают женское лицо.

Все замолчали. Свекровь обняла меня за плечи, ее пальцы легли на кровавое пятно на плаще Иисуса. Она сильно постарела за два года моего отсутствия. В волосах прибавилось серебра, округлые прежде щеки обвисли, веки набрякли. Она превращалась в старуху.

Мария погладила меня по руке, желая успокоить, но движение ее пальцев пробудило запахи, скрытые внутри ткани плаща: пот, дым костра, вино, нард. Запахи, такие неожиданные и живые, отозвались горечью, и я осознала, что говорю об Иуде, потому что не смогу вынести разговоров об Иисусе. Я боялась их. Боялась той боли, которой они населяли даже самые обычные вещи. Но столько всего нужно было сказать, понять. Я поерзала и села прямо.

— Я шла во дворец, когда случайно встретила Иисуса с крестом на спине. Мне ничего не известно о суде, об этих ужасных шипах у него на голове. — Я посмотрела на женщин, которые вместе со мной взошли сегодня на Голгофу. — Кто-нибудь из вас был там, когда Иисуса привели к Пилату?

Мария Магдалина подалась ко мне:

— Мы все там были. Когда я пришла, перед дворцом уже собралась большая толпа. Иисус стоял на том крыльце, где римский прокуратор выносит свои приговоры. Пилат допрашивал его, но с моего места слов было не слышно.

— Мы тоже его не слышали, — сказала Саломея. — Иисус почти все время молчал, отказываясь отвечать на вопросы Пилата. Это явно разгневало прокуратора. В конце концов он приказал, чтобы Иисуса отвели к Ироду Антипе.

При упоминании имени Антипы сердце сжалось от страха, а потом запылало гневом. Это он разлучил нас с Иисусом на целых два года.

— Зачем Пилат отослал Иисуса к Антипе? — спросила я.

— Я слышала, — заговорила Мария Магдалина, — как некоторые в толпе шептались, что Пилат предпочел поручить Антипе вынесение приговора на случай народного возмущения. Люди могли взбунтоваться. Пролилась бы кровь. Но она была бы на совести Антипы, а прокуратора не в чем было бы обвинять. Иначе его отозвали бы в Рим. Лучше умыть руки, поручив дело тетрарху. Мы ждали на улице, и через некоторое время Иисус вышел с терновым венцом на голове и пурпурным плащом на плечах.

— Это было ужасно, Ана, — вздохнула Саломея. — Антипа так нарядил Иисуса, чтобы посмеяться над ним: вот, мол, ваш царь иудейский. Солдаты Пилата кланялись ему и смеялись. Я видела, как Иисуса подвергли бичеванию. Он едва стоял на ногах, но голову держал высоко поднятой и не вздрагивал от насмешек. — Казалось, она вот-вот заплачет.

— Кто же приговорил его к смерти — Антипа или Пилат? — спросил Лазарь, сцепляя и расцепляя пальцы.

— Пилат, — ответила Мария Магдалина. — Он крикнул толпе, что, согласно обычаю, на Пасху принято отпускать одного приговоренного. Ох, как же я надеялась! Я решила — он хочет освободить Иисуса. Вместо этого прокуратор спросил толпу, кого они пожелают отпустить: Иисуса или другого осужденного. Мы, женщины, пришли ко дворцу порознь, но к этому времени уже нашли друг друга в толпе и начали выкрикивать имя Иисуса. Однако там было много сторонников человека по имени Варавва — зелота, которого держали в Антониевой башне как мятежника. Они принялись повторять его имя и заглушили наши голоса.

Меня потрясло, что Иисус все-таки мог спастись, но не спасся. Если бы я была там… Если бы встала пораньше, если бы не медлила в Гефсиманском саду, я была бы на площади, наполнив воздух именем Иисуса.

— Все произошло так быстро, — повернулась ко мне Мария. — Пилат указал пальцем на Иисуса и сказал: «Распните его».

Я закрыла глаза, чтобы не видеть картину, которая мучила меня больше всего, но ей были нипочем стены, веки, любые барьеры: мой возлюбленный, пригвожденный к кресту, пытается распрямиться, чтобы сделать глоток воздуха.

Так и выглядит скорбь?

В памяти мелькнуло одно глупое воспоминание.

— Мария, ты помнишь, как Юдифь обменяла Далилу на рулон ткани?

— Конечно, — отозвалась Мария. — На тебе лица не было.

Я обвела остальных взглядом, желая, чтобы они поняли.

— Мне поручали смотреть за животными. Далила была не просто козой, она была моей любимицей.

— Теперь она моя любимица, — сказала Мария.

На краткий миг я испытала радость: Далила все еще жива, ее холят и лелеют.

— Юдифь ненавидела эту козу, — добавила я.

— Думаю, она ненавидела силу твоей любви, — заметила Саломея.

— Надо признать, Юдифь любила меня не больше, чем Далилу, но чтобы без спросу потащить козу в Сепфорис и продать — такого я не ожидала. Юдифь утверждала, что выменяла на нее кусок тонкого полотна, какого ей никогда не соткать. К тому же Иаков только что купил молодую козу, поэтому Далила больше была нам не нужна.

На лицах слушателей было недоумение: к чему этот рассказ. Но они лишь молчали, сочувственно кивая. «Всяк переживает горе по-своему, — читалось в их взглядах. — Ее мужа только что распяли, так пусть говорит что хочет».

— В тот же день Иисус вернулся домой из Капернаума, где работал всю неделю. Я обезумела от горя. Хотя было уже далеко за полдень, муж, пусть и был голоден, повернул обратно и пошел в Сепфорис, чтобы выкупить Далилу на деньги, заработанные за целую неделю.

— Он вошел в ворота, неся на плечах Далилу. — У Марии сверкнули глаза.

— Да, именно! — воскликнула я. — Он вернул ее.

Я по-прежнему видела усмешку мужа, когда он шагал ко мне по двору с дико блеявшей Далилой. Картина не померкла. Как и другая, где он висел на кресте. Я закинула голову и набрала полную грудь воздуха. Надо мной лежала рваная пелена облаков. Луна где-то спряталась. Сова улетела.

— Тогда уж расскажи им и остальное, — сказала Мария.

Я не собиралась, но была рада послушаться ее.

— На следующей неделе Юдифь покрасила свою новую тонкую ткань и повесила ее сушиться во дворе. Я часто разрешала Далиле выбираться из тесного загона для скота и свободно бродить по двору, когда ворота на улицу были закрыты. Мне и в голову не приходило, что она съест ткань Юдифи. Однако же Далила сожрала ее. Даже ниточки не оставила.

Мария засмеялась, и остальные присоединились к ней. В их смехе чувствовалось огромное облегчение, словно прибавилось воздуха. Ведь можно горевать, смеясь?

Марфа разлила остаток вина по чашами. Мы были измучены, опустошены, мечтали забыться сном, но продолжали сидеть, не желая расставаться, находя убежище в нашем единении.

Время близилось к полуночной страже, когда у ворот раздался голос:

— Это Иоанн, ученик Иисуса.

— Иоанн! — воскликнула Мария Магдалина, провожая Лазаря к воротам.

— Какое дело привело его в такой час ночи в субботу? — недоумевала Марфа.

Иоанн вышел к свету и огляделся по сторонам. Его глаза задержались на мне, и я вспомнила, что видела его раньше. Он был одним из четырех рыбаков, которые много лет назад вместе с Иисусом пришли к нам в дом из Капернаума и разговаривали во дворе до поздней ночи. Молодой, долговязый и тогда безбородый, теперь он стал широкоплечим мужчиной с задумчивыми, глубоко посаженными глазами и бородкой, курчавящейся под подбородком.

Я всмотрелась в его лицо и поняла, что видела его сегодня на Голгофе. Это он подошел к кресту, на котором висел Иисус, и его, как и меня, отогнали солдаты. Я одарила Иоанна печальной улыбкой. Он был учеником, который остался с мессией.

Он устроился на полу, а Марфа, пробормотав что-то о пустых винных мехах, поставила перед гостем чашу с водой.

— Что привело тебя к нам? — спросила Мария Вифанская.

Взгляд Иоанна скользнул по мне, и лицо его стало серьезным. Сидя между Марией и Тавифой, я сжала их руки.

— Иуда мертв, — сказал Иоанн. — Он повесился на дереве.

VII

Стоит ли признаться? Часть меня желала смерти брату. Когда Иуда передал Иисуса храмовой страже, он перешел границу, разрушил нечто священное в моей душе. Я послала ему взгляд, полный жалости, когда он совсем один стоял на Голгофе, но после я чувствовала только ненависть.

Все притихли. Мария, Саломея и остальные ждали, что я отвечу на известие о смерти Иуды, и в этой тишине мне пришло в голову, что Иисус попытался бы полюбить даже Иуду. Убийцу, потерявшего себя. Однажды, когда я жаловалась на придирки Юдифи и говорила, что терпеть ее не могу, Иисус ответил: «Я знаю, Ана. С ней трудно. Ты не обязана любить ее. Попробуй лишь действовать с любовью».

Но он был Иисусом, а я — Аной. Сейчас я не могла простить Иуду. Возможно, со временем я приду к этому, но пока ненависть спасала меня, оставляя меньше места боли.

Молчание затянулось. Никто не находил подходящих слов. В конце концов Мария Вифанская пробормотала:

— Ох, Ана. Этот день приносит только горе. Сначала твой муж, теперь брат.

Я вспыхнула: как ей в голову взбрело поставить Иисуса и Иуду рядом, словно потеря равнозначна?! Но я знала, что она не хотела дурного. Поднявшись, я улыбнулась всем.

— Ваше участие было моим единственным утешением сегодня, однако сейчас я устала и пойду спать. — Я наклонилась и поцеловала Марию и Саломею. Тавифа последовала за мной.

Я свернулась калачиком на тюфяке в комнате Тавифы, но не смогла уснуть. Услышав, как я ворочаюсь, моя подруга начала наигрывать на лире, надеясь погрузить меня в дремоту. Звуки музыки в темноте разбудили во мне печаль. Я горевала по моему возлюбленному, но и по брату тоже. Не по предателю Иуде, а по мальчишке, который тосковал по родителям, был отвергнут нашим отцом, брал меня с собой гулять по Галилейским холмам и всегда принимал мою сторону. Я оплакивала Иуду, который отдал мой браслет раненому работнику, сжег финиковую рощу Нафанаила, восставал против Рима. Это был тот Иуда, которого я любила. По нему я и рыдала, уткнувшись лицом в сгиб локтя.

VIII

Когда на следующее утро я проснулась, небо побелело от яркого солнца. Постель Тавифы была пуста, запах свежеиспеченного хлеба проникал во все уголки дома. Я села, удивившись тому, что уже так поздно. На одно блаженное мгновение я позабыла о вчерашней катастрофе, но тут же память вернула все на свои места, и горе сдавило мне ребра, так что трудно стало дышать. Вот бы тетя была со мной! Со двора доносились тихие настойчивые голоса женщин, но мне нужна была Йолта.

Я стояла в дверях, пытаясь представить, что она сказала бы, будь она здесь. Прошло несколько минут, прежде чем я позволила себе вспомнить ту ночь в Александрии, когда Лави принес весть о казни Иоанна Крестителя и меня охватил страх потерять Иисуса. «Все будет хорошо, — сказала Йолта, и когда меня передернуло от обыденности, пустоты этих слов, добавила: — Когда я говорю, что все будет хорошо, я не утверждаю, что тебя ждет безоблачное будущее. Есть в тебе нечто несокрушимое… Когда придет время, ты найдешь к ней путь. И тогда поймешь, о чем я говорю».

Я набросила плащ Иисуса и вышла наружу. От ходьбы босиком по камням Голгофы у меня ныли ноги.

Лави присел на корточки возле печи, складывая дорожную сумку. Я смотрела, как он запихивает внутрь хлеб, соленую рыбу и бурдюки с водой. После недавних потрясений у меня совсем вылетело из головы, что он уезжает. Корабль, на котором мы прибыли, отплывал обратно в Александрию через три дня. Чтобы успеть на него, Лави завтра рано утром надо отправляться в Иоппию. Я окаменела.

Мария, Саломея, Марфа, Мария Вифанская, Тавифа и Мария из Магдалы собрались в тени у стены, выходящей на долину. Хотя до конца субботы еще был целый день, Тавифа что-то чинила, а Марфа месила тесто. Тавифу вряд ли волновало, что она нарушает Шаббат, но набожная Марфа всегда была щепетильна в таких вопросах. Я опустилась на согретую солнцем землю рядом со свекровью.

— Да, я знаю. Это грех, но выпечка хлебов приносит мне утешение, — опередила меня Марфа.

Мне хотелось сказать ей, что, будь у меня чернила и папирус, я бы с радостью согрешила вместе с ней. Вместо этого я лишь сочувственно улыбнулась ей.

Взглянув на Тавифу, я увидела, что она чинит мою сандалию.

— Мы вернемся к гробнице завтра на рассвете, чтобы закончить помазание Иисуса. Мария и Марфа снабдили нас алоэ, гвоздикой, мятой и ладаном, — сказала Мария.

Слова прощания я сказала Иисусу накануне, когда целовала его в гробнице. Меня пугала необходимость еще раз испытать те же мучения, но я кивнула.

— Надеюсь, кто-нибудь из вас запомнил дорогу к гробнице, — добавила свекровь. — Горе ослепило меня, а там было много пещер.

— Я смогу ее найти, — ответила Саломея. — Я следила за каждым поворотом.

— Ана, — Мария повернулась ко мне, — я решила, что нам втроем нужно провести неделю траура здесь, в Вифании, прежде чем мы отправимся в Назарет. Я разыщу Иакова и Юдифь в Иерусалиме, чтобы узнать их намерения, но я почти уверена в их согласии. Что скажешь?

Назарет. Воображение нарисовало двор с глинобитными постройками и единственным оливковым деревом, крошечную комнату, где я жила с Иисусом и родила Сусанну, где прятала свою чашу для заклинаний. Я представила себе маленькую кладовую, где спала Йолта. Ткацкий станок, на котором я ткала скудное полотно, печь, в которой пекла вечно подгоравший хлеб.

Воздух стал очень тихим. Я почувствовала на себе пристальный взгляд Марии, взгляды всех остальных, но не поднимала головы. Что за жизнь ждет меня в Назарете без Иисуса? Теперь Иаков станет старшим, главой семьи; возможно, он сочтет необходимым найти мне нового мужа, как поступил с овдовевшей Саломеей. И ведь есть еще Антипа. В своем письме Иуда сообщал, что опасность для меня в Галилее уменьшилась, но не миновала полностью.

Меня охватила безысходность. Я поднялась и отошла прочь. Во мне волной поднималось осознание, которое в конце концов хлынуло наружу, обнажив истину, которую я знала, не подозревая об этом: Назарет никогда не был мне домом. Моим домом был Иисус.

Теперь, когда его нет, мой дом остался на склоне холма в Египте. Это Йолта и Диодора. Терапевты. Где еще я смогу отдаться чтению и письму? Где смогу присматривать и за библиотекой, и за животными? Где еще я смогу следовать велению сердца?

Я вдохнула, словно вернулась домой после долгого пути.

На другом конце двора Лави завязывал сумку кожаным ремешком. А что, если я разочарую Марию, причиню ей боль, потеряю навсегда? Мне стало страшно.

— Ана, что случилось? — окликнула она меня.

Я села рядом со свекровью.

— Ты не собираешься возвращаться в Назарет? — спросила она.

Я покачала головой:

— Я вернусь в Египет и буду жить там с тетей. Там есть сообщество духовных искателей и философов. Мое место среди них, — сказала я мягко, но решительно и стала ждать ответа.

— Иди с миром, Ана, ибо ты рождена для этого.

Эти слова были величайшим подарком мне.

— Расскажи нам о том месте, где ты будешь жить, — попросила Саломея.

Я с трудом сумела собраться, взбудораженная неожиданно скорым отъездом. К тому же мне не терпелось предупредить Лави и начать собирать провизию, но я терпеливо посвятила всех в историю терапевтов — общины, которая танцевала и пела всю ночь каждый сорок девятый день. Я описала разбросанные по склону холма каменные хижины, озеро у подножия, утесы на вершине и море, расстилающееся за ними. Я рассказала о монастерионе, где написала один из своих папирусов, и о том, как превратила другие в кодексы, чтобы сохранить навечно; поведала о библиотеке, которую пыталась привести в порядок, и о гимне в честь Софии. Моя речь текла и текла, и я поняла, как стосковалась по дому.

— Возьми меня с собой, — услышала я голос Тавифы.

Мы все повернулись к ней. Сначала мне показалось, что подруга шутит, но ее глаза смотрели на меня с предельной серьезностью. Я не знала, что ответить.

— Тавифа! — воскликнула Марфа. — Ты была нам как дочь все эти годы, а теперь из прихоти хочешь бросить нас ради чужого тебе места?

— Мне трудно это объяснить, — ответила Тавифа, — но я знаю, что мне предназначено быть там. — Она начала запинаться, слова выходили уже не такими четкими и правильными, словно ею управляла некая посторонняя сила.

— Но ты не можешь просто уйти, — возразила Марфа.

— Почему?

Вопрос застал Марфу врасплох.

Я посмотрела на Тавифу:

— Если ты всерьез намерена туда отправиться, то знай: жизнь в общине состоит не только из пения и танцев. Есть еще работа, пост, занятия и молитва. — Я не упомянула Харана и солдат из еврейского ополчения, которые пытались меня схватить. — А еще должно быть желание найти Господа, — продолжила я. — Иначе тебе не позволят остаться. Я не могу не предупредить тебя об этом.

— Я не прочь обрести Господа. — Тавифа успокоилась и говорила отчетливо. — Разве нельзя найти его в музыке?

Мне стало ясно: судя по последним словам Тавифы, Скепсида примет ее с распростертыми объятиями, признав в моей подруге свою. А если нет, то примет ее хотя бы ради меня.

— Не вижу причин, почему бы тебе не поехать с нами.

— А деньги? — поинтересовалась Марфа. Практичная Марфа.

Глаза у Тавифы расширились.

— Все мои деньги ушли на флакон нарда.

Я быстро прикинула в уме.

— Прости, Тавифа, но у меня хватит только на двоих. — Почему я не подумала об этом, прежде чем вселять в нее надежду!

Марфа торжествующее хмыкнула.

— Хорошо, что у меня есть деньги. — Она улыбнулась мне. — Нет причин удерживать Тавифу, если ей хочется пойти с тобой.

Моя отремонтированная сандалия лежала на коленях у Тавифы, готовая к долгой дороге в Иоппию. Подруга протянула ее мне, потом встала и обняла Марфу.

— Если бы у меня остался нард, я омыла бы им твои ноги, — сказала Тавифа.

На следующее утро Лави, Тавифа и я выскользнули из дома еще до рассвета. Остальные спали. У ворот я оглянулась, думая о Марии. «Давай не будем прощаться, — сказала она мне накануне вечером. — Мы обязательно увидимся снова». В ее словах не было притворства, одна искренняя надежда, и на секунду мне почудилось, что она исполнится. Но больше мы уже не встречались.

Луна почти совсем покинула небесный свод, оставив после себя лишь бледный призрачный завиток света. Пока мы шли по тропинке, ведущей в Енномскую долину, Тавифа начала напевать, не в силах скрыть радость. Она привязала свою лиру за спину, и выглядывающие изогнутые ручки напоминали пару крыльев. Я тоже была счастлива вернуться домой, но вместе с тем и печалилась. У меня за спиной лежала земля моего мужа и нашей дочери. Их кости навсегда останутся в ней. Каждый шаг, отдалявший меня от них, отдавался болью в сердце.

Идя вдоль восточной стены Иерусалима, я умоляла тьму повременить, пока мы не минуем холм, где умер Иисус. Но как только мы приблизились к скорбному месту, в небе вспыхнул свет, ослепительный и пугающе яркий. Я бросила последний взгляд на Голгофу. Потом посмотрела на далекие холмы, где был похоронен Иисус. Скоро туда придут женщины, чтобы умастить его тело ароматными маслами.

МАРЕЙСКОЕ ОЗЕРО. ЕГИПЕТ

30–60 гг. н. э

I

Мы с Тавифой нашли Йолту в саду: она склонилась над грядкой тщедушных растеньиц. Работа настолько захватила тетку, что она не замечала нас. Йолта вытерла пальцы о тунику, оставив грязные полосы, и это движение наполнило меня необъяснимой радостью. Тете было пятьдесят девять, но сейчас, стоя на коленях в лучах солнечного света среди зелени, она выглядела почти юной. У меня отлегло от сердца. Йолта не покинула меня.

— Тетя! — окликнула я.

При виде меня, а потом и Тавифы, мчащейся к ней через ячменное поле, Йолта раскрыла рот и с размаху села на пятки.

— Дерьмо ослиное! — воскликнула она в обычной своей манере.

Я подняла Йолту на ноги и прижала к себе.

— Не чаяла снова свидеться.

— Я тоже, — сказала она. — И все же прошло всего несколько недель, и ты здесь. — На лице у нее восторг мешался со смятением. — И посмотри, кого ты привезла с собой.

Пока она обнимала Тавифу, позади нас, откуда-то выше по склону, раздался крик:

— Ана?! Ана… Это ты?

Оглянувшись на скалы, я увидела Диодору, летящую стрелой по тропинке с подпрыгивающей корзиной в руках. Судя по всему, она ходила за пустырником. Сестра запыхалась; пышные волосы, выбившиеся из-под платка, растрепались. Она рывком развернула меня к себе, и остролистные травы полетели из корзинки в разные стороны.

Когда я познакомила Диодору со своей подругой, сестра приветствовала ее словами, которые Тавифа вспоминала потом всю жизнь: «Ана рассказала мне о твоей храбрости». Тавифа промолчала. Думаю, Диодора сочла это проявлением застенчивости, но я знала, что дело было в отрезанном языке, в боязни, что ее речь сочтут бессмысленной.

Тавифа помогла Диодоре вернуть в корзинку рассыпанные травы, и все это время Йолта словно бы собиралась с силами, готовясь задать вопрос, которого я боялась. Я оглянулась на склон холма, высматривая крышу библиотеки.

— Что привело тебя сюда, дитя? — спросила наконец Йолта с напряженным, вмиг посуровевшим лицом. Она уже догадалась о причине.

— Иисус мертв, — ответила я дрогнувшим голосом. — Его распяли.

Диодора вскрикнула, выпуская наружу звук, который бился и у меня в горле.

— Пойдем со мной, — сказала Йолта, беря меня за руку.

Она увлекла нас за собой на невысокий холм неподалеку от сада. Мы уселись под низкими соснами диковинного вида, которым ветер придал фантастические очертания.

— А теперь расскажи нам, что случилось, — попросила Йолта.

Я устала от путешествия: сначала мы два с половиной дня шли из Вифании в Иоппию, еще шесть дней плыли в Александрию, потом несколько часов тряслись в повозке, запряженной ослом, которую нанял для нас Лави, но я рассказала тете и сестре все от начала до конца, и боль немного смягчилась.

Когда я закончила свою повесть, воцарилась тишина. Далеко внизу можно было разглядеть кусочек голубого озера. Неподалеку в сарае блеяла одна из моих коз.

— Рада, что Харан свернул лагерь и снял посты на дороге, — сказал я.

— Да, это произошло вскоре после твоего отъезда, — кивнула Йолта. — Скепсида не ошиблась: Харану быстро сообщили, что ты вернулась к мужу в Галилею, а я дала обет остаться в общине до конца своих дней. Вскоре солдат отозвали.

«Вернулась к мужу в Галилею». Слова ранили, словно крошечные лезвия.

Я заметила, как Тавифа сжимает и разжимает кулаки, словно уговаривая себя проявить храбрость, упомянутую Диодорой. Наконец она впервые с прибытия заговорила:

— Ана предполагала, что дорога будет пуста, но Лави не хотел рисковать. Он настоял, чтобы мы подождали в ближайшей деревеньке, пока он удостоверится, что путь свободен. Он вернулся за нами не раньше, чем все проверил. — Она произносила слова медленно, стараясь придать звукам точную форму.

Меня вдруг снова охватило беспокойство.

— Но ведь Лукиан наверняка сообщит Харану, что я здесь? — спросила я у Йолты.

Та сжала губы.

— Ты права насчет Лукиана: он обязательно доложит брату о твоем возвращении. Но даже если Харан попытается настоять на твоем аресте, ему будет нелегко убедить солдат снова занять сторожевой пост. Перед вашим отъездом ходили слухи о недовольстве в отряде: солдатам надоело за мизерную плату обыскивать каждого прохожего. Да и самому Харану наверняка не захочется раскошеливаться. — Она положила руку мне на колено. — Думаю, его жажда мести поутихла. В любом случае у терапевтов тебе ничего не грозит. Если хочешь, можем не покидать территорию общины, пока Харан не помрет. Брат старше меня: не будет же он жить вечно. — Лицо Йолты скривилось в злой усмешке. — Кроме того, у нас есть наши чаши. Никто не помешает нам записать смертельное проклятие.

— У меня хорошо получается их сочинять, — подхватила Тавифа, то ли в шутку, то ли всерьез.

— Я дала обет, — сказала Йолта. — Теперь я до конца жизни останусь в общине.

Такого я не ожидала. Тетя слишком долго жила без корней, против воли скитаясь по свету. И вот выбор сделан.

— Ох, тетя, я так рада за тебя!

— Я тоже дала обет, — созналась Диодора, и у меня созрело решение.

— Я последую вашему примеру.

— И я, — добавила Тавифа.

Йолта усмехнулась:

— Тавифа, милая, прежде чем принести клятвы, хорошо бы провести здесь чуть больше пяти минут.

Моя подруга весело расхохоталась:

— Значит, поговорим через неделю.

Наконец мы поднялись. Пора было спуститься с холма, найти Скепсиду и сообщить ей, что мы здесь, но сначала мы замерли и прислушались к позвякиванию колокольчика вдалеке. С холмов задувал ветер, неся запах моря, а воздух сиял шафрановым светом, который иногда появляется в безоблачные дни. Тот краткий миг запомнился мне как чудо: я посмотрела на трех женщин, застывших перед соснами, и поняла, что мы каким-то образом стали единой семьей.

II

Однажды после полудня, через двадцать два месяца одну неделю и один день после смерти Иисуса дождь с грохотом обрушился на крышу библиотеки, пробудив ото сна, который неожиданно сморил меня. Голова гудела и казалась тяжелой, будто ее набили свежеостриженной шерстью. Я отлепила щеку от стола и огляделась, недоумевая, где это я. Гай — плотник, который устроил мой побег, спрятав меня в гробу, — недавно сделал пристройку к библиотеке, чтобы у меня был скрипторий и место для хранения свитков, но в первые смутные секунды после пробуждения я пребывала в растерянности. Страх сжал мне горло ледяной рукой, но тут же отпустил: я пришла в себя.

Мне вспомнился мой старый друг Фаддей, который каждый день дремал в скриптории Харана чуть ли не прямо на столе, сморенный скукой и — несколько раз — Йолтиными травами, подмешанными в пиво. Я же, напротив, могла винить лишь собственное усердие, которое последние недели заставляло меня засиживаться допоздна над копиями моих кодексов: два экземпляра для библиотеки и еще один, чтобы нести мое слово людям.

Я отодвинула скамью и потрясла головой, пытаясь избавиться от сонливости, но это оказалось не так-то просто. Пока я дремала, в библиотеке стало темно и холодно, поэтому я накинула на плечи плащ Иисуса, придвинула лампу поближе и снова сосредоточилась на работе.

На столе лежали мой кодекс «Гром. Совершенный разум» и лист папируса, на котором я делала список с него. Скепсида собиралась отправить экземпляр ученому из Александрийской библиотеки, с которым она переписывалась. Я с особенной тщательностью выбрала шрифт и обдумала каждую завитушку, но мои усилия пропали впустую: в самом центре листа, там, куда опустилось мое лицо, когда я уснула, красовалась клякса. Последние строки можно было разобрать с большим трудом:

Я блудница и праведница.

Я жена и дева.

Я потерла пальцем щеку, и на подушечке проступило чернильное пятно. В том, что слова «я жена» размазались по коже, был свой смысл — печальный и прекрасный. Почти два года скорбь по Иисусу была неотделима от меня, словно вторая кожа. За все это время боль потери не уменьшилась. В глазах у меня защипало, а затем возникло привычное чувство пустоты от отчаянных поисков в глубинах сердца того, что мне уже не суждено больше найти: моего мужа. Я опасалась, что горе обернется отчаянием, станет оболочкой, которую я не смогу сбросить.

Меня охватила страшная усталость, и я закрыла глаза, желая погрузиться в темную пустоту.

Снова очнулась я в полной тишине. Дождь утих. Воздух был неподвижен и тяжел.

Я подняла голову и увидела в дальнем конце библиотеки Иисуса. Его темные выразительные глаза смотрели прямо на меня.

Я затаила дыхание. Прошло несколько минут, прежде чем я заговорила:

— Иисус. Ты пришел.

— Я и не уходил, Ана. — Он улыбнулся мне знакомой кривоватой улыбкой.

Поскольку Иисус не двигался с места, я сама пошла к нему, но вдруг остановилась, заметив на нем старый плащ с пятном крови на боку. Я оглядела себя: на плечи был наброшен старый плащ Иисуса с пятном крови на боку, который я носила ежедневно в течение двадцати двух месяцев одной недели и одного дня. Как он может быть и на моем муже?

Я замерла в растерянности, не понимая, что происходит. Больше похоже на сон. Или на видение. И все же Иисус был реален.

Я схватил его за руки, теплые и мозолистые. От него пахло потом и щепками. Бороду усеяла известняковая пыль — точь-в-точь как в те времена, когда мы жили в Назарете. Интересно, что он скажет о чернилах у меня на щеке?

Но тут я почувствовала, что он отдаляется.

— Не уходи.

— Я всегда буду с тобой, — сказал он и растаял.

После я долго сидела за столом, пытаясь осознать случившееся. Скепсида однажды поведала мне, что ее мать явилась к ней в монастерион через три недели после смерти. «Тут нет ничего необычного, — сказала наставница. — Наш разум полон загадок».

Тогда я подумала — и до сих пор так считаю, — что видение Иисуса родилось в моем воображении, но оно было не меньшим чудом, чем если бы он пришел во плоти. В тот день ко мне вернулся его дух. Я вновь обрела мужа.

Я сняла его плащ, аккуратно сложила и положила в пустую ячейку стеллажа, громко возвестив теням: «Все будет хорошо».

III

Мы поднимаемся по тропинке к скалам — Диодора, Тавифа и я, — шагаем друг за другом в лучах оранжевого света. Я иду впереди, прижимая к груди чашу для заклинаний. Диодора бьет в барабан из козьей шкуры, а Тавифа поет песню о Еве, искательнице истины. Вот уже тридцать лет мы втроем живем на этом склоне.

Я оглядываюсь через плечо на своих спутниц. Волосы Тавифы развеваются на ветру, гладкие и седые, как голубиное крыло. Лицо Диодоры изрыто глубокими морщинами, как и у ее матери. У нас нет зеркал, но я часто вижу свое отражение на поверхности воды: вокруг глаз залегли морщинки, но волосы еще темные, за исключением белой пряди у самого лица.

В свои пятьдесят восемь лет я еще могу быстро вскарабкаться по крутому склону, как и обе мои сестры, но сегодня мы идем медленно, потому что за спинами у нас поклажа. Мешки набиты рукописями. В них лежат тридцать кодексов в кожаных переплетах, собрание моих сочинений. Все слова, которые я написала с четырнадцати лет. Мое «всё».

Приблизившись к вершинам утесов, мы сворачиваем с тропинки и идем дальше по гнущейся от ветра траве и камням. Наша цель — крошечный участок, окруженный цветущими зарослями майорана. Я опускаю чашу для заклинаний на землю, Диодора перестает бить в барабан, Тавифа тоже замолкает, и мы поочередно переводим взгляд с двух огромных глиняных сосудов почти с меня ростом на две глубокие ямы, вырытые одна рядом с другой. Я заглядываю в одну из ям, и восторг мешается с печалью.

Со вздохами облегчения мы освобождаемся от тяжелой ноши.

— Неужели обязательно было столько писать? — поддразнивает меня Диодора и указывает на гору земли рядом с ямами: — Наверное, младший, которому велели вырыть эти бездонные ямы, хотел бы задать тебе тот же вопрос.

Тавифа обходит один из глиняных сосудов с таким видом, словно он размером с гору Синай.

— Бедные ослики, которые тащили сюда эти кувшины Голиафа, тоже хотели бы получить ответ.

— Отлично, — говорю я, присоединяясь к их веселью. — Я запишу исчерпывающий ответ на этот вопрос, и мы вернемся сюда и закопаем его в третьей яме.

Они громко стонут. Тавифа уже не прячет улыбку.

— Горе нам, Диодора: теперь, когда Ана стала главой терапевтов, нам остается лишь повиноваться ей.

Мы смотрим друг на друга и хохочем, но я не знаю, чем вызван наш смех: весом и объемом моих кодексов или тем, что я действительно стала главой терапевтов. Сейчас и то, и другое кажется нам удивительно забавным.

Легкомыслие улетучивается по мере того, как мы достаем из мешков рукописи. Смех сменяется многозначительным молчанием. Накануне я разрезала плащ Иисуса на тридцать один кусок, и теперь, усевшись возле ям на склоне холма, мы оборачиваем кодексы в лоскуты и перевязываем их неокрашенной нитью. Мы работаем споро, прислушиваясь к плеску волн, набегающих на скалы далеко внизу, к жужжанию пчел в кустиках майорана, к трепещущей жизни.

Завернутые в ткань кодексы аккуратно сложены рядом с сосудами. Они словно в саванах. Я гоню от себя этот образ, но беспокойство, что мои труды канут в безвестность, остается. Ранее я указала место, где закопаю сосуды, в запечатанном свитке, который станет достоянием общины после моей кончины. Но кто знает, скоро ли люди забудут о нем, скоро ли важность того, что я предаю сегодня земле, утратится?

Я беру чашу для заклинаний в руки и поднимаю ее над головой. Диодора и Тавифа наблюдают, как я медленно вращаю чашу и повторяю молитву, которую написала в детстве. Мечта, заключенная в ней, по-прежнему жива.

Когда я пою слова молитвы, мне вспоминается та ночь на крыше, когда Йолта подарила мне чашу. Она ткнула пальцем мне в грудь чуть выше сердца, разжигая в нем пламя: «Запиши то, что внутри тебя, в твоей святая святых».

Четыре года назад Йолта заснула под тамариском во дворе и больше не проснулась. Ей было восемьдесят пять. При жизни тетя всегда знала, что мне сказать, но смерть забрала ее молча, без слов прощания. Наш последний настоящий разговор состоялся под тем же деревом за неделю до ее смерти.

— Ана, — сказала Йолта, — помнишь, как ты зарыла свои свитки в пещере, чтобы родители не сожгли их?

Я посмотрела на нее с любопытством:

— Конечно, помню.

— Что ж, сделай это снова. Я хочу, чтобы ты сняла копии со всех своих кодексов и закопала их на склоне холма рядом с утесами. — Левая рука у тетки временами дрожала, и ноги слушались уже не так хорошо, как прежде, но ум, ее великолепный ум, по-прежнему был ясен.

— Но зачем, тетя? — нахмурилась я. — Здесь мои сочинения в безопасности. Кому придет в голову сжечь их?

— Послушай меня, Ана. — В ее голосе появились резкие нотки. — Ты осмелилась на многое, записывая свои истории. Однажды мужчинам захочется заставить тебя замолчать. Склон холма — надежное укрытие для твоей работы.

Я смотрела на Йолту, пытаясь проникнуть в смысл ее слов.

Должно быть, она заметила тень сомнения, потому что сердито сказала:

— Ты не слушаешь. Подумай о том, что в них кроется!

Я прокручивала в голове содержание свитков: истории матриархов, повесть об изнасиловании и увечье Тавифы, описание ужасных вещей, которые мужчины делали с женщинами, свидетельства жестокости Антипы и храбрости Фазелис, мой брак с Иисусом и смерть Сусанны, изгнание Йолты, порабощение Диодоры, власть Софии, история Исиды, гимн «Гром. Совершенный Ум» и множество других текстов о женщинах, которые полностью переворачивали традиционный уклад. И это была лишь часть.

— Не понимаю… — Я осеклась, потому что истина уже открылась мне, я просто не хотела ее принимать.

— Копии твоих сочинений постепенно расходятся, — продолжала тетя. — Они излучают чудесный свет, но в то же время сбивают людей с толку, ставят под сомнение законы, которые кажутся незыблемыми. Наступит время — запомни мои слова, я вижу это, — когда мужчины попытаются уничтожить написанное тобой.

Предвидение всегда считалось моим даром, не Йолты. Маловероятно, что тетя вдруг прозрела грядущее: скорее, ею руководили мудрость и благоразумие.

Она улыбнулась, но я видела, что она настоит на своем, не отступит.

— Закопай свои записи, чтобы однажды они нашлись.

— Обещаю, тетя. Я позабочусь, чтобы такой день настал.

«Когда я обращусь в прах, пропой эти слова над моими костями: она была голосом», — читаю я последнюю строчку молитвы, записанной в чаше, и мы втроем — Диодора, Тавифа и я — опрокидываем на бок сосуды, в каждом из которых запечатано по пятнадцать кодексов, и перекатываем поближе к ямам, где им отведено место. Я достаю из мешка портрет на липовой дощечке, который заказала много лет назад в подарок Иисусу, чтобы он хранил память обо мне. Мы с сестрами с минуту рассматриваем мое лицо. Портрет проделал со мной путь до Галилеи, но было уже слишком поздно. Я всегда буду жалеть о том, что не пришла раньше.

Я оборачиваю портрет лоскутом от плаща Иисуса и думаю о том, какая память о муже сохранилась спустя три десятилетия после его смерти. Последние несколько лет Лави приносил мне из Александрии обрывки новостей о последователях Иисуса, которые не разбежались, когда он умер, но увеличились в количестве. Лави говорит, что небольшие группы появились даже здесь, в Египте. Люди собираются по домам, передавая друг другу истории об Иисусе, его притчи и изречения. Как бы мне хотелось услышать, о чем они рассказывают.

«Они говорят, что у Иисуса не было жены», — сказал мне Лави. Почему? Над этой загадкой я ломала голову месяцами. Потому что меня не было рядом, когда он проповедовал в Галилее? Или потому, что женщины так часто бывают невидимы? А может, последователи Иисуса считают, что безбрачие придавало ему святости? Ответов я не нашла, осталась лишь боль оттого, что меня стерли из памяти.

Запечатав крышки пчелиным воском, мы с трудом опускаем сосуды в землю. Стоя на коленях, засыпаем ямы каменистой землей, которую загребаем прямо руками. Рукописи сохранены, тетя. Я сдержала обещание.

Мы отряхиваемся, переводя дыхание. Мне вдруг приходит в голову, что отголоски моей жизни, скорее всего, растворятся без следа, словно громовой раскат. Но самой этой жизни, такой яркой, уже достаточно.

Солнце заходит за горизонт, и оттуда поднимается густое золотое сияние. Я вглядываюсь вдаль и пою: «Я Ана. Я была женой Иисуса из Назарета. Я — голос».

От автора

Октябрьским утром 2014 года мне пришла в голову идея написать роман о вымышленной жене Иисуса. Пятнадцатью годами ранее я уже подумывала о чем-то подобном, но тогда решила, что такая книга будет не ко времени, к тому же, признаюсь, мне просто не хватило смелости. Однако тем октябрьским днем, полтора десятилетия спустя, сюжет настойчиво напомнил о себе. Я безуспешно пыталась уговорить себя не браться за него. Согласно освященной временем христианской традиции, Иисус не был женат. Это мнение закрепилась в коллективном сознании. Зачем мутить воду? Но было уже слишком поздно: воображение принялось за работу, и я увидела героиню. Спустя несколько минут она обрела имя: Ана.

У меня есть привычка держать на столе карточки с выписками. Одна из них, с цитатой, принадлежащей перу Вирджинии Вулф, пролежала там все четыре с половиной года, которые ушли на сбор материала и работу над романом. В ней было сказано: «Для художественного вымысла нет пределов».

Задача романиста заключается не столько в том, чтобы отразить, словно в зеркале, реальное, сколько в том, чтобы представить возможное. «Книга тайных желаний» переосмысливает постулат о том, что Иисус никогда не знал женщины и всю жизнь оставался холост. Я рассматриваю вероятность того, что у него была жена. Разумеется, в канонических текстах Священного Писания нигде не упоминается жена Иисуса, однако же не говорится и о том, что Христос был холост. Библия хранит молчание. «Будь у Христа жена, это нашло бы отражение в Писании», — объяснил мне кто-то. Но действительно ли это так? Вынужденное молчание и «невидимость» женщин в те времена бросается в глаза. По сравнению с мужчинами, в текстах Ветхого и Нового Заветов женщинам редко дают слово, их даже нечасто упоминают. А если упоминают, то не всегда называют по имени.

Кроме того, стоит напомнить, что в Галилее I века нашей эры супружество считалось делом очевидным. Вступление в брак было гражданским, семейным и священным долгом мужчины. Как правило, юноша приводил в дом жену, когда ему исполнялось двадцать лет (хотя иногда процесс затягивался до тридцати), тем самым переходя в категорию взрослых мужчин, полноправных членов своей общины. Сыновья должны были жениться, этого ожидали от них родители. Отказ от брака стал бы для семьи потрясением, а то и позором. Религия прямо диктовала иудею «не отказываться от женитьбы». Конечно, Иисус мог игнорировать подобные предписания. Существуют свидетельства того, что в I веке н. э. в иудаизм начали проникать аскетические идеалы. Кроме того, Христос и вовсе мог вести себя как нонконформист. Однако я решила, что в двадцать лет — за десять лет до начала служения — Иисус, скорее всего, не отвергал религиозную и культурную этику своего времени и своего народа.

Утверждения, что Иисус не был женат, впервые появились только во II веке н. э. Их питали усвоенные христианством идеи аскетизма и заимствованного у греков дуализма, которые отринули телесность и витальность мира, возведя на пьедестал чистый дух. Женщины, которые традиционно отождествлялись с плотским началом, тоже утратили свою значимость: их заставили замолчать и оттеснили на периферию, отняв у них положение, которое они занимали в христианских общинах первого века. Безбрачие стало путем к святости. Непорочность провозгласили одной из высших христианских добродетелей. Убежденные в скором наступлении конца света, верующие принялись горячо спорить о том, следует ли христианам вступать в брак. Учитывая нарастание подобных настроений в религии, люди попросту сочли брак неприемлемым для Христа.

Эти соображения позволили мне выйти за рамки традиционных церковных представлений и создать образ женатого Иисуса.

Конечно, я не знаю, был Иисус женат или нет. Есть весомые аргументы, поддерживающие мнение, что он никогда не вступал в брак. До тех пор, пока где-нибудь не обнаружат сосуд с подлинным древним манускриптом, который подтвердит существование жены Иисуса, мы просто-напросто вынуждены оставаться в неведении. И даже в случае появления подобного манускрипта вопрос, скорее всего, так и останется открытым.

И все же с того самого момента, когда я почувствовала желание написать эту историю, я понимала, как важно представить Иисуса женатым. Ведь это, в свою очередь, подводит нас к любопытному вопросу: какой бы была сейчас западная цивилизация, если бы в истории Христа нашлось место для его жены? Разумеется, мы можем лишь строить догадки, однако кажется вполне разумным предположить, что в таком случае религиозное и культурное наследие христианства и западной цивилизации в целом оказались бы несколько иными. Возможно, тогда мужчины и женщины обладали бы равными правами, а отношения между сексуальностью и святостью отличались бы куда меньшей напряженностью. Возможно, не существовало бы никакого целибата. Мне интересно представлять, как все изменилось бы (если бы, конечно, вообще изменилось), будь Иисус женат, — как порожденное моим воображением могло бы повлиять на реальное.

Я с глубочайшим почтением признаю то влияние, которое Иисус Христос оказывает на миллионы людей. Его значение в истории западной цивилизации исключительно и затрагивает не только христиан. Держа все это в голове, я сочла полезным сказать несколько слов о том, как я работала над характером моего персонажа.

Мне с самого начала было ясно, что в романе я сосредоточусь на Иисусе-человеке. История будет о нем, а не о Боге-Сыне, которым ему суждено было стать. Ранние христиане спорили о том, был ли Иисус человеком или воплощением Бога, пока в четвертом веке нашей эры этот вопрос не был разрешен на Никейском соборе. Конец спорам был положен на Халкидонском соборе 451 года, на котором сформулировали догмат, утверждающий, что Иисус был в равной мере и человеком, и Богом. Однако чем шире становилось почитание Христа, тем меньше человечности оставалось в его образе. Тем не менее именно его человеческие качества привлекли меня.

Нет никаких свидетельств о жизни Иисусе с двенадцати до тридцати лет. Время действия романа частично совпадает с этим «темным» периодом, за двумя примечательными исключениями: эпизодом крещения и смертью. Поэтому, когда я придумывала, что говорил и делал Иисус все это время, мне пришлось воспользоваться единственными доступными мне инструментами: воображением и конструированием на основании известных мне фактов.

Я рисую портрет Иисуса так, как сама понимаю его личность, основываясь на изучении реалий Палестины первого века и исторической личности Христа, на библейских рассказах о его жизни и учении и других комментариях. Я удивилась, обнаружив, насколько разнообразны взгляды людей на личность Иисуса и до какой степени биографы — даже историки, изучающие земную жизнь Иисуса, — склонны подгонять образ Христа под свои представления или нужды. Для одних он политический активист. Для других — чудотворец. В нем видят раввина, предтечу социальных преобразований, религиозного реформатора, учителя мудрости, революционера, проповедующего ненасильственное сопротивление, философа, феминиста, апокалиптического проповедника и много кого еще.

Как я решила описать характер Иисуса? Я представила его иудеем двадцати с небольшим лет, живущим в полном согласии с иудейскими традициями на территории, оккупированной Римом; мужем, работающим, чтобы поддержать семью, в чьем сердце крепнет желание оставить родных ради служения людям. Я изобразила его мамзером, то есть отщепенцем, человеком, в той или иной степени отвергнутым обществом, в данном случае — из-за сомнений в законности рождения. О понятии мамзер и его влиянии на развитие личности Иисуса я узнала от профессора, писателя и ученого Брюса Чилтона. Воображение рисовало мне Иисуса набирающим известность предтечей социальных преобразований и раввином, чьим основным посланием были любовь и сострадание, а также пророчество наступления царства Божьего, которое он первоначально рассматривал как наступление конца света, предшествующее торжеству Господа на земле, а потом — как некое состояние ума и сердца человека. Я видела в нем политического диссидента, который исповедует ненасильственный протест и берет на себя роль мессии, предсказанного еврейского освободителя. Главным в характере Иисуса, каким я его нарисовала, стало сочувствие к отверженным, нищим и убогим, а также необычная близость к Господу.

Важно отметить, что характер Христа, раскрывающийся на страницах этой книги, лишь в некоторой степени отражает сложность и полноту его личности, какой она представляется мне.

Я выдумала эту историю, однако старалась ничем не погрешить против истины, для чего тщательно изучила культурный, политический и религиозный фон, на котором разворачивались события. Однако в некоторых случаях я отклоняюсь от общепринятой традиции и источников ради сюжета. Вот наиболее примечательные примеры.

Ирод Антипа перенес столицу Галилеи из Сепфориса в Тивериаду где-то между 18–20 гг. н. э. В хронологии романа это событие отнесено к 23 году нашей эры. Сепфорис, богатый город с населением около 30 000 человек, находился всего в шести километрах от Назарета, что заставило многих ученых предположить знакомство Иисуса со сложным, многоязычным эллинистическим миром. Ученые также допускают, что в юности Иисус, который, как и его отец Иосиф, был каменщиком, мог работать в Сепфорисе, когда Ирод Антипа перестраивал город. Однако не думаю, что он мог оказаться одним из строителей римского амфитеатра, как показано в романе. Некоторые археологи придерживаются мнения, что амфитеатр был сооружен ближе к концу I века, спустя десятилетия после смерти Иисуса. Прообразом мозаики с портретом Аны во дворце Антипы послужила настоящая мозаика, найденная при раскопках одного особняка в Сепфорисе. Изысканный женский портрет, датируемый третьим веком, получил известность как Мона Лиза Галилейская.

Фазелис, первая жена Ирода Антипы, действительно была набатейской царевной, которая тайно бежала к своему отцу в Набатею, узнав о планах Антипы взять в жены Иродиаду. Точный год бегства Фазелис до сих пор остается под вопросом, но я почти уверена, что это случилось несколькими годами позже, чем описано в романе.

Согласно Писанию, у Иисуса было четверо братьев, чьи имена нам известны, и множество безымянных сестер. В книге хватило места только для двух братьев и одной сестры. Возможно, я была несколько несправедлива к Иакову, рисуя его образ в романе, хотя в новозаветных текстах действительно проскальзывают намеки на некое разногласие между братьями во время служения Иисуса. Позже, после смерти брата, Иаков стал его последователем и главой Иерусалимской церкви.

В евангельских текстах Христос, приняв крещение в реке Иордан от Иоанна Крестителя, сразу же уходит в пустыню, после чего начинает свое служение. Однако я подумала: почему бы ему не побыть несколько месяцев с Иоанном в качестве его ученика? Нигде в Писании об этом не говорится, однако некоторые ученые считают, что Иисус, скорее всего, был одним из последователей Иоанна и находился под его сильным влиянием.

Согласно евангельскому повествованию, омыла и помазала ноги Иисуса благовонием, вызвав нападки Иуды, Мария из Вифании. Я взяла на себя смелость поручить это подруге Аны, Тавифе.

В романе Ана бросается к Иисусу на улице, когда он падает под тяжестью креста.

Это расходится с давней апокрифической традицией, по которой женщиной, утершей лицо Иисусу, была Вероника.

В Евангелиях говорится, что Иисус прибыл в Вифанию и Иерусалим за неделю до смерти. Однако события в романе развивались так, что мне пришлось передвинуть дату на несколько недель.

Я пыталась придерживаться библейского рассказа о суде над Иисусом, его распятии и погребении, хотя не все события, описанные в Евангелиях, можно было включить в роман. Присутствие или отсутствие тех или иных эпизодов всецело зависело от того, могла ли их засвидетельствовать Ана, от чьего лица ведется повествование. В романе Ана вместе с другими женщинами сопровождает Иисуса к месту казни, присутствует на Лобном месте во время распятия и затем готовит тело мужа к погребению. Описания смерти Иисуса в Евангелиях несколько различаются между собой, однако во всех упоминается группа женщин, наблюдавших за казнью. Среди них называют мать Иисуса и Марию Магдалину.

Саломея, сестра Иисуса, и Мария из Вифании не упоминаются, но я заменила ими двух других женщин, о которых сообщается в текстах Писания. Сцена в романе, изображающая путь Иисуса на Голгофу в окружении женщины, придумана мной.

Секта терапевтов, однако, вовсе не является плодом моего воображения. Такая община действительно существовала на берегу Марейского озера в Египте. Ее членами были иудейские мыслители, посвятившие себя молитве, изучению и толкованию священных текстов. Жизнь терапевтов, которой в романе уделено немало внимания, описана достаточно достоверно. Практика празднования сорок девятого дня, во время которой члены общины предавались экстатическим песням и пляскам, существовала на самом деле. Были среди терапевтов и женщины. Члены общины почитали дух Софии, женского божества, и проводили время в священных комнатах-монастерионах, расположенных в их скромных каменных жилищах. Терапевты вели куда более аскетичную и одинокую жизнь, чем я изобразила в романе. Конечно, я упоминала практику уединения и соблюдения поста, однако мое перо представило участников этой секты куда менее склонными к отшельничеству и умерщвлению плоти, чем это было на самом деле.

«Гром. Совершенный разум» — это подлинный текст, написанный неизвестным автором, предположительно женщиной, и датированный примерно тем временем, в котором разворачиваются события романа. Девять страниц папируса, содержавших это произведение, были среди знаменитых текстов Наг-Хаммади, обнаруженных в 1945 году в сосуде, погребенном в холмах над Нилом в Египте. В романе «Гром. Совершенный разум» написан Аной, которая сочиняет его как гимн Софии. Включенные в роман отрывки взяты из оригинального текста. На протяжении двух десятилетий я перечитывала его с благоговением, вслушиваясь в его провокационный, двусмысленный, властный, переворачивающий представления о женщине голос. Когда я представляла Ану автором этого сочинения, меня охватывала радость.

В послесловии я по очевидным причинам уделила больше внимания фигуре Иисуса, хотя история, рассказанная в «Книге тайных желаний», принадлежит Ане. Она поселилась в моем воображении, и я не могла игнорировать ее. Я представляла Ану не только супругой Иисуса, но и женщиной, у которой был собственный путь, и она им следовала в поисках сокрытого в ней величия. Я видела в героине женщину, способную стать не только женой Иисуса, но и его сподвижницей.

В тот день, когда Ана появилась передо мной, я уже знала о ней кое-что еще, кроме имени. Я знала, что больше всего на свете ей нужен голос. Если бы у Иисуса действительно была жена и события разворачивались примерно так, как описано, она была бы самой молчаливой женщиной в истории — и самой нуждающейся в голосе. И я пыталась научить ее говорить.

Благодарности

Выражаю признательность людям и ресурсам, которые помогли мне воплотить историю Аны в жизнь.

Благодарю Дженнифер Рудольф Уолш, моего необыкновенного литературного агента и дорогого друга, а также Маргарет Райли Кинг, Трейси Фишер, Матильду Форбс Уотсон, Хейли Хайдеманн, Натали Герреро, Зои Бирд-Фейлс и Алиссу Эзерли — всех бесценных сотрудников агентства группы «Уильям Моррис индевор».

Благодарю моих блестящих редакторов Пола Словака и Брайана Тарта, Андреа Шульц, Кейт Старк, Луизу Брейверман, Розанну Серра и всех потрясающих сотрудников издательства «Викинг», которые оказали мне огромную помощь, вложив весь свой опыт и пыл в работу над этой книгой.

Также я благодарна Мэрион Доналдсон и издательству «Хедлайн паблишинг», моему замечательному британскому редактору и издателю.

Спасибо Энн Кидд Тейлор, моей первой читательнице, которая делилась своим впечатлением от текста и подкидывала мне блестящие идеи. Без тебя я бы возненавидела работу над книгой.

Благодарности заслуживают многие ученые, чьи книги, лекции и документальные фильмы о личности Иисуса, народе, культуре, религии, политике и истории Палестины и Александрии первого века, библеистике, гностических Евангелиях, роли женщины и гендера в религии я изучала, собирая материал для романа. Хочу добавить в этот список Общество библейской археологии, которое предоставило мне доступ к отличным ресурсам, а также компанию «Грейт курсес» за видео университетских лекций.

Благодарю Хэла Тоссига, Джареда Кэловея, Майю Котросиц. Селен Лилли и Джастина Лассера, подготовивших новый перевод гимна «Гром. Совершенный разум», а также издательство «Пэлгрейв Макмиллан» за разрешение процитировать его.

Благодарю Скотта Тейлора, который помогал мне разобраться с технической и финансовой стороной дела.

Спасибо вам, Терри Хелвиг, Триша Синнотт и Керли Кларк, — вы безропотно слушали меня и подбадривали все то время, что я вынашивала идею книги и работала над ее воплощением.

Благодарю мою семью — детей, внуков и родителей, которые наполняют мою жизнь добротой и любовью. Особая благодарность моему мужу Сэнди Кидду, с которым я счастливо прожила всю жизнь. С того дня, когда мне исполнилось тридцать и я объявила ему, что хочу стать писательницей, он раз и навсегда поверил в меня и был готов оказать любую помощь, что было исключительно важно для этой книги.

Примечания

1

Текст, входящий в корпус апокрифов библиотеки Наг-Хаммади. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Законы чистоты в иудаизме.

3

Период ритуальной нечистоты (менструации).

4

Пучки нитей, выполняющие ритуальную функцию.

5

Сир. 22: 4.

6

Главное женское божество древних шумеров.

7

Песн. 5: 4, 8: 5,7.

8

Ритуальный духовой инструмент из рога животного.

9

В Торе: человек, родившийся в одной стране и переехавший в другую.

10

Хна (библ.).

11

Один двойной римский шаг составлял около 1,48 м.

12

Элемент мозаичного набора в виде кубика из камня или смальты.

13

Церемониальный свадебный балдахин.

14

Мамзер (ж. р. мамзерит, мн. ч. мамзерим) — ребенок, родившийся в результате запрещенного Торой союза.

15

Иер. 1: 11–12.

16

Черная кожаная коробочка с листом пергамента, на котором написаны заповеди Божии; необходимая принадлежность для совершения молитвы.

17

Числ. 15: 32.

18

Весовая и счетно-денежная единица в древней Иудее.

19

Отрывок из Пятикнижия, славящий единого Господа.

20

Лк. 3: 9.

21

Рим. 6: 4.

22

Мф. 19: 24.

23

Мф. 5: 41, 39.

24

Древнеегипетская мера длины, равная примерно 1,5 км.

25

Маленькие статуэтки, часть ритуальной утвари при захоронении.

26

Глиняный черепок, морская раковина или осколок камня, предназначенные для письма.

27

Наше море (лат.).

28

Аллюзия на стих из Евангелия от Матфея: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч» (Мф. 10: 34).

29

Мф. 21: 9.

30

Купель в Иерусалиме у Овечьих ворот.

Content

Сью Монк Кид
Книга тайных желаний

СЕПФОРИС 16–17 гг. н. э

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

НАЗАРЕТ 17–27 гг. н. э

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

АЛЕКСАНДРИЯ. МАРЕЙСКОЕ ОЗЕРО, ЕГИПЕТ 28–30 гг. н. э

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

ИЕРУСАЛИМ. ВИФАНИЯ 30 г. н. э

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

МАРЕЙСКОЕ ОЗЕРО. ЕГИПЕТ 30–60 гг. н. э

I

II

III

От автора

Благодарности

Примечания