Белых А. Е.

Акума, или Солнце мёртвых

К читателю

Перед нами настоящий «петербургский текст», написанный с изяществом и легкостью, бегло и пристально, точно и трепетно. Именно так писалась самая важная проза, отнесенная к этому разделу литературы: романы Вагинова и Егунова, рассказы Добычина, заметки и эссе Гинзбург. Гротеск, едкий и приметливый, оборачивается проникновенным лирическим анализом, через время повествования легко перекидываются мосты, и никогда не встречающиеся герои объединяются созерцающей волей автора.

Конечно, наблюдательность и точность придают этому повествованию очарование и манкость. Автор говорит на достоверном языке, кажется, мы встречали в своем прошлом героев этой книги и даже можем прибавить собственный комментарий к их нелепому и жалкому бытию. Это вообще-то лучшее чувство, которое может вызывать проза, погружая помимо нашей воли, нас самих в глубину текста. Ведь какова задача сочинителя? Описать то, что всем известно, но остается за рамками внимания, создать мир, о котором знают все, но не говорят.

Николай Кононов

Часть первая

Собаки скучали

«…но тень твоя бессмертна;

Когда он спит, то рядом бдит она».

«Энума Элиш»

1

Тлела красным золотом небесная линия Петербурга. Тлела турмалином над эвклидовым пространством R, тлела тонкой шёлковой нитью над крышами многоэтажек «Фешенебельного Района Гражданки» типовой застройки семидесятых годов с облезлыми забытыми коммунистическими лозунгами на фасаде, нелепо призывающими к трудовым подвигам и немеркнущей славе. Тлела ало, бордово, кроваво.

«Как призрачный шеол, ты, душа моя, набранная тлеющим кармином», – перепугано шептал шершавыми от частого облизывания губами Кралечкин, пытаясь извлечь из шелухи случайных слов крохи нетленного смысла, имея пожизненную сладкую и мучительную прю с капризными Мусами.

… Ежели он победит, то со всеми ему лежати…

Снова вспыхнула и погасла на Востоке петербургская линия горизонта. «Чьи это выдумки, жизнь моя? Была ли ты, иль не было тебя?» Он не мог вспомнить. На висках набухли жилы. Уже многое сгинуло, склеротическими бляшками осело на дно забвения, где скрыт таинственный источник света и печали. «Скушен мир, так рано надоевший…» Там, в глубине, взрыхляя дряхлый донный ил, раскрывая в зевоте острозубые рты, глодали ветхозаветные рыбы жмых и тлен его обветшалой памяти.

…А ежели побеждён будет, то он лишён будет, чего они захотят…

Как связка консервных банок на хвосте у одичавшего времени, впавшего в тёмные века средневековья, прогромыхал в проблесках его сознания красный трамвай имени всесоюзного старосты Михаила Ивановича Калинина.

Трамвай «финдесьекль» спешил в депо имени Баумана. Однажды туда уехала выпавшая из портфеля Кралечкина рукопись автобиографического романа из писем и дневников под названием «Газели в джунглях». С тех пор, пожалуй, история его, обросла вымыслами трамвайных читателей СПб. «Вот моя слава, – не раз тщедушно сокрушался незадачливый писатель, – лежит где-то в канаве, как собака, обглоданная воронами».

Бордовая расщелина света – «soleil levant» – импрессионистическим мазком возникла над лавандовым полем вещественных чисел. Она сужалась и расширялась, как вороний зрачок. Сигналила. Пульсировала. Умирала. «Как огненный алоэс! Как божий сад лучей!» Эта расщелина света стремительно очертила предсмертную грань между воспоминанием и безнадежностью мерцающей точки одной воплощённой души, не нуждающейся ни в каких доказательствах, ни в каких оправданиях в этом конечномерном вещественном векторном пространстве галактик, скоплений и туманностей, дружно разбегающихся согласно небесной механике Лапласа.

«Ведь душа есть аксиома, не подчиняющаяся законам тяготения…» – дарственно надписывал когда-то мелкокалиберным каллиграфическим почерком Михаил Кралечкин на книжке стихов «Возраст грешности» одному почитателю с выспренним именем Евгенислав Цветиков… А сейчас в припадке отчаяния он грозил ему слабосильным кулачком и кричал этому незримому злодею, распевая тургеневским тенорком по нотам: «Па-а-а-д-л-а-а-а!»

Кралечкин пребывал то ли в каталепсии, будто невзрачная рыбка, выпрыгнувшая из аквариума и лежащая почти бездыханно под диваном в пыли, открывая жалобно рот; то ли в пифагорейской мистике, умножая числа до бесконечности; то ли под впечатлением заклинаний, которыми тибетские монахи заполняли ранний весенний радиоэфир. Он созерцал что-то ускользающее и неуловимое его мерцающей мыслью, что блуждала в плеоназмах его сексуально-религиозной чувственности.

«…А парадигма души есть сама поэзия в её цветении и увядании. Права она ли не права, поэзия, а существует, ври сколь хочешь, хоть с три короба наври, душа моя завирушка, не оставляй меня, родная… Па-а-а-а-а-дла-а-а!»

Душа его, опутанная колючими нервами тела, растекающаяся в его семени, плыла в плероме звёздными эфемеридами.

На ворсистой ткани неба вошкались звёзды. Зашевелился, зашуршал эфир. Так осыпается за отклеившимися обоями извёстка. «Призаиндевело, призаплесневело…» – распевал на одной из радиоволн на шкале где-то между Лхасой и Ленинградом эфир, разбуженный в громоздкой радиоле «Сириус», чувствительной к деменциям и девиациям всякого рода – грамматическим, психическим, сексуальным, стилистическим, метафизическим.

Казалось, что неведомая незримая рука опустила тонарм на старый винил рижской фирмы «Мелодия» и закружился звёздный небосвод, заколебался небесный окоём, проливая через край рдяный кисель жиденького света в электрических звуках терменвокса.

Хотелось думать – вместо того чтобы прекратить раз и навсегда что-то думать… Он двигал мыслями, как камнями двигает вода реки Оять… Думать, чтоб не рвалась нить, чтобы вращалось веретено мысли… чтобы стрекотала бабушкина прялка… Хоть что-то думать… хотя бы то, что это скрежещут звёзды, соприкасаясь друг с другом орбитами, магнитными полями, гравитацией. Авось, из ерунды смертных мыслей, полных сбивающих с толку нелепых грамматических солецизмов, обрывков речи, тёмных намёков в птичьих дифтонгах, выкарабкаться к существованию, к архебытию… к той незримой… к той лазоревой… к той зыбкой жизни … что зовётся «caerulea vita»… И сладко было бы тогда…<Нрзб>. Да.

Кто-то на цырлах, тихонько-тихонечко подкрался к Крале-чикну со спины да взял его исподтишка под заплывшие жирком микитки крепенькими щекотливыми руками. Кралечкин вздрогнул, обернулся, но никого не обнаружил. Лишь вязанная из гаруса шаль коснулась его руки. Пустая комната хранила мрак. Тени рассвета блуждали по полированным шкафам. «Что за бесноватые, что за трихины носятся здесь?» Вера его смякла, лишённая мужества. Испуг смертный и дрожь вожделения окатило его грузное тело от макушки до пят, как прибрежную отаву, кольнуло под ребром, и тотчас Кралечкин, как говорится в медицинских протоколах, вздумал дать себе какое-нибудь душе спасение. А какое? Отчего спасение?

А то была старуха Акума, вездесущая и проказливая тень Анны Ахматовой, имевшая поганую привычку исподтишка пугать Кралечкина в неожиданные моменты его велеречивой задумчивости – в прихожей, в метро, в банке, в ритейлере, у рябины в Муринском парке… Вот бы отмутузил того-то по сусалам! Вот подпалю тебя, чучело! Чирк-чирк, и запалю! Так запугивал Кралечкин неведомо кого, каких-то незримых микроскопических трихин. Как подменённый эльфами, он теребил траурный перстень.

За окном чирикали спросонья первые воробьи, сменившие ночных петербургских грифонов. Кто-то внушал высунуть голову наружу.

– Steck mal deinen Kopf rein.

***

«Прощай, мой Кралечкин, прощай! – услышал он голос из пятого угла комнаты. – Как вы мертвы! Как надо вам умереть!» Он не сразу узнал голос Акумы в раздвоенном наваждении. «Что, боишься привидений? Мы из разных областей мышления…» – ехидно пробасил её голос. Что ни слово, то подвох. Кралечкин вытянув толстую выю, навострил оттопыренное ухо. Хвостик обглоданной цитаты застрял на его зубах. В космическом эфире, как в Летнем саду, шелестели малахитовые травы у встревоженного пруда, восклицали и всхлипывали музы, танцы диких кафров и папуасов танцевали голые хариты на незримых волнах, именуемых у аргонавтов, флотоводцев и флибустьеров счастливыми Фортунами.

Одна муза, видимо уже совсем старенькая, как дремлющая музейная смотрительница в одном из залов Эрмитажа, где стоит малахитовая ваза в человеческий рост – однокурсница Танька К., всегда чующая запах вина и застолья, говорила мечтательно: «Вот бы такую чашу «Вдовы Клико» испить всем нашим блоковским семинаром! Слабо?», не замечая, как в этой вазе барахтается по кругу скользких стен паучок-торопыга, пытаясь выкарабкаться из воронки малахитовой вселенной, – строго сказала заржавевшим суровым голосом: «Слушайте приказ номер сто тридцать пять! Петрополь с башнями дремал. Пять по сто и спать! Спать!» Кралечкин вздрогнул. Мысль запуталась, как муха в паутине. Он замер. «Это просто твой личный бред», – успокаивал он себя, поглаживая ладонью по ощетининой щеке.

По спине его будто провели мелкой наждачной бумагой. До слуха его доносился треск льда, плеск волн, хруст песка, храп коня. Кто-то крался за спиной Кралечкина, тяжело дышал в затылок. Воображение его распалялось непотребно. Ему чудилось: кто-то вынырнул из его окна, как рыба из ржавого пруда Летнего сада. Это была амальгамная гостья – то ли намалёванная Паллада в розовых попыхах, то ли русалка-Анадиомена. Гостья, интригуя наготой, сверкнула двумя раззадоренными ягодицами с умопомрачительной войлочной прорехой и вмиг исчезла, испуганная ужасным видом безносых статуй – «двух женщин, двух весталок»… <Нрзб>.

Казалось, что небесную линию подпалила, словно бикфордов шнур, какая-то не исчисленная звездочётами ещё со времён императора-филантропа Адриана случайная звезда-утопленница по имени Ἀντίνοος, залетевшая впопыхах в ленинградское небо из созвездия Пса.

Небосклон вот-вот озарится, вспыхнет бордовым цветом рассветной язвы, будто пороховой склад на Охте – где-то за пустырём, за кладбищем, где божественно цветёт персидская сирень. «Упадает звезда, угасает жар, коротает ночь, затухают вдали поезда, пылают воды…» – заговаривался Кралечкин, подыскивая неприхотливые рифмы.

Раз-другой он чиркнул спичкой о мятый коробок с этикеткой, пропагандирующей экономические достижения СССР в электроэнергии и добыче каменного угля в Экибастузе… <нрзб>. «Тускло мерцают бурмицкие зёрна», – напевали пожухлые губы, пробуя рождающийся стишок на звукоряд.

«Если б я, небо, море, огни, воздух, объемлющий миры, ангелы, пылающие планеты превратились в слова и буквы, если б я стал буквой, гиероглифом мира…» – вторил ему на ухо заговорщицким шепотком Николай Василевич Гоголь, прячущийся за рубиновой замшелой портьерой. От него пахло плесневелым мякишем хлеба, спрятанным в кармане его бархатного халата, селёдкой, пеплом мёртвых душ из второго тома, шалью из гаруса.

Наконец, обломав пару-тройку хиленьких спичек, Миша Кралечкин закурил третью по счёту папиросу из смятой пачки «Беломорканала». Когда папа закуривал папиросы, он сначала шумно продувал мундштук, стряхивал крошки махорки, постукивал о тыльную сторону ладони. В устье большого и указательного пальца левой руки читалась татуировка И.В.С. «Папа, не смотри на меня», – буркнул сердито Кралечкин, чувствуя в низине живота тёмную, тягучую, молочно-кисельную благодать, как бывало в детстве, когда папа замахнулся однажды на него широким кожаным ремнём. Мальчик часто капризничал, как заводная игрушка, исходил рёвом. Он блеял, не в силах остановиться. Его заговаривали, на спине у него катали яйца, чтобы изгнать из него хворь, нечисть, блажь. Мишу называли «заговоренным мальчиком».

От перекошенных отцовских губ, с которых слетали невразумительные фонемы, гениталии у маленького Миши сжимались желторотым воробышком и начинали ворковать свою непотребную стыдливую песню, похожую на жужжание мухи за двойной рамой в деревенском доме. «Не бей ребёнка, ирод! – вскрикивала мама, сделав ужасные глаза трагической греческой маски. – Это не педагогично всё-таки! Макаренко не велит обижать детей малых да сирых! Юродивым станет! Не снести позора!»

Она прижимала голову сына к мягкому животу. Мальчик обхватил мамину теплую толстую ногу всем своими липкими от шоколада ручонками. Сколько раз она наказывала, не прятать шоколадку в кармане! Если б кто-нибудь придумал такой экран тишины, который оградил бы его от голосов из пятого угла. Заткнуть уши… Шуршала извёстка под лапами шестиногих. Сгиньте, чары! Из страхов, как воображаемых, так и реальных, рождался косматый мир испуганного мальчика. «Не бей ребёнка, это задерживает его развитие, испортит его характер», – сурово наказывал советский ободранный собаками плакат на бетонной стене в прихожей его петербургской квартиры на Гражданке, оставшейся в наследство от родителей.

Книги на кресле, под столом, на шкафу, на подоконнике, в клозете, притворившись мёртвыми, порой говорили разными голосами. Чтобы избавиться от них, Кралечкин брал папину бриллиантовую ручку и толстую тетрадь в чёрной рубашке и записывал несносные откровения с таким усердием, с таким старанием, потея и кряхтя, будто тянул невод, полный небылиц, чудищ, дохлых мойв. Вдруг на стене поплыла замысловатая тень арабской вязью. Это вошёл тополь с потрёпанным грифоном на ветвях. Он взмахивал крыльями, и тени на кирпичной стене вырисовывали числа. Кралечкин старательно записывал цифры на форзаце книги… Вдруг самопроизвольно завертелся на паркете «злой волчок», царапая иероглифы.

«Моральный дискурс» в голове Михаила Кралечкина сурово, по-красноармейски насаждался родителями с колыбельных песен о человеческом счастье из советского кинофильма о Гулливере. Бабушка убаюкивала и утешала его песенкой из этой кинофильмы: «Ай лю-лю-ли, спи мой маленький мальчик, спи мой лилипуток».

Миша, медленно взрослея в послевоенном времени, вяло соперничал с этим советским дискурсом своим имморальным телом, которое выходило из его подчинения, как если бы он отпустил руль на велосипеде, мчась по колдобинам деревенской дороги. Возмужав, тело противилось впитывать императивы морального кодекса строителя коммунизма в редакции Никиты Хрущёва, как будто прочность этого мира держится на советских ценностях и смыслах, не знающих релятивизма и диалектики.

Познающая эвристическая душа Миши, взыскавшая культуры и просвещения, европейской цивилизации, всё-таки жила, взрастала, томилась и хворала по уставу советского катехизиса. Этими терзаниями, почти религиозными, исцарапаны его дневники прилежной каллиграфией – одни «эльфийской» (как сказал бы Юрий Тынянов), а другие с «гоголевской старательностью», третьи «тургеневской журавлиной клинописью»…

По почерку дневников легко наблюдать этапы медленного взросления советского ребёнка, школьника, юноши, студента, аспиранта, учителя, лейтенанта, журналиста, поэта, литературоведа, пенсионера, покойника, свободного художника мысли…

Взгляд его, раздвоенный створками хромоногого трюмо тёмной полировки, скользил поверх вещественных чисел, кратных числу n. «Всё в себя занесли зеркала». В дом, будто сквозь форточку Джозефа Овертона, входили его родные двойники, фантомы, тени, духи, упыри, эльфы, инкубы, кабиасы, лахтари, пииты и прочая литературная нечисть, коими кишела русская изящная словесность. Душа Миши, будто весенняя крапивница, зажатая меж страниц. Как ни вытравливал Кралечкин эту нечисть из книг, она всё равно лезла и размножалась. Он прислушивался: «Этот призрак приходил, как предсказала я полвека тому назад… – шептала под инфернальный нос Акума. – Поэт не только сплетенье рук и ног, не человек, а дух во всеоружии слова…»

Моль жеманно, как спесивая жена, ползла по ноге Кралечкина, щекотала волоски, приговаривая: «Молеве, княжи ризы едять, а печаль человека». На лапках и на бледных крыльях тешилось нежное самолюбие и трепетало мелкое тщеславие. Кралечкин помнил метафизическую максиму английского философа, что эти чешуекрылые шестиногие насекомые всего лишь «химически сжатый юмор капризных женщин». Кралечкин знал их в лицо по именам и сопровождал их к месту и не к месту поганым словом из пресловутого словаря немца Макса Фасмера.

Кроме этих свойств сила Акумы таилась также в том, что она владела метафизическим «внутренним словом», которым могла провидеть и проклясть (если подвернуться под тяжёлую руку, паче впасть в немилость). Это «внутреннее слово» взрастало втуне в складках тёмной души. На свет божий Акума производила магические слова путём свиста с помощью зубов, путём дрожания языка, путём смыкания нёба, путём сжатия губ, путём дыхания через нос. Слова насыщались соками и ароматами анчара, туберозы, ванили, цикламены, датуры – в зависимости от цели, обстоятельств, действий.

***

К 14 часам, к праздничному застолью Кралечкина поспеют гости. «Много званных, да мало избранных на пир вечности, на пир любви», – будет встречать приготовленной присказкой Кралечкин, приодетый в синюю шёлковую рубашку с драконами. Молодой музыкант Антон Л. войдёт с трёхрядными прибаутками из оперы «Нос» по Гоголю, следом явится переводчица Лена Б. с португальского, трудится над «Sodoma Divinizada». Она придёт в сопровождении какого-то благостного иностранца по имени Иероним; суетливо войдёт восторженная ахматоведка филолог-антикварий с ксерокопией автографа из Фонтанного дворца и доказательствами какого-то четвероюродного литературного родства ААА с тургеневским генералом Ратмировым из романа «Дым». («Сладкий, учтивый, богомольный – и засекающий на следствии крестьян, не возвышая голоса и не снимая перчаток»). Боком-боком, как рак, пожалует угрюмый кинодокументалист Сабуров с инфернальной идеей фильма. Кралечкину предложит должность литературного консультанта в его будущем фильме «Акума», как исследователю эротических тайн Ахматовой. Кинематографщик будет не один, приведёт наивного бородатого гляциолога по имени Мау Линь в щегольской розовой шубке, который притащит в рюкзаке осколок окаменевшего папоротника триасового периода мезозойской эры и будет рассказывать о королевских пингвинах Новой Швабии, у которых он отобрал этот геологический артефакт, принятый антарктическими птицами за яйцо; будет штатная мемуаристка не без литературных претензий Софья Острожская по домашнему прозвищу Мелхола Давидовна с эксклюзивными подробностями и скользкими ахматовскими эротическими тайнами и бытовыми сплетнями об инфернальных гостях из прошлого и будущего – ныне «кто в Ташкенте, а кто в Нью-Йорке».

– Я гостям радёшенек, садитесь! – скажет Кралечкин. – Что ж вы, будьте как дома и не забывайте, что в гостях. Откиньте всякий страх, сейчас я вам что-то скажу…

Среди званых гостей не будет одной сентиментальной женщины, не будет милой, ласковой, заботливой, умной <нрзб> Нины Ч., которая в юности случайно близко соприкоснулась с Кралечкиным поэтическим кумиром, когда она оказалась в квартире у родителей своего возлюбленного на Владимирском проспекте… Одно мгновение, всего один взгляд украдкой из-за ширмы, на всю жизнь обернулся утешительной, как молитва, любовью к стихам Ахматовой, тонкие книжки которой носила с собой в противогазной сумке все годы войны, в блокадном Ленинграде. После многих лет близкого общения, телефонных разговоров, переписки Кралечкин отделался от неё одним словом – легко, скверно, подло, предательски. Просто отказал в дружбе без всякого зазрения совести, жалости, благолепия. Сказал, что все эти годы их знакомства, подумать только, целое десятилетие, начиная с семидесятого, наполнявшие её жизнь светом и радостью, всего лишь притворялся в любви и дружбе к ней – к той осиротевшей женщине, которая называла его чудесным мальчиком, сыном, милым, бесёнком, добрым, ласковым, посвящённым в ахматовское братство. Он просто устал притворяться, устал быть другом для неё. Как легко это слетело с уст его! Сокрушаясь от предательства, она называла его и прохвостом, и эгоистом, и жестоким, и снобом, и зверюгой, и святым инквизитором, и подлым моралистом, и ласковым мошенником, и лицемерным карликом. Он попользовался её благорасположением и любовью, вынул с потрохами из её души всё, что нужно было узнать для его будущей книги, которую никогда не закончит. Он бросил женщину без звонка, без письма, без визита; бросил на одинокое прозябание в двенадцатиметровой комнате-конуре на Старой Невской, 146. Старушка стала для него ненужной ветошью, тряпкой на пороге, о которую вытирают промокшие калоши. Однажды она, отвергнутая старуха, пережившая ленинградскую блокаду и гибель любимых, превозмогая унижение, напросится в гости к Мише. Сил ехать на могилу сына у неё не было, поэтому в этот поминальный светлый скорбный день она отважилась на этот шаг. Маленькая, повинная, она придёт в его дом за прощением в апрельский день 1977 года, который станет для неё последним в её жизни. Женщину встретит мама. Проводит в комнату сына. Они уединятся. Миша будет тяготиться, всё время отвлекаясь на черепашку. После угощения, поданном в изысканной реквизированной супнице в стиле барокко, с австрийскими пастушками и пастушатами, фривольными сценами, в так называемом «бурдалю», ей внезапно станет плохо, пойдёт рвота… Этот переполох не входил в Мишины планы. Он ждал Сержа из увольнения и мысленно гнал старуху. Кралечкин увезёт её на «скорой помощи» в больницу на Васильевском острове, сопроводит в палату, потом тихо закроет дверь, не сказав ей «прости» на прощанье…

Длинный коридор больницы, гулкое эхо под высокими арочными потолками отзовётся мучительным мнительным воспоминанием: он уже когда-то проходил под этими сводами. «Зайдите в 17-й нумер Обуховской больницы к прозектору, – скажет кому-то статный высокий доктор. Красной ниткой на кармашке белого халата было вышито имя К. Гаршин. Он хитро подмигнёт Кралечкину и проворно исчезнет за дверями кабинета №17. Из-за дверей он услышит восхищённый голос: «Чувствительный безумец!» Deja vecu.

Да, одно место за праздничным застольем будет пустовать. Эта пустота будет красноречивой и вызывающей только для взора хозяина. Это место её мести. Отложенной мести Нины Ч. Столь трепетно любившей Мишу Кралечкина, как сына. Женщина будет стоять в проёме комнатных дверей, как тень дерева, как могучий мститель обид, и смотреть с немым укором на праздничное застолье Кралечкина, где разливали мутное вино, а по губам её он будет читать грозное: «Забвенье неотвратимо…»

В качестве застольной забавы Кралечкин придумал магический трюк. Он предложит устроить для званых гостей сеанс художественного спиритуализма на свиных косточках, кои для этой цели, смакуя, были тщательно обсосаны на пару с Кларэнсом, его приёмным сыном, когда готовили холодец с хреном, и сложены в красивую картонную коробочку для рисовых колобков из ресторана «Японский городовой». «А давайте, погадаем!» – скажут заскучавшие гости. Зашторят окна, закроют межкомнатные двери, затеплят свечи. Они будут вызывать колдовством дух поэтической музы барона Врангеля, возлюбленной двух террористов, ахматовской подруги по эстетскому обществу, что собиралось в «Казачьих банях» у Царскосельского вокзала в Большом Казачьем переулке. Вы уже догадались, это будет дух графини Паллады Олимповны Богдановой-Бельской, своекоштной пансионерки Мариинского института, утончённой куртизанки, рождённой, как известно, от сумасшедшего сыщика и распутной игуменьи, дочери генерал-майора, Серебряного века, Мировой войны, Русской революции, Красного террора, Блокады, потомственной дворянки, ставшей при Сталине пенсионеркой Всесоюзного значения (если верить БСЭ), проживавшей на проспекте Ветеранов.

Намедни ему пришло ностальгическое письмо от Сержа («Ау, Серж!») с новой почтовой маркой стоимостью 30 копеек с изображением этой «демонической женщины» с вороньим пером богини Маат на шляпке. Письмо оказалось с сюрпризом. В конверт была вложена фотокопия открытки от 1948 года, адресованной Ахматовой: «Наверно, я вскоре умру, потому что очень хочу вас видеть и слышать – а я теперь тень безрассудной Паллады. Страшная тень и никому не нужная».

Кралечкин представил воочию, как в комнату войдёт на прелестных ножках – «худа, как смертный грех» – графиня афинских оргий: «На ней мила из кружев блуза и узкий лифчик».

…А когда пришла, позвякивая браслетами на ногах, шурша амулетами на запястьях, злоречивая тень безрассудной Паллады Богдановой-Бельской в приторно-ванильном аромате духов «Астрис», то заговорила она почему-то по-болгарски: «В сърце́то ми смъртта́ Ви смъ́ртна ра́на».

Кралечкин вздрогнул, в ушах его эхом зазвучали слова приговором: «Пусть ваша смерть мне сердце насмерть ранит». Паллада Олимповна, сама овладевшая ремеслом советской гадалки, выставит перед ним хрустальный шар, в котором отразится в сумеречном свете рассерженный лик Акумы… <нрзб>.

…Уж спутались в памяти Кралечкина в калейдоскопическую чехарду рассыпающиеся на пиксели голоса и лица полезных и бесполезных друзей. Думая об угощениях, он весело напевал на разный мотив реплику одного из своих сомнительных персонажей: «Придут гости, и думаешь, а не подать ли им на обед соломы». Каждому приготовлена его поэтическая книжка «Дурная компания» (пусть приобщаются к его славе). «Коль вспомнят посмертно добрым словом, и то хорошо», – тщеславно утешался Кралечкин, отчаливая в мыслях от бренного берега бытия. И как оберег от забвения он повторял мысленно фразу: «Забудут? Вот чем удивили!» И прошептал вслух угрожающе: «Я еще вам спою в голубом эфире ноктюрн в миноре под звуки терменвокса».

Накануне дня рождения ему приснилась забытая влюблённость студенческих лет. Марго обмоталась паволокой в какое-то подобие кимоно, шла горной дорогой, сквозь область теней, меж жизнью и смертью, звала за собой. «Я – богиня Сатохимэ, принцесса весны», – кокетливо сказала она, не замечая бездны на её пути. Они собирались как будто бы на студенческий маскарад, посвящённый Лермонтову. Миша удивлялся: «Зачем снится старое, прежнее, отчего нет ни проку, ни логики, ни смысла?» Он признавал сны только вещие. Но записывал всё подряд, что снилось. Уже после пробуждения, роясь в книгах, на глаза попался альбом с советскими марками. Когда-то марки волновали его так же, как волновали стихи Ахматовой. Если бы не стихи, то он посвятил бы себя филателии Чехова, написал бы научный труд о его хобби.

Миша был когда-то прилежным филателистом. У него были пинцет и кляссеры. Альбом открылся на странице с японской маркой номиналом 50 монет. На ней была изображена принцесса весны Сатохимэ. Во сне принцесса спускалась к морю вдоль склона, усыпанного цветущими синими ирисами , похожими на хвосты летающих рыбок. Чернокрылые бабочки, именуемые дьяволами, метались зигзагообразно друг за другом в любовной неге. Вдали дышало море эллинскими гекзаметрами. Вздохи были глубокими. Между паузами можно было успеть многое вспомнить и многое позабыть. Кралечкин, заворожённый, шёл следом за ней вдоль берега залива,усеянного цветными стёклышками: синими, зелёными, желтыми, красными. Миша чувствовал воду. Вдруг девушка в красном обернулась к нему.

– Я тебя знаю, Миша, не ходи за мной. Я не та, за кого ты меня принимаешь. Ты проснулся в чужом сне, будь бдительным! Японская легенда гласит, если тебя мучает бессонница, это значит, что ты проснулся в чьём-то чужом сне… Не заблудись, парень… Ом мани падме хум.

Он понял, что это пришла сама смерть, нарядная; понял, что пришла пора. Да, пора собираться, пора складывать в котомку сухари, спички, соль, стельки, пуговички. Кралечкин стал срезать пуговицы со старой папиной одежды – кальсон, рубашек, гимнастёрки, кителя. От сумы и от тюрьмы не зарекайся. Пойти за ней, а там хоть умри…

– Что ж, прекрасно! – сказал Кралечкин.

И тотчас хватился своего плюшевого медвежонка, косолапого Медведика, ведь с ним всегда было надёжней в этом бесприютном мире.

«В чьём же сне я мог бы проснуться? Неужели это сон Аку-мы? Сон ли Ахматовой? Что за дрянь!» – брезгливо подумал Кралечкин. Его литературоведческие привязанности отпечатались на его характере и сновидениях как третья копия оригинала.

Голый, совершенно нагой, безволосый, побритый, одутловатый, лоснящийся старик, считающий себя очень больным и очень умным человеком, стоял у тёмного с просинью окна с бардовыми велюровыми гардинами на заржавелых металлических прищепках, купленными и развешанными ещё мамочкой, любимой мамой, на новоселье, считай, уж сорок девять лет назад (легко сбиться со счету), в другую историческую эпоху. В животе у него урчал капустный лист, съеденный на ночь. «Нахряпался хряпы! – сказала бы мама сердито. – Вот и не бурчи!»

…По ногам у него стекало жиденькое холодеющее птичье молоко. Изливалось сознание проблесками жалобных воспоминаний, как свет в окнах проезжающей загородной электрички. Он перебирал в уме бурмицкие зёрна, эти необработанные слова, выброшенные вялыми приливами воспоминаний, что давно стали блуждающими снами без обстоятельств, без места, без образа действия. Видения вращались в его голове, словно загнанные облупленные лошадки на детской карусели в городском парке в Лодейном Поле. Всякий литературный проходимец норовил вскочить и прокатиться, кружась в «аффинном пространстве» Миши Кралечкина, исполненном фа-диез-мажором в четыре октавы в реликтовом излучении угасающей вселенной, соскользнувшей на вираже в математическую ловушку, в «черную яму» созвездия Дхармакайи, где-то в точке пересечения двух параллельных прямых, как лыжня у финских стрелков в 1939 году… Миша склонился над листом в клеточку, исчисляя бесконечность телегами. Это сколько же телег нужно поставить в один ряд, чтобы узнать длину бесконечности, куда стремится его имя?

2

«А зачем он курит?» – вспомнился праздный вопрос его давней возлюбленной Коломбины, в глазах которой он казался подростком, школьником, и это внимание льстило его мужающему самолюбию, что девушка поинтересовалась им, Мишей, всегда робеющим мальчиком, двадцати однолетним студентом-филологом ленинградского университета имени А. Жданова.

По злой иронии судьбы именно этот одутловатый советский хозяйственный деятель, верный сталинский соратник, своей смертоубийственной критикой-разносом в известном журнале прослезил глаза пятнадцатилетнему школьнику, открыв ему имя и стихи опозоренной поэтессы, «приживалки советской литературы». Цитированные строфы в этой погромной статье Миша любовно выписал в тетрадь и заучил наизусть. Из них он создал свой особый мир, свою эстетическую автономию, буферную зону отчуждения в заснеженных архангельских лесах.

Пожалуй, с этого поэтического увлечения всё пошло не так, как у праведных советских подростков, съехало с рельс под откос, как вражеский германский состав. Годы личной жизни он посвятил кропотливому собирательству биографических сведений и свидетельств (подобно нумизматам, филателистам и пр.), пока столичные стадионы и залы шумели бойкими железнодорожными ритмами бравурных поэтов – романтических хабарщиков будущего, мечтателями космической эры Евтушенко и Вознесенского. За ними Кралечкин не гнался, чтя… <нрзб>.

Ленинград шестидесятых дышал свежестью, юностью, невским ветром, поэтическими альманахами; дышал цветущими на улице Ракова (бывшей Итальянской) южными раскидистыми каштанами, сам воздух дышал несбыточными мечтаниями, радостью, весельем. Пробуждалась плоть, в крови зашкаливал уровень гормонов счастья, как выразился в стихах убогий отпрыск декаданса забытый Рюрик Ивнев. Юность устремлялась к коммунистическим новостройкам советского счастья и благосостояния где-то в таёжных глубинках, где-то на быстрых сибирских реках, где-то на севере дальнем, на космических орбитах Венеры и Марса. На этих планетах юные мичуринцы собирались разводить вегетативным методом яблоневые сады, выращивать сочную кукурузу, брюхатую брюкву и сказочную репу… <Нрзб>.

Согласно газетам будущее было близким, неизбежным, счастливым, неотвратимым, советским и далёким от декадентских поэтических пристрастий Кралечкина. Несколько раз в год Миша имел обыкновение писать письма самому себе в будущее и тому большому человеку, который будет читать их, ухмыляясь над Кралечкиным; он давал обещание сделать то-то и то-то. Что-то выдающееся. Делился мыслями и чувствами. Он сбрасывал письма в почтовый ящик на углу дома на Ленинградский адрес. Письма возвращались, и Миша складывал их в отдельную папку для делопроизводства под номером № 2018. Будущее было гарантировано этими письмами. Жаль, что наука еще не дошла до того, чтобы можно было позвонить в будущее, увидеть его на волшебной тарелочке, покатив сказочное яблочко.

Будущее обещало быть шестимерным, а человек благородным, целеустремлённым и свободным. Кибернетику и генетику еще не реабилитировали, но прообраз интернета «система ОГАЗ» академика Глушкова и «система ЕГСВЦ» академика Китова уже покушалась на святое святых – газета «Гардиан» сообщала язвительно: «Перфокарта управляет Кремлём».

Этот комсомольский энтузиазм, которому непрестанно подыгрывало проводное радио, не коснулся двух белобрысых вихрей Миши Кралечкина – всё обошлось однажды летним стройотрядом, двухмесячным трудовым изнурительным подвигом в одной карельской деревне на реке Свири, где строили ржавыми инструментами для сельских жителей с комсомольским задором и забористой руганью бревенчатую баню да амбар, обретая коллективистский опыт труда «всем миром»… Взобравшись на стропила, Миша, не упуская возможности продемонстрировать свою филологическую эрудицию, декламировал русскоязычного Вергилия: «О, блаженные слишком – когда б свое счастье знали – жители сёл!»

Какое счастье – подлинное! Какая гордость мужеская пружинила в юных крепеньких мышцах белотелого исхудалого Мишеньки, играла в поднаторевших телах других парней, несравненно более мужественных, когда был возведён конёк, когда восседавший на крыше местный парень крикнул по-фински: – Всё, кайки! – они впервые затопили берёзовыми поленьями выстроенную собственными руками просторную баню! Как радовались хорошей тяге в дымоходе, бело-синему пламени в печи, стройным белым клубам дыма под северным шафрановым небом, жаркому белому пару, вкусно пахнущим белым смолянистым полкам, на которых весело отбивали друг у друга по загорелым широким спинам сосновыми и берёзовыми вениками. Как бежали наперегонки, сверкая своей бесстыжей белизной, с налипшими жёлтыми лепестками чистотела и собачьих дудок к каменистой речке и купались в ледяных огненно-синих, багровых прозрачных потоках под стать благородным речным рыбам – форелям!

О, как хочется вернуть это ощущение счастья, молодости, здоровья, силы и поселиться навечно в кругу этого мужеского братства северных парней среди суомских лесов, шумящих унылыми рунами, отсыпаться на мягком можжевельнике, слушать зябликов, сорокопутов, оляпок и плисок, подражать фырканью лосей, пьющих воду из реки и, обкуривая комаров, слушать за костром байки старых местных коммунаров и лесорубов о снежных походах гражданской войны! И т.д. И т.п. Всё это пронеслось в мгновение ока белой рябью на стылой речной воде, как сосновая стружка, сгинуло втуне забвения. Даже значок, нагрудный знак «Ударника-ухтинца», торжественно подаренный отцом, который служил в Управлении северных лагерей особого назначения НКВД, тоже куда-то запропастился, а ведь прежде Миша щеголял перед сокурсниками этим отцовским знаком отличия, цепляя за кармашек белой рубашки.

Этими уроками возмужания, загаром скудного северного солнца и обретёнными малосильными бицепсами и дельтовидными мышцами от перетаскивания ядрёно пахнущих отёсанных брёвен он гордился перед подружками чрезвычайно. Его томно и лениво поздравляли сокурсницы. «Молодец, молодец!» – говорили и крепко жали его натруженную руку с длинными тонкими пальцами с крашеными ногтями.

Дневник его не приукрашал и не привирал, как это делают романисты, а фиксировал правду взросления и возмужания, а также приятные моменты о том, как ласково к нему обращались товарищи, когда он заваривал в эмалированном ведре на костре душистый чай из лесных трав иван-чая, мяты, хвои, липового цвета, брусники, можжевеловых веточек: «Мишенька, а ещё чай будет? Будьте любезны!»

Услужливость и угодливость проистекала из желания похвалы в свой адрес со стороны сильных, мужественных уверенных в себе парней из рабфака. Подражая им, он стал курить, научился заламывать папиросу, как бичара. Ему нравилось, когда его похлопывали по плечу, подбадривающе подмигивали, ласково смотрели. Ведь от отца никогда не звучало похвального полсловца: «Ну, давай, сынок! Папка за тебя!»

Отец его, желая видеть в отпрыске идеального гражданина СССР, был сторонником строгого воспитания по методу немецкого доктора Морица Шребера. Его метод выпестовал в русских дворянских семьях будущих декабристов, в чьих головах зародился прообраз будущего государственного устройства, состоящего из пятнадцати государств-республик. Миша не знал об отцовском методе ничего, не понимал его благородного замысла, пока не обнаружил в его старых конспектах по политзанятиям следующую выписку: «…Напугайте ребенка как можно сильнее, потрясите его до самых корней! Они еще совсем слабы… Угрожайте ему жестами, с глубокой ненавистью, враждебностью во взгляде, будто собираетесь его уничтожить. Сделайте так, чтобы ребенок уяснил: либо он, либо его воля – вместе им не жить. Если он выберет волю, ему придется умереть. Как только ребенок поймет, что может жить только ценой своей воли, он отбросит ее и выберет выживание. Это естественно! Выживание первостепенно; все остальное вторично. И тогда вы хозяин ребенка навсегда. Впредь достаточно будет одного взгляда, слова или угрожающего жеста, чтобы им управлять».

***

Однако та девочка – единственная девчонка, от которой он хотел бы ждать восхищения, просто удивилась его поступку: «Что за ажитация!» Она не совсем была красавицей, но голубые глаза её на сибирском скуластом лице светились проницательным умом. Взгляд её иногда прожигал насквозь. Звали её по-всякому: Марго-Арго, Маргарита-Арита, Мариша, Ришка. Они дурачились, придумывая друг другу прозвища. За его уклончивые и сослагательные ответы – «Ну, не знаю! Ну, может быть, мабуть» – она прозвала его Мишкой Мабуть.

О, сколько страниц дневника посвятил этой девушке с факультета восточных языков! Нужно иметь очень оригинальный ум, чтобы выбрать себе такую редкостную и такую бесперспективную профессию как японская филология. Её чёрный потертый портфель с двумя железными замками был увесистым. Из него она вынимала то толстенный том «Истории древнего Востока» Авдеева, то русско-японский словарь Конрада, принадлежавший когда-то судовой библиотеке пассажирского лайнера-турбохода «Советский Союз» дальневосточного пароходства (как свидетельствовала судовая печать). Она читала всегда: в трамвае по пути домой или на занятия, раскрыв на коленях, или на пляже под стеной Петропавловской крепости.

Миша иногда подкарауливал трёхкопеечный трамвай, в котором ехала на учёбу Маргоша, добираясь из Оккервиля. В руках у него был пятый том писем Флобера (из недавно вышедшего собрания сочинений) и букетик из нескольких веточек душистой поздней сирени. «Флобер, бессонница и поздняя сирень тебя – красавицу …» – декламировал игриво-романтичный Кралечкин вместо приветствия. Трамвай дизайном выглядел как космический корабль, устремлённый в фантастическое будущее, поэтому Миша шутливо величал свою спутницу Аэлитой и шутейно ревновал её к всемирному злодею инженеру Гарину.

Кралечкин хотел бы следовать завету известного писателя любить свирепо и властно, властно и милосердно. Однако ему не хватало духа в этом мужском деле по жизни, или тестостерона, как сказал Миша Ковалёв, что, собственно, уберегало его в некотором смысле от того, чтобы не впасть в эгоцентризм ницшеанского толка в его будущей эволюции как творческой единицы, а с другой стороны это провоцировало его на старческие срывы и нервные вывихи. Влечению своему он мучительно пытался придать какой-то смысл, найти логику, кроме пошлого наслаждения, и не обнаружив ни от того, ни от другого, и успокоился мыслью, что влечение сродни наводнению, когда разливается Нева, и спасайся как можешь…

Она приехала поступать в Ленинградский Государственный Университет имени Жданова издалёка-дальнего, откуда-то из-за Урала, из Верхотурова, али из Владивостока (видимо, эта два города были связаны в её биографии), и была усердна сверх меры как все провинциалы. Её трудно было назвать провинциалкой, скорее она была в глазах Миши чужестранкой, инопланетянкой. Что-то было связано в их семейной истории с русским Харбином, с КВЖД, с репатриацией, со старообрядческими традициями.

Девушка отличалась от остальных сокурсниц нестоличными манерами и жестами, кроткий взгляд её был загадочным, будто в нём скопилось много неизведанного пространства и многомерного времени; она была немногословной, не щебетала, не сплетничала, и каждое замечание её было точным, весомым, что настораживало дурашливых парней.

Он угостил её дамскими сигаретами «Femina», которые держал при себе на случай жеманного ухаживания. Миша слыл дамским угодником, но не всяких девушек угощал. Знакомство случилось на набережной у Сфинкса «с откушенным временем носом». Потом пересекались в библиотеке, в курилке, на общих лекциях по истории партии («Краткий курс ВКПб»), в кассе во время выдачи стипендии, в студенческой столовой, где буфетчица Фаина Ивановна неизменно сыпала циничными прибаутками своей знаменитой тёзки, повергая всех студентов в гомерический хохот безобидной фразой: «Уберите эти крошки со стола!»

Громче всех смеялся в девчачьем кругу легкомысленный Миша Кралечкина, а тонконогий и гривастый Миша Швеллер, с которым ему приходилось спать бок-о-бок в диалектологических экспедициях (за сказками о злой ведьме Лоухи) не под изодранными шатрами, а под колхозными ватниками, стоял в сторонке и посмеивался тихонечко и серьёзно, успевая что-то чиркнуть в своём блокнотике. Юмор буфетчицы он растворил в своих будущих «невских рассказах», как аттическую соль.

В одной из таких экспедиций по северным весям, где усыпанные васильками красными да жёлтыми холмы полого весело сбегались к озёрам, они горевали всечасно о смерти Ахматовой, оплакивали её судьбу великим плачем на берегу Лача, как «княжеский милоствиник» Даниил Заточник в тринадцатом веке. Здесь время не сдвинулось с места. Старинным говором молвили вепсы. Они варили ушицу из сущика и читали по очереди ахматовские стихи у костра, подсказывая и поправляя забытые строки, подбрасывая сухие веточки, возлагая печаль на светлые небеса. Кралечкин блистал. Было торжественно и уютно в северном сумраке.

Где-то рядом вепские медведи «карги» чуяли в дыму сладкое и шарили на остывшем кострище, поедая горелые картофелины. По-свойски величавый олень – «гирвас» – переходил реку на перекате. Камни, присыпанные красноватой сосновой пыльцой от молодых сосёнок, казались живыми. Пыльца щекотала ноздри. Апчхи, и олень исчез в бестрепетном осиннике.

И вспоминалась ему в этот скорбный вечер Марго – к тому времени она уже покинула Ленинград, отчалив в Страну синих махаонов. Умерла Ахматова, уехала Марго… Две утраты связались в один узел… Что-то символическое мерещилось ему в этих утратах. «Сердце моё стало как лицо без глаз…» Гуляя подолгу вдоль Невы, они наперебой декламировали строки из ахматовской поэмы «У самого моря», отважно мечтая вместе сбежать летом на берег Крыма, чтобы увидеть античные камни Корсуни, Херсонеса, Фиолента… Она научила его нескольким иероглифам, преподавая урок каллиграфии, чертя прутиком на мокром песке под стенами Петропавловской крепости, где они прогуливались после сессии среди загорающих праздных мужчин и женщин, демонстрирующих модные купальники. Марго растолковала ему значение японского слова «акума», коим, поведала она заговорщицки, подписывалась, злоупотребляя, Ахматова, чьи недавно изданные восточные переводы они обсуждали во время прогулок после лекций. «Аку» означает «злодеяние», «ма» означает «дух». Кроме того, она объяснила значение элементов в каждом иероглифе, и всё это было так зловеще. Разговор их блуждал («А ты читал?», « А ты знаешь?») среди забытых имён русской литературы, вычеркнутых из школьной программы.

Миша Кралечкин пестовал в себе мысль, как пчела пестует тычинки и пестики в цветах, что его встреча у Сфинкса с Марго была не случайной в тот весенний день, когда зацвели пятипалые каштаны и город опушился бледной призрачной зеленью деревьев на радость суетливым горожанам и сноровистым муравьям. Они были околдованы одним тайным именем, судьба закольцевала их в какой-то мистический круг событий.

Советский мистик Кралечкин искал таинственный смысл слова. «Юный возраст имею, а смысл во мне стар». Соперницей в их отношениях порой была «лермонтовская скука». Он напускал на себя томный вид по своей школьной привычке, чтобы казаться взрослее да мудрее, а на самом деле, чтобы скрыть растерянность и неуверенность перед неизбежным будущим, в котором ничто не исполнится… А юношеская привычка эта переродилась в старческий снобизм. Собственно, снобизм стал признаком старения. «Ум мой – как ночные вороны… И дар мой не угадан никем», – шептал Кралечкин сейчас.

3

На мгновенье лишь сумрачный и старческий ум Кралечкина уловил бледный свет счастья – о, этот пиксель счастья, отразившийся на влажной голубой сетчатке его глаза! Ум его озарился на короткий миг и тотчас омрачился досадой невостребованной упущенной юношеской любви. Лучик счастья даже не истлел, а погас, как отсыревшая спичка. Марго исчезла из его жизни внезапно. Её увела дорога на океан, к синему морю. Она осталась в его воображении как рисунок на ткани северного света. Не вернулась в Ленинград после сессии. Она перевелась в другой университет, уехала к родителям во Владивосток, как говорили, из-за болезни то ли бабушки, то ли мамы, театральной актрисы одного местного театра, к тому же в её городе открылось восточное отделение на филфаке.

Он долго питался слухами о ней, пока слухи не иссякли совсем, пока беготня по жизни не истоптала память о ней. Страницы дневника засушили его любовь к Марго. Однажды, много лет спустя, её имя всплыло в одном узко-научном межвузовском малотиражном издании. В статье под названием «Японское поэтическое слово в антологии «Мириады листьев» как мистический образ действия» развивалась мысль о мистико-поэтической категории в древней японской поэзии, выраженной в слове «котодама» – «дух слова». Любопытным ему показалось ссылка на японскую статью об Ахматовой, в которой её поэтическая манера, лаконизм, психологизм, вещественность, чувственность катренов сравнивается с лирическим опытом японской поэтессы Ёсано Акико, но переводы были настолько ужасными, что больше внушали недоверие к этой экзотической аналогии.

Из этой публикации он «слизал» старый японский образ и стал сочинять стих в модной эстетике индустриальной разрухи «ваби-саби»: «Увядают листья слов, сердце лишь в печали грезит: в пелене осеннего дождя скользит твой зыбкий облик под зонтом… Ужель не властно время над грёзами моими?»

О таинственных совершениях в поэтическом слове она писала каким-то квазинаучным выдуманным языком. Его взяла досада, раздражение, тоска. «Какое насилие над поэзией! Как можно так грубо обращаться с живой тайной слова!» – возмущенно комментировал Кралечкин на полях статьи, следуя своей привычке оставлять надписи в прочитанных книгах.

В этой статье кандидат филологических наук обращалась к поэзии Ахматовой – уже можно было распиливать мужественную поэтессу в советском литературоведческом цирке. В незаконченных минималистских формах русской поэтессы, в череде четверостиший она узрела возврат к древним поэтическим формам, подобным ритуальной и лирической японской короткой песни «танка», «седока» и т.д., и т.п.

«…И я была как все, и хуже всех была, купалась я в чужой росе, и пряталась в чужом овсе, в чужой траве спала». А большие лирические формы кандидат филологических наук рассматривала как сюжетно-развёрнутые пятистишия «танка». Как гипотезу можно было бы принять, конечно, но, как научный факт, едва ли, скептически размышлял Кралечкин, мало смыслящий в восточных поэтических формах.

Чтение этой безликой научной статьи сопровождалось странным наваждением: строчки расслаивались и наплывали друг на друга, и поверх безмолвных литер всплывали посторонние смыслы. Он слышал её голос: «Неуклюжий косолапый мальчик с красными глазами». Миша отвечал ей шепотом: «Чудо морское с зелёным хвостом».

Он раскопал свой студенческий дневник, залез в него по уши, нашел давние записи о Марго, читал всю ночь до рези в глазах, обливаясь холодными, как поцелуи рыб, слезами. А потом он долго смеялся, прочтя в дневнике рассказ Марго о том, как она ребёнком поедала зелёных, мохнатых и прочих гусениц, снятых с листа смородины где-то у них на даче в Сад-городе, у взбаламученного илистого моря, где на берег, фыркая, выходят тюлени, флегматично отбиваясь ластами от бездомных собак. Особенно она любила снимать жирных гусениц эндемической бабочки парусника Штуббендорфа или многоцветниц; не брезговала даже простодушными желтушками, обездвиженными осенней изморозью…

Сохранилась синенькая школьная тетрадка с её виршами на двенадцати листиках. Он так и не удосужился их внимательно прочитать за все эти годы разлуки. Что-то верлибро-силлабическое, абстрактно-чувственное, безлично-мистическое, безадресное было в стихах его былой подружки… Иногда встречались рифмы, как инородные вкрапления: «Туманное утро. Июньский муссон. Чайка лениво над морем скользит. Бархат амурский над мшистой скалой окунается в сон…»

Он предавался любованию своими розово-голубыми переживаниями юношеской влюблённости, лишённой всякой эротической подоплёки и плотского волнения. Вспомнил, как она подарила ему сухой плод амурского бархата и велела: «Съешь!» Он разгрыз чёрный сморщенный плод с мелкими зернами. У него был терпкий, пряный, сладковатый, мятно-имбирный привкус не распробованной любви, как он определял в дневнике. Он хотел вспомнить этот вкус прошлого, которое ничего не обещало в будущем.

Сон души продолжался скоплениями, галактиками, туманностями…

Чтобы безоглядно, смело броситься в гормональный омут юношеской страсти – нет, с ним такого никогда не бывало, из-за робости, конечно. На эти поступки юность его не отважилась. А ближе к возрасту общественного презрения, когда стали уступать место в трамвае и метро, краткосрочный пароксизм безрассудства всё-таки взрыхлил его эпидерму эротическим роем увлажнённых букв и рифм.

Беспечная жизнь советских номенклатурных стиляг проходила мимо прилежных путей робкого среди парней, весёлого среди девчат студента Миши Кралечкина. Где-то гудели поэты-тунеядцы. И он забрёл на этот гул… Тунеядцы-снобы не приметили Мишу. Он отвернулся от непризнанных гениев, в студенческой стенгазете писал на них мстительную критику, оттачивал перо.

Отчасти завидуя им, их раскованности, свободе, он чурался стиляжных современников ровно так же, как обывателей, вахтёров, дворников, слесарей, сантехников, соседей по съёмной коммунальной квартире, где запирался, заплетаясь в паутину литературных мыслей. Как уютно было в этом коконе, словно отъевшейся зеленью гусенице! Пушкинская нега растекалась по его членам…

Ещё чуть-чуть и Миша Кралечкин окуклился бы в куколку экзотической бабочки, которую изображала упорхнувшая в невидаль далёкую Маргарита-Арита… А там, глядишь, в определённый срок произошла бы с ним метаморфоза, произошёл бы метемпсихоз, произошло бы преображение – так, улыбаясь, думал о себе неусыпный страж чужой гонимой музы, страж её тени. Его ждала участь тривиальной бабочки-капустницы, личинки которой пожирают капустный лист, где чудесные склизкие слизняки нежатся в любовной неге.

Он улыбнулся своей прошлой ребяческой выходке, когда отправляясь в коммунальную уборную в конце длинного коридора, уставленного сундуками, водружал на шею деревянный стульчак, изображая некрасовскую лошадку – «и-гого!» – чтобы развеселить соседскую девочку-плаксу трёх лет или напугать беспородную собачку-тявку-вредину. В ностальгии о том студенческом коммунальном времени процитировал себя: «Я иду по жизни шаткой сквозь торосы и заторы. В переулке отдалённом щиплют холки две лошадки за заснеженным забором. Ох! Как они, я тоже был влюблённым…»

Он чувствовал себя каким-то поздним отпрыском «реакционной» достоевщины, художником от науки, каким-то Василием Михайловичем Ордыновым, мучимый какой-то своей оригинальной идеей, болезненно влюблённый подростковой влюблённостью в поэтическое таинство Анны Андреевны Ахматовой, но вынужденный заниматься какой-то студенческой подёнщиной, урочными болгарскими переводами, а именно патриотическим рассказом «Маленький содом» Георгия Стаматова.

Ему было уютно в области абстрактных чувствований литературных героев, поскольку с собственным телом находился в неустанных противоречиях между самовлюблённостью и самоотречением. Тело его, как внешний враждебный агент, всечасно грубо внедрялось в его зыбкое сознание, в котором он искал «своё» блуждающее, пропадающее, исчезающее «я». Ещё не просохшие чернильные буквы в дневнике колыхались мёртвой зыбью. В целях оздоровления ума от устарелого модернизма и кокетливого декаданса он загружал свою голову романами «Человек идёт в гору», «Сталь и шлак», «Утро Советов» и т.п.

Среди героев этих пухлых советских романов ему не было места, из-за чего Миша сильно переживал за накопившийся «декадентский» шлак в его плероме. Некоторое время, в последний школьный год, его окрыляла залихватская мысль, приходившая по ночам, махнуть с другом на Донетчину, поступить на Енакиевский металлургический завод, чтобы стоять у мартена вровень с белозубым рослым рабочим классом, стать мужественным сталеваром, чтобы заводская проходная, наконец, вывела его в люди, в коллектив.

«Спят курганы тёмные, солнцем опалённый и туманы белые ходят чередой, через рощи шумные и поля зелёные вышел в степь донецкую парень молодой… мммм, уууу… в дни работы жаркие на бои похожие… мммм, ууу», – тоскливо замурлыкал Кралечкин, будто жалея, что этим парнем никогда не станет ни на каком повороте судьбы. Он глядел на репродукции динамичных картин Александра Дейнека с купающимися юными заводчанами в послеобеденный перерыв на Донбассе и пронзительная зависть к их здоровой рабочей жизни возбуждала его воображение, пробуждая нудящий голод и тягомотину в его животе. Созерцательности его ума более соответствовала бы малоподвижная вальяжная живопись Генри Скотта Тука, воспевавшего в рубине, золоте и малахите своих импрессионистических plein air`ов береговую линию залива Фальмута непорочной викторианской наготой портовых подростков и рыбаков из Корнуолла. Мише не удавалось влиться в оттепельную жиденькую струю комсомольского энтузиазма шестидесятых, на пиршество вольницы он припозднился, и в дальнейшем не успел вписаться в общество потребления, которое стартовало вначале шестидесятых и поелику стало подмывать гранит коммунистической идеологии всё возрастающим удовлетворением потребностей советского народонаселения. Он сокрушался и печалился в дневнике, в котором нашёл родственную душу своего двойника, что не умеет любить людей, зато умел приспосабливаться к жизни и делать подлости исподтишка. Боялся, что его проделки откроются товарищам, которые талантом своим отнимали у него литературные амбиции, и, в конце концов, останется один, как пень на деревне. Запах смерти преследовал его всюду. Он чувствовал себя «забитым, задавленным и замятым», и это чувство перенёс на своё ленинградское поколение.

Бедность и «безбытность» его кумира служила ему духовным примером, он брезговал номенклатурным достатком своего отца. Чуждая ему молодёжная жизнь ленинградских «подростков», страждущих малобюджетного студенческого кутежа в каком-нибудь кафе «Фрегат» на Петроградской да жаждущих шипучих мгновений «Советского шампанского» комсомольской юности проплывала мимо него, как щепка в зеленоватых мутных каналах, в то время как, где-то там – у-у-у-у!

4

Как чернильное пятно на школьной промокашке, сохранившейся в его школьном дневнике, расползлись его импрессионистические блики воспоминаний. Его жизнь стала тенью, фланирующей в канавке Муринского зловонного ручья (прозрачного, как кристалл, если также верить Н. Н. Х.), где выгуливал себя и преданных четвероногих друзей. Буквы в дневниках – адали блеклые цветочки травы сныть, адали мышиный горошек – уже выцвели, завяли, высохли. Ничто не защищало его от надвигающегося небытия в эту апрельскую ночь <нрзб> года.

«Эй, какое тысячелетье на дворе?» – шептали обмётанные губы. Подельники чужих воспоминаний подвывали, поскуливали, лизали руку.

Из ничтожества бытия шагнуть отважно, подняв забрало, в ничтожество небытия, казалось, запросто, легко, раз и, здравствуй, о дивный мир без сновидений! Кралечкин облизал губы. Ему показалось, что губы его обметала пыльца с крыльев бабочки. Воспоминание о чём-то ничтожном, как пыль, но таком важном, без чего невозможно воскрешение, билось у него на висках. В пыли валялось забытое слово утешения.

– Не бойся.

– Подойди!

– Дай руку!

– Стань у края.

Как сдавливает грудь от чувства высоты. А не всё ль равно?

«Ты закурил и вышел тотчас за окно, прогремел трамвай, стало скучно, скучно…»

Внезапно включилась радиола, вещая на частоте 4625 кГц. Женский эфирный голос, ржавый как гвоздь, на котором висела картина с сильфами и альфами, без интонации произнёс: «Я УВБ 76, Я УВБ 76. Передаю приказ номер 135». Радио прошумело, щёлкнуло, зажужжало, взвизгнуло, взвыло, ухнуло, крякнуло, умолкло. Тишина перехватывала дыхание, словно Кралечкину зажали рот невидимой рукой.

«Тише, тише, – шептала Акума.– Спи, спи, Кралечкин, спи вечным сном, малыш. Я буду слёзы лить недужно над твоей кроваткой… основы правды зыбки. Пусть в твой угол идут и жертва и палач».

Радио снова заскрежетало шестерёнками эфира. Он задышал глубоко, часто, сбивчиво. «Жив, жив, жив! А то! У-у-у!»

Скрежет радиоволн вызволил из памяти Кралечкина детскую панику, когда бабушка закрывала его на ночь в комнате, выключала свет и включала радио, чтобы голоса из мембраны убаюкивали мальчика. «Передаёт радиостанция РВ1 имени Комминтерна на волнах 1744 метра…» Вместо сна на него наваливался ватный тюфяк смертных страхов, демонов, верстовых столбов. Они вывалились из мирового эфира, похожего на взбунтовавшиеся в оркестровой яме музыкальные инструменты, которые вдруг ни с того, ни с сего начинали оживать и звучать синкопами, какофонией, атональностью… Подушка в цветной наволочке билась под его головой, царапалась когтями, выла и скулила. Она рожала щенков. Склизких, сопливых. Кралечкин душил их, впиваясь зубами. Вдруг всё смолкло. Боль ушла.

Радио запело романс Шуберта «Still ist die Nacht, es ruhen die Gassen». Кралечкин прильнул к подоконнику, неловко взмахнул рукой – дирижёр звёзд, ночи, снов, бреда, воспоминаний. Стоявшая на подоконнике зелёная матовая ваза из стекла с позапрошлогодними розами, похожая на ребристую бутылку с длинным горлышком, опрокинулась и разбилась вдребезги.

Вслед за осколками разбежались позеленевшие советские гривенники, пяточки, двушечки, трёхкопеечные монетки, пятнадцать копеек, двадцать копеек. Как долго они томились, зеленели на дне памяти! Когда-то эта ваза служила копилкой, в неё сбрасывали медь да серебро на проезд в трамвае. «Копилка жизни, мелкие монетки… Они пригодны, когда других монет не отыскать…Чтоб расплатится за банкет воспоминаний…» Он бежал от прошлого, как бежал от своих кредиторов Оноре Бальзак.

Кралечкин в юности слыл страстным нумизматом, дорожил наполеондором, плебейским четвертаком, медным массивным пятаком и такой старушечьей мелюзгой из бабушкиной заначки, как пятиалтынники с дырочками – когда-то их носили в ушах красные девицы-крестьянки.

Вот каким бездвижным частным крипто-капиталом он владел в эпоху развитого социализма, уже загнивающего мелкобуржуазными ценностями партийной номенклатуры, будущего могильщика СССР! Копилка ныне опустошена. Букетик жизни увял, верхи поникли, перегной, труха…

«Были розы хищными, стали розы нищими», – тихонько напевал Кралечкин декадентско-мещанскую песенку из заезженного рижского винила фирмы «Мелодия»…

– Не бойся, подойди, стань у края…

– Я – ошибка жизни…

– Ну, так что ж!

– Я сам себя в себе нашёл случайно…

5

Кралечкин, холодея, наблюдал отрешенно, как в бледном небе шарил болезненный вороватый луч прожектора, вырисовывая фантастические гиероглифы, проникая в окна комнаты на седьмом этаже, и отражался в старческих зеркалах, в серванте с пыльным хрусталём, австрийским фарфором из разорённого войной дома архитектора Витгенштейна в Вене (папин военный трофей). Он пытался разгадать смысл начертаний.

Порхали зловещие тени крыльев гигантской чёрной экзотической бабочки, будто слетевшей со страниц рассказа писателя-самоубийцы А. Рюносукэ – нет, передумал Кралечкин, бабочки выпорхнули из ладоней Марго. Они зачитывались когда-то томиком новелл японского неврастеника под трепет волн Невы, сидя под Сфинксом у здания Восточного факультета.

О бабочке, переливающейся инфернальной гаммой, она много и восхищённо рассказывала, когда гуляли вдвоем, будто влюблённые. Она сцепляла большими пальцами ладони, изображая трепет крыльев, хаотичный полёт сибирской бабочки в порывах ветра, бегая и прыгая через болотные волны невского прибоя, декламируя подцензурную поэзию: «…Пели скрипки, вы плясали. Группы бабочек и лилий на шелку зеленоватом, как живые, говорили с электрическим закатом…» Кралечкин не знал этих стихов (и, слава богу, так можно и в Петропавловку угодить) и был зачарован тайнознанием Марго. «Откуда она всё это черпает? Из какой ноосферы?» – спрашивал себя Кралечкин. «У бабочки кружится голова! – говорила девушка, поправляя жиденькие русые волосы. – Она, психея, рождается для смерти, и умирает для жизни – как начертано на книге в живописном полотне Марии фон Остервейк».

Кралечкин, невежа, смутился.

…«Легконогая, легкокрылая, словно бабочка весела, и не страшная, и не милая, а такая же, как была», – вспоминал стихи Кралечкин, склоняясь над образом отвернувшейся от него возлюбленной музы.

Они бухались наземь и вытряхивали крупицы кварца и слюды из её тупоносых бледно-розовых туфелек с ремешком на металлической пряжке. «Вот какие у меня венерины башмачки! Так называют у нас лесные орхидеи», – жеманно говорила его подружка, нахваливая свои старомодные туфельки. Этот блеск пряжки сейчас вспомнился Кралечкину.

Само собой стала вырастать повесть о любви; слова вязались со словами ловко и цепко, как мышиный горошек в описании Карла Линнея, как бывает только во сне или в поезде дальнего следования на Трасссибе до Тихого океана, где колёса становились благодарными слушателями, порой даже соавторами; так бабушка, петля за петлёй, сучила звонкими спицами, когда вязала для него шерстяные носочки из нити распущенных маминых беретиков…

Прошлое со всеми его подробностями и стыдными нелепостями надвигалось на него, словно кирпичный трамвай, выползавший из густого облака тревожных воспоминаний мимо призрака Знаменской церкви. Вдоль всего вагона красовалась грозная надпись: «Коммунизм – могила проституции». Трамвай протрусил по проспекту Нахимсона на окраину жизни в семиотической реальности Ленинграда, исчезая в серебряном сонме видений, вырастающих из глубины филологической души Кралечкина, улизнувшего за изящной чугунной решёткой в сквер Сан-Галли.

Здесь должно случиться с ним что-то страшное, поэтому он прятался за старым вязом, принимая всякого прохожего за чубаровского гопника. Кралечкин прилёг ухом у водосточной трубы, притворяясь пьяным. Недолго лежал Кралечкин под ржавой трубой. Из неё сыпалась ржа, и закурлыкали голубки – нежно-нежно. Было жёстко лежать, правое ухо пристыло, к тому же огузье подмокло. Судорожная жуть прокатилась по трубе. «Иерихона мать!» – выругался не свойственно Кралечкин. Водосточная труба загудела ахматовским голосом: «Бери свой челн, плыви…» Земля забилась под сердцем у Кралечкина, словно грудь возлюбленной голубки. Он хотел было ответить, но горло не отпускало звуки, будто запруженное. Вдруг вместо него водосточная труба запела божественным контратенором: «Amarilli, mia bella, non credi, o del mio cor dolce desio, d’esser tu l’amor mio?» Голос стекал вдоль затылка, скатывался по спине <нрзб>.

Краем глаза он увидел кем-то брошенные штаны, белые, парусиновые, хорошие, можно еще носить, выйти в них в люди, и решил подложить их под голову для мягкости. Он потянул за штанину, а из неё вылезла мужская нога целиком – голая, босая, волосатая. Вполне ничего себе нога, здоровая да живая, пальцы игриво шевелятся. Нога сама по себе, без человека. «Ещё пригодится, – практично подумал Кралечкин. – Подставлю эту ногу под письменный стол, пусть подпирает, а то шатается под тяжестью дум». Взял ногу под мышку и пошёл на трамвай, проезжавший по Лиговскому проспекту в сторону Волкова кладбища. Луна, присыпанная белой пудрой, будто жеманница, скользила то по рельсам, то с правой стороны. А нога того и ждала, чтобы заманить Кралечкина да надругаться над ним противоестественным способом. Нога была художественно одарённой, умела писать каллиграфическим почерком. Она сочиняла. «Links! Links! Links!»

В одночасье душа въедливого буквоеда превратилась в блуждающий трамвай из красного кирпича. В дребезжащем трамвае у окна ехал на окраину города Николай Гоголь, окропляя слезой и хлебными крошками мягкое плечо Михаила Кралечкина, быстро шептал: «Когда ночное небо бесплотно обнимается вдохновением и земля полна непонятной любви к нему, ни те живые чувства, пробуждающиеся у нас мгновенно, когда чудный город гремит и блещет, мосты дрожат, толпы людей и теней мелькают по улицам и по палевым стенам домов-гигантов, которых окна, как бесчисленные огненные очи, кидают пламенные дороги на снежную мостовую, так странно сливающиеся с серебряным светом месяца, – ничто не в состоянии было его вывести из какой-то торжественной задумчивости; какая-то священная грусть, тихое негодование сохранялось в чертах его, как будто он заслышал в душе своей пророчество о вечности, как будто душа его терпела муки, невыразимые, непостижимые для земного…»

6

…Луч прожектора метался в колодце бледного полуночного ленинградского неба, словно предсмертная мысль встревоженного межеумья Михаила Кралечкина (в торжественные моменты он именовал себя Мафусаилом, в печальные дни бедным Мисаилом) в одну из апрельских бессонных ночей накануне его шестидесяти восьмилетия.

Двойственность его имени порождала в нём навязчивую мысль об идее двойственности всего и вся на свете. Образы воспоминаний расслаивались радугой, как бензин в луже. На пару секунд ум его заняла космология «двойных звёзд», существование которых (по рассказам астрофизика В. Шкловского) завершается зверским «пожиранием» одной из двух, более мощной («Какой-то космический социал-дарвинизм!»); затем мысль его шарахнулась испуганно в сторону идеи смерти, «черной дыры». Будущее представлялось неизбежной встречей с чем-то чудовищным и с чем-то хищным, как древнее Cthulhu из прочитанного на ночь им романа…

Лунатик «фешенебельного района гражданки» глубоко и меланхолично затянулся едким табачным дымом, сладко проникающим в альвеолы дряблых лёгких. Доктор простукивал грудь, заглядывал ему в рот: «Ну и каверны у вас, господин профессор! Закоксовались, дорогой товарищ, как у шахтера донбасского! Шлаки, шлаки… Хоть уголь добывай на-гора, хоть штольни пробивай! Шлаки, шлаки».

А теперь жизнь его удалялась от него, как уходящий в депо последний трамвай с развевающимся оранжевым флажком. Он вспомнил, что плоть его еще живёхонька и, слава богу, нуждается в нежности и ласке, а душа его – в утешении ангельском. Где же то ласковое слово, где же та ласкающая рука? Рука, которая порхала, как бархатная бабочка… Если можно было бы жить одним духом! Если можно было бы задушить зверька своей плоти, свернуть ему шею, о! Кралечкин сжал свои гениталии.

Он вспомнил фразу из дневника Михаила Пришвина о том, как певец страны непуганых ворон обрёл счастье только под старость лет, когда от него сбежал этот похотливый зверь-мучитель, и прикинул цифирь к своему возрасту. Долго ль ещё тешить этого похотливого зверька? Мысль растворилась льдинкой в сладостную негу и расплылась по старческим членам, спустилась к изножью буквой «йода».

Заныли икры, будто из них тянули невод. Он стал разминать и ласкать мышцы, адали (словно) выдавливал из толстой брюшины лосося (которого тягал Пришвин) зернистую икру. Из отверстой вены полезли красные зёрна, потекли на стопы, мерзко, склизко, отвратительно. Подбежала собака, понюхала. Ей подумалось: «То ли Кралечкин народился из икры, то ли ещё кто…»

Михаил Кралечкин поплёлся в постель без надежды на ласку, оставляя за собой зернистый красный след икры. Что за безнадёга! Ум его начинал беспричинно егозить, когда одна заря сменяет другую, когда властелин времени в часах на Думской башне бывшего городского Собрания начинал мелодично бить в колокола. Кралечкин упадал в глубокий сон, расцветающий ряской на Муринском пруду.

Всякие мысли навязчиво лезли в его голову одновременно изо всех щелей, щекотали его отравленные ядом интеллектуальной деятельности нейроны, похожие на щупальца, хоботки, усики, заусенцы у насекомых, вроде сколопендры. Уже нельзя было отличить свои мысли от чужих мыслей – и все они сбивались в какую-нибудь временную агломерацию бесформенных незримых идей, в звонко-звенящее стадо зловредных насекомых, чтобы завладеть угасающим мозгом Кралечкина…

Ему мерещилось, что кто-то воровато шарил в его голове, перебирая хаотические образы для неприхотливых писательских подлых, подлых, подлых нужд. Этим вором был усатый сом, рыскавший в иле его памяти. Красть у него было нечего, шаром покати, будто амбар памяти и эфемерных чувств разнесли неверные легкомысленные музы, хариты… Подумал о деньгах. Посчитал в уме мелочь. Хватит ли на ржавую селёдку? Вздохнул тяжко. Всплакнул горько. В горле пересохло, трудно было сглотнуть. Язык присох к нёбу – шершавому, как пески пустыни Каракумы.

Коллекцию своих старых книг, трухлявых фолиантов, за которыми страстно охотился прежде, питаемый филологической жаждой всезнайства, он собирался продать скопом за двадцать тысяч несчастных рублей. Покупатель не спешил на его объявление, которое звучало по утрам, под кофеёк, из проводной радиоточки в домах анемичных петербуржцев, не выспавшихся между первой и второй зарёй.

Собаки спали в прихожей, всхлипывая и похрапывая. Им что-то снилось, тревожное, вздыхали они тяжко, по-человечьи и, кажется, весьма осмысленно.

Им снился любимый Кралечкин – властелин их судьбы, их бог на длинном поводке. Им снилось, как он выгуливает их в Муринских болотах, куда хаживал собирать по осени красную и чёрную рябину; снилось, как он спустил поводок, как они рванулись вперёд со всех ног за воображаемой птицей, оказавшейся большим белым хохлатым попугаем, да налетели на дымящийся мангал с шашлыком отдыхающих гастарбайтеров из бывших братских азиатских республик.

Лапы собаки засучили, застучали по паркету барабанной дробью.

Когда собаки остановились над какой-то кучей хлама вблизи Муринского кладбища, подошёл Кралечкин и присмотрелся. В груде мусора он увидел свои вещи из кабинета: тетради, дневники, книги стихов, черно-белые фотографии своего кумира, японскую шкатулку с дамой в кимоно; в шкатулке короткое стихотворение иероглифами; валялись карандаши, монетки, пластинки, пожалел плюшевого медвежонка со слизняком на носу… «Лучшая судьба поэта – быть забытым», – прошептал Кралечкин, обиженный болотной сыростью. Он поднял фотографию генералиссимуса Сталина, прочитал над ним: «Недвижный страж дремал на царственном пороге…» Вот на фотографии сидят за прямоугольным столом а ля труа Зинаида Гиппиус отдельно, а напротив неё бородато-усатые интеллектуалы-мирискуссники – Мережковский с Философовым (они поедали запечённого младенца); фотография Царскосельской Мариинской гимназии; вот пикник в весеннем лесу со снедью на земле а ля Ренуар – с тремя дамами: одна разливает вино стоя, другая сидит с тонким корнетом, который жестикулирует, разводит руками, и двумя денди под деревом; один в шляпе таблеткой смотрит в объектив, другой прислонился к дереву спиной… Вот Недоброво, вот Ахматова в 14 году, уже шла Первая Мировая… Б. Анреп в мастерской… вот открытки из собрания Ирины и Марка Баженовых: всё об Анне Ахматовой… художника Фаворского… Чужая далёкая жизнь мелькала перед глазами Кралечкиным, как картинки в окне поезда… Молодой человек на фотографии, Василий Комаровский произнёс: «Видал тебя красивой лишь раз. Как дымное море, сини глаза. Счастливо лицо. Печальна походка. В май в то время зацвёл, и воздух цветом и солью был растворён. Сияла Нева. Робкою грудью усталые люди дышали. Ты была влюблена, повинуясь властному солнцу. И ждала, а сердце, сгорая, пело надеждой. Я же, случайно увидев только завесу, помню тот день. Тебя ли я знаю и помню? Или это лишь молодость – общая чаша?» Посреди мусорной кучи цвёл эвкалипт. Обречённо лежали отсыревшие бумаги, прошитые нитками, скреплённые поплывшей печатью и сургучом, заверенные государственным нотариусом. Он узнавал свой мелкокалиберный почерк. Кралечкин брезгливо взял листики в руки, стряхивая мусор, поднёс к носу, нахмурился подслеповато. Выпятил губу. Это было его завещание.

«… по смерти моей завещаю свой мозг для дальнейших гистологических исследований его природы гениальности и ничтожества Институту Мозга, лично профессору Савельеву, выдающемуся русскому учёному, последователю основоположников анализа индивидуальной изменчивости мозга Елизаветы Кононовой и Ивана Филимонова…»

Он ахнул. Всплеснул руками.

И всё понял в один вздох. Будто попал на урок анатомии доктора Тульпа. Будто увидел на анатомируемом столе своё собственное тело с разрезанным животом, с отверстыми кишками. На лице у него лежала газета «Вечерний Ленинград» за 8 сентября 1964 года. Статья вопила благим матом: «Тунеядцам не место в нашем городе». Сердце его запрыгало, как девочка-пионерка со скакалкой, отсчитывая последние мгновения его жизни… Ноздри его, вдыхая запах, тянулись к жизни.

Зловоние Муринского ручья не выносили даже «серые шейки», облетали его стороной…

Кралечкин задыхался.

Так серебряные караси на мелководье хлюпают ртами, шамкая труху, гниль, ил.

В квартире пахло кобелиной и сучарой. Пахло мясным отваром. Пахло табачным дымом. Пахло плесенью, высохшим обувным кремом, пылью, бетоном. Пахло шерстью, случкой, течкой. Пахло блаженной смертью, пахло «залавкой», где скопилась всякая дрянь, ветошь, сор, мелюзга.

«А-а-а! Чи-ка! Не мертви меня! А-а-а! Чи-ка!» – стонал Кралечкин в смертном полубреде. Он дважды громко чихнул – вполне выздоравливающий пациент. По спине пробежали мурашки, как испуганные блохи под хвост дворняжке. Шлейф запахов окутывал его заложенный нос.

Казалось, что рот его туго затянули шарфом, как в далёком уютном одиноком детстве, когда его отпускали погулять в заснеженный двор в северной деревне. Он стоял за калиткой, и ветер развивал длинные концы его шарфика.

Дымы отечества, горькие дымы из труб деревенских изб радостно и тревожно сплетались и расплетались…

Деревня из беспорядочной кучи хижин располагалась на взгорке в узком устье реки Оять. В летних обжигающих струях реки под голубым небом августа он познавал стыдливую наготу и бесстыдный эрос своего тщедушного тела.

Чтобы утолить жажду, Миша тщетно целовал «хмелекипящий» поток весеннего весёлого сладострастия реки Оять, подобно отроку-отшельнику, уже предуготовленному духовно к оскоплению для безгрешной жизни, для вечности, для благодати.

Старчество неспешно входило в возраст святого детства, несмышлёного младенчества, утробного счастливого солипсизма, где для всего было место и всему было время. По мере прибавления лет он стал придерживаться такого негативного философского суждения, позаимствованного у русского критика Николая Страхова (пред которым робел даже Лев Толстой), что если долго отрицать время, то можно, в конце концов, обрести вечность. «Времени нет, времени нет, нет, нет…» – заклинал время Кралечкин, отменяя смерть. Когда в детстве у него тонула собака, он умолял со слезами своенравную реку остановить своё течение. Стоял на берегу, и речной поток казался ему Отцом. Никогда настоящий его отец не сказал ему «сынок», «сыночка», а всегда звал только «Мишка» или «Мишуга». И ни разу «Мишутка».

А собаку унесло…

7

На голой бетонной стене с приставленной к ней кроватью висел постер с ночными небоскрёбами Нью-Йорка, фаллическими башнями-близнецами (уже стертыми с лица земли адскими железными птицами апокалипсиса).

При определённом ракурсе, когда случайно бросаешь взгляд на этот постер, представлялось открытое ленинградское окно с видом на шумную, грохочущую, урчащую, клокочущую городскую анатомию Уолл-стрита. В кишечнике нью-йоркских улиц кишмя кишела пугающая жизнь огней, рассеянных офсетным зрением Кралечкина. Внизу сновали в обе стороны жуки-скарабеи-авто, гудя и крякая старомодными клаксонами, наигрывая фигуры и формы модернистского воздуха по партитурам Артура Лурье, усердного католика, исправно нарушавшего седьмую и десятую заповедь. На какой-то сквозной авеню спускались в метрополитен серые пиджаки и чёрные котелки, непритязательно и навязчиво рифмующиеся со словом «парвеню». Толпа вдруг превратилась в огромную флегматичную рептилию, озирающуюся по сторонам, ползущую на ослабленном поводке в чьей-то оппортунистической руке, какого-то фармазона в чёрном фраке.

…Стоит отдёрнуть светлую голову из ночи отверстого окна, из какофонии чуждой ему социальности, и ты будешь спасён наверняка, пожизненно. Кралечкина, зачарованного волшебством скверны мегаполиса, влечёт страшное и запретное, постыдное и омерзительное. Он ищет слепым взором живого человека – вора. Что же он должен украсть? Навстречу городской рептилии, что ощерила белую кость зубов, отважно перепрыгивая через гнойные язвы капитализма, спешила в красной долгополой шляпе, в сиреневом демисезонном пальто, с нотами «Арапа» под мышкой пани Армида – жена, любовница, посудомойка, хлопотунья, хранительница очага, писательница, муза, будто выпорхнувшая из шанхайской песенки Александра Вертинского. Цветок голубой пассифлоры цвёл у неё на груди.

Армида, обладая маленьким альтом, напевала на ходу все партии – то тенора, то баса, то контральто, то сопрано, то меццо-сопрано, однако спешила не в Metropoliten Opera к безголосым американцам, не на концерт «И Виртуози ди Рома», не в «Освобождённый Иерусалим», а как всегда на постылую службу – то в странноприимный дом русских эмигрантов, к старухам да старикам, впавшим в тягчайший старосветский маразм; то к малолетним преступникам и наркоманам и обездоленным и несчастным двуногим, то в ювелирный магазин «Tiffany» за прилавок, то в редакцию журнала «Новое русское слово» за колонку «Забытые люди» – чтобы в этом «крокодильем раю» между делом предстать в лирико-драматических образах Петра Великого, Ибрагима Ганнибала, арапа, Элеоноры, Амура, русского офицера Корсакова, пленного шведа, Дуры, шутихи князя Ржевского, княжны Наташи, карлицы Наны, хозяйки постоялого двора…

«Я пропала, вы меня погубили… Мой муж меня убьет!»

«Он так добр, а я… я могла изменить ему… и для кого? для изверга!»

«Какое низкое коварство! Ах, нет нелепицы такой, которой…»

«Божий лик я искал и нашел во вселенной многозвездную ночь…»

«Среди планет круженья, в эфирной мгле виден порог небытия, где дышит древний хаос».

«Monsieur… mamzelle… L’assamblée… pardon…»

«Счастье не может продолжаться…»

«Ужо тебе!»

О, воображение смертного сна!

Эйфория смерти!

«Я бьюсь крылами за ужас земного существования!» Сгинь!

Изыди, птица Додо!

Я безумствую, немотствую, тоскую… Голос отвечал: «Да-да».

Музыка заполняла слух Михаила Кралечкина рваными фразами, срываемыми с виниловой пластинки на стареньком проигрывателе «Серенада». Сияла райская реклама капиталистического мира, заманивая в чащобы сладострастия, непристойных фантазий, музыкальных аллюзий.

Всё дело в шляпе, как сказал бы начинающий крипто-аналитик, потирая усталые руки, счастливый своим зашифрованным шизофреническим символизмом. Михаил Кралечкин свернулся войлочным клубочком на кушетке и созерцал в своем угасающем сознании «эволюцию образа автора» в поэзии Ахматовой, которая стала являться ему в образах лапландских ведьм на картинах Иоганна Генриха Фюссли, столь любимого Доктором Сексуальная Одержимость.

Этот постер навевал ему тусклые мысли об одной русско-итальянско-китайской даме из его эпистолярного незаконченного повествования, которая завещала ему золотой перстень с рубином с пальца её возлюбленного музыканта-эмигранта, бывшего возлюбленного ААА, навечно забытого в кресле-качалке в нью-йоркской квартире среди немытой посуды. Перстень пропал.

Под кроватью он заметил советский литературно-художественный журнал «Октябрь», в нём было заложено письмо от этой наследницы массивного золотого перстня с рубиновым камнем. Он потянулся за письмом, будто за смыслом своей жизни.

Вот заграничное письмо от Армиды рассердилось на него не на шутку, притопнуло ногой, поджало губы, выдало соловьиную тираду: «Дружочек мой, деточка, малыш, бедный мой обалдуй, отстаньте вы от меня со своей эпигонкой, с этой Ахматовой, ибо не люблю я эту выдумщицу, притворщицу, распутницу, хромоножку! Ахматовскую музу, если б вы знали, сочинил миллионер-картёжник Н. Некрасов после того, когда увидел, как высекли розгами молодую крестьянку на Сенной, у метро. Видимо, было, за что пороть девку! Поэтесс надо пороть ремнём! Пусть не узорчатым ремнём, а бархатным <нрзб>! Жертва некрасовского поэтического произвола стала жертвенной музой вашей Ахматовой, любезный мой друг Мишенька. Оттуда растут её ноги! Давайте, я лучше расскажу вам, как я любила гения, а вы напишете книгу, которая прославит вас во веки веков…»

Неужели и дальше жить с этим бредом посмертно?

Он снова громко чихнул, будто заражённый самопрезрением. Ночной незримый снайпер сбивал его мысли влёт.

Темечко его тихо лысело, словно пух чертополоха. Подранками мысли его падали беззвучно в чешуйчатую кожу Невы. Кто-то презрительно сплёвывал с Египетского моста. Это был призрак старого моста, до его обрушения под пешеходами. Цепи его напевали в ночи погребальную песнь. Промчался легковой извозчик. Чугунные сфинксы оставались безучастными. Кралечкин шептал: «И под мостом поплыву, раскачиваясь, мёртвый, на воду сорванным листом…»

8

…О, да!

Что – о? Что – да?

Это был кто-то знакомый, до боли знакомый.

Имя его никак не вспоминалось, вертелось у Кралечкина на кончике языка, как типун! Он сплёвывал вымученные мысли, его сокровенные мысли, рождающиеся в скверне и нежности, в похоти и тщеславии, в отчаянии и бессилии, в бесславии и в забвении.

Было стрёмно, как сказал бы гопник Мау Линь, приближаться к нему, но что-то влекло, какая-то таинственная страсть. «О луна, ночная бздунья, испугалась ль ты петербургской ночи или пьяного гуляки на Египетском мосту?» – пролепетал Кралечкин, наскребя из-под лопаток хилого мужества …

…То был силуэт юноши в армейском бушлате с пышной копной темных волос. Он хотел к нему подойти, ноги подкашивались, влечение к этому силуэту было внезапным, болезненным, острым, как костяшки сжатых в кулак пальцев – о, если б он смазал его по лицу, как в тот раз, в школьном классе после урока, когда едва не подрались…

«Эх, Женя, Женечка! – горестно прошептал Миша Кралечкин и стиснул зубы. – Зачем же так! Лицом в сугроб! Насмерть! Отныне ты не заденешь меня своим протёртым локтем, сидя за одной коричневой партой с общей чернильницей-непроливайкой, не ткнёшь пером в колено на уроке, не улыбнёшься краешком рта, не вздёрнешь презрительно верхнюю губу с чёрным пушком, читая тайком из-под парты книжку «Необычайные приключения Карика и Вали» Яна Ларри, единоличного писателя Сталина. Какая трогательная наивность!»

Михаил Кралечкин почувствовал жаркий прилив жалости к себе, щемящую утрату своего имени, растрату своего времени, забвения места… а вслед за этим утрату своего рыхлого и блеклого, как трава сныть, советского бытия, за которое цеплялся, как репейник за хвост собаки Сенмурва…

«О, странна и нелепа жизнь м-а-а-а-ленького советского челове-е-ека в либеральном царстве профессиональных клептоманов!» – кургузо громоздились возмущённые слова в его голове. Ему казалось, что рот его был набит свейским янтарём.

Сумбурная тирада никак не связывались в изящный иероглифический рисунок его мысли – слова скатывались на языке в войлочный клубок, в законченную жалобу на судьбу, которая нежно шептала ему на иврите: «Осим хаим»…

А в ответ, не слыша её, он приговаривал тихо: «Сир я и мал, сам я устал». Страхи его перекочевали в старость и закоренели, как паразитические наросты на деревьях.

«О, быть деревом, чтоб не чувствовать одиночества…» У Миши Кралечкина медленно тлело, как бикфордов шнур, подозрение, будто его самого взяли да сплюнули в невскую канавку. И плывёт он плевком вслед за окурком-корабликом…

Он закрыл глаза, заглянул вглубь себя и ужаснулся. Там текли по жилам мутные каналы Ленинграда, крикливые туристические катера с китайскими туристами, размахивающими красными флажками…

Кралечкин очнулся, когда его тронули тонкие пальцы за колено: «Миша, дай мне карандаши и бумагу, я нарисую тебе письма счастья. Я буду всегда писать тебе большие длинные письма. Ангелы будут приносить тебе мои письма на тот свет. А ты возьмёшь меня с собой в Иерусалим Небесный?»

Михаил Кралечкин возрадовался: «Доблесть моя, звёздочка рубиновая, сияющая на солнце, мой скалистый остров Кларэнс, плывущий средь белых льдов в бурном море, ты, беленький заячий хвостик моей жизни, ты мой Ведмедик клишоногий, счастье моё. Сейчас, сейчас, поищу карандашики, сейчас найду тебе и бумагу белую. Вот, мой принц, возьми альбом, вот карандаши, пиши мне письма длинные-длинные, калякай, малыш. И не забудь приклеить марочку на конверт – ту, что я тебе подарил, когда будешь отправлять письмо!»

Столько литературных аллюзий, сколько географического одиночества в новом имени этого мальчика! Мальчик с волосами долгогривого халдея, что кучерявились арабской вязью, тонкий, как веточка отцветающей сакуры в ботаническом саду на Петроградской стороне, расположился на паркетном полу, вытянув раздвинутые ноги поперёк комнаты, послюнявил во рту огрызок химического карандаша, стал что-то усердно рисовать, какие-то графические линии и тёмные фигуры, числа, квадратные корни, интегралы, алеф, бета, шин и те и другие символы бесконечной множественности вселенных.

Из угла в угол, по диагонали листа протянулись рельсы, потом на них был возведён блокадный трамвай, похожий на кирпичный дом с грубыми масонскими символами каменщиков. В детском рисунке было столько любопытных подробностей, что общее и целое исчезало. Над ним свисали провода с ласточками; открылись двери, стали входить пассажиры, в хвосте у очереди стояли лисёнок и ёжик, каждый со своим хитрым секретом на уме, а замыкал сердечный иероглиф «悪».

***

…Трамвай поехал сквозь пустошь. Постепенно путь его обрастал городским пейзажем между жизнью и смертью. Мише захотелось стать если не героем, то хотя бы пассажиром этого рисованного трамвая, дребезжащего по ржавым рельсам ложных воспоминаний шестимерного мира, подобий и неправдоподобий, поддельных дневников его подпольного двойственного существования в непечатных литературных кулуарах на Муринских болотах.

За трамваем бежала собака в районе Пяти Углов.

«Лиджи, Лиджи», – басовито звала Акума.

Собака пробежала мимо красивого и усталого и потерянного человека, похожего на философа Людвига Витгенштейна в шевровых ботинках, в перчатках и шелковом бежевом кашне. Собака оглянулась, чтобы убедиться, не хотел ли человек кинуть ей подачку, косточку мозговую или хрящик. Мимо философа прогрохотал переполненный трамвай со свисающими на поручнях пассажирами в рабочей одежде. С одного упала к его ногам замасленная кепка. Приторный ванильный запах духов вспыхнул с правой стороны, и у него защекотало в носу. Какая-то оргия шифона и мехов, бостона и крепдешина прошуршала с весёлым смехом мимо слегка растерянного иностранца.

Моложавый, одетый не по климату, с «Кратким изложением Евангелия» Л.Н. Толстого в руках, будто апостол, оксфордский философ тревожно озирался по сторонам советской действительности, казавшейся ему одновременно и архаичной, и авангардистской.

Людвиг Витгенштейн неловко переложил брошюру в другой карман, достал блокнот, перелистал страницы в поисках адреса: «Остров Или. Кладбище всех душ. Институт Севера. Ул. Достоевского д. 30, кв. 24». Над философом молча пролетала ворона, без оглядки, целеустремлённо. Философ поклонился в пояс чёрной птице, произнёс:

– На чужой сторонушке поклонимся воронушке.

– И чтоб ворон не прилетел из Кракова! – услышал он царский грозный окрик проходящего юродивого, провожавшего взглядом птицу.

В клюве у неё истошно пищала крыса, яростно отбиваясь хвостом, перья летели вертопрахом. Собака тоже радостно залаяла вслед.

«А где ночует ворона?– загадочно подумал логик:

– Собаки лают, да глядят в окно мечтатели. Ничего, ничего, болтовня ваша бессмысленна, а страдания, которые претерпевает Россия, обещают нечто великое в будущем…» Наперерез его нелогичным мыслям проехал трамвай, выпучив глаза, словно рак с диагнозом базедовой болезни. В окно выглядывал мальчик с зайчиком в руках, высунул язык. На подножке висела девушка в белом платье в горошек, к ней прижимался рабочий парень.

Спешил трамвай, на одном сиденье лежала забытая папка для документов с рукописью романа…

– Держи меня крепче, я выскользну! – крикнула девушка.

***

Мальчик вынул из кармана трубку детского калейдоскопа, приставил к глазу. Поделился с Кралечкиным. Тотчас оба очутились в ленинградском цирке Чинизелли. Вышел клоун в страшной маске, взмахнул руками. Три раза произнёс волшебное слово «мандала».

Над головами зрителей завертелся зеркальный шар, отражаясь разноцветными огнями по лицам зрителей. Купол цирка превратился в небесный свод, по которому побежали звероподобные существа, повелители небес. Голос клоуна декламировал мандалу: «В цирке Чинизелли взлетает интегралом акробат, и формулу небытия под золотым платком выносит фокусник…»

Мальчик испугался и отбросил калейдоскоп. Прижался к ноге Кралечкина. Снова стал рисовать в альбоме. Трамвай был его непритязательной мыслью. Трамвай двигался усилием мысли пятью таинственными изгибами, словно блуждая в коллизиях и контроверзах ума, воображения, мышления, рассуждения, памяти, метафизики, диалектики, бреда. Семь бешеных псов мчались с лаем за трамваем. Два других скучали. И всё, что мальчик рисовал, зловеще воплощалось в жизни Кралечкина.

***

Новостные порталы наперебой сообщали, что в музее Ахматовой завёлся шумный немецкоязычный полтергейст. Он опрокидывает экспозиции, мстя исследователям жизни и творчества великой поэтессы, перепугал служащих, а смотрительница Колтухова, напыщенная ахматоведка, компиляторша, по прозвищу Ктулху, упала в обморок, билась в припадках с расчёской в зубах – всё это случилось во всемирную Ночь Музеев, будь она неладна!

Случались и прекрасные видения, когда музейный дух был в добром расположении. В музее на Фонтанке Акума прохаживалась между посетителями в скромном образе «Прекрасной шоколадницы», сошедшей с полотна Лиотара, и подавала всем по чашечке горячего шоколада, приговаривая ласково: «Закукулено, замумулено, заколочено, зазамочено…»

Все знатоки знают, что Ахматова любила раздавать сладости малознакомым посторонним людям. В этом она была царственна. И никто не мог заподозрить в этой шоколаднице злобного духа ААА, но другой Лиотар сказал бы, что дух распри метанарративов для языковых игр в глубинной грамматике нисколько не чужд сладкому. Мы же дети, в конце концов!

Акума как дух распри вольготно чувствовала себя на поле битв метанарративов, перебегая из одного стана в другой, как от одного мужа к другому, оставаясь верной себе по сути.

На Набережной Мойки, 12, в музее-квартире Пушкина, в дождливый день Акума не шалила, была тиха и скромна, как монашка. Следом за ней гулял Учёный Кот, музейный аниматор-экскурсовод. Она гладила его за ушком, тягала за усы, кормила мойвой из сумочки. Учёный Кот сладко урчал, будто в рот ему вставили варган, ластился о её ногу в войлочных ботах без калош.

Акума, в головокружительной ауре сладкой неги, источая аромат духов «Цикламен» от Пивера, доставшихся ей на донышке затёртого пузырька из наследия одноплеменника Фёдора Сологуба, излучала святое благолепие и даже попила чаю из самовара вместе с сотрудниками музея-квартиры Пушкина.

Один из них, скажем, вечный юноша, весьма напоминая лицом, хитроватыми глазами, жиденькой бородёнкой и усами карандашный автопортрет Леона Бакста, поблескивая золотым ободком своих очков, промурлыкал старушке учтиво:

– Будьте любезны, присаживайтесь, госпожа! В ногах правды нет. – И поводя носом, пропел меццо-сопрано: – Три духа живут в цикламене, – сладкою амброзиею пахнет бедный цветок.

Все музейные жеманницы зааплодировали, закудахтали о персидском первоцвете, что произрастает в японском саду на набережной реки Карповки. – Угощайтесь марципановым печеньем, говорят, оно помогает от нервных расстройств, – присоединился к приглашению кто-то другой.

– Во временные лета, помнится, на Конногвардейском бульваре у Филиппова вкусными пирожками с капустой промышляли, наедались досыта… – сказала мечтательно гостья.

Добрая посетительница представилась Акумой Акакиевной.

– Прежде я была красавица-девица, в русском стиле: и нос был круглый, и лицо было круглое, и щеки были круглые, цвет лица кирпичный, чуточку смугловатый от деда Ахмата, и аппетит зверский, не то, что нынче.

Она присела на предложенный шаткий стул, на коем сиживал в прихожей любимый кучер Пушкина. В долгу не осталась, пошарила в карманах. Сначала достала гребень «Гейша» с обломанными зубцами и несколькими прядями крашеных волос. «Нет, это подарок от Оленьки Судейкиной». Спрятала винтажную вещичку. Снова прошуршала рукой и вынула железную плоскую баночку с надписью по кругу «Завод Красный Резинщик. Киев», тоже спрятала без смущения. Ещё раз пошарила и, наконец, вынула то, что искала: жмыховую конфетку в бесцветной замызганной обертке, много лет хранимую за подкладкой.

– Угощайтесь, Алексей Викторович, – обратилась она к анимированному à la автопортрету Леона Бакста, – я берегу её со времён эвакуации в Ташкенте, аж с 1943 года! Если в ногах нет правды, как вы утверждаете, то в искусстве тем более не ищите правды. Логично? Хоть и говорят, что у женщин нет ни логики, ни точности в определении, за то у них бывают хорошенькие ножки, вот полюбуйтесь. – Акума выставила ноги и покрутила носком туфли. – Основы правды зыбки, согласитесь, молодой человек. У вас ум свежий. В искусстве должна торжествовать асимметрия, ибо симметрия скучна. Угу, скучна, как пыль за лавкой в романах у Достоевского. У правды есть вкус и привкус и послевкусие. Жалко только, что жизнь уходит, такая грустная совсем-совсем…

Сентенции запили бокалом белого Chardonnay с привкусом крыжовника.

Видимо, она долго носила в себе эту сакраментальную мысль и, наконец, нашла достойные уши, чтобы высказать её в присутствии официальных свидетелей, которые могли бы подтвердить её авторство в случае умышленного плагиата. Ныне завелись такие писатели, что не церемонятся, берут всё, что плохо лежит, украдут чужую мысль, ищи-свищи в поле ветра, если не успеешь донести до читателя печатно… Мысль-то что, тут недавно роман украли!

– А вы, угощайтесь апельсином, Акума Акакиевна, – любезничал Алексей Викторович, выкатив на стол оранжевый фрукт перед гостьей. – Теперь вы, прямо-таки декадентка fin de siècle, из портрета Леона Бакста, помните, эту стильную, тонкую, как горностай, с таинственной улыбкой, à la Джиоконда, что кушает апельсины женщину?»

Всё рассмеялись.

Акума пришла, прихрамывая, мопассановская Хромуля. Пришла, как обычный петербургский посетитель. Она была в креп-шифоне, «в юбках шёлковых фру-фру», в накладной причёске в стиле парижской куртизанки Нинон де Ланкло. Она долго стояла у портрета А.С. Пушкина изящной кисти Ореста Кипренского. Акума светлела лицом, лучилась глазами. И побагровела, и темнела, когда взгляд её упадал на женский портрет плотнинькой блондинки, обозначенный в записной книжке поэта под номером 111.

Акума отворачивалась от портрета Наталии Николаевны – «чистейшей прелести чистейший образец». Пожухлые губы её со скатавшейся в уголках помадой кирпичного цвета плотно сжимались. Она искала сходства с копией «Бриджуотерской мадонны» Рафаэля и к своему удовлетворению не находила ни двух и ни одной капли.

«Моя косая мадонна! Воистину! Бой-баба, а не шкурка ведь. Не кокетничала б с царём, был бы жив твой муж… Отмщённая кокетка! Вертихвостка! Что ж, за то стала салопницей да титулярной советницей свинского Петербурга. Если б я была женой Александра Сергеевича Пушкина, я бы не допустила, чтобы высокородные пасквилянты сочиняли на меня пошлые наветы… – захлёбываясь бормотала Акума, проглатывая нецензурные ругательства, кои слышала от конюха. – Что он в ней нашёл? Гений, парадоксов друг…»

<…>

Романа не бывает без трупа. Так говорят знатоки криминального чтива женского разлива. Рано или поздно он должен где-то обнаружиться. Ищите труп! Подайте труп! Чем раньше, тем лучше. Читатель ждёт интриги. Кстати, пожалуй, не было такого романа, чтобы в нём убивали автора, чтобы автор оказывался мёртвым до завершения своего романа. Ведь это противоречит науке логики, пусть даже законы логики для романов не писаны.

Благоговейно изучая скромное пушкинское жилище «en bourgeois», Акума остановилась у клавира на клавесине в гостиной комнате и ностальгически замурлыкала под нос старинный мадригал «Voi sapete ch’io vi amo», некогда напетый ей на ушко ранним утром в тёмной убогой коморке счастливым тосканцем Амадео Модильяни.

В этот момент один навязчивый посетитель музея с глазами цветом мутной Невы присоединился к ней и беспардонно пустился в противные для всякого русского уха инсинуации по поводу личности поэта и русской цивилизации.

– Омерзительнейший был тип, хам, трус. Ростовщик. Крепостник. Торговал крепостными крестьянами по 50 рублей за душу. Картёжник. Прощелыга. Шаромыжник. Grattez le Russe, et vous verrez un Tartare. Ха-ха! Поскреби Пушкина, найдёшь негра, невольника. Так можно перевести маркиза Астольфа де Кюстина. А еще претендовал на благородное происхождение этот ваш камер-юнкер! Ему место на плантациях в Южной Америке. Бедный негритёночек, проданный пьяным матросом за бутылку рома – вот его вся родословная. Если кто вызывал его за эпиграммы на дуэль, то тотчас бежал на цырлах к царю жаловаться. А пьесы у него, хотя бы «Борис Годунов» – полная графомания, не чета нашему великому Адаму Мицкевичу. Пушкин всего лишь поэт для двухсот миллионов русскоговорящих, а не для всего человечества, как Мицкевич. И дружков своих декабристов сдал тайной канцелярии за деньги, царь покрыл его картёжные долги из государственной казны. Брюхатил девок крепостных, не вылезал из провинциальных борделей, раб плоти! У него господствовали только две стихии: удовлетворение плотским страстям да худо-бедно поэзия… А ваша кончаковская поэтесса Аннушка Ахматова что? Разве не то? Масло–то кто проливал под трамвай на рельсы? А? Русские, русские… «Ведь немногим больше ста лет тому назад они были настоящими татарами. И под внешним лоском европейской элегантности большинство этих выскочек цивилизаций сохранило медвежью шкуру – они лишь надели ее мехом внутрь. Но достаточно их чуть-чуть поскрести – и вы увидите, как шерсть вылезает наружу и топорщится». Вот что пишет маркиз де Кюстин, я выучил его слова наизусть, как «Отче наш».

– Ах ты, христова овца из Карловской общины, – прошипела сквозь редкие зубы Акума. – На каждого маркиза, масона и французского пидора найдётся у русских что-нибудь покруче с винтом! Cacator cave malum!

Акума пожелтела лицом, как пергамент старого фолианта, и смерила прекрасным презрительным взглядом своего визави. «У него такие узкие запястья, что, пожалуй, не наденешь на него наручники», – приценилась Акума и быстро что-то пролепетала невыразимым русским титулом прежде, чем визави разобрал её слова: – Я так глупею, что просто прелесть, но простите, любезный, если оскорблю вас замечанием, что Александр Сергеевич за рукопись стихов с издателя Смирдина брал золотом, а чем же мог взять Адам Мицкевич?

Она улыбнулась, как прелестный ангел, и прицелилась в господина в наковых штанах тем, что было у неё в руках.

–Я по-французски браниться не умею, мил-человек, так что отвечу вам по-русски всем титулом, – кокетничала со злым умыслом Акума.

У неё был более весомый аргумент. Сначала она отвесила чухонцу бляблу по уху, а потом со всего маху ударила по плоской голове, раз-другой, расшитым бисером ридикюлем с изображением египетского божества Атума. С ним она ходила в джаз-холл, наряжаясь в модную мешковину египетского платья. А в сумочке был в тот злополучный день то ли кирпич с масонским вензелем, коим подкрашивала губы, то ли кость, что таскала с собой для бездомных собак, то ли кусок окаменевшего папоротника триасового периода мезозойской эры.

– Я сделаю из вас свиное отбивное! – зашипела сквозь расшатанные зубы Акума, вздёрнув кончик носа. Крылья носа заколыхались от возбуждения. В просвете окна египетский профиль старухи выглядел как неправильно вырезанный дагерротип мадам Бовари.

В ярости Акума преображалась, молодела, хорошела, цвела, как цикламен. Щёки наливалась кровью, вздымалась чета её грудей – от них не отвёл бы глаз отрок Владимир Сирин. Эту бесчеловечную сцену избиения из криминального Петербурга зафиксировала камера видеонаблюдения. Разгадывал её известный петербургский пинкертон Путилин в гороховом пальто, носитель либеральной рационалистической идеи, продолжающий верить в силу разума, в этот просвещенческий фетиш кёнигсбергского девственника И. Канта. Так благопристойный роман, как будто потакая паскудным нравам издыхающего постмодернизма, стал местом преступления против человечности, перейдя за жанровую границу бульварных любовно-мистических романов.

– Цалую ручки, – сказала Акума и поклонилась в пояс чухонскому полутрупу. Она вспомнила, что сегодня ещё собиралась на Сенной рынок, чтобы прикупить у китайца в синих шароварах тёпленькой печёнки, пока не распродали. Лучшие куски, небось, уже с утра расхватали хозяюшки. Засим старушка быстро исчезла. Её и след простыл. А была ли старуха?..

– Ау, Акума! Ау, Акакиевна!

Жизнь двоилась, как в зеркалах на картине Ольги Глебовой-Судейкиной. Акума говорила, что это она заразила нехорошей болезнью какого-то молоденького князя К., и тот застрелился от стыда. Всё время кто-то подглядывал из зеркала. Акума, кто б еще мог строить рожицы!

Был нехороший случай у Кралечкина в студенческом коридоре. Его снедала тогда зависть и поедом ело желание отомстить, как вещего Олега. Как щёлкнул бы по носу, если б ни девушкой была эта одарённая нахалка! Однако ему не хватало смелости умереть за ум, за честь, за совесть Ахматовой. Хоть бы хны! Хоть бы словом заступился за неё! Нет же!

А было вот что. Одна бывшая сокурсница хитрыми способами добилась аудиенции с подпольной старухой на конспиративной квартире на предмет одобрения своих стихов. Стихи не пришлись по вкусу дореволюционной старорежимной старухе – та слушала с окаменевшим лицом, как у сфинкса. Так бы и откусила ей нос! Глаза леденистые. Жидкие. Зелень выцвела. Юное дарование возмутил до кончиков волос её менторский тон, с каким старуха обращалась с ней, влюблённой в её легендарный образ.

«Затопите камин, принесите какао, подайте очки! И так со всеми. Что за манера «принесите да подайте»! Что за повелительный барский тон! Только носом она великолепна, за что можно было бы полюбить, а так напыщенная и перехваленная дура, дура, дура…»

Эти беспардонные реплики уязвляли Кралечкина, как шлея. Ведь он не знал путей к кумиру, как эта одарённая проныра, да и робел перед собственными мечтами. Что он скажет при встрече со своими нищими правами? Уж лучше буду преданно и скромно любить m-ll сердца в своём закутке. И носом он не вышел, блондин с бледными глазами. Старуха предпочитала горбоносых мужчин супротив поэтесс из театрального угла. Что-то сакраментальное в русской литературе связано с этим выдающимся предметом человеческого лица, какой-то литературный фетиш на носы…

Говорят, что дух ААА, некогда ангельский и кроткий, отмеченный православным юродством и смирением, звеня браслетами на запястьях, являлся в затхлый дом литературоведа Кралечкина, «филоложествовавшего» (по его ироничному выражению) на непаханном поприще ахматовской лирики «героически, вопреки идеологической конъюнктуре, рискуя партийной репутацией» (реплика из телеинтервью), рассыпал по полу дешёвые пластмассовые жемчуга царицы Савской. Акуму облаяла за двоих Кралинская собака Эль-да, почуяв что-то неладное, что-то подозрительное. Акума цыкнула на собаку. Та прижала уши, придавила хвост. Хозяину тоже досталось по носу. Щёлк! На него напал чих, чох и пых. Нос чесался. Акума не жалела своих поклонников и поклонниц. В зависимости от степени вины перед ней она озаряла одних ярко-голубым светом глаз, других изумрудным, а третьих серым. Превращалась из жертвы в палача, хлестала их плетью (той, что хлестали некрасовскую Музу), принуждая к покаянию и раскаянию.

Намедни исследователь жизни и творчества ААА, биограф, давал длинное интервью о любовных связях поэтессы для киевского телеканала, сидя напротив её юного портрета во всю стену. Злобный Дух взбунтовался, наслал грозу и дождь. Град стучал в окно. Навёл такой шорох в городе, что свят-свят-свят, боже упаси! А ведь ревнивая Армида предупреждала и умоляла его в письмах из Нью-Йорка, что нельзя, нельзя отдаваться всецело одной ААА, что «она суккуб, опустошит вас Панночка», что возмездие неизбежно, что жар его души прекрасен, но хлад ума ему не повредит в его исследованиях…

Мёртвый труп хозяина вынесли, как старую советскую рухлядь под парадную дверь. Акума, откуда ни возьмись, склонилась над Кралечкиным, запричитала горемычно: «Увы, сладчайшее чадо, увы! Како зашёл еси от очею моею? Како в мертвых вменился еси? Авось отогреется и оживёт…»

И тут Кралечкин очнулся, поднял белесые веки, весь без понимания, дитя беспомощное, внезапно встал с носилок, полный какого-то воодушевления и вдохновения, и сверх всякого чаяния обронив тапок, начал изъясняться куртуазным слогом: «Я лежал, бессилен и мертв. Что со мной медицина творила?» Он слал Богу пароль из трёх букв и восклицал: «Смерть! где твое жало?! Ад! где твоя победа?!» Так куртуазный маньерист Кралечкин, воскресший как бы по наущению философа Н. Фёдорова, познал чистое существование без бытия, без целеполагания. И снова зажил, не взирая ни на что. Плелись и другие версии.

Соседка Таня, дверь в дверь, тоже знатная собачница (от окриков её содрогаются стены в квартире), знает по именам всех литературных собак, может рассказывать о них часами, докладывала участковому лейтенанту, что этот таджикский кагал устроили квартиранты Кралечкина, которым он сдавал свои апартаменты на время отъезда.

«О, бедный крохобор… Да на пенсию разве проживёшь. Легче загнуться», – тотчас жалела его Танечка, зарабатывающая на жизнь продажей породистых щенков.

Не верьте газетам, всё это неправда. Нет дыма без огня. Всякий вымысел не без греха. А грех не без святости. Грешите, грешите, милые читатели! Вы ещё молоды! Ведь вы еще живы! Ваши грехи потешны! Тешьте, создателя! Ему наплевать на вас! Ему скучно в вашем цирке Чинизелли…

«Ну-тка, дайте мне Кралечкина сюда! – говорил скучающим ангелам бог. – Покажите мне его, разве он богохульствовал? Нет, я сам грешен. Каюсь. Сам на себя напраслину нёс, яко пёс бездомный, поганый мой рот! Вот тебе, вот! (Хлопает себя по губам.) Ну, так простим его, сирого советского филолога, целую его в темечко, лысеет оно…» – бубнил Бог без лица, без губ, без носа, как у табуретки…

9

…В углу комнаты Кралечкина с видом на Уолл-стрит, на паркетном полу продолжала сидеть, покачивая головой, полногрудая старуха, которая бесстыдно задирала то одну, то другую креповую юбку, обнажая голые толстые ноги в сползающих чулках. Меж ног ползала черепашка. «Скучно, скучно, как в Париже», – жаловалась она.

«Акумушка, Акумушка, закуси лучком водочку, али селёдочкой. Вот хвостик, на-ка!» – уговаривала её многолетняя товарка и штатная сексотка, вечная девственница Мелхола Давидовна Острожская – ласкала свои шершавые ноги в балетных тапочках и мысленно сочиняла докладную записку «куда следует», зная, что эти документы войдут в анналы советской литературы, когда откроются спецхраны, жила бы страна большая…

При этом она не упускала возможности поупражняться в художественном стиле своего доноса, который по её умыслу должен был стать в благословенные времена художественным фактом советской литературы, новым жанром. Она готовилась написать роман в жанре доноса.

Тщеславие!

Вот и советская литература упокоилась… Царство ей небесное!

Акума сыскоса поглядывала зелёными глазами, как у крыжовника, на хозяина квартиры, губы её прошамкали:

«Чего же ты хочешь, горюшко моё? Чай или кофе? Собаку или кошку? Пастернака или Мандельштама?» Акума потчевала загадками, как японский монах потчует послушников-недоумков коанами-парадоксами. Взгляд лукавый и умильный. «Белится и румянится и губы чем-то мажет, брови сурьмит», – подозрительно заметил Кралечкин.

Старуха была похожа на скомканный тюфяк войлока, и во рту у неё тоже был клубок войлока.

«Ну вот, мой маленький герой, мой рыцарь на час, мой друг, мой собрат, мой любовник, я здесь! Впускай! Я пришла в твой дом чудес, как ты хотел, чтобы быть твоей пожизненной госпожой, чтобы повелевать тобой по смерти. А хочешь, оборочку от платья подарю», – говорила ласково войлочная инфернальная баба. Она наклонилась и оторвала с треском оборку от подола.

Кралечкин онемел от счастья, от неслыханной щедрости. Другой кто на его месте просто бы офигел, а Кралечкин взял подарочек, зажал в кулак тряпочку и замолчал.

«Что ты ищешь?» – настойчиво спрашивала старуха, мистифицированная умопомрачительным видением Кралечкина.

«Что Бог спрятал, ищу, что Бог спрятал, ищу, старушка», – бубнил Кралечкин сам себе на уме, взрыхляя пыль забвения.

«Всё, что мог дать тебе Бог, это душа. Коль дал тебе душу маленькую, душу крохотную, как зёрнышко, то не жлобствуй, милок, не проси у него больше, а сам взращивай оную, как устрица…»

«Всю призрачность твоих лохмотий, всю наготу нежнейшей плоти…» – пропел воздушный дух, летящий чёрным вороном.

Акума перешла на французский: «…Ta forme immortelle velle près de lui quandil dort…»

И добавила:

«Не теряйте отчаяния! Передаю приказ номер 135».

Миша Кралечкин искал то, что делало его причастным к чужому гению. Так верующий прикладывается к святым мощам. Он искал в архивах «Жёлтый дневник» Людвига Витгенштейна, полагая, что засунул его тетрадь в Книгу Жалоб или в пухлый анамнез болезней (грипп, одышка, колики, запоры, амнезия, простатит, цистит, анемия и ещё какая-то болезнь «Зина, Алёнушка, Петя, Ольга…»), собранных за полвека его никчемной жизни литературного изыскателя любовных драм и эротических тайн Акумы.

«Как говорится, жизнь прожита понапрасну, хотя не зря, не зря. – Старуха захихикала: – Ах, упекут тебя, Кралечкин, точно упекут, тебя, Кралечкин, попомни моё слово, в жёлтую тетрадь, как миленького упекут! Засохнешь там между страниц, как пражская козявка у Франца Кафки».

Она прижимала к своей груди то руки, то ноги, и умильно улыбалась. А по губам её можно было читать Фёдора Михайловича Достоевского: «Между ними была какая-то нежная утончённая связь…»

Из-под кровати выскользнула школьная тетрадка. Вслед за ней вывалилась целая сюита, лунная серенада, симфония переснятых царственно-буржуазных и аскетически-советских мутных фотографий Акумы. Они выпали из чёрной японской шкатулки с изображением знаменитой гейши Садоякко в кимоно. «Ваши маленькие ножки трепетали на паркете, и жуками золотыми нам сияло ваше имя». Выпал пыльный веер с красным драконом. Фотография грузинского генералиссимуса возглавляла галерею выцветших портретов, будто присыпанных отравленным мартовским снегом… Здесь были лица возлюбленных – живых и мёртвых…

«А вот и дневник Кати Соколовой», – тихо молвил Кралечкин. – Не искал, а нашёлся, сам в руки пришёл, как миленький. Славная была женщина, печальная, вручила мне свой блокадный дневник на одном моём выступлении в библиотеке в Рыбацком. Помню, в 83 году я делал доклад о том, как ААА пережила первый месяц блокады в сентябре 41 года. Вот если б так нашлась моя душа, моя страждущая душенька».

Акума хихикнула: «А ты поищи её в пятках». Старуха молча доставала свою мясистую грудь и ткнула в лицо Кралечкина: «Ну-тка, бери, горюшко моё! Соси!» Кралечкин запел нудно, чуть не хныча: «Пусть твои помяты груди, нам всё равно, что скажут люди!» Кто-то хихикнул в темноте. Небось, Мелхола Давидовна. «Дались они тебе, эти никчемные тетради, где-нибудь в шуфлядке прячутся. Лучше скажи, где ночуют вороны?» Будто из подвала, будто из щели в земле, потусторонне прозвучал её голос. Тотчас на голове у неё угнездилась ворона. Чёрный Ангел, зыркнул тутовыми бусинками глаз по сторонам, проурчал гортанно: «Речь скрывает мысли».

Они умастились друг против друга, сдвинув колени, стали рассматривать старые фотографии, на которых проявлялась в ленинградском сумраке Акума в разных эротических позах ожидания будущего королевича. На стене блуждали тени их возлюбленных рук. Ещё долго-долго он не желал бы помирить реальность с деменцией особого порядка…

Кралечкин подошел к стене, оторвал край обои с рисунком цветущего мышиного горошка, клееной собственноручно мамой, что-то стал писать карандашом, какой-то комментарий к стихотворению. Закончив писать, он закрыл надпись отклеившимися обоями. Потом повернулся к Акуме и сказал тожественно: «Прости меня, Анна Андреевна, но я покину свой пост у ваших ног, мне нужно отойти, меня на службу муза призвала». Ушёл в тень вместе с птичьим хохлатым профилем, похожим на попугая Флобера из песенки Вертинского. Над головой его, отражаясь на голой стене в электрическом закате, заклубились пылинки, словно меховая опушка.

Агонь, агонь, агонь…

«Не верьте старику! – лукаво молвила Акума. – У него микромаразм, перерастающий, в обши-и-и-рный обширный крипто-роман». Она обращалась к тени голого тополя на стене, где висел постер с видом на ночной Нью-Йорк.

Представлялось, что это жестикулируют в чьих-то руках иероглифические фигуры китайского театра живых теней. Тени двигались на стене, жестикулировали знаками незримым зрителям и заманивали в пятый угол комнаты. Они принуждали слепо повиноваться какой-то тайне, которая, бог видит, и нелепа, и безлика, как бесполезная жалкая подробность в биографических раскопках гения советской эпохи, на которую он положил свои детство, отрочество, юность, зрелость и старость. И вошёл в бессмертие. «О литературное блядство!» Он брал в руки залежавшиеся книги, прислонённые стопочкой к плинтусу, и черкал карандашом свои убийственные ремарки: «Автор дурак, автор дурак, автор дурак…»

Сон длился, как трамвайные рельсы на проспекте Просвещения на рисунке мальчика с халдейской гривой; по рельсам ползли телеги; люди выходили из метро порциями, табор с индейцами в цветных перьях, под стать попугаям, концертировал с амазонскими напевами. И не было в нём ни одной нелепости, о которой можно было сказать, что это неправда. Когда смотришь правде в глаза, то думаешь: «Какая же ты нелепая, правда!» И так легко вляпаться в правду, от которой несёт такой нелепостью!

10

– Двойник и оборотень моей души! Акудник! Акума! Аку-мушка!

Ты завела меня в амбары моей памяти, заставила перелистывать мои дневники, что скрупулёзно, усердно, как бухгалтер, я вёл с отроческих годов, ты превратили меня в древесный мох на омертвелых книжных корешках. Ты растоптала меня, ты переехала меня танком, как танк переползла эпоху, я умер в твоей тени… Я был рыцарем твой тени, преданно отслужил тебе четверть века, твой дар слова обжигает мне руки, перенесёшь ли ты со мной разлуку?

С поры пугливой юности, когда я был насквозь пронзён слабыми рифмами, как насекомое иглой в зоологическом музее, я не обрёл ни крупинки тайны в твоей элементарной словесной алхимии. Эта страсть сделала меня заложником и банкротом той тайны, к которой стремятся созерцательные не от мира сего умы, жаждущие эфемерного Абсолюта, каким стал для меня кристалл твоей поэзии. Твоим словом можно было резать сердца людей, как алмазным резцом.

Я, ничтоже подписавшийся, Мафусаил Кралечкин, как продрогший иероглиф «悪» на бельевой верёвке, прозябающий мелким шрифтом в литературных комментариях, крохоборствующий в унылых буднях чужой биографии на задворках собрания советского классика, говорю во весь голос Urbi et orbi: пусть я, столь поносимый, пусть я, столь хулимый, что хватит и на десятерых, и такой безвинный, не способный убить мухи, уже ступил на край двойного бытия, я свидетельствую в преддверии блаженного сна на родине предвечных роз, нищих роз: всё выдумки, бля, всё враки, бля, всё вымысел, бля, нет реализма во вселенной!

Читатели, дайте мне уснуть в сумрачном Муринском овраге, укройте меня древесным мхом, примите из рук моих эстафету безнадежности, дайте мне таблетку от смерти! О, вороны, скажите «amen»! О, вороны, скажите «ave»! Да летите вы, чёрные, в рай ко всем херувимам!

– Эх, севрюжинки бы с хреном, да водочки к обеду, было бы отлично!

Он протянул руку к воде: струилась стылая жёлтая илистая взвесь. И сплюнул смачно, от души. И плевок унесло – ада-ли упавшую зелёную звезду – к уснувшим в тумане замшелым стенам Инженерного замка. Там бродят уныло брошенные в забвенье пропахшие сыростью тени розенкрейцеров, словно стражи мёртвых. Эти тени, как янычары, как звери, застывали в аллегорических позах, составляя на стенах зловещего дворца картины убийства тирана. Кралечкин должен был угадать их, иначе беда, иначе ему не выбраться на волю из посмертного заточения… Страшно!

О, милые мертвые, где вы, милые мёртвые?

Кралечкин увидел, как из воды глядит на него холодное отражение: юное, красивое, мужественное лицо с пробивающимися волосками на верхней припухлой губе с выразительным желобком – лицо Жени Шлеина, одноклассника из исакогор-ской школы, затерянной где-то в архангельской тайге. Живы ли ещё те беленые известью школьные стены? На тёмные глаза его упал длинный чуб, похожий на оселедец, на нежных губах плавала ухмылка презрения раненого киборга.

Миша Кралечкин склонился над водой, прикоснулся к его мутному отражению сухими губами, прошептал: «Там, у устья Леты – Невы…»

Вот оно счастье!

Он прикоснулся губами к источнику небытия. В лодку, причаленную у льва с головою Сфинкса, набилось много людей. Кто-то произнёс: «А помните, как хоронили статуи в Летнем саду? Век, на этот раз, начался вовремя, 11-го числа, а мы избежали его, к счастью… Главное вовремя умереть, ну а как же умереть, если уже привык жить? Если привык жить, то живи да поживай. Страшно быть мёртвым заживо. Страшно, ох, как страшно расставаться со старческой привычкой жить, ковыряться в тайнописи чужого бытия, сличать показания лжесвидетелей с литературными сплетниками…»

Впервые стало не одиноко среди чухонцев и жмуди Михаилу Кралечкину. Хотелось горько плакать. Было такое чувство, что на всех сразу навалилась одна Божья тоска, одна Божья благодать. В реке проплывали кеды с двумя красными мячами, чьи-то думы о ветре, чьи-то думы о водорослях. Пошел лёгкий снег. Воздух сухо шуршал. Казалось, что город поднялся на белых парусах и поплыл вверх. Летящий над городом Ангел ронял перья. «Ангелы в страхе изумляются, архангелы крылами закрываются»,– сладенько шептал Кралечкин, боясь собственного голоса.

Заалели небеса, забелели паруса. Будущее настало, вырастая из бездны, скрещенными лучами прожекторов. Зазвучала симфония Шестаковича, соль минор, Дворцовая площадь… Тревога, как протяжный звук воздуха в верховьях деревьев, не покидала Михаила Кралечкина, вошла в дрожь его пальцев, схватила спазмом за горло, словно безвольного трусливого и наивного кролика.

Снилось, что его ведёт на казнь юный палач, в которого был влюблён до смерти, до дрожи в коленках. Вот за то, что он был в него влюблён до смерти, поэтому ему предназначалась казнь. Женя Шлеин, школьный товарищ, ведёт его на плаху, на позор, на погибель. Пенилась голубая Нева, задыхалось время, как вымотавшаяся бездомная собака, подавившаяся брошенной костью. Усталые от бега спотыкались о вековой гранит невские волны, поднятые проходящим речным трамваем. Река нагоняла в безлюдный город плесневелый воздух. Хоть бы щепоткой алхимической соли его усластили!

В конце Литейного, когда бы ни взглянул, в любое время года, всегда лежало свалявшееся облако, как бездомная скучающая собака с просящим молитвенным взором. А сейчас это облако преобразилось в стожок сиреневого войлока, упавшего на прогнутые трамвайные пути, по которым скользил ущербный влажный луч солнца. Богомольная старуха в сношенном ватнике перекрестилась на бесшумный солнечный плеск, нервно, неприкаянно пульсирующий на трамвайных путях. Помахала рукой трамваю, сказала: «Ну, ехай! Лишь бы не пёхом по Невскому. Ну, с Богом! Катерине Соколовой привет, привет, горе– то какое, ах, Рудик, Рудик! Земля вам пухом…»

Трамвай на повороте оглянулся на старуху и тихо тявкнул ей на прощание, словно щенок. Старуха шла, шамкая губами трамвайные рифмы, пока не превратилась в куст сирени на углу сквера на Литейном. «Акумушка, Акумушка»,– шуршал словами весенний воздух, вспоминая прошлогоднюю листву ракит. Следом за трамваем летел ворон, князь воздуха, заглядывая в окна. Мальчик у окна показывал этому ворону сине-зелёный язык, измазанный химическим карандашом. На стекле он оставил след от чернильного языка. Он рисовал на коленях в своем альбоме то, что видел за окном в своём воображении. Что-то сердитое было в обмякшем женоподобном облике того простоволосого облака– будто оно было спросонья, злое, в смятом лиловом халате, с большим животом, грудастое, без лифчика. Имя этому сумрачному облаку было зловещее – Акума. «Не человек я – дух! Всё вижу, всё слышу, всем владею, смерть одолею…» Подъехал ни шатко, ни валко следующий трамвай, похожий на старинный особняк, весь из яркого красного кирпича с белыми прожилками, с надписью на забрале: 悪魔.

11

Тронулся трамвай и поехал медленно, со скоростью пять километров в час по рельсам – красный кирпичный особняк-трамвай, страдающий старческой одышкой: он будто взбирался на седьмой этаж, осторожно ступая на каждую ступеньку. Угрюмые грузчики в синих спецовках едва успели вынести из него чёрный франтоватый рояль с неумолкающей механической музыкой «La Rappel des Oiseaux». Музыка смешивалась с удушливым запахом одеколона «Махровая сирень», будто в её влажных недрах радостно щебетали воробьи апрельские тезисы, предвещавшие лингвистический сдвиг исторических парадигм русского религиозного разлома. Трамвай скрежетал. Нежные перезвоны врезались внутрь всего существа, где рыл нору смертный страх, будто крот.

Кто-то из пассажиров, нависший над головой Мелхолы Давидовны Острожской, объявил диагноз: «У него вырождение сердечного клапана». На мгновение она забыла, с какой целью её странствие, забыла о своем целеполагании.

«Где стол был яств, там гроб стоит», – перешептывались слова в её голове.

Словно в поисках утраченного целеполагания, Мелхола Давидовна открыла видавший виды, помнящий тайны эпохи саквояж, где лежали запретные, контрабандные книги антисоветского зарубежья под ворохом чёрных блестящих шелкопрядов. Они делали свое дело: несуетно ткали время вечности, ткали высокохудожественные доносы в Дом Чудес. Старческие руки её ощущали, как копошились в коконах шелковичные черви, вскормленные маткой. Вдруг потемнело, ни единого лучика света не проникало в город. Небеса нахмурились. Облака насупились. Солнце зажмурилось.

И сердце у старой женщины затомилось. Затомилось, как у молодой m-ll, которая поняла, что не встретится больше с любимым. Облако нависало тенью над трамваем на всём его неуклонном пути. Трамвай бежал presto presto e delicatamente. За ним бежала мокрая собака, похожая на Александра Сергеевича Пушкина, выкарабкавшаяся из Мойки. Кто-то сказал: «Граждане, трамвай идёт в свой последний путь, идёт в Тайцы».

Двери затворились.

«Что ж и нам в последний путь! Прощайте, граждане ленинградцы! Отныне мы не граждане, а население, отныне мы китайцы-тайцы-тайцы…» Плыл колокольный стон.

Он задевал кончики листьев цветущих каштанов. Листья отяжелели набухающей росой.

Росы напитались пылью, пыльцой, ознобом, свинцовой синевой неба…

12

Фронтон Московского вокзала немо ответствовал проезжающему трамваю-особняку: «Миру – слава!» Вагоновожатой трамвая была Акума. Лозунг на его краснокирпичном борту возвещал: «Миру – мир!» Из уличного репродуктора, сотрясая хмурый воздух над площадью Восстания, неслась оратория: «Восходит заря коммунизма. Правда знаний и счастья у нас, если б нашу святую отчизну…»

…Евгенислав Цветиков, в нахлобученной кепочке (никогда не носил), с заломленной папироской в зубах (никогда не курил), небритый (всегда выбритый), с меланхолическим влажным взором брошенной собаки (терпеть не мог бродячих псов), направлялся без особой надобности в гости к Михаилу Кралечкину. Поводом для этой поездки стало желание посмотреть библиотеку знаменитого филолога, быть может, на предмет оценки и покупки скопом. Обычно по жизни он полагался на интуицию, разум, волю, инстинкты и никогда на расчёт, поэтому не нажил капитала эпохи первоначального накопления. Побеждало всегда безрассудство. Это качество охраняло его от катастроф при всех его сексуально-финансовых банкротствах. Кривая, как говорится, выводила его к неожиданным поворотам его судьбы.

На Пяти углах он сел в трамвай с обрушенной кладкой из красного кирпича. На выступах трепетала сухая трава, дразня его чувствительные ноздри резким запахом предзимних хризантем, напоминая о горестном детстве, когда он плёлся, путаясь в чужих шаркающих ногах, за гробом девочки Кати Соколовой и подбирал смятые надломанные цветы скорбной процессии из родственников и соседей… Он обожал её, больше чем других девочек.

Выбоины в кирпичной стене трамвая настороженно таращились на город чёрными амбразурами. Жизнь минула, а трамвай ехал всё теми же наезженными маршрутами, будто в нём везли насельников советского государства на убой. Еще немного, наберёт скорость и пойдёт не земными, а воздушными путями. Акума скажет на прощанье: «Пространство выгнулось и пошатнулось время».

13

Прямо-прямо, прямёхонько, мимо афиши театра на Литейном «Печальный однолюб», мимо тумбы Ленсовета с афишей «Рычи, Китай!» (Кто-то шептал: «И вот отныне читают уже в Пекине «Anno Domini»), мимо Дворца Чудес Н.К.В.Д.; мимо памятника Некрасову, вокруг которого кружили разряженные сектанты-кришнаиты, мимо табачной фабрики имени Урицкого (захотелось раскрутить пальцами папиросу), мимо шоколадной фабрики имени Надежды Крупской, мимо жёлтого одуванчика у ограды Волкова кладбища (сказали: «На Волховское»), мимо лягушки в чутком оцепенении в дренаже; по нескончаемому проспекту, похожему сразу на все ленинградские проспекты, которые лениво уползали в бесперспективность придавленного к горизонту небосклона; мимо видения Пушкина на Невском взморье, крашенных приземистых крестьянских изб под соломенными крышами с прорехами и скособоченных сараев когда-то процветающей чухонской деревеньки средь тощих пастбищ в широких снежных залысинах и прочей жмуди. Немощь и бессилье северо-русского пейзажа тянулась за кирпичным трамваем, роняющем по пути старинную кладку, будто клёны листья, запятнанные в кровавом преступлении петербургской осени. Кого-то убили. Говорили: «Акума мстит тем, кто расшифровывает тайнопись её поэзии»…

14

Вот откуда просачивается леденящая прозрачно-жёлтая река Суйда, шириной всего-то в один прыжок, в которую, поди, юный Александр Сергеевич Пушкин, дурачась, окунал свои смуглые эфиопские ноги с округлыми, как синеокая луна над Охтой, ухоженными ногтями (учитель русской литературы Вера Николаевна Сироткина ругала: «Евгенеслав, не грызи ногти на уроках!»).

Река, что ныне мальчишкам по щиколотки, огибала гранитные могилы рода Ганнибалов, потом огибала деревенские скопыченные пастбища, где когда-то сектанты-толстовцы, прикладывая руки ко лбу, внюхивались вдаль общинного бытия, усердно навозили мартовскую землю, чтобы взрастить кой-какой сельхоз урожай.

Там среди кучерявых стеснительных ракит, подстриженных задёшево, но аккуратно, под одну гребёнку со сломанным зубом бедным еврейским цирюльником, там, где отныне живенько вьётся легковыми автомобилями и большегрузными фурами кольцевая объездная дорога, сжимая старый город тугой петлёй, тащится, бренча свою однозвучную скучную шаманскую мелодию «там-та-там», не оглядываясь по сторонам на прохожих, как мытарствующий задыхающийся инвалид на подшипниковой деревянной каталке с лыжными палками в культяпках, ползёт-ползёт, как призрак полуночи-полудня, волочится еще только вчера выпущенный из ремонтного депо трамвай времен блокады, скрежещет в полусне промасленными рессорами, плетётся дремотно, как старческая мысль советского мемуариста-стукача-мецената мерзавца, потерявшего и начала и концы своей жалкой жизни, вьётся путь его незнамо куда, неведомо зачем, от судилища к судилищу, скользит по рельсам трамвай без прихоти, без цели, без целеполагания, вяло помахивая красным праздничным флажком на забрале, будто приветствуя в балтийском небе бледную средиземноморскую Анадиомену кисти Тициана – чувственный рот её мертвенно сжат: ни один фашист не выдавит из уст её ни одного живого слова.

Едва дышали слова, как выброшенная на голубой припай трепетная мойва, тут же краденая пронырливыми воронами, этими приспешницами спящей на топчане со сломанной ножкой Акумой (悪魔).

15

…Странен был сон Михаила Кралечкина, усердного читателя чужих сновидений; путанный как трава сныть у деревянной ограды; его хотелось запомнить, хотелось разгадать его запутанный смысл. Странен был не тому, кто видел его воочию, а тому, кто слышит его из вторых рук, тем паче из третьих, то есть из рук каких-то студийных поэтов. Навылет был ранен внезапным солнечным лучом северный город, отражённый в пенистой воде невского взморья. Красноватый дым из заводской трубы казался кровавым последом новорожденной зари-зарницы.

Вдали, из-под колёс автомобиля «ЗИМ» клубилась пронизанная солнечными лучами золотистая пыль, словно новогодняя лента серпантина, в отчаянии брошенная вдогонку убегающему будущему. В пыльный с бензиновым запахом серпантин вплетался тленный аромат. Вдруг показалось, что в том комфортабельном автомобиле сидел, как советский юбиляр, наодеколоненный куст сирени, вдавленный долго-терпимым страхом в глубокие кресла, готовый вот-вот разрыдаться навзрыд.

Рядом сидел кто-то близкий, кто-то родной; он запел романс: «Сиреневые звуки сирени меня укачали опять, и хочется плыть в этом плене, в этой стране сновидений так сладостно грезить и спать…» Прикроватные часы на журнальном столике показывали семь утра, на календаре стояла дата 5 мая 1995 года. Уезжали навсегда, осыпались в пути серебристыми звёздочками сиреневых соцветий; кто-то провожал их смутным и зорким взглядом. Девочка с дудочкой – то ли перепуганная, то ли придурковатая, и ливрейный шофёр в фуражке с кокардой Р.К.К.А., строгий, гордый собой, небрежно полирующий руль белыми перчатками, скрывались за горизонтом, захлёбывающимся голубой пустотой.

Девочка эта вдруг пропела: «Дура я, дура, дура я проклятая, у него четыре дуры, а я дура пятая…»

16

…Отсель досель, седьмой этаж, гоняют ноги карусель, квартира сто пятьдесят три, проспект Просвещения, восемьдесят четыре, жизнь полный трэш, чужая ждёт постель одинокого мужчину, считай, что это авантаж.

Вот к урне припаркован урка, он пьян, а то ли наркоман; над ним склонилась нежная лещина, воробьи шныряют юрко… Пахнет корюшкой на лотках на длинных-длинных улицах Петербурга, зачитанного как старенький роман. Две товарки в цветных платках; одна торгует кактусом, другая – кофейной туркой. Вот жалкой старости пожитки. Ну, разве купит кто-то советских кухонь эту дребедень? У трамвая номер … тридцать семь трясутся ржавые поджилки. Ему подкинув копеечную милость, беззаботно, отсель досель апрельскую гоняю карусель, ракиты за меня молились… 24 апреля 2014… Бу-бу-бу…

Евгенислав Цветиков недоумевал, зачем он здесь в этом сне Кралечкина, как попал сюда? Не хотелось напрягать ум высокоумной белибердой чужих снов, болела голова от жлобских жалоб хозяина. Он не мог вспомнить ни того имени, ни того лица, которое снилось ему. Не было никаких сил выкарабкаться из вязкой патоки стихотворения, из словесной барочной вязи, из дремотного бормотания, из захлёбывающегося птичьего щебетания «La Rappel des Oiseaux», из увядающего шелеста шереметьевских лип, из бледного благоухания каштанов на Итальянской улице, во дворе дома на Фонтанной…

У него блуждала смутная догадка: пока злосчастные поэты, стоящие на обочине в тени незримо-незримого Горация, созерцают бегущее время, словно собственное сновидение, пока они ностальгируют о прошедшем, как о никогда небывшем, пока они рефлексируют о сиюминутном существе времени, и хуже того, пытаются схватить его за хвост, будто ящерицу, остановить его на мгновение, пока-пока…

А время бежит, как трамвай по круговому маршруту. Кто-то, невидимый, в этот самый момент режиссирует эфемерное время, управляет завихрениями кайроса и потоками хроноса, проносясь мимо на самоделковом драндулете времени, на его лингвистической подделке «Fuga temporum».

«Слово есть след времени», – говорит Мафусаил Кралечкин, гордясь своим определением, глядя, как узорно растекаются чернила иероглифическим знаком по небосводу со взбученными облаками.

Быть может (выкатилось из его головы угловатое умозрение), в том красивом автомобиле производства завода имени Молотова проехал сам божок времени – плетущий козни безликий или многоликий… и оказавшийся банальным временщиком, бездомным, бомжиком эпохи великого передела общественного блага…

Навстречу мчался мерцающий «Виллис», будто являясь порождением чей-то тривиальной иллюзии. Блики на капоте чёрного автомобиля навели его на простодушную мысль: внезапно, без рассуждения подумалось о том, что никакое таинство не постигается логикой, а ведь смерть – это одно из таинств, непостижимое мышлением, как непостижим мыслью аромат сирени…

И таинство это необходимо лелеять – нет, лелеять не смерть как разложение тела, а таинство смерти как воскрешение духа, как торжества разума, – клубилось в голове…

18

Свет немыслимый, свет таинственный померк в облаках. Будто наспех заштопали грубой сермяжной нитью прореху в приземистом небе, где скрывается Иерусалим. Сиреневая темень загустела киселём, стала чернильной. Город затянуло сфумато. Крахмальные комочки звёзд блёкло торчали на едва-едва синеющем войлочном небосклоне, как кормящие сосцы Большой Медведицы. Чьи-то крепкие мужские руки прижимали к груди северный озябший город. Город вздрагивал. Сон оборвался, а шаткий трамвай всё ехал, горемыка, всё ехал, советский трудяга, ехал сквозь расхожие никому ненужные сны-мысли-наваждения. Громыхая, трамвай продолжал незамысловатый путь в явь, влача за собой громадную тень, как чужое смутное воспоминание о грехах человеческих. Почему-то это воспоминание было похоже на сенбернара, который тяжело бежал за трамваем, вывалив набок из слюнявой челюсти красный язык. Женщина у окна испуганно причитала: «Это Тапа, это Тапа!»

Насмешливо гремел расколдованным колокольчиком трамвай, тормоша от зачарованности и пассажиров, и само оцепеневшее беспробудное время сновидения. «Время, мстя, мстит. Мстя, мстит 悪魔…» – навязчиво дребезжало в ушах Евгенислава Цветикова, словно кто-то помешивал чай мельхиоровой ложкой в гранёном стакане в подстаканнике на его голове.

Над собой он услышал пьяненький стариковский фальцет: «Лысеет чья-то личность исподтишка с макушки…»

По трамваю шёл юноша-коробейник в тюбетейке с вышитым по ободку зелёным полумесяцем и зелёной звездой, и предлагал пассажирам: «Зайчики, покупаем билеты! Не скупимся, раскошеливаемся! Все билеты счастливые, счастливые, счастливые!»

Люди доставали три копеечки, но вместо билетов получали из рук кондуктора прошлогодние листья: кленов, рябины, каштанов, можжевельника…

19

…Путаясь в деепричастиях и существительных, в предлогах и падежах, путаясь в грамматическом времени, я, как лунный паломник бело-сиреневой петербургской ночи, шел по трамвайным проводам, прыскающих электричеством. На меня показывал мальчик пальцем, Акума замирала от страха при каждом моем лунатическом шаге.

Я шёл навстречу живёхонькому трамваю – в нём едет Евгенислав Цветиков со своими мыслями о предстоящей встрече с женщиной, которая родила от него сына; родила хитростью, вероломно, обманно при живом муже. Евгенислав хотел видеть своего сына, которого воспитывает чужой еврейский мужчина, считая ребенка своим по крови.

Я шёл навстречу трамваю, в котором едет Мелхола Давидовна Острожская со своими литературными воспоминаниями о том, как она пережила блокаду, выторговывая за отцовское укрытое наследие кой-какую тоскливую еду. Она уже подумала, на какую тему будет разговаривать. Ей важно было донести до молодого исследователя запахи прошлого, которые хранила в своей памяти, будто собака. В аромате вещей скрывается сущность мира. Она всё еще помнила запах кислого борща в бороде Льва Николаевича Толстого, когда сидела у него на руках, а он шептал ей на ухо: «Бедная, бедная девочка, зачем ты родилась?»

Два времени: прошлое Мелхолы и будущее Евгенислава соединял этот рисованный трамвай, который перемещался в настоящем времени по отношению к читателю, ведь нить времени у него в руках, пока он читает псалом «Добро и Глаголь».

***

Биться сердце мое не устало, ибо любит оно непрестанно…

Что мне этот лиговский гопник, Обводный канал?

Ну да, конечно, это завод

резиновых изделий, порченных гондонов,

Красный Треугольник,

колоши – в них на босу ногу шлепала страна,

бабушка в огород

нащипать лебеды, укропа. Я, сновидений невольник,

похабник русской речи, врун сермяжный, ебанный в рот,

приветствую степенный гекзаметр и вспыльчивый дольник…

Что ж вы умолкли? Или страшен рожей? Язык мой поган?

От ворот Небесного Иерусалима скажите пароль!

В саже пальцем вожу —

ижицы, яти, ферты, добро и глаголь

Ученик вороньего грая, ни собутыльник, ни растаман…

Иероглифы, арабская вязь, резы и черты

Резины дрезины

пароль

гранёный стакан коль

карамболь

Мну в кармане заныканный в складках, стольник,

Кормлю отощавших уток в канале, не забулдыга,

не крамольник…

Хочется родине невъебенную пользу приносить,

сапоги тачать, пироги с маком вкушать,

А мне говорят: все равно от тебя хуже будет.

***

Они не подозревали друг о друге; не подозревали, что едут они по адресу проживания Михаила Кралечкина, на его затянувшийся юбилей, угрожавший ему деменциями разного характера; не подозревали, что едут они каждый в своём пугливом времени – Мелхола Давидовна в вечном прошлом, в 1979 году, к подающему надежды молодому литературоведу Кралечкину, а Евгенислав в преходящем предстоящем, в 2014 году…

В смертных ожиданиях Кралечкина стало всё возможно, и чего только не посулит смерть-выдумщица. Они едут, блуждая в периферийной семантике его сновидений. Ну и пусть…Бог с ними! А нам-то что, соглядатаям, какое дело до них? Они едут из воспоминания в сновидение, едут в петербургских кавернах времени, похожем на витиеватые мутные каналы, на казематы на Шпалерной, на коридоры Петропавловской крепости, тропинки Летнего сада, на подвалы Михайловского замка, на зашлакованные альвеолы Кралечкина…

20

И подумалось (будто по-старушечьи кто-то нашептал со злобы ли, с отчаянья ли): «Что ли все умерли, что ли все претворяются мёртвыми?»

У Обводного канала копошился мелкий люд, топтавший розовых дождевых червей на щербатом асфальте калошами фабрики «Красный треугольник», оглядывались по сторонам пьяные лиговские девки почасовой оплаты, а вслед за дирижаблем плыл недвижимо город-герой Ленинград, опрокинутый навзничь в невскую синеву, бегущую на одном месте, наперегонки со временем.

Среди блёклых вечерних фонарей в обломке речной ракушки-песчанки вздрагивала и дрожала от всхлипов волны перламутровая луна. Кто-то дирижировал этим временем, неуловимым как эфир. Мелкий озноб, словно уколы хвойных игл, пробрался тайком за шиворот Евгенислава, кто-то коснулся холодной рукой до голени.

Вдруг на него наплыла аморфная, как слизень на капустном листе, мысль: «У времени, должно быть, не прямолинейный, кругообразный вектор движения, совершаемого в одной точке как феномен вечного бытия. Поскольку у бытия нет центра, то в каждой точке проистекает другое время, интерферируя со временем в других точках, порождая хаос… Время иллюзорно, движется и не движется, как облако на трамвайных путях…»

21

Трамвай отстал от «Виллиса».

По мере удаления автомобиль превращался в чёрного майского жука, бегущего по муравьиному шоссе так быстро, что пыль из-под его лапок клубилась и вихрилась, и вот-вот в этом пыльном вихре исчезнет весь мир. Золотокрылышкуя, жук взмыл в поднебесье, с ниточкой на задней лапке, и утонул в фиолетовой дали. А следом за ним бежал мальчик, держа ниточку в руках, в кожаных австрийских ботиночках, шнурок развязался и волочился по земле.

Он кричал почти навзрыд: «Папа, папочка, миленький, не уезжай, не уезжа-а-а-ай!» А вслед ему кричала всполошенная бабушка: «Мишка, не беги быстро, упадёшь! Мишка, упадёшь в лужу! Ботиночки собьёшь новенькие-та-а-а! Ах, негодник недоделанный! Ах, пострел недопечённый!» Мальчик наступил на шнурок и упал в пыль, вытянув вперёд руки, до крови сбив ладошки…

«А-а-а-а!» – писклявый старческий вопль огласил комнату, разбудил медвежонка, лежавшего у него под боком.

«Какое счастье, что бог не дал мне сына, какое счастье, что у меня есть псина…» – пробормотал старик в полусне.

Потом ему приснилось, что за ним пришел генералиссимус Сталин, будто сошедший из репродукции в журнале «Огонёк», в стоптанных скрипящих хромовых сапогах без единой пылинки. Они шли по брусчатке Красной площади, ножка мальчика была меньше булыжника, на который он старался наступить так, чтобы не выйти за его границы. У кремлёвской стены поклонились Розалии Залкинд, демону русской революции Миша отражался в сапогах генералиссимуса, в зеркале. Иосиф Виссарионович Сталин бережно взял Мишу за руку и привёл в мавзолей. Там было прохладно и темно. Бледный свет, адали агрубь, полз по стенам. Иосиф Виссарионович включил ночник. Он загорелся в форме синего лотоса – как у Миши в детской комнате. Этот ночник напоминал ему экзотического, тропического паука. Казалось, что он шевелился, когда напряжение падало, а лампа неуверенно мигала, пыхтела, тужилась.

Сталин убаюкивал Мишу на холодном ложе из синего бархата, мурлыча под нос романс на стихи Ковалевского: «Она не забудет, придёт, приголубит, обнимет, навеки полюбит, и брачный свой тяжкий наденет венец…»

Мише представлялась скромная тихая девушка в белом чепце с дымящейся чашкой горячего шоколада на подносе.

Сталин стал читать вслух любимую книжку Мишиного папы под названием «Шоколад» некоего Тарасова-Родионова, которая лежала на прикроватной казарменной тумбочке:

«Смутною серенькой сеткой в открывшийся глаз плеснулась опять мутно-яркая тайна. И нервная дрожь заструилась по зябкому телу, и ноет в мурашках нога. Но сразу внезапно резнуло по сердцу, и все стало дико-понятным: узкая жесткая лавка, сползшее меховое манто, муфта вместо подушки и глухая тишина, нарушаемая чьими-то непривычными всхрапами и всхлипами. Да где-то за стенкой уныло тинькала, падая в таз, редкая капелька, должно быть воды. И стало жутко-жутко и снова захотелось во сне горько плакать». ………………………………………………………………

– У меня не будут вынимать мозг, – всхлипывая, спросил Мишенька. – Что ж я теперь мертвяк?

В глазах его стояли лужи из слёз.

– Ну, что ты, малыш, спи, давай. Зачем нам твой мозг, он еще маленький, как у мышонка. Кому он будет нужен, такой маленький мозг?!

Иосиф Виссарионович сомкнул толстые пальцы в доброжелательный знак «Okey» и глянул сквозь него своим карим проницательным глазом, словно в воображаемый окуляр Левенгук.

– А если придёт самозванец?

– Если придёт самозванец, то мы его арестуем тотчас, на то у нас есть часовой, не бойся.

Миша утёр слёзы, маргаритки духовные.

– А на что похож мой мозг?

– На грецкий орех, что грызёт белочка… Грызёт-грызёт, разгрызть не может, крепкий орешек.

Иосиф Виссарионович укрыл мальчика синим байковым солдатским одеялом.

– Спи, давай, защитник отечества.

( «Der Vorhang fällt, das Stück ist aus», – скажет здесь проницательный читатель, кивая на философскую тень Людвига Витгенштейна, выходящего из трамвая у Волкового кладбища).

…Миша Кралечкин намертво уснул, словно куколка мотылька в склянке в руках юного энтомолога-любителя Мау Линя, взращивающего для себя это крылатое чудо из чудес, это бархатное чешуекрылое великолепие, эту трепетную радость для восторженных глаз будущего спасителя мира от озоновых дыр и нефтяных пятен, как нагадала ему вокзальная цыганка. Мау Линь смотрит на своё сокровище в стеклянной банке, потом смотрит в окно на Крестовоздвиженский казачий собор, ожидая чудо превращения…

Мише снилось чаромутие, снилось чудодействие: над ним нежно и трепетно колдовал Мау Линь, наблюдая изо дня в день за биологической метаморфозой куколки – так автор этого романа присматривает за метемпсихозом своего персонажа-голема. Бог знает, что за чудо-юдо может выпорхнуть однажды из-под его упругого скрипучего пера, выпавшего из крыла ворона!

…Кралечкин прилёг в ожидании, когда Мау Линь подъедет за ним на своем новеньком юрком «Жигулёнке», купленном по госпрограмме «сдай старый автомобиль – купи новый взамен со скидкой», чтобы отвезти его со всем скарбом и собаками в деревню, на приволье – на весну, лето, осень…

«Скорей бы уж!» – вздыхал он в своём последнем сне…

А когда Мау Линь подъехал, а подъехал с жалобной детдомовской музыкой «Стекловаты», ноющей из магнитофона, то вид его казался недовольным и сердитым, как у пушкинского извозчика Петра Пурчука. «Ну что, Пурчук! Что случилось с твоим жигулявым «Ё-моё-mobile»? Мой дружок, что? Опять Пурчук?» – подтрунивал над ним Кралечкин, будучи в духе расположения к сезонной перемене мест. Упрямилась «каурая кобылица Анфисушка», не хотела отечественная машина поддать газа, не хотела ускориться по госпрограмме, глохла на полпути и, как назло, не было ни «пускача», ни кривого стартера, да заклинивала дверца автомобиля. «Оглоблей бы как дал!» – бесился Мау Линь. Он вынужден был хлопать со всей силы, чтобы дверца закрылась. Кралечкин проснулся от этого звука, похожего на выстрел из жигана. Сквозняк в комнате хлопал форточкой.

«Жигуль – вечная тачка, купишь – хуй прода-а-а-а-шь!»

22

Этот светлый, чистый, меланхоличный, ностальгический сон в зелёной патине старины, как найденная на земле старинная монетка, приснился Михаилу Кралечкину в канун его дня рождения, который он собирался отмечать в первую апрельскую субботу.

Он ждал гостей: Евгенислава Цветикова с его любовными узлами, завязанными туго, которые он хотел бы развязать да впутывался в новые эротические узлы и узелки, и девственную Мелхолу Давидовну с её цепкой памятью и тщетным тщеславием и литературными потугами выковать для себя что-нибудь железное, нерукотворное…

А более никого не ждал, звонок разве что от друга, потерянного в пространстве лет, с которым водил знакомство с 1975 года… «Ау, Сергунька! Жду от тебя писем счастья. Если найдёшь сочинение про счастье, принеси его в воскресенье, к часам 10 вечера. Я чувствую, меня влечёт к той могиле, которая зовётся одиночеством. Помнишь, у Тургенева есть стихотворение в прозе о могиле, которая преследует человека по пятам. После Москвы я как-то сломался. Не надо ездить было по местам старых воспоминаний, а поехал, ну и попался. Милый мой Серж! Я чувствовал там так остро, так болезненно свою пережитую молодость. Друзья, лучшие из которых уже нет на свете, но дома, улицы так постоянно и мучительно напоминают о них. А новые друзья, Сашка, которого ты знаешь, и его круг, это молодое и довольное собой офицерство. С ними хорошо пить чуть разбавленный спирт, играть в «кинга», но разве могут они понять мою верленовскую тоску, мою ненависть к настоящему времени. Москва сыта, довольна собой, озабочена обделыванием разного рода бизнесов, одним словом, Москва вполне буржуазна… Дорогой Серж, ты уехал, а я ещё более утвердился в своем одиночестве, для утешения взял себе собаку. Я предоставлен себе и своему таланту, написал большую статью для журнала «Смена», используя твои мыслишки, готовлю программу на радио «Продлись, продлись, очарованье…», слушай через неделю в 16 часов, 30 ноября. Служи хорошо, но не упорствуй. Мой дорогой Серж! Мне тебя не хватает. Я повздорил с начальством, меня отчислили от аспирантуры, диссертация так и осталась ненаписанной. С горя я начал перестановку в своей комнате, освободилось больше места для предполагаемых танцев. Очень хочу встретить ночь на 9 апреля, когда мне стукнет 30 большим шумом и весельем. Время ужасно, потому что пожирает плоть и бессильно против духа…»

…Ну, конечно, рядом будет суетиться, подавать, наливать, шутить, любезничать подкидыш, подобранный в подворотне, беспризорник плюшевый клишоногий Кравчик, Маленький Мук.

Авось ещё кто-нибудь откликнется из именитых знакомцев, также надеялся на звонок от издательства, где вышла его книжка об Акуме за деньги, на которые раскошелился папа ради писательской славы сына. Непременно они затеют о ней литературный разговор, будут разгадывать любовные ребусы поэтических строф.

У каждого будет свой личный резон толковать тайнопись так или иначе, ведь речь скрывает смыслы. А какой у неё был цвет глаз? Синий, голубой? Ну, как же всегда один и тот же до глубокой старости: «И очей моих синий пожар».

Его сознание не отдавало ему отчёта в том, что эти два персонажа – Евгенислав и Мелхола – были приглашены им в разное время, в разные годы его жизни, однако сейчас ему представлялось, что они вместе войдут в большую залу с окнами на восток, с радостной гортензией на подоконнике. Этот цветок первым озарялся лучами северного солнца.

Сознание продолжало свои игры, меняя по ходу правила. Михаилу Кралечкину представлялось, как они рассядутся в старые кресла, какие были в моде в семидесятых годах, лицом к финской стенке из той же эпохи, тёмной полировки, заставленной книгами и хрусталём у круглого стола с белой скатертью, сохранившейся от бабушки. Кроме того от неё также осталось слово «ономнясь» в его лексиконе. Мамы уже нет, папы тоже нет. Они будут присутствовать цветными семейными фотографиями на стене…

В доме будет прибрано. Оборванные с карниза шторы будут зацеплены на все прищепки, а не как сейчас; будет сметена пыль на стеллажах, на паркете, под кроватью, на стопках его нераспечатанных, изданных двадцать пять лет назад книг и погрызенных собаками; хорошо бы обновить обои на стенах хотя бы в одной комнате, а то висят, ободранные, еще мама клеила, бурча: «В жилищах наших мы тут живём умно и некрасиво»… В шкафу пожирали пожитки микрочешуекрылые сильфиды.

«Стыдно живём», – пробурчал он в укор небесным покровителям, оглядывая срам запущенной квартиры с ободранными обоями в мышиный горошек, рваным линолеумом в прихожей, сломанным унитазом, изодранными книгами в стопках на полу ни кому ненужными, напрасными трудами… «Если бы собрать всю пыль в доме, под кроватью, на серванте, в шкафах, весь посмертный прах, весь его страх, трепет и бред мозга… Собрать бы да слепить из неё «золотую розу» повести длинною в жизнь… Если бы Господь дал еще одно мгновение, то подоспело бы спасение…» – мечталось Кралечкину, потирающему нога о ногу, чтобы согреть конечности.

Всё, что можно было бы свалять из целой корзины комнатной пыли, так это войлочную стельку для калош. И казалось ему, что это бабушка-покойница натирала их своими шершавыми ладонями и слышались ему старческие нашёптывания-заговоры: «Да завернуть бы тебя, сырого-то ещё, в тесто ржаное, по сусекам сметённое, да посадить на лопату широкую, да задвинуть бы в печи тёпленькую, да запечь, как хлебушек насущный, да доделать бы толком ребёночка недоношенного, допечь сначала, а уж потом наречь именем…»

23

Накануне, у метро Гражданский проспект он прикупил у благостной старушки из близлежащей деревни свиных копыт для холодца, две пары, и хвост в довесок. Долго приглядывался, вертя свиные ноги в холёной писательской руке, принюхивался взыскательным носом, годятся ли для королевского студня, для угощенья гостей.

– Какие перламутровые копытца, – не сдержался, процедил Кралечкин. Он был в мучительном раздумье: «Брать, али не брать?»

Крестьянка из деревни Мурино уговаривала клиента:

– Отчего ж им не быть перламутровыми, чай жемчуг-бисер к ногам его метала своими рученьками. Бери, мил-человек. Свеженькие копытца, милок, ономнясь освежевали, бери, милок, тебе не убыток, а старухе прибыток маленький. Хороший был кабанчик, умный, любил кушать яблоки за обе щёки, радовал глаз. Мы как пустим его в сад-огород по осени, так он-тыть всё с полу подберёт подчистую, одно яблочко за другим и скушает, ласковый был кабанчик, бывало, придёт, потрётся о колено моё болезненное, так аж мураши как побегут под чулком, как у молодухи, так мужик не мурашил меня, а глянет в глаза из-под белых ресниц, так и не подумаешь, что кабан, а девица дивная… Бывало, я насыплю в корыто гнилых яблочек, и вот уж властвует над ним.

Старуха раздухарилась.

Михаил Кралечкин выразил лёгкое интеллигентное недоумение:

– Так зачем же вы зарубили кабанчика, коли он такой всем хорош да кушать яблоки любил?

Кралечкин перенял интонацию торговки. Баба простодушно ответила:

– Так заворот кишок у него случился, сынок, запор, запор у него был, не мог он опроститься, а так бы ни за что! Жил бы да радовался. «Ах ты, торговка плутоватая, кощунница бесовская», – подумал Кралечкин и поморщился, помня свои пожизненные страдания с детства. Это всё из-за шоколада, который присылал папа из послевоенной Австрии.

Отец сообщал, что они расквартировались в доме Стонборо, похожем на огромную коробку из-под обуви, архитектора Людвига Витгенштейна. На почтовых отправлениях – письмах, открытках, посылках, стоял адрес: «Kundmanngstrasse».

Сохранилась военная фотография отца на крыльце этого дома. Какой он был красивый на этой фотографии, и как трудно было сосуществовать с этим честным и добрым человеком, донести до него феопию советского интроверта!

«Невидимая бо его от создания мира твореньями помышляема, видима суть, и присносущная сила его и божество, во еже быти им безответным».

24

Недорого обошлись свиные копыта бедствующему пенсионеру-литературоведу патриоту-либералу и советскому разложенцу, коммунисту-ренегату, болезненно онанирующему невротику, ставшему на путь посмертного православного преображения, члену союза журналистов СССР. Один верят в Бога, другие верят в смерть. Кралечкин метался между верами.

Он утешался тем, что поэт Пушкин тоже зачислил себя в это сословие порядочных людей. Он заряжал иконами крещенскую воду и принимал по утрам по одному стакану на грудь. Окутанный дымом гулаговских папирос «Беломорканала», он сидел, прижатый к подоконнику столешницей, в синем с красным драконом на спине махровом халате у окна, до которого не дотягивались верхушки деревьев с немо каркающей вороной.

«Где ночует ворона?» – спрашивала у него Акума, нагоняя на него хладный ужас – даже похолодели оттопыренные уши. Его синие глаза в опушке белых ресниц были единственным живым мазком неизвестного живописца в рисуемом автопортрете. Он хотел бы, чтобы этот мазок кистью нанёс сам Герард Доу – так ему представлялось, когда он любовался автопортретом молодого художника 1650 года с вьющимися белокурыми волосами, с трубкой в зубах, склонённым над внушительным неподъёмным фолиантом.

Ох, как бы он желал полистать ту книгу книг, хотя бы прочитать таинственные знаки! А что, если это те самые похабные сонеты, воспевавшие то «cazzo», то «potta», божественного па-сквината Пьетро Аретино? Он неловко и неистово подражал этим творениям в позднем возрасте своей любви, когда не нужно стало стыдиться мамы. Стихи свои расклеивал на постаменте памятника Екатерине Великой с завидной регулярностью, словно китайские диссиденты дацзыбао, выставляя на всеобщий городской позор свою лирическую жизнь, пошедшую вразнос, вызывая в читателях небывалое сочувствие и ожидание новых буколик, которые разлетались по всему городу, как похотливые голуби.

«Сегодня восьмое апреля и вестью благою полна, стучится мне в сердце неделя, пьянящая без вина. И солнце над Катькиным садом, как в оны мои времена, лукавым приветствует взглядом прожжённого счастьем до дна».

Любовь, страсть, пьянящая свобода бедности вдруг отменила Смутные времена. «Твой образ чистый, светлый и высокий передо мной во сне и наяву стоит как оправдание эпохи, в которой я теперь тобой живу».

Он спешил выплеснуть свою потаённую сексуальность, задавленную внутренним цензором. Кралечкин боялся, что завтра захлопнутся все двери и шлюзы на щеколды и засовы, поскольку догадывался пророчески, что либертрианской эпоха «кулачного права свободы» закончится, как только будут разворованы и приватизированы советские богатства, недра, заводы и фабрики, вспыхнут олигархические войны, и первым признаком заката станут гонения на обездоленных селенитов-урнингов. «Подождите, – говорил Кралечкин пророчески-угрожающе, – вас еще погонят поганой метлой, пыль будет стоять столбом над Невским! А пока они воруют, вам позволено всё! Грешите! Хватайте глотками воздух, воруйте воздух! На этой уловке, – просыпался в Кралечкине марксист-ленинец, мутирующий в социал-дарвиниста, – они делают свои подлые делишки! А вы сосите архипа-лысого!»

И какая подлость! Приедет Евгенислав Цветиков, званый гость, сексуальный авантюрист, и все разрушит, все стариковское хрупкое счастье, отпущенное, как щепотка аттической соли: «Береги меня, мой Кларэнс. Мне недолго жить осталось!»

Настали долгожданные дни, когда стихи его, струящиеся запоздалым молодым бесстыжеством, были собраны в лирическую книгу «Дурная компания». В неё вошло всё, к чему он, казалось, восходил сердцем, желая беспочвенного существования, позднее станет поводом для раскаяния.

Он намеренно не внимал расхожей истине летописца села Горюхина (выписанной в дневник) о том, что «человек, не повинующийся законам рассудка и привыкший следовать внушениям страстей, часто заблуждается и подвергает себя позднему раскаянию». Ну, так что ж! Пора было бы стать плохим мальчиком на старости лет, пора разбить раковину тщедушия, вынуть сердце, отдаться на волю безрассудства и позорной страсти. Ап, и вниз головой…Бряк!

За счет пожертвований поклонников книжка была изданы в вольной типографии. В кафе «Бродячая собака» устроили поэтический концерт. Пришли незнакомые. Кралечкин читал хорошо, убедительно. Ему подыгрывали и скрипочка и рояль. Кто-то сочинил песенный цикл на его стихи, тоже исполнил, так сказать, «с дрожементом». Кто-то из выступающих поклонников находил, что в Кралечкиных лирических произведениях, смелых, невинно-порочных, сочетается «нежность Апулея с игривостью Парни».

Вечер прошёл в каком-то тумане и в хмельном веселии. Хотелось продолжения. Захотелось бражничать, захотелось блудить, блудить, блудить в белых ночах Северной Пальмиры – чтоб не говорили досужие голоса, что он человек без нутра. Болезнь среднего возраста миновала. Как речку Суйду он перепрыгнул этот пресловутый возраст, когда мужчина легко уязвим и легкораним. Казалось, что будущее, напялив маскарадную маску, улыбается ему издали, манит пальчиком в царство коммунизма.

…А вот он и посрамил обидные слова Дмитрия Евгеньевича Максимова, говорившего ему пристрастно: «У вас, Мишенька, нет причины для поэзии». Накануне Нового года, Миша наведался к преподавателю в гости, чтобы побеседовать на дипломную тему. Он сидел в зелёном свитере на старческом кресле, которое помнило изгибы тела Ахматовой, и хлопал пушистыми ресницами, прикрывая голубые глаза от смущения. «Они сами лезут, Дмитрий Евгеньевич! – оправдывался безусый Миша. – Прут!»

«То, что стихи сами лезут вам в голову, еще не причина для того, чтобы не работать над дипломом. Вы должны быть с усами! Вы, молодой человек, слишком пристрастны к объекту вашего исследования. Геолог, вот, тоже может любить землю, горы, скалы, породы, и вынужден таскать камни в рюкзаке, надрываться, но должен их раскалывать. А вы носитесь со своей Ахматовой, как с фарфоровой эротоманской статуэткой Константина Сомова. Так в науке не годится, дитя моё. Бросьте её, разбейте вдребезги этот ваш фарфоровый образ, который вы придумали в своей голове! А потом изучайте эту самую вашу эволюцию образа по обломкам и осколкам. Да-да! Шибаните об стенку ваши фарфоровые образы!»

Такого «кощунства» Миша никак не ожидал от профессора. Чувствуя себя ничтожеством, хотел превратиться в синюю снежную пыль декабря и падать прохожим под ноги, чтоб его топтали калошами фабрики «Красный треугольник». Весельчак в коридорах ЛГУ, он готов был разрыдаться от смертельного приговора своего профессора. Навстречу ему вдоль обледенелой Невы на Петроградской стороне шёл Дед Мороз с золотой аппликацией цифр 1969 на подоле его красного в блёстках халата. «Nel mezzo del cammin di nostra vita…» – произнёс коммунистический Дед Мороз. Мише еще далеко было до середины пути, ему трудно было понять: о какой причине шла речь в устах уважаемого блоковеда? «В науке или в поэзии ищите не тему, не предмет, ищите, молодой человек, в себе личность. Вот что есть причина всего!»

А личность – это что? Где прячется моя личность? Ау, личность, ау, Миша! Выползай на белый свет, личинка. Нечего прятаться Из чего состоит личность Мишы? Из каких пружин? Из каких слов? Даже любовь ему не улыбается! Свидание сорвалось. Ответ на письмо с любовным признанием не пришел. Гадалка на картах нагадала ему фиаско. Карты отнимали у Кралечкина веру в мистическую свободу воли. Мир раздваивался, впереди маячило «счастье на кресте».

«Я»! Что это «я»? Это дерьмецо на палочке!»

Так говорил какой-то средневековый буддийский нигилист, японский монах, если верить его бывшей возлюбленной Марго… <Нрзб>

…Мише вспомнилось, что сказала его возлюбленная у Цепного моста, где крепостной царского двора камер-юнкер Пушкин за полночь тарабанил в ворота и собачился с дворником дома Оливье. В тот день, 26 мая они возвращались из Летнего сада, куда зашли прогуляться и посмотреть на пушкинский огород, где, вставши ото сна, русский гений гулял в туфлях и халате, срывал листик сельдерея и жуя, читал, писал и спал после обеда, как у себя дома. «Писатель – он что? – простодушно говорила Маргоша, – Он ничего! Он так себе, сам по себе. Перекати-поле. Живёт-живёт, в ус не дует, расскажут ему анекдот другой, а потом что-нибудь да напишет. Так всякий мастак. Разве это подвиг?»

– Коль так просто, то мне и перо в руки, – сказал честолюбивый Миша.

***

…Итак, жизнь взвихрилась, понеслась в упряжке голоногих муз. Имя его стало на слуху и на устах маргинальной богемы. Недоброжелатели упражнялись в зубоскальстве. Литературная критика не заметила стихотворца, хотя он в урочный час отсиживал свое время в «Писательской лавке», раздавая автографы поклонникам и случайным книголюбам. В поздних стихах, подпевающих кузминской музе в духе «Занавешенных картинок», он скрещивал аристократическую форму с плебейско-советским содержанием обитателей ленинградских плешек.

Гиль. Блажь. Ржа. Накипь. Агрубь.

Пошлость как стилистическая подмена; пошлость как понятийная подмена особенно процветает в эпоху слома смыслов – не нарождения новых смыслов, не обновления смыслов, а их слома, обрушения, катастрофы… Смыслы лопались, как пузыри. Глаза прозревали свободу в её безграничной безответственности. Кралечкин озирался, чуя носом воздух измены, предательства, распада, гниения. Вот когда стали рождаться слова, которые освобождали его душу из тенёт плоти. Плоть восторжествовала. Стихи его пузырились. Он думал, что этот обман – отрадный, бесстыдный и наглый – выдувал божественный Эол.

Прежде, в семидесятые годы тухлого мелкобуржуазного умственного брожения он утверждал в кружке «Архэ» районных пиитов «ФРГ», что писать нужно так, чтобы не было стыдно перед мамой, а то, не дай бог, она прочтет ненароком такое, что не следовало бы читать учительнице русской литературы. Что чувство стыда перед мамой есть критерий морали и эстетики поэзии…

Более того, мама была критерием его, так сказать, «партийной совести», пребывавшей в перманентном конфликте с его самостийной телесностью. Тело позднего советского человека должно стать сакральным, как мощи, или вызывать эстетическое впечатление.

Собственно, это была не его самостийная мысль о литературной совести, делегированной маме. Эту мысль вложил в его голову один замполит, старший лейтенант Звягин – «Еще тот хлыщ! Еще тот прощелыга! Ещё тот еблан!», когда он проходил военные сборы в Ленинградской области, в полях под Лугой. Этот образ лейтенанта Звягина был перехвачен литературным соперником М.В. с одного курса, перед которым Миша заискивал на правах младшего.

После смерти мамы стыдливости его поубавилось, будто в лампе накаливания понизилось напряжение, как в часы пик, зато липкая маска лицемерия потихоньку сползла с его лица, когда отворились ржавые шлюзы его заторможенной коммунистической сексуальности, и полилось словоблудие панельных муз девяностых, когда запретное стало всё дозволенным и банальным…

«О чём глаголют эти старые страницы?» – вопрошал Миша Кралечкин, не выходя из своей старческой флегмы, подчиняясь вялому любопытству. С юных лет Михаил пестовал образ этого юноши в самом себе, влюбился в него до старости лет. Потертая репродукция из иллюстрированного журнала висела над кухонным столом в окружении других безделиц, по-своему изысканных, и дешёвеньких иконок из разных церквушек, которые он посещал по случаю или по прихоти.

Среди них была белая фарфоровая тарелочка с рисунком забытого широкой публикой театрального писателя Юрия Юркуна. Другим возлюбленным образом стал для него фаюмский портрет юноши с огромными чёрными пронзительными вечно-живыми глазами, украшавший коптское надгробие. С ним даже в гроб хоть заживо он готов был лечь! Да, чтобы лежать рядом в одной могиле, держась за руки, лицом к лицу, подобно возлюбленным Niankhkhnum & Khnumhotep, служивших во дворце фараона цирюльниками – таким смертельным было его влечение к этому живописному образу на камне давно истлевшего коптского юноши, ясный взгляд которого молвил о простой тайне вечности.

25

Всю ночь вываривали свиные ноги в эмалированном тазу на газовой плите для королевского студня. Мясной запах настоялся в квартире. Кухарил стареющий юноша-фавн, длинноволосый и длинноногий, с тонкими запястьями, в сатиновых сползающих мышиного цвета трусиках. Он исполнял роль подмастерья у мэтра поэзии.

Войдя на кухню, Кралечкин пропел осипшим спросонья тенорком: «Ты – моя вера с именем Дура, а с виду, как ангел, с глазами собаки». Его утро всегда начиналось с какой-нибудь строчки, фразы, припева, напева, присказки, частушки. Знать, настроение у хозяина хорошее, сон был счастливым, простата не мучила ночью.

Варево для студня остыло. Оба, старый да малый, будто сказочные кыцынька с манюшкой, сидели на кухне за большим столом, с эмалированным тазом посредине, и перебирали руками кости, разгрызая и обсасывая самые вкусные мостолыжки с таким усердием и, как будто следуя наставлению Франсуа Рабле, пытались высосать пифагорейский смысл вместе с мозговой субстанцией. По локтям текло да в рот маленечко попадало. Обсасывают косточки кыцынька с манюшкой да страшную сказку сказывают друг другу о злой Егибовне в железной ступе, что из лесу приходит да стучит в ворота: «Съем кыцаньку, съем сереберянку!» И целуют друг друга в жирные уста, и смеются весело. Невдомёк им, что скоро сказочке конец.

В коридоре на привязи две чёрные гладкошерстные собаки-лабрадоры, обливались слюной, поскуливали, слёзы от жалости выкатывались на их глаза. Обглоданные и обсосанные кости летели через всю кухню в проём дверей, к собакам. «Рычи, Китай!» Рыча друг на друга, скаля зубы, брат и сестра, выхватывали хозяйские подачки. Вдруг сука замерла и заскулила, словно осенний сверчок. Она подавилась костью. Стояла с открытой пастью и давилась, из глаз потекли человечьи слёзы. Что-то знакомое было в этих слезах. Миша Кралечкин ахнул, обронил папиросу, бросился к собаке, засунул в пасть руку и вытащил-таки кость. Собака сглотнула и заулыбалась, вывалив розовый язык. «Фу ты, ну ты!» – сказала собака, благодарно брызгая слюной.

Праздник намечался знатный. Сервировка будет радовать голодный глаз. Горячие блюда, уха из сёмги и прочая снедь, будут подавать в фаянсе, в старом саксе, а горячительные напитки, а также вино и водки, будут разливать в синий хрусталь. Он выйдет в чёрном шелковом халате с золотым драконом на спине, надушится остатками о-де-колона «Садо-Якко» в изысканном флаконе – папин довоенный эксклюзив, хранимый в память его первой любви. Застолье будет душевным и аппетитным, а разговор будет присыпан слегка аттической солью. И запируем, и запируем, и запируем на просто-о-о-о-ре!

Все будут культурно щебетать, велеречиво цитировать, чирикать в рифму, щеголять редкостной эрудицией. Беседа будет литературной, не без обсуждения пикантных любовно-эротических историй Акумы, зашифрованных в её прозрачных и студёных графических миниатюрах, в которых симметрия уживалась с асимметрией. Тайнопись её стихов, едва угаданная исследователями, поблёскивала звонкими кристаллики льда, как в застывающих водах Суйды. За ней числилась строка: «Я речку Суйду мигом перепрыгну, в ней Пушкин ноги замочил». В продолжение стиха каждый из гостей по цепочке должен будет придумать по две строки как минимум.

Михаил Кралечкин написал опальному кумиру длинное письмо, наливной ручкой, фиолетовыми чернилами, на выдернутом из школьной тетради двойном разлинованном листочке о книге стихов «Миру – мир». Дошло ли это письмо до адресата, прочитала ли она восторженные восклицания, перемеженные жалобами и сочувствием к её стихам, школярской оценкой её творчества, он не знал, оставался в неведении, но незримая связь между ним и образом опальной поэтессы возникла на всю жизнь. Эта наивно-мистическая связь затащила недозрелый ум комсомольца в лабиринт жалобных куртуазных ламентаций.

«Ты мне свой тайный жар передала».

Уж такой наглости и фамильярности Акума не потерпела!

С кончика папиросы «Беломорканала» упал рыхлый пылающий пепел. Эту деталь Михаил Кралечкин, выпустив клуб дыма изо рта, многозначительно отметил вслух, явно цитируя классика: «Всего несколько драхм пепла упало, а ведь это могли быть алмазы с неба…» Отсасывая мозговую кость, юноша-фавн вымолвил: «Деточка бабушку жует, бабушки своей косточки грызет».

Когда в чашке образовалась гора белых костей, Михаил Кралечкин вернулся к своим излюбленным занятиям в западный кабинет с раскладным диваном, куда заглядывало по вечерам солнце мёртвых, с заваленным кухонным хламом балконом, под которым с утра до вечера гремел проходящими из центра трамваями и автомобилями проспект Просвещения.

***

В балконное окно бился крылами хохлатый попугай с лавровой ветвью в клюве. «Это знак», – осенило Кралечкина, будто верил в эзотерические знаки. Белое оперенье едва угадывалось, так был замызган сажей. Михаил Кралечкин встал из-за писательского стола, подкрался к окну и оттянул щеколду. Щёлк! Дверь протяжно заскрипела.

Тотчас птица-какаду бесстрашно влетела в кабинет с продавленным диваном, с платяным шкафом с незакрывающейся дверцей, черными книжными полками с редкими изданиями, писанными куриной лапкой картинами, которым место в курятнике, с письменным столом с тумбами, на котором громоздился старомодный монструозный компьютер, кладезь имморальных радостей и экзистенциальных ценностей.

Рослый попугай с перепуганным взглядом озирался по сторонам, косился на рыжего кота, вошедшего тихой сапой в комнату.

– Пуся, Пускинат, не бойся! – сказал Кралечкин, обращаясь к рыжему котику. – У нас незваные гости. Полюбуйся!

Кот улёгся на столе, положил лапу на клавиатуру. На экране компьютера замелькали фотографические снимки из папки «Ахматова». Какаду уселся на стопке книжек, словно ижорский гопник «на раскоряк». Из клюва его упала лавровая ветвь.

– Досадно попугаем жить, – горестно вздохнула птица. Голос у неё был осипший, с хрипотцой.

– Ах, попалась, птичка! Я самый ловкий птицелов! Я вечно весел – тра-ла-ла, – подражая виниловому голосу Георга Отса, запел Кралечкин. – Умею птичек я ловить. Ну, здравствуй, авдотька! С чем пожаловал, дружок пернатый, дружок хохлатый, оселедец твой лохматый? Разве я твой Дидель? Попугай пресёк суровым прищуром развеселое литературное настроение Кралечкина.

– Нет ли тут измены? – строго и заговорщицки спросил попугай.

– Изменщики все там! – шёпотом сказал Кралечкин, указывай пальцем на облупленный потолок с дряхлой люстрой с засиженными мухами почерневшими хрусталями.

Попугай кивнул многозначительно, угу-угукнул одобрительно, подмигнул по-пацански.

– Самозванцы, самозванцы! Кругом самозванцы! Самозванцы захватили власть в стране! Таврида наша, Таврида наша! Укры-мухры, укры-мухры, укры-мухры! – заурчала птица, словно откинувшийся с зоны уркаган.

Кралечкин вскинул белесую бровь в знак удивления. Попугай пригорюнился, нахохлился, закрыл с поволокой глаза, снова заурчал дремотно и жалобно:

– Я ему всю молодость, я ему всю красоту, а он променял, подлец, променял, негодяй, на бородатое чудище, на этого китайчонка с Лиговского проспекта – бормотал попугай в полудрёме. – Ах, Олександр, Олександр! Ах, Николаич, Николаич! Сукин ты сын, Сабуров! А-а-а-а! Горе моё горькое, горькое! – зарыдал попугай и закашлялся простудно.

Замёрз, бедняга, подумал сочувственно Михаил Кралечкин и пропел ему над ухом:

– Нагадал мне попугай счастье по билетику, я три года берегу эту арифметику…

Откашлявшись, чумазый попугай забормотал по-немецки:

–…schwankende Gestalten… dem trüben Blick gezeigt… Ihr dränd euch zu! Nun gut, so mögt ihr walten, wie ihr aus Dunst und Nebel um mich steigt… Fühl ich mein Herz noch…

Попугай поперхнулся немецким картавым слогом и замолчал, засунув клюв под грязное крыло. Птица ехидно поглядывала вполглаза то на человека Кралечкина, очарованного явлением экзотического гостя, то на животное Пусиката, дрыгающего кончиком тигриного хвоста, отбивающего по столу додекафонию. Прежде кот ошивался около мусоропровода, гоняя шныряющих крыс, пока Кралечкин не приволок его в дом к неудовольствию собак, вырвав его из кошачьего гарема и рук какой-то несчастной проходимки в войлочных сапожках.

Одна сентиментальная женщина сакраментально поведала Мише, что рыжие коты по ленинградской примете приносят счастье в любви. На этого рыжего кота положила вдовий глаз другая блокадница, желавшая его оприходовать, и они вдвоём с Кралечкиным едва не разодрали в четыре руки это дворовое коммунистическое животное, не ведавшее о предназначенной ему роли быть талисманом счастья. Примета оправдалась отчасти. Кот приобщился к авангардной музыке и стихам в доме Кралечкина, стал снобом и эгоистом, переняв повадки хозяина. Слушал только музыку бывшего Народного комиссара просвещения и советского перебежчика Артура Лурье, особенно реагировал на Concerto da Camera для скрипки и струнных.

Из глубины своего недоумения Кралечкин спросил:

– Откуда ты, птичка Додо, такая разговорчивая, как резонёр из тургеневских романов? О ком ты щебечешь, милашка? Попугай наклонил голову, прищурился, внимательно посмотрел красным глазом:

– Я не птичка, сын мой! Я райская птица, хоть и досадно попугаем жить. Я свет узрел и покинул райские чертоги! Я Ангел! Я прилетел с острова Елагина, батенька, улетел от гения китайских теней Олександра Сабурова, поссорились мы навсегда. Из-за вздора повздорили. О, прощай, мой друг!

Всё кончено между нами, разорвалась таинственная связь. Не сошлись мы в убеждениях. Я патриот, а он либерал! Я ему про Содом, а он мне про Гоморру! И вместе нам не сойтись! На прощанье я обклевал золотые лучики его предательского самурайского ордена! Я бросил их! Пусть тешутся без меня, о, эти влюблённые дети райка! Пусть живёт со своим Аморфофаллусом. Я нагадил на бороду его любимца, случайно, от радости, он отругал меня, нахал, назвал меня мальчишкой, свистуном, хотя поначалу мы ладили дружно, спали втроём в одной постели, я даже ему перо подарил из своего крыла, он подкармливал меня семечками, щедрый негодяй, подхалим, угодник. Я им пяточки клювом своим щекотал по утрам. Он обещал, клялся в любви, обещал отвести на большом корабле в Антарктиду, на остров принца Кларенса, на берег Королевы Мод, обещал познакомить с королевскими пингвинами… К черту! Повторяй за мной! Языке ведайте, велик российский бог! Азъ, буки, веди. Глаголъ, добро, есте. Живите зело, земля, и, иже, како, люди, мыслите, нашъ, онъ, покои. Рцы, слово, твердо – укъ, фърътъ, херъ. Цы, черве, шта, ъра, юсъ, яти… Я всё скажу во весь голос! Я пережил попугая Флобера! Я говорю на языке ангелов! Спите спокойно, мухи! Вставай страна огромная! Вставай с фашистской силой тёмною, с либеральною ордой!

– У-у-у ты какая грозная птица-какаду! Ангел небольшого роста, наглый певец! Божий бич! Палец в рот не клади. Сразу отчекрыжишь! За лавровую ветвь спасибо! Это небесное послание, это признание за все мои труды, за мой вклад в русскую словесность! Это дороже, чем продажная нобелевка… Спи, мой видимый ангел, спи!

Михаил Кралечкин поначалу вносил в дневник весь этот райский бред и хвастливый щебет, а потом завел на имя попугая Ангела с острова Елагин аккаунт в twitter. «Пусть чирикает на всю блогосферу в рунете», – легкомысленно решил он. Спустя некоторое время открыл страничку в Instagram. Ангел стал популярным в youtube. Посыпались комментарии под его видео. Стали приглашать на телевидение, снимать репортажи. Попугай перехватил инициативу, и стал выбалтывать тайны Кралечкина, стал привирать, подличать, клеветать… Жить в тени чужой славы Кралечкин уже не мог, был на грани, чтобы выдрать у него перья. В тени славы Ахматовой еще бы ладно, куда бы ни шло, ещё бы ничего, это любовь юношеская, первая и самая крепкая; она бескорыстна, но быть в тени залётного попугая – это уж слишком! Помилуйте, читатели! Избавьте! Помилуй мя Господи! Не приведи господь проснуться утром в ореоле чужой славы с трещоткой прокажённого в руках!

Кралечкин не стерпел позор, умер… Ну не совсем. Кралечкин немножко умер… Буквально. Что засвидетельствовали его стихи.

***

Итак, немножко умерев, он вышел из дома немножко прогуляться на тот свет, где бывали многие известные персонажи. Цвела персидская сирень, наполняя ароматом лунный сад. Идя неправедными путями, он зашел в кондитерскую «Вольфа и Беранже» на звуки механического пианино. Оно бренчало, подражая то ли Жан-Батисту Рамо, то ли щебету воробьев у Казанского собора. У музыкального инструмента стоял коренастый, бородатый, короткостриженый, синеглазый парень лет тридцати трёх с рюкзаком за плечами. На груди у него был значок. Станция Лазаревская. Из рюкзака торчали свиные копыта. Пять ног. Кралечкин узнал свой брезентовый рюкзак. Сердце Кралечкина ёкнуло и окаменело. Будто ударили камень о камень и высекли из него искру. Сладко пахло кремнием. Он ринулся к парню, чтобы отобрать свой рюкзак со свиными ногами. «На-аха-а-ал! Во-о-р! Па-а-а-дла-а-а!» – вырывалось из его гортани три ноты, выдранные из какого-то клавира.

Трудно было протиснуться сквозь толпу. Иностранные туристы, пожилые пары, переговаривались между собой. «Il Paradiso e` il posto dove l`inglese fa il poliziotto, il tedesco il meccanico, il francese il cuoco, l`italiano amante e lo svizzero amministra tutto. All`inferno, invece, gli inglesi fanno i cuochi, i tedeschi sono poliziotti, i francesi meccanici, gli svizzeri amatori e gli italiani…» Чтобы протиснуться сквозь иностранцев, нужно было повторить за ними слово в слово этот иностранный бред. Иначе никак не выбраться!

Кралечкин вспомнил, что уже видел этого рыжебородого парня прежде, в зоопарке на Петроградской стороне, у вольера с обезьянами, которых он обихаживал с лопатой и метлой в руках. В кармане у него торчала антикварная книжка «Жизнеописание замечательнейших обезьян» Двоекурова С. К. Мальчик любил животных. Кралечкин остановился у вольера с павлином. Птица распустила хвост, показала гузку. Кралечкин подумал: «Можно ли из павлина приготовить куриный суп?», а молодой человек пожурил самовлюблённого павлина: «Что ж ты ведёшь себя некрасиво, птица Додо?»

Кралечкин вспомнил. Ведь это был Мау Линь! Тот самый! Сын ахматоведки Колтуховой! Говорили, она стала городской сумасшедшей, вспомнил Кралечкин. Импозантную даму, разодетую в цветастое тряпьё, в вычурной шляпе из цветов с ибисом в гнезде, под чёрной вуалью видели частенько у входа метро «Гостиный двор». Она раздавала людям цветы с могил городских кладбищ – Волкова, Смоленского, Северного, Киновеевского.

Ей бросали мелкие деньги, иногда бумажные, иногда иностранные, когда экстравагантная женщина распевала всегда одну и ту же песенку на разный мотив: «В моём цветнике только красная гвоздика, аромат её странен, душен и ядовит…» Всякий уходил с какой-нибудь одной строчкой из её песенки. К одним привязывалась строчка «Когда я хочу плакать, гвоздика бледнеет и аромат её нежен и совсем иной», к другим цеплялась фраза «Сейчас я искала счастья, а она завяла», к третьим – «Когда мне хочется ласки, хочется любить, гвоздика моя алеет…», но никто целиком эту песню не запомнил. Горожане, одни любезные, брали цветы с благодарной улыбкой; другие, сердобольные, подавали копеечку в ладонь в кружевных перчатках с обрезанными пальцами; третьи, озабоченные, проходили молча, вертели пальцем у виска. Вручая цветочек, Колтухова приговаривала: «А это вам привет от Михаила Кузмина! А это вам привет от Анны Ахматовой! А это вам привет от Паллады Олимповны! А это вам привет от Голубевой Антонины Георгиевны!»

Колтухова воспитывала своего сына на книжках Антонины Голубевой, классово-чуткой детской писательницы «от станка», которая, следует заметить, была ответственным секретарём в ленинградском журнале «Звезда», когда громили «будуарную» ААА, лишив её «классового пайка», пуская жизнь её под откос, будто вражеский железнодорожный состав на оккупированной территории. Партийный заказ – закон для редактора.

Колтухова читала сыну её повесть «Мальчик из Уржума» о сиротливом детстве и юности С.М. Кирова, любимца партии, свирепого советско-персидского царя. Его памятник в известные годы громила Колтухова вместе с толпой, кричала на баррикадах «долой КПСС!», «долой шестую статью Конституции!» В те дни открывались архивы и, пройдя все формы допуска, Кралечкин залез в них с головой, когда сначала сочинял диплом, потом корпел над комментариями к собранию сочинений ААА. Он рылся в закрытом ахматовском архиве фонда № 1073, что хранится в Публичной библиотеке. Там обнаружил своё юношеское письмо, отправленное своему кумиру. О, как дрожали его пальцы! Как у серны млело сердце, дёргались поджилки, слезились глаза. Он был счастлив. Спустя полвека его старческие руки вновь держали это письмо на листочке в клеточку из школьной тетради… <Нрзб>.

Всё это вихрем пронеслось в голове у Кралечкина. Наконец, он выбрался из толпы. Благодать снизошла на него. Казалось, что сердце его поливали из черпака горячим шоколадом. Так сладко было на душе. Тайный глас потерянного счастья, обещающего ему Небесный Иерусалим, слышался в иноязычной бессвязной речи посетителей кондитерской «Вольфа и Бернаже». Воздух в анфиладах кондитерской растекался сладострастьем.

…Кралечкин ринулся к механическому пианино. Рядом стоял инфантильный бородач, который снимал на айфон другого ассирийца в белых джинсах «Levi`s». Чем-то он был похож на танцора из пьесы Жан-Батиста Рамо…

Не случись этой встречи в кондитерской, Кралечкин вернулся в свой «мешок с явью», который, надрываясь, всюду носила оплечь Акума в зелёном шёлковом платье. Подхваченный под руки новоявленными бородатыми ангелами, Орестом Океановым и Мау Линем, он уже ни за что не хотел возвращаться в бетонные могильные стены квартиры с белым беглым попугаем-резонёром, с тунеядцем Кларэнсом…

…Весело было гулять втроём.

В час гелиотропа ходили-плутали по рынку Апрашки – втроём, как закадычные друзья, заливая за кадык, не оглядываясь, взбирались по каким-то лестницам, попали в синематограф на сеанс старинного фильма «Рим в одиннадцать часов» («Roma, ore 11»), попали в американскую кинохронику о Ленинграде 1935 года, узнали себя в толпе, и говорили во, во, зырь, ты, зырь я; в этой кинохронике был запечатлён Людвиг Витгенштейн, выходящий из трамвая на проспекте Нахимсона. Убегали от погребального женского ора из кинофильма, захаживали в бутики со всяким китайским барахлом, возбуждая напрасный коммерческий интерес у торговцев; придумывали рифмы к пустякам; напевали хором «тополи, тополи, скорей идите во поле», «ясени, ясени, обокрали Расина», «жёлуди, жёлуди, как золото, тяжёлые»; в час ангелики оказались на улице Радио (какая-то клиника для умалишённых), обходили врачей на медицинском осмотре, искали дневник Людвига Витгенштейна, «Жёлтую тетрадь»; прошли сквозь Невский струнный квартет до-минор Шостаковича; в час жасмина посидели у ног наяды в Летнем саду близ берега Леты, где было множество дам, особенно прекрасных и свежих, в нарядных платьях из эластического разноцветного хрусталя с вживлёнными бабочками, иллюминирующих радугой; меж них был Пушкина в шлафроке и туфлях; меж них шныряли пронырливые записные молодые фешионабли; в час резеды окунулись с головой в pasticcio, затем спустились в подземный электроход, быстро достигли станции Чёрная Речка; по бегущей лестнице в час кактуса пришли в дом Кралечкина, в его квартиру, где уже хозяйничала по-свойски Акума в своём домашнем дезабилье, с растрёпанной причёской, выбивающейся из-под чалмы, в распоясанном турецком халате, с полуобнажённой грудью – она варила холодец из свиных копыт, помешивая деревянной лопаткой да приговаривая притворно и ворчливо: «Где этот мальчик из Лодейного Поля, где этот шалопай шляется? А поди-ка сюда! Где это он шлындает, шалунишка, манкирует музой моей? Ах ты «Странствующая потаскушка» Аретино! Ну-ка выкладывай свои непристойности – все, все, все! На стол! Избави меня, Господи, от полного разврата».

…И так захотелось водочки под селёдочку! Трубы горели, как говорят алкоголики.

«Душа взыскует!»

«Взыскует!»

«Аллилуйя!»

«Ну, доставай!»

«Доставай родимую, из морозилки…»

«Из морозилки родимую…»

«…мхом ледяным покрытую…

«… бутылочку…»

«…бутылочку!»

«На стол!»

Распев голосов по нотам партитуры «Арапа» Артура Лурье закончился радушным распитием и весёлой трапезой чем бог послал, не обессудьте гости дорогие. У гостей сверкали глаза, от предвкушения сладостно ныло в брюхе.

– С днём рождения, Кралечкин! Мы не забыли, нет, не забыли! С возвращением тебя в юдоль земную, из небытия нездешнего, господь уготовил тебя на подвиг, на труд!

Алаверды было чеканным (корявая заготовка):

– Я не знаю добрей человека, чем отец мой – сотрудник ЧК, но вас, моих дорогих друзей, я искал полвека, отчаялся, веру утратил. Не подступится к вам злодей, из груди своей я сердце выну и отдам за вас врагу, как последнюю гранату, но сейчас на предохранителе стоит чека, так что подальше держитесь от меня, мои хулители…

Задушина по Кралечкину прошла задушевно. Было упоительно.

***

Всё бы хорошо, да вышло плохо. Всё бы ничего, да стало худо.

… Посреди поминального пира, без лишних слов и телодвижений, посреди интеллектуального застолья по случаю поэтического воскрешения Кралечкина, который впал, было, в прозаическую каталепсию, Орест Океанов, перевалившись через стол с поминальными яствами, над которыми торжествовало свиное рыло, врезал младшему Кралечкину в его чувствительное разговорчивое «ебало», которое пыталось что-то уесть из мужественного «хлебала» Ореста Океанова!

А он уж нахлебался вдрызг! Спросите: «За что?»

Ну, как за что! За речь, за родимую русскую речь! За великое русское слово! Все конфликты имеют лингвистическую природу, спросите хоть у Витгенштейна, прочтите в его «Голубой книге». Поэты должны чтить речь. Нельзя брякать, что попало. Поэты должны беречь слова, как зеницу ока.

В конце концов, удар хоть и был болезненным, но следуя философской логике (пропозиции) витгенштейнова трактата, спросим вслед за ним: «Может ли человеческое тело испытывать боль? Кто-то скажет: «Как тело может испытывать боль? Само тело – это нечто мёртвое; тело не является сознанием!» Стало быть, мёртвое есть то, что не имеет сознания, стало быть, так…так…так…

А коли так, тогда чем же является этот роман, который вы читаете в метрополитене где-то на станции «Площадь мужества» или «Автово»? Если этот роман есть сознание, то он определённо должен испытывать боль, страдать и корчиться от мук Кралечкина. От сознания его предсмертных мук роман тоже корёжит и скрежещет. Роман в муках делириума вопит смертно: «У-у-у!»

После хука слева повисла безвольная конвульсивная судорожная пауза. Перестали стучать о фарфоровые тарелки австрийского сервиза с бледными альпийскими пейзажами с тучными коровами, с пастушками и пастушками старинные вилки и ножи с масонскими вензелями, перестали щёлкать отремонтированные вставные челюсти. Пауза длилась по театральному закону. Длилась… Блокадный метроном отбивал удары. Один, два, три, четыре…

Евгенислав Цветиков, начинающий провинциальный драматург, преподнёсший в дар Кралечкину свою доморощенную пьесу, был мастером житейских и любовных мизансцен, быстро взял на заметку эту мизансцену. Режиссёром этой мизансцены был случай. Головы у присутствующих за праздничным столом поворачивались вправо и влево, как у механических кукол. Глаза выражали испуг, недоумение, гнев. Мыслив их голове разбежались по углам, как биссектрисы.

И вот, закон паузы даёт отмашку для реплики.

– Побили! Побили! Детоубийство, детоубийство! – заверещал Кралечкин так смешно, что Евгенислав прыснул сквозь губы. Кралечкин притопнул ногой: – Полной, требую полной сатисфакции! Немедленно!

Жертва побежала в комнату за утюгом, чтобы не остаться в долгу перед обидчиком, крича: «Где утюг? Миша, где утюг? Я, я, я… огрею его утюгом! Напишу в интернет!»

Поскольку профилем сорокалетний юноша был схож с великой ААА, чему не переставали восхищаться гости, то кулачное право свободы посчитали двойным оскорблением русской литературы. Всюду двойственность, дуальность, амбивалентность, интеллегибельность и прочая метафизика уже обрыдла. Уж тошнит от парчи и крепдешина. Ну, правда! Хочется чего-нибудь посконного, сермяжного, ватного, войлочного!

Негодяя и проходимца изгнали из-за застолья благопристойных поклонников и почитателей института ААА, не позволив ему доглодать кусок свиного хряка. Всё это действо происходило на телевизионном музыкальном фоне завораживающей арии Casta Diva восхитительного Vincenzo Bellini в исполнении божественной Diva Cosaque Anna Netrebko.

Уж извините за нелитературный моветон в этом пассаже, культурные читатели, а другими словами никак не скажешь более убедительно, не приходят на ум, поскольку долго не хочется размусоливать по бумаге вороным пером, тем более что все это подробно изложено в протоколе в полиции, хоть делайте запрос в отделении Калининского района СПб.

Всё оказалось подставой, розыгрышем. Тут попахивало бесовщиной, попахивало мелким бесом, знатоки скажут ехидно: «Из табакерки самого Фёдора Сологуба».

Кто-то ведь открыл эту табакерку!

Акума хихикала, подзуживала, подмигивала. Незаметно инфернальница подливала гостям в бокалы сгущённый азот à la fleur d`orange.

Ай да плутовка! Ай да выдумщица! Мстительница!

И куда подевалось её трагическая маска беззаконницы Антигоны, с которой она не расставалась по жизни и по смерти? Эта греческая комедийная маска сползла под затрапезный стол, завалилась за лавку, и давай беззвучно хохотать, заливаться, покатываться, ну точь-в-точь деревянная удэгейская богиня смеха.

Веселье веселилось. Горе затаилось.

26

…Фразы своей будущей прозы, на которую не хватало у него воображения, ибо был прост, как солдатская портянка, с которой собирался войти в пантеон советской литературы, он пробовал на вкус, обнюхивал, причмокивал губами, обгладывал и обсасывал, будто японец крылышки и лапки цикады.

Он упражнялся в поденных лирических записях в школьной тетради за сорок восемь копеек. Год за годом, тетрадь за тетрадью росли летописи советского мальчика, отрока, юноши, старика, члена союза советских журналистов, члена союза писателей СССР! Вот так, бац, и собрание сочинений посмертно готово! Великолепное надгробие! Детство и юность сгинули, как он говаривал стихами любимого Михаила Лермонтова, на севере диком: Лодейное Поле, Тихвин, Ижора…

Где вы, австрийские соловушки послевоенной Вены? Где вы, деревенские горихвостки Вьюнницы? Ущербность, отупение, умирание, выгорание души…

О, орнитология поэтической памятливости! Где вы номенклатурные ленинградские мажоры поколения победителей? Миша, Оля, Аля, Валера, Лида, Марго, Серёжа! Ау, Брюшкин! Ау, Блошкин! Айда, в кафе «Мерани» на Петроградской! Будем пить грузинское вино! Не хотите, так упьёмся пьяным русским квасом! О студенческие загулы! А не пойти ли нам в кино, сегодня идёт «Пусть говорят» с Рафаэлем? А куда уплыл «Фрегат», в какие моря-океаны?

Цок-цок-цок, цокают каблучки насмешливых советских модниц шестидесятых, не замечающих, как бойко откликается невский гранит десятой главой «Евгения Онегина». За ними крадётся студент-третьекурсник Кралечкин, прислушиваясь к расхожим пушкинским рифмам – потянешь за одну, поднатужишься и можно вытянуть целый невод трепещущих, как мойва, строф десятой песни, сожжённой в болдинскую осень 19 октября 1830 года.

Это был его юношеский опыт упражнения в онегинской строфе, реконструкции гения Пушкина, опыт вдохновенного импровизатора, но в этом нахальном предприятии его обогнали предприимчивые поэты-имитаторы, весело сжигавшие своё дарование в искусных подделках.

Кралечкин сокрушался неподдельно об утраченной онегинской песни так же, как о сожжённой Александрийской библиотеке – быть может, инсценированной и тайно перевезённой в катакомбы Ватикана, надеялся Кралечкин.

Сострадая великим творениям, исчезнувшим в веках, легче переносить собственное неуклонное сползание в ничтожество. Увы и ах!

О, топография блуждающей душеньки бесславного советского поэта. Ау, Мишенька! Ау, маленький! Где ты, мой возлюбленный, каждый волосок твой на тельце-теле обласканный? Каргополь, Вологда, Новгород, Святогорск – прощайте мои города и годы! Милые мои… О, география в блеклой судьбе, замкнувшей круг земной жизни в его одном личном словечке: простенькая травка «сныть» с голубенькими цветами и величавая и грозная «судьба» соединились в одном слове «сныть-ба». Без цвета желания, без плода убеждённости прошмыгнула жизнь мышкой и обернулась «норушкой», пролетела синичкой и обернулась «невеличкой».

***

Уж солнце мёртвых стояло в голубом зените, когда беглый попугай облюбовал крест в царственных дланях умиротворённого ангела на Александрийской колонне. Попугай самодержавно озирал всевидящим оком праздно блуждающий люд и туристические группы на Дворцовой площади. Вспоминая всю «dolce vita» у Сабурова, он грустил без надежды на возвращение, поскольку из-за гордыни не был склонен к покаянию. Оба ангела на столпе зрели по разные стороны, как бы на перепутье между святоотеческим либерализмом и святоотеческим патриотизмом. Попугай выверял своим глазомером небесную петербургскую линию, будто стражник эвклидовой геометрии. Не приведи господь взломать врагам эту тонкую воздушную линию!

У подножия Александрийского столпа лениво прогуливался «осьмнадцатилетним молокососом» в камер-юнкерском мундире и в треуголке Александр Сергеевич Пушкин – невеликий ростом, черноволосый, кучерявый, смуглолицый аниматор, похожий на антихриста, потому что вместо ногтей у него на пальцах когти. Он предлагал провинциальным и иностранным туристам и зевакам сфотографироваться на память с ним за фиатную валюту.

Рядом с Ангелом, то бишь попугаем, примостилась пригородная ворона, возомнившая себя воздушным духом. Они ревностно посмотрели друг на друга, оценивая сквозь прищур. Ворон зыркнул красивым тутовым глазом на беглого попугая и, не открывая клюва, презрительно проурчал: «Либерррал!» Никто не хотел уступать своего высокого чина. Попугай Ангел не остался в долгу в этой словесной перебранке и выкрикнул с раскатистой хрипотцой: «Фарррмазон!»

Ворон тотчас взмахнул крыльями, легко воспарил и подался восвояси. Обе птицы тайно ревновали к грифонам, охраняющим Банковский мост. Ворон, по-свойски озирая знакомый город, летел в сторону звёздно-синего купола собора, к ангелу на колонне из турецких пушек, поверженных измайловским полком.

Оттуда подался по кратчайшей прямой за форштадт, за земляной вал, за горизонт мысли, за пустырь, найдя приют уже на бедном Ковалёвском кладбище, на позабытой могиле Юрия Кнорозова, с которым когда-то Кралечкин и Марго имели счастливый случай пообщаться в Кунсткамере, куда они наведались однажды, чтобы полюбоваться куклой-гейшей О-Мацу, сделанной по образу возлюбленной цесаревича из Киото. <Нрзб>.

—Ты ангел или птица?– спросила Акума, глядя в небо, раскачиваясь на чугунной цепи Каменного моста.

Над небесной линией Петербурга возрастала сияющая в прямых лучах солнца бронзовая голова градоначальника, преисполненная волшебных сновидений и систематического бреда. Чело его сияло капельками пота, взор неуклонно глядел в будущее. Голова отбрасывала на город ползучую тень, которую можно было принять за шпиона. Внизу тоже вышагивали гуськом по расчерченным линиям таинственные тени горожан и исчезали в подворотне, будто в греховной бездне… <Нрзб>.

27

«Шоколад стал нелепым, жизнь пористой, сны чужеродными…» Бессвязно и бессмысленно текли мысли у Михаила Кралечкина в половине шестого утра, когда Анадиомена еще млела в роще старых берёз – там, в луговой постели близ малолюдного Погоста, над могилами Ганибалов.

Он лежал под ватным одеялом, нащупывая плюшевую ногу Маленького Мука. Эта нога с отросшими ногтями частенько лягала его во сне, возвращая его из уютного мира мертвецов в па-скудный мир живых. Они спали то в обнимку, когда было холодно, то порознь, когда было жарко, на двуспальной родительской кровати после их смерти.

Оплакав и проводив родителей в послесоветские времена, которые он ругал по всякому – то либеральными словами, то патриотическими отповедями, – в зависимости от настроения, они зажили счастливо в любовном самозабвении.

Ненадолго.

Маленького Мука, плюшевого подростка-переростка, кем-то выставленного за дверь, затасканного, чем-то залитого, киселём, сиропом, яблочным сидром, плодово-ягодным вермутом, он подобрал однажды поздним осенним вечером у чужой парадной, когда возвращался домой после выступления на ленинградском радио.

«У Андрея Белого был свой талисман письменного стола, хранитель его рукописей, тряпочный медвежонок, пусть и у меня будет такой же талисман-медвежонок, мой зверь с полночною душой» – оправдывался перед родителями Миша.

Отстиранный и высушенный на балконе плюшевый Маленький Мук отогрелся в его объятиях и ожил, и оживился, и захлопал глазами, и залепетал, и прижался к нему, и поцеловал. Может и не совсем так, но как-то так, пусть иначе, всё равно мило. Магнитофонным голосом знаменитого Хана Манувахова он пропел глуховато: «Мишка-медвежонок, маленький ребёнок, кто тебя обидел, почему молчишь?»

Строгие родители пытались выставить новообретённого бездомного мальчика за дверь, выбрасывали в мусоропровод, но Миша находил его в куче священного советского хлама, пустых консервных банок из-под балтийской кильки, пугая тамошнюю ушлую живность, и возвращал его домой, в свою комнату литературного отшельника. Чинил ему оторванное ухо, заштопывал надорванную подмышку, стирал в душистом хвойном шампуне, вежливенько утопая его в ванне, как в медовой сыти, сушил на бельевой верёвке, целовал в ноздри, укорял льстивыми словами, укладывал в свою постель закоренелого бобыля. Внутрь него, в потаённое отверстие на фермуаре плюшевого медвежонка Кралечкин неустанно вкладывал свои заскорузлые поэтические идеи, помыслы, рифмы, шиболеты и, конечно, слюнявые поцелуи…<Нрзб>.

Родители косили глаза, будто у них развилось к старости косоглазие. Они шипели и поскуливали, отравляя лирическую жизнь Мишеньки. Чтобы отвадить сына от гомогенного влечения и похабных сновидений, папа раздобыл (не трудно было) эффективное зелье Н. Бехтерева, изобретённого им в двадцатые годы (им лечили сотрудников ОГПУ), и тайком подливал в чай и кофе то алхимическую смесь лупулина с монобромистой камфарой, то другую смесь – из адониса, брома и кодеина. Поллюции прошли, прошли экстазы, прошли тревоги. Мальчик лишился здорового самоутешения. Стало скучно. Чресла лишились чувства пола. Язык утратил свойство рода и падежей. Фразы страдали солецизмами. Отпустили смыслы, целеполагание заводило в экзистенциальный тупик. Жизнь потускнела, как ленинградское небо в предзимье. Ресентиментные чувства обострились обоюдно, отношения в семействе Кралечкиных стали непримиримо враждебными, стихийно возникали квартирные баррикады, намечалось восстание без победителей.

Сыну просто не хватало рядом любезного собеседника, идейного вдохновителя, своего мраморного двойника. Мишенька пожаловался на апатию, меланхолию и депрессию. Пришлось отступиться от самолечения. И снова милые не могли наговориться и натешиться, шушукали о пустяках и декадентской поэзии. «Смуглый отрок бродил по аллеям…» Менторский покровительственный тон Кралечкина действовал на его плюшевого дружка победительно, как волшебная флейта индийского факира на утомлённую музыкой кобру.

Длинные волосы, прямой тонкий нос, жидкие брови, овал подбородка и длинная шея без кадыка делали его принца в сумеречном свете схожим с известным ахматовским портретом. Проводя пальцем по абрису его лица, Кралечкин мысленно рисовал двойной портрет. Эту схожесть Кралечкин подчёркивал всякими ухищрениями, цепляя на его шею пластмассовые рубиновые бусы из маминых аксессуаров, взятых тайком, или, подражая эротическим линиям рисунков Модильяни, укладывал его на диване в ахматовских позах и фотографировал фотоаппаратом Феликса Эдмундовича Дзержинского («ФЭДНКВД»), заставлял декламировать стихи её отрешенно-монотонным голосом. «…А теперь я игрушечной стала, как мой розовый друг какаду…»

Счастье прибыло. Воз и маленькая тележка. Тащи, не надорвись!

Миша Кралечкин прильнул к войлочному увлажнённому паху своего Маленького Мука, косолапому медвежонка Тэдди, болтливому Винни-Пуху, глубоко втянул широкими ноздрями запах, напоминающий пустую застоялую банку из-под дешёвых рижских шпрот, в которой остался хвостик от копченой мойвы. «Ты лежи, медведь, лежи в постели, лапами не двигай до зари и, щеки касаясь еле-еле, сказки медвежачьи говори». Мысли его текли по жёлобу мозговых склерозных извилин в ритме будущей жалобной автобиографической прозы, которая никак не складывалась за письменным столом, зато тягуче, вязко, узорно, замысловато и заскорузло плелась в полусне, в полудрёме, в полубреде.

Он плотнее прижался к плюшевому другу, сжал его в объятиях, шептал ему на ухо рифмованные нежности. «Иду по жизни я без пожиток, иду обреченно. И тонок я, и, как прутики ракиты, жидок… Ем картофель, на костре печённый. Ты пропустил мой товарняк, отпустило сердце облегчённо. Дует в профиль ветер, кусает «Северняк», вдыхаю воздух, будто обречённый…»

Какой-то бредовый поезд увозил его куда-то на дикий Север, в страну детства, где папа служил начальником Северных лагерей, где насельники занимались заготовкой русского леса, столь воспетого советским классиком, уносил в страну юности, в сонный Ковж…

Он любил эти минуты поэтического пробуждения, когда медленное веретено мысли начинало тихо вращаться и жужжать, как зазимовавшая между двух рам в деревенском доме одинокая муха, потирающая лапки, чистюля, сплетница. Из жужжания в голове выводились жалобные слова…

Вот Лодейное Поле, вот Тихвин, вот Ленинград, вот Ижора…

Топография блуждающей душеньки бесславного советского поэта. Ау, Мишенька! Ау, где ты, мой возлюбленный, каждый волосок твой на тельце-теле обласканный¸ зацелованный? Каргополь, Вологда, Новгород, Святогорск…

О, география в блёклой снытьбы!

Чьи-то старческие губы, почти не его, почти чужие, жамкали топографические названия, пока юный Миша склонялся близоруко над географической картой, развернутой на вагонном столике этого бредового поезда, мчащего в ту область, которая уже не постигается разумом. «В стремительном вагоне, от северных безумств отрадно улететь…» Поезд поддакивал каждой его фразе, вздрагивал на стыках рельс, говорят, проложенных еще в 1913 году, убегающих на север дикий, в Архангельск пасмурный.

Испачканный чернилами пальчик усердно водит по голубым венам северных рек: Негежма, Свирь, Чурьега, Оять… <Нрзб>. Отцовские руки в таких же упругих прожилках влекли и пугали мальчика. Он никогда к ним не прикасался. Боялся, как оголённых проводов под электрическим током. Жилы вспучивались, когда отцовские руки сжимали широкий ремень.

Где ты юность бедная, вся в фиолетовых кляксах? Миша переписывал свою жизнь набело, начисто бисерным почерком, адали с этим чистописанием готовился предстать перед вечностью, пред Богом. А в руках у Бога что? Серп и молот! Где ты, о возраст нежности? Детские и юношеские страхи отпустили, но исподволь подступали старческие страхи. Боялся голода, боялся смерти, боялся безвестности. Немощь, бессмыслица, немота подступали невесть откуда. Сухонькой ладонью бабушка приглаживала его льняной вихор, бормотала что-то несусветное: «Учись, милый, когда вырастишь, станешь большим, все поймёшь, ведь ты умный…»

Тайно осеняла его двуперстным знамением. Она вышивала гладью китайскую даму в розовом халате и китайского вельможу.

…Станции, полустанки, разъезды. Бабы в оранжевых тужурках машут оранжевыми флажками. Прощай, прощай, моя жизнь! Прощай душа, ветошь, плоть. Дым, пыль, рябь… Мёртвая зыбь….

Сгинуло всё, тлен воспоминаний клубится зимней позёмкой. Как будто не было ничего, ничегошеньки не было. Выдумки. Вымысел. Враки. Бред. Гиль. Сознание, как склёванный клестами подсолнух: пусто, дыряво, щербато. Что я? Пустое имя? Тень? Прощай, о мысль! Быть в разлуке нам, о мысль моя!

А вот ещё один топоним, напоследок: узловая станция Исакогорка. Отсюда начнём. Начнём движение мысли вспять. Что ж ты, память моя, веди чернильными тропами! Веди в обход болотистых чавкающих клякс в разлинованной школьной тетради. «Дорогая, многоуважаемая, моя любимая Анна Андреевна…»

Гляди, вон там, ворон обронил чёрное перо на снежную дорогу, по которой везут спиленные мохнатые ели. А что теперь? Тебе ли, старик, тебе ли, жалкий старикашка, проворонившему жизнь бездарно, счастье вздорное своё, сожалеть о вороньей утрате? Тебе ли ворошить этот прах воспоминаний чёрным пером из вороньего крыла? Поезд въезжает в тоннель забвения. Память, повремени! Мгновение, замри! Где стоп-кран? Вот, в тамбуре. Написано: не работает. Написано: не дёргать! Вон, вон из вагона, скорей! Сполохи мыслей, проблески огней. Что-то вспыхивает во тьме, смех, улыбки; что-то скользит в окнах тусклого вагона с застывшим отражением белобрысого старика с голубыми глазами в оправе белых ресниц. Ты один на один с тенями твоих любимых, один на один со своим старческим телом, один на один с призраками твоих врагов, с призраками твоих любимых, живых и мёртвых. Лица их смазаны. Имена рассыпались на буковки, буковки расползлись букашками. Спи, старик, спи, малыш… Снится ни то, ни сё, ни то, ни сё… Кто же я? Пусто имя, тень…

Какие-то бессмысленные слова. Снится сныть-трава… Птица без гнезда. Гнездо без птицы. Я ни то, ни сё… Травка могильная…Сныть, сныть, сныть… Ни тело, ни мысль, ни сон… Ни мальчик, ни старик… Ни сын, ни отец, ни муж, ни любовник. Ни властитель дум, ни раб влечений. Я прах, собирающий себя в мысль. Я мысль, осыпающаяся прахом.

«Таков старик, под грузом тяжких лет, ещё хранящий жизни первый цвет; хотя он свеж, на нём печать могил тех юношей, которых он любил и пережил, и предал, предал, предал…»

В приполярной тьме в укор его живой совести, свидетельницы личного безнадёжного бытия, колёса поезда ритмично выстукивали лермонтовский стих, будто переехавший его поперёк горла. Завтра у него дебют в школьном театре, играют «Маскарад», в котором он предстанет в образе князя Звездича. Мысли его текли из яви в навь и наоборот, проникая в чужеродные сны, которые кто-то нашёптывал ему в надежде, что они будут записаны на облачном войлоке, из которого будет соткано созвездие Собаки и его Щенка…

Часть вторая

Сны Екатерины Павловны Соколовой

«У своего ребёнка хлеб возьми,

Чтобы отдать его чужому».

Анна Ахматова

28

«Угрюмый, насупленный всю зиму Исаакий возрадовался, возликовал…» Женщина закрыла блокнот, не закончив мысли, спрятала в сумочку. Екатерина Павловна Соколова прислонилась к окну трамвая, едущего из порта далёких Турухтанных островов. Пожилая полная женщина ничем особенно не выделялась среди других ленинградских пассажиров. В пальто из модного японского трикотина цвета сирени, в пуховом оренбургском платке, завязанным узлом на подбородке. На коленях у неё сидел, словно собачка-такса, дряхлый ридикюль. Пухлые руки женщины цепко держали потасканную поклажу, поглаживали дерматин.

Екатерина Павловна несла по жизни свои сны и воспоминания, как аквариум, боясь расплескать. Ехать ей было ещё долго. Ей нужно было на кладбище. На Всеволожском был похоронен её сын Рудольф, рядом с ним она берегла место для своей могилы, ухаживала за ним, заранее высаживая рядом разнообразные цветы. Любила ландыши, лилии, фиалки, примулы… « Еще ехать и ехать…» Она любила этот долгий весенний путь, потому что дорога наводила её на размышления, успокаивала. Солнце мелькало за окном, будто играя…

Велосипедист, в котором встречные узнавали документалиста Олександра Сабурова по его фирменной кепке с буквой «R», ловко обгонял трамвай имени Михаила Ивановича Калинина. Мысли его занимал самурайский рубиновый орден, увиденный им в антикварном магазине на Литейном. В ушах у него звучала Toccata D minor в исполнении Владимира Горовица. В состоянии дьявольского наваждения от музыкальной фасцинации ему мерещилось, что его преследуют то агенты ГПУ, то НКВД, то КГБ, то ФСБ. Страхи эти вдохновляли его на целлулоидное творчество. Иногда он шёл на хитрость, сам подбрасывал на себя компромат, выкладывая его в социальных сетях эротических знакомств, желая задурить плута. Прежде, усердно педалируя на велосипеде по излюбленным местам неухоженного Ленинграда под экстатические мелодии Скрябина, он, гениально чувствуя музыку ногами, тонкую нюансировку, переусердствовал, переиграл правой ногой (артрит коленного сустава), отчего стал прихрамывать. Хромота обернулась для него открытиями в области хроматографии его солипсического монтажа.

В спицах на колёсах куролесили лучи весеннего солнца, слепя слезливые глаза Екатерины Павловны. Не очевидно было, что велосипедист и пассажирка трамвая, хоть и двигались в одном направлении, но двигались они в разном времени, и разница эта была более сорока лет лет из-за интерференции времени»

Подсела какая-то женщина, спросила, скоро ли квантовый переход? «Наверное, сумасшедшая», – подумала Екатерина, но вежливо посоветовала, чтобы та обратилась к вагоновожатому электрохода.

Протиснулась кондуктор с зорким глазом на безбилетников, стала обилечивать пассажиров да приговаривать:

– Счастливый билетик, пожалуйста! Всего три копейки! Екатерина Павловна закрыла глаза. И не то чтобы задремала, а предалась блуждающим снам, наплывавшим рассеянными облаками. Она вспоминала обрывками свой сон от 17 февраля 1974 года, записанный карандашом в специальный черный блокнотик, который помещался в её сумочке. Это был её сонник и денник. Она снова увидела тот давний-давний сон, что приснился накануне гибели сына, как пришла сестра Поля в пальто на голое тело.

«Я лежу, она сидит за столом, молчит. Я говорю: «Поля, ты подожди, я сейчас встану, и мы будем пить чай». Она сердито встаёт и уходит. А я кричу ей вслед: «Вернись!» Она вернулась, сунула голову в дверь и резко говорит: «Я жду вас к себе, обязательно приходите с Рудиком». Потом добавила: «Наварю киселя, напеку блинов. Только обязательно с Рудиком!» И я проснулась в страхе, хотела ехать тотчас на кладбище, обращаюсь к Рудику: «Поедем к тёте Поле, она мне приснилась, сегодня годовщина её смерти». Рудик сказал: «Я не пойду, мне надо купаться». Взял рюкзак и ушёл. Я позвонила Лизовете. Она стала меня отговаривать, чтобы я не ехала, мол, может случиться несчастье, и ты лучше никуда не езди, сказала она. Я послушала Лизовету и не поехала, весь день ходила под впечатлением этого сна. И вот сон сбылся. Какое несчастье! 6 марта 1974 года Рудик на работе упал с лестницы… Умер 19 марта 1974 в больнице, похороны 23 марта, у мамы на Всеволожской в одной с ней могиле будут лежать».

Она вынула из сумочки конверт с письмами сына. Он всегда вначале письма писал дату. Развернула и в который раз стала перечитывать, шевеля губами.

«15 марта 1953. Здравствуй, моя дорогая, любимая мамуленька! Вот вчера получил от тебя письмо, в котором твои стихотворения, и решил отвечать тебе тоже письмом со стихотворением. Твои стихи мне очень понравились. Я тоже, мамочка, 6 марта 1953 года начал писать стихотворение под глубоким впечатлением, но, написав две строфы, я его бросил, но получив от тебя письмо со стихами, я решил докончить его и послать тебе. Вот сегодня в воскресенье я его докончил. Так что твое письмо заставило меня тоже его докончить, чтобы не остаться перед тобой в долгу. Ты, пожалуйста, его там никому не показывай, хорошо? А то стыдно. Это первое мое стихотворение за всю жизнь. Сам не знаю, как оно у меня получилось. Напиши мне свою рецензию. Да, мамочка, я счастливый, потому что видел Сталина. Действительно в Колонный зал было попасть нелегко. Люди стояли сутками, брав с собою пищу. Я еще никогда не видел такой скорби, какая была в эти дни. А сегодня сообщили еще одну новость. Скончался президент Чехословакии Клемент Готвальд. Жутко даже подумать, ведь он только приехал к себе с похорон Сталина, и скончался сам. Тяжкий 53 год, он нам принес горе. Ну что ж, видно, судьба. Я, мамочка, служу по старому, изменений нет. Все пока в порядке. Посылаю тебе справку, какую просила. Вкладыши все твои мамочка, я получил. Спасибо. 3 раза по 10 р. и в последнем письме 5 р. Не делай больше этого, ведь самой тебе сейчас очень трудно, а ты посылаешь мне последние деньги. Получил письмо от тёти Поли. Она, наверное, тоже очень переживает. Ну, ладно мамочка, нужно заканчивать, да и писать больше уж нечего. Время 1 час ночи. Нужно спать, а то завтра в 6 часов вставать. Спокойной ночи. Крепко, крепко тебя целую. Твой сын Рудик».

Екатерина Павловна вынула листики со стихотворением сына Рудольфа. Потрёпанные листики дрожали, как крылья мотылька в конце короткого лета.

***

Скорбный день

Моей маме Соколовой Е.П. я посвящаю

Пишу тебе я, мамочка родная,

В тот яркий день, когда переживает вся земля,

Когда дрожащий голос Левитана

Нам сообщил о смерти нашего вождя.

Какой удар! Потеря-то какая!

Той скорби, мама, выразить нельзя,

Казалось, вся земля рыдала,

Как осиротевшая семья.

Москва! О, как она уныла!

Застыли стены древнего Кремля.

Склонились скорбно алые закаты

Над образом любимого вождя.

Со всех сторон ее концов сегодня

В колонный зал, где он лежит сейчас,

Идет народ суровый и угрюмый

Взглянуть, чтоб на него в последний раз.

Нет, он не умер! Он навеки с нами!

Он будет жить в сердцах у каждого из нас

И каждый труженик народа

Ему клянется в этот час.

Клянемся мы тебе, Отец Великий,

Трудиться, сил и жизни не щадя.

Мы не забудем твоих дел великих

И будем брать пример во всем с тебя.

И мы, солдаты Армии Советской,

Что будем стойко и неколебимо

Стоять на страже мирного труда.

А вы, проклятые злодеи Уолл-Стрита

Напрасно о войне вы сходите с ума

Народы мира на колени

Вам не поставить никогда!

За кровь, пролитую в Корее,

Придется рассчитаться вам сполна

И не уйдете вы, убийцы,

От справедливого суда.

10 марта 1953

***

У неё завелась традиция на годовщину смерти сына читать над могилой записки и дневники. Екатерина Павловна вынула записку от любимого мужчины от 24 сентября 1941 года.

«Дорогая Екатерина Павловна. Меня отправили 23-го октября в батальон выздоравливающих на 7 дней. Сообщаю адрес: Васильевский остров, Съездовская ул., дом 3/1, впуск по четвергам и воскресеньям от 4-6 часов. Может быть, меня отпустят в город, тогда я к вам зайду. Чтобы легче найти батальон, вам нужно переехать мост лейтенанта Шмитта и идти по Неве на право от моста, увидите красное здание, которое выходит на Съездовскую и на Неву (лучше спросите у кондуктора, где Съездовская улица). Пока всего хорошего. Целую вас и Рудика».

Память многое стёрла всё худшее из прошлой жизни Екатерины Павловны Соколовой. Только дневник в школьных тетрадях, который она вела в годы ленинградской блокады и после войны, сохранял и свежесть горя, и трепет счастья. Они перешли с ним через ужас, они выжили, они стали сильными. Инстинкт жизни преодолел страх смерти. Любовь, коварная, подорвала силы…

Она писала этот дневник своему сыну Рудольфу, чтобы напомнить ему в счастливом будущем о блокадном детстве, когда станет взрослым мальчиком, когда станет мужественным мужчиной, воином, патриотом, коммунистом. Когда-то вечерами они перечитывали страницы этого дневника вдвоём по очереди. Плакали, вздыхали, радовались. «Ну, хватит, мама, всё уже позади, а теперь счастье…»

На кладбище, над могилой сына она собиралась зачитать вслух некоторые страницы этого дневника, как будто они не разлучались никогда…

***

«Ленинград 8 марта 1953.

Здравствуй дорогой мой сын Рудик! Пишу тебе это письмо в день великой скорби всего народа, потерявшего дорогого любимого вождя И. В. Сталина. Сегодня я целый день слушаю радио и все мои мысли в Москве. Я вижу и слышу, как миллионы людей идут проститься с дорогим Вождем и там среди них ты, мой дорогой сынулька. Ты счастлив, что сможешь последний раз увидеть и проститься с тов. Сталиным. Еще так недавно, 7 ноября ты видел его живого на трибуне мавзолея, на Красной площади, живого Сталина! Посмотри на него и сохрани его живым в сердце. Это наш дорогой Отец и Учитель. С ним прошла наша жизнь. С ним мы пережили тяжелые дни Отечественной войны, слушали его голос в незабываемые дни блокады Ленинграда. Он вдохновлял нас и всех людей мудрыми словами. Дорогой Рудинька! Невозможно передать, как тяжело на душе от этой страшной вести, такой потери великого вождя. Просто не хочется верить в эту утрату, но все говорит и напоминает об этом, и траур на улице, и передача по радио, душа разрывается на части, слушая, как люди высказывают свою скорбь и клятвы Вождю. Тебе, дорогой сынулька, это еще виднее, так как ты там, в Москве. Запомни и запечатлей на всю жизнь эти дни великого горя. Будь твердым и стойким, неси честно имя Сталина в своем сердце. Я, твоя мама, проводила митинг на работе, призывая людей к сплоченности и бдительности. Я отдала свою клятву служить честно делу Ленина-Сталина. Будь же и ты, сынулька, достойным сыном нашей Родины. Служи честно, будь всегда бдителен, ничего не решай торопливо, бери пример с дорогого Вождя т. Сталина. Дорогой сынулька, вот пишу тебе это письмо, и грудь разрывается от горя и слез, передо мной лежит свежая газета «Правда» с портретом дорогого т. Сталина, обрамленным траурной черной каймой. Это так горько говорит о действительности и в репродукторе звучит плачущая симфония, прерываемая голосом диктора о происходящем в Колонном Зале Дома Союзов. Нету больше сил продолжать писать тебе, нету больше других мыслей, так велико наше горе. Никто в квартире не ходит без слез, а на улице еще тяжелее. Так строго застыл в горе наш Ленинград. Рудинька, вчера был у меня Витя Б. Он мне что-то говорил о себе, но я ничего не поняла, так как не до этого. Он тоже писал тебе письмо. Вот, родной мой Рудинька, какая беда стряслась и так удручила нас. Но конечно надо это пережить на зло врагам, трудиться не покладая рук, не жалея сил и здоровья. Эта утрата должна нас еще больше закалить и сплотить. Тебе, мой сын, даю такой же совет. Сынуля, учись и вступай в партию, ты уже стал взрослым и пора переходить из Комсомола в КПСС. Пиши, Рудик, мне письмо, и такое письмо, которое я могла бы сохранить на всю жизнь, потом ты и сам будешь его читать и вечно помнить эти незабываемые дни горя людей всего мира. Сумей в нем передать свои мысли, чувства, впечатления от увиденного перед тобой в Москве в эти горькие дни. На этом заканчиваю писать, пиши мне ответ, крепко целую и желаю быть бодрым и здоровым. Любящая тебя твоя мамочка. Привет от жильцов квартиры».

***

«12 ноября 1952.

Здравствуй моя дорогая, любимая мамулька! Вот сегодня получил от тебя письмо и перевод на посылку. В письме ты обижаешься, что я не написал тебе письма. Мамочка я писал тебе пятого декабря и не знаю, почему ты его не получила. Я хотел шестого декабря послать тебе телеграмму, но получилось так, что я чуть-чуть не уехал домой. Я хотел приехать на праздник. Но неожиданно пришел приказ не отпускать т. к. 7, 8, 9 ноября везде наряды были усилены, думаю теперь к новому году или после. Очень мне было обидно. Ну что ж видно не судьба. В праздник мне была объявлена благодарность и награжден билетом в театр. 8 ноября в цыганский театр «Ромэн» на постановку «Цыган Михайло», 9 ноября в филиал большого театра на оперу «Продажная невеста». Обе вещи очень хорошие. 7 ноября был на Красной площади и видел И.В. Сталина и всё правительство на трибуне мавзолея. Вообще время прошло неплохо, кое-что увидел, что, может быть, больше не придётся увидеть в жизни. Вот мамочка все мои новости. Ты на меня, пожалуйста, не обижайся. Я не такой уж как ты думаешь, и свою мамочку никогда не забуду. Только посылку ты зря мне послала. Ведь я в Москве и с питанием у нас сейчас в части хорошо дело обстоит. Не нужно мне мамочка ничего присылать. Наверное, ты думаешь, что я обижаюсь, что ты мне «мало» помогаешь. Я же мамочка знаю твое положение и знаю, что ты присылаешь мне последнее. Мне, мамулька, очень больно принимать от тебя, поэтому мамочка очень тебя прошу, не делай больше этого. Мне сейчас не трудно, ведь уже служу полтора года, приспособился к обстоятельствам. Вот, мамочка, Люське и Валерке я еще ни одного письма не написал с ноября того года, так что не беспокойся за это, я тебя не унижу. Вот, мамочка, пока и все, не беспокойся за меня, береги себя. Ну, крепко-крепко тебя целую, твой сын Рудик. п/с. Спасибо за посылку, молодец, что положила книжку по радио».

***

«9 октября 1952.

Здравствуй моя родная, любимая мамулька! Вот сегодня получил от тебя письмо с вкладышем и одновременно от Вити Б. Оба письма почти на одну тему. Ты мамочка боишься, что на гражданке я буду несчастным человеком. Представь себе картину, что бы было, если бы все оставались в армии? Ты не смотри на Виктора. Ведь он понятия не имел о гражданской жизни. Да и специальность электросварщика тяжелая и вредная. Я, например, мечтаю еще вернуться домой и собрать телевизор. Ты, наверное, читаешь и смеешься. Вот, мол, глупый мальчик. Ты хочешь, чтобы я стал офицером?! Ты продумала этот вопрос только с материальной стороны. Если мне сейчас задаться этой целью, то думаю можно достичь… <Нрзб>. Если мне стать офицером, значит, меня домой скоро не жди. Вот мамочка, какие дела. Я порой хочу стать офицером, и мне нравится их блестящая форма, однако все же хочется быть гражданским и заниматься мирным трудом. Ведь мы боремся за мир во всем мире. Да и с моим происхождением лучше туда не соваться, везде это нужно доказывать, что ты не «осёл». А мне это уже в тягость. Эх, поговорить бы с тобой! Всего ведь не напишешь. Вынужден был прерваться, сейчас пришла почта, мне сразу три письма, от Коли с фотографией офицера, от Люси и о тебя со страшной вестью о гибели Сергея. Я, даже, заплакал – какой удар, летел самолётом… и погиб, почти у самого дома. Он так и стоит у меня в глазах высокий, здоровый русый парень всегда весёлый. «Своя работа, свет в окошко» – его поговорка. Такой был умница. Я просто даже не верю, что он погиб. Вот судьба летчика, погибнуть в 24 года. Мне он всегда нравился. За меня мамочка не беспокойся, со мной ничего не будет. У меня род войск спокойный. Немного о себе. У меня все идет по-старому, изменений нет. Чувствую себя хорошо. Погода стоит сейчас неважная, сырая, идет дождь. Настроение почти паршивое. Очень неприятно. Ну, ладно на этом заканчиваю. Береги себя, помни, мы еще заживем. Ну, передавай привет всем знакомым, тётю Полю поцелуй за меня. Будь здорова мамочка! Крепко, крепко тебя целую твой сын Рудик. П/С. Мамочка, ты спрашиваешь что мне прислать к зиме? Если можешь, то пришли мне мой спортивный костюм и бумажный белый свитер, если он ничего, т.к. зимой у нас часто будут лыжные прогулки и кроссы. А то в гимнастёрке ходить на лыжах холодновато. Пользоваться спортивным костюмом у нас разрешают. Вот и всё. Целую Рудик». (Вкладыш 10 р. получил).

***

«19 июня 1951.

Здравствуй моя дорогая, любимая мамочка! Прежде всего, сообщаю тебе, что перевод от тебя и твое письмо я получил. Извини меня мамочка, что я так поступил. Теперь меня совесть мучает, ведь ты в таком сейчас находишься тяжёлом положении, а я… Мамочка, извини меня, больше мне никаких денег ни в конвертах, ни переводом не высылай, отошлю обратно. Я нахожусь на полном обеспечении, и они мне не нужны. Мамочка! Неужели у нас в квартире занимаются вскрытием писем, я даже не верю? Это же самое последнее дело. Ну ладно, теперь немного о себе. Служу все также, изменений нет. Передай большой привет тёте Нине, Юрочке и Танюшке. Письма буду писать на тётю Нину. Хотел бы я посмотреть сейчас Юру и Таню, они, наверное, очень изменились. Поцелуй их за меня. Вот мамочка пока и всё. Пиши о себе. Крепко тебя целую, твой сын Рудик».

29

Дневник Екатерины Павловны Соколовой

Ленинград. 9 декабря 1941. В этой тетради я хочу записать все переживания за 1941 год с начала войны. И если, мой дорогой Рудик, тебе придется читать этот дневник нашей жизни, то сохрани его, как документ, посвященный тебе, и вспоминай свою маму. Начинаю писать его с сегодняшнего дня. Сегодня я тебя отдала в д/сад. Возможно, этот день, день твоего спасения от голодной смерти, на которую обречен наш город и народ. С того дня, как объявили войну, то есть 22 июня 41 г., тебе, вероятно, запомнятся все наши мытарства и переживания, поэтому я не буду много описывать все наши переживания подробно до Нового года. Сегодня я одна в комнате. Кажется, как-то пусто без тебя и холодно, спать не хочется, в голове сумбур, долго плакала, старалась сама себя успокоить, выпила валерьянки и вот беру тетрадь и решила с сегодняшней ночи писать сюда каждый пережитый день, делиться и советоваться с этим дорогим дневником. Если мы переживём эти ужасные для нас дни войны, то когда-нибудь вместе его почитаем.

31 декабря 1941 . Утро, морозный день. Я проснулась рано, хотелось очень кушать, но в комнате кроме кофея ничего не найти, хлеб мы уже съели с Рудькой вчера, ломаю голову, как пережить этот день. Денег тоже нет ни гроша, проснулся Рудик, жмется ко мне, хочет есть, сердце сжимается от боли, какой он стал худой и жалкий. Быстро встаю, улыбаюсь весело и говорю: «Ну, Рудька, ничего, как-нибудь переживём, давай вставать, ты убирай в комнате, а я побегу в магазин, авось для Нового года что-нибудь и дадут». Рудик весело мне отвечает: «Конечно, мамуля, дадут, и мы встретим Новый год. Хорошо бы мне ёлочку, я бы её украшал и забыл, что кушать у нас нечего. Если увидишь, где продают, то купи, ладно?» Я ему обещаю и быстро ухожу в магазин, где получать ничего не оказалось, нет товара. Люди ждут с утра, жалкие и голодные. Душа болит, как быть, что будем кушать. Иду домой, замёрзшая… Рудик открывает дверь.

«Ну, что мамуля, ничего нет?» И я вижу на его лице равнодушное разочарование, ведь уже целую третью декаду мы голодаем, в магазине всё ничего нет. В комнату входит соседка Е. В. И весело говорит: «Ну, давайте обедать, вот я сварила овёс с кониной!» И она ставит на стол кастрюльку, где дымится горячий суп. Мы все сели и покушали, сразу стало как-то весело. Рудик с аппетитом глодал конскую кость и весело говорил: «Ну, вот и Новый год!» Вечером, может, ещё что получишь, тогда запируем в 12 часов ночи, как полагается. Но вот уже и вечер. Получила 1 кг. пшена. Какое счастье! Теперь я наварю каши. Настроение поднимается, быстро растапливаем буржуйку, ставлю варить пшено, одновременно топлю ванну, идём мыться и в 12 часов мы, чистые, садимся кушать кашку, наливаю по рюмке красного вина и со словами «С Новым годом! Слава богу, дожили!» мы принимаемся за ужин. На душе как-то спокойно, ещё завтра получим хлеб по новым карточкам. Ложимся спать с надеждой на новый день и новый год.

1 января 1942. День прошёл обычно, но нового ничего не принёс. Норму на хлеб не прибавили, в магазине тоже нет ничего, кушали суп из пшена, и этим очень довольны.

2 января 1942. Так же день прошел, без особых изменений, никто не приходил к нам, самочувствие такое же, была у врача, бюллетень еще продлили до 7 января.

3 января 1942. Такой же холодный день, и также проходит, пшено кончилось … Сидим на воде и 500 гр. хлеба

4 января 1942. Утром нас разбудила Капа. «Рудик, пойдём на ёлку в школу, там будут кормить». Рудька и я быстро встаём, время 11 часов, идём с Капой в школу. Но каково разочарование эта ёлка для старших классов… наших ребят не впустили. У Рудьки навернулись слёзы, ему очень хотелось попасть на ёлку, бедный мальчик… Я его успокаиваю, говорю, ничего Рудинька, пойдём со мной в детсад, где я раньше работала, к Кузьминишне, может быть там будет ёлка. И мы собираемся, быстро оделись и пошли пешком на Охту (трамваи не ходят, нет тока). В д/с нас встретила Н. К. очень хорошо, угостила обедом, показала Рудику ёлку, дала ему целую коробку игрушек. Я очень рада за Рудика и слёзы душат от благодарности к Наташе, за её чуткую натуру. Вышли из д/с в 7.30. На улице темно и ветрено, но настроение ещё горело только что созданным впечатлением. В голове все смешалось, даже я забыла, что война, Рудик очень устал и ему будет не дойти… В магазине выкупили свой хлеб. Клара нас встретила осторожно. Видимо, у неё мелькнула мысль, что мы идём покушать, но я её сразу же в этом разубедила, рассказывая, где мы были и, в довершении всего, достала 350 гр. выкупленного хлеба. Остались там ночевать.

5 января 1942. Утро. Идем домой. Сильный мороз. В магазине за хлебом большие очереди, люди ждут с вёдрами воду, замерзли трубы. Нет воды. Дома нас ожидала Е.В. Мы согрелись у буржуйки, выпили по чашке кофе с хлебом. Спать вечером легли голодные.

6 января 1942. Пошла к врачу вместе с Рудиком, на душе пусто, хочется есть. Идём в магазин. Там как обычно ни черта нет, Рудик замёрз, пошли снова домой. Дома ждала сестра Полина. Стало как-то веселее, внесло что-то новое, рассказала все новости. А лицо у неё сильно распухло от голода. Решили как-нибудь встретить вместе Рождество, сходили на рынок, достали Рудьке ёлочку… Вечером сходили на Охту. Наташа устроила Рудьку в детский сад. Настроение хорошее.

7 января 1942. Утро. Проснулись рано. Я сбегала за хлебом. Полина и Рудик украшали ёлку. Пили кофе с хлебом. Обеда нет. Вечером проводила Полину на поезд. Ночью же стирала при свете лампадки, принялась чинить Рудьке бельё, он очень рад, что будет снова в д/саде. Смотрю на его личико и мне кажется, что он как-то воскрес духом, и глазёнки блестят надеждой на новую жизнь.

8/9 января 1942. Целый день сегодня приготовляли с Рудькой одежду, чтобы пойти в д/сад. Я перешивала ему старые рубашки, ведь стали уже малы, надставила рукава у свитера. В общем, день прошел на сборы и этим духом жили весь день. Ночь почти не спала. Утром в 8 часов разбудила Рудьку, стали собираться в д/сад. Вышли в 9. 30 , на улице был сильный мороз. Мы оба без валенок, стараемся идти быстро, но ноги всё равно промёрзли. Пришли в д/сад в 10 часов. Рудик еле отогрел ноги. Наталья Кузьминишна встретила нас очень любезно, Рудика отогрела, накормила завтраком. Стакан какао и два куска хлеба. Один кусок с маслом. Я бесконечно рада за Рудика. Попросила Наталью Кузьминишну взять на работу меня хотя бы уборщицей, но ей не требуется, обещала учесть в будущем. Вышли из д/сада вместе с Натальей К. На улице нам попадались навстречу то и дело покойники. Их тащили кто на чём на кладбище. Люди шли равнодушные и глаза как у мертвецов смотрели безразлично. Вот Наташа толкнула меня в локоть.

«Смотри, сейчас упадет!» Я оглянулась, сзади нас шла женщина и качалась от голода. Мужчина её поддерживал, но вот она падает, и тут же вижу ее смерть. Дальше идем по Советскому проспекту, таких много, тащат на санках завернутые в тряпочки трупы ледяные, на кладбище. Кровь леденеет в жилах от этого зрелища, ужас охватывает всю душу. Вот, я пришла домой, одинокая и разбитая. Боже, какие только мрачные мысли не идут мне в голову, без Рудика я почувствовала себя сиротой. В комнате как-то пусто, словно после покойника. Слезы душат горло, падаю на кровать и плачу, плачу от тоски, от горя, от одиночества. И засыпаю. Но вот опять ночь, мне не спится, брожу как лунатик. Хочется есть, выпила чашку кофе, хлеб съела весь, немножко согревает. Взяла тетрадь, чернила и решила писать, возможно, этим я отвлекусь, может этот дневник помогает мне пережить жуткие часы одиночества и голод. Живу надеждой на завтрашний день, может быть, он внесет что-нибудь новое, а в глазах стоит Рудик, худенький, жалкий, как он там сейчас себя чувствует, одна мысль меня успокаивает, что он всё же не голоден, он спасён, молюсь богу, за его здоровье и спасение от голодной смерти. Осталась совсем одна, Ефрасинья Васильевна уехала к Тоне на Литейный проспект, без неё совсем одиноко. Соседи все злые от голода и холода. Соседка Шура ходит с палкой, очень стала слабая и страшно на неё смотреть. Тётя Тоня умирает с голоду. Л. грабит, берет все лучшее у нее (золото), на меня кричит, «подохни, я тебя сведу на Охту…» Мне очень страшно, я не хочу умирать, хочу жить, и дождаться конца войны. Жаль Рудика, он ничего не видел хорошего в детстве. Даже игрушек, а теперь эта война унесёт всё-всё и нашу жизнь. Жалею, что приехала из Буя, надо было остаться в эвакуации. Почему-то верю в судьбу, ведь моя мама говорила мне, что я счастливая, родилась в сорочке. А может верно, переживу этот страшный блокадный голод… хорошо бы! Будь проклят тот, кто придумал эту войну! А я хочу ещё жить. Мне только 28 лет. Я должна жить. Завтра придёт сестра Поля, будет лучше, только бы её не убило по дороге, вчера был сильный артобстрел, и она еле-еле добралась, поезда не шли, пришлось пешком. Варили всю ночь ремень, думали, будет студень и ничего не вышло, хочется очень кушать, но нет ничего, хоть грызи пол и стены. Рада, что Рудик в д/с, он спасен.

1 февраля 1942. Я уволилась с завода. Меня берёт к себе на работу воспитательницей Наталья Кузьминишна Боржова. Она спасла Рудика, а теперь и меня. Как я ей благодарна! Но ужас берёт, как я буду работать, ноги распухли, едва их поднимаю, уже началась цинга. Утешает, что буду рядом с Рудиком. Как он рад, что мы вместе. Он так боится за меня, солнышко мое, я верю, что мы переживём эту блокаду, голод, смерть.

6 февраля 1942. Я уже работаю в д/саде 12 на Б. Охте, живу на казарменном положении. Там все сытые и здоровые, а я дистрофик, все смеются надо мной. Рудик украдкой передает мне свои сбережённые хлебные сухарики. Он их прячет под рубашечку, чтобы отдать мне, а сам ведь очень хочет есть. Господи, какой ужас! Я беру это у него, нет сил, как хочется и есть, и жить.

30

Парень из Рыбацкого

Двойной дневник влюблённых Катерины и Михаила

19 января – 8 / февраля 1943, время 22 ч. 35 м. Я нахожусь у Катюши. Сегодня она утром, точнее, до 12 ч. дня была у меня. И мы условились, что если не будет моего звонка, тогда я приезжаю в город, так и получилось. Верно, я боялся опоздать на поезд, но все вышло хорошо. Самочувствие моё, когда я ехал к Катюше, было очень хорошее. В 21 ч. 20 м. я был у Катюши в комнате, а вскоре после этого пришла и сама моя маленькая Катя. Оказывается, что сегодня на работе у Катюши получились некоторые неприятности, и поэтому она пришла немного расстроенная и, как Катюша сама заявила, злая. Катенька, последнее слово и главное его значение не подходит, когда мы находимся с тобою вдвоём. Вспомни хотя и немного пустое выражение, но оно иногда не вредит, а именно «брось всё, возьми ничего», так и сегодня довольно злиться и портить нервы из-за разговоров «ваших старых дев». Такие люди способны всем напакостить другим по всякой и без всякой причины, а иногда, что бывает очень часто, из зависти. Ну, пожалуй, и мне довольно писать об этом. Такие люди не стоят того, чтобы о них писали. Хватит. А теперь я смотрю: моя маленькая Катенька встала на колени передо мной и примолкла, как провинившийся ребёнок. Готовит чего-то закусить. Так и хочется «разделаться» с ней. Ну так, понятно, оно и получилось. Катюша подошла ко мне, поцеловала меня, а теперь села на колени. Но я еще не окончательно выполнил то, что мыслил, необходимо как обнять и как расцеловать Катюшу «что силы больше нет». И я сегодня это сделал. Ну, пожалуй, и всё. И как сейчас крепко расцелую тебя, моя маленькая «злая» Катюша! Михаил.

8 февраля 1943. Вчера я весь день провела с Михаилом. Настроение было очень хорошее, особенно вечером, когда мы пришли от Полины. Истопили печку, поужинали, потом я сделала Михаилу запись в Дневнике. Послушали несколько пластинок и немножко даже потанцевали, Михаил уже немножко научился «ходить» под танго. Начали также читать книгу «Милый друг» (Мопассан). Легли спать в 12 часов. Уснула под чтение книги. Михаил так же, читая, уснул. Утром в 9 часов Михаил меня растормошил поцелуями, как маленькую пошлёпал меня по… и ушёл на работу. В 11.30 Михаил вернулся, позавтракали. И сегодня возвращалась до вокзала одна (т.к. Михаил не мог) было как-то скучно немного. Но потом ничего, всё рассеялось. На работу добралась благополучно, к трём часам. Рабочий день также шёл хорошо. Но под конец, т.е. к 9 ч. вечера мне его немного подпортила одна «стерва», которая лезет в мою личную жизнь и даже задевает некоторое самолюбие своим колкостями. Но сейчас я снова у себя дома, Михаил снова со мной, снова такой же ласковый… всё плохое уже прошло. Вот он опять мешает мне писать, всё целует, а «борода» колкая (забыл побриться). Сейчас уже надо ложиться спать, а то завтра на работу к 8 ч. утра. Да и Михаилу надо ехать на 7.20.

10 февраля 1943. Запись следует сделать Михасику, иначе ему попадёт сегодня от меня. Он спрашивает «чем и почему?» Мне все равно, чем бы ты хотел, тем и получишь. Ну хотя бы ремнём по (попе). Время 10 ч. 35 мин. Сидели и дурили вместе, думать Михаил ни о чём не хочет, значит в голове «пустота»? У меня сегодня настроение очень хорошее, хочется пошалить и поцеловать моего «Парня из Рыбацкого»… Но пока он не сделал свою запись он этого не дождётся от меня, хотя уже попытался подставить губы для поцелуя…

10 февраля 1943, 22 ч. 45 мин. Не ожидал, Катюша, что ты такая «эгоистка», бедный Михась, как он должен себя чувствовать после таких «репрессивных» заявлений? Но я всегда полагаю, что ты сменишь свои «остро агрессивные замыслы» на милость и конечно расцелуешь меня как «что силы больше нет». А всегда серьёзно у Катюшеньки в голове, а на самом деле какая-то пустота. Серьёзно думать нет никаких усилий, хочется просто отдохнуть без всяких серьёзных мыслей. Самочувствие сегодня очень хорошее, верно немного устал, но это нисколько не мешает мне немного потрепать мою маленькую Катюшу, чтобы она помнила «Рыбацкого парня» и такой немилостливой не была. Пока что хватит. Катюша готовит чай и просит достать кочан капусты, так и будем его сейчас есть… <нрзб>. Михась.

…Приходится немного продолжить запись. Причина тому как-то необычная. Я лично сказал, не зная почему, что у Катюши резко испортилось самочувствие и, конечно, она обвиняет меня в этом и даже не желает хорошенько объяснить, в чём дело. Я так виновен, что Катюшенька отвернулась от меня, при этом наговорила порядочно колких выражений. И вот я решил, как это понять, есть ли серьёзные основания к этому. По-моему, никаких серьёзных оснований нет. Так ли это? Да это так. Чем я объясняю это? Начало сегодняшнего вечера проходило просто великолепно, подтверждением служат наши записи, затем Катюша, которая пишет о своем настроении и о своем отношении к «парню из Рыбацкого» и последующая запись моя. Отсюда вывод. Все шло очень хорошо, но когда легли спать, один другого, возможно, немного не поняли и Катя сразу делает резкие выводы. Нужны ли они? Нет! Поставлю прямо вопрос. Что, Катюша не желает видеть Михася? Нет. Этого быть не может, по-моему, Катюша, как и раньше, желает этих встреч, то же самое их желаю и я. Наши встречи, а точнее наши отношения таковы, что лучшего и желать нельзя. Когда у неё нет вот таких недоразумений как сегодня, то, как красиво, как хорошо, как «душевно», удовлетворенно чувствуем себя мы оба, как поскорее хочется оказаться вместе. И вот, исходя из такого положения, просто становится не совсем даже удобно, что между нами бывают иногда эти черные пятна. Я считаю, что в дальнейшем их совсем не должно быть. Ведь так, Катюшенька? Продумай это хорошенько. А то скоро уже 3 часа ночи, а мы оба не спим. Нужно нам это? Конечно, нет. Ну, на сегодня всё. Пора спать. Михаил.

15 февраля 1943, 23 ч. 05 мин. Как видно, Катюша также не желает записывать, в чем она иногда обвиняет меня. Сегодня 15 февраля, последняя запись также моя, была 10 февраля 43 года, значит, пять дней этот дневник «скучает», его забыли, и вот открыв его, я решил немного записать. Вот Катюша подошла ко мне, и целует меня в ушко, а этим самым сразу же отбила все мои «благие» намерения в отношении записи. Я также не желаю остаться в долгу, я должен расцеловать Катюшу и уже в губки, и это я выполню, верно, Катюша ушла, должно быть, на кухню, но вот она уже вернулась, обняв меня, что я здесь пишу. Самочувствие моё и Катюши очень хорошее, оба довольны, что мы вместе, как-то легко чувствуется «на душе». Катюша просит, чтобы я писал, но у меня какая-то лёгкая усталость, и мысль никак не собрать. Поэтому должен закончить. Сейчас крепко расцелую мою маленькую Катюшу. Михаил.

15 февраля 1943 года. Сегодня утром я приехала от Михаила. Настроение и самочувствие было очень хорошим. Михаил, как почти всегда, проводил меня до станции и посадил на поезд, при этом сказал: «Я буду тогда спокоен, когда провожу тебя!» На московском вокзале в 1-ом часу. По городу начался сильный обстрел, трамваи не шли. Забежала на минутку домой и отправилась на работу пешком, но на Советском милиция не пропускала, обстрел продолжался. Снаряды рвались близко, все же я кое-как добралась до Смольного, там военные подвезли меня до Охты на машине. На работу немного запоздала, на 5 минут. Но ничего, день рабочий прошел все же спокойно. В 9 вечера, окончив работу, я собралась домой, зная, что приедет Михасик. Но вот снова обстрел города и тревога. Дойдя до кольца, на моё счастье остановилась машина с военными, я попросила, и меня довезли до Московского. У парадной около дома я встретила Михаила, который направлялся меня встречать. И так мы сейчас снова вместе дома. Жаль, что не горит сегодня электричество. И приходится сидеть с «коптилкой» и свечой. Михаил, видимо, очень усталый, но как записывал, то всё же говорит, что настроение у него очень хорошее. В моём дневнике он делает записи очень редко и коротко, описывает только «реальные действия Катюши», а свои мысли куда-то прячет. Ну что ж. Последую и я его примеру и «отплачу тем же и так же!» Итак, время сейчас 11 часов.

Михасик улёгся спать … и уже «видит сны». Какие не знаю. Завтра ему рано вставать, т. е. в 6 ч. 30 м. утра, чтобы успеть на 7 ч. поезд.

16 февраля 1943 года. Михаил ушёл, вернее, убежал на поезд, т.к. проспали и будильник подвёл. После его ухода осталась одна и легла снова, долго не могла уснуть, какая то тоска напала, да еще темно, холодно и неуютно… в голову лезет всякий сумбур… и под таким впечатлением уснула. Проснулась почти в 1 час дня, чувствую себя немного нехорошо. Собираюсь идти на работу, не знаю, приедет ли сегодня Михаил, так как ничего не успел сказать. Не понимаю, или он не хотел или ему не до меня. Всё же он иногда кажется мне не таким, каким я его хочу видеть и чувствовать, т. е. все же я чувствую себя без него одинокой и мне очень тяжело, зачем я к нему привыкла? Рассудок часто говорит мне: не ввязывайся, мысли вооружаются против этой связи, что будет дальше, значит еще тяжелее, чем теперь… Вот поэтому у меня так часто меняется самочувствие и часто мне кое-кто об этом напоминает, особенно присутствие Саши. Мне всегда кажется, что когда Михаил с ним, то я лишняя… и мешаю некоторым… Всё чаще я себя чувствую какой-то вещью или временной игрушкой, которой забавляются на это тяжёлое скучное время. Понимает ли это Михасик? Не знаю, но читая его записи, я вижу только некоторые обвинения мне… <нрзб> неровность отношений с ним иногда говорит мне за это. За то, что надо пока не поздно опомниться и взять себя в руки, размениваться и обманываться я не могу и это не в моей натуре, хотя мне многие об этом «советуют»… <нрзб>. Итак, на этом заканчиваю свою запись, время 40 мин. 2-го, надо бежать на работу, на душе как-то пусто и грустно. Катя.

16 февраля 1943 года, 22 часа. Прочитав твою запись, Катюша, считаю необходимым ответить. Сегодня утром, когда я с опозданием встал, передо мной встал вопрос – надо быстро добраться до вокзала и поспеть на поезд, иначе на трамвае можно сильно опоздать на работу, а я этого не хочу, да и день у меня сегодня боевой. Возможно, что это, или быстрые сборы частично, не дали возможности мне условиться о вечере, но ведь ты знаешь, что я всегда приеду, так как оставаться одному в Рыбацком без Катюши, когда я имею возможность её видеть, для меня уже трудно. Чем я больше и чаще тебя вижу, моя «маленькая», тем сильнее у меня желание поскорее увидеть тебя вновь. Твоя последняя запись для меня явилась неожиданностью, в особенности её конец. На эти твои мысли, прямо говорю, ответить трудно. Для меня даже немного непонятно, что они у тебя еще так остро встают. Как и чем это объяснить, я просто в данный момент не могу, так как выходит для меня еще многое непонятно, а это значит, что надо об этом поговорить. Теперь в отношении Саши. Замечаю ли, или чувствую ли я в отношении Саши, да я ясно вижу, что его присутствие тебе не нравится. Это и верно, так как Саша может говорить только об одном, ведь ты это же в полном смысле делаешь, если не больше. Но Катюшенька, в данный момент он мне нужен, ты это тоже знаешь, это может и нехорошо, но всегда тебе я говорю об этом прямо. Теперь вновь о конце твоей записи и о моём чувстве к тебе. Неужели, Катенька, тебе еще не понятно, что я сильно полюбил тебя, а не привык, как ты пишешь. Моя «маленькая» Катя да и твои чувства, твои ласки и частое беспокойство обо мне я понимаю не как простую привычку, а искреннюю любовь. Вот как я это понимаю. Ну, пожалуй, на сегодня «хватит». Михась хочет крепко-крепко расцеловать его маленькую Катеньку. Михаил.

19 февраля 1943. 23 ч. 15 мин. Как видно из записи выше, она была тоже моя. Катюша как записала 16/2/43, так больше и не продолжает. Уже три дня как Катюша стала совсем не такой, какой я привык её видеть и о ней мечтать. Уже не так искренне и ласковы выражения, нет детских шалостей и исключительно приятных ласк. Чувствую себя паршиво, все мысли и действия заняты тем, как восстановить наши отношения с Катюшей как прежде. А отношения действительно были такими, которые забыть нельзя. Чтобы лучше их восстановить в памяти не пропуская ничего, я сегодня утром перечитал вновь почти все записи в моем дневнике. Как приятно, как радостно читать запись Катюши, записываемую в день её рождения, где ты изливаешь все свои искренние чувства, где ты, Катюшенька, обещалась никогда не забывать, называя своим милым и родным. Моя «маленькая» Катя, как сильно я тебя люблю, что изложить это будет довольно трудно и, заявляя так, прошу тебя ответить, можно ли восстановить наши отношения такими, какими они были, можешь ли ты и дальше также ласкать Михася и также внимательно к нему относиться, иногда так сильно за него переживать, когда мне бывает трудно и нервы мои напряжены. Прервать мои состояния в настоящее время для меня довольно трудно. Не видеть тебя, не быть с тобой, не говорить и не ласкать тебя я также не смогу. Катенька я и дальше хочу быть тем же «Рыбацким парнем», «русую голову» которого ты часто хотела «потрепать». Вот и сейчас у меня столько страстного желания тебя крепко обнять и расцеловать, моя «маленькая» Катя, что ты и представить себе не можешь, но как отнесёшься к этому ты, я не знаю. Ну, на сегодня довольно, пора спать, Катюша уже давно в постели. Сейчас я её всё ж крепко расцелую, твой всегда Михась.

22 февраля 1943 года. Уже третья запись только моя. Придётся на Катюшу наложить штраф и очень «тяжкий», как минимум десять раз. Последние дни мы с Катюшей проводим, по-моему, очень хорошо. Самочувствие тоже очень хорошее, только одна «беда», что нет времени выспаться.

Катюша и я чувствуем себя очень усталыми. Необходимо это исправить. Вчера я был у Катюши, точнее, сначала она была у меня, ещё с субботы, немного выпили, чувствуем себя исключительно хорошо, а днём 21 февраля приехали к Катюше. За день очень много сделали и у меня, и у Катюши. Вечером 21 февраля пришёл Саша, принёс 0,5 литра, дело не плохое, пришлось выпить, так что и в этом отношении проходят дни не плохо, а впереди еще есть возможность, так как ни я, ни Катюша еще не получали водку. Думаю, завтра 23 февраля кутнуть. Сегодня Катюша должна была работать с утра, но у неё изменился распорядок рабочего дня и она, моя милая «маленькая Катя», «прилетела» в Рыбацкое, чтобы предупредить, что сегодня вечером не может быть у меня, а на поезде в 12.50 дня вновь уехала на работу. И вот сейчас я сижу у неё, Катюша готовит кофе, а я записываю. Моя «маленькая», как я благодарю тебя, какая ты милая и внимательная, как хорошо чувствуется, когда я нахожусь вместе с тобой. Сейчас Катюша «оплатила» штраф и расцеловала меня. Ну, на сегодня «хватит», Катюша приглашает пить кофе. Сейчас расцелую крепко Катюшу и выпью вместе с ней кофе. Михаил.

24 февраля 1943 года. Вечер 11 ч. 30 мин. Вчера была в Рыбацком у Михасика. Снова собрались нашей «тёплой» компанией отпраздновать 25-летие «Красной Армии» (Полина, Саша, Михасик и я). Вечер начали не плохо, только Михасик что-то немного был «злой», а потому немножко пошумел и злился в основном на Катю… Но потому всё уладилось… Вообще легли спать в 3 ночи. Настроение у меня хорошее, Михасик долго ласкает меня… Крепко целуя друг друга, заснули, не помня как. Утром прибежала Полинка в хорошем настроении, сообщила, что получила письмо от Феди. Саша встал не в духе. Но потом они с Михаилом помирились, и всё закончилось хорошо, рабочий день также обычно прошёл. Сейчас снова у себя, снова с Михасиком. Немножко закусили, собирались спать. Михасик уже дремлет в кровати и ждёт меня, сейчас я тоже заберусь к нему и крепенько, крепенько поцелую. Милый мой Михасик! Какой всё же ты «злючка». Я немножко даже удивлена. И так заканчиваю. Спокойной ночи! Катерина.

28 февраля 1943 года. Перерыв в записи получился большой. Получается немного смешно, что не зависимо от того, что мы с Катюшей встречаемся ежедневно, но выходит у нас у обоих времени «нет» даже немного записать. Чем же мы обычно заняты? Заняты мы тем, что оба исключительно любим друг друга, а потому при встречах необходимо Михасю поласкать Катюшу, а Катюше Михася. Ну вот, как раз точно это и получилось. Катюша готовит кое-что закусить, придя из кухни, летит к Михасю и крепенько его целует. При этом говорит, что в нашем дневники записи только односторонние, касающиеся только личной жизни. Это верно. Моя «маленькая» и милая Катя, нам необходимо немного разнообразить наши «занятия» при встречах. Наряду с исключительно приятным личным проведением времени и с тем исключительно хорошим отношением друг к другу, нам необходимо дополнить еще и тем, что мы с тобою намечали раньше. Это, Катенька, не только не может повредить нашим отношениям, а еще больше раскрыть нам один другого и всесторонне сблизить нас. Больше работая вместе, мы лучше должны понять один другого, а это даст возможность избежать хотя и редкие, но получающиеся между нами некоторые недоразумения. Какой я хочу видеть Катюшу? Не только такой, которая с исключительной нежностью относится к Михасю, отдавая ему всё, что только есть у неё на сердце, чтобы Михасю с ней было приятно и весело, за что Михась исключительно благодарен Катюше, но и такой, которая вместе с Михасем будет разбирать общие, а не только личные вопросы. Катюша моя милая, как навсегда и серьёзно я полюбил тебя. Как много ты пишешь, что нравится и лично мне и отвечает моим общественным взглядам большевика и советского работника. Ну, пожалуй, довольно, в следующий раз продолжу. А теперь Катюша приготовила закусить и надо сходить кое-куда. Сейчас я крепенько расцелую Катюшу и после этого немного выпьем и закусим. Михаил.

1 марта 1943 г. Время 11ч. 20 мин. вечера. Михаил и Саша были уже дома, когда я пришла. Михась рассказал, что был у По-линки и там немного «трахнул», а поэтому у него настроение под «маленьким хмельком». Вообще это неважно, а главное, что мы снова всё же вместе сидим и беседуем, вот он подсел снова ко мне и мешает писать, хотелось записать другое. Но поцелуй Михаила сбил с толку, придётся отложить до следующего раза, а сейчас надо заняться чаем и Михасиком. Итак, на этом сегодня закончу. Завтра работаю в вечер, предстоит на утро много дел. Катя.

1 марта 1943 года. 20 ч. 20 мин. Записываю после Катюши. Что можно сказать о её записи. На самом деле чувствуется, что Катюша хотела записать не то, что хотела. Возможно, это будет дальше. Теперь о себе. Днём немного пришлось понервничать на работе, хотя это очень часто, такова моя работа. Приезжал Перевозчиков, начальник Р.О. НИПО. Предлагал перейти к нему на работу. Отказался. Вечером зашёл к Полинке. Там была весёлая компания, немного выпил, а больше задерживаться не пожелал там, мне надо было ехать к Катюше, я знал уже, что она будет спешить домой после работы. Самочувствие было исключительно хорошее, Катюша всё время была ярко в моём сознании. И прямо говоря, я немного беспокоился о её здоровье. Когда Катюша уезжала, она была немного больна. Мне хотелось, как можно скорее её видеть и выяснить как здоровье Катюши. Выходит, что уже приходится закончить…. А в общем, сегодня очень и очень хорошо чувствую себя, хотелось бы, чтобы и Катюше передалось это настроение. Крепенько целую мою «маленькую» Катюшу. Михаил.

2 марта 1943. Утро. 10 ч. Михасик уже уехал в Рыбацкое и давно работает. А я только что проснулась. Самочувствие хорошее, только как и всегда одной мне очень тоскливо. Вот уже снова тянет к Михасику, мысленно представляю его сейчас у себя на работе за столом. Немножко злого… Ведь он не выспался, да и здоровье его неважное, как это меня беспокоит! Милый Михасик, как ты мало заботишься о себе. Я уже начинаю думать и брать на себя вину в твоём здоровье, ты так много отдаёшь времени, так устаёшь и всё же думаешь, и беспокоишься, и едешь ко мне, забывая усталость. Как же мне не ценить и не любить тебя, моего «Михасика», как бы я себя не чувствовала вчера, я так же больше думала о тебе, так рвалась скорей домой, чтобы снова увидеть тебя! Вот правда, когда мы расстались на несколько часов, я уже немножко переживаю даже, «сердечко щемит», кажется так надолго, я не увижу тебя снова… и в голову лезет всякая дрянь, от которой я только отделываюсь, когда снова с тобой, когда я чувствую тебя близким и родным, особенно, когда ты это действительно чувствуешь. А бывает иногда, мне кажется, с твоей стороны некоторое отчуждение, особенно, когда ты с Сашей (ты прости меня за откровенность). Михасинька, я никогда еще в жизни не испытывала того, что в период времени с тобой, никогда не была такой искренней и такой ласковой. С тобой я забываю всё, мне нисколько даже не стыдно своих сильных страстных чувств к тебе, я даже вот пишу об этом. Я много, много думала обо всём, о наших с тобой отношениях и чувствую, что чем дальше, тем крепче затягивается, как паутиной, рассудок. Остаются чувства, такие сильные, что желаниям копиться негде, всё так переполнено, что льётся через край. Ведь ты этого и сам не будешь отрицать? В работе, во взглядах, в общественной жизни мы с тобой близки во всём… Ведь мы, Михасик, это почувствовали с первых встреч. Вот мы часто теперь ищем один другого в глазах, это детская шалость, но она отвечает многому. Я хочу чувствовать тебя в себе и это есть. Так ли ты чувствуешь и понимаешь меня, не знаю. Вначале я думала, что некоторые мои взгляды быстро разорвут нас с тобой. Но… Я не знаю, всё ли тебе приятно со мной? Я бы очень хотела, Михасик, чтобы ты не скрывал и не обходил никакие вопросы по отношению наших отношений, и если тебе что-нибудь надо сказать мне, а ты это из боязни обидеть меня, обходишь, лучше скажи прямо, я хочу, чтоб ты говорил мне всю правду, ведь я же твоя «маленькая» Катя. Я искренне люблю тебя и верю тебе во всем. (Правда, бывают темы, которые ещё мне неясны). Итак, заканчиваю запись. Время 11 ч. надо бежать на работу и ещё на горпедстанцию. Целую тебя, мой милый родной Михасик! Жди свою маленькую глупенькую Катю. Она будет очень торопиться к тебе, чтоб обнять и поцеловать твою русую головку, чтоб вместе отдохнуть. Катерина.

2 марта 1943. Вечер. 11 ч. 50 мин. Михась уже спит в кровати. Он сегодня очень устал, что даже не смог сделать свою запись в нашем дневнике, ну что ж, на этот раз я ему прощаю. А пока так же надо ложиться, уже ровно 12 ч. Выключили свет. Завтра я буду работать до шести и в 7 ч. постараюсь уехать к Михаилу. К.

5 марта 1943. 18.50. Сегодня приехал в город на 6-ти часовом поезде с тем, чтобы только повидать и хотя бы немного побыть вместе с моей маленькой Катюшей. Я рассчитываю, что Катюша работает до 3-х и к 6-ти конечно будет дома, но вот уже 7 часов, а Катюши нет, мне уже сегодня, во что бы то ни стало надо быть в Рыбацком, так как есть особое задание завтра выйти на работу в 5-ть часов утра. Не знаю, увижу ли я сегодня Катюшеньку, но мне так хочется её видеть, так хочется крепенько расцеловать и немного хотя бы поговорить. Катюша, милая, вчера ночь в Рыбацком прошла не совсем хорошо, был пожар, а меня, как тебе известно, в Рыбацком не было и это не совсем хорошо. Ну да ладно, немного «вздуют», придётся покраснеть. Завтра вызывают в Р.К. ВКП(б), есть кое-какие дела. Катюша, у меня к тебе очень большая просьба, 7 марта 43 года к вечеру мне обязательно нужен заголовок для газеты, прощу тебя, сделай это. Теперь как нам встретиться завтра, я не знаю хорошенько. Мне, конечно, хотелось бы, чтобы ты приехала ко мне в Рыбацкое, но отсутствие тебя сейчас тревожит … Маленькая поправка: Катюша пришла, крепенько расцеловала Михася, а у него сердце уже больное … А сейчас Катюша собирается снова ехать со мной в Рыбацкое. М.

12 марта 1943. Сегодня мы с Михасиком снова у меня, т. е. с 5 марта мы здесь так и не были. Так как Михась с восьмого заболел, что меня очень пугает. Вот сегодня мы вместе приехали, сходили в кино, посмотрели фильм «Котовский». Фильм очень понравился нам обоим. Но мой родной, милый Михасик плохо себя чувствует, он очень утомился. Сейчас мы покушали консервы с капустой, выпили по стакану горячего чая. Сейчас Михасик лежит в кровати и читает мне книгу вслух, Ги де Мопассана «Милый друг». Сейчас пойду к нему в кровать и крепенько его поцелую, а то он уже на меня в обиде, что я его мало ласкаю, и не поцеловала его… Вот и сейчас он бросил читать и просит прийти к нему и поцеловать его. Сейчас я это же, конечно, выполню, ведь это же мой милый и родной Михасик. Катя.

12 марта 1943 г. Сегодня был вместе с Катюшей, у неё на 4-8-6. Вместе сходили в кино смотрели картину «Котовский», картина хорошая. Но проспав на поезде и немножко походив в городе, я очень устал и когда пришли домой на 4-8-6, немного поев, я сразу же лег отдохнуть, стало тепло, и я чуть не уснул, но тут ко мне прилегла моя маленькая Катюша. Сначала тихонько, как бы боясь разбудить, начала целовать Михася, а дальше уже крепенько, крепенько. Катя она всегда милая и душевная, моя маленькая. Михаил.

18 марта 1943. Сегодня я снова с Катюшей, да еще и два раза в один день. Утром приехали из Рыбацкого, вместе сходили в поликлинику, после чего зашли в 4-8-6. В два часа дня Катюшенька пошла на работу, а я в Рыбацкое. С вечерним поездом вновь приехал к моей маленькой Катюше. Здоровье мое неплохо, завтра необходимо выйти на работу. Самочувствие хорошее, немного отравился вчерашней выпивкой. А теперь, просматривая наши записи, я вижу, что последняя запись была моя, Катюша с 12 марта ничего не записала, придётся пожаловаться маленькой Кате, чтобы она подействовала на большую Катюшу в отношении следующих записей. Моя маленькая Катя уже забралась в кроватку и выглядывает между металлическими частями, как маленький тигрёнок, которому хочется попрыгать, глазки горят, движения немного неспокойны. Надо скорей кончать запись и тоже в кроватку к моей маленькой, а то так хочется её крепенько, крепенько расцеловать. На сегодня хватит. Михаил.

19 марта 1943. 1 ч. 30 мин. дня. Проводила Михаика на поезд 11. 30. Вместе зашли в поликлинику за ответом анализов. Всё оказалось очень хорошо, т.е. особо странного в здоровье моего Михасика нет. Это меня очень обрадовало. Настроение хорошее. Ухожу на работу с новым ожиданием вечера и нашей встречи с Михасиком. Приедет ли он? И все ли у него благополучно, а главное здоровье. Катя.

26 марта 1943. В город приехали на 6-ти часовом поезде, так как примерно договаривался с Катюшей. Затопил печь, приготовил немного капусты, выпил стопочку пива, а остальное, когда придёт моя маленькая Катя. Время 7.25. вечера. Скоро можно будет закрыть печь и лечь отдохнуть, так как мне отдых очень необходим. Ожидаю страстно мою маленькую Катю. Скорей, скорей приходи. Михаил.

30 марта 1943 года. 7 ч. утра. Ухожу на работу. Михасик, милый мой, очень прошу тебя всё-таки, не уходи на поезд голодный, покушай, а то я, правда, буду сердиться. И так твоя маленькая Катя побежала на трамвай. Целую родную голову, и все-все-все… Поправляйся. С 7-часовым поездом буду у тебя. Катерина.

10 ч. утра. На работе произошло опять изменение, пришлось вернуться домой, т. к. перемена смены на вечер. Это меня, очень, прямо разозлило, пришлось понервничать. Но дома мой милый Михасик успокоил меня. Сейчас он мерит температуру. Самочувствие его, как видно, не совсем здоровое. Как это меня хуже всего расстраивает! Остальное всё ерунда. Скорей бы поправить Михасика. Катерина.

30 марта 1943 года. Сегодня до 14 часов был вместе со своей маленькой Катей. Работать она вышла утром, но вернулась, так как изменили расписание, сходили на рынок и купили для Катюши костюм, материал ей нравится, и я этим очень доволен. Теперь моя маленькая сумеет сделать себе и неплохой костюм. Проводив Катюшу на трамвай, отправился в Рыбацкое на трамвае, но, не доезжая до Володарского моста, попал в тревогу. Думал, что придётся идти пешком, что для меня очень трудно, но устроился на машину и добрался благополучно. На вечернем поезде приехал снова к моей маленькой Кате, но вновь несчастье в городе, тревога, и время Катюше уже быть дома, а её ещё нет. Ожидаю тебя, моя маленькая, так как Михасю одному без тебя скучно, да и беспокоюсь за тебя, как ты сумеешь добраться? Теперь несколько слов о своём здоровье и самочувствии. Здоровье, как теперь ясно, неважное, но и расстраиваться особо я не желал бы, хотя иногда у меня это бывает, так как нервная система у меня тоже сильно расшаталась. Катенька милая, учти это и помоги мне. Считаю, что если раньше я относился к своему здоровье небрежно, то теперь надо крепко взяться за ремонт себя, а то выйти из строя в такое время будет большой ошибкой. Нашей Родине нужны работники, а поэтому и это обязывает меня побольше думать о себе. Кроме того, у меня есть и маленькая Катя, которая желает видеть Михася здоровым и бодрым и очень много беспокоится и переживает из-за него, за что я очень благодарен тебе, моя маленькая. Итак, я должен быть здоровым… Я и буду здоровым! А теперь ожидаю тебя, моя маленькая Катя. Скорей, скорей домой. Время 22 ч. 10 мин. Михаил. Время 22 ч. 35 мин. Дам отбой. Катюши еще нет.

31 марта 1943 года. Утро 7 часов, ухожу на работу. Михасик останется немного поспать и поедет к врачу. Желаю тебе, мой родной, счастливо доехать без тревоги. Твоя маленькая Катя приедет к тебе на 7-часовом поезде, а если не сможет, то не волнуйся за меня. Ну, пока. Крепко-крепко тебя целую. Твоя маленькая Катя.

1 апреля 1943 года. 12 ч. 30 мин. вечера. В 9 вечера, окончив работу, я спешила поскорей попасть домой, зная, что там меня ждёт мой Михасик и, наверное, скучает… Увидела Михасика, спящего в кровати. Он так сладко спал, что даже не слышал, как я вошла и включила лампочку, разбудила его светом. Михасинька! Как я рада тому, что ты хоть немножко поспал, как приятно мне видеть тебя немножко весёлым и бодрым. Вот сейчас как незаметно пролетел вечер, уж скоро один час ночи, Михасик лежит в кроватке и читает вслух журнал «Календарь Отечественной войны». Я села немножко записать в дневнике на память и этот обыкновенный вечер, проведённый вместе с Михасиком, мне как-то жаль пропускать эти дни нашей жизни не отмеченными! Особенно сейчас в дни отечественной войны… Михасик снова мешает мне писать, шалит с подушкой, бросается, наверное, хочет, чтоб его маленькая Катя крепенько, крепенько поцеловала и потрепала головку. Итак, приходится заканчивать. Да! Ещё одна мысль пришла, ведь сегодня 1-е апреля, а я его не обманула. Сейчас что-нибудь придумаю. Катя.

П/С. Завтра, т. е. 2 апреля я работаю вечером, так что, думаю, еще завтра с моим Михаиком мы что-нибудь придумаем, как провести время до 2 часов дня, чтоб я предоставила выбор ему, т. к. собирается уехать от меня на 11.30 на поезде в Рыбацкое. Катя.

2 апреля 1943. 11. 30 утра. Михась читает дневник и смеётся над моими записями. Придётся изменить некоторую из записей или совершенно убрать.

2 апреля 1943. Есть русское старое выражение «ложка дёгтя портит бочку мёда». Да! Иногда это выходит верно. Катенька, разве Михась смеялся над сутью и содержанием твоих записей? Какой неверный, резкий и совершенно необдуманный вывод сделала ты. А я очень часто просил тебя, Катенька, не делай необдуманных выводов. А теперь несколько о сути…. Когда перечитываешь такие записи, которые я читал, в памяти восстанавливается то хорошее, чистое и искреннее чувство беспредельной преданности одного другому. Восстанавливаются даже отдельные мелкие детали, которые хочется повторять и никогда не забывать. Вот что чувствовал Михась, и еще больше, когда перечитывал твои, моя маленькая Катя, записи. Какой же ты сделала вывод? Подумай над его сутью сама. Михась этого не заслужил. Ну, на этом хватит. Возможно, я также пишу, по-своему понимаю эту запись. Михаил.

Михасик! С каким хорошим настроением я сегодня просыпалась, а ты же сам чего-то был недоволен. Я к тебе обращалась несколько раз с вопросом, как ты себя чувствуешь и не плохо ли тебе, ты сухо мне ответил «ничего». Я подумала, что, возможно, я действительно надоела своими ласками и некоторым вниманием к тебе, а тут еще ты стал читать некоторые мои записи из дневника (шутя правда), но ведь в шутках бывает доля правды, мне показалось обидно, что те искренние записи ласковых слов к тебе ты высмеял, а сам мне ничего не записал. Всё это, конечно, ерунда, эта запись ведь только подтверждение на память, а ты сегодня какой-то не такой, как всегда, хотя тебе и нездоровится, но ведь твое внимание и настроение я тоже чувствую, ведь «из ничего» так не выходит. Сейчас время 1 час дня, день пропал, скоро на работу и настроение очень гадкое, а я бы этого не хотела, т. к. и без этого хватает неприятностей на работе. Ведь вчера я писала тебе, а ты даже не ответил мне. Катя.

4 апреля 1943. Вчера я выехала к Михасику 3-х часовым поездом, так чтобы приехать рано. Михасик был доволен моим приездом пораньше, т. к. мы хорошо провели вечер. Послушали новые пластинки, которые купил Михасик без меня. И все другие, особенно нравится пластинка Юрьевой «Капризная и упрямая», и мы её слушали несколько раз. Утром мне надо было ехать на воскресник, да к тому же я себя в это время плохо чувствовала, поэтому, как легла в постель в 12 часов, так и заснула, как убитая. Утром меня разбудил поцелуями Михасик… и я уехала на 9.30. На Охту приехала вовремя, работали на дворе, я очень замёрзла, день хороший, но ветреный. Сейчас я плохо себя чувствую. Время скоро 5 ч. Снова поеду к Михасику, как-то он сейчас себя чувствует? Сейчас воет «сирена», извещая тревогу....

Как обидно, что выходной день пропал, хотела поехать на 3.40 и опоздала на поезд, ушёл перед носом. Трамваем ехать можно, хуже застрять в дороге, лучше обождать до 7 часового поезда.

5 апреля 1943. Время 11.20 мин. Михасик уже лёг в кроватку и читает книгу Маяковского, самочувствие его очень хорошее, говорит, что только устал. Завтра он хочет поехать на 7 ч. утра, т.к. надо быть самому на работе. Я также работаю с 8 ч. утра. Самочувствие не особенно хорошее, болит голова и вообще нездоровится. На сегодня нового ничего нет, надо ложиться спать и крепенько поцеловать Михасика, сказать ему на ушко «спокойной ночи!»

9 апреля 1943. Наш дневник давно скучает, так как ни Михась, ни Катюша ничего не записывает, а это уже нехорошо, поэтому я решил немного записать. Последние дни я ежедневно приезжаю с 6-ти часовым поездом к моей маленькой Кате, так как она всю неделю работает в утро. Завтра суббота, поэтому ожидаю мою маленькую в Рыбацком, а то «наш уголок» стал без посещений Катюши как-то неуютным и вместе с Михасем очень и очень ожидает, скоро ли явится к нам хозяйка? Ведь вместе, с приездом Катюши, как-то все становится приветливей, иногда даже, по-моему, само солнце начинает светиться ярче и наполняет «наш уголок» своей живительной силой. Итак, моя маленькая, завтра ожидаю тебя в Рыбацком. Ну вот, пожалуй, и всё. А теперь надо расцеловать мою маленькую Катю. Михаил.

9 апреля 1943. Уж если на то пошло, так и придётся записать мне! Итак, всю эту неделю действительно я ни разу не была в Рыбацком. Михасик пишет, что там уже «наш уголок» скучает и ждёт хозяйку. То, что квартира пустует, я согласна, а насчёт скуки Михасика, это, по-моему, не верно, ведь он и так каждый день видит Катюшу только в другой обстановке. Теперь несколько скажу об неаккуратности записи в дневнике, так это так же виноват Михасик, т. е., если внимательно просмотреть, то моя запись последняя была 5 апреля, а Михасик со второго апреля даже ни разу не открывал дневник и не интересовался моими записями, а потом и я «решила», вернее, охладела к этому, ведь эту тетрадь записей я всё же больше писала, чем он мне. А ведь, как всё-таки интересно и приятно читать и восстанавливать в памяти прошедшие наши дни, зафиксированные в этих записях, вот уже скоро 10 месяцев, как мы почти ежедневно видимся и как всё-таки хорошо себя чувствуем, когда вместе. Кажется, усталость за день на работе проходит и пополняешься чем-то новым, приятным, так всегда чувствую я, когда нахожусь вместе с тобой, моим родным любимым Михасиком! Вот сейчас время 11 ч. вечера, закончив ужин, Михасик лёг в постельку, читает Маяковского, я решила в ответ на его записи также сделать свою. Завтра работаю опять с 8 ч. утра, а вечером поеду к Михасику, если ничего не случится. Итак, иду спать, пожелаю спокойной ночи Михаиску. Катя.

16 апреля 1943. С 11 апреля 43 г. я нахожусь у Михасика т. к. немного заболела и температурила. Сегодня мы приехали вместе с Михасиком к врачу. Я очень беспокоилась за работу и за Рудика, поэтому попросила позвонить Михасика на работу и сейчас я крепко в этом раскаиваюсь, т. к. эта мегера нагрубила Михасику и не верит в мою болезнь, но всё это ерунда. Сейчас меня страшно беспокоит, что мой милый родной Михасик понервничал из-за меня, а второе, это то, что он ушёл на рентген … и сразу же начался обстрел нашего района, вот уже по счёту восемь снарядов разрывается где-то очень близко, т. к. всё содрогается в комнате от разрывов. Я страшно нервничаю за Михасика, как он доберётся? Лишь бы не попал под обстрел на улице, вдали слышны раскаты совсем близко, стало как-то даже очень страшно…

<нрзб>. Где Михасик? Милый, как я тебя жду, родной мой, только бы ничего не случилось с тобой… Снова начался у меня нервный озноб, температура уже 38.5.

16 апреля 1943. Сегодня мы с Катюшей поехали в город, мне надо было на приём к врачу. Первоначально всё шло великолепно, но Катюшенька против моего желания попросила позвонить в детсад и, конечно, Н. К. показала себя такой, какой она есть, в результате нам обоим пришлось понервничать, но, в конечном счёте, её психоз не должен так действовать на нас. Время сейчас 18 ч. 15 мин., а в 19 часов мы с Катюшей поедем на поезде в Рыбацкое. Больше писать не буду, на сегодня хватит. Михаил.

17 апреля 1943 г. После вчерашнего дня, то расстройство, которое было у меня на утро, прошло. Утром встал, раскрыл маскировку и позвал мою маленькую Катю на кухню, так как там было очень светло, в окно светило яркое весеннее солнце, на «душе» стало как-то радостно, так как солнце многое даёт человеку и тем паче мне. У меня появилась большая надежда, что это поможет мне в скором времени излечить свои лёгкие. Катюша чувствовала себя тоже не плохо. Приготовили завтрак, Катенька убрала в квартире, после чего я пошёл по делам, как своим лично, так и по поводу больничного листа Катюши. Обратно пришёл домой вместе с Сашей, так как он застал меня в пос/совете, и вот с тех пор, а это было в 11 ч. 30 мин., мою маленькую уже не узнать. Катенька очень и очень капризна и зла, в чем причина – я не знаю. Лично я по отношению к Катюше не сделал ничего плохого. Возможно это результат приезда Саши, так Катенька поступает всегда, когда нельзя. Время 18 часов, только что умылись в ванне, самочувствие лично моё много лучше, не знаю, как оно у Катюши. Когда мылись в ванне, я хотел вымыть Катюшу, как маленького ребёнка, но она не совсем охотно шла на это. Кончаю, время 18 ч. 10 мин. Скоро надо на поезд. Михаил.

18 апреля 43. Только что приехал из Рыбацкого. В 12 часов дня идём в театр, в клуб НКВД, смотреть концерт ансамбля Красноармейской песни и пляски. Катюшенька штопает себе носки, а Михась решил немного записать. Ночь в Рыбацком была не совсем спокойной, где-то бросили бомбы, но всё прошло благополучно. Встал сегодня в 5 ч. 30 мин. утра. Самочувствие у меня не плохое, не знаю, как у моей маленькой Кати, чувствуется у неё кое-какое беспокойство. После спектакля, возможно, если будет время, еще запишу. А теперь довольно. Всегда хочется расцеловать Катюшу и отвлечь её от мрачного настроения. Михаил.

18 апреля 1943. Запись придётся мне сделать в тетради Михасика, а пока тороплюсь, чтоб Михасик не нервничал, собрались в театр. Катя.

18 апреля 1943. Мы смотрели концерт, который очень понравился. Вечером приехали домой в Рыбацкое, сходили в кино, смотрели картину «Победа», тоже очень хорошая. Сегодня на 12.30 поехали в город, ходили с моей маленькой Катей в поликлинику. Всё прошло великолепно. ВКК при поликлинике разрешила Катюше продлить лечение по месту фактического жительства или, точнее, у Михася в Рыбацком. Всё как будто бы хорошо, но Катюша всё еще нервничает и нагоняет этим температуру себе и портит нервы обоим, а их надо беречь. Отсюда вывод, моя маленькая, «плюй на всё и береги своё здоровье». Время 18 ч. 30 мин. надо ехать в Рыбацкое. Результатами сегодняшнего дня я очень и очень доволен. Самочувствие очень хорошее, вопрос с больничным листом Катюши меня уже больше не беспокоит. Вот и всё на сегодня. М.

26 апреля 1943. Сегодня мы оба были в поликлинике, больничный лист продлили у Катюши и Михася до 3 мая 43 года. Сюда мы давно не заглядывали. Катюша всё время находится в Рыбацком. Будучи больной, моя маленькая уже почти полностью привела в порядок нашу рыбацкую квартиру, а теперь уже мыслим заняться огородом. Да к 1-му Мая моей маленькой уже будет готов костюм и как будто будет не плохо, чему Михась очень рад. Состояние моего здоровья много лучше, появился великолепный аппетит, поэтому дело идёт на поправку. Здоровьем Катюши я не доволен, по-моему, необходимо пройти всесторонние исследования и выяснить по точнее, так предполагал врач Гинзбург. Сейчас Катюша пошла за хлебом и зайдёт к управхозу, очень было бы неплохо получить приличную комнатку, эта меня совершенно не удовлетворяет. О делах хватит. Самочувствие лично моё всё последнее время очень хорошее, только иногда немного понервничает или покапризничает моя маленькая Катюша, но это бывает редко и очень несерьёзно, поэтому быстро всё сглаживается и проходит. Как чувствует себя Катюша, пусть запишет сама, так как чужие чувства и мысли вполне угадать нельзя. Чувства совместные иногда доходят до детски-искренних и хороших. Катенька очень часто забирается Михасю на колени, да не отказывается оказаться и на ручках, а сама, как маленький ребёнок, прижимается ближе, при этом губкам Михася порядочно достаётся. Ну, пожалуй, довольно, всего писать не стоит, а то, как бы мне не попало за разглашение тайны маленькой Кати. Сегодня 26 апреля 43 года. Скоро 1-е Мая, необходимо приготовиться, встретить весело и хорошо. Михаил.

26 апреля 1943. Михасинька, прочитала твою запись, очень рада за тебя, что твоё самочувствие и главное твое здоровье улучшилось, ты беспокоишься за меня. Но думаю, оно так же улучшится. Дело в том, что врачи мне сейчас не помогут, это всё зависит от себя, расстроились сильно нервы, а ведь я в этом отношении немножечко положилась на тебя, т. е. если что-нибудь не спокойно, так и температурить начну. Ну, об этом так же хватит. Как-нибудь все прояснится и время лучший врач. Сейчас немножко пройдёмся, надо посмотреть, нет ли чего новенького для Михасика у нашего знакомого. Ещё надо крепенько поцеловать моего больного Михасика. Как-то становится легче, когда ты меня поласкаешь, как маленькую! Итак, на этом заканчиваю. Управхоза нет, так что вопрос с комнатой пока откладывается, здесь как-то очень мрачно и скучно, что нет никакого желания ничего делать. Придётся временно оставить свою комнату. Катя.

1 мая 1943. Вчера встречали с Михасиком 1-е мая, вечер провели неплохо, было вино и пиво, так же Михасик сам сварил студень, пригласил Полинку и Руди. Посидели все вместе, выпили, послушали патефон, даже я с Михасиком немножечко потанцевала. Сегодня утром приехали сюда, вечером идём в театр смотреть «Отчизну» в Выборгский дом-культуры. Настроение у меня хорошее, не знаю, если неплохо чувствует себя мой родной Михасик, что-то вид у него сегодня опять усталый и бледный. Сейчас он спит, хочется его поцеловать, но не хочу будить, пусть отдыхает, а то мой Михасик любимый совсем становится слабеньким. Катя.

31 мая 1943 г. Почти месяц в дневнике нет записей. Весь этот месяц Катюша находится у меня, только изредка мы бываем в городе и заходим сюда, когда бываем у врачей. Последнее время Катюша сильно заболела, крепко расстроены нервы. Болезнь Катюши очень сильно подействовала на меня, так что мне тоже пришлось явиться к невропатологу, и в результате мне категорически запретили работать. Но главное меня беспокоит Катюша, она должна поправиться быстро и помочь Михасю в лечении лёгких, с нервами я справлюсь сам. Это мне знакомо, и, если только Катюша будет чувствовать себя хорошо, мои нервы быстро пойдут или, точнее, я приведу их в порядок. Об этом довольно. Сейчас Катюша сидит у меня на коленях (и снова чего-то нервничает), положив головку мне на плечо, как приятно сидеть так, чувствуется очень родная близкая милая Катюша. Вот она крепенько меня расцеловала, а теперь немного гладит мои волосы. Всё это для меня так приятно, что забываешь всякие невзгоды и болезнь. Хорошо бы дольше находиться в таком приятии, немного даже туманном состоянии. Последнее время у меня плохо со сном, и вот однажды почти с 28 на 30 я не спал совершенно, и спать не хочется ночью, я разбудил Катюшу и задал Катюше несколько серьёзных вопросов… Михаил.

22 июля 1943 г. Давно уже я не записывала в свой дневник, а изменений за это время произошло много. Сегодня приехали вместе с Михасиком 8-ми часовым пароходом из Рыбацкого, зашли на рынок, я осталась продавать собранные нами ягоды, а Михасик уехал на ул. Комсомола… Вскоре после его ухода, т. е. в 12. 10 мин. начался обстрел района, мне пришлось уйти домой на 4-8-6. И вот уже скоро 3 часа, а обстрел всё ещё продолжается, несколько снарядов разорвалось совсем близко, так что стены дрожали, жду своего родного, милого Михасика… Где-то он?… Очень начинаю за него нервничать и не знаю, как мне быть, ходить по улице не разрешают, боюсь за него, буду ждать, только бы поскорей кончился обстрел, пока запишу немного о пропущенном за эти полтора месяца. Итак, моё заболевание с 11 апреля сего года кончилось тем, что я получила инвалидность 2-ой группы и с 21 апреля 1943 года уволилась из детсада с некоторыми неприятностями, о которых записывать тоже неприятно, и по сей день я неразлучно живу с Михасиком в Рыбацком, занимаемся огородом. Сейчас у нас уже кое-что поспело, и мы уже кушаем свою морковь и ягоды, чёрную смородину и крыжовник. Самочувствие значительно улучшилось, только шалит сердце и нервы. Михасик также себя чувствует лучше. Но всё же часто жалуется на бока, вот и сегодня пасмурная погода и его лёгкие дают о себе знать. Милый Михасик, как я сильно люблю тебя, как ты становишься с каждым днём дороже и роднее, как я ненавижу иногда себя за свои нервы и ревность, из-за которых я так обижаю тебя, которого надо беречь. Михасик, ты так же должен понять меня, иногда и ты задеваешь моё самолюбие, не забудь и за Рудика, я много нервничаю… любя тебя, я уже стала груба с ним, я много думала и сейчас думаю и понимаю, что это неверно, но совладеть с собою никак не могу и не могу быть спокойной с тобой, когда ты становишься замкнутым, раньше я тебя не понимала, а теперь я немного изучила тебя. Время уже 3 ч. 30 мин., отбоя еще нет. Сейчас думаю пойти на улицу…

21 августа 1943. Сегодня я зашла домой одна, Михасик уже приступил к работе, с 1 сентября открывает школу в Рыбацком, где я буду с ним вместе работать. Сейчас я заходила в учбюро оформлять карточки, как-то очень скучно без Михасика, словно чего-то утеряла, так и кажется, что сейчас он войдёт… Милый, родной мой Михасик, как мне тяжко быть без тебя одной, даже несколько часов разлуки… <нрзб> … когда я одна уезжаю в город… вот просидела несколько минут одна в комнате, я уже начинаю нервничать и безумно рвусь обратно к тебе, моему близкому родному, хочу прижаться к тебе и приласкать тебя, поцеловать твои губки, посмотреть в твои ясные глазки… Ну, хватит, бегу скорей на пристань – пароход идёт 1 час 40 мин. Сейчас 12 ч. 30 мин. 22 сентября 43. Сегодня я снова одна в Ленинграде в своём старом уголке. Вот уже месяц как я не была здесь и не записывала в свой дневник. С 1 сентября 43 года я работаю в школе учителем вместе с Михасиком, как мне бывает иногда трудно и тяжело морально, когда Михасик со мной немного не такой, а он всё больше, всё ближе и роднее становится мне… Вот сейчас без него я чувствую себя очень одинокой, в голову лезет всякая ерунда, мучает мысль, что я снова останусь одна, и Михасик вернёт своё старое, он будет счастлив в своей семье, а у меня её не будет… Как мне выкинуть это из головы, я не знаю, но последнее время мне всё чаще, даже стало сниться, что я снова одна, что к Михасику приехала его жена, и с ним, и он от меня отвернулся. Сейчас хотела пойти к врачу Шевелеву, но какой-то неприятный голос меня отговаривает. Возможно у меня такое состояние от того, что я была в опале у Наталии, снова вернулись эти воспоминания, мне становится очень жутко и страшно, когда я одна. Я должна снова скорей к Михасику, но любит ли он меня? Понимает ли моё состояние? Я этого никак не могу себе представить… Из этого снова мысль, мысль Михасика чёрная… Я начинаю думать о самоубийстве, и если я не найду в этом ответа, я, пожалуй, это выполню. Я такая нервная и невыдержанная становлюсь, что мне трудно уже сдерживать себя. Я не знаю, что мне делать дальше с собой. Я при всех условиях не могу создать себе покоя, мысль, что ты меня обманываешь, не дает мне покоя. Я люблю первый раз так безумно, так что я передать не могу, и ненавижу всё, что было когда-то с тобой. Я ревную к старому, ревную к сыну, хотя и пробую доказать себе обратное. Я начинаю предвидеть уже будущее, и от этой мысли мне становится жутко, я не знаю, как я поступлю, если мне снова придётся переживать, возможно, рассудок подскажет сам, как бывает … <нрзб> и тогда… <нрзб>

Весна 1944. 1 мая встречаем в школе с детьми, ставим постановку. (Появилась) заметка в местной газете. Рудька со мной живет в Рыбацком.

14 мая 1944 г. Катюша просит записать, а у меня такое состояние, что трудно собраться, сейчас моя маленькая у меня на коленях, я её хотел поносить на плечах, они у меня крепкие, когда дело идёт так, но маленькая говорит, что у неё кружится головка. Вот сейчас она ласкает мою грудь, бросила, а я хочу, чтоб ласкала, так приятно, что забываю всё, хочу, чтоб маленькая ласкала сильней, больше, чтобы вся впиталась в Михася. Хочу всё, всё. Маленькая должна быть вся моя и больная, и здоровая. Михась любит её жутко сильно. Михаил.

Лето 1944. С 10 июня всех направили в пионерлагерь вожатыми, со своей школой. Мои ребята любят меня, особенно девочки, сплю в спальне вместе с ними. Наконец нам дали отдельную комнату. С Рудиком случилась беда, чуть не утонул, спасая ребят в речке. Все обошлось, мы опять вместе.

Осень 1944. Уехали все домой, а меня заврано направил на работу замкоминспектора в г. Павловске, далеко ехать, но работа интересная, открывать школы и детсады после освобождения земли от немцев. Работаю с Анной Михайловной Краснобаевой вместе. Очень много работы, все в разъездах, дали пропуска по ж/д. Рудика завроно устраивает в военный детдом на станции Вырица. Там хорошее питание. Я очень скучаю без него дома, скорее бы закончилась эта проклятая война.

32

10 мая 1945. Все, что до сих пор не записано, случилось сегодня. Сейчас только что очнулась, не помню, как пришла от врача, помню, как ехала из Рыбацкого… О сколько сегодня пережила, первый раз за все два года жизни с Михаилом одна, всё кончено. Он ушел от меня навсегда. Как больно мне это пережить. Когда я вошла в вагон, он еще стоял на платформе. Первый раз он так меня провожал и больше не встречает… как я очутилась между тамбуром, одна мысль была, это покончить навсегда. Но кондуктор успела меня отдёрнуть и успокаивала всю дорогу. Вот сейчас в своей комнате снова одна и мысли опять назойливо лезут, как мне страшно! Не знаю, куда идти, чтоб не натворить чего с собой, ведь Рудик останется один, как он бежал и плакал… <нрзб>. Нет, я должна теперь жить ради него. Ведь он у меня один родной и близкий.

4 июня 1945. Вот уже 1 год, как я не заглядывала в этот дневник. Сейчас сижу одна у себя дома за работой, составляю отчёт. Сейчас меня немножко отвлекла музыка, которая слышится в окно, кто-то включил радиолу и играет все мои любимые и знакомые пластинки. Под впечатлением музыки передо мной стали вставать все прожитые дни, а с ними и лучшее время. Да как же оно быстро летит! И как хочется остановить время, и чтобы вместо него звучала только музыка… Опять мысль: «Михась снова со мной и не даёт мне работать». Вчера и позавчера я видела его в Рыбацком, пришлось по работе снова столкнуться… Как же мы встретились? И что я чувствовала? Я чувствовала, как безрассудно мы любим один другого, как всё становится радостно на душе. А вот, несмотря на все гадости, сделанные им мне, я его не могу обвинить, я не знаю, почему я так его любила и люблю. Какая неведомая сила тянет к нему? Снова играет пластинка «Люблю». Снова чудесные дни, а с ними грёзы и воображения. Снова хочу кричать к себе Михася, и действительность определила его настоящее положение. Какой жалкий он стал, как мне больно за него, как он унижается! Сегодня он прошёл передо мной, как под арестом, и весь с исцарапанным лицом. Как противно и стыдно, как он всё это прощает этой хамке, как после всего может ходить с ней по улице! Это демонстративно его водят, как на посмешище, моего родного и близкого и так горячо любимого Михася. Не могу это простить без презрения, неужели он такой негордый? Ах, Михасик! Как ты мог так поступать! Как отравили мою душу, наполнили всю ядом жизнь, как пусто и бесприветно становится всё! Если я разлюблю тебя, я ещё всё хочу тебя любить, видишь, не трусом, а сильным родным и счастливым. Но как видно, он не такой, каким рисует моя фантазия, моя мечта, моя любовь…

33

28 марта 1947. Прошло очень много времени со дня последней записи, это почти уже два года. Как я не бралась за ручку пера, чтоб вести запись в дневнике, который когда-то начали вместе с Михасем. Все эти два года я глушила свои переживания работой с тем, чтобы никогда больше не возвращаться к тому, не вспоминать, не видеть, не травить себя воспоминаниями. Но в жизни всё получается иначе, есть очень меткое выражение у Тургенева: «я сжёг все корабли, которым поклонялся – тому я поклонился, что сжигал». Так и у меня. Случилось это совсем недавно, 14 февраля 47 года. Я вновь была счастлива, мне звонил Михась, и мы встретились после долгой разлуки, правда, оба немного про себя понервничали, но потом мрак немного рассеялся и было обоим приятно, и мне кажется даже легко, ведь последнее время мы были настолько затравлены людьми, что, не поняв это, враждебно относились друг к другу, а для меня это камнем лежало на сердце, и вот для меня была новая весна после этих мук (хоть на улице и был мороз 25). Не передашь всё это, что я почувствовала в этой встрече, хотелось много рассказать, поделиться, но слов было мало и не найти. Да и время ограниченно. У Михася хотя и было мрачное настроение из-за некоторых служебных и личных дел, но под конец и он просветлел, и я снова видела его ласковым сильным и большим Михаилом, как это было впервые. Какой он чудный, когда его душа открыта, какая светлая улыбка украшает его лицо. Я таким его давно не видела, не знаю, чувствовал ли он сам это? Или это мне всё почудилось? Когда он ушёл (я его проводила до автобуса), вернулась домой, я уже не чувствовала той тоски, которая меня угнетала до этого дня, я не ложилась долго спать. Я как-то по-новому грустила о Михасе с надеждой на новую встречу… (Ведь любовь не бывает без грусти). Но она не оказалась такой скорой. Михась позвонил мне почти через месяц. Случилось это 19 марта, когда я перестала уже надеяться и весь восторг, и радость постепенно угасали (я всегда боюсь очень этой червивости души). Снова наступили мрачные дни, а с ним и думы так же стали угнетать душу, я ругала себя за лишнюю откровенность своих чувств. И вот снова я была счастлива этой мимолётной встрече, этой ласке души, которой хотелось согреть и себя и моего любимого Михасика. Он сказал мне: «Может быть, это будет последняя встреча, и он желает, чтоб осталась светлая память». Да! Мой родной, этого я никогда не забуду, ты вся моя жизнь, больше чем… Если я где-нибудь бываю, то уже некоторые из моих знакомых прозвали меня Виолеттой (из оперы «Травиата»). Я принуждаю себя куда-нибудь даже и пойти, только если чтоб угодить людям и полностью забыться от скуки, но и это бывает редко. Вот сегодня после работы я была у Михася.... <нрзб>. Домой даже не хотелось идти, я так ждала звонка от Михася. Но день прошёл, а позвонили только от Полины Михайлов, который, кстати, не забыл сказать, что «человек сидел у меня, но когда он стал набирать мой номер, то он сразу ушёл». Это известие меня разозлило против Полины, и какого чёрта она даёт мой номер Михайлову, передавать её поручения…<нрзб>. Вот теперь я пришла домой с тоской о Михасе. Даже делать ничего не могу, стала разбирать шкаф и нашла забытый дневник. Вот с ним я решила поделиться своими чувствами, своей душой. Я так ведь одинока. Рудик еще всё же ребёнок. Но он очень чуткий и ласковый мальчик, он меня хорошо понимает и даже спросил, не приедет ли к нам Михась. Итак, прошёл день 28 марта. Сейчас уже 1.ч. 30 мин, по радио пожелали давно спокойной ночи, а я еще не думала спать. Но, пожалуй, надо и отдохнуть, еще почитаю немного, чтобы успокоить шальные нервы. Желаю тебе, мой родной Михасик, тоже спокойной ночи.

15 мая 1947 г. (запись карандашом) Все эти дни прошли в ожидании весточки от Михася, но это видно всё обман самой себя. Сейчас я снова одна на один с собой беседую и анализирую себя. Рассудок говорит, что это надо всё забыть, ведь всё давно уже потеряно, но невольно в глубине души, под сознанием, я не могу отвернуться от мысли, забыть....

<нрзб>. Ведь он был первый человек, первый мужчина, заставивший убедиться, что на свете есть нечто существенное, чего я прежде не думала. Что среди любви к ближним, окружающим меня людям есть особая привязанность, не имеющая ничего общего с привязанностями к остальным людям. В этой привязанности всё ново и особенно, в ней мало спокойствия, много тревоги, волнений, сладости и боли. <нрзб>… вынести свою гордость в защиту себя, но и это противоречит, где есть любовь, там не может быть гордости. Михась милый! Я жду тебя…

34

15 апреля 1948 года. Как видно, эта «болезнь» продлится еще до смерти… теперь уже связывает только прошлое. 31 марта 48 года была встреча с Михасиком. Прошёл еще год, смешно и горько какие стали эти встречи… Что я чувствовала, трудно объяснить – пожалуй, больше жалости было к нам обоим. Хотя воспоминаний при встрече не было – это каждый чувствовал. Разлука сделала своё дело, но я и не пыталась восстанавливать – к чему? Чтобы потом страдать. Я только хочу отметить, что почувствовала себя по новому, когда убедилась в некоторых неясных и мучающих меня вопросах. Будут ли еще встречи, я не знаю, и не буду их добиваться.

Часть третья

Меж войлоком и войлоком

«Labia mea, Domine».

35

Вставало солнце мёртвых…

36

– Фильдеперсовый, фильдеперсовый! Раздевоня! – кричали дворовые мальчишки вслед боязливо уходящему до своей калитки чистенькому и аккуратненькому Мишеньке Кралечкину…

О, как он ненавидел их, этих мальчиков из школы! « Вот вырасту и всех застрелю из папиного пистолета», – гневно обещал Мишенька, но, к счастью, папу вскоре перевели служить в другое место, поэтому месть осталась не восполненной.

Русский Север встречает фильдеперсового комсомольца, будущего советского поэта, которому еще не придумано поэтическое имя, с ковыльной копной волос, с оттопыренными розовыми ушами, с фиолетовыми пальцами, замаранными чернилами (писатель), яростным августовским солнцем. Языческое ярило обжигает его северной прохладцей, процеживая сквозь облака лучистый поток на рыжиковое голубоглазое лицо, на угловатые мальчишеские плечи в веснушках, на ключицы, на молочно-белый живот, исколотый жёсткими пожелтевшими травинками. Лучи путаются в волосах Михаила. Нежной пяткой он перегородил муравьиную тропу; рыжие муравьи щекочут, перебирают белые волоски на пальцах босой ноги со сбитым ногтем. Муравьиная тропа тянулась к рослому цветущему кусту чертополоха. На стеблях и на острых листьях процветала колония кишащей зелёной тли. Миша наблюдал через очки в роговой оправе и увеличительное стекло, как муравьи пасут и доят этих бледных насекомых, высасывая вкусный сок. Он ловил солнечный луч в увеличительное стекло и выжигал и тех, и других. Божьи твари корчились в муках и грехе. Каждого муравья и каждую тлю он наделял собственным грехом. Вот тебе за то… А тебе за это… Не смейтесь нам мёртвым поэтом! Он золотому блеску верил, а умер от солнечных стрел! Он мстил шестиногим за вожделение, за похоть, за тщеславие, за лень, за трусость, за обжорство австрийским шоколадом. Над его головой стрекозы шуршат слюдяными крылами, охотясь за иссиня-чёрными мухами. Стрекозы рисуются ему пикирующими бомбардировщиками. Они зависают в знойном воздухе, внезапно ускоряют свой полёт в стремительном манёвре за жертвой. Водомерки шныряют в испуге от края до края старицы, продавливая лапками тончайшие бороздки на плёнке воды с движущимся отражением испода насекомого.

Под их скользящими лапками в зазубринах вода в пруду поёт контртенором ill ragazzo. Миша напевает primo uomo, подражая голосу воды: «E per maggior mia pena Vedo che fui crudele A un’anima innocente, Al core del mio cor». Эту арию он выучил с пластинки, которую привёз папа из Австрии, позаимствовав из коллекции бывших владельцев дома. Чёрный винил хотелось целовать. Трогать пластинку нельзя, ибо была заветной в папиной коллекции, звучала в редкие минуты семейного счастья. Другой любимой записью на виниле был «Концерт для левой руки» Мориса Равеля в исполнении Пауля Витгенштейна 1937 года, из той же коллекции. За обеденным столом он частенько изображал ре мажор для фортепьяно, стяжая гениальность, чем раздражал бабушку. Уже тогда в нём назревала дилемма между гениальностью и смертью, но не став гениальным, он не выбрал смерть, однако и счастливым не стал. Смерть насмехалась над его ничтожеством. Физика силы (когда он рубил дрова) и метафизика воли (когда сопротивлялся рукоблудию) были неисчислимыми его разумом понятиями, которые смешались в нём с трагедией полового влечения, которое почему-то объяснялось им его тайным иудейством. «Я ведь еврей, Мафусаил», – писал Мишенька в дневнике. Для гениальности ему не хватало страстности и властности. От папы он слышал фразу, что самый мужественный еврей женственней самого немужественного арийца, будто бы произнесённую в упрёк по его адресу. Понять этой запутанной замысловатой фразы он не мог и чувствовал себя тайно ущемлённым то ли в том, он <нрзб>, то ли в том, что <нрзб>.

… По лезвию осоки ползёт зелёная гусеница, живописуя нечитаемые иероглифические знаки. Кузнечики, перебивая высокую песнь жаворонка, отбивают в наковальне звонкую мелодию стремительно уходящего северного русского лета. Большие оттопыренные уши Михаила улавливают множество оттенков звуков. Вдруг в траве зашуршали две змеи. Мишка отскочил в сторону, схватил корягу засохшей ракиты и принялся беспощадно, проявляя страсть и волю, колотить мирно ползущих змей, искавших место для зимней спячки, приговаривая: «Ату, ату, ату!»

Скоро учебный год в новой школе, десятый класс. Встреча с одноклассниками слегка тревожит непредсказуемой новизной. Глаза юноши охотятся за впечатлениями северного пейзажа. Ум его, впечатлительный, вдумчивый, начитанный библиотечными книгами (в доме книг не заводили из-за переездов), не успевает вылепить мимолётные образы. Ослепляя белыми страницами с набегающими облаками, под рукой у него лежит распахнутый альманах, приобретённый недавно в Архангельске. У книжки твёрдый переплёт, а поверх надета глянцевая рубашка суперобложки с надписью «День поэзии. 1963. Ленинград».

Удвоенным очками зрением он быстро пробегает расхожие бравурные строчки в поисках созвучных его настроению стихов. Всё не то, не то… Фальшивят поэты. Миша морщится. Тревога и отдохновение соприкасаются друг с другом, как напоенный звуками воздух с безмятежной водой, которую царапают, гравируют своими нежными лапками водомерки. Вот глаза его уцепились за элегические стихи: «Шумят в ночи деревья долгим шумом, поскрипывают сосны на ветру… И нет конца моим суровым думам, что вот и я когда-нибудь умру». Он выписывает эти стихи в дневник. Странно думать о смерти, странно, когда тебе едва исполнилось шестнадцать лет, но кроме этой неуместной мысли в мальчишеской голове примешиваются ещё таинственные чувства его мужающего тела, для которых просто нет слов в словаре Ожегова. «Поэзии простым чернорабочими уйду за край, всех дел не завершив, не досмотрев, не высказав того, чем наш добрый мир, в любви творящий, жив…» Да, именно таким представляется ему большой мир где-то там за таёжными рубежами, однако думать о будущем ему тревожно, хоть сладостна эта тревога, как поход в сельский кабинет зубного врача, столь ненавистного ему, зубы болят. «Мне только жаль: не буду знать вовеки – какой душевный строй высоких дум в пришедшем мне на смену человеке родит в ночи деревьев долгий шум»… Кому идёт он на смену, кто придёт ему на смену? Кто он, будущий человек? Вот он, советский разложенец Михаил Кралечкин и иже с ним… Старик, старикашка… Да разве это юношеские мысли? Нет, это юношеское старчество. Нет, нужно думать о том, что… О том, что точит изнутри, точит червь… А что если жизнь, как хищная стрекоза, схватит его, как златокрылую мушку, своими цепкими челюстями за горло, и перегрызет, и конец его песенке! Конец! И не было молодца!

«Суровые думы» пребывали в ступоре перед словом «смерть», которое стало синонимом «конец». У него перехватывало дыхание, будто его душили подушкой. Он падал на колени, царапал ногтями половицы, отдирая волокна древесины.

37

И о том, что он будет думать ежедневно, думать по дороге в школу, в тряской машине «газике» или в автобусе «пазике», глядя в замерзшую синюю проталину в окне, он будет записывать в свой дневник. Он заведёт себе сокровенного друга, собеседника и плохого советчика, чтобы запечатлевать зримое и незримое, тайное и явное его новой жизни с мучительными отзвуками былого в дни его юности незрелой на севере диком. Да, да, так… Его «былое и думы» бережно хранилось в толстых тетрадях по девяносто шесть листов. До занятий в школе оставалась всего неделя.

Отец его, постоянно бывая в разъездах, снова уже уехал в служебную командировку в Сибирь почти на полгода, оставив их с мамой обживаться в диком северном урочище, именуемом узловой железнодорожной станцией Исакогорка, которая связывает Архангельск с Северодвинском. Именно здесь завязывается узел его географического одиночества, неприкаянности, отшельничества. Узел этот уже никогда не развяжется, будет всё туже затягиваться в его сердце. Его будет преследовать одиночество в толпе, несмотря на комсомольскую деятельность в школе или в университете, на занятость в театральных инсценировках и общественно-полезных делах, парадах, колхозных работах. А сейчас хотелось скорей бы вырваться в большой город, поступить на филологический факультет в Ленинградский университет имени Жданова, вдохнуть воздуха свободы, прикоснуться к славе, мечталось Мише в надежде перешагнуть некий незримый периметр.

«Узловая станция Исакогорка, в горнице чужой по углам потёмки, горькая душа лампадкою прогоркла, по лунной крадётся кромке – туда, где сны, как связанные снопы, лежат бочком в сырой меже, где звёздная серебрится пыль, а на предсмертном тайном рубеже уж волглый клонится ковыль к тому, что превратилось в быль иль небыль…» Нет, это дурные стихи, им незачем быть в его биографии, для вечности не годятся, ну, разве что для генезиса его творчества, по-литературоведчески оценивал себя Миша. Он уже составил словарик их подобных слов.

Мама рыщет по тетрадям, читает его стихи, говорит, что они не хуже других (эта оценка бесит его, потому что стихи должны быть лучше всех), что печатают, что он должен собрать их все вместе и отправить в какой-нибудь журнал, например, в «Север» в Архангельск, или, на худой конец, в районную газету. Ведь за них платят деньги, говорит предприимчивая мама. Мишенька не хочет наживаться на своём вдохновении, как другие рифмоплёты. Он строг, он горд и терпелив к своему таланту. Он собирает тонкие книжки из серии «Библиотека избранной лирики», выписывает в тетрадь строки: «Я дожил, я дожил до дружбы с судьбой. Мне можно, я должен быть только собою. Собой наконец-то, собой без предела; как юность, как детство – наивно и смело!»

Из-за стихов произошёл неприятный случай с отцом накануне его отъезда. Известие о длительной командировке отца, начавшего делать государственную карьеру в НКВД, Михаил воспринял со скрытым ликующим облегчением. Наконец-то он будет предоставлен самому себе целиком и полностью, как ветер в траве, как деревенские мальчишки. Ему давно хотелось выудить то единственное откровенное письмо с вложенным стихотворением, отправленное когда-то отцу, и вот краешек этого конверта он заприметил в кармане отцовской шинели. Несвежий вид письма с обтрёпанными обветшавшими краями навёл его на мучительное подозрение, что листики с его мальчишескими откровениями прошли через множество посторонних рук, что слова его прошептали много насмешливых губ, мучился он подозрением. Нащупав письмо, отец протянул матери, поглядывая многозначительно на трудного сына, чувствовавшего, как нервическая дрожь пробегает по его спине от самого копчика. Улучшив момент, Миша, как кошка, выхватил из рук отца конверт, тотчас изорвал его в клочья. Кровь прилила к лицу, опалив его жаром от приступа стыда. Русые волосы его у корней вздыбились. Несколько обрывков упало на некрашеный, не застланный пол, скобленный до белых волокон древесины. Резко склонившись, он подобрал обрывки, пальцы дрожали, и тотчас шмыгнул, как мышонок, в свою комнату, спрятал обрывки письма под подушку. Он презирал себя за откровение и нежность, которые сделали его беззащитным, отца презирал за пренебрежение к его сокровенным чувствам, за то, что он сделал их всеобщим достоянием. Его бил озноб. Челюсть сводило. Он отвернулся к окну с плывущими ледяными глыбами облаков. В ушах звенело. Исчезнуть бы в них, раствориться, как пыль на дороге… Невольные слёзы облегчили его скомканное, как промокашка, сердце. Он уснул. Во сне обида сменилась сладким-сладким возбуждением, новым юношеским смущением. Он зажимал ладони между угловатых колен. Незримый урчащий вепсовский зверёк по имени Ухта являлся к нему, когда в минуты жалости к себе он сворачивался клубком. Так бы и укатиться куда-нибудь в Гапсарь, уплыть в Лахту, занырнуть в Свирь, убежать в Сельгу. Куда бы ещё дальше Исакогорки уйти? В дебри папоротников на Дальнем Востоке, стать моряком на китобойном флоте, запускать гарпуны в Левиафана! В скит! К вепсам!

Этот случай разбудил в нём желание прилюдного позора и наказания. Ночью, тайком, при свете немецкого фонарика, тоже привезённого отцом из Австрии, где он служил в течение пяти лет по окончании войны, Миша принялся складывать мозаику из обрывков письма, припоминая обстоятельства и подробности его написания. Бабушка его, как жалко её, бедную-бедную, этого беззащитного беспомощного старого ребёнка, бабушка его всегда сердито ворчала на его родного отца за то, что отсутствовал вместе с матерью в самые нежные детские годы, проведённые ребёнком в дворовой ограде деревенской вольницы, а за пределы ворот – ни-ни!

Отец шлёт посылки со сладостями и одеждами, за которую презирала его местная голытьба. Закормленный шоколадом, оттого страдающий частыми запорами, которые доводили до слёз, мальчик смотрит через штакетник на деревенских сорванцов, убегающих на речку то купаться, то на рыбалку. Пуще всего ему хочется подружиться с маленьким пастушонком, босоного шагающим по пыльной дороге на выгон с коровой. Он тоже хотел бы прыгать вместе с ним по грязным лужам после дождя, кто больше испачкается; погонять вместе с ним животину, резвиться с собакой, нырять с дерева. Когда в воротах калитки появился военный человек в шинели с блестящими на солнце пуговицами, бабушка в нарядной понёве, в белом платочке в горошек, сказала приторно, ласково, подтолкнув сурово, взашей, костяшками пальцев любимого внука, что вот, мол, Миша, твой отец вернулся-таки, беги, беги же, ну встречай… Рядом с мужчиной стояла женщина, мама, узнаваемая по фотографиям, красивая, не похожая на деревенских баб в затрапезных платьях, в резиновых сапогах. Пальто было долгополым, меховой воротник широк, чёрно-бурой лисицы, с лапками, красиво уложенные волосы венчала фетровая фиолетовая шляпа с брошью. Красивый мужчина в фуражке с кокардой, улыбка во весь рот, открытое лицо, подхватил мальчика на руки, вознёс выше забора, на который ему запрещалось вскарабкиваться, вознёс выше стропил. Жених, жених! Вырос-то как! Пятилетний мальчик ошалел, сморщился, ощерился, вцепился тоненькими пальчиками в мясистое розовое лицо чужого дядьки, впился в веки, выдавил звук «ы-ы-ы»… И давай ныть, ныть… Он не хочет быть женихом, так дразнятся мальчишки. Кровь брызнула по отцовским щекам, и мальчик заорал от страха. Так произошло знакомство с отцом после долгой разлуки.

Тогда – расцарапанная щека, сейчас – разорванное письмо… Миша остался один, отец незаметно, не прощаясь, уехал в Новосибирск вместе с сослуживцем (почему-то запомнилось) неким полковником Смирновым, инспектором исправительно-трудового лагеря № 988 (запомнилось потому, что шутливо грозил забрать Мишу, если тот будет вести себя неподобающе). Мама тоже уехала на большой педагогический совет в Архангельск.

Он проснулся в пустой квартире, одинёшенек, войлочные образы сна ещё не рассеялись, вставали в тёмных углах квартиры. То были сны о милой-милой родине, о его далёкой Ижоре… Язык его рифмовал город Ижору с созвездием Стожаров, сбиваясь на пушкинский слог. Снилось ему, будто в доме у Ниночки Хрю-щевой, в чисто прибранном доме, без единой соринки, какой-то праздник, было много гостей, и дарит она всем приглашенным живых птиц в клетке, дарит щеглов. А Мише дарит большого белого попугая. Птица говорит ему: «Храните деньги в сберкассе». А где же кошки, Путя, и Зина? Лицо у Нины белое-белое, без театральных румян, без подведённых сурьмой бровей. Их нет, нет, лукаво отвечает Ниночка… В комнату вбегает большая собака, добродушный сенбернар, без имени, виляет хвостом, ластится, лижет руки у Нины. Миша завидует этой безымянной собаке, завидует, что он сам не собака, что это не он лижет Ниночкиных рук, и он понимает, что собаку зовут Лиджи…

Пройдут годы, десятилетия, исчезнет его великая страна, и старенькой собачонкой, беспородной, он будет лизать другие руки, беспризорному плюшевому мальчишке-приблуде, подобранному у мусорного контейнера. Этим рукам он отдаст всё – отцовскую квартиру, потравленные рукописи, непечатное наследие, отдаст своему сиротливому потомку, которого когда-то взыскал, на которого будет топать ногами, стучать кулачками по столу и прогонять прочь с глаз долой.

А теперь от Нины ждёт писем. Она старше его, она уже самостоятельна, сама распоряжается своей судьбой, кокетливо вышагивает по Невскому проспекту в модном платье. Он завидует её независимости. Завидует тому, что Нина может собраться и поехать в Ленинград по своему усмотрению, не спрашивая своих родителей… Ему кажется, что в этом городе ждёт его большое будущее. Бок о бок с Ниной он идёт по Невскому проспекту, озираясь на прохожих. Они идут на поэтический вечер Акумы. Он написал письмо к поруганной поэтессе, опасный отважный шаг. Нина нашла её адрес, выцыганила у друзей. Весть о будущем придёт от неё, от великой старухи. А если не придёт ответ?

Отдельные строки письма, написанного полгода назад, 31 января 1964 года, время от времени проносились в его голове. «Вот уже два года, как я заразился Вашей поэзией»…

«не проходит и дня, чтобы с каким-нибудь вздохом не вылетела Ваша лёгкая строка»… «Меня зовут Миша, мне 16 лет». «это не лесть, это правда, хочу, чтобы Вы мне поверили». «Вы стали для меня любимым героем, кумиром, и бог знает кем еще»… «А особенно замучила меня эта любовь, когда почти на год пришлось разлучиться с Ленинградом»… «здесь в глуши зимних лесов, вдали от любимого города, друзей, Вас, Финского залива, Ораниенбаума, как обойтись без ваших стихов».... «пусть мир ваших стихов мал, но он полностью вмещает в себя все тайны, личные струны души»… «заставляющий комкать зубами подушку и шептать, шептать в слезах»… «скорей бы лето, в июне я буду там, побегу в Русский музей, туда, к Вашему милому образу»… «а пока я живу в деревеньке, со старенькой бабушкой, без единого друга»… «Прощайте моя любимая поэтесса…»

Она навсегда отравила его жизнь сладким ядом своих стихов. Любовь, перебродив, словно брага, стала его отравой. Он усердно взращивал в себе самом чувство жертвенности и, в конце концов, стал жертвой своей любви к кумиру.

38

Пора бежать в школу. Вторая смена. Прощай, дневник! До встречи, мой любимый дневник, душа моя! Первый раз в десятый класс! Ещё один рывок к аттестату, который откроет дороги в мир его славы. Недавно он посмотрел в клубе давний фильм «Аттестат зрелости», в котором один школьник, персонаж Леонида Ланового, чью роль Миша примеривал на себя, беспомощно признаётся в любви к своему однокласснику на пороге выпускного вечера, дарит ему цветы, а тот грубо отвергает. Этот фильм, а также пьесу Лии Гераскиной, обсуждали на внеклассных уроках литературы с любимой учительницей. Миша был переполнен необъяснимым волнением, ожиданием таинственного чувства, которое можно было назвать влечением к будущему его взрослой жизни.

Он ещё не знал, не предполагал, какой ад сексуальности (тогда этих двух слов в его словаре не было, но чувство полового влечения величалось им пушкинскими благородными словами «нега» и «блаженство») сулит ему это будущее взрослого мужчины, в котором божеское, человеческое и звериное будут бороться за его душу, путая все благие намерения комсомольца Миши Кралечкина.

Двери в литературный ад сексуальности открыл ему Лев Толстой, когда Миша прочитал его повесть «Крейцерова соната» – как раз вышел двенадцатый том из собрания сочинений графа, на которое внезапно подписалась мама, как она говорила «с дуру». Многое открылось ему в отношениях между матерью и отцом, и многое осталось непонятным в природе их ревности. Часто он убегал из дома в своих мечтах, стать Робинзоном, встретить своего Пятницу, жить на необитаемом острове, воспитывать диких коз и свиней. Миша думал со страхом, неужели его ребёнок, когда он родится о его любимой женщины, станет также ненавидеть его, Мишу, как сам он ненавидел порой своего отца?

Отношения между отцом и матерью были тяжёлыми, скандальными, с разбитием дорогой посуды. Ему тоже перепадало под горячую руку портупеей то по спине, то по голове. Мальчик стал слегка даже заикаться, когда волновался, отвечая вызубренный урок. Он презирал отца, брезговал пить чай из его кружки, вытираться его полотенцем, дёргался от его руки, когда отец желал приласкать сына. После просмотра этого советского фильма десятилетней давности его стала угнетать мысль, что по жизни его будет преследовать чувство обречённости и отверженности. «Есть ли в мире, скажи, что-нибудь нестерпимее нашей разлуки?»

39

…Вчера дул «северок», неласково погоняя по небу тучные облака, блёклая трава у заборов прижималась к почерневшему штакетнику. К полудню солнце, разодрав облачную завесу, осветило уличный подгнивший настил из горбыля. Пахло свежими опилками. Михаил подставил золотистое лицо солнцу, зажмурился, линзы очков быстро нагрели его веки. «…Как удивительно ловить из облаков предрассветно-синих почти висящих на осинах живительную солнца нить…»

Отовсюду из гарнизонов и полустанков, разбросанных вдоль железной дороги, съезжаются дети военнослужащих, железнодорожников и лесорубов. Школа каменная, двухэтажная, с большими окнами, с парадным крыльцом под охраной гипсовых пионеров с горнами, гордо вздёрнутых к небу, к созвездию Стожаров; в каждом классе печное отопление, голландка; на заднем дворе школы сложена выше роста поленница дров. Отсюда дежурный по классу таскает зимой дрова на растопку. Двадцать три пары глаз, любопытных, насмешливых, бойких, привлекательных, взыскующих, бесстыдных, оценивающих его мальчишескую фигуру в ладном костюмчике, смутили Михаила, словно его унизили ни за что ни про что. Он зарделся.

Усадили рядом за парту с мужающим мальчиком по имени Женя Шлеин. Учительница раздала вопросник от газеты «Комсомольская правда» и двойные тетрадные листы в широкую линейку для ответов. Ревниво отгородившись локтем от соседа, Миша склонился над анкетой. Предельно честен. Предельно наивен.

Мировая литература для меня так же нужна и естественна как жизнь, но предмет литература лишь наиболее терпимый из всех других предметов. Сейчас читаю первый выпуск альманаха научной фантастики, которая открывает горизонты будущего советского человека. Очевидно, что моё будущее как-то связано с литературой, но как – покажет жизнь. У меня есть собака, марки в альбоме и прочие предметы увлечений. Марки собираю, потому что их собирал Антон Павлович Чехов. Есть другие писательские привычки, которыми я еще не овладел в совершенстве, например, вкушать ветчину по ночам, как Иван Бунин, или пить лимонад, как Александр Сергеевич Пушкин. Особенных прихотей у меня пока нет. Но в настоящее время я занимаюсь изучением жизни и творчества Анны Ахматовой, говорят, у неё есть привычка терпеть нужду и бедность, и вообще увлекаюсь поэзией. Люблю живопись. Летом хочу посетить Третьяковскую галерею и Абрамцево. Хочу лучше познакомиться с западным искусством, в частности с творчеством Пабло Пикассо.

***

Тем временем Женя, обмакивая перо в чернильницу-непроливайку посреди парты с откидной крышкой, сурово корпел над своими незамысловатыми ответами, расписывая свои школьные будни и будущее, которое связывал с авиацией. Он еще не решил, кем будет – лётчиком или техником, куда поедет учиться – в Оренбург или в Киев. Литературу как предмет не очень жалует, а книжки читать любит, фантастические повести Александра Беляева, это после просмотра фильма «Человек-амфибия», а также с увлечением читал «Пески Марса» Артура Кларка, недавнюю публикацию в журнале «Сельская молодёжь». В лице его было что-то настырное, насмешливое, демоническое, властное – лермонтовское, как определил для себя Миша, пристрастившийся давать определения и характеристики явлениям и людям, тренируя свой писательский навык для будущих трудов. Прядь волос, лихо зачёсанная назад, спадала на густые влекущие брови. Прищур серых презрительных глаз пронизывал Мишку насквозь, словно в него вбивали гвозди. Эта экзекуция была мучительно-сладостной, безболезненной. Тогда он еще не знал о муках святого Себастьяна, но вспоминая себя в юности, задним числом сравнивал себя с христианским мучеником.

Спустя некоторое время, как бы в насмешку над «комсомольской» анкетой, кто-то распространил провокационный половой опросник комсомольцев 20-х годов. «С какого возраста вы живёте половой жизнью», «Как часты половые отношения», «Чувствуете ли вы себя удовлетворённым в половом отношении». Миша, прилежный ученик, честно и витиевато ответил на вопросы, советуясь с мамой, которая всё время отмахивалась, приговаривая, мол, давай обойдёмся без черёмухи, но всё же написал сочинение и сдал старосте четыре исписанных листа. Ответы его стали общеизвестными и пошли на потеху бесцеремонных товарищам, главным образом из-за невинности переживаний. После этого разговора мама вынула из своей библиотеки книгу «Любовь с правой стороны» и скоропалительно выбросила в печь, на которой пыхтела яичница на сале. Миша едва успел заметить потрёпанную обложку с чем-то необыкновенным и футуристическим. К тому времени старшеклассники, тайком от Миши, уже распускали слюни над отечественной порнографией, вроде изодранных страниц из «Мощей» и рукописных рассказов «Верченный», «Бесова чадь», «Монастырские жёнки», «Собачий переулок»…Этот опросник взбороздил его воображение, как деревянная соха земельные залежи, и повлёк за собой <нрзб> половое проклятие. Три этих вопроса стали по жизни лейтмотивом его дневниковой прозы, подмечая все свои чувственные моменты, смущавшие его своей пошлостью.

***

Тоска поселилась у Миши Кралечкина где-то под лопаткой сразу с наступлением ранней осени. Ему не удавалось присмотреть близкого себе друга, такого как были в Ижоре С. или Г.

Тусклое электричество в комнате не скрашивало занудные скучные северные дожди, секущие остатки сиротливой листвы на осине и голые прутики ракиты, их аккуратно подстриженные кроны. «Зачем всё это было нужно?» – безответно спрашивал Миша Кралечкин.

К тягучей боли под лопаткой и сладко ноющему животу примешивалась новая зависть к стихам Владимира Луговского; эта зависть пересиливала сначала и нытьё сердца, и похоть в паху, в котором завёлся какой-то зверёк. Не было слова, которое бы связало одно и другое, и пропасть росла, будто его разрывали надвое. Он терял веру в своё дарование, в свое предназначение, в свою судьбу. Без веры в себя будущее становилось нелепым, ненужным, бессмысленным. Зачем все эти убористые мелкие записи в тетради красивой наливной заграничной ручкой? Некому посвящать стихи, открывать свои грехи глупо, скучно, противно…

Для великих дел необходимо великое грехопадение. Слово это было старомодным, из словаря мифологии, поэтому тоже потеряло смысл и значение. Он перебирал пинцетом марки в конверте с портретами великих людей и партийных работников, мысленно примеривая их судьбу на себя, как Тришкин кафтан.

Марочки почты СССР. Вот марка СССР, посвящённая 75-ле-тию со дня рождения И. В. Сталина. 1879—1954. 1 рубль старыми деньгами. Вот марка «Семья Ульяновых», 1962 год, цена 4 копейки. Вот марка «В.И. Ленин», 1963, цена 4 копейки; вот марка «145 лет со дня рождения Карла Маркса», 1963 год, цена 4 копейки; вот серия из четырёх марок «150 лет отечественной войны 1812 года», 1962 года: Денис Давыдов с партизанами, 4 копейки, Бородинское сражение 6 копеек, партизанка Василиса Кожина 10 копеек, марка с Барклаем де Толли, Кутузовым, Багратионом, 3 копейки (каждый по одной копейке); марка «Новостройки первого года пятилетки»: Новокриворожский горнообогатительный комбинат им. Ленинского комсомола, 1960 года, 40 копеек; марка «Велика отечественная война 1941-1945 гг. Освобождение Киева», 1963 год, цена 4 копейки. Марка военного времени: «Требуйте разгрома фашистских захватчиков (затёртые буквы), декабрь 1941, 1944; 60 копеек; марка «Учёные нашей родины. М.О. Доливо-Добровольский, 1962 года, 4 копейки. Марка Галилео Галилей, 1964, 12 копеек, Микеланджело Буонарроти, 1964 год, 6 копеек; марка Лев Толстой. Ясная Поляна, 1960 год, 40 копеек; марка «Космический корабль Восток-5. Лётчик-космонавт В.Ф. Быковский, 1963 год, 6 копеек; марка «Космический корабль-спутник Восток-3. Летчик-космонавт майор Николаев А.Г. 1962 год, 4 копейки.

А вот серия из девяти марок 1962 года (каждая по 4 копейки) «Решения ХХ11 съезда КПСС – в жизнь!» На каждой марке что-то обещано к 1980 году: произвести цемента с 45, 5 миллионов тонн в 1960 году до 233-235 миллионов тонн в 1980году; все районы страны получат хорошую устойчивую связь и будут охвачены сетью взаимосвязанных телевизионных станций; производство химической индустрии возрастет в 17 раз, минеральных удобрений в 9-10 раз, синтетического волокна в 15 раз; будет создана единая энергетическая система СССР, производство электроэнергии увеличится в 9-10 раз – от 292 миллиарда киловатт-часа в 1960 году до 3000 миллиардов киловатт-часов; значительно увеличится поголовье скота и птицы: с 8,7 миллионов тонн в 1962 году до 30-32 миллионов тонн в 1980 году. И т.д.

Всю эту цифирь, от которой захватывало воображение только у учительницы географии, Миша записывал в тетрадь, чтобы выступить с докладом на политинформации, после которой за ним пристала брошенная кличка «политконтролёр-Миша». Однако абстрактные величины остались в области абстрактного мышления. Есть вещи, непостижимые уму советского школьника. Разве что науке. В неё надо верить. Без веры в науку нельзя продвигаться к коммунизму. А ещё была у него одна японская марка 1961 года, стоимостью 50 йен. На ней была изображена женщина в кимоно с распущенными волосами, с веером – гейша ли, богиня весны ли Сатохимэ? Миша величал эту марку на свой лад: «Моя Акума». Эту марку прислал с Дальнего Востока один папин знакомец, который служил капитаном на самом большом корабле «Советский союз» (бывший германский корабль «Адольф Гитлер»).

40

Миша записался в школьный драматический кружок. Сразу стали разучивать лермонтовский «Маскарад», ему вручили роль Арбенина. «А ещё писать сочинение про Обломова! Какой из меня Арбенин?» – думал в отчаянии Миша. Чтобы согреться в доме, нужно было растопить печь. Он вышел во двор, накинув на плечи телогрейку. По ресницам хлестал мелкий дождь, словно за провинность. «Нет святости без греха», – говаривала бабушка. Размахиваясь топором в полплеча, он стал рубить отсыревшие поленья. Через полчаса это оживило его ум, расслабленные струны души были подтянуты, ритмы взбодрили. Усталость в мышцах, жар от печи, горячий сладкий чай лечит от внезапной и капризной юношеской меланхолии.

Он увлёкся театром, это учительница литературы затащила его в школьную студию, дни проводил в школе допоздна, возвращался в девять вечера, голодный, охрипший от монологов, от песен, валился с ног, довольный-предовольный. Дома примерил арбенинский грим. В ход пошёл чёрный мамин карандаш для бровей, мамина пудра, мамины губная помада. Все эти женские причуды были заграничными: германскими или австрийскими.

Образ вырисовывался. Появилась стать. Взгляд томно-жертвенный.

Чего же он желал: славы? греха? святости? Впасть в грех, ославиться на весь белый свет, а уж потом стать святым как древнерусский князь! Вся эта театральная кутерьма напомнила ему счастливые дни во Вьюннице, когда дружили ладно и пели складно. Ну, ничего, ещё споёмся!

Учёба и репетиции прервались двухнедельной поездкой в колхоз на сбор урожая: то картошки, то брюквы. Жили в бараках, ходили в поле, месили сапогами землю, собирали овощи. Сдружиться удалось только с парой мальчиков из класса. Женя Шлеин был ближе всего. В друзья к нему не навязывался, но тянулся к нему невольно. С другими ребятами не сближался. Просто остерегался. Несхожие интересы, отталкивала грубость и пошлость. По рукам у мальчиков ходили похабные стихи Есенина, но с Мишей никто не делился сомнительным творчеством народного любимца. Стишки передавали из уст в уста на картофельном поле. Уважения такого, как на родине в Ижорах, ему не оказывалось. Не заслуживал, как говорится, не вписался в круг. Он прилагал усилия, чтобы привлечь внимание к себе. На обратном пути, в автобусе стали рождаться какие-то ломаные строки, пока бессвязные, но на высокопарной ноте, под ахматовским влиянием: «Была ты жертвой, ангелом эпохи… твои стихи в часы душевных мук всегда со мной». Он примеривал на себя роль жертвы. Это нравилось ему. Жалость к себе была сладкой, но не трагичной. Начались школьные старания. А по пятницам случались как всегда ожидаемые несчастья. Возобновились репетиции «Маскарада». Слова доктора Вернера не запоминались, мизансцены не строились, роли не клеились, пистолет не стрелял. На вечере, посвящённому 150-летию со дня рождения Михаила Юрьевича Лермонтова, аспиду русской литературы, каким мог быть и сам Миша, ему, в конце концов, удалось преодолеть природное смущение. Он взвинтился, набрался храбрости, вышел на сцену в белых обтягивающих рейтузах, не помня себя, поначалу испугался своего голоса в конце гулкого школьного коридора, но понемногу вошёл в образ Арбенина, и даже понравился себе самому, чувствуя поддержку в глазах школьного режиссёра, любимой учительницы литературы Веры Николаевны. Она не была красивой женщиной, голос визгливый, волосы копной на голове, как разворованный стог сена, щуплые глаза, длинный нос, кончик его раздваивался и напоминал ему попку. Однако следующая сценка едва не провалилась из-за пистолетов. Они опять не стреляли. И то обстоятельство, что у его партнёра по сцене, игравшего Вернера, получалось хуже, чем у него, внушало Мише уверенности в своих силах, в своих дарованиях. За участие его наградили юбилейным томиком «Лирика» М. Лермонтов. 1814—1964, с гравюрами, но, к его сожалению, без портрета и без комментариев, которые любил читать в книгах, сопоставляя с комментариями в других книгах.

Он гнал прочь уныние, решил плюнуть на всё и быть как все остальные, впадал в беспричинное веселье, дурачился наравне с другими. Однажды запустил кедом в Женьку, тот увернулся, и пыльный кед, вылетевший из рук Мишки, попал в грудь директора, в тот самый миг заглянувшего на шум в класс. Директор молча стряхнул с лацкана отпечаток кеда. Этим пренебрежительным жестом не ограничилось. Миша схлопотал выговор в дневнике: «Обратите внимание на поведение сына». А в довершение всего этого безобразия позабыл злополучные кеды в школе, и вспомнил о них только в машине, на обратном пути домой. Эта мысль об утрате буквально прожгла его сознание, словно паяльником, которым орудовал на уроках труда по пирографии, выжигая портрет юного Лермонтова, перенесённого из репродукции в журнале «Огонёк». И, конечно же, мои кеды непременно упрут, упрут какие-нибудь босяки или уборщица, сверлила мозг Мишки брезгливая и досадливая мысль. Всё эти происшествия он называл маленькими трагедиями будущего большого поэта. С мамой случилась нервная перепалка. Жалко было себя, жалко было маму, жалко было потерянных кед. Было противно. Несмотря на размолвку, в воскресенье они вместе съездили в Северодвинск, откуда привёз томик стихов Фёдора Тютчева, и теперь это имя русского панславяниста возглавляло его список гениальных поэтов, потеснив прежних советских кумиров. Он нашёптывал во всякое недужное время: «Не знаю я, коснётся ль благодать моей души болезненно-греховной, удастся ль ей воскреснуть и восстать, пройдёт ли обморок духовный?»

…А кеды всё-таки вернули.

От радости он поцеловал в носок и пощекотал за пятку свою нежданную прорезиненную находку, словно пару корноухих щенков, которых собирались утопить, но чудом не утопили, спасли деревенские ребята. Выстирал с хозяйственным мылом, высушил на припечке. Уснул с мыслью о них, о своих щенячьих кедах. Приснилось, будто в комнату вошёл Женя Шлеин и вручил ему злополучные кеды на вытянутых ладонях. Миша изумлён, смотрит. Кеды лежали на руках как дары Господни. Эта радость смыла многолетние наслоения всех его горестей. Миша прилёг на панцирную кровать, чуть поскрипывающую, чуть постанывающую, чуть поскуливающую, и заснул с кедами в обнимку, будто это руки самого Жени Шлеина; и снилось ему, будто река Оять поднялась до края кровати и кеды поплыли, поплыли. Замер, дрожит, изумлён, любит, смотрит, горит, вопрошает, зовёт… Он входит в воду вслед за ними, а бабушка на берегу кричит ему вслед: «Внучек, вернись! Утонешь! Ми-и-иишенька-а-а!»

Миша проснулся средь ночи, мокрый, и не знал от страха и стыда, куда-куда спрятать сатиновые синие трусики, запачканные поллюцией. Луна лыбилась в окно ущербной улыбкой соглядатая. Страшного ничего не произошло. Всё обошлось. Они высохли. Во сне бабушка звала его к себе, чтобы он приехал на осенние каникулы, на ноябрьские «безбожные» праздники, но он не понял значения этого сна: она звала его, чтобы попрощаться с ним, потому что умрёт уже после праздников… Этот вещий сон он разгадал позже. А пока худшим было только то, что произошло на репетиции. Должны были повторить сцену из «Маскарада». Видите ли, Покусаев, драгунский капитан, заболел, изволил не явиться; Машка Максакова, служанка, дура, её и след простыл, куда-то исчезла; а главная солистка вздумала в этот ответственный день отправиться в баню! В баню! А баня где? Мол, язык до Киева доведёт! Баня в Киеве что ли? Я не знаю, куда ходят эти люди в баню! Мишка не мог представить себя обнажённым среди мужиков. Мылся дома, в цинковой ванне.

Мишу стали втягивать в заговор против пьесы, но ему было это не с руки, потому что только-только вчера он полюбил свою учительницу литературы, которая послала его как доверенное лицо в поселковую баню за солисткой. Всё это выглядело так нелепо, так глупо, что Миша отказался, нервически поднял на смех её повеление, живописуя сценку, как он входит в женское отделение бани и выкликивает из клубов пара эту безмозглую солистку на репетицию, а голые мыльные бабы поднимаю визг, плескают в него водой из цинковых двуручных шаек. Учительница рассердилась, послала всех к чёрту на кулички, распорядившись сдавать костюмы в пионерскую комнату. Начало дружбы с учительницей, зарождавшееся с многозначительных взглядов на уроках литературы, кажется, оборвалось.

Репетиция была сорвана безответственными актёрами. Всё-таки в костюме Арбенина советскому старшекласснику понравилось являться перед публикой, красоваться перед зеркалом. С нарисованными усами, подведёнными бровями, в белых обтягивающих рейтузах комсомолец Миша Кралечкин, номенклатурный сын, отрывался от своего коммунистического быта и переносился на крыльях воображения в далёкий императорский век Николая Первого.

Ведь жил он, как выражался в дневнике, спиной к настоящему советскому времени. Будущее надвигалась на него горной лавиной неизбежной личной катастрофы на фоне всеобщего роста производительности труда. Актёрство, впрочем, удавалось ему не столь безуспешно, как казалось его критическому взгляду из-за чувства неуверенности, но лучше других. На театральную стезю он не собирался ступать ни в коем случае. Без стихоплетства жизнь его уже представлялась ему невозможной.

Как раз с уроком физкультуры случилась очередная пятничная беда (по пятницам случалась беда), когда опять все добрые начинания пошли наперекосяк, «сикось-накось». Пятёрка по алгебре, радость от неё, его редкое самодовольство – всё это было испорчено бездумной выходкой одноклассников, ни с того ни с сего решивших сбежать домой с последнего урока физкультуры. Мише не понравилась эта шкодливая затея. Не хотелось нарываться на конфликт с учителем, получать очередной выговор в школьном дневнике, объясняться с матерью, с которой он стал ладить в отсутствие отца. К тому же машина в этот час не подъезжала, чтобы довести до дома. Пришлось бы идти буераками, цепляя репейник и проваливаясь в грязь. Какими-то хилыми увещеваниями он еще смог держать класс от побега на полчаса, говорил, что это подло, что это не по-комсомольски. Рот Жени Шлеина перекосило от ухмылки, усики вздёрнулись, глаза налились синевой. Марианская впадина. Он подскочил к Мишке, который сидел за партой с откинутой крышкой, навис над ним озлобленным лицом. Это лицо вдруг преобразилось в лик древнегреческого героя, или самого бога, который снизошёл до того, чтобы выплеснуть на робкого и застенчивого Мишку свой божественный гнев как удар судьбы. Противостояние самого рослого мальчика с самым тщедушным мальчиком в этот момент представилось Мишке каким-то драматургическим приёмом, придуманным неведомым автором плохонькой пьесы его жизни. Мишка, увлекаемый невидимой таинственной тягой, будто магнитом, приподнялся со скамьи, принимая вызов сильного товарища. Другие школьники так и подумали, что сейчас начнётся схватка, и невольно расступились, давая место для яростной стычки двух приятелей по парте. Не было страха получить в лицо кулаком, а также не было желания сразиться. Его чувства застыли наледью на стекле, словно он получил укол анестезии в кабинете зубного врача. Руки его не сжались в кулаки, мышцы лица не напряглись в сладком предчувствии удара в челюсть. Покорность и слабость охватила тело Мишки, колени его задрожали, но не от страха, нет, а от желания получить кулаком в лицо от Женьки. Нет, это было желание сладостной кары ни с чем несравнимой, даже с отцовским подзатыльником. Поцелуй кулаком прямо в челюсть! Поцелуй греческого бога! Вот что он возжелал. Удар настиг его молниеносно. В глазах Мишки потемнело от счастья. Из внезапной темноты брызнули искры. Даже запахло кварцем, будто в темноте ударяли камешек о камешек, чтобы прикурить брошенный окурок. Все сбежали с урока, Мишка остался в классе один со своей отверженностью и горящей от удара челюстью. Отдышавшись, Мишка медленно, как бы обдумывая оправдание, отправился в кабинет директора, чтобы якобы взять на себя вину за срыв урока физкультуры. От сердцебиения дрожала белая рубаха с комсомольским значком, который царапал его грудь заколкой. Объяснения его выглядели неправдоподобными: то ли предал, то ли выдал, то ли принял вину на себя. «Я ляпнул, а давайте сбежим с физкультуры, а потом стал отговаривать, но меня не слушали, и все сбежали…» Директор выслушал и велел идти. На следующий день ребята и девчата объявили ему бойкот. А ведь с ними еще целый год учиться! Никто не разговаривал с ним, он стал пустым местом в классе. Пустое место – из него он выкарабкивался всю жизнь.

Когда все-таки узнали от директора, что Мишка попытался взять ответственность за срыв урока на себя, Женя Шлеин вдруг переменил к нему своё отношение и стал его заступником перед теми ребятами, которые хотели продолжать бойкот. «Ну почему медаль за отвагу дают, а медали за муки совести нет?» – хныкал Мишка, полагая, что возможно вознаграждения за его сумбурные юношеские муки. Этот день еще запомнился тревожным известием: по радио сообщили об освобождении генерального секретаря Никиты Сергеевича Хрущёва с главного поста страны по состоянию здоровья. Да, горька остылой жизни чаша, шептал заледеневшими губами Мишка. Всё равно, душевной близости уже не искал ни с кем. Одиноко стоял на дороге в ожидании дежурной машины, не зная ни любви заветной, ни дружбы сладкой. Его тело продувал холодный северный ветер. Одиноко ехал средь бурь пустынных на жёсткой скамье, клюя носом в окно, на котором мысленно писал жалкие буковки своего дневника о том, как сердцу тяжко и как душа тоскует по дружбе. По два часа поездки в обе стороны, плюс время ожидания – так впустую тратилось драгоценная юность, шёл семнадцатый год жизни, её однообразного течения, пусть недолгого, но как с ней справиться – храбростью или усердием – он не знал, не было ни одной подсказки, ни от кого. Папа, мама безучастны…

Жизнь пасмурна, томится юность в глуши. К чему его глубокие познания? Ради успеха? Зачем одинокий героизм во имя славы, чей свет никого не озарит, не осчастливит? Какая прибыль от гения? Отчуждение от мира начиналось с этого внутреннего отшельничества на этой узловой станции Исакогорка, затерянной на севере диком в таёжной пустоши.

Да, да, мы, дети севера, как здешние растения, цветём недолго, быстро увядаем, поддакивал сам себе Мишка, соглашаясь с чужими выверенными сентенциями. В предпоследний день перед каникулами он опоздал на машину. Конечно, это можно было считать невезением, почти привычным, но Мишка не расстроился, какая-то тяжесть упала с плеч, адали отодвинули надгробный камень. Он вернулся домой с полной грудью осеннего воздуха. Одиночество стало желанным, порой даже вожделенным. Хоть души ничто не веселило. О мальчишках и девчонках, как о враждебных ему одноклассниках, он уже перестал думать, немного смягчился в сердце к ним. Нет, он смягчился не из милосердия, а скорее из гордости, которая возрастала до высокомерия: он считал их наивными, пустыми, глупыми, а шутки их не смешными, зажёванными, затрапезными, пошлыми.

Похабщину из-под языка Жени Шлеина пропускал мимо ушей. Вспоминал свой прежний круг в Ижоре, хоть кого-нибудь оказался рядом из той здоровой и весёлой компании, где его уважали, и тоска о том времени возобладала над ним. Вот Нина не пишет. Ей бы он доверил сокровенные записи своего дневника, некоторые странички. А в голове у него кружились страшные мысли, как вороны над выгребной ямой. Мысли запретные. Их следовало обдумать, хорошенько обмозговать. Постыдно было даже писать о них, не находилось слов. Сколько их он уже исцарапал в толстой тетради в клеточку за 42 копейки своей красивой наливной ручкой, мелким-мелким бисером! Не напасёшься чернил на тебя, ворчала довольная мама. Пожалуй, в ожидании зрелости проходила его юность, и казалось, что с каждым часом приближается к краю сладострастной бездны. Между чистотой помыслов и вожделением росла пропасть. Раздвоенность пугала пуще. Он был расколот как щепа. На Женю Шлеина он смотрел через призму поэтического кристалла, через призму античного обнажённого бесстыдства, мысленно созерцал линии его тела, широкие плечи, грудную клетку, сильные ноги, узкие бёдра, которые скрывали широкие штаны и шерстяная кофта, сравнивая со своими не выраженными линиями тела, отражёнными в мамином зеркале. Он пытался рисовать его по памяти, желая быть таким как он, гордым и простым, но это мечта казалась ему недостижимой, потому что его волю, которую выказывал Женя то взглядом, то жестом, то словом, разъедала не столько сама нежность его возраста, сколько эпистолярная привычка к жалостливым размышлениям.

Вот если бы волю соединить с юношескими размышлениями, если бы кто-нибудь повёл его за собой, если бы кто-нибудь направил его усердие к самобичеванию на воспитание характера, то, как сказать… То может быть, кто знает, он смог бы в будущем повести за собой не одного такого парня, как Женя, а дюжину, а то и триста, и в бой, и в разведку. Что нужно было для этого? Спать на гвоздях, как Рахметов? Что делать, что делать, чтоб плоть свою нежную укрепить?

Идеологический роман Чернышевского, своим названием задающий советскому школьнику экзистенциальный вопрос, Миша едва осилил на каникулах, и только сон Веры Павловны о грязи захватил его во время чтения, но отложился надолго в памяти безжизненным археологическим слоем. Ребяческое желание прыгать в грязи наперегонки вместе с Женей Шлеиным возвращало его в бессознательное детство, когда ему запрещалось водиться с дурными мальчишками. Кроме того, он прочитал опубликованный в журнале «Звезда», в десятом номере, роман Юрия Германа «Я отвечаю за всё»… Миша стал полководцем только каллиграфических букв, своего потешного войска из русского алфавита.

А пока же взгляд пронзительно голубых глаз Жени, внезапно брошенный в его сторону, подкашивал его колени, если не бросал под ноги своего властного покровителя, будто кто-то пихал его взашей в прорву пустого места. Под ложечкой щемило, он сглатывал слюну, у него просыпался голод или его тошнило. Буквы его так и остались потешными, в том нежном возрасте, когда кожу покалывает кристалликами мороза от одной мысли, что ты умрёшь без всякой на то причины, о, если б только от любви!

Он водил пальцем по замёрзшему стеклу. «Призаиндевело, призаплеснело». А что если эти буквы и были ржой его души? Да, ржа, тлен, прах… А что, если это они растлевали его ум, размягчали его волю? От черных букв шло светозарное зло. Холодной буквой трудно объяснить, что творится в душе советского школьника, знающего понаслышке только литературное бессмертие. Всё оснежило: дощатые заборы, ковыли, древко с красным флагом, пробегающего мимо рыжего пса. От снега поголубела округа, даже дым над одноэтажными домиками на две семьи. Птицы суетились за окном в ожидании хлебной подачки, сметая крыльями снег с подоконника. Мишка крошил чёрствую булку, высунув руку в узкую форточку. Мама ушла на утренник, а в школе вечером намечался праздник и танцы. Он еще размышлял – идти или не идти. Было спокойно, уютно и беспразднично на душе. Лица на агитационном жестяном плакате, прибитом к телеграфному столбу с подпоркой, похожей на упирающегося изо всех сил человека, были счастливы достижениями урожая кукурузы и космических ракет. Кисточка рябины между двойными окнами соблазнила одного смелого воробышка. Он попался в ловушку, бился крыльями о стёкла, не зная, как выпорхнуть из оконной западни. В тёмных зрачках его плескался смертный ужас. Почему-то это развеселило Мишку, а также порадовало, что в комнате на сей случай не оказалось хищной кошки, всегда притаскивающей в дом добычу к ногам властной хозяйки. И в радости от воробьиного ужаса он нацарапал ногтем на заледеневшем стекле слова мёртвого классика: «Меня печали мрачный гений крылами чёрными покрыл…» Птичка освободилась. Он достал из шкафа чёрную шёлковую рубашку, облачился в неё, ощущая белой кожей её холодок, представляя, каким красавчиком он предстанет на фотографии, которую непременно отправит Нине, ласково называвшая его точёной балясиной. Конечно, ни Женькиной мускулатурой, ни его торсом ему не похвастаться перед ней, и на руки его не налепить мускулы ни глиной, ни гипсом. О, как хотелось стать греческим изваянием, какими он любовался на открытках и репродукциях в журнале «Огонёк», собрание которых за несколько предыдущих лет задаром досталось ему от уехавших на новое место службы соседей. Ажитация чувств возобладала над ним, в голове нагромоздились планы, замыслы, идеи, фантазии, волнения. Эквилибристика замысловатых образов приводила ум его в состояние хаотической эйфории. Он принялся отжиматься от пола, осилил пятнадцать отжиманий, на шестнадцатый раз задрожали руки в локтях, и рухнул он грудью на пол. Взметнулась пыль. Ноздри его раздувались, как меха. Щёки его обожгло румянцем, заболела голова в затылке. Присел, скрестив ноги. Потупился. Взялся за голову руками. В глазах зарябило от чересполосицы цветасто-радужной домотканой дорожки, протянутой от порога к панцирной кровати… Хоть бы глазком, хоть бы в щёлочку взглянуть за край полога, за которым открывается будущее. Что ждёт его там? Коммунизм расцветёт пышным цветом, он еще не готов его встретить во всеоружии спартанца. Весь иконостас политбюро в школьном коридоре обещал будущее. Клялись партбилетом. Призывали. Угрожали с трибун. И не только Марс будет красным, но и Луна заалеет от красных знамён и стягов. Вместо Луны огромный серп и молот в колосьях пшеницы будет красоваться в полнолуние на небосклоне. Когда-то Нина гадала на игральных картах, но ему никогда ничего путного не выходило. Даже его любовь к червонной даме всегда сопровождал какой-то пиковый кавалер, путался под ногами. Сейчас ему, да, уже скоро семнадцать, а через лет, скажем, ну, хотя бы в году восьмидесятом, или нет, пусть в семьдесят восьмом году (дальше заглядывать страшно), когда ему исполнится тридцать, он станет уже знаменитым поэтом или миллионнотиражным писателем, значит, он должен готовиться… К чему? К славе? К испытанию славой? К поражению? В двадцать семь лет Лермонтов уже погиб на дуэли, стал знаменитым, взор его космический опередил полёт Гагарина, значит, у него в запасе десять лет, чтобы совершить свой литературный подвиг, и умереть на плахе… На какой плахе? А муза что, разве палач? Нет, на ниве… Ну, не крестьянка-колхозница муза моя! Кто ж она? Стать журналистом, редактором или картёжником как Некрасов. Ну что за дрянь! Да, но с чего же начать? От кого плясать? Символический нытик Анненский хоть и любим Ахматовой и даже как-то родственен его душе, но в учителя не годится, нытиком не хочется слыть, героического в характере тоже мало чего найдётся, милей всего горенки, избёнки, старушки, приживалки… Начинать надо со школьных уроков… За каникулы должен написать сочинение о Лермонтове, но мысли о нём где-то загуляли в гать, заигрались в прятки, в кошки мышки, в соловьи-разбойники, куда-то запропастились, пропащие…

Литературную теорию Миша взялся изучать не по советским учебникам, а по книжке для современной школы профессора Д.Н. Овсянико-Куликовского «Теория поэзии и прозы» (теория словесности), издание третье, значительно переработанное, допущенное в качестве учебного руководства для средних учебных заведений, издание Товарищества И.Д. Сытина, Москва. – 1914. Эту книгу он подобрал тайком у печи в сельской библиотеке среди заиндевелых поленьев; она была списана с библиотечного учёта и отправилась в растопку. Больше всего его поразили не утраченные буквы русского алфавита, выдернутые с корнем из азбуки, а сентенция, что поэзия и проза есть элемент мысли, что словесность есть собрание произведений человеческой мысли; что процесс мышления, орудующий образами, называется поэтическим; что поэзия – это образное мышление; что ему противуставляется другой процесс мышления, именно тот, который обходится без участья образов, то есть прозаический; что поэзия не там, где великие произведения, как электричество не там, где только гроза (удивительно, что поэзия сравнивается с электричеством и грозой), а везде, ежечасно и ежеминутно, где говорят и думают; что все, кроме идиотов, обладают элементами поэтического и прозаического мышления. И т.п. и т.п.

Миша сделал вывод, что его дневники тоже являются элементом мысли, что когда-нибудь эти мысли вольются в единую ноосферу Вернадского. Даже каждая строчка какого-нибудь убогого стихотворения тоже есть мысль, ну какая-никакая, пусть убогая, и всё же мысль. Самый простой элемент мысли, не обладающий ни идеей, ни структурой, чтобы называться произведением, есть слово. Товарищ Сталин был прав, говоря, что человек мыслит словами! Ну не буквами же! Учительница сказала, что есть слова-образы и слова-понятия. В конце концов, он решил посвятить себя мышлению, этому загадочному мышлению в словах, и потратил все ноябрьские каникулы на изучение этого дореволюционного пособия для средней школы ради самообразования.

Наверное, думал он, ещё сама Ахматова училась писать стихи по руководству профессора Овяснико-Куликовского! Миша поцеловал эту брошюрку в ободранные корешок, отворил страницы, как створки раковины, уткнулся носом внутрь книжного затхлого старческого лона, трепетно и протяжно вдыхая плесневелый кислый запах дореволюционных отсыревших страниц. Там комментировались лермонтовские стихи, поразившие его инфернальным и сакральным смыслом, что стих, как божий дух, порождающий отзыв благородных мыслей; что поэт должен словом своим пронзать и резать сердца… что стих – это клинок надёжный, без порока, что произведения поэта есть могильник его вдохновения, его мыслей и чувств, кладбище дум. «Как одинокая гробница Вниманье путника зовёт, Так эта бледная страница пусть милый взор твой привлечёт». Сочинение на лермонтовскую тему, заданное на каникулы, бродило-бродило в его голове, пузырилось-пузырилось, но так и не родилось, перекисло как брага на яблоках. Ну и чёрт с ним!

Миша громко чихнул от защекотавших его ноздри смутных идей, плодившихся на свет божий сами из себя, как молеве. «Тут, тут сквозь душу переходит страстей и ощущений тьма, и часть мысль гигантская заводит пружину пылкого ума…» Он предавался размышлению о собственном сознании посреди урочных и неурочных дел. Что оно из себя представляет? Какой-то спутанный клок собачьей шерсти, из которого бабушка пряла пряжу на веретене, сидя в горнице под иконой в рушнике. У него не было инструмента, чтобы вытянуть тонкую нить из своего сознания и соткать полотно с каким-нибудь узором. Такой инструмент следовало бы придумать, в том-то и заключалось искусство, а потом придумать свой собственный, ни на чей не похожий рисунок, линию, стиль, образ.

Мысль из спутанных ощущений, из войлочных клубков чувствований, из ночных страхов, вызванных юношеской впечатлительностью и возмужанием, из жгучего стыда и бесконечной жалости к себе никак не могла пустить корни, пробиться сквозь заскорузлость сознания, будто затоптанного отцовскими сапогами, как цветы, которые он однажды пнул (случайно) с крыльца (это была герань в горшке), потому что оказались у него на пути.

Эта мысль не могла выпустить свежие листья, унизанные радужными зёрнами росы, освободить мозг от сдерживающих шлюзов, как чаще непроизвольно освобождался его организм от избытка семени, не приводя к озарениям, а напротив погружая его разум к ослеплению и самобичеванию за мастурбацию. Бегают в крови всякие ненужные глупости, лейкоциты да гормоны, непрестанно нашёптывал ему на ухо Лев Николаевич Толстой, щекоча его ухо бородой, пахнущей квашеной капустой.

О!

О, если бы…

О, если бы первозданный солнечный бог Атум…

…который еженощно взъерошивал и взбадривал фаллос в черной бездне египетских небес под созвездием Ориона, созвездия Собаки, бегущего Щенка…

… сглатывал собственное семя и сплёвывал его в тёмную бездну…

… чтобы породить богов неба, воздуха, земли и все сущее на свете…

О, если бы он мог также порождать миры…

…то, может быть, юношеские страхи Миши Кралечкина перебродили бы со временем в поэтические строки…

…как виноградное вязкое терпкое сусло в прекрасное молодое вино!

Этот долгий звук «о» сопровождал безмолвную речь Кралечкина в ночи и будто скатывался в тетрадь на целые страницы: «О! О! О! О! О! О!»

Впрочем, египетская мифология еще не коснулась чела советского школьница – озарение, подобное ослеплению, придёт позже, в одну из дождливых вьюницких ночей конца благословенного лета 1977 года, когда у него, молодого коммуниста и сельского учителя, заночует один вкрадчивый журналист, Серж, явившийся из районной газеты за интервью о его литературоведческих изысканиях…

Он пришел в класс после уроков, школьники уже разбежались. Через плечо спортивная темно-синяя сумка, желтая куртка. Поздоровался, подал артистическую руку. Молодой человек представился. Сказал цель своего приезда. Приятный голос не был деловит, как бывает в таких случаях, немного усталый, мягкий. «Я слышал о вас, о вашем интересе, ищу героя для статьи…» Усы его наползали тонкими кончиками на пухлые красные губы. Тёмно-русые волосы его свисали на глаза, и цвет их не сразу можно было различить. Прямой красивый нос с большими отверстиями удлинял его лицо…

«Как будто воскрес», – мгновенно подумал Кралечкин.

Мысль эта обожгла, испугала Кралечкина. Он увидел в этом человеке далёкое напоминание о школьном товарище, увидел возмужавшего Женю Шлеина.

Кралечкин пригласил корреспондента продолжить разговор в доме. Шли извилистой одуванчиковой тропинкой. Воздух разносил остатки аромата яблоневых садов, обрывков фраз и глубоких умолчаний. «А в воздухе жила непонятная фраза, – произнёс Кралечкин, но не услышал продолжения.

«Даже курить не хочется, хочется дышать этим воздухом, – сказал корреспондент. – Я ехал к вам, смотрел на лес у дороги и думал: покой, счастье, живые сны…» Кралечкин улыбнулся, мысленно поставил «отлично» в школьном дневнике нового знакомца, сразу же расположился к нему, «не олух». Прошумел ветер в листве ракиты. «Поют эолы!» – сказал Кралечкин радостно. «Да, как на островах у вас эолийских!» – ответил Серж.

Они говорили о лирической жизни поэтессы, перечисляя мужей и любовников, о планах на будущий музей её имени. Эти разговоры напомнили ему о Марго. Он вновь почувствовал себя юношей этаким тургеневским «жёнь-премье», и разговор их стал похожим на мелкую походку, которой ходят вокруг да около.

Кралечкину не хватало в деревне культурного разговора, участия к его поэтическому пристрастию, хотя деревенские уважали, приходили советоваться, дети любили, из-за границы приходили письма, из Нью-Йорка. Эта переписка занимала его ум, разбудила творческие амбиции, подогреваемые из-за океана. Весь этот душевный недостаток восполнил его внезапный гость в один вечер, в одну ночь.

Кралечкин угощал заезжего гостя картошкой, тут же жареной на спиральной электрической плите, налил кружку густого молока. Каждый день ему приносила литр молочница, оставляла на покосившейся колоде крыльца, куда клались почтальоном Рудиком заграничные узкие конверты с красивыми марками от Армиды. «Нужно было бы сладить новое, пригласить плотника…» Гость обмакнул палец в молоко, будто проверяя на жирность, облизал сливки с пальца, обнажив «бурмицкие» зубы, под стать молочному цвету.

Они засиделись допоздна – до поры, когда на стекла легла малахитовая полоска в тёмной синеве неба с мерцающей звездой в верхнем углу четвертованного окошка. Разговор их скользил вокруг да около всевозможных вещей «про жизнь», куда заведет слово, свободное и лёгкое. Серж работал на заводе в многотиражке, жил в общежитии, потом продвинулся в городскую газету, писал о трудовых буднях и людях, вступил в партию. «Теперь что-то на культуру потянуло, а то все про трудовые будни рабочего класса…»

Пошёл дождь, на ночь-то глядя, сам себе собеседник и спутник. Загулял, пьяный. Кралечкин предложил гостю заночевать у него. «А куда же вам?» Долго и молча слушали на веранде в полутьме то шепот, то говорок, то скороговорку дождя начинающегося лета. Кралечкин внимал то робкому дыханью, то ждал трелей соловья, но те не хотели отвечать настроению этого вечера. Огней зажигалось мало в деревне, берегли электричество, ложились на закате, после вечерней дойки коров, когда аромат парного молока растекался вместе с туманом. «Воздух детства и отчего дома». Окна в окраинных избах поблескивали синим экраном телевизора, программа «Время» повторяла, будто ежевечернюю политическую мантру: «Менгисту Хайле Мариам, Менгисту Хайле Мариам, Менгисту Хайле Мариам! Аддис-Абеба!» В других окнах смотрели очередную серию «Следствие ведут знатоки» с советским Иваном Путилиным. Окна светились, как заплутавшие в дожде светляки, хотя им еще не стал сезон для брачных разгулов.

«Ночные тени, ряд волшебных изменений милого лица, – процитировал Кралечкин, повернувшись к Сержу, на лице которого читалось какое-то апокалиптическое ожидание, и сказал, пробежав пальцами по клавишам печатной машинки (папин подарок): – Ну, что пора укладываться, мил-человек! Советские люди уже готовятся к завтрашним трудовым подвигам, чтобы пополнить закрома…»

Кралечкин достал для гостя из чулана раскладушку, принёс матрац, простынь, одеяло; сам улёгся на кушетку. Разделись, улеглись в свои аскетические скрипучие постели. Сон не шёл, всё хотелось думать о том огромном облаке души, что возрастало из глубины ночи, из шума дождя, из разговоров, заставляя глубже вздыматься живот, волноваться сердце.

Захотелось курить. Засосало под ложечкой. Желание было обоюдным. Во рту жгло, горчило. Кралечкин встал, пошарил на подоконнике. Чиркнул спичкой. Вспышка сначала ослепила, а потом осветила силуэт приподнявшегося на локте гостя в белой несвежей майке. Табачный дым немного пригасил запах пота постороннего тела.

Они курили в постели, передавая друг друга папиросу после каждой затяжки. Пальцы их соприкасались. Обменивались дрожью. Пальцы плели незримую нить, слово паук свою липкую паутину. Логос пальцев становился всё более изысканным, продолжались их длинные интегральные исчисления. Огонёк вспыхивал, отражался в глазах. Казалось, что в них закатилась звезда, царапая веко острыми краями кристалла. Мысль и пальцы нечаянно сплелись в квадратный корень какой-то степени… «Если сны паутины и тонки…» – шептал Кралечкин, зарываясь носом в пыльных волосах…

…Случилось грехопадение безбожного верноподданного коммуниста во ад, куда не хаживал Вергилий…

О, благословенная веранда дома с продырявленной крышей! Будь ты проклята, давшая приют проходимцу! Откровения, признания, разговоры, сомнения, раскаяния, муки совести молодого коммуниста, нервные срывы, уголовные страхи, внезапные порывы к бегству на край земли…

О, зарыться в землю с головой!

Он выходил в огород и посыпал голову землёй.

Ему открылся не книжный, абстрактный, а обжигающий смысл слов «больная совесть» Фёдора Достоевского и смысл слов «кошмарная совесть» Иннокентия Анненского. В плеоназме его чувств барахтался о восьми лапах паучий страх. «Папа, прости!»

В муках ада, в адских муках, в душном смраде постепенно открылась отдушина, словно отворили узкую форточку в задымленной комнате. Наговорившись «вдосталь», наговорившись «всласть» о литературе, о любовных треугольниках и пентаграммах русских классиков, Кралечкин весело занимался деревенским хозяйством, рубил поленья, истекая потом, красил дощатый забор. Всё делалось вместе, рука об руку. Между делом и словом Кралечкин продолжал брызгать звонкими влажными рифмами, как телёнок с привязанным за выю колокольчиком, которого впервые вывели на зелёный выгон. Миша мычал и бодал в упругий живот друга, тот отбегал и тоже бычился косматой головой. Наконец, он почувствовал, что рядом с ним появился друг, с которым можно и плакать, и смеяться над вымыслами, над стихами. Слёзы и смех бегали друг за дружкой по пятам. Смысл его занятий искусствами кристаллизовался в ясную цель помимо коммунистических идеалов, ему стала отчётливо видна даль, забрезжила перспектива жизни в искусстве. Слово «целеполагание» вошло в его лексикон как смыслообразующее. И всего-то нужно было для него, чтобы кто-то разделил его интерес к эфемерным вещам, создаваемым обычными словами. Новый друг уехал, началась переписка. Встречи, расставания. Ожидания. Начались муки ада. Чирики выскакивали на ногах, нарывали, гноились. Удары под-дых, удары в живот он ощущал внезапно, валился на пол, корчился… Кралечкин шёл то через Акрополь, то через Голгофу. Травился чернилами, вылакав флакон. Всё это было, пожалуй, происками суккубы.

***

Отныне всякое чернильное многоречивое сусло будет изливаться на страницы его убористых дневников. Саморазоблачение и донос. Однажды они попадут в беспардонные руки Евгенислава Цветикова и превратятся в порочное повествование «святого жития». А чем он хуже святости Агнес Годже Бояджиу? Без греховности нет святости. Сказать, что он возненавидел свой своевольный отросток мужества, способный доставлять ему нежданную радость в минуты отчаянной тоски, пожалуй, нельзя. Он презирал его! Однажды ему приснился анатомический сон. Не помня себя, ночью, сомнамбулой поднялся с кровати, сбросив спящего кота с одеяла, стянув с себя майку и трусы, вышел на кухню, взял нож, положил возмужавший орган на стол, коснулся холодным лезвием к плоти. В этот момент в комнате зажегся свет. Мать стояла в проёме дверей, держа руку на выключателе, с ужасом глядя на эту картину. Она бросилась к сыну, он обернулся через плечо, еще не понимая ужаса самооскопления; нож выпал из его рук на пол, чуть не поранив ногу. Мать обняла сына, прижав его голову к своей груди, мягкой под тёплой ночной рубашкой. «Аттис, Аттис, – приговаривала она. – Так ты обречешь себя на вечную младость, на вечное юношество».

Как ни странно, этот случай, сделавший мать свидетельницей несостоявшегося членовредительства, сблизил мать и сына до её последних дней. Тайна эта связала их немотой. Всё-таки лезвие успело нанести кровоточащую рану, но длинный порез вскоре зажил, не оставив следа. Психологическая травма оказалась глубже пореза на крайней плоти. Самое страшное, что грозило мальчику, это остаться без крайней плоти. «И звали бы мы тебя Мойша!» – смеялась мама. Она смазала рану арникой. Строго повелела не сметь делать этого никогда!

«Мама, мне сон приснился, будто я оказался в мертвушке, подошел к столу, а на нем лежит труп, мертвый мальчика, лицо знакомое-знакомое, не успел разглядеть, кажется, это был Женя, кажется, но не уверен…» – оправдывался Миша.

«Ты что, хочешь оставить меня без внуков? Ничего, ничего, мой мальчик, кончился твой сон… Тихо-тихо…» – мама лепетала скороговоркой: – Может быть, из тебя врач получится… Это ты романов своих начитался, всяких «людей в белых халатах» и прочих… Современные книжки растлевают воображение, брось их читать!»

Это объяснение успокоило обоих. «Ещё раз увижу в руках какого-нибудь ги-дэ-мопассана, в печке сожгу! Эх, ты Орля моя, Орля!» Всё это были, пожалуй, пустые угрозы, потому что он уже подписался на кипу художественных журналов и газет на второе полугодие. С той поры, почуяв наступление беспокойного возраста, мама приглядывала за сыном оком неусыпным, оком нежным, оком взыскательным, оком тревожным. Глаз да глаз нужен! К счастью, вся советская литература шла за один роман в жанре воспитания чувств, ибо советский человек всё ещё слыл за недоросля или подростка.

Миша включил радиоприёмник, настроился на волну радио «Маяк», которое только недавно начало вещать на всей территории Советского Союза. Как раз заканчивались новостные сообщения, обещали транслировать концерт по заявкам. Зазвучала музыка Георгия Свиридова «Маленький триптих». Это первое исполнение на радио «Маяк». Снаружи негромко постучали. Мишка вышел на веранду, открыл дверь. Это был Женя Шлеин. Мишка от неожиданности ослеп от хлынувшего в проём дверей снежного сияния и пылающего от запарки решительного и вспотевшего лица Женьки. На Мишку хлынуло упругой незримой волной воздуха. Нежная поросль на Женькином лице мерцала испариной.

Изо рта шёл пар, дыхание его было молочно-табачным, на кончике носа выступили капельки влаги.

– Ты мне нужен, срочно, – выпалил Женька и затворил за собой дверь. – Ты один?

– Да, один. А что?

Сияние улицы погасло. Мишка всё еще помнил искажённое презрением лицо своего одноклассника, скулы его еще чувствовали острый удар его кулака. Теперь лицо Женьки смотрелось вздорным щенком, ничего тревожного не предвещалось. Он выглядел таким добродушным под солдатской шапкой со звёздочкой, что хотелось его потрепать, потягать за ухо, стащить шапку с головы. В животе растеклось удовольствие, будто он высосал из банки пару глотков сгущёнки. В потемневших серых глазах Женьки притаилась щенячья просьба. Мишка пытался отгадать, что привело его сюда, заставив отмахать десяток километров. Не уроки ведь! Чьё-то поручение? Глаза у Мишки обездвижили в раздумье. Женька опередил его догадки.

– Так ты один?

Мишка кивнул и угукнул, как дикий голубь, что прилетал к ним во двор.

– Научи меня танцевать, сегодня в школе вечер танцев по случаю Октябрьской революции. Ты ведь в театре вашем танцевал, так ведь… Мне надо пригласить…

– Кого пригласить?

– Неважно. Надо.

– Ну, раз это тайна, то, пожалуй, и в самом деле тебе приспичило танцевать. Неужели влюбился?

– Дурак! Ещё чего! Я поспорил, что приглашу девчонку на танец и станцую лучше всех. В общем надо закадрить.

– Ну, ты даёшь! За один раз не научишься.

– Я способный, научусь, ты только покажи, как надо двигаться, ну там всё такое…

– Ладно, успокойся сначала, переведи дух. Сейчас чай согрею. Женька разделся, повесил бушлат у входа на вешалку под цветастой занавеской. Снял свитер. Сел за стол, положив локти. – А что будем учить: танго «Голубой цветок», фокстрот, вальс, или падеспани, или?..

– Что, или?

– Ну, там народный танец, гопака да вприсядку.

– Сам танцуй вприсядку. Я что, архангельский крестьянин, что ли! Мне нормальный нужен танец, чтобы девушку взять за талию и повести.

– Куда повести?

– Куда, куда… Куда надо! Ты должен показать куда.

Учи, давай!

– Ладно, надо выбрать пластинку для начала.

Они долго рылись в пластинках в тумбочке, быстро отбрасывая в сторону то одну, то другую.

Наконец, выбрали «Es ist nur die Liebe» из отцовской коллекции виниловых пластинок запретной Marika Rӧkk. Миша бережно опустил тонарм в борозду пластинки. Надо сначала просто научиться стоять под музыку и покачиваться в такт.

– Раз-два. Раз-два-три. Понял?

– Угу. До трёх считать умею, научили в первом классе!

– Представь, что ты дерево на ветру…

– Сам ты дерево!

– … и покачивайся, куда подует ветер, то есть в ритм ветра, то есть музыки. Усёк?

– Усёк!

– Чувствую себя фребеличкой, – рассмеялся Мишка. – Воспитательницей то бишь…

Женька был покорным, мягким, послушным, каким никогда не видел его Мишка, и в этом послушании он вдруг узнал себя самого – с той лишь разницей, что он пребывал в этом состоянии постоянно, считая своим долгом выполнять те или иные обязанности. Он боролся против своей инстинктивности за сознательность и волю.

– А ты научи меня курить, – вдруг выпалил Мишка, испугавшись собственной смелости.

– Замётано, – твёрдо сказал Женька, нисколько не удивляясь его просьбе. Эта идея ему пришлась по нраву, потому что уже тянуло покурить. – Тебе нужно быть твёрже чуток, а то… как эта… фребеличка…

Это прозвище с тех пор потащилась за Мишкой.

Мишкина рука, чувствуя мозолистую руку Женьки, непрестанно потела, он вытирал её о штанину. Женька все время прижимался к Мишкиной груди, а тот учил держаться на расстоянии ладони, чтоб, не дай бог, он не прикоснулся к груди комсомолки во время танца. Женькино сопение в ухо могло бы довести Мишку до помутнения, если бы он не отклонялся от него. Так они заездили то одну, то другую пластинку, то третью; лучше всего стало получаться под Tango Notturno в исполнении Pola Negri. «Ich hab an dich gedacht als der Tango Notturno mit dem Zauber der Töne unsere Herzen vereint». По ходу упражнялись в немецком языке, напевая знакомые слова.

Они танцевали до сердцебиения, выбегали разгорячённые на крыльцо, чтобы отдышаться; раскуривали одну на двоих папироску из пачки «Беломорканала». Женька учил его, как надо продуть от табачных крошек папиросу, как залихватски закусить её в зубах, как прикуривать; учил зажимать в кулаке папиросу, учил сплевывать через губу, щуриться от дыма, придавая лицу бывалый вид мужичка.

«Бычки» уносили домой, бросали в печку, заметали следы «преступления»… С устатку ели перловую кашу, запаренную на молоке, с горбушкой черного хлеба. В передышке они успели сыграть шахматный этюд Алёхина, напечатанный в журнале.

И совсем уж вошли в азарт и веселье, когда Женька нашёл пластику русскими романсами, разыграв любовную драму с убийством под песенку «Ой, васильки, васильки». Женьки выпала роль коварной Оли, которая легкомысленно надсмеялась над возлюбленным, а Мишка изображал оскорбленного возлюбленного. Воображаемым кинжалом, держа в руке чёрное воронье перо, Мишка безжалостно пронзал грудь Женьки со словами: «Рвётся вся грудь от тоски… Боже! Куда мне деваться? Всё васильки, васильки… Как они смеют смеяться?»

Вместе отправились на комсомольский бал по случаю годовщины Великого Октября под мотив этой песни. В два голоса они напевали: «Любовь не умеет шутить, любовь не умеет смеяться». Льдинки весело хрустели под их спешащими войлочными ботинками. По пути на школьный вечер Мишка пришёл в воодушевление. Он просил Женю стать его публикой, быть зрителем, чтобы тот оценил его декламацию. Они останавливались, и Мишка читал монолог Арбенина, его циничные слова в присутствии его умирающей жены Нины, уже откушавшей отравленных пирожных: «Да ты умрёшь – и я останусь тут один, один… года пройдут, умру – и буду всё один! Ужасно! Но ты не бойся: мир прекрасный тебе откроется, и ангелы возьмут тебя в небесный свой приют». В этом месте Мишка изображал рыдание согласно ремарке, но слёзы брызгали настоящие, горячие, не от репчатого лука. Женька хлопал в ладоши. «Да, я тебя люблю, люблю… я всё забвенью, что было, предал, есть граница мщенью, и вот она: смотри, убийца твой здесь, как дитя, рыдает над тобой…»

Женя решительно подошел к девчонке из старшего класса. Самая видная девчонка. Не подступиться. Мишке уж точно не совладать. Они взялись за руки, первыми вышли в центр зала. Его учитель танцев завистливо любовался своим способным учеником и со строгим обожанием оценивал его неловкие движения, но всё-таки ушёл раньше, чем объявили о завершении вечера. Сбежал из-за душившей его тоски и ревности. Внутри сдавливали рыдания…

Эта пара старшеклассников, кружившая в неловком танце, буквально сметала Мишку с пьедестала его гордыни, которая тешила его в одиночестве. С тех пор Женька не раз обращался к нему за помощью, когда дело касалось уроков по алгебре или по физике. Сочинения по литературе он писал за двоих, приноравливая свой стиль к манере Женькиной речи, чтобы не догадалась учительница за подлог. Мишка позднее отписывал своей ижорской подруге Нине, что обрёл, наконец-то, друга на новом месте, искренне радовался его успехам в учёбе, подспудно нахваливая себя за успехи в наставничестве, и болтливо, веселясь, рассказывал на четырёхстраничном тетрадном листке о всяких разбойничьих приключениях в гарнизоне незнакомого ей паренька, от которого исходило сияние. Нина влюбилась в него по Мишкиным описаниям. Ждала новых рассказов. Спрашивала шутливо: «Ну как там твой Женька Шлеин? Что натворил? Всё ещё сияет северным сиянием средь вашей полярной ночи?» Наступила зачётная пора за месяц до зимних каникул.

Накануне Женька опоздал на два урока. Мишка волновался из-за этого опоздания, не мог сосредоточиться над решением задачи по геометрии. Никто его не теребил за рукав с просьбой о подсказке. Мишка привык к его вниманию, которое внушало ему собственную значимость. Они встретились в школьном коридоре. Он был нахмурен, с какими-то мыслями в голове. Всегда было загадкой для Мишки, какие мысли водились в голове у его друга. То, что он произносил вслух, звучало по-мальчишески вздорно, но глаза его таили нечто более значимое. Большие пальцы на руки были перебинтованы. Подрался вчера, объяснил он на молчаливый вопрос Мишки. В руках у Женьки была тетрадка с похабными стихами Есенина и рассказом «Возмездие» Алексея Толстого, которой взял-таки почитать у Чугунова. Женька сказал, что примчался на грузовой машине, чтобы получить зачет по физкультуре, и вошёл в класс, торжествующе потрясая над головой добытой тетрадкой. Стал шутливо задиристым к тому, кто бы на его пути, улыбался задорно, горлопанил стишки: «Ах, не ходи ты, Мишенька, за реку, запоёшь ты там кукареку!»

Он был красив в своих движениях, в походке, артистичен, как киношный герой, а в Мишкиных глазах казался греческим божеством. Невозможно было сопротивляться магнетизму его натуры. Как здорово, что они подружились, хоть Мишке было не по нутру, что его новообретённый друг подавляет его моральным превосходством, уверенностью и бесшабашностью. К чувству восхищения вкрадывалась тоскливая зависть. На уроке литературы Мишка отдувался за всех учеников. Он отвечал урок по роману Тургенева, толкуя образ Базарова. Он чувствовал, как его лицо прожигают серьёзные глаза Женьки Шлеина. Слушал он внимательно, прищурив глаза, морща лоб, иногда ухмылялся. Когда Мишка присел на своё место рядом с Женькой, тот сказал ему снисходительно, дыша табаком, что, конечно, втирал-то он ловко, но можно было бы ещё ловчей, что по существу он ответил на троечку, хотя каждый из нас на твоём месте завалился бы в дрова! В классе стали активно обсуждать Мишкин ответ, иначе говоря, выезжать на нём. Женька тоже вызвался толковать свое мнение о том, почему он не любит этого тургеневского героя, нигилиста, говорил эмоционально, как о своем знакомом товарище, как на комсомольском собрании. В конце концов, класс согласился поставить Мишке «отлично», за исключением одного урода, который всё-таки выставил ему «тройку» за ответ. После звонка Женька быстро собрался домой, кивком попрощавшись с Мишкой, и мигом исчез в пустом холодном воздухе. Холодок засквозил в хлопнувших дверях и растворился в человеческом тепле и печного отопления школы. С тех пор он не появлялся на зачётных уроках.

Мишка уже собирался сдавать свою зачётку, как дверь в классе тихо отворилась, и показалось лицо директора. Класс сделал попытку встать по инерции. Директор, молча, рукой посадил всех на место. Чем-то озабоченный, он долго не мог подобрать слова. Глаза учеников с любопытством устремились на директора. Губы его, будто склеенные, с трудом отлипли, как ботинки, застрявшие в глине. Усы нервически дёрнулись. Глаз подмигнул смешно. Кто-то хихикнул. В тишине слова его прозвучали как одиночный выстрел без отзвука. «Вчера убили Евгения Шлеина». Тишина в классе, стоявшая в ожидании сообщения, казалось, присела на корточки, спрятавшись под парты, где ноги мальчишек и девчонок вдруг перестали шаркать и ёрзать, накинула сверху на себя одеяло и скорчилась под ним в полной темноте. Притаилась тишина. Теперь она зазвенела в ушах Мишки. Звон в тишине был протяжным, как электропровода. Этот звон был похож на тот августовский звон, в который он вслушивался, пытаясь угадать по звукам насекомых и птиц, звуки трав и деревьев, в тот предпоследний день лета, накануне школы, когда валялся в трусиках с книжкой на лужайке. Ему вспомнилась тревожность того дня, ослепительное солнце, укусы рыжих муравьёв… По хребту у него пробежал муравьиный рой, проникая прямо в мозг. Среди этой внезапной тишины зашелестели листики чьей-то зачётки. Она упала на пол шлепком. Захлопали крышки парт одна за другой. Все ринулись к директору Фокину, окружили его плотным кругом. Мишка стоял как онемевший истукан в одиночестве, в полной немоте, в полной тишине вдали от этого столпотворения и галдежа, словно одинокое дерево, с ветвей которого разом вспорхнула стая воробьёв, а теперь даже ветер обходит его стороной, не взрыхляя его листву незримой ладонью.

Этот Женькин лёгкий стремительный жест рукой с красивыми фалангами по волосам, послушно укладывающимся на затылок, запечатлелся в старческой мерцающей памяти известного литературного комментатора чужих биографий, уныло и отрешенно смотрящего сейчас в замызганное снаружи окно поезда, где мелькал северный пейзаж, погорелые весенние леса, первая зелень на чёрных пожарищах и понурые скорбные первоцветы, которые вручат ему огромным букетом библиотечные старушки на творческом вечере в Архангельске. Здесь доживала свой век его учительница по словесности, читательница и хранительница его юношеских стихов. «Прости непрошенного гостя, прости мне этот жалкий вид, и этот дождь, что как из горсти тобою брошенной, летит» …

Он догадался, что остался без друга, без старшего друга, без покровителя, без заступника. Он еще не осознал его смерти, но ему уже стало жалко самого себя. Его внезапно прожгла насквозь мысль, похожая на тот солнечный луч сквозь увеличительное стекло, которым он выжигал тлю, пожирающую душистый чертополох. Эта мысль была о том, что сиротство станет его пожизненным уделом. Была бабушка, была мама, в конце концов, был отец. Внезапно образовалась пустота в груди, будто её пробуравили коловоротом. Личина будущего показалась в этой дыре. Окажись он в детском доме, он был бы самым сиротливым среди маленьких сирот. Он видел мальчика, идущего вдоль дороги с котомкой за плечом. Таким он часто уходил с ивовой удочкой на рыбалку на целый день, а бабушка справляла ему узелок с варёными вкрутую тремя яйцами, тремя помидорами, тремя огурчиками, спичечной коробочкой соли, хлебом и бутылкой молока. Впереди него бежала счастливая собака. Для неё тоже была припасена косточка из борща. Мишка стоял посреди класса, всеми забытый. Он был близок к обмороку.

На похороны Женьки Шлеина мама выдала Мишке один рубль. С класса по рублю – мертвецу гроб. Говорят, что выстрел раздался из подъезда его дома. Когда Женька не пришёл домой вовремя, мать его стала бегать по околотку и досаждать всех своим тревожными расспросами. «Да напился твой сыночек, небось, да валяется где-нибудь пьяный в сугробе». Она подняла своей истерикой людей. Те зашевелились. Именно в сугробе милиция с собаками нашла его труп на окраине посёлка, в мешке со связанными ногами. Матери не показали мёртвого сына, сразу увезли в город на экспертизу. В школьной и домашней рутине за девять дней боль у Мишки поутихла, еще не осознанная; и то обстоятельство, что смерть друга топталась на периферии его сознания, которое он тщательно культивировал, насторожило его непрочностью и эфемерностью его горестных переживаний, ставших культом его сознательной жизни.

Довольно скоро Женька Шлеин стал для него трупом, а не образом того живого паренька, к которому испытывал магическое инфернальное влечение. Он взял в руки книгу. На форзаце учебника по литературе открылся Мишкин набросок портрета Жени Шлеина: нос, губы, брови, лоб с ниспадающей копной волос. Глаза давались с трудом. Это был безглазый набросок его лица. Труп мертвеца. Мишка долго вглядывался в белую пустоту глазниц, пытаясь представить блеск его живых серых глаз. Рука тянулась дорисовать сейчас, но пальцы не слушались, стали корявыми. Он не мог объяснить, почему Женька, долго и пристально изучая рисунок, вернул ему уже готовый портрет, не сказал ни слова; почему Мишка скомкал его и выбросил. Спалил, пустил на растопку печи. Эх, вернуть бы его! Странно, зная, что Женьки нет, Мишка всё-таки жалел об утрате именно этого портрета, как будто этот лист бумаги с изображением его лица был ценнее жизни самого Женьки. Однако этой странности своего сожаления Мишка не заметил даже спустя десятилетия, когда пытался этот случай своей жизни превратить в ностальгическую литературу. Правда, на уроках физкультуры однажды ему послышался его зычный гортанный голос. Мишка вдруг встал как вкопанный с мячом в руках, сжался весь, съёжился. Казалось, что мурашки в его теле проросли острыми иглами. А ребята кричали ему, чтобы он передал пас.

– Ну, растяпа!

Мишка гнал, гнал мертвеца прочь из своих мыслей.

…Спустя ещё три дня Женькин труп привезли домой, к матери-одиночке. Экспертиза установила, что, несмотря на пять отверстий от пуль, смерть наступила от замерзания. Его могли бы спасти, вероятно. Мишка представлял смертельные мучения своего друга, потом представлял, как патологоанатомы кромсали и потрошили его бедное тело в мертвушке. Вспомнился его сон, который чуть не закончился членовредительством. Именно этими глаголами он описывал патологоанатомическую процедуру. Его привезли в гарнизон не для того, чтобы здесь хоронить, а для того, чтобы попрощаться и отправить в Москву товарным поездом на вечный покой где-то на одном из тамошних кладбищ. Мишка не запомнил.

В час дня, когда радио «Маяк» транслирует передачу для работников в обеденный перерыв, весь класс исакогорской школы подтянулся по одному, по два в квартиру матери Женьки Шлеина. Толпился молчаливый люд из соседей, в помещении было не продохнуть. Мишка обратил внимание на то, что не чуял трупного запаха. Ему почему-то казалось, что мёртвые должны пахнуть смрадом. Прежде, когда Женька был жив, после уроков физкультуры, он вносил за собой терпкий острый запах пота. Ему вспомнился табачный запах изо рта Женьки. Это не казалось ему отвратительным, а сейчас его пугала мысль о трупном запахе. Вслед за всеми Мишка склонился над гробом, прямо над лицом Женьки. Только сейчас Миша догадался, кого напомнило ему это чужое мёртвое лицо, оттенённое на скулах юношеским пушком. «…И в горе им любуясь… влеченью сердца повинуясь… объемлет ласково его…» Он не узнавал своего прежнего друга, не узнавал его лица, которое еще недавно, месяц назад, рисовал с наслаждением, если не с вожделением. Ничего-ничего Женькиного не было в этом мёртвом лице! Оно было другим. «Лень и непокорство» на его лице – только это напоминало ему о Женьке. Трудно было поверить, что это мёртвое лицо ещё недавно наивно улыбалось над реабилитированной детгизовской книжкой о приключениях уменьшенных голеньких ленинградских пионеров из тридцатых годов Карика и Вали в мире огромных насекомых… Лицо его раздулось, скулы выпирали. Его розовая кожа посинела, как залежавшаяся на земле слива. Нос просел и утончился. Волосы были как приклеенные, лежали прядками. Бутафорская маска. Когда Миша наносил себе макияж для спектакля, в зеркале он видел эту смертную маску. Черные щелки глаз, длинные, как прорези, сквозили смертным ужасом. Над ними линия бровей вразлёт. Топорщились тёмные волоски. Вдруг что-то живое! Мишка узнал в этом чуждом ему лице только Женькины губы. Всё, что осталось от него живого. Искусанные, яркие, красные губы. Живые, измученные. Из глаз Мишки прямо в щель Женькиных губ внезапно скатилась жгучая слеза, потом другая. Губы у мёртвого заблестели, оживились, будто улыбка прокрадывалась по его лицу. Мишка ощущал тяжесть и неизбежность слёз. Глаза его плакали крупными слезами. Он склонился и поцеловал эти губы, не успев ощутить ни их жар, ни их холод. Только влажность. Это была влага Мишкиных слёз. Кто-то молвил: «Не презирай слезы. Плачь о грехах брата. Слёзы положены уму».

Со вкусом смертного поцелуя он пройдёт сквозь долгую жизнь. Когда он вспоминал этот поцелуй, его охватывало зарево стыда. Ещё он почувствовал, как его подбородок коснулся воротничка, который прикрывал прострел на подбородке Женькиного трупа. Другая пуля прошла сквозь голову. Стреляли из жакана. Арестовали восемнадцатилетнего сына начальника политотдела Тарасова, который нигде не работал, нигде не учился, зато был метким стрелком. Мишка не верил, что он был убийцей Женьки. Причины этой жестокой расправы никто не узнал. Мать непрестанно целовала руки сына, причитала и рыдала в голос. «Мальчик, мой мальчик, сынок, за что тебя эти ироды, за что мне это горе!»

Мать оглянулась по сторонам, кого-то ища глазами среди пугливых лиц мальчишек и девчонок. «А где Миша? Мишка-то здесь? Ну, тот, который с ним за одной партой сидел?» Кто-то толкнул локтем его в бок, и Мишка, сглатывая комок в горле, еле выдавил из себя: «Я, это я сидел с ним…» Мать впялилась на лицо Мишки, обрушилась рыданиями. «Не успела поставить сыночка на зелёную ветвь», – причитала она шепотом. Мишкины глаза уже были сухими, только зубы выдавали его ужас. Он поддался её рыданиям. Мёртвое лицо Женьки с пустыми глазницами гипнотизировало его по ночам, не оставляло в покое днём, мерещилось в чужих лицах.

«Порхал снег, падали сумерки на труп мертвеца…» – думал Миша. Ум его пытался абстрагироваться стихами от разумной реальности. Веточки можжевельника весело хрустели под ногами. Как свежо они пахли! Мишка вдыхал можжевеловый аромат, проникающий по нейронным сетям вглубь его сознания, в котором рисовался образом надежд и ожиданий большой город. Гроб из белых досок, без материи, сопроводили до железнодорожной станции Исакогорки, погрузили в товарный вагон, с лязгом задвинули задвижку на дверях. Всё. Непонятно, что делать дальше. Поезд еще стоял на вокзале, когда люди стали расходиться. Мать осталась одна, сжимая руку друга её сына, Мишки Кралечкина…

41

Молодой человек обнял сгорбленную женщину. Они постояли молча, тягостно. Простились, наконец. Затем он торопливо вошёл в вагон…

Михаил Кралечкин не заметил, как напротив него устроился пассажир. Вагон тронулся, заскрипели колёса, поплыли назад строения, смешно двигались люди и собаки, будто киноплёнку прокручивали с конца. Полетели птицы назад. Реальность пребывала в двойственном разнонаправленном движении. Попутчик улыбнулся. На лице его было умиротворение.

– Ну, вот и в путь! Ну, вот и славно!

Попутчик, глядя в окно, что-то пролепетал, сам себе на уме. По перрону пронесли на плечах гроб. Вагон медленно поплыл вдоль перрона. Кралечкин проголодался, у него засосало под ложечкой. Попутчик достал из авоськи снедь: туесок с квашеной капустой, пирожки со снытью, кусок варёного сала с хлебом. Вынул шкалик водочки.

– Евгенислав, – представился попутчик. – Угощайтесь!

– Михаил, – представился Кралечкин, – Спасибо, с удовольствием. Проголодался.

– Ещё бы! У вас, Михаил, красивая рубашка. Такие рубашки называют гавайскими…

– Нет, это китайская, шёлковая рубашонка. Шёлк плотный. Пощупайте! Не линяет. Синий цвет мне очень нравится. Видите, на ней горят фонари с иероглифическими благопожеланиями. А камелии да пионы, кажется, излучают аромат восточной поэзии, помните, у Ахматовой: «Я друга до Балина провожаю, плывут по небу стаи облаков, разлука ранит душу…» Эту рубашку мне подарил один бедовый человек с любопытной буддийской судьбой. Он говорит, что был советским астронавтом, что его забыли на орбите. Словно дворняжка Лайка, он бороздил околоземное пространство на международном космическом корабле «Ulysses», за который легко было принять обычный советский пылесос «Ural». Его феноменальная фантазия умиляла меня до слёз, как Максима Горького, когда его обманывали большевики, клянча деньги на революцию. Я плакал. Его космическая станция упала в Сарматский океан, подняв цунами, которые <Нрзб>. Месяца три-четыре барахтался в водах мирового океана, словно ахматовская «Интермедия» в бутылке, прибился к острову, состоящему из мусора, что выбросила наша цивилизация, и зажил там припеваючи, как <Нрзб>.

«На фуфловой лодочке я плыл сквозь океаны вод, а на встречу плыл зелёный кашалот…» Сначала питался полудохлой рыбой и другими отбросами фастфуда. Случилось ему побороться с чудовищем Cthulhu, съел его. Врёт, конечно, без запинки, но я ему верю. Ведь верим мы в лунную эпопею американцев! Он пел хвалу океану, поэтому океан даровал ему спасение. Самое страшное было для него бороться с мухами. Жизнь наладилась. Потом его подобрало аргентинское судно под каким-то африканским флагом. Его доставили в порт Мар-дель-Плата, некоторое время Океанов околачивался там нелегально, страдал за правду, пьянствовал и бродяжничал, пристрастился к марихуане в ночном парке; ночевал в заброшенном склепе среди семейных гробов, это на кладбище монахов ордена Реколета в Буэнос-Айресе. Говорит, что его склеп соседствовал со склепом святой Эвиты Перон, подружился с портеньо, вступил в партию перонистов, побывав с ними на барбекю. Он даже проводил в последний путь Адольфо Биой Касареса. Читали его роман «Сон о героях»? Моя подруга его переводила El sueño de los héroes. О его смерти Океанов узнал из газеты «Clarin», когда читал под платаном толстушку в кофейне в Палермо, у Ботанического сада, на улице Санта Фе, где вздрагивает от проезжающей подземки горячий асфальт. Мимо проходила стареющая седовласая Артемида цветастой юбке в сопровождении стаи льстивых разномастных котов и кошек, у которых хвосты торчали verdaduramente. Да, спустя две недели после того, как Океанов оказался на солнечных берегах мутной Параны, где в камышах шарили зеленоглазые кошки, маленькие орды, мальчишки-путаны, а колибри лакомились нектаром из бутонов камелий, с ним много вещей случилось… А теперь этот Океанов пасётся у меня на вольных хлебах, я сдаю ему квартиру в Мурино, за небольшие деньги, пока я буду в деревне, ему ведь не привыкать мыкаться по залавкам грязного Ла Бока… Ох уж и поносила бедолагу весёлая судьба! Сам я такую судьбу не вынес бы ни за что! Люблю деревенский уют. Я велел, чтобы он описал свою биографию, пусть пишет свою «une existence manqué», вот, запомните, его имя Океанов! Погодите, ему ещё присвоят титул Адмирала Морей и Океанов, я ручаюсь…

– У-у-у, батенька, а вы доброхот как я погляжу! Какой сюжет для писательского бреда! Вам-то он на что? На черта он сдался вам этот проходимец, этот ваш астронавт Орест Океанов?

Кралечкин пожал плечами. Отвернулся в окно. Довольно слов. На стёкла налипли хлопья мокрой ваты. За окном шествовали неторопливые чёрные ракиты, как богомолки-странницы – шествовали в смерть, как за звездой волхвы. И странно, что ракиты и Кралечкин двигались в противоположные стороны. На одну из них упал унылый зыбкий свет, и вдруг горизонт отодвинулся вдаль тонкой полоской зари. Что-то было знакомое в этом пейзаже, как мелодия, и, если б Кралечкин мог вспомнить эти несколько воздушных нот, то душа бы его тотчас прозрела глаголом и вышла бы к горнему свету… Кралечкину захотелось открыть окно, чтобы как у Флобера сквозь открытое окно разума пропустить потоки чистейшего сияния Духа, который бы поглотил и вопли души, и глубокие вздохи, и душевные голоса, и сердечные мысли, которые он втискивал холмики своих стихов… Колёса поезда стали стучать невпопад мыслям, нести косноязычный бред. Кралечкин вернулся к обыденному, где тусклый свет купе затемнял лицо его собеседника. <…>

– У меня пенсия маленькая, учительский стаж, работал старшим пионервожатым, директором школы, вот и взял постояльца для прокорма… Исхарчился я даром…

Содержимое шкалика разлили по гранёным стаканам.

Михаил Кралечкин протянул стакан, чтобы чокнуться по обычаю знакомства, но попутчик вежливо отвёл его руку в сторону.

– Нет, нет, пьём не чокаясь, уважаемый, за васпьём! Михаил вопросительно взглянул на собутыльника.

– Пьём за вас, уважаемый Михаил, ибо вы мученик искусства…

Они выпили. Стало хорошо на душе, в желудке разливалось тепло. Михаил закусил квашеной капустой. Жуя, спросил, почему выпили-то за него, не чокаясь.

– Ну, как же! – ответил новообретённый знакомец, – Литература – это такой род деятельности, который несовместим с жизнью. Это абсолютно. Разве что комментаторы… Они везучи чуть более авторов. За покойников пьют не чокаясь. Такое русское правило испокон веку повелось.

– А-а-а-у-м! – глубокомысленно пропел Михаил Кралечкин, будто распевая по нотам какую-то мелодию. Это был догадливый хрипловатый звук, похожий на возглас озарения.

« Разве я мёртв?» – мелькнула у него пугливая догадка.

– Увы, живы по смерти.

Михаил Кралечкин ничего не понял, однако. У него тоже было правило: не переспрашивать, чтобы не прослыть глупцом. Он снова отвернулся в тусклое окно, уже иссечённое осенним дождём. Стихи сами напросились на его развязавшийся язык:

– Он так обильно делит горе со всей землёй, что заодно со мной поплачет на просторе, тебе-то там, не всё ль равно?

Возникла пауза, будто провал в сырой земле, куда должны опустить гроб.

– Это ахматовские строки, – пояснил Кралечкин, не глядя на попутчика.– Я ведь её сирота.

– Чья сирота? – переспросил недогадливый попутчик.

Михаила раздражала тупость своего визави. Как не везло ему на собеседников ни по жизни, ни по смерти! Как грустно! Михаил Кралечкин безучастно глядел в пыльное окно, за которым мелькали хилые кустики болотной вагины по оврагам и буеракам вдоль северной железной дороги. Он помнил сладковато-приторный запашок этого кустарника.

– Ахматовская сирота я, господи, боже мой, как вы не понимаете все, что я ахматовская сиротинушка, сныть-трава на её могиле. Я целовал эту землю, ношу с собой горсть в кармане…

Глаза его заплакали. Он вспомнил, как стоял над могилой, как долго не мог прикурить, как смотрел на капли дождя, что разбегались лужице кругами, словно время…

Раздался стук в дверь.

– Войдите, – сказали пассажиры в два голоса. Отворилась дверь. Стало ослепительно светло. «Бог Ра», – подумал Кралечкин. На пороге стоял бодрый молодой кондуктор в униформе.

– Вам письмо, – сказал кондуктор. – Я разношу пассажирам письма счастья.

Кондуктор улыбнулся.

Евгенислав взял письмо. На вид оно было обычным, но марка СССР 1966 года, номиналом 10 копеек была весьма выразительна. Она была посвящена 10-летию советским исследованиям Антарктиды. На ней изображалась карта серебристого континента, на которой красными буквами были отмечены станции Новолазаревская, Молодёжная, Восток, Мирный; серебристыми буквами были набраны названия полюсов: недоступности, геомагнитного, магнитного, холода… Надпись в углу удостоверяла: В СССР создан первый атлас Антарктиды. Стало быть, письмо пришло из давнего прошлого. Изучив марку, попутчик прочитал имя на конверте: «Мафусаилу Кралечкину».

– Это вам, уважаемый Мафусаил! А вы уже кого-то ранили своим мечом? – пытался иронизировать попутчик.

Никто не почувствовал нелепости, что в поезде разносят корреспонденцию.

Михаил Кралечкин распечатал письмо от какого-то Тарасова, стал читать вслух: «Здравствуйте! К своим годам я многое пережил, поэтому про меня можно было бы сказать стихами Лермонтова: «Не правда ль, кто не стар в осьмнадцать лет, тот, верно, не видал людей и свет, О наслажденьях знает лишь по слухам и предан был учителям да мукам». Впрочем, я не был особо предан учителям, но кое-что повидал. Теперь же, я предпочитаю не лезть на рожон, и узнать человека поближе прежде, чем открывать ему свои тайны. Из-за этого кому-то я могу показаться скучным, но это первое и обманчивое впечатление… Вы не помните меня. Я оступился, я осужденный, хочу повидаться с вами, у меня заканчивается пожизненный срок отбывания, это я убил Женю Шлеина… »

Михаил Кралечкин морщил гладкий лоб с пушком детских волосиков. В определённом ракурсе его был похож на один из портретов Андрея Белого. Потекли какие-то нестройные мысли из других писем, которые он получал когда-то в прошлом.

«…Что может быть интимнее? Один плеер на двоих, одна музыка, его взгляд на тебя, когда ты спишь, сплетение пальцев, а еще неповторимое: «Эту книгу ты читаешь? На какой сейчас странице?» И твоя книга в его ладонях. Вопрос:

« Что тебе снилось вчера?» И ответы на вопросы, подобные этому: «Откуда у тебя этот шрам?» Это интимнее чем многое другое. Когда он допивает твой остывший чай, когда ты сидишь за его компьютером, когда вы рассказываете друг другу истории из детства… На свете есть столько вещей, интимнее секса, а переспать, в сущности, можно с каждым…»

– А-а-а, не всё ль равно? – сказал Михаил Кралечкин. – Ведь покойник уже мёртв.

Разорванное письмо счастья вылетело в окно.

Из репродуктора лилась шлейфом песенка Марики Рёкк: «In der Nacht ist der Mensch nicht gern alleine».

Был хороший день для поминок.

Впереди бежали эпикурейские собаки, счастливые деревенской свободой. Их догоняли, откуда ни возьмись, быстроногие собаки Лукиана, Сервантеса, Гофмана, Гоголя, Кафки, Толстого и Перголези. Они лаяли и резвились. Из-под их ног клубилась пыль. Кралечкин прошептал: «Шебуршали травы сладостно, будто человечьи кости осенью».

У Кралечкина затуманился взор, глаза его заплакали горячими слезами, как у ребёнка. Он слышал, как он умирает, как разрушается в пыль и в прах, без воскресенья, на веки веков. «Я вчера немного умер…» – плакал Кралечкин.

***

…В тот щебетливый день уходящей на берега Арктиды весны Михаил Кралечкин хоронил свои «письма счастья». Письма свои он отстукивал на отцовской пишущей машинке «Любава» в два экземпляра (один отправлял, другой оставлял себе в архив), полагая, что они станут литературными документами советской эпохи. Бережно хранил, торжественно похоронил. Эти любовные письма были из того прошлого, когда в тридцать лет кажется, что жизнь спускается с горочки на салазках и пролетает с ветерком мимо селений и погостов.

Он вглядывался в печальную земную юдоль, вдаль свободного романа новой формы, в котором грезил себя первопроходцем, оглядывался на бледный след юности. Так бабушка его, бывало, высматривала любимого внука из-под руки, ожидая его приезда из города Ленинграда, ведь уже и клубничка на грядках скоро подоспеет, подставляя полнеющие бока скудному северному солнцу.

Миша с радостью превеликой вырывался из каменного плена, из родительского гнезда, из городских казематов на деревенское приволье, как та самая божья птичка из стихотворения А.С. Пушкина, чудом избежавшего заточения в Соловецком монастыре в 1823 году. Вот также он должен отпустить на волю свои письма любви, письма счастья, сопровождавшие его долгие годы, пугливо хранимые под спудом бумаг, рукописей…

«Слыхали ль вы, за рощей глас ночной певца любви? – замурлыкал Кралечкин спросонья романс Алябьева. – Встречали ль вы в пустынной тьме лесной певца любви? Вздохнули ль вы, внимая тихий глас певца любви, певца своей печали?»

– Да, сплоховал Пушкин, сплоховал, сукин сын!

Кралечкин трижды зевнул победным львиным рыком под белые потолки деревенского дома с голой лампочкой, засиженной мухами: «Слыхали львы! Встречали львы! Вздохнули львы, когда в лесах вы юношу видали, встречая взор его потухших глас, вздохнули львы!»

У панцирной скрипучей кровати на крашеном коричневой краской табурете дремала раскрытая книга сластолюбивого обжоры Оноре де Бальзака. Вчера вечером перед сном он устроил час художественного чтения романтического рассказа «Страсть в пустыне» – как бывало в прежние годы, когда работал диктором на ленинградском проводном радио, ведя авторскую передачу «Игра в классики» (название придумала переводчица аргентинской литературы Алла Борисова). Слушатели должны угадывать автора произведения и получать за эрудицию призы. А дарил Кралечкин, разумеется, свои книжки-крохотульки с автографом, надеясь на добрую память. Славное утешение, хоть и слабое…

Те дни его роста общественной значимости и узнавания миновали быстро, другие голоса в эфире затмили его бархатный голос, звучащий ныне в других комнатах. Чтение рассказа о наполеоновском солдате, влюблённом в леопарда, его любовная игра со смертью наполнили Кралечкины сны любовными грёзами, суровая кровь его бурлила, будто в жилы его влили скипидар.

– Султан пустыни (кхе-кхе)… Султан пустыни поощрял действия своего раба, поднимая голову, вытягивая шею, и принимая позы, выражающие удовольствие. – Кралечкин невольно делал точно также, имитируя телодвижения дикой кошки, впиваясь в гривастый затылок возлежащего рядом уже давно поднадоевшего Кларэнса, и продолжал выводить рулады: – Внезапно солдата осенила мысль, что если вонзить кинжал в шею дикой принцессы, то тогда ее можно было заколоть одним ударом…

У Кралечкина блеснул огонь в синих глазах, обжегший острые скулы Кларэнса.

– Очей моих синий пожар, – прошептал милый друг сухими губами.

Кралечкин, осенённый быстрой мыслью: «Боже, как этот потрёпанный временем мальчик всё ещё похож на юную Ахматову!», всё же не прервал чтение ни на долю секунды, как будто шёл эфир и горела красная кнопка записи: – Когда он уже занес кинжал, чтобы привести эту мысль в исполнение, леопард грациозно повалилась у его ног на землю и стала бросать на него время от времени взгляды, в которых, несмотря на всю ее звериную природу, едва заметно светилась нежность…

Это было во сне или въяве – уже не имеет значения. Это было. Это осталось в его чувствах, играло зыбкой негой эпидермы, значит, это было. А въяве или нет, не важно. Разве не ради чувственного переживания всё творится на белом свете – будь то в природе, когда кармином набирается закат, будь то в книге или даже в «Экономическом статистическом справочнике СССР 1982 года», который он читал в дороге, заворожённый магией цифр, вышибающих почву из-под либеральных аргументов?

Пробуждение было радужным. Пощупал рукой вторую половину постели. Место пустовало. Знать, птичка упорхнула. Гнёздышко тёпленькое, стало быть, недалече птичка домовитая порхает.

– Ну, порхай, порхай святыня Господня в долготу дней своих, – прошептал Кралечкин.

В комнате его было устроено почти в таком же антураже в бледно-синих тонах, как на поздней картине Константина Сомова: у зашторенного окна с видом на каменноостровские здания стояло овальное зеркало, а в зеркале отражалась измятая постель с двумя обнажёнными фигурами, лежащими порознь. Интимные детали грешного холёного тела изящно прикрывали горлышки зелёных бутылок. Сейчас в нём никто не отражается. Зеркало, извечно наблюдая прокрастинацию Кралечкина, потемнело от скуки, напиталось меланхолией и деревенской тоской. «Запсели в глуши, совсем запсели мы с младшеньким», – удручался двойник Кралечкина, закусывая кислой капустой из-за лавки. Заигрывая с шаловливым мизантропом в зеркале, другой Кралечкин скорчил дурашливую рожицу, показал чёртика, высунул лиловый язык. «У-у-у, ты моя раздевоня!» Зеркало отвечало притворной взаимностью. Стало веселей.

Наряду с «Воспоминаниями невропатологического больного» (dementia praecox) здоровая дальневосточная дневниковая проза Пришвина (спровоцированная социальным эскапизмом) стали его ежедневным чтением, что укрепляло мысль Кралечки-на, упадающего то в иррациональную безнадёжность, то в буддийскую безмятежность, несмотря на то, что живительно, приторно и тягуче пахло землёй и навозом. Порой северный ветер доносил кислый запах из заброшенной силосной ямы. Он делал пометки, выписки в блокнот, которые раздвигали горизонт его скудного деревенского быта, соперничающего в сумасшествии с историческим бытием.

«18 июля 1930 года. Приехали во Владивосток в 11 дня. Дождь, пахнет рыбой. На дождь никто не обращает внимания. Зампред, зверовод комбината Анатолий Дмитриевич Батурин сказал: – Фирсова нет, совсем нет. Мы решили, что он расстрелян, и не стали спрашивать».

Эта запись отозвалась в сердце Кралечкина жалобной нотой «совсем нет», будто это его самого расстреляли в густых дальневосточных травах, ласкающих брюхо лошадей. Какое счастье упасть замертво в этом травостое, говаривала Марго! «Вот по улице Тигровой тяжко бредёт сквозь морось Марго, влача сумку со свежевыловленной камбалой, купленной у рыбаков на Семёновской площади. А вдруг невзначай она вспомнила меня сейчас?»

… Тем временем (представлял Кралечкин) Марго с передышками или, как она говаривала, «мелкими перебежками», взбиралась елико возможно на сопку Тигровую, где стоял её купеческий дом с видом на залив, в котором утопали зеленогрудые тени гор противоположного берега, откуда рукой подать до великой китайской стены (думал Кралечкин).

С Тигровой сопки, видать, светлым октябрьским днём накануне отбытия в Одессу на пароходе «Петербург», Антон Павлович Чехов – «мичман от литературы» – в последний раз озирался тревожным взором на золотые купола Успенского собора, на деревянное захолустье крепости третьего ранга, на улицу Алеутскую, на лесные заросли полуострова Эгершельд, на бухту Золотой Рог, где ребячились, презрев холеру, от которой умерла местная генеральша, молодые океанские киты – они взламывали спинами и хвостами гладь залива, швыряли в воздух фонтаны, пугали китайские лодчонки «юли-юли», похожие на подсолнечную шелуху, наплёванную бабами Полтавщины. На палубе парохода Добровольного флота мычали коровы, не сдерживая кишечных потуг, замызганные рабочие тащили на плечах мешки с углём, толпились усталые от службы и тоски бессрочноотпускные солдаты, ласково обмениваясь добрым русским матом…

У изваяния тигра в натуральный размер она подержалась за блестящий клык, отполированный бесстрашными горожанами и туристами. Всякий раз бронзовый тигр мурлыкал ей что-то из стихов Корнеля, а на этот раз прорычал грозно: «Qu’il mourût!» <Нрзб>. В ответ Марго читала бронзовому таёжному зверю свои стихи, когда-то записанные в тетради Кралечкина. «В дождях вдруг тосковать о снеге… Как многолик, искрист, нечаян его игривый бег – там, за окном, в остывшей оранжерейной раме неизъяснимый свет надежд и разочарований».

…Да, на деревенском воздухе (после Ленинграда) спалось на диву хорошо. Как домовитая ласточка из стихотворения старика Державина, устилающая гнездо пухом, надёрганным со своей белой грудки, Кралечкин устлал постель старческим пухом со своей груди. Раздухарились соловушки на деревенском кладбище. Их свадебные свисты, такие неуместные над могилами, приобщали Кралечкина к народной жизни. Снились смертные сны вперемешку с эротическим калейдоскопом, который подпортила внезапным явлением – «шурша роброном, в китайской шали» – в образе итальянской звезды Орнелла Мути. Однако ему было всё ещё не понятно: вживе ли он, или уже мёртв?

Кралечкин проснулся сегодня от запаха канифоли и олова, от запаха яичницы на сливочном масле, от запаха пригорелого кофе «Ячменный колос», что сохранился в подлавке из советских запасов. Окончательно его разбудил сорочий треск да гвалт. «Не проснётся птичка утром, если солнце не…» – радостно пропел Кралечкин. Не открывая глаз, он замурлыкал от счастья: «Слыхали львы…» Пенье его перебивали не попадающие в ноты сорочьи перебранки за приоткрытыми створами окна. Сороки ссорились. Презрительно смеялись над сёстрами-феспиадами.

«Шпионки, шпионки!» – возопил Кралечкин из глубин своего полудрёмного нутра, называя их то пройдохами, то филерами. Одна сорока трещала без умолку: «Кто виноват?», вторая перебивала: «Что делать?», третья кричала не в лад: «Чего ж ты хочешь?» Все извечные русские вопросы из мартиролога отечественного либерализма внедрялись в его уши: «Кому на Руси жить хорошо?», «Что такое обломовщина?», «Когда же придёт настоящий день?», «Камо грядеши?», «С чего начать?», «А хули толку-то?»

Кралечкин взмолился немилосердно. Потом на лице его заиграла улыбка. На губах его зашевелились слова: «Ибо, ежели… <нрзб>… не токмо, а наипаче… <нрзб> логику птиц не понять». Вдруг под ласковым осенённым взором его непрерывно затрепетали на дереве листья в экстазе от счастья фотосинтеза. Который раз он просил принца Кларэнса, чтобы тот срубил, наконец, эту барскую спесь в его палисаднике, эту двуствольную берёзу в царских кудряшках, чтобы неповадно было этим хлопотливым трещоткам строить свои гнёзда сновидений и рассадники сильфид, чтоб не трещали у него под окном по утрам эти сплетницы-злопыхательницы! Хуже них только столичные писательницы! Эти похабницы! В гневе Кралечкин преображался, молодел и вожделел чего-то – то ли необычайного, то ли тривиального…<Нрзб>.

Кралечкин сердился притворно, понарошку, натужно. Стареющий Фамирид следил за маленьким в деревенское окно, замечая облупившуюся синюю краску на рамах и дохлых прошлогодних мух с голубым отливом, с узорными прожилками на крыльях. «Какое пленительное позорище! Как у дюжей скотницы работа, дело у весны кипит в руках». Улыбка умиления сделал его лицо спросонья похожим на хорошо промасленный свежеиспечённый мартовский блин. Он знал, что спутник старости его был занят важным хозяйственным делом: то варит в корыте татарское мыло на продажу, то занимается починкой скособоченной от ветхости уборной, то удобряет огород из выгребной ямы, то ищет гвозди, доски, пилу, гвоздодёр и прочий инструментарий. Легконогий как Асаил. Шастает алюсник туда-сюда мохнатым шмелем, летает Сильфом – бздынь об стекло – и опять бзззы-бзззыыы на чердак да с чердака – роется в сарае, громко хлопает дверями. «Вей, красавец, шибче вей!» О, Кларэнс, остров моей старости! Уж озимь тянется к ногам!

– Затопил бы печку, неси, волшебница, дрова!

«Трудно представить себе, трудно, чтобы Анна Андреевна сама что-то приколачивала в своей будке, что-то отпиливала, таскала бы кирпичи, чтобы подставить под сломанную ножку кровати, – умилялся Кралечкин. – А глянешь случайно издали на худую фигуру Кларэнса в сползающих с бёдер трусиках, загорелого, несущего под мышкой отодранный горбыль, ну, адали одалиска!»

Кларэнс закинул на козлы берёзовый комель, утащенный с дороги, кем-то оброненный, и стал нервически распиливать двуручной пилой. «Пили-пили, – подбадривал Кралечкин, – это тебе не завод ЛОМО распиливать в < нрзб>…»

Юркий Кларэнс скрылся в дверях туалета. «Золотарь ты мой золотой! Ах, живя в нужнике, поневоле привыкнешь, и вонь тебе не будет противна… – сакраментально вздохнул Кралечкину. – А чистить нужники – это всё равно, что очищать русскую литературу». Ему вновь померещилось, что это спряталась под лодкой у берега вместе с рыбаками юная черноморская ахматовская русалка из поэмы «У самого моря». Причудливые возникали у него литературно-житейские аллюзии, но не случайно и поучительно. И вправду, ведь его усыновлённый мальчик, выпорхнувший из детского дома, был родом с черноморских берегов, из портового города, запомнившегося ему описанием зимних ветров бора у милого К. Паустовского… <Нрзб>.

Кралечкин начинал верить, не взирая на ересь, в метемпсихоз и реинкарнацию. Жизнь подбрасывала ему столько мистических совпадений, как будто что-то хотела сказать, мол, читай, читай знаки, следи за линей судьбы, следуй за ней, твой путь начертан. Домовитость Кларэнса и безалаберность Ахматовой в быту не сбивала его с толку. Напротив, утверждали его в уверенности, что это дух Акумы привёл к нему этого черноморского мальчика… Утехи и дни обещали быть ненасытными и однообразными. В самозабвении счастья легко перепутать жизнь и смерть. Зато чувство тщеты и напраслины слегка затушевывается… Их веселила урчащая в животах капуста, предвестник газовой войны.

Собака давно ощенилась, щенки подросли, стали кусачими и лаючими. Они изгрызли диван на веранде, где когда-то…

Ох, лучше не вспоминать тот дождливый вечер с журналистом Сержем из провинциальной газеты «Ударник труда», с которым они затеяли устроить музей Ахматовой! Нанесённый ущерб нисколько не расстраивал Кралечкина. Щенки путались у него под ногами. Их было пятеро разномастных беспородных щенков, радовавших его беззаботностью. Их предназначение было в том, чтобы всячески показывать свою привязанность к хозяину. В их счастливом окружении он раздумчиво брёл на сельское кладбище, чтобы проведать родных и близких, милых покойников.

А мёртвые уже давно заждались Кралечкина.

Там же он похоронит свои письма, сложенные в железную коробочку, в которой хранились пуговицы от рубашек, платьев, шинели, брюк и отцовских кальсон. Скажет: «Addio, vita mia! Горите, мои создания!» Память сердца, ненасытный зверёк, как ни корми его, не утешится ни слезами, ни воспоминаниями. Вот дом, вот речка напротив дома, вот кладбище. Над высокими тёмными елями и деревьями одно над другим слоились и наслаивались в восемь слоёв облака.

Приближалась северная симфония ветров. «Благословляю вас, леса, долины, нивы, горы, воды! И одинокую тропинку, по коей, нищий, я иду, и в поле каждую былинку, и в небе каждую звезду!» – вдохновенно шептал Кралечкин, медленно погружаясь в беспробудный сон неосознанного счастья, дарованного напоследок.

Ему чудилось, что он волочится в ветхозаветных вретищах облаков. Впереди на взгорке посреди могил многих мыслей, многих чувств, многих воспоминаний из воскресшей памяти к истлевшим именам торчало на капище почерневшее языческое идолище в армяке, препоясанное кушаком, как point de vue его литературного вожделения.

«Как оно похоже на Исайю, если приодеть в оксфордскую мантию», – зашептала за спиной Акума. В руках у него были свирель и гусли. Оно пророчествовало. На шее у него висела вывеска «Русская Литература». Вокруг него плясали чардаш чертенята вдохновения, стуча в бубен и трещотку, взвихряя опавшую листву, вытаптывая перезрелую морошку. По ногам Кралечкина потянуло сквозняком.

Подумалось о носках из собачьей шерсти.

«Осень ворожит. Сорока листья ворошит. Не до жиру, быть бы живу, прячется слизняк… ― гнусавил Кралечкин. – Спаси, будь призрак ты иль человек, о вещий муж!» – бормотал он, пиная листву. А вопль в устах идолища уже зрел. И выдохнул: «Ату-у-у его, ату-у-у-у!»

К идолищу подбежала беспородная незнакомая чёрная собака с отвисшими ушами. Она чутко обнюхала мокрым носом это поганое идолище, подняла заднюю лапу и замочила вретище. Заклубился пар. «Вот, вот! Так тебе и надо! Подлец, мошенник, свинья, каналья, мерзавец, бестия, пьяньчуга! Одинока тварь!» – неразборчиво молвил Кралечкин ужасный моветон. В словах его, однако, не было злобы, а была прелесть, ибо он улыбался. Себя ли он имел в виду любимого, когда улыбался, или кого-нибудь другого, кто обокрал его душу, когда ругался, или всех сразу, в лице идолища, было неведомо.

Меланхолическое идолище вдруг стало чревовещать:

«В землишке, в навозишке загряз, яко червь, капустишкой живёшь?» Оно взывало к жертвоприношению. Кралечкин добровольно ведёт себя на заклание. Как мотылёк с испачканными в грязи крыльями, он торжественно влачил свои ноги по следу другой обессиленной бабочки с двумя павлиньими глазами на крыльях. «Я осуждён. Мне выдан злобный жребий»,сокрушается бедолага. И злое мрачное мечтанье морщило его обречённое чело. В глубоких слоях забвения возвышенного одиночества брёл Кралечкин, брёл к своему литературному предназначению, в загробный суд. Идолище говорило ему вслед: «Люди идут дальше, дальше – пока сами не обратятся в печальное зрелище».

Кралечкин почувствовал себя жалким сухим легкомысленным пошлым французским листиком – «La feuille» – из стихотворения Антуана Винсента Арно. Его первые три строки, превращая их в образчик хайку, цитировала в своей полунаучной статье Марго: «Куда несёшься ты? Не знаю сам… Оторванный от стебля усопший лист…»

А Пушкин ему подпевал: «Туда бы от жизни удрал, улизнул…»

И твёрдое, как пламень желание овладело Кралечкиным – желание спалить идолище, желание поесть блинов жирных как на масленицу, желание поплясать вокруг него да приговаривать «гори, гори ясно, чтобы не погасло». Он пошарил в карманах, вынул коробок со спичками, и чиркнул раз, сломал спичку, чиркнул другой раз. Погасло. Кралечкин прочитал заклинание:

«Спички рядом, спички врозь. Спички прямо, спички вкось. Спички криво, спички вбок. Спички смирно, спички скок». Чиркнул. Вкусно запахло серой. Спичка тлела-тлела и вспыхнула. Вмиг полыхнули бардовые шторы на окнах, будто ветер пробежался вслед за чалым, золотистым и вороным…

Кралечкин плясал и радовался и напевал: «Sabinula valgula blandula…»

<…>

Кралечкин уходил в слои археологического забвения, где берестяной грамоты не откопать, где не водится даже красный коленчатый червячок, упорно грызущий землю…

«Идём, мой друг, печалиться в дубравы, укроемся в тени их мертвенной листвы, утешимся их говором чухонским и картавым…» – горестно сокуршался Кралечкин. Ему вторил ветер в верховьях деревьев, напевая протяжно вагнеровским тенорком: «Щедр и милостив Господь, долготерпелив и многомилостлив».

За триста вёрст отсюда, в постылом ему Ленинграде, сочувственно вздохнули золотые крылатые львы, вздохнули сфинксы на набережной Невы, вздохнули волны у зализанного веками петровского гранита. За плечами у него, на закорках, цепко держась за вию, тяжко вздохнула Акумушка, шамкая беззубым ртом, предчувствуя, что скоро бросят её на произвол судьбы где-то в лесных чащобах.

– Что ты бродишь ночью? – спрашивала она. – Поспи, поспи, милок…

На голове у неё было повязано восемь шелковых платочков, на шее у неё висело восемь бурмицких ниток, в руках держала восемь ленточек, на пальцах у неё было напялено восемь изумрудных перстеньков. Всё добро это было хабарчиками от какой-то юродивой Анисьюшки, которая всучила ей вместе с узелком в кой-то год у бесстыдной белогрудой статуи Ночь работы Джованни Бонаццо…

Грешным делом, жуя солёную вяленую воблу, Акума думала: «Уж не шелепами узорчатыми он задумал меня хлестать? Что ж, жертвой сластолюбия мне быть опять на старости лет? Разве я баба-халда?! А бросишь меня, Мишенька, пожелаю тебе плохонькое счастье, будешь жаловаться на счастье своё до конца смерти, а пока, увы, милок, живи, живи…»

Эта сопричастность к его чувствам сделала Кралечкина на мгновение счастливым. Нет хуже добра, чем соучастие. Он стал различать несколько реальностей. Они слоились, как дым на пепелище. Первой его реальностью был сон. В нём он жил, как сом на дне. Реальность от пробуждения шла второй. Выкарабкивался на берег и мучительно полз. А смерть была высшей реальностью. В ней он летал на вороньих крылах. Однако ж большую часть жизни он проводил в поэтическом мареве. Душа чалилась. Sabinula valgula blandula…

Что же это было?

А это была Русская Литература.

Жизнь его превратилась в рукопись чужого жизнеописания. От комсомольской юности, через либеральные ухабы, до православной старости плелись буковки черепашьими шагами… Так и тащил он на сутулых закорках ветхую старуху, тёмно-книжницу, Акуму, язви её Бог! Эту чухонскуя ведьму. Она всё время хотела что-нибудь есть, алчба завладела её желудком. Он волочил её в свое невообразимое будущее в надежде на литературную славу, тащил-тащил и, кажется, просчитался…

Кралечкин присел у идолища в ногах, на дощечку с грозной надписью «Cave canem», и запричитал: «С чучелом соломенным сижу, на солнце щурюсь вместе с ним и радуюсь, чему и сам не знаю, и жду своей печальной участи. Никто не угостил блинами, никто не попросил прощенья, будто ангел я, будто ангел я, и совсем безгрешен, и не сгорал в костре страстей, где заживо сжигал любимых, и руки окунал в их пепел белый… Прости мне, чучело, прощай, любимое, одним мы станем облаком и поплывем вскользь чёрные деревья…»

…Обманулся, бедняга!

А бросить уже не можно было. А как бросить? Жалко! Жалко трудов своих, жертв жалко! А как поняла она, что у него на уме неразумном, так и стала ёбымать за вию крепко-крепко, да причитать.

– Да кто ж тебя студнем из ягеля будет отпаивать, коль захвораешь, Мишенька? Я сварю тебя ягель на двух водах, а третьей водой тебя напою, моего стражника… А из кукушкина льна сварю киселя. Вместе будем жить да поживать, на окошко занавески повесим кисейные. Вдвоём-то веселей будет жить… Наконец, Миша избавился от непосильной тяжести своего литературного предназначения. Кралечкин перекрестился, сплюнул три раза через левое плечо. Паутина упала с глаз. Пауки поселились в глазницах. Мир, представший лесом, запустел, как алас. В зримом ничто бежали тени чужих мыслей, словно чертенята вдохновения. Ату их! Ату! И такой отныне хабиус взмыл в его душе, что прости Господи, не приведи Господь услышать нам!

В год цветения сосен он оставил старуху посреди Русского Леса, а сам поплёлся обратно – без оглядки, без сожаления, без раскаяния. Покой и ясность растворили все понятия его души, от которых маялась и мертвела, хрустела сухими крыльями…<Нрзб>.

Обратно пути не было. Кладбищем зрелся лес, пугалищем. Вслед доносились картавые вопли Акумы, сквозившие и жалостью, и обидой: «Ну что за напасть! Убасутэ, ах, старухой Убасутэ стала я, адали брошенная усталая Мнемозина в сношенном дотла ва-а-а-тни-ке… Старам я стала и умом плоха ль? Ну, что ж, прощай, Кралечкин, прощай, мой мальчик из Лодейного поля, прощай Миша-Мишуга! Лес всё слышит, поле всё видит. Придёт ужасный миг! Туманом вечной ночи покроются, мой друг, твои небесны очи и высокое чело! Молчанье вечное сомкнёт твои уста! Ты навсегда сойдёшь во мрачные места… Шлимазль, шлимазль… детка… Что ж я, порожняя что ль… <Нрзб>. Недотыка моя, Кралечкин, не бросай меня! Знаешь ли, на чужой сторонке и старушка божий дар. Я ж тебе пригожусь, когда дурь поэтова найдёт на тебя. Il dolce suono mi colpi di sua voce! Я убежала от врагов, холод в моей груди, дрожат мои колени. Ах, ужасный призрак пришёл разлучить нас. Ohime, sorge il tremendo fantasma e ne separa! Оставь мне покушать что-нибудь, Христа ради, елико возможно, милый Кралечкин, хотя бы лепёшку, елико возможно, хотя бы яйцо, елико возможно, бублик… Не хочу я быть домовиной, не хочу быть мёртвым студнем в овраге, не хочу, чтоб собаки грызли мои кости, не хочу, чтоб всмятку были груди мои, не бросай меня на сырой земле замерт– во, оставь под завязью персидской сирени, под гроздьями рук моих беглых муз… Ахти, господи Сусе Христе!»

Бросил мя, бросил мой мсьё, мой злолюбивый зверь!

Из лесу никто не возвращался. Ни звука, ни тени.

«Изгибло… изглибло… изгибло…» – кричала Егибовна. Плясал дальним эхом весёлый голос, звучала гармонь.

Звуки мыкались туда и сюда, что-то тёрлось о шершавый ствол сосны. Смолкли лучи. Кралечкин оглянулся.

На него смотрели глаза чёрного быка, налитые бордовой кровью. Он похолодел от страха. Ноги подкосились. Сердце замерло, и вдруг в грудь кто-то ударил кулаком. Это вновь застучало сердце.

Мысль его, как рогатый заяц, бежала со всех ног, спотыкаясь о кочки. Мысль бросила тело Кралечкина на произвол судьбы. Он чувствовал себя разбитым, побеждённым, раздавленным, безвольным, вялым. За этой мыслью бежала чужая мысль, хваталась за концы слов, и уговаривала: «Не бойся, это всего лишь янычары бессознательного…»

«Егбвн, ебтм, о, не пгб!» – мямлил Кралечкин ссохшимися губами, не в силах их разомкнуть.

– Тьфу!

Кралечкин проснулся, еще не зная, где проснулся, посреди какого места, жив ли…

Увы, жив. Места не было. Было пусто.

– Ау, Серж!

Часть четвертая (купированная)

43

Книга жалоб или письма счастья

(Читателю необходимо переписать от руки десять раз, отправить знакомым и не знакомым, чтобы счастье вернулось к вам сторицей, иначе на вашу голову свалится несчастье).

25 ноября 1975. Ау, Серж!

<…> Здесь очень хорошо, но ведь не обязательно всю жизнь быть привязанным к одному месту, как не обязательно всю жизнь заниматься одной Ахматовой <нрзб>.

Как хорошо, что никак не хочет разгораться печка, и сковороду с жарящейся вот уже скоро час картошкой мне приходится совать прямо на угли, как хорошо, что на улице пахнет лошадиным снегом, а лучше всего то, что вокруг русские, русские, русские люди и чистый, чистый, чистый воздух.<…>

Часть пятая

Телеги бесконечности

«Epitaph … Not to be confused with epigraph»

44

Деревянные некрашеные залавки, притуленные к бортам трамвая, отполированные крепкими задами пассажиров, были заполнены фабричными, чухонскими бабами с корзинами со снедью да мужиками с хрюкающими мешками. Среди пассажиров выделялись городские модницы, приодетые в Торгсине. Затесались пропахшие рыбой и креозотом моряки да гуляки из валютного ресторана на Турухтанных островах, заваленных ржавым металлолом, штабелями русского леса и грудой каменного угля. В ногах в клетке кудахтала курочка ряба.

Одна интеллигентного вида девушка склонила голову в белом в беретике, сытно читая дореволюционный апокалиптический роман с ятями о феерическом столкновении Земли с кометой «Конец Петербурга» Н. Н. Холодного. Какой-то пионер тоже косил глаза в чужую книгу и читал по слогам вслух. … Жить ведь все равно недолго осталось. Продолжать пить чай представлялось тоже бесцельным занятием.

Пахло керосином и свежим чёрным хлебом. Пионеры, горланя в горн, весело толкались между ног пассажиров, проходя вперёд по ходушаткому вагону. Люди возвращались с рынка, хотя был трудник, 13 сентября 1935 года.

Я, мнимая единица, держался рукой за кожаный ремень на медной трубе, местами отполированной, местами зелёной. Некоторые ремни были свободны. Они качались бездельно. Казалось, что они заждались каждый своего висельника. И вдруг представилось воочию, что на этих ремнях висят замертво мужчины и женщины с вытянутыми изумлёнными лицами, что я, единственно живой, еду в этом трамвае с висельниками.

Плакат со строгим суровым лицом работницы в красной косынке на кабинке водителя предупреждал граждан каким-то императивом: «Будьте бдительны!»

Пионер бубнил:

…Рыканье льва из мышиной норки и грозное хрюканье свиньи!

Чтобы развеять наваждение, я украдкой оглянулся. Только девушка продолжала читать, ничего не замечая, как болтались расслабленные опущенные руки повешенных пассажиров, задевая края её темного платья в белый горошек с отложным воротничком.

Я выхватил взглядом фразу из другой книги, которую читала попутчица. «…Они всегда восторженны и милы, эти жёны провинциалов, а не всё ли равно, из рук которой Бовари в тысячный раз получить признанье».

Вдруг из толпы трамвайных висельников выскочила девушка в белых фильдекосовых чулках на подвязках (пожалуй, по моде 1913 года) и бросилась на пассажирку с книгой о гибельном Петербурге:

– Товарищ Катерина! Подруга! Соколова! Ты! Вот так встреча! Ты ушла с рабфака… Прости меня, прости, я не хотела, Михаил сам пришёл, кобель…

– Не чаяла тебя встретить на скользком пути!

– …Сказал что любит, я поверила на радостях, я знала, что между вами, но любовь ведь, говорят, как стакан воды, можно поделиться с жаждущим, не правда ли? Мы же не мещанки с предрассудками. Каждая комсомолка должна…

– Да, я беременна от него, немножко, кажется…

– Когда же ты успела залететь, дурёха?

– В Токсово, на лыжах. Ух и холмы там, дух захватывает…

– А, катались на лыжах в Токсово… Вот куда вы сбежали от меня… Что ж, те места того стоят, стоят тех залётов… Мой взгляд скользнул на её округлый живот, и я увидел, будто в аквариуме, плавающего и резвящегося в утробе матери ребёнка с большими любопытными рыбьими миндальными глазами. Взгляд его был магнетическим и осмысленным, и от этого стало страшно. Я понял, что я вижу людей насквозь. Младенец смотрел на мир, улыбался. Крохотной ручкой тянулся к своему форелевому нежнику. Я знал, как его зовут, не ведая, откуда это знание, знал, что родится он через сечение. Я прошептал: «Ру-у-дик! Ру-у-дик! Этоты Рудик». Вдруг плод в животе матери откликнулся и сказал нечеловеческим голосом: « Я УВБ 76. Я УВБ–76, я УВБ–76. 180 08 БРОМАЛ 74 27 99 14. Дея, Фата, Лель. Орея.

Передаю приказ номер 135. Следуйте моему приказу. Приближается комета Вьелы. Следом за ней Армида. Надувная резиновая лодка. Гугл следит за вами».

Затем возникла пауза в эфирном радиошуме.

В смятении ума я внимал бессловесной речи сомнамбулического младенца, пребывающего в счастливом утробном солипсизме. Он что-то сообщал мне телепатическим способом. Сообщал, что прошел через многие тысячи лет перерождений; что был свидетелем гибели многих цивилизаций; что был птицей Додо, лошадью Пржевальского, польским королем Сигизмундом, разночинцем Фёдором, казнённым через повешение; был китайцем-даосом Мау Линем (Мяу Линь)… Следующий год его рождения настанет в 4338-м году, за год до планетарной катастрофы от падения кометы, брр…

Я очнулся от сиюминутного наваждения. Как не согласиться с двумя взаимоисключающими философскими мнениями, что человеческое сознание суть или аномалия или универсалия! Пахло каким-то забытым ароматом из детства. Это было бредовое сновидение, вызванное эпилептическими припадками.

От соседнего пассажира в рабочей одежде с лошадиным хомутом в руках пахло цитрусово-бергамотным приторным ванильным ароматом японского одеколона «Садо-Якко».

– …Ну, так это счастье, подруга! Добрейшей души, чем Миша, не найти, преуспел пострел, однако…

– Ля мур пердю.

– Пердю, пердю… Шерше, как говорится, и обрящешь, сестрица! – рассмеялась девушка.

– Дура я, дура, дура я проклятая…

– У него четыре дуры, а я дура пятая…

У Катерины медленно потекли слёзы, скользя по бледным худым щекам, осталяя следы, будто прополза улитка. Вдруг грохот трамвая отступил вдаль, словно убегающий гром, и я услышал, как стучит её сердце. «И слёзы кипели в её синих глазах», – вспомнилась фраза. Я отвёл взгляд в окно. Следом бежала собака…

Напротив меня у дверей стоял молодой человек в темном костюме и голубеньком пуловере. Его аристократическое лицо было красивым, с впалыми щеками, измождённым, усталым, выгоревшим как крестьянская печь, топленная берёзовыми поленьями.

По его большим темным глазам, в которых заблудился тусклый огонёк сентябрьского ленинградского солнца, было заметно, что он хочет что-то сказать. Что-то сковывало его тонкие губы, будто смёрзлись намертво. Во сне часто не хватает сил крикнуть, будто рот забит глиной, и вместо крика вылетает ватой бессильная немота. Тонкие крылья его заострённого носа дрожали. Его раздражал трамвайный запах. От него самого пахло дымом, чужим ароматом, остывшим пеплом.

– Скажите, пожалуйста, товарищ! – обратился он ко мне с улыбкой, с трудом размыкая губы. Я уставился на него, выражая готовность услужить.

– Где мне выйти, на Волковском или на Волховском кладбище? Которое из них близко? – В его мягких согласных слышался немецкий акцент. – Мне нужно в институт Севера…

– А вот оно что…

– Да, я хочу быть полезным в СССР, устал от лживости математиков, утверждающих, что третьего не дано…

– Вы сознательный гражданин, понимаете революционный момент времени…

– Я хочу лечить эскимосов от болезней или стать землемером на дальневосточных берегах Биры…

– Это похвально! Там нужны позарез добровольцы, чтобы обустраивать обетованную советскую землю. Позарез нужны! Вы еврей?

– О, да! Я бедный еврей, я философ, но могу и руками…

– Я тоже собираюсь в ту даль, дай бог там спастись …

– Поедемте вместе до океана на Транссибе, вдвоём будет веселей…

– Если уж умирать, то лучше умирать красиво в прекрасном будущем.

– Когда нет привязанностей, легко умирать, не правда ли?

– Нет-нет, привязанности – это любовь, а без неё нет смысла…

– Блажен, кто смертен, ибо бессмертие залог имморального бытия бога…

– У бога жить за пазухой убого.

– Я живу так, будто давно умер, смотрю на мир из глубины времени…

– Потому я узнал в вас Георга…

– Георга? Кто это?

Мы сразу сошлись, как два безумца. Безумию поэтов я доверяю больше, чем их уму.

– Так звали моего фронтового друга, мы воевали на русском фронте в Мировую войну…

Трамвай проезжал мимо ограды Волкова кладбища. У могилы стояли мужчина и женщина. Они не были скорбны, ибо в такой позе обычно декламируют стихи.

– Вы держитесь меня, я вас провожу до самого порога института Севера, – любезно произнёс я.

… Мы вышли из трамвая, проталкиваясь сквозь толпу входящих пассажиров. «Как вы похожи на моего друга Георга Тракля, поэта, погибшего во время русско-германской войны, в Польше, от переизбытка морфия!» Эти слова кружились в моей голове как заклятые. Он говорил, что остолбенел, увидев меня в этом трамвае, будто встретил своего друга вживе, что сердце его едва не остановилось от удивления; что ради этой встречи, вероятно, ему нужно было приехать в Ленинград из Лондона града…

«Очевидно, он не совсем того…» – подумал я, уберегая свой мозг от возможных вербальных эксцессов английского философа. В состоянии ни мёртвого, ни живого, в состоянии ни себя, ни другого, я проводил мистический трамвай, ускользающий по параболе времени.

Шли мы странными путями, проспектом Красных командиров, какими-то подворотнями, очкурами, пролазили сквозь провалы в кирпичной стене, сквозь облако ароматов шоколадной фабрики, мимо старообрядческой церкви, в которой разместился институт Арктики, вышли к воде, долго шли вдоль Обводной канавы.

Мой попутчик много говорил, но смысл его слов я едва ли улавливал: «Чемберлены, Родсы, Деруледы, Киплинги, эти глашатаи идеи войны, сами предпочитают стоять издалека, других подстрекать на мужество… Чтоб их расшибло кометой!»

Иногда останавливались, чтобы понаблюдать за живностью в реке в короткую паузу между нашим напряжённым разговором. Вдруг я почувствовал, что наш оживлённый диалог был всё тем же неотступным, непреодолимым, как сплошная стена, моим монологом в присутствии пустоты.

Я тряхнул головой, как собака хвостом, чтобы сбросить солипсическое наваждение. Мы знали, что речь скрывает смыслы, что смыслы гнездятся в знаках, подобных иероглифам, и разговор наш был ненасытным, разговаривали о философии как дескрипции, что умозаключение чуждо философии.

– А не пытались ли вы пропустить свой логико-философский трактат через гегелевскую мясорубку «Науки логики», чтобы получить съедобный классический форшмак?– спрашивал я, держась за его пуговицу на пиджаке, словно боясь оторваться от реальности.

А что может удостоверить реальность сновидения?

Слова лишь прах этой реальности…

Я крепко держусь за пуговицу. Мой попутчик стал отмахиваться:

– Ну что вы! Я точно сойду с ума, если буду читать Гегеля! Я его не перевариваю. Слаб желудком.

В этот момент я оторвал его пуговицу, зажал в кулаке и незаметно положил в карман своих брюк как знак достоверности нашего разговора, если потребуется эта улика. Таких знаков, разнообразных вещиц, свидетелей моего подлинного бытия, у меня собралось не мало. Правда, эти вещи не стали фактами реальности, они превратились в слова, которые размещались в моей книге в определённой пропозиции. Книга эта набухала в моих руках, как диковинный плод аморфофаллус…

Положив оторванную пуговицу в карман своих брюк «оксфорд», я нащупал в нём перстень с массивным рубиновым камнем, принадлежавший когда-то Артуру Лурье и подаренный его вдовой Михаилу Кралечкину. Каким образом в моём кармане оказался этот перстень? Меня стало пучить от недоумения. От этих переживаний у меня проснулся голод, зарокотало в желудке, словно в нём запела осенняя цикада на солнцепёке. На парапете я разложил «тормозок» (как говорят донбасские шахтёры) – завернутый в «Ленинградскую правду» ломоть ржаного хлеба, кусочек варёного сала, «мюнхенской» колбаски и половинка головки репчатого лука. В довесок бросил три конфеты «Мишка на Севере».

Я поделился с Людвигом завтраком.

Он охотно принял угощение. Откусывая ливерную колбаску, он стал читать заголовки по слогам: «Третий международный конгресс по иранскому искусству и археологии». На фотографии было блюдо с изображением царя Шапура Второго (309 – 379 гг.) на охоте, посвященная иранскому конгрессу марка с изображением иранского царя и медаль с изображением крылатого пса Сенмурва на серебряном блюде.

Пока он читал, я незаметно бросил перстень в канал.

– Всё в этом мире движется благодаря одержимости людей. То, что мы называем разумом, подразумевая логос, тоже есть форма страсти, форма одержимости идеей разума. Легко сойти с ума ни с того, ни с сего, без всякой одержимости, радуешься солнцу на синем куполе Троицкого Собора лейб-гвардии Измайловского полка, раз, а ты уже вне собственного ума…

Я достал пачку «Северной Пальмиры», молча закурили, чиркая спичкой. Сквозь табачный дым я ощущал дыхание Людвига, запах съеденного лука и ливерной колбасы.

Я сплюнул в канаву. Во мне разгоралось вожделение к тому образу мысли, благодаря которому у него связывались слова, как божественные паутинки осенней порой. Людвиг заговорил о счастье. Он должен был выяснить для себя, что значить быть счастливым среди советских людей. Может быть, счастье в том, чтобы вести необременённую мыслью жизнь, работая землемером на берегах таёжной Биры, на обетованной дальневосточной земле… Исчезнуть бы навек от всех философий, метафизик, логик, этик и эстетик, оставаясь покорным гибельной и беспочвенной судьбе… Одному скучно,однако…

– Мне нужно позвонить в институт ААА, чтобы передать Ахматовой письмо из Лондона, от мистера музыканта Артура Лурье, – сказал деловито Людвиг. – Я изучал русский язык по стихам госпожи Ахматовой… Помните, вот это: « Когда в тоске самоубийства, народ гостей немецких ждал, и дух суровый византийства… Мне голос был, он звал утешно…» Мне тоже был голос, он звал меня в СССР, на Север дальний, я устал от интеллектуальной мизантропии, хочу быть ближе к людям труда… У них дух крепок.

Мы двинулись в сторону ближайшей будки телефона-автомата.

По пути читали в два голоса стихотворения Ахматовой:

«Ich bin tödlich für jene, die zärtlich und jung, bin der Vogel der Trauer, der Gamajun».

У телефона-автомата я пошарил в своих карманах в поисках монетки. Подходящей монеты не было. У прохожего, странно глядящего на нас из-под лисьей шапки, я спросил монетку, чтобы позвонить, а взамен предложил монетку в двадцать копеек. Тот улыбнулся доверчиво щербатым ртом, вынул руку из кармана и разжал кулак.

– Это я у Коти Вагингейма, что на Лиговской толкается в туалете среди нумизматов, выменял на этикетку от спичечного коробка о первой пятилетке. Он сказал, что приклеит её в свой роман в одну из глав, – сказал человек, похожий на городского сумасшедшего. Нет, он не был сумасшедшим. Это таким было само время.

На его ладони с обкусанными ногтями лежало несколько мелких монет. Я взял нужную монетку. Он запел радостно: «Месяц светит, котёнок плачет…»

Людвиг набрал номер, выудив его из своего блокнота.

– Entschuldigen Sie bitte…

– Ахматова слушает вас… – басовито и бархатисто ответил потусторонний голос в трубке.

– Я Людвиг Витгенштейн, приехал из Лондона…

Мембрана застрекотала.

– Ахматова слушает вас…

– Я хотел с вами встретиться, чтобы передать весточку от музыканта Артура Лурье…

– Да-да, конечно. Приходите…

– Я знаю адрес, у меня есть проводник…

– Что вы предпочитаете? Кофе или чай?

– Чай.

– Собак или кошку?

– Кошку.

– Пастернака или Мандельштама

– Я с ними не знаком.

– Ну да, конечно, я не подумала, что вы могли их не знать…

– У меня будет время познакомиться…

– В Магадане встретитесь… Ну что ж, иноземный вестник, приводите скорее свои Витгенштейновы дружины, воспетые Пушкиным в «Евгении Онегине», – скрипел в трубке шероховатый, игривый и суровый голос поэтессы из Фонтанного Дома.

Разговор был недолгим.

– Ambulo, – ответил Людвиг и положил трубку на рычаг. Глаза его сияли.

– Она приглашает, – сказал Людвиг. – Она ждала моего звонка. Сказала, что сегодня утром, когда проснулась, то обнаружила у себя на животе поверх одеяла крысу с выводком крысят. Крыса родила, пока она спала. Это был добрый знак. К счастью! И вот случился звонок с доброй вестью.

– Ну что ж, – сказал я весело, – авось и нам приспеет счастье, идёмте, будем лущить старушку.

Я потирал руки.

–Да-да, идёмте, – покорно сказал Людвиг. – Будем лущить старушку. Говорят, что она вдова вашего гениального поэта Александра Блока, который вдохновлял матросов на бунт против буржуазии в борьбе за советскую власть рабочих и крестьян…

– О!

Мы шли на встречу к ААА.

Она обещала нам «царско-сельскую» встречу под сентябрьским клёном во дворе Фонтанного дома, потому что нынешняя жена её бывшего мужа не разрешает ей приводить гостей в их дом в отсутствии хозяина.

Я видел воочию тот робкий клён, в прозрачной тени которого восседала суровая отшельница русской поэзии в своих красных штанах на вытащенной во двор софе. Этот клён, как влюблённый мальчик, как дерево отчаяния, то трепетал, то цепенел от страха в её присутствии.

– У них что, ля мур де труа? – неожиданно спросил Людвиг.

Я промолчал.

Мы шли и радостно декламировать в унисон: «Ich ersterbe und sterbe, dass du findest dein Glück».

– О какое счастье! Мне так не хватало счастья в туманном Лондоне, было одиноко и больно после гибели друга Дэвида…

…Дэвид, Дэвид, Дэвид, Дэвид, Дэвид, Дэвид, Дэвид…

Каждый шаг на мостовой проспекта отзывался этим именем…

А что с ним?

Людвиг поведал о друге, оставленном на полях сражения Мировой войны.

***

…Слушая своего спутника, я продолжал неотступно думать о своем поэтическом двойнике Георге, чья жизнь закончилась на русском фронте нелепо, от переизбытка морфия. Я чувствовал себя его сиротливой тенью, которая оторвалась от него, блуждая по полям сражения средь трупов. Поток рифмованной ямбической немецкой речи заполонил мой мозг. Стихи текли сами собой, будто вода отверстия ржавой пробитой австрийской каски. Я заговорил немецкими стихами.

– Ваши речи темны, я их никогда не понимал, но ценю ваше поэтическое дарование, – грустно сказал Людвиг точно теми же словами, которые говорил когда-то Георгу. Я читал в глазах его влечение к смерти, что сильнее его вожделения. «Разве мы мёртвые все?» Что-то нудило и бубнило над моим пылающим ухом: «А не все ли равно? Было ли это въяве или во сне!»

…По реке плыли белые парусиновые ботинки, плыл окурок-кораблик, а вслед за ними плыли уточки, утюжа мутную воду, вытекающую из коллектора прилегающей фабрики резиновых изделий «Красный треугольник». Селезень ловко выписывал каллиграфические знаки вокруг уточек-подружек-дурочек… «Седые гарпии слетелись отовсюду».

Какой-то мальчик в зарослях ракиты спасал бобра, запутавшегося в бытовом мусоре в корягах. Какая-то женщина крикнул ему: «Рома, вылезь из воды немедленно, простынешь! Там слизни! Ещё налипнут на тебя! И станешь слизнем, если не вылезешь немедленно! Отпусти бобра, мало тебе попугая!»

Людвиг вынул блокнот в жёлтой обложке и быстро всунул в мои руки:

– Это вам! Вы толкователь смыслов!

Я перелистал на ветру страницы его блокнота, исчёрканного знаками злоречия злого духа, отнимающего разум. Вдруг поднялся ветер, будто лежавший до сих пор на асфальте потерянной зловонной войлочной стелькой из резиновой калоши…

Знаки, похожие на куколки шелкопрядов, лениво зашевелились и скатились со страницы Витгенштейнова дневника; с сухим треском они просыпались на землю, упадая под ноги. Слетелись голуби на щедрую подачку, но клевать побрезговали…

Имея автоматическую привычку к счёту всего, что бросается мне в глаза (звёзд, волн, ворон, людей, ступеней, сбитых автомобилями бабочек на обочине дороги, дырочек в ночном небе), когда попадаю в затруднительное положение, от умственного бессилия, неспособный разрешить тот или иной парадокс, который выкидывает бытие в насмешку над разумом, пребывающего в нервах, я стал бессмысленно считать: один, два, три… тридцать три… сорок девять… будто в порядковых числах есть какой-то порядок, хотя бы мнимый, будто порядковыми числительными можно привести мироздание к какому-то правдоподобию и стройности. Всё что, было кратно семи, настораживало меня. Из репродуктора у проходной ниточной мануфактуры раздался грудной голос.

– Это она, Ахматова, читает новые стихи! – воскликнул я, дернув за рукав Людвига и кивнув на репродуктор.

– В чем разница между поэтом и репродуктором, в котором звучит голос Ахматовой, коль и то, и другое факт физического мира? Как отличить один факт от другого в логической структуре этого мира? – размышлял вслух Людвиг Витгенштейн.

– Вы, батенька, осторожней, так договоритесь до странноприимного дома, с вашей философией-то лингвистического нигилизма…

Людвиг вынул жёлтую тетрадь, положил её на парапет, сделал запись, в которой фигурировали математические символы, векторы и латинские слова, но были и по-человечески понятные (более или менее) фразы: «Недоверие к грамматике есть первое условие к философствованию. Тавтология есть условие бытия, есть условие его неизбывности».

«Мы детям клянёмся, клянёмся могилам, что нас покориться никто не заставит…» – читала Ахматова из репродуктора загробным голосом, будто её только что вытащили из щели.

Прошел мимо человек в отрепье, в калошах, в шапке-ушанке. Обернулся и бросил в нашу сторону: «Беда, беда, царевич, ляхи!»

Внезапно я обрел дар толкователя, дар толмача. Мнимая единица вошла в мою плоть и в мою кровь. Я стал монадой, пылью, прахом. В водах Обводного канала поплыли иероглифы, сбившись в стаю гарпий. Бифуркация мыслей затянула меня в водоворот интегрального и дифференциального исчисления. Эта наука была знакома старому чистильщику обуви, к которому мы подошли, чтобы навести глянец на ботинки перед визитом в Фонтанный дом. Частицы ваксы он дифференцировал на щётке, а затем интегрировал на поверхности нашей обуви до сиятельного блеска. Сразу было понятно, что он был выпускником Московского университета, прилежным учеником Зернова. Над крышами праздно бредила заря. Я исчислял смысл бытия, код вселенной, применяя константу 4,66922016…

…悪魔…悪魔…悪魔…悪魔…悪魔…悪魔…悪魔…悪魔

45

Солнце мёртвых встало над небесной линией Петербурга. Стиралась зыбкая грань между воспоминанием и безнадёжностью. На улице орали песню «Come Back To USSR. Из метро «Площадь Восстания» выпархивали выпускники и выпускницы в помятых пионерских галстуках, орды, банды фаланги – словно встающие на крыло осмелевшие птенцы из ласточкиного гнезда, растворяясь в крипто-СССР…

Я шёл в глумливой толпе вероятных читателей, утратив всякое целеполагание, пока окончательно не потерял себя из виду – где-то в Песках, на какой-то одной из тех десяти унылых Советских улиц, торопился на трамвай.

Его маршрутом по Лиговскому проспекту когда-то тайно ездила Анна Андреевна Ахматова на могилу поэта Михаила Кузмина за прощением и за покаянием, когда тень гостя из будущего стала являться ей в «Поэме без героя».

В конце концов, этот таинственный трамвай блокадной закалки, мужества и стойкости стал посмертно блуждающим духом поэтессы, и всякий горожанин, который по случаю становился пассажиром этого трамвая с именем 悪魔, пускался воздушными путями во все тяжкие стародавних петербургских историй баснословного правдоподобия.

Правда, не всякий удосужился описать этот маршрут, не каждый внял знакам инобытия.

…Я пытался вспомнить румяное облако, бабочкой наколотое на шпиль, и блаженную букву, которая служила одним из паролей этого романа. Мне было назначено свидание на Волковом кладбище, у той же у могилы Михаила Кузмина…

***

Длинный, с детским лицом, в коротком болоньевом плаще по колени, с пионерским галстуком на шее (повязали проказники-выпускники) со школьным портфелем в руках, в красных калошах на босу ногу слонялся юродивый среди могил и надгробий – кое-где ухоженных, кое-где заброшенных. «Пожалуй, под его плащом не было одежды, – подумал я, увидев его издали. – Коль юродивые и блаженные ходят безнаказанно по городу, знать, что-то будет, что-то будет, уж поверьте моему чутью, чьи-то покатятся головы с плеч…»

– Нельзя молиться за царя Ирода, Богородица не велит, – повторял юродивый, словно заскорузлый исихаст творил свою односложную молитву.

Когда я поравнялся с ним, он представился галантно. Он сделал подобие книксена, шаркнув колошей, приподняв воображаемую шляпу, выписав скорописью в воздухе какой-то иероглиф.

– Николенька меня зовут, любезный друг. Я вас жду с полчаса уже поди. Эти полчаса наполнились мечтаниями и тревогами. Наконец-то вы пришли, долгожданный друг.

«Кто таков этот чудак?» – так подумает всякий, только не я. На всякий случай я тотчас извинился за мнимое опоздание, не способный к велеречивым речам. «Юродивый мой малый презабавный» – откуда-то с небес шепнул Пушкин.

«Николенька мой тоже забавный ебанько», – мысленно ответил я Александру Сергеевичу. Я включился в игру, тоже улыбнулся, чтобы скрыть своё удивление. А с другой стороны, чему тут удивляться, если перед вами является на кладбище юродивый, как свет утренней зари, не правда ли?

С тех пор, как я появился в Петербурге, со мной стали случатся невообразимые для обывателя происшествия. Таким событием была встреча с Кралечкиным.

Здесь, читатель, я совершу очередной эллипс в моем повествовании, ибо память не движется по прямой, как петербургский трамвай; я сделаю отступление к началу всей этой романтической истории, состоящей из череды случайных встреч.

…У запотевшей витрины цветочного магазина в метро «Гражданский проспект» я задержал взгляд на живописной игре красок, меняющихся в клубах пара из моего рта и в свете проезжающих редких фар автомобилей. Тёмно-синее небо стало наползать на витрину с первыми проблесками апрельской зари. Внезапно из предутреннего сумрака ко мне подошёл тот самый Кралечкин – злополучный мешковатый затрапезный интеллигентный старикашка «геморроидальной комплексии». За спиной у него нелепо висел охотничий брезентовый рюкзак. Из рюкзака торчали свиные копыта. Надо сказать, что в тот момент я был дезориентирован в пространстве, пытался определить по звёздам, где Восток и где Запад. Лишь яркая звезда поэта Гесиода и мистика Пифагора, балансировавшая над небесной линией Петербурга, как канатоходец в цирке, указывала мне на искомые стороны света. Я был родом оттуда, чувствовал себя инопланетным пришельцем.

Кралечкин заслонил своей фигурой моих небесных братьев Эосфора и Геспера. Он принял меня за какого-то человека, которого вышел встречать, за человека, который приехал на Московский вокзала ночным поездом «Москва—Петербург». Он назвал меня по имени – моим именем! Петербург был горазд до странностей с первого моего шага, поэтому я не удивился. В разных частях света довольно часто меня принимали за кого-то другого. Мне просто было любопытно узнать о жизни и приключениях своих двойников, блуждающих во времени, поэтому внимательно выслушивал россказни разных людей, принимавших меня за своих знакомых <нрзб>… Эти истории с двойниками я стал записывать.

В прошлом я был моряк дальнего плавания, и где только черт меня не носил, всюду меня узнавали! Я не спешил разоблачаться. Он сунул вялую руку для рукопожатия, уныло потащил меня за собой. Я последовал за ним, как тень, играющая роль его новоявленного гостя. Мне всё равно некуда было податься в этот утренний час. По пути он болтал какую-то чепуху про свой писательский быт:

– Я живу без-бытно, живу бедно, сам я болен, пенсия шесть тысяч, пью святую воду из монастыря, заряжаю её иконами, обставлю банку с водой иконками и заряжаю и лечу радикулит… Пусть я некрасивый, хворый и плешивый, но душа, как сон, – пропел он тенорком и перешёл на сердито-жалобную прозу. – Кларэнс еще спит, наверное. Иду с ночной смены, сторожу одну контору сутки через трое, с семи до семи, платят ничего так, прибавка к пенсии… Вчера купил свиные копыта у метро, дешево, повезло, с ними пошел на работу, а сегодня будем варить холодец…

Я решил не воспринимать чудачества этого города за нелепости. Пусть они будут его родовыми особенностями. В конце концов, я тоже стал фигурой в петербургской шпалере русской литературы, изображающей чудаков, подобно Кралечкину.

Геометрическими путями в редеющей тьме мы шли, как тени. Перешли на жёлтый свет светофора. Нырнули в подворотню, постояли бессмысленно у круглосуточного магазина эротических товаров «Эрата». Из магазина вышел продавец, покурить. Он пригласил посмотреть. Кралечкин поблагодарил. У парадной дома Кралечкина на асфальте белели буквы. «Киса, я тебя люблю. Будь моею навсегда!» Поднялись на лифте на седьмой этаж, на пороге нас встретило грозное урчание двух тощих собак…

***

…Нет ничего необычного в том, чтобы встретить в городе юродивого. Особенно после того, когда альтернативно одарённых людей выпустили из закрытых учреждений в свободное плавание, как теплоход «Любовь Орлова», болтающийся ныне где-то у берегов Гренландии.

Я спросил, не знает ли любезный чародей Николенька, где могила поэта Михаила Кузмина? Юродивому Николеньке очень понравилось, что я назвал его чародеем, поскольку чаще всего в свой адрес слышал другие слова: «дурачок», «бомж», «урод», «уёбок», «сгинь несчастный», «отвали», «пшёл нах»…

– Там, где розы лежат омертвелые, – пропел польщённый моим обращением юродивый.

Он бережно взял меня за руку и повёл мелким шагом между надгробий.

– Как грустно! Все жили, жили – и все умерли. Живых не осталось. Что ж они все лежат здесь в овраге сыром, будто второразрядные мертвяки? От них только беды ждать, заморозков летних…

В деревьях веселились птицы, перекликаясь друг с другом, радуясь весеннему солнцу. Кладбищенский пёс на цепи у своей будки проследил за нами сочувственными черными глазами. В скошенных устах Николеньки ожили неповоротливые гекзаметры:

– Вот ночь в зеркальных створках меркнет, как недотёпа-телевизор: стекает сперма по ноге, но кто её просил про Бога прочитать у Витгенштейна? Один язык язычет в голове трактат ужасный…

Николенька с любопытством наблюдал, как я вынимал из сумки округлый аквариум с несколькими встревоженными форелями числом три, как ставил его на вросшую в землю чёрную узкую плиту с именем поэта Михаила Кузмина. Одна форель, любопытная, выпрыгнула из аквариума на надгробную плиту. Форель открывала рот, будто кого-то звала на помощь, шлёпала хвостом, будто кого-то хотела разбудить. Николенька склонился над форелью.

– Самая большая рыба водится на Севере. Мой папа жарил-жарил одну, а когда уехал, оставил другу жарить, – сказал Николенька, поправляя волосы, как будто они у него длинные.

– Нет, это была не рыба, Николенька, это была блядь, – сказал я. – А эта форель – рыба-философ. Она выпрыгнула из потока всеобщих идей реки Гераклита, чтобы познать этот мир, какой он ни есть на самом деле.

– Бг, дбл, бл, – нежно пробубнил Николенька над каждой рыбкой её имя, запуская выпрыгнувшую форель в аквариум.

Каждый из нас остался при своём истинном мнении. Ведь у каждого своё восприятие. Истина не рождается из суммы мнений. Необходимо интегральное исчисление суждений. Итак, нас стало двое. Мы постояли немного в состоянии бессмыслия, а затем Николенька молча взял меня за руку и повёл к другим надгробиям. Я вдруг понял, что такое дружеская рука. Это такая рука, которая доведёт тебя до могилы. <Нрзб>. Николенька крошил хлеб, доставая его из кармана старенького плаща, на котором все пуговицы были отрезаны, ибо мир нельзя застегнуть на пуговицы мыслей, как объяснял Николенька. Отрезанные пуговицы он держал в карманах, и каждый раз пересчитывал их, называя по именам. Сколько их было, он не говорил. Поодаль в овраге, у ограды в тумане журчала ожившая болотная вода. Над медуницами кружили белые и жёлтые бабочки. Рослый, почти двухметровый, Николенька пропел маленьким альтом, как у Ивана Сергеевича Тургенева:

– И, порхая мотыльками, полетим с тобой вдвоём. Где, как зеркало, над нами будет райский водоём.

Авось, кто-нибудь выпустит оставленных форелей из аквариума в райское прибежище Волкова ручья, где найдут они и дом и корм, семью и покой… Надо бы сору собрать, да огонь зажечь… что бы духам приветствие послать. Что мы и сделали… Подожгли мусор в овраге. Итак, нас стало двое с одним умыслом. А что же такое 2? Как понимать это число? Мы разные, но нас стало 2. У нас разные смыслы, но нас двое. Один и один – не тождественные друг другу числа. С этой загадкой о числе 2 мы пошли вместе, балансируя между логосом и безумием …< Нрзб>.

Юродивый Николенька поплёлся за мной, адали приблудный пёс, потерявший своего неверного хозяина. Мы проехали на трамвае до Московского вокзала, зашли в суетливое кафе на углу Лиговского проспекта с каким-то французским названием «нуар», где пьянчужка постоянно христарадничает на «опохмелиться». Я угостил Николеньку корейской сублимированной лапшой с ламинарией (он любил с перцем) и бутылкой креплёного пива «Балтика». Он хотел расплатиться пуговицами, которые достал из кармана. Я опередил его с расплатой. В благодарность он предложил тотчас пойти в Эрмитаж, чтобы показать своё любимое изображение. Он сказал, что он молится на него.

От прогулок по Эрмитажу у меня всегда болела голова.

Мой мозг не воспринимал такого объёма и масштаба впечатлений. Я согласился по экскурсию с условием, что ничего более мы не будем смотреть по пути в залах. По пути несколько раз мне показалось, что за нами кто-то следит, с Аничкова моста. Я оглядывался, внезапно тормозил, таращил глаза по сторонам. Это чувство не было причудой зрения из-за мыльных пузырей, пролетавших над потоком людей. Некий тип, кажется, преследовал нас до Эрмитажа.

Спустя пару недель, пожалуй, я встретил одного человека из Рыбацкого, торговца спортивной обувью на Апрашке в одном из бутиков. Он признался, что следил за мной в один из тех дней, даже делал знаки (снимал черные очки), чтобы я обратил на него внимание, но я будто бы не хотел признавать его. Он поведал семейную историю о самурайском рубиновом ордене, который подарил его маме, тогда еще девочке, эвакуированной по ладожскому льду из Ленинграда в Сибирь, в город Канск, один японский военнопленный. Этот орден он подарил ей за кусок чёрного хлеба. Любопытно было бы разыскать семью этого самурая, сказал мой знакомый из Рыбацка.

Странно ли, забавно ли мы, похожие на городских фриков из Обуховки, оказались у крохотной византийской мозаики 14 века воина-великомученика Фёдора Стратилата-стражника. К нам подошла смотрительница по имени Акума, оценив наше пристальное внимание к мозаике, рассказал историю двух воинов. Николенька по стойке смирно пропел благолепно: «Моли Бога о мне, святый угодниче Божий Феодоре, яко аз усердно к тебе прибегаю, скорому помощнику и молитвеннику о душе моей».

На квартиру Кралечкина, оставленную в моё личное расположение, мы отправились с «Площадь Восстания». Решили прогуляться по Невскому проспекту и выпить за наше культурологическое усердие по бокалу светлого пива в тёмном подвальчике.

Я поселил блаженненького в захламленном книгами кабинете хозяина с черным портретом Анны Ахматовой на большом постере. Приодел его в пестрядинную рубашку с плеч Кралечкина, что завалялась за раздавленным диваном, и стал Николенька нарядным женихом, аки «жёнь-премье».

«Вот шубоньку кунью на плечи твои широкие, да пояском семишёлковым да припоясать тебя!» – приговаривал я, прихорашивал Николеньку. И стал он женихаться предо мной. Такой-сякой молодец! Вкруг носика яйцо кати, кати… <Нрзб>.

Над письменным столом с белыми присохшими помётом от попугая Ангела красовались фотографии милого обнажённого Кралечкина в деревенском пейзаже – они были приколоты английскими булавками по форме персидской ромашки (Parethum rosem) к отклеившимся тёмно-синими в вертикальную полоску обоям, украшенные мелкими цветочками. Николенька любил аквариумных рыбок. Он то и дело хныкал: «Хочу рыбок золотых, хочу рыбок золотых!»

На вырученные деньги за проданные у метро Кралечкины антикварные книги, которые почивали в нераспечатанных типографских пачках четверть века, мы прикупили в зоомагазине разных рыбок – пару гуппи, пару золотых рыбок, пару красных меченосцев, пару бычков и прочей твари из моллюсков.

Николенька заботился о рыбках и обо мне вкупе, мы жили счастливо, если не считать проверочных телефонных звонков от хозяина. Он напоминал мне о том, чтобы я выслал ему денег, чтобы я заплатил за свет и коммунальные услуги. Поскольку книги Кралечкина расходились плохо, мы взяли постояльца. Этот доход позволял нам худо-бедно существовать.

Мой блаженный брат Николенька, страдающий как великий князь Николай Константинович Романов «folie morale» – «нравственным безумием», был очарован портретом ААА, молился на него неистово, возбуждался от него ретиво. Прижимался к нему щекой, тёрся непотребно, лобызал его смачно, пока портрет на стене не вынес назойливой любви и позора и не возопил на юродивого поклонника благим матом: «О-о-от…и-и-и-бись, маньяк! Вали отсель!» Николенька вздрогнул, отпрянул, испугался, зарыдал, прибежал в мою комнату и стал долго и сбивчиво жаловаться на злобный портрет:

– Она злая, злая, ведьма! Она обижает меня, маленького! Ы-ы-ы! Нельзя обижать маленьких! А-а-а-а-а-а-а-а… Лейтесь, лейтесь слёзы горькие мои…

Все эти и последующие похабные мизансцены, похожие на скверный анекдот из Достоевского, что случались в квартире Кралечкина, так и просятся на московскую сцену «Гоголь-центра» модного режиссёра Кирилла Серебренникова, скажем мы, авторы, не без умысла. Ну а роль Акумы непременно должна бы исполнять народная актриса СССР Ахеджакова, ведь ей не впервой изображать жертву ревизионизма и режиссёрского произвола на исторических подмостках.

Николенька возбуждался от легкого прикосновения. Если он прикасался к стулу, то стул становился объектом его сексуального фетиша. Если он прикасался к дверному косяку, то косяк трещал и разлетался в щепки, как трухлявый пень. Случилось как-то раз не разминуться нам в дверном проёме на кухне, и не успел я повести суровым оком, как оказался на его вертеле, словно истекающая жиром кура в гриле. Николенька был исполнен интеллигентной вины и православного покаяния, но поступал всегда без стыда. Повинный и бесстыдный… <Нрзб>. Об оном, стыда ради, умалчиваю, как сказал бы летописец. Этот эксцесс я простил ему из христианского чувства к нему. Я простил его также за то, что он мог процитировать Владимира Ильича Ленина наизусть, с любого места в его полном собрании сочинений, почти слово в слово, даже с его интонацией. И хотя Николенька заикался, врал как пил воду, но цитировал без единой запинки, несмотря на шесть выпавших зубов, стоявших вкривь и вкось. Я называл том и страницу. Если ему это место нравилось, то он цитировал вдохновенно. Если нет, то говорил уныло: «Дальше». Если Николенька пускался в рассуждения на какую-либо тему, то не было такой узды, которая могла бы обуздать его мысли, брызгающие как газировка с сиропом за три копейки в советском автомате «газ-вода».

Поскольку в будущем я намерен был предаться художественно-критическому исследованию собственного сексуального опыта в духе диалектического солипсизма, то предпочитал гадать по двум ленинским книгам – «Философские тетради» и «Материализм и эмпириокритицизм». Страницы этих книг были исчерканы химическим карандашом. Кто-то писал: «Автор дурак, автор дурак». Говорят, что последняя книга была продиктована большой философской обидой Ленина на соратника по партии Богданова, изменившего диалектическому материализму с идеалистической метафизикой. С Инессой Арманд, значить, можно изменять Надежде Крупской, а вот с метафизикой – грех! Право, это не логично, двойная мораль. Черт их разберёт этих большевиков! Они за идею или за народ? Идеология vs метафизика.

Бывало, прежде чем отправиться в город, я гадал на Ленине, говорил Николеньке: «Что меня ожидает?», и называл том и страницу в ПСС. Впредь же я был осторожен с ним, что касается тактильного общения. Когда он приближался ко мне, я заранее вскрикивал: «Морская фигура на месте замри!»

На Николеньку эти слова действовали волшебно. Он замирал в срамной позе, пока у него не менялся образ мысли в благопристойном направлении. Образ мысли определяет характер бытия. Можно представить себе, что он вытворял с портретом наедине. Всё его паскудное поведение объяснялось тем обстоятельством, что светильник разума его светил так тускло и смрадно, что не полагал различия между законом и естеством, устанавливаемыми народными избранниками всея держава в сопровождении молитвы: «Всякий да яст, всякая душа да трепещет». Николенька, этот божий человек, и впрямь вёл себя как литературное животное, будто мечтал попасть в стойло богемной буржуазии. За что я невольно прозвал его то «августейшим», то «князем», то Николенькой Бобо. Ум с безумием ходят рука об руку. Я тоже приобрёл повадки интеллектуального животного с «августейшими» признаками «дегенеративного психоза с притуплением нравственного чувства», как написали в анамнезе. Без шизоанализа романа с поэтическими деменциями не обойтись, дорогой читатель. Берегись!

Все эти анекдоты про Николеньку годятся, пожалуй, для литературного вечера в музее имени М. Зощенко на потеху публики, куда нас занесло однажды за компанию. Там я познакомился с поэтессой по имени Д., любившей наряжаться чухонской бабою в постолах с бидонами в руках да с тавлинкой в зубах. Уже много лет она носит черную футболку с рыбьей головой, озадаченной одним лишь вопросом: «Where is to fuck?»

«Может быть, предложить ей быть нашей Кисой? – осенило меня.

– Николенька, что ты думаешь, нам с тобой нужна Киса?

– Киса нужна, – согласился Николенька. – Я буду её гладить.

– Уж всяко Д. заменит тебе злой ахматовский портрет, который ты вожделеешь до одури.

Д. говорила, что то самое погромное партийное постановление оргбюро ЦК ВКП(б) от 14 августа 1946 года о двух стилистически несовместимых авторах – «комедийном» Зощенко и «трагической» Ахматовой – знаменует собой рождение такого рода будущего советского постмодернизма, где будет растворена советская литература вместе с её апологетами и жертвами. Что-то в этом роде, как помнится. Она умна, Д., если я не глуп, конечно, ибо влюблённый в неё, внимал её критическим суждениям без обсуждения. Разве об этом роман с деменциями? Ну, не столь важно.

Стоит добавить только в продолжение этой мысли: коли так, то этот пресловутый набивший оскомину постмодернизм следует считать не художественной практикой имитаторов, а идеологической провокацией и шарлатанством. Будьте бдительны, товарищи читатели! Подмена понятий – излюбленный приём иллюзионистов от литературы. Так или иначе, чтобы ни мурлыкала Д., мы соглашались с каждым её словом, поскольку вскоре она стала нашей «опчественной» Кисой, и нам втроём было весело проводить время. Для любителей русской словесности Д. организовала так называемые «квартирники» в духе толстовского семейного фаланстера – с крепким чаепитием, с посиделками, с чтением стихов Ахматовой и рассказов Зощенко. Некоторым бедолагам предоставлялся ночлег или ванна. Жизнь в квартире Кралечкина беспрестанно двигалась, вертелась, трещала, ломилась в двери.

***

Однажды в наш фаланстер заехал с проверкой бородатый человек по имени Рома Мау Линь, отпрыск китайского народа, наследник культурной революции хунвейбинов. Его голубые наивные глаза впялились на меня, как жертва на своего насильника. Всем известно, что «виктимные» юноши часто ищут опасных путей и одержимых типов, чтобы стать их сексуальными жертвами, за примером не надо далеко ходить. Пухлые алые губы что-то промямлили… <Нрзб>.

Мы с порога прониклись взаимной симпатией «пугливой лани и крокодила». И с этого момента предавались разнообразному веселью под водочку и под селёдочку, купались в Муринском ручье, катались на его «Жигулёнке», ездили в деревню Погост, спали втроем на чердаке его родового гнезда на подстилке из соломы, под крышей шебуршали и попискивали электрически летучие мыши, чрез кров заглядывала луна.

Как-то раз после полудня в разгар веселья с маскарадом, мы, переодетые дебардером, танцуя канкан, предавались восхищению жизни. Вдруг явилась-не-запылилась с велосипедом под руку с внезапной проверкой мамушка Мау Линя, известная ахматоведка, уволенная за плагиат из музея Ахматовой в Фонтанном доме, и вскоре впавшая в суетный мистицизм поэтического толка, и, завидя это двусмысленное сходбище, стала обличать с порога присутствующих в «бесстыжем неистовстве» и накликать греховную бездну. Что тут было! <Нрзб>. А мы-то что, мы ничего <Нрзб>.

«Мы изображали всего лишь сцену скоморохов из оперы «Рагнеда», что передавали по радио в исполнении Мариинского театра», – оправдывались мы опрометчиво, быстренько выпивая исподтишка водки в железных кружках, что осталась на донышке. И тут же нарядили мамушку-ахматоведку колдуньей Скульдой, плеснули ей поспешно заветных фронтовых сто грамм, и перед тем, как лихо опрокинуть за кадык, ей ничего не оставалось, как выдохнуть и пропеть меццо-сопрано: «Ух, язви меня всладце». <Нрзб>. С тех пор эта куртуазная фраза пошла гулять у нас, непрофессиональных алкоголиков и наивных мистиков, за заздравный тост при всяком очередном застолье. Питие веселие есть, как говорят летописи и предания старины нашей.

***

«Кодла» новых знакомцев и проходимцев, таких же, как я, вихрилась вокруг нашей парочки «два удальца из ларца». В этом кругу мы с Николенькой именовались братьями утренней и вечерней звезды – Эосфором и Геспером. Жили мы в нравственном сожитии, усердно пестуя дух, чуждый плотоугодничеству и… <Нрзб>. Мой убогий брат Геспер любил подшутить: шокировал гостей выдающимися своими достоинствами. Ни с того, ни сего он вынимал своего «архипа-лысого» и, стуча по столу, читал гнойный рэп. Одним махом своего детородного органа он мог убить назойливую муху на халявном праздничном застолье. Тотчас начиналось мужское соперничество в генитальном превосходстве, у кого длинней гекзаметр, и все заседатели симпозиума оказывались в проигрыше.

Играя в синематограф, мы превратили его квартиру в филиал «Ленфильма», не хватало только Сабурова на это азиатское торжище. Веселья прибавилось, когда появился магометанин Султан, турецкий отрок из Аланьи, работавший в суши-баре на Крестовском острове, а за ним потянулась перелётной стаей вся восточная братия. Поскольку они приходили не с пустыми руками, со всякой восточной снедью и закусками, мы с Николенькой не оставались голодными до глубокой осени и даже нажили жирок на брюхе. Прежде нам приходилось питаться даже червячками, личинками каких-то мотыльков, собранными с листьев алого шиповника и желтой китайской розы, что кустились на клумбах у парадной. Мы их заготавливали впрок в морозильнике, потом поджаривали вместе с рисом в пикантном соевом соусе. Этими же личинками подкармливали аквариумных рыбок, которые так быстро зажирели, что порой попадали в уху. А среди забав наших вечеринок пользовался популярностью конкурс на лучший тост о самых красивых ягодицах одного из участников симпозиума в подражание греческим эпиталамам и эпиграммам. Жертву конкурса красоты выбирали детской считалкой: «Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана. Буду резать, буду бить, всё равно тебе водить».

Веселье было не хуже, чем у «августейшего больного» князя Николая Константиновича Романова во время его трёхгодичных крымских каникул в Балаклаве. Туда нам еще предстояло наведаться вместе с Николенькой, пускаясь в бега от буржуазного правосудия и римского права…

46

… Кралечкин уехал к милым могилам в конце апреля 14 года. Всю дорогу, отвернувшись в окно, он декламировал монолог, звучавший со старой сцены Мариинки: «… Простёрлась моя печаль за мой последний час, и плачет кровью сердце, как представлю себе картину я времен беспутных, развратных дней, что суждено вам видеть, когда я буду возле предков спать».

В оставленной квартире с мертвящей тишиной оседала золотистая пыль забвения. На слой пыли присел Орест Океанов в неприхотливых размышлениях. Один на один с пустым холодильником, с пустыми закромами, с половиной кружки чечевицы и замороженной собачьей костью (велели по телефону, уже отъезжая, не трогать) – всё выгреб ли доброхоты! Он остался на правах то ли сторожа, то ли квартиросъёмщика, то ли хозяина, то ли приживалки, то ли бедного родственника из дрейфующей провинции какой-то вымышленной Океании.

Сочинительство стало для Океанова литературным понуждением, повелением Кралечкина, в котором проснулся взыскательный руководитель литературного объединения «Архэ». Кралечкин обещал протекцию в издательских кругах, если Океанов напишет «мемуар» – ну нагонял на себя важность и влияние. Или хотел иметь барыш. Стиль покровителя ему не шёл. <Нрзб>.

Вместе с хозяином уехали на деревенское приволье две оголодавшие собаки, рыжий флегматичный кот и «клишоногий ведмедик» Кларэнс, названный в честь одного шекспировского принца из «Короля Генриха Ⅳ». Его герой был воспет в пошлых стихах эпохи либертарианской разнузданности и, разумеется, в духе «занавешенных картинок» Михаила Кузмина эпохи самодержавного декаданса и военного коммунизма. Эти две эпохи будто смотрелись в кривое зеркало друг на друга и строили кривые рожицы и каляки-маляки, показывали друг другу поганые языки на потеху эфемерной публики.

За пару дней до отъезда пернатый прощелыга Ангел улетел из удушливых пенатов Кралечкина. Спустя неделю был обнаружен по слухам на Озерках, где ораторствовал до хрипотцы, впадая то в гривуазность, то в сентиментальность. Он требовал от всех раскаяния и покаяния. Митинговал и витийствовал, за что получал прикорм от сердобольных и политически сочувствующих граждан, всё еще верящих в свободу воли и свободное волеизъявление. Всем этим вербальным компотом почти круглосуточно поливало эфир радио «Эхо Москвы в СПб», влияя на атмосферное давление в Ленинградской области и подъём подземных вод. Одним словом, этот самозванец навлекал на страну новую смуту посреди ясной погоды.

А трёхкомнатная квартира после отъезда Кралечкина совсем недолго пребывала в тишине post mortem. Вначале она будто впала в забытье и профанацию, в лёгкую деменцию и инсинуацию. Пыль медленно оседала в сумраке полудня между миром дар ал-фана и дар ал-бака. Квартирант ходил по квартире, чувствуя себя забытой Тенью из поэмы Ахматовой, пугливым Гостем из Будущего, из 4338 года …

…Я тоже был тенью, пришедшей из-за океана океанов. Тень прислонилась к стене, к башням-близнецам на постере. Тень задумалась, склоняя голову. Тень задумалась о том, как распорядиться временем, в котором жил Кралечкин —в поэтических грёзах, в интеллектуальных потугах, в эротическом наваждении, в экзистенциальных фобиях перед «запретным соблазном социопатии».

Вскоре его квартира в старомодных ветхих обоях, исписанных мелкими комментариями к собранию сочинений Анны Ахматовой, превратилась из затхлого литературного склепа в вертеп неслыханного-неслыханного счастья, сияющего как на витражах и мозаиках советских панно в метро. Повалили гости, откуда ни возьмись, будто вороны закордонные. Все черновласые, черноглазые, миндалевидные, узкобёдрые, плосколицые – молодцы-молодцы, янычары красавцы! Смущенные и похотливые. Сметливые и хитрые. Трусливые и наглые. Вороватые и щедрые. Кто в рабочей одежде прямо со стройки, кто в спортивном костюме, кто одет по моде, кто в узкие джинсы и белую рубашку или как хипстеры. Студенты, официанты, бармены, строители, рекламные агенты, трудовые мигранты. Узбеки, таджики, персы, турки, грузины, осетины, крымские татары и прочие скифы, асуры, алюсники и акудники. Из этих маленьких ханов вполне можно составить фаланстеры Орд по ассенизации зданий а ля Фурье. Призраки, ташкентцы, помпадуры и помпадурши и чумазые чужестранцы: Вайрочана, Ратнасамбхава, Амитабха, Амогхасиддхи, Ваджрасаттва. Вино, кальян, виски, саке, пиво, брага. Пахлава, миндаль, баклава, суши, суки-яки, тофу. Зазвучали кыты, фарды, газели, рубаи, мурабба, бейты, танка захмелевших от дешёвого вина и самопальной жжёнки Саади, Агахи, Джами, Навои, Фирдуоси, Нарихира – каждый субботний вечер, каждый воскресный день, иль за полночь в пятницу устраивались пьяные симпозиумы, выбирался акын и виночерпий, устраивались песенные турниры, исполняли танец живота или состязание mentula longissimi, здесь дружили обжорство и похоть.

Так, день за днём квартира Кралечкина, переименованная в «Дом колхозника», в отсутствие хозяина превращалась в «La casa gioisa», по-русски говоря, в «Дом радостей». Кто-то назвал кралинский домашний притон римским Лупанарием, а кто-то персидским Гулистаном, где каждый суслик был агроном. За всем этим скрывалось подпольное «Бюро безопасности родины». Что говорить, щегольнуть скудоумием было не пороком в этом тайном обществе.

Сдаётся нам, читателям, что всё это были алхимические проделки Акумы, которая с помощью натурфилософских солей шарлатана Парацельса, из озорства запустила свору бесстыдных сильфов в квартиру Кралечкина.

Однажды как всегда на шумное пиршество пришла Акума в парандже, с корзиной увядших фиалок. Без этой самозванки это суаре было бы ни суаре. Обращаясь к насельникам дома Кралечкина, она приговаривала: «Жид, а жид съешь свиное ухо». Доставала из корзины свиные уши и раздавала гостям, коварно дразнила и манила своим декольте. «Я женщина espirit fort…» Вслед за ней увивались харита-лесбиянка, козлоногий купидон и другая нехристь.

<Нрзб>. Она кружилась в пёстрых платьях, словно la rein du bal, весело напевая «а-ла-ла» и приговаривая: «Не бойся, не бойся моя лилипуточка…»

Акума чувствовала себя помолодевшей и возбуждённой в кругу питерских ребят из простых асмодеев, поселившихся в квартире Кралечкина в его отсутствие, подобно немецкому барону Вильгельму фон Глёдену и его кузену в окружении эдемских крестьянских благолепных подростков из солнечного города Таормина, откуда неожиданно пришла за ней суетливая беспокойная слава и муниципальный почёт от итальянских коммунистов. Хотелось быть таорминской простушкой, чтобы разносить утреннее молоко в глиняных кувшинах, перебрасываться шутками с академическими пастушатами Винченцо, Панкрацио, Нино; чтобы подгонять полынным прутиком матушку-корову, как юные крестьянки в Стрельне; чтобы между её голых лодыжек путались ненавязчиво плюшевые алопекисы, милетио и кинидио, чтобы томно брать их на руки в жаркий час сиесты и лениво почёсывать короткий подшёрсток. Эзотерическим способом Акума похищала у Кралечкина, из поля его воображения, из визуального умолчания, образчики античной порнографии. Она хотела уморить мозг Кралечкина эротическим голодом, отключив интернет.

Другой раз она пришла в образе японской актрисы Садоякко с залатанным мешком за плечами со словами: «Sono belli tutti i bastardy». Никто не удосужился полюбопытствовать: «А кто эта побирушка? Отколь?» Думали, что это один из переодетых в японку друзей пришёл подурачиться, пришёл колядовать в неурочный час. Она огляделась кругом и молвила: «Тут и Жоржики, тут и Юрочки. Салон шумел веселым ульем, в дверях мужчин теснился строй!» Она кружила вкруг каждого и кокетливо напевала: «Я надела тёмное платье и монашенки я скромней…» <Нрзб>.

Как-то раз явилась под видом Акакия Акакиевича. С порога принялась выкликать задорные частушки да хабиусы, неприличные для персидского уха. «А что это у вас в мешке?» – спрашивали у ряженой незнакомки трудовые мигранты, спящие агенты СССР, которых хватала за микитки. Акума вынула из мешка книжную диковину с надписью «死書», покрутила в руках, повертела перед любопытными носами. Вытряхнула на пол пару шелкопрядов. «Вот книга смерти» – сказала она торжественно и снова засунула мешок трухлявый фолиант, украшенный страшными рисунками. Затем вынула «Справочник ЦСУ СССР в цифрах в 1982 года» и бросила со словами: «Вот ваши утраты!» Принялась вынимать раков, впавших в каталепсию, приговаривая, что чует воду, чует, где раки зимой ночуют.

Вынула книгу о персидском синтаксисе, без которой будто бы не обойтись в лингвистическом анализе смерти. Акуме, владычице ширазской, распевали песни и хвалы всем знойным сладкоголосым Гулистаном. Спрашивали у Акумы, как относится она к тем отрокам, у коих яблочко подбородка покрывает пушок, подобно пушку айвы?

Акума, недолго шаря в мешке, отвечала:

– Ла хайра фихим мадама, ахудум латифан ятахашану ва иза хашуна яталятифу.

Спрашивали, есть ли еще какие-нибудь причуды в её философском мешке? «Вам всё скажи да покажи! Здесь в мешке у меня спрятана не явь явная, а навь, что темнее ночи, то бишь сон беспробудный, вот он, смотрите, кругом-кругом сон! А если проснёшься, то тотчас умрёшь!» – говаривала она и широко разводила руками, будто собиралась танцевать матросский танец «яблочко».

Ещё раз кокетливая комедиантка вышла из разбитого зеркала: «Мы, вороны, понимаем только по-узбекски. Федя, бери перо, я опять буду диктовать биографию, – говорила она угрюмому узбекскому ворону на плече. —Нет, сначала запиши эпиграф из Алмазной дарани: «Джале, джале, джуньда, смвааха, брум. Записал? А теперь пиши дальше. Я женщина без всяких предрассудков, espirit fort…» И в доказательство этих слов, что женщина без предрассудков способна на акробатические кульбиты, лихо проползла под стулом, разъёбанным Николенькой, демонстрируя гибкость позвоночника, добиваясь оваций и аплодисментов.

Последний раз Акума пришла из комнаты, увешанной её языческими образами, с горячим утюгом в руках и пыталась погладить по спине всякого, кто подворачивался ей на пути. «Разутюжу, разутюжу, – приговаривала ласково: – Подайте мне Кралечкина! Где моя оболдуша? Почирикай из своего гнезда! Выходи на люди, моё божество, моё вдохновение! Иди, иди, не бойся! Я хочу тебя приласкать да погладить, ты хороший, хороший! В гареме-то у тебя и с горюшком неплохо жизнь тужить да халву арахисовую грызть… Халява! Синекура!»

Всякий раз Акума вынимала из своего мешка длинную морковь с длинной косой и дарила тому, кто приходился ей по нраву.

***

Фантасмагорический синематограф китайских теней в квартире Кралечкина продолжал отчебучивать краковяк, яблочко, полонез, лезгинку и другие танцы имперских народов СССР, будто какой-то луноликий отрок без «фатх» и «дамм», чьи ланиты живой родник поил, созревший финик, на которого нет сторожа, беззаботно вращал в руках калейдоскоп его воспалённого сознания, играющего светом и цветными стекляшками, омытыми зелёной черноморской волной. Тем временам Кралечкин, словно нобелевский лауреат в колхозном ватнике с плеч Таисии Ивановны и в кирзовых сапогах всмятку с ноги колхозного председателя (имя запамятовали) в архангельской деревне Норе(и)нское, таскал-надрывался ржавыми вёдрами на расписном коромысле коровий навоз, в котором слепо барахтались, переваливаясь с боку на бок, белые жирные-прежирные личинки будущих майских жуков, чей сон-метаморфоза был грубо встревожен совковой лопатой. «Из перегноя и трухи растут и дышат фимиамом повилики».

Сельхозработы, то бишь праздничную посадку картошки высокоурожайного гибридного сорта, выведенного академиком Лысенко Трофимом Денисычем, вынужденные земледельцы Кралечкины («Живём в согласье, как два ореха в одной скорлупе», «Живу скромно, на огородах») провели «традиционно» на день рождения советско-американского поэта Иосифа Бродского, в судьбе которого соединились два антагонистических имперских лагеря, как астролёты «Союз» и «Аполлон» на орбите, когда он сменил улицу Пестеля на Мортон-стрит.

После трудодней праведных Кралечкины достали заначку и хлопнули с устатку по стакану-другому клюквенной самогонки (прозванной «сабуром», что жжёт язык сильней огня) от бабы Матрёны, любительницы матерных сочных прибауток и ядрёных рифм. Частенько разносились ей напевы над деревней: «А раньше был такой режим, наебёмся и лежим; а теперь такой режим – все неёбаны лежим». Н-да, позавидуешь слизнякам на капустном листе, их любовной неге, их любови сытой. Кралечкин, направляясь к ней вместе с собаками без поводка, всегда затыкал большие уши ватой, притворяясь больным и глухим, жалуясь на отит и простатит, лишь бы не слышать её антисоветских скабрезностей, а быстренько взять «что надо» и быстренько уйти «по-тихому». К наивным вымыслам и поэтическим суевериям народного воображения Кралечкин, несостоявшийся академический муж, относился боязливо, как советская литература к буржуазной модернистской литературе.

Вспомнили Акуму добрым словом, вспомнили Акумушку шутливым словом. Усластились слезами. Отругали почём зря ни с того ни с сего поэтессу Е. Ш., бывшую сокурсницу Кралечкина по филфаку ЛГУ (её хвост мелькнул декадентской кометой по параболе коридоров ленинградского факультета и пропал где-то за тупым углом), за немолитвенное обращение с великой старухой, за язвительные реплики в адрес её неблагосклонной судьбы, за слово «дура», наконец.

Юная поэтесса, «дитя курортного романа», без фунта и без лиха в кармане, чем-то китаянка, чем-то японка, читала злые длинные стихи, похожие на птеродактили. «Мне ль, хулиганке, молитвы петь?» Не благоговела, не робела, но была неловка и неуклюжа во время первого и последнего визита в отшельническом сарае – убежище для сотни крохотных прытких, пытливых, пугливых паучков под шатким крыльцом, куда ступила наследница поэтического трона, завещанный другому. Она споткнулась ногой о стопку премиальных сталинских романов первой, второй и третьей степени, подпиравших ахматовский лежак. Чуть не раздавила очки в роговой оправе. Двое на котурнах – одна жрицы, другая жрец… Тянут-потянут жребий, вытянуть не могут. Смотрят друг на друга жабами. Пришла со стихами, ушла с жабьей шкуркой. Сожгла!

«Тебе целованные руки, сожгу, захочешь, на огне!» – мог бы петь Кралечкин своему литературному кумиру, своей панночке. Кралечкин был возмущён, оскорблён, обижен, унижен, изумлён… Лично… Помолились за погоды, освятили мелким крёстным православным знамением будущие всходы.

«Есть мистика. Есть вера. Есть Господь», – верил Кралечкин. Погода не была в том 2014 от Р.Х. году благосклонной к их земледельческим трудам. Тяжело взрастали в северном камне тыквы, кукуруза, фасоль, капуста, огурцы, помидоры, репа, итальянские травы и прочая мелюзга на чужих огородах. Всё требовало не только литературных трудов и забот, но и языческого усердного идолопоклонства и жертвоприношений. Кралечкин заклинал Вертумна, чей деревянный скелет в виде креста из штакетника наряжал огородным пугалом в отцовские отслужившие службу вретища – в гимнастёрку, галифе, шапку ушанку с кокардой НКВД.

О, если б в зелёный доломан и чикчиры приодеть, то можно было бы и влюбиться в этого кавалериста и драгуна!

«Четверть века спустя, я слышу, Вертумн, твой голос…» – декламировал в полусне Кралечкин, внезапно разбуженный тракторами на рассвете, бредущими нехотя то вброд, то посуху, увязающими по колено в войлочном тумане северного лета, «мимо ристалищ, капищ, храмов и баров», как пелось дрожащей мембраной, скрипя лентой, магнитофону «Днiпро». Эти гусеничные и колёсные трактора ЧТЗ, минуя расхлябанную партийную цензуру, вместе с расхлябанными двигателями, лемехами и топорами, разрезая зябь, бороздя небесную рассветную зыбь, всей бригадой, всем гуртом, всей бодягой шли и шли и шли и шли, колыхая красными флажками, в районную печать, в газету «Призыв», навеки увековеченную ныне в истории советской литературы, страницы которой так быстро, так небрежно перелистнула страна.

***

…Океанову, этому пройдохе окаянному, вовремя напоминая о себе, исправно телеграфировали в СПб – посредством магнетического телеграфа – жалобные мольбы и последние предупреждения, чтобы тот срочно прислал денежек на пропитание: «Увы, живу! Думали: нищие мы, нету у нас ничего поести. Голодаем здесь, хряпу жуём, живот пучит, не скоро всё вырастит урожай, пенсии не хватает нам, электричество почти не включаем, экономим на чём можно, лучину жжём, по сусекам скребём, крапиву собираем, траву-сныть едим, а тут ещё рухнул туалет, нужно строить новый, и вот Кларэнс чинит-чинит его никак не починит, по нужде ходим пока что на грядки, что не вскопаны, ибо лопаты сломаны, ходим по ночам, при лунище, рука об руку, как выблядки Лакана и Делёза, чтобы не упасть в борозду, садимся рядом и глядим в это дырявое окаянное око луны, похожую на ржавую шайку на заборе, и собаки следом за нами тоже трусят, фыркают – о, как голодают они, за нами подъедают всю срань, крыс хотя бы ловят, спасают нас, оберегают, согревают… Собаки, как люди, а люди, как демоны, в конце времён…»

Приходил юный полумесяц в тумане. Вынимал ножик из кармана. Приходил зрелый месяц за полночь. Грозился зарезать. Они играли в прятки с собаками. Придумывали зловещие считалки. Кралечкины как-то жили да что-то жевали. И, насмотревшись японских картинок «Войны Бздунов» из жизни горожан эпохи Эдо, устраивали под пледом газовые атаки. Акума, прикинувшись тенью, склонялась над ними, стягивала одеяло, хихикала, как ржавая пружина на диване. «Когда он спит, то рядом бздит она».

…А денежки плакали слезами скудельными. Денежек не было. Продолжался этот затейливый сельский синематограф до пушкинских «очей осенних очарованья». <Нрзб>. Когда тускнеет небо, нудят тоскливые дожди, шурша в репейниках и прочих сорняках в огороде, и не хочется выбираться из-под залатанного звёздно-дырявого пледа, которым, поди, укрывал свои тонкие ноги Людвиг Витгенштейн, несостоявшийся строитель советского коммунизма где-то в таёжном крае на реке Бира, когда он приезжал в СССР с марсианской затей творить социализм.

Жигулёнок, нагруженный скудными дарами Севера, возвращался в зимние будни Ленинграда. Кондылябали по ухабам и вспученному асфальту до развилки трагических эпох, переехали сбитую ворону. Собаки скулили, просились наружу погулять. Дороги делали мертвецки мёртвую петлю, они ехали мимо тёмных разлапистых елей, протягивающих свои страшные лапы, ехали до поворота на… <нрзб>. А за ним, за поворотом, уже к окончанию нашего романа, полного сомнительных вещей, неправдоподобного вымысла и литературного чудачества, мелочного зубоскальства, могло случиться всё, что чёрту угодно. «Люди беспрестанно видят, что смерть приходит внезапно, но привыкнуть к её внезапности не могут и находят её бессмысленною», – философствовал Кралечкин. «Всё на веру приму, кроме смерти». Он искал в смерти смысла, одержимый метафизическим смыслом. «Ты только не зевай, Мау Линь, не спи, китаёза, не спи, принц лиговских хунвейбинов, не спи, гопник, шы-ма-ходя-па-шын-го!» – сладко задрёмывал Кралечкин, бормоча бред, жуя свиной хрящик, застрявший между фальшивыми зубами.

«Я долго спутника искал и вдруг нашёл на повороте, в поверхности любых зеркал его легко, мой друг, найдёте», – перешёптывались сумерки с белыми ночами над горящим ухом Кралечкина. Мысль его плыла бумажным корабликом, текла Муринским ручейком, ползла страдающим отдышкой слизнем. Он воображал свою смерть, как попутчицу-сказочницу Егибовну – о ней сказывала ему в детстве бабушка перед сном. И снились ему потешные слова, от которых становилось ему щекотно и страшно под гузкой: «Покатаюся, поваляюся, Кралечкиного мяса поевши, поевши, поевши, голени его…»

Когда примериваешь на узкие плечи чужую судьбу, снабжая кропотливыми комментариями, то она может сыграть злую шутку – какой-нибудь беглый заяц из Кракова пробежит мимо, собаки рванутся за ним из плохо закрывающихся дверц «Жигулёнка», и вот уже подошедшая к краю жизнь Кралечкина, трагического тенора эпохи перемен, превращается в литературный фарс, летит под откос низко-низко, будто ласточка, летит юзом с пригорка, будто на салазках– у-у-е-е-х, ска-а-аз-ка!

Пусть это будет всего лишь одна из вариаций его судьбы, чтобы разглядеть развязку в когнитивном калейдоскопе нашего крипто-повествования, но слышите, как рефреном раздаётся рыдающий вопль Миши Кралечкина: «О, злая смерть, как мучишь ты меня жестоко!» Повествование то отстаёт, то забегает вперёд, опережая субъективный порядок течения времени, которое запыхалось и запуталось в завихрениях кайроса, сбилось с праведного пути хроноса. Хаос времён, интерферирующий и развивающийся со скоростью постоянного числа Фейгенбаума, сметал народы и государства, только Миша Кралечкин, гений с отставанием в развитии, живёт-поживает, бублик грызёт, никак не умирает, ибо греет его солнце мёртвых.

***

…Муза Кралечкина, в суматохе сборов забытая в прихожей, придя в себя из забытья, как заспанная муха с восемью лапами, генетическая уродка, выдуманная подслеповатым Аристотелем, оклемалась лишь за полночь и тотчас впала в томный поэтический трёп и бред, распоясалась не на шутку от хабары, от винных паров и прочего турецкого bulut-mulut’а.

Она ползала по трактату Людвига Витгенштейна, озабоченная личным существованием: «Как мухе выкарабкаться из мухоловки?»

«Душа горит, трубы горят, наливайте!» – пела его муза, распустив рыжие волосы, как у Магдалины. Изменяя кралечки-ному святому вдохновению то с одним, то с другими литературными проходимцами, она под чуждую ей костяную дудкупускалась в дикий пляс и головокружительное веселье то Саломеей, то молилась истово Маргаритой, то изменяла Эммой Бовари. А более всех музе понравился турок Султан из Аланьи, который лепил роллы в японском заведении, в суши-баре «Японский городовой» на Крестовском, и бывал тамадой на этих пирах.

Муза, обернувшись сначала мурзой, потом любопытной мухой, проявляя ангельскую кротость, смирение и русское юродство, садилась всякому на уши со своими выдуманными воспоминаниями, щекотливо ползала по лицам, кормилась из их тарелки с остывшим пловом, запивала крымским вином, пролитым на стол. «Лей вино в уста, ешь, хоть тресни, лейся песня, веселись до ста, не ведая болезни». Чей прикорм, того и хоровод, как говорит наш православный народ, сбросивший коммунистическое иго.

Мёд был липовый, все нализались досыта quantum satis. Кралечкин просил муху не досаждать ему ради Бога, пока мысль его легко ложилась на бумагу. Муха-ясырка лыко еле вязала, но всё-таки напевала «Элегическое куку»: «Вот Пушкин присвистнет порой поутру в веселом расположении духа, и даже воробей ему отвечает стихами, поймав на слух убогий мотив и боевой настрой. Я тоже, как он, невиданный нахальник! Пусть повелевает пьяная муха, али я элегическое куку языком пошевелить не смогу?»

Вновь прилетел изголодавшийся и измотанный попугай Ангел с инсинуациями и реминисценциями. Он долго скитался в местной топографии Гражданки, помнящей едва ли сады да огороды семейства Бенуа между Сосновкой и Озерками, одно время ютился в КБ робототехники, бывшем здании коровника, потом в силосной башне.

Правда-матушка, как известно, непоседлива, мечется туда и сюда. Муза подружилась с Тенью. Уж разлить их не было возможно. Они играли на губной гармошке и варгане. Однажды пришли юноши-мормоны в белых рубашках, черный и белый, с мормонскими синими книжками. Они переписывали мёртвые души в ряды своей мормонской секты. Говорят, приходили «вежливые люди». Говорят, приходили зелёные человечки. Серые люди. Татары и узбеки тёрлись у их ног, аки коты, и ласково предъявляли документы, лицензию на работу. А некоторых уводили для установления личности в ближайшее отделении полиции, что находится в станции метро «Гражданский проспект». Захаживали братья молдаване с вежливым грехом из предместий <нрзб> города Кишинёва и напевали фронтовую «Смуглянку». Был критик в соплях, учитель без ширинки.

Веселье было. Качалась люстра. И смех, и грех. Бытие плескалось и пенилось по сусалам да по мусалам.

Миша Кралечкин растворился в небытии, как турмалиновое облако, в многочисленных убористых комментариях, в читательских откликах, в досужих вымыслах, в откровенных сплетнях и мнимых воспоминаниях – посмертно живёт в своих творениях, изъятых, как известно, пусть немногим, из законов тления. Ахматова всё грозила маленьким сморщенным кулачком, сжимая Мишино школьное письмо, тому милому лопоухому мальчику из Лодейного Поля: «У-у-у!» Гудел эол…

«Лишь враки у меня на языках».

– У-у-у…

Post mortem

47

А что же Сабуров?

Кинематографщик, отравленный расхожими афоризмами предприимчивого Артура Шопенгауэра в переводах Афанасия Фета, обдумывал скорбные мысли на смешанных наречиях: «Боже мой, кто нами будет править? Самозванцы, шелупонь! Царя, царя! Качество русского человеческого материала стало очень низкое, не раскроить полотна». <Нрзб> Чтобы идеи пришли в законченной форме, в готовой формуле, нужно очень сильно чем-то напугаться-перепугаться. Слухи, слухи о Кралечкине ходили недобрые, неправдоподобные и страшные. Кто-то их сочинял, а молва предавала им форму. Шизофреническая история с Кралечкиным испугала его и разбудила в нём художественный интерес. Любопытство томило. Чесались руки. Сабуров струхнул не на шутку, а всерьёз. Что же будет с ним? Он дорожил своим сложным разумом, дорожил своим дарованием. Тревогу снимал простым испытанным действием, что было сродни медитации. Начинал сметать пипидастрой пыль со своих кинематографических трофеев. Его любимой наградой был Сапог Самурая, который вручили ему в японском посольстве за цикл фильмов о японском императоре, наследнике богини солнца Аматэрасу. Сабуров тщательно натирал Сапог Самурая, вспоминая, что имя его происходит от японского слова «сабурау», имеющее отношение к службе воинского сословия «самураи». До блеска. Поцеловал в носок. Мысль о том, что империи без богини Солнца нет, но император как институт власти сохранился, Сабуров оставил за кадром своего кинематографического размышления. А нами кто правит? Самозванцы, шелупонь! Нам нужен мозг, чтобы брать власть! Сабуров отважно внимал испугу черни перед сумбурным будущим, которое утратило утопические очертания на предстоящий век. Озабоченный гражданским устройством и гражданскими свободами по общечеловеческим лекалам, будущим счастьем российского юношества, вкусившего либертарианской вседозволенности, он искал гиблые пути для своей витиеватой византийской мысли, плутающей в художественных изысках документального кинематографа, непрестанно впадал то в патриархальное диссидентство, то в либеральный патриотизм. Он знал смятенье духа. И дух в облике бога Либера отвечал ему взаимностью. Знал, как распорядиться Сабуровым на свой лад.

Идея власти – «продавать марки на почте тоже власть» – вот что занимала ум бывшего советского историка и самобытного документалиста, озабоченного интеллектуала, оплакивающего могилы поверженных врагов, радетеля больного отечества, у постели которого он хотел быть как католическая святая Агнес – чтобы раздавать аспирин, делать компресс на лбу, измерять температуру, выходить к прессе с бюллетенями к журналистам, с мольбой взмывать очи к небесам и молвить скорбно: «Жив еще пациент, уж немного осталось».

На челе его томилась усталая мысль, воспалённая скорбью и всечеловеческим страданием. Он научился отстраняться от «священных чувств», о которых когда-то писал наполеоновский солдат Мари́ -Анри́ Бейль, выработал в своём чувственном ранимом сердце способность высокого духа к скорбному бесчувствию.

Должно быть, это чувство было свойственно Ахматовой. Этим духом скорбного бесчувствия он наделил в своем фильме блуждающий в кавернах времени блокадный травматический трамвай под именем Акума. «Нас с тобой и гибель не спасла».

Идея власти и анатомия власти в его раздумьях постепенно вступили в конвергентные отношения. «Где то качество перехода от живого к мёртвому?» Отправной точкой в его размышлениях должна стать пушкинская драма «Борис Годунов», поэтому он погрузился в неспешное чтение драмы михайловского затворника. Он любил старые книги, потрёпанные, побывавшие в разных руках, с печатями разных учреждений. У них была читательская судьба. Иногда он подбирал выброшенные книги и подклеивал типографских калек.

В его домашней библиотеке оказались разрозненные тома А.С. Пушкина из полного собрания сочинений 1954 года, библиотека журнала «Огонёк», с иллюстрациями Гейтмана, Нотбека, Сурикова, Билибина, Савицкого, Васнецова, Репина, Врубеля, Добужинского, с рисунками и автографами самого Пушкина и его портретом кисти Ореста Кипренского. Изначально это собрание было на учёте в воинской части, судя по печати. Он внимательно изучал читательскую биографию книги. Ещё пять печатей от других организаций заштамповали другие страницы. Конечно, романовская версия фигуры Годунова, которой следует Пушкин («история для царей»), предвзята, ведь впервые всенародно избранный царь был западником, он выдал дочь за датского короля и прочая, и прочая, но сделали его романовские историографы царём Иродом. Отчего же?

И как символично, что между страниц этого тома он обнаружил потрепанный листик со стихотворением на смерть Иосифа Сталина, подписанный неким кремлёвским курсантом Рудольфом Соколовым. Книга-путешественница когда-то принадлежала литературоведу Кралечкину, с которым он имел несчастный случай быть коротко знакомым, брал интервью, снимая туманный мистико-биографический фильм об Акуме, о странствующем духе Ахматовой в образе трамвая, который отправлялся в свой последний маршрут. Фильм назывался «Последним маршрутом Акумы», 1993 г.

…А теперь другая важная мысль родилась в его уме, и «не надобно ей остыть», убеждал себя Сабуров. Наверное, свой фильм он начнет с этой книги, со стихотворения этого сурового юноши-сталиниста. Кстати, как сложилась его судьба, этого Рудольфа Соколова? Что знает об этом Кралечкин? Надо было бы испросить, это ведь его книга. Листок оттуда. Сабуров сам будет в кадре своего фильма, в прологе будет листать синий пушкинский синий том, откроет драму «Борис Годунов». А может быть взять первое издание, 1831 года? А?

….Вороны, летевшие низко, будто вторили его вопросу:

«А!А!А!»

Сабуров продолжал думать вслед вороньим выкрикам:

«В Кремле не можно жить. Самозванца спесь…»

…Да, из книги выпадет тетрадный листик. Он развернёт его, прочтёт вслух это чудовищное поклонение мёртвому сатрапу, диктатору, смертоубийце, нацарапанное корявым детским почерком кремлёвского курсанта 1953 года…

И отталкиваясь от этой мизансцены, он начнёт разворачивать своё киноповествование о русской кровожадной власти одним кадром, без единой монтажной склейки. И таким образом завершит тетралогию, его кинематографический опыт драматических исследований природы спесивой власти, попирающей гражданские права.

В противовес «русской власти» он решил взять японскую идею сакральной власти, восходящей к богам. Он считал, что японским императорам удалось сочетать политическую власть с эстетической властью. Императоры, удалённые от власти, занимались или поэзией, или энтомологией. Эта антитеза пришлась ему по нраву для художественного расследования.

Предстояла поездка в Страну Восходящего Солнца, в древнюю столицу Нара, на гробницу императора <нрзб>, по следам блистательного принца-ловеласа Гэндзи…

Как должно быть устроено государство, чтобы эстетика сакральной красоты владела сознанием правителей? «Нет никакой идеологии, есть только красота!» – сформулировал для себя тезис Олександр Сабуров.

– Боже мой, кто нами будет править? Самозванцы, шелупонь. Царя, царя! Сердце царево в руце божьей. Царь – есть раб истории. Светоч правды! Инок скорби… Александр Исаич, возвращайтесь в Глубинное государство.

Глубоко и рискованно власть исследовал языком синематографа Эйзенштейн. И более никто после него, пожалуй. Да, никто. Ну, не считая, конечно, «Триумфа воли». Он должен восполнить лакуну, пробел, залатать прореху. Восстановить мысль в русском кино. Нужен новый монтаж. Время снова выходит на вираж, чтоб собрать урожай новых жертв. Власть времени… Над красотой не властно время…

Красота его кинематографа писалась из теней и полутеней, из тонов и полутонов, метафор, символов и прочего поэтического bulut-mulut’а (как сказал бы Султан). Мысли его текли, не зная берегов, как свет в долинах Клода Лоррена. Предстоял каторжный труд найти европейское русло акведука для его азиатских мыслей… <Нрзб>.

…Сабуров снарядился в облачение для велосипедной прогулки – шорты, футболка, кепка, кроссовки, носки. Черное, белое, красное, красное, белое. Загорелые ноги, подтянутый живот. Не тучен, не скареден. Бодр, свеж, быстр. Поджарый, коротко стриженный, седовласый. Лёгкая грусть на устах смывалась благородною усмешкой. Звякнул велосипедным звонком, сказал «пока-пока» унылому попугаю Ангелу, проводившего хозяина косым взглядом, велел вести себя мирно, чтобы не швырял вещи. Он выкатил велосипед на лестничную площадку, где столкнулся с соседом, поздоровались, поговорили о переменчивой петербургской погоде и противостоянии на политическом фронте в высоких атмосферах власти. Спустился вниз на бесшумно скользящем зеркальном лифте.

Небо синело в прогалинах. В холодных водах Невы плавилось лужёное солнце. Закат бредил. Сабуров щурился: «Люблю сие разлитое незримо таинственное зло…» Сиял бардовым цветом поток жидкой стали. Небесные сталевары-стахановцы трудились до заката в поте лица, мускулистые спины их лоснились. «Алоэс огненный цветёт», – как всегда подумал Сабуров, глядя на этот небесный окоём «cielo azul» в облаках «fine fluer». Вдалеке дымили трубы какого-то завода, словно «флагов мягкие извивы» – казалось, что в гавань входил пароход чужой стороны. «И, неподвижный я стоял, и всё забыл, и по простору Невы великой – волю дал блуждать задумчивому взору…»

У моста на остров Елагин его поджидал Мау Линь (Мяу Линь), прозванный им маньчжурским принцем исчезнувшего царства. Сабуров, заскучав, сбросил sms о встречи и тот примчался на метро. Пусть недалёк умом его новый обожатель тридцати трёх лет отроду, но у него есть опыт пересечения пространства. Пусть собеседник никакой из него, пусть инфант, пусть…<Нрзб>. Мау Линь любил исподтишка нашкодить с единственной целью: вызвать гнев, потом льстиво повиниться: «Я виноват перед тобою, цены услуг твоих не знал…» Это нравилось кинематографщику Сабурову, которой всегда ждал смирения и повинности.

Мысль его, подобно стыдливому лучу, облизывала чело моряка, дремлющего на палубе воображаемого корабля.

Сабуров знал, что спросить его, чтобы паузы не были долгими. Он будет рассказывать о своих пингвинах, о белых медведях, о куколках и бабочек, о метаморфозах насекомых, о несчастном бобре, которого спасал в реке, рискую жизнью. Снова будет рассказывать о перепуганном выводке утят на трассе, которых тоже спасал от проезжавших авто, о Кралечкине, как отвозил его в деревню «подальше от нового сословия господ», чтобы там сочинять затрапезные эклоги деревенского изгнанника. Расскажет о трухлявом домике в Погосте, куда они поедут на «Жигулёнке» на могилу Ганнибалов…

Да, это так, он предсказуем, но всё-таки он украшает одинокий досуг гения, и плоть смиряет страстно, дает взбодриться ей в урочный час, и это счастье, которое внезапно может отнять подлая сука-смерть, уже хватающая его за хромую пятку. Будущее – это смерть, а настоящее – это жизнь. Жми на педаль, Сабуров! Гони! Гони во всю прыть! Сабуров подбадривал себя, всё еще веря в магию слова.

Ноздри его расширялись и трепетали.

Наматывая круги окрест и по периметру острова, Сабуров будет обкатывать свою мысль о власти художника над… Сабуров знал, что его идею продумает сценарист, но прежде идею нужно сформулировать. Будет и мизансцена, и скорбная интонация. Чтобы голос его звучал в кадре…

– Мне голос был, – сказал весело Сабуров, обращаясь к спутнику. – Что-то я соскучился по пряной эстетике «ваби-васаби», давненько не едал «сасиму-мисиму» с кровью, помню в Роппонги сиживал под токийской башней и сливами… Он подумал с европейской элегантностью и восточной толерантностью: «Не пригласить ли турецкого магометанина на petis levès amour detrois?»

– А, давай-ка, мой друг, на обратном пути заедем в суши-бар к магометанину, купим у него рисовых роллов на ужин, он их хорошо катает, рис не слипается во рту.

Мау Линь любил экзотические угощения из щедрых рук маэстро.

…Султан хитровато улыбнулся:

– Идите, дорогие, я вам доставлю роллы на дом. Заказ принят, мои дорогие клиенты. Доставка бесплатно. Сделаю в лучшем виде. Бонус от заведения.

…А вечером они примут душ. «Ты приедешь ко мне загорелым, просоленным морем античным, с шоколадным упругим телом, с карим взором неприличным. Я прижмусь к тебе со всею силой, силой страсти за ночи разлуки накопленной, и ты, мой милый, разожмёшь едва ль мои руки».

Как не похож в этом стихотворении возлюбленный принц Кралечкина на его бородатого царевича-самозванца Мау Линя! И всё же чувственный идеал любви запечатлён в поэтическом образе из-под пера Кралечкина убедительно. По возвращении они накормят попугая Ангела, поворкуют с ним, выслушают обиды, жалобы, упрёки и послушают на немецком языке монолог из «Фауста».

…Наполним магнетическую ванну душистой пеной до степени сомнамбулизма, выпьем порцию сгущённого азота, пустим плавать кораблики, резиновых уточек и других зверушек. Пусть плюхается мохнатый арктический медвежонок, мой юный сталинский наследник Мау Линь, царевич мой самозванец. О мягкие игрушки, о тяжкие грехи! Видел, видел у него в портмоне календарь с портретом генералиссимуса Сталина с его пророческой цитатой про мусор на его могиле, про ветер истории. Тень его бессмертна. Ужо ему! Ужо!

Надо взяться за ум этого юного сталиниста. Историю творят историки, поэты, художники и мы, кинематографисты тоже творим историю народов. Мы сильны мнением! «Не войском, ни польскою помогой, нет, а мнением!» – молвит Пушкин. Чьё слово последнее, того и правда. Коль разгулялась такая либеральная бражка, то правда тоже должна быть приватизирована – как недра, заводы, пароходы, порты, газеты, СМИ. Правду следует отдать сословию жрецов. Нам! Мы должны быть языкастыми, как шекспировская Молва. И слово художника должно быть царским: «Не должен царский голос на воздухе теряться по пустому. Как звон святой он должен лишь вещать великую скорбь или великий праздник». Вот-вот, вот где следует искать мою интонацию. Истина там, где правильная интонация, между великой скорбью и великим веселием.

…О предвкушение любви! Чудесно жить! Прочь стоны, жалобы, нытьё… Прощай, прощай! О власть любви! Веление счастья! Благодать! Столько всего еще впереди, сколько великолепных идей! Ратный бой за культуру без границ на поприще цифрового кинематографа – инструмента мысли. Этот всем понятный язык, созданный гением Эйзенштейном, превратился в орудие власти. Речь избыточна, поскольку вербальная логика слишком медленна для воздействия на ум, на человеческие массы… А это мимо кассы!

К тому же Витгенштейн уже подложил динамит под вербальную реальность, творимую речью и грамматикой и синтаксисом языка. Кино – это язык императивного мышления! Не надо ни софистики, ни силлогизмов. Некогда тратить время на всякие слова! О, подлинно же легкодумное твоё вольнодумство!

Катаясь с ветерком по дорожкам и паркам острова Елагин, мысли Сабурова набирали обороты в кинематографическом беспорядке, взвихрялись в стратосферные слои видений, обретая ту поэтическую легкость и безбрежную свободу, в которой он давно не купался – вращайтесь шибче мысли, не надобно им дать остыть! Слова царского полюбовника Фёдора Басманова из глубины истории подбадривали Сабурова в минуты in dubia.

Мысли его, обычно жалобные, ибо был несчастлив сам по себе и сам от себя, то трепещущие, то торжествующие, склонялись сейчас к отваге сломать закоснелые оковы тавтологии бытия и заскорузлого синтаксиса. Был робким, стал бесстрашным. Не будь каплюжником! «Александр Исаич, возвращайтесь! – повторял он призыв Кралечкина из подаренной ему книжки. – Будьте иконой в нашем долгом государстве. Будьте нашим мозгом! Будем чудить, дерзить, бузить в нашем либеральном зверинце, будем петь шекспировскую Молву…»

…Крути педали, мой принц Мау Линь, свидетель срама моего, свидетель счастья! Сенсей, мастер чайной церемонии, сегодня в ударе! У-у-у-ех! Прочь с дороги белочки и зверочки! Всяческие мысли, омываемые отвагой и мстительностью, вихрились в пегой голове Сабурова и раскручивались ускоренным вращением колёс его великолепного велосипеда; ему хотелось творить как шедевры эротического самолюбования, так и шедевры общеисторического покаяния, и чтобы эти темы сливались в одном кинополотне. За спиной его размахивали два вороньих крыла. Солнечные лучи играли на спицах мелодию счастья.

Велосипед мчал, не чуя родной земли. Только горе умным бывает, а счастье глупым! В горе человек умнеет, в счастье человек глупеет. А что важнее для разума? Вестимо, только благодать Иерусалима от небесного пройдохи и подхалима. Над счастьем, над разумом, над скорбью летели елагинские вороны и кричали: «Cave, cave!» Вороны взрыхляли крыльями пустоши петербургского воздуха, будто заскирдованные золотистыми облаками. Там, в зримом ничто трудились невидимые небесные жнецы. Слышен был свист серпов. Им вторил издали звон колоколен. Медленно истлевал свет.

– Лети, Черный ангел, лети мимо, кыш, наглый, не каркай, сволочь! Не отдам тебе моё счастье сегодня в полночь! Deus videt.

– Ucelli, ucelli! – слышались сентиментальному Сабурову давно забытые голоса венецианских озорников, гоняющих ворон. – Кыш, кыш! – звучали дальним эхом голоса, которыми претворились воздушные духи, преследуя смертных. Им вторили мутные волны, покачивая безмятежные гондольеры.

***

– А вот и Султан, Султан Газы-Гирей! Сабуров заскользил в шассе-круазе к дверям.

– Заходи, любезный турок! Давай хурма и персик!

–Yasasin Devrim! – бодро приветствовал Султан.

– Стамбул гяуры нынче славят, – отвечал стихами Сабуров. – Дай бог, сойтись на поприще не ратном, в бою любовном. Заходи, заходи, мой друг! Чалму примеришь, она из реквизита «Ленфильма»! В чалме ты будешь прекрасен, как Иосиф в пёстрых одеждах в каменистой пустыне. Войдёшь в мой целлулоидный шкаф навечно, как в шатёр входила Руфь, Ноэмии сноха. Здесь кальян и восточные сладости, всё попробуй, отведай, пригуби из кубка таврического вина из мясистого винограда, намятого босыми ногами невинных славянских девушек, вкуси запретного плода. Прочь, скорбь-печаль! Лейтесь, слёзы радости!

Сабуров велеречив и щедр, когда сыт и бодр.

– Пейте кутью с мёдом, ешьте сочиво! – приглашал к столу Мау Линь.

– Amo ergo sum! – повторяли все трое любовное заклинание.

Вечер обещал быть томным, говорливым, сладострастным. Мау Линь исполнял роль диджея. Грустя лёгкой грустью о Кралечкине, убитого горем по погибшей собаке, сбитой под Ижорой машиной, он завёл его любимую пластинку с Полой Негри.

Зашуршал чёрный винил, сдвинулись небесные сферы, зазвучала мелодия старинного танго: «Mein Herz ist aufgewacht, weil der Tango Notturno eine zärtliche Kunde deine Liebe mir sang». Паркет скользил, чуть поскрипывая. Танцевали втроём, роняя на пол вретища. Неловкий Сабуров поскользнулся и упал. Его быстро подняли крепкие руки.

«Тургенев – cancan. Грустно», – мнительно подумал Сабуров и улыбнулся чрез силу. Он разделял чувство смерти великого русского писателя-либерала, но продолжил веселиться вопреки всечасным угрозам жизни. «Закрытый гештальт для искусства – это нормально, а для жизни – это смертельно…» – умно резюмировал Сабуров…

Чалма на голове Султана покачивалась в такт старинного танго, адали купол храма, когда с остывающего океана несёт суровой непогодой, а над городом начинали вихриться и потрескивать электромагнитные волны новой смуты.

– «Поэт – брат дервишу, меж тем как мы бедные…» – щегольнул цитатой турок и быстрее закружился в одиноком мистическом танце дервиша. – «Благословен час, когда встречаем поэта!» – продолжал выкрикивать Султан, прозванный в этот вечер навсегда одноплеменником Газы-Гиреем.

Репетировали пьесу по мотивам водевилей датского романтика Йохана Людвига Гейберга, смешав в угоду современной театральной моды «Дон Жуана», «Рождественские игры и новогодние шутки», «Первоапрельских дурачков» и прочие европейские кунштюки. В этом домашнем балагане Мау Линь был в трёх лицах: One-eyed Trouser Mouse (Одноглазая Штанина Мыши), Frick and Frack (Фрик во фраке), One-eyed Boy with his Shirtsleeves rolled up (Одноглазый Мальчик с закатанным рукавом); Султан Гирей сподобился на роль Bald-headed Mouse (Лысоголовая Мышь) и Butcher Knife (Нож Мясника). Мастер-затейник взялся за роль благородного мистера Charles Dickens (Чарлз Диккенс), а также преуспел в роли Musket and Bandeliers (Мушкет и Бандельеры). Удалась застольная сценка поедания bacon bazooka (мясная базука)…

Сабуров шептал: «Если б каждую ночь образ моего турка превращался в свойство моего бытия, я был бы счастлив до гробовой доски…»

Всё трое, не считая попугая Ангела, предавались инстинктуальному свободному влечению родственных душ, предавались аэростатикой и животному магнетизму – ну, разумеется, в духе пресветлого визионера и пыльного затворника и чернокнижника князя Владимира Одоевского, путешественника во времени, и отважно бросались в сражение, утрачивая прелесть неги и стыда.

Так поэты предаются восхищению. Религиозные фанатики – недугам своих похотей. Философы углубляются в мышление о метафизике. Так пророки прозревают апокалипсис грядущего, тираны воссоздают в замыслах империи прошлого, а эротоманы зрят гривуазно-сентиментальный перфоманс актуального искусства, когда на Марсовом поле при скоплении пёстрого люда казаки секут патриотическими розгами, смоченными в кадке с огуречным рассолом, секут пригожую благорасположенную плоть отечественного либерала, понюхавшего аверьяновых пряностей «ци-ви-ли-за-ци-и»…

48

<Нрзб> …Однако будущая жертва всё время не упускала случая, чтобы спровоцировать своего потенциального насильника на экзекуцию уголовного характера. Нога делала не то, что хотел Кралечкин. Он хотел, чтоб его высекли узорчатым ремнём, чтобы он, наконец, обрёл чувство реальности, ведь без этого проверочного устройства нашего мозга нельзя сделать ни шагу по земле, чтобы не провалиться в зыбь Муринских болот. Вот что стало причиной его аутодафе, поверьте!

В этих обстоятельствах, господа присяжные заседатели, пока я не вышел из юдоли бытия, похожего на сомнамбулическое путешествие, из бездонной пропасти своего одиночества, где крошатся грани реальности и воображения, пока тело моё не истлело, как телега на Невском взморье, прошу и вас, уважаемый издатель, примите мой кровавый роман, фаршированный страхами и лирической требухой Кралечкина, за моё чистосердечное признание.

Я виноват. Посыпаю пеплом голову. Примите во внимание тот непреложный факт, которым говорит истина, что я, став невольным свидетелем преступления того невидимого, кто пьёт по ночам воду и молоко из моего стакана, был спровоцирован самой жертвой на это нелепое сексуальное насилие, которое совершилось в квартире уважаемого господина литератора К. в ночь, когда одна заря спешит сменить другую <Нрзб>.

Всё, что я делал, как Одна Нога, я накрыл его лицо белой тканью с той целью, чтобы отпечаталось его сознание, которое изначально творило из жизни своей высокое искусство поэзии, поэтому и смерть его я тоже хотел превратить в искусство умирания на путях его освобождения<Нрзб>.И посему считайте меня истинной жертвой непредумышленных двусмысленных обстоятельств, в то время как мнимая жертва, манипулируя моей провинциальной доверчивостью, ловко ушла от ответственности за свои искусные петербуржские провокации <Нрзб>. Он хотел умереть. Он избрал меня своим орудием. Орудием достижения высшей цели – метафизической смерти. Ибо кости его были подобны мясу, а мясо было подобно воде. Как видим, он утверждал таким коварным способом свободу своей воли через меня. Я стал его волей. Пусть это выглядит как жалкое подобие теогонии в одном случайном разуме, в котором обживаются чужие голоса моего романа.

Этот роман кристаллизовался как иероглиф на Невском льду и как наледь на окне растаял в мгновение ока, оставаясь незавершённым гештальтом моего воображения. Я – всего лишь переписчик. Я – тот незримый, что незаметно переставляет слова, как вещи. Мой личный доктор Герман Геренштаусс подтвердит мои слова, в анамнезе всё сказано латиницей без обиняков. Не поминайте лихом автора, он тоже мёртв. Развяжите ему руки. Он мёртв мертвецки, лежит за лавкой и иже с ним потешаются над его косноязычием сладкоречивые дщери эгидодержавного<Нрзб>. Развяжите ему ноги. Пусть идёт своим путём ни свет, ни заря! Кто-то, сжимая челюсти, вздрагивая, скулил, как запечный сверчок: «Ах, Саша-Сашенька, поцелуями бы вашими писать ветвистые, как деревья Клода Лоррена, романы, чтобы было чуть-чуть смешно, чуть-чуть умно, чуть-чуть грешно, чтобы струились листья игривой зарёй, чтобы выла голодной волчицей каждая страница: «Аллилуйя!»

Устами бы вашими пить утренние небеса, уйти бы в запой в долины, окунуться в купель белых рос, не просыхать от счастья! Пусть истекают постыдно глумливые слова, пусть пенятся, пусть облизывается Анадиомена, ускользнувшая от свиты завистливых сестёр с плафона в палаццо Роспильози…» Шершавым, горячим языком лижет щёки мои утренняя заря, сорока поёт, не даст соврать, будто видел я пронзительным умственным взором, как телега воображения тащила Кралечкина невесть куда, а потом переехала мстительную злолюбимую тень Акумы Акакиевны в бумазейном платье.

49

– Прощай, мой Кралечкин, прощай

мой призрак зримый, мой двойник астральный,

позволь мне вековечно слёзы лить хрустальны,

живые воды чувственных очей,

над поприщем твоим убогим и печальным —

O, let me forever weep and weep —

тебя я больше не увижу в светлых грёзах,

My eyes no more shall welcome sleep,

ушёл навеки ты в края, где меркнут грозы,

как в подворотне тень, как туман сиреневый и белёсый

над безмерною равниной моря,

куда потоки льют созвездия Плеяды.

Как зыбкий лёд я слёзы лью бессонными ночами

и, в сновидениях чужих, как тень бесплотная блуждая,

I’ll hide me from the sight of day,

лелею в сердце гроздья сладкие моей ночной печали,

And sigh my soul away —

душа твоя с последним вздохом улетает —

He’s gone, his loss deplore,

в тот незримый край в сквозистом облаке,

And I shall never see him more,

где след таинственной звезды – бордовый след

души твоей нетленной – не угасает.

О, мой близнец, о, мой двойник астральный,

Let me forever weep just now

or never more!

прощай, мой Кралечкин, прощай роман брутальный!

Не унывай в судьбе и радуйся в мольбе.

Живи без страха и надежды, ведь всё земное

завершено в тебе отныне навсегда. А дальше что? <Нрзб>…

21 августа 2014 – 25 ноября 2018

Content

Белых А. Е.
Акума, или Солнце мёртвых

К читателю

Часть первая Собаки скучали

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

Часть вторая Сны Екатерины Павловны Соколовой

28

29

30

32

33

34

Часть третья Меж войлоком и войлоком

35

36

37

38

39

40

41

Часть четвертая (купированная)

43

Часть пятая Телеги бесконечности

44

45

46

47

48

49