Алан Брэдли

Когда лопата у могильщика ржавеет

Посвящается Ширли

Когда лопата у могильщика ржавеет,

Он эль пьет в долг и оттого грустнеет.

– «В конце», Эндрю Доддс

Alan Bradley

What Time the Sexton’s Spade Doth Rust

© Alan Bradley, 2024

©Amadeus Enterprises Limited, 2024

© Измайлова Е., перевод, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

1

Все величайшие умы вселенной иногда по утрам раздражительны, и я не исключение. Если мне предначертано возвыситься над заурядностью, я нуждаюсь в одиночестве, подобно тому, как воздушному шару требуется газ.

Именно поэтому спустя минут пятнадцать после торопливого одинокого завтрака в Букшоу, я, спрятавшись под черным зонтиком, пришла на старинное кладбище Святого Танкреда – единственное место, где меня точно не потревожат.

Есть особый тип могильной земли, который под дождем начинает пузыриться. У меня есть теория касательно этого феномена, но перед тем, как изложить ее на бумаге, мне нужно будет явиться сюда для дальнейших изысканий.

По моему опыту, ничто не бодрит так, как пребывание на сельском кладбище под зонтиком во время дождя и сырости. Прямо над головой по черному шелку ливень отстукивает военный марш, нос жадно втягивает освежающую вонь могильных камней, мокрой травы и старого мха – запах, открывающий чертоги вашего разума, о которых вы даже не подозревали.

Мох на кладбище очень мягкий, но влажный. Миссис Мюллет говорит, что если я буду на нем сидеть, то заработаю ревматизм, и мне придется вставить новые кости.

Невзирая на холод и сырость, есть особенная прелесть в том, что я здесь совершенно одна (если не считать мертвецов).

У мертвых не бывает внезапных вспышек ярости и свирепости, они не швыряют тарелки и столовые приборы, не шипят и не раздражаются, у них нет обид и приступов неконтролируемого бешенства. Мертвецы просто лежат под вашими ногами, являя собой главное блюдо на роскошном банкете для жирных черных червей, а грибы тем временем радостно переваривают то, что осталось от деревянного гроба. Это мир гармонии и мрачной удовлетворенности, мир тихой благодати и красоты. Это радостный танец смерти.

Я вспомнила тот год, когда в Ночь всех усопших я устроила фейерверк в уединенном уголке этого самого кладбища, наклеив на каждую ракету этикетку с именем мертвеца, похороненного здесь и практически забытого.

Бум!

Это была Нетти Саваж (1792–1810).

Вжжух!

Сэмюэль Поул (1715–1722).

Тыдыщь!

Арден Глассфилд (1892–1914).

Бум! Бум! Бум!

Тройной залп в честь Энни Старлинг, главной старой девы местного прихода (1744–1775).

К несчастью, одна из ракет Энни угодила в церковную трубу, рухнула на дурацкую кучу мусора и устроила возгорание в доме божьем. Чтобы потушить небольшой, но сильный огонь, пришлось вызывать бригаду Бишоп-Лейси. Отец выразил свое неудовольствие, заставив меня совершить пожертвование в пожарный фонд, но, поскольку это были его деньги, конкретно эта часть наказания не доставила мне затруднений. Сложнее всего оказалось вручить каждое пожертвование лично, и сначала я мучилась, чувствуя себя червяком, но в результате перезнакомилась со всеми пожарными и познала химию тушения пожаров.

О, славные времена! О, если бы их можно было вернуть!

Теперь мои единственные друзья – это грибы. Когда порой меня одолевает бессонница, то притворяюсь, будто я гриб, тихо и незаметно ползущий по слизи в свете луны, жадно поглощающий беззащитные обломки коры и чавкая так, как может только гриб.

Чвяк! Славная сосновая иголка. Чвяк! Обломок горькой ивы. Чвяк! Неожиданно попадается щепка от крышки гроба со сладким привкусом формальдегида. Воодушевленная, я ползу дальше в надежде на что-то более питательное.

И так далее и тому подобное… пока не проваливаюсь в серый мутный сон.

Вернемся же к дождю и кладбищу Святого Танкреда.

Мне нужно уединение.

– Флавия!

Тысяча проклятий! Это Ундина, моя зловредная кузина и бич Букшоу. Как она меня нашла? Я припрятала мой верный велосипед «Глэдис» за порогом церкви, чтобы уберечь ее и от влаги («Глэдис» любит бегать под дождем, но ненавидит стоять под ним), и от лишних глаз.

Я присела еще ниже, медленно сжимаясь всем телом, как будто могла уменьшиться или вообще стать невидимкой. Возможно, эта вредина примет мой мокрый зонт за часть черного мраморного надгробья.

– Флавия!

Я затаила дыхание и стиснула зубы. В макинтоше и непромокаемой шляпе она выглядела маленьким вурдалаком.

Но она меня заметила.

– В чем дело, о драгоценная моя? – наконец выдавила я, смахивая каплю дождя с ресниц.

Она уставилась на меня, распахнув рот, как будто я только что спустилась с небес по золотой веревке.

– Почему ты постоянно преследуешь меня? – спросила я.

– Потому что я твой крокодил, – прошипела она, стукнула зубами и издала отвратительный щелкающий звук горлом. – Щелк-щелк. Щелк-щелк.

– Катись к чертям, – велела я.

– Ты чокнутая, – заметила она. – Ты в курсе? Чокнутая.

Я почувствовала подступающую тошноту. И прикусила язык.

– Я хочу, чтобы мы, ты и я, поклялись здесь и сейчас, – сказала я, – на священной могиле Святого Танкреда, так сказать, что мы будем добрее друг к другу. Мы обе сироты, помнишь? А сироты должны держаться вместе. Понимаешь, что я имею в виду?

– Эге-ей! – с энтузиазмом ответила она.

– Не говори «эге-ей», – сказала я. – Звучит, как будто ты говоришь из живота чревовещателя. Ты слишком много времени проводишь с Карлом Пендракой.

Карл – один из бывших ухажеров моей сестрицы Офелии, военнослужащий из Цинциннати, штат Огайо. Хотя пыл Карла поутих после того, как Фели вышла замуж за его соперника, он продолжал шататься вокруг Букшоу и после свадьбы, возможно, как говорит моя вторая сестра Даффи, «в поисках добычи попроще».

– Карл – отличный парень, – возразила Ундина. – Он учит меня пукать на мотив «Привет вождю»[1].

– Ундина! Что за грубости!

– Я хотела, чтобы он научил меня «Правь, Британия», но Карл сказал, что это концертное произведение и для новичка слишком сложное. Надо потренироваться, не так-то просто испускать тройной пшик. Пока что у меня получается только «Малютка Утка»[2]. Карл говорит, мне нужно научиться запускать контральто и сдерживать брызги. Так что я иногда прихожу сюда попрактиковаться. Ну понимаешь, во избежание эксцессов. Скажи, Флавия, отгадаешь загадку? Что это такое – белое с ручкой и летает?

– Не знаю и знать не хочу, – ответила я.

– Ночной горшок! – завопила она, складываясь пополам от смеха и хлопая себя по коленям.

– Ты отвратительна, – сказала я, сдерживая улыбку, чтобы не поощрять ее.

– Я не отвратительна. Я предприимчива. Ты знаешь, что француз по имени Жозеф Пуйоль ужасно разбогател, пуская газы при большом скоплении публики? И не просто музыкальные отрывки, он мог подражать животным!

– Не хочу об этом слышать.

– Карл говорит, что мне нужно увеличить количество капусты в рационе и добавить побольше бобов. А еще Карл говорит, что это заставит даже ангелов молить о пощаде.

– Меня это не интересует.

– Ты ханжа.

– Я не ханжа. Я приличный человек.

Ундина прищурила один глаз и оценивающе посмотрела на меня, будто я товар на восточном базаре.

– Ты де Люс из Букшоу. Вы все одинаковы. Кучка снобов. Крахмал и соус. Ля-ди-да. Понюхай мою юбку. Ибу часто над вами смеялась, знаешь ли.

Ибу – так она называла свою покойную мать Лену, встретившую свой ужасный и зрелищный конец под дождем из витражного стекла, некоторые элементы которого датировались XIII веком[3].

Ундина обеспокоенно уставилась на меня сквозь воображаемое пенсне и с надменным и неодобрительным видом запела:

«Тише вы, тише, шептаться не стоит. Кристофер Врен нам лестницу строит».

– Не очень оригинально, – с трудом нашлась я.

– Она слышала это на спектакле в Оксфорде или где-то еще, – объяснила Ундина. – Но сказала, что эти слова идеально соответствуют де Люсам из Букшоу.

– Возможно, она права, – сказала я, демонстрируя ангельское смирение, но внезапно почувствовала себя грязной.

Что я могу сделать, чтобы воссоединить расколотую семью? Что бы отец подумал обо мне?

Внезапная смерть отца стала для меня сильным ударом. Все утратило смысл. Сначала я пыталась изолироваться и притвориться, что он все еще жив и просто недоступен, как обычно: где-то возится со своей чертовой коллекцией марок. Но шли дни, недели, тянулись месяцы, и я все чаще и чаще просыпалась посреди ночи в слезах. И при виде промокшей от влаги подушки я ощущала в глубине души стыд, причины которого не могла – или не хотела – объяснить даже самой себе.

Жена викария отвела меня в сторону для, как она обозначила, «короткой беседы». Она понимает, что значит быть одиноким, но я не должна чувствовать себя плохо из-за этого; одиночество – это не грех.

Когда кто-то переступает невидимую границу, отделяющую вашу частную жизнь, это всегда неловко. Пусть даже вам желают добра, но граница нарушена и уже никогда не будет такой непроницаемой преградой, как прежде.

Я поблагодарила ее за заботу, но не стала говорить, что меня пожирает не одиночество, а нехватка любви, и это тоже не грех.

Кроме того, есть кое-что еще.

Я первая соглашусь с мнением, что меня нельзя назвать обыкновенной девочкой в привычном понимании, но дело в другом: в моей жизни начало оформляться что-то странное и тревожащее.

Как будто между мной и реальным миром образовывается стеклянная стена – почти прозрачная, едва ощутимая: изолирующая меня мутная дымка. Нужно что-то предпринять, пока не стало слишком поздно: пока я не оказалась в ловушке, откуда нет пути на другую сторону.

Мне нужна подпитка.

Но начнем с практических вещей. Сначала лопаты и зубила, потом храмы.

Ундина наклонилась над могилой неподалеку, ковыряя в носу и притворяясь, что читает надпись.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я.

– Доггер попросил меня сходить за тобой и привести домой, – ответила она. – Немедленно.

– Есть конкретная причина?

– Я знаю только то, что смогла подслушать через дверь, – ответила Ундина. – Дело в миссис Мюллет. Кажется, она кого-то убила.

2

Мы неслись по асфальту, и шины «Глэдис» пели под дождем. Ундина, похожая на изломанного аиста, сидела передо мной в корзине, держась за руль и во весь голос распевая какую-то языческую песню с припевом «Унга-бунга». Я была слишком занята мыслями, чтобы заставить ее прекратить.

Убила? Миссис Мюллет? Вряд ли в это можно поверить. Кого?

Доггер поступил правильно, послав за мной Ундину. Единственный человек, кроме нас, кто оставался в доме, это Даффи. Моя сестра Даффи.

Я еще сильнее надавила на педали.

Пусть она… пусть она…

Мы пронеслись через ворота Малфорда и влетели на длинную каштановую аллею. Впереди я уже видела черный «Уолсли»[4] инспектора Хьюитта, припаркованный перед входом в Букшоу и внушающий дурные мысли. На водительском месте кто-то сидел – молодой констебль с ничего не выражающим лицом. Когда мы подъехали, он уставился на нас. Я его не знала. Он явно находится тут, чтобы помешать преступникам сбежать из дома.

Я резко затормозила, отчего Ундина полетела на гравий, еле удерживая равновесие на тощих дрожащих ногах.

– Осторожно, – сказала я. На самом деле я не хотела причинить ей вред.

Она пронзила меня взглядом из-под шляпы, но у меня не было времени на анализ.

Проходя мимо машины, я отсалютовала пальцами констеблю, но его крупное белое лицо за стеклом было неподвижно, как невыпеченная буханка хлеба.

Я влетела в дом и понеслась прямо в кухню. Я знала, что миссис Мюллет не позволит допрашивать себя за пределами своего царства.

Она сидела за кухонным столом с неподвижным лицом, но, как только она меня увидела, маска треснула, и она разрыдалась.

– О, мисс Флавия, – прорыдала она. – Вы должны сказать им… никого я не убивала… Я не… не могла!

Напротив нее неподвижно стоял инспектор Хьюитт с блокнотом в руке. Он кивнул мне.

– Мисс де Люс.

Так вот, значит, как теперь будет? Официально до кончиков ногтей? Мы с ним не раз сталкивались в прошлом, и каждый раз был другим, каждый раз мы начинали все сначала, как будто видим друг друга впервые.

– Инспектор, – сказала я, – не могли бы вы объяснить, что здесь происходит?

Лучше утвердить свой авторитет с самого начала, подумала я. В конце концов, это мой дом. Как мне объяснили сухие седые мужчины с огромными руками, он достался мне по сложно составленному завещанию матери.

Кажется, я застала инспектора Хьюитта врасплох. Возможно, он прочитал мои мысли по лицу.

Нас с инспектором объединяло неоднозначное прошлое. Он никогда не знал, чего от меня ожидать, в то время как я читала его как открытый телефонный справочник. Я много раз помогала ему в расследованиях, но, как со всеми, у кого власти больше, чем у нас (и о которых святой Петр завещал молиться Фоме: «за царей и за всех начальствующих, дабы проводить нам жизнь тихую и безмятежную во всяком благочестии и чистоте»[5]), это ничего не значило. Мои усилия оказались тщетны.

Именно в этот момент появился Доггер – внезапно, тихо и очень вовремя, как он умеет. Секунду назад его не было, и вот он стоит у входа в кухню. Он молчал, и я сразу поняла, что он хочет, чтобы на него не обращали внимания.

Доггер – наша опора: мастер на все руки, советник, садовник, защитник и друг. Он был в военном плену вместе с отцом, и шрамы на его душе до сих пор не зарубцевались. В один миг он мог быть несокрушимой стеной, в другой – хрупким дрожащим листом. Я коротко улыбнулась ему.

– Некая персона мертва, – наконец сказал инспектор. – Возможно, миссис Мюллет может предоставить объяснения.

Очень разумно с его стороны. Я знала, что правила запрещают ему делиться информацией публично, но миссис Мюллет вполне могла проговориться о том, о чем раньше умолчала. Хорошая игра, инспектор, подумала я.

– Инспектор говорит, это майор Грейли, – сказала миссис Мюллет, утирая глаза передником. – Он мертв. Вы знаете, что я готовлю и убираюсь у него в коттедже «Мунфлауэр», с тех пор как ваш отец… то есть полковник де Люс… простите, мисс Флавия… я не хотела…

Я сжала ее плечо.

– Он умер, – повторила она.

Но о ком она говорит?

Насколько я знаю, майор Грейли вышел в отставку несколько лет назад и обосновался в маленьком домике на окраине Бишоп-Лейси. Я его не встречала, но мне казалось, что он предпочитает уединение. Мелкий госслужащий – так он отрекомендовал себя викарию. Зачем кому-то убивать такого человека?

– Я знала, он любит грибы на завтрак, – продолжала миссис Мюллет. – И я пособирала немного по пути в его коттедж. Они растут за перелазом на поле Грейнджера. Вы знаете это место. Приготовила их и подала ему вместе с тостами. И бамц! Он мертв. Грибы оказались ядовитыми, и это моя вина, и ничья больше.

Грибы! Я не могла поверить своим ушам. Должна признать, что я долго молилась богу, Деве Марии и всем святым, чтобы мне подвернулось старое доброе отравление грибами. Не то чтобы я желала кому-то смерти, но зачем наделять девочку склонностью к науке, точнее, к химии, и не давать ей возможности пользоваться своими талантами?

Кроме того, миссис Мюллет собирала и готовила грибы уже лет сто и отлично разбиралась во всех их видах, как и любая женщина, живущая в сельской местности. Это она когда-то преподала мне основы, как разбираться в съедобных грибах, – задолго до того, как я углубилась в изучение более редких ядовитых веществ.

Тем временем миссис Мюллет продолжила тихо рыдать. Инспектор взглянул на нее с таким видом… что это было? Сомнение?

– Кто-то догадался послать за мужем миссис Мюллет? – спросила я, стараясь не смотреть на инспектора Хьюитта. При взгляде на него у меня появлялся странный привкус во рту. Мозг предварительно обозначил это ощущение как новую разновидность злости.

– Да, – сказал инспектор, – но его еще не нашли.

– Он ушел рыбачить, – прошептала миссис Мюллет. – Я говорила ему взять болотные сапоги, но он забыл.

Я положила руку ей на плечо.

– Все в порядке, миссис М., – сказала я. – Уверена, что здесь какая-то ошибка. Мы во всем разберемся.

Она накрыла мою руку своей ладонью, и я поняла, что мои слова услышаны.

Инспектор Хьюитт стрельнул в меня кривой, горькой улыбкой. Он не хуже меня знает, что закон не запрещает утешать обвиняемых.

– Я не скажу больше ни слова, пока не явится Альф, – заявила миссис Мюллет, утирая лицо фартуком.

Она давала мне дополнительное время на размышления, и я молча вознесла благодарственную молитву.

Тем временем Ундина настороженно рассматривала неподвижно стоящего в дверях Доггера. Бог знает, что у нее на уме.

– Еще несколько вопросов, миссис Мюллет, – сказал инспектор Хьюитт, – и мы отвезем вас домой.

Миссис Мюллет скрестила руки на груди и сердито уставилась в потолок.

– Что ж, – заметил инспектор Хьюитт, аккуратно засунув ручку «Биро» в хитрое отделение своего блокнота и закрыв его. – Тогда только один вопрос. Вчера перед завтраком майор Грейли был в добром здравии? Вы не заметили ничего необычного?

– Ну… он был молчалив. Накануне ездил в офицерский клуб в Литкот. Знал там кое-кого. Был там навроде знаменитости. Братья по оружию любили пропустить пинту и поболтать с ним. Делали ему маленькие презенты – мясо, масло, кока-колу, иногда сигару. То, чего нет в свободном доступе. Какая глупость, янки могут достать все, а мы до сих пор голодаем, хотя война закончилась восемь лет назад.

– Ясно, – сказал инспектор, делая заметки. – До того, как вы подали ему завтрак, он был таким же молчаливым, как после?

Несколько жестоко, на мой вкус, но, возможно, инспектор не имел в виду ничего дурного.

– Меня арестуют и повесят! – миссис Мюллет всхлипнула, вдохнула и зарыдала. – Закуют в наручники, наденут мешок на голову и поставят на помост. Так поступают с убийцами. Я читала в газетах.

Что нашло на миссис Мюллет? Запоздалый шок? Почему обычно практичная и невозмутимая женщина пришла в такое волнение?

– Вы не убийца, миссис М., – заявила я.

– Я приготовила грибы и подала ему своими руками, да? Вы думаете, его отравили, так ведь? Вы думаете, что во всем виновата я, и никто другой?

Она пошла по кругу. Смысла в этом нет.

– Инспектор, могу я увести ее прилечь ненадолго? – Попросила я. – Пока не придет муж миссис Мюллет?

– Думаю, да, – хмурясь, ответил он. – Это не по правилам, но не вижу в этом вреда.

По его голосу я поняла, что он разочарован. Инспектор надеялся на приступ разговорчивости со стороны миссис Мюллет, но лавочка не открылась.

Доггер шагнул вперед и подхватил миссис М. под руку, а я поддержала ее с другой стороны. Мы медленно повели ее через вестибюль и вверх по лестнице. Затем повернули в западное крыло.

– Мы положим ее в комнату Фели, – сказала я.

Офелия все еще совершает гранд-тур по Европе вместе с мужем Дитером, мыча от восторга при виде памятников Моцарту. Должна признать, что ужасно по ней скучаю, даже по ее жестокости. Фели может заставить вас смеяться, даже расчленяя на части. Жить с ней – это сладкая пытка, и я время от времени размышляла, как справляется Дитер.

Когда Фели уехала, в ее комнате воцарилась грустная пустота. Я почти скучала по тем временам, когда она вышвыривала меня из спальни. Странное ощущение – наваждение наоборот.

Мы с Доггером осторожно провели миссис Мюллет, обмякшую, как мешок с влажной мукой, в комнату и уложили на кровать. Доггер закрыл дверь.

Повисла тишина.

Миссис Мюллет громко чихнула и открыла один глаз.

– Ладно, – сказала она и внезапно села. – Этот человек выводит меня из себя, вот что я вам скажу. Ненавижу, когда со мной обращаются как со старой шарманкой. Я знала, что нам нужно потянуть времечко. Надеюсь, вы не против, что я добавила немножко драмы.

Мы с Доггером переглянулись.

– Так это был спектакль! – сказала я.

– И очень профессиональный, если мне позволено сказать, – добавил Доггер.

– Я же играла Офелию в юности, – гордо заявила миссис Мюллет. – «Амлет», так это называлось. Постановка театральной ассоциации. Два раза. В пятницу вечером и в субботу днем, вот как это было.

Она откинулась на кровать, опираясь на одну руку и прикрыв лоб локтем другой. После короткой паузы произнесла:

– «О, как сердцу снесть: Видав былое, видеть то, что есть!»[6]

Этот глубокий низкий голос не мог принадлежать миссис Мюллет, голос звучный, исполненный боли и трагедии, от которого меня охватила дрожь с головы до пят. Казалось, эти слова издала золотая труба с фиолетовой бархатной обивкой. Что за незнакомка живет в нашей кухарке?

Я поймала себя на том, что у меня отвисла челюсть.

– Вот черт! – сказала я.

– Чудесно, миссис Мюллет, – сказал Доггер. – Осмелюсь заметить, что вы – самая восхитительная Офелия, когда-либо украшавшая собой сцену – или опочивальню. – Он улыбнулся.

– О, не стоит, – мило покраснела миссис Мюллет, накручивая прядь волос на палец.

Но нельзя терять время. В конце концов, полиция ждет.

– Поскорее расскажите нам о майоре Грейли, – сказала я. – В нашем распоряжении, наверное, пара минут.

– Это было вчера, – начала миссис Мюллет. – Как я сказала этому инспектору, майор любил время от времени есть грибы на завтрак. Так что я собрала немного по пути к его дому. Мы называем их «пуговки Молли». Вы тоже их ели. Абсолютно безвредные. Изжарила их на масле, как написано в поваренной книге Элизы Эктон и как я всегда делаю – с солью, мускатным орехом и кайенским перцем. Он так и любил их, да. Точно как делала его матушка. Только так, и никак иначе. Я поставила перед ним тарелку и наблюдала, как он уплетает. Надела пальто и отправилась прямиком в Букшоу. Приготовила вам завтрак. И больше ничего об этом не слышала до сегодняшнего утра, когда явился инспектор Хьюитт.

«Что вам нужно?» – спрашиваю я.

«Вас», – говорит он.

«Меня?» – говорю. Я страшно удивилась.

– Инспектор сказал вам, что майор мертв? – уточнила я.

– Сначала нет, – ответила миссис Мюллет. – Он спросил, когда я последний раз его видела, как он выглядел, как себя вел и все такое. Все то же, что сейчас. Заметила ли я что-то странное… был ли кто-то неподалеку… И кто готовил грибы и все в таком духе. Я рассказала ему то же, что и вам.

– Он сказал, что обнаружил тело?

– Нет, – ответила она, подумав. – Вы знаете этих полицейских. Замкнуты, как раковины.

– О да, – заметил Доггер.

– Вы говорили инспектору, заметили ли вы кого-то еще в коттедже? – спросила я, внезапно подумав, что в доме был кто-то еще.

Мне показалось или глаза мисс Мюллет затуманились? Она явно подбирала слова для ответа.

– Я шла через кладбище, – сказала она. – И вы знаете не хуже меня, что можно увидеть на кладбищах.

– И вы видели что-нибудь? – уточнила я.

Ее челюсти сомкнулись, будто их сковал гипс.

– Что-то померещилось, – сказала она. – Должно быть, я съела испорченное яйцо.

Похоже, мне потребуется время, осознала я. Миссис Мюллет не из тех, кого можно поторопить и к кому можно отнестись несерьезно.

– Нам нужно вернуться вниз, – сказала я. – Нельзя заставлять инспектора ждать. Оставайтесь тут и отдохните, миссис Мюллет.

– О, я в порядке, – сердито сказала она, вскакивая. – У меня полно дел.

– Лучше подождать, – вступил Доггер. – Мы же не хотим, чтобы у инспектора сложилось превратное впечатление. Не так ли?

– Думаю нет, – согласилась миссис Мюллет, сбрасывая туфли на пол и вытягиваясь на кровати с блаженным вздохом. – «О, как сердцу снесть: Видав былое, видеть то, что есть!» – снова повторила она, и у меня напряглась шея.

Она скрестила руки и закрыла глаза, давая понять, что разговор закончен.

Что происходит в голове этой женщины, подумала я. Она что-то скрывает? Или просто склонна драматизировать? Или это бедное создание на грани безумия от стресса?

Или дело во мне?

Я начинала понимать по себе, что скорбящий человек живет в мире расколотых зеркал. Все не то, чем кажется. Мне нужно сосредоточиться, собраться и снова стать целостным, мощным, острым разумом, как прежде. И нужно сделать это быстро.

Начну с инспектора.

Я облачилась в невидимые доспехи Мисс Чопорности и отправилась вниз по лестнице.

Инспектор сидел за кухонным столом напротив радостной Ундины. Она сдвигала карты в колоде для игры в «Выгони Джека из города». Хотя Ундина всегда называет эту игру «Разори соседа», в Букшоу это есть и всегда будет «Выгони Джека из города».

– Теперь ваша очередь отвечать на мои вопросы, – заявила она инспектору.

– О чем тебя спрашивал инспектор Хьюитт? – мило поинтересовалась я, вваливаясь в помещение немного быстрее, чем планировала.

– Ни о чем, – ответила Ундина. – Он меня еще не обыграл.

– И, судя по всему, не смогу, – сказал инспектор Хьюитт, выравнивая колоду и протягивая ее Ундине. – Почему бы тебе не сбегать во двор и не помучить констебля Роупера? Он там скучает. Попроси его показать наручники. Это его всегда бодрит.

– Зловещие браслеты, да? – переспросила Ундина. – Уверена, что смогу избавиться от них. Для моего возраста у меня очень тонкие запястья, знаете ли.

И она испарилась донимать констебля Роупера.

– А теперь, – сказал инспектор Хьюитт, как только она исчезла, – я хочу окончательно прояснить один момент.

Я догадывалась, о чем он. И оказалась права.

– Я не желаю, чтобы ты вмешивалась в это дело, – объявил он. – Никоим образом. Это ясно?

– Да, сэр, – сказала я, наклоняясь вперед, протягивая ему правую руку для рукопожатия и одновременно пряча левую за спиной и скрещивая пальцы. – Совершенно ясно.

– Что ж, отлично, – продолжил он. – Рассказывай, что тебе известно об этом?

– Ничего, – ответила я. – Вы были тут раньше, чем я узнала.

– Что ж, пусть так и будет, – сказал он, убирая свой неизменный блокнот и напуская привычный официальный вид.

Ха! Контрольный выстрел. Мне это прекрасно знакомо – как и любому человеку, у которого есть старшие сестры. Первым моим порывом было расшаркаться и рассыпать воображаемые розовые лепестки к его ногам, затем пасть на колени и покрыть его черные ботинки поцелуями. Но я сдержалась.

– Да, сэр, – ответствовала я, одаряя его милой, но серьезной улыбкой, которая в моем каталоге проходит под номером Д22 – дерзкая.

Он долго смотрел на меня, едва заметно кивнул и удалился.

После того как он ушел, я выдохнула и приготовила себе сэндвич с вареньем.

Сестрица Даффи вплыла на кухню, когда я облизывала пальцы.

– Я пропустила все веселье, да? – поинтересовалась она.

Я пожала плечами.

– Смерть мелкого государственного служащего. Как в романах Найо Марш[7] или Агаты Кристи? Тоненький зеленый томик из киоска Смита[8], чтобы почитать в дороге.

– Откуда ты знаешь? Про мелкого государственного служащего?

Именно этими словами майор охарактеризовал себя викарию.

– Дымоход, – Даффи ткнула пальцем вверх.

Когда мы с сестрицами были младше, мы часто лежали на полу этажом выше и часами подслушивали через этот своеобразный горячий телеграф, приносивший новости и сплетни из огромного количества помещений. Зная, какие заслонки открыть или закрыть, мы могли слушать разговоры даже из самых удаленных гостевых спален.

– Отсюда следует, что инспектор уже пообщался с викарием, – сказала я, совершенно точно понимая, что это первый шаг в новом расследовании. Не видя тела, не изучив сцену преступления, я буду вынуждена работать задом наперед – как в Зазеркалье. Подвиги Геркулеса на цирковом велосипеде.

Что ж, в любом случае я собираюсь очистить честное имя миссис Мюллет. Все остальное будет приятным сюрпризом.

Конечно, я должна проконсультироваться с Доггером. Мы организовали агентство – «Артур У. Доггер и партнеры. Осторожные расследования». Хорошо звучит, не так ли? Мы могли бы выбрать название вроде «Сыщики в лайковых перчатках», но это разрушило бы нашу идею. Люди, нуждающиеся в наших услугах, умеют читать между строк.

Но сначала я должна закончить с Даффи. Миссис Мюллет все еще на втором этаже в другом мире – в том или ином смысле. Доггер за ней присмотрит.

– Итак, что ты о нем знаешь? О майоре Грейли, имею в виду.

Даффи пожала плечами.

– Не больше твоего, полагаю. Видела его в церкви. Водянистые глаза навыкате. Старомодный костюм, слишком тесный. Сидит в задних рядах и вечно хрустит таблетками от кашля во время службы. Если бы не очки Национальной службы здравоохранения[9], он был бы похож на мистера Пиквика[10]. Приходские дети и их заботливые родители любили его.

– Почему?

Даффи пожала плечами.

– Он ремонтировал их игрушки и все такое. Починил Нетти Тук скакалку, потерянную в поле и попавшую под плуг. Переплел ее, как сказал викарий. Она стала как новая. Должно быть, служил моряком. Носил малыша Джорджи Мэнди на спине на соревнованиях по бегу в мешках на празднике.

Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но, может, я просто становлюсь циничной.

– Но кто мог захотеть убить такого человека? – спросила я.

– Это воистину невероятно, не так ли? – сказала Даффи.

Даффи всегда говорит что-то вроде «воистину невероятно» в тех случаях, когда я сказала бы: «Что ж, я сбита с толку».

Полагаю, это дело вкуса.

– Но отвечая на твой вопрос, – продолжила Даффи, – никто не хотел его смерти – во всяком случае, в Бишоп-Лейси. Обычная канитель, Холмс. Всмотрись в знамения прошлого!

Сказав это, она с мерзкими видом потерла руки, цапнула последний ломтик моего сэндвича с вареньем, сунула его в рот и выплыла из кухни.

И как будто по заказу, дверь в огород распахнулась и, вытерев ноги, вошел Альф Мюллет.

– Где моя миссус? – поинтересовался он. – Я принес ей рыбы. – Он стоял, развернув плечи и выпрямив спину, как будто шомпол проглотил. Альф, неизменный солдат.

– Она дремлет наверху, – сказала я. – Боюсь, здесь было суматошно. Инспектор Хьюитт полагает, она кое-кого убила. Вы с ними не встретились?

– Я пришел через огород, – ответил Альф. – Как обычно. И кого же она убила?

– Я серьезно. Майор Грейли отравился грибами, которые собрала и приготовила для него миссис Мюллет. Инспектор в машине во дворе. Можете пройти через вестибюль, если желаете.

Альф выплюнул слово, которое я не должна повторять во избежание вечных мук, затем развернулся и промаршировал на выход. Он даже не попытается сократить путь через дом. Он подойдет к парадной двери, как положено человеку, знающему свое место.

Но когда он там объявится, не хотела бы я быть на месте инспектора. Даже за весь китайский чай в мире.

Еще в раннем детстве я научилась порхать как мотылек, вот и сейчас я вылетела из кухни в короткий темный коридор, оттуда в вестибюль. Подойдя к входной двери, я прижалась к ней ухом. Старое дерево служило огромным резонатором, и я слышала каждое слово так отчетливо, будто стояла рядом с инспектором.

– Полагаю, вы мистер Мюллет? – говорил инспектор.

Черт! Я пропустила первый выход.

– Полагайте, что хотите. Это свободная страна, – ответил Альф.

– Кажется, мы уже встречались? – спросил инспектор Хьюитт.

– Скорее всего, здесь, в Букшоу, – сказал Альф. – Пару лет назад, когда здесь снимали фильм. Тут кто только не околачивался.

Уфф! Осторожно, Альф, подумала я. Ты же не хочешь угодить в наручники?

– Теперь скажите мне, что это за чепуха насчет того, что моя жена кого-то убила?

– Никто не утверждал ничего подобного, – возразил инспектор. – Мне просто нужно задать ей несколько вопросов. Она очень расстроена, и я был бы благодарен за вашу помощь.

– Можете задать ваши вопросы мне, – сказал Альф, – и не беспокоить ее.

– Боюсь, это невозможно, – ответил инспектор.

– Почему? – возмущенно спросил Альф.

– Мы полагаем, что она может обладать некоторой информацией. Это все, что я могу сейчас вам сказать.

Альф что-то проворчал в ответ, что я не смогла разобрать, и потом я услышала шорох шагов по гравию. Нельзя, чтобы меня поймали за подслушиванием. Я развернулась и в несколько длинных прыжков пересекла вестибюль.

Звонок в дверь. Инспектор демонстрирует безупречные манеры.

Чужой человек, которого пригласили в дом, может выйти назад и вернуться без звонка, но период, когда он может это сделать, очень короткий.

Я быстро развернулась, сосчитала до пятнадцати и открыла дверь. Инспектор стоял на пороге, и Альф обходил дом в сторону кухни.

– А! – сказала я. Иногда «А!» достаточно.

– Не будете ли вы так добры пригласить миссис Мюллет, – сказал инспектор. – Уверен, мы быстро справимся.

Я открыла дверь шире и шагнула назад.

– А! Миссис Мюллет! – сказал инспектор, взглянув поверх моего плеча.

Я обернулась и увидела миссис Мюллет на верху лестницы, поддерживаемую Доггером. Они начали медленно спускаться. Ее лицо было пепельно-серым. Интересно, это пудра?

Я покачала головой, чтобы сфокусировать взгляд.

Они спускались по главной лестнице и вполне могли бы быть королем и королевой фейри во плоти. В один миг миссис Мюллет купалась в теплом свете воспоминаний, в следующий – выглядела как слегка подогретый завтрак Смерти.

Она что-то скрывает. Ну конечно же! Почему я раньше не поняла?

О, миссис М., подумала я. Во что вы ввязались?

Когда они приблизились к подножью лестницы, инспектор Хьюит подошел и взял миссис Мюллет за руку.

Разве не мило, подумала я, но потом меня осенило. Нет. Постойте. Он проверяет ее пульс.

Я знаю, как работает подозрительный ум, поскольку я сама так устроена. Обладать блестящим умом не всегда легко.

– Пойдемте, я поставлю чайник, – сказала я, делая одновременно величественный и скромный жест в сторону кухни.

Дражайший друг моего покойного отца, викарий, демонстрировал освежающую прямоту в личной беседе. Он однажды сказал: «Чай и вера побеждают все».

Я не могла не заметить, что на первое место он поставил чай.

Значит, сейчас мне нужно открыть глаза и уши и закрыть рот. Быть Полли-поставь-чайник-де Люс[11]. Надо быть сдержанной.

– Инспектор Хьюитт и миссис Мюллет, пойдемте за стол. Я заварю чай, и Доггер достанет чашки и блюдца.

Доггер поднял руку, словно собираясь убрать прядь волос со лба, но в последний момент изменил движение, смахнув воображаемую пылинку с рукава. Я одарила его незаметной улыбкой из тех, которыми мы обмениваемся, и он ответил мне тем же. Один взгляд, в котором тонна смысла.

Я начала возиться с заваркой – идеальный предлог, чтобы задержаться и послушать.

– Итак, миссис Мюллет, – приступил к делу инспектор, открывая блокнот. – Продолжим с того места, на котором остановились?

– Я рассказала все, что могла, – сказала миссис Мюллет.

– Что ж, тогда расскажите еще раз, пожалуйста, – попросил инспектор.

Миссис М. извлекла носовой платок откуда-то из недр своего платья и приложила его к глазу, хотя я заметила, что слез не было.

Она кивнула.

– Возвращаясь ко вчерашнему дню, вы утверждаете, что собрали грибы утром по пути к коттеджу «Мунфлауэр», приготовили их, подали майору Грейли на завтрак, потом ушли и больше не возвращались.

– Да, – подтвердила миссис Мюллет.

– Не будете ли вы любезны объяснить в таком случае, почему два свидетеля независимо друг от друга заметили, как вы уходите из коттеджа «Мунфлауэр» через несколько часов после завтрака?

– Должно быть, они с кем-то меня перепутали, – сказала миссис Мюллет. – Бывает.

Я заметила, что Альф наблюдает за своей женой так же пристально, как инспектор, и даже более пристально. А она внимательно смотрит на него.

Что, черт возьми, здесь происходит, задумалась я, наливая чай. Если бы мне удалось застать миссис Мюллет в одиночестве, я бы вмиг вытянула из нее правду, но инспектор Хьюитт умудрился сбить ее с пути. Как она выразилась? «Этот человек выводит меня из себя».

Когда он умудрился вывести ее из себя? Где? Как? Почему?

Раздражение как мотив для убийства часто упускают – дело не в том, что миссис Мюллет убийца, дело в принципе. Даже незначительное раздражение, которое лелеют и питают, может превратиться в потрясающий и порой неожиданный приступ ярости.

Доггер как-то вскользь сказал, что ярость – родственница сложного процента[12], и этот комментарий от человека, никак не связанного с финансовой сферой, показался мне странным. Тем не менее я запомнила эти слова, и теперь, кажется, они объясняли, как инспектор Хьюитт вывел миссис Мюллет из себя, пусть я еще и не поняла почему.

У меня закружилась голова. Почему я не могу так же легко взять ситуацию с расследованием под контроль, как делала это раньше? Мне мешает невидимый туман? Теряю хватку?

Инспектор Хьюитт и миссис Мюллет сидели за столом друг напротив друга, неподвижные, как восковые фигуры.

Застой. Вот слово, которое я пыталась подобрать.

Кухонная дверь неожиданно распахнулась, и в помещение с грохотом влетела Ундина. То что нужно, подумала я.

– Флавия! Флавия! – она издала свой фирменный пронзительный вопль, слишком громкий для человеческого уха. – Ты только представь! Этот майор Грейли! Покойник! Он раньше служил палачом! Мне сказал констебль Роупер!

Стул инспектора Хьюитта с грохотом опрокинулся на пол. Ему потребовалась секунда, чтобы совладать с выражением лица, и он устремился в вестибюль. Дверь захлопнулась за ним с громким хлопком.

– Сработало, – сказал Альф еле слышно и коротко глянул на меня. Потом сказал жене: – Ты не глотнула чаю, милая.

Она подняла голову и одарила меня горестным взглядом со словами:

– «О, как сердцу снесть: Видав былое, видеть то, что есть!»

Иногда только и остается признать, что у тебя в голове опилки. И это тот самый случай. Меня вчистую уделала соплячка с лицом, похожим на недопеченный пудинг. Какой идиоткой, должно быть, я выглядела в глазах инспектора Хьюитта.

Терпеть не могу шипеть «Т-с-с!» и волочь человека за руку в коридор, но это именно то, что я сделала с Ундиной.

– Что, черт возьми, ты творишь? – прошипела я ей в ухо, чувствуя, как мое горячее влажное дыхание отражается от ее шеи. Я испытывала почти непреодолимое желание укусить ее, прямо как Дракула.

– Остынь, Флавия, – сказала она, отстраняясь. – Ты завидуешь, потому что я тебя обскакала. Представь себе заголовки: «Юная кузина докапывается до грязных подробностей, пока девочка-сыщик разливает чай».

– Надо вырвать твой язык и скормить его кошке, – сказала я.

Но она права: я действительно завидую. Я привыкла держать все под контролем, когда дело касается убийства.

– Как ты это сделала? – спросила я. – Имею в виду, вытащила информацию из констебля Роупера.

– Я надула его, – гордо ответила Ундина. – Меня Ибу научила. Человек в форме – легкая мишень. Надо только научиться целиться. Сначала я высказала восхищение его полицейским свистком. Ну а дальше проще простого.

Я задумалась, чему еще мать научила это дитя, – но лишь на секунду. На самом деле я не хочу знать.

– Знаешь, иногда ты даже похожа на человека, – признала я.

Она выпятила грудь колесом.

– Убирайся с глаз моих долой, – сказала я, но с улыбкой, и Ундина ускакала заниматься тем, чем занимаются эти комки слизи, когда им велят удалиться.

Мне надо взять контроль над ситуацией: я должна действовать, а не ждать, пока мне поднесут тарелку с объедками.

Когда я вернулась на кухню, Доггер поймал мой взгляд и сделал почти незаметное движение в сторону кладовки. Я последовала за ним.

Он повернулся ко мне и прошептал:

– Что нам делать, мисс Флавия?

– Я собиралась задать вам тот же самый вопрос, – сказала я.

Доггер посмотрел мне в глаза.

– Полагаю, мы должны заняться этим делом.

– Я надеялась, что ты это скажешь. Миссис Мюллет не должна пострадать. Это самое меньшее, что мы можем для нее сделать, – произнесла я.

Доггер кивнул.

– Предполагаю, что вы могли бы прогуляться по окрестностям коттеджа «Мунфлауэр». Полагаю, воздух там особенно освежающий.

Разумеется! Наиболее очевидное место для начала расследования – это коттедж «Мунфлауэр». Я должна обследовать территорию глазами, ушами, носом, пальцами и ногами, и мне надо сделать это быстрее, чем Боб Крэтчит[13] поставит точку.

Ровно через семь минут мы с «Глэдис» неслись к деревне с такой скоростью, как будто за нами гонятся все фурии ада. Скорее всего, так и было. Дождь прекратился, и небо начало проясняться.

3

Расположенный прямо за церковным кладбищем, дом майора Грейли был единственным зданием на узкой улице и совершенно не соответствовал своему имени[14]. Не место для романтического приключения, а скорее убежище для грусти и раскаяния в глубокой тени деревьев в конце Брамблинг-лейн – разбитой дорожки, которая ведет от северо-восточной части кладбища Святого Танкреда. Этот дом повидал много дождей и насквозь пропитался сыростью. Как будто летний домик царя Нептуна, подумала я.

Полицейские еще не успели разместить никаких запрещающих объявлений, и охраны тоже не было видно. Что ж, я ведь знаю, где сейчас инспектор Хьюитт? Устраивает разнос констеблю Роуперу в Букшоу, и он не запрещал мне уходить. Это дар свыше, и я вознесла благодарственную молитву старому доброму Провидению.

Поскольку передняя дверь была заметна с дороги, я прогулочным шагом обошла здание и подергала оконные рамы. Увы, окна были закрыты, и черный ход тоже.

Я обладаю неплохими навыками вора-домушника, что неудивительно для человека, имеющего старшую сестру. С учетом того, что у меня две старшие сестры, я просто легенда.

Я забралась на ветки подходящей груши и пролезла в удивительно красивое георгианское створчатое окно, выделявшееся на стене как Золушка среди уродливых сестер. Его отливающие зеленью стекла светились словно от гордости за собственную красоту.

На секунду я остановилась и прислушалась. Ничего, если не считать пения птиц во дворе. Сильнее всего в этом месте ощущалась атмосфера печали, непреходящая аура далеких и не очень счастливых времен.

Правда, это странно, что печаль первым делом определяется по запаху? Можно было бы ожидать, что первенство будет у глаз, но именно нос замечает ее первым. Печаль – как дым, решила я, это запах, возникающий на грани ощущений.

Я сделала мысленную пометку исследовать этот вопрос, как только у меня будет возможность, и, может быть, даже написать небольшую монографию на эту тему. Бог знает, в моей жизни было много грусти, которой хватит на пухлый том – или даже несколько, если мне захочется погрузиться в эту тему.

Я вытерла нос рукавом и осмотрелась.

Как жаль, что Доггер не здесь. Две пары глаз лучше, не говоря уже о двух носах…

Я не стала звать Доггера с собой в коттедж «Мунфлауэр», потому что, когда дело касается взлома, компания не нужна. И я не хотела толкать его на нарушение закона. Забраться в чужой дом – не такое уж преступление, но вы понимаете, что я имею в виду. И в конце концов, поскольку Доггер старше меня, от него будут ожидать, что он лучше разбирается в том, что хорошо, а что плохо.

Несмотря на соблазн покопаться в вещах мертвеца, сначала нужно хорошенько изучить место преступления, до того, как его – или меня – потревожат. Начнем с главного. Доггер будет мной гордиться.

На цыпочках я пошла в сторону кухни вниз по темной узкой лестнице, которая должна была скрывать прислугу от глаз хозяев дома, словно плащ-невидимка прямо из арабских сказок.

Кухня, наоборот, оказалась на удивление яркой – как картина Вермеера. Несмотря на недавний дождь, робкие лучи солнца в шахматном порядке падали сквозь высокие створчатые окна на темные доски пола.

В середине помещения располагался маленький добротный квадратный стол с единственным стулом. Очевидно, именно здесь майор Грейли встретил свой конец.

Отравление грибами – грязное дело: не то, о чем Элизабет Барретт Браунинг захотела бы написать стихи. Гриб, наколотый на вилку, – вовсе не поляна с грибами, эффектно открывающаяся вашему взору.

И здесь не осталось ни единого следа.

Вы бы никогда не догадались, что здесь произошло. Кто-то явно приложил много сил, чтобы прибраться, и я задумалась почему.

Как полиция это допустила? Или они сами все убрали? Кто-то из них так напортачил? Возможно, злосчастный констебль Роупер? Я с ним даже не познакомилась, но мое сердце уже устремилось к нему на нежнейших крыльях.

Я опустилась на колени и забралась под стол, наклонив голову, чтобы рассмотреть обратную сторону столешницы. В делах об отравлении есть то, что чаще всего пропускают, и это изучение нижних частей и обратной стороны предметов обстановки. «Медицинская юриспруденция» Тейлора об этом не упоминает; и Агата Кристи, кстати, тоже.

Тыльная сторона столешницы всегда темнее верхней, и этот стол не стал исключением. Я не сообразила захватить с собой фонарик, но это не помеха. В конце концов, кухня – это склад инструментов, и в ее ящиках и шкафах обычно полно всего.

Я встала на ноги. Решение обнаружилось в третьем ящике: набор посеребренных ложек. Я выбрала самую яркую, потерла ее о свою юбку и вернулась под стол. Нацелив ручку ложки на ближайший квадрат света на полу, я поворачивала мой импровизированный фонарик, пока он не отбросил луч света на тыльную сторону столешницы.

Я провела пальцем по грубым деревянным доскам. Они были слегка влажными – не сухая, как лист поверхность, какую ожидаешь найти в старой деревенской кухне. Я поднесла палец к носу. Запах хлорки ни с чем не спутаешь. Кто-то здесь прибрался. И совсем недавно.

Я выбралась из-под стола и перевернула стул.

Ага!

Я нашла недостающее: не частички непереваренной говядины, как в случае с призраком Марли[15], но следы непереваренных грибов. Я поскребла их ногтем.

Временами я благодарна судьбе за то, что перестала грызть ногти, и это тот самый случай. Остатки присохли, но не до такой степени, чтобы не подлежать анализу. Пока я отдирала их, мое внимание привлекла вспышка света: почти незаметная, но явно не воображаемая. Как будто где-то вдалеке мигнул маяк, замеченный вахтой на корабле.

Быстрый рывок к ящику со столовыми приборами – и вторая ложка для супа у меня в руке. Это будет непросто: с помощью первой ложки я сфокусировала солнечный свет на остатках грибов, а вторую ложку я перевернула, чтобы ее тыльной стороной отразить это что-то.

Я чувствовала себя девочкой с десятью большими пальцами из волшебной сказки, но, клянусь подвязкой королевы, у меня получилось!

Как я подозревала, отблеск света оказался кристаллом: крошечным, но тем не менее. Скорее бы вернуться домой и изучить его под мощным микроскопом Ляйца.

Чтобы быть хорошим химиком, требуются острое зрение и крепкий желудок, и у меня есть и то, и другое. Должна заметить, если я еще этого не сделала, что, хотя у меня есть пара очков для чтения в черной оправе, на самом деле мне они не нужны. Их всучил моему отцу недобросовестный офтальмолог в темной лавчонке рядом с Ковент-Гарден, и я надеваю их, только когда мне нужно вызвать сочувствие и у меня мало времени.

На секунду я думала, не похитить ли одну из этих ложек и не сделать ли на ней гравировку: «Необходимость – мать изобретательности». Прекрасный сувенир на память об этом необычном деле.

Но как же доставить содержимое желудка покойника в Букшоу? Нужно что-то мягкое, чтобы предотвратить дальнейшее разрушение. Что-то, что защитит от воздуха и пересыхания.

Озарение снизошло на меня, как ангелы науки с небес.

Я отвернула накрахмаленный плоский белый воротничок, который меня заставила надеть миссис Мюллет, нанесла остатки завтрака майора Грейли на изнанку и аккуратно вернула его на место. Никто не найдет здесь смертельный образец.

Внезапно свет заслонила какая-то тень. Кто-то прошел мимо окна? Вместо того чтобы упасть на пол или прижаться к стене, я замерла на месте, словно пойманный ястребом кролик. Любое движение, даже самое незаметное, может привлечь внимание.

Разве полицейских не учат не ходить под окнами? Я думала, им это вбивают в головы начиная с первого дня в полицейском колледже.

Я не осмеливалась даже переместить взгляд.

– Ты поймана, черт тебя возьми! – рявкнул хриплый голос прямо мне в ухо, и меня грубо схватили за локоть. Сердце ушло в пятки.

Я резко повернулась и обнаружила себя нос к носу с Ундиной.

– Я следила за тобой, – радостно объявила она, не дожидаясь, пока я начну отрывать у нее конечности.

– Что ты здесь делаешь? – прошипела я, опасаясь говорить громче.

– Вторгаюсь на чужую территорию, – сказала она. – Как и ты. Давай продолжим.

В моей голове пронеслись разные мысли – и ни одной доброй.

– Иди встань у входной двери. Найди окно. Сделай так, чтобы тебя никто не заметил. Крикни, если кто-то появится.

– Да, о великая! Благодарствую, о великая! – сказала Ундина, падая на колени и молитвенно складывая ладони.

Я вышла из комнаты, предоставив ее вариться в собственной глупости.

По темному коридору я вышла в переднюю часть дома. Пользуясь своим собственным советом, я выглянула сквозь занавески того, что я приняла за гостиную и откуда было хорошо видно калитку.

В поле зрения никого.

Я медленно повернулась, рассматривая помещение.

По сравнению со светлой кухней, маленькая мрачная гостиная казалась темницей. Стены оклеены унылыми обоями цвета кожи молодого человека, точно описанной Гилбертом и Салливаном:

Юноша этот бледен и худ, Хоть долговяз он, но слабая грудь, По галерее плетется Гросновер, Юноша бедный почти уже помер![16]

На стенах висели многочисленные картины маслом, изображающие лошадей и гончих на фоне мрачных сумерек. В темноте прятался маленький темный ветхий стол.

Главное место в комнате занимал огромный кожаный диван-честерфильд серо-желтого цвета, напомнившего мне о некоторых любопытных видах грибов. Без сомнения, родом из какого-то богемного джентльменского клуба на Пэлл-Мэлл и предназначенный скорее для зала заседаний, чем для частного дома. Интересно, как такой огромный предмет меблировки оказался в Бишоп-Лейси? Он крупнее любого предмета в Букшоу.

Я потрогала эту штуку. Поверхность оказалась мягче и приятнее, чем можно было ожидать, – как щека девы Марии в юности. Такую кожу нельзя подделать. Так бывает, только когда ее годами полирует множество задниц, простите за мои слова.

После быстрого осмотра красного турецкого ковра (можно узнать о здешних обитателях куда больше, если изучить обе стороны ковра и пол под ним, чем если рассматривать, например, потолок) я направила внимание на темный стол в углу. Заурядный образец из магазинов «Армия и флот»: простой, долговечный и дешевый.

Я открыла ящики. Пусто.

Как странно, подумала я. Ящики существуют для того, чтобы в них что-то хранить. Пустой ящик означает, что либо в него ничего не положили, либо из него что-то забрали.

Возможно, стол купили совсем недавно. Может, майору надоело читать корреспонденцию за кухонным столом. Если так, то где он хранил бумаги?

С учетом приходящей кухарки (дражайшей невиновной миссис Мюллет), он, вероятно, держал их в спальне. Первым делом надо посмотреть там.

Но не успела я сделать и шага, как за спиной послышалось:

– Тс-с-с!

Я резко обернулась.

Опять Ундина.

– Я обыскала сортир, – сказала она. – Слишком чистый. И воняет «Слиппо».

Старое доброе «Слиппо» – моющее средство, которое есть в самых приличных уборных.

– Гм-м-м, – протянула я, почти готовая обнять ее.

– Смотри, – прошептала она, ткнув над моим плечом.

Не осмеливаясь сделать резкое движение, я медленно повернула голову и увидела, что у калитки тормозит машина. Я произнесла ругательство, от которого мои уши слегка порозовели.

Гром и молния на этого человека! Он как прилипчивая жевательная резинка на воскресной туфле!

Я вспомнила, как викарий однажды сказал мне: «Совпадение – это чушь».

Моя жизнь превращается в шахматную доску. Возможно, черно-белые квадраты на кухонном полу – это знак: Ундина последовала за мной на кладбище, инспектор Хьюитт сделал свой шаг в Букшоу. Я ответила появлением в коттедже «Мунфлауэр». Ундина пошла за мной сюда. А теперь снова инспектор Хьюитт. Я как будто падаю сквозь зеркало Алисы, и через несколько секунд здесь появится Красная Королева и скажет: «Привет, Флавия! У тебя есть хлеб и масло?»

Но мне на пятки наступала не Красная Королева, а Ундина.

– Быстро! – сказала она, дергая меня за локоть. – Надо спрятаться.

Но где? Мы в нескольких футах от передней двери, и в любой момент может войти инспектор. Двери и окна вне досягаемости. В комнате только два предмета обстановки – стол и честерфильд.

Стол слишком мал, чтобы спрятать нас обеих.

– Иди за мной! – сказала Ундина. Она нырнула за диван и исчезла как по мановению волшебной палочки.

– Ты где? – спросила я, пытаясь не паниковать.

– Внутри, – ее голос был приглушен кожей и лошадиным волосом. – Забирайся в дыру сзади дивана.

Я засунула руку между подушками. К моему изумлению, внутри этой штуки было полно места.

– Это моя щиколотка, – хихикнула Ундина. – Давай, пока нас не поймали.

Я легла и просунула ногу в диван.

– В офицерском клубе в Мандалае была такая штука, – прошептала Ундина. – Я часто там пряталась, когда таскала у них мелочь.

– Ш-ш! – сказала я. – Кто-то идет.

Я забралась в самую дальнюю часть дивана, толкаясь локтями и поясницей. Как выразилась бы Даффи, тут изумительный простор.

И тут было темно.

Шаги приближались, и я затаила дыхание. Я чувствовала ступню Ундины рядом с моим плечом, и, кажется, у нее дрожали пальцы ног.

Шаги остановились, судя по звуку, в нескольких дюймах от нас.

– Эй! – послышался голос. Это был не инспектор Хьюитт. Должно быть, кто-то из его констеблей.

– Эй! – снова позвал незнакомец. – Тут кто-нибудь есть?

Он почувствовал наше присутствие? Или заметил движение за занавесками?

Мы ждали, почти не дыша.

Шли годы. Века. Мелькали эпохи.

У меня начали летать мушки перед глазами. Нехватка кислорода, решила я. Мне нужно расслабиться и сделать глубокий вдох, как тибетский лама или индийский святой.

Медленно, тихо и с полнейшим самообладанием я начала втягивать воздух, и тут… пф-ф… рядом со мной как будто фея уронила нежный цветок.

Но потом меня как молотком ударила вонь.

Никакая это не фея. Это не нежная ромашка.

Это Ундина! Эта мерзкая вонючая дрянь Ундина!

Она издала беззвучный залп, который мог бы убить весь скот в радиусе одной мили и погубить все деревья.

Я чуть не задохнулась и с трудом совладала с собой, проклиная Карла Пендраку за то, что он научил ее этим дурнопахнущим фокусам.

– Кто здесь? – спросил неведомый констебль. – Я знаю, что вы тут.

Отлично, констебль, подумала я. Вас ждут великие дела.

И потом на меня напала смешинка. Она началась в горле, потом добралась до подбородка и груди и проникла в желудок. Я просто не смогла совладать с собой.

– Ладно. Выходите. Быстро.

В диван проникла рука, задела мой нос и схватила щиколотку Ундины.

– А ну, выходите, – повторил констебль.

Делать нечего, пришлось повиноваться. Я выбралась из-под подушек, хихикая и не в состоянии остановиться.

– Прошу прощения, – с извиняющимся видом сказала Ундина. – Это был Безмолвный убийца. Набросился на меня. Должно быть, виноваты кабачки, которые я употребляю в повышенном количестве.

И я снова залилась смехом. Ничего не могу с собой поделать.

Должно быть, это было то еще зрелище: две девочки, сгибающиеся от неудержимого смеха, и массивный полицейский констебль, чье огромное, бледное, чужое лицо, нависшее над нами, казалось, являло собой единственное светлое пятно в темноте комнаты. Он не был настроен на веселье.

– Начальник хочет поговорить с вами, – бесстрастно сказал он. – Машина. Во дворе.

– Не думаю, что мы знакомы, – произнесла я, с профессиональным и решительным видом протягивая руку. – Флавия де Люс.

– Я хорошо знаю, кто вы, – ответил он, ткнув большим пальцем в сторону окна и «Уолсли». – Начальник хочет поговорить. Машина. Во дворе.

Я высокомерно убрала руку и вытерла ее о юбку. Не говоря больше ни слова, я развернулась и направилась во двор.

Оставлю Ундину здесь, поскольку она уже познакомилась с констеблем в Букшоу и тут тоже могла бы извлечь массу информации. В обществе полицейского она будет в безопасности. На самом деле, если кому и стоит переживать, так это ему.

Оказавшись снаружи, я быстро оглянулась и увидела, что констебль стоит в дверях и наблюдает за мной. И выражение лица у него было не как у полицейского. Это что-то совершенно другое: взгляд поверженного соперника. Возмущение и негодование.

Собирается ли констебль воспользоваться находкой для своего продвижения? Хочет ли он использовать меня и Ундину, чтобы удовлетворить заветное желание своей стареющей заботливой мамаши? Захочет ли развлечь ее после службы историей о вонючем диване? Будет ли она смеяться? Преисполнится ли ее старое сердце гордостью за сына?

Но времени нет. Инспектор ждет.

Прогулочным шагом я двинулась к «Уолсли». Инспектор Хьюитт сидел внутри, глядя вперед и не шевелясь. Встал в позу. Я открыла дверь и села на пассажирское сиденье рядом с ним.

Повисло долго молчание. Один из моих талантов.

– Флавия, Флавия, Флавия, – наконец проговорил инспектор.

Я радостно улыбнулась, как будто только что его заметила.

Было время, когда мы с инспектором Хьюиттом были хорошими друзьями. Однажды его жена Антигона, которую я обожаю, даже пригласила меня на чай. Но потом у них родился ребенок, костер дружбы потух, и я не поняла почему. Дело в ребенке или я что-то не так сделала или сказала?

– Да, инспектор? – с готовностью отозвалась я, как будто в предвкушении нового поручения.

Вот! Я это сделала! Мяч снова на его стороне.

– Флавия, Флавия, Флавия, – повторил он.

– Да, инспектор?

Я могла играть в эту игру так же долго, как он, и ему это известно.

– Это должно прекратиться, – сказал он. – Я уже вежливо попросил тебя не совать нос в официальные дела. Теперь я снова это повторяю, уже не так вежливо.

Теперь корова вышла из сарая, лошадь из конюшни, говорите как хотите. Перчатка брошена.

– Это угроза, инспектор?

– Это предупреждение, – объявил инспектор Хьюитт. – Предостережение. Мой следующий шаг будет решительным. Очень решительным.

– Благодарю вас за совет, инспектор, – сказала я. – Приму к сведению.

Я открыла дверь автомобиля и вышла, не оглядываясь. Закрыла дверь медленно, с раздражающей осторожностью и с сильно преувеличенной заботливостью. А потом со всей небрежностью, которую я смогла изобразить, выкатила «Глэдис» из-под дерева, где ее припарковала, слегка протерла подолом юбки, задрала подбородок и укатила прочь в облике сияющей добродетели.

Я практически слышала, как потрескивает пламень недовольства за моей спиной.

Я могла бы прокричать: «Не валяйте дурака с Флавией!»

Но мне и не нужно было, правда же?

Крутя педали на пути домой, я осознала, что очень хочу оказаться в Букшоу как можно скорее. Только в уединении химической лаборатории я чувствую себя собой. Это мое царство, и за его пределами я пустая оболочка, скорлупа отвратительного насекомого, просто фантик. Хотя нормирование сладкого закончилось только в начале этого года[17], года коронации, я обнаружила, что совершенно разлюбила конфеты. Даффи сказала, что все эти слова о запретном плоде – правда и что мне нужно научиться хотеть что-то другое. Она предложила кубинские сигары или джин «Гордонс», но я уверена, что она шутит.

Но, как уже сказала, я начинаю осознавать, что есть внутренняя я и внешняя я, и сейчас меня не особенно интересует внешняя. Я становлюсь собой только в одиночестве среди стеклянных мензурок и реторт в моей бесценной химической лаборатории, расположенной в пустующем восточном крыле Букшоу.

Когда двадцать пять лет назад умер мой двоюродный дед Тарквин, или Тар, как его называли, после него осталась лаборатория, при виде которой химики Оксфорда и Кембриджа зарыдали бы от зависти.

Он также оставил клад из своих записных книжек и дневников, которые, несмотря на строгий запрет загадочного и неведомого государственного департамента, остались в Букшоу, где я изучаю их годами.

Дядюшка Тар занимался кое-какими невероятными исследованиями, которые поражали воображение и сводили с ума. Я едва осмеливалась даже думать о них в страхе, что меня ночью схватят, увезут в тюрьму, будут пытать и на заре повесят на проеденной солью перекладине.

Моя семья почти все время своего существования имела отношение к суперсекретным операциям. Моя мать была членом какой-то загадочной правительственной организации под названием «Гнездо».

Мне неоднократно намекали (в том числе Уинстон Черчилль на похоронах моей матери), что мне тоже предназначено стать ее членом, хочу я того или нет. Тетушка Фелисити, сестра моего покойного отца, тоже была замешана в делах «Гнезда», но до какой степени, я не знала. Под надуманным предлогом она временно отправила меня в Канаду в ужасную академию, которая, по моим догадкам, служила прикрытием для какой-то могущественной организации. Когда после моего неожиданного возвращения домой умер отец, я подумала, что провалила испытания. Но теперь я стала подозревать, что мое поражение на самом деле было специфической разновидностью успеха.

Все это так запутанно. Поэтому все время ищу знаки и предзнаменования. Я не суеверна, но где-то впереди есть что-то огромное. Чувствую это спинным мозгом.

Нужно привести в порядок этот перевернутый мир и определить мое место в нем раз и навсегда.

Или, может, я просто становлюсь женщиной? Эта мысль пару раз приходила мне в голову, и, хотя она пугает меня до ужаса, у меня получается ее игнорировать.

С одной стороны, это самое жуткое, с чем мне приходилось столкнуться.

Как только ты становишься женщиной, ты превращаешься в пленницу. Тебя засасывает в загадочное состояние, где ты частично реальна, а частично призрачна, как человек на противоположной стороне лужайки, едва заметный сквозь туман. Я наблюдала, как это происходит с моей сестрицей Фели и ее подругами, и мне страшно до жути.

С другой стороны, в глубине души эта перспектива кажется странно притягательной. Я словно пересекла финишную прямую и наконец оказалась дома и одновременно снова в начале пути и жду выстрел стартового пистолета.

Становиться женщиной в мои планы не входило. Перспектива стать леди была еще хуже.

Думаю, это как родиться второй раз. Интересно, существует ли такая штука, как реинкарнация? Я больше не буду Флавией де Люс. Во что я превращусь? И еще хуже – кем я стану? Женой провинциального торговца металлоломом, сидящей у освинцованного окна и сочиняющей стихи о хрупкости и печали, глядя на маковое поле? Или рабыней в древнем Египте, перемалывающей кукурузу камнем, чтобы испечь лепешки и накормить рабов, таскающих камни для пирамид?

Но, может, и нет. Мир меняется, и я вместе с ним. К тому времени, как я снова появлюсь на свет, я могу стать ученым – естественно, химиком, – калибрующим какое-нибудь новое немыслимое устройство, которое позволит проникнуть прямо в самое сердце вселенной. Наконец я смогу доказать свою теорию, что мы все – не что иное, как древний свет.

Но чего я лишусь?

Девочка моих лет – абсолютная невидимка. Никто не даст за нас и ломаного гроша. Но становясь женщинами, если мы не обзаводимся накладными зубами и бородавками и не одеваемся как пугала, то превращаемся в мишени. Слишком ужасная участь, если подумать.

Возможно, это одна из причин моей любви к химии. Возможно, однажды я изобрету и запатентую эликсир вечного детства.

По дороге в Букшоу «Глэдис» радостно поскрипывала цепью в районе моих щиколоток, и я знала, что она со мной согласна. Для нее – обещание постоянного смазывания; для меня… я начала мычать слова старого-престарого гимна: «Пусть я, Господи, буду как есть…»[18] Шины «Глэдис» весело аккомпанировали мне своим шорохом.

Вернувшись домой и не желая, чтобы меня тревожили, я забралась на дерево, перебралась через подоконник и оказалась в лаборатории. Вряд ли кто-то заметит мое присутствие в восточном крыле.

«Сначала главное» – вот мой девиз, во всяком случае, один из них.

Я заперла дверь и осторожно сняла свой круглый воротничок. Поместив его на стеклянную тарелку, я включила мощный свет и пинцетом откинула кружева. При мысли о том, что мой образец продолжает портиться, у меня заныл желудок.

Надо поторопиться!

Грибы – не самые стойкие организмы, и после того, как их собрали, приготовили, съели, частично переварили, потом выстрелили ими в воздух, словно пушечным ядром, после чего остатки отрикошетили от пола, прилипли к днищу стула, их соскребли и намазали на кружевной воротничок в целях транспортировки, – это не самое аппетитное зрелище.

Лезвием бритвы я перенесла липкие остатки на стекло. Липкость – это хороший знак, доказательство того, что из вещества не до конца испарилась жидкость.

Я уже мысленно составила план исследования.

Ключом стал проблеск в темноте под столом. Я снова обдумала логику своих рассуждений: нет никаких сомнений, что в рвотных массах майора Грейли была какая-то кристаллическая субстанция. Если миссис Мюллет или кто-то другой отравили его чем-то настолько быстродействущим, что он больше не встал из-за стола, это возможно только с помощью бледной поганки (Amanita phalloides).

Загвоздка вот в чем: в Amanita phalloides не содержатся кристаллические вещества.

Следовательно, причиной смерти майора Грейли было что-то другое, и грибы – это просто прикрытие.

Что снимает подозрения с миссис Мюллет, по крайней мере, частично. Но пока я не смогу предоставить полную и неопровержимую цепочку химических доказательств, все должно остаться под сомнением.

Я знала лишь несколько таких быстродействующих ядов. Во главе списка – молниеносные капсулы с цианидом вроде той, с помощью которой Герман Геринг покончил с собой после падения нацистской Германии. Они действуют за считанные минуты.

Была ли – возможна ли? – связь между майором Грейли и Нюрнбергским трибуналом? Мог ли майор оказаться в числе палачей, которым поручили надеть холщовые мешки, наручники и петли на приговоренных к повешению за преступления против человечества?

Возможно. Я снова и снова изучала зернистые фотографии в стопках газет и затхлых журналов, хранящихся под лестницей: Sun… Star… Mirror… Express…

И все они полны того, что Доггер именует «громадами хаоса». Для этих снимков нет запретных тем. Красочные и крупные планы тупого оружия, острых клинков и окровавленных тел. Я вздрогнула от волнения при мысли о том, чтобы снова все это изучить: все убийства, все расследования, все суды и казни. Жутко, но очень информативно.

Но я искала не примеры грубого насилия.

Есть яд, по сравнению с которым цианид – просто конфетка. Он настолько сильнодействующий, что его количество в размере одной восьмой доли песчинки может убить за считанные секунды.

Это вещество настолько убийственно, что о нем даже сейчас мало кто знает, в том числе среди химиков.

Я наткнулась на эту штуку в одной из секретных записных книжек дядюшки Тара: потрепанном карманном блокнотике, который выглядел так, будто по нему плачет мусорное ведро. В то время я еще удивлялась, почему вещи, обладающие самой большой силой, так часто выглядят невзрачно. Например, священная Библия – традиционно черная.

Так получилось, что эта записная книжка тоже имела черный переплет, и где-то в середине на обороте страницы сверху было написано слово «сакситоксин».

Ха! – подумала я. Сакситоксин. Самый ядовитый из всех известных морских токсинов.

В записках дядюшки Тара было ясно указано, что это дело чрезвычайной секретности: военные изучают этот быстродействующий сильный яд, и это вопрос первостепенной важности и глубочайшей секретности. Это было написано больше двадцати лет назад. Что, если они до сих пор держат это в секрете?

Что еще более интересно, так это тот факт, что дядюшка Тар разработал тест для определения присутствия сакситоксина, включающий окисление образца при немного повышенной температуре с помощью перекиси водорода – вещества, известного каждой матери в Британской империи, которая чистит уши своим милым крошкам.

Вот это вишенка на торте: грязная, смертоносная, но тем не менее, или, как написал бы Диккенс, невзирая ни на что вишенка.

Я не смогла удержаться и не потереть руки в классическом жесте радости – разумеется, перед тем как надеть резиновые перчатки.

Доказательство в пудинге[19], если оно вообще требуется, заключается в том, что смертельный заряд сакситоксина, в отличие от яда бледной поганки, существует в кристаллической форме.

И сейчас докажу это.

Я положила подготовленное стекло на маленькую стеклянную подставку, которую с помощью пинцета поместила в стеклянную мензурку, а ту, в свою очередь, поставила на круглую подставку, зафиксированную на надежной стойке хитроумным резиновым зажимом.

Я отчетливо понимала, что у меня достаточно яда, чтобы за секунду убить всех членов боулинг-клуба «Мемориальная лужайка Ватерлоо» в Бишоп-Лейси.

Не то чтобы я собиралась, конечно же. Но никакая осторожность не может быть чрезмерной.

Рядом с образцом я поместила несколько капель перекиси водорода и накрыла мензурку белым керамическим диском.

А потом очень осторожно я зажгла слабый огонь в бунзеновской горелке под мензуркой. Аккуратнее, Флавия. Нам нужна температура не выше ста градусов по Цельсию.

К счастью, по информации дядюшки Тара, сакситоксин плавится при температуре четыреста двадцать градусов по Фаренгейту[20], так что мне не стоит сильно беспокоиться по поводу уничтожения улик.

Для этого не нужно много времени, и, пока мензурка нагревалась, я быстро обошла лабораторию, закрывая ставни.

Теперь комната была освещена только огнем горелки. Я вытащила себе табурет и уставилась на мензурку.

– Флавия! Флавия!

Послышалась серия стаккато по двери.

– Кто там? – без всякого интереса спросила я, прекрасно зная ответ.

– Джек Без Кожи! Явился за твоей душой и селезенкой!

Даже в темноте запертой лаборатории я вздрогнула. Что меня так поразило?

Я вцепилась в край табуретки.

– Флавия! Это я! Впусти меня!

– Убирайся, – проворчала я.

– Это важно! Впусти меня.

Стук не прекращался.

Есть только один способ справиться с упрямой врединой, и это – сохранять тишину. Молчание более эффективно, чем тысяча бранных слов.

– Флавия, открой. У меня для тебя подарок.

Закрываю глаза и мысленно удаляюсь в Антарктиду.

– Смотри, что нашла в коттедже «Мунфлауэр».

Я открыла дверь.

– Давай сюда, – сказала я, протягивая руку через порог.

– Только если ты разрешишь мне войти, – объявила Ундина. – У меня преимущество, и ты должна это признать.

– Котел проклятий! – я сердито смотрела на нее.

– Поцелуй меня в игадицы, – ответила она.

– Куда?

– В игадицы. То, на чем ты сидишь.

– Это называется ягодицы, – поправила я. Надо отдать ребенку должное. Если она не смогла произнесли слово правильно, это значит, что она его где-то прочитала. Как говорит Даффи, есть благодать, которая снисходит на человека только в процессе чтения печатного текста. Надо признать это. Когда-то это была привилегия священства, и умение прочитать вслух по-латыни третий стих пятьдесят первого псалма[21] могло спасти вас от виселицы. Хотя эта практика похоронена несколько веков назад, в некотором роде она еще жива.

Хорошо, что я увлечена химией, а не символами веры и каноническим правом.

– Что ж, поцелуй их тоже, как бы это ни называлось, – заявила Ундина, просачиваясь между дверью и косяком в комнату.

Я отвернулась от нее и сосредоточила внимание на подогревающейся мензурке.

Внутри ничего не изменилось, и мое сердце сжалось.

Но пока я разочарованно наблюдала, начала твориться магия. Кристаллическое вещество засветилось ярким, нереальным голубым светом.

– Флюоресценция! – громко запела я. – Флюоресценция! Флюоресценция!

Значит, яд есть! Сакситоксин! И я молодец!

Я поймала себя на том, что обнимаю мерзкую Ундину.

– Вот так-то лучше, – сказала она.

Я доказала свою правоту. Майор Грейли умер не от отравления бледной поганкой, но от сакситоксина – вещества, известного очень узкому кругу людей, включая меня.

Если бы все факты были известны, я бы оказалась подозреваемой – или следующей жертвой.

На моей щеке был запечатлен влажный поцелуй Дракулы. Я высвободилась.

– Посмотри сюда внимательно, – сказала Ундина и сунула мне в лицо что-то вроде простой деревянной коробки. И завопила: – Света! Больше света неверным!

Я выключила огонь под горелкой и открыла ставни ближайшего окна.

– Дай сюда, – сказала я, ставя коробку на подоконник. – Теперь рассказывай, где ты это нашла?

– В том доме. На кухне.

– Я обыскала кухню и не видела это.

– Просто ты – не удивительная я! – радостно пропела она.

Это дитя начинает действовать мне на нервы. Она кого-то мне напоминает.

– Оно лежало под ящиком со столовыми приборами, – хихикнула она. – Кто бы догадался заглянуть под ящик с вилками-ложками? Никто, кроме меня! – добавила она с жутковатым кудахтаньем, яростно размахивая руками.

Это правда. Плоская коробка такого же размера, как ящик с драгоценной утварью, – самое безопасное место в доме. Кто догадался бы заглянуть под коробку со столовым серебром?

Так вот где майор держал свои ценности.

Любопытно. Что может быть достойно хранения с такой дьявольской хитростью?

Я открыла крышку.

И отшатнулась, не то от удивления, не то от шока, не могу сказать точно.

На дне, в небольших, оббитых черным шелком углублениях лежали миниатюрные фигурки – куколки, сделанные из пустых катушек и выкрашенные в телесный цвет. Они были одеты в искусно сшитые костюмчики – платье и шапочка няни, кожаный передник обувщика, форма водителя лондонского омнибуса…

Я пересчитала их. Ровно тринадцать.

И на поникшей шее каждой фигурки была тщательно сплетенная веревочка из того, что могло быть только человеческим волосом.

– Он был палачом, – прошипела Ундина мне в ухо. – Палачом, Флавия!

Мысленно я была вне себя.

– Видишь? – вопила Ундина, пританцовывая на месте. – Видишь, Флавия?

– Вижу. – И я действительно видела.

Или так мне казалось. Но я также думала о том, что меня обскакали. Это маленькое чудовище влезло в мое расследование и обнаружило самую главную улику. Вся слава достанется ей.

Мне стало плохо.

– О чем ты думаешь? – спросила Ундина.

– Гм-м, – отозвалась я. – Небезынтересно, но не связано с убийством этого человека напрямую.

– Откуда ты знаешь? – поинтересовалась Ундина.

Я подобрала неубедительный аргумент. Может, она не догадается.

– Если бы это было важно, полиция или кто-то еще нашли бы эту штуку при обыске дома и унесли с собой, не так ли? Теперь, когда ты забрала улику, к нам в Букшоу могут прийти с собаками и фонарями и обвинить нас в пособничестве.

– Вздор! – возразила она с раздражающей ухмылкой.

– Что ж, в любом случае я прослежу, чтобы вся слава за ключевую находку, которую просмотрела полиция, досталась тебе. Им будет стыдно. Ну или они назовут праздник в твою часть. Трудно сказать.

– Я думала, ты обрадуешься, – сказала Ундина, и ее улыбка превратилась в гримасу.

– Я счастлива, – подтвердила я. – Просто это незаметно. Я тренировалась подавлять эмоции, и ты должна делать то же самое. Если будешь хорошо себя вести, я дам тебе пару советов. Оставь мне эту коробку, и я изучу ее на предмет отпечатков и тому подобного, а потом отдам инспектору Хьюитту. Он будет в ярости оттого, что его люди ее пропустили.

Не только я не додумалась поискать под ящиком со столовым серебром. Полицейским должно быть стыдно.

– А теперь брысь, – сказала я. – Мне нужно кое-что сделать.

Как только она ушла, я завернула коробку в лабораторный халат и понесла в оранжерею. Доггер будет потрясен.

4

– О боже, – сказал Доггер, когда я вручила ему коробку. Он открыл ее и заглянул внутрь. – Полиция это видела?

Я покачала головой.

– Мы должны вернуть ее как можно скорее. Нет смысла стирать отпечатки пальцев, здесь уже есть ваши и мои.

– И Ундины, – добавила я, готовая провалиться сквозь землю.

– Нужно наилучшим образом воспользоваться временем, которое у нас есть, – сказал Доггер. – Можем мы проследовать в вашу лабораторию?

Через минуту мы уже сидели друг напротив друга за лабораторным столом. Гибкая лампа бросала на коробку яркий свет. Доггер отложил увеличительное стекло.

– Никаких надписей, никаких гравировок, никаких потертостей или царапин.

– Что это значит? – поинтересовалась я.

– Что она довольно новая, – сказал он. – Со временем коробки деформируются. Их задача защищать содержимое. Сделана из красного дерева, что предполагает определенную важность. Недешевый материал. Кто-то настолько ценил содержимое, что заплатил за качество.

– А куколки внутри? – спросила я.

– Фетиш, – сказал Доггер. – Сувениры с ритуальным смыслом.

– Колдовство! – воскликнула я. Это не просто заурядное дело об убийстве.

– Любопытная идея, – заметил Доггер, приподнимая крышку металлическим крючком, который он достал откуда-то из кармана. – Но не думаю.

Он наклонился, чуть не касаясь носом куколок.

– Запаха нет. Ни намека на воск. Никаких благовоний. Они отдают разве что кухонным ящиком и полиролью для серебра. Но мы можем быть уверены, что все они сделаны одной рукой.

– Каким образом? – спросила я.

– Судя по швам на костюмчиках, – объяснил Доггер. – Простой прямой стежок. Рука любителя. Это не искусные швы опытной мастерицы. Очень грубо. Работа энтузиаста, человека, для которого эти фигурки имеют сентиментальную ценность. Почти объекты любви.

Я увидела это своими глазами. После слов Доггера все сошлось. Как патетично!

– Жертвы? – спросила я. – Он был палачом.

Доггер кивнул.

– Даже у правосудия есть жертвы, – сказал он. – И иногда им причинен больший ущерб, чем жертвам преступлений.

– Мне нужно подумать об этом, – заявила я, чувствуя себя выбитой из колеи.

– Нам всем нужно подумать об этом, – согласился Доггер и продолжил: – А теперь расскажите мне о результатах вашего химического анализа.

Я широко открыла глаза. Откуда он знает?

– Запах окисления сакситоксина в присутствии перекиси водорода ни с чем нельзя перепутать, вам не кажется?

Я не смогла сдержать улыбку.

– Значит, дело не в грибах, – продолжил Доггер. – Это мы установили. И миссис Мюллет очищена от подозрений.

– Но кто…

– Ах, – сказал Доггер. – Вот в чем вопрос.

– Ты размышлял об этом? – спросила я.

– Нет, – ответил он. – Еще слишком рано, и пока что мы собрали только разрозненные факты, вам так не кажется?

– Абсолютно верно, – сказала я.

– Пока что наши улики сводятся к образцу, который вы нашли, и тринадцати куколкам в коробке. Тринадцать, полагаю, – это число клиентов, которых майор Грейли проводил в последний путь.

– Клиентов? – переспросила я.

– Так их называют, – объяснил Доггер. – В наши дни все сводится к бизнесу – даже смерть.

– Но разве так было не всегда? – сказала я. – А как же мистер Сауэрбери, гробовщик из «Оливера Твиста»?

– Мистер Сауэрбери был скромным слугой, как и многие персонажи Диккенса. Он никогда не помышлял стать ровней своим клиентам. Сегодня принято делать вид, что люди по обе стороны веревки равны, пусть даже на короткий период между тем, как захлопнется дверь камеры, и тем, когда откроется люк. Благодаря этому люди лучше себя чувствуют.

– Палачи?

– Возможно. Вероятно. Иначе майор не приложил бы столько трудов, чтобы создать свой кукольный театр.

– Думаешь, дело в чувстве вины? – спросила я. – Способ вернуть их обратно, не отменяя то, что он сделал?

– Любопытная идея, – заметил Доггер. – Определенно, это комплект сувениров. Может быть, каждая фигурка – это memento mori, символ на память об умершем. Он также мог использовать их как aides memoire – подсказки, чтобы воскресить в памяти ужасные мгновения, когда его жертвы падали в люк.

Боюсь, я не сдержалась и нервно сглотнула. Я не боюсь смерти, но смерть преднамеренная, внезапная и насильственная, смерть на конце веревки, кажется такой несправедливой. Не могу представить себе чувства родных.

– Доггер, значит, ты считаешь, что майора Грейли убил кто-то из родственников его… клиентов?

– Это было бы правомерным допущением, – сказал Доггер, – которое нам нужно либо доказать, либо отбросить.

– И как мы это сделаем? С чего начнем?

– С газет, – ответил Доггер.

– Что?

– Мне сказали, – продолжил он, и я не спросила, кто именно, но склонна подозревать Альфа Мюллета, – что сегодняшние «Всемирные новости» содержат список всех повешений в этом столетии с эффектными фотографиями.

– Боже мой! – воскликнула я и добавила: – Благодарю, Доггер. Пойду раздобуду номер. Это может сэкономить нам много усилий.

– Мои мысли именно таковы, мисс Флавия.

Вот еще одна черта, которую я люблю в Доггере. С ним легко расставаться. Не нужно изобретать изощренные прощания и вежливые завершения беседы. Просто уходишь, что я и сделала.

Через минуту мы с «Глэдис» уже летели по каштановой аллее, мимо ворот Малфорда, и их покрытые мхом зеленые грифоны, удивленно распахнув клювы, смотрели, как мы уносимся в Бишоп-Лейси.

Не доезжая кондитерской лавки мисс Кул, мы остановились. Я изящно спустилась и с величайшим почтением прислонила «Глэдис» к красному почтовому ящику у входа.

Я остановилась, чтобы прочитать написанную от руки записку: «Пропал, заблудился или похищен серый кот с коричневым воротничком и красным колокольчиком. Отзывается на Озорника. Не кормить яблочной шкуркой, его тошнит».

Хозяйкой кошки была леди из «Ворчливых наседок» – ежемесячного собрания прихожанок Святого Танкреда. Если мне нужна информация, пропавшая кошка – идеальный повод навестить ее. «Кажется, я видела вашего Озорника за церковью. Он (предполагаю, что это он) грыз яблочную шкурку, и его тошнило, и я сразу подумала о вас».

Когда я вошла в лавку, приветственно звякнул колокольчик. Возникла драматическая пауза, перед тем как отодвинулась занавеска, отделяющая жилую часть дома, и за прилавком в окружении мятных конфеток, карамелек и просроченных шоколадок с довоенных времен воздвиглась почтальонша мисс Кул.

– Да? – сказала она, поворачиваясь ко мне лицом. – О, Флавия, это ты, милочка.

Она удивилась.

– Ты получала письма от своей сестры Офелии?

Она прекрасно знала, что нет. Каждая посылка, каждое письмо, каждая открытка в Бишоп-Лейси проходили через ее руки, были тщательно осмотрены, встряхнуты, обнюханы и просвечены мощной лампой, перед тем как достаться получателю.

– Нет, мисс Кул. Насколько я знаю, она где-то в Германии. У нее все еще медовый месяц.

– На этой неделе Гамбург, она отдает должное Мендельсону. Пару дней назад написала Шейле Фостер.

– Ах, да? – я попыталась изобразить удивление. Не могу позволить, чтобы эта женщина знала о моей сестре больше, чем я. – Когда она звонила пару дней назад, она не говорила мне об этом.

– Звонила? Ты сказала, она звонила тебе?

– О да. Она довольно часто звонит. Мы очень близки, знаете ли.

Если бы лжецы рассыпались в прах, я бы уже провалилась в щели между досками пола.

– Что ж! – сказала мисс Кул. – Должно быть, она теперь весьма состоятельна. Заграничные звонки очень дороги. Очень дороги.

Я самодовольно улыбнулась и ничего не ответила.

– Итак, чем я могу тебе помочь сегодня? Марки? Конфеты? Сувениры?

– Нет, благодарю, мисс Кул, – отказалась я. – Только экземпляр «Всемирных новостей».

Ее брови взлетели к потолку.

– О боже. Это же не… Имею в виду… «Всемирные новости» – это не то, что можно считать…

– Все в порядке, мисс Кул. Мне просто нужен купон. Газета проводит конкурс сочинений на тему «Молодая Британия и современные познания». Замечаете, как рифмуются слова Британия и познания? Хочу написать стихотворение. Я выиграю, я уверена.

– Если тебе нужен только купон, я вырежу его из моего собственного экземпляра. Или газеты мистера Брока. Он покупает ее только ради фотографий.

– Так любезно с вашей стороны, мисс Кул. Ценю вашу доброту, но в правилах сказано, что участник должен купить газету.

Я сняла газету со стойки, сунула под мышку, с деловым видом покопалась в кармане и положила шестипенсовик на прилавок в ожидании сдачи.

– Ах да, и мне нужен чек.

Она уставилась мне прямо в глаза.

– Как доказательство покупки, – добавила я.

Спустя целую вечность она взяла мою монету и загремела коробкой с мелочью.

– Полагаю, полиция должна наведаться в Букшоу, если они еще этого не сделали. Ваша мисс Мюллет угодила в переплет. Как она справляется?

– О, она помогает полиции в расследовании, – сказала я, отмахнувшись свободной рукой. – Это недоразумение.

Мисс Кул мерзко фыркнула.

– Недоразумение? Ее видели, когда она уходила из дома этого бедняги через несколько часов после того, как его тело увезли.

– О? – небрежно переспросила я. – И кто же?

– Соседи, скажем так. Мы называем себя соседский дозор. Мир – это клоака, Флавия. Нельзя быть слишком осторожным или слишком наблюдательным.

– Совершенно согласна, – сказала я.

– Это Мэри Белтер нашла тело, ты знаешь? Его уборщица.

Ценная информация, которую я вряд ли получу от инспектора Хьюитта.

– Ужасно, как она сказала. Повсюду рвота – как из брандспойта. Она с трудом смогла все оттереть до прихода полиции. Сказала, что она не собирается лишиться зарплаты из-за того, что ее работа не сделана. Мэри – ярая противница пыли и грязи. Зациклена на чистоте.

– Я слышала что-то такое, – сказала я, хотя на самом деле нет. Но нужно поддерживать болтовню мисс Кул. И я кивнула со знающим видом.

– Грязное дельце – случай с этим майором Грейли, – продолжила она. – Говорят, но я не стану называть имена, что у него был не один посетитель. Кто-то приехал на джипе.

На джипе! Сердце, успокойся. Вот еще одна связь с Литкотом. Может ли эта информация быть той ниточкой, которая спасет шею миссис Мюллет?

Я изо всех сил сохраняла бесстрастное выражение лица, чтобы не выдать лихорадочный бег мыслей.

– Вы совершенно правы, мисс Кул. Вам следовало бы предложить ваши услуги инспектору Хьюитту.

Осторожно, Флавия! В этой игре соломинок даже легчайшее дуновение ветра может привести к полному поражению.

– О, у меня нет на это времени с тех пор, как я обзавелась телевизором. Я люблю смотреть днем телевизионную таблицу[22]. Очень умиротворяет, и они еще транслируют музыку, которую можно не слушать. Что-нибудь еще?

– Нет, благодарю вас, мисс Кул. Мне пора идти. Опять жду звонка Фели.

Я подождала ее финальный удар. Я знала, что он последует.

– Кто-то обмолвился, что тебя и эту маленькую девочку видели в коттедже «Мунфлауэр», – сказала она вскользь, как бы невзначай, как будто ее это совершенно не интересует, как будто она говорит это просто из беспокойства за нас.

– О, – сказала я. – Как и миссис Мюллет, я тоже ассистировала инспектору Хьюитту в его расследовании. Его очень интересовало мое мнение.

– Обычно полицию не интересует ничье мнение, – сказала она, бросив на меня неприятный взгляд искоса.

Я изобразила удивление.

– Неужели? – переспросила я. – Благодарю вас, мисс Кул, я передам ему, что он поступает неправильно. Скажу, что вы заметили его оплошность.

И с этими словами я вышла за дверь, взбодрившись, как после короткой партии в крокет.

По дороге домой «Глэдис» наскрипывала тихую мелодию. Светило солнце, пели птицы, и у меня под мышкой был свежий номер «Всемирных новостей».

Мне вспомнилось стихотворение Роберта Браунинга, я не удержалась и замычала навстречу ветру и всем, кто мог меня услышать:

Я – в стремя, а Йорис и Дирк уж в седле. Хлестнули, взвились и помчались во мгле[23].

Наша бывшая гувернантка, злосчастная мисс Герди, заставила Фели, Даффи и меня выучить этот дурацкий стих наизусть и читать его хором на пикнике, перед тем как накормить нас сэндвичами с огурцом.

Станут ли сведения, которые я везу в Букшоу, ключом к разгадке дела? Я вспомнила, что в стихотворении всадник напоил коня вином.

– Тише, «Глэдис», – сказала я. – У нас нет вина, но я хорошенько смажу твою цепь «Кастролом», когда мы вернемся домой. Обещаю.

Кажется или поскрипывание почти исчезло?

Меня охватило удовольствие при мысли о том, как я разложу газету на столе, и мы с Доггером начнем изучать казни былых дней. Очень хочу услышать его мысли.

Я нашла Доггера в чулане, он возился с нашим древним тостером.

– Каким-то образом в нем оказываются яйца, – сказал Доггер. – Подозреваю, кто-то пытается приготовить в тостере омлет.

– Не я, – открестилась я. – Завязала с омлетами с тех пор, как Генриетта…

Генриеттой звали мою питомицу, курицу породы бафф орпингтон, которую случайно съели и которая до сих пор являлась ко мне в ужасных кошмарах до болей в животе.

– Понимаю, – сказал Доггер. – Я попрошу миссис М. отныне готовить тосты на кухне и облегчить существование электрического прибора, спасая его от склеивания.

Я одарила его сияющей благодарной улыбкой.

– Пойдем в Длинную галерею? – предложила я. – Там меньше людей.

Длинная галерея занимала весь первый этаж восточного крыла Букшоу. Ее стены увешаны портретами давно почивших де Люсов, с привычным высокомерием смотревших в никуда. Сейчас галерея не использовалась. Зимой она промерзала, летом пахла лаком, необдуманно сделанным из яичных белков и средиземноморских растений. Старые ведра с краской тоже хранились здесь, и летом атмосфера была взрывоопасной.

Меня интриговало непосредственное участие дядюшки Тара в экспериментах, связанных с атомной бомбой. Интересно, он когда-нибудь думал о том, какая сила содержится в комнате прямо под его ногами? Могли ли мы выиграть в войне быстрее и меньшей ценой, поднеся спичку к коллекции усадебных портретов?

Что ж, теперь это не имеет значения. Галерея заброшена. Но здесь оставались еще кое-какие места притяжения – пара скрипучих деревянных кресел и длинный прочный картографический стол, который засунули сюда, потому что он был слишком велик для растущей библиотеки и потому что никто из нас больше не пользовался картами. И это было уединенное место, никто никогда сюда не приходил.

Мы с Доггером разложили «Всемирные новости» на столе, где было достаточно места. Свет из восточных окон пробивался сквозь пыль, но его хватало.

Я перевернула несколько страниц, чтобы составить представление о содержании газеты. Далеко искать не пришлось.

– Вот оно, Доггер, – взволнованно сказала я.

Здесь был длинный список обычных имен, которые часто встречаются, – по крайней мере, в моих краях: Джон Кристи, Эдит Томпсон, Джон Хэйг (Убийца с ванной кислоты), Герберт Роуз Армстронг, Джордж Джозеф Смит (Убийца невест из Бата).

– Любопытно, – заметил Доггер, – что Кристи, Смит и Армстронг были отправлены в вечность одним и тем же палачом, Джоном Эллисом, бывшим разносчиком газет и парикмахером, также повесившем знаменитого доктора Криппена. Тем не менее Эллиса так потрясла казнь Эдит Томпсон, что он начал спиваться и в конце концов покончил с собой. Хэйга отправил на тот свет Альберт Пирпойнт, бывший разносчик в бакалейной лавке. Ремесло палача обычно является семейным бизнесом: дядя Альберта Томас Пирпойнт тоже был палачом, а его отец Генри Пирпойнт был исключен из списка официальных палачей после жалобы Джона Эллиса. Палаческое дело – очень конкурентная профессия.

– Как насчет майора Грейли? Ты думаешь, у него есть родственники-палачи?

– Возможно, – сказал Доггер.

Я ткнула пальцем в газету.

– Тут так много имен, – заметила я. – Большинство из них я не слышала.

– Не все убийцы знамениты, – прокомментировал Доггер. – Некоторые вели – и продолжают вести – исключительно сдержанный образ жизни. Как и большинство палачей.

– Посмотри сюда, – сказала я и начала зачитывать имена. Это была перекличка на виселице. – Мартин Майер, Стэли Потхаус, Эллен Гэмидж, Деннис Стаут, Брайан Келли, Нэнси Блэкеншип, Мэри Джейн Ослер.

– Сколько из них повесил Грейли? – поинтересовался Доггер.

– Ни одного, – ответила я. – Пока что.

– Мы не должны забывать, – сказал Доггер, – что он повесил тринадцать человек. И, насколько я припоминаю, несколько из них были казнены во время военных судов.

– Подожди, – сказала я. – Вот он. Он повесил Уильяма Кеннеди в тюрьме «Стрейнджуэйз» в Манчестере… любопытно… шесть лет назад. И вот еще. Он казнил Найджела Могли, тоже в «Стрейнджуэйз», за год до этого.

– Да, я припоминаю дело Могли, – заметил Доггер. – И правда очень грязное. Но если мы планируем найти родственников повешенного убийцы, нам будет намного проще найти человека по фамилии Могли, чем Кеннеди. Если предположить, что у них одинаковые фамилии, чего нам не следует делать.

– Должны ли мы отбросить мысль, что убийцей майора Грейли мог быть его родственник? – спросила я.

– Сначала мы должны заняться теми вопросами, которые находятся в зоне досягаемости, – сказал Доггер. – Как сказал блестящий францисканский философ Джон Панч, не стоит множить сущности без необходимости[24].

– Посмотрим у себя под носом, – согласилась я. – Это он имел в виду, не так ли?

Доггер кивнул.

– Но не совсем, – добавил он. – Хотя не факт, что это дело относится к тому, что мы именуем бытовым убийством, определенное сходство имеется. Большинство жертв бытовых убийств – это женщины, и большинство виновников – супруги. Поскольку у майора Грейли не было жены…

– О которой нам было бы известно… – перебила его я.

– О которой нам было бы известно, – улыбнулся Доггер. – Точное наблюдение, мисс Флавия. Вернемся к нашим спискам?

Я с нетерпением кивнула и взяла карандаш.

– Давай составим отдельный список казней, которые произвел майор Грейли.

Доггер согласился.

– Мы не обнаружим все тринадцать, – сказал он, – но сможем определить те, которые были проведены в этой стране.

Это заняло больше времени, чем я думала, мы перемещались между списками тюрем, заключенных, надзирателей, судей, лордов главных судей и палачей.

В результате у нас оказалось восемь имен.

– Расставим их в алфавитном порядке? – предложил Доггер.

– Сэкономим время, – сказала я, хотя хотела не экономить время, а сидеть за столом напротив Доггера в молочном свете, льющемся сквозь старинные окна, пока звезды не растают и не взойдет солнце.

Я толкнула лист по столу.

– Тебе ничего не бросается в глаза, Доггер?

Доггер сунул руку в карман жилета и извлек очки. Бережно протер линзы галстуком и водрузил на нос. Зачитал список вслух.

– Гилберт Эш, Патрик Бонифейс, Долли Кэмбер, Уильям Кеннеди, Найджел Могли, Джон Плейнер, Ричард Регент, Энтони Спек.

– Долли Кэмбер, – сказала я. – Отравительница. Она собирала пауков-ос на лугах неподалеку от Рая[25]. Добывала из них яд и пипеткой капала его в ухо пьяному мужу, пока он отсыпался после встречи старых друзей.

– Да, – промолвил Доггер. – В свое время она недолго была знаменитой. Я не помнил, что ее палачом был майор Грейли. Это объясняет паутину на куколке.

– Ты прав! – воскликнула я.

– Остальные пока остаются анонимными.

Доггер снял очки и убрал их на место.

– И Ричард Регент, – добавил он. – Нам нужно уделить особое внимание Ричарду Регенту, кем бы он ни был.

– Кем бы он ни был? – переспросила я.

– Да, – подтвердил Доггер. – Имя – явно псевдоним. Отличная работа парней из Департамента Маскировки и Запутывания, должен сказать.

– Ты имеешь в виду МИ-5 и МИ-6? – спросила я. Альф Мюллет часто развлекал меня в детстве ужасающими историями обмана и предательства, неизвестными широкой публике. «Никому ни слова, – всегда твердил он, поднося указательный палец к губам. – Тс-с, это секрет. Записано в черных книгах. Ведомо только господу Богу и, может быть, министру внутренних дел».

Доггер кивнул.

– И другим, более высоким, более важным цифрам, – сказал он, слегка качнув головой.

Я подождала уточнений, но он замолк.

– Этот Ричард Регент, – спросила я, – почему мы должны уделить ему особое внимание?

– Мы не обязаны, – ответил Доггер. – Он в прошлом. Дело не в человеке, дело в имени. Мы должны быть внимательными по отношению ко всем Ричардам Регентам, которые нам встретятся. Но сначала нам нужно научиться их замечать.

– Как фальшивые банкноты, – заметила я.

– Именно. Мало кто знает, что существуют умники, которые день и ночь заняты придумыванием псевдонимов. «Что в имени тебе моем» и так далее. Но имена – это сила. Вы помните, что Господь сказал Иакову: «Я искупил тебя, назвал тебя по имени твоему; ты Мой»[26].

– Любопытно, – сказала я, – но что это значит?

– Это значит, что, узнав имя человека, вы получаете огромную власть над ним. Огромную, очень глубокую власть; власть даже на клеточном уровне. По крайней мере, некоторые так считают.

– Правда? – заметила я.

– Вполне, – улыбнулся Доггер. – Именно поэтому те, кто использует фальшивые имена, так аккуратны и стараются давить на нужные кнопки, так сказать. Чтобы внушать доверие, они обычно выбирают фамилию, связанную с деньгами, властью, аристократией или роскошью. В этом случае они немного перестарались и использовали намек на королевскую семью.

– Но почему? – удивилась я. – Зачем создавать новую личность и потом позволять разоблачить ее?

– Ах! – произнес Доггер. – Вспомните о докторе Франкенштейне и его неудачах. Порой возлюбленное дитя должно быть уничтожено.

– Жертва ради высшего блага? – спросила я.

– Совершенно верно! – подтвердил Доггер. – И в результате надо ждать тот день, когда наш Создатель снова дернет нитки на своих куклах и отправит их плясать в лучший мир.

– Ты правда в это веришь, Доггер? – спросила я.

Наверное, это самый важный вопрос, который я задавала в своей короткой жизни.

– Некоторые из нас в это верят, – ответил Доггер, – и некоторым приходится. – Он встал и стряхнул невидимую пылинку с манжета. – А теперь прошу простить, мисс Флавия, я должен привести в порядок свои ботинки. Я обещал викарию, что помогу поменять веревки на звоннице в колокольне, и должен выглядеть подобающе.

После того как он ушел, я долго думала над его словами. Потом я заперлась в тесном чулане под лестницей со стопками старых газет.

Сто лет убийств у меня на кончиках пальцев. Так много работы.

Я была погружена в процесс, когда время перевалило за полночь, и в итоге уснула прямо на стуле и ударилась головой об оловянный угол старого офицерского кофра.

– Проклятье! – сказала я. (На самом деле я произнесла не «Проклятье!», у меня вырвалось более смелое словечко, но поскольку я не хочу, чтобы обо мне плохо думали, я значительно смягчила свою речь.)

Я выключила свет, сняла туфли и тихо поднялась по лестнице в мою гостеприимную, хоть и затхлую спальню.

Я быстро разделась и забралась в кровать. Если бы я принадлежала к тому типу людей, которые спят с игрушечными медведями, я бы взяла с собой старого Теодоруса, или как бы его ни звали. Но моим уютным компаньоном был экземпляр первого тома «Трактата об отравлениях» сэра Роберта Кристисона.

Спустя некоторое время я отложила книгу и уставилась на пятна от протечек на потолке. Одно из них имело форму сапожка и напоминало Италию. Пятнышко к югу от этого – должно быть, Мальта, и я задумалась, почему святой Павел был неуязвим для ядов, по крайней мере, для яда змеи, когда посещал эти места. Во всяком случае, так написано в Деяниях Апостолов.

Я не могла уснуть. Такое ощущение, будто я ворочалась несколько часов, и, когда небо начало светлеть, я выбралась из кровати, закуталась в свой любимый старый коричневый халат (он принадлежал отцу, и это было все, что у меня от него осталось), тихо прошла в лабораторию, заперла дверь и вскипятила воду для чая в мензурке на бунзеновской горелке.

Я залила кипятком пакетик с чайными листьями. Говорят, чай – лекарство почти от всех болезней, и он же поможет мне прояснить мысли.

С каждым глотком я думала о том, что одиночество весьма бодрит. Я припомнила слова дурацкой и неправильной песни «Чай для двоих». По моему мнению, чай для одного несравненно более приятен. Только я и дымящаяся чашка дубильной кислоты.

Где-то поблизости послышался шум сливаемой воды в туалете. Кто может быть на ногах в такое время и что они делают в этой части дома?

Я встала и подкралась к выходу. Я большой специалист по бесшумному открыванию дверей, к счастью, и в этот она открылась без единого звука.

На цыпочках я вышла в коридор. Из-под двери уборной просачивался луч света.

– Кто здесь? – спросила я как можно более грубым и хриплым голосом, на случай, если это взломщик.

– Это я, – послышался жизнерадостный голос Ундины.

– Что ты здесь делаешь? – сурово поинтересовалась я. Меня не вдохновляет факт, что моей приватной частью дома пользуется кто-то еще, тем более моя паразитка-кузина.

– Сердито пеку горячие булочки! – громко завопила она. – Я сердита, они горячие.

– Убирайся обратно в кровать, – велела я, когда дверь открылась и появилась Ундина, размахивающая руками.

– Фух! Это был настоящий четырехкратный выстрел, – объявила она, взмахнув руками и изображая труп с высунутым языком. – Не зажигай спички!

Я сохранила невозмутимое выражение лица.

– Я знала, что ты не спишь, – продолжила она. – Я слышала, как ты там шевелишься.

– Неужели? Действительно? – переспросила я. – Шевелюсь? Там? Ты ужасно проницательная.

Напрасная трата сарказма на молодежь. Они еще не научились истекать кровью под ножом смертоносного остроумия.

– Я снова голодна, – сказала Ундина. – В твоем логове есть еда?

– Нет, – соврала я.

Она возбужденно потерла руки.

– Я чувствую запах чая, – произнесла она. – Давай приготовим тосты. Ты можешь зажечь бунзеновскую горелку. Я умираю с голоду. Еще бы, после этого, – и она слабо махнула рукой за спину.

Я была слишком сонной, чтобы возразить. Ундина убежала похищать хлеб и варенье из кладовки, а я устроилась на табурете, уронив голову на руки.

Мне нужен план. Пришло время собрать информацию о семьях «клиентов» майора Грейли. Но с чего начать, задумалась я. Не откусила ли я больше, чем могу проглотить? Как я могу определить местонахождение такого количества людей, не говоря уже о том, чтобы вести расследование? Как может одна девочка, у которой нет ресурсов, за исключением мозгов…

Ундина внезапно вернулась с полными руками продуктов.

– Я прихватила бекон и яйца, – сказала она.

При виде ее мне захотелось перекреститься.

– Ты не можешь готовить бекон и яйца на бунзеновской горелке, – сердито сказала я.

– О, ты что-нибудь придумаешь, – ухмыльнулась она. – Карл говорит, что ты изобретательна. Карл говорит, что может приготовить яйца с беконом на радиаторе своего джипа. Говорит, это прием коммандос.

Карл оказался прав. Зажим от бюретки и поднос из нержавеющей стали великолепно справились с функцией гриля, и вскоре лабораторию наполнил аппетитный аромат хрустящего бекона и шипящих яиц.

– Давай добавим немного варенья! – завопила Ундина. – Обожаю бекон с черносливовым вареньем. Он напоминает мне об Ибу.

Я с трудом выдавила улыбку.

Вот такой у нас дом.

Мы с этим чудовищем поглощали пищу, пока не взошло солнце и пока хрипы и стоны древнего водопровода Букшоу не дали понять, что домочадцы наконец вышли из анабиоза.

Вскоре я услышала топот ног по ступенькам, и сквозь дверные панели донесся голос миссис Мюллет.

– Завтрак! – закричала она. – Спускайтесь и поешьте, не то скормлю его коту!

Отсутствие кошек в Букшоу совершенно не препятствовало миссис Мюллет устраивать маленькую драму повседневной жизни и наслаждаться ею.

– Скажешь ей, что мы уже поели, или хочешь, я? – подмигнув, спросила Ундина.

Нравится мне это или нет, но мы с ней сообщницы, винтики в механизме жизни, который сейчас радостно включился в Букшоу.

Когда мы спустились по восточной лестнице, Ундина нетерпеливо дернула меня за рукав.

– Могу я задать тебе один-единственный вопрос?

Смягчившись, видимо, после нашего совместного тайного завтрака, я кивнула.

– Кто такой Астерион?

Где-то внутри моей головы что-то застыло. Я сделала вид, что ничего не происходит.

Я хорошо знала это имя. Астерионом называли Минотавра в греческих мифах. Да я сама изображала его однажды зимой, когда нас в гильдии девочек-скаутов заставили играть в прятки в крипте Святого Танкреда, после чего одну трусливую девочку увезли в больницу.

– Не знаю, – отперлась я. – Это твоя очередная дурацкая загадка?

– Нет, – ответила она. – Ты меня разочаровала. Думала, ты знаешь все.

Я ничего не ответила. Не хотела признавать, что где-то в глубине моего разума сильно и тревожно дернулась какая-то струна.

Я не могла показать Ундине, как сильно она поразила меня, поэтому я продолжила спускаться по лестнице с бесстрастным лицом.

Мы молча сидели за столом. Ундина принесла тостер из кухни и с помощью столовых приборов и нескольких ломтиков тоста пыталась сконструировать миниатюрную виселицу.

– Бух! – завопила она, захлопнув дверцу тостера и совершая казнь над бедолагой, слепленным из хлеба «Ховис». – Флавия, как думаешь, такой звук производит виселица? Бух? Или бам? Ты знаешь, что она деревянная?

Я пожала плечами.

– Ты же знаешь, что майор Грейли был палачом. Я могла бы спросить его. Жаль, что он умер.

– Как легкомысленно с его стороны, – заметила я.

Бум! Снова сработала виселица, на этот раз отправляя в вечность маленькую леди из мякиша.

Собрав крошки и высыпав их себе в рот, Ундина начала лепить новую жертву из очередного ломтика тоста.

Я изобразила небрежность, подавив зевок.

– Насчет твоего вопроса, – сказала я. – Об Астероиде…

Ундина фыркнула.

– Об Астерионе, – поправила она. – Астероид – это неземное тело… как Мэрилин Монро.

– Кто тебе это сказал? Имею в виду о Мэрилин Монро.

– Карл. Карл знает почти все на свете.

– Он водит тебя за нос.

– Карл обладает обширными и всесторонними познаниями. Он мне так сказал. Он энциклопедист. Это слово легко запомнить, потому что это буква Н, цикл и велосипедист. Еще у него эйдетическая память. Это значит фотографическая. Он никогда ничего не забывает.

– Тогда почему он околачивает груши на летном поле? – спросила я.

– Потому что его держат в резерве! – похвасталась она.

Разговаривать с Ундиной – все равно что общаться с неработающими часами с кукушкой. Никогда не знаешь, когда выскочит птичка, пока не уберешь гирьку.

– Астерион, – небрежно повторила я. – Где ты услышала об Астерионе?

– У миссис Мюллет. Я случайно подслушала, как она говорит по телефону.

Миссис Мюллет говорит по телефону? Наш телефон стоял в крошечном чулане под лестницей, и отец всегда строго запрещал пользоваться им, за исключением крайней необходимости. Даже после его смерти в Букшоу не было никакой болтовни, и я не могу вспомнить, чтобы миссис Мюллет пользовалась телефоном хотя бы раз за всю мою жизнь.

– Не может быть, – возразила я. – Она даже близко не подходит к этой штуке.

– Не здесь, – с преувеличенной выразительностью сказала Ундина, выпуская воздух через нос, как испуганная лошадь. – У нее дома. По ее телефону. Она разговаривала со своей подругой миссис Уоллер.

Это объясняло дело, по крайней мере отчасти. Когда дело касается распространения слухов, миссис Уоллер не сильно отстает от радиостанции «Би-Би-Си».

Я покачала головой.

– Расскажи мне, что именно случилось. Мне нужно знать контекст. Ты знаешь, что такое контекст?

– Нет.

– Это значит, что мне нужно больше подробностей. Опиши место действия. Что ты делала в доме миссис Мюллет? Что она делала? И так далее.

– Я не могу сказать, – заявила Ундина. – Это секрет.

Я чуть не прокусила губу, сдерживая ругательство.

– Но тебе все равно расскажу, – продолжила она. – Потому что теперь мы с тобой подруги. Но держи рот на замке. Мы готовим для тебя сюрприз на день рождения…

– Пара-диметиламинобензальдегид! – возмутилась я.

Это мое любимое химическое ругательство. Не только мелодично звучит, но и содержит множество смыслов, как стихи Уолта Уитмена. Это вещество используется в тестах на наркотики, например на опиум, и для определения индольных алкалоидов, в том числе физостигмина, активного яда в семенах калабарских бобов. Его широко применял знаменитый нобелевский лауреат Пауль Эрлих для определения разницы между тифом и диареей.

Эдвард Дж. Робинсон сыграл роль Эрлиха в фильме «Волшебная пуля доктора Эрлиха», запрещенного к просмотру моим отцом. Я умоляла и уговаривала, даже пыталась умаслить, но отец был непоколебим. «Это неподходящее кино для девочки твоего возраста и воспитания», – сказал он. Я даже попыталась уговорить викария включить этот фильм в его вечерние пятничные сеансы знаменитых фильмов для приходских мальчиков и девочек. Но отец каким-то образом узнал о моем плане и поставил на нем крест.

«Но доктор Эрлих – знаменитый химик», – взмолилась я.

«Я знаю, кто такой доктор Эрлих, – ответствовал отец. – Пусть он трижды нобелевский лауреат, но его не будут показывать прилюдно в приличной приходской церкви».

– Пара-диметиламинобензальдегид! – снова повторила я для пущего эффекта, и Ундина ухмыльнулась от уха до уха.

– Гезундхайт[27]! – ответила она, и у меня сразу улучшилось настроение.

– А теперь, – сказала я, потирая руки, – не выдавая больше никакие секреты, расскажи мне о приятном разговоре между миссис Мюллет и ее подругой миссис Уоллер.

– Ну, я подошла к двери ее дома и позвонила в звонок…

– Пропусти звонок, дитя, – прошепелявила я в лучшей манере Хамфри Богарта. – Переходи к самой грязи.

Иногда полезно добавить щепотку юмора в манипуляции людьми. Это все равно как замаскировать вкус рыбьего жира тошнотворно сладкими фруктами – ягодами, апельсинами или лимонами.

– Грязи? – повторила Ундина. – Имеешь в виду к Астериону, да?

Я похлопала ее по макушке.

– Именно, дитя. Теперь выкладывай все.

Ундина просто сияла. Она была в моей власти, словно я ее загипнотизировала.

– Ну, миссис Мюллет и миссис Уоллер много лет назад учились у леди Рекс-Уэлс. Когда я вошла, они уже разговаривали по телефону. Болтали насчет Элси, горничной в пансионе леди Рекс-Уэлс, которая впадала в истерики и заворачивалась в ковер.

– Мне кажется, я слышала об Элси, – заметила я.

– Миссис Уоллер такая громкая! Я бы слышала ее, даже если бы миссис Мюллет прижала трубку к уху.

Она скопировала раздражающий резкий голос, который, видимо, принадлежал миссис Уоллер.

– Элси сделали операцию. С тех пор она не в себе. Больше не может работать. Нервничает при виде плиты.

Я ухмыльнулась. Ундина обладает всеми задатками прекрасного имитатора. Она воодушевленно продолжила, пузырясь от радости, как ручей.

– Миссис Уоллер содержит ее дочь Мэдж, – говорила Ундина. – Знаешь, Мэдж – фантастическая стенографистка. Она печатает сто двадцать слов в минуту и стенографирует двести. Ей предложили работу в Литкоте. Личным секретарем мистера Большие Штаны. Конфиденциально! Она даже не знает его настоящее имя. Он зовется полковник Крейн, но некоторые важные шишки называют его Астерион. Не в лицо, разумеется.

– Разумеется, – машинально повторила я. Но мои мысли частично унеслись в другом направлении. Миссис Уоллер и ее дочь Мэдж осознают, к чему может привести обмен сплетнями с миссис Мюллет по сельской телефонной линии? Маловероятно. Отец был совершенно прав, считая этот «инструмент» смертоносным.

– Разумеется, – повторила я, чтобы вернуть контроль над разговором.

Я обнаружила, что если время от времени поддакивать, слушая чей-то рассказ, то можно внушить доверие, результатом которого становится новый поток сплетен.

– Как ты это подслушала? – спросила я. – Потрясающе!

– Я притворилась, что задремала за кухонным столом, – ухмыльнулась Ундина. – Даже пустила слюну.

Как можно ненавидеть такую девочку?

– По словам миссис Уоллер, Мэдж сказала ей, что у нее волосы дыбом от того, что ей иногда приходится читать и писать.

– Например? – полюбопытствовала я.

– Она не сказала. Но миссис Мюллет сказала: «Я так и знала», – как будто она на самом деле знала.

– Напомни мне, чтобы я купила тебе кастет, салага, – сказала я. – Ты чудо.

– Я могу идти? – спросила Ундина. – Мне надо сделать кое-какие дела.

Я отпустила ее. Ну, на самом деле я не махала ей, когда она уходила, но отправила воздушный поцелуй, не в состоянии сдержать эмоции. А потом пришла в ужас от содеянного.

Вот что происходит, когда ты становишься женщиной, задумалась я. Внезапно начинаешь посылать воздушные поцелуйчики врагам, как будто ты на сцене в Вест-Энде в финале «Питера Пэна»?

«Я твой крокодил, – Ундина сказала мне на церковном кладбище. – Щелк-щелк. Щелк-щелк».

Но за последние два дня она несколько раз прикрывала мою спину. Возможно ли, чтобы твоя Немезида одновременно была твоей спасительницей?

Кажется, Ундина приобретает талант извергать самую неожиданную информацию в самые неожиданные моменты.

«Не выбрасывай ребенка вместе с водой», – однажды сказал мне Доггер, когда я посмеялась над идеей, что облатки и вино на причастии являются в буквальном смысле телом и кровью Христа.

И он был прав. Иногда полезно слушать другого человека.

Почему я закрываюсь от имени Астерион? Почему мой мозг не хочет даже думать об этом?

Один звук этого имени отзывается и всегда отзывался в глубинах моего разума, как звон далеких церковных колоколов.

Астерион. Астерион. Где я уже слышала это имя?

Я напрягла мозг, но ничего не приходило на ум. Если воспоминание и есть, оно где-то глубоко зарыто.

Вместо Астериона мой мозг вспомнил имя Марселя Пруста.

Марсель Пруст? Это шутка.

Марсель Пруст, этот унылый старик-писатель, оставлявший крошки от еды в постели?

Даффи заставила меня слушать, как она читает вслух «Воспоминания о прошлом» – ту часть, где Пруст грызет печенье мадлен и изливает поток отупляющих воспоминаний, растянутых на семь нудных томов. Мадлен, как она объяснила, это маленькие печеньица в форме ракушки, названные в честь Марии Магдалены и по-французски означающие «малышка».

«В настоящий момент для тебя более чем достаточно этого знания», – добавила она.

Единственная часть этого мусора, которая меня заинтересовала, было то, что запахи быстро действуют на мозг, особенно те, что связаны с памятью и эмоциями. И поверьте, у меня того и другого предостаточно. Нужно только дать этому свободу.

Я покопалась на полке с кулинарными книгами миссис Мюллет. Некоторые из них были со штампами домашней библиотеки леди Рекс-Уэлс.

Я чуть не стерла пальцы в кровь об эти запятнанные жиром страницы, пока наконец не нашла рецепт печенья мадлен. Секретными ингредиентами были мука, сахар, сода и лимонный сок либо ваниль.

Эврика! Теперь на помощь приходит химия.

В результате анализа лимонного пирога миссис Мюллет я выяснила, что лимонен, эфирное масло лимона, относится к самым широко распространенным терпенам. Лимоны также содержат восемь химических элементов: натрий, кальций, калий, магний, фосфор, медь, железо и цинк.

Форма лимона неслучайна – это ручная граната Матушки Природы.

По своему лабораторному опыту я помнила, что запах лимонов вызывает в моей памяти полированную мебель, натертые полы и несъедобные пироги.

Я еще не исследовала ваниль. Одна на кухне и с кладовкой под боком – сейчас самое подходящее время. Несколько шагов, и у меня в руке банка с сахаром, куда зарыты стручки ванили. Я открыла крышку и поднесла емкость к носу. Вдохнула аромат, махнув ладонью, чтобы направить воздух к носу. Ноги дрогнули и подкосились, как у ребенка. Мне пришлось сесть на табуретку. Я тут же перенеслась из кладовки на Висто.

Был теплый летний день, и я, слишком тепло закутанная, сидела в детской коляске с капюшоном. Над головой было безбрежное синее небо.

Огромное красное лицо закрыло солнце.

Это мое самое первое воспоминание.

– Никаких истерик, – сказало красное лицо, поразительно похожее на лицо тетушки Фелисити. Мне в рот сунули большую ложку с отвратительной белой массой.

Я попыталась отстраниться. Запрокинула голову и ударилась о твердый деревянный край. Я заплакала.

Впоследствии я узнала, что этот ужас, по виду напоминающий кучку опарышей, – пудинг Нессельроде, нашпигованный кусочками измельченного каштана: словно дохлые мухи на белом листе бумаги в окне мясной лавки.

А потом появилось лицо отца.

Прутья коляски тревожно скрипнули, когда они вдвоем наклонились надо мной, как две луны, закрывающие небо.

Я смотрела то на одного, то на другого.

– Она мертва, – прошептал голос. – Теперь ты Астерион. Так сказало «Гнездо».

Я выплюнула тошнотворную массу на свой желтый шерстяной свитер.

Воспоминание резко оборвалось, как будто неловкий танцор сбил иголку с пластинки граммофона.

И все же эта сцена отпечаталась где-то глубоко в моей душе: такая личная и такая непристойная, что я никому об этом не рассказывала, даже себе.

Кто эта «она», о которой они шептались?

Они могли говорить только о смерти моей матери Харриет.

Но кто их них стал Астерионом? Отец или тетушка Фелисити?

И что не менее важно, теперь, со смертью отца, кто стал Астерионом? Кто руководит могущественным «Гнездом»?

Ошеломленная, чувствуя головокружение, я вдавила стручки ванили глубже в сахар и подумала, что банку с воспоминаниями нужно маркировать этикеткой с черепом и скрещенными костями.

Мне нужно на свежий воздух.

5

«Глэдис» была счастлива видеть меня. Это чувствовалось по легкому радостному поскрипыванию, когда я взялась за руль. Она тревожится, когда я задерживаюсь за завтраком, и стремится в дорогу.

Свежий воздух замечательно прочистил мои мозги. Я точно знаю, каков будет мой следующий шаг. Почему я не подумала об этом раньше?

Не прошло и нескольких минут, как я подъехала к дому нашего соседа Максимилиана Брока. Макс – в прошлом концертирующий пианист и человек «сокращенной вертикальности», как он это называет. Однажды он признался мне, что был президентом королевского общества гномов, но я сомневаюсь, можно ли ему верить. В первую очередь Макс – любитель слукавить.

Я нашла его у вдоха в дом, где он возился с проводами.

– Haroo, haroo, mon Prince! – воскликнул он, когда я приблизилась. – On me fait tort![28]

Это традиционное приветствие Макса – знаменитый боевой клич острова Олдерни, который издают пострадавшие стороны, желающие прибегнуть к помощи правосудия.

– Я переустанавливаю дверной звонок, – объяснил он. – У меня были Бах, Моцарт, но теперь, ей-богу, пришло время чего-то искрометного от Скрябина. Может, какую-нибудь прелюдию?

Он соединил два провода, и откуда-то из глубин донесся водопад фортепианных звуков. Я сразу узнала пьесу, над которой часто трудилась Фели. Макс обучал ее клавишным искусствам, пока Фели это не прекратила. «Он зашел слишком далеко, – сказала она. – Слишком настойчивое forte пальцами, если вы понимаете, что я имею в виду».

Я восприняла эту информацию от Фели как знак, что я взрослею. Со мной Макс никогда не был надоедливым, и теперь мне нужна информация, которой он владеет в изобилии.

Помимо прочих достижений он – во всяком случае, так говорили, – писал шокирующие рассказы о любви и предательстве для американских бульварных журналов: «Вожделение в лесных угодьях», «Я делал чучела из детей».

«Благодаря этому я оплачиваю счета, – однажды сказал он жене викария, – и я могу писать в кровати, в отличие от игры на фортепиано». И именно жене викария он признался, что ведет альбомы с вырезками о казнях.

«Правосудие не только должно совершиться и должно быть видимым, – сказал он ей, – оно должно быть задокументировано в мельчайших деталях для подрастающего поколения».

«И с этими словами он рассмеялся, – рассказывала она мне. – Очень странный, икающий смех. Я не знала, что думать».

– Я пришла просить об одолжении, Макс, – начала я. – Кажется, вы когда-то упоминали вашу коллекцию альбомов о повешениях.

– Ничего подобного, милочка. Во всяком случае, не в твоем присутствии.

– Тем не менее можно мне взглянуть на них? – попросила я. – Я без ума от эшафота, плахи, виселицы – называйте как хотите.

Лучше подойти к делу прямо.

– Восхитительно! – сказал он. – Входи и давай закроемся от утомительного мира.

Я низринулась в недра следом за ним.

– Расследуешь смерть майора Грейли, да? – спросил он, оглянувшись, когда мы шли по изгибам черных и белых коридоров, пока не добрались до обшитой дубовыми панелями двери и не оказались в библиотеке, на удивление солнечной.

– Да, но держите это в тайне, Макс, – попросила я.

– Дикие лошади, – сказал он, изображая, как закрывает рот на замок. – Горящие спички под ногти, улитки-каннибалы в ушах и тому подобное. Нем как рыба. А теперь, – продолжил он, поворачиваясь к стене с альбомами, – что ты об этом думаешь?

Их было множество, наверное сотни: переплетенные в лен и промасленную ткань, картон и кожу; каждый альбом имел свой цвет – панорама костюмов Арлекина в ромбик, переплеты из шелка и парусины, брезента и крепа, из тафты и мишуры – чуть ли не из человеческой кожи, и все они были с любовью сделаны вручную.

Я пыталась подумать о чем-то торжественном и благородном в этот момент, о чем впоследствии я смогу вспоминать, например: «Национальная галерея виселиц».

Но я была ошеломлена и опозорилась.

Я присвистнула сквозь зубы:

– Казни, Макс? Все это?

Я изумленно осматривала комнату и снова присвистнула.

Застенчиво ковыряя ковер острым носком туфли, Макс выдвинул подбородок вперед как будто в попытке защититься, потом вернул его на место.

– Просто хобби, – сказал он. – Обычное хобби. Мелочи.

– Потрясающе! – воскликнула я. – Убила бы за такую библиотеку.

– Кое-кому пришлось, – сказал Макс едва слышно.

Что он имел в виду? Наверняка Макс же не…

– Вы были знакомы с майором Грейли? – спросила я.

Эти слова вырвались у меня раньше, чем я смогла их сдержать.

Наверняка человек с пристрастиями Макса должен был познакомиться с единственным официальным палачом в округе.

– Нет, боюсь, что нет. Никогда не имел удовольствия.

– Но вы оба посещаете, то есть посещали Святого Танкреда!

– И ты тоже, – заметил Макс. – Странно, не правда ли? – продолжил он, изучая невидимый дефект на ногте. – Но нельзя просто так подойти к незнакомцу с требованием рассказать все грязные подробности, не так ли? По крайней мере, не сразу.

– Сначала надо представиться, верно?

– Что-то вроде того, да. Примерно как те два англичанина в пьесе… но прошу. Изучай.

Он широким жестом обвел ряды альбомов.

– Копайся. Дарую тебе свободу вероисповедания, так сказать.

Но с чего начать? Все равно что зачерпнуть океан.

– Тома стоят в хронологическом и алфавитном порядке, – сказал Макс. – Чтобы привыкнуть, потребуется немного времени. Но как только ты втянешься…

Он хихикнул со словами:

– Прости мой энтузиазм.

– Энтузиазм не нуждается в прощении, – сказала я, цитируя отца, который однажды сказал эти слова в ответ на критику его коллекции марок.

Макс просиял и отвернулся на секунду. Я с удивлением поняла, что он на грани слез. Он воспользовался этим моментом, чтобы взять большой яблочно-зеленый том.

– Это Хенли, – сказал он. – Хорошая штука для начала.

Он положил альбом на стол и бережно открыл его.

– Хрупкий, – пояснил он. – Старые газеты ярко напоминают, насколько мы близки к праху.

Мне понравится. Я уже чувствую это.

Макс показал на вырезку из газеты – зернистую черно-белую с фотографией человека в ошейнике, в одиночестве стоящего у скамьи подсудимых. Напротив судья в белом парике из конского волоса поднял неподвижный палец.

– Персиваль Хенли, – сказал Макс. – Все как у многих других: дождливая ночь, девушка, выпивка, жестокий смех, нож, удар, море крови. Старая-старая история.

Я поймала себя на том, что глазею на пожелтевшую фотографию человека, который скоро станет трупом. В этом знании есть что-то странно притягательное. Оно формирует немедленную и невидимую связь – тайную разновидность любви или даже прощения.

Я медленно выдохнула, уже чувствуя петлю на шее.

– А потом, – продолжил Макс, – наручники, камера, черствый хлеб. Суд, эшафот, петля, табурет.

– И долгожданное падение, – сказала я. – Прекрати, Макс. У меня от тебя мороз по коже.

И это правда. Мурашки уже были на полпути к подмышкам. Такие знания можно принимать только в небольших количествах.

– И взгляни сюда, – тихо позвал Макс, переворачивая страницу и демонстрируя дородного джентльмена приятной наружности. Тот с ничего не выражающим лицом выходил из мокрого от дождя автомобиля со сверкающим никелированным радиатором. Просто еще одно лицо в толпе. Просто еще один прохожий с черным портфелем.

– Явление палача, – почтительно объявил Макс. – Момент истины… практически.

– Это он? – уточнила я. – Майор Грейли?

– Да.

Я обхватила себя руками и потерла плечи.

– Все остальное происходит за решеткой, разумеется, – продолжил Макс мелодично, чуть ли не переходя на пение. – К счастью для нас, есть последний снимок. Его сделал Фредди Липер, предприимчивый фотограф из «Мировых новостей», припрятавший профессиональную камеру в искусственном горбу из прутьев, пристегнутом к плечам. Он зашел так далеко, что даже подволакивал ногу, чтобы вызвать сочувствие, – «самым жалким образом», как говорили. Я цитирую его газету. Они освещали суд с поразительной подробностью, смакуя каждую деталь.

«Он опустил пелену перед очами закона! – писали они. – Никто не осмелился задавать ему вопросы! Даже председатель!»

– Фотограф? – уточнила я. – Фотографа судили?

– За оскорбление суда, – сказал Макс. – Кажется, Фредди приговорили к девяти месяцам заключения.

Макс перевернул страницу и предъявил большую фотографию, на которой были изображены решетка и засовы из черного железа, а за ними виднелась грозная металлическая дверь.

«Последняя прогулка убийцы», – гласили крупные черные буквы заголовка.

– «Безвестный край, откуда нет возврата земным скитальцам»[29], – процитировал Макс, – разве что в плетеной корзине.

– Лоза, кажется, играет важную роль в Пляске Смерти, – заметила я, гордясь тем, что вступила в игру.

– Тонкое наблюдение! – согласился Макс. Он уже собирался похлопать меня по спине, но внезапно замер.

– Это оно? – спросила я. – Последнее фото? Я не могу толком рассмотреть.

– Этот смазанный комок лохмотьев, – сказал он, – это локоть приговоренного Персиваля Хенли. Его последнее появление на публике.

– А палач?

– Быстрый взгляд на свою работу для протокола, торопливый уход через задний коридор под видом продавца газет. Стопка прессы в руках. Незаметно. Исчезнуть до того, как веки клиента перестанут дергаться. Очередная хорошо сделанная работа. Деньги в банке, отпуск и рыбалка на побережье. Британское правосудие.

– Погоди, Макс. Я британка до мозга костей, но у меня мурашки по коже от твоего рассказа.

– Так и должно быть, – ухмыльнулся Макс. – Так это устроено.

– Во всех тюрьмах одинаково?

– Более-менее, – сказал Макс. – Председатели и особенно система правосудия склонны к готовым решениям. Иллюзия строгой благопристойности, знаешь ли.

– И что ты думаешь, Макс? Думаешь, это благопристойно?

– Милая девочка, – сказал он, – неужели я стал бы тратить такую большую часть своей короткой жизни, – в этом месте он чересчур громко захохотал и протянул руку, чтобы погладить корешок бордового альбома, – на ножницы и клей, если бы нет?

Он умолк, и в воздухе повисло влажное молчание.

– Что ж… – наконец произнес он. – Хочешь посмотреть еще?

Я сглотнула и призналась, что да.

И в течение нескольких часов я молча сидела, пока Макс листал страницы альбомов, вкратце комментируя некоторые эпизоды и давая мне возможность прочитать остальное. Разговоры были не нужны. Мелькали вводящие в оцепенение фотографии.

– Энни Эмберс, – показал он. – Отравила своих троих детей и умерла от сердечного приступа по пути на эшафот. Обманывала закон. Закон был недоволен. Шаги предприняты. Разумеется, за закрытыми дверями.

Значит, таким был мир, в котором майор Грейли исполнял свой смертоносный долг. Могу представить, как он вежливо обращался к приговоренным, бережно поддерживал Энни Эмберс под локоть, чтобы она не споткнулась и не поранилась.

Макс перевернул очередную страницу, и открылись фотографии реальных петель со стрелками и подписями узлов и таблица требуемой длины веревки в зависимости от веса приговоренного.

А потом была тележка, крепкая и серьезная, на которой увозили тело казненного, после того как его доставали из петли. Она напоминала тележки, на которых в Ковент-Гардене продают яблоки и картофель.

– Трамвай на улицу Морг, – тихо произнес Макс. Я заметила, что он внимательно изучает меня. Он перестал листать страницы.

– Да, – сказала я. Не собираюсь играть в его игру, какой бы она ни была. – Послушай, Макс, мне пора идти.

Он кивнул с грустью. Или мне показалось?

Он проводил меня к выходу и церемонно открыл дверь.

Я вышла наружу и повернулась к нему.

– Полагаю, вы пополните свои вырезки майором Грейли, – заметила я.

– Да, думаю, да, – ответил Макс после долгой паузы и потом внезапно добавил: – Послушай, Флавия…

Я поймала себя на том, что стою и ковыряю заусенец.

– Да?

– Позаботься о себе, – сказал он, закрывая дверь, как будто баррикадируясь от шныряющего по двору зла.

Какая чепуха, подумала я, вцепилась в руль «Глэдис» и поехала домой. Кто еще может обо мне позаботиться? Я сирота с двумя далекими и холодными как лед сестрами и тетей, которая словно живет на другой планете. Тетушка Фелисити – странная старушка, управляющая самолетами и намекающая на обширную корреспонденцию с неведомыми сильными мира сего.

«Судя по тому, что нам известно, она вполне может быть теософом», – однажды заметила Даффи. Но кем бы ни была тетушка Фелисити, она руководит любым курятником, где оказывается.

Разумеется, я не могла произнести вслух ничего подобного, даже если бы у меня горел язык. Мы все обременены тайными обязательствами, и самые крепкие – те, с которыми нам пришлось взрослеть.

Все равно что проснуться посреди зыбучих песков. Кто может бросить вам веревку?

Ответ поразил меня, словно молния. Доггер!

Конечно, Доггер, мой щит и защитник.

– «Глэдис», – сказала я, подъезжая к воротам, – торопись и не щади старую резину.

«Глэдис» знала, что я имею в виду.

6

Если на земле есть место, где я чувствую себя дома, не считая лаборатории, это оранжерея в Букшоу. Я люблю сидеть здесь на перевернутом цинковом ведре и обсуждать с Доггером вопросы вселенской значимости. Это оазис безопасности, где мы можем свободно говорить, не опасаясь чужих ушей.

Сидя лицом к лицу, мы видим местность на триста шестьдесят градусов вокруг, и никто не подкрадется незамеченным. Никто не подслушает наши разговоры.

– Ваша прогулка была продуктивной, мисс Флавия? – поинтересовался он.

– Да, – ответила я. Мне нужно начать издалека, чтобы собраться с мыслями. – Я ездила в гости к Максу. Ты догадался, где я была?

– Догадки для любителей, мисс Флавия, – с легкой улыбкой ответил Доггер.

– Извини, – сказала я, – беру свои слова назад.

– Нет нужды. Полагаю, что дружба выше случайных банановых шкурок.

У меня тепло разлилось по всему телу.

– Давай, расскажи, как ты узнал, – попросила я, одаряя его особенно великодушной улыбкой.

– У вас был слегка взволнованный вид, как будто вы уже говорили с мистером Броком. Трудно ошибиться.

– Правда? Это так очевидно?

– Для меня да, – сказал Доггер. – Кроме того, из всех, кого я знаю, это единственный человек, у которого есть коллекция материалов, посвященных казням. Я был бы разочарован, если бы вы не нанесли ему визит.

– Ты мне льстишь, Доггер.

– Нет, ни в коем случае, мисс Флавия. Просто констатирую очевидное.

– Чаю? – предложила я. Отец однажды сказал мне – в один из редких моментов, когда он делился своими мыслями: «Благословлены оба – тот, кто готовит чай, и тот, кто пьет. Маленькое священнодействие, если быть точным, и его никогда нельзя совершать легкомысленно или бездумно».

Отец и Доггер принимали участие в чайных церемониях, когда сидели в лагере военнопленных во время войны, и, хотя они никогда об этом не рассказывали, по их манере обращаться с чашками и блюдцами можно было понять, что для них это своего рода причастие, вопрос жизни и смерти.

«Это как одолжить книгу, отец?» – спросила Даффи, нарушив чары.

«Именно, Дафна», – ответил отец, и я увидела, как она начала светиться от гордости.

О, как мне его не хватает. Эту боль невозможно выразить словами.

– Я чувствую, будто мы ходим по кругу, – сказала я Доггеру. – Мы даже не видели жертву. У нас нет доступа к уликам, если не считать четверти чайной ложки рвоты и нескольких куколок. Мы работаем в чрезвычайно невыгодном положении.

– Вы полагаете? – спросил Доггер. – Времена, когда сельские преступления расследовали чудаковатые пожилые леди на трехколесных велосипедах, закончились, если не считать рождественские истории Агаты Кристи. Человек в белом лабораторном халате с микроскопом – вот новый сэр Ланселот. Наука превзошла и природный ум, и интуицию старой девы, так что вы, мисс де Люс, находитесь в выигрышном положении, как говорят американцы.

– Ты правда так думаешь, Доггер? Если это так, недостатки стали достоинствами. Но, возможно, я поторопилась с рассуждениями. Разве Шерлок Холмс не предостерегал нас на этот счет?

– «Выдвигать версию, не собрав факты, – это большая ошибка», – процитировал Доггер. – «Второе пятно».

– Ты читал Шерлока Холмса, Доггер?

– Разумеется, – ответил он. – Разве не все его читали?

Чай сделал свое дело, и нас охватили тепло и благодушие, которое люди ищут в церкви: умиротворение и разум – непревзойденная комбинация.

На церковном кладбище чувствуется запах земли. Я часто думаю, что все великие детективы должны иметь кабинеты рядом с кладбищами, потому что запах разлагающихся трупов стимулирует намного лучше, чем сигареты и кофе.

Разумеется, чтобы обеспечить стимуляцию такого рода, в оранжерее у нас имелись столы для цветочных горшков. Неудивительно, что Господь создал нас в саду! Спорю на шиллинг, что на самом деле это была оранжерея, но ранние редакторы Библии вычеркнули ее, потому что это слишком роскошно.

– Мы не сможем увидеть останки майора Грейли, – сказал Доггер, продолжая ход своих мыслей, – и не получим доступ к отчету патологоанатома. Майора положат на лед и будут там держать, сколько нужно Ее Величеству. Я полагаю, что ваша линия расследования находится намного ближе к дому.

– Миссис Мюллет! – боюсь, я не сдержалась и закричала.

– Именно, – подтвердил Доггер.

– Пойдемте, миссис Мюллет, – сердечно сказала я, вбегая на кухню со всей решительностью, которую могла продемонстрировать. – Сим я освобождаю вас от уз. Сегодня женский день! Армия женщин собирается на марш!

– У меня есть дела, – ответила она, толкая шваброй ведро с водой по полу. – Берегите ноги.

Я поняла, что она настроена серьезно, поэтому сделала единственное, что пришло мне в голову: упала на колени и начала заламывать руки.

– О, прекрасная дева, – я попыталась подражать голосу принца, – о прелестное создание, о прекраснейшая, о диво несравненной красоты, пойдем же со мной в церковь, где нас обвенчают, и родим стайку детишек с зелеными волосами и янтарными глазами.

– Ой, да ну вас, – сказала она. – Вы мешаете швабре. Надо же, в церковь. – Она фыркнула.

– Что ж, эта часть – правда, – объявила я. – Сегодня заседание «Ворчливых наседок». Я надеялась совершить вылазку в стиле плаща и кинжала. Ну вы понимаете, вытянуть из приходских леди что-нибудь о майоре Грейли. Мне пригодились бы ваши таланты.

Я увидела, как ее глаза вспыхнули – и тут же погасли.

– Вы хотите вытянуть что-то из меня, вот в чем дело.

Она произнесла это с легкой улыбкой, показывая, что не хочет обидеть меня и не держит зла.

Единственный мужчина, который допускается на встречу «Ворчливых наседок», – это викарий, да и то лишь на десять минут, чтобы выпить чаю из чашки «Споуд», украшенной ангелочками и клубничками, извиниться и сбежать. Как только он удаляется, леди бросаются в бой, и нет преград их злоязычию. Богатая пища для маленького собирателя информации с ушками на макушке и тонким слухом вроде моего.

– Нет… нет… обещаю, миссис М., никаких вопросов. Вот вам крест.

Я изобразила несколько магических пассов и поцеловала свои большие пальцы.

– Ну ладно, – согласилась она. – Но чтобы без фокусов.

Когда мы шли по дороге в деревню, солнце снова появилось на небе, хотя к востоку дождь продолжал хлестать косыми струями по холмам – однажды это описали как «росчерки графитовым карандашом».

– Я беспокоюсь из-за юной Ундины, – внезапно сказала миссис Мюллет.

– В чем дело? – спросила я.

– Слоняется с кем попало. Ее нужно взять под контроль.

Миссис Мюллет никогда не была многословна.

– Кто? – поинтересовалась я и сразу же пожалела о своих словах.

– Вы, например, – сказала она. – Ей нужна старшая сестра, типа того.

– Ну, у нее есть Даффи, – неубедительно сказала я.

– Мисс Дафна уезжает в Оксфорд. Она уже подала документы. Викарий замолвил за нее словечко.

– Что?!

– Это правда, – сказала миссис Мюллет. – Она будет изучать английскую литературу и преподавать где-то в шикарном месте, говорит она.

Я не верила своим ушам. Почему меня не проинформировали? Почему моя сестра не сказала об этом в первую очередь мне?

– В конце концов, она может и не поехать, – продолжила миссис Мюллет. – Она сказала: «Есть три причины. Моя религия, моя страсть к формальному образованию и то, что я сестра Флавии де Люс». Уверена, она шутит, но так она сказала, милочка.

Даффи? Шутит? Когда выдавали чувство юмора, моя сестра стояла в самом конце очереди, уткнув нос в «Потерянный рай».

Я была на грани того, чтобы плюнуть на землю, когда на меня снизошло осознание: последние слова – это комплимент. Признание Даффи, что она живет в моей тени, должно было заставить меня светиться от гордости – и это почти случилось.

Миссис Мюллет медленно и безмолвно повернула ко мне лицо, словно гигантская черепаха.

– Ну, вы понимаете, что я имею в виду. Даффи и я – мы все еще здесь. В наших жилах течет одна и та же кровь.

– Кровь не имеет значения. Вы должны позаботиться об Ундине.

Ее слова причиняли боль, потому что это правда. Как я уже сказала, я люблю Ундину, но толку от этого мало. Моя любовь отстраненная и почти мифическая: как у дочери короля в волшебной сказке.

Миссис Мюллет продолжила:

– Ей нужен человек, который научит ее чистить зубы, мыть руки и так далее. Ей нужен кто-то, кто устроит ее в гильдию девочек-скаутов, научит разводить костер и не свистеть в церкви.

– Кажется, она очень привязана к Карлу Пендраке, – заметила я.

– Пф-ф-ф! Он же американец, – фыркнула она.

– В этом нет ничего плохого. Американцы на нашей стороне, особенно те, которые из Литкота. Они скорее соседи.

– Но он мужчина, – сказала она, и с этим не поспоришь. – Я делала все, что могла, водила ее в кино в Хинли. Думала, ей понравятся фильмы с Джином Артери или Роем Рочестером. Научат отличать хорошее от плохого. В кино по цвету шляпы и коня сразу понятно, кто плохой, а кто хороший. Хорошие в белом, плохие в черном.

– Никогда не забуду это, миссис М. Она вернулась домой, насвистывая сквозь зубы «Мою глиняную гасиенду». И это продолжалось неделями. Все время. Днем и ночью. С ума сойти.

– Вот о чем я и твержу, – сказала она.

– Я поговорю с Карлом, – пообещала я. – Напомню ему, что Ундина – очень впечатлительное дитя. Попрошу думать о том, что он вкладывает ей в голову.

С минуту мы шли молча. На изгороди прыгала вверх-вниз пара малиновок, словно играя в подобие змей и лестниц. Если они настолько смелые, почему я нет?

– Миссис М., – сказала я, – почему у меня такое чувство, будто вы что-то скрываете от меня?

Кажется или она побледнела?

Она остановилась и сделала вид, будто рассматривает камень, застрявший в подошве туфли.

– Насчет чего?

– Насчет коттеджа «Мунфлауэр». Насчет смерти майора Грейли.

Мне показалось или она вздохнула с огромным облегчением?

– А, – сказала она.

Мы молча шли еще минуту. Я хранила тишину, позволяя ей собраться с мыслями.

Потом она заговорила.

– Могу и рассказать. Я знала Томми Грейли с пеленок, – сказала она. – Мы с ним гуляли, когда я была совсем юной.

Ощущение было такое, будто она сорвала с себя маску, и под ней обнаружился незнакомец. Кто же она такая? Я всегда воспринимала миссис М. как не более чем еще один кухонный агрегат. Как я ошибалась, как сильно я ошибалась! И как я глупа.

Должно быть, у меня отвисла челюсть.

– Это правда. Он покупал мне гардению и карамельную палочку «Блэкпул Рок». Оркестр играл «Землю Надежды и Славы». Те дни миновали.

Я кивнула, как болванчик. Не хочу разрушать чары.

– Потом я время от времени читала о нем в газетах. То, что он делал, это большая работа. Я прекрасно знала, что он палач. Как-то раз я подумала, вспоминал ли он обо мне хоть раз, когда вешал жен-отравительниц. О! Я не должна была это говорить.

– Все в порядке, миссис М., – сказала я, прикоснувшись к ее руке. – У меня те же мысли. Это завораживает. Продолжайте.

– Когда он ушел в отставку и переехал в Бишоп-Лейси, я как-то раз столкнулась с ним в лавке мясника. Он сразу же узнал меня. Назвал по имени: «Привет, Мэг», – сказал он. Он единственный, кто называл меня Мэг. Даже Альф всегда называет Маргарет. «Рад тебя видеть», – сказал он. Назвал меня старым именем, конечно, не по фамилии мужа, потому что он же не знал, да? Мы поболтали о былых временах, а потом сказал, что недавно купил коттедж «Мунфлауэр» и ищет помощницу по хозяйству. Я ответила ему, что теперь, после вашего отца, простите, мисс Флавия, и после того, как мисс Офелия вышла замуж и уехала, я не так занята, как раньше…

– Все в порядке, миссис Мюллет. – сказала я. – Вы вольны заключать любые договоренности. В конце концов, это ваша жизнь.

Она медленно повернула голову и посмотрела мне в глаза.

– Да, – сказала она, – думаю, да.

– Значит, вы согласились готовить ему.

– Только завтраки, – сказала миссис Мюллет. – И все.

– А что Альф думал на эту тему?

Миссис Мюллет покраснела и заправила за ухо пару прядок, каким-то образом ускользнувших из ее аккуратной прически.

– Альф ничего не знал, – прошептала она. – Он был бы вне себя.

– Значит, вот в чем ваш секрет, – сказала я.

Она охотно кивнула, и я так же охотно приняла ее ответ.

– Но теперь понимаю, почему вы не хотели мне об этом говорить, – продолжила я. – Должно быть, это было так неожиданно – снова его встретить.

Внезапно миссис Мюллет расслабилась. Как будто что-то отпустило ее после многих лет напряжения.

– Это было славное времечко, – продолжила она. – Он рассказывал мне о своей молодости, что было после того, как я упорхнула из его жизни. Так он говорил: «Ты упорхнула из моей жизни, словно райская птичка». Мы смеялись над этим. Он встретил милую девушку по имени Маргарита. Почти то же самое имя, но на французский лад. Означает «жемчужина».

Я изобразила удивление, как будто мне это неизвестно. Однажды я растворила жемчуг моей матери в процессе скандального, но познавательного химического эксперимента. Жемчуг и я – мы старые знакомцы.

Миссис Мюллет продолжала:

– Маргарита была дочерью художника из Примроуз-Хилл. Звучит слишком красиво, чтобы оказалось истиной, да? Но это правда. Она была так прекрасна, что весь свет в комнате падал только на нее, а лицо и волосы сияли. Отец рисовал ее в виде Гвиневры – жены короля Артура, представляете? Лицо Маргариты было так известно, что ее останавливали в «Хэрродс» и просили оставить автограф на пакетах с покупками.

Он ухаживал за ней семь лет, пока Маргарите не исполнилось двадцать четыре. Отец был против. Сказал, что тот простой продавец из табачного киоска. Но Томми отдал ей сердце и не мог взять его обратно. Он хотел сбежать с ней, но Маргарита была против. Сказала, что отец найдет ее и убьет. Художники, они такие. Так что он поступил честно и пригласил ее отца выпить. Сказал, что подал заявку на должность палача, и, если его возьмут и у него все получится, согласится ли ее отец отдать ему руку дочери?

– Это как в «Арабских сказках», да? – спросила я, сожалея, что жизнь не так устроена. – А он?

– Ее отец был очень против убийств. Верил, что убийц нужно казнить. Сказал, что палач – это благородная профессия и так далее. Сказал, что если Томми получит эту работу, то сам заплатит за свадьбу.

Я с трудом выдохнула. Мой хрупкий организм не создан для таких драм. У меня начало колотиться сердце.

– Продолжайте! – попросила я. – Молю!

– Что ж, он получил работу. Устроился подмастерьем к мебельщику. В свободное время помогал на казнях, выучил длину и вес – веревок и тел, вот это все – и наконец получил полный вперед от министерства внутренних дел с разрешением работать самостоятельно.

И отец сдержал слово. Построил им славный домик в Баттерси. Устроил свадьбу на Ганновер-сквер и медовый месяц за границей. Ночной поезд в Дувр и потом в Париж. Люкс в «Кларидже».

Миссис Мюллет резко умолкла, и я увидела, что ее глаза наполнились слезами – сначала левый, потом правый.

– Она была такой красивой, – продолжила она. Потом прошептала: – Красивой. Он как-то показывал мне ее фотографию.

– Что такое, миссис М.? – спросила я. Почему она плачет, просто из сентиментальности?

Она покачала головой и судорожно вздохнула.

– Когда наутро в первый день медового месяца он проснулся, она лежала рядом с ним в кровати холодная как лед. Самое прекрасное создание на земле.

– Мне жаль, – сказала я. Что еще сказать?

Даже на второй взгляд это самая ужасная история, которую мне доводилось слышать. Мне хотелось заплакать.

– Больше он не женился. Жил в том доме в Баттерси до отставки. Палач из Баттерси, так его прозвали.

– Да, – сказала я, – видела в старых газетах.

– Он был знаменитым, – продолжала миссис Мюллет, – и прекрасным человеком, несмотря на свою работу. «Ты добрый и у тебя сердце нежное», – так я ему говаривала. «Да, – отвечал он, – наверное, так и есть». Как будто никогда раньше не думал об этом. Так что когда я наткнулась на его труп…

– Это вы его обнаружили? – переспросила я. – Вы нашли труп?

– Да, я.

– Почему вы мне не рассказали? – спросила я, наверное, слишком громко и слишком эмоционально.

– Из-за Альфа, – просто ответила она.

Ах да. Альф. Ревнивый муж.

– Надо было бежать домой и привести его. Альф всегда знает, как поступить. Но я не сделала это. А потом было слишком поздно.

– И что же вы сделали? Когда нашли тело, имею в виду.

– Я проверила, что он мертв. Я такое видела раньше, помните, у леди Рекс-Уэлс. Не хотела совершить такую же ошибку.

– А потом? – спросила я, едва осмеливаясь дышать.

– Достала записную книжку, в которой я веду список покупок, карандаш и сделала зарисовки.

– Зарисовки?! – я чуть не сорвала связки.

– Особо не на что смотреть, – сказала она. – Я посещаю уроки на рыночной площади по вторникам. Рисование с натуры. Альф говорил, что это заставляет мозг учиться координации рука-глаз. Хотите взглянуть?

Хочу ли я? Мое воображение пустило слюни.

– Да… пожалуйста. Если не возражаете. – Внезапно меня обуяли вежливость и официальность.

– Покажу как-нибудь, – сказала она.

Мне пришлось прикусить язык.

Что она скрывает? Она наверняка оставила майора Грейли за завтраком с грибами и потом вернулась и обнаружила его труп. Но зачем? Она сказала, что должна была бежать домой и сказать Альфу, но не стала. Куда она ходила? Где была в промежутке?

– Миссис М., – начала я, – думаю, мы должны…

Но в этот момент мы подошли к церкви, и даже с дороги я слышала звон клинков в приходском зале. Убийство репутаций – не самое тихое занятие, и леди Святого Танкреда – мастера в этом деле. Их бормотание и шипение были слышны даже на церковном кладбище.

– Дражайшая миссис Мюллет! – Конечно же, это Элейн Чикори.

– Бедняжечка! Как же вы справляетесь?

– Я сразу сказала, что это не она, как только услышала, правда, Дельвина?

К нам присоединилась Дельвина Пэтт.

Миссис Мюллет нацепила выражение лица мученицы, легко несущей свой крест. Одарила присутствующих болезненной улыбкой, перед тем как проложить путь сквозь толпу к чайнику.

– Кремень, – сказала Дельвина. – Разве она не кремень? Крепость посреди моря зла.

Почему, интересно, люди всегда начинают с заезженных клише?

– И она одна из нас, верно? – добавила я, прекрасно зная, что мои слова будут пересказывать снова и снова, что никак не повредит моей репутации среди леди «Ворчливых наседок». Мое имя будет звучать для них золотом – единственный возможный перевод имени Флавия.

Жизнь – игра, не так ли?

Я изучающим взглядом вперилась в потолок, поскольку никто не разговаривает с вами, пока вы смотрите в потолок, и это удачная поза для подслушивания.

– Этот старый мешок с костями, – говорила миссис Пармли, – у нее рот как у кита Пиноккио.

– Но в ее случае, – с усмешкой ответила мисс Гуди, – нет огня внутри[30].

И они бессовестно захихикали. Подслушивать дальше смысла нет. Это просто сельские сплетни; трата времени для обеих сторон.

Слева донесся шепот. Я услышала слово «полиция». Это более интересно.

– Полиция, – говорил кто-то. Я вытянула шею, как будто для того, чтобы лучше рассмотреть потолок, но на самом деле, чтобы лучше прислушаться. Поднесла руку к уху, делая вид, что удивленно чешу голову, но на самом деле, чтобы сфокусировать звук.

– Они явились к ней домой и хорошенько допросили. Она последняя видела его живым, кроме…

Краем глаза я заметила, что говорящая наклонила голову в сторону миссис Мюллет, которая продолжала готовить себе чай. Четыре ложки сахара и капелька молока.

Говорила Лора Кэнди. Я узнаю ее голос даже по шепоту из-за ее аденоидов. У нас с Лорой давняя история, связанная с местью в алтарной гильдии, история, которой я не особенно горжусь.

– Она собирала грибы на рассвете. Наверное, не хотела, чтобы ее увидели.

– У нее были планы на его счет? – прошептал другой голос. – Грибной флирт?

Они обе гнусно захихикали.

– О нет… он не склонен… не был склонен к этим делам.

Они снова захихикали и заговорили о парикмахерах и их причудах.

– Моя в Южном Кенсингтоне. Шикарная. Приехала из Калифорнии, где стригла и красила Джоан Кроуфорд. Однажды работала с Джеймсом Мэйсоном, и он дал ей на чай пятьдесят фунтов. Банкнотами! Пятьдесят фунтов! В Калифорнии! С ума сойти!

Я вспомнила теорию, однажды высказанную Филипом Оделлом – сыщиком из радиосериала «Би-Би-Си». Когда людям приходится говорить о каком-то происшествии, они часто отклоняются в сторону других, порой более любопытных тем. Пусть Филип ненастоящий, он часто бывает прав, и я часто пользуюсь его советами.

– Флавия!

Это Синтия Дэвидсон, жена викария.

– Очень рада тебя видеть, но что ты здесь делаешь?

– Я пришла с миссис Мюллет, – ответила я, понижая голос. – Понимаете… моральная поддержка.

– О милочка, да, – сказала Синтия. – Она не сдает позиции там, где нужно отступить.

– Ладно, это я ее привела, – заметила я. – Подумала, что ей не помешает передышка.

– Какая забота, – Синтия улыбнулась, но не искренне, а как положено жене викария.

– На самом деле я надеялась что-нибудь разнюхать, – сказала я. Обезоруживающая откровенность помогает там, где подводят окольные пути.

– О милочка, да, – сказала Синтия, оглянувшись. Она сразу поняла, что я имею в виду.

– Что вы слышали? – спросила я, не давая ей возможности построить защиту. Искусство быть женой викария – это умение добывать информацию, вместо того чтобы делиться ей. Именно поэтому жены викариев знают вещи, от которых у вас волосы встанут дыбом, но нужно хорошо соображать и ковать железо, пока горячо.

– Ну, я…

– Давайте, Синтия, – сказала я с легким смешком.

– Ну…

– Синтия? – пророкотал голос в районе локтя.

Это была Элейн Чикори. Кто же еще?

– Это шокирующее убийство, – прошипела Элейн. – Конечно, вы…

Она говорила громко и одновременно как будто секретничала, оглядываясь по сторонам, словно хотела, чтобы нам казалось, будто мы подслушиваем.

– К сожалению, я должна бежать, – сказала Синтия. – Приходские листовки должны быть готовы сегодня, и ротатор снова сгорел. Полагаю, придется воспользоваться старым грязным гектографом. Мне надо будет потом хорошенько отмокнуть в ванне с пеной.

Она скромно потупила взгляд. Одна мысль о том, что жена викария опускается в пенную ванну, могла заставить покраснеть лошадь, и Синтия это знала.

– Так-так, Флавия, – продолжила она, – рада, что ты пришла. Увидимся позже.

И с этими словами удалилась.

Это было приглашение или Синтия отрабатывает методику ловкого ускользания?

– Она красит волосы, – заметила миссис Пармали. – Выглядит как мокрая собачья шерсть на сушилке для белья.

Тем временем миссис Мюллет продолжала медитировать по-буддийски рядом со столиком с чаем. Все внезапно стали слишком застенчивы, чтобы подойти к ней. Хотя предполагалось, что она невиновна в смерти майора Грейли, люди не хотели, чтобы их видели в обществе человека, привлекшего внимание полиции, пусть и ненадолго.

Я знала, что миссис М. превратилась в пост прослушки, и что ни единое слово, произнесенное в этом зале, не ускользнет от ее больших ушей. Не то чтобы они были больше, чем у других людей; разница в умении ими пользоваться. Когда дело касается сплетен и сбора информации, миссис Мюллет может превзойти болтуна Уильяма Коннора[31], подписывающегося Кассандрой во «Всемирных новостях».

Не буду настаивать, но уши миссис Мюллет должны быть государственным достоянием.

Одно из ее величайших достоинств – способность выглядеть так, будто она думает только о чае. Даже когда наши глаза встретились, она смотрела на меня так, словно все ее существо, вся ее душа сосредоточены на внутреннем механизме приготовления чая и размышлениях о его должном месте в христианской церкви.

Прекрасный спектакль и услада для глаз.

Я быстро осмотрела зал в поисках кандидатов для плодотворной беседы. Большинство женщин сбились в группы по трое-четверо и улыбались. Вряд ли темой их веселой болтовни является убийство.

В дальнем углу сидела пожилая женщина на деревянной скамье – реликте, оставшемся от обстановки воскресной школы, где постепенно заменили мебель на отвратительные пластиковые стулья. Это была миссис Скиннет, которая в предыдущем тысячелетии работала личным секретарем президента какой-то автомобильной компании. Во всяком случае, так говорили.

Она представляла собой воплощение безмятежной удовлетворенности и была явно сосредоточена на своем внутреннем мире. Она не смотрела ни налево, ни направо, но была погружена в мир воспоминаний.

Я взяла чашку со столика и уселась рядом с ней.

– Чаю, миссис Скиннет?

Она ответила не сразу. В ожидании я заметила массивную бакелитовую коробочку на шнурке, откуда к ушам тянулись проводки.

Конечно же! Миссис Скиннет глуха как тетерев: пострадала при взрыве бомбы в Лондоне в благотворительной столовой во время воздушного налета.

Она внезапно повернулась ко мне и улыбнулась.

– Спасибо, милочка, – ответила она. – Какая забота. М-м-м.

Я послушно сидела рядом с ней на скамейке, изображая готовность в любой момент исполнить ее малейшее желание.

– Ты одна из девочек де Люс, не так ли? – спросила она.

– Я Флавия, младшая, – ответила я.

Миссис Скиннет ткнула пальцем в мраморную коробочку у себя на груди.

– Говори в эту штуку, – попросила она. – У меня небольшие проблемы со слухом. Родни сделал для меня эту вещь. Мой племянник. Он связист. Разбирается в электрических устройствах.

– Я Флавия, младшая, – повторила я громче и ближе к металлической решетке прибора.

Миссис Скиннет кивнула.

– Знаешь, а ты знаменита, – заметила она. – Я слышала о тебе и той истории с марками. Говорят, король Георг собственной персоной явился в Букшоу поблагодарить тебя, хотя я верю не всему, что слышу.

– Очень мудро, миссис Скиннет. Я тоже.

Доггер как-то сказал мне, что не надо повторять то, что вам сказал король, и что хороший вкус не позволяет повторять то, что вы сказали королю.

Миссис Скиннет продолжила:

– Когда Уильям и Мэтью погибли, как говорят, «за короля и отечество», они оба служили в ВВС. Сначала мне сказали, что они упали в Ла-Манш, но потом выяснилось, что это не так. Я молилась, чтобы они не упали, а потом молилась, чтобы упали.

В Бишоп-Лейси и далеко за его пределами все слышали о мальчиках Скиннет. Поскольку они были братьями, в качестве меры предосторожности их отправили служить в две разных эскадрильи, и, несмотря на это, они оба погибли в одно и то же время в один и тот же день во время одного налета на вражеский аэродром во Франции.

Я положила ладонь на ее руку.

– Они никогда не будут забыты, миссис Скиннет, – сказала я. – Они легенды.

– Знаю, милочка. Не надо мне об этом говорить.

Я взглянула в ее выцветшие голубые глаза и чуть не отшатнулась. Едва сдержала себя. В них была неописуемая и ни с чем не сравнимая бездна.

В этих светлых глазах были рождение, смерть, любовь, удачи и провалы, трагедии и комедии, и да, ненависть тоже. Я никогда ничего такого не видела, и, по правде говоря, надеюсь, что больше не увижу.

Это своего рода нагота, которую я пока что не могу постичь.

Нагота возраста.

– Все, о чем они хотят говорить, – это убийство, – внезапно сказала она. – Взгляни на них.

Она подняла дрожащую руку с выступающими венами и показала леди в зале.

– Я слышу их, – продолжила она. – Во всяком случае некоторых. Родни вмонтировал что-то вроде супергетеродинного приемника, усиливающего определенные частоты человеческого голоса. Он улавливает то одно, то другое. В дождливую погоду я слышу Национальную службу «Би-Би-Си» и время от времени полицейские звонки. Статическое электричество порой безжалостно, ты удивишься, что я иногда слышу.

– Готова поспорить, что нет, – ухмыльнулась я. – У меня очень острый слух.

Она похлопала меня по руке и взглянула прямо в глаза. Годы стекли с нее, и внезапно она показалась моей ровесницей.

– Это дело Грейли, – сказала она. – Отвратительное. Во время смерти майора мой слуховой аппарат поймал звонок.

Мне пришлось ждать, пока у меня успокоится сердцебиение.

– Должно быть, это где-то рядом с вами, раз вы услышали, – заметила я. Миссис Скиннет живет в «Лаврах» к западу от Святого Танкреда. Меньше чем в двухстах ярдах.

– Именно это я и подумала, – сказала она. – Звук был чистый. Никакой статики. Мужской голос. «Лима Карл Браво возвращение».

Я вспомнила краткий курс радио в женской академии мисс Бодикот.

И я знаю, что Лима – это Л, Карл – К, Браво – Б. Может ли ЛК означать Литкот? Вполне возможно. И Б – это база?

Значит, кто-то из Литкота был на месте преступления. Может, даже в убийстве майора замешан Астерион, мистер Большие Штаны из Литкота.

У меня голова шла кругом.

– Простите, миссис Скиннет, – сказала я. – У меня забито одно ухо. Серой.

Для пущей правдоподобности яростно поковырялась мизинцем в ухе.

– Что вы говорили?

– Голос был странно знакомым. Кто-то, кого я уже встречала. Не смогла определить. Ох, ну… – Миссис Скиннет внезапно сжала мои пальцы. – Только посмотри на них – Урсула Гримсдайк и Нэнси По. Они обсуждают твою миссис Мюллет.

Она увидела, как я широко распахнула глаза.

– Она говорит, что эта Мюллет разговаривала с кем-то рядом с коттеджем «Мунфлауэр». С человеком в форме. Незадолго до того, как обнаружили тело майора Грейли.

– Кто это был? Она сказала?

Миссис Скиннет подергала рычаг на слуховом устройстве.

– Это супергетеродинный регенеративный контроль обратной связи. По словам Родни, он улучшает качество резонансной цепи, но сужает пропускную способность и, соответственно, увеличивает вероятность обратной связи.

Она еще раз с надеждой покрутила рычажок и нахмурилась.

– Прости, милочка. Я не очень хороша с электрическими импульсами.

– Приятно поговорить с вами, миссис Скиннет. При случае еще поболтаем.

Она не выпускала мою руку. Хватка была крепкая.

Я снова взглянула в ее удивительные глаза, но только на миг.

– Если вы не против, – произнесла я в ее аппарат, – позвольте сказать, что вы очень красивая.

– Да, – ответила она.

На секунду почувствовав себя балериной, я почти на цыпочках прошла по невидимому канату к чайному столику и миссис Мюллет.

– Товар получен? – спросила я уголком рта.

Она улыбнулась.

– Да, дорогая, – ответила она.

Мои уши уже зудели от предвкушения. Мы можем радостно болтать всю дорогу по полям к Букшоу.

– Мне нужно домой, милочка, – внезапно сказала миссис Мюллет, когда мы вышли во двор. – Сегодня наша годовщина, и Альф будет вне себя, если не приготовлю ему пудинг на сале. «Люблю я пудинг на сале», – говорит он, и я знаю, что это значит, – он не забыл о нашей годовщине. Но в этот раз совсем запамятовала со всей этой… – Она нарисовала круг указательным пальцем, пытаясь вспомнить слово. – Неразберихой, – наконец сказала она, явно гордясь собой. – Увидимся позже.

И с этими словами ушла.

– Но миссис М., – окликнула я, – как насчет…

– Позже! – крикнула она через плечо. Сколько решимости в одном-единственном слове! Почти приказ, и я застыла на месте.

Я продолжала стоять, охваченная леденящим разочарованием, когда послышался шум мотора, а потом веселый гудок – ту-ту-ту. Я резко обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как прямо на меня несется джип, и его пассажиры дико машут руками и кричат. Я не могла разобрать слова из-за грохота двигателя.

Совсем не по-газельи мне пришлось отскочить в сторону, и, когда джип пронесся мимо, мне показалось, что я вижу голые пальцы ног на руле. Кто-то управлял этой штукой ногами!

Не успела я осознать происходящее, как джип врезался в церковные ворота и со скрежетом остановился. Сделанные из тяжелой старой древесины, ворота были прочными и слишком узкими, чтобы джип мог проехать. Из-под капота повалил дым, и с земли поднялось облако древней пыли, осевшее на воротах.

Пепел предков, подумала я.

Водителем оказался Карл Пендрака, который с выражением изумления на лице продолжал держать руль ступнями. Его колени были сложены под подбородком на манер бракованного складного ножа. Как он умудрился оказаться в этой позиции – ускользало от моего ума. Пассажиров я не узнала.

– Флавия! – окликнул меня Карл, и следом послышался громкий волчий свист. – Где твоя воскресная шляпка?

Я его проигнорировала.

Внезапно меня охватил приступ застенчивости. В джипе с Карлом сидели два незнакомца, американские военнослужащие в камуфляже, оба довольно привлекательные в своем роде.

– Это Юджин Кобб, – сказал Карл. – Но мы называем его Джип в честь Юджина Джипа из «Моряка Папая». Джип учит меня водить по-техасски. А это создание на заднем сидении – Ринзо Уайт. Ринзо из Рочестера, штат Нью-Йорк, США, это где появился «кодак». Ты же знаешь… «Кодак»? Фотокамеры? Ринзо работал там летом, когда был школьником, верно, Ринзо? Водил своих подружек в темную комнату, чтобы посмотреть на проявку фотографий.

Ринзо скромно ухмыльнулся от уха до уха, как будто так и было.

– Знаешь, почему «кодак» так называется? – продолжил Карл. – Потому что такой звук издает затвор, когда делаешь снимок.

Он клацнул языком. Кло… клак… Кло… клак… Кло… клак…

Чтобы усилить звуковые эффекты, он протрубил в забавный маленький рожок джипа.

Пу-пу-пу!

Какая жалость, подумала я, что Ундина не здесь и не может насладиться этим.

Он делал это, продолжая сидеть в джипе с таким видом, как будто это не они только что врезались в собственность церкви Англии.

– Зачем тебе водить по-техасски? – поинтересовалась я. – Ты же в Англии.

– Тактика разведчиков, – ухмыльнулся Карл. – Никогда не знаешь, когда придется улепетывать из какого-нибудь заплесневелого старого замка в смирительной рубашке. Верно, Джип?

Джип медленно повернулся и уставился на Карла с таким выражением лица, будто никогда раньше не видел его.

– Как скажешь, – сказал он.

– Джип, как мы говорим, лаконичен. Это значит, что он немногословный человек. Верно, Джип?

– Как скажешь, – повторил Джип.

Карл захохотал.

– Понимаешь, что я имею в виду? Но это хорошо. Словоохотливость в армии не одобряется. Верно, Джип?

– Как скажешь, – вновь сказал Джип.

Карл хихикнул.

– Я от него в восторге, – сказал он. – Юджин из Озарка, это горы. Стрелял белок из рогатки, лука и ружья «Спрингфилд». Прирожденный убийца, да, Джип?

Я ждала, что Джип ответит в своей манере, но нет. Его внимание переключилось на что-то на другом конце церковного двора.

– Где твой старый друг Мордекай? – поинтересовалась я. Мордекай был тенью Карла, всезнайкой, изображавшим из себя бурный фонтан инсайдерской информации.

– В самоволке, – ответил Карл. – Разжалован. Отослан. Ускакал в закат. Джип – его замена в некоторых аспектах, но не во всем. Теперь, когда Мордекая нет, я – мозг команды, ходячая энциклопедия.

– Где-то я это слышала.

– Задай мне вопрос, – предложил Карл. – О чем угодно. Давай. Испытай меня.

Это старый салонный трюк, и я сама им пользовалась. Если вам задают вопрос, на который вы не можете ответить, придумайте то, что не смогут проверить.

– Какая температура на седьмом кругу ада в градусах Цельсия?

Карл почесал голову.

– Ты меня сделала, – признал он. – И какая же?

– Сто семьдесят градусов, – сказала я. Цифру назвала не просто так. Это точка плавления цианида – моей величайшей любви.

– Будь я проклят, – сказал Карл. – Я и не знал. Добавлю в свой репертуар. Спроси меня еще о чем-нибудь.

Не знаю, откуда в этот день на меня снизошло вдохновение. Могу только предполагать, что дело в сакситоксине – веществе, которое извлекают из масляных моллюсков, изобилующих в рационе военно-воздушных сил Соединенных Штатов и в северо-западном тихоокеанском регионе Северной Америки, например на Аляске.

Кристаллизованная до самой сути, моя мысль была следующей: откуда взялся роковой сакситоксин? Как он оказался в Бишоп-Лейси?

– Что ты делаешь в Литкоте? – спросила я. – Война закончилась сто лет назад. Большинство американцев вернулось домой, но я до сих пор вижу летающие бомбардировщики.

Карл задумчиво почесал нос, и я сразу поняла, что он знает что-то, о чем не хочет говорить.

– Ну, – сказал он, – у нас есть излишки военных продуктов, которые мы не хотим везти домой. Знаешь, склады жевательной резинки, сигарет, пайка, картофеля, сапог, шлемов, крупы, шинелей, бобов, пива, банджо… – Он ухмыльнулся.

– И вы продаете их на аукционе, – предположила я полушутя.

Сердце Карла остановилось. Я поняла это по лицу. На секунду у него помертвели глаза и кровь прилила к щекам.

– О, там и крупняк тоже, – сказал он, выдавив из себя смешок. – Самолеты, тракторы, грузовики, бульдозеры. Не то чтобы на них был большой спрос в сельском пабе.

– Думаю, нет, – согласилась я. – Вам приходится продавать их за границу.

Карл снова замер, как будто ему угодили фейерверком прямо в лоб.

Мне этого хватило. Карл знает больше, чем рассказывает, а самолеты, которые летают в Литкот и обратно, явно возят не соски сироткам.

Пора сменить тему. Я изобразила вкрадчивую, ничего не означающую улыбку.

– Что привело вас в Бишоп-Лейси, парни?

– Мы называем себя «Пятерка из джипа», – сказал Карл. – В стиле Энид Блайтон[32], но старше и с табаком и бензином. И более буйные.

Он издал низкое рычание, перешедшее в лай.

– Но вас только трое, – заметила я.

– Что ж, никто не совершенен, – ответил он, поворачиваясь в кресле, чтобы проверить, оценили ли приятели его остроумный ответ. – Кроме того, есть еще двое воображаемых.

– Ой, не морочь мне голову, – сказала я, не ожидая, что в ответ услышу аплодисменты с заднего сиденья. Мне оставалось только развернуться и уйти прочь, как комик в мюзик-холле покидает публику, жаждущую большего.

– Эй, маленькая леди! – крикнул вслед Карл. – Не куксись! Я просто шутил.

Что делает все в сорок пять раз хуже. Пора использовать самое разрушительное оружие.

Если есть одно умение, которое необходимо девушке, чтобы преуспеть в этом мире, это способность плакать в нужный момент. Слезы – единственная кислота, которая разъедает мужское эго, и нужно уметь вызвать их за считанные секунды. Запоздавшие слезы бесполезны, они испаряются быстрее, чем роса.

Это простой трюк, и его легко выучить. Надо просто отвернуться, как будто ваша боль неисцелима, открыть глаза как можно шире и не моргая уставиться на самый яркий участок неба. Глаза быстро высыхают и меньше чем через минуту наполняются слезами, словно Нил в сезон дождей.

Нет ни одного мужчины, который выстоит против такой подлой атаки, но кто я такая, чтобы осуждать этот метод?

– Повзрослей, – сказала я, оборачиваясь и утирая слезы. – И перестань выделываться. Может, ты производишь впечатление на своих дружков, но не на меня.

– Ча! – отозвался Карл. – Вы это слышали, ковбои?

Повисло тяжелое молчание. Он явно заметил слезы.

– Ты знаешь, думаю, что снова облажался, – серьезно и трагически заговорил Карл. – Полагаю, я перегнул палку. Иногда веду себя как дурак, и это тот самый случай. Ну же, Флавия, пойми и прости. Я бросаю плащ в канаву. Молю, наступи на него. Пожалуйста!

Я издала пронзительный ироничный смешок и предоставила ему думать, что это значит.

– Ну пожалуйста!

Это крайняя степень попрошайничества.

– Убери чертов джип, – сказала я, – пока нас никто не заметил.

Я включила себя в их круг, чтобы потуже затянуть петлю.

– Не могу, – сказал Карл. – Мы застряли.

– Полезай через капот, – сказала я. – Юджин, вы выбирайтесь сзади.

– Джип, – хмуро поправил Джип.

– Джип, – повторила я, и его взгляд расслабился. – Вы и Ринзо подойдите сюда, и я помогу вам толкать. Карл, ты оставайся за рулем.

Ринзо неуверенно глянул на меня, но без возражений выбрался с заднего места, пролез между Карлом и Джипом, перебрался через капот и встал рядом со мной. За ним последовал Джип.

Карл включил заднюю передачу и отпустил сцепление, а мы втроем положили руки на радиатор и с силой толкнули.

– О! Горячо! – сказала я.

Карл засмеялся.

– Эта машина зовется «Дьявол, вперед». Работает на огне и сере.

На чем бы этот джип ни работал, но он не двигался с места. Задние колеса крутились, но капот крепко застрял в тисках древней церковной древесины.

Ринзо, Джип и я толкали, пока у нас глаза не выкатились из орбит, а Карл разгонял двигатель и давил на сцепление босой пяткой.

– Стойте, – сказала я, подняв руку. – Карл, выходи, будешь толкать. Ты сильнее меня.

– Но… – начал Карл.

– Ни слова больше, – нахмурилась я.

Автомобили были мне вполне знакомы. Доггер учил меня водить старый «Роллс-Ройс» моей матери по территории поместья, и у меня неплохо получалось.

Карл молча выбрался из машины, и я уселась на его место. Руль был с непривычной стороны, но я не собиралась позволить, чтобы это меня смутило.

– На счет три, – сказала я. – Один… два… три!

Они втроем толкнули изо всех сил. Я отпустила сцепление, и джип, крутя колесами, вылетел из ворот, как камень из пращи. Нажав на тормоз, переключила на первую передачу и развернула джип в противоположном направлении. Человек, не видевший, что произошло, ничего не заподозрил бы.

Я выпрыгнула из джипа, чтобы изучить повреждения. На столбах ворот появилась пара свежих вмятин. Я взяла пригоршню земли и размазала ее по повреждениям.

– Как новенькие, – сказала я. – Ну или как были в тысяча семьсот каком-то там году.

Карл низко поклонился и изобразил, будто подметает землю шляпой.

– У вас в долгу, миледи, – объявил он.

– Да, это так, – с торжественным видом подтвердила я.

– Назови цену, – сказал он. – Увы, я не джинн. Жаль, что не могу выполнить три желания. Дядюшка Сэм разрешает только одно.

Я поджала губы, изображая задумчивость и закатив очи горе. Уткнула палец в подбородок.

– Вот что я тебе скажу, – произнесла я после мучительной паузы. – Ты можешь отвезти меня на базу в Литкоте? Так, чтобы меня не заметили?

Предполагаю, что Астериона может выследить только девочка с невинным и наивным видом, то есть я.

Карл был захвачен врасплох.

– Меня могут пристрелить на месте, – сказал он, внезапно сменив шутки на серьезность. Похоже, он сильно испугался. – Зачем тебе?

– О, просто игра, – ответила я. – Значок достижения для гильдии девочек-скаутов. Называется «Выслеживание».

Это была отчасти правда. Когда-то действительно был такой значок, но теперь он назывался «Натуралист». Кроме того, меня вышвырнули из гильдии девочек-скаутов несколько лет назад после небольшого розыгрыша, в результате которого одной из девочек потребовалась медицинская помощь. Мой отказ на прямой приказ мисс Делани отсидеть наказание на стуле в углу комнаты с терновым венцом на голове означал, что вряд ли меня будут умолять вернуться.

– Кое-кто поспорил, что я не смогу заслужить его, – добавила я, чтобы подсластить пилюлю.

– Что за значок? – поинтересовался Карл.

– Это вроде квеста, только в темноте. Нужно отправиться в место вроде замка или крепости и унести оттуда что-то уникальное, например флаг, табличку или туфлю директрисы. Это игра. Учит изобретательности и инициативе. Ты же знаешь, что такое изобретательность и инициатива, верно, Карл?

– Ну же, Карл, дай ей шанс, – сказал Ринзо. – Сегодня дежурит Смитти. Он впустит и выпустит ее, и никто не заметит. Пусть малышка заработает свой значок. Они много пережили, эти англичане. Что скажешь, Джип?

Джип сказал:

– Ну…

– Ну же, Джип. Ты же сам был бойскаутом. В Арканзасе?

– Недолго, – заметил Джип.

– И ты, наверное, зарабатывал поощрительные значки, – настаивал Карл.

– Парочку, – сказал Джип.

– За что?

– Сантехнические работы и орнитология, – сказал Джип.

– Значит, договорились, – сказал Карл. – Во сколько за тобой заехать?

– После того, как стемнеет, – ответила я. – Иначе не считается.

– Сурово, – заметил Ринзо.

– Полночь – идеально, – жизнерадостно сказала я, как будто эта мысль только что пришла мне в голову.

– Встретимся в ноль часов, зулус, – сказал Карл, выжимая сцепление. Головы всех троих резко повернулись назад и затем вперед. Удивительно, как они шеи не сломали.

«Пу-пу!» – прогудел клаксон, и они скрылись из вида.

Я осмотрелась, потом ухмыльнулась.

Это будет проще простого.

На самом деле, все прошло почти гладко. Я готовилась, предаваясь отдохновению в кровати. Я не могла представить, что меня ждет, поэтому я выбрала драматическое музыкальное сопровождение: мощный Концерт для фортепиано ля-минор Грига. Вытаскивая пластинки из-под кровати, я напевала мелодию о величественной и захватывающей панораме гор, ледников и вершин, которые нужно покорить. Под пальцами Клиффорда Керзона белые клавиши превращались в бивни моржа, а черные – в мрачные, но завораживающие скалы и валуны далеких перевалов и фьордов Норвегии.

Должно быть, я задремала, когда Клиффорд достиг высот гармонии, встретился с опасностью, но в конце концов триумфально спустился, как он всегда это делает. Я давно решила, что эту пьесу должны будут сыграть на моих похоронах, и чтобы за роялем сидела моя сестра Даффи и ей аккомпанировал Лондонский филармонический оркестр, который по такому случаю доставят в Букшоу спецпоездом, они будут играть на скрипках и трубить во всю мощь, и все будут проливать скупые слезы о бедной, милой, но мертвой Флавии. Это классическая музыка в ее лучшем исполнении.

Когда я проснулась, была половина одиннадцатого: самое время достать черный шерстяной кардиган и прочный непромокаемый макинтош. Рассматривая себя в треснувшем зеркале-псише[33], я осознала, что выгляжу как шахматный слон, но без дырки в голове. Митра! Так называется епископская шапка, и хотя я в курсе, что некоторые считают, что ее форма напоминает рыбу – символ христианства, мне всегда казалось, что это выглядит так, будто кто-то набросился на епископа сбоку с топором.

7

В желудке зверя

Я в шоке наблюдаю, как моя рука выводит эти слова на бумаге. Как будто мне кто-то диктует – или приказывает?

Зачем этой главе нужно дать название и отделить ее от остальных?

Я не имею ни малейшего понятия, но я точно знаю, что эта часть моего повествования настолько преисполнена глубины, мрака и напряжения, как ни одна другая.

Я одновременно словно уменьшилась и увеличилась. Я начинаю понимать, почему мозги других людей иногда протухают, как яйца, и они даже не замечают перемен. Сегодня ты Флавия де Люс, а завтра нет, и, возможно, ты, как пещерный человек, миллиарды лет будешь ждать эволюции, пока не узнаешь, кто ты есть.

Знаю, что я уже не та девочка, которой была когда-то, и не понимаю, кто я теперь. И если говорить начистоту, то даже не уверена, кем была. Я словно канатоходец, балансирующий на краю глубокой, но невидимой бездны.

Все это чертовски меня фрустрирует!

То ночное происшествие на американской базе в Литкоте сверкнуло, словно молния во мраке, осветив нечто невидимое и неожиданное, и я до сих пор не понимаю, это благословение или проклятие.

При воспоминании о тех событиях у меня бегут мурашки по коже и одновременно я испытываю необъяснимое чувство гордости и удовлетворения.

Но я попробую все рассказать по порядку.

Шел дождь, та разновидность холодного, мелкого, непрекращающегося дождя, перемежающегося вспышками молний, которая столетиями вытачивала из британцев то, кем мы стали: отважных и дерзких людей, дрожащих в мокрых ботинках.

Как было договорено, Карл заехал за мной в Букшоу в полночь и отвез в Литкот, практически не разговаривая по дороге. Я задумалась, может, он уже пожалел о своем решении? Что бы ни было причиной, он выглядел подавленным, сидя за рулем джипа, подпрыгивавшего на грязной дороге между изгородями, и только время от времени оглядывался, проверяя, на месте ли я, и как будто каждый раз разочаровываясь фактом моего присутствия. Он был словно не со мной.

На военно-воздушной базе Карл провез меня через охрану, откуда нам помахала фонариком безмолвная фигура в черном плаще, видимо, их приятель Смитти или другой пособник, потом высадил меня в тени ближайшего здания, которое я приняла за ангар.

Чересчур легко.

Часто ли «легко» предшествует катастрофе? Теперь я склонна думать, что да, пусть это и попахивает суевериями.

– Помни, – сказал Карл, – мы тебя не знаем. Ты сама по себе.

И когда я выгрузилась из машины на мокрый асфальт, он добавил:

– И не бери деревянных пятаков[34].

Потом его джип внезапно зарычал и скрылся в темноте.

Не знаю, как долго я стояла во мраке, прижимаясь к стене нависающего ангара, боясь пошевелиться и боясь оставаться на месте. После того, что показалось мне вечностью, я услышала шорох мокрых шин по асфальту.

Это возвращается Карл или он бросил меня? Или его обнаружили и ему пришлось бежать? Или это караульный, человек в темном плаще, которого я приняла за Смитти?

Но что, если это кто-то другой? Другой караульный?

Я заставила себя закрыть глаза. Если кто-то заметит белки моих глаз, то получу пулю в голову. Насколько помню, караульных выбирают за меткость, а не доброту.

Сильнее вжавшись в стену и надеясь слиться с ней, я взмолилась неведомо кому, чтобы меня не выдала внезапная вспышка молнии.

Я задержала дыхание.

Звук шагов внезапно остановился, потом приблизился и снова замер.

Я не осмеливалась открыть глаза.

– Кто здесь? – послышался извечный вопрос. В голосе был заметен американский акцент.

Что мне оставалось? Сказать: «Это я» – жалко и недостаточно.

– Друг, – ответила я почти инстинктивно и открыла глаза. Меня сразу же ослепил луч настолько мощного фонаря, как будто его заправили дистиллированным солнечным светом.

Я подняла руки, защищаясь от яркой вспышки. Думала взмолиться о пощаде, но луч медленно двинулся от моих глаз к мокрому, испачканному плащу.

Должно быть, в своем мешковатом наряде не по размеру, висевшем на плечах, словно грозовое облако, я представляла то еще зрелище. Запах синтетической резины вызывал удушье, а под импровизированной палаткой из подмышек стекал неприятный холодный пот.

Мне в голову пришла фраза «Тайный агент», и в параллельном мире я была уже мертва.

– Приблизиться для опознания, – скомандовал часовой, и я сделала маленький шаг вперед.

Я знаю, что следующим шагом будет установление личности, и чуть не сказала, что я друг Карла и Ринзо, но поняла, что этим самым надену петлю не только на свою шею, но и на их.

– Меня зовут Флавия де Люс, – произнесла я медленно и очень четко. – Живу в Букшоу в Бишоп-Лейси, я дочь полковника Хэвиленда де Люса.

Воцарилось долгое молчание, и свет фонаря снова вернулся к моему лицу.

– Пожалуйста, – попросила я, – свет режет мне глаза.

Луч еще секунду задержался на моем лице и скользнул на землю.

– Спасибо, – прошептала я. До сих пор мне не удалось увидеть лицо караульного.

– Зачем ты здесь? – спросил он.

Нет смысла ходить вокруг да около. Честность – все, что у меня есть.

– Я пришла встретиться кое с кем.

– С кем? – спросил он, передвигая луч света мне под подбородок. Грудь начало печь.

– Сама не знаю, – сказала я.

Караульный внезапно развернулся на одной ноге и совершил поворот в четверть оборота, затем с жутким стуком, отразившимся от стены ангара, опустил на землю вторую ногу.

Я чуть не выскочила из кожи вон.

– Иди передо мной, – велел он. – Налево. Медленным шагом. Без глупостей. Налево, – и он ткнул в мой локоть что-то твердое и металлическое, и только теперь я осознала, что у него в руке оружие и оно направлено на меня.

Я видела отблески света на мокром асфальте, отражающиеся от дула его револьвера. Видимо, М1. Карл приносил такой на музыкальные суаре Фели, и его восхищенно передавали из рук в руки. Насколько я помню, он может выстреливать до пятидесяти патронов в минуту.

«Его невозможно обогнать», – сказал Карл, и я благодарна ему за эти слова.

Не то чтобы я планировала бежать. Было темно, шел дождь, и за моей спиной находился вооруженный караульный, лица которого я даже не видела.

Но я почти там, где нужно! Я почти достигла цели!

Конечно, я не планировала, что меня поймают, и это не моя вина.

Это нелепая случайность, и я надеюсь, что еще одна нелепая случайность поможет мне освободиться.

Ссутулив плечи, я шаркала от лужи к луже. Не хочу выглядеть угрожающе.

– Куда вы меня ведете? – спросила я. Наверняка эти слова не должны оскорбить его.

– Увидишь, – ответил он. – Ступай.

Перед моим внутренним взором возник образ: славный молодой человек в родительском доме в Плейнвилле, штат Канзас, на стене звездно-полосатый флаг, по радио сёстры Эндрюс поют Don’t Fence Me In. Скоро подадут ужин, в духовке подрумянивается яблочный пирог.

– Откуда вы родом? – спросила я.

– Тебя это не касается, – сказал он так бесстрастно, что у меня сердце упало в пятки.

Мы шли вдоль длинной темной стены ангара под аккомпанемент влажного шороха шагов по асфальту.

– Направо, – скомандовал он, и я повиновалась.

Теперь мы шаркали вдоль стены другого ангара. Я чувствовала запах самолетов – острая, волнующая смесь кожи, алюминия и высокооктанового авиационного бензина. «Газ», как его называют. Разумеется, это вовсе не газ, а жидкость – до того момента, когда она, испаряясь, взрывается в цилиндрах гигантских моторов, поднимающих эти махины в ночной воздух, чтобы сеять смерть и разрушение другим людям, другим ангарам, другим землям.

Где побывали эти истребители, подумала я, и что они сделали?

«Не увлекайся, Флавия, – сказал мой внутренний голос. – Вскоре тебя начнет тошнить от этого».

– Стой! – скомандовал часовой, грозно топнув ногой в сапоге, и добавил, как будто это все объясняет: – Караульное помещение.

Я не сразу заметила здание. Затемненные окна маскировали его.

– Внутрь, – сказал он, открывая дверь, откуда вырвался луч света, поймавший меня как насекомое на стекле микроскопа.

– Внутрь, – повторил он, и я споткнулась на пороге.

Я прищурилась от света, хотя он был слабым. Помещение оказалось небольшим, со стенами, выкрашенными в желто-коричневый сверху и зеленый снизу. Оно разделялось на две части чем-то вроде проволочного каркаса, и вместо стойки была простая доска.

В углу стояла раскаленная плитка. В помещении царила удушливая жара.

За столом, на которым располагалась лампа с зеленым абажуром, сидел мужчина в американской военной форме. Он курил сигарету и что-то пил из оловянной кружки, видимо кофе.

Он будет хорошим полицейским, предположила я, человек в белом в противоположность суровому караульному.

Офицер за столом – лейтенант, судя по одной полоске на погонах, – начал выдвигать ящики и копаться в невидимых бумагах. Наконец он прекратил поиски и посмотрел прямо на меня.

– Незаконное проникновение на военную базу – очень серьезное нарушение, – заговорил он.

– Я знаю, сэр, – сказала я. – Мне стыдно.

– Неужели? – переспросил он, пронзительно уставившись на меня.

– Нет, – созналась я.

– Тогда зачем ты лжешь? – спросил он, взмахнув сигаретой в манере, которую мог позаимствовать из комедий Ноэла Кауарда[35].

– Пытаюсь набраться храбрости, чтобы сказать правду, – ответила я.

Он с силой раздавил сигарету в пепельнице, схватил ручку и занес ее над чистым листом бумаги.

– Что ж, приступай. – Он выжидательно выгнул брови.

– Да, сэр. Я так и планировала.

– Ну? – Он буравил меня взглядом.

– Сэр… я кое-кого искала.

Он отложил ручку и коснулся уголка рта указательным пальцем, как будто пытаясь подавить улыбку.

– Неожиданное место и время для поисков, не так ли?

– Да, сэр, полагаю, так и есть, сэр.

– Скажи мне, кто он. Человек, которого ты ищешь.

Когда он снова потрогал уголок рта и взялся за ручку, я заметила, что его ногти обгрызены до мяса.

Этот человек мне понятен.

Вот он, момент истины. У меня есть выбор – рассказать факты или сыграть в невинность и уползти проигравшей. Второго шанса не будет.

– Пожалуйста, сэр, – сказала я, кивнув в сторону караульного, – мы можем остаться наедине, сэр?

– На… едине? – он растянул это слово как резину.

– Если можно, сэр.

Секунду он жевал губу.

– Кажется, я слышал собачий лай, – сказал он караульному. – Сходи проверь.

– Да, сэр!

Караульный щелкнул каблуками и вышел, ступая как по линейке.

– Итак, кого ты ищешь?

– Я не уверена насчет имени, сэр…

Он бросил ручку. Я перегнула палку.

– Он проходит под именем полковник Крейн, но некоторые люди называют его Астерионом.

Воцарилось молчание. Долгое молчание. Вселенная затаила дыхание.

Лейтенант смотрел на меня с таким видом, будто я объявила ему, что здание парламента вместе с его обитателями унесла летающая тарелка.

– Не произноси это имя! – прошипел он, вскочив на ноги. – Это имя никогда, никогда не должно быть произнесено вслух! Ясно?

Я кивнула.

– Боже правый! – прошептал он, выбежав из-за стола и подскочив к светонепроницаемым жалюзи. Он приподнял их на дюйм и встревоженно выглянул во мрак.

– Кто знает, что ты здесь? Как тебя зовут?

– Никто, сэр. Я сказала караульному – охраннику, что я Флавия де Люс, живу в Букшоу в Бишоп-Лейси и я дочь полковника Хэвиленда де Люса.

– Боже правый! – повторил он, на этот раз громче. – И что привело тебя сюда?

Я решила проверить свою теорию и посмотреть, как он отреагирует.

– Я расследую смерть майора Грейли. Его убили. Я считаю, что его убийца действовал по приказу человека по имени Астери…

– Замолчи! – крикнул он. – Я же тебе сказал!

– Простите, – произнесла я одними губами.

Он провел пальцами по волосам, взял сигарету и снова отложил ее.

– И что заставляет тебя думать, что… что этот человек здесь?

– Логика, – объяснила я. – Ему негде больше быть.

– Послушай, – сказал он. – Я сейчас закрою глаза и сосчитаю до двадцати, медленно. Когда я открою глаза, ты исчезнешь. Мы забудем о незаконном проникновении. Сделаем вид, что ничего не было. Ты выбросишь все это из головы, и утром мы все будем счастливы. Я даже выделю тебе джип с водителем, чтобы тебя отвезли домой. Как тебе эта идея?

– Нет, сэр, – ответила я. – Мне уже доводилось ездить в джипе, как и большинству моих друзей. И я не могу уйти, не поговорив с Ас… с человеком, которого нельзя упоминать.

Лейтенант испустил длинный тяжелый вздох, похожий на предсмертный вздох дракона. Затем взял ручку и нацарапал записку на клочке бумаги. Не больше десяти строк.

Он подошел к выходу, открыл дверь и протянул сложенную записку караульному, который все это время стоял подозрительно близко к двери. Они обменялись парой слов шепотом, и посланец удалился.

– Присядь, – сказал лейтенант. – Ждать придется недолго.

Так и вышло. Хотя я не ношу наручные часы (тщеславие, практичность и опасность того, что они потеряются или их украдут), я прикинула, что мне пришлось ждать около часа. Тем временем лейтенант делал вид, что читает газету, время от времени перекладывал вещи в ящиках стола и дважды перебрал картотеку.

Он не говорил ни слова, я тоже молчала. Два безмолвных камня на противоположных берегах огромного пустынного моря – вот кем мы были.

Я мысленно вспоминала таблицу Менделеева – вот оно, одно из главнейших преимуществ профессии химика. Невозможно скучать в обществе смертоносных лакомств вроде мышьяка.

Некоторые люди берут в руки книгу в мягкой обложке и погружаются в истории о каникулах на побережье – бесконечную жвачку о соленой воде, жарком солнце и влюбленных осьминогах.

Но это не для меня, премного благодарна. Я всегда предпочту мышьяк.

Я подумала о Джулии Тофане, которая в шестидесятых годах XVII века изобрела коктейль из мышьяка, погубивший, согласно источникам, не меньше шестисот людей. Сегодня она бы, скорее всего, управляла ночным клубом в Сохо и пела, танцуя на крышке рояля. По крайней мере, так говорит Даффи.

Если смотреть на мышьяк в его природной форме сквозь лупу, он напоминает белые скалы Дувра, если не считать желтый цвет и запах чеснока.

Я уже подбиралась к полонию, названному в честь Польши, родины блистательной Мари Кюри и ее мужа Пьера, которые открыли этот элемент в 1898 году. Полоний в двести пятьдесят миллионов раз более ядовит, чем цианистый калий, и его нужно изучать на расстоянии, хотя из соображений сентиментальности я храню небольшой образец в свинцовой коробке. Мадам Кюри прислала его дядюшке Тару на память об их бурной переписке. Она пережила его на несколько лет. Полоний выглядит просто как кусочек ириски с морской солью.

Когда снаружи послышался скрип тормозов подъезжающего джипа, лейтенант встревоженно вскочил на ноги. Послышался стук сапог по направлению к двери, и в помещение вошел крупный человек в черном дождевике. Он взглянул на меня, потом наклоном головы подозвал лейтенанта. Они отошли за стойку и начали о чем-то переговариваться. Я не могла разобрать слова, но слышала интонацию и видела, как они то и дело поглядывают на меня.

Я уже было почувствовала себя рабыней на аукционе в «Тысяче и одной ночи», когда наконец услышала свое имя.

– Мисс де Люс…

Я подняла голову и увидела, что ко мне обращается лейтенант.

– Следуйте за сержантом.

Сержант с лицом столь же выразительным, как мышьяковые белые скалы Дувра, уже открыл дверь в темноту и моросящий дождь.

Он протянул руку, давая позволение уйти, но не прикоснулся ко мне.

Не говоря ни слова, я прошла мимо и забралась в джип. После вонючей жары караульного помещения холодный ночной воздух был наслаждением, и я вдохнула его полной грудью.

– Вперед! – сказала я и одарила сержанта своей самой ослепительной улыбкой. Он поморщился, быстро усаживаясь на водительское сиденье.

В мокрую погоду джип не хотел заводиться, и сержант несколько раз надавил на газ.

– Глохнет, – сказала я, но он не отреагировал.

Наконец с рывком мы тронулись с места, и караулка скрылась в темноте за нами. Мы ехали по единственной дороге между канавами с черной водой, пока не добрались до другого асфальтового поля, продуваемого всеми ветрами. Тут тоже были склады и несколько хозяйственных построек.

Сержант резко свернул в проезд между двумя одинаково темными и огромными ангарами, потом еще раз направо и снова налево.

Несмотря на спешку, мы будто никуда не приехали, и мне показалось, что пятно от воды на стене ангара напоминает колбу Эрленмейера.

Я оставила эту мысль при себе.

Мы отклонились от курса и теперь монотонно тряслись по объездной дороге в никуда. Фары у джипа были светомаскировочные, поэтому впереди мало что можно было различить, кроме тяжелых грозовых облаков. На некошеной траве рядом с дорогой кормилась небольшая стайка канадских гусей, они презрительно покосились на нас, явно ничего не опасаясь.

Я посмотрела на сержанта. В свете приборной панели были видны сжимающие руль пальцы с побелевшими костяшками и квадратный подбородок, словно вырубленный топором. Только теперь я заметила бейдж под его дождевиком, там было написано «Полиция» и нарисованы орел, облако и что-то вроде охапки молний.

Перед нами появились квадратные постройки с высокими стеклянными окнами, напоминающие заброшенные мельницы. Должно быть, во время войны это были диспетчерские вышки для истребителей и бомбардировщиков. Все жители Бишоп-Лейси, словно завороженные, ходили в кинотеатр в Хинли, чтобы посмотреть на Грегори Пека в фильме «Вертикальный взлет», и все мы знали, как выглядят диспетчерские вышли. С тем же успехом этот фильм могли снимать в Литкоте.

Эти вытянутые окна, изгаженные копотью и птичьим пометом, плотоядно, даже зловеще уставились своими бельмами на потрескавшуюся и заросшую травой дорогу. Я вздрогнула и крепче закуталась в дождевик.

Сержант с еще более решительным видом продолжал рулить.

Я решила попытаться поднять ему настроение, может быть, даже развеселить.

– Сержант, – начала я, – когда вы здесь, на периметре, кто охраняет крепость?

Он выстрелил в меня презрительным взглядом.

– Военная тайна, – проворчал он.

Надо отдать ему должное. До этого момента он играл свою роль безупречно. Не продемонстрировал ни капли человечности.

Я вознаградила его, посмеявшись его шутке. Может быть, слишком громко.

– Куда мы направляемся? – спросила я. – Или это тоже военная тайна?

Я наблюдала за ним в надежде уловить, как уголок рта приподнимается в улыбке, но он был суров как камень. А этот парень хорош!

Мы тряслись в темноте по лужам и через какое-то время сбавили ход и свернули на заброшенную рулежную дорожку, заляпанную древним маслом, резиной и бог знает чем. В дальнем конце находилась еще одна диспетчерская вышка – покосившаяся, бесхозная и погруженная во мрак.

Вздрогнув, я подумала, что уже очень поздно.

Сержант описал компактный круг перед вышкой и резко затормозил капотом в ту сторону, откуда мы приехали. Какое-то время мы сидели, слушая металлическое постукивание остывающей машины. Снаружи стонал ветер.

– Мы на месте? – уточнила я.

Сержант вознес вверх указательный палец, словно призрак, явившийся Скруджу.

– ТОЦ-7.

Альф Мюллет говорил мне, что toc в британских военных шифрах означает букву T, но в американских это не так. По словам Карла, это «тара» или «танго». T, скорее всего, означает башню – tower, но я не собиралась демонстрировать свое невежество, задавая вопросы[36]. Я быстро и деловито кивнула.

– Прием, – сказала я и изящно выбралась из машины.

Сержант не стал меня останавливать. Он вышел следом, обошел капот и встал рядом со мной. Сунул руку в карман плаща и после короткой возни извлек связку ключей.

По мокрой траве мы побрели к вышке. Сержант повозился с ключами, выбрал один и попытался воткнуть его в замок Йеля.

Подергал вверх-вниз, но ключ не подошел. Я хотела предложить ему попробовать другие ключи, но передумала. Это вопрос мастерства.

– Позвольте мне попробовать, – предложила я, протянув руку. С диким взглядом от отдал мне связку, и я сжала ее в ладони, держа выбранный ключ отдельно, потом подняла его и потерла о волосы сначала одной стороной, потом другой.

Этому фокусу меня научил Доггер, так что я не могу приписать себе все лавры, если только за то, что вспомнила эту хитрость.

Поворот, щелчок – и дверь открыта. Я вернула ключи сержанту.

– Военная тайна, – сказала я, и мне показалось, что его хватит удар прямо на месте. Он выругался, но я притворилась, что ничего не слышу.

Достав фонарик из кармана, он осветил нам вход в открытую дверь.

Внутри башни царила разруха. С потолка свисали разбитые панели на голой проволоке, пол усыпан осколками стекла – частично от разбитых бутылок, частично от окон.

– Нам наверх? – спросила я, указывая на узкую лестницу.

– Небезопасно. Аварийное состояние.

Жаль, подумала я. Никогда не была так близко к приключениям в стиле Грегори Пека. Фели и Даффи удавились бы от зависти.

Сержант провел меня в прямоугольную комнату с небольшим выступом на полу и грязной доской. Нажал на выступ каблуком сапога, тот на удивление тихо отъехал в сторону, открыв проход и лестницу, ведущую вниз.

– Вы ведете меня к Астериону? – спросила я.

– Умолкни, – прорычал он.

Я осознала, что хожу по тонкому льду.

– Иди первая, – сказал он, посветив фонариком в бездну.

Я наклонилась и поставила одну ногу на ступеньку.

– Вниз, – велел он, и я почувствовала себя собакой. Не привыкла, чтобы со мной так разговаривали, и мне это совершенно не нравится. Этот человек вполне может оказаться серийным убийцей. Что, если он ведет меня в какую-нибудь подземную комнату ужасов, откуда я больше не выйду? Меня станут искать, но не найдут. Может быть, в следующем веке кто-то наткнется на жалкую кучку праха и скажет: «Господи, кажется, это кости!»

К этому моменту мы спустились вниз по лестнице в яму с земляными стенами, где остро и сильно пахло кислым грунтом, как во всех погребах, над которыми люди жили веками: едкая металлическая смесь уксуса и давно высохшей грязи. Как будто мне штырь в нос всадили.

– Фу! – сказала я.

– Повернись, – велел сержант.

Я медленно сделала, как приказано, и оказалась перед входом в темный туннель. Порог был сделан из железобетона. По остаткам петель я определила, что когда-то здесь была дверь. Сейчас от нее остались только стальной косяк и мрак позади.

Кто-то серьезно подошел к делу.

Сержант перевел луч фонарика на стену, осветив красную коробку. Повернул тумблер, и перед нами открылся коридор, освещенный множеством лампочек в решетчатых металлических коробках, исчезающих вдали, как стайка мух.

– После тебя, – сказал сержант. Неужели он внезапно подобрел? Теперь, когда мы оказались в недрах, в нем что-то изменилось? Или мне кажется?

Я решила проверить и спросила:

– Это безопасно?

– Как носки Супермена, – ответил он и даже засмеялся.

Его прежняя злость куда-то испарилась. Он думает, что может обвести меня вокруг пальца упоминанием персонажа из американских комиксов?

Мы с Карлом изучили его запасы комиксов (казавшиеся бесконечными) вдоль и поперек, и я в курсе о том, что меня повсюду может подстерегать суперзлодей.

Что, если я сейчас иду прямо в его подземное логово? Что, если он – тот самый ужасный Астерион?

Повороты и изгибы этого подземного лабиринта намекали на присутствие Минотавра – мужчины с головой быка, дышавшего пламенем и дымом и пожиравшего всех, кто сюда являлся.

По моему позвоночнику внезапно пробежала дрожь. В следующий миг мне стало жарко, как от адского огня. Что, если я подцепила какую-нибудь ужасную тропическую болезнь, или это так чувствуется взрослая ответственность?

Чтобы избавиться от подобных мыслей, я начала внимательно изучать все вокруг в поисках подсказок… или несоответствия – всего, что могло отвлечь мой встревоженный разум.

Первое, что я заметила, – это отсутствие пыли на полу. Как странно, подумала я, здесь должно быть мусора по щиколотку. Эта башня заброшена уже восемь лет. Она должна была превратиться в помойку, но нет.

Кто-то поддерживал здесь чистоту.

Эта мысль вызвала у меня очередной приступ дрожи. С кем – или с чем – нам предстоит встретиться?

Лейтенант и сержант не отправили бы меня в это место, если бы здесь ничего не было. Это не пикник.

Когда я произнесла имя Астериона, они пришли в ужас. Если Астерион пугает Восьмую армию США, что он сделает со мной?

Что мне сказать ему при встрече? Потребовать немедленно объясниться по поводу убийства майора Грейли или заманить его в паутину слов, как Одиссей Циклопа?

Я сделала глубокий вдох, собираясь с силами. По мере продвижения по коридору запах менялся, теперь он был скорее металлическим и резким, менее земляным и более насыщенным озоном. Мой мозг сразу вспомнил порох и вспышки электричества – наверное, так должна пахнуть лаборатория в замке доктора Франкенштейна. Странно, но эта мысль придала мне уверенности. В подземной крепости нет ничего сверхъестественного.

– Фух, – сказала я, больше чтобы ободрить себя, чем для других целей. Я оглянулась проверить, идет ли за мной сержант. Он шел, но я не могла не заметить напряжение на его лице. Он выглядел как человек, оседлавший ракету.

Мы прошли примерно с полмили, когда туннель – или коридор – внезапно закончился. Перед нами обнаружился круглый стальной люк, который мог быть входом в танк – или в подводную лодку.

Сержант отодвинул меня в сторону и начал возиться с механизмом, запирающим эту штуку и напоминающим огромный водопроводный кран. Как ни странно, он не скрипел.

Дверь безмолвно распахнулась.

– Входи, – сказал сержант.

– Там темно, – ответила я, приблизившись к стальному порогу.

– От темноты еще никто не умирал, – прошептал сержант мне на ухо.

Я ухватилась за край люка и нащупала носком ботинка пол. Он был ниже, чем мне казалось, я поскользнулась и упала, отчего у меня перехватило дыхание.

Когда я приподнялась на руках, люк с жутким металлическим щелком захлопнулся.

Где бы я ни была, мой сопровождающий не собирался оставаться со мной или вести меня обратно.

– Сержант! – крикнула я.

Ответа не было.

8

Мне хотелось заплакать – впервые за много лет. Мне хотелось хорошенько пореветь, от всей души.

Но зачем утруждаться, если меня никто не услышит?

Крики были придуманы человечеством, чтобы звать на помощь. Но если рядом нет ушей, это бесполезная трата сил.

– Крошки! – сказала я в темноту, и это меня рассмешило. Наверное, рептильная часть моего мозга машинально предложила классическое решение, как выйти из лабиринта, – след из крошек. Я удержалась, чтобы не залезть рукой в карман.

Если подумать, это очень смешно. Бесстрашная Флавия охотно пошла следом за молчаливым американским Хи-Мэном[37] в подземный бункер. Фели и Даффи смеялись бы до слез.

Но Фели и Даффи здесь нет. Я в одиночестве.

Не то чтобы я впервые оказалась в такой ситуации. Как-то раз меня связали и заперли в чулане рядом с библиотекой в Бишоп-Лейси, но тогда условия были более цивилизованными по сравнению с теперешними.

Мой хохот сменился хихиканьем – и прекратился. Что можно придумать, когда ты в темноте? Сержант сказал, что от темноты еще никто не умирал, и наверняка он прав. Но кому-то удавалось сделать что-то полезное в кромешной тьме?

Бывало ли такое?

Верите или нет, но первым делом я вспомнила о поэте Джоне Мильтоне. Он написал «Потерянный Рай» и «Возвращенный Рай» после того, как ослеп. Даффи рассказывала, что Мильтон поразительно много помнил и что утрата зрения послужила стимулом для невероятной работы памяти. История битвы между Богом и Сатаной была навеки запечатлена человеком, который не видел даже кончиков своих пальцев. Вот вся истина о борьбе между светом и тьмой.

А теперь я вижу ровно то, что видел Мильтон. Что из этого сможет извлечь мой мозг?

Я напряженно сосредоточилась и собралась с мыслями. Это способ дядюшки Тара справиться с бессонницей. Его дневники были исписаны полезными советами, которые мне время от времени помогали, и сейчас именно тот случай.

Темнота.

Что ж, во-первых, темноту можно услышать. Во мраке звуки заметно отличаются, они как будто усиливаются и фокусируются. Может быть, когда зрение прекращает работу, мозг увеличивает громкость в ушах? Я взяла на заметку мысль о том, что нужно организовать ряд экспериментов для подтверждения этой теории и, возможно, получить Нобелевскую премию.

Но сейчас нет времени.

Мое второе наблюдение – запахи в темноте меняются. Может быть, работает тот же принцип, что со зрением, но этот острый кислый запах тоже усилился, и я от него почти задыхалась.

Я подумала о кислородном голодании.

Но затем мне в голову уже пришла другая мысль, и я начала действовать соответственно. Я высунула язык и лизнула стену. Привкус неприятный – цемент, копоть и масло. Но мне не с чем сравнивать, отсутствовала точка отсчета. Надо было лизнуть стену, когда я находилась в освещенном коридоре.

А теперь я оказалась в кромешной темноте.

В этот момент включился свет – снова ряд слабых лампочек, исчезающих вдали.

Ослепленная, я улыбнулась.

Однажды викарий посвятил целую проповедь объяснению строчки «Веселое сердце делает лицо веселым»[38], а меня вряд ли можно назвать девочкой с веселым лицом. Я не собираюсь пучить глаза и ухмыляться, как сельская дурочка, чтобы выглядеть блаженной. Хотя я не грустна, обычно в присутствии других сохраняю серьезное выражение лица. Легкий способ изоляции от окружающего мира.

Но сейчас, в этом жутком коридоре, должна признаться, что не смогла сдержать улыбку, хотя никто этого не увидел, и мне стало так хорошо, что я улыбнулась снова.

Я пришла к выводу, что лучшая улыбка – это улыбка самой себе. Знаю, звучит раздражающе, но это так.

Все дело в лампочках. Пусть тусклые, но они указывали путь, как стрела.

Я отряхнулась от пыли и грязи. Меня ждет Минотавр, и я в таком нетерпении, что уже почти чувствую запах говядины. Или чего-то вроде того.

Я пошла по коридору, обращая внимание на множество проходов и закрытых дверей по обе стороны. Это напомнило мне стальные загоны, которые используют для погрузки скота в железнодорожные вагоны. Однажды на станции Доддингсли я видела, как мужчины мокрыми мешками загоняли коров на пандус, и меня чуть не стошнило в траву[39].

Я осторожно продвигалась вперед, но остановилась, услышав монотонное гудение, которое как будто доносилось со всех сторон одновременно. Оно становилось все громче, и в конце концов сверху что-то загрохотало и послышался скрип шин. Коридор сотрясался, и шум отдавался эхом, пока звук не стих вдали.

Это приземлился самолет. Я уверена. Значит, нахожусь точно под взлетно-посадочной полосой. Двери и люки, которые я заметила, – по всей видимости, бензозаправщики.

Какое облегчение. Я не так далеко от цивилизации. Образ Минотавра слегка померк в моем воображении.

Именно в этот момент я наступила на крысу. Не заметила ее под ногами и подозреваю, что эта пакость притворялась мертвой, пока я не наступила ей на хвост, и она не рванула прочь в манере, свойственной всякой дряни вроде нее и тому подобных.

Что касается меня, я чуть не пробила головой потолок, если вы понимаете, о чем я. Эта дрянь не столько напугала меня, сколько застала врасплох. Я не боюсь грызунов, и за последние годы мне не раз доводилось иметь с ними дело. Подземная гидравлическая система, некогда питавшая фонтаны Букшоу, – убежище для огромных колоний крыс, но благодаря Доггеру они знают свое место.

Мне известно, что, если пойти за крысой, она приведет к еде. Если в этом пещерном лабиринте есть другие человеческие существа, крыса их найдет. Поэтому я решила следовать за ней. Не то чтобы у меня было много вариантов, с учетом того, что она бежала по тому же коридору, по которому шла я.

Но я решила, что, если крыса побежит в другом направлении, я последую за ней.

И это не заняло много времени. Коридор свернул налево, пакостница добежала до поворота раньше меня, и, когда я оказалась там, она исчезла. Как будто в воздухе растворилась.

И потом я почувствовала запах. Древесный дым! Откуда он доносится?

Где дым, там огонь, а где огонь, там часто бывает еда, а где есть еда, там бывает кто-то – или что-то, – чтобы ее съесть.

Может быть, я ближе к Астериону, чем думала. И он ко мне.

При мысли об этом у меня волосы на затылке встали дыбом.

Замедлив шаг и осматриваясь в поисках какого-нибудь отверстия в бетоне, почувствовала его раньше, чем заметила: по щиколоткам скользнуло дуновение воздуха, слабое, но отчетливое.

Я встала на четвереньки и почти сразу же нашла это – металлическую решетку на уровне пола. Покрашенная серой краской, она была почти невидима в слабом свете туннеля. Я просунула пальцы сквозь прутья и потянула ее на себя.

Она легко подалась, и запах древесного дыма стал отчетливее.

Для чего нужно это отверстие?

Я знаю, что забираться в канализацию – смертельно опасно. Но в трубе, если она не заварена наглухо, была бы вода, и запах горящего дерева вряд ли смог бы просочиться сквозь нее. Хотя я слышала множество жутких историй о чистильщиках викторианских каминов и сиротах, которые не смогли выбраться из смертоносных уголков и щелей и умерли там ужасной смертью. Их жалкие останки могут оставаться там еще сто лет.

Я сунула руку внутрь и пощупала.

Ничего. Мои пальцы дрожат в пустом пространстве.

Но потом, на самой грани досягаемости… железное кольцо. Я заглянула внутрь.

В стене этого проема есть ступеньки! Смогу ли я просочиться в отверстие?

Я подняла тяжелую решетку словно рыцарский щит – на уровень плеч, чтобы прикинуть размер.

Остаются два или три лишних дюйма.

Я медленно начала опускаться в отверстие, нащупывая ступней металлическое кольцо, пока мой подбородок не оказался на уровне пола.

Я в последний раз осмотрелась, перед тем как начать спуск. Что, если призрачные огни коридора – последнее, что я увижу за свое относительно короткое пребывание на планете Земля? Что, если снизу на меня набросится какой-нибудь вонючий зверь с острыми, как бритва, зубами и вонючим дыханием?

«Прекрати! – нетерпеливо отрезал мой внутренний голос. – Перестань ныть!»

Доггер говорил мне, что наши первобытные страхи живут в самых древних участках нашего мозга, но их можно держать под контролем с помощью разума и тренировок.

«Нет ничего ужаснее, чем звук скользящей змеи, – сказал он. – Даже обитатели Арктики, где нет змей, пугаются так же, как мы. Очень познавательный урок».

Я осознала, что мой внутренний голос доносится из тех же глубин, что и инстинктивные страхи. Они говорят одним и тем же языком.

– Иди пообщайся с кем-то другим, – пробормотала я и начала спускаться. Глупость, но когда надо проявить храбрость, логика порой пропадает.

Шахта была насколько узкой, что я не могла посмотреть вниз. Оставалось только спускаться. Это не может быть вечно, подумала я.

Слово «клаустрофобия» (позже я посмотрела в словаре) происходит от латинского слова claustrum, «закрытое помещение». Как человек, которого однажды заперли в чулане, считаю полезным знать варианты аналогичных пыток.

Эта шахта – не просто закрытое помещение. Это как будто тебя засунули в мешок и связали, словно свинью перед забоем в ожидании ножа. Я слышала собственное дыхание и сердцебиение, что должно было успокаивать меня, но отнюдь. Человеческое тело большей частью не осознает процессы, которые в нем протекают, и глухо к собственным стукам и бурлениям.

Например, пульсация сердечных камер…

Моя нога коснулась дна. Я спрыгнула с последней ступени и оказалась на твердой поверхности. Слегка присела, чтобы вытащить голову из шахты.

У меня отвисла челюсть, и я ничего не смогла с этим поделать.

Я оказалась в огромном, слабо освещенном помещении. Хотя на первый взгляд это место выглядело как цех, это была достойная зависти химическая лаборатория. Я сразу же заметила в углу электронный микроскоп, и это мог быть только масс-спектрометр. «Химические хроники» опубликовали весьма интересную статью об этих устройствах, и я мечтала завладеть экземпляром. Один поворот винта и капля вдохновения – и вы можете идентифицировать практически любое вещество, известное человечеству и богам химии.

Открыв рот, я смотрела по сторонам. Литкот – вовсе не обычная военно-воздушная база США. Кто-то очень умный сообразил, как использовать многие мили взлетно-посадочных полос в качестве прикрытия для совершенно другого предприятия! Сколько еще уровней прячется под землей?

Никогда в жизни я не видела ничего столь захватывающего.

От того места, где я стояла, уходили вдаль ряды флаконов с химикатами – полка за полкой разнообразных мензурок всех возможных форм, разноцветные сигнальные лампы и светящиеся счетчики всех оттенков.

Это лаборатория моей мечты.

Да! Кажется, я просто сплю. Все еще сижу в душной сторожке, наблюдая, как лейтенант притворяется, что читает документы. Сама того не осознавая, я уснула и провалилась в мир грез. Сержант, джип, дождь, взлетно-посадочные полосы – все ненастоящее. Это картины, созданные моим утомленным мозгом. Я брожу во сне по лабиринтам своего собственного дремлющего подсознания. Если бы я ущипнула себя, то проснулась бы в караулке. И отказалась от своей миссии, во всяком случае сегодня.

Но будет ли у меня второй шанс?

«Плененная оковами сна», – произнес голос в моей голове – медленно, лениво и вкрадчиво. Звучит довольно поэтично. Я закрыла глаза. Надо проверить.

Я прижала палец к местечку на челюсти прямо под ухом. Это одна из секретных точек джиу-джитсу Кано, которым меня научил Доггер. И нажала – изо всех сил.

Боль пришла сразу, и я вскрикнула. Во всем сонном царстве нет боли ужасней!

У меня вырвались неприличные слова. Но теперь я точно знала, что не сплю.

Я распахнула глаза и осмотрелась.

В одном углу находился фрагмент самолета – бомбовый отсек, если не ошибаюсь, и в нем виднелось что-то, накрытое серебристо-серой тканью.

У меня вспотели подмышки – верный знак, что я на верном пути. Я уже собиралась приподнять край ткани, чтобы глянуть, что там, когда услышала звук, который ни с чем нельзя перепутать, – стук армейских сапог по бетону. И он приближался!

Вариантов не было. Мне оставалось одно – нырнуть под ткань и замереть.

Стук сапог становился ближе и ближе. Я слышала металлический стук каждого каблука по полу.

Потом звуки прекратились. Должно быть, владелец сапог остановился совсем рядом.

Даже не думай подглядывать, сказала я сама себе. Пыльная ткань слегка колыхнулась от потока воздуха, вызванного приходом незваного гостя.

Незваный гость! Это я, и если меня здесь поймают, то вполне вероятно, что могут повесить как шпионку. Достаточно высокопоставленный следователь без труда свяжет меня с «Гнездом».

Меня арестуют, посадят в тюрьму, будут судить и тайно повесят. Никто даже не узнает, что со мной случилось. Расползутся слухи.

«О, она уехала. Нашла работу в каком-то мелком банке. Стажером. В Новой Зеландии. Или Австралии. Где-то там».

Хотя тетушка Фелисити откровенно ненавидела антиподов («Они воняют кенгуру и киви», – фыркала она), она имела прочные связи с обеими странами, так что эти профессионально сконструированные слухи будут звучать очень правдоподобно.

Мое место в истории сотрут несколькими росчерками ручки в каком-то анонимном здании недалеко от Бердкейдж-Уок[40].

Из дневников дядюшки Тара я знала, что он часто пил чай в тех краях с неким высокопоставленным лицом, которого он именовал «упомянутый Джентльмен», причем всегда с большой буквы.

Могу предположить, что во всем виноваты мысли о птицах киви, вынюхивании и птичьих клетках, но я внезапно чихнула. Да еще как!

– А-а-ах-пчи-и-и-и!

Как будто в моем носу обосновался Зевс и решил для развлечения выпустить из моих ноздрей несколько экспериментальных громов и молний – вроде тех, что на погонах у сержанта полиции.

Но молний не было. Я торопливо утерла нос подолом юбки, и в этот момент ткань сорвали, и я оказалась на свету.

– Флавия!

– Ринзо! – сказала я, потому что это был он.

– Что ты здесь делаешь? Как ты сюда попала? – спросил он.

– Могу задать тебе тот же вопрос, – я решила потянуть время.

– Я здесь работаю, – ответил Ринзо.

– Здесь? В этой лаборатории?

Ринзо кивнул.

– Я думала, ты моешь тарелки или вроде того.

– Это правда, – сказал он с извиняющимися нотками в голосе. – Чашки Петри. Колбы. Мензурки. Всякое такое.

– Здесь? – верилось с трудом.

– Нет, в Изумрудном городе. Где же еще?

– Послушай, Ринзо, – сказала я. – Нельзя тратить время зря. Это дело жизни и смерти. Где я могу найти Астериона?

Лицо Ринзо побелело. Оно натурально стало белым, как будто он вот-вот упадет в обморок. Он схватился за бомбу, чтобы сохранить равновесие.

– Где ты слышала это имя? – прошептал он.

– Не могу сказать тебе. – Я покачала головой. – Извини, Ринзо. Где я могу его найти?

– Послушай, – сказал он, – нам надо увести тебя отсюда. Они тебя убьют, если поймают.

– Ой, прекрати, – ответила я.

– Послушай, Флавия, – продолжил Ринзо, взяв меня за руку. – Ты мне нравишься. Я бы не хотел, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Но послушай меня. Это сверхсекретное место – даже больше, чем сверх. Намного, намного больше. Если тебя здесь поймают, головы покатятся, как шары в бруклинском боулинге, и твоя будет первой.

Он потянулся ко мне, чуть не коснувшись рукой моего лица, и я увидела в уголке его глаза слезинку.

– Ты серьезно? – прошептала я. – Ты не шутишь.

Он яростно замотал головой, прикусив губу. Он плакал.

– Надо вытащить тебя отсюда, – сказал он. – Немедленно!

Мое сердце упало. Вот и все, чего я добилась. Потраченное время! Все зря.

Внезапно я поняла, как чувствовал себя Иов, когда Бог уничтожил весь его скот, – как бутылка, из который выдернули затычку, и вся жидкость утекла в песок.

– Стой здесь, – прошептал Ринзо, отпустив мою руку. – У меня есть мысль.

Он вернул брезентовую ткань на место.

– Ни шороха, – сказал он, и стук его сапог прозвучал для меня стуком копыт лошади, которую ведут на живодерню.

Мог бы и не предупреждать меня. Я была в ужасе и, как все испуганные животные, замерла на месте.

Не стоило мне идти за этой крысой. Если бы я осталась в коридоре и просто пошла прямо, то была бы в безопасности, куда бы ни привела эта дорога. Я фактически получила пропуск, чуть ли не карту к Астериону. Если бы крыса не отвлекла меня, была бы уже в обществе этого загадочного человека.

В этом заключается какой-то урок, но я не уверена, какой именно. Правда, надо признать, что без крысы я бы не наткнулась на эту тайную подземную лабораторию.

Теперь сапоги возвращались, и вместе с ними слышалось тихое металлическое позвякивание.

– Итак, – прошептал Ринзо за тканью, – убедимся, что горизонт чист.

После короткой паузы он отодвинул брезент.

– Прыгай, – сказал он. – В тележку.

Он прикатил металлический чайный столик с резиновыми колесами. Под столешницей находилась полка, куда ставили термос или чайник. Очень похоже на тот, который имелся в приходском зале Святого Танкреда. О! Казалось, это было так давно!

– Забирайся под низ, – сказал Ринзо, приподнимая край скатерти. – Не высовывайся, и чтобы ни звука.

Ринзо приподнял чайный котелок, я сложилась, как карта Национального географического общества, и втиснулась на нижнюю полку. Вокруг меня опустилась ткань, по запаху которой я опознала льняную скатерть, и над моей головой со стуком опустился большой чайник.

Ринзо начал медленно идти, стуча набойками по полу, и колеса тележки неровно подпрыгивали, как свойственно чайным столикам.

Я начала расслабляться и наслаждаться поездкой. Ринзо здесь работает и хорошо знает это место. Он отвезет меня в безопасность, освободит, и я продолжу охоту за опасным – и отныне смертоносным – Астерионом.

Мы шли и шли, минуя бесчисленное количество поворотов. Когда свет, просачивающийся сквозь скатерть, стал ярче, я поняла, что мы выбрались из темной лаборатории в освещенные коридоры.

– А! Уайт! – на удивление близко послышался голос.

– Что у нас здесь? Ранние закуски?

У него тоже был американский акцент, как у Ринзо.

– Боюсь, нет, генерал. Боюсь, только чай.

– Чай годится, – ответил генерал. – Но не превращай это в привычку. Ха-ха! Не думай, что я стану местным. Вот, у меня своя кружка.

– Да, сэр, – сказал Ринзо. – В следующий раз захвачу кофе. И пончики.

– Дал слово – держи, – сказал генерал. – И не думай, что я забуду.

– Да, сэр, – сказал Ринзо, и тележка со скрипом покатилась дальше.

Боль в коленях становилась все мучительней.

– Ринзо… – прошептала я.

Вместо ответа он начал насвистывать.

– Доброе… доброе… – сказал он, и в ответ послышались приглушенные голоса.

Я была на грани того, чтобы закричать, когда он остановился. Секунду спустя я услышала, как набойки Ринзо со стуком удаляются, и затем до меня донесся шорох открывающейся двери. Одним пальцем я приподняла скатерть и выглянула в коридор. Похоже, он идет прямо до самого Мандалая[41]. Я изогнулась и посмотрела в противоположном направлении. Аналогично.

Я выбралась из тележки и побежала. Представила, будто слышу затихающие вдали крики Ринзо: «Флавия! Флавия! Вернись! Вернись!»

Но он не закричал. Не поднял тревогу. Он продолжил заниматься тем, чем занимался до того, как наткнулся на меня, и делал вид, что ничего не произошло. Так устроен мир, и наконец-то это меня порадовало.

Нужно выбраться из этого коридора как можно скорее. Я снова должна стать невидимкой. Справа находилась дверь с табличкой, зловещие красные буквы гласили: «Вход строго воспрещен». Я улыбнулась этой дерзости. Когда меня останавливали простые надписи?

По моему мнению, такие таблички – признак лени. Если сюда необязательно ставить охранника, значит, слушаться тоже необязательно. Мне наплевать на пару мазков краски.

Я нажала на ручку. Хвала всем святым, мученикам и ангелам, даже падшим, дверь распахнулась, и я вошла внутрь. Этот коридор был погружен в темноту.

Как будто из вселенной выпили весь свет, и зрение стало ненужным.

По крайней мере, здесь я в безопасности. В темноте никто меня не увидит.

Я начала нащупывать путь вдоль стен, легко касаясь их кончиками пальцев для равновесия. Впереди что-то замаячило. Я почувствовала это заранее – определенную неподвижность воздуха перед кончиком носа. Я это обоняла – отчетливый запах дерева. Я аккуратно потрогала это. Оказалось, это дверь – вне всяких сомнений. Я нащупала петлю. Моя рука дотронулась до ручки.

Я позволила пальцам медленно, едва шевелясь, сомкнуться.

Что ж, пока все идет хорошо. Ручка повернулась. Дверь не заперта.

Я аккуратно толкнула, и дверь поддалась.

Я вошла внутрь.

9

Я не была готова к увиденному. Просто это невозможно.

Передо мной открылся неярко освещенный кабинет с кожаными креслами и диванами, залитыми слабым, но достаточно ярким светом. Под самый потолок тянулись книжные шкафы, на стенах висели изысканные репродукции картин, чьи названия и авторов сложно запомнить.

В камине уютно потрескивали дрова, и в тени на каминной полке были расставлены семейные фотографии в рамках. В центре комнаты стоял большой стол с обтянутой кожей столешницей того типа, который обычно (но ошибочно) называют двойным столом, освещенный мягким цветом лампы с зеленым абажуром.

За столом, частично повернутый ко мне спиной, сидел мужчина, и на свету были только его руки. В ногах стояла плетеная корзина, в которой лежал ирландский сеттер. Пес сразу поднял голову, медленно встал на лапы и побрел в мою сторону.

Я затаила дыхание в ожидании собаки, слишком испуганная, чтобы шевелиться.

Пес смотрел на меня, казалось, целую вечность, потом вытянул морду и обнюхал мою руку. Я хотела приласкать его, погладить по голове, почесать за ушами и сказать «какая хорошая собака», но не осмелилась.

Оставлю все на усмотрение пса. В конце концов, это его территория, а я вонючий (в буквальном смысле слова) нарушитель. Я чувствовала запах своего пота. Я бы сказала перспирации, но пот есть пот, и он стекал у меня по позвоночнику.

Пес снова посмотрел на меня почти с надеждой и медленно махнул хвостом. В темноте я наконец рассмотрела, что шерсть на его морде побелела от старости, глаза затянуты пленкой.

– Хорошая собака, – произнесла я беззвучно. Может, пес научился читать по губам, кто знает.

Наконец он отвернулся и похромал обратно к корзине, забрался внутрь, покрутился и с тяжелым вздохом умостился на пледе.

Человек за столом не шелохнулся. Он явно не замечал меня.

По движениям его шеи и плеч я решила, что он пишет.

Должна ли я обозначить свое присутствие? Кашлянуть? Не хочу испугать его.

Почувствует ли он, что я здесь?

В этот момент мне в голову пришла ужасная мысль – словно удар судьбы в лицо.

Вдруг это Астерион? Это может быть он?

Здесь явно не кабинет военного. Человек передо мной не был одет в форму, а скорее выглядел деревенским сквайром. На нем был твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях, и по воротнику рубашки я определила, что она пошита из хлопка и родом с Джермин-стрит[42].

Человек перестал писать и поднял голову, как будто наконец заметил, что я здесь. Прислушивается?

Затем он продолжил писать, словно до этого просто прерывался, чтобы подумать.

Это не может так продолжаться. Пришло мое время. Я должна взять контроль над ситуацией, и единственным оружием в моем распоряжении была внезапность.

– Вы Астерион? – спросила я самым четким, ясным голосом, какой смогла изобразить, хотя мои успехи оказались посредственными.

Человек отложил ручку, но продолжал молчать.

– Это вы Астерион? – повторила я.

Он схватился за подлокотники кресла и медленно встал. Долго стоял не двигаясь, как будто замер во времени, но потом медленно повернулся, и я увидела его лицо.

Слова исчезли. Я не могу сказать, что произошло с моим мозгом. Могу описать только бурлившие во мне чувства. Чувства за пределами слов, за пределами действий, за пределами рассудка. Чувства – единственный подлинный и постоянный индикатор, существующий в этом жестоком мире.

Стоящий передо мной человек – мой отец. Мой собственный отец. Отец, на чьих похоронах я была, когда он нашел свое пристанище в склепе в Святом Танкреде. Отец, после смерти которого я выплакала все глаза.

«Нет! – хотела воскликнуть я. – Самозванец!»

Но не смогла.

Мы стояли друг напротив друга, словно вмороженные в айсберг, словно высеченные изо льда фигуры.

Естественно, мне захотелось броситься к нему в объятия, как в детстве. Но я не могла. Отец был не тот человек, и я тоже уже не та девочка. Наши отношения можно было скорее описать как ледяное уважение, а не искренняя любовь. Это прозрение – подарок судьбы.

А потом меня охватила ненависть, как будто рухнула плотина, и меня затопил бурный поток негодования. Как он мог так поступить со мной? Какой человек мог бы заставить своего ребенка пережить такие муки?

Мой разум наполнился видениями давно забытого прошлого, вновь возродившимися из-за предательства отца. Я снова увидела его лицо, склонившееся над моей коляской, и услышала чей-то голос: «Теперь ты Астерион». Это была тетушка Фелисити? Они очень похожи внешне. Я никогда раньше этого не замечала. Но теперь еще один забытый образ всплыл в моей памяти – отец осторожно протягивает палец, чтобы я за него ухватилась; его лицо, когда он кормит меня кашей с ложечки за столом; снова его лицо, когда он поднимает меня высоко в воздух, и я пинаюсь, желая, чтобы он отпустил меня. Словно пленка, которую крутят в обратном направлении на ускоренной перемотке, – бессмысленное множество снимков, сменяющих друг друга.

Я закрыла глаза ладонью, но пытка не заканчивалась. Эти картины были выжжены в моем мозгу и могут быть стерты только смертью.

Что изменило его? Война?

Может быть, война начала этот процесс, но, думаю, в конце концов причиной стала вина. Вина за то, что он провел годы войны вдали от дочерей, а впоследствии вина за его навязчивую страсть к коллекционированию марок. Время потерянное и время растраченное.

Время, украденное у детей, невозможно компенсировать. Это горькая правда.

– Могу присесть? – спросила я.

Отец вышел из-за стола и вытащил стул. Придержал, чтобы я села. Это было почти смешно.

Он не произнес ни слова, просто стоял и смотрел на меня, как будто я какое-то диковинное морское создание, принесенное волнами на берег его личного уединенного острова.

– Могу я предложить тебе чашку чаю? – наконец заговорил он.

Значит, вот какова его игра! Изображать, как будто все нормально. Обычное дело. Пип-пип[43] и жесткая верхняя губа.

– Нет, благодарю, – отказалась я.

Отец снова сел за стол, бросая на меня взгляды, словно в попытке оценить степень моей злости.

– Флавия, – начал он, – я боялся этой минуты очень-очень много лет.

– Да?

Это рана, которая затянется нескоро, как у короля в замке Святого Грааля. В той сказке король не мог исцелиться, пока ему не зададут правильный вопрос, а именно: «Что тебя мучит?»

За тысячу лет мало что изменилось.

– Что случилось? – спросила я.

Он сдавил переносицу пальцами, потом посмотрел на свои руки, как будто ответ мог быть написан на ладонях.

– Долг, – наконец тихо ответил он.

Я позволила воцариться тишине, подчеркнутой моим собственным молчанием.

– Я не ожидаю, что ты поймешь, – в конце концов продолжил отец. – Есть силы неизреченные. Тебе известно значение слова «неизреченный»?

– Разумеется, – сказала я, злясь, что он вынудил меня говорить. – Оно означает «невыразимый». То, что нельзя объяснить словами.

Отец кивнул.

– Именно. Есть силы за пределами власти, силы за пределами слов. Их можно описать только самыми туманными, самыми абстрактными терминами.

– Пожалуйста, попытайся, – сказала я. Неужели это я? Я разговариваю с моим собственным отцом? Словно Иов, который ворчит на своего Бога?

– Они крепко держат меня, – продолжал отец. – В некотором роде под своей пятой. Да, у сил есть ноги в сапогах. Сапогах со шпорами и набойками.

Должна признать, что этот образ заворожил меня.

– Почему ты не освободишься? – спросила я. Простое решение, на мой взгляд.

– Не могу, – ответил отец, и это прозвучало так, как будто я предложила ему расстаться с одним из пальцев.

– Почему? – допытывалась я.

– Потому что я в их числе, – ответил он. – На самом деле я…

– Ты Астерион! – выдохнула я. – Это ты!

– Позволь мне объяснить это, – сказал отец. – Я репетировал несколько лет в ожидании, что этот день может настать. Я молился, чтобы это не случилось, но нет, и я подготовился.

Как это похоже на отца, подумала я. Дорожный набор собран, речь вызубрена, он чисто выбрит и получил отпущение грехов перед битвой.

– Ты скучаешь по Доггеру? – спросила я. Не могла не повернуть самый острый нож в этой ране.

– Мне очень его не хватает, – ответил отец. – Без него я просто тень себя самого.

– Он тоже очень по тебе скучает, – сказала я. Достаточно ли боли я ему причинила этими словами? Возможно. Я одновременно возгордилась и устыдилась.

И добавила:

– Продолжай. Я буду молчать.

Отец сложил руки на коленях. Я достаточно хорошо знала его, чтобы понимать, что это означает смирение.

– Поколениями мы, де Люсы, являемся членами «Гнезда», хотя это название само по себе уже обман. Не более чем забавная шутка. Дядя Тарквин был глубоко вовлечен в его деятельность, твоя мать тоже. До недавнего времени важной и могущественной фигурой была тетя Фелисити. Мы были намеренно созданы по образу и подобию Книги Иезекиля. Должно быть, ты помнишь: «Колеса внутри колес». Это аллегория того, что лежит за пределами: за пределами правительства, за пределами закона, за пределами Церкви. Кто-то однажды назвал это невидимым правосудием. Другие именуют это Роком. Внутри каждого колеса находится еще одно колесо. Когда тебе кажется, будто ты нашел самое большое или самое маленькое колесо, оказывается, что оно лишь часть других колес, о которых ты даже не подозревал.

– Похоже на Чарли Чаплина в «Новых временах», – заметила я, вспомнив, как Маленький Бродяга пробирается между вертящимися стальными деталями огромного бесчеловечного конвейера.

Отец кивнул.

– Еще одна аллегория, – продолжил он. – Чаплин был одним из нас. Маленький трагический человек. Вместо того чтобы оставаться незаметным на видном месте, он пытался предупредить весь мир и был сокрушен собственными шестеренками и выброшен. Только в прошлом году его изгнали.

– То же самое произошло с тобой, – тихо произнесла я, чувствуя, как мои мысли не успевают одна за другой.

Отец кивнул.

– Но почему? – спросила я.

– Долг, – ответил он. – Снова долг – оковы, самые цепкие и безжалостные. Послушай, Флавия, ты должна понять: каждый из нас при рождении получил то, что иногда называют жемчужиной величайшей ценности. То, что ведет нас от колыбели до могилы. Иногда мы выбираем это сами, иногда нам это навязывают. Кто-то ради денег, кто-то ради славы. Кто-то ради любви, кто-то ради власти. Оно управляет нами, как вода и огонь управляют паровозом, и мало что меняется от рождения до могилы. Для меня это долг. К добру или к худу, но долг. У меня не было выбора. Понимаешь?

– Должно быть, это ужасно, – сказала я.

– Нет, – продолжил отец. – Это просто идея. В ней нет ничего ужасного. Мы считаем себя правыми, честными и благородными, невзирая на последствия. Мы наслаждаемся, пока это нас пожирает. Твое проклятие – это химия.

– Что?

Мне показалось, будто в голове свистнул хлыст. Странно, что этот звук не слышали уши.

– Движущая сила… – прошептала я. Это слово вытекло из моих губ, словно яд.

Отец кивнул.

– Я не хотел исчезать из вашей жизни, но у меня не было выбора. Это решение приняли другие силы в другом месте. Я должен был умереть. Других вариантов не оставалось.

Я испустила длинный выдох. Мой мир разваливается.

Вот я сижу в подземелье, пью чай в обществе человека, на чьих похоронах я была, чей гроб поместили в гробницу Святого Танкреда; человека, из-за которого я выплакала все глаза.

От одной этой мысли по моему телу пробежала дрожь.

– В Букшоу, – продолжил отец, – я отныне был бесполезен. Мое положение скомпрометировано. И, кроме того, я подвергался смертельной опасности. Как и мои дети.

– Я? Фели? Даффи?

– К сожалению, я должен признать, что твои расследования привлекли к нам значительное количество нежелательного внимания.

Его слова ударили меня в самое сердце.

Я! Я лично ответственна за его неудачу. Немыслимо. Как он мог так поступить со мной?

– Прости, – сказала я, ненавидя свой собственный рот за эти слова.

Отец кивнул.

– Я больше не мог изображать эксцентричного деревенского сквайра со страстью к коллекционированию марок.

– Все эти встречи… конференции… филателистические выставки…

– Не совсем обман, – сказал отец. – В детстве я действительно увлекался марками.

Я и мои сестры были лишены отцовской любви – и все из-за заурядного обмана.

Мне хотелось плеваться. Меня тошнило.

– В детстве ты был также фокусником, – я вспомнила единственный раз, когда мой отец действительно нашел время поговорить со мной. Это было в тюремной камере в Хинли. Тогда тоже шел дождь. Он рассказывал о своих школьных днях в Грейминстере и о роковых последствиях того, что начиналась просто как ученический розыгрыш…

– А твой старый школьный директор? – спросила я. – Доктор Киссинг. Он тоже…

Отец наклонил голову и промолчал.

Доктор Киссинг до сих пор жив, хотя он давно отрезан от мира и живет в частном доме престарелых под названием «Рукс-Энд». Я дважды навещала там пожилого джентльмены и дважды поддавалась его магии.

Внезапно все части пазла сошлись.

– Он был… он… еще одно колесо. Это он решил, что тебе нужно умереть?

Я никогда не видела отца таким несчастным. Мне хотелось броситься к нему, обнять, осыпать поцелуями, но я не могла. Как можно обнимать человека, который отдавал приказы об убийстве других людей?

Одна мысль об этом наполняла меня тошнотворной, невыразимой яростью.

Сначала нужно, чтобы котел с ненавистью выкипел, а это, насколько я узнала на своем опыте, очень, очень небыстрое дело. Если любовь – это сахар, то ненависть – это свинец.

Удивительно, что свинец также существует в форме ацетата, или свинцового сахара, – вещество ядовитое, но сладкое на вкус.

Сладкий яд! Колеса внутри колес! Крутятся… всегда, вечно крутятся!

– Ты вернешься в Букшоу? – спросила я дрожащим голосом. Этот вопрос горел огнем у меня в голове. Хочу ли я этого на самом деле?

– Нет, – тихо ответил отец. – Я не могу. Небо и земля были перевернуты, чтобы обеспечить мне здесь безопасность, и это нельзя отыграть назад.

Я знала, что он говорит правду. Вся наша жизнь – это спектакль невидимого режиссера. Сколько потребовалось денег, чтобы организовать фиктивные похороны? Утвердить завещание? Сделать меня хозяйкой Букшоу?

Мосты сожжены. Теперь я это ясно вижу. Нельзя вернуть то, что сгорело. Нельзя засунуть джинна в бутылку.

Колеса внутри колес, и большая их часть невидима и неизведанна.

Я должна занять твердую позицию.

– Ясно, отец. Или мне стоит называть тебя Астерионом?

– Астерион подойдет, – сказал он с кривой улыбкой. – Можешь называть меня отцом, когда я снова умру.

– Могу я попросить об одолжении?

– Возможно, – ответил он.

– Майор Грейли. Кто его убил?

– Я точно не знаю. Но знаю почему.

– Почему? – спросила я, пользуясь своим преимуществом, если у меня есть таковое.

– Он видел меня здесь. Время от времени он выполнял поручения неких лиц. Наверное, ты знаешь, что он был палачом.

– Да, знаю, – сказала я. – Это не особенно строгий секрет.

– Он приводил в исполнение решения Нюрнбергского суда. Мелкий, но необходимый винтик.

– Что он сделал, чтобы заслужить смерть? – спросила я. – Это была месть?

– Нет, – ответил отец. – Его преступление заключалось в том, что он приехал в Литкот встретиться со старым другом и под дождем увидел меня. И узнал. Само по себе это не смертный приговор, но он совершил роковую ошибку, рассказав об этом. Его надо было заставить замолчать. Был отдан приказ.

– Тобой? – спросила я.

Отец покачал головой с таким видом, как будто на его плечах лежали все тяготы мира.

– Но ты позволил этому случиться?

Я не могла поверить, что так осмелела. Я призвала к ответу собственного отца.

– Я пытался помешать. Ты должна поверить мне, Флавия. Я поехал в Бишоп-Лейси, в коттедж «Мунфлауэр», но было слишком поздно. Приказ уже был выполнен.

– Кому он сказал? – спросила я, возможно, слишком громко. Мои слова прозвенели в воздухе, словно выстрел.

– Прости, Флавия, я не могу сказать. Всему есть предел.

– Но только не колесам, – горько заметила я.

– Только не колесам, – тихо согласился отец. – А теперь ты должна уйти. Наше время закончилось. Ты узнала то, за чем пришла.

Он медленно поднялся из кресла и подошел ко мне. В моем сердце вспыхнула надежда.

– Когда я увижу тебя снова? – спросила я.

Молчание было мне ответом.

– Я увижу тебя когда-нибудь?

– Нет, – сказал он. – Мне надо многое сделать, и, когда это случится, мне приказано – и это мой долг – бесследно исчезнуть. От этого зависят жизни тысяч людей. Понимаешь? Я умоляю тебя сохранить нашу встречу в тайне. Никто не выиграет от того, что это всплывет наружу, но многие сильно пострадают.

Меня отпускают. Вот так просто!

– Значит, я тоже стану колесом, – сказала я.

Отец взял меня за руку и крепко сжал ладонь.

– Дорогая, – сказал он, – ты же сама знаешь. Ты уже давным-давно являешься одним из колес.

– Но…

– Без всяких но, – сказал отец и наконец улыбнулся. – Я позвоню в караульную и попрошу сержанта отвезти тебя домой. Он ждет снаружи под дождем.

И я тоже, подумала я.

Мы, британцы, славимся нашим производством из железа и стали. Мы делаем все – от паровых двигателей до военных кораблей, от балок до садовых скамеек и, по всей видимости, до сердец.

Большую часть жизни я старалась стать ближе к этому человеку, а теперь мне внезапно хочется оказаться как можно дальше.

Я встала на ноги и двинулась в сторону двери. Положив ладонь на ручку, я повернулась, сделала глубокий вдох.

– Отец… Я люблю тебя, но на этом все.

И чеканным шагом вышла наружу, не оглядываясь. Мои каблуки стучали по чистому бетонному полу, словно спицы – или чем там они пользовались? – греческих эриний[44].

Заскрежетав тормозами, джип въехал на подъездную дорожку перед Букшоу. Слышал ли нас кто-то в доме?

Всю дорогу от Литкота мы с сержантом ехали во мраке и молчании, игнорируя друг друга, словно парочка немых на пикнике у гробовщика. Мы друг друга недолюбливали, и не было смысла изображать обратное.

Я выбралась из джипа, решительно настроенная не оглядываться.

Мой внутренний голос умолял меня хотя бы поднять палец в знак прощания.

Он ни в чем не виноват. Просто пешка в игре колес.

Я повернулась и подняла руку. Жест благодарности – или я просто вытираю капли дождя.

Но сержант уже включил заднюю передачу и ловко разворачивал джип на гравиевой дорожке, словно электромобиль на брайтонском пирсе.

Взвизгнув тормозами и взметнув белый гравий, он умчался в темноту. Он намеренно пытается разбудить весь дом?

– Хрень! – крикнула я ему вслед, но не очень громко. Это самое плохое слово, которое я смогла вспомнить под влиянием момента.

На востоке занималась заря, и я вздрогнула.

Как причудливо изменилась моя жизнь! Внезапно я больше не сирота. Дочь без привилегий, чей отец похищен загадочной группой двуличных убийц.

Было ли это на самом деле? Неужели я действительно видела своего отца живым, и он в подземном убежище строит заговор против неизвестных людей?

Невероятно. Отравленный сон; разум обезумевшей женщины.

Вся моя жизнь – это ложь?

Да ладно, сказал мой внутренний голос. Разве я не жила практически без отца со дня моего рождения? Сначала отец находился в Малайзии с Доггером в японском лагере для военнопленных, трудясь на так называемой Железной дороге смерти. Плен сломал их обоих, хотя по-разному. Доггер до сих пор страдает от галлюцинаций, когда ему кажется, будто он снова в крови и в кандалах, а отец – от необходимости притворяться сельским джентльменом.

Теперь я видела все, грим и свет рампы. Скромный коллекционер марок в сонном городке. Какое тщательное планирование! И какая искусная игра – до настоящего момента. До сегодняшнего дня, когда я – его собственная дочь! – наконец расшифровала код и бросила ему вызов в его логове. Предательница я или героиня?

Это все слишком для моего мозга. Я создана матерью Природой для того, чтобы изучать химию, бесконечные сочетания атомов, описывающих суть вселенной, но семейные хитросплетения вне моей власти.

Как обычно при возвращении в неурочный час, я подошла к юго-восточному крылу дома и схватилась за старую добрую виноградную лозу.

– Обезьяна Флавия, – сказала я в попытке приободриться и поймала себя на том, что глупо улыбаюсь. И полезла вверх по лозе к окну лаборатории – окну, которое я всегда оставляю открытым на случай непредвиденных ситуаций вроде этой, – и перевалилась через подоконник.

– Думала, ты никогда не вернешься домой, – сказала Ундина из тени.

Я чуть не наделала в штаны. Что эта маленькая мерзавка делает в моей личной лаборатории?

– Я спала, – продолжила она, – но этот проклятый джип разбудил меня. Куда ты ездила? У тебя кавалер? Ночной караульный в Литкоте? – она с заговорщицким видом потрогала меня за локоть. – Я никому не скажу. Обещаю.

Я сцепила зубы, опасаясь, что у меня изо рта вырвется пламя. О небеса, как я мечтаю о волшебной палочке, чтобы превратить это назойливое создание во что-то полезное, например ночной горшок или плевательницу.

– Кто еще не спит всю ночь? – продолжила она. – У кого еще есть джип?

– Ой, засохни, – сказала я.

Насколько близко к опасной правде подобралось это адское дитя! Надо за ней присматривать. Я вспомнила, как однажды назвала Даффи «адской», и она ответила, что слово «ад» по-древнегречески означает «невидимое». Этих всезнаек не переплюнешь.

Если бы унижение было разновидностью холодного оружия, Даффи была бы Бэзилом Рэтбоуном[45].

Я схватила Ундину за шиворот и вытолкала в коридор.

– Отправляйся в спальню! – прошипела я. – И не высовывайся!

Наконец эта вонючка послушалась.

10

Из всех приемов пищи за день завтрак – самый ужасный. Мозг и тело еще не отпустили свои химические тормоза, и человеческие способности не включились в полной мере. Во всяком случае, такие выводы я сделала на основе собственных наблюдений.

Этот завтрак был ничем не лучше других. Я спустилась сонная, все еще во власти кошмаров и подозрений, все еще в шоке от того, что лицом к лицу встретилась со своим мертвым отцом.

Я молча села на стул, одарив миссис Мюллет легким кивком. Отдавая должное моим привычкам отшельницы, она улыбнулась.

Даффи уткнулась в книгу под названием «К востоку от рая»[46], прижав страницы вилкой и ножом для масла.

Ундина уже сидела за столом, отвратительно скалясь и сжимая приборы в руках.

Миссис М. прекрасно знала, что сначала нужно покормить ее, а тем временем жидкости моего тела улучшат циркуляцию и сделают меня более учтивой.

– Что ты хочешь сегодня, милочка?

– Пудинг из какашек, – объявила Ундина. – И кусок пирога дядюшки Памблчука.

– Прости, милочка, – сказала миссис Мюллет, – Пудинг из какашек закончился. Его доели вчера на пикнике дураков.

Как и все, кто зарабатывает на жизнь рабским трудом, порой миссис Мюллет демонстрировала своеобразное чувство юмора, когда ее выводили из себя.

– Для начала я принесу тебе вкусный тост и варенье. Какое варенье ты хочешь?

– Гнойное, – ответила Ундина. – Старый добрый гной. И жареные ногти!

– Договорились, – сказала миссис Мюллет.

По легким складкам в уголках ее рта я поняла, что у нее есть план. Она намажет тосты своим отвратительным заварным кремом. Изобразит грязные ногти из хлебной крошки. Получится почти по-настоящему, и все будут довольны – и дающий, и одаряемый.

Миссис М. сделала вид, будто невидимым карандашом записывает заказ на ладони.

– А вы, мисс Флавия?

– Я бы хотела половинку грейпфрута, – сказала я.

Самый безвкусный продукт, который пришел мне в голову. Одна мысль о нем чуть не заставила меня подавиться, но так я максимально дистанцируюсь от сидящей напротив меня заразы, которую я одновременно люблю и ненавижу всеми фибрами моей души.

– И тост на подставке, – добавила я. Нет ничего хуже, чем влажный тост. Я буду отрывать кусочки горячего, хрустящего хлеба с маслом и делать из них солдатиков, чья участь – отправляться в долину смерти, то есть ко мне в рот. – И каплю яда, – сказала я, скорее чтобы превзойти Ундину. Я знала, что миссис Мюллет приправит тост щепоткой корицы, чтобы изобразить отраву.

– Прекрасно, милочка, – сказала миссис Мюллет. – И чашечку чаю?

– Я планирую основать компанию, посвященную чаю, – вмешалась Ундина. – Карл говорит, чтобы разбогатеть, нужно пользоваться своей башкой. Он сказал, что у меня хорошая башка и я должна использовать ее чаще. Так что я подумала, чем люди все время заняты? И тут меня осенило: чаем! Мы нация любителей чая, не так ли? У нас все пьют чай. Так что я собираюсь запустить рекламу, что чай надо пить в кровати!

Она прокричала последние слова и обвела взглядом стол, довольная собой, как, должно быть, был доволен Господь, когда создал небеса и землю и увидел, что это хорошо.

– Я назову это «Леди Ч.», – продолжала она. – Мы будем ходить от дома к дому и приносить утренний чай людям в постель. Все мои сотрудницы будут зваться одним и тем же именем – миссис Малькольм-Уайз. Предполагаю, что они должны демонстрировать изящество и интеллект. «Доброе утро, мистер Такой-то или миссис Такая-то, – будем говорить мы, наливая старый добрый «Эрл Грей», или «Лапсанг Сушонг», или что закажут. – Сегодня снова идет дождь, и премьер-министр проводит время в своей загородной резиденции Чекерс в обществе собаки. Король в своей сокровищнице, а я здесь с вашим «оранж пеко». Это шутка, Флавия, пусть люди начинают день с капли веселья.

«Доброе утро, миссис Малькольм-Уайз, – ответят они. – Могу я попросить сегодня утром капельку лимона в заварку? Я неплохо провел вчерашний вечер, и у меня болят глаза».

Что скажешь, Флавия? Разве это не блестяще? Ты мной восхищаешься? Я буду купаться в деньгах и ездить на «Бентли» с заслонками. Чай в постель! Каждый человек почувствует себя миллионером! Что ты думаешь? Честно.

У меня неоднозначное отношение к чаю. С одной стороны, я его обожаю, потому что в нем содержится изрядная доза дубильной кислоты – любопытного сочетания водорода, кислорода и углерода, которое совсем недавно использовалась в делах об отравлении стрихнином благодаря свойству осаждать яд до состояния безвредной соли, образуя водородные связи. С другой стороны, в сочетании с животным желатином дубильная кислота превращает шкуру животного в кожу, и, хотя я родилась в племени крепких желудков, меня не очень радует мысль о том, что мои внутренности превратятся в шотландскую волынку.

– Думаю, сегодня лучше чашку какао, – попросила я миссис Мюллет.

После встречи с отцом в Литкоте меня продолжало подташнивать. Оксид азота в какао окажет успокаивающее воздействие, понизив кровяное давление. Впереди целый день, и я понятия не имею, с чего начать.

В гильдии девочек-скаутов заставляют петь песни о том, что надо сделать шажок, начать двигаться и так далее. Я всегда считала, что это глупый совет для тех, кто на грани. Лучшее, что можно сделать, это хорошенько осмотреться по сторонам, перед тем как пошевелить хотя бы пальцем, и именно таков был мой план.

Я сумела пережить завтрак, сделав вид, что я надулась. Поскольку Даффи – эксперт по дурному настроению, она даже не заметила мое молчание, и натянутой улыбки миссис Мюллет было достаточно.

Откусив кусочек тоста, я отодвинула стул и встала из-за стола.

– Передай миссис Мюллет, что я скончалась от черной чумы, – сказала я Ундине.

– Понял, прием, отбой, – ответила она.

Я ушла, пока здесь не совершилось еще одно убийство. И отправилась прямиком в оранжерею. Никто меня там не побеспокоит.

Я обнаружила Доггера за приготовлением инсектицида из китового жира и эмульсии керосина в цинковой лейке.

– Как дела, Док? – спросила я голосом Багза Банни, пытаясь поднять себе настроение. Это крик в пустоту в попытке продолжить мост через великий залив, разверзнувшийся между нами? Теперь я знаю кое-что жизненно важное, что неизвестно Доггеру, и я не уверена в собственных ощущениях.

– Трипсы[47], – сказал Доггер и умолк.

Знает ли он об отце? И если нет, должна ли я рассказать ему?

– Ночью шел дождь, – беззаботно сказала я.

– Да.

– Доггер, – продолжила я, – мне нужен совет.

– Да, – сказал он.

Было ли это «да» с вопросительным знаком на конце, означающее «Какой совет вам нужен?» Или «да» с восклицательным знаком, подразумевающее «Еще как нужен!»?

– Ты умеешь хранить секреты? – спросила я.

– Не особенно, – ответил Доггер.

– Не особенно? – повторила я.

– Я могу хранить секрет, если меня попросят об этом, но я против секретов как концепции. В поистине цивилизованном обществе они не должны существовать.

– А! – заметила я.

– Полагаю, – продолжил Доггер, – что мне больше претит просьба хранить секрет, чем сама необходимость хранит секрет.

– А! – повторила я.

– Возможно, вы припоминаете, что Тимиха из Спарты, находясь на последних месяцах беременности, откусила себе язык, чтобы не выдать секреты Пифагора тирану Дионисию. Она выплюнула свой язык ему под ноги.

Как только мне подвернется возможность, я должна почитать про эту милашку Тимиху. Она мне по душе.

– Разумеется, есть закон о государственной тайне, – продолжал Доггер, – но это совершенно другое дело. Большинство античных философов, в том числе Конфуций, Платон и Аристотель, считали, что самое главное – это добродетельная дружба.

– Ты в это веришь?

– Да, – сказал Доггер, отлив немного инсектицида в ребристый резиновый пульверизатор. – Эти античные джентльмены редко ошибались.

– Значит, я тоже буду в это верить, – объявила я.

– Очень мудро, – сказал Доггер и удалился к розам.

Вот оно что. Решение упало на меня, как яблоко на Ньютона.

Я буду хранить секрет отца, думала я, возвращаясь из оранжереи. Но поскольку у меня не может быть добродетельной дружбы с ним, она будет у меня с кем-то другим.

Я подождала, пока Ундина отчалит в Святой Танкред на урок по конфирмации. Тетушка Фелисити настаивала на ее посещениях, невзирая на обстоятельства.

«Эта девочка нуждается в руководстве, – сказала она. – Хотя бы свыше». И она издала свой фирменный сердечный иронический смешок. Мне хотелось удушить ее. Сердечные иронические смешки заставляют меня бить во все колокола от тревоги, даже когда они исходят от членов семьи. Особенно от членов семьи.

Меня заставили сопровождать Ундину на первые несколько занятий. Не спрашивайте почему. Пути Господни неисповедимы. Поэтому я решила пропустить сегодняшний урок. Это дитя не нуждается в вооруженном эскорте.

На первом занятии она промычала: «Ибу сказала, что все священники бьют по пустому ведру».

«Что ж, дитя, – с ласковой улыбкой ответил викарий, – может, и так, но многие обнаруживают, что это ведро наполнено верой».

«И что такое вера?» – поинтересовалась Ундина.

«Это тайна», – сказал викарий.

«Ибу говорила, что все, кто пытаются объяснить что-нибудь, называя это тайной, – проходимцы», – заметила Ундина, скрестив руки.

Викарий бледно улыбнулся и сказал: «Твоя Ибу очень заботилась о тебе, – и добавил, как будто ему в голову пришла запоздалая мысль: – Она что-нибудь еще говорила?»

Я разгадала его стратегию. Он пытался обнаружить скрытые мины, перед тем как продолжить урок.

«Да, – заявила Ундина, расставив ноги и уперев руки в боки. – Она сказала, если Дарвин был прав, почему так получилось, что у Иисуса нет живых потомков?»

«Отличный вопрос, – заметил викарий. – Возможно, со временем мы дойдем до него».

Когда я открыла дверь на кухню, мои мысли на секунду вернулись к отцу, потом внезапно к миссис Мюллет, и тут меня парализовало: что, если она тоже член «Гнезда»?

Охваченная дрожью, я замерла на пороге. Эта мысль никогда не приходила мне в голову, хотя я знаю миссис Мюллет всю жизнь.

Почему бы и нет, подумала я. Она целую вечность рядом с отцом, который вполне может быть самым большим из всех больших колес. И кто заподозрит деревенскую кухарку?

Она такая же невидимка, как и я.

Мой язык зачесался от желания спросить ее, что она выяснила на чаепитии «Ворчливых наседок», но что-то в глубине души заставляло меня осторожничать: делиться секретами с неподходящим человеком смертельно опасно.

Что происходит в голове у этой женщины? Когда инспектор Хьюитт явился допросить ее, она была вне себя от волнения из-за того, что ее подозревают, а потом наедине со мной и Доггером призналась, что это была игра. В ее безумном смехе, когда ее охватили воспоминания, крылось что-то более, намного более глубокое, чем ошибка опознания.

Тем не менее мы поклялись защищать ее. Так или иначе, она могла стать орудием убийства. Если только она не рассказала нам всю правду, тогда это будет нелегко.

Я беззаботно проскользнула на кухню. Миссис М. начищала плиту.

– Эгей, Дживс, – сказала я, – что вы знаете об отравлении морепродуктами?

– Видала раз или два, – ответила она. – В пансионе леди Рекс-Уэлс. В таких больших местах случается, да ведь? Морепродукты отовсюду – от Африки до Занзибара. Рыбные ножи, вилки для устриц, всякое столовое серебро. Само собой, тогда все заметают под ковер. Не хотят сплетен. Помнится, как-то раз нас накормили солониной из Ирландии. Ботулизм, как сказал доктор. Очень плохая штука.

– Расскажите мне о морепродуктах, – попросила я, уже наполовину зная ответ.

– О! Это был не фунт изюма! Повариха приготовила масляных моллюсков, привезенных профессором Майбэнком – ну, этот знаменитый полярный исследователь – аж с Аляски. Двенадцать человек вывернуло наизнанку! Двое умерли, и профессор тоже. Об этом писали в «Дейли Мейл».

– Значит, можно смело утверждать, что вы хорошо знакомы с отравлением морепродуктами, – сказала я без нажима.

– Не меньше вашего, думаю так, – сказала миссис Мюллет, парируя мой вопрос. Она не дура.

– Я не видела это своими глазами до майора Грейли, – заметила я.

– Это точно моллюски? Я подозревала. Его тошнило, как из брандспойта.

– Да. Я сделала химический анализ.

– Я так и знала! Так и знала! Так и знала!

Она сделала глубокий вдох и посмотрела мне в глаза.

– Я кое-что вам принесла.

Она порылась в буфете и достала свою сумку – плоский соломенный мешок для походов на рынок по понедельникам, куда можно было вместить все – от чека до курицы. Покопалась в недрах и выудила блокнот.

– У меня не очень получается, но Альф говорит, я делаю успехи.

Она открыла блокнот на первой странице, и у меня перехватило дыхание. Там во всей своей почившей красе был нарисован карандашом лежащий на полу майор Грейли. Она зафиксировала все мрачные подробности: блеск мертвых глаз, чисто выбритый подбородок с тремя пропущенными волосками у челюсти. Его рот был открыт, и из уголка губ извергалась река слюны.

– На тот момент он был мертв недолго, – заметила я. Слюна испаряется.

– Нет, – прошептала она. – Думаю, в нем еще теплилась жизнь, но он уже не дышал.

Она снова сунула руку в сумку и достала круглое зеркальце из бакелита, имитирующего панцирь черепахи.

– Я поднесла зеркало к его губам… – низко наклонившись, она жестами изобразила, как это делала. – Оно не запотело. Я заплакала. Не удержалась.

Даже сейчас при одном воспоминании об этом миссис Мюллет вздрагивала. Я дала ей время прийти в себя и быстро просмотрела остальные рисунки.

– Вот это да, – сказала я, положив руку ей на плечо. – Выдающиеся рисунки. Вы упустили ваше подлинное призвание, миссис М. Но почему?

– Что почему? – спросила она.

– Зачем вы его нарисовали? Разве вам не было страшно?

– Страшно? – переспросила миссис М. – Я ничего не боюсь, с тех пор как стала взрослой. Это перерастаешь.

– Но почему? – настойчиво повторила я.

– Почему я его нарисовала? А-а-а. – Она испустила долгий вздох, потом наконец сказала: – Любовь или то, что когда-то было любовью, то, что от нее осталось, пускает корни глубоко, как тисовые деревья на церковном кладбище. Никогда не знаешь, что там происходит в глубине. Я знала, что другой возможности не будет. Может, звучит не очень разумно, но со временем вы меня поймете.

– Я понимаю. Совершенно точно. Я чувствую в точности то же самое.

Наверное, это первый раз, когда я употребила слова «в точности», и они прекрасно ощущались на языке – как глоток сидра на террасе в жаркий летний день.

Я обхватила ее руками, и она обняла меня в ответ, а потом отстранилась, как будто пожалела о сказанном.

– Значит, они вам нравятся, – сказала она. – Мои рисуночки…

– Они отличные, – сказала я.

На секунду я почувствовала себя полной дурой. Недавно я ворчала из-за того, что должна иметь дело с убийством без тела, а теперь, на моей собственной кухне, прямо перед моими глазами лежит блокнот с зарисовками места преступления – настолько прекрасными, будто они вышли из-под карандаша Леонардо да Винчи.

А потом мне в голову пришла жуткая мысль.

– Вы показывали их инспектору Хьюитту?

– Нет. Он не спрашивал. А кроме того, он почти обвинил меня в убийстве прямо в лицо. Если бы он глянул на мои рисунки, он бы знал, что я была там, как вы это называете? На месте преступления. Что у меня есть… как это называет мисс Кристи?

– Орудие, мотив и возможность, – сказала я. – У вас могли быть все три составляющие.

– Могли быть – это чепуха на постном масле. Могли быть сапоги всмятку. Мoгли быть в рот не положишь.

– Понимаю ход вашей мысли, – сказала я, – но умы Агаты Кристи и инспектора Хьюитта работают иначе.

– Нет, – ответила она, – ничего не знаю про него, но я взяла несколько ее книжек в библиотеке. Альф говорит, они все одинаковы: прозвучал выстрел… а потом триста страниц с плясками нарядных крестьян.

– Можно взять? – спросила я, положив ладонь на блокнот.

– Возьмите, – ответила она, и у нее дернулся глаз, как будто она подмигнула. – Если он мне понадобится, я попрошу.

Я прятала свое сокровище в карман, когда снаружи до меня донесся специфический звук. Мой болезненно чуткий слух улавливает определенные звуки с почти нереального расстояния, и это тот самый случай: прерывистое поскрипывание, как будто пищит птенец.

– Слышу машину викария, – сказала я. – Что он может хотеть от нас?

У старичка «Морриса-Оксфорда» викария были целых два дефектных подшипника, которые то работали, то не работали, в зависимости от передачи, издавая ужасно раздражающий скрип.

– Надеюсь, у него нет плохих новостей, – заметила миссис Мюллет. – С викариями такое случается.

Кухонная дверь распахнулась, и явился викарий в компании Ундины. Она была взволнована, и я поняла это еще до того, как она открыла рот. И викарий беспокойно сжимал руки.

– А! Флавия, – сказал он. – Миссис Мюллет.

– В чем дело? – спросила я. – Что-то случилось?

– И да, и нет, – ответил викарий. – Видите ли, произошел инцидент… на уроке по конфирмации.

– Опять вонючие бомбы? – поинтересовалась я, пытаясь изобразить жизнерадостность.

– Нет, ничего подобного, – сказал викарий. – Просто Ундина… я хотел попросить Синтию отвезти ее домой, но потом подумал, что это несправедливо по отношению к ребенку.

Что бы Ундина ни натворила, это явно что-то из ряда вон. Викарий привык справляться с непослушными детьми и имел дело с множеством прискорбных нарушений христианского братства.

– Понимаете, – заговорил он, – мы выделили время, чтобы пригласить эти юные души в церковь пообщаться со старшими прихожанами. Добрые леди из алтарной гильдии вызвались организовать прием, чтобы, так сказать, принять их в религиозное общество. Мы поем псалмы, чтобы установить музыкальную связь… связь… э-э… с христианской общиной. Это торжественный момент в новой жизни кандидата: разделенная любовь и вера, общение юных и взрослых. Весьма торжественный момент.

– Да, – сказала я.

– Одна леди садится за орган и дирижирует. Мы всегда поем детский псалом – простота и величайшее благоговение. Сегодня это был «Справедлив господь Иисус».

Поскольку я сама несколько раз пела этот псалом, я хорошо его помнила. Бесконечная растительность в его тексте до сих пор звучала у меня в голове:

Прекрасные луга, леса еще прекрасней…

– Внезапно наше пение было прервано, – продолжил викарий, – самой безбожной музыкой, иначе не скажешь. Звукоподражанием, оскорбляющим Господа.

С этими словами он сунул руку в карман жилета и извлек любопытный металлический предмет, предъявив его нам. Эта штука болталась перед нашими глазами, словно дохлая крыса.

– Я одолжила у Карла варган, – объяснила Ундина. – Ты должна послушать, как он звучит вместе с органом, Флавия! Просто потрясающе!

В экстазе она сложила ручки под подбородком.

Я вытерла рот, пользуясь этим моментом, чтобы изобразить на лице подобающее неодобрение.

– Пожилые леди так огорчились, – говорил викарий, – что я был вынужден отменить занятие.

– Приношу глубокие извинения, викарий, – сказала я. – Уверена, Ундина тоже сожалеет. Не так ли, Ундина?

– Угу, – подтвердила она. – На всю катушку и от всей души.

Ее глаза в этот момент напоминали глаза голубоглазого тигра – такие же глубокие и опасные. Она меня пугала.

– Что ж, тогда я поеду, – сказал викарий. Он посмотрел мне в глаза, и его взгляд шокировал сильнее, чем слова.

Чары нарушила миссис Мюллет.

– Бегите в свою комнату, мисс, – сказала она. – Я принесу вам чашечку чаю с печеньем.

Викарий потер руки и с напряженной улыбкой удалился. Через несколько секунд мы услышали знакомое поскрипывание дефектных подшипников его «Морриса».

Ундина испарилась, как дым.

– Мы. Вот кому нужен чай, – заметила миссис Мюллет. – А юная мисс пусть остынет у себя и подумает о своих преступлениях.

Я улыбнулась, и миссис Мюллет улыбнулась мне в ответ; потом я хихикнула, и миссис Мюллет тоже, и через секунду мы обе цеплялись за кухонный стол, содрогаясь от хохота.

Потом нас отпустило, миссис Мюллет повторила слово «преступления», и мы опять захохотали.

Никогда в жизни я не чувствовала такой близости с другим живым существом. Сильный и пугающий новый опыт.

– Мне надо наверх, – сказала я. – Отнесу Ундине чай.

Миссис Мюллет покачала головой.

– Я позабочусь об этом, – сказала она. – Бегите и хорошенько изучите мои рисунки.

Именно этим я и планировала заняться. Эта женщина сверхъестественно умна. Такое ощущение, что она обладает всеми силами ведьм из шотландской пьесы, только не хихикает, как они.

Она грандиозна. Да, это слово, которое я пыталась подобрать: грандиозна.

11

Вернувшись в лабораторию, я положила блокнот на стол дядюшки Тара и взяла увеличительное стекло. И снова поразилась проработанности рисунка. Как это бывает у самых талантливых художников, ее зарисовки выглядели так, будто их сделали за пять минут, хотя на самом деле это не так. В них чувствовались благородство и легкость пера, свойственные чернильным рисункам Эрнеста Шепарда в «Винни Пухе».

Например, пальцы покойного майора Грейли – не расслабленные, как можно ожидать у трупа, но слегка согнутые, словно указательный палец снайпера на курке: напряженные в агонии мышцы жертвы отравления – эскиз миссис Мюллет говорил об этом так же ясно, как газетный заголовок.

Она отразила легкую потертость воротника и отпечаток стремительно надвигающейся смерти на коже.

Я облизнула большой палец и перелистнула страницу. Дальше, кроме тела майора, были изображены предметы обстановки: стол, стул, буфет. Банка из-под консервов. Она зафиксировала даже следы рвоты на плитке.

Миссис Мюллет явно побывала там до того, как предприимчивая Мэри Белтер сделала уборку. Побывал ли кто-то еще на кухне коттеджа «Мунфлауэр» между ее визитом и моим, помимо полиции?

Столько вопросов, которые нужно обдумать. Разложить по полочкам. Иногда я хочу, чтобы у меня было две головы, чтобы думать о двух вещах одновременно. Подозреваю, что это величайшее упущение в создании человека.

Внимательно изучая рисунки, я заметила кое-что, не виденное ранее: пятно на полу рядом с рукой мертвеца. Миссис Мюллет набросала его едва заметными движениями карандаша – что-то, по рисунку похожее на вафлю, намек на пересекающиеся линии.

У меня в голове что-то щелкнуло. Следы ног!

Стоило подумать о второй голове, как она действительно у меня выросла. Не знаю, что это – шестое чувство или подсознание, но я вознесла хвалу небесам.

И это сработало! Через секунду мой второй мозг выдал еще одну мысль: я уже видела этот рисунок на обуви, и видела его совсем недавно. Но где?

Отрастив вторую голову, мой мозг фонтанировал вопросами. Подтверждает ли рисунок миссис Мюллет, что она не подметала пол в коттедже «Мунфлауэр»? Станет ли человек фиксировать жизненно важную улику на бумаге и потом уничтожать оригинал? Или уничтожит его в любом случае, осознавая, что никто и никогда не заподозрит его в подобной нелогичности?

Иногда ответов нет. А порой их слишком много.

Разумеется, ответ всегда под рукой. Я покажу рисунок Доггеру.

Легкой походкой Мойры Ширер в «Красных башмачках» я слетела по лестнице и выпорхнула во двор. Не хочу привлекать лишнее внимание и показываться на кухне. Но Доггера в оранжерее не оказалось, не было его и в каретном сарае. Я помчалась к огромным лугам, которые мы называем Висто, – это несколько акров земли, заросшей растительностью и украшенной разрушающимися статуями. Когда-то здесь были безупречные георгианские пейзажи.

Доггера нигде не было. Может, у него очередной эпизод? Хотя он не страдал от них уже много месяцев, это может случиться в любой момент, и в таких случаях Доггер превращается в беспомощное создание, воющее на луну. Пытки и плен во время войны надломили его, и я порой задумываюсь, может ли хоть когда-нибудь наступить исцеление. Фурии не дремлют.

В тот ужасный день, когда я наткнулась на Доггера в садовом сарае и обнимала его, пока он приходил в себя, он повторял одно и то же.

«Меня зовут Шалтай-Болтай. Мое звание – капитан. Мой серийный номер…» – прошептал он, перед тем как упасть мешком на пол, и я убаюкивала его, пока он не уснул. Тогда он проспал восемнадцать часов. Я не хотела тревожить его, поэтому принесла подушки и его старое армейское одеяло из дома и укрыла от ночной прохлады. Утром я всем сказала, что он уехал по делам, что было в какой-то мере правдой. Впоследствии он не помнил ничего из этого эпизода.

Сейчас, охваченная беспокойством, я понеслась обратно в его комнату. Постучала, но ответа не было. Я подергала ручку, и дверь медленно открылась. Я вошла и выдохнула. Пусто.

Я уже собиралась уходить, когда мое внимание привлек клочок бумаги. Точно в середине кровати лежала записка.

«Мисс Флавия, я позволил себе позаимствовать “Роллс-Ройс”, чтобы навестить друга.

Искренне ваш,

Артур Доггер».

Старина Доггер. Излучает приличия каждой клеткой. Слов не слишком много и не слишком мало. Он знал, что я буду беспокоиться за него и первым делом зайду в спальню. И не хотел, чтобы эту записку увидел кто-то другой.

Должна признаться, мне сразу стало любопытно, кто этот друг. Единственный друг Доггера, кого я видела, – это Клэр Тетлок, поразительное создание, знавшее Доггера в другой жизни – давным-давно, как они сказали. Но Доггер вряд ли стал бы советоваться с ней по делу об убийстве палача. Или нет? Посмотрим.

Я пришла к выводу, что для себя Доггер представляет такую же загадку, как и для меня. В результате пережитых испытаний его разум то возносился ввысь, то падал на самое дно. И эти два состояния были как две стороны шиллинга – вечно соединенные и обреченные на то, чтобы сменять друг друга целую вечность до самого конца.

– Опять вынюхиваешь, Флавия?

Ундина. Опять.

Я резко развернулась, растерявшись и одновременно недовольная, что не услышала ее шаги. Я что, глохну?

– Я тренируюсь ходить в носках, – продолжила Ундина. – Так удобнее подслушивать. Еще я ищу способы подлизаться к тебе, поэтому помогу найти твоего Астериона. Кто он такой, в конце концов?

– Это мифическое создание, живущее в подземном лабиринте на острове Крит. Попроси Даффи прочитать тебе статью в энциклопедии.

– Мне не нужно просить Даффи. Я сама могу это сделать.

– Я знаю, – сказала я, – но все равно попроси. Она хочет чувствовать себя нужной.

– Ты пытаешься от меня избавиться, да? – спросила Ундина.

– Да, – призналась я. – А теперь иди и преследуй Даффи. У нее слабость к шпионам.

– Не могу, – отказалась Ундина.

– Почему?

– Она со мной не разговаривает.

– Неужели? – удивилась я. – И что же случилось?

– Разве ты не помнишь происшествие на День Святой Троицы?

– Как я могу забыть! Ты заорала «Бу!», когда мы пели «Приди, святой дух». Викарий попросил тебя удалиться. Тебе должно быть стыдно.

– Что ж, но мне не стыдно. Я сказала им, что меня заставила это сделать Даффи. Сказала, что это шутка и они ничего не понимают.

Я вздохнула.

– Что же ты за человек такой?

– Я умная и сообразительная девочка. У меня доброе сердце и не такая уж и недостойная душа. Я однажды сказала это архиепископу Кентерберийскому. Прямо в лицо.

У меня сердце замерло.

– Ты видела архиепископа Кентерберийского?

Ундина кивнула.

– На приеме в саду. Ибу представила меня со словами: «Моя маленькая стигма».

Я едва сдержалась, чтобы не обнять ее. Каким же чудовищем была Лена де Люс? И каким чудовищем вырастет ее дитя?

Но вместо этого возразила:

– Ты шутишь. Никто не будет так говорить.

– Ибу так и сказала. И когда мы ушли, она заявила, что, по словам сэра Артура Шипли, даже архиепископ Кентерберийский на пятьдесят процентов состоит из воды.

Сэр Артур Шипли, насколько я помню, – первейший в мире авторитет по паразитарным червям.

– Вот что тебе скажу, – начала я. – Как насчет того, чтобы пособирать для меня бледные поганки? Они очень нужны мне для одного эксперимента.

На самом деле я ни в чем таком не нуждалась, но прозвучало искренне. Я твердо верю, что бледные поганки украшают комнату, и поэтому всегда держу эти чудеса природы у себя в комнате в небольших вазочках для услаждения взора. Ундина радостно убежит, размышляя о злодеяниях, я останусь одна и спокойно продолжу расследование.

– И в процессе сбора, – продолжила я, – не суй пальцы в рот. Кстати, я подумала, возьми перчатки из оранжереи, понятно тебе?

– Эгег-ей! – воскликнула она и испарилась. Топот ее ног вскоре стих, и этот звук мне что-то напомнил, но я никак не могла вспомнить, что именно.

Почти сразу я начала беспокоиться. Кто в своем уме посылает ребенка собирать смертельный яд? Но потом я решила, почему нет. В жизни каждой девочки случаются моменты, когда ей нужно доверять; моменты, когда ей нужно дать хоть немного свободы. Это все равно что первый раз сесть на велосипед или обнаружить, что можно ехать без руля. Я и сама это делала, так ведь? Хотя это стоило мне синяка под глазом и поездки в Лондон к этому ужасному дантисту на Фарриннгтон-стрит.

К счастью, «Глэдис» хоть и влетела в изгородь, но не пострадала, и реальный ущерб был нанесен только моим зубам и отцовскому кошельку.

Я дотронулась до лица и почувствовала, как мои губы складываются в улыбку. Ундина сделает все на отлично, и меня не посадят за человекоубийство.

Я подошла к восточному окну и выглянула наружу почти с любовью. Фигурка Ундины с плетеной корзиной в руке стремительно удалялась по направлению к деревьям.

Упоминание о сэре Артуре Шипли (как странно, что она запомнила его имя) навело меня на мысль о том, что сэр Артур не только был дважды вице-канцлером Кембриджского университета, но и автором нескольких дюжин публикаций по зоологии. Как минимум одна их них, «Жемчуг и паразиты», имелась в библиотеке дядюшки Тара. Несмотря на заманчивое название, я пока не нашла времени прочитать ее. Если только я найду ее сейчас…

Книги дядюшки Тара были расставлены по формату, потом по цвету и наконец по алфавиту, что кажется мне весьма разумным. По моему опыту, визуальный образ книги – это первое, что приходит на ум, затем вспоминаешь цвет, а потом уже название и (или) автора. Каталогизация – искусство жонглирования, которым обладают немногие. Во всяком случае, так утверждает моя сестрица Даффи.

Насколько я помню, это книга в темном переплете из грубого промасленного льна цвета прогорклого оливкового масла. Да, вот она: «Жемчуг и паразиты».

Сэр Артур хорошо начал, сходу на первой странице процитировав сэра Эдварда Арнольда:

А вы не знаете, как это жалкое бесформенное существо устрица раскрашивает свою крошечную раковину в цвета Луны?

И не успели вы переварить этот лакомый кусочек, как он цитирует поэта Томаса Мура:

Как дождинки-слезинки капали в море, Где родились жемчужинки в нежном уборе.

«Некоторые восточные народы, – пишет он, – верят, что жемчужины – это капли дождя, падающие в устричные раковины, распахнувшие зев, дабы проглотить их».

Дальше он продолжает свои рассуждения перед тем, как перейти непосредственно к ядам, и даже по беглом прочтении я поняла, что сэр Артур знает, о чем говорит.

Я листала книгу в поисках информации об отравлении двустворчатыми моллюсками, когда до меня донесся далекий крик. Если бы не мой исключительно острый слух и если бы не прозвучало мое имя: «Флавия! Флавия! Флавия!» – то могла бы не обратить внимания.

Я бросилась к окну и глянула на Висто.

К дому катилась стена бурлящего черного дыма. Словно ниоткуда подул восточный ветер, раздувая огонь на траве. Я слегка приоткрыла тяжелое окно, чтобы крикнуть: «Иду! Иду!» – и снова его захлопнула. Кирпичная стена и толстое стекло задержат огонь, а открытое окно нет.

Я понеслась вниз по лестнице, по дороге схватив две метлы из чулана. Вылетела из кухонной двери, словно безумная Мэг Питера Брейгеля во главе армии женщин, собирающихся разграбить ад. Я помчалась по Висто по направлению к остро пахнущему дыму, размахивая метлами, как будто слабое движение воздуха от них могло погасить пламя.

Когда я добралась до Ундины, у нас обеих покраснели и слезились глаза. Она пыталась вытирать слезы локтями.

– Возьми! – прокричала я, сунув ей метлу в руки. Второй метлой я начала сбивать пламя, словно чистила самый грязный ковер в мире. Ундина начала повторять за мной, и вскоре мы колотили по горящей траве, словно парочка немецких кузнецов.

Огонь был уже на полпути к дому, опережая нас. Если он доберется до каретного сарая, на чердаке которого до сих пор хранится старое сено, нам конец. Щетина наших метел почернела и загорелась, деревянные ручки тлели.

– Не останавливайся! – крикнула я Ундине. – Это весело!

Она криво улыбнулась, не вполне поверив мне.

Теперь мы трудились молча, пока я пыталась осознать происходящее. Мы словно в фильме ужасов. Две девочки с метлами сражаются с ужасной бедой. Думать некогда.

Шарк! Шарк! Шарк!

Удивительное дело, но в моменты опасности человеческий мозг может веселиться – возможно, это антидот к опасности.

Где-то на задворках моей памяти, видимо, под действием метлы, открылся маленький чуланчик, и оттуда выскочили слова Льюиса Кэррола. Я прокричала Ундине:

– Если бы семь (шарк!) горничных с семью (шарк!) швабрами

Подметали его полгода,

Как ты думаешь,

Смогли бы они навести порядок? – спросил Морж.

И Ундина отозвалась:

– Я в этом сомневаюсь! – ответил Плотник (шарк!).

И прослезился.

– О, Устрицы! Идите к нам![48] – прокашляла я, почти в слезах.

И снова устрицы? Устрицы, кругом устрицы. Что все это значит?

В этот самый момент я увидела, как к нам торопится Доггер. В руках у него был насос, которым он начал разбрызгивать красную огнетушительную жидкость на языки пламени. Он выглядел как человек, который точно знает, что делает, и который всю жизнь тушил пожары.

Когда Ундина сделала последние несколько взмахов метлой, и мы сложили наши орудия, Доггер быстро расправился с последними языками пожара. Вскоре остались только мы втроем и дым.

– Отличная работа, – заметил Доггер. – Быстро найденное решение и идеальное исполнение. Снимаю шляпу.

Мы с Ундиной изобразили глубокий поклон перед невидимой аудиторией, взмахивая воображаемыми шляпами в лучших традициях Карла Пендраки. Единственная разница заключалась в том, что мы кланялись не в шутку, мы были смертельно серьезны и потом как можно дольше наслаждались воображаемыми аплодисментами.

– Как это началось? – спросила я Ундину. – Ты видела кого-нибудь в лесу?

– Я слышала мотор, но ничего не видела. Может, браконьеры?

Доггер повел нас в дальнюю часть Висто, к окраине леса. Отсюда начиналась сгоревшая трава, теперь от нее осталась длинная извилистая линия. Несмотря на недавний дождь, ветер и солнце на Висто иссушили траву.

Но это было не все.

– Бензин, – сказал Доггер. – Запах чувствуется. Но мы и так это знали, верно? Поняли по черному дыму.

На самом деле я не догадалась, но все равно согласно кивнула. Доггер прав: дым от травы обычно серый.

– И, – поддержала Ундина, – пожары начинаются в одной точке, а не длинной линией. Во время войны нас этому научили.

– Разве ты уже родилась во время войны? – пошутила я, но по-доброму, отдавая должное ее недавним пожарным подвигам.

– Справедливо заметить, – сказал Доггер, – что во время последней войны мы многому научились, особенно по части зажигательных устройств.

– Кто мог такое сделать? – спросила я и сразу же поняла, что знаю ответ. Но вопрос оставался: что из большой картины известно Доггеру? Колеса внутри колес?

– Ответ вполне может найтись в лесу, – сказал он. – Прогуляемся?

Ступая по траве почерневшими от пепла ботинками, мы двинулись в сторону деревьев. Эта часть Букшоу когда-то была королевскими охотничьими угодьями, но сейчас сохранились только остатки еще более старого леса. Редкие тенистые дорожки среди деревьев сузились до пешеходных тропинок. В куче листьев под упавшим дубом обнаружились зигзагообразные следы и отпечаток сапога.

– Неровный ромб или овал с рисунком кожуры ананаса, – сказал Доггер. – Очень приметно.

Я боялась вымолвить хоть слово. Я уже видела отпечатки этих сапог.

И даже догадывалась, кто их носит.

– Нам лучше вернуться, – сказала я, оглядываясь на темные стволы деревьев и почерневший Висто. Внезапно меня охватило беспокойство, и мне стало неловко находиться на открытом пространстве.

Доггер глянул на небо.

– В течение часа пойдет дождь. Земля намокнет. Мы будем контролировать ситуацию из оранжереи.

Удивительно, что порой для создания уюта хватает нескольких мешков с картошкой, брошенных на перевернутое ведро. Над головой по стеклу стучал дождь, заливая нас странным водянистым светом.

Ощущение, как будто меня опустили в самую глубокую океанскую впадину в батискафе профессора Пиккара[49]: все ниже и ниже, дальше от мирских забот, в объятия воды. Неудивительно, что здесь так хорошо прорастают семена. Никогда не чувствовала себя так уютно и безопасно.

Но как же странно, подумала я, что чувствую себя в максимальной безопасности в доме, сделанном из стекла, и в обществе других людей. Удивительное изменение – и тревожное, по всей видимости. Я отбросила эту мысль.

Ундина налила нам чаю. Я никогда раньше не замечала, какая она красивая. На секунду перед нами появилась ее покойная мать – не такая, какой она была при жизни, а такая, какой она могла бы быть.

– Тебе нравятся мои волосы? – поинтересовалась Ундина, разглаживая взъерошенные локоны.

Ее личико было измазано сажей, и, хотя я подозревала, что сама выгляжу не лучше, мне было наплевать. Внешность – ничто для друзей, и даже сопливый нос дороже золота в банке.

– Разве здесь не мило? – продолжила Ундина, рассматривая наш уютный пузырь.

Мы с Доггером синхронно кивнули и глотнули чаю.

– Нет ли у тебя где-нибудь «Пик Фринс»? – невинно приподняв брови, спросила она. Что сразу дало мне понять, что она шныряет по оранжерее, когда никого из нас тут нет. Доггер действительно держит упаковку этого печенья на полке с цветочными горшками. «На случай, если нас навестит Ее Величество», – однажды сказал он.

И однажды был случай, когда я ему поверила. Ходило множество рассказов о том, как покойная бабушка королевы неожиданно объявлялась в разных поместьях, требуя, чтобы ее накормили, и расправляясь с помощью трости со случайными ростками, пробивающимися сквозь древние кирпичи. Она тихо испустила дух несколько месяцев назад, и я лениво задумалась, осталась ли хоть какая-то трава у ворот Святого Петра?

Я улыбнулась, когда Ундина резко нарушила мои мысли:

– Думаешь, это был Астерион?

Я не хотела разговаривать об этом – ни сейчас, ни когда-либо. Я не могу это допустить.

– В греческой мифологии, – сказал Доггер, – Астерионом звали Минотавра, мужчину с головой быка, живущего в Кносском лабиринте.

– Правда? – Ундина выпучила глаза. Описание Доггера впечатлило ее куда больше, чем мое.

– Некоторые верят, – продолжил Доггер, – и я, пожалуй, склонен с ними согласиться, что миф о лабиринте зиждется на смутных ощущениях об извилистой структуре человеческого мозга. Возможно, кто-то изучал мозг врагов, павших в битве.

Я задержала дыхание. Доггер намеренно уводит разговор от опасности, с которой мы столкнулись, или он на самом деле ничего не знает об отце? Беседа начала напоминать мне ходьбу по канату, и я шла осторожно, качаясь между мифологией и перспективой внезапной, неожиданной насильственной смерти. Это случилось с майором Грейли и могло произойти с нами тоже.

– Можете догадаться, чем его кормили, этого минотавра? – спросил Доггер, глядя в глаза Ундине.

– Сосисками! – воскликнула она.

– Нет, – улыбнулся Доггер. – Каждые девять лет ему присылали людей. Четырнадцать мальчиков и девочек. Или это были девять мальчиков и девочек каждые четырнадцать лет?

Благослови тебя господь, Доггер, подумала я.

Ундина задергалась от волнения. Подобные мерзкие факты интересуют девочек в определенном возрасте, но у мальчиков этот интерес не проходит никогда.

– Какая часть Минотавра была быком? – уточнила она.

– Только голова, – ответил Доггер. – В остальном он был человеком.

– Батюшки! – сказала она. – Дыхание быка! Должно быть, это было ужасно для тех мальчиков и девочек.

– Да, – согласился Доггер, – полагаю, так и было.

– Дыхание быка! – повторила она. – Мы можем дистиллировать его и продавать как одеколон. «Вечер на Кноссе». Мы будем как сыр в масле кататься.

Повеяло незримым присутствием Карла Пендраки.

Но когда разговор ушел в сторону от каннибализма, я увидела, что Ундина заскучала. Она встала со своего ведра и начала бродить по оранжерее, перебирать различные предметы и озираться в поисках чего-нибудь еще интересного.

Она начала возиться с викторианской вазой, стоявшей раньше в спальне моей матери Харриет. Доггер всегда ставил в нее свежие цветы.

– Смотрите! – внезапно сказала она. – Дождь закончился.

Мы так погрузились в историю о быке и лабиринте, что даже не заметили.

– Теперь я пойду за грибами, – объявила она. – После дождя они будут расти как водоросли.

– Ты перемажешься, – заметила я. – Обуглившаяся трава – это страшная грязь.

Ундина резко хохотнула.

– Я уже в грязи, – сказала она, и это правда. С этой логикой не поспоришь. Ее платье и джемпер были испачканы сажей, лицо выглядело как у театрального шута. Миссис Мюллет будет вздыхать и вздымать руки к небу.

Маловероятно, чтобы поджигатель до сих пор скрывался в лесу. Доггер улыбнулся, и это означало разрешение.

Ундина бросилась к двери, потом остановилась и оглянулась.

– Ибу просто обожала бледные поганки, – сказала она, как будто ей это только что пришло в голову. – Она называла их «мои прыщавые мастера уговоров» и смеялась.

У меня кровь застыла в жилах, и я не удивлюсь, если Доггер тоже похолодел.

– Удачной охоты, – выдавила я. – Не забудь корзинку.

Когда она ушла, повисло долгое молчание. Доггер первым нарушил его.

– Она скучает по матери, – сказал он наконец.

Я смогла только кивнуть. Я тоже скучала по матери, но сейчас не время поднимать эту тему.

Я все еще грелась в теплом свете дружбы, но вскоре оно сменилось ощущением, будто все рушится.

Пришло время рассказать правду. Всю правду. Я не помню, когда я последний раз это делала. Словно адвокат защиты в Олд Бейли, спрятавший длинные пальцы под лацканы пиджака, я привыкла скупо делиться лишь теми фактами, которые требовала ситуация.

– Доггер, – начала я, – мне надо кое в чем признаться. Я была не до конца честна с тобой.

– О? – удивился Доггер.

Должна ли я рассказать ему и нарушить слово, или мы продолжим жить дальше с невидимым клином, вбитым между нами?

Я бросилась в омут с головой.

– Миссис Мюллет призналась мне, что в молодости майор Грейли ухаживал за ней. Но пожалуйста, Альф не должен узнать. Он безумно ревнив.

Доггер ненадолго уставился в затуманенное окно, потом посмотрел мне в глаза.

– Да, – сказал он. – Я знал об этом.

– Она тебе тоже рассказала?

– Логика требует, чтобы я молчал, – сказал Доггер.

Вот оно что: кожура еще одного банана, которую нужно переступить. Еще один спор – за и против, секреты и добродетельная дружба.

– Жизнь – это не терновый куст, да, Доггер?

– Да, мисс Флавия, это наверняка.

– Я ужасно хочу показать тебе кое-что, – внезапно сказала я, охваченная приступом дружелюбия. – Сбегаю в дом и принесу. Подождешь здесь?

Доггер кивнул, и мне снова вспомнилось, как масштабно он умеет молчать. Он излучал спокойствие, словно был высечен в камне. В этот миг он напомнил мне какого-нибудь великого каменного фараона в Луксоре, за исключением того, что Доггер восседал на ведре.

– Я мигом.

Влетела в дом, понеслась в лабораторию, схватила блокнот миссис Мюллет и рванула обратно. Я никого не видела и не слышала. Дом с тем же успехом мог быть покинут.

Доггер сидел там, где я его оставила. По всей видимости, он не пошевелил ни единым мускулом.

– Посмотри, – сказала я, сунув блокнот ему в руки.

Он до безумия медленно листал страницы, то и дело снова возвращаясь к предыдущим рисункам.

– Майор Грейли, – сказал он. – Я узнаю его. Кто это нарисовал?

Значит, он не в курсе.

– Миссис Мюллет, – сказала я.

Доггер тихо присвистнул. Я взяла на заметку, что нужно попросить его научить меня так делать. Этот свист таил в себе бездну возможностей, множество полезных функций, словно нож бойскаута.

– О чем ты думаешь, Доггер?

– Ни о чем, – ответил он. – У меня нет ни одной мысли.

– У меня тоже, – призналась я.

– Наша миссис Мюллет – женщина обширных и зачастую неожиданных талантов, – сказал он. – Не то чтобы это была новость для нас… Конечно же.

– Конечно же, – повторила я.

– Полиция это видела? – спросил он, снова листая рисунки и переворачивая их в разные стороны.

– Нет, – ответила я, – во всяком случае, насколько мне известно. Думаешь, мы должны отдать это им?

– Да, – сказал Доггер, и мое сердце упало. – Но только когда мы сами выжмем отсюда все возможное.

Я вскочила на ноги и придвинула свое ведро поближе к Доггеру.

– Отсюда и из миссис Мюллет, – уточнила я.

12

Бывают моменты, которые ты будешь помнить, пока небо не упадет на землю, и это один из них. Иногда мы не ценим и даже не осознаем эти бесценные моменты, а потом сожалеем.

Но на этот раз все было иначе. Я сразу же ощутила прикосновение ауры дружбы, как я это называю, и обхватила себя руками.

Мы склонились над рисунками миссис Мюллет.

Доггер сразу же обратил внимание на след.

– Ах да, – сказал он. – Изделие для американской армии. Разновидность номер два. Овальная подошва. Тринадцать гвоздиков в каблуке вместо металлических шипов. В лесу были такие же отпечатки.

– Отличная работа! – сказала я. – Ты меня поражаешь, Доггер.

– Не забывайте, – заметил он, – у меня огромный опыт по части мужской обуви.

Я восхищенно сложила руки.

– Вы также должны помнить, что именно такие сапоги мог носить чиновник, ростовщик и, судя по тому, что нам известно, уборщица.

– Или Минотавр, – сказала я и сразу же пожалела о своих словах.

– Или Минотавр, – отозвался Доггер, его лицо ничего не выражало.

Знает ли он? Знает ли он?

Наверняка он слышит, как мысли вытекают у меня из ушей, настолько громко я думаю.

– Хотя сапоги явно наводят на определенные мысли, они ничего не доказывают, – сказал Доггер. – Можно вспомнить лошадиные подковы в Шерлоке Холмсе, которые имитировали копыта коровы.

– Неужели кто-то будет делать это в реальной жизни? – спросила я.

– О да, – ответил Доггер. – Намного больше, чем в литературе. В книгах герои должны быть правдоподобными. В жизни такого правила нет.

Он снова сосредоточился на рисунках миссис Мюллет.

– Важно обратить внимание на едва заметное оцепенение челюсти, – продолжил он, – и миссис Мюллет прекрасно его передала. Передача цвета безупречная. Еще пятнадцать – двадцать минут – и она бы не увидела эти очертания мышц. Надо отдать ей должное.

И с этими словами он закрыл блокнот.

– Что еще мы могли упустить? – встревоженно спросила я.

– Многое. – Он улыбнулся. – Но, боюсь, мои обязанности перед нанимателями являются для меня приоритетом.

Его слова заставили меня вздрогнуть. Со временем я стала воспринимать Доггера как члена семьи, и напоминание о том, что он наемный работник, было словно ушат холодной воды, выплеснутой мне в лицо.

То, что один из его нанимателей, это я, делало ситуацию еще хуже.

– Все в порядке, Доггер. Я тебя отпущу.

– Чрезвычайная доброта с вашей стороны, мисс Флавия, – сказал он, – и я запомню ваше предложение. Однако нужно помнить: неважно, кто наниматель, важнее всего долг.

Я закусила нижнюю губу, выдыхая сквозь зубы.

Именно это сказал отец, подумала я. У долга все карты в руках, и выше только Бог со своим джокером и всеми тузами.

Мне надо побыть одной.

– Разумеется, – сказала я с солнечной улыбкой, которая стоила мне всех моих сил. – Пойду готовиться к возвращению Ундины с бледными поганками. Я умираю от нетерпения опробовать новый анализ, который покажет реакцию на все три токсина.

Доггер прикоснулся к своей шляпе, от чего мне стало еще грустнее, и по дороге домой пыталась сдержаться и не перейти на бег.

Я не успела подняться по лестнице, когда услышала голоса в библиотеке. Я перешла в режим подслушивания и на цыпочках подкралась к двери.

Приложила ухо к деревянной панели.

За дверью обсуждали американского писателя Дж. Д. Сэлинджера.

– «Над пропастью во ржи»? – вещала Даффи. – Мне доводилось читать образчики прозы получше – даже на этикетке от банки с соленьями. И это даже лучше, потому что потом есть что пожевать.

Вынуждена с ней согласиться. Нас заставили читать эту книгу в рамках приходского книжного клуба. Ее предложил Фейн Уикли, прыщавый молодой человек, полный иллюзий насчет собственного интеллекта. «Это необыкновенно блестящий дебютный роман», – спорил он с викарием, сомневавшимся в уместности данного произведения. Впоследствии Даффи сказала мне, что Фейн позаимствовал эту цитату из газетной рецензии, но его искренность и, возможно, прыщи одержали в тот день победу, и нам пришлось читать эту тягомотину. Я надеялась, что меня попросят высказать свое мнение, но нет. Если бы это случилось, я бы сказала, что любая книга объемом больше двухсот пятидесяти страниц без единого упоминания о химии и отравлениях – бесполезная трата времени.

Потом заговорил другой голос. Карл Пендрака – я сразу же узнала его акцент.

– Это ошеломляющая книга, – сказал он. – Читал ее на корабле. Наверное, лучшая из всех, что я читал.

– Ты читал «Тристрама Шенди»? – вопросила Даффи.

– Нет.

– Тогда я останусь при своем мнении, – заявила она.

Я выбрала этот момент, чтобы обозначить свое присутствие, и, как все превосходные шпионы, ворвалась в комнату с таким видом, будто только что пришла.

– Кто-нибудь хочет сыграть в теннис? – выпалила я с интонациями великой теннисистки.

Даффи и Карл подпрыгнули. Кажется, я застала их врасплох, может, даже напугала.

– Ты слабоумная идиотка! – заорала Даффи. – Безмозглый сурок с ожирением почек! Невнятная утиная перхоть!

Когда Даффи ругается, это наслаждение. Она знает такие выражения, от которых реки застывают в берегах.

– Зачем ты сюда вломилась? – завопила она, заходя на второй круг.

– Это мой дом, – заметила я, уперев руки в бока для вящего эффекта.

Это правда, согласно зубодробительному завещанию, изобилующему «принимая во внимание» и «в дальнейшем», Букшоу досталось мне. Я знала, что это напоминание ранит Даффи, так и получилось.

– Ты маленький мерзкий гоблин, – сказала она внезапно нормальным голосом, и я увидела, что она на грани слез.

В ту же секунду я бросилась к ней и крепко обняла, зная, что она это терпеть не может. Я тоже. Наверное, это первый раз с тех пор, как мы были совсем маленькими и фотограф, известный творческим подходом к детским фотографиям, с помощью пары подушек и палки-сиденья заставлял нас обниматься.

Я также помнила о том, что за нами наблюдает Карл. Я прижалась лицом к ее плечу и сосчитала до десяти, потом бросилась на диван, приняв небрежную позу.

– Ты пропустила пожар, – сказала я.

– Нет, – возразила Даффи. – Я видела, как ветер задувал дым в окно. Думала, это Доггер жжет траву.

– Ты приехал на джипе? – спросила я Карла, повернувшись и внимательно изучая его лицо.

– Ага, – ответил он. – Как всегда. Я всегда буду ездить на джипе. «Такси дядюшки Сэма Инкорпорейтед».

– Это ты совершил диверсию на Висто на опушке леса?

– Нет, – ответил Карл. – Я приехал прямо от ворот. Припарковал джип у входа. А что?

– Неважно. Я подумал, что ты мог совершить променад по живописным окрестностям и выбросить окурок в траву.

– Благодарю покорно, – сказал Карл, скрестив руки и вытянув ноги. Подвернулась идеальная возможность: я смогла беспрепятственно и вблизи рассмотреть подошвы его сапог, поскольку он разве что не положил их мне на колени.

Узор на подошве был тем, который я ожидала: тринадцать гвоздиков и рисунок ромбиками, напоминающий кожуру ананаса.

Я быстро отвела взгляд. Теперь мне нужно избавиться от Даффи. Скука сделает свое дело.

– Я просто пошутила, Карл. Не обижайся. Расскажи мне еще раз, как тебя поцеловал Бейб Рут.

Хотя я почти ничего не знала о бейсболе, мне было известно, что Бейб Рут – примерно то же самое, что для нас доктор У. Г. Грейс – величайший, богоподобный гений крикета.

– Ладно, – сказал Карл. – Я тогда был совсем ребенком. Отец взял меня с собой на стадион «Янки», потому что не мог позволить себе няню, и мы отправились на поезде из Цинциннати в Нью-Йорк. Он наткнулся на парня по имени Норман Боуз, с которым они познакомились на пляже, когда были детьми. Отец Нормана работал скаутом у «Янки» много лет и знал Бейба Рута лично. Когда Норман пригласил его на скамейку запасных, папаша первый раз в жизни потерял дар речи.

Даффи вздохнула. Карл двигался в правильном направлении.

– Есть традиция просить какую-нибудь знаменитость облобызать ребенка. Предполагается, что это приносит удачу – все равно как найти четырехлистный клевер, только лучше. И если это сделает кто-то настолько знаменитый, как Бейб Рут… ну… Так что, когда Норман представил папашу Бейбу, мой старик вместо того, чтобы протянуть руку, протянул ребенка, то есть меня. И подумать только! Бейб Рут залепил мне влажный поцелуй прямо в лоб. – Карл потер середину лба указательным пальцем, как будто помешивая в котле воспоминаний.

– Хочешь потрогать, Даффи? – поинтересовался он.

Даффи захлопнула книгу и встала.

– Только в хирургических перчатках, – объявила она и выплыла из комнаты.

Карл удивленно посмотрел ей вслед. Уставился на свой палец, потом засунул руки в карманы брюк и сгорбился, как ученик на школьном дворе.

– Все в порядке, Карл, – сказала я. – Она просто проверяет границы.

– Думаешь? – он просветлел.

Я приложила палец к носу и многозначительно посмотрела на него. Я покажу этой ведьме Даффи, как обзывать меня безмозглым сурком с ожирением почек.

– Я рада, что мы ненадолго остались вдвоем, – сказала я. – Хочу задать тебе вопрос.

– Валяй, – отозвался он.

– Этот сержант, который отвез меня домой, как его зовут?

– Мог быть кто угодно. У него был жетон?

– Кажется, да, – ответила я. – Синий с белым. Воздушная полиция. Орел и облако.

– Скорее всего, это сержант Мэлоун, – сказал Карл. – Мы зовем его Покер, но, конечно, не прямо в лицо. Его имя Престон. Престон Мэлоун. Тот еще тип, скажу я тебе. Почему ты спрашиваешь?

– О, просто так, – ответила я, изучая свои ногти, вернее то, что от них осталось. – Он умеет разговаривать?

– Не особенно, – сказал Карл. – Он был морским пехотинцем, но потом его перевели в Восьмую армию для специальных поручений.

– Это что значит? – поинтересовалась я.

– Мы называем таких, как он, уборщиками, – сказал Карл.

– И чем занимается уборщик? – уточнила я.

– Убирает.

Я старательно рассмеялась, но мой мозг уже работал на всех парах.

Снова Льюис Кэрролл. Может уборщик быть той самой служанкой с метлой? И если да, мог он быть тем, кто убрал кухню в коттедже «Мунфлауэр»?

– Что убирает? – переспросила я.

Карл нервно хихикнул.

– Все, что нуждается в уборке, – ответил он. – Ну понимаешь…

Кажется, я понимала, но не хотела в этом признаваться.

– Нет, – сказала я, – не знаю. Расскажи.

– Ну, – начал Карл, – война – грязная шутка, и всегда есть всякие мелочи, которые нужно прибрать.

– Например? – поинтересовалась я.

Карл почесал затылок.

– Ну, – сказал он, – ты слышала о Нюрнбергском суде?

– Кое-что.

Если бы он только знал! Неужели он намекает, что сержант Мэлоун был палачом, как майор Грейли? Может ли здесь быть связь?

– Говорят, он был в Нюрнберге, – сказал Карл.

– Тогда что он делает в качестве водителя в Литкоте?

– Кто знает? – Карл пожал плечами. – Может, прибирается, может, следит за тем, чтобы не надо было ничего убирать. Кто знает?

Мне хотелось закричать: «Я хочу знать! Я хочу знать, в чьих руках была. Я хочу знать, в чьей власти оказалась и, может быть, остаюсь до сих пор!»

– Ну ладно, – сказала я. – Как говорит миссис Мюллет, столько воды утекло.

Не люблю делать посмешище из миссис Мюллет, но мне отчаянно хотелось снять напряжение.

Карл вытащил руки из карманов и поднялся.

– Ладно, мне пора валить, – сказал он.

– Хорошо, – отозвалась я. – Спасибо за разговор.

– Передай Даффи, – продолжил он, – что я извиняюсь за то, что навел на нее скуку рассказом о бейсболе. В следующий раз я…

– Все в порядке, – сказала я. – Мне понравилось. Думаешь, поцелуй Бейба Рута изменил твою жизнь?

– Кто знает, – сказал Карл. – Удача, она такая, никогда не знаешь. Иначе это была бы не удача, а просто предвидение.

Я громко засмеялась и хлопнула в ладоши.

– Чем тебя кормили в Цинциннати? – спросила я.

– Ногтями, – ответил он.

Черт бы тебя побрал, Ундина, подумала я. Везде ее тлетворное влияние.

Где она? Она должна была принести грибы сто лет назад.

Самый простой способ выяснить – пойти туда, где она должна быть, – в лес на дальнем конце Висто. После быстрой разведки я вышла из дома через кухонную дверь и направилась на восток.

Я сразу перемазалась пеплом от сгоревшей травы, до сих пор местами сохранявшим тепло. Кое-где поднимались струйки дыма, и вскоре мои туфли почернели от сажи. Я брела, сосредоточенно глядя на лес и пытаясь уловить малейшее движение.

Когда я была уже близко к деревьям, мне показалось, что слышу слабое мяуканье. Может быть, пожар застиг какую-нибудь кошку? Я быстро взмолилась, чтобы это было не так.

Боялась не за себя. Я без колебаний бросилась на пожар, хотя мне казалось, что мои ступни вот-вот вспыхнут. Но при мысли о беспомощном раненом животном я холодела.

В пожарах животные очень уязвимы. В детстве я смотрела фильм «Бэмби», сильно испугалась при виде горящего леса и так кричала, что меня увели из кинозала.

Над Висто все еще висел дым. Ветер стих, и я впервые заметила, что начало темнеть. Меня охватило желание позвать Ундину, но какая-то древняя мудрость велела не привлекать к себе внимание. Лучше тихо подкрасться туда, откуда доносится шум, который по мере моего приближения становился все громче и громче.

Осторожность велела мне перемещаться от дерева к дереву медленно, аккуратно выглядывая из-за ствола перед тем, как скользнуть дальше. Сейчас я добралась до того места, где мы раньше видели следы шин.

Удивительно, как быстро мы возвращаемся к нашим первобытным инстинктам, оказавшись наедине с лесом. Чувства сразу же обостряются, и мы чувствуем запах коры, листьев, древесного сока, ощущаем, как растут грибы, слышим звук своего дыхания.

Я как раз замерла за очередным деревом, положив левую руку на старый дуб и собираясь выглянуть из-за ствола, когда мое правое плечо стиснули железной хваткой, а рот накрыла большая ладонь.

– Ни звука, – прошипели мне в ухо. – Иначе я перережу тебе глотку.

Ощущение холодной стали у шеи сказало мне, что это не пустая угроза.

– Теперь иди медленно, – сказал голос, толкая меня к сердцу леса – и подальше от Букшоу.

Я сделала, как мне было велено.

Почему я никому не сказала, куда иду? Сообразит ли кто-нибудь отправиться на поиски в этот сиротливый лес на окраине поместья? Что я могу сделать, чтобы оставить следы?

Я начала сильнее вдавливать каблуки ботинок в землю, чтобы оставить более четкие следы.

– Прекрати, – сказал мой похититель в неуютной близости к моему уху.

Мы продолжили идти по опавшим листьям и перегною. Я попыталась наступать на упавшие ветки, чтобы оставить след из деревянных обломков.

– Прекрати, – повторил он, и к моему горлу снова прикоснулся холодный металл.

Смогу ли я выяснить что-то по звуку его голоса? Надо попробовать.

– Куда вы меня ведете? – спросила я.

Но он не ответил.

Между деревьями поднимался серый туман, создавая ощущение темноты, пахнущей острым кислым запахом горелой травы.

Я окончательно потеряла ощущение направления. Мы поворачивали и поворачивали, и я перестала понимать, где находятся Висто и дом. Даже если я внезапно освобожусь, то не буду знать, куда бежать.

Мой похититель стиснул локоть и резко дернул меня в сторону, чтобы обойти ствол упавшего дерева, и передо мной совершенно внезапно возник джип.

На заднем сидении обнаружилась Ундина. Ее глаза были как блюдца, рот заткнут клочком ткани цвета хаки, зафиксированным с помощью широкого кожаного ремня. Увидев меня, она начала издавать жалобные мяукающие звуки, которые я слышала раньше, только теперь они были громче и сильнее. Она была перепугана до смерти. Попыталась вскочить на ноги, но снова плюхнулась на сиденье, и я увидела, что ее запястья наручниками прикованы к раме переднего сиденья джипа. Когда она повернулась, я увидела порез на брови, из которого капала кровь.

Она – приманка в их ловушке, подумала я. Они знали, что приду за ней.

– Что вы с ней сделали? – закричала я. – Отпустите ее. Она ребенок!

Ундина яростно закивала, и ее глаза внезапно покраснели и наполнились слезами.

Сильная рука сжала мое плечо, впиваясь пальцами в мышцы, и встряхнула меня, как орел встряхивает крольчонка.

У меня закружилась голова, и я вскрикнула от боли.

– Заткнись! – велел он, снова встряхнув меня.

На этот раз я послушалась, потому что молчание дает больше времени на раздумья.

Я медленно водила взглядом вокруг, мысленно составляя каталог вещей, которое могут быть использованы как оружие. Перед радиатором джипа валялась корзина Ундины, и грибы высыпались на землю.

Я так и не видела лица моего похитителя, и что-то мне подсказывало, что мне это не нужно. Пока нет. Куда важнее обстановка.

Я запомнила столько деталей, сколько смогла. Это как игра в романе Редьярда Киплинга «Ким», когда мальчику показывали пятнадцать драгоценных камней или случайный набор предметов на подносе, потом их закрывали листом бумаги, и надо было вспомнить и назвать как можно больше.

Я запомнила ближайшие детали: острый обломок ветки, вызывавший неприятные ассоциации с римским копьем; перевернутую плетеную корзину Ундины и разбросанные бледные поганки; пустую пачку из-под сигарет («Лаки Страйк»); пару гигантских грибов-дождевиков – большая часть этих грибов относится к семейству Lycoperdon, или волчьи газы, и не без причины.

Только после этого я составила план действий.

Я медленно развернулась – никаких резких движений – и оказалась лицом к лицу с сержантом, который возил меня на встречу с отцом; человеком, который доставил меня домой в Букшоу; Престоном Мэлоуном.

– Привет, Покер, – сказала я, пытаясь скрыть удивление в голосе, хотя я была уверена, что увижу Юджина Кобба, солдата, учившего Карла водить босиком. – Это был ты, верно? Ты один из ассасинов «Гнезда». Я следующая в твоем списке? Ты поэтому устроил пожар?

Я знаю, что должна быть вне себя от ярости, но нет. Меня переполняло презрение.

– Любопытно, что ты выбрал яд, чтобы убить майора Грейли, – продолжала я. – Обычно этот способ используют женщины. Ты поэтому на этот раз предпочел устроить пожар? Пожар – не женский метод, Покер. Это метод труса.

Я подождала, пока мои слова в полной мере достигнут его сознания, но Мэлоун ничего не ответил. Он смотрел мне глаза в глаза с видом человека, убивающего за деньги. И ради удовольствия. Я чувствовала на лице его горячее дыхание. Кровяная колбаса, подумала я.

– Но тогда ты хотел подвести под подозрение миссис Мюллет, не так ли? Очень хитро, Покер. Очень умно.

Он встряхнул меня, как терьер трясет крысу, и я обрадовалась. Мои слова попадают в цель.

– Она ранена, – сказала я, пытаясь высвободиться и отступить к джипу. Бровь Ундины превратилась в кровавое месиво, как обычно бывает с ранами скальпа. Я повторяла себе, что дело не так плохо, как кажется. Надо гнуть свою линию.

– Разреши мне что-нибудь приложить к ее ране, – сказала я, наклоняясь к дождевику. – Вот это прекратит кровотечение. Эти грибы – все равно что кровеостанавливающие карандаши, которыми пользуются мужчины, порезавшись при бритье. И это антисептик.

Это правда, и я не стала говорить ему остальное.

Мэлоун ничего не ответил, но я почувствовала, как нож в его руке слегка отодвинулся от моей шеи.

– Без фокусов, – хрипло сказал он.

– Конечно, сэр, – согласилась я. – Просто хочу, чтобы у нее не остался шрам навсегда. Она такая хорошенькая…

Правило номер девять: наноси удар, пока ты еще говоришь. Тогда это неожиданно.

Я ткнула дождевик прямо ему в глаза, сдавив шляпку гриба. Она превратилась в облачко голубой пыли, и миллионы спор вырвались на свободу и попали прямо ему в глаза.

Он заорал. И не без причины. У дождевика не просто множество спор, они еще и острые, как иголки.

Должно быть, боль невыносимая.

Он прижал ладони к глазам, завывая, словно обезумевший бык.

И в этот миг я сделала следующий шаг.

Даффи однажды научила меня, что нужно делать, если ко мне будет приставать мужчина. «Ударь его в главное достояние Казановы и убегай со всех ног».

Кажется, я упоминала, что не знаю точное расположение главного достояния Казановы, поэтому, чтобы не действовать наугад, я изо всех сил ударила его носком ботинка по правой коленной чашечке. Покер Мэлоун издал душераздирающий вопль и рухнул, словно взорванная динамитом труба на заброшенной фабрике, попавшей под снос. Подходящие ботинки могут быть орудием убийства.

Он извивался на земле, хватаясь за поврежденную ногу.

Как говорят в боксерских кругах, он был вне игры, но нельзя было терять время. Как ни противно, но мне нужно обыскать его карманы, чтобы найти ключ от наручников.

К счастью, они оказались в правом кармане брюк, как я и предполагала. Ему было так больно, что он даже ничего не заметил.

Я подбежала к джипу и открыла наручники. Ундина выскочила из машины. По ее лбу все еще текла кровь.

– Держись, – сказала я, – будет печь.

Я сорвала еще один дождевик, прижала к ее ране и хорошенько повозила.

Ундина не издала ни звука. Она моргала и просто стояла, глядя на меня.

Сзади послышался слабый стон. Я резко повернулась и увидела, что сержант Мэлоун поднял голову и пытается осмотреться.

Я мгновенно схватила пару собранных Ундиной поганок и воткнула ему в ноздри.

Водянистые глаза сержанта Мэлоуна заворочались и попытались сфокусироваться на мне.

– У тебя в носу бледные поганки, – сказала я, пытаясь говорить хладнокровно и спокойно. – Это самые смертоносные грибы, известные науке. Вдохни споры – и они сожрут твои легкие изнутри. Лучше дышать через рот.

Его слезящиеся глаза уставились на меня с неприкрытой незабываемой ненавистью.

Он открыл рот и попытался привстать на одной руке.

– Не двигайся, – сказала я и шагнула к джипу.

Оглянувшись, я увидела, что Ундина заботливо встала на колени рядом с Мэлоуном и увлеченно сует палец ему в нос. Сначала я подумала, что она утрамбовывает мясистый гриб, но быстро поняла, что она, как Холден Колфилд сказал о своем старом учителе в «Над пропастью во ржи», засунула туда весь палец.

Покер Мэлоун лежал не шелохнувшись.

– Пойдем, – сказала я. – Быстрее.

Я запрыгнула на водительское сиденье. Ундина на удивление энергично плюхнулась рядом со мной. Машина завелась от первого нажатия на педаль, и я вознесла благодарственную молитву американскому машиностроительному гению.

– Держись! – крикнула я.

Со скрежетом включила передачу, и из-под задних колес полетели струи грязи, как будто парочка невидимых могильщиков бросали лопатами землю из открытой могилы.

Ундина крепко прижимала ладонь ко лбу, ее большие глаза как будто смотрели на что-то, что я не видела.

– Когда мы будем пожилыми леди, мы посмеемся над этими воспоминаниями! – закричала я навстречу ветру, перекрывая рев двигателя. Лес звенел от шума. Неудивительно, что эту штуку прозвали «Вперед, дьявол». За все тысячи лет своего существования старый лес Букшоу никогда не видел такого диковинного зрелища, как мы с Ундиной, несущиеся среди деревьев, трясясь и подпрыгивая, чуть ли не опрокидываясь на корнях и валежнике.

Если бы это была сцена из фильма, подумала я, она бы сопровождалась игрой скрипок и банджо.

Мне хотелось завопить «Яру-у-у!», но я сдержалась. Я была слишком занята рулем.

13

Я как будто ехала по кладбищу. Висто представлял собой минное поле из разросшихся цветников и полуразрушенных статуй, некоторые из них частично ушли в грунт, как подводные лодки, всплывающие на поверхность из земли мертвецов. Каменные боги и богини, позеленевшие от мха и грибов, тянулись к нам мертвыми руками, как будто пытались схватить нас.

Ундина не отрываясь смотрела вперед остекленевшими глазами. У нее шок? Последствия раны на голове? Надо доставить ее домой как можно скорее. Я позвоню доктору Дарби… или сразу отвезти ее к нему?

Не стоило беспокоиться. Как только мы подъехали, я увидела, что из оранжереи выходит Доггер. Увидев нас, он уронил лейку и побежал навстречу. Я притормозила, чтобы он смог вскочить на заднее сиденье. Он наклонился и провел пальцами по основанию черепа Ундины. Я заметила, что он старается не прикасаться к открытой ране. Он приподнял ее веки, потом поерзал на сиденье, чтобы снять садовый передник, аккуратно закутал ее, завязав веревочки на шее. Только потом он взял ее запястье большим и указательным пальцем.

– Пожалуйста, к парадному входу, мисс Флавия, – сказал он, и я повела джип вдоль восточной стороны дома.

– В лесу мужчина, – сказала я. – Мы сшибли его с ног, но…

– Хорошая работа, – сказал Доггер. – Предоставим его констеблю Линнету.

Констебль Линнет – наш полицейский: кошмар мальчишек, которые отказываются есть хрящики.

Доггер выскочил наружу еще до того, как мы остановились, и подхватил Ундину на руки. Он наклонился, открывая дверь, и легко перенес ее через порог. Я пошла за нам на кухню. Он остановился у кухонного стола.

– Под раковиной есть плед, – сказал он.

Это так. Миссис Мюллет была владелицей древнего пледа, в который она куталась, сидя рядом с плитой, когда чувствовала очередной подступающий «приступ оледенения».

– Лучше тут, чем на территориях, – сказал Доггер, кивая в сторону основной части дома.

Я нашла плед и сложила из него импровизированный матрас на столе. Доггер бережно устроил на удивление безответную Ундину сверху.

– Ну-ка, – сказал он. Я едва поверила своим ушам.

Мгновение спустя поймала себя на том, что щупаю ее лоб и растираю запястья. Я не говорила «Ну-ну», но была на грани. Неужели во мне умерла Флоренс Найтингейл?

– А теперь, мисс Флавия, – сказал Доггер, – я вскипячу воду, а вы можете очистить ее рану холодным компрессом.

Я удивилась. Большинство мужчин, включая инспектора Хьюитта, отправили бы особу женского пола кипятить воду и оставили себе главную роль.

Но не Доггер. Я чуть не упала в обморок от уважения.

Доггер уже наполнил чайник и поставил его на «Агу».

Ундина лежала, уставившись в потолок.

– Как продвигаются дела с чайной компанией? – спросила я. – Есть интересные инвесторы?

Глаза Ундины медленно повернулись в мою сторону и начали с трудом фокусироваться.

– Твоя чайная компания, – повторила я. – Завтрак в постель каждому. Я и сама не против поучаствовать. Скажем, десять фунтов? Я предполагаю, кто первым инвестирует, тому бог подает?

Краешком губ Ундина начала улыбаться. Она пошевелила пересохшими губами:

– Этот человек бил меня головой о запасное колесо. У меня шея болит.

– Могу себе представить, – сказал Доггер. – Мисс Флавия позвонит в полицию, как только закипит чайник.

Полиция! Я совсем забыла об этом. Надо срочно позвонить констеблю Линнету, пока наш преступник не сбежал, если он еще это не сделал.

Без дальнейшего промедления я бросилась к буфету под лестницей, где среди заплесневелых стопок газет стоял телефонный аппарат.

Я сняла трубку и нажала на рычаг.

– Соедините меня, пожалуйста, с констеблем Линнетом, – попросила я, пытаясь говорить спокойно.

Послышалось надменное фырканье мисс Рансимен, ожидающей, что я начну к ней подлизываться, пока меня соединяют.

– Какие-то проблемы? – спросила она.

Я сделала вид, что не слышу ее, и потерла трубку о волосы, имитируя неполадки с телефоном.

– Алло? – сказала она. Я хранила радиомолчание, пока наконец не услышала звонок телефона в доме констебля. Мне сразу же ответили.

– Полиция. Бишоп-Лейси. Констебль Линнет у телефона, – сказал он.

– Флавия де Люс из Букшоу, – заговорила я. – В восточном лесу вооруженный человек. Его зовут Престон Мэлоун. Он напал на мою кузину Ундину. Мы его вырубили. Вы не могли бы его арестовать?

– Я знаю это место, – сказал констебль Линнет.

Я не смогла сдержать улыбку. В Букшоу неоднократно говорили, что в утреннем тумане отцовских фазанов стреляет браконьер в полосатой одежде – и это не в библейском смысле слова.

– У него повреждена нога. Не уверена, может ли он ходить.

– Я немедленно займусь этим делом, мисс.

И с этими словами он отключился.

Меня внезапно охватило непреодолимое желание помчаться в лес, чтобы оказаться на месте действия. Я бы все отдала, чтобы быть там, когда на его волосатых лапищах застегнутся наручники! Этот зверь напал на Ундину, и моя первобытная часть хотела вздернуть его за это.

Но я возразила сама себе: постой, Флавия. Он же не убил ее? Так далеко он не зашел. Хотя мог бы. Кто знает, куда бы он ее отвез и что бы с ней сделал, если бы не появилась я?

Смертный приговор и казнь преступника – это общественное возмездие за преступление против человека. Личная месть не дозволена, и очень жаль.

Если бы это зависело от меня, я бы привязывала тех, кто обижает маленьких девочек, к мишени на южной лужайке, чтобы любой желающий мог выстрелить в него из бесплатного комплекта лука со стрелами.

Осознав собственную кровожадность, я вздрогнула. Наверняка мы слишком цивилизованы для этого. Наверняка наш мозг должен был эволюционировать со времен каменного века?

Какой я буду, если с меня сорвать маску? Любопытно. Какая она, настоящая Флавия де Люс? И что она обо мне думает?

Я размышляла на эту тему, возвращаясь на кухню.

Ундина сидела на краю стола, Доггер только что снял чайник с плиты.

– Ложись! – велела я.

Ундина посмотрела на меня с таким видом, словно я ударила ее по лицу, но послушалась и легла на спину.

Я дрожала непонятно почему. Может, у меня тоже шок?

Или просто волнуюсь, что упущу возможность омыть ее кровоточащий лоб горячей водой?

Доггер достал эмалированный тазик и вылил туда чайник. С помощью вилки он подцепил клочок марли, намочил и слегка помахал в воздухе, чтобы остудить.

Он протянул мне марлю, и я сжала ее двумя пальцами, делая вид, что мне не горячо. Сложила марлю несколько раз и прижала к порезу на голове Ундины.

– Может немного щипать, – предупредила я, как положено. Это обычай, вероятно, ведет во времена Инквизиции, когда палачи готовились к тому, чтобы отрезать жертве язык.

Я легко похлопала марлевым тампоном по свернувшейся крови.

– Ой-й-й! – крикнула она, сжимаясь в комок.

Я стиснула ее плечо, удерживая на месте, и продолжила промывать рану, время от времени споласкивая марлю, хотя горячая вода обжигала мои пальцы.

Доггер одобрительно смотрел на меня, и я не хотела его разочаровать.

Наверное, так себя чувствовала Флоренс Найтингейл. Я мысленно слышала грохот артиллерии и пронзительные звуки горна. Это опьяняло.

– Отличная работа, – сказал Доггер, подойдя ко мне. Он откуда-то извлек иглу и катушку черных ниток, отрезал большой кусок и опустил иголку и нитку в таз с горячей водой.

Он достал из кармана брусок оранжевого карболового мыла и тщательно вымыл руки.

– Осторожно, Доггер, – сказала я. – Вода горячая.

– Да, – спокойно сказал он, подняв руки. – В этом весь смысл, не так ли?

Он выудил иголку и нитку из воды и достал из другого кармана маленькую серебряную фляжку, намочил уголок носового платка и промокнул рану Ундины.

Она до боли стиснула мою руку. Я бережно разжала ее пальцы, но она снова вцепилась в меня.

– Это охотничья медицина, – сказал Доггер. – Вишневый ликер. Егермейстер оскорбился бы.

Насколько я знаю, в Букшоу мы никогда не охотились, но наши соседи этим увлекались, и считалось невежливым не предложить им выпить из маленьких серебряных рюмок, когда они внезапно объявлялись у нас во дворе на взмыленных лошадях в сопровождении воющих гончих и поющего горна.

Ундина выдавила слабую улыбку, когда Доггер начал зашивать рану. Я не могла на это смотреть, у меня свело желудок при виде иглы, протыкающей кожу. Но когда он закончил, и я осмелилась взглянуть, то увидела, что его работа могла бы составить честь лондонской швее.

– Ты это уже делал, – сказала я.

– Со временем… учишься, – тихо заметил Доггер, а потом добавил: – Теперь подумаем о подходящем наряде. Вы предпочитаете выглядеть героически или по-пиратски?

– Как Борис Карлофф в «Мумии», – решила Ундина.

– Хорошо, – сказал он. – Позвольте отлучиться ненадолго.

Он тихо выскользнул их кухни, и я поняла, что он пошел за аптечкой из «Роллс-Ройса», содержавшей обширный набор медицинских принадлежностей из «Хэрродса», которые могли составить конкуренцию полевому госпиталю. Там было все – от повязок до складных носилок, от йода до морфия.

– Расскажи, что произошло в лесу? – попросила я.

Ундина медленно покачала головой.

– Моя голова, – сказала она. – Наверное, я вырубилась. Он пережал мне сонную артерию – кажется, большим пальцем. Давил на голову. Мне казалось, я уже слышу пение ангелов.

– Сомневаюсь, – сказала я. – Ангелы не поют для соплячек с корзинами ядовитых грибов.

На ее лице засияла неземная улыбка.

– Я неплохо насовала ему в нос, да, Флавия?

– Определенно, – подтвердила я. – Он это заслужил, он…

К счастью, в этот момент раздался звонок, и мне не пришлось произносить слово, которое вертелось у меня на кончике языка.

– Не шевелись, – велела я Ундина. – Притворись, что ты на плоту посреди Тихого океана и кругом акулы. Я мигом вернусь.

Я оказалась у входа до того, как звонок прозвучал во второй раз, и распахнула дверь, наверное, чересчур быстро. На крыльце стоял констебль Линнет.

– О! – сказала я. – Вы меня напугали. Я вас не ожидала.

Констебль приподнял густые брови.

– Полагаю, это вы мне звонили?

– Да, я звонила. Думала, что вы отправились в восточный лес арестовать человека, который напал на мою кузину.

– Сейчас в лесу никого нет, – сказал констебль. – Я там был и осмотрелся. Следы ног, да, но мужчины не было.

– Его зовут Престон Мэлоун, – сказала я. – Он американский солдат, сержант. Военный полицейский. Вы найдете его в Литкоте.

– Откуда вам это известно? – поинтересовался констебль, хитро прищурившись.

– Я видела его раз или два, – ответила я. Это правда, просто не вся.

– И зачем он напал на вашу… э-э-э… – он извлек черный блокнот и заглянул в него. – Кузину?

– Не могу сказать, – ответила я. Что тоже правда.

Я продолжила:

– Он был за рулем джипа. Полагаю, вы захотите снять отпечатки шин и подошв его сапог.

Констебль извлек «Биро» и почесал переносицу.

– Это будут делать детективы-сержанты из штаб-квартиры в Хинли. Их территория. Я направлю им запрос.

– И все? – уточнила я. – Возможно, вы могли бы позвонить инспектору Хьюитту.

– А, инспектор Хьюитт, – повторил он, переключившись с почесывания носа на ухо. – Он в основном занимается убийствами, полагаю. Неужели кого-то убили, а меня еще не проинформировали? Кроме покойного майора Грейли? – его плечи самодовольно затряслись от сдерживаемого смеха.

– Нет, насколько мне известно, – сказала я. – Но вы могли бы сказать ему, чтобы его парни посмотрели слово «сакситоксин» в Британской фармакопее или в любом другом хорошем справочнике по химии.

Констебль достал блокнот, и его «Биро» зависла над страницей.

– С-а-к-с-и-т-о-к-с-и-н, – повторила я по буквам, изображая всем лицом желание быть полезной.

– Мне нужно опросить малышку, – сказал констебль Линнет. – Я должен написать отчет.

Я открыла дверь шире. Констебль вытер ноги у порога, снял шлем, сунул его под мышку и вошел в вестибюль.

– Сюда, – показала я. – Она на кухне.

Констебль Линнет знал дорогу на кухню не хуже меня. Он приходит в Букшоу за порцией «рождественского полена» почти всю свою жизнь – наверное, с детства.

Доггер уже вернулся из каретного сарая и был занят тем, что бинтовал голову Ундины. Он отвлекся от своего занятия и вежливо улыбнулся констеблю Линнету, но не сказал ни слова.

Констебль снова достал свой блокнот и приготовил «Биро».

– А теперь, мисс, – сказал он, – расскажите мне, что произошло.

– Я собирала грибы, и на меня напал мужчина, схватил и заткнул кляпом рот, – сказала Ундина. – Пошла кровь. Больше ничего не помню.

Разумное дитя, подумала я.

Констебль Линнет выглядел разочарованным.

– Больше ничего? Вы уверена?

Ундина медленно кивнула.

– Мисс Флавия? – обратился ко мне констебль.

– Ундина не возвращалась, и я отправилась на поиски. Когда я нашла ее, она сидела в джипе в наручниках. Я не смогла ее вытащить. На меня напал Мэлоун. Я ударила его в коленную чашечку. Когда он упал, я прыгнула в джип и уехала в Букшоу.

Брови констебля почти скрылись под волосами.

– Вы управляли джипом? – уточнил он.

– Да, констебль.

– Вы когда-нибудь раньше водили джип?

– Да, констебль. Совсем недавно. Я помогла военнослужащим, которые застряли на джипе в воротах Святого Танкреда.

Он прикусил губу.

– Имеются ли у вас в настоящее время водительские права, мисс?

– Нет, сейчас нет, – ответила я, – но я планирую получить их, как только подрасту.

– Ясно, – сказал он и начал делать бесконечные заметки в блокноте. Ему пришлось перевернуть страницу, чтобы дописать.

– Боюсь, я должен доложить о происшедшем, – сказал он, закончив.

О чем именно он должен доложить? О том, что я управляла джипом? О повреждении церковного имущества американскими военнослужащими?

Я закатила глаза. Не хочу критиковать констебля Линетта, но мне жаль, если он напрасно потратит время.

– Полагаю, вы найдете Мэлоуна в Литкоте, – сказала я. – Рано или поздно он туда явится.

– Это не так просто, мисс, – заметил констебль, пряча свой блокнот. – Наша юрисдикция не распространяется на Литкот. По практическим соображениям это часть Соединенных Штатов Америки. Нам придется действовать через соответствующие каналы.

Мне хотелось плеваться огнем. Представитель иностранного правительства похищает британских детей на их собственной частной территории, в то время как представитель закона может доложить об этом какому-нибудь послу.

– Удачи, – пожелала я и, развернувшись на каблуках, покинула помещение. Есть предел человеческому терпению.

Мне нужно подумать. Мне нужно побыть одной.

Оставив Ундину и Доггера на кухне, я отправилась в лабораторию, устроилась на табуретке и начала перемывать мензурки и колбы. Когда мир сходит с ума, остается находить утешение в несомненных фактах науки: прикоснуться к мерным колбам, потрогать инструменты, дающие определенность: грамм – это грамм, песчинка – это песчинка, и так будет всегда и до конца времен.

Теперь начнем снова с самого начала. Нужно определить то, что известно наверняка, и отделить неизвестные вещи, чтобы потом поместить их в нужные места.

Что я точно знаю? Через четверть часа я осознала, что есть только один факт, в котором могу быть уверена: все это выше моих сил.

Этот факт так меня шокировал, что я чуть не упала с табуретки.

Хотя я по уши утопала в тайнах, мне было все ясно. Все эти отцовские дела, это загадочное министерство или то, что называют «Гнездом». Каковы его функции? Чем они занимаются?

Я уже обдумала мысль о том, что это организация убийц – инквизиция, члены которой выслеживают и наказывают грешников. Моя мать погибла во время одного такого задания на востоке, и ее миссию аккуратно замели под ковер – даже столько лет спустя.

А отец!

Как может отец так просто уйти из нашей жизни – как будто он поддался чарам незнакомой женщины? Женщины по имени Долг. Он действительно верит, что она важнее, чем его собственная плоть и кровь?

И сколько человек он убил? Что, если следующая в его списке – я?

Кому можно доверять?

Я переместилась за массивный стол дядюшки Тарквина, взяла лист бумаги и карандаш и написала этот вопрос в начале страницы. Через пятнадцать минут продолжительных размышлений у меня было только одно имя – Доггер.

Я поднесла спичку к уголку бумаги и почти со слезами наблюдала, как она горит. Смыла пепел в раковину.

Нужно сделать следующий шаг, и сделать быстро. Отец явно за пределами моей досягаемости, так что наверху этой навозной кучи остается только тетушка Фелисити.

Намочив фланелевое полотенце холодной водой, я как следует растерла лицо, чтобы вернуть яркие краски и придать выражение юношеского задора.

– Доггер, – решительно сказала я, вернувшись на кухню. – Завтра мне нужно в Лондон. Ты можешь отвезти меня или мне сесть на поезд?

– Я предполагал, что у вас могут быть такие планы, – ответил Доггер. – Я заправлю «Роллс-Ройс» и буду готов еще до восьми.

Но когда пришло время ложиться спать, и я бережно устроила Ундину в гнездо из одеял и подушек (господи, помоги!), я не смогла уснуть. Мой мозг превратился в огромную бетономешалку, бесконечно перемалывающую тонны сомнительных предположений, из которых только время сможет выделить факты.

По ощущениям, я уже несколько часов лежала, уставившись в потолок и воображая, будто следы от протечки – это карта сказочного королевства, как встречается на форзацах романов: с крошечными деревьями, обозначающими леса, и волнистыми линиями, разделяющими землю и море.

Где на этой карте я? С какими чудовищами должна сразиться?

Внезапно мне показалось, будто карта становится ярче, словно землю осветило восходящее солнце. Я села, осознав, что свет падает из-за окна.

Подбежав к подоконнику, я увидела, как вдалеке, за Висто, среди деревьев медленно движутся фары нескольких машин.

Это джипы? Они едут за мной?

Мэлоун все еще на свободе. У констебля Линнета нет никакой власти.

Сдержал ли констебль свое обещание и позвонил в штаб-квартиру полиции в Хинли с просьбой снять отпечатки автомобильных шин в лесу? Принадлежат ли эти фонари в ночи людям инспектора Хьюитта?

Или это вернулся Мэлоун со своими головорезами, чтобы закончить работу? Может быть, они сейчас во мраке крадутся к дому? Надо ли разбудить Ундину и, может быть, Доггера и Даффи?

Мое сердце бешено колотилось в груди, и в этот момент я потеряла сознание.

Когда мои глаза открылись, в окно падал дневной свет.

Утро! Я внезапно уснула. И все еще жива! Я подавила желание ущипнуть себя, мне хотелось броситься наружу навстречу солнцу.

Я громко засмеялась. Как это возможно, чтобы мозг вгонял сам себя в такой ужас?

Я оделась и побежала вниз по лестнице. Даффи и Ундина уже восседали за столом, Доггер подавал завтрак.

– Миссис Мюллет взяла выходной, – объяснила Ундина. – У нее простуди… филис или что-то вроде. Доггер готовит тосты с корицей.

– Это так, – сказал Доггер и поставил на стол серебряную подставку для тостов. – Корица в миске. Можете посыпать себе сами. Некоторые предпочитают побольше корицы. И ваше масло в масленке по центру, мисс Ундина.

Мы собрались вокруг подставки, намазывая хлеб и посыпая его корицей, словно сиротки в работном доме.

Мне потребовалась секунда, чтобы осмыслить слова Доггера.

– Ваше масло…

Потом наконец столкнулись стихии, как это, должно быть, произошло в момент Творения.

Ундина открыла рост, откусывая тост. Я вскочила на ноги и сильно ударила ее по лицу. Она завопила, и тост упал на пол.

Я резко повернулась, вырывая кусок хлеба из пальцев Даффи.

– Твое масло! – заорала я на Ундину. – Где ты его взяла?

Эта дрянь, должно быть, стащила его на кухне мертвеца.

Ошеломленная пощечиной Ундина съежилась, прижимая руку к щеке. Ее лицо покраснело и глаза наполнились слезами.

– В коттедже «Мунфлауэр», – прохныкала она. – Оно лежало у майора на леднике. Американское масло. Я взяла его, чтобы сделать тебе приятное. На церковном кладбище ты заставила меня дать клятву, помнишь? Быть добрее и ласковее друг с другом. Потому что мы сироты, так ты сказала.

Я почувствовала себя полной дурой. Как эта маленькая идиотка посмела выдать меня?

– Ты его украла! – воскликнула я, чтобы перевести тему.

Ундина наклонилась и без предупреждения ущипнула меня за плечо. Было ужасно больно, но я постаралась не подать виду.

– Если бы я это не сделала, они бы его уже использовали, не так ли? – сказала она. – Ты не забыла, масло дают по карточкам? Я просто хотела сделать подношение во имя мира.

– Откуда ты знаешь, что оно американское? – спросила я. Не собираюсь давать ей спуску. Мы все могли отравиться здесь и сейчас.

– Так написано на этикетке, да, Доггер? – сказала Ундина.

– Действительно, – подтвердил Доггер. – Пожалуйста, не облизывайте пальцы.

И с этими словами он скрылся в кладовке, вернувшись оттуда с фетровыми перчатками, которые он как-то использовал для полировки фамильного серебра.

Он бережно и аккуратно поднял подставку для тостов с ее смертоносным грузом, словно убирая останки утки с пиршественного стола. Поставил на пол в дальнем углу комнаты.

Только после этого он снова ушел в кладовку, чтобы принести вощеную бумажную упаковку.

– «Масло Мэриголд», – сказал он, протягивая нам упаковку. – И, как заметила мисс Ундина, изготовлено в Чикаго, штат Иллинойс.

– Должно быть, его дали майору в Литкоте, – сказала я. – Он был там в ночь накануне смерти. Миссис Мюллет говорила, что иногда ему дарили пайки. Так что убийца никогда не приходил в коттедж «Мунфлауэр». Майор Грейли сам принес масло домой. – И я добавила: – И миссис Мюллет пожарила на нем грибы.

– Полагаю, вы попали в точку, – сказал Доггер. – Это многое объясняет. И мы должны поблагодарить мисс Ундину за то, что она раздобыла улики.

Ундина фыркнула, но расплылась в счастливой улыбке.

Мой мозг взорвался фейерверком вроде тех, которые я запускала на кладбище Святого Танкреда. Не могу дождаться, когда масло и обертка окажутся в моей лаборатории и будут подвергнуты тесту на сакситоксин. Хотя я уже знала, что обнаружу.

Остальное предоставим полиции.

Есть еще миссис Мюллет. Я откладывала разговор о том, что она на самом деле видела в коттедже «Мунфлауэр», и о том, что подслушала на собрании «Ворчливых наседок». Есть вещи, которые в глубине души просто боишься узнать.

«Мы должны избегать поспешных решений, – однажды сказал мне Доггер, – и чем больше спешки, тем больше должно избегать ее».

«Смотри, куда прыгаешь, ты это имел в виду», – ответила я тогда, и Доггер улыбнулся.

Итак, все по порядку.

– Мы едем в Лондон, – сказала я Ундине. – Ты будешь здесь за всем присматривать, пока нас нет. В случае любых проблем звони констеблю Линнету. Ясно?

– Йоу! – ухмыльнулась Ундина.

Даффи уткнула нос в книгу – новый роман Дафны Дюморье, которые я раньше не видела. Присосавшись к библиотекарю в бесплатной библиотеке Бишоп-Лейси, Даффи имела возможность завладевать новыми книгам до того, как прочий сброд мог наложить на них руки. Судя по обложке, это очередная история о молодой женщине в смертельной опасности.

Святые макаруны! – Я могла бы дать этой Дафне совет-другой!

– Я упаковал термос и ваш завтрак, – сказал Доггер. – Позавтракаем по дороге.

– Ладно, – ответила я, стараясь изображать жизнерадостность.

Боюсь предстоящего дня, но мне нужно пережить его. Схватка с тетушкой Фелисити – не фунт изюму.

Доггер отправился в каретный сарай, и, когда я вышла следом за ним в огород, рядом с домом внезапно объявилась миссис Мюллет.

– Я рада, что застала вас, – сказала она. – Думала, вы уедете раньше, чем приду.

– А я думала, вы болеете и взяли выходной.

– Ну, все в порядке. Я почти не спала прошлой ночью.

– Неудивительно, – заметила я. – Вы оказались под ужасным давлением. Мне очень жаль.

Она посмотрела мне в глаза, потом отвернулась и сплюнула в траву. Она действительно плюнула в траву!

– Это все ваш инспектор Как-его-там, – сказала она. – Он и гроша ломаного не стоит, он и его гондольеры.

– Гондольеры? – переспросила я.

– Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду.

– Думаю, да, – признала я.

– Послушайте, мисс Флавия, моя проблема в том, что я не сказала вам правду. То есть не всю, и это меня гложет.

Я положила руку ей на плечо.

– Все в порядке, миссис Мюллет, – сказала я. – Все мы спотыкаемся время от времени.

– Дело в том… – она сглотнула, и ее глаза внезапно наполнились слезами. – Ваш отец… то есть полковник де Люс… он… не знаю, кто должен был сказать вам об этом… но он жив. Я видела его своими собственными глазами.

– Да, – сказала я. – Я знаю, что вы в курсе. Я его тоже видела. Но спасибо, что сказали.

Значит, отец говорил правду. Он действительно был в коттедже «Мунфлауэр». Он действительно пытался предотвратить убийство майора Грейли. Это его джип видели на тропинке; и его радио миссис Скиннет поймала своим слуховым аппаратом.

Миссис Мюллет извлекла носовой платок откуда-то из недр своего платья и промокнула глаза. Потом высморкалась.

– Самая трудная в мире штука – сказать девочке, что ее папа умер, но сказать, что он все еще жив, – еще сложнее. Мой рот хотел хранить секрет. У меня не хватало смелости рассказать.

Я обняла ее.

– Все закончилось, – сказала я, зная, что на самом деле это не так. «Гнездо» продолжает работать. Следующий шаг за мной.

– Майор Грейли сказал мне, что встретил вашего отца в Литкоте. Было темно. Он шел под дождем. Подумал, что видит призрака.

По моей спине пробежал холодок. Значит, это была миссис Мюллет – вот кому майор сказал, что видел отца, воскресшего из мертвых. И это стало его смертным приговором. И возможно, чуть не погубило ее.

– И кому вы сказали об этом? – спросила я, чувствуя, как застывает кровь в жилах.

– Никому, – ответила она. – Ни одной живой душе. Даже вам только сейчас. – Она изобразила, как закрывает рот на замок. – Никому, – повторила она. – Даже Альфу.

И я ей поверила.

– Он не призрак. Это военная тайна. Я горжусь тем, что вы ее сохранили. Но теперь, после того как вы рассказали мне, вы никогда, никогда не должны об этом говорить. Обещайте.

Она перекрестила сердце.

– Я знаю, что он не призрак. Видела его своими собственными глазами. Одетого в американскую форму. Мы столкнулись на тропинке по дороге к черному входу. Лицом к лицу. Как хлеб и масло. Я улыбнулась, но чуть не намочила трусы. Мне не стыдно говорить об этом. Узнала его за секунду. Он притворился, что мы не знакомы. Как будто он – это не он, ну понимаете.

– Минутку, – попросила я. – Вы меня запутали. Вы оставили майора Грейли, когда он завтракал, потом пришли в Букшоу, накормили нас, снова вернулись в коттедж и обнаружили, что майор мертв?

– Да, – сказала она, опустив глаза.

– И отец как раз уходил?

– Да, – повторила она, не поднимая глаз.

Она притворяется. Я сама опытная притворщица, поэтому угадываю все признаки.

– Зачем?

– Я кое-что взяла и хотела вернуть.

– Расскажите мне, – сказала я.

– Просто коробку с маленькими фигурками – куколками. Я нашла ее на кухонном столе. Должно быть, он рассматривал их перед смертью. Я не хотела, чтобы полиция это обнаружила. Бог знает, что им взбрело бы в голову.

– Постойте, – сказала я. – Что-то не сходится. Давайте перечислим все события. Вы подали завтрак и ушли. Но вы не брали куколок, пока не обнаружили его тело. Не сходится. Может быть, вы возвращались в коттедж «Мунфлауэр» несколько раз?

– Возможно, – сказала она, поднеся палец к виску. – У меня в голове все путается.

Я видела, как по ее шее медленно ползет вверх краснота. «Слюнявчик», как это однажды назвала жена викария. По ее словам, она и ее муж в силу служебных обязанностей много раз выслушивали ложь.

– Пожалуйста, миссис М., – попросила я. – Мне нужно знать, чист ли мой отец. Я не скажу об этом ни одной живой душе. Вы возвращались в коттедж «Мунфлауэр» несколько раз?

– Полагаю, да, – она отвела взгляд.

– Зачем?

– Я сказала. Мне нужно было кое-что вернуть.

– Что-то еще? Кроме фигурок?

Миссис Мюллет кивнула, быстро глянув вправо, потом влево.

– Ожерелье, – прошептала она. – Он подарил мне его, пока я готовила грибы. Внезапно вынул из кармана, показал мне и застегнул на шее.

«Примите это, миссис Мюллет, на память о былых временах, – сказал он». В знак дружбы, так он это назвал. Бусины были из янтаря. Цвета новенькой веревки. Его руки были у меня прямо на шее. На шее! Я не могла дышать. Я вмиг поняла, что значит быть в руках палача. Чуть не упала в обморок. Переволновалась. Мне надо было выйти оттуда. На воздух.

Я протянула руку, чтобы дотронуться до нее, но она отпрянула.

– И вы отправились в Букшоу, – сказала я. – А после того, как накрыли завтрак для нас…

– Вернулась прямо в его коттедж, – сказала она. – Я понимала, куда он клонит с этими своими украшениями. Я приняла решение. Это нечестно по отношению к Альфу. Я должна была вернуть ожерелье и объяснить Томми, что прошлое останется в прошлом.

– А когда вы вернулись, он был мертв.

Миссис Мюллет прикусила губу и кивнула, сунув руку в сумку. Она медленно и почти не глядя вытащила нитку бус, и подарок майора повис на ее пальцах. На солнце янтарные шарики испускали внутренний свет и сияли, как жидкий мед. Она была права, по цвету ожерелье напоминало новехонькую веревку. Я бы не хотела прикасаться к этой штуке.

– И именно тогда вы взяли коробку с куколками. Когда принесли ожерелье обратно. Вы не хотели, чтобы полиция их увидела и подумала что-то не то.

– Верно, – подтвердила она. – Я спрятала коробку в сумку подальше от посторонних глаз, и в этот момент наткнулась на вашего отца. То есть на полковника де Люса. Мне поплохело, что да, то да.

У меня на глазах выступили слезы. Что со мной происходит, во имя всех святых? Несколько минут назад, когда миссис Мюллет первый раз вспомнила об отце, я была холодна как лед, а теперь что-то внутри меня тает.

Возьми себя в руки, Флавия, велела я себе. Это просто рефлекс.

Я притворилась, что чихаю, достала носовой платок и стерла улики.

– О, простите, – извинилась я. – Солнце только что вышло из-за облаков. – Так оно и было. – Перегрузка для лицевого нерва. Это не только со мной, с лошадьми тоже так бывает.

Миссис Мюллет не пошевелила ни единым мускулом. Она не поверила ни единому слову. Я должна сказать правду.

– Отец выполнял миссию, – сказала я. – Пытался спасти жизнь майора. Но опоздал.

– Я думала о чем-то вроде этого, – прошептала она.

– Но какой ужас для вас, – сказала я. – Как вам было тяжело.

– Это да, – и из нее посыпались слова. – Ужасно. И когда я вошла в дом, поняла, что должна вернуть их тоже, не только ожерелье. И спрятала под столовым серебром.

Я успокаивающе кивнула и коснулась ее запястья двумя пальцами.

– И я могу рассказать, что еще сделала, – продолжила она, искоса глядя на меня. – Лучше скажу вам сейчас, и покончим с этим делом.

Я взяла бусы из ее руки и аккуратно положила обратно в сумку.

– Прошу вас, – сказала я. – Что еще вы хотели сделать?

– Мне надо было поцеловать его, – ответила она.

– Поцеловать его? – вырвалось у меня.

– В щеку. Я знала, что больше никогда его не увижу.

Она подняла было руку, чтобы закрыть лицо.

– Видите ли, я до сих пор питаю чувства к Томми. Глубоко внутри. Понимаете?

Разумеется, я понимала. Чувства глубоко внутри душили мой разум. Вряд ли можно было это не замечать.

– Прекрасно, – сказала я, барахтаясь в поисках подходящих слов. – Это называется подлинная и совершенная любовь, и она длится вечно.

– Правда? – спросила она.

– Так написано в Библии, – сказала я, придумывая на ходу. – «Не гаснущая со временем любовь правдивая, любовь идеальная, любовь до конца времен». Захария. Не помню главу и строфу.

Она нежно прикоснулась к моей руке.

– Вы будете молчать об этом, правда? Я умру, если это выйдет наружу.

– У вас есть булавка в сумке? – спросила я.

– Всегда ношу с собой, – ответила она. – Я скорее выйду из дома без рук, чем без булавки.

Она покопалась в сумке и извлекла оттуда большую серебряную булавку. Я взяла, открыла и ткнула иглой в указательный палец. Выступила алая капля крови.

– Теперь вы, – сказала я, протянув ей булавку. Она тут же уколола свой палец и протянула мне руку.

– Смотрите, такой же цвет, – сказала она.

– Тайные сестры, – ухмыльнулась я.

Стиснув ее запястье, я соединила наши пальцы. Кровь смешалась. Я почувствовала тепло.

– Ваш секрет в безопасности со мной, – сказала я. – Клянусь, что даже под угрозой смерти не выдам то, что вы мне рассказали.

И в этот самый момент я осознала, что не смогу поделиться этой информацией с инспектором Хьюиттом. Если ему суждено раскопать историю девичьей любви миссис Мюллет, ему придется сделать это собственной лопатой.

– Это как Альф, да? – улыбнулась миссис Мюллет. – Ему пришлось подписаться под законом о государственной тайне, и теперь есть вещи, которые он не может рассказать даже мне. Он весь трещит от военных секретов, мой Альф. Вечно говорит об этом. Теперь у меня тоже будет что-то, что я не могу рассказать ему.

При мысли об этом она улыбнулась.

– Альф говорит, тех, кто нарушает слово, вешают. Я всегда думала, что, если это буду я, это сделает Томми Грейли – казнит меня. Приятненькое приветствие могло бы получиться, да? Я бы умерла от неловкости. Но когда он и вправду дотронулся до моей шеи…

Она крупно вздрогнула.

– Это навсегда останется между нами, – сказала я. – Мы укололи пальцы и поклялись кровью, не так ли?

Она просияла и поправила шляпу.

– Мне нужно знать еще кое-то, – сказала я. – Вы не думали о том, чтобы вызвать полицию? Когда увидели, что майор мертв?

– Может быть, – ответила она. – На самом деле я не думала. Знала, что он мертв. Я говорила, что видела такие штуки раньше. Скорая может не спешить. А потом наткнулась на вашего отца. Это слишком для одного человека. Я просто хотела убраться подальше.

– И куда вы пошли?

Этот вопрос мучил меня уже какое-то время.

– Прямо сюда, конечно же. В Букшоу. Не хотела опоздать.

– А грибы? Что вы сделали с остальными грибами?

– Вы съели их на завтрак, – ответила она. – Зачем добру пропадать.

У меня перехватило горло, и я сглотнула. Это правда, тем роковым утром она подала нам тосты с грибами, и все мы до сих пор живы – доказательство того, что это не грибы миссис М. убили майора Грейли.

– Значит, вы не на крючке, миссис М. Грибы не могли быть ядовитыми, если мы все их ели.

Я ободряюще обняла ее.

– Это я и пытаюсь сказать, – ответила она, приобняв меня в ответ.

Бедная, дорогая, сводящая с ума миссис Мюллет. Если бы только она сразу рассказала всю правду.

Совесть взяла вилку и ткнула мне в печень.

Виновна ли я? Полагаю, да.

Правда – все равно как нитроглицерин. Надо обращаться с ней осторожно.

А еще лучше не слишком переживать на эту тему.

– Поговорим позже, миссис М., – сказала я. – Мы с Доггером едем в Лондон.

– Хорошего пути, милочка, – ответила она. – Но пока ты не уехала, должна еще кое-что сказать, что я подслушала на собрании «Ворчливых наседок». Мне нужно облегчить душу.

– Думаю, я догадываюсь, – заметила я. – Они говорили о вас, не так ли? Вот почему вы отпросились у меня в церкви? Притворились, что у вас годовщина. Опять старая добрая Офелия, не так ли?

Я произнесла это чуть игриво, чтобы она не обиделась.

Ее глаза широко распахнулись.

– Это я и майор Грейли, вот о чем они говорили, – сказала она. – Шокирующие вещи. Мне стыдно даже вспоминать об этом.

– Вам необязательно, – сказала я. – Мы с вами выше этого, не так ли?

Она стиснула мое запястье, и ее глаза сказали мне все, что нужно было знать. Второй рукой она прикоснулась к старой кирпичной стене кухонного огорода. Должно быть, на солнце камень был теплым. Лазурная стрекоза изумленно раскрыла крылья.

Несмотря на боль, я вложила всю свою любовь в самую широкую улыбку, которую смогла изобразить.

Я поцеловала ее.

«Роллс-Ройс» катился по дороге среди изгородей и домов с покосившимися каминными трубами, мимо старых каменных мостов, мимо собак, лающих на уток, и наконец мы выехали на шоссе до Лондона – «этой великой клоаки», как однажды назвал этот город Шерлок Холмс.

С каждой милей у меня все сильнее сжимался желудок.

– Тетушка Фелисити не ждет нас, – заметила я.

– Нет, – согласился Доггер, – и зачастую неожиданность – это преимущество.

Я понимала, что он имеет в виду.

– Сюрприз – самая острая стрела в колчане, – сказала я. Где-то читала об этом, но до настоящего момента не вспоминала.

– Именно, – подтвердил Доггер.

Надо будет особенно внимательно следить за мускулами вокруг глаз и вокруг рта тетушки Фелисити – очевидными признаками, во всяком случае так говорит детектив Филип Оделл в программе на «Би-Би-Си».

«Забудь о ступнях и пальцах, – сказал он своему помощнику Дику Дейкину. – Следи за старыми добрыми orbicularis orbis и extraoculars».

Я улыбнулась при этом воспоминании.

Постепенно мы проехали пригороды, дома становились все больше и больше и все безвкуснее и безвкуснее, и наконец, миновав с дюжину одинаковых улиц, мы подъехали к дому тетушки Фелисити в Южном Кенсингтоне – совсем рядом с музеем Виктории и Альберта.

– Я подожду здесь, – сказал Доггер. – Если через десять минут вы не вернетесь, я поищу, где припарковаться.

Я подошла ко входу в величественное белое здание.

– Доброе утро, – поздоровалась я с джентльменом преклонных голов, выходящим из подъезда, и любезно придержала для него дверь. Он улыбнулся, приподняв шляпу, и я ловко скользнула внутрь, будто сама здесь живу.

Я поднялась по лестнице на второй этаж и медленно двинулась по коридору. Квартира тетушки Фелисити находилась в самом конце.

Я сделала глубокий вдох, постучала, а затем приложила ухо к деревянной двери.

Ни звука. Я снова постучала, и снова ответа не было.

С внезапным шорохом дверь за моей спиной распахнулась, и оттуда выглянула женщина в фиолетовом платье и с тюрбаном на голове.

– Ее нет дома, милочка, – сказала она. – Чем могу помочь?

– Я приехала увидеться с тетушкой Фелисити, – сказала я.

– Ее нет дома, милочка, – повторила она. – Сегодня она в магазине.

– Конечно же, – сказала я. – Как глупо с моей стороны. Вы знаете адрес?

Прищурившись, женщина внимательно рассматривала меня.

– Я думала, ты знаешь, – заметила она.

– Разумеется, – ответила я. – По крайней мере, раньше. Но я приезжала сюда только на машине, а в Лондоне я полнейший незнакомец.

– Из провинции, да?

Я выдавила очаровательную улыбку. Интересно, смогу ли я изобразить ямочки на щеках?

– Я присматриваю за квартирой, когда твоя тетя не дома. На случай доставки и тому подобного. В случае чего-то важного я переправляю всех на Стрэнд, Рэмилис-Билдингс четыре. Ты знаешь, где это?

– Сориентируюсь, когда увижу, – ответила я.

– Ты не пропустишь, – сказала она. – Это уродливое желтое кирпичное здание рядом с храмом Святого Климента. Какая жалость, что его разрешили построить.

– Конечно, – сказала я. – Теперь вспоминаю. Апельсины и лимоны. Благодарю вас, мисс… – я умолкла.

– Инглби, – представилась она. – Вот так. Передай ей, что в гнездовье все в порядке.

Я одарила ее наинежнейшей улыбкой, стараясь не демонстрировать зубы.

Доггер ждал меня у тротуара.

– Стрэнд, Рэмилис Билдингс четыре. Жми на газ! – сказала я, и Доггер был достаточно вежлив, чтобы улыбнуться.

Это оказалось недалеко.

Храм святого Климента был не единственным зданием на Стрэнде, подвергшимся бомбардировке, но ему досталось больше всего: черная выпотрошенная туша церкви с черной башней, беспомощно указующей в небеса. У меня не было слов, и у Доггера тоже. Когда мы проезжали мимо, я повернула голову, и при виде этого зрелища мои чувства обострились. Доггер продолжал сосредоточенно смотреть на дорогу, как будто мог таким образом вернуть храму его целостность.

Я заметила желтые фасады Рэмилис за полквартала.

– Это здесь, – показала я. Доггер притормозил и подъехал к тротуару у входа.

Маленькая лавка в доме под номером четыре выглядела потрепанной: как будто она пережила бомбежку и просто сдалась. Сбоку от окна находилась дверь, и ее облупившаяся черная краска рассказывала отдельную историю.

– Смотри, – сказала я, – в окне есть табличка. Я выскочу и гляну, что там.

Я пробежала по тротуару, приложила ладони лодочкой к темному окну, потом обернулась и жестами дала понять Доггеру, что внутри никого нет.

Табличка оказалась размером не больше визитки, и на ней чернилами каллиграфическим почерком было написано: «Фиделити Ярдли. Филателия. Запросы внутри».

Моя рука, словно живущая собственной жизнью, потянулась к потертой медной ручке и аккуратно повернула ее. К моему изумлению, дверь бесшумно открылась.

Я вошла внутрь.

Сразу за дверью располагался стеклянный прилавок, а под ним открытки с марками. Стены справа и слева и большая часть задней стены были закрыты полками с рядами огромных цветных альбомов.

Я вздрогнула. Это почти копия отцовского кабинета и коллекции марок в Букшоу: бесчисленные кусочки клейкой бумаги, пойманные и зафиксированные, словно экзотические бабочки.

Если здесь и был электрический свет, его признаков нигде не наблюдалось. Помещение было погружено во мрак. Мне показалось, как будто я провалилась в XVIII век, словно в одном из романов мистера Уэллса. Даже воздух казался древним, он пах старой бумагой, старыми чернилами и легкой суховатой вонью жадности.

Когда мои глаза привыкли к темноте, я увидела, что есть еще комнатка поменьше, в которой имеется маленькая маломощная лампочка, свисающая с потолка на потертом шнуре.

Я тихо и аккуратно постучала по косяку и переступила порог. Женщина в старомодном костюме отложила большое увеличительное стекло.

– А, Флавия, – сказала она. – Я ждала тебя.

Это была тетушка Фелисити.

Никаких объятий, поцелуев, улыбок. В конце концов, она из де Люсов. Возможна только одна реакция: я медленно прошлась по лавке, всматриваясь в корешки альбомов с марками, провела пальцем по стеклянному прилавку и наконец уселась на шаткий стул за прилавком.

Она сделала первый ход.

– Зачем ты пришла? – поинтересовалась она.

– Полагаю, вы знаете ответ, тетушка Фелисити, – сказала я, изумляясь собственной смелости.

– Да, – ответила она, – полагаю, да.

– Вы знаете и все время знали, что мой отец жив.

Напрашивался единственный вывод. С учетом того, что отец считался мертвым, эта удивительно неприятная пожилая женщина, вероятно, снова стала старшим из ныне живущих членов «Гнезда».

Тетушка Фелисити не ответила.

Я тоже промолчала.

Привычная игра, и победит только один из нас.

– Ну и? – смело спросила я. Сейчас или никогда.

– Флавия… – начала она.

Я дала ей выбор – сказать да или нет, но она им не воспользовалась. Как и отец, она собирается прятаться за оковами долга.

– Все в порядке, тетушка Фелисити. Вы можете ничего не говорить. Я видела отца и разговаривала с ним.

Она смотрела на меня с раздражающей неподвижностью, как ее, судя по всему, учили. Холодна, как замороженная рыба.

– В Бишоп-Лейси убили человека, – продолжила я. – Подозреваю, что его отравили, вернее, ему хитроумно подсунули яд, который он съел, ни о чем не подозревая. Это сделал американский военнослужащий Престон Мэлоун. Полагаю, что это «Гнездо» поручило Мэлоуну выполнить эту работу вместо бывшего киллера по имени Мордекай, по слухам уволенного. Но это не так, тетя Фелисити. Его просто отправили на другое место службы, как поступят и с Мэлоуном, если еще не сделали это. Словно пешки в шахматной партии.

Тетушка Фелисити продолжала изображать сверкающий айсберг.

– Преступление убитого человека, майора Грейли, – продолжила я, – заключалось не только в том, что он увидел и узнал отца на американской базе в Литкоте, но что он выболтал эту информацию третьим лицам, поставив под угрозу весь жестокий спектакль со смертью отца. Этими третьими лицами была миссис Мюллет. Но вы и так все знаете, да, тетя Фелисити?

– Флавия, – сказала тетушка Фелисити, – есть приказы долга и правосудия, неведомые даже самым высокопоставленным из нас.

– Невидимые хозяева, вы их имеете в виду.

– Можно и так сказать, – ответила она. – Но это для общего блага.

– Общее благо зачастую убивает невинных людей и обвиняет в этом бедных беспомощных слуг вроде миссис Мюллет. Вы это хотите сказать?

Прозвучало вовсе не так изысканно, как мне хотелось, но уж как есть. Я пытаюсь быть раздражающе рациональной.

Тетушка Фелисити взяла увеличительное стекло и начала рассматривать марку, зажатую пинцетом. Даже со своего места я видела, что это свежая марка, и она стоит не больше шиллинга даже для прыщавого школьника из деревенского общества коллекционеров марок.

– «Гнездо» – это в основном общество убийц, – возмущенно продолжила я. – Как вы принимаете решения?

– Это не моя зона ответственности, – ответила тетушка Фелисити.

– Убийцы-рабы! – боюсь, я повысила голос. – Вы не можете просто убивать людей, потому что вам так велит голос из бутылки. Не лгите мне!

– Нам не дозволено лгать, – сказала тетушка Фелисити, отложив марку и делая вид, что смотрит на меня через лупу. – Только недоговаривать. Помни, даже тени отбрасывают тени.

Только недоговаривать?

Это мне подходит!

Она холодно смотрела на меня. На все мои вопросы были даны ответы.

В считанные доли секунды мне стало ясно, что делать.

– Неужели вы не можете найти хоть каплю любви в вашем гнилом сердце для Ундины? – холодно поинтересовалась, сжимая кулаки так, будто держу в них гранаты. – Вам наплевать, что вы с ней сделали? Видимо, да. Но позвольте мне сказать вам кое-что, тетушка Фелисити. Если вы тронете хотя бы волос на голове Ундины или миссис Мюллет, ваш пузырь взорвется на весь мир. Я оставила полное изложение ваших деяний в руках самых высоких властей. Один неверный шаг – ваш или отца – и пиф-паф! Все ваше вонючее «Гнездо» взорвется.

Конечно, я не сделала ничего такого, но собираюсь. Временами хороший блеф работает лучше, чем самые достоверные факты.

Тетя Фелисити ничего не ответила. Она сидела, глядя мне в глаза змеиным взглядом, этим холодным голубым взглядом де Люсов, способным заморозить кровь на двадцать шагов вокруг.

– Я вас не боюсь, тетя Фелисити. – Мой голос сочился презрением. – Мне стыдно за вас. И вам должно быть стыдно за себя. И «Гнезду» тоже. Я больше никогда не хочу иметь с вами ничего общего – никогда! И, – добавила я, удивив саму себя, – если вы только подумаете о том, чтобы забрать у нас Ундину, я лично заставлю вас всех сгореть белым пламенем.

И с этими словами я встала со стула со всем достоинством, которое могла изобразить, развернулась на каблуках и вышла, изо всех сил захлопнув дверь за собой.

И пока я шла по тротуару к «Роллс-Ройсу», из которого вышел Доггер, чтобы открыть передо мной дверь, первый раз в жизни и в полной мере поняла, кто я такая. Я новый человек. Я возродившийся феникс.

Я Флавия де Люс – живой и полный жизни гриб, выросший на валежнике семьи де Люс.

Меня ждет удивительная жизнь.

14

Кто-то когда-то сказал, что каждый новый день дарует новые глаза. Не знаю, правда ли это, но мне кажется, что это должно быть так.

После стычки с тетушкой Фелисити я освободилась от чужого давления.

Я не стану ждать, пока инспектор Хьюитт явится и будет выжимать из меня информацию, я проявлю инициативу, позвоню в его штаб-квартиру в Хинли и оставлю сообщение у дежурного сержанта.

– Передайте инспектору, что я буду дома между двумя и без четверти три, – сказала я на манер престарелой герцогини в нафталиновых мехах, никогда не покидающий свое замшелое поместье.

Удивительно, но он явился. Его «Уолсли» подъехал к парадному входу в Букшоу ровно в два часа. Зазвенел звонок, Доггер открыл дверь, как мы договаривались, после чего удалился по своим делам.

Я пригласила инспектора в гостиную и села спиной к окнам.

– Надеюсь, у вас и миссис Хьюитт все хорошо? – поинтересовалась я.

Сначала приятности, потом неприятности.

– Да, – ответил он. – А теперь к делу о коттедже «Мунфлауэр».

– О да, – мило сказала я. – Возможно, вы могли бы освежить мою память?

– Прекрати, Флавия, – отрезал он.

– Ну что ж, в таком случае я освежу вашу. Майор Грейли был убит – и я должна добавить, что это была спецоперация, – неким Престоном Мэлоуном, американским военнослужащим на базе в Литкоте. Его оружием был яд сакситоксин, полученный из моллюсков. Вину предполагалось повесить на миссис Мюллет, которая приготовила жертве на завтрак грибы. Поскольку у нее не было мотива, смерть предполагалось приписать несчастному случаю.

Разумеется, у миссис Мюллет была связь с жертвой, майор Грейли ухаживал за ней в ранней юности. Но я не могла сказать об этом, не нарушив свое слово и клятву на крови. Я не могла рассказать инспектору Хьюитту о том, что миссис Мюллет продолжала в глубине души любить убитого, и о том, что она сначала унесла с места преступления коробку с куклами, а потом вернула ее на место.

Нужно сменить тему.

– Так что, понимаете ли, все дело в масле, – жизнерадостно продолжила я. – Яд был в масле из Литкота. Никакой связи с миссис Мюллет, если не считать того, что она неразумно пожарила на этом масле грибы. Если бы мы были более усердны…

Я не договорила. Я намеренно использовала слово «мы», чтобы дать понять, что полиция была так же старательна, как я.

– Некоторое время назад мы обнаружили, что майор Грейли перестал покупать масло в деревне.

Пальцы инспектора сомкнулись на его «Биро». Он не поднимал взгляда. Я рассказала ему о том, чего он не знал. Он может поджарить миссис Мюллет на огне, чтобы выяснить больше подробностей, но она скажет ему не больше, чем сама захочет.

Я продолжила:

– Мы выяснили, откуда взялся сакситоксин. Мои тесты были убедительны. Миссис Мюллет нечего скрывать.

– И этот Мэлоун… – инспектор Хьюитт сделал вид, что сверяется со своим блокнотом. – Престон Мэлоун. Сержант Мэлоун. Какой у него мотив?

Пришло время выложить карты на стол, но я приберегу некоторые на всякий случай.

Знает ли инспектор Хьюитт, что мой отец скрывается в подземельях Литкота? Возможно, да, но ему никогда не позволят намекнуть на это. Мне никогда не позволят узнать правду о моем собственном отце. Кровь, может, и гуще, чем вода, но по сравнению с государственной тайной это просто липовый чай.

– Предполагаю, что Мэлоуна мог нанять что-то из клиентов майора Грейли, – соврала я. – Кто-то из родственников повешенных.

Слова «мог нанять» были слабиной в узлах Гудини, куском веревки, с помощью которого можно вывернуться при необходимости.

Теперь это мой долг – направить внимание властей в сторону от Литкота и от присутствия отца на базе.

Вот он: опять долг.

Тетушка Фелисити была права. Нам не дозволено лгать, но мы можем недоговаривать. Если вы хотите славиться правдивостью, вы должны всегда говорить правду – но необязательно всю. Я вспомнила, как Даффи читала мне из Марка Твена: «Правда – самое ценное, что у нас есть. Надо экономить ее».

«Ты должна избрать это своим девизом, – сказала она. – Напечатать на визитных карточках, чтобы люди были в курсе».

Должна признать, что я умела искажать правду с пеленок, так что мне это проще простого.

– Уверена, что вы сможете выяснить мотив Мэлоуна, инспектор, – сказала я, убежденная, что нет. «Гнездо» и его члены останутся невидимыми, скорее всего, навсегда. Единицы будут знать, что Астерион, словно злодей из комиксов, распространил свою паутину из подземной пещеры. Никто и никогда в это не поверит.

Инспектор никогда не расскажет мне о Мэлоуне и его судьбе. Ему и не нужно: Карл уже все рассказал во время неудобного и неловкого визита вскоре после нашего возвращения из Лондона.

«Точно как Мордекай, – сказал он. – Испарился прямо в воздухе. Говорят, его уволили. Но черт возьми, Флавия, что он мог натворить? От одной мысли о том, что я сплю в том же бараке и езжу в одном джипе с этим парнем, у меня мурашки по коже».

Я не могла не заметить, что все это время Карл не мог оторвать взгляда от Даффи.

«У меня тоже», – сказала я.

Теперь, сидя в гостиной лицом к лицу с инспектором Хьюиттом, я встала и расправила юбку, как будто готовясь к публичному выступлению. Это все, инспектор Хьюитт? – спросила я, не веря собственному хладнокровию.

– Нет, – ответил он, – это не все.

Мое сердце сжалось.

– Есть еще кое-что. Во-первых, я бы хотел лично поблагодарить тебя за коробку с фигурками майора Грейли и остатки масла.

– Я знала, что вы захотите получить это как можно скорее – для химического анализа и тому подобного. Доггер встал ни свет ни заря, чтобы привезти улики вашим ребятам.

Поморщился инспектор в ответ на это слово? Если и да, он быстро взял себя в руки.

– Уносить предметы с места преступления – это серьезное правонарушение, но я понимаю, что, поскольку это сделано ребенком, мы можем не ожидать последствий. И блокнот с потрясающими зарисовками миссис Мюллет оказался бесценным подспорьем. И наконец, мое руководство попросило меня передать благодарность тебе и мистеру Доггеру за обнаружение и идентификацию сакситоксина. Наши парни совершенно пропустили это. Если бы не вы…

Шея миссис Мюллет могла бы оказаться в петле. Ему не было нужды произносить это вслух.

– Сэр Родни Пек, наш главный судмедэксперт, вне себя. Я никогда его таким не видел. Он брызжет пеной. Я думаю, можно с уверенностью предположить, что пара наших экспертов по химии отправятся играть на аккордеоне и банджо в Ковент-Гарден.

– Спасибо, что сказали, – поблагодарила я. – Вы не обязаны.

– Нет, – сказал инспектор Хьюитт, – но я хотел. На самом деле я настоял.

– Благодарность, говорите, инспектор Хьюитт?

– Да, но невидимая. Ты понимаешь, что в силу обстоятельств все это должно остаться конфиденциальным между тобой и властями.

– Вроде того, как папа римский назначает тайных кардиналов, – сказала я, прикладывая палец к губам.

– Что-то вроде, – подтвердил инспектор Хьюитт и добавил: – Важно, что знаешь ты, мистер Доггер и я. Остальное не имеет значения.

Может ли это быть правдой? Что, если инспектор, Доггер и я навеки связаны очередной государственной тайной?

Мои губы начали расплываться в улыбке, но я быстро ее подавила.

Я протянула руку, и, во имя всего святого, инспектор Хьюитт обменялся со мной рукопожатием.

«Яру-у-у-у!» – мысленно завопила я.

Хотя если бы вы видели мое лицо, я бы простила вас за то, что вы не примете меня за невинную овечку.

Откуда-то из недр дома донесся ужасно непристойный звук.

Sic transit gloria mundi, подумала я. Даффи научила меня этой пословице: «Так проходит слава земная».

Благодарности

Одно из величайших удовольствий в издании книги – это возможность поблагодарить тех, кто помог ее опубликовать:

Непоколебимую Дениз Буковски из агентства «Буковски», которая поддержала это удивительное предприятие с самого начала; Анну Спейер, моего редактора в «Баллантайн Бэнтем Делл», чей острый глаз и бесконечный энтузиазм превратили это путешествие в удовольствие; Эми Блэк, издателя «Даблдэй Канада», за невероятную поддержку; Анну МакДайрмид, управляющего менеджера «Даблдэй Канада», за ценные комментарии и энтузиазм; Сару О’Хара, «Орион Букс», Лондон, за важные предложения; Лорен Новик, «Пингвин Рэндом Хаус», Нью-Йорк, за острый глаз и блистательную корректуру; Анушу Хан, младшего редактора «Баллантайн Букс» за то, что мы все оставались на одной волне; моего друга Эмбер Майлри за оживленные дискуссии и блестящие идеи.

Благослови вас Господь!

Об авторе

Алан Брэдли – автор десяти детективных романов о Флавии де Люс, вошедших в списки бестселлеров «Нью-Йорк Таймс», и мемуаров «Библия в обувной коробке». Его первый роман «Сладость на корочке пирога» получил премию ассоциации авторов детективных романов Dagger за лучший дебют, премии Barry Award, Agatha Award, Macavity Award, Dilys Award, и Arthur Ellis Award. Серия о Флавии де Люс включает также романы: «Сорняк, обвивший сумку палача», «Копченая селедка без горчицы», «О, я от призраков больна», «Я вещаю из гробницы», «Здесь мертвецы под сводом спят», «Сэндвич с пеплом и фазаном», «Трижды пестрый кот мяукнул», «В могиле не опасен суд молвы», «Красавиц мертвых косы золотые», рассказ «Любопытное дело медного трупа». Алан Брэдли живет и пишет на острове посреди Ирландского моря.

Примечания

1

Марш при встрече президента США. – Здесь и далее – примечания переводчика.

2

The Baby Duck – очень простая детская песенка.

3

Речь о событиях в романе «Здесь мертвецы под сводом спят».

4

«Уолсли Моторс» – в описываемое в романе время самый крупный производитель автомобилей в Великобритании. Существовал до 1975 года.

5

1-е Послание Тимофею 2:2, цит. по Синодальному переводу.

6

В. Шекспир, «Гамлет», акт 3, сцена 1, цит. по переводу М. Лозинского.

7

Найо Марш (1895–1982) – новозеландская писательница, автор детективных романов об инспекторе Родерике Аллейне.

8

Киоски Смита – сеть магазинчиков, продававших книги, газеты, канцелярские принадлежности и другие мелочи.

9

Недорогие практичные очки, которые Национальная служба здравоохранения выдавала бесплатно и тем самым сделала их массовыми в Великобритании. В то время далеко не каждый мог позволить себе визит к врачу и тем более очки.

10

Мистер Пиквик – персонаж романа Чарльза Диккенса «Посмертные записки Пиквикского клуба», события которого разворачиваются в 1826–1827 годах, поэтому он никак не мог носить очки Национальной службы здравоохранения.

11

Флавия намекает на детскую народную английскую песню Polly, put the kettle on.

12

Сложный процент – это начисление процентов не только на начальную сумму, но и на процент, который уже накопился. Доггер показывает свою невероятную эрудированность.

13

Боб Крэтчит – персонаж «Рождественской песни в прозе» Чарльза Диккенса, очень прилежный клерк.

14

Moonflower – лунный цветок (пер. с английского).

15

Флавия имеет в виду Джейкоба Марли – персонажа «Рождественской песни в прозе» Чарльза Диккенса. Призрак Марли, бывший партнер Скруджа, скитался по земле в попытке искупить свои грехи.

16

Цитата из комической оперы «Терпение, или Невеста Банторна», музыка Артура Салливана на либретто У. Ш. Гилберта.

17

В 1953 году было отменено нормирование сахара, спустя почти 14 лет.

18

Just as I Am – христианский гимн, написанный британской поэтессой Шарлоттой Эллиот в 1835 году.

19

Флавия намекает на британскую пословицу «Чтобы узнать вкус пудинга, надо его отведать», то есть доказательством чего-то является его результат.

20

Двести пятнадцать градусов по Цельсию.

21

«Ибо беззакония мои я сознаю, и грех мой всегда предо мною» (Синодальный перевод).

22

Телевизионная испытательная таблица – изображение, которое в прежние времена показывали на экране перед началом и после окончания вещания, набор цветных полосок.

23

Стихотворение Роберта Браунинга «Как привезли добрую весть из Тента в Ахен», цит. по переводу М. Гутнера.

24

Доггер демонстрирует исключительную эрудицию. Обычно эти слова, формулировку Бритвы Оккама, приписывают францисканцу Уильяму Оккаму, но есть исследования, согласно которым Оккам никогда не писал эту фразу и на самом деле она принадлежит ирландскому философу Джону Панчу.

25

Рай – городок в Англии, в графстве Восточный Суссекс.

26

Исаия 43:1, цит. по Синодальному переводу Ветхого завета.

27

«Будь здоров(а)» по-немецки.

28

«Внимание, мой принц! Мне наносят ущерб!» (фр.).

29

У. Шекспир, «Гамлет», акт III, сцена 1, цит. по переводу М. Лозинского. Макс цитирует знаменитый монолог Гамлета.

30

Миссис Пармли и мисс Гуди делают отсылки к диснеевскому мультфильму «Пиноккио», вышедшему в 1940 году, где главного героя проглотил кит. Чтобы выбраться наружу, Пиноккио разводит в животе у кита костер.

31

Сэр Уильям Коннор (1909–1967) – знаменитый британский журналист, который вел колонку в Daily Mirror под псевдонимом Кассандра.

32

Карл имеет ввиду пятерку тайноискателей из серии детских детективов Энид Блайтон.

33

Специальное большое зеркало для гардеробных, которое крепилось между стойками и которое можно было наклонять в разные стороны.

34

Американская пословица, означающая: «Не ведись на обман». В США и Канаде в XIX – начале XX века существовали деревянные деньги, пятицентовики.

35

Сэр Ноэл Кауард (1899–1973) – британский драматург, режиссер и актер, который прославился в том числе своим стилем и эффектными жестами. Помимо творческой работы, во время Второй мировой войны работал на разведку.

36

Флавия, судя по всему, усложняет. Сержант, скорее всего, имел в виду тактический операционный центр – tactical operational centre по-английски.

37

Персонаж комикса «Властелины Вселенной».

38

Притчи 15:13, цит. по Синодальному переводу.

39

Эрудированная Флавия, видимо, намекает на травяную тетанию – болезнь, которой болеют коровы.

40

Бердкейдж-Уок – улица в центре Лондона недалеко от Букингемского дворца.

41

Столица Мьянмы (во времена Флавии эта страна называлась Бирма).

42

Улица в центре Лондона, известная своими магазинами мужской одежды.

43

Пип-пип (pip-pip) – разговорный вариант приветствия и прощания, использовавшийся представителями среднего и высшего класса в Великобритании в первой половине XX века. Происходит от имитации звука автомобильного гудка.

44

Флавия, по всей видимости, путает эриний – богинь мести, и мойр – богинь судьбы, прядущих человеческие жизни

45

Бэзил Рэтбоун (1892–1967) – британский актер, считавшийся лучшим фехтовальщиком Голливуда в свое время.

46

Знаменитый роман Джона Стейнбека.

47

Насекомые-вредители.

48

Стихотворение «Морж и Плотник» из «Алисы в Зазеркалье» Л. Кэрролла.

49

Огюст Пиккар – выдающийся швейцарский ученый, изобретатель батискафа.

Content

Алан Брэдли
Когда лопата у могильщика ржавеет

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Благодарности

Об авторе

Примечания