Елена Семенова

Товстоногов: Спасавший красоту

Мы как-то сошлись с ним во мнении, что к фразе «Красота спасет мир» нужно мысленно прибавлять еще одну фразу: кто-то должен спасать красоту. Я думаю, что Георгий Александрович спасал красоту.

Народный артист СССР Владимир Спиваков

Золотое сечение – в спектаклях Товстоногова.

Народный артист СССР Сергей Юрский

…самым главным для меня всегда было то, что искусство театра – искусство правды, цель которого – достучаться до совести зрителя.

Народный артист СССР Георгий Товстоногов

© Семенова Е. В., 2025

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2025

Предисловие

Иннокентий Смоктуновский, Евгений Лебедев, Олег Борисов, Ефим Копелян, Олег Басилашвили, Сергей Юрский, Павел Луспекаев, Кирилл Лавров, Владислав Стржельчик… Что за уникальное созвездие имен! Благодаря важнейшему из искусств – кинематографу – они остаются в памяти людей, они продолжают быть любимы уже новыми поколениями зрителей. А вот имя человека, чей гений создал эту неповторимую галактику, все больше стирается из памяти. Его труппа, за исключением «последних могикан», уже ушла вслед за ним в лучший мир. Уходит и поколение зрителей его легендарных постановок. Поколения новые не видели их и не могут представить, каким потрясением были они. И фамилия Товстоногов в лучшем случае ассоциируется у них с названием его театра, носящего ныне имя своего великого руководителя. Что говорить, если в год столетия Георгия Александровича его собственная семилетняя правнучка на вопрос, кем был ее прадедушка, задумалась и ответила, что он, «кажется, тоже был актером»…

Удивительно, но о величайшем театральном режиссёре ХХ века практически не написано книг. Единственной более или менее развернутой его биографией остается вышедшая в 2004 году в серии «Жизнь замечательных людей» книга «Товстоногов» Натальи Давидовны Старосельской. К ней стоит добавить петербургское издание «Георгий Товстоногов. Собирательный портрет: Воспоминания. Публикации. Письма». Прочие же книги и публикации носят характер отрывочный либо посвящены сугубо профессиональной деятельности Товстоногова, его режиссерской школе, преподавательскому методу. В последнем случае авторы опираются на труды самого мастера, в первую очередь на двухтомник «Зеркало сцены», сборник лекций «Беседы о профессии», а также «Беседы с коллегами».

Между тем Георгий Александрович был не только великим режиссером, открывшим и создавшим целую эпоху в истории отечественного театра, но и необычайно яркой личностью с непростой судьбой.

Русский дворянин, отец которого еще до революции занимал высокий пост в Министерстве путей сообщения Российской империи, он родился в Санкт-Петербурге, вырос в Тбилиси и вновь очутился в Северной столице, чтобы сделаться одним из ее бессмертных символов. В детские годы, когда закладывается в человеке все, Товстоногов вобрал в себя богатство грузинской культуры, глубоко постиг культуру русскую, хорошо узнал культуры стран европейских. Он в совершенстве знал французский и немецкий языки, которым обучала его бабушка, воспитывавшая внука «благородным человеком» в дореволюционной традиции.

Отца Георгия Александровича арестовали в 1937-м, потом расстреляли. Как сын «врага народа», он был отчислен с четвертого курса ГИТИСа, но потом восстановлен. В Тбилиси, где начиналось профессиональное становление молодого режиссера, судьба свела его с еще одним «вражеским сыном», с которым пройдут они затем бок о бок всю жизнь, – великим русским актером Евгением Лебедевым, будущим знаменитым Холстомером. Лебедев был сыном священнослужителя. И в том же роковом 1937 году он потерял обоих родителей. Сперва расстреляли отца, а затем и мать. Свою маленькую сестру Евгению Алексеевичу пришлось сдать в детприемник, выдав за случайно найденную на улице беспризорницу. Свой вынужденный «отказ» от нее он не мог простить себе всю жизнь. И когда жена, Додо, как называли ее в семье, утешала мужа, что в его положении иного выхода не было, Евгений Алексеевич отвечал:

– Гога никогда бы с тобой так не поступил.

Гога – это Георгий Товстоногов, а Додо – его сестра, Натела, ставшая супругой Лебедева.

Мог ли Георгий Александрович в самом деле оставить свою маленькую Додо? Как знать, мы не всегда можем предугадать, как поведем себя в экстремальной ситуации. Однако должно отметить, что Товстоногов относился к той замечательной категории людей, которые «своих не бросают». Он не бросал ни своего театра, ни своих актеров (даже тех, кто, как Татьяна Доронина, сами оставили своего мастера), ни своих родных.

В победном 1945 году в семью Георгия Александровича пришла нежданная беда. Ушла из семьи жена, актриса Саломе Канчели. Она оставила мужу двоих детей, младший из которых родился всего лишь за год до этого. Что может руководить матерью, бросающей двоих детей, грудного ребенка? Не станем судить об этом. Мы знаем много примеров легкомысленности отцов, судьба же Товстоногова дает нам пример обратный. Обоих своих мальчиков он вырастил, невзирая на предательство жены. И в этом помогла брату его Додо.

Натела Товстоногова была в ту пору почти еще девочка. Она хотела стать врачом, училась на медицинском, но ради брата и племянников оставила учебу, мечты о собственной карьере, всецело посвятив себя семье, самым родным и дорогим людям. Натела Александровна была истинной хранительницей очага. В этом была сама ее природа, ее предназначение. С братом они были неразлучны всю жизнь. Замужество ничего не изменило. В Ленинграде они жили все вместе: Георгий, Натела, Евгений, сыновья Товстоногова, сын Лебедева и Додо… Позже стал заходить на обед и младший сын Георгия Александровича от актрисы Марии Милковой, первой красавицы Ленинграда 1950-х годов. Натела стремилась, чтобы семья была вместе. В этой удивительной, мудрой женщине словно бы воплотился дух вечной женственности, созидающий неповторимую атмосферу Дома с большой буквы. Несмотря на то что Додо пожертвовала своей «профессиональной реализацией» в пользу семьи, она ни мгновение не была тем, что в Германии именуется «кайзер – киндер – кюхе – кирха». Она была незаменимой частью творческого союза мужа и брата, вместе с ними образуя прекрасное трио, в котором ее голос при возникновении споров играл отнюдь не последнюю роль.

Любовь, красота, просвещенность… Таким был Дом Товстоногова. Этими же понятиями стремился он наполнить свой второй дом – театр. И не случайно спектакли его звали зрителя обратиться к вопросам нравственным и, хотя слово это неупотребимо было в те годы, духовным. Георгий Александрович вывел на сцену «подобие Христа» – князя Мышкина, гениально угаданного им в еще никому не известном недавнем норильском «вольняшке» – Иннокентии Смоктуновском. А затем дал слово… лошади. И мало, наверное, найдется в истории русского театра постановок, которые так пронзительно взывали бы к человечности, как «животная» постановка «Холстомер».

Театр советского времени был не развлечением. Вернее, не только и не столько развлечением, сколько трибуной, амвоном, с которого эзоповым языком (примечательно, что одной из самых известных постановок Товстоногова был «Эзоп») проповедовались некие истины, по которым изголодались человеческие души и которые зритель шел искать в царстве Мельпомены. Театр был явлением не только культурным, но и политическим. Поэтому режиссер, творец был обречен вести постоянную борьбу за свои творения с системой. Были в той борьбе и победы, и поражения… Самое крупное – «убийство» спектакля «Римская комедия» по пьесе Леонида Зорина. Этот спектакль, который так и не увидели зрители, был одной из лучших постановок Товстоногова. Его фактический запрет стал для него настоящей трагедией. Фотографии с репетиций первого и единственного прогона «Римской комедии» Георгий Александрович замуровал в стене своего кабинета…

Парадокс эпохи. «Дети врагов народа», творцы, чье творчество настороженно воспринималось властью, тем не менее становились лауреатами Сталинских, Ленинских и прочих премий и слава их была всенародна. И то была настоящая слава, слава, заслуженная гением и трудом и переходящая в вечность, а не дешевая скандальная популярность на считаные дни…

Георгий Александрович называл себя «запоздалым пижоном». Уже в старости величайший режиссер ХХ столетия, создатель и руководитель великого театра, смог исполнить свою простую человеческую мечту – купить себе собственный «мерседес». У Товстоногова в отличие от нынешних «звезд» не было ни недвижимости за границей, ни особняков, ни роскошных хором. И «мерседес», на котором лихо рассекал он по улицам Северной столицы последние годы жизни, стал единственной его «роскошью». Когда-то цыганка предсказала ему, что умрет он за рулем. Предсказание сбылось. Фисташковый «мерседес» остановился на светофоре, и у его хозяина в одночасье остановилось сердце.

Георгий Александрович Товстоногов, вне всякого сомнения, заслуживает того, чтобы память о нем не угасала, чтобы все, что мы знаем о нем, было собрано и сведено в книгу, представляющую собой увлекательную историю жизни русского гения и благородного человека нелегкой, но замечательной судьбы. Человека, спасавшего красоту, у которого следовало бы многому поучиться не только современному театру и его служителям, но и всем нам – и в первую очередь поучиться искусству понимания, сбережения и отражения красоты, которая только одна и может спасти наш задыхающийся среди новомодного уродства мир.

Человек жив, пока жива память о нем, пока его любят, пока он остается интересен людям. Мы хотим, чтобы гений Георгия Александровича Товстоногова незримо продолжал оставаться с нами, вдохновляя новых творцов на служение красоте, любви и просвещению.

Глава первая

Дом

Человек есть дробь, числитель которой то, что о нем думают другие, а знаменатель – то, что он думает о себе сам, – чем больше знаменатель, тем меньше дробь.

Г. А. Товстоногов

В 1933 году во МХАТе шла, быть может, самая невероятная для той поры пьеса. Сцену театра «оккупировали» белогвардейцы. В стране победившего большевизма с триумфом шла «Белая гвардия» Михаила Булгакова, получившая в сценическом воплощении более нейтральное название «Дни Турбиных». Известно, что некий московский милиционер смотрел этот спектакль более двадцати раз, – причем каждый раз описывал увиденное, с протокольной дотошностью фиксируя все изменения в игре актеров или оформлении, которые приходились на описываемый день.

У спектакля был и главный зритель, и зрители прочие знали, что там, в правительственной ложе, где изредка вспыхивает огонек трубки, в очередной раз следит за гибелью турбинского дома Иосиф Сталин. Но никто не знал, что в это же самое время и тоже в очередной раз затаив дыхание наблюдает за разворачивающейся трагедией земляк «вождя», еще никому не известный студент ГИТИСа, только что прибывший из Тифлиса юноша по имени Георгий Товстоногов.

«Первый спектакль, который я увидел на сцене Художественного театра, был “Дни Турбиных”. Впечатление было ошеломляющим, – вспоминал он четверть века спустя. – Ощущение от полученного тогда эмоционального художественного удара вот уже 35 лет живет во мне, его невозможно ничем заглушить, хотя с тех пор я видел так много спектаклей…

Помните первые реплики пьесы, помните, как вскоре же гаснет свет (выключили электростанцию – революция, гражданская война), и сцена, и все, кто на ней, погружаются в полную тьму. В темноте продолжается жизнь, кто-то требует спичек, говорят о чем-то тревожном.

Мне показалось, что со сценой погрузился во тьму той неустойчивой ночи и зрительный зал, и все, кто в нем находился, зажили одной жизнью с теми, кто на сцене, там, в Киеве 1919 года. Нам стало холодно и неуютно, беспокойно. Нет, передать это ощущение и сейчас трудно – не подыскать нужного слова…

Могут сказать: юноша, мальчик, первый спектакль в Художественном театре. Но нет. Я смотрел потом “Дни Турбиных” одиннадцать раз. И одиннадцать раз происходило это чудо…

Так я стал убежденным мхатовцем по вероисповеданию в театре.

Причем мхатовцем не в утилитарно ученическом смысле слова, а в ином.

Мхатовское… стало открываться мне и в других театрах…»

По признанию режиссера, «такого образца совершенно гармоничного, абсолютно целостного спектакля» он не мог назвать и через многие годы.

Интересно, что по прошествии времени причудливо тасующая колоду судьба напомнит уже маститому режиссеру о поразившем его на всю жизнь спектакле. Напомнит не прямо, а через перипетии творческой биографии двух его будущих актеров – Татьяны Дорониной и Олега Басилашвили. В 1958 году режиссер Леонид Викторович Варпаховский решил ставить, по-видимому, не менее поразившую его пьесу в Театре имени Ленинского комсомола, художественным руководителем которого до своего перехода в Большой драматический театр (БДТ)[1] был Товстоногов. Варпаховский лишь недавно вернулся из лагерей, в которых провел целых 17 лет за то лишь, что слышал разговор своих родственников о Троцком, но не донес на них… Можно представить, каково было отношение этого человека к «Дням Турбиных», если, едва выйдя из ада, добившись реабилитации, он стал искать возможность осуществить свою мечту о постановке этой вещи. Первая постановка, осуществленная им в Театре имени Леси Украинки в Киеве в 1956 году, была запрещена Министерством культуры Украины. Тогда Леонид Викторович отправился в Ленинград. Здесь роль Елены Тальберг отводилась начинающей актрисе Дорониной, с которой уже работал Товстоногов, а роль Лариосика – Басилашвили, в ту пору ее мужу. Но и в Северной столице чиновники не допустили «белогвардейщины», и Варпаховский отправился в Москву, пригласив с собой актеров. Последнее в планы уже возглавившего БДТ Товстоногова не входило. «Вдруг мы узнали, что Басилашвили и Доронина уезжают в Москву к Варпаховскому играть “Дни Турбиных”, – вспоминала завлит БДТ Дина Шварц. – А у нас ее мама работала билетершей в театре. Анна Ивановна. И Георгий Александрович мне говорит: “Скорей идите к Анне Ивановне, узнайте ее телефон. Их нельзя отпускать, нельзя их из города отпускать”».

В столицу молодые артисты все-таки уехали, но ненадолго. Ставить «Дни Турбиных» Варпаховскому не давали и здесь. Потребовалось ровно десять лет, чтобы мечта упрямого лагерника осуществилась, и в 1968 году его постановка увидела свет на родной сцене – во МХАТе. Доронина же и Басилашвили вернулись в Ленинград, где получили предложение поступить в труппу БДТ.

Но вернемся в 1933 год. Что́ видел в булгаковской пьесе «главный зритель»? Быть может, того не карикатурного, не плакатного, но настоящего побежденного противника (бежавший из Царицына под натиском врангелевской конницы Джугашвили куда как хорошо знал, что противник был весьма далек от трафаретных советских карикатур), победа над которым тешила темную душу «хозяина»?

А вот щуплый юноша с галерки видел в ней совсем другое. Свой дом. Мир своей семьи. Отсветы и отзвуки своего детства, в котором бабушка изо всех сил стремилась сохранить прежний уклад, уют «кремовых штор», воспитывать внука в дореволюционных традициях – благородным и широко образованным, просвещенным человеком. Мама и бабушка долго не отдавали Гогу в школу, которая на заре большевизма обратилась в самый настоящий рассадник всевозможных антикультурных, антирелигиозных и антиморальных веяний, прямого растления в духе «передовых идей» полового воспитания, социальной ненависти.

В итоге мальчик получил хорошее домашнее образование, знал несколько языков, русскую и зарубежную литературу, живопись, музыку… Лишь заложив этот прочный фундамент, мать не без сердечного трепета отдала сына в немецкую гимназию, ставшую к тому времени официально 107-й Трудовой школой Тбилиси. Актриса Зинаида Шарко вспоминала, как гордились артисты БДТ широтой кругозора своего худрука, когда тот «говорил с Жан Полем Сартром на чистом французском языке, а с Генрихом Бёллем – на чистом немецком».

По существу, полученное Товстоноговым начальное образование было классическим, принятым в дворянских семьях. «Дворянин» – так честно и гордо будет писать в графе о социальном происхождении худрук Большого драматического…

Он родился в Петрограде, и здесь прошли первые пять лет его жизни. В памяти ребенка сохранилась родительская квартира на Фурштатской, дача в Сестрорецке…

Его отец Александр Андреевич Толстоногов был крымчанином. В 17 лет он приехал в Петербург из Симферополя и поступил в Институт путей сообщения, расположенный по еще одной иронии судьбы в двух шагах от будущего БДТ. Институт молодой человек окончил с отличием, а попутно счастливо женился на студентке консерватории по классу вокала, дворянке, Тамаре Григорьевне Папиташвили. Они обвенчались в 1912 году, 28 сентября 1915 года явился на свет их первенец, Георгий, Гога. Крестили новорожденного в расположенном недалеко от дома Спасо-Преображенском соборе.

Александр Андреевич был весьма способным человеком и уже в канун революции удостоился министерского поста. Правда, при новой власти это был повод для ареста и расстрела. Именно поэтому семья срочно стала паковать чемоданы, чтобы поскорее уехать из Петрограда, где Чрезвычайка во главе с Урицким выкашивала «бывших» сотнями всякую ночь, на родину Тамары Григорьевны, где таких ужасов еще не знали, да и голод, который зимой 1918/19 года буквально выморил Северную столицу, став для нее «первой блокадой», в знойном и изобильном Тифлисе был невообразим.

Как и многие другие имперские провинции, Грузия в пору революции включилась в первый «парад суверенитетов». Это печальное явление, однако же, давало многим «бывшим» возможность спастись от красного террора, выехав на «историческую родину». Помимо расправы в ЧК Тамара Григорьевна очень боялась, что мужа могут призвать в Красную армию. Между тем, как и очень многие, Толстоноговы полагали тогда, что большевики пришли к власти ненадолго, что все это нарастающее кровавое безумие скоро закончится и вернется старая добрая привычная жизнь. Этим было обусловлено то, что семья покинула Петроград налегке, оставив на Фурштатской почти все вещи, кроме самого необходимого. Они надеялись скоро вернуться домой… Но лихолетье беспощадно разрушало именно такие дома, семейные гнезда, гимном которым были «Дни Турбиных». Делая человека скитальцем на путях нового времени…

Свое первое скитание пятилетний Гога запомнил хорошо. Революционная езда забитых до отказа дезертирами и беженцами поездов, залузганные и грязные перроны со спящими вповалку в ожидании поездов людьми, со вшами и очередями за кипятком, с необходимостью добывать продукты, проверками, пересадками, матерной бранью на каждом шагу, со вспышками насилия посреди торжествующей анархии… И – неизбывным страхом, что жертвой последнего может стать кто-то из родителей, что можно потеряться в этой похожей на бешеного зверя толпе…

О том, что представляло собой положение в Тифлисе в описываемый период, ярко свидетельствует русский офицер Константин Попов:

«Дорогой Тифлис! Он был оазисом, в котором меньше всего чувствовалась революция, он не знал, что такое большевизм. К сожалению, я не компетентен и не могу назвать имя или имена, предохранившие его от необузданных проявлений революции и большевизма. События следовали одно за другим. Острой жгучей болью поразил Брест-Литовский мир. Казалось, можно было умереть от одного позора.

В мае была объявлена самостоятельность Грузии. И правильно, думалось мне, почему грузины должны быть больше русскими, чем сами русские. Но грузины, нужно отдать им полную справедливость, в своих шовинистических стремлениях сильно пересолили. День ото дня становилось хуже, буквально не хватало воздуха. От морального и национального русского “я” остались жалкие туберкулезные остатки. Немцы и турки разгуливали уже в самом Тифлисе. В стенах родного училища немцы производили учения. Было от чего сойти с ума. Где же вожди? где же люди, не потерявшие еще совесть и честь? Оказывается, их было много, но необъятная Россия мешала им собраться. Пришлось замкнуться, притаиться и ждать боевого призыва вождя. В тифлисских демократических газетах время от времени появлялись смутные слухи о том, что где-то на Дону в плавнях собираются офицеры, что будто бы существует целая дивизия, составленная исключительно из офицеров… но тут же рядом обыкновенно бывала другая заметка, что все скопища офицерских банд ликвидированы и т. д.

Социалисты играли в руку своим близнецам-большевикам. Проверить или узнать что-либо точно не представлялось возможным, так как Владикавказ был отрезан, Баку находилось в руках турок, море в руках немцев, и тем самым кольцо замыкалось.

15-го июня от грузинского правительства пришло приказание расформировать Тифлисское Михайловское военное училище и передать имущество его лицам, назначенным грузинским правительством. Это был предпоследний удар; за ним последовало распоряжение бывшим русским офицерам снять погоны и сдать оружие.

На этом кончились для меня злоключения как офицера и начались – общерусские.

Оставшись без средств с больной старухой на руках, я был обескуражен. Физической работой заняться я не мог, пришлось заняться модным тогда комиссионерством по распродаже сначала своих, а потом чужих вещей (сдаваемых на комиссию уезжавшими в большом числе русскими).

Судьбе угодно было, чтобы офицеры лучших полков испили горькую чашу унижений и ударов по самолюбию до дна. Я очутился с тремя своими друзьями на знаменитом Тифлисском «дезертирском» базаре. Дальше идти было некуда…

После объявления самостоятельности Грузии русским с каждым днем становилось все тяжелее и тягостней жить на территории вновь образовавшейся республики. Правда, здесь не было кровавых гонений в виде массовых расстрелов и прочих видов истребления людей, инакомыслящих, как это имело место в пределах Советской Poccии, но объявленная национализация всех государственных учреждений выкинула за борт громадное количество русского чиновничества и мелких служащих, которые громадной волной устремились на Украину, где в то время было у власти гетманское правительство. Что касается бывшего русского офицерства, то новое правительство ограничилось снятием с него формы и запрещением иметь оружие».

На таком-то фоне в 1919 году семья Толстоноговых обосновалась в грузинской столице на Татьяновской улице, 9.

При этом переезде дворянская фамилия изменилась на одну букву. Тамара Григорьевна была большой сластеной и от того страдала некоторой тучностью. В мужниной фамилии ей чудился намек на это огорчительное для молодой женщины обстоятельство. И, оформляя документы на переезд, находчивая грузинка поменяла смущавшую ее букву – Толстоноговы стали Товстоноговыми.

В Тифлисе Александр Андреевич стал профессором и заведующим кафедрой Закавказского института путей сообщения. Ужасы гражданской войны обошли семью стороной, и в 1926 году Бог благословил ее рождением второго ребенка, дочери Нателы (в семье ее прозвали Додо). Гоге в ту пору было 11 лет, и мальчик поначалу не пришел в восторг от появления в доме маленького очаровательного карапуза. Но позже, несмотря на такую разницу в возрасте, брат и сестра стали очень близки. Георгий очень много времени уделял малышке, читая ей вслух, обсуждая прочитанное. В сущности, можно сказать, что в воспитании сестры впервые проявился Товстоногов-педагог.

Педагогика была для Георгия наследственным призванием. Кроме отца, известным в Грузии педагогом был и его дед – Григорий Папиташвили. В Тифлисе он служил директором гимназии, а позже был учителем словесности на своей малой родине – в Гори. Здесь, в краю, бывшем малой родиной и для «главного зрителя» «Дней Турбиных», дед Григорий насадил уникальный персиковый сад, ставший его законной гордостью. Старик взращивал его годами, изучая иностранные журналы по садоводству, закупая и культивируя редчайшие сорта. Революция этого агрономического чуда не оценила. Папиташвили выгнали из родного дома, и он уехал к дочери в Тифлис, утешаясь мыслью, что в его усадьбе откроют школу и дети будут лакомиться плодами его сада.

Увы, смиренный и незлобивый учитель ошибся, переоценив рациональное мышление новой власти… Через несколько лет дед Григорий поехал на родину посмотреть на свой любимый сад и увидел вместо него пустырь. Новые хозяева вырубили его, не пощадив ни красоты, ни плодов. Зачем? Чеховский Лопахин, вырубив вишневый сад, строил дачи для получения дохода. Советская власть не построила ничего. Просто уничтожила… И этого удара сердце Папиташвили не выдержало. Вернувшись в Тифлис, он скончался.

Позже Товстоногов не раз обращался к мысли о постановке «Вишневого сада», но эта идея так и не была им реализована.

Между тем семью, получившую в 1917-м двадцатилетнюю отсрочку, уже ждал удар, окончательно сокрушивший трепетный мир детства, бережно хранимый в душе Георгия. Наступил 1937 год. Каждую ночь из соседних домов кого-то уводили, подчас – целыми семьями, часто – навсегда. И каждый, замерев за своими дверями, ждал, вслушиваясь в гул моторов, в топот обутых в сапоги ног, не по его ли душу идут на этот раз, не в его ли дверь раздастся тот самый роковой стук… В дверь Товстоноговых не стучали. Хотя отца все чаще обвиняли в «русском национализме». За что? Профессор Товстоногов набирал «слишком много» русских студентов в Закавказский институт путей сообщения, и среди преподавателей его кафедры был чрезмерно высок процент русских. В условиях проводимой советским правительством политики так называемой коренизации, когда на той же Украине не осталось ни одной газеты на русском языке, а за незнание мовы увольняли с работы, такое «русофильство» было явным признаком «врага».

Понимал ли это Александр Андреевич? По-видимому, не вполне. Потому что в августе 1937 года он отправился в Москву хлопотать за арестованных коллег – перед наркомом путей сообщения Лазарем Кагановичем, правой рукой Сталина, активнейшего исполнителя всех репрессивных решений, включая ту самую политику «коренизации». От него ли хотел бывший «буржуазный» министр и дворянин добиться справедливости? Тем не менее в столицу он отправился, даже не побоявшись взять с собой жену и дочь…

Доехали они лишь до Ростова-на-Дону. Здесь Александр Андреевич вышел с Додо на перрон и хотел купить девочке яблок. Навстречу им направились двое в штатском. Товстоногов все понял тотчас.

– Дали прожить двадцать лет… – прошептал он.

Додо не поняла тогда этих слов и не успела спросить отца, о чем он. Двое уже подошли к ним и предложили пройти в здание вокзала, в специальную комнату. Туда затем привели остававшуюся в купе заплаканную Тамару Григорьевну. Отца увели, а мать с дочерью отправили назад в Тифлис, где оставался Гога, ставший свидетелем разгрома их квартиры во время обыска.

В разоренном гнезде семья терзалась неведением об участи отца и собственной судьбе. В любой момент могли прийти и за матерью как за женой «врага народа». А тут еще Георгий должен был уехать в Москву. Он учился на четвертом курсе, и каникулы как раз закончились…

Тамара Григорьевна до последних дней верила, что ее муж жив. Ей, как и многим, сказали, что он сослан. Принимали передачи, только переписку не дозволяли… Несколько лет спустя подросшую Додо вызвали в НКВД. Вызвал некий Хурденко, который прежде работал осветителем в тбилисском ТЮЗе, где начинал свой трудовой путь Георгий. Бывший осветитель сделал, надо понимать, неплохую карьеру, правда, на совсем ином, а не на театральном поприще. Но театральности осталось ему не занимать. Поэтому перепуганной девчонке он сообщил, что сделал все возможное для ее отца – ради нее, Нателы, ради Гоги. И именно поэтому осталась на свободе мать, не были конфискованы вещи… Чистая и наивная девушка так и не поняла, к чему были эти разговоры о том, что для нее товарищ Хурденко так хлопотал, можно сказать, самого себя подвергая риску. Единственный вывод из его слов, который она сделала, что ее любимый отец жив! И с этой новостью она помчалась к маме и Гоге. И они, такие же чистые люди, также поверили в это чудо …

Предпринимал ли Хурденко какие-то шаги, чтобы защитить семью Товстоноговых и облегчить участь Александра Андреевича? Неизвестно. Известно лишь, что участь эта была облегчена одним – профессора Товстоногова расстреляли в первые же дни после ареста, не подвергая многомесячным изуверским пыткам, как других.

С арестом отца жизнь семьи серьезно изменилась. Хотя имущество действительно не конфисковали, источников дохода теперь не было. При царившем в доме патриархальном укладе Тамара Григорьевна никогда не работала и осталась совершенно непрактичным человеком. Даже продавать на базаре вещи было выше ее сил, и этим пришлось заняться двенадцатилетней Нателе. И она занялась, бегала на толкучку, продавала, меняла уцелевшие вещи. Тем и жили. И еще посылали деньги в Москву – Гоге, которому оставалось окончить последний курс института.

Сыну расстрелянного «врага народа» это было, однако, непросто. Как ни скрывал Товстоногов пришедшую в его семью беду, шила в мешке утаить не удалось. В тяжелую минуту он поделился своей болью с приятелем-однокурсником, а тот в традициях того времени поспешил сообщить руководству института, что у них на курсе окопался «враг». И Гога был тут же «вычищен». Это был тяжелейший удар. Нужно было возвращаться в Тифлис, но у него не было ни диплома, ни денег. Чтобы что-то заработать, он задержался в Москве, и тут последовало судьбоносное заявление «хозяина» о том, что «сын за отца не отвечает». Эта милость «мальчика из Гори», ставшего властителем страны победившего большевизма, позволила Георгию восстановиться в институте и все же триумфально окончить его в 1938 году – дипломным спектаклем «Дети Ванюшина» в Тбилисском русском драматическом театре имени А. С. Грибоедова.

Глава вторая

Школа

Я исповедую учение Станиславского, потому что оно дает нам в руки метод, с помощью которого мы можем анализировать и ставить любую пьесу. Любую!

Г. А. Товстоногов

С началом войны в Тбилиси прибыло множество эвакуированных. Был в числе них и Владимир Иванович Немирович-Данченко. «Однажды Владимир Иванович пришел на поставленный мною в учебном театре спектакль, – с благоговением вспоминал Товстоногов. – Это была пьеса Александры Бруштейн “Голубое и розовое”. Пьеса о женской гимназии 1905 года. Немировичу-Данченко очень понравился спектакль. Можно себе представить, как был счастлив я, тогда еще молодой режиссер. Он встретился с участниками спектакля, говорил с ними по существу спектакля, а потом мы несколько раз с ним встречались. Он приглашал меня к себе в номер гостиницы, где мы беседовали. Впрочем, беседой это не назовешь. Это был скорее монолог Владимира Ивановича, который я внимательно слушал и который во многом остался в моей душе до сих пор».

23 декабря грозного 1941 года легендарный сооснователь МХАТа прочел в Грузинском театре имени Ш. Руставели лекцию, в которой были такие слова: «Какое бы ни было направление спектакля, форма спектакля, актер должен создавать живого человека, становиться им. Искренность до дна… Поэзия в искусстве – награда за честное и глубокое проникновение в правду».

Это напутствие не могло не найти отклик в сердце убежденного мхатовца, молодого режиссера Товстоногова, чья звезда уже ярко разгоралась над грузинской столицей. Десятилетия спустя он скажет, словно развивая мысль учителя: «Для меня дорог артист, который обладает чувством органической правды. Как музыкант без слуха не может быть музыкантом, так и актер является актером, если он обладает интеллектом, гражданственностью и может разделить и увлечься режиссерским замыслом. Третье качество, необходимое актеру, – дар импровизации. Вот те три составных элемента, без которых я не мыслю подлинного артиста… Режиссер обязан увлечь артиста. Владимир Иванович Немирович-Данченко сказал, что режиссер должен быть сам прирожденным артистом и любить артиста. Без этого нет режиссера».

А тогда, в 1941-м, он написал мэтру пространное письмо. Было ли оно отправлено адресату, доподлинно неизвестно, черновик сохранился лишь в архиве Георгия Александровича.

«Будучи молодым режиссером Русского драматического театра здесь, в Тбилиси, и зная, что в настоящее время Вы никого не принимаете, я решаюсь обратиться к Вам письменно, с надеждой на то, что Вы поможете мне разобраться в некоторых вопросах театрального искусства, конечно, при условии, что поставленные мною вопросы окажутся заслуживающими Вашего внимания, – писал Товстоногов. – Для меня эти вопросы глубоко жизненные, жгучие вопросы, и Ваш ответ на них, быть может, решит мою дальнейшую судьбу на театре.

Проучившись в течение пяти лет в Москве, в ГИТИСе, у актеров и режиссеров Художественного театра, смею думать, что я понимаю и даже ощущаю смысл и глубину метода Художественного театра в области работы режиссера с актером, насколько это возможно без непосредственного соприкосновения с Вами или К. С. Станиславским.

В течение пяти лет нас, группу молодых людей, искренне и беззаветно любящих театр, воспитывали и растили в духе традиций Художественного театра, прививали нам любовь к подлинной правде искусства. Спектакли Художественного театра были для нас высокими образцами приближения к этой правде. <…>

Четыре года назад я начал работать в Тбилиси, в Русском драмтеатре. И вот наступает глубокое разочарование… Разочарование не в данном театре. Он, очевидно, такой же, как десятки других периферийных театров в городах масштаба Тбилиси. Может быть, в определенном смысле он даже лучше этих театров. Разочарование наступает в другом. Оказывается, что стремиться к тому идеалу, ради которого стоит служить искусству, невозможно. Оказалось, в этих новых условиях нужно учиться заново. Но чему? Учиться ремесленно-профессионально “сколачивать” спектакль в полтора-два месяца, создавать внешнее правдоподобие искусства, ничего общего с подлинным искусством не имеющее. Пятилетнее пребывание в Москве, общая театральная культура создали предпосылки, чтобы быстро овладеть этими “режиссерскими навыками”. Такие спектакли, а я их поставил уже 7 штук (именно “штук”), пользуются и успехом у зрителя, и хорошо оцениваются прессой. Больше того, мне удалось завоевать авторитет у труппы… Искусство театра воздействует, оказывается, на зрителя и без подлинного актерского мастерства. В этом и сила и несчастье этого искусства. Эта мысль не нова, но для меня это вторично открытая Америка.

Такая работа, кроме короткого ложного чувства успеха в первые дни после премьеры, оставляет горький осадок неудовлетворенности, а главное – бесперспективности.

В самом деле, а что же дальше? Еще ряд таких спектаклей? Начинает казаться, что такой режиссурой может заниматься всякий относительно театрально культурный человек, имеющий некоторый опыт работы на театре. Ведь нет никаких условий проверить свои собственные (быть может, кажущиеся) потенциальные возможности на практике. <…>

Три года назад я занялся педагогической деятельностью… <…> Я начал свою работу с людьми, девственными в области актерства, и здесь стараюсь обрести то, что я потерял, встав со школьной скамьи, и не нашел в театре. В течение первых двух лет обучения я старался передать своим ученикам то, что сам усвоил за годы своей учебы. Старался научить их подчиняться в своей сценической жизни органическим законам поведения человека в жизни. На отдельных упражнениях, этюдах, наконец, на драматургическом материале (отрывках) тренировал и воспитывал в них элементы актерского мастерства. От этой работы я получил бо`льшую радость, чем от всех поставленных мной спектаклей. <…>

Работая над отрывками, начиная с учеником добиваться правильного самочувствия в предлагаемых обстоятельствах, заставляя его действовать “от себя” и со своим текстом (максимально стараясь приблизить его к тексту автора), я в этом периоде, как мне казалось, достигал известных положительных результатов. Природа ученика обнаруживала неожиданно острые, а порой и тонкие выявления внутренней жизни образа. <…>

Но наступает второй период работы. Ученик переходит от своих слов к словам автора и… наступает тот разрыв, который сводит на нет все достигнутое. Начинают исчезать долгим кропотливым трудом накопленные достижения. Появляется ряд новых факторов, которые нельзя не учесть в работе над спектаклем. Но когда начинаешь их учитывать, теряешь главное – правду. Вот эти факторы: жанр, стиль, эпоха, особенность и специфика данного автора. <…>

Чем ближе драматургический материал к жизни, чем он “бытовее”, чем он реалистичнее (в непосредственном смысле этого слова), даже чем он натуралистичнее (не в дурном понимании, а в смысле приближенности к жизни), тем меньший разрыв между первым периодом работы и вторым. Тем действеннее метод Художественного театра. Скажем, в Чехове. И уже труднее в Островском. Еще труднее в Грибоедове. И, наконец, очень сложно в Шекспире. А ведь всех этих драматургов называют реалистами. Но реализм каждого из них глубоко отличен. И в то же время их роднит нечто общее. Это нечто – громадная правда жизни, но выявляется она у каждого по-своему, в зависимости от жанра, в котором тот или иной драматург писал свое произведение, от эпохи, в которой он сам жил или в которую окунал своих героев, от личных особенностей дарования и прочее, прочее, и, конечно, от идейного миросозерцания. <…>

Метод Художественного театра в области работы с актером вырос и окреп на чеховской драматургии. Я не делаю вывод, что он применим только к Чехову или к драматургам, сходным с ним.

В этом методе обнаружены общие законы, без которых немыслимо никакое настоящее произведение театрального искусства. Это безусловно. Но метод этот требует доразвития в следующем этапе – нахождении единственно верного для каждого драматического произведения актерского приема, манеры исполнения.

Мне кажется, что так же, как в драматургии общая, большая человеческая правда выявляется по-разному, так же по-разному она должна выявляться в актере. <…>

Художественный театр нашел общие законы актерского искусства и конкретизировал их в метод на драматургии Чехова. Необходимо эти общие законы применять и в другой драматургии. Это, видимо, дело будущего, дело новых деятелей театра, будущей драматургии.

Мне хочется спросить Вас, самого крупного авторитета нашего времени, верно ли ставится мною проблема. Если верно, то как приблизиться к ее решению?»

Неизвестно, что ответил бы Немирович-Данченко, если бы прочел это письмо, но в нем мы уже видим будущего Товстоногова. Товстоногова, для которого МХАТ стал и незыблемой основой, и одновременно той точкой, от которой необходимо отталкиваться, двигаясь вперед, развивая и углубляя традиции, создавая свой, новый театр, отвечающий времени, живой и реалистичный. «Традиции без новаторства мертвы, – любил повторять Георгий Александрович. – Но и новаторство без традиций не плодотворно. Надо думать о новаторстве традиций».

В одной из своих статей он указывал:

«Традиция – это плечи предшествующих поколений, путь, пройденный ими. Это осознание их пути как своего. Это прошел ты сам, до твоего рождения, ибо ты – часть народа, часть человечества. В сущности, никому не дано в театре игнорировать предшествующий опыт. Даже демонстративное отрицание чего-нибудь возможно лишь потому, что есть что отрицать. Диалектика! Но лучше, плодотворнее для режиссера-художника идти здесь сознательно.

Самое печальное – когда я вижу, что режиссер в своем понятном стремлении быть самим собой, подчиняясь необходимому желанию обновить свое искусство, начинает не с того пункта, до которого дошли художники предшествующих поколений, лидеры этих поколений, а со значительно более раннего.

Мне понятно, например, что Вахтангов, создавая свой театр, отмеченный всеми чертами неповторимой оригинальности, исполненный открытий и прозрений, учитывал все, что дали предшествующие поиски в образовании синтетического театра, – и пантомиму классического балета, и достижения Дягилева и Фокина, и художников начала века, и входивший тогда в европейскую культурную сферу джаз, и ритмы Стравинского, и классическую “венскую” оперетту, нащупывая ее возможности превращения в то, что теперь мы называем “мюзиклами”, и театральность спорта, гимнастики в особенности, и, конечно же, в первую очередь опыт драматического театра, его “университетов” – Художественного театра, опыт Станиславского. Тем не менее ни одна из этих традиций в чистом, подражательном виде не просматривалась в его работе.

Обратный пример я видел во время своей последней поездки в Соединенные Штаты – фильм из разряда “суперколоссов” – “Укрощение строптивой” по Шекспиру с Элизабет Тейлор в главной роли. Это праздник пошлости, это Шекспир на уровне детского сада. Это сделано так, словно не существовало на свете великолепных шекспировских спектаклей английского театра, будто бы Алексей Попов не дал нам образец нового, интеллектуального подхода к этой “забавной” шекспировской пьесе… На экране – легкая клоунада. Герой дает Катарине шлепка, он ее морит голодом, он над ней издевается. И дальше этих “физических действий” – ничего. Этакое здоровое, телячье бездумье, посредственные дочаплиновские трюки. Святое невежество!

Я могу делать что угодно, но предшествующее должно существовать во мне, пусть даже почти подсознательно!»

Театром Георгий «заболел» еще в детстве. Его мать должна была стать оперной певицей, актрисой, но пренебрегла сценической карьерой ради семьи. Однако артистизм передался сыну, и, будучи отдан в школу, он вскоре стал активным участником драмкружка. Первый спектакль с его участием «Перископ с правого борта» был сыгран в ноябре 1930 года. Интересно, что мальчик, бывший домашним ребенком и долгое время воспитывавшийся матерью и бабушкой, весьма легко преодолел свойственную таким детям застенчивость. В драмкружке он стал не только актером, но и членом его совета, что свидетельствует об уважении к нему со стороны сверстников.

В те же годы, а именно в 1927-м, режиссер Николай Маршак (брат Самуила Маршака) и актер Константин Шах-Азизов (Муромцев) организовали в Тифлисе Первый русский детский театр Закавказья. Новое учреждение Мельпомены расположилось у железной дороги, и работники последней были главными участниками и зрителями театра на первых порах. Вскоре он получил новое традиционное название – ТЮЗ. В нем сын профессора Товстоногова обосновался с первых дней его существования. В целом детище Маршака и Шах-Азизова стало настоящей кузницей кадров. Детской железной дорогой здесь заведовал юный Густав Айзенберг, будущий драматург и сценарист Анатолий Гребнев, бутафором подвизался Булат Окуджава, пробовали свои силы Марлен Хуциев и Лев Кулиджанов. Товстоногов начинал свой театральный путь с осветительской будки. Актерская профессия не прельщала его, хотя он имел к ней изрядное дарование, вскоре проявившееся на сцене ТЮЗа. Под псевдонимом Ногов щуплый долгоносый мальчик чаще всего играл злодеев. Одного из них, писаря из пушкинской «Сказки о купце и работнике его Балде», даже отметила газета «Заря Востока».

В театре Георгий пропадал все свободное время. Его сестра удивлялась, как Гоге хватало времени делать уроки и хорошо учиться. Юноша успевал не только учиться, но и читать, и играть в теннис, в шахматы. Но театр занял главное место в его жизни. Осветитель, монтировщик, актер, помощник и ассистент режиссера, режиссер (на сцене родного театра Георгий поставил водевиль Чехова «Предложение») – он успел овладеть почти всеми театральными профессиями внутри своего маленького ТЮЗа. А за пределами оного разворачивалась большая театральная жизнь Тифлиса. Если раньше в Грузии был только один государственный театр – имени Руставели, то в 1928 году стараниями режиссера Котэ Марджанишвили был основан второй – Кутаисско-Батумский. Поединок двух театров не мог не оказывать влияние на такого театрала, как Товстоногов. Полвека спустя он писал дочери Марджанишвили о ее отце: «Я чрезвычайно чту его память, и хотя по возрасту не имел счастья… с ним общаться, но прекрасно помню его спектакли как зритель».

Перед окончанием школы Гога решительно объявил родителям, что намерен ехать в Москву и поступать в ГИТИС. Ему было лишь 15 лет, и Тамара Григорьевна пришла в ужас, что ее мальчик окажется совсем один так далеко от дома. Огорчен был и Александр Андреевич, надеявшийся, что сын пойдет по его стопам и продолжит образование под родительским крылом. После весьма эмоционального семейного совета пришли к компромиссу. Георгию давался годичный испытательный срок. В течение этого года он получает серьезное образование в отцовском институте, а если за это время одержимость театром не остынет, то в 16 лет он может отправиться в столицу пытать счастье на избранном поприще.

Юноша родительское требование выполнил. В течение года он успешно учился в институте, по-прежнему пропадая все свободное время в ТЮЗе, а сдав положенные по окончании первого курса экзамены, собрал чемодан и, абсолютно счастливый, отправился воплощать свою мечту в далекую и незнакомую Москву.

К тому испытательному году относится история чудесного спасения Гоги от смерти. Как-то он вместе со своим школьным приятелем Сергеем Турманидзе гримировался к очередному спектаклю. В заваленной реквизитом гримерной среди прочих вещей был и бутафорский револьвер. Сергей, репетируя будущую сцену пьесы, схватил его и выстрелил в друга. Зеркало, перед которым гримировался Георгий, разлетелось на мелкие осколки, в тот же миг он почувствовал, как обожгло задетое совсем не бутафорской пулей ухо. Юноши были в смятении – оружие оказалось настоящим. Несколько миллиметров в сторону – и разлететься могло бы отнюдь не зеркало, а голова будущего великого режиссера. Но Бог хранил его от таких «случайностей».

Осенью 1933 года началась учеба Товстоногова в Москве. На вступительных экзаменах Немирович-Данченко удивленно приподнял бровь, услышав странную фамилию:

– Такой фамилии не может быть в русском языке. Наверное, произошла какая-то ошибка, и ваша настоящая фамилия должна звучать «Толстоногов».

Пришлось объяснять мэтру и развеселенной аудитории историю об одной букве.

О том, что представляла собой театральная Москва в те годы, вспоминает актер и мемуарист Игорь Смысловский:

«Юность моя кормилась великолепными московскими театрами. А сколько их было, интересных, своеобразных. Одинаковых не было. Каждый имел свое лицо, свой стиль, свою актерскую методологию. Советский театр был охвачен в это время всевозможными поисками.

В стенах МХАТа родились четыре студии, которые впоследствии превратились в самостоятельные театры. И как же они были не похожи друг на друга. Из Первой студии образовался театр МХАТ-2. Театр больших философских мыслей и страстей. С исключительно интересным репертуаром, преимущественно классическим, ибо советская драматургия еще только начинала завоевывать сцену. <…>

Из Третьей студии родился великолепный (особенно в то время) театр Евгения Вахтангова. Бессмертный спектакль “Принцесса Турандот” и по сию пору украшает афишу этого театра и характеризует его как коллектив особого театрального стиля и острых актерских решений. На его подмостках красовались такие актеры, как Борис Щукин, Рубен Симонов и многие, многие хорошие актеры. <…>

Четвертую студию МХАТа создал великолепный актер Михаил Михайлович Тарханов. А потом ее принял под свое руководство выдающийся режиссер и прекраснейший актер – Николай Павлович Охлопков, и театр взял название “Реалистический театр”.

Спектакль “Разбег”, поставленный им, сразу же прошумел в Москве. Впервые в нем действие было вынесено в зрительный зал. Крепко запомнился один эпизод. В абсолютно условном оформлении, посередине партера стоял станок и стол на нем, а за столом сидел актер Аржанов и в огромную паузу разбивал и ел крутые яйца. Зал был в восторге. Охлопков великолепно умел сочетать условность с натурализмом. Это было новое в искусстве театра, и очень убедительное.

Если говорить о режиссерском искусстве Охлопкова, то в первую очередь хочется сказать о его эмоционально действующих мизансценах. Они у него всегда бывали неожиданными и трогательными. Вероятно, я еще вернусь к Охлопкову, имя которого связано с именем Мейерхольда, с театром его имени, где он был актером. Это впервые было дано название театра именем режиссера при его жизни. Это потому, что Всеволод Мейерхольд был выдающегося режиссерского дарования.

О нем много сказано в театральной литературе. Поделюсь только своими юношескими впечатлениями об этом потрясающе интересном режиссере. Мне посчастливилось однажды присутствовать на репетиции спектакля “Последний решительный”. Он так точно и заразительно показывал, что вызывал бурные восторги присутствующих. Театр Мейерхольда на площади Маяковского был подлинно революционным. Он был вроде первопроходца и законодателя нового и необычного на театре. Впервые был ликвидирован занавес. Впервые сцена оголялась так, что зрители “любовались” осветительной аппаратурой и задней кирпичной стеной. Наряду с восхищением этим режиссером в моем молодом актерском сердце пылало возмущение при виде разрушенной красоты и таинства театра. Современные пьесы шли смело и темпераментно. С классическими пьесами Мейерхольд расправлялся как хотел. Конечно, было много примечательного в таких спектаклях, как “Лес” Островского, “Горе уму” – так выглядела афиша Грибоедовского “Горе от ума”, “Ревизор” Гоголя, где у Хлестакова за спиной ходил его двойник. Полагаю, что если бы Мейерхольду дали бы умереть своей смертью, то в результате его гений пришел бы к необычной гармонии. Но его убили! И жену его – Зинаиду Райх – тоже убили. Последние спектакли этого театра давались в помещении нынешнего театра Ермоловой, ибо здание прежнее (бывший театр “Зон”) реконструировался. Теперь на этом месте Зал имени Чайковского.

Нельзя не вспомнить добрым словом театр… бывший “Корш”. Работал он в помещении нынешнего филиала МХАТа. Репертуар был очень разнообразен: и драма и комедия. В нем блистали такие актеры, как Топорков, Кторов, Радин, Петкер, Вера Попова. <…>

На Тверском бульваре в нынешнем помещении театра имени Пушкина процветал Московский академический камерный театр. Возглавлял его режиссер с мировым именем – А. Я. Таиров. А во главе труппы была актриса с редким трагическим дарованием – Алиса Коонен. <…>

Недалеко от него, на улице Герцена, красовался Театр Революции. Чудесные актеры – Бабанова, Штраух, Терешкович, Орлов вели репертуар. Режиссура в этом театре была очень разнообразная. Мейерхольд поставил там пьесу (впоследствии моего друга) Алексея Файко “Озеро моль”. Множество спектаклей пользовались большим успехом. Но, пожалуй, самый шумный успех пришелся на спектакль “Человек с портфелем” А. Файко. С участием великолепной Марии Бабановой в заглавной роли. Каким же безграничным очарованием обладала эта актриса. <…>

Театром имени МГСПС в Каретном ряду руководил Любимов-Ланской. Это был сугубо советский театр. По репертуару и содержанию особых новшеств он не демонстрировал, но как полагается Москве, блистал своими великолепными актерами. Виктор Петипа, Ванин, Викланд (в молодости она была хороша). Популярными спектаклями были “Рельсы гудят”, “1905 год”.

На Тверской, то бишь на ул. Горького, привлекал зрителей любопытный театр “Семнеранте”. Его репертуарной основой была импровизация, которой блестяще владели заглавные артисты Быков и Левшина. Они вообще сочиняли пьесу на сегодняшний день, что делало спектакль злободневным и разнообразным по жанру.

В том же самом помещении подвизался и другой театр, “Театр чтеца”, руководимый режиссером Треплевым. Театры делили неделю пополам и по очереди давали свои спектакли. Впоследствии к Театру чтеца я имел некоторое отношение. В 1928 году сыграл там роль Штробеля в спектакле “9 ноября” Келермана. Почему-то на всю жизнь запомнил одну фразу из моей роли: “Любовь моя принцесса, эта примитивная ловушка природы, иллюзия множества дураков”.

Ну и наконец, Малый театр. По мере того как я приобщался к системе Станиславского в техникуме и все глубже увлекался Вторым МХАТом, Малый театр переставал быть моим идеалом, скажу даже больше, стал по стилю и методу для меня неприемлемым. Признавая за ним богатую историю, великолепие многих индивидуальностей, как то Ермолову, Остужева, Рыжову, Садовского и других, порой присутствуя на спектаклях Малого театра, для себя я замечал, как не надо играть. Но Малый театр был, есть и будет Малым театром!.. Но неизменно я посещал Второй МХАТ и неизменно учился у Чехова. Сколько усилий приходилось применять, чтобы не поддаться чарам Чехова и по возможности профессионально взглянуть на его работу».

Сохранился составленный Товстоноговым в 1938 году список спектаклей, которые он смотрел в студенческие годы: Большой театр – «Пиковая дама»; филиал Большого – «Риголетто»; МХАТ-1 – «Таланты и поклонники», «Егор Булычов», «Женитьба Фигаро», «Воскресение», «Гроза»; филиал МХАТа – «Дядюшкин сон», «В людях», «Дни Турбиных», «Хозяйка гостиницы», «Пиквикский клуб»; МХАТ-2 – «Свидание», «Испанский священник», «Часовщик и курица», «Униженные и оскорбленные»; Театр имени Вахтангова – «Егор Булычов», «Принцесса Турандот», «Интервенция», «Человеческая комедия», «Дорога цветов», «Коварство и любовь»; Камерный театр – «Гроза», «Негр», «Укрощение мистера Робинзона», «Жирофле-Жирофля», «Машиналь», «Оптимистическая трагедия», «Египетские ночи»; Малый театр – «Ревизор», «Бешеные деньги», «Скутаревский», «Бойцы»; Театр имени Мейерхольда – «Список благодеяний», «Последний, решительный», «Лес», «Свадьба Кречинского», «Дама с камелиями»; Театр Революции – «Недоросль», «Улица радости», «После бала», «Мой друг», «Личная жизнь»; Новый театр – «Без вины виноватые», «Уриель Акоста»; Театр МОСПС (нынешний Театр имени Моссовета) – «Вздор»; Театр под руководством Симонова – «Эллен Джойс», «Таланты и поклонники», «Вишневый сад»; ТРАМ – «Продолжение следует», «Чудесный сплав», «Бедность не порок», «Соло на флейте»; Театр ВЦСПС – «Матросы из Катарро», «Вздор»; Театр Красной армии – «Шутники», «Гибель эскадры», «Чужой ребенок»; Театр под руководством Завадского – «Любовью не шутят», «Простая вещь», «Волки и овцы»; Реалистический театр – «Бравый солдат Швейк», «Мать», «Аристократы»…

Исследователь жизни и творчества Товстоногова Юрий Рыбаков дополняет, что Гога посещал также «Театр оперетты, Мюзик-холл, в Еврейском театре смотрит спектакль “Миллионер, дантист и бедняк”, в гастролировавшем Большом драматическом театре смотрит “Слугу двух господ”, а в Театре под руководством Радлова “Вечер водевилей”. За время учебы Товстоногов обошел практически все московские театры, увидел все «главные» спектакли тех лет и познакомился с творчеством всех ведущих режиссеров того времени. С К. С. Станиславским и Вс. Э. Мейерхольдом встречался лично…

Москва, институт, встречи с К. С. Станиславским, Вс. Э. Мейерхольдом, несомненно, дали профессиональные знания, обогатили эрудицию, но процесс учебы внутренне был драматическим: с болью, с кровью ломались первоначальные театральные пристрастия Товстоногова, рушилась любовь к определенному виду театра, к театральному стилю, разительно непохожему на то, что видел он в студии К. С. Станиславского или на спектаклях Вс. Мейерхольда. Драму “перемены театральной веры” нужно было пережить, новая вера входила в душу не сразу».

Годы учебы были не только постижением профессии в стенах ГИТИСа, но гораздо-гораздо большим, и это большее лежало не только в сфере мастерства, но и в неких мировоззренческих, нравственных основах. «Мания величия, мания величия! – говорил Георгий Александрович много лет спустя своему товарищу по ТЮЗу Анатолию Гребневу. – Вы заметили, кругом мания величия. Каждый – властитель дум, никак не меньше! Я помню времена, когда собирались вместе в ВТО Таиров, Алексей Попов, Сахновский, Судаков, Хмелев, Лобанов. Абсолютно были доступные люди, держались просто – с нами, школярами; никто не ходил надутый. А сейчас посмотришь – гении! Это знак безвременья, что там ни говорите. Безвременье рождает манию величия!»

Вот, в частности, эту простоту в обращении, этот подлинный аристократизм поведения, интеллигентность усваивал Георгий от своих педагогов – ему, воспитываемому в том же духе дома, это было нетрудно.

Непосредственными педагогами Товстоногова стали Андрей Михайлович Лобанов и Алексей Дмитриевич Попов, люди с весьма различным творческим подходом, но безукоризненным чувством театральности.

О Лобанове Георгий Александрович впоследствии вспоминал:

«Совсем молодой – ему было тогда тридцать с небольшим. Высокий, худой. Немногословный. Смущался, чувствовал себя неуютно, непривычно. Внешне был вял, флегматичен. Те, кто знал его мало или поверхностно, таким его и воспринимали. Но мы-то, ученики его, вскоре узнали, какой дьявольский темперамент скрывается под этой “флегмой”. Потом-то мы на всю жизнь оценили его юмор. Это был юмор под несколько сумрачной, всегда серьезной, неподвижной маской Бастера Китона. Он был полон сарказма, юмор его был небезобиден.

Он сказал: “Да… вот прислали меня к вам, попросили преподать вам режиссуру… Как это делается, я не знаю… но попробую… может, что и выйдет…”

Мы, студенты, были разочарованы. Нужно просто вспомнить, что тогда одновременно в режиссуре работали Станиславский, Немирович-Данченко, Мейерхольд, Таиров, Попов. А к нам пришел молодой и малоизвестный режиссер. Правда, его спектакль “Таланты и поклонники” произвел большое впечатление на театральную Москву, но многие из нас еще и не видели его. Мы не знали его биографии, смутно представляли себе Шаляпинскую студию, где он учился. Не знали и того, что он учился во Второй студии МХАТ. Между тем Школа МХАТ была в наших глазах образцовой. Короче говоря, мы чувствовали себя чуть ли не обделенными.

А Лобанов продолжал:

– Я думаю, что мы просто будем ставить с вами спектакль, но вы получите то преимущество перед актерами театра, что будете иметь право спрашивать меня о мотивах моих действий и решений…

И мы спрашивали.

Работа продолжалась год. Мы все сделались влюблены в нашего учителя, влюблены восторженно. Эта любовь продолжается у его учеников и поныне. Мы ставили “Проделки Скапена” и “Предложение”.

Мы все посмотрели его “Таланты и поклонники” и просто заболели талантом постановщика. Мы работали и спрашивали. Он отвечал. Он умел делать спектакль. Это мы поняли сразу. У него была поразительная логика анализа пьесы, логика хирурга, я бы сказал».

В первый же день поступления в ГИТИС Гога познакомился и подружился с будущим знаменитым оперным режиссером Борисом Покровским, своим сокурсником. Последний вспоминал:

«Гога всегда был очень хитрым и ловким и умел устраиваться в жизни. Дело в том, что я поступал в институт вне конкурса. Я был рабочим, в списке абитуриентов против моей фамилии стояло: “вне конкурса”. Так что он обратил на меня внимание не случайно: увидел эту запись и нашел меня. Мы через шесть минут перешли на “ты” и так оставались до конца жизни. У нас сразу установились дружеские отношения. Потом Гога разузнал в профкоме и других институтских инстанциях, что к чему, и добился того, чтобы меня выбрали старостой курса. Для этого он переговорил со всеми однокурсниками, и меня единогласно выбрали. Это был серьезнейший акт. Этим он себя раскрепостил и далее делал все, что хотел. Когда его хватали за руку и говорили, мол, то, что он делает, не соответствует званию советского студента; мол, он не понимает, что государство платит за него деньги, а он все время стоит на лестнице у зеркала и т. д. Он знал, что я его никогда не предам. Все, что он проделывал во время учения, падало на меня как на старосту. Я защищал его на всех собраниях, меня не раз вызывали в ректорат или деканат. Гога всегда был уверен, что я его отстою. Иногда он даже огорченно спрашивал: “Что же ты?” – и пожимал плечами. Если следовали какие-то разборки и наказания, то у него появлялась такая интонация: мол, что теперь тебе делать? Я до сих пор помню эту его интонацию. У него всегда было странное желание пофорсить, показать класс.

Он учился очень легко и весело. С ним всегда бывало весело, он был необыкновенный выдумщик и проказник. Его безобразия были незлые. Но он не тратил времени зря. Иногда он оставлял в аудитории свою куртку и просил меня говорить, что он тут, только вышел на минутку. А сам в это время был где-нибудь в зоопарке. На лекциях он часто сидел рядом с Аней Некрасовой, моей будущей женой, и они играли в крестики-нолики, а меня вызывали в профком и спрашивали, что это на моем курсе студенты Некрасова и Товстоногов играют во что-то, вместо того чтобы записывать лекции. Когда их ловили на этом, они объясняли, что это не игра, а специальный шифр ведения конспекта.

Мы все дружили. В один день мы поступили в институт. В один день сдали государственные экзамены и получили дипломы. В один день напились, как могли тогда напиться в ресторане на Москве-реке».

Хитрость будущего шефа БДТ проявилась в сдаче экзаменов. К этому делу он подходил по-режиссерски, причем стараясь не только для себя, но и помогая всему курсу. Экзамен представлялся как сценическое представление, а экзаменуемые получали сверхзадачу: убедить экзаменаторов в том, что они все знают. «Через двадцать-тридцать минут весь курс оказывается с пятерками в экзаменационной ведомости, – свидетельствует Покровский. – Уже тогда он проявлял необыкновенное умение видеть людей как актеров, а жизненную ситуацию – как сцену из спектакля, который он ставит. Это не обман. Это приспособление и умение увлечь своим состоянием, потому что он делал педагога соучастником постановки. Мы так ему и говорили: “Иди и раскрой экзаменатора”».

Что же касается хулиганств, то тут являли себя в полную силу актерские задатки Георгия Александровича. Однажды они с приятелем Рехельсом пришли в консерваторию, надев костюмы задом наперед. Зачем? Дело в том, что в эту цитадель классической музыки пускали только в костюмах. И когда два студента ГИТИСа явились в Большой зал в повседневной одежде, их просто выпроводили. И юноши, решившие отстоять «право свое», «отомстили», вернувшись в костюмах, одетых задом наперед. Про форму ношения костюмов в инструкциях никаких предписаний не было, и хулиганов вынуждены были пропустить.

Другим озорством стал срыв спектакля собственных сокурсников. Игрались горьковские «Враги». Точнее, отрывок из этой пьесы. В ней при появлении двух городовых звучала реплика – «Рыжие готовы». Городовых, на свою голову, попросили изобразить Товстоногова и Рехельса. Шутники вышли на сцену с начинающимися ото лба клоунскими носами и в рыжих париках. Этой выходке в ГИТИСе возмущались несколько недель, но она все же сошла приятелям с рук, так как все признавали, что «номер» был проделан с изрядным талантом.

Как и большинство сверстников, юный Товстоногов изначально был увлечен «революционным театром» с его смелыми экспериментами.

«Я был наполнен, набит театральными событиями, театральными новациями, неудержимыми “левыми” идеями, бредил театром Мейерхольда, мечтал увидеть искусство Таирова… – признавался он. – В Художественный театр я, разумеется, тоже собирался пойти, но, пожалуй, только для расширения кругозора, для общего образования, так сказать.

Я никогда не был в Художественном театре, но – вот сила инерции театральных мнений, особенно быстро распространяющихся среди молодежи, мнений, не основанных на личном опыте, личных переживаниях, – я считал, что МХАТ – это где-то в прошлом, это уже умерло, это некий “многоуважаемый шкап”, это натуралистично, неподвижно, не соприкасается с современными театральными тенденциями».

Однако «Дни Турбиных» полностью изменили это пренебрежительное отношение юноши к «устаревшему театру». А дальнейшее погружение во мхатовскую эстетику, постижение системы Станиславского обратили его в убежденного мхатовца и своего рода духовного сына Константина Сергеевича, почитанием которого была в дальнейшем озарена вся жизнь Георгия Александровича. В статье «О профессии режиссера. Время Станиславского», ставшей прекрасным венком на могилу возлюбленного учителя, Товстоногов писал:

«Я родился так поздно, что не успел стать его учеником. Я учился на спектаклях, поставленных Константином Сергеевичем, учился, глядя на воспитанных им артистов, учился у тех, кого он научил и в кого верил. Тысячи фактов, а еще больше легенд о том, как Станиславский шутил или сердился, сделали для меня этого человека близким, знакомым, родным. Вот почему мне кажется, что я знаю Станиславского давным-давно.

Я видел Станиславского-артиста, когда еще не мечтал о театре. Считаные разы я видел его, когда был студентом, и лишь однажды, вместе с небольшой группой молодых режиссеров, имел счастье быть у него в гостях и беседовать с ним. Это было незадолго до его смерти. Но удивительное дело! Всю свою сознательную жизнь я чувствовал, что Станиславский был рядом со мной. Мне кажется, что я познакомился с ним задолго до фактического знакомства, а продолжается оно по сей день. Вот уже более тридцати лет я мысленно беседую с ним, задаю бесчисленные вопросы. Тридцать лет я чувствую на себе его укоризненный взгляд. Все эти годы я учился его понимать. Мне кажется, что и он отлично меня понимает. Понимает, в чем я слаб, где неточен, понимает причину моих ошибок. Я не раз представлял себе Станиславского, смотрящего поставленные мною спектакли. Представлял, что бы он сказал, побывав на моей репетиции.

Не могу сказать, что беседы с Константином Сергеевичем всегда были мне приятны. Часто мне попадало от него по первое число. Никогда мне не удавалось обмануть его. Все он видел, все замечал. Не раз он сочувствовал мне и подбадривал. Изредка одобрял, а однажды похвалил. Может быть, по доброте души».

Товстоногов называл своего заочного учителя «высоким образцом человека, вечно ищущего, никогда не успокаивающегося, беспрестанно движущегося вперед».

«Искусство Станиславского – удивительный сплав мудрости и лукавого юмора, ошеломляющего фейерверка фантазии и классической гармонии, страсти и задушевности, – писал Георгий Александрович. – Он умеет одинаково виртуозно играть и на литаврах, и на тончайших струнах человеческой души. Он в совершенстве владеет таким русским языком, который понимают самые разные люди на земле. Его любовь к людям, вера в творческие силы народа соединились с гневным протестом против всего темного, низменного, уродливого. Он любил, знал, верил в свой народ и всегда говорил ему правду».

В Станиславском Товстоногов видел не только священные традиции, но самое живое будущее театра.

«Молодые и не очень молодые интеллектуальные стиляги от искусства обвинили Станиславского в скуке, серости, унылом реализме многих современных спектаклей, – негодовал он. – Спорить с ними противно. Про них уже однажды хорошо сказал Иван Андреевич Крылов. “Свинья под дубом вековым, наевшись желудей до сыта, до отвала…” и т. д. Можно ли лучше сказать о тех, кто пользуется плодами учения Станиславского, не задумываясь о том, кто их вырастил…

В памятные всем нам времена была дана команда: “Равнение на Станиславского”. Но равняться надо было на Станиславского, идущего вперед, а стали равняться на Станиславского с книжной полки. Станиславский давно ушел вперед, а те, кто подстроился под Станиславского, продолжают топтаться на месте. Нынче надо бы дать команду: “Вперед за Станиславским!” И нужны хорошие ноги тем, кто побежит за стремительно летящим Станиславским и не потеряет его из виду.

Когда мы придем к будущему театру, нас первым встретит молодой, мудрый и лукаво улыбающийся Станиславский.

Он родился и жил для будущего театра, и памятник ему нужно ставить там. А сегодня он с нами. Только он впереди».

При этом дальновидный Георгий Александрович, подмечавший все, предугадал и опасность нарочитого почитания Константина Сергеевича:

«Ныне о Станиславском и его системе не спорят. В какое прекрасное мгновение произошло массовое прозрение – неизвестно. И это настораживает. Тем более что практика убеждает, что еще многие актеры и режиссеры, повесив в “передний” угол портрет Станиславского как икону, тайно поклоняются глиняным божкам. Ремесленники и лентяи с удовольствием вытащили из системы все облегчающее им жизнь – не учить текст роли, ничего не играть, быть физически “покойным” и т. п. Станиславский «оправдывает» их серость. Самовлюбленные, оригинальничающие режиссеры призвали Станиславского для “оправдания” режиссерских фокусов…»

Не это ли часто наблюдаем мы сегодня?..

На протяжении всего периода учебы Георгий Александрович, приезжая на каникулы в Тбилиси, продолжал работать в родном ТЮЗе, ставя в нем свои первые спектакли. К примеру, в 1934 году, на втором курсе, он поставил здесь гоголевскую «Женитьбу», шедшую под названием «Совершенно невероятное событие». Интересны записи начинающего режиссера к этой своей первой, по сути «взрослой», постановке:

«Гоголевский Петербург похож на поверхность большого взбаламученного болота. Герои “Женитьбы” укрывались где-то на дне этого болота и тихо прозябали в своей укромной луже… И вот в жизнь этих никчемных, нелепых и смешных людей врывается вихрь “совершенно невероятного события”. Герои лужи завертелись в карусели необычайного, в них проснулись “самые сильные страсти”.

Подобное видение дает возможность начинающему режиссеру трактовать комедию Гоголя не как бытовую, а как “реалистическую”: ведь каждый из нас в вихре “невероятного события” ощутит себя по-новому!.. А значит, главными “ключами” к этому замку становятся для него “гипербола, комическое несоответствие, абсурдное умозаключение, гротеск”».

Дебют был удачным. Спектакль вышел по-настоящему «гоголевским», насмешливым, бичующим пошлость и просто неудержимо веселым, что очень привлекало зрителей. «Неудержимый смех несется из зрительного зала, когда безынициативный, нерешительный Подколесин, влекомый чужой волей, чужим желанием, убегает через окно на грани реального осуществления своей мечты – женитьбы… Широко используя метод социалистического реализма, театр в “Женитьбе” дает яркий анализ каждого образа бессмертной комедии», – говорилось в рецензии «Тифлисского рабочего».

В дальнейшем список режиссерских работ – своих и в соавторстве с Николаем Маршаком – неуклонно пополнялся. Однако дипломный спектакль Товстоногова «Дети Ванюшина» по пьесе Сергея Найденова увидел свет на сцене Тбилисского русского драматического театра имени А. С. Грибоедова. Эту постановку высоко оценил известный режиссер Сергей Радлов на страницах самой газеты «Правды». Мэтр указывал, что на в целом невысоком уровне выпускников ГИТИСа выделяются лишь двое: Георгий Товстоногов и Борис Покровский. Радлов не ошибся. Эти двое сокурсников составят целую эру русского театра – драматического и оперного.

«Работу над спектаклем должен был начать в декабре, – писал Товстоногов в отчете о работе над «Детьми Ванюшина». – Для самостоятельной работы у меня оставалось два месяца. 1 декабря художественная коллегия заслушала мой доклад о пьесе, и 15 декабря началась моя работа с коллективом и продолжалась два с половиной месяца. 5 марта 1939 года прошел спектакль. Репетиций было около 80 при почти полном двойном составе. В спектакле был занят основной актерский состав. Не могу не отметить совершенно исключительное отношение театра к моей дипломной работе, создававшее максимально выгодные условия для того, чтобы моя работа протекала нормально. В спектакле был занят основной актерский состав, я не был ограничен ни временем, ни средствами. Работа моя протекала совершенно самостоятельно. Художественная коллегия посмотрела мой спектакль за пять дней до премьеры. 20 марта спектакль смотрел Д. Л. Тальников (известный столичный критик. – Е. С.). Кроме этого, я был приглашен в Тбилисский ТЮЗ (русский), где осуществил два спектакля – “Белеет парус одинокий” Катаева и “Беспокойная старость” Рахманова».

По воспоминаниям актрисы Екатерины Сатиной, занятой в дипломном спектакле Товстоногова, ей запомнился первый день репетиций: «Перед нами молодой человек, очень взволнованный, но отлично владеющий собой. Экспозиция спектакля, его правильное идейное раскрытие, интересная обрисовка характеров показали, что перед нами очень умный и творчески одаренный человек. В его режиссерской работе уже тогда чувствовалась уверенная рука».

Этой руке, этому все подмечающему, невероятно наблюдательному взору, этому несомненному дару молодого режиссера поверили сразу. Поверили зрители, актеры. Поверили студенты только что организованного Тбилисского театрального института – вернувшись в Тбилиси, Георгий Александрович занялся не только режиссурой, но и преподаванием.

Занятия начинались ровно в шесть. Молодой учитель стремительно входил в аудиторию и, положив на подоконник выданный ему в столовой черный хлеб, закуривал папиросу и задавал традиционный вопрос:

– Ну-с, господа режиссеры, кого нет?

«Господа», после занятий нередко относившие наставнику забытый им хлеб, старались в числе отсутствующих не оказываться.

«Я хорошо помню те счастливые дни и своего учителя, – вспоминал будущий режиссер Михаил Туманишвили, – вдохновенного, всегда точного и безукоризненно логичного в доказательствах, влюбленного в свою театральную веру. Он восхищал нас своим талантом и ясной, принципиальной позицией в искусстве… Товстоногов преподавал систему упрямо и страстно. С ним никогда не было скучно. Он не любил долго сидеть за столом, все объяснял в действии, сняв пиджак и засучив рукава. Он требовал от нас не рассуждений, а работы до седьмого пота. Он все время находился среди актеров, студентов, на сцене, в зрительном зале, в центре мизансцены. Показывал он прекрасно – точно, коротко, ясно. Помню его спорящего, доказывающего, взволнованного, сосредоточенного и до мозга костей театрального.

Он объяснял и прививал нам мысль Станиславского о “жизни человеческого духа”, и мы влюблялись в его проповедь и его идеалы. Он обладал способностью самое сложное объяснять просто. Его лекции и занятия были праздником, к ним готовились, любили их, с нетерпением ждали. Мы уходили с уроков, переполненные впечатлениями. Товстоногов вел своих учеников от одного театрального “открытия” к другому легко, уверенно, я бы сказал – изящно. Мы радостно подчинялись железной логике его мышления. Кто-то говорил, что Товстоногов, если захочет, может доказать, что черное – это белое, и наоборот. Нам и это казалось прекрасным! Мало сказать: мы любили своего учителя. Мы его боготворили».

Еще один студент, Акакий Двалишвили, свидетельствует:

«На лекциях и практических занятиях Георгий Александрович создавал такую атмосферу, при которой студент оказывался активно вовлеченным в суть теоретических постулатов и реализацию сценической задачи актера. Создавалось впечатление, что ты и прежде, и всегда все это знал, а сейчас лишь выявлял, обнаруживал это знание, становился органичным участником творческого, познавательного процесса, так что все оказывалось понятным и ясным. В этом и выражался, этим и объяснялся высокий педагогический дар и профессионализм Георгия Товстоногова…

…Во втором семестре нашего первого курса Г. Товстоногов со студентами четвертого курса актерского факультета начал работу над подготовкой дипломного спектакля. Это были “Мещане” М. Горького. И вот мы: Миша Туманишвили, Гига Лордкипанидзе, Асико Гамсахурдиа и я, еще мало в чем разбирающиеся, оказались на одной из первых репетиций. С тех пор миновало полвека, но удивительное чувство причастности к значительному и большому из памяти не стирается. Репетиции начинались в шесть часов вечера в шестой аудитории института. Мы были очарованы и поражены творческой силой Товстоногова. И сейчас во мне явственно звучит “Вечерний звон”, сопровождавший спектакль. Его мы вчетвером пели за кулисами».

«Сначала займитесь человеком, его внутренним миром, а потом найдется остальное…», – наставлял молодой педагог, и ученики, среди которых в разные годы были и Елена Иоселиани, и Григорий Лордкипанидзе, и Тенгиз Абуладзе, и Резо Чхеидзе – слушали его затаив дыхание.

Уже тогда сформировались многие основные принципы «системы Товстоногова», которые методично записывал фанатично преданный ученик – Михаил Туманишвили:

«Для определения задач необходимо точное определение предлагаемых обстоятельств»;

«О каких чувствах может идти разговор, когда в действиях нет логики?»;

«Не ищите интонаций, ищите точность физических действий. Интонации возникнут как следствие»;

«Ничего не объясняйте зрителю, действуйте»;

«Помните, что нажим на слово – самое плохое средство донести мысль»;

«У вас все идет не от самочувствия, а от слова. Вы не воспринимаете партнера, не реагируете на его действия, а шпарите по тексту. Это просто невозможно!»;

«Обратите особое внимание! Вы должны почувствовать разницу между: рассуждать на эту тему и жить этой темой»;

«Ваши задачи не доведены до страстности»;

«Надо слушать друг друга. Вы больше думаете о том, что вы будете говорить, а не о том, как будете действовать»;

«Надо все доводить до конфликта. Не рассуждайте, а злите партнера, уничтожайте, оскорбляйте».

Помимо наследственной склонности к преподаванию, последнее давало молодому режиссеру дополнительный заработок: нужно было содержать семью, столь многим жертвовавшую для него особенно в последний год, после ареста отца. Вещи были частично распроданы, и денег не хватало. Однажды Гога даже пожурил сестру: жизнерадостная, общительная и щедрая девочка подарила кому-то из друзей какую-то фамильную вещицу. «Ты – добрая девочка, – сказал ей брат, – любишь приносить людям радость, это очень хорошо. Но подумай, Додоша, о том, сколько я работаю, а денег все равно не хватает. Если бы продали эту вещичку, могли бы жить на эти деньги неделю… Понимаешь?» Натела понимала и впредь советовалась с Гогой «по экономическим вопросам».

Удачным подспорьем порушенному хозяйству стала сдача одной из двух комнат, оставленных Товстоноговым от их квартиры после ареста отца. Родной ТЮЗ принял в труппу нового артиста – Евгения Лебедева. Жить круглому лишенцу и его жене было негде, и руководство театра предложило Георгию Александровичу сдать молодой чете маленькую комнатку, некогда бывшую кухней. Товстоногов согласился. Так в их доме водворился квартирант, о грядущей роли которого в их семье в тот момент еще никак нельзя было подозревать.

Интересно, что в то время Товстоногов впервые поставил горьковских «Мещан», спектакль, которому суждено стать одним из самых легендарных в истории БДТ и в котором главную роль блистательно исполнит Евгений Алексеевич Лебедев.

Птенцы гнезда Товстоногова: Евгений Лебедев

Лубянка… Самое высокое здание Москвы – Колыму видать. Эта горькая шутка пронеслась в голове переминавшегося с ноги на ногу и едва помнившего себя от страха молодого человека, когда он приблизился к проходной, сжимая во влажной руке ладошку сестры.

– Здравствуйте, вот, девочка. Она сирота. У нее родители репрессированы… – словно деревянным был язык, произнося эти слова.

– Репрессированы? А вы ей кто?

– Никто… Просто на улице нашел…

Женя Лебедев был сверстником революции. Родился в 1917 году в семье священника, первенцем… И с младенческих лет оказался «врагом»…

«Мой отец был священником, – напишет он много лет спустя. – Когда я родился, ему было 45 лет, бо`льшая часть его жизни прошла до революции. Как бы мне ни хотелось, я не мог в семнадцатом году заставить его иначе мыслить или изменить свою профессию. Я сам родился в семнадцатом. Для меня в детстве церковь была не “опиумом”, а делом житейским. Я ощущал ее необходимость для тех, кого я видел; без нее, без церкви, не разрешалось ни одного житейского вопроса. Я не помню, как меня крестили, но как только мои глаза стали различать предметы, то кроме матери и отца первым предметом, который я увидел, был крест. Он висел у меня на шее. А затем – огромные иконы в церкви, много икон: святые чудотворцы, великомученики и победоносцы, просветители и митрополиты, сам Христос и Божья Матерь. А над всеми, распластанный в куполе, огромный, бородатый, седой и строгий Бог. Для меня все они были живыми, всевидящими, добрыми и наказующими. Где бы я ни стоял, мне казалось, они всегда смотрели на меня, следили за мной. От этого становилось страшно.

Мой отец веровал в Бога. Мы просыпались утром, садились за стол, вставали из-за стола, ложились спать, учились, косили траву – и при всем вспоминали Бога. Отелилась ли корова, сделался ли пожар, заболел ли кто – без молитвы ничего не происходило. Так жили все. Я видел, как отец молился, как молилась мать, и делал то, что делали они, с таким же страхом и благоговением. Я видел, что без моего отца, священника, не решалось ни одно дело.

Я помню похороны коммуниста. Его хоронили двумя обрядами – церковным и гражданским. Впереди несли крест, потом крышку гроба, за крышкой – сам гроб, за гробом шел священник, церковный хор, а сзади оркестр. Когда пели “Святый Боже”, гроб опускали вниз и несли на полотенцах одни, а когда начинал играть оркестр – их сменяли другие, поднимали гроб на плечи и подпевали оркестру: “Замучен тяжелой неволей…”

В таком непривычном обряде похорон очень резко проявлялись взаимоотношения нового и старого. Каждая сторона старалась отстоять себя, подчеркнуть, что у нее нарядней, красивей и торжественней».

Отец Алексей, Алексей Михайлович Лебедев, родился 14 марта 1873 года в селе Осипова Пустынь Переславского уезда Владимирской губернии в крестьянской семье. Окончил курс начального народного училища в 1887 году и начал служить псаломщиком в cоборном Казанском храме Самары с 11 ноября 1915 года. Женой его стала Зинаида Ивановна Кирильцева, также дочь крестьянина. С молодой женой рукоположенный в диакона отец Алексей был направлен в Иоанно-Богословскую церковь города Балаково. Вскоре по принятии батюшкой священнического сана на Церковь обрушились жестокие гонения. В 1926 году Лебедевым пришлось покинуть Балаково и перебраться в Кузнецк, затем в Красный Яр, в Белокаменку, Красный Кут, Ренево, Балашов, Самойловку. Весь Саратовский край исколесила гонимая семья…

Ужас той поры навсегда отпечатался в памяти Евгения Алексеевича:

«В городе, в котором я родился, впрягли вместо лошади отца Аникия в телегу и загнали до смерти. Гоняли вдоль ограды кладбищенской церкви. Сердце его не выдержало. Зато сердце выдержало у тех, кто его впрягал и гнал, и у тех, кто видел все это и не защитил, не остановил».

«Люди поняли – нет больше греха, ничего не страшно! “Эй ты, поповская морда! Ты, длинноволосый, давай ножницы, окоротим твои патлы!” И было, когда отрезали. Под хохот и свист выпроваживали из сельсовета. Бывало и так: во время службы в церковь входили молодые парни, мальчишки, комсомольцы. С гармошкой и свистом выплясывали и с криком выходили. Или так: “Ты арестован! Вот бумага. Сиди и жди. За тобой придут”… Все серебро и золото, нательный крест, обручальные кольца, дарохранительницу, две серебряные ложки – все, что осталось ценного в нашей семье, забрали. Остальное давным-давно продано, чтобы оплатить громадный подоходный налог. Все описывалось фининспектором: столы, стулья, комод, зеркало, швейная машина. Если нечем было уплатить, все вывозилось и продавалось с аукциона. Сколько слез пролито моей матерью! Мне всегда помнится мать плачущая. Придешь из школы, а мать ревет. Все вещи сложены, трогать нельзя: описано! Налоги такие большие, что их не выплатишь. Их можно было только выплакать, чтобы скостили немножко.

“Ты арестован, сиди и жди!” И отец ждал. День, другой, никто не приходит. Отец идет в сельсовет. А там говорят: “Мы ничего не знаем. Не было такого указания. Тебя обворовали? Иди и живи спокойно”. Кому рассказать? Кому пожаловаться? “Иди и живи спокойно”! Сколько было таких арестов, и сколько раз отец прятался, куда-то уезжал. Я сам его отвозил на лодке. За 15–20 километров. Высаживал на другом берегу, мы прощались, дальше он шел пешком. Куда? Не знаю. Я возвращался домой. Через две недели он появлялся. Об аресте забывали, компания арестов проходила. Можно было жить спокойно. До следующей тревоги. Закроют церковь, отец переезжал в другое село, туда, где церковь еще существовала. Куда девался предыдущий священник? Наверное, бросил все, скрылся в неизвестном направлении. Сколько таких сел прошло за последние мои пять лет в родительском доме, в какие только места Саратовской области не приходилось переезжать, переходить пешком, отыскивая новый приход, новую церковь! И не знали, сколько можно будет тут прожить – год, два или месяц. Целый год – это редкость».

«Моего брата избили палками, били по голове; ему тогда было десять лет, удар палкой оставил след на всю жизнь, он стал эпилептиком. “Эй, ты, поп, попенок, кутейник!” Нам, кутейникам, учиться можно было только до четвертого класса, и эти четыре класса год за годом становились все труднее и невыносимее. Приходишь домой – и с жалобой к отцу и матери: “Не пойду!” или “Не пойдем мы больше в школу! В школе дерутся”. Учительница говорит, чтобы мы не ходили больше в церковь, там обман, опиум. А мы даже и не знали, что такое опиум. Вы, говорит, лишенцы, ваш отец – длинноволосый дурак и других дурачит, пойдите и скажите ему, что он дурак!

Мы ходили с братом в школу вместе, сидели в разных классах, а жалобы приносили одни. Защищать нас было некому. В церкви не трогали, в церкви утешали, там были ласковы даже те, которые избивали нас и дразнили. Тут они пугались Боженьки, боялись: а вдруг и вправду накажет. Как ни старалась школа, а дома родители, бабушки, дедушки драли своих сыновей и внуков за уши и тащили в церковь. Там они стояли смирные. А на другой день школа расправлялась с непослушными, учителя выставляли виновников перед классом и требовали, чтобы они исправились. И они исправлялись: избивали нас. А в церкви разбивали стекла, разбегались и прятались.

Я тоже однажды разбил стекло. Были похороны, возвращались с кладбища, сторож церкви нес икону Божьей Матери и крест. Мне очень хотелось нести крест, я выпросил и понес, но крест оказался тяжелым. Я свалил его на плечи и дотащил кое-как до церковных дверей. Они были стеклянные, на пружинах. Сторож прошел, а я не успел – дверь захлопнулась и разбилась об мой крест. “Что теперь будет? Что тебе теперь будет?!” – сказал сторож. Домой я пришел поздно, просидел на спектакле детского дома. Мне попало не за то, что я дверь разбил, а за то, что вечером просидел на спектакле, а должен был стоять в церкви на всенощной – завтра праздник».

Таково было детство «поповского» сына… Когда Жене исполнилось 12 лет, родители отправили его к родне матери в Самару, чтобы парень мог учиться, работать. Здесь он поступил в фабрично-заводское училище на специальность слесарь-лекальщик и стал посещать театральный кружок, скрыв свое происхождение. В 1932 году талантливого мальчика приняли в ТРАМ (театр рабочей молодежи), где он тотчас заслужил внимание и благосклонность публики. Тогда же он организовал комсомольскую ячейку, располагавшуюся в бывшей церкви… Тут-то и вскрылось: «У нас в театре работает поповский сын. Это в ТРАМе-то! ЧП!»

«Я стою в репетиционном зале, – вспоминал Лебедев, – вокруг меня мои бывшие товарищи. Теперь я им не товарищ, а злостный враг. Меня пригвоздили к позорному столбу. Кричали, ярлыки всякие клеили. Заявляли, что таким, как я, не место в театре, и не только в театре, но и в обществе… Я стоял и плакал, мне было 16 лет».

Из Самары «попенышу» пришлось бежать. В Москву. Отец посоветовал сказаться впредь сиротой… Дескать, померли родители еще в 1921-м, от голода, что бушевал в Поволжье.

«До двенадцати лет я узнал все грехи, за которые он может наказать меня, и я молился. И вот одну из самых страшных заповедей – “Чти отца и матерь свою” – я преступил. Я сказал о них: “Они у меня мертвые, умерли!” С тех пор как я стал врать, ко мне стали хорошо относиться, меня перестали называть “попенком”, “кутейником”. Я надел красный галстук, дал торжественное обещание и стал убеждать других, что Бога нет. Но страх перед Богом все время ходил за мною и напоминал о моих грехах до тех пор, пока я не привык к нему, потому что другой страх сделался страшнее. Бог неизвестно еще когда накажет, а люди наказывали быстро. За что? За то, что мой отец – поп, не я, а мой отец!»

С родителями Женя с той поры встречался изредка, тайком, боялся даже переписываться. Он поступил в школу при Театре Красной армии, но продолжал жестоко бедствовать. Был момент, когда юноша даже решил свести счеты с жизнью от отчаяния:

«Раны не обязательно остаются лишь после огнестрельного или холодного оружия, раны глубокие, незаживающие остаются от самого страшного оружия. Это оружие – жестокость, отсутствие милосердия… Я долго жил, скрывая свое происхождение, а когда на меня донесли, не выдержал. Взял веревку, нашел крюк. Помешали. Пришли студенты, мои товарищи – я тогда учился в школе при Театре Красной армии. “Что ты тут делаешь?” Не мог же я им сказать: “Хотел повеситься”.

У меня не было продуктовой карточки. Ничего не было. Домом была улица. Мой район – от Трубной площади до Екатерининской, все подъезды, все трамвайные будки. На бульваре, помню, выстроили площадку для оркестра. Я зимой на ночь залезал под нее и там спал. Отморожены щеки, уши, на мне короткое полупальто, от мехового воротника осталась только голая кожа, на ногах спортивные тапочки и галоши, вместо носок – дамские чулки. Их можно было не штопать, а подрезать и подгибать. Брюки дырявые, чиненые-перечиненые. Одна рубашка. Я красил ее в разные цвета. Она была серой, желтой, зеленой, синей и наконец стала черной. Там, где теперь военная гостиница, стояла Красная церковь. В ней находилась столовая. Я приходил, подбирал остатки еды, да так, чтобы никто не заметил. По вечерам в этой церкви проводились длинные партийные собрания. На этих собраниях можно было сидеть и беспартийным. Проходила “чистка”. Беспартийные помогали чистить партию. Теперь я могу сказать, что видел и слышал, как проходила “чистка”. Я на ней присутствовал».

«Я хотел повеситься, избавиться от своего несчастья…

– Убери живот! Что ты его распустил, как баба?

– Это после голода осталось, – отвечаю.

– Где голод, какой голод? Ты откуда такой?

Отвечаю:

– Нижнее Поволжье… там многие тогда распухли от голода. Вот и у меня от голода живот стал пухнуть. Это пройдет.

– Ты что тут кулацкие разговоры разводишь? Деревня! За такие слова знаешь куда тебя? Голод! У нас нет голода! И не может быть. Понятно?

Если бы они только узнали, что мой отец поп, узнали, каким образом я пробрался в театр, да еще в такой, как Театр Красной армии, что бы тогда было со мной?! Куда бы меня отправили, в какие края!»

Спасла в том отчаянном положении работа бутафором в Реалистическом театре Таирова. В расположенной в подвале бутафорной мастерской можно было жить, а скудный заработок обеспечивал хоть какое-то пропитание. Позже юный актер перешел в ГИТИС и получил место в общежитии. Тем сильнее был страх разоблачения…

«Ко мне в Москву приехала мать, я не виделся с ней год, – вспоминал Лебедев. – Она с трудом выбралась, денег в доме лишних нет, их никогда у нас не было. В церковь приносили по пятаку или по три копейки, как в старину, а жизнь в рублях пошла. По пятаку да по три копейки рубль не скоро наберешь, а в Москву ехать – много их нужно.

Какие только мысли не приходили ей в голову, в каких только кошмарных снах не являлся я ей по ночам, а сколько бессонных ночей в думах обо мне…

Писем-то от меня нет. Писем мне писать нельзя: а вдруг узнают? Вдруг откроется, что родители живы? Что мне тогда? Куда мне тогда? Один раз уже было такое…

В ГИТИСе это было, он тогда ЦЕТЕТИС назывался, учился я на первом курсе. Идет урок по мастерству, этюды делаем. Выхожу из класса и вижу – вдали по коридору направляется в мою сторону группа людей, и я узнаю в них артистов самарского ТРАМа, тех, от которых я убежал. Куда деваться? Куда они пойдут? А вдруг в наш класс, на мастерство актера? Я забрался в туалет и просидел до конца всех занятий».

Последняя встреча с отцом глубоко врезалась в память Евгения Алексеевича: «Передо мною станция Аркадак. Привокзальный буфет. Я и отец. Мать осталась на платформе. Мы стоим одни, в руках у нас полные рюмки. Мне двадцать лет. Отцу – за шестьдесят. Я никогда толком не знал, сколько отцу лет, знал только, что мать родила меня, когда ей было шестнадцать. Она была младше отца на много лет. Я никогда не знал, на сколько – двадцать пять, тридцать, может быть и больше. От нас, детей, это скрывали, да и зачем нам было знать? Мать любила отца, и я видел эту любовь. Я ее помню.

Мы стояли с отцом у стойки буфета. Первый и последний раз я пил с отцом. Он мне сам предложил: “Я хочу с тобой выпить. Я чувствую, что мы больше никогда не увидимся”. Сказал он это просто, не торопясь, держа в дрожащей руке стопку. У него всегда дрожали руки. Они дрожат и у меня – тоже досталось по наследству. Я никак не ожидал услышать от него такое. А он смотрел в стопку и говорил, как заклинание, как молитву: “Запомни: никогда не теряй веру. Никогда с ней не расставайся. Что бы ты ни делал, в деле твоем должна быть вера. Хорошо, что ты идешь в театр, будешь артистом. Только верь. С верой и благоговением совершай свой труд, зарабатывай кусок хлеба. Не оскверняй храма своего, храм – в тебе самом, храм – душа наша. Трудись – и воздастся тебе, стучи – и откроются тебе двери познания жизни, ищи – и найдешь… Не обижай людей, ибо в человеке есть Бог. Бог – это человек”. Много он еще говорил, но больше всего поразили меня первые слова: “Чувствую, что мы больше никогда не увидимся”.

“Я видел сон, – продолжал отец. – Я всегда во сне летал как птица, всегда передо мною открывался широкий простор. А недавно снилось – лечу, а кругом провода. Много-много проводов, телеграфных столбов, какие-то проволоки. Я путался в проводах, вырывался и опять натыкался на них. Они мне резали руки, шею, лицо, тянулись за моими ногами и не давали взлететь…”

Я запомнил его сон. Я тоже часто летаю во сне. Но мне не снятся провода. Может быть, придет такое время, что они и мне приснятся? Мне отец часто говорил: “От сумы и от тюрьмы никогда не зарекайся!”

Я запомнил его последнюю службу. 28 августа. Большой церковный праздник – Успение. Мой поезд уходил часа в четыре или в пять, времени до его отхода было много. Утром я стоял на клиросе вместе с маленьким деревенским хором и пел. Я знаю церковные песни. Странно было бы, если бы я их не знал. Я и сейчас их помню. И часто пою. Один, про себя. А когда никого нет дома, пою вслух, повторяю запомнившееся мне пение отца. Я и теперь иногда захожу в церковь для того, чтобы вспомнить свое детство. Вспомнить отца, его пение. Мне уже давно за шестьдесят, а меня тянет к отцу, к матери. Я стою в церкви, наблюдаю обряд и сравниваю его с тем, который совершал отец. И думаю: у отца было лучше, красивее. У него был прекрасный голос.

Народу в тот раз в церкви было мало. Многие перестали ходить, потому что оказалось – ничего не страшно! Никого не убило, и ни у кого не отнялся язык, оттого что в городах и селах закрывались церкви, сжигались иконы и церковные книги. Никакого чуда не свершилось и никакой кары не последовало. Все оставалось на своих местах. Так же продолжали работать, рано вставать, доить колхозных коров. Жутко входить в конюшню, если пол ее выстлан иконами и по ликам святых ходят лошади и коровы. И такое видел».

В ту пору вышла новая сталинская Конституция, та самая, что была самой демократической в мире… По ней дети не должны были отвечать за родителей, и Евгений впервые осмелился открыть, что он не сирота, что у него тоже есть отец и мать.

«Быстро меняются отношения! Сказано – сын за отца не отвечает. Я помню, как меня стыдили за то, что скрывал, что похоронил родителей: “Кого похоронил? Отца и мать! Где у тебя совесть?! Ты должен их навестить!” И опять я стал виноват. Я навестил их, я всегда навещал их, только тайно, чтобы никто не знал. Меня этому научили.

Сегодняшняя молодежь и представить себе не может, что все это было с нами, с их дедами и прадедами. Открыл, объявил: “Еду к отцу!” А вернулся – телеграмма: папа арестован. Новое ко мне отношение, новый ярлык, опять позорное клеймо. Присматриваются, что я буду делать, как поведу себя в новых “предлагаемых обстоятельствах”».

В Саратовской области с 1930 по 1940 год за веру были приговорены к расстрелу 484 человека, из них в 1937 году – 396. Отец Алексей Лебедев был арестован 26 августа 1937 года вместе с еще тремя священниками. Они были обвинены в создании контрреволюционной группы. 5 сентября был вынесен приговор – высшая мера наказания. 14 сентября батюшка был расстрелян…

Об аресте отца мать сообщила Евгению телеграммой: «Отец арестован. Мама». Зинаида Ивановна преданно любила мужа. По воспоминаниям сына, «когда отца посадили, она ходила, ездила туда, куда можно было и куда нельзя, ко всем обращалась. И в Аркадак, и в Балашов, и в Саратов, ходила по тюрьмам, искала его. До тех пор, пока ее саму не посадили. Наверное, надоела своими слезами, каждодневными хождениями, дежурствами у дверей. Вот от нее и избавились…»

После расстрела родителей в Москву, к старшему, приехали четверо младших детей… Самая младшая сестра умерла, другая же, Ниночка, сделалась для брата неразрешимой проблемой: «Кто тебя поймет? Кто поможет? Старуха, у которой снимал комнату? Там нас уже двое – брат и сестра. Самую младшую куда? Она молчаливая. Из деревни, и сразу – Москва. У нее один вопрос: где страшнее? Там, откуда приехала, или здесь? Везде одна, никому не нужная. Брат боится, как бы чего не вышло: что скажут, что подумают… Никто не должен знать, что сестры приехали, их нужно запрятать куда-нибудь подальше, чтобы никто не знал, что у нас отец и мать арестованы и что мы теперь в Москве, а двое из нас тайно приехали и тайно проживают без прописки и безо всяких прав».

Перво-наперво Евгений обратился в Наркомпрос, но получил ледяной ответ: «Врагов не устраиваем, кому нужно, тот о них позаботится. Уходите!» Тогда юноша повел сестру в женотдел. В отделе этом работали по всем внешним признакам – женщины… Но кем были они по сути своей? Кем была председательша, визгливо завопившая:

– А, поповские выродки! К нам пришли? Деться некуда? Поездили, покатались на нашей шее? Хватит! Мы теперь прозрелые!

«Мы стояли и слушали, как над нами издеваются взрослые мамы и тети. А мы-то надеялись! Мы-то радовались!.. – вспоминал Евгений Алексеевич. – Мы теперь равные, говорил я, такие же, как все. Мы теперь не отвечаем за поступки наших родителей, мы им не выбирали профессий – нас тогда еще не было. В статье нового закона написано, что мы теперь не лишенцы, и не только мы, но и наши родители – полноправные, с правом голоса. Мы равные! Председатель комиссии и все, кто здесь заседает, не читали этого закона? Или у них своя Конституция?

Никто нас не защитил, все молчали».

– Я с двенадцати лет сам добываю себе на хлеб, я беспризорник! – срывающимся голосом закричал Женя. – Я – комсомолец, был пионером… Я привел вам девочку… ей десять лет… девчонку! Девчонку, а не мальчишку! Куда ее? На улицу?!

В наступившей тишине спокойный, уверенный, стальной голос ответил:

– На Лубянку! Там ваше место!

И вот она, Лубянка… Молодой парень в бюро пропусков…

– Ну, что там у тебя?.. Арестовали, говоришь? А ну, подожди.

Телефонный звонок, и вот спешит «разбираться» другой чекист:

– Ну, что тут у вас? Какие будут вопросы?

– Девочку привел… у нее родители арестованы…

– Арестованы? Пошли за мной!

Снаружи Евгения ждала его гражданская жена. Увидев, как его вместе с сестрой сажают в машину, молодая женщина не удержалась и подошла.

– Кто такая? Кто она вам? – тотчас последовал вопрос.

– Она не наша, посторонняя, на одном курсе учимся… – сбивчиво пробормотал Лебедев.

– Да? Садитесь!

Увезли их уже втроем.

«Вот и все! – проносились мысли. – Интересно, на сколько лет? Какую статью дадут? За что? При чем жена? Ее, наверное, освободят, у нее биография хорошая. Да? А за связь с врагом народа!.. Мы не расписаны, может быть, это ее выручит? Зачем она подошла тогда? Ей нужно говорить, что случайно встретились, нет доказательств, что мы муж и жена, брак-то не оформлен! И живем в разных комнатах, хотя и в одном общежитии. Правда, Камерный театр на подозрении – последнюю премьеру, спектакль “Богатыри” Демьяна Бедного, запретили. “Буржуазная эстетика, искажение исторической правды”. Говорят, автора посадили, а театр закроют. Таиров ужасно нервничает. Не спит, говорят…

…Я с двенадцати лет у бабушки с дедушкой находился. Они, родители моей матери, – самая что ни на есть пролетарская семья, члены партии, иные родственники Институт Красной профессуры окончили… Нет! Про родственников говорить не нужно! Никого не знаю.

Брат? Он на кондитерской фабрике работает, грузчиком. Он эпилептик… А хорошо, что жена с нами, значит, любит, другая бы на ее месте давным-давно от меня сбежала».

Машина, однако, приехала не в одну из московских тюрем, а к Кремлю. Здесь чекисты попросили неожиданную попутчицу обождать на скамейке. Лебедев глазами простился с женой… Еще по дороге на очередной вопрос, кем ему приходится девочка, он признался, что это его родная сестра. Теперь расплата казалась неминуемой…

«Вдруг ворота раскрылись, и я увидел во дворе много-много детей, они играли в какие-то игры, – вспоминал Лебедев. – Со мной случилось то же, что случается с надутой камерой, когда ее прокалывают иглой: воздух из меня вышел. Уф-ф-ф-ф! Мы въехали в ворота и проехали по аллее к двухэтажному дому, поднялись наверх, там были штатские и военные, меня пригласили написать заявление, чтобы сестру приняли в детский дом.

– Прощайтесь, она пробудет здесь несколько дней, и ее отправят. Здесь только приемник-распределитель.

Все так быстро произошло, словно остановился поезд на одну минуту: нужно успеть все сказать, а сказать нечего. Мы поцеловались и разошлись».

Этот поступок народный артист СССР, лауреат Сталинской и Ленинской премий, гениальный русский актер Евгений Лебедев не мог простить себе до конца дней, считая, что предал сестру. Утешения второй жены, Нателы Товстоноговой, мало помогали…

Товстоногов учился в ГИТИСе одновременно с Лебедевым, но не был знаком с ним из-за разных факультетов. Знакомство состоялось лишь в Тбилиси, когда Евгений Алексеевич стал артистом ТЮЗа и квартирантом Товстоноговых. В ту пору 25-летний актер был женат, а юной Додо, за которой бегали все окрестные мальчишки, исполнилось лишь 15 лет, так что ни о каком романе речи еще идти не могло.

Жена Евгения Алексеевича, тоже актриса, любовно называемая им Малышкой, была больна туберкулезом, но скрывала это от мужа. Когда открылась кровавая рвота, спасти молодую женщину было уже поздно. Тем не менее она успела родить дочь, которую в дальнейшем воспитывали ее родственники. Лебедев, в ту пору увлекшийся некой поэтессой, позже покаянно писал: «Может быть, я легкомысленный, не умел строить семейную жизнь. На это тоже должен быть талант или большое терпение, а у меня ни того ни другого. Виноват больше всего перед дочерью. Теперь у меня ее нет, муж ее увез. Далеко». Умение строить семейную жизнь придет к нему лишь с Нателой Александровной…

Евгений Алексеевич успешно играл в ТЮЗе, будучи способен воплотить решительно все – вплоть, как говорится, до телефонной книги. Одной из тогдашних его «звездных» ролей была роль пуделя Артемона в спектакле «Золотой ключик». За нее Лебедеву жестоко попало от собственной сестры, проходившей лечение в госпитале после контузии на фронте. На дворе стояли «сороковые роковые». Люди массово гибли на передовой и в тылу, совершая беспримерные подвиги. А в знойном Тбилиси на сцене сын священника виртуозно изображал любимую собачку Мальвины. Увидев это зрелище, приведенная на репетицию братом невысокая, сбитая морячка встала с места и крикнула:

– Чем вы занимаетесь?! Напустить бы на вас всю нашу полундру! Там люди гибнут! Война! А вы сказочки играете! Собаку изображаешь?! Этого вашего толстого режиссера на один бы денек к нам под Новороссийск! И тебя бы вместе с ним!..

«Сестра вернула нас из сказочного мира в реальность, – вспоминал Лебедев. – Что такое мы с нашим театром, с нашими спектаклями? Спорим об искусстве, о своей профессии, о задачах, кусках, сквозных действиях, о методе работы… Идет война! Нет хлеба, жрать нечего, госпитали заполнены ранеными, немцы близко, а мы в лесу Карабаса-Барабаса ловим, он для нас Гитлер. Лиса Алиса и кот Базилио – шпионы. Буратино, Мальвина и я, пудель Артемон, – мы с ними воюем. И у нас никто не умирает, никого не контузило…

Репетиция не прекратилась, но был объявлен перерыв… <…> Сестра лежала на кровати, я сидел рядом, в собачьем костюме. На стене – новая афиша: «Золотой ключик». Запах валерьянки.

– Эх, напиться бы!

– Да ты с ума сошла, тебе нельзя.

– Нельзя?! Все можно! Я раньше сама думала, что нельзя, а пожила, посмотрела, нагляделась – и поняла: все можно. Нет невозможного, все возможно. Нам в госпитале кино показывали, я все ждала, тебя искала. Все знают, что у меня брат артист. Артист! Ха-ха! Собак играет! Я, конечно, об этом никому не скажу. Засмеют… Хорошо, что твоего лица не видно. Хитрый! Закрылся. Стыдно, небось.

– Да нет, не стыдно…

– Вот Витьку бы сюда, в театр.

– Кто этот Витька?

– А ты и забыл? Я тебе говорила, сын мой. Его убило бомбой, он так и не видел театра, маленький был…»

Отповедь сестры так подействовала на Евгения Алексеевича, что он ушел добровольцем на фронт и попал в ту самую дислоцированную в Керчи часть, которой суждено было вскоре погибнуть в кровавом сражении за Керчь и Феодосию почти в полном составе. Буквально накануне этой битвы в Керчь приехал директор ТЮЗа Вассерман. Понимая истинный масштаб лебедевского таланта, он не мог допустить его гибели для русского театра и сумел убедить начальство, что ТЮЗ не в состоянии обходиться без артиста Лебедева. Евгений Алексеевич получил бронь и был увезен назад в Тбилиси, что спасло ему жизнь.

Актер считал это Божественным провидением. Он, как и его будущая жена, Натела Товстоногова, всегда оставался верующим. Религия во многом сформировала и культуру Евгения Алексеевича.

«В детстве меня поразило церковное пение, – писал он. – Я пел в церковном хоре. Теперь, когда можно приобрести пластинки с лучшими образцами духовной музыки, я узнаю свое детство в литургиях великих композиторов, благодаря которым развивался мой вкус. Когда мне бывает грустно или мои нервы не выдерживают повседневного напряжения и я становлюсь злым, когда в работе одолевают мучительные вопросы, на которые трудно ответить, я ставлю пластинку с музыкой моего детства или сам тихонечко напеваю псалмы. Слова в них наполнены огромным смыслом, они глубоко проникают в суть жизни человеческой. В далеком детстве я этого не понимал, только слепо верил. Силу и смысл этих песнопений я начал понимать в середине жизни, когда все более глубоким делалось мое преклонение перед живописью, архитектурой и скульптурой прошлых веков.

Путешествуя по стране во время гастролей, бывая в других странах, я вхожу в древние храмы и думаю о том, что сюда много веков приходили люди и оставляли здесь свои просьбы, жалобы, хоронили умерших, и чувствую, что все они до сих пор живут здесь. Я словно прикасаюсь к тому, что происходило за много лет до моего рождения. Очищаюсь от всех дрязг, зависти и понимаю, что не один я это испытываю.

Обязательно надо омываться не только водой обычной, но и водой духовной».

Все пережитое Евгений Лебедев сполна выразил в своих ролях, о лучших из которых были написаны им глубокие размышления. Как и Георгий Александрович Товстоногов, в своих лучших работах актер выражал идею христианскую, пробуждая в зрителях человечность, совесть.

Сестру Юлию, некогда отведенную на Лубянку и попавшую в детприемник, Евгений Алексеевич нашел после войны.

«Что такое счастье? – писал он о той встрече. – Когда оно приходит и чем измеряется? Не слишком ли часто мы говорим о своем счастье и превращаем это понятие в пустое слово? Навязываем это слово другим, даже самым маленьким, влезаем в детскую головку и засоряем ее словами, смысл которых мы, взрослые, до конца не разумеем. Время определяет это понятие для каждого из нас, прожитая жизнь… Помню, как ты рассказывала мне о том, что ты счастливая. Я слушал и ушам своим не верил. Помню твои рассказы о том, что тебе пришлось испытать, что ты пережила, когда немцы бомбили Красный Холм, как твою детдомовскую подружку, с которой ты бежала, уцепившись за ее руку, убило бомбой, а у тебя в руке осталась ее рука и тебя эта бомба ни чуточки не тронула… “Раз! Взрыв! Ее нет, а я жива! Только рука ее осталась…”

– Дали нам по три рубля, посадили в поезд и отправили на восток. Поезд до того востока не дошел, по дороге нас все время бомбили. Мы бежали, пешком шли, спали на улице, в лесу, в поле. Нас было много, не я одна, детдомовские наши и воспитатели. Всех растеряла, одна осталась. Все с себя продала, в одной рубашке осталась, жрать-то что-нибудь нужно!

Ты рассказала о своем пути до Урала. Я этот рассказ пересказать не берусь – воображения не хватит. Отношение мое к тем событиям, к тем фактам, о которых ты с юмором и смехом рассказывала, было совсем обратное твоему. Мне было совсем не смешно, а страшно. Я сам испытал и повидал многое, особенно до войны, когда пережил голод в 1933 году в Нижнем Поволжье. Но я мужчина, а ты девчонка… И только в конце рассказа ты вдруг заплакала и, поглаживая свою голову, сказала: “Вот только волосы теперь не растут”».

Юлия Алексеевна в 1995 году добилась реабилитации родителей и признания их и себя жертвами политических репрессий. Материалы дела новосвященномученика отца Алексея Лебедева сегодня находятся на рассмотрении Комиссии по канонизации Саратовской епархии.

Глава третья

Любовь с театром

Радость плюс мучительный поиск и есть творческий процесс.

Г. А. Товстоногов

– Что такое любовь и состоялась ли она у вас? – спросили Георгия Товстоногова на встрече в телестудии «Останкино».

– К театру – да, – лаконично ответил мэтр.

Он не был красив в общепринятом значении этого слова, однако обладал несомненным мужским обаянием, под которое подпадали многие женщины, оказывавшиеся с ним рядом. «У него был такой парфюм, такие рубашки, такие носки и такая обувь и такой тембр голоса, что можно было сойти с ума. Он же и невысокого роста, и сложен не как Аполлон. Но казалось, что он высокого роста, что он фантастический мужик совершенно», – говорит о нем актриса Ольга Волкова. «Это был человек огромной души, огромного обаяния, огромной воли, огромного интеллекта, – вспоминает ее коллега, Татьяна Иванова. – Всех видевших его поражала даже его внешность – скульптурное лицо, импозантность, походка, взгляд, голос… О, этот голос… Говорят, кое-кто в театре работал только для того, чтобы слышать голос Товстоногова. С чьим тембром можно было сравнить звук этого серебристого грудного баса? Черкасов?.. Толубеев?.. Нет, пожалуй, я не вспомню голоса такой красоты. А какая дикция, какая культура произношения!..»

Сам Гога никогда не комплексовал по поводу своей не «аполлонской» внешности, относясь к недостаткам ее с юмором. Когда жена Олега Борисова обеспокоилась его наметившейся лысиной и хотела лечить ее корнем лопуха, то воспротивившийся этому актер получил поддержку худрука: «Это хорошо, что у вас появилась плешь! Посмотрите, какая у меня! Это действительно хороший признак. Вы не читали еще “Лысую певицу” Ионеско?.. Лысина – это как космодром, который нужен, чтоб получать из космоса энергию».

Он умел изысканно ухаживать, и его женщины всегда отличались красотой. Его сестра Натела в одном из интервью даже назвала брата бабником. При этом Георгий Александрович оставался очень закрытым человеком, и о его личной жизни известно крайне мало. Ему никогда бы не пришло в голову составлять «донжуанский список» и писать, как некоторые режиссеры из высокопоставленных семей, объемные мемуары о своих дамах. Последнее не допускает самый кодекс чести, обязательный для благородного человека. В сущности, он был одинок. Любовь с театром, семья сестры, которая стала единственной его семьей – уникальной семьей-трио (он, Додо и Лебедев), все же не могли полностью возместить отсутствие постоянной и верной спутницы. Ибо человеку, как известно, всегда нужен человек. Свой человек.

По возвращении из Москвы Георгию показалось, что такого человека он нашел – в своей ученице Саломе Канчели. В эту пору он ставит самые романтичные свои спектакли, озаренные чувством первой юношеской восторженной любви и внушаемыми ею надеждами. Как пишет театровед Раиса Беньяш, «он утверждал романтику реального мира в “Парне из нашего города”, стремительно расплетал сюжетный клубок причудливой “Ночи ошибок”, туго натягивал струну конфликта “Офицера флота”, завораживал почти романсной лирикой “Давным-давно”. Основная сцена, на которой работал молодой режиссер, не умещала всех его замыслов. Он переносил многие из них в Грузинский театральный институт имени Руставели, где вел мастерскую. Там родился звонкий искристый спектакль “Много шума из ничего”. В нем соединились сверкающая ироничность и праздничность».

Поначалу все шло как нельзя лучше. Молодой режиссер ставил спектакль за спектаклем, молодая актриса играла роль за ролью, пользуясь все большей популярностью. Оба страстные и темпераментные, они буквально купались в любви. В 1944 году на свет появился их первенец, названный в честь деда Александром, Сандро. Из родительского дома молодая семья перебралась на отдельную жилплощадь. Вскоре родился и второй сын, Николай, Нико. И вот тут что-то сломалось, сломалось резко и непоправимо.

Оказалось, что красавица-актриса отнюдь не готова к роли матери семейства. Семья, как казалось ей, мешала ее карьере. Ей нужна была сцена, публика, слава, а не пеленки и писк детей. Начались скандалы, которые Георгий терпел, надеясь, вероятно, что вызванный вторыми родами «психоз» пройдет, дети подрастут и жена остепенится. Однако Саломе решила идти до конца. Она изменила мужу, и уж этого тот простить не смог.

«У нее были романы, и не один, – свидетельствует Елена Иоселиани. – Это и стало причиной развода. Георгий Александрович долго не верил в измены Саломе. Он мне говорил, что абсолютно доверял ей, в ответ на сплетни и слухи возражал: она так наивна, так непосредственна, мол, все это светская ложь. Он был потрясен, когда выяснилась правда. Я советовала ему все ей простить: ведь у них было двое детей, они любили друг друга. Но он в этих делах был непримирим».

В суде «мать» бестрепетно объявила, что оставляет обоих сыновей отцу. Георгий был потрясен. Младшему, Нико, родившемуся болезненным и нежизнеспособным, было всего четыре месяца! Товстоногов умолял бывшую жену хотя бы докормить младенца, но жестокая мать отказалась, не дорожа даже жизнью собственного ребенка.

Спасать племянника из Орджоникидзе[2] срочно примчалась Додо, учившаяся там в медицинском институте. Николая она застала уже практически при смерти. Ребенку требовалось срочное переливание крови. Нужная группа была у отца, и Георгий Александрович две недели провел с сыном в больнице. Ребенка удалось спасти, но болезненный организм необходимо было постоянно поддерживать. Хотя бы одной чашкой крепкого мясного бульона в день. В военное время мясо стало дефицитом даже в Тбилиси. Но Додо каждый день самоотверженно отправлялась на базар и просила взвесить ей 200 граммов мяса. Продавцы смеялись, уже лишь завидя энергичную девушку. Но смеясь, отрезали ей и по 300, и по 400 граммов. В итоге полуторагодовалый Сандро получал мясо, а его брат – бульон.

Все время борьбы за жизнь своего сына Саломе не принимала в этом никакого участия. Однажды во время отъезда Додо бывшая свекровь, преодолевая обиду, все же обратилась к блудной матери с единственной просьбой – купить в аптеке лекарство для Нико. Саломе ответила, что занята на репетиции… Это стало последней каплей, такого женщина, в свое время отказавшаяся ради семьи от карьеры оперной певицы, ни понять, ни простить не могла. Для Тамары Григорьевны Саломе перестала существовать.

Несколько лет спустя БДТ гастролировал в Риге. С театром поехала и Натела Александровна с племянниками. По стечению обстоятельств в то же время в Риге оказалась и Саломе с подругой. Мальчики, учившиеся в то время в начальных классах школы, завороженно разглядывали двух незнакомых женщин и просили тетку показать им, которая из двух их мама. Додо показала. Сама «мать» желания пообщаться с сыновьями ни тогда, ни после не проявила.

Крушение семейной жизни, к тому же обросшее сплетнями и обсуждениями по всему Тбилиси, подтолкнуло Георгия Александровича покинуть родной город и вновь отправиться в Москву. Это решение ускорили ещё два события. Первое было также связано с личной жизнью режиссера, которому после развода приписала роман со студенткой, в результате чего ревнивый поклонник девушки влепил учителю пощечину. По утверждению хорошо знавшей эту историю Елены Иоселиани, «никакого романа с Леной Кипшидзе, из-за которой Эроси Манджгаладзе дал ему пощечину, у него не было. Он мне объяснял, что это просто плебейская ложь. О Саломе – “светская” ложь, а о Лене – “плебейская”. Когда Лена узнала, что Георгий Александрович разошелся с женой, она начала с ним кокетничать. Иногда она опаздывала на занятия, а Георгий Александрович не пускал на репетиции тех, кто опаздывал… <…> Лена просто навязывалась Товстоногову. Однажды мы шли домой, и я спросила, правда ли, что у него роман с Леной Кипшидзе, все об этом говорят. Он начал издалека. Сказал, что тот парень, который за мной ухаживал, мне не пара. Надо искать настоящего друга. Жена и муж должны быть друзьями. Что же касается Лены, то она попросила проводить ее до дома, потому что было темно и страшно. Он проводил, а Эроси изложили это в другом свете».

Но главным поводом к отъезду стала конфликтная ситуация, сложившаяся в собственно театральной среде. Товстоногов уже тогда мечтал организовать свой театр, а худрук Театра имени Ш. Руставели и ректор Тбилисского театрального института Акакий Хорава, узнав об этом, счел намерения молодого коллеги интригой против себя.

«Один из курсовых спектаклей – “На всякого мудреца довольно простоты” – был замечательным, – вспоминает Елена Иоселиани. – Но Хорава закрыл его и требовал доработать, хотя никаких конкретных замечаний не сделал… <…> Когда репетиция закончилась, я застряла в кулисах, снимала юбку. Сначала невольно, а потом от страха я не успела уйти. За кулисами была совсем маленькая комнатушка, пол там был скрипучий, поэтому я боялась ступить, когда услышала громкие голоса. Разговор становился все громче и громче и достиг крика. Я замерла от ужаса. Услышала громкие шаги Хоравы и голос Георгия Александровича: “Я вам не мальчишка!” Меня нашли в обмороке. Я призналась потом Георгию Александровичу, что невольно стала свидетельницей скандала. Г. А. рассказал, что Хораве доложили об идее организовать театр. Директор бывшего клуба НКВД помогал Товстоногову, взял на себя все административные хлопоты. Товстоногов хотел забрать с собой весь курс – Чахава, Канчели, Гижимкрели, Урушадзе, Кутателадзе. Туда собирался перенести “Голубое и розовое”, “Время и семья Конвей”, “На всякого мудреца довольно простоты”… <…> Хорава спросил Г. А., как тот посмел действовать за его спиной».

Таким образом, на идее своего театра в Тбилиси был поставлен крест, а масштабному таланту Товстоногова становилось тесно в замкнутом мирке грузинской столицы. Неурядицы личной жизни дополнили меру, и молодой режиссер отбыл искать творческую удачу в Первопрестольную.

В этот период он вновь оказался на волосок от смерти, и вновь недремлющее Провидение спасло его. Дело было в конце 1940-х, уже в Москве. Гогу пригласили поехать на дачу большой компанией, в которой были и какие-то высокие чины, что делало отказ от намеченного пиршества практически невозможным. Но Георгий Александрович… все-таки отказался. Как-то нехорошо было на сердце в тот день, и что-то упрямо не пускало ехать веселиться. Позже выяснилось, что все, кто поехал на дачу, были арестованы. Таких чудесных спасений, по свидетельству режиссера, у него было еще несколько.

Покинув Тбилиси, Товстоногов еще несколько раз пытался найти оказавшееся обманчивым личное счастье. Но оно упорно не хотело задерживаться подле мастера.

Саломе Канчели

Инна Кондратьева

Возглавив в 1949 году ленинградский Театр имени Ленинского комсомола, Георгий Александрович встретил там красавицу-актрису Марию Васильевну Милкову. Мария Васильевна была не только прекрасной драматической актрисой, но и певицей, обладавшей оперным голосом. Роман их был непродолжительным, но плодом его стал третий сын Товстоногова, рожденный в 1950 году. Вадим взял фамилию матери и стал оперным режиссером. С отцом у него всегда были хорошие отношения. Натела Александровна стремилась, чтобы третий племянник чаще бывал в их доме, общался с братьями. Мальчик с юности был увлечен музыкой и любил слушать пластинки в кабинете отца, обсуждая затем с ним услышанное. Обратив внимание на такую явную тягу, тетушка Додо настояла на том, что Вадику необходимо заниматься оперной режиссурой. В этой редкой профессии племяннику, по ее мнению, проще было найти свой путь, нежели в области, к примеру, драматического искусства. Мудрая Натела оказалась права. За практически полувековую творческую деятельность Вадим Георгиевич Милков поставил более семидесяти музыкальных спектаклей, получивших признание критики и зрителей в России и Европе.

Второй официальной женой мэтра стала также актриса – Инна Кондратьева, известная по экранизации спектакля БДТ «Лиса и виноград» («Эзоп»). Став супругой художественного руководителя театра, его «хозяина», амбициозная красавица решила, что может рассчитывать на лучшие роли. Однако Товстоногов никогда и никому не давал ролей «по блату». По воспоминаниям Евгения Лебедева, Гога ни разу не дал ему роль, которую он бы хотел сыграть, хотя знал, например, что Евгений Алексеевич трепетно мечтает о Лире и готовит эту роль. Дело всегда оставалось для Товстоногова выше личных отношений даже с самыми дорогими людьми. В итоге супругов рассорила «Иркутская история». Изначально бездарная, хотя и едва ли не обязательная для советских театров пьеса, стала не только редкой неудачей БДТ, но и «торпедой» в семейную лодку Товстоноговых. Кондратьева стремилась получить роль Вали. Но Георгий Александрович отдал ее приме театра – Татьяне Дорониной. Простить такого «вероломства» Инна не могла. Семейная жизнь вновь потонула в скандалах. Последней каплей стало предложение жены сдать в детский дом пасынков. Больше Товстоногов не женился никогда. «Моя личная жизнь, как талый лед: куда ни наступлю, все проваливается», – с горечью говорил он.

Натела Александровна отмечала, что в браке ее брату «не нужен был диалог, достаточно монолога и чтоб смотрела с восхищением…». Но женщины, которые могут быть подлинными спутницами гениев, растворяясь в них и соответствуя им, – штучный товар. В истории таких примеров можно найти не так уж и много.

Женщины любили Георгия Александровича, восхищались им, но ни одна не смогла остаться рядом с ним надолго. Любовь и восхищение были взаимны. Гога всегда оставался галантным кавалером. Это не было обусловлено какими-то личными отношениями или «видами» на женщину, это было просто отношением к женщине вообще.

Не чужд бывал мэтр и «скоромной» шутки, которая, впрочем, никогда не переходила в пошлость.

«Все начиналось с довольно простенького спектакля “Выпьем за Колумба!”, – вспоминал Олег Борисов. – Тенякова играла не то уборщицу, не то дебилку – сейчас уж не помню. Смешно играла – с такими низами, каких я у моих партнерш не слыхал. На ней Бурлаков и испробовал препарат. На наших глазах должно было произойти превращение в Клеопатру – не меньше. Товстоногов на этот случай привез из-за границы новейшую мигающую лампу, чтобы устроить светопреставление. Очень этим гордясь. “По идее она здесь должна появляться голая! Как вам эта идея?” – обращался он к нам с Аксеновым. Несмотря на то, что мы его решительно поддержали, Наташа все-таки выходила в комбинезоне. Георгий Александрович любил из своей ложи наблюдать за этой сценой, а у меня еще не один раз спросил: “Как вы думаете, Олег, сколько у нее октав?.. Вы когда-нибудь видели у женщины столько секса в трахее?”».

Наталья Тенякова рассказывала, что, несмотря на явный интерес, проявленный к ней главным режиссером, ей довольно было мягко намекнуть на свое замужество, чтобы романтическая тема более не возникала. На профессиональном отношении к актрисе это никак не отразилось – Гога никогда не путал личное с профессиональным и тем более не опускался, как иные его коллеги, до мести «несговорчивым» актрисам, до использования «служебного положения». Даже когда Тенякова грубо нарушила дисциплину (в товстоноговском театре это грозило почти неминуемым увольнением), мэтр воздержался от оргвыводов. Наталья Максимовна играла роль Клеи во второй версии спектакля «Лиса и виноград». Очередной показ должен был состояться 1 января, но актриса к началу представления не явилась. Вот что вспоминает об этом муж Теняковой, Сергей Юрский, игравший Эзопа:

«Праздничный день и тысяча двести человек в зале. Я смываю грим. Публике объявляют замену, публика не расходится, и идет концерт в двух отделениях. В антракте возвращается посланный к Теняковой. “Ну???” – “Стучал двадцать минут, чуть дверь не сломал. Она откликнулась наконец и сказала через дверь – оставьте меня в покое”.

Вот тут и шевельнулись волосы от ужаса. Первое – она сошла с ума! Второе – что будет?! Гога никогда не простит. Срыв спектакля в БДТ!!! Первого января!!!

Так что же случилось? Компания засиделась до утра. Утром стали прибираться с подругой. За окном тьма – январское ленинградское утро. В соседней квартире еще гуляли. Стучали к актрисам, звали к себе. Им отвечали через дверь: оставьте в покое! Легли часов в девять утра… и провалились. Проснулась снова от жуткого стука в дверь. Подруга спит. За окном все еще тьма. Значит, все еще утро. Кричат: “Открой!” и что-то про спектакль. Ответила: “Оставьте в покое! Перед спектаклем надо выспаться”. И снова легла. А был уже вечер.

На следующее утро… догадайтесь сами, что было с ней на следующее утро.

А в театре наступила зловещая тишина. Событие экстраординарное. Возмущение всеобщее – в нашем театре! Начинающая свой путь актриса! В Новый год! Играя главную роль в постановке Георгия Александровича! Ожидание расправы. Мы с Басилашвили ходили к Товстоногову с адвокатской миссией, но вина-то очевидна! Король в ярости, патриции непреклонны – никакого прощения! Под взглядами свиты виновница проследовала в кабинет, как на эшафот. Тенякова не просила прощения, она готова была принять кару. Голос Гоги громыхал, и было слышно в приемной и в коридоре.

– Мне не нужны артисты, на которых я не могу положиться. Я бы вообще не разговаривал с вами, если бы вы не были нужны театру. Разумеется, я вас увольняю, но через неделю я вынужден буду взять вас обратно, потому что вы играете в спектакле, который уже объявлен. У меня связаны с вами большие планы, которые вы сорвали. Если вы заболели, вы обязаны предупредить театр заранее. А если вас нет на месте к явке, то… Валериан Иванович!

Вбегает Валериан Иванович, стоявший за дверью.

– Валериан Иванович, если актрисы нет на месте, почему немедленно не позвонили и не проверили?

В. И. Георгий Александрович, у нее нет телефона. (Выходит.)

Г. А. Лишить премии, объявить выговор – этого мало, это неадекватные меры! Все должны понять, что в театре так не может быть! Вообще не может! Здесь не должно быть места снисхождению! (Еще громче.) Валериан Иванович!

Валериан Иванович входит – так и хочется сказать: “Входит с топором”, но это слишком – входит, готовый записать решение владыки.

Г. А. Валериан Иванович! А как это возможно, что у ведущей артистки театра нет телефона? (И еще громче.) Немедленно поставьте перед дирекцией вопрос об установке телефона! Левит в театре?

В. И. Да, Георгий Александрович.

Г. А. Вот пусть он займется! Не-мед-лен-но!

В. И. Хорошо, Георгий Александрович. (Выходит.)

Г. А. Идите, Наташа! И объясните письменно, почему вы не смогли вовремя предупредить о своей болезни.

Помиловать и больше не обсуждать! Королевская милость».

Последней неофициальной женой Товстоногова стала актриса Тамара Григорьевна Котикова. Она была моложе его на 30 лет и училась на его курсе. Этот курс мэтр формировал по собственному представлению о педагогике, объединив на нем будущих режиссеров с будущими актерами. Необычным был и выпускной спектакль этого курса – поставленная Товстоноговым пантомима «Зримая песня». Георгий Александрович с тревогой замечал, что новые поколения актеров и режиссеров утрачивают чувство звука, музыки, являющейся совершенно необходимой составляющей частью спектакля. Преодолевать «глухоту» решено было пантомимами, развивающими ассоциативное мышление не от слова, но от звука.

«Я настолько озабочен тем, что молодые режиссеры мало занимаются музыкальной и пластической стороной спектакля, – говорил впоследствии мастер на занятии режиссерской лаборатории, – что даже поставил в институте несколько лет назад спектакль “Зримая песня”. – Я отобрал из шестидесяти режиссерских работ двадцать лучших и объединил их в спектакль, который мы довольно широко показывали, хотя поначалу это было только тренировочное упражнение. Так что я очень серьезно отношусь к этой стороне нашей профессии, без нее драматическим театрам было бы просто невозможно жить. Музыка расширяет диапазон артиста, обогащает его возможности». Спектакль имел грандиозный успех. Целую неделю студенческий театр собирал аншлаги в центре Парижа, в зале, где за три дня до этого солировали «Битлз».

В ту пору никаких отношений между мэтром и его студенткой еще не было. Окончив курс, Тамара поступила в некогда возглавлявшийся Гогой Театр имени Ленинского комсомола, и Товстоногов пришел туда «благословить молодежь». По окончании встречи неожиданно попросил у бывшей студентки номер телефона. Тамара удивилась, но номер дала.

Вскоре в Тбилиси скончалась мать Георгия Александровича. Тамара Григорьевна, несмотря на настояния детей, так и не захотела покинуть родной город. Ленинград пугал ее своим холодом и отсутствием знакомых, которыми, напротив, был полон солнечный Тбилиси. Сразу после похорон, прямо из аэропорта, почерневший и небритый, Товстоногов появился на пороге Котиковой:

– Я приехал и сразу к вам… Пойдемте куда-нибудь поужинаем.

За ужином он принялся рассказывать девушке о своей жизни. Подобная «исповедальность» находила на него редко, но слишком велика была боль утраты, и нужно было выговорить ее. Кому-то, кто готов был участливо слушать.

– А теперь там стоит крест с надписью «Тамара Григорьевна Товстоногова»… Как ваше отчество?

– Григорьевна…

Так на место одной Тамары Григорьевны мистическим образом пришла другая.

«Он в жизни был совершенно другой, совсем не такой, очень тонко чувствующий, очень ранимый, очень добрый, очень любящий», – вспоминает Котикова.

Свою избранницу мэтр бережно хранил ото всех. Никто не знал об их отношениях, не осталось даже ни одной общей их фотографии. С одной стороны, это было вызвано нежеланием сплетен: 55-летний хозяин БДТ и его 25-летняя студентка! С другой – суеверный Гога таким образом пытался защитить поздно обретенное хрупкое счастье от завистливого глаза. Увы, это не помогло. Через семь лет Тамара Котикова влюбилась в другого мужчину и вышла за него замуж. Этот брак оказался ошибкой и продлился всего год, но… Этот год «всемогущий» Гога ждал свою Тамару. И дождался – в больнице, куда его привело больное сердце, которое, по словам Котиковой, «нельзя было разбить». Тамара заглянула в палату и сразу предложила, чтобы он выгнал ее, как предательницу. Но Георгий Александрович велел ей остаться.

– Ну подумаешь, ну влюбилась, – мягко говорил он. – Ну что это такое по сравнению с тем, что было между нами? Ты, когда будешь взрослая, будешь в моем возрасте, поймешь, что таких отношений, как между нами, не бывает вообще. И это не имеет значения: влюбилась – не влюбилась, было что – не было что, как оно было. Хочешь, расскажи, не хочешь, не рассказывай. Как хочешь.

Немногие посвященные в этот тайный роман друзья говорили Тамаре Григорьевне, что Георгию Александровичу плохо без нее, и убеждали вернуться – ведь он готов был простить, уже простил мимолетную ошибку молодой женщины. Но Котикова не вернулась. По собственному утверждению, потому что сама себе не могла простить измены.

В итоге главной женщиной в жизни Товстоногова так и осталась сестра. Натела Александровна, заменившая мать его сыновьям, пожертвовавшая своей карьерой ради семьи, ставшая подлинной хранительницей очага его дома, его советчицей, опорой. «Ее советы и умение выслушать, изгнать уныние и прояснить сложную ситуацию, ее женская проницательность и здравый смысл сделали из нее незаменимую для Георгия Александровича помощницу не только в жизни, но и в театральных делах, – свидетельствует режиссер Рудольф Фурманов. – Ее вкусу он доверял абсолютно. Когда что-то не клеилось на репетициях, он звал ее посмотреть “свежим глазом”, когда предстоял серьезный разговор в “верхах”, с нею просчитывались варианты “наступлений и отступлений”. Линия роли, концепция следующей постановки, запой молодого актера, несколько лишних килограммов у ведущей актрисы – все это обсуждалось дома. Гога делился с сестрой всем».

В Ленинграде Товстоногов и Лебедев, в ту пору уже ставший мужем Нателы и отцом их сына Алексея, получили две смежные квартиры на Школьной улице. Между ними была прорублена дверь, и так образовалась единая, общая квартира. Дом, где собирались у обильного стола друзья. Где обсуждались творческие вопросы, а также прочитанные книги, философия, история, музыка… Круг тем и собеседников был самым обширным. А диспуты случались весьма эмоциональными, и Додо принимала в них не последнее участие.

«Сандро рассказывал, – вспоминает Рудольф Фурманов, – что ее отсутствие, ее отъезд куда-нибудь, хоть ненадолго, воспринимался в доме как неслыханная катастрофа – все разбредались по своим углам, по своим маленьким комнаткам, и грустно, непривычно тихо становилось в квартире. И снова все оживало с первым же поворотом ее ключа в замке: все опять собирались на кухне, начинались разговоры, шутки и смех».

Позже семья переехала на улицу Савушкина, почти упиравшуюся в берег Финского залива.

Кроме этой сдвоенной квартиры у Товстоноговых была также небольшая дача в Комарове. Пеших прогулок Георгий Александрович не любил, зато любил вместе с сестрой поиграть в теннис на местном корте. Здесь хозяйством заведовал Евгений Лебедев. В отличие от дворянина Товстоногова сын сельского священника умел поистине все: все мог сделать собственными золотыми руками, все отремонтировать. Попутно объясняя шурину отдельные премудрости деревенского, да и домашнего хозяйства. К примеру, что такое «балясины»…

«Георгий Александрович был абсолютно беспомощным в быту, и Евгений Алексеевич очень помогал Додо управляться с мальчиками и по хозяйству, – свидетельствует Рудольф Фурманов. – Беспечная пятнадцатилетняя девчонка, которую он помнил по Тбилиси, стала серьезной “матерью семейства”. Она должна была воспитывать двух малышей, успевать приготовить, убрать, накормить и еще выучить “свои кости”, как она называла медицинские учебники… А ведь, в сущности, она была совсем девчонкой! И была достаточно непрактичной, как и ее брат. Обмануть их ничего не стоило…

И Евгений Алексеевич взял “шефство” над ними. Он умел делать все: выкупать и перепеленать грудного младенца, выбрать хорошее мясо, приготовить вкусную еду, перелицевать пальто, побелить потолок, наловить рыбы, поставить набойку – все, за что он брался, у него получалось. Когда Додо уезжала в Москву на сессию… Лебедев, не в силах расстаться на вокзале, ехал с нею до Бологого и там, пересев на встречный поезд, к утру возвращался домой, играть спектакль».

«Он был очень одинокий человек, это несправедливость судьбы», – говорила о своем учителе Татьяна Доронина, прима его театра, некогда также, хотя и по-своему, в плане профессиональном, покинувшая его и всю жизнь каявшаяся в этом предательстве, которое простил ей сам мэтр, но которое она не смогла простить себе.

Да, Георгий Александрович остался одинок как мужчина, однако его дом был по-настоящему счастливым, полным любви, тепла, взаимопонимания. Здесь он был окружен неизменной заботой, здесь росли в любви и дружбе его сыновья и племянник, здесь он мог вечера напролет беседовать с друзьями и единомышленниками или затворяться у себя, погружаясь в тихий мир своих книг, своих мыслей… Гармония… Кремовые шторы… Тот самый Дом, еще не разоренный налетевшей стихией…

Как известно, опыт личной жизни не может не накладывать отпечатка на творчество любого художника. Некогда в Тифлисе вдохновленный первой любовью Гога выражал ее в романтических спектаклях. Лучшим из них была, по общему признанию, «Валенсианская вдова».

«Творчество Лопе де Вега – бурный протест против всего старого уклада жизни, – писал об этом произведении сам Товстоногов. – Наибольшей ценностью представляется ему земная жизнь, полная радостей и огорчений, но всегда яркая и полнокровная… Человек во всем многообразии страстей – вот подлинный герой Лопе де Вега. В этом – смысл обращения нашего театра к этому автору.

…Искусство любить состоит не в том, чтобы обожествлять предмет своей страсти, и не в том, чтобы утверждать отвлеченный культ дамы своего сердца… а в том, чтобы действенно достичь такого положения вещей, чтобы любимый мною человек был счастлив через меня.

…Любовь испытывается иллюзиями, разочарованиями, ошибками и ревностью для того, чтобы утвердить себя в своей победе и истинности… Истинная любовь все равно выведет из лабиринта недоразумений, ошибок и неузнаваний.

Такова идейная сущность “Валенсианской вдовы”».

В тот же период молодой режиссер имел желание замахнуться на… Нет, не на Шекспира, – на Шиллера. Но немецкий драматург-романтик так и не пожелал даться ему, хотя к его произведениям Товстоногов вновь возвращался и в зрелом возрасте. «Первая проблема, которая встала передо мною, это была проблема “шиллерщины”… – признавался он, размышляя над возможной постановкой «Коварства и любви». – И вот я поставил себе задачей “шекспиризовать” Шиллера средствами театра. Работая над “Разбойниками”, я ставил себе эту же задачу, но пошел по ложному пути».

Возможно, разочарованному романтику именно это разочарование помешало найти общее звучание с немецким драматургом… Зато – уж не темой ли одиночества? – помогло обрести абсолютное созвучие с молодым драматургом Александром Моисеевичем Володиным, плодом чего стал, быть может, самый лиричный спектакль своего времени – «Пять вечеров».

«У него точный, абсолютный слух на современную речь и магнитофонная память. Неважно, что в пьесах Володина нет выдающихся исторических личностей. В его драмах о простых людях, наших соседях, всегда – поэзия», – говорил о Володине поэт Борис Слуцкий.

Александр Моисеевич Лифшиц родился в 1919 году в Минске. Рано осиротев, с пяти лет жил в Москве у дяди, окончил учительские курсы, преподавал русский язык и литературу в школе в деревне Вёшки Московской области… В 1939 году он поступил в ГИТИС на театроведческий факультет, таким образом на год разминувшись с окончившим его в 1938-м Товстоноговым. Однако уже через два месяца юношу призвали в армию. В годы войны Александр Моисеевич служил связистом 440-го гаубичного артиллерийского полка и сапером, был дважды ранен – осколок снаряда так и остался у него в непосредственной близости от сердца. Свою единственную награду, медаль «За отвагу», человек не от мира сего, Александр Лифшиц потерял. «Стыдно быть несчастливым», – написал он, вернувшись с фронта. Дальше был ВГИК, счастливый брак с женщиной, бывшей его неразлучной спутницей до последнего дня, первые рассказы… При их публикации начинающему писателю (в стране начиналась борьба с «безродными космополитами») порекомендовали взять псевдоним – и Александр Моисеевич взял таковой по имени своего маленького сына Володи.

От рассказов он вскоре перешел к опытам в области драматургии. Первую пьесу Володина «Фабричная девчонка» сразу вызвался ставить Товстоногов, остро озабоченный поиском хорошей современной драматургии. Однако «девчонка», ведущая борьбу против показухи и всякого рода злоупотреблений, у начальства сочувствия не вызвала, постановку не разрешили. Но Георгий Александрович уже угадал потенциал начинающего драматурга и не оставил надежды на творческое сотрудничество с ним. Пьеса «Пять вечеров» стала у Александра Моисеевича второй. Самому автору она изначально не нравилась. Но завлит БДТ Дина Шварц буквально умолила драматурга дать ей новую вещь, придя к нему для этого тяжелобольной, с высокой температурой и флюсом. Интеллигентнейший Володин, в чем-то очень походивший на князя Мышкина, отказать в такой ситуации не мог. Он отдал Шварц пьесу, рассудив, что Товстоногов, прочтя «эту муть», увидит, как она плоха, и этим стыдом все закончится. Но Александр Моисеевич ошибся, и вскоре раздался звонок:

– Я буду ставить вашу пьесу – с волшебством! – раздался знакомый уникального тембра голос Гоги.

Актриса Зинаида Шарко вспоминала, как Володин первый раз читал свою пьесу перед труппой: «Через каждые пять минут он останавливался и говорил: “Извините, там очень бездарно написано. Я вот это исправлю и это исправлю… Ой, как это плохо! Я… я даю слово, что я это исправлю!” Вот так он прочел всю пьесу, извиняясь за то, что так плохо написано».

Будучи назначенной на главную роль, Зинаида Максимовна была поражена, считая, что это вовсе не ее амплуа. «Это не моя роль! Не моя роль! Я должна играть Катю!» – искренне восклицала актриса. Но у Товстоногова было иное мнение: «Зина, вам пора отходить от ролей девочек». Шарко, разумеется, не знала, что Володин сразу указал режиссеру, что героиня должна быть некрасивой и с плохим голосом. Георгий Александрович ответил, что подходящая кандидатура у него есть.

Неожиданно отличился «князь Мышкин» Смоктуновский, безапелляционно заявивший:

– Я в этом д…ме играть не буду!

А ведь изначально в роли Ильина Георгий Александрович видел именно его. Конечно, в этом случае спектакль был бы совсем иным, и дело обернулось в итоге к лучшему. Мужественное обаяние с налетом легкой иронии «советского Жана Габена» Ефима Копеляна куда больше шло володинскому персонажу.

По воспоминаниям Александра Моисеевича, Товстоногов ставил спектакль замедленно, не пропуская ни одной подробности. Впервые в истории советского театра на подмостках разворачивалась реальная жизнь обычных людей – тех самых, что сидели в зале. С их проблемами, чувствами, одиночеством, их неустроенными судьбами, которые впервые стали объектом режиссерского интереса – интереса Георгия Товстоногова. Впервые со сцены живые люди говорили о жизни, не о стройках и соревнованиях, не о социализме и т. п., а о том, чем жили на самом деле миллионы советских людей. При этом в простой истории таится много недосказанности, полутонов, создающих ее объем. Образ Тамары раскрывается подобно скорлупе. Женщина с несчастливой судьбой, одинокая, обратившая себя в некий социальный винтик, утверждающая собственное, внушенное самой себе, мнимое благополучие, оптимизм, твердость, вдруг под лучами любви своей юности «раскалывается». И из догматической скорлупы постепенно проклевывается… человек. Живой и страдающий. Появляется женщина. Ранимая, нежная, ищущая, ждущая любви. А Ильин? В пьесе, разумеется, не говорится, где, кроме фронта, пропадал он столько лет. А ведь это вполне понятно – там, откуда многие «ильины» возвращались как раз в эти «оттепельные» годы…

«В дуэтах с Шарко Е. Копеляну предстояла сложная и затейливая игра: характер своенравный, независимый, крутой, как бы даже начальственный, а повадки самые простецкие – походка чуть вразвалку, разговор фамильярный, ухмылка широкая, – писал критик Константин Рудницкий. – Большие начальники не т а к улыбаются, не так разговаривают. Однако Тамара верила, что Ильин – не шофер, а главный инженер. Верила точно так же, как верила в свое мнимое счастье, в свою “полную жизнь”. Тем более, что Ильин – Копелян сохранил обаяние юношеской беспечности, внутреннюю свободу. Было в нем, в его серьезном, а часто и встревоженном лице, в черной, падающей на лоб пряди непокорных волос, что-то неискоренимо мальчишеское. В их отношениях медленно и верно изживала себя парадоксальная, вывернутая наизнанку коллизия. Старая любовь, заново разгораясь, постепенно освобождала Тамару из-под гнета насильно себе навязанного социального амплуа. Переоценка ценностей давалась Тамаре с трудом, болезненно, а со стороны – из зрительного зала – часто выглядела смешно, ибо показная жизнерадостность слишком глубоко укоренилась в Тамариной душе, вошла в самый состав ее личности. Расставаясь с иллюзиями, слой за слоем сбрасывая с себя коросту мнимостей, Тамара менялась, становилась совсем другой, не такой, какой мы заставали ее в начале пьесы – веселее, моложе, краше. К ней возвращалось – это Шарко особенно хорошо выразила – чувство юмора, которое раньше было начисто вытравлено».

«Да, пьеса А. Володина дает открытую возможность создавать спектакли на уровне мелких идей, – отмечал, в свою очередь, критик Сократ Кара. – Легко, например, толковать образ Тамары как образ человека, у которого высокое звучит ханжески, а дорогие нам жизненные устои с годами обернулись бездумно затверженными формулами и автоматически исполняемыми привычками… А Ильин? Театру и исполнителю этой роли ничего не стоит казнить его не по вине или, наоборот, миловать не по заслугам.

Толкуй пьесу А. Володина так… и она превратится в разменную монету мелких идей и малых чувств.

Нужно понять “Пять вечеров” так, как понял их Г. Товстоногов, чтобы иметь право поставить эту пьесу».

Перед генеральным прогоном спектакля застенчивый драматург раздавал билеты своим друзьям со словами: «Не ходите, это так, маленькая пьеса…»

Премьера спектакля состоялась 6 марта 1959 года, и он тотчас стал знаковым явлением советского театра. Зрители брали кассы буквально штурмом. Для них Ильин и Тамара стали живыми и близкими людьми, над судьбой которых плакали, примеряли на себя, сравнивали с собственными жизненными коллизиями. Одна из зрительниц сказала: «Из зрителя я превратилась в человека».

Об этом общем чувстве критик Вадим Гаевский написал позднее: «Нам открылось тогда, что души человеческие, полузамерзшие в долгой и холодной ночи, все еще живы и старая песня еще жива, и вот этим открытием был полон спектакль, был им бесконечно взволнован, а потому и волновал тоже бесконечно».

Сергей Юрский замечал, что «этот спектакль можно было слушать, как музыку».

Александр Володин оставался верен себе. На вопрос потрясенной Шарко, в чем секрет феноменального успеха спектакля, драматург скромно ответил: «Просто вы хорошо сыграли».

Посмотреть «Пять вечеров» съезжались зрители из других городов.

«Я как-то не думал раньше, что из-за спектакля можно специально поехать в другой город, – вспоминал режиссер Анатолий Эфрос. – Но все приезжающие из Ленинграда, и ленинградцы, и москвичи, с такой восторженностью и с таким негодованием (были и такие) рассказывали о спектакле “Пять вечеров” у Товстоногова, что просто нельзя было не поехать…

…Я с восхищением наблюдал, как необычайно простыми средствами достигался высокий эмоциональный и смысловой эффект.

Это было настоящее, тонкое психологическое искусство.

Это было прекрасное искусство актеров того направления, которое называют искусством переживания.

Это была режиссура, в которой я ощутил истинное продолжение заветов Станиславского.

Но это еще было и по-настоящему современное искусство, в котором люди чувствовали и думали именно так, как думали и чувствовали сегодня очень многие. Во всяком случае, мне так казалось.

Эта пьеса и спектакль рассказывали о любви двух уже немолодых людей, которые несколько поздно нашли друг друга и, может быть, поэтому так боятся друг друга потерять. За простенькими разговорами в каждой сцене скрывалась такая боль, такая тоска или такая радость, что невозможно было оставаться спокойным.

Это был спектакль о том, что человеку невозможно быть одному, что нужен друг, нужна любовь, нужно взаимопонимание. И нет ничего хуже, чем отсутствие друга и любви или отсутствие взаимопонимания».

Само собой, ревнителям соцреализма спектакль, напротив, пришелся не по нутру. Авторов обвиняли в искажении действительности, пессимизме, мелкотемье, «натуралистическом приземлении героев», «узком бытописательстве» и даже в «копании в грязном бельишке каких-то ничтожеств». Последнее «изысканное» выражение употребил не кто-нибудь, а знаменитый актер БДТ Виталий Полицеймако, входивший в художественный совет театра. Многие члены худсовета вообще морщились, не находя ничего значительного в новой постановке. Выражало неудовольствие и партийное начальство: «Почему у вас женщина одинокая? Да к тому же поет какую-то непонятную песню: “Миленький ты мой, возьми меня с собой”. Это что – социалистический реализм? У нас такого быть не может».

Да, в стране, где на экране каждой свинарке полагался свой пастух, «такого быть не могло». На сцену БДТ впервые была выведена одинокая женщина, образ, который в дальнейшем станет центральным в советской кино- и театральной драматургии.

Товстоногов твердо защищался от нападок.

«Написал А. Володин пьесу “Пять вечеров”, действие которой происходит только по вечерам, – автору был брошен упрек в сумеречных настроениях, – отмечал режиссер. – Но он ведь написал эту пьесу о любви, о трудном пути к счастью немолодой, но удивительно нравственно цельной женщины. Пьеса грустная, хотя кончается хорошо. Раз грусть – значит пессимизм! Горе, грусть, печаль частью критиков почему-то признаны синонимом упадочничества. В “Пяти вечерах” два хороших человека едва не прошли мимо своего счастья. Они нашли его, но нашли поздно. И разве не грустно и не должно быть грустно при мысли о том, как много они украли у самих себя?

В пьесе “Пять вечеров” нет героев, совершающих открытия, героические подвиги. Обыкновенные люди – мастер цеха, шофер, студент, телефонистка с переговорной, инженер-химик – заставляют себя, своих друзей, своих любимых жить чище, лучше, честнее. За такие подвиги не награждают орденами, о них незачем писать в газетах. Но пьесы о них писать надо. И играть их надо. Это пьесы и спектакли о тех, кто в иных обстоятельствах непременно обнаружит силы и мужество для самого высокого патриотического подвига».

Повторить успех товстоноговских «Пяти вечеров» вскоре попытался в «Современнике» Олег Ефремов, взявшийся играть Ильина. Но тут соития режиссера и драматурга не произошло, и в итоге Олег Николаевич вынужден был признать неудачу: «Мы попытались решить пьесу как сказку, сделали голубые декорации, все было искренне, благородно, красиво… а автор нашего спектакля не принял и с присущей ему прямотой заявил, что не писал этой пошлятины».

Успешное же сотрудничество Володина с БДТ продолжилось спектаклем «Моя старшая сестра», главную роль в котором блистательно исполнила Татьяна Доронина. Критики отмечали, что роль Нади Резаевой раскрыла самые сильные стороны таланта актрисы, стала одной из лучших среди сыгранных ею. Убедиться в этом, к счастью, можно благодаря снятому тогда же одноименному фильму. Следует заметить, что и другую свою легендарную роль, запечатленную кинематографом – «Еще раз про любовь», – Татьяна Васильевна сперва сыграла на сцене БДТ, где впервые была поставлена пьеса Эдварда Радзинского.

Кинематограф помог вполне раскрыться таланту Александра Володина. Ставились фильмы по его пьесам, по его сценариям. Особенно популярным у зрителей стал «Осенний марафон» Георгия Данелии. Фильм «Звонят, откройте дверь» Александра Митты получил приз «Золотой лев святого Марка» на Международном кинофестивале в Венеции в 1966 году.

«Я просто рассказывал о людях, которые дарят друг другу счастье. Неброское, негромкое, но единственно настоящее счастье, – говорил о себе драматург. – Черт с ними, с начальством, с парткомами и обкомами – люди-то могут быть счастливы сами. Только они иногда этого счастья боятся, потому что перед ними было либо несчастье, либо долгое ожидание, либо и то и другое. Вдруг, совсем неожиданно, насквозь, тебя пронзит ощущение, что кто-то тебе дорог или что-то хорошее произошло в твоей душе или в душах близких. Счастье – это такое пронзительное мгновение. А несчастье – длительное, тупое, сродни разочарованию. И все-таки счастья ждешь, оно еще более ясное после несчастья. Это солнце после грозы. У меня когда-то написалось: „Длинная, долгая смерть отнимает дни у маленькой щедрой жизни“. Жизнь – это такое воспоминание»».

Он был автором сценария десятков фильмов, писал рассказы и стихи, был признанным корифеем отечественной драматургии – и при этом жил практически в бедности. «Я мог бы написать про жизнь идиота», – шутил он о себе. Писатель Валерий Попов свидетельствует: «Он всегда был в одном и том же сером костюме, свитере грубой вязки, потертом пальто, а на голове вместо шапки какой-то малахай. Я думаю, он мог одеться приличнее. Но Александр Моисеевич говорил: “Я не хочу быть человеком из лимузина. Я хочу быть – как будто меня из трамвая только что выкинули”».

Будучи истинным интеллигентом, Володин, ставший в 1999 году лауреатом премии «Триумф», отказался от полагавшегося к ней денежного вознаграждения в 50 тысяч долларов[3]. В свойственной ему манере он пояснил, что никогда не видел долларов и тем более не пользовался ими: «Для меня “Триумф” неприемлемо. Мне надо что-нибудь поскромнее. Я не писатель. Я не составляю фразу, просто говорю. И у меня есть интонация».

Один из создателей отечественного театра второй половины ХХ века Александр Володин умер на восемьдесят третьем году жизни в самой простой и бедной ленинградской больнице, в общей палате, куда его доставили на «скорой».

«В пьесах А. Володина мы столкнулись с действительно новым качеством, непривычным, не укладывающимся в установившиеся литературно-театральные понятия, которыми мы привыкли оперировать, – писал о творчестве Александра Моисеевича Товстоногов. – Естественно, что в произведениях А. Володина есть и незавершенность, и рудименты старого, и просто неудавшееся – вряд ли может возникнуть сразу произведение безупречное во всех отношениях, некий классический образец нового. Драматург ищет, у него нет желания удивить и поноваторствовать, а освободиться от привычных догм, ограничивающих свободу творческого мышления, непросто. Но не об этих элементах привычного должна идти речь, а о том принципиально новом в драматургии Володина, что таит в себе перспективу ее развития и совершенствования.

Пьесы Володина опираются на жизнь и на сегодняшнюю психологию людей, в них есть живое ощущение современности, стремление уйти от предвзятости в восприятии действительности. Поэтому их появление сопровождалось противоречивыми суждениями. Неудивительно, что драматург уже давно стоит в центре внимания нашей театральной общественности, что о его пьесах спорят, что у них есть стойкие, верные защитники и непоколебимые противники. Удивительно то, что, написав несколько пьес, Володин создал свой особый образный мир и населил этот мир хорошими, своеобразными людьми, скромными и умными, простыми и сложными в одно и то же время.

С моей точки зрения, новое в пьесах Володина заключается прежде всего в своеобразии человеческих характеров, в природе конфликта, в свежести, непредвзятости восприятия жизни и в умении показать увиденное в его глубокой сложности и первозданности, а не через призму традиционных литературно-театральных реминисценций, многократно повторенных до него другими.

В его пьесах все кажется обыденным, его герои не совершают героических поступков, но в них живет постоянная готовность к подвигу в самых сложных обстоятельствах. Эти люди никогда не совершат дурного, потому что они наделены огромной нравственной силой, потому что они неспособны думать только о себе, они живут среди людей и для людей. Внимательность к людям и желание поделиться с ними всем, что есть в самом себе хорошего, желание дать им больше того, что ты можешь дать, освещает всех его героев светом большого гуманизма, свойственного нашему времени, нашей эпохе, нашему обществу. В его ничем не примечательных на первый взгляд героях раскрываются незаурядные человеческие таланты.

Мы видим в его пьесах реальных, живых людей с их мыслями, чувствами, стремлениями. Мы ощущаем все изменения, которые с ними происходят. Володину-драматургу свойственна любовь к человеку, вера в его духовные силы, в его стремление к внутреннему усовершенствованию. Ему свойственно редкое умение писать талантливых людей, независимо от их положения, от профессии, от реальных жизненных успехов. Поэтому в его пьесах нет маленьких людей в привычном понимании. Эти на первый взгляд часто вполне заурядные люди в развитии пьесы обнаруживают такие черты человеческой личности, которые приносят радость окружающим. И пьесы Володина нельзя воспринимать и ставить на сцене как бытовые зарисовки. Быт в них – отправная позиция, за ним нужно искать поэтичность и высокую духовную настроенность, хотя эти качества выражаются всегда скупо. В каждой его пьесе, будь то «Пять вечеров» или «Моя старшая сестра», есть нечто большее, нежели непритязательная житейская история, в них речь идет о больших нравственных, этических, моральных проблемах сегодняшней жизни».

Другим основоположником театра второй половины ХХ века стал Александр Валентинович Вампилов, также говоривший о жизни простых людей и бережно сохранявший и развивавший чеховские традиции. Разумеется, товстоноговский роман с театром не мог обойтись без такого драматурга. Если 1960-е годы прошли под знаком Володина, то в 1970-е ярко загорается звезда Вампилова. В 1974 году на сцене БДТ состоялась премьера спектакля «Прошлым летом в Чулимске» – снова о неустроенности и одиночестве в сущности хороших людей, об одинокой и любящей женщине, не находящей любви ответной, потому что любимый ею мужчина сломлен морально и живет словно по инерции…

Товстоногов называл эту пьесу «концертом для скрипки с оркестром», в котором «Шаманов ведет главную партию».

«Чем сложнее и глубже произведение, тем труднее найти какую-то единую, всем понятную формулу, – говорил режиссер. – Но мы не будем ее искать. Попытаемся вникнуть в суть, раскрыть ее. Верно, что в каждом есть и доброе и злое. Верно, что речь идет о вере в будущее… По внешнему ходу пьеса может показаться пессимистической, но она вызывает катарсис. Происходит нравственное очищение. При другом способе выражения это грустная история о потерянных людях. У Вампилова это – крупные личности, и становятся они таковыми на наших глазах. Это великолепная драматургия… Необходимо принести в каждом характере его прошлое. Громадные накопления произошли в прошлом, и сегодня они определяют поступки, конфликты, все поведение действующих лиц пьесы. Нет ни одного обстоятельства, которое не было бы доведено до максимума. Максимальное обострение предлагаемых обстоятельств – эта формула Немировича-Данченко должна стать для нас определяющей в репетиционных поисках. Ничего здесь не зачинается с нуля, но в то же время как будто бы с нуля… Все наэлектризовано, все вибрирует в этом захолустье. <…>

И у каждого есть свое субъективное оправдание. В пьесе нет отрицательных персонажей».

Ставя молодого иркутского самородка в один ряд с уже почти классиком Володиным, Георгий Александрович недоумевал попыткам некоторых постановщиков «выпрямлять» его текст. «До автора еще добраться надо, до сути его конфликтов, образов, до жанровых и стилистических особенностей его пьес, – замечал он. – Здесь снова срабатывает стандарт нашего режиссерского мышления – раз современный автор, значит он непременно требует нашего вмешательства. А невдомек, что это на уровне классики написано».

В постановке «Прошлым летом в Чулимске» даже самые маленькие роли играли лучшие актеры БДТ. Кирилл Лавров, Валентина Ковель, Олег Борисов, Юрий Демич, Николай Трофимов, Ефим Копелян и другие – все они блистали в вампиловской пьесе.

Интересно, что первую опубликованную пьесу Вампилова БДТ отверг, да и сам автор не считал ее достойной прославленной сцены. А вот вторую пьесу, «Старшего сына», в Театре на Литейном увидела Дина Шварц и сразу же отметила дарование начинающего иркутского драматурга. «В этой пьесе уже наличествовала тайна, волнующая неповторимость человеческих отношений, огромный нравственный потенциал, – вспоминала она. – “Маленький человек” с его наивностью, чистотой, с его духовностью приближал эту пьесу к тенденциям великой русской литературы… Произошло чудо открытия большого драматурга – случай не такой уж частый в нашей практике. Вскоре после премьеры “Старшего сына” Вампилов привез в БДТ свою новую пьесу – “Провинциальные анекдоты”, два маленьких шедевра. Он считал, что эта пьеса подходит к устремлениям БДТ, и не ошибся».

«Провинциальные анекдоты» увидели свет на Малой сцене БДТ в 1970 году. Александр Валентинович лично прилетал из Иркутска, чтобы присутствовать на репетициях. А вот «Прошлым летом в Чулимске» увидеть ему не было суждено. Молодой драматург ушел из жизни за год до начала репетиций его пьесы.

«Вампилов знал себе цену как писателю-драматургу, но никогда не важничал, избегал разговоров о собственной персоне, – вспоминала Дина Шварц. – Особенно близко подружился Саша с сыном Г. А. Товстоногова Николаем, который в ту пору был завлитом в Областном театре драмы и комедии. С ними дружила и моя дочь. У них были свои отношения, для своих друзей Саша пел, играл на гитаре, я редко принимала участие в их разговорах.

Однажды они спорили о стихах. Саша утверждал простоту формы стиха, ему были чужды усложненность, перенасыщенность образами в поэзии. Потом Саша и Николай поехали провожать мою дочь на вокзал: она уезжала в Таллин. С вокзала они вернулись мрачные, какие-то потрясенные. Кое-как добилась от них вразумительного ответа: с Леной все в порядке, отправили, но вот Саша… Когда он ставил чей-то чемодан в ящик под полкой, то оступился и упал в этот ящик, а крышка упала на него. Саша хорохорился, но видно было, что ему не по себе, как-то зябко. В конце концов он сказал, что это дурная примета. Это был, кажется, май 1972 года, наша последняя встреча. <…>

Почему я всегда до сих пор плачу, когда думаю о нем?

Прошло 16 лет со дня его гибели…

С каждой его новой пьесой вдруг воздвигался новый мир, незнакомый, непонятный. Знаки были знакомы, а то, что под знаками, – другое, чужое, непознаваемое, неожиданное. Понимала, что все надо осмыслить, но потом, потом. А сначала – сказать, показать людям. Может, они поймут? Лучше, чем я, прежде чем я?»

Птенцы гнезда Товстоногова: Зинаида Шарко и Ефим Копелян

Если Георгий Товстоногов в ответ на вопрос, состоялась ли любовь в его жизни, отвечал, что она состоялась к театру, то одна из главных его актрис, Зинаида Шарко, говорила, что была замужем за театром.

Будущая звезда БДТ родилась в 1929 году в Ростове-на-Дону, где ее отец, выходец из крестьян, работал пожарным. Позже семья переехала в Чебоксары, где уже в школе круглая отличница Зина увлеклась театром. Девочка играла в школьной самодеятельности, выступала перед ранеными в госпиталях в годы Великой Отечественной войны. За 900 таких выступлений юная актриса была награждена медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне». Кумиром Зины была актриса Алла Тарасова, чья роль в пьесе «Без вины виноватые» произвела на нее такое неизгладимое впечатление, что она не пропускала ни одного сеанса этой ленты, прогуливая при этом школу.

Родители рассчитывали, что дочь выберет себе серьезную профессию – ведь школу она окончила с золотой медалью! Но, несмотря на их негодование, девушка твердо решила поступать в актрисы. Следуя по стопам Тарасовой, она стремилась поступить в Школу-студию МХАТ, но там на первых же шагах романтические представления Зинаиды о «храме Мельпомены» были осквернены грызшей в приемной соленый огурец секретаршей. Вид последней отвратил девушку от избранного института, и в итоге она поступила в Ленинградский театральный институт, в мастерскую Бориса Вульфовича Зона, выпестовавшего целую плеяду выдающихся русских театральных актрис. Правда, здесь Шарко постигло второе разочарование: ей объяснили, что по амплуа она вовсе не трагедийная, а характерная актриса. В ту пору ей показалось это унизительным. Она мечтала стать новой Тарасовой, а придется играть «Муля, не нервируй меня»?

На третьем курсе состоялась судьбоносная для Зинаиды встреча. Молодая актриса была приглашена на роль в спектакле нового эстрадного театра при Ленконцерте. Режиссером этой постановки был Товстоногов, в то время художественный руководитель ленинградского Театра имени Ленинского комсомола. Георгий Александрович сразу обратил внимание на талантливую, эксцентричную актрису и предложил ей две роли в своем театре. Правда, с ролями тогда дело не задалось, и режиссер был вынужден сообщить, что ввиду обстоятельств совместная работа откладывается до лучших времен.

Времена эти наступили шесть лет спустя, когда Товстоногов возглавил БДТ, а Шарко успела создать целую галерею ярких образов в Театре имени Ленсовета, куда по окончании института ее пригласил худрук Николай Акимов. Любимой актрисе мастер посвятил шуточные стихи:

Когда страдал я глубоко,

То принимал я душ Шарко.

Не помогал, однако, душ, —

Я был один средь чуждых душ.

Теперь же я вздохну легко,

Нашел рецепт – маэстро, туш!

Отдельно принимаю душ,

Отдельно Зиночку Шарко!

Все это, разумеется, мечты.

На этом поприще я более не воин.

Подобной красоты,

Подобной чистоты…

Увы! Я больше не достоин.

Акимов, человек очень независимого характера, с презрением относился к революционным постановкам молодого Товстоногова, изначально обеспечившим прочность его положения в театральном мире. Когда Николай Павлович узнал, что его актриса уходит к Георгию Александровичу, то желчно отозвался: «Ну что ж, если хочешь всю жизнь ходить под красными знаменами и петь революционные песни, то иди, благословляю».

Акимов ошибся. Революционные песни были Товстоногову не ближе, чем ему самому. Но сын расстрелянного отца и по складу характера своего хозяин, желавший строить свой театр и сохранять его, умел быть дипломатом. И Зинаиде Шарко отнюдь не пришлось маршировать под красными знаменами.

«И я с готовностью встала “под знамена”. Сначала – володинских “Пяти вечеров” с их “упадничеством, пессимизмом, копанием в грязном бельишке каких-то ничтожеств”, как утверждала советская пресса, и спела свою “революционную песню” – “Миленький ты мой”. Потом – “Трех мешков сорной пшеницы” с их “антисоветчиной, клеветой на наш строй, искажением исторических фактов, так как всем известно, что в 1947 году в стране не было голода – сложились благоприятные климатические условия, обеспечившие богатый урожай”, и спела свой плач… И наконец – “Римской комедии”, которую зритель не увидел вообще: спектакль был запрещен еще на генеральной репетиции», – вспоминала актриса.

Шарко стала первой актрисой БДТ товстоноговского призыва. Она была занята почти во всех его первых спектаклях – комедиях «Шестой этаж» Альфреда Жери и «Когда цветет акация» Николая Винникова. В «Божественной комедии» Исидора Штока она играла сразу две роли: Евы и ее отправленную в небытие за строптивость предшественницу. Этот спектакль был довольно рискованным в советских реалиях, хотя и представлял собой почти капустник, схожий с диалогами масок в «Принцессе Турандот». В этой постановке была сцена схождения Бога на землю с целью осмотреть созданный им мир. «Бога» сопровождали ангелы штатской наружности, оттеснявшие восторженную толпу созданий, встречавшую «творца» плакатами «Да здравствует наш великий бог, создатель и друг!». Злободневность этой картины была налицо, но, как ни странно, ее пропустили.

Благодаря Товстоногову Шарко наконец вышла из амплуа характерной актрисы, сыграв свои лучшие драматические роли – в «Трех сестрах», «Трех мешках сорной пшеницы» и, конечно, легендарных «Пяти вечерах».

«Зинаида Шарко актриса современных выразительных средств, – говорил о ней Георгий Александрович. – Современных в том смысле, что она при остроте мысли умеет минимально выражать вовне то, что с ней происходит. Дар импровизационный, вне которого нет настоящего большого артиста. Эти два свойства делают ее чутко ощущающей время и чутко ощущающей те средства выражения, которые свойственны нашему времени».

Эксцентрика Зинаиды Максимовны проявлялась не только на сцене. Резкая, острая на язык, она – единственная из всех актрис – позволяла себе спорить и повышать голос на самого Товстоногова, и тот прощал ей это. Режиссера и актрису связывала искренняя, настоящая дружба, при которой они могли говорить друг с другом прямо и откровенно. Доставалось и любимому партнеру Ефиму Копеляну. Как-то, уже за сценой, после сыгранного драматического эпизода, Шарко попыталась поднять голову Ефима Захаровича и заглянуть ему в глаза. Оказалось, что актер прячет лицо, потому что, будучи от природы смешлив, буквально заливается смехом, кусая усы.

– Ты знаешь, я вспомнил… – начал было оправдываться Копелян.

Ответом ему стала звонкая пощечина:

– Вспоминать будешь дома!

Позже в спектакле «Три сестры» Шарко стала своего рода «контролером смеха Копеляна». В спектакле была сцена, на которой Ефим Захарович непременно «раскалывался». И предотвратить нежданный и не ко времени смех полковника Вершинина мог лишь не сводимый с него суровый взор Ольги – Зинаиды Шарко. Так и играли…

Однажды во время гастролей «Пяти вечеров» в Тбилиси у Тамары – Шарко отклеилась одна ресница. Актриса нашлась сразу: подобно тому, как в аналогичной ситуации великий вахтанговец Николай Гриценко бросил в зал отклеившийся нос, Шарко смахнула другую ресницу, и один из критиков, оценив экспромт, написал в рецензии: «Когда к Тамаре пришла любовь, она ее окрылила и сделала прекрасной, и ей стали уже не нужны украшательства гримеров».

Похвалы критики в другой раз сыграли с актрисой злую шутку.

«Показательная история произошла на спектакле “Не склонившие головы”, – вспоминала она. – Его посмотрел маститый критик – профессор Бояджиев. Георгий Александрович познакомил меня с ним, и мы долго беседовали.

– А кто придумал эту мизансцену? А эту? А эту? – спрашивал Бояджиев.

На все вопросы я отвечала:

– По-моему, я сама.

Слово “мизансцена” я, конечно, знала, но никак не предполагала, что все то, что со мной происходит изнутри и, естественно, как-то выражается пластически, называется так прекрасно. Короче говоря, мою роль он воспринял как ряд прекрасных, поразительных мизансцен, а беседу завершил словами, прозвучавшими для меня почти как гимн, ода моей работе:

– Вы играете эту роль как балерина! Я бы даже сказал, вы не играете, вы танцуете!

Я была на седьмом небе от столь высокой похвалы, ведь книги профессора Бояджиева о театре я не просто читала, но изучала.

Назавтра мы уезжали на гастроли в Москву. И на первом же спектакле, окрыленная беседой с самим Бояджиевым, я от души, на полную катушку “станцевала” свою роль, наслаждаясь и упиваясь своим совершенством. И вдруг в мою гримерную врывается взбешенный, разъяренный, кричащий Георгий Александрович:

– Зина! Что с вами происходит?! Что вы сейчас вытворяли на сцене?

– Как что? По-моему, я сегодня очень хорошо играла.

Далее последовал многомегатонный взрыв гнева:

– По-вашему?! Я не знал, что теперь это называется игрой! Да вы не играли! Вы выкобенивались, выпендривались, выкаблучивались, танцевали!!! Вы делали все, что допустимо и недопустимо на сцене, только не играли.

И я ему все рассказала.

– Так! Больше я ни одного критика не подпущу к вам на пушечный выстрел.

Должна признаться, мне стоило больших трудов забыть о так прекрасно расписанных Бояджиевым собственных мизансценах и вернуться к нормальному существованию в роли. И после этого случая на вопрос Георгия Александровича вроде: “Почему вы никогда не ходите на обсуждение спектаклей? Из Москвы специально приезжают уважаемые люди. Вам не интересно их мнение?” – я всегда отвечала: “Если меня будут ругать, я с ними заранее не согласна. Для этого у меня есть вы. А если будут хвалить, вы знаете, чем это однажды кончилось”».

Весь Ленинград облетел афоризм, сказанный Шарко первому мужу, Игорю Владимирову, когда она случайно обнаружила его «донжуанский список»: «Из твоих девиц можно создать третьесортный бордель, а из моих мужиков – лучший театр Европы!»

Увы, личная жизнь блистательной актрисы не сложилась. Владимиров ушел от нее к еще одной ученице Зона – Алисе Фрейндлих, Сергей Юрский – к выпускнице того же мэтра, Наталье Теняковой. Правда, от первого брака у Зинаиды Максимовны остался сын, и в дальнейшем она стала не только счастливой бабушкой, но и прабабушкой трех правнуков, с которыми пела вместо колыбельной знаменитую песенку Тамары. Последнюю они некогда нашли вместе с Володиным и принесли Товстоногову:

Миленький ты мой, возьми меня с собой,

Там в краю далеком буду тебе женой…

Эта незатейливая песня стала лейтмотивом всего спектакля, и многие советские женщины плакали, слушая ее.

Сама неунывающая Шарко по-настоящему плакала один раз в жизни, когда, по собственному ее ощущению, жизнь эта, ее жизнь – закончилась. Это был день смерти Товстоногова.

«Я несколько лет была в прострации, – вспоминала Зинаида Максимовна. – Ощущение конца, чувство, что дальше ничего не будет, и счастья, что это было. Личная драма? Одна закончилась – будет другая, а тут ничего другого быть уже не могло».

Ее жизнь в театре и в самом деле, если не закончилась, то словно замерла. Новых ролей не было. Лишь в реквиеме товстоноговского БДТ – спектакле «Квартет» – она наконец получила роль, потому что скончалась Валентина Ковель, которая должна была играть ее изначально. Отчасти безролье разбавляла антреприза (спектакль «Старая дева») и поздно пришедшее в жизнь актрисы кино («Луной был полон сад»).

Парадокс. Зинаида Шарко сыграла в театре свыше сотни ролей, но в памяти зрителей навсегда осталась Анардой из кинофильма Яна Фрида «Собака на сене» – пожилой служанкой, напевающей запоминающиеся куплеты:

Ах если б можно, если б можно было,

Чтоб сердце самовольно разлюбило…

Она так и осталась одна до конца своих дней. Даже когда тяжело заболела, не пожелала переехать к сыну и хоть как-то изменить свой образ жизни, включая вредные привычки, – например, пристрастие к курению. В этом она тоже была едина со своим мастером и другом – Георгием Товстоноговым. Когда Зинаиду Максимовну попросили назвать самый счастливый день ее жизни, она не задумываясь ответила: «33 года работы с Георгием Товстоноговым и были самым большим счастьем, пролетевшим, как одна минута».

Она до конца осталась верна ему, его памяти. В 2009 году, к восьмидесятилетию Шарко, БДТ возобновил спектакль «Кошки-мышки», в котором актриса сыграла свою последнюю роль – Эржебет Орбан. Жанна Зарецкая в некрологе, размещенном на сайте Фонтанка. ру, приводит слова Олега Басилашвили на юбилейном вечере Зинаиды Максимовны:

«– Я помню это ощущение, когда впервые попал на спектакль “Пять вечеров”. Женщина в бигудях, которая жила только племянником, штопала ему носки, варила обеды, – вдруг она превращается в красавицу, на которую смотреть ослепительно страшно. И я понимаю, что земная ось проходит сейчас через эту комнату. Самое главное, что было на земле в тот момент, – то, что играла ты и Копелян. Я вышел тогда на улицу – и она казалась совершенно другой. Это как, когда не было Ван Гога, мы видели мир глазами Репина. А Ван Гог появился – и наш взор словно промыло – и мы увидели нарциссы, увидели рожь, подсолнухи… Ботинки и те стали прекрасны. Я не хочу говорить тебе комплименты, а просто хочу сказать спасибо за то, что ты так изменила мой взгляд. Вот говорят: брат. Мы с тобой играли брата и сестру в “Трех сестрах”. Я вспоминаю сцену, которую ты играла с Наташей, когда она выгоняла из дома няньку. В зале на репетиции тогда сидел Паша Луспекаев – и он стал дико ржать на этой сцене. Я принялся его толкать, а он мне в ответ: “Да ты посмотри, это же безумно смешно! Она настолько хороша, что не может сказать Наташе: ‘Вон отсюда, я здесь хозяйка!’ ” Ты была моей сестрой тогда… А потом ты стала то ли моей, то ли Сониной няней в “Дяде Ване”. Я так придумал, что ты была моя няня. И от тебя исходило такое тепло и такое уютное миропонимание, как и от Коли Трофимова – Вафли. И вы с ним, как ни странно – играя две молчаливые, в общем, роли – сыграли главное определяющее значение в спектакле “Дядя Ваня”, потому что вы были домом. Вот то, Зиночка, что я тебе хотел сказать. Я хотел тебе объясниться в любви. У меня сейчас глаза на мокром месте, но это понятно почему. Я вспоминаю твой заключительный монолог из “Трех сестер”:

“Пройдет время, и мы уйдем навеки, нас забудут, забудут наши лица, голоса и сколько нас было, но страдания наши перейдут в радость для тех, кто будет жить после нас, счастье и мир настанут на земле, и помянут добрым словом и благословят тех, кто живет теперь. О, милые сестры, жизнь наша еще не кончена. Будем жить! Музыка играет так весело, так радостно, и, кажется, еще немного, и мы узнаем, зачем мы живем, зачем страдаем… Если бы знать, если бы знать!”».

* * *

Михаил Козаков называл Ефима Копеляна «альтер эго Товстоногова». Сам Ефим Захарович признавался, что его «сделал Товстоногов»: «До сорока моих лет считалось, что у меня нет ни внешности, ни голоса, ни темперамента. Вместе с театром я много пережил: взлеты, падения, крах – перед приходом Товстоногова. Хемингуэй правильно писал, что человек один ничего не может. Нельзя сделать роль в одиночестве, без коллектива. В свою очередь, Георгий Александрович говорил, что “без Копеляна БДТ не БДТ”».

Ефим Копелян появился на свет 12 апреля 1912 года в белорусском городе Речица в еврейской семье. Отец его был лесозаготовителем. В семье росли еще пятеро братьев, двое из которых в дальнейшем погибли на фронте.

Ефим был книжным ребенком. Уже в 12 лет он прочел «Короля Лира», а затем и всего Шекспира. Именно яркие литературные впечатления детства привели юношу на театральную стезю. Правда, случилось это не сразу. Перебравшись в Ленинград, Копелян сперва работал токарем, затем поступил в Академию художеств на архитектурный факультет, на котором учились двое его братьев.

Как-то раз будущий архитектор подрабатывал игрой в массовке на сцене БДТ. Один из знакомых предложил ему пойти с ним «попробоваться» в театральную студию. Актерское мастерство в студии преподавал тогда главный режиссер и художественный руководитель БДТ Константин Тверской. Кредо этого строгого педагога было: «Пять я ставлю Господу Богу, четверку – себе, ну а тройку – самому крепкому ученику». Ефим ему не нравился, и он хотел отчислить юношу с первого курса. Но тот был председателем ученического комитета, и Тверской отложил окончательное решение до второго курса. На экзамене по окончании оного Копелян должен был сыграть отрывок из пьесы Николая Погодина «Мой друг», по ходу которого спеть какую-то песню. Песню студент благополучно забыл и вместо нее выдал комиссии «Марсельезу». Развеселился даже Тверской. Оценив находчивость начинающего актера, он сказал:

– Я изменяю своему правилу и ставлю «пять» ученику!

Такая смелость, правда, была свойственна Ефиму не всегда. Его вхождение в труппу БДТ началось с конфуза. Впервые выйдя на сцену театра, он от волнения появился не через дверь, а через окно. В это время на сцене находился актер Николай Монахов, перед которым после спектакля Копелян стал извиняться. Монахов выслушал извинения с благодушной иронией, а затем поинтересовался:

– А больше ты ничего не заметил? Ты ведь, голубчик, мало того что вошел через окно, ты ведь вышел-то… через камин! – и рассмеялся.

За Ефимом Захаровичем сразу закрепилось амплуа характерного актера. Впрочем, встречались в его послужном списке и роли драматические – например, Эдмунда в столь много значившем в его жизни «Короле Лире». Когда Копелян выходил в этой роли, девушки-студийки буквально обмирали за сценой. Почти все они были влюблены в харизматичного актера. Но он – однажды и на всю жизнь – полюбил лишь одну из них: Люсю Макарову.

Людмила в отличие от Ефима была коренной петербурженкой. Ее отец был руководящим работником рыбной промышленности, а мать – портнихой. В детстве девочка мечтала о балете, но из-за болезни ног балет пришлось заменить драматическим кружком при Доме учителя. В девятом классе Люся увидела объявление о наборе в студию при БДТ и сразу попыталась поступить в нее. На экзамене школьница, отличавшаяся к тому же маленьким ростом, читала Пушкина.

– Вы, конечно, комсомолка? – добродушно спросил кто-то из членов комиссии.

– Пионерка! – отозвалась своим тонким голоском девочка.

Члены комиссии расхохотались, и Люса поняла, что ее не возьмут. На замечание, что сперва надо окончить школу, она ответила, что не хочет учиться, а хочет играть в театре. Но это заявление педагогов не смягчило, и в студию ее зачислили лишь по достижении шестнадцати лет. Здесь, в БДТ, в 1939 году произошла главная встреча в ее жизни – с Ефимом Копеляном. Ее мать прозвала его «Онегиным» из-за того, что он очень долго не женился на Люсе. Возможно, такая медлительность была вызвана тем, что лишь в 1940 году Ефим Захарович разошелся со своей первой женой, с которой прожил пять лет.

– У тебя паспорт с собой?

– Нет…

– Пойди принеси его…

И Люся побежала домой за паспортом.

– Мама, я выхожу замуж!

– За «Онегина»?

Был май 1941 года. На медовый месяц молодым времени осталось тютелька в тютельку…

«Он был почти на 10 лет старше, – вспоминала Макарова о муже. – А сколько у него было поклонниц! Что сказать? Я живу воспоминаниями. Это было чудесное время. До сих пор мне его не хватает. Я одна. Когда муж ушел из жизни, я была еще в приличной форме, но не могла себе даже представить, что в мой дом войдет какой-то другой мужчина, а не Фимочка! Он был старше, умнее меня, многому меня научил – отношению к жизни, к людям… Моими партнерами были Стржельчик, Лавров. В молодости мы с Ефимом Захаровичем играли мужа и жену в “Девушке с кувшином”. Потом – в спектакле “Шестой этаж” (тоже мужа и жену). Ох, какой был зажигательный спектакль (первая постановка Георгия Александровича)! Я очень любила эстраду, а Фимочка – нет. Все-таки однажды я уговорила его сыграть в концерте “Хозяйку гостиницы” Гольдони – чудесный отрывок. Он очень не хотел, а потом все-таки согласился. И прекрасно сыграл! Потом, когда его не стало, мы играли это с Владиком [Стржельчиком]».

Начало войны застало БДТ на гастролях. Копелян, едва вернувшись в Ленинград, вступил в народное ополчение. А Людмила вернулась в родной город больной тифом. Это помешало ей эвакуироваться вместе с театром, и она осталась в блокадном кольце. Копелян на фронт так и не попал, Николай Черкасов включил его и других актеров-добровольцев в созданный им Театр народного ополчения, четыре концертные бригады которого ездили на передовую поднимать дух бойцов. При этом служащие нового театра стали военнообязанными, получили обмундирование, оружие и перешли на казарменное положение.

Когда выдавались увольнительные, Ефим Захарович сразу спешил в больницу проведать жену. И очень смущался, когда врач говорил:

– Вашей дочери лучше…

Она казалась такой маленькой, такой юной рядом с ним – суровым и мужественным…

По выздоровлении Людмила стала работать в Кронштадте, в Театре Балтийского флота. Военные письма и телеграммы мужа она трепетно хранила всю жизнь, до последнего вздоха ветхое портмоне с ними лежало у ее кровати – так, чтобы она могла самостоятельно взять их.

«Как старый друг пожала руку

и мне сказала: не забудь…

Любимая моя девочка! Эти стихи Одоевского как нельзя лучше отражают мое нынешнее душевное состояние. Да, слишком велика разлука и непосильна она для меня, старика» – так писал Копелян жене.

«Скучаю я так, как никогда и не по кому». «Гиперболически тоскую». К своей ненаглядной Люсе он обращался самыми нежными словами: «Дорогая моя, любимая, драгоценная подружка…» А себя при этом называл ее «венецианским мавром», всегда ревнуя веселую и не чуждую кокетства, несмотря на совершенную преданность ему, жену.

Супруги воссоединились с окончанием блокады и возвращением БДТ из эвакуации. Театр переживал период тотального упадка, и понадобилось более десяти лет, чтобы эта отчаянная ситуация была в корне преломлена – Товстоноговым. Интересно, что Ефим Захарович еще задолго до чиновников звал возглавлявшего Театр имени Ленинского комсомола Георгия Александровича переходить в БДТ, ранее других увидев в этом человеке единственного «антикризисного менеджера», который может спасти гибнущий театр.

Придя в БДТ, Товстоногов заново открыл сороколетнего актера. Роли на Копеляна посыпались как из рога изобилия. «Шестой этаж», «Когда цветет акация», «Сеньор Марио пишет комедию»…

Актер и режиссер Артем Карапетян вспоминал: «Во время одной из встреч Фима рассказал, как репетировали в БДТ спектакль “Скованные одной цепью”. Фабула пьесы заключалась в том, что два человека – негр и белый расист – оказались пленниками, которых сковали одной цепью, определив им общую рабскую судьбу. Ненавидя друг друга, они обречены быть вместе. Совершив побег, эти двое вынуждены действовать совместно. В результате общая беда примиряет врагов. Репетируя пьесу, Ефим Копелян и Павел Луспекаев, игравшие двух героев, связывали себя за руки и подолгу бегали по лестницам театра, после чего изможденные, достигнув соответствующего физического состояния, выходили на сцену репетировать эпизоды побега. Разумеется, на спектакле бегать уже не приходилось, но эмоциональная память помогала сохранить физическое состояние, наработанное во время репетиции. Такую изнурительную репетицию придумал Павел Луспекаев».

Звездная роль Ильина в «Пяти вечерах» сделала Копеляна кумиром женской театральной публики. К слову, в этой легендарной постановке играла и его Люся – роль Кати, в которой изначально видела себя Зинаида Шарко.

«Копелян не выделялся ни высоким ростом, ни красивой внешностью, ни громким голосом, – отмечает Олег Басилашвили. – На сцене он был прост и, казалось, маловыразителен, однако его персонажи всегда жили насыщенной внутренней жизнью. Каждая из его ролей была откровением, но все его персонажи были похожи только на одного человека – на Ефима Копеляна».

Копеляна часто называли советским Жаном Габеном. Но Зинаида Шарко справедливо протестовала, заявляя: «Жан Габен – это их Фима Копелян!»

В свою очередь, Товстоногов, говоря о своем любимом артисте, отмечал: «Удивительная личность этого человека проявлялась во всех характерах, которые он создавал, и эта мощная индивидуальность и была главным свойством артиста Копеляна».

Получив роль Вершинина в «Трех сестрах», Копелян довольно жестко высказался о героях этого произведения.

– Мы должны разобраться, как мы относимся к этим людям, – говорил Товстоногов на традиционном обсуждении будущей постановки.

– Если решать традиционно, то выйдет, что все они милые и хорошие, несчастные, ни в чем не виноватые, – отозвался Ефим Захарович. – Можем скатиться к традиции показывать переживания людей, которым почему-то нехорошо. Условия социальные на них действуют… Большинство из них сами виноваты во всем, виноваты в том, что они бездеятельны!

Бездеятельность для деятельного балагура-оптимиста Копеляна была большим прегрешением. Сам он буквально не ведал передышек, получив вожделенную возможность работать, стремился реализовать себя везде – и на сцене, и в кино. И не забыть при том многочисленных друзей, с которыми он всегда бывал рад пообщаться.

«У Копеляна было потрясающее чувство юмора, – вспоминала Людмила Макарова. – Хотя вид у него был довольно грозный. И некоторые наши ребята, особенно молодые или новички, кто плохо его знал, немного даже побаивались его. А он был замечательным, справедливым, добрым, очень смешливым человеком. Как мы жили? В жизни всякое ведь бывает. И поругаемся. И выпьет, бывало. Очень любил играть в карты. Друзей приводил домой, был очень открытым. У нас не было богатства, хотя в последнее время Фима довольно много снимался в кино. Была машина. И дача, купленная напополам с моей мамой. Когда люди приходили, у нас всегда была хотя бы квашеная капуста. И водочка. Он так мне и говорил: “Значит, так. Сегодня мы будем играть [в карты]. Купи поллитровочку. И капустку поставь. Больше нам ничего не надо”. В преферанс он играл замечательно! С юмором. Я сидела в другой комнате и просто наслаждалась…»

– Ефим Захарович, а вы могли бы быть голубым? – спросили как-то Копеляна.

– Я для этого слишком смешлив, – ответил актер.

Примеры этой смешливости в БДТ составляют коллекцию анекдотов. Например, в спектакле «Генрих IV» – два укрытых плащами трупа – персонажи только что пали под ударами мечей – содрогались от хохота. Смешливыми покойниками были Копелян и Стржельчик. Можно представить себе негодование Товстоногова после такой «хохмы» в шекспировской трагедии.

В «Трех сестрах» персонаж Кирилла Лаврова должен был произнести фразу: «Если женщина философствует, то это уж будет потяни меня за палец…» Лавров оговорился: «Если женщина философствует, то это уж будет поцелуй меня…» – актер запнулся и стал судорожно соображать, во что же можно поцеловать, чтобы это прозвучало на сцене прилично. И не нашел ничего лучшего, как закончить: «…поцелуй меня в палец…» Вершинин – Копелян ушел со сцены, заливаясь смехом.

«Террариум единомышленников» – это известное определение театру тоже принадлежит неисправимому острослову.

Трудно поверить, но при всем этом остроумный Ефим Захарович боялся публики. Эстрадной. Потому что на эстраде перед ней нужно было представать в собственном качестве, а не в образе. Поэтому на эстраде он не выступал никогда, несмотря на уговоры коллег. «В нем было какое-то сочетание суровой мужественности и детской беззащитности», – замечала Зинаида Шарко.

Многие вспоминают редкую отзывчивость и удивительное чувство отдачи Копеляна. В блокаду, увидев упавшего на улице от голода человека, он не задумываясь отдал ему своей паек. Знакомые говорят об актере как о человеке, любившем свою семью, свою собаку, все радости жизни и никому не наступавшем на ноги. Он никому не отказывал в деньгах. У него всегда можно было разжиться дефицитным «Мальборо».

– И где вы только берете такие сигареты, Ефим Захарович?

– «Берете» их вы, а я их покупаю…

«Золотое сердце, золотые руки, а он был золотая душа», – говорил о нем Сергей Юрский.

Ефим Захарович говорил, что для него «…счастье сознавать, что его искусство приносит людям хоть крупицу радости». На вопрос, о чем он мечтает, актер ответил: «Мне всегда хотелось, чтобы искусство несло бо́льшую силу любви, чем ненависти, чтобы оно учило взаимопониманию, дружбе, мужественной доброте, учило мирно жить на земле». Человек, чье становление пришлось на 1930-е годы, знал, о чем говорил: в ту пору решительно все – газеты, литературные журналы, кино, даже школьная программа – учили ненависти, разжигали вражду, требовали в каждом подозревать врага и указывали бесчисленных «врагов». И Копелян, и Товстоногов стремились, чтобы вместо этого искусство – и в первую очередь театр – несло зрителю подлинную человечность, вечные нравственные ценности.

Как-то во время съемок в Костроме Копелян целую ночь бродил по городу, читал стихи, сетовал: «Какая-то непонятная жизнь у нас, так мало таких ночей, не хватает на это времени, чтобы просто так бродить, читать стихи… нужно все время куда-то спешить».

Он действительно все время спешил. Особенно на многочисленные съемочные площадки – наконец-то вслед за театром его талант оценили и в кино. Среди многочисленных киноработ («Неуловимые мстители», «Даурия», «Вечный зов» и т. д.) сам актер особенно любил роль промышленника Саввы Морозова в фильме «Николай Бауман» и, конечно, Свидригайлова. На съемочной площадке Льва Кулиджанова гениальные образы создали сразу два «птенца гнезда Товстоногова» – Иннокентий Смоктуновский и Ефим Копелян. Свидригайлов Копеляна гипнотически приковывает внимание зрителя. За «фирменной» сдержанностью и невозмутимостью, минимализме внешних средств – бездна клокочущей страсти, и жестокости, и страдания, и трагедии, и тайны. И тайна эта – завораживает.

Близкий друг Ефима Захаровича Владислав Стржельчик рассказывал в интервью Михаилу Захарчуку:

«В последние годы Фима достиг какой-то замечательной простоты в игре при глубокой внутренней наполненности. Словно бы ему открылись какие-то доселе неведомые истины в нашем ремесле. Шло это не от самоограничения, на которое наш брат горазд хотя бы по возрастным соображениям, а от все большего внутреннего освобождения, доверия к самому себе и своим партнерам, к значительности тех духовных накоплений, что сделаны были за долгие годы сценической да и просто жизни. Он научился пользоваться и обходиться столь малым запасом выразительных средств, что порой это вводило в заблуждение даже искушенного зрителя. Казалось, Копеляну ничего не стоило держать сцену по своему усмотрению, вести диалог по своему алгоритму, так легко ложилась у него краска к краске, интонация к интонации. И только люди, близкие к нему, знали, как мучителен и непрост был путь к этой сценической подлинности, какие сложные интуитивные ходы вели его к овладению внутренней образностью. Я часто наблюдал его в периоды такой острейшей неудовлетворенности, когда он выходил из дому покурить, погулять и в тишине подумать. Видел, как часто он замыкался на репетициях, молча следил за происходящим на сцене. Впрочем, в те годы я как-то специально не наблюдал за ним, не задавался целью что-то зафиксировать на будущее. Я был уверен, что впереди у нас еще многие и многие годы совместной работы. Да он и любил жизнь, верил в нее, а жизнь его подвела и увела от нас так рано.

Когда сейчас по телевизору показывают фильмы с участием Фимки, я смотрю на экран и, кроме печальной радости от встречи с другом, ощущаю нечто другое: я вижу удивительно современную манеру его игры, необычайную близость ее дню сегодняшнему, неуловимо и стремительно, казалось бы, меняющемуся».

Для самой широкой публики Копелян навсегда остался закадровым голосом сериала Татьяны Лиозновой «Семнадцать мгновений весны». Лицо Вячеслава Тихонова… Голос Ефима Копеляна…

«Я позвонила в Ленинград и просила передать, что коленопреклоненно прошу его читать авторский текст, – вспоминала Лиознова. – Работать с ним было наслаждением. Он приезжал и, хотя был только что с поезда, всегда успевал побриться и переодеться в белоснежную рубашку, ни разу не изменил себе. Мы стали соратниками. Его голос звучит так, будто он знает больше, чем говорит…»

После «Мгновений» к Копеляну пристало прозвище «Ефильм Закадрович».

Такая растрачиваемость Копеляна на съемки в кино, к тому же сказывающаяся на его здоровье, не могла не беспокоить и не раздражать Товстоногова. Художник Эдуард Кочергин вспоминает следующий эпизод, произошедший при выпуске спектакля «Генрих IV», на первой репетиции в костюмах:

«Все артисты, кроме Ефима Захаровича Копеляна, оделись как положено, а он репетировал в “исподнем”, без основной верхней части костюма – рыцарского фартука. На репетиции я сидел сразу за тобою в кресле восьмого ряда. Через малое время от начала репетиции ты поворачиваешься ко мне и спрашиваешь:

– Эдуард, скажите, пожалуйста, что, у Копеляна костюм не готов?

– Нет, – отвечаю, – готов.

Тогда ты вызываешь Машу – завкостюмерной театра, спрашиваешь:

– Маша, а где костюм Копеляна?

– Висит у него в уборной.

Слышится твое протяжное “да-а-а-а…”. Затем ты требуешь в зал заведующего труппой, актерского дядьку, знаменитого Валериана и спрашиваешь:

– Валериан Иванович, в чем дело? Почему Ефим без костюма?

Всезнающий Валериан объясняет:

– Ефиму Захаровичу в доспехах неловко чинить машину во дворе.

Дождавшись кульминационного момента в эпизоде, где репетировал Копелян, ты внезапно останавливаешь репетицию и спрашиваешь:

– Ефим, почему ты не надел костюм сегодня? Все надели, а ты нет.

– Тяжело его носить, Георгий Александрович, очень тяжело.

– А тебе, Фима, не тяжело усами шевелить на всех киностудиях страны? Репетиция окончена.

На другой день Ефим Копелян был в костюме».

На увещевания друзей подумать о здоровье Ефим Захарович отвечал:

– Я до сорока лет в театре за кулисами в домино играл и никому не был нужен…

Силы подрывала не только работа, но и неизбежное «общение» с коллегами. Познакомившись с Артемом Карапетяном, Копелян сразу пообещал:

– Завтра я буду в Ленинграде, сыграю спектакль, а ночью «Стрелой» выеду в Москву. Днем у меня съемка на «Мосфильме», а вечером соберемся пораньше и посидим до отхода поезда.

«И вот так, месяцами, этот человек ночевал в поезде, а днем работал то в Москве, то в Ленинграде, – констатировал Карапетян. – Я никогда не встречал человека столь трудолюбивого и выносливого, как Копелян. Он был очень востребован и в кино, и в театре. Работал всегда с полной отдачей, не жалея себя, не экономя силы, сжигал себя на сцене, в жизни и в кино. Он был очень простым, доброжелательным, интеллигентным человеком. С ним было уютно и легко. Практически все его приезды в Москву заканчивались застольем в ресторане ВТО. Для меня, как и для многих друзей Фимы, это всегда был праздник…

<…> …работал он на пределе человеческих возможностей. Он был талантлив во всем. Талантливо жил, талантливо трудился, талантливо дружил…»

Сумасшедший ритм, взятый Копеляном, завершился для него инфарктом. Олег Борисов вспоминал о странном разговоре, который произошел между ними примерно за год до смерти Ефима Захаровича:

«…когда Копелян уселся на диван в моей гримуборной, он констатировал:

– Дневничок ведешь, ну ну…

– Да какой там, Фима, дневничок… Так, повидла разная, – начал оправдываться я.

– Не скромничай, не скромничай… Небось мысли посетили…

Копеляна обмануть было трудно – мне пришлось ту часть, где я описываю свой лифт, ему прочитать. Полстранички.

– Хм… очень художественно… какая же это повидла?

И дальше последовал монолог, с которым, как мне кажется, он ко мне и пришел:

– Я прочитал недавно в газете про одного английского яхтсмена, мореплавателя-одиночку. История странная. Он принял участие в гонке яхт, кругосветной гонке. Выяснилось, что его яхта достроена на скорую руку, халтурно и что выиграть у других яхт вряд ли сможет. А у этого мореплавателя – долги, ему выигрывать во что бы то ни стало надо. И он решил это сделать обманным путем: переждать основную часть гонки где-то в океане, а потом в нужный момент появиться и финишировать первым. Рассчитал все заранее – стал писать «липовые» данные в бортжурнал, послал по радио сообщение, что больше не выйдет в эфир из-за неполадок в передатчике. Тебе, Олег, это ничего не напоминает?..

Я слушал с интересом, однако к чему Копелян клонит, пока не понимал.

– Сейчас поймешь. – И он увлеченно продолжил рассказ: – Отсиживался в океане тот яхтсмен полгода. Ему слали запросы, он намеренно не отвечал. Через какое-то время, когда уже все финишировали, его яхту нашли пустой. Спасательный пояс лежал нетронутым. Обнаружили и дневники, которые он стал вести в бортжурнале… (Копелян перехватил мой настороженный взгляд.) Записи свидетельствовали о том, что тот моряк был уже невменяем – там была абракадабра почище поприщинской. Я запомнил: “Только повелитель шахмат избавит нас от всевластия космических существ”. Неплохо, правда?.. Он не выдержал напряжения, потому что был честный человек, хоть и с долгами. Свихнулся и бросился в воду.

Ефим затих – его взгляд как будто провожал в воду того несчастного мореплавателя. Я усмотрел в его рассказе намеки на свои дневники:

– Если ты имеешь в виду, что я кончу так же, как этот сумасшедший, то, может быть, ты не далек от истины.

Копелян мерно закачал головой, давая понять, что не обо мне речь:

– Я про себя думаю. Всегда считал себя честным человеком, но… сколько приходилось врать! Дневник уже не заведу, с ума не сойду и в воду, как он, не брошусь… Хотя мой Свидригайлов “уехать в Америку” силы нашел… Представляешь, как он, этот моряк, ступал в воду и сливался с Мировым океаном! Спокойно, без суеты, в одиночестве – ведь ему от жизни уже ничего не нужно было.

Голос помрежа призвал Копеляна на сцену. “Ковель меня ждет, одноногого”. – Он уже хотел заковылять на своем костыле, но вдруг решил уточнить, как правильнее: “заковылять” или “заковелять”? Мы оба заржали.

С того дня прошел год. Он вчера умер. Лечили живот, а потом поняли, что болело сердце. Наша медицина…»

На самом деле Ефиму Захаровичу диагностировали инфаркт, и с этим диагнозом он два месяца пролежал в больнице в Мельничьих Ручьях под Ленинградом. Дело уже шло к выписке.

Людмила Макарова вспоминала: «6 марта я навестила его в больнице. Он был бледен, но ни на что не жаловался. В больнице было довольно холодно, неуютно, и я ему сказала:

– Слушай, поедем домой, хватит тебе здесь лежать.

Он говорит:

– До конца лечения немножко осталось, я доживу здесь, сейчас пообедаю, отдохну.

Я передала ему теплые ботинки, поменяла белье. И он пошел провожать меня на автобусную остановку. Это было в три часа дня. А вечером, спустя три часа после нашего расставания, возвращаюсь домой. А у подъезда – почти вся труппа и врач наш из БДТ. Говорит осторожно: с Фимой хуже стало. Тут я глянула на Стржельчика. Он стоял молча, весь какой-то… И я все поняла… Фима умер от второго инфаркта… Ему было 62 года… Это случилось перед праздниками, врачи ушли домой, он оказался почти без присмотра. Мне потом многие советовали подать на них в суд. Какой в этом смысл? Зачем? Человека нет, что я буду разбираться, доставлять еще кому-то неприятности?..»

Когда Копелян умер, Товстоногов сказал: «Из театра ушла совесть». Теперь его заботой было не потерять актрису – Людмилу Макарову, Люсинду, как сам он прозвал ее. Поэтому уже через несколько дней после похорон он вызвал ее играть спектакль. Это была веселая, зажигательная «Ханума», в которой Макарова играла главную роль… В ней, «лирической» актрисе, Товстоногов открыл актрису характерную… Люсинде с веселой песней пришлось выйти на сцену, где совсем недавно стоял гроб с телом ее любимого мужа. За кулисами дежурил врач с нашатырем. Перед началом спектакля Людмила Иосифовна попросила всех своих партнеров не смотреть на нее с жалостью, играть, как обычно. Свою роль она сыграла блистательно, и когда спектакль закончился, зал молча встал, выражая уважение мужеству и творческому подвигу этой маленькой женщины.

До конца дней она помнила своего Фимочку и то, как, узнав о его кончине, бежала вверх по лестнице к их квартире с отчаянным криком: «Я пропала! Пропала!»

Большим ударом стал для нее уход Товстоногова, с которым у нее всегда были замечательные отношения. «Это был гениальный режиссер и человек, – говорила Люсинда о мэтре, – он работал так, как до него никто не работал, умел видеть смешное в трагическом и трагическое в смешном. И его нельзя было предугадать».

У Людмилы Иосифовны оставался их единственный с Ефимом Захаровичем сын, Кирилл. Следуя по стопам родителей, он стал актером, но затем произошла страшная трагедия. «Его избили до полусмерти, едва вытащили из комы, – рассказывала Макарова. – Он инвалид первой группы, уже пять лет нигде не работает. Это моя печаль. И мой крест. Наверное, я в чем-то согрешила… Сын не женат. К сожалению, у меня нет внуков. Вот и вся моя жизнь…»

В 2006 году Кирилла не стало. А мера страданий, отпущенных маленькой жизнестойкой женщине, еще не была исчерпана. Срок жизни, отмерянный ей, был долог – 92 года. Жизни, как памяти о бесконечно любимых людях. И служения. Одному-единственному театру, на сцену которого выходила она почти до последних дней.

Глава четвертая

Графский театр

Правда – категория отнюдь не только этического порядка, но эстетического… Стремление к правде – чувство нравственное и эстетическое одновременно.

Г. А. Товстоногов

«Большая драматическая тайна» – так издавна расшифровывают аббревиатуру своего легендарного театра его актеры.

В 70-е годы XIX столетия флигель-адъютант свиты его императорского величества граф Антон Степанович Апраксин построил на берегу Фонтанки на принадлежавшей ему земле каменный театр и стал сдавать его в аренду антрепренерам. В 1901 году здание серьезно пострадало при пожаре, но потомок графа-театрала – Мария Дмитриевна Апраксина восстановила театр. В заключаемых ею договорах непременно оговаривалось, что, кто бы ни арендовал театр на Фонтанке, представители рода Апраксиных всегда будут иметь право посещать его бесплатно, и кресла в седьмом ряду партера навсегда закрепляются за ними. До революции здание арендовал прославленный издатель и менее известный драматург Алексей Сергеевич Суворин. С той поры театр Апраксиных петербуржцы долгое время – и даже десятилетия спустя после революции – именовали Суворинским.

Само собой, большевики театр «национализировали». Суворин ушел с Белой армией в Ледяной поход и эмиграцию, Апраксины рассеялись по миру. А театр… театр остался. Но уже под другим названием – Большой драматический. Он открылся в 1919 году при активном участии Александра Блока, Максима Горького и ряда ведущих актеров. Первым спектаклем БДТ в пролетаризованной стране стал «Дон Карлос» Фридриха Шиллера. Этим выбором театр декларировал преданность «героической драме, романтической трагедии и высокой комедии». Зал был заполнен обычной для тогдашнего времени публикой – тем самым пролетариатом, матросами, солдатами, разбитными девицами. Кто такой Шиллер и тем паче Дон Карлос, им, разумеется, было неведомо. Поэтому еще не утративший наивного революционного романтизма автор «Двенадцати» лично предварял каждый спектакль краткой лекцией, что и о чем предстоит смотреть «почтенной публике». Публика посмеивалась, лущила семечки, но смотрела.

Здесь, в бывшем Суворинском театре, состоялось последнее публичное выступление уже больного и разочарованного Блока. Выйдя на авансцену в желтом луче, поэт помолчал, а затем вдруг прочел несколько строк из своих «Плясок смерти»:

Все бы это было зря,

Если б не было царя,

Чтоб блюсти законы.

Только не ищи дворца,

Добродушного лица,

Золотой короны.

Еще немного помолчав, Александр Александрович ушел со сцены. Навсегда.

Поэт вскоре умер, а театр… Театр продолжал жить, постепенно забывая прежних хозяев. Но прежние хозяева, как оказалось, не забыли его. И не все они рассеялись по свету…

Эдуард Кочергин вспоминает:

«Среди бэдэтэшных посетителей тех времен глаз мой особо зафиксировал седую старуху с властным аристократическим лицом, в черной, хорошего рисунка старинной бархатной шляпке, опоясанной муаровой лентой, в черном, шерстяного шелка (дореволюционный твид) платье, в имперской красоты маленьких замшевых ботиночках на высоком каблучке со шнуровкой, и с расшитой черным стеклярусом театральной сумочкой. Поверх роскошного старомодного платья на ней был обыкновенный плащ советского пошива. Михаил Натанович и Павел Павлович (администраторы БДТ. – Е. С.) необыкновенно любезно принимали эту старую даму в администраторской. Входя, она здоровалась со всеми и позволяла одному из стариков снять с себя плащ и устроить его в гостевой шкаф. Затем кто-то из них или один из вызванных билетеров провожал драгоценную гостью в зал. На мое неприличное любопытство: “Кто эта дама?” – мне ответили: “Родственница одного из актеров”. В ту пору я еще не очень знал артистов, но на афишах театра было много звучных фамилий: Карнович-Валуа, Корн, Стржельчик и другие. Наверное, аристократическая тетенька принадлежала к одной из этих фамилий.

Второй раз старую черную аристократку я увидел на третьем спектакле уже моего “Генриха IV”. Михаил Натанович под руку провел ее по левому проходу зала и усадил в крайнее кресло седьмого ряда центральной части партера. Да, подумал я, такой породы, как эта дама, давно уже нет не только в полуторатысячном зале театра, но, пожалуй, и во всем нашем городе. <…>

В 1973 году на одном из премьерных спектаклей “Мольер” по знаменитой пьесе Михаила Булгакова на черную породистую гостью театра положил глаз сам Товстоногов. Из директорской ложи он увидел, как два старых администратора бережно, под ручки ведут какую-то совсем древнюю седую старушку с выразительным властным лицом и усаживают в кресло его седьмого ряда. Дело в том, что Георгий Александрович репетиции всех своих спектаклей проводил, сидя по центру седьмого ряда. В седьмой ряд администраторы ежели и сажали кого, то очень знатных персон. Он даже возмутился – почему не предупредили, что в его театр пришла какая-то важная старуха, а он не посвящен и не знает, кто она такая. Вызвал знаменитого Валериана Ивановича, заведующего труппой театра, который все и всех знал, показал ему из служебной ложи упакованную во все черное старуху, сидящую в кресле седьмого ряда, и спросил, знает ли тот эту почтенную особу. Осторожный Валериан Иванович высказал предположение, что особа, очевидно, какая-то родственница одного из администраторов.

– Она такая же родственница и того и другого, как я племянник Остапа Бендера или последнего китайского императора! – отрезал Товстоногов. – Да, но все-таки интересно, кто эта старая породистая черепаха, которую притаскивают наши администраторы в мой ряд… Валериан Иванович, после начала спектакля, будьте добры, позовите ко мне в кабинет Натаныча и Пал Палыча…

Минут через пятнадцать после того, как открылся занавес, они уже были перед ним.

– Поведайте мне, пожалуйста, дорогие мои, – обратился Георгий Александрович к своим двум седым заслуженным администраторам, – кого вы, уже не в первый раз, почти приносите и усаживаете так бережно в мой седьмой ряд? Откройте секрет наконец-то – кто эта древняя дама с породистым барским лицом?

Два старых театральных аксакала, как виноватые пацаны, опустили свои серебристые головы. Наступила тишина в кабинете главного режиссера. Затем Натаныч выдохнул признание:

– Графиня!

– Графиня? – переспросил Гога, от неожиданности опускаясь в кресло.

– Да, да, графиня, последняя графиня Апраксина.

– Да что вы?! На каком свете вы, господа, ее отыскали? – с недоверчивой иронией воскликнул главный.

Павел Павлович рассказал шефу, как десять лет назад, в 1963 году, за полчаса до спектакля к ним в администраторскую решительно постучали, и твердый женский голос потребовал принять и выслушать. Практикант открыл дверь администраторской, и перед ними возникла пожилая дама с властным аристократическим лицом, одетая во всё черное. Когда она вошла, все невольно встали. Дама попросила минуту внимания и, остановившись у стола Михаила Натановича, неожиданно заявила, что она графиня Апраксина, вернулась из мест совсем отдаленных и после ссылки желает воспользоваться своим правом бесплатно посещать спектакли БДТ, как это было оговорено в договорах ее предками с Сувориным и другими арендаторами их театра.

Из старинной сумочки достала свой паспорт и воскового цвета, сложенную вчетверо, выписку из церковной книги, выданную храмом Вознесения Божией Матери, что стоял когда-то на Вознесенском проспекте, о рождении девицы Апраксиной.

Два старых дяденьки обалдели и вытаращились на нее. Такого кина в их долгой жизни еще не было: неимоверная фантастика, прямо Гофман, Булгаков, черт-те что, представление какое-то!

– Седьмой ряд до революции принадлежал моей фамилии, сейчас я осталась одна, надеюсь, вас это не обременит, – заявила выпавшая из истории аристократка. – Думаю, что посвящать всех, особенно начальство, не следует. Советская власть еще не закончилась. Я свое отсидела, а вам могут быть неприятности. Часто беспокоить вас не стану, а ежели дадите свой телефон, о посещении театра буду предупреждать заранее. Договор есть договор, а власть сегодня у нас одна, а завтра другая…

Перед такими доводами старики сдались – они были законниками. Исполнение древнего договора перед графиней Апраксиной стало их многолетним долгом и тайной. И они его, как истинные люди культуры и высокие профессионалы, ни разу не нарушили.

Разоблачив диссидентство своих главных администраторов, Георгий Александрович, естественно, никому не рассказывал о графине Апраксиной. Только в 1982 году об этой цеховой тайне я узнал от него, и то в Финляндии, работая с ним над оперой “Дон Карлос”. <…>

Последний год жизни ходить пешком в театр графине стало трудно, названый родственник, полковник-артиллерист в отставке Павел Павлович, привозил и отвозил ее на очередные премьеры в своей знаменитой “победе”. Жила она близко, во дворе углового дома, что на Мучном переулке и канале Грибоедова, в большой коммунальной квартире вместе с такой же старенькой, как и она, тетенькой – бывшей ее горничной. Так вот эта горничная после возвращения графини из лагерей усатого генералиссимуса приютила бездомную в своей комнатухе и прожила с нею более двенадцати лет. На ее руках Апраксина и почила».

Таков был эпилог «графской» истории БДТ. А одновременно с ним начиналась совсем иная история – главная для этого театра…

В 1949 году в Ленинград приехал молодой режиссер Георгий Александрович Товстоногов, приглашенный работать в Театр имени Ленинского комсомола. К этому времени покинувший Тифлис Гога уже успел поработать и в Алма-Ате, и в Москве. В столице он ставил спектакли на разных сценах и два года руководил Гастрольным реалистическим театром. Все это, однако же, не отвечало честолюбивым стремлениям режиссера. Он искал свое место, свою сцену, свой театр, свой Дом, который он сможет строить в соответствии с собственным представлением о театральном искусстве. В эту пору Георгий Александрович пишет девять заповедей режиссера.

Первая – не флиртуй в своем театре.

Вторая – не болтайся в театре без дела.

Третья – веди репетицию в полтона, но всегда в градусе (повышай не сразу).

Четвертая – пресекай нарушения в корне.

Пятая – не занимай в театре денег.

Шестая – не появляйся в театре со случайными женщинами.

Седьмая – вдумчиво слушай и глубоко продумывай ответ.

Восьмая – не меняй внешнего облика.

Девятая – начинай репетицию сразу с дела. Не позволяй актеру отдалить момент работы.

Путь в Ленинград Товстоногову открыла отнюдь не гениальная постановка какого-либо великого произведения. Напротив, такой путевкой стала вполне проходная пьеса, которую режиссеру пришлось самому же, используя в качестве сырья, записки журналистки Ирины Ирошниковой «Где-то в Сибири».

«Это было после постановления ЦК о репертуаре, нужно было поставить современную пьесу, пьес не было, – вспоминал впоследствии Георгий Александрович. – Тогда театр взял “Где-то в Сибири” – дневниковые записи комсорга и решил превратить их в спектакль. Автор… была отмечена несомненным литературным даром, умением наблюдать, но произведение было абсолютно нетеатральное. Просто живые наблюдения, изложенные хорошим литературным языком, своеобразные характеры, но драматургии никакой. Театр предлагал постановку многим режиссерам, все отказывались, а я за нее взялся. Меня увлек материал, и я попытался его сценически организовать. Инсценировка делалась в процессе репетиций. В результате спектакль получился и долго держался в репертуаре. Здесь я точно шел за автором, ничего не меняя принципиально, только вносил в прозу драматургические законы в той мере, в какой понимал это как режиссер».

Эта комсомольская пьеса, выигрывавшая перед другими разве что за счет отдельных живых характеров, которые автор наблюдала лично, была благосклонно принята начальством. Поставленная сперва в Москве, она вскоре была затребована Ленинградом – Театром имени Ленинского комсомола, куда Товстоногова пригласил директор Николай Марианович Лотошев, фигура весьма примечательная. В 1920—1930-е годы этот «деятель культуры» работал в ОГПУ, а затем начальство поставило его… директором киностудии «Ленфильм». Следующей должностью бывшего чекиста стал пост заместителя директора Театра имени Ленинского комсомола. Культурное поприще пришлось оставить на время войны. Опытный оперативник оказался нужнее в Смерше. В 1947 году Лотошева вновь вернули в театр – теперь уже директором. Надо отдать должное – директором бывший чекист оказался достаточно толковым и неравнодушным. Поэтому, заметив, что действующий худрук не может обеспечить театру должного интереса публики, он повел борьбу против него и параллельный поиск «свежей крови».

«В Управлении по делам искусств все были недовольны его борьбой за снятие тогдашнего главного режиссера Михаила Викторовича Чежегова, – вспоминала Дина Шварц. – Уважаемый человек, хороший режиссер, из тех, кого обычно называют “крепким”, М. В. Чежегов был одним из немногих режиссеров, которые владели пространством огромной сцены. Его лучшие постановки – “Молодая гвардия”, “Последняя жертва” – были масштабными спектаклями, с хорошим актерским ансамблем и пользовались большим зрительским успехом, хотя без особых открытий… Но к 49-му году серьезно пошатнулось здоровье М. В. Чежегова, его репертуарные предложения стали встречать холодный прием в театре, и Н. М. Лотошев с присущей ему настойчивостью, с думой о будущем, как его директор, не без жестокости бывшего “смершевца”, начал борьбу за уход Чежегова из театра… Стали искать замену. Все предложения Лотошев отвергал и в конце концов взял на себя миссию найти такого режиссера, какой нужен был театру и городу. Не особенно разбираясь в тонкостях театрального искусства, Н. М. Лотошев знал, что такое талант. Только это для него имело значение… И вот весной 1949 года Лотошев поехал в Москву искать талант. И нашел. Он нашел молодого Георгия Товстоногова, спектакль которого “Где-то в Сибири” с большим успехом шел на сцене Центрального детского театра… Н. М. Лотошев, посмотрев спектакль и прочитав многочисленные и весьма положительные рецензии, сразу предложил Г. А. стать главным режиссером. Но Г. А. в то время был привязан к Москве, у него были свои планы, хотя в главные режиссеры его никто не звал. Он дал согласие на одну постановку. Лотошев скрыл от Г. А., что у него были полномочия пригласить режиссера-“варяга” только на постановку, но никак не на роль главного…»

Кроме нового главного режиссера бывший чекист мечтал и о новом завлите. Подходящую кандидатуру он увидел в Дине Морисовне Шварц, молодой сотруднице Управления по делам искусств.

Дина Морисовна родилась в семье старых большевиков Мориса Шварца и Любови Рубиной. Едва поженившись, родители ушли на фронт – воевать против «колчаковцев». Там, в Сибири, и родилась Дина, с материнским молоком впитывавшая «идеалы коммунизма». Идеалы эти не смог порушить даже последовавший в 1937 году арест родителей. В ту пору Морис Шварц был директором швейной фабрики имени Мюнценберга. Историк Анатолий Разумов приводит короткую справку по его делу:

«Дело М. А. Шварца началось со справки на арест, составленной по показаниям Тимофея Ивановича Грехова – начальника 3-го цеха фабрики имени Мюнценберга, арестованного экономическим отделом УНКВД ЛО “за систематическую контрреволюционную агитацию среди рабочих”. <…>

От Грехова каким-то из многочисленных изощренных способов добыли признания в том, что членами террористической организации на фабрике являются: ее директор М. А. Шварц, начальник 4-го цеха М. Б. Гутман, начальник 2-го цеха М. П. Шерин, начальник ПВО Танхум Аронович Брук и зав. складом Генух Залманович Левин. <…>

Еще раньше в связи с этим делом были арестованы бывший зам. директора фабрики имени Мюнценберга С. А. Мензило и нач. утильцеха фабрики К. Г. Стрейжис.

Ни в одном из протоколов допросов и очных ставок М. А. Шварц не подписал признание в своей виновности. Это очень редкий случай, учитывая безграничные возможности НКВД в фальсификации протоколов следствия. По окончании следствия М. А. Шварцу предъявили обвинение в том, что он являлся участником организации, убившей Кирова, создал филиал этой организации у себя на фабрике, “руководил террористическими группами по подготовке совершения террористических актов над т.т. Сталиным, Ворошиловым и Ждановым”, ну и, конечно, попутно “проводил вредительскую работу на фабрике”. <…>

Т. И. Грехов в судебном заседании отказался от своих показаний, заявил, что считает их “неверными, т. к. в момент дачи этих показаний он был недостаточно здоров в умственном отношении”.

По делу “контрреволюционной организации” в швейной промышленности Ленинграда 9 мая 1937 года в 1 час 35 минут ночи были расстреляны: М. Б. Гутман, М. П. Шерин, А. Ф. Соколов, С. А. Мензило, а также бывший управляющий трестом «Ленинградодежда» Л. С. Аграновский и бывший директор текстильной фабрики имени Желябова С. Н. Бограчев.

10 мая 1937 г. в 12 часов 35 минут были расстреляны К. Г. Стрейжис, Т. И. Грехов и М. А. Шварц».

Младшая сестра Дины, Роза Шварц, вспоминала: «Папа пришел с работы с двумя людьми в штатском. Обыск продолжался до глубокой ночи. Были перерыты все книги, мягкие вещи, фотографии, переписка. Папа все время сидел в углу, на диване, молча. Мама плакала. Когда папу уводили, он стал обнимать, целовать нас и сказал только: “Не плачьте, я скоро вернусь”. Больше ничего не сказал, эти люди в штатском его увели».

По воспоминаниям внучки Шварца, поэтессы Елены Шварц, о том, что дед расстрелян, «семья узнала об этом уже после реабилитации, все эти годы, вопреки всему, ждала его возвращения. Его жена имела неосторожность написать в начале 1937 года письмо Сталину, видимо, не совсем в том духе, в каком можно было обращаться к Другу детей и физкультурников. Она осмелилась упрекать его в несправедливости. За ней пришли летом того же года и увели на глазах у трех дочерей, старшей из которых, Дине, было около шестнадцати лет. Она запомнила, что, когда полуодетую, вытащенную среди ночи из постели мать уводили, красноармеец, стоявший у печки на карауле, строил ей глазки. Девочек удочерила сестра арестованной, Берта Израилевна Рубина, которую за этот неосторожный поступок сразу же исключили из партии и только чудом оставили работать. Она и вырастила всех на свою жалкую зарплату химика-лаборанта. Попытки узнать хоть что-нибудь об участи родителей не удавались. Только через два года бабушке разрешили написать детям. Она прошла тюрьмы, лагерь, ссылку, тяжело заболела там и приехала умереть в родной город в 1950 году.

В 1947 году Роза Шварц ходила в Управление НКВД на Чайковской. Ее принял днем в затемненной комнате некто в штатском, он зловеще-весело сказал ей, что раз приговор “десять лет без права переписки”, значит скоро вернется. Она возразила: “Десять лет уже прошло”. – “Вот и вернется скоро”, – улыбаясь, ответил тот».

Несмотря на этот ужас, Дина продолжала верить в «светлые идеалы», искренне воспринимала пассажи из материнских писем о том, что Любовь Израилевна рада тому, что работает на общее дело, искренне проклинала белофиннов, когда СССР вступил в войну со страной Суоми… При этом девушка страстно увлекалась театром, не пропускала ни одной премьеры, знала всех артистов, вместе с подругами караулила у входа своих кумиров, собирала фотокарточки и, конечно, грезила быть причастной к этому пленительному миру. Актрисой стать у Дины не получилось, но Ленинградский театральный институт, его театроведческий факультет, она все же окончила в победном 1945-м, чтобы служить Мельпомене в тени, неведомо для зрительских масс, но внося в это служение вклад, ничуть не меньший, чем самые популярные артисты, ибо без нее они могли бы не иметь того материала, благодаря которому столь ярко разгоралась их слава. «Для меня она – первый советчик, то зеркало, на которое каждому из нас бывает необходимо оглядываться. Ее амальгама отражает чисто, верно и глубоко», – говорил о Дине Морисовне Товстоногов. Однако такие отношения сложились между ними отнюдь не сразу…

«Первый раз в жизни я увидела Г. А. в кабинете директора Театра имени Ленинского комсомола, – вспоминала Шварц. – Была генеральная репетиция спектакля В. Андрушкевича “Повести Белкина”, художником была Софья Юнович, с которой мы очень дружили. С Андрушкевичем и Юнович мы вошли в кабинет директора, чтобы сказать Лотошеву, что со спектаклем все в порядке, можно его “сдавать”. А было заведено такое правило – без просмотра инспектора театрального отдела спектакль не мог быть предъявлен к приемке реперткомом. А этим инспектором как раз была я и ничего чудовищного в этом милом обычае не видела. Но я всегда говорила “можно”, несмотря на мое личное мнение… Директор сидел на своем месте за столом, напротив в кресле сидел молодой человек восточного типа, как теперь сказали бы “кавказской национальности”, худощавый брюнет в очках. Он был похож на молодого ученого, физика или математика, или на шахматиста, но никак, по моим представлениям, не походил на режиссера. Лотошев нас познакомил… и я сразу стала хвалить спектакль… Этот молодой человек сначала смотрел на меня с удивлением, а потом презрительно отвернулся и “выключился” из происходящего, как умел выключаться только Г. А., когда ему становилось неинтересно. Спектакль в самом деле был на редкость неудачным, как говорится, “ни одного попадания” в Пушкина. Но мне тогда очень не понравился молодой режиссер – еще ничего не сделал, а столько гонора, столько презрения, не сказал ни единого слова… Наша компания очень осуждала этого зазнайку… Потом мне позвонил Лотошев и сказал, что я “перестаралась”. Он все же надеялся, что Георгий Александрович останется в Ленинграде и возглавит театр, а также думал все же обо мне как о будущем завлите, а теперь не знает, как быть. Я произвела на молодого режиссера чудовищное впечатление…»

Следующая встреча двух, как уже показалось, непримиримых антагонистов привела к еще более острой стычке. Дина Шварц вместе со своей коллегой Ириной Дервиз должна была принимать макет спектакля «Где-то в Сибири».

«Ирина сразу стала все отрицать, говорила с апломбом и весьма неточно, – писала Дина Морисовна. – Я не услышала ссылок на пьесу и почувствовала недоброе. Когда она закончила, Г. А. спросил: “А вы пьесу читали?”, и я с ужасом слышу: “Я пьесу не читала, но…” – “А вот ваше но меня совершенно не интересует. И говорить с вами я дальше не буду”. В общем, не помню, что было дальше. Я чего-то вякала, пытаясь объяснить, что “я-то пьесу читала, но у меня есть претензии к макету”. Г. А. сказал что-то вроде “покиньте помещение”, и мы гордо ушли… При выходе из театра мы встретили Лотошева, он уже все знал, и лица на нем не было. Я уговорила Ирину, мы подписали акт и ушли. Я сказала Лотошеву: “Николай Михайлович, вы понимаете, что о моем завлитстве теперь и речи быть не может”. Он грустно покачал головой».

Но на этом история не закончились. В качестве секретаря начальника Управления театров Ленсовета Юрия Сергеевича Юрского (Жихарева)[4] Дина Морисовна должна была еще отсмотреть генеральную репетицию и определить, достоин ли спектакль показа высокой комиссии. Именно эта репетиция, во время которой Товстоногов даже не показался на глаза несостоявшемуся завлиту и рядом с ней находился только Лотошев, полностью перевернула впечатление молодой чиновницы о приезжем режиссере.

«Откуда такая легкость, раскованность, откуда атмосфера правды быта и в то же время романтики юных и неунывающих людей? – делилась она позднее своими впечатлениями. – Я такого в нашем городе не видела. Я забыла, что сижу в пустом зале, смеялась и плакала. Я видела то, о чем мечтала всегда в институте, – о вахтанговском духе. И здесь это было. Я ушла из театра, так и не увидев режиссера, восторг высказала Лотошеву и всем в управлении. Очень жалела о том, что так неудачно сложились отношения с Товстоноговым, я бы пошла к нему в завлиты не задумываясь. К этому времени он дал согласие быть главным. И каково было мое удивление, когда на другой день к моему начальнику пришли Товстоногов и Лотошев просить меня в завлиты. Они беседовали без меня, мне об этом сказал после их ухода Ю. С. Юрский. Я сказала, что счастлива и немедленно ухожу…

Первое время я не знала, что делать, стеснялась и Товстоногова, и артистов, на репетиции не ходила. Потом я спрашивала Г. А., как случилось, что после всего он решился пригласить в завлиты именно меня, когда у него было пятеро желающих и знакомых. Он сказал, что во время репетиции следил за мной из ложи, и я идеально реагировала на все: так, как он хотел, и нестандартно. Так определилась моя судьба на всю жизнь».

Говоря о том, что так поразило ее в, казалось бы, проходном спектакле из жизни советской трудовой молодежи, Шварц указывала, что поставлен он был так, «будто Георгий Александрович несколько лет провел в этом училище. На самом деле он понятия не имел о реальной жизни этого училища. Но его интуиция художника сделала правдивой всю эту историю…

Вот тут я поняла, что если этот человек меня пригласит работать с ним, то я буду, потому что это был идеал режиссуры, моя театроведческая мечта, там были юмор и патетика, правда жизни, вахтанговское начало и мхатовское соединялись».

Восторг Дины Морисовны разделила и критика. «Уже сейчас не будет преждевременным утверждать, что в лице Товстоногова, впервые выступающего у нас в качестве постановщика, отряд ленинградских режиссеров пополнился мастером, умеющим работать с актерами, реалистически правдиво и глубоко раскрывать текст пьесы, ее идейное содержание», – писали ленинградские газеты.

Успешный дебют определил дальнейшую судьбу Георгия Александровича. Он остался в Ленинграде, возглавил Театр имени Ленинского комсомола, перевез в город сестру и детей, а с ними и Евгения Лебедева. Своего тбилисского квартиранта Товстоногов случайно встретил на актерской бирже в Москве, куда Евгений Алексеевич также по личным обстоятельствам недавно перебрался. Георгий Александрович тотчас пригласил его в свой новый театр и предложил первую роль… Иосифа Сталина в спектакле «Из искры» по пьесе Шалвы Дадиани.

Близился семидесятилетний юбилей вождя, и советские театры были обязаны приношением к этой дате. Пьеса Дадиани уже многие годы ставилась по всей стране, а в Тбилиси в конце 1930-х она шла сразу на трех сценах.

Сегодня можно удивляться, как сыновья репрессированных родителей, Товстоногов и Лебедев, ставили спектакль, прославляющий палача их семей. Неужели, как и Дина Шварц, не понимали, кому именно обязаны своей трагедией? Нет, понимали. И Георгий Александрович десятилетия спустя скажет об этом откровенно: «У меня был репрессирован отец в 37-м году. Меня исключили из института как сына врага народа. Потом Сталин сказал, что дети за отцов не отвечают, и меня восстановили обратно. Как сегодня я это понимаю, так и в 37-м году понимал. Ничего не изменилось в оценке этих событий. Мне было все ясно тогда. Я к семидесятилетию Сталина поставил “Из искры” о молодом Сталине. Нам приказали. Поставил и получил Сталинскую премию. Булгаков тоже написал пьесу “Батум” о молодом Сталине. Очевидно, он то же самое подкладывал, что я для себя. Если я не выполнил – меня снимают».

Правда, слова брата о неизменности оценки отчасти опровергает Натела Александровна:

«Должна сказать, что в восприятии Сталина после войны у нас с братом были различия. У меня отношение к этой фигуре было совершенно определенным. У Георгия Александровича все-таки, наряду с пониманием того, о чем я говорила, заметна была и какая-то героизация этой личности из-за победы в войне. Со временем это прошло. Я, как человек со стороны, имела возможность больше увидеть. Во всяком случае, в отношении Ленина брат до конца все понял, когда прочел письмо к Ленину Короленко, к которому очень уважительно и по-особому относился. А до того были иллюзии, что, мол, только врагов наказывали. Одним словом, я не могу сказать, что с самого начала у него было такое полное понимание всего этого, каким оно стало со временем (у меня же оно было абсолютно однозначным). При постановке “Из искры” он в какой-то мере сознательно шел на частичный компромисс. В Тбилиси информации было больше, чем, я думаю, здесь. Но о войне информация была односторонняя, тогда казалось еще, что его, Сталина, участие в войне было очень велико, а это было не так. Позднее стало ясно, что войну можно было выиграть с меньшими потерями. А когда ставился спектакль, Георгий Александрович просто многого не знал. Положительные впечатления от личности Сталина с ростом объема информации стали постепенно меняться на отрицательные. Время очень многое определило».

Так или иначе, «обязательство» Товстоногов выполнил. Выполнил и Лебедев, сын расстрелянного священника, и, приняв на себя образ величайшего гонителя Церкви, также получил за него Сталинскую премию. Когда после долгих лет разлуки Евгений Алексеевич приехал к приведенной им некогда на Лубянку сестре, Юлии, та тотчас спросила:

– Ну, как ты? Рассказывай. Ты артист, у тебя жизнь веселая, интересная. Тебя там наши ждут… руководство колхозное, МТС… Вопросов накопилось много…

– А я-то тут при чем?

– Как же не при чем? Ты самого Сталина играл. Лауреат! Ты, наверное, с ним встречаешься? Ты его видел?

– Нет, не видел. Только на портретах и в кино.

В то, что Сталина Евгений Алексеевич не видел, колхозники не верили. «В первый вечер моего приезда собрались в доме гости, были устроены смотрины, – вспоминал он. – Артист приехал, родной брат жены кладовщика, Юлькин брат! Лауреат Сталинской премии! Первой степени! Его портреты в газетах печатали! Похож, похож… На кого похож – на Сталина или на Юльку?.. Не расслышал. За столом вся сельская знать, ниже бухгалтера никого не позвали. Председатель и секретарь сельсовета, бухгалтер, бригадиры местного колхоза, директор и секретарь парткома МТС, свекр, свекровь и муж – плотный, маленький, круглолицый, с маленькими серыми глазками, носик пупочкой, рот расплылся в улыбке, весь вечер рядом со мной – смотрите, завидуйте, вот какой у меня родственник! Первый тост за Сталина. Уррр-аа! Все крикнули “ура” и по граненому стаканчику до дна проглотили. Потом за меня, за лауреата, опять за Сталина. Вдруг председатель колхоза обращается ко мне с просьбой:

– Вот вы встречаетесь со Сталиным. Я это знаю. Мне зять говорил.

– Я с ним никогда не встречался, – отвечаю ему.

– Ну как же! Вы его показываете, мы ведь газеты читаем. Мы ведь все понимаем!

– Честное слово, – говорю, – кроме как на демонстрации на Мавзолее и один раз на похоронах Сэн Катаямы, он гроб нес. В кино видел, а так никогда не встречался.

– Ну, может быть, это ваш секрет?.. Вы живете там, близко, как-нибудь сказали бы ему… В колхозе задолженность по трудодням, еще с довоенных лет. Колхознику не на что жить. Все его богатство – маленький огородишко. Картошка, только картошка, а хлеба нет. Хлеб мы колхознику должны на его трудодни. А мы весь хлеб сдаем государству. Мы не жалуемся, нет, мы понимаем, война. Но…

Что я мог ему ответить тогда? Какой простой, какой наивный наш народ, думал я, Добчинские и Бобчинские не перевелись…»

Интересно, что, желая как-то «очеловечить» даже этот спектакль, Георгий Александрович так увлекся, что юбилейная постановка едва не оказалась под запретом. Дело в том, что из сахарного приношения неожиданно получилось историко-публицистическое полотно с разносторонним показом идейной борьбы. Посмотреть уже практически запрещенный ввиду такой «разносторонности» спектакль пришли заведующий театральным сектором Управления по делам искусства Юрий Сергеевич Юрский и один из редакторов газеты «Правда» Щербина. На другой день последний выпустил хвалебную статью «Страницы вдохновляющей борьбы», фактически спасшую постановку.

«Появление Товстоногова в городе было событием будоражащим, – вспоминал Сергей Юрский. – Его спектакли в Театре Ленинского комсомола гремели. Публика брала штурмом огромный неуютный зал. Партийное начальство никак не могло решить, куда зачислить такого яркого худрука – в “продолжатели лучших традиций революционного театра” или в “формалисты, тяготеющие к чуждым влияниям Запада”. С одной стороны, пьеса о Юлиусе Фучике, герое-коммунисте, – это хорошо. И спектакль “Дорогой бессмертия” можно бы и хвалить… Но с другой стороны… эта странная декорация с какой-то диафрагмой, непривычное деление действия на короткие эпизоды, “наплывы”, и не поймешь, это он в данный момент говорит или вспоминает… И уж нет ли тут отхода от реализма? Товстоногова то хвалили, то поругивали, то прямо-таки хватали за горло.

Юрий Сергеевич Юрский исполнял в это время должность заведующего театральным отделом Управления культуры Ленинграда. Товстоногов был для него человеком иного поколения (отец был старше его на 13 лет) и несколько иных эстетических позиций. Юрского настораживали повышенная экспрессия и бьющая через край режиссерская изобретательность, смущало обилие технических новинок, заслонявших иногда актера. (Отчасти так это и было – только позднее, уже в БДТ, Георгий Александрович обрел великолепную классическую умеренность в распределении сил.) При этом отец всегда говорил (цитирую домашние вечерние разговоры с мамой в моем присутствии): “Но талант… талант какой-то… неостановимый!”

В один из трудных моментов жизни Георгий Александрович пришел в кабинет отца на площади Искусств. Поговорили. Содержания разговора я не знаю, но знаю финал встречи. Отец на официальном бланке управления написал записку и попросил свою секретаршу поставить печать. Текст был такой:

“Податель сего – режиссер Товстоногов Георгий Александрович – действительно является очень талантливым человеком, что подписью и печатью удостоверяется.

Зав. отд. театров Упр. культ. Ленгорисполкома

засл. арт. РСФСР Ю. С. Юрский”.

Очень в стиле отца. Он всегда любил нарушать границу между естественно-человеческим и чиновничье-официозным.

А секретаршей отца, которая ставила печать, была, кстати заметим, молодая театроведка… Дина Шварц, будущий “министр иностранных дел” товстоноговского государства».

Отдав дань политике, Товстоногов наконец смог обратиться к произведениям куда более приятным. Следующим его ленкомовским спектаклем стал «Испанский священник» Джона Флетчера в переводе Михаила Лозинского. Однако эта невинная постановка после двух показов оказалась под запретом, несмотря на восторженный прием зрителей.

Дина Шварц вспоминала:

«И обком комсомола, и все: “Как это так?! В Театре Ленинского комсомола вы показываете спектакль, где старому мужу изменяет молодая жена. Это безнравственно! Спектакль не пойдет, если вы не переделаете ее в племянницу!” Представляете, нам идти к Лозинскому, чтобы он исправлял знаменитых английских драматургов.

Но мы пошли, потому что жалко было спектакль. Яркий, много актерских удач. Мы согласились. Пусть она будет племянницей…

Лозинский очень смеялся…

После этого в театре был капустник, будто мы ставим “Ромео и Джульетту”. Меня изображала артистка Рубановская, Георгия Александровича – Мурский. А Лупекий изображал Шекспира. И мы вымарывали Кормилицу из пьесы, потому что она говорит неприличные слова. Хохот был! Так они смешно играли, решили сделать Ромео и Джульетту братом и сестрой…

Так было с “Испанским священником”. Причем был такой замечательный, умный секретарь обкома комсомола Зайчиков. Он шесть раз смотрел этот спектакль. Я говорю: “Василий Никифорович, почему вам можно шесть раз смотреть, а зрителям?” – “А меня уже нельзя испортить, я подкованный, – говорил он с юмором, – а молодежь вы разлагаете!”

Но мы играли. Играли».

Играли, надо заметить, не только на сцене Ленкома. Товстоногова приглашали режиссировать и в Театр комедии, и в Театр имени Ленсовета. Еще больше упрочила его положение «Оптимистическая трагедия», поставленная к ХХ съезду партии на сцене Академического театра драмы имени А. С. Пушкина. В отличие от прежних постановок, основой которых была идейная борьба, Георгий Александрович заострил внимание на самих борцах, на их характерах, чувствах, психологии. Критики отмечали «неожиданное и свежее ощущение темы», которое дал такой подход, а также то, что в отличие от канонической версии Таирова в новой постановке «непосредственно политическая тема играет очень малую роль». Последнее утверждение сам Товстоногов полагал неверным.

Резонанс нового спектакля был таков, что во Дворце искусств состоялась дискуссия, ему посвященная. Среди выступавших была и Ольга Берггольц. Дважды подвергавшаяся арестам, от побоев потерявшая в застенках НКВД двоих нерожденных детей, вдова расстрелянного мужа, она, как и Дина Шварц, сохраняла веру в «идеалы коммунизма», которые просто оказались извращены дурными людьми. И собственная непоправимо искалеченная судьба, нашедшая отражение в ее дневниках, не помешала ей стать «голосом блокадного Ленинграда», настоящей героиней его… На обсуждении спектакля Товстоногова Ольга Федоровна говорила:

«Зритель идет на спектакль плакать, смеяться, переживать. Но я иногда хожу в театр для того, чтобы узнать, так ли я живу? Права ли я? Правильно ли я поступаю в какие-то коренные моменты жизни? Я хочу, чтобы театр, как явление искусства, дал бы мне этот важный ответ… Когда я прихожу в театр, я хочу, чтобы пьеса, которую ставят, разговаривала со мной лично. Не только со всем залом зараз, но и с тем подспудным, что я сама принесла в этот театр и разрешения чего я жажду. Она может отчетливее всего и глубже всего вести такой разговор с сердцем каждого и со всем зрительным залом, потому что, как говорил Белинский, “вносится поэзия трагедии”. Самого слова “трагедия” боялись долгие годы. Было установлено, что трагедия несла в себе элементы трагедийной личности… Происходила очень характерная для всех видов искусства путаница и смещение понятий и подмена более высоких понятий ширпотребными и обиходными. Считали, что раз трагедия, то, значит, пессимизм. <…> Мне, как человеку, который писал о Ленинграде, о Севастополе, о Сталинграде, приходилось и приходится слышать неоднократные упреки в искусственном нагнетании трагизма, в трагизме ради трагизма и т. д. Думаю, что это происходит от непонимания истинной природы трагедийности, от непонимания грандиозных сдвигов в душе человека и обществе, которые происходят».

Успех «Оптимистической трагедии» определил дальнейшую судьбу Товстоногова. Начальство разглядело в нем, как сказали бы теперь, «эффективного антикризисного менеджера» и решило направить на расчистку авгиевых конюшен находящегося в полном упадке БДТ. Как пишет биограф Товстоногова Елена Горфункель, театр к середине 1950-х представлял собой «плохо посещаемый зал со сменяемостью главного режиссера примерно один в сезон, с репертуарной слабостью к комедиям Лопе де Вега, в которых блистал молодой Владислав Стржельчик, с богатой дарованиями и разболтанной труппой. Как раз весной 1956 года журнал “Театр” писал: “Большой драматический театр катастрофически теряет зрителя… За последние пять-шесть лет театр не поставил ни одного спектакля, который стал бы событием в театральной жизни города. Из года в год репертуарные планы Большого драматического становились все более серыми и неинтересными, да и они не выполнялись”. Администрация даже обращалась “в автобусное управление исполкома с просьбой внести некоторые изменения в маршруты и остановки машин, дабы улучшить достигаемость театра зрителем”». Доходило до того, что на спектакли БДТ «силком» пригоняли солдат. Причем находились такие, кто предпочитал посещению скучного спектакля гауптвахту.

Труппа БДТ насчитывала в ту пору 80 душ. Играть могли лишь немногие. При этом всем не хватало ролей, плелись интриги, режиссеры то приглашались, то изгонялись, истерзанные раздраженной на весь мир труппой. Кроме того, за семь лет кризиса театр накопил колоссальную финансовую задолженность, грозившую ему закрытием.

До такого плачевного состояния театр скатился после того, как были репрессированы один за другим его худруки. В 1935 году в поток последовавших после убийства Кирова арестов попал возглавлявший БДТ с 1929 года режиссер и педагог, воспитавший многих известных актеров (в том числе Ефима Копеляна), Константин Константинович Тверской (Кузьмин-Караваев). Он был сперва сослан в Саратов, где продолжал режиссировать, а в 1937-м вновь арестован и расстрелян за «антисоветскую деятельность». Его жена была приговорена к восьми годам исправительно-трудовых лагерей (ИТЛ).

Преемником Тверского на посту главного режиссера БДТ стал Алексей Денисович Дикий. Но через год был арестован и он. Дикий был приговорен к пяти годам ИТЛ и отправлен в Усольлаг. Алексею Денисовичу повезло. В 1941 году дело его было прекращено, а сам он стал главным исполнителем историко-патриотических ролей в кино, сыграв и адмирала Нахимова, и Кутузова, и… Сталина.

В 1949 году из театра изгнали Наталью Сергеевну Рашевскую, приписав ей некое «искажение репертуара». На самом деле причина была в том, что дочь режиссера проживала во Франции. Товстоногов очень ценил Рашевскую, и это было одной из причин, по которой ему не хотелось занимать ее место. Да и вообще он вовсе не рвался принимать проблемное наследство. Однако отказы режиссера на решение начальства не повлияли. «Тогда сюда назначили очень сильного директора, Георгия Михайловича Коркина… – писала Дина Шварц. – Он был жесток, он был беспощаден. Он мог все реорганизовать, уволить всех, кого надо. И он бегал к Георгию Александровичу каждый день. А с другой стороны, обком партии в лице Фрола Козлова (в 1953–1957 годах первый секретарь Ленинградского обкома КПСС. – Е. С.) сделал ему это предложение: “Надо спасать БДТ!”».

Партия сказала «надо!»… Что мог ответить на это молодой режиссер? Только хрестоматийное: «Есть!» Владислав Стржельчик вспоминал о первом сборе труппы для знакомства с новым худруком: «Вдруг приехал из Грузии молодой человек, довольно худенький, в больших очках… Я вышел и решил призвать труппу, чтобы она не съедала больше главных режиссеров. Я просто вышел и решил кинуть такой клич труппе: “Товарищи, коллеги! Ну давайте будем терпимыми, ну не съедайте вновь пришедшего. Давайте потерпим, узнаем, что он из себя представляет”».

При этих словах худенький молодой человек в больших очках попросил слово и отчеканил:

– Прежде всего я должен доложиться: я не съедобен!

Свою «несъедобность» он доказал сразу, сразу сумел поставить себя так, чтобы не очутиться в числе ранее «съеденных». Верная Дина Морисовна, последовавшая за Георгием Александровичем, вспоминала:

«Много проблем свалилось на плечи главного. Одна из них, на этом этапе главнейшая, – труппа. И было уволено более тридцати артистов, на что было благословение руководящих инстанций, желающих во что бы то ни стало сохранить БДТ. Крепкий, энергичный, опытный и жестокий директор, Г. М. Коркин много в этой операции взял на себя. Был решен вопрос об обязательном трудоустройстве уволенных артистов. Много людей было просто случайных – эстрадников, пенсионеров, которые коротали дни в огромной, бесхозной труппе. Операция была необходима, хотя и тяжела. Не все главные режиссеры, приходящие в новый театр, решались на это, рассчитывая постепенно освобождаться от “балласта”. И это всегда оборачивалось драматически, ничего сделать не удавалось…

Это увольнение во имя театра позволило затем Г. А. на протяжении более тридцати лет обходиться “без драм” или почти без драм. Насильственных увольнений практически не было… Но в труппе БДТ были и талантливые артисты, которые были не востребованы вообще, или заштампованы в “своем” амплуа, или позволяющие себе все, что заблагорассудится… Вместе с Г. А. мы смотрели спектакли БДТ еще до его назначения. Спектакли производили чудовищное впечатление. Господствовал актерский наигрыш, тем более шокирующий, чем менее было зрителей в зале. В особенное отчаяние нас поверг спектакль “Разоблаченный чудотворец”. Это сатирическая комедия, рассчитанная на публику, которой в зале было меньше, чем артистов на сцене».

Масштабное увольнение артистов, о котором пишет Шварц, надолго стала притчей во языцех. Многие полагали такие меры слишком жесткими. Переживал вынужденную жесткость и сам Товстоногов, но про себя, не подавая виду, иначе это могло бы быть расценено как слабость.

«Артисты – мой материал, – говорил он годы спустя. – Для писателя материал бумага и карандаш. Для художника холст и краски. А у меня люди, самое сложное, что может быть. А я сам такой же человек, как они. Ничто человеческое мне не чуждо. Мне иногда приходится говорить горькие слова артисту, но никто не знает, что мне это тяжело, а я не могу этого показать. А иногда я не сплю ночь. Иногда мне приходится сказать артисту, что мы с вами расстаемся. А он мне говорит, что ему нечем кормить своего ребенка. И я иду на компромисс. И я понимаю, что, с одной стороны, я по-человечески, наверное, поступил гуманно и справедливо, а с точки зрения дела – нанес ему зло. И это противоречие меня всегда мучает. Это очень усложняет жизнь».

Главной задачей после избавления от «балласта» было вернуть в театр зрителя. Сделать это можно было лишь одним способом – представив увлекательные для него спектакли, не что-то «заумное» и уж тем паче не что-то «производственное», но живое и интересное, зрелищное, радующее глаз и поднимающее настроение. Посему началась новая эра БДТ с простых, веселящих душу постановок: «Шестой этаж» Адьфреда Жари, «Безымянная звезда» Михаила Себастьану, «Когда цветет акация» Николая Винникова… О последней музыкальной комедии Товстоногов говорил:

«Пьеса очень слабая, сюжет банальный, но в ней была живая атмосфера студенческой жизни пятидесятых годов. Автор – умный человек – сам относился к своему произведению иронически, что нашло выражение в ремарках. Я отдал ремарки ведущим, превратив скрытую иронию автора в явную. Винникову это очень понравилось, и он, приехав на репетиции, дописал роли двух ведущих. Я не пошел впрямую за автором, но и не нарушил его “правил игры”. Если бы я нагружал пьесу тем материалом, который был для нее неорганичен, спектакль не получился бы. Так что даже в слабой пьесе надо идти за автором, если вы нашли в произведении что-то, вас взволновавшее». В получившемся спектакле-концерте, дающем пространство для веселой импровизации, блистала молодежь театра: Зинаида Шарко, Людмила Макарова, Ефим Копелян, Кирилл Лавров, Всеволод Кузнецов… Критик Раиса Беньяш отмечала, что в этой постановке режиссер стремился высвободить своих актеров «от всяких пут ложной театральности, от привычки к многозначительности и тяжеловесности исполнения… Безраздельно завладев вниманием зала, включив его в свою веселую игру, режиссер в разгар веселья вдруг вмешивался в настроение зрителей, как бы предупреждая их: не упускайте молодости. Не возраста, нет, он, к сожалению, не зависит от человека. Не упускайте этого чистого восприятия жизни, этой юношеской способности радоваться природе, влюбленности, удаче друга. Не ограждайте себя от чужих тревог собственным надежным благополучием. Помните о том тепле, которое давало вам казенное бумажное одеяло в общежитии, когда вы были окружены друзьями и их волнение было вашим волнением».

В эту первую пору премьеры в БДТ шли одна за другой. Ярко блеснула звезда Ефима Копеляна в спектакле «Синьор Марио пишет комедию». Критик Иосиф Юзовский говорил о нем: «Тут контраст трагического и комического, и в центре, на стыке обоих планов, стоит синьор Марио, которому предоставлена только роль наблюдателя, нет у него ни слов, ни поступков, ни событий. Однако в игре актера Копеляна он производит наиболее сильное и решающее впечатление. Почему? Потому что он все время думает, он находится в процессе беспрерывного осмысления того, что происходит вокруг него. И вот его думающее, оценивающее, размышляющее, сосредоточенное лицо более притягивает к себе и, если хотите, волнует, чем даже драма бедной девушки и ее возлюбленного, погибшего из-за нее, чем тот комический дикомещанский кавардак, который происходит в доме господина Марио…»

Итальянская комедийная история, атмосферная и талантливо передающая быт и образ итальянского города с его шумливой суетой, удачно наложилась на общую моду того времени на итальянский неореализм, витриной которого стало послевоенное итальянское кино. «Г. А. впервые использовал пространство перед занавесом, оркестровую яму накрыли деревянным настилом и играли на этом покрытии – шла реальная жизнь семьи драматурга Марио Арманди, – вспоминал Сергей Юрский, сыгравший в «Синьоре Марио» свою первую роль. – А сзади, собственно на сцене, был сделан помост, и на этом возвышении игралась весьма “чувствительная” пьеса, которую Марио сочиняет. Оба действия шли то чередуясь, то параллельно. Публике нравилась необычность формы. И еще нравилась непривычная тогда “заграничность” имен, костюмов, гримов. Нравились актеры. И еще нравился – тут уж придется похвастаться – большой рок-н-ролл, который плясали мы с Валей Николаевой. Ах, какие распущенные дети были у синьора Марио – они не хотели учиться, они не хотели трудиться, они хотели иметь много денег и целый день танцевать рок-н-ролл! Весть об этой жуткой пляске глухо доносилась с развратного Запада (1958 год!), у нас на танцплощадках тоже пытались подрыгивать, хотя это строго запрещалось, но чтобы на сцене, в солидном театре, со всеми акробатическими па похабного танца… Впечатляло!»

О дебюте Юрского, выступавшего в роли своего рода «стиляги» и вертопраха, все тот же критик Юзовский писал, что актеру следовало бы сыграть Хлестакова, а самого дебютанта назвал «актером удивительной огранки».

Довольно прикормив зрителя «легким жанром» и всего лишь за год решив проблему наполнения зала, настало время обратиться к постановкам серьезным. Как раз в это время Дине Шварц попала в руки пьеса бразильского драматурга Гильерме Фигейредо «Лиса и виноград».

«Я раскрыла эту пьесу и зачиталась… – вспоминала Дина Морисовна. – Меня поразила раскованность бразильского драматурга, остроумие гениального раба Эзопа, его чувство собственного достоинства. Прочитала примерно половину, вдруг в мой кабинет зашел Г. А. С трудом оторвавшись от пьесы, я на него посмотрела. Он посмотрел на меня:

– Что такое вы читаете? Дайте мне.

Молча я сложила пьесу и отдала ему. Вероятно, мое лицо тогда еще не было таким “тертым”, каким стало впоследствии, и на нем что-то такое отразилось, что побудило Г. А. немедленно потребовать пьесу, хотя мне всегда стоило больших трудов “заставить” его читать пьесы, что вообще свойственно большим режиссерам, читающим пьесы не “просто глазами”. Поздней ночью Г. А. мне позвонил:

– Блестящая пьеса. Буду ставить немедленно. Завтра читка на труппе».

Труппа восприняла пьесу с неменьшим восторгом, чем главный режиссер и завлит. После финальной фразы Эзопа: «Где ваша пропасть для свободных людей?» – актеры некоторое время потрясенно молчали, а затем разразились аплодисментами. Довольный реакцией, Георгий Александрович пригласил собравшихся высказываться. Звучавшие мнения не отличались разнообразием: пьеса великолепна, но в труппе нет актера на главную роль. Товстоногов слушал, не перебивая. Когда же обсуждение завершилось, неожиданно для всех резюмировал:

– Рад, что вы так горячо приняли эту пьесу. Мне она тоже очень нравится. Надо еще немного поработать над переводом… Кое-что по тексту можно уточнить, сделать смелее, острее, не так академично. Но, товарищи, меня удивило, что вы считаете, что у нас нет исполнителя роли Эзопа. Я убежден, что в нашей труппе есть замечательный артист, артист большого темперамента, с великолепным голосом, который по «сборной страны» должен играть Эзопа. Этот артист – Виталий Павлович Полицеймако. К тому же у него в мае юбилей, пятидесятилетие, и я рад, что так совпало, – он сыграет премьеру на своем юбилее. Но даже если бы не было юбилея, я никому другому в стране не доверил бы эту роль.

Последовала пауза еще более продолжительная, чем после финальной фразы Эзопа. Такого решения мастера не ожидал никто, и в первую очередь сам Полицеймако, бывший вот уже год чем-то вроде «мальчика для битья» для нового главрежа и уже не питавший ни малейших надежд на будущее в родном театре…

Виталий Павлович Полицеймако до прихода Товстоногова какое-то время являвшийся неофициальным руководителем БДТ, главой труппы, некогда считался одним из первачей театра. Однако за время общей деградации оного деградировал без должной огранки и талант этого крупного актера.

«Что он выделывал! – вспоминала Шварц. – Артист наигрывал безбожно, носился по сцене так, будто его подбадривал зритель, который сидел, однако, в угрюмом молчании. Несоответствие, которое он сам ощущал, было страшным, но, видимо, к такому разрыву уже привыкли в этом театре, от этого было еще страшнее. Особенно мне. Я видела Виталия Павловича в блестящих спектаклях, где вместе с такими режиссерами, как Б. Бабочкин, Н. Рашевская, В. Кожич, И. Шлепянов он выступал во всем блеске своего незаурядного дарования. Теперь это был совсем другой человек, отпущенный “на волю” слепой стихии. Г. А. мало знал этого артиста, но все-таки со своим поразительным чутьем, сквозь “шелуху”, конечно, ощутил его темперамент и запас творческих сил.

– Попытаюсь начать разговаривать с труппой на примере Полицеймако, – говорил Г. А. – Конечно, можно найти много “мальчиков для битья”, но считаю и всегда считал недостойным использовать в негативном плане, даже имея в виду такую важную цель, как воспитание труппы, “маленького” артиста. Разбор “падения” Полицеймако будет не только уроком для всей труппы, но и борьбой за него как за артиста, способного и впредь украшать сцену БДТ. В таком качестве, как сейчас, он не нужен ни мне, ни зрителям, ни партнерам…

И началось!.. На каждом собрании, на каждой репетиции Г. А. резко и беспощадно анализировал роли Полицеймако, приводил его в качестве негативного примера, сопоставляя с методологией реалистического, психологического, правдивого театра. Виталий Павлович все время молчал, молчал, стиснув зубы. Многие “товарищи” получали большое удовлетворение, другие ждали “оргвыводов”. И в довершение ко всему Г. А. дает “главному артисту”, который никогда не играл маленьких ролей, эпизод трактирщика в спектакле “Преступление Энтони Грэхема”. Это был шок. В. П. подчинился беспрекословно. Все так же, сжав зубы, он ждал своего выхода и покорно садился на вертящийся стулик трактирщика, будто это был электрический стул.

Г. А., опять-таки во имя методологического воспитания, превращал репетиции с Полицеймако в показательный урок. Помню репетицию, которая почти целиком была посвящена пятиминутному эпизоду в трактире».

И после такой годичной унизительной муштры – вдруг – Эзоп! Когда Товстоногов, поблагодарив труппу, удалился в свой кабинет довольный произведенным эффектом, Виталий Павлович, не веря собственным ушам, последовал за ним и рухнул перед главным режиссером на колени, заливаясь слезами. Так получил урок и едва не утративший дар актер, смогший вернуть его через трудную школу, которую прошел со смирением, и его коллеги, поспешившие «списать» его, отступиться и даже перестать здороваться.

Ролью Эзопа Полицеймако полностью восстановил свою актерскую репутацию. Как пишет Нина Васильева, «своим успехом спектакль во многом был обязан яркой игре Виталия Павловича Полицеймако. Его Эзоп был великолепен. Каждое слово “раба-поэта и мудреца” о свободе и достоинстве человека, обращенное к залу, принималось как откровение. Не надо забывать, что постановка “Лисы и винограда” на сцене БДТ совпала с “оттепелью” и в какой-то мере стала ее отражением. У Полицеймако был замечательный партнер. Николай Павлович Корн играл философа Ксанфа, владельца Эзопа, вальяжного, по-своему обаятельного демагога, опасного властью хозяина положения. Это за их психологической схваткой не на жизнь, а на смерть следили зрители. И на знаменитую реплику Эзопа: “Ксанф, выпей море!”, произносимую всякий раз с новой интонацией, отвечали дружным “браво!”. Захватывающий поединок в течение всего спектакля разыгрывался в присутствии и при участии третьего лица: Клеи, жены Ксанфа».

Премьеру «Лисы и винограда» Юрский назвал громовым ударом: «Город дрогнул. Такой пьесы, таких смелых аллюзий, такой театральной формы еще не видывали. Все изменилось в театре. На сцене стало очень светло. В буквальном смысле слова. Сменили аппаратуру, и это оказалось очень важным. Еще важнее – натуральные декорации были заменены условными, и пространство “задышало”. И важнее всего – театр с либеральных позиций заговорил о сегодняшнем дне. А на дворе был 56-й год, и люди жаждали этого разговора. Такой театр в идеологически замороженном Ленинграде появился идеально вовремя».

Точнее было бы сказать, что театр – впервые за многие годы – заговорил с позиции человеческого достоинства, нравственного выбора. Не с позиции партийной совести, но с позиции сильного, свободного, честного человека, готового жертвовать собой во имя подлинной свободы и независимости, не позволяя попирать свое достоинство. «Где ваша пропасть для свободных людей?» – эти слова в стране, где только-только возвращались из небытия уцелевшие рабы ГУЛАГа, проведшие в различных пропастях десятилетия, звучали по-особому. Когда зрители услышали их со сцены, то сперва ответили испуганной тишиной, люди вжались в кресла и тревожно озирались. Эти слова звучали манифестом нового театра. Театра высокого человеческого духа.

Птенцы гнезда Товстоногова: Владислав Стржельчик

Человек-праздник, настоящий артист, «аристократ» из простого народа… О Владиславе Игнатьевиче Стржельчике все и всегда говорили исключительно тепло, он принадлежал к тем редким счастливцам, которых без преувеличения любили все. И он, кажется, любил всех, ни на кого не держа обид, никого не злословя, всем стремясь помочь. «Солнца мои», – от этого его обращения на душе становилось солнечно, и к этому лучистому человеку, у которого словно бы никогда не бывало дурного настроения, который всегда олицетворял собой радость жизни, тянулись все. И конечно, в первую очередь женщины, каждая из которых в его глазах начинала чувствовать себя прекрасной дамой… «Если вы хотите исправить человеку настроение, просто назовите фамилию Стржельчик женщине, и у нее сразу в улыбке расплывается лицо, – говорит актриса Светлана Крючкова. – Он был олицетворением нашего города».

Владислав Игнатьевич Стржельчик родился 31 января 1921 года в Петрограде. Его отец, инженер, был выходцем из Польши, мать работала в Эрмитаже. В интервью Михаилу Захарчуку актер так рассказывал о своем детстве:

«Я – коренной петербуржец, а вернее, тогда уже петроградец. Родился и вырос в самом центре города, на улице Гоголя, бывшей Морской. Район наш очень театральный, до Дворцовой площади – рукой подать. Эрмитаж, Адмиралтейство, пушкинская Мойка, капелла мальчиков имени Глинки, где я учился, – все это меня воспитывало как бы априори. Плюс еще мама воспитывала. Потому как отец – инженер-металлист – с утра до ночи всегда пропадал на заводе. А мать, не имея музыкального образования, прекрасно пела. Регулярно водила нас с братом Петей в Эрмитаж, где была сотрудником отдела искусств Востока. По воскресеньям мы слушали орган в костеле Святой Катерины, что на Невском. Знакомый мамин реквизитор доставал заветные контрамарки в Александринку, Мариинский театр.

Причем ни меня, ни брата к театральной будущности мама вовсе не готовила. Просто так получалось, что искусство входило в нашу жизнь постепенно, несуетно, оно воспринималось через реалии повседневной жизни, но от этого не становилось будничным, обыденным, то есть не утрачивало привкуса тайны.

Эрмитажный театр стал для нас просто своим. А ведь то был царский театр, где со времен Екатерины устраивались изысканные представления, сияли золотом кулисы, а зрительный зал утопал в темном бархате и хрустале. И здесь мы готовили детские спектакли. Как ни странно, а, впрочем, что ж тут странного, – зрители относились к нам со всей серьезностью и даже требовательностью. И публика, доложу вам, ходила на нас очень серьезная. До сих пор помню знаменитого академика Иосифа Абгаровича Орбели, который восседал в партере в своей знаменитой черной шапочке. Как замысловато, странно и непостижимо для нас жизнь устроена. Спустя почти сорок лет я вновь оказался на той сцене при съемках фильма “Всегда со мной”. Некоторые сюжетные линии фильма почти зеркально отразили многое из того, что было со мной в войну, в блокаду. Фильм и вправду очень точно назван. И война, и смерть матери, истощенной блокадой, все страшное, что случилось тогда со мной, моими близкими, и дорогое, и смешное, и трогательное – все вновь пережил…»

В детстве Стржельчик, обладавший абсолютным слухом, мечтал стать музыкантом. Он был убежден, что «актер драматического театра не может вообще жить без музыки». Музыка и природа были любимыми видами отдыха Владислава Игнатьевича. Слушать он предпочитал классику: Баха, Вагнера, Моцарта, Бородина, Чайковского, Вторую симфонию Калинникова… При этом сам виртуозно играл джазовые композиции в качестве ударника. Коллеги говорили, что «Стриж» был одержим музыкой.

По воскресеньям отец, католик, водил Владика в костел. Уже будучи известным актером, бывая на гастролях в западных странах, Стржельчик непременно наведывался в католические храмы, чинно преклоняя колено и осеняя себя крестом на западный манер. Правда, коллеги усматривали в этом ритуале известную долю актерства. Позже, когда Зинаида Шарко пригласила «Стрижа» крестить своего внука, тот сразу согласился – крещение проходило по православному обряду.

В 1938 году Владислав поступил в театральную студию при БДТ на курс Бориса Бабочкина и был зачислен во вспомогательный состав актерской труппы театра. Сокурсником Стржельчика был Ефим Копелян, дружба с которым завязалась именно в ту пору.

«Он был поразительно красив – голубые сияющие глаза, вьющиеся белокурые волосы, красивые черты лица, прекрасная фигура и фонтанирующий темперамент, – вспоминала актриса БДТ Мария Призван-Соколова. – Всегда был весел. В нем был творческий заряд на всю жизнь. Когда грянула война, во время собрания труппы, прозвучал призыв “Добровольцы, на фронт!”– Cтриж первым шагнул вперед. И всю войну был в действующей армии».

Война началась для Стржельчика еще в 1940 году, в Финскую кампанию, в 24-м корпусном артиллерийском полку. Командовал орудием, получил звание старшего сержанта. А с началом Великой Отечественной актер был переведен в пехоту.

«Был и на передовой, и в разных армейских ансамблях, что возникали на нашем Ленинградском фронте, – вспоминал Владислав Игнатьевич. – Меня иногда командировали в город на день-на два. И одна из таких командировок особенно запомнилась.

Дома нашел записку от матери: “Папа – на заводе, я – в Эрмитаже”. И тотчас отправился в Эрмитаж, где она работала и до войны. Сотрудники музея упаковывали сокровища Эрмитажа для эвакуации в тыл, на Урал. Нашел мать в одном из залов, поставил в угол винтовку и стал помогать. Перенося уже упакованные полотна, увидел знаменитого ученого, академика Орбели. Сняв со стены одну из очень известных картин, Орбели аккуратно обвел мелом место, на котором она висела. “Зачем?” – спросил я. “А затем, молодой человек, – ответил академик, что это полотно здесь было, здесь оно и будет висеть после нашей победы!..”

Сколько раз я потом вспоминал этот эпизод! Без прошлого, как известно, нет настоящего. И без фундамента нет дома. Нужно не только знать, но и хорошо помнить, как шел по жизни, кто тебе помогал в достижении цели, – это необходимо для становления и развития и одного человека, и человечества. Память и обостренное чувство совести, ответственности. Без этого нет ничего. В том числе и искусства».

Стржельчик прошел всю войну. Рядом с ним погибали его друзья, он видел солдат, от изнеможения засыпавших на ходу, но продолжавших идти даже во сне, не раз бывал на волосок от смерти сам. Судьба сохранила его, но рассказывать об этом человек-праздник не любил, стремясь переплавить увиденные и пережитые ужасы в заряд доброты – на всю оставшуюся мирную жизнь.

«Конечно, минувшая война была таким событием, которое потрясло, перепахало всех нас, – отмечал он в беседе с Захарчуком. – Казалось, что мы возвращались к мирной жизни огрубевшими. На самом же деле большинство из нас стали более чуткими. Мы острее стали понимать боль и страдания людей, ценить добро, ненавидеть зло. Война с ее бесконечными смертями научила нас разбираться в сложных перипетиях жизни. В этом широком общечеловеческом плане фронтовой опыт – мой главный жизненный фундамент. Возможно, порой и неосознанно, снова и снова, если так можно выразиться, я пропускаю через себя войну. И тогда еще сильнее, острее возникает ощущение необходимости доброты в людях. Наверное, это не раз помогало мне лучше понять своих героев, к какой бы эпохе они ни принадлежали, отыскать тот самый заветный ключик к раскрытию их образов. Хотя, вы понимаете, что все тут гораздо сложнее, чем выходит из моих слов».

Во время войны Стржельчик успел сыграть свою дебютную роль в кино – эпизод в фильме «Машенька» 1942 года. А родную студию БДТ он смог окончить лишь по окончании войны, в 1947 году, после чего был зачислен в труппу театра. Его ранние роли были сплошь ролями героев плаща и шпаги. Постановщики вовсю использовали фактуру красавца-актера. И хотя Стржельчик в них пользовался огромной популярностью, но роли эти не позволяли раскрыться глубине его таланта. Позднее актер признавался: «Внешнего плана мне всегда недостаточно. Важна личность, стереоскопия, объем. <…> Ведь пути, чтобы заставить человека задуматься, разные. А есть общечеловеческие проблемы, которые живы всегда. Добро, зло, долг, совесть, любовь… Я всегда стремлюсь раскрывать характер, исследовать явление. Обязательно. На любом материале, независимо от жанра. И обязательно стремлюсь к положительному нравственному выводу».

Возможность реализации всех граней своего таланта Стржельчик получил с приходом в БДТ Товстоногова, который сразу доверил актеру, дотоле выступавшему в амплуа «героя-любовника», роль пятидесятилетнего циника Цыганова в горьковских «Варварах». Далее последовали Райский в «Обрыве», Кулыгин в «Трех сестрах», Соломон Грегори в «Цене» и т. д. Роль девяностолетнего Соломона многие критики считали вершиной творчества Владислава Игнатьевича. Этот спектакль шел на сцене БДТ четверть века с неизменным успехом.

Стржельчик был очень педантичен в работе и если бывал к чему-то нетерпим, то только к неряшливости, несобранности партнеров, от которых он также требовал ответственного отношения к делу. Обладая блестящей памятью, он легко разучивал роли и всегда знал их назубок. Иногда он увлекался ролью настолько, настолько входил в нее, что «осаживать» актера вынужден был сам Георгий Александрович. Однажды во время показа спектакля «Амадеус» на гастролях в Сочи он попросил жену Стржельчика, Людмилу Шувалову, бывшую вторым режиссером этой постановки:

– Людмила Павловна, скажите Славе, что так нельзя. Темперамент так его захлестывал, что он буквально грыз кулису!

Во время спектакля «Три мешка сорной пшеницы» Владислав Игнатьевич, едва отыграв сцену, куда-то молниеносно убегал. Оказалось, что актер спешил занять «наблюдательный пост» у осветителей, чтобы следить за реакцией зала: плачут ли люди после этой сцены или нет. А зрители плакали. Стржельчик умел довести зал до слез…

«Зрительным залом он владел, как никто, потому что он был красив “весь”! – свидетельствует Татьяна Доронина. – Его внутренняя красота сочеталась с его внешним совершенством столь гармонично и естественно, что определить особенность его многогранного дара можно только словом “совершенство”.

Для того чтобы играть в концертах, мы с ним подготовили две сцены из “Воскресения” Л. Н. Толстого. Катюша и Нехлюдов. На концертах он “работал” с той же мерой актерской самоотверженности, как и в театре. Он всегда был идеально “готов” – и внешне и внутренне. Холеный барин Нехлюдов являл на сцене собою то, что было вырвано с корнями из нашей жизни: безукоризненность манер, светский лоск, аристократическую вежливость и мягкость. Когда в “пьяной” сцене я – Катюша, яростно наступая на Нехлюдова – Стржельчика, кричала: “Ненавижу! И рожу твою ненавижу! Ты мною спастись хочешь!” – он бледнел, и я видела эту бледность, проступающую под гримом, чувствовала сердцем его стыд за грех, совершенный им, Нехлюдовым. Он, именно он, Нехлюдов, виновен в превращении радостной пасхальной заутрени в грязь, нечистоту, пьянь и порок.

И он плакал. А потом через паузу мягко, почти спокойно: “Я приду. Еще”. Поклон, будто не Катюша кричащая перед ним, а Богородица. Уход. Цилиндр надевал при последнем шаге. Овация».

«Совместная работа с Товстоноговым дала мне очень многое, – говорил Владислав Игнатьевич Захарчуку. – Прежде всего в творческом плане. Сильнейшая сторона его режиссуры – постоянное желание и способность находить первооснову явлений. И этим поиском он умеет увлекать других. Да, у нас бывают разногласия. Так ведь любой творческий процесс без них немыслим. Истина рождается только в столкновении взглядов, мнений. Однако мы всегда приходим к взаимопониманию.

Я вообще-то по природе своей неконфликтный человек. Не воск, конечно, но всегда стараюсь с людьми ладить. Особенно меня вдохновляет, когда вижу встречное движение. Образцом такого взаимопонимания была работа над телевизионным фильмом “Адъютант его превосходительства”. Режиссер Евгений Ташков – один из немногих, кто захотел опрокинуть мое амплуа. Впервые за многие годы моей работы в кино оказались “невостребованными” светскость, импозантность, умение щегольски носить фрак, камзол. “Постарайтесь, – говорил Ташков, – сыграть тонкий психологизм, спокойное чувство самоценности. Пусть огрузневшая фигура генерала Ковалевского совсем не производит впечатления военного, даже пусть он штафирку, шпака напоминает, но которому сам император звание генерал-лейтенанта присваивал”.

И мне кажется, что нам с режиссером удалось предложить зрителю не плакатно узнаваемого царского генерала, а русского военного интеллигента, бесспорно одаренного, честного, порядочного человека, вынужденного силой неумолимых обстоятельств метаться между прошлым и будущим. Пожалуй, это одна из лучших моих работ в кино. Во всяком случае, я так полагаю. В театре, возможно, удач больше. И в том, безусловно, “повинен” наш главреж. Он прививает нам настоящий вкус к искусству, чуждому сенсаций, дешевого, крикливого успеха, изменчивых и прихотливых веяний моды. И в то же время постоянно требует от нас точного ощущения времени, философского и вместе с тем поэтического осмысления сценических образов. <…>

Наверное, это и есть счастье: всю жизнь работать в любимом городе, в одном театре, иметь таких партнеров, каким был Фимка Копелян, какие есть Кира Лавров, Женя Лебедев, и такого “главного”, как Товстоногов».

Сам «главный» отзывался о Стржельчике так: «Он родился артистом, он угадал свое призвание. С театром у него любовь счастливая и взаимная. Я бы даже сказал, что это страсть на всю жизнь: определяющая и всепоглощающая…»

Иногда, правда, Владислав Игнатьевич позволял себе спорить с режиссером, показывая характер. Интересный эпизод, связанный с постановкой спектакля «Дачники», приводит в своих воспоминаниях Эдуард Кочергин:

«Репетиции приближались к прогонам. Мы с Кутиковым заканчивали ставить свет спектакля. Актеры репетировали в полной декорации и сценических костюмах. По бэдэтэшным законам к поактовым прогонам они обязаны были выучить полностью свой текст наизусть. Все уже его знали, только единственный Владислав Игнатьевич текстом не владел. Два дня подряд ты (Кочергин обращается к Товстоногову. – Е. С.>) из-за этого останавливал репетиции, делая ему замечания. Он эмоционально возражал, говоря, что не понимает, про что должен играть в этой сцене, оттого и текст у него не идет. Вездесущий Валериан Иванович после репетиции рассказал тебе о денно-нощных съемках Стрижа в каком-то знатном фильме, а посему текст “Дачников” учить ему некогда.

Следующим днем ты пришел на репетицию заранее и договорился с Евсеем Кутиковым о помощи в борьбе со Стрижом. Если Владислав Игнатьевич не выучит текст и опять впадет в истерику, то Евсей должен незаметно довести весь выносной свет до 100 процентов, чтобы актеры на сцене не видели, что происходит в зале. А после твоего ухода из зала через минуту постепенно гасить его, начиная с внутрисценических аппаратов, заканчивая выносными. Пускай спорит со мной без меня, а когда обнаружит, что в зале никого нет и спросит, куда я делся, – скажи: давно ушел. Своего секретаря Елену Даниловну ты тоже предупредил, что уехал домой.

Все произошло, как и предполагалось. Стржельчик завелся в очередной раз на твое замечание о невыученном тексте. Кутиков довел выносной до 100 процентов, и ты ушел из зала незамеченным. Через минуту-две, как только за тобой закрылась дверь, Евсей проделал все по договоренности. Под оставшимися дежурками Владислав Игнатьевич замолчал и, никого не обнаружив в зале, кроме нас, удивленный, спросил Кутикова:

– Маркович, а где шеф?

– Он давно ушел.

– Как это ушел?

– А так, встал да ушел.

Стриж бросился в твой кабинет, а там тебя и след простыл. Елена Даниловна предложила прийти к тебе завтра до репетиции.

Назавтра за десять минут до репетиции Стржельчик решительно вошел в “предбанник” к секретарю и увидел закрытую дверь в кабинет. Обычно дверь к тебе никогда не закрывалась.

– В чем дело, у него в кабинете есть кто?

Елена Даниловна ответила, что не знает, так как выходила в туалет. Впервые в жизни Владислав Игнатьевич постучался в твою дверь и, как говорят в нехорошем народе, вошел к тебе “на цырлах”. В следующие репетиции проблем с текстом у него уже не было».

Владислав Игнатьевич охотно делился секретами мастерства с молодыми поколениями, преподавая в ЛГИТМиКе[5] и в Ленинградском институте культуры на кафедре музыкальной режиссуры.

Он был истинным жизнелюбом и любил жизнь во всех ее проявлениях, заряжая этим жизнелюбием других. Однажды актер подвозил до дома Зинаиду Шарко. У гастронома актриса вышла купить масло, но Стржельчик не остался скучать в машине, а последовал за ней. В полупустом магазине, где актера сразу узнали, тотчас расцвели улыбки.

– Добрый вечер, мои дорогие! Как торговля, как настроение? – прозвучал узнаваемый красивый голос.

И все продавщицы, покупательницы тотчас преобразились, распрямили усталые фигуры, засветились радостно глаза, преображая лица.

– Девчонки, будьте счастливы! А то – смотрите у меня! – «пригрозил» актер на прощание.

В другой раз он помогал той же Шарко с переездом и, заскучав грузить и возить книги, решил «прокатиться». Вместе с сыном актрисы Иваном они рванули в аэропорт, подъехали к группе ожидающих такси пассажиров, и Стржельчик, открыв окно, с обаятельной улыбкой осведомился у ближайшей женщины:

– Вам куда?

Наверное, пораженная пассажирка поехала бы куда угодно, но актер доставил ее до дома, причем всю дорогу пел песни и рассказывал занимательные истории.

«Клуб поклонников Славы Стржельчика» – так в шутку расшифровывалась в БДТ аббревиатура КПСС, столь многочисленна была армия этих поклонников, а точнее сказать – поклонниц.

«У Бога в тот день было особенное настроение. Он взмахнул своей десницей и щедро, не считая своих даров, уронил на грешную землю талант, красоту, ум, доброту, юмор, обаяние, любовь к труду и порядочность. Владей, Владислав, распорядись богатством по-умному, – писала о своем партнере Татьяна Доронина. – И он сумел, как завещал Господь, распорядиться дарами, не кичась, не зазнаваясь! Ах, как легко и спокойно было существовать с ним на сцене! Только он мог, не выходя из образа, деликатно, незаметно и тактично подсказать во время действия, если тобой допущена какая-либо неточность, либо от переизбытка нерва ты забыла реплику в сцене, которая играна тобой уже сотню раз. Только он, стоя за кулисами, перед выходом, сам волнуясь, прислушиваясь к тому, на каком уровне, в каком темпоритме играется сцена, предшествующая нашему выходу, мог говорить: “Не волнуйся! Ты прекрасно играешь, прекрасно, котенок”.

Почему “котенок”?

Но эта его милая ласковость, его умение выходить на сцену, как входят в праздничную толпу люди, открытые добру и любящие всех, – были уникальны. Только сейчас, по своей привычке, я металась за кулисами, бормоча текст и стараясь унять дрожь внутри себя, сжимала холодными от волнения руками края черной накидки. И вдруг смеющиеся глаза Славочки и его смешное обращение: “котенок”. И становилось на душе спокойно, светло и совсем не страшно. Он распахивал дверь, впуская меня в этот театральный праздник, и, “обволакивая”, «затягивая» своим чарующим обаянием, говорил первую реплику: “…И стоял на крыльце – один”. <…>

Его любили, как никого другого, да и не было никого другого, более, чем он, заслуживающего этой любви».

Однажды Владислав Игнатьевич не на шутку напугал жену. Он уехал на кинопробы и должен был вернуться к восьми часам вечера, но не появился и к двенадцати. Людмила Павловна принялась обзванивать все учреждения, куда обращаются в подобных случаях. В том числе в ГАИ. «Владик, как потом выяснилось, в замечательном настроении возвращался домой из баньки, где он хорошенько выпил в мужской компании, – вспоминала Шувалова в интервью изданию «7 дней». – Вдруг его “Волгу” зажимают с двух сторон машины автоинспекции, заставляют остановиться. Выяснили, что это и есть тот самый народный артист СССР Стржельчик. Согнали его с водительского места, довезли до дома в целости и сохранности».

В ту пору соседом Стржельчика был Копелян: жили в разных подъездах через стенку на одном этаже. Когда нужно было пригласить друг друга в гости, открывали крышку мусоропровода на кухне и кричали: «Приходите к нам на ужин!» Посиделки двух семейных пар иной раз затягивались на всю ночь. Пели романсы под гитару… Иногда в стену стучали соседи, но не с тем, чтобы призвать к тишине, а, напротив, чтобы артисты пели еще.

Владислав Игнатьевич очень любил машину, любил красивые вещи, хорошую, дорогую одежду, духи. «От него пахнет артистом», – сказал о нем кто-то из коллег. Его рубашки всегда были идеально выстираны и накрахмалены, на его обуви не бывало ни пылинки. Он умел одеваться со вкусом и со вкусом носить красивую одежду и не допускал ни малейшей небрежности, неряшливости в своем костюме. Однажды он отказался от встречи со студентами: «Только, пожалуйста, не завтра. Утром у меня репетиция, вечером спектакль, и я буду вынужден весь день ходить в одном костюме. Давайте назначим день, когда вечером я буду свободен».

Забыть о дендизме Стржельчик позволял себе только на любимой даче, с которой привозил в театр огромные сумки, набитые разными сортами яблок, и радостно угощал ими всех, от «главного» до уборщиц.

Как-то, приехав на дачу, Владислав Игнатьевич увидел стаю бездомных собак и с той поры стал возить им продукты, кормить с рук колбасой. Свора из восьми псов вскоре доросла до одиннадцати. Как только знакомая машина подъезжала к дому, верная стая окружала ее и с радостным лаем буквально бросалась под колеса, встречая кормильца.

«Владислав Игнатьевич очень близко к сердцу принимал любую несправедливость, – рассказывала Людмила Шувалова «7 дням». – Когда к нему приходили люди просить о чем-то, он хватался за сердце: “Как они живут! Надо помочь!” Народный артист СССР, Герой Социалистического Труда, член правления СТД, он выбивал квартиры, телефоны, укладывал в больницы. Проблемы и беды коллег воспринимал как собственные. Я не помню ни одного случая, чтобы Стржельчику отказали. Он пользовался своей популярностью ради помощи людям. Он любил, когда его узнавали. Слегка даже рисовался, играл. Недаром про него говорили: “Наш последний барин”. Но этот барин был отличным товарищем. Он не афишировал свою помощь».

«Поднявшись на олимп славы, он оставался добрейшим, порядочным человеком, безотказно помогавшим нуждающимся людишкам без какого-либо афиширования своих деяний, – пишет Эдуард Кочергин. – Я стал свидетелем неожиданной сцены, разыгравшейся на моих глазах в макетной БДТ. Владислав Игнатьевич спустился после репетиции ко мне в мастерскую, чтобы оговорить свой сценический костюм для спектакля “Дачники”. Через пару минут дверь в макетную отворилась, и в ней возникла уборщица нашего третьего этажа – маленькая тихая старушка, и с протянутыми руками двинулась прямиком на Стржельчика. Подле него неожиданно пала на пол и по-деревенски, с колен, стала биться головою, причитая благодарности “пану барину” за добро, сделанное им для нее и сына – обрубка войны, инвалида-колясочника, – двухкомнатную квартиру. Картина прямо из нашей глубокой древности. Он поднял старушонку с пола, поцеловал ее, сказав, что смог помочь им благодаря своему депутатству. Он в ту пору был депутатом Верховного Совета СССР или РСФСР. Такого благодарения я не видел никогда и нигде за всю свою жизнь, а повидал я многое. Оно вышибло у меня слезу».

При всем этом Владислав Игнатьевич жил вне быта, не имея представления о хозяйственных вопросах, даже самых элементарных. Всем этим занималась его жена.

– Я люблю тебя, но больше всего на свете я люблю театр. И никогда мое чувство к тебе не станет на первое место, – предупредил он ее, когда делал предложение.

И девушка приняла это условие. Хотя жених был старше годами и имел жену и двухлетнюю дочь… Они познакомились в Сочи, где студентка театрального училища Шувалова отдыхала на каникулах, а Стржельчик был на гастролях с театром. Познакомились, чтобы не расставаться целых 45 лет… После сочинских каникул Владислав Игнатьевич приезжал к Людмиле в Москву, а затем в Ленинград приехала она.

– Я ухожу из семьи. Это дело решенное и не зависит от твоего ответа, – заявил актер в тот ее приезд, пригласив переехать к нему.

Девушка приглашение приняла и объявила родителям, что выходит замуж, после чего навсегда уехала в Ленинград. Свадьбу они сыграли лишь 7 лет спустя… Актерская карьера Шуваловой в БДТ не сложилась. «Блата в театре я не признаю», – говорил муж. Того же принципа придерживался Товстоногов. Зато Людмила Павловна стала хорошим вторым режиссером.

«Моя жизнь была посвящена ему, а его жизнь – театру, – вспоминала она. – Рядом со мной оказался неординарный человек, он должен был стать большим артистом, ему нужна была моя помощь. Я жила его интересами, создала дом, такой же изящный, нарядный, как он сам, куда ему всегда хотелось возвращаться. Мои подруги детства и юности были забыты. Выйдя замуж за Стржельчика, позволить себе дружить я не могла. Убежать с подружкой куда-то надолго, чтобы муж вернулся домой и сам себе разогревал обед?! Такой картины невозможно было представить! Даже не помню, умел ли Владик зажигать газ.

Он не любил бытовые трудности. Если бы у нас появился ребенок, муж сразу бы отошел на задний план. И я отказалась от этой мысли. Владик был для меня всем на свете – и ребенком, и мужем, и любовником. Удивительный, горячо любимый и непредсказуемый. Я ездила с ним на гастроли, не пропускала премьеры, репетиции, была в курсе всех съемок.

А он и до конца дней своих оставался большим ребенком, у которого есть любимая игра – театр. Владик, можно сказать, относился с ребяческой увлеченностью к профессии. Он играл на сцене страстно, самозабвенно, плакал настоящими слезами, играл так, как играют дети. А детей, как известно, переиграть невозможно…»

Владислав Игнатьевич часто советовался с женой по творческим вопросам. Однажды режиссер очередного фильма, в котором снимался «Стриж», спросил у его партнерши:

– А кто у Владислава Игнатьевича жена? После каждой репетиции он на следующий день приходит на съемку и сообщает, что жена не согласна с найденным решением, и играет так, как она считает.

Владислав Игнатьевич был очень ревнивым мужем. Это не мешало ему самому часто нарушать верность супруге. Людмила Павловна знала о его многочисленных увлечениях, но относилась к ним с редкой мудростью: «Было бы странно, если бы у такого интересного мужчины не было поклонниц, но они в силу своей интеллигентности, как правило, не доставляли нам особых неудобств… Женщин Влад обожал и каждую называл “солнце мое” – не иначе. Ему ничего не стоило обаять даму, наговорив ей кучу комплиментов. Я знала о его увлечениях, но мне хватало ума смотреть на них сквозь пальцы – актеру иногда нужно чувство влюбленности, оно помогает ему создавать тот или иной образ… Мне даже льстило, что он нравится женщинам. Главное – я знала, что муж очень ценит уклад нашей жизни, и все увлечения мимолетны, поверхностны и никак не отражаются на наших с ним отношениях. Он не давал мне никаких зацепок: оставался нежным и внимательным, никогда не задерживался без предупреждения, звонил по сто раз на дню».

Вне брака у Стржельчика родились трое сыновей. Все они носят фамилии матерей, отец их не признавал. Старший сын, Евгений Волков, стал преподавателем, кандидатом физико-математических наук и доцентом кафедры астрофизики. Дмитрий Исаев и Илья Коврижных стали известными актерами. Дмитрий собирался заниматься спортом, но мать твердо сказала: «Нельзя быть спортсменом, когда у тебя такой отец!» Мальчику было 12 лет, и, узнав о том, кто его отец, он решил пойти по его стопам. «Не было ни обиды, ни злости – только внутренний восторг от сопричастности к чему-то великому», – вспоминает он. Аналогично говорит об отце и Илья: «Я горжусь своим отцом! Спасибо, что благодаря ему я появился на свет».

В 1994 году на репетиции «Макбета» в постановке Тимура Чхеидзе отличавшийся абсолютной памятью Стржельчик вдруг забыл текст.

– Всё! Приехали. Со мной всё! – громко сказал он и ушел со сцены.

Конечно, все дружно принялись успокаивать актера, что это лишь усталость, все-таки возраст и т. д. Увы, Владислав Игнатьевич оказался прав. Вскоре врачи диагностировали у него опухоль в мозге, и через год он скончался, несмотря на все усилия медиков.

Глава пятая

Театр имени Достоевского

Театр не представляет интереса, если он не решает нравственных проблем общества, если он не тревожит совесть своего зрителя, если он не заставляет его задуматься и жить духовной жизнью своего времени. Потому что театр есть общественное выражение и стремление к духовности.

Г. А. Товстоногов

Именно имя Достоевского вместо М. Горького должен был бы носить БДТ при Товстоногове. И не только из-за самого легендарного спектакля мастера, но и оттого, как причудливо переплетались с творчеством Федора Михайловича судьбы ведущих актеров театра.

В первые годы советской власти Достоевский фактически находился под негласным запретом – пророческий роман «Бесы» продолжатели дела Петра Верховенского простить писателю не могли. Он и в дальнейшем выходил исключительно с купюрами, «Дневник» же классика и вовсе был недоступен советскому читателю до самого падения коммунистического режима. В 1950-е годы положение Достоевского было еще неопределенным. С одной стороны, классик, с другой – реакционный писатель. Последнее не допускало обращения к его творчеству в кино и на театральных подмостках. Но вот, в канун очередного юбилея, было принято решение широко отпраздновать в феврале 1956 года 75-летие… кончины Достоевского. Повторилась история с Пушкиным. Первая дата поэта, которую отметили в Советской стране, была не днем его рождения, а столетием гибели – в символическом 1937 году.

В честь очередного «юбилея смерти» увидела свет книга Владимира Ермилова «Достоевский», трактовавшая жизнь и творчество классика с марксистско-ленинских позиций. Достаточно сказать, что роман «Братья Карамазовы» горе-биограф умудрился назвать «написанным по прямому заказу реакционных правительственных кругов». Ермилов же сопроводил предисловием первое за почти сорокалетнее правление большевиков десятитомное собрание сочинений Достоевского, разумеется, далеко не полное. Тем не менее это стало началом возвращения Федора Михайловича к широкому читателю. А постепенно и к зрителю.

9 февраля 1956 года, аккурат накануне годовщины смерти писателя, в возглавляемом в ту пору Товстоноговым Театре имени Ленинского комсомола впервые за десятилетия была представлена инсценировка произведения Достоевского. Правда, были это всего лишь «Униженные и оскорбленные», но тем не менее прорыв был налицо. Возвращение Федора Михайловича к театральной публике состоялось. Через несколько лет выйдут один за другим фильмы Ивана Пырьева, окончательно «реабилитировавшие» Достоевского, в 1969 году произведения писателя будут наконец включены в школьную программу, но в робком 1956-м именно спектакль Товстоногова стал первой ласточкой «реабилитации» полузапрещенного классика.

О постановке Достоевского Георгий Александрович и его верная Дина Морисовна мечтали не один год. Инсценировку «Униженных» предложили театру Александр Рахленко и Зиновий Юдкевич. Она была довольно слабой, и Товстоногов поручил ее доработку режиссеру Илье Ольшвангеру.

«Илья был глубоким литературоведом именно по Достоевскому, – вспоминала Шварц. – Если где-то была его лекция на окраине города, я бежала туда слушать, что он говорил. Он не литературовед по образованию, но потрясающе чувствовал Достоевского.

Когда он провел первую репетицию (там много действующих лиц, вы знаете), он говорил четыре часа. Артисты слушали затаив дыхание. Потом десять минут аплодировали. Такая была первая читка».

Однако в дальнейшем работа у знатока Достоевского почему-то забуксовала. Актеры наперебой стали просить Товстоногова подключиться, помочь, в общем, спасти явно тонущий корабль. И Георгий Александрович взялся за дело. В итоге, как отметил критик Лев Варустин, «на сцене предстал не очищенный, процеженный, дистиллированный Достоевский, а подлинный Достоевский, со своей больной совестью, писатель-гуманист, трагически запутавшийся в своих рецептах лучшей жизни». В целом Варустин счел явление Достоевского «смелой разведкой неизведанных путей в искусстве, отбором не гладеньких, спокойных, а животрепещущих, ярких произведений…»

Актриса Римма Зыкова, исполнительница роли Нелли, вспоминает о работе над спектаклем:

«Нечего и говорить об атмосфере благоговейного трепета, о том, что все мы были «больны» Достоевским, о том, какое это величайшее счастье и одновременно величайшая мука – работа над воплощением его образов-идей. Вне состояния личной душевной потрясенности, просто «сыграть» его невозможно; тем более – в инсценировке, пусть самой совершенной, но где многое, естественно, опущено (поступки, подробности и т. д.). И отсюда невольное ощущение упрощенности, односложности. К примеру, в романе рассказ Нелли занимает двадцать четыре страницы, а в инсценировке всего полторы страницы монолога… Перечитывала роман, ходила по местам «действий», во дворы и прочие «углы». Какая она, Нелли? Виделась мне выброшенная на помойку роза. Мне часто помогает живопись. Нашла я тогда в Эрмитаже «Отрочество мадонны» Франческо де Сурбарана – коленопреклоненное полудитя-полудевушка со сложенными в молитве руками, в красном платье… И я хотела ее одеть в красное платьице, которое купил ей на рынке Ваня. Художник возмутилась: “Римма! Достоевский в красном?” Я умолкла. Не знала я тогда, что у Дмитриева в эскизе Нелли была в красном. Не надела бы тогда того нелюбимого серого, из грубой ткани, в клеточку, да еще сшитого бог знает как. <…>

После многократных проб и репетиций, не дававших мне никакой уверенности овладеть этой непосильной для меня задачей, после очередного прогона двух актов, я решила отказаться от роли. Предупредив об этом режиссера, я пошла к Товстоногову.

Георгий Александрович:

– У вас одной не получается или у всех?

– Про остальных не знаю. Я себя не нахожу в ней.

– А что не получается?

– Не знаю, как она говорит, как ходит, какой у нее голос, как звучит… И потом – это ребенок, подросток – и столько страданий!

– Хорошо. Я приду.

И вдруг Товстоногов велит прогнать последний акт (где главный монолог Нелли и ее обморок) не в репзале, а сразу на сцене. Текст я знаю, хотя ни разу не произносила его вслух, с партнерами. В зале, кроме Георгия Александровича, какие-то иностранцы. Я – как в ледяную воду вошла, не помню, что и как делала, – ни-че-го! Как в тумане. По окончании репетиции вижу в кулисе – Таисия Александровна, гример, в слезах. Интеллигентный человек, блокадница, чудом выжившая, потерявшая всех. <…>

Продолжаются репетиции, продолжаются мучения… Я опять к Товстоногову.

Георгий Александрович: “Почему у нас с вами так просто и легко было с Настей Ковшовой?”

Я: “Ведь это же Достоевский!”

Товстоногов: “А что вы делали, когда был прогон последнего акта?”

Я: “Не помню. Может быть, это было только один раз и больше не придет”.

Товстоногов: “Что это за мочаловские традиции! (Помолчав.) Моя душа не балалайка, чтоб каждый вечер на ней трынькать… Ну, что с вами делать?” (Улыбается.)

Как-то так, шуткой, снял с меня очередной приступ страха перед Достоевским».

Особенно ярко и пронзительно был решен финал спектакля, запечатленный рецензентом:

«Гаснет свет. Яркий луч прожектора прорезает темноту, и расстроенному воображению Ивана Петровича снова предстают раздирающие его сознание картины. Умирает под забором безответный старик Смит, уходит на поругание Наташа из дому, гнусавит свои ругательства Бубнова. Потрясенный Иван Петрович (О. Окулевич) выходит на просцениум, и оттуда звучит его голос, скорбный, негодующий и недоумевающий, почему же так подло устроена жизнь? Но, негодуя и скорбя, Иван Петрович словно обращается в настоящее и будущее словами Мити Карамазова: “Да почему это? Почему бедны люди?..” И хочет он всем сделать что-то такое, “чтобы не плакало больше дите… чтоб не было вовсе слез от сей минуты ни у кого, и чтобы сейчас же, сейчас же это сделать, не отлагая и несмотря ни на что…”»

Конечно, будь у Товстоногова возможность, он, говоривший, что в каждом человеке все братья Карамазовы собраны, несомненно, взялся бы ставить именно этот роман, но в те годы цензура ни за что не позволила бы такой постановки. Десятилетие спустя, когда Иван Александрович Пырьев будет экранизировать этот великий роман, Георгий Александрович с большим сочувствием отнесется к работе в этом фильме «своего» актера Кирилла Лаврова, игравшего роль Ивана Карамазова. Товстоногов в принципе не любил, когда «его» актеры «разменивались» на кино, отвлекаясь от главного, театра, но Достоевский, Карамазовы – это был совсем особый случай, и Лавров получил полную поддержку Георгия Александровича, несмотря на то что роль Ивана забирала у него много времени и сил.

А в 1956-м Товстоногову ничего не оставалось, как внести «нотку Карамазовых» в «Униженных и оскорбленных» – так, что заметить это могли лишь те, кто действительно знал творчество Достоевского. Публика приняла спектакль с большим воодушевлением, и он стал финальным звучным аккордом, лебединой песней Товстоногова на сцене Ленкома перед уходом в БДТ.

Размышляя о Достоевском, Георгий Александрович и Дина Морисовна мечтали о вполне конкретном произведении – романе о положительно прекрасном человеке, о христоподобном праведнике, явившемся в наш грешный мир и своим светом высветляющем помраченные, ожесточенные души, и в итоге полагающем за них, им спасаемых, душу собственную – теряющем рассудок среди бушующих жестоких страстей. «Нужен добрый человек на сцене» – так лаконично определял задачу Товстоногов.

Инсценировку романа «Идиот» стала писать сама Дина Шварц. Версия Юрия Олеши, которая позже была воплощена на сцене Театра имени Вахтангова, Товстоногову не нравилась. И хотя Дина Морисовна отнюдь не была уверена в своих силах и способностях, но требование «шефа» было законом. «Вы бы никогда ничего не написали, – сказал он ей позже. – Вы пишете только из-под палки, когда я или другие от вас этого требуют. И чем агрессивнее они это делают, тем лучше вы пишете». Ей действительно удалось написать талантливую инсценировку, и уже в 1957 году работа над спектаклем началась. Режиссировать его изначально были приглашены главный режиссер Русского театра Таллина Вениамин Ланге и Роза Сирота. Товстоногов в это время был приглашен в Прагу ставить в тамошнем национальном театре «Оптимистическую трагедию». Отказаться от этого приглашения он по понятным причинам не мог, потому и вынужден был исходно отдать в чужие руки мечтаемый спектакль. Впрочем, о начале работы, от первых шагов и до создания того спектакля, который потрясет не только Ленинград, но и всю театральную общественность даже за пределами СССР, пройдет достаточно времени, чтобы Георгий Александрович успел вернуться и взять дело в свои руки.

Первой и главной сложностью постановки был поиск актера на главную роль. В отличие от «Лисы и винограда» при первом обсуждении труппой «Идиота» никто не закричал: «Но у нас же нет Мышкина!» Он, казалось бы, был… На роль князя был назначен актер Пантелеймон Крымов, ранее уже успешно сыгравший Учителя в «Безымянной звезде». Но этот талантливый артист страдал серьезным пороком: наследственный алкоголик, он мог уйти в запой в самое неподходящее время. Так и произошло. Крымов не явился на первую же репетицию. Товстоногов был беспощаден: провинившийся актер был тотчас уволен из театра.

Должно сказать, что употребления алкоголя на рабочем месте Георгий Александрович не допускал. Однажды он уловил дух спиртного от актера, занятого в роли Мышкина после ухода из БДТ Смоктуновского.

– Вы выпили?!

– Георгий Александрович, у меня сегодня день рождения. Друзья пришли поздравлять и заставили выпить одну рюмку. Это было три часа назад!

– Ну, хорошо, гримируйтесь.

Актер загримировался, но перед самым началом действа было объявлено, что спектакль отменяется ввиду болезни исполнителя главной роли. Последовало увольнение, хотя и формальное. БДТ проштрафившийся артист не покинул, а через год был вновь зачислен в труппу.

Зная жесткость «главного», даже такие «буяны» и «гусары», как Павел Луспекаев, свято блюли в театре сухой закон.

После увольнения Крымова начался «кастинг» на исполнителя роли Мышкина. Товстоногов отвергал всех претендентов. Ланге махнул рукой на показавшееся ему безнадежным дело и отбыл в Таллин. Теперь подспорьем Георгию Александровичу осталась лишь Роза Сирота, самоотверженно продолжавшая работать с актерами в ожидании князя.

Мышкина нашел в итоге Рогожин. Точнее, исполнитель роли Парфёна, Евгений Лебедев. Вместе с Владиславом Стржельчиком и Борисом Рыжухиным он снимался на Ленфильме и там обратил внимание на молодого артиста, «похожего» на Мышкина.

– Его зовут Кеша Смоктуновский, ему лет тридцать, и он снялся в фильме по Некрасову, – доложил Евгений Алексеевич шурину.

В фильме «Солдаты» по роману Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда» Иннокентий Михайлович сыграл сержанта Фарбера – человека не от мира сего, интеллигентного, мягкого, доброго, с каким-то странным, словно из иной реальности, взглядом, с кроткими интонациями вкрадчивого голоса…

«Мы с ним снимались в фильме “Шторм”, – вспоминал Лебедев, – я там играл две роли, а молодой артист Смоктуновский, работавший в Москве, где-то чуть ли не на выходных ролях, играл пожилого композитора Муромцева. До этого я видел фильм “В окопах Сталинграда”, познакомился с В. Некрасовым, а наибольшее впечатление на меня произвел Фарбер. Откровенно скажу, я больше никого и не запомнил, кроме этого странного солдата в разбитых очках, замотанных чем-то. Он был настолько живым и необычным, что только он и запомнился.

Во время съемок “Шторма” мне стало интересно наблюдать за Смоктуновским, за тем, как он работает над ролью. Я увидел, насколько серьезно он относится к своей профессии, как старается добраться до сути своего персонажа. Этот способ работы мне самому близок. В особенности меня поразили его руки – длинные пальцы, подвижные, беспокойные. Я подумал, что такие руки должны быть у Мышкина».

Обнаруженный «Мышкин» был отнюдь не случаен Достоевскому. В годы запрета писателя он уже знал его, жил им. Причем с самого своего детства, когда его поразил совсем иной персонаж – Родион Раскольников.

«И однажды вдруг был схвачен чем-то, о существовании чего и не подозревал, но оно существовало, оказывается, и до того дня, до меня, – вспоминал артист. – Наверное, то было в классе седьмом или восьмом, следовательно, в год 40-й или 41-й. Кто-то из одноклассников дал мне, едва ли не по секрету, историю быстрой гибели Раскольникова и долгого-долгого его воскресения. Полного, точного впечатления вызвать сейчас заново невозможно, боюсь нафантазировать; вспоминаются же лишь обрывочные, смутные, холодные по безысходности и тоске ощущения, сходные разве что со зловещим сном, столь страшным, что даже уютный зов матери: “Кешутка, вставай, блинов поешь…” – не в силах был вырвать из оцепеняющего состояния горя, единственная возможность избавиться от которого – это сей же миг проснуться самому. И, напротив… чувство раздирающего трепета радости в конце романа, когда в висках стучит и слезы в счастливом смятении не мешают проглатывать страницу за страницей и вновь возвращаться к ним, к тем страницам, где несчастный Раскольников обретает наконец истинный смысл бытия и валится на колени от нахлынувшего открытия, что он человек, человек и любит ее, Соню, и будет любить всегда. Зачем пересказывать?.. <…> Наверное, некоторые страницы эти я перечитывал по многу-многу раз, потому как, вернувшись к роману в работе над фильмом “Преступление и наказание”, я встретился с ними не только как с чем-то знакомым мне ранее, но едва ли не знал их наизусть. Чем был просто поражен. Но более был удивлен, что плакал точно так же, как когда-то в далеком детстве под высоким небом Сибири. И был совершенно раздавлен, когда Соня испугалась, помертвев от обнажившихся перед ней истинных человеческих чувств. Такого она не испытывала никогда раньше, и теперь только бы выстоять, выдержать эту непомерную ношу выстраданного счастья, о страшном желании которого даже в помыслах невозможно было позволить признаться самой себе. Федор Достоевский щедро одаряет тех, кого так долго водил дорогами испытаний ради их обновления, ради чувства человеческого достоинства, но много щедрее наделяет он читавших и читающих те строки.

<…> Та книжка «Преступление и наказание» была истрепанная, и, как припоминается, в этой ее ветхости-старости таилась вечная жизнь этой книги. Своим детским воображением я не мог представить, что это все было сочинено когда-то человеком, похожим на нас, – представлялось, что все заключенное в ней существовало всегда, как воздух, настолько это не походило на знакомую мне уже в ту пору литературу, на хрестоматию; просто казалось, что был вызван к жизни человек, который уже готовое взял да и записал.

Я говорю о Достоевском не потому, что благодарное человечество периодически отмечает его юбилеи, а потому, что не могу не говорить, и знаю, что скажу это и через много лет, так же как просветленно станут плакать над теми же страницами наши дети и – убежден! – внуки. Ведь он был, есть и будет всегда. Время, жестокое время, призванное сокращать сроки жизни, здесь лишь помогает завоевывать поколение за поколением, отдавая дань всегда сущему набату человеческого в человеке».

Странно, но, несмотря на такое отношение к Достоевскому, приглашение в БДТ сперва не вдохновило Смоктуновского. Ему уже понравилось сниматься в кино, и театральные подмостки в принципе не слишком его привлекали. Но Товстоногов был настойчив и, получив неожиданный отказ молодого актера прийти к нему для собеседования, пригласил его вновь. На второй раз Иннокентий Михайлович пришел. И первый вопрос, который он услышал, даже без всякого «здравствуйте», был:

– Это что, у вас всегда такие глаза?

– Да.

– Очень странно. Здравствуйте.

Беседа происходила в кабинете Шварц. На протяжении всего разговора Георгий Александрович вглядывался в собеседника: ему не давали покоя его глаза.

– Чем больше я смотрю на вас, тем больше верю. У вас глаза Мышкина.

Вопрос был решен. Товстоногов утвердил странного актера на роль. Под конец, прощаясь, заметил вдруг:

– Ну вот сейчас-то у вас настоящие глаза.

Смоктуновский вспоминал:

«Как рассказывает сам Товстоногов, посмотрев фильм («Солдаты». – Е. С.>), он не мог отделаться от ощущения, что где-то видел этого актера. Но оттого, что никак не вспоминалось, где, когда и что именно (да и не могло вспомниться – мы никогда в жизни не встречались с ним), назойливое перерастало в изрядно надоевшее, а уж это последнее – в противно-навязчивое. Что-то, от чего хотелось отделаться, отмахнуться, сбросить с плеча и, освободившись, решить нечто крайне важное для себя; и тогда многое, если не все, станет ясным, понятным, привычным, жизнь войдет в нормально-обыденную колею и мания уступит, наконец, место норме.

Немало времени прошло, и вот однажды на репетиции совсем иной постановки он вдруг воскликнул (очевидцы утверждают: заорал):

– Глаза!.. У него его глаза!

– У кого? Чьи глаза?

– У него глаза князя Мышкина!

– У кого глаза князя Мышкина?

– У него!

– У кого “у него”?

– У актера, как его… ну из этого, фу ты… ну из фильма… Иванова. Глаза!!! Его глаза. Вот прицепился, а? Два месяца не отпускал…»

Глаза глазами, а одних глаз для роли недостаточно. Смоктуновский доселе не играл в театре крупных и серьезных ролей. Сам себя он скромно называл «актером массовки». Мышкин ему не давался, тем более что актер продолжал сниматься в кино. В начале июня он писал жене:

«Очевидно, с завтрашнего дня у меня будет славненькая неделя, утром я буду вскакивать, чистить зубы и бояться предстоящей, очередной репетиции по “Идиоту”, но все же, превозмогая страх, – бежать на нее. Затем на ней несколько раз сряду покраснеть, что-то попробовать сделать и с ощущением полного неумения и примитива убежать на трамвай, который без всяких творческих мук доставляет меня в одно и то же место.

Сегодня с меня снимали мерку для обуви – это значит, что я буду играть! По всем предыдущим репетициям я бы этого не сказал.

Сегодня впервые на репетиции был Товстоногов. Дядька, кажется, хват. Пока репетируем с его правой рукой, женщиной Сиротой. Что-то, безусловно, она делать может.

Не знаю, прав ли я, но ко мне вроде пока относятся недурно (может быть, мне это кажется). Правда, я сам на это не очень обращаю внимание. И вообще, пока я не очень-то позволяю общаться с собой. Уж лишний-то раз в театр ни ногой. Держу, так сказать, свое имя в ореоле таинственности, ну и, безусловно, загадочности.

Видел у них еще один спектакль – “Шестой этаж”– очень хороший спектакль. Даже подумываю, что это, собственно, и не так уж дурно сыграть Мышкина в таком театре».

Появление Товстоногова, наконец вернувшегося из Праги, с мертвой точки дело не сдвинуло. Роль у Смоктуновского не клеилась. Коллеги-актеры наперебой пытались помочь советами, которые не шли впрок. Некоторые уже потихоньку ходили к «главному», рекомендуя искать другого Мышкина. Склонялась к этому и уставшая Сирота. Писал заявления с просьбой об отстранении от роли и сам Иннокентий Михайлович. Но Товстоногов упрямо верил «глазам Мышкина» и ждал…

«Едва ли не на протяжении всего репетиционного периода меня можно было снять с роли… – вспоминал Смоктуновский. – Тогда это было бы равносильно освобождению. Обретению себя. И лишь теперь, по прошествии многих лет, я понимаю, какой бы то был страшный шаг и для меня, и для моих слишком уж мышкинских глаз. А ведь все сулило такую легкость, со всех сторон слышались “добрые” напутственные указания: “Вам ничего не надо играть, верьте своим глазам, глядите – и все пойдет”. Другой (перебивая первого): “Ну, это просто написано для вас. И нечего вымучивать ни себя, ни нас”. Что я мог ответить на это и на многое подобное другое? Вспоминаю ту дрожь, которая охватывала меня, то первое соприкосновение с миром мысли и чувства Достоевского. “Да-да, конечно”, – отвечал я вслух на внимание и заботу. Но вел я себя крайне нечестно, потому как в это время думал: позвольте, что же здесь такого, способного трясти и потрясать, открывать новый мир, и не только открывать, но и вовлекать в него – я же знаю себя, не мог же Достоевский прослеживать свои идеи через личность масштаба, подобного мне. Не случайно в первых редакциях романа он именовал своего героя “князь Христос”, явно обобщая этим именем все светлое и самозабвенное в человеке ради окружающих его. И вот в этой сгустившейся творческой, совсем нелегкой репетиционной атмосфере непростых человеческих взаимоотношений Достоевский вел меня к выявлению всего того доброго, что дремало во мне, что нужно было еще только вызвать к жизни, пробудить. Потребовались работоспособность, которую невозможно выявить в словах, терпение и терпимость не только моей режиссуры, но и значительно в большей степени мои собственные, а главное, твердость (несмотря на опасно участившиеся делегации актеров со стенаньями и требованием снять эту “киношную немощь” с роли) Георгия Александровича, чтобы тем не менее сообща мы могли сперва постичь, уверовать, а лишь затем преподать со сцены всю глубину человечности, доброты и масштаба личности Льва Николаевича».

Толчок к роли неожиданно дал совсем как будто бы незначительный эпизод. В то время Иннокентий Михайлович снимался в фильме «Ночной гость». Как-то в переполненном суетливой толпой коридоре Ленфильма он заметил человека, невозмутимо читавшего книгу. У Смоктуновского застучало в висках. Человек просто стоял и читал, но было ощущение, что он находится в иной цивилизации. Взволнованный актер стал рассматривать его: коротко остриженные волосы, одутловатое лицо, тяжелый взгляд серых глаз… Вот подошла к нему какая-то женщина. Он слушал ее и смотрел на нее так, как… должен был бы слушать и смотреть князь Мышкин.

– С кем вы только что разговаривали? – спросил Иннокентий Михайлович женщину, когда та окончила разговор.

Она даже не сразу поняла, о ком он спросил. Затем отмахнулась с обидным пренебрежением:

– А, этот идиот? Он эпилептик. Снимается в массовке. – И дальше бойко рассказала, что «идиот» провел 17 лет в лагерях…

Смоктуновский не слышал голоса этого человека, но, придя на репетицию, вдруг сам заговорил голосом иным. А на другой день, вновь встретив «идиота», услышал, что у него именно такой голос, как он почувствовал.

«После этой встречи роль пошла… – писал Иннокентий Михайлович. – Я понял, чего мне не хватает: мне не хватает полного, абсолютного, Божественного покоя. И на основе этого покоя могли рождаться огромные периметры эмоциональных захватов и выявление огромных человеческих начал».

Был и еще один фактор, способствовавший тому, что «лед тронулся». В тот вечер, когда в актере проснулся «идиот», Товстоногов решил не упускать этот счастливый миг и «дожать», «закрепить» столь долго чаемый результат.

«Не так часто мне доводилось наблюдать, как Г. А. практически применял метод физических действий или сценического анализа, а он свято исповедовал это великое открытие К. С. Станиславского, – вспоминала Шварц. – На этой вечерней репетиции с И. М. все это было. Наглядно, воочию. Не помню всех деталей, но то, что помню, меня поразило. Репетировалась сцена в кабинете генерала Епанчина, когда Мышкин впервые появляется в этом доме. Ганечка Иволгин приносит портрет Настасьи Филипповны. Увидев его, Мышкин не может отвести взгляда. Его спрашивают, чем он так потрясен. Он отвечает: “В этом лице страдания много. Особенно эти вот две точки возле глаз”.

Г. А. попросил поставить портрет на стул, на другой стул, напротив, усадил И. М. Он попросил артиста ни на секунду не отрывать взгляда от портрета: “Вы будете смотреть на эту фотографию до тех пор, пока не заплачете”. И. М. сел на стул и то отодвигал его от портрета очень далеко, то придвигался совсем близко и молчал или повторял один и тот же текст. Ни за что нельзя было вставать со стула, но артист волен был в своей пластике. И вдруг у И. М. рука пошла вверх и назад, как-то странно, потом это стало для него характерным жестом, голова откинулась назад, весь он как-то изменился, он уже совсем не думал о себе. Заработало подсознание, если можно так выразиться. Это продолжалось очень долго и без конца могло длиться. Оторваться от него уже было нельзя. И эта пластика, эти странные жесты, покрасневшие от еле сдерживаемых слез глаза… Все стало выражать огромное душевное волнение. Все стало единым – и внутренний, душевный мир и внешнее его выражение, все стало неожиданным и покоряющим. “А хороша она, князь, хороша?” – спрашивали его. Он уже плакал. Здесь он увидел все – будущее, и ее и свое. Плакал молча, слезы по щекам. “Да, хороша…” – отвечал он и дальше: “Если бы она была добра!” <…>

В эту вечернюю репетицию и возник тот Мышкин, который потряс зрителей в день премьеры 31 декабря 1957 года. Была еще огромная работа, но репетиции проходили с большим подъемом, все было ясно и естественно. Конечно, работа Розы Сироты не пропала даром, в бесконечных спорах, разговорах, репетициях много подготавливалось, но на этой вечерней репетиции осенью 57-го года Г. А. Товстоногов дал мощный толчок для рождения нашего Мышкина и артиста Иннокентия Смоктуновского».

Сам Иннокентий Михайлович писал об этом переломном моменте следующее:

«Я обрел тогда то, что теперь может показаться как само собой разумеющееся и едва ли не врожденное. Мой Мышкин стал входить в мир людей, откровенно и несколько бесцеремонно всматриваться тихо в их лица, даря взамен на эту кажущуюся бестактность тепло своего сердца и безраздельно всего самого себя. Вся первая половина спектакля, несмотря на некоторую затемненность сюжетного драматургического материала, была напоена трепещущей светлой надеждой, едва ли не уверенностью в прекрасном исходе начавшегося пути к людям, к лицам. И как эта надежда вместе с ее проводником постепенно рушится, вовлекая в обратный, гибельный путь всех тех, кто не поверил, не помог ее реализации и оставил “камни за пазухой”, лишь соприкоснулся с ней. Сполохи той светлой уверенности то и дело озаряли значительную часть этого трагического похода к людям, но именно эти сполохи, освещающие тьму, говорили, что жертвы исполнены смысла и после себя оставляют надежду, обещают новых ее проводников».

Однажды на одной из репетиций Смоктуновский едва не получил тяжелую травму. Репетировали сцену в доме Рогожина.

«И вот вошел человек… – вспоминала присутствовавшая в зале театровед Раиса Беньяш. – Все умолкли, и тихий, очень тихий, какой-то “примиряющий” и странно волнующий голос актера стал отчетливо различим. Узкий, почти бестелесный, неторопливый человек всем своим ритмом перебивал учащенное дыхание, напряженность нервов, взвинченность Рогожина. Человек поднял глаза, и, кажется, я сразу даже не поняла, а почувствовала, что это действительно глаза Мышкина: светлые, детски открытые, пристальные, наивные и зоркие. И самое удивительное, что эти глаза, устремленные на Рогожина, казалось мне, смотрели на меня.

Я до сих пор помню, как он произнес имя Рогожина: “Парфё-н!”, – и имя стало легким, скользнувшим, будто выдохнутым: “Все это ревность, Парфён”, – добавил он не то грустно, не то изумленно, взяв нож со стола. И в это мгновение раздался крик, крик боли. Только так и мог крикнуть князь Мышкин: нечаянно, негромко, слегка виновато, задерживая звук, вырвавшийся помимо воли, стараясь унять улыбкой причиненное беспокойство. Но раньше, чем я успела перевести дыхание, захваченная актером, я услышала другой крик, в партере. Кричал Товстоногов, кричал на помощника, который не проверил реквизит и проглядел острый нож на сцене.

Репетиция была остановлена. Появились бинты и еще какие-то перевязочные предметы. Не предусмотренное Достоевским ранение досталось актеру Смоктуновскому, а не Мышкину. Но даже теперь, вспоминая этот случай, я слышу все тот же недоуменно скорбный, пронзивший меня сочувствием крик Мышкина.

Поразительно было это “переселение” актера в образ».

Теперь уже никто не сомневался в том, что «киношная немощь» – это не случайность, не ошибка, а подлинный князь Мышкин, огромный талант, открытый на сцене БДТ. «Этот безыскусный, этот подлинный Мышкин поражал всех с первого его появления на сцене и до конца спектакля, – вспоминал Лебедев. – Актер слился с образом. В Смоктуновском всё – и фигура, и голос, и руки, и глаза – было как будто специально создано для исполнения роли князя Мышкина. И конечно, нужно прибавить главное – его талант.

И рядом с ним ехал в вагоне мой Рогожин как персонаж из другого произведения».

Гениальному и многоопытному Евгению Алексеевичу также не давался его персонаж. Актер проштудировал книгу Ермилова, в которой образ Рогожина трактовался с классовых позиций, и раз за разом заходил в тупик, изображая просто разгулявшегося купчину-мироеда. Постепенно приходило сознание: «Если хочешь делать роль сам, пропусти ее через собственное “я”, не уходи от своей природы, пользуйся тем, что тебе отпущено». И вместо ермиловского соцпримитивизма на помощь актеру не в первый раз приходила собственная богатая память, собственная многотрудная жизнь:

«Мой отец любил петь. Я спрашивал его:

– Почему ты так тихо начинаешь романс “Накинув плащ, с гитарой под полою…”? У тебя же сильный голос?

– А зачем орать? – отвечал мне отец. – Речь идет о чувствах тайных, глубоких, потому я и начинаю почти шепотом… Пойми, я как бы крадусь, прячусь, задыхаюсь, переполненный страстью. Я стараюсь донести мою страсть до той, от которой она загорелась… И потом, мне так кажется, я так себе представляю это, так вижу…

На репетициях я шел против своей природы, я насиловал ее. Пользовался теми приспособлениями, которые мне не свойственны. Выразительные средства, которые я употреблял, были заемными, чужими; они не трогали ни меня, ни партнеров, ни зрителей…»

Лебедев был уверен, что его Рогожин будет одобрен критикой, но в отличие от Смоктуновского, который вызывал теперь всеобщий восторг и которому Лебедев не мог по-актерски не завидовать, его работа неожиданно была забракована. Критики сошлись во мнении, что у Евгения Алексеевича скорее выходит персонаж Островского, а не Достоевского.

Вспомнился мечтавший о роли Рогожина Полицеймако, не подходивший на нее по возрасту.

– Виталий Павлович, мне бы ваш голос!..

– Тебе не только голос нужен…

Поняв, что дело идет не так, Лебедев вместо Ермилова вооружился «оригиналом» – собственно романом «Идиот», который стал не просто читать, а вчитываться в него. Раздобыл и письма, и дневники Достоевского. И поразился тому, сколь плоско понимал своего персонажа:

«Сейчас не помню, где, в каких именно письмах я вычитал, что образ Рогожина – самый сложный из всех образов романа. Это действительно так.

Достоевский придает огромное значение случаю в жизни человека. Он и роман-то начинает со случая, посадив в вагоне друг против друга Рогожина и Мышкина. Два молодых человека одного возраста. Одному – двадцать шесть, другому – двадцать семь. Оба едут налегке, без вещей. У Мышкина – узелок, у Рогожина – ничего. Оба странные, болезненные. Оба без денег. И тот и другой потом будут миллионерами.

“Если бы они оба знали один про другого, чем они особенно в эту минуту замечательны, то, конечно, подивились бы, что случай так странно посадил их друг против друга в третьеклассном вагоне петербургско-варшавского поезда”.

Я спрашивал себя, почему критику Ермилову Рогожин не понравился, а князю Мышкину понравился? И кому я должен больше верить?

В Рогожине есть доброе человеческое начало, ибо он способен сострадать. Чем больше проявляется в нем это человеческое начало, тем трагичнее его существование.

У Рогожина есть Бог, вернее – страх перед Богом. С детства в нем живет наивная “наука” о Христе. Он привык веровать и молиться, как молились его отец и мать.

Отец Рогожина необразованный человек. Всю жизнь деньги копил; считал, что деньги в жизни – главное. Качества души человека им не то что не учитывались, а попросту были ему неведомы. Все продается и покупается – вот закон, по которому жили и живут такие люди. При этом он исправно молился, крестил рот перед обедом, ходил в церковь.

Эта ломка и проходит сквозь сердце Рогожина. В нем действительно все смешалось. Живет во власти денег, а в глубине души его «начала, привычки, традиции, верования» еще патриархального уклада…

Встретив Мышкина, Рогожин почувствовал в нем что-то родственное. Что? Ему самому неясно: “Князь, неизвестно мне, за что я тебя полюбил. Может, оттого что в этакую минуту встретил…”

Но что же это за минута? “Он был тепло одет, в широкий мерлушечий черный крытый тулуп, и за ночь не зяб… черномазый молодой человек зевал, смотрел без цели в окно и с нетерпением ждал конца путешествия. Он был как-то рассеян, что-то очень рассеян, чуть ли не встревожен, даже становился как-то странен: иной раз слушал и не слушал, глядел и не глядел, смеялся и подчас сам не знал и не понимал, чему смеялся”.

Вот над этим мне уже следовало глубоко задуматься.

В Рогожине тут ни бахвальства, ни куража. Он интуитивно чувствует в князе измученного, обездоленного человека, чувствует, что над князем так же, как и над ним, Рогожиным, посмеялась судьба. И характерно, что Рогожин нисколько не сомневается в том, что Мышкин – князь. Одежда для него ничего не значит. Он сам из богатых, а теперь в вагоне чуть ли не без сапог домой едет. Парфён чувствует благородство нового знакомца. Рогожин “бунтует”, не приемлет свою жизнь. Оттого бежит, уезжает, таскается по кабакам, заливает свою тоску…

Задавая вопросы Мышкину, Парфён хочет понять, насколько схожи их судьбы.

– А что вы, князь, и наукам там разным обучались, у профессора-то?

– Да… Учился, – отвечает князь.

– А я вот ничему никогда не обучался…

Вот первая его беда. Ценит он себя невысоко, хотя уничижение его и в самом деле паче гордости. “Рогожиных знаете?” Мол, Рогожиных все знают. Перед потомственным почетным гражданином, миллионером Семеном Парфёнычем все благоговеют, дрожат, выпучивают глаза. Всем известен дом Рогожиных. <…>

Он встретил Настасью Филипповну, и свобода его обернулась несвободой, новыми муками. Безденежный князь Мышкин, над которым он посмеивался, оказался богаче его и без особого труда завоевал любовь Настасьи Филипповны, нет, не завоевал – покорил ее, и Аглаю, и всех, с кем пришлось ему встретиться».

После этого изучения-погружения Евгений Алексеевич знал о своем персонаже все и мог выступать его образцовым адвокатом. Однако вхождению в роль все равно что-то мешало. Старый театрал, врач, профессор Рысс, узнав о проблеме актера, ухмыльнулся:

– Такие роли без допинга ни один актер не играл. Вам нужно перед спектаклем выпить сто грамм коньяку, это вас взбодрит и настроит на ту волну, которая нужна в Рогожине, освободит от ненужного напряжения, даст волю чувству. Разум тормозит чувство! Одним разумом играть нельзя!

Но в БДТ действовал сухой закон! Он был обязателен даже для шурина «главного»! Тем более что и сам Лебедев был категорически против оскверняющих «храм искусства» допингов. Все же на этот раз Евгений Алексеевич пошел против принципов и «закона» и во время очередного спектакля велел своей одевальщице принести из буфета 250 граммов коньяку. О дальнейшем Лебедев вспоминал так:

«Следующая картина – приход Рогожина в квартиру Ганьки Иволгина. Иду. И вдруг внутренний голос мне говорит: “Зачем ты кричишь, когда встречаешь Настасью Филипповну? Она же тебе дороже жизни, зачем тебе нужно выглядеть в ее глазах дураком? И приход Настасьи Филипповны в дом Ганьки тебя поразил. Ведь ты же знаешь, кто такой Ганька и кто такая Настасья Филипповна!”

И увидев Настасью Филипповну, я вдруг замолчал. И долго не мог произнести первые слова. На сцене наступила тишина. Никто не ожидал такого. А зритель? Вместе со мною он перестал дышать.

Атмосфера сцены чревата взрывами.

Но я не взорвался.

Я стал уничтожать Ганьку в глазах Настасьи Филипповны не силой голоса, не криком, а шепотом, не сводя с нее глаз. От нее зависела моя жизнь. Я стоял потерянный и тихо постигал непостижимое, сравнивая свою жизнь с жизнью подлеца Ганьки, который за три целковых на карачках доползет до Исаакия.

В этот момент в Рогожине пробудился борец за свое право называться человеком, а не “холуем”. Рогожин не покупает Настасью Филипповну, а выручает ее из беды, в которую втягивают ее Тоцкий, Епанчин и Ганька.

Я не могу подробно описать сейчас, что делал в этой сцене. Но когда закрылся занавес, мне мои товарищи, мои партнеры сказали: “Ты сегодня так играл, что мы все перепугались”».

Позже от допинга Лебедев отказался. Чувствуя, что затянул с этим средством, он обратился за советом к своему учителю Владимиру Готовцеву. И тот успокоил:

– Можешь перестать, у тебя уже выработался рефлекс. Если бы ты не проделал всей работы по освоению Достоевского, никакой допинг тебе не помог бы!

Отныне допингом Евгения Алексеевича была собственная память и изученный вдоль и поперек Достоевский, дававшие ответы на все вопросы по личности Парфёна Рогожина:

«У Достоевского много говорится о рогожинских глазах. Мышкину кажется, что они преследуют его всюду. В рогожинские глаза нельзя смотреть без страха. В них отражаются его чувства, вся его боль. Какое нужно иметь ему адское терпение, чтобы вынести эту невыносимую боль и еще найти ей оправдание!

Оправдание своему терпению Парфён находит в картине Гольбейна. Избитый и весь в кровоподтеках Христос изображен на ней человеком, который ничем не отличается от других людей. “Он” терпел и нам велел! “Он” человек, и я человек. Достоевский специально повесил в доме Рогожина “Христа” Гольбейна. Он считал, что только через муки и страдания можно прийти к состраданию, к пониманию другого человека. Я не помню, в каком музее я видел эту картину, но она произвела на меня огромное впечатление.

<…> Учитель мой был прав, но мы народ суеверный, и работа наша темная…

Темная?! Включи фонарик разума и освети им темные места. Доверься подсознанию, интуиции. Но прежде всего пойми, кого, что и зачем ты хочешь сыграть».

Помимо совершенства актерских работ огромное значение придавалось Товстоноговым оформлению спектакля, визуальным решениям отдельных сцен.

«Как показать блуждания смятенного князя Мышкина по Петербургу? – задавался вопросом режиссер. – Можно ли сделать это средствами театра, не прибегая к приемам кинематографа? Такую задачу мы перед собой поставили в самом начале работы над “Идиотом”, не ограничивая себя технологией сцены. Важно было показать, как Мышкин в течение многих часов бродит по улицам и мостам большого города, снова и снова возвращаясь к своим взбудораженным мыслям и предчувствиям. И технологическое решение нашлось, оказавшись до крайности простым… Вот Мышкин начинает монолог, меняется освещение, луч прожектора освещает только лицо и… наш герой, неожиданно для самого себя (именно это обстоятельство подчеркивает автор), обнаруживает, что он очутился в темном подъезде гостиницы “Весы”, где его ждет роковая встреча с Рогожиным. В этом простом и, казалось бы, элементарном решении нас больше всего удовлетворяло совпадение логики сцены с логикой романа, потому что в этом совпадении с логикой автора и заключены цель и смысл режиссерского искусства.

Читая роман, я обратил внимание на то, что у автора очень многое происходит как бы на ходу. Вот Мышкин и Ганя Иволгин идут по улицам Петербурга и между ними происходит серьезное объяснение… По темным коридорам и лестницам отцовского дома идет Рогожин вместе с Настасьей Филипповной… Мышкин в течение одного дня, только выйдя из вагона, совершает свой путь к Епанчиным, потом к Иволгиным, потом в гостиную Настасьи Филипповны. А что это значит на языке сцены: человек идет по улице или переходит по длинным коридорам из одной комнаты в другую? Первый импульс— построить оформление на кругу и таким образом создать внешнюю динамику действия. Между тем в этом первом приходящем на ум решении таится и первая опасность. Внешняя динамика, как мне кажется, вступила бы в противоречие с напряженной внутренней духовной жизнью героев Достоевского, решение оказалось бы слишком громоздким для камерного, психологического строя романа. Если бы я поддался первому побуждению, то тем самым отказался бы от того, что мне представляется наиболее верной находкой в нашем спектакле. Я имею в виду ту связь, которая образовалась между всеми картинами, построенными на непрерывном движении всех персонажей в пределах неподвижной сценической коробки, трех движущихся занавесок и дверей, каждый раз указывающих место действия и создающих ощущение длинных коридоров и лестниц. Этот прием, который, кстати, пришел не сразу, стал принципом построения спектакля, когда мы, как бы следуя за Мышкиным, переходим от картины в интермедию, а от интермедии вновь к следующей сцене».

«Каким, например, должно быть вещественное оформление при постановке Достоевского? – продолжает Товстоногов. – Надо чутко осознать, какой вещественный мир должен окружать артиста, какая среда. Это необходимо для того, чтобы определить опять-таки ту меру условности, которую Достоевский допускает. И тут можно сделать своеобразное открытие: у Достоевского не существует вещей просто “для атмосферы”. Если в доме у Рогожина висит портрет его отца, он непременно сыграет свою драматическую роль. Если здесь же стоит диван и на нем лежат подушки, то это те самые подушки, на которых улягутся Рогожин и Мышкин недалеко от мертвого тела Настасьи Филипповны. Если появится портрет женщины, то это портрет именно той женщины, которой суждено сыграть роковую роль в судьбе Мышкина, и т. д. На эти индивидуальные свойства авторской манеры и нужно обратить пристальное внимание художника».

Не менее важным было музыкальное оформление спектакля. Музыку к нему написал молодой композитор Исаак Шварц. Как и Георгий Александрович, Исаак Иосифович был сыном «врага народа». Профессор Ленинградского университета, филолог-арабист Иосиф Евсеевич Шварц был расстрелян в 1938 году в Магадане, а его семья сослана в Киргизию. В родной город Шварц смог вернуться лишь после войны, демобилизовавшись ввиду контузии, которую будущий композитор получил, служа на фронте сапером.

Исаак Иосифович был редким поклонником БДТ еще дотовстоноговского периода, любя его актеров и особенно красавицу Нину Ольхину, которую Шварц называл «девушкой моей мечты» и которая стала первой исполнительницей роли Настасьи Филипповны. К тому моменту, когда Товстоногов предложил ему писать музыку для «Идиота», с театром уже сотрудничали друзья композитора, Надежда Симонян и Юрий Прокофьев, создавшие музыкальное оформление «Эзопа».

«Первая встреча и знакомство с незабвенным Георгием Александровичем в мельчайших деталях ярко запечатлелась в памяти, как будто не полвека прошло, а было только вчера!.. – вспоминал Исаак Шварц. – …Хозяин был строг, немногословен, как показалось мне, весьма официален, говорил низким тембром, как бы немножко в нос, и очень коротко изложил свои представления о музыке к этому спектаклю.

Помню, меня удивило, что он не поинтересовался, писал ли я вообще когда-либо музыку к драматическим спектаклям. Не скрою, меня это несколько смутило. Встреча наша, к которой я так тщательно готовился, была чрезвычайно короткой, так как он вроде бы куда-то очень торопился. Напоследок Г. А. поинтересовался, читал ли я роман. В быстром темпе я успел ответить (и это было чистой правдой), что не только роман, но почти все, написанное Достоевским, исключая, пожалуй, дневники, я читал, читаю лет с пятнадцати и пока что считаю его самым близким моему сердцу писателем. Не думаю, что все в моем ответе Г. А. воспринял как “истину в последней инстанции”! Но какое-то подобие интереса ко мне, то ли любопытство, то ли какая-то смешинка, как мне показалось, в глазах его промелькнуло. Напоследок он дал мне свой домашний телефон и попросил позвонить ему как можно скорее, дабы мы встретились в спокойной обстановке у него дома, чтобы поговорить о романе и о Достоевском более обстоятельно. <…>

В те времена мы жили с Г. А. на одной улице – Савушкина, почти рядом… <…> Встреча у Г. А. дома врезалась в память тем, что Г. А. меньше всего говорил о спектакле. А больше интересовался, что я думаю о романе, каким представляю себе князя Мышкина, каким вижу этот треугольник – князь Мышкин, Рогожин, Настасья Филипповна. Коротко, ясно, четко Г. А. охарактеризовал и дал глубокий анализ каждого из этих персонажей и их взаимоотношений. На этот раз здесь, в домашней обстановке, был приветлив, благосклонен и просил меня как можно быстрее сесть за работу и придумать главную тему спектакля, а также музыкальные характеристики главных персонажей романа. Он как бы давал мне полную свободу музыкального решения. Впрочем, и в дальнейших наших совместных работах (а всего я написал музыку к шести его спектаклям), он ни в чем не стеснял меня, никогда не навязывал готовых рецептов.

Ушел я тогда от него в приподнятом настроении и с горячим желанием на самой высокой планке своих возможностей выполнить его пожелания.

Эскизы музыки к “Идиоту” вскоре были готовы. <…> А я попросил разрешения присутствовать на репетициях. Вот репетиции Товстоногова, его работа с актерами, с художником, со светом – все это было для меня огромной школой! Я сравнивал репетиции Товстоногова с репетициями Евгения Александровича Мравинского, которые я в свое время усердно посещал, и находил очень много общего в работе этих выдающихся мастеров. К главной цели – создать мощное, единое целое, то ли в виде спектакля, то ли в форме симфонии, они шли разными путями, но результат был убедительный… …Вот сижу я на репетиции (была осень 1945 года) новой тогда Девятой симфонии Шостаковича. В зале шум от настраивающихся инструментов. Вдруг зал стихает – пришел Главный. Наверняка Мравинский прекрасно изучил партитуру и очень хорошо знает, что надо требовать от оркестра. Наверняка каждый из оркестрантов, зная высочайшую требовательность маэстро, назубок выучил свою партию. И вот из этой мозаики многоголосия дирижеру предстоит собрать целое. Начинается игра. По ходу дела дирижер останавливает оркестр и дает очень короткие реплики тому или иному музыканту. Потом разучивает трудные куски целиком всем оркестром, потом группами инструментов… И вся эта кропотливая работа идет над каким-нибудь кусочком или фразой. Но дирижер знает, что он хочет, и своей могучей волей фокусирует волю стоголосого оркестра. И так постепенно, от репетиции к репетиции, возникает целое… Подчеркну, что все, весь оркестр подчинены одной воле – дирижера, никаких обсуждений или возражений, никакой полемики с дирижером не может быть. Дирижер знает, что он хочет. Таким был Мравинский и другие великие дирижеры.

Но вот сижу я на репетиции Товстоногова и вижу: режиссер и актер обсуждают, как бы на равных, тот или иной кусок роли, причем Г. А. очень внимательно прислушивается к пожеланиям, а иногда и к возражениям актера, полемизирует, ну и не всегда последнее слово за Г. А. Если актер или актриса придумали что-то убедительное, он немедленно с этим соглашается. Мне порой казалось, что в этом свободном, как бы на равных, обсуждении рождается то единственное, оптимальное решение. Непринужденная обстановка меня всегда подкупала. Но наступает момент, когда, например, звучит монолог, тут-то врывается голос режиссера: “Остановитесь, здесь надо делать не то, а другое, и вот почему. Ну-ка, попробуйте еще раз”. И я, сидя в зале, ощущаю, как совершенно поменялась ситуация. Все стало более выразительно, выпукло! На такие вроде бы мелочи я стал обращать внимание, наблюдая, как режиссер, да еще такой великий, гениальный, как Товстоногов, лепит сценический образ. Не могу объяснить словами, ибо в этом деле я полный дилетант, но как музыкант, привыкший разговаривать не словами, а звуками, я, тем не менее, много полезного для своей работы композитора почерпнул у Товстоногова».

Исаак Шварц был убежден, что и Юрий Темирканов, дирижировавший оркестром БДТ, немало почерпнул для своей профессии из наблюдений за этими репетициями.

Сотрудничество Исаака Иосифовича с Товстоноговым продолжилось в последующих спектаклях – «Горе от ума», «Еще раз про любовь», «Не склонившие головы» и др. Но отношения композитора и режиссера едва не были перечеркнуты другой постановкой Достоевского – экранизацией «Братьев Карамазовых» Ивана Пырьева. Во время премьеры картины, в перерыве между сериями, Георгий Александрович набросился на Шварца чуть ли не с кулаками:

«– Я считал вас способным человеком, но чтобы до такой степени повторяться! Я этого от вас не ожидал. Ведь вы же всю музыку “Идиота” перенесли в “Братья Карамазовы”!

На выручку растерявшемуся композитору пришел Смоктуновский:

– Георгий Александрович, вы ведь видели спектакль раза два-три, а я его играл много раз и хорошо помню, что там была совершенно другая музыка…

Попытался сгладить ситуацию и режиссер Арнштам:

– Что вы хотите, Георгий Александрович, он же спит со своей женой, а не с чужой. Это его музыка, хочет – берет какие-то мотивы, не хочет – не берет.

Хотя общими усилиями скандал удалось замять, но и позже вечером, во время застолья на квартире К. Ю. Лаврова Товстоногов выглядел мрачным. Режиссер Владимир Венгеров провозгласил тост:

– Я поднимаю этот бокал за прекрасную музыку нашего композитора к… “Идиоту”!

Все охотно присоединись и выпили. Затем чествовали Лаврова и Ульянова, но Венгеров, во что бы то ни стало, желавший примирить двух гениальных творцов, продолжал миротворчество:

– Я поднимаю бокал за потрясающую музыку Шварца к спектаклю “Горе от ума”!

В итоге выпили за все работы Исаака Иосифовича в БДТ. К концу этой «ретроспективы» смягчившийся Мастер с улыбкой подошел к композитору и, расцеловав его, сказал:

– Ну, ладно, ладно, не будем больше сердиться!»

Премьера «Идиота» состоялась в последний день уходящего года. «31 числа уже откуда-то невидимой, неощутимой волной весь город знал, что будет нечто невероятное, – вспоминал Сергей Юрский. – В БДТ тогда уже хорошо ходили, но тут действительно висели на люстрах. И это был вход Иннокентия Михайловича, Кеши в славу. 1 января 1958 года, проснувшись, он мог сказать: “Я знаменит”».

Это был триумф, которого не ведали подмостки не одного лишь БДТ, но, быть может, и большинства мировых театров. Зрительские овации длились 32 минуты. В дальнейшем жаждавшие приобщиться к явившемуся на сцене бывшего графского театра чуду стекались на Фонтанку со всего СССР, ища любую возможность добыть билет, проникнуть в зал. Чтобы утром успеть купить вожделенный билет, зрители с ночи занимали очередь, принося с собой раскладушки. Ничего подобного мировой театр еще не знал! Наиболее удачливым удавалось увидеть спектакль несколько раз. Дина Шварц приводит лишь несколько характерных эпизодов:

«1. На одном из спектаклей толпа зрителей подмяла под себя швейцара и ворвалась в театр. Были сломаны стекла в вестибюле, двери. Швейцар, слава богу, не пострадал, а гордился своей ролью. Это был уже не очень молодой еврей, обожающий театр. Ему казалось, что он нашел тихую, спокойную работу в культурном учреждении. И действительно, до этого прорыва все было спокойно.

2. Женщина лет 30–35 нанялась уборщицей, в коих всегда нужда. Через сутки она уволилась. Оказывается, она пошла в уборщицы, чтобы посмотреть спектакль “Идиот”. Это был уникальный случай.

3. Я приехала в командировку в Москву и вдруг обнаружила два билета на “Идиота”. Встретила известного критика Яна Березницкого, прекрасного, скромного человека, подлинного интеллигента, со смехом рассказала про билеты и вынула их из сумочки. Он буквально схватил эти билеты и вечером уехал в Ленинград посмотреть спектакль».

Неменьшими аншлагами сопровождались гастроли спектакля. «На гастролях в Киеве, когда мы его играли в первый раз, я вышел на сцену посмотреть, все ли в порядке, и помощник режиссера вдруг говорит мне: “Посмотрите наверх”, – вспоминал Товстоногов. – Я удивился – чего я там не видел, колосники и колосники, но все-таки взглянул. На колосниках штабелями лежали люди, не два-три человека, а масса людей, каким-то образом проникших в театр. Они лежали над сценой, над актерами, видели только их затылки, но пролежали так до конца спектакля».

Об ином размышлял в своих воспоминаниях Смоктуновский:

«Спектакль давно прошел, но и поныне слышу ту, около двухсот раз повторявшуюся, настороженно-взволнованную, на грани крика, тишину в зрительном зале, ту тишину, единственно способную увести весь зал вместе с героями в тот высокий мир простоты и искренности, доверчивости, населенный Достоевским таким удивительным существом и личностью, как Лев Николаевич Мышкин.

Мне довелось присутствовать при довольно некрасивом, если не сказать более остро, споре о Достоевском. Хотя суть спора, вызвавшая повышенные тона и затаенную раздраженность спорящих, была весьма и весьма конкретна – Достоевский и его труды, – разговор был беспредметный. Спорящие, как показалось мне, были больше заняты выявлением своей классовой, социальной неприязни друг к другу, чем Достоевским и его местом в нашей жизни. Да и Достоевского-то та и другая сторона этого эмоционального дерби знала, думается, недостаточно для защиты и гордости им или для порицания и отрицания. Спор был глупым, неловким до стыда, потому как он был нечестным.

Она. Как можно проходить мимо того, что составляет нашу гордость, делать вид, что его нет, а если есть, то не надо, не наше, видите ли, не о том и не теми средствами!.. И это об истинно русском писателе, книги которого должны быть настольными в каждом доме!

Он. Мрак, задворки, изнанка, где все нравственные уроды копошатся в грязи и вроде бы гордятся своим падением – недурная рекомендация для повседневного чтения…

Она. Нет-нет, увольте, я не могу позволить себе цинизм рекламировать то, что в рекламе не нуждается. Его читает и боготворит весь мир!

Он. И уволим, не беспокойтесь, все в свое время, а читают потому, что на этом самом Западе именно такими-то и хотят нас представить: видеть нас уродами, не способными постоять за себя, воспитать нового человека, построить свою жизнь, выстоять в борьбе.

Ее повышенная эмоциональность выглядела средством защитить нечто обладающее сомнительными достоинствами. Это в то время, когда творческое наследие Достоевского проверено временем, стало неотъемлемым достоянием мировой культуры, нашего национального самосознания, основой духовного мироздания одного из великих народов, который может себе позволить щедро делиться со всем человечеством своим всечеловеческим.

“Ибо что такое сила духа русской народности, как не стремление ее в конечных целях своих ко всемирности и ко всечеловечности?” – говорил Достоевский в речи о Пушкине, подтвердив это собственной судьбой. <…>

И совсем уже не хотелось выслушивать притянутую вульгарную социологию, за которой невозможно было не слышать лжегражданственности, замешанной на неумении отличить Достоевского от наносного – достоевщины. А она никоим образом не относится и не может относиться к писателю. Как ничего общего не имеет Антон Павлович со скучной и нудной чеховщиной, которая довольно долгое время заполняла театральные подмостки России.

Может, с моей стороны тоже самонадеянно заявлять так, но опыт, трудный опыт обстоятельной работы над двумя романами Достоевского, право же, позволяет если не обобщить, то просто высказать, что уже есть: сила светлого начала в Достоевском столь непомерна, аккумулировала столь мощный заряд стремления к доброму, что это может ослепить и порой ослепляет не выдержавших этого яркого потока стремлений; нужна адаптация. На солнце легче смотреть через темные очки. Но, привыкнув, победив первый момент непривычного ослепления, узришь здоровое, доброе начало, борющееся с болью, болезненностью и мраком».

Иннокентий Михайлович на долгое время сам стал олицетворением этого разгаданного им светлого начала.

«Когда он проходил по авансцене и, внезапно пораженный какой-то мыслью, останавливался и смотрел в зал, как бы спрашивая у нас ответа, тут был шок, именно то замирание, что выше аплодисментов, смеха и плача. Полная душевная открытость и незащищенность, – писала Шварц. – …В то время как никогда нужен был такой герой, который смотрит в глаза тебе одному, тебе открывает свою душу. Мышкиным театр переживал кульминацию нравственной высоты, это было неразрывно связано и с художественной ценностью всего> спектакля».

«Успех спектакля заключается и в поразительной игре Смоктуновского, которого я вижу впервые, – констатировал критик Иосиф Юзовский. – После Мити Карамазова – Леонидова мы не имели такого явления в русском театре… Я читал об исполнении Смоктуновского. Тут целая литература. Дай бог, чтобы это не вскружило ему голову».

– Вы знаете, что вы гений? – восторженно выдохнула Раиса Беньяш, обращаясь к актеру, на обсуждении спектакля.

Иннокентий Михайлович смущенно и виновато улыбнулся и тотчас услышал подтверждение своей гениальности от внука Достоевского, Андрея Федоровича. Найдется ли такая голова, которая способна вовсе не реагировать на звучащие со всех сторон медные трубы? Смоктуновский все-таки не был князем Мышкиным. Вскоре он стал пытаться вопреки видению режиссера скорректировать трактовку своей роли, стремясь показать князя человеком вполне здоровым – более здоровым, чем все окружающие. Возможно, это стало первым звонком того постепенного расхождения, которое в конечном итоге приведет к уходу Иннокентия Михайловича из БДТ. Тем не менее о своей главной роли он писал:

«Не знаю, как бы сложилась моя творческая жизнь и вообще моя жизнь, если б меня не столкнуло с наследием Достоевского. Мое истинное познание Достоевского, его властное вторжение в мою взрослую жизнь началось с момента работы над образом князя Мышкина и продолжалось во всех последовавших за Мышкиным работах, сколь бы отличны и далеки они ни были по сути, драматургии, эпохе и социальным воззрениям.

Моего Гамлета во многих рецензиях называли добрым >Гамлетом – это, мне кажется, справедливо. Добро было лейтмотивом Гамлета, идущим через весь образ, а вместе с ним – и через весь фильм. Тогда как Гамлет взял лишь малую долю того, что составляет человеческую сущность Льва Николаевича Мышкина (правда, эти зерна упали на благодатную почву драматургии Шекспира).

Именно в этой-то доброте многие видели новое, современное прочтение. Трудно предположить, каким был бы Гамлет в нашем фильме, если ему не предшествовал бы князь Мышкин (в моих работах, я имею в виду). Несомненно лишь одно – он мог быть каким угодно, но только не таким, каким он состоялся, то есть обогащенным влиянием Мышкина Достоевского.

Появление на свет наивного, чудаковатого честняги Деточкина было бы просто немыслимо без первозданной простоты, непосредственности, самородной мудрости Льва Николаевича. <…>

Наше актерское самомнение поистине безгранично, и в этом мы уступаем, пожалуй, лишь отдельным сценаристам и, безусловно, едва ли не всегда, кинорежиссерам. Только здесь мы смущенно можем стоять в сторонке, наблюдая за ошеломляющими аттракционами-рецидивами препарирования великих: Шекспира, Толстого, Чехова. Просто диву даешься… Неужто последуют еще? Что греха таить, мы тоже очертя голову беремся порой за то, кое к чему и на расстояние не должны бы подходить, если б мы реально оценивали свои возможности».

Интересно, что Григорий Козинцев своего первого «Гамлета» – тогда еще спектакль – в довоенные годы поставил именно на сцене БДТ. И с этой же сцены пришел к нему его новый Гамлет, которому было суждено навсегда сделать его фильм классикой мирового кинематографа. Причудливо тасуется колода!

Спустя годы с детства покоренному «Преступлением и наказанием» актеру позвонил режиссер Лев Кулиджанов:

– Приезжай, дорогой. Попытаемся осилить… Кто тебе больше по душе?

– Ну как – кто?!

– Что ж ты мычишь там? Порфирий или Свидригайлов?

«Я даже мычать-то был не в состоянии, – вспоминал Смоктуновский, к тому времени уже незаметно для себя вышедший из возраста любимого персонажа. – Поделом тебе, старый лапоть. <…>

Казалось бы, по тем изведанным путям-дорогам, по которым мне привелось пройти в предыдущих работах, я должен был бы остановиться на Свидригайлове, коль скоро позволен выбор. Так ведь нет же, хотелось нового, неизведанного, едва ли посильного. Актерский эгоизм и самоуверенность не знают пределов. <…>

Достоевский преподал прекрасный урок: не профессиональная принадлежность, не повседневная функция важны в выявлении сути характера, но прежде всего, и только, душевная самобытность – человеческое в человеке. <…>

Как бы я ни формулировал влияние Достоевского на мои работы и как бы неумело я ни говорил о своем отношении к его творчеству, и влияние и поклонение мои есть, и пока они есть – я богат. Что ни произойдет потом, огромная полоса жизни, освещенная его героями, останется незыблемой, светлой полосой жизни, к которой постоянно будешь возвращаться памятью и сердцем, как возвращаются к самому дорогому, что у тебя было.

И я счастлив оттого, что не только не одинок, а просто разделяю общую любовь всего просветленного Достоевским человечества».

Пройдет целый год, прежде чем великий спектакль окончательно обретет свою героиню – роль Настасьи Филипповны станет любимой в репертуаре Татьяны Дорониной. Творчеством Достоевского, несмотря на полузапрещенность последнего, актриса была увлечена с детства, и первой книгой писателя, которую она прочла, был «Идиот». Позже, во время учебы в Школе-студии МХАТ, в студенческом отрывке ей выпало играть роль Аглаи. Так, словно нарочно, связала судьба Татьяну Васильевну с романом Достоевского, готовя ее к главной роли… Сама актриса вспоминала:

«Первый раз я читала “Идиота” сразу после войны, в Ленинграде. В нашей квартире вместо ванной был устроен чулан. Туда все жильцы сваливали ненужные старые вещи: сломанные стулья, старую обувь, дырявые кастрюли. Я “наводила порядок” в этом чулане, расставляла все по местам и наткнулась на толстую книгу без обложки. Название прочла внизу, на семнадцатой странице: “Идиот”. Я обтерла книгу чистой тряпочкой, обернула ее в газету и стала читать. Некоторые страницы были вырваны, некоторые я пропускала сама, я читала то, что относилось к Настасье Филипповне и к семейству генерала Епанчина.

Потом, уже в девятом классе, после “Братьев Карамазовых”, я взяла в библиотеке “Идиота”, и Лев Николаевич Мышкин открылся мне со всем своим светом, со всей обреченностью. Его фразы: “Осел добрый и полезный человек” или “Я недавно в мире, поэтому только лица вижу” я повторяла про себя и смеялась. Остальные персонажи, которые “мучили” Льва Николаевича, казались мне врагами и плохими людьми.

Аглая – тоже мучила, даже когда любила, вернее, особенно мучила, когда любила».

Спектакль БДТ Татьяна Васильевна смотрела, еще не зная, что вскоре будет играть в нем главную роль. По воспоминаниям актрисы, она «потеряла чувство времени, реальности», будучи «загипнотизирована зрелищем, погружена в это идеальное сценическое действо»: «Когда наступил антракт и я стала утирать слезы, которых не замечала во время действия, я увидела на своем лице застывшую улыбку, которая странна рядом со слезами. Мера воздействия равна была молитве верующего во время церковной службы. Когда явился перед тобой тот, кому обращаешь молитву и радость подтверждения насущного, реального, – это то, вечно желаемое: “Ну дай, Господи, знак, что Ты есть, ибо, если Ты есть, все становится на свои места, все имеет смысл, все, включая смысл страдания, потерь и смысл ухода в вечность. Уход к Тебе, Господи, – это такое счастье”.

Мысль была грешна и вне канона, вне закона православия, ибо вера должна быть вне сомнений и вне материальных воплощений.

Но спектакль игрался для атеистов, так как все присутствующие зрители уже слишком давно ходили в атеистах, гордясь своим грехом отречения от самого высокого, что сумело выстрадать человечество; смысл жизни в вере, что явился Он среди людей и, моля о миновении чаши физического страдания, преодолевая в себе ужас предстоящей муки распятия, – не отказался, не отрекся, а принял это страдание во имя спасения души моей, его и всех, которые мало или совсем не достойны жертвы Его. Ибо погрязли в грехе и ставят тело свое впереди души своей. (“Вот, брат Парфён, как дело с верой-то обстоит”.)

Финальная сцена спектакля, когда “она” – “там”, неподвижная, отбунтовавшая и сознательно пошедшая навстречу ножу Рогожина, игралась Смоктуновским и Лебедевым вдохновенно, на прозрении. Они не играли самого факта смерти Настасьи Филипповны, они просто оберегали ее покой. Не страшный вечный покой, а бытовой. Словно боялись ее разбудить. А потом вопрос Мышкина: “Как ты ее? Ножом? Тем самым?”

Тот самый – это садовый нож, купленный Рогожиным задолго до того, когда он “срубил”, как рубят дерево, – женщину, самую желанную и совершенную в стремлении к очищению от скверны. “Отказ” ее от жизни необычен – со смехом, с азартом победы своей над собой во имя того, “в кого в первый раз в жизни поверила”. “Прощай, князь! Первый раз в жизни человека увидела”. И пошла на нож Рогожина, ибо другого пути, чтобы освободить этого “единственного” человека, у нее не было. И не вынес князь муки загубленной жизнью красоты, этого женского бунта, ведь “все было бы спасено” только в одном случае – “если бы она была добра”. Но откуда добро в душе – если с детства она поругана. Потом пять лет “чистой” была и молила Бога о возвращении способности прощать. Но явился Рогожин и “оценил” в сто тысяч, и не сомневался, что возьмет сто тысяч королева, потому лошади-то уже внизу стояли, значит, сомнения у Рогожина не было, что купится за сто и поедет с ним, с Рогожиным. А ее мечта о прощении и чистоте, так это “дурь меня доехала”. Будь прокляты эти деньги, правящие всем в мире, и горят пусть они в огне!

Продажен и жаден мир вокруг, и не нужен мир этот мне. А тебе, Ганечка, – обгорелая пачка мною отдается за то, что ты что-то в душе имеешь, за деньгами в камин горящий не бросился, “не пошел”. Значит, “ничего, очнется”. В обморок грохнулся от борьбы внутренней, чтобы сдержаться, за тысячи “божеское”, оставшееся в душе, не продать.

«А о таком, как ты, князь, я мечтала… Придет и скажет: “Вы не виноваты, Настасья Филипповна, и я вас обожаю”. Да так размечтаешься, что с ума сойдешь. А потом Тоцкий явится. Опозорит, разобидит, развратит, распалит. Уедет. Так тысячу раз в пруд хотела кинуться, да подла была. Души не хватило”.

Сцена “вчетвером”, вместе – Аглая, Рогожин, князь и она, грешница. Победа ее, грешницы, над соперницей. “Неужто ты, князь, меня оставишь и за ней пойдешь? Так будь ты проклят, что я в тебя одного поверила”. Не будет проклят. Остался с ней: “Мой! А я его этой гордой барышне отдавала! Зачем? Для чего? Сумасшедшая!” Со мной князь, хоть и другую любит. Со мной остался, значит, и вера моя в него со мной. Да принять нельзя ей, Настасье Филипповне, такую “победу”. И тогда лучше уж нож Рогожина, чем принятие жертвы князя во имя ее, Настасьи Филипповны, веры.

А теперь она – убранная “букетами”, с белым лицом и единственным пятнышком крови на груди. Ибо нож прямо в сердце вошел, не промахнулся рогожинский нож, и удар был “счастливый” – в самое больное и страдающее в ее грешном теле – в сердце. “Это внутреннее кровоизлияние называется, это я знаю”, – говорит князь, сползая со стула, слабея и возвращаясь в то состояние, что в Швейцарии его так мучило – в безумие, – от этого мира уходит! И это есть единственный выход».

В интервью 1969 года Доронина, эмоциональным толчком для которой к постижению роли стала история романа Федора Михайловича и Аполлинарии Сусловой, так говорила о своей любимой героини: «Она пришла в мир с неумолимой прямолинейностью. Раскольница по стойкости, одержимости одной идеей и властности. Главное в роли – это погоня за истиной. Она не жалеет за слабость, она требует действия. И потом она слишком горда, чтобы показать свои мучения. Это всегдашняя борьба за совершенство себя и каждого».

«Мое сердце целиком отдано Достоевскому, – признавалась актриса в том же интервью. – До него необходимо все время тянуться, тянуться, и никак не дотянешься. И каждый спектакль – это огромная внутренняя работа и подготовка».

Сопоставление Татьяной Васильевной актерских переживаний с религиозными весьма показательно и важно. В появлении в атеистической стране спектакля о князе-«Христе», в обращении к по существу христианским ценностям была значительная доля его невероятного успеха. Сталин умер лишь пять лет назад, Советская страна десятилетиями жила в атмосфере нагнетаемой ненависти, жестокости, страха. Измученные души инстинктивно стремились к свету, к правде, к прощению, к состраданию и доброте, к чему-то воистину животворящему, к кому-то, кто придет и скажет: «Вы не виноваты…» К человечности, которую так долго изгоняли и истребляли. В паломничестве на «Идиота» отразилась тоска по истине, по вере, жажда обретения утраченного во многом Божественного образа. Призыв Высоцкого «Спасите наши души!» еще не прозвучал, но беззвучно клокотал во многих сердцах.

Многие впоследствии писали и говорили о постановке БДТ как о первом дыхании оттепели. Но это не вполне верно, так как умаляет высшие смыслы постановки. Оттепель – это ведь не про религию, не про Бога, борьба с которым при Хрущеве продолжилась с новой яростью. Это – про «возвращение к Ленину», это БАМ, вечера в Политехе, «Июньский дождь». Другой уровень. Другое измерение. Писатель Леонид Бородин, участник подпольной русской национальной организации «Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа», сказал о себе и своих соратниках: мы жили в четвертом измерении. Товстоноговский «Идиот» был прорывом в четвертое измерение в то время, когда все советское общество еще оставалось в третьем. В этом и была великая тайна этой гениальной постановки. «…В теме Мышкина отзывается одна из благороднейших тем этого театра, – отмечал критик Д. Золотницкий. – Тема человека для людей. Тема человеческого в человеке. Здесь главный современный смысл спектакля».

Ученый-филолог Наум Берковский предрекал: «Спектакль Товстоногова со Смоктуновским во главе будет особо отмечен в истории нашего театра и в истории усвоения Достоевского нашей культурой. Спектакль этот уже сейчас есть история, хотя и не пройденная еще. Думаем, его будут называть и помнить, пусть он даже исчезнет из репертуара театра, где он был поставлен. В полка`х числятся воины, давно ушедшие из жизни, а их по-прежнему называют на перекличке, как если бы они и не собирались выбывать. Так и этот спектакль».

Берковский не ошибся. Великий спектакль, который даже не удосужились целиком отснять на пленку (к счастью, уцелели отдельные фрагменты и полная аудиоверсия), продолжает жить и сегодня – легендой театра и недосягаемой мечтой о повторении этого непревзойденного триумфа.

«Идиот» покорил не только отечественных зрителей. Спектакль вскоре был отправлен на гастроли в Европу. Труппа посетила Англию и Францию. В Лондоне после громкой премьеры сама королева Елизавета пригласила режиссера и актеров сперва на банкет в их честь, на котором присутствовали лишь труппа и королевская семья, а затем – неожиданно – на игру в поло. А «Настасья Филипповна» обрела нового поклонника. Легендарного английского Гамлета – Лоуренса Оливье. Сэр Лоуренс был настолько покорен красотой и талантом русской актрисы, что затем приезжал в Ленинград – специально на ее спектакли в БДТ.

Татьяне Васильевне те гастроли запомнились приобщением к «другой» России, к «белой» России, к России всемирного русского рассеяния, возвращением к которой в известном смысле также было явление князя Мышкина… Недаром в Лондоне после спектакля в гримерную актрисы пришла знаменитая дягилевская балерина, встала на колени и, поцеловав смущенной Дорониной руки, сказала:

– Я не знала, что когда-нибудь увижу это и что «это» вообще возможно сыграть.

А в Париже, в Театре де ля Виль (бывшем Театре Сары Бернар) на своем месте во втором ряду среди других пожилых белоэмигрантов сидел Феликс Юсупов…

«Публика в зале, в своем большинстве, понимала по-русски, – вспоминала Доронина. – Это было ясно по реакции. Глаза зрителей, глядящих на Кешу во время поклонов, были такие же, как в Ленинграде, – заплаканные и восторженные. Сомневаться в оценке – превосходной, высочайшей – не приходилось. И Кеша опять тянул к ним свои выразительные руки и прижимал к сердцу цветы, от которых, как он потом скажет, его руки устали.

Это был его триумф, триумф Товстоногова, триумф театра.

Чиновник из посольства сказал, смотря в сторону, мимо глаз: “Вам разрешено встретиться с эмигрантами”. “Разрешено” было Товстоногову, Лебедеву, Смоктуновскому и мне. “Это, в основном, ‘остатки’ из врангелевской армии. Они нас просили”, – сказал чиновник.

Нас привезли. Мы вошли в небольшое помещение, метров тридцать, не больше. С обеих сторон – длинные дощатые столы, длинные скамейки. В глубине – крошечное возвышение, очевидно для музыканта. Одного. Тишина. За столом сидят – плечо в плечо, словно они все одного роста, мужчины. Женщин нет. У мужчин странно прямые спины и опущенные головы. Когда мы вошли – они встали. Нас всех вместе усадили за один из этих столов и поставили перед нами кружки с кофе. Пауза. Длинная. О чем говорить? “Врангелевцы” молчат. Мы тоже. Закурили. Те, с прямыми спинами, тоже. Молчим. Чиновник пьет кофе. Ни на кого не смотрит. Пьет. Мы курим. Начал Женечка. Наш мудрый и душевный Евгений Лебедев. Он запел. Как в деревне, в избе, когда лучина трещит, а за окном снег и ветер: “Побывал бы я в деревне. Поглядел бы на котят…” Так замечательно, так тепло запел. Не по-актерски, не как певец, а как деревенский мужик – естественно, от сердца. Я стала тихонько подпевать. И “По диким степям Забайкалья”, и “Ямщик”, и “Вечерний звон”, и частушки. На эстраде-“пятачке” появился баянист. Стал аккомпанировать. Хорошо так, в настроении.

Я посмотрела на эмигрантов. На тех, которые “белые”, которые “враги”, которые “Родину предали”. Головы у всех опущены, а спины – не прямые и уже не “плечо в плечо”, а врозь. И тяжело поднимаются плечи. Они плакали. И мы заплакали. Георгий Александрович протирал очки. Женя слез не скрывал, лицо было мокрое, Кеша сидел, облокотясь, прикрывая лицо узкой ладонью.

Выгнанные, оторванные, вырванные с корнем, брошенные на чужбину, обруганные и оболганные на своей Родине люди, бывшие офицеры гренадерского полка, подобранные по росту, по стати. Ах, как это было тяжко. Смотреть тяжко. А жить им здесь как тяжко. А тоска, а русская, присущая только нам в сильной мере, непомерной мере – ностальгия! Ах ты, Боже ты мой! Господь наш! Прости и пощади это страданье!

На русском кладбище под Парижем стоял православный храм, и русский священник вышел навстречу. Какая совершенная русская речь! Слово!!! Как великий, объединяющий навечно знак общности, как Божий дар!

Руки у священника натружены, с мозолями на ладонях и черной, траурной каймой под ногтями. Храм нищий, и священник нищий. Прирабатывает тем, что могилы помогает копать.

Он повел нас длинной, печальной аллеей к месту, где хоронят “воинство”. “Здесь, которые с Юденичем, здесь, кто с Деникиным, здесь, кто с Врангелем были”. И стоят эти памятники каждому отдельному “воинству” с изображением знамен и знаков и длинными списками тех, кто захоронен в этой черной земле.

У “врангелевцев”, недалеко от общего памятника, зияли чернотой несколько могил. Словно они ждали жадно свои жертвы, открыв пасти. Я спросила: “Это столько человек сразу умерло? Почему могилы вырыты?” Священник ответил: “Они могилки заранее покупают, заказывают. Дорого платить. Так что они на могилки себе сами зарабатывают, оплачивают их, место себе определяют”.

Значит, и те, которые плакали вместе с нами, здесь “себя определили”, значит, они приходят на это кладбище и заглядывают туда – вниз, в черноту, в пасть, которая поглотит их, и не согреет, и не “упокоит”, а просто поглотит, не примет в себя, как русская матушка сыра земля.

А батюшка сказал: “Давайте я вас к могиле Бунина подведу”. И повел сквозь строй надгробий с надписями на русском языке знакомых русских фамилий: Гагарины, Голицыны, Муравьевы, Апраксины, Волконские, Оболенские… А это – Мережковские. А это – Булгаковы (оба брата Михаила Афанасьевича Булгакова). А это… Бунин. Окаянные дни, окаянная судьба…

Окаянство!

Окаянство! Окаянство!

Мир праху Вашему, Иван Алексеевич!»

В Париже русские актеры посмотрели французскую версию «Идиота». Конечно, передать добела раскаленные страсти персонажей и духовные глубины в ней не удалось. Русская душа оставалась загадкой для иностранцев, к тому же французские актеры щадили себя, боялись боли, а Достоевского нельзя сыграть без боли, и у актеров русских и самой этой боли, собственными судьбами их изрубцевавшей души, и готовности «болеть», жертвовать, хватало с избытком.

Позже ставить «Идиота» Товстоногова пригласили немцы.

«В первые две недели я посмотрел там много спектаклей и уловил общую тенденцию – преобладал в них принцип шокирующей режиссуры. А он чужд всякому артисту, немецкому в том числе, потому что мертвит актерскую природу, – рассказывал Георгий Александрович. – Это форма самовыражения режиссера, для которого исполнитель становится просто марионеткой. Стало быть, ничего не заявляя> и не декларируя, я мог выиграть, пойдя против течения. Правда, я не знал немецкого зрителя, не знал, к кому буду апеллировать, но тут у меня был расчет на всечеловечность Достоевского, я надеялся, что он может пробиться к любой душе».

Товстоногов подолгу работал с педантичными немецкими актерами, объясняя им каждую мелочь, придумал и новый пролог для спектакля, начав действие с конца: «…сидят Рогожин и Мышкин в состоянии безумия, стук в дверь, ни один не двигается, дверь выламывают, входят полицейские, открывают полог и обнаруживают труп Настасьи Филипповны. Все застывают в ужасе, и в тишине звучит смех Мышкина. Фердыщенко говорит полуудивленно, полувопросительно: “Идиот?..” И потом играется весь спектакль – до стука в дверь».

Немецкая постановка вышла в итоге вполне добротной и успешной, но до русской ей, разумеется, было далеко.

Еще до лондонских и парижских гастролей в БДТ на генеральную репетицию «Идиота» пришла баронесса Будберг, фигура загадочная и легендарная.

«Связь многолетняя с Алексеем Максимовичем, архивы Горького, якобы увезенные ею, Марией Игнатьевной, в Англию и “закрытые” до 2000-го года, связь ее с Локкартом, Гербертом Уэллсом и другими прочими – создавали вокруг имени Будберг ореол тайны и еще чего-то зловещего, дразнящего любопытство, – вспоминала Татьяна Доронина. – И вот то, что называется “баронесса Будберг”, – сидит в ложе Товстоногова и смотрит генеральную репетицию “Идиота”.

Владислав Игнатьевич пришел ко мне в гримерную и спросил, почему-то недоумевая: “Ты еще не видела баронессы?” Спросил так, словно я своим невниманием обидела эту самую баронессу, а отсутствием любопытства и интереса к ней обидела его, Владислава Игнатьевича. “Нет, не видела”, – сказала я. “Ну как же так, ты просто обязана с ней познакомиться. Такой счастливый случай. Я только что от нее”, – сказал Слава. “Красивая?” – задала я ему сугубо женский вопрос. Он почти зажмурился от восхищения и произнес: “Очень! Очень! Истинно западная женщина! Иди!”

Идти в ложу к главному режиссеру, да еще во время генеральной? И что сказать? “Я пришла посмотреть на возлюбленную Горького и Уэллса?” Либо: “Извините, я спутала дверь, а кулисы со зрительской частью”. Но Слава смотрел так укоризненно и недоумевающе, что мне ничего не оставалось, как взять в руки длинный шлейф моего белоснежного наряда и пойти в ложу. Ложа была почти пуста. Сидела только, чуть в глубине, очень большая и толстая зрительница. Волосы стянуты в эдакий маленький узелок на макушке. Странное одеяние, наподобие вязаного жакета темно-коричневого цвета, на тяжелых коленях – большая сумка. Вид почти домашний, чья-то бабушка или тетушка, из “не театральных”. Она смотрела на меня, я с огорчением – на нее, поняв, что никакого «знакомства» с баронессой у меня не произойдет. Баронессы здесь нет. Я пошла к двери и наткнулась на входившего в ложу Георгия Александровича. “Простите, – сказала я, – я хотела посмотреть на баронессу Будберг, мне Владислав Игнатьевич сказал, что она здесь”. Георгий Александрович уставился сквозь очки на меня, потом на бабушку с сумкой. После этого стал доставать сигареты и долго закуривать, глядя куда-то в пол. И тут только я поняла, кто эта “бабушка” и что я сотворила. Я уставилась на Георгия Александровича, привычно ища у него спасения. Пауза затянулась. Вывела меня из этой затянувшейся паузы и из этого неудобства – баронесса. Она сказала басом, глядя на меня: “Я встретилась со своею молодостью”. Георгий Александрович произнес сразу, с присущей ему ироничностью, которую уже не в силах был прятать: “Это была историческая встреча”.

Когда я спускалась по лестнице, увидела трясущуюся от смеха спину Славочки. Он не мог оглянуться на меня, не мог ничего сказать. Смех сотрясал его всего, пуговицы на его генеральском мундире почти подпрыгивали и смеялись вместе с ним. Я смеялась в своей гримерной. Сердиться на этот розыгрыш было глупо, да и не хотелось.

В Лондоне, в здании театра “Олдвик”, проходили наши гастроли. Баронесса Будберг присутствовала на всех представлениях, а в антрактах была за кулисами. Я старалась избегать встречи с ней, но это было трудно – закулисье было тесным и неудобным. Она остановилась передо мной, перекрыв собою узкий проход, и, глядя на меня строго и, как мне показалось, надменно, сказала: “Мне довелось видеть на сцене Веру Федоровну Комиссаржевскую. Своей манерой игры вы мне ее напоминаете. Я сказала об этом Товстоногову, он со мной согласен”».

Именем Комиссаржевской Товстоногов впоследствии будет защищать свою приму, которую отдельные критики станут обвинять в однообразии: «Актриса имеет индивидуальность, то есть неповторимость. С вашей точки зрения, наверное, и Комиссаржевская повторялась».

Самым «достоевским» в блестящем ансамбле «Идиота» был актер, чья работа в этом спектакле оказалась в тени Смоктуновского и Лебедева – Олег Борисов, исполнявший роль Гани Иволгина. Для него Федор Михайлович был «альфой и омегой», «всем». Его произведения были им изучены вдоль и поперек, глубоко проанализированы, из них, из персонажей Достоевского черпал он материал для героев совсем иных авторов, которых доводилось ему играть: Генриха IV в БДТ, Рафферти в одноименном фильме и др. Вот что сам актер писал об этом в своем дневнике:

«…одна из глав в “Бесах”, посвященная Николаю Всеволодовичу Ставрогину, называется “Принц Гарри”. Это сравнение с шекспировским принцем исходит от Степана Трофимовича Верховенского, он уверял мать Ставрогина, что это только первые, буйные порывы слишком богатой организации, что море уляжется и что все это похоже на юность принца Гарри, кутившего с Фальстафом… Варвара Петровна… очень прислушалась, велела растолковать себе подробнее, сама взяла Шекспира и с чрезвычайным вниманием прочла бессмертную хронику. Но хроника ее не успокоила, да и сходства она не так много нашла. <…>

Надо подумать, нет ли поблизости примера какого-нибудь “российского американца”. Достоевский описал Лужина. Вот портрет Ганечки Иволгина: “…улыбка при всей ее любезности была что-то уж слишком тонка; зубы выставлялись при этом что-то уж слишком жемчужно-ровно…” А что говорит ему Рогожин: “Да покажи я тебе три целковых, вынь теперь из кармана, так ты на Васильевский за ними доползешь на карачках… Душа твоя такова!”

Тут есть перегиб. Конечно, на карачках не поползет. Ведь и в камин не бросился. Однако в Ганечке – сам того не ведая – я когда-то сыграл зародыш этого Рафферти».

Неудивительно, что такому поклоннику Достоевского была предложена и роль самого писателя. Предложение исходило от режиссера Зархи, который решил ставить фильм «Двадцать шесть дней из жизни Достоевского». Видевшие Борисова в образе утверждают, что отличить его от «оригинала» было невозможно. Однажды Олег Иванович даже прогулялся в оном по улицам Ленинграда до своего дома. Но… прохожие не обратили внимания на «воскресшего» Достоевского. А открывшая дверь жена, не узнавшая мужа в гриме, лишь спросила: «Вам кого?»

В фильме Зархи в итоге снялся Анатолий Солоницын. Понимание личности Федора Михайловича у Борисова радикально разошлось с трактовкой режиссера, и играть «балаганного Достоевского» он отказался.

«По дороге в Карловы Вары узнал любопытные подробности, – вспоминал Олег Иванович. – Вот, оказывается, под какую идею “запустили” Зархи: “Достоевский – предтеча революционных интеллигентов”. Даже рука не поднимается такое писать. Толстой был “зеркалом русской революции”, и Ф. М. туда же. Естественно, от нас эта “идея” скрывалась. Он доказывал в ЦК, что Раскольников правильно порешил бабусю – она занималась накопительством, и автор ее за это наказывает. При этом путал бабуленьку из “Игрока” со старухой из “Преступления и наказания”».

Последней каплей стало требование режиссера, чтобы Борисов – Достоевский плюнул в икону.

– Я этого делать не стану! – категорически ответил артист, почувствовавший, как от самого этого требования все оборвалось внутри.

Разрыв с Зархи стоил Олегу Ивановичу двухлетнего запрета на съемки в кино. После краткого разговора с директором «Мосфильма» Сизовым актер писал:

«Я чувствовал себя постаревшим Чацким, готовым выкрикнуть: “Вон из Москвы! Сюда я больше не ездок!” Моя “Софья” – Женечка Симонова (она играла в фильме роль жены Достоевского) – хотела совершить такой же поступок – уйти с картины, но я, как мне кажется, отговорил ее: “Тебе нельзя этого делать. Перетерпи. Тебя больнее накажут”. И еще с сожалением подумал, что горе мое – не от большого ума, а от недомыслия – совершенно непозволительного в моем возрасте. За это и наказан…»

Товстоногов решение Борисова одобрил и тотчас пришел на выручку своему актеру. Посмотрев фотопробы, констатировал:

– Вылитый Федор Михайлович! Ай, как похожи! И потом – какое надо иметь мужество, Олег! Я поздравляю – это поступок!

Следом Георгий Александрович предложил ставить спектакль из жизни Достоевского на Малой сцене БДТ:

– Наверняка есть какая-нибудь пьеска про личную жизнь Федора Михайловича. Спрошу-ка у Дины Морисовны… Это могло бы успех иметь. Кажется, он ножку Аполлинарии поцеловать хотел и все не решался, хотя явно имел садистские склонности?

Олег Иванович нашел пьесу сам, хотя и довольно слабую. Прочитав ее, Товстоногов спросил:

– Олег, как вы отнесетесь к тому, что эту историю поставит Лев Додин? Он сейчас без работы ходит. Вам это имя знакомо?

– Знакомо… Я очень хорошо к этому отнесусь, Георгий Александрович.

Однако Додин убедил и главного режиссера, что гораздо лучше ставить самого Достоевского, а не чьи-то посредственные сочинения о его жизни. Так родился спектакль «Кроткая», который, разумеется, не имел громкой славы «Идиота», но также стал весьма значительной страницей в летописи не только БДТ, но и русского театра в целом. Вдова Олега Борисова вспоминала: «В “Кроткой” вылилась вся его любовь к Достоевскому, это был святой для него автор».

Олег Иванович полностью погрузился в роль, работе над которой посвящены многие страницы его записок:

«У Ф. М. есть заметка в дневнике, датированная 16 апреля 63-го года: “Маша на столе. Увижусь ли с Машей?” Интересно, в какой степени неудачный брак с первой женой нашел отражение в “Кроткой”? Достоевский всегда испытывал чувство вины по отношению к Марии Дмитриевне, его нервозность, неуравновешенность пугали, отталкивали ее. Она была издергана и неспокойна. Еще после бракосочетания в церкви они отправились к своим знакомым, где должны были провести первую ночь. Но именно в тот вечер у Ф. М. случился припадок. Когда он начал приходить в себя, то первое, что сказал: “Нехороший знак”. Стал оправдываться перед женой, что не знал, до какой степени болен. Оправдываться ему было нелегко. И любовь, и весь брак были нелегкими. Его сила, стремление к физическому превосходству угнетали Марию Дмитриевну. Достоевский, как известно, во время ее болезни создавал “Записки из подполья”, тон которых “резок и дик”. Их автор признавался самому себе: “…любить у меня – значило тиранствовать и нравственно превосходить. Я всю жизнь не мог даже представить себе иной любви и до того дошел, что иногда теперь думаю, что любовь-то и заключается в добровольно дарованном от любимого предмета праве над ним тиранствовать”.

Гроб на столе. “Возлюбить человека, как самого себя по заповеди Христовой, – невозможно. Закон личности на земле связывает. Я> препятствует”. Далее Ф. М. приходит к выводу, что каждая сильная личность должна уничтожить свое Я>, “отдать его целиком всем и каждому безраздельно и беззаветно”. У Достоевского с Марией Дмитриевной не получается. Не получается и у Закладчика с Кроткой».

– Как ты потом восстанавливаешься? – спросил Борисова пришедший на спектакль М. М. Козаков, пораженный его работой.

– Очень просто… грамм двести водочки… А по такому случаю, что ты пришел, можно и двести пятьдесят…

– А знаешь, что ты воплощение самого Достоевского? Это никому еще не удавалось…

Эту свою мысль Михаил Михайлович даже развил в статье, посвященной «Кроткой».

Сам Борисов говорил о роли Закладчика так: «Я играл время, как бы вывернутое наизнанку, заглядывал в такие закоулки… куда, считалось, вообще не нужно смотреть…»

«“Из чего же складывается трагический образ?” – думаю я, когда дохожу до финала “Кроткой”, – размышлял актер в дневнике. – Уже год я играю спектакль и, кажется, знаю, как это сыграть: “Есть ли в поле жив человек?” – кричит русский богатырь. Кричу и я, не богатырь, и никто не откликается». Помогает “система”. Она в основе всего. Даже если согласиться, что “система” – плохое для искусства слово, все равно – прежде чем выплеснуть эмоции, должен быть анализ. Сам КС. утверждал, что одному “система” помогает, другому она не нужна, потому что органически заложена в нем. Но и тем, в ком она заложена, надо знать, как “разъять” роль. Как “поверить ее алгеброй”. К этому добавляются составляющие, которые я для себя вывел:

1. Уметь излагать факты просто. Информативно. Особенно важно для завязки, чтобы “зацепить” внимание.

2. Куски, поступки не связывать в одну нить. Разрывы в “сквозном действии” во имя “сквозной идеи”. Против логики.

3. Шизофрения в микроскопических дозах – если не наигранная, “не специальная”.

4. Без героизма и романтики “в духе Трамбле и Кузнецкого моста”. Умение быть некрасивым (Юдина! Я, конечно, не о внешней стороне, а о сути).

5. Реалистическая гипербола.

6. Диапазон. Добиваться непохожести.

7. Превращение роли в монолог, вне зависимости от реплик партнеров. Как будто на исповеди.

8. Твое Я и твой опыт.

9. Ощущение себя в пространстве. Умение перерабатывать энергию и информацию оттуда. Вслушиваться в подсказки. Ведь если горит свеча и начинает потрескивать – это что-то должно значить».

Так продолжился роман БДТ с Достоевским. Оформлением додинского спектакля занимался гениальный театральный художник, ставший с 1960-х годов с легкой руки Товстоногова главным художником БДТ, – Эдуард Степанович Кочергин. Он появился на свет в 1937 году в Ленинграде. Отца вскоре арестовали. Родом Степан Кочергин был с Волги, куда его отец, помор, был приглашен купцом Самариным строить корабли на его верфи, так называемые кочи, не боящиеся льдов. Учился в Ленинградском электротехническом институте (ЛЭТИ), где познакомился со своей будущей женой, полькой Брониславой. Девушка происходила из старинного рода, ее предки были высланы в Сибирь после очередного польского восстания при Александре II и с той поры жили там замкнутой колонией. Мать Кочергина до шестнадцати лет даже не знала русского языка. Сына после ареста мужа также учила польскому и крестила в католичестве. В 1940 году арестовали и ее. Тетушки-поморки успели перекрестить маленького племянника в старообрядчество, а затем мальчика забрали в детприемник для детей врагов народа… Эдуард в ту пору еще толком не знал русского и учился ему уже там. Как, кстати, и рисованию. Первыми работами мальчика были игральные карты, которые он рисовал весьма мастерски, чем заслужил уважение паханов, избавившее его от изначальных побоев и унижений. В дальнейшем у мастера-китайца он научился делать и качественные татуировки.

Во время войны Эдуард в числе других детей был эвакуирован в Сибирь в омский детприемник, где находился до 1945 года. Когда же грянул победный салют, мальчик решил, что такое великое торжество должно освободить и его маму, о судьбе которой он ничего не знал, но был уверен, что она жива. Эдуард сбежал из детского дома в надежде добраться до Ленинграда и найти мать. Путь занял несколько лет, проведенных в поездах, в скитаниях по всей стране в компании воров, ценивших юного художника. Мать освободили лишь после смерти Сталина. Тогда только они и встретились. В Ленинграде. И мать сказала сыну никому не рассказывать, что они пережили: «В этой стране легче посадить человека, чем дерево». Отец так и сгинул в лабиринтах ГУЛАГа. Такие вот «мои университеты», из которых вышел выдающийся художник и прекрасный писатель, по чьим двум книгам уже в наши дни были поставлены спектакли в родном БДТ.

Если Достоевский ступил в «мертвый дом» взрослым человеком, то каторжная одиссея Кочергина растянулась на 13 лет. Бо́льшая часть детства Эдуарда Степановича прошла в тех же краях, что и каторга Федора Михайловича…

«Повязаны были все друг с дружкой, – вспоминал Кочергин в интервью Ленте. ру. – Там же закон был, то есть в миниатюре тюрьма. Пахан, ссучившиеся, воры-суки – ну сук таких не было еще, – пацаны, жиганы, его свита. Потом шестерки. Точно, как по тюремной схеме. И отношения были другие, но довольно суровые, жестокие иногда. Большей частью даже жестокие. И там, в этом котле, в результате получался товар, где-то одинаковый. Все мешалось, выходцы из этих семей, из других семей, из этого слоя, из другого.

А вообще это время в нашей литературе мало описано. Время-то было такое интересное. Это время великого переселения на нашей территории. С одной стороны, значит, сталинские дела: зэки, дети, семьи, жены, которые ехали к мужьям в лагеря увидеться, передать передачу – масса была таких людей. Потом война, мощная эвакуация с Запада. И тоже многие теряли по дороге друг друга. Бомбили, дети оставались сиротами. Все мешалось. И огромное количество людей отовсюду. Все в Сибири собирались. Я в одном месте написал, что все говорили по-украински: молдаване, греки, русские, евреи – все. Кого только не было. Это был такой котел фантастический.

Или вот сейчас забыли о поездах, которые в ту пору называли “500 веселый поезд”. Слышали такое выражение, нет? Это поезд, который набит внутри так, что он раздувался, и снаружи его люди облепляли, как муравьи. И шел поезд, облепленный людьми. Вот эти «500 веселые поезда» ходили. Причем вагоны были сборные. Были старые пассажирские, которые починили, и пригородные, и теплушки, черт-те что, – все в одном составе. И все это было облеплено муравьями людскими. Вот такие картинки. На станциях кучи людей, которые не помещались в залах, в помещениях вокзала – их выпирало наружу. Если дожди или что-то, какие-то фанеры таскали, прикрывались всякой всячиной. В общем, Брейгелю не снилось. <…>

В каждой ячейке общества, которая возникала, в которой не было, так сказать, правил конституции, кто-то становился все равно паханом, то есть главным, верховодил. Так издревле. Среди детишек тоже. В детском саду кто-то главный, кто-то заставляет других что-то для него делать или побивает других, кто-то подчиняется или угождает. Вот эти картинки вы можете в теперешнем детском саду увидеть. Но это стихийно или естественно, как угодно было. А с другой стороны, я думаю, много было от охраны. Потому что охрана была если не уголовники, то очень близкие к этому люди. Во всяком случае, по языку – абсолютная феня. И в школе, если вы вспомните, в классе кто-то был главным. И не по голове, не по уму, а по силе просто физической и нахальству, наглости. Тот, кто мог унизить или побить, у кого не было никаких тормозов. Да и, конечно, я думаю, много было и от охраны, которая владела хорошо феней».

Вряд ли Федор Михайлович видел и мог даже представить подобное тому, через что прошел Кочергин, страшный мир «малолеток», составляющий особые страницы во многих лагерных мемуарах…

Вернувшись в родной город, Эдуард Степанович окончил Ленинградский театральный институт имени А. Н. Островского. Католическую веру матери он сохранил, что отнюдь не мешало его почитанию такого борца с католицизмом, как Достоевский. В интервью «Московскому комсомольцу» художник рассказывал парадоксальный случай:

«Я уже работал в Театре Комиссаржевской, и для октябрьской демонстрации мы должны были сделать какую-то декорацию – так было всегда. Я сделал машину в полную величину в духе художника Чупятова, ученика Петрова-Водкина, он хорошим формалистом был. Машина эта очень понравилась начальникам, и меня пригласили к 3-му или 2-му секретарю райкома партии по идеологии. Пошел, думал, еще что-то хотят заказать мне, а он стал расспрашивать про мою работу, сказал, что хотят представить меня к званию. А потом спросил, не хочу ли я вступить в партию. “Я верующий”, – говорю. Он обалдел, особенно когда узнал, что я католик. А католиков в России тогда было, да и сейчас не больше одного процента. Мы стали говорить о ритуалах (он накануне похоронил мать, и я похоронил мать), я ему все рассказал, и, короче говоря, мы подружились. Я его сдвинул, он стал Достоевского читать, а там до церкви рукой подать».

В БДТ талантливого художника чуткий ко всему талантливому и стремящийся добыть таковое для своего театра Товстоногов переманил, когда ставил шекспировского «Генриха IV». Главную роль в этом спектакле играл Олег Борисов, с которым с той поры Эдуард Степанович был дружен, высоко ценя исключительный дар этого редкого артиста, которому была подвластна любая роль. О роли Закладчика Кочергин писал с восхищением:

«Олегу Ивановичу удалось сыграть неимоверно. Он от начала и до конца спектакля вел нас по лабиринтам изломанной жизни и сознания героя, изменяясь на протяжении сценического времени с такой фантастической органикой и так просто, что достаточно условное решение инсценировки превращалось в абсолютную реальность происходящего, где зритель, сопереживая героям, содрогался. Неслучайно постановка “Кроткой” стала одним из театральных шедевров тех лет, а роль Борисова – одно из ярчайших событий в познании образов Достоевского. Кто-то точно определил идею всего спектакля: “Пагубность насилия одного человека над душой другого”, или короче: “Анатомия насилия на благо”».

Вершиной «достоевских» ролей Олега Ивановича стал, безусловно, Версилов в шестисерийной экранизации «Подростка» Евгения Ташкова. Актер, не без влияния любимого писателя обратившийся к вере, как всегда, заносил в дневник волнующие его мысли:

«Этот разговор Версилова с Подростком очень важен:

– Ну, в чем же великая мысль?

– Ну, обратить камни в хлебы – вот великая мысль.

– Самая великая? Нет, взаправду, вы указали целый путь, скажите же: самая великая?

Прежде всего, надо решить, о чем эта сцена. А чтобы не ошибиться – пройти тот путь, который положено проходить от младенчества. То есть с момента, когда благовоспитанные люди открывают Евангелие, Новый Завет. Уже в 4-й главе они обнаруживают дьяволовы искушения, которым подвергался Христос. И потом на протяжении жизни решают эту головоломку: как превратить камни в хлеб? Каждый решает по-своему. Ничего страшного, если так и не решат – человечество уже девятнадцать веков мучается с этими искушениями. Ну а XX век уже мой, почти весь, и разбираться надо мне, а не человечеству. Большей частью на уровне эмбриона, так как знания в этой области не были получены. В тот год, когда я родился, веру превратили в “опиум для народа”, и только сейчас, на своем 53-м году, я открываю эту книгу сознательно».

«Ф. М. пишет: “Нынешний социализм в Европе, да и у нас, везде устраняет Христа и хлопочет прежде всего о хлебе. Призывает науку и утверждает, что причиною всех бедствий человеческих одно – нищета, борьба за существование”. Когда мне случалось становиться свидетелем их “нынешнего социализма”, я обнаруживал, что они эту проблему как-то решили. “Не хлебом одним будет жить человек”, – отвечает Христос дьяволу. И так может ответить почти каждый человек, скажем, в Гамбурге, – кому только не лень работать. Пойдет в магазин и купит столько хлеба, сколько нужно на ужин. Не станет делать запасов, мясо парное съест – не замороженное. Когда у человека нет проблемы достать, а потом спрятать вырванное с кровью в подвал, – как собака зарывает кость, – он будет думать и о Христе. И это без водки и разговоров о том, что русская душа осуждена страдать больше, чем душа того, “несчастного” из Гамбурга. “Да, русский человек очень открыт, – скажет вам немец. – Но те преимущества в духовности, которые ему отпущены Богом и о которых он, русский человек, не устает твердить, – давно утеряны. Пропиты. Он хочет, чтоб дом у него был ‘полной чашей’, а работать не умеет. Вы откройте мой холодильничек! Посмотрите, у меня всего понемножку – и колбаски, и шнапсу. И в костел схожу, помолюсь – только поститься не сорок дней буду, а семь – чтоб ножки не протянуть. Разве можно меня упрекнуть, что я не выполняю всех заповедей?” – “А как же наше гостеприимство, хлеб-соль?” – завопит русский. “Какое, к черту, гостеприимство? Приглашу я домой друзей, других, третьих, а они потом все по очереди меня предадут. Это доказано. Я попрошу у них хлеба взаймы, а они подадут камень. Зачем мне камень? Личность всегда одинока! С волками жить, по-волчьи выть! – кажется, так русские говорят?” Такой будет ответ немца. И вправду, лучше приходить в этот мир без лишних иллюзий, тем более приходим-то ненадолго! Сколько застолий устраивается в нашем доме? По сей день. Для всех дом открыт, для всех не жалко. Но редко когда бывает отдача – все в одностороннем порядке. Я давно уже открыл, что за добрые дела надо платить. Добро наказуемо! Это горькое открытие, но много раз в этом убеждался.

Человек хочет не только отдавать, но и получить! – вот, пожалуй, подкрепление для теории Версилова. А теория эта: человек ищет и находит истину в себе, исходя из своих ошибок, мытарств, разочарований. Человек сам себя судит, исходя из своих представлений о морали и чистоте мира. Личность определяет величие каждого человека в отдельности, и не беда, что мир может никогда не узнать об этой личности».

Грустным финалом романа с Достоевским в БДТ стало «Село Степанчиково» («Фома»). Ставил его Товстоногов. Но не Георгий Александрович, а Александр Георгиевич. Сандро, фактически посвятивший этот спектакль, увидевший свет в 1991 году, памяти отца, который всегда хотел видеть эту впервые инсценированную Станиславским вещь на сцене БДТ. Увы, судьба постановки сложилась несчастливо.

«С Сандро мы работали очень толково, нашли приличное пространственное решение, – вспоминал об этой работе Кочергин. – Рядовых репетиций с актерами я не видел, был занят производством декораций. Пришел в зал, поставив всю декорационную установку на сцену. Репетировался спектакль нормально, но без темперамента. Перед выпуском “Фомы” на одной из репетиций в костюмах и декорациях на какое-то незначительное замечание Сандро своему дядьке Евгению Алексеевичу Лебедеву – Фоме – последний взорвался и поднял страшенный скандал. Стал кричать при всех актерах и всех народах на сцене и в зале, что Сандро – никто, не настоящий Товстоногов и прав на замечания ему – Лебедеву – никаких не имеет. Пигмей в режиссуре по сравнению с тобой и ставить что-либо в БДТ не может. В то время сам Лебедев прямо на глазах превратился в натурального Фому Фомича Опискина. Истерика Лебедева в таком духе продолжалась минут шесть-семь. Я сидел в зале рядом с Сандро – он молчал, только лицо у него побагровело. С этого дня Сандрик пошел вниз, началось его окончательное падение. Репетиции он доводил до конца, но уходил из театра сразу после них, а поутру появлялся в зале опухшим. Роль Фомы не стала и победой Лебедева. <…>

Премьера «Фомы» состоялась в 1991 году, а через год скончался Евгений Алексеевич Лебедев, неуемная личность, великий артист, великий кентавр – Холстомер».

Еще много-много раньше этого печального эпилога спектакль «Идиот» лишился своего главного нерва – Смоктуновского, все же предпочетшего театру кинематограф. И хотя спектакль еще долго шел на сцене с другим Мышкиным, но это было уже «не то». Уход Иннокентия Михайловича стал большим ударом для Товстоногова.

«Мои ближайшие творческие режиссерские планы были связаны с ним серьезно, и он знал об этом, – с горечью сетовал режиссер в частном письме. – Думаю, что мы сделали все от нас зависящее, чтобы И. М. Смоктуновский прочно вошел в коллектив театра. Может быть, сделано было даже чересчур много. Сыграв одну роль, он получил наивысшую ставку, квартиру, возможность в течение полутора лет сниматься в кино и мировую славу – все то, чего другие талантливые артисты добиваются годами упорного труда. Нам казалось, что Иннокентий Смоктуновский примет все эти жизненные блага и как высокую оценку своей талантливой работы, и как выражение больших надежд на будущее и большого доверия. Мы думали, что он найдет в себе силы войти в коллектив и работать на равных со своими товарищами, не думая только о личной славе, а отдавая свой талант нашему общему большому делу. К сожалению, этого не произошло. Не объясняя причин, И. М. подал заявление с просьбой освободить его от работы в БДТ, а вскоре стало известно, что он делал попытку поступить в труппу московского Малого театра. Затем он начал свои пробы в кино на роль Гамлета, которые продолжаются до сих пор. Несмотря на все это, мы ждали два месяца. Мы давали ему исключительную возможность обдумать свое решение. Мы беседовали с ним, но И. М., по-видимому, ничего менять не хотел и не сдержал своего обещания появиться еще раз. Мы вынуждены были дать приказ, так как дальнейшее ожидание было оскорбительным для всего коллектива, для каждого работника театра.

Мы не теряем надежды, что время покажет Иннокентию Михайловичу ложность его жизненной позиции и его опрометчивого поступка. Так творческие биографии не пишутся».

«Боль и обида», о которой Георгий Александрович писал в приведенном письме, не утихала с годами. Тем не менее девять лет спустя режиссер говорил: «Я и сейчас разделяю общее восхищение его Мышкиным и считаю это выдающимся достижением талантливого артиста. И наши артисты, и я испытали творческую радость от совместной работы со Смоктуновским. Мы общаемся и сейчас, считаем его своим единомышленником, навсегда связанным с БДТ».

Следом за Смоктуновским уйдут из БДТ и Доронина, и Борисов… Однако звездная пора их так и останется связана с Товстоноговым. Да и роли Смоктуновского в Москве всегда станут сравнивать с Мышкиным – не в пользу первых.

Тем не менее свет христоподобного князя продолжал оставаться в театре. И нравственный поиск, обращение к совестному чувству, пробуждение человечности в человеке – во все товстоноговское время стали магистральной, сквозной линией репертуара БДТ.

Уже на склоне лет, будучи с гастролями в США, Товстоногов ознакомился с лучшими постановками Бродвея. Они не произвели на мастера впечатления. Лишь в отдаленном театре он увидел постановку, которая его тронула. Вот что писал об этом он сам:

«Увиденное сливалось с представлением об Америке, с формой современного, но подлинно современное по существу, мы увидели не здесь, а в маленьком театре, каком-то не очень заметном среди других театральных зданий на Бродвее. Здесь я увидел спектакль “Сотворившая чудо” – о глухонемой девочке, которая в самом конце спектакля произносит свой первый сознательный слог. И вот, после блеска, шума, пестроты реклам Бродвея мы попали в лабораторию человеческого духа, где в течение трех часов шел поединок между маленькой девочкой и учительницей. Зарождение в полуживотном человека. Большая гуманная идея была раскрыта с удивительным мастерством. В спектакле великолепно играла девочка и молодая актриса Анна Бенкроф. В нем не было ничего того, что принято считать модным, но произведение это глубоко волновало, потому что оно человеческое, потому что оно подлинное».

Птенцы гнезда Товстоногова: Иннокентий Смоктуновский

– Вот тебе, Кеша, 30 рублей. – Тетя Надя дала племяннику три красненькие бумажки. – Отнеси их в церковь и пожертвуй.

Было начало 1930-х, антирелигиозная кампания набирала обороты. Но храм в деревне под Красноярском еще действовал, и тетка, самолично окрестившая взятого ею на воспитание шестилетнего племянника, старалась наставлять его в Христовой вере.

30 рублей![6] По тем временам немалые деньги! Мороженое стоило 20 копеек… Какой великий искус для вечно голодного мальчонки! Ведь на 30 рублей можно съесть столько этого мороженого… Как в лихорадке шагая по улице, Кеша уже почти решил, что не исполнит странной прихоти тетки, а найдет деньгам более правильное применение.

Но вот показался храм… Мальчик машинально перекрестился и вошел в него… Служба… Молитвы… В детской душе идет великий вековечный бой: Бога с дьяволом…

На этот раз Бог побеждает: служба заканчивается, и Кеша со слезами протягивает батюшке деньги:

– Батюшка, возьмите! На храм! Возьмите, пожалуйста!

И на душе разом стало легко и спокойно, разлился в ней чистый свет, незамутненная радость правильного и праведного поступка.

Он не знал тогда еще о тридцати сребрениках Иуды, но потом, пройдя войну и чудом уцелев на ней, считал, что именно этот детский праведный поступок спас его, что благодаря той жертве Господь оберегал его и вел.

«Без веры человек не вышел бы из лесу, хрюкал бы, выл… Свинья – это хорошо, это замечательно, но все-таки разума у нее нет, а у нас, помимо разума, есть и душа», – говорил актер Иннокентий Михайлович Смоктуновский.

Его настоящая фамилия – Смоктунович. Прадед, Николай Смоктунович, служил егерем в Беловежской пуще. В 1861 году он убил зубра и был сослан за это в Сибирь вместе со всей семьей. На новом месте Смоктуновичи крестьянствовали, пахали землю, обзавелись крепким хозяйством в селе Татьяновке Томской губернии. Внук Николая, Михаил Петрович, завел свою мельницу. В 1929–1930 годах и он, и его отец, Петр Николаевич, были раскулачены. Михаил Петрович был к тому же осужден на год лишения свободы и три года высылки за «эксплуатацию рабочей силы» и продажу хлеба по завышенной цене…

Вместе с женой Анной Акимовной Михаил Петрович, категорически не принимавший колхозного строя, покинул родную Татьяновку и перебрался в Красноярск. Отец Анны Акимовны был к тому времени расстрелян. Аким Степанович Махнев, купец, держал магазин и уже этим был неугоден советской власти, как и «кулаки» Смоктуновичи. Он был арестован ОГПУ и осужден за «контрреволюционную повстанческую деятельность» на десять лет исправительно-трудовых лагерей… Вместо заключения с «преступником» обошлись проще. Его расстреляли в мае того же 1930 года.

В Красноярске Михаил Петрович работал грузчиком, а Анна Акимовна устроилась на фабрику. В семье уже росли шестеро ребят, и денег отчаянно не хватало. Двоих мальчишек, в том числе Иннокентия, взяла на воспитание бездетная тетка Надежда Петровна. В стране в ту пору начался очередной страшный голод, вызванный безумной коллективизацией. Мор не обошел стороной и семью Смоктуновичей, от голода умер брат Иннокентия. Сам же он вынужден был воровать на рынке, чтобы избежать той же участи…

В 1937 году в семью пришла очередная беда. Был арестован брат отца, Григорий Петрович. Его расстреляли в том же году по «делу о создании кадетско-монархистской организации»…

А через четыре года началась война. Михаил Петрович пропал без вести в 1942-м. Позже удалось узнать, что отец погиб… Иннокентий, которому едва исполнилось 17 лет, был вынужден стать главой семьи и помогать матери поднимать младших… Он отучился в фельдшерско-акушерском училище, затем перешел на курсы киномехаников, по окончании которых в 1942 году работал в размещенной в Красноярске воинской части и госпитале при ней. Будущий актер успел поработать и статистом в Красноярском драмтеатре.

В 1943 году Иннокентий получил повестку и отправился на фронт. Курская дуга, форсирование Днепра, освобождение Киева… Две медали «За отвагу»… Одну из них ему вручили лишь 49 лет спустя. Молодой солдат получил задание вброд под огнем перейти протоку, чтобы доставить в штаб важные документы. Это задание Иннокентий выполнил.

А затем был кровопролитный бой, в котором их часть потеряла 130 человек – весь личный состав. Уцелели в той мясорубке лишь четверо. Среди них – Иннокентий.

В дни освобождения Украины рядовой Смоктунович попал в плен. Там он находился один месяц и четыре дня. Зимой, при перегоне из одного лагеря в другой, ему удалось бежать. Колонну пленных вели через мост, и Иннокентий знаком попросил немецкого офицера позволить спуститься к реке, к проруби, чтобы зачерпнуть воды. Офицер оказался, как ни странно, человеком…

Иннокентий спустился под мост, конвоир с пистолетом шел следом. В эти мгновения в памяти пленника воскресли все молитвы, которым успела научить его набожная тетка. И – о чудо! – ступив на лед, офицер поскользнулся и упал, а пистолет прочь от него покатился по льду. Пока немец поднимался и гнался за своим оружием, русский солдат успел скрыться…

Его, полуживого, приютила и выходила украинская семья. Окрепнув, Иннокентий вступил в партизанский отряд. В нем он подружился с еще одним бывшим пленником. Уже по окончании войны они договорились раз в два месяца обмениваться телеграммами наподобие «Дядя Вася чувствует себя прекрасно». Не получив таковой однажды, Иннокентий поспешил к своему другу и от его матери узнал, что тот арестован…

Не дожидаясь той же участи, воин-победитель, вынужденный скрываться в собственной стране, поспешил уехать как можно дальше – в Норильск. Принцип «дальше тундры не сошлют» сработал. До самой смерти Сталина Иннокентий работал в норильском театре, где, кроме него, подвизались в основном ссыльные и заключенные Норильлага – например, Георгий Степанович Жженов и княжна Эдда Урусова.

Расстрелянные дед и дядя… Репрессированный отец… Плен, приравнивавшийся в СССР к измене… С такой биографией можно было не помышлять о карьере, о большой сцене – остаться бы в живых и на свободе… В Норильске Иннокентий Михайлович Смоктунович сменил фамилию, точнее, лишь ее окончание. Смоктуновский – под этой фамилией уже совсем скоро узнает его вся страна. И все пережитое им станет материалом, из которого будут сотканы князь Мышкин, Гамлет, царь Федор Иоаннович…

О роли царя Федора крестник актера Анатолий Ким писал:

«В трагедии А. К. Толстого царь Федор добр не только по природе своей, но и потому, что он “святой”, что является чистейшим и кротким христианином, для которого Писание, Евангелие стало естеством и содержанием души. И глаза Федора, взирающие на мир, и уста, произносящие слова, суть очи и уста самой веры.

Но царь Федор в исполнении Смоктуновского открывает нечто большее, чем каноническая христианская кротость. В этом образе предстает человек, в котором содержится космическое, вселенское начало доброты. То начало, что проявилось в человеке и через человека как знак его Божественного происхождения. Это обнаружилось в людях гораздо раньше христианства – раньше всяких религий, нравственных гуманистических норм и законов. Великий актер и великий человек – Иннокентий Смоктуновский своим творчеством показал, что доброта была заложена в человеке – она была запрограммирована Творцом как фундаментальная основа нашей духовной эволюции.

И тайна необычайного воздействия на современников, тайна его царской власти над зрительскими душами заключается в том, что все им созданные лучшие образы не только раскрывают доброту как главное движение и устремление человека, но постоянно, в каждое мгновение своего эстетического бытия пребывают в ней, выказывая ее пластическую, музыкальную, психологическую конкретную сущность.

Все мучения, даже погибель ее носителей не проходят для нас бесследно. Кажется, примеры их поражений и падений чем-то даже увеличивают нашу собственную сопротивляемость, нашу решимость противостоять злу. Таковы для нас уроки катарсиса, усвоенные через трагедии князя Мышкина, принца Гамлета, царя Федора Иоанновича.

Но он был истинным христианином, глубоко верующим православным человеком. Я могу говорить об этом, потому что сам принял крещение через него. Иннокентий Михайлович был моим крестным отцом – он одновременно крестил своего сына Филиппа и меня, когда мне было уже сорок лет. Священник, который совершал обряд крещения, пригласил потом всех нас к себе домой, долго беседовал со своим знаменитым прихожанином и на прощание молвил с улыбкой: “Вы веруете, Иннокентий Михайлович, как верует какая-нибудь темная старушка. Но это самая истинная вера, самая глубокая – так верят простые души и дети”.

Эта вера вела его по жизни, помогала ему устоять, преодолеть все жизненные невзгоды и достигать таких творческих свершений, что по плечу лишь редчайшему на земле таланту. Вера спасала его на войне, куда он попал семнадцатилетним долговязым парнишкой…»

Вера… Это слово было для Иннокентия Михайловича определяющим в жизни. Он жил с ощущением Божией руки на себе. Долгие годы актер был прихожанином Валаамского подворья, а Библия была его настольной книгой.

В 1994 году в Москве шли баталии о судьбе Студенческого театра при МГУ, вместо которого решили открыть ранее существовавший в этом здании храм Святой Татианы. Письмо в защиту театра было подписано Галиной Волчек, Кириллом Лавровым, Юрием Никулиным, Валентином Гафтом, Марком Захаровым, Михаилом Ульяновым, Леонидом Хейфецем и другими актерами и режиссерами. В нем говорилось, что «…восстановление церкви именно в этом здании не обусловлено исторической необходимостью», так как это уже третье местоположение Татьянинского храма. Между тем «исторический дом» на улице Герцена[7] – «святыня театрального искусства нашей страны», а Студенческий театр МГУ – «трибуна, с которой студенты университета выступали в защиту демократии и прогресса».

Это письмо для подписания принесли и Смоктуновскому. Уже тяжелобольной Иннокентий Михайлович прочел его и спросил:

– Скажите, какую я сделал в своей жизни подлость и чем дал вам повод подумать, что я подпишу письмо против Церкви?

Сын раскулаченных крестьян, половина семьи которого была репрессирована и уничтожена, чудом уцелевший сам, Смоктуновский глубоко переживал трагедию своего истерзанного, по собственному его определению, Отечества.

«Я сын России, – говорил он в одном из последних интервью журналисту Урмасу Отту. – И очень хочется надеяться, что достойный ее сын. Она на какое-то время заблудилась, ее увели не в ту сторону. И поэтому она долгое время, страшно долгое время, трагически долгое время находилась не в том положении, не в той стадии, в которой должна была находиться страна с такими удивительными, прекрасными, глубокими традициями в творчестве, в искусстве, даже в жизни. Было огромное крестьянство. Посмотрите на эти лица, дореволюционные лица крестьян. Что ни лицо, то витязь, то князь. Да, на фабриках, на заводах, наверное, пили, выпивали… Но лица были иными. Лица были полны достоинства. Самоуважения. Даже порой в этих обычных лицах, в этих людях “от сохи” проглядывала гордость. Я всегда смотрю и думаю: Боже мой, что мы потеряли! Не только потеряли, а что мы уничтожили! За 74 года из нас сделали людей… потерявших достоинство свое».

Глава шестая

Между конфликтом и компромиссом

Наш театр должен быть театром высокой гражданственности и тончайших человеческих психологических проникновений. Соединение этих двух свойств, которые мы должны в себе воспитывать, и даст возможность создать театр, отвечающий требованиям современности. Чем глубже мы научимся проникать в область человеческой психики, чем тоньше будут средства этого проникновения и чем ярче будут освещены они пафосом гражданственности, тем действеннее, интереснее, мощнее будет наше искусство. Мы должны стремиться превратить театр в лабораторию жизни человеческого духа.

Г. А. Товстоногов

28 мая 1965 года партийное начальство и аккредитованные оным критики, а также деятели культуры и «представители общественности» смотрели закрытую премьеру пьесы Леонида Зорина «Римская комедия», дабы решить дальнейшую судьбу спектакля. Пьеса ставилась одновременно двумя театрами: БДТ и Вахтанговским. И оба не имели на постановку разрешения цензуры. Московская премьера состоялась раньше и прошла благополучно, а БДТ досталось принять тяжелый удар партийных держиморд.

Зоринская комедия представляла историю взаимоотношений поэта-сатирика Диона с императором Домицианом. Честный и смелый Дион обличает творящиеся вокруг императора безобразия и попадает в ссылку. А через некоторое время свергают самого императора, которого в итоге прячет у себя Дион, остающийся верным низложенному правителю. Вернувшись к власти, Дион сперва вновь приближает к себе поэта-правдоруба, но вскоре устает от его правды, вновь отправляет его в ссылку и вновь окружает себя льстивыми пройдохами и подлецами. Речь персонажей при этом была современной, что усиливало возникающие ассоциации. Римские тоги едва ли могли прикрыть реальную эпоху, нравы которой с беспощадной остротой обнажались перед зрителями в исполнении лучших актеров театра: Лебедева, Стржельчика, Юрского, Шарко, Макаровой, Дорониной… Товстоногов назвал получившийся спектакль «актерским пиршеством», а Зорин «лучшей премьерой в своей жизни» и «товстоноговским чудом». На премьеру стремился попасть весь Ленинград. Это была одна из безусловных вершин гения Георгия Александровича и мастерства его труппы.

«Ассоциации есть, но нет аналогий» – таков был вердикт Сергея Михалкова, когда он прослушал пьесу еще лишь в авторском исполнении. Это внушало надежду, но… Аналогии не замедлили появиться. И какие! Партийная оппозиция, вчера еще упражнявшаяся в подхалимаже перед Хрущевым, свергла советского «императора», и это придало «Римской комедии» совсем особое звучание.

Актер Георгий Штиль вспоминает: «Товстоногов всегда искал и находил лучших художников, лучших композиторов. С Манделем он поставил “Римскую комедию” (я смотрел все репетиции). Доронина там играла Фурцеву, Лебедев – Хрущева, Стржельчик какого-то лауреата Ленинской премии, Юрский – опального поэта, которому ходу не дает власть. Нет-нет, впрямую об этом не говорилось, артисты ходили в тогах, но все понимали, о ком идет речь. Когда на спектакль явились 12 райкомовских работников, было не до шуток. На обсуждении первым выступил секретарь Петроградского райкома: “Как здорово! Потрясающе!” А их главный тут же на него матом: “Ты, твою мать…” – мы же все слушали за кулисами».

Когда просмотр завершился, не то случайно, не то нарочно технический персонал оставил включенным транслятор, и так выдворенные из зала актеры и все сотрудники театра могли услышать другое представление в жанре «сюр» – обсуждение «Римской комедии» собравшимися для одного «экспертами».

– У меня ужасное впечатление! – раздался партийно-женский голос.

– Такое ощущение, будто на сцене собрались люди, взялись за руки и расшатывают, расшатывают…

И загалдели-загалдели со всех сторон многоустно:

– Спектакль расшатывает!.. Расшатывает!.. Расшатывает!..

Один из разумных участников обсуждения по фамилии Павлов рискнул поинтересоваться:

– А что, собственно, расшатывает спектакль?

– Как что?! Советскую власть!

– Чего ж она стоит, если артисты, взявшись за руки, могут ее расшатать!

В атаку пошли представители «сознательного пролетариата»:

– Товарищ Товстоногов, вы давно были на Кировском заводе?

– Я вообще там никогда не был.

– Вот поэтому вы такие спектакли и ставите!

– Я представитель Выборгской стороны, если бы мои рабочие посмотрели это безобразие, они бы вас шапками закидали!

Георгий Александрович недоумевал:

– Я не очень понимаю, о чем идет речь. В столице нашей Родины, где аккредитованы посольства всех стран мира, в центре города, на Арбате, в Театре Вахтангова благополучно идет эта пьеса и пользуется зрительским успехом. Почему же вы нам запрещаете играть наш спектакль?

На это режиссеру ответил глава «экспертной комиссии» товарищ Толстиков:

– Мы не та инстанция, которая запрещает или разрешает. Вы сегодня услышали мнение четырехтысячной армии коммунистов города Ленинграда, а уж играть вам или не играть – это вопрос вашей совести. И пожалуйста, не путайте столицу нашей родины с городом Ленина, с городом трех революций.

Когда комиссия уходила, толпа народа стояла у кассы в ожидании открытия. Раздались крики:

– Так откроют кассу?! Будут билеты продаваться или нет?!

– Мы здесь не работаем, вопрос не к нам! – ответили чиновники.

Итак, формально спектакль запрещен не был, любимое детище предложили собственноручно зарезать отцу – Товстоногову. Во имя чего? Во имя театра. Во имя других постановок. Во имя труппы. Во имя грядущих заграничных гастролей в Лондон и Париж, которые так легко было отменить. Запретил же всесильный глава Ленинграда Григорий Романов поездку Товстоногова во Франкфурт-на-Майне, не поскупившись заплатить немцам неустойку.

Конечно, Георгий Александрович старался спасти спектакль, пытался получить так называемый ЛИТ (одобрение цензуры), даже вел переговоры с Романовым, который, надо полагать, упивался этой ситуацией и возможностью лишний раз продемонстрировать свою власть. Обещая раз за разом вернуться к непростому решению, хозяин города трех революций, конечно, не изменил его, оставив перед Товстоноговым иезуитский выбор: отменить собственный спектакль под давлением «армии коммунистов Ленинграда» или…

Георгий Александрович по натуре своей не был бунтарем. Он был созидателем, а потому более всего дорожил своим Домом, своей с таким трудом построенной театральной империей – БДТ. И рисковать им он не мог. «Римская комедия» была похоронена. Пленки с негативами фотографий спектакля Товстоногов замуровал в собственном кабинете, о чем никто не знал. Эту реликвию лишь в 2011 году случайно нашли при ремонте здания театра. Чего стоило режиссеру отказаться от любимого творения, трудно себе представить.

Леонид Зорин, который сам не мог сдержать слез в тот роковой день, вспоминал, что много лет спустя получил от Георгия Александровича письмо, в котором были строки: «Прошло 18 лет, рана не зарастает». Драматург тогда написал стихи памяти убитого спектакля:

Казалось, в небе свет погас,

А на земле цветы увяли.

Мой главный день, мой звездный час

Они палачески распяли.

Все не расстанусь с той весной,

Все вижу этих носорогов.

Всегда во мне, всегда со мной

Тот ад и бедный Товстоногов.

По воспоминаниям Сергея Юрского, исполнителя роли Диона, в тот момент Георгий Александрович даже думал уйти из театра. Но долгий откровенный разговор, последовавший через два дня в идущем в Москву поезде, рассеял эти тяжелые стремления. От имени коллег Юрский сказал режиссеру, что труппа не представляет себе БДТ без него и просто разбредется кто куда, если уйдет он. Товстоногов также уже не представлял своей жизни без БДТ.

Рана осталась. Но театр продолжал жить, и продолжалась борьба за эту жизнь – не бросающаяся в глаза, не выставляемая напоказ, но мучительная и изматывающая, надрывающая уже не очень здоровое сердце Георгия Александровича.

– Зачем вы им уступаете? – говорили ему.

– Вы не понимаете, что со мной могут сделать, – отвечал режиссер.

– Кто сейчас с вами что может сделать? Вы первый режиссер страны с мировой славой.

– Вы не понимаете. Вас перестанут печатать, вы будете в стол писать. А меня уволят из театра, и кто я? Нуль!

«Это и была трагедия нашего поколения. Она нравственно исказила общество. В душах остался этот страх. Куда его деть?» – скажет впоследствии он сам.

Конфликт с главой Ленинградского обкома КПСС Романовым продолжался все годы руководства Товстоноговым БДТ. Скрыть свою неприязнь к режиссеру Григорий Васильевич не сможет даже на излете лет обоих, в кремлевской больнице. «Мы встретились с ним в лифте, – рассказывал Товстоногов. – Он спросил: как вы сюда попали?! В это время лифт приехал. Дальше мы не выясняли отношений…»

Большое внимание уделял ему и КГБ. Генерал-перебежчик Калугин, рассказывая в одной из телепередач об Андропове, отмечал, что Юрий Владимирович иной раз бывал противоречив в отношении культуры: случалось, к примеру, помогал Юрию Любимову. «Но Товстоногова мы должны были прослушивать 24 часа», – резюмировал бывший генерал КГБ. Прослушивала «контора» не только телефон, но саму квартиру режиссера, о чем он и его семья не подозревали. Если по телефону ничего лишнего старались не говорить, то «под потолками» обсуждать животрепещущее не боялись. Как оказалось, напрасно. Ездил за Георгием Александровичем и «хвост», машина сопровождала его до театра и обратно: больше режиссер обычно никуда не ездил. Все это и постоянные вызовы для «бесед» подтачивали его здоровье. Прессинг был столь силен, что Додо, которую также вызывали на «беседы» по поводу ее религиозных воззрений, даже советовала брату оставить театр и перебраться обратно в Москву. Но Товстоногов свою созидаемую империю не бросил.

«В России 60—70-х годов понятие “гражданская позиция” означало, как это ни парадоксально, не конформизм, а способность – не навлекая на театр репрессии, а на спектакль угрозу закрытия властями – что-то навязать или протащить благодаря поддержке общественного мнения (поскольку таковое все же существовало, хотя и в определенных рамках), благодаря искусству дипломатии, хитроумию, игравшим огромную роль личным связям, наконец, благодаря поддержке некоторых политиков, – писал трижды ставивший спектакли в БДТ польский режиссер Эрвин Аксер. – Назначение театра в Советском Союзе можно сравнить с назначением арены в Древнем Риме. Даже кое-кто из партийных боссов хаживал в театр для собственного удовольствия и неохотно ущемлял его и без того ограниченные права. С другой стороны, зрительская элита с точки зрения sui generis[8] оппозиции – а может, следовало бы сказать, исходя из ничуть не менее важного представления об общественной порядочности – сурово оценивала позицию постановщика.

Товстоногов, как сам не раз говорил, не чувствовал в себе призвания к мученичеству. Люди театра – если уж так случается – чаще всего становятся мучениками невольно, вопреки собственному желанию. Товстоногов восхищался Солженицыным, но не завидовал его лаврам, заслуженным слишком дорогой ценой… Будучи подлинным человеком театра, он не пренебрегал почестями. Не уклонялся от официальных наград. Однако не уклонялся и от риска, если этого требовали совесть и темперамент».

Самой известной постановкой Аксера в БДТ был спектакль «Карьера Артуро Уи». Формально направленная против гитлеровского и в целом фашистских режимов, она не могла не служить для обличения тоталитарных режимов в целом – а значит, и коммунистического и в первую очередь советского. Однако, как в случае с известной сказкой Евгения Шварца «Каин XVIII», партийные надсмотрщики предпочли шила в мешке не замечать… Не обошлось, впрочем, без курьезов. На генеральную репетицию явился некий член политбюро и грозно поинтересовался:

– А почему этот Гитлер держит руки на детородном органе?

– Потому что Гитлер так и делал, – ответили ему.

– Но советский зритель к этому не привык, – строго сказало начальство и после паузы добавило, подняв указательный палец: – И привыкать не должен.

С этими словами «критик» удалился, а Георгий Александрович только отмахнулся:

– Ничего, это он по необходимости – для острастки.

Позже Аксер поставил в БДТ пьесу «Два театра». На дворе стоял 1968 год. Товстоногов переживал очередное обострение конфликта с Романовым, у Аксера были неприятности в Варшаве. Тем не менее премьеру по традиции отмечали торжественным застольем в театре.

«На премьере – поскольку спектакль был включен в программу фестиваля польской драматургии в СССР – присутствовала делегация из Польши, в том числе несколько партийных функционеров, – вспоминал Аксер. – (“Это партийный босс?” – спросил у меня Товстоногов, присмотревшись к одному из гостей. “Как вы догадались?” – с удивлением спросил я: упомянутый товарищ выглядел почти по-европейски. “По глазам”, – ответил Георгий Александрович, и на его лице мгновенно появилось типичное для функционеров всего мира – и левых, и правых – выражение, маскируемое улыбкой, философской задумчивостью, должностной озабоченностью и должностным добродушием. Товстоногов был поистине великолепным актером, да и в наблюдательности ему трудно было отказать.)

Помню его первые слова: “Сегодня родился спектакль…”, за которыми последовал монолог, казалось бы – как это часто бывало – далекий от темы, на сей раз посвященный дружбе. Речь была долгой, изобилующей отступлениями; не забывая о спектакле, актерах, зрителях, Товстоногов все больше вдавался в область автобиографического характера. Я слушал с нарастающим интересом, пытаясь угадать, к чему он клонит; вместе со мной слова, которые завтра, скорее всего, станут предметом обсуждения в Москве, Ленинграде, а то и подальше, слушали актеры и гости. Оратор тем временем явно приближался к кульминации – начиналась кода. Говорил он приблизительно следующее: “…по-разному складываются человеческие судьбы. Вот, к примеру: сегодня я режиссер, возможно даже не из худших, пользуюсь признанием соотечественников, меня и мой театр знают в разных уголках мира – в Германии, Польше, Англии, Америке, во множестве других стран. Кроме того, как вам известно, я – художественный руководитель не последнего в России театра, так что, можно сказать, мои дела обстоят неплохо. Ага, я еще педагог и, припоминаю, глава Государственного театрального института, воспитывающего актеров для всей страны; ну и, хотя не член партии, депутат Верховного Совета; наверняка, у меня есть еще несколько должностей – какие, в данный момент не могу вспомнить. Но зачем я все это перечисляю, говоря о дружбе? Ведь именно о дружбе мне хотелось здесь с вами поговорить. Так вот, хотя, как видите, жаловаться на судьбу мне не приходится, я прекрасно знаю – и вы это знаете, – что, как и каждый, могу споткнуться. “Сегодня пан, а завтра пропал”, – гласит пословица, и в этом смысле судьба ни для кого не делает исключений. Как правило, люди таких поворотов судьбы боятся. А вот я не боюсь! Уверяю вас: у меня нет оснований для опасений. Мне ничего не страшно, потому что у меня есть друг. Он живет за две тысячи километров отсюда, зовут его Эрвин Аксер, и горе тому, кто посмеет коснуться хотя бы волоса на моей голове – я знаю, он этого никому не спустит”.

Концовка, как обычно, оказалась неожиданной. Не только для меня. Когда я вернулся в Варшаву, выяснилось, что причиной моих неприятностей стало недоразумение. Никаких неприятностей, собственно говоря, не было. Осталось чувство неловкости, ибо случившееся выразительнее, чем слова, свидетельствовало о ситуации у меня на родине, и осталась благодарность – не столько за результат неожиданного вмешательства Георгия Александровича, сколько за доказательство истинно дружеских чувств. Товстоногов, рассчитывая на эффект своего выступления, не мог полностью исключить того, что и сам пострадает. Московские правители ценили послушание и не терпели вмешательства в политику, даже по незначительным поводам. Я же, разумеется, не смог бы отплатить Товстоногову столь же действенным доказательством дружбы. Для него это не было секретом».

Последней постановкой польского режиссера на сцене ленинградского театра стал «Наш городок» Уайлдера уже в 1980-е годы. И тут только обнаружилось, что пьеса американского драматурга имеет религиозные акценты.

– Вы помните, что это было – христианская религия? – раздался со сцены обращенный в зал вопрос. И в зале, состоящем из зрителей, уже почти 70 лет живущих в атеистической стране, повисла мертвая тишина…

«Да, Георгию Александровичу случалось проявлять легкомыслие, – отмечает, комментируя этот опасный момент, Аксер. – Иногда, подозреваю, это проистекало из нежелания считаться с опасностью, из веры в свою звезду, порой – когда возникали проблемы, более серьезные, чем вышеупомянутые, – причиной был его пылкий художественный и “гражданский” темперамент, страстная увлеченность делом, в данный момент всецело его поглощающим. Талант, мастерство, сила личности и толика везения, присущего подлинному таланту, до самого конца позволяли ему выходить сухим из воды. И до самого конца, заключая соглашения с властями, ведя политические игры с сильными мира сего, он не изменил тому, что составляло суть его деятельности».

Легкомыслие… С этим утверждением польского режиссера можно поспорить. Товстоногову, подобно талантливому полководцу, было свойственно стратегическое мышление, он старался просчитывать каждый шаг той каждодневной невидимой стороннему глазу битвы, которую он вел. А религиозные акценты… То, что являлось шоком для атеистической в большинстве своем публики, было обыденностью для семьи Товстоноговых – Лебедевых, от того и не обращало на себя повышенного внимания. Натела Александровна, будучи глубоко верующим человеком, всегда открыто посещала храм. По воспоминаниям сына, она все время старалась приучить и его, и племянников, чтобы они «…читали теологическую литературу и интересовались этим, ей это было важно, а для отца нет. У него даже часто споры бывали с матерью на эту тему. Потому что для него важнее была внутренняя вера, а мама считала, что внешняя сторона здесь очень влияет на внутреннюю и что это взаимообразный процесс». Кроме того, в БДТ существовала традиция – осенять крестным знамением вслед выходящих на сцену актеров.

Не будучи бунтарем и не чувствуя призвания к мученичеству, Товстоногов, делая ставку на нравственные, совестные мотивы, на пробуждение в зрителе запросов высших, духовных, естественным образом оказывался в конфликте с системой, уже одним этим направлением становился поперек нее. В своих анкетах он всегда гордо писал свое социальное происхождение: дворянин. И принципиально не вступал в партию. Натела Александровна утверждала, что в партию ее брат не вступил бы ни при каких обстоятельствах: «На него постоянно давили, но он не сдавался… У Георгия Александровича и мысли не было об этом, даже если бы он потерял театр, все равно не сделал бы этого!»

О том же свидетельствует и Сергей Юрский:

«Сам Товстоногов был депутатом одно время, но в партию упрямо отказывался вступать. Беспартийный руководитель большого театра – это был нонсенс. Это абсолютно противоречило социалистической практике. И однако…

Наша грузная и громогласная суфлерша Тамара Ивановна Горская, обожавшая театр и при этом трогательно верившая в советскую власть, вошла однажды в кабинет главного режиссера, встала на колени, протянула руки и пошла на коленях с трагическим криком: “Умоляю вас, любимый Георгий Александрович, вступите в нашу славную Коммунистическую партию!” Товстоногов в ужасе отступил к стене… Но не сдался. Не вступил. Кстати сказать, в то время Гога собирался ликвидировать должность суфлера в театре – обязательное знание текста на первых же сценических репетициях было его принципом. Но после трагического демарша Горской шеф, видимо, оценив ее преданность и темперамент, суфлера сохранил».

– Почему я не в партии? Ну, знаете! – воскликнул однажды Товстоногов, отвечая на соответствующий вопрос в приватном кругу. – Чтобы какой-нибудь осветитель учил меня, как ставить спектакли?!

При этом под кровом БДТ находили прибежище всевозможные «бывшие». И не только дети «врагов народа», но и старые лагерники. Одной из таковых была костюмер Вера Григорьевна Грюнберг, горькую историю которой приводит в своих воспоминаниях Олег Басилашвили:

«После революции мать Веры оказалась в Италии, а сама Вера загремела в ГУЛАГ как ЧСИР, член семьи изменника родины. Во время хрущевской оттепели ее выпустили.

Вера вернулась в Ленинград, но на работу никуда не брали. В конце концов решила “хоть куда-нибудь”. Когда познакомилась с Товстоноговым, тот, поняв ее положение, тут же оформил Веру костюмером в театр. “Меня нэ касается, что у вас в паспорте. Мнэ нужны люди, преданные тэатру. Работайтэ”. И Вера Григорьевна, нервно дымя “Беломором”, работала.

“Здравствуйте, – говорила она, входя в нашу гримерную. – Это мы к вам пришли, ваши маленькие друзья!” Очень ответственно помогала одеваться. “Повернись!” – говорила она одетому уже актеру. И щеткой – чик-чик-чик! – обязательно пройдет по пиджаку, брюкам. Потом провожала на сцену. Там опять придирчиво оглядывала актера, опять щирк-щирк щеткой, подталкивала в спину и, незаметно для всех, мелко крестила. Вера была предана театру до конца, не мыслила себя вне его. Была у нее одна маленькая слабость – после спектакля любила чуть выпить. За отсутствием лишних денег иногда баловалась “Тройным одеколоном”. Мы закрывали на это глаза: делу это не мешало.

Ее престарелая мать писала ей письма, приглашала к себе, в Италию. Вера в панике горячечным шепотом советовалась со мной – отвечать ли, ведь могут посадить опять за “связь с изменником Родины”. А если писать, так что наврать? Не рассказывать же, что она живет вместе с дочерью и ее мужем в одной комнате в коммуналке – это будет очернением советской действительности! За это точно посадить могут! Я всячески пытался успокоить ее, говорил, что не те времена. В ответ она испуганно махала сухой ладошкой: “Да что ты, что ты?! Какие другие, что ты?!”

Ее старуха-мать была очень богата, владела в Италии какими-то производствами. Неожиданно Вера получила письмо от матери: “Хочу умереть на родине. Возвращаюсь в Ленинград”. Продала всю свою миллионную собственность и с чемоданом золота и драгоценных камней прилетела на самолете в СССР!

И тут чистые руки чекистов приготовили мышеловку. Зная всю подноготную – письма, естественно, просматривались, – старушку, не знающую никаких тамошних правил, они пропустили через таможню, не сказав, что надо заполнить на ввозимые ценности таможенную декларацию. Старушка, не заполнив ее, ступила на родную землю. И мышеловка захлопнулась.

Нагрянули в коммуналку кагэбэшники, все камни и “драгметаллы” реквизировали, а старуху, обвиненную в контрабанде, предали суду. От отчаяния ее разбил паралич, и в суд ее возили на носилках. Вскоре она скончалась.

Вера сильно горевала. Похудела, замкнулась. Но все равно: щеткой – щирк-щирк…

А изобретательные чекисты получили ордена за отлично проведенную операцию. Это мне доподлинно известно».

«Убив» собственными руками «Римскую комедию», Георгий Александрович твердо отстоял другие спектакли, над которыми нависала угроза запрета. Олег Борисов приводит эпизод, связанный со спектаклем «Три мешка сорной пшеницы»:

«На сдачу начальники прислали своих замов. Приехала московская чиновница с сумочкой из крокодиловой кожи. После сдачи, вытирая слезу – такую же крокодиловую, – дрожащим голосом произнесла: “С эмоциональной точки зрения потрясает. Теперь давайте делать конструктивные замечания”. ГА, почувствовав их растерянность, отрезал: “Я не приму ни одного конструктивного замечания!”

Теперь никто не знает, что делать: казнить или миловать. Никто не хочет взять на себя ответственность. <…>

Наконец его вызывает Романов. В театре – траур, никто не ждет ничего хорошего. ГА пишет заявление об уходе и держит его в кармане – наготове. “Олег, если бы вы заглянули в эти бледно-голубые стеклянные глазки! – рассказывал он, возвратясь из Смольного. – Наверное, на смертном одре буду видеть эти глазки!”

Когда-то Екатерина Алексеевна Фурцева устроила ГА настоящий разнос – тогда театр привез в Москву “Генриха”. Она усмотрела в спектакле нападки на советскую власть. Ее заместители выискивали “блох” в тексте, сидели с томиками Шекспира на спектакле (!), и за каждую вольность, за каждое прегрешение против текста она была готова открутить ГА голову. Товстоногов тогда делился с нами впечатлениями:

“Понимаете, корона ей действовала на нервы. Как ее увидела, сразу на стуле заерзала (огромная корона – символ борьбы за власть в английском королевстве – висела прямо над сценой). Решила топнуть ножкой:

– Зачем вы подсветили ее красным? Зачем сделали из нее символ? Вы что, намекаете?.. (И далее, почти как Настасья Тимофеевна из чеховской “Свадьбы” – если хотите, сравните.) Мы вас, Георгий Александрович, по вашим спектаклям почитаем: по “Оптимистической”, по “Варварам”, и сюда, в Москву, пригласили не так просто, а затем, чтоб… Во всяком случае, не для того, чтоб вы намеки разные… Уберите корону! Уберите по-хорошему!

– Как же я уберу, если…

– Ах, так!..

И из ее глаз тогда сверкнули маленькие молнии и томик Шекспира полетел к моим ногам”.

Кроме того, ГА получил вслед нелестные рецензии не только на “Генриха”, но и на “Ревизора” и “Колумба” в придачу. <…>

Когда Товстоногов появился в театре после Смольного, все вздохнули с облегчением. Он сиял:

– Романов на “Три мешка” не придет! Фурцева на “Генриха” прибежала – вот и обос…сь! Оказывается, нужно радоваться, когда начальник про тебя не вспоминает. Романов мне так и сказал: “Цените, Георгий Александрович, что я у вас до сих пор на “Мешках” не был, цените! Если приду, спектакль придется закрыть.

ГА сразу пригласил нас с Демичем и Стржельчиком в свой кабинет, и мы премьеру отметили».

Приведенное столкновение с Фурцевой у Товстоногова было не единственным. В 1968 году, когда на коллегии Министерства культуры бичевали за непартийный подход журнал «Театр», неожиданным диссонансом прозвучало мнение Товстоногова о том, что, несмотря ни на что, журнал все равно будет печатать плохие пьесы.

– Ну а где партийная совесть? – вскипела Фурцева.

– Партийную совесть не взвесишь на весах, она – понятие, которое меняется от обстоятельств, – парировал Георгий Александрович.

Почти подпольно приходилось играть БДТ спектакль «Цена» по пьесе Артура Миллера. После премьеры постановка была тотчас запрещена, так как драматург осудил ввод советских войск в Чехословакию и попал в черный список. Но в этом случае Георгий Александрович с запретом не смирился.

«Раз в две недели мы играли тайно – под видом просмотра, не продавая билетов, – вспоминал Юрский. – Зал был переполнен каждый раз. Товстоногов пытался воздействовать на вершителей судеб, но власти были непреклонны. Им говорили: это, поверьте, о простом американце, который сохранил честь среди торгашеского общества. А они отвечали: “А это, видите ли, не имеет значения, фамилия врага Советского Союза – господина А. Миллера – на афише не появится”.

Но тут включилась тяжелая артиллерия – влиятельный, дипломатичный, могущественный Константин Симонов (перевод пьесы был осуществлен Константином Михайловичем и Алексеем Кирилловичем Симоновыми. – Е. С.). Весы начали колебаться. А мы все играли тайно, раз в две недели, чтоб спектакль не умер. А публика все ходила. И слухи о спектакле волнами расходились по всему городу и далее – в столицу. Это, кстати, типичный пример того, как во времена социализма запрет заменял все виды рекламы. Это было посильнее нынешних зазывных телероликов и ярких журнальных обложек. Народ доверял властям, доверял полностью их вкусу. Народ знал: плохое, всякую муру не запретят. Если они запретили – значит, дело стоящее, значит, хорошее. Они не ошибаются.

Поэтому, когда наконец появилась афиша и на 10 декабря была назначена премьера… О-о! В нашем огромном зале кого только не было!»

Самым известным противостоянием БДТ с властью стала постановка «Горя от ума», одного из наиболее знаменитых спектаклей Товстоногова. Он увидел свет за три года до «Римской комедии», в 1962 году.

«Георгий Александрович ставил только одну цель: чтобы пьеса звучала не так, как ее изучают в школе, а так, чтобы было понятно, почему эта пьеса Грибоедова ходила в списках как диссидентская литература, – вспоминала Дина Шварц. – Что в ней такого будоражащего, современного, острого, почему она так волновала и читателей, и начальство, и цензоров. И это ему удалось. Спектакль имел огромный, скандальный успех».

Грибоедовская пьеса отнюдь не случайно явилась в планах Товстоногова. Его путь к ней начался еще в юные годы. Первые наброски к будущей постановке Гога делал в школьных тетрадках, в Тбилиси, на заре своего творческого становления. В этих тетрадках он разбирал виденный им в Москве спектакль Мейерхольда и критиковал ряд решений новатора. При этом в трактовках самого Товстоногова еще очень превалировал навязываемый со школьной скамьи марксистско-ленинский подход. Это касалось и исторической эпохи («самой страшной в истории России»), в которую разворачивались действия пьесы, и самого Грибоедова (проводника царской «колониальной», «милитаристской» политики на Востоке, за которую и настигла его Немезида), и, конечно, персонажей пьесы.

По счастью, в те далекие 1934–1936 годы (еще до ареста отца, после которого вопрос о «самой страшной эпохе в истории», вероятно, стал отнюдь не столь однозначным), эти по сути мальчишеские еще наброски так и остались набросками, и позже, в 1940-е, они также не были реализованы. Осуществлять постановку великого произведения русского поэта и дипломата выпало уже зрелому мастеру, зрелому не только в творческом плане, но и в плане жизненного опыта и кругозора, понимания русской истории и культуры. Единственное, что сохранилось в постановке БДТ от юношеских стремлений Гоги, это, по замечанию Юлия Рыбакова, «молодой азарт, смелость решений, безоглядность в поиске новых сценических форм».

Этот азарт продиктовал первую, еще в Тбилиси придуманную, «провокацию» – взятый из Пушкина эпиграф к постановке, написанный над сценой: «Догадал меня черт родиться с душой и талантом в России». В остальном пьеса как будто была поставлена строго по тексту автора. Вот только текст этот отчего-то звучал необыкновенно остро и совсем не так, как привыкли слышать его в школе или в постановке Малого театра. Все дело – в акцентах. В ударениях. Вот, к примеру, лишь одна фраза: «И дым Отечества нам сладок и приятен». Обычно фразу эту произносят с некой ностальгической грустью, вовсе без акцентов. У Товстоногова же дается четкое ударение: «И дым Отечества нам сладок и приятен». Не то что что-либо приятное или обыденное становится нам дорого в разлуке и по возвращении, но даже самый горький, разъедающий глаза дым – если дым этот наш, родной…

«Расстаться с традицией трудно и опасно, – писал Товстоногов, – протоптанная тропа всегда выведет куда-нибудь. Но прокладывать новую тропку гораздо интереснее. Перед тобой беспрерывно открываются новые, неожиданные пейзажи, и привычный мир вновь выглядит новым…

То же происходит, когда удается прочесть старую пьесу так, будто читаешь ее впервые. Когда удается забыть в общем правильные, но уже хрестоматийные определения. Ведь стоит только произнести “Чацкий”, как в памяти встает галерея стройных красавцев, страстных и непримиримых… Но вот удается “вытолкать” из сознания с детства привычный образ Чацкого – и видится совсем иное лицо. Лицо юное и отнюдь не красивое. Он скорее нескладный, чем стройный. …И ни одной, ну просто-таки ни одной черты героя-любовника у него нет… он просто на десять голов выше всех окружающих его. Он несчастен потому, что оказался впереди своего века… А все окружающие его вовсе не монстры и чудища. Это обыкновенные смертные. И ничего удивительного нет в том, что Чацкому с высоты его ума видно все внутреннее уродство общества, а в глазах общества Чацкий просто сумасшедший. Правда, в этой ситуации нет ничего смешного. А может быть, “Горе от ума” в 1961 году и не надо играть как комедию?»

Выбор актера на главную роль стал второй «провокацией» спектакля. Еще юношей Товстоногов размышлял: «…Если стать на такую точку зрения, что Чацкий это донкихотствующий болтун, смешной в своих методах борьбы, то в этом случае надо отказаться от постановки этого спектакля, так как тогда выпадает основной стержень всякого драматического действия, конфликт, в данном случае конфликт между Чацким и обществом».

Таким образом, смешной Чацкий в исполнении Виталия Соломина в классической постановке Малого театра был, конечно, совсем не тем персонажем, которого видел Товстоногов, вообще не воспринимавший «Горе от ума» как комедию.

Чацким Товстоногова стал Сергей Юрский. И в этом была железная логика для 1960-х годов. Юрский сам по себе был Чацким своего времени. Диссидентом по духу, что очень скоро скажется на его судьбе и едва не повредит судьбе театра.

На самом деле, взяв пушкинский эпиграф, который цензура потребовала убрать, в забвении остались другие слова Александра Сергеевича – о том, что в этой пьесе есть только один умный человек, ее автор. Чацкого же оппонент Чаадаева (один из прототипов главного героя «Горя от ума») Пушкин к умным людям не относил. Ум критика, пусть даже острый и меткий, это ведь еще не совсем ум, ибо невозможно знать, а что бы сделал этот ум сам, получи он к тому возможность, к какой практической, положительной деятельности оказался бы способен…

Многие критически настроенные умы в соответствующей ситуации на протяжении ХХ столетия (и позже) не раз показали, что критика-то и является пределом их ума, а практические их шаги, не подкрепленные знаниями и опытом, приносили лишь беды. К этой категории относились и многие диссиденты.

Таким образом, спектакль БДТ может иметь сразу несколько актуальных трактовок. Одну, которую явно закладывал режиссер, а другую, явившуюся сверх его замысла, – по правде жизни и правде его искусства. Мы видим весьма неидеальное, во многом пошлое, «застойное» общество с его Репетиловыми (квазидиссидент, пародия на Чацкого, этакий «кухонный» в переводе на современность «борец»), Скалозубами (солдафон, да, но ведь, пожалуй, кровь за Отечество проливал и не задаром получал кресты?), Молчалиными и иже с ними. Унылое общество, но живет, и не то чтобы плохо живет. Но вот появляется типичный диссидент и начинает громить все и вся огнем искрометных насмешек и критики. Прав ли он в этих нападках? Во многом. Но что же предлагает он сам? Чацкий и Дион неравнозначны. Если Дион искренне борется за благо общества, жертвуя собой, то Чацкий упоен собственным умом, любуется собой. И вот эта гордость непризнанного ума в итоге доводит его до отчаяния и обморока, который так не понравился критике и начальству: не может борец, как нервная девица, падать без чувств!

Да, такую трактовку не закладывал Георгий Александрович в свою постановку. Но истинное искусство всегда правдиво и иногда раскрывает больше, чем мыслил сам творец, превосходит его замысел. А «Горе от ума» Товстоногова было истинным искусством. Кроме Юрского, в нем блистали Кирилл Лавров (Молчалин), Татьяна Доронина (Софья), Ефим Копелян (Горич), Владислав Стржельчик (Репетилов) и др. Однако звездный состав не смягчил многих критиков постановки. В их числе оказался и историк театра Мейерхольда Борис Алперс, заявивший, между прочим, что «у Чацкого отнят высокий интеллект и несгибаемая воля». То есть фактически подтвердивший невольное возвращение к пушкинской трактовке о том, что в пьесе есть лишь один умный человек: автор…

Жесткой критике подверг спектакль Борис Бабочкин. В газетах то и дело появлялись недовольные письма учителей и простых зрителей. Их возмущало, что образ Чацкого перестал быть героическим, что школьники, «насмотревшись» товстоноговского спектакля, стали писать в сочинениях, что Молчалин нашел свое место в жизни, победил и, стало быть, в сущности, молодец. Это уже получилось школьное диссидентство наоборот. Вместо героя-борца подрастающее поколение стало выбирать приспособленца-дельца. Но ведь и здесь – все по правде жизни и по смыслу самой пьесы… «Молчалины господствуют на свете!»

Несмотря на критику, на недовольство партийного начальства, вызывавшего Товстоногова на ковер и требовавшего рассказать, «как это черт догадал ему родиться в России с душой и талантом», спектакль удалось отстоять, пожертвовав лишь эпиграфом. А роль Чацкого стала звездным часом для Сергея Юрского, одного из любимых актеров Товстоногова, к которому мастер относился почти как к сыну и которому тот отвечал взаимным сыновним чувством.

Сергей Юрьевич называл Георгия Александровича «самым великим режиссером мира». В БДТ он пришел студентом после смерти отца, Юрия Сергеевича Юрского (Жихарева). Сын брянского священника и богослова, он успел недолгое время пробыть в тюрьме и ссылке, работал в цирке и театре и в конце концов дослужился до начальника Управления театров Ленсовета и худрука Ленконцерта. Весь театральный Ленинград знал его как человека большой отзывчивости, и недаром именно он помог Товстоногову в первые ленинградские годы, выдав режиссеру «фактическую бумажку, броню» за своей подписью.

«Похороны отца были 10 июля, – вспоминал Юрский. – 12-го позвонила Дина Шварц и сказала: сезон в БДТ закрывается через пять дней. В последний день, 17-го, Георгий Александрович собирает худсовет. Если я буду готов к показу, худсовет может посмотреть меня.

Может быть, меня и приняли бы в театр “по блату” – отношения с отцом, жалость к сироте, Дина в худсовете. Могли бы принять “по блату”, если бы… если бы в БДТ того периода существовал блат. Но его не было. Снова подтверждаю: ничто не могло повлиять на решения Г. А., кроме творческих интересов театра. Ни родственные, ни дружеские отношения, ни интимные связи, ни призывы совершить что-то во имя доброты и милости, ни звонки влиятельных людей. Ничто!

Гога стоял, как скала. “Меня не поймут в коллективе”, – говорил он просящим “сверху”. “Театр не собес! Мы не можем заниматься благотворительностью”, – говорил он просящим “снизу”. Прием в театр, назначение на роль – определялись только художественной целесообразностью, так, как он ее понимал. Немало людей имели основание жаловаться на жестокость Гоги. Да, порой его решения бывали жестоки. И последствия бывали драматичны, если не трагичны. Но так Гога строил мощный, без изъянов механизм главного театра своей жизни. Он готовил его на взлет, и взлет был уже близок. <…>

Мы играли вдвоем массовую сцену, и длилось это около 40 минут. Худсовет смотрел. И худсовет хохотал. Гога довольно всхрапывал и победно оглядывал сидящих рядом. Тогда я впервые заметил эту его манеру. И сколько раз потом мы, актеры, услышав на репетиции в темноте зрительного зала похожее на смешок сопение нашего режиссера, считали это высшей похвалой и испытывали минуту счастья. Что греха таить, Товстоногов был ревнив и обидчив. Но если ему нравилось, как играют в его или в чужом спектакле, он умел по-настоящему радоваться и смотрел на всех победителем: “Вот как надо, вот как люди умеют!” И в этом бескорыстном, наивном торжестве было столько искренности, столько, я бы сказал, детского, мы так любили его за эти минуты, что в других случаях готовы были многое не замечать и прощать».

В итоге юноша был принят в труппу и вскоре стал одним из ведущих ее актеров. Именно ему принадлежит название империи БДТ – Товстоноговия.

«Я играл в сорока спектаклях его театра, – писал Сергей Юрьевич годы спустя. – Я не был его учеником. Я был его актером и впитал его школу через практику двадцати лет общения и нескольких тысяч представлений на сцене Большого драматического театра. Я бесконечно люблю его… <…> Он остается первым и главным режиссером моей жизни».

Ко времени постановки «Горя от ума» Юрский уже числился в списке «неблагонадежных». Участвовал в диссидентских «сборищах», читал запрещенную литературу, позволял себе крамольные высказывания… Его несколько раз вызывали на «беседы» в Большой дом на Литейном. Это осложняло не только ситуацию со спектаклем, но в целом в известной мере подставляло театр под угрозу.

– Сережа, я очень огорчен, но вас окончательно вычеркнули из списка на присвоение звания, – предупредил однажды Товстоногов. – Надеюсь, вы понимаете, что для меня это личная неприятность. Я им объяснял, что это нарушает весь баланс внутри театра, но мне дали понять, что это не от них зависит. Сережа, у вас что-нибудь произошло?

«Когда идеологическое руководство страны и официальная пресса громили “Горе от ума”, больше всего доставалось Товстоногову: зачем он взял такого Чацкого? – вспоминал Юрский. – В финальном обмороке Чацкого и в печальном уходе виделся “подрыв устоев”. Мы держались монолитно, сняли дразнящий начальство пушкинский эпиграф “Черт догадал меня родиться в России с душою и талантом” и играли себе с шумным успехом, никогда не вывозя спектакль на гастроли. Гога понимал – опасно! Но официоз долбил свое: вредный спектакль. Потом пришла модификация – спектакль в целом, может быть, и ничего, но такой Чацкий – вредный. В ответ пресса либерального направления стала говорить: да в Чацком-то вся сила, он и есть достижение, а весь остальной спектакль – ничего особенного. И то, и другое было неправдой, политиканством, извращениями насквозь идеологизированного общества. Спектакль, на мой взгляд, был силен именно цельностью, великолепной соотнесенностью всех частей. Но что поделаешь, ведь и внутренний посыл его, и сумасшедший успех тоже стояли не на спокойной эстетике, а на жажде проповеди, на борьбе идей. Мы не хотели быть всем приятными, мы хотели “задеть” зрителей. Люди в зале каждый раз определенно делились на “своих” и “чужих”. В театральной среде “своих” было больше, в верхах большинством были “чужие”. Но разлом, разделение шли дальше – время было такое. Кто направо. Кто налево. Середины нет. Да и внутри театра (осторожно, подспудно, боясь обнаружить себя) начали бродить идеи реванша. Не рискуя выступить против Товстоногова, они подтачивали единство его ближайшего окружения. Все, что могло вызвать ревность, обиду друг на друга, подчеркивалось, подавалось на блюдечке.

Не стану заниматься социальным психоанализом. Если мы согласились, что театр похож на государство, не будем удивляться проявлениям сходных болезней. Монолит рухнул. Гога назначил на роль Чацкого второго исполнителя. Володя Рецептер, новый артист в театре, понимал в стихах и сам был поэтом. Он пришел к нам на волне большого своего успеха в спектаклях ташкентского театра и сольных выступлений с “Гамлетом”. Володя – несомненно, личность в театре и ценное пополнение БДТ. Но…»

Еще одной постановкой с трудной судьбой стала инсценировка повести Владимира Тендрякова «Три мешка сорной пшеницы», которой Товстоногов решился отметить тридцатилетие Победы в Великой Отечественной войне. Повесть эту прочла в журнале «Наш современник» Дина Шварц. «Какая боль! Какая совесть!» – была первая восхищенная мысль завлита. Георгий Александрович разделил впечатление ближайшей соратницы и предложил писателю сделать инсценировку своего произведения. Однако Владимир Федорович никогда не занимался драматургией и честно сказал режиссеру, что не может взяться за такую задачу, предложив ему самому переделать повесть в пьесу:

– Делайте сами. Мне очень лестно, что вы так увлечены, но должен вас предупредить – это, вероятнее всего, не разрешат. Я удивлен, что удалось напечатать.

Предупреждение было обоснованным. Намеченная к юбилею Победы постановка была не столько о войне, сколько о горькой и голодной жизни колхозной деревни в 1944 году. Это было одно из первых произведений отечественной литературы, достаточно правдиво показывающих то бедственное положение, в котором жила советская деревня, до чего довели ее большевистские эксперименты, сталинская коллективизация, нескончаемые поборы… Товстоногов и Шварц не могли не понимать риска, но все же взялись за дело, придумав для пущей сценичности даже новое действующее лицо, которого не было у Тендрякова. Этим лицом стал вобравший в себя черты биографии автора Евгений Тулупов-старший, оглядывающийся с высоты прожитых лет на себя молодого – комсомольского вожака Женьку Тулупова.

Владимир Федорович нововведение оценил:

– Вы подняли мою повесть на новую ступень!

«Для нас это было не просто комплиментом, а поводом приобщить автора к работе над инсценировкой, в которой он раньше участия не принимал, – вспоминала Дина Шварц. – Мы попросили его прописать диалоги двух Тулуповых, младшего и старшего. Он охотно согласился и написал лаконичные, замечательные диалоги».

Одной из режиссерских находок для младшего Тулупова стал эпизод, описываемый Олегом Басилашвили:

«В “Трех мешках сорной пшеницы” была любовная сцена Теняковой и Демича. Она – в ночной рубашке, он – в кальсонах, на столе бутылка водки, оловянные кружки. Перед этим они раздеваются и идут к постели, хотят заняться любовью. Садятся на постель… и вдруг – раздается веселая детская песенка про комара – и я не могу сдержать слез, потому что вижу: это же дети, они же ничего не умеют. Этого у Тендрякова не было! Это гениально найдено и сделано только посредством пластики. Но мы понимаем, что эти дети – надежда России. Как это осторожно и просто показано. Актеры, конечно, всего объема сцены не чувствуют, это – режиссура».

Работа шла с большим энтузиазмом, с выдумками и всевозможными находками. Музыку к спектаклю писал выдающийся русский композитор Валерий Гаврилин, знаток народных песен, плачей и иного фольклора. Привлечены к делу были и четвероногие «артисты».

Олег Борисов, исполнявший в спектакле одну из главных ролей, Кистерева, вспоминал:

«Товстоногов придумал замечательно: в “Мешках” должны быть живые собаки. У Тендрякова в повести постоянно о них говорится. Они всякий раз, когда чуят беду, когда плохо их хозяину Кистереву, начинают завывать: “…то вперебой, переливисто, истошно-тенористо, с подвизгиванием, то трубно, рвущимися басами…” Товстоногов настаивал, чтобы мы с Давидом Либуркиным (второй режиссер. – Е. С.) поехали на живодерню: “Видите ли, Олег… это как ‘Птицы’ Хичкока. Вы видели в Доме кино? Как они крыльями машут над городом!.. Но там это проклятье, а в нашем случае собаки – совесть народа… И укусить могут, как эти птицы. И в щеку лизнут, если человека уважают… Нет, чем больше я об этом думаю, тем гениальней я нахожу эту идею!”

Видимо, он немного остыл, когда задумался, как это реально сделать. Если сначала речь шла о стае (“Что нам стоит в этом любимом народом театре завести стаю собак!”), то потом все-таки остановился только на двух: “Олег, нам нужны не откормленные, не респектабельные, а чахлые, которые в блокаду могли человека сожрать!”

Две чахлые собаки – такое задание получил Либуркин. Было ясно, что на живодерню поеду и я, так как я этих собак должен был к себе приручать.

На живодерне нас встретил молодой парень с удавкой. Попросил не обращать на нее внимания, потому что “это не удавка, а бросковый металлоаркан”, как пояснил он. Вроде как она перешла к нему от предыдущего инструктора. “Настоящий был садист”, – добавляет этот, молодой. Я его почти не слышу, потому что лай и скулеж – душераздирающий. Они ведь все чувствуют – кому дня три осталось, кому десять, но не больше. Им сделают укол, и они уснут. <…>

Морды высовывались сквозь прутья, а у одного пса – рыжего – были удивительные, полные любви глаза! Он сначала поприветствовал меня поднятием лапы: салют тебе! – и лизнул руку.

У этого инструктора работала “спидола”. Оттуда хрипела бетховенская “тема судьбы”. Меня в одну секунду оторопь проняла – мне показалось, что у них у всех человеческие глаза – не только у того рыжего. Значит, это такое наказание. В этой жизни человек совершает преступления, а в следующей – вот так за них расплачивается. И тебе придет очередь расплачиваться, и Либуркину, и этому инструктору. <…>

Инструктор вывел овчарку – ухоженную, с палевой холкой, уши стояли по всем правилам породы. В сердце кольнуло: такого пса грех не спасти от мыла. Инструктор погладил его против шерсти (так, оказывается, нужно их гладить) и произнес: “У богатеньких хозяев на постели валялся… Потерялся, видать…” Либуркин сохранял ледяное спокойствие: “Такой овчарки во время войны в Нижней Ечме быть не могло. Голод!” Овчарку увели, и я еще раз посмотрел на того рыжего “человечка”. Породы не определить: наверное, отец был колли, а мать – какая-нибудь дворняжка. Я сунул ему колбасу, которую принес с собой, а он… не взял. Тут еще встал на задние лапы черненький малыш, вот этот уж – совершенный дворняга, и стал сучить передними лапами. Взгляд прямой, как будто на мне застыл… Так их судьба и решилась – мы отобрали этих двоих.

Я подумал, что один будет Ваня, другой – Вася. Будущий Ваня – тот, который рыжий, – на новое имя откликнулся сразу… А тот, которого я хотел сделать Васей, не отзывался. Упорно. Поэтому остался Малышом. <…>

По дороге в театр Либуркин стал допытываться: почему Иван? почему человеческое имя? Перебрал в БДТ всех Иванов, кто бы мог обидеться. Но Иванов в БДТ оказалось немного, да и я для себя уже решил; я сам – сын Ивана, и мне не обидно. Иван, Родства Не Помнящий, – это будет его полное имя».

Собак после карантина поселили в специальном вольере во дворе БДТ. На вольере повесили табличку: «Никому, кроме Борисова и Хильтовой, собак не кормить». Эта надпись рассмешила довольного Товстоногова.

– Это правда, Олег, что вы каждый день встаете в шесть утра, чтобы их кормить? И что, кормите три раза в день? – спросил он Борисова.

– Кормлю и выгуливаю, – ответил актер. – Деньги театр выделил, по рублю в день на собаку.

– Хм… неплохие деньги…

Вскоре, однако, четвероногие «артисты» стали действовать режиссеру на нервы. Когда однажды Ваня зачесался, виляя хвостом, Георгий Александрович с раздражением напустился на Борисова:

– Почему он виляет? И что – у него блохи? Олег, вы мне можете сказать, почему у него блохи?

– Это он вас поприветствовал, Георгий Александрович!

– Олег, нам не нужен такой натурализм, такая… каудальность!

Последнего слова никто из присутствующих не понял, и, довольный этим обстоятельством, режиссер уже миролюбиво пояснил:

– Я забыл вам сказать, что это слово произошло от латинского «хвост». Я имел в виду, что нам не стоит зависеть от хвоста собаки!

Следующий «собачий скандал» произошел на первой общей репетиции. Малыш неожиданно заскулил, и «хозяин» вновь получил нагоняй от Георгия Александровича:

– Уберите собаку!

– Как же ее убрать, если сейчас ее выход?

– Если он не замолчит, мы этих собак вообще уберем – к чертовой матери! Они не понимают хорошего обращения!

Борисов бросился к все пронзительнее скулившему псу, ударил по морде и, встряхнув изо всех сил, крикнул:

– Если ты сейчас же не прекратишь выть, то тебя отправят обратно на живодерню! Ты понимаешь, засранец ты эдакий, он все может, ведь он здесь главный – не я! Из тебя сделают котлету!

Собаки, как известно, все понимают. Испуганный Малыш затих. После репетиции Борисов просил у него прощения, а Товстоногов, слышавший «успокоительные» угрозы с котлетной перспективой, довольно похвалил:

– Мне очень понравился ваш монолог, Олег! Это талантливо! И главное, мотивировки верные.

Когда над пьесой нависла угроза запрета, о чем было заявлено по просмотре ее реперткомом, подавленный Георгий Александрович устало спустился во двор вдохнуть освежающего воздуха после духоты изматывающих прений. Облаченный в белые брюки и куртку, он мрачно стоял посреди двора, погруженный в свои мысли. Чувствуя настроение человека, к нему подбежал пес. Тот самый Малыш. Грязными лапами встал на белоснежную куртку, желая утешить. Товстоногов не обратил внимания на добавившийся на его одежду «узор» и лишь отозвался, потрепав пса по холке:

– Да-да, у нас неприятности…

Запрета, однако, не последовало, и репетиции продолжались.

«Хорошо прошел прогон “Трех мешков”. Хорошо – не то слово. Ванюшка сорвал аплодисменты в своей сольной сцене, – записывал в дневнике Борисов. – Когда все собираются в Кисловский сельсовет, я кричу ему: “Ваня, на совещание!” Как будто человеку. И из-за кулис выбегает радостный «помесь лайки с колли» и несется ко мне через всю сцену. Я волнуюсь, потому что он в первый раз видит полный зал зрителей. Когда бежит, бросает небрежный взгляд в их сторону (небрежный – так просил хозяин).

В следующей сцене заслуживает поощрения провинившийся накануне Малыш. Мы едем в кузове грузовика, они уже привязаны. Ванька беззвучно дышит, чтобы не помешать нашему общению с Демичем. Малыш сначала облизывает меня, а потом, когда я говорю Юре: “Вы считаете, что все человечество глупо?” – лижет его в губы. Собачья импровизация!

ГА. был очень доволен и уже в антракте пожал обоим лапы – и Ваньке, и Малышу: “Нельзя ли это как-нибудь закрепить, молодые люди?” И шикарным жестом достал из кармана два куска колбасы».

Завершая собачью тему, стоит заметить, что Ивана, Родства Не Помнящего, Олег Иванович в итоге забрал домой. Когда пса не стало, актер посвятил ему в дневнике трогательную запись:

«Вчера умер самый близкий друг. Мы с ним уже 13 лет. В общем, я в жизни везучий – меня окружают верные люди. И вот один из них ушел. Алла (жена. – Е. С.) провела с ним всю последнюю неделю на Каширке – там для собак есть специальные боксы… Мне сообщили уже после спектакля – как раз тогда, когда Горбачев смотрел “Серебряную свадьбу”… поехали на Каширку и погрузили его отяжелевшее тельце в машину… Сегодня перевезли на дачу. Дома еще нет, только земля – обледенелая. Лёва вырыл яму около забора. Ванька первый тут поселился – наперед нас».

Надо сказать, что такой знаток деревни, как писатель Федор Абрамов, «животный компонент» спектакля не оценил, заметив, что в деревне военной поры никаких собак быть не могло: их давно съели. Очень напоминает критику Варламом Шаламовым кошки, «закравшейся» на страницы солженицынского «Одного дня Ивана Денисовича»: «Какая кошка в лагерях! Ее бы давно съели!»

А вот партийное начальство и соцреалистическая критика, как и подобает, была возмущена «клеветой на советский строй». Не «клеветой» в их интерпретации были лишь «Кубанские казаки», «Кавалер Золотой Звезды» и прочие колхозно-совхозные комедии-мелодрамы с бодрыми песнями и счастливыми улыбками, нескончаемым конвейером уже десятилетия выходившие на советские экраны. И вдруг вместо этих картин счастья и изобилия – голодная деревня, которую понуждают отдать государству последние три мешка сорной пшеницы, лишая ее не только остатков пищи, но и сырья для будущего сева. И разворачивающийся конфликт – не за первенство в производстве, а за то, что же делать: скрыть от государства последний резерв и тем спасти колхозных вдов и сирот от голодной смерти или же выполнить очередную безумную разнарядку. Председатель колхоза, однорукий инвалид-фронтовик Кистерев принимает решение в пользу людей, и начинается разбирательство с участием партийного начальства.

Центральная сцена спектакля: спор о том, привлекать ли к ответственности сокрывшего от государства мешки сорной пшеницы председателя. Надо ли говорить, что в стране, где мать голодных детей или же ребенок получали реальные лагерные сроки за поднятые на поле несколько колосков, в результате чего после войны резко возросло женское «население» ГУЛАГа, сокрытие трех мешков пшеницы, да еще уполномоченным лицом, могло повлечь за собой и высшую меру. В финале сцены главный враг Кистерева Божеумов (его играл Вадим Медведев) бросает:

– Поговорили. Выяснили. Теперь все ясно.

И тогда молчавший всю сцену Кистерев после долгой паузы отвечает:

– Не все ясно! Не ясно мне, Божеумов, кто вы?

«Давид Либуркин говорит о двух полюсах, об экстремизме добра и зла, – вспоминал Борисов. – Вот они напротив друг друга: Кистерев и Божеумов… Мне не совсем понятно, что такое экстремизм добра. Давид напоминает сцену со Стржельчиком и Демичем из первого акта. Там у меня монолог, который так заканчивается: “Хоть сию минуту умру, лишь бы люди после меня улыбаться стали. Но, видать, дешев я, даже своей смертью не куплю улыбок”. Мысль, близкая Достоевскому. “А ежели вдруг твоей-то одной смерти для добычи недостанет, как бы тогда других заставлять не потянуло”, – мрачно добавляет Стржельчик. Если так, то это и вправду похоже на экстремизм.

А если сформулировать проще, понятней, то эта мысль – за добро надо платить. И Кистерев платит. И, мне кажется, каждый из нас в жизни за добро платит.

Мне всегда интересен предел, крайняя точка человеческих возможностей. А если предела не существует? Носители экстремизма, убежден Либуркин, всегда ищут этот предел. А за пределом – беспредел, бесконечность?..

<…> В конце сцены с Медведевым я должен показать свой предел. Только как? Заорать, в конвульсиях задергаться? Неожиданно подсказывает Либуркин: “Убей его! Убей!” “Чем?” – сразу вырывается у меня…

Тут же рождается импровизация: я срываю протез на руке (Кистерев – инвалид) и ломаю его крепление. На сцене раздается неприятный звук: хрясть! В зале кто-то вскрикнул: им показалось, что я оторвал себе руку (!). Я чуть замахиваюсь протезом на Медведева, и, хотя расстояние между нами полсцены, он отреагировал на этот замах, как на удар. Закрыл лицо, закричал что-то нечленораздельное. Испугался даже невозмутимый грибник Боря Рыжухин. Либуркин радостно кричит из зала: “Цель достигнута, Олег! Это и есть предел! Все эмоции должны кончиться, их физически больше не может быть. За этим – уже смерть!”».

Репертком требовал внести в постановку порядка двухсот исправлений. Часть из них пришлось удовлетворить. Зинаида Шарко напрасно умоляла Товстоногова разрешить ей «исполнить» гаврилинский плач по уводимому арестанту. Начальству с избытком хватило и того, что тема репрессий вслед за темой голода оказалась выведена на сцену. А тут еще странная баба с ее отчаянно-пронзительными воплями-причитаниями профессиональной плачеи, разрывающими душу… Эта маленькая роль колхозницы Маньки, сочиненная Георгием Александровичем специально для Шарко, была очень дорога актрисе, но, увы, она так и осталась сокращена на главный эпизод.

Зинаида Максимовна вспоминала:

«В сцене ареста Адриана у меня был душераздирающий плач, подслушанный где-то в деревне композитором Валерием Гаврилиным. <…> И кроме сцены ареста Адриана, у меня была еще одна, где я прибегаю в правление колхоза с вестью о смерти Кистерева. Сильная сцена.

“Ой, родненькие мои, ой, золотые! Беда! Беда! В одночасье! Лежит родненький! На дороге! Рученька в сторону откинута! В небушко смотрит!”

На одной репетиции похорон Кистерева я подошла к Георгию Александровичу.

– Георгий Александрович, а почему меня нет на похоронах? Я же его всю жизнь любила.

И снова без паузы и даже с возмущением:

– Да, кстати, а почему вас нет?

И посадил меня в изголовье “могилы”, осветил мое залитое слезами лицо прожекторами – и роль получилась завершенной, тем более что это был финал спектакля. Потом завлит театра Д. М. Шварц, стоящая на страже интересов автора, возмущалась: “Где это ты вычитала? В романе этого нет! Он одинокий человек, у него нет никого, кроме собак; в этом одиночестве его трагедия!”

Все правильно!

Но я же не добавила ни единого слова. А то, что я “любила его всю жизнь”, – это вопрос биографии моей Маньки. Никто и никогда об этом не узнал и не узнает. И трагедия одиночества Кистерева сохраняется. Только градус жизни моей Маньки стал другим. Одно дело, когда о смерти Кистерева сообщает просто какая-то Манька, и совершенно другое – всю жизнь любящая его женщина».

Ленинградская критика единодушно осудила спектакль. Колыбель революции проявила в этом такую монолитность, что писателю Даниилу Гранину свое отличное мнение пришлось публиковать в Москве. Гранин назвал постановку БДТ «спектаклем сильных страстей и нравственных столкновений».

«Может быть, самое дорогое в этом спектакле то, что на протяжении трех действий неотрывно следишь, как в спорах, поступках, в любви, в признаниях формируется душа Женьки Тулупова, крепнет его убежденность, – отмечал писатель. – Он появляется перед нами, влюбленный в книжку Томмазо Кампанеллы “Город Солнца”. Он всем цитирует, читает эту великую утопию. Он хочет жить по ней… В конце, прощаясь с нами, он прощается и с этой книжкой. Она ему не нужна. Он понял, что утопия не раз мешала ему и обманывала. Жизнь требует иного, она мудрее придуманного будущего. <…>

Это все наши собственные воспоминания.

Есть минуты, когда сцена исчезает. Разглядываешь минувшее и вдруг понимаешь глубинную связь с ним».

Анатолий Гребнев вспоминает, что когда в «Ленинградской правде» вышла резкая критика «Трех мешков», Товстоногов был просто вне себя:

– Ну кто это прочтет? – пожимал плечами Гребнев.

– Прочтут, кому надо!

– Какая-то там «Ленинградская правда», подумаешь!

– Мы живем в Ленинграде, мой дорогой!

Дальше Георгий Александрович заговорил о Ленинградском обкоме, об очередных происках Романова против него и БДТ:

– Они меня не любят!

– А вы их любите? – резонно парировал Гребнев.

Десятилетие спустя, к очередному юбилею, БДТ вновь обратился к военной теме – на сей раз собственно военной. Выбор режиссера пал не на «парадное» произведение, а на пьесу мало известного белорусского драматурга Алексея Дударева «Рядовые». Главные роли в спектакле исполнили Кирилл Лавров, Лариса Малеванная, Андрей Толубеев, Леонид Неведомский и др. Перед зрителями предстают развалины Берлина, последние дни войны, в которые еще продолжаются последние стычки и гибнут герои пьесы, у каждого из которых за спиной своя трагедия. Из этих трагедий, из раскрываемых душ персонажей, опаленных годами войны, исковерканных болью, складывается горькая исповедальная атмосфера спектакля. И сам спектакль постепенно становится подобен музыке, реквиему, под звуки которого уходят в неведомое русские солдаты-победители, так и не ощутившие себя таковыми вполне, уходят, заплатив высшую цену за эту победу, и об этой цене, о разбитых судьбах, в первую очередь думается по просмотре постановки. «Рядовые» не имели громкого успеха «Трех мешков». Критика сочла, что спектакль не отвечает запросам времени, а зрители… Быть может, на заре перестроечных времен ожидали чего-то более новаторского, оригинального. В наступающую новую эпоху глубина человеческих чувств и характеров начинала цениться меньше, Товстоногов же по-прежнему стремился говорить со зрителем по душам и о душе. В данном случае о душах прошедших настоящий ад солдат. Не о подвигах, а о душах, заглянув в которые куда лучше, чем по плакатам, понимается, что такое война и сколь велик подвиг и жертва ее солдат…

Творческой вершиной БДТ и Товстоногова были 1970-е годы. Один за другим выходили лучшие спектакли театра: «Три мешка сорной пшеницы» и «Энергичные люди» Шукшина, «Ревизор» и «Прошлым летом в Чулимске» Вампилова, «История лошади» и др. На этом-то пике и попыталось партийное начальство избавиться от «неудобного» режиссера. В 1976 году Товстоногова пригласил на беседу завотделом культуры Ленинградского обкома Ростислав Николаев и в завуалированной форме предложил ему подать заявление об уходе.

– «Одна ошибка – это ошибка, две ошибки – две ошибки, три ошибки – линия», – напомнил подручный Романова цитату из Ленина и развил свою мысль. – А у вас в театре четыре: «Прошлым летом в Чулимске», где персонаж не знает, что у нас советская власть; «Энергичные люди» про жуликов и пьяниц; «Три мешка сорной пшеницы», о котором «Ленинградская правда» вам все сказала; «История лошади», реакционная толстовщина вместо Толстого как зеркала русской революции… Ваш плюс – «Протокол одного заседания», это – исключение. Вы сами этот спектакль не цените.

Разумеется, ставимую во всех театрах в обязательном порядке бездарную пьесу Гельмана с ложным «конфликтом» о том, как честные рабочие отказываются от «незаслуженной», с их точки зрения, премии, Товстоногов ценить не мог, хотя официально и оправдывал ее появление на сцене своего театра.

Финал этого драматического момента оказался неожиданным. С должности вскоре был снят сам Николаев. А Георгий Александрович остался на посту.

Владимир Иванович Немирович-Данченко говорил, что театр – это компромисс. И, находясь в постоянном, пусть и непрямом, конфликте с властью, Товстоногов обязан был в то же время идти на компромиссы с нею, соблюдать правила игры. Таким компромиссом был упомянутый «Протокол одного заседания». Таким же – впервые поставленный в Тбилиси, а затем реанимированный в БДТ к очередной годовщине октябрьского переворота спектакль «Кремлевские куранты» Николая Погодина. Зрителям особенно запомнился пролог с силуэтом Спасской башни, огромные часы которой замерли. Казалось, что в мертвой тишине остановилось само время. Когда же в итоге стрелки пошли, это символизировало начало новой эры, советской… На Сергея же Юрского в этом революционном панегирике произвело впечатление лишь одно: «Я посмотрел “Куранты”. Не скажу, что Смоктуновский потряс меня. Однако… много я видел Дзержинских, но такого… никогда. Много я видел разных артистов, но этот был особенный. Чтобы главный чекист так тихо говорил, так задумчиво и неуверенно смотрел в пол – это ж надо такое выдумать!»

Самому Чацкому – Юрскому пришлось сыграть главную роль в пьесе Леонида Рахманова «Беспокойная старость», известной благодаря фильму Александра Зархи и Иосифа Хейфеца «Депутат Балтики» и уже более тридцати лет кочевавшей по сценам всего СССР. В БДТ эта постановка была приурочена к столетию «вождя мирового пролетариата».

«Как все это больно сейчас вспоминать… – писала Дина Шварц. – Как все было ненатужно, легко, без предварительных расчетов, с неосознанием риска… Думали, мечтали, перебирали, словно жизни впереди было – сотни лет. Был Дом, театр, где и ошибиться не страшно, были громкие триумфы, неудачи, полуудачи… И казалось, что все еще впереди, а талант режиссера найдет выход из самого сложного положения. Бесконечные мысли и “думанья” сочетались с легкостью, даже с легкомыслием и с привычкой к риску, без которого нет творчества».

Товстоногов серьезно переделал пьесу, сломав сопротивление автора.

«БДТ не прокламирует новаторства в этой постановке. (Как и вообще его не прокламирует.) Но как изменилась пьеса! – восклицал критик Свободин. – Жанр будущего спектакля был определен Г. А. Товстоноговым как трагедия. Неторопливая внешне трагедия крупнейшего ума и характера… трагедия и житейского одиночества, и разрыва со своей средой. Трагедия старости. <…>

Что же было руководящей идеей в такой работе над пьесой? Раньше всего – позиция. Для того чтобы ее вот так стало видно, ее надо иметь! Второе – непременное желание создать произведение искусства, которое не уронило бы репутацию театра.

Работа БДТ над “Беспокойной старостью” поучительна. Взяв старую пьесу, театр отнесся к ее постановке с редкостной серьезностью. Создан спектакль сдержанный, элегантно “старомодный”, гармоничный. Спектакль, в котором ясность и определенность общественной мысли, взгляда на историю, на день сегодняшний изначально соединены с художественностью».

Таким образом, Георгий Александрович создавал спектакль не про революцию, а опять-таки – про людей. Про стареющего интеллигентного, пытающегося заново постичь уроки истории профессора Полежаева, роль которого была отдана молодому Юрскому, сыгравшему ее совсем иначе, чем некогда Николай Черкасов. Надо отметить, что эта пусть и «модернизированная», «очеловеченная», но все же весьма «правоверная» пьеса отнюдь не поправила репутацию актера-диссидента в глазах партийного руководства. Съемки фильма-спектакля «Беспокойная старость» были отменены без объяснения причины: уже действовал негласный запрет показывать Юрского по телевизору, длившийся несколько лет. Не знавший об этом Георгий Александрович вызвал актера к себе:

– Сережа, я не понимаю, что происходит, но нам закрыли «Беспокойную старость» и предложили вместо него снимать «Хануму». По тональности разговора я чувствую, что тут какая-то добавочная причина. Это не простая замена. Слишком резко. Что происходит?

Юрский рассказал Товстоногову обо всех своих трудностях с «комитетом».

– Вам надо выйти на прямой контакт, – посоветовал не на шутку встревоженный и огорченный режиссер. – Этот узел надо разрубить. Вы должны задать им прямой вопрос. Если действительно, как вы говорите, ничего не было, а я вам верю, то, может быть, это просто бумажная бюрократическая волокита, нелепый шлейф от того вызова. Вы должны говорить… не отмалчиваться… иначе они могут испортить всю жизнь.

Сергей Юрьевич последовал совету Товстоногова, но это ничего не дало. Позже Юрского пригласили на торжественный вечер в честь 7 Ноября с тем, чтобы он произнес революционный монолог Полежаева, который в фильме произносит Черкасов, но которого не было в постановке Товстоногова. Юрский от выступления отказался, объяснив, что в его роли такого текста нет… Вскоре «вхожий» в кабинеты коллега предупредил актера:

– Тобой недовольны. Этот сказал – он меня попомнит, это у него последний шанс был.

Еще одной, по мнению многих, «расплатой» за Чацкого стала инсценировка «Поднятой целины» Шолохова. В этом случае Товстоногов вышел из положения, сделав «актерский» спектакль – по сути, бенефис одного актера. Гениального и неподражаемого Павла Луспекаева, сыгравшего роль Макара Нагульнова. Это и был спектакль о Нагульнове – почти фольклорном персонаже, фанатичном романтике революции, свято верящем во все ее «идеалы» и собственные фантазии. Богатырь «раззудись плечо» с полудетским сознанием, смешной в своей первозданной наивности удалец. Политика сама собой отодвигалась на задний план, и было просто необычайно интересно следить за блистательной, яркой игрой масштабного артиста.

«Как подробно существовал Луспекаев в длиннющих и совершенно неоправданных, самоигральных моментах Лебедева – Щукаря, – вспоминал один из учеников Товстоногова, Кама Гинкас. – Лебедев превращал свою сцену в эстрадный номер, который имел огромный успех, но с точки зрения правды был абсолютно невозможен, потому что Нагульнов должен был бы его давно расстрелять, Ваня Краско в качестве Разметнова должен был бы его арестовать, но поскольку это был Лебедев, ничего этого нельзя было делать. Но что творилось с Луспекаевым в течение двадцати этих абсолютно не оправданных сценически минут! Это было потрясающе: существование в зоне молчания. Я приходил смотреть на него отдельно…»

«Надо ставить то, мимо чего нельзя пройти», – утверждал Товстоногов. Но на практике приходилось ставить немало того, мимо чего и можно, и нужно было проходить. Увы, все эти компромиссы помогали тому, против чего резко выступал сам режиссер, – открывали дорогу плохим пьесам, узаконивали их пребывание на подмостках. Петр Фоменко однажды жестко обличил Георгия Александровича за эти компромиссы. Пятидесятилетие Октября БДТ отметил документальной пьесой Д. Аля «Правду! Ничего, кроме правды!..», в основе которой лежала стенограмма «оверменовской комиссии» (суда над советской властью, проходившего в начале 1920-х годов в США) с надлежащими комментариями «ведущего» в исполнении Кирилла Лаврова. «Товстоногов теперь так же подает Америку, как когда-то Америка, устраивая суд над Россией, – оценил эту постановку Фоменко. – Это депутатский спектакль человека, который стал депутатом через компромиссы».

И Георгий Александрович, и Дина Морисовна не раз обличали современную им драматургию в недостатке качественных пьес. Горе-драматурги отвечали взаимной неприязнью. Звучали даже обвинения в «диверсии» и «групповщине», потому что режиссер ставит якобы только «своих». В 1970 году на пленуме Союза писателей по драматургии были превознесены заслуги всех поденщиков, но не был упомянут Володин, не указан среди режиссерских имен и много сделавших для советской драматургии и театра – Товстоногов.

«Вранье выходит на первый план снова, – констатировала Дина Шварц. – Салынский, докладчик, мог осуществить свою угрозу. Весной в доме Вадима Коростылева он мне объявил: “Товстоногов, отказавшись от моей пьесы ‘Мария’, вычеркнул себя из списков ведущих режиссеров страны”. Он сам же и вычеркнул, делая этот свой бедный доклад. Не учел он одного – доклад этот не имеет значения…

А в это время мы переписываем третью пьесу подряд – и никто не зачтет нам этого “подвига”. Да и подвиг ли это в самом деле? До каких пор можно прикрывать своим телом трупные пятна нашей драматургии? Настоящее не пускают… чего-то боятся. Чего? Какая степень риска? Микронная опасность идеологического влияния нигилистов или уверенная поступь маразматиков, занимающих командные посты в ССП? Только в России по-настоящему любят театр и только в России борются с этой любовью».

Само собой, и зрители, и актеры, и завлит, и режиссер мечтали исключительно о хороших и современных пьесах.

«Лично мне вообще больше по душе пьесы, спектакли, где нравственный вывод, желательный художнику итог находится как бы за пределами внешней сюжетной линии и постепенно созревает в душе зрителя, заставляет его мысленно еще и еще раз вернуться к увиденному, – признавался Товстоногов. – Такой вывод, не навязанный, а тактично подсказанный театром, добытый самостоятельной душевной работой зрителя, будет по-настоящему убедительным и прочным.

Как сделать театр современным в подлинно высоком смысле этого слова? Новаторство начинается только с открытия новых глубин в закономерностях народной жизни, в человеческих характерах. Ибо только этой глубиной, только верностью масштабу жизненной правды измеряется уровень наших размышлений о жизни. Нельзя стать новатором в искусстве, не обладая передовым мировоззрением времени, не ставя перед собой великую цель служения своему народу. Большие мысли рождают большие слова».

Георгий Александрович был убежден, что современный зритель становится интеллигентнее и нужно работать именно на такого зрителя: «Не на неуча, не на невежду, а на человека, живущего чувством сопричастности всему, что происходит в мире. Надо думать о таком зрителе, выбирая пьесу, думать о нем, вкладывая в свой спектакль круг проблем, – чтобы это были не мнимые проблемы, но идеи, выстраданные театром в результате серьезного взгляда на политику, нравственные и социальные проблемы нашего времени, нашей страны и всего человечества».

«Недоверие к зрителю – самое обидное и несправедливое заблуждение, – отмечал режиссер. – Сегодня театр обязан быть не только ярким, человечным, но и умным, ибо и он формирует духовный мир современников. Поэтому, если мы в своем творчестве идем верным путем, можно не бояться оказаться непонятым. В зале сидит умный друг.

Мы можем спорить, расходиться во взглядах и вкусах, идти к признанию разными и неожиданными дорогами. Но есть одна великая истина и великая загадка: все вкусы сходятся, все симпатии объединяются перед лицом большого искусства».

К счастью для зрителя, как уже можно было убедиться, не «Кремлевскими курантами» едиными был жив БДТ. К примеру, «Поднятая целина» уравновесилась инсценировкой «Тихого Дона» – также приуроченной к очередной революционной дате. Товстоногов не любил слова «инсценировка». «Не может существовать инсценировок вообще, – утверждал режиссер. – Инсценировка, равно годная для всех, – ремесленная. Если автор стремится сделать произведение доступным для многих театров, его главная цель – упростить роман или повесть, чтобы в пьесе было поменьше действующих лиц, эпизодов, то есть сделать ее театрально “удобной”. Это ремесленный путь. Инсценировка должна вытекать из режиссерского замысла. Только когда есть замысел, можно начинать отбирать материал».

«Тихий Дон» БДТ вытекал именно из режиссерского замысла Товстоногова, о котором сам мастер обстоятельно рассказывал в одной из своих статей:

«Прежде всего, предшествующие попытки театральных и экранных интерпретаций “Тихого Дона”, которые нам пришлось изучить, рождали у нас полемическое несогласие. Главное внимание в них обычно сосредоточивалось на треугольнике Григорий – Аксинья – Наталья и в лучшем случае выстраивалась более или менее подробная хроника семьи Мелеховых. Таким образом, предлагалось адаптированное изложение шолоховского романа. Адаптированное, но не адекватное! Ибо весь сложный философский комплекс произведения – человек и история, человек и революция, человек и его место в окровавленном, ломающемся мире – все это оставалось за рамками интерпретации.

Именно эти грандиозные коллизии, их философское осмысление и должны были стать драматургическим фундаментом нашей инсценировки. <…>

За точку отсчета взят 1918 год. “Вся Россия в муках великого передела”».

Весь спектакль был, по сути, спроецирован на одного человека – «казачьего Гамлета», Григория Мелехова с его метаниями в кровавой круговерти русской усобицы и вечным вопросом, на который так и не дается ответа: «Чья же правда? Где правда? У каждого своя… А моя где ж?»

«Сценический эпос для солиста и хора» – так определял жанр постановки Эдуард Кочергин.

«Я видел в своем герое не только трагическую оторванность личности и мучительный поиск правды. Я хотел показать Григория человеком мыслящим, отнюдь не безоговорочно, бездумно принимающим новый уклад жизни», – говорил исполнитель главной роли Олег Борисов.

О работе над ролью Олег Иванович вспоминал следующий интересный факт:

«В руки Миши Данилова (актер БДТ. – Е. С.) попало западное издание “Тихого Дона”. В нем есть фотография Харлампия Ермакова, прототипа Гришки. “Чем не ты?” – спрашивает Данилов. Действительно, что-то общее есть – в “косых прорезях глаз, острых плитах скул”. Долго всматриваюсь в фотографию. Леденящий мертвый профиль. Комок нервов – застывший. Вспоминаю, как Мышкин дает Аглае тему для картины: “…нарисовать лицо приговоренного за минуту до удара гильотины, когда он еще на эшафоте стоит, перед тем как ложится на эту доску…”

Я слышал, что фотографии, сделанные за минуту до смерти обреченного, часто не выходят. Много раз проверяли на приговоренных к казни – негатив засвечивался…

С. Туркова-Шолохова рассказывала о встречах автора “Тихого Дона” с Ермаковым. Шолохов так полюбил Харлампия, что почти год с ним встречался и, по сути, его жизнь стала биографией Гришки. Однако главные события происходили вовсе не на Дону. Казачество ненавидел и боялся Ленин. Вышла его директива, предписывающая массовый террор против казаков, конфискацию хлеба. В районе станции Вешенской вспыхивает восстание. В первый же день Ермаков зарубил 18 матросов, потопил в Доне более сотни пленных красноармейцев… Дальнейшее из романа известно. “Знаешь, Парамон, грешный я человек, нарочно бы к большевикам записался, только чтобы тебя расстрелять. Расстрелял бы и мгновенно выписался обратно”, – кричит в Париже на квартире Корзухина Григорий Лукьянович Чарнота. У Ермакова другой путь. Эмигрировать из Новороссийска отказывается и, набегавшись от белых к красным, возвращается домой. Встречает на берегу Дона своего сына. Так заканчивается и наш спектакль… Шолохов хотел писать продолжение, но узнал, что Харлампия арестовало НКВД.

В 27-м начиналась коллективизация, и во избежание новых волнений на Дону красные вспомнили ленинскую директиву. Первым взяли Ермакова. Шолохов писал письма в его защиту, звонил, чтобы спасти от стенки. Последовал ответ Сталина: “У ‘Тихого Дона’ появится новый автор, если Шолохов не придет в себя. Джиннов на него выпущу… не поздоровится. И продолжения писать не рекомендую. Не будет же он заканчивать книгу расстрелом любимого героя?” Таким образом, идея “нового автора” “Тихого Дона” (Крюкова, Филиппова и других), которая всплыла позже, родилась еще у “главного джинна страны”.

Меня снова тянет к той фотографии. Слышу голос Смоктуновского: “И представьте же, до сих пор еще спорят, что, может быть, голова, когда и отлетит, то еще с секунду, может быть, знает, что она отлетела”…»

Смоктуновский в «Тихом Доне» не играл, но озвучивал авторский текст, и его вкрадчивый голос также стал важным компонентом спектакля.

Важнейшее значение придавалось режиссером оформлению сценического пространства.

«Наш художник Эдуард Степанович Кочергин создал условное оформление, емкое и многозначное, и только магия условного на театре позволила решить те очень сложные задачи, которые перед нами стояли, – писал Товстоногов. – Глубоко ощутив и пульс, и температуру произведения, Кочергин стал поистине замечательным соавтором режиссера.

Надо сказать, что еще в процессе создания макета оформление определилось как в главных своих элементах, так и в целостности пластического образа. Прежде всего, было ясно, что нам нужна сцена, распахнутая во всю свою ширину и глубину. И все это сценическое пространство должно представлять собой громадный простор земли. Кочергин нашел выразительный образ этой условной земли, затянув все пространство сцены – и планшет, и горизонт – темной, напоминающей шинельное сукно, тканью. Это был образ земли, иссеченной межами и трещинами, развороченной разрывами снарядов, обожженной пламенем революции.

Лишь в самой глубине сцены эту землю охватывала подковообразная излучина Дона, которая могла то светиться холодно-серым мерцанием в ночи, то безмятежно голубеть в жарком мареве, то бурно кипеть темно-алыми от крови струями, то вздыматься над израненной землей беспощадным багровым клинком. Серо-желтые овчины устилали переднюю часть планшета – словно небольшой островок живого мира, хранящий его тепло в этом смерче боев и пожаров.

Эта пластическая сфера, подчеркнуто очищенная от бытового правдоподобия, была тем, что мы искали. Это было пространство трагедии».

Рассказ Георгия Александровича дополняет Кочергин:

«“Казачий Гамлет” Олега Борисова, грандиозно сыгранный, как ни странно, был близок героям Достоевского. <…> Спектакль “Тихий Дон” строился по киношному принципу. В происходящее действие буквально врывались наплывы – воспоминания из прошлого. Фрагментарный характер воспоминаний в контрасте с массовыми картинами соединял главный герой – Григорий Мелехов. Воспоминания детства вклинивались в сцены боя, любовные встречи Григория и Аксиньи – с казачьим сходом и так далее. Олегу Борисову пришлось решать тяжелейшие актерские задачи. Еще, кроме всего, ему приходилось мгновенно перестраиваться – из лирического состояния переходить в трагедийное, буквально с переменой света, на глазах у зрителя. Думаю, что помог ему в этом опыт работы в кино. Физическая нагрузка – неимоверная. Он более трех часов не уходил со сцены.

Как художник скажу: только он мог оправдать шолоховский образ черного солнца, возникший и перед зрителями на сцене, и в воображении Мелехова по возвращении в родную станицу после многочисленных трагических перипетий Гражданской войны, после смерти Аксиньи, в минуту величайшей растерянности перед жизнью. Сейчас представить тот спектакль без Борисова – Мелехова невозможно. Не было бы его – не было бы “Тихого Дона”.

Наш спектакль был задуман как история крестьянского Гамлета эпохи “великого перелома”. И вопрос для него, строго говоря, не столько “быть или не быть”, сколько – каким быть, во имя чего».

Многие, однако же, привыкшие к образу Мелехова – Глебова, не считали выбор актера на главную роль бесспорным. Как не без иронии писал об этом сам Борисов:

«Многие не любили этот спектакль, потому что он не был похож на фильм, а Борисов – на настоящего казака. Кто-то из умных критиков сказал, что Григорий – донской Иосиф Прекрасный и должен обязательно нравиться женщинам. Правда, мои недоброжелатели отдавали мне должное в том, что казачье “оканье” было на уровне. Все это злило и иногда хотелось закричать, как некогда киевский артист Крушельницкий. Он был очень маленького роста, почти что карлик, но с необычайным благородством и талантом играл героев-любовников. И еще как играл! К нему приходили за кулисы, выражали всяческие восторги: “Ах, это так божественно, так… вот только одно ‘но’, Марьян Михайлович…” Говорят, не дожидаясь продолжения фразы, он вскакивал, в один миг становился пунцовым и кричал исступленно: “Я его трактую, понимаете, тр-ра-кту-ю маленьким!” Я бы вслед за Крушельницким тоже закричал, что Мелехова я не трра-кту-ю Прекрасным! Впрочем, нужно ли? Светлана Крючкова, оказывается, выпивала сто граммов, прежде чем идти репетировать Аксинью. Ей в первой же сцене нужно было со мной целоваться, и она… робела (?!). Потом она мне говорила, что ее подруги ей даже очень завидовали. Значит, все-таки чем-то брал – пусть и не красотой. Пусть и не Иосиф».

Помимо трагедии, раскола надвое одного человека Товстоногову было важно показать и трагедию крушения семьи, дома – тему, важную в его творчестве. Дом, разделившийся в себе, не устоит. Трагедия дома, семьи – это и «Мещане», и «Три сестры». Трагедия дома Мелеховых – это в миниатюре трагедия России, расколовшейся в себе, распавшейся, разрушенной, погибшей в пламени Гражданской войны.

«Сцена “Дом Мелеховых” как бы начинает линию распада, разлома некогда крепкой и дружной казацкой семьи, – писал Георгий Александрович. – В вопросе Пантелея Прокофьевича: “А овец, а ягнят?” – целая философская система собственничества, которую нужно показать на очень маленьком пространстве этой сцены. Пантелей – казацкий кулак, зажиточный хозяин. Вести ягнят за собой, в новые места, с его точки зрения, святотатство. Он наживал добро, а они хотят все спустить… Нужно чувствовать не только комические стороны его поведения в предлагаемых обстоятельствах, но и серьезность этих обстоятельств. Уйти с насиженного места, бросить нажитое, унаследованное и приумноженное для Пантелея настоящая трагедия. Это нельзя разменять на водевильную чудаковатость. Сыновья смеются не потому, что положение отца комично, а потому, что он смешно выражает свои чувства. Нельзя играть так, будто приход красных – смешное обстоятельство. Это не смешно – это грозит гибелью.

Нельзя распекать сыновей за дезертирство, словно за попойку. Это не тот уровень. У Пантелея в этой сцене все катится в пропасть. Всё! “Побросали фронт” – это не информация. Его сыновья – дезертиры. Его сыновья вернулись без погон. Все вековые устои рушатся! Когда сыновья начинают смеяться, Пантелей должен быть потрясен. Гибнет вся Россия, а они хохочут!

Кстати, Пантелей знает, что, оставаясь, ставит под удар сыновей. Перед ним кровавая альтернатива: околевать под чужим забором или ждать, пока Григория и Петра расстреляют красные. Этот вопрос к началу сцены еще не решен. Пантелей решает его сейчас, на наших глазах. Нужно учитывать, что здесь назрел конфликт между Петром и Григорием. Пантелей не может не возмутиться, когда старший сын говорит о том, что он собирается бежать. Это новое для него обстоятельство. Мало того что сыновья дезертировали, они еще и дом хотят бросить. Поэтому слова Григория “Никуда мы не поедем” очень важны для отца. Позиция Пантелея ближе к позиции младшего сына, и он должен искать в нем союзника».

Рушится семья, рушится дом, рушится поколениями сложившаяся жизнь… Что остается от большой казачьей семьи? Повисающий в воздухе вопрос: «Где же правда?» Спектакль не дает ответа на этот вопрос, как не дает его и сам роман. На него надлежало ответить зрителям, потомкам не «великого октября», но великой смуты…

При работе над постановкой жизнь парадоксальным образом вмешивалась и переплеталась с событиями, представляемыми на сцене.

«…На репетициях “Тихого Дона”… – вспоминал Борисов, – Басилашвили распекал меня – Гришку Мелехова – за отсутствие манер: “Во время еды ты руки вытираешь либо о волосы, либо о голенище сапог. А ногти на пальцах либо обкусываешь, либо срезаешь кончиком шашки! В вопросах приличия ты просто пробка”. Товстоногов просит меня ответить “с надрывом” – задело за живое! Отвечаю именно так: “Это я у вас пробка! А вот погоди, дай срок, перейду к красным, у них я буду тяжелей свинца! И тогда уж не попадайтесь мне приличные и образованные дар-р-мо-е-ды!” Басилашвили передернуло, а Товстоногов моей репликой доволен, хвалит: “Не собираетесь ли вы, Олег, и в самом деле переметнуться к ‘красным’? Я слышал, вас уже склоняют…”

Действительно, опасность нависла как дамоклов меч. Уже третий месяц Пустохин, секретарь парткома, за мной ходит. По пятам. Не было заботы, так подай. Я – ему: болен, Толя. Действительно, лежу с гриппом, плохо себя чувствую. Он говорит: хочешь я к тебе с марлевой повязкой домой приду, сразу договоримся? Я – ему: Толя, ты как клещ, дай поболеть спокойно. Потом – съемки, уезжаю на десять дней в Москву. По возвращении звонит, не успел в дом войти: надо поговорить. Опять отлыниваю. Начинаются репетиции “Тихого Дона”, он как заладил: Григорий должен быть членом, ты не имеешь права… партия тебя признала… Я свои аргументы: посуди сам, Толя… Кому нужен мой Плещеев, мой Кистерев? Хочешь, я расскажу тебе историю про киевского режиссера Сумарокова? Он долго отбивался, умолял свой партком: ну не могу я, у меня все в голове путается: эмпириокритицизм, прибавочная стоимость… Его скрутили, заставили выступить на открытом собрании. Он долго готовился, понимал, что на карту поставлена его репутация. Захотел внести свежую струю. Положил грим, набрал побольше воздуха, встал посреди собрания и в самом неподходящем месте громогласно воскликнул: “Да здравствует наш совершенно потрясающий партком, совершенно умопомрачительное правительство и совершенно замечательное ЦК!!!” Больше ему никогда слова не давали. Навсегда вошел в историю театра, вписал себя золотыми буквами. Ты хочешь услышать от меня такую же здравицу?..

После этого Анатолий Пустохин закручинился, особенно когда Борисов вдохновенно нарисовал ему портрет истинного члена партии: красивый, высокий, голос звучный… “Да, – говорит, – на трибуну тебя не поставишь. Кочергин тоже не может в партию, он – католик. Пойду-ка я к Стржельчику, поговорю с ним. Как ты думаешь, согласится?..”».

Спектакль-эпос о «казачьем Гамлете» и трагедии «Тихого Дона», как ни странно, обошел цензуру, как ранее обошел ее сам роман, столь далекий от плакатной агитации за «народную власть», и экранизация Герасимова с яркими образами белых офицеров – Чернецова и Калмыкова. Имя Шолохова оставалось броней, на которую не посягали реперткомовские искатели крамолы. В итоге постановка получила Государственную премию СССР, которую разделили сам режиссер, исполнитель главной роли и Юрий Демич, сыгравший Михаила Кошевого.

Птенцы гнезда Товстоногова: киевляне – Кирилл Лавров, Павел Луспекаев, Олег Борисов

В далеком 1919 году, когда в только что открытом Большом драматическом театре его первый «завлит» Александр Блок объяснял пролетаризированным зрителям, что и о чем им предстоит смотреть, в труппе начинал свою артистическую карьеру потомственный русский дворянин Юрий Сергеевич Лавров. Его отец, Сергей Васильевич, был директором гимназии Императорского Гуманитарного общества в Санкт-Петербурге и убежденным монархистом. Поэтому после революции вынужден был покинуть Россию и обосноваться в Белграде. Его жена Елизавета Акимовна по каким-то причинам то ли не смогла, то ли не захотела последовать за мужем и осталась в родном Петрограде вместе с детьми. При этом до 1934 года связь с Лавровым-старшим не прерывалась, лишь после убийства Кирова, когда против «бывших» пошла очередная волна гонений, Юрий Сергеевич счел за благо переписку с отцом прекратить. К тому времени он уже был женат на актрисе Ольге Ивановне Гудим-Левкович, а его сыну Кириллу шел десятый год. Мальчик был крещен в Иоанно-Богословском храме Леушинского подворья на улице Некрасова, но рос обычным советским парнишкой, не отягощенным сознанием компрометирующей родословной. Это сознание стало приходить лишь многие десятилетия спустя. В 1979 году народный артист, лауреат всевозможных премий, активный член партии, депутат и т. д., Кирилл Юрьевич Лавров приехал на гастроли в Белград. Хотя времена еще были далекие от перестроечных, артист отправился на белоэмигрантское кладбище и там среди других надгробий нашел белый мраморный крест с фотографией деда, скончавшегося в 1944 году. Удалось Лаврову разыскать и портрет деда, который он решил провезти через таможню, свернув трубочкой (мало ли кто изображен на холсте безвестного художника). Таможня добро дала, а вот картина частично осыпалась. Но ленинградские художники восстановили портрет, который с той поры висел дома у Кирилла Юрьевича. Актер признавался, что, лишь побывав на русском кладбище Белграда, он начал постигать всю трагедию Гражданской войны.

Его родители развелись, когда он был еще ребенком, и отец, опасаясь угодить в «кировский поток» вслед за очередным репрессированным худруком БДТ Алексеем Денисовичем Диким, уехал в Киев, где стал одним из ведущих артистов Театра русской драмы имени Леси Украинки. До войны Кирилл часто гостил у отца. В актеры он тогда еще не рвался. Горячий патриот своей Советской родины, верящий в торжество коммунизма, а к тому же отличный спортсмен, парень мечтал служить и еще до войны подавал документы в мореходное училище, но по малолетству не был принят.

«Папе было 15 лет, когда началась война, – вспоминает дочь Кирилла Юрьевича Мария в интервью изданию «7 дней». – До блокады его – вместе с мамой и трехлетней сестрой – успели вывезти в эвакуацию в Новосибирск. По дороге он заболел тифом, так что сразу с вокзала в Новосибирске папу забрали в больницу. Поправившись, он не пошел в школу доучиваться. Папе пришлось резко повзрослеть, потому что семье нужно было как-то кормиться. Он подрабатывал грузчиком, потом пошел работать токарем на военный завод. При этом папа почти каждый день наведывался в военкомат – просился на фронт, и это несмотря на то, что у него была бронь от завода. В конце концов, когда в 1943 году папе недолго оставалось до восемнадцати, его отправили в Астраханское летное училище, получать профессию авиатехника.

Папа окончил его уже в 1945 году, так что повоевать ему не пришлось. Но армии он отдал целых семь лет! Выпускников училища посадили в поезд, чтобы отправить по домам, а на полпути развернули и повезли на Курильские острова. Местом назначения стал остров Итуруп. Самолеты туда летали очень редко – иной раз по десять месяцев не было сообщения с Большой землей. Скука смертная: вокруг только скалы и серое море. Развлечений никаких! Вот тогда солдаты и решили организовать свой самодеятельный театр. Там отец переиграл все возможные пьесы, тогда-то он впервые почувствовал интерес к актерскому делу».

В армии Лавров, обслуживавший пикировщики Пе-2, стал первоклассным специалистом по всевозможной технике. В дальнейшем он мог собственными руками собрать и разобрать автомобиль, починить любую, казалось бы безнадежно сломанную вещь. На Итурупе произошла его первая заочная встреча с Константином Симоновым. Молодой офицер сыграл роль Боба Морфи в его «Русском вопросе». Пройдет несколько лет, и Константин Михайлович, сын офицера-белоэмигранта, всю жизнь скрывавший это опасное родство, лично выбрал Лаврова на роль Синцова в «Живых и мертвых», категорически отказавшись даже рассматривать иные кандидатуры. С писателем спорили: «В вашем романе сказано, что он высок и статен!» «Не переживайте, – отвечал Симонов, – я для вас перепишу, что он был среднего роста…» Роль в симоновской эпопее стала одной из главных в списке кинематографических работ Лаврова.

«Армия, без преувеличения, сформировала меня не только как человека, но и как творческую личность, – говорил Кирилл Юрьевич, вспоминая годы службы. – Ведь актеру всегда нужны такие качества, как активность, воля и умение сосредотачиваться на достижении цели. Если другими словами, то служба закалила меня на всю оставшуюся жизнь, и за это я ей безмерно благодарен».

Демобилизовавшись, капитан Лавров поспешил в Ленинград, где попытался поступить в Театр имени Ленинского комсомола, которым тогда руководил Георгий Товстоногов. Однако режиссер в ту пору не пожелал тратить время на по-военному остриженного, облаченного в шинель молодого человека, который не имел не только актерского образования, но даже аттестата зрелости. Ввиду последнего обстоятельства офицера не приняли и в Ленинградский театральный институт. Что было делать? Наудачу, в Ленинграде как раз гастролировал Театр Леси Украинки, и Юрий Лавров взял сына с собой в Киев. Правда, несмотря на самые сердечные отношения и всегдашнее взаимопонимание, без особого энтузиазма. Во-первых, Юрий Сергеевич недавно в очередной раз женился и, оставив квартиру жене прежней, ютился в общежитии с новой. Взрослый сын в столь стесненных условиях был не совсем кстати. Во-вторых, маститый артист не верил в способности наследника.

– Работал бы ты дальше военным инженером, это хорошая профессия. Куда ты лезешь в артисты? – как-то высказал он ему прямо.

Но худрук театра, Константин Хохлов, придерживался иного мнения.

«Довольно быстро Кирилл показал, на что он способен как актер, – вспоминает друг Лаврова Николай Засеев-Руденко. – Возможно, что каких-то знаний ему не хватало, но он играл по интуиции. При этом сам всегда стеснялся, что у него нет образования. И первое время строил планы, как он поедет, поступит на заочный… Но, услышав об этом, Константин Хохлов сказал как отрезал: “Не нужно тебе это! Не занимайся ерундой! У тебя талант – от Бога!” И это действительно так. Такие, как Кира, раз в сто лет рождаются…»

О своем фактическом первом крестном отце в профессии Кирилл Юрьевич говорил: «Главный режиссер Константин Павлович Хохлов, который в свое время работал со Станиславским, дал мне такое образование, какое ни один институт не даст!»

В Киеве Лавров обрел не только профессию, но и семью. Первый раз он собирался жениться еще в Новосибирске, на актрисе местного театра. Но девушка не выдержала семилетней разлуки и к моменту возвращения Кирилла с Курил уже вышла замуж. Следующей его избранницей стала одна из первых красавиц СССР Элина Быстрицкая, студентка Киевского театрального института. Дело шло к свадьбе, познакомились даже проживавшие в разных городах родители жениха и невесты, но… Когда Элина Авраамовна с пышным букетом малиновых пионов пришла на вокзал провожать будущего супруга на гастроли, то увидела рядом с ним очаровательную девушку, прикалывающую к его пиджаку изящный букетик ландышей. Пионы были отправлены в урну. А любовь? Была ли она на самом деле или это было лишь увлечение молодости?..

Девушку с ландышами звали Валентиной Николаевой, и она тоже была актрисой. «Мама с папой обратили внимание друг на друга при необычных обстоятельствах, – вспоминает Мария Лаврова в уже цитированном интервью. – Папа ведь всегда занимался общественной работой, вот и в Театре Леси Украинки руководил комсомольской организацией. А в тот год в Киеве вдруг выпало очень много снега, на расчистку которого созвали всех сотрудников театра. Только моя мама не пошла: “Я артистка, и снег чистить – не мое дело!”

Возмущенный отец вызвал ее к себе – “проработать”, но как-то потихоньку перешел на комплименты… Закончилось тем, что молодые люди полюбили друг друга. А тут еще и комната в общежитии освободилась. Зевать было нельзя! Папа с мамой сыграли свадьбу, объявив себя мужем и женой, хотя расписались только через год».

В 1954 году Хохлова перевели в Ленинград и назначили главным режиссером БДТ. Спустя год он позвал за собой и Кирилла с Валентиной. В ту пору у Лаврова возникли неприятности с зятем самого Хрущева. Кирилл Юрьевич дал рекомендацию девушке-еврейке, а в последний год жизни Сталина в СССР шла борьба «с безродными космополитами». Однако аннулировать свою рекомендацию по воле начальника Лавров отказался, никаких оснований к тому он не имел. Более того, энергичный комсорг пожаловался на самого хрущевского зятя в вышестоящие инстанции. Жалоба ничего не изменила, но отношения были испорчены, поэтому приглашение Хохлова было как нельзя более кстати.

Уже вскоре Лавровы въезжали в Северную столицу на собственной машине. Кирилл Юрьевич стал первым в БДТ обладателем такой роскоши. Для того, чтобы приобрести «москвича», супруги буквально голодали, ели одни «рожки», не покупали даже носок, штопая старые.

Увы, в Ленинграде их ждал удар. Хохлов скоропостижно скончался, а вместо него худруком был назначен Товстоногов. Памятуя то, как Георгий Александрович не пожелал даже прослушать его, рассчитывать на перспективы в театре, где когда-то начинал карьеру его отец, особых оснований у Лаврова не было. Вспоминая первую встречу труппы с главным режиссером, актер рассказывал:

«…Он продекламировал будущую творческую программу театра, которая слово в слово повторяла программу основателей БДТ в 1919 году, то есть “романтическая драма, героическая комедия” и т. д. Мне показалось, что в тот момент это был продуманный и точный дипломатический ход. Новый шеф мне понравился, однако я считал себя артистом, не очень подходящим для такого “возвышенного” театра, и приуныл… Посоветовавшись с женой… мы решили продолжить начатые ранее попытки возможного перехода в другой театр. К тому же, именно в это время я получил предложение от Н. П. Акимова перейти в Театр комедии. Николай Павлович сразу же предлагал мне и роль в шкваркинском “Чужом ребенке”, которого он собирался ставить. Я написал заявление с просьбой освободить меня от работы в БДТ и направился к директору театра Коркину, который пришел к нам вместе с Георгием Александровичем. <…>

Через день я был вызван к шефу. И вот тут произошла сцена, которую я помню до мелочей, хотя с того дня прошло уже полвека…

Я вошел в кабинет… Георгий Александрович сидел за столом с пачкой сигарет в руках и как-то даже не очень обратил на меня внимание… Заявление мое лежало перед ним на столе… Посапывая, вынул из пачки сигарету, неспешно щелкнул зажигалкой, с удовольствием глубоко затянулся и шумно выпустил струю дыма… Пауза…

“У меня есть правило: никогда никого не задерживать, если кто хочет от меня уйти…” Он поднял голову и зыркнул на меня большими, увеличенными толстыми стеклами очков глазами… “Кроме того, я получил право на реорганизацию труппы, и мне предстоит уволить из театра около двадцати человек… Своим заявлением вы облегчаете мне задачу на одну единицу…” Пауза… Губы сжаты и – долгий шумный вдох воздуха ноздрями… “Но в данном случае я решил изменить своему правилу и предлагаю вам остаться на один год… Если через год вы захотите уйти, я обещаю не чинить вам никаких препятствий. Согласны?” Я слушал красивый, низкий, с рокотком, голос Георгия Александровича, смотрел на чисто выбритое волевое лицо с большим носом и лбом, на какие-то детские кисти рук, поросшие черными волосиками, почему-то казавшимися неуместными… Не знаю, почему я сразу ответил: “Согласен”. Я ни разу не пожалел о принятом тогда решении!»

Кирилл Лавров впоследствии говорил о мэтре, что обязан ему всем. Товстоногов стремился дать раскрыться всем граням таланта артиста. В его спектаклях он играл и Городничего, и безукоризненно правильного капитана Платонова, и чеховского Соленого, и Молчалина, и Астрова, и… Ленина… Ленин едва не стал актерским проклятием Лаврова.

«Так случилось с несколькими мастерами сцены – после вождя им уже ничего больше не разрешали играть, берегли актерскую репутацию, – отмечает дочь актера, Мария. – Можно было только до бесконечности продолжать играть Ленина. Но когда папе не дали сыграть Николая II в фильме “Агония”, он взбунтовался. Сам пошел по кабинетам чиновников и стал бороться за то, чтобы его не ассоциировали с образом вождя. К счастью, этого не произошло, но вот царя отец так и не сыграл».

В кабинет одного из руководителей советского театра и кино Василия Шауро Лавров пришел после запрета играть в фильме «Мой ласковый и нежный зверь». Кирилл Юрьевич объяснил чиновнику, что, как актер, обязан играть разных персонажей. Положительному решению вопроса способствовал авторитет Лаврова в партийных кругах. Однако Ленин так прилип к актеру, что, по воспоминаниям О. Басилашвили, на репетициях «Дяди Вани» он время от времени начинал говорить с ленинским «акцентом».

Режиссеры всегда стремились использовать фактуру Лаврова – этакого Юрия Гагарина с обезоруживающей улыбкой, с внешностью ярко выраженного положительного героя. А главными положительными героями советских фильмов должны были быть комсомольцы и партийцы, декларирующие «прописные истины»…

– Ну что, не надоело тебе играть всяких секретарей? – как-то усмехнулся всесильный глава Мосфильма Иван Пырьев, остановив молодого актера в коридоре своей империи.

– Надоело! – честно признался Лавров.

– А ты в Бога веришь?

Вопрос был неожиданным, но Кирилл Юрьевич снова ответил честно:

– Да!

На лице Ивана Александровича отразилось удовлетворение:

– Прекрасно! Я так и думал! Будешь играть у меня Ивана Карамазова!

Роль Ивана стала одной из лучших в фильмографии Лаврова. В ней наиболее полно раскрылся его драматический, психологический дар. Сцена с чертом, где он играет одновременно два образа, сцена в суде поражают лихорадочным накалом актерских нервов, и временами кажется, что после такого напряжения Кирилл Юрьевич взаправду должен был бы слечь в горячке. Пырьев, как известно, умер, не успев снять третью серию, и тогда два кинобрата, Лавров и Михаил Ульянов, сняли ее сами. Братьями они называли затем друг друга всю жизнь. Когда не стало Ульянова, смертельно больной Лавров приехал проститься с ним, объяснив, что не мог не проводить брата. Сам он ушел через считаные недели после этого.

Успешное режиссирование «Карамазовых» создало соблазн и дальше пробовать себя на этом поприще. Соответствующие предложения Лаврову поступали, но… Заняться их реализацией потребовало бы минимум на год оставить БДТ, а Товстоногов этого бы не простил. Кирилл Юрьевич предпочел театр, став неизменной опорой режиссера – в том числе в партийных кругах.

«Не могу представить себе наш театр без Кирилла Лаврова, – говорил о нем Георгий Александрович. – За годы нашей совместной работы он проделал путь от молодого артиста с хорошими данными до крупного мастера театра и кино. В строительстве того Большого драматического, который называют ансамблем ярких индивидуальностей, Лаврову принадлежит одно из ведущих мест. Становление артиста происходило вместе со становлением театра, которому Кирилл Юрьевич отдает свой талант, свое сердце, свой ум. Не раз он одерживал победы и в современных, и в классических ролях. Достаточно вспомнить его Платонова из “Океана”, его Молчалина, Соленого, Городничего… Мне доставляла и доставляет радость неожиданность его перевоплощений, тонкость психологического рисунка роли. К актерским достижениям Кирилла Лаврова прибавилась и работа в спектакле “Рядовые”. Он открывает здесь такие глубокие пласты человеческого характера, что его смело можно назвать соавтором А. Дударева в создании образа Дугина».

Роль Соленого Товстоногов считал особенно удачной работой актера и даже однажды расцеловал его после репетиции, чем немало удивил Кирилла Юрьевича – обычно мастер не был склонен к такому проявлению чувств. В последнем спектакле Георгия Александровича «На дне» Лавров сыграл роль хозяина ночлежки Мишки Костылева. По свидетельству петербургского литератора Виктора Кутуркина, «…cыграл ярко фигуру подлую, глумливую, отвратительную и жалкую. Он смешон и забавен одновременно, глумлив и сладострастен. Лавров сыграл роль, которую меньше всего ждешь от артиста, сыгравшего, и не раз, нашего современника, cыгравшего в театре, но чаще в кино; – которое эксплуатировало “типажность” актера, его обаяние, улыбку, “правильность”».

Когда-то, во время наиболее острой фазы борьбы главы Ленинградского обкома Григория Романова против Товстоногова, хозяин города на Неве предложил Кириллу Юрьевичу «свергнуть» мастера и разделить власть в театре с Владиславом Стржельчиком. «Именно тогда Лавров объяснил, почему театром должен руководить Товстоногов, а не он в паре со Стржельчиком. Это было трудное время…» – вспоминала Дина Шварц.

Но от судьбы не уйти. После кончины Товстоногова осиротевшая труппа единогласно избрала Лаврова новым худруком. Против были только два человека: сам Кирилл Юрьевич и его жена. Актер хотел оставаться актером, но коллеги желали видеть в бывшем офицере, партийце, депутате, всегда успешно подвизавшемся на ниве общественной работы, умевшем быть дипломатичным, умевшем располагать к себе, и в то же время, по общему мнению, человеке высокой честности, защиту и опору в новые тяжелые времена. Зинаида Шарко называла основным качеством Лаврова порядочность, а сам покойный мэтр отмечал его «трезвое отношение к собственной персоне» и то, что «думает о деле, а не о себе».

Кирилл Юрьевич приложил все силы, чтобы оправдать такое доверие. В кризисные времена он не уволил ни одного артиста, зарплату, пусть и мизерную, получали даже актеры, которые уже не могли появляться в театре. Худрук БДТ лично договаривался с совхозами, чтобы в театр привозили фрукты и овощи и раздавали их сотрудникам, чтобы хоть как-то поддержать людей, балансирующих, как и многие в начале девяностых, на грани голода. Режиссурой он не занимался, честно полагая это не своим делом и предпочитая приглашать «варягов» в надежде, что один из них сменит его. Неоднократные попытки Лаврова оставить пост каждый раз пресекались очередным общетеатральным вотумом доверия… Своему другу, писателю Виктору Астафьеву, актер писал: «Бросить бы все это и уехать на дачу!» Виктор Петрович ответил: «А что ты будешь делать без этой маяты? Это твое крестовище – неси!» И Кирилл Юрьевич нес, до последнего вздоха.

На склоне лет судьба подарила актеру бенефисную роль – Маттиаса Клаузена в пьесе Гауптмана «Перед заходом солнца» о любви овдовевшего старика к юной девушке. Вскоре, после полувека счастливого брака, в один месяц сгорела от рака Валентина Николаева. И тогда роль вдруг обратилась в жизнь, и в судьбе Кирилла Юрьевича также появилась юная девушка, до конца остававшаяся с ним рядом. Они жили на служебной квартире, выделенной Лаврову от театра, и актер никогда не говорил о «своей Насте», как называл он спутницу своих закатных лет, в интервью, оберегая сокровенный мир своей личной жизни. В отличие от детей Клаузена дети Лаврова приняли его выбор с пониманием, и последние годы Кирилла Юрьевича, равно как и сама кончина его, не были омрачены скандалами.

Как и полагается офицеру, он до конца оставался на своем посту. И хотя он не мог продолжать дело Георгия Александровича, не имея гения последнего, но благоговейно оберегал его наследие и отвечал за людей, оставленных ему «императором». Верноподданный товстоноговской империи остался верен памяти своего великого предшественника и вполне оправдал сказанные им о нем слова: «Я люблю этого человека, этого артиста за его верность делу, за его удивительную порядочность человеческую». Мечтаемого «варяга» Кирилл Юрьевич так и не дождался. Одни не желали взваливать на себя ношу руководства театром, предпочитая свободное творчество на разных сценах, другие слишком далеко отстояли от тех императивов, каким привержены были и Товстоногов, и Лавров. Кирилл Юрьевич был убежден, что у каждого художника во главе угла должна быть нравственная позиция, в какой бы сфере духовной культуры он ни трудился. О себе актер, столь часто превозносимый за высокие человеческие качества, говорил: «Святым я не был. Я просто старался быть человеком».

* * *

Когда зрители видели на экране этого богатырски сложенного, могучего актера, «кровь с молоком», представавшего то в образе силача-преподавателя в «Республике ШКИД», то в роли Ноздрева, им и в голову не могло прийти, что перед ними человек, в каком-то смысле повторяющий подвиг Алексея Мересьева. Если знаменитый ас летал с ампутированными ногами, то Павел Луспекаев играл без ног, терпя страшные боли. И это также стало следствием войны, которую актер, в отличие от многих коллег, прошел не во фронтовых культбригадах, а «по-настоящему».

Он родился в 1927 году в селе Большие Салы Мясниковского района Ростовской области в семье мясника, донского армянина Богдасара Луспекяна и донской казачки Серафимы Ковалевой. С детства Пашка, как будут звать его и в зрелые годы, отличался взрывным темпераментом. Однажды в очередной драке противник ударил его раскаленным прутом по лицу и едва не лишил глаза. Профессию, однако, юноша избрал сугубо мирную. Окончил Луганское ремесленное училище, работал слесарем. Но мирному делу были отпущены считаные дни, на дворе стоял 1941 год…

В том году Пашке было 14 лет, и на фронт его не взяли. Пришлось почти два года работать по специальности в эвакуации, в Бишкеке, прежде чем в 16 наконец «рвануть на фронт». При оформлении паспорта парень записался не Луспекяном, а Луспекаевым. В 1943 году в составе партизанского отряда он участвовал в боевых операциях разведгруппы («опергруппа 00134») и во время одной из таких вылазок получил тяжелое ранение в руку. Разрывная пуля буквально раздробила локтевой сустав. Придя в себя в саратовском госпитале, Павел услышал, как хирург выносит приговор – ампутировать изувеченную руку. И тотчас прилили богатырские силы к дотоле бессознательно лежавшему раненому.

– Не позволю резать! Лучше подохну, а руку резать не дам!

Он и впрямь не подпустил к себе врача до тех пор, пока тот не поклялся сделать все, чтобы руку сохранить. И, надо отметить, клятву сдержал.

По выздоровлении семнадцатилетний Пашка вернулся на фронт. Руку удалось спасти, а вот ноги… Он тогда и представить себе не мог, что одно из многочисленных «приключений», когда в разведке пришлось ему четыре часа пролежать неподвижно на снегу, будет иметь для него роковые последствия. Уже через считаные годы в обмороженных тогда ногах начнется атеросклероз, и на этот раз врачи все-таки прибегнут к ампутации и будут по частям отрезать молодому ветерану обе ноги…

До конца своих недолгих дней Луспекаев сохранил ненависть ко всему немецкому. Когда БДТ гастролировал в Германии, министр культуры ГДР устроил прием, на котором были и русские артисты, и немецкие. По ходу светской беседы заговорили о Ленинграде, городе, в который Павел Богдасарович был влюблен с первого взгляда, и тут не иначе как черт дернул переводчика-немца поделиться воспоминаниями:

– Я тоже видел Ленинград! Я смотрел на город в бинокль с Пулковских высот!

И всем присутствующим стало понятно, что этот бывший солдат или офицер вермахта смотрел на умиравший в кольце блокады город, находясь в зоне самых жестоких боев… И любовался видом… Члены русской делегации, конечно, промолчали, проглотив эту бестактность, но не таков был Луспекаев. Он подошел к побледневшему переводчику вплотную и, приподняв его за грудки, прорычал с нескрываемой ненавистью:

– Ну что, сволочь, видел Ленинград?!

Демобилизовавшись в 1944 году, Павел резко изменил свою стезю, избрав новым поприщем служение Мельпомене. Два года он подвизался в Ворошиловградском (Луганском) областном русском драматическом театре, а затем отправился в Москву и поступил в Щепкинское училище. Здесь его дарование было сразу отмечено педагогами, и за актерское мастерство Павел получал лишь высший бал. В «Щепке» Луспекаев познакомился со своей женой Инессой Александровной Кирилловой. К концу учебы у молодой пары уже подрастала дочь Лариса. Втроем они перебрались в Тбилиси, где начинающий актер дебютировал на сцене Русского драматического театра имени А. С. Грибоедова, совсем чуть-чуть разминувшись с Георгием Товстоноговым, чьи спектакли еще шли здесь после переезда режиссера в Москву.

В Тбилиси Луспекаевы прожили семь лет, после чего перебрались в Киев, где Павел был принят в Театр имени Леси Украинки, куда его пригласил недавно реабилитированный лагерник с семнадцатилетним «стажем», режиссер Леонид Варпаховский. Жить поначалу пришлось в самом театре, соседствуя с Кириллом Лавровым и Олегом Борисовым. Дебютом на новой сцене стала роль Бакланова в пьесе Александра Крона «Второе дыхание». В этой роли Луспекаев буквально поразил театральный Киев, заставив говорить о себе и критиков, и зрителей.

Помимо театра, вечно нуждающиеся артисты «подрабатывали» на различных творческих вечерах. В частности, Олегу Борисову и его жене как-то привелось выступить в психиатрической лечебнице. Узнав об этом, Луспекаев, не любивший подобных «концертов», поначалу вспылил:

– Вот вы все с вашими халтурами… – но затем вдруг стал интересоваться, где находится этот сумасшедший дом.

Борисов вспоминал, что Павел долго скрывал от него, «что с какой-то бригадой поехал на концерт и просил, “чтоб обязательно туда, где был Борисов”». Попал, однако, он не в дом для умалишенных, а в следственный изолятор, да еще женский. Через месяц «раскололся» и рассказывал со слезами: «Понимаешь, выхожу на сцену, а в зале – одни девки! Чего читать, не знаю, к тому же, не мне тебе рассказывать, я аматер до баб страшный… Моча в голову… После выступления – думая, что незаметно, – подхожу к одной… Лицо исцарапано, вся в йоде, но чем-то мне приглянулась. Спрашиваю ее: за что сидишь? Она как воды в рот. “Тебе что, жизнь свою рассказать неохота? Давай потолкуем по душам, легче будет…” – а рукой к щечке ее уже тянусь. Ну, идиот, ничего не скажешь… Тут ее подруга подходит и на весь изолятор в контроктаве: “Проваливай, артистик! Свадьба у нас с ней была, не видишь? Медовый месяц!” И гомерический хохот всех заключенных, милиции. Пальцами в меня тычут. Я как кур в ощип попал. Оказывается, та, что подруга, – это “муж” на самом деле. Голубу свою оберегает… Верно, что я “левых” концертов избегал, не мое это дело…»

Постепенно киевляне стали один за другим перебираться в Ленинград – под крыло Товстоногова. Кирилл Лавров стал актером БДТ еще в дотовстоноговские времена, но именно ему во многом принадлежала заслуга, что театр, устрояемый Георгием Александровичем, обрел нового самобытного артиста. Он первым, еще без санкции «шефа», отправился в Киев и предложил другу переехать в город на Неве. Луспекаев сперва отказывался, но затем влип в «уголовную» историю, избив кого-то в очередной драке. Ища возможности поскорее покинуть город, он позвонил Лаврову и сообщил о готовности к «передислокации».

Кирилл Юрьевич в ту пору уже репетировал Черкуна в горьковских «Варварах». Приняв Луспекаева в театр, Товстоногов доверил ему ту же роль во втором составе. Впервые увидев грандиозную игру друга в этом образе, Кирилл Юрьевич тотчас сам попросил Георгия Александровича снять себя с роли и оставить Павла единственным исполнителем.

Лавров и Товстоногов не ошиблись: роль Черкуна стала подлинным триумфом Луспекаева, вершиной его театрального мастерства. После премьеры критики и зрители наперебой говорили лишь о нем и его партнерше, исполнительнице роли Надежды Монаховой, Татьяне Дорониной. Эта пара, дебютировавшая на сцене БДТ, стала настоящим открытием для театральной публики, вызвав всеобщий восторг. Восторг вызвал Луспекаев и у своей партнерши, писавшей о нем спустя десятилетия:

«Идеальный партнер. Иначе его не назовешь, не определишь. Его вера в обстоятельства пьесы, в подлинность происходящего на сцене была непередаваемой, максимальной, захватывающей. Так в играх существуют дети, так в жизни существуют собаки и кошки. Его органика на сцене была такой же, как и вне сцены. А “вне сцены” играть он не умел, не мог, не хотел – он слишком полно жил, без полутонов и без желания кем-то казаться. В нем была полноценность, отсутствие каких-либо комплексов, он был настоящий “всегда”. Про актеров с таким стихийным темпераментом, как у него (что бывает крайне редко), принято говорить, что “ему легко, все – от Бога”. Это неверно, это утешение для лентяев. Имея действительно “все”, он работал над ролью – кропотливо, подробно и с наслаждением. Он взвешивал сердцем каждую фразу. Его “внутренняя стихия”, его взрывчатость и легкая возбудимость служили ему, были у него в подчинении. Он не “торговал” своими редкими качествами в театре – он служил театру, мобилизуя и свое знание жизни, и свой интеллект, и свою работоспособность.

“Вот скажи, ластонька, как ты думаешь, что это может быть за словами: ‘Достиг я высшей власти’ ”? Мы только сели в поезд, мы едем на гастроли, все оживлены, возбуждены “свободой путешествия”, бегаем друг к другу по соседству из купе в купе. Он стоит у окна в коридоре и под ритм колес читает мне монолог Бориса Годунова. Негромко, почти не повышая голоса, со страстью, загнанной, привычно спрятанной. Царедворец – опытный дипломат, человек огромной воли и целеустремленности – стал владыкой. Ах, сколько боли – неожиданной и исступленной – принесло ему это владычество!

“Понимаешь, это не торжество, это почти растерянность от того, что все получилось не так, как он ожидал. Поэтому ‘Достиг я высшей власти’ – это как издевательство над собою. Понимаешь, понимаешь? Подожди, я еще раз повторю, где не поверишь – скажешь”.

И он опять начинает читать, глаза расширяются, становятся незнакомыми, совсем чужими, почти безумными в конце монолога. Когда дошел до фразы “И мальчики кровавые в глазах”, то глаза закрыл. Словно его веки защитят от проклятия, от кровавого сна, от совести, от суда людей и Бога.

“Очень точно, Паша, очень верно нашел закрытые глаза”, – говорю я. “Да, да! Ластонька, это как во сне – хочешь проснуться, когда кошмар мучит, и не можешь”.

Это он готовил роль за несколько месяцев до съемок. И так прекрасно был готов. И это при таком-то даре!»

Все в новом Доме, Доме, который строил Гога, складывалось у Луспекаева лучшим образом. Сразу по приезде семья получила квартиру в доме, где ее соседями стали Олег Басилашвили и Татьяна Доронина, в ту пору муж и жена. Восторг в отношении нового друга, Павла, у супругов был общим.

«Луспекаевы поселились в квартире на втором этаже… – вспоминала Доронина. – У них – годовалая дочка. Когда Паша брал ее на руки, было занятно смотреть. В театре говорили: “Паша со своим макетом пришел”. Дочка очень похожа на отца – такие же большие карие глаза, черные вьющиеся волосы. Нежный овал детского личика повторял своим очертанием отцовский».

На молодого Басилашвили фронтовик Луспекаев с его темпераментом, грубоватым юмором и лексикой имел и вовсе почти гипнотическое влияние. Юноша из интеллигентной московской семьи стал было даже подражать старшему товарищу, но Павел сам остановил его, пояснив, что определенные слова, органичные в его устах и простительные ему, в устах Олега совершенно недопустимы.

Однажды Луспекаев, имевший пристрастие к алкоголю, вызванное во многом уже проявившейся болезнью, поклялся другу, что больше пить не станет. И в тот же вечер пригласил его в ресторан и заказал водки…

– Ну, я пошел, – вздохнул Басилашвили и, отказавшись пить с Луспекаевым, повернулся, чтобы уйти.

Мимо него тотчас пролетело что-то блестящее. Друг швырнул в Олега ножом… Ночью нетрезвый богатырь не постучал, а долго «шкрябался» в дверь соседа. Когда тот услышал странные звуки и открыл, то увидел Пашку, в слезах стоящего на коленях и просящего прощения…

Интересно, что при таком пристрастии Павел Багдасарович всегда удерживался от употребления алкоголя «на рабочем месте», свято чтя установленный Товстоноговым сухой закон. При этом он часто позволял себе спорить с режиссером и подчас ленился порядочно выучивать роли. Однажды на возмущение последним фактом драматурга Игнатия Дворецкого актёр пренебрежительно ответил:

– Извини, но я не то что тебя, я самого Чехова своими словами играю!

Это, однако, не мешало ему играть блистательно. Недаром увидевший его на сцене Лоуренс Оливье отзывался о нем как о гениальном артисте.

«Ролей в театре у него было немного, но играл он на грани гениальности, – свидетельствует Басилашвили. – А потом о себе дали знать травмы войны. Он старался не показывать, насколько ему физически тяжело, но мы все знали, что играет он на пределе человеческих возможностей».

Первый раз «травмы» дали о себе знать, когда молодому актеру было лишь 26 лет. А потом пошло-поехало… Ампутация пальцев ног, затем еще одна… Эскулапы покушались отрезать ноги до коленей, угрожая гангреной, но этого актер не допустил – лучше было умереть. Однако и частичная постепенная ампутация ступней лишала его профессии…

«Стены помнят, как приходил Луспекаев. Могучий, сам как стена, его медвежьи ноги были уже подкошены болезнью, – вспоминал Борисов. – Несколько чашек кофе почти залпом. Спрашивает: “Знаешь, какую загадку задал Сфинкс царю Эдипу?” Я, конечно, не знаю, молчу. “Что утром на четырех ногах, днем на двух, вечером на трех?” Сам и отвечает: “Это – Луспекаев, понятно? Когда я был маленьким, то ходил на четвереньках. Как и ты. Когда молодым и здоровым – на двух. А грозит мне палка или костыль – это будет моя третья нога. Почему Сфинкс спросил об этом Эдипа, а не меня? Я тут недавно шел мимо них, мимо тех сфинксов, что у Адмиралтейства, а они как воды в рот набрали”. (По-моему, у Адмиралтейства все-таки львы, а не сфинксы.) Потом попросил Юру принести Пятерчатку – заболели ноги. Он полпачки одним махом заглотнул, не запивая и даже не поморщившись».

В 1965 году Луспекаев официально получил пенсию по инвалидности. Его мучили страшные фантомные боли, от которых врачи прописали ему сильнодействующий наркотик. Когда доза этого снадобья дошла до шестнадцати ампул в день и актер, по сути, превратился в наркомана, он понял, что с зависимостью нужно порывать. Как, какой силой воли ему это удалось? Но он действительно отказался от дававшего облегчение наркотика. Сидел на диване, поджав под себя культи, лузгал семечки в громадных количествах, чтобы как-то отвлечься, и… писал рассказы. Не считая себя вправе претендовать на звание «писателя», Луспекаев мало кому показывал свои литературные опыты, но те, кому довелось их читать, утверждали, что рассказы были написаны мастерски.

Однажды, когда навестить Павла зашел Басилашвили, актер вскочил на свои культи и пустился вприсядку, крича:

– Я все равно набью на них мозоли! Я все равно вернусь в театр!

Из театра ему, как инвалиду, пришлось уйти. Когда Луспекаев однажды пришел на спектакль, в котором его друг Лавров в течение трех часов сидел, почти не поднимаясь, как предусматривала роль, то не мог удержать слез:

– Сидеть-то я тоже могу!

Луспекаев был истинным жизнелюбом. Яростным, жадным, – тем более, чем сильнее допекала его болезнь. Алкоголь, «пирушки» с друзьями, женщины, драки – все было в его жизни, словно так он пытался доказать самому себе, что он не калека. Жена смиренно терпела все безумия мужа, осознавая, что так он, понимающий, сколь малый жизненный срок отпущен ему, пытается успеть «прожить» его наотмашь, не как обреченный инвалид…

Отправляясь на съемки «Белого солнца пустыни», Павел Багдасарович настоял, чтобы его возлюбленную взяли на роль одной из гаремных жен. Его собственная жена также поехала с ним, носила за ним стул на съемках, чтобы актер мог через каждые 20 шагов отдыхать, снимала и накладывала бинты на окровавленные культи. И ходила к той, другой:

– Пожалуйста, придите и покормите Пашу, он хочет есть только из ваших рук…

Великий подвиг смирения любящей души… Некоторые черты Инессы Кирилловой сценарист придал жене таможенника Верещагина.

На съемках легендарной картины режиссер Мотыль предлагал Луспекаеву сниматься на костылях, но актер отказался. Более того, настоял сам выполнять все трюки. И выполнил. Несмотря на адскую боль. И даже в таком состоянии он продолжал вести «лихой» образ жизни за кадром. В какой-то день пришел на съемку со свежим шрамом на лице – накануне подрался в местной пивной и его ранили ножом. Этот шрам виден в одной из сцен фильма…

Роль Верещагина принесла актеру невиданную славу. Его стали узнавать на улицах, он получал письма поклонников, газеты наперебой восторгались созданным им образом, роль разошлась на цитаты.

– Теперь тебя уже никогда не забудут, – говорил Павлу Богдасаровичу Михаил Козаков, – журналисты станут брать у тебя интервью, фотографы замучают вспышками. Привыкай!

Разговор этот состоялся на съемках фильма «Вся королевская рать», в котором Луспекаев должен был играть главную роль.

«Рассказывал Миша Козаков, как Луспекаев репетировал одну сцену в фильме “Вся королевская рать”, – вспоминал Борисов. – Как шептал про себя: “Я, Вилли Старк, буду губернатором!” Над ним смеялись, потому что его постоянно “подставляли”, “закапывали” его же хозяева. Он выглядел ребенком – с такой-то фактурой! Его карьера не клеилась, он это понимал, но все равно упрямо поднимал голову: “Буду губернатором! Буду!” Распрямлялись его плечища, как костры загорались глаза, руки сковородничком, а ноги… не было ног, были культи! – поэтому руки становились и сковородничком, и ухватцем».

Для Павла Богдасаровича были изготовлены по его собственным чертежам протезы, заказом которых во Франции озаботилась сама Фурцева, помогавшая актеру и редкими лекарствами. Но, к несчастью, все усилия и друзей, и врачей, и даже власти оказались тщетными… Когда треть фильма была снята, сердце актера, измученное борьбой с болью, остановилось. Его нашли мертвым в номере гостиницы. Луспекаеву было всего лишь 42 года. Его роль в итоге сыграл Георгий Жженов, но это был уже совсем иной Вилли Старк.

Он никогда не умел врать в противоположность гениально сыгранному им Ноздреву: сцены из «Мертвых душ» с Луспекаевым, снятые Лентелефильмом, можно пересматривать бесконечное количество раз, и умел по-настоящему, по-мужски дружить. Он всегда занимался только своим делом, но с полной отдачей, гениально.

«Хочу представить себе Луспекаева режиссером спектакля. Как бы он вел репетицию, ставил свет, – писал о друге Борисов. – Или выпрашивающего для себя роль. Или выступающего с вечером песен… Он, наблюдая однажды, как один из его коллег “ставил”, несколько раз прошел мимо него, задевая локтем и бормоча эпиграф к “Пиковой даме” (прибавляя от себя только одно слово): “…так в ненастные дни занимались они своим делом… так в ненастные дни занимались они своим делом”. Он всю жизнь занимался своим, только своим делом, этот гордый и страстный человек, никогда ни у одного режиссера не выпрашивающий для себя роли, глубоко переживавший несправедливости и удары судьбы, глубоко чувствующий театр, кино, литературу, порой пускавшийся в философию…»

А еще этот мужественный, грубоватый, но по-детски открытый человек был суеверен. У него была трость с редким узором, специально изготовленная для него и подаренная поклонниками. Павел Богдасарович был уверен, что если потеряет ее, то все, жизнь его закончится. Однажды после совместного пиршества он возвращался домой вместе со своим другом, Евгением Весником, с которым их очень сблизило военное прошлое. По дороге сели на скамейку отдохнуть. Проходившая мимо компания молодежи спросила закурить, о чем-то поговорили… Когда настало время продолжать путь, Луспекаев обнаружил, что трости нет. Могучий актер горько заплакал.

Был момент, когда, не находя ключа к новой роли и порядком перебрав по этому поводу, Павел Богдасарович призвал в помощь… сатану.

«Купил водки, заперся в комнате и закричал во все горло: приди! явись! Как у Гёте, – записывал со слов друга Борисов. – “Никто не приходит, – говорит. – Я кричу еще раз – никого. Ну хоть бы намек какой-нибудь… Умоляю его: приди! я хочу удостовериться, что ты есть, хочу попросить об одном одолжении… Был готов биться головой о стенку – никого. Значит, нет никому до меня дела, никому!” И заплакал. У Паши в каждом шаге был бунт, сражение со стихией. Такова его “сквозная идея”».

Вспоминал Олег Иванович и свой разговор с Луспекаевым о Боге:

«Было это давно, но мне хорошо запомнились его рассуждения: “Думаю, там нет никого. Нет, понимаешь?.. Если кто-то и был, то помер. Не может же какое-то существо, пусть даже и Бог, жить бесконечно? Всему наступает конец… С другой стороны, когда мне тяжело и я абсолютно мертвый, меня что-то поднимает, и чувствую, что сейчас взлечу… Что это за сила? Пожалуй, в нее-то я и верю… Иногда мне кажется, что к нам протянуты невидимые проводочки и, как положено, по ним поступает слабенький ток. А когда срок наступает, рубильник включают на полную мощь… и ты готовченко… Вся жизнь, как на электрическом стуле”…»

Мятежная душа ушла в неведомое, воспарила… А на бренной земле остался… таможенник Верещагин, которого любят и чтут по сей день. По сей день сохранилась традиция космонавтов перед вылетом смотреть «Белое солнце пустыни». Памятник на могиле актера поставили петербургские таможенники, называющие Луспекаева главнейшим таможенником России. А еще памятники актеру в образе Верещагина установлены в Луганске и возле штаб-квартиры Федеральной таможенной службы в Москве.

* * *

В 1990 году на Венецианском кинофестивале кубок Вольпи, одна из главных актерских наград, неожиданно был присужден русскому артисту, обошедшему таких мировых звезд, как Пол Ньюмен, Гэрри Олдмен и даже Роберт Де Ниро. Последний тщетно искал победителя, чтобы выразить ему свой восторг. Исполнителя главной роли в болгарском фильме «Единственный свидетель» на фестиваль не пустили под предлогом, что картина болгарская, а не советская, и приз за Олега Ивановича Борисова получал режиссер…

Сегодня слово «гений» применяется почем зря, безо всякого разграничения степени таланта. Борисов был действительно гениальным актером, штучным, таким, каких за весь ХХ век можно счесть по пальцам. Он мог сыграть все и оживить одним своим появлением любой проходной фильм или спектакль. Характерна запись в дневнике писателя Виктора Некрасова, дружившего с Олегом Ивановичем: «Дрянной фильм. Олег Борисов только хорош». Такую «рецензию» можно дать довольно многим картинам, в которых снялся актер. Сам же он отмечал, что лучше было сняться в трех – пяти лентах и сыграть в нескольких спектаклях… Когда Олегу Ивановичу пришлось изображать одного из безликих персонажей советской театральной обязаловки «Протокол одного заседания» Гельмана, он презрительно бросил: «Не будем же мы это за роль считать?» Правда, его сын, Юрий, говорил потом, что именно после этой постановки понял, насколько великий актер его отец: «Играть нечего, а он сыграл!»

С юношеских фотографий Борисова на нас смотрит лучезарно улыбающийся человек, человек-солнце, беспечный, сияющий. На фотографиях зрелых лежит печать скорби, иногда даже жесткости. Что стало причиной такой перемены в актере, как будто бы не обделенном ролями ни в театре, ни в кино? Болезнь собственная, с которой мужественно боролся он 17 лет, не давая себе поблажек, не жалуясь, даже не ставя в известность о ней режиссеров и партнеров, с которыми работал… Болезнь единственного сына, с которым всегда были они как одно целое, понимали друг друга без слов, с детского голоса которого он учил свои роли… Предательство коллег…

Детство Олега Ивановича прошло в ярославской деревне Карабиха. Отец был директором сельхозтехникума, мать – агрономом. В годы война Борисов-старший отправился на фронт, был тяжело контужен. Семья была эвакуирована в Чимкент, где Олег работал в колхозе на лесопилке, а затем освоил управление трактором. После войны Борисовы обосновались в подмосковном поселке фабрики «Победа труда». Жили очень бедно, парень не имел иной обуви, кроме кирзовых сапог, и весьма скверно учился, так как нужно было помогать родителям по хозяйству. «Если бы на экзаменах нужно было сдавать столярное ремесло, паяльное, лудильное, парикмахерское – это были бы пятерки», – вспоминал актер. Но сдавать нужно было совсем другие предметы. И если по русскому языку с трудом натягивалась тройка, то с точными науками все обстояло совсем плачевно. Тем не менее Олег тянулся к искусству, играл в школьной самодеятельности. Увидев парня… в роли убийцы Кирова, учитель математики сказал:

– Я не хочу портить тебе жизнь. Из тебя может вырасти хороший комик. На экзамене я подсуну тебе билет, который ты заранее выучишь наизусть, и поставлю тебе тройку. Но ты в тот же вечер на костре сожжешь все учебники по математике и дашь клятву, что больше никогда к точным наукам не прикоснешься. Ты слышал – клятву! Будешь пересчитывать зарплату – на это твоих знаний хватит!

Борисов все исполнил в точности и, кое-как получив аттестат зрелости, отправился в Москву, где без подобного шулерства неожиданно сумел поступить в Московский институт востоковедения на японское отделение. Вот только не влекла юношу серьезная научная стезя, и, забрав документы, он с легкостью поступил в Школу-студию МХАТ.

Кирзовые сапоги, волжское окание, манеры шпаны, которая была его подростковой компанией…

– Пора бы уже сменить кирзу! – посоветовали в институте.

– Рад бы, да не на что!

Манеры будущим артистам преподавала княгиня Волконская… Однажды она спустилась к студентам в столовую:

– Можно поприсутствовать? Я бы хотела разделить с вами трапезу. Не против?

Трапеза состояла из толстых, синюшных макарон. «Она сначала улыбалась, пока макароны остывали, а мы от неожиданности, голодные, между собой переглядывались, – вспоминал Олег Иванович. – “Знаете, как у Чехова?.. ‘По-моему, наши русские макароны лучше, чем италианские. Я вам докажу! Однажды в Ницце мне подали севрюги, так я чуть не зарыдала!’ ” – процитировала она и начала аккуратнейшим образом заворачивать макароны на вилку. Ей эта процедура не давалась – макароны, напоминавшие переваренную лапшу, слетали обратно в тарелку. “Вот видите, доказать, что наши макароны лучше италианских, мне пока не удается”, – и отставила от себя тарелку. Я сидел рядом с ней. Поймал ее взгляд на моих черных, неаккуратно срезанных ногтях. Ту руку, которая была ближе к ней, тут же убрал в карман, другая держала на весу вилку с макаронами. “Вам нечего стыдиться своих ногтей, – поспешила успокоить княгиня. – Вы, наверное, успеваете еще работать в саду… Вот если бы вы содержали или посещали какой-нибудь салон, вам бы пришлось отпустить длинные ногти. Длинные настолько, чтобы они только могли держаться, и прицепить в виде запонок блюдечки, чтобы на протяжении всего вечера нельзя бы было пошевелить руками. Помните, что говорит Облонский Левину: ‘В чем цель любого образования – изо всего сделать наслаждение!..’ ” <…> Елизавета Григорьевна, еще раз попробовав намотать макароны, вскоре от этой затеи вовсе отказалась и попросила каши. Мы ждали с замиранием сердца. “По-моему, гречневая каша – тоже очень изысканное блюдо. Грубая пища вообще полезна…” – сказала она, но мы уже не дождались, когда она донесет свою ложку до тарелки. Мы стремительно заглотнули свои макароны (секунд за 30–40 нами опустошалось любое блюдо, особенно мной и Брянцевым), а княгиня Волконская еще только тянулась к своей каше. Мы урчали, втягивали не только макароны, но и воздух. Она снисходительно реагировала на наш стук вилками: “Боже мой, разве я вас так учила?! Пусть это и не суп прентаньер, и не тюрбо сос Бомарше… Будьте осторожны, Борисов, не проглотите свои пальцы!” Когда в конце трапезы я громко попросил “поджарить нам воды” (имелось в виду – подогреть чай), Елизавета Григорьевна не выдержала и убежала со словами: “Фуй, Борисов, этого от вас я не ожидала!”».

Такой «моветон» не мешал Олегу Ивановичу быть в числе лучших учеников. По окончании Школы-студии он был распределен в Киев в Театр русской драмы имени Леси Украинки.

«“Голохвостым” я и приехал в Киев», – вспоминал актер. И едва приехав, влюбился – однажды и на всю жизнь. Да сперва не в живую девушку, а в фотокарточку, которую увидел в гримуборной своей коллеги по театру.

«Сразу осенило: Настасья Филипповна и князь. Он держит в руках ее портрет… Нет, она не Настасья Филипповна, скорее – Настенька из “Белых ночей”, но удивительно то, что ассоциация петербургская! Как предзнаменование», – вспоминал Борисов. Он тотчас попросил коллегу представить себя подруге, но получил ответ:

– Даже и не думай. Это дочь бывшего директора Русской драмы, он еще и в Театре Франко был директором. Алла только что поступила в университет на журналистику, и Латынский с нее не слезет – будет требовать красного диплома. Он строгий!

– Разве это имеет значение, чья она дочь?

– Имеет. Алла – моя подруга. Она очень рафинированная, не как все… Если хочешь знать, она еще и недотрога…

И все же Борисов добился знакомства с покорившей его с первого взгляда девушкой. И затем целых три года ухаживал за ней. С тем, чтобы затем прожить всю оставшуюся жизнь – 40 лет…

День свадьбы был в семье Борисовых главным праздником, который отмечался только дома. Олег Иванович был неприхотлив в еде, одежде, быту, умел все делать по дому. Семья для него, еще не верующего, стала «малой церковью». «Мои настоящие друзья – это моя семья, мы всегда втроем, всегда вместе. В самые трудные минуты я выстоял и выжил благодаря семье», – говорил актер. Позже супруги крестились, а на тридцать седьмом году совместной жизни обвенчались.

Своего единственного сына, Юру, Борисов боготворил, и это чувство было взаимным. Такие отношения между отцом и сыном встречаются редко. Когда у ребенка диагностировали диабет, это стало для Олега Ивановича большим горем. Он искал способы облегчить недуг, но диабет, как известно, неизлечим… Юрий Олегович переживет отца на 13 лет, не оставив детей, а одну лишь осиротевшую мать.

Рождение сына впервые подтолкнуло Борисова к Богу. «Первый раз я вошел во Владимирский собор, когда на противоположной стороне бульвара Шевченко появился на свет Юрка, – вспоминал актер. – Мне тогда показалось, что Запрестольная была приветлива ко мне… Побежал в родильный дом, а мне из окна моего сына показывают! Держит его Марья Ивановна, золотой человек, держит в точности, как на иконе. Его левая рука поднята, а правая вперед протянута…

Через несколько лет мы с маленьким Юрой ехали в переполненном троллейбусе. Он, когда Владимирский собор увидел, закричал во весь голос: “Папа, папа, посмотри!.. Здесь Боженька живет!..” Все пассажиры в троллейбусе перевели в его сторону свои головы. У меня в коленках похолодело, и я поспешил отвлечь его от окна».

Годы спустя Олег Иванович будет любоваться васнецовским образом, копией киевского, в Абрамцеве: «…через маленькое оконце в абрамцевскую церквушку пробилось солнце и осветило образ Богоматери. Две старушки тут же бросились на колени со своими молитвами. Солнце проникло минут на десять, не больше… Служительница объяснила, что случается это один раз в день, чаще всего между двумя и тремя часами, а иногда не случается вовсе. Так что нам повезло. Когда Богоматерь светится, нужно загадать желание…

Я в эти десять минут думал, что хорошо бы рядом со своим домом в Ильинке построить такую же часовенку… Или хотя бы иметь возможность ставить домашние спектакли. Того же “Иосифа и его братьев”, что и у Мамонтова. У него в спектакле все принимали участие – и артисты, и дети… Мечты зашли так далеко, что я стал распределять роли. Сам бы хотел Иакова…»

В Киеве до этих мечтаний простиралась еще целая жизнь, а вместо Иакова Борисов сыграл в кино свою звездную роль – Свирида Петровича Голохвостого. Роль эта принесла ему невиданную популярность, но… лишила театра. Завистливые коллеги не потерпели такого успеха, а когда Олег Иванович еще и уехал с фильмом на гастроли в Польшу, направили в газету «Советская культура» письмо от коллектива о том, что актер Борисов «зазнался». На внеочередном собрании труппы было принято решение об увольнении его из театра якобы за прогулы, хотя в Польшу он был отправлен украинским минкультом.

«Для театра зависть – вещь обыкновенная, но ведь все надо умножить на Киев, то есть – на провинцию, – писал Олег Иванович. – Не взяли меня на Декаду Украины в Москве – из принципа. А когда персонально меня пригласили на такую же декаду в Польшу (с “Зайцами”), директор театра Мягкий отрезал: “Ты занят в репертуаре и ни о какой Польше не мечтай!” Надо сказать, я с этим приговором тут же смирился. А судьба встала на пуант. Ко мне в гримуборную пожаловал чиновник из Министерства культуры и вручил билет: “Вы направляетесь в составе делегации в дружественную страну. По распоряжению товарища Куропатенко. Завтра в 9 машина”. Ну, я и поехал. На следующий день всех сотрудников театра созвали на митинг. Выступал Мягкий: “Член коллектива самовольно покинул… интересы проигнорировал… а за то, что зазнался, предлагаю уволить. И еще письмо в ‘Советскую культуру’ послать. Кто подпишет, товарищи?” Ну, каков царь, такова и орда. Подписали и молодые, и старожилы – даже Лавров-старший и Опалова (им-то зачем было нужно?). Кто-то из туговатых на ухо переспросил: “Куда, куда уехал? В Польшу? Ну, это уж совсем свинство!”

А я тем временем колесил вместе со Смоктуновским (он представлял “Девять дней одного года”) по Речи Посполитой. Колесил, ни о чем не подозревая. Успех у фильма и исполнителя был ни в сказке сказать: знакомства, рецензии, фуршеты, наконец… А когда на украинскую землю вернулся, то сразу… (Это чувство многим знакомо: после успешных зарубежных гастролей вступаешь в кучу родного…) “Ты больше в Театре Леси Украинки работать не будешь! – встречая, констатирует жена и рассказывает про то собрание. В министерстве, конечно, уже знают… будут извиняться и просить тебя вернуться. Но давай для себя решим: отсюда надо уезжать, это был знак”. Когда меня вызвали к министру, я в качестве компенсации за причиненный ущерб потребовал творческий отпуск на год. Для того времени – дерзость! Вместе с А. Войтецким мы собирались снимать “Стежки-дорожки”, и за год, – так я думал, – само все утрясется. Утряслось так, что я снял картину (дебютировал как режиссер) и уехал работать в Москву. К режиссеру Борису Равенских.

Конечно, желание уйти из Леси Украинки бродило давно, подогревалось коллегами с украинскими именами. Рано или поздно это бы случилось, но нужен был толчок, и я дождался его.

Киевскую историю можно считать завершенной, если добавить, что Мягкого вскоре выгнали (не только за меня, но и за Луспекаева и другие дела), а Лавров Юрий Сергеевич вскорости приехал в Ленинград – кажется, его назначили уже худруком Леси Украинки. Он не мыслил без меня репертуар театра. Как всегда, Алла накрыла стол. Он предлагал мне Хлестакова. Но бросаться с колокольни “кверху дыбом”, как говорил Голохвостый, было уже поздно».

В Москве Борисов задержался ненадолго. Павел Луспекаев давно уговаривал товарища перебраться в Ленинград, куда его самого перед тем «перетянул» Кирилл Лавров, и образовать дружное киевское трио под крылом у Товстоногова. У Товстоногова Олег Иванович и сам мечтал работать, видя в его спектаклях новую театральную эпоху. И вот в 1964 году БДТ прибыл на гастроли в Москву.

«Товстоногов – так мне показалось – пришел на встречу с готовым решением… – вспоминал Борисов. – Худсовет состоялся тут же, в Москве, больше всех радовался Пашка. Я поставил коньяк, и мы это событие отметили. Вскоре и переезд состоялся – нам временно отвели комнату в общежитии. Алла занялась обменом. Юрку определили в английскую школу, а я отправился на первый сбор труппы. После того как объявили мое имя, в зале вежливо поаплодировали. Я получил роль Карцева в спектакле “Еще раз про любовь”. Негусто. Пашка увидел, что я подскис, и начал проводить со мной работу: “Понимаешь, когда я тебе встречу устраивал, я многого не сказал… Просто хотел, чтобы ты здесь работал. Но теперь знай, что тут – лестница. На вид она – парадная, вылизанная. Вылизывают ее все по очереди, и тебе придется”. – “Нет, Паша, я не смогу…” – “Сможешь, по крайней мере вид сделаешь. Я же смог, черт тебя дери! – Он вмиг сделался пунцовым, кровь закипела, но тут же взял себя в руки и продолжил так, будто вкладывал в меня каждое слово, по ложечке: – На этой лестнице у каждого есть ступенька. Кто-то стоит повыше, кто-то пониже. Если ты далеко вперед высунешься, тебе тут же укажут на твое место… Но ты по этому поводу, Олежка, не грусти. Посмотри, какой город цивилизованный (Паша, правда, сказал: “цивилизированный”), кресла синим бархатом обтянуты – где ты такое видел?.. Наконец, и я тут – в обиду не дам!” Он, как мог, меня успокоил, да я и не сильно огорчался. Понимал, что все сначала начинать. Зато теперь с Копеляном в одном театре, Стржельчиком…»

Итак, мечта исполнилась: Олег Иванович стал актером БДТ. Алла Романовна устроилась редактором на Ленфильм, жизнь стала входить в колею. Первой крупной работой на новой сцене стала роль Генриха IV. Репетиции ее начинались почти подпольно, дома у Борисова.

«Я тогда шок испытал, – вспоминал он. – Почему дома? Почему не в театре вместе со всеми? “Так велел Георгий Александрович! – сказал Аксенов, переступив порог моего дома. – Будем готовить тебя вместо Рецептера на роль принца. Володя с ролью не справляется. Я получил задание… Но только никто не должен знать, ни одна душа! Только твои домашние…” Пахло это дурно, но правила этой игры нужно было принять.

Мы репетировали месяца два. Они – в театре, мы – дома. Мне уже не терпелось выскочить на сцену, однако нужный момент долго не наступал. Я незаметно приходил в театр, когда репетиция уже начиналась, устраивался на балкончике. Повторял за Рецептером “свой” текст. Однажды меня засек любопытный Стржельчик, стал выведывать: “Что это ты здесь делаешь? Уже второй день ходишь!” Товстоногов тоже Аксенова втихаря допрашивал: “Ну, как там Борисов? Готов?” А Борисов как на дрожжах.

Наконец мой день настал. ГА. делал Рецептеру очередное замечание: “Услышав, что отец назначил вас командующим, вы потрясены и всю сцену живете этим. Жи-ве-те, понимаете, Володя? А вы никак не можете выпутаться из слов. Надо уметь играть то, что лежит за словами!” Володя Рецептер, видимо, чувствовал, что за его спиной что-то происходит (а может, знал? ведь это – театр, и любая “тайна” быстро становится явью! – достаточно хотя бы одному человеку что-то унюхать). Рецептер был раздражен этим замечанием шефа и сорвался: “Я не м-могу, Г-Георгий Александрович, к-когда вы мне изо дня в день… изо дня в день…” Это была последняя капля. Далее последовало, как в шахматной партии “на флажке”:

Товстоногов: Где Борисов?.. Я хотел бы знать… Юрий Ефимович, вы не могли бы мне сказать, где Борисов?..

Я (с балкона): Борисов здесь!

Товстоногов (поворачиваясь в зал): Где здесь? Почему вы где-то прячетесь?

Я: Я не прячусь!

Товстоногов: Вы можете это сыграть? Прямо сейчас выйти и сыграть?

Я: Могу, Георгий Александрович!

Товстоногов: Можете?.. Хм… Так идите играйте, чего ж вы ждете? Начинайте со сцены в трактире.

Когда я побежал на сцену, наткнулся на пристальный глаз Дины Шварц, направленный на меня из ложи. Сыграл “трактир”, а потом и весь первый акт. Поначалу тряслись руки, но Товстоногов вроде был доволен: и как я играл, и как они с Аксеновым придумали эту “партию”. Помню, был взбешен Копелян: “А зачем мы тут два месяца корячились? Почему ты мне ничего не сказал? Можно же было тебя сразу назначить…” И вправду – может, можно было сразу?..»

Роль Генриха оставалась главной в репертуаре Борисова, хотя в дальнейшем пришли и другие значительные работы: председатель сельсовета Кистерев из «Трех мешков сорной пшеницы» по Владимиру Тендрякову, Григорий Мелехов в «Тихом Доне», Закладчик в «Кроткой»… На «Три мешка…» близкий друг Борисова, тренер киевского «Динамо» Валерий Лобановский, привел однажды всю команду, считая, что футболисты должны увидеть правду о том, что пережила страна совсем недавно.

Для роли Мелехова Товстоногову не нужен был эталонный Григорий, копия Петра Глебова, но нужен «крестьянский Гамлет», олицетворенная трагедия расколотого народа, надвое разорванная душа… Психофизика Борисова была такова, что всю глубину трагедии он мог сыграть одним выражением глаз.

«Разве можно забыть глаза Олега Борисова в “Тихом Доне”, где я играла его нелюбимую жену Наталью? – вспоминает Лариса Малеванная. – В сюжете романа есть момент, когда не верящий больше ни в белых, ни в красных Григорий Мелехов уходит к бандитам, чтобы спасти свою жизнь от преследования. “Наташка!”– коротко звал он, и я выбегала на деревянный помост. Несколько секунд мы смотрели молча друг другу в лицо, но глаза Олега кричали! Между нами натягивались невидимые провода, по которым я передавала ему свою безутешную любовь, а он кричал о своей вине, своем отчаянии, о предчувствии беды. Потом были слова прощания, но все главное уже было сыграно до этих слов. Олег был закрытым человеком, никогда никого не поучал, на репетициях всегда требовал от себя больше, чем от других. Многому я научилась у Олега Борисова. Мне очень нравился этот загадочный человек и виртуозный мастер своего дела».

«Кроткая» в постановке Льва Додина стала истинным подарком Товстоногова Олегу Ивановичу после того, как тому на два года запретили сниматься в кино за отказ играть окарикатуренного Достоевского в фильме Александра Зархи, который к тому же требовал от актера плюнуть в икону. Роль Закладчика стала бенефисом Борисова и вызвала всеобщий восторг. «Я играл время, как бы вывернутое наизнанку, заглядывал в такие закоулки… куда, считалось, вообще не нужно смотреть…» – говорил сам актер.

Режиссер Питер Брук, посмотрев спектакль, сказал, что Борисов «олицетворяет то необыкновенную широту, то сжимается до размеров паука, и все это у него на глазах – как пружина».

Оформитель спектакля, Эдуард Кочергин, рассказывал о выступлении Олега Ивановича в Ленинградском университете:

«В ту пору, слава Богу, он был единственным в городе, куда нас с Додиным пригласили после премьеры спектакля “Кроткая”. Зал был битком набит студентами, аспирантами, преподавателями разных факультетов. Естественно, в таком месте вопросы были достаточно разные. Более всего студенты обращались к Олегу Ивановичу. После того как он наизусть процитировал часть знаменитой юбилейной речи Федора Михайловича Достоевского о Пушкине, зал устроил ему фантастическую овацию. Все поняли, что перед ними не просто грандиозный актер, но и высокообразованный человек».

Это не было преувеличением. Олег Борисов обладал огромной уникальной библиотекой, в которой было даже первое посмертное собрание сочинений Пушкина. Многие книги актер собственноручно переплетал, мастерски владея ремеслом переплетчика.

С томиком же любимого писателя – Ф. М. Достоевского Олег Иванович не расставался никогда. Однажды, будучи на гастролях в Японии и распив в номере саке с Евгением Евстигнеевым, два великих русских актера разговорились «за жизнь»:

– Ну а где же у нас все эти скоморохи, юродивые, плачеи?.. – возмущался Евгений Александрович. – Песни подблюдные – но не те, что в «Распутине»! Почему русские свои традиции похерили? Оевропеились! Ведь у нас – начало Азии, у японцев – конец, но как они свою культуру блюдут! Сколько приговоров помню с детства: «Убил Бог лето мухами». Где это все? Где тот язык, пушкинский? Какие слова были – перелобанить, равендук.

– Равендук… это что?

– Обыкновенная парусина, только грубая… Как ты думаешь, Олег, кто первый гробить начал? С кого началось?

– Думаю, с Петра… Хотя сам он и не думал, что так обернется.

– С Петра? Ведь он же великий!!! И потом – он хотел из нас только Голландию сделать, то есть малых голландцев…

– А получились полные. Хочешь, я тебе процитирую «Дневник писателя» за 1873 год?

– Чей дневник?

– Федора Михайловича…

Борисов тотчас достал из чемодана книгу и зачитал Евстигнееву подчеркнутую карандашом цитату:

– «В лице Петра мы видим пример того, на что может решиться русский человек… никогда никто не отрывался так от родной почвы!» Дальше самое интересное: «И кто знает, господа иноземцы, может быть, России именно предназначено ждать, пока вы кончите».

– Скажи, а у тебя даже в Японии томик Достоевского? – поразился Евстигнеев.

– Перелет-то долгий…

Отношения с Товстоноговым у Олега Ивановича складывались не всегда просто. Давида Либуркина, ставшего вторым режиссером спектакля «Три мешка сорной пшеницы», мэтр с иронией предупреждал:

– Все актеры у вас замечательные. Посмотрите, какой букет: Стржельчик, Копелян, Тенякова, Медведев, молодой Демич… он уже заставил о себе говорить… Со всеми вам будет легко работать. Есть только одна трудность – Олег Борисов!! С ним вам будет как в аду. Каждую секунду будет останавливать репетицию и о чем-то допытываться. Характер – уффф!! Мужайтесь, Давид, тут я вам ничем помочь не могу!

Тем не менее Олег Иванович подчеркивал, что благодарен Георгию Александровичу за прекрасные роли, ни одна из которых не была похожа на другую.

Помог Товстоногов и в трудоустройстве сына Борисова. Юрий, ставший режиссером, страстно мечтал работать в театре у Бориса Покровского, и Георгий Александрович замолвил словечко перед своим давним другом и однокурсником по ГИТИСу. Когда Покровский приехал в Ленинград с гастролями Большого театра, шеф БДТ пригласил его на обед. Старый товарищ сразу угадал «корысть»:

– Гога, кого-то нужно в Большой устроить?

– Нет, Борис, в Большой не нужно. К тебе в Камерный!

– И кого же?

– Сына Олега Борисова. Замечательный мальчик, бредит камерной оперой…

«Юра действительно бредил подвалом на Соколе[9], – вспоминал Олег Иванович. – Сколько я ни призывал его хорошенько взвесить: раз уж Товстоногов помог, то, может, лучше сразу в Большой? “Нет, лучше в Камерный, там я смогу заниматься профессией!” – ответил сын. Он побежал к ГА. поблагодарить за заботу (“Рад был помочь, вы мне очень симпатичны!” – последовал ответ) и уехал в Москву. Там выяснилось, что в театре на Соколе нет мест («единиц» – так правильно говорить), но можно рассчитывать на дипломный спектакль. Юру предупредили, что «дед» любит вмешиваться, править, что вообще у них с ГА. много общего, – но выбор был сделан!

…Диплом состоял из трех одноактных опер… <…> Покровский, кажется, был доволен. “Многовато фантазии у вашего сына”, – говорил он, почесывая нос. Многовато – не маловато!»

Отъезд сына в Москву стал главной причиной ухода Борисова из БДТ. Актер привык, чтобы его семья была вместе. К тому же он был уже давно и серьезно болен и не мог разрываться между двумя городами. Лимфолейкоз, вялотекущая форма лейкемии, дважды приводил Олега Ивановича на грань смерти, и все 17 лет болезни он знал, что конец может настать в любой момент. Ему регулярно делали переливания крови, он часто плохо себя чувствовал, но это никак не отражалось на его работах. Если в юности режиссеры использовали его комическое дарование, то теперь обращались даже не к трагическим, но инфернальным его глубинам. Инженер Гарин, Версилов, абдрашитовский «Слуга»… Наконец, последняя лента – «Мне скучно, бес», снятая Юрием специально для отца, где Борисов-старший сыграл две роли – Бога и дьявола…

Юрий, обожавший отца и также понимавший, что тот живет под дамокловым мечом, стремился компенсировать ему те роли, что он недоиграл у маститых режиссеров. Так, молодой человек инсценировал рассказы Чехова и поставил спектакль «Человек в футляре».

«Экспериментальное, синтетическое по форме театральное действо объединяло, по замыслу режиссера, пластические монологи – образы (лирическая сторона чеховских героев), исполняемые артистом балета, с талантом грандиозного драматического актера, – вспоминал согласившийся стать художником-постановщиком спектакля Кочергин. – Этот неожиданный тогда для многих сценический эксперимент хронологически совпал с происходящим в стране новым витком пошлости – построением коммунистического капитализма. Герои чеховских рассказов в исполнении Олега Ивановича были русскими донкихотами, борющимися с надвигающимся омерзением, со вседозволенностью, с отсутствием совести. Борющимися за пускай маленькое, но собственное достоинство, за сохранение остатков культуры.

Специально для инсценировки рассказа “Скрипка Ротшильда” Олег Иванович выучился профессионально играть на скрипке. Что это такое, как не актерский подвиг служения театру? В то время он уже сгорал, но по-другому не мог».

Москва поманила Олега Ивановича не только воссоединением семьи, но и белоснежным крылом чайки – звал во МХАТ тезка, Олег Ефремов, щедро обещая лучшие роли. На первых порах дал Астрова в «Дяде Ване» – Товстоногов не считал Борисова «чеховским» актером, и Олег Иванович еще никогда не играл в пьесах Антона Павловича. Но на этом щедрость руководителя МХАТа исчерпалась. Борисов мечтал о роли Павла I, для которого как будто был создан, но Ефремов забраковал принесенную пьесу, сочтя ее тяжеловесной:

– Я понимаю, надо как-то отметить твое грядущее шестидесятилетие, мы что-нибудь придумаем…

А тем временем «придумывалось» совсем иное. Астров Борисова имел огромный успех, и Олег Николаевич решил… забрать эту роль себе, по-видимому даже не вполне отдавая себе отчет, что дело не в роли (сколько было Астровых на русской сцене! И в то же самое время успешно, но без такого фурора играл ее в БДТ Кирилл Лавров!), а в уникальности исполнителя. Руководитель МХАТа стал тайком репетировать роль у себя в кабинете. Интрига вскрылась, когда дело дошло до зарубежных гастролей. Ефремов объявил, что на них поедут он и Смоктуновский в роли дяди Вани. Обоим новым исполнителям было под 70, и большинству так и осталось непонятным, зачем им это было нужно. Особенно оскорбительно было даже не то, что Ефремов решил взять себе роль, а то, как по-воровски это было обставлено. Так и вспоминался Остап Бендер: «Отец русской демократии – и такие мелко уголовные наклонности!» Борисов, уже который год заглядывавший в вечность, мириться с предательством и угодничать не стал. Он ушел из МХАТа и на излете жизненного пути все-таки сыграл своего гениального и ставшего легендой Павла I. На сцене Театра Советской армии.

Олег Иванович много размышлял о личности оклеветанного императора, Гамлета на русском троне, в известном роде также персонажа Достоевского… Изучая его жизнь, его взгляды, Борисов размышлял:

«Все, что сопутствует распространению вольности – Вольтер, идеи, – будет безжалостно им искореняться: “Да, знаю, знаю все – и то, как бабушкины внучки спят и видят во сне… права человека, а того не разумеют, что в оных правах дух заключается сатанинский, уготовляющий путь Зверю, Антихристу…” О правах какого человека идет, как правило, речь, когда всплывает эта тема? Равноправие на этой земле в принципе невозможно: чем обыкновеннее и серее человек, тем больше прав ему требуется. Чем неординарнее, – тем в больший конфликт с серостью он втягивается. К равенству (но только на словах) стремились и большевики. И вот в один прекрасный день свершилось то, от чего предостерегал Павел: явились Зверь и Антихрист со своими правами… Одевальщица после одной из репетиций говорит мне: “Светлый человек был Павел Петрович… Сколько б для Руси еще сделал!..” Для этого только две вещи и требовались: чтобы народ не был так туп и чтобы поспел в Петербург Аракчеев. Он всего на два часа опоздал… Успей он, Россия, возможно, пошла бы другим путем.

История людей ничему не учит – это правда. Не только через столетия, но и уже на следующий день. Те, о ком более всего пекся Павел, будут праздновать его смерть и свои новые права. “Весь город пьян – в погребах ни бутылки шампанского. А на улицах народу – тьма-тьмущая!.. Все обнимаются, целуются, как в Светлое Христово Воскресение”. Мысль Павла подтверждается: нет общих прав и нет общей правды – кроме Господней. Права переходят из рук в руки – от побежденного к победителю. Последний недолго ими потешится».

Тяжелый характер Олега Борисова стал притчей во языцех. Однако в чем была «тяжесть», мало кто может сказать. В том ли, что всегда собранный, несмотря ни на что, актер требовал такой же степени ответственности в отношении дела от других, за что его прозвали «скрупулезником»? Недаром Эдуард Кочергин называл его «…мудрецом древнего цеха актеров, пронзительным профессионалом… великим русским типом, совестью всякого дела, в том числе актерского».

А может быть, в том, что актерским капустникам предпочитал уют домашнего очага, который заботливо создавала Алла Романовна, образцовая хозяйка и любящая жена? «О его характере я слышу до сих пор очень много нелестных отзывов, но мне было очень легко с ним, я была счастлива – со мной рядом был талантливый человек, увлеченный своим делом, – вспоминала она о муже. – Олег Иванович никогда не пресмыкался и не гнул спину ни перед каким режиссером, даже перед таким, как Георгий Товстоногов, которого любил и очень уважал. Олег не любил, когда при нем кого-то обижали. Даже кошку!»

Не испытывали «тяжести» борисовского характера и молодые актеры, Олег Меньшиков и Марина Зудина, с которыми он снимался в фильме «По главной улице с оркестром» Петра Тодоровского, ни Вадим Абдрашитов, у которого он сыграл свои последние яркие роли в кино. Ни Лев Додин, отзывавшийся об Олеге Ивановиче с исключительным восхищением: «Способность удивляться и обостренное чувство правды, аристократизм в профессии и в жизни, способность сильно отозваться в душе и затратиться до физиологических первооснов организма – это Олег Борисов».

«Считали, что он на всех смотрит как бы свысока, горделивым считали. Я слышал это. Но знал, что это не так. Вот говорили: Борисов – высокомерный. Я могу согласиться с таким определением. Но смотря что вкладывать в смысл этого слова. То есть это была действительно высокая мерка. И по этой высокой мерке он мерил всех. Прыгни на эту высоту, и тогда будем тягаться», – полагал Юрий Борисов.

Что это была за высота?

– Мне кажется, что тебе что-то известно оттуда, – сказал как-то Борисову коллега по БДТ Михаил Данилов.

Космический актер, богоданный актер – называли его…

Он успел соприкоснуться с миром Булгакова, сыграв в отрывках по «Мастеру и Маргарите» в телевизионном цикле Владимира Лакшина вместе с Юрием Яковлевым. На тех съемках Лакшин спросил Олега Ивановича:

– Олег, а какой вы? Я ведь плохо вас знаю… Что проповедуете: смирение или борьбу?

– Терпение и волю.

– А вот второй вопрос, заданный Пилатом Иешуа: «Настанет ли царство истины?» Вы в это верите, Олег?

– Вообще-то я пессимист, Владимир Яковлевич… но, пожалуй, на это отвечу, что верю…

Не верить в конечное торжество истины человек, не расстававшийся с томиком Достоевского, вряд ли мог. Однако надвигающийся «дивный новый мир» внушал актеру серьезную тревогу: «Все идет к тому, что сбудется пророчество одного английского ученого, который на вопрос “над чем вы сейчас работаете?” – ответил: “Скоро станет возможным повторение жизни каждого отдельного человека. Пока, правда, один раз”. Повторение не путем “продления в потомках”, как рекомендовал Шекспир, а пересадкой каких-то тканей, частиц. Есть Олег Борисов – с такой вот лысиной. Когда придет его очередь, можно будет – при желании, конечно, – воспроизвести его еще раз. Операция будет дорого стоить, и первыми ее сделают стоматологи, директора мебельных. Вот на них и проверим… Шатов, как известно, все это ставил под сомнение: “Ни один народ еще не устраивался на началах науки и разума… Разум и наука в жизни народов всегда, теперь и с начала веков, исполняли лишь второстепенную и служебную роль”. У меня есть опасение, что Шатов ошибался».

Последняя театральная работа вновь привела Борисова в Ленинград, ставший к тому времени Санкт-Петербургом. Товстоногова уже не было в живых. Мастер, взяв на место Олега Ивановича нового киевлянина, Валерия Ивченко, подчеркивал, что берет талантливого артиста именно на место, но не вместо Борисова, которого заменить нельзя. Последнюю свою роль – Фирса в «Вишневом саде» – актер репетировал не в стенах родного БДТ, а в Малом драматическом – у Льва Додина. Премьера же и вовсе должна была состояться в Париже на сцене театра Одеон.

«Он играл роль знаменитого русского слуги как мудреца доброты и преданности, – свидетельствует Эдуард Кочергин. – Борисов играл не дряхлого юродивого, а профессионального слугу высочайшего уровня, самозабвенно охранявшего уходящий род своих истонченных бояр. Сцена смерти игралась страшно просто, обыденно: человек сделал все в этом мире, поэтому и уходит из него. Что-то запредельное. Фирса никто не забывал, он просто завершил свой путь. Неужели так можно умирать? Это из других измерений… Более объемного актерского исполнения, большего проникновения в человеческую сущность и от этого более сильного потрясения от истинности ремесла я не испытывал за пятьдесят лет работы на театре».

До премьеры Олег Иванович не дожил. В больнице он узнал, что на его роль срочно введен Евгений Лебедев. Здесь не было предательства, впереди был Париж, а Борисов умирал, выбора у Додина не было.

Сороковую годовщину свадьбы Олег Иванович и Алла Романовна отметили в больнице. Вставать актер уже практически не мог, но мечтал вернуться на любимую дачу, укрыть приготовленными им щитами любимые розы, обнять любимого пса Кешу… О нем, о ждущем хозяина преданном Кеше, были последние строки дневника актера. Так и не дождавшись Олега Ивановича, пес умер через месяц после него.

Незадолго до смерти актер соборовался, священника привел к нему младший брат, Лев Борисов, на склоне лет прославившийся ролью мафиози Антибиотика в сериале «Бандитский Петербург».

«В жизни все необъяснимо, – записывал Олег Иванович, долгое время имевший сложные отношения с братом. – Столько лет непонимания, обид, затаенной зависти… Я помню, как он готовился к поступлению в Школу-студию по моим тетрадям, как я его отговаривал. Он хотел даже сказку ту же читать на приемных экзаменах – “О золотом петушке”. Тогда его в Студию не приняли, и с тех пор… какой-то провал в памяти. Словно остальной жизни и не было. Вернее, у него своя, а у меня – своя. Теперь полное преображение – мой брат выступает в роли духовного наставника. Лев читает молитвы, живет в храме, рассказывает притчи и объясняет смысл жизни. А я это слушаю и диву даюсь. Кое-что, конечно, заготовил и для него. Открыл Евангелие и прочитал:

– “И враги человеку – домашние его. Сын позорит отца, дочь восстает против матери, невестка – против свекрови своей…” Скажи мне, Лев, что это значит?

– Так сразу не могу… Дай до следующего раза подумать.

Не знаю, найдет ли он объяснение. По-моему, лучшего объяснения, чем наша с ним жизнь, нет».

Бог призвал Олега Ивановича в Чистый четверг, а похороны пришлись на Пасху.

«Обычно в Пасху не хоронят, – отмечал Юрий Олегович. – Но так решил его священник, который крестил и венчал папу с мамой, – отец поздно крестился, и они решили с мамой венчаться за несколько лет до смерти. Это было не отпевание, а какие-то колядки, праздничные песнопения – такая сюрреалистическая картинка совершенно не соответствовала ритуалу, но нам это помогло вернуться к жизни…»

К очередному юбилею отца Юрий Борисов издал его дневник. Среди многих философских размышлений в нем выделяется главный призыв «достоевского актера» – назад к Богу: «Есть только одна цель – вперед! Сколько раз я это слышал: с партией, с именем Товстоногова… Я так и делал. А сейчас понимаю: единственно верное движение – назад! Человек – это возвращение к истокам, к церковной свече, к четырехстопному ямбу, к первому греху, к зарождению жизни. Назад – к Пушкину, Данте, Сократу. К Богу… и тогда, может, будет… вперед».

Глава седьмая

Паралич воли

Самое интересное в профессии режиссера – сотворить свою модель мира в каждом спектакле, открыть автора зрителю. Не заниматься самовыражением и самовыявлением, а именно открыть пьесу, найдя ключ к ней. У каждого автора есть своя тайна и свое богатство.

Г. А. Товстоногов

«Паралич воли» – такой диагноз поставил Товстоногов чеховским персонажам, но диагноз этот должно признать куда более всеобъемлющим. Параличом, атрофией воли в предреволюционную пору оказалась поражена значительная часть русского общества, и в особенности интеллигенции. «Паралич воли писатель раскрывает не как индивидуальное человеческое качество, а как явление общественное, социальное – это и дает его творчеству масштаб, это и делает его классиком», – указывал Георгий Александрович.

Выдающийся русский мыслитель Лев Тихомиров отмечал, что успех злых сил в значительной мере зависит от деморализации сил добра. Именно это произошло в России в 1917 году. Деморализованные, страдающие параличом воли хорошие и добрые люди не могли противостоять волевому напору сил зла.

Но «паралич воли» – это не только о прошлом, это и о современности. Цитата из Василия Шукшина: «Ни ума, ни правды, ни силы настоящей, ни одной живой идеи!.. Да при помощи чего же они правят нами? Остается одно объяснение – при помощи нашей собственной глупости. Вот по ней-то надо бить и бить нашему искусству». Глупости и – того самого «паралича воли», болезни уже интеллигенции советской. Этот паралич весьма красноречиво описал писатель и лагерник уже брежневских и андроповских времен Леонид Бородин.

«Когда в начале семидесятых оказался я в Москве, был поражен какой-то демонстративной никчемностью интеллигентских страстей, пустопорожностью бесконечных кухонных разговоров-застолий, суетливостью, имитирующей активность, и вообще имитация казалась главной строкой характеристики всей более-менее творческой интеллигенции, – вспоминал он. – С равной увлеченностью имитировались лояльность к власти и конфронтация с ней, сочинялись мудренейшие концепции самооправданий, и были идолы, кумиры имитационного бытия, к примеру Окуджава, Высоцкий…

Окуджава имитировал некую специфически московскую субкультуру жеста-символа, претендующего на экзистенциальное истолкование… Ему удалось и отразить и воссоздать лукавую ауру московской богемы, медитационное пространство как компенсацию за социальную неполноценность. Эта отдушина интеллигентского кривостояния, без сомнения, способствовала сохранению человеческого в человеках, но она же и заблокировала, возможно, целому поколению путь и доступ к ценностям, востребованным сегодняшним днем, она вскармливала, скажем, используя Бердяева, то самое “бабье” начало в российской душе, которое во все времена, откликаясь на “злобу дня”, поставляло в политические окопы социальных гермафродитов. Кокетливое кривляние этих уродцев мы наблюдаем сегодня на всех общественных уровнях.

Высоцкий имитировал протест, не имеющий адреса. Это было мужественное оттягивание тетивы тугого лука без стрелы, где звон отпущенной тетивы заменял свист стрелы, ушедшей на поражение. Оккупированный бездарями и бездельниками партийный агитпроп никогда не додумался бы до такого универсального способа выпускания индивидуального социального пара… Сам факт исполнения или прослушивания как бы выдавал индульгенцию на нейтралитет, на бездействие, это было что-то вроде политического самосовокупления, Высоцкий был и целью, и средством гражданского самовыражения, им начинался и им заканчивался поступок, как весьма скромный, но искренний дар храму во отпущение прежних и благословение будущих грехов. <…>

Окуджава или Высоцкий – лишь некоторые моменты этого феномена. А философские компании и общества, где культивировалась моральность антигосударственного мышления и диаспорности поведения, а окололитературные салоны, нашпигованные образованческим снобизмом, а литературные – проспиртованные до степени самовозгорания, монархические, наконец, где выспренность речей, тостов, гимнов прекрасным образом уживалась с идеальной вписанностью некоторых “членов” в самые мерзкие социальные структуры».

Безволие советского интеллигентского общества, его духовная импотенция нашла отражение в повести Бородина «Расставание». Ее герой, тридцатилетний литератор-поденщик, никак не может найти себя. Он вроде бы и чувствует лживость среды, в которой он живет, и страдает от собственного приспособленчества к ней, и рвется порвать с ней, зажить по-человечески, честно. Но, мечтая о том, продолжает писать пропагандистские сочинения, участвовать во лжи. Его отец преподает марксизм-ленинизм, мать и сестра увлечены либерал-русофобским диссидентством. Ученые степени родителей «добыты откровенной халтурой». Семьи нет. Дома нет. Основ нет. Есть инстинктивное желание правды, но оно подавленно страхом тюрьмы и лишений и привычкой к лживому образу жизни. Вспыхнувшее чувство к дочери отца Василия на какое-то время пробуждает в Геннадии лучшие стремления. «У человека должно быть в жизни что-то, за что он готов на жертву. Оно должно быть. Иначе нет человека, а только животное», – утверждает он. Однако очередное намерение начать честную жизнь с дочерью священника вскоре разбивается вдребезги. Прежняя подруга Геннадия оказывается беременна, и он женится на ней. И, отрекаясь от высокой мечты, уже выстраивает оправдание всей своей будущей жизни приспособленца и халтурщика: «Мы, положим, не ах как чисты, но зато кротки. Мы живем своей странной жизнью, не нами придуманной, но разве у нас есть выбор? И разве нам нужен выбор? И разве он возможен, выбор?»

Произведения Бородина в те годы были под запретом, иначе, вполне может статься, явились бы на сцене БДТ. Подобно пьесам Вампилова, герои которого поражены тем же духовным недугом – атрофией воли. При котором легче плыть по течению, калеча собственную, и не только, жизнь, пить горькую, опускаться, уходить из жизни, но только не бороться за нее, только не предпринимать каких-то действий.

Антон Чехов создал самую обширную галерею таких персонажей. Довольно их и у Горького, в его лучших произведениях, в которых соцреализм еще не вытеснил литературу. Тема волевого паралича становится, по сути, второй сквозной линией репертуара БДТ и творчества Товстоногова.

Впервые она прозвучала в горьковских «Варварах», поставленных режиссером вскоре после прихода в БДТ. Чуткие критики отмечали, что этим спектаклем Георгий Александрович открыл «другого Горького», не «буревестника революции», но психолога, знатока человеческих душ. Так, литературовед Борис Бялик указывал:

«В последнее время получило некоторое распространение одностороннее и поверхностное понимание драматургии Горького, сводящееся к противопоставлению ее всей предшествующей реалистической драматургии, особенно – Островскому и Чехову. Новаторство Горького толкуется как замена подтекста – “надтекстом”, как отказ от психологического реализма во имя одной публицистичности. Ленинградский спектакль “Варвары” – это прямое и страстное опровержение таких представлений. Это напоминание о тех особенностях горьковской драматургии, которые, казалось бы, известны каждому сценическому истолкователю Горького, но о которых надо напоминать снова и снова, и каждый раз по-новому».

Объясняя выбор для постановки не самой дотоле «кассовой» пьесы «великого пролетарского писателя», Товстоногов пояснял:

«В чем же заключалась для меня современность пьесы Горького “Варвары”? Провинциальной России, которую он описывает, и людей, населяющих ее, давно уже нет, но осталось еще варварство в нас самих. Варварство, проявляющееся в родительском эгоизме, варварство в пренебрежении к чужой судьбе. Варварство старомодное и варварство, щеголяющее в модных одеждах. Варварство смиренное и агрессивное. И Горький со всей страстностью огромного художника-гуманиста призывает нас сохранять в себе человеческое. Он предупреждает, что измена человеческому однажды может привести к катастрофе. Эта измена уродует душу человека, она может сломать жизнь другим. Так в “Варварах” незаметно для каждого свершилось преступление против человечности – бессмысленно и жестоко была убита Надежда Монахова, убита пошлостью, равнодушием».

Главные роли – Надежды Монаховой и Черкуна – были доверены дебютантам, Татьяне Дорониной и Павлу Луспекаеву. «Мы ждали, как они себя проявят, как будут репетировать. Ведь приход новых артистов – это своеобразный экзамен не только для них, но и для уже сложившейся труппы. Теперь я воспринимаю тогдашних новичков как незаменимых в своих ролях в “Варварах”», – вспоминал Евгений Лебедев, исполнявший роль Монахова.

Доронину Товстоногов пригласил в театр именно на роль Надежды, сразу безошибочно угадав масштаб таланта начинающей актрисы. О первой репетиции Татьяна Васильевна вспоминала:

«Полицеймако смотрел сквозь толстые стекла очков – приветливо и по-отечески. Красавец Стржельчик встал и первым стал знакомиться. Казико сидела во главе стола – круглое обаятельное лицо, короткая стрижка на совсем седых волосах, мягкие полные губы улыбаются. Актриса – на амплуа героинь, встала, подошла к окну и громко, поставленным голосом сказала, обращаясь ко всем и ни к кому: “Ша-а-гает, говнюк”. Это относилось к актеру, бегущему через дорогу к театру. Стржельчик посмотрел в сторону окна осуждающим взглядом и тоже поставленным голосом произнес: “Вот мы какие”. Потом повернулся к нам и сказал: “Вы садитесь, садитесь, не стесняйтесь”.

Дверь широко распахнулась, и вошел наш московский знакомый – Павел Луспекаев.

Он чуть припадал на левую ногу, тогда только чуть-чуть, почти незаметно, словно она была немного тяжелее, чем правая. <…>

В коричневом костюме, который так шел к нему, оттенял густой цвет его глаз – темных, больших, в светлой рубашке и с “интеллигентным” лицом. Увидев нас, он забыл об “интеллигентном лице”, рассиялся своей улыбкой с “фиксами”, протянул мягкую руку и сказал: “Ребята, вы здесь?” Он смело прошел и сел в центре стола. Вошел Товстоногов. Он поздравил всех с началом работы над хорошей пьесой и сказал: “Прошу”. Это означало, что сразу начнем читать по ролям. Потом я не удивлялась, что он так стремительно включает всех в работу, но тогда была удивлена – я ждала долгого разговора под названием “режиссерская экспликация”.

Товстоноговское решение спектакля – начиналось “до того”, как он приходил на первую репетицию. Решение созревало и ясно проявлялось уже тогда, когда вывешивали распределение ролей. В этих его распределениях и выявлялось решение. Это была высокая профессиональность, замечательное видение и безошибочное угадывание.

После, работая в других театрах и с другими режиссерами, я часто вспоминала “метод” Товстоногова. Он не любил болтовни “около” ролей, пьесы, он сразу приступал к делу и делал замечания конкретно, а не “вообще”. Он был лаконичен и понятен в своих требованиях и пожеланиях.

До моей первой реплики в “Варварах” – несколько страниц. Я уткнулась в маленькую, белую, прошитую нитками тетрадочку-роль. Мысль отсутствует. Одна эмоция. Ее можно назвать волнением – это “вообще”, а конкретно – тошнота, сердце бьется, как во время бега, и горечь во рту. Вот-вот, через несколько реплик – моя. Я сжимаю руки, чтобы не дрожали, они от этого задрожали сильнее, я прячу их под стол, потом опять беру тетрадку. Сейчас, буквально через минуту, надо говорить: “Француз не верен, но любит страстно и благородно…” Все – не так. Без-з-здарно начала!

Слышу спокойный конкретный вопрос: “Кто эта женщина?” Тишина. Новый актер начал. Ах, какая тишина, когда начинает “новый”, ах, какое внимание всех! Отселе с этим новым играть, общаться так или иначе, зависеть на сцене от его пауз, ловить его взгляд. Партнер в драме – это либо помощь, либо груз, который надо тащить как добавочный к твоему основному грузу. Ах, как много значит для актеров в драме – партнер.

И вот новый для всех партнер – начал. Неужели “так” он начал? Так свободно, так просто и так обезоруживающе конкретно: “Кто эта женщина?”

Да, да, да! Вот так и надо Горького, только так! Никаких общих настроенческих интонаций, как в сегодняшней нашей жизни, – просто и “по делу”.

Какой же поразительный этот Паша Луспекаев, какой невиданный и какой точный! От восхищения, от удивления я “освободилась”, руки легко легли на стол, выпрямилась спина, голова откинулась, и глаза стали “видеть”. Вот как надо! Конкретно, “как Паша” (только так!). <…>

В антракте подошла к нам Роза Сирота. Утром на репетиции она сидела рядом с Георгием Александровичем, она – режиссер спектакля. Она посмотрела на меня круглыми, как у птицы, глазами и сказала: “Я вас поздравляю. Вы очень понравились Товстоногову. Но самое удивительное не то, что вы ‘прошли’ у наших мужчин, а то, что вы ‘прошли’ у наших женщин. Я думала, так не бывает”».

Дебют молодых актеров произвел фурор, сравнимый лишь с явлением Смоктуновского в роли Мышкина. На другой день после премьеры на Невском один известный критик громко кричал другому: «Вы видели вчера, как Доронина целуется с Луспекаевым? Идите! Смотрите!»

Доронина, для которой Надежда станет второй после Настасьи Филипповны любимой ролью (актриса даже назвала свой дневник той поры «Дневником Надежды Монаховой»), в своих воспоминаниях подробно воспроизводит свое проживание её на сцене:

«Для Монаховой – герой из столицы последняя надежда и последнее упование. И “он” явился! Он, тот, о котором она молила Бога каждый день и каждую ночь, – высокий, сильный, “и волосы, как огонь, и весь он отличный мужчина – как увидишь – не забудешь”. Я смотрю на это “вымоленное” чудо и не могу поверить и боюсь, что это сон, что это исчезнет. Черкун – Луспекаев оглядывает, оценивает откровенно-мужским взглядом. Ждущий взгляд Надежды и любопытный, ироничный Черкуна. Слов у Надежды нет, есть только этот взгляд, в котором надо сыграть главное в моей жизни событие. И я смотрю и смотрю в эту бездну, в эту пучину, в эту свою гибель под именем “инженер Черкун”. Рыжие волосы его кажутся мне нимбом, ибо вера Надежды в Бога была верой в любовь. Для нее Бог и любовь – это едино. Она любит всей собою – и духом, и телом и не отделяет в любви и вере язычества от христианства. Это любовь “варварки” из затерянного российского города, в котором нет мужчин, ибо те, кто есть, – не живут, а “ждут смерти”.

Во втором акте под названием “Визиты аборигенов” я прихожу уверенная, знающая, что “чудо встречи” – это для двоих. Он не может не любить меня, не может не восхищаться мною, не может не ждать моего прихода. Платье для визитов нежного фисташкового цвета и отделано кружевом. Это так красиво и так модно. Я так готовилась к этому визиту, так ждала его. И пришла я только для встречи с ним, никого другого не существует. Я жду, когда он появится, и не скрываю, что я жду. Мне интересен только он, и разговор для меня может быть интересен только о нем. Все остальное – неважно. И когда можно сказать “о нем” – то это и только это – главное: “Какие у вашего супруга глаза обаятельные и волосы… как огонь!” – почти кричу я, глядя в растерянное лицо Анны, его жены, не замечая ее испуга, удивления, почти ужаса. Вот он появился, но прошел мимо и не заметил, не остановился, не обрадовался. Как странно! Это так неожиданно и совсем непонятно. Поэтому надо подойти к нему близко, чтобы он увидел, что я здесь, я пришла для него! Но он отворачивается, он продолжает разговаривать с Лидией, он на меня не смотрит. Тогда надо сказать, что я ухожу. <…>

Потом – Маврикий. Мой муж – Маврикий, акцизный чиновник, пришел к заутрене молиться Богу, но молитва для него – почти служебная акция. Он может думать только о земном, о насыщении плоти. И вот, когда он стоял в церкви и думал о плоти, он увидел воспитанницу епархиального училища, которая молилась истовее всех. И стала эта Надежда супругой акцизного надзирателя, вернее, “Надеждой” Маврикия Монахова – единственной, охраняемой от посягательств на ее красоту романтиков Верхополья, которых она называет слепцами. Ах, как играл Женя Лебедев!

Способы “охранять” – у Маврикия самые простые, самые “верхопольские”. “Он говорит, что у меня изо рта пахнет”, – скажет об одном из “способов” Надежда. И вот в этот вечер в ответ на подобный способ “доктор Монахову в морду дал”. Тоже обычный верхопольский ответ. Скандал на вечере – знак высшей точки веселья. Возмутил этот “знак” одного человека – моего героя – иначе не могло быть. Как неожиданно и смело он закричал: “Он – как лужа грязи, ваш супруг!” Великолепно, открыто и честно! Так смело и громко не говорят в Верхополье о чужих мужьях, их женам об их мужьях. <…>

А дальше – нужно только его признание. Он любит, я знаю, почему же он об этом не говорит – “Ведь настоящая любовь ничего не боится”. И я иду, прикрыв черным плащом свое “аристократическое” красное платье, иду на это свидание-объяснение. Я широко распахиваю дверь, он ждет меня, он здесь, рядом. Ах, в этой комнате его нет! Но сейчас, сейчас он войдет! Как хорошо жить и верить, и знать, что тебя любит именно он, он меня любит, никого другого мне не нужно. И зачем этот Цыганов говорит об отъезде? Я ведь тоже уеду отсюда с Егором Петровичем. Нет, Цыганов – о Париже и о том, что он “все мне даст”. Что “все” – Сергей Николаевич? “Ведь важен мужчина, а не что-нибудь другое! И какая уж тут езда по Парижам, когда вам пятьдесят лет и скоро вы совсем лысый будете? Нет, вы меня, пожалуйста, оставьте. Вы очень интересный мужчина, но пожилой, мне не пара. Обидно даже, простите меня, слышать такие ваши намерения”.

Все это я объясняю спокойно и доброжелательно. Это добро для “всех” свойственно любящему сердцу. Это дары от щедрот, которыми полна моя душа. И я поднимаю бокал с шампанским и как заздравный тост произношу слова, обращенные к Цыганову: “Вы умный человек, вы понимаете, что силу в лавочке не купишь”.

Говорить этот текст, обращаясь к Цыганову – Стржельчику, было трудно. Он сиял своей красотою, своим огромным талантом. Играл – с блеском!

А потом я иду к окну, через которое виден сад с опавшими листьями и голыми, качающимися от ветра ветками и жду, жду его, стараясь услышать голос и звук его шагов. Я хочу слышать эту лучшую музыку на свете. И шаги раздались, и голос его прозвучал, и я увидела опять это лицо и горячие, обжигающие меня глаза. И опять, как всегда, когда рядом Он, никого и ничего для меня не существует в мире. Потом я пела ему романс, я объяснялась ему в любви этим романсом, а он почему-то говорил о чае, и тогда я спросила его: “Боитесь?” Я сама не верю, что он может меня бояться, но мне так нужны его слова о любви.

И вот он мягко, нежно и сильно обнимает меня и, глядя в лицо своими страшными для меня и любимыми глазами, целует меня, и это единственный в моей жизни поцелуй, который оправдывает долгие годы ожидания, страдания и тоски по «настоящей» любви. <…>

Чистота чувства Надежды подлинна, безусловна и очень откровенна. Маленькая стыдливость будет выглядеть кокетством, жеманностью. Надежда сильна именно отсутствием подобных качеств. Это язычница на празднике в честь жизни и солнца, на коротком празднике, который – мгновенье. Сразу после этого праздничного мгновенья я кричу: “Егор Петрович!” Я не верю, что после “такого” поцелуя можно сказать: “Я не люблю вас, я не люблю!”

Я прижимаюсь к его спине, я стараюсь заставить его взять назад эти слова, которые означают для меня “конец жизни”. Но он не обернулся, он ушел, и вместо него стоит у меня за спиной Маврикий, который говорит, будто ничего не произошло: “Надя, идем домой”. “Иди один, покойник. Иди”, – говорю ему я, ему – свидетелю моего унижения и моих бессонных ночей.

Я чувствую в руке тяжесть и холод “докторского” пистолета и жалею этого доктора, которому не из чего убить себя, ведь пистолет – вот он, он у меня, и я знаю, что пистолет в руке, когда жить дальше невозможно и незачем – это удача. Но может быть, все-таки Егор Петрович “боится”, может быть, он все-таки любит? И слышу цыгановское равнодушное, поэтому очень убедительное: “Ну чего ему бояться?” <…>

Я иду, я слышу, как Цыганов говорит: “…ведь я люблю вас. Я вас люблю”. И мне становится смешно. Мне впервые смешно, когда говорят о любви, такой священной, такой недосягаемой в городе Верхополье и во всем мире, наверное, тоже. “Как вы можете любить, если Он не может. Он! Сам Он! Он испугался!” А если уж Он боится любви, значит, и все боятся, значит, “никто не может меня любить. Никто!” Последняя фраза категорична и совсем не окрашена никакой эмоцией. Эмоций, чувств – нет, есть констатация истины, которая мне открылась и которая убила меня. Убила еще десять минут назад, когда прекрасный Егор Петрович испугался и сказал почти с отвращением: “Не люблю”».

Подобно Ларисе Огудаловой Монахова гибнет от отсутствия любви. Подобно героине Островского могла бы вскрикнуть она: «Я любви искала, но не нашла!» Конец обеих героинь одинаков, они обе становятся жертвами варварского отношения к себе. Оно убивает их.

В финале спектакля, уже после гибели Надежды, появляется ее муж, и в этой последней сцене вдруг совсем иначе раскрывается его дотоле малоприглядный образ.

«Входил человек без всякой оболочки, формы – просто человек, – вспоминал Евгений Лебедев. – У него была одна цель: понять, что и как произошло. Для него выяснялся смысл его поистине пирровой победы. Человек понимает причину трагедии, когда происходит что-то из ряда вон выходящее, когда что-то вне его – высокое и главное – переоценивает все и определяет: что есть человек. Насколько он необходим другому? Гибель одного рождает у другого прозрение и сознание своей вины.

Каждого в пьесе по-своему проявляет смерть Надежды. Монахову эта смерть открывает подлинную суть их уродливой, мелочной жизни.

Сейчас от потрясения он мыслит иными, новыми для себя категориями. У него в руках не Надежда (как играл тот тбилисский актер, о котором я рассказывал), а люди, мир. Тут надо было, чтобы Монахов не просто шел из комнаты в комнату, а двигался в каком-то новом измерении.

У него очень короткие заключительные реплики: “Господа, вы убили человека… за что?.. Что же вы сделали? а? Что вы сделали?” И ремарка: “С ужасом”.

Это должно было звучать как глобальное обвинение. Чтобы трагедия поднималась над бытом. Чтобы в рваных, растерянных вопросах слышалось: это и меня убили, это и вы виноваты, и все мы. Чтобы отрицание варварства, подготовленное всем ходом спектакля, завершалось последней фразой пьесы – последними словами моего Монахова: “Что вы сделали?”»

Лебедевское «За что? Что вы сделали?» в финале «Варваров» неожиданно звучало с тою же пронзительной нотой, с какой персонаж совсем иного произведения отчаянно вопрошал: «За что вы меня обижаете?» Убийственное равнодушие общества, убийственное безволие даже, казалось бы, внешне сильного человека Черкуна, испугавшегося любви, требовавшей решимости, действия, бежавшего от нее и тем погубившего…

Одной из ярчайших постановок БДТ, главную роль в которой также играла Татьяна Доронина, стали «Три сестры».

«Я долго не ставил Чехова, хотя стремился к нему всю жизнь, – признавался Товстоногов. – Для меня Чехов не просто большой русский писатель, драматург, не один из мировых классиков, а великий открыватель нового, провидец и Колумб театра ХХ века».

Взяться за Чехова Георгию Александровичу долгое время мешала память мхатовских спектаклей, которые он видел в юности. Немыслимо было просто воспроизводить эти гениальные, эталонные постановки, а уж тем паче – сделать то же самое, только слабее. Необходимо было услышать «свою музыку», найти свое решение, по-своему прочувствовать нерв этих произведений, их персонажей.

«Легче всего ставить произведение, не имеющее никаких сценических традиций, – ничего не надо опрокидывать, ни с чем не надо бороться, – делился впоследствии Георгий Александрович со своими учениками. – Соперничать с высокими образцами трудно. В свое время спектакль Вл. И. Немировича-Данченко “Три сестры” произвел на меня такое оглушительное впечатление, что я в течение многих лет и думать боялся о постановке этой пьесы. Я обратился к ней только после того, как сделал для себя одно открытие: в спектакле Художественного театра последний акт был совершенно идиллический. Я принимал это как данность, пока вдруг не обнаружил, что никакой идиллии у Чехова нет, есть всеобщий паралич воли, который привел к коллективному убийству Тузенбаха. Все говорят о предстоящей дуэли, все знают или догадываются о приближающейся трагедии, и ни один человек палец о палец не ударил, чтобы ее предотвратить. Этот трагический финал и определил для меня решение всего спектакля. И для того, чтобы его осуществить, мне ничего не нужно было опровергать в мхатовской постановке, хотя итог у нас был противоположный тому, к которому пришел в свое время Немирович-Данченко. И ничего не надо было смещать в чеховской пьесе, она отвечала каждым словом этому решению, потому что оно не привносилось извне, а возникало естественно из ее сути, которую по-новому проявляло новое время».

«Не раз я собирался ставить Чехова, – писал режиссер в одной из своих статей. – Все, казалось бы, располагало к этому – хорошие актеры, время, возможности. Но каждый раз я останавливал себя. Сказать больше, чем сказал Художественный театр в “Трех сестрах”, я не мог. Сказать лучше, чем Немирович-Данченко, для меня было невозможно. Кому же нужны жалкие копии гениального спектакля или бессмысленные попытки во что бы то ни стало переиначивать совершенное произведение?

Но значит ли это, что найденная МХАТом форма спектаклей Чехова навеки лишила театр возможности иначе ставить его произведения? Конечно, нет. Наилучшее доказательство этому представил сам Вл. И. Немирович-Данченко, создав новый, совсем новый вариант “Трех сестер”. Великий друг и интерпретатор Чехова понял, что новое время, новый зритель нуждаются в новой достоверности, что время открывает в Чехове новые мысли. <…>

Итак, перед нами был великий эталон – спектакль Вл. И. Немировича-Данченко, ставший кульминацией в творчестве Московского Художественного театра. И тем не менее мы решились на эту встречу. Не для того, чтобы переиграть классический спектакль. А потому, что понимали: Чехов очень нужен нам сегодня, просто необходим. Я не могу назвать ни одного драматурга, который с таким темпераментом, с такой силой стремился бы к преобразованию человеческой души, к пробуждению лучшего в человеке. Поэтичность жизни, о которой мечтал Чехов, его гражданский гнев против мещанства, пошлости, которые душат эту мечту, делают его пьесы по силе воздействия равными разве только пьесам Шекспира.

Почему из всех чеховских пьес мы выбрали именно “Три сестры”? Мне казалось, что тема трагического бездействия с особой остротой звучит в наш век – век активного творческого вмешательства в жизнь. И чем приятнее, добрее, прекраснодушнее будут герои пьесы, тем страшнее прозвучит тема душевного их паралича. И, рассказывая сегодня о неосуществленной мечте чеховских героев, о крушении их идеалов, мне хотелось передать трагизм свершившегося с ними, потому что “Три сестры” – произведение трагическое. Акварель, полутона – лишь средство, а главное – гражданский гнев писателя и его любовь к человеку, здесь градус авторского отношения к действительности очень высок…»

«”Три сестры” – пьеса о хороших людях, прекрасных людях, которые болеют параличом воли» – так определил режиссер чеховскую драму. Репетиции спектакля начались в 1965 году и продолжались более четырех месяцев.

«Какое самое главное событие, предшествующее акту? – объяснял Товстоногов актерам на первой репетиции, внушая им основной мотив спектакля. – Самое важное событие – смерть отца. Надо понять, что такое генеральская семья в то время. Это обеспеченность, покой, отсутствие забот. Так шла жизнь. И в один день все кончилось. Теперь каждому надо определяться. Этот год был годом траура, сегодня траур снят, надо задуматься о дальнейшей жизни… Год прошел без отца, и сегодня все всплыло, все обострилось благодаря приезду Вершинина… Сегодня брат и три сестры стали лицом к лицу с жизнью, и они должны взять жизнь на себя… Кончился траур, надо начинать жить по-новому. Сегодня всех объединили именины, все – в одном фокусе и при этом оказались разъединенными. Первый акт очень взвинченный. Чехов ставит вопрос так: что будет с героями, с их душами? Дальнейшим развитием пьесы движет этот вопрос, а не повороты сюжета, как было бы у других авторов.

Сквозное действие первого акта – создать праздник. Кончается акт тем, что праздник не состоялся. У всех желание сделать хорошие именины, а они не получились. Кончен траур, сняты многие запреты… Уже надо жить, можно жить, а не получается».

Не получается жить. Есть дом, есть семья – внешне все обстоит благополучно, но при этом уже вошло под кров дыхание распада, и уже не устоять ни семье, ни дому, потому что сгнил фундамент, потому что нет стержня в душах. Товстоногов уподоблял дом Прозоровых тонущему кораблю и подсказал огорчавшейся скучности своей героини, Ольги, Зинаиды Шарко ключ к ее образу:

– А попробуйте сыграть капитана тонущего корабля.

«И все встало на место! – вспоминала актриса. – Сразу стало ясным мое отношение ко всем персонажам, появились осанка, стремительная походка, уверенный голос, широко раскинутые руки, готовые помочь, обнять, спасти, защитить». Но очевидно, что рук благоразумной и явно обреченной на одиночество старшей сестры не хватит, чтобы спасти корабль с пробитым дном и защитить его пассажиров, не желающих спасаться и спасать друг друга…

В постановке был занят цвет труппы Большого драматического. Олег Басилашвили играл Андрея, Сергей Юрский – Тузенбаха, Ефим Копелян – Вершинина, снова ломающий прежнее амплуа героя-любовника Вдадислав Стржельчик – Кулыгина, Кирилл Лавров – Соленого… В ролях сестер Прозоровых блистали Зинаида Шарко, Татьяна Доронина и Эмма Попова, в роли Наташи – Людмила Макарова.

Роль Андрея Прозорова стала важный вехой в творческом пути Олега Басилашвили. Безвольный человек, полностью подавленный своей властной и пошлой женой, он мог бы быть талантлив, мог бы жить совсем иначе, но для этого нужна способность к решительному шагу, а единственная робкая попытка его взбунтоваться тотчас угашается насмешкой жены… На понимание актером своего героя повлияли два человека: Товстоногов и Павел Луспекаев. Георгий Александрович объяснял, что, когда Андрей выходит из дома с коляской, он не только видит Соленого, но и слышит его слова о дуэли с Тузенбахом. Олег Валериянович был лучшего мнения о своем персонаже, полагая, что тот ничего не слышал. Иначе должен был бы предотвратить несчастье, сообщить обо всем Вершинину и т. д. Но в том-то и суть паралича воли, дошедшего в этом человеке до крайних пределов, что даже весть о том, что вот-вот может быть убит хороший человек, его знакомый, гость, воздыхатель его сестры, ничуть не потрясает его, не побуждает ни к каким действиям, просто оставляет равнодушным. И как следствие делает соучастником убийства. По сути, душа этого человека, некогда мечтателя, идеалиста, подававшего надежды ученого, уже не просто в параличе, а практически мертва.

Еще одну рекомендацию Басилашвили получил от своего друга Луспекаева. Тот увидел в Андрее трагедию человека, который мог бы стать великим ученым, Энштейном, а вместо этого баюкает в коляске ребенка своей неверной жены, полный равнодушия ко всему и всем… Трагедия неисполнившейся судьбы, несбывшегося гения. Когда Олег Валериянович сыграл ее, сидевший в зале Луспекаев громко захохотал. После спектакля Басилашвили напустился на друга, что тот сорвал ему сцену. Луспекаев добродушно отмахнулся:

– Дурак, это же я порадовался за тебя!

Помимо Стржельчика в роли Кулыгина, неожиданностью постановки вновь стал Юрский. Критик Константин Рудницкий писал:

«Тузенбах – С. Юрский смотрит на Ирину – Э. Попову сияющими и невидящими глазами. То есть он видит, но не ее, Ирину, а некое творение собственной мечты. Какого-то ангела.

Во взгляде Тузенбаха восторженность почти религиозная. Он вообще неожиданно благостен у С. Юрского, и военная форма ему совсем не к лицу, мечтательность его воспалена, беспокойна. Все мечтают, все чего-то ждут, но он мечтает слишком страстно, настолько, что теряет ощущение реальности, перестает ориентироваться в действительном мире. Духовную бедность и напыщенность Соленого принимает за некий странный излом красивой души, уверяет, что Соленый “умен и ласков”, не замечает, что кирпичный завод – это просто и только кирпичный завод: глушь, мерзость – и всерьез думает, что там, в этой глуши, мечты его оживут, начнется новая жизнь. Не замечает даже, что Ирина не любит его.

В третьем акте, когда кругом кутерьма, вызванная пожаром, когда нервы у всех напряжены до предела, один только Тузенбах в этой своей странной отрешенности вовсе не затронут тревогой. В красивом штатском костюме, похорошевший, нежно мечтательный, он проходит сквозь ералаш сбившихся с места вещей и возбужденных людей, садится на диван в элегически размягченной позе и… засыпает. Барон спит! Он словно бы выключен из переполошившегося бытия. Он вообще живет мимо жизни. <…>

Неудивительно, что именно ему суждено погибнуть. Он обречен.

С внезапной силой эта обреченность прорывается в финале, когда Ирина так просто, громко и внятно говорит ему: “Любви нет, что делать!” В сущности, это первая фраза, которую Тузенбах – Юрский по-настоящему услышал и расслышал. Первое известие из внешнего мира, которое проникло в мир его грез. Даже когда он только что говорил Ирине: “Ты меня не любишь”, – верил, что любит, полюбит, не может не полюбить. Неотразимая красота собственных мечтаний казалась твердой гарантией любви, а все мечты и все надежды сходились в любви к Ирине. Тут было некое нерасторжимое единство мечты и любви, вне этого единства сама жизнь была бы невозможна.

Теперь он понял, что невозможна. Все разом оборвалось. Теперь он услышал и теперь он погиб. Предстоящий выстрел Соленого – пустая формальность, жизнь Тузенбаха кончилась только что, у нас на глазах, сразу».

Сам Юрский вспоминал о работе в «Трех сестрах» следующее:

«Этот спектакль Товстоногов делал без помощников. Сам провел все репетиции – от первой до последней… <…> Вообще атмосфера работы была легкая, веселая, хотя как никогда много говорили и спорили. Мне казалось, что я нашел в роли и юмор и лиризм. Единогласно говорили, что получалась предсмертная сцена с Ириной. Грим был выразительный. Я шел утром на один из первых прогонов. Опаздывал, как это со мной нередко случается. Нагнал одного известного театрального критика, который шел к нам. Ему не надо было гримироваться, он не спешил.

– Поздновато идете, Юрский! – крикнул он мне.

– А у меня грим несложный, – бросил я на ходу.

– А душу? Душу успеете загримировать? – послал он вслед. – Хмелев, играя Тузенбаха, приходил в театр за два часа как минимум.

И страшно, от этого пустякового разговора я вдруг сломался. Я испугался той легкости, с которой выходил на сцену. Я действительно полез к себе в душу и начал насильно гримировать ее. Прогон прошел так, как обычно проходят первые прогоны. Но в течение всего спектакля я чувствовал себя обманщиком. Мне вдруг показалось, что я совершенно не готов, ничего не знаю – чего хочет несчастный барон, как ходит, как говорит. Замечаний мне не последовало. Я сам подошел к Товстоногову и чистосердечно рассказал о своем состоянии.

– Да нет, – ответил он, – по-моему, все нормально. Вяловато только сегодня. Подтяните внутренние колки.

И как на грех, вечером я наткнулся в своей библиотеке на книгу о Хмелеве. Я прочел о его мучительной, долгой, подробной работе над Тузенбахом, впивался глазами в его портреты в ролях. Точность поворота головы, глубокий и выразительный взгляд. О, я подтянул колки к следующему прогону. Так подтянул, что после второго акта Товстоногов спросил меня:

– Сережа, что с вами?

Легкость нельзя вернуть, нельзя заменить небрежностью. Надо искать новое. И я искал, придумывал. Я коверкал роль на все лады. И что удивительно – ни режиссер, ни мои партнеры как будто не замечали моего барахтанья. Спектакль вышел к зрителю. <…>

Это был очень хороший спектакль. Теперь, сравнивая его с более поздними осмыслениями Чехова, я в полной мере могу оценить его мягкость, благородную интеллигентность, ту легко звенящую истинно чеховскую ноту, которая была здесь камертоном. Когда я пишу эти строки, в памяти оживают отдельные интонации, мизансцены, нежная просторная декорация С. Юнович, и комок подкатывает к горлу. Сфера, созданная Товстоноговым, была точной. Именно она держала нас как нечто объективное, и субъективные спады не могли ее разрушить».

Убийство Тузенбаха было ключевым моментом для режиссера.

«Возьмем, к примеру, четвертый акт, – писал об этом он сам. – Он всегда игрался как грустная, задумчивая элегия. Было немного тревожно, необъяснимо жаль чего-то уходящего. Но нам казалось, что пьеса может прозвучать уже иначе, что выстрел, как и реплика “Одним бароном меньше”, – это и есть тот главный эмоциональный удар, смысловой акцент, ради которых, может быть, и написана пьеса. Ведь Тузенбаха убивает не Соленый, его убивает круговое равнодушие, безмолвное царство молчания. Не физическая смерть ужасна – страшно умирание моральное, духовное. Вот какого нового трагического аккорда мы добивались в финале.

Сегодня трагизм свершившегося должен был прозвучать еще страшнее, с еще большей рельефностью, чем прежде. Поэтичность жизни и зло, которое противостояло мечте человека, – это сочетание мы стремились выявить в произведении как можно острее».

Критика по большей части писала о спектакле, опираясь на шаблонные трактовки пьесы, сравнивая его с постановкой Эфроса и отдавая часто предпочтение последней за ее совершенную традиционность, сочувствовали Тузенбаху, в который раз обсуждали Вершинина и Машу… Но спектакль был о другом. И об этом четко писал сам Товстоногов: «Тема интеллигенции, ее отношения к жизни – одна из важнейших в современном искусстве. Проблема интеллигенции, ее места и значения в истории общества волновала Чехова и Горького. На каждом этапе истории отношение к интеллигенции претерпевает весьма существенные изменения. В нашем театре тема интеллигенции воплощена в ряде спектаклей. “Три сестры” А. Чехова – естественное продолжение большого разговора…»

Тема интеллигенции занимает важное место в творчестве Антона Павловича. И не только в творчестве.

«Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, ленивую, не верю даже, когда она страдает и жалуется, ибо ее притеснители выходят из ее же недр. Я верую в отдельных людей, я вижу спасение в отдельных личностях, разбросанных по всей России там и сям – интеллигенты они или мужики, – в них сила, хотя их и мало. Несть праведен пророк в отечестве своем; и отдельные личности, о которых я говорю, играют незаметную роль в обществе, они не доминируют, но работа их видна; что бы там ни было, наука все подвигается вперед и вперед, общественное самосознание нарастает, нравственные вопросы начинают приобретать беспокойный характер и т. д., и т. д. – и все это делается помимо прокуроров, инженеров, гувернеров, помимо интеллигенции en masse и несмотря ни на что», – писал Чехов за пять лет до кончины.

Он был неутомимым тружеником, а его герои – сплошь люди с атрофированной волей, сломленные, ледащие, никчемные. Его пьесы становились событием русской театральной жизни, переворачивая представление о традиционной драматургии, создавая новый театр, но сам он не был доволен их интерпретацией. Почему? Потому что Антон Павлович недаром называл их «комедиями», подчеркивая тем ничтожность их персонажей, видя их не в трагическом, но в смешном ореоле, сознавая всю надуманную тщету их «проблем» и «трагедий». Какова трагедия трех сестер и окружающих их? Семейства Раневской? Аркадиной? Имея, по сути, все для достойной, хорошей, доброй жизни, люди маются, мучаются, теряют все, гибнут. В просторечье это называется «беситься с жиру». Такое бешенство и вело во многом к истинной трагедии – революции. Труженик Чехов, притом тяжелобольной, не мог уважать людей, бесящихся с жиру. Он глубоко жалел, скорбел об их слабости, параличе воли, ведшем не одних их, но самую Россию под топор – как несчастный вишневый сад. Он пытался показать их пустоту и то, к чему ведет эта пустота, безволие, саможаление, духовная расслабленность, и, быть может, подтолкнуть реальных прототипов своих персонажей – очнуться, взяться за ум, за дело. Однако русская интеллигенция, сама одержимая во многом перечисленными пороками, не поняла ни тонкой чеховской насмешки, ни предупреждения себе. Для них чеховские персонажи оказались героями своего времени, героями трагедийными, серьезными.

Интересно, что, рассуждая о пьесе «Три сестры», отец Сергий Булгаков заключал: «Загадка о человеке в чеховской постановке может получить или религиозное разрешение или… никакого. В первом случае она прямо приводит к самому центральному догмату христианской религии, во втором – к самому ужасающему и безнадежному пессимизму».

Эта трактовка вполне может быть справедлива, если мы обратим внимание на пометки самого Чехова к своему произведению. А в них черным по белому прописана простая мысль: «До тех пор человек будет сбиваться с направления, искать цель, быть недовольным, пока не отыщет своего Бога. Жить во имя детей или человечества нельзя. А если нет Бога, то жить не для чего, надо погибнуть. Человек или должен быть верующим, или ищущим веры, иначе он пустой человек».

Вышеприведенную цитату Чехова об интеллигенции мы находим и в записях Товстоногова о спектакле. Вновь и вновь возвращаясь к вопросу волевого паралича, режиссер задавался вопросом: «Как могло случиться, что бессмысленно погиб человек редкой душевной красоты Тузенбах? Ведь о предстоящей дуэли знали почти все. Почему даже Ирина, согласившаяся связать с Тузенбахом свою жизнь, Ирина, так тонко чувствующая натура, не ощутила в прощальной просьбе Тузенбаха “Скажи мне что-нибудь…” надвигающуюся беду? Как она могла за несколько минут до рокового выстрела не сказать, что любит его? Высокие нравственные принципы, не позволяющие ей говорить неправду, обернулись жестокостью, и, кто знает, не они ли подтолкнули Тузенбаха на самоубийственную дуэль?

Духовные совершенства чеховских героев превращаются в свою противоположность, когда они не подтверждаются делами, поступками. Занятые собственными переживаниями и огорчениями, они перестают интересоваться друг другом, чужой бедой, чужой драмой. Они добры вообще, внимательны— вообще. Брезгливость ко всему грубому, пошлому, злому парализует их волю к сопротивлению. Убегая от неприятного, дурного, они, по существу, дезертируют с поля боя, сдают без борьбы все свои позиции.

Наташа грубо, по-хамски гонит восьмидесятилетнюю старуху, нянечку Анфису, прожившую в доме Прозоровых 30 лет. И Ольга, которую волнует малейшая грубость, неделикатно сказанное слово, молча сносит все это. После того, как няня выставлена за дверь, Ольга почти униженно просит пощадить ее нервы.

Убит Тузенбах, нравственно погиб Андрей, изгнаны из родного дома Ольга и Ирина, растоптана первая и единственная любовь Маши. Кто повинен в этом? Пошлость, олицетворенная в Наташе и в не появляющемся на сцене, но всегда присутствующем Протопопове, одерживает победу, потому что по благородству души и интеллигентской щепетильности никто не пытался противостоять, противоборствовать ей.

В “Трех сестрах”, по моему ощущению, Чехов не только сочувствует героям, не только любит их, но и осуждает и гневается. Это, как мне кажется, и придает характерам персонажей глубину, объемность, противоречивую сложность».

Не мог вполне сочувствовать героям и Георгий Александрович. «Все они вызывают во мне противоречивые чувства, – признавался он. – Всем, за исключением Наташи, я верю. Верю, что страдают, любят, хотят чего-то доброго, хорошего. Но все они вызывают во мне и иные чувства и мысли. Горько, обидно, что все они преступно безвольны, что рефлексия парализует их силы, уродует их души».

Важное место в постановке Товстоногова занимает пожар, которому Чехов отдал весь третий акт и значение которого не было вполне оценено. Георгий Александрович разъяснил: «Думаю, что городской пожар, показанный Чеховым очень достоверно и с высоким мастерством, нужен ему не как жанровая сцена, а как художественный образ, как реальность, доведенная до символа. Пожар в городе – это пожар в душах. Дом Прозоровых не сгорел, но он стал пепелищем мечтаний, стремлений, надежд. Андрей не воюет с огнем. Он играет на скрипке. Может быть, именно это наиболее ясно показывает, как выгорела и опустошена его душа».

Совсем скоро занялась пожаром вся Россия, и люди с опустошенными душами также продолжали играть на скрипке, равнодушно взирая, как гибнет жизнь, и бессознательно ожидая гибели собственной. Еще одним диагнозом предреволюционной параличной интеллигенции (и не только ей) звучит диагноз Товстоногова: «Чтобы вымести из дома грязь, возможно, придется испачкать руки. Герои “Трех сестер” чувствуют физическое отвращение к грязи. Их руки стерильно чисты. Поэтому грязь и пошлость заполняют их дом, выживают их».

Своего учителя дополняет Татьяна Доронина: «…Наташа – это обозначение грядущего хама, то, что уничтожит Прозоровский дом и населит землю Софочками и бобиками. Не случайно же все три сестры – не имеют потомства, а Наташа породила следующего Протопопова».

В этих рассуждениях и диагнозах – повод для серьезных размышлений отнюдь не только о прошлом, но и о будущем. Мы и сегодня охвачены параличом воли, мы и сегодня не находим в себе сил выметать грязь, и в итоге грязь заполняет наш дом, а новый хам выживает нас, беспощадно действуя, а не резонерствуя и не дремля в прекраснодушных мечтах.

Великий спектакль БДТ «Три сестры» не был снят на пленку, и представление о нем мы можем иметь лишь благодаря документальному фильму о его репетициях. А вот следующей чеховской постановке в этом смысле повезло больше: «Дядя Ваня», премьера которого состоялась в 1982 году, обрел и телеверсию. Этот спектакль снова отмечен яркой работой исполнившего главную роль Олега Басилашвили, а также – Кирилла Лаврова (Астров), Евгения Лебедева (Серебряков), Николая Трофимова (Вафля)… Елену Андреевну сыграла Лариса Малеванная. Актриса считала, что не годится для этой роли, и даже хотела отказаться от нее, так как по ходу пьесы все говорят, что ее героиня красавица. С этим она пришла к Товстоногову. Мастер сомнения рассеял:

– А кто, собственно, считает ее красавицей? Два сельских дурака. Ступайте и играйте спокойно.

Товстоногов видел в «Дяде Ване» «не драму, а абсурд», и неявный абсурдизм решенной в целом в неярких, пастельных тонах постановки внес в прочтение пьесы ту ноту, которая позволила критикам говорить о неброском новаторстве этого спектакля. Финал его оставлял чувство совершенной безнадежности, причем безнадежности, не имеющей действительного, непоправимого повода. Нет зримой трагедии. Есть опять-таки люди, честные и хорошие, но совершенно не умеющие жить и не умеющие ценить жизнь, и упивающиеся своей надуманной несчастливостью, и тонущие в ней без остатка. Для них этот дар Творца точно тяжкое бремя, которое просто надо нести. Мучиться. Но мишенью, виновником избирается ими Серебряков, а не расстроенность собственных душ, не ведающих радости от того многого, что даровал им Создатель. И прав был Товстоногов, указывавший в беседе со своими учениками, что мишень была выбрана ошибочно, враг дяде Ване и другим совсем не Серебряков…

Примечательно, что тему «паралича воли» Георгий Александрович впоследствии вывел и в спектакле «Волки и овцы». Согласно трактовке режиссера, эта пьеса не столько о злодеях, рвущихся к своей корысти, а о том, как успех их становится возможен ввиду бесхребетности Купавиной и Лыняева, из-за равнодушного попустительства которых торжествует «беркутовщина». Тема попустительства стала сквозной линией пьесы Островского в версии Товстоногова. Литературовед Борис Бурсов весьма точно назовет это попустительство «не столько даже лицемерием, сколько почти животной приспособляемостью этих людей».

Лыняева в спектакле играл Олег Басилашвили, который приводит в своих воспоминаниях весьма важную трактовку режиссера этого образа:

«Я много раз видел в Малом театре эту пьесу с Садовским, Светловидовым. В этом же ключе я и делал своего Лыняева: ленивый помещик, существо, живущее позевывая. Георгий Александрович мне говорит: “Вы очень мило это делаете, но, мне кажется, неверно. Вы читали книги об Эркюле Пуаро? Этот французский сыщик – колобок, но с такой энергией, такого огненного темперамента, что вокруг земля трясется. Тема нашего спектакля – попустительство. Лыняев завелся на то, чтобы поймать преступную группу, которая подделывала бумаги. Он завелся не потому, что ему надо навести в России законодательный порядок, а потому что ему безумно интересно поймать преступника. А поскольку задача достаточно примитивная – получить удовольствие от детектива, – то он бросает все, как только устает. Он должен ворваться на сцену, он уже близок к тому, чтобы схватить этого человека, преступника. Почему он спит потом на сцене? Потому что всю свою энергию отдал этой охоте. Едва встречается препятствие, он машет рукой – а, ладно, лучше поспать. И на этом попадается. На этом попадаемся все мы, попустители, в силу того, что в России живем. Тут же его и сожрали. Умных, хороших, добрых людей хапают, как овец”.

Мысль, которую он мне тогда изложил, засела во мне, и это сыграло гигантскую роль в моей жизни. Я стал соизмерять свою жизнь и жизнь окружающих меня людей с тем, что он говорил. И понял, что все плохое, что происходило, происходит и будет происходить у нас в стране, возможно только благодаря попустительству беззаконию, безнравственности, поскольку все мы понимаем, что бороться с этим почти безнадежно. В результате – отдаем страну на откуп ворам и мошенникам».

«Умных, хороших, добрых людей хапают, как овец». Или как беднягу Тамерлана, того пса Аполлона Мурзавецкого, о котором дворецкий зло отзывается: «Окромя что по курятникам яйца таскать, он другой науки не знает… Вот, Бог даст, осень придет, так его беспременно за его глупость волки съедят. Недаром мы его волчьей котлеткой зовем». В финале постановки Мурзавецкий (Геннадий Богачев) появлялся на сцене в слезах с криком: «Средь бела дня… Тамерлана волки съели!..» И зал отвечал на это дружным хохотом и аплодисментами. Хотя, в сущности, хохот сей был напрасен, ибо многие зрители и сами принадлежали к породе «тамерланов», что показали приближающиеся времена «рынка».

К произведениям Чехова Георгий Александрович более не обращался, хотя до смерти мечтал поставить «Чайку». О том, насколько волновала его эта пьеса, свидетельствует эпизод, произошедший незадолго до кончины режиссера.

«Дело было в Москве, – вспоминает Анатолий Гребнев, – мы встретились неожиданно в Кремле, на каком-то, помню, “пленуме творческих союзов”. В первую же минуту вдруг очень оживленно, при каких-то людях, его, как всегда, окружавших, он принялся рассказывать мне о моем фильме “Успех”, который он недавно, оказывается, смотрел по телевизору. Вот что было ему интересно: фильм – про театр! там ставят “Чайку”! Сама картина ему нравилась, очень хвалил Филатова и Фрейндлих, что же касается “Чайки”, то тут у него было особое мнение. Он был решительно не согласен с трактовкой, предложенной героем фильма – режиссером. Он спорил с ним, как с живым реальным человеком. “Чайку” надо ставить по-другому! Никакой он не новатор, этот чеховский Треплев! “Люди, львы, орлы и куропатки” – типичная ахинея. Не мог же Чехов писать это всерьез – вспомните, как он относился к декадентам. Треплев – бездарь. “Нина Заречная – никакой не талант. Они просто хорошие люди, чистые души. А талант – это Тригорин, талант – Аркадина, грешники и себялюбцы. И в этом драма жизни. Вот так природа распределила. Одним – талант, другим – человеческие добродетели. Вот о чем пьеса!”

И все это – в кремлевском фойе, когда уже прозвенели звонки, звали всех в зал. А он все не мог остановиться. Я редко видел его таким. Вот что значит задет его интерес. Единственный его интерес: театр».

Горький же еще трижды являлся на сцене театра своего имени. Тема опустошенных людей продолжилась в самой «чеховской», быть может, пьесе Алексея Максимовича – «Дачники». То, насколько они пусты, оторваны от реальности, насколько обречен их мир, должно было подчеркивать уже само оформление спектакля. В нем все было эфемерно, зыбко, лишено контуров, а человеческие фигуры не отбрасывали теней. Будто бы они были уже не живыми людьми, а призраками.

«Помнишь, – писал, обращаясь к уже почившему мастеру, Эдуард Кочергин, – какую безумно трудную, но интересную задачу поставил ты передо мною в спектакле “Дачники” Максима Горького? Тебе захотелось, чтобы персонажи, населяющие пьесу, повисли в воздухе, чтобы они, по выражению одного из действующих лиц пьесы, плавали в пространстве, как рыбки в аквариуме. Для такого фокуса необходимо артистов на сцене лишить собственной тени – земного притяжения. Выполнить такой несусветный каприз возможно только с испугу. С него-то я и решился на опасный эксперимент, который мог спокойно и проиграть. В театрах давно заметили, что две фактуры – тюль или гардинная сетка, с одинаковыми по величине ячейками, висящие одна за другой параллельно рампе, вызывают у смотрящего неприятный для глаза оп-артовский эффект муара. Я же придумал эту неприятную для человека гадость подчинить масштабу глаза. Идея в результате получилась – возникла импрессионистическая игра, близкая к природе. Благодаря прозрачному волнообразному фону двух зеленых сеток, зеленого пандусного станка и великолепному световому мастеру Евсею Кутикову, поставившему одинаковый по напряжению круговой свет, убравший тени артистов с пандуса, – земное притяжение исчезло. Возник огромный зеленый аквариум, где плавали – передвигались персонажи – артисты. Поставленная тобою инфернальная задача стала работать на образ спектакля. А ежели бы ты не поддержал меня и не пошел со мною на риск – красоты и загадочности “Дачников” не случилось бы».

«Дачники», впрочем, не имели шумного успеха, оставшись в тени «Варваров» – с одной стороны и «Мещан» – с другой. Именно «Мещане», вполне бытовая пьеса, которую никогда не относили к лучшим произведениям горьковской драматургии, гением двух человек – Товстоногова и Лебедева – обратились на сцене БДТ в подлинный шедевр, которым благодаря сохранившейся телеверсии мы можем восхищаться и сегодня.

В этой постановке также присутствует нота абсурдизма, ибо сами возникающие по ходу сюжета на ровном месте конфликты – абсурдны по сути своей.

«Дом Бессеменова, как вулкан, который то затихает, то снова начинает извергать огненную лаву, – отмечал Товстоногов. – Я пытался передать это через смену трех состояний: скандал, перед скандалом, после скандала. Четвертого у нас нет. Скандал возникает по любому поводу, и затишье после него – только передышка перед новым “заходом”. В самом воздухе бессеменовского дома должно висеть это предощущение очередного столкновения его обитателей. Люди живут в какой-то неосознанной внутренней готовности к нему, поэтому достаточно маленькой искры, чтобы пожар накаленных страстей вспыхнул с новой силой. И никакими средствами его погасить нельзя, надо просто ждать, когда он уймется сам. <…>

Я искал во всем спектакле сочетания трагического и пошлого. Если бы мне нужно было найти жанровое определение спектакля, я бы затруднился это сделать. Но стиль его я определил бы несуществующим словом – трагипошлость. Этим ключом открывается в пьесе все. Но дальше, в процессе воплощения замысла в актерах, нужно было, напротив, следовать законам элементарного, оправданного внутренней жизненной логикой, существования каждого человека в спектакле. При этом нужно было исходить не из готовых сценических решений, а искать во всем первозданность».

Если режиссер стремился показать трагипошлость мещанства, то исполнитель главной роли, Евгений Лебедев, склонялся к трагедии. Для него Бессеменов стал своего рода королем Лиром, которого он мечтал сыграть, но Гога так и не поставил этот спектакль. Актер оставил обширные записки о работе над образом горьковского персонажа, озаглавив их «Мой Бессеменов». Лебедев буквально сжился со своим героем, проникся им, восстановив ход и строй его мыслей и чувств, как делает хороший писатель, желая вывести на страницах своего произведения полнокровный живой образ, а не некую условную фигуру. Лебедев проживал не роль, как набор отдельных сцен, а судьбу Бессеменова. «В этой книжке я и Бессеменов перемешаны. Так, должно быть, случается, когда любишь роль, думаешь о ней все время, что-то меняешь, уточняешь, прорабатываешь, шлифуешь. Такая роль для меня – Бессеменов», – писал Евгений Алексеевич.

Трагипошлость быта и трагедия человека… Отца семейства. Хозяина дома. Снова является тема непоправимого крушения – традиционного уклада, дома, семьи. Из поколения в поколение жили Бессеменовы по заведенным традициям своего сословия. Богу молились да хозяйство приумножали, иной раз и не без греха, конечно. Детей растили, чтобы опорой им и продолжателями их дела были. «Темное царство»? А может быть, просто обычная жизнь – без потрясений, сломов, разрушений? Кто-то, вспомнив Надежду Монахову, прибавит – «и без любви». Но так ли? Бессеменов любит по-своему своих домашних, деспотично, по-домостроевски, но любит. А кого любят они, передовые, прочитавшие несколько книжек и успевшие набраться верхушек чужих идей, ниспровергающих то, чем жили их отец, деды, прадеды? Самодовольно превозносящиеся над ними, не сделав в жизни еще ничего?

«Всю свою жизнь я в вас вложил, дорогие мои деточки, – пишет вошедший в образ Лебедев. – Всё – для вас. Комната для каждого отдельная. Пианино – вам. Всё хочется сделать как лучше, тянешься изо всех сил, чтобы вытащить вас из нужды, из убожества, чтобы вы были лучше, ученее. А вы вон какие. Такие же, как и эти, Перчихин да Тетерев. Ну Нил – понятно, он чужой мне, а Петр-то? Ведь сын, сын… И Татьяна. Разве они этого не видят, не понимают? Нет, это не они. Не от разума, не от своего сердца говорят. Чужие слова, чужие мысли в них… Что им нужно? Чего хотят? Жизни не знают. А жизнь-то, она ох какая! Того и гляди, спихнут тебя, раздавят, оттолкнут. Только покажи ей свою слабость».

Мещанский «король Лир», как и многие представители его мира, желал для своих детей лучшей доли. Оттого-то, несмотря на «домострой», хотел видеть их образованными людьми, людьми, имеющими дело в руках, твердо стоящими на ногах. Лучшими – чем он сам. Более просвещенными, более знающими – чем он сам. Более счастливыми… Он пытается, как заботливый отец, добиваться этого, но грубостью и упрямством лишь настраивает детей против себя, и в трагедии своей, которую видит даже в мелочах, кажется несуразным, смешным. «Нет, не понимают меня. Я – злодей! Я – зверь! А заглянули вы в мою душу? Что там в ней, в моей душе-то? Разбитая жизнь. Словно стекло битое. Мне больно, и никто не видит, не слышит моей боли. Или слушать не хотят? Я вижу, что и им плохо. Жалко мне их. Да разве поймут они это?»

Бессеменов пытается понять своих все более отдаляющихся от него отпрысков и не может. Чем живут они? Что за душой у них? Ничего не отыскивается. Ни Бога, ни почвы. И даже приемыш Нил (в спектакле его играет Кирилл Лавров), хотя и тверд как будто бы, и не без основания, и к делу умел и не ледащ, а к чему стремится он? Не строить, не созидать, как это искони было, но ниспровергать, ломать, чтобы, как кажется ему, на расчищенном месте строить свое. А ломать не строить, и к чему в итоге приведут его и характер, и воля, и хватка… К тому, к чему все и идет в бессеменовском семействе. Распадается на глазах некогда крепкий дом, рушится семья, остаются руины и одинокий, несчастный «король Лир», обуреваемый клокочущей обидой и болью. Еще один прообраз грядущей общерусской трагедии…

Недаром материал для этого образа Евгений Лебедев черпал из трагедии собственной юности, из того, что привелось пережить и увидеть ему самому, из собственного, навсегда наболевшего:

«Мне было тогда двенадцать лет. Мне хотелось учиться, и меня отправили к дедушке. В Самару.

В 52-м, через двадцать с лишним лет, я вновь приехал в Самару (Куйбышев) и пошел на Садовую улицу в дом, где жил мой дед Иван Аркадьевич, в дом, где проходили мои детские годы.

Я не узнал этого дома: он изменился так же, как изменились тетки и дяди, в которых я тщетно отыскивал прошлое. Наверное, изменился и я, но у других это легче заметить, чем у самого себя.

Дом когда-то был прямым, с вылупленными глазами окон. Теперь перекосился, и окна ушли вовнутрь, под крышу. Раньше были деревянные ворота и калитка; их, наверное, сожрала война. Война сожрала и террасу, на которой мы спали летом; вместо террасы – огромные дыры. На месте садика, где росли малина, смородина, огурцы, помидоры, яблоньки, сколочен из кусков фанеры, старого железа и спинки железной кровати сарай. Потом я узнал: кровать была дедушкина. Во второй половине дома, где раньше была кухня, живут другие, совсем незнакомые люди, а в первой половине живет тетка с мужем и детьми. Когда я открыл дверь, то увидел в середине уродливую печь, которой раньше не было. На ее месте стояла во времена моего детства “голландка”, она отапливала четыре комнаты. Теперь этих комнат нет, перегородки разобраны. Там, где была комната деда, стоит стол. Ничего не осталось от прошлого, кроме стола; я узнал его, этот стол, потому что уж очень хорошо его знал.

Сразу вспомнился дед и порядок, установленный им в доме. Его дисциплина, его требования к нам, казавшиеся несправедливыми, жесткими. Не любили его, боялись, жили в страхе перед ним. Боязнь крепко засела в каждом, кто оставался при нем. Его давно нет, а страх остался. Так и живут – словно пришибленные. А те, кто ушел, поборол страх, освободился от дедовских тисков, сами стали дедами. Они часто вспоминают своего отца, а я – своего деда, и говорим себе и друг другу: неблагодарные мы, только теперь понимаем, что такое дети. С одним не справляемся, а у него их было двенадцать! Всех выучил, всех вырастил.

Умер он во время войны. Его нашли в своей комнате на железной кровати. Ничего при нем не было, кроме двух черных сухариков под подушкой…»

Образ деда в значительной степени нашел отражение в гениально созданном Лебедевым образе Бессеменова. В характере Ивана Аркадьевича и впрямь, по-видимому, было что-то бессеменовское. Однажды он даже выгнал из дома свою дочь.

«Она спросила у отца разрешения выйти замуж, – вспоминал Евгений Алексеевич. – И когда все формальности были проделаны, и дед их благословил, когда все сели за стол, чтобы отметить благословение, вдруг выяснилось, что молодые уже расписались в загсе, без отцовского согласия, без благословения. Дед встал из-за стола и сказал им обоим: “Вон из моего дома!” И ушел в свою комнату. Моя тетка долго не появлялась у нас, дед о ней никогда не спрашивал, а бабушка меня и мою младшую тетку посылала тайно к ним, молодоженам, узнать, как они там и что у них. Муж тетки был намного старше ее, очень ревнивый.

Тетка все время сидела дома среди плюшевых занавесей, бархатных кресел, ковров, круглых столиков с толстыми альбомами. Нам тогда казалось, что они живут очень богато. Через год у них родилась дочь, а еще через год тетка пришла домой зареванная, попросила у отца прощение и разрешения вернуться домой: “Я его не люблю, не хочу больше с ним жить”. Дед ее принял, и она с ребенком стала жить у нас в доме.

Я запомнил лицо деда, когда тот выгонял свою дочь. Запомнил, как он бросил на стол серебряную ложечку, стал красный-красный, поднялся, долго молчал, его белая борода словно еще больше побелела, а потом сказал: “Вон из моего дома!” И вдруг стало тихо-тихо. Страшная была тишина…»

Спектакль был поставлен в рекордные три месяца и увидел свет в 1966 году. Он изначально не имел шумного триумфа, заточенная на социальную повестку критика повторяла традиционные штампы о борьбе передовых сил с отсталым «темным царством», иные даже сетовали на растянутость и монотонность постановки. Но именно этому спектаклю суждено было стать одной из визитных карточек БДТ. Его глубина и мощь раскрывались для зрителей постепенно, год за годом, многие смотрели его неоднократно, и каждый раз открывали какие-то новые грани. Открывалась и злободневность драмы. Даже не злободневность, а – вечность представленного конфликта. Конфликт поколений, отцов и детей – это ведь действительно о вечном. Потому и не устраивает и в наши дни трагедия Бессеменова. На сцене БДТ эта постановка в итоге поставила рекорд. Последний раз ее играли в 1990 году, и тогда, на гастролях в Москве, никто не обращал внимания, что актеры, коим надлежало быть молодыми, уже давно не молоды.

Роль Бессеменова стала визитной карточкой и для Лебедева. Позже к ней добавится еще одна – знаменитый Холстомер. В этой роли (по степени трагизма, можно было бы даже сказать – партии) лошади с человеческой душой Евгений Алексеевич снова шел от себя, из себя, из своей богатой и горькой памяти:

«Это было в деревне во время коллективизации. Меня разбудил ночью вой бабы. Она орала. Нет, это не точное определение – она выла. Как воет корова на бойне перед тем, как ее убьют. От такого воя дрожь по телу идет, мурашки бегают, делается холодно. Мы тогда все проснулись и молчали. Было темно, но от страха казалось, что глаза светились. В окно нам было видно, как против нашего дома, во дворе, вцепившись в рога коровы, баба не отдавала ее тем, кто пришел забирать скот в общественное стадо. Коллективизация проводилась немыслимыми темпами. Того, кто не шел добровольно в колхоз, загоняли туда силой и отбирали скот. При свете керосиновой лампы и керосиновых фонарей там, во дворе, было видно, как военный бил плеткой по рукам бабу, не отпускавшую корову. Корова от каждого удара шарахалась вместе с бабой до тех пор, пока руки ее не оторвались. Корову выгнали на улицу. Те, кто был с фонарями, ушли вместе с коровой. Старик с керосиновой лампой стоял молча. Юлька и Фроська, жившие напротив, поднимая упавшую мать, что-то выкрикивали вдогонку тем, кто увел корову. Слов их я не запомнил. Остался в ушах вой их матери. И теперь, через пятьдесят лет, стоит мне закрыть глаза, я слышу этот вой. Так, мне казалось, выл и Холстомер, когда его кастрировали, делали из жеребца мерина. <…>

Плач Холстомера, вой лошади, ее крик… Холстомеровская русская доля, выраженная через песнь, в которой жалоба, тоска, несправедливость земной жизни и человеческих законов. <…>

Тридцать третий год… Это год, когда в меня “выстрелили”. Не убили, но рана не зажила до сих пор. Может быть, эта рана – мое счастье? Может быть, так и должно было случиться, чтобы я ощутил, что значит быть “пегим”?

Теперь, когда я играю Холстомера, я знаю, о чем говорю. “Я задумывался над несправедливостью людей, осуждающих меня за то, что я пегий”.

ТРАМ – Театр рабочей молодежи. Я пришел туда из школы ФЗУ. Был комсомольцем, активистом. Я с двенадцати лет работал и как будто ни в чем не отличался от своих товарищей, которым не нужно было при живых родителях говорить о них, что они давным-давно умерли. Шесть классов образования и фабрично-заводское училище. Меня как комсомольца губком посылал в период коллективизации в деревню работать с молодежью. И я работал, верил в то, что моя работа необходима. Сам полуграмотный, учил неграмотных. А сколько их было в ту пору! Научатся писать свою фамилию – уже победа, ставили ему в графу – грамотный.

В закрытой церкви – клуб. Я организовываю комсомольскую ячейку. Я, поповский сын! Комсомольскую ячейку в церкви! Я носил юнгштурмовку. Не каждому ее давали, нужно было заслужить. Я, мальчишка, ночами дежурил у ответственного телефона. Мои распоряжения – закон.

Права у комсомольцев огромные. Это не то, что сейчас – написать бумагу, послать ее другому, высшему начальству, тот наложит резолюцию… Тогда было проще. Пришла баржа – снимаю трубку, звоню в тюрьму: “Прошу прислать пятьдесят человек на разгрузку”. Сажусь вместе с милиционером в одно седло и еду проверять. Темно. Осень. Грязища. Старая Самара. Но в старой Самаре новые времена. И это новое делали мы – мальчишки и девчонки. Работа у нас – взрослая, ответственная.

И вдруг как гром – поповский сын!

“У нас в театре работает поповский сын”. Это в ТРАМе-то! Кто-то из моих родственников постарался. ЧП! Я стою в репетиционном зале, вокруг меня мои бывшие товарищи. Теперь я им не товарищ, а злостный враг. Меня пригвоздили к позорному столбу. Конечно же, не все. В каждом коллективе есть пять-шесть человек с совестью. Они жалеют.

Кричали, ярлыки всякие клеили. Заявляли, что таким, как я, не место в театре, и не только в театре, но и в обществе. Постановили: отправить в трудовую колонию на перевоспитание.

Опять вспоминаю Холстомера: как пригодилась мне эта сцена!

Я стоял и плакал, мне было шестнадцать лет. <…>

Но ведь до этого моего “разоблачения” и я кому-то кричал такие слова, и я обрушивался на “чуждые элементы”, и я размахивал руками, грозил кулаком и был твердо уверен в своей правоте. “Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим, кто был ничем, тот станет всем”.

Я вместе со всеми разрушал и строил. Был барабанщиком, горнистом, юным корреспондентом “Пионерской правды”, комсомольцем, активистом. Бывал на всех «прорывах», куда направлял комсомол. Коллективизация! Индустриализация! И вдруг – бац по морде! “Влез в наши ряды!” “Затесался!” “Шкура!” “Враг, бей его!” “Не наш, чужой”. Чужой?

Как же мне теперь все это пригодилось на сцене! Иногда текст роли Холстомера, моего пегого, возвращает меня в мое прошлое, болью отзывается в моем сердце и передается моему зрителю. Слово наполняется живой кровью, в глазах – живые картины… Благодарю то время, жестокое, суровое, несправедливое. Оно дает мне счастье в моей повседневной работе. Вот уж воистину – не было бы счастья, да несчастье помогло!»

«История лошади» появилась на сцене БДТ неожиданно. Товстоногов не жаловал жанр мюзикла в своей империи (одним из редких исключений была «Ханума»). Идею постановки толстовского произведения подал молодой режиссер Марк Розовский, написавший инсценировку и создавший вместе с С. Веткиным музыкальное оформление будущего спектакля. Идея получила одобрение Георгия Александровича, впоследствии объяснявшего: «Почему стало возможно неожиданное и на первый взгляд парадоксальное решение “Истории лошади” в нашем театре? – говорил Товстоногов на одном из занятий… – Потому что оно заложено в рассказе Л. Толстого “Холстомер”. Вчитайтесь внимательно в текст, и вы ощутите не только толстовскую мудрость и толстовскую боль за все живое на земле, но и толстовскую иронию. Интеллектуальная лошадь рассуждает о людях, о собственности, о социальных проблемах. Но история лошади в рассказе – лишь первый его пласт, а за ним встает судьба русского крестьянина, русского человека вообще. Авторский способ мышления поражает здесь неожиданностью, но именно парадоксальный интеллектуализм лошади не только давал право на наивное театральное решение, но и подталкивал к нему, как к единственно возможному для данного произведения. Чем элементарнее, чем проще выразительные средства, тем вернее по отношению к автору».

Поначалу Розовский работал над спектаклем самостоятельно, но на втором акте постановка забуксовала. Олег Басилашвили вспоминал:

«Если первый акт шел в общем по Толстому, по канве его повести, то для второго Розовский придумал другого главного героя – Серпуховского (его играл я). Это черная сила, волк, который сожрал Холстомера. У Толстого не было ничего похожего. Есть только три упоминания о Серпуховском в повести: рассказ Холстомера о барине, потом то, как этот барин стал старым, а потом как его похоронили, причем от Холстомера после смерти все пошло в дело (и кости, и кожа), а этого просто зарыли в землю и всё. Как жизнь его была бессмысленна, так и смерть никчемна. Розовский из этого решил выстроить целую пьесу. Но стилистика первого акта нам мешала. Нам самим нравилось то, как толстовская проза – эти картины природы, жизнь лошадей в ней – превращалась в театр. Задача передать повесть театральными средствами нас безумно грела и увлекала. Во втором акте все это уходило, начинался какой-то другой театр.

Месяц мы бились, потом пришел Гога и тоже встал в тупик. Надо отдать ему должное, он крепко взял режиссуру в свои руки. Первый акт он сократил чуть ли не в два раза, но сохранил основу режиссуры Розовского. Во втором акте он пошел только по Толстому. После всех этих “волков” по Розовскому (у Серпуховского, например, должны были быть волчьи зубы), шеф вернулся к толстовской фабуле. Использовав стилистику Розовского, Товстоногов перенес ее на второй акт, придал спектаклю гармонию и завершенность. Ко мне многие артисты подходили и сочувствовали, даже возмущались: “Ты же был при этом, это было так интересно, как ты это позволяешь?” Но Товстоноговым это делалось совсем не в угоду игравшему главную роль Лебедеву, как многие думали. В результате его трудов первый и второй акт слились воедино. Георгий Александрович многое добавил и многое убрал в первом акте и придумал весь второй акт. Разговоры о том, что он будто “перешел дорогу” Розовскому, совершенно несправедливы. Я был свидетелем, Георгий Александрович, наоборот, спас спектакль, вернее, продлил жизнь тому, что могло погибнуть. Спектакль Товстоногова вошел в историю театра».

Розовский счел себя обделенным и уже после смерти Товстоногова не поленился написать целую книгу «Дело о конокрадстве», как якобы был ограблен Георгием Александровичем. На защиту мастера встали все артисты БДТ и многие критики, справедливо указавшие, что ни о каком грабеже не может быть речи даже с фактической стороны. На афише Товстоногов был указан как постановщик, но как режиссер, автор инсценировки и музыкального оформления значился Розовский. Что же здесь, спрашивается, не так? Беспочвенность претензий доказали и позднейшие провалившиеся попытки Розовского поставить спектакль самостоятельно в других театрах. Одной, пусть и отменной, идеи мало для великой постановки. Она может быть алмазом, но, чтобы засиять, как бриллиант, ей нужен огранщик. Мастер. Товстоногов был виртуозным огранщиком.

«Я, как свидетель и участник происходивших событий, утверждаю, что Марк никогда в своей жизни не смог бы осуществить такой спектакль, возникший в нашем БДТ, – пишет художник спектакля Эдуард Кочергин. – …Я видел прогон первого акта в репетиционном зале БДТ, показанный Розовским художественному совету театра. Неловко было смотреть на наших высокопрофессиональных артистов, поставленных в положение самопальных исполнителей студенческого театра. Все показанное по режиссуре выглядело беспомощно и, главное, безвкусно. Ясно стало только одно – в настоящей режиссуре Лебедев может быть грандиозным “кентавром”, а Басилашвили – натуральным князем».

Художественное оформление «Холстомера» вызвало первоначально большую дискуссию. Для создания его Эдуард Кочергин немало часов провел в библиотеке, изучая все, что связано с лошадиным «бытом» в сельской местности. В результате явилась знаменитая седловина, распятая на бревенчатых кругляках, продырявленная коновязью с желваками, со следами побоев, с ранами-прорывами. Это был фактически портрет измученного нутра Холстомера. Но исполнителю главной роли виделось что-то более традиционное – пастбище, трава, небо… И Евгений Алексеевич категорически отверг замысел художника. Когда худсовет, поддержав актера, разошелся, Лебедев еще раз повторил шурину свои доводы. Эдуард Степанович уже мрачно готовился рисовать небо с бабочками и траву с цветочками, когда после эмоционального монолога Евгения Алексеевича раздался невозмутимый голос Товстоногова:

– Эдуард, я вашу идею целиком принимаю. Действуйте!

Вопрос был закрыт. Лебедев подчинился и со временем привык к кочергинским декорациям, органически вошел в созданный им художественный мир. На отношения актера и художника этот спор никак не повлиял. Для Эдуарда Степановича гений Евгения Алексеевича стоял на недосягаемой высоте, рождая неизъяснимое восхищение:

«Лебедев – это просто фантастический гигант, актерски неуемный, соединявший в себе несоединимое. Иногда казалось: поменьше бы этой неуемности. Когда Товстоногов обрубал его перебор, получался замечательный результат. Если каким-то артистам необходимо делать всю роль от начала до конца и потом они фиксируют сделанное, то Лебедев приносил на репетицию столько идей, что приходилось отбирать, отбрасывая даже талантливые находки, поскольку они не вписывались в режиссерскую конструкцию. Выдавал по ходу безумное количество всяческих замыслов, предложений, актерских приспособлений, бесконечно импровизировал. <…>

Некто произвел на свет актерское естество, которое называлось “Евгений Алексеевич Лебедев”. Непривычное, неожиданное, кого-то даже раздражавшее своим избыточным физиологизмом, кажущейся несоразмерностью, но всегда – потрясающее. <…>

Он не был имитатором, который подражает звуку, пластике. Он сам становился лошадью, Бабой – ягой – превращался в эту сущность. Временами даже слишком – порой не хватало отстранения.

<…> Сюрреалистический артист в русском театре…

Недаром на гастролях за границей Лебедева принимали с первых же минут, стоило только ему выйти на сцену. У них нет таких типов. Он не артист, а порожденное человеческое шалое диво, оказавшееся почему-то в театре. Неожиданная форма жизни. Он все чувствовал нутром, животом. В старинном понимании этого слова: человек – живот.

Лицедеем Лебедев не был – он, как колдун, сотворял, ворожил, превращался. Он таким родился. С ним интересно было бражничать и говорить в застольях. Он не просто ел – он поглощал. Он проявлялся во всем, даже в том, как ходил, как смотрел, слушал, в замечаниях, оценках, комментариях по поводу того, что видит. Он не шел буквально от логики, а опирался только на свое внутреннее ощущение, на свою нутряную философию, которая выражалась в мимике, жестах, в том, как он руками помогал мысли выйти наружу. Мне интересно было даже не то, что он говорит, а то, как он говорит.

Лебедев – это чародей, загадка природы».

Партнерами Евгения Алексеевича в «Истории лошади» были Олег Басилашвили, Валентина Ковель и др. Однако, несмотря на их блестящие работы, «Холстомер» все же оставался в первую очередь партией-соло «сюрреалистического» артиста. Он сам придумал трюк с бабочкой, которая, насаженная на невидимую проволоку, должна была летать над умирающим мерином, пока дыхание его не оборвется, незаметно двигаемая самим актером. Сцена убийства лошади, когда красная лента символически пересекала его шею, выходила настолько пронзительной и реалистичной, что некоторым зрителям становилось дурно, люди плакали, раздавались крики не убивать несчастное животное. Оформление, великолепный хор, выразительная пластика, являвшая собой прекрасный образец искусства пантомимы, – в «Истории лошади» было, кажется, все, и это «все» было на высочайшем, недосягаемом уровне.

Попасть на «Холстомера» для зрителей вновь стало сродни «битве», ибо за билеты шли настоящие баталии. Некоторым везло добыть билеты с «двойной нагрузкой»: в кассах к «Истории лошади» прилагается два неликвидных билета, преимущественно в театры комедии и музкомедии. На новый спектакль устремились театралы из других городов и, конечно, из столицы. Типичный бэдэтэшный тур московских театралов нередко выглядел примерно так: ночь в поезде – прогулка по городу – Эрмитаж или Русский музей – ресторан – спектакль – ночь в поезде…

Публика была потрясена. Критика – также. По-своему, надо полагать, были потрясены и партийные блюстители, назвавшие спектакль «реакционной толстовщиной» и вновь попортившие немало крови режиссеру. Анатолий Гребнев свидетельствовал: «Помню вечер с Георгием Александровичем у него в доме. Ждали Евгения Алексеевича, Женю, он играл спектакль, «Историю лошади». Георгий Александрович поглядывал на часы, был неспокоен. На спектакле, как передала «агентура» из театра, присутствовал важный обкомовский чин, некто Андреев, кажется, секретарь по идеологии. Спектакль только начинал свою жизнь, от Андреева, видимо, что-то зависело, не знаю, что конкретно. Тревога в доме передалась и мне: что там в театре?..

И вот вернулся Лебедев, уставший, разгоряченный, как всегда после спектакля.

– Ну что? – накинулся на него Георгий Александрович.

– Досмотрел до конца, уехал, ничего не сказал.

– Что, ни слова?

– Ни слова.

– Да, – сказал со вздохом Георгий Александрович. – Это плохой признак.

Он был не на шутку расстроен, мы успокаивали его и себя. Где он сейчас, этот Андреев? Где они все?

Спектакль увидел свет в 1975 году. Шесть лет спустя БДТ представлял его на заграничных гастролях. В это время умер Брежнев, и труппа тревожно решала, можно ли теперь показать «Холстомера». Дело было в финале постановки и толстовского произведения, в его заключительных словах: «Ходившее по свету, евшее и пившее мертвое тело Серпуховского убрали в землю гораздо после. Ни кожа, ни мясо, ни кости его никуда не пригодились». Кто-то высказал опасения, что эта цитата может вызвать ассоциации… Сразу раздались голоса, что спектакль надо срочно отменять, но на зарубежных гастролях это было бы скандалом. Решились играть, несмотря на «ассоциации». И Басилашвили-Серпуховской не без волнения произносил опасную фразу. Однако на сей раз все обошлось, и никто не обратил внимания на вдруг явившуюся «крамолу».

«История лошади» стала очередным обращением БДТ к главной теме, начатой некогда «Идиотом», – к теме милосердия и совести. Недаром Товстоногов не уставал повторять, что главная задача театра – достучаться до совести зрителя, главное назначение спектакля – растревожить человеческую совесть. Муки Холстомера и весь перемешанный человеко-лошадиный мир всецело отвечали этой сверхзадаче, решая ее на все сто процентов. Ибо плач Холстомера не мог оставить равнодушным никого, в ком еще не была потеряна душа. Пробуждение совести, в свою очередь, могло подтолкнуть дремлющих в волевом параличе к преодолению этого злосчастного недуга, дать заряд для первого шага. Ведь человек, чья совесть разбужена и бьет, и колет его, требуя действовать, как-то реагировать на несправедливость, наверное, по крайней мере не сможет безучастно качать коляску, слушая, как вот-вот убьют неподалеку хорошего человека, его знакомого, гостя…

Птенцы гнезда Товстоногова: Олег Басилашвили и Татьяна Доронина

Они были приняты в труппу БДТ в один день. И сразу получили роли в одном спектакле: она – главную, ставшую ее первым триумфом, он – эпизодическую, обернувшуюся провалом. Он останется верноподданным товстоноговской империи навсегда, она – через несколько лет покинет ее, будет беспощадно судить себя за измену и в конце концов возглавит собственный театр. МХАТ… Они изначально были не схожи друг с другом: бойкая девушка из простой, крестьянской семьи, готовая постоять за себя и других, и застенчивый юноша из семьи московских интеллигентов. Новые времена, в которых оба они проявят активную гражданскую позицию, и вовсе разведут их на противоположные стороны политических баррикад. Впрочем, к тому времени они уже давным-давно будут посторонними людьми. Татьяна Доронина и Олег Басилашвили.

Предки Татьяны Дорониной крестьянствовали в Ярославской губернии, в соседних деревнях – Булатове и Попкове. Отцовская родня держалась старой веры, дед по матери был церковным старостой. В пору раскола МХАТа, когда сторонники Олега Ефремова развернули разнузданную травлю Татьяны Васильевны, Анатолий Смелянский даже попрекнул ее «простым» происхождением, подобно тому, как упрекали в нем отдельные писари третьеэмигрантской волны Солженицына, заявляя, что от страниц его книг пахнет навозом… Выпада против своей семьи Доронина Анатолию Мироновичу не спустила:

«Простите меня, Анатолий Миронович Смелянский. Я опять оскорбляю ваш изысканный вкус. Я обращаю ваш утонченный взгляд на коровьи лепешки, на грязные крестьянские мозолистые ноги, на все, что так не любите вы и так презираете. Простите! Не гневайтесь! Не строчите следующей статейки про мое, столь примитивное и “упрощенное”, глупое происхождение. Вы “глава” над всеми театральными критиками. Вы вхожи в верха, вы преподаете в Америке, вы читаете лекции о МХАТе, который так настойчиво уничтожали. Вы первый среди избранных, из тех, кому ненавистно само понятие “русская деревня”. Видите, я все понимаю, я даже сочувствую вашей чрезмерной степени ненависти, ведь она для вас мучительна. Но я ничего не могу “исправить” в своей жизни и в своем рождении, чувствуя и понимая ваше отвращение ко мне».

Судьба предков Дорониной хотя и сложилась счастливее иных русских крестьян, сосланных на верную гибель в северные края, заключенных в лагеря или просто расстрелянных, но была типична для поры «великого перелома русского хребта». Хозяйства их были разорены, сами они вынуждены покинуть свою поколениями возделываемую землю.

«Дед был выбран всей деревней в церковные старосты. Его уважали за трезвость, доброту и за могучую работоспособность, – вспоминала Татьяна Васильевна. – Он не знал усталости и работал вместе со своими сыновьями “одним хозяйством”, пока всё не разорили, не обманули и чуть не убили. И вели его на расстрел два пьяных никчемных мужика из ближней деревни. Вели расстрелять как “кулака”, а моя Нюра бежала рядом со своей старшей сестрой Лизой и просила: “Дяденьки, отпустите. Дяденьки, не трогайте”. А дед сказал: “Отведите подальше, чтобы девочки не видели”. Тут верхом на лошади подъехал третий (“начальство, наверное, ихнее”, – как мама сказала) и закричал: “Отпустить Сергеева велено. Не было у него работников”».

И чудом избежавший смерти «кулак», держа за руку младшую дочь, побрел домой. Добили его не власти, а нечестные люди:

«Дед привык верить на слово, и его никогда не обманывали, а тут вдруг обманули. Время трудное, куда “повернет”, не поймешь. И решил он продать быков… Да мерзавец деду попался, они ведь живут во все времена – мерзавцы. Быков взял, а деньги не заплатил. “Потом”, – сказал. А когда дед “потом” пришел за деньгами, мерзавец сказал: “А какие еще деньги? Скажи спасибо, что тебя живого оставили” И дед слег».

Случилось это вскоре после женитьбы родителей Дорониной. Мать, Анна Ивановна, вот-вот должна была родить. Но ее первенцам, двойняшкам, не суждено было появиться на свет. Семнадцатилетняя Нюра на последнем сроке беременности продолжала работать в поле. Однажды конь испугался большой птицы и понес…

«Борона ударяла его по ногам. Он скакал быстро, неровно, и моя юная, моя многострадальная мать пахала землю своим животом, – писала Татьяна Васильевна в своих мемуарах. – Борона прыгала и переворачивалась пред нею, словно пыталась вспахать вместо земли, разорвать ее женское, ее заветное от века, должное рожать чрево, и освободиться от этого чудовищного пахотного действа она не могла. Вожжи, крепко обвязанные на кистях рук, впились в эти кисти, проникая до костей. И бросить, сбросить их было не в человеческих силах.

Сбежались все, кто работал на соседних полосках, и все кричали: “Бросай, дура, вожжи! Да бросай же… мать твою!” Наверное, смотреть на девчонку, которая пашет землю собою, своим животом, своими нерожденными детьми, своими окровавленными руками, своим черным от земли и крови лицом – было тяжело и страшно. Красавчик остановился сам, тяжело дыша ввалившимися внутрь боками и поводя огромными, красивыми, почти вылезшими из орбит глазами. Мама кричала: “Не бейте, не бейте его! Он еще молодой! Не бейте!”

Ей освободили от вожжей руки, она утерла их о передник, утерла лицо и медленно пошла к избе.

Схватки начались ночью. Никаких акушеров не было. Была только тетя Маня. Она и приняла – сначала мальчика, потом девочку. Стук в окно раздался в четыре часа утра. “Кто это?” – спросила тетя Маня. “Маня – это я…” Вася пришел ночью… Он отпросился из Питера пораньше, чтобы побыть с Нюрой в последний месяц до родов. Не успел…»

После этой трагедии, – продолжает актриса, – «распродали все, что сумела создать, сработать Нюра-поскребыш, и отбыли мои крестьяне-христиане в новую городскую, чужую для Нюры жизнь, в которой не нужны были ее таланты и ее умение – жать, пахать, любить свою животину. Покинули тот мир, где было высокое небо и воздух, наполненный запахом трав и цветов».

Сперва осиротевшие супруги работали на Волховстрое – вербовка на стройки в ту пору была единственной возможностью для вновь закрепощенных, лишенных паспортов крестьян спастись из колхозного рабства. После перебрались в Ленинград, где комната в коммуналке показалась почти раем после барака… Но на эту комнату тотчас положил глаз жадный сосед.

Горько оплакивавшая отца Анна Ивановна всем показывала его единственную фотографию: на улице, у избы, за длинным столом сидят семь мужиков, а над ними, на стене, висит портрет Николая II. Сосед написал на нее донос.

«Смысл “накатки” заключался в обвинении мамы, что у нее отец не советский и она сама не советская, и показывает на кухне портрет царя Николашки, – вспоминает Доронина. – Бедная моя наивная мать, которой казалось, что фотография отца ее всем так нравится, ничего не смогла ответить следователю, кроме: “Вы кого хотите спросите в Попкове, все скажут, какой это был человек. Ведь он – церковный староста. Общее это мнение. Плохих не выбирали”. Следователь что-то записал, посмотрел так неприятно и сказал: “Вызовем скоро”».

Анна Ивановна в ту пору вновь была беременна. Спасло ее вмешательство дальнего родственника, занимавшего высокий пост в Москве.

Татьяна стала вторым ребенком Дорониных. Рожденная в голодный 1933 год, малышка была столь слаба, что врачи категорично заявили, что жить она не будет. Но уже потерявшие первенцев супруги с таким вердиктом не смирились и стали «вдвоем выхаживать своего неудачного ребенка, укладывая его на теплую грелку, и с болью в сердце прислушивались к дыханию и плачу. Плач и стон прекратились после того, как меня крестили. Крестили в храме на Сенной площади… Мама любила рассказывать и о крестинах, и о “чуде” после крестин».

Анна Ивановна была глубоко верующим человеком. Она прожила 92 года, и ее предсмертным заветом дочери было кроткое: «Ложись с молитовкой и вставай с молитовкой».

В годы войны Василий Доронин сражался на Ленинградском фронте, а его жена с двумя дочерями была эвакуирована в родную Ярославскую область. После войны отец работал шеф-поваром в санатории, а мать стала домохозяйкой, посвятив себя воспитанию детей. Василий Иванович был человеком начитанным. По выходным он непременно читал своим девочкам книги вслух. Он же привил маленькой Тане любовь к театру. Любовь эта была столь сильна, что, учась в восьмом классе, девочка записалась на прослушивание в Школу-студию МХАТ. Три первых тура проводились в Ленинграде легендарными актерами театра во главе с Павлом Массальским. Успешно пройдя все три тура, Татьяна отправилась в Москву, где столь же блестяще прошла и четвертый, но тут выяснилось, что у абитуриентки еще нет аттестата зрелости, и ей было рекомендовано возвращаться через два года… Доронина вернулась и выдержала экзамены сразу во все профильные вузы, но выбрала все же Школу-студию МХАТ. Здесь на одном курсе с ней учились Евгений Евстигнеев, Михаил Козаков, Виктор Сергачев, Олег Басилашвили…

Дед Олега Басилашвили по отцовской линии, Ношреван Койхосрович Бачило, был околоточным надзирателем полиции Горийского уезда Тифлисской губернии. Однажды он задержал и посадил в «холодную» двух грабителей, один из которых вскоре подпал под тлетворное влияние «политических». Грабителя звали Сосо Джугашвили. Много лет спустя старик Ношреван, видя портреты Сталина, ужасался: «Это же бандит!» Еще больше ужасались родные, слыша эти слова и вынужденные объяснять, что дедушка просто не в своем уме. Он действительно был не в своем уме после издевательств в ЧК. Олег Валериянович вспоминал:

«В революцию дед отдал всю землю добровольно (может, из страха перед возмездием: все-таки был полицейским приставом!) и с четырьмя детьми и женой переселился в Тифлис. Жена рано умерла…

В тридцатые годы о деде вспомнили, нашли, забрали в ЧК и били так, что он до конца жизни многие русские слова стал произносить наоборот: не “мама», а “амам”, не “хлеб”, а “белх”. <…> Карточек у него не было. Жил впроголодь.// Я увидел его на проспекте Руставели – он просил милостыню, – примчался к маме, мама – к булочной, утащила его домой. Дядя мой его к себе забрал, в Авчалы, так он сбежал оттуда обратно в Тбилиси, к нам. <…> Стал мой дедушка нищим стариком без всяких средств к существованию. Бездомный, полусумасшедший человек, униженно доживающий свой век в одной комнате с невесткой, с ее матерью и ее сыном. Внуком своим…»

Сын Бачило, восстановивший традиционную грузинскую фамилию, стал директором Московского политехникума связи и женился на Ирине Сергеевне Ильинской, филологе и преподавателе. Ирина Сергеевна была автором учебника по русскому языку для учителей, книг «Лексика стихотворений Пушкина», «О богатстве русского языка» и других. Ее отец, Сергей Михайлович Ильинский, был известным архитектором, по проекту которого, в частности, был построен храм во имя святых мучеников Адриана и Наталии у станции Лосиноостровская.

Семья Басилашвили сперва жила в общежитии в подмосковном Пушкине, о котором актер вспоминал:

«Навсегда в памяти осталось подмосковное Пушкино с его грибами, березами, голубой Учой, плавно проходящей под высоченным мостом, по которому мчались, весело гудя, синие электрички. Пушкино, с сачками для бабочек, со сладчайшими леденцами-петушками на палочках, с мороженым в круглых вафельках, с кинотеатром, где показывают “Золотой ключик”, – здание деревянное, старое, с резными украшениями, с красивыми балконами под потолком. А на другом конце городка – узенькая речка Серебрянка и ярко-голубые стрекозы, застывшие над ней; жарко, в воде толстые речные лилии пахнут, словно шоколад…»

Затем появилась собственная квартира на Покровке и любимая дача в Хотькове.

Накануне войны, в 1941 году, мать привела сына во МХАТ, на «Синюю птицу».

«С тех пор я видел все спектакли той поры (1948–1959), – вспоминал Олег Валериянович. – Обожал, боготворил актеров. Да и было за что… Но то, первое посещение МХАТа – с мамой – как-то особенно врезалось в память: видимо, незнакомой мне тогда атмосферой старой Москвы, которая еще витала в Художественном и создавала свой особый микроклимат, домашний, уютный, располагающий к доверчивости и добру. Во всей Москве ничего подобного не было, а здесь, как в чудесном ларце, в котором когда-то хранились благовония, что-то напоминало и живо говорило о былом. Даже и в пятидесятые годы.

Во время московской Олимпиады, в 1980 году, забрел я как-то во МХАТ, где тогда шел капитальный ремонт. Снаружи вроде бы все по-старому. Внутри – ужас запустения… Тьма, битый кирпич, проволока цепляется – и пыль, пыль, пыль… Тот самый зал, где мы с мамой когда-то были на “Синей птице”, был мертв, взломан, поруган. Тишина, тьма, набухший и грязный паркет в пыли, сочится во тьме и глухой тишине вода – кап, кап… как тогда у нас на кухне, в раковине… Шаги гулко отдаются в пустом, без кресел, в досках и грязи зале. Я, стоя посреди разрушенного зала, крикнул в темноту:

– Браво! Спасибо!

Тишина. И ничто больше не напоминает о старой Москве… Смерть. Конец».

С началом войны отец и старший брат Басилашвили ушли на фронт. О том, как погиб Георгий, актер узнал лишь 70 лет спустя. Все это время капитан-артиллерист числился пропавшим без вести. В интервью «Комсомольской правде» в 2017 году Олег Валериянович рассказывал:

«Где бы мы ни спрашивали, никаких сведений о Жоре не было. После войны, году в 1945-м, из Министерства обороны сообщили, что он был ранен на Курской дуге на станции Прохоровка, отправлен в госпиталь, но в госпиталь не прибыл. Исчез. Мы думали, может, прямое попадание или еще что-то… Но не было никакого подтверждения этому, были сомнения. <…>

Две недели назад я выяснил, что мой брат умер не на Курской дуге, а на границе Калужской и Смоленской областей, у деревни Петуховка. Была же такая неразбериха в то время, так что произошла какая-то путаница. Вот тут написано в эпикризе: 7 сентября 1943 года, в 10 утра бы ранен. Первая помощь оказана товарищем через 30 минут после ранения – видимо, раньше не могли его перевязать. В медсанбат прибыл в 11 утра. Ранение в правую часть груди. Выбито 8, 9, 10 ребро, пневмоторакс, осколочное сквозное ранение.

В медсанчасти написано: общее состояние тяжелое, пульс нитевидный, дыхание частое, прерывистое, потеет, беспокоится, бледный. Камфора. Сделана блокада по Вишневскому. Попытка оперировать пневмоторакс. Кислород. Переливание крови два с половиной литра… Представляете, сколько крови он потерял?!.

Умер при явлении упадка сердечной деятельности и остановке дыхания. Госпиталь 4007, врач Гусятников. Приняты были все меры, чтобы спасти человека, но рана была несовместима с жизнью. Похоронен в 750 метрах юго-западнее Петуховки».

Поскольку Георгий числился пропавшим без вести, а значит, возможно попавшим в плен, что по советским законам приравнивалось к измене, Олег не был принят в пионеры. Сам он годы войны провел в эвакуации с мамой и бабушкой в родном городе отца – Тбилиси. По дороге туда двух женщин и ребенка вместе с другими пассажирами ночью буквально выгнали из поезда на станции Хичмас.

«Никогда не забуду название этой станции, – вспоминал Басилашвили. – Здесь правительство Грузии выбрасывало нас, русских, едущих в Грузию, спасающихся от немцев, смерти, голода, – выбрасывало в неизвестность.

Думаю, эти высокостоящие решили, что немцы уже победили или очень скоро победят, и пытались таким образом заранее заработать себе политический капитал перед будущими хозяевами. Ведь беженцы ехали по вызову на работу в Грузию, с билетами, командировочными бумагами, с детьми, стариками…»

Русские, которых Грузия не пожелала принимать, вынуждены были отправиться в Махачкалу. Но Ирина Сергеевна все-таки добилась пропуска в Тбилиси, доказав, что ее муж – этнический грузин. В грузинской столице московская интеллигентка вместе с матерью стала работать на табачной фабрике, приютил их брат отца.

«Память сохранила от тех лет постоянное чувство голода, осознание нищеты, – вспоминал Олег Валериянович. – Письма с фронта от папы и Жоры приходили редко. И что-то непонятное и страшное надвигалось – немцы наступали.

Соседка кричала: “Это Гиви (ее муж) заставил меня в партию вступить!” Кричала, чтоб слышал весь двор: “И этих (она показывала на большие портреты Берии и Сталина) он меня заставил повесить!”

Немцы были уже на Эльбрусе, заняли все горные перевалы. И многие здесь, в Тбилиси, с затаенной радостью ждали их прихода.

Не будет тогда, мечтали они вслух, этих “русских хохлов”! Можно будет торговать и ремеслом заниматься. Не будет энкавэдэшников, партийцев. Вернут поместья…»

В ту пору Олег пошел в первый класс. И впервые ему пришлось столкнуться с грузинской ксенофобией (его считали русским), впервые пришлось драться – одному против троих грузинских парней, которые отняли у него поясок, подарок мамы. Обида за маму была столь сильна, что мальчику удалось отбиться от хулиганов и сохранить дорогую вещь.

В Тбилиси юный театрал впервые увидел спектакли Товстоногова и роли Евгения Лебедева. Тогда он и вообразить не мог, что со временем судьба свяжет его с этими людьми на всю жизнь.

Он мечтал служить в любимом МХАТе, но по окончании курса их с Татьяной Дорониной отправили в Сталинград. При том что Татьяна была лучшей на курсе и место во МХАТе, о котором она также грезила, было ей обещано. Поговаривали об интригах против молодой актрисы прим Художественного театра, испугавшихся ее таланта и красоты. Да и характер у девушки был не из легких. Уже в студенческую пору она умудрилась дать пощечину режиссеру за сделанное ей замечание. Решительная, волевая, темпераментная, она была безусловным лидером. «Она была Шаляпиным Школы-студии МХАТ», – говорил о ней Валентин Гафт.

Когда Татьяна и Олег решили пожениться, родители жениха отнеслись к невестке настороженно, но молодой человек был страстно влюблен в статную красавицу, которой восхищались все и которая неожиданно выбрала его. В Сталинграде они пробыли недолго. Олег начал сниматься в кино, даже после театрального училища и женитьбы плохо преодолевая застенчивость в сценах, считавшихся в те робкие времена любовными. Тем не менее очередные съемки закончились трагично. Татьяна заподозрила мужа в измене и, ничего ему не сказав, в сердцах сделала аборт, решив, что ребенок может испортить ей карьеру. Родиться, как оказалось, должны были близнецы, как у ее матери когда-то… В дальнейшем иметь детей актриса уже не могла, и это стало одним из несчастий и горьких раскаяний ее жизни.

Интересно, что в сталинградском театре, где привелось служить молодым супругам, до них работал Иннокентий Смоктуновский, о котором память здесь была еще очень свежа.

«Рассказывали, что он не всегда имел успех у публики и совсем редко у актеров, что личная жизнь его, связанная тогда с талантливой актрисой, была бурной и шумной, – вспоминала Доронина. – Как он однажды разрезал на маленькие кусочки все ее нищенские платья, платья актрисы со ставкой 80 рублей. Как он мог предать, не имея никакого личного интереса, а просто по “склонности натуры”. Но, зная уже все это, я смотрела фильм “Солдаты”, видела незащищенное близорукое лицо Фабера, которого он играл, и восхищалась. Его актерский уровень был уже тогда исключителен, а индивидуальность – уникальной. Труппа в Сталинграде (переименованном уже в Волгоград) – была яркой и сильной. Определяли эту яркость и силу несколько подлинных талантов. Но их всегда не хватает, их мало – талантов. И я думала о том, что могло случиться и так: остался бы в Сталинграде в областном театре этот актер, играл бы умно, тонко и талантливо среди нетонких, и неумных, и неталантливых, и считался бы плохим актером, и спился бы, если бы смог, и удавился бы от ярости, бессилия и боли. Тогда никто не увидел бы Мышкина Достоевского на русской сцене и Гамлета, поразившего родину Шекспира своей тонкой духовной организацией, значительностью и безусловностью права разговаривать с тенью отца своего. Я забыла все сталинградские разговоры, вернее, не забыла, а проанализировала поступки Иннокентия Михайловича, пытаясь найти его правду и его право на ярость».

Анализировать поступки Татьяна Васильевна станет несколькими годами позже, когда судьба сведет ее со Смоктуновским-Мышкиным на сцене БДТ, даровав роль Настасьи Филипповны.

Из Сталинграда молодые супруги перебрались в Ленинград, где их приняли в Театр имени Ленинского комсомола. В это время над Северной столицей уже разгоралась звезда Товстоногова. Басилашвили вспоминает, что, когда увидел его спектакли, был потрясен. Для него, убежденного мхатовца, не расстававшегося со значком в виде чайки, то, что делал Георгий Александрович, стало явлением некого нового МХАТа – по масштабу, по глубине, по таланту.

«Товстоногов, – говорил впоследствии Олег Валериянович, – первыми своими спектаклями обратился к теме реального человека, сломал многометровый лед фальши социалистического реализма, заговорил о том, что волнует всех здесь и сейчас, заговорил на новом свежем театральном языке».

Поэтому, получив приглашение поступить в труппу БДТ, никаких колебаний молодой актер не испытывал.

Однако на первых порах судьба его в новом театре складывалась очень непросто. Фактически долгое время он оставался лишь мужем примы – Татьяны Дорониной, игравшей одну главную роль за другой при всеобщем восторге ее дарованием и красотой.

Раиса Беньяш писала о ней:

«Она никогда не бывает банальной. О самом простом и привычном она умеет сказать так, что человек открывается как бы впервые, в каком-то другом и сильном свете. Она играет не очень подробно и тянется к образам обобщенным. Но самый образ у нее так ярок, что подробности возникают как будто без ее стараний.

В десятиминутной сцене, сыгранной Дорониной в концерте, – вся мучительность прошлой жизни Катюши Масловой и предвестие ее будущего нравственного воскресения.

Настасья Филипповна, с ее бледным, словно окаменевшим лицом, на котором горят измученные глаза, с ее обостренным чувством несправедливости, с самого начала не может примириться с изнанкой жизни. Исступленная гордость, одиночество, иссушающая требовательность к себе исключают всякую возможность мирной развязки. Эту роль Доронина играет на таком пределе отчаяния, как будто с первой минуты ее появления на сцене она находится под направленным на нее в упор ножом Рогожина. И это “под ножом” придает трагическую окраску каждому слову, каждому безмолвному движению. Только смерть для нее – развязка и освобождение.

Одинокий выстрел Надежды Монаховой, бессознательно живущей в преддверии бурь и перемен, – это нравственный расстрел Черкуна, обвинение варварам, напоминание и призыв к человечности. А человечность Нади Резаевой – источник ее таланта, ее мечты приносить людям радость. Все вместе – разные, непохожие, драматичные – доронинские героини стоят на страже справедливости и действенного, активного добра.

Они все талантливы и все со страстью, не знающей уступок, отстаивают право таланта. Они независимы, все – от странной и роковой жены акцизного до балованной дочки московского барина Фамусова. Они все готовы сберечь независимость ценой своей жизни. Они внутренне значительны и нетерпимы к ограниченности и шаблону.

Актриса обладает громадным творческим воображением, и то, что сама представляет, умеет в каждый миг “внушить” зрителям. Она властно втягивает их в созданную ею сферу, включает в свой особенный внутренний мир.

За самобытностью актрисы – истинная народность. Не та раскрашенная, стилизованная, принаряженная – “а-ля рюс”, – а настоящая, стихийная. Та, что проявляется в раздольной шири характеров, в их бесстрашии, в стремлении к правде, в близости к русской природе. И может быть, еще в той, неподвластной определениям, волнующей тайне, которая делает всегда новой вечную красоту полей, рек, берез, травы, колеблемой ветром.

Это и есть обыкновенное чудо искусства».

В БДТ Товстоногов пригласил Доронину на роль Надежды Монаховой в «Варварах». Басилашвили, получивший в этом спектакле роль эпизодическую, оную провалил, никак не умея преодолеть внутреннюю зажатость. Вслед за этим провалом последовала унылая череда эпизодов, фактическое прозябание в новом театре, которое скрашивала лишь работа на Лентелефильме – на съемках актер был гораздо более раскрепощенным, нежели под строгим взором «императора» БДТ. В театре он постоянно тяготился тем, что режиссер невольно сравнивает его с женой.

Татьяна Васильевна уже играла Настасью Филипповну… С отроческих лет влюбленная в творчество запрещенного писателя, она отдавалась этой роли всецело, считая ее главной для себя.

«Роман Достоевского “Идиот”, инсценированный в БДТ, возвращал сцене высокую литературу, а с ней серьезный разговор со зрителем о глубине человеческих натур, – писала Доронина. – Для меня Достоевский интересен более всего этой погруженностью в бездны людских страстей, темпераментов, характеров. Все герои его – всегда “на пределе”, они живут интенсивно, растрачивая себя до конца. <…> Это бывает не так часто, когда автор требует и душу твою, и мозг твой, и интеллект, и приобщение к самым крупным темам, и такую отдачу всего себя на спектакле, которая возможна не более двух раз в месяц. Этого автора можно играть без декораций, и совсем не обязательно надевать на актера костюм по моде конца XIX века. Нужно только “влезть’, проникнуться, заболеть Достоевским. Это очень трудно, хотя у автора все написано – и “второй”, и “десятый” план каждого лица. Но чтобы сыграть персонаж Достоевского, недостаточно быть просто большим актером, надо “быть” самому, состояться как личность».

На гастролях в Лондоне прима БДТ обрела нового поклонника – сэра Лоуренса Оливье. Вскоре великий английский актер приехал в Ленинград.

«После окончания спектакля он прошел за кулисы, чтобы поблагодарить актеров, – вспоминала Татьяна Васильевна. – Он вошел ко мне в гримерную, заполнив ее своей огромностью, обаянием и приветливой улыбкой. Он протянул мне маленький синий футляр. Я открыла. Кольцо, сияющее каким-то голубоватым светом. Он взял мою руку и надел это кольцо мне на палец. Не выпуская руки, сжимая ее в своих теплых ладонях и глядя в глаза, он говорил что-то, я ничего не понимала, но это было неважно, важны интонации и то тепло, которое излучал он собою. Переводчица, улыбаясь, перевела кратко: “Это как обручение. Сэр Лоуренс Оливье обручился с вами. Это актерское обручение”. Я поцеловала кольцо, потом поцеловала прекрасное лицо. Он наклонился и поцеловал мои руки.

Кольцо я не снимала. Этот знак “актерского обручения” я носила, как носят орден самой высокой степени и достоинства».

«Обручальное» кольцо будет украдено у Дорониной через несколько лет во время записи на радио…

Перед отъездом сэр Лоуренс заглянул в гримерную, занимаемую мужем актрисы, а также Сергеем Юрским и Анатолием Гаричевым. Молодые люди однажды решили поставить свои автографы на стене занимаемого помещения, и это изначальное хулиганство стало театральной традицией. На стенах гримерной расписались все артисты и сам Товстоногов, а затем стали расписываться все видные гости театра: от Шагала до Солженицына, от Жукова до Любимова, от Сартра до Филлини… Вот и Оливье не стал нарушать свежей в ту пору традиции и поставил свой росчерк.

Успехи жены, ее окружение новыми поклонниками, конечно, никак не могли способствовать гармонии семейной жизни, и актерская чета распалась. Басилашвили стал подумывать о возвращении в Москву – там была любимая семья, мама, родное Хотьково. И уж в каком-нибудь из столичных театров нашлось бы ему место не хуже, чем в БДТ, где он, кажется, навсегда обречен на прозябание.

Чуткий ко всему Товстоногов уловил это состояние своего артиста и однажды, неожиданно подойдя к нему, сказал:

– Олег, у меня ощущение, что вы хотите уйти из театра. Я вас очень прошу, не уходите, вы мне очень нужны!

Эти слова имели магическое действие. «Я нужен самому Товстоногову, и мы создаем лучший театр, какой можно создать! – проносились в голове восторженные мысли. – Если я нужен ему даже в таком качестве, как сейчас, то что же будет, когда он увидит, на что я способен на самом деле!»

Мысли были наивными, но они исполнились в точности. Лучший театр СССР был создан, и Олег Валериянович стал одним из ведущих его актеров, наконец раскрывшись во всей полноте своего таланта. Его первым успехом стала роль в пьесе «Океан», где его партнерами были «любимцы» Товстоногова Юрский и Лавров. Тогда прозвучала первая дорогая похвала мэтра: «Вы лидер в этой троице, как это ни странно».

«…В спектакле “Океан” я получил роль Куклина, – вспоминает Басилашвили. – Там были две блестящие работы: Платонов К. Лаврова и Часовников С. Юрского. А у меня на их фоне самая невыигрышная партия – интриган, карьерист. Я начал репетировать очень хорошо, я вдруг почувствовал абсолютную свободу в смысле выражения иронии – иронии над тем, как два мои приятеля, Платонов и Часовников, решают какие-то важные морально-нравственные проблемы. А мне, Куклину, наплевать на эти проблемы! Потому что меня, Куклина, волнуют только проблемы собственной карьеры. Чтобы быть ироничным, надо быть совершенно свободным. Георгий Александрович был очень доволен мной. А потом – чем ближе к премьере, тем быстрее свобода моя таяла, уменьшалась. Я был зажат страхом перед надвигавшейся премьерой. Георгий Александрович вызвал меня к себе: “Что с вами происходит? Вы были лидером, а сейчас вы на десятом месте. Почему вы все меняете?” Но я ничего умышленно не менял, просто из меня “выходил воздух”.

Трижды за все годы я слышал от него похвалу. Первый раз это было на банкете после “Трех сестер”. Шеф произнес тост за то, за другое, “а также за Олега Валериановича, который сделал такой рывок!”

Второй раз – когда у меня умирала мать, а мы репетировали “Волки и овцы”. Я все время ловил себя на ужасном чувстве: “Как же так? Умирает мать, а я репетирую”. Я ночь проводил в больнице, утром ехал в театр, после снова возвращался к ней. Теперь я понимаю: то была защитная реакция организма – быть на сцене, работать, забыть о трагедии. И вот как-то я шел с женой и с Георгием Александровичем после репетиции из театра, и жена спросила у Товстоногова: “Как Олег репетирует?” – “Замечательно!” Эта похвала могла быть вызвана, конечно, и желанием поддержать меня. Кстати, я ему очень благодарен за то, что он был на похоронах моей матери – от и до. Они были мало знакомы, и я был очень тронут.

Последний раз он меня похвалил, когда мы с ним ехали куда-то в поезде и стали рассуждать о спектакле “На всякого мудреца довольно простоты”. И вдруг он мне сказал: “Вы играете дядю Ваню на уровне Добронравова. Это великое создание актера, как у Жени – Крутицкий”. Были еще, конечно, мелкие похвалы и одобрения, но вот таких, основополагающих – три за всю жизнь».

Одной из лучших, а может быть, и лучшей ролью Басилашвили на сцене родного театра стал Войницкий в пьесе «Дядя Ваня». Сам актер немало размышлял над этим образом, поощряемый к тому и самим мастером:

«Мне всегда казалось, что с “Дядей Ваней” связано какое-то чудо в жизни А. П. Чехова. Его ранние пьесы “Платонов”, “Леший”, “Иванов” много шли на сцене, были популярны, он был довольно известным драматургом. Потом он едет на Сахалин, возвращается оттуда уже с пьесой “Дядя Ваня”, как бы выжимкой из этих ранних пьес. Осталось только самое существенное, то, что на самом дне. Что же с ним произошло, пока он ехал по России на перекладных, на телегах? Да и сама поездка загадочна – талантливый писатель вдруг бросает все и едет составлять списки каторжников. Совершился какой-то процесс переоценки ценностей, в результате которого сюжет, смысл ранней пьесы совершенно изменились. На мой взгляд, ключевая фраза пьесы “Дядя Ваня” – это реплика Войницкого Серебрякову: “Ты будешь получать то же, что получал раньше”. Бунт с пистолетом против Серебрякова, против собственной жизни – и вдруг этот человек-“бунтарь” говорит, что все будет по-старому. Георгий Александрович меня спрашивал – что же, по моему мнению, произошло с дядей Ваней? И сам отвечал так: человек понял, что во всем виноват сам. Не мать, не Соня, не Серебряков, не Елена – виноват Иван Войницкий. Недаром пьеса называется “Дядя Ваня”. ‘Из меня мог бы выработаться Достоевский, Шопенгауэр…” А Георгий Александрович мне говорил: “Этот человек мог стать только Иваном Петровичем Войницким, дядей Ваней, замечательным управляющим этой усадьбой”. Что же послужило причиной этого прозрения? Войницкий чуть не убил ни в чем не повинного человека, и как только он это понял, он одумался, прозрел. <…>

Конечно, я не дословно воспроизвожу то, что говорил Георгий Александрович, но на репетициях он все время муссировал эту тему – восстание. Он прекрасно понимал, что если у актера возникает правильное психофизическое самочувствие, он начинает импровизировать в нужном направлении. Поэтому он не добивался школярских точностей, не формулировал задачу с математической точностью – это дело театральной студии, – он пытался заставить артиста почувствовать атмосферу, в которой тот должен жить, создать поле для импровизации. Например, появление дяди Вани в самом начале было мучительно трудным для меня. Дядя Ваня выходит, не здороваясь с Астровым, а Астрова он еще не видел сегодня. Ну, друзья, ну виделись вчера-позавчера, но что происходило до начала пьесы? Уже было чаепитие, дядя Ваня затеял какой-то спор с Серебряковым, на что интеллигент профессор сказал: “А я, пожалуй, пойду и посмотрю окрестности”. Уступил поле боя. Дядя Ваня пошел к себе, шарахнул стакан водки и заснул. Это было в восемь утра. Проснулся от звуков разговора на террасе. Вышел в помятых брюках, в помятом пиджаке, только галстук очень хороший. Состояние омерзительное – усадьба, водка, жара, стыд за себя, говорить ни с кем не хочется. Он все время находится в этом состоянии и может сделать все, что угодно. Недаром пистолет всегда с ним. Товстоногов добивался от меня правды этого состояния… Георгий Александрович заставлял нас в первом акте “Дяди Вани” жить таким же способом: ощутить день, температуру, головную боль, стыд. Весь комплекс чувств. Это было очень трудно, много репетиций шло под его реплики: “неправда”, “не верю”, “не так”. Предлагал жесткие рамки мизансценических решений, рвал мой монолог на части. Войницкий уходил качаться на качелях… И только когда я почувствовал нужную психофизику, стало легко и свободно. Я ему чрезвычайно благодарен за эти поиски, на которые он потратил много времени. Второй, третий акты шли легче, потому что в первом был найден закон существования».

Басилашвили, первое время боявшийся Гогу, позже очень полюбил репетиции с ним, добиваясь от режиссера дополнительных разъяснений, указаний, направлений. Сблизились они и в человеческом плане. Недаром Олег Валериянович признается: «Гога меня сделал как человека и как артиста, я обязан ему всем».

Когда мастер заболел, актер написал ему трогательное письмо:

«Дорогой и любимый Георгий Александрович!

Рад был узнать, что дело у Вас пошло на поправку. Как было бы хорошо, если бы Вы смогли быть вместе с театром в Тбилиси! Но – если здоровье Ваше не позволит – что ж, подождем Вас до открытия сезона в Ленинграде. В глушь, где я живу, совершенно неожиданно пришло известие о присуждении мне звания нар. артиста РСФСР. Дорогой Георгий Александрович, всем, что сделано мною в театре, я обязан Вам и нашему театру. Поэтому от всего сердца благодарю Вас за все, что Вы для меня сделали, за Вашу веру в меня, подчас непостижимую, за Ваше терпение, за тот громадный труд, который Вы вложили в мое становление, как актера. Отлично понимаю, что без вашего участия не имел бы ни званий, ни тех благ, которыми располагаю сегодня. Думаю, что все наши знаменитые народные и разнародные, хотят они этого или не хотят, скажут то же самое. Одно Ваше присутствие на репетиции или спектакле повышает подчас заниженные критерии, заставляет подтянуться, трезво взглянуть на себя со стороны. Я не говорю уже о том счастье, когда трудная, подчас невыносимо тяжелая работа под Вашим руководством неожиданно приводит к радостному результату. Вы заставили меня понять, что актерский труд – это, прежде всего, работа, тяжелая, до изнеможения. Спасибо Вам, дорогой Георгий Александрович! Отлично понимаю, что причин задирать нос у меня нет. В работе со мной Вы по-прежнему можете быть уверены в том, что я не буду скакать по верхам, а буду стараться “докопаться до самой сути”».

Олег Валериянович честно стремился следовать этому обещанию, не покушаясь на чужие роли, но полностью выкладываясь в те, что ему доставались. К сожалению, кино, принесшее ему всесоюзную славу, недостаточно использовало его драматический талант, больше эксплуатируя образы «комильфо», «бонвивана» и «обаятельного подлеца», а также комическую сторону дарования артиста. Между тем, в жизни Басилашвили отнюдь не был тем денди, каким запомнился он зрителям «Служебного романа». Первая машина появилась у актера лишь после пятидесяти, и он ездил на ней долгие годы, лоском костюмов он также не был озабочен. Став народным депутатом, попросил выделить себе лишь одну комнату в Москве, чтобы было где останавливаться во время сессий (родительская квартира к тому времени уже была продана). Лужков удивился: «Вам действительно больше ничего не нужно?»

Второй женой Олега Валерияновича стала журналистка Галина Мшанская, брак с которой длится уже более полувека. Известно трепетное отношение артиста к жене, его постоянные предупредительные звонки ей. В этом браке появились на свет две дочери, пошедшие по стопам матери. Отдушиной артиста на склоне лет стала дача под Петербургом, напоминающая ему любимое Хотьково, колыбель его детства и место последних дней его матери.

Его первая жена, Татьяна Доронина, покинула БДТ и Ленинград вместе с третьим мужем – Эдвардом Радзинским. Покинула, несмотря на то что была примой театра, несмотря на исключительное отношение к ней Товстоногова, о котором сама она свидетельствовала:

«Его деликатность, его нежелание “обидеть” или расстроить меня замечанием при всех были очевидны и очень много значили для меня. Ценить бережность к тому, что называется нашей профессией, нашей судьбой, я увидела в нем сразу, вернее почувствовала, и, может быть, это стало главным в моем отношении к нему, в моем обожании».

Георгий Александрович предупреждал свою приму, что в Москве она будет ходить «по раскаленным гвоздям». Так и случилось. Мхатовская чайка обманула актрису. Первое приглашение в легендарный театр, поступившее еще от Марка Прудкина, она отвергла, чем очень удивила Фурцеву, которой отчего-то хотелось видеть Доронину актрисой Художественного театра. Но вот обстоятельства личной жизни все-таки привели ее под его кров. К тому времени здесь уже «царил» Олег Николаевич Ефремов. И боготворимая в БДТ Татьяна Васильевна при нем вдруг обратилась из примы лишь в одну из актрис. Никаких знаковых работ ей не предлагалось. На жалобы Фурцевой последовал усталый ответ: «Что, обижают? А ты терпи. Я же терплю». Но Доронина никогда не умела терпеть. Она ушла в Театр имени Маяковского, где былая слава отчасти засияла вновь – зрители стали выстраиваться в очередь «на Доронину», как это было в Ленинграде. Здесь она в четвертый раз вышла замуж – за красавца-актера Бориса Химичева, эталон мужественности своего времени. Этот брак продлился девять лет, но затем распался. Пятым мужем актрисы стал работник ЦК ВЛКСМ, но с ним она разошлась и вовсе через три года…

Театры также менялись. Из «Маяковки» Татьяна Васильевна вернулась во МХАТ, затем несколько лет работала в театре «Сфера», затем «чайка» позвала ее вновь, на сей раз – криком предсмертным. Затеянная Олегом Ефремовым реформа Художественного театра обернулась радикальным сокращением труппы, даже маститые актеры должны были доказывать свою «профпригодность», это пагубно сказывалось на здоровье многих из них. К примеру, умер от инфаркта актер Леонид Харитонов, известный по роли Ивана Бровкина. Атмосфера сложилась скандальная и трагическая, и в этой ситуации отличавшаяся обостренным чувством справедливости и неженской решимостью Доронина встала на защиту той части своих коллег, которую Ефремов записал в «балласт». Татьяна Васильевна считала, что выбрасывать людей на улицу, да еще в эпоху перемен, недопустимо – это в большом числе случаев будет означать для них гибель. Не только в профессиональном, но и в физическом смысле слова.

Результатом стал раскол Художественного театра на МХАТ имени Чехова во главе с Ефремовым и МХАТ имени Горького во главе с Дорониной. Становление и сохранение последнего стало подвигом Татьяны Васильевны. В то время от нее многие отвернулись, СМИ замалчивали работу ее театра, актрису беспардонно поливали грязью, высмеивая ее позицию и начинания, никакой материальной поддержки у нее не было. И все-таки потомок русских крестьян, «кулаков», выстояла. Одна против всех. Она сумела создать свой театр, попутно освоив и бухгалтерию, и режиссуру, взвалив на себя буквально все, – по существу, во имя одной лишь гуманной идеи спасения своих коллег. Истинно гуманной идеи, воплощенной в деле, которую, как водится, не оценили либеральные гуманисты-теоретики, о коих так верно замечал Достоевский, что любящие «все человечество» почти непременно ненавидят отдельно взятого человека. Татьяна Васильевна в период раскола МХАТа и первых лет существования своей «половины» театра всецело ощутила на себе эту ненависть. При этом, несмотря на ненависть и клевету, на загруженность делами, прежде отнюдь несвойственными, незнакомыми ей, актриса еще находила в себе силы выходить на сцену в новых ролях. Единственным отдыхом для нее стала огромная библиотека. Книги были страстью Татьяны Васильевны. Однажды она купила второе собрание сочинений Ключевского только потому, что ей стало обидно за великого историка, на книги которого – наконец-то ставшие доступными в новой России! – никто не обращал внимания.

А тем временем ее первый муж восторженно поддерживал Ельцина, Гайдара, Чубайса, видя в них спасителей России, называл себя радикал-демократом и стал народным депутатом, – впрочем, также не из корыстных, а из гуманистических соображений, желая помогать людям с помощью мандата народного избранника. В каких-то частных случаях это даже удавалось, но на большинство обращений депутат Басилашвили должен был разводить руками, объясняя, что сделать и изменить ничего не может.

Интересно сличить рассуждения бывших супругов о переломных временах, ввергнувших их обоих в водоворот общественной жизни. То, что сделалось в России с образованием и культурой, Олег Валериянович уподобляет реализации программы одного из бесов Достоевского Шигалева, обширно цитируя этот роман и отмечая его актуальность.

«Нет больше власти, доведшей страну до краха, уничтожившей миллионы, среди которых было немало людей с “высшими способностями”, – пишет актер в своих воспоминаниях. – Создана Конституция, в основу которой положена Декларация прав человека, провозглашено право частной собственности, право свободного выезда из страны, создана Государственная дума, провозглашена многопартийная система, наполнились магазины, появилась свобода слова. Но что-то все больше и чаще начинает проникать в сегодняшний день аромат прошлого, тот самый, без присутствия кислорода, тот самый, который заставил большинство безнадежно махнуть на все рукой: “делайте что хотите” – и заняться личным обогащением. Конституция не соблюдается, законы – тоже, многопартийность фактически уничтожена, возможность дискуссии сведена к нулю, выборы вновь приобрели фарсовую окраску, Дума, как и в СССР Верховный Совет, стала послушным инструментом для утверждения решений, принятых “наверху”… Чем это кончилось в СССР, мы знаем – полнейшим экономическим крахом и распадом страны. Казалось бы, опыт мы приобрели. Но… “народ безмолвствует”, ищет развлечений. Когда я вижу ржущую до изнеможения толпу на пошлых эстрадных концертах, а это тупое ржание и пошлый юмор тиражируются миллионами телевизоров, когда вижу бесстыдных девиц, по тому же телевизору смакующих свои сексуальные приключения, слышу о том, что в школе уменьшено количество часов, отпущенных на изучение литературы, – у меня возникает ощущение, что кто-то очень хочет вновь превратить народ в стадо…»

«Свобода для раба – это возможность топать ножкой и грозно покрикивать на тех, кто прежде унижал его. Наше российское извечное понимание свободы как возможности понукать окружающими, унижать их, компенсируя этим комплекс собственной неполноценности».

«Читали “Обрыв” Гончарова?! Знаю, в школе “проходили”. Но голову на отсечение даю: почти никто не читал. Так же, как “Евгения Онегина”, “Обломова”, “Мертвые души…” и многое другое… Так вот. Прочтите внимательно “Обрыв” Гончарова. Оторвите свои взоры от мобильников, телевизоров, компьютеров и возьмите этот роман. В нем есть глава, где описывается сон бабушки, вещий сон, в котором ей грезится, что станет с Россией, если ею завладеют такие люди, как Марк Волохов. Прочтите и сравните с сегодняшней нашей деревней. Сколько злобы и черной ненависти потребовалось, чтоб испоганить могилы, разрушить церкви, вырубить леса, уничтожить рачительных хозяев-“кулаков”, споить до скотского состояния оставшихся в живых, заставить их плюнуть на прошлое и махнуть рукой на будущее!»

«Нынешнее телевидение – это либо, в лучшем случае, – шоу с деньгами, либо намеренно растлевающие душу зрителя зрелища. Я задаю себе вопрос: это что – политика целенаправленного превращения народа в тупую толпу, орущую “хлеба и зрелищ!”?! Да, этой толпой легко управлять. Но еще легче потерять народ. Потерять страну…»

Самым большим достижением новой России Басилашвили называет явившееся изобилие книг, дающих возможность сравнивать, делать собственные выводы.

А вот отрывок из мемуаров Татьяны Васильевны:

«И я понимаю, почему “сегодня” не порождает поэтов, почему нет настоящих пьес, почему оскудела проза. Не пишут. Слишком больно. Душе больно. Она полна только болью – наша душа. За землю, на которой мы живем, за людей, которые живут в муке, за стариков, которых гонят толпами в огромную общую могилу, за детей, которых продают, калечат, убивают, бросают в мусорные баки. Статистика, опубликованная в печати, должна бы привести в чувство наших правителей. Но азарт, с которым рвут на части нашу кроткую и безответную Родину, не имеет аналогов в истории человечества. Безумие разрушения. Сыновья раздирают тело своей матери. Оставлены далеко позади татарские набеги, вражьи нашествия, гражданские войны. Статистика потерь “тогда” и “сейчас” несопоставима. Нарушены все нравственные принципы, законы совести, законы естества. Все противоестественно, как на картинах Босха. Потеря лиц. Чудовища в пророческом “сне Татьяны” у Пушкина явили свои, скрывавшиеся доныне, уродства и хохочут, глядя на лик Богородицы. “Ярый смех – раздался!” Он звучит чудовищностью звуков из миллионов телевизионных ящиков, магнитол, магнитофонов, музыкальных центров. Сатана завел свою шарманку и – пляшет, и беснуется «будущее» России, кружась в этой дьявольской пляске, забыв обо всем, чем прекрасна жизнь.

Они не живут, они торгуют – покупают и продают себя, своих любимых, свою мать, своего отца, своих настоящих и будущих детей, своих учителей, своих поэтов, свое ОТЕ-ЧЕ-СТВО! Чтобы запечатлеть это – нужен гений Пушкина и Данте. Нужен глас Божий, с призывом: “Восстань, пророк, и виждь, и внемли!”

Сегодня нужен восставший поэт, а не конформист-поэт. Последних сегодня достаточно. Они вылизывают на презентациях тарелки тех, кто им платит за верную службу. А полученный за предательство своего народа гонорар аккуратно укладывают в надежные банки, которые не лопаются! А такие – за границей. “Скупые рыцари”, мнящие себя поэтами, тащат “деньги вдовы” за рубеж. А если поэты – тащат, то что уж тут требовать от “не поэтов”!

Мы остались без поэтов, без молитв. Мы безгласны. Мы онемели. Мы разучились разговаривать о высоком, писать письма, читать подлинную литературу. У нас атрофировалось то, что названо душой».

Как будто бы об одном сокрушаются авторы приведенных цитат, как будто бы не столь разны позиции их, и боль, и стремления… Но призывающий «не воровать» Олег Валериянович несколькими страницами спустя воспевает Гайдара и Чубайса и, обильно цитируя Достоевского, заявляет о безусловной приверженности демократическим ценностям. А отважно пошедшая «на вы» Татьяна Васильевна стала одним из флагманов разнородного и грузного патриотического движения России, встав на позиции «православно-самодержавно-народные». Парадокс двух судеб, которые, очевидно, не могли переплестись в одну.

Глава восьмая

«Легкий» и «серьезный» жанры

Современный театр обязан соединить, сплавить воедино школу с праздником, мудрость с развлечением, урок со зрелищем. <…> Искусство больших и горячих мыслей, искусство увлекательное и умное, красивое и веселое объединяет в одном порыве самого тонкого знатока и самого наивного зрителя. Перед большим искусством все равны. <…> Я думаю о зрителях, и эти думы незаметно становятся думами об искусстве. Я думаю об искусстве и вновь возвращаюсь к зрителям. Очевидно, нельзя одно оторвать от другого. Народ и искусство не могут жить друг без друга.

Г. А. Товстоногов

«Вы не представляете, что они могут сделать», – отвечал Товстоногов, объясняя свою неготовность идти на конфликт с властью, более жестко отстаивая те или иные постановки, решения, принципы. Известный актер и поэт Михаил Ножкин в более поздние времена пел о своем поколении – поколении 1937 года:

Я не трус, я не трус,

От опасностей я не бегу,

Но боюсь, но все время чего-то боюсь,

А чего – и понять не могу…

Страх вошел в души, в подкорку мозгов, стал частью менталитета советского человека. Отсюда описанный в прошлой главе переполох из-за цитаты Толстого, которую вдруг да воспримут как посмертный пинок Брежневу…

Георгий Александрович слишком хорошо знал это мучительное и унизительное чувство. Он прожил с ним всю жизнь. С ним долгие годы жила его мать после ареста отца.

Сын режиссера Сандро вспоминал:

«Первый раз легкая гроза для детского сознания прогремела, когда я спросил у мамы, то есть у бабушки, которая меня укладывала спать, почему она не раздевается на ночь? Она сказала, что разденется, когда нужно будет. Я не знал, что она никогда не раздевалась с тридцать седьмого года. Боялась ночного прихода, и как грузинская женщина не могла допустить, чтобы чужие застали ее ночью раздетой. Я понял все это задним числом, вспоминая эти эпизоды позже. Не понимал ее неприязни, если не сказать больше, к соседям. Мы жили в огромной квартире, а у нас было всего две комнаты, хотя квартира принадлежала деду, он заведовал кафедрой в Тбилисском институте транспорта. Соседи служили в НКВД и были подселены к нам. Отец разговаривал со мной на эти темы осторожно, не потому что боялся, а потому что постепенно развивал во мне мысль о том, что одно говорят официально и совсем другое – истинная жизнь. Я медленно осваивал, какую жизнь он прожил, будучи сыном врага народа. С шестнадцати-семнадцати лет это стало постоянной темой наших долгих ночных разговоров. Накуриваясь до одури, он рассказывал о том, что ему пришлось пережить, как это соединялось с профессией, как почти каждый спектакль был на грани закрытия».

Страх… Это липкое, сковывающее душу, подобно спруту, чувство год за годом диктовало «хозяину» БДТ компромиссы, а иногда и поступки, за которые приходилось стыдиться.

Анатолий Гребнев вспоминает:

«В тот приезд я застал Георгия Александровича в состоянии душевного смятения. Таким я его еще не видел. Накануне в “Правде” появилось очередное “коллективное письмо” с бранью в адрес академика Сахарова, и там, среди громких имен “представителей интеллигенции”, стояло и его имя, его подпись. Разумеется, это не могло быть сделано без его согласия, хотя бы устного. Он не сказал “нет”.

В те дни он не выходил из дома, не подходил к телефону, болел. Разговор наш не клеился, оба избегали деликатной темы. Наконец он заговорил “об этом” сам.

Конечно, он утешал себя тем – пытался утешить, – что волен в своих поступках лишь до тех пор, пока дело не касается судьбы театра, а здесь на карту было поставлено все, – так он убеждал, похоже, себя самого, и в этом была правда, но не вся правда. И он это чувствовал сам, как никто другой».

Страх стал главным лейтмотивом товстоноговского «Ревизора». Для него комедия Гоголя не была, как и «Горе от ума», лишь комедией, высмеивающей некие пороки, бичеванием неистребимого недуга взяточничества. Главной мишенью Георгий Александрович выбрал недуг иной. Вот как рассказывал об этом он сам: «Личный интерес к “Ревизору” пришел через Достоевского. Бывает, что один писатель начинает восприниматься по-новому через другого и для тебя лично открывается нечто такое в преемственности и развитии мировых идей, что прежде понимал лишь умозрительно. <…>

Чем можно объяснить стремительность развития действия, общую слепоту, загипнотизированность, недоразумения, каскад ошибок, совершаемых Городничим и его присными? Ответ пришел не сразу. Но когда он возник, он показался таким само собой разумеющимся, таким “первопопавшимся”, настолько лежащим на поверхности, что, несколько раз приходя к этому ответу, я вновь и вновь отбрасывал его.

Ответ этот определился для меня словом – страх. Страх – как реальное действующее лицо пьесы. Не просто страх перед начальством, перед наказанием, а страх глобальный, космический, совершающий аберрацию в мозгу человека.

Страх, рождающий наваждение.

Наваждение, делающее Хлестакова ревизором».

Страхом поражены все персонажи «Ревизора»: боятся власти жители города, боится разоблачения принятый за важную персону Хлестаков, боятся лишиться теплых мест чиновники, боится потерять власть Городничий… На роль последнего Товстоногов неожиданно для всех утвердил Кирилла Лаврова – не просто традиционно положительного героя, но исполнителя роли Ленина и различных «правильных» начальников в кино. Эта вереница казенных «образов» тяжелым бременем довлела над актером. Когда после Ленина он сыграл некую проходную мелодраматическую роль, то на ковер его вызывал лично Романов: «Ты Ленина играл, а теперь на экране с бабой кувыркаешься!» Теперь «Ленин» выходил в роли пройдохи-Городничего, более всего страшащегося потерять власть и готового на любые унижения, чтобы сохранить ее. Отдельные критики не оценили этого хода, сочтя, что благородная фактура Лаврова не соответствует столь непрезентабельному образу. Но кто сказал, что на подлеце должно быть с убийственностью Кукрыниксов написано, что это – подлец? Товстоногов ставил не карикатуру, а фантастический реализм – основу гоголевского, а позже – булгаковского – творчества.

Углубленным был подход режиссера и к образу Хлестакова.

«Он шел по еще неизведанному и заманчивому пути – отчасти под впечатлением Мережковского – показать нуль, вывести формулу человеческой посредственности, серости», – указывал Олег Борисов. Но это не все. Товстоногов стремился раскрыть через этот образ страшную суть системы, в которой оказывается молодой вертопрах, дотоле виноватый лишь в веселом прожигании жизни, а в соответствующей среде быстро перенимающий ее пороки.

– Гоголь показывает механизм этого “делания”, он показывает, как общество, среда, уклад невозвратимо, неизменно делают из маленького, ничем не замечательного человека негодяя, грабителя и участника системы угнетения, – говорил Георгий Александрович. – В этом гениальном гоголевском ходе мне видится возможность сценической метафоры, выражающей пластически то, что составляет в “Ревизоре” фантастический элемент».

Роль Хлестакова изначально должен был играть Борисов. Актер мечтал о ней с юных лет, первый раз ему обещали ее еще в Киеве, но не сложилось, и предложение Товстоногова было воспринято им с большим воодушевлением и надеждой.

«Еще не было распределения, но всю литературу вокруг “Ревизора” я собрал, – вспоминал Олег Иванович. – Миша Данилов дал Андрея Белого, Алла из ленфильмовской библиотеки притащила Вересаева и Мережковского. Однако на доске приказов меня ждал сюрприз: Ивана Александровича поделили между Басилашвили и мной. Именно так – в алфавитном порядке. “Очередная подставка с Его стороны, – подумал я. – Он опять, как прыщ, вылез…” У меня на нервной почве разыгрался гастрит, и я угодил в больницу. Отсутствовал только неделю, все-таки на репетиции спешил, но за это время был разведен весь второй акт. Когда я увидел, как Басик рыбкой ныряет в кровать, то понял, отчего нас двое. Ему нужен водевильчик, легкость и в мыслях, и во всяком месте. Я уже готовился заявить о своем уходе, но из-за “Генриха” не решился. Пожалуй, я тогда по-настоящему разыгрался. После премьеры шекспировской хроники они пожимали плечами: откуда такой артист взялся? где раньше был? Выпустили джинна на свою голову… Тут я вспомнил про “Пашину” лестницу: поднялся на одну ступеньку и еще ногу на другую занес! Посмел!.. Исходя из их логики, меня вообще нельзя было подпускать к “Ревизору”. Я повторял рисунок Басилашвили, пытаясь – с муками – отстоять что-то свое. “Ужимки и прыжки” делать отказывался. Товстоногова это злило. Репетировали в очередь. Он сыграл прогон, после него – я. Премьера была не за горами, и ГА. должен был выбрать кого-то одного. Что он и сделал. Я увидел фамилию Басилашвили и перестал ходить. На мое отсутствие никто не обратил внимания, как будто всем полегчало. Конечно, они обратили, но перед премьерой им не до меня! Со мной можно потом объясниться. После генеральной – какое-то перешептывание. Да, это победа, такого прочтения никогда не было, но чепчиков в воздух никто не бросал. Неожиданно позвонил Аркадий Исаакович Райкин и начал издалека: рассказал, как в молодости с ним произошла почти такая же история. И тоже Хлестакова касалась. Он говорил, что это адская пьеса и режиссеры часто попадают в заколдованный круг. Просил, чтобы я все-таки играл… Тогда, после премьеры “Ревизора”, сразу предстояли гастроли в Москву. Товстоногов меня вызвал. Разговор состоял из двух-трех фраз:

– Олег, вы, наверное, обижены… Я должен признать сегодня свою ошибку.

– Да, вы ошиблись, Георгий Александрович. (По-моему, он такого ответа не ожидал. Шеф загасил сигарету и тут же закурил новую. Терять мне было нечего…)

– Вы можете войти в спектакль и сыграть Хлестакова в Москве? Очень ответственные гастроли…

– Я бы не хотел больше к этой роли возвращаться. Буду в Москве играть “Генриха” и “Мещан”.

– Понимаю вас…

И все. У меня гора с плеч».

Коллизия с назначением двух маститых актеров на одну роль, к чему Товстоногов прибегал чрезвычайно редко, вообще не признавая дублерства, была тяжела и для Олега Басилашвили, в целом назвавшего своего Хлестакова «адской работой».

«У нас с Олегом были неплохие отношения, но по ходу репетиций они становились все более напряженными, – вспоминает актер. – Мне очень жаль, что так случилось. Олег Борисов интереснейший человек, прекрасный артист, я не хотел быть его оппонентом. И нас разлучила именно эта роль.

Мучительно было все, но особенно репетиции первой сцены – “В комнате под лестницей”. Георгий Александрович спросил меня, читал ли я книгу Михаила Чехова (а Чехов гениально играл Хлестакова). Я не читал. Хотя и был выпускником Школы-студии МХАТ. Но имя Михаила Чехова там тогда вообще не произносилось. Как будто такого артиста не было в истории русского театра. Он был эмигрант, “предатель родины”. А у Гоги была эта книжка, и он дал мне ее почитать на одну ночь. Я ее переписал, чтобы потом понять написанное. Под влиянием Михаила Чехова стал думать, что такое – “центр тяжести” у Хлестакова? Что такое “психологический жест”? – до сих пор мне не очень ясно. Хотя ученику могу детально объяснить, но сам не очень понимаю. А “центр тяжести” – понятие рабочее, это толчок, зерно роли. Обсуждал это с Георгием Александровичем, и он предложил попробовать это в работе. Начал примерять это к другим ролям. Например, где “центр тяжести” у Лыняева? Наверное, в животе: любит поесть, попить, поспать. Куда его “центр тяжести” поволочет, туда он и пойдет. В постель или в погоню за преступником. А дядя Ваня? Его “центр тяжести” – в голове. От бессонных ночей, от переживаний голова тяжелая, она его тянет; сердце болит.

А где же этот “центр тяжести” у Хлестакова? В животе? Нет. Он вполне может ничего не есть. В ногах? В голове? Там пустота. В сердце? Он в принципе человек бессердечный, хотя Осипа бить ногами не будет. Карьеру хочет сделать. Без царя в голове, но и царем стать не хочет. Если назначат, дней пять, может, продержится. Это его не интересует. Что же им руководит в таком случае? Поскольку в нашем спектакле был введен персонаж-фантом, едущий в карете, – он возникал наверху, над декорацией, а Юрский – Осип существовал рядом, как настоящий булгаковский Коровьев, – мне показалось, что Хлестаковым руководит какая-то другая сила. Она находится вне этого тела. Он – пустышка. Им управляют сверху. Болтает о том о сем, вдруг совершенно неожиданно перескакивает на одно, другое. Литераторы, Пушкин, Загоскин… Откуда это берется? Не задумываясь, человек переключается с третьего на пятое и не ведает о мотивах этих переключений. В течение трех актов он так и не может понять, почему ему дают взятки, – город, мол, хороший, люди добрые… Только к концу спектакля до него доходит, что тут что-то не так, что его не за того принимают. Его “центр тяжести” где-то далеко, “там”, а он – послушная марионетка, которая выполняет задания “центра”. Товстоногов выслушал меня и сказал: “Попробуйте. Если это вам помогает, пусть будет такой центр тяжести”.

Товстоногов в “Ревизоре” истратил на меня громадное количество энергии. При этом он оставлял мне зоны для импровизации. “Сцена вранья” отдавалась мне на откуп целиком. Играй, как хочешь. До и после – все выстроено, а здесь – свободен, пустота. Другая такая зона – между уходом Осипа и приходом Городничего в первом акте. Вся фантасмагория монолога Хлестакова – бессвязность мысли, мальчишество, какие-то глупые мечты, плевки в окно, возня с каким-то клопом-мутантом, муки голода – все выстраивалось актерски. Процесс внутренней пустоты и неожиданно возникающих мелких решений возникал сам собой, но чтобы он возник, нужно было все организовать до и после. <…>

Порядок репетиций был таков: я репетировал первым, меня вело мое импровизационное чутье. На следующий день то же самое повторял Олег Иванович, но уже лучше. Он осваивал рисунок роли, переводил его на себя, плевелы отбрасывал, главное брал. Я смотрю на это и думаю: “Так. Я вчера потел, импровизировал. Теперь берут полуфабрикат, из него делают продукт и показывают”. Я стал волноваться, даже обижаться. Меня, как волнорез, пускают вперед, а за мной идет корабль по чистой воде.

Не в моем характере ходить, жаловаться, требовать. Но в роли соревнование невозможно. В нашем театре никогда не было такого, чтобы актеры старались переиграть друг друга. Поэтому приходилось делать все, чтобы забыть о существовании Борисова, но постепенно мне становилось все тяжелее и тяжелее. За несколько недель до премьеры я пришел к Георгию Александровичу и сказал: “Я совсем не против, чтобы Олег Иванович репетировал. Но мне очень трудно и тяжело. Я прошу вас об одном: выберите одного исполнителя – я не о себе говорю; пусть он; тот, кого вы изберете, спокойно дойдет до премьеры”. Я объяснил, что возникает ревность, что работа отчасти идет не по существу. Это был жестокий эксперимент, пытка продолжалась около четырех месяцев… Товстоногов мне тогда на это ничего не ответил, мы продолжали репетировать вместе. А потом все-таки на премьеру назначил меня. Для Борисова это, конечно, была травма, но, повторяю, я в этом никак не виноват. Я думаю, Товстоногов специально создал этот тандем, зная мою импровизационную сущность и надеясь, что я буду прокладывать дорогу, а Борисов отшлифует роль как мастер. Во всяком случае, случайности тут не было, скорее был режиссерский ход, эксперимент, который дорого обошелся и мне, и Олегу. Почему он выбрал все же меня, надо было спросить у него самого».

Обиженный Борисов в конечном итоге покинул БДТ, и Товстоногов, признавая перед ним свою ошибку, по-видимому, знал, о чем говорил. Впрочем, окончательный разрыв состоялся лишь десять лет спустя, когда Олег Иванович ушел из театра и перебрался в Москву. Конечно, это уже не было связано с хлестаковской историей, а продиктовано в первую очередь семейными обстоятельствами артиста, но в совокупность факторов, послуживших к принятию такого решения, вошла и давнишняя «травма».

С уходом Борисова БДТ лишился своей единственной шекспировской постановки – «Генриха IV», поставленного в 1969 году по двум хроникам Шекспира. Сам актер очень дорожил этой ролью и считал ее своим первым настоящим успехом на сцене Большого драматического. Эта пьеса, написанная в жанре исторической хроники и основанная на абсолютно реальных событиях, советскими критиками трактовалась как монархическая. Однако Товстоногова это не остановило.

«Внутренний жанр этой хроники определяется сегодня нами как народная трагедия. Она отражает и выражает то, что волновало Шекспира в современной ему жизни. Темы гуманизма, войны, самовластия, пренебрежение интересами народа, жестокость и насилие – все это волновало Шекспира. Эти проблемы волнуют и нас» – такую трактовку трагедии давал Георгий Александрович.

«Тема первого акта нашего спектакля Жизнь, тема второго – Смерть. Каждая из этих тем имеет свою кульминацию. В первом акте это сцена в трактире “Кабанья голова”, во втором— конец войны и гора трупов, среди которых находится и притворившийся убитым Фальстаф. Эту гору трупов хочется сделать до предела натуралистической. Хочется уничтожить красивость боя и войны, оторвать Шекспира от Вальтера Скотта. Гений не может любоваться войной ни в одном из ее проявлений», – объяснял он.

Однако шила в мешке не утаишь, и недаром как бесы на крест реагировали чиновники, видя висящую над сценой огромную, источающую свет корону… К тому же, как писал сам Товстоногов, по ходу истории выяснялось, что «…король Генрих IV, правитель Англии XV века, был более прогрессивен, чем его противники, богатые лорды, которые тянули страну вспять, к феодальной раздробленности.

Король Генрих IV силен стремлением объединить государство. Всю жизнь он был убежден в своей способности сделать это. Даже тогда, когда еще не был королем и не имел шансов на корону. Значительностью цели он не раз успокаивал свою совесть, совесть человека, незаконно занявшего английский трон. Он убеждал себя в том, что сильный, энергичный, умный человек наверняка принесет больше пользы Англии, чем слабая, рефлексирующая, поддающаяся влияниям личность вроде Ричарда II.

Коллизия Федора Иоанновича и Бориса Годунова. При всей разности исторических характеров и ситуаций их объединяет нравственное содержание, сообщенное им искусством.

“Несчастное, больное королевство… Что станет с ним, когда меня не будет?” – отсюда мысль короля идет к принцу Гарри, к законному наследнику незаконного короля. Насколько предпочтительней кажется королю Гарри Перси – не то что беспутный, вялый, распущенный, далекий от придворных дел и забот принц Гарри. Зачем он жил, если некому передать престол? Это заботит короля больше, чем заговор.

Минута слабости, явное физическое недомогание, которое приведет потом к смерти, является здесь выражением духовного недуга. Сценически выгодно перед решительной схваткой с мятежниками показать слабого, удрученного короля – ведь впереди у него победа. Король не покажет этой слабости своим сподвижникам или врагам, но Шекспир заставляет его обнаружить эту слабость перед зрителем, наедине со зрителем, с самим собой.

Вообще герои Шекспира больше доверяют зрителю, чем своим партнерам. Шекспир начисто лишен резонерства».

Характерно, что в своих записках о спектакле и режиссер, и исполнитель главной роли обращаются к одному и тому же вечному для себя источнику – Достоевскому. Как и знаток творчества писателя и его фанатичный поклонник Борисов, Товстоногов вспоминает:

«Одна из глав романа Достоевского “Бесы” называется “Принц Гарри”. Там есть такое место. “Но очень скоро начали доходить к Варваре Петровне довольно странные слухи: молодой человек (речь идет о Николае Ставрогине. – Г. Т.) как-то безумно и вдруг закутил. <…> Степан Трофимович уверял ее, что это только первые, буйные порывы слишком богатой организации, что море уляжется и что все это похоже на юность принца Гарри, кутившего с Фальстафом, Пойнсом и мистрис Куикли, описанную у Шекспира. Варвара Петровна на этот раз не крикнула: “Вздор, вздор!”, как повадилась в последнее время покрикивать очень часто на Степана Трофимовича, а, напротив, очень прислушалась, велела растолковать себе подробнее, сама взяла Шекспира и с чрезвычайным вниманием прочла бессмертную хронику. Но хроника ее не успокоила, да и сходства она не так много нашла”.

Великий поклонник Шекспира, Достоевский высмеивает эту лестную для Ставрогина аналогию, потому что видит за сложностью принца верность единому жизненному стремлению, некую стройность программы, которая отнюдь не лишает характер принца многокрасочности, а придает ему неповторимость. “Исправившийся” принц вряд ли был бы интересен Шекспиру, так же как и в самом деле сошедший с ума Гамлет. Здесь другой ход, далекий от воспитательных целей Степана Верховенского. И принц Гарри и Ставрогин от начала и до конца верны себе. Это, и только это их объединяет. В остальном их сходство – кажущееся, внешнее».

Сэра Джона Фальстафа в спектакле играл Евгений Лебедев, противника Гарри Хопстера – Стржельчик. Эдуард Кочергин, как раз под эту постановку «забранный» Товстоноговым из Театра Комиссаржевской, создал оригинальные, но тяжелые, под стать подлинным средневековым костюмы, актеры сами выполняли сложные трюки и дрались до крови.

«Бой с Хопстером, главарем заговорщиков, дается все труднее, – констатировал в дневнике Борисов. – Прихожу домой, показываю Алле те места, на которые сегодня приземлялся. Она определяет: царапина, гематома… и прикладывает медные пятачки.

Иногда мы со Стржельчиком закрываемся в гримуборной и демонстрируем друг другу эти самые раны. Кто-нибудь из нас кается: это оттого, что не отступил вправо, или оттого, что не пригнул шею. <…>

Мы деремся настоящим оружием – мечами с длинными клинками и кинжалами. В БДТ, в реквизиторском цехе, большой запас холодного оружия – еще со времен революции. Несколько раз клинки у нас ломались и летели в зал.

У Стржельчика есть коронный кувырок назад – он сам его предложил. Во время кувырка из его уст вырывается короткое междометие – как будто я подсекаю его в воздухе. Но в последнее время он стал к своему кульбиту прислушиваться. Спрашивает: “Тебе не показалось, что во время переворота довольно-таки странный треск раздается? Ты ничего не слышал?” Я делаю непроницаемое лицо: “Нет, Владик, треска никакого не было – тебе показалось…” Тем не менее он иногда стал меня предупреждать – сегодня кувырка не будет. По состоянию здоровья. <…>

“Генрих” – первая моя серьезная удача в БДТ».

С последним утверждением был согласен друг Борисова, Эдуард Кочергин, знакомство с которым произошло как раз на этом спектакле. Олег Иванович на первых порах помог художнику утвердиться в театре.

«Костюмы, предложенные мною театру, по тем временам были довольно авангардные и у большинства актеров поначалу вызвали неприятие, – вспоминал Кочергин. – Олега Ивановича этот протест коллег никак не коснулся. Он с ходу пошел на эксперимент и стал со мной выстраивать свой внешний образ. Все детали его трех костюмов благодаря этому были готовы первыми. Они послужили убедительным примером для других, более именитых исполнителей в необходимости именно такого решения, утвержденного, кстати, Товстоноговым. Олег Иванович, нисколько не уничижаясь, выступил в роли пробного образца, и благодаря ему мы выиграли решение костюмов без какого-либо вмешательства шефа. Для меня костюмы к “Генриху IV” – первая работа в БДТ, после которой Товстоногов предложил перейти к нему в штат. Олег Борисов, поверивший в художника, с его природным вкусом и смелостью, помог мне в этом.

Борисов репетировал Генриха с замечательной жадностью к работе. Все режиссерские предложения и идеи он талантливо и с достоинством переводил на свое актерское “я”. Свобода настоящего художника позволила ему сотворить образ Генриха IV озорно-блистательным, даже хулиганским, и вместе с тем точным по философии и структуре постановки. Успех спектакля был громадным. Борисов вошел в обойму лучших артистов БДТ и стал известным.

На гастролях в Москве шекспировская хроника также имела оглушительный успех. После спектакля за кулисы театра приходило множество знатных московских театральных бонз с поздравлениями Товстоногову и Борисову. Среди великих находился и замечательный сотрясатель московских театральных устоев Борис Иванович Равенских. Буйный режиссер упал на колени перед Олегом Ивановичем».

«Плох не жанр, плохо, когда жанром оправдывается схематичность характеров, шаблонность языка, отсутствие психологии», – утверждал Товстоногов. Именно поэтому в его театре соседствовали самые разные жанры, самые разные спектакли: от «Истории лошади» до «Последнего пылкого влюбленного», спектакля с Владиславом Стржельчиком и Алисой Фрейндлих, причисляемого критиками чуть ли не к бульварщине, от «Идиота» до «Ханумы», от «Генриха IV» до шукшинских «Энергичных людей», «пьесы об алкоголиках и жуликах», как возмущались партийные надзиратели…

Еще один сын «врага народа», чей отец был расстрелян в 1930-е, Василий Шукшин стал определенной вехой в истории БДТ, хотя и обидно краткой. Василий Макарович, человек кино, поначалу не интересовался театром, но БДТ его заинтересовал. Точнее сказать, сперва заинтересовали актеры театра, снимавшиеся в его фильмах. Познакомившись с товстоноговской империей поближе, писатель отдал Георгию Александровичу свой первый драматический опыт – сатирическую пьесу «Энергичные люди». Во время первой читки в авторском исполнении актеры буквально покатывались со смеху. Это была действительно удача, настоящая сатирическая пьеса, острая и смешная. Главные роли блистательно сыграли Евгений Лебедев и Валентина Ковель, в дальнейшем часто показывавшие фрагмент спектакля в эстрадных концертах и на творческих вечерах. Авторский текст за сценой звучал в записи в исполнении самого Шукшина. Зрители приняли вышедший в 1974 году спектакль на «ура», в зале царило безудержное веселье. Постановка продержалась на сцене долгие годы. А вот партийные блюстители остались недовольны. Хотя и непонятно – чем? Пьеса не воспевала, а бичевала такие пороки, как пьянство, воровство и даже супружескую неверность, бичевала – в лучших традициях русской литературы – пошлых людей, советских мещан, которые были совсем не похожи на мещан Горького… Но, видимо, кошка, как всегда, знала, чье мясо съела, и видела в шукшинской сатире узнаваемые черты значительной части того общества, которое сложилось за полвека торжества революции, и это никак не отвечало партийным установкам, требовавшим показывать положительных героев, которые борются с отрицательными. У Шукшина положительных борцов, которые бы читали зрителю мораль, не было. За счет этого и выходило живое и настоящее произведение, не соцреализм, а искусство. Искусство комического жанра.

Увы, ранняя смерть Василия Макаровича оборвала его столь успешно начавшееся сотрудничество с БДТ.

Георгий Александрович, следя за успехами своих артистов в кино, мечтал и сам проявить себя в этом жанре. Одной из его заветных идей было поставить «Мертвые души». Был написан и сценарий, была и предварительная договоренность с Ленфильмом. Но для того, чтобы снимать кино, нужно было на добрых два года отойти от работы в театре, а оставить свою империю Товстоногов не мог. В результате кино было принесено в жертву театру.

Единственная гоголевская постановка Георгия Александровича, «Ревизор», увидела свет в 1972 году. По мере смены эпох и дряхления системы страх, довлевший надо всем в Стране Советов, ослабевал. Это отчетливо проявилось десятилетие спустя в спектакле «На всякого мудреца довольно простоты» в сцене Мамаева (Басилашвили) и Крутицкого (Лебедев). Сцена была построена на виртуозной импровизации актеров и могла затягиваться на четверть часа, к восторгу зрителей, видевших в двух явных маразматиках, ограниченных и враждующих против всего нового, правителей собственной страны, в которой уже вовсю шла, по выражению острословов, «гонка на катафалках», и Кремлевская стена стремительно обрастала все новыми могилами «кремлевских старцев». Недаром критик Инна Соловьева назвала спектакль «насмешливым и злым», отметив, что «может быть, такого язвительного спектакля Товстоногов вообще еще не ставил…»

Незадолго до постановки «Мудреца» Евгений Лебедев, находясь на гастролях в Твери, перенес тяжелый инсульт. Врачи говорили, что на сцену он уже не выйдет, были серьезные проблемы с речью. Но Гога назначил его на роль Крутицкого со словами: «Я его силы знаю, он поправится». Он прекрасно понимал, что без театра шурин жить не сможет и новая роль будет для него лучшим лекарством. И все были свидетелями чуда. Если в домашней обстановке Евгений Алексеевич говорил еще с трудом, то на сцене преображался и ни тени болезни заподозрить в нем было невозможно. Постепенно актер действительно поправился и еще много лет успешно играл и на сцене родного театра, и после смерти Товстоногова ввиду нехватки ролей «дома» – в антрепризе, а на юбилейном вечере пел и танцевал, как в лучшие годы.

Натела Товстоногова говорила, что, несмотря на преклонение перед Станиславским и МХАТом, всего ближе ее брату была эстетика Вахтангова. Тот самый фантастический реализм, который стал визитной карточкой Евгения Багратионовича и его театра. Эта эстетика вышла на передний план многих постановок БДТ в 1980-е годы. И в частности, в «Мудреце», которого Георгий Александрович ставил не как бытовую комедию, а как яркий, изобилующий импровизациями гротеск. В спектакле были заняты лучшие артисты театра: Людмила Макарова (Мамаева), Эмма Попова (Турусина), Владислав Стржельчик (Городулин), Николай Трофимов (Голутвин), Валентина Ковель (Манефа)…

Роль Глумова стала второй значимой работой на сцене БДТ еще одного киевлянина – Валерия Ивченко. Анатолий Смелянский как-то заметил: «Товстоногов брал свое богатство везде, где находил, не зная границ “своего” и “чужого”, столь относительных в искусстве. Он брал черновики старых и новых театральных идей, бросал в свой тигель разные формы и приемы, обновлял привычное для себя пространство мощной изобразительной метафорой Кочергина, художника нового поколения». Так оно и было. Так «взял» Товстоногов Кочергина из Театра имени Комиссаржевской, так «брал» нужных ему актеров. «Я артистов не собираю, я их коллекционирую», – говорил сам мастер.

Валерий Ивченко стал последним крупным приобретением его коллекции.

Летом 1982 года Георгий Александрович отдыхал под Киевом и в один из вечеров посетил спектакль «Дядя Ваня» Национального драматического театра имени Ивана Франко. Увидев в роли Астрова Ивченко, великий коллекционер произнес:

– Без этого артиста я в Ленинград не вернусь!

В марте следующего года Валерий Михайлович прилетел на переговоры в город на Неве.

«Разговор был пятиминутный, деловой, – вспоминал Ивченко. – Георгий Александрович сказал, что у него в мужской части труппы открылась вакансия, Олег Борисов по состоянию здоровья переезжает в Москву, и мне предлагается занять не место, а положение Борисова. Сейчас, спустя 16 лет, я вспоминаю этот разговор и поражаюсь емкости и точности сформулированной режиссером задачи: занять место – пассивное действие, но занять (понимай – завоевать) положение – требует мобилизации всех твоих ресурсов, активного действия. К счастью, я тогда этой тонкости не уловил».

Ивченко Товстоногов пригласил на роль Глумова, но для начала поручил новому артисту эпизодическую роль в параллельно ставившейся «Смерти Тарелкина». Работа над этим спектаклем по пьесе Александра Сухово-Кобылина шла уже долго и не клеилась. Возможно, из-за того, что изначально главную роль должен был играть Евгений Лебедев. Он и репетировал ее, но возраст и болезнь, по-видимому, в тот момент накладывал свой отпечаток, и Тарелкин у Евгения Алексеевича не получался. В результате Товстоногов принял рискованное решение о срочном вводе вместо шурина нового артиста. Так Тарелкин стал дебютом 43-летнего Ивченко на сцене БДТ.

«Что привлекло мастера в этой истории? – задавался впоследствии вопросом Валерий Михайлович. – О спектакле много написано, и в основном о его общественном, социальном звучании, а я рискну предположить (в свете того, что мы уже знаем и что современникам не было известно), что для Товстоногова это была еще и попытка преодолеть страх смерти, может, и подсознательная. Ведь это гипнотизирующий сумрачный колорит, сугубо петербургский – эти инфернальные личности в черных крылатках, цилиндрах, с блестками в глазах; это оцепенение человека, заглядывающего в лицо смерти, и судорожное преодоление ужаса экзальтированным кривлянием и буффонадой, этот гроб с натуральным “мертвецом” и задыхающиеся от зловония “персонажи”, затыкающие носы; а рядом эта “торжествующая плоть” “дочурок” и их “мамаши” Брандахлыстовой… И, разумеется, его устраивал герой, неистово борющийся за жизнь, отчаянно играющий со смертью, и в этой игре как бы сжигающий себя и в конечном итоге побеждающий смерть. Я помню, как он говорил с горящими глазами: “Понимаете, Валерий Михайлович, это очень сильный ход, что Тарелкин не умирает, он становится на место Варравина”. Все это, как мне кажется, не умещается в те границы, которые отвели современники этому спектаклю. Конечно, это уже область предположений, гаданий, но представляется, что, выбирая это название, режиссер, помимо всего прочего, хотел устроить некий жутковатый аттракцион, пройдя через который он с облегчением стряхивал с себя наваждение и радовался жизни, – а вместе с ним и благодарные зрители. Ведь не затем же, чтобы увидеть торжество зла, ходили они на спектакль».

«Смерть Тарелкина» в БДТ можно назвать классикой фантастического реализма и апофеозом этого жанра в театре Товстоногова. Сам же Тарелкин во многом является продолжением Глумова, его если не двойником, то весьма родственным по характеру персонажем. «Гением хамелеонства» называл его Георгий Александрович. Глумов также был отменным хамелеоном, хотя еще и не гениальным. До Тарелкина ему надо было подрасти.

«Я люблю эту пьесу давно, – признавался Товстоногов в интервью Наталье Старосельской, – но мысль о ее постановке не была заданной, определенной. Ведь в отличие от живых, сегодняшних Островского, Тургенева, не говоря уже о Чехове, Горьком, – Сухово-Кобылин архаичен. Тема захватывающая, острейшая. А вот язык, сам “облик” пьесы устаревшие… Но с классикой, как известно, опасно что бы то ни было предвидеть и утверждать заранее: то, что вчера казалось отжившим, навсегда утраченным, завтра может обернуться насущной потребностью, жгучей современностью.

Так случилось и с “Тарелкиным”, когда найдена была иная атмосфера существования. Не осовременивая драматурга, не меняя акценты, мы попытались просто несколько сдвинуть привычный угол зрения и освоить ту необычную форму, которая была предложена известным ленинградским композитором Александром Колкером – форму оперы-фарса.

Во многом именно музыка позволяла развить те элементы гротеска, которые вложены в “Смерть Тарелкина” самим драматургом. И не просто развить – в некоторых ситуациях довести их до абсурдности, до страшной и в то же время смешной фантасмагории. Мы хотели прочесть пьесу глазами нашего современника, человека 80-х годов, – ни в коем случае не вопреки, а во имя живого духа творца таких жалких, но в то же время страшных в своем лицедействе Варравина, Расплюева, Тарелкина, Брандахлыстовой…

Девять месяцев работы над этой экспериментальной постановкой захватили и во многом оживили наш коллектив. Ведь без эксперимента рождается рутинность, которая может постепенно задушить подлинно творческий процесс, а “Тарелкин” стал для нас своего рода инъекцией, уходом в сторону от проторенной, освоенной дороги».

Режиссерское прочтение пьесы Сухово-Кобылина вызвало немало ожесточенных споров и мало кого оставило равнодушным. Запоминался эпизод (классика абсурдистского театра), в котором ничтожный квартальный надзиратель Расплюев (Николай Трофимов) нагромождает на стол стулья и взбирается на них сам, чтобы стать вровень с портретом царя, «уравняться» с ним, запоминалась замечательно найденная Ивченко «пластика червя», и мамаша Брандахлыстова с тремя «дочурками»… Неоднозначно был оценен жанр постановки – опера-фарс. Композитор Александр Колкер предложил Товстоногову свое музыкальное прочтение пьесы, и именно с этого предложения началась многомесячная работа над реализацией новаторского, по существу, замысла.

«Я вообще давно интересовался замыслами, которые пытался осуществить в своей оперной студии Станиславский, – говорил режиссер в цитированном выше интервью. – Если помните, он много думал о драматизации жанра оперы; на примере “Евгения Онегина” Константин Сергеевич вывел целую теорию, не утратившую значения по сей день. Скорее даже наоборот – именно сегодня дающую огромный простор творческому воображению, процессу поиска. Многие режиссеры, и не только в нашей стране, искали способ органического соединения, сочленения оперы и драмы. На мой взгляд, посчастливилось найти эту особую атмосферу Питеру Бруку в его знаменитой постановке “Кармен” в Париже. Может быть, эта работа тоже явилась для меня своего рода творческим толчком. Захотелось попробовать: сознательно идя на потери в вокале, попытаться достигнуть драматической напряженности, единства атмосферы. И мне кажется, что-то из задуманного получилось. Так, тема чиновников обрела второй план, двойное наполнение: с одной стороны, это служители канцелярии, для которых весь мир – “бумаги, бумаги”, с другой – фантомы, вступающие порой в действие, комментирующие его, не дающие забыть ни Тарелкину, ни зрителю, что “идет игра ”…

Думается, от изменения жанра, от тех или иных законов, что начинают царить здесь, дух автора не исчезает, не тускнеет сила его слов и образов».

Интересно, что в юности Георгий Александрович с некоторым пренебрежением относился к самому «высокому» жанру – опере.

Его сокурсник Борис Покровский вспоминал:

«С первых дней нашего знакомства мы спорили об опере. Курса оперной режиссуры тогда не было, а я хотел стать именно оперным режиссером. Гога издевался: “Глупость! Это же надо дураком быть. Открывается занавес, и актеры поют”. Позднее он приглашал меня к себе в БДТ, чтобы поставить спектакль. Когда он сам поставил оперу в Савонлинне, я спросил его: “Что же ты оскоромился?” – “Но я же ставил по твоей книге”. А книгу я написал благодаря его уговорам и даже требованиям. Он выпустил тогда свою первую книгу, потребовал, чтобы я дал клятву тоже написать: “Без этого нельзя. Спектакли забываются, а книжки хранятся”. Предисловие к книге мы обдумывали в Болгарии, где вместе отдыхали и рассказывали друг другу о своих постановках».

Оперу в Савонлинне, о которой упоминает Покровский, Георгий Александрович поставил по приглашению финнов. И вот очередной причудливый знак судьбы – этой оперой стал «Дон Карлос», с драматической версии которого некогда начинался БДТ… Над постановкой Товстоногов работал вместе с сыном, Вадимом Милковым, и, по воспоминаниям последнего, задавался традиционным вопросом: «А почему они поют?» Если для других этот вопрос так и оставался открытым, то пытливый ум Георгия Александровича объяснение все-таки нашел: «Такая высота страстей требует другого языка, другого этажа эмоциональной заразительности». Финны были очень довольны постановкой и в следующем году вновь пригласили Товстоногова возобновить ее. В записях театроведа Ирины Шимбаревич сохранился диалог мастера с музыкальным руководителем БДТ композитором Семеном Розенцвейгом, в котором Георгий Александрович рассуждает об оперной режиссуре:

«В опере все проходит в музыке, весь драматизм заложен в музыке. Задача оперного режиссера – пластически, мизансценически не разрушить процесс в музыке. Совпасть с музыкой. Оперные артисты подчас забывают о том, что опера – разновидность театра и надо уметь играть. Только у гения получается и петь, и играть. Я живьем не слышал в опере Ф. И. Шаляпина, но он играл, как драматический артист. Остальные кое-что обозначают или кое-что изображают. Мне предложили ставить “Хованщину” Мусоргского в “Ла Скала”. Дирижер – Темирканов, художник – Левенталь. И я отказался – авантюра! На своем опыте постановки оперы Верди “Дон Карлос” я убедился, что оперная режиссура полностью зависит от музыки, и, потом, это было в Финляндии, на острове Савонлинна. Сцена – этот замок – создавала ощущение, что сделано все возможное. Приспособление к природой созданным условиям. А приехать в Милан – музыкальный, оперный центр мира, – для этого много нужно».

Самым известным музыкальным спектаклем на сцене БДТ стала легендарная «Ханума». Она вышла в тот же год, что и «Ревизор», но в этой постановке не было никакого подтекста. Это была легкая, красивая, полная радости сказочная история грузинского писателя Авксентия Цагарели с чарующей музыкой Гии Канчели, со стихами Орбелиани и картинами Пиросмани, с ярким и сочным грузинским колоритом, с веселыми песнями и шутками. Спектакль-праздник. Спектакль-ностальгия – режиссера по Тифлису своего детства. Таким – в своем роде – чистым и светлым спектаклем-радостью был в свое время мхатовский рождественский «Сверчок на печи» по Диккенсу, спектакль, с которого убежал Ленин, не вынесший атмосферы любви и счастья, которую так удивительно удалось создать Станиславскому в мрачные годы военного коммунизма…

Диккенс «не ушел» и от Товстоногова. В 1978 году увидел свет «Пиквикский клуб» с трогательным Николаем Трофимовым в главной роли. В студенческие годы Георгий Александрович не раз смотрел этот спектакль в постановке Виктора Станицына на сцене МХАТа. Этот спектакль произвел на него большое впечатление и, берясь за него, он не стал делать новой инсценировки, бережно сохранив написанную по мотивам Диккенса пьесу Н. Венкстерн. Эту инсценировку в 1932 году читал актерам сам Булгаков. Как писала критик Инна Соловьева, «…на обсуждении радовались, что это новый Диккенс, острый; дорожили, по-видимому, отталкиванием от того, что было передано в “Сверчке на печи”. Ставя “Пиквикский клуб” сегодня, Товстоногов делает это не для того, чтобы забыть, заслонить, оттолкнуться от давнего спектакля МХАТа; например, он даст просквозить здесь и памяти о нем и памяти о вовсе давнем “Сверчке”. Во всяком случае, когда зазвучит финальный вальс в Дингли-Делле, когда зажгутся рождественские свечи, когда не найдется сил хорохориться у Джингля и ему захочется тоже сюда, – идиллию “Сверчка”, его мечту об идиллии, завещание идиллии так естественно вспомнить.

К идиллии Дингли Делла, к этой семейной идиллии, которой происходящие тут время от времени маленькие взрывы придают еще большую уютность, словно треск дров в камине, – к идиллии Дингли Делла Товстоногов присоединил едва ли не с десяток идиллий в других вариантах».

Здесь снова чувствуется дорогая для оставшегося одиноким режиссера тема Дома, домашнего очага, того, что когда-то запало ему в душу и в «Днях Турбиных», того, чего, несмотря на весь уют их с Додо и Лебедевым дома, он так и не сумел обрести вполне…

Сам Георгий Александрович так размышлял о работе над постановкой Диккенса:

«При всей видимой ясности его образный мир оказался сложен для перевода в сценическую конкретность. Стоит применить здесь привычные средства, как диккенсовский юмор сразу пропадает, получается вульгарное комикование, потому что природа юмора у писателя необычна. Это не сатира, в произведении нет злого начала, в нем все проникнуто добрым отношением. Диккенс любит всех своих героев, даже к Джинглю и Иову относится добродушно.

В его героях поражают две вещи – огромная сосредоточенность на какой-то цели, страстность в осуществлении ее и вместе с тем абсолютно детская наивность в восприятии мира.

Что такое Пиквик? Мне он виделся эдаким английским Дон Кихотом. Он противоположен герою Сервантеса по всем внешним признакам, но суть у него та же. Сверхзадача Пиквика – добиться счастья для человечества, не меньше. И по характеру он предельно наивен, верит каждому слову, отчего и попадает в нелепые ситуации».

Можно с уверенностью сказать, что во многом недооцененный русский актер Николай Трофимов совершенно воплотил эту сверхзадачу. Его наивный и трогательный Пиквик был и смешон, и в то же время пробуждал в зрителе добрые и светлые чувства, даже не чувства, а желание добра, желание того тепла и света, которое пытался нести этот маленький, несуразный человек, почему-то всех любящий.

Олег Басилашвили, как и Товстоногов, успел застать мхатовский спектакль и с удовольствием ходил на репетиции, просто посмотреть на работы коллег, порадоваться находкам, мастерству. За две недели до премьеры актер Геннадий Богачев, исполнявший роль Джингля, заболел, и Георгий Александрович предложил Басилашвили подменить коллегу, так как за столько просмотренных репетиций он успел порядочно запомнить текст. Предполагалось, что по выздоровлении Богачев вернется в спектакль, но Товстоногов решил иначе:

– Репетировать и играть премьеру будете вы, – объявил он Олегу Валерияновичу.

– Как? Почему? – «перебегать дорогу» молодому коллеге актеру, занятому в нескольких постановках, вовсе не улыбалось. – Поймите, вокруг меня артисты, которые три месяца серьезно репетировали. Я ведь даже не знаю, какая у меня задача, в чем состоит моя сверхзадача!

– Давайте будем откровенны, – невозмутимо ответил режиссер, оставлявший всякую сентиментальность, когда речь шла о пользе дела – то есть искусства. – Все это чепуха и шаманство. Вспомните, как у Корша: репетировали две недели и «Гамлет», две недели и «Отелло». Важно выучить текст, а все остальное – чепуха, забудьте про это.

Делать было нечего, только подчиниться. У Басилашвили даже не оставалось времени подумать над гримом, поэтому он просто скопировал грим Павла Массальского, некогда потрясшего его в этой роли. Также повторил и костюм легендарного мхатовца: короткий, тесный маленький сюртук надет прямо на голое тело.

Объясняя выбор «Пиквикского клуба», Георгий Александрович писал:

«В самом деле – почему этот писатель и этот роман? Не потому же, в конце концов, что я давно полюбил “Пиквикский клуб” и хотел передать свое чувство и актерам и зрителям? Конечно, не будь этой влюбленности, я бы, наверное, взялся за другую пьесу, но не мои личные симпатии оказались в данном случае решающими. Все, кто принял участие в создании спектакля, нашли в “Пиквикском клубе” нечто такое, что, на наш взгляд, должно взволновать зрителей, найти отклик в зале.

Это нечто – вера Диккенса в человека. В его доброту, в его способность сострадать, в его всегдашнюю готовность помочь ближнему. Работая над спектаклем, мы вдохновлялись именно этими мыслями, и мистер Сэмюэл Пиквик был для нас не забавным и наивным чудаком, но маленьким Дон Кихотом, храбро встающим на защиту справедливости и человеческого достоинства».

Георгий Александрович мог бы прибавить, что Пиквик – это и немного князь Мышкин, который также являлся вариацией «рыцаря бедного». И «Пиквикский клуб» на сцене БДТ – это снова обращение к основной теме товстоноговского театра, к теме нравственности, человечности, милосердия. «Нужен добрый человек на сцене», – сказал Товстоногов в начале своего служения в БДТ и поставил «Идиота». «Пиквикский клуб», поставленный два десятилетия спустя, также стал ответом на эту задачу. На сцене вновь появился добрый человек – мистер Сэмюэл Пиквик.

Птенцы гнезда Товстоногова: Николай Трофимов

Олег Басилашвили называл его последним комиком России, а польский режиссер Эрвин Аксер комиком мирового класса. Сам же он предпочитал именоваться «характерным актером», как определил его педагог – Борис Зон. При этом роли драматические удавались Николаю Трофимову ничуть не хуже трагических. Недаром на роль капитана Тушина Бондарчук утвердил его без проб, случайно увидев его чтецкую программу. Капитана Тушина, но уже советского, актер сыграл и в кинофильме «Блокада», в котором незабываемой вышла сцена между ним и комиссаром в исполнении Юрия Соломина и пронзительно прозвучали обращенные к воплощению власти слова «маленького человека», пытающегося достучаться до совести и человечности на фоне жестокого безумия войны: «Нельзя так о людях говорить!» И от этих слов, от сокрушенного тона, каким сказаны они, от взгляда широко открытых, прямо смотрящих глаз каждый зритель чувствовал что-то вроде укола совести… Роль эта была особенной для Трофимова, так как Блокада стала трагической страницей в его собственной жизни. Но обо всем по порядку.

Родился Николай Николаевич в 1920 году в Севастополе, отец его был рабочим, ремонтировал корабли на верфях, мать вела домашнее хозяйство. Уже в ранние годы мальчик обнаружил тягу к актерскому искусству. В возрасте десяти лет для школьного урока литературы он подготовил рассказ Чехова «О вреде табака» и изобразил семидесятилетнего старика. Класс покатывался со смеху. Профессиональный дебют на сцене состоялся четыре года спустя. В севастопольском ТЮЗе Трофимов сыграл 10-го невольника в «Хижине дяди Тома», буквально напросившись на эту роль. И хотя оная была эпизодической, юный артист умудрился проявить в ней склонность к импровизации, пнув одного из надсмотрщиков, прежде чем уйти со сцены с остальными рабами. Руководство театра было рассержено непрошеным экспромтом, а зрителям такой бунт против эксплуататоров понравился.

По окончании школы Николай отправился в Ленинград, решив поступать в ЛГИТМиК. Почему не в Москву? Все просто. В Москве не было моря. А черноморская душа Трофимова требовала альтернативы покидаемой южной гавани отечественного флота.

Юноше посчастливилось попасть на курс легендарного Бориса Зона, чуть ли не каждый день ездившего в Москву к Станиславскому и вырастившему целую плеяду блистательных актеров, составивших в том числе славу БДТ. В пору учебы Николай получил однажды зачет по актерскому мастерству за экспромт в реальной жизни. Юноша на спор нарядился старушкой и, придя в какой-то кинотеатр, стал слезно жалобиться, что страшно хочет посмотреть фильм, но не имеет денег на билет. «Бедной старушке» удалось так разжалобить охрану, что ее пропустили без билета.

Когда началась война, Трофимов рвался служить во флоте, но на фронт талантливого юношу не пустили, зачислив в ансамбль Дунаевского «Пять морей». В его составе актер выступал в разных гарнизонах, а в это время в блокадном Ленинграде умирала от голода его жена… С Татьяной Глуховой они поженились незадолго до войны, счастливые супруги ожидали первенца. Но возможно ли выносить и вынянчить ребенка на блокадном пайке? Первое Татьяне удалось. Николай использовал любую возможность, чтобы поддержать жену, отдавая ей свой паек, который тайком выносил из столовой, что было строго запрещено. Так, Женечка все-таки увидел свет. Но затем была страшная ленинградская зима, холодов которой истощенный малыш выдержать уже не смог. Ребенок простудился и умер. Родители даже не могли похоронить его. Николай Николаевич остановил на улице похоронную машину, ехавшую на Пискаревское кладбище, и уговорил взять обернутое тряпьем тело сына…

Больше детей Татьяна иметь не могла, но муж трепетно любил ее до самой ее кончины, и они прожили душа в душу многие годы. После войны осиротевшие супруги 17 лет проработали в Театре комедии у Николая Акимова. Татьяна заботливо следила, чтобы муж хорошо питался, принося домашнюю еду и не допуская Николая Николаевича до буфетной «отравы». Когда Трофимов перешел в БДТ, Глухова некоторое время работала в ТЮЗе, а затем окончательно предпочла «работу» домохозяйки, полностью посвятив себя мужу. Она занималась всеми бытовыми вопросами и следила за его здоровьем. А еще делала чудные мозаики, пристрастив к этому увлечению и Николая Николаевича. Супруги вместе вырезали из пластмассовых игрушек и пластинок разноцветные маленькие квадратики, а затем аккуратно наклеивали их на подготовленную поверхность с заранее нанесенным рисунком. Эту милую пару можно было уподобить гоголевским старосветским помещикам, но настал день, когда Николай Николаевич лишился своей второй половинки. В ее память он продолжал изготовлять мозаичные панно и уже не думал о возможности нового семейного счастья. Но через несколько лет актер неожиданно познакомился с молодой женщиной по имени Марианна, которая оказалась его поклонницей. Она стала второй женой Трофимова, а ее дочь он принял, как родную. Так актер обрел семейное тепло, которое окружало его до конца дней.

В БДТ Георгий Товстоногов пригласил Николая Николаевича на роль Чебутыкина. Несмотря на востребованность в театре Акимова, Трофимов всегда, еще с 1951 года, когда увидел спектакль Георгия Александровича «Помпадуры и помпадурши», мечтал работать именно с Товстоноговым и у Товстоногова. Поэтому, получив его приглашение, не колебался. Это было исполнением мечты, на которое он даже не надеялся.

В первое время восторженный актер то и дело обращался к мастеру со всевозможными идеями, находками, предложениями. В конце концов режиссер так устал от столь неуемной инициативности, что обрывал очередные предложения уже на первой фразе:

– А что, если мне…

– Не надо.

– Если я сюда…

– Нет!

Узнаете? Этот «диалог» Трофимов затем предложил Леониду Гайдаю в «Бриллиантовый руке», и из него сложился созданный им в этой комедии эпизодический образ.

Надо сказать, что это не единственный случай, когда актер вносил случаи из реальной жизни в кино. Как-то на съемках музыкальной комедии «Волшебная сила» ему за шиворот упал чей-то окурок. Сцена была серьезной, и Николай Николаевич мужественно доиграл ее до конца, получив ожог. Этот случай он не преминул рассказать на съемках картины «Полосатый рейс», и режиссер Владимир Фетин с удовольствием добавил яркий эпизод в свою ленту.

Хотя в кино Трофимов играл в основном второстепенные и эпизодические роли, но пользовался большой востребованностью. Одну из немногочисленных главных ролей он сыграл в фильме «На пути в Берлин», где «укрощал» живого слона. По сюжету его герой должен был загнать гиганта в вагон поезда, но подойти к цирковому «артисту», любившему хоботом сажать своих двуногих партнеров себе на спину, было довольно страшно. Тем не менее Николай Николаевич с задачей справился, прикормив слона яблоками. В сцене, где, приподнимаясь на мыски, маленький лейтенант за ухо ведет гиганта к поезду, видно, как животное все время тянется хоботом к его карману – слон искал яблоко. Дублей этой сцены было снято девять. Когда яблоки кончились, четвероногий артист отказался продолжать работу. После съемок Трофимов навещал своего «партнера» в цирке, принося ему не только яблоки, но и апельсины…

Его работы в кино иногда удивительно пересекались с театральными. Например, Расплюева он сыграл в товстоноговском спектакле «Смерть Тарелкина» и у Эраста Гарина в «Веселых расплюевских днях». С последней работой связан курьезный случай. В одном из эпизодов Расплюев должен был выпить два стакана и закусить окороком. Трофимов сразу запротестовал, что не сможет выпить столько воды… Гарин успокоил, что стакан будет специальным, с поддоном, и заполненным лишь сверху. В реальности стакан оказался самым обычным и полным. Гарин вновь успокоил, что все будет снято с одного дубля. В итоге дублей из-за всевозможных технических сбоев пришлось сделать девять. 18 стаканов воды. Девять кусков окорока. Николай Николаевич вспоминал, что на окорок с той поры не мог смотреть, если вдруг жене приходила в голову мысль запечь свинину.

Помимо кино и театра, Трофимов много выступал с чтецкими программами. Читал преимущественно Чехова и Зощенко. Однажды после очередного творческого вечера к нему подошел пожилой сухопарый человек. Актер ожидал привычных комплиментов, но вдруг услышал комплимент, от которого буквально остолбенел:

– Знаете, мне так понравилось, как вы читали… Первый раз в жизни зауважал то, что сам написал.

– Как?.. Вы?..

– Да-да, Михал Михалыч Зощенко.

Так и познакомились.

Судьба Трофимова в БДТ сложилась счастливо. В театре его называли «Божий дар».

«Меня он поразил в роли птицелова в “Мещанах”, – вспоминает Олег Басилашвили, – поразил абсолютной органикой. Вот живой человек! Он играет человека маленького, необразованного, некультурного, неначитанного, но обладающего таким чувством справедливости и добра, что зрительный зал буквально растворялся в свете его глаз. Это удивительный образ, и смешной, и трогательный, и трагический одновременно».

Товстоногов также высоко ценил талант Трофимова, «чувство органики, чувство импровизационности в поиске». Однажды режиссер рассердился на актера за то, что тот никак не мог справиться с ролью, не зная текст.

– Хотите, – предложил Георгий Александрович, – я расскажу вам прекрасный китайский способ всегда быть готовым к роли?

– Конечно!

– Нужно просто хорошо учить текст!

Однако вскоре выяснилось, что незнание текста не халатность, а болезнь Николая Николаевича. У него обнаружилась редкая форма амнезии. Вместо выученного текста вдруг являлся «белый лист», и поделать с этим было ничего нельзя. Пришлось прибегать к уловкам. На съемочных площадках вешали плакаты с текстом роли. В театре использовались шпаргалки. Георгий Александрович стремился всемерно поддержать актера и, несмотря на болезнь, доверил ему главную роль в «Пиквикском клубе». Роль Сэмюэла Пиквика, трогательного и все прощающего поборника добра счастья для всех людей, Трофимов играл до самой смерти. Он скончался на восемьдесят шестом году жизни, отдав любимому театру 40 лет. Его невоплощенными мечтами остались две роли: король Лир и мудрец Сократ, пьес о котором еще не написано.

Глава девятая

Добровольная диктатура

В юности я мечтал создать театр, сочетающий все лучшее, что было во МХАТе, у Вахтангова, у Мейерхольда. В БДТ мне это почти удалось.

Г. А. Товстоногов

– Знаете, я – какая-то легенда! – обронил однажды Товстоногов на склоне лет. – В периферийных театрах говорят: вот Товстоногов, у него и то, и это… Говорят даже не видевшие моих спектаклей. Верят, что где-то есть Товстоногов, он знает секрет. Я смотрю на это со стороны, но в последнее время думаю: может быть, так им легче работать? Странно, не правда ли?..

На самом деле ничего странного в этом не было. В СССР были крупные мастера, режиссеры, руководители театров, но никому из них не удалось создать своей театральной империи и править ею три десятилетия, а попутно – преодолевая железный занавес – завоевать подмостки иных стран, получить мировое признание. БДТ Товстоногова был популярен во всем мире, его труппа гастролировала по всему свету. Недаром Олег Басилашвили говорил, что в сравнении с коллегами из других театров артисты БДТ чувствовали себя как «сборная по футболу, выигравшая чемпионат мира». За границей мастером было поставлено 11 спектаклей. В Японии даже организовали Общество любителей искусства Большого драматического театра».

При этом Георгий Александрович был категорически чужд какого-либо «низкопоклонства». Борис Покровский приводит в своих воспоминаниях показательный эпизод:

«В Лондоне мы с ним встретились как-то на международной конференции. Я от Большого театра, он от Ленинграда. Нас пригласили на королевский бал, и это означало, что надо прийти во фраках. Я, как дурак, стал искать фрак, бросился в посольство. Гога решительно отказался: “Мы не какие-нибудь мальчишки. Мы просто не пойдем”. Назревал скандал. Он сказал: “Пусть”. Наши коллеги из Польши, Болгарии, ГДР, узнав о нашем официальном отказе от приглашения на бал, присоединились к нам. Буквально через 30 минут королева дала разрешение приходить кто в чем может. Гога на это прореагировал так: “Вот так и надо с ними”. Ну а в нашей с ним реакции на установку проявилась разница характеров, жизненной позиции. Подумать только: какой-то Товстоногов каким-то образом изменил весь лондонский сюжет. Это воля и расчет. Он просчитывал всегда на много шагов вперед и так решителен был всегда».

Георгия Александровича часто называют «императором», но он был в первую очередь верховным жрецом своего театра, которому служил самозабвенно и требовал такого же служения от других.

«Режиссура – это труд, – говорил Товстоногов. – Она требует полной отдачи, всего человека, всей жизни. Внешне жизнь режиссера протекает так же, как и у всех людей. Но подлинная, настоящая его жизнь, незаметная для окружающих, вся занята только театром. Режиссер все видит, слышит, чувствует под углом своей профессии. Ему и сны снятся не такие, как всем прочим людям. Если нет одержимости – не надо заниматься режиссурой. У подлинного таланта есть потребность отдать его людям, не требуя награды. В театре надо не служить, а совершать служение».

Сергей Юрский весьма точно определил БДТ, как «театр типа государства Ватикан»: «Огромное влияние вовне и твердая иерархия внутри. Отборные проверенные кадры. Размах и качество во всех областях деятельности. Возможны отдельные срывы, конфликты, недовольство, даже интриги, но это сравнительно мелочи, пустяки. Все покрывает, искупляет и поправляет безоговорочный авторитет и святость Папы. Нашим Папой – признанным и любимым – был Георгий Александрович Товстоногов».

Сам «папа» называл свой «режим» добровольной диктатурой. «Я исповедую принцип добровольной диктатуры, – говорил он. – Диктатуры, построенной не на власти, не на страхе, а на доверии, уважении и заразительности».

Папа… Император… Диктатор… Заботливый к своим подданным и любимый ими, но в то же время суровый и жесткий во всем, что могло нанести урон его империи, а иногда и его власти в ней. Любя актерскую импровизацию, если она не шла вразрез с его замыслом, он не любил актерского своеволия. Так начался разлад со Смоктуновским, человеком по самой сути своей не могшим быть одним из подданных, по своему характеру всегда остающимся той «кошкой, что гуляет сама по себе». Иннокентий Михайлович сперва пробовал вносить свое понимание в роль Мышкина, и это не находило сочувствия режиссера. Затем актер, уже весьма востребованный в кино, стал предлагать пьесы, в которых ему хотелось бы играть. Критик Борис Поюровский, однажды зашедший к Товстоногову после очередного показа «Идиота», стал свидетелем следующей сцены:

«Пока мы обмениваемся впечатлениями и говорим на разные темы, приоткрывается дверь и на пороге появляется Смоктуновский.

– Можете меня поздравить. Сегодня наконец-то приняли фильм “Друзья и годы”.

– Очень рад, поздравляю!

– Дело в том, что режиссер Соколов, который снял эту картину, сейчас какое-то время будет совершенно свободен. Мы тут наметили с ним распределение ролей для “Живого трупа”. По-моему, может получиться занятный спектакль.

Смущенно улыбаясь, Смоктуновский извлек из кармана сложенный вчетверо лист и протянул его Георгию Александровичу. Тот не пошевелил пальцем. Таким образом, протянутая рука Смоктуновского на какое-то время повисла в воздухе: Товстоногов выдерживал паузу. Он глубоко затянулся. Веки сперва заметно сузились, затем невероятно расширились. Мне даже показалось, что глаза его готовы вот-вот вырваться наружу. Георгий Александрович снял очки, выпустил дым через ноздри и внешне совершенно спокойно сказал:

– Вот сейчас, когда вы выйдете на Фонтанку, спуститесь всего один квартал до площади Ломоносова, а оттуда уже буквально два шага сделайте по улице Росси до служебного подъезда Александринки. Там спросите, как пройти к Леониду Сергеевичу Вивьену. Он всячески приветствует актерскую инициативу и, я уверен, ваше предложение может его заинтересовать. Что же касается нашего театра, то здесь, извините, я решаю все сам, абсолютно единолично. И что ставить, и как. И кому играть. Так уж не взыщите…»

Это было жестко и, несомненно, весьма болезненно уязвило самолюбие Смоктуновского. Известен еще один случай, когда актер «выступил с инициативой», предложив для постановки пьесу Юджина О’Нила «Луна для пасынков судьбы», в которой мечтал сыграть главную роль. Но ответ был тем же… Иннокентий Михайлович ушел, а через несколько лет спектакль по О’Нилу стал режиссировать Евгений Лебедев, решивший попробовать себя в этом новом деле. Проба вышла не слишком удачной, и в итоге, как всегда в таких случаях, за дело взялся сам «император», и спектакль вышел в постановке Товстоногова.

Характерный эпизод приводит Олег Басилашвили:

«Мы были в Центральном комитете у т. Шауро, который возглавлял театральное дело в Советском Союзе. Т. Шауро сказал: “Я хочу, чтобы все присутствующие высказали свое недовольство советской властью”. Все окаменели: как можно сказать – я не доволен КПСС? Вдруг Георгий Александрович говорит: “Позвольте я скажу. Я прежде всего недоволен вашей политикой в области театра, я уж не говорю о другом. Вы боитесь всего. Вы топите, гнобите и уничтожаете театр в Советском Союзе. Из-за вас он гибнет. Вы делаете следующее: появляется молодой талантливый режиссер в театральном институте, он оканчивает институт, и вы направляете его ко мне в театр. Но если он действительно талантлив, мы с ним будем антагонистами, я и буду делать все, чтобы он не проявил талант в моем театре, ибо я вижу мир по-своему и не хочу, чтобы люди видели на той же сцене другой мир. Значит, этот молодой человек должен иметь свою площадку, свою сцену, своих единомышленников, и пусть он там расцветает, как Станиславский. Но вы же боитесь этого. Вот мое недовольство. Я поражен вашей трусостью, поражен этой политикой, которую вы называете политикой ЦК КПСС в области театрального искусства”. И вопрос был снят».

Приводя этот монолог, Олег Валериянович восхищается смелостью шефа, но важнее в данном случае иное. Важнее принцип двух медведей в одной берлоге, четко и откровенно обозначенный Товстоноговым. Он искренне радовался удачам коллег в иных театрах, но не принимал конкуренции в своем, о чем говорил прямо. Георгий Александрович полагал самой губительной ситуацию «театра в театре», создающую конфликтные ситуации в труппе, которая должна была быть коллективом единомышленников. Поэтому он был готов предоставить молодому режиссеру возможность поставить на сцене БДТ спектакль, но никак не готов брать такового в штат.

«Вот у меня был такой случай, когда у меня работал молодой режиссер, не буду называть его имени, который мне показался способным, и он мне помогал, он учился, – рассказывал «император». – Потом настал момент, когда он в другом театре поставил спектакль, пригласил меня на него, я посмотрел, и спектакль мне понравился. Режиссер сказал: “Ну, теперь Вы мне дадите ставить у себя в театре?” Я сказал: “Нет. Вы теперь сформировались как режиссер, я сделаю все, чтобы вы получили театр. Вы имеете право им руководить”. И мне удалось это сделать. Он стал руководителем ленинградского театра».

Молодым режиссером был Игорь Владимиров, и по протекции Георгия Александровича он действительно возглавил Театр имени Ленсовета. Примерно тем же путем прошли и другие руководители ленинградских театров – Зиновий Корогоцкий и Рубен Агамерзян.

Опасение двоевластия явилось причиной расставания с еще одним ведущим артистом БДТ – Сергеем Юрским, который всерьез решил заняться режиссурой. Разрыв стал болезненным для обоих, ибо Георгий Александрович был привязан к возросшему на его глазах с первых шагов актеру, как к сыну.

«Боялся ли я Гоги? – вспоминал Сергей Юрьевич. – Нет, этого не было никогда. На разных этапах я им восхищался, я возмущался, я огорчался, я обижался и каялся. Но страха перед ним не было никогда. Я любил этого человека, как своего второго отца, отца в искусстве. Я мог протестовать, но это был протест сыновний. Я всегда сознавал и говорил, что все мое от него. Мой уход был уходом из отчего дома. Мое охлаждение было драмой. Его отчуждение было отчим наказанием. Так я чувствую и верю, что это истинно».

Все началось с первой пьесы Юрского «Сфинкс без загадки» – о жизни молодежи.

– Вы знаете, вполне профессионально, я даже удивлен. Но дело в том, что такие пьесы уже есть. Она в общем ряду. Для постановки она бы меня не увлекла, – сказал Георгий Александрович, прочтя.

В тот момент сила авторитета «императора» была такова, что свое детище Сергей Юрьевич больше никому не показывал. Однако вскоре молодой и разносторонне одаренный актер, которому было тесно в рамках своей профессии, принес шефу новый «опус» – инсценировку романа Хемингуэя «И восходит солнце» («Фиеста»).

«Гога молчал долго. Только через месяц вызвал он меня к себе, – вспоминал Юрский. – “А как бы вы распределили роли?” – спросил он меня с ходу. Я стал называть варианты, но дипломатично (с бьющимся от волнения сердцем) сказал, что вам, Георгий Александрович, конечно, виднее… я полагал, что вы сами решите, если дойдет до…

“Я это ставить не буду. Мне нравится, но это не мой материал, – сказал он. – И потом, это не пьеса, это уже режиссерская разработка, все предопределено. Поставьте сами. А я вам помогу. Подумайте о распределении и покажите мне. Одно условие – вы сами не должны играть в спектакле. У вас хватит режиссерских забот. Терпеть не могу совмещения функций. Каждый должен заниматься своим делом”».

Ставить «Фиесту» Товстоногов разрешил, но, когда спектакль был поставлен, не принял его.

«Причина не высказывалась, – писал Юрский. – Условием возобновления работы Г. А. поставил снятие с главной роли Миши Волкова и требование, чтобы играл я сам. Это странно противоречило его приказу при начале работы – он же запретил мне играть. Это было совершенно невозможно этически – мы с Мишей крепко сдружились за время работы. И главное – на мой взгляд, он превосходно играл Джейка Барнса и очень подходил к этой роли. Я не мог его заменить.

Спектакль умер. Умер мой первенец. Что-то не пришлось в нем императору, и император приказал ему не жить. Это моя беда. Моя опора в том, что при желании теперь каждый может посмотреть мою “Фиесту” на экране и убедиться, как прекрасно играли в ней великолепные актеры БДТ. Я все-таки сделал своего Хемингуэя. Через два года я снял “Фиесту” на телевидении. Художником стал Эдуард Кочергин, роль леди Эшли теперь сыграла Тенякова, матадора Педро Ромеро – Михаил Барышников (первая роль на экране этого великого танцовщика), главным оператором был Михаил Филиппов. Но все остальные актеры были те же, и музыка Розенцвейга была та же. И при всей трагичности судьбы фильма (он был запрещен в связи с бегством Барышникова за границу) его успели посмотреть и коллеги, и зрители. Были просмотры, были бурная реакция и даже хвалебная пресса. На один из просмотров в битком набитый зал Дома кино пришел Георгий Александрович. Мне передали, что на выходе он сказал окружившим его: “Это самодеятельность. Сереже надо играть на сцене, зря он занялся режиссурой”.

Это было клеймо. С ним я и пошел в дальнейшую жизнь».

Клеймо, однако, не остановило Сергея Юрьевича. Через некоторое время Товстоногов, по-своему переживая сложившуюся ситуацию, предложил:

– Давайте забудем всю историю с “Фиестой”, не будем к ней возвращаться. Назовите мне пьесу, которую вы хотите поставить, и я включу ее в план сразу. Обещаю.

Свое обещание режиссер сдержал, несмотря на убеждение, что «заниматься двумя профессиями – дилетантизм». «Мольер» был поставлен к трехсотлетию памяти великого драматурга и имел заслуженный успех. Правда, ввиду проблем Юрского с властью спектакль никогда не удавалось вывезти на гастроли, но на сцене родного театра он прошел более ста раз. От роскошного оформления, сделанного Эдуардом Кочергиным, в БДТ навсегда остались огромные светильники, при свете которых в дальнейшем будут проходить прощания с ушедшими артистами. И с самим «императором».

Следующим спектаклем Юрского стали «Фантазии Фарятьева». Товстоногов сам предложил ему взять современную пьесу и поставить ее на экспериментальной, Малой сцене. Увы, этот спектакль беспощадно разгромил худсовет БДТ, потребовав полностью переделать его. Сам мастер при этом отмалчивался. Позже он зашел к жене Юрского, Наталье Теняковой, чтобы похвалить ее работу в этой постановке, но актриса отказалась его слушать…

«Через несколько дней состоялся самый тяжелый наш разговор с Георгием Александровичем, – вспоминал Сергей Юрьевич. – Я пришел, чтобы заявить – худсовет предложил практически сделать другой спектакль, я этого делать не буду, не могу, видимо, у нас с худсоветом коренные расхождения.

После этого мы оба долго молчали. Потом заговорил Товстоногов. Смысл его речи был суров и горек. Он говорил, что я ставлю его в сложное положение. Я пользуюсь ситуацией – меня зажали “органы”, я “гонимый”, и я знаю, что он, Товстоногов, мне сочувствует и не станет запретом усиливать давление на меня. Я знаю его отрицательное отношение к отдельным сценам спектакля. С крайним мнением коллег из худсовета он тоже не согласен, но его огорчает мое нежелание идти на компромисс.

В глубине души я чувствовал, что есть правота в его словах. В положении “страдальца” есть своя сладость. Но деваться некуда – я действительно не мог переделать спектакль. Картина была закончена, и я готов был под ней подписаться.

Товстоногов своей волей разрешил сдачу спектакля комиссии министерства. К нашему удивлению, комиссия отнеслась к “Фарятьеву” спокойно. Были даны две текстовые поправки, которые мы сделали вместе с автором. Спектакль шел на нашей Малой сцене. Шел редко. Были горячие поклонники. Поклонником был Илья Авербах – именно после нашего спектакля он решил сделать свой фильм по этой пьесе. Горячим поклонником нашего спектакля был Ролан Быков. Были равнодушные. Были непонимающие.

Дважды выезжали на гастроли. В Москве появилась рецензия – обзор наших спектаклей. Подробно хвалили всё и подробно ругали “Фарятьева”. В Тбилиси, родном городе Г. А., на большом собрании критиков и интеллигенции по поводу наших гастролей единодушно хвалили “Фарятьева”, противопоставляя всем другим постановкам театра.

Стало ясно – чашка разбита, не склеить.

Хотел ли я уходить? Нет, конечно! Я боялся, я не представлял себе жизни без БДТ. Но давление властей продолжалось, запретами обложили меня со всех сторон. Кино нельзя, телевидение, радио нельзя. Оставался театр. Но худсовет, зачеркнувший “Фарятьева”, – это ведь мои коллеги и сотоварищи по театру. Сильно стал я многих раздражать. Да и меня раздражало все вокруг. Я решил спасаться концертной поездкой по городам и весям громадной страны – подальше от сурового Питера.

Товстоногов предложил мне отпуск на год – там посмотрим. Прошел год. Периодически я обращался к властям с просьбой объясниться. Меня не принимали. Вежливо отвечали, что товарищ такая-то “только что вышла и, когда будет, не сказала”.

Я спросил Товстоногова: может ли он чем-нибудь помочь? Он сказал: “Сейчас нереально. Надо ждать перемен. Будьте терпеливы. Я уверен, что все должно наладиться”. Я сказал: “Я терплю уже пять лет. Сколько еще? На что надеяться? Поймите меня”. Он сказал: “Я вас понимаю”. Мы обнялись».

Годы спустя, когда Валерий Ивченко лишь обмолвится, что по образованию он режиссер и поставил несколько спектаклей, Товстоногов тотчас прервет его:

– Валерий Михайлович, режиссура – это другая профессия, и давайте мы с вами условимся никогда к этой теме не возвращаться. Вот Сережа Юрский погубил себя этим. Ему мало было быть первым артистом, ему хотелось стать властителем дум.

Надо отметить, что, несмотря на все разногласия, Юрский неизменно сохранял чувство благодарности к Георгию Александровичу и подчеркивал: «Работать с Гогой в БДТ всегда было радостно. Наши внутренние трения и наши неприятности были фоном, а жизнь была полнокровная, нескучная».

Когда актер написал мемуары о работе с Товстоноговым, то первым делом принес их ему, дабы публикация не вызвала обид. Воистину достойное и благородное поведение, какое далеко не всегда встречается!

«Оставив БДТ, оставив режиссера величайшей одаренности и редкого ко мне отношения, я должна помнить об этом всю свою жизнь и благодарить за то, что было сделано для меня и из меня. Каждый раз, перечисляя имена тех, кто меня научил и создал, первым именем в этом списке ставлю всегда одно: Георгий Александрович Товстоногов» – это уже слова Татьяны Дорониной, уход которой из БДТ стал большой потерей для театра и остро переживался мастером. Переживался тем более, что актриса покинула театр после запрета «Римской комедии», роль в которой стала ее последней работой с Георгием Александровичем. Таким образом, удар оказался двойным… В этом случае не было никаких конфликтов. Просто Татьяна Васильевна уехала в столицу вслед за новым мужем – драматургом Эдвардом Радзинским, в пьесе которого «Еще раз про любовь» перед тем сыграла главную роль на сцене родного театра. Это свое решение позже актриса называла не иначе как безумием и предательством. Товстоногов, понимая ее состояние и переступая собственную гордость, самолично поехал в Первопрестольную за своей примой. Встреча состоялась в гостинице «Москва».

«Как ясно и как просто сейчас, пройдя километры московских улиц по гвоздям, ответить на все вопросы, – вспоминала Доронина. – Готовность к побегу, к бегу обратно, готовность к любому повороту – так легка сейчас. Что же сдержало тогда, зимой, в этот ветреный декабрь 67-го?

Он встретил меня улыбкой, которая так редко появлялась на его лице, он говорил, как нужна сегодня тема “пасынков судьбы” и как важно сыграть героиню, которая в состоянии силою своею, любовью своею, превратить всякого пасынка в сына, а холодный блеск луны – в теплоту Божьего дня. Он рассказывал мне о роли, которая для меня осталась мечтою и которую я должна была играть еще в прошлом сезоне, имея партнерами Павла Луспекаева и Евгения Лебедева. Но Паша тогда заболел, начался его страшный крестный путь, поэтому премьеру играл Фимочка Копелян, а героиню – молодая актриса, которая сыграть ничего не смогла, а пьеса такая нужная, и такая великая роль.

Я лепетала в ответ какую-то чушь о необходимости переезда БДТ с основным составом в Москву, где нет театра такого уровня воздействия, такого современного и сильного звучания, нет режиссера, способного быть мерилом, арбитром в драматическом искусстве, тем более что в Ленинграде тот же горком или обком закрыл блестящий спектакль по пьесе Леонида Зорина “Римская комедия”. А вот в Москве бы не закрыли! Ведь идет же эта пьеса у вахтанговцев! Он слушал меня с грустью, и глаза были беспомощные, когда он снял очки и стал протирать их кусочком замши».

Татьяну Васильевну Товстоногов простил. Незадолго до кончины он попросил ее приехать на премьеру документального фильма о нем, в зале усадил рядом с собой, долго держал за руку и в конце концов, точно отпуская грехи, сказал, что благодарен ей за то, что она не предала его…

Георгий Александрович впечатлительно относился и к критике, и к похвалам. Актер Изиль Заблудовский вспоминает:

«Удивительно, что этот весьма солидный, глубоко уважаемый, даже обожаемый многими в труппе человек, получивший все звания и регалии, какие только есть, по-детски очень обижался, когда по дошедшим до него слухам кто-то что-то о нем не так сказал. Хотя порой такого на самом деле и не было. Мне самому случилось стать одной из жертв такого навета. После премьеры “Скорбящих родственников” состоялся обычный в таких случаях актерский банкет. А двумя днями позже я встречаю Георгия Александровича у репетиционного зала на четвертом этаже, возле закулисного буфета, и на свое обычное приветствие вдруг слышу:

– А вам, Изиль, я больше руки не подам.

Мне стало не по себе.

– Что случилось, Георгий Александрович?! Почему?..

– Вы плохо обо мне говорили на банкете.

При разговорах с Товстоноговым я не отличался особенной смелостью или, тем более, дерзостью, скорее наоборот; но тут я пришел в ярость:

– Кто вам это сказал?!!

– Я сам слышал.

– Вы не могли этого слышать, потому что этого не было!

– Вы были пьяны и не помните.

– Вы когда-нибудь видели меня пьяным?!

Так мы дошли до его кабинета и вошли внутрь. Я не переставал нападать, он вяло отбивался. Ничего не добившись, я выскочил из кабинета – и тут сталкиваюсь в дверях с Нателой Александровной, сестрой Георгия Александровича, она тоже была на банкете и сидела рядом с ним.

– Натела, Георгий Александрович уверяет, что я сказал о нем на банкете что-то неподобающее, что он сам слышал.

– Он ничего не слышал, – спокойно заметила Натела.

И – то ли я убедил Георгия Александровича в своей невиновности, то ли были еще какие-то обстоятельства, но никаких последствий этот инцидент не имел, с Георгием Александровичем мы общались потом, как будто ничего между нами не произошло».

В 1972 году в газете «Правда» какой-то щелкопер обвинил режиссера в проведении антисоветской линии.

– Пока передо мной не извинятся, я работать в театре не буду! – отреагировал на это Товстоногов.

Он действительно не появлялся в театре целый месяц, ожидая, когда какое-нибудь официальное лицо извинится перед ним. В результате в газете «Труд» появилась публикация, оспаривающая оскорбительную рецензию.

«Я не против критики, но как только я вижу, что за статьей того или иного автора встают соображения не от искусства, я против него. Он мне скучен, неинтересен, враждебен, не нужен. Но, по-моему, для критика страшнее оказаться ненужным практику театра, чем нам в театре читать его ненужные статьи», – писал Товстоногов и добавлял: «Есть критики – я не читаю их, узнаю только – хвалят или ругают. Так, для общих соображений. Читать их нельзя – они пишут о театре, но они не критики. Так же как многие ставящие спектакли – не режиссеры. Количество таких критиков, к сожалению, увеличивается. Но есть иные, читать которых – наслаждение и польза. Критики – художники, аналитики, мыслители. Критики, пишущие об искусстве, о театре, но думающие о человеке, о мире…»

Не оставлял режиссер без внимания и зрительские отзывы, подчас даже отвечая лично на наиболее задевшие его: такие ответы он набивал двумя пальцами на печатной машинке. Помощница Георгия Александровича, Ирина Шимбаревич, вспоминает:

«Велась также интенсивная переписка со зрителями – это были пухлые папки, полные писем. Отдельно подшивались письма известных деятелей: актеров, режиссеров, критиков, переводчиков, политиков и т. д. Есть среди них интереснейшие документы! Например, искусствовед Андрей Дмитриевич Чегодаев, много писавший Георгию Александровичу, ставил его в один ряд с Фаворским, Феллини, Бабановой, Пастернаком… И тот, чрезвычайно польщенный, отвечал на его послания. Он вообще старался отвечать всем, хотя редко писал от руки: обычно я или Дина Морисовна печатали текст на машинке, потом давали ему на подпись – рукописных листков с его почерком в архиве очень мало.

К переписке со зрителями Георгий Александрович относился трепетно, будучи убежденным, что совершенно необходимо доброжелательно, вежливо или хотя бы корректно отвечать на каждое письмо. От руки, как уже говорилось, сам писал редко, только тогда, когда его что-то задевало или кто-то, не стесняясь в выражениях, оскорблял его и театр. Ответы он писал мастерски».

Если мог быть в театре кто-то главнее «императора», то только зритель, к которому было обращено его служение. Он внимательно прислушивался к дыханию зала, чутко улавливал его колебания, быстро реагировал на них. «Растревожить сознание зрителя, пробудить в нем потребность задуматься о себе, о своем существовании в мире. Когда зрители признаются мне, что после спектакля долго не могут заснуть от нахлынувших мыслей и чувств, это высшая похвала», – говорил Товстоногов Ирине Шимбаревич.

О том же говорил мастер в докфильме «Жить, думать, чувствовать, любить»: «Каждого режиссера всегда радуют аплодисменты и реакция зрительного зала, когда он смеется или аплодирует. Но я тем не менее ничуть не уклоняюсь от правды, говоря, что для меня самые главные минуты спектакля – сосредоточенная тишина, когда я чувствую, что в зрительном зале идет работа воображения, когда зритель разбужен, и он живет в том законе, в мире тех ассоциаций, которые возбуждает это произведение и связывает с сегодняшним днем, которым сейчас живет зрительный зал. Вот это для меня самое дорогое. Вот тут я получаю наивысшее удовлетворение. Без успеха работник и деятель театра не может существовать, но самое дорогое, повторяю, – вот эти минуты сосредоточенной тишины, работы воображения зрительного зала. Тут происходит то, ради чего выбрана пьеса, ради чего она поставлена, и где я угадываю: удалось мне нащупать эту концепцию, так сказать, что нужна сегодня зрительному залу, или не удалось. Поражение или победа».

В своей империи Георгий Александрович стремился установить жесткую дисциплину. Две-три неудачные репетиции могли стать поводом к снятию с роли. Если актер опаздывал на репетицию, то мастер, как пишет Юрский, «просто вскидывал голову и молча смотрел на вошедшего. И все замирало. И возможность грозы была страшнее самой грозы. Было лишь два продолжения: рассмешить Гогу и присутствующих, придумав какое-нибудь невероятное оправдание, либо дождаться, когда он отведет глаза, закурит и скажет сухо: “Давайте начнем”. И тогда мучиться и знать, что все испорчено – настроение, сегодняшняя репетиция, – знать, что этот маленький шрам в отношениях останется надолго, если не навсегда».

Когда актер Михаил Данилов, имевший репутацию большого любителя алкоголя, пришел поступать в театр, Товстоногов тотчас заявил ему:

– У вас неординарные данные, и, мне кажется, вы человек талантливый, но есть проблема, я наслышан об одной вашей склонности, которая совершенно несовместима с работой в нашем театре.

– Этой проблемы не будет. Я навсегда бросил пить, – ответил Данилов.

– С какого времени?

– С этой минуты.

Данилов играл на сцене БДТ более тридцати лет. И за это время актер не выпил ни капли спиртного, до конца оставшись верным данному слову.

Старожилы театра любили вспоминать анекдот о том, как во имя дисциплины едва не была «уволена» кошка. Самовольно прописавшаяся в стенах театра некрасивая и не в меру плодовитая кошка Мурка обрела привычку выходить на сцену, подолгу сидеть на ней и тем отвлекать внимание зрителей. К тому же к ней повадились ходить окрестные коты. Георгий Александрович собрал по этому поводу худсовет.

– Мы все любим кошку Мурку, но поведение ее в последнее время внушает беспокойство. Мы к ней привыкли, но надо принимать меры. Прошу высказывать мнение по поводу дальнейшего пребывания кошки Мурки в стенах театра – таково было вступление главного режиссера, до слез вкупе со всей ситуацией рассмешившее Копеляна.

Неизвестно, чем бы кончилось дело, но слово взяла находчивая завреквизитом:

– Я давно в этом театре работаю. Еще задолго до вас. Я помню, когда в пустые залы приводили солдат. И вот то, что сейчас происходит в нашем театре, ставшем лучшим театром в Европе, для меня это связано с приходом в театр вас и… кошки Мурки.

Зная суеверность «главного», женщина пояснила, что кошки приносят удачу.

После длинной паузы Товстоногов объявил:

– Худсовет окончен!

На следующей репетиции, заметив, что Мурка никак не может вскарабкаться на сцену, режиссер потребовал:

– Ну помогите же животному!

«Верховный жрец» пользовался заслуженным обожанием в своем святилище. «Когда в конце рядового, не премьерного спектакля публика пять, шесть, семь раз вызывала артистов, а потом в левой ложе, наверху, появлялся Товстоногов, и весь зал поворачивался и, подняв руки, аплодировал ему, а он коротко кланялся и улыбался, это было великолепно. И величественно. И трогательно. Вот тут-то и стали все недостатки его внешности оборачиваться достоинствами, и Георгий Александрович становился по-настоящему красивым», – вспоминал Юрский.

Актеры всегда чувствовали, если режиссер присутствовал в зале. Чувствовали, даже не видя его.

«Когда он появлялся в ложе, у нас, как у сусликов, навострялись уши, – свидетельствует Геннадий Богачев. – И все играли, вспоминая, что он говорил, и, конечно, старались угодить мастеру. Даже просто когда знали, что Товстоногов в театре, появлялась особая степень ответственности.

Не диктатор он был для нас, а царь-батюшка. Мы просто его любили, именно так, как царя можно любить. Мог прибить, а мог и осчастливить, любое его слово мы ловили и считали за высшую честь, если он тебя похвалит: “Молодец, хорошо”, – больше ничего не надо, никаких премий, никаких наград. Самые счастливые моменты в моей жизни, когда он говорил мне: “Получилось!” – или когда меня вдруг взял в худсовет. Меня! В худсовет БДТ! Или же когда предложил на звание подать. Тогда это была честь, а от него дорогого стоит удостоиться такой чести».

«Царь-батюшка» отвечал своим верноподданным истинно отеческой взаимностью.

«Он обожал своих артистов, – говорила Натела Александровна, – чтобы скорее вернуться к ним, он, когда работал за границей, назначал по две репетиции в день. Уставал из-за этого страшно… Многие считают, что его боялись в театре. Да, в каком-то смысле, наверное, так. Георгий Александрович требовал железной дисциплины, неукоснительного подчинения… Но я все-таки думаю, что не столько его боялись, сколько стеснялись – чего-то не знать, о чем-то не ведать. Он так умел вовлечь всех в общий процесс, в общее дело, что было неловко не соответствовать, выпасть из этого».

Товстоногов пытался запрещать своим актерам сниматься в низкопробных фильмах, не ленясь читать предлагаемые им сценарии, которые требовал приносить на утверждение ему. «Кино эксплуатирует возможности актера, а театр воспитывает», – считал он. Однако актеры все равно снимались… Предугадать успех или неуспех того или иного фильма оказалось почти невозможным. В рамках компромиссов на сцене актерам также приходилось играть в низкопробных пьесах. А их успешные работы в кино в конечном счете приносили славу товстоноговской империи. Все эти аспекты в итоге примирили Георгия Александровича с кинематографической активностью «подданных», но – лишь в свободное от работы в театре время.

В творческом плане Георгий Александрович не считал правильным чрезмерно давить на актеров при разработке роли, силой загоняя их в собственный трафарет. Он полагал, что актеры должны быть «соавторами и соучастниками замысла», и давал им возможность поиска. Подготовка роли, таким образом, становилась совместным процессом, в котором актер импровизировал, а режиссер направлял, советовал, давал заряд, импульс.

«Импровизация – это полет фантазии, окрыленность и вдохновение, – говорил он. – Импровизация – это творческая раскованность, это свобода замысла и свобода выражения. Импровизация – сердце и душа искусства. Импровизация – это поэзия творчества.

Театральная импровизация обладает волшебным свойством. Она подобна чудодейственной живой воде, возвращающей жизнь сказочному герою. Порой нескольких ее капель достаточно, чтобы освежить преждевременно увядший спектакль, вдохнуть жизнь в замирающее действие, вернуть к первозданному состоянию стертые, поблекшие от частого употребления краски. Импровизация придает новый смысл и новое звучание известному произведению, освещает новым светом все происходящее на сцене. Импровизация одушевляет и придает осмысленность и красоту речи, силу и выразительность голосу, блеск и окрыленность игре. Импровизация разрушает штампы, снимает шоры, дает выход творческой свободе…»

Наступить своей властью на горло импровизации значило подрезать вдохновенью крылья, придушить, как птицу, актерскую индивидуальность. Об этом говорил мастер в одной из бесед с коллегами, приведенной в его книге с одноименным названием:

«В невыстроенном спектакле актер работает хуже. Вы правы. Но если за этой выстроенностью режиссер не добивается органической жизни артиста, если он просто вгоняет исполнителя в свой рисунок, он может задушить актерскую индивидуальность, а ее обязательно надо учитывать, особенно если это индивидуальность яркая и своеобразная. Если ее не учитывать, получится марионеточный театр. Надо добиваться точности, но только через актерскую органику, а не вне ее. <…>

Ухо надо иметь на актера – это так же важно, как музыканту иметь слух. Это обязательная предпосылка нашей профессии. Такое свойство дается от Бога, но оно поддается воспитанию самодисциплиной.

Индивидуальность актера легко умирает. Загонит режиссер исполнителя в рисунок ему несвойственный, не дождавшись его собственных проявлений, и он ничего оправдать не сможет, формально выполнит рисунок, и все. В вопросах художественной организации спектакля по технике можно прибегать к диктатуре, с артистами – нельзя. Я лично стремлюсь каждую репетицию превратить в поиск индивидуальных актерских проявлений. И не надо отвергать предложенное исполнителем только потому, что это не ваша находка. Это ложное режиссерское самолюбие и не имеет отношения к живому творческому процессу».

Товстоногов, называвший Станиславского великим Учителем, а Вахтангова – великим Педагогом, всегда тяготел к вахтанговскому фантастическому реализму, «сочетанию несочетаемого». В каком-то смысле и степени он и сам был таким фантастическим сочетанием.

«Что-то детское сохранялось в нем до конца его жизни, и до конца жизни он был человеком с подлинным мужским характером, – писал о своем друге Эрвин Аксер. – Довольно беспомощный в быту (тут его выручали женщины), он во всем, что касалось творческих вопросов, проявлял необыкновенную проницательность и поистине мужскую твердость. Ему довелось побывать в разных странах, однако привычки гулять по родному городу он не имел. Был случай (он жил тогда в помещении театра), что он года два не выходил на улицу. Просто не испытывал потребности. Он хорошо разбирался в живописи, осмотрел многие галереи мира, но свою обожаемую машину украшал изнутри весьма курьезными талисманами. Покупал себе куртки экзотических расцветок и иногда даже носил их.

Его постановки, как те, которые он осуществил сам, отдав им многие месяцы упорного труда, так и те, которые готовились режиссерами-ассистентами, а они либо воплощали идеи своего руководителя, либо он отшлифовывал их работу, – все эти постановки носили особый отпечаток, всегда чувствовался его почерк.

Русские зрители считали Товстоногова режиссером-интеллектуалом, поднимающим острые, злободневные темы. Можно и так сказать, ведь решающее слово всегда за публикой. Однако, на мой взгляд, он в эти рамки не умещался. Товстоногов соединял в себе тонкое художественное чутье и склонность к барочному, порой даже резкому, эффекту. В нем слились славянский лиризм и южный, неукротимый сценический темперамент. Именно в силу этих качеств он обладал более широким кругозором, излучал более мощную энергию и достиг большего влияния, чем тот, кто способен обеспечить театру вполне современный и вполне интеллектуальный уровень».

Сам Товстоногов, отвечая на вопрос Ирины Шимбаревич, какими качествами должен обладать режиссер, говорил:

«Прежде всего, весьма высоким – выше среднего – уровнем знаний в самых разных областях: в искусстве, истории, науке, даже в политике… Он должен свободно и грамотно ориентироваться в происходящем вокруг, схватывать всякие общественно важные явления или события, уметь понять его причины и его суть. Режиссер непременно должен быть в курсе художественной жизни, а может быть, и мировой, особенно литературной.

Если появился талантливый писатель, режиссер должен об этом знать. Ему необходимо иметь вкус к изобразительному искусству, понимая его природу, различая эпохи. Без развитого чувства пространства, пропорций, цвета, пластики нет режиссера.

Необходим также контакт с музыкой. Ведь всякий подлинный спектакль музыкален, даже если в нем не звучит ни одной ноты. Есть внутренняя музыкальность, гармония, вне которых нет театрального спектакля.

Способность к лидерству – одно из важнейших качеств. Если режиссер не может собрать вокруг себя людей, заразить и повести за собой, увы, он, несмотря на талант, будет бессилен.

А знаете, Ира, разницу между волей и характером? Я недавно определил это для себя. Воля – это способность воздействовать на себя, а характер – способность воздействовать на других. Я вот абсолютно безвольный человек: столько лет не могу бросить курить! Так вот, режиссеру, на мой взгляд, нужно иметь не столько силу воли, сколько характер! И если у вас нет органического чувства правды, нельзя стать режиссером. Но это, пожалуй, слагаемые таланта, как и чувство времени».

Несмотря на собственную всестороннюю образованность, Георгий Александрович считал должным постоянно пополнять свои знания, расширять кругозор.

«С каждой прочитанной книгой, с каждой поездкой по стране или за границу чувствую: мало знаю, – признавался он. – Надо успеть, надо прочитать, посмотреть, увидеть. Я обязан знать состояние своего искусства, обязан знать все течения, все направления, все “изыски”, все “измы”. Зачем? Чтобы быть самим собой.

Кажущийся парадокс. С 1957 года я езжу за границу. Смотрю театры разных стран. Однако в эти же годы наиболее высокую оценку получили наши спектакли русской классики. И вряд ли кто-нибудь может сказать, что прямое подражательство виденному на зарубежной сцене или в зарубежном кинематографе присутствует в спектаклях БДТ. Между тем мне приходилось и приходится видеть, как режиссер, никуда не ездящий и мало что видящий, пораженный ярким впечатлением от произведения какого-либо из крупных мастеров современного западного искусства, тут же стремится претворить его в очередном своем спектакле…

Так рождается провинциализм.

Надо ездить и надо знать. Надо читать и непрестанно учиться. Учиться истории и теории искусств, учиться иностранным языкам, знать широкую сферу современной науки – физики, естествознания, социологии. Разумеется, не как специалист, но знать, что там происходит, чем там живут. И надо читать, читать и читать…»

Едва приехав в Ленинград, Товстоногов сразу записался в Публичную библиотеку, постоянным читателем которой оставался до последнего дня. Здесь изучались материалы для будущих спектаклей – не только исследования на темы выбранных произведений, но и книги по быту и нравам нужных исторических эпох, разные версии представляемых событий в случае, если речь шла об историческом произведении, разные переводы иностранных пьес… Георгий Александрович огромное значение придавал атмосфере своих спектаклей.

«Атмосфера, – говорил он, – не во внешних признаках, не в настроении, а в отборе предлагаемых обстоятельств. Атмосфера не существует сама по себе, она является ведущим предлагаемым обстоятельством данной сцены, помогающим выявить внутреннее существо героев… Атмосфера – понятие конкретное, осязаемое и режиссером контролируемое… Атмосфера – это доведенная до предела логика, обостренная система предлагаемых обстоятельств, проявляющая зерно и существо сцены».

Атмосферу же создавало все. Не только актерская игра, действие, но и музыка, но и оформление, но и правда деталей. Женщина иной эпохи не могла сидеть так, как сидит женщина современная. Посуда века минувшего и нынешнего – вещи разные. И так далее. Само собой, театр подразумевает известную условность, но условность должна быть оправданна. Условность, имеющая в основе своей логику, вовсе не то же самое, что небрежность, когда постановщикам просто кажется неважным, парик какой эпохи надет на герое, какая мебель расставлена на сцене – ибо зритель не столь искушен в таких тонкостях и все равно не поймет этого. Так рассуждают многие. Но Товстоногов и его «команда» рассуждали иначе. Именно поэтому вслед за ним сутками просиживали в библиотеке и Дина Шварц, и Эдуард Кочергин, и другие.

Когда в БДТ решили ставить позабытую пьесу Расина, популярную в XIX столетии, то, сравнив существующие переводы, Товстоногов и Шварц предпочли каноническому переводу Брюсова перевод начала прошлого века, который критиковал сам Пушкин, но высоко оценивал Жуковский.

Через «публичку» Георгий Александрович добывал редкие издания. Например, «Петербургские трущобы» полузапрещенного за «реакционность» Всеволода Крестовского. Такие книги обычно разрешалось читать лишь в читальном зале библиотеки, но для Товстоногова делалось исключение, и в библиотеку тогда превращалась администрация самого БДТ, где в очередь и под расписку брали читать дефицитную книгу другие театральные книгочеи. Так, за право первыми после Товстоногова и Шварц прочесть вожделенного Крестовского тянули жребий Стржельчик, Лавров и Лебедев. Иногда Георгий Александрович отдыхал от серьезной литературы, коротая ночь за хорошим детективом. Правило «не бывает плохих жанров» распространялось и на книги. И когда Дина Шварц и Ирина Шимбаревич уговаривали режиссера прочесть очередную пьесу, тот лукаво спрашивал: «А “конфетка” будет?» – имея в виду детектив. И получал в нагрузку к пьесе какой-нибудь увлекательный образец «легкого» жанра…

Заядлыми книгочеями были и ведущие артисты БДТ. Так, при переезде на новую квартиру Владислав Стржельчик перво-наперво рейс за рейсом перевозил свою обширную библиотеку. Олег Борисов, обладатель уникальной библиотеки, записывал в дневнике:

«Забрел в “Букинист” на Литейном… Что удивительно, даже завел знакомство. Узнали и сказали, что очень нравится “Генрих”. Теперь хотят на “Три мешка”, и я пообещал, что билеты занесу.

А вот результат знакомства – полное и первое посмертное Собрание Пушкина 1855 года. В кожаном зеленом переплете, издание П. В. Анненкова. Всего семь томов, а первый – “с приложением материалов для его биографии, портрета, снимков с его почерка и с его рисунков”. Библиографическая редкость! Директор магазина пригласила заходить. Напоследок достала из “запасников” еще и Тютчева издания 1900 года.

Оказывается, до меня побывал Товстоногов и унес Полное собрание Мережковского. Жаль. Но, если кто-нибудь еще Мережковского сдаст, она для меня отложит.

Хочу обратить внимание на цены. За уникальное Собрание Пушкина – всего 15 рэ. За Тютчева – 10. Две бутылки. <…>

Я подумываю о небольшой чтецкой программе. Хочется какой-нибудь отдушины. Выучу для начала несколько стихотворений Тютчева. И надо билеты занести в “Букинист” на “Три мешка”. Может, еще что перепадет».

Олег Басилашвили вспоминал, как в Ленинграде его стали «…затягивать прозрачные омуты книг… Одиночество. Тишина. Изредка прогрохочет трамвай. И льется в душу странная музыка прозы Юрия Казакова, Виктора Конецкого, Андрея Битова. А потом открылась неожиданная для классики актуальность, буквально газетно-памфлетная сиюминутность “Обрыва”, “Обломова”, “Евгения Онегина”, и пошло-поехало.

И дня не мог провести без чтения, а хороших-то книг не найти было в книжных магазинах. Ходил туда, как на рыбную ловлю – авось попадется хоть что-то… Заходил, трепеща, в Книжную лавку писателей – “Книжную сплавку”, по выражению Юрского. Робея (посторонним нельзя!), входил в “отдел обслуживания писателей”:

– Можно поглядеть?..

– Да, пожалуйста, глядите…

А вокруг – всё писатели, писатели, в этой пещере Лехтвейса, и все с книгами, с книгами, блестят корешки, целые стопки у них… А я по полочкам поглядываю – мать честная! Володин. Взять! Дальше – мамочка родная! – Брэдбери, Сароян… Абрамов… Трифонов… Дергаюсь от книжки к книжке, понимаю, нельзя мне всего, что хочется, наглость это, а тут еще – боже! боже! – Бунин, Бунин полузапрещенный… Беру из всего богатства два-три томика. Нет! Нет!! Вот же Олеша “Ни дня без строчки”, Катаев “Святой колодец” – как же этих-то не взять?!

Наконец беру самое-самое, робко подхожу со своей маленькой стопочкой к милой седовласой даме, заведующей, и, преданно в глаза глядя, бровки “домиком”:

– Можно мне вот это… и вот это… еще?..

Милая дама перебирает выбранные мной книги, решает судьбу:

– Ну, что с вами поделаешь. Берите.

И вот тут – скорее, скорее в кассу, оплатить; хрустит бумага оберточная.

– Если захотите в наш БДТ – я с радостью – в любой день – вот мой телефон! – это я вроде взяткоблагодарности на дальнейшее, и скорее на улицу. Трамвай № 2, час по мокрым рельсам к себе, на Торжковскую или на Дмитровский, а позже – на Бородинскую, уже синий вечер, темно… Щёлк! – желтая лампа у дивана, бух на него и – в океан, где я не один, где авторы слышат ту же мелодию, что и я, только громче, ярче… И плывем мы вместе…

На заграничных гастролях, особенно в странах “народной демократии” Польше, Болгарии, Венгрии, Чехословакии, Румынии, первым делом бежал в магазины советской книги, где было почти все то, что и в “отделе обслуживания писателей” в Книжной лавке в Ленинграде. В частности, многотомник “Памятники литературы Древней Руси” под редакцией Лихачева – оттуда…»

Из-за границы много раритетов привозил и сам «император». И не только привозил, но и просто читал «на воле», оставляя там же, чтобы не подставляться на таможне. «Странное дело, – говорил он Гребневу, – пока я не был депутатом и в любой момент мог быть подвергнут досмотру на таможне, я плевал на них и из каждой поездки привозил книги, все, что хотел. Вот видите, вся эта полка. Это все тогда. А теперь, когда я – лицо неприкосновенное, депутат Верховного Совета, и, казалось бы, ни одна собака не полезет ко мне в чемодан, – вот тут-то я и стал бояться: а вдруг?.. И перестал возить. Покупаю их там, читаю у себя в номере и – в корзину. А потому что в хорошем западном отеле забытую вещь, в том числе и книгу, могут послать тебе вслед, по домашнему адресу… Представляете картину?.. А раньше – не боялся!»

Товстоногов превосходно разбирался в литературе и трепетно любил ее. Когда он узнавал, что некто еще не читал какого-то замечательного произведения, то с удивлением и завистью говорил: «Какой вы счастливый! Это удовольствие вас еще только ожидает!» Георгий Александрович знал огромное количество стихов и прекрасно читал их. По свидетельству Нателы Александровны, она «в жизни своей до его смерти ни одного стихотворения не прочла сама, потому что он любил стихи и готов был их читать с утра до ночи».

А еще «диктатор» любил играть на рояле и петь… Однажды во время постановки «Трех сестер» Олег Басилашвили пришел на репетицию сильно загодя и увидел за роялем шефа. Сидя в пальто с высоко поднятым воротником, Товстоногов… сочинял финальный марш после ухода полка. Заметив появление первого слушателя, он в большом волнении сыграл его Олегу Валериановичу.

«Внешне Товстоногов очень уравновешенный человек, – писал о мастере Константин Рудницкий. – Он серьезен, спокоен и тверд. Сквозь толстые стекла роговых очков обращен на вас внимательный и невозмутимый взгляд. Высокий лоб интеллектуала. Обдуманная, плавная, неторопливая речь, низкий, басовитый голос, сдержанный жест, внушительная осанка. Те, кто склонен считать его всеведущим и многоопытным мастером, очень близки к истине. Да и те, кто в первую очередь замечает напористую силу товстоноговской мысли, его иронию, часто язвительную, юмор, благодушный и снисходительный, властные манеры театрального диктатора, – они тоже не ошибаются. При несколько более близком знакомстве с ним скоро убеждаешься, что Товстоногов, в отличие от иных, не особенно отягощенных эрудицией театральных кудесников и фантазеров, чувствует себя как дома под широкими сводами истории литературы, живописи, музыки, архитектуры. Познания основательны, точны и применяются вполне своевременно. Не в его вкусе работать по наитию, намечать маршрут, не сверившись с картой. Все, что Товстоногов делает, совершается обдуманно, дальновидно. Семь раз отмеряется, один раз отрезается».

Будучи человеком всесторонне образованным, «царь-батюшка» весьма заботился о просвещении своих «подданных». Выезжая за рубеж, советские граждане в первую очередь бросались в магазины, а Георгий Александрович требовал, чтобы его артисты посещали музеи. И не только посещали, но и делились впечатлениями от увиденного. По воспоминаниям Валентины Ковель, когда поделиться оказывалось нечем ввиду приоритетного шопинга, становилось ужасно стыдно…

Товстоногов во всем оставался человеком театра. По свидетельству Гребнева, Гога мог забыть все, что угодно, «…но помнил от начала и до конца, по мизансценам, “Горе уму” или “Лес” Мейерхольда, виденные им в юности». Из-за границы кроме книг он привозил театральные маски, коллекцию которых собирал, и ставил рекорды посещаемости тамошних театров. В Лондоне за деять дней он успел посетить 18 спектаклей – дневных, вечерних, ночных, на фешенебельных сценах и в подвалах. Все виденное он затем пересказывал своим актерам и студентам – буквально по мизансценам, так, что у слушателей являлось ощущение, что все это они видели сами.

«При Георгии Александровиче в БДТ появилась прекрасная традиция – среды, – вспоминал Изиль Заблудовский. – Раз в неделю по средам собиралась вся труппа. Товстоногов уже начал ездить за границу, ставил спектакли, возвращался, полный впечатлений, и рассказывал нам о том, что видел, с кем встречался, что ему понравилось».

О режиссерских средах рассказывает и Ирина Шимбаревич, называя их «камертоном духовной жизни театра»:

«На этих чудных посиделках делились мнением об увиденном и прочитанном, впечатлениями от спектаклей коллег, ярких актерских работ и прожитого – всего того, что питает творческую энергию. Так, побывав на премьере темиркановской “Пиковой дамы” в Кировском театре, Георгий Александрович увлеченно о ней рассказывал, сравнивая с мейерхольдовской постановкой, ставшей для нас сценической легендой. <…>

Он всегда был полон впечатлений, а для нас мир был сокрыт за железным занавесом. Через Товстоногова мы открывали для себя этот неведомый мир, словно воочию видели все его глазами. Георгий Александрович пересказывал нам фильмы Феллини, Антониони, Дзеффирелли, Бергмана, подробно описывал спектакли Брука, Стрелера, Вилара и др.

Он посещал все музеи, и через его впечатления мы знакомились с коллекциями Прадо, Лувра – Товстоногов рассказывал так, что ты видел все воочию… Обо всех новостях культурной жизни, как и деталях переездов, подробно докладывалось нам по возвращении. Эти рассказы обычно сопровождались отсылками к воспоминаниям Анны Ахматовой, Натальи Ильиной и самым разнообразным явлениям искусства, так или иначе связанным с очередной поездкой. Он создавал необычайно широкий контекст для всего, что видел и запоминал. <…>

В кабинете Георгия Александровича побывало немало великих людей. На спектакли приходили Жан Вилар и Мадлен Рено, Иштван Эркень, Мартти Талвела, Алан Шнайдер. Товстоногов был “сова”, и мы до поздней ночи принимали гостей, сидя у самовара. Питер Брук последний раз виделся с Георгием Александровичем за два месяца до его смерти, в марте 1989 года, на гастролях с “Вишневым садом”. У нас гостили и Грэм Грин, и Федерико Феллини, и Джульетта Мазина. Товстоногов дружил со многими людьми из-за рубежа. Товстоногова лично знали в Афинах, Германии, Финляндии. Когда Георгия Александровича донимала язва, стоило позвонить за границу, как тут же присылали необходимые лекарства, и я ездила к самолету, чтобы их получить».

В стенах театра царила строгая иерархия, не допускающая панибратства. Георгий Александрович ко всем обращался исключительно на «вы». «Тыкать» же ему позволяли себе лишь два человека: Лебедев – на родственных началах и Луспекаев – в обиходе которого «вы» вообще было исключением.

«Был такой забавный случай, – вспоминает Заблудовский, – однажды на репетиции Георгий Александрович делал какие-то замечания, как это бывало, очень эмоционально. Паша Луспекаев вдруг, погрозив пальцем, на полном серьезе, но с хитрым огоньком в глазах, произнес: “Гога, не кричи, иначе начнется армяно-грузинская резня”. Кстати, ценя юмор во всех его проявлениях – от удачного экспромта до остроумного анекдота, Георгий Александрович не терпел пошлости ни в жизни, ни на сцене. Я не припомню случая ненормативной лексики в его спектаклях».

За пределами своей империи «жрец» становился человеком веселым и легким. Он по-детски хохотал, когда смотрел впервые показанный мультфильм «Ну, погоди!», обожал хорошие шутки и анекдоты, которые мастерски рассказывал сам, получая искреннее удовольствие, когда удавалось развеселить своих собеседников.

«В частной жизни Товстоногов был необыкновенно обаятельным человеком, – свидетельствует Эрвин Аксер. – Неутомимый рассказчик анекдотов и всяких забавных историй, ясно осознававший весь сюрреализм советского бытия, он подкреплял свои «байки» замечательной актерской игрой и радостно смеялся, когда видел, что до слушателей “дошло”. Он с упоением предавался “пиршеству ума” – красочным повествованиям, острым дискуссиям о Боге, о происхождении русского языка, об искусстве, о театре, о Сталине, которого он превосходно копировал, об актерах и об актерском мастерстве, о кино, о нравах партийного “высшего света” (все это по ходу рассказа представлялось в лицах), а еще о художниках, балете, режиссерах, встречах с выдающимися людьми – и так далее, и так далее, и так далее, пока рассвет не окрасит Неву и не сведут мосты, что даст возможность гостям, живущим на другом берегу, вернуться домой.

Когда встречи происходили в более широком кругу, Товстоногов, сын русского дворянина и грузинской дворянки, не упускал возможности произнести тост – торжественный, длинный, уснащенный всяческими ораторскими фигурами, и, как положено мастеру, с совершенно неожиданной “концовкой”».

«Гога, как истинный грузин, застолье любил и уважал, – дополняет Сергей Юрский. – Пил умеренно, даже, можно сказать, мало, но словесное содержание таких сидений любил и уважал – тосты, разговоры, анекдоты, капустники, песни. Мэтр иногда снисходительно, иногда радостно откликался на приглашения, охотно присутствовал при начале, но, как только появлялись первые признаки пьяной несдержанности и фамильярности, Г. А., не скрывая брезгливости, решительно удалялся».

Яркий портрет свекра в семейной обстановке сохранила в своих воспоминаниях актриса Светлана Головина, жена Сандро:

«Георгий Александрович – огромная личность в моей жизни. Когда я вышла замуж за Сандро, и мы были на гастролях в Чехословакии, отмечали там день рождения Товстоногова, я помогала организовывать застолье. После того как мы этот день отпраздновали и все разошлись, в коридоре он, Георгий Александрович, мне сказал: “Светлана, жалко, что не жива моя мама, Тамара Григорьевна, вы бы ей понравились”. Это было мне очень приятно. <…>

Георгий Александрович очень переживал наш разрыв с Сандро. Это как бы подкосило его.

С внуками он общался немного, ведь мы жили в разных городах. Но когда бывал в Москве, всегда приходил к нам, помнил, привозил дорогие вещи для детей, некоторые из них до сих пор лежат у меня как реликвия. <…>

В семье Георгий Александрович был совершенно другой, очень веселый и наивный. Я его вначале побаивалась. До самого конца я как-то не осмеливалась лишний раз съездить к ним. Природная стеснительность сейчас оборачивается грустью. У них был замечательный пес Маврик, и Георгий Александрович часто с ним играл, выходил, играя на дудочке, а пес подвывал, получался дуэт бродячих музыкантов. Георгий Александрович любил рассказывать о своих находках и демонстрировать их. С А. Кацманом у них постоянно были споры. Например, как правильно говорить: “зеркало” или “зерькало”. Целый вечер могли посвятить таким разборам.

Человечески Георгий Александрович был очень трогательным. Слушал всевозможные советы по поводу здоровья. То ванны принимал, которые нельзя было принимать, и оправдывался тем, что вода до сердца не доходила, а значит, этот состав ему повредить не может. Любил мне давать советы. Мы как-то были на гастролях в Вильнюсе, а он там отдыхал вместе с главным режиссером минского театра Б. Луценко. А Егор играл в луже, пуская кораблики. Георгий Александрович мне говорит: “Светлана, ну там же грязная вода, почему вы это позволяете ребенку?” Замечательно как-то отдыхали в Пицунде, вернее, они отдыхали в правительственном санатории, а мы снимали жилье и часто приходили к ним».

«Император» любил радоваться жизни, как простой смертный. Он любил хорошие машины, дорогие вещи (например, трубки), красивую одежду… При этом весьма чутко реагировал на всякое замечание в отношении этих вещей. Однажды кто-то из артистов пошутил, увидев новые оранжевые ботинки шефа:

– Как у Остапа Бендера!

И через несколько дней «диктатор», подобно сэру Генри из «Собаки Баскервилей», перекрасил обнову. На вопрос зачем, застенчиво ответил:

– Понимаете ли… как у Остапа Бендера.

Та же участь постигла «серебристый» цвет машины, который в реальности оказался серым и заслужил обидную оценку кого-то из знатоков: «Как консервная банка».

Курьезом было, когда на некое мероприятие мастер пришел в одинаковых брюках с Василием Шукшиным. Как-то по дороге в Москву Георгий Александрович заметил новый костюм Олега Борисова:

– Какой у вас замечательный костюм! Бежевое букле! Где брали: в Голубом зале?

– Что вы, мы туда не вхожи.

В этот момент в купе вошел Стржельчик в таком же костюме. Шеф напрягся:

– И у вас, Владик?

– Я предлагал Жене сходить с нами, – ответил актер, имея в виду Лебедева.

«Он затмевал всем: дорогой французской водой, финскими туфлями на небольшом каблуке, шейным платком, а главное, подачей этого, – писал, вспоминая этот эпизод, Олег Иванович. – Букле на нем сидело по-королевски. Я попытался вернуться к тому, с чего начали:

– Ведь можно, наверное, открыть для Додина “единицу”?

– Наверное, это было бы возможно, если бы…

Жест Товстоногова был красноречив: человек предполагает, Бог располагает.

– …Да, Владик, по поводу костюма… Давайте вернемся к этому вопросу в Ленинграде.

Я попросил Стржельчика заранее договариваться о “форме одежды”.

– Не беспокойся, для этого я второй костюмчик купил, – сказал по секрету Стриж. – Фасон более летний… Но этот “удар” я заготовил на Аргентину. Ты меня раньше времени не продавай».

Сергей Юрский, обвинявший себя в обмещанивании, когда «посмел» купить холодильник, писал:

«Я абсолютно убежден, что роскошь никогда не была его целью и его блаженством. В конце концов его личный кабинет и в театре, и дома, комнаты, которые он выбирал для себя в Домах творчества, были в первую очередь функциональны и тяготели скорее к аскетизму, чем к показухе.

Но были четыре объекта, к которым он относился особенным образом, всегда стремился, чтобы они были наивысшего качества – сверх-люкс, и был совсем не против, чтобы окружающие замечали, что это именно сверх-люкс. У него должны были быть абсолютно современные очки, лучшие из возможных сигареты, многочисленные и подчеркнуто модные пиджаки и, наконец, лучшей на этот период марки и редкого цвета автомобиль».

Автомобили Товстоногова являлись безусловно значительной стороной его жизни и источником многочисленных анекдотов и легенд. Так, в 1970 году «диктатор» предложил еще двум заядлым автомобилистам, Лаврову и Копеляну, совершить автопробег в Финляндию, пробив разрешение на эту прогулку через «Интурист». Встретились ранним утром: три «Волги», а в них – актеры с женами и Георгий Александрович с сестрой и старшим сыном. Лавров имел стаж вождения с 1954 года и мог собрать и разобрать машину собственными руками. Однако «император» решил возглавить автопробег:

– Кира, вы не будете возражать, если я поеду первым?

– Конечно, Георгий Александрович! Так будет удобнее.

– А вы, Кира, будете у нас техническим руководителем пробега!

«Благополучно доехав до Выборга и без особых хлопот переехав границу, мы миновали гостеприимно поднявшийся шлагбаум и сразу, резко, после тряской русской дороги выехали на идеально гладкое “заграничное” шоссе, – вспоминал Лавров. – Я оказался вторым, и передо мной шла машина Георгия Александровича. Проехав всего несколько десятков метров, я вдруг увидел, что левое заднее колесо у нашего лидера стало спускать, и он изо всех сил старается удержать машину, которую стало тянуть влево. Я посигналил, мы остановились и вылезли из машин.

– Кира, с моим автомобилем происходит что-то странное… Его все время тянет в сторону!

– Нет ничего удивительного, Георгий Александрович, вы где-то ухитрились проколоть колесо.

– Что вы говорите? Что же нам теперь делать?

– Ничего страшного. Погуляйте несколько минут, а мы с Фимой и Сандриком заменим вам колесо на запасное.

Открыв багажник, мы достали запаску, заменили колесо и снова тронулись в путь. Но ехать без запасного колеса, да еще только-только очутившись за границей, было как-то тревожно. И я предложил заехать на первую же бензоколонку и попробовать починить проколотое колесо. Через несколько километров мы действительно увидели станцию обслуживания… Поблагодарив и расплатившись, мы тронулись в путь и медленно стали подъезжать к шоссе, которое в это мгновение оказалось совсем пустым… И тут я увидел, что слева по шоссе приближается группа автомобилей со скоростью 120–140 километров час, как и полагается на автотрассе. Мы же, выезжая со второстепенной дороги, должны были, естественно, пропустить их и только потом выезжать на основную магистраль… Но – не на того напали, господа финны! Георгий Александрович, у которого лидерство проявлялось в любой ситуации, медленно, с достоинством, со скоростью 40 километров в час, выехал на трассу… Мы с Ефимом, не желая бросать своего ведущего, потянулись вслед за ним… Визг тормозов и ругань на финском языке, на которую шеф не обратил ни малейшего внимания, были вполне естественны… Дело в том, что на этом участке дороги висел знак «обгон запрещен»! И бедные, законопослушные финны вынуждены были, резко сбавив ход, тащиться несколько километров за тремя странными автомобилями с загадочными, нефинскими номерами. Шеф этого происшествия даже не заметил. <…>

Уже наступил вечер, и перед нами стояла только одна задача: благополучно добраться до гостиницы, где нас ждал ночлег. Но сделать это оказалось не так-то просто. Наш переводчик был убежденным пешеходом и совершенно не знал города как шофер – где можно ехать, где нельзя, где есть поворот, где нету… Но наш шеф не стал унижать себя подробным знакомством с финскими правилами движения и самоотверженно ринулся в паутину городских улиц. Скорость наша начала почему-то возрастать. Вероятно, от волнения. Мы с Копеляном мужественно “сидели на хвосте” у шефа. Я только временами в ужасе закрывал глаза, кричал Валентине: “Боже, что он делает!” И устремлялся вслед за ним. Фима, как на крыльях, летел за нами – отстать мы не имели права: во-первых, мы никогда бы не бросили шефа, а во-вторых, отстав от Георгия Александровича с переводчиком, мы бы уже никогда не нашли гостиницы и ночевать бы пришлось на улице. А утром где их искать? И вот три странных автомобиля, будто связанные веревкой, нагоняя ужас на горожан и оцепеневших водителей автобусов и такси, выписывали кренделя по ночным улицам притихшего города, нарушая все принятые в мире правила движения.

“Стой!” – вопль переводчика я услышал, даже находясь в другом автомобиле. Георгий Александрович спокойно вылез из машины, с удовольствием затянулся сигареткой: “Поздравляю, друзья мои, мы у цели!” Перед нами приветливо сиял огнями отель, где, согласно путевке, мы должны были провести первую ночь нашего “автопробега”. <…>

Придя утром на завтрак в ресторан, мы узнали, что по каким-то причинам про нашу маленькую компанию забыли и еще не успели накрыть для нас стол, попросив подождать несколько минут. Шеф был страшно недоволен – он очень хотел курить, а у него было строгое правило: никогда не курить натощак… В центре зала одиноко стоял длинный стол, сервированный человек на двадцать для туристской группы, ночевавшей в отеле вместе с нами. Зал был пуст – группа еще не пришла. Прошло пять минут… Десять… Георгий Александрович решительно шагнул через порог, уселся в центр длинного стола, спокойно съел приготовленный там завтрак, с наслаждением закурил и весело сказал: “Когда эти горшки принесут мой завтрак, пусть поставят на свой длинный стол”. <…>

Кажется, в Лахти, уже в конце пути, мы пошли прогуляться по городу… Наше внимание привлекла детская площадка, на которой стояли три вкопанных в землю деревянных коня – один впереди, два других чуть сзади. Передний конь был повыше двух других. Кто-то из женщин предложил: “Мужички, давайте, садитесь на этих лошадей, а мы вас сфотографируем”. Георгий Александрович разбежался и… прыг на первого коня, который был повыше. Раздался треск, и мы увидели, какого цвета у шефа трусики. Брюки лопнули по шву от спины до живота! Мы с Копеляном славились своей смешливостью, удержаться мы, конечно, не смогли. Хохотали все, вместе с шефом. Хотя, – что, в сущности, случилось такого уж смешного? Просто нам всем было очень хорошо!»

Многолетней мечтой великого человека был собственный «мерседес». Когда его спрашивали, зачем он ему нужен, отшучивался:

– Ну, как вам объяснить? Вот такой анекдот. Грузин купил «запорожец». Угнали. Купил второй, запер в гараж. Опять угнали. Купил третий. Навесил два замка. Приходит наутро – нет машины. Лежит пачка денег и записка: «Вот тебе деньги, дурак, купи себе нормальную машину, не позорь нацию!»

По советским законам такое приобретение разрешалось лишь лицам с определенным стажем работы за границей. Товстоногову с его одиннадцатью постановками за рубежом и многочисленными гастролями стажа этого хватило, и, собрав с помощью Шимбаревич нужные справки, он отправился за своей мечтой. По возвращении из Германии, где режиссер тогда ставил «На всякого мудреца…», в Бресте его встречали племянник Алексей и Рудольф Фурманов.

– Дядя Гога, отдохните, давайте я поведу! – предложил Лебедев-младший.

– Нет! – воскликнул сияющий дядя и до самого дома не отдал руля подержанного зеленого «мерседеса», который он упрямо называл «фисташковым».

«Стояло солнечное лето, я что-то печатала на машинке, – вспоминает Ирина Шимбаревич. – Вдруг слышу по необычному звуку сигнала, что прибыл не наш автомобиль. Когда спустилась во двор, он специально открыл капот, чтобы я увидела автомобильные внутренности – нечто стальное, начищенное до блеска. “Вы в этом что-то понимаете?!” – спросил он. “Ни-че-го не понимаю, – честно призналась я, – но это очень красиво!” Разочарованный, он махнул рукой, дав понять, что мне надо бы удалиться, и стал поджидать настоящих ценителей этого блистающего совершенства».

Ценителей в театре, где автомобилистами были все первачи труппы, хватало, но… Они, как бы выразились сейчас, решили «потроллить» шефа. Пришедшие на зов Басилашвили и Стржельчик, заранее сговорившись, расспрашивали Георгия Александровича обо всех деталях его поездки в Германию, о том, как приняли там новый спектакль и т. д., но демонстративно не обращали внимания на фисташковый «мерседес». Минут через сорок огорченный режиссер предложил:

– Хотите, я вас прокачу? Вы поймете, что это за машина!

От проката «заговорщики» не отказались, но Товстоногов был так разочарован их невниманием к его приобретению, что… вставил в замок зажигания ключ от квартиры.

«Затем два месяца, что оставались до окончания сезона, мы с ним почти все время работали во дворе: он ни за что не хотел идти в кабинет, – продолжает рассказ Ирина Шимбаревич. – Через окно я звала его к телефону, он же раздраженно морщил нос, был жутко недоволен, но все же поднимался к междугородному или международному вызову. Как мальчишка, он долго хвастался машиной перед всей труппой. Подвозил всех. Спрашивал с прононсом: “Вам не нужно проехать до метро?” – включал музыку и с удовольствием слушал Караяна, романсы в исполнении Валерия Агафонова и другие мелодии на любой вкус…

Я таки успела поездить на этой машине. После больницы Георгий Александрович устроил меня на отдых в Дом творчества в Комарове, где директором работал его сын Ника. Он приезжал туда каждый день, и мне все завидовали, а я даже не сразу поняла, что ему нужна была вовсе не я, а автомобильный маршрут. Он выезжал на единственное тогда хорошее Приморское шоссе и ехал в Комарово, разгоняя другие машины. Автомобилистом он был отменным, но с азартом нарушал правила движения и не терпел, когда кто-то пытался его обогнать, приговаривая: “Ну, куда вы на вашем зжопорожце?”

Он был лидером во всем – и на трассе тоже. Всегда – только первый!»

Стоит добавить, что в Комарове «диктатор», называвший себя «запоздалым пижоном», всегда парковал машину с таким расчетом, чтобы ее было видно из окон, чтобы как можно больше людей увидели его чудо.

Вскоре после приобретения автомобиля-мечты какие-то не то жулики, не то просто шутники украли его эмблему. Георгий Александрович был безутешен: «мерседес» без узнаваемого логотипа – это уже не «мерседес»! Ирина Шимбаревич заказала на заводе сразу партию эмблем «на всякий случай». Одну с той поры «император» всегда возил с собой, как запаску.

Часто бывая за границей, «император» любил привозить подарки отнюдь не только себе. Так, рассыпались веером чулки в сеточку на столе перед незаменимой помощницей Ириной Шимбаревич. Так, получала новую шляпку или платок Дина Шварц. Незабытой оказывалась даже уборщица. Не обделялись вниманием и мужчины. «У меня тоже есть подарочек от Георгия Александровича, – вспоминал Юрский. – Завязалось все на гастролях театра в Хельсинки. Дело было зимой. Холодно. Денег платили мало – одни суточные. Прогуливались мы по городу, и я пожаловался Г. А., что не могу решиться, что купить – альбом с картинками Сальвадора Дали или хорошие кальсоны. С одной стороны, интерес к сюрреализму, а с другой – минус двадцать на улице. Гога посмеялся, полистал альбом и категорически посоветовал кальсоны. Прошло время. Товстоногов ставил спектакль в Финляндии. По возвращении вручил мне тот самый альбомчик Дали: “Помню, вам хотелось это иметь. Возьмите и убедитесь, что совет я вам тогда дал правильный”».

Товстоногов бывал очень внимателен к нуждам и горестям своих артистов. Когда один из актеров сорвался и начал пить, то мастер собрал коллектив и строго выговорил:

– Друзья мои, я был о вас лучшего мнения. На ваших глазах гибнет ваш товарищ, а вам до этого нет никакого дела!

Артисты усовестились и поспешили поддержать коллегу, вырвать его из пут «зеленого змия».

Когда не стало матери Олега Басилашвили, уход которой был для него тяжелой и невосполнимой потерей, Георгий Александрович посчитал нужным быть рядом со своим актером. Он приехал на прощание и в крематории стоял в изголовье гроба усопшей. Олег Валериянович потом писал, что не знает, как пережил бы горе, если бы рядом не было жены и шефа.

Нашел «царь-батюшка» нужные слова и для тяжело заболевшей Эммы Поповой. В больнице она получила от него трогательное письмо:

«Эммочка, Вы великая русская трагическая актриса! Вы обязательно поправитесь, вы мне нужны».

Это письмо висело над кроватью актрисы в Институте Бехтерева.

Но даже в таких ситуациях театр оставался для «верховного жреца» на первом месте. Когда его любимица, Зинаида Шарко, репетировавшая роль старухи в пьесе Иштвана Эркеня «Кошки-мышки» и у нее никак не получалось найти нужный образ, получила тяжелую травму и на время практически лишилась возможности ходить, режиссер радостно воскликнул:

– Это же поможет вам в роли!

«И вы будете смеяться, но это действительно помогло, – признавалась Шарко. – На мою Эржи сработало все вновь приобретенное – и моя хромота, и шерстяные гольфы, которые врачи не разрешали мне снимать, и неуверенная походка, и “примеривание” к дивану перед тем, как сесть. Короче, роль была готова. Вот в таких муках родилась моя Эржебет Орбан».

Настоящим светопреставлением стало известие о беременности Ирины Шимбаревич. Товстоногов не представлял себя без верной помощницы, и, когда она, приехав к нему домой по возвращении его с гастролей, сообщила о своем положении, буквально замер посредине комнаты с только что отысканной тапкой в руке. Затем, по приезде в театр, всем заходившим к нему в кабинет сокрушенно сообщал:

– Вы же ничего не знаете! Ира беременна!

Можно было подумать, что отцом готовится стать он, хотя Ирина Николаевна была замужем и счастливо ожидала ребенка в законном браке с любимым мужчиной. О дальнейшем она вспоминала:

«Я родила дочь в четыре утра и еле дождалась девяти часов, чтобы побежать звонить. Домой? Нет, конечно. Товстоногову! Домашние ведь сами дозвонились и уже знали о свершившемся. Нашла “двушку”, надела страшные казенные тапки, подпоясала халат веревкой и пошла.

Мало кто знает, что такое разбудить Товстоногова в девять утра! Причина должна быть слишком весомой. Мне думалось, что настал именно тот случай. Сначала рассерженный оттого, что разбудили, он обрадовался: “Ирочка, я вас поздравляю. Наконец-то вы избавились от бремени! Кто у вас родился? Ребенок?! Девочка?! Поздравляю. А мы не умеем делать девочек (он имел в виду свою семью и своих сыновей). Хорошо. Я рад. Понимаю, сегодня, очевидно, вы не сможете прийти в одиннадцать часов, но чтобы к часу непременно были!” Когда ж я стала заверять, что это абсолютно исключено, он вдруг припомнил горьковский рассказ “Рождение человека” (где героиня, разродившись в стоге сена, перевязала пуповину и продолжила свой путь): “Но ведь другие женщины рожают прямо в степи – и для них жизнь идет своим чередом”.

Товстоногов был вне быта, он парил над бытом. Но когда становился свидетелем моих разговоров с домочадцами, пытался соблюсти хороший тон и продемонстрировать к ним интерес. С годами это превращалось в некий ритуал. Дочь росла, а Георгий Александрович задавал неизменный вопрос: “Каков рост Полины, сколько сантиметров?” Поначалу я недоумевала, а потом уже свыклась и со смехом отвечала, что понятия не имею, так как рост регулярно измеряют только грудничкам. И потом я все время в театре, мне некогда заниматься замерами дочери».

Когда захворал хранитель музея БДТ Вениамин Каплан, Георгий Александрович заметил, что для работы в театре нужно крепкое здоровье:

– Если вы больны, не надо вам работать!

Это сознание, этот «приговор» стал со временем «приговором» и самому себе. Товстоногов был истинным трудоголиком. «Вдохновение не посещает ленивых, – указывал он. – Надо много и упорно трудиться, подготавливать побольше «топлива» для работы воображения, и тогда придет вдохновение. Если оно не сразу осеняет, если режиссер не сразу видит будущее творение – не надо отчаиваться. Не надо сердиться на свое воображение, топать на него ногами, насиловать его. Надо работать. Вдохновение обязательно придет, если, конечно, у режиссера и его артистов есть творческие способности».

Когда прогрессирующая болезнь стала отнимать у мастера возможность работать в полную силу, это стало для него трагедией. Хотя Натела Александровна подчеркивала, что недуг не был столь уж тяжелым и его можно было вылечить, сделав шунтирование. Операция была назначена, но буквально в последний момент, уже надев пальто, чтобы ехать в Москву, Товстоногов вдруг передумал. Почему? Часто говорится, что в больницах не разрешают курить, а режиссер не мог обходиться без курения. Однако вряд ли это было главной причиной.

Курение доктора вообще категорически запрещали Георгию Александровичу. Чтобы помочь брату, Додо, такая же заядлая курильщица, решила проявить солидарность и расстаться с вредной привычкой. При этом для Гоги был разыгран целый спектакль: врач, с которым Натела Александровна заранее договорилась, должен был сделать ей, брату и гостившей у них знакомой болезненный укол в ухо, который якобы должен был срабатывать как блокатор для тяги к табаку. Додо рассчитывала на психологический эффект такого «плацебо». Наутро она героически не курила: ни за утренним кофе, ни во время разговора по телефону, ни за завтраком… Но вот к завтраку вышел Георгий Александрович и невозмутимо закурил сигарету. Натела Александровна, терпевшая ради брата «ломку» уже три часа, взорвалась. От ее крика Гога мгновенно сбежал в свою комнату. Вместе с сигаретой…

В другой раз врачи поставили Товстоногову уже жесткий ультиматум: или отказ от курения, или максимум два года жизни. К тому времени больной режиссер уже с трудом ходил. Он попытался выполнить это жизненное для себя требование медицины, что из этого вышло, рассказывает Дина Шварц:

«…И вот подошли к третьему действию, еще не на сцене, а в репетиционном классе, где происходит поиск пластических решений – самый, пожалуй, важный и самый любимый и артистами, и Г. А. этап репетиционного процесса, он, по существу, все и определяет. И мы наблюдаем странную картину: Г. А. безучастно наблюдает, как артисты “стихийно” ходят по площадке, и… молчит. Он сидел за своим режиссерским столиком, подперев рукой голову… Казалось, он внимательно следил за происходящим, но на самом деле был совершенно безучастен. Актеры были в недоумении, но молчали, кто-то тихо сострил: “Это что, прогон?” Репетиция закончилась в положенное время. Потом Г. А. вызвал меня к себе в кабинет. В его глазах за очками была паника.

– Я не могу работать.

– Георгий Александрович, о чем вы думали в течение трех часов?

– Только об одном: хочу курить, хочу курить…

Мне было пронзительно жалко его, до слез.

На другой день он обратился к врачу-психиатру, который сказал примерно следующее: “Оставьте его в покое, пусть курит, он не выдержит такого напряжения”. Г. А. торжествовал, радовался, как ребенок, демонстрируя окружающим свое право на курение».

«Право» на курение он сохранил до конца, но отсрочить этот конец в условиях такого «права» и отказа от операции, по-видимому, уже ничто не могло. Ирина Шимбаревич вспоминает, что, когда она пришла работать в театр, шеф был уже глубоко больным человеком: к отказывающему сердцу добавлялось высокое давление и периодически открывавшаяся язва. В итоге помощнице приходилось заниматься не только рабочими, творческими вопросами, но и главным – здоровьем начальника. Питание по часам, строгая диета, прием лекарств едва ли не каждый час…

«Утром я бежала на рынок, где покупала ему творог “пластиками”, как он любил, – вспоминает Ирина Николаевна. – Георгий Александрович предпочитал “городской” батон за двадцать две копейки. Любил сыры из разряда швейцарских, с большими дырками. Сметану же я приобретала не на рынке, а в магазине, поясняя, что “холестерина нам не нужно”. Покупала грейпфруты и гранаты. На пластмассовой соковыжималке каждый день отжимала грейпфрутовый сок и непременно давала ему выпить полстакана гранатового (больше и не нужно, чтобы не сгущалась кровь). Из дома принесла термос и заваривала шиповник с веточками черносмородинового куста (именно в них содержится большое количество витаминов, и я уговаривала его пить это снадобье каждый день). В последний день, когда он уехал из театра и умер по дороге, вдруг почувствовала, что случится непоправимое, когда услышала: “Ира, сегодня не хочу даже вашего потрясающего напитка…”

У нас хранится большая амбарная книга, по которой можно понять, что для него были «взяты» больницы, аптеки, магазины, кондитерские (чтобы достойно принять гостей во время антракта). Когда нужны были лекарства, составлялся план, что где заказывать. Я ездила в нашу “придворную” аптеку и закупала лекарств каждый раз рублей на сто, что в советские времена было весьма солидной суммой.

Поскольку врач просто боялась подойти к Товстоногову, я научилась измерять давление, начав свой путь врачевания актеров БДТ, постигая азы лекарского дела. В кабинете у нас было небольшое хозяйство, скрытое от посторонних глаз: диван, где ему делали уколы, посудный шкаф, самовар, душ, туалет, холодильник. До сих пор в кабинете на столе Георгия Александровича баночки с клофелином, эуфиллином и нитросорбитом…»

Однажды Товстоногов оказался на волосок от смерти. Это случилось дома, в его кабинете. Режиссер работал за своим столом, когда сердце ему отказало… К счастью, в это время дома был Лебедев. Увидев, что шурин неподвижно сидит за столом с запрокинутой головой, открытым ртом и стекленеющим взглядом, Евгений Алексеевич успел вовремя дать ему нитроглицерин и вызвал «скорую». В дальнейшем актер очень сокрушался, что в роковой день его не было рядом с Гогой – он бы успел снова дать ему необходимое лекарство и спас, а водитель Николай просто не знал, что умирающему нужно срочно дать нитроглицерин…

Окончательно подорвали здоровье Георгия Александровича гастроли в США. В Принстон его пригласили ставить «Дядю Ваню».

«Впоследствии Г. А. не раз говорил: “Меня сломала Америка”, – вспоминала Дина Шварц. – …Что же случилось в Америке? Надо сказать, что Г. А. на протяжении всей жизни доверялся людям не вполне достойным, которые на его имени делали свой бизнес, мотивируя свои поступки благом для Г. А. Одним из таких дельцов был некий Сергей Левин, эмигрант, бывший работник Ленинградского телевидения. Он предложил после постановки в Принстоне совершить турне по городам Америки с лекциями о театре, о Станиславском и его методологии. К сожалению, Г. А. дал согласие еще до поездки. После напряженной работы над спектаклем, после ежедневных утренних и вечерних репетиций, Г. А. пустился в путь. Вместе с Нателой, которой он, по его словам, хотел показать Америку. Натела не слишком радовалась, ей было достаточно Принстона и Нью-Йорка. К тому же театр после премьеры предоставил им целую неделю отдыха в комфортабельных условиях. Но Г. А. вместе с Нателой отправился в путешествие по Америке, не отдохнув ни дня.

Левин, не сумев, вероятно, толком организовать выступления Г. А., стал на всем жестко экономить, и Г. А. был лишен возможности отдыхать даже ночью. Перерывы между выступлениями и перелетами они часто проводили в аэропортах. А надо сказать, что Г. А. по своему характеру и воспитанию никогда ничего в бытовом плане не просил и тем более не требовал…

Когда пришло время отправляться домой (через Москву), Г. А. встретился в аэропорту с отдохнувшим Кочергиным. Г. А. выглядел так плохо, что Эдик испугался: у него было совершенно серое и осунувшееся лицо. Такое же лицо было у него, когда мы его встретили на вокзале в Ленинграде…»

Сам Кочергин вспоминает об этом так:

«Твой, наш “Дядя Ваня” в Принстоне имел колоссальный успех. Тридцать спектаклей подряд шли на сплошных аншлагах. Крупнейшие газеты, в том числе “Нью-Йорк таймc”, посвятили принстонскому Чехову хвалебные статьи. Профессура знаменитого Принстонского университета устроила в твою честь прием. Постановка “Дяди Вани” совпала с эйфорией горбачевской перестройки.

Все замечательно, но твои ноги уже еле двигались, и ты страшно уставал, репетируя денно и нощно в свои семьдесят три года житухи.

Я помню, как ты задумчиво, не торопясь собирался в клинику по поводу своих худых ног. За завтраком пожаловался на низкое давление, и я налил тебе рюмку коньяка. Тебя увезли почти на весь день. Привезли домой только к вечеру, бледного и чрезвычайно расстроенного. Мною был приготовлен обед, он стоял на столе, но ты к нему не прикоснулся. С трудом сел в кресло и, обращаясь ко мне, объявил:

– Эдуард, я видел сегодня самый страшный фильм в своей жизни. Фильм про себя, про свои ноги, точнее, про сосуды ног. Меня тамошние врачи уложили на специальный высокий белый стол под какой-то подвешенный надо мною аппарат, медленно-медленно передвигающийся по направляющим от моих ступней до мошонки и показывающий все снятое им на вмонтированном в него телевизионном экране. Я рассматривал карту сосудов своих ног в увеличенном размере. Доктор через переводчика безжалостно комментировал весь показ этого жутковатого зрелища. Мои сосуды на ногах оказались забитыми напрочь. Кровь просачивается в редчайшие щели, и то с трудом. На обеих ногах нет ни одного чистого сосуда. Эдуард, они приказали бросить курево, иначе – хана. Так и сказали: ежели в ближайшее время вы не прекратите курение, то умрете через пару лет. Я почти на весь гонорар купил курс специального лекарства, очень дорогого, которое должно помочь, но при условии – ни одной сигареты после его принятия. Вон, видите, сколько коробок его привез. Деться некуда – придется бросить курить. Я решил: как только наш самолет приземлится в Москве – я не курю.

Дай Бог, подумал я тогда, возможно, и удастся ему бросить. Я ведь тоже курил почти тридцать лет, но настало время – взял да покончил с этой привычкой.

Ты помнишь, что Принстонский театр после более чем успешной премьеры подарил нам целую неделю оплачиваемого отдыха. Причем мы с тобою могли выбрать два-три города в восточной Америке для ознакомления с их музеями, театрами, культурой. Я сразу выбрал Бостон, Филадельфию, Нью-Йорк… <…> Я предложил тебе осуществить со мною вояж по этим славным городам, но оказалось, что ты уже продан на какие-то лекции по современному советскому театру в несколько городов Америки и не сможешь воспользоваться роскошным принстонским подарком. Через день после премьеры в Маккартер-театре мы расстались с тобою до встречи в аэропорту Кеннеди. Ты улетел читать лекции на запад, а я отправился в путешествие по восточным городам, которое завершил в Нью-Йорке, где замечательно отмузеился, отгулялся, отоспался и даже попал на одну из премьер известного мюзикла “Корэс Лайн”.

Утром в день отлета на родину мои нью-йоркские друзья за два часа до вылета привезли меня в аэропорт Кеннеди, где я увидел тебя и испугался твоего бледно-зелёного цвета лица и страшно болезненного состояния. Ты мне пожалился:

– Эдуард, последние две ночи я не спал, а сегодня, после шести часов ночного перелета из Сан-Франциско, нахожусь на больных ногах с пяти утра. Проклятый аэропорт, здесь негде присесть! Я не могу спать в самолетах, а этот урод-администратор спланировал мои лекции так, что перелеты из города в город приходились на ночи.

Ты бесконечно охапками глотал Нитроглицерин. Похоже было, что с твоим сердцем происходило что-то неладное. Что такое инфаркт, я знал хорошо. Он у меня произошел за четыре года до этого. Из своих лекарственных запасов отдал тебе чистейший нитрат английского производства, от которого не болела голова, и замечательный немецкий Кардикет.

В аэропорту Кеннеди нет специальных залов для отдыха пассажиров. Сидеть можно только в кафе, но находиться там бесконечно невозможно. И ты на своих больных ногах маялся. Мне пред тобою стало даже неловко, я после отдыха в Нью-Йорке был как огурчик».

Несмотря на болезненное состояние, Георгий Александрович был полон творческих планов, среди которых был и «Гамлет», и чеховская «Дуэль», и «Жизнь есть сон» Кальдерона… В интервью Наталье Старосельской он делился некоторыми из них и снова рассуждал о задачах театра, которому наступавшие новые времена бросали новые вызовы:

«Классика оттого и классика, что она необходима на все времена. Известны десятки примеров, когда в полузабытом авторе театр находил как раз то, что сегодня больше всего нужно и ему, и зрителю. Да, я сейчас не взялся бы ставить “Маскарад”, но из этого нелепо делать вывод, будто Лермонтова нам вообще незачем ставить. Видимо, мы просто не умеем прочитать его так, как требуется в наше время. Мне вот долго казалось, что Шиллер сохранил только литературное значение, но когда в Баварском театре я увидел “Разбойников”, впечатление было незабываемым: редкостно сильный антифашистский спектакль. А Мольер, как бы заново открытый Р. Планшоном? А Ибсен в интерпретации И. Бергмана?

По-моему, самое главное – это прорваться через напластования комментариев и вошедших в историю театра трактовок, чтобы ощутить самого автора, а не чьи-то режиссерские решения, пусть и замечательные, двинувшие вперед искусство театра. Я всегда утверждал, что классиков надо играть как современных драматургов, и сегодня готов повторить это еще убежденнее. Меня вовсе не привлекают попытки такого осовременивания классики, когда ее перекраивают, стараясь вычленить то, что созвучно злобе дня. Современность заключается не в том, чтобы “освежать” классику, переодевая героев по нынешним модам или выбрасывая из пьесы все “неактуальное”. Современность – это качество режиссерского мышления: способность думать не только о текущем дне, а о сути нашего времени, способность обнаружить в классике, в ее шедеврах не только то, что непосредственно волновало зрителя премьер, но и то, что вечно. У Бергмана Ибсен совсем не тот, что был в МХТ, и это естественно. И никакой подмены тоже не произошло: Ибсен остался Ибсеном, а режиссер доказал, что великий норвежец сегодня важен ничуть не меньше, чем столетие назад.

В принципе театр действительно может все: другое дело, что не все пока удается. Поставить “Маленькие трагедии” – задача неимоверной сложности, и ее еще предстоит решать, а, к примеру, “Амадеус” Шеффера с успехом идет во многих странах и у нас тоже. Вряд ли этот успех – такая уж победа театра, однако приходится довольствоваться “Амадеусом ”, пока нам не по силам “Моцарт и Сальери”. Будем работать. Верю, что время Пушкина на театре еще придет.

Чего-то мы в самом деле сейчас не можем, чаще же просто не хватает энергии, и замыслы не осуществляются годами. Знали бы вы, как мне хочется поставить “Разбитый кувшин” Клейста – удивительную, захватывающую пьесу!»

Дина Морисовна убеждала обожаемого шефа приняться за реализацию новых замыслов, начать репетиции, но мастер лишь качал головой:

– Ну приду я на репетицию, увлекусь, сниму пиджак, а потом начну хвататься за валидол…

Эпоха перемен, которой как будто давно и горячо «требовали сердца», которая как будто бы открывала наконец возможность для свободного творчества, почему-то не пробуждала должного вдохновения. И дело было не только в летах и здоровье мастера…

В самом начале перестройки он в соответствии с традициями системы, при которой прошла вся его творческая биография, поставил «на потребу дня» пьесу «Последний посетитель» Владлена Дозорцева. Это было типичное перестроечное произведение под девизом «Назад к Ленину!», с которого в СССР начинались и оттепель, и перестройка. «Драматург» построил львиную долю диалогов на цитатах из Ленина, а один из персонажей разбивает стекло в шкафу с ПСС «вождя» со словами: «Пусть дышит!» В ту пору, вероятно, уже можно было не ставить подобных «публицистических» спектаклей, но, видимо, сказалась привычка – чтобы иметь право поставить что-то свое и настоящее, нужно умаслить систему постановкой чего-то угодного ей. Ведь сам Товстоногов к тому времени отнюдь не соблазнялся «ленинскими идеалами». Но в то же время не верил в крах большевистского режима. Анатолию Гребневу он говорил: «Вы наивный человек, если думаете, что эти люди когда-нибудь отдадут власть». Страх продолжал диктовать компромиссы «диктатору» БДТ.

Новая эпоха, сулившая свободу творчества, начала свое шествие со свободы от авторитетов, с права сбрасывать их с борта современности по завету Маяковского и КО. Это ярко проявилось на съездах писателей, кинематографистов, театральных деятелей. Мастера искусства вели себя на них, как великовозрастные дети, которым объявили праздник непослушания. Кинематографисты, не считаясь с заслугами, ниспровергали и отрешали от должностей мэтров, по существу создавших отечественное кино: Кулиджанова, Ростоцкого, Герасимова… Они были убеждены, что создадут нечто лучшее, чем унижаемые и оскорбляемые ими классики. В итоге не создали практически ничего, и империя советского кинематографа канула в Лету вместе с СССР…

Параллельно на съезде Всероссийского театрального общества заклеймили позором и прогнали с поста руководителя, занимаемого им десятилетия, Михаила Царева, худрука Малого театра. Само Общество стало именоваться Союзом театральных деятелей, председателем его стал актер Михаила Ульянов. Царев покинул съезд в полном одиночестве, выразить поддержку опальному старейшине не пожелал никто. Более того, Михаила Ивановича попытались обличить его мнимым предательством Мейерхольда. Хотя в чем было это «предательство»? В том, что молодой актер в разгар репрессий покинул своего учителя (в свою очередь, только-только перед тем на съездах, собраниях и в статьях усердно призывавшего к расправам с «врагами»)? В отличие от иных учеников он не писал на него доносов, не выступал с публичными призывами «раздавить гадину», а лишь честно и приватно сообщил «дорогому учителю» о своем вынужденном уходе. Но вот использовали это мнимое «предательство» для обличения, вместо того чтобы вспомнить, скольким опальным дал приют свергнутый председатель ВТО под крышей своего Малого театра. Здесь в трудные времена находили прибежище и Фоменко, и Варпаховский, и Хейфец, и Львов-Анохин… Приглашал Царев к себе в кризисный для БДТ момент и Товстоногова.

Георгий Александрович этой протянутой в тяжелый миг руки не позабыл. И когда Царев после разгромного для него съезда вернулся домой, в непривычной тишине прозвучал лишь один телефонный звонок, и раздавшийся в трубке взволнованный глуховатый голос с характерным восточным прононсом был единственным высказавшим Михаилу Ивановичу слова поддержки. Позже Товстоногов, который по болезни не смог присутствовать на «революционном» съезде, пытался урезонить коллег, призывая их быть справедливыми и сделать Царева почетным председателем Союза театральных деятелей. Но коллеги продолжали праздновать праздник непослушания и призывы Георгия Александровича проигнорировали.

После смерти Товстоногова многие из его соратников, начиная с Кирилла Лаврова, высказывали мнение, что мастер не смог бы творить в новые времена, не смог бы приспособиться к условиям рынка. Возможно, свою чужеродность наступающей эпохе, не имеющей ничего общего с теми совестными ориентирами, к восстановлению которых Георгий Александрович стремился всю жизнь, он подспудно ощущал и сам. Ощущал, в том числе наблюдая эволюцию театрального искусства на Западе. Во время встречи со зрителями в концертном зале «Останкино» он рассказывал о виденном им в Германии спектакле «Отелло», где мавр вешает Дездемону в голом виде, и добрую половину действа на сцене висит голое тело немолодой и не очень красивой женщины… «Главная цель режиссера шокировать зрителя любым способом, – говорил мастер об этой нарождавшейся «новой» режиссуре. – Вот это шокирование жестокостью, натурализмом, сексом, открытой порнографией если удается, он на высоте, не удается – дело его плохо».

Георгий Александрович категорически не принимал подобных экспериментов и немало писал об этом в своих статьях:

«В классическую пьесу, как, впрочем, и в современную, театр не имеет права вкладывать смысл, отсутствующий у автора. Режиссер, исполнители вольны подчеркнуть близкие им стороны произведения, сделать важным то, что раньше казалось незамеченным или несущественным. Взгляд на пьесу часто идет не столько от нее самой, сколько от полюбившихся нам постановок. Штамп восприятия подвластен пересмотру. Но подчеркнуть, усилить, акцентировать можно лишь то, что в пьесе содержится. Иначе попытка к новаторству неизбежно оборачивается оригинальничаньем, произволом режиссера, приспосабливающего имя великого художника к соображениям конъюнктуры или – еще хуже – к утверждению собственного “я”.

На проходившем в Белграде Международном фестивале театрального искусства труппа из ФРГ играла пьесу Шекспира “Мера за меру”. По сцене ходили длинноволосые субъекты и девицы в мини-юбках и демонстрировали самих себя, свои взгляды и взаимоотношения, произнося почему-то при этом текст великого драматурга. Так и хотелось спросить про этих “артистов” словами Шекспира: “Что им Гекуба? Что они Гекубе?..”

Подобную тенденцию к вульгаризации классики, хоть и не в таком, конечно, безобразном и утрированном виде, приходится встречать порой и на наших подмостках, когда глубокая ассоциативность мышления подменяется прямыми параллелями с сегодняшним днем, плоскими намеками. Эти плохие спектакли не должны отпугивать нас от серьезной работы над классикой, не должны влечь за собой призывов к простому реставраторству старых, хотя бы и гениальных произведений».

«Классическая пьеса потому и классическая, что она таит в себе нечто важное для всех времен и помогает нам в нашей борьбе за нового человека. Поэтому нельзя проблему современного прочтения классики решать умозрительно. Надо точно определить, что важно в данной пьесе именно сегодня».

«Враги нового в театральном искусстве – архаика в актерском исполнении и псевдоноваторство в режиссуре».

«Известный режиссер музыкального театра Б. Покровский рассказал мне однажды, как он вошел на оркестровую репетицию “Евгения Онегина” и услышал, что знаменитый вальс в сцене ларинского бала звучит непривычно – неожиданно иронически. После репетиции он спросил у дирижера, как возникло такое своеобразное звучание? И тот объяснил, что во всех спектаклях в этом месте были приглушены ударные, отчего вальс делался лирическим. Когда же оркестр сыграл его так, как написано в партитуре Чайковского, вальс зазвучал громко и иронично, и – бал сразу стал провинциальным, а не балом “вообще”, как это обычно бывает. Вот и нам надо прежде всего читать “партитуру” автора – оригинальную пьесу, а не чужой режиссерский ее экземпляр, где “приглушены ударные”. С собственного отношения к первоисточнику и начинаются режиссерские открытия, но обнаружить их можно только изнутри пьесы, а не извне».

«Если в процессе работы режиссер занят самовыявлением, а не извлечением, утверждением истины, актеры почувствуют это. И как бы ни был ловко и ладно сколочен спектакль, зритель рано или поздно обнаружит внутреннюю пустоту его строителей. Вне большой мысли нет художественного образа, а ложная идея ничуть не лучше безыдейности».

Георгий Александрович говорил, что в режиссере более всего не терпит, если тот занят собственной персоной, а более всего любит «бескорыстие в творческом процессе». Между тем, уже близились времена, когда многочисленные выражатели собственной пустоты и извращений и искателей скандальной «славы», вроде «повесившего» Дездемону немца, станут заставлять героев классических произведений мочиться со сцены, совокупляться напоказ, материться и т. д. Красоту заменит насаждаемое уродство, а совесть, духовность – воинственное бесстыдство и попрание всех норм нравственности и правды. До этого осквернения русского театра мэтру дожить было не суждено. Но неясное предчувствие его, помноженное на ухудшающееся здоровье, иногда заставляло его думать об уходе из театра.

Уйти из БДТ ему предлагали и раньше. К примеру, Фурцева, несмотря на недоброжелательное отношение к Товстоногову, именно ему настойчиво предлагала возглавить МХАТ. Но режиссер отказался, ответив, что для того, чтобы сделать Художественный театр таким, каким он хотел бы его видеть, нужно не менее пяти лет, а он не обладает таким временем.

С дорогим его сердцу МХАТом Георгию Александровичу работать не пришлось. Зато привелось поддержать коллектив театра «Современник» в тяжелый период, когда их лидер Олег Ефремов возглавил Художественный театр. Осиротевшая труппа призвала Товстоногова для постановки «Балалайкина и К°» по Салтыкову-Щедрину – к 150-летию писателя. В постановке были задействованы лучшие силы театра: Валентин Гафт, Олег Табаков, Игорь Кваша, Петр Щербаков, Андрей Мягков и другие. Сам спектакль оказался острой и злободневной сатирой, которую чиновники, однако, пропустили благодаря «революционно правильному» юбиляру и еще более «правильному» автору пьесы по его произведению – Сергею Михалкову. Постановка имела успех и у зрителей, и у критики.

Юрий Соломин приезжал в Ленинград, чтобы уговорить Товстоногова перейти в Малый театр, но и это приглашение было отклонено: «Нет, ни в какой Малый я не пойду. Ни в Малый, ни в ЦТСА, вообще новый театр не возьму, исключено. Это можно раз или два в жизни. Когда в 56-м я пришел в БДТ, пришлось частично менять труппу. Знаете, что это такое! Один актер уволенный, хороший человек, повесился, оставил записку. Я не спал после этого… Нет, больше – никогда!»

Задумываясь об уходе из театра на закате дней, мастер думал не о переходе в другой театр, а об уходе вообще, полагая, что он не вправе руководить коллективом в столь разбитом состоянии.

Незадолго до смерти Товстоногов последний раз побывал за границей. В Италии ему вручили премию за выдающийся вклад в мировую режиссуру. Завлит МХАТа А. М. Смелянский, бывший в этой поездке, свидетельствует, что Георгий Александрович, «…как обычно, был вполне респектабелен в своих крупных роговых очках, с неизменной коробкой “Мальборо”, которую он вытаскивал едва ли не каждые десять минут. Он сильно похудел, как бы истончился, впечатление было такое, что от его тела осталась только душа вместе с этой самой проклятой сигаретой, которую ему категорически запрещали. Но менять жизненный уклад и привычки он уже не хотел. Ощущение близкой развязки не покидало режиссера. Он сказал, что собирается привезти свой театр в Москву в феврале, провести последние гастроли и уйти из театра. “Понимаете, я не имею права больше работать. Я уже не могу засучить рукава и выйти на сцену, чтобы поправить спектакль… Если я не могу выйти на сцену и показать – я не могу вести театр”».

– Уйдем вместе, – предложил он как-то Дине Шварц, – будем писать книгу, вспоминать…

Однако жить без театра Товстоногов не мог. «Он не раз говорил о том, что надо, надо уходить, но уйти не мог и не смог бы никогда, потому что это было бы равносильно добровольному уходу из жизни», – вспоминала Натела Александровна.

– Что было бы, если бы вам пришлось уйти из театра? – спросили режиссера в фильме к юбилею БДТ.

– Это был бы конец жизни, ничего другого я не умею, – ответил мэтр.

«Император» оставался на посту. И при этом отчетливо чувствовал, что его время уходит. Не только в физическом смысле. Ему все чаще вспоминался памятный разговор с Немировичем-Данченко в Тбилиси, в 1943 году. Тогда сооснователь МХАТа высказал мысль, что после него его театр какое-то время «…еще будет существовать по инерции, а потом он перестанет быть художественным театром. Останется только “Чайка”. Он говорил о том, что каждый театр принадлежит своему поколению. Новый театр возникнет только тогда, когда появятся новые люди, с новой программой, отвечающей новому времени».

«И вот, – резюмировал Георгий Александрович, – проработав более трех десятилетий в Большом драматическом театре, я должен с грустью сказать, что сам теперь принадлежу уходящему поколению, и будущее театра зависит от того, как новый лидер и новый творческий коллектив будут справляться с теми высокими задачами, которые мы ставили перед собой, и от того, как они будут решаться».

Последний период жизни мастера был отмечен печатью нараставшего одиночества. «Уходящая натура» уже не привлекает людей, которые ищут или интересного общения за добрым застольем, или и вовсе – корысти. «Уходящая натура» производит угнетающее впечатление, и те, которые прежде кружились вокруг, начинают разлетаться в поисках более занимательных и полезных «объектов». Так, увы, происходит всегда.

«Мы встретились в Ялте, в Доме творчества, – вспоминал Сергей Юрский. – Впервые стало заметно, что Георгий Александрович постарел. Трудно ходил – болели ноги. Мы прожили рядом почти три недели, но виделись редко. Однажды долго беседовали у моря, на пляже. Говорили о животных – о котах, о собаках. Вспоминали замечательного Гогиного скотчтерьера по имени Порфирий. Хороший был пес, умный и печальный.

Мне показалось, что Георгий Александрович очень одинок – и в театре, и даже здесь, в многолюдном актерском скопище. Ему оказывались все знаки внимания, почтения, преклонения, и все-таки как будто прокладка пустого пространства окружала его. Возможно, это казалось. Может быть, он сам стремился не к общению, а к одиночеству. Теперь, когда я стал старше, я понимаю эту тягу к молчанию, потому что слишком многие слова уже сказаны и слышаны».

В свою очередь, Олег Басилашвили, находившийся в Ялте в последний приезд туда Товстоногова, отмечает, что Георгия Александровича никто не навещал и он практически один стремился скрасить одиночество шефа, развлекая его веселыми историями и всемерно стремясь отвлечь от тяжелых мыслей.

Но разве можно было отвлечь от них? «Самое печальное, – как говорил Копелян на репетиции «Трех сестер», – что жизнь проходит…» И коллеги почему-то начинали смеяться при этой невеселой фразе…

Жизнь проходила. Уходила. А с ней неминуемо должна была уйти и так кропотливо созидаемая империя, лишенная наследника, которых в театре, по убеждению мастера, вообще не могло быть. А еще уходило нечто гораздо большее, что еще не понималось тогда, но смутно начинало чувствоваться.

Последним спектаклем Товстоногова был «На дне». Произведение мрачное, безнадежное. Публика, разгоряченная «перестройкой», не могла понять, откуда взялось столь не соответствующее времени настроение. Критики приписывали его болезни Георгия Александровича, ослаблению его творческого чутья. Но выбранная пьеса как раз более чем соответствовала времени. Лишь самую малость опережала его. Еще чуть-чуть, и на дне окажутся миллионы советских граждан, оказавшиеся за бортом новой жизни, не вписавшиеся в рынок. Еще чуть-чуть, и на дне окажется развалившийся на части и похоронивший под своими руинами собственных граждан «союз нерушимый», превратившийся в мирового попрошайку, всеобщего должника… Вся Россия вдруг обратится в ту самую ночлежку, в которой бывшие люди вспоминают прежнюю жизнь, пытаются выживать и забыться от новой реальности, а иногда еще лелеют какие-то мечты и надежды на возвращение…

«“На дне” – последний спектакль, поставленный тобою в БДТ, и моя последняя, тридцатая работа, выполненная для тебя, – вспоминает Эдуард Кочергин. – Ты попросил построить не московскую ночлежку, а петербургскую, некое обиталище в домах-колодцах, окружающих Сенную площадь. Я для тебя построил буквально сдвинутую с центра коробку-колодец с типичной для Питера стеной-брандмауэром. Передние две стены дома поднимались, открывая ночлежку со всей соответствующей атрибутикой и высокой лестницей, уходящей наверх – к единственной двери, ведущей на улицу. Пространство дома-колодца, скомпонованное по вертикали, – некий колодезный храм бедноты, в котором живут, копошатся персонажи – актёры. В этом храме брошенных людишек ощущается предчувствие трагедии. Спектакль выстроился очень профессионально, но тебе не хватило энергетики, чтобы бэдэтэшных гигантов зажечь истинностью жизни. Последнюю свою работу в БДТ ты поставил с больным сердцем и на больных ногах.

Ты помнишь прекрасно, что премьера спектакля “На дне” была ознаменована посещением тогдашней знатной четой: “минеральным” секретарем ЦК КПСС Михаилом Сергеевичем Горбачевым и его супругой Раисой Максимовной. Генсек со своей тетенькой сильно хвалили спектакль, а после его окончания позволили неразгримированным артистам в костюмах персонажей пьесы сфотографироваться с ними прямо на сцене на фоне моих декораций.

Фотокартинка получилась зело забавной, даже нелепой. В центре круто загримированного племени артистов-бомжей с ультрасерьезными лицами стоит последняя еще царствующая пара советской империи. Весь этот маскарад напомнил мне старинные картинки из журнала “Нива” – “Посещение императорской четой ночлежного дома в Петербурге”. Я не выдержал, глядя на такое зрелище, и улыбнулся, оказавшись единственным типом среди всех с улыбкой на лице. Дирекция меня без ущерба для фотодокумента вырезала, так как стоял я с краю. В этом случайном эпизоде было что-то символическое в эпоху начавшейся перестройки-перестрелки, правда, Гога?»

Младший сын Товстоногова Вадим Милков свидетельствует, что отец «хотел дожить, когда советская власть рухнет, он мечтал об этом!». Дожить до краха СССР и обращения его бренных останков в горьковское «дно» Георгию Александровичу было не дано. Врачи не ошиблись, отмерив ему лишь два года жизни…

Иногда кажется, что гениальный режиссер каким-то непостижимым образом сумел срежиссировать даже собственную смерть. Еще пригнав из Германии свой вожделенный автомобиль, он объявил: «Сбылась голубая мечта идиота! Я купил “мерседес”, я в нем и умру!» Некогда цыганка нагадала ему:

– Ты умрешь в машине.

– Что, в этой? – спросил Товстоногов, указав на свою тогдашнюю «Волгу».

– Нет, в другой, подороже…

Когда Георгий Александрович узнал, что Борис Бабочкин скончался, сидя за рулем, то сказал: «Умер как мужчина. Можно позавидовать».

Именно к такой смерти стремился он сам и, осознанно или подсознательно, выстраивал «путь» к ней. Режиссировал надвигающийся финал спектакля собственной жизни…

«Когда он первый раз сказал: “У меня агония, я кончаюсь”? Не помню. Это было примерно месяц тому назад. У него дома. Потом он повторял это всем», – вспоминала Дина Шварц.

Ирина Шимбаревич получила от шефа печальный подарок – черный платочек с шитьем:

– Наденете на мои похороны…

Накануне кончины режиссер сказал сестре:

– Либо я здоров, либо вообще не хочу жить!..

Наутро, словно бросая вызов надвигавшейся черной тени, он сам сел за руль «мерседеса», на котором в последнее время ездил с шофером, и отправился на репетицию. Конечно, он не мог не думать о пророчестве, о Бабочкине. Он не желал больниц, не желал долгой и тягостной немощи, отнимающей вкус к жизни, лишающей любимого дела, не желал существования в жалком качестве полуребенка, за которым ходят, стараясь развеселить, заботливые близкие, а не сильного, самостоятельного мужчины, каковым он был всегда…

На другой день у его любимой Додо – день рождения. Этот праздник всегда отмечался с грузинским размахом, с друзьями, с обильным застольем. И сестра уже активно готовила всевозможные яства. Приехав в театр, Георгий Александрович, не любивший ходить по магазинам, попросил Рудольфа Фурманова после репетиции поехать с ним и помочь купить что-нибудь для Нателы Александровны. Однако репетиция затянулась, Товстоногов устал и решил отправиться домой, а не по магазинам.

На той последней репетиции, которая никак не клеилась, Олег Басилашвили просил мастера, как обычно в таких случаях, помочь – поработать с актерами хотя бы один раз, объяснить им задачу, направить, дать всей постановке необходимый импульс. Георгий Александрович провел рукой по остаткам волос и печально ответил:

– Олег, у меня больше нет сил…

Племянник Алексей и другие ближние пытались отговорить его садиться за руль, но это лишь раздражало «императора».

«В три часа дня я пришла к нему в кабинет, – вспоминала Зинаида Шарко. – У нас был деловой разговор о предстоящем сезоне, об одной пьесе, которой он дал добро и где я должна была репетировать главную роль, о режиссере, художнике, сроках, – и вдруг он закричал: “Зина! Что они делают из меня младенца, не пускают сесть за руль автомобиля!”

А накануне он почему-то сказал такую странную фразу: “Настоящий мужчина должен умереть или на коне или за рулем”. Я ушла. А он уехал на своем любимом “мерседесе” и доехал только до Марсова поля».

Алексей Лебедев-младший смог лишь настоять, чтобы шофер поехал вместе с дядей, на пассажирском месте. Лебедева-старшего в тот день не было в театре, он готовился ко дню рождения любимой Додо и потом сокрушался, что никогда бы не пустил шурина сесть за руль.

Когда машина выезжала со двора БДТ, артисты толпились на крыльце, с тревогой глядя вслед шефу. Он выглянул из окна, помахал рукой, бросил одно лишь слово:

– Прощайте!

Георгий Александрович всегда любил Марсово поле, выезд на Неву, при котором возникает восхитительная панорама имперской столицы и переливающееся разными цветами бескрайнее небо над шпилем Петропавловки… «Когда я вижу это небо, эти краски, всю панораму набережной и дворцов, я счастлив, что живу в этом городе», – говорил режиссер.

23 мая 1989 года в 18:30. фисташковый «мерседес» остановился на светофоре перед поворотом на Кировский мост. Одновременно остановилось сердце его водителя – Георгия Александровича Товстоногова, чья душа мирно отошла в то удивительное небо над золотым петропавловским шпилем, которым он так часто любовался…

«Это случилось вчера, – записал в дневнике на другой день Олег Борисов, уже много лет боровшийся с онкологическим заболеванием. – Как говорят англичане, присоединился к большинству. Не просто к большинству, но лучшему. Теперь он в том мире, где живет Достоевский, Горький… Только те – много этажей выше. (Особенно Ф. М. – он где-то на самой вершине.) “Идиот” и “Мещане” были мои любимые спектакли, и я счастлив, что в них играл – хоть и не на первых ролях. Я учился тогда…

Знатоки говорят, что в том мире человек должен освоиться. Что это трудно ему дается. Но у людей духовных, готовых к духовной жизни, на это уходит немного времени. Товстоногов сразу отправится в библиотеку, где собрано все, что Шекспир, скажем, написал после «Бури» – за эти без малого четыре столетия. Что это за литература, можем ли мы представить? Едва ли… Персонажи в ней будут не Генрих V, принц Уэльский, не Фальстаф, а неведомые нам боги, атланты… В детстве, когда мы изучали мифы, мы что-то о них знали… но потом выбросили из головы. Когда сидишь в их читальном зале, – я так это себе представляю, – слышатся звуки, доносящиеся из их филармонии. Только в ней не тысяча мест, не две… У ГА скоро будет возможность послушать новый реквием Моцарта. И убедиться, что его Моцарт (из спектакля “Амадей”) был поверхностный, сделанный с далеко не безупречным вкусом. Впрочем, сам Моцарт за это не в обиде… Среди слушателей есть, конечно, и Сальери. Нам эту музыку пока не дано услышать.

Место кончины Георгия Товстоногова. Фото Е. В. Семеновой

Дом, где жил Товстоногов, именуемый в Петербурге «дворянским гнездом». Рядом – сквер с памятником режиссеру. Фото Е. В. Семеновой

Со смертью человека с ним происходят самые обыкновенные вещи. Он перестает принадлежать своим близким, своему кругу. Кто-то имел к нему доступ – к его кабинету, к его кухне, – кто-то мечтал иметь, но так и не выслужился. Теперь все изменилось. Я могу говорить с ним наравне с теми, кто раньше бы этому помешал. И я скажу ему, что это был самый значительный период в моей жизни – те 19 лет. И самый мучительный. Вот такой парадокс. Но мучения всегда забывались, когда я шел к нему на репетицию. Он очень любил и наше ремесло, и нас самих. Он исповедовал актерский театр, театр личностей. Мы имели счастье создавать вместе с ним.

Теперь помечтаем. Через некоторое время он пригласит меня на какую-нибудь роль. Возможно… В свой новый театр. Скажет: “Олег… тут близятся торжества Диониса. Я Луспекаева на эту роль… правда, хорошо? Сюжет простой: Дионис встречает Ариадну, покинутую Тезеем. Жаль, Доронину пригласить пока не могу… А вы какого-нибудь сатира сыграть согласитесь? Первого в свите? Он бородатый такой, шерстью покрыт…”

Я соглашусь, Георгий Александрович. Ведь мне надо будет, как и всем, все начинать сначала».

Похоронили мастера в некрополе Александро-Невской лавры. На прощание с ним собрался не только весь культурный Ленинград, но и многие приезжие из Москвы и других городов: от известных деятелей искусства до простых зрителей, которые хотели в последний раз поблагодарить и поклониться великому режиссеру.

«Это был первый в его жизни спектакль, в котором он участвовал как молчаливый статист, – писал Анатолий Смелянский. – Отпевание происходило мерно и торжественно, совершенно в духе его классических постановок, поражавших не только глубиной содержания, но и мощной внутренней силой, той завораживающей энергией, которая отличает высокую режиссуру. Отпевание шло ровно час, секунда в секунду. В строгом ритуале, как и в его спектаклях, был жесткий ритмический закон, при том что и здесь сохранялась какая-то глубоко личная импровизация. Порой казалось, что слова старой молитвы звучат так, как будто они были сложены именно к этому случаю – так звучали в его спектаклях тексты Толстого или Достоевского. “Смертию смерть поправ” – финальная кода православного отпевания – вершила жизненный и художнический путь этого человека, подсказывала и формулировала главную тему его искусства. Разве не об этом – “смертию смерть поправ” – он поставил лучшие свои спектакли, от “Идиота” до “Истории лошади”?

Он был требователен и беспощаден к тем, с кем работал, совершенно чужд сентиментальности и утешительства. Он был человеком своего времени, своей страны. На протяжении десятилетий он, как канатоходец, сохранял и выдерживал чудовищную балансировку. Под конец, когда воздух страны стал иным и дышать, ходить стало легче, его ноги не выдержали, подкосились.

“Ныне отпущаеши раба Твоего…”».

Для актеров БДТ уход «царя-батюшки» стал подлинной трагедией, которую многие из них переживали как громадную личную утрату. Светлана Крючкова признавалась, что уход Товстоногова стал для нее страшнее смерти собственного отца.

«23 мая 1989 года кончилось мое счастье, – писала Зинаида Шарко. – Я его не хоронила. Не могла и не хотела. Только в тот день во сне мы с ним репетировали какую-то пьесу, и я мучительно не знала текста. Я пришла только на сороковой день, и его сестра мне сказала: “Он тобой гордился. Помни об этом”.

И вот уже семь лет я об этом помню и стараюсь жить и работать так, чтобы он продолжал мною гордиться и чтобы ему нетрудно было это делать.

И каждый день, выходя из дому, я слышу, как он мне говорит: “С Богом, ни пуха ни пера!” При выходе из троллейбуса: “Осторожненько, сегодня скользко”. Утром: “С добрым утром!” Вечером: “Спокойной ночи!” И перед каждым выходом на сцену: “Ну, Зинуша, с Богом, ни пуха ни пера! Будь молодчиной!”

А на поклонах в “Дяде Ване”, который по-прежнему идет при непременных аншлагах и с неизменным успехом, он всегда кланяется с нами, он, как прежде, выходит между мною и Лавровым, и я каждый раз слышу: “А у вас неплохой режиссер, не правда ли, Зинуша? И вы у меня молодчаги!”

И я действительно это слышу.

И не потому, что мне этого хотелось бы.

Нет. Это так и есть».

Лишенная наследника империя в ожидании «варяга» избрала «регентом» всегда надежного и верного почившему «жрецу-императору» Кирилла Лаврова. Не будет преувеличением сказать, что нового «императора» товстоноговский театр ждет по сей день, ибо мастеров, сколь-либо равных ему, пока не появилось.

Судьбу прямых наследников Георгия Александровича также сложно назвать счастливой, не считая разве что Вадима Милкова, успешно реализовавшегося и продолжающего реализовывать себя на избранном поприще оперного режиссера. Впрочем, оценивать чью-либо судьбу, равно как и всякую пьесу, преждевременно, пока не будут сыграны финальные ее акты.

Средний сын Товстоногова, Николай, подававший надежды шахматист, могший вслепую ставить мат противникам, окончил ЛГИТМиК, сменил несколько родов занятий, был даже директором кукольного театра, но в конце концов ни в чем не нашел себя и уехал в Израиль. О его нынешнем месте проживания и занятиях ничего не известно.

Судьба же его старшего брата, Сандро, сложилась трагически, и это также подтачивало силы Товстоногова на закате дней.

Георгий Александрович всегда был прежде всего занят театром, и на детей у него оставалось мало времени. Впрочем, когда оное выдавалось, он читал им вслух, как некогда Додо, научил играть в шахматы, ходил с ними на стадион, на расположенный недалеко от дома теннисный корт «Динамо», приобщая к любимому с детства виду спорта, в цирк, в театры…

Дина Шварц, у которой подрастала дочь такого же возраста, вспоминала:

«На “Аленький цветочек” ходили. Это гениально… Георгий Александрович позвал своих сыновей Сандрика и Нику. Одному было пять, другому – четыре. Он их посадил в зал, как больших. А Бабу-ягу играл Лебедев, их дядя. Когда Бабе-яге угрожала опасность, они орали: “Женя, берегись! Женя, берегись!” А моя… когда это чудище появилось, она так завопила (она на руках еще у меня сидела), что я унесла ее. Георгий Александрович сказал: “Прекратить! Это ваша была идея наших детей приобщать к театру. Рано еще!”».

По воспоминаниям Сандро, настоящий контакт с отцом возник у него лишь в подростковом возрасте, лет в тринадцать-четырнадцать, когда он стал увлекаться девушками, спортом… Тогда отец стал давать мальчику советы, хорошо разбираясь и в спорте, и в женщинах.

«У отца был большой счет к большевикам – гибель отца, собственная судьба, он видел и то, что происходило вокруг: людей прятали в лагеря и ставили к стенке. Но при этом он сознавал, что жизнь шире, что справедливость хоть в какой-то мере восстановится, – вспоминал Александр. – Он не мог жить глухой злобой и ожесточить себя против мира. Он обладал здоровой верой не то чтобы в оптимизм, но в разум. Эта вера была выше, чем совершенно обоснованная ненависть. Он был сбалансированный человек. У него не было червоточин, комплексов. Удивительно здоровая натура по жажде жизни, по интересу ко всему, по мудрости. Без этих черт, впрочем, и мудрости не бывает, потому что любой ум способен замутиться от ненависти. Товстоногов жил в гармонии со всем миром.

Он был открыт ко всему. С нами бывал на стадионе, мы специально ездили в Москву и еле достали билеты на матч “Бразилия – СССР”. Он смотрел на Пеле как на своего артиста. Толкал меня в бок: “Сейчас он ускорится”. Начиналось знаменитое ускорение Пеле, и он воспринимал его как собственную мизансцену. Кричал с нами у телевизора, когда мы болели за нашу хоккейную сборную. Однажды мы видели матч нашего СКА и ЦСКА. Его поразило, что в хоккее у игроков бывают такие болевые ощущения, что они вскрикивают. Это ему не очень понравилось, и он сказал, что больше не будет ходить на хоккей – он любил более благородные виды спорта».

Сандро многому учился у отца. И конечно – профессии. Но быть вторым Товстоноговым даже при наличии несомненного таланта на фоне отцовской гениальности было задачей не из легких. Лишь несколько спектаклей Александра имели успех. Он кочевал из одного театра в другой и нигде не находил своего места. В БДТ он не смог работать, конфликтуя с отцом, не сложился «театральный роман» и с Тбилиси, и с Москвой… Ни он, ни Николай, чья шахматная карьера так и не удалась, не делились с отцом своими проблемами, не спрашивали совета, а обращались к нему, лишь когда становилось совсем плохо. Это очень огорчало Георгия Александровича.

«Часто вспоминаю Сандрика и думаю о его печальной судьбе, – писал Эдуард Кочергин. – Я оформил ему два спектакля: “Прощание в июне” Саши Вампилова для Театра имени Станиславского в Москве и “Фому” (“Село Степанчиково и его обитатели”) Федора Достоевского в нашем БДТ.

“Прощание в июне” в Москве Сандро поставил замечательно. Спектакль пошел и пользовался у зрителя большим успехом… Вскоре он становится главным режиссером Театра имени Станиславского. Поначалу вроде дело у него пошло хорошо, но со временем что-то произошло в театре… Затем он оказался в Тбилиси, где я ему повторил Вампилова на сцене Грибоедовского театра. После чего Сандрик остался там главным. Через некое время он надолго исчез в Югославии. Из нее вернулся в Питер со следами хорошо пьющего человека. Лавров, слава Богу, после тебя ставший нашим художественным руководителем, позвал его ставить “Село Степанчиково” Федора Достоевского, памятуя о твоем давнишнем желании иметь эту пьесу в репертуаре театра. <…>

После “Фомы” кормился поденщиной, где-то что-то ставил и пил. Держал какие-то курсы ораторского искусства. Постепенно дошел до стадии бомбилы, ходил по местам со знакомыми людьми и стрелял на водочку гроши. Ты к этому времени был уже в Александро-Невской лавре.

Как-то в БДТ, в курилке у буфета, он подошел ко мне с каким-то газетным пакетом, сказав:

– Денег тебе, Эдуард, не отдам, их нет – это вместо них. – И протянул мне свой бедный сверток.

В нем оказался простой глиняный кувшин из грузинской деревни, думаю, самое дорогое, что у него было. Он стоит у меня в Царском Селе на полке камина и в нашем доме зовется Сандриком.

Сандро у тебя, Гога, был благороднейшим, добрейшим человеком, но напрочь не имел характера. После твоего ухода жизнь, поваляв его, стоптала окончательно. Ежели бы у него имелась хотя бы толика твоего железного характера, он не ушел бы так скоро от нас».

Александр Товстоногов пережил отца на 13 лет, скончавшись в 2002 году. Его собственному сыну, внуку «императора», был отпущен еще более краткий срок. Георгий Александрович Товстоногов-младший внешне удивительно походил на своего великого деда. Но, как и отец, не унаследовал его характера. И, как и отца, его, избравшего режиссерское поприще, преследовала тень великого деда…

Дед, надо сказать, очень тепло относился к внуку, отмечая его рано проявившуюся одаренность.

По воспоминаниям матери, актрисы Светланы Головиной, «Георгий Александрович подарил ему альбом живописи с теплой надписью: “Егору от Товстоногова-старшего с надеждой, что твоя жизнь будет светлее и ярче, чем моя”. Символично, что Егор тоже поступил в ГИТИС сразу после школы, даже семнадцати ему еще не исполнилось. Его не хотели принимать, но потом Леня Хейфец взял его к себе на первый курс вольнослушателем на первые полгода, чтобы он себя показал. И мне было радостно, что Егор выдержал испытание. Я чувствовала, что он пишущий мальчик, с трудным характером, “Лев” по зодиаку, то есть в нем много гордыни, а в наше время с этим очень трудно. Он далеко не Молчалин. Конечно, ему хочется, чтобы дед и отец были рядом. Он переживает, что мы одни. Может быть, под другой фамилией, под моей, ему было бы легче».

Пожелания Георгия-старшего Георгию-младшему не сбылись. Амбициозный молодой человек не смог реализовать себя на избранном поприще и сломался. Начал, как и его отец, выпивать. Однажды ночью вылез на улицу из окна своей квартиры и вернуться решил таким же экстравагантным образом. Но что-то пошло не так, и молодой режиссер насмерть разбился о московскую мостовую…

Еще двое внуков, Артемий и Василий, штурмовать высот не стали и нашли себя на иных поприщах.

У Георгия Товстоногова-младшего осталась дочь, Матрона. Девочка с детских лет продолжила семейную стезю, выходя на сцену в качестве актрисы. Может быть, судьба правнучки великого мастера наконец сложится счастливо, дав и удачу в профессии и, что еще важнее, ту полноту жизни, при которой неведомо угнетающее и разрушительное чувство одиночества. И завет прадеда, который не удалось вполне расслышать, понять и воплотить ее отцу и деду, станет… сквозной линией ее жизни. А также и нашей.

«Если нет подлинного чувства добра, то и в искусстве ничего не сделаешь, – размышлял Георгий Александрович Товстоногов. – Я говорил о том, что нужно прикоснуться к совести человеческой, но для этого надо стать самым обыкновенным человеком. Без этого ничего не получится, и для этого не надо быть титаном, монументом. Нужно быть просто человеком, и это лежит за профессией».

Основные даты жизни и творчества Г. А. Товстоногова

1915, 15 (28) сентября – в Петрограде в дворянской семье инженера-железнодорожника Александра Андреевича Толстоногова и Тамары Григорьевны Папиташвили, студентки вокального отделения Санкт-Петербургской консерватории, родился сын Георгий.

1919 – переезд семьи в Тифлис, ставшей по документам Товстоноговыми.

1921 – начало обучения в средней школе.

1926 – рождение сестры Нателы.

1927 – в Тифлисе организован Первый русский детский театр Закавказья (впоследствии ТЮЗ). Товстоногов начинает посещать его и осваивать различные театральные профессии.

1931 – окончание школы. Поступление в Тбилисский железнодорожный институт, где его отец заведовал кафедрой.

1933 – поступление на режиссерский факультет ГИТИСа имени А. В. Луначарского. Постановка в тбилисском ТЮЗе водевиля Антона Чехова «Предложение».

1934 – в Тбилиси в ТЮЗе постановка «Женитьбы» Николая Гоголя, шедшей под названием «Совершенно невероятное событие».

1935 – там же постановка спектакля «Музыкантская команда» Д. Дэля.

1936 – там же постановка спектаклей «Голубое и розовое» Александры Бруштейн и «Великий еретик» Ивана Персонова и Гавриила Добржинского.

1937 – арест отца по обвинению в шпионаже в пользу Японии. Отчисление Георгия Товстоногова из ГИТИСа. Восстановление в ГИТИСе.

В Тбилиси в ТЮЗе постановка спектакля «Троянский конь» Фридриха Вольфа.

1938 – окончание ГИТИСа. В Тбилисском русском драматическом театре имени А. С. Грибоедова постановка дипломного спектакля «Дети Ванюшина» Сергея Найденова. Зачисление в этот театр на должность режиссера.

1939 – начало преподавательской деятельности в Тбилисском театральном институте имени Ш. Руставели.

В Тбилиси в ТЮЗе спектакли «Страшный суд» Василия Шкваркина, «Белеет парус одинокий» по повести Валентина Катаева.

1940 – в Тбилиси в ТЮЗе спектакли «Беспокойная старость» Леонида Рахманова, «Сказка» Михаила Светлова. В Театре имени А. С. Грибоедова спектакль «Кремлевские куранты» Николая Погодина. В Тбилисском театральном институте постановка студенческих спектаклей «Лжец» Карло Гольдони, «Много шума из ничего» Уильяма Шекспира.

1941 – расстрел отца, Александра Андреевича Товстоногова.

В Тбилисском театре имени А. С. Грибоедова спектакли «Парень из нашего города» Константина Симонова, «Полководец Суворов» Игоря Бехтерева и Александра Разумовского.

1942 – в Театре имени А. С. Грибоедова спектакли «Школа злословия» Ричарда Бринсли Шеридана, «Голубое и розовое» Александры Бруштейн, «Ночь ошибок» Оливера Голдсмита. В Тбилисском театральном институте студенческий спектакль «Бабьи сплетни» Карло Гольдони.

1943 – присвоение звания заслуженного деятеля искусств Грузинской ССР. Женитьба на актрисе Саломе Канчели.

В Театре имени А. С. Грибоедова спектакли «Ленушка» Леонида Леонова, «Бешеные деньги» Александра Островского. В Тбилисском театральном институте студенческий спектакль «Время и семья Конвей» Джона Пристли.

1944 – рождение сына Александра (Сандро).

В Тбилисском театральном институте студенческие спектакли «На всякого мудреца довольно простоты» Александра Островского, «Мещане» Максима Горького. В Театре имени А. С. Грибоедова спектакль «Собака на сене» Лопе де Веги.

1945 – в Театре имени А. С. Грибоедова спектакли «Офицер флота» Александра Крона, «Лисички» Лилиан Хеллман.

1946 – рождение сына Николая (Ники). Развод с Саломе Канчели, после которого дети остаются у Георгия Александровича.

В Тбилисском театральном институте студенческий спектакль «Хозяйка гостиницы» Карло Гольдони. В Театре имени А. С. Грибоедова спектакль «Давным-давно» Александра Гладкова.

1947 – переезд в Москву. Назначение художественным руководителем Гастрольного реалистического театра. Отъезд в Алма-Ату.

В Гастрольном реалистическом театре постановка спектакля «Как закалялась сталь» по Николаю Островскому. В Студии Театра оперетты спектакль «Галантное свидание» Е. Гальперина. В Алма-Ате в Казахском академическом театре драмы и в Русском драматическом театре постановка спектакля «Победители» Бориса Чирскова.

1948 – возвращение в Москву. Приглашение режиссером в Центральный детский театр (ЦДТ).

В Гастрольном реалистическом театре спектакль «О друзьях-товарищах» Владимира Масса и Михаила Червинского.

1949 – переезд в Ленинград в связи с приглашением возглавить Театр имени Ленинского комсомола. Принимает в этот театр на должность заведующей литературной частью Дину Шварц, с которой проработает до конца жизни.

В Москве в ЦДТ спектакли «Где-то в Сибири» Ирины Ирошниковой, «Тайна вечной ночи» Игоря Луковского.

В Ленинграде в Театре имени Ленинского комсомола спектакли «Где-то в Сибири» Ирины Ирошниковой, «Из искры…» Шалвы Дадиани.

1950 – рождение третьего сына Вадима у актрисы Марии Милковой. Присуждение Государственной премии СССР за спектакль «Из искры…».

В Театре имени Ленинского комсомола спектакли «Семья» Ивана Попова (совместно с В. Ефимовым), «Испанский священник» Джона Флетчера (совместно с Александром Гинзбургом), «Студенты» Владимира Лифшица.

1951 – в Ленинграде во Дворце культуры имени С. М. Кирова спектакль «Свадьба с приданым» Николая Дьяконова и опера Александра Даргомыжского «Русалка». В Ленинградском театре эстрады спектакль «Каждый день» Вячеслава Полякова. В Театре имени Ленинского комсомола спектакли «Закон Ликурга» по Теодору Драйзеру (совместно с Александром Рахленко), «Дорогой бессмертия» В. Брагина и Георгия Товстоногова (совместно с Рахленко) по книге Юлиуса Фучика «Репортаж с петлей на шее», «Гроза» Александра Островского.

1952 – присуждение Государственной премии СССР за спектакль «Дорогой бессмертия».

В Театре имени Ленинского комсомола спектакли «Шелковое сюзане» Абдуллы Каххары (совместно с В. Ефимовым), «Гибель эскадры» Александра Корнейчука, «Обычное дело» Адама Тарна, «Донбасс» по Борису Горбатову.

1953 – в Театре имени Ленинского комсомола спектакли «Степная быль» Евгения Помещикова и Николая Рожкова, «Новые люди» по роману Николая Чернышевского «Что делать?» (совместно с В. Ефимовым), «Кто смеется последним» Кондрата Крапивы (руководитель постановки; режиссер Александр Белинский).

1954 – в Театре имени Ленинского комсомола спектакли «На улице Счастливой» Юзефа Принцева, «Поезд можно остановить» Юэна Маккола. В Театре комедии спектакль «Помпадуры и помпадурши» по Михаилу Салтыкову-Щедрину.

1955 – в Театре имени Ленинского комсомола спектакли «Мать своих детей» Александра Афиногенова, «Первая весна» Галины Николаевой и Станислава Радзинского, «Униженные и оскорбленные» по Федору Достоевскому (руководитель постановки; режиссер Илья Ольшвангер). В Театре комедии спектакль «Воскресенье в понедельник» Владимира Дыховичного и Мориса Слободского. В Театре драмы имени А. С. Пушкина спектакль «Оптимистическая трагедия» Всеволода Вишневского.

1956 – назначение главным режиссером Большого драматического театра (БДТ) имени М. Горького. Присвоение звания «Народный артист РСФСР». Награждение орденом Трудового Красного Знамени. Присвоение звания «Народный артист СССР». Приглашение в состав редколлегии журнала «Театр».

В Театре имени Ленинского комсомола спектакли «Улица Трех Соловьев, дом 17» Драгомира Добричанина (руководитель постановки; режиссер Игорь Владимиров), «Униженные и оскорбленные» по Федору Достоевскому. В БДТ имени М. Горького спектакли «Шестой этаж» Альфреда Жари, «Безымянная звезда» Михаила Себастьяну, «Когда цветет акация» Николая Винникова. В Ленинградском академическом театре драмы имени А. С. Пушкина «Второе дыхание» Александра Крона (руководитель постановки; режиссер Рубен Агамирзян).

1957 – в БДТ имени М. Горького спектакли «Лиса и виноград» Гильерме Фигейредо (постановка и сценография), «Идиот» по Федору Достоевскому. Спектакль «Оптимистическая трагедия» Всеволода Вишневского в Праге в Национальном театре Чехословакии и в Будапеште в Театре имени Ш. Петефи (руководитель постановки; режиссер К. Казимир).

1958 – женитьба на актрисе Инне Кондратьевой. Присуждение Ленинской премии за «Оптимистическую трагедию» в Театре драмы имени А. С. Пушкина. Начало преподавательской работы в ЛГИТМиКе имени Н. К. Черкасова.

В БДТ имени М. Горького спектакли «Синьор Марио пишет комедию» Альдо Николаи, «Трасса» Игнатия Дворецкого.

1959 – в БДТ имени М. Горького спектакли «Пять вечеров» Александра Володина, «Варвары» Максима Горького.

1960 – утвержден в научном звании профессора.

В БДТ имени М. Горького спектакли «Гибель эскадры» Александра Корнейчука, «Воспоминание о двух понедельниках» Артура Миллера, «Иркутская история» Алексея Арбузова. В Академическом театре оперы и балета имени С. М. Кирова опера «Семен Котко» Сергея Прокофьева. На студии «Ленфильм» фильм-спектакль «Лиса и виноград» Гильерме Фигейредо (постановка и сценография).

1961 – В БДТ имени М. Горького спектакли «Четвертый» Константина Симонова (руководитель постановки; режиссер Рубен Агамирзян), «Океан» Александра Штейна, «Не склонившие головы» Недрика Дугласа и Гарольда Смита, «Моя старшая сестра» Александра Володина. На Ленинградском телевидении телефильм «Гром на улице Платанов» по Реджинальду Роузу. На Ленинградском радио радиоспектакль «Верность» Ольги Берггольц.

1962 – выход книги «Современность в современном театре. Беседы о режиссуре».

В БДТ имени М. Горького спектакли «Перед ужином» Виктора Розова (руководитель постановки; режиссер Вадим Голиков), «Палата» Самуила Алешина, «Горе от ума» Александра Грибоедова, «Божественная комедия» Исидора Штока.

1963 – на Ленинградском телевидении телеспектакли «Мститель» по Гюнтеру Вайзенборну, «Если позовет товарищ» по Виктору Конецкому.

1964 – выход книги «Современность в современном театре. Беседы о режиссерском искусстве» (Рига, на латышском языке). Избрание заместителем председателя президиума Всероссийского театрального общества (ВТО).

В БДТ имени М. Горького спектакли «Еще раз про любовь» Эдварда Радзинского, «Поднятая целина» по Михаилу Шолохову.

1965 – выход книги «О профессии режиссера».

В БДТ имени М. Горького постановки «Римской комедии» Леонида Зорина (спектакль пришлось снять) и «Трех сестер» Антона Чехова. В Учебном театре ЛГИТМиКа имени Н. К. Черкасова спектакль-концерт «Зримая песня» (руководитель постановки). В Варшаве в театре «Вспулчесны» спектакль «На всякого мудреца довольно простоты» Александра Островского.

1966 – избрание депутатом Верховного Совета СССР VII созыва.

В Учебном театре ЛГИТМиКа имени Н. К. Черкасова спектакль «Люди и мыши» Джона Стейнбека (совместно с Рубеном Агамирзяном). В БДТ имени М. Горького спектакли «Сколько лет, сколько зим!» Веры Пановой, «Мещане» Максима Горького (постановка и оформление), «Идиот» по Федору Достоевскому (вторая редакция).

1967 – награждение орденом Ленина. Выход второго издания книги «О профессии режиссера».

В БДТ имени М. Горького спектакли «Традиционный сбор» Виктора Розова, «Лиса и виноград» Гильерме Фигейредо (вторая редакция; постановка и сценография), «Правду! Ничего, кроме правды!» Д. Аля (совместно с Юрием Аксеновым). В Учебном театре ЛГИТМиКа имени Н. К. Черкасова спектакль «Вестсайдская история» Леонарда Бернстайна и Артура Лорентса. На Ленинградском телевидении телеспектакль «Дело по обвинению» Ивэна Хантера.

1968 – присуждение ученой степени доктора искусствоведения.

В Ереване в Драматическом театре имени Г. Сундукяна спектакль «Идиот» по Федору Достоевскому (руководитель постановки; режиссер Ерванд Казанчан). В Тбилиси в Академическом театре имени Ш. Руставели спектакль «Мещане» Максима Горького (постановка и сценография).

1969 – выход книги «О профессии режиссера» (Токио, на японском языке).

В БДТ имени М. Горького спектакль «Король Генрих IV» Уильяма Шекспира (постановка и оформление). В Калинине (Твери) в Драматическом театре спектакль «Правду! Ничего, кроме правды!» Д. Аля (совместно с Юрием Аксеновым). В Ленинграде в Театре имени Ленинского комсомола спектакли «Вестсайдская история» Леонарда Бернстайна и Артура Лорентса, «Униженные и оскорбленные» по Федору Достоевскому (вторая редакция). В Театре имени В. Ф. Комиссаржевской спектакль «Люди и мыши» Джона Стейнбека (совместно с Рубеном Агамирзяном). В Киеве в Театре имени Леси Украинки спектакль «Правду! Ничего, кроме правды!» Д. Аля.

1970 – смерть матери, Тамары Григорьевны Товстоноговой. Избрание депутатом Верховного Совета СССР VIII созыва. Выход книги «О профессии режиссера» (София, на болгарском языке). Назначение заведующим кафедрой режиссуры ЛГИТМиКа.

На Малой сцене БДТ имени М. Горького спектакли «Провинциальные анекдоты» Александра Вампилова, «Защитник Ульянов» М. Еремина и Л. Виноградова. На основной сцене – спектакли «Беспокойная старость» Леонида Рахманова, «Третья стража» Георгия Капралова и Семена Туманова. В Севастополе в Русском драматическом театре имени А. В. Луначарского «Гибель эскадры» Александра Корнейчука. На объединении «Экран» телеспектакль «Правду! Ничего, кроме правды!» Д. Аля.

1971 – в БДТ им. М. Горького спектакли «Тоот, майор и другие» Иштвана Эркеня, «Выпьем за Колумба!» Леонида Жуховицкого (совместно с Юрием Аксеновым), «Валентин и Валентина» М. Рощина (руководитель постановки; режиссер А. Г. Товстоногов). В Софии в Театре имени И. Вазова спектакль «Мещане» (постановка и оформление). В Хельсинки в Национальном театре спектакль «Три сестры» Антона Чехова. На Хельсинкской студии телевидения телеспектакль «Три рассказа» («Дорогая собака», «Злоумышленник», «Жених и папенька») Антона Чехова.

1972 – выход книг «Круг мыслей», «Современность в современном театре. Беседы о режиссерском искусстве» (Киев, на украинском языке), «О профессии режиссера» (Москва, на английском языке).

В БДТ имени М. Горького спектакли «Ревизор» Николая Гоголя (постановка и сценография), «Ханума» Авксентия Цагарели.

1973 – награждение орденом Ленина.

В Будапеште в Национальном театре спектакль «Ревизор» Николая Гоголя (постановка и оформление). В БДТ имени М. Горького спектакль «Общественное мнение» Аурела Баранги. В Москве в театре «Современник» спектакль «Балалайкин и К°» Сергея Михалкова по роману Михаила Салтыкова-Щедрина «Современная идиллия».

1974 – в БДТ имени М. Горького спектакли «Прошлым летом в Чулимске» Александра Вампилова, «Энергичные люди» Василия Шукшина, «Три мешка сорной пшеницы» по Владимиру Тендрякову. Постановка праздничного представления на стадионе имени В. И. Ленина в Ленинграде.

1975 – выход книг «Классика и современность», «О профессии режиссера», «Круг мыслей» (Будапешт, на венгерском языке).

В БДТ имени М. Горького спектакли «Протокол одного заседания» Александра Гельмана (совместно с Юрием Аксеновым), «История лошади» Марка Розовского и Юрия Ряшенцева по повести Льва Толстого «Холстомер».

1976 – выход книги «Круг мыслей» (Москва, на французском языке).

В БДТ имени М. Горького спектакль «Дачники» Максима Горького.

1977 – Государственная премия СССР за спектакль «Тихий Дон».

В БДТ имени М. Горького спектакли «Влияние гамма-лучей на бледно-желтые ноготки» Пола Зиндела, «Тихий Дон» по Михаилу Шолохову. В Дрездене в «Штадтгеатре» спектакль «Ревизор» Николая Гоголя (постановка и оформление).

1978 – в БДТ имени М. Горького спектакли «Пиквикский клуб» по Чарлзу Диккенсу, «Жестокие игры» Алексея Арбузова (руководитель постановки, режиссер Юрий Аксенов). На Малой сцене БДТ имени М. Горького спектакль «Телевизионные помехи» Кароя Сакони (руководитель постановки; режиссер Евгений Арье). В Хельсинки в Национальном театре спектакль «Записки подлеца, им самим написанные» («На всякого мудреца довольно простоты») Александра Островского.

1979 – в БДТ имени М. Горького спектакль «Мы, нижеподписавшиеся» Александра Гельмана (совместно с Юрием Аксеновым). В Гамбурге в театре «Талия» спектакль «Идиот» по Федору Достоевскому (постановка и оформление). В Финляндии на острове Савонлинна на Международном оперном фестивале постановка «Дона Карлоса» Джузеппе Верди.

1980 – выход книги «О профессии режиссера» (Гавана, на испанском языке) и двухтомника «Зеркало сцены».

В БДТ имени М. Горького спектакли «Перечитывая заново…» по произведениям о В. И. Ленине (совместно с Юрием Аксеновым), «Волки и овцы» Александра Островского, «Игра в карты» Дональда Ли Кобурна.

1981 – награждение Золотой медалью имени А. Д. Попова за создание спектаклей «Оптимистическая трагедия», «Тихий Дон», «Океан», «Перечитывая заново». Выход книги «О профессии режиссера» (Москва, на финском языке).

В БДТ имени М. Горького спектакль «Оптимистическая трагедия» Всеволода Вишневского. В Белграде в Драматическом театре спектакль «Три сестры» Антона Чехова.

1982 – В БДТ имени М. Горького спектакли «Дядя Ваня» Антона Чехова и «Амадеус» Питера Шеффера (совместно с Юрием Аксеновым).

1983 – присвоение звания Героя Социалистического Труда. Избрание членом-корреспондентом Академии искусств ГДР.

В БДТ имени М. Горького опера-фарс Александра Колкера «Смерть Тарелкина» по мотивам комедии Александра Сухово-Кобылина (либретто Вячеслава Вербина).

1984 – выход второго издания двухтомника «Зеркало сцены», книги «Зеркало сцены» (Белград, на хорватском языке; Варшава, на польском языке).

В БДТ имени М. Горького спектакли «Киноповесть с одним антрактом» Александра Володина. В Западном Берлине в «Шиллер-театре» спектакль «Глупость совершает и мудрейший» («На всякого мудреца довольно простоты») Александра Островского.

1985 – выход книги «Зеркало сцены» (Берлин, на немецком языке).

В БДТ имени М. Горького спектакли «На всякого мудреца довольно простоты» Александра Островского, «Рядовые» Алексея Дударева, «Этот пылкий влюбленный» Нила Саймона.

1986 – тридцатилетие работы Товстоногова в БДТ имени М. Горького.

Постановка в нем спектакля «Последний посетитель» Виктора Дозорцева.

1987 – в БДТ имени М. Горького спектакль «На дне» М. Горького.

1988, 23 мая – Георгий Александрович Товстоногов скончался за рулем машины по дороге из театра домой.

Литература

Товстоногов Г. А. Беседы с коллегами: Попытка осмысления режиссерского опыта / Предисл. К. Рудницкого. М.: СТД РСФСР, 1988.

Товстоногов Г. А. Зеркало сцены. Л.: Искусство, 1984.

Товстоногов Г. А. Круг мыслей: Статьи: Режиссерские комментарии: Записи репетиций / Послесл. Ю. Рыбакова. Л.: Искусство, 1972.

Басилашвили О. В. Неужели это я?! Господи… М.: АСТ, 2023.

Борисов О. И. Без знаков препинания: Дневник: 1974–1994 / Подгот. текста Ю. А. Борисова. М.: Артист. Режиссер. Театр, 1999.

Георгий Товстоногов. Собирательный портрет: Воспоминания. Публикации. Письма / Авт. – сост.: Е. И. Горфункель, И. Н. Шимбаревич. СПб.: Балтийские сезоны, 2006.

Доронина Т. В. Дневник актрисы. М.: У Никитских ворот, 2018.

Кочергин Э. С. Записки планшетной крысы. СПб.: Вита-Нова, 2018.

Лебедев Е. А. Испытание памятью / Сост. А. П. Свободин. Л.: Искусство, 1989.

Старосельская Н. Д. Товстоногов. М.: Молодая гвардия, 2004 (ЖЗЛ).

Шарко З. М. Мои анкетные данные. СПб.: Балтийские сезоны, 2014.

Юрский С. Ю. Игра в жизнь. М.: Вагриус, 2002.

[Материалы периодической прессы, теле- и радиопередач.]

Примечания

1

Основан в 1919 году. С 1932 по 1992 год – Ленинградский академический Большой драматический театр имени М. Горького. С 1992 года – Российский государственный академический Большой драматический театр имени Г. А. Товстоногова.

2

Ныне – Владикавказ, столица Республики Северная Осетия – Алания.

3

Попечительский совет премии «Триумф» возглавлял Борис Березовский.

4

Отец Сергея Юрского.

5

Ленинградский государственный институт театра, музыки и кинематографии (ЛГИТМиК), ныне – Российский государственный институт сценических искусств (РГИСИ).

6

Сумма, указываемая в воспоминаниях самим Смоктуновским. – Прим. авт.

7

Ныне Большая Никитская улица.

8

Своего рода (лат.).

9

Первое помещение Камерного музыкального театра, созданного в 1972 году Борисом Александровичем Покровским, находилось рядом со станцией метро «Сокол» в подвале многоэтажного дома (на месте прежнего кинотеатра «Сокол») по адресу: Ленинградский проспект, 71.

Content

Елена Семенова
Товстоногов: Спасавший красоту

Предисловие

Глава первая Дом

Глава вторая Школа

Птенцы гнезда Товстоногова: Евгений Лебедев

Глава третья Любовь с театром

Птенцы гнезда Товстоногова: Зинаида Шарко и Ефим Копелян

Глава четвертая Графский театр

Птенцы гнезда Товстоногова: Владислав Стржельчик

Глава пятая Театр имени Достоевского

Птенцы гнезда Товстоногова: Иннокентий Смоктуновский

Глава шестая Между конфликтом и компромиссом

Птенцы гнезда Товстоногова: киевляне – Кирилл Лавров, Павел Луспекаев, Олег Борисов

Глава седьмая Паралич воли

Птенцы гнезда Товстоногова: Олег Басилашвили и Татьяна Доронина

Глава восьмая «Легкий» и «серьезный» жанры

Птенцы гнезда Товстоногова: Николай Трофимов

Глава девятая Добровольная диктатура

Основные даты жизни и творчества Г. А. Товстоногова

Литература

Примечания