Время наточить ножи, Кенджи-сан! 6

Глава 1

«Жемчужина»… Ну что же, пора разгадать твои тайны! Не из кабинета, а изнутри, где правда прячется в грязных тарелках и шепоте персонала. Сердце колотилось, но я заставил себя дышать ровно, шагая к ходу ресторана. Решил зайти не с главного, а с черного.

Теперь я — Хиро Ямада, безработный, с кепкой, натянутой на глаза, и сутулостью, скрывающей мой рост. «Жемчужина» и в самом деле была одной из жемчужин моей империи, терпела теперь убытки, несмотря на полные залы и хвалебные отзывы. Ичиро предупреждал: выручка падает, продукты исчезают. Я знал, что правда прячется не в отчётах, а здесь. Моя задача была простой: внедриться, наблюдать, найти.

Чёрный ход был ржавым, с облупившейся краской, и перед ним стоял охранник — громила с бычьей шеей и лицом, будто высеченным из камня. Его форма была мятая, на рукаве темнело жирное пятно, а глаза, мутные и злобные, смотрели на меня, как на бродягу, осмелившегося сунуться в его царство. Он жевал зубочистку, сплюнув прямо перед моими ногами, и я почувствовал, как внутри закипает раздражение. Этот тип был из тех, кто наслаждается своей маленькой властью, упиваясь возможностью унизить. Мои кулаки сжались, но я заставил себя расслабиться. Если он узнает меня, весь план рухнет.

— Эй, ты, — рявкнул он, его голос был хриплым, как у пса, привыкшего лаять на прохожих. — Проваливай. Здесь не подают объедки.

Я выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает. Не узнал. Кепка, усталый взгляд и дешёвая одежда сделали своё дело. Я кашлянул, изображая нервозность, и заговорил, понижая голос, чтобы он звучал неприметно.

— Я не за этим, — сказал я, глядя ему в глаза, но без вызова. — Хиро Ямада. Пришёл устраиваться на работу. Слышал, вам нужны люди на кухню.

Охранник прищурился, его взгляд медленно скользнул по мне — от кепки до потёртых кроссовок. Он сплюнул зубочистку, не удосужившись прицелиться, и она шлёпнулась у моих ног, оставив мокрый след. Его губы искривились в презрительной ухмылке, будто я был мусором, недостойным его времени.

— Работу? — переспросил он, его тон был пропитан высокомерием. — Мне никто не говорил про вакансии, умник. Кто тебя сюда прислал? Или сам выдумал, что тебе тут рады?

Я проглотил злость, напомнив себе, что Хиро Ямада — не Кенджи Мураками. Этот охранник, с его грязной формой и наглостью, был частью пазла, и я должен был играть роль. Его манера говорить, небрежность, то, как он смотрел сверху вниз, кричали, что он из тех, кто бьёт слабых, чтобы чувствовать себя королём. Я ненавидел таких.

— Разве ты отвечаешь за кадры? — сказал я, добавив в голос лёгкую насмешку, но держа её под контролем. — Я слышал, управляющий ищет людей. Или мне самому пойти к нему?

Охранник покраснел, его челюсть дёрнулась, и я увидел, как его пальцы сжались, будто он хотел меня ударить. Он знал, что я прав — он был всего лишь псом у двери, а не тем, кто решает. Секунду он молчал, его глаза горели злобой, и я почти слышал, как скрипят его зубы. Наконец, он мотнул головой в сторону двери, его голос был полон желчи.

— На кухню, — буркнул он, ткнув большим пальцем за спину. — И не трынди лишнего, новичок. А то быстро вылетишь.

Я кивнул, сдерживая усмешку, и прошёл мимо, чувствуя, как его взгляд прожигает мне спину. Дверь скрипнула, и я шагнул в жаркую, шумную утробу кухни «Жемчужины». Воздух был густым от пара, запахов жареной рыбы, соевого соуса и раскалённого масла. Кастрюли звенели, ножи стучали по доскам, а голоса поваров перекрикивали шипение сковородок. Это был хаос, но отлаженный, как бойцовский ринг, где каждый знал своё место. Я остановился у порога, оглядывая сцену: повара в белых куртках мелькали между плитами, официанты с подносами лавировали в узких проходах, а посудомойки, согнувшись над раковинами, скребли горы тарелок. Моя хирургическая точность и уличная выдержка могли помочь, но я чувствовал себя чужим в этом мире пота и криков.

Ко мне подошёл мужчина лет сорока, худощавый, с усталыми глазами и сальными волосами, прилипшими ко лбу. Его фартук был заляпан соусом, а на бейдже значилось «Рёсуке, помощник шеф-повара». Он оглядел меня с ног до головы, его брови нахмурились, но в его взгляде не было той злобы, что у охранника.

— Ты кто? — спросил он, его голос был резким, но не враждебным. — Новенький?

— Хиро Ямада, — ответил я, стараясь звучать уверенно, но не нагло. — Пришёл на кухню. Охранник сказал, сюда.

Рёсуке хмыкнул, вытирая руки о фартук.

— Охранник? Этот болван Тецуо только и умеет, что лаять на всех, — сказал он, качая головой. — Ладно, Ямада. Управляющий занят, но Юки, наш шеф, решает, кто остаётся. Иди к раковинам, начнёшь с посуды. Если справишься, поговорим.

Я кивнул, скрывая облегчение. Первый барьер пройден. Я направился к раковинам, где гора тарелок возвышалась, как Эверест. Вода была горячей, мыло разъедало кожу, но я взялся за работу, наблюдая за кухней краем глаза.

* * *

Я стоял у раковины на кухне «Жемчужины», по локти в мыльной воде, скребя тарелки, которые, казалось, никогда не кончатся. Кухня гудела, как улей в агонии: повара орали друг на друга, ножи стучали по доскам, а шипение сковородок заглушало всё, кроме самых громких выкриков. Жар от плит обжигал лицо, запах жареной рыбы, соевого соуса и раскалённого масла пропитал мою потёртую куртку.

«М-да, это тебе не 'Красный фонарь» и даже не «Белый Тигр», — подумал я, засовывая очередную тарелку под струю воды.

Мои руки ныли от горячей воды, но я держал ритм, чтобы не выделяться. Кухня была как поле боя, где каждый знал свою роль, а я был чужаком, притворяющимся своим. Я заметил, как Тецуо, тот самый охранник с бычьей шеей и грязной формой, снова прошёл через кухню, его взгляд был цепким, как у ястреба, высматривающего добычу. Его грубость у чёрного хода всё ещё жгла — этот тип был не просто псом у двери, он был в игре, и я собирался выяснить, в какой. Но пока я должен был оставаться незаметным, Хиро Ямадой, парнем, которому не задают лишних вопросов.

Ко мне подошла девушка — молодая, с длинными волосами, убранными в тугой пучок, и усталыми, но живыми глазами. Её униформа официантки была безупречной, но на рукаве виднелась крошечная зацепка, как будто она слишком часто тёрла его от нервов. Она держала поднос с пустыми бокалами, но остановилась, глядя на меня с лёгким любопытством. Её лицо было открытым, с едва заметной улыбкой, которая казалась искренней в этом мире криков и спешки.

Я вытер руки о фартук, чувствуя, как сердце чуть ускорило ритм — не от её вида, а от инстинкта, который предупреждал: каждый разговор здесь может быть либо ключом, либо ловушкой.

— Новенький? — спросила она, её голос был мягким, но с лёгкой хрипотцой, как будто она слишком много говорила за смену. — Я Мика Нагасаки. Тоже тут недавно, пару недель всего.

Я кивнул, изображая лёгкую неловкость, чтобы казаться обычным парнем.

— Хиро Ямада, — сказал я, протягивая руку, но тут же опустив её, вспомнив, что она мокрая от мыла. — Да, первый день. Пока только посуду мою.

Мика рассмеялась. Она поставила поднос на стойку рядом, скрестив руки, и посмотрела на меня с интересом.

— Посуду? Повезло, — сказала она, её глаза сверкнули. — Меня в первый день заставили чистить кальмаров. До сих пор пахну рыбой, когда сплю. Ты как сюда попал? «Жемчужина» не то место, где просто так берут.

Я пожал плечами, стараясь говорить небрежно, но мой разум был острым, как лезвие. Она была новенькой — идеальный источник, чтобы узнать о кухне, не вызывая подозрений. Но я должен был быть осторожным, чтобы не спугнуть её.

— Слышал, что ищут людей, — сказал я, глядя на неё с лёгкой улыбкой. — Ну, и удача, наверное. А ты? Говоришь, недавно тут. Что за история?

Мика вздохнула, её взгляд на миг стал серьёзнее, и она понизила голос, будто боялась, что кто-то подслушает.

— Меня взяли после того, как уволили одного парня, — сказала она. — Странная история. Он был официантом, вроде нормальный, но в один день его просто выгнали. Без объяснений. Ходят слухи, что он что-то увидел… или сказал не то. Кавамура, управляющий, не любит, когда лезут не в своё дело.

Я кивнул, запоминая каждое слово. Увольнение без причины. Кавамура. Это была зацепка, тонкая, но важная. Я хотел спросить больше, но осторожность удержала меня. Хиро Ямада не должен быть слишком любопытным в первый день.

— А что за люди тут работают? — спросил я, будто между делом, скребя очередную тарелку. — Ну, кроме Тецуо, этого громилы у входа. Он, похоже, всех ненавидит.

Мика фыркнула, её глаза загорелись насмешкой.

— Тецуо? — сказала она, понизив голос. — Это ещё мягко сказано. Он как цепной пёс, только без мозгов. Постоянно орёт на новичков, таскает что-то из подсобки. Юки, шеф-повар, из-за него на нервах. А ещё… — она замялась, будто решая, говорить ли дальше, но её прервал резкий голос с другого конца кухни.

— Ямада! — рявкнул кто-то. — К управляющему, живо!

Я обернулся и увидел Рёсуке, помощника шеф-повара, который махал мне, его лицо было раздражённым, но не злым. Мика быстро наклонилась ко мне, её голос стал шёпотом.

— Это Кавамура, — сказала она, её глаза сузились. — Мы зовём его Ястреб. Будь осторожен, он видит всё.

Я кивнул, чувствуя, как адреналин бьёт в виски. Мика отошла, взяв поднос, а я вытер руки и направился к двери, ведущей в офис управляющего. Кухня осталась позади, но её шум всё ещё гудел в ушах, как эхо битвы. Я шёл по узкому коридору, где стены были увешаны старыми фотографиями «Жемчужины» — улыбающиеся гости, повара с наградами, — но всё это казалось маской, скрывающей гниль. Дверь офиса была приоткрыта, и я постучал, прежде чем войти.

Хироши Кавамура сидел за столом, заваленным бумагами и пустыми кофейными стаканчиками. Ему было за пятьдесят, с сединой на висках и лицом, которое могло быть привлекательным, если бы не вечная гримаса недовольства. Его костюм был дорогим, но мятым, а глаза, острые, как у хищника, впились в меня, едва я вошёл. На столе лежало моё фальшивое резюме, которое Ичиро состряпал с хирургической точностью. Кавамура взял его, пробежал глазами и фыркнул, его голос был ворчливым, как у человека, которого всё раздражает.

— Хиро Ямада, значит? — сказал он, откидываясь в кресле. — Вообще-то мне работники не нужны. Кухня и так забита, а эти идиоты из «Спрута» присылают разнарядку взять тебя. Дураки, сидят в своих стеклянных башнях и думают, что знают, как тут всё работает. Бумажки шлют, а я потом разгребай.

Я стиснул зубы, чувствуя, как злость вспыхивает внутри. Он называл «Спрут» — мою компанию — сборищем дураков, не зная, что я, президент этой самой компании, стою перед ним. И вдруг мне стало весело. Я представил его лицо, если бы он узанл правду! Как бы он заговорил тгда?

Я заставил себя кивнуть, изображая покорность.

— Я просто хочу работать, — сказал я, держа голос ровным. — Скажите, что делать, и я справлюсь.

Кавамура хмыкнул, его взгляд снова скользнул по резюме, и он бросил его на стол, как мусор.

— Справится он, — буркнул он. — Ладно, Ямада. Иди обратно на кухню, мой посуду. Но если облажаешься, вылетишь быстрее, чем пришёл. И не суй нос, куда не надо. Понял?

Я кивнул, чувствуя, как его слова подтверждают мои подозрения. Кавамура был не просто ворчливым боссом — он скрывал что-то, и его ненависть к «Спруту» была слишком личной. Я вышел из офиса, слыша, как он бормочет что-то про «идиотов наверху». Мика ждала меня у кухни, её взгляд был встревоженным, но она ничего не сказала.

Я вернулся к раковинам, вытирая руки о фартук, и оглядел кухню, ища Мику. Её пучок тёмных волос мелькнул в толпе официантов, но она уже ушла в зал, унося поднос с бокалами. Я хотел догнать её, продолжить разговор — её намёки о уволеном парне и Тецуо были как осколки пазла, которые я должен был собрать. Она знала больше, чем говорила, и её открытость могла стать моим ключом к правде. Но кухня не отпускала: повара орали, заказы сыпались, как град, и я не мог просто бросить раковину, не вызвав подозрений. Мои глаза следили за ней, пока она не исчезла за дверью в зал, и я стиснул зубы, возвращаясь к тарелкам. Позже, сказал я себе. Я найду её позже.

Не успел я вымыть очередную стопку, как ко мне подошёл Рёсуке, помощник шеф-повара. Его сальные волосы прилипли ко лбу, фартук был заляпан соусом, а лицо выражало усталое раздражение, как будто он ненавидел всё вокруг, но слишком вымотался, чтобы злиться по-настоящему. Он ткнул пальцем в мою сторону, его голос был резким, но без той злобы, что у Тецуо.

— Ямада, — сказал он, вытирая руки о тряпку. — Хватит мыть. Пойдёшь на разгрузку. Грузовик с товаром пришёл, а Таро один не справится. Шевелись.

Я кивнул, скрывая облегчение. Разгрузка означала доступ к подсобке, к поставкам — туда, где, судя по шепоткам Мики, происходило что-то странное. Я снял фартук, бросив его на крючок, и последовал за Рёсуке через кухню к задней двери, где стоял грузовик. Воздух в переулке был прохладнее, но вонял мусором и дизелем. Таро, грузчик, которого я мельком видел утром, уже таскал коробки. Он был широкоплечим, с татуировками, выглядывающими из-под рукавов, и лицом, которое могло напугать любого, но его движения были точными, почти механическими.

Он бросил на меня взгляд, но ничего не сказал, просто указал на коробки с рыбой и овощами.

— Бери и неси, — буркнул он, и я взялся за работу.

День превратился в бесконечный марафон. Коробки были тяжёлыми, их углы впивались в ладони, а спина начала ныть уже через час. Мы с Таро таскали ящики в подсобку, где полки ломились от банок, мешков и контейнеров с морепродуктами. Я заметил, что некоторые коробки были без маркировки — странно для ресторана такого уровня.

Мой разум фиксировал детали: Таро избегал разговоров, Рёсуке проверял только половину груза, а Тецуо пару раз прошёл мимо, бросая взгляды, от которых холодело в груди. Я хотел заглянуть в те коробки, но не мог — не сейчас, не под их взглядом. Мои мышцы горели, пот стекал по вискам, а кепка липла ко лбу. Я не был слабаком, но эта работа высасывала силы, как пустыня воду. Каждый шаг был борьбой, каждый ящик — испытанием, и я чувствовал, как тело кричит о пощаде.

К концу смены, когда часы пробили десять вечера, я был выжат, как лимон. Кухня затихла, повара разошлись, а зал опустел. Мои руки дрожали, спина ныла так, будто по ней прошлись катком, а ноги казались свинцовыми. Я снял кепку, вытер пот со лба и прислонился к стене в подсобке, мечтая о доме. Мой пентхаус в Минато, с огромной ванной из чёрного мрамора, где горячая вода смывала бы эту грязь и боль. Я представлял, как наливаю себе «Макаллан» 18-летней выдержки, его дымный вкус согревает горло, а вид на Токио из панорамных окон напоминает, кто я на самом деле.

Я уже направился к выходу, когда услышал лёгкие шаги. Мика появилась из-за угла, её униформа была чуть помята, но глаза всё ещё горели любопытством. Она держала сумку, явно собираясь домой, но остановилась, глядя на меня с лёгкой улыбкой.

— Хиро, ты живой? — спросила она, её голос был тёплым, но с ноткой насмешки. — Выглядишь, будто тебя грузовик переехал.

Я усмехнулся, стараясь скрыть усталость, и пожал плечами.

— Бывало и хуже, — сказал я, держа голос ровным. — Первый день, знаешь. Привыкну.

Мика кивнула, её взгляд стал серьёзнее, и она шагнула ближе, понизив голос.

— Слушай, ты нормальный, — сказала она. — Не как некоторые тут. Хотела спросить… где ты живёшь? Может, по пути, я тоже в ту сторону.

Мой разум замер, как будто кто-то нажал на паузу. Где я живу? Я не мог сказать правду — пентхаус в Минато, с охраной и видом на залив, выдаст меня с потрохами. Хиро Ямада не живёт в элитном районе, не пьёт виски за тысячу долларов и не спит на шёлковых простынях. Но ложь должна быть правдоподобной, а я был слишком вымотан, чтобы придумать её на ходу.

Мои глаза метнулись к Мике, которая ждала ответа, её лицо было открытым, но с лёгкой настороженностью, как будто она проверяла меня. Тецуо стоял у выхода, его силуэт маячил в дверном проёме, и я почувствовал, как его взгляд буравит мне спину. Если я ошибусь, если Мика заподозрит, если Тецуо услышит что-то не то — моя маска рухнет, и весь план сгорит.

Я открыл рот, лихорадочно соображая, что придумать.

Глава 2

Я стоял в подсобке «Жемчужины», прислонившись к холодной стене, с руками, всё ещё пахнущими мылом и рыбой. Мика смотрела на меня, её глаза были тёплыми, но с лёгкой настороженностью, как будто она ждала, что я скажу что-то не то.

— Где ты живёшь? — её вопрос повис в воздухе, как ловушка. Тецуо маячил у выхода, его бычья шея и злобный взгляд буравили мне спину. Я чувствовал, как пот стекает по вискам, не только от жары кухни, но и от напряжения. Хиро Ямада не живёт в пентхаусе в Минато, не ездит на внедорожниках с личным водителем и не пьёт виски за тысячу долларов. Мой разум лихорадочно искал правдоподобную ложь.

— В Сэтагая, — выдавил я, добавляя в голос усталую небрежность. — Снимаю комнатку недалеко от станции. Ничего особенного, но жить можно.

Мика кивнула, её лицо смягчилось, и я почувствовал, как напряжение чуть отпускает. Сэтагая — район достаточно обычный, чтобы не вызвать подозрений, но не настолько убогий, чтобы она удивилась. Я мысленно выдохнул, радуясь, что не ляпнул что-то вроде «у бабушки в деревне».

— О, круто, — сказала она, перекидывая сумку через плечо. — Я в Накано, почти по пути. Может, завтра вместе поедем? А то после смены тут одной опасно.

Я кивнул, стараясь выглядеть дружелюбно, но не слишком заинтересованно. Мика была ключом — её болтливость и намёки об уволенном парне могли привести меня к разгадке убытков «Жемчужины». Но Тецуо всё ещё торчал у двери, и я чувствовал его взгляд, как лезвие у шеи.

— Договорились, — сказал я, натягивая кепку ниже на глаза. — Завтра увидимся.

Мика улыбнулась и ушла, её шаги растворились в гуле опустевшей кухни. Тецуо бросил на меня последний взгляд, сплюнул на пол и вышел, оставив меня одного. Я вытер пот со лба, чувствуя, как спина ноет после коробок и тарелок. Мой пентхаус манил, но я знал: Хиро Ямада не возвращается в Минато. Я вышел через чёрный ход, вызвал такси до скромной гостиницы в Сэтагая, где снял номер на ночь, и рухнул на жёсткую кровать, мечтая о горячей ванне и «Макаллане».

* * *

На следующее утро я снова был в гримёрке Tokyo Skyline Network, сидя перед зеркалом, окружённым яркими лампами. Миюки уже колдовала надо мной, её кисточки порхали, как бабочки, а голос звенел, заполняя комнату энергией. Она напевала что-то из поп-хитов, её короткие волосы подпрыгивали в такт движениям, а улыбка была шире, чем вчера.

— Господин Мураками, или лучше Хиро Ямада? — сказала она, подмигнув, пока наносила тон на мои скулы. — Как прошла первая смена? Уже разоблачили всех злодеев? Ой, я вчера гримировала ведущего под пирата, и он так вжился в роль, что чуть не начал орать «Йо-хо-хо!» в прямом эфире! А вам мы сегодня добавим чуть больше усталости — знаете, такой вид, как будто вы всю ночь не спали после смены. И бородку чуть гуще, чтобы никто не приглядывался!

Я хмыкнул, глядя в зеркало, где моё лицо снова превращалось в чужое. Накладные скулы, лёгкая бородка, тени под глазами — Миюки была гением. Её болтовня действовала, как кофе, прогоняя утреннюю усталость и боль в мышцах после вчерашнего марафона в «Жемчужине».

— Ты слишком увлечена, — сказал я, но уголки губ дрогнули. — Главное, чтобы я выглядел как парень, который моет посуду, а не как пират.

— О, не волнуйтесь! — воскликнула она, добавляя штрихи к бровям. — Вы будете идеальным Хиро! Чуть моложе, чуть проще, но с шармом. Знаете, грим — это как театр: если верить в роль, все поверят. А вы, похоже, уже вжились! Расскажите, как там в «Жемчужине»? Повара орут, как в фильмах?

— Орут, — буркнул я, вспоминая хаос кухни. — И не только повара. Но я разберусь.

Миюки рассмеялась, отступая, чтобы оценить работу.

— Готово! — сказала она, хлопнув в ладоши. — Хиро Ямада, часть вторая! Взгляните!

Я повернулся к зеркалу и снова не узнал себя. Лицо было тем же, но другим — молодой парень, слегка потрёпанный, с небрежной бородкой и усталыми глазами, будто он всю ночь считал чаевые. Ни следа Кенджи Мураками, ни намёка на владельца «Спрута». Я выглядел, как человек, который растворяется в толпе, и это было именно то, что мне нужно.

— Миюки, ты волшебница, — сказал я, вставая. — Если я выберусь из этого живым, столик в «Белом Тигре» за мной.

Она просияла, её глаза загорелись.

— Держу за слово, Хиро-сан! Удачи там, и не забудьте: держите плечи опущенными, чтобы выглядеть скромнее!

Я кивнул, поправляя кепку, и вышел из гримёрки, чувствуя, как адреналин начинает пульсировать. «Жемчужина» ждала, и я был готов копать глубже.

* * *

Я стоял на кухне «Жемчужины», по локти в мыльной воде, скребя бесконечные тарелки, пока кухня гудела, как улей перед боем. Повара орали, сковородки шипели, а запах жареной рыбы и соевого соуса пропитал мою дешёвую куртку. Мышцы ныли после вчерашней разгрузки, но я держал ритм, чтобы не выделяться. Хиро Ямада, новичок с кепкой на глазах, не должен привлекать внимания. Но мой разум был острым, фиксируя всё: грубость Тецуо у чёрного хода, намёки Мики об уволенном официанте, странные коробки без маркировки в подсобке. Сегодня я должен был копнуть глубже — найти Мику, проверить поставки, следить за Марком Кимуро. Убытки «Жемчужины» были не случайностью, и я собирался найти гниль, которая их вызывала.

Внезапно Рёсуке, помощник шеф-повара, ворвался на кухню, его сальные волосы прилипли ко лбу, а лицо было красным от раздражения. Он ткнул пальцем в сторону поваров, его голос перекрыл шум:

— Где Хаято? Опять слинял? Чёрт, он сегодня нужен! У нас три ВИП-заказа, а этот идиот, похоже, заболел!

Повар у плиты, коренастый парень с татуировкой на шее, пожал плечами, не отрываясь от сковородки.

— Звонил утром, сказал, температура, — буркнул он. — Не придёт.

Рёсуке выругался, вытирая пот с лица, и его взгляд упал на меня. Я замер, держа тарелку, чувствуя, как его глаза буравят меня. Он махнул рукой, будто я был последним шансом спасти ситуацию.

— Ямада! — рявкнул он. — Хватит мыть. Пойдёшь на овощи. Чистка, нарезка, всё как надо. Не облажайся, или вылетишь.

Я кивнул, скрывая вспышку азарта. Овощи? Это был мой билет ближе к сердцу кухни, где я мог наблюдать за всеми — поварами, Тецуо, даже Кимуро, если он появится. Я вытер руки о фартук и направился к рабочему столу, где уже ждали мешки с морковью, дайконом и луком. Внутри что-то щёлкнуло, как старый замок, отпирающий воспоминания. Я вдруг оказался в «Красном Фонаре», моей первой идзакае, где я, ещё пацан, чистил овощи под крики пьяных клиентов и ворчание Генерала. Тогда я научился держать нож так, чтобы он пел, а не резал пальцы. Эти будни закалили меня, и теперь, в «Жемчужине», я чувствовал себя на своей территории.

Я взял нож, проверил его остроту большим пальцем и начал. Морковь поддавалась легко, превращаясь в тонкие ровные полоски. Дайкон падал аккуратными кубиками, лук — почти прозрачными кольцами. Мои движения были быстрыми, но точными, как у хирурга, и я невольно погрузился в ритм, забывая про боль в спине и липкий пот под кепкой. Это было не просто нарезка — это был танец, где нож и овощи вели, а я следовал. Воспоминания о «Красном Фонаре» нахлынули: запах угля от гриля, смех завсегдатаев, вкус дешёвого саке, который мы пили после смены. Тогда я был никем, но кухня научила меня видеть порядок в хаосе.

Я не заметил, как шум кухни чуть затих. Повар рядом, тот с татуировкой, кашлянул, бросив на меня взгляд. Другой, что мешал соус, остановился, его брови поползли вверх. Я продолжал резать, но краем глаза уловил, как Юки, шеф-повар, повернулся от плиты. Юки был невысоким, с лицом, изрезанным морщинами, и глазами, которые видели всё. Его движения были скупы, как у самурая, но сейчас он смотрел на меня, его взгляд был острым, как лезвие моего ножа. Я почувствовал, как сердце ускорило ритм. Хиро Ямада не должен выделяться, а я, похоже, перестарался.

— Ямада, — сказал Юки, его голос был низким, но резким, как удар хлыста. — Где ты так резать научился?

Я замер, нож завис над доской. Кухня притихла, даже шипение сковородок казалось тише. Все глаза были на мне — повара, Рёсуке, даже посудомойка у раковины. Я сглотнул, проклиная себя за то, что увлёкся. Хиро Ямада — парень из Сэтагая, безработный, а не повар с десятилетним стажем. Я кашлянул, опустив взгляд, и заговорил, добавляя в голос лёгкую неуверенность.

— Да так, — сказал я, пожав плечами. — Работал в забегаловке пару лет назад. Там научили. Ничего особенного.

Юки прищурился, его взгляд не отпускал, будто он пытался разглядеть под моей кепкой правду. Секунда тянулась, как час, и я почувствовал, как пот холодеет на спине. Если он начнёт задавать вопросы, если заподозрит — моя маскировка рухнет. Но Юки только хмыкнул, его губы чуть дрогнули в намёке на улыбку.

— Забегаловка, значит, — сказал он, возвращаясь к плите. — Неплохо для новичка. Не расслабляйся, Ямада. У нас тут не идзакая.

Кухня ожила, повара вернулись к своим делам, но я чувствовал, что Юки всё ещё следит краем глаза. Я продолжил резать, стараясь двигаться медленнее, небрежнее, но внутри всё кипело. Я привлёк внимание, и это было ошибкой. Юки не был Тецуо — он не орал и не грубил, но его взгляд был опаснее, потому что он видел. Я должен был быть осторожнее, особенно с ним.

В этот момент дверь в зал распахнулась, и вошла Мика, её пучок волос чуть растрепался, а на униформе виднелось новое пятно от соуса. Она несла поднос с пустыми бокалами, но её взгляд метнулся ко мне, и она улыбнулась, будто радуясь, что я всё ещё жив. Я кивнул, возвращаясь к овощам, но заметил, как она замедлилась, ставя поднос, и бросила быстрый взгляд на Юки, будто проверяя, смотрит ли он. Затем она подошла ближе, её голос был тихим, почти шёпотом.

— Хиро, ты как? — спросила она, поправляя рукав. — Слышала, тебя на овощи поставили. Не зашиваешься?

Я покачал головой, держа нож в движении, чтобы не привлекать внимания.

— Нормально, — сказал я, понизив голос. — Справляюсь. А ты? Что нового?

Мика наклонилась чуть ближе, её глаза сузились, и я почувствовал, как она хочет сказать что-то важное. Но прежде, чем она заговорила, дверь в подсобку хлопнула, и в кухню вошёл Тецуо. Его бычья шея блестела от пота, а глаза, как всегда, искали, кого бы придавить. Он остановился, глядя на меня, и его губы искривились в ухмылке.

— Новичок, — рявкнул он, ткнув пальцем в мою сторону. — Кимуро хочет тебя видеть. Сейчас. Шевелись.

Мика отшатнулась, её лицо побледнело, а Юки повернулся от плиты, его взгляд снова впился в меня. Я положил нож, чувствуя, как сердце ухнуло. Кимуро. Это могло быть шансом узнать больше — или ловушкой, которая раздавит мой план.

Сердце заколотилось быстрее, но я заставил себя дышать ровно, вытирая руки о фартук. Тецуо ткнул пальцем в мою сторону, повторяя:

— Кимуро хочет тебя видеть. Шевелись.

Мика замерла у подноса, её глаза расширились, и я уловил в них тревогу, смешанную с чем-то, что она не успела сказать. Юки, шеф-повар, повернулся от плиты, его острый взгляд буравил меня, как будто он пытался разглядеть под моей кепкой правду. Кухня гудела — шипение сковородок, крики поваров, звон посуды, — но для меня всё сжалось до этого момента. Вызов к Марку Кимуро мог быть шансом копнуть глубже в убытки «Жемчужины» или ловушкой, которая раздавит мою маскировку. Хиро Ямада, новичок из Сэтагая, не должен паниковать, но Кенджи Мураками внутри меня уже прокручивал варианты, как лезвие в руке.

Я кивнул Тецуо, стараясь выглядеть равнодушным, и снял фартук, повесив его на крючок. Мои движения были медленными, чтобы выиграть секунду и собраться. Тецуо не отводил взгляда, его ухмылка стала шире, будто он предвкушал, как меня размажут. Мика сделала шаг, будто хотела что-то сказать, но Юки кашлянул, и она отступила, опустив глаза. Я бросил на неё быстрый взгляд — позже, я найду её позже. Пора было играть роль.

— Иду, — буркнул я, поправляя кепку, чтобы тень скрывала лицо, и направился за Тецуо через кухню к узкому коридору, ведущему в офис Кимуро.

Коридор был тесным, стены увешаны выцветшими грамотами и старыми фото «Жемчужины» — улыбающиеся гости, повара с наградами, всё, что должно было кричать о славе, но теперь выглядело как маска, скрывающая гниль. Тецуо шёл впереди, его шаги гулко отдавались по линолеуму. Он не оборачивался, но я чувствовал его напряжение — этот громила был не просто псом у двери, он был в игре, и я собирался выяснить, в какой. У двери офиса он остановился, постучал и, не дожидаясь ответа, толкнул её, мотнув головой, чтобы я входил.

— Заходи, новичок, — сказал он, его голос был пропитан ядом. — И не трынди лишнего.

Я шагнул в офис.

— Ямада, — сказал он, его голос был резким, как треск ломающегося стекла. — Садись.

Я опустился на стул, держа спину чуть ссутуленной, как подобает Хиро Ямаде. Мой разум работал на полную, фиксируя детали: нервозность Кимуро, его обгрызенные ногти, конверт, который он быстро убрал в ящик, как только поймал мой взгляд. Он откинулся в кресле, постукивая ручкой по столу, и его губы искривились в улыбке, которая не доходила до глаз.

— Ты, значит, новенький, — сказал он, листая мой отчёт, будто это был мусор. — Хиро Ямада. Из Сэтагая, работал в забегаловке, да? А теперь на моей кухне режешь овощи, как будто всю жизнь этим занимался.

Я почувствовал, как холодок пробежал по спине. Юки. Его взгляд на кухне, его слова про «забегаловку» — он доложил Кимуро. Я перестарался с ножом, и теперь это могло стоить мне маскировки. Я пожал плечами, изображая лёгкую неловкость, и заговорил, держа голос ровным.

— Просто делал, что сказали, — сказал я, глядя в пол. — Научился в той забегаловке. Ничего особенного.

Кимуро хмыкнул, его глаза сузились, и он наклонился ближе, будто пытаясь разглядеть под моей кепкой что-то большее.

— Ничего особенного, говоришь? — сказал он, его тон стал тише, но острее. — А Юки думает, что ты слишком хорош для новичка. И знаешь, Ямада, я не люблю, когда новички… слишком выделяются. А еще не люблю, когда меня обманывают. Кто ты такой?

Он замолчал, постукивая ручкой, и я почувствовал, как воздух в комнате сгущается. Это был не просто выговор — он проверял меня, искал трещину в моей истории. Я заставил себя расслабить плечи, изображая покорность.

— Я простой рабочий. И я просто хочу работать, — сказал я, добавив в голос усталости. — Скажите, что делать, и я сделаю. Без вопросов.

Кимуро смотрел на меня ещё секунду, его взгляд был как рентген, но затем он откинулся назад, бросив ручку на стол.

— Хорошо, Ямада, — сказал он, его голос стал чуть мягче, но в нём звенела угроза. — Будешь на кухне, но без фокусов. И держись подальше от подсобки. Там… лишние глаза не нужны.

Я кивнул, чувствуя, как сердце стучит. Подсобка. Он сам указал, где искать. Но его слова про «лишние глаза» подтвердили: там была гниль, и Кимуро её охранял. Он махнул рукой, отпуская меня, и я встал, стараясь не смотреть на ящик, где лежал конверт. Когда я уже был у двери, он добавил, его голос был почти шёпотом:

— И, Ямада… не суй нос, куда не надо. У нас тут не любят любопытных.

Я вышел, чувствуя, как его взгляд прожигает мне спину. Коридор казался длиннее, чем раньше, а шум кухни, когда я вернулся, бил по ушам, как молот. Мика стояла у раковины, её руки двигались быстро, но она бросила на меня взгляд, полный вопросов. Я кивнул ей, давая понять, что жив, и вернулся к своему столу с овощами, но мысли были далеко.

— Хиро, ты как? — спросила Мика, подойдя ближе и наклоняясь, чтобы шум кухни не заглушил слова. — Выглядишь, будто тебя через мясорубку пропустили. Кимуро не съел тебя там?

Я хмыкнул, не отрываясь от моркови, и кивнул, держа голос ровным.

— Живой, — сказал я, бросив на неё быстрый взгляд. — Справляюсь.

Мика фыркнула, её улыбка стала шире, но в её глазах мелькнула та же тревога, что я видел раньше, когда она шептала про Тецуо и «патрона». Она была союзником — или могла им стать, — но я не мог доверять ей полностью. Её открытость казалась искренней, но в «Жемчужине» всё было маской. Я решил рискнуть и задать вопрос, который крутился в голове. Понизив голос, чтобы повара не услышали, я спросил:

— Слушай, Мика, когда тут бывает потише? Ну, чтобы… передохнуть нормально.

Она прищурилась, её взгляд метнулся к моему лицу, потом к кухне, будто проверяя, не подслушивает ли кто. Юки был у плиты, Рёсуке орал на посудомойку, а Тецуо, к счастью, не маячил. Мика наклонилась ещё ближе, её голос стал тише, но в нём появилась нотка любопытства.

— Потише? — переспросила она, поправляя рукав. — После обеда, где-то с двух до четырёх. Зал пустеет, кухня на перерыве, только пара поваров возится. А что? Хочешь вздремнуть в углу?

Я усмехнулся, качнув головой, но мой взгляд невольно скользнул к двери подсобки — тяжёлой, металлической, с облупившейся краской. Мика проследила за моими глазами, и её улыбка дрогнула. Я понял, что надо объясниться, но так, чтобы не выдать себя.

— Хочу кое-куда сходить, — сказал я, понизив голос до шёпота и кивнув на подсобку. — Просто… проверить кое-что.

Мика замерла, её пальцы сжали поднос, и я увидел, как её лицо напряглось. Она знала больше, чем говорила, и мой намёк попал в точку. Секунду она молчала, будто решая, стоит ли продолжать, а затем заговорила, её голос был едва слышным.

— Хиро, — сказала она, её глаза сузились. — Подсобка… это не то место, куда стоит лезть. Тецуо там как цепной пёс, а Кимуро… он следит. Если тебя поймают, будет плохо. Очень плохо.

Я кивнул, чувствуя, как адреналин бьёт в виски. Её слова подтверждали: подсобка — ключ. Но её страх был настоящим, и я понял, что она не просто болтает — она предупреждала. Я хотел спросить больше, но в этот момент Рёсуке рявкнул с другого конца кухни:

— Нагасаки! Поднос не сам себя унесёт! Шевелись!

Мика вздрогнула, схватила поднос и бросила на меня последний взгляд, полный смеси тревоги и чего-то, похожего на доверие. Она ушла в зал, её каблуки цокнули по полу, а я вернулся к овощам, прокручивая план. Два часа дня — затишье. Момент, чтобы пробраться в подсобку. И я это сделаю.

Глава 3

Я бросил взгляд на часы над плитой — половина первого. Ещё полчаса. Кухня бурлила: Юки, шеф-повар, орал на повара за пересоленный соус, Рёсуке носился между столами, а Мика мелькала в зале, её пучок волос подпрыгивал, когда она лавировала с подносами. Тецуо, как назло, торчал у чёрного хода, его бычья шея блестела от пота, а глаза шарили по кухне, будто искали, кого придавить. Я держал голову опущенной, изображая новичка, который просто режет овощи, но внутри всё кипело. Сообщение с угрозой жгло карман, и я знал: кто-то следит, возможно, прямо сейчас.

Время тянулось, как патока. Я чистил морковь, стараясь не выделяться, но краем глаза следил за Тецуо. Он пару раз прошёл через кухню, бросая на меня цепкие взгляды, но не останавливался. Юки, к счастью, был занят — его внимание после моей нарезки всё ещё беспокоило, но он не приглядывался. Мика, вернувшись из зала, поймала мой взгляд и слегка кивнула, будто напоминая о нашем разговоре. Я ответил тем же, но не стал подходить — слишком рискованно.

Когда часы пробили два, кухня начала затихать, как Мика и обещала. Зал опустел, ВИП-гости разошлись, и поток заказов иссяк. Повара расслабились: коренастый парень с татуировкой на шее уткнулся в телефон, листая новости с заголовками про политику и спорт; другой, что мешал соус, надел наушники и смотрел видео, посмеиваясь над каким-то блогером; посудомойка, усталая женщина лет пятидесяти, села в углу, играя в цветастую игру на экране. Рёсуке исчез, бормоча про перекур, а Юки ушёл в свой кабинет, оставив кухню почти пустой. Даже Мика пропала — наверное, в зале, убирала столы.

Я вытер руки о фартук, чувствуя, как сердце ускоряет ритм. Это был мой шанс. Тецуо всё ещё маячил у чёрного хода, но я заметил, как он достал телефон и начал тыкать в экран, его губы шевелились, будто он спорил с кем-то в чате. Его взгляд, обычно цепкий, как у ястреба, был прикован к экрану. Момент настал.

Я снял фартук, повесил его на крючок и направился к подсобке, стараясь идти небрежно, как парень, который идёт за водой или тряпкой. Мои кроссовки скрипели по линолеуму, но шум остаточной суеты — лязг посуды, гул вытяжки — заглушал звук. Подсобка была в дальнем углу кухни, за угловой плитой, и её тяжёлая металлическая дверь с облупившейся краской выглядела, как врата в другой мир. Я бросил взгляд на Тецуо — он всё ещё уткнулся в телефон, его пальцы яростно печатали. Путь был свободен.

Я ускорил шаг, но не слишком, чтобы не привлечь внимания. Повар с наушниками даже не поднял головы, посудомойка была поглощена своей игрой. Дверь подсобки была приоткрыта, и я проскользнул внутрь, аккуратно прикрыв её за собой, чтобы не хлопнула.

Внутри было темно, пахло сыростью, рыбой и чем-то резким, химическим, что не вязалось с продуктами. Полки ломились от мешков с рисом, банок с соусами и ящиков, но мои глаза сразу нашли цель — пластиковые коробки без маркировки, сложенные в углу. Те самые, что я видел вчера, с подозрительно чистыми крышками, будто их протирали перед каждым открытием.

Я присел на корточки, чувствуя, как адреналин бьёт в виски. В подсобке было тихо, только гул холодильников нарушал тишину. Я вытащил маленький нож из кармана — тот, что всегда носил с собой, — и аккуратно поддел крышку одной коробки. Под тонким слоем риса, как я и ожидал, лежало не зерно. Бутылки саке — дорогого, с золотыми этикетками, которого не было в меню «Жемчужины», — и банки с чёрной икрой, явно не из наших поставок. Контрабанда. Вот куда уходили миллионы. Кто-то — Кимуро, Тецуо, или их «патрон» — использовал «Жемчужину» как перевалочный пункт, продавая товары на стороне и подменяя отчёты.

Я достал телефон, включил камеру и сделал несколько снимков, стараясь держать руки твёрдо. Свет экрана казался слишком ярким в полумраке, и я быстро выключил его, сунув телефон обратно в карман. Это была улика, которая могла разнести их схему в щепки. Но я знал, что времени мало — Тецуо мог вернуться в любой момент. Я закрыл коробку, убедившись, что всё выглядит нетронутым, и уже собирался выскользнуть, когда снаружи послышались шаги — тяжёлые, уверенные, с лёгким звяканьем ключей.

Я замер, прижавшись к полке. Дверь подсобки скрипнула, и в проёме показался силуэт Тецуо. Его бычья шея блестела от пота, а глаза, теперь не отвлечённые телефоном, шарили по полкам, как у хищника, почуявшего добычу. Он шагнул внутрь, его голос, низкий и злобный, разрезал тишину:

— Кто тут возится? Выходи, или я сам тебя вытащу.

Я прижался к полке, пытаясь стать тенью, но дверь скрипнула, и силуэт Тецуо заполнил проём. Его голос, низкий и злобный, разрезал тишину:

— Кто тут? Выходи.

Я затаил дыхание, сжимая телефон в кармане. Моя маскировка Хиро Ямады — кепка, дешёвая куртка, небрежная бородка от Миюки — всё ещё держалась, но если Тецуо меня найдёт, игра закончена. Его фонарик включился, луч света пополз по полкам, выхватывая мешки и банки. Я медленно сдвинулся за ящик, но нога зацепила металлическую банку с соусом. Она упала с глухим звоном, и Тецуо резко повернулся, его глаза сузились.

— Я же сказал, выходи! — рявкнул он, шагая ближе.

Я понял, что прятаться бесполезно. Адреналин ударил в виски, и я шагнул из-за полки, изображая Хиро Ямаду — напуганного новичка, который заблудился. Я поднял руки, кашлянул и заговорил, добавляя в голос дрожь:

— Это я, Тецуо-сан. Ямада. Просто… искал тряпку. Не хотел шуметь.

Его взгляд впился в меня, как лезвие. Фонарик ослепил, но я видел его бычью шею, блестящую от пота, и кулаки, сжатые, как молоты. Он не поверил ни слову. Его губы искривились в ухмылке, и он шагнул ближе, его голос стал тише, но угрожающим.

— Тряпку, значит? — сказал он, выключая фонарик и хватая меня за воротник. — А что ты делал у этих коробок, новичок? Считал рис?

Его хватка была как тиски, и я почувствовал, как ткань куртки трещит. Мой инстинкт — уличная выдержка, выкованная в драках у «Красного Фонаря» — взревел. Я не мог позволить ему обыскать меня и найти телефон с фото. Я рванулся назад, выворачиваясь из его рук, и ударил локтем ему в солнечное сплетение. Тецуо хекнул, но не отпустил, его кулак полетел мне в челюсть. Я увернулся, но удар задел висок, и в голове загудело. Подсобка была тесной, ящики и полки мешали, но я схватил металлическую банку с полки и швырнул в него, целясь в лицо.

Банка попала в плечо, Тецуо зарычал, как зверь, и бросился на меня. Я нырнул в сторону, но он был быстрее, чем казалось. Его рука поймала меня за куртку, и он швырнул меня к полке. Я врезался спиной, мешки с рисом смягчили удар, но боль прострелила рёбра. Я пнул его в колено, надеясь сбить, и попал — он пошатнулся, но тут же ответил ударом в живот. Воздух вышибло, я согнулся, хватая ртом воздух, но успел вцепиться в его запястье, выворачивая руку. Мы сцепились, как два пса, круша всё вокруг — банки падали, ящики трещали, подсобка превратилась в хаос.

Сквозь шум я услышал крик:

— Что тут, чёрт возьми, творится⁈

Дверь подсобки распахнулась, и в проёме появился Марк Кимуро. Его худощавое лицо было красным от ярости, глаза метались между мной и Тецуо. Я замер, всё ещё держа Тецуо за руку, но он рванулся, вырвался и ткнул пальцем в меня.

— Этот новичок рылся в коробках! Я же говорил, он не тот, за кого себя выдаёт!

Я сглотнул, пытаясь выкрутиться, и кашлянул, изображая напуганного новичка. Моя голова гудела от удара, но я понизил голос, добавив дрожи:

— Кимуро-сан, я… я просто искал тряпку. Не хотел ничего…

Но Кимуро не слушал. Он шагнул ко мне, его взгляд, холодный и цепкий, впился в моё лицо. Свет лампочки падал криво, и я почувствовал, как холод сковал спину, когда он замер. Его брови нахмурились, он наклонился ближе, всматриваясь, будто увидел призрака. Его рука дрожала, когда он указал на меня.

— Подожди… — пробормотал он, его голос дрогнул. — Твои глаза… Я их знаю.

Я попытался отвернуться, но Тецуо держал меня, как клещ. Мой разум лихорадочно искал выход — соврать, ударить, бежать, — но Кимуро уже был слишком близко. Его пальцы вцепились в мою щёку, цепляясь за грим — накладную бородку, искусственные скулы, тени, которые Миюки наносила с такой гордостью. Я дёрнулся, но он рванул сильнее, и я почувствовал, как клей трескается, бородка отрывается, обнажая кожу.

— Что за… — Кимуро ахнул, отступая. Его глаза расширились, лицо побледнело, как мел. — Мураками⁈ Кенджи Мураками⁈

Тецуо замер, его хватка ослабла, и он повернулся к Кимуро, его шея напряглась.

— Что? — прорычал он. — Это… президент?

Я стиснул зубы, чувствуя, как моя маскировка рушится, как карточный домик. Без грима моё лицо было открыто — резкие скулы, шрам над бровью, взгляд, который я оттачивал годами. Я хотел заговорить, выиграть время, но Кимуро уже дрожал, его руки сжались в кулаки. Его голос, сначала тихий, сорвался в крик, пропитанный паникой.

— Ты… ты был здесь всё время? — Он ткнул пальцем в коробки, его глаза метнулись к рассыпанному рису, к банкам с поддельным соусом. — Ты видел всё! Накладные, блокнот… Ты знаешь про Кояму!

Я молчал, проклиная себя за то, что не ушёл раньше. Тецуо, опомнившись, снова схватил меня за плечи, прижимая к полке, но Кимуро был в смятении. Его лицо исказилось, пот выступил на лбу, он ударил кулаком по ящику, и банка соуса разбилась об пол.

— Как я не понял⁈ — Он почти визжал, его глаза бегали, как у загнанного зверя. — Твоя походка, твой голос… Я думал, это просто новичок! Но ты… ты пришёл разрушить всё!

Я выдавил, стараясь держать голос ровным, хотя сердце колотилось:

— Кимуро, ты влип. Отпусти меня, и я забуду про это. Мы можем договориться.

Но он покачал головой, его дыхание стало рваным. Он отступил, бормоча, будто спорил с самим собой:

— Нет… нет, договориться не выйдет. Ты — Мураками. Ты не остановишься. Ты сдашь меня, сдашь Кояму… Я сяду, потеряю всё!

Тецуо, всё ещё держа меня, рыкнул:

— Что делать, босс? Прикончить его?

Кимуро замер, его глаза встретились с моими, и я увидел, как страх в них сменяется чем-то тёмным, холодным. Он медленно кивнул, его голос стал ледяным, но дрожь выдавала его.

— Да, — сказал он, глядя на меня, как на приговор. — Он слишком много знает. Если Мураками жив, я кончен. Только его смерть спасёт… нас… от тюрьмы.

Его взгляд упал на тяжёлую металлическую разделочную доску на ящике. Он схватил её, его руки дрожали, но хватка была мёртвой. Он шагнул ко мне, и я понял, что времени нет. Я рванулся, но Тецуо держал крепко. Кимуро поднял доску, его лицо было маской ужаса и решимости.

— Прости, Мураками, — прошипел он. — Но ты сам пришёл сюда. Ты должен был сидеть в своём пентхаусе. А не лезть сюда.

Я попытался вывернуться, но Тецуо держал, как клещ. Доска обрушилась на мою голову, боль взорвалась в черепе, как фейерверк. Мир поплыл, звуки — рык Тецуо, шаги Кимуро, гул холодильников — смешались в кашу. Мои колени подогнулись, телефон выпал из кармана, ударившись о пол. Последнее, что я увидел, — лицо Кимуро, бледное, с каплями пота на лбу, и его глаза, полные страха и ярости. Затем тьма сомкнулась, и я провалился в пустоту.

* * *

Мрак расступился, и я очнулся, лёжа на холодном полу подсобки «Жемчужины». Голова раскалывалась, как будто по ней проехался каток, висок пульсировал, а во рту был вкус крови. Я моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд, но тьма подсобки казалась густой, как смола. Пахло сыростью, химией и… дымом. Резкий, едкий запах бил в ноздри, и я почувствовал, как лёгкие сжались. Я резко сел, игнорируя боль, и понял: это не просто запах. Подсобка горела.

Я ощупал карманы — телефон пропал. Моя кепка валялась в углу, грим Миюки, наверное, размазался, но это уже не имело значения. Кимуро назвал меня Мураками. Он знал, кто я, и этот пожар — не случайность. Они хотели убрать свидетеля, меня, вместе с уликами: поддельным рисом, фальшивым соусом, блокнотом с именем «Кояма». Я был заперт, как крыса в ловушке, и дым становился гуще с каждой секундой.

Я вскочил, шатаясь, и бросился к двери. Металлическая, тяжёлая, с облупившейся краской, она была моим единственным выходом. Я толкнул её плечом, но она не шелохнулась — заперта снаружи, вероятно, засовом или замком. Я ударил сильнее, вкладывая весь вес, но дверь только загудела, как колокол. Бесполезно. Мой разум, затуманенный болью, лихорадочно искал варианты. Кимуро и Тецуо не просто ушли — они подожгли подсобку, чтобы замести следы, а я был их главной уликой.

Дым уже клубился у пола, серый и удушливый, забираясь в горло. Я закашлялся, прикрывая рот рукавом куртки, и оглядел подсобку. Полки с ящиками и мешками, банки с соусами, холодильники, гудящие, как предсмертный хрип. Где-то в углу мелькнула красноватая вспышка — огонь, пока небольшой, лизал картонные коробки в дальнем конце. Время таяло быстрее, чем я мог думать. Я метнулся к окну — узкой щели под потолком, едва шире ладони, забранной ржавой решёткой. Даже если бы я разбил стекло, пролезть было нереально. Я ударил по решётке кулаком, но она только звякнула, насмехаясь.

Дым густел, глаза слезились, а жар начинал обжигать кожу. Я вернулся к двери, снова ударил плечом, потом ногой, но металл не поддавался. Отчаяние подступало, но я заставил себя дышать медленнее, вспоминая уличные драки, где паника означала поражение. «Думай, Кенджи», — прорычал я себе. Подсобка была клеткой, но в ней было что-то, что могло стать оружием. Мой взгляд упал на пластиковые коробки с поддельным рисом — тяжёлые, с крепкими углами. Если я не могу выбить дверь, я сломаю её.

Я схватил одну коробку, игнорируя боль в рёбрах от драки с Тецуо, и с размаху ударил ею по двери, целясь в замок. Пластик треснул, рис рассыпался, но дверь только загудела. Я ударил снова, вкладывая всю ярость — за «Жемчужину», за предательство Кимуро, за мою империю, которую они пытались разрушить. Дым уже заполнял подсобку, серый туман застилал глаза, и я кашлял так, будто лёгкие рвались. Огонь в углу разгорался, пламя перекинулось на мешки, и жар стал невыносимым. Я ударил ещё раз, коробка развалилась, но замок, кажется, поддался — я услышал слабый скрежет.

Мир плыл, дым душил, а голова кружилась от удара Кимуро и удушья. Я схватил другую коробку, шатаясь, и с криком обрушил её на дверь. Металл прогнулся, но не сломался. Я чувствовал, как силы уходят, как лёгкие горят, но отступать было некуда. Подсобка превратилась в ад, и я был в шаге от того, чтобы стать пеплом вместе с ней.

Глава 4

Я очнулся в больничной палате. Белые стены и запах антисептика ударили в сознание, как холодная вода. Моя голова гудела, тело ныло, а левая рука, обмотанная бинтами, горела, будто её поджарили на гриле.

Я моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд на потолке, но мысли были как осколки разбитого стекла — острые, беспорядочные, не складывающиеся в картину. Где я? Почему? Последнее, что мелькало в памяти, — это жар, крики, чьи-то руки, тянущие меня назад, и боль, которая взорвалась, как граната. Я попытался сесть, но резкая вспышка в рёбрах заставила меня зашипеть и рухнуть обратно на подушку. Мой взгляд скользнул по палате: капельница, монитор с пикающим ритмом, окно, за которым Токио сверкал вечерними огнями. Я был жив, но чувствовал себя так, будто проиграл бой.

Дверь скрипнула, и я повернул голову, морщась от боли. В палату вошли двое: Ичиро, моя правая рука, в безупречном костюме, но с усталыми глазами, и Наоми. Ичиро держал огромную корзину с фруктами, его лицо было серьёзным, но уголки губ дрогнули в слабой улыбке, когда он увидел, что я в сознании. Наоми шагнула ближе, её руки были скрещены, но она тут же расслабилась, увидев мой взгляд.

— Кенджи, чёрт возьми, — сказала она, её голос был хриплым, но тёплым. — Ты нас напугал. Лежи смирно, герой, или я сама тебя прикую к этой койке.

Я попытался усмехнуться, но получилось только гримаса. Мой голос был слабым, как будто кто-то выжал из него силу.

— Что… что случилось? — спросил я, глядя на них. — Я ничего не помню. Где я был? Почему… это? — Я кивнул на бинты, чувствуя, как паника подбирается к горлу.

Ичиро сел на стул рядом, положив папку на колени. Его взгляд был спокойным, но в нём читалась тяжесть последних дней. Наоми прислонилась к стене, её глаза следили за мной, будто она боялась, что я снова исчезну.

— Ты в больнице, Кенджи, — начал Ичиро, его голос был ровным, как всегда, когда он объяснял сложные вещи. — Три дня назад ты выбрался из ада, который устроили в «Жемчужине». Ты был в плену, но спасся. Обжёг руку, сломал пару рёбер, но ты жив, и это главное.

Я моргнул, пытаясь осмыслить его слова. Плен? «Жемчужина»? Обрывки воспоминаний мелькнули в голове: кухня, запах рыбы, грубый охранник Тецуо, Мика, шепчущая о странных поставках, Ястреб — управляющий Кавамура, его презрение к «Спруту». Я внедрился в ресторан под видом Хиро Ямады, чтобы найти причину убытков, и, похоже, нашёл больше, чем ожидал. Но как я оказался здесь?

— Расскажи, — сказал я, мой голос окреп, но всё ещё дрожал. — Всё. Что произошло?

Ичиро кивнул, открыв папку, но говорил, не глядя в бумаги — он знал историю наизусть.

— Ты раскрыл схему. Они подменяли качественную рыбу на дешёвую, заражённую токсинами, чтобы сэкономить и продать оригинал на чёрном рынке. Выручку они делили, а часть денег отмывали через «Курама Фиш», которая, как выяснилось, связана с остатками империи Танабэ.

Я стиснул зубы, чувствуя, как злость вспыхивает внутри, несмотря на слабость. Танабэ. Этот ублюдок, даже будучи раздавленным, тянул свои щупальца, чтобы отомстить. Я вспомнил, как Тецуо смотрел на меня, как Кавамура ворчал на «Спрут». Они были гнилью, пожиравшей мой ресторан.

— Как я выбрался? — спросил я, глядя на Ичиро. — И что с ними?

— Ты был чертовски упрям, Кенджи, — сказал он. — Они поймали тебя, когда ты заглянул в их тайник в подсобке. Тецуо и его громилы заперли тебя, хотели… — она замялась, её глаза потемнели, — избавиться позже. Но ты сломал замок и вырвался. Обжёг руку, но успел передать мне данные через телефон, который спрятал. Мы с Волком ворвались с полицией, пока ты был без сознания.

Я кивнул. Воспоминания начали возвращаться ко мне.

— Полиция арестовала всю шайку, — сказал он. — Кавамура, Тецуо, Рёсуке, даже Юки, хотя он пошёл на сделку, признав вину. Твои сведения — записи разговоров, фото накладных, имена — раскрыли их схему. «Курама Фиш» закрыта, а «Жемчужина» под контролем. Мы чистим репутацию, и Мика помогает — она оказалась храбрее, чем кажется. Танабэ больше не угроза. Ты сделал это, Кенджи.

— Значит, можно отдохнуть? — спросил я, моя усмешка была слабой, но искренней. — Правда, на больничной койке.

Наоми рассмеялась, её рука легла на моё плечо, осторожно, чтобы не задеть бинты.

— Отдыхай, герой, — сказала она. — Но недолго. Токио не даст тебе заскучать.

Ичиро встал, поправляя костюм.

— Я займусь прессой, — сказал он. — Они уже трубят о твоём подвиге. «Жемчужина» снова сияет, благодаря тебе.

Они направились к двери, но я остановил их, мой голос был тихим, но твёрдым.

— Спасибо, — сказал я. — Обоим. Без вас я бы не вылез.

— Кенджи, — сказала Наоми. — Ешь фрукты, а то Ичиро зря тащил эту корзину через полгорода.

Я усмехнулся, хотя улыбка далась с трудом.

— Спасибо, — сказал я, мой голос был слабым, но искренним. — Ичиро, ты теперь мой личный поставщик фруктов?

Ичиро поставил корзину на столик у кровати, его глаза сверкнули лёгким весельем, но лицо осталось серьёзным.

— Считай это взяткой, чтобы ты быстрее встал, — сказал он, поправляя галстук. — «Спрут» не может долго обходиться без тебя. Но пока ешь манго и не геройствуй. Наоми уже грозилась привязать тебя к койке.

Наоми фыркнула, её взгляд смягчился, и она шагнула ближе, положив руку на моё плечо, осторожно, чтобы не задеть бинты.

— Слушай его, Кенджи, — сказала она. — Мы с Волком держим всё под контролем. «Жемчужина» оживает, пресса поёт тебе дифирамбы. Отдыхай, пока можешь.

— Идите, — сказал я. — Не нянчитесь со мной. Я в порядке.

Наоми закатила глаза, но улыбнулась, а Ичиро просто кивнул, его взгляд сказал больше, чем слова. Они вышли, оставив за собой тишину, которая тут же заполнила палату, как туман. Корзина фруктов стояла на столике, манго ярко желтели, но я не чувствовал голода. Я чувствовал… скуку. Одиночество. Мой пентхаус в Минато, с его чёрной мраморной ванной и видом на залив, был далеко, а здесь я был просто пациентом, запертым в белой клетке. Мой разум, привыкший к действию, к борьбе, к пазлам, требовал движения.

Я медленно сел, игнорируя протесты рёбер, и спустил ноги с кровати. Пол был холодным, но это отрезвило. Я взял пару персиков, киви и яблоко из корзины, решив помыть их — хоть какая-то цель. Но больше я хотел оглядеться, вдохнуть жизнь за пределами этой палаты. Я накинул больничный халат, морщась от боли в руке, и вышел в коридор, держа фрукты в здоровой руке. Коридор был длинным, с мягким светом ламп и приглушённым гулом голосов из соседних палат. Медсёстры мелькали вдалеке, катя тележки с оборудованием, но я был один, мои шаги эхом отдавались от мраморного пола. Токио сверкал за окнами, его небоскрёбы напоминали о мире, который я временно покинул.

В самом конце коридора я заметил фигуру — одинокую, неподвижную, стоящую у большого окна, выходящего на внутренний сад больницы. Это был молодой парень, худощавый, с растрёпанными тёмными волосами и руками, засунутыми в карманы больничного халата. Его взгляд был прикован к саду, где сакура уже отцвела, оставив деревья голыми, но всё ещё красивыми в своей простоте. Я замедлил шаг, чувствуя странное притяжение. Может, это была скука, а может, интуиция, которая столько раз спасала мне жизнь. Я решил подойти, кашлянув, чтобы не спугнуть его.

— Эй, — сказал я, мой голос был хриплым, но дружелюбным. — Не помешаю? Просто… надоело лежать.

Парень медленно повернул голову, его глаза были тёмными, с лихорадочным блеском, но не враждебными. Он выглядел лет на двадцать пять, с бледной кожей и шрамами на руках, которые говорили о работе с чем-то острым — ножами, может быть. Он молчал секунду, потом кивнул, возвращая взгляд к саду.

— Не помешаешь, — сказал он тихо, его голос был мягким, но с глубиной, как будто он привык говорить мало, но веско. — Сидишь в палате, и кажется, что мир остановился. А тут… — он кивнул на сад, — всё движется. Даже без цветов.

Я подошёл ближе, встав рядом, и посмотрел на сад. Деревья качались на ветру, каменные дорожки вились между клумбами, а маленький пруд отражал огни города. Это было красиво, но не так, как Токио с его неоном — это была тихая, почти вечная красота.

— Философ? — спросил я, поднимая бровь, но с лёгкой улыбкой, чтобы не отпугнуть.

Он усмехнулся, но его взгляд остался на саду.

— Нет, — сказал он. — Просто… сад учит. Он не спешит, не кричит, не требует. Он просто есть. Цветёт, вянет, снова растёт. Мы смотрим на него и думаем, что это мы главные, но сад был до нас и будет после. Иногда я думаю, что мы все — просто тени, которые он терпит.

Я моргнул, не ожидая такой глубины от парня, который выглядел, как очередной пациент. Его слова задели что-то внутри — может, мою собственную усталость от бесконечных битв, от роли, которую я играл. Я кашлянул, переложив фрукты в руке, и решил сменить тему.

— Кенджи, — сказал я. — А ты кто? Тоже от скуки сбежал?

Он повернулся ко мне, его взгляд был внимательным, но не настороженным.

— Юто, — сказал он. — Юто Хаяси. Да, что-то вроде того. Просто… иногда стены давят. А сад… он не лжёт.

«Странный малый», — подумал я. Но хоть поговорить есть с кем.

Я кивнул, чувствуя, что этот парень не так прост, как кажется. Его слова о саде, его шрамы, его молчаливость — всё это было как пазл, который я хотел собрать. Но я не успел спросить больше: за спиной послышались шаги медсестры, её голос был строгим.

— Господин Мураками! — сказала она. — Вам нельзя вставать! Назад в палату, немедленно!

Я обернулся, готовый возразить, но Юто уже отвернулся к окну, его фигура снова стала одинокой.

— Хочешь фрукты? — предложил я.

Он повернулся, его тёмные глаза с лихорадочным блеском встретились с моими. Увидев фрукты в моих руках — манго, киви и яблоко, — он улыбнулся, но не той дежурной улыбкой, что раздают из вежливости. Это была улыбка человека, который увидел что-то знакомое, как старого друга.

— Неплохой набор, — сказал он, его голос был мягким, но с глубиной, как у человека, привыкшего взвешивать слова. — Манго, киви, яблоко… знаешь, во всём должен быть баланс. Как в саду — цветы, тени, вода. Один элемент без другого — просто шум.

Я прищурился, чувствуя, как его слова цепляют что-то внутри. Баланс. Это было то, чего мне не хватало — в бизнесе, в жизни, в этой больничной койке. Я шагнул ближе, протягивая фрукты.

— Угощайся, — сказал я, стараясь звучать небрежно. — Не буду же я один их есть.

Юто кивнул, его пальцы, покрытые тонкими шрамами, осторожно взяли фрукты. Он поднёс манго к носу, вдохнул глубоко, но не так, как обычный человек — его глаза закрылись, будто он слушал музыку, которую я не слышал. То же самое с киви и яблоком: он нюхал их, поворачивая в руках, его лицо стало сосредоточенным, почти медитативным. Я смотрел, заворожённый, не понимая, что происходит. Затем он достал из кармана халата маленький складной нож, лезвие которого блеснуло под светом ламп. Мои инстинкты напряглись — хирург и боец во мне всегда ждали угрозы, — но Юто двигался с такой уверенностью, что я замер.

Он начал резать фрукты, его движения были точными, как у мастера. Манго он нарезал тонкими ломтиками, киви — чуть толще, а яблоко — кубиками разной величины. Я заметил, что он не просто режет: каждый кусочек был продуман, как будто он видел формулу, недоступную мне. Затем он соединил их в своей ладони — ломтик манго, кусочек киви, кубик яблока — и протянул мне, его улыбка была лёгкой, но с намёком на вызов.

— Попробуй, — сказал он. — И скажи, что чувствуешь.

Я взял комбинацию, глядя на него скептически. Это были просто фрукты, ничего особенного. Но когда я положил их в рот, мир вокруг исчез. Вкус взорвался, как фейерверк, но не хаотичный, а гармоничный, идеально сбалансированный. Сладость манго, мягкая и приторная, смешалась с терпкой свежестью киви, а кисловатая хрусткость яблока связала их, как нота в симфонии. Это было не просто вкусно — это было откровением, как будто я впервые пробовал еду. Я моргнул, глядя на Юто, мой голос был полон удивления.

— Чёрт, что это? — спросил я, всё ещё ощущая послевкусие, которое танцевало на языке. — Это… не сравнить ни с чем.

Юто улыбнулся шире, его глаза сверкнули, как у человека, знающего секрет, который никто не может украсть.

— Я же говорю, — сказал он, откидываясь к окну. — Главное — баланс. Мы едим фрукты просто, без баланса, поэтому не раскрываем глубинного его вкуса.

Я фыркнул, но кивнул, всё ещё ошеломлённый.

— Давай, покажи ещё раз, — сказал я, чувствуя, как любопытство перевешивает усталость.

Юто повторил процесс: вдохнул аромат каждого фрукта, нарезал их с той же хирургической точностью, соединил в новой комбинации — чуть больше киви, чуть меньше манго. Он протянул мне, и я попробовал снова. Вкус был другим, но таким же невероятным: теперь киви доминировал, освежая, но манго добавляло тёплую сладость, а яблоко давало хруст, который завершал аккорд. Я покачал головой, не веря своим ощущениям.

— Как ты это делаешь? — спросил я, мой голос был серьёзнее. — Это же обычные фрукты!.. Но… это не просто фрукты. Это… магия какая-то.

Юто рассмеялся, но его смех был тихим, почти грустным. Он сложил нож и спрятал его в карман, глядя на сад, где тени деревьев качались на ветру.

— Не магия, — сказал он. — Я чувствую баланс вкуса. Яблоко — кисловатое, плотное, хрустящее. Оно как основа, держит всё вместе. Манго — приторно сладкое, мягкое, волокнистое, оно обволакивает, но может заглушить. Киви — свежее, с лёгкой кислинкой, оно будит язык. Если найти правильную пропорцию, толщину, порядок — они уравновешивают друг друга. Один усиливает другой, и ты получаешь… — он замолчал, подбирая слово, — гармонию.

— Где ты этому научился? — спросил я, стараясь звучать небрежно, но мой голос выдал интерес. — Это не больничное хобби.

Юто напрягся, его глаза на миг потемнели, и он отвернулся к саду.

— Долгая история, — сказал он, его голос стал тише. — Скажем, я работал с людьми, которые любили специи. Но не все специи… чистые.

Я открыл рот, чтобы спросить больше, но шаги медсестры раздались за спиной, её голос был строгим.

— Господин Мураками! — рявкнула она. — В палату, немедленно! И вы, Хаяси, тоже!

Юто кивнул, но не двинулся, его взгляд остался на саду. Я почувствовал, что этот разговор — только начало, и что Юто Хаяси, с его ножом и балансом вкусов, был ключом к чему-то большему. Но его слова о «нечистых специях» звенели в голове, как предупреждение.

— Юто, — сказал я, мой голос был спокойным, но с лёгким напором, — ты чувствуешь баланс не только во фруктах, верно? Это… шире?

Юто замер, его взгляд, до этого мягкий, потемнел. Он отвернулся к саду, его пальцы сжали подоконник, и я увидел, как его плечи опустились, будто на них легла невидимая тяжесть. Секунду он молчал, и я почувствовал, как воздух между нами стал гуще. Затем он заговорил, его голос был тихим, пропитанным такой грустью, что я ощутил холод в груди.

— Да, — сказал он, его глаза следили за ветвями сакуры, качавшимися на ветру. — Я чувствую баланс во всём. В людях, в их словах, в мире. Но… его так мало. Всё вокруг — диссонанс. Жадность, ложь, страх… они как специи, которые никто не умеет смешать. Мир хочет горечи, а я… я пытаюсь найти гармонию, но она ускользает.

— Ты прав, — сказал я. — Баланса мало. Но ты его создаёшь. Это… редкость.

Юто посмотрел на меня, его глаза на миг осветились, но затем он покачал головой, его улыбка была горькой.

— Может, — сказал он. — Но создавать баланс в еде проще, чем в мире.

— Господин Мураками! Хаяси! — вновь рявкнула медсестра. — В палаты, сейчас же!

Юто отвернулся к саду, его фигура снова стала одинокой. Я почувствовал, что нашёл не просто повара, а человека, который может изменить всё. Но его слова о диссонансе мира и его грусть были как предупреждение: этот путь не будет лёгким.

Глава 5

Я лежал на больничной койке, всё ещё ощущая вкус манго, киви и яблока, который Юто Хаяси превратил в симфонию. Его слова о «диссонансе» крутились в голове, как заевшая пластинка. Ведь талант! Самый настоящий самородок.

Токио сверкал за окном, мне, несмотря на поздний час, не спалось. Телефон лежал на тумбочке, и я потянулся к нему, морщась от боли в руке. Экран загорелся, и я набрал номер Ичиро. Он ответил после второго гудка, его голос был бодрым.

— Кенджи? — сказал он, и я услышал шелест бумаг на фоне. — Ты должен спать, а не звонить. Наоми меня убьёт, если узнает, что ты опять геройствуешь.

— Забудь про сон, — сказал я, мой голос был хриплым, но твёрдым. — Мне нужна твоя помощь. Срочно.

Ичиро замолчал, и я представил, как он выпрямляется в своём кресле, его усталые глаза становятся острыми. Он знал, что я не звоню просто так.

— Выкладывай, — сказал он. — Что стряслось?

Я кашлянул, оглядев палату, чтобы убедиться, что дверь закрыта.

— Есть один парень, — начал я. — Юто Хаяси. Пациент в этой больнице. Худощавый, лет двадцать пять, шрамы на руках, как от ножей. Он… чёрт, он гений с едой. Нарезал фрукты, которые ты мне принес так, что я чуть не забыл, где нахожусь. Этот вкус… это не просто талант, это мастерство.

— Что ты имеешь ввиду? Просто фрукты нарезал — и уже гений?

— Ты не понимаешь. Он поймал идеальный баланс вкуса. Уж не знаю как. Нюхал фрукты, как зверь. Потом на кусочки нарезал. И все! Но вкус… идеальный баланс во всем — в сладости и кислоте, в консистенции и мягкости. Он просто бог вкуса! Он должен работать в нашем бизнесе. Повар, может, су-шеф. А лучше шеф-повар!

— Кенджи-сан, ты уверен? Так сразу — и шеф-повар? Не зная тебя, я бы подумал, что ты сошел с ума!

— Я хочу, чтобы ты проверил его. Я хочу знать всё — где работал, с кем, почему здесь.

Ичиро хмыкнул, и я услышал, как он стучит по клавиатуре, уже в деле.

— Юто Хаяси, — повторил он, будто записывая. — Шрамы, кулинарный гений. Записал. Ты уверен, что он не просто псих?

— Не псих, — сказал я, стиснув зубы. — Он — наша новая ступень, на уровень выше в кулинарном бизнесе. Думаю, если все срастётся, то это будет революция в мире еды.

— Понял, — сказал Ичиро, его голос стал серьёзнее. — Я пробью его по базам — больницы, трудовые записи, может, соцсети. И… я подключу Волка. Он умеет вынюхивать то, что не лежит на поверхности. Если этот Хаяси был в нашем бизнесе, Волк раскопает его за день.

— Хорошо, — сказал я. — Но осторожно. Если он связан с кем-то вроде Танабэ, мы не знаем, кто за ним стоит. И… Ичиро, никому не говори, даже Наоми. Пока не разберёмся.

— Договорились, — сказал он. — Я начну прямо сейчас. А ты, Кенджи, не лезь в драки, пока лежишь. Твоя рука и так выглядит, как реквизит из фильма ужасов.

Я усмехнулся, несмотря на боль, и почувствовал, как напряжение чуть отпустило.

— Без тебя разберусь, — сказал я. — Держи меня в курсе. И… спасибо.

— Всегда, — сказал Ичиро, и я услышал его улыбку, прежде чем он повесил трубку.

Я положил телефон на тумбочку, чувствуя, как усталость накатывает, но сон был далёк.

Я некоторое время лежал на больничной койке, уставившись в белый потолок, который казался бесконечным, как пустыня. Запах антисептика въедался в ноздри, а пикание монитора у кровати отсчитывало время, будто напоминая, что я всё ещё жив. Моя рука, обмотанная бинтами, ныла от ожога, рёбра болели при каждом вдохе, но это было не самое худшее. Хуже была тишина — эта проклятая тишина больничной палаты, которая давила, как бетонная плита. Токио сверкал за окном, его небоскрёбы дразнили меня жизнью, от которой я был отрезан, и я чувствовал, как мой разум, привыкший к движению, к пазлам, к борьбе, начинает задыхаться.

Я закрыл глаза, и передо мной снова возник Юто Хаяси — худощавый парень с растрёпанными волосами, шрамами на руках и глазами, в которых тлела какая-то тоска. Его руки, танцующие с ножом, нарезали манго, киви и яблоко с такой точностью, будто он писал музыку. А вкус… чёрт, этот вкус был как откровение. Сладость манго, терпкость киви, хруст яблока — всё в идеальной пропорции, как будто он знал секрет, который мир забыл. Юто назвал это балансом, и я не мог выкинуть его слова из головы. «Еда честна», — сказал он, и я чувствовал, что он прав. В отличие от людей, от бизнеса, от всей этой грязи, что я выгребал в «Жемчужине», еда не лгала.

Я потянулся к тумбочке, морщась от боли, и взял яблоко из корзины, которую притащил Ичиро. Оно было простым, чуть потёртым, с красным боком, но я смотрел на него, как на вызов. Откусил. Ну да, обычное яблоко, ничем не примечательное.

Я представил ресторан — маленький, без неона и мрамора, без ВИП-залов и заоблачных цен. Никаких деликатесов, никаких трюфелей, икры или мраморной говядины. Только простые ингредиенты — рис, картофель, морковь, яблоки, рыба с утреннего рынка. Но каждое блюдо выверено, как формула, где каждый кусочек, каждая крупинка, каждый грамм специй сбалансированы до совершенства. Как у Юто. Я видел столы, за которыми люди — не критики, не богачи, а обычные люди — едят и замолкают, потому что вкус рассказывает им историю. Название пришло само: «Баланс». Ресторан, где еда — не понты, а правда.

Я усмехнулся, чувствуя, как идея зажигает меня, несмотря на боль. «Спрут» был моей империей, но он был тяжёлым — интриги, предательства, как в «Жемчужине», где я чуть не сгорел. «Баланс» будет другим. Я найду Юто, вытащу его из этой больницы. Его дар, его чувство пропорций — это то, что сделает ресторан живым.

Не спиться.

Я не мог ждать. Не мог лежать, пока эта идея, как искра, не разгорелась в пламя. Юто был ключом, и я должен был поговорить с ним. Сейчас.

Я медленно сел, игнорируя боль в рёбрах, и спустил ноги с кровати. Пол был холодным, но это отрезвило. Накинув больничный халат, я сунул телефон в карман и, стараясь не шуметь, выскользнул в коридор. Больница спала, только мягкий свет ламп и далёкий гул лифта нарушали тишину. Мои шаги, хоть и осторожные, эхом отдавались от мраморного пола. Я направился к большому окну в конце коридора, тому самому, где днём стоял Юто, глядя на сад сакуры. Что-то подсказывало, что он будет там.

И я не ошибся. Юто Хаяси стоял у окна, его худощавая фигура в больничном халате казалась почти призрачной на фоне тёмного сада. Его руки были засунуты в карманы, волосы растрепались, а взгляд, как и раньше, был прикован к голым ветвям сакуры, качавшимся на ветру. Он не обернулся, но я почувствовал, что он знает о моём присутствии.

— Бессонница? — спросил я, остановившись в паре шагов, мой голос был хриплым, но дружелюбным.

Юто слегка повернул голову, его тёмные глаза с лихорадочным блеском встретились с моими. Он кивнул, уголок его губ дрогнул в слабой улыбке.

— Что-то вроде, — сказал он тихо, его голос был мягким, но с той же глубиной, что и днём. — Ночью сад… другой. Тише. Честнее.

Я шагнул ближе, встав рядом, и посмотрел на сад. Деревья стояли голые, но их ветви, освещённые фонарями, казались живыми, как будто шептались с ветром. Я кашлянул, чувствуя, как идея «Баланса» рвётся наружу, и решил не тянуть.

— Юто, — начал я, мой голос стал твёрже, — я весь день думаю о том, что ты сделал с фруктами. Это было… как искусство. Я хочу создать ресторан. Не такой, как мои другие. Никаких деликатесов, никаких понтов. Простые ингредиенты — рис, овощи, рыба с рынка. Но каждое блюдо — идеальное, сбалансированное, как ты делаешь. Назову его «Баланс». И я хочу, чтобы ты был шеф-поваром.

Я замолчал, ожидая его реакции, чувствуя, как адреналин разгоняет кровь. Я видел этот ресторан так ясно: деревянные столы, тёплый свет, тарелки, где каждая деталь — от текстуры до вкуса — совершенна. Юто был тем, кто мог это воплотить. Но он не ответил сразу. Его взгляд вернулся к саду, и я заметил, как его пальцы в карманах сжались. Когда он заговорил, его голос был тише, почти вымученным.

— Нет, Кенджи, — сказал он, и моё имя в его устах прозвучало как точка. — Я не могу.

Я моргнул, ошеломлённый. Отказ? Я ожидал сомнений, может, вопросов, но не такого твёрдого «нет». Моя гордость, привыкшая к тому, что люди соглашаются, когда я зову, вспыхнула, но я подавил её. Юто не был обычным поваром, и я должен был понять, почему он закрывается.

— Почему? — спросил я, стараясь звучать спокойно, хотя нетерпение рвалось наружу. — Ты же сам сказал — еда честна. Ты создаёшь баланс, Юто. Я видел, как ты превратил яблоко в шедевр. Этот ресторан — твой шанс. Ты можешь показать миру, что простое может быть великим. Ты можешь создать гармонию, о которой говорил.

Он покачал головой, его глаза потемнели, и я увидел в них не просто грусть, а что-то глубже — страх, может, вину. Он шагнул назад, как будто моё предложение было ловушкой.

— Ты не понимаешь, — сказал он, его голос стал резче, но всё ещё тихим. — Я не создаю гармонию, Кенджи. Я… я разрушаю. Мой баланс… он не для мира. Он для меня. Чтобы не сойти с ума.

Я нахмурился, шагнул ближе, игнорируя боль в рёбрах, и мой голос стал напористее.

— Юто, послушай, — сказал я. — Я знаю, что у тебя есть прошлое. Все мы тащим багаж. Но я видел твой дар. Ты можешь взять морковь, рис, чёрт возьми, даже больничную кашу и сделать так, чтобы люди забыли обо всём. «Баланс» — это не просто ресторан. Это место, где ты можешь быть собой. Не разрушать, а строить. Я дам тебе всё — кухню, команду, свободу. Ты нужен мне.

Он смотрел на меня, и на миг мне показалось, что я пробился. Его глаза смягчились, пальцы разжались, но затем он отвернулся, его плечи опустились, как будто он нёс невидимый груз.

— Ты не знаешь, о чём просишь, — сказал он, его голос был почти шёпотом. — Мой баланс… он отравлен. Я не хочу, чтобы он коснулся других. Не снова.

Я открыл рот, чтобы возразить, но его последнее слово — «снова» — повисло в воздухе, как предупреждение. Он шагнул к окну, его фигура снова стала одинокой, и я понял, что давить дальше бесполезно. Юто закрылся, как дверь, и я не знал ключа. Но я знал одно: я не сдамся. Его отказ только разжёг моё упрямство. Я найду способ вытащить его, раскрою, что он скрывает, и «Баланс» станет реальностью — с ним или без него.

— Подумай, — сказал я, мой голос был спокойным, но с лёгким напором. — Я не из тех, кто легко отступает. Спокойной ночи, Юто.

Он не ответил, его взгляд остался на саду, но я почувствовал, что мои слова задели его. Я повернулся и поплёлся обратно в палату.

* * *

Я провалился в сон, словно в тёмную воду, и мир вокруг растворился. Боль в рёбрах, жжение в забинтованной руке — всё исчезло, сменившись глубокой тишиной, которая вскоре задрожала от звуков: шипение масла на раскалённой сковороде, ритмичный стук ножа по деревянной доске, приглушённый гул голосов, как эхо далёкой толпы.

Я стоял в незнакомой кухне, непохожей на мои рестораны. Стены из потемневшего дерева, тёплый свет бумажных фонарей, а за широкими окнами — сад сакуры в полном цвету, лепестки падали, как мягкий снег, устилая землю розовым ковром. Воздух был пропитан ароматом свежесрезанных трав, земли и чего-то неуловимо сладкого, как далёкое воспоминание.

Посреди кухни стоял Юто Хаяси, его худощавые плечи чуть ссутулились, тёмные растрёпанные волосы падали на глаза. Его руки, покрытые тонкими шрамами, двигались с хирургической точностью, нарезая морковь, имбирь, лук — простые продукты, которые в его пальцах сияли, как драгоценности. Я шагнул ближе, чувствуя, как аромат окутывает меня: цитрус, земля, лёгкая острота имбиря. Юто не смотрел на меня, но его голос, мягкий и глубокий, как ночной ветер, разрезал тишину.

— Баланс, Кенджи, — сказал он, не отрываясь от работы. — Ты его ищешь, но не видишь. Еда — это не просто вкус. Это выбор. Дай мне выбирать, и я покажу тебе.

Я замер, наблюдая, как он работает. Щепотка соли, капля мёда, тонкий, почти прозрачный ломтик имбиря — он соединял их с такой уверенностью, будто писал музыку. На тарелке перед ним появилось блюдо, простое, но живое, а затем оно словно развернулось в целое меню: мисо-суп с едва уловимой кислинкой, рис с хрустящей корочкой и каплей соевого соуса, десерт из яблок и кунжута, где каждый кусочек был гармонией. Я чувствовал их вкус, не касаясь губами, — сладость, соль, тепло, свежесть, всё в идеальной пропорции. Юто повернулся, его глаза, обычно тёмные и грустные, сияли, как фонари в саду, отражая свет сакуры.

— Дай мне свободу, — сказал он, его голос стал твёрже. — Не кухню, не команду. Меню. Мои блюда. Тогда я останусь.

Я открыл рот, чтобы ответить, но кухня дрогнула, стены начали таять, лепестки сакуры закружились в вихре, утягивая меня прочь. Голос Юто эхом звал: «Мои блюда… мои…»

Я рывком проснулся, сердце колотилось, рёбра ныли, как будто кто-то врезал мне под дых. Утренний свет заливал палату, Токио за окном уже гудел, его небоскрёбы сверкали, как вызов. Я всё ещё видел ту кухню, чувствовал аромат, слышал Юто. Сон был не просто сном — он был ответом. Я понял, как уговорить его. Не деньги, не обещания кухни, а свобода. Дать ему самому составить меню для «Баланса», где каждое блюдо будет его, от первого штриха до последней крупинки соли. Это то, что ему нужно — контроль над своим даром, шанс создавать, а не разрушать, как он боится. Я улыбнулся, несмотря на боль, чувствуя, как идея оживает. Юто не сможет отказаться.

Я медленно сел, морщась от протестов тела. Левая рука горела под бинтами, но я стиснул зубы и накинул больничный халат, его ткань холодила кожу. Телефон на тумбочке показывал семь утра, но ждать я не мог. Моя идея горела ярче, чем ожог, и я должен был найти Юто, рассказать ему, убедить. Я сунул телефон в карман и, стараясь не шуметь, выскользнул из палаты.

Коридор больницы был пуст, только мягкий свет ламп и далёкий гул лифта нарушали тишину. Мои шаги, хоть и осторожные, эхом отдавались от мраморного пола. Я направился к палате Юто, той, что он делил с другими пациентами, представляя, как он лежит, глядя в потолок, или стоит у окна, как вчера, размышляя о своём саду.

Я толкнул дверь, и моё сердце пропустило удар. Койка Юто была заправлена, одеяло аккуратно сложено, подушка выправлена, как будто здесь никто не спал. Ни халата, ни его вещей — ничего, только стерильная чистота.

Холод сжал желудок, и я почувствовал, как паника подбирается к горлу. Это было неправильно. Юто не мог просто уйти. Я развернулся, почти бегом вернувшись в коридор, и поймал взглядом медсестру — молодую женщину с усталыми глазами, проверявшую папку у стойки.

— Где Юто Хаяси? — спросил я, стараясь говорить спокойно, но голос дрожал от тревоги. — Парень из той палаты. Куда он делся?

Медсестра подняла взгляд, её брови слегка нахмурились, но она ответила ровно, как будто мой вопрос был рутиной:

— Господин Хаяси? Его выписали сегодня утром. По его собственной просьбе. Сказал, что должен уйти, и врачи не стали держать — его состояние стабильно. Он ушёл пару часов назад.

Глава 6

Выписался… Интересно.

Коридор больницы был пуст, только мягкий свет ламп и далёкий гул лифта нарушали тишину. Мои шаги, осторожные из-за боли в рёбрах, эхом отдавались от мраморного пола. Я сунул телефон в карман больничного халата, чувствуя, как адреналин разгоняет кровь. Медсестра могла ошибиться, или Юто солгал, или… что-то было не так. Моя интуиция, отточенная годами хирургии и уличных разборок, кричала, что это не конец. Я должен был найти главного врача, того, кто знает всё о пациентах, кто подписывает выписки. Если Юто действительно ушёл, я хотел знать почему, а если нет — я должен был его найти.

Стойка администрации в главном холле была пустой, но за стеклянной дверью с табличкой «Главный врач» горел свет. Я постучал, стараясь держать себя в руках, чтобы не выглядеть, как человек, сбежавший из палаты. Дверь открылась, и передо мной предстал мужчина лет пятидесяти, с сединой на висках и спокойным, почти гипнотическим взглядом. Его белый халат был безупречным, на бейдже значилось «Доктор Кейта Сакамото». Он улыбнулся, но не дежурной улыбкой, а той, что говорит о человеке, привыкшем к трудным разговорам. Его кабинет был скромным, но тёплым: деревянный стол, полки с книгами, окно с видом на сад сакуры, где голые ветви качались на ветру.

— Доброе утро, — сказал он, его голос был ровным, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который много говорит, но никогда не повышает тон. — Вы, должно быть, господин… Мураками, верно? Медсестра упоминала, что вы активнее, чем следовало бы.

Я кивнул, виновато улыбнувшись.

— Простите, что без записи. Мне нужно поговорить. Это важно.

Сакамото пожал мне руку, его хватка была твёрдой, но не агрессивной, и указал на кресло напротив стола.

— Присаживайтесь, господин Мураками, — сказал он. — И, пожалуйста, не напрягайтесь, ваше состояние требует покоя. Чем могу помочь?

Я сел, чувствуя, как боль в рёбрах напоминает о себе, но мой разум был острым, как скальпель. Сакамото смотрел на меня с лёгким любопытством, его глаза, умные и проницательные, будто читали больше, чем я говорил. Я решил начать издалека, чтобы не спугнуть его.

— Доктор Сакамото, — сказал я, стараясь звучать спокойно, — ваша работа… она ведь не просто лечение, верно? Это призвание. Вы спасаете людей, возвращаете их к жизни. Я… я знаю, каково это — быть на острие, когда каждая секунда решает.

Он улыбнулся, его взгляд смягчился, но в нём была осторожность, как у человека, привыкшего к сложным пациентам.

— Вы правы, — сказал он, откидываясь в кресле. — Медицина — это больше, чем наука. Это искусство, баланс между знанием и человечностью. Мы лечим не только тело, но и душу, хотя это звучит банально. А вы, господин Мураками? Ваша работа… она тоже призвание? Я слышал, вы связаны с ресторанным бизнесом.

Я кивнул, чувствуя, как его тактичность разоружает. Он был не просто врачом — он был мастером разговора, и я уважал это.

— Да, — сказал я. — Я… скажем, управляю ресторанами. Моя работа — создавать места, где люди чувствуют себя живыми. Еда, как и медицина, — это баланс. Вкус, текстура, эмоции. Один неверный шаг, и всё рушится. Но когда всё сходится… это как спасение.

Сакамото кивнул, его улыбка стала теплее, но глаза остались внимательными.

— Красиво сказано, — сказал он. — Еда и медицина действительно схожи. Обе требуют точности, но и интуиции. Призвание в том, чтобы видеть больше, чем лежит на поверхности. Скажите, господин Мураками, что привело вас ко мне? Не думаю, что это просто беседа о призвании.

Я выдохнул, понимая, что пришло время перейти к делу. Мой голос стал тише, но твёрже.

— Вы правы, доктор, — сказал я. — Я ищу одного пациента. Юто Хаяси. Молодой парень, худощавый, шрамы на руках. Медсестра сказала, что он выписался утром по собственному желанию. Но я… я не верю, что он просто ушёл. Я видел в нём профессионала, человека с даром. Он создаёт вкусы, которые… чёрт, это как искусство. Я хотел предложить ему работу — шеф-поваром в своем новом ресторане. Это его призвание, я уверен. Но мне нужно знать, правда ли он ушёл.

Сакамото посмотрел на меня, его лицо осталось спокойным, но я заметил, как его пальцы на мгновение замерли на ручке, лежавшей на столе. Он улыбнулся, но теперь это была улыбка человека, который знает больше, чем говорит.

— Господин Мураками, — сказал он, его голос был мягким, но непреклонным, — я понимаю ваше желание помочь другу. Но я дал клятву Гиппократа. Сведения о пациентах — это доверие, которое я не могу нарушить. Даже если речь о призвании. Вы понимаете, верно?

Я стиснул зубы, чувствуя, как раздражение вспыхивает, но подавил его. Сакамото был прав, и я уважал его принципы, даже если они стояли на моём пути. Я кивнул, стараясь держать голос ровным.

— Понимаю, — сказал я. — Но… это важно. Не только для меня, но и для него. Если он ушёл, я должен знать, что он в порядке.

Сакамото наклонился чуть ближе, его глаза сузились, но не с подозрением, а с лёгким любопытством. Его голос стал ещё тише, как будто он взвешивал каждое слово.

— А вы уверены, господин Мураками, что ваш друг выписался сегодня? — спросил он, и его тон был таким осторожным, что я почувствовал холод в груди. — Видите ли… я не подписывал никаких выписок сегодня. Никто не покидал больницу по собственному желанию.

Мои глаза расширились, сердце пропустило удар. Я наклонился вперёд, игнорируя боль в рёбрах, мой голос стал резче.

— Что вы имеете в виду? — спросил я. — Медсестра сказала, что Юто ушёл. Если он не выписывался, то где он?

Сакамото поднял руку, его жест был успокаивающим, но лицо осталось серьёзным.

— Я не говорю, что ваш друг не ушёл, — сказал он. — Возможно, произошла ошибка в записях, или… — он замялся, его взгляд скользнул к окну, — или кто-то другой знает больше. Я проверю, но, господин Мураками, прошу вас, вернитесь в палату. Вы не в том состоянии, чтобы играть в детектива.

Я смотрел на него, чувствуя, как паника смешивается с гневом. Юто не выписывался. Медсестра солгала, или кто-то скрыл его уход. Моя интуиция кричала, что это не случайность. Юто, с его даром и грустью, был в опасности, и я был единственным, кто мог его найти. Но Сакамото не даст ответов — его клятва была как стена, и я не мог её пробить. Я встал, стараясь держать себя в руках, и кивнул.

— Спасибо, доктор, — сказал я, мой голос был холоднее, чем я хотел. — Простите за беспокойство.

— Берегите себя, господин Мураками, — сказал Сакамото, его улыбка была тёплой, но глаза — непроницаемыми. — И… будьте осторожны. Призвание — это дар, но иногда оно ведёт в тёмные места.

Я вышел из кабинета, чувствуя, как его слова эхом отдаются в голове. Коридор был всё таким же пустым, но теперь он казался зловещим, как лабиринт, где Юто исчез без следа. Я знал одно: я найду его, чего бы это ни стоило.

* * *

Телефонный звонок. Поздний вечер.

— Доктор Сакамото. Кому имею честь?

— Добрый вечер, доктор. Это Наоми, подруга Кенджи Мураками. Простите за поздний звонок, но я беспокоюсь о нём. Как он там?

— Госпожа Наоми, рад вашему звонку. Уверяю вас, господин Мураками получает лучшее лечение. Ожоги заживают, рёбра срастаются. Физически он восстанавливается быстрее, чем мы ожидали.

— Это хорошо, спасибо. Но… Кенджи не из тех, кто говорит правду о себе. Он прошёл через ад. Как он… внутри? Он твердит о каком-то Юто Хаяси, ресторане, балансе. Это не похоже на него.

— Вы проницательны. Да, душа заживает медленнее, чем тело. Господин Мураками силён, его воля — как сталь, но он пережил серьёзную травму. Его интерес к этому Юто Хаяси… это поиск цели, якоря. Такое бывает после испытаний. Порой нужно восстанавливать не только кости, но и внутренний баланс, веру в мир.

— Баланс… он упоминал это слово. Сказал, что Юто — гений, создаёт невероятные вкусы. Но теперь этот парень исчез, и Кенджи как одержимый. Вы видели Юто? Он реальный?

— Госпожа Наоми, я не могу обсуждать других пациентов. Но скажу, что интерес господина Мураками к этому человеку — знак, что он ищет надежду. Возможно, Юто — символ нового начала. Моя задача — помочь ему найти равновесие, но это его путь.

— Понимаю. Спасибо за откровенность, доктор. Но если Кенджи полезет в неприятности, вы ведь дадите знать? Он не сидит на месте, даже с поломанными рёбрами.

— Я заметил его… активность. Присмотрю за ним, насколько возможно. Но такие люди, как он, не любят узды. Будьте рядом с ним — это лучший способ помочь.

— Я буду. Спасибо, доктор. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, госпожа Наоми.

* * *

Белая стерильность VIP-палаты в больнице Минато была как смирительная рубашка, сковывающая не только тело, но и разум.

Я лежал, глядя в потолок, где трещины складывались в узоры, похожие на лабиринт, в котором исчез Юто. Мой телефон на тумбочке был единственной связью с внешним миром, и я ждал звонка от Ичиро, которому поручил проверить Юто. Мой разум, привыкший к пазлам, к битвам, к контролю, не мог остановиться. Юто был ключом — не только к ресторану, но к чему-то большему, и его внезапное исчезновение пахло бедой. Я потянулся к телефону, морщась от боли в рёбрах, но он завибрировал раньше, чем я успел его взять. Экран засветился именем Ичиро, и я ответил, не теряя секунды, мой голос был хриплым, но твёрдым.

— Ичиро, — сказал я, прижимая телефон к уху. — Что узнал о Юто Хаяси? Давай, выкладывай.

На том конце линии повисла тишина, и я почувствовал, как холод сжимает желудок. Ичиро, мой стратег, моя правая рука, всегда был собран, как машина, но теперь его голос дрожал, и это было неправильно. Он кашлянул, будто собираясь с мыслями, и я услышал шелест бумаг, как будто он искал опору в своих записях.

— Кенджи-сан, — начал он, и его тон был неуверенным, почти растерянным, — я… мы подняли всё, что могли. Все базы данных — больницы, трудовые записи, соцсети, даже архивы Волка. Мы нашли пятерых людей с именем Юто Хаяси в Токио и окрестностях. Но… ни один из них не подходит.

Я нахмурился, сжимая телефон так, что костяшки побелели. Моя интуиция, отточенная годами, кричала, что что-то не так, но я заставил себя говорить спокойно.

— Что значит «не подходит»? — спросил я, мой голос стал резче. — Худощавый, лет двадцать пять, шрамы на руках, кулинарный гений. Ты же знаешь, что искать. Давай, Ичиро, подробности.

Он выдохнул, и я услышал, как он трёт виски, будто борется с головной болью. Это был не тот Ичиро, который раскалывал дела быстрее, чем я успевал моргнуть. Это был человек, который столкнулся с чем-то, чего не мог объяснить.

— Слушай, — сказал он, его голос стал тише, как будто он боялся, что кто-то подслушает. — Двое из этих Юто Хаяси умерли. Один — десять лет назад, автокатастрофа. Другой — пять лет назад, рак. Ещё двое — старики, одному за восемьдесят, другому семьдесят пять, оба на пенсии, один в доме престарелых. Пятый… он жив, но, Кенджи, он весит двести двадцать килограммов, работает бухгалтером и никогда не держал ножа, кроме как для масла. Ни шрамов, ни кулинарии, ни больниц. Мы проверили его фото — это не твой парень.

Я замер, чувствуя, как кровь стынет в жилах. Мой разум, привыкший находить ответы, споткнулся, как машина, у которой вырвали провод. Я видел Юто — его худую фигуру, его шрамы, его нож, его глаза, полные грусти. Я пробовал его фрукты, чувствовал вкус, который перевернул мой мир. Он был реален, чёрт возьми. Но слова Ичиро били, как молот, разбивая эту реальность.

— Это невозможно, — сказал я, мой голос стал ниже, почти рычанием. — Я говорил с ним, Ичиро. Он стоял у окна, нарезал манго, киви, яблоко. Он рассказал мне о балансе, о диссонансе мира. Он… он был здесь. Проверь ещё раз. Больничные записи, камеры, что угодно. Он не мог просто исчезнуть.

Ичиро замолчал, и эта пауза была хуже любого ответа. Когда он заговорил, его голос был таким тихим, что я едва его слышал, и в нём была нотка, которой я никогда не слышал — неуверенность, почти страх.

— Кенджи, — сказал он, — мы проверили всё. Волк даже залез в систему больницы — нелегально, между прочим. Нет никакого Юто Хаяси. Ни в записях, ни на камерах, ни в списках пациентов. Никто с таким описанием не лежал в твоём крыле. Я… я не знаю, как это сказать, но… его нет. Такого человека, как ты описал, просто не существует.

Мой мир пошатнулся. Я смотрел на телефон, чувствуя, как сердце колотится, как будто пытается вырваться из груди. Юто был реален. Я помнил его голос, его слова о саду, его грусть. Я чувствовал вкус его фруктов, чёрт возьми, я держал их в руках. Но Ичиро, человек, которому я доверял больше, чем себе, говорил, что Юто — мираж. Моя рука задрожала, и я стиснул зубы, пытаясь удержать панику, которая подбиралась к горлу.

— Ты ошибаешься, — сказал я, но мой голос был слабее, чем я хотел. — Он был здесь. Я не сумасшедший, Ичиро. Проверь ещё раз. Найди его.

Ичиро вздохнул, и я услышал, как он откидывается в кресле, будто сдаётся.

— Я сделаю, что смогу, — сказал он. — Но, Кенджи… будь осторожен. Если этот парень реален, он скрывается так, что даже Волк не может его найти. А если… — он замялся, и его пауза была как нож, — если его нет, то тебе нужно поговорить с врачом. Не со мной.

Я открыл рот, чтобы возразить, но он быстро добавил:

— Мне нужно идти. Я позвоню, если что-то найду. Отдыхай, Кенджи. Пожалуйста.

Линия оборвалась, и я остался один, с телефоном в руке, который казался тяжёлым, как камень. Токио сверкал за окном, его небоскрёбы дразнили меня жизнью, но палата вдруг стала теснее, стены — ближе, а тишина — громче. Я смотрел на корзину фруктов, на манго, киви, яблоко, которые Юто превратил в чудо, и чувствовал, как сомнение, холодное и липкое, ползёт по спине. Я помнил его — каждый жест, каждое слово. Но что, если Ичиро прав? Что, если Юто — не человек, а призрак, порождённый моим уставшим разумом? Или хуже — что, если он реален, но кто-то стёр его из мира, как будто он никогда не существовал? Я сжал кулаки, игнорируя боль в руке, и почувствовал, как тьма, которую я думал победил в «Жемчужине», возвращается, чтобы забрать меня.

Глава 7

Я вернулся в свой пентхаус в Минато, выписавшись из больницы по собственной просьбе, несмотря на ворчание врачей. Левая рука, всё ещё в лёгкой повязке, горела от ожогов, рёбра ныли при каждом вдохе, но физическая боль была мелочью по сравнению с тенью, что легла на мой разум.

Победа над шайкой Кавамуры в «Жемчужине» спасла «Спрут», но оставила шрамы — не только на коже, но и в душе, где засел Юто Хаяси. Этот худощавый парень с шрамами на руках и даром превращать фрукты в симфонию вкуса был как призрак, которого никто не мог найти. Ичиро обшарил базы данных — Юто не существовало. Доктор Сакамото намекнул, что выписки не было. Медсестра утверждала обратное. Реальность трещала по швам, но я знал: Юто был реален. Я помнил его голос, его грусть, и вкус манго, киви и яблока, сбалансированный до совершенства.

Пентхаус встретил меня тишиной, нарушаемой лишь гулом Токио за панорамными окнами. Чёрный мрамор пола отражал огни небоскрёбов, кожаный диван пах роскошью, а бар с бутылкой «Макаллана» 18-летней выдержки манил. Но я не притронулся к виски.

Я сидел в кресле у окна, глядя на залив, где корабли мерцали, как звёзды. Мои мысли кружились вокруг Юто — его слов о диссонансе мира, его ножа, его глаз, полных тоски. Я видел его шеф-поваром «Баланса», ресторана, где простые ингредиенты станут искусством, но теперь эта мечта казалась миражом.

Я потёр виски, чувствуя, как усталость и сомнения грызут меня изнутри. Что, если Ичиро прав? Что, если Юто — галлюцинация, рождённая болью и стрессом? Я что, схожу с ума? Нет, точно нет!

Дверной звонок вырвал меня из дум. Я встал, морщась от боли в рёбрах, и открыл дверь. На пороге стояла Наоми, её короткие волосы были слегка растрепаны, а тёмные глаза смотрели с привычной смесью заботы и насмешки. В руках она держала бумажный пакет из кафе, пахнущий роллом с угрём и кофе.

— Ты выглядишь, как будто тебя переехал грузовик, — сказала она, входя без приглашения. — Думала, будешь праздновать возвращение домой, а ты сидишь, как монах в трансе. Что стряслось, Кенджи?

Я усмехнулся, но улыбка вышла вымученной. Наоми поставила пакет на кухонный остров, её движения были лёгкими, но взгляд — цепким, как у сыщика. Она знала меня слишком хорошо, и я понимал, что скрыть правду не получится. Я вернулся в кресло, кивком пригласив её сесть на диван напротив.

— Просто… думаю, — сказал я, мой голос был хриплым, усталым. — Много всего навалилось.

Наоми прищурилась, скрестив руки. Она скинула лёгкую куртку, под которой была чёрная водолазка, и села, не сводя с меня глаз.

— Не заливай, — сказала она, её тон был мягким, но настойчивым. — Я тебя знаю. Ты не просто «думаешь». Ты грустишь, и это не из-за рёбер или «Жемчужины». Это тот парень, да? Юто Хаяси?

Я напрягся, мои пальцы сжали подлокотники кресла. Не хотел говорить о Юто — не потому, что не доверял Наоми, а потому, что боялся, что её слова подтвердят мои худшие страхи. Но её взгляд был как прожектор, и я знал, что она не отступит.

— Да, — сказал я наконец, мой голос стал тише. — Юто. Я не могу выкинуть его из головы. Он был реален, Наоми. Я видел его, говорил с ним. Он нарезал фрукты так, что… чёрт, это было как магия. Он говорил о балансе, о диссонансе мира. Очень правильные слова, между прочим, говорил. Я хотел сделать его шеф-поваром, создать ресторан, где он мог бы творить… Много всяких планов было. Но теперь его нет. Ичиро говорит, что такого человека вовсе не существует. Врач намекает, что выписки не было. А я… я знаю, что не сошёл с ума.

Наоми слушала, её лицо смягчилось, но в глазах мелькнула тревога. Она наклонилась вперёд, её голос стал тише, почти успокаивающим, как будто она говорила с раненым зверем.

— Кенджи, — сказала она, — ты прошёл через ад. Пожар, плен, травмы. Ты едва выжил. Усталость, стресс, отравление угарными газами… иногда разум играет с нами. Может, ты видел кого-то, но напутал детали? Больница, лекарства — это могло всё перепутать. Ты не сумасшедший, но, может, Юто — это… не совсем то, что ты думаешь?

Её слова ударили, как холодная вода, и я почувствовал, как гнев вспыхивает в груди. Я выпрямился, игнорируя боль в рёбрах, мой голос стал резче.

— Нет, Наоми, — сказал я, мои глаза сверкнули. — Это не усталость. Я не напутал. Это было реально, как этот диван, как Токио за окном. Он стоял у окна, говорил о саде, о том, что мир полон диссонанса. Я не придумал его. Кто-то стёр его, или он сам исчез, но он был.

Наоми вздохнула, её взгляд был полон сочувствия, но и сомнения. Она встала, подошла к кухонному острову и достала ролл с угрём, поставив его передо мной, как будто еда могла отвлечь.

— Хорошо, — сказала она, её голос был мягким, но с лёгкой насмешкой. — Допустим, он был. Но сейчас его нет, и ты не можешь гоняться за призраком. Ты только что выписался, Кенджи. Дай себе время. «Спрут» ждёт тебя, «Жемчужина» оживает. Может, этот Юто вернётся, а может… ты найдёшь другого гения. Но не теряй себя.

Я смотрел на неё, чувствуя, как её слова, хоть и добрые, бьют по больному. Я знал, что она хочет помочь, но её намёк на усталость, на ошибку, был как нож. Я отвернулся к окну, где огни Токио мерцали, как звёзды, и почувствовал, как тьма, которую я думал победил, подбирается ближе. Юто был реален — он должен быть. Но если нет, то что это значит? Что я теряю не только Юто, но и себя?

Мои пальцы сжали повязку на руке, и я понял, что не остановлюсь, даже если весь мир скажет, что Юто — мираж.

— Спасибо, Наоми, — сказал я тихо, не глядя на неё. — Но я найду его. Я должен.

Она кивнула, её лицо было серьёзным, но глаза — полны тревоги. Она оставила ролл на столе и направилась к двери, бросив напоследок:

— Только не сломай себя, Кенджи. Я не хочу тебя собирать по кускам.

Дверь закрылась, и тишина пентхауса накрыла меня снова, но теперь она была зловещей, как шепот, который говорил: «Юто нет. А ты — следующий».

* * *

Я не мог сидеть на месте — мой разум, привыкший к действию, требовал движения. Я встал, морщась от боли, накинул чёрное пальто, сунул телефон в карман и вышел на улицу. Нужно было проветриться. Волк конечно будет ругаться, если узнает, что выходил без охраны…

— Если узнает, — буркнул я и вышел наружу.

Токио встретил меня как старого врага — огни неона слепили, толпы людей текли по тротуарам Шибуи, как река, а запахи уличной еды — жареного такояки, рамена, сладких булочек — кружили голову. Я брел без цели, мои шаги были медленными из-за рёбер, но я не замечал боли. Лица прохожих сливались в пёстрый калейдоскоп: студенты в ярких куртках, офисные работники с уставшими глазами, туристы с камерами. Я растворился в толпе, но мои мысли были с Юто. Его грусть, его нож, его слова о саду — всё это было слишком живым, чтобы быть миражом. Я должен был найти его, доказать себе, что не схожу с ума.

И вдруг, среди моря лиц, я увидел его. Юто. Его худощавая фигура мелькнула вдалеке, у перекрёстка, где толпа ждала зелёного света. Те же растрёпанные тёмные волосы, тот же серый капюшон, тот же наклон плеч, как будто он нёс невидимый груз.

Мое сердце заколотилось, адреналин ударил в кровь, заглушая боль. Я рванулся вперёд, пробиваясь через толпу, игнорируя возмущённые возгласы. «Эй, осторожнее!» — крикнул кто-то, но я не слышал. Юто был там, всего в двадцати метрах, его фигура маячила среди людей, как маяк в бурю. Я ускорил шаг, расталкивая прохожих, моя рука в повязке протестовала, но я не останавливался. Он был реален. Я не придумал его.

Вот ведь негодник! В игры вздумал играть!

Юто повернул за угол, в узкий переулок, где толпа редела. Я побежал, чувствуя, как рёбра сдавливает, но он ускользал, как тень. Его силуэт мелькал то за группой подростков, то за лотком с раменом, и каждый раз, когда я думал, что догнал, он оказывался чуть дальше. Мой разум кричал: «Это он, это Юто!», но что-то в его движениях — слишком быстрых, слишком неуловимых — било тревогу. Я выскочил на оживлённую улицу, где машины гудели, а светофор мигал красным. Не глядя, я шагнул на проезжую часть, и визг тормозов разорвал воздух. Такси остановилось в сантиметре от меня, водитель высунулся, крича: «Ты что, жить не хочешь⁈» Я махнул рукой, бормоча извинения, но мой взгляд был прикован к Юто, который теперь был всего в десяти метрах, у входа в метро.

Я бросился за ним, толпа расступалась, как вода, а боль в рёбрах стала далёкой, как эхо. Юто спускался по лестнице в метро, его капюшон мелькнул в последний раз, и я почувствовал, как паника сжимает горло. Если он уйдёт, я потеряю его навсегда.

Я перепрыгнул через турникет, игнорируя крики охранника, и увидел его впереди, у платформы, где толпа ждала поезда. Он стоял спиной, его худые плечи были напряжены, как будто он знал, что я близко. Я рванулся вперёд, протискиваясь через людей, и, наконец, моя рука схватила его плечо. Я развернул его, задыхаясь, готовый закричать: «Юто, где ты был?»

Но это был не Юто. Передо мной стоял незнакомец — парень лет двадцати, с похожими тёмными волосами и худощавой фигурой, но с круглым лицом, без шрамов, с испуганными глазами. Он дёрнулся, вырываясь из моей хватки, его голос дрожал:

— Эй, мужик, ты чего? Я тебя не знаю!

Я замер, чувствуя, как мир рушится. Моя рука повисла в воздухе, сердце колотилось, а толпа вокруг смотрела на меня, как на сумасшедшего. Незнакомец отступил, бормоча что-то о полиции, и исчез в толпе, а я остался стоять, задыхаясь, с болью в рёбрах, которая теперь накатывала, как волна. Это был не Юто. Но я видел его — я был уверен. Его силуэт, его движения — всё было слишком точным, чтобы быть ошибкой. Я потёр глаза, чувствуя, как пот стекает по вискам, и оглядел платформу, но Юто не было. Только толпа, шум поезда и мои собственные мысли, которые кричали: «Он был здесь!»

Я медленно побрёл обратно к выходу, игнорируя взгляды прохожих. Токио гудел вокруг, его огни теперь казались насмешкой, а толпа — стеной, которая скрывала правду. Я знал, что видел Юто — или его тень, или кого-то, кто хотел, чтобы я поверил. Но если это была ошибка, если мой разум ломается, то что дальше?

Я сжал кулак, чувствуя, как повязка врезается в кожу, и понял, что не остановлюсь. Юто был реален — или кто-то играл со мной, и я найду его, даже если это будет последнее, что я сделаю. Но в глубине души, где тьма росла, как плесень, шепот говорил: «А что, если его нет? Что, если ты гонишься за пустотой?» И этот шепот был холоднее, чем ночной воздух Токио.

* * *

Наоми сидела в углу маленького кафе в Гинзе, где мягкий свет бумажных фонарей отражался на полированном деревянном столе. Запах свежесваренного кофе смешивался с ароматом сладких моти, но её чашка остыла нетронутой. За окном Токио гудел: неоновые вывески мигали, прохожие текли по тротуарам, а машины выстраивались в пробке. Наоми едва замечала этот ритм — её мысли были заняты Кенджи Мураками. Его выписка из больницы Минато не принесла облегчения: он вернулся в свой пентхаус, но стал ещё более замкнутым, одержимым Юто Хаяси, загадочным парнем, которого никто не мог найти.

Ичиро, сидевший напротив, листал документы на планшете, его лицо, обычно спокойное и собранное, было напряжённым. Наоми знала, что он, как и она, беспокоится за Кенджи, но его рациональность иногда бесила её. Она откинулась на спинку стула, скрестив руки, её тёмные глаза изучали Ичиро, пока тот не поднял взгляд.

— Ичиро, — начала она, её голос был тихим, но твёрдым, — я заходила к Кенджи сегодня. Он… не в порядке. Он сидит в своём пентхаусе, как призрак, и все время твердит про этого Юто Хаяси. Это не просто грусть. Он теряет себя. Что мы можем сделать?

Ичиро вздохнул, убирая планшет в сторону. Его пальцы постучали по столу, как будто он искал правильные слова. Он поправил очки, его взгляд был усталым, но аналитичным, как всегда, когда он разбирал проблему.

— Это стресс, Наоми, — сказал он, его тон был ровным, почти клиническим. — Кенджи прошёл через ад в «Жемчужине». Пожар, плен, травмы — это сломает кого угодно. Его одержимость Юто… это способ справиться. Его разум цепляется за что-то, что даёт надежду, цель. Со временем это пройдёт. Мы просто должны быть рядом, не давать ему лезть в неприятности.

Наоми нахмурилась, её пальцы сжали край стола. Она уважала Ичиро за его ум, за то, как он помогал Мураками, но его холодная логика сейчас казалась ей бесполезной. Кенджи не был просто «сломанным механизмом», который можно починить временем. Она видела его глаза — в них была не только боль, но и страх, что он теряет рассудок. Наоми молчала, глядя на кофе, где отражение света дрожало, как её собственные мысли. Ичиро, заметив её молчание, наклонился ближе, его голос стал мягче.

— Наоми, — сказал он, — я знаю, ты переживаешь. Я тоже. Но Кенджи силён. Он всегда выбирался. Дай ему время, и он найдёт свой путь.

Она подняла взгляд, её глаза были полны сомнений. Ичиро был прав, но его слова не снимали тяжести с её груди. Она вспомнила, как Кенджи говорил о Юто — о его даре, о балансе, о ресторане, который мог бы всё изменить. Это было не просто фантазией. Кенджи верил в Юто, как в спасение. Наоми откашлялась, её голос стал тише, но настойчивее.

— А что с Юто? — спросила она, её взгляд впился в Ичиро. — Ты говорил, что его не нашли. Пятеро Хаяси, и ни один не подходит. Но… может, вы что-то напутали? Ошиблись в базе, пропустили запись? Кенджи так уверен, что он реален. Он не мог всё придумать.

Ичиро замер, его пальцы остановились на столе, как будто она задела что-то, чего он избегал. Он отвёл взгляд, глядя на окно, где огни Токио отражались в стекле, как звёзды в тёмной воде. Тишина между ними стала тяжёлой, и Наоми почувствовала холод в груди. Она знала Ичиро — он не молчал без причины. Когда он заговорил, его голос был почти шёпотом, и в нём была нотка, которую она никогда не слышала — неуверенность, смешанная с тяжестью.

— Наоми, — сказал он, его глаза вернулись к ней, но теперь в них была тень, — мы не напутали. Мы проверили всё — больничные записи, соцсети, архивы Волка. Юто Хаяси, которого описывает Кенджи… он не существует. Но… — он замялся, его пальцы сжались в кулак, — есть один Юто Хаяси, который все же… подходит. Худощавый, лет двадцать пять, шрамы на руках. Кулинар, работал в ресторанах, говорят, был гением.

— Что⁈ — глаза Наоми округлились. — Ну вот же! Почему ты не сказал об этом сразу?

— Наоми, понимашь, тут такое дело… Он умер. Два года назад. Несчастный случай на кухне — пожар.

Наоми почувствовала, как кровь стынет в жилах. Её дыхание сбилось, и она уставилась на Ичиро, пытаясь найти в его лице намёк на шутку, но его взгляд был серьёзным, почти виноватым. Она открыла рот, но слова застряли, как ком в горле. Кенджи описывал Юто так живо — его нож, его грусть, его фрукты. Это не могло быть совпадением. Но если Юто мёртв, то что видел Кенджи? Наоми сжала кулаки, её голос дрожал, когда она наконец заговорила.

— Ты уверен? — спросила она, её тон был резче, чем она хотела. — Это точно он? Может, другой человек, другой пожар? Кенджи не мог видеть… мёртвого.

Ичиро покачал головой, его лицо стало ещё мрачнее.

— Я проверил трижды, — сказал он. — Фото, записи, отчёты. Это он. Юто Хаяси, повар, погиб в ресторане в Асакусе. Я не сказал Кенджи — он и так на грани. Но, Наоми… либо он видел кого-то другого, либо… — он замолчал, его взгляд упал на стол, как будто он боялся закончить мысль.

— Либо он видел призрака… — закончила за него Наоми.

Глава 8

Я вошёл в офис «Спрута», и запах свежесваренного кофе ударил в ноздри, как старый друг, возвращающий к жизни. Стеклянные стены открывали вид на залив Минато, где небоскрёбы сверкали под солнцем, а гул кондиционеров был как пульс моего мира, который я оставил ради больницы и нескольких дней дома. Моя левая рука, всё ещё в лёгкой повязке, ныла от ожогов, рёбра болели при каждом вдохе, но здесь, среди стекла и бумаг, я оживал. Идея «Баланса», ресторана, где простые ингредиенты станут искусством, горела во мне, но Юто Хаяси, исчезнувший из больницы, оставил пустоту, которую не могли заполнить ни контракты, ни планы. Работа была моим лекарством, единственным способом заглушить мысли о парне с шрамами и ножом, чей вкус фруктов всё ещё жил на моём языке.

Ичиро ждал в моём кабинете, его костюм был безупречен, но глаза — усталые, с тёмными кругами, выдававшими ночи за компьютером. Он встал, оглядев меня с ног до головы, как врач, а не мой стратег.

— Кенджи-сан, — сказал он, и в его голосе сквозила тревога. — Как ты? Выглядишь лучше, чем в больнице, но будто дрался с грузовиком и проиграл.

Я усмехнулся, бросив пальто на кресло, и сел за стол. Кожа сиденья скрипнула подо мной, знакомый звук, возвращающий к реальности.

— Лучше, чем кажется, Ичиро, — отмахнулся я, стараясь звучать бодро. — Неси дела. Я готов.

Ичиро поднял бровь, скрестив руки, его взгляд стал острее, как будто он видел меня насквозь.

— Может, всё же отдохнёшь? Только из больницы, неделя дома… Дела подождут. Ты не железный. И, помнится, в отпуск собирался.

Я покачал головой, глядя через стеклянную стену на Токио, где корабли в заливе казались игрушками. Дома я чуть не свихнулся, прокручивая в голове Юто — его слова о диссонансе, его грусть, его нож, танцующий над фруктами. Тишина пентхауса была хуже боли, она давила, как бетон.

— Устал сидеть, — сказал я твёрже, возвращая взгляд к Ичиро. — Тишина хуже рёбер. Работать лучше — отвлекает. Давай, что у нас?

Ичиро вздохнул, но кивнул, признавая моё упрямство. Он достал папку из портфеля, положил её передо мной, страницы шуршали, как обещание действия. Бумаги, графики, контракты — это была моя стихия, где я мог дышать.

— Ладно, — сказал он, садясь напротив. — Главное — покупка цеха соусов в Кавасаки. Семья Нисида, двадцать лет бизнеса, хотят на пенсию. Цех перспективный: оборудование современное, контракты с ресторанами, выручка стабильная. Цена — 300 миллионов иен, но можно сбить до 270, если надавить.

Я открыл папку, пробежал глазами отчёт: таблицы продаж, список клиентов, фото цеха — чистого, с блестящими чанами и конвейером. Свой цех мог бы дать контроль над поставками для «Жемчужины» и, возможно, для «Баланса», если я найду Юто. Идея зажглась ярче, но я подавил её, сосредоточившись на цифрах.

— Неплохо, — сказал я, постукивая пальцем по отчёту. — Подвох? Почему продают, если всё гладко? Могли бы передать детям.

Ичиро пожал плечами, его глаза сузились, как у охотника, чующего след.

— Нисида-старший болен, дети не хотят продолжать. Нюанс: контракты с клиентами истекают через полгода, нужно перезаключить. И они настаивают, чтобы ключевые технологи остались — три человека, знают рецепты и процессы.

Я кивнул, мой разум уже считал риски. Цех — актив, но я не любил сюрпризы, особенно с людьми, которых навязывают.

— Контракты — не беда, если клиенты лояльны, — сказал я, откидываясь в кресле. — Но сотрудники… не хочу, чтобы мне диктовали, кого держать. Цена — 270 реально, но ни йены сверх, пока не увижу бухгалтерские книги и не поговорю с Нисидой. Что они за люди?

Ичиро листал блокнот, его ручка скользила по бумаге.

— Нисида-старший — жёсткий, но честный. Построил цех с нуля, гордится качеством. Жена ведёт бухгалтерию, сын помогает с поставками, но больше для вида. Они хотят гарантий, что цех не превратится в бездушную фабрику. Для них это наследие.

Я хмыкнул, уголок губ дрогнул. Семейный бизнес, принципы — я знал этот тип. Нисиды будут торговаться не только за деньги, но и за душу своего дела.

— Организуй встречу, — сказал я, закрывая папку. — Хочу видеть их, говорить напрямую. Выясни, кто эти технологи и нужны ли они. Если всё чисто, берём, но без встречи не подпишу.

Ичиро кивнул, записывая, его лицо стало спокойнее, как будто работа вернула его в зону комфорта.

— Сделаю. Завтра поговорю с юристом, назначу встречу. Ещё что-то?

Я взглянул на папку, но мысли скользнули к Юто. Цех мог бы стать частью «Баланса», где соусы, сбалансированные до совершенства, дополнили бы блюда Юто. Я тряхнул головой, отгоняя видение.

— Пока всё, — сказал я, заставив себя улыбнуться. — Спасибо, что не даёшь мне скучать.

Ичиро усмехнулся, собрал бумаги и вышел, оставив меня с папкой и видом на Токио, где залив сверкал, как обещание. Но в глубине души пустота, оставленная Юто, шептала, что работа — лишь временное спасение.

* * *

На следующее утро мы с Ичиро подъехали к цеху в Кавасаки на рассвете. Небо было серым, воздух сырым, с привкусом соли от близкого порта. Нисида-старший настоял на встрече здесь, и я уважал это — человек, построивший бизнес, хочет показать его сердце, а не цифры в офисе.

Цех был приземистым зданием с жестяной крышей, окружённым складами и грузовиками. Внутри пахло соевым соусом, уксусом и чем-то кисловато-тёплым, как кухня, где готовят с душой. Нисида-старший, невысокий старик с морщинистым лицом и цепким взглядом, встретил нас у входа. Его седая борода топорщилась, рабочая куртка была в пятнах, как медали за годы труда. Рядом стояла его жена, худая, с аккуратным пучком, сжимавшая папку с документами, и сын, Хиро, лет тридцати, в модной рубашке, с видом человека, которому всё это неинтересно. Нисида пожал мне руку, его ладонь была шершавой, как наждачка.

— Господин Мураками, — хрипло сказал он, его голос был пропитан гордостью. — Добро пожаловать. Это моя душа. Если хочешь купить, пойми её.

Я кивнул, чувствуя его страсть, как отражение моей собственной. Я знал, что значит строить империю и защищать её.

— Покажи, — сказал я, мой тон был спокойным, но твёрдым. — Хочу видеть, что беру.

Нисида повёл нас внутрь, его шаги были уверенными, несмотря на возраст. Цех гудел: чаны из нержавейки блестели, рабочие в белых халатах мешали смеси деревянными лопатками, пар клубился, оседая на стенах. Запах ферментации — солёный, глубокий, с ноткой ореха — окутывал, как воспоминание. Нисида остановился у ряда бочек, покрытых плёнкой, и указал на них с почти религиозным трепетом.

— Наш соевый соус, — сказал он. — Ферментация — три года. Соя, пшеница, соль, вода. Дрожжи дышат, как люди. Торопить нельзя, иначе умрёт. Традиция — это терпение.

Он снял плёнку с одной бочки, и аромат ударил в ноздри — море, орех, тепло. Рабочий зачерпнул тёмную жидкость, Нисида протянул мне ложку, его глаза следили за каждым моим движением. Я попробовал: вкус был чистым, сладость растворялась в соли, баланс был совершенным, как блюдо, которое мог бы создать Юто. Я замер, воспоминание о фруктах в больнице вспыхнуло, но я подавил его.

— Впечатляет, — сказал я, возвращая ложку. — Как держите качество?

Нисида нахмурился, будто мой вопрос был оскорблением.

— Люди, — сказал он резко. — Мои технологи знают бочки, знают вкус. Без них цех — просто железо. Хочу, чтобы они остались.

Ичиро кашлянул, записывая, его взгляд метнулся ко мне. Госпожа Нисида сжала папку крепче, её губы дрогнули, а Хиро закатил глаза, уткнувшись в телефон. Семья была единой, но с трещинами, которые я уловил сразу. Я кивнул, но моё внимание переместилось к конвейеру, где бутылки маринадов двигались по ленте, звеня стеклом. Всё выглядело чисто, но что-то в поведении Хиро насторожило.

— Покажи маринады, — сказал я. — И бухгалтерию. Хочу видеть всё.

Нисида повёл нас к чанам с уксусом и травами, объясняя, как выдерживают маринады с имбирём, кунжутом, юдзу. Его голос пылал страстью, но он бросил быстрый взгляд на жену, когда я упомянул бухгалтерию. Ичиро заметил это, его ручка замерла над блокнотом.

— Книги покажем, — буркнул Нисида. — После осмотра.

Мы подошли к чанам с маринадами, где запах был острым, уксусным, с пряной ноткой трав. Нисида объяснял: рисовый уксус, имбирь, кунжут, выдержка месяцами для глубины вкуса. Рабочие мешали смеси, пар поднимался, оседая на лицах. Ичиро задавал вопросы о сроках и объёмах, но я заметил, что Хиро отстал. Он стоял у конвейера, где бутылки соусов двигались по ленте, и смотрел в телефон, его пальцы летали по экрану.

Я подошёл к нему, мои шаги были осторожными, чтобы не спугнуть. Хиро, высокий, с зализанными волосами, выглядел так, будто предпочёл бы быть где угодно, только не здесь.

— Хиро, — сказал я, мой голос был спокойным, но твёрдым. — Твой отец хвалит цех. Не хочешь посмотреть?

Хиро убрал телефон, его улыбка была натянутой, почти высокомерной.

— Господин Мураками, — сказал он, пожав плечами. — Это не моё. Соусы, бочки — скука. Папа любит это, а я за город, за тусовки. Здесь воняет, каждый день одно и то же. Ненавижу этот рыбный запах!

Я посмотрел на него внимательнее, мои глаза сузились. Хиро был слабым звеном — не в деле, не в семье, не в бизнесе. Он мог быть проблемой.

— Скука? — сказал я, мой тон стал чуть резче. — Эти бутылки стоят в ресторанах Токио. Это вкус, который цепляет. Ты мог бы раскрутить это.

Хиро хмыкнул, его губы скривились в полуулыбке.

— Может, — сказал он, но его взгляд говорил: «Мне плевать». — Папа хочет, чтобы всё осталось, как есть. А я хочу жить. Не хочу всю свою жизнь жертвовать ражи этого завода. Я жить хочу.

Я кивнул, запоминая каждое слово. Хиро был не просто равнодушным — он был риском. Если цех перейдёт к «Спруту», этот парень может саботировать сделку или выдать секреты. Я повернулся к Нисиде-старшему, который всё ещё говорил о маринадах, его голос эхом отдавался в цехе.

— Господин Нисида, — сказал я, прерывая его. — Давай о бухгалтерии. И о твоих технологах. Хочу знать всё, прежде чем говорить о цене.

Нисида нахмурился, но кивнул, его жена шагнула вперёд, открывая папку. Ичиро записывал, его взгляд метался между семьёй и мной. Цех был золотой жилой, но я чувствовал, что под поверхностью таится что-то ещё — не в цифрах, а в людях. Мысль о Юто вспыхнула снова: баланс, которого здесь не хватало, был тем, что я искал. Но Юто исчез, и теперь я должен был найти его — или хотя бы его след — в этом мире соусов, бочек и семейных тайн.

* * *

Шоссе тянулось серой лентой, уводя нас из Кавасаки обратно в Токио. Я сидел на заднем сиденье, глядя, как склады и грузовики сменяются пригородами, а затем — небоскрёбами, вырастающими, как вызов. Ичиро вёл машину, его пальцы постукивали по рулю, но он молчал, давая мне пространство. Он знал, что после таких встреч я копаюсь в деталях, как хирург в ране.

Цех Нисиды был золотой жилой — чистый, с крепкими контрактами и соусами, которые могли бы дополнить «Жемчужину» и, возможно, «Баланс». Но Хиро, сын Нисиды, был как ржавчина: равнодушный, отстранённый, с его тусовками. Его слова — «это не моё» — эхом звучали в голове, и я чувствовал, что он может стать проблемой. Уклончивость с бухгалтерией тоже настораживала. Нисида-старший был честен, его страсть к делу горела, как моя к «Спруту», но семья была расколота, и это пахло риском. Я потёр виски, пытаясь сложить пазл, но Юто, его нож, его слова о диссонансе, лезли в мысли, как непрошеный гость.

Ичиро кашлянул, его взгляд мелькнул в зеркале заднего вида, ловя мои глаза.

— Кенджи-сан, — сказал он, его голос был осторожным, как будто он шёл по тонкому льду. — Что думаешь о сделке? Цех, Нисиды, цена… стоит ввязываться?

Я выдохнул, откидываясь на сиденье. Кожа скрипнула, и я посмотрел на Токио, где залив сверкал под серым небом. Ичиро заслуживал честности — он был не просто моим стратегом, он был тем, кто держал «Спрут» на плаву, пока я валялся в больнице.

— Цех — находка, — начал я, мой голос был хриплым, но твёрдым. — Соусы — высший класс, особенно соевый. Три года ферментации, вкус, как у Юто… — я осёкся, поймав себя на мысли, и тряхнул головой. — В смысле, баланс идеальный. Контракты с ресторанами — это поток денег, если перезаключим. Оборудование свежее, рабочие знают дело. За 270 миллионов иен это выгодно, даже с учётом рисков.

Ичиро кивнул, его пальцы перестали стучать, но он ждал продолжения. Он знал, что я не останавливаюсь на плюсах.

— Но? — спросил он, его тон был мягким, но настойчивым. — Я видел твой взгляд, когда Нисида говорил о технологах. И Хиро… он тебе не понравился.

Я хмыкнул, уголок губ дрогнул. Ичиро читал меня, как открытую книгу, и это одновременно раздражало и успокаивало.

— Хиро — проблема, — сказал я, мой взгляд скользнул к окну, где небоскрёбы уже закрывали горизонт. — Он не в деле. Соусы, цех, наследие отца — ему плевать. Он хочет тусовок, маркетинга, «жить». Если мы купим цех, он может саботировать — из лени или обиды. Или, хуже, сольёт рецепты конкурентам. Я не доверяю ему.

Ичиро записал что-то в уме, его брови сдвинулись.

— Согласен, — сказал он. — Хиро — слабое звено. Можно вывести его из сделки, но Нисида-старший привязан к семье. Он не продаст, если сын не получит свою долю. Именно про него он и говорил — хочет оставить его в цеху в любой должности, лишь бы он там был. Надеется старик, что сыно кего одумается. Но это вряд ли.

— Тогда надо нейтрализовать Хиро, — сказал я, мой голос стал холоднее. — Дать ему деньги, но держать подальше. Или найти на него рычаг. Выясни, чем он живёт — долги, связи, что угодно. Если он риск, я хочу знать всё.

Ичиро кивнул, его лицо стало серьёзнее. Он привык к моим методам, но я видел, что он всё ещё беспокоится за меня.

— А что с бухгалтерией? — спросил он. — Ты заметил, как Нисида и его жена переглянулись, когда ты про неё заговорил.

— Да, — сказал я, потирая повязку на руке. — Они что-то скрывают. Может, долг, может, махинации с налогами. Я не подпишу, пока не увижу каждую цифру. Организуй аудит, независимый. И поговори с их клиентами — лояльны ли они, или контракты висят на волоске.

Ичиро сделал пометку, его ручка скользнула по блокноту, который он достал из кармана.

— Сделаю, — сказал он. — Но, Кенджи… ты уверен, что хочешь ввязываться? Цех хорош, но с семьёй Нисида будет морока. И ты… — он замялся, его взгляд снова метнулся ко мне в зеркале, — ты только что выписался. Может, не стоит брать всё на себя?

Я стиснул зубы, чувствуя, как раздражение вспыхивает. Ичиро был прав, но я ненавидел, когда мне напоминали о слабости. Больница, рёбра, Юто — всё это было как цепи, которые я хотел сбросить.

— Я в порядке, — сказал я, мой голос был резче, чем я хотел. — Работа держит меня на плаву. Если я остановлюсь, тишина добьёт меня. Цех — это шаг вперёд, для «Жемчужины», для… — я запнулся, чуть не сказав «Баланса», и продолжил: — для «Спрута». Мы берём, если всё чисто. Но без сюрпризов.

Ичиро кивнул, но его глаза говорили, что он не до конца верит. Он знал, что Юто всё ещё в моей голове, как заноза, но не стал давить. Вместо этого он сменил тему, его голос стал деловым.

— Хорошо, — сказал он. — Аудит, клиенты, Хиро — я займусь. Встречу с Нисидами назначу на следующую неделю, после проверки. Если всё сойдётся, 270 миллионов — наш потолок. Что скажешь о технологах? Оставить их, как хочет Нисида?

Я задумался, глядя на Токио, где огни начинали загораться, как звёзды. Технологи были сердцем цеха — Нисида не лгал, их руки создавали вкус, который я попробовал. Но я не любил, когда мне навязывали людей.

— Проверь их, — сказал я. — Кто они, как работают, есть ли у них свои игры. Если они так хороши, я поговорю с ними сам. Но если они лояльны только Нисиде, это риск. Я хочу людей, которые будут работать на нас, а не на его память.

Ичиро кивнул, записывая, его лицо стало спокойнее. Он любил, когда всё раскладывалось по полочкам, и я ценил это в нём.

— Ещё мысли? — спросил он, когда мы въехали в город, где пробки уже сжимали улицы.

Я покачал головой, но мои мысли снова скользнули к Юто. Его баланс, его грусть, его нож — всё это было как эхо, которое я не мог заглушить. Цех мог бы стать частью «Баланса», где соусы дополнили бы его блюда, но без него это был просто бизнес, а не мечта. Я стиснул кулак, чувствуя, как повязка врезается в кожу.

— Пока всё, — сказал я, мой голос был тише. — Но копай глубже, Ичиро. Если Нисиды что-то скрывают, я хочу знать до подписи. И… — я замялся, но всё же добавил: — если что-то всплывёт про Юто Хаяси, дай знать. Любая зацепка.

Ичиро взглянул на меня в зеркале, его брови дрогнули, но он лишь кивнул.

— Понял, — сказал он. — Про Юто… я проверю ещё раз. Но, Кенджи, будь осторожен. Не всё, что мы ищем, стоит находить…

Глава 9

Я сидел в кабинете, глядя на небоскрёбы Минато. Токио гудел, но в голове тишина, только одна мысль жгла. Юто Хаяси. Его лицо, голос, нож, баланс — всё было реально. Но он исчез, оставив пустую больничную койку и «Баланс» в воздухе.

Я стиснул кулаки, бинт на руке натянулся. А что, если Юто — галлюцинация? Может, больница, пожар, боль сломали меня, и я схожу с ума? Почему я это отрицаю? Ведь если допустить такую мысль, то…

Но постой. Если он не реален, то манго с яблоком, тот идеальный вкус… я сделал это сам получается?

Я замер, сердце забилось живей. Если это правда, я способен на большее. Тот баланс был как музыка. Я помнил вкус, как он раскрылся. Если это моё, «Баланс» — моя реальность. Но почему я не могу повторить? Мысль волновала, как ток. Я должен проверить. Сейчас.

Я вызвал по связи помощницу.

— Слушаю вас, господин Мураками-сан?

— Принеси нож. Кухонный, острый. И фрукты — манго, яблоки, лимоны. Срочно.

Пауза. Девушка удивилась.

— Нож и… фрукты? — переспросила она. — Прямо сейчас?

— Да, — отрезал я. — Быстро.

— Хорошо, — ответила она.

Я откинулся в кресле, глядя на стол. Если Юто — выдумка, я повторю баланс. Если нет, зря теряю время. Но мысль, что это я, не отпускала. Пугающая, но возбуждающая. Я знал вкус, но гармонии, как у Юто, не достигал. Если это моё… тогда мне никого и не нужно! Все во мне!

Через десять минут девушка принесла поднос. Нож с чёрной рукояткой, два манго, три яблока, пара лимонов. Она подняла брови, но промолчала, поставила поднос и посмотрела на меня.

— Что-то ещё? — спросила она, сдерживая любопытство.

— Нет, — сказал я, глядя на фрукты. — Иди.

Она вышла, закрыв дверь. Я взял нож, провёл по лезвию — острое. Манго спелое, яблоки зелёные, лимоны тугие. Я вспомнил Юто: его руки, точные движения, как он нарезал фрукты. Я должен повторить.

Срезал кожуру с манго, сок потёк. Нарезал кубиками, как Юто. Яблоко — тонкие ломтики, чтобы кислота была мягкой. Лимон выжал в миску, пару капель. Смешал, попробовал. Сладко, приторно. Яблоко не давало остроты, лимон резкий. Не то.

Я нахмурился, начал заново. Меньше манго, больше яблока, больше лимона. Нарезал мельче, думая, что размер важен. Смешал, попробовал — кисло, манго пропало. Я стиснул зубы, злость подкатывала. Юто делал легко, а я как новичок.

Ещё раз. Яблоко тоньше, манго крупнее, лимон намеком. Смешал, попробовал. Сладость манго легла, но кислота яблока испортила всё. Я швырнул ложку, она звякнула.

— Чёрт, — пробормотал я. Стол завален кожурой, миски с попытками — каждый провал. Кровь стучала в висках. Если Юто — галлюцинация, почему я не могу? Если это я, где баланс? Я сжал нож, пальцы побелели.

Снова. Манго, яблоко, лимон, мельче, крупнее — всё сливалось. Вкус был неправильным: сладкий, кислый, никакой. Юто говорил: «Баланс — выбор». Какой выбор? Я делал всё, но не получалось. И никакого баланса, будь он неладен.

Злость вскипела. Я посмотрел на нож, фрукты, поднос. Я чувствовал себя сумасшедшим, возящимся с фруктами. Юто, реальный или нет, побеждал. Я сжал нож, и всё лопнуло.

— Да чтоб тебя! — рявкнул я, швырнув нож в стену. Он вонзился в панель, лезвие глубоко, рукоятка дрожала. Я замер, дыша. Фрукты лежали, изрезанные, бесполезные. Я не смог. Ни Юто, ни я — баланса нет.

* * *

Лаборатория «Курама Фудс» пряталась под землёй, в заброшенном складе на окраине Токио, где ржавые трубы и бетонные стены заглушали любой звук. Воздух был тяжёлым, пропитанным химией и чем-то сладковато-гнилостным, как перезревшие фрукты. Стальные столы блестели под холодным светом ламп, на них — пробирки, колбы, пакеты с порошками, которые никто не должен был видеть.

В центре зала, среди этого стерильного хаоса, стоял Такео Кобаяси, владелец «Курамы». Высокий, худощавый, в чёрном костюме, сшитом на заказ, он двигался с грацией хищника. Его длинные пальцы сжимали поводок.

Рядом, припав к полу, рычала его собака — огромный кане-корсо по кличке Кай, с чёрной шерстью и глазами, горящими злобой. Зубы пса блестели, слюна капала на бетон, и даже охрана в углу лаборатории косилась на него с опаской.

Кобаяси излучал опасность, как радиацию — невидимую, но ощутимую. Его лицо, острое, с высокими скулами и тонкими губами, казалось вырезанным из мрамора, а глаза — тёмные, пустые — смотрели так, будто он уже знал твои слабости. Седеющие волосы были зачёсаны назад, открывая шрам, пересекающий бровь, — память о старой ошибке, которую он никогда не повторял.

Кобаяси медленно обошёл стол, где помощник в белом халате нервно сортировал колбы. Кай зарычал, почуяв чужое движение, и Кобаяси слегка дёрнул поводок, заставив пса замолчать. Он остановился, глядя на экран с данными — графики, формулы, отчёты о поставках.

Дверь со скрипом открылась, и вошёл Рю, помощник Кобаяси, невысокий, с крысиным лицом и бегающими глазами. Его дешёвый костюм был мятым, а руки дрожали, когда он положил папку на стол.

Кай оскалился, и Рю отшатнулся, чуть не уронив бумаги.

— Говори, — сказал Кобаяси, его голос был тихим, но резал, как лезвие. Он не смотрел на Рю, листая отчёт.

Рю сглотнул, вытер пот со лба.

— Мы нашли след, босс, — сказал он, голос дрожал. — Кейта… он, похоже, в Токио. В Асакусе. Есть закусочная, «Тень Луны». Мелкая, но там видели парня, который готовит… странно. Блюда простые, но люди ходят толпами. Похоже на его стиль.

Кобаяси замер, его пальцы остановились на странице. Кай почуял напряжение, зарычал, шерсть на загривке встала дыбом. Кобаяси повернулся, его глаза впились в Рю, и тот съёжился.

— «Тень Луны»? — переспросил Кобаяси, его губы изогнулись в холодной улыбке. — И ты думаешь, это он?

— Я… да, босс, — заикнулся Рю. — Мы проверили. Повар там новый, появился пару месяцев назад. Никто не знает его прошлого. И эти блюда… пользуются популярность. Стоит проверить.

Кобаяси кивнул, но улыбка исчезла. Он подошёл к Рю, Кай последовал, его когти цокали по бетону. Рю отступил, пока не упёрся в стену. Кобаяси наклонился, его лицо было в сантиметрах от Рю.

— Если это не он, — сказал он, каждое слово как удар, — ты пожалеешь, что родился.

Рю побледнел, кивнул, его руки тряслись.

— Я уверен, босс. Мы готовы.

Кобаяси выпрямился, дёрнул поводок, и Кай сел, но его глаза не отрывались от Рю. Кобаяси бросил взгляд на лабораторию — его империю, построенную на секретах и страхе. Кейта был угрозой, которую надо устранить. Он знал слишком много: формулы, клиентов, каналы поставок. Если он заговорит, «Курама» рухнет.

— Собери людей, — сказал Кобаяси. — Едем в «Тень Луны». Сегодня.

Рю кивнул и выскользнул за дверь, будто боялся, что Кай сорвётся. Кобаяси остался один, глядя на экран. Он вспомнил Кейту — молодого, с горящими глазами, нарезающего фрукты с точностью хирурга. Тогда он был идеальным инструментом. Теперь — проблемой. Кобаяси погладил Кая, его пальцы скользнули по чёрной шерсти.

— Найдём его, — пробормотал он. — И он заплатит.

* * *

Я сидел в кабинете, глядя на нож в стене. Его рукоятка дрожала. Стол завален кожурой манго, яблок, лимонов — мои попытки повторить баланс Юто, все мимо. Я дышал тяжело, сердце колотилось. Юто — реальный или галлюцинация? Если выдумка, почему я не могу повторить его вкус? Если был, где он? «Баланс» казался далёким, я был на грани. Токио гудел за окном, но в кабинете тишина, только мысли орали.

Дверь открылась, вошла Наоми. Каблуки цокнули, волосы в пучке, лицо серьёзное. Она всегда знала больше, чем говорила. Сегодня взгляд тяжёлый, как плохая новость. Я напрягся, откинувшись в кресле, скрывая раздражение.

— Кенджи, — сказала она, остановившись у стола. Голос спокойный, но тревожный. — Надо поговорить. Я беспокоюсь.

Я нахмурился. Она глянула на фрукты, миски, нож. Губы сжала, видела слишком много.

— Всё нормально, Наоми, — сказал я ровно. — Ничего не болит. — Я показал руку с бинтом. — Видишь? Заживает.

Она покачала головой.

— Не про руку, — сказала она твёрдо. — Про тебя.

Злость закипела. Она думает, я не в себе? Я стиснул кулак, сдерживаясь.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я резче. — Говори прямо.

Наоми вздохнула, скрестила руки. Глянула на нож, потом на меня.

— Твоя помощница рассказала. Она беспокоится. Ты сидишь один, требуешь нож, кидаешь его в стену. — Она кивнула на панель. — Как это понимать? Ты понимаешь, что делаешь?

Я встал, кресло скрипнуло. Шагнул к столу, упёрся руками. Злость клокотала.

— Это мой офис, — сказал я, почти рыча. — Мои дела. Эксперимент. Что непонятного? Не лезь в мою голову!

Она не отступила, глаза сузились.

— Эксперимент? — повысила голос. — Это не эксперимент, это одержимость! Ты не спишь, говоришь о Юто, которого никто не видел, ножи кидаешь! Это нормально?

Я ударил по столу, миска подпрыгнула.

— Юто был реален! — рявкнул я. — В больнице, я видел, ел его еду! Ты не знаешь, о чём говоришь!

Наоми шагнула ближе, голос холоднее, но с тревогой.

— Послушай себя. Кричишь о человеке, которого никто не видел. Ты рвёшься, как будто мир рушится. Тебе нужно лечение, поговорить с кем-то…

— Лечение? — перебил я, кровь в висках. — Думаешь, я псих? Выдумал Юто, потому что сломался? Я не сумасшедший!

Она сжала губы.

— Я не говорю, что ты сумасшедший, — сказала она. — Но ты не в порядке. Не можешь так — работать, пока не свалишься, гнаться за призраками. Это опасно. Для тебя, для других.

Я рассмеялся, зло, горько.

— Опасно? — сказал я. — Опасность — ты, лезущая в мои дела! Я строю «Баланс», знаю, что делаю! Юто был, я найду его, с тобой или без!

Наоми покачала головой, глаза потемнели.

— Ты не слышишь, — сказала она. — Я хочу помочь, но ты закрываешься. Не остановишься — разрушишь себя. «Баланс» не спасёт.

Я шагнул, указал на дверь.

— Хватит! — рявкнул я. — Уходи! Не нужны твои лекции! Вали!

Она замерла, лицо каменное. Подумал, ответит, но она повернулась, каблуки застучали. Дверь хлопнула, стекло задрожало. Тишина рухнула. Я стоял, дыша, глядя на нож. Злость кипела, но под ней была пустота, голодная и холодная.

* * *

Дождливая ночь окутала Асакусу, улицы блестели, неоновые вывески отражались в лужах. Закусочная «Тень Луны» была шумной: запах жареного тунца и саке, гомон посетителей, звон стаканов, шипение гриля. Но когда Кобаяси вошёл, всё изменилось — стало тихо, словно все почувствовали угрозу. Он был высоким, худощавым, в чёрном костюме, с острым лицом и шрамом над бровью. Его тёмные, пустые глаза смотрели насквозь. Рядом шёл кане-корсо Кай — огромный пёс с чёрной шерстью, оскаленными зубами, рычание холодило. Кобаяси излучал опасность, как яд. За ним следовал Рю, невысокий, с узким лицом, в мятом пиджаке, глаза бегали. У входа стояли двое громил в кожаных куртках, татуировки мелькали под фонарём.

Кобаяси остановился у стойки, где хозяйка протирала стаканы. Кай зарычал, слюна капнула, она замерла, руки задрожали. Посетители переглядывались, разговоры стихли, вилки замерли. Кобаяси смотрел на занавеску, ведущую на кухню.

— Где повар? — спросил он, голос спокойный, но острый.

Хозяйка сглотнула, взгляд метнулся к занавеске.

— Он там, — ответила тихо, дрожа. — Работает.

— Позови его, — сказал Кобаяси, слегка улыбнувшись, но улыбка пугала. — Немедленно.

Хозяйка кивнула, торопливо ушла за занавеску. Рю стоял, потирая ладони, глаза бегали. Кобаяси ждал, Кай рычал, когти царапали пол. Занавеска шевельнулась, вышел парень лет двадцати семи, в чёрном фартуке, волосы влажные от пота, взгляд усталый. Держал нож, опустил, увидев Кобаяси и Кая. Не Кейта, но след тёплый.

— Ты повар? — спросил Кобаяси, тон с угрозой.

Парень кивнул, вытирая руки о фартук.

— Да, — ответил он, уверенно, но с тревогой. — А вы кто?

Кобаяси шагнул вперёд, Кай последовал, поводок натянулся, пёс зарычал глубже. Рёта отступил, спина напряглась. Кобаяси наклонился, взгляд холодный, цепкий.

— Я ищу человека, — сказал он, игнорируя вопрос. — Повар, около тридцати. Худощавый, длинные пальцы, волосы до плеч, глаза острые, как нож. Готовит так, что люди не забывают вкус, возвращаются. Он работал здесь?

Повар нахмурился, сжал фартук, опустил руку. Посмотрел на Кая, Рю, громил.

— Возможно, кто-то такой был, — сказал он осторожно. — Зачем вам это?

Кобаяси улыбнулся, без тепла, только угроза.

— Не твоя забота, — ответил он. — Говори. Кто работал с тобой?

Повар помедлил, глянул на хозяйку, она отвела взгляд. Заговорил, голос ровный, кулаки сжаты.

— Был один парень, — сказал он. — Ли Вэй. Пришёл три месяца назад, искал работу. Готовил невероятно. Простые блюда — удон, темпура, рис с соусом, но люди были в восторге. Толпы ходили, очередь на улице. Я пробовал — вкус не забыть. Но он был странный. Молчаливый, особняком. Две недели, потом уволился. Не пришёл на смену.

Кобаяси прищурился, сжал поводок, кожа скрипнула. Кай зарычал громче, шерсть встала. Это Кейта. Кровь побежала быстрее.

— Уволился? — переспросил он, голос тише, зловещий. — Куда делся?

Повар покачал головой, пальцы дрогнули.

— Не знаю, — ответил он. — Он ничего не рассказывал. Никто не спрашивал. Пришёл, поработал, ушёл.

Кобаяси шагнул ближе, Кай оскалился, зубы близко к ноге повара. Хозяйка ахнула. Напряжение сжало воздух.

— Ты не знаешь? — сказал Кобаяси, шёпотом, кровь стыла. — Подумай хорошенько. Если врёшь, Кай поможет вспомнить.

Кай зарычал, слюна капнула. Повар побледнел, глаза расширились, поднял руки.

— Я не вру! — выпалил он, отступая. — Он ничего не говорил! Только упомянул идзакаю. «Красный Фонарь», кажется. Сказал, там работу найти. Может, туда пошёл, я не знаю!

Кобаяси замер, глаза сузились. «Красный Фонарь». След. Он пристально посмотрел на повара — лжёт или нет? Парень напуган, пот течет, взгляд искренний. Кобаяси кивнул, отступил. Кай зарычал, остался.

— Хорошо, — сказал Кобаяси, холодно. — Если его там нет, вернусь. Кай будет голоден и мы к тебе наведаемся еще раз.

Повар кивнул, плечи опустились, дышал тяжело. Кобаяси повернулся к Рю, съёжившемуся.

— Найди «Красный Фонарь», — сказал он. — Мы идём туда.

Рю кивнул, набирал на телефоне. Кобаяси дёрнул поводок, Кай пошёл, когти цокали. Глянул на повара, прислонившегося к стойке. Хозяйка смотрела в пол. Кобаяси вышел, громилы расступились. Дождь хлестал. Кейта рядом, он чувствовал. «Красный Фонарь» — шаг ближе.

— В машину, — сказал он громилам, голос прорезал дождь.

Двери хлопнули, двигатель взревел. Кай запрыгнул, глаза горели. Кобаяси смотрел в ночь. Кейта прятался, но время кончалось. Он найдёт его, никто не уйдёт.

Глава 10

Дождь хлестал по улицам Асакусы, превращая асфальт в зеркало, где неоновые вывески дробились на осколки света. Такео Кобаяси шагал под чёрным зонтом, его длинное пальто колыхалось, как тень. Рядом, натянув поводок, шёл Кай, чья чёрная шерсть лоснилась от влаги, а глаза горели злобой. Когти пса цокали по тротуару, и прохожие шарахались, чувствуя угрозу, исходящую от хозяина и собаки.

За Кобаяси следовали Рю, с его крысиным лицом и мятым пиджаком, и двое громил в кожаных куртках, татуировки которых мелькали под фонарями. Их шаги были тяжёлыми, но Кобаяси двигался легко, с грацией хищника, знающего, что добыча близко. «Красный Фонарь», идзакая, где мог скрываться Кейта, была в двух кварталах, и Кобаяси уже чувствовал его след — неуловимый, как запах перезревших фруктов в его лаборатории.

Он остановился у входа в идзакаю, над дверью покачивался красный фонарь, его свет дрожал в лужах. Вывеска была скромной, но Кобаяси знал, что «Красный Фонарь» — часть империи «Спрута», детища Кенджи Мураками. Прямой наезд мог обернуться войной, а Кобаяси, несмотря на свою жестокость, был стратегом. «Спрут» имел связи, деньги, людей, и даже его «Курама Фудс», с её теневыми каналами и формулами, не могла позволить себе открытый конфликт. Он должен быть умнее. Улыбка, слова, игра — сначала он поговорит, как старый друг, а потом, когда ночь укроет улицы, Кейта станет его.

Кобаяси дёрнул поводок, заставив Кая сесть, и кивнул громилам, чтобы остались снаружи. Рю, потирая ладони, вошёл за ним, его глаза бегали, как всегда.

Внутри «Красный Фонарь» был шумным: запах саке, жареного тунца и соевого соуса смешивался с гомоном голосов, звоном стаканов и шипением гриля. Деревянные столы были заняты офисными работниками, студентами, парочками, их смех и разговоры наполняли воздух.

Кобаяси прошёл к стойке, его присутствие, как холодный ветер, заставило ближайших посетителей понизить голоса. Хозяйка, женщина с усталым лицом, протирала стакан, но её руки замерли, когда она увидела Кая, чьи зубы блестели в тусклом свете.

— Добрый вечер, — сказал Кобаяси, его голос был мягким, почти дружелюбным, но глаза оставались пустыми. — Я хотел бы поговорить с поваром. Это возможно?

Хозяйка сглотнула, её взгляд метнулся к занавеске, ведущей на кухню. Она кивнула, пробормотав что-то, и скрылась за тканью. Кобаяси сел на высокий стул у стойки, Кай лёг у его ног, но его рычание было слышно даже сквозь шум идзакаи. Рю остался стоять, его пальцы нервно теребили пуговицу пиджака. Через минуту занавеска шевельнулась, и вышел повар — молодой парень, лет двадцати восьми, в чёрном фартуке, с короткими волосами, влажными от пота. Его лицо было спокойным, но глаза насторожёнными, как у человека, привыкшего к неприятностям.

— Вы хотели меня видеть? — спросил повар, вытирая руки о фартук. Его голос был ровным, но Кобаяси уловил лёгкую дрожь.

Кобаяси улыбнулся, его тон был тёплым, как будто он встретил старого знакомого.

— Да, — сказал он, откидываясь на стуле. — Я Такео, просто проездом. Слышал, в «Красном Фонаре» готовят так, что люди возвращаются. Решил попробовать. Что посоветуешь?

Повар расслабился, но лишь чуть. Он кивнул, его взгляд скользнул по Каю, затем вернулся к Кобаяси.

— У нас хорошая темпура, — сказал он. — Или рис с соусом, наш фирменный. Простое, но людям нравится.

Кобаяси кивнул, его улыбка не дрогнула.

— Темпура звучит отлично, — сказал он. — И саке, если можно. Расскажи, как готовишь? Люблю, когда еда с душой.

Повар пожал плечами, но начал говорить, его руки двигались, как будто он уже нарезал овощи. Он рассказал о свежем масле, тонком кляре, секрете хруста — ничего особенного, но Кобаяси слушал, кивая, задавая вопросы о специях, температуре, даже о том, как повар выбирает рыбу. Разговор тёк легко, как саке, и повар, которого звали Рёта, начал улыбаться, увлечённый. Кобаяси был мастером таких игр: он умел быть обаятельным, пока не наступал момент удара. Рю молчал, потягивая воду, его глаза следили за каждым движением Рёты.

Часы шли, идзакая гудела, но Кобаяси не торопился. Он ел темпуру, хвалил вкус, шутил о погоде, спрашивал о жизни в Асакусе. Рёта отвечал, не подозревая, что каждый его слово — шаг к ловушке. Кобаяси не упоминал Кейту, не спрашивал о странных поварах или Ли Вэе, но его разум работал, как механизм, отмечая детали: Рёта был один на кухне, смена заканчивалась поздно, выход — через чёрный ход в переулок. Идеально.

Когда часы пробили полночь, идзакая начала пустеть. Последние посетители допивали саке, хозяйка считала выручку. Кобаяси допил свой стакан, оставил щедрые чаевые и встал, дёрнув поводок. Кай поднялся, его рычание стало глубже.

— Спасибо, Рёта, — сказал Кобаяси, его улыбка была всё ещё тёплой. — Было приятно. Увидимся.

Рёта кивнул, его лицо было усталым, но довольным.

— Заходите ещё, — сказал он, возвращаясь за занавеску.

Кобаяси вышел под дождь, громилы ждали у входа, Рю семенил следом. Он кивнул им, указав на переулок за идзакаей, где чёрный ход выходил в узкую улочку, заваленную мусорными баками. Дождь заглушал звуки, фонари едва светили, и тени были густыми, как чернила. Кобаяси занял позицию у стены, Кай припал к земле, его глаза сверкали. Громилы встали по краям переулка, их фигуры сливались с темнотой. Рю, дрожа от холода, держал телефон, готовый доложить.

Минуты тянулись, дождь барабанил по зонту Кобаяси. Наконец, чёрный ход скрипнул, и Рёта вышел, в лёгкой куртке, с рюкзаком на плече. Он поднял капюшон, не замечая теней вокруг. Кобаяси дал знак, и громилы двинулись, их шаги были бесшумными, как у кошек. Рёта дошёл до середины переулка, когда один из громил схватил его за плечо, второй зажал рот, заглушая крик. Рёта дёрнулся, но силы были неравны. Кобаяси подошёл, Кай зарычал, его зубы блеснули в свете фонаря.

— Тихо, — сказал Кобаяси, его голос был холодным, как дождь. — Не дёргайся, и останешься цел.

Рёта замер, его глаза расширились от ужаса, глядя на Кая. Громилы потащили его к чёрному фургону, припаркованному в конце переулка. Дверь распахнулась, и Рёту втолкнули внутрь, его рюкзак упал в лужу. Кобаяси сел на заднее сиденье, Кай запрыгнул следом, положив голову на колени хозяина. Рю захлопнул дверь, двигатель взревел, и фургон тронулся, растворяясь в ночи Асакусы. Кобаяси смотрел на Рёту, чьё лицо было белым, как бумага, и его губы изогнулись в лёгкой, зловещей улыбке. Кейта был близко, и этот повар знал больше, чем сказал. Вопрос был лишь в том, как быстро он заговорит.

* * *

Ссора с Наоми оставила во мне дыру, как будто кто-то вырвал кусок из груди. Её слова — «ты не в порядке», «это одержимость» — жгли, как угли, и я не мог усидеть в офисе «Спрута», где стеклянные стены и гул кондиционеров только усиливали пустоту. Нож, вонзившийся в панель, фрукты, разрезанные в попытке повторить баланс Юто, — всё это было доказательством её правоты, и это бесило меня ещё больше. Я не сумасшедший, но её взгляд, полный тревоги и осуждения, говорил обратное. Мне нужно было выбраться, вдохнуть воздух, заглушить мысли, которые орали о Юто, о «Балансе», о том, реален он или нет. Я схватил пальто, не сказав ни слова помощнице, и вышел на улицы Токио.

Дождь закончился, но асфальт всё ещё блестел, отражая неоновые вывески и фонари. Минато гудел: машины, толпы, запахи уличной еды — всё это было слишком ярким, слишком живым. Я шёл без цели, позволяя ногам нести меня туда, куда они хотели. Небоскрёбы сменились узкими улочками, где магазины становились меньше, а вывески — потрёпанными. Я оказался в старом районе, где Токио словно застрял в прошлом: покосившиеся деревянные дома, облупленные стены, ржавые велосипеды у заборов. Здесь пахло сыростью, углём и чем-то кислым, как забытый суп на плите. Уличные фонари мигали, некоторые не горели вовсе, и тени лежали густо, как чернила. Я не знал, как сюда попал, но тишина этого места успокаивала, даже если она была зловещей.

Мои мысли всё ещё крутились вокруг Наоми. Она хотела помочь, но её слова резали, как нож. «Ты гонишься за призраками», — сказала она, и я выгнал её, как будто это могло заглушить правду. Но правда была в том, что Юто Хаяси, реальный или нет, стал частью меня, и я не мог его отпустить.

Боже, кажется Наоми права — я схожу с ума!

Я остановился у потрескавшегося тротуара, глядя на свои руки, всё ещё в лёгкой повязке. Больница, пожар, его голос, его нож — всё было слишком ярким, чтобы быть галлюцинацией. Или я просто не хотел этого признавать?

Вдалеке послышался скрип тормозов. Я поднял взгляд и замер. Автобус, старый, с облупленной краской, остановился на углу, его двери зашипели, выпуская пассажиров.

Среди них был он. Юто. Его худощавая фигура, длинные волосы до плеч, собранные в небрежный хвост, острые глаза, которые я не мог забыть. Он вышел, опустив голову, в потрёпанной куртке, с рюкзаком на плече. Мое сердце заколотилось, кровь ударила в виски. Это был он — или моя голова снова играла со мной?

Опять началось? Опять галлюцинация? Обострение после стресса на фоне ссоры?

Я шагнул назад, прижавшись к стене, чтобы он не заметил. Дыхание сбилось, разум кричал: галлюцинация, как в больнице, как в офисе с фруктами. Но он выглядел таким реальным — его движения, то, как он поправил лямку рюкзака, как огляделся, будто боялся погони.

Я сжал кулаки, пытаясь понять, что вижу. Если это не Юто, то кто? Если это он, почему здесь, в этом забытом районе? Я хотел окликнуть его, но горло сжалось. Вдруг это ловушка моего разума, и я снова буду резать манго, швырять ножи, доказывая, что не сошёл с ума? Но пока я боролся с собой, сцена передо мной изменилась, и моё внимание переключилось.

Просто понаблюдаю.

К Юто подошёл парень — высокий, с короткими волосами, в кожаной куртке, на которой был вышит рисунок пса, оскалившего зубы. Его походка была наглой, движения резкими, как у человека, привыкшего брать, что хочет. На рукаве мелькнула татуировка, и я заметил, как Юто напрягся, его плечи ссутулились, взгляд метнулся в сторону. Они явно были знакомы, и это знакомство не сулило ничего хорошего. Парень что-то сказал, его голос был низким, с угрозой, но я не разобрал слов. Юто покачал головой, отступил, его лицо стало бледнее. Он явно боялся.

— Не надо, — услышал я его голос, тихий, но знакомый, как эхо из больницы. — Я ничего не делал.

Бандит ухмыльнулся, шагнул ближе, и Юто попятился, бросив взгляд на автобус, который уже уезжал. Он повернулся и быстро пошёл прочь, почти побежал, сворачивая в узкую подворотню между двумя покосившимися домами. Бандит последовал за ним, его шаги были уверенными, как у охотника, знающего, что добыча в ловушке.

Я замер, моё сердце билось так, будто хотело вырваться. Это был не сон, не галлюцинация — Юто был здесь, и он в опасности. Или это всё же игра моего разума? Но я не мог стоять и смотреть. Я двинулся следом, держась в тени, мои шаги были осторожными, чтобы не выдать себя.

Подворотня была узкой, заваленной мусором и пустыми ящиками. Запах сырости и гниющих овощей бил в ноздри. Фонарь в конце переулка мигал, бросая рваный свет на стены, покрытые граффити. Юто шёл быстро, но бандит был быстрее, его куртка шуршала, а рисунок пса казался живым в полумраке. Я держался на расстоянии, прячась за углом, мой пульс стучал в висках. Юто завернул за угол, но я услышал его резкий вдох — он упёрся в тупик, кирпичную стену, заваленную ржавыми банками. Бандит догнал его, его тень нависла над Юто, как хищник над жертвой.

— Куда собрался? — сказал бандит, его голос был пропитан насмешкой. — Думал, спрячешься? Мы тебя везде найдём.

Юто прижался к стене, его рюкзак соскользнул с плеча, упав в грязь. Его глаза были полны страха, но в них мелькнула искра — та самая, что я видел в больнице, когда он говорил о балансе.

— Я не знаю, о чём ты, — сказал он, его голос дрожал, но в нём была твёрдость. — Оставь меня.

Бандит рассмеялся, его смех был резким, как лай. Он шагнул ближе, и я увидел, как его рука скользнула в карман куртки. Свет фонаря блеснул на лезвии ножа, который он вытащил, его острие сверкнуло, как звезда в ночи. Юто замер, его дыхание стало прерывистым, глаза расширились. Бандит поднял нож, его намерения были ясны — он собирался убить.

— Хватит игр, — сказал бандит, его голос стал низким, угрожающим. — Ты знаешь, за что.

Я стоял в тени, моё сердце билось так громко, что я боялся, они услышат. Юто был в шаге от смерти, и я не знал, реален он или нет, но нож был настоящим, как и кровь, которая могла пролиться. Бандит шагнул ближе, лезвие сверкнуло у горла Юто, и время, казалось, остановилось.

* * *

Фургон мчался через дождливую ночь Асакусы, его шины шуршали по мокрому асфальту, заглушая звуки города. Внутри было тесно, воздух пропитан запахом сырости, бензина и страха. Рёта сидел на металлическом полу, прижатый к стенке фургона, его руки были связаны за спиной верёвкой, которая врезалась в кожу. Его лицо было бледным, пот стекал по вискам, глаза метались от одного громилы к другому. Напротив него, на откидном сиденье, расположился Такео Кобаяси, его длинное пальто свисало, как крылья ворона. Рядом лежал Кай, огромный кане-корсо, чья чёрная шерсть лоснилась, а рычание вибрировало в груди, как далёкий гром. Кобаяси смотрел на Рёту, его тёмные глаза были пустыми, но в них тлела угроза, как угли под пеплом. Рю, съёжившийся в углу, держал фонарик, чей свет дрожал, освещая лицо повара. Громилы, сидевшие у двери, молчали, их татуированные руки покоились на коленях, но напряжение в их позах говорило, что они готовы к действию.

Кобаяси наклонился вперёд, его пальцы сжали поводок Кая, заставив пса поднять голову. Рёта вздрогнул, его взгляд упал на зубы кане-корсо, блестевшие в свете фонарика.

— Рёта, — начал Кобаяси, его голос был тихим, но резал, как лезвие. — не бойся. Мы не причиним тебе вреда. Просто расскажи об одном парне. Его зовут Кейта. Всё, что знаешь. И не лги — Кай чует ложь.

Рёта сглотнул, его горло дёрнулось, как будто он проглотил камень. Он попытался сесть ровнее, но верёвка впилась глубже, и он поморщился.

— Я… я не знаю никакого Кейту, — сказал он, его голос дрожал, но звучал искренне. — Клянусь!

— Ты врешь. Он у вас работал.

— Был у нас один парень. Но его не так звали. Работал у нас две недели, готовил. Потом уволился, не сказал куда уйдет.

Кобаяси прищурился, его губы сжались в тонкую линию. Он наклонился ближе, Кай зарычал, шерсть на загривке встала дыбом. Рёта отшатнулся, насколько позволяла стенка фургона.

— Он может менять имена, — сказал Кобаяси, его тон стал холоднее. — Худощавый, около тридцати. Длинные пальцы, волосы до плеч, глаза острые, как нож. Готовит так, что вкус не забыть. Делает из ничего шедевр. Это он. Вспоминай, Рёта. Где он?

Рёта покачал головой, его глаза расширились, пот стекал на воротник куртки. Он выглядел так, будто хотел раствориться в металле фургона.

— Я не знаю! — выпалил он, его голос сорвался. — Он был худой, да, лет тридцати, но волосы короткие, не до плеч. И глаза… обычные, не острые. Он готовил круто, но я не знаю, тот ли это, кого вы ищете! Клянусь, я ничего больше не знаю!

Кобаяси выпрямился, его лицо стало каменным, но в глазах вспыхнула ярость, как молния в ночи. Он ненавидел, когда след обрывался, когда добыча ускользала. Кай почуял его гнев, зарычал громче, слюна капнула на пол. Рю съёжился, его фонарик дрогнул, свет заплясал по стенам. Громилы переглянулись, их руки напряглись, готовые к приказу. Кобаяси сжал поводок так, что кожа скрипнула, его пальцы побелели. Он был готов разорвать Рёту, как Кай рвёт добычу, — не за ложь, а за бесполезность. Этот повар был ниточкой к Кейте, но ниточка рвалась.

— Ты бесполезен, — сказал Кобаяси, его голос был низким, почти рычанием. — Я дал тебе шанс, но ты тратишь моё время. Кай голоден, Рёта. И я тоже.

Рёта задрожал, его дыхание стало прерывистым, глаза забегали, ища выход, которого не было. Он открыл рот, но слова застряли, пока паника не вытолкнула их.

— Погодите! — выпалил он, его голос был хриплым от страха. — Я… я могу показать фото! Мы сфоткались с ним, с Ли Вэем, перед его уходом. На мой телефон! Посмотрите, может, это поможет понять, тот ли он!

Кобаяси замер, его глаза сузились. Фото. Это могло быть зацепкой — или очередной пустышкой. Он кивнул Рю, который, дрожа, полез в карман Рёты и вытащил телефон. Экран треснул, но включился. Рю, под взглядом Кобаяси, пролистал галерею, пока Рёта не кивнул на снимок.

— Вот, — сказал Рёта, его голос дрожал. — Это он, Ли Вэй. Мы у стойки.

Рю повернул телефон к Кобаяси. На фото Рёта улыбался, стоя рядом с худощавым парнем в фартуке. У того были короткие тёмные волосы, усталое лицо, обычные черты. Ничего от Кейты — ни длинных волос, ни острого взгляда, ни той ауры, которая делала его опасным. Кобаяси стиснул зубы, его лицо исказилось от разочарования. Это был не Кейта.

— Чёрт, — выругался он, его голос был резким, как удар хлыста. Он швырнул телефон на пол, экран хрустнул, Рёта вздрогнул. Кай зарычал, почуяв гнев хозяина, и Рю отшатнулся, чуть не уронив фонарик. Кобаяси встал, его фигура нависла над Рётой, как тень смерти. След оборвался, и этот повар был последней ниточкой, которая оказалась пустой. Ярость кипела в нём, требуя выхода.

Рёта, видя его взгляд, затрясся сильнее, его голос сорвался в мольбу.

— Это не он, да? — выпалил он. — Значит, я сказал правду! Вы меня отпустите, да? Я никому не скажу, клянусь! Пожалуйста!

Кобаяси остановился, его губы медленно изогнулись в улыбке — холодной, зловещей, как лезвие, скользящее по коже. Он наклонился к Рёте, его лицо было так близко, что повар чувствовал его дыхание.

— Отпустить? — сказал Кобаяси, его голос был мягким, но ядовитым. — Ты видел меня, Рёта. Видел Кая, моих людей. Знаешь, что я ищу кого-то. Если я тебя отпущу, ты побежишь в «Спрут», к Мураками, или в полицию. Я не могу этого позволить.

Рёта побледнел, его глаза расширились, он дёрнулся, но верёвки держали крепко. Кай зарычал, его зубы были в сантиметрах от ноги повара. Рю смотрел в пол, громилы напряглись, готовые к любому приказу.

Кобаяси выпрямился, его рука медленно скользнула в карман пальто. Он достал нож — тонкий, с чёрной рукояткой, лезвие блеснуло в свете фонарика, как оскал Кая. Кобаяси повернул его в пальцах, свет отразился в его пустых глазах, и улыбка стала шире, хищной. Рёта замер, его дыхание остановилось, страх сковал его, как лёд. Фургон мчался через ночь, дождь барабанил по крыше, и в этом тесном, холодном мире не было выхода.

Глава 11

Подворотня дышала сыростью и страхом, её стены сжимали свет мигающего фонаря, который бросал рваные тени на кирпич. Юто прижался к стене, его глаза были полны ужаса, рюкзак валялся в грязи. Бандит, с оскаленным псом на куртке, нависал над ним, нож в его руке сверкал, как клык, готовый вонзиться. Лезвие было в сантиметрах от горла Юто, и воздух дрожал от напряжения. Я стоял в тени, моё сердце колотилось, кровь гудела в висках. Реален Юто или нет, но нож был настоящим, и если я не вмешаюсь, кровь прольётся. Сомнения, грызшие меня — галлюцинация это или правда, — растворились в адреналине. Я не мог позволить Юто умереть, не сейчас, не так.

— Хватит игр, — прорычал бандит, его голос был как скрежет металла. — Ты знаешь, за что.

Я шагнул вперёд, мои ботинки хрустнули по битому стеклу, и бандит обернулся, его глаза сузились, как у зверя, почуявшего угрозу. Юто замер, его взгляд метнулся ко мне, смесь шока и надежды мелькнула в его лице. Бандит выпрямился, нож всё ещё был у горла Юто, но теперь он смотрел на меня, его губы изогнулись в насмешке.

— Кто ты такой? — рявкнул он. — Вали, пока цел!

Мои рёбра ныли, повязка на руке натянулась, но я стиснул кулаки, чувствуя, как злость, копившаяся после ссоры с Наоми, после всех провалов с фруктами, вырывается наружу. Я не знал, реален ли Юто, но этот бандит был реален, и его нож был угрозой, которую я мог остановить.

— Отпусти его, — сказал я, мой голос был низким, но твёрдым, как сталь. — Или пожалеешь.

Бандит рассмеялся, его смех был резким, как лай. Он убрал нож от Юто, но только чтобы направить его на меня, лезвие блеснуло в свете фонаря. Юто воспользовался моментом, попытался отползти, но бандит схватил его за воротник и швырнул обратно к стене. Юто ударился спиной, его дыхание сбилось, но он остался на ногах, его глаза следили за нами.

— Герой, да? — хмыкнул бандит, делая шаг ко мне. — Посмотрим, как ты запоёшь, когда я вырежу тебе сердце.

Он рванулся вперёд, нож метнулся к моему животу, быстрый, как змея. Я увернулся, адреналин заглушил боль в рёбрах, и схватил его запястье, выворачивая руку. Бандит зарычал, его свободная рука ударила меня в челюсть, кулак был как молот. Голова загудела, я пошатнулся, но не отпустил. Мы закружились в тесной подворотне, его ботинки скользили по мокрому асфальту, мои — цеплялись за мусор. Нож сверкал между нами, его лезвие то и дело оказывалось в дюймах от моего лица.

— Кенджи! — крикнул Юто, его голос был хриплым, но я не смотрел на него, всё моё внимание было на бандите.

Он был сильнее, чем я ожидал, его татуированные мышцы напрягались, как канаты, но я был быстрее. Я пнул его в колено, он охнул, на миг потеряв равновесие. Этого хватило, чтобы вывернуть его руку сильнее, нож выпал, звякнув о бетон. Бандит взревел, его кулак врезался мне в рёбра, и боль пронзила, как молния. Я задохнулся, но вцепился в его куртку, потянув вниз. Мы рухнули на асфальт, грязь и вода брызнули вокруг, его вес придавил меня, но я не сдавался.

— Сдохни! — прорычал он, его пальцы сомкнулись на моём горле, сжимая, как тиски. Воздух кончился, перед глазами заплясали искры, но я нащупал его лицо, вдавил пальцы в глаза. Он заорал, хватка ослабла, и я сбросил его, перекатившись наверх. Мой кулак врезался в его челюсть, хруст кости отдался в руке. Он дёрнулся, пытаясь ударить, но я был быстрее, мой локоть врезался ему в висок, и его голова откинулась.

Бандит всё ещё шевелился, его рука потянулась к ножу, лежащему в паре шагов. Я схватил его за волосы, рванул назад и ударил ещё раз, в скулу, вложив весь гнев — за Юто, за Наоми, за себя. Его глаза закатились, тело обмякло, и он рухнул в грязь, лицо уткнулось в лужу. Я дышал тяжело, рёбра горели, кровь текла из разбитой губы, но бандит был вырублен, его грудь едва вздымалась.

Я встал, шатаясь, и обернулся к Юто. Он всё ещё прижимался к стене, его лицо было бледным, глаза — полными шока. Рюкзак валялся рядом, его дыхание было прерывистым, но он смотрел на меня, как будто видел впервые. Я шагнул к нему, протянув руку, но замер, не зная, реален ли он, или это очередная шутка моего разума. Подворотня молчала, только дождь шуршал, стекая по стенам, и мигающий фонарь бросал тени, которые казались живыми.

Подворотня осталась позади, её сырость и тени растворились в шуме ночного Токио. Бандит лежал в грязи, без сознания, его куртка с рисунком пса промокла в луже, но я не оглядывался. Юто шёл рядом, его рюкзак висел на одном плече, дыхание всё ещё было прерывистым. Он молчал, но его взгляд, острый и настороженный, то и дело скользил ко мне. Мои рёбра ныли, рассечённая губа пульсировала, кровь стекала по подбородку, но адреналин гнал вперёд. Я всё ещё не был уверен, реален ли Юто, или мой разум снова играет со мной, но его присутствие — его запах, его шаги, его страх — было слишком живым, чтобы быть галлюцинацией.

Мы свернули на узкую улочку, где старые фонари бросали тусклый свет на потрескавшийся асфальт. Юто вдруг остановился, его глаза расширились, и он повернулся ко мне, вглядываясь в моё лицо, несмотря на кровь и тени.

— Кенджи? — сказал он, его голос был тихим, но полным удивления. — Кенджи Мураками? Из больницы?

Я замер, моё сердце пропустило удар. Он узнал меня. Его слова — подтверждение, что он был там, в палате, с фруктами, с ножом, с разговорами о балансе — ударили, как молния. Это не галлюцинация. Или он так глубоко в моей голове, что знает моё имя? Я сжал кулаки, пытаясь удержать себя в реальности.

— Да, — сказал я хрипло, вытирая кровь рукавом. — Это я. Юто, нам надо поговорить. Сейчас.

Он кивнул, но его взгляд был тревожным, как будто он ждал ловушки. Его худощавая фигура напряглась, длинные волосы, собранные в хвост, блестели от влаги. Он бросил взгляд на подворотню, где остался бандит, и быстро пошёл вперёд, будто боялся, что кто-то ещё появится. Я последовал за ним, мои ботинки хлюпали по лужам, боль в рёбрах напоминала о каждом шаге.

Мы вышли на более оживлённую улицу, где неоновые вывески забегаловок и круглосуточных магазинов мигали, как маяки. Юто завернул к маленькой идзакае, с облупленной вывеской и мутными окнами, за которыми виднелись деревянные столы и пара сонных посетителей. Он толкнул дверь, и я вошёл следом, запах жареного риса и саке ударил в ноздри. Хозяйка, пожилая женщина с усталым лицом, кивнула нам, не задавая вопросов. Мы сели в углу, за стол, покрытый липкими пятнами, где свет от бумажного фонаря был тусклым, почти интимным.

Я взял салфетку из пластиковой коробки на столе и прижал к рассечённой губе, морщась от боли. Кровь впиталась в бумагу, оставляя алые пятна. Юто смотрел на меня, его руки лежали на рюкзаке, который он поставил на колени, как щит. Его глаза, острые, как лезвие, изучали меня, но в них была не только настороженность, но и что-то ещё — усталость, может быть, или страх.

— Спасибо, — сказал он наконец, его голос был тихим, почти шёпотом. — Тот парень… он бы меня убил. Но почему ты здесь, Кенджи? Как ты меня нашёл?

Я покачал головой, салфетка прилипла к губе, и я отложил её, чувствуя, как кровь снова сочится. Мои мысли были хаосом, но я знал, что не уйду без ответов.

— Я не искал, — сказал я, мой голос был хриплым от боли и напряжения. — Просто… оказался здесь. Увидел тебя, того бандита. Юто, я должен знать. Кто ты? Почему исчез из больницы? Кто этот парень с ножом? И что за «Баланс»? Я не могу… — я запнулся, сжав кулак, — не могу выкинуть тебя из головы.

Юто отвёл взгляд, его пальцы сжали лямку рюкзака. Он молчал, и тишина между нами стала тяжёлой, как воздух перед бурей. Хозяйка принесла чай, две дымящиеся чашки, и ушла, не сказав ни слова. Юто взял чашку, но не пил, его длинные пальцы дрожали, едва заметно.

— Кенджи, — сказал он наконец, его голос был низким, почти скорбным. — Я не хотел, чтобы ты в это влез. В больнице… я думал, мы просто поговорили. Но ты здесь, и тот парень… — он замолчал, его глаза метнулись к окну, где улица блестела от дождя. — Это не просто так. Если я расскажу, ты можешь пожалеть.

Я наклонился ближе, игнорируя боль в рёбрах, мои глаза впились в него. Его слова звучали как предупреждение, но я был слишком далеко, чтобы отступить. Юто был ключом — к «Балансу», к моему рассудку, к тому, что гнало меня вперёд, несмотря на ссору с Наоми, на нож в стене, на всё.

— Рассказывай, — сказал я твёрдо, мой голос был как удар. — Я не боюсь. Что бы это ни было, я хочу знать. Всё.

Юто вздохнул, его плечи опустились, как будто он сбросил невидимый груз. Он посмотрел на меня, и в его взгляде была смесь решимости и страха, как у человека, стоящего на краю пропасти.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Я расскажу. Но, Кенджи, это может погубить тебя. Не только меня, но и тебя. Ты готов?

Я кивнул, не отводя глаз. Моя губа кровоточила, рёбра болели, но я чувствовал, что стою на пороге чего-то большего, чем «Спрут», чем «Жемчужина», чем моя жизнь. Юто был здесь, реальный, и его правда, какой бы она ни была, была единственным, что могло заполнить пустоту внутри меня.

— Говори, — сказал я, моя рука сжала край стола. — Я слушаю.

Юто откинулся на стуле, его пальцы скользнули по чашке чая, и он начал говорить, его голос был низким, как шёпот ветра перед бурей.

* * *

Ночь в Токио была густой, как чернила, дождь сменился мелкой моросью, которая оседала на асфальте, превращая его в зеркало, где отражались редкие фонари. Фургон Кобаяси остановился на окраине города, в заброшенном промышленном районе, где ржавые склады и заброшенные краны торчали, как кости забытого мира. Воздух пах мазутом, гнилью и сыростью. Канава, заросшая сорняками и заваленная мусором, тянулась вдоль дороги, её тёмные воды едва шевелились, поглощая всё, что в них попадало. Такео Кобаяси стоял у края, его длинное пальто колыхалось на ветру, а лицо, острое, с высокими скулами и шрамом над бровью, было неподвижным, как мрамор. Кай, его кане-корсо, сидел рядом, чёрная шерсть лоснилась от влаги, глаза горели, как угли, а низкое рычание вибрировало в тишине.

Дверь фургона скрипнула, и громилы вытащили тело Рёты. Повар был мёртв, его лицо, ещё недавно искажённое страхом, теперь застыло в пустом выражении. Кровь запеклась на его шее, где нож Кобаяси оставил глубокий разрез, куртка пропиталась тёмными пятнами. Громилы, их татуированные руки напряжены, держали тело за плечи и ноги, их лица были бесстрастными, привыкшими к такой работе. Рю, стоявший в стороне, дрожал, его крысиное лицо блестело от пота, несмотря на холод. Он смотрел на тело, его глаза бегали, как будто он боялся, что мёртвый Рёта встанет и укажет на него.

Кобаяси не смотрел на повара. Его взгляд был прикован к канаве, где вода лениво плескалась о бетонные края. Рёта оказался бесполезен — фото на его телефоне показало не Кейту, а какого-то безликого парня, и это разочарование всё ещё жгло Кобаяси, как кислота. Он ненавидел провалы, ненавидел, когда след обрывался, и Рёта заплатил за это жизнью. Но даже мёртвый, он был проблемой — свидетелем, который знал слишком много, видел Кобаяси, Кая, его людей. Оставить его в живых было нельзя, и теперь Кобаяси завершал дело, как всегда — чисто, без следов.

— Бросайте, — сказал он, его голос был тихим, но резал, как лезвие.

Громилы кивнули, их движения были механическими. Они качнули тело, и Рёта полетел в канаву, его куртка зашуршала, как крылья сломанной птицы. Тело ударилось о воду с глухим всплеском, грязные брызги разлетелись, и течение медленно потащило его вниз, к тёмным глубинам. Мусор — пластиковые бутылки, рваные пакеты — сомкнулся над ним, как саван. Кобаяси смотрел, как Рёта исчезает, его глаза были пустыми, без тени сожаления. Кай зарычал, почуяв запах крови, но Кобаяси дёрнул поводок, заставив пса замолчать.

— Чисто, — пробормотал один из громил, вытирая руки о кожаную куртку. Другой кивнул, его татуировка в виде змеи мелькнула в свете фонаря.

Рю шагнул вперёд, его голос дрожал, когда он заговорил.

— Босс, — сказал он, сглатывая, — что теперь? Этот Ли Вэй… он не Кейта. Куда дальше?

Кобаяси повернулся к нему, его взгляд был холодным, как сталь, и Рю съёжился, отступив. Кобаяси ненавидел вопросы без ответов, но ярость, кипевшая после провала с Рётой, была под контролем. Кейта был где-то в Токио, прятался, менял имена, но он не мог ускользнуть навсегда. «Курама Фудс» зависела от того, чтобы Кейта замолчал, и Кобаяси не остановится, пока не найдёт его.

— Вернёмся в «Тень Луны», — сказал он, его голос был ровным, но в нём была угроза. — Повар там что-то знает. Или хозяйка. Мы вытрясем всё.

Рю кивнул, его пальцы нервно теребили пуговицу пиджака. Громилы уже шли к фургону, их тяжёлые шаги эхом отдавались в тишине. Кобаяси двинулся следом, Кай шёл рядом, его когти цокали по асфальту. Морось оседала на его пальто, но он не замечал, его разум был занят Кейтой — его длинными пальцами, его блюдами, его предательством. Кобаяси вспомнил, как Кейта нарезал фрукты в лаборатории, с точностью хирурга, и как его глаза потемнели, когда он понял, что творит. Тогда он был идеальным инструментом. Теперь — угрозой, которую нужно устранить.

Они почти дошли до фургона, когда в кармане Кобаяси зазвонил телефон. Звук был резким, как выстрел, и Кай насторожился, его уши дёрнулись. Кобаяси остановился, его рука скользнула в карман, вытаскивая чёрный смартфон. Экран светился, высвечивая неизвестный номер. Его брови сдвинулись, шрам над глазом напрягся. Кобаяси не любил сюрпризы, особенно в такие ночи, когда кровь ещё не высохла на его ноже. Рю замер, громилы обернулись, их лица были насторожёнными. Кобаяси посмотрел на телефон, его палец замер над кнопкой ответа, и в этот момент ночь, казалось, затаила дыхание.

* * *

Идзакая была тихой, только гул холодильника и редкий звон посуды нарушали тишину. Тусклый свет бумажного фонаря падал на стол, где стояли нетронутые чашки с чаем. Юто сидел напротив меня, его худощавые пальцы сжимали лямку рюкзака, глаза — острые, но усталые — смотрели в никуда. Моя рассечённая губа всё ещё кровоточила, салфетка в руке стала алой, рёбра ныли, но я не чувствовал боли. Всё моё внимание было на Юто. Он был реален — его голос, его страх, его признание, что знает меня из больницы, подтверждали это. Но его предупреждение — «это может погубить тебя» — висело в воздухе, как дым. Я наклонился ближе, мои кулаки сжались на столе, готовые к правде, какой бы она ни была.

— Говори, Юто, — сказал я, мой голос был хриплым, но твёрдым. — Я хочу знать всё.

Он вздохнул, его плечи опустились, как будто он сбрасывал невидимые цепи. Его взгляд встретился с моим, и в нём была смесь вины, страха и решимости, как у человека, который знает, что назад пути нет.

— Хорошо, Кенджи, — сказал он тихо, его голос был как шёпот ветра. — Но не говори потом, что я не предупреждал. Моя история… она не только моя. Она может задеть твой мир, твой «Спрут». Ты готов к этому?

Я кивнул, не отводя глаз. Юто откинулся на стуле, его пальцы скользнули по чашке, но он не пил. Он начал говорить, и его слова уносили меня в другой Токио — тёмный, полный теней и секретов.

— Я не всегда был Юто Хаяси, — сказал он, его голос стал ниже, почти скорбным. — Моё настоящее имя — Кейта Мацуда. Я родился в Осака, в бедной семье. Родители умерли, когда мне было семь, и я попал в приют. Жизнь там была… пустой. Еда — серая, люди — серые, всё серое. Но в пятнадцать я устроился помощником в идзакаю. Там я впервые взял нож, начал резать овощи, смешивать соусы. И понял, что могу… чувствовать вкус, как музыку. Я брал простые вещи — рис, соевый соус, имбирь — и делал так, что люди возвращались. Они говорили, что мои блюда живые. К двадцати я был легендой в районе, но это привлекло не тех людей.

Он замолчал, его глаза потемнели, как будто он видел прошлое перед собой. Я молчал, чувствуя, как его слова оседают во мне, как пепел. Его дар — баланс, о котором он говорил в больнице, — был реальным, но теперь я чувствовал, что за ним скрывается что-то большее.

— В Осака пришла «Курама Фудс», — продолжил Юто, его голос стал жёстче. — Они называли себя поставщиками продуктов, но это была ложь. Они были… чем-то другим. Подпольной сетью, которая работала на элиту — политиков, якудза, бизнесменов. Они нашли меня, предложили работу. Сказали, что я могу готовить для важных людей, что мои блюда будут искусством. Я был молод, глуп, хотел выбраться из нищеты. Согласился.

Он сжал чашку, его костяшки побелели. Я видел, как его лицо напряглось, как будто воспоминания резали его изнутри.

— Они забрали меня в Токио, в тайную лабораторию, — сказал он. — Не ресторан, не кухню — лабораторию. Подземный склад, где пахло химией и гнилью. Там были пробирки, порошки, люди в халатах. Я готовил блюда, но они добавляли в них… что-то. Я не знал, что. Они говорили, что это «усилители вкуса», но я начал подозревать. Клиенты — богатые, влиятельные — становились странными после еды. Глаза стеклянные, речь бессвязная. Я видел, как один политик умер за столом, прямо передо мной. Сердце, сказали они, но я знал — это моя еда.

Его голос дрогнул, и он отвёл взгляд, глядя в окно, где неон отражался в лужах. Я почувствовал холод в груди. «Курама Фудс» — я слышал это название, слухи о теневых поставках, но никогда не связывал с чем-то таким. Юто был не просто поваром, он был инструментом в чьих-то руках, и его грусть, которую я видел в больнице, теперь обрела смысл.

— Я начал задавать вопросы, — сказал он, его голос стал тише. — Они не любили этого. Меня запугивали, угрожали семье, которой у меня не было. Я понял, что мои блюда — не просто еда. Они вызывали зависимость, ломали людей, убивали. Я не мог это вынести. В двадцать пять я решил бежать. Подстроил пожар в лаборатории, уничтожил их записи, формулы, всё, что связывало меня с ними. Инсценировал свою смерть и исчез. Кейта Мацуда умер, а Юто Хаяси родился.

Он посмотрел на меня, его глаза были полны боли, но и решимости. Я сжал кулак, чувствуя, как его история втягивает меня, как водоворот. «Курама Фудс» была не просто компанией — это была угроза, которая могла коснуться «Спрута», моих ресторанов, моего мира.

— Я переехал в Токио, — продолжил Юто. — Работал в мелких идзакая, прятался. Но «Курама» не умерла. Они ищут меня, Кенджи. Тот бандит в подворотне — один из них. Они знают, что я могу разоблачить их. У них сеть — поставки, клиенты, деньги. Если я заговорю, они рухнут, но я не могу. Они убьют меня, или хуже — используют снова. Поэтому я бегу, меняю имена, избегаю внимания. Но мой дар… — он горько усмехнулся, — он как проклятье. Я хочу творить, готовить, находить баланс, но каждый раз, когда я это делаю, они ближе.

Я молчал, переваривая его слова. Юто — Кейта Мацуда — был не просто поваром с даром. Он был беглецом, чья правда могла разрушить империю, и его «Баланс» был не только о еде, но и о жизни, которой он не мог достичь. Я вспомнил его в больнице, его нож, его слова о диссонансе мира. Теперь всё сходилось, но это делало его ещё опаснее — и для меня, и для «Спрута».

— Почему ты рассказал мне? — спросил я, мой голос был низким, но в нём была сталь. — Ты же знаешь, кто я. «Спрут» — не просто рестораны. Если «Курама» охотится за тобой, они могут прийти ко мне.

Юто кивнул, его взгляд был тяжёлым, как будто он уже видел последствия.

— Знаю, — сказал он. — Но ты спас меня сегодня. И в больнице… ты слушал. Я устал бежать, Кенджи. Может, ты — моя последняя надежда. Или мой конец. Но я хочу, чтобы ты знал правду. «Баланс» — это не просто ресторан. Это то, чего я хочу достичь, прежде чем они меня найдут.

Я откинулся на стуле, чувствуя, как его слова оседают во мне, как яд. Юто был ключом, но ключом к пропасти. «Курама Фудс», бандит с рисунком пса, его дар — всё это было связано, и теперь я был в центре. Я посмотрел на него, на его худое лицо, его глаза, полные надежды и страха, и понял, что не могу отступить.

— Я помогу тебе, — сказал я твёрдо. — Но мы делаем это по-моему. Расскажи всё, что знаешь о «Курама». Имена, места, связи. Мы найдём их первыми.

Юто кивнул, его губы дрогнули в слабой улыбке, но в его глазах была тень, как будто он уже знал, что цена будет высокой.

* * *

Подворотня в старом районе Токио пропиталась сыростью и гнилью, мокрый асфальт блестел под мигающим фонарём, отбрасывавшим рваные тени на кирпичные стены. Хидео лежал лицом в луже, его куртка с вышитым оскаленным псом промокла, грязь липла к ткани. Голова гудела, как после удара кувалдой, челюсть пульсировала острой болью, висок ныл, будто в него вбили гвоздь. Он застонал, перекатился на бок, его пальцы дрожали, ощупывая лицо. Кровь запеклась на разбитой губе, скула горела, а под пальцами чувствовалась опухоль. Тот худой ублюдок в пальто, что вмешался, дрался, как зверь, и вырубил Хидео, оставив его валяться среди мусора. Но Хидео видел Кейту — худощавую фигуру, длинные волосы, острые глаза, — и знал, что это он, несмотря на новое имя, Юто Хаяси. Кейта не уйдёт, не в этот раз.

Хидео кряхтел, цепляясь за скользкую стену, чтобы подняться. Его ноги дрожали, ботинки скользили по битому стеклу, но он заставил себя встать, опираясь на кирпич. Подворотня была пуста, только шорох дождя и скрип фонаря нарушали тишину. Нож Хидео валялся в грязи, лезвие тускло блестело в полумраке. Он сплюнул кровь, её металлический вкус смешался с яростью, кипевшей в груди. Кейта был его шансом — Кобаяси обещал награду за его голову, и Хидео не собирался упустить её из-за какого-то героя, что испортил всё. Но этот тип в пальто… он не был случайным. Он защищал Кейту, и это пахло проблемами. Хидео отмахнулся от мысли — сначала Кейта, потом он разберётся с остальным.

Он ощупал челюсть, морщась от боли. Зуб шатался, скула опухла, но это было неважно. Хидео знал, куда ушёл Кейта — он видел, как тот и его спутник свернули к идзакае «Рыжий Кот», в двух кварталах от подворотни. Это был его шанс исправить провал, или Кобаяси скормит его своему псу. Хидео похромал к стене, прислонился, пытаясь собраться. Его куртка промокла насквозь, татуировка змеи на руке проступила через рукав, как предупреждение. Он вспомнил Кейту в лаборатории «Курама Фудс» — его точные движения, как он резал фрукты, его блюда, что ломали людей. Тогда Хидео был мелкой сошкой, таскал ящики, но запомнил взгляд Кейты — острый, как нож, которым тот орудовал. Теперь он называл себя Юто Хаяси, но Хидео знал, кто он на самом деле.

Он вытащил телефон из кармана, экран был треснут, но работал. Пальцы, липкие от грязи и крови, дрожали, пока он листал контакты. Кобаяси не терпел промедлений, и Хидео уже подвёл его, позволив Кейте уйти. Но он знал, где тот, и это могло спасти его шкуру. Хидео сглотнул, горло болело, и набрал номер.

Телефон гуднул раз, другой. Хидео дышал тяжело, каждый вдох отдавался болью в рёбрах, где, возможно, треснуло что-то от удара. Наконец, Кобаяси ответил, его голос резанул через динамик, холодный и острый, как лезвие.

— Говори, — сказал Кобаяси.

Хидео кашлянул, сплюнул ещё крови, вытер рот тыльной стороной ладони. Его челюсть ныла, голос дрожал от боли и злости, но он заставил себя говорить, стараясь звучать уверенно.

— Босс, это Хидео, — сказал он, сглатывая. — Я нашёл его. Кейту. Он в старом районе, около Асакусы. Вышел из автобуса, я загнал его в подворотню, хотел прикончить, но… какой-то тип вмешался. Избил меня, вырубил. Я только очнулся, но видел Кейту. Он жив, ушёл с этим парнем в идзакаю, «Рыжий Кот», два квартала отсюда. Называет себя Юто Хаяси, но это он, босс, точно он.

Хидео замолчал, его сердце колотилось, ожидая ответа. Кобаяси ненавидел ошибки, и Хидео чувствовал, как тишина на том конце линии сжимает его, как удавка. Он сжал телефон, пот стекал по виску, смешиваясь с кровью, и подворотня, казалось, затаила дыхание вместе с ним.

Глава 12

Я сидел в тусклом свете идзакаи «Рыжий Кот», мои пальцы сжимали салфетку, пропитанную кровью с рассечённой губы. Рёбра ныли, каждый вдох отдавался болью, но я не чувствовал ничего, кроме слов Юто, которые всё ещё звучали в голове. Его история — Кейта Мацуда, Осака, «Курама Фудс», пожар, бегство — была как нож, вонзившийся в мой мир. Он не просто повар с даром баланса, он беглец, чья правда может разрушить не только его, но и мой «Спрут». Я смотрел на него, на его худое лицо, длинные волосы, собранные в хвост, на глаза, полные вины и страха. Он был реален, и его рассказ был реальным, но это делало всё только опаснее. «Курама Фудс» охотилась за ним, бандит с рисунком пса был лишь началом, и я знал, что, если не вмешаюсь, Юто не выживет.

Чашка чая передо мной остыла, пар больше не поднимался. Юто молчал, его пальцы теребили лямку рюкзака, лежащего на коленях, как щит. Его слова — «это может погубить тебя» — всё ещё висели между нами, но я уже принял решение. Я не мог оставить его одного, не после того, как спас от ножа в подворотне, не после того, как его «Баланс» стал моим проклятьем и надеждой. Я наклонился ближе, мои глаза впились в его, голос был твёрдым, несмотря на боль.

— Юто, — сказал я, — ты не можешь бежать вечно. «Курама» найдёт тебя, ты сам это знаешь. Тот бандит — только первый. Будут другие, и они не остановятся. Я могу помочь. У «Спрута» есть ресурсы, люди, связи. Мы спрячем тебя, разберёмся с «Курама». Но ты должен довериться мне.

Юто морщился, его брови сдвинулись, как будто мои слова были солью на ране. Он отвёл взгляд, глядя в мутное окно, где неоновые вывески отражались в лужах. Его пальцы сжали рюкзак сильнее, костяшки побелели.

— Кенджи, — сказал он тихо, его голос был полон усталости, — я не хочу никого втягивать. Ты и так рисковал, спасая меня. «Курама»… они не просто бандиты. У них деньги, власть, они везде. Если ты ввяжешься, они придут за тобой, за твои рестораны, за всё, что ты строил. Я не хочу быть причиной этого.

Я стиснул зубы, злость вспыхнула, но не на него — на ситуацию, на «Курама», на его страх. Я ударил кулаком по столу, чашки звякнули, хозяйка в углу подняла взгляд, но тут же отвернулась.

— Чёрт возьми, Юто, — сказал я, мой голос стал резче. — Ты думаешь, я могу просто уйти? После всего, что ты рассказал? Я не отпущу тебя умирать, потому что ты боишься меня «напрячь». Мы сделаем это вместе, или ты сдохнешь в следующей подворотне. Выбирай.

Юто посмотрел на меня, его глаза расширились, но в них мелькнула искра — та самая, что я видел в больнице, когда он говорил о балансе. Он вздохнул, его плечи опустились, как будто он сдавался не мне, а судьбе.

— Хорошо, — сказал он наконец, его голос был тихим, но твёрдым. — Я согласен. Но, Кенджи, если это пойдёт не так… не вини меня.

Я кивнул, чувствуя, как тяжесть в груди чуть ослабла. Юто был со мной, и это был первый шаг. Но идзакая не была безопасным местом — бандит мог очнуться, или хуже, привести других. Нам нужно было убираться, и я знал, кому позвонить. Я вытащил телефон, экран светился в полумраке, мои пальцы, липкие от крови, оставляли пятна на стекле. Волк — человек, который не задавал лишних вопросов и всегда появлялся, когда я звал. Если кто и мог вытащить нас из этого района, не привлекая внимания, то это он.

— Куда едем? — спросил Юто, его голос был насторожённым, он бросил взгляд на окно, как будто ожидал увидеть тени за стеклом.

— В безопасное место, — сказал я, набирая номер Волка. — Доверься мне.

Телефон гуднул раз, другой. Юто смотрел на меня, его руки всё ещё сжимали рюкзак, но в его глазах появилась тень надежды. Волк ответил, его голос был низким, как рокот двигателя.

— Босс, — сказал он. — Что случилось?

— Волк, — сказал я, мой голос был твёрдым, несмотря на боль в рёбрах. — Я в «Рыжем Коте», старый район, около Асакусы. Мне нужно, чтобы ты приехал. Быстро. Нас двое. И держи глаза открытыми — могут быть проблемы.

— Понял, — сказал Волк, без лишних вопросов. — Буду через пятнадцать.

Я отключил звонок, сунул телефон в карман и посмотрел на Юто. Он кивнул, но его лицо было напряжённым, как будто он всё ещё ждал, что ночь обернётся ловушкой. Идзакая молчала, только гул холодильника и шорох дождя за окном нарушали тишину. Я прижал новую салфетку к губе, кровь всё ещё сочилась, но я чувствовал, что впервые за долгое время у меня был план. Юто был ключом, и я не дам «Курама» его забрать.

* * *

Ночь в старом районе Токио была влажной, морось оседала на асфальте, превращая улицы в зеркала. Фургон Такео Кобаяси остановился в тени узкой улочки, напротив идзакаи «Рыжий Кот». Двигатель заглох, и тишина, нарушаемая только шорохом дождя, окутала машину. Кобаяси сидел на заднем сиденье, его длинное пальто свисало, как крылья ворона, лицо — острое, со шрамом над бровью — было неподвижным, но глаза, тёмные и пустые, горели холодной решимостью.

Кай, его кане-корсо, лежал у ног, чёрная шерсть лоснилась, а низкое рычание вибрировало, как далёкий гром. Рю, помощник с крысиным лицом, ёрзал на переднем сиденье, его пальцы теребили пуговицу мятого пиджака. Двое громил, их татуированные руки напряжены, сидели молча, готовые к любому приказу.

Кобаяси смотрел на идзакаю через мутное стекло фургона. Соваться туда сейчас не следовало — об этом подсказало чутье, которому он привык доверять.

«Рыжий Кот» был невзрачным: облупленная вывеска, мутные окна, за которыми мелькали силуэты. Но внутри, по словам Хидео, был Кейта — или Юто Хаяси, как он себя называл. Звонок Хидео, избитого и злого, всё ещё звучал в голове Кобаяси: Кейта в «Рыжем Коте», с каким-то худым типом в пальто. Кобаяси чувствовал, что добыча близко, и это разжигало в нём холодный азарт, как у хищника, почуявшего кровь. Но он не спешил. Прямой наезд мог обернуться проблемой — Хидео упомянул спутника Кейты, и Кобаяси знал, что тот, кто вырубил его человека, не случайный прохожий. Он решил наблюдать, выжидать, как паук, плетущий сеть.

Кобаяси прищурился, его взгляд скользил по улице. У входа в идзакаю было тихо, только пара пьяных офисных работников вышла, шатаясь, и исчезла за углом. Он заметил движение у окон — тени внутри, двое мужчин за столом в углу. Один был худощавым, с длинными волосами, собранными в хвост. Кейта. Кобаяси узнал его сразу, несмотря на годы и новое имя. Те же точные движения, та же аура, что делала его опасным в лаборатории «Курама Фудс». Второй был выше, в тёмном пальто, его лицо частично скрывали тени, но Кобаяси уловил напряжённую осанку, повязку на руке, кровь на губе. Это был Кенджи Мураками, глава «Спрута». Кобаяси стиснул поводок Кая, кожа скрипнула. «Спрут» был силой, с которой он не хотел сражаться открыто, но присутствие Кенджи только подтверждало, что Кейта — ценная добыча.

Кай зарычал, почуяв напряжение хозяина, его зубы блеснули в полумраке фургона. Рю обернулся, его глаза бегали, как у крысы, чующей ловушку.

— Они там, босс? — спросил он, его голос дрожал. — Кейта и этот… тип?

Кобаяси кивнул, не отводя взгляда от идзакаи. Его разум работал, как механизм, складывая детали. Кейта был в шаге от него, но Кенджи осложнял всё. Нападение сейчас, с Мураками и его связями, могло обернуться войной. Кобаяси ненавидел отступать, но он был стратегом, а не мясником. Он видел, как Кейта что-то говорит, его руки двигались, как в лаборатории, когда он резал фрукты. Кенджи слушал, его лицо было серьёзным, даже с кровью на губе. Они были поглощены разговором, не замечая мира снаружи. Это было преимуществом, но не полным.

Движение на улице прервало его мысли. Чёрный седан с затемнёнными стёклами остановился у идзакаи, его шины тихо шуршали по мокрому асфальту. Из машины вышел мужчина — широкий, с короткими волосами и шрамом на шее, его движения были уверенными, как у волка, чующего добычу. Кобаяси узнал его — Волк, правая рука Мураками, водитель и телохранитель, о котором ходили слухи в теневом Токио. Волк оглядел улицу, его глаза скользнули по фургону, но не задержались, и он вошёл в идзакаю. Кобаяси сжал губы. Волк означал, что Кенджи готовится уйти, и с ним Кейта. Время сужалось, как петля.

Рю повернулся, его лицо побледнело, пот блестел на лбу.

— Это Волк, да? — прошептал он, его голос был почти паническим. — Босс, если они уедут… что мы будем делать? Соваться сейчас опасно, «Спрут»…

Кобаяси поднял руку, заставив Рю замолчать. Его взгляд всё ещё был прикован к идзакае, где Волк теперь стоял у стола Кенджи и Кейты. Они говорили, Кенджи указал на дверь, Кейта кивнул, его рюкзак был уже на плече. Кобаяси чувствовал, как ярость и азарт борются в нём. Кейта был так близко, его дар, его секреты, его предательство — всё в пределах досягаемости. Но Волк и Кенджи делали прямую атаку слишком рискованной. Кобаяси ненавидел ждать, но он знал, что Кейта теперь не уйдёт далеко. Он нашёл его, и это было только началом.

Его губы изогнулись в тонкой, зловещей улыбке. Кейта мог прятаться, менять имена, но Кобаяси был ближе, чем когда-либо. Он видел его, знал, где он, и сеть уже затягивалась. Кенджи и его «Спрут» были проблемой, но Кобаяси умел превращать проблемы в возможности. Он погладил Кая, его пальцы скользнули по чёрной шерсти, и пёс затих, но его глаза горели, как у хозяина.

Рю кашлянул, его голос был едва слышен.

— У вас есть план, господин? — спросил он, его глаза метались между Кобаяси и идзакаей.

Кобаяси повернулся к нему, его улыбка стала шире, но холоднее, как лезвие, вынутое из ножен.

— У меня всегда есть план, — сказал он, его голос был тихим, но резал, как сталь.

Он кивнул громилам, которые напряглись, готовые к действию. Фургон оставался в тени, его тёмный силуэт сливался с ночью. Кобаяси смотрел, как Кенджи, Кейта и Волк выходили из идзакаи, их фигуры мелькнули под неоном, прежде чем сесть в седан. Машина тронулась, её фары разрезали дождь, и Кобаяси почувствовал, как его пульс ускоряется. Кейта был его, и скоро он заплатит за всё.

* * *

Чёрный седан Волка мчался через ночной Токио, его шины шуршали по мокрому асфальту, фары разрезали морось. Кенджи сидел на заднем сиденье. Юто молчал, его взгляд был прикован к окну, где неоновые вывески мелькали, как призраки. Я чувствовал боль в рёбрах и пульсацию в рассечённой губе, но адреналин и решимость заглушали всё. Юто согласился на его помощь, и это было началом, но я знал, что «Курама Фудс» не отступит. Волк, за рулём, не задавал вопросов, его шрам на шее проступал в свете приборной панели, а глаза следили за дорогой и зеркалами, чуя возможную угрозу.

— Куда? — спросил Волк, его голос был низким, как рокот двигателя.

Я посмотрел на Юто, ожидая ответа. Тот покачал головой, его длинные волосы дрогнули.

— Не в гостиницу, — сказал Юто тихо, но твёрдо. — Они найдут меня там. Где угодно, только не гостиница.

Я кивнул, понимая его страх. «Курама» была тенью, которая могла проникнуть куда угодно, и Юто жил в бегах слишком долго, чтобы доверять стенам отеля.

— В офис, — сказал я, обращаясь к Волку. — В «Спрут». Там безопасно, я организую место для ночлега.

Волк хмыкнул, но повернул руль, направляя седан к небоскрёбам Минато. Юто бросил на меня взгляд, полный сомнений, но промолчал. Я чувствовал его напряжение, но офис был крепостью — камеры, охрана, его люди. Если «Курама» и попробует сунуться, они пожалеют.

В офисе «Спрута» было тихо, стеклянные стены отражали огни города, а гул кондиционеров создавал белый шум. Я привёл Юто в комнату отдыха на верхнем этаже, где обычно спали сотрудники, работавшие допоздна. Диван, старый, но чистый, стал временной кроватью. Волк принёс одеяло и подушку из кладовки, бросив их на диван без лишних слов. Юто осмотрел комнату, его глаза скользили по стеклянным стенам, как будто он искал выход.

— Это безопасно? — спросил он, его голос был едва слышен.

— Безопаснее, чем на улице, — сказал я, его тон был твёрдым. — Охрана внизу, камеры везде. Отдыхай, Юто. Завтра мы разберёмся, что дальше.

Юто кивнул, но его плечи остались напряжёнными. Он сел на диван, рюкзак всё ещё на коленях, как будто он был готов бежать в любой момент. Я хлопнул Волка по плечу, тот кивнул и вышел, оставив их одних.

— Я вернусь скоро, — сказал Кенджи. — Есть дело, которое не ждёт.

Юто посмотрел на него, его глаза были полны вопросов, но он только кивнул. Я вышел, чувствуя, как тяжесть дня давит на плечи. Юто был в безопасности, но его история — «Курама», лаборатория, яд в блюдах — требовала действий. Но сначала я должен был исправить то, что сломал. Наоми.

Седан Волка мчал меня к квартире Наоми в Синагава. Я смотрел в окно, мои мысли путались — Юто, «Курама», ссора с Наоми. Её слова — «ты гонишься за призраками» — резали, как нож, но теперь я знал, что Юто реален, и это меняло всё. Я должен был извиниться, вернуть её доверие, потому что без неё я не справится.

Наоми открыла дверь, её лицо было усталым, глаза покраснели, как будто она не спала. Она была в домашнем свитере, волосы собраны в небрежный пучок. Увидев меня, она замерла, её взгляд скользнул по моей рассечённой губе, синякам, повязке на руке.

— Кенджи, — сказала она, её голос был тихим, но в нём была тревога. — Что с тобой случилось?

Я шагнул внутрь, закрыв дверь. Квартира пахла её духами и свежесваренным кофе. Я остановился, чувствуя, как слова застревают в горле.

— Наоми, — начал я, его голос был хриплым, — я был идиотом. Ты хотела помочь, а я… я выгнал тебя. Прости. Я был не в себе, но теперь всё изменилось. Я нашёл Юто.

Наоми нахмурилась, её брови сдвинулись. Она скрестила руки, её взгляд стал мягче, но всё ещё насторожённым.

— Юто? — сказала она. — Кенджи, ты говоришь о том парне из больницы? Я думала… ты имеешь в виду, что нашёл себя, свой «Баланс». Ты правда думаешь, что он реален?

Я покачал головой, мои кулаки сжались. Я шагнул ближе, его глаза горели решимостью.

— Он реален, Наоми, — сказал я, его голос стал твёрже. — Я нашёл его сегодня, в старом районе. Он Юто Хаяси, но раньше был Кейта Мацуда. Он повар, беглец, и за ним охотится «Курама Фудс». Я спас его от бандита, привёз в офис. Он там, Наоми, и я могу познакомить тебя с ним. Прямо сейчас.

Наоми замерла, её глаза расширились, смесь шока и любопытства мелькнула в них. Она открыла рот, но слова не шли, её пальцы теребили рукав свитера.

— Ты серьёзно? — сказала она наконец, её голос дрожал. — Это не… не твоя одержимость? Он правда существует?

Я кивнул, мое лицо было серьёзным, но в нём была надежда.

— Он существует, — сказал я. — И он ключ к чему-то большему. Но мне нужна ты, Наоми. Я не справлюсь один.

Наоми посмотрела на меня, её взгляд смягчился, и она кивнула, её решимость вернулась, как будто кто-то зажёг свет.

— Хорошо, — сказала она, хватая пальто с вешалки. — Едем. Я хочу его увидеть.

— Прямой сейчас⁈

— А почем бы и нет?

Я кивнул, и мы вышли к седану Волка, который ждал у дома. Машина тронулась, унося их обратно к офису «Спрута», где Юто ждал, а тени «Курама» становились всё ближе.

* * *

Седан Волка мчался через ночной Токио. Наоми, на заднем сиденье, теребила рукав своего свитера, её лицо было смесью решимости и тревоги. Она молчала, но я чувствовал её нетерпение — её желание увидеть Юто, доказательство того, что он не плод моего одержимости. Офис «Спрута» был уже близко, его стеклянный шпиль торчал над горизонтом, как маяк.

Седан остановился у входа в небоскрёб, шины тихо шуршали по асфальту. Волк заглушил двигатель, его шрам на шее проступал в свете уличных фонарей. Он выглядел усталым, глаза полузакрыты, как будто ночь выжала из него последние силы. Я бросил на него взгляд, но ничего не сказал — Волк был надёжен, как сталь, и если он вёз нас, то всё под контролем. Наоми вышла первой, её пальто развевалось на ветру, и она посмотрела на меня, её глаза горели любопытством.

— Он там, да? — спросила она, её голос был твёрдым, но с ноткой сомнения. — Юто?

Я кивнул, стараясь скрыть собственное напряжение.

— На верхнем этаже, в комнате отдыха, — сказал я, открывая дверь. — Пойдём. Я познакомлю вас.

Мы вошли в вестибюль, где охранник за стойкой кивнул мне, не задавая вопросов. Лифт взлетел на верхний этаж, его стеклянные стены отражали огни города, и я чувствовал, как сердце стучит быстрее. Наоми стояла рядом, её дыхание было чуть учащённым, пальцы теребили ремешок сумки. Она хотела верить, но я видел в её глазах тень того же страха, что терзал его: а что, если Юто — мираж, как в больнице?

Двери лифта открылись, и мы шагнули в коридор, где свет был мягким, а гул кондиционеров создавал белый шум. Комната отдыха была в конце, за стеклянной перегородкой. Я ускорил шаг, Наоми следовала за ним, её каблуки цокали по мрамору. Я толкнул дверь, ожидая увидеть Юто на диване, с рюкзаком на коленях, с его насторожённым взглядом.

Но комната была пуста.

Диван был аккуратно застелен, одеяло сложено, подушка лежала ровно. Рюкзака не было. Юто не было.

Глава 13

Я замер, дыхание сбилось, как будто кто-то ударил меня в грудь. Наоми остановилась рядом, её глаза расширились, она обвела комнату взглядом, ища хоть какой-то след.

— Кенджи… — начала она, её голос был тихим, но в нём была тревога. — Где он?

Я не ответил, мои кулаки сжались, ногти впились в ладони. Я все понимал — как это выглядело со стороны, и готов был кричать от злости.

Я шагнул к дивану, как будто Юто мог материализоваться из воздуха, но там было пусто. Мысли закружились: Юто сбежал? Его забрали? Или он никогда не был здесь, и это снова моя проклятая голова играет с ним? Но нет — я помнил его голос, его историю, его страх. Юто был реален, и теперь он исчез. Снова.

Дверь за нами скрипнула, и Волк вошёл, его тяжёлые шаги эхом отдались в комнате. Он выглядел ещё более усталым, его глаза были мутными, как будто он задремал в машине. Кенджи повернулся к нему, его голос был резким, как удар.

— Волк, где он? — рявкнул я. — Я оставил Юто здесь, с тобой. Что случилось?

Волк моргнул, его шрам дёрнулся, как будто он только сейчас понял, что что-то не так. Он провёл рукой по шее, его взгляд метнулся к дивану, затем обратно к Кенджи.

— Он… исчез, — сказал Волк, его голос был хриплым, с ноткой вины. — Я был внизу, в вестибюле. Задремал на пару минут, думал, охрана следит. Когда вернулся, его уже не было. Камеры ничего не поймали, босс. Он как призрак.

Я почувствовал, как ярость и отчаяние сжимают горло. Он шагнул к Волку, его кулак дрогнул, но Наоми схватила его за руку, её пальцы были холодными.

— Кенджи, успокойся, — сказала она, её голос был твёрдым, но в нём была боль. — Кричать не поможет. Мы найдём его.

Я обернулся к ней, его глаза горели. Наоми смотрела на меня, её лицо было бледным, но решительным. Она всё ещё не была уверена, реален ли Юто, но видела, как это терзает меня, и это заставило её действовать.

— Ты говорил, он боится, — сказала она. — Может, он сбежал сам? Или… «Курама»?

Я покачал головой, мысли путались. Юто не доверял гостиницам, но согласился остаться в офисе. Он был напуган, но не настолько, чтобы бежать без слова. Или настолько? Я вспомнил его взгляд, его слова о «Курама», о том, как они везде. Если они нашли его здесь, в сердце «Спрута»… эта мысль была как нож.

— Мы проверим камеры, — сказал я, его голос был низким, но твёрдым. — Поговорим с охраной. Если он сбежал, мы найдём его. Если его забрали… — я замолчал, мой кулак сжался сильнее. — Они пожалеют.

Наоми кивнула, её рука всё ещё лежала на моем плече, тёплая, успокаивающая. Волк стоял, опустив голову, его усталость сменилась чувством вины. Комната отдыха молчала, стеклянные стены отражали их тени, как призраков, и я чувствовал, как ночь становится всё темнее. Юто исчез, снова, и это было хуже, чем нож в подворотне.

* * *

Офис «Спрута» был погружён в тишину, нарушаемую только гулом кондиционеров и далёким шумом ночного Токио за стеклянными стенами. Комната отдыха, где должен был находиться Юто, зияла пустотой: диван аккуратно застелен, одеяло сложено, рюкзака нет. Я стоял посреди комнаты, кровь стучала в висках, а боль в рёбрах и рассечённой губе казалась далёкой. Наоми, рядом, смотрела на пустой диван, её лицо побледнело, глаза горели смесью тревоги и нарастающей злости. Волк, прислонившийся к дверному косяку, выглядел виноватым, его шрам на шее проступал в тусклом свете, а усталые глаза избегали моего взгляда.

— Он был здесь, Наоми, — сказал Волк, поднимая взгляд. — Я видел его. Худой, длинные волосы, рюкзак. Босс привёз его, я сам притащил одеяло. Он не призрак. Но… — он замялся, потирая шею, — я задремал внизу. Минут на десять, не больше. Охрана ничего не видела, камеры пустые. Он как сквозь землю провалился.

Наоми повернулась к Волку.

— Куда же он тогда исчез? — сказала она. — Если он был здесь, если вы оба его видели, то где он? Его забрали? Он сбежал? Или что?

Я не ответил, мой взгляд скользил по комнате, ища хоть малейший след. Пустота дивана была как насмешка, но я отказывался верить, что Юто — галлюцинация. Я шагнул к окну, стеклянная стена отражала лицо — синяки, кровь, усталость. Наоми и Волк смотрели на меня, ожидая, но я чувствовал, как отчаяние сжимает горло. Я должен был найти Юто, доказать Наоми, доказать себе, что не сошёл с ума.

— Я проверю его комнату, — сказал я. — Может, он оставил что-то. Волк, проверь охрану ещё раз. Наоми, останься здесь.

Наоми нахмурилась, но кивнула, её руки всё ещё были скрещены. Волк вышел, его шаги эхом отдавались в коридоре. Я направился к кабинету рядом с комнатой отдыха, где мы устроили Юто. Дверь была приоткрыта, свет из коридора падал на пол, выхватывая очертания стола и стула. Я вошёл, глаза обшаривали пространство. Ничего — ни рюкзака, ни записки, ни следа. Я провёл рукой по столу, как будто мог нащупать присутствие Юто, но пальцы встретили только холодный металл.

Я остановился, мой взгляд упал на окно, ведущее на пожарную лестницу. Стекло было чуть приоткрыто, едва заметная щель пропускала холодный воздух. Я замер, мое сердце заколотилось. Юто боялся «Курама», боялся быть найденным, но он доверял мне… или нет? Вдруг он сбежал, как в больнице, решив, что офис — не убежище, а ловушка? Я вспомнил его слова о балансе, о том, как он хочет творить, но боится. И тогда меня осенило. Крыша. Юто всегда говорил о свободе, о воздухе, о местах, где можно дышать. Если он сбежал, то не вниз, а вверх.

— Крыша, — сказал я вслух. Я развернулся, выбежал из кабинета, чуть не столкнувшись с Наоми, которая всё ещё стояла в комнате отдыха.

— Что? — спросила она, её глаза расширились.

— Он на крыше, — сказал я, хватая её за руку. — Пойдём!

Наоми не успела возразить, я потащил её к лифту, мои пальцы дрожали, когда я нажимал кнопку верхнего этажа. Волк, услышав шум, выбежал из коридора, его тяжёлое дыхание догнало их.

— Босс, что? — спросил он, вбегая в лифт.

— Юто на крыше, — сказал я. — Окно в кабинете открыто. Он не сбежал вниз, он пошёл наверх.

Двери лифта открылись, холодный ветер ударил в лицо, принеся запах дождя и города. Лестница на крышу была в конце коридора, её металлические ступени блестели от мороси. Я рванулся вперёд, Наоми и Волк бежали следом, их шаги гремели, как барабаны. Дверь на крышу была приоткрыта, и я почувствовал, как надежда и страх сливаются в груди. Я толкнул дверь, и ночь раскрылась передо мной, полная огней и теней.

Холодный ветер ударил в лицо, принеся резкий запах дождя и асфальта. Ночь была густой, тяжёлой, будто хотела проглотить Токио целиком. Огни города мерцали внизу, но там, наверху, они казались лишь далёкими точками, едва пробивавшимися сквозь тени, стекавшие по бетону. Сердце колотилось. Но это не имело значения — ни боль, ни драка в подворотне, ни ссора с Наоми. Я видел только Юто, стоявшего на самом краю крыши, в шаге от пропасти. Его худощавая фигура качалась против ветра, длинные волосы, выбившиеся из хвоста, хлестали по лицу. Он балансировал на узком бортике, руки чуть разведены, как у канатоходца, смотревшего в бездну.

Я замер, дыхание перехватило, как крюк в горле. Но он стоял там, на грани, и одно неверное движение, один порыв ветра мог отправить его вниз, в пасть небоскрёбов.

Страх когтями впился в грудь, острый, как нож, смешиваясь с отчаянием, которого я не чувствовал со времён больницы, с того момента, как впервые увидел, как он резал фрукты с невозможной точностью. Я не мог его потерять, не тогда, не после того, как вытащил его из той подворотни, не после того, как его рассказ о «Курама Фудс» разорвал мой мир. Он был ключом — к чему, я не знал, но я не собирался дать ему упасть.

— Юто, — сказал я, голос был низким, но резал, как клинок, перекрывая вой ветра. Я шагнул вперёд, медленно, осторожно, будто подходил к раненому зверю. — Слезь оттуда. Прошу.

Он не обернулся, но плечи напряглись, пальцы дрогнули, удерживая хрупкое равновесие. Куртка трепетала на ветру, и я заметил, как он чуть качнулся, но выправился с той жуткой грацией, что помнил из больницы. Его голос, когда он заговорил, был тихим, надломленным, будто жизнь уже вытекла из него.

— Я устал, Кенджи, — произнёс он, не глядя на меня. — Устал бежать, прятаться, менять имена. «Курама» найдёт меня, рано или поздно. Я больше не хотел. Эта жизнь… не для меня.

Его слова ударили, как кулак, и внутри что-то сломалось — злость, страх, вина, всё сплелось в ком. Я подумал о его рассказе в идзакае, о настоящем имени, Кейта Мацуда, о парне из Осаки, что превращал простые продукты в шедевры, пока «Курама» не сделала его своим орудием. Он бегал годы, таская на себе вину за жизни, сломанные его блюдами, и теперь стоял здесь, готовый отпустить всё. Я не мог этого допустить. Но разум кричал: а если я опоздал? Если он прыгнет, пока я не дойду? Если я снова гнался за тенью, как сказала Наоми? Страх душил, но я загнал его внутрь, заставляя голос звучать твёрдо.

— Юто, послушай, — сказал я, выдавливая слова, горло сжималось. — Ты не один. Я здесь, «Спрут» здесь. Я не дам «Курама» тебя забрать. Ты говорил о балансе, помнишь? В больнице, сказал, что мир в диссонансе. Я помогу тебе найти этот баланс, Юто. Клянусь. Но ты должен был слезть. Дать мне шанс.

Он повернул голову, ровно настолько, чтобы наши глаза встретились, и я увидел — боль, глубокую, как рана, но и что-то ещё, искру, может, надежду, может, сомнение. Он качнулся, левая нога соскользнула на миллиметр, и моё сердце замерло. Я рванулся вперёд, готов броситься, но он выправился, руки раскинулись шире, как крылья, против ветра. Пульс бил в виски, кровь на губе текла, но я не двинулся. Пока.

— Баланс… — сказал он, и на губах мелькнула горькая, почти мёртвая улыбка. — Я искал его всю жизнь. В еде, в людях, в себе. Но каждый раз, когда я был близко, кто-то умирал. Или я бежал. Какой это баланс, Кенджи? Это хаос.

Его голос сломался, и я почувствовал, как он резал меня изнутри. Это было как смотреть в зеркало — на себя, когда Наоми назвала меня одержимым, когда я швырнул нож в стену, когда сомневался в своём рассудке. Но я не был им. Я не собирался сдаваться, и его не отпущу. Я сжал кулаки, ногти впились в ладони, кровь смешалась с потом, и шагнул ближе, игнорируя ветер, что толкал назад.

— Ты ошибался, — сказал я, голос стал громче, перекрывая бурю. — Баланс — не идеал, это борьба. Ты боролся всю жизнь, Юто. Сжёг их лабораторию, сбежал, выжил. Это и был баланс — вставать, когда всё против тебя. Я не дал бы тебя в обиду, слышишь? Мы нашли бы твой баланс вместе. Но ты должен был сделать шаг ко мне. Тогда.

Он смотрел, глаза блестели — слёзы или дождь, я не мог разобрать. Ветер выл, толкал его к краю, но он держался, тело было натянуто, как струна, каждый мускул работал, чтобы не упасть. Улыбка вернулась, шире, почти живая, будто мои слова пробили брешь в его броне. Надежда вспыхнула во мне, но она была хрупкой, как он на этом бортике. Я боялся, что он не поверит, что выберет пропасть.

— Баланс… — повторил он, мягче, будто пробовал слово на вкус. — Ты правда верил, что я мог его найти?

— Я знал, что ты мог, — сказал я, голос был как сталь, хоть сердце колотилось. — Не здесь, не так. Слезь, Юто. Дай мне помочь.

Он замер, взгляд скользнул вниз, в пропасть, где огни Токио манили, как ложное спасение. Его нога дрогнула, и я перестал дышать, тело напряглось, готовое рвануться. Но он не упал. Он повернулся, лицом ко мне, его черты были напряжены, глаза — полны сомнений, но в них горела искра. Он всё ещё балансировал, тело — идеальная линия против ветра, и я видел, как он раздумывал, выбирая между краем и шагом назад.

Дверь за мной хлопнула, Наоми и Волк выскочили на крышу, их шаги замерли, когда они увидели Юто. Наоми ахнула, её рука сжала мой локоть, Волк напрягся, готовый броситься. Я вскинул руку, останавливая их. Это был мой момент, мои слова, мой шанс вытащить Юто. Ветер выл, ночь сжималась вокруг нас, и Юто, на краю, держал баланс, будто сама жизнь зависела от этого.

* * *

Я стоял на крыше офиса «Спрута», ветер хлестал лицо, пропитанный дождём и запахом города. Ночь была как чернила, огни Токио внизу мерцали, но здесь, наверху, тени сгущались, будто хотели утянуть нас в пропасть. Мои рёбра ныли, кровь из рассечённой губы текла по подбородку, но я не чувствовал ничего, кроме Юто, балансировавшего на краю крыши. Его худощавая фигура качалась, длинные волосы трепетали, руки были разведены, как у канатоходца, а глаза, полные боли и усталости, смотрели куда-то в пустоту. Один шаг, один порыв ветра — и он исчезнет, уйдёт в бездну, которую я не мог допустить.

— Юто, — сказал я, голос резал, как нож, несмотря на страх, сжимавший горло. — Слезь. Ты нужен мне. Нужен «Спруту». Дай мне помочь.

Он повернулся, его взгляд встретился с моим, и я увидел в нём бурю — вину, тоску, но и искру, ту самую, что горела в больнице, когда он говорил о балансе. Его нога дрогнула, он качнулся, и моё сердце остановилось. Я рванулся вперёд, не думая, инстинкт опередил разум. Ветер выл, бетон под ногами был скользким, но я успел — схватил его за запястье, моё плечо взорвалось болью, но я держал, тянул назад. Юто ахнул, его тело обмякло, и он рухнул на меня, мы оба повалились на крышу, его рюкзак ударился о бетон с глухим стуком.

— Чёрт, Юто, — выдохнул я, лёжа на спине, его вес придавил меня, но я не отпускал. — Не смей так больше.

Он дышал тяжело, его лицо было бледным, глаза блестели, но он был здесь, живой. Он не сопротивлялся, только смотрел на меня, и в его взгляде мелькнула тень улыбки — слабой, но настоящей.

— Баланс… — прошептал он, голос дрожал. — Ты правда думаешь, что я могу его найти?

— Я не думаю, я знаю, — сказал я, голос был хриплым, но твёрдым. — Но не на этом чёртовом краю. Мы сделаем это вместе.

Наоми и Волк подбежали, их шаги гремели по крыше. Наоми упала на колени рядом, её руки дрожали, глаза были полны слёз и облегчения.

— Кенджи, ты… он… — начала она, но замолчала, глядя на Юто. — Ты в порядке?

Юто кивнул, медленно садясь, его пальцы всё ещё сжимали мой рукав, как будто он боялся, что я исчезну. Волк стоял над нами, его шрам на шее проступал в свете луны, глаза сузились, но он молчал, только кивнул мне, как бы говоря: «Хорошо сработано, босс».

Я поднялся, помогая Юто встать. Его рюкзак валялся у бортика, и я заметил, как он бросил на него взгляд, полный тоски, но уже без той пустоты, что была раньше. Ветер затих, ночь стала тише, будто город выдохнул вместе с нами. Я чувствовал, как адреналин отступает, оставляя усталость, но и облегчение — Юто был здесь, и я не дал ему упасть.

— Пойдём вниз, — сказал я, мой голос был мягче. — Здесь холодно, а нам нужно поговорить. О «Курама», о твоём балансе, обо всём.

Юто кивнул, его улыбка стала чуть шире, но в ней всё ещё была тень сомнения. Наоми взяла его под руку, её взгляд был тёплым, но насторожённым, как будто она только теперь поверила, что он реален. Волк подобрал рюкзак, и мы двинулись к двери, шаги эхом отдавались в тишине.

Но когда мы дошли до лестницы, я остановился. Что-то кольнуло в груди — не боль, не страх, а предчувствие. Я обернулся, глядя на крышу, на край, где только что стоял Юто. Вдалеке, за линией небоскрёбов, мелькнул свет — фары, слишком быстрые, слишком целенаправленные. Мой желудок сжался. «Курама Фудс» не отступала, и тот бандит с рисунком пса, которого я вырубил, мог уже доложить своему боссу. Я вспомнил слова Юто о том, что они везде, и понял, что эта ночь ещё не закончилась.

— Кенджи? — позвала Наоми, её голос был тревожным. — Что не так?

Я покачал головой, заставляя себя улыбнуться, но мои глаза всё ещё искали тени за горизонтом.

— Ничего, — сказал я, но голос был напряжённым. — Просто… держитесь ближе.

Мы спустились в офис, но я чувствовал, как ночь сгущается за спиной. Юто был со мной, его баланс стал моим долгом, но где-то там, в темноте, Такео Кобаяси и его пёс уже шли по нашему следу. И в этот момент, стоя между светом офиса и мраком города, я понял, что баланс, о котором говорил Юто, был не только его битвой, но и моей. А внизу, в тенях, звонил телефон, и голос на другом конце шептал о новом плане, который изменит всё.

Глава 14

Прошло пять дней с той ночи на крыше, и Токио, казалось, затаил дыхание. Я стоял в кухне «Жемчужины», переодетый в белую поварскую куртку, рукава которой были чуть длинноваты, а ткань пахла крахмалом. Рёбра всё ещё ныли от драки в подворотне, но боль стала тупой, как старый синяк. Юто был рядом, его худощавые пальцы двигались с хирургической точностью, нарезая имбирь тонкими, почти прозрачными ломтиками. Его длинные волосы были собраны в аккуратный хвост, глаза, всё ещё тёмные от усталости, теперь горели тихой решимостью. Назначение его шеф-поваром «Жемчужины» было моим решением — рискованным, но необходимым. Юто нужен был не только мне, но и «Спруту», чтобы доказать, что его баланс реален, что он может творить, не разрушая. И, чёрт возьми, он доказал.

И я не прогадал.

Новое меню Юто взорвало Токио. Его блюда — простые, но гениальные сочетания, вроде мисо с трюфельным маслом или сябу-сябу с юдзу и лавандой — заполнили зал до отказа. Критики писали оды, клиенты бронировали столики на месяц вперед, а «Жемчужина» сияла, как никогда. Но я не мог расслабиться. «Курама Фудс» всё ещё была где-то там, и тот бандит с рисунком пса, которого я вырубил, наверняка доложил своему боссу. Я вызвал Волка в свой кабинет утром и отдал приказ: охрана на кухне круглосуточно, Юто — под личным присмотром. Волк, как всегда, кивнул, его шрам на шее дёрнулся, и через час два его человека, бывшие якудза с каменными лицами, стояли у входа в кухню, а третий, молчаливый парень по кличке Тень, следовал за Юто, как тень за светом.

Теперь я был здесь, на кухне, не как босс, а как повар, чтобы понять Юто. Я хотел разгадать его секрет, тот самый баланс, о котором он говорил. Его блюда были магией, и я, повторяя каждый его шаг, всё равно не мог добиться того же вкуса. Это сводило с ума. Кухня гудела: повара суетились у плит, ножи стучали по доскам, шипело масло, пахло соевым соусом и свежим базиликом. Юто работал у центрального стола, готовя свой фирменный рамен, который клиенты называли «поэмой в миске». Я стоял рядом, копируя его движения, как ученик, но внутри боролся с чувством, что гоняюсь за призраком.

— Кенджи, — сказал Юто, не отрываясь от нарезки лука-порея, его голос был спокойным, но с лёгкой насмешкой. — Ты слишком сильно давишь на нож. Расслабь руку. Это не бой, это танец.

— Юто, серьёзно, — сказал я, голос сорвался от досады. — Какое, к чёрту, значение имело, как давить на нож? Сильно, слабо — лук всё равно резался. Это что, теперь поэзию читать каждому овощу?

Юто поднял взгляд, его глаза — тёмные, с лёгкой искрой веселья — встретились с моими. Он отложил нож, вытер руки о полотенце и повернулся ко мне, как учитель, готовый втолковать урок упрямому ученику.

— Кенджи, — начал он, голос был спокойным, но твёрдым, как будто он объяснял ребёнку, почему дважды два — четыре. — Давление на нож — это не просто физика. Это связь. Лезвие, твоя рука, ингредиент — они говорят друг с другом. Если ты давишь слишком сильно, ты ломаешь структуру, выдавливаешь сок, убиваешь вкус. Слишком слабо — и срез рваный, неряшливый. Ты не просто резал, ты создавал.

Я хмыкнул, скрестив руки. Его слова звучали как дзенская чушь, но что-то в его тоне заставило меня слушать.

— Связь? — повторил я, приподняв бровь. — Юто, это лук, а не человек. Он не обиделся, если я надавил посильнее.

Он улыбнулся, но не насмешливо, а так, будто знал секрет, который я ещё не постиг. Он взял новый стебель лука-порея, положил его на доску и провёл ножом — раз, два, три — и ломтики упали, идеальные, как будто вырезанные лазером.

— Посмотри, — сказал он, показывая на свои куски. — Видел? Они были гладкими, сок не тёк, структура цела. Это потому, что я не боролся с луком. Я вёл его, как партнёра в танце. А теперь твои.

Я посмотрел на свою доску — мои ломтики были неровными, некоторые раздавлены, сок пачкал доску. Я почувствовал себя идиотом, но не сдавался.

— И что, мне теперь медитировать над каждым стеблем? — проворчал я. — У меня ресторан, Юто, не храм.

Он покачал головой, его улыбка стала шире, но в ней не было осуждения, только терпение.

— Не медитировать, — сказал он. — Чувствовать. Лук — это не просто еда. Он рос под дождём, впитывал солнце, боролся с ветром. У него был характер. Если ты давил, как на врага, ты уничтожал его суть. А суть — это вкус, это баланс. Ты же хотел баланс, да?

Я поморщился, его слова били в точку, напоминая о той ночи на крыше, когда он говорил о балансе, стоя на краю. Я кивнул, но всё ещё не был убеждён.

— Ладно, допустим, — сказал я. — Как мне «чувствовать» этот чёртов лук? Я не ты, у меня не было твоего… дара.

Юто взял мой нож, положил его мне в руку и мягко скорректировал хватку, его пальцы были прохладными, но уверенными.

— Не сжимай так, будто хотел задушить, — сказал он. — Держи легко, как перо. Теперь вдохни. Почувствуй вес ножа, текстуру лука под пальцами. Он был живым, Кенджи. Слушай его.

Я закатил глаза, но сделал, как он сказал. Вдохнул, ощутил запах лука, масла, кухни. Пробовал резать, стараясь не давить, а вести лезвие. Ломтик вышел лучше, но всё равно не таким, как у него. Я бросил взгляд на Юто, ожидая подвоха, но он кивнул, как будто я сделал шаг вперёд.

— Уже ближе, — сказал он. — Но ты всё ещё думал о результате, а не о процессе. Баланс — в моменте, в движении. Когда резал, не думал о миске рамена. Думай о луке, о ноже, о себе. Тогда вкус пришёл сам.

Я откинулся назад, вытер пот со лба и покачал головой, не то в раздражении, не то в восхищении.

— Ты был невыносим, знаешь? — сказал я, но в голосе не было злости. — Лук с характером, танец с ножом… Ты точно был поваром, а не философом?

Юто рассмеялся, тихо, но искренне, и этот звук был как глоток воды в пустыне.

— Может, и то, и другое, — ответил он, возвращаясь к своему имбирю. — Попробуй ещё раз, Кенджи. И не дави. Лук тебе не враг.

Я взял нож, посмотрел на лук, и на секунду показалось, что я понял, о чём он. Но только на секунду. Я резал, стараясь «слушать», но всё равно знал, что мой рамен никогда не был бы таким, как его. И, чёрт возьми, это почему-то заставило меня улыбнуться.

Я бросил взгляд на Юто. Он добавил лук в бульон, пар поднялся, и кухня наполнилась ароматом, от которого у меня потекли слюни, несмотря на все годы в ресторанном бизнесе.

— Как ты это делаешь? — спросил я, не выдержав. — Я повторяю всё в точности. Тот же бульон, те же специи, тот же огонь. Но твой рамен… он другой. Будто живой.

Юто улыбнулся, его глаза мельком встретились с моими, и в них была тень той грусти, что я видел на крыше, но теперь она была мягче, приглушённой.

— Это не про технику, Кенджи, — сказал он, помешивая бульон деревянной ложкой. — Техника — это просто инструмент. Баланс… он в тебе. Ты должен чувствовать ингредиенты, их историю, их настроение. Лук, который ты резал, чуть горчит. Надо добавить каплю мёда, чтобы его успокоить.

Я уставился на него, пытаясь понять. Мёд? Я бы никогда не подумал. Я взял ложку, попробовал его бульон — он был глубоким, тёплым, с идеальной гармонией, как будто каждая нота была на своём месте. Мой, стоявший рядом, был хорош, но… плоский, как будто ему не хватало души. Я покачал головой, чувствуя, как раздражение смешивается с восхищением.

— Ты говоришь загадками, — сказал я, бросая лапшу в свой котёл. — Я все равно не могу «чувствовать» лук.

Он рассмеялся, тихо, но искренне, и этот звук был как глоток воздуха после долгого погружения. Он отложил ложку, повернулся ко мне, его руки были испачканы мукой, но он выглядел живым, впервые с той ночи.

— Ты уже чувствуешь, Кенджи, — сказал он. — Иначе бы не спас меня. Баланс — это не только еда. Это ты, я, «Спрут». Ты дал мне шанс, и я пытаюсь найти его здесь, на этой кухне. Дай себе время.

Я молчал, переваривая его слова. Он вернулся к работе, добавляя в бульон каплю мёда, и я заметил, как его охранник, стоявший у стены, чуть кивнул, как будто одобрял. Два других стража у входа проверяли каждого, кто входил, их глаза скользили по поварам, как сканеры. Я чувствовал их присутствие, как тяжёлый груз, напоминание о «Курама». Но Юто, казалось, не замечал — он был в своём мире, где лук говорил с ним, а бульон пел.

Я попробовал ещё раз, добавив мёд в свой рамен, но вкус всё равно был не тот. Я смотрел на Юто, на его руки, на его сосредоточенное лицо, и понимал, что его секрет не в рецепте, не в технике, а в чём-то большем — в его сердце, в его боли, в его борьбе. Он был балансом, живым, дышащим, и я, повторяя его движения, всё равно оставался лишь тенью.

Кухня затихла, повара разошлись, готовя зал к вечернему наплыву. Юто закончил свой рамен, поставил миску передо мной, его улыбка была тёплой, но с намёком на вызов.

— Попробуй, — сказал он. — И скажи, что чувствуешь.

Я взял ложку, вдохнул аромат, и в этот момент понял, что Юто не просто шеф-повар.

— Бесподобно! — только и смог вымолвить я.

* * *

Я сидел с Наоми в небольшом кабинете на втором этаже «Жемчужины», подальше от гула кухни и зала, где официанты всё ещё убирали после очередного аншлагового вечера. Сквозь стеклянную стену пробивались огни Токио, отражаясь в её глазах, которые были усталыми, но живыми, как всегда после успешной ночи. На столе стояла бутылка саке, два стакана, но мы едва к ним притронулись — слишком много мыслей кружилось в голове. Поварская куртка висела на спинке стула, всё ещё пахнущая маслом и имбирём от сегодняшней готовки с Юто. Я чувствовал себя выжатым, но не из-за работы, а из-за того, что снова пытался повторить его магию и снова провалился.

Наоми откинулась на стуле, её пальцы теребили рукав свитера, а улыбка была мягкой, но с лёгкой насмешкой, как будто она знала, о чём я думаю.

— Ты выглядишь так, будто опять пытался поймать ветер, Кенджи, — сказала она, приподняв бровь. — Что на этот раз? Лук не захотел с тобой танцевать?

Я хмыкнул, потирая шею, где напряжение всё ещё сковывало мышцы. Её подкол был точным, как всегда, но я не мог не улыбнуться.

— Не лук, — ответил я, голос был хриплым от долгого дня. — Юто. Я весь вечер резал лотос рядом с ним, повторял каждый его жест, каждую щепотку соли, каждый поворот ложки. И всё равно мой рамен — просто суп, а его… чёрт, Наоми, это как поэзия. Я хочу научиться хоть капле того, что он умеет, но пока это как гоняться за тенью.

Наоми наклонилась вперёд, её глаза сузились, но не от раздражения, а от любопытства. Она всегда умела слушать, даже когда я сам не до конца понимал, что говорю.

— Ты правда думаешь, что дело в технике? — спросила она. — Я видела, как ты готовишь, Кенджи. Ты не новичок. Может, это не про нож или лотос, а про что-то ещё?

Я вздохнул, глядя в окно, где неоновые вывески Токио мигали, как далёкие звёзды. Она была права, конечно. Юто говорил то же самое — про намерение, про связь, про баланс. Но для меня это всё ещё звучало как загадка, которую я не мог разгадать. Я вспомнил его тэмпуру сегодня, как гости из Киото замолкли, пробуя её, как их лица смягчились, будто они нашли что-то потерянное. Моя тэмпура была хорошей, но не трогала так. И это сводило с ума.

— Он делает что-то, чего я не понимаю, — сказал я, постукивая пальцами по столу. — Не просто готовит. Он… вкладывает себя в еду. Его боль, его историю, его поиск этого чёртова баланса. Я пытаюсь, Наоми, правда. Но мои руки — это просто руки, а его — как будто продолжение его души. Если бы я мог научиться хоть крупице этого, я бы стал не просто бизнесменом, а кем-то большим.

Наоми кивнула, её улыбка стала серьёзнее, но в ней была теплота. Она взяла стакан с саке, покрутила его в руках, но не отпила.

— Ты уже больше, чем бизнесмен, Кенджи, — сказала она тихо. — Ты спас Юто, дал ему шанс, вернул его к жизни. Может, тебе не нужно быть им. Может, твоя сила в том, чтобы видеть его дар и давать ему место, где он может сиять?

Её слова задели, но я покачал головой, чувствуя, как идея, зревшая весь вечер, вырывается наружу.

— Это не всё, — сказал я, голос стал твёрже, глаза загорелись. — Представь, Наоми, если мы сможем передать его умения другим. Не мне, я, может, и не способен. Но если мы обучим хотя бы трёх поваров — трёх, которые поймут, как он чувствует ингредиенты, как он находит баланс, — «Спруту» не будет равных. Мы не просто будем лучшим рестораном Токио. Мы изменим правила игры. Каждый зал, каждый филиал станет местом, где люди будут чувствовать то, что чувствовали сегодня гости из Киото. Это будет революция.

Наоми прищурилась, её губы дрогнули в улыбке, но теперь в ней была искра азарта, как будто моя идея зажгла что-то в ней.

— Революция, говоришь? — сказала она, отставляя стакан. — Это амбициозно, даже для тебя. Но как ты собираешься обучить поваров тому, чего сам не понимаешь? Юто не просто повар, Кенджи. Он… он как художник, который не объясняет, как рисует.

Я откинулся на стуле, чувствуя, как усталость отступает под напором этой мысли. Она была права — Юто был загадкой, но я видел, как он работает с другими поварами, как терпеливо поправляет их движения, как говорит о «характере» овощей. Он мог учить, если дать ему время и доверие.

— Мы дадим ему команду, — сказал я, голос стал увереннее. — Выберем лучших, самых открытых. Пусть он учит их не просто резать или мешать, а чувствовать. Я видел, как он сегодня говорил с молодым поваром, Хиро, про редьку. Тот смотрел на него, как на бога. Если Юто сможет передать им хотя бы половину своего подхода, мы создадим что-то, чего нет ни у кого. «Жемчужина» — только начало.

Наоми молчала, глядя на меня, её глаза блестели, как будто она видела будущее, которое я рисовал. Потом она рассмеялась, тихо, но искренне, и подняла стакан с саке.

— Ты невыносим, Кенджи Мураками, — сказала она, чокаясь со мной. — Но если кто и может это провернуть, то это ты. За баланс, что ли?

Я ухмыльнулся, поднимая свой стакан.

— За баланс, — сказал я, и мы выпили, чувствуя, что эта ночь была не просто концом дня, а началом чего-то большего. Где-то внизу Юто, наверное, всё ещё возился на кухне, нарезая лотос или пробуя новый соус, и я знал, что его дар — это не только его, но и наш шанс переписать правила.

* * *

Ночь в Токио была холодной, и переулок за старым складом в районе Сибаура пах сыростью и ржавчиной. Такео Кобаяси стоял под тусклым фонарём, его чёрное пальто сливалось с тенями, а глаза, острые, как лезвие, следили за фигурой, приближавшейся через морось. Акира, молодой повар, которого он выбрал для своей игры, шёл быстро, оглядываясь, его кроссовки шлёпали по лужам. Кобаяси заметил, как пальцы Акиры нервно теребили край куртки — признак жадности, слабости, которую он искал. Мужчина улыбнулся уголком рта, зная, что эта встреча станет первым шагом к разрушению Юто и «Жемчужины».

Акира остановился в паре метров, его дыхание вырывалось облачками пара. Он был худощавым, с короткими волосами и взглядом, в котором смешивались амбиции и тревога. Кобаяси молчал, давая ему почувствовать вес момента, затем медленно вытащил из внутреннего кармана пальто толстый конверт, набитый йенами. Он слегка покачал его в руке, и шуршание купюр разрезало тишину.

— Акира-кун, — сказал Кобаяси, его голос был гладким, как шёлк, но с холодной сталью под ним. — Ты хорошо устроился в «Жемчужине». Отлично справляешься.

— Я стараюсь, — пожал растеряно тот плечами, не зная что сказать еще. — Вы даете мне деньги… Зачем? Я не совсем…

— С тобой работает один парень. Новенький. Юто Хаяси, говорят, гений. Но я вижу в тебе потенциал, которого он не замечает. Я хочу с тобой поработать. Это… — он протянул конверт, — первый шаг.

Глаза Акиры расширились, его взгляд прилип к конверту, как муха к мёду. Он сглотнул, его пальцы дрогнули, будто уже ощущали вес денег. Кобаяси заметил это и подавил желание усмехнуться — жадность была такой предсказуемой.

— Что… что я должен делать? — спросил Акира, его голос был тихим, но в нём звучала алчность, прорывавшаяся сквозь осторожность. Он шагнул ближе, не отрывая глаз от конверта. — но учтите, ничего противозаконного…

— Не бойся.

Кобаяси улыбнулся шире, его зубы блеснули в свете фонаря. Он наклонился чуть ближе, голос стал ниже, почти заговорщический.

— Ничего сложного, — сказал он. — Ты уже в кухне, рядом с Юто. Наблюдай за ним. Учись. А потом… делай так, чтобы его блюда были чуть менее совершенными. Пересоленный соус, подгоревшая рыба, неправильно нарезанный имбирь. Мелкие ошибки, которые никто не свяжет с тобой. И, может, шепни поварам, что Юто слишком давит, теряет связь с реальностью. Я хочу, чтобы «Жемчужина» пошатнулась, Акира. А ты будешь вознаграждён. — Он помахал конвертом. — Это только начало.

Акира смотрел на деньги, его глаза горели, как у человека, увидевшего выход из долгов или шанс на новую жизнь. Он протянул руку, но замер, бросив взгляд на Кобаяси, как будто искал подвох. Но жадность победила. Он кивнул, быстро, почти рывком.

— Я согласен, — сказал он, голос дрожал от нетерпения. — Всё, что вы хотите. Я сделаю. Юто… он не так уж и велик, как все думают. Я справлюсь.

Кобаяси протянул конверт, позволяя Акире выхватить его. Повар сжал его в руках, его пальцы впились в бумагу, как будто боялись, что деньги исчезнут. Кобаяси наблюдал за ним, его улыбка стала шире, почти хищной, но глаза остались холодными, как лёд. Он знал, что Акира — идеальный инструмент: амбициозный, но слабый, готовый предать за пачку йен.

— Хорошо, — сказал Кобаяси, отступая в тень. — Я свяжусь с тобой скоро. Не разочаруй меня, Акира-кун. И помни: Юто — не твоя цель. Его баланс — вот что мы сломаем.

Глава 15

Прошёл месяц с тех пор, как Юто стал шеф-поваром «Жемчужины», и ресторан превратился в легенду Токио. Его блюда — рамен с трюфельным мисо, тэмпура из корня лотоса с юдзу и мятой, сашими с соусом из ферментированного шисо — заставляли гостей затаивать дыхание, а зал был забит каждый вечер. Я видел, как Юто оживал: его глаза, всё ещё хранившие тень прошлого, теперь горели, когда он нарезал имбирь или пробовал новый соус.

Утро началось с новости, которая взбудоражила весь «Спрут». Наоми ворвалась в мой кабинет, её планшет чуть не выпал из рук, а голос дрожал от возбуждения.

— Кенджи, ты не поверишь, — сказала она, ткнув экран мне под нос. — «Золотая Вилка» едет в Токио. Они хотят посетить «Спрут». Это огромно!

«Золотая Вилка» — международная ассоциация ресторанных критиков, чей гид, публикуемый раз в два года, был библией гастрономического мира. Их оценки могли вознести ресторан до небес или стереть его с карты. Один их визит стоил больше, чем все отзывы местных критиков вместе взятые. Я почувствовал, как пульс ускорился, но внешне остался спокойным, откинувшись на стуле.

— Когда они приезжают? — спросил я, скользя взглядом по письму на экране. Оно было официальным, с логотипом «Золотой Вилки» — стилизованной вилкой на фоне солнца.

— Через неделю, — ответила Наоми, её глаза сияли. — Они упомянули «Жемчужину» конкретно. Пишут, что слышали о «новом шеф-поваре, который переписывает правила японской кухни». Это про Юто, Кенджи!

Я кивнул, чувствуя смесь гордости и давления. Юто был моим козырем, но «Золотая Вилка» не прощала ошибок. Их критики, люди вроде Мишель Дюпон или Хироси Танака, могли разобрать блюдо на молекулы, замечая малейший дисбаланс. Это был наш шанс закрепить «Жемчужину» как мировую звезду, но и риск, если что-то пойдёт не так. Я решил сразу: критики пойдут в «Жемчужину», и всё должно быть идеально.

Я нашёл Юто на кухне, где он тестировал новый рецепт — унаги с соусом из чёрного чеснока и кинзы. Кухня пахла дымом и специями, повара вокруг работали как часы, а Тень, охранник Юто, стоял у стены, его глаза следили за каждым движением. Юто выглядел сосредоточенным, но спокойным, его нож мелькал над доской, нарезая зелень с той же грацией, что я пытался повторить и не мог.

— Юто, — сказал я, подходя ближе и отводя его к углу, где было тише. — Есть новости. «Золотая Вилка» едет в Токио. Это ресторанные критики, их гид — как Оскар для нас. Они хотят в «Спрут», и я решил, что мы примем их в «Жемчужине». Через неделю.

Юто замер, его нож остановился над пучком кинзы. Он посмотрел на меня, и я увидел в его глазах вспышку тревоги, быстро сменившуюся решимостью.

— «Золотая Вилка»? — переспросил он, голос был ровным, но я знал, что он взвешивает каждое слово. — Ты шутишь⁈ Я слышал о них. Они… легенда!

— Верно, — сказал я, скрестив руки. — Твои блюда — это то, почему они едут. Мы покажем им баланс, о котором ты всегда говоришь. Я хочу, чтобы ты составил меню для них. Самое лучшее. Каждое блюдо должно быть идеальным, как твоя тэмпура для тех ребят из Киото. Никаких компромиссов.

Юто кивнул, его пальцы машинально теребили рукоять ножа. Я видел, как его разум уже заработал, прокручивая рецепты, ингредиенты, сочетания. Но в его взгляде мелькнула тень сомнения — не в себе, а в том, сможет ли он выдержать давление. Я положил руку ему на плечо, сжав чуть сильнее, чем нужно.

— Ты справишься, — сказал я, голос был твёрдым, но тёплым. — Ты не просто повар, Юто. Ты — сердце «Жемчужины». Мы сделаем так, что эти критики уедут с историей, которую будут рассказывать годы.

Он улыбнулся, слабо, но искренне, и я почувствовал, как напряжение в нём ослабло. Он вернулся к своей доске, но теперь его движения были чуть быстрее, как будто вызов зажёг в нём искру.

— Хорошо, — сказал он, нарезая кинзу. — Меню будет готово завтра. Я хочу попробовать кое-что новое — суши с ферментированным манго и васаби, а на горячее… может, утку с соусом из сакуры. Но надо проверить баланс. Нужны свежие ингредиенты, Кенджи. Самые лучшие.

— Будут, — пообещал я, уже мысленно составляя список поставщиков, которых проверю лично. — Я позабочусь об этом. Ты сосредоточься на блюдах. И, Юто… никаких сомнений. Ты — лучший.

Он кивнул, его глаза снова были прикованы к работе, но я видел, как его плечи расправились. Я вышел из кухни, чувствуя, как адреналин пульсирует в венах. «Золотая Вилка» была шансом, которого мы ждали, но и испытанием. Я знал, что Юто готов, но где-то в глубине души ворочалось предчувствие, что эта неделя будет не только про еду. Я отогнал эту мысль, вызывая Волка, чтобы усилить проверку поставок. «Жемчужина» должна сиять, и я не позволю ничему — никому — это изменить.

* * *

На следующий день после новости о визите «Золотой Вилки» я вошёл в кухню «Жемчужины», где уже витали ароматы, от которых кружило голову. Юто стоял у центрального стола, его длинные волосы были собраны в тугой хвост, а глаза горели той сосредоточенной страстью, которую я видел, когда он говорил о балансе. Кухня была пустой — он попросил всех выйти, чтобы сосредоточиться, и даже Тень, его охранник, стоял у двери, как молчаливая статуя.

На столе перед Юто выстроились три блюда, каждое — как произведение искусства, сложное, многослойное, созданное для того, чтобы поразить критиков. Он кивнул мне, его лицо было серьёзным, но в уголках губ пряталась лёгкая улыбка.

— Я готов, Кенджи, — сказал он, голос был спокойным, но в нём чувствовалась уверенность. — Это моё предложение для «Золотой Вилки». Три блюда: закуска, основное и десерт. Попробуй. Скажи, что чувствуешь.

Я подошёл ближе, чувствуя, как сердце бьётся чуть быстрее. Юто не просто готовил — он бросал вызов, и я знал, что эти блюда станут либо триумфом, либо риском. Я взял ложку, вилку и приготовился, понимая, что сейчас увижу его баланс во всей красе.

Первое блюдо, закуска «Эхо моря», выглядело как миниатюрный подводный сад. На чёрной керамической тарелке лежал кусочек морского ежа, укрытый тончайшей вуалью из желе из водорослей, переливавшегося зелёными искрами. Рядом — крошечные сферы из икры форели, каждая лопалась при нажатии, а сверху — пена из копчёного мисо, лёгкая, как облако. Юто украсил композицию микрозеленью шисо и хрустящими чипсами из сушёной креветки, добавлявшими текстуру.

Замысловато, ничего не скажешь. Я даже засомневался — не слишком ли мудренно? Но сначал решил попробовать, прежде чем выносить вердикт.

Я подцепил ложкой немного всего, стараясь захватить каждый элемент. Первый вкус был солоноватым, как морская волна, от ежа и икры, но тут же смягчился сладковатой глубиной мисо, которая обволакивала язык. Желе из водорослей добавило травянистую свежесть, а чипсы креветки хрустели, внося дымную ноту, словно от далёкого костра. Послевкусие было долгим, сложным — сначала яркая кислота шисо, потом тёплая умами, которая оставалась, как воспоминание о море. Я закрыл глаза, чувствуя, как вкусы переплетаются, будто мелодия, где ни одна нота не заглушает другую.

— Чёрт, Юто, — выдохнул я, открывая глаза. — Это… как будто я нырнул в океан, но остался сухим. Как ты это сделал?

Он улыбнулся, но не ответил, только кивнул на следующее блюдо.

Основное блюдо под названием «Танец сакуры» было как картина весны. На белой фарфоровой тарелке лежал тонко нарезанный кусок утки, приготовленный су-вид, с хрустящей кожей, покрытой глазурью из сакуры и чёрного перца. Под уткой — пюре из корня таро, смешанное с ферментированным чесноком, гладкое, как шёлк. Рядом — карамелизированные грибы шиитаке, пропитанные соусом из сливового вина, и спирали маринованного дайкона, добавлявшие яркость. Всё это было украшено пудрой из сушёных лепестков сакуры, которая осыпалась, как розовый снег.

Бог мой, это просто… слов нет!

Я отрезал кусочек утки, захватив пюре и грибы. Первый вкус был сладко-пряным от глазури, с лёгкой цветочной нотой сакуры, которая тут же уступила место глубокому, землистому аромату шиитаке. Пюре из таро смягчало всё кремовой текстурой, а чеснок добавлял тёплую, почти ореховую глубину. Дайкон внёс хрустящую кислинку, очищая вкус, а пудра сакуры оставляла тонкое, едва уловимое послевкусие, как запах весеннего ветра. Каждый элемент танцевал на языке, переходя от сладости к умами, от мягкости к хрусту, создавая гармонию, которая казалась невозможной.

Я посмотрел на Юто, потрясённый.

— Это не еда, — сказал я, качая головой. — Это… история. Весна в тарелке. Я чувствую, будто гуляю под сакурой, но ем утку. Как, Юто?

Он пожал плечами, но его глаза блестели от удовольствия.

— Последнее, — сказал он, указывая на десерт.

Десерт «Сон под звёздами» был как космос на тарелке. На тёмно-синей керамике лежала сфера из белого шоколада, покрытая золотой пылью, внутри которой скрывался мусс из юдзу и базилика. Рядом — гель из чёрного кунжута, густой и блестящий, и хрустящие меренги с ароматом звёздного аниса. Всё это было усыпано крошкой из карамелизированного мёда и фиолетовыми лепестками сушёной лаванды.

Я разбил сферу ложкой, и мусс вытек, как жидкое золото, смешиваясь с гелем. Даже представить сложно что это будет!

Первый вкус был ярким, цитрусовым от юдзу, с травяной свежестью базилика, которая тут же сменилась глубоким, почти смолистым ароматом кунжута. Меренги хрустели, внося пряную сладость аниса, а карамельная крошка добавляла тёплую, медовую ноту. Лаванда оставляла лёгкое, цветочное послевкусие, как будто я лежал под ночным небом, вдыхая прохладный воздух. Вкусы были смелыми, но сбалансированными, каждый слой открывался постепенно, как звёзды, появляющиеся на закате.

Я отложил ложку, чувствуя, как горло сжимается от эмоций. Эти блюда не просто впечатляли — они трогали, рассказывали истории, которые я не мог объяснить словами.

— Юто, — сказал я, глядя на него. — Это… я не знаю, как сказать. Каждое блюдо — как путешествие. Море, весна, звёзды. Если ты подашь это «Золотой Вилке», они не просто напишут о нас. Они будут петь.

Юто улыбнулся, на этот раз широко, его лицо озарилось гордостью, но и лёгкой уязвимостью.

— Я старался, Кенджи, — сказал он тихо. — Это мой баланс. Но я волнуюсь. Что, если они не почувствуют того же?

Я встал, подошёл к нему и хлопнул по плечу.

— Они почувствуют, — сказал я твёрдо. — Потому что ты вложил в это всё. Теперь давай доработаем детали. Ингредиенты, подача, всё должно быть идеально. Мы покажем им, что «Жемчужина» — это не просто ресторан. Это твой мир.

Юто кивнул, его рука снова потянулась к ножу, как будто он уже видел следующую задачу. Я смотрел на него, чувствуя, что эти блюда — не просто еда, а его душа, и знал, что «Золотая Вилка» никогда не забудет эту ночь.

* * *

Такео Кобаяси сидел в своём ангаре на окраине Токио, в помещении, где пахло ржавчиной, маслом и деньгами. Стены из гофрированного металла гудели от далёкого шума порта, а тусклый свет лампы освещал деревянный стол, заваленный пачками йен. Перед ним стоял бандит с татуировкой пса на шее, его кожаная куртка блестела от мороси, а лицо было каменным, несмотря на свежий синяк под глазом. Он только что принёс выручку от очередной сделки «Курама Фудс». Кобаяси пересчитывал купюры, его длинные пальцы двигались с механической точностью, а глаза, холодные, как сталь, не отрывались от пачек. Деньги были его языком, его оружием, и сегодня они пели о контроле.

Фоном гудел старый телевизор, стоявший на ящике в углу. Диктор тараторил о новостях Токио — очередной фестиваль, пробки в Синдзюку, — и Кобаяси почти не слушал, пока голос не сменил тон, становясь торжественным. Он поднял взгляд, когда на экране появился логотип «Золотой Вилки» — стилизованная вилка на фоне солнца.

— … и, по нашим источникам, знаменитая ассоциация ресторанных критиков «Золотая Вилка» планирует визит в Токио, — говорил диктор, его лицо сияло энтузиазмом. — Их цель — один из ресторанов корпорации «Спрут», которая в последние месяцы взбудоражила гастрономический мир. Какой именно ресторан, пока неизвестно, но слухи указывают на «Жемчужину», где новый шеф-повар творит настоящие чудеса…

Кобаяси замер, его пальцы остановились на пачке йен, которую он только что взял. Деньги выпали из рук, шурша, как осенние листья, но он не заметил. Его глаза сузились, губы дрогнули в хищной улыбке. «Жемчужина». Юто. Это был знак, момент, которого он ждал. Он оттолкнул пачку денег, не глядя на бандита, который всё ещё стоял, ожидая приказа, и схватил телефон со стола. Его пальцы быстро набрали номер Акиры, повара, которого он подкупил для работы в «Жемчужине». Сигнал гудел, и Кобаяси барабанил пальцами по столу, его сердце билось быстрее, чем он хотел признать.

— Да, — раздался голос Акиры, тихий, но с ноткой нервозности, как будто он прятался где-то в подсобке ресторана.

— Это я, — сказал Кобаяси, его голос был гладким, но с ледяной остротой. — Только что слышал про «Золотую Вилку». Они идут в «Спрут». Это «Жемчужина»?

Акира помедлил, и Кобаяси услышал, как тот сглотнул. Затем голос стал увереннее, пропитанный жадностью, которую Кобаяси так умело разжёг.

— Да, — ответил Акира. — Вчера Кенджи объявил. Они приезжают через неделю, и он хочет, чтобы Юто готовил для них. Говорит, всё должно быть идеально. Юто уже тестирует меню, какие-то безумные блюда. Все в кухне на ушах.

Кобаяси вскочил с места, его стул скрипнул, отъезжая назад. Он сжал телефон так, что костяшки побелели, а улыбка стала шире, почти маниакальной. Это был его шанс — не просто подорвать Юто, а раздавить его, сломать его баланс, его репутацию, его душу перед глазами всего мира. «Золотая Вилка» была сценой, где он мог унизить Юто так, чтобы тот никогда не поднялся. Он начал расхаживать по ангару, его шаги эхом отдавались от металлических стен, а мысли уже складывались в план.

— Отлично, — сказал он, голос стал ниже, почти мурлыкающим. — Слушай внимательно, Акира. Это твой момент. Убедись, что Юто провалится. Пересоленный соус, испорченная рыба, что угодно — но чтобы критики ушли разочарованными. И шепни поварам, что Юто слишком давит, что его «баланс» — просто блажь. Я хочу, чтобы кухня треснула изнутри. Сделаешь это, и следующая пачка будет вдвое толще.

— Понял, — ответил Акира, его голос дрожал от предвкушения. — Я уже начал. Вчера подсыпал чуть больше соли в его мисо. Никто не заметил, но он был не в себе, проверял всё дважды. Я сделаю, господин Кобаяси. Они не напишут о «Жемчужине» ничего хорошего.

Кобаяси кивнул, хотя Акира не мог его видеть. Он остановился, глядя на телевизор, где диктор всё ещё болтал о «Золотой Вилке», и его улыбка стала холодной, как ночь за стенами ангара.

— Молодец, — сказал он. — Не подведи. Юто думает, что нашёл своё место. Мы покажем ему, что его место — в тени.

Он сбросил вызов, бросил телефон на стол и вернулся к деньгам, но теперь его пальцы двигались медленнее, а глаза блестели. Бандит с татуировкой пса всё ещё стоял, ожидая, но Кобаяси махнул рукой, отсылая его. Он не нуждался в нём сейчас. Его разум был занят Юто, «Жемчужиной» и моментом, когда баланс, о котором тот так мечтал, рухнет под аплодисменты критиков. Кобаяси сел, взял пачку йен и начал пересчитывать снова, но теперь он считал не деньги, а шаги к падению своего врага.

Глава 16

За три дня до приезда «Золотой Вилки» «Жемчужина» гудела, как перед бурей. Я стоял у входа в зал, поправляя воротник чёрной рубашки, и смотрел, как официанты расставляли последние тарелки на столах, украшенных ветками сакуры и льняными салфетками. Сегодня был закрытый ужин для местных влиятельных гостей — владельцев отелей, блогеров с миллионами подписчиков и одного токийского критика, Чжоу Сакамото, чьи статьи в «Gourmet Tokyo» могли поднять или утопить ресторан. Это был пробный забег перед главным событием — визитом «Золотой Вилки», и я хотел, чтобы всё прошло идеально. Юто работал над своим меню сутками напролет, и этот вечер должен был показать, что «Жемчужина» готова к мировой сцене.

Зал сиял: хрустальные люстры отбрасывали мягкий свет, а за панорамными окнами Токио искрился неоном. Наоми, в тёмно-зелёном платье, скользила между столами, проверяя каждую деталь, её улыбка была тёплой, но глаза — как у ястреба, не упускающего ни одной мелочи. Я поймал её взгляд, и она кивнула, давая понять, что всё под контролем. Но я чувствовал, как напряжение сжимает грудь. Юто был гением, но даже гении могут оступиться.

Кухня была в полном разгаре, когда я зашёл туда перед подачей. Юто стоял у центральной плиты, его длинные волосы были собраны в хвост, а руки двигались с той хирургической точностью, которая до сих пор сводила меня с ума. Он готовил три блюда из своего нового меню: закуску «Эхо моря», основное «Танец сакуры» и десерт «Сон под звёздами». Повара вокруг него работали как оркестр, но я заметил, как Хиро, молодой парень, суетился чуть больше обычного, а Акира, новый повар, слишком долго возился у ящика с икрой. Тень, охранник Юто, стоял у двери, его глаза следили за каждым движением, но ничего подозрительного не замечали. Я отогнал предчувствие и подошёл к Юто.

— Всё готово? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё кипело. — Сегодня важный день, Юто. Эти люди — наши билеты к «Золотой Вилке». Один неверный шаг, и Сакамото разнесёт нас в пух и прах.

Юто поднял взгляд, его лицо было сосредоточенным, но в глазах мелькнула искра уверенности. Он вытер руки о фартук и кивнул.

— Готово, Кенджи, — сказал он, голос был тихим, но твёрдым. — Я проверил каждый ингредиент дважды. Блюда… они говорят сами за себя. Это мой баланс. Доверься мне.

Я хлопнул его по плечу, чувствуя, как его слова успокаивают, но не до конца. Я знал, что он вложил в эти блюда всё — свою боль, свою надежду, свой поиск гармонии. Но я также знал, что такие вечера, как этот, — минное поле, где одна ошибка может стоить всего.

Гости начали прибывать, и зал ожил. Владелец отеля «Ханами Палас», пожилой мужчина в строгом кимоно, занял центральный стол, его взгляд был цепким, как у человека, привыкшего оценивать всё. Блогерша Аяко, чьи посты собирали миллионы лайков, уже снимала зал на телефон, её ярко-розовые ногти мелькали в кадре. Сакамото, худощавый, с очками в тонкой оправе, сидел в углу, его блокнот был открыт, а ручка уже что-то царапала. Наоми приветствовала каждого, её голос был как музыка, и я видел, как гости расслаблялись под её обаянием.

Я вернулся к кухне, где Юто заканчивал первую подачу. «Эхо моря» выглядело как подводный мир: морской ёж, желе из водорослей, икра форели, пена мисо. Я смотрел, как официанты уносят тарелки, и чувствовал, как пульс бьётся в висках. Это был наш момент. Я бросил взгляд на Акиру, который помогал с соусом, и заметил, как он быстро отвёл глаза. Что-то в его движениях показалось мне резким, но я не успел задуматься — Наоми позвала меня в зал, чтобы поприветствовать гостей.

— Сегодня вы попробуете нечто особенное, — сказал я, стоя перед столами, заставляя голос звучать уверенно. — Наш шеф-повар, Юто Хаяси, создал меню, которое говорит о балансе — между традицией и новаторством, между землёй и морем. Добро пожаловать в «Жемчужину».

Гости зааплодировали, Аяко подняла телефон, снимая меня, а Сакамото лишь слегка кивнул, его глаза были прикованы к тарелке, которую только что поставили перед ним. Я вернулся к кухне, чувствуя, как пот стекает по спине. Юто смотрел на меня, его лицо было спокойным, но я знал, что он тоже чувствует давление.

* * *

Ужин в «Жемчужине» был в самом разгаре, и зал сиял, как драгоценный камень. Гости наслаждались атмосферой: звон бокалов, шёпот разговоров, аромат блюд, доносившийся из кухни. Наоми скользила между столами, её улыбка разряжала любое напряжение, а я стоял у входа в кухню, наблюдая, как официанты разносят первое блюдо Юто — «Эхо моря». Тарелки, с морским ежом, икрой форели и пеной копчёного мисо, выглядели как подводные пейзажи, и я чувствовал, как гордость смешивается с тревогой. Это был наш пробный забег перед «Золотой Вилкой», и всё должно было быть безупречно.

Но когда гости начали пробовать закуску, я заметил, как несколько лиц изменились. Владелец отеля «Ханами Палас» нахмурился, отложив ложку. Аяко, блогерша с миллионной аудиторией, сморщила нос и потянулась за телефоном. Сакамото, сидевший в углу, поднёс ложку ко рту, замер, а затем сделал пометку в своём блокноте, его лицо осталось непроницаемым, как маска. Я почувствовал, как холод пробежал по спине. Что-то было не так.

Аяко уже стучала по экрану телефона, и через минуту я увидел её пост в соцсетях: «Что-то не так с икрой в „Жемчужине“, ожидала большего. #ГастрономияТокио». Мой желудок сжался. Я бросился в кухню, где Юто, только что попробовавший блюдо сам, стоял у стола, бледный, как полотно. Его глаза, обычно спокойные, метались, а пальцы сжимали ложку так, будто это было оружие.

— Дисбаланс, — пробормотал он, голос дрожал. — Икра… она неправильная. Металлический привкус. Но я проверял всё утром, Кенджи-сан. Всё было идеально.

Он рванулся к ящику с ингредиентами, выхватил контейнер с икрой форели и осмотрел её. На вид она была свежей, ярко-оранжевой, без подозрительных следов. Затем он схватил юдзу для соуса, понюхал и поморщился — фрукт отдавал солью, как будто его вымочили в рассоле. Юто посмотрел на меня, его взгляд был полон смятения.

— Юдзу испорчен, — сказал он, почти шёпотом. — Как это произошло? Я… я не понимаю.

Кухня превратилась в хаос. Повара перешёптывались, их голоса были как жужжание пчёл. Хиро, молодой парень, которого Юто учил, покраснел до корней волос, уставившись в пол, как будто ждал выговора. Акира, новый повар, стоял рядом, его лицо выражало сочувствие, но я заметил, как его глаза мелькнули, когда он заговорил.

— Юто, может, ты слишком увлёкся экспериментами? — сказал он, голос был мягким, но с лёгкой язвительностью. — Все эти сложные сочетания… иногда простота лучше. Я же говорил, надо было проверить юдзу ещё раз.

Юто повернулся к нему, его губы сжались, но он ничего не ответил. Я видел, как он борется с собой, как сомнения, которые он подавлял с той ночи на крыше, снова поднимают голову. Повара замолчали, их взгляды метались между Юто и мной. Тень, охранник, шагнул ближе, его рука лежала на поясе, но я вскинул ладонь, останавливая его. Это была не та угроза, с которой справится сила.

— Хватит, — сказал я, голос был резким, как удар ножа. — Юто, расскажи, что ты проверял. Акира, Хиро, кто трогал ингредиенты после него?

Хиро вскинул голову, его глаза расширились.

— Я… я только принёс юдзу из хранилища, — пробормотал он. — Но я ничего не делал, клянусь!

Акира пожал плечами, его лицо было невинным, как у ребёнка.

— Я помогал с икрой, но всё выглядело нормально, — сказал он, разведя руками. — Может, поставщик ошибся?

Я сжал кулаки, чувствуя, как гнев смешивается с подозрением. Что-то было нечисто, но времени разбираться не было — зал ждал, а пост Аяко уже собирал лайки. Юто смотрел на меня, его лицо было смесью вины и решимости, и я знал, что если не остановлю это сейчас, его баланс, за который он так боролся, треснет.

— Юто, — сказал я, понизив голос, чтобы слышали только мы. — Это не твоя вина. Мы разберёмся. Сосредоточься на следующем блюде. Покажи им, кто ты.

Он кивнул, но его руки дрожали, когда он взял нож. Кухня затихла, повара вернулись к работе, но шепотки не прекратились. Акира отошёл к плите, и я заметил, как он бросил взгляд на Хиро, слишком долгий, чтобы быть случайным. Я сделал мысленную пометку проверить его, но сейчас мне нужно было спасти вечер. Наоми уже ждала меня в зале, её глаза говорили, что она видела пост Аяко. Я выдохнул, готовясь к битве, которую не ожидал.

В зале «Жемчужины» гости перешёптывались, вилки звякали нерешительно, а пост Аяко в соцсетях, критиковавший икру, уже собрал сотни лайков. Я стоял у входа в кухню, сжимая кулаки, пока Юто в смятении проверял ингредиенты, а повара шептались, бросая взгляды на Хиро и Акиру. Но Наоми, как всегда, была на шаг впереди. Она скользила между столами, её тёмно-зелёное платье мерцало в свете люстр, а улыбка, тёплая и уверенная, действовала как заклинание. Я видел, как она остановилась у стола блогерши Аяко и что-то сказала, отчего та отложила телефон и рассмеялась.

Наоми поймала мой взгляд и слегка кивнула, её глаза говорили: «Держись, я разберусь». Она подняла бокал с саке, привлекая внимание зала, и заговорила, её голос был мягким, но прорезал гул, как нож через масло.

— Дамы и господа, — начала она, обводя гостей взглядом. — Сегодня вы не просто пробуете еду. Вы становитесь частью истории. Наш шеф-повар, Юто Хаяси, — человек, который видит в каждом ингредиенте душу. Он говорит о балансе — не просто между вкусами, но между сердцем и миром. Позвольте мне рассказать, как он создал наше следующее блюдо, вдохновившись цветением сакуры, которое видел в детстве, когда жизнь казалась проще.

Гости затихли, их лица смягчились. Владелец отеля «Ханами Палас» наклонился вперёд, а Чжоу Сакамото, токийский критик, отложил блокнот, его брови приподнялись. Наоми продолжала, рассказывая о Юто с такой теплотой, что даже я, знавший его историю, почувствовал ком в горле. Она говорила о его пути, о том, как он учился слушать ингредиенты, о его мечте создать еду, которая соединяет людей. Аяко снова взяла телефон, но теперь снимала Наоми, её лицо светилось восторгом.

Наоми повернулась ко мне, её взгляд был ясным: пора. Я вернулся в кухню, где Юто стоял у плиты, его руки всё ещё дрожали, а глаза были полны сомнений. Я положил руку ему на плечо.

— Юто, — сказал я тихо, но твёрдо. — Наоми подготовила зал. Они ждут тебя. Подашь «Танец сакуры» сам. Расскажи им, что это значит для тебя. Покажи свой баланс.

Он посмотрел на меня, его губы сжались, но затем он кивнул, выдохнув, как будто сбрасывал груз. Он поправил фартук, взял поднос с тарелками, где утка в глазури из сакуры лежала на пюре из таро, украшенная пудрой лепестков, и вышел в зал. Я последовал за ним, чувствуя, как пульс бьётся в висках.

Юто остановился в центре зала, его худощавая фигура казалась уязвимой под светом люстр, но когда он заговорил, его голос был чистым, наполненным страстью.

— Это блюдо, «Танец сакуры», — начал он, держа тарелку, — родилось из воспоминания. Я был ребёнком, смотрел, как лепестки падают в реку, и думал, что жизнь — это баланс между красотой и скоротечностью. Утка — это сила, пюре таро — нежность, сакура — мимолётность. Я хотел, чтобы вы почувствовали это. Надеюсь… надеюсь, вам понравится.

Его искренность была как вспышка. Гости замерли, а затем Аяко первой захлопала, её глаза блестели. Остальные присоединились, аплодисменты прокатились по залу, как волна. Официанты начали разносить тарелки, и я видел, как гости пробуют «Танец сакуры». Владелец отеля закрыл глаза, смакуя, Аяко снимала блюдо, её пальцы летали по экрану. Сакамото, попробовав утку, кивнул, его ручка снова заработала, но теперь его лицо смягчилось, уголки губ приподнялись.

Я вернулся к Наоми, которая стояла у стойки, наблюдая за залом. Она показала мне телефон — Аяко удалила свой пост про икру и заменила его новым: «Танец сакуры в „Жемчужине“ — это магия. Юто Хаяси, ты гений! #ГастрономияТокио». Я выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает, но не до конца.

— Ты спасла нас, — сказал я, глядя на неё. — И Юто… он был настоящим.

Наоми улыбнулась, но её глаза были серьёзными.

— Он был собой, Кенджи, — ответила она. — Но что-то было не так с икрой и юдзу. Это не ошибка Юто. Кто-то играет против нас.

Я кивнул, мои мысли уже кружились вокруг Акиры и его слишком невинного лица. «Танец сакуры» стал триумфом, гости аплодировали, а Сакамото явно изменил мнение. «Золотая Вилка» была впереди, и я не собирался дать кому бы то ни было сломать наш баланс.

Ужин в «Жемчужине» закончился, и зал опустел, оставив за собой лишь эхо смеха и звон бокалов. Гости разошлись в приподнятом настроении, всё ещё обсуждая «Танец сакуры», который Юто подал с такой страстью, что даже Чжоу Сакамото, токийский критик, ушёл с лёгкой улыбкой. Аяко, блогерша, заполнила соцсети восторженными постами, а владелец «Ханами Палас» намекнул на сотрудничество. Наоми сияла, но я не мог разделить их радости. Я стоял в кабинете на втором этаже, глядя на тёмные окна Токио, и хмурился. Что-то было не так с «Эхо моря», и Юто тут ни при чём. Металлический привкус икры, испорченный юдзу — это не его ошибка. Кто-то подставил нас, и я собирался выяснить, кто.

Я спустился в комнату охраны, где хранились записи камер. Экран мерцал, показывая кухню за несколько часов до ужина. Повара сновали туда-сюда, Юто проверял ингредиенты, Хиро суетился у плиты. Но моё внимание привлек Акира. Он задержался у ящика с икрой форели, его руки двигались слишком медленно, будто он что-то прятал. Он оглянулся, убедился, что никто не смотрит, и провёл там почти минуту — слишком долго для простого осмотра. Я перемотал запись назад, затем вперёд, но угол камеры не давал чёткой картины. Доказательств не было, только подозрение, которое жгло, как уголь в груди. Акира казался идеальным: вежливый, исполнительный, но что-то в его взгляде — слишком скользком, слишком расчётливом — не давало мне покоя.

Я вызвал Волка по рации. Он вошёл через минуту.

— Проблема? — спросил он, голос был низким, как гул мотора.

— Возможно, — ответил я, ткнув пальцем в экран, где замер кадр с Акирой. — Этот парень, Акира. Он слишком долго возился с икрой перед ужином. И юдзу испортили. Я не верю в совпадения, Волк. Усиль контроль на кухне. Поставь ещё одного человека на вход в хранилище и следи за Акирой. Не спугни его, но я хочу знать, что он делает. Каждый шаг.

Волк кивнул, его лицо не дрогнуло.

— Сделаю, босс, — сказал он и вышел, уже набирая кого-то по телефону.

Я вернулся в кухню, где Юто всё ещё был, несмотря на поздний час. Он стоял у стола, нарезая имбирь для нового соуса, его движения были такими же точными, но я заметил, как он дважды понюхал ломтик, прежде чем отложить. Успех «Танца сакуры» вдохновил его — я видел это в том, как он выпрямил плечи, как его глаза загорелись, когда гости аплодировали. Но провал с икрой подточил его уверенность. Он проверял каждый ингредиент, открывая банки с мисо, нюхая травы, как будто боялся, что они предадут его снова. Его баланс, за который он так боролся, был под ударом, и это разрывало мне сердце.

— Юто, — сказал я, подходя ближе. — Поздно уже. Иди домой, отдохни. Меню для «Золотой Вилки» уже идеально.

Он поднял взгляд, его лицо было усталым, но упрямым.

— Ещё немного, Кенджи, — ответил он тихо. — Я хочу быть уверен. Сегодня… что-то пошло не так. Я должен понять, что.

Я хотел сказать ему, что это не его вина, что кто-то играет против нас, но не стал. Он не нуждался в моих подозрениях — ему нужен был покой, чтобы творить. Я кивнул, сжав его плечо.

— Завтра продолжишь, — сказал я. — Мы справимся. Ты справился сегодня, и справишься с «Вилкой».

Юто слабо улыбнулся, но его руки всё ещё держали нож, как спасательный круг. Я вышел из кухни, бросив последний взгляд на него, и почувствовал, как решимость затвердевает внутри. Кто-то — Акира, «Курама», или сам Кобаяси — пытался сломать нас. Я смотрел на Юто, на его сосредоточенное лицо, и поклялся себе: я защищу «Жемчужину» любой ценой. «Золотая Вилка» была нашим шансом, и я не позволю никому украсть его у нас.

Глава 17

Акира Танака рос в тесной квартире на окраине Токио. Стены здесь пахли сыростью, а свет фонарей едва пробивался сквозь мутные окна. Его семья была бедной — отец ушёл, когда Акире было пять, мать умерла от рака, когда ему исполнилось двенадцать. Осталась только младшая сестра, Мика, с её хрупким телом и хронической болезнью лёгких, которая приковывала её к кислородному баллону. Мика была единственным светом в жизни Акиры. Её глаза, большие и ясные, несмотря на боль, всегда смотрели на него с верой. «Ты сделаешь что-то великое, Аки-нии», — говорила она, когда он приносил ей мангу или дешёвый рис с соусом, купленный на последние йены. Она была единственной, кто верил в него, когда он решил пойти в ресторанный бизнес.

Акира с детства любил готовить. В восемь лет он научился варить мисо-суп из остатков, которые мать приносила с работы. К пятнадцати он жарил лапшу в соседней забегаловке, где хозяин орал на него за каждый подгоревший кусок. Акира стискивал зубы, мыл посуду до рассвета и учился. Он наблюдал за поварами, подмечал, как они режут рыбу, как мешают соус, и повторял их движения дома, пока Мика спала. Он мечтал о кухне, где его еда будет значить что-то, где он сможет заработать достаточно, чтобы оплатить лечение сестры. Но забегаловки, где он работал — грязные раменные в Синагаве, уличные ларьки с якитори, кафе с переваренным кофе, — были далёкими от мечты. Его руки покрывались мозолями, спина ныла, но он не сдавался. Мика ждала его дома, и её улыбка была единственным, что держало его.

В двадцать три года Акира услышал о вакансии в «Жемчужине», ресторане корпорации «Спрут», который гремел в Токио благодаря новому шеф-повару, Юто Хаяси. Он знал, что это его шанс. Он потратил последние сбережения на приличную рубашку, выучил рецепты из старых кулинарных книг и явился на собеседование, сжимая в кармане фотографию Мики. Наоми, управляющая, посмотрела на его потрёпанный вид, но дала шанс, впечатлённая его рвением. Когда Акира вошёл в кухню «Жемчужины», он почувствовал, как сердце бьётся быстрее. Это было не просто место работы — это была сцена, где он мог доказать, что он больше, чем парень из трущоб.

Он старался изо всех сил. Чистил креветки до идеала, нарезал овощи так, чтобы Юто кивнул с одобрением, запоминал каждое слово шефа о балансе вкусов. Юто был строгим, но справедливым, и Акира, несмотря на усталость, чувствовал, что учится. Он начал посылать деньги на новые лекарства для Мики, и её кашель стал реже. Впервые за годы он видел свет в конце туннеля. Но долги за лечение росли, а больница требовала всё больше. Акира работал ночами, брал смены, но этого было мало. Мика, лёжа в постели, шептала: «Ты уже герой, Аки-нии. Не гонись за многим». Но он не мог остановиться. Он хотел дать ей жизнь, а не выживание.

Однажды, после смены, к нему подошёл человек в тёмном пальто. Он назвался представителем «Курама Фудс» и предложил деньги — больше, чем Акира видел за всю жизнь. Взамен нужно было лишь «помочь» в «Жемчужине». Акира смотрел на конверт, чувствуя, как жадность и страх борются внутри. Он думал о Мике, о её бледном лице, о счёте за кислород, который он не мог оплатить. Он согласился, и с тех пор его руки, когда-то чистившие креветки для Юто, начали подменять ингредиенты, а слова — сеять сомнения среди поваров. Он ненавидел себя, но каждый раз, видя улыбку Мики, говорил себе, что это ради неё. Акира Танака, парень из трущоб, оказался в ловушке, где его мечта о величии стала инструментом чужой игры, и он не знал, как выбраться.

* * *

Вечерний дождь снова хлестал по крышам Токио, будто город пытались отмыть от чего-то липкого, но безуспешно. За старым складом в районе Сибаура снова собрались тени — привычное место для грязных разговоров и сделок, которые нельзя произносить вслух.

Акира стоял под тем же тусклым фонарём, но в этот раз он дрожал не от холода. Его куртка была расстёгнута, лицо — бледным, а в глазах не осталось ни решимости, ни страха. Только усталость. Глубокая, как щель между рельсами и платформой. В руках — пустые ладони. Конверт с деньгами лежал дома, в ящике, который он сегодня открыл с намерением вернуть всё назад.

Фигура в пальто вышла из темноты — точно так же, как в ту ночь. Только теперь в глазах Кобаяси не было мягкой, хищной ухмылки. Только сталь.

— Ты идиот, Акира, — сказал он сразу, без приветствия. Его голос звучал как сухой треск спички. — Ты уже начал. Ты испортил подачу Юто, пустил слухи о том, что он не выносит давления. А теперь всё рушишь.

— Ты сам сказал — «мелкие ошибки», — Акира попытался говорить спокойно, но голос дрожал. — Я сделал всё, как ты хотел. Только…

Он посмотрел в сторону, на дождь, стекающий по стенам склада.

— Только я не могу больше. Я согласился на это… только ради Мики. Но это уже не помощь. Это просто грязь. Я не хочу уничтожать Юто. Он хороший человек.

Кобаяси засмеялся — сухо, без капли веселья.

— Хороший человек, — протянул он. — Хочешь, я расскажу тебе, сколько стоит «хорошесть» в этом городе? Сколько она весит на весах корпорации? Ноль. Пустота. Я делаю ставки на людей, Акира, не на мораль.

Он сделал шаг ближе. Акира отшатнулся.

— Мы договорились. Ты получил деньги. Потратил. А теперь решил выскочить? — Его голос стал ниже. — Ты хоть понимаешь, что ты запустил? «Золотая Вилка» — это момент. Тогда мы нанесём удар. Ты всё испортишь, если начнёшь раньше.

— Я верну тебе деньги, — резко сказал Акира. — Всё. До йены. Просто… просто оставь меня в покое. Я не могу так больше. Мне снится, как я режу рыбу и она шепчет голосом Юто. Я не повар, я… я стал чёртовым крысой.

Он дёрнулся было за карманом, но Кобаяси поднял руку.

— Не надо. Это не про деньги. — Он усмехнулся, но глаза оставались безжизненными. — Это про слово. Про страх. Ты был инструментом. Ты — актив. А теперь хочешь уйти? Просто так?

Из темноты позади него послышалось рычание. Глухое, хриплое, как будто сама ночь застонала.

— Тебе надо кое-что понять, Акира, — сказал Кобаяси. — Из моей игры не выходят. Никогда.

Из тени вышла собака. Огромная, чёрная, с блестящей шерстью и глазами цвета пепла. Она приближалась медленно, как будто знала, что торопиться некуда.

Акира сделал шаг назад. Потом ещё. Сердце грохотало в ушах. Он помнил, как Мика гладила уличных кошек и говорила, что животные чувствуют, кто добрый. Эта собака смотрела на него так, будто знала всё: и про пересоленный соус, и про подгоревшую рыбу, и про конверт, вжатый в руки.

— Кабояси… — начал он. — Не надо…

Но Кобаяси уже смотрел мимо него, в пустоту.

— Покажи ему, что значит нарушить сделку.

Пёс прыгнул.

Акира успел закрыться рукой, но клыки впились в плечо. Он закричал, упал, боль обожгла тело, будто в вену влили расплавленное стекло. Он пытался отбиться, пнул собаку коленом — она отпрянула, но сразу снова бросилась, лапы ударили по груди, когти рванули ткань. Он катился по мокрому асфальту, кричал, а рядом кто-то смеялся — или это был просто ветер?

— Достаточно! — наконец скомандовал Кобаяси.

Пёс остановился, дыхание вырывалось из его пасти паром. Он стоял над Акирой, как хищник над падалью, но глаза были спокойные. Почти человеческие.

Кобаяси подошёл, склонился. Его лицо оказалось рядом.

— Ты сам выбрал это, — сказал он. — Не путай раскаяние с отвагой. Ты теперь в долгу не у меня. У игры.

Он развернулся и исчез в темноте. Собака последовала за ним, её когти стучали по бетону.

Акира остался лежать. Дождь лил прямо в глаза, смешиваясь с кровью, текущей по лицу и шее. Он зажмурился, пытаясь не завыть. Боль пульсировала в теле, но ещё сильнее билось чувство — не страха, а поражения. Неужели он думал, что сможет просто выйти? Вернуть деньги, попросить прощения — и всё исчезнет?

Он поднялся с трудом. Куртка была рваная, под ней рубашка промокла и прилипла к коже. Левая рука не слушалась, плечо ныло, и с каждой каплей дождя кровь будто становилась гуще.

Он шёл по переулку, шатаясь, как пьяный. Где-то далеко звучал смех из бара, хлопали двери. Токио жил своей жизнью. А он — нет. Он стал другим. Повар, который хотел спасти сестру, теперь спасал сам себя.

Акира остановился, посмотрел в небо. Ни одной звезды. Только серость. Он не знал, что будет завтра. Он не знал, как посмотреть в глаза Юто. Но теперь он точно знал одно:

Никто не выходит просто так.

* * *

Тёмный седан, чёрный как нефть, скользил по мокрым улицам Токио. Дворники лениво смахивали дождь, свет фар отражался в лужах, как в разбитых зеркалах. В салоне пахло кожей, дорогим табаком и чем-то неуловимым — смесью власти и угрозы, которую чувствуют на уровне инстинкта.

Кобаяси сидел на заднем сиденье, скрестив ногу на ногу. Его пальцы играли с кольцом на мизинце — тонкое, золотое, без камней. В другом углу сидел помощник Рю. Он покашливал, теребил воротник и косился на босса, как будто ждал одобрения за каждое слово.

— Он может нас сдать, — проговорил Рю наконец. Голос у него был тонкий, царапающий. — Акира. Видел, как он сегодня смотрел? У него в глазах не было страха. Только вина. А такие люди — самые опасные. Сначала ломаются, потом бегут к тем, кто умеет слушать.

Кобаяси не сразу ответил. Он продолжал смотреть в окно, как будто в каплях на стекле видел что-то важное. Его лицо оставалось спокойным, почти отстранённым. Машина скользила мимо стальных зданий, рекламных экранов и людей с зонтами, похожих на жуков под дождём.

— Не сдаст, — сказал он наконец, мягко, почти ласково.

— Почему ты так уверен? — Рю нервно провёл рукой по волосам. — Он готов был отдать деньги. Говорил, что не хочет. У него вон и совесть, и сестра… эти люди — они всегда хотят быть «лучше». Если он заговорит — «Жемчужина» нас сожжёт. А «Спрут» не станет нас прикрывать, если всё всплывёт.

Кобаяси медленно повернул голову. Его улыбка была лёгкой, почти дружелюбной. Почти.

— Потому что он из тех, кто думает, что всё ещё может спасти мир, если сам горит. Он считает, что если страдает сам, но защищает сестру — он герой. — Он щёлкнул пальцами. — Но настоящие герои не срываются в переулках, истекая кровью.

Рю сжал губы, но не перебил. Он знал: если Кобаяси начал говорить, лучше молчать и слушать. Тем более когда его улыбка становилась такой — тёплой, но не касающейся глаз.

— К тому же, — продолжил Кобаяси, — он говорил, у него есть сестра? Как там её зовут? Мика?

Рю кивнул, быстро.

— Да. Девчонка лет пятнадцати. Больная, вроде лёгкие. У неё аппарат — кислородный баллон. Я навёл справки.

— Прекрасно, — кивнул Кобаяси. Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и выдохнул. — Самое время навестить её.

Он сказал это так спокойно, как будто речь шла о визите к партнёру по бизнесу. Без угрозы. Без ярости. Только обыденность.

Рю замер. Его глаза забегали, лицо вытянулось.

— Б-босс… ты уверен? Это… слишком, может быть. Девчонка больна. Это вызовет шум. Акира…

Кобаяси открыл глаза. Взгляд — спокойный, ровный, но в глубине зрачков — осколки льда.

— Если он заговорит, мы не просто теряем позицию. Мы теряем всё. «Курама Фудс» вымоет руки. «Спрут» похоронит нас. Поэтому… — он снова улыбнулся. — Лучше, если Акира будет помнить, почему он изначально взял конверт.

Он подался вперёд, смотря прямо на Рю:

— Напомни ему. Что выбор был у него. Что всё — ради неё. И если он заговорит… она первой перестанет дышать.

Машина замедлилась у перекрёстка. Светофор отразился в лобовом стекле красным пятном, похожим на каплю крови.

Рю сглотнул. Затем тихо кивнул.

— Я всё устрою.

Кобаяси снова откинулся, закрыл глаза, как будто разговор был окончен. Снаружи шёл дождь. А в салоне воцарилась тишина — такая плотная, что казалось, даже машина теперь ехала тише.

Где-то в стороне, среди мигающих неоновых огней, жила девочка по имени Мика. Она не знала, что к ней уже выехали.

* * *

Квартира была тёмной. Только слабое электрическое свечение от старого вентилятора рисовало на стенах вращающиеся тени. Акира сидел на полу, сжав голову руками. Колени подтянуты к груди, спина дрожит от напряжения. На столе — пустая тарелка, в раковине — засохшая посуда. Воздух в комнате был густым, как будто сам пропитан страхом.

Он уже два часа не мог дозвониться до Мики.

Сначала просто волновался — у неё слабая батарея, бывает. Потом начал писать сообщения. Потом звонил в клинику — и услышал то, что лишило его воздуха.

«Пациентка Мика Танака? Она выписана. Около часа назад. С сопровождением. Подпись в журнале есть. Забрал ее старший брат. Сейчас… господин Кабояси…»

Его руки затряслись. Он вцепился в телефон, как в спасательный круг, но тот был бесполезен. Мир словно сдвинулся с оси.

Он прошёлся по комнате, потом снова сел, потом встал, разбил кружку о стену, потом рухнул на колени и заорал в подушку — глухо, отчаянно, как раненое животное.

И тогда зазвонил телефон.

Он вздрогнул. Экран мигал. Номер — без имени, но он знал, кто это. Не было сомнений.

Он нажал «принять», дыхание сбивалось.

— Акира-кун, — голос Кобаяси был тихим, почти дружелюбным. — Как ты там? Не спится?

— Где она⁈ — закричал Акира, голос сорвался, стал резким, хриплым. — Где Мика⁈ Где моя сестра, ублюдок⁈

— Тише. Тише. Ты же не хочешь, чтобы она услышала, как ты кричишь? Она ведь боится громких звуков. Ты сам говорил. У неё же слабое сердце, да?

Акира сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Слёзы катились по щекам. Он не мог их остановить.

— Не трогай её… пожалуйста. Я всё… я всё сделаю. Всё. Только не она…

— Вот и молодец, — голос Кобаяси оставался вежливым. — Мне не нужны герои, Акира-кун. Мне нужны исполнители. Ты взял деньги. Ты начал игру. А теперь ты просто заканчиваешь её. Так, как я скажу. Без фокусов. Без сцен.

— Ты… ты обещал, — всхлипнул он. — Ты говорил, ничего с ней не будет…

— Я обещал, если ты будешь послушным. Но ты, мой мальчик, решил стать честным. Захотел сбежать. От сделки. А такие долги… не прощаются.

На том конце раздался тихий шум — как будто кто-то переставил что-то металлическое. Или баллон. Акира задрожал.

— Что ты хочешь? — голос его стал тонким. Сломанным.

— Всё, что скажу, ты будешь делать. Без вопросов. Без жалоб. Смотри на Юто. Следи за ним. И когда я скажу — ударишь. Не физически. Хуже. Ты его разрушишь. На глазах у всех. Если ты отступишь… — Кобаяси сделал паузу, — Мика перестанет дышать. Я не угрожаю. Я просто… информирую.

— Ты чудовище, — выдохнул Акира.

— А ты — нуждаешься. Мы все играем свои роли, Акира-кун. А теперь — успокойся. Завтра утром ты выходишь на смену, улыбаешься и нарезаешь рыбу. А вечером… мы поговорим о твоей новой задаче.

Связь оборвалась.

Акира уронил телефон. Он закрыл лицо руками и рыдал. Без звука. Он плакал не как взрослый — а как мальчик. Без сил. Без надежды. Он чувствовал, как что-то внутри него умерло — не совесть, она давно трещала, не гордость — её раздавили. Умерла вера, что он ещё может выбраться.

Он был в ловушке.

А где-то, возможно, в подвале, среди холодных труб и тухлого света, сидела его сестра. И, возможно, в этот момент она шептала:

— Ты уже герой, Аки-нии…

А он знал — больше нет.

Глава 18

Я сидел в тесной комнате охраны «Жемчужины», где запах пота и старого кофе смешивался с гудением мониторов. Ужин для местных влиятельных гостей закончился триумфом благодаря «Танцу сакуры» Юто и обаянию Наоми, но провал с «Эхо моря» всё ещё жёг меня, как уголь. Икра с металлическим привкусом, испорченный юдзу — это не было случайностью. Я знал, что кто-то подставил Юто, и подозрения всё сильнее падали на Акиру, нового повара, чьи движения на записях камер выглядели слишком подозрительными. Я вызвал Волка, чтобы разобраться, и теперь он стоял передо мной, его шрам на шее проступал в тусклом свете, а глаза были холодными, как сталь.

— Что у нас по Акире? — спросил я, постукивая пальцами по столу. Мой голос был резким, усталость от вечера только подливала масла в огонь.

Волк скрестил руки, его массивная фигура заполняла половину комнаты. Он бросил взгляд на экран, где всё ещё был заморожен кадр с Акирой, возившимся у ящика с икрой.

— Парень мутный, — сказал он, его голос был низким, как рокот мотора. — Я проверил записи, поднял его досье. Он слишком часто ошибается — то соус пересолит, то плиту не так настроит. Что-то с ним творится последнее время не то. И с икрой он точно возился дольше, чем нужно. Но чётких доказательств нет, Кенджи-сан. Камеры не поймали, чтобы он что-то подсыпал или менял. Он осторожен.

Я сжал кулаки, чувствуя, как гнев кипит внутри. Осторожен. Это слово только укрепило мои подозрения. Акира был слишком идеальным — вежливый, исполнительный, всегда на месте, но его глаза, эти скользкие, ускользающие глаза, выдавали его. Я вспомнил, как он смотрел на Юто во время хаоса с икрой, как мягко подливал масла в огонь, намекая, что Юто увлёкся экспериментами. Это не было случайностью. Но без доказательств я не мог просто вышвырнуть его — это вызвало бы вопросы, а перед «Золотой Вилкой» нам нужен был порядок, а не скандал.

— Что думаешь? — спросил я, глядя на Волка. — Это он?

Волк пожал плечами, но его взгляд был твёрдым.

— Скорее всего, да, — сказал он. — Парень работает чисто, но не настолько чисто, чтобы я ничего не заметил. Если это он, то за ним кто-то стоит. Никто не портит икру просто так. Хочешь, я прижму его? Пара минут в подсобке, и он заговорит.

Я покачал головой. Волк был хорош для грубой работы, но Акира казался не из тех, кого сломаешь кулаками. Он был умён, и если за ним стоял «Курама Фудс» — а я почти не сомневался, что это они, — то он знал, как держать язык за зубами. Мне нужен был другой подход.

— Нет, — сказал я, вставая. — Я поговорю с ним сам. Прямо сейчас. Если он виновен, я увижу это в его глазах.

Волк хмыкнул, но не возразил. Он знал, что спорить со мной, когда я в таком настроении, бесполезно.

— Будь осторожен, — бросил он, когда я направился к двери. — Если он работает на кого-то, он может быть не так прост.

Я кивнул, но мои мысли уже были в кухне. Я спустился по лестнице, чувствуя, как адреналин пульсирует в венах. Кухня была почти пустой — повара разошлись, оставив только запах масла и специй. Юто всё ещё был там, склонившись над столом, где он перепроверял ингредиенты для соуса, его длинные волосы падали на лицо. Он выглядел усталым, но упрямым, как будто отказывался сдаваться после провала с икрой. Я хотел сказать ему, чтобы шёл домой, но сначала нужно было разобраться с Акирой.

— Акира! — крикнул я, мой голос эхом отразился от металлических стен. — Где ты?

Он появился из подсобки, его движения были быстрыми, но я заметил, как его руки дрогнули, когда он вытирал их о фартук. Его лицо было бледным, глаза — насторожёнными, как у зверя, загнанного в угол. Он остановился в паре метров от меня, склонив голову, но его поза была напряжённой, как натянутая струна.

— Да, господин Мураками? — сказал он, голос был ровным, но я чувствовал, как он изо всех сил старается казаться спокойным.

Я шагнул ближе, скрестив руки, и посмотрел ему прямо в глаза. Они были тёмными, но в них мелькнула искра — страх, вина, что-то, что он не мог скрыть.

— Акира, — начал я, мой голос был низким, но твёрдым. — Что-то не так с икрой сегодня. И с юдзу. Юто проверил всё утром, но к ужину всё было испорчено. Ты был у ящика с икрой. Долго. Что ты там делал?

Он моргнул, его губы сжались, но он не ответил. Молчание было как стена, и это только разозлило меня сильнее.

— Отвечай, — сказал я, шагнув ещё ближе. — Ты новый, но я дал тебе шанс. Юто доверяет тебе. Если ты что-то сделал, лучше скажи сейчас, потому что я всё равно узнаю.

Акира опустил взгляд, его пальцы сжались в кулаки. Я видел, как его грудь поднимается быстрее, как будто он боролся с чем-то внутри. Я ждал, чувствуя, как тишина становится тяжелее. Юто, услышав мой голос, поднял голову от стола, его нож замер над имбирём. Он смотрел на нас, но не вмешивался, его лицо было смесью усталости и любопытства.

— Акира, — повторил я, уже теряя терпение. — Я не шучу. Что ты сделал с икрой? И не ври, я видел записи.

Его глаза вдруг наполнились слезами, и я замер, не ожидая этого. Его лицо исказилось, как будто он сдерживал крик. Он задрожал, его руки поднялись к лицу, но затем опустились, и я увидел, как его пальцы метнулись к столу, схватив кухонный нож. Прежде чем я успел среагировать, он развернулся, его глаза были дикими, полными отчаяния, и с криком, который разорвал тишину кухни, бросился на Юто.

— Ради сестры! — выкрикнул он, его голос был полон боли, нож сверкнул в свете ламп, нацеленный прямо в грудь Юто.

Юто отшатнулся, его глаза расширились, но он не успел увернуться. Время замедлилось, адреналин хлынул в мои вены, и я, не думая, рванулся вперёд, закрывая Юто своим телом. Нож был в дюймах от нас, и я чувствовал, как сердце бьётся, готовое вырваться из груди.

А потом я почувствовал, как холодная сталь без труда проникает в мою плоть.

* * *

Волк продолжал сидеть перед экранами, прокручивая записи камер, его шрам на шее зудел — верный признак надвигающейся беды. Ночь после ужина для местных влиятельных гостей оставила горький привкус: провал с «Эхо моря» не был случайностью, и подозрения Кенджи, что Акира, новый повар, подменил икру, только усиливали тревогу. Камеры показывали, как Акира слишком долго возился у ящика с ингредиентами, но доказательств не хватало. Волк ждал, пока Кенджи разберётся с парнем, но внутри всё кипело от предчувствия.

Дверь с треском распахнулась, и в комнату влетел Хиро, молодой повар, его лицо было белее мела. Глаза повара, полные ужаса, метались, а слова вырывались обрывками, словно его душила паника.

— Нобору… Кенджи… убили… кровь… нож… Акира… кухня… — Хиро захлебнулся, его руки дрожали, указывая вниз, в сторону кухни.

Волк вскочил, опрокинув стул, который с грохотом ударился о пол. Сердце заколотилось, разум отказывался принимать слова Хиро. Кенджи убит? Невозможно.

Но тело уже действовало. Хиро выкрикивал что-то ещё — «Юто… там… кровь!» — но Волк не слушал, мчась вниз по лестнице, перепрыгивая ступени. Его ботинки гремели по металлу, а обрывки слов Хиро — кровь, нож, Акира — резали сознание, как осколки. Если Кенджи мёртв, Акира не доживёт до утра.

Кухня встретила его резким запахом крови и хаосом. Лампы слепили, отражаясь от стальных поверхностей, но взгляд Волка приковала лужа крови на полу, алая, растекающаяся от центрального стола. Нож лежал рядом, его лезвие блестело, испачканное красным. В центре стоял Акира, его фартук был забрызган кровью, руки дрожали, а глаза, круглые от шока, смотрели куда-то в пустоту, будто он сам не верил в происходящее. Юто, прижавшись к стене в углу, был бледен, но жив, его руки сжимали полотенце. А Кенджи… где Кенджи?

— Ты! — прорычал Волк, бросаясь к Акире. Его рука сдавила запястье повара, выбивая нож, который тот всё ещё сжимал, как в трансе. Нож звякнул, ударившись о пол. Волк крутанул Акиру руку за спину, второй рукой схватив за шею, и с силой впечатал его лицом в пол. Кости Акиры хрустнули, он вскрикнул, но Волку было наплевать. — Ты убил его⁈ Кенджи⁈ Я разорву тебя, мразь!

Акира дёрнулся, его голос, сдавленный и полный паники, едва пробивался.

— Нет… нет… я не… ради сестры… не хотел… — он захлебнулся, слёзы смешались с кровью на полу, пачкая его лицо.

Волк прижал его сильнее, кулак уже был занесён, готовый раскроить череп. Кенджи был больше, чем босс — он вытащил Волка из тьмы, дал цель, семью. Если он мёртв, Акира заплатит. Волк зарычал, пальцы сжали шею Акиры, но вдруг голос — слабый, но твёрдый — разрезал хаос.

— Постой, Волк, — сказал Кенджи. — Не убивай его. Я ещё с ним не договорил.

Волк замер, его хватка ослабла. Он повернул голову, всё ещё удерживая Акиру, и увидел Кенджи. Тот поднимался из-за стола, его рубашка была разорвана, кровь текла из глубокого пореза на плече, но он был жив. Его лицо было бледным, но глаза горели упрямством, как будто рана была пустяком. Юто рванулся к нему, прижимая полотенце к ране, его руки дрожали от страха и вины.

— Кенджи… ты… в порядке? — пробормотал Юто, его голос ломался, как будто он винил себя за всё.

— Бывало лучше, — прохрипел Кенджи, морщась, но его взгляд был прикован к Акире. — Волк, держи его, но не ломай. Нам нужно поговорить.

Волк ослабил давление, но не отпустил. Акира хныкал, его лицо было прижато к полу, кровь и слёзы текли по щекам. Ярость Волка всё ещё кипела, но голос Кенджи был как якорь. Кенджи был жив — это главное. Но что произошло? Хиро, стоявший у двери, бормотал что-то про нож и сестру, его глаза были полны ужаса.

— Что за сестра? — рявкнул Волк, встряхнув Акиру. — Говори, или я вырву тебе язык!

Акира всхлипнул, его голос был едва слышен.

— Мика… она больна… я… я не хотел… они сказали… деньги… для неё…

Кенджи шагнул ближе, держась за плечо, кровь сочилась сквозь пальцы. Его лицо было суровым, но в глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Он выдохнул, голос хрипел, но не терял силы.

— Кто «они»? — спросил он. — «Курама»? Кобаяси? Говори, Акира. Ты чуть не убил Юто. И меня. Ради сестры или нет, ты зашёл слишком далеко.

Акира задрожал, слёзы капали на пол, смешиваясь с кровью. Он открыл рот, но слова не шли, только сдавленный хрип. Его тело обмякло, как будто он сдался. Волк не доверял ему — не после крови, не после ножа.

Юто, всё ещё держа полотенце у плеча Кенджи, посмотрел на Акиру, его лицо было полно боли и смятения.

— Почему, Акира? — спросил он тихо. — Я учил тебя… доверял…

Акира закрыл глаза, его голос был шёпотом.

— Простите… я… ради неё…

Волк зарычал, готовый встряхнуть его снова, но Кенджи поднял руку, останавливая. Его лицо было серьёзным, кровь капала на пол, но он держался, как будто рана не могла его сломить.

— Волк, — сказал он. — Тащи его в подсобку. Свяжите, но не трогайте. Я хочу знать всё. И вызови врача, пока я не истёк кровью.

Волк кивнул, поднимая Акиру с пола. Тот не сопротивлялся, его тело было как тряпка.

* * *

Врач только что ушёл, его шаги затихли в коридоре. Он обработал рану Кенджи — глубокий порез на плече, но не смертельный, — и пытался уговорить его на госпитализацию. Кенджи отказался, отмахнувшись, как будто кровь, пропитавшая его рубашку, была пустяком. Теперь они сидели вчетвером: Кенджи, с перевязанным плечом, его лицо было бледным, но глаза горели; Волк, чья массивная фигура заполняла угол подсобки, его кулаки всё ещё были сжаты; Юто, прижавшийся к стене, его длинные волосы падали на лицо, скрывая страх; и Акира, связанный на стуле, его запястья стянуты верёвкой, а лицо — смесь крови, слёз и отчаяния.

Кенджи откинулся на стуле, морщась от боли, но голос его был твёрдым, как сталь.

— Акира, — начал он, глядя прямо в глаза повару. — Ты чуть не убил Юто. Чуть не убил меня. Я хочу знать всё. Кто тебя подослал? Что ты делал с икрой? И что за сестра, ради которой ты готов на такое?

Акира сглотнул, его взгляд метался между Кенджи и Волком, чьи глаза обещали смерть, если он солжёт. Он опустил голову, его голос дрожал, но слова полились, как вода из треснувшей плотины.

— Это… «Курама Фудс», — выдавил он. — Они… они схватили мою сестру, Мику. Она больна, лёгкие… ей нужен кислород, лекарства. Они сказали, если я не сделаю, что они хотят, они её убьют. Я… я не хотел, клянусь! Они велели портить блюда Юто, сеять раздор в кухне. Икра, юдзу… это был я. Они дали мне деньги, но потом… потом сказали, что этого мало. Они хотели, чтобы я… — он запнулся, его глаза наполнились слезами, — чтобы я убил Юто. Сегодня я… я не смог. Я не хотел, но они угрожали Мике!

Юто вздрогнул, его руки сжались в кулаки. Он шагнул вперёд, его лицо побледнело ещё сильнее, глаза расширились от ужаса.

— Кобаяси, — прошептал он, голос ломался. — Это он. Он монстр, Кенджи. Я говорил тебе… он не остановится. Он разрушил мою жизнь, а теперь… теперь он хочет забрать всё!

Кенджи поднял руку, останавливая Юто. Его взгляд был спокойным, но в нём горела решимость, как будто рана только разожгла его. Он наклонился к Юто, положив руку ему на плечо, несмотря на боль, которая прострелила его тело.

— Юто, — сказал он тихо, но твёрдо. — Мы сильнее его. Он не заберёт «Жемчужину». Не заберёт тебя. Я обещал, помнишь? Мы справимся.

Юто кивнул, но его глаза всё ещё были полны страха. Он отступил к стене, сжимая кулаки, как будто пытался удержать свой баланс, который Кобаяси снова пытался разрушить. Кенджи повернулся к Акире, его голос стал холоднее.

— Какой план, Акира? — спросил он. — Что Кобаяси хочет сделать? Говори, или я отдам тебя Волку, а он не так терпелив, как я.

Волк хмыкнул, шагнув ближе, его тень накрыла Акиру, как туча. Акира съёжился, его слёзы капали на пол, но он заговорил, слова вырывались быстро, как будто он боялся остановиться.

— Они хотят разрушить Юто, — сказал он. — Не просто его блюда, а его карьеру, его имя. Они знают, что «Золотая Вилка» приезжает через два дня. Кобаяси велел мне подменить ингредиенты для их ужина — икру, рыбу, специи, всё, чтобы блюда были отвратительными. Он хочет, чтобы критики разнесли «Жемчужину» в пух и прах, чтобы Юто провалился перед всем миром. А потом… потом они собираются выпустить слухи, что Юто связан с их экспериментами, что его еда опасна. Они хотят, чтобы он сломался, чтобы ушёл из «Спрута» или… или вернулся к ним.

Кенджи сжал челюсти, его глаза сузились. Волк зарычал, его кулак сжался так, что костяшки побелели, но он сдержался, глядя на Кенджи. Юто закрыл глаза, его дыхание стало прерывистым, как будто слова Акиры вернули его в кошмар, от которого он бежал. Подсобка наполнилась тишиной, тяжёлой, как бетон, пока Кенджи не заговорил снова.

— Где твоя сестра? — спросил он, его голос был ровным, но в нём чувствовалась угроза. — Куда они её забрали?

Акира покачал головой, его слёзы текли сильнее.

— Я не знаю, — прошептал он. — Они не сказали. Только показали видео… она в какой-то комнате, с кислородной маской… они сказали, если я не послушаюсь, она умрёт.

Кенджи откинулся назад, его лицо было суровым, но в глазах мелькнуло что-то, похожее на жалость. Он посмотрел на Волка, затем на Юто, и наконец снова на Акиру.

— Ты предал нас, — сказал он. — Но я понимаю, почему. Мы найдём твою сестру, Акира. Но ты будешь работать с нами. Никаких игр. Если врёшь, Волк позаботится о тебе.

Акира кивнул, его тело дрожало, как лист на ветру. Волк хмыкнул, но отступил, его взгляд всё ещё был полон угрозы. Юто открыл глаза, его лицо было напряжённым, но он молчал, как будто пытался собрать себя по кускам.

Кенджи встал, морщась от боли, и подошёл к Юто. Он положил руку ему на плечо, его голос стал тише, но в нём была сила, которая могла удержать любого.

— Юто, — сказал он. — «Золотая Вилка» — наш шанс. Кобаяси хочет сломать тебя, но мы не дадим ему. Мы сделаем так, что твои блюда будут петь. И мы найдём сестру Акиры. Вместе.

Юто посмотрел на него, его глаза блестели, но он кивнул, сжимая кулак. Кенджи повернулся к Волку.

— Найди Наоми, — сказал он. — Нам нужен план. Проверь поставщиков, удвой охрану. И найди, где они держат Мику. Используй все связи.

Волк кивнул, его лицо было суровым, но в глазах мелькнула искра — он любил такие задачи. Кенджи посмотрел на Акиру, всё ещё связанного, и его голос стал холодным, как лёд.

— А ты, Акира, будешь делать, что я скажу. Если Мика жива, мы её вытащим. Но если ты предашь нас снова, я не остановлю Волка.

Акира кивнул, его лицо было мокрым от слёз, но в нём появилась тень надежды. Подсобка затихла, только дыхание четырёх мужчин нарушало тишину. Кенджи посмотрел на Юто, затем на Волка, и его губы дрогнули в слабой улыбке, несмотря на боль.

— «Золотая Вилка» будет нашей победой, — сказал он. — Кобаяси думает, что он играет в шахматы. Но мы перевернём доску.

Глава 19

Я сидел в своём кабинете на втором этаже «Жемчужины», глядя, как Токио за окнами тонет в ночи, чёрной и густой, как чернила. Рана на плече пульсировала под повязкой, каждый вдох отдавался болью, напоминая о ноже Акиры, который чуть не отправил меня на тот свет. Кровь, пропитавшая рубашку, уже засохла, но её запах всё ещё витал в воздухе, смешиваясь с горьким ароматом кофе, который я пил, чтобы не свалиться.

Я сжал кружку, чувствуя, как гнев и усталость борются внутри.

Кабинет был тесным, заваленным бумагами и старыми меню, но сейчас он казался последним бастионом. Юто сидел напротив, его длинные волосы падали на лицо, скрывая глаза, полные теней. Он сжимал кухонный нож, как талисман, его пальцы дрожали, и я знал, что он вспоминает Кобаяси — человека, который сломал его жизнь и теперь вернулся, чтобы добить.

Наоми стояла у стола, её тёмно-зелёное платье всё ещё выглядело безупречно, но под глазами залегли тени. Она раскладывала документы о поставщиках, её движения были точными, но я видел, как её рука слегка дрогнула, когда она взглянула на Юто.

Волк, наш громила, занял угол у двери, его кожаная куртка скрипела, когда он проверял пистолет, спрятанный под ней. Его шрам на шее проступал в тусклом свете лампы, а глаза горели холодной яростью. Мы все знали, что времени нет. «Золотая Вилка» — наш шанс доказать, что «Жемчужина» лучшая, но Кобаяси хочет превратить его в нашу могилу.

Я отставил кружку, игнорируя боль в плече, и встал. Мой голос был хриплым, но твёрдым, как сталь.

— Кобаяси думает, что мы сломаемся, — сказал я, обводя их взглядом. — Но он ошибается. У нас два дня до «Золотой Вилки». Мы защитим Юто, спасём сестру Акиры и раздавим «Курама Фудс». Идём ва-банк.

— Но… — начал Волк, но я жестом заставил его замолчать.

Наоми подняла взгляд, её ручка замерла над блокнотом, но она кивнула, её лицо было сосредоточенным. Юто сглотнул, его пальцы сильнее сжали нож, но он не отвёл глаз.

Я шагнул к столу, где лежала схема кухни, и начал, чувствуя, как адреналин заглушает боль.

— План тройной, — сказал я, постучав пальцем по схеме. — Первое: мы защищаем меню Юто. Кобаяси хочет подменить ингредиенты — икру, рыбу, специи, всё, чтобы блюда провалились. Волк, удвой охрану хранилища. Поставь своих людей на каждый вход, проверяй каждого, кто туда лезет. Я лично буду осматривать поставки — каждую коробку, каждый ящик. У нас нет гарантий, что завербовали только одного человека. Может быть кто-то еще. Акира, — я сделал паузу, вспоминая его слёзы в подсобке, его крик «ради сестры», — ты будешь нашим козырем. Скажешь «Курама», что продолжаешь саботаж, что всё идёт по их плану. Но каждый их шаг, каждое слово — ты докладываешь мне. Если предашь, Волк найдёт тебя, и я не остановлю его.

Волк ухмыльнулся, его пальцы погладили рукоять пистолета, и я знал, что он не шутит. Юто напрягся, его голос был тихим, почти шёпотом.

— Кенджи, — сказал он, — а если Кобаяси догадается? Он всегда на шаг впереди. Он… он видит всё.

Я посмотрел на него, чувствуя, как его страх эхом отдаётся во мне. Кобаяси был тенью, которая преследовала Юто годами, но я не мог позволить ему сломать нас. Я шагнул к нему, положив руку на его плечо, игнорируя прострел боли в своём.

— Не в этот раз, Юто, — сказал я. — Он думает, что мы пешки. Но мы перевернём доску. Мы — «Спрут». Мы — семья.

Юто кивнул, его глаза загорелись слабой искрой надежды, но я видел, как он борется с сомнениями. Я повернулся к остальным.

— Второе: мы найдём Мику, — продолжил я. — Волк, свяжись со своими людьми в порту. Проверь склады, заброшенные здания, всё, где «Курама» может прятать заложницу. Если они держат её в Токио, кто-то знает. Найди этого кого-то.

Волк кивнул, его лицо было суровым, но глаза блестели — он любил такие задания.

— Сделаю, — сказал он, голос был как рокот мотора. — У меня есть пара должников в Синагаве. Они заговорят.

— Наоми, — я повернулся к ней, — копай их финансы. Платежи, переводы, аренда — всё, что укажет, где они держат Мику. Если они платят за помещение, должен быть след. Подключи наших юристов.

Она кивнула, её пальцы уже листали бумаги.

— У меня есть друг в банке, — сказала она, её голос был спокойным, но твёрдым. — И старый контакт в налоговой. Если «Курама» тратит деньги, я найду, куда.

— Отлично, — сказал я, чувствуя, как план обретает форму. — И третье: мы бьём Кобаяси его же оружием. Наоми, тот журналист, помнишь? Наш старый приятель. Позвони ему. Пусть напишет статью — не прямые обвинения, а намёки, что «Курама Фудс» играет грязно, подкупает поставщиков, портит продукты. Достаточно, чтобы они занервничали, начали проверять своих. Это даст нам время.

Наоми улыбнулась, её глаза загорелись.

— Я позвоню ему утром. Он знает, как бросить тень, не называя имён.

Я кивнул, чувствуя, как команда оживает. Волк уже набирал номер своего контакта, Наоми черкала заметки, а Юто, всё ещё сжимая нож, смотрел на меня, как будто искал опору. Я знал, что Кобаяси следит, что его тень ближе, чем нам кажется, но я был готов. Два дня. Мы сделаем так, что «Золотая Вилка» станет нашим триумфом, а не его победой. Я сжал кулак, игнорируя боль, и посмотрел на свою семью. Это была наша война, и я не собирался проигрывать.

Юто вдруг поднял взгляд, его голос был тихим, но в нём звенело упрямство, как сталь под ударом.

— Кенджи, — сказал он, — я хочу поговорить с Акирой. Один на один. Он… он чуть не убил меня, но я должен понять, почему. Я должен знать, есть ли в нём что-то, кроме предательства. Я не смогу ему доверять как прежде, пока не поговорю.

Я нахмурился, рана запульсировала, посылая вспышку боли через плечо. Акира был опасен — его нож, его крик «ради сестры» всё ещё звучали в ушах. Но в глазах Юто была не злость, а боль, как будто он видел в Акире отражение своих собственных шрамов, оставленных Кобаяси.

Наоми посмотрела на меня, её брови приподнялись, пальцы замерли над блокнотом. Она хотела возразить, но промолчала, доверяя моему решению. Волк хмыкнул, его рука сжала рукоять пистолета — он явно считал это глупостью, но я поднял ладонь, останавливая его.

— Хорошо, Юто, — сказал я, голос был хриплым от усталости. — Но недолго. И я буду за дверью. Если он дёрнется, я войду.

Юто кивнул, его лицо было бледным, но решительным. Мы спустились в подсобку, где запах сырости и дезинфекции бил в нос. Акира сидел на стуле, его запястья были стянуты верёвкой, лицо — покрыто засохшей кровью и слезами. Его глаза, полные вины и страха, метнулись к Юто, когда тот вошёл. Я отослал Волка наверх, оставив нас троих, и встал у двери, готовый ворваться при малейшем намёке на угрозу.

Юто остановился перед Акирой, его руки дрожали, но он выпрямился, как будто собирал всё своё мужество.

— Почему ты не пришёл ко мне? — спросил он, голос был тихим, но полным боли. — Я учил тебя, Акира. Доверял. Показывал, как искать баланс в еде, в жизни. А ты… ты хотел меня убить. Ради сестры, да. Но почему не попросил помощи? Почему выбрал их?

Акира сглотнул, его взгляд упал на пол, как будто он не мог выдержать глаз Юто. Его голос был хриплым, слова вырывались с трудом, как камни из-под земли.

— Мика… она всё, что у меня есть, — прошептал он. — Её лёгкие… без лекарств, без кислорода она умрёт. «Курама» обещали деньги, потом забрали её. Я боялся, Юто. Кобаяси… он не человек. Ты знаешь, что он сделал с тобой. Я… я не видел другого выхода.

Юто вздрогнул, его кулаки сжались так, что костяшки побелели. Кобаяси был его кошмаром — человек, который разрушил его семью, отнял всё, что он любил, и теперь тянул свои лапы к «Жемчужине». Я видел, как Юто борется, как его дыхание становится прерывистым, но он не отступил.

— Я тоже боялся, — сказал он, голос дрожал, но набирал силу. — Кобаяси забрал у меня дом, надежду. Но я нашёл «Жемчужину». Кенджи, Наоми, Волк… они стали семьёй. Ты мог бы стать одним из нас, Акира. Почему ты выбрал его?

Акира поднял голову, его глаза блестели от слёз. Он неловко потянулся к карману, насколько позволяла верёвка, и вытащил мятое фото. Девочка, лет пятнадцати, с кислородной маской, улыбалась, несмотря на бледность. Мика. Я почувствовал укол в груди — жалость, которую не хотел признавать. Акира смотрел на фото, как на спасательный круг.

— Она верит в меня, — прошептал он. — Я не мог её подвести. Простите, Юто… я не хотел.

Юто закрыл глаза, его лицо исказилось, как будто он пытался прогнать боль. Я знал, что этот разговор не исцелит его, но он дал ему что-то — понимание, может быть, искру надежды, что Акира не потерян. Наоми вошла, её шаги были тихими, но голос — твёрдым.

— Время, — сказала она, глядя на меня. — Юто, нам нужно готовиться. «Вилка» через два дня.

Юто кивнул, бросив последний взгляд на Акиру, и вышел, его плечи были опущены, но в походке появилась твёрдость. Я закрыл дверь подсобки, оставив Акиру одного, и вернулся в кухню. Юто уже был там, склонившись над столом, тестируя «Сон под звёздами». Он пробовал мусс из юдзу, его пальцы двигались медленно, перепроверяя каждый ингредиент, как будто боялся новой подставы. Но его глаза горели — еда была его способом бороться, его балансом. Я смотрел на него и чувствовал гордость, несмотря на боль в плече.

Наоми ушла в свой кабинет, её голос доносился из-за двери — она шепталась по телефону с журналистом, договариваясь о статье против «Курама». Волк исчез в ночи, его мотоцикл взревел где-то у заднего входа. Он направлялся в порт, к своим старым контактам, чтобы вытрясти информацию о Мике.

Я пошёл проверять кухню, усиливая охрану. Хранилище было заперто, два новых охранника, которых Волк привёл утром, стояли у входа, их лица были каменными. Я осмотрел ящики с икрой и рыбой, но каждый шаг отдавался болью, и я чувствовал, как силы утекают. Я скрывал это, стиснув зубы, чтобы Юто не заметил. Кобаяси был где-то там, его тень следила за нами, но я не собирался сдаваться. «Жемчужина» была моим домом, и я защищу её, даже если придётся истечь кровью.

Потом вернулся в кабинет. Подошел к столу, взглянув на схему кухни, где мы усилили охрану. Мысли кружились: если Кобаяси следит, он может ударить раньше «Вилки». Я должен был предупредить команду, но не хотел сеять панику. Юто и так на грани, Акира — ненадёжный союзник, а Волк и Наоми заняты. Я решил подождать до утра, когда Волк вернётся с новостями о Мике. Но сообщение Кобаяси не выходило из головы. Оно было личным, как нож в спину. Он знал, что Юто — моё слабое место, что я защищу его любой ценой. Я сжал фото команды, чувствуя, как решимость затвердевает. Мы перевернём его доску.

Часы показывали третий час ночи. Я знал, что должен отдохнуть, но сон был роскошью, которую я не мог себе позволить. Я допил остывший кофе, игнорируя боль, и открыл ноутбук, чтобы проверить записи камер. Кобаяси был близко, и я не собирался дать ему застать нас врасплох. «Золотая Вилка» будет нашей победой, но эта ночь, с её тишиной и угрозой, напоминала мне, что война уже началась. Я посмотрел на фото ещё раз, на улыбки Юто и Наоми, на суровый взгляд Волка, и поклялся: мы выстоим, даже если Токио сгорит.

* * *

В подсобке «Жемчужины» воздух был пропитан сыростью и запахом дезинфекции, бетонные стены глушили звуки, а мигающая лампа над головой бросала резкие тени. Акира Танака сидел на стуле, его запястья, всё ещё покрасневшие от верёвок, дрожали. Кенджи, с перевязанным плечом, где кровь проступала сквозь бинты, только что развязал его.

— Ты теперь с нами, Акира, — сказал Кенджи, его голос был хриплым, но твёрдым. — Один неверный шаг, и Волк закончит то, что начал.

Акира кивнул, его лицо, покрытое засохшей кровью и слезами, было бледным. Он потёр запястья, но не успел ответить — его телефон, лежавший на столе, завибрировал, экран осветился в полумраке.

— Отвечай, — сказал Кенджи, его тон не терпел возражений. — На громкой связи. Я должен слышать.

Акира дрожащими пальцами взял телефон, его взгляд метнулся к Кенджи. Номер был скрыт, но он знал, кто звонит. Кобаяси. Его тень висела над ним с того дня, как «Курама» показала видео с Микой — бледной, с кислородной маской, в серой комнате. Акира нажал «принять» и включил громкую связь, поставив телефон на стол. Тишина в подсобке стала тяжёлой, как бетон, пока голос Кобаяси не прорезал её — низкий, масляный, пропитанный насмешкой, от которой у всех пробежал холод по спине.

— Акира, мой мальчик, — протянул Кобаяси, его тон был сладким, как яд, но с издевательской ноткой. — Как поживаешь? Всё ещё возишься с кастрюлями в этой жалкой «Жемчужине»? Или, — он хмыкнул, и звук глотка, словно он пил вино, эхом отразился в комнате, — уже натворил дел?

Акира сжал кулаки, его ногти впились в ладони. Кенджи прищурился, его рука невольно легла на раненое плечо. Волк зарычал тихо, как зверь, готовый к прыжку.

— Где Мика? — спросил он, его голос дрожал, но был полон отчаяния. — Где моя сестра? Ты обещал, что она будет в порядке!

Кобаяси рассмеялся — холодный, резкий звук, как стекло, бьющееся о бетон. Смех эхом отозвался в подсобке, заставив Юто вздрогнуть. Акира сжал кулаки сильнее, пот выступил на его лбу, сердце колотилось, готовое вырваться.

— О, Мика, — сказал Кобаяси, смакуя каждое слово, его голос был пропитан издёвкой. — С ней всё в порядке… пока. Такая милая девочка, Акира. Хрупкая. Кислородная маска, слабый голос… она всё ещё верит в своего большого брата. Надеюсь, ты не заставишь её разочароваться.

Акира зажмурился, его лицо исказилось, как будто слова Кобаяси были ножом. Кенджи шагнул ближе, его глаза горели, но он молчал, давая Акире говорить.

— Что ты хочешь? — выдавил Акира, его голос был хриплым, почти шёпотом. — Я сделал, что ты сказал. Икра, юдзу… я… я пытался.

— Пытался? — голос Кобаяси стал острым, как лезвие, насмешка сменилась угрозой. — Ты чуть не испортил всё, Акира. Что с тобой? Сентиментальность? Слабость? Я сказал тебе: Юто должен сломаться, а ты чуть не выдал себя. Надеюсь, наша сделка всё ещё в силе?

Подсобка затихла, только мигающая лампа гудела. Акира посмотрел на Кенджи, его глаза были полны страха и вины. Кенджи кивнул, едва заметно, его лицо было суровым, но в нём мелькнула поддержка. Акира сглотнул, вспоминая Мику, её улыбку, её веру в него. Он знал, что Кенджи дал ему шанс, но Кобаяси держал его сестру, и этот выбор разрывал его.

— Всё в силе, — сказал Акира, стараясь сдержать дрожь в голосе. Каждое слово было как предательство, но он не мог рисковать Микой. — Я сделаю, что ты хочешь. Просто… не трогай её. Пожалуйста.

Кобаяси помолчал, и эта тишина была хуже его слов. Все в комнате чувствовали её — тяжёлую, удушающую. Дыхание Кобаяси, медленное и размеренное, доносилось через динамик, как у хищника, уверенного в своей добыче. Затем он заговорил, его тон снова стал насмешливым, но с ледяной угрозой.

— Хорошо, мальчик, — сказал он. — «Золотая Вилка» через два дня. Ты знаешь, что делать. Ингредиенты для Юто — икра, рыба, специи — должны быть… неподходящими. И никаких фокусов. Если Юто провалится, Мика будет дышать. Если нет… ты знаешь, что бывает с теми, кто меня подводит.

Акира кивнул, его слёзы блестели в свете лампы. Кенджи сжал кулак, его глаза сузились, но он не прервал разговор.

— Я понял, — прошептал Акира, голос сломался. — Я сделаю.

— Умница, — сказал Кобаяси, и его улыбка была почти осязаемой. — Не подведи, Акира. Ради сестры.

Связь оборвалась, динамик затих. Акира сполз по стулу, обхватив голову, слёзы текли по щекам.

Глава 20

Утро в «Жемчужине» было холодным, серый свет пробивался сквозь окна, отражаясь от стальных поверхностей кухни. Я сидел в кабинете, глотая кофе, чтобы заглушить боль в плече, где рана под повязкой всё ещё ныла. План, который мы наметили ночью, начал действовать.

После звонка Кобаяси Акире, где он потребовал саботировать меню Юто к «Золотой Вилке», мы знали его игру. Акира, под нашим контролем, должен был притворяться, что работает на «Курама Фудс», пока мы защищали ингредиенты, искали Мику и били по Кобаяси через статью в «Tokyo Gourmet». Юто был в кухне, тестируя «Сон под звёздами», его руки дрожали, но он держался. Наоми уехала к журналисту, чтобы передать новые данные против «Курама». Волк, наш громила, взялся за охрану, и я чувствовал, как время сжимает нас, словно пружина.

Волк, в своей потёртой кожаной куртке, стоял у входа в хранилище, где хранились икра и рыба для «Вилки». Его шрам на шее проступал в утреннем свете, а глаза, холодные и цепкие, следили за каждым движением. Он удвоил охрану, как я велел: четверо новых парней, которых он привёл из своих старых связей в Синагаве, заняли посты у входов в «Жемчужину». Двое у задней двери, двое у хранилища, все с рациями и суровыми лицами, как у псов, готовых рвать. Волк лично проверил замки на ящиках, его массивные руки двигались с точностью, выдавая опыт человека, привыкшего к неприятностям. Он рыкнул на одного из новичков, который слишком медленно доложил о проверке, и тот мгновенно вытянулся, как солдат.

Я наблюдал за ним из окна кабинета, чувствуя, как адреналин заглушает усталость. Кобаяси был где-то там, его тень нависала над нами, но Волк был нашей стеной. Я знал, что он не подведёт. Он уже связался со своими людьми в порту, чтобы вытрясти информацию о Мике, сестре Акиры, которую «Курама» держала в заложниках. Если мы найдём её, мы вырвем Акиру из лап Кобаяси и получим шанс переиграть его.

Волк вдруг замер, его рука потянулась к телефону, вибрировавшему в кармане. Он отошёл к углу, где тень от навеса скрывала его лицо, и ответил, его голос был низким, почти рычащим. Я видел, как его брови сдвинулись, как он сжал челюсти, слушая. Разговор был коротким, не больше минуты, но его глаза загорелись, как у зверя, почуявшего след. Он закончил звонок и тут же набрал мой номер. Я схватил телефон, сердце заколотилось.

— Кенджи-сан, — сказал Волк, его голос был резким, но в нём чувствовалась искра. — Есть информация. Мой человек в порту, Коичи, видел, как люди «Курама» таскают медицинское оборудование в старый склад на окраине Синагавы. Кислородные баллоны, маски. Похоже на место, где могут держать девчонку.

Я сжал телефон, чувствуя, как кровь стучит в висках. Мика. Если она там, мы можем вытащить её до «Золотой Вилки» и сломать игру Кобаяси.

— Точно? — спросил я, стараясь держать голос ровным. — Это не ловушка?

— Коичи не врёт, — отрезал Волк. — Он должен мне жизнь. Но место охраняется. Четверо, может, пятеро. Автоматы. Нам нужен план, и быстро.

Я выдохнул, глядя на схему кухни на столе. Волк был прав — время поджимало. Акира всё ещё был в подсобке, под присмотром одного из охранников, и я знал, что он на грани. Если мы найдём Мику, он будет с нами. Если нет, Кобаяси может сломать его.

— Собери людей, — сказал я. — Двоих, которым доверяешь. Я поговорю с Наоми, она копает финансы «Курама». Если склад их, она найдёт подтверждение. И держи Акиру в неведении, пока не будем уверены.

— Понял, — сказал Волк, его голос был как рокот мотора. — Я проверю склад сегодня ночью. Если девчонка там, мы её вытащим.

Он отключился, и я откинулся в кресле, чувствуя, как боль в плече возвращается. Волк был нашей силой, но этот склад мог быть западнёй. Кобаяси не дурак — он мог подставить нас, зная, что мы ищем Мику. Я взглянул на фото команды на столе: Юто, Наоми, Волк, я. Мы были семьёй, и я не мог потерять никого. Но Мика была ключом, и я знал, что Волк не остановится.

Я набрал Наоми, её голос ответил после второго гудка.

— Кенджи, — сказала она, её тон был деловым, но усталым. — Я у журналиста. Статья вышла. Что у тебя?

— Волк нашёл след, — сказал я. — Склад в Синагаве. Возможно, там Мика. Проверь платежи «Курама» за аренду в том районе. Если это их, мы идём туда.

— Уже копаю, — ответила она. — Дай мне час.

Я положил трубку, глядя на Токио за окном. Утро было серым, как сталь, и я чувствовал, как война с Кобаяси набирает обороты. Волк усилил охрану, Юто держался, Наоми работала, Акира был нашей ставкой. Если мы найдём Мику, мы получим шанс. Но тень Кобаяси была близко, и я знал, что он не сдастся без боя. Я сжал кулак, игнорируя боль, и поклялся: «Жемчужина» выстоит, даже если мне придётся сгореть.

* * *

Кобаяси сидел в своём кабинете. Утро было холодным, воздух пах сталью и озоном, а на его столе, среди хрустальных пепельниц и бутылки выдержанного сакэ, лежала свежая газета «Tokyo Gourmet». Обычно он лишь мельком просматривал её, выискивая упоминания конкурентов, но сегодня заголовок на первой полосе заставил его замереть: «Курама Фудс под вопросом: грязные ингредиенты в игре?». Его пальцы, унизанные кольцами, сжали край бумаги, а глаза, холодные, как лезвие, впились в текст.

Кабинет был обставлен с аскетичной роскошью: чёрное дерево, кожа, стальные акценты. Тишина нарушалась лишь тиканьем часов и редкими звуками города, доносившимися сквозь стекло. Кобаяси, в безупречном тёмно-сером костюме, откинулся в кресле, его лицо, обычно непроницаемое, начало темнеть. Статья, подписанная неким Рё Хаяси, была написана с ядовитой осторожностью, задавая вопросы, которые били точно в цель. «Поставщики сообщают о давлении со стороны Курама Фудс», — гласила одна строка. «Подозрения в подмене ингредиентов на рынках Токио», — утверждала другая. А затем, словно нож в спину: «Источники намекают на связи Курама с подпольными операциями, включая шантаж сотрудников конкурентов». Каждое слово было уколом, намёком, достаточно тонким, чтобы избежать иска, но достаточно громким, чтобы посеять сомнения.

Кобаяси скомкал газету, его пальцы дрожали от ярости. Он швырнул её на стол, и бумага с шорохом ударилась о бутылку сакэ, едва не опрокинув её. Его дыхание стало тяжёлым, ноздри раздувались, а глаза сузились, как у хищника, почуявшего угрозу. Это был удар по нему.

Кто за этим стоял? Кенджи Мураками и его жалкая команда? Акира? Нет, у него не столько связей. Он трус, он на такое не способен. Кто-то из прошлых врагов решил отомстить?

Он встал, его шаги были резкими, как удары молота, и подошёл к окну, глядя на Токио, который он считал своим. Его отражение в стекле было искажено яростью: чёрные волосы, зачёсанные назад, скулы, острые, как лезвия, и глаза, горящие ненавистью. Статья не называла его напрямую, но намёки были прозрачны. «Шантаж сотрудников конкурентов», — повторил он вслух, его голос был низким, ядовитым.

Он вернулся к столу, схватив телефон. Его пальцы быстро набрали номер, и через секунду раздался голос его помощника.

— Быстро! — рявкнул Кобаяси, его голос дрожал от еле сдерживаемой ярости. — Узнай кто этот Рё Хаяси? Найди его. Узнай, кто дал ему информацию. И проверь Акиру. Если он предал меня, я вырву сердце из его сестры.

Помощник что-то пробормотал в ответ, но Кобаяси оборвал его, швырнув телефон на стол. Он снова схватил газету, разглаживая её, как будто мог стереть слова. Статья продолжала: «Клиенты Курама Фудс жалуются на качество продукции. Впрочем, не все. Некоторые люди говорят о том, что в продукции „Курама“ можно обнаружить кое-что запрещенное». Это было личное. Кенджи не просто защищался — он нападал, используя его же оружие: репутацию, слухи, общественное мнение. Кобаяси почувствовал, как кровь стучит в висках, как ярость закипает, грозя вырваться.

Он подошёл к бару в углу кабинета, наливая сакэ в хрустальный стакан. Жидкость дрожала в его руке, отражая свет, как жидкое золото. Он сделал глоток, но вкус был горьким, как его мысли. «Золотая Вилка» через два дня, — напомнил он себе. План был прост: Акира подменит ингредиенты Юто, критики разнесут «Жемчужину» в пух и прах, а Юто, сломленный, вернётся к нему, как побитая собака. Но эта статья всё меняла. Она ставила под сомнение его контроль, его власть. Если клиенты начнут задавать вопросы, если поставщики отвернутся, его империя треснет.

Кобаяси швырнул стакан в стену, хрусталь разлетелся на куски, сакэ растеклось по полу. Его дыхание было тяжёлым, как у загнанного зверя. Он не позволит Кенджи победить. Не позволит Юто сбежать. Он вспомнил их последнюю встречу, когда Юто, ещё молодой, умолял его пощадить его семью. Тогда он сломал его, и сломает снова. А Кенджи… Кенджи заплатит кровью.

Он вернулся к столу набрал другой номер — своему человеку в порту, который следил за Микой.

— Удвой охрану, — приказал он, его голос был холодным, как лёд. — Если кто-то приблизится к складу, убейте её. И пришлите мне фото. Я хочу, чтобы Акира знал, что я не шучу.

Он положил трубку, его взгляд снова упал на газету. «Жемчужина процветает», — издевалась строка. Кобаяси скомкал бумагу и бросил её в мусорное ведро, но слова всё ещё жгли. Он знал, что Кенджи играет в его игру, но недооценивает его. «Золотая Вилка» станет их концом. Он сжал кулаки, его кольца сверкнули в свете лампы, и улыбнулся, но улыбка была хищной, полной яда. Кенджи мог писать статьи, прятать Юто, спасать Акиру, но он не знал, что Кобаяси уже сделал ход. Где-то в Токио его люди готовили новый удар, и «Жемчужина» не переживёт его. Кобаяси посмотрел на город за окном, его глаза горели. Это была его шахматная доска, и он не проигрывает.

* * *

Ночь окутала Токио, чёрная, как смола, с редкими пятнами неона, пробивавшимися сквозь мглу. Я притаился в укрытии за ржавыми контейнерами на окраине Синагавы, где старый склад, принадлежавший «Курама Фудс», зиял тёмным силуэтом. Холодный ветер нёс запах соли и гниющей древесины из порта. Рядом, в тени, сидел Волк, его массивная фигура сливалась с темнотой, только шрам на шее белел в слабом свете луны. Его глаза, холодные и цепкие, следили за складом, где, по словам его контакта Коичи, держали Мику, сестру Акиры.

Склад выглядел заброшенным: облупившаяся краска, разбитые окна, цепи на воротах. Но внутри мелькали тени — двое охранников с автоматами патрулировали периметр, их фонари выхватывали куски бетона. Коичи видел, как сюда привозили кислородные баллоны и маски, а Наоми подтвердила: «Курама» арендовала это место через подставную фирму. Мика была там, я чувствовал это. Мой телефон молчал, но я знал, что время сжимает нас, как пружина. «Вилка» через два дня, и Кобаяси уже в ярости из-за статьи в «Tokyo Gourmet», намекавшей на его грязные дела.

Волк, присевший рядом, проверил пистолет, его пальцы двигались с привычной точностью. Он бросил взгляд на склад, затем на меня, его голос был низким, как рокот мотора.

— Кенджи-сан, — сказал он, — мы видели баллоны. Охрана. Это точно они. Давай вызовем полицию. Заберём девчонку и разберёмся с «Курама». Чего ждём?

Я покачал головой, мои глаза не отрывались от склада. Полиция могла спасти Мику, но Кобаяси выскользнул бы, как змея. Он был слишком хитёр, чтобы оставить следы. Я знал его игру — он не просто держал Мику, он хотел сломать нас, заманить в ловушку. Статья в газете разозлила его, и он сделает ход. Я чувствовал это.

— Пока нельзя, — сказал я, голос был хриплым, но твёрдым. — Мы ждём Кобаяси. Он придёт. Если взять их сейчас, он уйдёт чистым. А нам нужен он, Волк. Всех задержать, с доказательствами. Тогда «Курама» рухнет.

Волк нахмурился, его рука сжала рукоять пистолета.

— А если он не явится? — спросил он, его глаза сузились. — Девчонка там, Кенджи-сан. Если что-то пойдёт не так…

— Он придёт, — перебил я, и уголки моих губ дрогнули в улыбке, несмотря на боль. — Кобаяси не доверяет никому. Статья ударила по его эго. Он захочет проверить Мику сам, убедиться, что всё под контролем. Нужно только ждать. Терпение.

Волк хмыкнул, но кивнул, его взгляд вернулся к складу. Он доверял мне, хоть и не любил ждать. Мы затаились, сливаясь с тенью. Охранники на складе переговаривались, их голоса доносились обрывками, заглушаемые ветром. Один закурил, красный огонёк сигареты мелькнул, как сигнал. Я сжал кулак, чувствуя, как адреналин заглушает холод. Кобаяси был близко, я знал это. Его звонок Акире, его ярость из-за «Жемчужины» — всё указывало, что он не усидит в своём укрытии.

Мой телефон завибрировал, и я взглянул на экран. Сообщение от Наоми: «Подтверждено, склад их. Платежи идут через офшор. Будьте осторожны». Я показал его Волку, он кивнул, его лицо стало ещё более суровым. Мы были на верном пути, но каждый миг в этой засаде был риском. Если Кобаяси не придёт, если Мика пострадает, Акира может сломаться, и наш план рухнет.

— Сколько ещё? — спросил Волк, его голос был почти шёпотом.

— Сколько нужно, — ответил я, не отрывая взгляда от склада.

Я улыбнулся шире, но внутри всё было натянуто, как струна. Кобаяси придёт. Он не мог иначе. А когда он появится, мы будем готовы. Я посмотрел на Волка, его глаза горели в темноте, и почувствовал, что мы — сила, которую Кобаяси недооценил.

Волк хмыкнул, но кивнул, его пальцы погладили рукоять пистолета. Мы затаились, сливаясь с тенью. Охранники переговаривались, их голоса доносились обрывками, заглушаемые ветром. Один зажёг сигарету, красный огонёк мелькнул, как маяк.

Часы тянулись, ночь становилась гуще. Я уже думал, не ошибся ли, когда Волк вдруг напрягся, его рука легла на моё плечо, заставив замереть. Он указал в сторону порта, где тени шевелились у края дороги, ведущей к складу. Я прищурился, вглядываясь в темноту, и моё сердце пропустило удар. Фигура, худощавая, в тёмной куртке, двигалась быстро, но осторожно, пригибаясь, словно избегая света. Лицо было скрыто капюшоном, но походка, нервные движения — я узнал его мгновенно.

— Это… Акира? — выдохнул Волк. — Что он здесь делает? Он должен быть в «Жемчужине», под присмотром охранника. Как он сбежал?

— Чёрт, — прошипел я. — Это пацан. Что он затеял?

Акира остановился у края дороги, в сотне метров от склада, его силуэт чётко вырисовывался на фоне портовых огней. Он оглянулся, как загнанный зверь, и я заметил, как его рука дрожит. В ней был пистолет, тускло блеснувший в свете луны. Его лицо, теперь видимое, было бледным, но полным решимости, глаза горели отчаянием. Он шагнул ко входу склада, сжимая оружие, готовый ворваться.

Наш план, кажется, только что начинал рушиться.

Глава 21

Ночь в Синагаве была густой, как чернила, только слабые отблески портовых огней и луны выхватывали ржавые контейнеры и старый склад «Курама Фудс».

— Он спутает нам все карты! — прорычал Волк, его кулаки сжались, глаза сузились от ярости. — Пацан свихнулся!

Я стиснул зубы, гнев кипел во мне. Акира должен был быть под контролем, а не играть в героя. Его выходка могла спугнуть Кобаяси или, хуже, стоить Мике жизни.

— Нужно его остановить! — сказал я, голос был хриплым, но твёрдым. — Если он ворвётся, всё рухнет.

Мы рванули из укрытия, пригибаясь, двигаясь вдоль контейнеров к складу. Ветер нёс запах соли и металла, заглушая наши шаги. Но мы опоздали. Акира, укрывшись за углом склада, поднял пистолет. Два выстрела разорвали тишину, резкие, как хлыст. Охранники у ворот — двое с автоматами — рухнули, один схватился за плечо, другой за ногу, их фонари покатились по бетону. Акира, бледный, с дрожащими руками, замер, глядя на них, его пистолет всё ещё дымился.

Еще два выстрела — и охранники затихли.

— Чёрт! — выругался Волк, ускоряя шаг. Я нагнал его, сердце колотилось, адреналин заглушал боль. Мы добежали до Акиры, Волк схватил его за воротник, прижав к стене.

— Ты что творишь, идиот? — рявкнул он, его лицо было в дюймах от Акиры. — Хочешь всех нас угробить?

Акира, тяжело дыша, выглядел опустошённым, его глаза, полные слёз, метались между нами. Пистолет выпал из его руки, звякнув о бетон. Он сполз по стене, обхватив голову, его голос дрожал, ломающийся от боли.

— Это всё из-за меня, — выдавил он. — Я предал Юто, вас… Мика в беде из-за меня. Я должен это разгребать. Должен освободить её. Я не могу… не могу больше ждать.

Я сжал кулаки, гнев боролся с жалостью. Акира был сломлен, но его отчаяние было искренним. Он не геройствовал — он пытался искупить вину, даже ценой жизни. Я присел перед ним, положив руку на его плечо, игнорируя боль в своём.

— Мы вытащим Мику, Акира, — сказал я, голос был твёрдым, но спокойным. — Ты не один. Мы — семья. Я помогу тебе. Но твои фокусы нас чуть не угробили. Доверяй мне.

Акира кивнул, слёзы текли по его щекам, но в глазах мелькнула надежда. Волк отпустил его, всё ещё ворча, но его взгляд смягчился.

Мы подняли Акиру, готовясь увести его, когда ночь разорвал звук мотора. Фары выхватили дорогу, чёрный внедорожник остановился у склада. Из него высыпали четверо — вооружённые, в тёмной одежде, их движения были чёткими, как у солдат. Голоса, резкие и отрывистые, эхом разнеслись по бетону, отдавая приказы. А затем дверца машины открылась, и из неё вышел он. Кобаяси. Его силуэт в дорогом костюме был чётким, глаза сверкнули в свете фар, как у хищника, почуявшего добычу.

— Черт! Нас заметили, — прошептал я. Не было сомнений: фонари резко метнулись в сторону склада, лучи пробежались по бетону, почти коснулись наших ног.

У машины стоял Кобаяси — ровный силуэт в безупречном костюме, словно вырезанный из тьмы.

— Прочесать всё. Каждый угол. В склад зайдут трое. Остальные по периметру, — приказал он. Его голос был холоден, как лёд, и такой же смертельный.

— Сколько их? — прошипел Волк.

— Пятнадцать. Может больше. Мы в ловушке, — ответил я.

Акира дрожал. Он сжал пистолет обеими руками, и даже так его пальцы ходили мелкой дрожью.

— У меня… два патрона, — прошептал он.

— Твою мать, — прошипел Волк. — Он нас угробит. Я же говорил.

— Тихо, — прервал я. — Уходим через западный выход, к старой лестнице. Там грузовой лифт, помнишь?

— Нет, — сказал Акира вдруг. — Я не уйду без неё. Если она там, я иду внутрь.

— Тогда сдохнешь, — зарычал Волк.

Из рации одного из охранников, совсем рядом, раздалось тресканье и голос:

— Есть следы у контейнера. Проверяю.

Мы переглянулись. Всё. Нас нашли.

— Бегут! — крикнул я, и всё покатилось.

Вспышка — охранник вылетел из-за угла, фонарь в одной руке, автомат в другой. Волк среагировал первым: нож просвистел в воздухе и воткнулся прямо в шею врагу. Тот рухнул, как мешок, захлёбываясь кровью.

Я выстрелил в следующего — прицелился в живот, не в голову. Тот упал с криком, автомат вылетел из рук. Ещё один выстрел — промах. Патронов мало, и каждый мимо был как удар в грудь.

Акира остался за контейнером. Его рука дрожала, лицо — белое, как мел. Но когда один из охранников выскочил сбоку, он сжал зубы, поднял пистолет обеими руками — и выстрелил. Пуля ударила точно в грудь. Охранник отлетел назад. Акира выдохнул — почти сорвался на рыдание, но сдержался.

— Заходят сзади! — крикнул Волк. Он оттолкнул меня, когда пуля прошила воздух рядом с ухом. И тут же его сбило с ног — он упал с глухим стоном. Плечо, кровь, ругательства.

Я подбежал, прикрывая его. Вскользь получил прикладом по старой ране — огонь прошёлся по нервам, но я удержался.

— Живой?

— Акиру прикрой! — прорычал Волк.

Я обернулся. Акира был на открытом участке — его заметили. Один охранник уже поднял ствол. Я выстрелил, но поздно — пуля только сбила фонарь.

Охранник нацелился — и тут Волк, хромая, но быстрый, рванулся и сбил его с ног, вцепившись, как зверь. Грохот, крики, выстрел.

Акира упал на колени, прижав руки к голове, но в глазах было не отчаяние — решимость.

— Я спасу её. Ради Мики. Ради вас.

Он поднялся, вскинул пистолет, и его следующая пуля попала точно между глаз.

Я втянул воздух. Кровь капала на бетон, в ушах звенело, и запах пороха смешался с солью. Мы были живы. Пока. Но ад только начинался.

Мы почти добрались до входа в склад, когда воздух прорезал визг тормозов. Два чёрных внедорожника вылетели со стороны доков, став заслоном у выхода. Из них один за другим высыпали вооружённые люди — минимум шесть, может больше. Все — в бронежилетах, с автоматами наготове.

— Ещё шестеро, — выдохнул я, прячась за корявым металлическим ящиком. — Он нас ждал. Это засада с самого начала.

Фары ударили в глаза, и из-за внедорожника донёсся голос. Громкий, с металлическим эхом — Кобаяси говорил через мегафон:

— Вы окружены. Сопротивление бессмысленно. Бросьте оружие и выйдите. Иначе Мика умрёт первой. Медленно.

— Ублюдок, — прошипел Волк, сцепив зубы. Он едва стоял — из раны на плече текла кровь, рукав промок.

— Он играет с нами, — прошептал я. — Бьёт по слабым местам.

Акира застыл. Его руки дрожали, как листья.

— Я… я не должен был… Это я всё… Он прав, я их предал…

Я схватил его за плечо.

— Нет. Слышишь меня? Он хочет, чтобы ты сдался. Держись, брат. Ради неё. Ради нас.

Рации охранников трещали, передавали команды. Волк в ярости вырвал одну из них, резко швырнул об бетон. Пластик треснул с хрустом — мы выиграли пару секунд. Но этого было мало.

Мы были загнаны в угол. И Кобаяси это знал.

— План есть? — рыкнул Волк, удерживая плечо.

— Есть, — сказал я, доставая из его разгрузки дымовую гранату. — Время пошуметь.

Я достал гранату.

— Ты где это взял? — удивился Волк.

— Один из охранников выронил.

— Дымовая, не боевая.

— Какая теперь разница? Так даже лучше!

Я дёрнул чеку, и спустя секунду густой дым начал заливать площадку. Крики, ругань, свет фонарей метался в тумане. Мы рванули внутрь склада.

Дверь была приоткрыта — я пнул её, и мы ворвались в полумрак. Внутри пахло медикаментами и ржавчиной. Мы метнулись по коридору, вбивая вражеских охранников в стены. У Волка закончились патроны — он действовал ножом, молча и яростно, как зверь.

— Там! — закричал Акира, указывая на дверь с медицинским знаком.

Он вбежал первым, и остановился, как вкопанный. В комнате — бетон, железная койка, кислородный баллон. На ней — Мика. Бледная, как мел, с маской на лице.

— Мика… — Акира рухнул на колени. — Прости… прости, я пришёл…

Её глаза слабо открылись.

— Акира… ты глупый… всегда спешишь…

— Она слишком слаба, — сказал я, проверив пульс. — Её нужно выносить. Немедленно.

— ПОДЖИГАЙТЕ! — раздалось снаружи. Голос Кобаяси, хриплый от злобы.

— Что? Он хочет нас… сжечь⁈ — выдохну Акира, поглядывая на нас.

В следующее мгновение запах дыма проник внутрь. Где-то за стенами полыхнул огонь. Металл начал нагреваться, углы заволакивало серым ядом.

— А что ты хотел от Кобаяси? — ехидно спросил Волк. — Что он просто так отпустит тебя?

Акира не ответил.

Огонь рос, как голодный зверь, не знающий пощады. Сначала он лизнул деревянные балки у потолка — тонко, осторожно, почти ласково. Но через секунды пламя вспыхнуло жадно, взвившись до самого верха, охватив вентиляционные трубы. Металл застонал под жаром, деформируясь, как в чьих-то костлявых пальцах.

Пластик на стенах начал плавиться, капая чёрными слезами на пол. Кабели с треском лопались один за другим — то там, то тут выстреливали искры, будто склад начал стрелять в себя изнутри.

Где-то за спиной что-то громко хлопнуло — баллон с растворителем? Или генератор? — и оттуда хлынула новая волна пламени, ярко-оранжевая, с гудящим ревом. В жарком воздухе становилось нечем дышать — кислород умирал с каждым вдохом. Стены краснели, как раскалённое железо, и казалось, будто само здание сейчас рухнет под тяжестью огня.

Дым обволакивал всё: людей, обломки, Мику. Он скользил по полу, словно живой, затевая охоту. Снаружи вспыхнуло ещё ярче — Кобаяси поджёг и ту сторону. Времени почти не осталось.

Мы были внутри горящего гроба. И выбраться можно было только сквозь пламя.

— Быстро! — Волк, хромая, разбил окно прикладом. Вошёл воздух, но с ним — клубы дыма.

Я подхватил Волка под плечо, Акира поднял Мику на руки. Она была лёгкой, как перышко. Он прижал её к груди, будто боялся, что пламя вырвет её прямо из его рук.

Мы пробивались сквозь дым и жар, кашляя, спотыкаясь, держа друг друга. Склад ревел, как живое существо. Огонь лизал стены, потолок сыпался искрами, каждый вдох обжигал лёгкие. Мы ползли сквозь ад.

— Направо! Там погрузочный отсек! — крикнул я, указывая на металлические ворота, наполовину открытые.

Акира нёс Мику на руках, лицо его было перепачкано копотью, глаза — красные от слёз и дыма. Волк плёлся рядом, зажимая рану одной рукой, другой сжимая пистолет без патронов — как будто только форма оружия придавала ему силы.

У ворот мелькнула тень.

— Ложись! — закричал я, и выстрел срезал кусок трубы над нами. Ещё один. Ещё. Кобаяси!

Он стоял снаружи, среди пламени и света, словно демон. Один. Без охраны. Только пистолет в руке и ехидная улыбка на губах.

— Всё-таки вы дошли, — сказал он спокойно, как будто встречает гостей на приёме. — Но сгорите здесь. Вместе.

— Уйди с дороги! — крикнул Акира, голос дрожал.

— А ты убьёшь меня? В этот раз точно? — Кобаяси сделал шаг вперёд. — Или снова спасёшь кого-то, кому уже не помочь?

Я шагнул вперёд, прикрывая Акиру. Нам нужен был выход — и быстро. В голове зрел план. Но его реализация могла стоить нам всего.

* * *

— Сдавайся, — сказал я, качнув пистолетом. — Это конец.

Я бросил взгляд на Акиру. Он держал Мику, прижимая её к груди, будто боится, что она исчезнет, стоит только ослабить хватку. Волк с трудом стоял на ногах, опираясь на стену, но в его взгляде горело одно: «дай сигнал».

— Это ты мне предлагаешь сдаться? — сказал Кобаяси и рассмеялся. — Ты прав — это конец. Но для тебя и твоих дружков.

И в тот момент, пока Кобаяси отвлёкся на меня, Волк метнул железный крюк, валявшийся у двери. Металл просвистел в воздухе и с глухим стуком попал Кобаяси в руку. Выстрел сорвался вверх. Я рванул вперёд, сбивая его с ног. Пистолет улетел в сторону.

Он бился, как змея, цепляясь за куртку, царапаясь ногтями, но я был быстрее. Мы покатились по бетонному полу, рядом полыхнула деревянная обшивка — ещё немного, и вся платформа обрушится.

— Ты даже не понимаешь, против кого играешь, — прошипел он, пытаясь дотянуться до кобуры на лодыжке.

Я ударил его по запястью.

— Я всё понимаю. Тебе конец.

С глухим хрустом я выбил второй пистолет, и Кобаяси затих. Только тогда я услышал, как Волк кричит:

— ПЛАТФОРМА СЫПЛЕТСЯ!

Я вскочил, схватив Акиру за плечо.

— Беги! — крикнул ему.

Он колебался. Смотрел на Кобаяси, потом на сестру.

— Убегай с ней! Я прикрою!

— Нет! — его голос дрогнул. — Я должен закончить это!

— Акира, — сказал я, сжав его руку. — Это не месть. Это спасение. Мика нужна тебе живой.

Его губы дрожали. Он посмотрел на Кобаяси, тот лежал, тяжело дыша, кровь растекалась под ним, как чернильное пятно. Огонь подобрался совсем близко — вот-вот проглотит нас всех.

И тогда Акира отвернулся. Он шагнул к двери, крепко держась за Мику.

— Если ты выберешься, — прохрипел Кобаяси с пола, — они найдут тебя. И её. Всё повторится.

Акира не обернулся. Только сказал:

— Тогда я снова приду.

Мы выбежали наружу, в ночь. Воздух был как ледяной пощёчиной — впервые за всё время можно было дышать. Но позади склад гудел, как вулкан. Волк, спотыкаясь, тащился последним. Я подхватил его, помогая держаться на ногах.

— Всё? — выдохнул он.

— Почти, — сказал я.

И в этот момент склад рухнул. Огонь вырвался вверх, как ядерный гриб, осветив доки кроваво-оранжевым светом.

Позади — пепел. Впереди — дорога.

Мы бежали по набережной, как призраки. За спиной ревел огонь, но впереди было хоть что-то похожее на свободу. Я вёл их — Акиру с Микой, Волка — и чувствовал, как у меня дрожат ноги. Не от страха. От того, что мы всё-таки выжили.

Акира нес Мику на руках. Она была без сознания, но дышала. С каждой минутой он казался всё крепче. Ещё недавно дрожал, теперь — не сомневался ни в одном шаге. Даже когда мы шагнули в чёрную пасть туннеля.

— Ты в порядке? — спросил я у Волка.

— Если не считать того, что из меня вытекает пол-литра крови — вполне, — пробурчал он. — А ты?

— Слишком жив, чтобы жаловаться.

Мы шли в темноте почти час, пока, наконец, не выбрались к задворкам станции Синагава. Там нас ждал старый знакомый — Такеши. На случай, если всё пойдёт совсем плохо. Он жевал сендвич и зевал. Увидев нас — чуть не подавился.

— Вы с какой войны? — выдохнул он.

— С нашей, — сказал я. — Помоги ей.

Он вытянул руки, принял Мику, быстро осмотрел. — Жива. Но ненадолго, если не в клинику. У меня всё готово. Поехали.

Мы втолкнулись в фургон, который Такеши припарковал между двумя мусорными баками. Через минуту нас уже не было.

* * *

В ту ночь погибло восемь человек — бандиты Кабояши. Склад сгорел дотла. От самого Кобаяси не нашли даже зубов.

Мика пролежала в реанимации два дня, потом — перевели в обычную палату. Акира был рядом всё это время. Он ни разу не ушёл. Только сидел, держал её за руку. Иногда молчал, иногда говорил о детстве, о Юто, о матери. О том, как всё пойдет дальше.

Волк шутил, что ему шили плечо в три слоя. Говорил, что теперь его левый бок официально старше правого. Он начал курить снова. И бросать снова. Всё, как всегда.

А я… я просто сидел на крыше одной из гостиниц возле залива. Смотрел на огни города и думал: всё кончено. Или только началось?

Глава 22

Они приедут сегодня.

Слова Юто прозвучали утром, как грохот гонга: «Золотая Вилка». Самые строгие, самые влиятельные кулинарные инспекторы Японии. Те, чьё мнение может поднять ресторан в небеса… или раздавить, как соринку на мраморе.

Я стоял у окна офиса на втором этаже «Жемчужины», смотрел, как персонал суетится внизу — официанты полируют бокалы до прозрачности, повара репетируют подачу блюд, а Юки марширует вдоль кухонных столов, как командир перед парадом. Усталость от недавней драки и пожара в подсобке всё ещё саднила в теле — плечо ломило, висок тянул, — но я стоял, ровно, твёрдо. Сегодня нельзя было дать слабину.

Юто вошёл без стука — как всегда. Его строгий костюм не имел ни единой складки, а в руках он держал планшет с расписанием, где каждая минута была уже раскрашена тревожным красным.

— Они прибудут в 19:30. Трое, включая Сакураи-сан, — сказал он, глядя на меня поверх очков. — Если верить слухам, в этом году оценки будут выставлены не за атмосферу, а за организацию. И за честность в управлении. После того, что мы нашли в подсобке…

Он не закончил фразу, но мне и не нужно было. «Жемчужина» несколько месяцев была рассадником гнили: фальшивые поставки, подменённые продукты, и люди вроде Кимуро, которые торговали доверием компании, как тухлой рыбой. Теперь всё это вычищено. Почти. Но для Золотой Вилки «почти» — это смертный приговор.

— Пусть думают, что мы идеальны, — ответил я, отрываясь от окна. — Мы не просто выживем. Мы получим три ножа. Сделай так, чтобы каждый знал: сегодня он не повар, не официант, не менеджер. Сегодня он — лицо «Жемчужины».

Юто кивнул и исчез, как призрак с миссией. А я остался в офисе на минуту дольше, позволив себе короткую слабость — глоток холодного чая из бутылки и вдох, чтобы сбить ритм сердца.

Когда я вернулся на кухню, Юки уже перешёл в режим генерала: кричал, жестикулировал, пробовал соусы с выражением обречённого самурая.

— Мураками-сан, — рявкнул он, хотя знал, что под этой кепкой теперь не Хиро Ямада. — Я проверил меню. Убрал ризотто, добавил якиудон с трюфельным соусом. Простое, но эффектное. Как вы и просили.

— Идеально, — сказал я, хватая фартук. — Сегодня мы не просто ресторан. Сегодня — театр. Становимся великими. Или закрываемся.

И я снова шагнул в пекло кухни, где жара, крики и лязг ножей были музыкой перед битвой.

* * *

Ровно в 19:30 черный седан с тонированными стёклами остановился у входа «Жемчужины». Я наблюдал из кухни через узкую щель в двери, как Юто встречает гостей с поклоном, безукоризненно точным. Он выглядел как представитель чайного дома эпохи Эдо, только в костюме от Armani.

Из машины вышли трое. Сразу понятно: не случайные посетители.

Первым — Сакураи-сан, мужчина лет шестидесяти, с густыми серебристыми волосами, гладко причёсанными назад. Его взгляд, холодный, как сталь, скользнул по фасаду, потом — по вывеске. Он ничего не сказал, но я заметил, как его бровь едва заметно дрогнула. Придирчивый. Опасный. Именно он решает, будет ли у тебя жизнь после сегодняшнего вечера.

Второй — Фуюка Шимада, миниатюрная женщина в очках, с тетрадью в руках и лицом, где нет ни одной эмоции. Она всегда записывает всё вручную — даже сейчас, на ходу, ещё не переступив порог. От неё не скрыть ни треснувшего стакана, ни потёртой скатерти, ни лживой улыбки официанта. Её перо — приговор.

И, наконец, третий — Коити Нара, моложе остальных, с ухмылкой игрока и глазами, которые сканируют всё: от аромата соуса до маникюра у хостес. Он разбавлял холодность остальных нотками язвительной любознательности. Его любят в колонках. Его боятся в кухнях.

Когда они вошли в зал, он уже сверкал как катана: всё было идеально вычищено, каждое меню выглажено до миллиметра. Музыка — едва уловимые звуки сямисэна, будто эхо старого Киото. Свет — мягкий, золотистый, точно расставленный, чтобы ни одна тень не испортила подачу.

Они сели за отведённый им стол, ближе к залу открытой кухни — по плану. Мы хотели, чтобы они видели: ничего не скрываем. Юки встретил их коротким поклоном, как старый мастер. Он знал: говорить много — значит, извиняться заранее. Лучше — действовать.

Меню… Юто откорректировал его в последний момент, кое-что добавил, кое-что убрал, ссылая на то. Что хочет, чтобы все было идеально. Но куда еще идеальней? Однако же неудача с икрой сделала свое дело, добавив неуверенности в старом меню. Однако же Юто напрямую этого не признавал.

Он вообще редко говорил о вкусах — больше о восприятии. Для него еда была не просто вкусной или нет — она либо попадала в сценарий, либо ломала его.

На утреннем совещании, когда я спросил, почему из меню убрали ризотто с морепродуктами — блюдо, которое мы готовили неделями, — он даже не вздохнул. Просто открыл планшет, показал фото.

— Это. Видишь? — он ткнул пальцем в изображение почти идеального блюда. — Красиво, вкусно, дорого. Но знаешь, что скажет Сакураи?

— Что?

— Что это подражание. Европейская форма. Имитируем. Мы — не они. И он будет прав.

— Откуда такая уверенность?

— Этой ночью я изучил все рецензии «Золотой Вилки». Все до единой, особенно уделяя внимание плохим и критическим. И все понял.

Я молчал, а он продолжил, уже тише:

— Мы не можем позволить себе выглядеть, как подражатели. После истории с Кимуро мы должны доказать, что «Жемчужина» — не подделка. Не место, где прячут икру под рисом. Мы — настоящие. И потому — якиудон. Блюдо из уличной еды, но поданное с достоинством. Своё, искреннее. Без масок.

Он прав. Тогда я это понял. В этот вечер мы не просто готовили — мы очищались. От подделок. От схем. От трусости.

Меню было не компромиссом. Это был наш манифест.

Первое блюдо — амюз буш: крошечный тартар из тунца с соусом юдзу, поданный в ложке, украшенной лепестком сакуры. Сакураи поднёс ложку к лицу, вдохнул. Не ел сразу. Пауза. Потом — один медленный укус. Ложка легла обратно на фарфоровую тарелку. Он кивнул. Фуюка записала что-то, не поднимая глаз. Нара усмехнулся и шепнул что-то официантке. Мы не услышали — но он доел до крошки.

Второе блюдо — дайкон, тушёный в бульоне с сушеными гребешками, на горячем камне. Пар поднимался завораживающе. Аромат был тонким, как утренний дым в деревне. Нара поставил палочки и закрыл глаза на секунду, будто слушал музыку. Фуюка снова сделала пометку. Сакураи не отреагировал. Просто ел — молча, точно, вдумчиво.

Я стоял за дверью, сердце билось в рёбра. Юки подошёл ко мне, сказал вполголоса:

— Дыши ровнее. Пока ни одного перекоса. Ни одной ошибки.

Я кивнул. Всё шло по плану. Пока что. Но я знал — они ещё не добрались до главного.

До «Якиудона с трюфельным соусом». До блюда, которое или вознесёт нас, или похоронит.

Третье блюдо было лёгкой прелюдией перед основным — карасидаи, морской окунь, обжаренный на скиле с соусом понзу и редисом, нарезанным, как лепестки хризантемы. Это блюдо не должно было удивлять — его задача была одна: показать мастерство. Баланс. Чистоту техники.

Сакураи не говорил ни слова, но взял палочки медленно, точно, как хирург. Окунь исчез с тарелки за четыре ровных движения. Он поставил палочки на подставку. Это было его единственным комментарием. Но я знал: это почти комплимент.

Юки ловко управлял кухней, словно дирижёр без палочки. Каждое движение — проверка, каждый взгляд — команда. Он не просто готовил — он воевал. И вот пришло время финального удара.

Якиудон с трюфельным соусом и жареными шитаке, тонко нарезанными и уложенными веером, с тёртым жареным имбирём и лепестками микрозелени. Визуально — просто. Как рисовый обед в уличной закусочной. Даже, я бы сказал, рискованно. Но аромат… даже я, зная каждый ингредиент, ощутил, как воздух стал плотнее.

Подачу сделали одновременно. Три блюда легли на стол, как фигуры на шахматную доску. Официанты отступили. Кухня притихла. Все замерли. Даже вытяжка вдруг казалась тише.

Сакураи первым накрутил лапшу на палочки. Медленно, будто проверяя текстуру пальцами. Поднёс ко рту. Один вдох. Один укус. Один долгий, неподвижный момент. Затем — он отложил палочки.

Моё сердце в этот момент сделало что-то между обмороком и прыжком. Он… не ел дальше. Просто смотрел вперёд. Как будто… разочарован?

Фуюка сделала три строчки в тетради. Коити Нара ел дольше, но молча. Улыбка исчезла. Он жевал с хмурым лицом и кивал… сам себе? Или повару? Или будущему приговору?

Юки бросил на меня короткий взгляд. Он, как и я, заметил напряжение. Блюдо — хорошее. Мы это знаем. Мы пробовали его десятки раз. Но что-то не так.

Сакураи медленно вытер губы салфеткой и впервые заговорил:

— Шитаке были слишком влажными. Срезаны правильно, но влага осталась. Трюфельный соус — сбалансирован, но лапша на полградуса переварена. Это мелочи, — он посмотрел в мою сторону, и впервые я почувствовал, что он видит не просто официанта или повара. Он смотрел на меня, как будто знал. — Но именно в мелочах рождается искусство. Или ложь.

Фуюка закрыла тетрадь. Коити снова усмехнулся:

— Впечатляюще. Но чуть-чуть не хватает риска. Я ждал неожиданности, а получил уверенность. Хорошую. Честную. Но безопасную.

Наступило время десерта.

Юки подал его лично. Он настоял.

Финальный аккорд — чизкейк на мисо-бисквите с кремом из маття и карамельной тыквой. Лёгкий дым от обожжённого сахара ещё висел в воздухе, когда тарелки легли перед критиками, словно ритуальные подношения.

Фуюка приподняла бровь — это был комплимент. Сакураи медленно взял ложку. Нара улыбнулся — возвращалась его игривая ухмылка. Всё шло к благополучной развязке.

Но что-то заставило меня обернуться.

Шёпот. Инстинкт. Или, может быть, тень, скользнувшая за стеклом.

И тогда я его увидел.

Кабояси.

Он стоял за панорамным окном, в тени внешней террасы, где уже давно никого не было. Свет от кухни не доходил туда полностью, но я узнал его. Узнал сразу — несмотря на то, что его лицо теперь было наполовину скрыто уродливым, неровным ожогом. Кожа висела лоскутами, один глаз был затенён, словно выжжен. Но второй — смотрел прямо на меня.

Ненависть в этом взгляде не была горячей — она была мёртвой. Как лёд, который уже принял своё решение.

В руке у него был пистолет.

Маленький, чёрный, почти игрушечный по форме — но рука держала его, как мастер. Это был не жест отчаяния. Это был расчёт.

Он ждал.

Я замер, не дыша, пальцы сжались в кулаки. Я не знал, видит ли его кто-то ещё. В зале всё было по-прежнему: критики ели, официанты двигались, Юки вытирал руки о фартук. Но я знал — секунды до катастрофы.

Кабояси не пришёл за едой.

Он пришёл за финалом.

Возможно, он следил за нами с тех пор, как сгорел его склад. Возможно, он думает, что я разрушил его жизнь. Возможно, он просто жаждет мести.

Я сделал шаг назад, тихо, так, чтобы не привлечь внимания. Глаза Кабояси сузились. Он увидел движение. Понял, что я его узнал. И поднял пистолет выше.

Я рванулся к двери, ведущей в зал, но поздно.

Он прицелился.

* * *

В зале всё оставалось будто вне времени.

Фуюка доедала десерт, методично, с лёгкой улыбкой на губах. Сакураи, впервые за вечер, сказал несколько слов вслух:

— Интересное послевкусие. Сложное. Пряное. Очень… японское.

— Баланс между сладким и умами идеален, — добавила Фуюка, не поднимая глаз. — Чизкейк мягкий, как воздух, а мисо даёт нужную соль.

Коити Нара, откинувшись на спинку стула, кивнул:

— Удивили. Думал, будет банальный финал, но это… — он указал ложкой на тарелку. — Это подписание мира. Или вызов.

Они были довольны. Не просто удовлетворены — впечатлены.

Я уже сделал шаг вперёд, чтобы отступить на кухню и, может быть, хоть как-то предотвратить то, что собиралось произойти за окном, но в этот момент Юто двинулся первым.

Он стоял чуть позади критиков, незаметный, как всегда. Его лицо — как маска идеального администратора: вежливость, контроль, достоинство. Но я видел, как его взгляд — один-единственный мимолётный — скользнул по стеклу. Он тоже заметил Кабояси.

И не удивился.

Он на мгновение замер. Потом — поклонился критикам, обворожительно, как будто всё, что его интересует в жизни, — это их комфорт и счёт в ресторане.

— Благодарим вас за визит, — сказал он. — Это честь для нас. Если позволите, я на минуту…

Он оставил гостей в идеальном моменте — довольных, на грани восторга. А сам… скользнул в коридор.

Я видел всё.

В его правой руке, опущенной к бедру, блестел нож. Короткий, кухонный, с матовым лезвием. Он держал его легко, будто всегда носил с собой.

Я понял, куда он идёт.

Я бросился за ним, но критики не дали мне этого сделать. Раздался скрип стульев — синхронный, как в театре. Критики поднялись.

Я уже был у прохода, на полпути к двери на улицу, когда услышал хлопки.

Реальные, громкие — аплодисменты.

Я обернулся. Сакураи, Фуюка и Нара стояли у своего стола. И аплодировали мне. Они подумали, что я вышел именно к ним!

— Ваш шеф-повар — гений, — сказал Сакураи, сдержанно, но с теплотой в голосе. — Но этот вечер был не только о вкусе. Он был… о характере.

— О правде, — добавила Фуюка, впервые глядя мне прямо в глаза. — Вы показали, что умеете быть собой. Не копировать, не угождать, а говорить на своём языке.

Коити Нара шагнул ближе, протянул руку:

— Я много видел. Много ел. Но сегодня я почувствовал, что за кухней стоит кто-то, кто борется. И побеждает. Не только в тарелке.

Я взял его руку — быстро, коротко. Сердце колотилось. Я должен был уйти. Но не мог. Не сейчас.

— Благодарю, — выдавил я, чувствуя, как рот двигается сам, а мозг уже не здесь. — Это заслуга всей команды. Я… передам им ваши слова.

Сакураи чуть кивнул:

— Не нужно передавать. Мы уже решили. Три ножа. Без вопросов. «Жемчужина» восстанавливает честь.

Я улыбнулся — или сделал вид, что улыбаюсь. Всё внутри кричало. Юто. Кабояси. Нож. Пистолет. Улица.

Краем глаза — стекло. За ним — сцена, словно кадр из трагедии.

Юто и Кабояси. Лица в полумраке.

Юто стоял прямо, спокойно. Кабояси — напряжён, но не истеричен. Они разговаривали. Не кричали. Не дрались. Просто… говорили.

Я сделал шаг, пытаясь приблизиться, но Фуюка вдруг сказала:

— Мураками-сан… — она смотрела с вниманием, будто что-то поняла. — Не забывайте, что настоящая сила не только в том, чтобы рубить, но и в том, чтобы ждать. Спасибо за вечер.

Я кивнул — и вырвался.

Раздвинул двери. Вышел на улицу.

И в этот момент — выстрел.

Глухой, короткий, как удар по металлу. Кабояси уже держал пистолет вперёд, и дым стелился у него из руки.

Юто пошатнулся.

Но одновременно с выстрелом его рука — выписывает дугу, и нож вонзается Кабояси в бок. Тот издаёт хриплый звук — не крик, а больше как сдавленный вдох — и отшатывается. Пистолет выпадает из руки, грохочет о плитку.

Юто падает на колени. Кровь быстро темнеет на его пиджаке.

Я подбежал.

— Юто! — голос не мой, а чей-то чужой, сорванный, наполненный ужасом.

Он поднял глаза. Лицо — белое, губы дрожат, но взгляд твёрдый. Ни страха. Ни жалоб.

— Я знал, что он придёт… — прошептал он. — Он не мог оставить… незавершённым…

Кабояси, шатаясь, отступал к стене. Его пальцы сжимали рану, нож всё ещё торчал из тела. Его искажённое лицо смотрело не на меня, а куда-то в пустоту.

А я держал Юто. Мой идеальный, безупречный Юто — мой щит. Моя стена.

А теперь — мой друг, истекающий кровью у порога спасённого ресторана.

— Зачем ты…

— Иначе я поступить не мог. Я должен был это закончить. Только я.

Юто лежал на холодной мостовой. Его кровь стекала между плиток, впитываясь в вечер, как чернила в промокашку. Где-то вдали звучали голоса, кто-то звал скорую, кто-то кричал — но всё это было фоном. Несущественным.

Главное происходило здесь.

Я держал его голову на своих коленях, сжимая его руку, будто сила моего хвата могла удержать его здесь — в этом мире. Его глаза были полуприкрыты, дыхание прерывистым, лицо — бледным, но спокойным.

— Кенджи… — прошептал он. С трудом. С усилием.

— Тише. Помолчи. Скорая в пути. Потерпи, слышишь? — Я знал, что вру. Он знал это тоже.

Он усмехнулся — уголком губ, чуть-чуть.

— Ты всегда хотел быть мечом… — прошептал он. — Острым, быстрым… решающим.

Я молчал. Только сжал его сильнее.

— Но, Кенджи… меч без ножен — теряет форму. Становится опасным для всех… даже для себя. Баланс… — его глаза затуманились, но взгляд всё ещё цеплялся за моё лицо. — И ты… ты должен стать не только клинком. Но и рукой, что его удержит.

Он закашлялся. Кровь коснулась его губ.

— Баланс, Кенджи… найди его. В своей душе…

Я хотел что-то сказать — хоть что-то. Но у меня не было слов. Только сердце, которое рвалось наружу.

Юто вдохнул в последний раз — тихо, почти беззвучно. Его пальцы ослабли. Глаза остались открыты, глядя в темнеющее небо.

Он ушёл — так же, как жил: молча, сдержанно, по делу.

В двух метрах, у стены, Кабояси уже не дышал. Его искажённое лицо застыло в полуулыбке — будто он верил, что всё-таки выиграл. Но это уже не имело значения.

Я остался один.

Снаружи — всполохи сирен. Службы спешили туда, где уже некого было спасать. Где всё уже было решено. Где всё уже было сказано.

Я встал, медленно. Мир вокруг словно замер. «Жемчужина» светилась за спиной — тёплая, как фонарь в тумане. Критики ушли, довольные. Гости смеялись за столами. А на этом каменном пороге завершилась эпоха.

Я посмотрел в небо. Оно было беззвёздным, как чистый холст.

— Я найду баланс, Юто, — сказал я. — Обещаю.

И пошёл обратно, в ресторан, где ждал новый день. Где всё начиналось сначала.

Глава 23

Год спустя Токио дышал осенью. Улицы Минато были усыпаны жёлтыми листьями, а воздух пах дождём и дымом от уличных ларьков с жареными каштанами. Ресторан «Жемчужина» стоял на прежнем месте, его стеклянные стены отражали закатное небо. Но теперь вывеска была другой — скромнее, с мягким светом, а название сменилось на «Баланс».

Кенджи Мураками, одетый в простой чёрный свитер и джинсы, стоял в небольшом саду за рестораном. Его волосы были короче, лицо — спокойнее, без той резкости, что когда-то делала его похожим на натянутую струну. Рёбра больше не болели, бинты давно сняты, но шрамы на руке напоминали о прошлом — о пожаре, о больнице, о Юто.

Сад был новым. Кенджи сам выбрал камни и фонари, сам посадил клёны, которые теперь горели красным. В центре стоял маленький каменный фонарь, едва выше колена, с табличкой: «Памяти Юто Сайто».

Юто, или Кейта Мацуда, как его звали когда-то, был больше, чем повар. Он был искрой, что зажгла в Кенджи идею «Баланса» — не просто ресторана, а способа жить. Кенджи смотрел на фонарь, чувствуя, как память о Юто ложится на сердце не болью, а теплом.

«Ты говорил о балансе, — подумал Кенджи, проводя пальцем по холодному камню. — О том, как соединить простое в нечто большее. Я не понимал тогда. Теперь понимаю».

Ресторан изменился. «Баланс» не гнался за звёздами Мишлен или толпами критиков. Меню было простым: мисо-суп с тонким ароматом имбиря, рис с соусом, вдохновлённым рецептом Юто, овощи, что хранили вкус земли. Но люди приходили. Не за роскошью, а за честностью. Кенджи больше не был тем, кто сражался с миром, как меч. Он стал рукой, что направляет — спокойной, уверенной. Ярость, что когда-то гнала его вперёд, утихла. Он нашёл смысл не в битвах, а в созидании, в том, чтобы дать людям место, где они могли бы почувствовать равновесие.

В кармане лежало письмо — не его, а от Мики. Кенджи достал его, развернул, хотя знал слова наизусть. Мика писала из больницы в Киото, где проходила лечение. Её почерк был аккуратным, но чуть дрожащим, как будто она боялась, что слова не дойдут.

Господин Кенджи-сан!

Я не знаю, как благодарить Вас! Когда Вы оплатили моё лечение, я сначала не поверила. Думала, это ошибка. Но врач сказал, что всё правда, что я смогу ходить. Я иду на поправку, господин Кенджи-сан! Впервые за годы я верю, что у меня есть будущее. Акира тоже счастлив и не знает, как выразить вам благодарность за меня.

Спасибо Вам большое за все! Спасибо, что дали мне шанс.

Мика

Кенджи сложил письмо, чувствуя, как горло сжимается. Мика была частью той войны, что он вёл — войны с «Курама Фудс», с Кобаяси, с самим собой. Она пострадала, как и многие, но теперь у неё был шанс. Кенджи оплатил её лечение не из чувства вины, а потому что знал: Юто сделал бы то же самое. Юто, который даже в бегстве, даже в страхе, создавал блюда, что давали людям радость. Кенджи улыбнулся, глядя на клёны. «Ты был моей тенью, Юто. А стал моим светом».

Он вернулся в ресторан. Внутри было тепло, пахло свежесваренным рисом и травами. Акира, теперь управляющий «Балансом», стоял у стойки, проверяя заказы. Его блокнот был открыт, но он больше не выглядел как человек, боящийся ошибок. Акира поднял взгляд, кивнул Кенджи.

— Сегодня полный зал, — сказал он. — Люди спрашивают про тот соус. Говорят, он как магия.

Кенджи усмехнулся. Соус был его попыткой повторить рецепт Юто — манго, яблоко, капля лимона, щепотка соли. Он так и не достиг той гармонии, что была у Юто, но это не имело значения. Люди любили его за простоту, за то, что он был настоящим.

— Пусть будет магией, — сказал Кенджи. — Главное, чтобы они возвращались.

Акира улыбнулся, вернулся к работе. Кенджи прошёл на кухню, где повара двигались слаженно, как оркестр. Он больше не стоял у плиты каждый день — теперь он учил, направлял, давал другим шанс создавать. Но иногда, как сегодня, он брал нож и нарезал овощи, чувствуя, как ритм движений успокаивает. Это было его способом помнить Юто — не через слова, а через действия.

За окном садился вечер, Токио зажигался огнями. Кенджи подумал о Кобаяси, о том, как тот растворился после краха «Курамы». Может, он всё ещё где-то там, в тенях, но Кенджи больше не боялся. Он не оглядывался назад. Его жизнь теперь была здесь — в «Балансе», в людях, что приходили за едой, в письмах от Мики, в фонаре, что горел в саду.

Он вышел в сад ещё раз, перед закрытием. Фонарь светился мягко, тени клёнов дрожали на камнях. Кенджи присел, глядя на табличку.

— Ты был прав, — сказал он тихо, будто Юто мог слышать. — Баланс — это выбор. Я выбрал свет.

Ветер прошелестел в листьях, и Кенджи почувствовал покой. Он встал, вдохнул прохладный воздух и вернулся в ресторан. Завтра будет новый день, новые гости, новые блюда. И где-то в этом потоке он будет продолжать дело Юто — не ради славы, а ради тех, кто ищет свой баланс.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Время наточить ножи, Кенджи-сан! 6

Content

Время наточить ножи, Кенджи-сан! 6

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Nota bene