Александр Куланов

Зорге и другие: Японские тайны архивных дел

После меня —

Что останется в мире?

Вишни – весной,

Летом – песня кукушки,

Осенью – красные клёны…

Рёкан

(перевод Алексанра Долина)

© Куланов А. Е., 2025

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2025

Предисловие

Говорят, древнегреческий философ Гераклит утверждал, что в одну реку нельзя войти дважды. Он, конечно, был прав в том смысле, что нельзя два раза войти в одну и ту же воду – раз уж это река, то вода в ней течёт и сменяет сама себя. Но помимо ускользающих струй у каждой реки есть русло, берега, название. И то, и другое, и третье тоже могут изменяться, но всё-таки скорость подобных перемен не так уж высока – на протяжении жизни одного поколения этого обычно не происходит (конечно, если этому поколению повезло). Историкам сложнее. Им приходится входить в реку времени беспрестанно – такая работа. Для них эта река течёт в архивных берегах. Бродя по ним в поисках улова редких фактов, неизвестных сведений, преследуя фантастическую рыбу истины, историк вновь и вновь вынужден погружаться в толщу архивных вод, копаться в иле недостоверных сведений, стараться не захлебнуться в волнах документов, которые течение времени то и дело выносит ему навстречу. Приходится возвращаться на берег, размышлять над уловом снова и снова… Поэтому неудивительно, что автор этой книги однажды решил вернуться к теме, закрытой им, как ему самому тогда казалось, десятилетием ранее.

В 2014 году вышла моя книга под названием «В тени Восходящего солнца». В ней рассказывалось о почти забытых на тот момент российских японоведах, жизнь которых, по их ли собственному решению, по прихоти ли судьбы – у каждого по-разному, – оказалась связана со спецслужбами. Все мои герои жили в первой половине ХХ века. Это было время не только востоковедческих открытий, но порой и полного закрытия изучаемых стран от отечественных исследователей, да и самих учёных к середине века осталось совсем немного. В той книге я предпринял попытку воссоздать биографические портреты девяти канувших в Лету героев своего времени: Василия Ощепкова, Трофима Юркевича, Владимира Плешакова, Исидора Незнайко, Василия Крылова, Николая Мацокина, Романа Кима, Игоря Ковальчука-Коваля, Валерия Щёголева. Все они были очень разными и жизни прожили совсем непохожие. Из них только «секретный связист» Исидор Яковлевич Незнайко, советский контрразведчик Роман Николаевич Ким, приговорённый в 1940 году к двадцати годам заключения, да бывший сотрудник японской разведывательной школы Игорь Константинович Ковальчук-Коваль, получивший в 1945-м тоже 20 лет, а потом арестованный ещё раз, смогли умереть своей смертью. Чекист-садист Щёголев отравился. Остальные не пережили страшных 1937–1938 годов. Мутный, бессмысленный и беспощадный поток репрессий раздавил их. Смыл, казалось, навсегда, стёр даже упоминания о многих из них.

Однако книга эту память воскресила. Более того, у некоторых из героев нашлись родственники и потомки. Кто-то вообще не знал о судьбе своих предков. Кто-то был знаком с ней лишь частично. Кто-то, наоборот, нашёл меня, чтобы помочь, дополнив имевшиеся сведения своими рассказами и документами. Мне захотелось рассказать о некоторых из персонажей той книги как можно больше. Вскоре в старейшей русской книжной серии «Жизнь замечательных людей» издательства «Молодая гвардия» отдельными томами вышли биографии Романа Николаевича Кима и Василия Сергеевича Ощепкова.

Постепенно стали накапливаться материалы и об их современниках, коллегах, друзьях, оставшихся на периферии повествования. Случайным, в общем, образом развитие получила тема противоборства советских и японских спецслужб. Все герои – и старые, и новые – оказались с ними связаны. Тем более что вслед за книгой «В тени Восходящего солнца» появился своеобразный «путеводитель» под названием «Шпионский Токио». Действующих лиц, проплывавших передо мной в лодке истории, становилось всё больше. Отметки мест явок и тайников запестрели на картах не только Токио, но и почти всей Японии, а один из персонажей «Шпионского Токио», Рихард Зорге, со временем тоже получил свой том в серии «Жизнь замечательных людей». Из архивного полумрака, как сквозь плотную листву деревьев, проступали всё новые и новые силуэты. Кубами выступали очертания организаций (в первой упомянутой книге таковые тоже имелись – Токийская православная духовная семинария и школа дзюдо Кодокан). Появились и совсем новые лица, способные, как мне кажется, помочь по-новому взглянуть на Японию, японский характер, историю отношений наших стран. И да – все они, как и предыдущие, оказывались так или иначе связаны со спецслужбами. Такая уж у нас история.

Снова и снова я перелистывал жёлтые страницы архивных дел, перекладывал маленькие фотокарточки этих новых героев. Разбирал напечатанные без пробелов тексты, карандашные метки на полях, определяющие, кому жить, а кому – нет. Старался не касаться руками бурых пятен на ломких листах протоколов допросов. И я сразу обязан поблагодарить сотрудников Центрального архива Федеральной службы безопасности России (ЦА ФСБ РФ) и Государственного архива Российской Федерации (ГА РФ), немедленно откликавшихся на мои просьбы и по мере сил помогавших мне в поисках нужных документов. Без них этой книги просто не было бы.

Но архивы – это ещё и те стопки бумаг, папки, коробки, сложенные в старые пыльные чемоданы и «дипломаты» (кто сейчас ещё помнит, что это такое?) и убранные на антресоли в квартирах потомков наших героев. И если сотрудники – архивов государственных, ведомственных, муниципальных – обязаны заниматься хранением человеческой памяти по долгу службы, то те, кто сохранил письменное наследие своих предков (часто – не прямых), достойны благодарности ещё большей. Особенную же признательность я выражаю Ирине Анатольевне Ефимовой – родственнице крупного японоведа Мариам Самойловны Цын, не только сохранившей её наследие, но и щедро им со мной поделившейся.

«Сокрытые в листве»[1] этих архивных дел тайны, так или иначе связанные с Японией, и позволили мне подготовить эту книгу, которая, надеюсь, окажется для кого-то одновременно интересной и полезной.

Стараниями башкирского краеведа Владимира Георгиевича Зарубина и внучки Степана Федотовича Зарубина Елены Владимировны Алексеевой восстановлены многие пробелы в биографии блестящего переводчика Степана Зарубина.

Но довольно лишних слов. Пора, пожалуй, перечислить, кто и что ждёт читателя на её страницах:

Александр Алексеевич Вановский – один из девяти участников I съезда РСДРП в Минске, один из создателей партии, впоследствии доросшей до памятной всем КПСС, и проживший бо`льшую часть своей непростой жизни в Японии.

Георгий Васильевич Чичерин – второй (по хронологии) народный комиссар иностранных дел РСФСР и первый – СССР. В Японии не жил и даже не бывал, но оставил ценнейшие, до сих пор мало кому известные и, к нашему несчастью, по сей день невостребованные записки о том, как можно разумно сосуществовать с нашим дальневосточным соседом. В них он много размышлял о том, насколько в этом могут быть полезны (чаще, впрочем, наоборот) спецслужбы.

Иван Михайлович Майский – старый партиец и новый – советский дипломат. Человек, в Японию, как и в большевизм, попавший случайно, Японию не любивший, но умевший, подобно многим специалистам дореволюционной закалки, учиться. Майский в Японии разобрался, понял её, внёс огромный вклад в укрепление советско-японских отношений и оставил небольшое, но очень ценное аналитико-эпистолярное наследие, посвящённое особенностям работы в этой стране. Наследие настолько важное и неизвестное, что, найдя его в архиве, никак нельзя было оставить его пылиться там же.

Катаяма Тиёко – дочь основателя Компартии Японии «товарища Сэна Катаямы», драматическим образом попавшая в СССР и окончившая здесь свои дни совсем не так, как хотелось её родителям и ей самой. История расследования финала её жизни, проведённого с помощью архива медицинского, – документальный детектив, не последний в этой книге.

Степан Федотович Зарубин – выдающийся переводчик-синхронист, автор одного из лучших словарей русско-японского языка, неудавшийся агент советской разведки. Он удивительным образом не погиб в огне репрессий, но после освобождения из-под ареста внутренне изменился до неузнаваемости. Как? Почему? Мог рассказать только он, но, как и большинство его современников, воздержался от этого, а потому приходится восстанавливать его портрет по осколкам архивных «фресок» – документов.

Трое немцев, из которых имя только одного хорошо известно старшему поколению наших соотечественников – Рихард Зорге, Ойген Отт и Фридрих Хак. Они из партера наблюдали, а отчасти и играли свои роли в важнейшем акте пьесы под названием «Интербеллум»[2]. У каждого был свой текст и своя доля импровизации. Каждый выполнял чужой приказ, но следовал при этом своим интересам и интересам своей родины, не зная, какое продолжение уготовила им судьба. Благодарю профессора Василия Элинарховича Молодякова за помощь в подготовке этого материала.

Владимир Михайлович Константинов – разведчик и японовед, проживший не самую долгую, но удивительную, как многосерийный «сон», жизнь. И, как обычно для той эпохи, значительную часть этого «сна» составлял кошмар реальности, от которого не всем посчастливилось очнуться. Ему повезло: он успел уйти после того, как рассказал о своих и чужих «снах». Чужие обсуждать не станем, а вот в его «снах», как часто бывает, многое оказалось не связанным с реальностью, многое непонятно, многое перепутано. Не могу не отдать должное Римме Александровне Столяровой, сподвигшей меня на более тщательный сбор материалов об этом человеке и поделившейся уникальными фотографиями из семейного архива.

Окада Ёсико – японская актриса, прожившая десятилетия в Советском Союзе. Через снега Сахалина, пытки и тюрьмы её привело туда драматическое сочетание любви и незнания. В результате она потеряла себя, возлюбленного, родину, хотя и обрела позднюю, посмертную славу. Прожила долгую, но не совсем свою жизнь, а ту – свою, украденную – ей так и не удалось вернуть.

В главе, посвящённой организации – Научно-исследовательскому институту № 9 Императорской армии, нет главного героя. В этом японском НИИ вообще с героями было не очень, да и слово «человек» там не звучало гордо, а означало единицу живой силы противника, которую надо было сделать единицей мёртвой – самыми невероятными способами. Оставшиеся в мрачнейшей тени своих печально известных коллег из отрядов 731 и 100, военные инженеры из НИИ № 9 верили в торжество божества разума, не замечая в этом никакого противоречия – как, впрочем, и в своей деятельности по уничтожению всего живого ради процветания Японии. Попасть в музей НИИ № 9 нам удалось благодаря бескорыстной помощи давнего друга нашей страны Ёсида Синго, за что я ему также очень благодарен.

Сергея Григорьевича Елисеева – уникального учёного-японоведа – всё чаще называют «спасителем Киото». Насколько справедливо награждение его этим титулом? Попробуем разобраться с очередным бомбическим детективным сюжетом, а заодно познакомимся поближе с человеком, которого мы потеряли.

И снова от истории людей к людям в истории. 18-е мгновение весны – широко известная среди западных исследователей и почти не освещавшаяся у нас история о том, как в Берне, после того как «Штирлиц вернулся в Берлин», японские разведчики постучали в двери номера Аллена Даллеса, но так и не смогли сказать, чего они хотели.

Кузьма Николаевич Деревянко – «человек и остров». Загадочная биография спецназовца, военачальника, япониста по образованию, чем дальше, тем больше обрастает мифами. К сожалению, порой довольно агрессивными. Почему человека, которого выбрали для того, чтобы поставить последнюю точку во Второй мировой войне, почти не знали? На этот вопрос не смог бы ответить и он сам. Каждый имеет право на свою версию причины такого решения, но попробуем обойтись без необоснованных домыслов.

Анастас Иванович Микоян – член советского политбюро. Однажды, ещё в годы войны, он едва не стал жертвой покушения – террорист спутал его автомобиль с машиной Сталина. Пришла пора рассказать, как в Токио он, став первым (по статусу, а не по хронологии) заместителем председателя правительства СССР, дважды чуть не лишился жизни, и на этот раз никакой путаницы не было.

Онода Хиро стал легендой ещё при жизни. Японский спецназовец партизанил в горных джунглях филиппинского острова Лубанг почти 30 лет, отказываясь поверить в то, что война уже кончилась. Его превращение из паренька, целиком отдававшегося спорту и танцам, в фанатика, его поведение, которое ни в коем случае нельзя считать показательным для японских солдат, хорошо иллюстрируют японскую психологию в целом.

Юлиан Семёнович Семёнов – прославленный «отец Штирлица» – сотворил своего супергероя СССР настолько убедительно, что простые граждане были уверены: автор был полковником КГБ, а некоторые представители КГБ всерьёз рассматривали его книги как неизвестные им самим свидетельства о тайных операциях спецслужб. Мало кто знает, что значительную часть весны 1969 года Юлиан Семёнов провёл в Японии, о чём оставил интереснейшие воспоминания. Работая там под прикрытием журналиста, он преследовал тайную – писательскую цель: уточнял детали переговоров Даллеса с Вольфом, для чего ему понадобилось найти в Токио участника того процесса – бывшего первого резидента ЦРУ США в Японии Пола Блюма.

Юрий Хангереевич Тотров – сотрудник советской резидентуры КГБ СССР в Токио. В 1969 году он стал тем самым человеком, который свёл Юлиана Семёнова с Полом Блюмом и который рассказал автору этой книги ещё одну увлекательную историю, и наконец настало время её опубликовать.

А теперь к этому списку непосредственных героев книги необходимо добавить ещё одно имя. Чекист, писатель, японовед, первый иностранный исследователь ниндзюцу Роман Николаевич Ким сыграл здесь роль куромаку. В спектаклях японского театра кабуки так называли работников сцены, задвигавших или раздвигавших занавес, помогавших актёрам прямо на сцене переодеться, менявших декорации и выполнявших массу других функций. Всё – на глазах у зрителей. А чтобы куромаку не были особенно заметны, они одевались во всё чёрное, отсюда и название: «куромаку» буквально – «чёрный занавес», смыслово – «серый кардинал». О Романе Киме написано уже много, и в этой книге он упоминается лишь мимоходом, но… почти в каждой главе. Роман Николаевич участвовал в попытке претворения в жизнь рекомендаций Георгия Чичерина, знал Катаяма и Зарубина. Он был одним из немногих посвящённых в тайну Рихарда Зорге, когда о «Рамзае» ещё не разрешали говорить. Ким стал учителем и другом Владимира Константинова и одним из тех, кто фактически спас жизнь арестованной его коллегами Окада Ёсико. Он писал о японских секретных институтах и о Сергее Елисееве – своем коллеге и alter ego, обучавшем американских разведчиков. Роман Ким стал одним из вдохновителей Юлиана Семёнова, включившего старого чекиста в свой первый роман о Штирлице под фамилией Чен. Он был легендарным разведчиком для начинающего офицера КГБ Юрия Тотрова. Словом, Ким был почти везде и почти всегда. Как его любимые синоби-ниндзя, он умудрился почти не выходить из тени, как будто следуя фразе одного из героев его собственной повести: «Никогда барды и менестрели не будут слагать од о нас, и ни один пес не будет знать о деяниях наших. Таков наш удел. Во мраке творим дела и во мраке растворимся как призраки». Так можно сказать и о многих других героях этой книги.

В заключение неспешного предисловия обычное пояснение: японские имена не склоняются и приводятся так, как это принято в Японии и на всем зарубежном Дальнем Востоке: сначала фамилия, потом – имя. Окада – фамилия, Ёсико – имя в так называемой поливановской транслитерации.

Как обычно, искренне благодарю всех, кто помогал мне в сборе материалов для этой книги и особенно – моего многолетнего неизменного и незаменимого помощника Марию Николаевну Бересневу.

Глава первая

Александр Вановский. Японский друг Ленина

Весеннее небо над Токио,

И вишни давно зацвели,

А люди, такие жестокие,

Дерутся где-то вдали.

Мария Моравская. 1917 год

Я в Токио еду, домой еду,

И радостно мне не без повода!

Я бросаюсь в дремлющий город,

В сонную тишь вокзала, —

С Лениным вместе, с Лениным вместе!

Усами Наоки[3]

В токийском магазине русской книги «Наука» я увидел незнакомое мне издание. Яркий оранжевый переплёт с белым корешком. Сакраментальное название: «Куда ушла моя жизнь?». Взял в руки, пролистнул страницы. В фототетради взгляд случайно зацепил знакомые имя и название: «Примерно 1905 год. На крыльце дома Владимира Ивановича Яковенко в Мещерском». Фамилия мне хорошо знакомая – психиатр Яковенко был одним из основоположников так называемой социальной психиатрии в нашей стране. Его именем названа та самая больница в Мещерском, которую он возглавил сразу после открытия, где был главным врачом, где подружился с Чеховым. Тот жил неподалёку, в Мелихове, и ставил в лечебнице свои пьесы – доктора дружили. В этих же местах прошло моё детство, я помню бюст Яковенко на территории больницы, помню удивительную для лечебницы архитектуру с египетскими мотивами, но вот книги этой я не знал. Купил и – открыл для себя новую страницу… истории русской эмиграции в Японии. А когда познакомился с дочерью автора, то с её помощью сумел прочесть и многое, написанное в этой истории между строк.

Неопубликованное интервью

Своим размашистым: «…мы говорим партия, подразумеваем – Ленин…» – поэт революции закрепил представление нескольких поколений о начальной истории той самой партии. Она стала прочно ассоциироваться в нашем сознании с Ильичём – с самого начала. В действительности же на I съезде РСДРП – Российской социал-демократической рабочей партии Владимир Ульянов (ещё не ставший Лениным), вообще не присутствовал. В то время он был крайне занят – находился в сибирской ссылке. А встретились в марте 1898 года на явке в Минске девять ныне неизвестных нам людей: Степан Радченко, Павел Тучапский, Казимир Петрусевич, Шмуэл Кац, Арон Кремер, Абрам Мутник, Борис Эйдельман, Натан Вигдорчик и Александр Вановский. Трое из них представляли еврейский рабочий союз Бунд, двое – киевскую «Рабочую газету», четверо – Союз борьбы за освобождение рабочего класса. Все девять мечтали о революции. Один из них – Радченко – до неё не дожил. Лишь один – Вановский – отметил её полувековой юбилей. Причём встретил он его в Японии, где провёл большую и самую спокойную часть своей жизни.

В Советском Союзе это не было особым секретом, но интересовало, вероятно, только специалистов по истории партии. В середине 1960-х годов, когда приближался её полувековой юбилей, с Вановским встретился корреспондент газеты «Известия» в Токио Борис Чехонин. На рандеву с ним старый партиец пришёл в сопровождении сотрудника японских спецслужб. «Я не хочу иметь потом дело с японской полицией», – объяснил Александр Алексеевич появление «кузнеца»1. Чехонин проговорил с ветераном партии около часа и констатировал: «Он многого не понимает и просто не знает. 45 лет – ровно половина жизни, проведённой в эмиграции, не прошли бесследно»[4].

Публиковать интервью не решились. Но грандиозный юбилей подступал всё ближе. Журналистам позарез требовались ветераны, помнившие, как всё начиналось, но при этом сумевшие пережить сталинские репрессии. И на очередную встречу с Вановским отправили корреспондента Гостелерадио в Токио Владимира Цветова. Беседа у них не заладилась с самого начала. Цветов с места в карьер поинтересовался, согласится ли ветеран РСДРП поехать в СССР на празднования. Вановский потребовал выключить микрофон:

«– Я хочу сперва вам рассказать без этого… А потом…

– Успокойтесь, успокойтесь!

– Я вам, знаете, расскажу так. А вы закройте эту штуку.

– Я не буду использовать это…»

Цветов, судя по звукам, сделал вид, что выключил магнитофон, но, пощелкав клавишами, наоборот, оставил пленку на записи.

«– Если вопрос встанет о том, чтобы вас пригласить в Советский Союз на празднование юбилея – пятидесятилетия, вы согласитесь поехать?

– Трудно сказать, понимаете ли. Здоровье у меня, знаете, так сказать…

– Но родину хотелось бы, наверно, посмотреть, а?

– Так ещё бы не хотелось!»

Видимо тронутый воспоминаниями о России и вроде бы появившейся реальной возможностью вернуться, Александр Алексеевич вдруг произнес довольно длинный монолог:

«Я дружил с Лениным. Очень его высоко ценил. В 1905 году я пришёл к заключению, что нужно иметь нового человека в виду при создании социалистического общества. И вот оказалось, что этот новый человек – Христос. У меня вышло, что атрибут социалистического общества – это человечность. Против этого ничего не мог бы возразить Ленин, потому что Маркс во имя человечности свой Манифест выпустил. Во имя чего он боролся? [Во имя] человечности. В его время был жестокий режим, он во имя человечности восстал. Тут вообще никакой драмы нет – в том, что я пришёл к новому человеку. Но драма для меня лично начинается, когда [пришёл] Октябрь. Ленин связал создание социалистического общества с массовым террором. Вот это, я считаю, его ошибка»

Цветов, поначалу пытавшийся перебивать старика, теперь молчал и слушал внимательно. Вановский же продолжал говорить о том, о чём в 1967 году в СССР говорить было уже можно, но все воспринималось ещё странно:

«Он выдвинул Сталина. Он после понял, что Сталин не подходит, что он извратит его идеи. Но так или иначе, оказалось, что социалистическое общество [находится] в связи с ЧК. Потом эти агенты – служащие ЧК составили особый класс, который очень много навредил партии. Вот тут для меня драма. Я во имя человечности не могу принять массовый террор и, следовательно, вместе с тем коммунизм. Но в то же время у меня есть желание защитить Ленина! Вот мне и приходится окунуться в философию и историю. Доказать, что в истории действуют тёмные, демонические силы, которые могут влиять на волю человека. Человек сам не виноват – это их дело. Я оправдываю до известной степени Ленина и, кроме того, учитываю то обстоятельство, что Ленин очень много сделал полезного.

<…> Ленин, хотя и жестокими средствами, государство [от распада] сохранил – это его большая заслуга.

Потом его мысль [состояла в том, чтобы] взять власть в руки, а потом постепенно улучшать положение, постепенно отказаться от террора – это до известной степени партия осуществила. С каждым годом положение в стране улучшается. Всё лучше и лучше. Так что до известной степени он оказался прав.

Но вот теперь, я считаю, положение партии трудное. Дело в том, что Китай получил водородную бомбу. И они давно целят на Дальний Восток. Возможен конфликт. Я считаю, что внутренняя политика партии ведёт страну к подъёму, к возрождению. А внешняя политика, попытки сговориться с Китаем, из чего ничего не выйдет, это опасная политика. Советскому Союзу один на один бороться с Китаем трудно. Так же как Гитлера один на один Сталин не мог бы одолеть. А с помощью Америки и Англии одолел. Объективные обстоятельства внешней политики сейчас таковы, что требуют от Советского Союза не вражды к Америке, а, наоборот, дружбы, чтобы соединёнными усилиями не дать развиться китайской агрессии. <…>

Моя мысль такова: желательно, чтобы партия имела какое-то представление о том, в какую сторону эволюционировать. Вот в Гражданскую матросы выдвинули лозунг “Советы без коммунистов”. Они очень помогли Ленину, а потом пошли против коммунистов. Но я считаю, что коммунистическая партия не имеет права уходить. Так или иначе, но коммунизм – идеология, которая объединяет государство. Уйти, ликвидировать, оставить одни Советы – это будет распад. Поэтому я и выдвигаю идею гуманитарного, духовного социализма, который поможет партии найти выход».

На этом месте Владимир Яковлевич Цветов, похоже не ожидавший такой прыти от ветерана, наконец-то обрёл дар речи и начал задавать вопросы. Так много времени на то, чтобы справиться с растерянностью, ему понадобилось из-за того, что он явно не был в курсе сложных отношений одного из основателей РСДРП с лидером большевиков.

«Давай, до свиданья!»

Александр Алексеевич Вановский родился 11 сентября 1874 года в Тульской губернии в зажиточной семье. Фамилию свою писал то с одним «н» – Вановский, то с двумя – Ванновский. Дед его крепко пил – кто знает, может быть, поэтому один из братьев Александра – Николай и его сестра страдали депрессиями и некоторыми психическими отклонениями. Образование Александр получил в 3-м Московском кадетском корпусе, где однажды даже встретился с царём, память о чём хранил всю жизнь. Причём встреча произошла по «инициативе» юноши – во время визита государя в Москву кадет Вановский вскочил на подножку его кареты с криком: «Ваше величество, пожалуйста, посетите наш корпус». Разбирая потом этот инцидент, ротный командир капитан Жуков предрёк: «Вы всегда действуете по первому побуждению, не взвешивая последствий. Предрекаю вам, что из вас выйдет революционер!»

Пророчество ротного сбылось не сразу и как-то не затронуло воли самого Вановского. В 1890 году его старший брат был исключён из института за участие в студенческих волнениях. Обычное дело для братьев младших – ступать там, где прошёл старший, и только Ленин пошёл своим путём. Александр Вановский взялся читать «либеральную» литературу и был очарован, – но не идеями, в ней высказанными, а героями вроде Рахметова у Чернышевского: «В истории революционного движения, с которым я знакомился в юношеские годы, меня интересовали не столько программы, сколько личности революционеров»2. Очень скоро Александр должен был бы понять, сколь опасным может стать увлечение романтическими идеями совершенствования общества. Старший брат Виктор в 1892 году был арестован, а двумя годами позже был выпущен из Таганской тюрьмы по причине развившегося у него заболевания – мании преследования.

Пока Виктор сидел в тюрьме, Александр окончил кадетский корпус и поступил на Военно-училищные курсы в Киеве, где тоже имелся свой кружок народовольцев. Получив среднее военное образование, Александр Вановский в погонах подпоручика тут же отправился в отставку, чтобы поступить в Московское техническое училище. Там, «на гражданке», он окончательно погрузился в революционное движение, в которое в столице уже были вовлечены не только студенты, но даже гимназисты и гимназистки. После разгрома полицией социал-демократического «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» братья Вановские в 1897 году вступили в социал-демократический же «Московский союз борьбы за освобождение рабочего класса», а на одной из старшеклассниц – своих учениц в подпольном революционном кружке, Александр позже женился.

Девушку звали Вера, она была дочерью Владимира Ивановича Яковенко, психиатра, симпатизировавшего революционерам. Зять с тестем много общались, вместе жили при лечебнице в подмосковном селе Мещерском-Покровском. Не исключено даже, что знакомство с основами психиатрии с точки зрения не родственника пациентов, а врача сыграло потом в судьбе Александра Вановского важную роль.

Пока же он со всей страстью погрузился в подпольную работу. «Московский союз борьбы за освобождение рабочего класса» делегировал Александра Алексеевича для участия в скромном мероприятии, которому предстояло войти в мировую историю.

I съезд РСДРП проходил нелегально, программы не выработал, устава не принял (за что Ильич его участникам потом неустанно пенял), но главную задачу выполнил: официально провозгласил объединение разных пролетарских организаций на основе следования марксистской теории. Вскоре Вановского, как и ещё семерых причастных к историческому событию в Минске, арестовали. Суд отправил Александра Алексеевича сначала в Вологду. Город этот за высокую плотность «прогрессивно мыслящих» поселенцев прозвали «Северными Афинами». Властями там дозволено было ссыльным построить свой дом для собраний и лекций, немедленно наречённый «Парнасом», только полигона для тренировки в массовых беспорядках и терактах не хватало. Александру в Вологде понравилось, и в ссылке к нему присоединилась супруга с двухнедельной (на время выезда из Москвы) дочерью Оксаной. Оттуда они отправились дальше на север – в Сольвычегодск – название этого городка станет потом основой псевдонима Вановского.

После освобождения в 1903 году Вановский немедленно вернулся к подпольной работе и вскоре снова был арестован. Вышел на свободу он только два года спустя, уже во время первой русской революции, и сначала перебрался к тестю, жившему тогда в ссылке под Полтавой. А позже поселился в Киеве, где митинги начинали перерастать в плохо организованное вооружённое восстание: «Стрельба по демонстрантам, казачьи неистовства, погромы и грабежи заставили обратить особое внимание на работу в армии, а также отказаться от тактики “скрещенных рук”, что проповедовал тогда Троцкий, и подумать об организации самообороны. Всё это дело поручили мне»3.

Бывший подпоручик участвовал там в испытаниях самодельных бомб, а потом лично возглавил колонну распропагандированного социалистами понтонного батальона, вышедшего на улицы города вместе с рабочими. Однако другие воинские части мятежников не поддержали, казаки рассеяли демонстрантов, и восстание захлебнулось. Александр Вановский тайно перебрался в Москву – ещё захваченный революционным энтузиазмом, он готов был воевать по-серьёзному.

Став военным руководителем Московского комитета меньшевиков, он пытался вывести на улицы солдат из Покровских казарм и просил помощи у комитета: «Дайте мне тысячу рабочих, мы соединим этих рабочих с солдатами, мы захватим город, мы возьмём Кремль!..»4

Александр Алексеевич был настолько решителен, что соратники по партии испугались его пыла и отказались принять план по захвату старой столицы. Восстание провалилось и здесь, и Вановскому снова пришлось уйти в подполье. Скрываясь на конспиративных квартирах, он целыми днями сочинял методички по тактике уличного боя и изготовлению взрывчатки в кустарных условиях (существует даже легенда, что испанским переводом одной из его брошюр пользовался Че Гевара^5). Вановский нашёл единомышленников среди инженеров, и вместе они задумали наладить производство не только метательных бомб, гранат, но и боевых ракет («опыт был очень удачен», – вспоминал бывший революционер спустя полвека). Кроме того, под псевдонимом «С. Вычегодский» задумал «целый трактат о возможности вооружённого восстания» и решил посоветоваться с товарищами по партии.

Ленин, ставший к тому времени одним из главных авторитетов среди соратников, его работу в целом «одобрил, но печатать её нашёл несвоевременным». Вановский согласился и некоторое время обсуждал с Владимиром Ильичом стратегию борьбы. В 1906–1907 годах они общались больше всего: встречались ещё в Москве, затем оба перебрались в Петербург, а позже уехали в Финляндию. Вановский вошёл в узкий круг приближённых Ильича, но очень скоро между ними наметились разногласия.

«Я-то пережил киевское восстание, – вспоминал Александр Алексеевич, – на моих глазах – сотни убитых…надо действовать так, чтобы поменьше жертв, а Ленин как-то об этом не думал. “Да, – говорил он, – ничего не поделаешь. Без жертв ничего не будет”… Он сам не участвовал, он рассуждал как теоретик, сам ни одного восстания не устраивал, не видел, не пережил, поэтому он относился к этому проще»6.

В отличие от Ленина, надолго уехавшего в Европу, Вановский скрывался на родных просторах. В это время его непрестанные размышления о причинах революции и её крахе оказались дополнены философской, а позже и религиозной мистикой. Из бывшего военного, неудавшегося террориста-пассионария, из человека дела Александр Алексеевич быстро превращался в человека мысли: «Я сейчас работаю над психологическим объяснением неудавшейся революции». Теперь главным вопросом для Вановского стало не преобразование общества путём неизбежной революции, а то, что произойдёт потом с людьми, то, как переворот, когда он свершится, повлияет на человека: «Что даст грядущая революция народу? Прежде всего, отомкнув бездну духа, она развяжет страсти, даст ход подавленным желаниям и вызовет к жизни скрытые силы»7.

Десятилетия спустя он подробно рассказал советскому журналисту Цветову о том, какие изменения претерпевали его собственные взгляды и убеждения и как он начал работу над своей первой книгой, не имеющей отношения к тактике вооружённой борьбы – «Сын человеческий. Выявление скрытого иудейского сюжета трагедии Шекспира “Гамлет”». Александр Алексеевич резюмировал свои искания простым, но ошеломляющим выводом: «Я дополнил Маркса Шекспиром». Экс-боевик начал «склоняться к мысли, что истинный социализм требует духовного обновления человечества, в силу чего классовая борьба должна быть соединена с борьбой за личность, способную творить новую, более совершенную культуру» (чего, кстати говоря, не отрицал и Ленин), и решил, что на этом пора закончить своё участие в революции.

С началом Первой мировой войны Вановский добровольно отправился на фронт, хотя, выходя из подполья, по его собственному выражению, мог угодить на эшафот, «но чувство патриотизма взяло верх». Два года он провёл в должности начальника главной радиостанции при штабе командующего Западным фронтом и за заслуги в организации радиосвязи между воинскими частями получил орден Святой Анны III степени с мечами и бантом. Затем, пройдя обучение в Петроградской офицерской радиотехнической школе, в 1916 году вдруг оказался очень далеко от окопов – в Хабаровске, в малозаметной должности начальника местной военной радиостанции. Именно дальневосточный, хабаровский период Александр Алексеевич потом называл переломным в отношениях с Ильичом. «Он был против войны, а я опасался, что если заключать сепаратный мир, то Германия захватит Россию и будет ещё хуже, чем было раньше, хуже будет под властью кайзера, чем было под властью царя. И это наше расхождение заставило меня не возобновлять моего знакомства с Лениным»8, – вспоминал потом Вановский.

Несогласие с политикой большевиков пока не означало для Александра Алексеевича ухода из политики совсем. Наоборот, в Хабаровске он стал членом Исполнительного комитета Совета рабочих и солдатских депутатов, в августе 1917-го был избран в гласные местной городской думы, писал в хабаровское издание «Известий». Сборник этих публикаций издали потом отдельной брошюрой под названием «Проблемы революции». Главную проблему Вановский видел в большевиках, умел, используя своё образование, огромный опыт революционной работы и понимание сути большевизма, доказать это. Твёрдые ленинцы решили устранить Вановского физически, но охрана из добровольцев-солдат сорвала покушение^9.

Тогда же, в августе 1917 года, Вановский отправился на солдатский съезд в Петроград как делегат от Приамурского военного округа. Там он в последний раз встретился с Лениным и принялся убеждать бывшего соратника в пагубности идеи мира с Германией. Вождь выгнал из своего кабинета старого друга взашей: «До свиданья! До свиданья! Когда одумаетесь, приходите!»10

Потрясённый таким приёмом, Вановский вернулся в Хабаровск и «сразу занял враждебную позицию к коммунизму, с которой уже никогда не сходил». В 1918 году он лично приветствовал представителей американских войск, входивших в город, и тогда же впервые открыто связал своё неприятие коммунизма с религией. В брошюре «Знамя возрождения» он писал: «…религия не только мобилизует наши духовные силы в минуты бедствия, она также наиболее целесообразно направляет их в интересах нашего спасения. <…> если мы поймём, что великое будущее нашей страны требует от нас великого единения в борьбе за лицо гражданина нового, действительно трудового общества, в котором несть “ни эллина”, “ни иудея”, “ни пролетария, ни буржуя”, а есть только работники духа, творцы общечеловеческих ценностей, то мы поймём также и бессмыслицу кровавого хаоса, в котором пребываем, и найдём средства к его преодолению»11.

Став убеждённым пацифистом, в 1919 году Вановский отказался служить в армии Колчака и в апреле того же года добился увольнения с военной службы, как «совершенно к ней неспособный». Неспособность выражалась в нервном расстройстве – настолько серьёзном, что медицинская комиссия отправила бывшего начальника радиостанции лечиться в Приморье, на пляжи залива Посьета. Неясно, в какой степени Вановский симулировал и симулировал ли вообще, но он вернулся в Хабаровск, пожаловавшись на то, что июньское море для него слишком холодное и… получил загранпаспорт и путёвку на два месяца для восстановления нервов на море тёплом – в Японии. Там он и провёл следующие 48 лет своей жизни.

Шекспир и вулканы

В Иокогаме Вановскому понравилось, как когда-то в Вологде. После революции там обосновалось немало русских эмигрантов. Возможно, с их помощью ему удалось на удивление быстро найти контакты среди японской профессуры. Александр Алексеевич принял приглашение профессора Катаками занять только что открывшуюся вакансию преподавателя русского языка и литературы в престижном токийском университете Васэда. Поначалу темы внеурочных изысканий Александра Алексеевича были непосредственно связаны с русской литературой. Это естественно – японская интеллигенция, студенты зачитывались трудами наших классиков, обожали Толстого, Достоевского, Чехова, а революция стимулировала интерес и к политической жизни ближайшего соседа, и к «загадочной русской душе». Теперь этот интерес было кому утолить. Позже в Токио Вановский познакомился с дочерью великого писателя – Александрой Львовной Толстой, на два года задержавшейся в Японии по пути в Америку. Её письмо Вановскому, уже из Сан-Франциско, намекает, что отношения между тёзками были несколько теплее и ближе, чем просто дружеские.

Внезапно и круто изменившаяся жизнь основателя РСДРП обещала стать насыщенной и разносторонней, но в числе первых опубликованных опытов нашлось место для статьи на старую тему: «Новые данные о влиянии Шекспира на Пушкина. Загадки мести за душу». Вановский всё ещё не оставлял попыток разобраться в общности обозначенных гениями религиозно-нравственных проблем. Но время шло, и, живя в Японии, Александр Алексеевич постепенно всё дальше удалялся от берегов европейской философской мысли. Тем более что с самого начала его эмиграции жизнь складывалась так, чтобы приковать внимание мыслителя к сюжетам необычным, для европейца экзотическим, а для японцев – относящимся к страшной, но повседневной реальности.

В 1923 году Александр Алексеевич побывал на небольшом островке Идзуосима, где на него большое впечатление произвёл действующий вулкан Михара (вскоре потухший кратер станет популярным местом самоубийств для несчастных токийцев). Потом поднялся на неактивный вулкан Акаги в 110 километрах от Токио. А 1 сентября грянуло Великое землетрясение Канто, унесшее жизни более 140 тысяч японцев и почти полностью уничтожившее города Токио и Иокогама. Эти путешествия, подъёмы в горы, картина жуткого землетрясения настолько поразили Вановского, что с тех пор он стал «пленником вулканов», а заодно японских преданий о них, японского культа гор, культа островной природы. Разумеется, поднялся он и на священную гору Фудзи, а позже написал о ней поэтическое эссе, назвав этот спящий вулкан «Огненным богатырём». В лучших традициях японской пропаганды того времени Вановский сравнивал его со стражем счастья и покоя японского народа. Полному и окончательному слиянию с местной научной мыслью мешал языковой барьер.

Необходимый для повседневной жизни уровень японского языка достигается быстро, а вот для исследовательской работы его не хватало, и Александр Алексеевич обратился за помощью к другому эмигранту – бывшему поручику Михаилу Петровичу Григорьеву, блестящему переводчику, гражданину Японии и сотруднику Военной академии. Григорьев тогда как раз работал над переводом «Кодзики» – священного текста VIII века о происхождении Японии. Вановский использовал его труды и их совместные философско-религиозные изыскания для своей статьи «Мифология “Кодзики” и Библия», опубликованной в 1934 году в Париже. Работа получила благожелательные отзывы Рериха и Бердяева.

Александр Алексеевич вспоминал: «В 1939 году, когда Григорьев окончательно переехал в Харбин, я задумал написать свои воспоминания о бурном прошлом, пережитом в царской России. <…> …и вот тут меня, что называется, озарило – если на меня, человека ХХ столетия, вулкан произвёл столь сильное впечатление, то тем более это можно сказать про предков японского народа, пришедшего из глубины Азиатского материка, где нет вулканов»12.

К 1941 году Александр Алексеевич завершил работу над книгой «Вулканы и Солнце», в которой предлагал новое толкование «Кодзики» с точки зрения вулканической природы Японии. Уже после войны книга вызвала бурный восторг японских учёных, изучающих мифологию своей страны. Она переиздаётся в Японии до сих пор. И всё же, при всей его восторженности от вулканов, основная и глубоко личная тема эссе Вановского не изменилась: Шекспир и христианство. Этому посвящены его работы «Путь Иисуса от иудаизма к христианству в толковании Шекспира», «Третий завет, или Апокалипсис», уже упоминавшийся «Сын человеческий…» и другие.

«Затруднение для ликвидации»

Хотел ли Вановский вернуться? Безусловно. В 1926 году он обратился в советское полпредство с просьбой о предоставлении ему гражданства. Второй секретарь консульского отдела Л. Сверчевский, личность которого не установлена до сих пор, и есть основания полагать, что это не настоящая фамилия, а псевдоним, побеседовал с эмигрантом и составил отчёт под грифом «Секретно»: «Заключение по делу Александра Алексеевича Вановского, возбудившего ходатайство о восстановлении гражданства»13. В многостраничном документе дипломат самым подробным образом воспроизвёл жизненный путь кандидата на репатриацию. Начал с подавления восстания в Киеве в 1905 году, о котором Вановский сообщил следующее: «Событие это произвело на меня ужасное впечатление, послужившее истоком всей моей дальнейшей эволюции. Впервые для меня, правда смутно, возник вопрос моральной ответственности партии за жертвы революции». Можно представить, как, услышав это, Сверчевский живо осознал перспективу его личной ответственности перед той же партией и её карающим мечом – ОГПУ за поддержку отступника. В протоколе он констатировал: «В итоге с этого момента начинается факт отхода Вановского от революционного движения».

После признания же Александра Алексеевича в том, что Шекспир со временем стал ему интереснее пролетариата, Сверчевский ещё раз подстраховался, причём в его тексте хорошо слышна интонация судьи, приближающегося в чтении приговора к обвинительной части: «Итак, от подлинно революционной деятельности, от участия в подготовке революционного восстания – к культурничеству, к изучению Шекспира – вот эволюция Вановского после подавления революции 1905 года». Затем страница за страницей дипломат продолжал записывать это неформальное, но безусловно становящееся все более обвинительным заключение по делу об «идеологической эволюции бывшего большевика Вановского от участия в вооружённом восстании в 1905 году – к изучению Шекспира, от изучения Шекспира – к участию в империалистической войне во имя защиты культуры царской России».

Не лишенный литературного дара, Сверчевский даже принялся дискутировать сам с собой прямо в аналитической записке, задавая себе и кому-то, кто должен был прочитать эту записку, вопросы: «Что же собой представляет в настоящее время Вановский? <…> Каково отношение Вановского к Советской власти и каковы его намерения по возвращении в СССР? <…> Каковы причины, побудившие Вановского в 1926 году возбудить ходатайство о возвращении в СССР? <…> Представляет ли в настоящее время ту или иную опасность для СССР возвращение Вановского?»

Ответы на первые вопросы Сверчевскому не удалось сформулировать точно – он запутался в туманных революционно-мистических взглядах своего визави, но очевидно, что Александр Алексеевич для него, как минимум, представлялся субъектом до крайности подозрительным. А то и попросту – врагом. Потому и ответ на последний вопрос – об умозрительной опасности возвращения Вановского на родину – оказался вполне предсказуемым:

«На этот вопрос надо ответить утвердительно, и вот почему. Мистические поправки к учению Маркса и Ленина, несомненно, могут прийтись по вкусу и найти себе аудиторию. <…>

Особенно это явление возможно в период тех или иных затруднений, перед которыми может оказаться в тот или иной момент наша партия и Советская власть, когда учение об иррациональных величинах и некий Высший промысел, смыкающий пути революции в некий заколдованный круг, могут иметь тот или иной успех и создавать в той или иной степени затруднение для ликвидации возникающих перед партией препятствий.

Выводы: Не входя в рассмотрение морального элемента в этом вопросе (возможно ли оставление за границей в материальной нужде пусть и бывшего большевика, пусть и заражённого мистицизмом), подходя к данному вопросу лишь с точки зрения голой целесообразности, нужно признать, что возвращение Вановского в СССР, по крайней мере в настоящий момент, вряд ли желательно».

Предусмотрительный Сверчевский на всякий случай вынес заключение и о возможности использования Вановского в Японии для нужд советской разведки. С этой точки зрения была зафиксирована полная бесполезность эмигранта:

«1. Японии он совершенно не знает, а потому в этом вопросе полезен быть не может. 2. От своей специальности (окончил Третий московский кадетский корпус, Московское бывшее Императорское техническое училище, Петроградские радиотелеграфные офицерские курсы) Вановский открещивается. <…> Единственное, чем Вановский выражает определённое желание заниматься, это литературная деятельность, главным образом в области исследования творчества Шекспира, в каковой области, по заявлению Вановского, у него имеется много неизданных оригинальных материалов».

Сверчевскому основатель РСДРП не понравился и не показался полезным. Возможно, в том числе и потому, что Александр Алексеевич в анкете указал: «В настоящее время нахожусь в больнице доктора Сано уже семь месяцев, лечусь от неврастении. Адрес: Токио, Суругадай, Больница доктора Сано для нервных болезней».

На генконсула Советского Союза Константина Лигского[5], который сам был когда-то подпольщиком и жил в эмиграции, история Вановского и его бедственная ситуация со здоровьем произвели совершенно иное впечатление. При чтении данного им заключения временами складывается впечатление, что генконсул беседовал с другим человеком – не с тем, что приходил к Сверчевскому. Появляется оно из-за того, что Лигский явно сочувствовал кандидату, а Сверчевский столь же явно – нет:

«Вановский хворал неврастенией до 1905 года, болен ею теперь. В прошлом году болезнь его до того обострилась, что он не мог ни писать, ни говорить, вообще не мог выносить никакого шума и присутствия поблизости людей. Несколько месяцев прожил на Хоккайдо на положении отшельника, вдали от жилых мест в палатке. <…> …анкеты заполнены им лишь с его слов гр-кой Бубновой[6], и то с большим трудом, и им подписаны и т. д.

По личному впечатлению – это человек с тонкой душевной организацией, болезненно реагирующий на все более или менее крупные внешние явления… <…>

Временами производит впечатление настоящего ребёнка со всей непосредственностью последнего. Временами настораживается и болезненно прислушивается, приглядывается, точно ожидая откуда-то удара. Очевиден уклон к мистике, который начался в том же 1905 году. Занимался много литературой, специализировался на Шекспире, имеет много написанных уже литературных работ.

Во время посещения Г[енерального] консульства 11 июня 1926 г. Вановский сообщил между прочим, что довольно хорошо знаком с т.т. Богдановым, Цюрупой, встречался с т. Каменевым, Луначарским, Красиным[7], и заявил, что теперь, основательно продумав события последних лет, он активно может работать в СССР, принимая участие в строительстве и вполне разделяя точку зрения Советской власти.

Производит впечатление человека, который не любит пускать слов на ветер и говорит правду.

Гр. Вановский – инвалид революции, в контрреволюционных организациях никакого участия не принимал, по своей специальности может быть в СССР очень полезным, бременем для государства быть не может, так как жена его, работающая врачом в Москве, дала подписку о том, что берёт его на своё иждивение.

Принимая это всё во внимание, Г. консульство полагает, что гр. Вановского в гражданстве СССР восстановить следует, причём просит дело восстановления провести в самом ускоренном порядке, так как оформление последнего затянулось в Г. консульстве не по вине гр. Вановского».

Лигский раскритиковал допросные методы общения Сверчевского с «инвалидом революции», не обратившего внимания «на тюрьмы, ссылку и болезнь последнего». Что же касается потенциальной возможности Александра Алексеевича высказать своё мнение на пути развития революции, то тут генконсул ещё раз прямо заявил:

«Опасности от возвращения Вановского в СССР, если бы он даже и занялся там поправками к марксизму, едва ли можно бояться, так как фактически поправками этими в СССР заниматься не смог бы.

Слишком уж велики глаза у страха т. Сверчевского.

Кроме того, Вановский явно указал на то, что желает быть в СССР полезным именно в области Шекспира и литературной деятельности вообще. Подписку он, конечно, даст».

В конце концов Лигский победил. Полпредство СССР в Японии поддержало точку зрения своего генконсула, и спустя год, летом 1927-го, Вановский получил советский паспорт. Он даже чуть было не отправился уже на родину, но как раз в это время в Токио приехала его дочь Оксана. Родившаяся во время его вологодской ссылки, а теперь пережившая Гражданскую войну, взятие большевиками Крыма, своими глазами видевшая морских офицеров, «стоявших» на дне моря с привязанными к ногам камнями, работавшая у большевиков в статусе «трофейного врача», дважды арестованная, познавшая все ужасы и унижения и чудом избежавшая расстрела, она рассказала отцу о том, что происходило и происходит в Советской России на самом деле. А тут ещё в Токио приехал назначенный новым советником полпреда СССР, бывший товарищ братьев Вановских по подпольной работе Иван Михайлович Майский. На вопрос Александра Алексеевича, стоит ли ему возвращаться на родину, советник ответил без дипломатических экивоков: «Нет. Не советую»14.

Токио Вановский не покинул. Потому 40 лет спустя его реакция на вопрос Владимира Цветова, не хочет ли он хотя бы на время приехать в СССР, оказалась несколько смятой.

«Наш корреспондент сообщает…»

Борис Чехонин разыскал Вановского в 1964 году. Это была первая из нескольких встреч с ветераном – та самая, на которую Александр Алексеевич пришёл с сотрудником японской контрразведки. Они встретились в холле престижной гостиницы «Окура», и почти девяностолетний Вановский произвёл на Чехонина в целом хорошее впечатление. Мы не знаем, о чём они говорили на самом деле, но поначалу Борис Иванович собрался подготовить «позитивный» репортаж о первом партийце: «Разной силы тайфуны потрепали моего собеседника. Там, где-то в России, – тюрьмы, подполье, борьба, здесь, в Японии, – страх потерять работу, бесправие лица, не имеющего гражданства, но он выстоял и сейчас, когда ему 90 лет. Он прям как стрела, отлично видит и слышит».

Во время интервью «инвалид революции», поинтересовался, не извратят ли «Известия» его слов. Чехонин уверил, что нет, и не солгал – интервью просто не напечатали. Беседу Вановского с Владимиром Цветовым не опубликовали тоже, но…

В журнале «Юность» № 4 за 1969 год вышла большая статья Цветова под названием «Наш корреспондент сообщает из России…». Материал был посвящён поискам японских журналистов, встречавшихся с Лениным, но начинался с рассказа о Вановском – в варианте Цветова – Ванновском. Владимир Яковлевич писал, что о старом партийце, живущем в Японии, ему рассказал тот самый Майский – бывший советник полпреда СССР в Токио. Найти же Вановского в токийском районе Синдзюку удалось лишь спустя несколько лет и после долгих и сложных поисков, что странно – ведь совсем незадолго до этого с Александром Алексеевичем встречался Чехонин, и Цветову, чтобы получить адрес, достаточно было спросить его у коллег. Впрочем, главное, что встреча состоялась.

«Совсем лысый, с дрожащими руками, старый, но всё ещё прямой, – писал советский журналист, – Ванновский, казалось, забыл обо мне. Он вспоминал свою долгую жизнь, обращаясь только к микрофону. Мысленно Ванновский был далеко, за пределами этой комнаты. Я оглядел ее. На полках расставлены как попало посеревшие от пыли книги – рядом с английским изданием “Гамлета” виднелись корешки прошлогодних номеров эмигрантского “Нового журнала”; сборник материалов “Первый съезд РСДРП”, выпущенный в Советском Союзе, соседствовал с дореволюционным изданием Александра Блока и томиком древних японских преданий “Манъёсю”. Видно было, что за письменный стол никто давно не садился: на пыльной поверхности остался чёткий след от футляра моего магнитофона. Ванновский говорил о дореволюционной Роccии, о Первом съезде РСДРП, делегатом которого он был, о расправах с революционерами, о тюрьмах, ссылках…»

Сегодня, имея на руках запись того интервью, сделанного вопреки желанию интервьюируемого, мы знаем, что Александр Алексеевич не говорил «о проникновении в Японию ленинизма, об огромном влиянии вышедших здесь трудов Ленина», как писал об этом Цветов в «Юности». Да, старейший из партийцев должен, обязан был об этом говорить – ради последней в жизни поездки на родину. И говорить исключительно в положительном ключе. «Если что-то против Ленина – нет», – чётко зафиксировал позицию Москвы журналист. Вановский и сам это прекрасно понимал. Россию перед смертью он увидеть хотел и на встрече с корреспондентом как будто тренировался, много говоря о бывшем единомышленнике и разделяя позицию КПСС, но… только во внутренней политике:

«Во-первых, он сохранил государство от распада. Оно распадалось, Керенский не мог сохранить его. Ленин, хотя и жестокими средствами, государство сохранил – это его большая заслуга».

Но «во-вторых», Вановский переходил к критике советской внешней политики, что, конечно, было совершенно недопустимо: «В Пекине сидят умные люди. Они понимают, что соединяться им с Советским Союзом против Америки нет расчёта, так как это приведёт к ослаблению Китая. Гораздо выгоднее, если Америка столкнётся с Советским Союзом. Тогда обе стороны ослабнут и они голыми руками возьмут Россию. Поэтому Советскому Союзу нет смысла враждовать с Америкой».

Услышав это, Владимир Цветов вновь опешил, попытался возражать, а потом, будто вспомнив что-то, вдруг спросил: «Александр Алексеевич, а вот знаете, я слышал от кого-то, что вы поддерживаете связь с кем-то из американского посольства – работником американской разведки. Это правильно?»

Тут пришла очередь замешкаться Вановскому: «Я знаком с русскими американцами, а что они там делают – чёрт их знает. Я не знаю. Один мой ученик был, а так никаких особенных связей у меня нет. Насчёт разведки… я совершенно не интересуюсь этим вопросом. Я по-японски не говорю. Никакой от меня пользы не может быть. По-английски тоже не очень…»

В конце концов опытный советский журналист пришёл к тому же выводу, что и дипломат из ОГПУ ровно за 40 лет до этого: пускать Вановского на родину нельзя – даже ненадолго, и дальше просто записывал на плёнку… самого себя. Цветов самым обстоятельным образом изложил Вановскому «позицию партии и правительства», завершив разговор, возможно, неожиданным для самого себя выпадом: «Если вы до конца честный и твёрдый человек, эмигрировать нечего. Если вы не согласны с коммунистическим строем, оставайтесь, выступайте против, боритесь – пусть даже вас расстреляют!»

Вановского не расстреляли – он не поехал, а интервью не напечатали. Спустя два года в «Юности» появилась статья о том, что должен был сказать «инвалид революции», но так и не сказал, а опровергнуть текст было уже некому.

28 ноября 1967 года Александр Алексеевич потерял сознание и попал в больницу. Когда 16 декабря в возрасте девяноста трёх лет он скончался, его японские друзья исполнили завещание: похоронили старого революционера у подножия горы Такао неподалёку от Токио, где тот до последних лет любил совершать конные прогулки. Надпись на памятнике выбили на русском языке, – чтобы те из соотечественников, что окажутся в этих местах, легко могли найти его могилу.

Когда мы пришли туда в ноябре 2022-го, это оказалось невозможно. По истечении полувека после захоронения, могила одного из девяти основателей РСДРП была признана бесхозной и уничтожена. Осталась лишь поминальная табличка за спиной у огромного лежачего Будды, бесстрастно взирающего на очередные войны, революции, юбилеи и могилы, каждые полвека сменяющие одна другую.

Глава вторая

Георгий Чичерин. Мягкая сила против «ленинской» пропаганды

Пусть же люди вздымают мечи —

Жалок мир, собирающий рать.

Пусть клянут они время своё —

Их стенаньям недолго звучать.

Симадзаки Тосон[8]

Приезжайте и взломайте этот твёрдый толстый, скользкий лёд.

Пусть же хлынет вода, что так долго была скована ледяным покровом!

До свиданья, воины японского пролетариата,

До встречи в день возмездия и победы, когда мы вместе

Будем плакать и смеяться от счастья.

Накано Сигэхару[9]

Георгий (он же Юрий) Васильевич Чичерин (он же Орнатский, он же Баталин, он же Чича) был старше Александра Алексеевича Вановского всего лишь на два года. Неудивительно, что в биографиях этих двух людей немало общего. Тем более что оба происходили из дворянских семей, разве что Чичерин был куда более родовит. Отец Георгия служил по внешнеполитическому ведомству, а матушка – баронесса Жоржина фон Мейендорф, из обрусевших остзейских немцев, приходилась родственницей сразу нескольким фон Мейендорфам, составлявшим цвет российской имперской дипломатии. Кем мог стать их ребёнок, если не дипломатом? Например, священнослужителем. Семья Чичериных по вероисповеданию принадлежала к пиетистам – представителям изначально лютеранского религиозного течения, исповедующего абсолютное личное благочестие и выше прочего ставящего личное общение с Богом. По рассказам их близких знакомых, молитвы, чтение вслух Библии и распевание псалмов заполняли всё свободное время. И всё же Георгий стал дипломатом, от чего выиграл, пожалуй, весь мир. Вот только вряд ли можно сказать, что он оправдал ожидания своих родителей или сам был полностью доволен своей судьбой. Ведь дипломатом он стал «красным». Но даже в Советском Союзе, а теперь и в России Чичерин остаётся недооценённым потомками, почти забытым. Жаль, – его дипломатическое наследие могло бы дать многое следующим поколениям, если бы оно оказалось востребованным. В том числе, как выражаются его современные коллеги, на японском направлении.

Дипломат со «слабостями»

Чичерин пришёл в партию намного позже Вановского, хотя по возрасту был старше. Георгий Васильевич окончил гимназию, но поступил не в военное училище, а на историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета, вскоре после окончания которого отправился на службу по «семейной линии» – в МИД Российской империи. Разбирая ведомственные архивы, за три года выслужил титулярного советника, взялся за написание «Исторического очерка дипломатической деятельности А. М. Горчакова». Соученик Пушкина и дипломат, которого Бисмарк считал своим учителем, возможно, казался молодому Чичерину идеалом чиновника и патриота. Сам же он, во всяком случае по понятиям того времени, идеален не был. Эрудит, музыкант, поклонник модного тогда модернизма в искусстве, увлекался поэзией и… поэтами. Точнее, одним поэтом. Его нежная дружба с Михаилом Кузминым уже тогда была секретом Полишинеля. Интересы молодого дипломата лежали в областях, бесконечно далёких от нужд рабочего класса и трудового крестьянства. И если Вановский 1904 год встречал, полагая себя зрелым коммунистом, готовым к вооружённому восстанию, то выросший в тепличных условиях Чичерин к тому времени лишь начал увлекаться левым движением, чему в немалой степени способствовал отрыв от родины. Как и Вановский, «для восстановления здоровья», подорванного работой в архиве, Георгий Васильевич отправился за границу, но не в Токио, а в Лондон. Оттуда, из Англии, бороться за права угнетённых российских рабочих и крестьян казалось особенно удобно.

В партию Чичерин вступил там, на Островах, уже в 1905-м, а двумя годами позже стал секретарём Заграничного центрального бюро РСДРП. Вскоре после этого впервые попал под арест – в Берлине. Отделался штрафом, много ездил по Европе, участвовал в работе Французской социалистической партии, но вступил в Британскую. От пролетариата при этом оставался точно так же далёк, как и в детстве и юности, но во время Первой мировой войны взялся в Лондоне за организацию Комитета помощи русским политкаторжанам и ссыльнопоселенцам. Впрочем, даже среди этих каторжан и поселенцев рабочих и крестьян насчитывалось не более трети. В Лондоне же в августе 1917-го Чичерин был арестован снова и освобождён только в начале января нового, 1918 года – с этого эпизода начинается биографический фильм 1986 года, где заглавную роль сыграл Леонид Филатов.

Освобождения Чичерина упорно, с помощью дипломатических нот, добивался первый советский нарком по иностранным делам Троцкий. Льва Давидовича можно было понять. Взяв власть в свои руки, большевики поначалу имели самые общие представления об управлении государством. Особенно это касалось вопросов военных и международных, где оказалось особенно трудно рассчитывать на собственные силы. И если в армии ещё можно было рассчитывать на помощь многочисленных «военспецов», то в МИДе по многим причинам большевики такой поддержки почти не нашли. Оттого профессиональные дипломаты, тем более дипломаты «урождённые», каким был Георгий Чичерин, должны были цениться не на вес золота, а куда выше. Правда, с оценкой нередко возникали сложности из-за пресловутого человеческого фактора.

В только что созданном Наркомате иностранных дел отдел сношений с Востоком возглавил было молодой не дипломат, но совершенно уникальный востоковед, полноценная биография которого обязательно ещё должна быть написана, – Евгений Дмитриевич Поливанов[10]. Он в разной степени владел восемнадцатью языками, изучал ещё более десятка и несколько раз уже побывал в командировках в Японии. Выпускник того же факультета Санкт-Петербургского университета, что и Чичерин, Поливанов, меньшевик по своим политическим взглядам, не был членом партии, не имел за спиной опыта подпольной работы в Европе, но исполнял разведывательную миссию в Японии, а в феврале 1917-го решительно перешёл на сторону новой власти. Троцкому Поливанов не нравился столь же решительно. Лев Давидович о лингвисте мирового уровня вспоминал так: «…молодой человек, лет 25, без руки (у Поливанова не было левой кисти), фамилия его, кажется, Поливанов, приват-доцент. Так как он был мне рекомендован Маркиным[11], то он и помогал ему. <…> Кажется, он даже знал азиатские языки. Филолог ли он был, что ли, – в точности не могу сказать. Работал он не на секретных ролях. <…> Но потом оказалось, что Поливанов был членом Союза русского народа[12]. Руку он потерял, во всяком случае, не на баррикадах. Он обнаружил потом большое пристрастие к спиртным напиткам, и даже были сведения, что он принимал разные приношения. Персидское посольство ему какую-то корзинку с какими-то приношениями прислало. Он был по этому поводу устранён. Первое время он работал довольно активно»15.

Чичерина Троцкий, наоборот, очень ценил и назначил заместителем наркома по иностранным делам после устранения с поста Поливанова. Это произошло сразу по прибытии в Петроград – 21 января 1918 года. Георгий Васильевич немедленно включился в тяжелейшие переговоры с Германией и в составе делегации Советской России 3 марта подписал знаменитый Брестский мир. Через десять дней он стал исполняющим обязанности наркома и вступил в партию большевиков – положение обязывало. После переезда правительства в Москву 30 мая того же года Георгий Васильевич принял портфель второго в истории новой России народного комиссара иностранных дел.

И раньше выглядевший не совсем обычным дипломатом, теперь Чичерин стал огромной «белой вороной» на фоне серо-чёрной солдатско-матросской массы советских чиновников. Его профессионализм и неумение «драть горло» на собраниях бросались в глаза. Это заметил Ленин, в июле 1918-го тонко определивший сильные и слабые стороны нового наркома: «Чичерин – работник великолепный, добросовестнейший, умный, знающий. Таких людей надо ценить. Что его слабость – недостаток “командирства”, это не беда. Мало ли людей с обратной слабостью на свете!» Слаб человек, но… лишь бы работал хорошо.

Работы на Георгия Васильевича навалилось много. Когда Европа и Америка наотрез отказались признавать новое государство, возникшее на месте Российской империи, у Москвы не оставалось иного выбора, как развернуться на Восток. Во главе этой политико-дипломатической колонны, естественно, шёл нарком.

Разворот на Восток

И снова человеческий фактор: Георгий Чичерин внёс огромный личный вклад в подписание в 1921 году договоров с Турцией, Ираном и Афганистаном, по которым эти страны фактически признавали Советскую республику. РСФСР при этом лишалась бывшей российской собственности, но сохраняла ряд неочевидных тогда, но оказавшихся крайне важными потом преференций. Например, в случае с Ираном договор предусматривал возможность ввода советских войск на территорию этого государства, что и произошло в 1941 году. В 1923-м Чичерин возглавлял советскую делегацию на Лозаннской конференции, где был определён послевоенный статус турецких проливов, после чего продолжил линию на создание прочного положения СССР в Азии. И конечно, особое внимание Чичерина привлекали отношения с Японией – давним противником России на Дальнем Востоке. Противостояние с ней обострилось в результате так называемой Сибирской экспедиции – участия японских войск в иностранной интервенции на территории Дальневосточной республики в 1918–1922 годах и оккупации японцами северной половины острова Сахалин (южную они отвоевали в 1905-м). Между представителями СССР и Японии в Пекине произошли крайне сложные переговоры. После изнурительного торга, когда Чичерин, координировавший действия советской делегации, в полной мере проявил свой дипломатический талант, 20 января 1925 года была подписана Конвенция об основных принципах взаимоотношений между СССР и Японией. В историю этот документ вошёл как Пекинский договор. Исполняя его, Токио пришлось вывести свои войска с северной части Сахалина, и между СССР и Японией наконец-то устанавливались дипломатические отношения.

Вскоре страны обменялись послами, установили межгосударственные связи на высоком уровне, внешне полностью восстановив status quo. Однако Советская республика рабочих и крестьян и страна со старейшей монаршей династией в мире являлись принципиальными противниками даже во взглядах на мироздание. Россия и Япония – недавние противники на поле боя всё ещё с огромным трудом уживались друг с другом. Чичерину как наркому иностранных дел не раз и не два приходилось лично выправлять то и дело обострявшуюся ситуацию. Нередко это происходило наперекор воле разнообразных «инстанций» и преодолевая непонимание членов правительства и лидеров тогда ещё неоднородной в своих убеждениях партии. В значительной степени личной заслугой Георгия Васильевича может считаться открытие в Токио на принципах экстерриториальности Торгового представительства СССР. Де-факто СССР получил в Японии своё второе представительство с очень широкими правами и возможностями. Это был триумф. Но случались и грандиозные провалы вроде миссии парохода «Ленин», который должен был доставить гуманитарную помощь жителям Токио, Иокосуки и Иокогамы, пострадавшим от Великого землетрясения Канто.

Дерзновения «Ленина»

Подземные толчки силой более восьми баллов сокрушили центр Японской империи около полудня 1 сентября 1923 года. Жители тогда уже миллионного, но всё ещё деревянно-бумажного мегаполиса готовили еду – многие на открытых очагах. Начался пожар, тушению которого препятствовали афтершоки – за двое суток земля в Токио окрестностях содрогалась 356 раз. К этому добавились паника, сильнейший ветер, а в прибережных районах ещё и цунами. В порту Иокогамы по морю разлился бензин, и взвившееся пламя достигало высоты 60 метров. Из миллиона токийских зданий уцелело около 600 тысяч. Из 675 мостов 360 сгорели или рухнули в реки, вода из которых испарялась на глазах от ужасающей температуры воздуха. Люди обращались в пепел. Только на одной из токийских площадей заживо сгорели около сорока тысяч человек. Четыре миллиона японцев остались без крыши над головой, и помочь им было сложно – ущерб от стихийного бедствия в пять раз превысил расходы Японии на войну с Россией в 1904–1905 годах. Ультрапатриоты немедленно обвинили корейцев в поджёгах, и начались настоящие погромы, а за ними последовали политические репрессии. О токийском огненном кошмаре немедленно стало известно за границей, и большая часть мира сочувствовала японцам и хотела помочь им. Правда, в некоторых случаях весьма своеобразно.

Через три дня после землетрясения, 4 сентября 1923 года, Политбюро ЦК РКП(б) приняло «строго секретное» постановление «О Японии», в котором рекомендовало правительству – Совнаркому «принять меры для оказания помощи трудящимся Японии, пострадавшим от катастрофы», и… одновременно «вести агитацию за помощь пострадавшим рабочим Японии»16. В тот же день Чичерин обратился в политбюро с весьма прагматичной и дальновидной запиской «О помощи Японии стройматериалами в связи с землетрясением», в которой, в частности, говорилось:

«Кроме посылки сочувственной телеграммы, тов. Карахан[13] предлагает, чтобы мы открыли через Союзный ЦИК торжественно и шумно приём пожертвований для Японии. Он предлагает также разрешить ему заявить японскому правительству, что мы готовы на самых льготных условиях предоставить строительный лес для восстановления разрушенных зданий. Все дома в Японии деревянные, причём лес покупается японцами в Канаде и Сибири.

Цены на лес будут теперь бешеные. Тов. Карахан не предлагает давать лес бесплатно, но только на льготных условиях. Мы этим не лишимся своих выгод, но в то же время произведём впечатление»17.

Похвальный рационализм наркома в политбюро не оценили, вопрос сняли с обсуждения. Почему? Возможно, сочли такое поведение дипломата по отношению к пострадавшему от землетрясения пролетариата некорректным и даже циничным. Может быть, принципиально не хотели помогать вчерашнему врагу. И в то же время проходной поначалу пункт о ведении агитации в пользу рабочих Японии, относящийся к внутрисоветским делам, внезапно расширился до чуть ли не вселенского масштаба. Агитировать – не торговать, и на удивление быстро к берегам Японии отправился советский пароход «Ленин» с грузом гуманитарной помощи и японскими коммунистами на борту. Однако по прибытии в Иокогаму ход миссии застопорился. На берег не менее прагматичные японцы никого не пустили. Материальная помощь с довеском в виде местных, бежавших ранее от репрессий за границу революционеров им оказалась не нужна.

План сорвался всё из-за того же человеческого фактора. Разгневанному Чичерину оставалось только констатировать в записке от 25 октября своеобразие поведения пассионариев из Советского Союза в стране самураев:

«В дополнение к моему сообщению о том, что руководитель экспедиции помощи пострадавшим от японского землетрясения тов. Батис[14] сам заявлял, что хотел прорваться в район землетрясения, чтобы соединиться с революционными рабочими, и что в определённые часы дня все бывшие на пароходе “Ленин” пели “Интернационал” и революционные песни, а японские коммунисты с парохода перекликались с матросами японских судов (перед этим японской стороне было заявлено, что японцев на борту «Ленина» нет. – А. К.), позволю себе указать ещё на следующий факт, показывающий, как неосторожно набирался персонал на пароходе “Ленин”.

При корреспонденте РОСТА тов. Антонове в бытность его в Японии находился переводчик, некий Мацокин. Тов. Антонов его уволил за саботаж и за бестактные заявления японцам. После этого произошёл недопустимый факт: этот самый Мацокин оказался в составе персонала на пароходе “Ленин”. Он после этого из Владивостока приехал в Цуругу, где сделал японской печати совершенно провокационное сообщение, а именно заявил, что отказ японских властей допустить участие персонала “Ленин” в деле помощи объясняется отчасти поведением российского делегата, бывшего на “Ленине”.

Мацокин дальше заявил, что российский делегат Батис говорил, что пароход “Ленин” прибыл для поддержки революции в Японии. Передавая это провокационное сообщение Мацокина, газета “Осака майнити”объясняет, что он был раньше сотрудником тов. Антонова, представителя РОСТА. И другие газеты ссылались на Мацокина.

Я считаю факт присутствия на “Ленине” этого типа ярким доказательством того легкомыслия, с которым к экспедиции помощи отнеслись её устроители»18.

Разозливший Чичерина, легкомысленный, дерзкий и не в меру разговорчивый Николай Петрович Мацокин, ставший одним из тех, кто сорвал доставку помощи и коммунистов из Советской России в Японию, был к тому времени хотя и молодым, но уже известным японоведом. Окончил Восточный институт во Владивостоке, но из-за личных причин диплом смог получить только четыре года спустя. Работал переводчиком на Китайско-Восточной железной дороге (КВЖД), учился в Японии, где одновременно как драгоман[15] участвовал в российско-японских переговорах, за что удостоился японского ордена. После революции жил то в России, то в Китае, то в Японии. Нигде подолгу не останавливался, из-за неуживчивого характера одно за другим теряя места. Суть своего взгляда на мир Мацокин высказал в одном из своих произведений, названном «Дерзновения»: «Будь силён – вот единственный долг человека. Будь силён – вот что следовало бы сказать всякому, появляющемуся на свет». Со временем Мацокин стал секретным сотрудником Иностранного отдела ОГПУ, где числился под псевдонимом «Профессор». До конца дней – его расстреляли в октябре 1937 года на Бутовском полигоне – он оставался человеком сколь образованным и оригинальным, столь и неуживчивым и скандальным, немало навредившим другим, но, кажется, больше всего – себе^19.

Чичерин же в результате инцидента с «Лениным» в Японии приобрел ещё один опыт взаимодействия с новой властью, который позже позволит ему написать в профессиональном «завещании» своему преемнику на посту наркома: «Из наших, по известному, шутливому выражению, “внутренних врагов” первый – Коминтерн. До 1929 г. неприятностей с ним хоть и было бесконечно много, но в общем удавалось положение улаживать и преодолевать миллионы терзаний».

Чичерин старался как мог преодолевать терзания и, если бы всё, что он делал, а тем более предлагал было доведено до конечной стадии исполнения, возможно, и наши отношения с Токио были бы несколько иными. Пример тому – записка наркома в Политбюро ЦК ВКП(б) с программой по укреплению и развитию гуманитарных связей между СССР и Японией^20.

Поддержать, оживить и расширить

Эта записка (в таком неформальном стиле на вершине раннего советского политического истеблишмента именовались многие важные государственные документы, не дошедшие до оформления в официальный стиль) была представлена Чичериным 7 мая 1926 года. Она стала ответом на поручение Коллегии НКИД (высшего органа руководства советской дипломатией) «выработать систему мер для подготовки будущего соглашения с Японией». Имелось в виду Торговое соглашение, над которым как раз тогда – весной 1926 года – работали. При Главном концессионном комитете, занимавшимся вопросами торгово-экономического сотрудничества с зарубежными странами, под руководством уже опального в то время экс-демона революции Льва Троцкого была создана специальная комиссия, разработавшая конкретные меры по развитию этого сотрудничества. В их числе имелась и такая рекомендация: «п. 19. Сейчас общих переговоров с Японией не начинать, а сосредоточить внимание на фактическом улучшении отношений путём проведения всех намеченных выше мероприятий и путём соответственного воздействия на японское общественное мнение, поручив НКИД разработать соответственную систему мер»21.

Отвечая на этот пункт, коллегия наркомата во главе с Чичериным подготовила следующий документ:

«7 мая 1926 г.

В Политбюро ЦК ВКП(б)

Копии: членам Политбюро и т.т. Трилиссеру[16], Радеку[17] и Войтинскому[18]

Коллегия НКИД, исполняя данное ей поручение выработать систему мер для подготовки будущего соглашения с Японией, приняла нижеследующую программу, в которую включены поправки т. Коппа[19].

I. Мероприятия общего характера

1) В Харбине[20] как главном источнике яп[онской] информации о нас необходимо создать атмосферу содружества и доброжелательности в отношении находящихся там в большом количестве яп[онских] журналистов, коммерсантов и официальных лиц.

До настоящего же времени наши взаимоотношения с ними сводились к разжиганию и без того враждебных отношений.

2) Дать директивы дальневосточным советским органам в отношении необходимости создания более дружественной для японцев атмосферы в Хабаровске, Владивостоке, Николаевске и др[угих] городах, чем это наблюдается в настоящее время.

3) Поддерживать благоприятную обстановку для яп[онских] журналистов и корреспондентов в Москве, аккуратно и доброжелательно снабжать их материалами, регулярными сведениями и т. п.

II. Конкретные мероприятия для данного момента

1) Издание 2—3-х литературно-художественных сборников в Москве на русском яз[ыке], в Токио на японском в целях взаимного ознакомления с новейшей литературой. Тов. Копп сообщает, что можно будет найти подходящую японскую издательскую фирму для заключения с ней соответствующего договора.

2) Использовать нашу печать для информации о Японии путём печатания ряда статей.

3) Издание научного журнала по краеведению и географии нашего Дальнего Востока и Японии с привлечением японских научных сил к этой работе.

4) При участии НКЗдрава[21] – совместное издание медицинского журнала.

5) Регулярное снабжение через наше полпредство японских иллюстрированных изданий нашими снимками и пояснениями к ним. До сих пор в этом отношении почти всё заполняет Америка.

6) Посылка в распоряжение полпредства в Токио избранных кинофильмов бытового и иного характера, которые можно было бы демонстрировать или публично, или перед специально приглашёнными.

7) Теперь же приступить к подысканию подходящих кандидатов из числа наших крупных научных величин в целях посылки в Японию для чтения лекций в университете в течение 1—2-х семестров. Весьма желательной была бы командировка в Японию физика Иоффе[22] и академика Лазарева[23].

Кроме этого, в зависимости от возможностей и условий обстановки желательно постепенное проведение в жизнь следующих предположений:

1) Всесоюзное общество культурной связи с заграницей (далее ВОКС. –  А. К.) должно обратить более серьёзное внимание на работу с Японией, хотя бы в ущерб другим странам, с созданием отделения в Японии.

2) По возможности расширить персональные командировки видных учёных, литераторов и др.

3) Более тесно увязать нашу и японскую научную работу через Академию наук СССР. В частности, в этой области многим могут помочь востоковедные вузы (Дальневосточный университет, Институт востоковедения, Институт живых восточных языков в Ленинграде и т. п.). В СССР развить эту работу путём организации различного рода публичных докладов о Японии, устройства вечеров и т. д.

4) Оживить работу “Советско-японского общества сближения” в Японии. Нам необходимо принять в нём более активное участие, чтобы оно стало действительно “советско-японским”, а не “японско-японским”, как сейчас. Отделения этого общества организовать в Москве, Хабаровске и Владивостоке.

5) Поскольку экономические вопросы тесно связаны с вопросом о торгпредстве, после разрешения последнего следует при первой возможности организовать в Токио выставку образцов нашей промышленности и сельского хозяйства, разрешить японцам организовать японский торговый музей во Владивостоке наподобие такового же в Харбине и создать в Токио постоянную советскую выставку или музей.

6) В целях создания более тесных научных и экономических взаимоотношений следует с большей готовностью откликаться на получаемые приглашения из Японии на разного рода выставки и съезды и посылать японцам подобные же приглашения, в частности принять участие в санитарной выставке в Осаке.

7) Приступить к организации постоянного воздушного сообщения между СССР и Японией.

Наркоминдел Г. Чичерин».

13 мая этот документ был внесён на утверждение Политбюро ЦК ВКП(б), которое в тот же день на своём заседании постановило передать предложения наркома на предварительное рассмотрение специально составленной комиссии в составе уже знакомых с ним Меера Трилиссера и Георгия Чичерина, а также заместителя председателя Реввоенсовета СССР и заместителя наркома по военным и морским делам СССР Иосифа Уншлихта, члена коллегии Наркомата внешней торговли Якуба Ганецкого и М. Г. Гуревича[24], возложив её созыв на Чичерина: кто предлагает, тот и выполняет. Комиссия завершила свою работу невероятно быстро. 26 мая ею была принята окончательная редакция «Мероприятий по укреплению взаимоотношений с Японией». Помимо прочего, там говорилось следующее:

«I. Мероприятия общего характера.

Указать нашим организациям в Москве, Харбине и дальневосточным советским органам на необходимость изменения тона в обращении с японскими гражданами (журналистами, коммерсантами и пр.) в смысле большего проявления дружелюбия, чем это имело место до сих пор, решительно воздерживаясь от каких-либо враждебных по отношению к Японии выступлений.

Вместе с тем обратить особое внимание на обработку японских журналистов с целью соответствующей обработки через них японского общественного мнения.

Примечание. Конкретные мероприятия, вытекающие из этого основного положения, должны быть указаны в особой инструкции отдельно для Харбина, Москвы и Дальнего Востока».

В параграфе II («Конкретные мероприятия для данного момента») предложения Чичерина остались почти без изменений. Из них лишь исчезли указания на согласование с полпредом Коппом и уточнение о заполнении иллюстративного информационного поля Америкой. Пропали и фамилии академиков Иоффе и Лазарева. Возможно, их вычёркивание объяснялось добавлением определения «абсолютно надёжных» к словам «крупных научных величин». Полностью исчез параграф IV о совместном с Японией издании медицинского журнала. Под тем же номером его заменило постановление об «Организации взаимной информации в различных областях жизни СССР и Японии».

Подвергся редактированию и параграф III, уже в первом предложении которого исчезло слово «постепенное». Первый пункт звучал теперь более расплывчато и был лишён темы превалирования японского направления над другими в деятельности Всесоюзного общества культурных связей с заграницей: «Обратить внимание ВОКС на необходимость более серьёзной работы в отношении Дальнего Востока и особенно Японии». Второй пункт о научных командировках исчез совсем (вероятно, по той же причине, что и фамилии академиков Иоффе и Лазарева), и в новой редакции несколько пунктов приняли ещё более краткий и сдержанный вид:

«2. Более тесно увязать нашу и японскую научную работу через Академию наук СССР. В частности, в этой области многим могут помочь востоковедные вузы (Дальневосточный университет, Институт востоковедения, Институт живых языков в Ленинграде и т. п.).

3. Оживить работу советско-японского о[бщест]ва сближения и принять в нём более активное участие.

4. Желательно организовать в Токио выставку образцов нашей промышленности и сельского хозяйства».

12 августа 1926 года итоговый вариант предложения был внесён Чичериным на утверждение Политбюро ЦК ВКП (б)22.

Конечно, сегодня нам интересно узнать, что из предложений Чичерина и коллегии НКИД удалось реализовать на практике. Если вернуться к параграфу I, суть рекомендаций которого сводится к безусловно важному, но общему (что подчёркивал и сам нарком) требованию по созданию «благоприятной» и «доброжелательной» обстановки для японских журналистов в регионах их наибольшей активности, то, увы: каким-либо образом измерить рост доброжелательности вряд ли возможно, хотя, безусловно, интересно было бы проанализировать изменения отношения к японским корреспондентам по их публикациям в прессе и, возможно, по частным отзывам.

Выполнение «конкретных мероприятий» в привязке к записке Чичерина не слишком интересует отечественных историков, но отметить хорошо известные яркие события советско-японского культурного сотрудничества несложно. Кое-что из случившегося много позже можно причислить к исполненным пунктам программы Чичерина, но для краткости взглянем только на те из них, что пришлись на время его работы на посту наркома, то есть до 1931 года. Тем более что его отставка совпала с начавшимся тогда обострением советско-японских отношений, вызванным «маньчжурским инцидентом» – началом захвата японской Квантунской армией китайской Маньчжурии.

Ещё в период подготовки записки, 5 апреля 1926 года в ВОКС состоялся вечер, посвящённый японской классической и современной литературе. Открыла мероприятие глава организации Ольга Давидовна Каменева (родная сестра Троцкого), которая, в полном соответствии с духом процитированного выше замечания «комиссии Троцкого», заметила, что «японская общественность сама подняла голос за объединение двух культур»23.

Как бы в ответ, в том же 1926 году японская издательская фирма «Сюндзюся» издала собрание сочинений Л. Н. Толстого, задействовав в этом процессе уполномоченного ВОКС и сотрудника советского полпредства в Токио Евгения Генриховича Спальвина^24.В следующие несколько лет в Токио почти непрерывно организовывались литературные вечера и диспуты, посвящённые обсуждению творчества русских и советских писателей, авторов японской «пролетарской» литературы. Это, в свою очередь, дало импульс к переводу на японский язык произведений советских писателей: Ильи Эренбурга, Евгения Замятина, Льва Лунца, Михаила Зощенко, Алексея Толстого, Сергея Есенина (справедливости ради, необходимо отметить, что часть переводов была выполнена до 1926 года). Впрочем, классиков тоже не забывали. В 1929 году газета «Токио Асахи», опять же с помощью ВОКС, устроила вечер по случаю 25-летия со дня смерти А. П. Чехова, на котором присутствовало около двух тысяч человек^25.

Особое место в списке подобного рода мероприятий занимает поездка в Японию в марте – апреле 1926 года культового в то время советского литератора и председателя Всероссийского союза писателей Бориса Андреевича Пильняка, ставшая поводом для написания до сих пор актуальной книги «Корни японского солнца» с приложениями (глоссами) «Ноги к змее» авторства известного японоведа, профессора Московского института востоковедения и агента ОГПУ Романа Николаевича Кима. Очевидно, что вояж Пильняка не мог быть осуществлён в ходе выполнения предложений Чичерина – они только готовились и обсуждались, пока Пильняк был в Японии. Скорее всего, наоборот, нарком, зная об этой поездке, обезличенно вставил её в свой проект как удачный пример уже начатых культурных обменов. Тем более что вопрос о командировке Пильняка вряд ли решался без участия Чичерина.

Еще 7 января 1926 года на заседании коллегии ВОКС констатировалось, что «в течение последних месяцев культурные связи между советским Дальним Востоком и Японией приняли устойчивый характер»26, и как примеры исполненных предложений упоминалась промышленно-торговая выставка, открывшаяся в тот же день в Осаке под эгидой «Осака Асахи», «Осака Майнити» и Русско-японской ассоциации, перелёты советских лётчиков в Японию, а японских – через СССР в Европу в 1925 году и многие другие мероприятия.

В октябре – ноябре 1926 года советские учёные в надежде установить научные связи с представителями стран Азиатско-Тихоокеанского региона приняли участие в работе III Тихоокеанского конгресса в Токио, организованного Всетихоокеанской ассоциацией (AU-Pacific Association). В состав советской делегации вошли представители разных научных специальностей: от ботаников до лингвистов. Вице-председателем президиума конгресса был избран поверенный в делах СССР в Японии и будущий скандальный перебежчик Григорий Беседовский^27. Затем последовала выставка 140 полотен и 200 рисунков русских художников-авангардистов, проведённая в мае 1927 года газетой «Асахи» и Советско-японской ассоциацией, которая действительно постепенно переставала быть «японско-японской». Начались поставки советской литературы крупной книготорговой компанией «Марудзэн», и, наконец, свершилось поистине эпохальное ответное мероприятие – первый в истории выезд японского национального театра кабуки за границу – и сразу в советскую Москву в августе 1928 года^28.

«Мягкая сила», которой не было, но… она была

История организации этих и иных событий, касающихся советско-японских отношений, изучена специалистами довольно неплохо. И всё же, перечитывая записку Чичерина с позиций сегодняшних дней, трудно не задуматься над тем, насколько мысли, изложенные в ней, оказались вневременными. Идеи советского наркома по сути своей явились предложениями по реализации «мягкой силы» в международных отношениях, хотя сам термин этот тогда был ещё неизвестен. Его впервые ввёл в оборот профессор Гарвардского университета Джозеф Най в своей работе «Bound to Lead: The Changing Nature of American Power» лишь в 1990 году^29. Но ведь то, что в 1926 году термина «мягкая сила» не существовало, не означает, что разные страны, в том числе Советский Союз, не прибегали к этой самой «мягкой силе». Несмотря на отсутствие в то время современного понятийного аппарата для описания различий в пропаганде и «мягкой силе», эти различия ещё около столетия назад чётко улавливались участниками процессов. Во всяком случае, такими профессионалами и очень умными людьми, как Георгий Чичерин.

«Мягкая сила» кардинально отличается от пропаганды. На первый взгляд вроде бы вещи похожие. И то и другое направлено на решение одних и тех же задач с помощью воздействия на общественное мнение. Разница в том, что пропаганда основана на прямом давлении, а это исключает появление симпатии и добровольный выбор, на которые делает ставку «мягкая сила» – опаснейшее дипломатическое оружие в умелых руках.

Последний посол досоветской России в Японии Дмитрий Иванович Абрикосов ещё в самом начале 1920-х годов высказывал опасения, что признание СССР «даст Советам свободный пропуск в Японию, прямой допуск к контактам с японской общественностью». Тогдашний министр иностранных дел Японии Сидэхара Кидзюро в ответ на это признавал, что «японцы очень хорошо это понимают, но получили от большевиков обещание не вести в Японии никакой пропаганды». Рассказывая об этом в своих воспоминаниях, Абрикосов делал вывод, что «советско-японские отношения зарождаются в не особенно дружественной атмосфере»30.

Но и в Москве это понимали с не меньшей ясностью. Поэтому таким показательным стал инцидент с пароходом «Ленин». Прибытие корабля с гуманитарной помощью использовалось Москвой как средство пропаганды – и Чичерин не был (да и не мог быть) против. Но сама организация исполнения оказалась настолько топорной, что сопротивление японских властей, так и не давших разрешения на его разгрузку, можно было понять. Чичерин был вынужден лично разъяснять членам Политбюро ЦК ВКП(б), какой вред могут нанести подобные действия: «Что бы мы сказали, если бы американский пароход с продовольствием прибыл в нашу гавань, если бы на пароходе оказались русские белогвардейцы, если бы эти белогвардейцы стали что-нибудь кричать местной буржуазии и если бы все на пароходе в определённые часы пели “Боже, царя храни”? <…> Эти действия нашей экспедиции сильно повредили не только дальнейшим возможностям оказания помощи, но и делу возобновления сношений с Японией вообще. Первый контакт с Советской Россией был такой, который мог только сильнейшим образом напугать японские правящие круги и отнять у них всякое желание возобновления с нами сношений»31.

Очевидно, что исходя из этой же логики возникли предложения о создании нормальных и даже поощрительных условий для работающих в СССР и на КВЖД японских журналистов, и Чичерин позже отвечал, что являлось главной трудностью в исполнении этого решения: «Следующий [после Коминтерна] „внутренний враг“, понятно, – ГПУ. <…> …аресты иностранцев без согласования с нами вели к миллионам международных инцидентов, а иногда после многих лет оказывалось, что иностранца незаконно расстреляли (иностранцев нельзя казнить без суда), а нам ничего не было сообщено. <…> Ни одна полиция в мире не базировала бы дела на таких никчемных основах. Отсюда вечные скандалы. Ужасна система постоянных сплошных арестов всех частных знакомых инопосольств. Это обостряет все наши внешние отношения. ещё хуже вечные попытки принудить или подговорить прислугу, швейцара, шофёра посольства и т. д. под угрозой ареста сделаться осведомителями ГПУ»32.

Георгий Чичерин как мог стремился избежать создания негативного образа Советского Союза, придя к идее о создании механизма конструирования образа позитивного, к механизмам «мягкой силы». Посмотрите, например, как похожи пункты его записки с основными сферами реализации «мягкой силы» в Соединённых Штатах, где её проводником является Агентство США по международному развитию^33:

Формулировки, конечно, разные – сказываются различия эпох и подходов. Но по сути большинство понятий совпадают. И авторам концепции «мягкой силы», и тем, кто продолжает работать над ней сегодня, пришлось пройти огромный путь длиной в десятилетия, чтобы сформулировать современное понимание этого важнейшего атрибута международных отношений. В 1920-х годах, исполненный недостатков и достоинств, первый советский нарком иностранных дел Георгий Васильевич Чичерин старался сделать максимально актуальными и практичными меры по «политическому и экономическому улучшению отношений с Японией»34. Если требовалось, включал в этот процесс другие советские организации и ведомства, включая даже сильно нелюбимое им ОГПУ^35. Стремился мыслить стратегически, прекрасно понимая, что, несмотря на свой высокий пост, глава внешнеполитического ведомства всё равно остаётся исполнителем воли абсолютного руководства страной, и чем дальше, тем больше эта исполнительская функция будет усиливаться. Проще говоря, Георгий Чичерин был талантливым дипломатом и настоящим патриотом, многое из задумок и начинаний которого не удалось отнюдь не по его вине. Жаль – даже с практической точки зрения, а не только по-человечески, что сегодня ни о нём, ни о тех самых задумках почти никто не помнит.

Глава третья

Майский. Ответ Херну

Япония, прекрасная страна!

С тростникового листа

падает наземь и разбивается

капелька утренней росы.

Хочется сказать,

что и эта страна возникла так же – Япония.

Плавающая на поверхности океана милая Япония!

Ямамура Ботё[25]

Чтобы ты знала жестокие

Наши мучения,

Хоть мысленно съезди в Токио

Для их изучения.

Константин Симонов «Футон».

Япония, 1946 год

Георгий Чичерин сидел в британской тюрьме, но, вероятно, был в большей степени англофилом, чем японофилом (хотя накидка хаори с плеча крупного бизнесмена Кухара Фусаносукэ занимала почётное место в коллекции подаренных ему иностранных одеяний). Не получилось из Георгия Васильевича и японофоба – дальневосточного соседа нарком не боялся, не сторонился, умел и на место поставить, и отступить, когда требовалось. Одним словом, Чичерин был профессиональным, опытным и очень талантливым дипломатом, делавшим быстрые, точные, интересные выводы из, казалось бы, мимолётного знакомства со страной. Чего стоит его упоминание «чрезвычайно медленной работы японских мозгов» при обсуждении возможных кандидатур на место первого посла в Японии в СССР 36.

Пожалуй, каждый, кому доводилось вести серьёзные переговоры с японцами, об этих «медленных мозгах» задумывался, что-то такое подозревал, но не каждый так остро формулировал. Откуда брал Георгий Васильевич сведения об интересовавших его странах и народах? Пример с Японией даёт интересный ответ на этот вопрос, а заодно возвращает из архивных папок ещё одно почти забытое имя – Иван Михайлович Майский. Тот самый Майский, что отсоветовал Александру Вановскому возвращаться на родину, чем, возможно, спас ему жизнь.

Майский

Ян Ляховецкий родился в январе 1884 года в Новгородской губернии. Свою молодость он посвятил делу борьбы за освобождение рабочего класса и против… большевиков, боровшихся вроде бы за то же самое. Вступив в РСДРП в 1903 году, молодой человек (ставший в подполье Иваном Михайловичем Майским), как и Вановский, разделял взгляды меньшевиков. Как и Вановский, пережил ссылку и эмиграцию. Во время последней в Германии, где он заодно окончил университет, произошло знакомство Майского и Чичерина. Поначалу оно было эпистолярным – в 1909–1911 годах товарищи по партии обменивались письмами на рабочие темы. Иван Михайлович исполнял тогда обязанности секретаря мюнхенской группы содействия РСДРП, а Георгий Васильевич – секретаря Центрального бюро заграничных групп партии.

В 1912 году они впервые встретились лично – в Париже, когда Майский перебирался из Германии на жительство в Лондон. Там, естественно, общение между единомышленниками стало более интенсивным. Иван Михайлович с нескрываемой ностальгией вспоминал потом их «встречу в Лондоне, в самом начале империалистической войны, когда Вы (Чичерин. – А. К.) поселились на мансарде 12 Оаклей Сквер, и наши горячие дискуссии о войне, о социализме, о революции. Потом годы эмигрантской жизни в Англии во время войны, борьбу интернационалистов и оборонцев, Герценовский кружок, “Коммунист клаб”[26] на 107 Чарлотт Стрит (от которого сейчас ничего не осталось), кампанию против конскрипции[27], каторжанский комитет[28] Бриджес-Адамс, наконец, февральскую революцию, Комитет по отправке [на родину] политических эмигрантов, в котором я председательствовал, а Вы секретарствовали, и нашу последнюю встречу где-то в Уайтчэпеде, накануне моего отъезда в Россию в мае 1917 г.»37.

Совпадение, которых в истории не счесть: в марте 1918 года, когда советское правительство переезжало в Москву, Чичерин только что был освобождён и вернулся на родину, а большевики ещё не были единственной фракцией в только что родившемся руководстве Страны Советов, меньшевик Майский явился в НКИД к бывшему меньшевику Чичерину с требованием освободить особняк Рябушинского на Малой Никитской, 6, для нужд ЦК партии меньшевиков. Особняк не отдали, а вскоре именно в нём разместилось ВОКС, на которое Чичерин возлагал большие надежды в установлении и развитии контактов с Японией и с которым Майский, став советником полпреда СССР в Японии Александра Трояновского (бывшего члена ЦК партии меньшевиков, а ещё раньше – участника Русско-японской войны), устраивал многие мероприятия для достижения этой, поставленной наркомом цели.

О встрече в особняке на Малой Никитской Иван Михайлович вспоминал в письмах старому знакомому, коллеге и начальнику, которые отправлял из Токио. Там с 1927 года – времени начала расцвета тех самых культурных связей – Майский служил в советском дипломатическом представительстве. Неудивительно поэтому, что именно к нему Георгий Васильевич Чичерин и обратился с просьбой дать ответ на простой вопрос: кто прав – советские дипломаты или британско-японский подданный Лафкадио Херн? Мог, конечно, спросить и у московских японоведов, у того же Кима, выросшего в Японии, но обратился к другу, которому доверял. Тем более что по сути, по смысловой наполненности вопрос носил характер очень общий: Япония – какая она?

Вопрос

12 октября 1928 года, вскоре после успешных и первых в истории зарубежных гастролей театра кабуки, прошедших в СССР, Чичерин отправил Майскому небольшое послание страноведческого характера:

«Уважаемый Т[о]вар[ищ]

горячо благодарю Вас за Ваше письмо 10.IX. Меня удивляет резкая противоположность Ваших (и других наших т[оварищей]) отзывов о Японии, её климате, обществе и отзывов Lafcadio Hearn. Его очерки (по-английски в Tauchnitz Edition)38 говорят о прелестнейшем климате, воздухе, небе, очаровательной природе, очаровательности и общительности самих японцев, среди которых он моментально приобретал самых любящих друзей, вообще о особенной тонкости, привлекательности, прелести японской культуры. Даже считаясь с преувеличениями и литературщиной у Lafcadio Hearn, нет ли с нашей стороны каких-то препятствий сближению с японцами?

С товарищеским приветом Г. Чичерин»39.

Как видим, это не просто просьба об обмене мнениями одного читателя к другому. Чичерина интересовала практическая составляющая образа Японии, ему это было важно и нужно для работы. Что же такого важного «о прелестнейшем климате, воздухе, небе, очаровательной природе, очаровательности и общительности самих японцев» написал Иван Михайлович, что это вызвало тревогу Георгия Васильевича за перспективы сближения с японцами? Как ни странно, ничего особенного. Письмо это, по крайней мере в интересующем нас смысле, выглядит обычной жалобой русского человека за границей, лишённого волею судеб привычного климата, друзей и еды:

«Жить в Японии вообще скучно и томительно: политической работы мало (на двоих не хватает), все мало-мальски важные вопросы решаются в Москве. Спасаюсь пока лишь исследовательской работой. Руковожу Кружком японоведения, изучаю сам Японию и Тихий океан. Во многих вопросах уже разобрался, в частности хорошо ориентируюсь в японской экономике и японо-китайских отношениях (экономических и политических). Окончательно решил, что заниматься японским языком не стоит: для того чтобы прилично овладеть разговором и чтением по-японски, надо затратить минимум пять лет чрезвычайно усиленных занятий. Это я считаю нерациональным. Не удивляйтесь, что я говорю о пяти годах, все наши молодые японисты, приезжающие из СССР после окончания вуза (т. е. после трёх лет изучения японского языка), оказываются здесь совершенно беспомощными и только через 2–3 года начинают, действительно, говорить и читать по-японски, если эти 2–3 года они серьёзно занимались, а не лодырничали.

Очень донимают здешние климатические условия».

Это всё. При чём здесь Херн?

Херн

Человек с трудно произносимым для нас греческо-саксонским именем Патрик Лефкадио (Лафкадио) Кассимати Чарлз Херн (пишут ещё и как Хирн, и как Хёрн) и произносимым куда как легче именем японским: Коидзуми Якумо, родился в Греции, вырос в Ирландии, а прославился на весь свет благодаря своей жизни в Японии. В недавно открытую для иностранцев Страну солнечного корня он отправился как репортёр в 1890 году и остался навсегда. Женился там на дочери самурая, принял её фамилию, получил японское имя, сменил православие на католицизм, а тот – на буддизм, одним словом, – окончательно ояпонился. Обладая бойким пером и тонким романтическим писательским слухом, не страдая комплексами относительно объективности сообщаемой им информации и явственно ощущая тренд на японизм в европейской культуре, на рубеже XIX – ХХ веков он стал едва ли не популярнейшим певцом Японии на Западе. В своих книгах Херн построил в воображении непритязательного европейско-американского читателя чудесный новый мир. Япония Херна – фантазия наяву, страна, где все женщины немножко гейши, а все мужчины настолько самураи, что кажется, этому немножко удивлялись сами японцы.

При жизни и сразу после смерти (Херн скончался в сентябре 1904 года) вышло порядка полутора десятков его книг, в которых Япония представала неизменно мужественной и женственной, загадочной и простой, внушающей ужас и неимоверно притягательной – одним словом, абсолютно гармоничной страной. Всё в той Японии было прекрасно: и люди, и природа, и климат. Не случайно Чичерин в письме Майскому называет такую Японию «сказочными островами». Собрание сочинений Херна о Японии до сих пор популярно у японофилов, даже если они об этом не знают, ибо современная японофилия взросла как рис на затопленной слезами умиления благотворной почве японофилии Херна.

Вот, например, как описывает исключительную способность японцев воспроизводить картину внешнего мира в рассказе «Гейша», и кажется, что пишет о себе:

«…только японец способен воспроизвести японский пейзаж. Если сродниться с японской интерпретацией местной природы, иностранные попытки на том же поприще покажутся нам необыкновенно плоскими и бездушными. Западный художник реально воспроизводит то, что он видит, но не больше. Японский же художник передаёт то, что он чувствует: настроение времени года, какого-нибудь мгновения или места. Его произведение проникнуто гипнотической силой, которою редко обладает западное искусство.

Западный художник воспроизведёт мельчайшие детали, а его восточный собрат скроет или идеализирует деталь: его дали тонут в тумане, виды окутаны облаками, его впечатление становится воспоминанием, в котором живо только его настроение, а из виденного лишь своеобразие и красота. Он проявляет необычайную фантазию, разжигает её, усиливает её жажду очарования, на которое он лишь намекает мимолётным, как молния, намёком. Но таким намёком он способен, как чародей, вызвать в зрителе ощущение известного времени, характерную особенность места. Он скорее художник воспоминаний и ощущений, чем резко очерченных линий; в этом тайна его изумительной власти, которую только тот может вполне оценить, кто сам созерцал природу, вдохновившую художника.

Прежде всего японский пейзаж совершенно безличен: человеческие фигуры лишены всякой индивидуальности, но они неоценимы как типы, олицетворяющие характерную особенность известного класса людей: вот наивное любопытство крестьянина, девичья застенчивость, геройство воина, самоуверенность самурая, забавная, прелестная неловкость детства, покорная кротость старости».

Херн был более чем японским художником слова. Он передавал читателям не только то, что чувствовал, но и то, что хотел бы ощутить читатель. Реальность при этом только мешала. Но Георгий Чичерин отнюдь не был японофилом или хотя бы порывистым романтиком, которого могла бы захлестнуть большая волна япономании Херна. Но он читал его книги, а оттого и изрядно удивлялся тому, что Майскому в Японии не нравится. Иван Михайлович слёзно просил перевода на Запад, в милую его сердцу Европу, мотивируя это прогрессирующей на Японских островах болезнью жены, возможно, развивающейся из-за неподходящего климата. Когда же Георгий Васильевич запросил подробностей – что, собственно, с Японией не так? – Майский не заставил себя ждать. Его ответ Чичерину, а точнее Херну, ибо это херновский образ Японии смутил советского наркома, длинен, подробен и точен. Фактически он написан в формате лекции, которую можно было бы (и нужно было бы!) читать всем отбывающим в Японию на долгий срок соотечественникам.

Обратимся же к ней, взяв на себя труд сделать то, что не сделал автор, – несколько упорядочить его письмо-лекцию, разбив для этого на «учебные вопросы» (выделены курсивом в квадратных скобках).

Ответ

«Г. В. Чичерину

Токио

6 января 1929

[Висбаден[29]]

Лично

Дорогой Георгий Васильевич!

Вы спрашиваете, почему такая разница во взгляде на Японию между Лефкадио Хирн и нами? Почему Лефкадио Хирн полон восторга пред красотой и изяществом страны, пред её климатом, народом и т. д., а мы не перестаём жаловаться на жестокую судьбу, забросившую нас на эти сказочные острова? Нет ли здесь какой-либо ошибки с нашей стороны? Нет ли каких-либо специфических препятствий к сближению между нами и японцами?

Вопрос очень интересный и весьма важный практически, ибо нам приходится иметь много дел с Японией, много народу посылать сюда на работу. Попробую на него ответить. Если бы Вы были сейчас в Москве, я, пожалуй, не рискнул бы отрывать Вас рассуждениями на эту тему от более срочной и серьёзной работы. Но так как Вы сейчас в отпуске, на отдыхе, то, может быть, найдёте свободную минутку для того, чтобы пробежать моё письмо…

[Климат и связанные с ним трудности бытия]

Начну с климата. Плох он или хорош? На этот вопрос не может быть одного общего ответа. Если оставить в стороне даже Ю[жный] Сахалин и Формозу[30] и ограничиться Японией в узком смысле этого слова, всё-таки надо затратить 3½ суток для того, чтобы в экспрессе проехать от Ваканаи (северная оконечность Хоккайдо) до Кагосима (южная оконечность Кюсю). На таком протяжении встречаются различные климаты. В Кагосима климат близок к субтропическому, а в Ваканаи – к климату нашего Приморья. Товарищи, работающие на Хоккайдо (в Хакодате и Отару), на климат никогда не жалуются: лето там вроде нашего, а зимой можно на лыжах ходить по всем направлениям. В центральных частях Хоккайдо морозы доходят до 20–25 градусов, и каждую зиму японцы устраивают там маневры, тренируя свои войска специально для борьбы… с кем, ясно само собой.

Совсем иначе в центральной части Японии, в Токио, Кобе, Цуруге и т. д., т. е. как раз в той части её, где сконцентрировано большинство работающих здесь товарищей. В Центральной Японии климат для нас весьма тяжёл. Во-первых, он очень сырой, гораздо более сырой, чем, напр., в Англии. Во-вторых, в течение 4–5 летних месяцев (примерно май – сентябрь) к сырости ещё прибавляется очень сильная жара. В результате получается комбинация для нас весьма тяжёлая и непривычная. Сколь велика разрушительная сила этой комбинации, можете судить хотя бы по таким примерам. Если в летнее время ботинки простоят сутки без употребления, они покрываются плесенью. Если костюм два дня провисит в шкафу, он также зеленеет. Поэтому в мае – июне во дворе полпредства вы каждодневно наблюдаете любопытную бытовую картинку: фраки и смокинги советских дипломатов висят на верёвках и сушатся на солнце. А к июлю месяцу всё зимнее платье запаивается в специальные металлические ящики и сохраняется в них до октября. Но даже и эти меры не всегда достигают своей цели. Нынче напр., у большинства наших дам в результате “ньюбая” (месяц дождей) совершенно разлезлись все платья, сшитые не из японского, а из европейского шёлка.

Влияет ли такой климат на здоровье? Конечно, влияет, хотя и не на всех одинаково. Сын т[ов]. Путно[31], например, мальчик лет 7, сразу по приезде в Японию заполучил туберкулёз, а вот сын нашего делопроизводителя т[ов].Соловьёва, приехавший в Японию тоже в возрасте 7 лет, цветёт, как маков цвет. Наш старший шифровальщик т[ов]. Арцыбашев за 3½ года пребывания в Японии сильно поправился, моя жена за 15 мес[яцев] своей жизни здесь только расстроила своё здоровье. В общем и целом, всё-таки японский климат действует на здоровье европейцев разрушительно. Финский шарже д’аффер[32] Рамстедт, живущий в Японии уже 8 лет, не раз говорил мне, что, по его наблюдениям, европейцы почти не в состоянии приспособиться к японскому климату. Чем дольше европеец здесь живёт, тем тяжелее отражается на нём климат.

[География и путешествия]

Теперь о ландшафте. Красива ли Япония? Очень красива. Когда осенью 1927 г. мы с женой ехали через Корею и южную часть Хонсю (главный остров), мы глаз не могли оторвать от окружающей картины. Сказочно затуманенные горы, дивные долины, серебристые ленты рек и потоков, сверкающие дали океана, яркое солнце, синее глубокое небо – всё это поражало, очаровывало, захватывало. После того мы видели север Хонсю, Хоккайдо, берег Японского моря. По совести могу сказать: Япония очень красива. Правда, красота эта немножко однообразна и потому сравнительно легко приедается. В ней нет также никакой мощи, никакого величия, как на Кавказе или в Альпах, всё довольно миниатюрно, подстрижено, приглажено. Не только людьми, но и самой природой. Японская красота мне больше всего напоминает красоту Крыма. И потому лично меня она не совсем удовлетворяет. Но это между прочим. Объективно, повторяю, Япония чрезвычайно красива и вполне заслуживает тех похвал, которые расточаются по её адресу за границей. Беда только в том, что интенсивно пользоваться этой красотой нашим товарищам, особенно живущим в Токио, довольно трудно. Причин тому несколько, но главные из них две – незнание языка и ограниченность материальных средств. О языке я буду говорить подробнее дальше, а сейчас насчёт денег. Хотя установленный для Японии коэффициент чуть ли не самый высший, но жить нам здесь на получаемые оклады не слишком-то легко. Стоимость жизни в Японии для японцев очень низка, но для европейцев “совсем наоборот”. В частности, страшно дороги отели с европейским столом. Их вообще не так-то много, отсюда ограниченность пунктов, куда можно поехать, и цены в них самые зверские: комната и пансион стоят обычно не ниже 10 иен в день, чаще 15 и выше. Это нашему брату не по карману. В японских отелях много дешевле, но там надо жить по-японски, а главное есть по-японски. Лично я не питаю какого-либо отвращения к японскому столу. Я нахожу, что среди японских блюд есть целый ряд вполне приемлемых и даже вкусных. Однако подавляющее большинство наших товарищей японской кухни совершенно не переваривают, и потому японские отели для них закрыты. А вместе с японскими отелями пред ними закрыты и пути к интенсивному использованию красот японской природы.

[Японцы, знание языка и досуг]

Далее, народ. Что он из себя представляет? Какова его психология, поскольку вообще можно говорить о психологии народа, не разделяя его на классы? Каковы его навыки, его нравы, обычаи, его бытовой уклад? Затрудняюсь дать на все эти вопросы какой-либо определённый ответ, ибо прожил в Японии слишком мало, а главное, не знаю японского языка. Вот тут-то и зарыта собака. Нельзя узнать народ, нельзя подойти к нему поближе, нельзя подслушать его мысли и чувства, если не знаешь языка. Ходишь среди людей, как слепой и глухой. А ведь подавляющее большинство наших товарищей находятся именно в таком положении. У нас широко распространено убеждение, что для Японии достаточно знания английского языка. Это не совсем так. Конечно, английский язык здесь серьёзная подмога. С английским языком вы обойдётесь в МИД, в крупных газетах, в больших магазинах, среди верхов буржуазии и интеллигенции. Но дальше вы совершенно беспомощны. Вся пресса и литература для вас не существует, ни с крестьянином и рабочим, ни с мелким лавочником или студентом вы сговориться уже не сможете. Все они говорят только по-японски. При этом надо иметь в виду, что популярность английского языка в Японии сейчас сильно идёт на убыль. Растёт “национализм”, и молодое поколение учит английский язык уже очень плохо. Кроме того, как общее правило, японцы говорят по-английски чрезвычайно скверно. Даже те, кто считают себя владеющими этим языком, в состоянии большей частью оперировать лишь крайне ограниченным количеством фраз, и вести с ними по-английски какие-либо серьёзные разговоры на серьёзные темы в высшей степени затруднительно.

Стало быть, надо самому изучать японский язык? А стоит ли? Из опыта наших японистов я вижу, что для более или менее приличного овладения японским языком (устным и письменным) необходимо затратить 5–6 лет весьма упорного труда, притом не занимаясь в течение этого времени ничем, не имеющим прямого отношения к изучению языка. Большинству наших товарищей нет никакого смысла приносить такую жертву, ибо мало кто собирается становиться специалистом-японоведом. В других же странах японский язык почти неприменим. Вот и живут люди без языка, слепыми и глухими, не зная народа, не зная его культуры, его чаяний и стремлений.

То же незнание языка крайне затрудняет всякое более интимное сближение с японцами (даже тогда, когда к этому нет других препятствий) и делает жизнь наших товарищей в Японии неимоверно скучной. В Токио, напр., когда имеешь свободный час, просто не знаешь, куда деваться. В “Отель Империаль”, в котором, как в клубе, толкутся всякие иностранцы, мы не ходим: и денег для этого нет, да и обстановка там несколько сомнительная. Митинги и собрания (даже такие, где по политическим соображениям можно было бы бывать) пред нами закрыты из-за незнания языка. Театры и кино в большинстве тоже закрыты по той же причине (только в кабуки имеются английские либретто). К тому же театры в Японии очень дóроги (кроме театров типа наших балаганов). Европейской музыки в Токио мало, и в большинстве она весьма посредственного свойства, а японская музыка нас совершенно не трогает и не удовлетворяет. Картинных галерей и музеев, сколько-нибудь заслуживающих этого имени, в Японии нет. Что же остаётся? Остаются кино, рассчитанные на европейцев, где демонстрируются американские картины с английскими надписями и где почти всегда, особенно по субботам и воскресеньям, можно встретить “цвет” здешнего дипкорпуса и вообще здешней европейской колонии.

[Полицейский надзор]

Однако всё то, что я до сих пор говорил об отрицательных сторонах нашей жизни в Японии, ещё не самое главное. Основное зло, которое здесь буквально отравляет нам существование и связывает нас по рукам и ногам, это полиция. Человек, не побывавший сам в Японии, не может себе конкретно представить, какой всемогущий, вездесущий и всеведущий аппарат представляет из себя это почтенное учреждение. Недавно один из наших дипломатов, работающих на Западе, человек опытный и толковый, в письме спрашивал меня, часто ли я встречаюсь с японскими рабочими лидерами и какое они производят впечатление? Я долго смеялся, получив это письмо. Встречаюсь ли я с рабочими лидерами? За 15 месяцев моей жизни в Японии я даже издали не видал ни одного рабочего лидера, хотя бы и правого толка! Да иначе и не может быть в тех условиях, в которые нас ставит японское правительство.

Полиция отравляет нам жизнь здесь двумя способами. Во-первых, она самым тщательным образом следит за каждым нашим шагом. Иногда шпик ходит за нашими работниками по пятам, ничуть не скрываясь, а, наоборот, весьма мило улыбаясь и даже оказывая тому, за кем он следит, различные мелкие услуги (укажет дорогу, поможет нести покупки и т. д.). Однако сейчас эта система применяется не так-то часто. Обычно для целей полицейской информации употребляются более тонкие средства, получение детальных сведений о нас от всех японцев, которые так или иначе с нами соприкасаются. И это совсем не трудно.

Япония Токугавской эпохи была изумительно организованным полицейским государством. Это не прошло даром. Япония наших дней тоже глубоко полицейское государство, несомненно, самое полицейское из всех существующих сейчас в мире.

Я склонен думать, что в этом отношении она превосходит даже царскую Россию. И вот почему. Хотя полиция в царской России была необыкновенно могущественна, она не пользовалась престижем в широких слоях населения, даже в кругах буржуазии и бюрократии (гражданской и военной). Вы, вероятно, помните, с каким презрением к ней относилось офицерство старой армии, как косо на неё поглядывало чиновничество разных ведомств, как враждебно относились к ней люди “свободных профессий”. Для дочери армейского полковника выйти замуж за полицейского пристава был мезальянс. Ещё больше это был мезальянс для дочери инспектора гимназии, не говоря уже о дочери адвоката или врача. В царской России полиции боялись, но её не уважали. И за вычетом штатных полицейских агентов мало кто готов был оказывать ей услуги по части доносов и “информации”. Наоборот, дача такой “информации” в сколько-нибудь “приличном обществе” считалась совершенно непристойным делом. В Японии совсем, совсем иначе. Полиция здесь пользуется большим авторитетом в широких обывательских массах. Выйти замуж за полицейского офицера здесь значит сделать “хорошую партию”. Давать полиции сведения и указания никто, кроме сознательных революционеров, не считает зазорным. Наоборот, делиться всякой “информацией” с полицией тут рассматривается как самое нормальное и естественное дело. Ибо к этому население приучили 2½ века Токугавского режима и 60 лет пореформенной Японии, в данном отношении целиком оставшейся верной “заветам прошлого”. И, наконец, если бы кто-либо по тем или иным соображениям вздумал отказать полиции в нужных ей сообщениях, в руках последней имеются весьма сильные средства воздействия на непокорного. Ведь нравы японской полиции очень жестокие (избиения, пытки применяются на каждом шагу), а люди в большинстве не герои.

И вот в результате полиция имеет возможность следить за мельчайшими деталями нашей жизни. Наша японская прислуга в полпредстве и торгпредстве, вне всякого сомнения, даёт “информацию” полиции, и притом, на мой взгляд, вся, без исключения. В том числе и те, кто состоит в “левых” организациях, кто был в Родо-Номинто[33], Хиогикай[34] и т. д. Разница между отдельными японскими служащими сводится только к тому, что одни в этом отношении более активны, другие менее активны, одни по “советской” линии являются хорошими работниками, а другие – плохими. Не больше. Все рабочие, которые работают в полпредстве и торгпредстве по ремонту, перестройке зданий и т. д., равным образом находятся в контакте с полицией. Все “ами” (прислуги), нанимаемые нашими товарищами для варки пищи, уборки квартир и т. д., точно так же дают “информацию” полиции. К тому у нас имеется много самых разнообразных, подчас весьма курьезных доказательств. Японцы-учителя, занимающиеся с нашими студентами-японистами, японцы-врачи, которые нас лечат, японцы-журналисты, которые к нам приходят, – все “информируют” полицию по интересующим её вопросам. Особенно журналисты: в Японии вообще очень трудно отличить, где кончается журналист и начинается агент полиции. Тем же делом занимаются и все чиновники МИД и других министерств, входящие с нами в соприкосновение, купцы, промышленники, посредники и т. д. и т. д., ведущие дела с торгпредством, даже высшие сановники государства вроде Гото[35] и Кухары. Разница, скажем, между нашим “боем” и Кухарой состоит только в том, что “бой” бегает к мелкому полицейскому чинуше, а Кухара беседует с министром внутренних дел. Но все, решительно все “информируют”…

Вы легко себе можете представить, как такая обстановка действует на наше настроение. Чувствуешь себя буквально связанным по рукам и ногам. Боишься лишний шаг сделать, ибо знаешь, что этот шаг немедленно же станет известным полиции. И, во всяком случае, здесь всегда исходишь (должен исходить!) из уверенности, что полиция о твоём шаге очень быстро узнает.

В связи с этим хочу сказать несколько слов по поводу той переписки, кот[орая] в прошлом году велась между НКИД и полпредством по поводу увольнения некоторых из наших “боёв”, как ненадёжных. Москвичи, видимо, исходили при этом из той, как будто бы естественной презумпции, что в Японии вообще можно иметь надёжных, не связанных с полицией японских служащих, стоит их только найти. Из предыдущего Вы видите, что такая задача в здешних условиях является довольно утопичной. Я, во всяком случае, на основании моего японского опыта, твёрдо убеждён, что сейчас она абсолютно неразрешима. Если мы уволим сегодня одного шпика, завтра его место займёт другой шпик. И, если даже наш новый служащий поступит к нам, ещё не будучи шпиком, через два месяца он им станет, вольно или невольно. В этом отношении даже рекомендация “левых” партий и союзов весьма мало помогает: в их комитетах и правлениях сидит тоже достаточно полицейских агентов, а рядовые члены этих организаций, по моим наблюдениям, весьма легко поддаются “полицейскому” разложению. Стараться обеспечить полпредство надёжными японскими служащими примерно то же самое, что искать квадратуры (так в документе. – А. К.) круга. Гораздо безопаснее не предаваться иллюзиям о возможности разрешения такой теоремы, а исходить из аксиомы, что все “бои” – полицейские агенты, и отсюда делать необходимые практические выводы, т. е. там, где можно, заменять японцев русскими (охрана, уборка кабинетов, внутренняя разноска бумаг и пр.), не пускать японцев в служебные помещения в нерабочее время, иметь постоянные дежурства в секретно-шифровальной части и т. д. Мы здесь пошли по этому пути, и я считаю его наиболее правильным и надёжным.

Возвращаюсь, однако, к тем неприятностям, которыми полиция отравляет нам жизнь в Японии. Итак, самый тщательный надзор за каждым нашим движением – это один способ. Другой, не менее действительный (так в документе. –  А. К.), – это репрессии по отношению ко всем тем, кто пробует войти с нами в более или менее тесный контакт. Конечно, есть небольшой круг лиц, которым “разрешается” иметь с нами дело, ибо японское правительство не хочет создавать впечатление, будто бы оно нас искусственно изолирует от окружающей среды. С нами “дружит” Гото со всеми своими прихлебателями, к нам ходят журналисты (они же обычно полицейские агенты), на наших официальных обедах иногда присутствуют представители науки и делового мира. Полиция мирится также с тем, что у нас от времени до времени бывают различные “специалисты” по России вроде покойного Осанаи[36], Ионекава (переводчик Толстого), Ясуги (проф. русского языка) и др. Однако даже по отношению к этим последним полиция весьма зорко следит, чтобы их посещения не происходили слишком часто и чтобы их отношения с нами не принимали формы слишком тесной личной дружбы (в скобках должен заметить, что даже и специалисты в большинстве “информируют” полицию). А от времени до времени полиция даёт им предметные уроки, которые не легко забываются. Так, например, в августе прошлого года на Толстовские торжества по приглашению ВОКС ездил профессор Нобори (тоже переводчик Толстого). Ездил с ведома и разрешения военных властей (он преподает в Военной академии). И тем не менее под давлением полиции во время своего пребывания в СССР он был уволен со службы, так что по возвращении домой оказался без работы. Если же выйти за узкий круг “специалистов” по России, то положение окажется ещё хуже. Садандзи[37], напр., поставлен сейчас в такое положение, что вынужден нас избегать. А ведь это артист с “национальным” именем, кот[орый] может не так уж бояться мелких полицейских придирок! Я неоднократно делал попытки познакомиться с некоторыми профессорами и писателями (особенно экономистами) прогрессивного лагеря, почти всегда безуспешно. Почему? Единственно лишь потому, что пойти в советское полпредство или встретиться где-нибудь в ресторане с советским дипломатом, или даже принять его у себя дома, значит навлечь на себя всякие неприятности, включительно до обыска или увольнения со службы.

А конечный результат? Он ясен. С помощью тщательного надзора за нами и запугивания всех желающих поддерживать отношения с нами полиция создаёт вокруг нас искусственную пустоту. Мы сидим точно под стеклянным колпаком под перекрёстным огнём тысяч чужих взглядов, прежде всего взглядов многоголового полицейского спрута. И нет у нас ни способов, ни возможностей перекинуть через эту пустоту мостик к живой японской жизни.

[Иностранная колония]

Остаются ещё иностранные дипломаты. Но это уже слабое утешение. Недавно уехавший из Токио Зольф остроумно называл местный дипкорпус “notre village diplonatique”[38]. Он безусловно прав. Буржуазная дипломатия, по моим наблюдениям, вообще не страдает изобилием умных и интересных людей, а буржуазная дипломатия в Японии тем более. Послы здесь в большинстве либо старички, дослуживающие срок до пенсии, либо карьеристы, получившие Токио в качестве своего первого посольского поста, и потому стремящиеся поскорее сделать дальнейший шаг и убраться отсюда восвояси. Прочий дипсостав сер и неинтересен. Иногда попадаются, правда, люди более высокого калибра, но… бытовая обстановка нашей советской жизни здесь такова, что нам очень трудно ближе сходиться даже и с этими несомненно “стоящими” людьми. Попросту негде принять у себя таких знакомых вне официальных стен полпредства. А официальные стены как-то не располагают к созданию более “интимных” отношений, вообще говоря, очень полезных с дипломатической точки зрения.

Однако пора кончать моё слишком растянувшееся письмо. Если дочитаете его до конца, если попробуете конкретно представить себе климатические условия Японии, затруднения, вызываемые незнанием языка, скудость материальных средств, лишающих нас возможности интенсивно пользоваться красотами здешней природы, чуждость и часто непонятность окружающей нас культуры и, наконец, ту искусственную пустоту вокруг нас, которая с таким успехом создаётся полицией, Вы поймёте, почему наше отношение к Японии так сильно отличается от отношения Лефкадио Хирн[а].

Еще бы! Лефкадио Хирн – этот полугрек, полуангличанин, получивший воспитание во Франции, ставший журналистом в Америке, сделавшийся подданным микадо в Японии и женившийся здесь на японке, мог воспринимать страну Восходящего Солнца под совсем иным углом зрения, чем мы. Помимо того, что сам по себе он был чудак – это явствует из его биографии (а для чудаков закон не писан), он знал японский язык, он вошёл в японскую жизнь, он через жену сросся и сроднился с японской культурой. Возьмите нашего драгомана проф. Спальвина[39]. Он тоже любит Японию, он доволен ею. Но ведь он тоже в своём роде чудак: 30 лет жизни потратил на иероглифы, а сверх того ещё женат на японке.

Для нас же, советских дипломатов в Японии, эта страна, вероятно, ещё надолго останется весьма тяжёлым испытанием. По крайней мере, до тех пор, пока не будет разрушена та искусственная пустота между нами и японской жизнью, которая сейчас составляет самую тяжёлую сторону нашего здешнего бытия.

Ещё раз пора кончать.

Крепко жму Вашу руку

И. Майский

П. С. Надеюсь скоро увидать Вас лично и устно досказать то, чего не успел сказать в этом письме»40.

P. S.

Читая и перечитывая это письмо, не получается не удивляться тому, как советский дипломат Майский – человек бесконечно далёкий от Дальнего Востока вообще и от Японии в частности, сумел понять и сделать правильные выводы из своих и, очевидно, чужих – товарищеских, наблюдений за жизнью в этой стране. Лафкадио Херн прожил на Островах 14 лет и написал девять книг, не считая множества статей, воспевая «сказочную Японию». Иван Майский промучился в Токио около двух лет, но его «ответ Херну» сегодня представляет, на мой взгляд, значительно бóльшую практическую ценность, сочетая актуальность тем с лапидарностью их изложения. Добавить что-то к сказанному Майским, конечно, можно, и многими авторами это уже делалось, делается и будет делаться всегда – от рассказов о японской погоде до трудностей работы в стране, где каждый иностранец никогда не остаётся без внимания, даже если времена тотального полицейского надзора канули в Лету. Навсегда ли?

Увы, Иван Михайлович напрасно надеялся избежать такого надзора на своей родине. Вскоре после отправки письма Чичерину просьба Майского была удовлетворена. Его с повышением до полпреда отправили на Запад – в Финляндию. Там он проработал до сентября 1932 года, а потом надолго – до 1943-го – стал полпредом СССР в одной из ключевых для советской дипломатии державе – в Великобритании. В Лондоне Майский заслужил уважение Уинстона Черчилля, а вернувшись в Москву получил портфель заместителя наркома иностранных дел при могущественном Вячеславе Молотове. Стиль работы старого меньшевика начальству не понравился, но и трогать его до поры не стали. В 1946-м Майский получил почётное звание академика (пригодились давным-давно написанные незначительные работы по Монголии и по проблемам международного рабочего движения). Но в Академии наук Иван Михайлович пребывал недолго. За две недели до смерти Сталина он был обвинён в шпионаже на англичан и арестован. Просидел до середины 1955 года, когда «работа» на английскую разведку была заменена характеристикой Майского как англофила. Был помилован, восстановлен в партии, подписывал письма протеста против реабилитации Сталина и потихоньку дожил до 1975 года, пережив и многих своих гонителей, и большинство друзей и коллег.

Глава четвёртая

Дочь Катаяма. Стихи на костях

Может быть, кости мои

Выбелит ветер… Он в сердце

Холодом мне дохнул.

Басё Мацуо[40]

Потерявшая разум Тиэко не слышит уговоров.

Она общается лишь с фазанами да тидори[41].

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Для Тиэко, переставшей быть человеком,

Это жутко-прекрасное утреннее небо – излюбленное место прогулок.

Тиэко летает.

Такамура Котаро[42]

В нескольких километрах от психиатрической больницы имени Владимира Ивановича Яковенко, тестя Александра Вановского, расположена ещё одна, не именная, но оттого не менее известная в определённых кругах. Больница № 5 в селе Троицком моложе соседки в Мещерском всего на несколько лет, но строилась в самом начале ХХ века она под особые нужды – для содержания опасных и очень опасных психических больных. Место это – до сих пор легендарное, хотя в городской фольклор вошло с ошибочным определением локации: добраться до лечебницы можно от станции Столбовая Московско-Курской железной дороги, которую почему-то десятилетиями путают с другой станцией – Белые Столбы, где скромная, к тому же иного профиля, клиника появилась лишь в начале 2000-х годов.

Чёрным по белому

Троицкая больница изначально служила своеобразной тюрьмой с врачами, надзирателями – так официально именовался обслуживающий персонал 100 лет назад, безоконнными камерами со стенами, обитыми специальными матрасами, кандалами, в том числе ножными, для слишком буйных пациентов. Жуткие порядки этого места описал соратник Вановского по революционному движению эсер Пётр Львов, попавший сюда вскоре после открытия больницы. Львов симулировал болезнь, чтобы избежать повешения, к которому был приговорён за активное участие в мятеже в Нижнем Новгороде в 1905 году, и сначала ему в больнице понравилось: «Вестибюль напоминал не сумасшедший дом, а скорее хорошую гостиницу, – красиво убранный, с вазами цветов. Принимавший меня врач свидетельствовал серьёзно, без всяких подвохов и фокусов. <…> Как постройка, так и внутренняя отделка были ещё новые, свежие. В палатах много воздуха и света».

Очень скоро симулянту света стало не хватать, и ему стоило огромных усилий сдержаться и не выдать себя: «Фактически порядки, в общем, может быть независимо совершенно от врачей, были очень жестоки. Служители, как на подбор, зверски относились к больным, особенно к “статейным”, т. е. арестованным по какой-либо статье или уже осуждённым. У этой компании были свои методы и приёмы “усмирения”. Двое схватили меня за руки, вывернули их в суставах, третий начал бить коленом в конец крестца. Били искусно, причиняя сильную боль, но не оставляя знаков. Излюбленным приёмом было брать за половые органы и давить их, доводя больного до обморочного состояния. При воспоминании об этой боли сейчас, через 20 лет, становится не по себе»41.

Выживший эсер стал при советской власти чекистом и журналистом. Ему понадобилось немало времени, чтобы собраться с силами и написать свою единственную книгу, но тогда – до революции рассказать о порядках в больнице было некому. И если в Покровской (Мещерской) лечебнице доктора Яковенко, с его принципиально иным подходом (справедливости ради – и к совершенно другим людям), пациенты считались больными именно душевно и их навещал доктор Чехов, то лечебницу в Троицком посетил однажды главный из Толстых.

Графу в клинике ожидаемо не понравилось: «В наблюдательном отделении Лев Николаевич подробно осмотрел изолятор, который несколько раз называл “карцер”, спрашивал, кого куда помещают. В садике этого отделения он сфотографировался среди душевнобольных»42. Там к Толстому пристал больной, считающий себя Петром Великим, а следующий пациент, графу показавшийся поприятнее, оказался убийцей. В конце концов Льву Николаевичу пришлось ретироваться. Хотя он вряд ли сохранил приятные воспоминания о посещении этого места, в больнице о нём помнят до сих пор. Когда я пришёл на экскурсию в больничный музей, мне, конечно, рассказали и о Львове, и о Льве, а потом повели показать, как идёт реставрация в больничном храме. Вовсю грохотал ремонт, в воздухе столбом стояла белая пыль, с потолка свешивались грязные полиэтиленовые «простыни», а пол был завален грудами мусора – строительного и прочего, что выгребали рабочие со всех углов церкви, в советское время не раз перестраивавшейся и менявшей предназначение. В одной такой куче я и заметил кривую белую пластину со странным узором.

Подняв её, сообразил, что держу в руках кость (коровью или свиную лопатку? – не знаю, возможно), на которую кистью нанесены… японские иероглифы. Частью стёртые, частью незнакомые – даже общий смысл уловить с ходу не удалось. Можно было предположить только, что это стихи. Я сфотографировал загадочную находку, передал её сотруднику музея, а фотографию показал специалисту по японской литературе. «Так и есть, – подтвердил эксперт, – стихи. Причём не классика, а так называемая Новая японская поэзия. Антивоенные. Скорее всего, 1920—1930-х годов». На розыск возможного автора записи ушли годы. Сегодня с высокой степенью вероятности я могу назвать его, а точнее, ее имя: Катаяма Тиёко – младшая дочь основателя Коммунистической партии Японии (КПЯ) Катаяма Сэн.

Борец за дело коммунизма

Будущий лидер японских коммунистов родился в 1859 году под именем Ябуки Сугатаро в крестьянской семье вдали от Токио, на территории нынешней префектуры Окаяма. В возрасте девятнадцати лет был усыновлён семьёй Катаяма, не имевшей наследников. Как было принято в Японии в ту эпоху, сменил имя, таким образом избежав заодно и призыва в армию. Через некоторое время Сэн уехал из родной Окаямы в Токио, где поступил на работу в типографию, а восемь лет спустя отправился за океан. В 1892 году в Соединённых Штатах Катаяма окончил колледж Гриннелл (нынешний университет Айовы), а затем занялся изучением теологии. Поиски ответов на вопросы о Боге так увлекли японского юношу, что он принял христианство, поступил в престижнейший Йельский университет, после чего внезапно обратился в атеиста, а следом и в социалиста.

Распрощавшись с Йелем, Катаяма вернулся в Японию в 1896 году вполне уверенным в себе, энергичным борцом за дело пролетариата. На родине он занялся организацией профсоюзов по американской модели, агитировал, писал статьи, стал одним из основателей социал-демократической партии, которая немедленно была запрещена японским правительством. В декабре 1903 года отправился в Голландию, где в следующем году его, вместе со «звездой» рабочего движения планетарного масштаба Георгием Плехановым, избрали заместителем председателя VI конгресса Социалистического интернационала в Амстердаме. По окончании конгресса Катаяма снова отправился в США, где помимо пропаганды социал-демократической, занялся пропагандой японской культуры. На съезде Социалистической партии США в Хьюстоне крепкий японец, являясь наследником фамильной школы дзюдзюцу (джиу-джицу) под названием Исса^43, с удовольствием продемонстрировал быстро входившее в моду искусство самозащиты. Пролетариату предстояло научиться защищать себя в близящихся боях за свободу, тем более что идеологическую базу для занятий искать не пришлось: философия школы Исса исповедовала именно оборону, яростную защиту с применением мощных ударов руками и особенно ногами.

Следующие 14 лет революционер со спортивным уклоном жил то в Америке, то в Японии, то в других странах, согласных предоставить ему временное убежище, пока к началу 1920-х годов не окончательно перебрался в первое в мире государство победившей социалистической революции – РСФСР. В Москве Сэн сразу же включился в партийное строительство, вступил в только что организованный Коминтерн, вскоре вошёл в состав президиума его Исполнительного комитета, а в 1922 году стал одним из основателей Коммунистической партии Японии.

Практически со дня своего создания КПЯ находилась в жесточайшей конфронтации с японским правительством, но сам Катаяма знал об этом только по рассказам: он не покидал надолго Советский Союз и в Японию предпочитал не возвращаться, понимая, насколько это стало опасным – и не только для него, но и для его семьи. Сначала он учился в Москве социалистическому строительству сам, потом преподавал в Коммунистическом университете трудящихся Востока на Страстной площади, передавал рекомендации по ведению партийной работы и горячие приветы от товарища Сталина коллегам на родине и, несмотря на зрелые годы и пошатнувшееся здоровье, не забывал о единоборствах. Однажды в Центральном клубе ОГПУ «группа японцев студентов из Университета народов Востока… продемонстрировала настоящую японскую борьбу, как способ защиты и нападения, так называемую – Джиу-Джитсу»44.

Айно Куусинен, жена одного из высших руководителей Коминтерна, работавшая тогда в исполкоме этой организации, вспоминала: «Японскую компартию представлял в Москве Сэн Катаяма. Это был добрый старик, абсолютно не умевший держать язык за зубами. Его раза два отправляли со спецзаданием за границу, но скоро поняли, что для секретной работы он не пригоден, и его решено было оставить в Москве»45.

Характеристика, данная острой на язык финкой (по многим коллегам в своих мемуарах она прошлась куда более жёстко) кое в чём совпадает с аналогичной, составленной на японского коммунистического лидера… в той самой психбольнице, где я нашёл кость с иероглифами. Хотя сам Сэн в лечебнице не лежал.

Вождь японских коммунистов был женат дважды. От первого брака, заключённого в ноябре 1897 года с Ёкоцука Фудэ, у него были дочь Ясуко (Ясу) и сын Канъити, о судьбе которого мы почти ничего не знаем за исключением того, что парень крепко пил. Вторая супруга – Хара Тама в 1908 году родила ему дочь, получившую имя Тиёко (Тиё). В июле 1929 года Тиё приехала к отцу в Советский Союз.

И снова вспоминает Айно Куусинен:

«Хэймо (сотрудник Коминтерна. – А. К.) раз случайно узнал, что в квартире Катаямы уже несколько месяцев живёт молодая японка, якобы дочь Сэна, приехавшая погостить. Кому-то пришло в голову заглянуть в личное дело Катаямы. Оказалось, он не женат. Хэймо пригласил его на дружескую беседу. Старик Сэн сказал, что не считал нужным упоминать жену, потому что женился по настоянию родителей и прожил с женой совсем недолго. Дочь родилась уже после его отъезда из Японии, и теперь японская компартия любезно оплатила её поездку к отцу в Москву.

Агенты Коминтерна провели в Японии расследование и с удивлением узнали, что компартия ни о какой дочери ничего не знает и в Москву её не посылала. К тому же у жены Катаямы, вышедшей замуж очень рано, вообще не было дочерей.

Положение для Коминтерна сложилось щекотливое. Ясно, что женщина подослана японской тайной полицией, чтобы вызнать секреты Коминтерна. Но если Коминтерн её задержит, ГПУ обвинит Коминтерн в ротозействе и усилит наблюдение. Что делать? Приняли соломоново решение: “дочку” без лишнего шума переправили обратно в Японию, ничего не объясняя ни ей, ни Сэну Катаяме».

Помимо свидетельства о феноменальном бардаке, царившем в «штабе мировой революции», где хотя бы элементарный кадровый учёт не был налажен даже в отношении его «генералитета», воспоминание Куусинен ценно тем, что она, возможно, писала о младшей дочери главного японского коммуниста. Во всяком случае, известно, что Тиё впервые побывала в Советском Союзе в 1929 году, а потом вернулась снова. Ясу объявилась в Москве позже, уже незадолго до смерти отца – в 1931-м, в истории же болезни Тиё записано: «В 1930 г. переехала в СССР». Навсегда.

История болезни

Катаяма Тиё вполне могла записать то самое антивоенное стихотворение (отчего-то на кости), загадочным образом оказавшейся потом в больничном храме). Это в её истории болезни даётся характеристика отца, где основатель японской компартии с точки зрения медицины предстаёт как «живой, общительный, весёлый человек». Да и среди других членов семьи, по словам Ясу и Тиё, ранее никто душевными болезнями не страдал. Младшей дочери суждено было стать печальным исключением, и возможно, бурная революционная деятельность отца послужила этому одной из причин.

Ещё до переезда в Советскую Россию Сэну пришлось развестись со второй женой, чтобы таким образом спасти её от нападок японских антикоммунистов. Вероятно, по той же причине она оставила себе девичью фамилию – Хара, и её дочь Тиё в советских документах проходила как «Катаямо Хара-Тио». Девушке удалось получить среднее образование, а потом ещё и окончить курсы машинописи, но всё же, как ни меняй фамилию, от полиции происхождение не скроешь. В милитаристской Японии 1920-х годов быть дочерью коммуниста – незавидная участь. Это не просто плохо, это очень опасно. Репрессии против левых усиливались с каждым годом, к 1930 году Коммунистическая партия Японии оказалась практически полностью разгромлена, тысячи партийцев попали в тюрьмы, а члены их семей оказались в положении презираемых и унижаемых членов общества, монолитного в своей любви к хризантемовому трону.

Не выдержав жестокого психологического прессинга («подвергалась преследованиям со стороны властей» – так это сформулировано в документах), Тиё бежала к отцу, которого почти не знала, в Москву. Вот только жить молодой японке в советской столице эпохи первых пятилеток, как видим, оказалось не проще, чем в Токио, а скорее наоборот. Подозрения в том, что она японская шпионка, вряд ли были сняты после того, как она, фактически тайно вывезенная перед этим из СССР, внезапно вернулась. Языка она не знала, на работу могла рассчитывать только в Коминтерне, но с кем общаться вне службы? Охарактеризованная поначалу в истории болезни как «живая, общительная, весёлая», Тиё быстро сникла, превратилась в «нервную и упрямую». Работала машинисткой в издательстве, учила русский, но психика не выдерживала нагрузок, и даже врождённое упрямство теперь сменилось вялостью и безразличием. Особой близости с Ясу, тоже приехавшей в Москву, у Тиё не получилось. Сестра была на девять лет старше, приходилась родной только по отцу, да вдобавок уже успела объехать полмира, чувствовала себя куда более свободной. К тому же вскоре после приезда Ясу их отец, возраст которого перевалил на восьмой десяток, стал чувствовать себя хуже. Он постоянно лечился то в больницах, то в санаториях, и в ноябре 1933 года скончался. Урну с его прахом несли лидеры Коминтерна и Советского государства, включая самого Сталина. Катаяма-отец был похоронен в Кремлёвской стене, а жизнь его младшей дочери превратилась в мрак и ужас.

К самостоятельному существованию в СССР она оказалась не готова совершенно, а после смерти отца её ещё и некому было защитить от… соотечественников. В японской диаспоре в Москве, утратившей лидера, началась смертельная схватка за его место и, соответственно, финансирование коминтерновского существования. Главным, да и практически единственным, оружием стали доносы. Думается, материалы эти ещё найдутся в наших архивах, а пока можно предполагать, что обеих дочерей Катаямы постарались очернить в первую очередь. Младшей это было уже не перенести. Почти сразу же – в 1934 году – у Тиё начались слуховые галлюцинации, и она впервые оказалась в психиатрической лечебнице. Диагноз: шизофрения. Три месяца интенсивной терапии дали разнонаправленные результаты: галлюцинации исчезли, но исчезли и последние остатки живости, любопытства, желания жить. Тиё продолжала работать, чтобы как-то содержать себя, но по другим делам из дома старалась не выходить.

С ноября 1936 года её состояние ухудшилось настолько, что она снова попала в лечебницу, откуда потом выходила уже не более чем на два-три месяца. В медицинской карте объяснения этому нет – его надо искать в другом архиве. Не вполне понятно, когда именно – в Японии или уже в Советском Союзе, Тиё вышла замуж за своего земляка – уроженца Токио Ито Масаносукэ, жившего в Москве под фамилией Такэути. Несмотря на возраст (он родился в Токио в 1908 году), молодой человек занимал важную для диаспоры должность заведующего японской секцией «Издательского товарищества иностранных рабочих в СССР» (там же числилась и его жена). Печать – важный пропагандистский ресурс, а родство с основателем партии доводило ситуацию до опасного для конкурентов уровня. Усилия японских коммунистов сосредоточились в одном направлении, и 25 ноября 1936 года Ито был арестован по ложному обвинению «в шпионско-диверсионной террористической деятельности». Как раз в это время его жена снова попала на стационарное лечение в психбольницу. Спустя десять месяцев мужа расстреляли (следом казнили и почти всех его недругов), а уделом Тиё оказалось беспросветное существование в лечебницах.

С 1940 года её стало опасно оставлять одну – усилились галлюцинации, она начала разговаривать сама с собой. В то же время она писала более или менее осмысленные письма руководству Коминтерна: просила отпустить её домой, в Японию. В ответ её лечили – на совесть, как могли и как умели, но не выпускали.

Из истории болезни:

«КАТАЯМО Хара-Тио, 32-х лет, японка, образование среднее.

Наследственность: отец… был одним из первых японских революционеров, последние годы жил в СССР, работал в Коминтерне. Живой, общительный, весёлый человек. Душевно больных в роду не было.

Анамнез со слов сестры: больная родилась в Японии, 3-й по счёту. Окончила среднюю школу, подвергалась преследованиям со стороны властей, т. к. отец был коммунистом. <…> В 1930 г. переехала в СССР. <…> По характеру была живая, весёлая, „нервная“, упрямая. Впервые заболела в 1934 г., стала плохо справляться с работой, появились слуховые галлюцинации, вялость, заторможенность. С августа до ноября находилась в б-це им. Соловьёва. Было проведено общеукрепляющее лечение. Выписалась с улучшением, приступила к работе, но резко изменилась по характеру: стала замкнутой, понизилась трудоспособность, нигде не бывала. В конце 1936 г. состояние ухудшилось: вновь появились слуховые галлюцинации, вялость, рассеянность. В ноябре 1936 г. находилась два месяца в санатории “Сокольники”, но улучшения не было, и в январе 1937 г. помещена в Ин-т им. Ганнушкина.

Проведено лечение инсулином. <…> Выписалась с улучшением. Вернулась к работе, но с работой уже не справлялась, часто была на больничном листе. Периодически переставала спать. С 1938 г. периодически наступали приступы возбуждения, которые продолжались 2–3 дня и наступали через 3–4 м-ца. В 1940 г. упорные слуховые галлюционации, содержание их не рассказывала, слышала иногда приказания, вновь была стационирована в б-цу им. Соловьёва. Проведено лечение инсулином шоковыми дозами. После выписки переведена на инвалидность I группы. После выписки была вялой, часто разговаривала сама с собой. Изменила отношение к сестре. Часто уходила из дома, бродила».

В мае 1941 года Катаяма Тиё перевели в подмосковную психиатрическую лечебницу с особыми условиями содержания – ту самую, где спустя семь десятилетий я и нашёл кость, исписанную иероглифами. «Психический статус: <…> Сознание ясное, ориентирована. Вяла, безынициативна, заторможена, всё время проводит, сидя в углу в однообразной позе. Временами неадекватно улыбается или разговаривает сама с собой. Аутична, недоступна. На вопросы отвечает “всё хорошо”. Занимается рукоделием, но непродуктивно…»

Не к «рукоделию» ли относились занятия по записи антивоенных стихов на костях, если, конечно, то было дело рук Катаяма Тиё?

Сестра Ясу о ней не забывала, несмотря на их непростые отношения и саму ситуацию – старшая сестра сама едва выжила в предвоенных репрессиях. В истории болезни подшито и несколько её писем к главному врачу Троицкой больницы. Текст почти везде одинаковый:

«Убедительно прошу Вас сообщить о состоянии здоровья моей сестры Хара Тио, которая была переведена в Вашу больницу из Москвы (псих. больница в Сокольниках) в мае или июне 1941 г.

Я сама была в эвакуации и всё это время не имела о ней никаких сведений.

Будьте так любезны, сообщите мне, как и когда её можно навестить».

С посещением возникли сложности, но Ясу не оставляла попыток увидеть сестру:

«Каким образом можно добраться до Вашей больницы. Я работаю, а потому смогу поехать только в воскресенье. Может быть, необходимо что-то привезти для неё. Я писала вам уже 2 раза в начале войны, перед эвакуацией, но ответа не получила.

Прилагаю при сём бумагу и конверт и ещё раз прошу Вас ответить мне на мои вопросы».

30 января 1946 года дочь основателя КПЯ, к тому времени превратившуюся в живой труп («спокойна, недоступна, целыми днями лежит, закрывшись с лицом одеялом») перевели в другую больницу – поменьше и на несколько километров подальше – умирать. Там она прожила только несколько дней. Катаяма Ясу, несмотря на доносы, арест, эвакуацию, дожила до 1988 года. Последнее её письмо в больницу с просьбой выдать справку о смерти сестры датировано февралём 1949 года.

Скончалась Ясу в Москве, но просила хотя бы прах вернуть на родину, в Японию. Однако тогда это было невозможно, и где её могила, нам пока неизвестно. Её отец, боровшийся за счастье рабочих всего мира, вряд ли мог бы гордиться своими победами – обеспечить счастье хотя бы собственным детям ему так и не удалось.

Глава пятая

Степан Зарубин. Жизнь с пальцами за спиной

Нет дорог впереди —

Позади пролегла дорога.

Мир Природы!

Отец мой!

Родитель, меня взрастивший!

Не спускай же и впредь с меня недреманного ока,

Наполняй же меня животворным могучим духом,

Дай мне сил для дальней дороги!

Дай мне сил для дальней дороги!

Такамура Котаро[43]

Удивительное дело: люди, которых я просил рассказать об этом человеке, начинали не с того, что это был выдающийся японист, переводчик, лингвист, а с описания его внешности и манер. Строго говоря, они вспоминали примерно одно и то же: «…весь он был какой-то… крестьянин». Лишь потом, как будто вспомнив, добавляли: «Замечательный переводчик, синхронист особенно. Только очень замкнутый. Нелюдимый…» И даже имя у него было «немножко крестьянское», как будто герой Льва Толстого: Степан Федотович Зарубин – подошло бы какому-нибудь партизану с дубиной в руках. Так ведь почти так оно всё и было, и Толстой о нём мог бы написать…

Башкирский партизан

Один из учеников Степана Федотовича (иногда встречается написание отчества – Фёдорович, но оно неверно), судя по воспоминаниям, относившийся к нему особенно трепетно, японовед и журналист Владислав Иванович Дунаев так описал внешность своего учителя: «Чуть выше среднего роста широкоплечий человек, в лице которого органично сочетались, как это у нас часто бывает, русские и среднеазиатские черты»46. Сегодня, зная происхождение Зарубина, этому не приходится удивляться.

Степан Федотович родился 25 марта 1908 года в большом, на 215 дворов, селе Старые Шарашли (Шерашли) Белебеевского уезда Бакалинской волости Уфимской губернии (сейчас это Бакалинский район Башкирии). Помимо прочего, места эти известны смешением множества национальностей, среди которых по численности доминируют башкиры, татары и русские, а Старые Шарашли стали местом проживания кряшенов (кряшинов) – малочисленного поволжского народа, которых называют ещё «крещёными татарами»47, хотя сами они этого не любят. Сочетавший «русские и среднеазиатские черты», Зарубин был как раз одним из них, но в разных документах он фигурирует то как татарин, то как русский. На самом же деле человек он был советский.

Отец Степана – «крестьянин-бедняк, матрос царского флота», в переписи населения 1920 года назвавшийся «кряшином», с 1908 года десять лет тянул лямку в минном отряде в Кронштадте. Степан, ещё маленький, тоже успел пожить в этой крепости на Балтике и потом рассказывал, что спал у отца не в кровати, а на рояле – видимо, условия жизни моряков были спартанскими, но с «музыкальным уклоном».

Вернувшись на родину, бывший унтер-офицер царского флота и красный балтийский матрос окончательно принял революцию и стал сначала «большевистским активистом», а в 1918 году вступил в ВКП(б). На территории Уфимской губернии в то время шли ожесточённые бои, и в Гражданскую войну Федот Зарубин ушёл в партизаны, в отряд Пазухина, а затем «пошёл по военной линии», как сейчас сказали бы, стал силовиком. Сначала Федот Григорьевич стал сельским военкомом, потом замом уездного военного комиссара, в 1922–1923 годах был начальником милиции Буздякского района Башкирии. Потом началось восхождение по другой карьерной лестнице, на вершине которой в 1931 году бывший матрос занял должность управделами ЦИК и Совнаркома Башкирской АССР^48.

В архивно-следственном деле № 63801 Управления НКВД по Московской области записано, что Степан Федотович получил среднее образование, что само по себе было большой редкостью для крестьян в те времена, а «с 1923 по 1925 г. работал секретарём Бакалинского вол[олостного] ком[итет]а ВЛКСМ»49.

Получается, что главой комсомольцев своей округи Степан стал в возрасте пятнадцати лет и руководил ими два года. При этом из его собственной автобиографии известно, что начальную школу он окончил в Кронштадте, а вернувшись в Башкирию, учиться ему было просто некогда. В автобиографии он вспоминал: «В 1919 году во время пребывания отца в армии и перехода фронтов в нашей местности последовало ограбление белогвардейцами нашего имущества с издевательствами над матерью и надо мной. Разного рода преследования (обыск, арест, побои) пришлось испытать мне также весной 1920 года, когда во время контрреволюционного-кулацкого (так в документе. –  А. К.) восстания, охватившего часть бывшей Казанской и Уфимской губерний, отец с матерью эвакуировались, а я оставался дома один в селе Бакалах»50.

В 1925–1927 годах Степан учился в губернской Советской партийной школе, готовясь стать профессиональным партийным функционером и уже даже начал многообещающее продвижение по этому пути. В автобиографии Степан Федотович зафиксировал: «…с 1924 года я перешёл на постоянную комсомольскую работу и перестал заниматься сельским хозяйством»51. Окончив совпартшколу, Зарубин вернулся из Уфы на родину и два года прослужил заведующим агитационно-пропагандистским отделом Белебеевского комитета комсомола. Вскоре Степан получил должность заведующего массово-экономическим отделом всего Башкирского обкома ВЛКСМ, оттуда в 1931 году пересел в кресло заведующего орготделом Зианчуринского райкома уже не ВЛКСМ, а ВКП(б). Горизонты расширялись стремительно, и вдруг…

В августе 1932 года «агитатора, горлана-главаря» постановлением Башкирского обкома партии внезапно направили в Москву, в Московский институт востоковедения имени товарища Н. Н. Нариманова. Владиславу Дунаеву Степан Федотович рассказывал потом, что как только он оказался в институте среди будущих и настоящих востоковедов, в памяти у него всплыли впечатления кронштадтского детства, когда «его окружали одни моряки, среди которых также велись разговоры о Русско-японской войне. Некоторые сослуживцы отца Степана Федотовича сами побывали на японском фронте, кое-кто оказался в плену и, вернувшись, охотно рассказывал о загадочной стране, которой неожиданно для всего мира удалось победить саму Российскую империю»52. Зачисленный на дипломатический факультет студент Зарубин сам попросился на японское отделение, и его желание было удовлетворено.

Молодой, но уже опытный коммунист вошёл в состав партийного комитета, а потом и возглавил партком института, но лишь на несколько месяцев. Изучение японского языка требовало огромной и постоянной концентрации, усидчивости и терпения, что оказалось очень непросто. Но у парня из башкирской деревни без каких-либо, как сказали бы сегодня, гуманитарных амбиций это получалось. А тут ещё стажировка – полгода на японских концессионных рыболовных промыслах и заводах на Камчатке. О полученных там навыках живого языка Зарубин вспоминал потом с благодарностью.

Вчерашний крестьянский активист оказался самородком, настоящим лингвистическим талантом. Как? Чудеса случаются. Учился вроде бы как все – обклеивая всё, что можно, листочками с чтениями иероглифов, зубря день и ночь, а получалось лучше всех именно у него. Он осваивал язык настолько быстро, что это стало заметно всем, и доучиться ему тогда не дали. Не дожидаясь окончания даже второго курса, в мае 1934 года Зарубин был снят с обучения по предписанию Наркомата иностранных дел СССР и командирован в Японию для работы секретарём-переводчиком в консульствах Кобе и Хакодатэ. Но до места предназначения ему удалось добраться далеко не сразу.

В Японии

Вместе с супругой Верой Тимофеевной, в девичестве Полозовой (они поженились ещё в Башкирии), и годовалым сыном Владимиром Зарубин почти на год задержался в Харбине, где его помощь потребовалась в советском генеральном консульстве и где он был определён на должность с расплывчатой формулировкой «сотрудник по японским делам». Впрочем, позже сам Зарубин рассказывал о своих обязанностях в советской миссии в Харбине проще и понятнее: «С мая 1935 по март 1936 г. – в Харбине, практикант-переводчик советского генерального консульства».

Фактически это и была практика по японскому языку – с настоящими носителями и в условиях предполагаемой будущей работы Степана Федотовича. На допросе в НКВД он уточнял: «В части учёбы по японскому языку в Харбине можно сказать следующее. Первые три месяца я не имел учителя. Сам я его не искал, ибо Славуцкий (Генеральный консул) сказал, что он позаботится об этом и скоро это сделает. Затем он сам и через меня попросил секретаря японского консульства Такасуги дать ему пару студентов из японского консульства. Один из них был молодой студент по фамилии Кондо, с которым я прозанимался месяцев пять. Другой, фамилию не помню, занимался с кружком под моим общим руководством. <…>

Учёба шла на основе разбора какого-нибудь письменного материала, газетных статей: передовицы, экономические материалы, редко – бытовые. Затем несколько месяцев разбирали и переводили один рассказ, сочинение из книги, разбор которого занял два с лишним месяца. И перед отъездом приступили было к разбору японской грамматики.

Вокруг разбираемого текста вели разговоры, чтобы получить и устную практику. Несколько раз после занятий я приглашал его попить чаю, поужинать. За ужином продолжалась практика языка, о названиях продуктов, о сравнении их с японской пищей, о выражениях на японском языке: приглашений, благодарностей, вкусовых названиях и т. д.»53.

Интенсивные занятия дали ощутимый результат: Зарубин уезжал из Харбина в Японию в мае 1935 года вполне сформировавшимся переводчиком. Добравшись до Кобе и приняв должность, он продолжил учёбу: «…стал сравнительно свободно переводить японские тексты и научился сам самостоятельно вести разговоры на японском языке на деловые темы с официальными лицами и посетителями».

Успеху в занятиях способствовала и дипломатическая деятельность, которая, впрочем, не сильно отличалась от учёбы: «…служебная моя работа состояла в том, чтобы систематически переводить экономические статьи из японских журналов и газет. Выполнять поручения консула по защите совграждан и обслуживанию их, обращаясь к органам японской власти через полицию. <…>

В Кобэ учителями у меня было два: Симидзу – женщина, Носе и Кацусима[44]… Его, как учителя, я использовал больше всего. Занимался с ним часто, часто звал к себе обедать, часто ходил с ним и брал со своей семьёй для прогулок по достопримечательным местам Японии, по горам, паркам и т. д. Он разыскивал и подбирал хорошие книги и журналы с хорошими экономическими статьями и характеристикой различных заводов и концернов. <…>

Последний учитель был Носе. Человек с высшим образованием, молодой. С литературными наклонностями, выражавший симпатии к советской литературе. Очень бедный по условиям жизни и заработку. В одно прекрасное время он на занятие не пришёл, написав открытку, что болен, и так больше не являлся».

Пусть пока ещё не блестящий, но грамотный и явно перспективный переводчик, молодой коммунист с незаконченным высшим образованием и огромным опытом комсомольской и партийной работы, сын революционного матроса, командира партизанского отряда, что ещё надо, чтобы стать разведчиком? В разведке всегда, а особенно в восточных странах, в Японии в том числе, ощущалась жестокая нехватка специалистов, знающих местный язык. Лингвист Зарубин, обладавший к тому же идеальной анкетой, «попал на карандаш» сотрудникам резидентуры Иностранного отдела (ИНО) НКВД, работавшим под крышей генконсульства в Кобе. Год спустя после прибытия на японскую землю Степану Федотовичу было сделано предложение, от которого никак нельзя было отказаться. С мая 1936 года он стал секретным сотрудником резидентуры ИНО НКВД в Кобе и даже получил двух агентов-японцев. На этом его только что начавшаяся карьера разведчика прекратилась.

При тщательно проведённой проверке его японских агентов возникло предположение об их подставе контрразведкой противника. Во всяком случае, никаких интересующих Москву сведений они дать не смогли, а сами задавали вопросов слишком много. Возможно, впрочем, это были просто полусумасшедшие русофилы, некоторое количество которых увивалось вокруг советских загранучреждений в Японии, и которые почти наверняка были связаны с полицией, как об этом предупреждал Чичерина Иван Михайлович Майский. Так или иначе, агентов признали ненужным балластом и отказались от связи с ними, а Зарубину, оставшемуся без оперативной работы, настоятельно посоветовали искать новые контакты. Это у Степана Федотовича не получилось. То ли таланта к разведке не было, то ли занят он был по своей основной работе сверх меры, да и учить японский, – что у него получалось лучше всего, – продолжал неустанно. К тому же характер у него, видимо, был неподходящий не только для обретения новых полезных связей среди интересных для разведки японцев, но для общения с сослуживцами в консульстве.

В следственном деле Степана Федотовича подшиты его жалобы на соседей по жизни в советской колонии, вызванные банальными бытовыми неудобствами. Писал он, минуя начальство в Токио, сразу в Москву – в Наркомат иностранных дел. Наибольший скандальный размах приобрела история с собакой генконсула Петра Петровича Краузе – бывшего латышского стрелка и военного разведчика с большим опытом оперативной работы. Хозяин выгуливал пса в консульском саду, где тот, естественно, справлял и свои собачьи нужды. Маленький сын Зарубина Володя однажды вляпался в д… и пожаловался папе. Тот решил выяснить отношения с консулом в эпистолярном виде и отправил жалобу в Москву, в НКИД. Там к истории с собакой не отнеслись с тем пониманием, на которое рассчитывал Зарубин, и следующая жалоба полетела уже прямиком из Кобе в ЦК ВКП(б) – предполагалось, что в д… будет разбираться сам товарищ Сталин. Эпопея с собачьими экскрементами и сыном переводчика закончилась ничем, но очевидно, что друзей после скандала у Степана Федотовича не прибавилось.

Это стало ясно уже очень скоро, когда сотруднику внешней контрразведки, работавшему в консульстве, поступила информация о том, что жена Зарубина – Вера Тимофеевна – часто бывает в городе, где, помимо решения рабочих вопросов (вроде бы она нашла работу по своей медицинской специальности), встречается с неким бывшим белым офицером, эмигрировавшим в Японию и оставшимся жить в Кобе. Одновременно Зарубин отправил в Москву письмо, в котором обвинил одного из разведчиков, работавших в консульстве, в адюльтере. Началось расследование, супружескую неверность шпиона не подтвердившее. Однако, поскольку одновременно началась негласная проверка самого Степана Федотовича, выяснилось, что как раз его-то отношения с женой сотрудника резидентуры военной разведки в консульстве выходили далеко за рамки чисто служебного общения. И как раз в это же самое время поступило сообщение о попытке вербовки японскими спецслужбами жены самого Зарубина – через того самого эмигранта.

Сегодня уже невозможно ни опровергнуть, ни подтвердить ни одно из прозвучавших тогда обвинений. Трудно это было сделать и тогда, на месте – в 1937-м, в Кобе. Но какие-то решения необходимо было предпринять, и Зарубина с семьёй для страховки отправили сначала в консульство в Хакодатэ, а затем вернули на родину – уже на следствие.

«В октябре 1937 г. внезапно отозван вместе с семьёй в Москву под предлогом проверки партийных документов ЦК ВКП(б). На самом деле отзыв инициирован резидентурой ИНО НКВД в Японии (И.И. Журба) в связи с информацией о попытке вербовки японской полицией с помощью шантажа жены Зарубина»54.

Из-за того, что главной подозреваемой в этом деле стала Вера Тимофеевна, а не сам Степан Федотович, по приезде в Москву первой была арестована она – 7 (по другим данным – 11) января 1938 года. И только 24 марта взяли Зарубина.

«Отсутствие»

Владислав Дунаев передавал рассказы Степана Федотовича о тех событиях следующим образом:

«Время, проведённое в Бутырке, сам Зарубин обозначал как “отсутствие”. Об этом “отсутствии” ему приходилось писать каждый раз, когда возникала необходимость подачи документов в отдел кадров. Уже из рассказов детей Степана Федотовича я узнал, что в тюрьме ему не давали спать, избивали, “пытали водой”, добиваясь признания в шпионаже в пользу Японии. Веру Тимофеевну взяли за два месяца до ареста мужа. Должны были взять и пятилетнего сына, но отец вовремя переправил Володю к брату жены в Солнечногорск, где мальчику удалось затеряться.

И Степан Федотович, и Вера Тимофеевна отрицали какую-либо вину, тем не менее жену Зарубина осудили на восемь лет и в мае 1938 года с началом навигации отправили на Колыму. Самого же Зарубина безо всяких объяснений внезапно освободили в сентябре 1939-го»55.

На самом деле (или как это следует из материалов следственного дела) Зарубина сначала держали в Таганской тюрьме, потом перевели во Внутреннюю на Лубянке. Это важно, поскольку перевод на Лубянку говорил об интересе к его делу, к нему самому, а это давало шанс на выживание. Семь раз Зарубина вызывали на допросы. Первый – установочный: заполнение анкеты, выявление социального положения (его анкете каждый следователь позавидовал бы), туманных, потенциально «изменщицких» мест в биографии (любая загранкомандировка подходила для этого как нельзя лучше). 31 марта на втором допросе под угрозой пыток Зарубин признал все выдвинутые против него обвинения. 9 апреля он подтвердил признание – для уверенности следователя, но спустя четыре месяца – 16 августа вдруг отказался от ранее данных показаний. И потом – 21 декабря 1938-го, 15 и 27 февраля 1939-го снова и снова упорно не признавал себя виновным.

Помимо самого Зарубина, по его делу «допрашивались»:

«– Краузе Пётр Петрович, бывший генеральный консул СССР в Кобэ. Расстрелян через три дня после допроса, 2 февраля 1938 года;

– Пичугин (Брагин) Пётр Михайлович, бывший секретарь консульства в Кобэ, сотрудник НКВД;

– Полозова Ольга Семёновна, тёща Степана Федотовича;

– Журба (Шебеко) Иван Иванович, секретарь консульства СССР в Кобэ, резидент ИНО НКВД в Японии. Расстрелян 2 февраля 1940 года»56.

Никакой содержательной нагрузки допросы эти не несли – в них изначально не было заложено никакого смысла, кроме исполнения плана. Человек был либо нужен для работы, либо нет. Либо ему везло, либо он погибал. Степан Зарубин попал в первую группу. Повезло. Следствие шло долго. Печально знаменитый среди востоковедов приказ № 00593 «О харбинцах» к весне 1939 года оставил без переводчиков не только народное хозяйство, но и военную разведку, органы НКВД. Выживших следовало сгруппировать в специализированные «шарашки», а дальше решать вопрос о необходимости удержания переводчиков в тюрьмах в зависимости от степени их информированности и нужности для службы родине.

25 мая 1939 года было вынесено постановление о прекращении следствия по делу Степана Зарубина. В тюремной «шарашке» его продержали всё лето – он в это время занимался переводами на русский язык японских военных документов. На свободу Степан Федотович вышел 5 сентября. Жена Зарубина, в отличие от него, следственный конвейер прошла быстро, осуждена была ещё 14 мая 1938 года и успела попасть в лагерь, где работала врачом. Посадили её раньше, а выпустили позже мужа – 17 января 1940 года.

До войны оставалось чуть больше года, но воссоединившейся семье Зарубиных повезло снова. Степан Федотович встретился со своим давним приятелем – тоже переводчиком, Александром Михайловичем Рожецкиным. Тот, когда-то завидовавший длительной командировке в страну изучения – Японию, теперь был потрясён переменой, случившейся за пару последних лет со старым товарищем («…Стёпку было не узнать, так он изменился…»57) и посодействовал в его трудоустройстве.

По свидетельству Владислава Дунаева, в судьбе Зарубина сыграл свою роль единственный в истории СССР академик-японовед Николай Иосифович Конрад. Но он, ленинградец, судя по всему, вообще не знал Зарубина. Тот уехал в Японию студентом-второкурсником и с Конрадом никогда не пересекался. К тому же самого Николая Иосифовича арестовали примерно тогда же, когда и Зарубина, – 29 июля 1938 года. Выпустили же Степана Федотовича, когда академик Конрад ещё работал банщиком на одном из северных «островов» ГУЛАГа, но как раз зимой 1939/40 года Николая Иосифовича переместили в лубянскую «шарашку» для японоведов, откуда можно было поддерживать связь с родственниками. Поэтому получилось так, что «сам академик Конрад в тот момент всё ещё оставался в тюрьме, но от его имени за Степана Федотовича хлопотала его супруга, известный японовед Наталья Исаевна Фельдман»58. Зарубин и сам поработал в стандартном режиме переводческой «шарашки». В его автобиографии есть такой пункт: «С конца 1939 года до июля 1940 года по направлению П[олитического] У[правления] РККА и договору с Воениздатом выполнял перевод с японского “Боевого устава японской армии”, который был издан Воениздатом в конце 1949 года».

В итоге, несмотря на отсутствие диплома о высшем образовании и «замаранную анкету», в которой он теперь научился обозначать годы своего «отсутствия» в жизни, Зарубин получил место в Институте востоковедения и в Высшей дипломатической школе НКИД. С этими учреждениями он вместе с семьёй и уехал в эвакуацию в Узбекистан в октябре 1941 года.

Там, в Фергане, где вернувшийся к крестьянской жизни переводчик держал корову, в 1943 году у Зарубиных родилась дочь Татьяна. В Фергане же Зарубин встретился и с Натальей Фельдман и наконец-то вышедшим на свободу Николаем Конрадом.

В ноябре 1943 года эвакуация закончилась. Семья переводчика вернулась в Москву, где Степан Федотович продолжил давно начатую работу по составлению наиболее полного русско-японского словаря, а Вера Тимофеевна нашла работу по своему медицинскому профилю в Филатовской больнице. В 1944-м на свет у них появилась младшая дочь Наталья. А в 1945 году, будто подводя черту под страшным десятилетием, преподаватель Московского института востоковедения Степан Федотович Зарубин сдал экзамены в своём же институте и получил диплом о его окончании.

Еще 15 лет ушло у Зарубина на то, чтобы окончательно войти в профессиональную переводческую среду и занять в ней подобающее его таланту и работоспособности место. В 1953-м вышел учебник японского языка для студентов-японоведов авторства Зарубина. В 1964-м увидел свет известный каждому японисту «Большой русско-японский словарь» Зарубина и Рожецкина на 150 тысяч слов – грандиозная работа, растянувшаяся на десятилетия, была выполнена.

Начиная с 1956 года Степан Федотович участвовал в важных, экономически и даже политически чувствительных для обеих стран переговорах СССР и Японии по определению взаимных квот вылавливаемой в сопредельных водах рыбы. Степан Федотович переводил на этих переговорах высокого уровня 11 сезонов – с 1956 по 1975 год, а в конце января 1960 года впервые с 1937-го вернулся в Японию. Возвращению на Острова поспособствовал «советский вице-премьер» Анастас Иванович Микоян: «В начале 1960 года прибывшую в Москву японскую “рыбную делегацию” принял Анастас Иванович Микоян. Встречу переводил Зарубин, и, когда после исключительно успешной беседы японцы вышли, оставив его наедине с Микояном, Степан Федотович решился рассказать о своей проблеме, а по сути, о всей истории своей жизни, приведшей его в список “невыездных”».

Работа на высоком правительственном уровне требовала от переводчика особых знаний и умения. Владислав Дунаев вспоминал о методике Зарубина: «[он] был общепризнанным корифеем не только лексикографии, но и синхронного перевода. Помню, однажды <…> Степан Федотович показал мне, как нужно концентрироваться при устном переводе. Заложив руки за спину, он начал загибать пальцы, фиксируя количество тезисов воображаемого выступления. В тот момент ему было чуть более 50, но он с грустью признался, что, дескать, память у него уже не та. В молодости он мог загибать пальцев чуть ли не в два раза больше, чем на обеих руках, и не нуждался ни в каких записях».

Гениальный синхронист, приехавший когда-то в столицу по зову партии из глухой башкирской деревни, скончался 12 марта 1995 года – ровно через 60 лет после своей первой командировки в Японию, сделавшей его уникальным специалистом с пальцами за спиной.

Глава шестая

Отт, Хак, Зорге. За кулисами Антикоминтерновского пакта

Война – всегда война.

Ей трудно быть иною.

Куда опасней мир, коль он чреват войною.

Фридрих фон Логау[45]

25 ноября 1936 года в Берлине рейхсминистром (тогда ещё не министром иностранных дел) и главой внешнеполитического отдела НСДАП Иоахимом фон Риббентропом и послом Японской империи в Германии Мусякодзи Кинтомо был подписан документ, вошедший в историю как Антикоминтерновский пакт. К нему прилагалось секретное дополнение, составленное столь расплывчато, что каждая из сторон вольна была толковать его, как угодно. История же истолковала его как одну из ступеней лестницы, ведущей от войны к войне через тончайший межвоенный период – interbellum. В истории построения этой ступени случались удивительные эпизоды, разыгранные в тени Восходящего солнца очень известными, известными мало и вовсе почти неведомыми нам фигурами.

Полковник Отт

В январе 1934 года, спустя три месяца после своего прибытия в Японию, нелегальный резидент советской военной разведки «на Островах»[46] Рихард Зорге («Рамзай») впервые сообщил об интересном и весьма перспективном знакомстве: «Прикомандированный сюда на полгода полковник Отт от рейхсвера, правая рука Шлейхера, сказал мне в одном разговоре: Япония ещё на сегодняшний день не имеет первоклассной армии в европейском масштабе, но она всеми силами старается стать такой армией. <…> Он считает войну с нами совсем исключённой»59. Зорге ещё не знал, что планировавшаяся на полгода командировка (на самом деле тогда ещё подполковника) Отта превратится c его помощью в многолетний карьерный взлёт немецкого разведчика и дипломата, прерванный лишь арестом Зорге осенью 1941-го. Ойген Отт станет военным атташе, полковником, генералом и послом не в последнюю очередь благодаря Зорге. Но и у нашего резидента в Токио с самого начала имелись веские причины прислушаться к мнению подполковника, поскольку профессиональная судьба этого человека была не вполне обычной.

Ойген Отт родился в 1889 году в Германии. Во время Первой мировой служил в 26-й Вюртембергской дивизии, на полях брани особой славы не снискал, но, поскольку занимал должность адъютанта, был замечен начальством и отправлен на курсы военной разведки. Окончив их, служил в разведывательном отделе III-B германского Генштаба под командой маститого шефа шпионов и специалиста по России полковника Вальтера Николаи, а затем стал помощником генерала Курта фон Шлейхера, курируя при нём вопросы внутренней политики Германии. В 1932-м Шлейхер ненадолго занял важнейший пост военного министра и рейхсканцлера, и 1 декабря того же года Ойген Отт стал одним из тех, кто по поручению Шлейхера встречался с Гитлером, передавая ему предложение поста вице-канцлера.

В советской литературе принято было считать Отта ревностным нацистом. Это было логично по отношению к военному атташе, а затем послу нацистской Германии в Японии, но вряд ли полностью справедливо. Скорее его, пользуясь советской же терминологией, можно причислить к своеобразным германским «сменовеховцам». Ничего другого, как служить Германии – вне зависимости от того, кто ею управлял, Отт не умел и не желал. Поэтому, когда власть на его родине захватили нацисты, Отт остался в строю и при них, хотя отнюдь не питал симпатий к их вождю. Косвенным подтверждением этого может служить то, что, когда Гитлер отказался от предложения Шлейхера, Отт в составе уже другой инициативной группы в конце января 1933 года обратился к рейхспрезиденту Паулю фон Гинденбургу с просьбой не назначать бывшего ефрейтора рейхсканцлером и даже, чтобы не допустить силового прорыва будущего фюрера к власти, ввести чрезвычайное положение и передать бразды правления военным. Как известно, из этой затеи ничего не вышло, а 30 июня 1934 года Шлейхер был убит.

Отта от расправы спасло то, что ровно за год до этого, 1 июня 1933 года, он был назначен на ничтожную должность офицера-стажёра в 3-й артиллерийский полк японской армии, дислоцировавшийся в Нагое, примерно в 350 километрах от Токио, и отправился на край земли. С одной стороны, это было бегство, с другой – интересная командировка, возвращавшая Отта ко временам его службы в Генштабе, так как перед отправкой в Японию он прошёл инструктаж в разведке и контрразведке рейхсвера и получил задачу детально ознакомиться с организацией японской армии. После полугодовой стажировки в Нагое Отт вернулся в Германию, где представил доклад явно не только об успехах полка, в котором он проходил службу. Доклад подполковника вызвал настолько большой интерес, что был доложен министру рейхсвера Вернеру фон Бломбергу, а тот настоял на личном докладе Отта самому Гитлеру. Итогом рандеву с фюрером стало присвоение вчера ещё балансировавшему на грани ареста Отту звания полковника и назначение его военным атташе в Токио^60 – «вехи» сменились.

Вернувшись в Японию теперь уже с семьёй, Отт снова встретился с Зорге и с удивлением узнал, что его собственная супруга Хельма давно и близко знакома с журналистом. В молодости она, состоя ещё в первом браке – с архитектором и коммунистом Эрнстом Маем, увлекалась левыми идеями и посещала семинары по марксизму вместе с таким же молодым доктором Рихардом Зорге. В подобном смешении людей, взглядов и идеологий тогда не было ничего экстраординарного. В 1946 году, отвечая на вопрос американских следователей в связи с «делом Зорге», Ойген Отт заметил: «Партия Гитлера частично состояла из коммунистов, частично из экстремистов. Подобные люди являлись людьми действия, поэтому я уверен, что в национал-социалистическую партию пришли члены коммунистической организации из-за их желания действовать»61. Почему бы в таком случае жене германского военного атташе не иметь в прошлом увлечения коммунистическими идеями, а журналисту не посещать левые семинары? С точки зрения тех людей и в той конкретной ситуации, это было нормально.

Очень скоро Зорге стал близким другом не только Отта, но и всей его семьи, а с Хельмой у них вспыхнул роман, – к счастью, не слишком продолжительный и необременительный для всех его участников. Отт, вопреки общепринятой морали, жену не ревновал, а статус друга семьи позволил Зорге дополнительно усилить влияние на военного атташе. Тем более что тот безуспешно пытался вникнуть в детали внешней и внутренней политики Японии, чьи хитросплетения полковнику никак не давались. Да и не только политики. Сам Отт признавался позднее: «Для меня было сложно вести наблюдение и составлять рапорты о состоянии и обучении японкой армии: всё происходившее в ней было словно отгорожено железным занавесом. Я не имел времени заняться японским языком, поэтому был особенно рад знакомству с Зорге, языковые познания которого облегчали ему контакт с японцами и получение от них информации»62.

В действительности Зорге не читал и не писал по-японски, да и говорил очень плохо. Но он и на самом деле имел широкие связи и, в отличие от военного атташе, живо интересовался всем, что происходит в стране пребывания. Отт полностью доверял Зорге как бывшему фронтовику, как близкому другу, как специалисту по Японии и члену нацистской партии (Зорге вступил в НСДАП 1 октября 1934 года). Наконец, как журналисту с геополитическими взглядами, которые полностью разделял сам.

Отт знал, что в Японию Зорге прибыл с весьма увесистой рекомендацией от основателя журнала «Цайтшрифт фюр Геополитик» Карла Хаусхофера. Этого человека называли «отцом германской геополитики», что справедливо, и «учителем» наци номер два предвоенной Германии – Рудольфа Гесса, что верно отчасти. Карл Хаусхофер был кадровым военным, выпускником Баварской военной академии. В 1909―1910 годах он исполнял обязанности военного атташе в Токио, куда попал уже после службы в Индии и Китае. Неудивительно, что Восток с этого времени занял значительное место в его мыслях. В 1913 году вышла первая книга Хаусхофера: «Дай Ниппон[47]: Размышления о вооружённых силах, месте в мире и будущем Великой Японии». Тогда же Хаусхофер подготовил докторскую диссертацию, после чего отправился на Первую мировую и вернулся с неё в звании генерал-майора. Лишь после этого он навсегда оставил военную службу и занял место приват-доцента Географического института Университета имени Людвига и Максимилиана в Мюнхене. Там он сначала защитился по теме «Основные направления географического развития Японской империи. 1854–1919 годы», а с 1923 года начал вести спецкурс по геополитике. Как раз тогда одним из его слушателей, а затем учеником, ассистентом и другом стал будущий идеолог германского нацизма Рудольф Гесс. В 1933-м, после прихода Гитлера к власти, Гесс лоббировал получение своим бывшим учителем степени ординарного профессора и открытие в Мюнхенском университете кафедры геополитики, а позже Института геополитики.

В то время Хаусхофер выступал за союз континентальных держав, прежде всего Германии и России (что не противоречило тогдашнему вектору СССР на всестороннее сотрудничество с Германией). Предполагаемый союз должен был быть направлен против Великобритании и США, проводивших «политику анаконды», то есть удушения Евразии, и третьей точкой его опоры Хаусхофер считал Японию. По мнению профессора, географическое расположение этой страны, которую он относил, в отличие от Англии, к континентальным, требовало объединения их в единый политический блок: «Только прочная связь государств по оси Германия – Россия – Япония позволит нам всем подняться и стать неуязвимыми перед методами анаконды англо-саксонского мира. <…> Только идея Евразии, воплощаясь политически в пространстве, даёт нам возможность для долговременного расширения нашего жизненного пространства»63.

Неудивительно поэтому, что не позже июня того же 1933 года Хаусхофер лично консультировал направлявшегося в Японию подполковника Ойгена Отта. Логично предположить, что Отт интересовался нюансами службы Хаусхофера в Японии, его работой о японском шпионаже, которую по поручению своего наставника готовил Гесс, и, конечно, воззрениями отца германской геополитики на перспективы сотрудничества Берлина и Токио.

По выражению немецкого журналиста Юлиуса Мадера, едва «…за Ойгеном Оттом успела закрыться дверь кабинета Хаусхофера в Мюнхенском университете, как в неё постучал Рихард Зорге»64.

Советский разведчик представился как журналист-фрилансер и после беседы с профессором предложил свои услуги в качестве политического обозревателя в Токио. Главный редактор журнала Курт Фовинкель вспоминал потом: «Зорге сообщил профессору Хаусхоферу о своей предстоящей длительной командировке в Японию и выразил готовность присылать оттуда статьи для “Цайтшрифт фюр Геополитик”. Поскольку Хаусхофер по-прежнему ощущал себя прочно связанным с Японией и поскольку мы придавали большое значение работе специалистов на месте событий, он с радостью принял это предложение. <…> Я полагаю, что Зорге говорил на эту тему с профессором Хаусхофером в Мюнхене. Вероятно, они обсуждали и круг тем, вызывавших у нас заинтересованность в таком сотрудничестве…»65

И в это же самое время знакомства с Хаусхофером искал ещё один немец, глубоко интересовавшийся возможностью сближения Германии и Японии, и в первую очередь с сугубо практическими целями.

«Агент Хак»

Доктор Хак (в разных документах упоминается как Хук, Хек, Гак, Хааг или Хаак) являл собой одну из самых примечательных фигур теневых германо-японских коммуникаций 1930—1940-х годов. Его можно было бы назвать талантливым авантюристом, «оружейным бароном» или определить ещё каким-то не самым возвышенным образом, но участие этого человека в подготовке Антикоминтерновского пакта оказалось весьма важным, а его имя, какие эпитеты к нему ни прикрепляй, вписанным в историю ХХ века.

Фридрих Вильгельм Хак родился 7 октября 1887 года в немецком Фрайбурге-им-Брайсгау, всего в 60 километрах севернее швейцарского Базеля. После окончания школы осенью 1906-го переехал в Берлин, где четыре года спустя защитил диссертацию в области права по теме «Исследования статуса аббатства Фульда и Херсфельд в XIII веке» в университете Фридриха Вильгельма, став, таким образом, доктором на девять лет раньше Зорге[48]. Ещё через два года Хак окончил экономический факультет Фрайбургского университета и отправился в Азию, где в то время происходило много интересного. Доктор Хак получил должность секретаря в правлении Южно-Маньчжурской железной дороги (ЮМЖД) и место помощника советника председателя правления профессора Карла Тисса. Ещё через два года, в 1914-м, Хак добровольцем отправился на защиту находящегося в немецком управлении порта Циндао в Китае.

Япония в Первой мировой войне выступала на стороне противников Германии. Циндао пал под её натиском 7 ноября того же года, а доктор Хак, превратившийся в заключённого № 1154, отправился в японский лагерь для военнопленных в городе Фукуока на острове Кюсю. Там Хак, ещё в Маньчжурии активно практиковавшийся в японском языке, продолжил углублять свои знания, став лагерным переводчиком. К сожалению, нам не известны детали, но очень похоже, что, обладая большей информацией, чем другие пленные, в январе Хак решил помочь четверым своим товарищам – германским офицерам совершить побег (открытым остаётся вопрос, куда и как они могли бежать с Островов посредине Японской империи). Затея провалилась, беглецы были пойманы, а Хака как организатора дерзкой акции судили и приговорили к полутора годам тюрьмы. Чуть позже срок сократили до тринадцати месяцев, а затем неистового немца и вовсе условно-досрочно освободили и вернули в лагерь Фукуока. В марте 1918 года Хака перевели в лагерь Нарасино под Токио. Там с ним встретились представители компании «Мицубиси», искавшие среди военнопленных высокообразованных специалистов со знанием японского языка для налаживания контактов с Германией после окончания войны. В феврале 1919 года Фридрих Хак вышел на свободу и получил работу в одном из офисов «Мицубиси» в Токио.

Наступила эпоха интербеллум, ознаменованная для Японии переосмыслением своего места в послевоенном политическом и экономическом строительстве. Сравнительно легко доставшиеся лавры одной из стран-победительниц в Первой мировой войне наложились на ещё не успевшие осесть дрожжи эйфории победы над Россией в 1905-м, и Великая Япония сочла себя готовой к вступлению в противостояние с истинным триумфатором 1918 года – Соединёнными Штатами, набравшими силу и капиталы, пока Европа и Азия сражались на полях битв. Ещё в 1907 году Токио принял программу развития Императорского флота «Хатихати кантай», основанную на доктрине «Имперской оборонной политики» и предусматривавшую строительство восьми (хати по-японски) линкоров и такого же количества броненосцев или равных им по характеристикам более современных кораблей. В определённой степени это было развитие фантомной ситуации, вызванной незадолго до этого реальным противостоянием российскому флоту. В ходе войны последний почти полностью погиб, и следующим реальным соперником на Тихом океане стал флот американский. Таким образом сложилась парадоксальная, но в то же время характерная для логики империализма ситуация, когда противник выбирался в значительной степени с точки зрения военной экономики. Решение о постройке флота вступило в силу, оставалось решить, с кем этому флоту воевать. Так, когда Первая мировая война не только ещё не началась, стратегические решения Токио по развитию военно-промышленного комплекса уже предопределили противника во Второй мировой.

Тем не менее долгое время план этот существовал только на бумаге. При попытке воплотить стратегию «Хатихати кантай» в жизнь выяснилось, что бюджет для не самой мощной в то время экономики Японии оказался неподъёмным, а резкий рост технических требований к кораблям, обусловленный уроками войны на море, заставлял снова и снова пересматривать технические задания. В сложившейся ситуации компания «Мицубиси», ставшая одним из лидеров военного кораблестроения в Японии, решила пойти по проторенному в конце XIX века пути и обратиться к иностранному опыту, в том числе к германскому. Здесь как раз и пришёлся как нельзя кстати вчерашний военнопленный и заключённый с опытом работы в крупной компании (ЮМЖД) и знанием японского языка Фридрих Хак. Он сам выразил желание остаться после освобождения в Японии и стал одним из первых посредников, занявшихся налаживанием коммуникаций между Японией и Германией в военной сфере, когда эти страны оставались ещё бывшими противниками, а не будущими союзниками.

Уже в 1920 году доктор Хак отправился в Германию, чтобы нащупать интересные японцам контакты в военно-промышленной области. На родине он встретился со своим земляком из Фрайбурга Альбертом Шинцингером – бывшим офицером и дипломатом. Тот 12 лет проработал в Японии в представительстве компании «Friedrich Krupp AG», а затем в других германских компаниях, торговавших оружием и боеприпасами. Шинцингер был искренним японофилом, меценатом и во время пребывания в Токио снискал славу и уважение японского истеблишмента. Вернувшись в 1908 году в Германию, он жестоко разочаровался, поняв, что Германия и Япония оказались по разные стороны политических баррикад, и предпочёл жизнь в провинции, вдали от неприятных новостей. Однако в том же 1920-м, когда в Берлин прибыл доктор Хак, Шинцингер тоже переехал туда. Его знания японских экономических и политических реалий и связи в Токио оказались востребованы главой рейхсмарине адмиралом Паулем Бенке, бывшим военно-морским атташе в Токио Вольфрамом фон Кнорре и другими сторонниками пересмотра Версальского договора и отношений с Японией. Хак стал последним необходимым звеном в определении тактики действий этой группы активистов японо-германского перевооружения. В 1924 году Шинцингера назначили консулом в Японии, где, помимо прочих проектов, курировал секретный визит в Токио и Осаку военного моряка и будущего главы абвера Вильгельма Канариса, контролировавшего строительство японцами подводных лодок для Германии. Когда в 1926-м Шинцингер скончался, Хак занял его место, став совладельцем посреднической фирмы по торговле оружием «Schinzinger & Hack Cо», представителем интересов Японского Императорского флота в Германии. Затем ему доверили обязанность обратного порядка – кресло уполномоченного представителя авиационной компании «Ernst Heinkel» в Японии^66.

Впрочем, торговлей оружием интересы немецкого японофила не ограничивались. Он прекрасно понимал, как полезно и как легко можно налаживать нужные связи через культуру и, продолжая идти рука об руку с адмиралом Бенке, занявшим в 1933 году почётную должность президента Германо-японского общества, Хак занял при нём пост управляющего директора. Подобный вариант культурной дипломатии оказался тем более актуален, что в апреле следующего года было создано Бюро Риббентропа, выполнявшее функции внешнеполитического отдела НСДАП, а его шеф Иоахим фон Риббентроп получил ещё и должность советника по вооружениям. Помимо японского, бюро стояло у истоков создания Германо-французского и Германо-английского обществ, а что касается его сотрудников, то «…Риббентроп искал таланты повсюду, руководствуясь принципом “дайте им шанс”. Обладавший широким кругозором, но неглубокими знаниями в сфере мировой истории и политики, он сделал ставку на энергичных и предприимчивых людей в возрасте от тридцати до сорока лет, нередко с учёными степенями. “Применяя к политической работе коммерческие принципы, Риббентроп оценивал сотрудников по их инициативам и результатам”»67.

Доктор Фридрих Хак идеально соответствовал этой характеристике и, конечно, стал одним из советников бюро – по японской «линии», но отнюдь не главным. Хак был отличным практиком, а вот роль титулованного нотабля-теоретика с блеском исполнял тот самый профессор и генерал в отставке Карл Хаусхофер, к которому пришли побеседовать полковник Отт и журналист Зорге.

С именем Хаусхофера связана и первая достоверно известная конкретная попытка японско-германского сближения при нацистском режиме, которая относится к 1934 году. В субботу, 7 апреля 1934 года именно у Хаусхофера, в его доме в Мюнхене, Гесс в частном порядке встретился с японским военно-морским атташе контр-адмиралом Эндо и полуофициально предложил новое ви`дение будущего двух стран: «Ну что ж, я могу сообщить вам, – а я говорю от имени фюрера – мы искренне желаем, чтобы Германия и Япония шли одним курсом. Но я должен заметить, что в этом не может быть ничего такого, что поставило бы под угрозу наши отношения с Великобританией»68.

В своих неопубликованных записях Хаусхофер описал эту встречу как первый шаг на пути к Антикоминтерновскому пакту.

Так Рихард Зорге, Ойген Отт и Фридрих Хак, ещё не знакомые друг с другом, уже в 1933 году оказались связаны в единый клубок незримой, но прочной нитью разведки, политики, геополитики.

Японское кино

9 ноября 1934 года Сталину впервые доложили документ, полученный из Токио и подписанный псевдонимом «Рамзай». Это была копия секретного и сугубо военного по характеру доклада военного атташе полковника Отта начальнику Управления военно-морскими силами Министерства рейхсвера капитан-лейтенанту Хельмуту Бринкманну^69. Отт не решился отправить доклад в Берлин без предварительной консультации с Зорге и, поскольку получил одобрение рапорта от руководства, решил дальше уже не рисковать. С этого момента необходимость Отта в консультациях, советах, а затем в прямой помощи Зорге постоянно нарастала. Они обсуждали важные, в том числе секретные, материалы в посольстве, на даче Отта неподалёку от Токио, за шахматным столом. Оба являлись заядлыми шахматистами – настолько, что однажды снялись проводящими время за игрой в одном курортном отеле в рекламной фотосессии для японского путеводителя.

Москву близость Зорге к источнику в германском посольстве радовала и пугала одновременно. Ценность его связей и высокий уровень владения обстановкой в Японии были подтверждены зимой 1936 года, когда Зорге верно спрогнозировал, а затем точно, ёмко и всесторонне проанализировал мятеж части Императорской армии, случившийся 26 февраля. Тогда по следам этих событий из Москвы в Токио полетела шифрограмма от начальника Разведупра РККА С. П. Урицкого («Директор»):

«ДОРОГОЙ РАМЗАЙ.

Шлю Вам привет. Выполнение поставленных Вам задач – идёт, по-моему, неплохо. <…>

Имейте в виду, что Ваша полезная коммерческая (разведывательная. – А. К.) деятельность известна нашему старшему любимому шефу, и он следит за ней, выделяя её среди других.

Наша крайняя нужда и великая необходимость, чтобы Вы ещё прочнее закрепились и дали в своей работе ещё больше прибыли. Шлю Вам лучшие пожелания.

ДИРЕКТОР»70.

«Старший шеф», которого и в кодированных радиограммах о «коммерческой» деятельности необходимо было величать эпитетом «любимый», – Сталин. Нелишне заметить в связи с этим, что в тех же конспиративных целях даже «любимому» вождю данные о Зорге раскрывались не полностью. Помимо оперативного псевдонима «Рамзай», Сталину был известен только его второй псевдоним, под которым он числился в Разведупре РККА: Ика Зонтер^71.

Не меньший вес мнение Зорге обрело и в Германии, где его открытые журналистские и аналитические работы, посвящённые политике и экономике Японии, в том числе событиям 26 февраля, привлекли внимание серьёзных специалистов по Востоку. В значительной степени именно авторитет, заработанный Зорге в германском посольстве во время февральского мятежа, позволил ему быть в курсе подготовки секретного соглашения Японии и Германии. Особенно важным в тот момент оказалось то, что основные сведения об этом поступали не по дипломатическим каналам.

Посол Германии в Японии Герберт фон Дирксен вспоминал: «В декабре 1935 года мы получили от японского Генерального штаба конфиденциальную информацию о том, что Риббентроп и военный атташе японского посольства в Берлине полковник Осима начали переговоры в германской столице, имея в виду установление более тесных политических отношений между двумя правительствами. Никаких подробностей узнать не удалось. И МИД и, как и следовало ожидать ввиду необъявленного состояния войны, превалирующего в отношениях между двумя соперниками, риббентроповский офис хранили глухое молчание»72.

Странное для подготовки международного договора состояние, когда с немецкой стороны этим занимались партийные круги, а с японской – военные, и каждый старался сохранить это в строгой тайне, объяснялось тем, что, по воспоминаниям Риббентропа, «фюрер пожелал, чтобы подготовка к осуществлению данного плана велась не по линии германской официальной политики, поскольку речь идёт о мировоззренческом процессе»73.

В этой ситуации в роли идеального посланника Риббентропа в Токио, не служащего в бюро официально, но уполномоченного обсуждать сверхсекретный план соглашения по «мировоззренческому вопросу», выступил «независимый» торговец оружием доктор Хак. Играя необходимую для японцев роль посредника, он, как представитель интересов авиастроительной компании «Heinkel» в Токио, организовал в 1935 году неофициальную встречу военного атташе Японии в Германии полковника Осима с Риббентропом. В октябре того же года в родном для Хака Фрайбурге и с его участием прошли переговоры Осима, Канариса и военного министра генерал-полковника Вернера фон Бломберга. После осенне-зимних консультаций Хак отправился в Токио, где в германском посольстве нашлась только одна кандидатура высокого уровня, не принадлежащая к сугубо дипломатической номенклатуре и пользующаяся доверием лично фюрера – военный атташе полковник Отт. При этом миссия Хака по-прежнему оставалась настолько секретна, что он даже не мог прибыть в Токио как официальный представитель Бюро Риббентропа. Для прикрытия ему выбрали легенду об участии в миссии Германо-японского общества, решившего снять в Японии первый совместный кинопроект.

Фильм «Дочь самурая» (в японском прокате – «Новая земля» или «Новые земли», под которыми имелась в виду захваченная у китайцев Маньчжурия) снимал режиссёр Арнольд Фанк, а настоящим открытием картины стала будущая японская звезда мирового масштаба, в то время ещё семнадцатилетняя актриса Хара Сэцуко. Несмотря на то что имя доктора Хака не значится среди продюсеров или авторов сценария, его участие в картине улавливается по её настрою и сюжету: молодой японец возвращается на родину после восьми лет обучения на агронома в Германии и собирается нарушить обещание, данное отцу, – жениться на девушке из приличной семьи, чтобы взять её фамилию и унаследовать бизнес. Японец давно влюблён в немку, но именно она, в исполнении блистающей холодной арийской красотой Рут Эвелер, заставляет молодого человека вспомнить о том, что долг перед семьёй и родиной важнее любви. Заканчивается картина радостно и одновременно зловеще: молодой агроном возделывает маньчжурскую пашню на тракторе «Комацу», на свежевспаханном поле сидит его жена-японка уже с родившимся ребёнком, а рядом на импровизированной вышке внимательно наблюдает за местностью солдат Квантунской армии с зажатой в руке винтовкой: враг не пройдёт!

Доктор Хак был уверен, что и сам являет собой блестящий пример бдительности, но он недооценил узость круга общения сотрудников немецкого посольства и степень их осведомлённости о личных и служебных делах друг друга. Британские исследователи Фредерик Дикин и Георг Стори упоминали о том, что «…однажды после февральских событий Отт пригласил Зорге в кабинет и сказал, что они с послом узнали от некоего источника в японском Генеральном штабе, что в Берлине ведутся какие-то германо-японские переговоры. Германский МИД в переговорах не участвует, однако ведущую роль в них играют Риббентроп и Осима – японский военный атташе в Берлине, и адмирал Канарис, глава германской военной разведки.

Если верить Зорге, Отт попросил его помочь в шифровке телеграммы в штаб-квартиру германской армии в Берлине с просьбой предоставить информацию о переговорах».

И далее, ссылаясь на неизвестный у нас фрагмент воспоминаний Зорге, написанных им во время заключения в японской тюрьме, цитировали самого разведчика:

«Он попросил меня поклясться, что я никому не расскажу об этом деле. Я согласился и помог ему зашифровать телеграмму у него дома. Он обратился ко мне, а не к кому-либо из сотрудников посольства, потому что дело требовало абсолютной секретности.

Ответа из Берлина не последовало, и Отт был страшно раздражён этим. Он сообщил обо всём Дирксену, и последний велел ему повторить запрос о предоставлении информации, используя армейский шифр, предупредив при этом, что шифровать телеграмму можно только с Зорге, и потому Отт снова обратился ко мне. Наконец пришёл ответ из штаб-квартиры германской армии, в котором Отту советовали обратиться за информацией в японский Генеральный штаб. Отт так и сделал, и я потом услышал от него то, что ему стало известно. Однако я не могу сейчас вспомнить подробности этого дела. В основном он узнал, что переговоры идут, но в обстановке высшей конфиденциальности, поскольку было очень важно, чтобы политики о них не пронюхали»74.

Дикин и Стори подтверждают, что доктор Зорге познакомился с доктором Хаком весной 1936 года, и поначалу «неофициальный агент Риббентропа» был настроен очень настороженно. Хак специально предупредил Отта, а вместе с ним и Зорге, что его миссия является в высшей степени секретной, потому что и в самой Германии можно ожидать сопротивления готовящемуся соглашению. Риббентроп не является министром иностранных дел, а русские явно что-то прознали. Хак поделился Зорге ещё одним секретом:

«Советские агенты постоянно следят за домами Риббентропа, Канариса и генерала Осимы. Несомненно, именно по этой причине, сказал он Зорге, он и выступает в качестве “посредника”, чтобы связи между этими тремя людьми остались незаметными для советских шпионов.

Информация такого рода весьма позабавила Зорге: в записях, подготовленных им для Особой высшей полиции, он утверждал, что Риббентроп, Канарис и Осима находились под постоянным наблюдением именно в результате его, Зорге, доклада советским властям. Как только Хак поведал ему об этой истории, Зорге, не теряя времени даром, отправил информацию в 4-е Управление (Разведупр РККА. –  А. К.). “Я уверен, – писал Зорге, – что и за Хаком тоже после этого стали следить”. И следом, может быть, лишь для офицеров “Токко”, а может, и для потомков, Зорге добавил с присущим ему цинизмом: “Любой человек должен предусмотрительно воздерживаться от неосторожных разговоров и не выдавать секреты посторонним, даже если эти посторонние – его самые верные друзья”»75.

Сегодня трудно сказать, насколько всё это соответствовало действительности, но служивший в то время в посольстве Ханс Отто Мейснер в своей книге (в значительной степени беллетристической, впрочем) излагает те же самые события, хотя и несколько в иной форме: Зорге «…с радостью принял приглашение на обед с Оттом и Хааком в ресторане “Ломейер”, любимом месте немецких чиновников, желавших поговорить о деле.

Вскоре Хаак, абсолютно уверенный, что Зорге – один из самых преданных нацистов на Дальнем Востоке, начал свободно рассказывать Отту о последних событиях в Берлине и о страшно медленном процессе переговоров, которые велись с помощью меморандумов. Открытие это поразило Зорге, но каково было его изумление, когда Хаак объявил, что он и есть секретный курьер, осуществляющий связь между Осимой, Риббентропом и Канарисом. Более того, он находится в Токио потому, что является единственным посредником, используемым в этом качестве. Обмен мнениями пока временно прекратился до возвращения его, Хаака, в Берлин с важной информацией от японского министра иностранных дел. Возвратясь домой, Зорге подготовил короткое сообщение для передачи по радио об открытиях этого дня с полным описанием Хаака. “Я думаю, что с тех пор он тоже попал под наблюдение”, – сказал позже Зорге»76.

Бывший связной Зорге советский разведчик Сергей Будкевич, ссылаясь на опубликованные в Японии «Материалы по современной истории. Дело Зорге», писал о том, что Дирксен предупредил Отта, что «…никого, кроме Зорге, не следует посвящать в это дело». И далее: «Неожиданно в Токио прибывает Хаак. Его негласная миссия деликатного свойства состояла в том, чтобы установить, до какого предела намерены идти правительство и военные круги Японии в намечаемом к соглашению союзе. Вначале Хаак старался ничего не говорить, а лишь исподволь выведывать то, ради чего он примчался в Токио. Но вскоре посланец Риббентропа понял, что без связей Отта и консультаций такого авторитета, каким являлся доктор Зорге, ему не обойтись. К тому же выяснилось, что оба они, вопреки его предположениям, не только были в курсе секретнейших переговоров, проводившихся в Берлине, но и знали многое такое, о чём Хаак и не подозревал. Но стоило Хааку сделать попытку опереться на этих людей, как характер его миссии стал для Зорге “секретом Полишинеля”»77.

Секрет этот раскрывался не сразу. 26 марта 1936 года «Рамзай» отправил в Москву радиограмму, в которой докладывал, что, по имеющейся у него информации, ещё в начале февраля начальник отдела иностранных армий германского Генштаба Карл фон Штюльпнагель жаловался Отту на то, что уже начатые переговоры с японцами (курсив мой. – А. К.) на самом деле топчутся на месте^78. В конце мая Зорге смог отправить в Центр развёрнутое итоговое сообщение о подготовке переговоров в Токио, где назвал должность Хака (чью фамилию в Москве почему-то записали как «Хек»), ни в каких других известных нам документах не упомянутую.

«23.5.36. 16:00

Перевод с английского.

МОСКВА, тов. УРИЦКОМУ.

Острова, 22 мая 1936 года.

Торговец аэропланами Хейнкеля и сотрудник отделения контрразведки германского Управления по мобилизации и подготовке страны к войне, немец Хек, был техническим посредником во время переговоров японского военного атташе в Берлине ген. Осима с Риббентропом и Бломбергом. Хек получил секретный приказ исследовать в Японии полезность германо-японского военного соглашения с германской точки зрения, но помимо германского посольства и военного атташе полковника Отта. Последний кое-что узнал о миссии Хека. Хек рассказал, что в основу переговоров положены доклады полковника Отта и что, несмотря на падение прежнего энтузиазма к продолжению переговоров, Риббентроп и Бломберг продолжают занимать положительную позицию.

Хек должен проинформировать, являются ли взгляды Отта обоснованными или нет. Хек, который прибыл до февральских событий, подошёл ближе к точке зрения полковника Отта. Он сказал далее, что Риббентроп считает необходимым, прежде чем будет заключено военное соглашение с Японией, иметь, по крайней мере, молчаливое признание Англии. Число сторонников этой точки зрения всё более и более растёт и в японской армии. В Берлине не торопятся с заключением соглашения. Считают, на это потребуется ещё долгое время»79.

По неизвестным причинам, в Разведупре не сочли, что это сообщение достойно внимания Сталина, и ограничились докладом наркому обороны Клименту Ворошилову.

После этого Зорге ещё несколько раз передавал отрывочные данные о ведущихся переговорах (в том числе 25, 27 и 30 июня). 19 июля в Разведупре была подготовлена развёрнутая сводка материалов из Японии, в которую включили и сведения о переговорах о заключении японо-германского соглашения. Сталину сводка не понравилась – она противоречила его личной картине мира, и начальник Разведупра Урицкий вынужден был оправдываться перед Ворошиловым и оправдывать Зорге, сообщения которого были восприняты вождём как вражеская дезинформация.

«20 июля 1936 г.

Представляю вновь полученные агентурные материалы, характеризующие обстановку на Д[альнем] В[остоке], в частности состояние японо-германских переговоров.

Докладываю, что по сводке материалов от 19 июня, представленных согласно Вашему приказанию тов. Сталину, мною получено следующее указание тов. Сталина:

“По-моему, это дезориентация, идущая из германских кругов. И. Сталин”.

Материалы, к которым относится это замечание тов. Сталина, говорят об известном замедлении хода переговоров между Японией и Германией, главным образом ввиду нежелания немцев форсировать заключение военного договора.

Сводка материалов, о которой идёт речь, составлена преимущественно по телеграфным донесениям нашего резидента в Токио, источника Вам известного, обычно дававшего доброкачественную информацию и неоднократно – подлинный секретный документальный материал. Например, сейчас мы получили от этого нашего резидента доклад германского военного атташе в Токио (направляется Вам отдельно). Нам удалось подлинность этого доклада проверить, получив аналогичные документы непосредственно из германского Генштаба. Это наряду с другими данными свидетельствует о серьёзности нашего источника в Токио. Теперь мы получили от этого источника почтовую информацию, дополнительно освещающую закулисную сторону японо-германских переговоров.

Одновременно прилагаемые новые документальные материалы о секретном германо-китайском кредитном соглашении, полученные из другой страны, подтверждают более ранние сообщения нашего токийского резидента об этом кредитном соглашении и о происходящих в Германии колебаниях в отношении безоговорочного соглашения с Японией.

Этот контрольный материал, равно как совпадение сообщений нашего токийского резидента с содержанием перехваченной и расшифрованной телеграфной переписки между Берлином и Токио, повышает достоверность нашей информации о состоянии японо-германских переговоров.

Весь имеющийся в настоящее время материал позволяет сделать следующие выводы:

1. Японо-германские переговоры в течение мая – июня развивались очень медленно.

2. Инициативу и особую активность в переговорах проявляет Япония.

3. Германия в данный момент оттягивает заключение договора с Японией, который связал бы немцев конкретными военными обязательствами.

Эта сдержанность Германии объясняется следующими причинами:

а) недостаточной, по мнению германских военных кругов, военной готовностью Японии. Немцы опасаются, что Япония, приободрённая договором, может выступить слишком рано (до того, как Германия сможет оказать ей решающую помощь на Западе) и будет разбита;

б) Германия ввиду своих европейских планов стремится избегнуть ухудшения взаимоотношений с Англией, интересы которой сейчас сильно задеты японцами на Дальнем Востоке;

в) немцы, ведущие сейчас активную политику расширения своей политической и хозяйственной базы в Юго-Восточной Европе и в Азии, стремятся к самостоятельной политике в Китае. Союз с Японией сковывал бы германскую активность на Дальнем Востоке.

Конечно, нельзя исключить возможности далеко идущей дезориентации, вплоть до дезинформации своих собственных высших сановников, с целью надёжно замаскировать особо секретные параллельные переговоры о военном союзе. Задача РУ заключается в том, чтобы, исходя из этого наиболее опасного для нас допущения, стремиться полнее раскрыть самые секретные мероприятия по подготовке японо-германского военного блока. Вместе с тем вышеприведённые соображения, как мне кажется, более правильно отражают действительное состояние японо-германских переговоров.

Представляя на Ваше усмотрение эти соображения и материалы, прошу Ваших указаний по поводу дальнейшего направления их тов. Сталину.

1 Эти телеграммы Вам известны (они расшифровываются в НКВД группой работников РУ во главе с майором т. Звонарёвым).

П/п Начальник Разведывательного управления РККА

комкор С. Урицкий

Верно: Н. Звонарёва»80.

Судя по тому, что через пять дней заместитель Урицкого Артур Артузов приказал присвоить всем фигурантам наблюдения Зорге псевдонимы (Хак стал Мейном, Риббентроп – Бротом, Бломберг – Бером)81, реакция Ворошилова на докладную «директора» оказалась в целом положительной, и «Рамзай» продолжил свою миссию, сообщив о новой фазе переговоров, начавшейся после возвращения Хака в Берлин.

29 августа Зорге доложил в Москву, что «…уже упоминавшийся агент Хак сказал Виксу и Канну, что… совершенно очевидно, что осенью или… зимой японо-германские отношения будут рассматриваться с точки зрения подписания… [договора]. Но, по сравнению с прежним соглашением, разработанным японским военным атташе в Берлине ген. Осима с Риббентропом, соглашение будет более широким. Кроме военных и политических пунктов будет включён пункт и об экономическом сотрудничестве, главным образом, в снабжении военными материалами для перевооружения японской армии. Германская сторона подчёркивает последний пункт. Канн убеждён в подлинности этой информации…»82

Канн – в данном случае это представитель германского авиапрома на Дальнем Востоке Кауфман, а Викс – сам Зорге, а это означает, что сблизившийся за полгода пребывания в Токио с доктором Зорге доктор Хак излагал теперь советскому разведчику секреты рейха напрямую.

Сталин не захотел поверить в возможность германо-японского соглашения, о котором Зорге предупреждал Москву. Но оно было подписано 25 ноября 1936 года в Берлине и вошло в историю как Антикоминтерновский пакт.

Подведение итогов

Подписание Антикоминтерновского пакта, пусть это и прозвучит парадоксально, стало важным событием не только в мировой истории, но в жизни тех трёх немцев, что в течение полугода собирались за столом военного атташе германской дипломатической миссии в Токио.

Полковник Ойген Отт и доктор Фридрих Хак в знак особой благодарности Японской империи были награждены орденами Восходящего солнца – вместе с Риббентропом, Канарисом и генералом Осима. Через год с небольшим Отт и сам стал генералом, сменил на посту посла Германии в Японии Герберта фон Дирксена, а ещё через полгода вступил в НСДАП (по сравнению с ним Зорге мог считаться старым членом нацистской партии). Конец его карьере пришёл только с провалом советской резидентуры в 1941 году, что не помешало Отту благополучно переждать военное лихолетье и дожить до глубокой старости – он умер в 1977-м. Его ордена были проданы с аукциона в 2023 году, личный архив, сохранившийся в Германии, до сих пор до конца не разобран.

Доктор Хак, ставший японским орденоносцем (он провёл и лично участвовал примерно в сорока встречах договаривающихся сторон), так и не переквалифицировался в кинопродюсеры, хотя фильм «Дочь самурая» имел хорошую прокатную судьбу. Дороже, чем орден, для Хака оказалось искреннее уважение японской стороны, вскоре спасшее ему жизнь. Менее чем через год после заключения пакта Хак был арестован гестапо по обвинению в гомосексуализме. От концлагеря его уберегло вмешательство военного и военно-морского атташе Японии в Берлине. По их авторитетному ходатайству Хака освободили. Он уехал в Токио, где, однако, тоже не чувствовал себя в безопасности, перебрался оттуда в Париж, а затем в соседнюю с его родным Фрайбургом Швейцарию. Там, спустя ещё несколько лет, весной 1945-го ему было суждено снова оказаться за кулисами мировой политики. Доктор Хак занялся делом, которое удавалось ему лучше всего: он организовал тайные переговоры японских военных с резидентом Управления стратегических служб в Европе Алленом Даллесом.

Рихард Зорге в опубликованной у нас версии своих «Тюремных записок» он вспоминал о тех событиях коротко:

«До меня давно доходили слухи о том, что идут секретные переговоры между послом Осимой и министром иностранных дел Риббентропом в Берлине, поэтому задача наблюдения за отношениями обоих государств не могла не стать одной из важнейших в моей работе. Тем более, что эти переговоры, как сейчас хорошо известно, проводились о заключении не только Антикоминтерновского пакта, но и подлинного союза.

Переговоры проходили через различные этапы, и одновременно менялась международная обстановка, и в течение всего периода моего пребывания в Японии эти проблемы постоянно требовали максимального внимания с моей стороны. Безусловно, значительный интерес для Москвы представляло, насколько сильны антисоветские позиции Германии и Японии на этих переговорах»83.

Москва же, как мы теперь знаем, то верила, то не верила Зорге, но даже такая волатильность доверия уже отходила в прошлое. На следующий год начался «Большой террор», который практически полностью лишил «Рамзая» тех людей, кто лично знал и понимал его в Центре. Но тогда, сразу после заключения пакта, «директор» Разведупра составил следующий рапорт.

«РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

РАБОЧЕ-КРЕСТЬЯНСКОЙ КРАСНОЙ АРМИИ

декабрь 1936 г.

№ 20906сс:

Народному комиссару обороны СССР

Маршалу Советского Союза

Тов. ВОРОШИЛОВУ

Докладываю:

В течение двух с лишним лет в качестве неофициального секретаря германского военного атташе в Токио ведёт работу в чрезвычайно трудных условиях наш работник, член ВКП(б) ЗОНТЕР Ика Рихардович.

Этот товарищ всё время снабжает нас материалами и документами о японо-германских отношениях и состоянии японской армии.

Вместе с ним работает в качестве радиста т. КЛАУСЕН Макс, который беспрерывно, в тяжёлых агентурных и технических условиях поддерживает с нами радиосвязь.

Следует отметить, что оба эти товарища в критический момент событий 26.2.36 г. в Токио поддерживали с нами бесперебойную радиосвязь и держали нас в курсе всего происходящего.

В настоящее время работа этих двух товарищей приобретает особое значение, но на почве длительной работы в тяжёлых условиях, на почве длительного отрыва от Советского Союза у них чувствуется большая моральная усталость. Заменить их в данное время невозможно. Для пользы дела необходимо продлить работу этих товарищей, закрепив их на тех позициях, на которых они находятся.

Прошу Вашей санкции на награждение этих товарищей орденами “Красной Звезды”, что ими, безусловно, заслужено и явится для них стимулом для напряжённой работы в особых условиях»84.

Урицкому было отказано в награждении советских разведчиков, но Зорге не надеялся на орден и не знал о колебаниях доверия к нему в Центре. Он хотел показать, что может стать важным участником событий мирового уровня, готовящихся в Токио, и верил, что Москва верно оценивает уровень его способностей и возможностей.

«Рамзай» вспоминал: «В ответ на мой подробный доклад о секретных переговорах об Антикоминтерновском пакте… мы получили телеграмму с указанием впредь приложить ещё больше усилий в этом направлении. Это свидетельствовало, что высшие политические лидеры проявили глубокий интерес к этой проблеме и моему докладу. Было сказано также, что направлявшиеся мной доклады и обстоятельные письменные разъяснения о внешнеполитической ситуации (что не совсем соответствовало моей основной задаче (курсив мой. – А. К.) всегда с одобрением встречались в высших политических кругах. В результате я получил возможность свободно давать рекомендации и предложения также и по дипломатическим проблемам. Таким образом, у меня не стало препятствий заниматься вопросами, которые, строго говоря, были за рамками моей основной работы в Японии»85.

Вместе со своей японской подругой Исии Ханако Ика Рихардович на три дня уехал в курортный городок Атами недалеко от Токио. Все три дня шёл дождь и, по воспоминаниям Ханако, всё это время Зорге почти не отрывался от печатной машинки. За восемь лет его работы это был его единственный отпуск, который он провёл по собственному усмотрению и вернувшись из которого он получил выговор из Москвы за слишком долгое отсутствие на связи.

Глава седьмая

«Сны» Владимира Константинова

Во сне будто серые волки

Безмолвно в лицо мне вцепились.

А может, то была явь? Не знаю…

Ямамото Таро[49]

В июле 1960 года в истории отечественного японоведения произошло исключительно редкое событие. Рядовой научный сотрудник Института востоковедения Академии наук СССР Владимир Михайлович Константинов, находящийся к тому же в предпенсионном возрасте, выйдя на защиту кандидатской диссертации, перевыполнил задачу. За перевод японской рукописи XVIII века «Оросиякоку суймудан» («Сны о России») учёный совет института в качестве исключения присвоил Константинову степень не кандидата, а доктора исторических наук. Аналогичных случаев в истории советской науки имелось немного. Работу Владимира Михайловича с полной уверенностью можно назвать уникальной. Судьба же удачливого соискателя, его биография, похожая на целый калейдоскоп снов – цветных, чёрно-белых, жутких кошмаров с финалом в виде счастливого пробуждения, одновременно не только необычна, но и показательно типична для людей поколения, образования и профессии Константинова.

Почти Штирлиц

Начало начал Владимира Константинова, его «предбиография», напоминает аналогичный отрезок судьбы Степана Зарубина с той только разницей, что жизненный путь Степана Федотовича и даже его облик и манеры казались предопределёнными его «матросско-крестьянским» происхождением, а Владимир Михайлович по той же самой причине запомнился неизменно обходительными манерами и врождённой интеллигентностью, если не аристократизмом. При этом оба они – дети революции.

Владимир Михайлович Константинов родился 1 августа 1903 года в семье учителя и будущего японоведа, профессора Восточного отделения историко-филологического, гуманитарного факультета иркутского Восточно-Сибирского университета Михаила Михайловича Константинова и его супруги Иулитты Николаевны. Как многие гуманитарии, преподаватели – учителя той эпохи, Михаил Константинов разделял взгляды социалистов и в конце концов примкнул к РСДРП. Этому не помешала семейная легенда, в соответствии с которой его дед, бывший когда-то эвенкийским шаманом, но ставший профессором Санкт-Петербургского университета (!), женился на представительнице ветвистого, знатного и богатейшего рода Строгановых, после чего семья вновь оказалась в Восточной Сибири. Отец Владимира родился в 1882 году, окончил в Иркутске учительскую семинарию, а затем – восточный факультет в том же Петербурге, где изучал, помимо прочего, японский язык^86.

В начале ХХ века увлечение Михаила Константинова социалистическими идеями привело его к меньшевикам. Через два года после революции 1905 года он получил восемь лет каторги с последующей вечной ссылкой в Якутскую область^87 (по другим данным, в Иркутскую губернию^88). После февраля 1917 года, когда власть в стране сменилась, Михаил Михайлович приехал в Иркутск, где вошёл в местную организацию партии меньшевиков и возглавил редакции газет «Голос социал-демократии» и «Единение».

Как тут не вспомнить Штирлица? Всеволод Владимиров – будущий штандартенфюрер, как мы помним, тоже был сыном интеллигента-меньшевика, жившего в Забайкалье. Конечно, между реальностью и выдумкой – тысячи километров в буквальном смысле: отец Штирлица вырастил сына в Европе, а Константинов-старший, дважды женатый, растил детей в Сибири. Что, впрочем, не помешало им раскрыть способности к владению языками – талант не спрячешь, где бы он ни рос. Говорили, что дети в семье Константиновых сразу учились общаться на трёх языках – русском, английском и японском. Весьма полезные навыки, если вспомнить об иностранной интервенции в Сибири и на Дальнем Востоке, которая пришлась как раз на годы юности Владимира. После её окончания его отец возглавлял редакционно-издательский отдел Дальневосточного секретариата Коминтерна, а с 1925 года получил место декана дальневосточного факультета Московского института востоковедения имени Н. Н. Нариманова.

Сын же в 1920 году, пройдя курс Иркутского коммерческого училища, поступил на Восточное отделение Восточно-Сибирского университета, а заодно окончил музыкальное училище по классу скрипки. Какое-то время служил в армии буферной Дальневосточной Республики, но о его службе известно немного. В одном из воспоминаний о нём приводится такая цитата из архивного документа: «Был добровольцем в отряде I Иркутского Коминструкторского полка, оперировавшего против белобандитов в Балаганском уезде Иркутской губернии в марте и апреле 1921 года»89.

Как и в случае с Зарубиным, происхождение и заслуги – и личные, и семейные – должны были поспособствовать карьере сына – советской и партийной. Сначала всё так вроде бы и складывалось. В 1921–1922 годах Владимир Константинов трудился в ответственной должности губпартинструктора орготдела Иркутского губкома, потом отправился на учёбу. Но, в отличие от своего не менее талантливого будущего коллеги, Константинов на «японоведческую службу» был не призван, а пошёл сам. По некоторым данным, он ещё успел поучиться в Московском механико-электротехническом институте, а уже оттуда перевёлся в Московский институт востоковедения^90. Другие источники указывают, что, отправившись в столицу, Владимир выбирал не между иероглификой и механикой, а между музыкой и иероглификой. В любом случае таинственные «закорючки» победили. Поступать в консерваторию Владимир не стал и оказался в рядах студентов-японистов^91. В этот период в институте работал Роман Николаевич Ким – чекист и японовед. Неизвестно, преподавал ли он Константинову, но потом они дружили до самой смерти Романа Николаевича.

В 1924 году Владимир женился на своей однокурснице Елене Александровне Зыковой.

Окончив дипломатический факультет в 1927 году, Владимир сразу уехал в Японию, отношения с которой в то время развивались быстро и, как тогда казалось, с хорошими перспективами – в полном соответствии со стратегией Чичерина. Страну посещали советские писатели и поэты, только что вышла книга Бориса Пильняка «Корни японского солнца» с уникальными примечаниями-глоссами Кима. В Токио представителем ВОКС работал «первый профессиональный японовед Советского Союза» Евгений Спальвин, которого упоминал в своём историческом письме Иван Майский. Будущее для образованного и амбициозного япониста со скрипкой виделось интересным и заманчивым, как цветные грёзы.

В Токио супруги Константиновы работали вместе, став из однокурсников коллегами. Редкий случай – с началом дипломатической карьеры референт-переводчик Владимир Константинов не прекратил учёбы. Не самосовершенствование, не занятия с репетиторами, как Зарубин, а учёбу совершенно официальную: Константинов поступил в один из престижнейших японских вузов – университет Васэда, который окончил со специализацией по истории Японии и старояпонским вариантам языка. Это удивительно тем более, что в посольстве, а вернее, в полпредстве – полномочном представительстве Союза ССР в Японии, Константинов очень скоро – в ноябре 1927 года был «призван в особом порядке» в Рабоче-крестьянскую Красную армию (РККА)92. Особый порядок относился и к службе – Владимир Михайлович был назначен секретарём советского военного атташе в Японии.

7 мая 1938 года арестованный бывший глава советской военной разведки Ян Карлович Берзин «показывал» на допросе:

«КОНСТАНТИНОВ (имя и отчество не помню) бывший сотрудник Разведупра, востоковед-японист[50]. На работу в Разведупр поступил ещё во время работы в полпредстве в Японии, куда он, насколько мне известно, был командирован для стажировки по языку после окончания Института восточных языков в Ленинграде. На работу в качестве переводчика-япониста его в Токио взял к себе бывший тогда военным атташе ПУТНА. В Токио КОНСТАНТИНОВ работал в аппарате военного атташе ряд лет при военных атташе ПУТНА, ПРИМАКОВЕ, СМАГИНЕ. Все они давали о нём блестящие отзывы, хвалили как способного и исполнительного работника»93.

Так прямо в Японии Константинов стал кадровым разведчиком – почти Штирлицем.

Как у всякого разведчика, период службы Владимира Константинова в армии окутан ореолом тайн и легенд. Нет сомнений в том, что он действительно служил в IV Управлении Штаба РККА – Информационно-статистическом управлении РККА – Разведывательном управлении РККА – как бы ни называлась организация, вошедшая в современный речевой оборот как ГРУ. Известно точно, что он, в соответствии со своим страноведческим образованием и опытом практической работы, относился к отделению, занимавшемуся агентурной разведкой в Японии.

Вместе с Владимиром ещё в Японии сотрудницей того же отделения стала его жена Елена. Именно это подразделение курировало деятельность знаменитого Рихарда Зорге, и со слов самого Владимира Михайловича известно, что он встречался с «Рамзаем» (по некоторым данным, в Париже), а затем выполнял функции связного между разведчиком и его женой Екатериной Максимовой, жившей в Москве. Причём, учитывая, что Константинов рассказывал, что в комнате у Екатерины стояла детская кроватка^94, можно определить время хотя бы некоторых из этих визитов – середина 1935 года, когда Катя и Рихард ждали ребёнка, так и не родившегося. При этом известно, что закончилась первая командировка Константинова в Японию в августе 1933 года. Он вернулся на родину, где поступил на специальные (разведывательные) курсы Военной академии имени М. В. Фрунзе. Одновременно Константинов заочно прошёл курс Ленинградского политехнического института по специальности «авиационная техника». Интеллектуальным способностям, возможностям и работоспособности Владимира Михайловича мог бы позавидовать целый отдел какого-нибудь института.

С января по июнь 1935 года супруги Константиновы служили помощниками начальника 7-го (Японского) отделения 2-го (Восточного) отдела Разведупра^95. Затем Владимир Михайлович приступил к учёбе на основном отделении Военной академии. Логично предположить, что он встречался с женой Зорге в Москве, пока служил в Разведупре, и как раз тогда и успел заприметить в её комнате детскую кровать, о которой десятилетия спустя рассказывал близким, после чего уехал на Острова, на должность первого секретаря посольства СССР 96. С другой стороны, Рихард Зорге покинул Москву 22 сентября 1935 года, не зная о том, что Екатерина беременна. Ему стало известно об этом из писем только в начале следующего, 1936 года. Утверждение о том, что «Владимир Михайлович был знаком с Зорге и встречался с ним в Японии в 1933 году»97, также выглядит сомнительно, поскольку «Рамзай» ступил на японский берег лишь в октябре того года – спустя два месяца после отъезда Константинова домой. Проблемы возникают и при проверке заявления о том, что шеф разведки Ян Берзин «…поручил В. М. Константинову познакомить Зорге с особенностями жизни и работы в стране Восходящего Солнца. Константинов конспиративно встречался с будущим легендарным разведчиком в Москве, Харбине и Париже, передавал ему свой опыт и знания»98.

О пребывании Зорге, как и Константинова, в Харбине не известно ничего, кроме самого этого утверждения. В Париже 16 июля 1935 года «Рамзай» встречался с «сотрудником местной резидентуры»99 – вряд ли это был Константинов, но точный состав участников той встречи до сих пор неизвестен.

Когда Зорге в конце июля прибыл из Парижа в Москву, он мог бы познакомиться с Владимиром Михайловичем там, но Константинов как раз покинул должность помощника начальника отделения. Судьба как будто нарочно разводила их во времени и пространстве, что не помешало в будущем появлению рассказов об их личном знакомстве и роли Константинова как наставника Зорге в японских делах. Но чему мог бывший помощник военного атташе Константинов, живший на посольской территории в Токио, научить опытного, прошедшего куда как непростую школу резидентуры в Шанхае, нелегала Зорге? Не случайно, когда в 1935 году «Рамзай» приехал в Москву, он встретил понимание со стороны высшего руководства разведки, за плечами которого, как и у самого Зорге, была школа подпольной – ещё революционной – работы, плюс опыт европейской нелегальной службы, и полное отторжение со стороны своих непосредственных начальников в 7-м (Японском) отделении. Начальник отделения Михаил Кириллович Покладок и его помощник Михаил Иванович Сироткин – оба раньше служившие в Японии, буквально возненавидели раскованного и, как им показалось, хамоватого и непрофессионального немецкого журналиста. Подхватив волну доносов, которые начали писать на «Рамзая» его коллеги по шанхайской резидентуре, Покладок и Сироткин немало сделали, чтобы руководство разведки, Наркомата обороны и выше – Кремль как можно меньше доверяли Зорге. Разделял ли их взгляды Константинов? Неизвестно. Как неизвестно точно, когда и чем именно он занимался в аппарате Разведупра.

Вернёмся к словам арестованного Берзина:

«В Токио КОНСТАНТИНОВ работал в аппарате военного атташе ряд лет при военных атташе ПУТНА, ПРИМАКОВЕ, СМАГИНЕ».

Витовт Казимирович Путна работал в Токио с августа 1927-го до осени 1928 года, это при нём Константинова приняли на службу в разведку. 20 августа 1936-го Путна был арестован и 11 июня 1937-го расстрелян. Виталий Маркович Примаков был военным атташе в Японии в 1930 году, его Константинов тоже застал в свою первую командировку. Арестовали, судили и расстреляли Примакова вместе с Путной. Василий Васильевич Смагин, бывший помощником военного атташе, тоже вернулся из Японии в 1930 году. Был арестован 16 декабря 1937-го и расстрелян 26 августа 1938 года. Таким образом, Владимир Михайлович действительно работал вместе со всеми названными Берзиным людьми, но никаких свидетельств о том, что его отправляли в Японию в долгосрочные командировки после 1933 года, пока не обнаружено. Если он и находился какое-то время в Токио, то недолго, тем более что учёба в Военной академии требовала его присутствия в Москве. Скорее всего, наоборот, его увольнение из Разведупра в июне 1935-го и связано именно с поступлением в академию осенью того же года.

До осени 1933 года – до прибытия в Японию Рихарда Зорге – советская военная разведка не располагала в этой стране нелегальной резидентурой. Всю интересующую военных информацию приходилось получать открыто – через аппарат военного атташе. Тут вклад Константинова, владевшего японским языком на очень высоком уровне (это позже подтверждали многие знакомые с ним профессионалы), был чрезвычайно велик, а миссия важна. Был ли он при этом резидентом? Нет, главой легальной резидентуры числились военные атташе, а Константинов помогал им как мог – в силу служебных обязанностей и недюжинных способностей. Главным образом в переводах японской прессы, сообщений иностранных военных атташе, более свободных в своих действиях, чем советские, и на этом – всё. Агентов у легальной резидентуры в Токио не было вовсе, но, конечно, переводческой работы хватало и без этого.

Вернувшись на родину, Константинов был вызван для доклада наркомом обороны СССР, легендарным Климентом Ефремовичем Ворошиловым. Почему младший офицер, занимавший низовую позицию в резидентуре, оказался удостоен такой чести, мы не знаем, да и о самой встрече известно только со слов Константинова (в изложении его коллеги по Институту востоковедения Игоря Латышева): «Пока я, стоя перед наркомом, минут двадцать докладывал о проведённой в Японии работе… Ворошилов сидел молча, не глядя в мою сторону и не перебивая меня. А когда я завершил отчёт, то он после некоторой паузы задал мне лишь один вопрос: “Ну скажи честно, а с японкой ты всё-таки хоть раз переспал?”» Я бодро ответил: “Нет, товарищ нарком обороны!” – “Ну и дурак, – ласково резюмировал Климент Ефремович. – Можешь идти”»100.

Должностные обязанности Константинова на службе в Москве не сильно изменились. На следствии Владимир Михайлович об этом рассказывал так: «В период 1933—34 г. (до лета) через меня проходили материалы, получавшиеся из Харбина, Пограничной, из Кореи и из Токио и пр. Это были ежемесячные рапорты управления шефа жандармов о моральном состоянии войск японской армии, агентурные сводки о работе в Японии иностранных дипломатических представительств, коммерческих организаций и частных лиц, сведения о положении белогвардейцев и белогвардейских организаций в Маньчжурии и в Японии… для ИНО НКВД»101.

Иное мнение о занятиях отца в тот период высказал сын Константинова Алексей Владимирович Постников:

«Для В. М. Константинова, как военного разведчика, официальным “прикрытием” была служба в аппарате Посольства СССР в Японии, однако это не значит, что он никогда не занимался агентурной деятельностью. Совершенно очевидно, что много рассказывать об этой деятельности он не мог по соображениям необходимости сохранения государственной тайны, но отдельные сюжеты в наших разговорах Владимир Михайлович упоминал. <…>

Летом 1938 года между советскими и японскими войсками у озера Хасан произошёл двухнедельный конфликт, закончившийся победой СССР. Именно накануне и во время этого конфликта, по свидетельству В. М. Константинова, он в порядке “производственной практики” Военной академии им. Фрунзе занимался агентурной разведкой в Маньчжурии и Монголии. Сугубо европейская внешность Владимиру Михайловичу в этом не мешала, так как по его “легенде” он был айном с острова Хоккайдо, а айны, как известно, весьма европеоидны по облику. По мрачной иронии судьбы, почти сразу по возвращении с этого боевого задания он был арестован как японский шпион»102.

В этом свидетельстве смущают два момента. Во-первых, летом 1938 года Константинов сдавал выпускные экзамены в Москве, в академии, и сдавал на «отлично», даже ожидал, что его имя будет высечено золотом на мраморе в стенах академии^103. Но можно допустить, что он участвовал в конфликте у Халхин-Гола на его начальной стадии – пусть. Однако, и это во-вторых, представить себе, что типичного русака – русского интеллигента Владимира Константинова приняли за айна – жителя японских северных лесов, можно только с очень хорошо развитой фантазией. Дополнительно запутывает историю то, что в некоторых источниках Владимир Михайлович числится сотрудником советской дипломатической миссии в Токио в это же самое время. Например, в авторитетном дипломатическом справочнике Ленсона он назван советником полпредства именно в 1938 году^104. Об этом же, ссылаясь на сведения военных историков, писал сын Константинова Алексей Постников: «В 1935 году Владимир Михайлович вновь ведёт разведывательную работу в Токио в должности 1-го секретаря полпредства СССР»105. Работал и учился в академии до ареста 20 августа 1938 года. Но доехал ли на самом деле Владимир Михайлович до Токио? И в какой роли – дипломата или айну из японской Императорской армии? И что с учёбой?

Пока что точно известно одно: во второй половине августа 1938 года Владимир Константинович находился в Москве, с семьёй. Его дети – одиннадцатилетняя Майя, шестилетняя Ира и дети его сестры – семнадцатилетняя Александра и девятилетняя Ирина, жившие в Москве с дядей, догуливали последние дни летних каникул. Супруга Елена Александровна продолжала работу в Разведупре. Кстати, она-то могла не раз встречаться с Зорге. Не обладавшая столь яркой биографией, как её муж, Елена всегда оставаясь в его тени, тем не менее шагала с ним рука об руку. Вот только дорога эта, как оказалось, вела очень далеко и совсем не туда, куда хотелось бы попасть любому человеку.

Лефортовский кошмар

Владимира Константинова арестовали у него дома в ночь на 20 августа 1938 года. Спустя десятилетия его рассказ о тех часах воспроизводился так: «Когда глубокой ночью вооружённая охрана пришла за Константиновым (он жил на Покровке, 37), он сказал ей: “Вы можете проводить обыск, а я пойду спать, когда закончите осмотр, – разбудите меня!” Такого они ещё не слышали! Удивлённые конвоиры переглянулись между собой и всё-таки дали возможность несчастному выспаться напоследок»106.

Описание противостояния выпускника Военной академии и сотрудников НКВД, забиравших тогда людей – и званиями, и должностями неизмеримо выше Константинова – каждую ночь, выглядит настолько эпичным, что поверить в него сложно. Вроде бы в пользу правдивости этого рассказа работает представление о значимости Владимира Михайловича как специалиста – не важно, какого – разведчика или востоковеда. Недаром в его допросах принимал участие лично Берия – этот нюанс неизменно подчёркивается во всех статьях о Константинове и книге Анны Абрамовны Чкнаверовой. Мол, с таким арестантом с самого начала надо было поаккуратнее. Следует иметь в виду при этом, что Берия был переведён в Москву и назначен первым заместителем народного комиссара внутренних дел СССР Николая Ежова 22 августа 1938 года – через два дня после ареста Константинова. 29 сентября Берия стал главой восстановленного в структуре НКВД Главного управления государственной безопасности (ГУГБ НКВД СССР), а 25 ноября он был назначен наркомом внутренних дел СССР. Сложно поверить, что в это время – переезда в Москву из Закавказья, приёма дел и создания ГУГБ, нового назначения на пост наркома Берии было дело до арестованного япониста. Первое, что приходит на ум – путаница.

Откуда мы вообще знаем об участии «сталинского Малюты» в допросах Константинова помимо упомянутых статей? Может быть, родственникам и знакомым Владимира Михайловича это стало известно от него самого, а он не счёл нужным вдаваться в фонетические подробности. Дело в том, что следствие по его делу вёл старший лейтенант госбезопасности Владимир Борисович Бери. Кадровый чекист, в 1938 году Бери был сотрудником 5-го отдела ГУГБ НКВД и участвовал в допросах целого ряда сотрудников и слушателей Военной академии имени Фрунзе. Не известный никому старлей ГБ, фамилия которого оказалась на слух почти неотличима от фамилии комиссара ГБ 1-го ранга Берии, мог изменить (и изменил для многих) представление о масштабах всех дел, которые вёл, именно благодаря этой особенности. Однако всё не так просто…

Нет никаких сомнений в том, что во Внутренней тюрьме НКВД на Лубянке, а затем в Лефортовской тюрьме (а не в Бутырской, как часто пишут), где содержали Константинова, тому пришлось пройти через ад. Его, как и абсолютное большинство других узников, сломали быстро, почти сразу. Уже через два дня после ареста Владимир Михайлович написал «собственноручное признание» на имя наркома внутренних дел:

«Арестованный 20 августа сего года, я решил рассказать всю правду о своей антисоветской шпионской работе в пользу Японии.

Во время моей работы в полпредстве я был завербован для работы в пользу японской разведки в 1928 г. членом ЦК Япкомпартии КОРОХИТО КУРАХАРА. По заданиям КУРАХАРА я через него сообщал японской разведке сведения о Советском Союзе.

Помимо КУРАХАРЫ во время моей работы в Японии я по шпионской деятельности был связан с КУРОДА (Тацуо), ИОСИДА, НАГАТА, ЦИБА и др., которых сейчас не помню, но напишу в собственноручных показаниях следствию, с этими лицами был связан до моего выезда в СССР в 1933 г.

В 1933 г. я был переведён на работу в СССР, в Разведупр, где по шпионской деятельности был связан с резидентом японской разведки в СССР через явочную квартиру КИМСЯН в гостинице “Люкс”, номер комнаты сейчас не помню.

КИМСЯН, она же ОКИНО, работница Коминтерна[51]. Фамилия резидента, которому передавал материал, КОН[52]; он, кажется, работал в Издательстве иностранных рабочих в СССР. Кроме КОНА я предавал материалы корейцу, работнику издательства «Иностранный рабочий», фамилию которого сейчас не помню, но постараюсь восстановить в памяти и сообщить следствию.

Материалы КОНУ и другому шпиону я передавал по поручению ПОКЛАДОКА и ЛЕЙФЕРТА. ПОКЛАДОК Михаил Кириллович – в то время начальник отделения Разведупра. ЛЕЙФЕРТ Андрей – его помощник. Оба являются японскими шпионами, передававшими через меня указанные сведения.

Прошу Вас учесть моё искреннее раскаяние и обещаю следствию дать развёрнутую полную картину моей шпионской деятельности и указать всех известных мне японских шпионов.

22 августа 1938 г.»107.

В этом заявлении ещё нет имени Александра Клетного. Но дело уже – заранее – завели на обоих: на Владимира Константинова и Александра Клетного. Это, кстати, полностью опровергает ещё одну популярную историю: «В лагере Владимир Михайлович познакомился с Александром Леонтьевичем Клетным. Два япониста сидели в одной камере несколько лет»108. Они знали друг друга давно и очень близко.

Выдающийся японовед, лингвист и, как и Константинов, универсальный учёный Александр Клетный родился в Киеве в 1891 году. Окончил Киевский коммерческий институт, учил английский, французский, немецкий, китайский и японский языки. Стажировался в Японии, а с 1923 года и вплоть до ареста преподавал в Военной академии в Москве, время от времени выезжая на переводческую работу в советское полпредство в Токио и генконсульство в Сеуле (Корея в то время была японской колонией), где одновременно выполнял обязанности агента Разведупра^109.14 августа 1938 года Особый отдел ГУГБ НКВД СССР завёл дело № 676 сразу на двух этих японистов-разведчиков. Хотя арестован Константинов был почти на месяц раньше Клетного (того взяли 17 сентября) дело далее так и вели совместное, сначала разделив обвиняемых – Клетного в первый том, а Константинова во второй, а потом объединив их. Допрашивали их поначалу тоже по отдельности, но 1 декабря провели очную ставку, во время которой Владимир Михайлович подтвердил свою связь с Александром Леонтьевичем «по шпионской работе»110.

К тому времени Клетный «сознался» в шпионаже в пользу Японии, а Константинов 2 сентября заявил, что был связан с Клетным как с агентом японской разведки с 1935 года. За этот период Владимир Михайлович якобы «передал Клетному ряд секретных сведений об Академии имени Фрунзе», а в ответ «получил задания по вербовке новых лиц для шпионской деятельности в пользу Японии»111. Причём, поскольку «получал» задание выйти на связь с Клетным Константинов от некоего японца по фамилии Фусэ, получается, что он в это время всё-таки был в Японии. В образе айну или 1-го секретаря полпредства, но был. Дальше – ещё интереснее.

1 октября следователь записал в протокол допроса Клетного свои слова, подчеркнув особо важную фамилию:

«Заместитель Наркома внутренних дел тов. БЕРИЯ предложил Вам повторить те показания, которые Вы ему сегодня дали с тем, чтобы их застенографировать.

Начните с того, когда и кем Вы были завербованы для работы в пользу японской разведки»112.

Тут уже не может быть размышлений о том, кто допрашивал Клетного и, логично предположить, Константинова: не только следователь Бери, но и замнаркома Берия. И отказать Клетный и, возможно, Константинов (дела рассекречены далеко не полностью) не могли. Неуверенно и робко Александр Леонтьевич рассказал историю своей вымышленной вербовки японцами через «японского щпиона» – будущее светило советского японоведения Николая Иосифовича Конрада. Потом, неуклюже пытаясь не соглашаться со следователем, который – и это видно по протоколам – диктует показания арестованному, называет японским агентом гения лингвистики Николая Александровича Невского:

«НЕВСКИЙ жил в районе Кобе и был преподавателем в школе “Тен-рю-кё”. Эта школа готовит японских разведчиков. Об этом знают все, и японцы не делают из этого никаких секретов»113.

Секрета в существовании Тэнри-кё действительно нет: официально признанная японским правительством религиозная община, из тех, что принято называть одной из «новых религий», мирно существует в Японии и сегодня и к разведке никакого отношения не имеет. Помимо Невского Клетный вынужден был обвинить в шпионаже его жену Мантани, нескольких сотрудников советских дипломатических представительств в Токио и Кобэ, своих соучеников по Киевскому университету, преподавательницу японского языка в Академии имени Фрунзе Катаяма Ясуко, также начальника Японского отделения Разведупра Покладока, которому были подчинены, естественно, и «японские агенты» Сироткин и Константинов. С последним Клетный, как выяснилось, был знаком с 1928 года, а «по шпионской линии» – с 1931-го.

Константинов, в свою очередь, в очередной раз подтвердил, что работал на японцев под руководством Клетного. Особенно при этом досталось японскому русисту, коммунисту и журналисту Курахара Корэхито. У Курахара, похоже, установились добрые отношения с семьёй Константинова, но особенно с Еленой Александровной. Теперь эти связи работали против всех. 16 октября на очередном допросе Константинов «признавался»:

«В 1927 г. я был послан в научную командировку от Института востоковедения в Японию, в Токио. Несколько месяцев спустя, в конце 1927 г., мне пришлось поступить на работу в аппарат военного атташе вольнонаёмным переводчиком ввиду того, что институт востоковедения прекратил посылку денег, а мне хотелось продолжить занятия.

Во время пребывания в Токио, в конце 1927 г. меня познакомила с КУРАХАРА Корехито переводчица полпредства Тарновская или Терновская[53], точно не помню. <…>

Я подозреваю, что КУРАХАРА завербовал для шпионской работы также и мою жену. О её причастности к шпионажу я делаю заключение на основе того, что она выезжала в СССР по поручению КУРАХАРА и о нём условно писала то, о чём я уже дал показания».

Константинов уточнил: его супруга «была связана по шпионской работе… находясь на оперативной работе в Разведупре». Для следователя это означало, что вся деятельность японского отделения Разведупра, включая обеспечение нелегальной резидентуры Зорге, известна японской разведке.

Упоминание о жене, а Елена Александровна уже была арестована, дало следствию новую – женскую линию в «признаниях» Константинова. На том же допросе он рассказал ещё об одной женщине:

«По заданию АБЕ и КЛЕТНОГО в Саках сблизился со слушательницей Военно-инженерной академии ПОСТНИКОВОЙ Марией Алексеевной. Выполняя намеченный план, я близко сошёлся с ней и, уже находясь в Москве, я готов был непосредственно приступить к вербовке, но мне через КЛЕТНОГО было дано указание от АБЕ, что вербовку ПОСТНИКОВОЙ надо временно прекратить, так как за её квартирой ведётся наблюдение органами НКВД. ПОСТНИКОВА проживает: переулок Достоевского, дом 1 или 2, недалеко от ЦДКА»114.

Знал ли Владимир Михайлович, что для Марии Постниковой курортный роман грозил теперь смертельной опасностью не только ей одной – женщина была беременна? Вряд ли. Она родила сына Константинова – Алексея, через шесть месяцев после ареста его отца, 28 марта 1939 года.

На следующих допросах Владимир Михайлович подтвердил «вербовку» ещё нескольких женщин по якобы имевшему место указанию Клетного: сотрудниц аппарата военного атташе в Токио, а затем Разведупра. Дал развёрнутые показания на Катаяма Ясуко и упомянул, что ещё до ареста «…в целях заполучения к себе доверия… связался с особым отделом НКВД и в письменном виде дал о ней заявление. Через некоторое время КАТАЯМА была уволена из академии»115.

Возможно, по причине увольнения дочери великого Сэна или просто потому, что она была его дочерью, эту линию следователь развивать не стал и вернул Константинова к показаниям о Марии Постниковой. Владимир Михайлович согласился и заявил, что знакомство на курорте не было случайным:

«Весной 1936 года мне была передана через КЛЕТНОГО записка – “По опыту прошлого года займись вербовкой из той же академии”. Я понял, что речь шла об Инженерной академии.

На основании этой записки летом 1936 года я начал вербовку ПОСТНИКОВОЙ. Осенью 1936 года было получено задание, чтобы вербовку прекратить, так как за ПОСТНИКОВОЙ ведётся наблюдение»116.

Сняв, насколько это вообще было возможно, подозрения с матери своего будущего ребёнка, 1 декабря Владимир Михайлович вдруг вернулся к судьбе матери детей уже родившихся:

«Считаю необходимым заявить следствию, что в протоколе допроса от 16 октября 1938 я в своих показаниях оговорил свою жену КОНСТАНТИНОВУ Е.А., дав о ней показания как о японской шпионке. <…> Всё сказанное мною о ней было вымышлено за исключением того, что она была одно время влюблена в КУРАХАРА. <…> …также одно время, примерно в течение одного-двух месяцев у неё был обычный любовный флирт с СИРОТКИНЫМ»117.

Отказ от показаний Константинов объяснил просто: «Я был в таком состоянии, что назвал всех лиц, которые работали в Разведупре и бывали у меня. Не назвать этого я не мог, т. к. мне сказали, что будут приняты против меня меры».

Какие меры – понятно. Со слов Владимира Михайловича, сотрудник спецслужб Василий Иванович Ли, работавший с Константиновым в Хабаровске, рассказывал, что в 1939 году во время допросов того, лежащего на скамье лицом вниз, избивали солдатским ремнём с бляхой (с пряжкой?), предварительно замоченным в воде: «На его спине пролегала глубокая бурая борозда от левой лопатки вниз, так и не зажившая. Это был шрам от побоев. Следователь вырвал мясо из тела Константинова»118.

Спустя 18 лет следствие вернулось к вопросу о том, что заставило Константинова и Клетного признать виновными себя и оговорить своих коллег, друзей, жён (супруга Клетного тоже была арестована). На допросе 21 января 1956 года Владимир Михайлович и Александр Леонтьевич отказались от своих давнишних показаний и «…заявили:

КОНСТАНТИНОВ:

<…> Я на первых допросах отрицал свою связь с японской разведкой, так как этого в действительности никогда не было, и чьим бы то ни было шпионом я не был. Следствие по моему делу начал вести следователь старший лейтенант Бери, который при допросе наносил побои, ставил на конвейер и требовал, чтобы я дал заявление на имя наркома внутренних дел о том, что я являюсь японским шпионом.

Под воздействием угроз и побоев я вынужден был написать такое заявление. <…> Дня через три меня перевели в Лефортовскую тюрьму, где под влиянием обстановки, угроз побоев со стороны следователя Шохина[54], начальника отдела Малышева[55] я вынужден был оговорить в тяжком преступлении себя, КЛЕТНОГО А. Л., ЕРМАКОВА Н. П., свою жену – КОНСТАНТИНОВУ Е. А. и других лиц. <…>

Я признал себя виновным в судебном заседании ввиду того, что я не надеялся, что непризнание вины поможет мне реабилитироваться, так как мне были известны случаи, когда лица, отказавшиеся от показаний на суде, оказывались в ещё худшем положении. <…>

КЛЕТНЫЙ:

После ареста, на первом же допросе, от меня стали требовать, чтобы я дал показания о своей принадлежности к японской разведке. Как сейчас помню, следователь ст. лейтенант Бери, добиваясь от меня признания, на втором или третьем допросе в присутствии другого следователя – Шохина продержал меня на конвейере с 14:00 до 5:00 утра следующего дня, а затем избил меня и сказал, что это тебе задаток, а остальное получишь в Лефортово. <…>

В суде я признался в этом преступлении по той причине, что боялся возвращения дела на доследование в те же органы НКВД, где применяли незаконные методы.

На самом деле я был советским разведчиком, но японским шпионом не был и никакой преступной деятельностью против СССР не занимался (Л. д. 233–235. Т. 4).

В своём объяснении бывший начальник отделения НКВД СССР МАЛЫШЕВ Ф. П. заявил, что к арестованным действительно применялись меры физического воздействия, однако КОНСТАНТИНОВА и КЛЕТНОГО они якобы не избивали (Л. д. 213–215. Т. 1)»119.

Примерно так же «не избивали» Покладока и Сироткина – бывших начальников Константинова. Правда, первый был расстрелян по такому же ложному, что и для всех, обвинению ещё в апреле 1938-го в Хабаровске, куда он отправился служить из Москвы. Сироткина же, наоборот, арестовали только год спустя – 20 октября 1939-го. Держали в страшной Сухановской тюрьме, откуда вообще мало кто вышел живым. Ему повезло, но на допросе 11 декабря он «признался», что использовал квартиру Константиновых «для шпионской связи» с Клетным – якобы передавал там секретные материалы, вынесенные из Разведупра. Заодно в очередной раз заявил: «Резидентура “Рамзая” в составе: “Рамзай”, “Фриц”, “Густав”, “Ингрид”, “Жиголо” была выдана мною японской разведке. 18 августа 1937 года я передал КЛЕТНОМУ сведения об этой резидентуре, указав паспортные фамилии, национальность, место жительства и род занятий этих лиц»120.

Следствие очень уверенно пришло к заключению о том, что практически весь личный состав Японского отделения Разведупра, включая его бывших сотрудников, таких как Константинов, и связанных с отделением агентов – как Клетный, работало на японскую разведку. Большую часть военных разведчиков уничтожили физически. Немногочисленные выжившие – Сироткин, например, отправились в лагеря. Те же, до кого руки не дотянулись, – резидентура «Рамзая» и лично Зорге, были признаны источниками, не заслуживающими доверия. Пройдёт ещё четверть века, и в 1964 году Михаил Сироткин, во время службы в Разведупре добивавшийся отстранения Зорге как немецкого шпиона, обвинивший его после собственного ареста в шпионаже в пользу Японии, станет одним из важнейших свидетелей в деле реабилитации Зорге и напишет блестящий панегирик будущему Герою Советского Союза – не менее искренний, чем те рапорты и «собственноручные заявления», в которых он обвинял «Рамзая» в шпионаже.

Дело Клетного и Константинова тем временем разрасталось во все стороны. Неожиданно в нём появилась «богемная» составляющая – не менее кровавая, впрочем, чем шпионская. Ещё Берзин в своих показаниях упоминал:

«ПРИМАКОВ после возвращения из Японии говорил о КОНСТАНТИНОВЕ как о “своём парне”, находившемся под его влиянием. Насколько помню, говорил также, что КОНСТАНТИНОВ бывал у него дома в гостях, посещал устраиваемые ПРИМАКОВЫМ вечеринки и входил в группу сколачиваемой ПРИМАКОВЫМ “молодёжи”, которую, он (ПРИМАКОВ) говорил, хотел обучать “культурной жизни и хорошему поведению”»121.

Можно себе представить, каким успехом пользовался полиглот, великолепный музыкант и покоритель женских сердец Владимир Константинов дома у Примакова, где царствовала жена Виталия Марковича – «муза русского авангарда», хозяйка одного из самых известных в XX веке литературно-художественных салонов и бывшая возлюбленная Маяковского Лиля Брик. Примакова расстреляли ещё в июне 1937-го по делу Тухачевского (сама Брик поначалу допускала, что он и на самом деле японский шпион, но в конце жизни раскаивалась в этих мыслях), но тема литературы, драматургии и искусства не ушла из дела Константинова.

3 января 1938 года на Сахалине, в ту пору поделённом пополам между СССР и Японией, перешли границу и бежали в Советский Союз театральный режиссёр Сугимото Рёкити и его гражданская жена, популярная актриса японского кино – Окада Ёсико. Восхищённая коммунистическими идеями и очарованная творчеством Всеволода Мейерхольда, пара покинула зажатую тисками полицейского режима Японию, чтобы учиться театральному мастерству у великого мастера. Дело, однако, кончилось плохо. В НКВД их причислили к бесконечному сонму «японских шпионов». Окада была отправлена в лагерь, а показания Сугимото, чьё настоящее имя было Ёсида Ёсимаса, легли в дела Мейерхольда и… Константинова:

«Я могу утверждать, что агентом полицейского управления состоял также сотрудник полпредства КОНСТАНТИНОВ, исходя из следующих обстоятельств: жена КОНСТАНТИНОВА сожительствовала с моим приятелем японцем КУРАХАРА – литературным критиком и переводчиком советской литературы, который являлся старым агентом полиции»122.

«Обработанный» следователями, Владимир Михайлович не упорствовал и по этому пункту обвинений. 14 мая 1939 года он подтвердил, что Сугимото – Ёсида шёл на советскую сторону с «шпионским заданием». Добавил при этом абсолютно японистическую ремарку:

«О ИОШИДА я уже частично давал показания, но там я его называл не ИОШИДОЙ, а ИОСИДА без указания его имени ИОСИМАСА, это я делал потому, что так транскрипция его фамилии и имени ближе к действительному японскому произношению, т. к. в японском языке звука “Ш” нет»123.

1 июня им устроили очную ставку, где ничего не понимавший, отчаявшийся японский режиссёр, бежавший за светлым будущим, а попавший в средневековое прошлое, недоумевал:

«– Я хочу спросить КОНСТАНТИНОВА: зачем он дал такие ложные показания?

– Я подтверждаю свои показания о том, что я, так же как ИОСИДА ИОСИМАСА – агенты японской разведки, и считаю, что то же нужно сделать и ИОСИДА Иосимаса»124.

Сугимото – Иошида – Иосида – Ёсида расстреляли 20 октября 1939 года. Мейерхольда, обвинённого в шпионаже в пользу Японии, – 1 февраля 1940-го.

Елена Александровна Константинова была осуждена 15 августа 1939 года и получила пять лет лагерей. Срок отбывала в Мордовии, в Потьме, работала по 12 часов на швейном производстве. В 1944 году ей разрешили переехать в Хабаровск к мужу, а в 1945-м выпустили «на поселение» – сначала в Челябинск, потом в Иркутск. Лишь много позже она смогла вернуться в Москву, где нашла работу редактором в издательстве.

За день до вынесения приговора Елене Константиновой следователь Мозалевский открыл очередной том дела на её мужа и Клетного, сразу «уличив» Александра Леонтьевича в крайней запутанности и противоречивости показаний. Клетный согласился с «упрёком», напомнив, что давал эти самые «показания» в «невменяемом состоянии». Но на всякий случай следователь уточнил ещё раз и свой диалог с обвиняемым в протоколе подчеркнул синим карандашом:

«…вы с КОНСТАНТИНОВЫМ были связаны как с японским шпионом. Это точно?

– Да, это точно.

– Это положение вы утверждаете и везде и всюду будете утверждать?

– Да, везде и всюду буду утверждать!!»125

В таком состоянии – то «утверждая» версии следователей, то опровергая их, Константинов и Клетный дотянули до суда. То, что их не расстреляли сразу, уже было большой победой – они выиграли себе жизни. Считается, что расстрельный приговор помогло отменить руководство НКВД, использовавшее японоведов, находившихся в тюремных камерах, для перевода важных оперативных документов. Вполне возможно – те, кто сумел выиграть время и не был «пущен в расход» до середины 1938 года, когда на подмосковные расстрельные полигоны отправилась основная масса востоковедов, оказались чрезвычайно востребованы как переводчики. Секретную документацию чекисты продолжали изымать и получать при помощи радиоперехватов, но вот прочесть полученное было уже некому. Правда, вызывают вопросы некоторые детали, которые упоминаются или упоминались в связи с этим в деле Константинова. Главным образом, сомнительным выглядит тезис о том, что в 1940 году Владимир Михайлович перевёл некий японский документ, в котором шла речь о сроках нападения Германии на СССР, что сыграло главную роль в замене ему расстрела лагерем^126.

Сегодня известно, что японцам не было точно известно о планах Германии, тем более в 1940 году, когда точные даты и направления ударов по СССР просто ещё не существовали – ни на бумаге, ни в планах самого Гитлера.

Так или иначе, через два дня после того, как планы Германии стали известны точно – 24 июня 1941 года, состоялось закрытое судебное заседание Военной коллегии Верховного суда СССР в составе председателя военного юриста 1-го ранга Чепцова, членов суда бригвоенюриста Климина и военного юриста 1-го ранга Буканова, секретаря младшего военного юриста Мазурова. Коллегия подтвердила выводы следствия:

«Предварительным и судебным следствием установлено, что Константинов, будучи завербован японской разведкой для шпионской деятельности против СССР, на протяжении длительного периода времени передавал японской разведке сведения, составляющие государственную тайну СССР, таким образом совершил преступление, предусмотренное ст. 58–16 и 58–11 УК РСФСР».

В последнем слове Владимир Михайлович в очередной раз «сознался» в том, что является японским шпионом. Приговор: лишение свободы на 20 лет, с поражением прав на пять лет и конфискацией лично принадлежащего ему имущества.

В отличие от других выживших примерно на таких же условиях японоведов, например Николая Конрада и Романа Кима, Константинов и Клетный были отправлены в лагерь, а не оставлены в переводческой «шарашке» во Внутренней тюрьме НКВД на Лубянке. Не видя документов, невозможно сказать, почему так произошло. Возможно, в принятии такого решения сыграла роль дата приговора – война с Германией уже началась, и новых заключённых решили не держать в Москве, отправляя сразу подальше в Сибирь, на Север и на Дальний Восток.

Кошмар лагерный

Пребывание Владимира Константинова и Александра Клетного в ГУЛАГе – сначала, после августа 1941 года, в Чите, а с 1942-го – в Хабаровске, овеяно ещё большим количеством легенд, чем период следствия по их делам. В связи с этим нельзя не привести ещё один рассказ из книги Анны Чкнаверовой, дружившей с Константиновым и, вероятно, писавшей с его слов (и что ещё более вероятно, самостоятельно их интерпретировавшей), о том, как это было:

«После небольшого очередного перерыва Константинова снова привезли на допрос. Они, т. е. следователь и подследственный, сидят и смотрят друг на друга. На столе у следователя стояла ваза с вишнями. И вот он кушает вишни, а косточки бросает прямо в лицо Константинову, упорно называя его на “ты”. Он сидит самодовольный, предвкушая успех. Но в данном случае он жестоко просчитался.

Наступила пауза, и следователь обрадовался, что сейчас, наконец, “виновный” заговорит. Но вместо этого Константинов сорвался с табуретки, на которой сидел, схватил её и стал дубасить следователя. Он бил его табуреткой изо всех сил, куда попало, не щадя. Это была месть и за себя, и за других. “Кто дал вам право говорить мне ‘ты’?” Он продолжал избивать его, а тот кричал, как резаный: “Помогите, помогите, убивают!” Сбежалась охрана, схватила “виновного” и отвела его в сторону. Если бы не помощь охранников, “нарушитель порядка” прикончил бы свою жертву, сил для этого и желания у него было более чем достаточно»127.

Поскольку в нашем распоряжении нет пока ни одного документа, подтверждающего подобного рода «бунт» Константинова в лагере, вероятно, стоит относиться к этому и другим похожим свидетельствам осторожно. Хотя и автор рассказа, видимо понимая, что он выглядит несколько залихватски, потом добавляла, что история с избиением следователя табуреткой получила продолжение. В знак протеста против недостаточно вежливого обращения с заключённым Владимир Михайлович объявил голодовку, но его кормили насильно, вливая питательную жидкость через ноздри – обычная практика для заведений принудительного содержания.

Есть в легендах о пребывании сибирского японоведа на его родине и другие обычные элементы драмы лагерной жизни: столкновения уголовников с политическими, попытки обокрасть Константинова, неизменно заканчивавшиеся избиением незадачливых воров и, как следствие, ростом уважения у́рок к «инженеру», как называли Константинова в лагере, и так далее. Разумеется, дело о его содержании в лагере всё пока недоступно, сведения приводятся лишь со слов Анны Чкнаверовой^128.

Причиной для особого внимания лагерной администрации к Константинову обычно называют его уникальные способности и отсутствие возможности заменить его равным по уровню специалистом. Вероятно, такое отношение распространялось и на Клетного, но Александр Леонтьевич так и не нашёл своего биографа, способного в ярких красках рассказать о подвигах япониста в лагере. Сохранились воспоминания, в которых, похоже, Константинов и Клетный спутаны. Дочь японоведа Веры Васильевны Логуновой Римма Александровна Столярова рассказала мне, что, по словам лагерного врача, с которым Вера Васильевна была знакома, «…к Владимиру Михайловичу в лагере было особое отношение. У него была отдельная камера, приёмник, словари. Ему приносили плитки шоколада. Он всё время работал. Над чем может работать человек с прекрасным знанием японского? Над чем-то очень важным. Владимир Михайлович был прекрасный ботаник и составлял словарь. Препараты, используемые японцами в преступных целях, имели названия растений».

Но, насколько мне известно, никто больше не вспоминал о Константинове как о ботанике. А вот Александр Клетный такую память о себе оставил. Ещё студентом Киевского коммерческого института он дважды ездил в Японию, изучал там лесное хозяйство и собрал три папки с образцами высушенных японских растений, ныне хранящиеся в Национальном гербарии Украины^129. Это косвенно подтверждает и совместную работу Владимира Михайловича и Александра Леонтьевича над материалами Отряда 731. Электронная «Энциклопедия Забайкалья» их обоих называет в качестве кураторов свободных переводчиков:

«В подготовке Х[абаровского] п[роцесса] в 1945—49 участвовали работники управлений МГБ Д[альнего] Вост[ока], Бурятии и др. регионов, где находились япон. военнопленные, выявляя среди них участников опытов над людьми. Над этим работали японоведы: в Чите вместе с сотрудниками Управления МГБ по Чит[итинской] обл. А. Л. Клетный, в Хабаровске В. М. Константинов контролировал работу более 100 японистов, прибывших из регионов страны для перевода трофейных документов»130.

Наконец, Константинов был не единственным заключённым, которому повезло не только выжить в страшных условиях ГУЛАГа, но и обрести свою новую любовь. Серафима Константиновна Морозова родилась в 1907 году в Ростове-на-Дону. Она вышла замуж за обрусевшего немца Георгия Калиша, сына почётного гражданина города Москвы и брата выдающегося инженера-автомобилиста профессора Германа Калиша. Оба брата были впервые арестованы в 1927 году, но Герману выжить удалось, а вот Георгий после второго ареста был расстрелян. Серафима Константиновна, ещё не зная, что она вдова, оказалась в ГУЛАГе, где её переводили с одного «острова» этого «архипелага» на другой. Пока под Хабаровском она не встретилась с Владимиром Константиновым. Она описала, каким его увидела впервые: «Осунувшееся овальное лицо, впалые щёки. Глаза и окологлазное пространство тёмные; страшные глаза, которые могли принадлежать только человеку, длительное время находившемуся в одиночестве. Я долго не могла забыть этих глаз, они меня преследовали»131.

Обстоятельства их сближения после знакомства выглядят романтично – с учётом поправки на место, где они встретились. Серафиму Константиновну обвинили в присвоении чужой посылки. Владимир Михайлович вступился за женщину: «Ворвавшись в кабинет начальника, Константинов стал кричать на него, стучать по столу так, что стакан упал на пол и разбился: “Что вы хотите от Калиш? Если вы не прекратите преследовать ее, я разнесу вас всех и весь лагерь к чёртовой матери! Будете знать меня!” Ошеломлённый начальник стал оправдываться, что это недоразумение, что он ничего не знал, а теперь разберётся и накажет виновных. Он хотел быстрее загладить конфликт и извинился перед заключённым Константиновым»132.

Многие рассказы о пребывании Владимира Михайловича в лагере напоминают былины, а он, соответственно, предстаёт в них богатырём, если не внешне, то по крайней мере внутренне полностью воплощающим лучшие качества Ильи Муромца, Добрыни Никитича и Алеши Поповича. В определённой степени это отношение распространяется и на его близких. Собственно, таким человеком в тот период считается только Серафима Калиш, которая, отбыв срок, осталась в лагере в качестве вольнонаёмной медицинской сестры и однажды вы`ходила Владимира Михайловича, заболевшего крупозным воспалением лёгких. К числу аналогичных преданий относится история о встрече Серафимы Калиш с главой местных органов госбезопасности Сергеем Гоглидзе (в воспоминаниях он ошибочно назван Арсением):

«Однажды в барак прибыл дежурный и потребовал от Серафимы Константиновны явиться в кабинет начальника. Она вошла и, поздоровавшись с присутствующими, села на свободный стул, не сразу поняв, в чём дело. Рядом с ней сидели несколько солидных мужчин в гражданской одежде. Один из них встал и сообщил, что комиссия приехала по распоряжению начальника Хабаровского управления МГБ Арсения Гоглидзе. Вот уже несколько лет, наблюдая за арестованными, ведомство обратило внимание на прекрасные показатели работы С. К. Калиш. Её имя всё время встречается в числе лучших работниц. Много сделала Калиш для спасения жизни и сохранения здоровья Константинова, работавшего для всей страны. Председатель МГБ выражает благодарность С. К. Калиш и желает ей здоровья.

Только после этих слов Серафима Константиновна осмыслила, почему её пригласили к начальнику. Она встала и, уходя, несколько игриво бросила фразу: “Чего не сделает женщина, когда она любит?”»133.

Весьма сомнительным представляется сам факт того, что за успехами медсестры лазарета Хабаровского лагеря годами наблюдает руководство органов Госбезопасности и министр отправляет к ней главу управления, чтобы тот выразил ей устную благодарность, а она в ответ ещё и почти кокетничает. Что же касается особого внимания государства к работе самого Константинова, то с этим вопросом всё тоже обстоит непросто.

Держать нельзя освободить

Знания Клетного и Константинова позарез понадобились государству в период подготовки и ведения Советско-японской войны в августе 1945 года, а затем при работе с многочисленными военнопленными и при обработке огромного количества изъятых в Маньчжурии документов на японском языке. Аналогичные, возможно, заслуги сидевшего в Москве Романа Кима позволили тому обратиться за пересмотром дела, в результате чего 58-я статья была ему заменена и к Новому, 1946 году Ким вышел на волю. В случае с Константиновым так не получилось. То ли удалённость от Центра сыграла свою роль, то ли помешали какие-то иные причины. Лишь в феврале 1946-го Владимир Михайлович попал в тот же поток пересмотров дел, что принёс свободу Киму, и заявил об отказе от показаний, данных под физическим воздействием в 1938 году. Как и в случае с Кимом, пересмотр дела занял около полугода, но вот финалы у них оказались разными. 13 июля 1946 года Константинова не освободили, а лишь сократили ему срок на пять лет^134. К тому времени он отсидел уже почти восемь лет, а значит, впереди оставалось немногим меньше половины этого кошмара. Учитывая заслуги Константинова и Клетного, такой результат выглядит несколько странным. В том, что лавры должны принадлежать им обоим, особых сомнений нет. Началось сотрудничество двух заключённых, проходивших по одному делу и «признавших» свою вину и вину друг друга, если не в период подготовки обвинительного заключения, то, во всяком случае, на раннем этапе их лагерной эпопеи.

Бывший сотрудник Читинского управления КГБ полковник С. И. Кудреватых вспоминал:

«…в 1942 г. начальник управления И.Б. Портнов, узнав, что в Читу прибыли знатоки японского и китайского языков Константинов и Клетный, приказал перевести арестантов во Внутреннюю тюрьму. Для них оборудовали в камерах кабинеты и спальни, собрали необходимую библиотеку, обеспечили нормальным питанием и привлекли к переводу и обработке документов, получаемых разведкой в Маньчжурии, где с 1932 года властвовали японские милитаристы, работе с китайскими перебежчиками, а позднее с японскими военнопленными.

В 1942 году Константинова увезли из Читы в Хабаровск, где он продолжал работать с документами разведки и контрразведки во внутренней тюрьме Управления Госбезопасности. По инициативе начальника УМГБ СССР по Хабаровскому краю С. А. Гоглидзе, поддержанной руководством Министерства Госбезопасности, 13 июля 1946 г. Президиум Верховного Совета СССР сократил Константинову срок лишения свободы на 5 лет. <…>

В 1949 году ему поручена важнейшая работа по проведению Хабаровского процесса над японскими военными преступниками, виновными в подготовке и применении бактериологического оружия. Он организовал и контролировал работу свыше 100 учёных и преподавателей японского языка, командированных из различных регионов страны для перевода японских трофейных документов и работы с японскими пленными. Военный трибунал получил неопровержимые доказательства»135.

Хабаровский процесс 1949 года стал ответом на Международный военный трибунал для Дальнего Востока (МВТДВ), проходивший с 3 мая 1946 года по 12 ноября 1948 года, на котором советская сторона, хотя и участвовала в обвинении, всё же чувствовала себя несправедливо отодвинутой на второй план. Это объяснялось многими причинами. Прежде всего, доминировавшие на процессе представители США судили представителей страны, которая в декабре 1941 года развязала Тихоокеанскую войну, напав на Пёрл-Харбор. Эта война, хотя и являлась неотъемлемой частью Второй мировой, в основном велась в Азиатско-Тихоокеанском регионе, и Советский Союз присоединился к ней на самом последнем этапе, в определённой степени игнорируя волю уже безоговорочно побеждавших Соединённых Штатов, потому такое отношение было неудивительно. Кроме того, американцы собирались строить процесс так, чтобы не только наказать выбранных ими в качестве олицетворения японского милитаризма персонажей. Не менее важно было получить максимальную выгоду от вывода в тень тех, кто мог пригодиться в начинающейся пока холодной, а потом, возможно, и вполне настоящей войне с СССР. К таким интересным для американских военных и разведчиков лиц могли быть отнесены в том числе сотрудники сверхсекретных частей Японской Императорской армии, занимавшиеся разработками разведывательного и контрразведывательного снаряжения, выпуском фальшивых денег и документов и, конечно, оружия массового уничтожения, – прежде всего бактериологического.

Впервые информация о таких опытах прозвучала на Токийском процессе (под этим названием МВТДВ вошёл в историю) 1 августа 1946 года, когда генерал-майор медицинской службы Кавасима Киёси, захваченный в Маньчжурии советскими войсками, дал показания о своей работе в ставшем потом печально знаменитом Отряде 731, в том числе о проводившихся там опытах над людьми. Вслед ему и по просьбе американской стороны, потребовавшей доказательств подлинности сведений, сообщённых Кавасима, о том же самом рассказал майор медицинской службы Карасава Томио, бывший начальником одного из отделов Отряда 731, тоже сидевший теперь в одном из лагерей в СССР. Американский обвинитель Джозеф Кинна затребовал доставку Кавасима и Карасава в Токио, но потом внезапно отозвал запрос. Скоро стало ясно, что линия Отряда 731 на МВТДВ развития не получит вовсе.

Токийский процесс закончился в ноябре 1948 года, оставив в стороне расследование деятельности Отряда 731 и других, подобных ему, секретных лабораторий. Тогда в апреле 1949 года уже Москва решила провести свой, отдельный суд над японскими экспериментаторами – благо некоторые из них попали в советский плен и находились на нашей территории. Обвинительное заключение в отношении этих военнослужащих утвердили на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) 17 августа, а сам процесс начался под Новый год, в конце декабря 1949-го в Хабаровске. На сбор материалов по делу двенадцати обвиняемых – от командующего Квантунской армией генерала Ямада Отодзо, обвинявшегося в преступлении в силу его должностного положения, до санитара-лаборанта Курусима Юдзи – отводилось не так уж много времени. Понятно, что признания обвиняемых в традициях советской юстиции тех лет лежали в основе процесса. Но для международного веса обвинения трибуналу позарез требовались подлинные японские документы, свидетельства о преступлениях, оспорить которые вряд ли было бы возможно, появись вдруг у кого-то такая идея. Разумеется, документы эти были на японском языке и отчасти зашифрованы. Хотя до сих пор не представлено ни одного письменного свидетельства, подтверждающего это, всё же версия о том, что Константинов стал важнейшим действующим лицом в подготовке Хабаровского процесса и в работе над ним из-за лагерных кулис, выглядит вполне убедительно.

Что же касается Александра Клетного, то он попал в Хабаровск уже после окончания процесса. Во всяком случае, об этом говорит письмо Владимира Константинова Марии Постниковой (с которой он продолжал поддерживать отношения, несмотря на появление в его жизни Серафимы Калиш), от 15 марта 1950 года:

«Я не писал тебе в течение двух недель потому, что сюда прибыл мой старый и лучший друг, которого я не видел почти 8 лет. Ты его не знаешь, он был преподавателем Академии. Я помогал ему устраиваться, потом он заболел, он старше меня на 12 лет, и я стараюсь облегчить ему жизнь в здешних условиях. В связи с этим не мог урвать времени, чтобы написать тебе»136.

В числе переводчиков, поставивших свои подписи в опубликованных в 1950 году относительно подробных материалах Хабаровского процесса, нет ни одного мало-мальски известного специалиста за исключением, пожалуй, Георгия Георгиевича Пермякова – харбинца, жившего в этом городе и работавшего переводчиком в советском консульстве ещё до войны, и капитана административной службы РККА Галины Ивановны Подпаловой. Все остальные – молодёжь, в том числе молодые харбинцы. Ссылаясь на бывшего сотрудника разведотдела штаба округа Василия Ивановича Ли, близко знавшего Константинова в период Хабаровского процесса, обычно утверждают, что на самом деле абсолютное большинство переводов выполнено Владимиром Михайловичем: «Под текстами переводов и расшифровки сверхсекретных документов стояла всё та же лаконичная подпись: “В. М. Константинов” без указания должности и звания. И в каждом из пятисот (!!) томов он оставил свой “след”»137.

Материалы Хабаровского процесса до сих пор рассекречены лишь частично. Но в тех, что доступны исследователям, фамилия Владимира Михайловича не встречается ни разу. Это означает, что мы не можем подвергать сомнению слова Василия Ли (и очень не хотелось бы это делать), но и подтвердить их мы не в состоянии. Между тем, некоторые фрагменты воспоминаний Ли вызывают сомнения. Например, он писал Анне Чкнаверовой в январе 1988 года о знакомстве с Владимиром Михайловичем: «…по указанию руководства» раз в неделю приносил Константинову материалы для перевода с японского языка на русский, а со временем стал забирать заключённого «когда угодно и сколько угодно». Их неформальное общение привело Василия Ли к неожиданному умозаключению: «И мне стало ясно: Константинов не мог быть японским шпионом! Между тем в его “личном деле” была одна бумажка такого содержания: “Константинов, наверное, тоже японский шпион”»138.

Как мы знаем сегодня, личные дела заключённых отличались от их следственных дел – в первых содержалась лишь выжимка из вторых, лишь самые необходимые сведения. Утверждение, что в лагерном деле Владимира Михайловича был подшит некий донос или чьё-то признание, выглядит странно. Такие материалы оставались в других делах, в том числе в следственном, а там подобного рода выбитых пытками «признаний» от коллег было предостаточно, и все они звучали куда более решительно. Вспомним фразу Клетного: «Всегда и всюду буду утверждать!..»

Странно выглядит и история, пересказанная Анной Чкнаверовой в её книге, посвящённой Константинову. Якобы однажды Владимир Михайлович вспомнил, как в Хабаровске встретил человека, который предал его, и «…тот растерялся, засуетился и, опустив голову, быстро исчез. А Константинов шёл ему навстречу с приподнятой головой»139.

Как мы теперь знаем из дел Клетного и Константинова, Юркевича и Кима, Крылова и Плешакова и многих, многих других необоснованно репрессированных японоведов, с чьими следственными делами удалось ознакомиться, никто из них не избежал участи оговорить своих друзей, коллег, родственников, жён. Не стал исключением и Владимир Михайлович Константинов. Но также никто из них никогда до конца жизни не рассказал об этом.

Есть в этой истории и, если так можно выразиться, бюрократическо-филологический аспект, хотя само по себе применение околонаучных терминов к деятельности комбината мучительной смерти, которым являлся Отряд 731, выглядит даже не вполне приличным. В документации этого подразделения, в основном уничтоженной, но частично всё же попавшей в руки советских следователей, встречались формулировки, о сути которых можно было догадываться, но для суда следовало быть уверенными в их точности. Даже сама эта адская воинская часть носила безобидное наименование «Главное управление по водоснабжению и профилактие Квантунской армии».

Автор одной из первых статей о Константинове, профессор Сергей Владиславович Чугров, писал, что среди «…ключевых фигур, раскрывших замыслы японской военщины против Советского Союза, был Владимир Михайлович Константинов. При расшифровке секретных документов Квантунской армии, попавших в руки Советской армии, не раз обращалось внимание, на частое повторение слов “токуи-ацукаи” (особые отправки) и “марута” (брёвна). Что имелось в виду под этими терминами? Как утверждают очевидцы, Владимиру Михайловичу первому удалось разгадать страшный смысл – эти слова означали военнопленных, которых привозили на станцию Пинфань близ Харбина, в расположение “Отряда 731” в качестве “человеческого материала” для медицинских опытов. Разгадка этой тайны привела к быстрой расшифровке множества документов, из которых со всей определённостью следовало: Япония активно готовилась применить против Советского Союза бактериологическое оружие и накопила бактериологические средства в большом количестве. Эти документы и стали потом основой для подготовки и проведения Хабаровского открытого судебного процесса»140.

Даже если сообщение о расшифровке «специальных поставок» (что, конечно, было подтверждено пленными японцами и послужило одной из основ их обвинения) – некоторое преувеличение личных заслуг Константинова, то его руководство или координация работы других переводчиков – действительно важная, заслуживающая награды работа. Например, Галина Ивановна Подпалова, имя которой часто встречается в рассекреченных материалах процесса, 13 июня 1952 года получила орден Красного Знамени. Очень похоже, что за работу, связанную с Хабаровским процессом. А что же Владимир Михайлович?

По официальной версии, «…в марте 1950 г. Клетного этапировали из Читы в Хабаровск. Совместно с Константиновым “они обрабатывали трофейные японские документы”. 23 июня 1951 г. Особое совещание при Министерстве госбезопасности СССР по просьбе Хабаровского УМГБ снизило Клетному срок наказания на 5 лет. 6 августа 1952 г. начальник УМГБ по Хабаровскому краю полковник Л. Ф. Галкин направил письмо заместителю министра государственной безопасности СССР генерал-лейтенанту B. C. Рясному о Константинове и Клетном: “…в связи с завершением большой работы над трофейными документами, сопровождавшейся активным участием вышеуказанных заключённых – крупных специалистов по японскому языку, ходатайствовать перед Вами об их досрочном освобождении по решению Особого совещания при Министерстве госбезопасности СССР”. Особым совещанием во главе с министром С. Д. Игнатьевым 19 ноября 1952 г. освобождены с правом проживания только в Хабаровске Константинов и Клетный, 14 лет не прекращавшие разведывательную, контрразведывательную и научную работы в тюремных условиях. Они продолжали трудиться референтами в УМГБ – Управлении КГБ по Хабаровскому краю. Проживали на квартирах в городе. Только после реабилитации 26 мая 1956 г. Военной коллегией Верховного суда СССР Константинов и Клетный обрели полную свободу»141.

Выглядит вполне убедительно. Признаться, намного убедительнее, чем многие воспоминания о жизни Константинова. По всему получается, что Клетный, но прежде всего Константинов оказались настолько высокопрофессиональными переводчиками с японского языка, что не только успех Хабаровского процесса в определённой степени зависел от их знаний, но и многие другие проблемы, связанные с обработкой трофейных японских документов, они могли решить так, как никто. И тем не менее… Уже в наши дни хабаровский историк и востоковед Алексей Колесников нашёл документ, напрямую относящийся к этому жизненному этапу Константинова и Клетного и вызывающий новые вопросы. Вот его полное содержание с сохранением орфографии и пунктуации оригинала.

«Получ. 14 февраля 1952 г. 11 час. 30 мин.

Расшифр. 14 февраля 1952 г. 13 час. 35 мин.

Из Москвы МГБ

тов. НЕСТЕРОВУ

В целях ускорения и упорядочения обработки трофейных японских документов министерством госбезопасности СССР даны указания:

1. Создать за счёт штатов УМГБ Хабаровского края специальное отделение по обработке трофейных японских документов, взятию на учёт выявленных преступников, а также подготовки для их розыска и ориентировки по существу материалов соответствующих заинтересованных органов МГБ, в составе: начальник отделения, заместитель начальника, два старших уполномоченных, четыре оперуполномоченных, три пом. оперуполномоченных, три оперативных переводчика.

2. Отстранить от работы по обработке трофейных документов заключённых КОНСТАНТИНОВА, КЛЕТНОГО и агентов… и… как невнушающих доверия. Правильность выполненных ими переводов проверить через сотрудников УМГБ, владеющих японским языком.

3. Управлению кадров МГБ СССР подобрать и направить в УМГБ Хабаровского края сроком на 6 месяцев 10 квалифицированных переводчиков японского языка. Разрешить УМГБ Хабаровского края, по согласованию со 2 г. авным управлением МГБ СССР привлечь в качестве вольнонаёмных переводчиков для обработки японских документов хорошо изученных и проверенных агентов, ранее работавших в лагерях МВД среди военнопленных японцев.

4. Обязать отдел “А” МГБ СССР разработать инструкцию о порядке взятия на централизованный учёт, проходящих по трофейным документам.

Одновременно МГБ СССР запросило военное министерство СССР об откомандировании сроком на 6 месяцев в распоряжение УМГБ Хабаровского края из 7 отдела политуправления войск Дальнего Востока 10 квалифицированных японистов.

О выполнении данных указаний просим информировать.

№ 104797

13 II 52 г. Лялин»

Объяснить два прямо противоречащих друг другу документа – о недоверии Константинову и Клетному и последовавшей за этим проверкой их ранее проделанных работ, а потом освобождением за эти же самые работы, может оказаться непросто. Разница между двумя решениями Москвы – полгода. В феврале японисты оказываются на грани нового тюремного срока. Почему? Кто засомневался в качестве их перевода? И где – в Хабаровске или в Москве, куда в итоге стекались все материалы и где, в отличие от Хабаровска, имелись свои квалифицированные переводчики? Или это был тот самый человек, что «низко опускал голову при встрече с Константиновым»?

Так или иначе, но вместо наказания последовало долгожданное и теперь уж точно неожиданное освобождение. Пусть пока без права покинуть Дальний Восток, фактически условно-досрочное, но всё же – освобождение. Проверка не выявила серьёзных расхождений в переводах Константинова и Клетного, двух агентов МГБ, одним из которых, кстати, был японец, и как раз за эти полгода, что прошли с получения в Хабаровске шифровки № 104797, туда прибыли откомандированные именно на этот срок переводчики и выполнили всю работу. Тогда Константинов и Клетный оказались просто не нужны, их злой умысел в переводах не был подтверждён, и их просто выпустили из «шарашки».

«Сны о России»

Весной 1956 года начался процесс реабилитации. 22 марта в Военную коллегию Верховного суда Союза ССР поступило «Заключение по делу Константинова В. М. и Клетного А. Л.». В нём, помимо прочего, говорилось:

«Военный прокурор отдела Главной военной прокуратуры подполковник юстиции Беляев, рассмотрев архивно-следственное дело № 982028 по обвинению КОНСТАНТИНОВА Владимира Михайловича и КЛЕТНОГО Александра Леонтьевича, а также материалы дополнительной проверки,

УСТАНОВИЛ

<…> На следствии и в суде КОНСТАНТИНОВ и КЛЕТНЫЙ виновными себя признали. Кроме личных показаний, обвинение КОНСТАНТИНОВА и КЛЕТНОГО основано на показаниях ИОШИДА, ЕРМАКОВА, БЕРЗИНА, ВИШНЕВЕЦКОГО, ДОБИСОВА, МЕЛЬНИКОВА, РЕЗНИКОВА и ШЕБЕКО-ЖУРБА[56].

В связи с жалобами осужденных по делу произведена дополнительная проверка, в процессе которой предъявленное КОНСТАНТИНОВУ и КЛЕТНОМУ обвинение не нашло своего подтверждения»142.

Полностью оправданный 26 мая 1956 года, Владимир Михайлович Константинов и Серафима Константиновна Калиш вернулись в Москву. Считается, что это удалось ему благодаря помощи ещё двух бывших «сидельцев» – академика Николая Конрада и писателя Романа Кима: «Роман Николаевич Ким, находившийся в начале 50-х годов в Москве, не раз обращался к Логуновой Вере Васильевне, сотруднице Института востоковедения АН СССР, с просьбой помочь Константинову устроиться на работу, когда он приедет издалека»143.

Интересно, что сам Ким в это время ещё не был реабилитирован, но при этом как бывший сотрудник контрразведки добился включения своего отбытого срока в срок действительной военной службы в органах Госбезопасности. Он действительно не раз содействовал своим знакомым в поиске и получении работы после освобождения. Роман Николаевич хорошо знал Клетного – когда-то даже просил того привезти из Токио книги по ниндзюцу, но Александр Леонтьевич скончался вскоре после освобождения, а вот Владимиру Михайловичу удалось помочь. Общими усилиями Константинова устроили на должность младшего научного сотрудника Института востоковедения АН СССР.

30 июля 1954 года Конрад подбадривал Константинова:

«Ваше письмо обрадовало меня, т. к. я не знал ничего о Вашей судьбе. Рад и тому, что Вы продолжаете работать, как японист. А о том, что Вы были хорошим японистом, тоже помню. Не сомневаюсь, что таким же Вы и оставались… Радует меня и то, что Вы хотите заняться диссертацией»144.

Николай Иосифович Конрад вообще ценил Константинова исключительно высоко, едва ли не выше прочих японоведов-практиков. Вот что он написал ему 15 марта 1960 года:

«Вы пережили многое и сохранили… [свои лучшие] качества в полной неприкосновенности… Вы из тех, кто работает, а не делает вид, что работает. Это качество Вы сохранили и донесли до сегодняшнего дня»145.

Конрад советами не раз помогал Константинову в подготовке диссертации, включая обсуждение её названия. Под его началом Владимир Михайлович и добился того блестящего успеха, с которого начался рассказ о нём в этой главе. 8 июля 1961 года решением Высшей аттестационной комиссии ему была присуждена учёная степень доктора исторических наук за диссертацию на степень лишь кандидата наук.

В институте Константинов пользовался практически всеобщим уважением и любовью. До крайности язвительный по отношению ко многим коллегам руководитель отдела японских исследований Игорь Латышев вспоминал: «Это был безукоризненно воспитанный, мягкий, добрый и обаятельный человек. В своей научной работе он сразу же обнаружил нестандартное понимание своих задач, взявшись за такую тему, с которой никогда бы не справились большинство тогдашних молодых диссертантов-японоведов. Темой его исследований стало аналитическое изучение старой рукописи на японском языке, автором которой был японец Кодаю, спасённый русскими казаками при кораблекрушении у берегов Камчатки, проведший несколько лет в России, а потом возвращённый Адамом Лаксманом в Японию. В рукописи излагались впечатления Кодаю о жизни неведомой японцам северной страны – Российской империи. Будучи переведённой В. М. Константиновым на русский язык с соответствующими научными 26 комментариями, эта рукопись стала уникальным вкладом в отечественное японоведение. Её защита Владимиром Михайловичем в качестве кандидатской диссертации вылилась в подлинный триумф диссертанта: в 1960 г. учёный совет Института востоковедения Академии наук СССР в виде исключения из всех утверждённых высшими государственными инстанциями правил сразу же присудил Владимиру Михайловичу степень доктора исторических наук»146.

К сожалению, мы не знаем, кто именно подал мысль Константинову перевести рукопись спасённого русскими и возвращённого в Японию моряка Кодаю Дайкокуя. Анна Чкнаверова пишет, что Владимир Михайлович «обнаружил» её в Ленинской библиотеке^147, но трудно поверить в случайность такой находки. Сам Константинов мог знать о её существовании ещё со времён своей работы в Токио, когда в советском полпредстве он неизбежно пересекался с выдающимся японоведом Евгением Генриховичем Спальвиным. На эту мысль наводит фраза из предисловия Константинова к переводу: «Публикуемая японская рукопись XVIII в. была приобретена около пятидесяти лет назад для Владивостокского Восточного института проф. Е. Г. Спальвиным у букиниста в Киото»148.

Сергей Чугров предлагает расширенный вариант истории прихода Константинова к Кодаю Дайкокуя: «Сложен был путь рукописи “Снов о России” на стол учёного. Долгое время она лежала, затерявшись среди пыльных манускриптов и старых книг в токийском квартале книжных лавочек. Случайно она попалась на глаза профессору Владивостокского университета (имеется в виду Е. Г. Спальвин. –  А. К.), который купил её, потом передал библиотеке Московского университета. Там она пролежала нетронутой под инвентарным номером, пока наконец не попала в Ленинскую библиотеку. Рукопись была обнаружена научным сотрудником библиотеки Ф. А. Тодер, которая и показала её Владимиру Михайловичу. Интуиция для учёного – как чувствительный камертон для музыканта. В. М. Константинов сразу, с первого взгляда, понял, что перед ним уникальная находка, исторический памятник большой научной ценности. Перевод рукописи заслонил перед учёным все другие заботы и увлечения. Вернее сказать, он не переводил, – он, как утверждают коллеги, расшифровывал текст»149.

Что же представляет собой этот уникальный документ и почему Константинов, если моя догадка верна, почти 30 лет держал в голове идею перевести его на русский язык, и, получив известие о его нахождении от коллеги-востоковеда Фанни Александровны Тодер, сразу принялся его расшифровывать? «Оросиякоку суймудан», или «Сны о России» («Сонный бред о России»), названная так, чтобы не привлекать внимания самурайских властей закрытой в то время от иностранного влияния Японии – рукопись XVIII века, повествующая о том, как экипаж торгового корабля «Синсё-мару» попал на территорию России.

По характеру содержания рукопись подразделяется на три части:

«1. Описание произошедшего с экипажем “Синсё-мару”;

2. Документы (их копии или смысловое изложение), относящиеся к миссии Адама Лаксмана по возвращении японцев на родину;

3. Запись допросов членов экипажа “Синсё-мару” Дайкокуя Кодаю и Исокити, происходивших в присутствии сёгуна Токугавы Иэнари»150.

Сказать, что она написана сложным даже для современных японцев языком, не сказать ничего. Владимир Константинов во введении пояснял: «Текст написан тушью при помощи кисти на листах тонкой, полупрозрачной японской рисовой бумаги, сложенных вдвое, как это было принято в Японии в старину. Местами бумага попорчена червём. Размер страницы 26,8×19 см. Текст в основном написан скорописью, иногда переходящей в полускоропись, и хэнтайганой; оглавление и пояснения на рисунках сделаны иероглифическим уставом. Данная в ряде мест фуригана показывает, как читались тогда некоторые собственные имена и названия. Так, название улицы в Эдо, где поселили японцев Кодаю и Исокити: по возвращении из России, читалось Баммати, а не Бантё…»151 и так далее.

Роман Николаевич Ким писал из Куйбышевской тюрьмы своей жене в тюрьму Лубянскую о том, что одна из главных сложностей в переводе с японского на русский заключается не в хорошем знании японского, а в отличном владении русским языком. Парафразом этой мысли Кима звучит письмо Константинову от академика Конрада, датированное 4 октября 1959 года:

«Вчера получил Ваше “Сонное видение”. Я рад, что работа войдёт в печать (так в оригинале. –  А. К.). Помимо “визы” я внёс кое-какие реакционные изменения в текст Вашей статьи. Их очень немного. И все они чисто редакционные, в частности, перевод заглавия, какой Вы дали – “со сна”, неудобен, так как получилась двусмысленность: “говорить со сна” не значит по-русски “рассказывать сон”. А кроме того, нужно сказать тоже, что тут речь идёт о сновидении, а книжное выражение суйму (а не юмэ) побуждает перевести и по-русски несколько архаичным “сонное видение”, а не “сновидение”»152.

Очевидно, что сложность переводческой работы, взваленная Константиновым на себя, была чрезвычайно высока. В связи с этим нельзя снова не вспомнить шифровку МГБ 1952 года, в которой выражается сомнение в правильности переводов Владимира Михайловича в Хабаровске. Что всё-таки это было? Реакция на чей-то донос? Ошибка? Очень опасная и хитрая интрига, чтобы ускорить освобождение? Ответа по-прежнему нет. Известно только, что перевод текста XVIII века дался Константинову очень и очень непросто. Свидетельствует об этом очередное письмо Николая Конрада, написанное спустя полгода после процитированного выше, 15 марта 1960-го:

«Дорогой Владимир Михайлович!

Я очень благодарен Вам за Ваше письмо – за последнее, а также и за предыдущее. Поверьте, мне очень дорого всё то, что Вы писали. Я очень ценю хорошие искренние чувства, особенно со стороны людей, подобных Вам: честных, умных, хороших. <…> Я также не забыл и первые наши встречи в очень далёком прошлом. Вы и тогда отличались от очень многих в самом хорошем смысле. <…>

Вот только болезней тех тогда у Вас не было! А сейчас они уж слишком часто посещают Вас. Вот и последнее Ваше письмо Вам пришлось писать лёжа. Но мы с Вами ещё поработаем и не сдадимся. Не так ли?

Буду ждать дня защиты диссертации и буду относиться к этому как к своему личному делу. Ведь я понимаю всем существом, что значит факт, что Вы защищаете диссертацию после всего. Ну, скорее поправляйтесь!

Любящий вас Н. Конрад»153.

Забегая вперёд, к самому финалу, можно заметить, что беспокоившийся о здоровье своего младшего (на 12 лет) коллеги Конрад пережил его на три года. Он меньше времени, чем Константинов, провёл в лагерях. Времени, которое сам очень нездоровый физически Николай Иосифович назвал «провалом» в письме от 31 марта 1964 года:

«Дорогой Владимир Михайлович!

Поверьте, меня очень тронула Ваша такая дружеская телеграмма! Она пришла ко мне в первый период болезни, когда у меня было не очень хорошее настроение. И очень меня подбодрила. Спасибо Вам, дорогой друг! Всё-таки судьба может устраивать удивительные вещи. Много-много лет назад мы встретились с Вами и тогда же завязались наши с Вами дружеские отношения. Потом наступил долгий-долгий провал. Исчезли мы оба – я на более короткий срок, Вы – на очень длинный. Прошли десятилетия, и судьба снова свела нас вместе, даже в одном городе в одном институте. Бывают же такие фантастические вещи в наш фантастический век»154.

Фантастической вещью можно назвать и ещё один поворот в судьбе Константинова, если он, конечно, вообще имел место быть. Анна Чкнаверова, как и некоторые другие люди, знавшие Владимира Михайловича, вспоминала, что во время работы в Институте востоковедения, он был тесно связан со спецслужбами. Чаще всего называют военную разведку – ГРУ, поскольку до войны он служил именно там, но Чкнаверова в своей книге убеждённо писала о другом ведомстве – КГБ. По изложенной ею версии событий, в начале 1960-х годов Константинова пригласили на Лубянку, где некий генерал предложил ему «…высокую зарплату, дачу в Подмосковье, машину, спецпайки и трёхкомнатную квартиру на Ленинском проспекте», если Владимир Михайлович станет сотрудником КГБ. Маловероятно, но допустим. Но каким сотрудником? Стоит заметить, что Константинову в 1963-м исполнилось 60 лет, и в таком возрасте никто его на службу не принял бы. А его ценность как агента весьма сомнительна. Агентом где? Среди кого? В Москве, в Институте востоковедения? Это скорее сказки для телесериалов. Оперативным переводчиком на фоне многочисленных теперь японистов, выпускавшихся из языковых вузов?

Трудно поверить, что такая работа могла быть оценена тем фейерверком материальных благ, о которых писала Анна Абрамовна. Похоже, перед нами ещё одна из «былин о Константинове», тем более что и заканчивается она вполне летописно: Владимир Михайлович «тоном, не допускающим возражений», заявил, что он учёный и хочет заниматься только наукой, лишившись тем самым обещанных квартиры, машины и прочих, якобы обещанных, ему наград. Впрочем, своеобразным послесловием к этой истории сама Чкнаверова опрокидывает всю вышеизложенную историю с ног на голову: «И хотя Константинов отказался войти в штат работников КГБ, но он продолжал сотрудничать с управлением и по первому зову приходил на ночное дежурство для выполнения очередного задания. Поступить по-другому он не мог: не позволяла офицерская честь. Это была его святая обязанность»155. Что значит «продолжал сотрудничать»? Какие «ночные дежурства»? Оставим эти и другие подобные пассажи на совести их автора и вернёмся к действительно научной деятельности Владимира Михайловича.

20 апреля 1960 года японоведы академик Николай Конрад и профессор Александр Гальперин обратились в учёный совет Института востоковедения АН СССР с заявлением по поводу диссертации Константинова:

«Считаем, что диссертант заслуживает присуждения ему учёной степени доктора исторических наук. Основания следующие: автором введён в науку ценнейший памятник по истории Японии XVIII в. и русско-японских отношений того времени. Перевод и научная обработка этого памятника требуют редкого знания письменного японского языка, скорописи и изучения огромнейшей литературы на японском и других языках для внесения ряда исправлений в текст японской рукописи и составления научного комментария. Всё это сделано диссертантом с исключительной тщательностью, добросовестностью и на самом высоком уровне».

Скоро Владимир Михайлович стал доктором наук и, закончив перевод «Оросиякоку суймудан», взялся за отчасти схожую работу или, если угодно, за продолжение первой: книгу Кацурагава Хосю «Хокуса бунряку», или в переводе на русский – «Краткие вести о скитаниях в северных морях».

Это рассказ о том же самом плавании купца из Осаки Дайкокуя Кодаю, записанный в том же XVIII веке, но уже не им самим, а врачом Кацурагава Хосю, получившим на это «государственный подряд». В эпоху закрытия Японии от контактов с иноземцами, а эпопея Дайкокуя пришлась как раз на то время, одними из немногих специалистов, допущенных к получению и изучению информации из-за рубежа, оставались врачи. Самурайская элита знала, что европейская или, как её тогда называли, «голландская» наука добилась в борьбе с болезнями значительно больших успехов, чем традиционные японские врачеватели, лечившие методами поросшей мхом седой старины. Дабы не расширять круг посвящённых в реалии западной жизни, врачам периодически приходилось выполнять и другие, совершенно не свойственные им изначально функции. По мере необходимости они становились топографами, переводчиками, а Кацурагава на время обратился в писателя-документалиста. Когда Дайкокуя и один из его спутников были возвращены на русском корабле в Японию, их подвергли многочисленным расспросам и допросам. На одном из таких допросов они рассказывали о путешествии в загадочную Россию лично военному правителю страны – сёгуну Токугава Иэнари. Кацурагава присутствовал на допросе, а затем ему поручили оформить услышанное своеобразным протоколом. Через год, в 1794-м, Кацурагава подготовил целую книгу, в которой не только воспроизвёл услышанное, но и снабдил рассказы Дайкокуя обширным справочным аппаратом. Фактически он провёл исследование, создав наиболее полное для его ситуации и времени описание и путешествия, и нравов, и обычаев русских и других европейцев.

Эта книга на долгое время исчезла из поля зрения историков и была найдена и воспроизведена на японском языке лишь в 1937 году. Её перевод стал последним трудом Владимира Михайловича Константинова, но довести его до конца он не успел. Предисловие к изданию написал его коллега Владислав Горегляд, он и другие японоведы подготовили издание к печати коллеги.

Надо отметить, что Владимир Михайлович Константинов остался в истории не только как переводчик. Ещё работая в Разведупре, он подготовил к печати несколько исследований на японскую тему. Они имели прямое отношение к его службе («Военная пропаганда в Японии», «Японский справочник по тактике», «Организация и функции японских органов в Маньчжурии» и др.), а потому не могли быть опубликованы под настоящим именем автора. Константинов использовал псевдоним «М. Аирский». Анна Чкнаверова считала, что он был «составлен из первых двух букв имени жены и двух дочерей Константинова»156, но супругу Владимира Михайловича звали Елена Александровна, а вот дочери были действительно Майя и Ирина, так что здесь мы, видимо, имеем дело с обычной оговоркой.

14 мая 1967 года в Москве умер Роман Ким. Один из самых (если не самый) загадочных писателей Советского Союза должен был оставить после себя большой архив и библиотеку. Архивом, насколько известно, занимались специальная комиссия Союза писателей СССР и сотрудники Японского отдела контрразведки КГБ, с которым Ким сотрудничал, пока хватало сил. А вот часть библиотеки – книги на японском языке, по некоторым данным, забрал и собирался сохранить друг – Владимир Михайлович Константинов. Не успел. В начале августа того же года Константинов отправился в командировку в Японию. С учётом его возраста и больного сердца это была очень плохая идея. В августе в Токио в воздухе висит пар, как в хамаме, стоит невыносимая влажная жара, пережить которую и молодому здоровому человеку непросто. А когда тебе 64 года и за истерзанной спиной – тюрьма, лагерь и плохая наследственность с предрасположенностью к сердечным заболеваниям…

Зачем Владимир Михайлович поехал? Многие из ветеранов, которые его помнили, убеждённо рассказывали мне, что это была некая «секретная миссия». Вряд ли. Спецслужбы крайне редко работают с несистемными агентами, даже если те когда-то были частью той самой системы. Тем более в таком возрасте и положении «агента». По сведениям Анны Чкнаверовой, Константинов ехал читать лекции о Льве Толстом и организовывать выставку, посвящённую классику русской литературы^157. И описание поездки, несомненно, полученное Чкнаверовой от самого Константинова, соответствует теме и уровню приёма советских литературных нотаблей второго или третьего эшелона. Вместе с Владимиром Михайловичем в командировке находился проректор МГУ, историк, профессор Иван Антонович Федосов – ветеран войны, лишившийся на фронте руки. Они читали лекции о Толстом и русской литературе, рассказывали о своей работе и жизни в СССР («Я – учёный, работаю в НИИ Восточных языков, моя специальность – японист, зарабатываю ежемесячно 420 рублей. Вместе с женой живу в однокомнатной квартире. Могу позволить себе покупку мебели, одежды, домашней утвари. Однако эти вещи покупаются не сразу, одновременно, а постепенно…»158), встречались с японскими учёными, принимали от них приглашения на банкеты с гейшами, пели в караоке, проехали от Токио до Нагасаки. Встретился Константинов в Японии и с русистом Курахара Курэхито – тем самым, что, по версии следствия, был любовником Елены Константиновой^159, и Владимир Михайлович это письменно подтверждал. Вспоминал ли он о 1939-м, увидев Курахара? Вопрос риторический.

В первых числах сентября Константинов и Федосов вернулись в Москву. 8 сентября по пути на важную встречу в ЦК КПСС, в троллейбусе, Владимир Михайлович Константинов умер. Николай Иосифович Конрад написал о последней поездке Владимира Михайловича: «Насколько я знаю, командировка была исключительно успешной, знаю, что он вернулся радостным и весёлым».

Глава восьмая

Окада Ёсико. Штрихи к портретам

– Как холодно в зале сегодня!

С экрана

Японская гейша так грустно глядит…

– …А знаете… Кажется, старая рана

Открылась опять и болит…

Евгения Руссатье-Руссат. 1918 год

Смело ударим по гадам,

Сохраняя присутствие духа!

Объединяйтесь с товарищами —

Победа будет за нами!

Кобаяси Соноо[57]

Январь 1938 года начался в японской прессе со страшных новостей из мира театра и кино. Не успела газета «Асахи» 3 января опубликовать материал о таинственном и не сулящем ничего хорошего исчезновении в Советском Союзе бывшего сотрудника японского МИДа русиста Хаттори Сандзи, ставшего в Ленинграде помощником режиссёра в театре Сергея Радлова, как в тот же день ещё более невероятные вести пришли с Сахалина. С южной – японской половины острова на северную – советскую перебежали малоизвестный режиссёр Сугимото Рёкити и популярная, даже скандально известная актриса Окада Ёсико. Они не знали, что Хаттори Сандзи расстреляли ещё 28 мая 1937 года по стандартному обвинению в шпионаже в пользу Японии. Сугимото и Окада тоже не ждало на родине побеждающего социализма ничего хорошего.

Актриса

Окада Ёсико удалось выжить, и сейчас её судьба стала ещё более популярной темой для российских журналистов, чем была она сама как актриса для журналистов японских. В их изложении Окада Ёсико предстаёт фигурой драматической, даже трагической – что правда во всех смыслах этого определения. Она не просто жертва обстоятельств, а жертва случайная и нелепая. Как человек, Ёсико в воспоминаниях выглядит истинным ангелом, несшим в себе лучшие человеческие качества и представления о морали, жить с которыми на этом порочном и непрерывно грешащем свете практически невозможно, и едва ли не одна она – могла. Оттого её трагедия выглядит особенно ужасной. Бывший шеф Окада в японской радиоредакции иновещания советского Гостелерадио Липман Зеликович Левин рассказывал, например:

«До сих пор не могу без улыбки вспоминать, как я прослушивал подготовленную ими совместно передачу о Сергее Есенине. Прозвучало стихотворение “Клён ты мой опавший, клён заледенелый” в чудесном переводе Окады на японский язык.

– А где же две последние строчки: “И, утратив скромность, одуревши в доску, / Как жену чужую, обнимал берёзку”? – недоумённо спросил я.

Ответ Окады был таков:

– Отличительная черта русской литературы – её чистота. Нехорошо обнимать чужую жену – японские радиослушатели нас не поймут»160.

В реальной жизни Окада Ёсико была значительно более сложным человеком, чем предстаёт сегодня в воспоминаниях. И характер её, и её биография до трагических событий 1938 года не всегда соответствовали накрепко приклеившемуся уже после её смерти образу ангела во плоти. Она была личностью живой, противоречивой, со сложным характером и, возможно, только благодаря этому и смогла выжить в том аду, в который попала.

Ёсико появилась на свет в понедельник 21 апреля 1902 года, хотя потом в одном из вариантов автобиографии сдвинула дату на 1903 год – то ли оговорка, то ли простительная женская слабость. Родилась она в центре Хиросимы – том районе, который 6 августа 1945 года стёр с лица земли атомный взрыв, в семье либерально настроенного журналиста и женщины из крестьянской семьи с острова Кюсю, имевшей, однако, примесь голландской крови. Как житель Нидерландов оказался связан с японскими крестьянами, мы пока не знаем, но даже в период закрытия страны, продолжавшийся с середины XVII века до середины века XIX, японское правительство именно голландских купцов использовало как своеобразных посредников между страной самураев и внешним миром. Мы же помним, что не случайно европейские науки, достижения которых капельно просачивались в Японию, скопом назывались там науками голландскими.

Ещё в детстве Ёсико много путешествовала с семьёй и сменила восемь начальных школ в Японии и Корее, ставшей в 1910 году японской колонией. В 1915 году она поступила на отделение западной живописи художественной школы Дзёсиби в Токио, но двумя годами позже переехала на северный Хоккайдо, куда её отца назначили главным редактором газеты «Хокумон Ниппо» в портовом городе Отару (японские источники часто называют его «талантливым журналистом» и при этом упоминают, что он был судим). Там Ёсико, ещё учась в школе, начала работать вместе с ним как помощник репортёра, а затем поступила в местный театр^161.

В 1919 году отец, знакомый со многими столичными представителями театрального бомонда, отвёз дочь в Токио, где она стала ученицей драматурга Накамура Китидзо в театре Гэйдзюцудза и зажила взрослой жизнью настоящей актрисы, – впрочем, не очень пока востребованной. Театральные труппы, с которыми она сотрудничала, быстро распадались, возникали вновь в похожих составах и с похожими целями – жизнь актрисы модернистского театра оказалась похожей на плавание капельки ртути по ровной поверхности, присоединяющейся к таким же, как она, и снова отрывающейся, уходя в кажущееся самостоятельным плавание.

Не вполне понятно, в какой момент – ещё в Отару или уже позже, в Токио, Ёсико познакомилась с молодым актёром по имени Хаттори Ёсихару, – скорее всего, однофамильцем Хаттори Сандзи, с «пропажи» которого в СССР началась эта глава. Ёсихару влюбился в Ёсико, но, даже несмотря на то, что она забеременела от него, актриса отказалась от предложения руки и сердца. Родившийся вскоре сын Хироси был записан в семейную книгу как младший брат Ёсико и узнал правду только много лет спустя, а молодая актриса продолжила карьеру как ни в чём не бывало. Вскоре она дождалась первых успехов, в том числе и в становящемся на ноги японском немом кино. И – обычная история: несостоявшийся муж, отец Хироси, начал ревновать её к славе, а затем и не только к ней.

Ещё в самом начале 1920-х Ёсико познакомилась с преуспевающим актёром Ямада Такая (Ёкохара Тадакая) и вскоре стала его любовницей. Второй удар окончательно вывел Хаттори Ёсихару из равновесия, и в 1925 году он бросился под поезд. В том же году на экраны вышел фильм «Городской волшебник», игру Ёсико в котором пресса назвала «идеальной». В следующем, 1926 году она снялась уже в семи фильмах, а в 1927-м заняла второе место в рейтинге популярности японских актрис немого кино.

Съёмки «Травиаты» свели Ёсико с актёром Такэути Рёити, и актриса вновь влюбилась. Она написала прощальное письмо своему гражданскому мужу Ямада Такая и бежала со съёмочной площадки и из города вообще с Такэути. Их нашли через несколько дней, уволили за простой, но оказалось, что скандалы из жизни звёзд лишь подогревают интерес к ним со стороны публики. Вскоре Ёсико и Рёити стали мужем и женой, а в 1928 году было объявлено о появлении «Труппы Окада Ёсико». Своей площадки у неё, конечно, не было, и актриса в компании немногочисленных сторонников и друзей выступала на сценах, порой почти импровизированных, по всей Японской империи, включая колониальные территории – Корею и Тайвань.

К тому времени как Ёсико узнала вся страна и актриса вернулась в Токио, в кино произошла важнейшая перемена – появился звук. Окада создала собственную продюсерскую компанию, что никак не свидетельствует в пользу её образа робкой, изнеженной и неприспособленной к жизни «рабы любви», и всерьёз занялась японскими танцами. Однако несколько лет гастролей оторвали её от кинематографического мира, и Ёсико никак не могла найти собственное место в лучах кинопрожекторов. Ей доставались роли второго плана, вовсе эпизодические, а серьёзные режиссёры, – разумеется, сплошь мужчины, помня о её скандальной славе и слыша рассказы о непредсказуемом характере, остерегались приглашать Ёсико в свои проекты.

К середине 1930-х годов Окада переживала серьёзный профессиональный и личный кризис. Её отношения с Такэути постепенно сошли на нет, и они стали жить раздельно. Она не смогла поладить и с собственным сыном Хироси. После смерти родителей Ёсико пришлось рассказать ему правду о его происхождении. Появление на горизонте романтика-коммуниста режиссёра Сугимото Рёкити, (чьё настоящее имя, как мы уже знаем, было Ёсимаса), выглядело для неё спасением, единственным возможным выходом из лабиринта запутанной личной жизни и из творческого тупика. Для Сугимото в каком-то смысле тоже.

Рёкити был женат, но его супруга – бывшая танцовщица Сугияма Тиэко тяжело болела, и отношения между ними носили формальный характер. Творческие перспективы коммуниста в милитаристской Японии просто отсутствовали. В 1931 году Сугимото уже пытался попасть в Советский Союз, надеясь одним махом решить все проблемы, но потерпел фиаско. И тут появилась она – красивая, опытная, талантливая актриса, у которой в общем-то остался последний шанс хотя бы на возвращение былой, немой славы в звуковом кино и на сцене… Если бы только не политика.

Беглянка

Сугимото и Окада знали, что помимо Хаттори Сандзи в СССР работали японские режиссёры Хидзиката Ёси и Сано Сэки, но не знали, что первого уже расстреляли, а второй и третий спешно покинули Советский Союз, сохранив этим свои жизни. В декабре 1937 года Ёсико с мужем решили бежать в Москву, чтобы встретиться с ними, а главное, учиться у кумира всех модернистов – Всеволода Мейерхольда. Тем более что Сугимото знал русский язык: переводил на японский Максима Горького, Бориса Лавренёва и других пролетарских авторов.

Окада относительно неплохо ориентировалась в северных уделах Японской империи – помогли годы гастролей по провинциям – и самостоятельно составила маршрут побега. 27 декабря пара выехала из Токио и двинулась к советской границе на Сахалине, где перейти границу казалось (и справедливо) проще, чем на тщательно охраняемых рубежах в Маньчжурии. Под самый Новый год, 31 декабря 1937 года, Сугимото и Окада прибыли в приграничный городок Сисука (ныне Поронайск), ещё два дня ушли на рекогносцировку, умело замаскированную под экскурсии для токийских знаменитостей. Знаменитая пара осмотрела посёлок аборигенов на острове Отасу. Прошлым числом полиция установила, что экскурсии Окада и Сугимото слушали невнимательно, но приковывали внимание местных жителей «столичным прикидом»: дама путешествовала в красном свитере, серой куртке и чёрном берете, а её спутник, зарегистрировавшийся в гостинице как Ёсида Ёсимаса, – в сером пальто, галстуке и тёмных очках. На следующий день Ёсико и Рёкити заказали экскурсию на север, к 50-й параллели, по которой проходила граница между Японией и СССР. Те туристы, что добирались до этих мест, часто изъявляли желание сфотографироваться на фоне разделительного пограничного знака (его копия сейчас хранится в Сахалинском областном историко-краеведческом музее). Начальник полиции Сисука лично заказал для именитых гостей сани для финальной части путешествия от станции Хоэ (Буюклы) до границы. Последнюю ночь они провели в посёлке Кэтон (Смирных). В половине десятого утра 3 января при температуре ниже 30 градусов Сугимото и Окада в сопровождении местных полицейских по глубокому снегу (больше полуметра) двинулись в сторону запретной зоны. Около двух часов дня они достигли полицейской заставы Ханда и оставили там все личные вещи – японцы потом подсчитали, всего 42 предмета – чтобы создать видимость скорого возвращения. Оторвавшись от двух стражей порядка, ослеплённых восторгом при виде знаменитости и грубо нарушивших правила сопровождения гражданских лиц в приграничной полосе, Рёкити и Ёсико пешком перебежали на советскую сторону. Уже в пятидесяти метрах от пограничного знака их чуть было не остановил один полицейский, но Сугимото сблефовал, сделав вид, что у него есть пистолет под курткой, и полицейский отстал. Когда страж порядка добрался до своей винтовки и дважды выстрелил в воздух, было уже поздно. Звёздная пара перешла границу жизни и смерти.

Шпионка?

Дальнейшая история их пребывания в СССР до вынесения приговора известна и неоднократно описана. Сугимото и Окада были задержаны пограничниками и переданы по принадлежности территориальным органам НКВД (погранвойска входили в состав НКВД, а потому встречающаяся в некоторых работах формулировка «пограничники их задержали, а НКВД попросту арестовал»162 бессмысленна). Разбираться даже с именами пограничники не стали, но цель перехода границы выяснили сразу после задержания. В случае с Ёсико это было сформулировано следующим образом: «Муж-коммунист, боясь репрессий, решил перейти на сторону СССР. <…> …у меня с мужем есть в СССР общие знакомые Хидзиката Иоси, барон из Японии, выслан 6 лет тому назад, выехал в Москву… Сано-Секи профессор русского языка, знает из газет, что он проживает в СССР»163.

Подготовили необходимые для ареста документы и отправили сначала в старую каторжную тюрьму в городке Александровске.

«1938 года, января 7 дня.

Я, пом[ощник]. Н[ачальника]О[тряда] 1 Сахалинского погранотряда НКВД – ст. лейтенант ЕРЁМИН, рассмотрев материал на ИСОИДА ИОСИМАЗА, он же СУДЕМОТО Риосити, 1907 года рождения, ур. г. Токио, Япония, сына профессора, японца, подданного Японии, б/парт., состоявшего в Компартии Японии с 1931-33 года, женатого, имеющего высшее образование, владеющего русским языком, и его жену ОКАДА Иосико, 1913 г. рождения, ур. г. Токио, дочь журналиста, б/парт., японку, подданную Японии, с высшим образованием, художницу, по профессии киноартистку, перешедших границу со стороны Японии в СССР 3 января т. г. на участке заставы Хандаса и принимая во внимание, что ими совершено преступление, предусмотренное 84 ст. УК,

ПОСТАНОВИЛ:

Меру пресечения обоим избрать – содержание под стражей при Александровской тюрьме»164.

Сугимото и Окада сразу же разделили, что нанесло серьёзный удар по Ёсико – она не говорила по-русски, за исключением слов «уборная», «спасибо» и «до свидания»,165 и, оставшись без Рёкити, которого она так больше никогда и не увидела, растерялась. Она ничего не скрывала, но и сказать ничего толком не могла. Не только из-за трудностей перевода, но прежде всего потому, что ответить на вопрос «что заставило вас перейти границу?», кроме как: «С одной стороны, любовь к Иосида, с другой, переворот театрального искусства Японии в сторону фашизма»166, – ей было нечего.

Несчастливый возлюбленный под пытками «признался», что таким экзотическим способом «шёл на связь» к «японским шпионам» Сано, Хидзиката (которых, повторимся, к тому времени в Советском Союзе уже не было, и японская разведка, будь Сугимото её агентом, должна была бы об этом знать) и к самому Мейерхольду.

11 февраля, через месяц с небольшим после перехода границы, Ёсико дала именно те показания, которых от неё добивались:

«Я признаю, что перешла границу в целях шпионажа… ИОШИДА ИОШИМАСА так же, как и я, является агентом японского Генерального штаба. Мы оба направлены в СССР для шпионской работы под видом политических эмигрантов.

Находясь в Японии, я была агентом иностранного отдела Главной полиции»167.

Актриса даже помогла следователю определиться с причиной вербовки, назвала точную дату и обстоятельства: «24 декабря 1937 г. возвратившись в г. Токио в гостиницу с постановки в театре, пошла разыскивать хозяина гостиницы дабы расплатиться за номер»168.

Всё это было сказано на самом первом, предварительном этапе следствия, когда японцев сначала отправили с границы в Александровск, а затем с Сахалина на материк, в Хабаровск. Оттуда этапом в марте 1938 года они попали в Москву, в руки специалистов, занимавшихся настоящим японским шпионажем – в отличие от основной массы чекистов 3-го отдела ГУГБ, осенью и зимой 1937/38 года работавших по исполнению печально известного ныне приказа НКВД № 00593 «О харбинцах».

Подписанный наркомом Ежовым, этот приказ и прилагавшееся к нему «Закрытое письмо о террористической, диверсионной и шпионской деятельности японской агентуры из харбинцев», как называли всех соотечественников, репатриированных из «столицы Русского Китая» после продажи в 1935 году Китайско-Восточной железной дороги японцам, устанавливал, что 25 тысяч человек, «взятых на учёт» НКВД, «в большинстве своём являются агентурой японской разведки». Почти все они были арестованы, а более 20 тысяч человек – расстреляны. Разумеется, никакого законного следственного процесса в таком случае и быть не могло – у людей в бешеном темпе пытками выбивали признания на них самих, членов их семей, родственников, знакомых, просто случайных «фигурантов» других дел, невзирая на их значимые заслуги в прошлом и настоящем^169.

При этом контрразведывательную работу против настоящих японских разведчиков, работавших под крышами официально аккредитованных в СССР дипломатических и иных учреждений, никто не отменял. Важнейшее действующее лицо в операциях против японской разведки – старший лейтенант Госбезопасности Роман Николаевич Ким был арестован ещё 2 апреля 1937 года и в течение двух лет находился под арестом в Лефортовской, а затем во Внутренней тюрьме НКВД без предъявления ему обвинения. Делом Окада занялись трое его коллег из 7-го (Японского) отделения 3-го отдела ГУГБ НКВД СССР: заместитель начальника отделения младший лейтенант Госбезопасности Герман Маркович Чайковский (с 25 июля 1938-го – лейтенант) и переводчик отделения Николай Георгиевич Князев. Позже к ним присоединился выпускник Московского института востоковедения лейтенант Госбезопасности Александр Александрович Гузовский, 21 мая 1938 года ставший старшим лейтенантом, а в марте 1939-го возглавивший всю работу Японского отдела.

Изменилась ли судьба Окада оттого, что её допрашивали люди, скорее всего, прекрасно понимающие, что имеют дело не со шпионкой, а заблудившейся в самой себе женщиной, к тому же актрисой, совершенно не понимающей, куда, когда и зачем она попала? На этот вопрос нет точного ответа. Наверняка известно только одно: ей, как Киму, Зарубину, Константинову, Клетному и Конраду, невероятно повезло, что её не расстреляли сразу.

Судя по опубликованным материалам, раскрывающим хронологию и суть следствия по делу Окада Ёсико, профессионализм следственной группы выразился только в том, что ей предлагали действительно убедительные версии её «падения в силки мирового шпионажа», развивая, например, тему её вербовки в Токио на основе материальных соображений и её актёрских амбиций. Следователи предложили ей признаться: управляющий расположенного прямо перед императорским дворцом престижного жилого комплекса «Нономия» в токийском районе Кудансита, где жила Ёсико, обратил внимание актрисы на то, что в этом районе немало «опасных» иностранцев. (Надо заметить, что иностранцы и сегодня многими японцами априори воспринимаются как опасные, а уж в середине 1930-х годов…) Управляющий по фамилии Мива представился при этом агентом полиции (что вполне могло быть правдой, как и в советских реалиях тех лет). Он предложил Ёсико помогать ему выявлять подозрительных иностранцев и японцев – носителей коммунистической идеологии (компартия в Японии была запрещена). Взамен – лучшая из имеющихся квартир, арендная плата со скидкой и обязательство домоуправа распространять среди жильцов дома 200–300 билетов в месяц на спектакли с участием Ёсико^170. Хорошо ещё, что не добавили: «А если не будут брать, отключим газ». Она не имела возможности этого отрицать.

Сегодня эта история выглядит полуфантастической ещё и потому, что Япония приложила невероятные, совершенно колоссальные усилия по рекультивации мировой исторической памяти. Представления о Японии как о стране, в которой де-факто правили военные и полиция, а моральная обстановка в обществе с каждым днём всё больше напоминала националистическую и милитаристскую истерику, ныне кажутся невероятными, но – так и было. Версия о сотрудничестве актрисы с полицией абсолютно точно соответствовала духу того времени, и Окада, кажется, не видела в ней совершенно ничего удивительного и странного. Формально зафиксированное следователем с «оперным» именем признание актрисы в том, что она согласилась «секретно сотрудничать в полиции», выглядит скорее попыткой придать понятную советскую форму общемировой полицейской практике и, конечно, первопричиной «сотрудничества» со «шпионом» Сугимото. Дальше фантазия Чайковского разгулялась в духе и стиле того времени и той обстановки: якобы именно домоуправ Мива и предложил Ёсико отправиться в СССР «в шпионских целях», да ещё и вместе с Сугимото. А тот, в свою очередь, должен был вместе с ней «заводить знакомства среди военных и ответственных работников и также японских коммунистов», готовиться к выполнению неких специальных заданий, а также «связаться с Сано и Хидзиката»171.

Сано Сэки – японский актёр и режиссёр, искавший себя в авангарде «левого», то есть социалистически ориентированного театра, ещё в 1926 году поставивший в Токио пьесу советского наркома просвещения Луначарского «Освобождённый Дон Кихот». В мае 1930 года он был арестован и выслан из Японии, после чего изучал режиссёрское искусство в США, Великобритании, Франции и, наконец, с 1931 года – в СССР. В Москве Сано женился на русской актрисе Галине Борисовой и начал работать у Станиславского и Мейерхольда со своим соотечественником Хидзиката Ёси. Последний – такой же идейный эмигрант и такой же фанатичный «левый» режиссёр, как и Сано. Им повезло – летом 1937 года они поняли (или узнали), что в Москве их считают «опасными японцами», и поспешили покинуть советскую столицу, чем, безусловно, спасли себя от гибели. Сугимото – возлюбленный Ёсико был очевидным продолжателем дела и устремлений Хидзиката и Сэки с той только разницей, что он бежал в Советский Союз в самое неудачное для этого время, какое только можно было себе представить. И прихватил с собой женщину, которой всё это было малоинтересно. Она лишь хотела быть с любимым, куда бы и зачем бы он ни направлялся.

Теперь эта женщина, не вполне понимая, что она говорит, подтверждала, что она сама шпионка, что Сугимото является агентом полиции, и их поездка организована при помощи всё того же домоуправа ЖК «Нономия». Мива – полицейский агент, по прошлому «признанию» Ёсико, волей советского следователя вдруг превратился в сотрудника японской военной разведки, который якобы свёл актрису с представителем японского Генерального штаба, «приказавшим» актрисе отправиться в Москву вместе с Сугимото на «связь» к Сано Сэки.

Естественно, следователи легко сопрягали это всё с «показаниями» самого Сугимото:

«Да, в компарию я вступил по заданию полиции в провокационных целях… я ехал в Москву в качестве помощника резидента, которым является Сано. <…>

Перед САНО были поставлены задачи диверсионной работы и подготовки террористического акта над СТАЛИНЫМ и руководителями Советского Правительства. <…> САНО совместно с ХИДЗИКАТА и МЕЙЕРХОЛЬДОМ ведут подготовку террористического акта над СТАЛИНЫМ при посещении им театра. <…>

Для предназначавшейся ей работы ОКАДА достаточно подготовлена, так как в Японии она работала специально среди иностранцев по заданиям отдела Главной полиции, выявляя лиц, подозреваемых в шпионаже и противогосударственной деятельности»172.

Сугимото, очевидно, по предложению следователей, и сам «выявил» подобных лиц из числа своих токийских знакомых. Среди них были советские военные разведчики Владимир и Елена Константиновы, уже расстрелянный к тому времени разведчик-японист Андрей Лейферт, художница-эмигрантка Варвара Бубнова и даже Александр Вановский:

«В то же время я изучал русский язык с русским белогвардейцем ВАНОВСКИМ – преподавателем в ун-те Васэда, он жил в квартале Сугинами на улице КОЕНДЗИ. Вановский… имел связь с полицией, он всегда хвалил Каутского»173.

Любопытная и печальная деталь, характеризующая то время: о пропаже Ёсико и Рёкити японская пресса, разумеется, сообщила на следующий же день. Японцы, живущие за границей, продолжали читать свои газеты, были в курсе событий (насколько сами газеты были в курсе их). Вскоре после инцидента на Сахалине в Москву конспиративным путём было доставлено письмо из США от неизвестного японца, который обращался к официальному представителю Компартии Японии при Коминтерне (то есть фактически главе японских коммунистов) Ямамото (Танака) Кэндзо.

«Вопрос о Сугимото и Окада

В начале этого года газеты шумно обсуждали вопрос об эмиграции Сугимото и Окада в Советский Союз. Несомненно, Сугимото и Окада совершенно сознательно отправились в СССР. Как бы ни относиться к их поступку, положительно или отрицательно, среди японской интеллигенции и деятелей культуры беспокойство об их судьбе очень велико. Возможно, “роман” Сугимото и Окада заслуживает порицания, но в целом они оба вызывают глубокую симпатию. Деятельность Сугимото в театре была честной и прогрессивной, его влияние на рабоче-крестьянское культурное движение – весьма ощутимым, а его статьи вызывали серьёзный отклик среди рабочих и крестьян. Хотя он вышел из тюрьмы, совершив “поворот” (тэнко) под влиянием событий в партии, в дальнейшем, в обстановке реакции, он честно работал и в театре “Синкё”, и в журнале “Театро”.

Что касается Ёсико Окада, то она, весьма несчастная в личной жизни, отличалась серьёзным отношением к искусству и старалась в своём развитии перейти от старой драматургии к новой. Сугимото мог быть хорошим учителем для Окада, и симпатии к ним среди культурной интеллигенции очень глубоки.

Жёлтая журналистика демагогически распространяет слухи, что Сугимото и Окада уже погибли от рук ГПУ, “замучены красными дьяволами”. Мы намерены начать кампанию в защиту Сугимото и Окада вместе с японцами, живущими в США, и предполагаем прямо обратиться к Стране Советов, чтобы спасти их. Если Сугимото и Окада освобождены, вне подозрений и работают в советских театрах, тогда всё благополучно. Но если они всё ещё находятся в заключении, надо просить об их скорейшем освобождении. Этого хотят честные рабочие и интеллигенты в Японии. Если они будут спасены, это вызовет прилив радостных просоветских чувств среди японских интеллигентов, которые сохраняют доброе отношение к СССР и в буре фашистской пропаганды. Мы не знаем, как обратиться к Советскому Союзу непосредственно, и не располагаем необходимой свободой для этого, а потому решили опереться на товарищей в Америке»174.

Японские коммунисты в Америке верили, что могут помочь Сугимото и Окада, если им вообще нужна помощь, и просили содействия в этом своего товарища по партии. Они не знали, что Ямамото не получил этого письма и даже не знал о побеге артистов, потому что сам со 2 ноября 1937 года находился под следствием по стандартному обвинению в шпионаже, а 10 марта 1939 года его расстреляли.

1938 год Окада Ёсико провела в допросах, но ещё больше – в ожидании ответов на свои многочисленные запросы, которые она постоянно отправляла в адрес начальника тюрьмы. Она просила передать ей хотя бы часть денег, изъятых при аресте, чтобы получить возможность что-то купить в тюремном ларьке (при аресте у неё изъяли относительно крупную сумму в 300 иен). Просила русско-японский словарь и книги на японском. Одну разрешили – неизвестно какую, но после многочисленных арестов и конфискаций у японоведов недостатка в книгах на японском языке на Лубянке не было. И постоянно интересовалась судьбой любимого Сугимото, не забывая для следователя упоминать в письмах о «раскаянии» за «преступление».

«Каждый день, каждый день возношу мольбы о том, чтобы Вы были здоровы. Я немножко ослабела, но дух бодр. Я желаю только одного: чтобы мы, став поистине переродившимися, вошли в новую жизнь. От души раскаиваюсь в том, что мы прибыли в СССР с целью шпионажа.

Хотела бы, чтобы все эти мои чувства стали бы понятны советским людям. Пусть скорее придёт новая жизнь, как можно скорей увидеть бы Вас. До встречи с Вами ни за что не умру»175.

В подробностях жизнь Окада Ёсико в тюрьме во время следствия уже не раз пересказана другими авторами, и вряд ли есть смысл делать это заново^176. Отметим лишь некоторые детали.

20 марта 1939 года она, скорее всего с подачи следователей, попросила… перевербовать её:

«(Т. к. бумаги мало, я не могла написать и половины того, что думаю. Вызовите меня пожалуйста т. к. я хочу всё подробно рассказать.)

Я решилась. Для Вас и для СССР я хочу работать в качестве правдивого шпиона. Конечно, если Вы согласитесь с этим моим решением…

Как я уже говорила несколько раз перед этим, я фактически не была шпионкой. Но из-за любви, сама ничего не зная, дошла постепенно до этого. Поэтому я верю, что вы поймёте меня, если я говорю прямо Вам о моих чувствах. Говоря по правде, в будущем я не имела намерения работать шпионкой.

Однако теперь я ясно узнала, что это было невозможно. Вполне естественно, что Вы мне не верили, т. к. я – японка. Однако я – артистка, а в искусстве нет госуд. границ. Конечно, я люблю японское искусство, но ещё больше я люблю искусство Советского Союза. Но я человеческое существо, которое любит само себя больше, чем Японию. Если я во что бы то ни стало не получу… доверия к себе, то мне предложат возвратиться в Японию; однако для меня лучше умереть, чем возвращаться обратно. С другой стороны, потеряв всякую надежду получить Ваше доверие к себе, я не имею больше сил выносить эту жизнь в тюрьме – хуже собаки. Поэтому в течение нескольких последних дней я думала о смерти, но, с другой стороны, я в то же время думала и о том, что очень глупо умереть таким образом сейчас. Если бы я любила Японию, то, став шпионкой ради неё, я с радостью умерла бы, но это не так. Я не боюсь смерти, но в душе у меня отвращение к смерти. Поэтому если Вы поможете мне, то моя жизнь принадлежит Вам. Я из специальностей ничего не знаю, кроме искусства. Смерти я не боюсь и могу умереть в любое время. У меня нет ни братьев, ни сестёр, а теперь нет также и… возлюбленного. Поэтому не боюсь смерти. Используйте, пожалуйста, эффективно мою жизнь. Я не знаю, что из этого выйдет».

23 марта некто Ильин – возможно, ставший в послевоенный период хорошо известным советским литераторам, влиятельный функционер Союза Советских писателей Виктор Николаевич Ильин, в 1939 году – лейтенант Госбезопасности и начальник одного из отделов 3-го Управления ГУГБ НКВД СССР, красным карандашом расписал на этом листке распоряжение:

«т. Гузовскому.

Её нужно использовать. Разработайте план и зайдите.

Ильин»177.

Судя по тому, что положение Ёсико после этого никак не изменилось, план по её использованию либо не был представлен, либо, что скорее всего, актрису признали бесперспективным разведчиком. Это прямо противоречило её якобы выявленной функции как агентессы то ли полиции, то ли Генштаба Японии, но признание на следствии это одно, а реальность – совсем другое. Поэтому следующие страницы дела вновь заполнены её просьбами дать хоть немного еды, денег, одежды или, если уж в лагерь, то хотя бы куда-то недалеко^178. А если нет, – то лучше расстрел…179

1 июня 1939 года Окада Ёсико официально отказалась от всех данных ранее показаний^180. 19 июня ей было утверждено обвинительное заключение, и, возможно по совпадению, в тот же день переводчик Японского отдела Николай Князев получил следующее специальное звание – лейтенанта Госбезопасности. Ёсико же оставалось ждать суда – всё недолгое московское лето. 27 сентября 1939 года её приговорили к десяти годам лишения свободы. О том, что через месяц её любимого расстреляли, она узнала только спустя многие годы, уже когда вернулась из лагеря и из загадочного «заключения с обучением».

«Какое-то существо»

26 декабря Окада Ёсико отправилась в Вятский исправительно-трудовой лагерь, примерно в 800 километрах к северо-востоку от Москвы. Мучительнейшая история её пребывания там известна нам по воспоминаниям только одного человека – Петра Никитича Буинцева. Практика сопоставления мемуаров с другими историческими источниками показывает, что воспоминания являются ценными свидетельствами истории, но их слишком мало для восстановления объективной картины произошедшего, и они могут оказаться слишком субъективны. Из подшитых же в следственном деле документов, возможно, важнейшим за тот период является ещё один отказ Окада от данных ею ранее показаний и объяснение того, почему она всё это говорила:

«Заявление

27-го октября 1939 года я была приговорена Военной коллегией к 10 годам лишения свободы (к 10 годам лагерей) за совершение преступлений, предусмотренных ст. ст. 84 и 58-6.

Я сама призналась в совершении мною преступлений, предусмотренных ст. 58-6. Однако это ложь. Я перешла границу на Сахалине, но я не шпионка. <…>

Моя огромная просьба к Вам поверить мне, что в том, что я пишу Вам здесь, нет ни одного слова лжи. Прошу Вас ещё раз расследовать моё дело. <…>

Я не была ни фашисткой, ни коммунисткой. Я просто артистка. Искусство для меня всё. <…>

Я не могла вынести того, что в искусстве, которое я любила больше жизни, проведение фашистской пропаганды стало основным мотивом.

Почему я дала ложные показания

Допрос на Сахалине и в Александровске был чрезвычайно мучительным. В течение 5 дней мне не давали сомкнуть глаз ни днём, ни ночью, и я в конце концов свалилась. Это страшно измучило меня и довело до невменяемости. Меня больше всего пугали слова: если я не шпионка, то должна возвратиться в Японию. Возвратиться в Японию для меня, бросившей всё и перешедшей границу, было горше смерти. Затем, я по глупости верила словам переводчика (я не понимала ни слова по-русски). Переводчик сказал мне, что, если я сознаюсь в том, что я шпионка, мне всё будет прощено и будет разрешено жить в стране в качестве советской гражданки.

Будучи совершенно беспомощной благодаря незнанию языка, обессиленная из-за того, что мне не давали спать, потерявшая голову и рассудок, я, не заботясь о последствиях, дала ложное показание и сказала, что я шпионка. Однако в следующее мгновение я уже опомнилась и поняла весь ужас сказанного мною. Я попыталась отказаться от сказанного, однако никто уже не верил моим правдивым словам, все верили моему ложному заявлению, и, хотя я затем говорила правду, мне уже никто не верил.

Затем я услыхала голос Сугимото, которого допрашивали в соседней комнате. Так как я уже дала ложные показания, правдивое показание никто не стал слушать.

Допрос над ним был страшно жесток, и его отчаянные крики разрывали мне грудь. Положение было ужасное, и несколько раз я решалась умереть, однако надзор был очень строгий, и решение так и осталось невыполненным. После нескольких дней печали, в течение которых я не могла отличить дня от ночи, я узнала, что Сугимото дал ложное показание. Ясно, что Сугимото, узнав, что я дала ложные показания, также дал ложные показания с тем, чтобы облегчить моё положение. <…>

Сейчас, когда я думаю обо всём этом спокойно, я чувствую, что больше не в силах играть роль шпионки не на сцене, а в действительной жизни.

На мне лежит тяжёлая вина в том, что я дала ложное показание, однако я прошу Вас избавить меня от роли шпионки.

Моя искренняя просьба к Вам пересмотреть моё дело и выяснить истину.

Благодаря моей глупости был превращён в шпиона Сугимото, так любивший Советский Союз. Но хуже всего то, что помимо него я написала имя ещё одного человека, которого я никогда даже не видела.

Сано – этого человека я совершенно не знаю. Его имя сказал мне сахалинский переводчик. Ужас этого поступка мучит меня и днём и ночью. <…>

27.1.1941»181.

Помимо моральных терзаний японская актриса в лагере НКВД испытывала тяжелейшие страдания физические – от голода, непривычной и непосильной работы. Избежавшая смертной казни, она легко могла расстаться с жизнью уже там, за колючей проволокой, как это случилось с тысячами таких же, как она. Как это произошло, например, в 1942 году с женой Рихарда Зорге Екатериной Максимовой, сгоревшей от истощения не то что в лагере, а в относительно «лёгкой» ссылке в Красноярском крае. Но Окада Ёсико снова повезло. Редкая заключённая понадобилась в Москве, и поспособствовали её переводу два человека – сидевший в то время в Куйбышевской тюрьме НКВД и одновременно выполнявший особо важное задание родины всё тот же Роман Николаевич Ким и переводивший допросы Окада во время следствия Николай Георгиевич Князев, продолжавший заниматься переводами оперативной информации на японском языке и явно не справляющийся с её огромным объёмом.

Жена Кима – японовед Мариам Самойловна Цын в середине 1930-х тоже была оперативным переводчиком НКВД, но через две недели после ареста мужа отправилась в Бутырскую тюрьму, а затем и в лагерь под Северной Ухтой как «член семьи изменника родины». её жизнь, так же как и у Ёсико, висела на волоске. По сохранившимся воспоминаниям Мариам Самойловны видно, что она там пережила, как не единожды могла просто замёрзнуть насмерть, и каким чудом для неё стал перевод из лагеря обратно в Москву^182. Перевода добился муж – Роман Николаевич, под арестом в Куйбышеве занимавшийся почти тем же, что являлось его основной специальностью на свободе в Москве – тайным изъятием и переводом секретных документов японского посольства, которое 16 октября 1941 года было эвакуировано в город за Волгой.

В июне 1942 года Мариам Цын вернулась в Москву, во Внутреннюю тюрьму на Лубянке, и между сидевшими в заключении в разных городах страны супругами началась довольно интенсивная переписка, часть из которой, по счастью, дошла до нашего времени благодаря усилиям наследницы Мариам Самойловны – Ирине Анатольевне Ефимовой.

В письме от 27 июня Роман Ким радуется возвращению жены из лагеря в почти тепличные условия Лубянской тюрьмы и её востребованностью в деятельности Японского отдела контрразведки:

«Больше всего меня радует в твоём письме – если это только не в порядке успокаивания меня – это то, что Николай Георгиевич извлекает тебя на божий свет почти каждый день[58]».

И в том же письме впервые появляется идея о совершенствовании знаний Мариам Цын, которая в то время владела японским не так, как выросший и получивший образование в Токио её муж, и к тому же более пяти лет провела в заключении, лишённая какой-либо практики и книг:

«Николаю Георгиевичу приходится брать под своё шефство по очереди всех членов нашей семьи – воображаю, как мы все ему надоели. Прошу тебя и советую: не надоедай Н. Г., бережно относись к счастью, что тебя вызывают наверх, старайся изо всех сил, чтобы отношение к тебе не менялось.

Я лично очень хотел бы, чтобы твоей коллегой по камере было бы какое-то существо, знающее японский язык, как родной. Ты бы могла тогда семимильными шагами восстановить язык и натренироваться по разговору, камерное бытие принесло бы тебе реальную пользу. Эх, если бы начальство нашло бы туземку, которая могла бы быть идеальной лекторшей. А ты бы натаскала бы её по русскому языку. Увы, мечты».

Неясно, обратился ли сразу Роман Ким с этой идеей к сотрудникам Японского отдела, но по пометам на письме очевидно, что они и без обращения прекрасно знали её содержание. Оставалось вспомнить среди заключённых «туземку – идеальную лекторшу», не расстрелянную в конце 1930-х, когда сразу несколько японок погибли во время Большого террора, и найти эту счастливицу.

26 октября Ким в письме сокрушается по поводу условий содержания супруги, которая, наоборот, наслаждалась возможностью побыть одна после лагерного барака, жизнь в котором была совсем незнакома Роману Николаевичу:

«То, что ты теперь оказалась в одиночке[59], крайне меня удручает. Первые несколько дней может быть терпимо, но вскоре ты начинаешь ощущать всю тяжесть одиночного житья. Недаром одиночное заключение считается самым тяжёлым наказанием. Другое дело я, который почти весь день находится в отделе. Но тебя вызывают только на урок – всё остальное время тебе приходится быть наедине с собой, наедине со своей тоской и разочарованием по поводу реальности обещаний. Как только станет тяжело быть одной, попроси, чтобы тебя избавили от ужасов одиночки. Это ведь крайне угнетающе действует на психику. Твои слова относительно того, что одной быть лучше, для меня не убедительны. Так же не убедительны, как если бы ты стала доказывать, что людям интеллектуального труда лучше сидеть в тюрьме, а не быть дома».

Ким волновался напрасно. Похоже, что к этому времени поиски «лекторши» уже начались, потому что 7 января 1943 года лагерное заключение (или во всяком случае, его первая часть) Окада Ёсико закончилось.

23 января 1943 года Роман Ким, ещё не веря, что всё сложилось так удачно, осторожно констатирует:

«Очень рад, что твоё одиночество кончилось. Всё-таки рядом кто-то с тобой дышит, рядом с тобой живое существо, ты теперь уже не одна на дне колодца. И ты пишешь, что это – “приятное соседство”. Но это просто, чтобы я не беспокоился. Ясно, что ты не могла бы написать мне, что у тебя “неприятное соседство”. Поэтому все твои фразы о “приятности” и “толстении” и прочих вещах я воспринимаю как соробунные обороты вроде: примите мои уверения в сов. к вам почтении. Правда, в письмах пишут проще: “примите и прочее”, потому что знают, что адрес не особенно будет вникать в смысл этих чисто этикетных оборотов, в том числе таких, цель которых – успокоить того, кому пишешь».

Судя по воспоминаниям М. С. Цын, Ким ошибался – соседство и впрямь было очень приятным. Мариам и Ёсико понравились друг другу, и недолгий период, что довелось провести им вместе в одной камере, стал настоящей отдушиной, если такое вообще возможно в заключении. Окада очень неплохо рисовала, сказалось обучение в школе искусств, и в архиве Мариам Цын сохранились её карандашные рисунки, выполненные в камере Лубянской тюрьмы. И даже учёба доставляла им совместное удовольствие:

Портрет Мариам Цын, выполненный Окада Ёсико незадолго до её освобождения. Архив И. А. Ефимовой

Мариам Цын в тюремной камере. Рисунок Окада Ёсико. Архив И. А. Ефимовой

«Мы были с ней одного возраста, и общаться было легко. Она увидела у меня японские словари и книги, обрадовалась и сказала, что ей тоже обещали все пособия и литературу для быстрого освоения русского языка. Назавтра мы уже обменивались впечатлениями о жизни в лагере. Она мне позже уже рассказывала, как ей помогали выжить мужчины – один художник (имя, конечно, не помню), затем врач (она работала в санчасти), и множество разных подробностей, которые не удержались в памяти. Она болела в лагере от плохого питания.

Мы решили один день говорить и читать на японском и помогать (в данном случае она – мне), а другой день начинается с русского: “Доброе утро. Как ты спала?” Почти в каждые 10 дней, в разные дни и часы, нас вызывали к начальнику по очереди. Спрашивали об успехах, разговаривали и обещали, обещали. Вскоре мы поняли, что нас вызывает один и тот же человек. Этот же человек нам обещал одно и то же. Война скоро кончится, и свобода наша не за горами. Вот почему мы возвращались успокоенными».

В марте 1943 года Мариам Цын вышла на свободу. Что стало после этого с Окада Ёсико? К сожалению, это пока остаётся неизвестным. Вернулась ли она в лагерь или осталась в Москве помогать в переводах с японского языка или в подготовке молодых чекистов? Известно лишь, что постановлением Особого совещания при Министерстве госбезопасности СССР от 11 октября 1947 года Ёсико была освобождена условно-досрочно^183. Очень условно досрочно, ибо срок её наказания истекал в январе 1948-го, а на свободу она вышла 4 декабря 1947 года.

Возможно, что последние годы своего наказания без вины она провела в Оренбурге (тогда – Чкалове), как сама об этом потом рассказывала. Летом 2024 года в ответ на мой запрос Управление ФСБ РФ по Оренбургской области сообщило, что не располагает никакими сведениями о пребывании там такой заключённой, но не исключено, что она жила там недолгое время уже после освобождения.

По воспоминаниям Л. З. Левина, Радиокомитет добился перевода актрисы в Москву и устроил на работу на станции, нуждавшейся в дикторах-японцах и где к тому времени уже сотрудничал Роман Ким, освобождённый 29 декабря 1945 года. Это выглядит несколько сомнительно из-за того, что первое время Окада Ёсико жила в номенклатурной гостинице «Люкс» на улице Горького, значительная часть номерного фонда которой принадлежала Хозяйственному управлению МГБ СССР (Ким жил там же). Похоже, что до сих пор хранящаяся в её деле (только ли в этом?) бумага, на которой Ёсико соглашается стать «правдивым шпионом», помогла ей выжить в послевоенной Москве, и вряд ли в её переезде есть прямая заслуга Радиокомитета. Скорее уж дело в Романе Киме и Николае Князеве, карьера которого в Госбезопасности пошла потом в гору.

Со временем многое изменилось, трагическое осталось в прошлом. Когда Окада было уже за 50, актриса окончила ГИТИС, играла в Театре революции и в советском кино, сама ставила спектакли. Но на родину возвращаться не спешила, а когда приехала впервые, осталась ненадолго. Кажется, ей там было по каким-то причинам не очень комфортно. Так она и осталась навсегда между двумя странами. Умерла японка, которую помнят сегодня только в России, в 1992 году в Москве, а похоронить себя завещала в Токио, на кладбище Тама – по очередной иронии судьбы, в пяти минутах ходьбы от могилы Рихарда Зорге – настоящего «правдивого шпиона», каким так и не стала Окада Ёсико.

Глава девятая

Лаборатория Ноборито. Фантастика животного уровня

Держава Ниппон – снова держава богов

Во главе с божеством-государем.

Грабителей семя – Австралия, Америка, Англия —

Их мы власти лишаем.

Наша сила – в правде силу черпает.

Восточную Азию – ей же верните.

Больше не надо.

Страны-соседи – от голода пухнут.

Когти и зубы врагов – вырвем с корнем.

Стар и млад, мужчина и женщина —

Встань, как один, силой военной налейся.

Будем сражаться – доколе страшный враг существует.

Такамура Котаро[60] 184

История создания в Японии бактериологического оружия – из тех, что не даёт покоя отдельным исследователям, институтам, целым странам на протяжении всех послевоенных десятилетий. В основном речь при этом идёт о так называемых отрядах 731 и 100 – воинских частях Квантунской армии, занимавшихся в своих лабораториях на территории Китая экспериментами, с которыми не сравнится даже самый страшный кошмар. Картину воплощённой бесчеловечности пытался восстановить Хабаровский процесс 1949 года, в подготовке которого, возможно, принимал деятельное участие Владимир Константинов. Но идеолог, создатель и глава этого тайного течения в недрах японской Императорской армии – генерал Исии Сиро после войны оказался в Соединённых Штатах. Ему и группе его учеников был предоставлен иммунитет от преследования, и они продолжали заниматься своей работой ещё долгое время, теперь уже выполняя заказ американских военных. Недостаток документов и концентрация тех, что известны, исключительно в руках советских властей, которые могли при необходимости надавить на японских пленных с целью получения нужных показаний, и отсутствие поддержки в открытом, доступном для СМИ расследовании деятельности отрядов бактериологической войны от наиболее авторитетного для Японии эксперта – США, привели к печальной ситуации. Сегодня многие японцы заявляют, что на самом деле ничем подобным генерал Сиро и его подчинённые не занимались, документы, предъявленные во время Хабаровского процесса, – фальшивка (чаще, впрочем, японцы вообще ничего не знают о трибунале 1949 года), и вся история создания оружия массового поражения в Японии – плод фантазии коммунистических пропагандистов и писателей-фантастов.

Это тем более удивительно, что менее чем в часе езды от центра Токио давно и совершенно открыто функционирует музей, посвящённый не менее секретной когда-то организации – армейскому Техническому научно-исследовательскому институту № 9, больше известному как лаборатория Ноборито – по названию района, в котором это учреждение находилось.

Первые опыты

Сразу после окончания Первой мировой войны в Японии Императорским указом № 110 был организован Технический научно-исследовательский институт Императорской армии, ставивший своей задачей изучение чрезвычайно широкого круга вопросов, связанного с переоснащением войск с учётом опыта войны в Европе. Особое внимание, разумеется, было уделено исследованию оружия массового поражения – химического, впервые масштабно применённого на полях битв Первой мировой.

В 1927 году в структуре института было выделено небольшое особое подразделение, изначально получившее название «секции Синода» или «лаборатории Синода» – по имени его первого командира капитана Синода Рё 185. Присматривали за лабораторией и координировали её деятельность сразу четыре вышестоящие организации: 2-е Управление и 8-й отдел Генерального штаба (военная разведка и стратегия, и пропаганда, соответственно), Управление военной жандармерии (с функцией контрразведки) кэмпэйтай и Управление вооружений армии^186.

Помимо лаборатории Ноборито (будем называть эту структуру так с самого начала, чтобы не путаться), в этом же организационном блоке находились располагавшиеся в других местах некоторые другие подразделения, в том числе и гораздо более широко известная ныне разведывательная школа Накано с филиалами Футамата и Нарасино. Доступные документы не дают возможности в полной мере представить основные направления деятельности «сектора Синода» до 1935 года, но можно предположить, что в тот период лаборатория осуществляла отдельные изыскания в области радиоэлектронной техники, специального разведывательного и контрразведывательного оборудования, а также бактериологического оружия. К такому выводу можно прийти, анализируя дальнейшие направления развития этого подразделения, которые могли быть осуществлены только на основе ранее наработанной базы теоретических изысканий, практических испытаний и наличия специального оборудования.

В октябре 1935 года, когда лаборатория ещё находилась в Токио и входила в состав НИИ Императорской армии, с её деятельностью ознакомился лично император Хирохито^187 – невероятная честь для отдельного воинского формирования и штрих, подчёркивающий его особую роль в структуре вооружённых сил. Важно заметить: сегодня в Японии не существует тенденции замалчивания этого факта, несмотря на то что, как известно, после поражения во Второй мировой войне личность императора была дистанцирована от военной темы. Тем более если речь заходила о всякого рода сомнительных военных экспериментах. Война – отдельно; император – отдельно, но уж если приезжал, то такого не скроешь.

Тем более что практически сразу же после завершения высочайшей инспекции деятельность лаборатории резко активизировалась. В следующем году сектор капитана Синода приступил к разработке технического обеспечения сразу нескольких проектов. В декабре того же года капитан Мацуяма Наоки, инженеры Сасада Сукэсабуро и Ямада Гэндзо занялись созданием, возможно, первого в истории электромагнитного оружия, способного разрушить человеческое тело – так называемых «лучей смерти».

Проект «Ку-го»[61], как официально обозначалась эта разработка в документах, представлял собой огромный магнетрон мощностью 100 киловатт – по сути, СВЧ-печь, очень большую микроволновку. Только её излучение было направлено не внутрь, в камеру печи, а наружу. По мысли создателей, чудо-оружие должно было обладать фантастической (по представлениям почти столетней давности) способностью уничтожать как наземные, так и летящие цели (например, американские бомбардировщики), в том числе на высоте в несколько километров. Несмотря на то что была построена, как минимум, одна опытная установка «Ку-го», до стадии практической реализации этот проект не дошёл. Испытания проводились на мелких животных (достоверно известно об использовании в этих целях кроликов и обезьян), но максимальным достижением на этом пути стала гибель нескольких несчастных зверушек, сгоревших в результате обстрелов японским гиперболоидом на расстоянии около 90 метров. И то при условии, что кролика удавалось удержать на одном месте в течение пяти минут.

В ноябре 1937 года, через четыре месяца после начала Второй японо-китайской войны, лабораторию Синода вывели из состава Технического научно-исследовательского института армии и переместили к юго-западу от Токио, в город Кавасаки, местечко Ноборито, где на холме Икута (у его подножия располагается одноимённая железнодорожная станция) развернулось строительство новой базы лаборатории, получившей в тот период название «Испытательный центр Ноборито». Это был совсем небольшой лагерь, состоявший из однотипных одноэтажных бараков, окружённых забором и колючей проволокой, охрану которого несли подразделения военной жандармерии кэмпэйтай, военнослужащие которых ничего не знали о характере деятельности на охраняемой ими территории.

Одновременно капитан Сатакэ Киндзи, инженеры Мацудайра Ёрихиро и Икусима Эи занялись исследованием радиоволн и созданием надёжного и точного радара для армии и жандармерии. Разработка получила название «Ти-го»[62], но особых успехов не удалось достичь и здесь^188. Правда, на основе изысканий, осуществлённых в лаборатории, были построены вполне рабочие радиопеленгаторы. Именно им в результате удалось засечь сигналы радиопередатчика нелегальной резидентуры Рихарда Зорге, но их точность не позволяла локализовать место выхода в эфир настолько, чтобы можно было понять, откуда именно идёт передача, и произвести задержание разведчиков. Макс Клаузен продолжал успешно связывать «Рамзая» с «Висбаденом» (приёмной радиостанцией во Владивостоке) до ареста всей группы в октябре 1941 года, последовавшего отнюдь не по техническим причинам.

Фиаско окончились и опыты подразделения капитана Мураока Масару и инженера Оцуки Тосиро, занимавшихся созданием «искусственных молний», способных, по мысли их создателей, поражать живую силу и технику противника на большом расстоянии мощнейшими электрическими разрядами. Японским изобретателям снова не удалось сконструировать достаточно для гиперболоида мощную энергетическую установку. В 1943 году из-за нехватки сил и средств основные работы по этим проектам начали сворачивать, а личный состав, занимавшийся их разработкой, передавать в помощь коллегам, трудившимся на более перспективных и менее фантастических направлениях^189.

Следующим по хронологии крупным проектом лаборатории Ноборито, как она тогда стала именно называться в узком кругу посвящённых в тайну специалистов, явилась масштабная операция по выпуску фальшивых денег. К началу 1939 года стало ясно: исследования в области радиоэлектроники и электрического оружия вряд ли смогут привести к решительному перелому в Японо-китайской войне. Армия крепко увязла в бескрайних китайских просторах, и, чтобы добиться успеха, требовались нестандартные решения. Пересмотрев возможности лаборатории, японское военное и, возможно, полицейское, руководство в августе 1939 года одобрило план «Суги косаку»[63].

Он предусматривал подрыв экономики Китая с помощью выпуска огромного количества фальшивых банкнот, которые в короткие сроки предстояло изготовить в лаборатории Ноборито. Идейным вдохновителем грандиозной финансовой диверсии стал один из основателей разведшколы Накано полковник Ивагуро Хидэо, тесно связанный, как было доказано позже, с китайской мафией^190. Настоящие деньги в Китае печатали в то время с использованием британских и американских технологий, которые, включая изготовление водяных знаков с портретом главы Китайской Республики Чан Кайши, неизвестным путём стали доступны японским специалистам. Можно предположить, что свою роль в этом сыграла отнюдь не бескорыстная помощь японским разведчикам именно со стороны материковых мафиози. Правило «кому война, а кому – мать родна» действовало и для Китая.

Клише, с которых печатались фальшивки, значительную часть реактивов, краски и даже бумагу поначалу делали тут же, в Ноборито – в соседних одноэтажных бараках. Позже к выпуску подключили полиграфические компании. Разумеется, они поставляли лишь компоненты для печати, и никто не информировал их, как именно будет использоваться их продукция. Среди таких компаний-подрядчиков числились как совсем мелкие фирмочки, так и будущий гигант японской (и мировой в целом) полиграфии «Toppan Printing»191. Печатали прямо в Ноборито, на четырёх станках, фотографии которых сохранились до наших дней, а барак, в котором они стояли, лишь совсем недавно разобрали из-за аварийного состояния. После захвата Гонконга в конце 1941 года в руки японской разведки попали настоящие китайские печатные машины и запас бумаги и красителей для изготовления денег. Благодаря этой добыче процесс удалось развернуть даже в бо`льших масштабах, чем планировалось.

Готовые банкноты под надёжной, но нелегальной охраной, которой занимались не представители военной жандармерии кэмпэйтай, а военные разведчики из школы Накано, отправляли по железной дороге в Нагасаки, а оттуда пароходом в Шанхай. Позже к этим маршрутам добавили ещё два: Ноборито – Кобэ – Шанхай и Ноборито – Майдзуру – Пусан – Маньчжурия. В каждой из конечных точек прибывшие из Японии фальшивые банкноты достоинством в 5, 10, 100 и 200 юаней тщательно смешивали с запасёнными настоящими наличными, после чего полученную смесь вбрасывали в обращение через рынки и магазины^192.

Аналогичным образом, хотя и в значительно меньших масштабах, в Ноборито мыслилась операция по подрыву индийской экономки. Документы об этой странице деятельности истории лаборатории пока не опубликованы, но в связи с тем, что после войны обнаружены и заготовки по изготовлению фальшивых рупий и обрывочные сведения о некоем агентстве «Хикари кикан», деятельность которого была направлена на Индию, можно предполагать, что, как минимум, аналогичные планы в отношении этой британской колонии в японской армии существовали^193. Известно, что через португальский Макао разведчики пытались забрасывать на материк и фальшивые доллары, однако и эта сторона деятельности лаборатории Ноборито пока что остаётся «сокрытой в листве».

Руководил операцией «Суги косаку» майор, к концу войны выслуживший полковника, Ямамото Кэндзо, профессиональный разведчик, возглавивший в Ноборито 2-й отдел. На нужды его подразделения отводилось 20 процентов от общего бюджета лаборатории, а общее руководство осуществлял полковник Ивагуро. В целях сохранения тайны в документах операции «Суги косаку» лаборатория в Ноборито не упоминалась вообще. Группа разведчиков под командованием майора Окада Ёсимаса, занимавшаяся переправкой на материк фальшивых денег, была закодирована как «Мацу кикан», а в Шанхае открыли его филиал, названный агентством «Саката кикан», – вероятнее всего, по имени эмиссара лаборатории в Китае – разведчика и синолога Саката Сигэмори^194. Через «Саката кикан» и другие законспирированные компании, в том числе принадлежавшие лично Саката, 53-й филиал его компании «Сэйда», занимавшийся продажей опиума[64], японская разведка «вспрыснула» в китайскую экономику, по разным оценкам, от четырёх до шести миллиардов фальшивых юаней^195.

Успеха тщательно спланированные и образцово проведённые валютные войны не принесли по макроэкономическим причинам. В Токио недооценили масштаб инфляции в охваченном войной Китае. Если бы весь объём фальшивок, произведённый в Ноборито, поступил в оборот сразу, в 1939 году, то составил бы около 20 процентов наличных денег в стране, что действительно могло бы стать тяжёлым ударом по китайской экономике и, вероятно, сыграло бы важную роль в войне. Однако из-за неё же самой растянутого процесса изготовления и доставки фальшивых купюр и скачкообразно набиравшей обороты в Китае инфляции японский «взнос» не превысил и одного процента. Усилия японских спецслужб на этом направлении остались попросту не замеченными противником, погрязшим во внутриэкономических проблемах.

Более того, значительная часть продукции Ноборито попала в руки китайских вооружённых группировок, воевавших с японской армией и страдавших от нехватки наличности для контрабандной закупки оружия. Высокое качество поддельных купюр позволило фальшивым деньгам долго обращаться на рынке, отчасти ликвидируя, таким образом, нехватку средств для ведения войны против самой Японии. На японские ненастоящие деньги китайцы закупали вполне реальное оружие и боеприпасы. С другой стороны, сама печать поддельных, но высококачественных китайских юаней, индийских рупий и американских долларов стоила недопустимо дорого, и ущерб, наносимый этим производством японской экономике, оказался едва ли не большим, чем финансовая диверсия против Китая^196.

В процессе операции «Суги косаку» нарабатывалась технологическая база и опыт производства фальшивок вообще. Помимо липовых банкнот на холме Икута изготавливали и высококачественные поддельные документы – в первую очередь советские паспорта, которые, очевидно, были необходимы разведшколе Накано, на начальном этапе её существования ориентированной на борьбу с СССР. В первый послевоенный период и с началом холодной войны именно специалисты по подделке документов из Ноборито оказались особенно востребованы американской разведкой.

Институт смерти

В сентябре 1939 года, сразу после начала операции «Суги-косаку», лаборатория получила новое официальное наименование: Научно-исследовательский институт Императорской армии в Ноборито^197.

В 1940 году к подразделениям фальшивомонетчиков и радиоэлектронщиков в Ноборито добавился отдел, занявшийся исследованием биологического (бактериологического) оружия. Как утверждается сегодня, изначально оно разрабатывалось для использования не напрямую против человека. С его помощью планировалось лишить главного противника Японии – Соединённые Штаты и их союзников продовольственной базы – как растительной, так и животной^198.

Бактерии, полученные и размноженные в Ноборито, должны были уничтожить обширные посевы сельскохозяйственных культур, спровоцировав во вражеских странах голод и недовольство населения. Специально выведенные вирусы, включая вирус чумы крупного рогатого скота, добавили бы панических настроений, заставляя в огромных масштабах уничтожать домашний скот и птицу на территории всей Северной Америки. Во всяком случае, так думали в Ноборито и в Токио. Исследования на этом направлении велись активно, и очень скоро со всей остротой встала проблема доставки создаваемого оружия на вражескую территорию. Пока за пределами Ноборито другие военные инженеры безуспешно пытались решить эту проблему, в самом институте, в тесном сотрудничестве с аналогичным подразделением Квантунской армии^199 (вспомним, что тот самый Отряд 731 официально назывался Главным управлением по водоснабжению и профилактике частей Квантунской армии), занялись исследованием ядов, противоядий и способов обеззараживания воды.

К этим отделам вскоре добавились и другие, и в 1943 году штат НИИ Ноборито разросся до 676 человек. 55 из них являлись военными инженерами и командирами и 44 – их помощниками и ассистентами. Их заказы выполняли 143 квалифицированных рабочих, которым, в свою очередь, помогали 434 сотрудника, занятых на общих работах и обслуживании жизнедеятельности секретной зоны^200.

В июне 1941 года НИИ был вновь переименован – на этот раз в 9-й Технический институт, без указания его ведомственной принадлежности. Однако эвфемизм «лаборатория Ноборито» к тому времени уже прочно укрепился за этим заведением среди тех, кто знал о его существовании, и оба названия в дальнейшем использовались параллельно друг другу. А в октябре 1942 года его снова привязали к Императорской армии.

Постепенно НИИ приобрёл структуру, которая дальше функционировала уже до конца войны. Капитан Синода Рё, возглавлявший лабораторию со времени её переезда в Ноборито, получил учёную степень в инженерной области и регулярно рос в воинских званиях. Войну он закончил с петлицами генерал-лейтенанта, как и его коллега по Отряду 731 Исии Сиро.

Заместителем Синода по общим вопросам служил генерал-майор Кусаба Суэки. Он же возглавлял 1-й отдел института, состоявший из четырёх групп. Первая, руководимая майором Такэда Тэрухико, занималась созданием баллонных бомб, проектами «Фу-го» и «Сэ-го»[65]. Майор Мураками Тадао командовал 2-й группой, специализировавшейся на радиоразведке и в целом на вопросах, связанных с радиопередачами. Инженер Сасада Сукэсабуро возглавлял 3-ю группу, которую покинул Мацуяма Наоки и многие другие сотрудники и которая формально ещё пыталась добиться продвижения в фантастических для того времени проектах «Ку-го» и «Ти-го». 4-я группа под руководством майора Оцуки Тосиро занималась не менее масштабным и, как показала история, столь же бесперспективным исследованием «искусственных молний».

2-й отдел, которым командовал полковник Ямада Сакура, объединял семь групп, специализировавшихся на решении значительно более практических вопросов. 1-я группа (майор Бан Сигэо) работала над совершенствованием методов секретной связи (включая тайнопись), создавала уникальное оборудование для разведки и контрразведки, включая ручки-пистолеты и телефонные жучки. Одним из наиболее экзотических проектов этой группы стал зонт-огнемёт, выполненный в японском стиле (на деревянной основе) и предназначавшийся для актов индивидуального террора в стане противника^201. Примеры его применения нам неизвестны, но, глядя на эту конструкцию, несложно догадаться, что управлять ею должен был смертник.

2-я группа (майор Мураками Тадао) занималась исследованием ядов, противоядий и фармакологией в целом. Третья (майор Хидзиката Хироси) – разрабатывала способы применения этих ядов (включая нейтрализацию сторожевых собак на особо охраняемых объектах противника), противоядий, а заодно производила высокоэффективные фильтры для очистки воды. Отрава имела как животное происхождение (яд змеи амагаса – тайваньского полосатого крайта), так и растительное (юригурума – глориоза, содержащая ядовитый алкалоид колхицин,). Майор Бан из 1-й группы после войны подтвердил факт проведения экспериментов над людьми на оккупированных территориях в Китае с полученным в результате испытаний синтетическим ядом – ацетонцианогидрином^202. Это признание осталось попросту незамеченным.

Несмотря на то, что производство фильтров для обеззараживания воды сегодня представляется сугубо гражданским проектом, это задание реализовывалось в обстановке не меньшей секретности, чем операция «Суги косаку». С началом 1944 года и чередой поражений японских армии и флота высшему командованию в Токио стало ясно, что в скором времени война может перекинуться на территорию Японских островов. На такой случай был разработан план перевода Ставки во главе с императором в тайный бункер в горах префектуры Нагано, откуда должно было осуществляться руководство сопротивлением Японии до последнего человека. Одним из важных факторов обеспечения жизнедеятельности Ставки в условиях потенциально возможного применения противником химического оружия было обеззараживание воды, и с решением этой задачи 2-й отдел справился полностью. Большое количество изготовленных тогда фильтров и сегодня хранится в музее лаборатории Ноборито, а военные разработки после окончания боевых действий с успехом использовались в японской промышленности^203.

4-я группа (подполковник Курода Асатаро) разрабатывала биологическое оружие, направленное на уничтожение животных. 5-я группа (майор Маруяма Масао) производила микротехнику для шпионской фото- и киносъёмки, фотокамеры, замаскированные под предметы одежды и аксессуары, и другую подобную продукцию. 6-я группа (майор Икэда Ёсио) работала над сельскохозяйственными вирусами, способными уничтожать вражеские посевы зерновых. Задачи 7-й группы под командованием Куба Нобору почти полностью соответствовали задачам, поставленным перед 4-й группой: разработка биологического оружия против животных, с той только разницей, что на 7-ю группу была возложена обязанность разработать способ доставки бактериологического оружия на территорию США с помощью воздушных шаров^204.

Сделать это так и не удалось, однако в музее лаборатории Ноборито бережно хранится копия почётной грамоты, которую в апреле 1943 года 2-й отдел получил вместе с денежной премией в размере десяти тысяч иен[66] от премьер-министра генерала Тодзё Хидэки за разработку именно биологического оружия. Коллективным решением отдела деньги были направлены на строительство памятника погибшим в результате испытания животным и на возведение синтоистского храма, посвящённого божеству разума Ягокоро^205. И тот и другой стоят сегодня на прежних местах.

Задачи 3-го отдела полковника Ямамото Кэндзо не изменились с довоенных времён: выпуск и заброска на территорию Китая фальшивых денег. Во время войны отдел был поделён на четыре группы: Северная – осуществляла доставку продукции через Маньчжоу-Го, Центральная – имела самую старую базу в Шанхае, Южная – в Гонконге, а Исследовательская – продолжала разработку новых технологий и совершенствование старых в тесном взаимодействии с разведшколой Накано.

4-й отдел под командованием полковника Хатао Масао, судя по имеющейся информации, в основном занимался обеспечением работы 1-го и 2-го отделов, требовавших для своих разработок самого разного, порой уникального, оборудования и остродефицитных в воюющей стране материалов.

К концу войны общая численность НИИ № 9 Императорской армии достигла 862 человек, из которых 132 были инженерами (включая, разумеется, военных), 112 – техническими специалистами и 618 – рабочими самых разных профилей и специальностей. Кроме того, на институт опосредованно трудились многие частные японские организации и компании (как это было видно на примере деятельности 3-го отдела) и даже подростки из школ в центральной и северо-восточной частях страны, не знавшие, конечно, какую именно работу «на благо государства и императора» они выполняют^206.

На большом воздушном шаре

Первым широко известным на Западе проектом лаборатории Ноборито стало производство воздушных шаров. С их помощью японская армия попыталась наносить удары по территории Соединённых Штатов в условиях отсутствия дальней авиации – безуспешно, разумеется. К разработке этого необычного оружия, получившего кодовое наименование «Фу-го»[67] институт приступил в ноябре 1943 года, хотя сама идея его применения содержится в плане японского Генерального штаба, датируемом августом 1942-го и являвшимся своеобразным ответом на «рейд Дулитла» – бомбардировку Иокогамы американскими самолётами под командованием подполковника Джеймса Дулитла четырьмя месяцами ранее^207. Тот, кто смотрел голливудский фильм «Мидуэй», примерно представляет, о чём речь.

Первые испытания воздушных шаров удалось провести в феврале 1944-го, а в октябре, после разгрома японских войск в заливе Лейте на Филиппинах, институт посетил брат императора принц Микаса, после чего работы по реализации проекта резко ускорились^208.

Изначально предполагалось, что эти так называемые «баллонные бомбы» доставят на территорию США бактериологическое оружие, разработанное тут же, в Ноборито. Однако в ходе испытаний выяснилось, что при низких температурах, характерных для высоких слоёв атмосферы, где пролегали пути этих воздушных шаров, бактерии быстро гибнут. Тогда решили снаряжать бомбы обычной взрывчаткой.

В связи с тем, что не существовало ни малейшей возможности наводить это оружие на цель, ставку сделали почти исключительно на психологический эффект. Шары, разносимые ветром на огромные расстояния друг от друга, могли внезапно появиться в любой точке Северной Америки и взорваться там, демонстрируя таким образом сам факт досягаемости американской территории для японского оружия – подобно тому, как бомбардировщики Дулитла продемонстрировали обратное японцам весной 1942 года. Кроме того, снаряжённые комплектом из двух пятикилограммовых зажигательных устройств, одной 15-килограммовой фугасной бомбы или одной 12-килограммовой зажигательной, шары предназначались для провоцирования крупных лесных пожаров на северо-западе США, что, конечно, было далеко от реальности.

Средство доставки баллонных бомб – собственно воздушные шары – изготовлялись вручную, в том числе школьниками, из склеенной в пять слоёв, а оттого прочной, но довольно эластичной японской бумаги васи. Между собой листы соединялись с помощью клея из местного и недорогого продукта – клубнелуковиц растения конняку. Мука конняку, который иногда называют «японским картофелем», с давних времён используется в островной кухне, и некоторые исследователи склонны связывать её дефицит в конце войны с удовлетворением нужд НИИ № 9. Такая мука обладает высокой степенью клейкости, благодаря чему как нельзя лучше подошла для изготовления лёгких и прочных воздушных шаров, способных за трое суток преодолеть по струйным воздушным течениям над Тихим океаном около девяти тысяч километров на высоте от 4,5 до 7,5 тысячи метров в условиях низких температур.

Сами эти течения были исследованы японскими учёными ещё в 1920-х годах. В 1943-м лаборатория привлекла к работе одного из лучших специалистов в этой области – Аракава Хидэоси из Центральной метеорологической обсерватории Японии, расчёты которого подтвердили потенциальную возможность достижения воздушными шарами территории США. Для этого Аракава рекомендовал запускать их зимой, когда в период с ноября по март на протяжении около пятидесяти дней фиксировались самые сильные ветры, достигавшие скорости 320 километров в час^209.

Радиолокатор «Ти-Го», разработанный в лаборатории Ноборито

Директор музея лаборатории Ноборито Ямада Акира у макета трансконтинентального воздушного шара

Шары диаметром около десяти метров заполнялись водородом, корзины, подвешенные к ним, несли заряды взрывчатых и зажигательных веществ, а также 32 мешка с песком, которые автоматически отстреливались пороховыми зарядами при срабатывании барометра-анероида, фиксировавшего опускание шара на недопустимые высоты (обычно это происходило где-то над океаном). Если шар поднимался выше запланированной отметки, открывался предохранительный клапан, и баллонная бомба должна была вновь занять свой высотный эшелон.

Под руководством 1-го отдела НИИ вручную было изготовлено около 9300 баллонных бомб. Первые испытания проходили в закрытых помещениях, в том числе в залах мюзикхолла «Нитигэки» и дворца Сумо Кокугикан в Токио. Удостоверившись, что японская бумага отлично держит водород, сотрудники НИИ перешли к работам на открытом воздухе. Изначально планировалось, что запуск шаров будет производиться в относительной близости от американского берега с подводных лодок и аэростатов. Война внесла свои коррективы – лодки понадобились для выполнения своих непосредственных задач, но запасы прочности и хода, изначально заложенные инженерами в конструкцию баллонных бомб, спасли ситуацию. Для запуска шаров и наблюдения за ними с японской территории оборудовали специальные площадки и радиопеленгационные станции в префектурах Аомори (Фурумаги), Мияги (Иванума), Фукусима (Накосо[68]), Тиба (Итиномия[69] и Модара), Тотиги (Отавара), Сидзуока (Какэдзука), Тоттори (Ёнаго). Главная штаб-квартира группы, насчитывавшая полторы тысячи человек, разместилась в местечке Оцу префектуры Ибараки. Там же построили небольшую фабрику по выработке водорода, а на остальные площадки водород доставляли из окрестностей Токио^210.

Первые боевые шары поднялись в воздух в пять часов утра 3 ноября 1944 года, после чего процесс проходил по утверждённому ранее плану и с учётом метеорологической обстановки, которая постоянно отслеживалась гражданскими специалистами. Несмотря на то, что большинство запусков прошло вполне успешно, говорить хоть о какой-то военной эффективности баллонных бомб не приходится. Предположительно территории Северной Америки (США, Канады и даже Мексики) достигло около тысячи шаров, но документально зафиксировано 361 место их падения^211. Некоторые долетели до штатов Канзас, Айова и Мичиган – почти до востока США, и действительно вызвали серьёзную обеспокоенность у американских властей, запретивших упоминать в прессе о падениях баллонных бомб. 20 шаров были сбиты американскими истребителями, но из-за непредсказуемости траектории полёта японское «чудо-оружие» оказалось трудно обнаружить средствам ПВО США.

Молчание вражеских СМИ японская пропаганда (её работа в этом направлении координировалась тоже из Ноборито) расценила по-своему, объявив 17 февраля 1945 года о якобы возникшей в США панике из-за «бесчисленных» лесных пожаров, вызванных бомбардировкой воздушными шарами. Интересно, что распространение пропагандистских заявлений осуществлялось не только по радио и через газеты, но и посредством специальных автомобилей с громкоговорителями – это был проект «Сэ-го», осуществлённый всё в том же Ноборито.

Возвращаясь к «баллонному» оружию, справедливости ради необходимо отметить, что 10 марта один из шаров действительно спровоцировал серьёзный инцидент, вызвав короткое замыкание и обесточив линию электропередач, проведённую на объект Манхэттенского проекта в Хэнфорде, штат Вашингтон. Понадобилось три дня, чтобы ликвидировать аварию и восстановить производство того самого плутония, что затем был использован в сборке атомной бомбы, сброшенной полгода спустя на Нагасаки^212. И лишь один из шаров, взорвавшись, привёл к человеческим жертвам. 5 мая 1945 года в лесу Фремонт, штат Орегон, семья местного священника и ученики воскресной школы нашли упавшую гондолу. Боезапас взорвался, когда они попытались добраться до корзины. Взрыв унёс жизни пятерых детей и беременной жены священника^213.

Отчасти из-за этого инцидента, приковавшего внимание американской прессы, проект «Фу-го» и сегодня остаётся самым известным примером деятельности лаборатории Ноборито. Несмотря на провал идеи в целом, баллонные бомбы НИИ № 9 вошли в мировую историю как первое оружие, обладавшее действительно межконтинентальным радиусом действия, а их атаки стали самыми дальними по километражу в хронике Второй мировой войны.

Ядовитый след

15 августа 1945 года, в день объявления капитуляции Японии, в Военном министерстве был подписан приказ об уничтожении всех секретных документов и материалов, связанных, помимо прочего, и с тайной войной, которую вела лаборатория Ноборито. На следующий день на холме Икута её сотрудники сожгли и уничтожили всё, что можно было уничтожить, с вполне обоснованным страхом ожидая прибытия оккупационных войск^214. Американские военные, однако же, знавшие о существовании НИИ № 9 (возможно, от пленных разведчиков, захваченных в Азии) и даже специально зафиксировавшие его расположение с помощью аэрофотосъёмки, прибыли туда в октябре 1945 года. Вопреки ожиданиям и наперекор объявленным Штабом Верховного командования союзных оккупационных сил в Токио мерам по наказанию военных преступников, ни один человек из персонала института – от генералов до рабочих – не привлекался к ответственности. Каждого из них строго допросили сотрудники американской военной разведки, и в отношении каждого определили степень не вины, а полезности его для Соединённых Штатов. Известно, что бывших специалистов 3-го отдела переместили на базу ВМС США в городе Ёкосука неподалёку от Токио, где те очень скоро приступили к изготовлению поддельных документов, включая советские паспорта, для нужд разведки и армии США^215.

Следы деятельности 2-го отдела лаборатории ненадолго проявились в начале 1948 года, когда на окраине Токио произошло дерзкое ограбление банка, известное сегодня как «инцидент Тэйгин[70]». Преступник представился чиновником Министерства здравоохранения, которому приказано сделать персоналу банка «Тэйкоку» прививки от внезапной вспышки дизентерии в столице. 16 служащих получили от него по несколько капель «лекарства», после чего потеряли сознание. 12 из них скончались, а грабитель, забрав крупную по тем временам сумму 160 тысяч иен, бежал. Начатое расследование установило, что сотрудников банка отравили ацетонцианогидрином – ядом, разработанным и полученным в лаборатории Ноборито. На этом расследование остановилось. Предполагаемого преступника – Хиросава Садамити позже задержали и приговорили к смертной казни, но её так и не привели в исполнение. Связь подозреваемого с НИИ № 9 установить не удалось, Хиросава ничего не сказал, просидел в тюрьме всю оставшуюся жизнь и умер своей смертью в 1987 году.

К этому времени самой лаборатории давно не существовало. На её месте ещё в 1950 году построили новый кампус токийского университета Мэйдзи. При этом ещё долгое время на территории сохранялись деревянные бараки, в которых раньше размещалась лаборатория, включая корпус по изготовлению фальшивых денег. В 1980-х годах во время роста антиядерного и в целом антивоенного движения ученики нескольких школ города Кавасаки, где находится район Ноборито, и префектуры Нагано, где во время войны строились бункеры для высшего руководства Японии, заинтересовались историей НИИ № 9. Они разыскали бывшего офицера 1-го и 3-го отделов Бан Сигэо, согласившегося поделиться с волонтёрами воспоминаниями о своей службе. Ветеран спецподразделения передал представителям общественности некоторые меморабилии, позже написал краткие воспоминания. После его смерти дочь военного инженера предоставила много интересных фотодокументов, связанных с лабораторией.

Результатом постоянного накопления этих и других материалов стало открытие в апреле 2010 года «Музея бывшей лаборатории Императорской армии в Ноборито по воспитанию в духе мира». Музей разместился в единственном на сегодня сохранившемся здании института (на момент открытия рядом ещё стоял корпус 3-го отдела) и организационно относится к университету Мэйдзи, на территории кампуса которого находится.

К концу 1980-х годов постепенно, но неуклонно стали открываться архивы, в которых хранятся сведения о НИИ № 9, начался розыск живых свидетелей деятельности этой организации, и, как следствие, это привело к раскрытию тайн лаборатории Ноборито. Причём поскольку в начале этого исследовательского движения стояли местные школьники, то и первая публикация была подготовлена с их помощью и адресована их ровесникам. В июле 1989 года в рамках городской образовательной программы города Кавасаки вышел краткий обзор деятельности НИИ № 9 под названием «Я мог видеть войну из своего города – в погоне за тайнами секретной базы Исследовательского института Ноборито»216. В том же году уже в жанре популярного детективного исследования появилась книга Кумано Сампэй «Донесение из “Агентства Саката”». Бан Сигэо, одним из первых рассказавший о его деятельности жителям Ноборито, и его дочь в 2001 году выпустили книгу под названием «Правда о Научно-исследовательском институте Ноборито». Ямада Акира, позже возглавивший музей лаборатории Ноборито, начиная с 2003 года выпустил несколько работ по истории НИИ № 9, а однажды провёл по музею кураторскую экскурсию и для меня. Неоднократно цитировавшийся в этой главе «Путеводитель по Музею бывшей лаборатории Императорской армии в Ноборито» в значительной степени был составлен и появился в печати также его усилиями.

Довольно обширные исследования в отношении деятельности НИИ № 9, посвящённые, однако, в основном созданию воздушных шаров, опубликованы в США. Все эти, скрытые прежде в «листве» японских и американских архивов, источники стали основой для рассказа о странной организации на холме Икута, где теперь находится кампус университета Мэйдзи, музей и до сих пор стоит памятник животным, погибшим при испытаниях «чудо-оружия», и храм, посвящённый торжеству милитаристского разума.

Глава десятая

Сергей Елисеев – спаситель Киото?

В тот день

Неожиданно взвился в небо,

Закрутившись огненным драконом,

Огненный вихрь,

И осыпалось дерево

В вышине зеленью листьев…

Всю ночь полыхали улицы. Дерево у реки

Словно вдруг расцвело

Огненным шаром.

Хара Тамики[71]

Много лет назад на экскурсии в Киото я услышал вопрос от японского гида: «Кто из вас знает, почему во время войны американская авиация не бомбила Киото? Благодаря кому до нашего времени дошли все эти прекрасные храмы и парки, считающиеся сегодня символами Японии?» К разочарованию гида, я знал ответ. Или, во всяком случае, угадал, что хотела услышать наша сопровождающая. Незадолго до поездки я прочитал эту удивительную историю в изложении крупного японского религиоведа Умэда Ёсими, а позже услышал её от него же в более подробном изложении. Человека, которого он именовал не иначе как «спаситель Киото», звали Сергеем Григорьевичем Елисеевым.

Умэда встречался с Елисеевым в 1972 году в Париже и в своих воспоминаниях потом цитировал Сергея Григорьевича: «Во время Второй мировой войны американцы вовсю бомбили территорию Японии, но Киото этот ужас миновал. Я работал тогда в исследовательском центре Яньцзин при Гарвардском университете и обратился к американскому военному командованию с рекомендацией воздержаться от бомбардировок Киото. Ибо этот город – культурное достояние страны, а уничтожать культурные памятники нельзя»217. К сожалению, документальные подтверждения слов Елисеева пока не обнаружены. Да и о каких бомбардировках идёт речь? Известно, что Киото должен был сгореть в атомном пожаре – об этом? И почему мнение русского учёного оказалось настолько важным для американского командования, что оно решилось изменить военные планы? Наконец, кем был этот человек? И главное – был ли он прав в своём утверждении?

Купеческий сын

Сергей Елисеев родился 1 (13) января 1889 года в Санкт-Петербурге в семье богатого купца – того самого Елисеева, чьё имя носят открытые им на главных улицах обеих столиц лучшие в стране магазины.

Культ самосовершенствования и обретения знаний, принятый предками почти в буквальном смысле выбившимися из грязи в князи собственными талантом и трудом, оказал сильное влияние на Сергея. Ещё ребёнком он увлёкся изучением иностранных языков, используя для этого частые поездки в Европу. В возрасте одиннадцати лет он оказался на выставке японского искусства в Париже. Там, подобно многим своим куда более взрослым и именитым современникам, был полностью очарован и покорён им. Как и многие, мечтал изучать Японию, и, как и у многих, это желание только усилилось у него после поражения России в войне 1904–1905 годов. «Золотой век», наставший после войны в отношениях между вчерашними врагами, подвиг тысячи людей на восхищение Страной солнечного корня. Изучать досконально, изнутри, – на это решились единицы. Сергей Елисеев оказался одним из них и метод исполнения своей мечты избрал уникальный – благо средства отца позволяли, семья не была настроена против, а учиться мальчик любил и умел, престижную Ларинскую гимназию окончил с золотой медалью. Сначала, в 1907 году, юноша отправился в Берлин, где начал изучать японский и китайский языки (почти безуспешно – из-за крайне слабого уровня преподавания), а через год перебрался в страну его носителей и в сентябре 1908 года поступил в престижнейший Токийский Императорский университет на специальность «японская словесность», почти ничего не понимая по-японски. Но это был именно тот случай, когда «терпение и труд всё перетёрли». Перетирать помогали профессора, понимавшие, как трудно приходится первому белому иностранцу в университете. У Сергея тогда случился нервный срыв из-за неспособности поначалу воспринимать на слух лекции на японском, и преподаватели пошли ему навстречу. Профессор Рафаил фон Кёбер из Нижнего Новгорода разрешил соотечественнику сдавать экзамен по философии на немецком (лекции Кёбер читал на английском). Профессор Уэда засчитал эссе Елисеева как экзамен по грамматике японского^218.

Используя полученную фору, Сергей Елисеев взялся за учёбу с ещё бóльшим рвением, занимался по 12 часов ежедневно, нанял дополнительно преподавателей, среди которых были актёры и гейши, чтобы глубже узнать мир японского театрального искусства. Старания дали результаты, он начал говорить и писать по-японски. И не просто писать. Сергей вошёл в литературный кружок «классика и современника» Нацумэ Сосэки, не раз бывал у него в гостях, где общался с Акутагава Рюносукэ, Комия Тоётака, Абэ Ёсинари и другими писателями. Нацумэ покровительствовал удивительному студенту из загадочной России. С его помощью молодой Елисеев начал публиковаться в японских газетах и журналах^219, хотя в литературе своё будущее он не видел.

Успехи Елисеева в учёбе действительно были превосходны: он стал первым европейцем в Токийском университете во всех смыслах. В том числе – первым выходцем из Европы (и из России, само собой), окончившим эту «кузницу кадров» японских политиков и литераторов. На сложнейшем выпускном экзамене летом 1912 года он в числе четверых лучших студентов попал в высшую категорию аттестуемых – «А». В старости со смехом рассказывал Умэда Ёсими, как на церемонии получения дипломов в 1912 году император Мэйдзи с недоумением спросил декана факультета, на котором учился Елисеев: «Кто это?», указав на него пальцем. «Студент из России», – ответил декан. «Император так удивился, – вспоминал Елисеев, – что мне никто не решился выдать свидетельство об окончании университета. Я получил его, только когда император умер, но это произошло в том же году, так что ждал я недолго»[72]. Шутки шутками, но, несмотря на феноменальный успех иностранца, в выпускной ведомости фамилия Елисеев была напечатана там, где размещают имена худших, а не лучших студентов, – потому что иностранец.

После окончания университета Сергей ещё два года изучал творчество Басё и только потом вернулся в Россию. На родине он стал профессором Петроградского университета, но, к сожалению, Октябрьская революция 1917 года прервала блистательную карьеру одного из лучших японоведов ХХ века. А ведь революцию февральскую Елисеев принял восторженно. Он продолжал работать, спасая появившуюся к тому времени семью (жену и двоих маленьких детей) от голода. Заканчивал книгу «История дальневосточного искусства», которая должна была выйти в издательстве Брокгауза и Ефрона, переводил японские произведения художественной литературы, в том числе современной. Фрагмент рукописи перевода повести Нацумэ Сосэки «Сансиро» на русский язык сохранился в архиве учёного, но так и не попал в печать и не стал первым переводом Нацумэ на европейские языки^220.

Не произошло это потому, что весной 1919 года, во время наступления на Петроград армии Юденича, Елисеева арестовали как «заложника за отца». Юденича отбили, Сергея Григорьевича выпустили, но он уже понял, что его ждёт в будущем, если не предпринять решительных шагов. Законным путём осуществить эмиграцию не удалось, и в сентябре 1920 года семья Елисеевых на лодке контрабандистов пересекла Финский залив, бежав от советской власти в Финляндию. Оттуда они отправились в Швецию, а в январе 1921 года остановились в Париже.

Американский француз

На берегах Сены Сергею Григорьевичу, уже ступившему с семьёй на порог нищеты, повезло. На парижской улице он случайно встретил своего однокашника по Токийскому Императорскому университету Асида Хитоси (в послевоенные годы ставшего премьер-министром Японии), и по его протекции устроился на работу в японское посольство. Это дало возможность свести концы с концами и обрасти полезными знакомствами. Со временем Елисеев оставил службу в посольстве и стал хранителем японской коллекции в парижском Музее востока, внештатным преподавателем Сорбонны и «офицером связи» Международного института интеллектуального сотрудничества при Лиге Наций. Выдающийся коллега Елисеева – японовед Орест Плетнер, находившийся в то время в Японии, говорил, что все японцы, командированные в Европу, в Париже проходили «через руки С. Г. Елисеева и находились у него на обучении»221.

Сергей Елисеев внёс огромный вклад в создание французской школы японоведения. В тот период он особенно много занимался изучением японского искусства, постоянно публиковался, в том числе с переводами художественной литературы, но только осенью 1932 года смог стать ординарным профессором – кафедры были зарезервированы для своих, французских преподавателей. Университетская история с дискриминацией иностранцев повторялась, было от чего прийти в отчаяние, но как раз в это время Сергея Григорьевича пригласили в недавно созданный при Гарварде частный институт Гарвард-Яньцзин. Поначалу – с циклом лекций по японской истории. Скоро стало понятно, что это своеобразные «научно-преподавательские смотрины». Они прошли успешно: в Америке потенциал Елисеева разглядели куда быстрее, чем во Франции, и 1 октября 1934 года Сергей Григорьевич стал не только «профессором дальневосточных языков», но и директором самого института Гарвард-Яньцзин. Трогательная деталь: в 1949 году Франция наградила Елисеева, который сохранил французское гражданство, орденом Почётного легиона, но как «профессора факультета естественных и гуманитарных наук Гарвардского университета (США)»222.

Одним из учеников, а затем и младших коллег Елисеева в Гарварде-Яньцзин стал Эдвин Рейшауэр – родившийся в 1910 году в Токио американский японист и будущий послевоенный посол США в Токио, именем которого сегодня назван выросший из Гарварда-Яньцзин Институт японоведения при Гарвардском университете. Они оба – и Елисеев, и Рейшауэр с 1941 года начали сотрудничество с американским военным командованием в целях ускоренной подготовки японистов для нужд этого ведомства. Правда, классические методы Елисеева не удовлетворили военных, и с осени 1942 года контракт с Гарвардом был разорван. Но уже на следующий год к договору пришлось вернуться. Чем дальше и успешнее шла война, тем больше требовалось переводчиков. Подсчитано, что за 1943–1946 годы преподавания японского языка по специальной программе для военных Елисеев обучил практике перевода около шести тысяч человек.

С осени 1943 года русского профессора пригласили на работу в Управление стратегических служб (УСС) США – прообраз современного ЦРУ. Сергей Григорьевич занял должность консультанта в созданном в начале того же года отделе пропаганды (Moralе Operations Branch), занимавшегося информационной войной с Японией и имевшего чрезвычайно большой политический вес в структуре американских спецслужб. В УСС Елисееву поручили консультирование сотрудников по вопросам особенностей японского менталитета, пропаганды и контрпропаганды, включая тему агитационных карикатур и прокламаций. Американскими разведчиками Сергей Григорьевич был признан «определённо одним из самых компетентных специалистов, способных дать советы в этой области»223, и, учитывая обстоятельства, такая оценка заслуг дорогого стоит.

Знали о тайной службе Елисеева и его советские коллеги, в том числе Роман Ким, которому, кажется, ведомо было вообще всё и обо всех. После войны он упомянет Сергея Григорьевича в своей повести «По прочтении сжечь», посвящённой борьбе японской и американской разведок: «В [шифровальном] бюро [Министерства обороны США] работали квалифицированные офицеры-лингвисты, обучавшиеся в Японии и прошедшие шлифовку у профессора-японоведа Гарвардского университета Елисеева, сына бывшего владельца крупнейшего гастрономического магазина в Москве».

Таким образом, к 1945 году значительная часть американских японистов по праву считала себя учениками Елисеева. Так что теоретически Сергей Григорьевич мог в отдельных случаях оказывать влияние на военное командование (сам или опосредованно – через близких к генералитету учеников). Но действительно ли оказывал? И стало ли таким случаем вычёркивание из списков целей американской авиации Киото?

Несожжённый город

Во-первых, ещё раз следует уточнить, о каких бомбардировках может идти речь. В Японии как спаситель Киото почитается (вполне официально и даже сакрально – с религиозными службами в его честь) прототип Индианы Джонса – американский археолог Лэнгдон Уорнер. Памятники этому человеку установлены и в Киото, и в других старых японских столицах – Нара и Камакура, якобы тоже обязанных своим спасением археологу. Лэнгдон Уорнер действительно работал в Японии – в самом начале ХХ века, затем занимался описанием коллекции японского искусства в Музее изящных искусств Бостона, хотя по образованию и направлению своих основных интересов он был синологом, а не японоведом. Бóльшую часть жизни он провёл на раскопках в Китае (в связи с чем у китайских властей имелись к нему серьёзные претензии), а после начала Второй мировой войны был включён в группу советников специальной программы по защите памятников, архивов и предметов изобразительного искусства, созданной в составе армии США и ставшей позже известной как «Комиссия Робертса». Этого вполне достаточно для японцев, чтобы чтить именно его как спасителя древних городов, не опускаясь при этом до поиска каких-либо подтверждений своей версии или хотя бы уточнения деталей. При этом сам Уорнер всю жизнь отрицал свою причастность к истории спасения японских городов, прямо называя это утверждение мифом и легендой, что японцы относили на счёт его зрелости и скромности, отчего любили Уорнера ещё больше^224.

Возможно, источник мифа стоит искать в событиях января 1944 года. В Вашингтоне тогда проходила Конференция по защите культурных ценностей на Дальнем Востоке. Уорнер собирался представить на этом мероприятии свой список наиболее важных памятников истории и культуры, которые следовало постараться спасти от разрушения во время войны в Японии, Китае, Корее и Сиаме. Должен был там выступать и Елисеев, но ни тот ни другой на конференции не присутствовал, и до сих пор неизвестно, что они хотели, но так и не смогли сказать.

Уорнера в Японии любят и сегодня, невзирая на то, что уже давно опубликована переписка американского военного командования, военного министра Стимсона и президента Трумэна, из которой видно, что именно Генри Стимсон был категорически против внесения Киото в список целей атомных бомбардировок, а затем неоднократно и упрямо отстаивал свою точку зрения в полемике со своими противниками. На совещаниях Комитета по определению целей, состоявшихся 12 и 13 мая 1945 года, Стимсон потребовал вычеркнуть Киото из списка, но потерпел поражение. 31 мая министр вступил в полемику с руководителями Манхэттенского проекта Гровсом и Арнолдом и опять проиграл. Тогда Стимсон обратился лично к президенту Трумэну, заявив, что если Соединённые Штаты сбросят бомбу на этот город, то будут выглядеть такими же преступными варварами, как Гитлер^225. Трумэн согласился со своим министром, однако в середине июля генерал Гровс снова обрёк Киото на мученическую гибель: «По его мнению, японцы потеряли бы волю к сопротивлению, увидев, как их древние храмы и сады обратились в прах»226. Стимсону пришлось отстаивать Киото заново, и он вновь одержал победу.

По мнению ученика Елисеева – Эдвина Рейшауэра, Стимсоном руководила банальная ностальгия: он «знал и ценил Киото со времён проведённого там несколько десятилетий назад медового месяца». Звучит до странности легковесно, но интересно, что и самого Рейшауэра сразу после войны причисляли к «спасителям». Он же, как и Уорнер, с завидным упорством отказывался от этой роли и снова и снова переадресовывал получаемые благодарности в адрес Генри Стимсона (но не Елисеева!)227.

Поверить в версию Рейшауэра относительной результативной сентиментальности военного министра получится без особых усилий, если подкрепить эмоциональный фактор рациональным: аналитическими данными американских японоведов, прогнозировавших последствия гибели в огне старой столицы Японии. Месть за Киото и поруганные императорские святыни могла стать сакральным символом грандиозных самоубийственных сражений. Для Соединённых Штатов такое поведение японцев обернулось бы колоссальными жертвами. По разным подсчётам, американцы могли потерять от 300 тысяч до миллиона своих военнослужащих в случае наземной операции в Японии, запланированной на ноябрь – декабрь 1945 года. Сколько погибло бы японцев? Для Стимсона имел значение только первый аспект, а в таком случае дело пахло не только пеплом храмов, которых он не видел с 1926 года, но и позорной отставкой.

В любом случае, известно точно, что именно Генри Стимсон назвал Киото «важным культурным центром», который нельзя бомбить, и, несмотря на сопротивление военных, дошёл в отстаивании своей точки зрения до президента Трумэна, который в итоге 25 июля 1945 года – перед самым принятием решения о бомбардировках – окончательно вычеркнул Киото из списка городов-жертв^228.

Стимсон тогда записал в дневнике: «Он особенно энергично согласился с моей мыслью о том, что если мы не исключим [Киото], то чувство горечи, вызванное столь жестоким актом агрессии, не даст японцам склониться на нашу сторону во время долгого послевоенного периода и скорее толкнёт их в сторону русских»229.

Так что если мы хотим уж наверняка назвать кого-то, кто как лев защищал древнюю японскую столицу (в ущерб другим японским – не столь славным, на их беду, городам), то точно должны вспомнить военного министра Генри Льюиса Стимсона.

Однако за дымом и пеплом атомных бомбардировок Хиросимы и Нагасаки и несостоявшейся гибели Киото и ещё шести-восьми японских городов, на которые так и не упали атомные бомбы, нельзя забывать, что с 1944 года американцы засыпали Японию обычными бомбами, а с февраля 1945 года приступили к боевым испытаниям напалма. Токио, сгоревший дотла 10 марта, потерял за одну ночь примерно столько же людей, сколько Хиросима с учётом смертей от облучения. И Генри Стимсон отнюдь не был противником ковровых бомбёжек Японии. Если этого прагматика до мозга костей в них что-то и смущало, то только то, что «ВВС разбомбят Японию так основательно, что не останется яркого фона для демонстрации мощи» атомного оружия^230.

На Киото же во время войны упало лишь несколько бомб, случайно сброшенных американскими лётчиками, стремящимися освободиться от лишнего груза перед возвращением на базу. Киото не только избежал атомных взрывов, его не бомбили целенаправленно вообще. Так не об этом ли говорил французский профессор Серж Елисеефф своему японскому гостю в 1972 году в Париже? Может быть, речь шла о спасении от обычных, но оттого не менее страшных бомбардировок напалмом? Перечитаем цитату ещё раз: «Во время Второй мировой войны американцы вовсю бомбили территорию Японии, но Киото этот ужас миновал…» Похоже, что именно так.

Сегодня мы можем лишь предполагать: Сергей Григорьевич Елисеев был чрезвычайно уважаемым человеком и в американском японоведении, и в американской разведке, поскольку занимался вопросами информационного противостояния и прогнозированием реакции японцев на действия армии и флота США. Он был и навсегда остался наставником крупнейших американских японоведов, включая Рейшауэра, и, таким образом, имел косвенную возможность воздействовать на военное руководство США с целью не допустить уничтожения древних японских столиц: Нары, Камакуры и Киото. И речь идёт не только об атомных бомбардировках, но и о применении против этих городов обычного, но оттого не менее смертоносного оружия. Обоснованные выводы профессора Елисеева о недопустимости уничтожения этих городов в целях сохранения не только, но и (на самом деле даже прежде всего) американских жизней, действительно могли повлиять на учеников Елисеева, таких как Эдвин Рейшауэр, и, косвенно, на военного министра Генри Стимсона и президента Гарри Трумэна. Американские политики (как и любые другие) не отличались повышенной сентиментальностью и не испытывали лишних рефлексий по поводу уничтожения Кобэ, Осака, Токио, Хиросимы, Нагасаки и многих других японских городов. Грандиозная психологическая война была частью войны тотальной, а профессор Елисеев оказался одним из наставников её солдат, пытавшимся спасти от них гражданское население страны, изучению культуры которой посвятил свою жизнь. Пусть его вклад в спасение Киото и не вполне очевиден, но это не значит, что его не было вовсе.

Глава одиннадцатая

18-е мгновение весны

У каждого мгновенья свой резон,

Свои колокола, своя отметина.

Мгновенья раздают кому позор,

Кому бесславье, а кому бессмертие.

Роберт Рождественский

Япония донага раздета.

Дух народа в своём падении

Скатился до самого дна.

Чтобы спастись от голода,

Ищут помощи у вражеских войск

Те, кому удалось уцелеть.

Такамура Котаро[73]

Художественная трактовка событий, связанных с попыткой Германии заключить сепаратный мир с США в начале 1945 года, хорошо известна многим по роману и фильму «Семнадцать мгновений весны». Если коротко пересказывать именно эту сюжетную линию «Мгновений», то она будет выглядеть примерно так: советский разведчик полковник Максим Максимович Исаев, действующий под личиной немецкого разведчика штандартенфюрера Штирлица, получает задание разузнать всё о сверхсекретных переговорах, которые ведут представители американской разведки и верхушки СС. Исаев – Штирлиц блестяще выполняет задание, не только получив всю необходимую Москве информацию и немало посодействовав срыву переговоров, предупредив тем самым выход Германии из войны до того момента, когда цели СССР (взятие Берлина и полный разгром нацизма) будут достигнуты. Переговоры были прерваны.

Историческая основа этих событий давно и хорошо изучена специалистами – об этом будет сказано ниже. А вот тому, что последовало после разрыва контактов США и эмиссаров из Берлина, обычно уделяется меньше внимания. Речь идёт о попытке Японии вести аналогичный немецкому зондаж в Швейцарии в целях достижения мира.

Схема «Кроссворда»

Тайные переговоры Соединённых Штатов о капитуляции немецких войск в Северной Италии проходили в Швейцарии с февраля по апрель 1945 года. Главными действующими лицами выступили руководитель Европейского центра Управления стратегических служб США Аллен Даллес и верховный руководитель СС и полиции Италии, представитель вермахта при правительстве Италии обергруппенфюрер СС Карл Вольф, действовавший по заданию рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. В Вашингтоне эта операция получила кодовое обозначение «Санрайз» («Восход солнца»), а в Лондоне, где также были осведомлены о попытке нарушить союзнические обязательства перед СССР, «Crossword» – «Кроссворд».

В январе 1943 года в Касабланке состоялась секретная американо-британская конференция на высшем уровне. На ней, помимо прочего, участники приняли декларацию с требованием о будущей полной и безоговорочной капитуляции Германии, Италии и Японии, что исключало саму идею сепаратного мира между Германией и западными союзниками. Но уже в следующем месяце Аллен Даллес прибыл в Берн с задачей создать и возглавить Европейский центр УСС. Нельзя не заметить в связи с этим, что сугубая секретность его миссии существует только в воображении современных писателей и журналистов.

Сам Даллес вспоминал: «Я пробыл в Швейцарии всего несколько недель, когда одна весьма уважаемая и популярная газета, встревоженная необычными обстоятельствами моего приезда, опубликовала статью, где меня называли “личным представителем президента Рузвельта”, прибывшим со “специальным заданием”. Такое лестное обозначение моей миссии, при всей его туманности, распространилось повсеместно, и, даже если бы я захотел его опровергнуть, вряд ли мне бы это удалось. Публичное отречение просто придало бы сообщению рекламный характер. Конечно, в результате к моим дверям потянулись поставщики информации, всякого рода добровольцы и искатели приключений, шпионы – профессионалы и дилетанты, хорошие и плохие»231.

Одним из сотрудников центра УСС в Берне стал Пол Чарлз Блюм, родившийся в Иокогаме и получивший образование во Франции (где был близок с Жаном Кокто), и в США (там Блюм сдружился с молодым студентом Дональдом Кином и уговорил его переключиться с изучения французской культуры и французского языка на Японию). С началом Второй мировой войны Блюм оказался востребован американской разведкой и служил в резидентурах УСС в Таиланде и Португалии, пока осенью 1944 года не присоединился к Даллесу в Швейцарии. С началом операции «Санрайз» Блюм принял активное участие в её проведении, одним из первых выйдя на контакт с эмиссарами Карла Вольфа и лично организуя встречи с ним Даллеса.

В конце марта 1945 года о переговорах в Берне стало известно в Москве. Оживлённая дискуссия в довольно резких тонах по этому поводу между Сталиным и Рузвельтом привела последнего к решению остановить «Восход солнца»232.

16 апреля началось советское наступление на Берлин. 20 апреля в Берн поступил из Вашингтона приказ о прекращении контактов с немцами. Это вызвало разочарование Даллеса, который, оправдывая их необходимость, ссылался на дипломатию, в том числе дипломатию спецслужб, как на одно из проявлений гуманизма на войне. Не случайно в своих воспоминаниях глава ЦРУ цитировал Уинстона Черчилля: «Битвы выигрываются кровопролитием и маневрами. Величие генерала в том, чтобы основной составляющей победы были маневры и как можно меньше – кровопролитие». Британский лидер добавлял: «На войне есть много видов маневров, и лишь часть из них производится на поле боя. Есть маневры с глубоким обходом фланга или заходом в тыл. Есть маневры во времени, в дипломатии, в механике, в психологии, и все они отделены от поля боя, но часто играют на нём решающую роль, и цель всех этих маневров – найти для достижения главной цели пути более лёгкие, чем одно только кровопролитие»233.

С другой стороны, Даллес мог быть удовлетворён достижением одной из главных задач: в определённой степени благодаря усилиям его центра немецкие войска сложили оружие в Северной Италии и западных районах Австрии^234. Стоит, однако, помнить, что это случилось лишь 2 мая – в один день с капитуляцией берлинского гарнизона перед Красной армией. Недовольный не доведённой до конца работой, Даллес благосклонно отнёсся к предложению о своеобразном продолжении операции «Санрайз», тем более что на этот раз речь шла о Стране восходящего солнца – главном противнике США во Второй мировой войне.

Японский подход

Окончание войны в Европе обозначило близкий финал сражений и на Тихом океане. За исключением наиболее радикально настроенных представителей армии, руководство Японии в целом понимало необходимость скорейших поисков путей к миру, в том числе не вполне стандартных. Причём, как и в случае с Даллесом, видевшим смысл переговоров с Германией не только (и скорее всего, не столько) в спасении жизней американских солдат, а в необходимости остановить продвижение Советского Союза в Европе, в Токио также рассматривали важность скорейшего выхода из войны в контексте противостояния «коммунистической угрозе». Группа авторитетных японских политиков, в которую входили бывшие премьер-министры в ранге «дзюсин» (старших советников) Окада Кэйсукэ, Вакацуки Рэйдзиро, Хирота Коки, Коноэ Фумимаро и ряд представителей придворных и дипломатических кругов, в январе 1945 года составила и 15 февраля подала обращение к императору, особо указав в нём это соображение: «Дальнейшее продолжение войны сыграет только на руку коммунистам». Однако петиция не встретила понимания у императора, тогда и ещё очень долго потом склонявшегося к мнению армии о том, что победа ещё достижима. Он, видимо, искренне верил, что почти не участвовавшие до сих пор в боях сухопутные силы способны сковать противника в Китае и Юго-Восточной Азии, дать решительный бой американцам на Кюсю и таким образом переломить ход войны^235.

Поиски японской стороной частных контактов с противником на менее высоком уровне начались ещё раньше. Осенью 1944 года премьер-министр Японии Коисо Куниаки, разделявший взгляды Коноэ, ставшего главным «голубем» Японии последнего года войны, «поручил главному редактору газеты «Асахи» Судзуки Бунсиро начать дипломатический зондаж через Швецию. В середине сентября Судзуки посетил шведского посланника в Токио Видара Багге и просил передать своему правительству для Лондона предложение Японии о возможности окончания войны. В Токио считали, с Англией будет легче договориться, чем с США. Предмет для торга имелся. Япония готова была возвратить все территории, захваченные во время войны, даже Северо-Восточный Китай, сохранив, однако, за собой Тайвань и Корею. Багге доложил об этом в Стокгольм»236.

Только в апреле 1945 года министр иностранных дел Того Сигэнори подтвердил позицию Коноэ в беседе с Багге. В мае шведский дипломат, вернувшись в Стокгольм, сообщил в Токио, что его правительство намерено выяснить позицию США по поводу переданных Японией предложений. Однако переговоры через Стокгольм не получили продолжения из-за излишней активности работавшего там военного разведчика генерал-майора Онодэра Макото. Лондон оповестил страны Британского содружества: «Японский военный атташе в Стокгольме получил сведения о том, что Советский Союз примет участие в войне против Японии, и, признавая военное поражение Японии, обратился к королевской семье Швеции с просьбой о посредничестве между Японией и странами антигитлеровской коалиции»237.

Эта информация немедленно просочилась в прессу, и Токио вынужден был потребовать от военных дипломатов прекратить самодеятельность, вести себя потише и воздержаться от высказываний, граничащих с государственной изменой. Соединённые Штаты, получив предложение через Багге, сохранили status quo, заявив об их заведомой неприемлемости. Тем более что Токио настаивал на сохранении под своим контролем Кореи и Тайваня, чья судьба была уже фактически решена – удержать их под контролем у империи не было сил^238. После этого центр неформальных контактов Токио и Вашингтона сместился в Швейцарию.

С приближением советских войск к столице Германии в начале 1945 года часть сотрудников японского посольства в Берлине перевели в Берн. В их числе находился военно-морской атташе капитан 2-го ранга Фудзимура Ёсиро, рьяно желавший скорейшего прекращения войны – пока Япония не была ещё полностью разгромлена. В Швейцарии Фудзимура встретил своего давнего знакомого – того самого торговца оружием доктора Хака, который в 1936 году «снимал кино» в Японии. Как мы уже знаем, из-за опасности преследований со стороны гестапо за свою нетрадиционную сексуальную ориентацию Хак в 1939 году вынужден был уехать в Швейцарию, где его и нашёл капитан Фудзимура. Очень скоро горячий противник войны Японии с Америкой Хак (в декабре 1941-го он написал в личном письме к Фудзимура, что Япония совершила фатальную ошибку, напав на Пёрл-Харбор) присоединился к тайной миссии японского разведчика^239.

Именно Хак, по предварительной договорённости с Фудзимура, 23 апреля – сразу после остановки операции «Санрайз», встретился в одном из ресторанов у подножия Юнгфрау с помощником Даллеса Полом Блюмом и ещё одним разведчиком, представившимся как «мистер Уайт». Блюм нашёл встречу перспективной и через три дня предложил Хаку перейти к более серьёзной стадии переговоров.

Позже Даллес подтверждал: «Ещё когда мы работали над “Восходом”, кое-что об этой операции стало известно японским представителям в Швейцарии. В апреле 1945 г., во время пика сражений на Окинаве, Гаверница (помощника Даллеса. –  А. К.) и меня посетили в Швейцарии атташе японской армии и флота в этой стране, а также несколько японских чиновников базельского Банка международных расчётов. Они желали уяснить, не могут ли они также воспользоваться секретными каналами связи с Вашингтоном, установленными для “Восхода”, в целях обеспечения мира для Японии. Я информировал об этом Вашингтон и был уполномочен выслушать японцев»240.

В воспоминаниях Даллес свёл воедино несколько событий и две группы японских эмиссаров, поначалу не работавшие вместе. К первой, помимо Фудзимура, относился военный атташе Японии в Германии и Италии (а затем и в Швейцарии), бывший начальник 2-го (Разведывательного) Управления Генерального штаба генерал-лейтенант Окамото Киётоми. Не вполне ясно, присутствовал ли Окамото лично на встрече с Даллесом или нет, поскольку в первый день нового 1945 года генерал перенёс инсульт, был частично парализован и жил в гостинице в Цюрихе, а не в Берне^241. Однако то, что он, несмотря на болезнь, стал одним из инициаторов и активных участников переговоров, – несомненно^242.

Окамото был близко знаком с Китамура Кодзиро – японским исполнительным директором швейцарского Банка международных расчётов (БМР) в Базеле. В годы Второй мировой войны этот банк являлся главным проводником валютной политики нацистской Германии – через него шёл обмен немецкого золота, в том числе полученного преступным путём, на свободно конвертируемую валюту, остро необходимую Берлину для закупки дефицитных материалов и оборудования за рубежом. В сделках с Германией, Италией и Японией на полулегальных условиях участвовали представители банковского мира воевавших против них США, Великобритании и Франции. В 1944 году Бреттон-Вудская конференция приняла решение о закрытии банка из-за неоднозначности его деятельности, но оно так и не было исполнено.

Китамура с группой помощников представлял в Базеле японский «Ёкохама спеши банк» и входил в руководство БМР. Он, в свою очередь, привлёк к сотрудничеству директора департамента экономики и финансовых операций того же БМР шведа Пера Якобссона – гражданина нейтральной страны, что, очевидно, должно было облегчить Даллесу дальнейшие переговоры с противной Америке стороной. Однако эта группа – Окамото, Китамура и Якобссон вышла на контакт с Даллесом позже, после того, как 3 мая Хак встретился с Блюмом в резиденции УСС в Берне. Хак представил записку от Фудзимура, в которой тот предлагал свою помощь в установлении неформальных контактов с Токио, но избегал упоминания непосредственно о мирных переговорах. Блюм в ответ сообщил, что УСС проинформировало Госдепартамент о японской инициативе, и в Вашингтоне сочли контакт интересным. Но, разумеется, чтобы говорить о чём-то дальше, японские эмиссары в Берне должны были представить бесспорные доказательства своих полномочий, полученных от Токио, и хоть какой-то, более или менее ясный, план действий^243.

Империи нанесут смертельный удар

Фудзимура, вдохновлённый встречей Хака с Блюмом, несколько дней потратил на составление убедительного доклада в специальном, особо секретном, коде для представления его в Военно-морское министерство в Токио. 8 мая, в день подписания Германией капитуляции, сообщение было наконец отправлено двум адресатам: главнокомандующему Императорским флотом адмиралу Тоёда Соэму и военно-морскому министру адмиралу Ёнаи Мицумаса. Понимая степень риска, на который он идёт, Фудзимура попытался подстраховаться, солгав в шифровке, что переговоры инициированы американской, а не японской стороной, что неизбежно в итоге привело Токио к неверной трактовке событий. К сообщению он приложил краткую характеристику Аллена Даллеса как «Японский подход политического деятеля Америки», облечённого особым доверием недавно скончавшегося президента Рузвельта, и настойчиво попросил немедленных инструкций для своих дальнейших действий^244.

Прождав ответа два дня, Фудзимура продублировал шифровку, а затем отправил ещё две, в которых, вероятно чтобы подтолкнуть своё командование к активным действиям, перечислил американские пехотные подразделения, грузившиеся в это время на корабли в европейских портах для отправки на Дальний Восток, предположительно для вторжения на Японские острова. Но и эти сообщения были проигнорированы. Тогда 16 мая Фудзимура написал ещё одну шифровку, в которой рассказал о роли, которую сыграл Аллен Даллес в переговорах о капитуляции немецких войск в Италии, а затем, спустя ещё четыре дня, снова желая подтолкнуть командование к скорейшим действиям, отправил обширный отчёт с живописанием Германии, лежащей в руинах после разгрома.

Фудзимура не знал, что Ёнаи молчал из-за того, что как раз в период с 11 по 14 мая заседал в Высшем совете по руководству войной, делая ставку не на призрачный мир с Америкой через никому не известного Даллеса, а, как ему казалось, используя значительно более реальный шанс. Ёнаи добивался от правительства решительных шагов по улучшению отношений с Москвой, выразив надежду, что если предложить СССР территориальные уступки, то в обмен можно будет получить даже топливо для флота и продолжить сопротивление^245.

Министр иностранных дел Того Сигэнори выступил против этого предложения как заведомо нереального и обвинил адмирала в полном непонимании Москвы: «Я утверждал, что у нас уже нет никаких шансов на использование СССР в военном или экономическом отношении и что Япония упустила время, когда можно было бы получить из СССР сколько-нибудь значительные поставки вооружений или убедить его играть роль друга Японии… Это был единственный случай, когда у меня возник с Ёнаи спор, близкий к серьёзной размолвке»246.

Однако Ёнаи неожиданно получил поддержку от «ястребов» – военного министра Анами Корэтика и начальника Генерального штаба Умэдзу Ёсидзиро. В итоге решено было искать мира с Соединёнными Штатами через посредничество Советского Союза, и на совещании утвердили следующий документ: «В настоящий момент Япония ведёт борьбу не на жизнь, а на смерть с США и Великобританией. Вступление в эту войну Советского Союза нанесёт Империи смертельный удар. Поэтому, какое бы развитие ни приняла война с США и Великобританией, Империя должна предотвратить вступление в эту войну СССР»247.

Переговоры с Москвой, со Сталиным, а не малоперспективные контакты с неизвестным человеком в Берне стали главной задачей японского правительства. Лишь 21 мая 1945 года, почти через две недели после того, как Фудзимура отправил первую шифрограмму в Токио, Военно-морское министерство в самых общих чертах сообщило ему, что смысл послания разведчика о выходе представителя УСС на него в Берне понятен. В то же время командование в Токио уведомляло, что склонно рассматривать эту попытку американской стороны как проявление некоего заговора, суть которого пока остаётся неясной, и советует своему атташе в Берне быть осторожнее^248.

Фудзимура растерялся, но ответил, что никакого заговора не существует. Он вновь и вновь отправлял шифровки с требованием принять его информацию всерьёз и немедленно предоставить ему полномочия на ведение переговоров с Даллесом. Всего он прислал 16 сообщений, на которые так и не получил никакого ответа. Отчаявшись, Фудзимура принял решение срочно отправиться в Японию лично, чтобы убедить адмиралов в своей правоте. Он сообщил об этом Хаку, а тот сразу же связался с Блюмом. Помощник Даллеса от имени УСС предложил альтернативный вариант, повторяющий ход операции «Санрайз» с генералом Вольфом: принять в Берне кого-то из высшего военно-морского командования Японии. Сложнейшую задачу по переправке этого человека в Швейцарию УСС брало на себя. Это сразу сняло бы вопрос о наличии полномочий и позволило бы вывести операцию на более высокий уровень. Фудзимура согласился, так как это заодно выводило и его из-под возможного удара в случае провала миссии. Он отправил новую шифрограмму в Токио с изложением плана Блюма и прямым вопросом: «Видит ли Министерство военно-морского флота какую-либо альтернативу, кроме заключения мира с Соединёнными Штатами, в свете нашего отчаянного положения?»249

Ответ из Японии, подписанный министром Ёнаи, последовал через пять дней и был, как всегда, неопределённым: «Ваша точка зрения понятна. Вы настаиваете на соответствующих мерах, которые должны быть предприняты министром и другими заинтересованными лицами».

Ёнаи снова не обратил внимания на своего атташе в Берне, потому что как раз в эти дни японские дипломаты приступили к непосредственному зондажу советской стороны. 3 июня Камэяма Кацудзи, служивший советником японского посольства в Москве в 1937–1943 годах, приехал в посёлок Гора, где на время бомбёжек расположились некоторые дипломатические представители, включая посла СССР в Японии Якова Малика. Камэяма как бы случайно упомянул, что по соседству с Маликом поселился бывший посол в Москве и бывший премьер-министр Хирота Коки, дом которого в Токио сгорел во время бомбёжки. Малик доложил в Москву: «По японскому, дескать, обычаю, человек, поселившийся в новом месте, должен нанести визит своим трём ближайшим соседям – напротив, налево и направо. Следуя обычаю, Хирота желает нанести визит мне. Сославшись на русский обычай угощать нового соседа водкой и на отсутствие таковой у меня в отеле, я высказал пожелание принять Хирота на следующей неделе»250.

В отличие от ситуации с Фудзимура, на этот раз японская сторона проявила удивительную настойчивость и продемонстрировала, что способна действовать относительно быстро (отчего уровень бессмысленности этих действий, правда, не понижался). Несмотря на отказ, уже через полчаса Хирота лично появился в номере Малика. После вводного рассказа о том, что в японском руководстве нет разногласий по поводу сохранения дружественных отношений с Советским Союзом, экс-премьер перешёл к главному: «Мы в одиночку, – сказал Хирота, – ведём огромную войну против США и Англии за освобождение и независимость Азии, но Советский Союз занимает значительную часть Азии, и мы считаем, что проблема безопасности Азии может быть решена только Советским Союзом, Китаем и Японией как основными странами Азии… Твёрдо обеспечить безопасность Азии можно только на основе сотрудничества СССР, Японии и Китая. А базой для этого должна быть дружба Японии с СССР»251. О посредничестве в переговорах с американцами не было сказано ни слова. Об этом советской стороне предлагалось догадаться самостоятельно – при желании.

На следующий день Хирота пришёл к Малику снова, но и на этот раз никаких конкретных предложений и даже намёков на желание как можно скорее прекратить военные действия не прозвучало, что позволило Малику дать Хирота по-японски обтекаемый ответ: «Вы затронули целый комплекс больших и сложных вопросов, а в условиях современной обстановки даже своеобразных вопросов. Все они в целом и каждый в отдельности требуют обстоятельного изучения и обдумывания».

В Москву же было отправлено вполне конкретное сообщение о результатах зондажа: «Неожиданность и внезапность встречи Хирота со мной была инсценирована грубо и неуклюже. У японцев почва горит под ногами, время не терпит, припекло, а посему им теперь не до внешних форм и благовидных предлогов. Скорее бы добиться существа, обеспечить прочность отношений с СССР… Подобное заискивание японцев перед Советским Союзом является вполне логичным и закономерным в свете международной обстановки и тяжёлого, бесперспективного военного положения Японии…»252 Москва подтвердила правильность выводов посла и не рекомендовала ему лично искать встреч с Хирота, а если тот появится снова, давать максимально уклончивые ответы.

На фоне этого немотивированного японского оптимизма даже странно, что практически одновременно (в конце мая – начале июня) МИД Японии всё-таки предпринял шаги по включению в тайный переговорный процесс ещё одной стороны – представителей Ватикана. Об этом немедленно стало известно резидентуре советской разведки: «В эти дни папа принял японского посла Хараду в присутствии кардинала Фумазони Бьонди, Константини и бывших нунциев в Токио и Китае. Папа сказал Хараде, что Япония должна заключить мир с союзниками (и чем скорее, тем лучше) и что Ватикан обещает оказать своё влияние, чтобы принести пользу “благородному японскому народу”. По словам Федеричи, Ватикан заинтересован в том, чтобы Япония не была разгромлена»253.

22 июня император заметил министру иностранных дел Того, что необходимо добиться согласия Москвы на посредничество при условии сохранения императорской системы после окончания войны. В своих мемуарах Того назвал ответственным за игнорирование альтернативных путей к миру генерала Умэдзу: «Что касается открытия дороги к миру, то изучалась возможность посредничества Китая, Швейцарии, Швеции или Ватикана, но по единодушному мнению членов Высшего совета, это привело бы лишь к требованию союзников о безоговорочной капитуляции Японии. Вместе с тем, генерал Умэдзу заключил, что только СССР мог бы выступить посредником в деле достижения мира с Соединёнными Штатами на благоприятных для нас условиях»254.

В этот же день исполняющий обязанности директора УСС Гонсало Бакстон передал госсекретарю США Эдварду Стеттиниусу в меморандуме № 740.00119P.W. / 6—2245 сведения об инициативе Фудзимура, краткую характеристику на него и на Фридриха Хака, и в этом меморандуме тоже шла речь о «благоприятных условиях» для неизбежной капитуляции Японии, но уже с чётким определением главного:

«Сообщается, что зондаж относительно установления мира исходит от японской миссии в Берне. Источником информации является тот же немец, упомянутый в предыдущих меморандумах, описание которого прилагается ниже.

Согласно источнику, Фудзимура настаивает на том, что японцы, прежде чем сдаться, потребуют гарантий сохранения императора. Фудзимура читал в бернской прессе отчёты об участии м-ра Аллена Даллеса в организации капитуляции Германии в Северной Италии (курсив мой. – А. К.). Фудзимура явно заинтересован в том, чтобы узнать, какие условия, кроме безоговорочной капитуляции, могли быть предоставлены этим немцам.

(Фудзимура, бывший помощник японского военно-морского атташе в Берлине, считается одним из главных представителей японского военно-морского флота в Европе. Сообщается, что из Берна он поддерживает тесную телеграфную связь с военно-морскими кругами в Токио.)

[Источник – гражданин Германии, попавший в плен к японцам во время Первой мировой войны. После освобождения он остался в Японии и установил там важные торговые связи. Он размещал японские закупки в Германии, нажил значительное состояние и завоевал доверие высших японских кругов, особенно во флоте. Несколько лет назад он вернулся в Европу и, будучи персоной нон грата в правительстве Гитлера, поселился в Цюрихе. Однако он поддерживал контакты с японскими кругами в Берлине, особенно с японским военно-морским атташе адмиралом Номура[74]. Считается, что два года назад он сообщил японцам, что Германия потерпит решительное поражение, в то время как посол Осима официально предсказывал победу Германии.]»255.

Пока в Вашингтоне размышляли, что делать с этой информацией, 24 июня посол Малик принял Хирота, несколько дней ждавшего рандеву и снова пришедшего без предложений. Впервые они были обрисованы лишь 29 июня и выглядели полностью оторванными от реальности, поскольку включали условия по сохранению после войны «суверенитета» Маньчжоу-Го, готовность Японии ликвидировать свои рыболовные права, получив за это советскую нефть, и отказ Токио лишь от тех территорий, которые она оккупировала в ходе Великой восточноазиатской войны, то есть с 8 декабря 1941 года^256.

Малик, следуя инструкциям из Москвы, вновь воспринял эти беседы крайне сдержанно. Лишь после его «холодного душа» Токио вспомнил о «соломинке» – сообщениях о действиях своей разведки в Берне. Того Сигэнори вспоминал:

«В какой-то момент, казалось, начал открываться ещё один возможный путь к миру. Вскоре после только что описанных событий министр военно-морского флота Ёнаи сказал мне, что некто Даллес, американский представитель в Швейцарии, действуя через нашего представителя в Банке международных расчётов Китамура, передал японскому военно-морскому атташе в Берне, что Японии следовало бы безоговорочно капитулировать. Ёнаи спросил меня, кто такой этот Даллес и какие инструкции касательно ответа следует направить военно-морскому атташе.

В то время Касэ Сюнъити, японский министр-посланник в Швейцарии, был, как и наш министр-посланник в Швеции, в неважных отношениях с военным и военно-морским атташе. <…> Как сказал мне Ёнаи, предложение Даллеса держалось в секрете от министра-посланника Касэ и военного атташе. На мой взгляд, ситуация давала хорошую возможность прощупать намерения США, и я предложил Ёнаи направить военно-морскому атташе в Берне следующие инструкции: поручить Китамура ответить Даллесу, что Япония не может рассматривать вопрос о согласии на безоговорочную капитуляцию, что любая капитуляция должна основываться на определённых условиях, а затем посмотреть, какая будет реакция американской стороны. Мы договорились, что министр военно-морского флота в соответствующем духе проинструктирует своего атташе, но через две-три недели, как сообщил мне Ёнаи, инструкции ещё не были отправлены, и поскольку время ушло, мы от этой попытки отказались»257.

Крайне осторожный военно-морской министр Ёнаи решил спустить дело на тормозах и сначала передал инициативу Фудзимура на усмотрение министра иностранных дел Того, а затем, когда тот вернул её ему обратно, «забыл» о ней и больше не выходил на связь со своим военно-морским атташе. Тем не менее попытки японцев добиться чего-то (чего именно, в такой ситуации было не очень понятно) в самой Швейцарии продолжались. Посланник Касэ, видимо предупреждённый Того о контактах с Даллесом, вошёл в «группу Китамура» вместе с генералом Окамото и финансистом Якобссоном, отодвинув на задний план Фудзимура (который, по мысли Того, должен был руководить Китамура) и Хака^258. Китамура и Якобссон вернулись к консультациям с Даллесом, однако их совместные усилия уже мало что могли дать – время было упущено, даже если предположить, что швейцарское предложение о мире могло бы заинтересовать президента Трумэна так же сильно, как Даллеса. Япония стояла на грани полного разгрома – торговаться стало не о чем.

Только 13 июля исполняющий обязанности директора УСС Чарлз Честон подписал очередной меморандум – № 740.00119 P.W. / 7-1345 на имя госсекретаря Соединённых Штатов:

«Следующая информация, полученная от м-ра Аллена Даллеса из Висбадена от 12 и 13 июля, касается новой попытки Японии связаться с властями союзников через представителей УСС в Швейцарии:

К Перу Якобссону, шведскому национальному и экономическому советнику Банка международных расчётов, обратился Кодзиро Китамура, директор банка, представитель Yokohama Specie Bank и бывший финансовый атташе в Берлине. Китамура сказал Якобссону, что очень хочет установить немедленный контакт с американскими представителями, и намекнул, что единственным условием, на котором Япония будет настаивать в отношении капитуляции, будет некоторое внимание к японской императорской семье. Китамура показал, что он полностью знаком с операциями УСС, приведшими к капитуляции немецких войск в Северной Италии, и заявил, что желает установить контакт, аналогичный тому, который установил генерал Карл Вольф.

По словам Якобссона, Китамура действует с согласия японского посланника в Швейцарии Сюнъити Касэ и сотрудничает с бригадным генералом Киётоми Окамото, бывшим военным атташе Японии в Берне. (Окамото, вероятно, является главой японской разведки в Европе.) Китамура утверждает, что японская группа в Швейцарии имеет прямую связь с Токио и в состоянии взять на себя определённые обязательства.

Ответственные источники УСС, которые разговаривали с Якобссоном в Базеле, считают, что подход Китамуры был инициирован на местном уровне, а не на основе инструкций из Токио. Следовательно, трудно оценить серьёзность такого подхода.

(Представитель УСС в Берне сообщает, что Якобссон настоятельно попросил его приехать в Базель, чтобы увидеться с ним в предстоящие выходные. Представитель УСС отклонил приглашение, но сказал Якобссону, что может встретиться с ним в Берне в воскресенье, 15 июля. Представитель УСС в Берне встретится с Якобссоном только для того, чтобы получить такую информацию, которую Якобссон может дать, и рассчитывает относиться ко всему этому вопросу с величайшей осторожностью и сдержанностью)»259.

Новое качество

17 июля в Потсдаме началась конференция лидеров трёх держав-победительниц нацистской Германии. Сталин на первой же встрече с Трумэном подтвердил обязательство вступить в войну с Японией, а значит, дороги к миру через Москву для Токио уже просто не существовало. 26 июля было опубликовано требование Великобритании, США и Китая к Японии о полной и безоговорочной капитуляции, которое вошло в историю как Потсдамская декларация. СССР декларативно присоединился к ней 8 августа, а на следующий день начался разгром Квантунской армии. 6 и 9 августа Соединённые Штаты сбросили атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки.

Смысл переговоров в Швейцарии пропал, но тем не менее они не прекратились. Изменилась цель общения Даллеса с расширенной японской группой. Теперь она воспринималась американской разведкой как источник информации о восприятии декларации в Токио и о возможных мерах сопротивления в случае американского вторжения на Острова. Об этом свидетельствуют следующие меморандумы и. о. директора УСС госсекретарю США, в том числе № 740.00119 Пвт / 8-245 от 2 августа 1945 года:

«Ниже приводится содержание сообщения от 1 августа, полученного от м-ра Аллена Даллеса, главы миссии УСС в Висбадене. Информация, содержащаяся в этом сообщении, является продолжением меморандумов от 13, 16 и 18 июля, касающихся попытки Японии связаться с властями союзников через представителей УСС.

Сразу же следует краткое изложение доклада Пера Якобссона, переданное м-ру Даллесу через посредника:

Начальник штаба Японии принял без комментариев длинную телеграмму, которую бригадный генерал Киётоми Окамото отправил из Швейцарии 19 июля. Сообщается, что в телеграмме Окамото говорилось, что Япония проиграла войну и должна немедленно принять последствия. <…>

Министр иностранных дел Японии также ознакомился с подробным докладом Сюнъити Касэ, японского министра в Берне. Отчёт Касэ, отправленный 21 июля или около того, включал

(а) заявление м-ра Грю от 10 июля,

(b) меморандум Кодзиро Китамурa, директора Банка международных расчётов и бывшего финансового атташе в Берлине, который принимал активное участие в нынешних подходах японцев к м-ру Даллесу,

(c) изложение собственной позиции Касэ. Ответ министра иностранных дел на сообщение Касэ содержал следующий вопрос: “Это всё, что вы хотите сказать?” Касэ интерпретирует этот вопрос как приглашение к продолжению мира.

Недавний трёхсторонний ультиматум Японии был главной темой обсуждения среди японских групп в Швейцарии. Их первая реакция, основанная на выдержках, опубликованных в швейцарской прессе, заключалась в том, что

(а) декларация показала непонимание японского характера,

(b) документ не должен был быть оформлен по принципу “бери или уходи”,

(c) включение Китая в качестве подписавшей стороны представляло собой “дополнительный элемент унижения”,

(d) документ должен был быть отправлен по частным каналам, а не публично. После получения полного английского текста через Якобссона и дальнейшего изучения отношение группы изменилось, и декларация была принята как “проницательный документ, оставляющий возможный выход”.

Особое впечатление на группу произвела “безоговорочная капитуляция” в связке с “японскими вооружёнными силами” и ссылка на возрождение и укрепление демократических тенденций среди японского народа. В результате 30 июля в Токио должна была быть отправлена телеграмма с подчёркиванием этих моментов.

Ниже приводится краткое изложение меморандума г-ну Даллесу от японской группы, контактировавшей с Пером Якобссоном. Якобссон передал этот меморандум вместе со своим отчётом, кратко изложенным выше.

Японская группа подчёркивает, что надеется на какое-то решение в течение недели, если только “сопротивление не будет слишком велико”. Союзникам не следует воспринимать “слишком серьёзно” то, что было сказано по токийскому радио о трёхсторонней декларации. Этот радиокомментарий был просто “пропагандой для поддержания боевого духа в Японии”. Настоящий ответ будет дан по какому-нибудь “официальному каналу”, возможно, министром Касэ или генералом Окамото, если официальный ответ правительства не будет дан по токийскому радио.

М-р Даллес также был проинформирован немецким авторитетным источником на Дальнем Востоке, проживающим в Швейцарии, который является одним из его постоянных контактов, что Ёсикадзу Фудзимура, представитель японского флота в Берне, за последние два месяца отправил семь длинных телеграмм своему начальству в Токио, призывая к немедленному прекращению боевых действий. Его командование телеграфировало в ответ, что японский флот более не в состоянии “действовать в одиночку”, и поручило Фудзимуре не проявлять инициативу без приказа из Токио, а поддерживать свои “наиболее ценные контакты”. <…>

Немецкий источник сообщает, а Якобссон подтверждает, что Фудзимура и Китамура установили тесный контакт друг с другом. Они, подтверждает Якобссон, согласны с тем, что совместные действия всех японских служб в Швейцарии могут произвести некоторое впечатление на японское правительство, поскольку Берн теперь “является, вероятно, самым важным японским иностранным постом после Москвы”»260.

Так сотрудники японской военной и военно-морской разведки, а также представители БМР ещё до окончания войны фактически начали играть роль важных источников разведки американской, став таким образом двойными агентами. УСС, в дальнейшем переформированное в Центральное разведывательное управление (ЦРУ) США, удалось удержать значительную часть этих контактов в своих руках и после провала попыток установить мир до безоговорочной капитуляции Японии, объявленной императором 15 августа 1945 года. Исключением стал генерал-лейтенант Окамото, который, узнав о капитуляции, застрелился в тот же день, и Фридрих Хак, отказавшийся покидать Швейцарию и скончавшийся четыре года спустя. Американский историк Роберт Бутоу, в молодости служивший в оккупационных войсках в Японии, резюмировал: «Когда настал роковой день капитуляции, командующий Йосиро Фудзимура вспоминал с досадой слепоту, которая помешала его правительству [избежать ненужных жертв]»261. А Даллес добавлял: «Если бы было чуть больше времени для разработки этого канала переговоров, история с японской капитуляцией могла бы иметь другое окончание»262.

Вскоре после войны помощник Даллеса Пол Блюм, блестяще проявивший себя в переговорах и с немцами, и с японцами, отправился на родину, где возглавил первую резидентуру ЦРУ в Токио. Ставший его близким другом бывший военно-морской атташе Фудзимура тоже вернулся в Японию, где принял личные и глубоко бессмысленные извинения адмирала Ёнаи за затягивание переговоров. В Токио Блюм находился в сложных отношениях с главой Верховного командования оккупационными силами союзников в Японии генералом Дугласом Макартуром и предпочёл жить отдельно – в одном доме с Фудзимура, вместе с которым основал компанию «The Jupitor [так!] Corporation», тесно связанную с военно-промышленной сферой и существующую по сей день^263.

Банкир Пер Якобссон в 1956 году возглавил недавно созданный Международный валютный фонд, а его коллега Китамура Кодзиро ограничился изданием книги воспоминаний, в которой, однако, довольно расплывчато писал о своей тайной миссии в конце войны.

Многие из описанных событий уже тогда были хорошо известны советским специалистам. Переквалифицировавшийся после войны из чекистов в писатели Роман Ким в повести «Тетрадь, найденная в Сунчоне», изданной в 1951 году, констатировал, но от имени американской разведки:

«Нам известно, что через несколько дней после капитуляции Германии группа ваших сановников доложила императору свои соображения относительно зондирования почвы для мирных переговоров. Нам известно, что представитель Иокогамского валютного банка в Швейцарии, некий Китамура, получил от пяти главных концернов Японии телеграмму, уполномочивающую его начать предварительные переговоры с американскими деловыми кругами. <…>

– …Китамура прозрачно намекнул на то, что ваше правительство собирается позондировать почву для начала переговоров с Советским правительством и что проведение этого зондажа поручено бывшему премьер-министру Хирота».

Спустя почти два десятилетия младший коллега и товарищ Кима по литературной работе советский писатель Юлиан Семёнов, работавший над романом «Семнадцать мгновений весны», встретился в Токио с Полом Блюмом, и тот рассказал ему о некоторых деталях операции «Санрайз», полностью умолчав при этом о переговорах Даллеса с японцами^264.

Глава двенадцатая

Железный генерал Деревянко

Хиросима уже не видна.

Под дымом – чёрным, как волосы, —

То разреженным, то густым,

Под ярко светящимся солнцем

Расползаются огненные языки,

Лижут вздувшуюся кожу людей,

и она лопается,

Как на жаровне…

Бушует вихрь,

И чёрный ливень

Затыкает чёрными кляпами рты,

Взывающие о помощи…

Тогэ Санкити[75]

Большинству людей советский генерал Кузьма Николаевич Деревянко известен (если, конечно, вообще известен) по единственному факту его биографии: именно он 2 сентября 1945 года поставил подпись от имени Советского Союза на Акте о капитуляции Японии. Этот же факт неизбежно вызывает удивление. Почему Верховным главнокомандующим советскими вооружёнными силами Иосифом Сталиным для такой исторической миссии был выбран совершенно неизвестный за пределами армии человек – одна из самых больших загадок финального этапа Второй мировой войны. Возможно даже, она носит не только исторический, но и политический характер. Сам же генерал Деревянко не мог чётко и точно объяснить причины своего назначения или почему-то не хотел делать этого. Как военный человек, он выполнил приказ, не раздумывая вслух о том, как и почему этот приказ был ему отдан.

Сильный разведчик

Кузьма Николаевич Деревянко родился в самый разгар Русско-японской войны – осенью 1904 года (точные даты в документах разнятся) в селе Косеновка Киевской губернии Российской империи (сейчас это место относится к Черкасской области Украины) в семье украинцев. Пока империя воевала на востоке с другой империей, внутри неё самой то тут, то там вспыхивали многочисленные восстания против царского правительства. Все эти мятежи и бунты, ставшие неудачной попыткой или «генеральной репетицией» революции, к середине 1905 года были подавлены войсками и полицией. Однако преследование участников волнений и репрессии в отношении их растянулись надолго. В 1907 году за участие в одном таком локальном восстании арестовали отца Кузьмы – каменотёса Николая Деревянко. Деревенского пролетария сослали в небольшой городок почти в тысяче километрах к северу от Москвы – Великий Устюг. Семья сосланного, в том числе трёхлетний Кузьма, последовала за отцом. Там, в Вологодской губернии, Деревянко прожили шесть лет, после чего все вместе вернулись на родину.

В Великом Устюге Кузьма пошёл в школу, но ни там, ни в родной Косеновке получить среднее образование у него не получилось. Уже после третьего класса мальчик окончательно бросил учёбу и отправился работать каменотёсом, чтобы помочь родным. Революция 1917 года изменила всю его жизнь, став для полуграмотного деревенского мальчишки социальным лифтом, вознёсшим его на палубу линкора «Миссури» в последний день Второй мировой войны.

После Гражданской войны, в 1921 году Деревянко успел отучиться в «профагрошколе»265, но в деревне оставаться дальше не захотел. 25 августа 1922 года, в возрасте восемнадцати лет Кузьма добровольно пошёл на службу в Красную армию и был направлен для начальной подготовки в Киевскую военную школу. Оттуда его перевели в Харьковскую, где осуществлялась военная подготовка более высокого уровня. Существует недоказанная до сих пор версия, что именно в тот, харьковский, период Кузьма начал изучать японский язык. Часть дальнейшей жизни Деревянко была связана с военной разведкой, и поэтому уточнить эту деталь биографии мы не можем: значительный массив документов до сих пор остаётся нерассекреченным. В качестве свободной версии можно лишь предположить, что в Харькове в его руки попал один из дореволюционных словарей, и странный язык увлёк молодого человека своей экзотичностью. Конечно, ни о каком серьёзном изучении в этом случае говорить не приходится, хотя легенды утверждают, что по окончании школы Кузьма уже мог изъясняться и писать по-японски. Однако поверить в то, что он поднялся до такого уровня, изучая язык самостоятельно в условиях военной школы и без преподавателя, совершенно невозможно.

После окончания учёбы в Харькове Кузьма Николаевич на протяжении десяти лет служил в Красной армии на разных, в основном штабных, должностях. В 1933 году для получения высшего военного образования его отправили на учёбу в Москву, в Военную академию имени Фрунзе. Через год перевели на восточный факультет той же академии, где готовили разведчиков для работы в странах Азии, – туда же поступил и Владимир Константинов, но чуть позже. Что послужило причиной перевода, неизвестно. Возможно, он сообщил командованию о своём интересе к японскому языку в Харьковской школе или в какое-то другое время. Так или иначе, но точно известно, что в 1934 году в Москве Деревянко начал изучать английский и японский по специальной программе и по учебникам, предназначенным для языковой подготовки военных разведчиков.

И на службе, и в учёбе Деревянко всегда показывал высокие результаты, хотя и не стал абсолютным лидером. Кроме того, с детства привыкший к тяжёлому труду и хорошо развитый физически, в армии он стал отличным спортсменом. Деревянко входил в сборную Военной академии по футболу и участвовал в велопробеге от Москвы до Сталинграда и обратно, накатав в общей сложности около двух с половиной тысяч километров.

В 1936 году по окончании академии капитан Красной армии Кузьма Деревянко был направлен на службу в Разведывательное управление (РУ) РККА. С октября 1936-го по май 1938 года он служил в Казахстане, на станции Сары-Озек, через которую осуществлялась тайная переброска оружия из Советского Союза в Китай, в помощь китайским коммунистическим отрядам. По утверждению самого Деревянко, он в это время служил в Китае. Документы об этой службе пока неизвестны. Кузьма Николаевич, как минимум, мог там быть, но, скорее всего, только в краткосрочных командировках, связанных с сопровождением военных грузов и выполнением разведывательных заданий. Учитывая же, что Квантунская армия в указанный период уже вела боевые действия в Китае, мог и принимать участие в столкновениях с японскими войсками. Очень похоже, что именно так. Версия подтверждается тем, что 17 февраля 1938 года капитан Деревянко получил воинское звание майор, а ещё через месяц, 14 марта 1938-го, он был удостоен высшей советской награды, присваивавшейся за исключительно высокие заслуги перед государством, – ордена Ленина.

После возвращения из Средней Азии летом того же года Деревянко назначили начальником одного из административных отделов Разведывательного управления РККА, никак не связанного с оперативной (разведывательной) работой. Перевод боевого офицера в хозяйственники, произошедший, несмотря на получение им высокой награды, может объясняться тем, что в СССР в этот период развернулся широкомасштабный Большой террор. Среди репрессированных оказались родственники Кузьмы Николаевича – братья его отца, воевавшие в Гражданскую то ли против красных, то ли, как часто бывало на Украине, против всех. Супруга Деревянко была дочерью священника, что тоже было совсем не хорошо, но всё же Кузьме Николаевичу повезло – его не арестовали, а лишь перевели на должность, непосредственно не связанную с разведкой. Но началась проверка его лояльности, которая могла закончиться весьма печально. Это не давало ему возможности нормально работать, изматывало, разрушало психику. Деревянко справедливо возмущался: «Вся эта история для меня весьма поучительна и оскорбительна. Считая необходимым и обязательным изучение каждого человека, особенно работника РУ, и тщательное расследование всех относящихся к нему фактов отрицательного порядка, протестую и возмущаюсь всем моим существом против методов расследования и отношения ко мне в процессе разбора моего дела, являющихся яркими образцами перестраховки, самостраховки и карьеристско-собакевических приёмов»266.

Пытаясь защитить свою честь и помочь родине, Кузьма Николаевич обратился с крайне эмоциональным письмом к народному комиссару обороны Ворошилову:

«Дорогой Климент Ефремович!

Подобные письма – зло, нарушение порядка, помеха в работе и крайняя мера. Отлично понимая это, я всё же решился обратиться непосредственно к Вам, так как другого выхода из созданного для меня положения не вижу. Юридически – я начальник 12 отдела РУ; фактически – “безработный”, получающий свыше двух тысяч руб. денег и вот уже четыре с половиной месяца ничего общественно полезного не делающий. Правильнее было сказать не живущий, а существующий…

Командование РУ ничего не требует и ничего не обещает; не хвалит и не ругает; не отчисляет и работы не даёт; подозрений и сомнений не обнаруживает, но и доверия не оказывает… Подобное положение считаю недопустимым и издевательским. Оно гнетёт, лишает всяческих прав и оскорбляет меня как командира, как члена партии, гражданина Великой страны… Быть живым трупом около 5 месяцев и сознавать это не так легко, как представляют себе некоторые бездушные, живущие ещё трупы, оказавшиеся у руководства РУ…»267

Неизвестно, насколько сыграло свою роль это скорбно-гневное воззвание к наркому, но вскоре Деревянко оставили в покое. 9 апреля 1939 года руководство Разведупра подписало положительную характеристику на него: «С работой вполне справляется. Хороший администратор, пользуется авторитетом, в личной жизни выдержан. Политически и морально устойчив, должности вполне соответствует. Изучает английский язык. Дальнейшее использование более целесообразно на разведывательной работе в войсках или в аппарате разведотделов округов… Может командовать полком»268.

Как видим, в этой характеристике ни слова не сказано о владении Деревянко японским языком (да и английский он только «изучает»), что снова заставляет усомниться в его лингвистических навыках. Кроме того, Деревянко отправили на запад, а не на восток.

Две с половиной войны

30 ноября 1939 года началась Советско-финляндская война, и Кузьма Николаевич получил назначение на должность начальника штаба Отдельной особой лыжной бригады – специального разведывательно-диверсионного подразделения, сформированного в основном из студентов-спортсменов Ленинградского института физкультуры. В этом своеобразном лыжном спецназе, как и во время операции в Средней Азии, Деревянко показал себя с самой лучшей стороны. По окончании войны ему было присвоено звание полковника. В очередной характеристике Кузьмы Николаевича говорилось: «Успешно руководил разведывательно-диверсионными действиями отряда, принимал личное участие в разработке всех его боевых рейдов по тылам противника. За мужество, отвагу и находчивость, проявленные в борьбе с белофиннами… был награждён именными золотыми часами и орденом Красной Звезды»269.

С августа 1940 года полковник Деревянко занимал должность заместителя начальника разведывательного отдела Прибалтийского особого военного округа. Как и во время Советско-финляндской войны, он занимался не только штабными задачами. В январе – марте 1941 года, буквально накануне войны с Германией, Кузьма Николаевич выполнял особое задание в Восточной Пруссии. Содержание этого задания до сих пор остаётся тайной. Известно только, что, «…обладая значительным опытом организации агентурной разведки, т. Деревянко проделал большую работу по добыванию сведений о сосредоточении крупной группировки немецко-фашистских войск на территории Восточной Пруссии и в северо-восточных районах Польши»270.

Сразу после нападения Германии на Советский Союз Кузьма Деревянко возглавил разведывательный отдел только что образованного Северо-Западного фронта. В этой должности он спланировал и в августе 1941 года лично возглавил рейд по тылам немецких войск. В результате из немецкого концлагеря в районе города Старая Русса было освобождено около двух тысяч пленных красноармейцев, многие из которых позже пополнили боевые силы фронта.

В мае 1942 года Деревянко получил повышение, стал генерал-майором и занял должность, напрямую не связанную с оперативной работой – начальника штаба 53-й армии Северо-Западного фронта. Вскоре его грудь украсил ещё один орден Красной Звезды, а в целом за время войны с Германией Кузьма Деревянко семь раз был отмечен орденами СССР, в том числе полководческими орденами Суворова, Кутузова и Богдана Хмельницкого, присваивавшимися за планирование и руководство военными операциями стратегического масштаба, повлиявшими на ход войны. За планирование – в первую очередь, потому что почти всю войну Кузьма Деревянко прошёл в основном на должностях начальников штабов различных фронтов и занимался разработкой крупнейших наступательных операций Красной армии: Курской битвы и освобождения Харькова, Корсунь-Шевченковской и Яссо-Кишинёвской операций. В конце войны Деревянко участвовал в освобождении Будапешта, за что был награждён венгерским орденом Заслуг III класса[76] 271, и Вены.

Именно то, что Деревянко служил на штабных, а не на командных должностях, сделало его «неизвестным генералом». Если бы он не планировал, а командовал, то, учитывая его заслуги, вполне мог бы закончить войну маршалом. Однако обладавшие высоким уровнем военного образования и культуры начальники штабов в основном так и оставались неизвестными широкой публике. Пребывая всё время в одной и той же должности, Кузьма Николаевич заслуженно награждался, но следующее воинское звание – генерал-лейтенанта получил лишь за две недели до окончания войны. Это была и не самая плохая, но и не самая удачная карьера для офицера того времени с его образованием, подготовкой и боевым опытом.

Некоторую надежду на изменение ситуации Деревянко дало первое послевоенное назначение: представлять СССР в Союзническом совете по вопросам, связанным с Австрией, – специальном органе победившей Антигитлеровской коалиции, созданном для управления этой страной. Генерал участвовал в разработке плана по освобождению Вены, хорошо представлял страну и расположение в ней сил Советского Союза и представителей коалиции. Таким образом его назначение в Вену было понятно и оправдано. Однако в новой должности Кузьма Николаевич проработал всего около месяца.

В июне 1945 года он получил приказ отправиться на восток, в Приморье, и опять на должность начальника штаба армии, то есть без повышения. Деревянко вспоминал о том, как провёл время в дороге: «Это была редкая возможность хорошо поработать. Чтобы пополнить свои знания о Дальневосточном театре военных действий, читал книги по истории, географии и этнографии народов Китая, Приморья, Японии. Усиленно штудировал словарь, вспоминая японский язык»272.

Как принято считать, назначение Кузьмы Николаевича было вызвано как раз тем, что в Москве вспомнили о японистическом образовании Деревянко. На первый взгляд это выглядит логично: начиналась война с Японией. Но дело в том, что помимо Кузьмы Деревянко в Красной армии имелись и другие генералы, «специализировавшиеся» на Японии и, в отличие от Кузьмы Николаевича, имевшие опыт военных столкновений с Квантунской армией. Гвардии генерал-полковник Василий Иванович Чуйков, например, был старше Деревянко на четыре года, в 1927-м окончил тот же восточный факультет Военной академии имени Фрунзе, служил военным советником в Китае и в Особой краснознамённой Дальневосточной армии, участвовал в конфликте на КВЖД, спустя годы, в 1940–1942 годах, был военным атташе в Китае и главным военным советником главнокомандующего китайской армией Чан Кайши, воевавшего с японцами. Впоследствии Василий Иванович был дважды награждён китайскими орденами – было за что. Во время Сталинградской битвы Чуйков командовал прославившейся в боях 62-й армией, получившей почётное наименование 8-й Гвардейской, освобождал Польшу и штурмовал Зееловские высоты на подступах к Берлину. После окончания войны стал главой советской военной администрации в Тюрингии. Но на Восток поехал не он. Не знал японского? Знание языка важно для переводчика на уровне лейтенанта-капитана, а не для начальника штаба или командарма в звании генерал-лейтенанта или генерал-полковника. Выбор Деревянко по критерию «знает язык» – объяснение на уровне «Стимсон спас Киото, потому что ему там понравилось в медовый месяц».

Но и Деревянко принять участие в войне с Японией не успел. Он вспоминал о неожиданном приказе: «Размеренная дорожная жизнь неожиданно была нарушена военным комендантом одной из железнодорожных станций недалеко от города Читы 15 августа 1945 года (то есть уже в день объявления императором Японии о капитуляции. –  А. К.). Вошедший в купе вагона офицер представился и доложил, что генералу Деревянко приказано на станции Чита сойти с поезда. Вот всё, о чём он мог доложить»273.

Можно представить, что испытал Кузьма Николаевич, услышав этот приказ. Перед войной, да и ещё в ходе её таким образом нередко отправляли в Москву начальников самых разных рангов с одной-единственной целью – для допроса на Лубянке со всеми вытекающими, простите, за неловкий и ужасный каламбур, последствиями. Поэтому продолжение мемуаров не случайно: «“Зачем? Почему?” – словно сильным ветром унесло эти вопросы, когда на перроне увидел около вагона генерал-полковника С.П. Иванова (в то время – начальника штаба Главного командования советских войск на Дальнем Востоке. –  А. К.). “Значит, всё в порядке”, – молнией пробежала мысль»274.

Генерал Иванов привёз генерала Деревянко к маршалу Василевскому, который и сообщил о принятом в Москве историческом решении.

Судя по известным документам, вопрос о назначении специального представителя при американском командующем союзническими войсками в Японии решался очень быстро. 12 августа Сталин получил сообщение президента США Трумэна:

«…предлагаю, чтобы генерал армии Дуглас Макартур был назначен Верховным Командующим, представляющим союзные державы, для принятия, координации и проведения общей капитуляции японских вооружённых сил…

Прошу Вас немедленно сообщить мне о назначаемом Вами представителе с тем, чтобы я мог уведомить генерала Макартура. Я предлагаю, чтобы немедленно была установлена непосредственная связь с генералом Макартуром в отношении каждого мероприятия».

Кремлёвский лидер немедленно ответил: «Получил Ваше послание от 12 августа относительно назначения генерала армии Дугласа Макартура Верховным Главнокомандующим… Советское Правительство согласно с Вашим предложением…

Представителем Советского Военного Главнокомандования назначен генерал-лейтенант Деревянко, которому и даны все необходимые инструкции. 12 августа 1945 года»275.

14 августа Кузьма Николаевич с группой специалистов вылетел в Хабаровск, где его догнала шифровка из Москвы:

«№ 11124 15 августа 1945 г.

1. Вы назначаетесь представителем Главнокомандующего советскими войсками на Дальнем Востоке при Главнокомандующем американскими сухопутными войсками на Тихоокеанском театре военных действий генерале Макартуре.

2. Вы обязаны настаивать перед генералом Макартуром на выполнении этого требования Советского правительства.

3. Помимо указанного, поставить перед генералом Макартуром вопрос о предоставлении Советскому Союзу каких-либо зон дислокации советских войск в Токио.

4. Вам надлежит вместе с Вашей группой возможно быстрее вылететь к Макартуру в Манилу.

О времени вылета и о прибытии на место донести.

Сталин

Антонов»276.

«Возможно быстрее» получилось 25 августа. В этот день во главе группы советских военных специалистов Кузьма Николаевич вылетел из Владивостока в Манилу и прибыл в находившийся там штаб американских вооружённых сил на Тихом океане. Там 27 августа он получил официальное подтверждение своего исторического назначения, поднимающее генерала на политический уровень: «Генерал-лейтенант т. Деревянко, Вы уполномочиваетесь от Верховного Главнокомандования Советских вооружённых сил подписать акт о безоговорочной капитуляции Японии. В связи с этим Вы подчиняетесь только Ставке Верховного Главнокомандования…»277

Деревянко в ответ сообщил: «В 24.00 30 августа с семью офицерами, в том числе: генерал-майор Воронов, контр-адмирал Стеценко, переводчики Карамышев и Тулинов, шифровальщик Потапенко, радист Тихомиров и водитель Каштанов, улетаю в Японию.

Прилёт на аэродром Ацуги в 16.00 31 августа»278.

Выбор

Так почему же был выбран именно Кузьма Николаевич? Ведь изначально его отправляли на Восток на штабную должность, предусматривавшую участие Деревянко в войне примерно в той же позиции, что и на Западе. Ничего нового и экстраординарного, но за три дня до объявления императором Японии о капитуляции Москве вдруг потребовалось срочно найти кандидата для поддержания контактов с американцами, – но не более. Совершенно не обязательно известного широкой публике генерала, не обязательно полководца, но обязательно способного не к командованию, а к кропотливой административной работе стратегического масштаба. Хорошо бы с опытом общения с военными союзниками. Тот же Чуйков, уже дважды Герой Советского Союза, был слишком велик для такой должности. А вот только что возглавлявший советскую миссию в Вене, то есть выполнявший именно эти функции в Австрии, надёжный, но незаметный Деревянко идеально подходил под эти параметры. В определённом смысле этот выбор представляется случайным, никак не связанным именно с Японией. Но это если говорить именно о должности представителя главкома на Дальнем Востоке. Однако прошло лишь несколько дней, и именно этот представитель должен был подписывать капитуляцию – ему предстояло войти в историю. Почему он, а не сам главком?

Действительно, следуя простой логике, Акт о капитуляции Японии от имени СССР мог бы подписать маршал Александр Михайлович Василевский, бывший примерно «…в одной весовой категории» с генералом Макартуром. Этого не произошло, решение Сталина не стало симметричным американскому.

Акт о капитуляции Германии от лица СССР подписывал любимый советским народом «Маршал Победы» Георгий Жуков. В данном случае он не подходил для этой роли, потому что его имя никак не ассоциировалось с победой над Японией. К тому же Сталину было хорошо известно о наполеоновских амбициях Георгия Константиновича. В этом советский маршал здорово напоминал Верховного командующего союзными войсками на Тихом океане генерала Дугласа Макартура, который в конце концов был отстранён от командования именно по этой причине. Встреча в Токио двух «наполеонов», которых поддерживали их армии, не входила в планы ни Сталина, ни Трумэна.

Но если не Жуков, то почему всё-таки не Василевский, командовавший советскими войсками на Дальнем Востоке, разгромившими Квантунскую и Корейскую армии Японии? Может быть, ответ прост: потому что Сталин не хотел появления в советском общественном мнении второго, «дальневосточного» Жукова? Два «Маршала Победы» могли представлять реальную угрозу для власти диктатора.

Наконец, после грандиозной победы над нацизмом в Европе война с Японией, продолжительность которой исчислялась днями и неделями, могла показаться Кремлю недостойной того, чтобы последнюю точку в ней ставил маршал. Достаточно и генерал-лейтенанта.

Так или примерно так выглядит сегодня общепринятая точка зрения на эти события. Что думал по этому поводу сам Кузьма Деревянко? В своей версии он только повторял уже известные доводы: «На вопрос, почему столь почётная миссия выпала малоизвестному генералу, рядовому большой войны, – мне, конечно, трудно ответить. Возможно, было учтено то обстоятельство, что сразу после встречи наших войск с союзниками в Австрии я был назначен представителем Советского командования в Союзническом совете в Вене. Возможно, сыграло роль и то, что во время учёбы в Военной академии имени Фрунзе я прилежно изучал английский и японский языки, а затем два года выполнял интернациональный долг в Китае, отражавшем японскую агрессию»279.

Но возможно и ещё одно объяснение. Содержится оно в непривычно эмоциональной Директиве Ставки (то есть, фактически – Сталина) главнокомандующему советскими войсками на Дальнем Востоке маршалу Василевскому от 22 сентября 1945 года:

«№ 2700

Генерал Макартур обратился через Деревянко с просьбой разрешить ему организовать с Вами прямую радиосвязь и предоставить возможность непосредственно с Вами сноситься.

Макартур вначале старался игнорировать наши интересы и не искал с нами связи.

По имеющимся у нас сведениям, Макартур вместо пленения распускает по домам личный состав вооружённых сил Японии, т. е. повторяет ту же ошибку, которая была сделана в 1918 г. в отношении Германии.

При этом Макартур не считается с нашим мнением и игнорирует интересы общего дела.

Макартур, у которого совесть нечиста, теперь ищет установления с Вами непосредственной связи и этим путём хочет сделать нас соучастниками его мероприятий и ответственными за них совместно с американцами.

Учитывая эти обстоятельства, Вы должны уклониться на данном этапе от установления с Макартуром непосредственной связи и не откладывать своей поездки в Москву.

Ставка Верховного Главнокомандования»280.

Смысл этого важнейшего документа заключается в том, что начиная с середины июля 1945 года, когда Сталин не был приглашён для подписания Потсдамской декларации в контролируемый же Сталиным Потсдам, отношения между ним и Трумэном начали стремительно охлаждаться, что не могло не отразиться и на восприятии в Москве действий Макартура. После атомных бомбардировок Хиросимы и Нагасаки Сталин вполне мог решить максимально дистанцироваться от действий американских союзников в Японии и не хотел разделять ответственность за них с США. Русские и американцы всё больше становились противниками (а затем и врагами), чем союзниками. Поэтому, когда принималось решение о представителе Ставки на Дальнем Востоке, а это произошло, судя по всему, как раз в даты атомных бомбардировок и начала советского наступления в Маньчжурии, таким представителем советского командования в Токио был выбран военачальник средней величины. Генерал Деревянко фактически должен был выполнять функции посредника (хотя официально, наоборот, был от них освобождён) между Василевским и Макартуром, «у которого совесть нечиста» и с которым Кремль не только гнушался общаться напрямую, но даже запретил это делать Василевскому.

Помимо официально-дипломатического вопроса о подписании Акта о капитуляции генерал Деревянко поддерживал постоянный контакт с генералом Макартуром по другим важным вопросам, решение которых не входило в компетенцию советского дальневосточного командования. Так, ещё 17 августа Деревянко получил инструкцию Сталина относительно территориальных требований СССР к Японии:

«1. Предложение американского правительства: Маньчжурия, Сахалин (южная часть) и Корея севернее 38 сев. широты.

2. Советское правительство приняло указанное предложение с оговоркой, что оно считает Ляодунский полуостров с портами Дайрен и Порт-Артур, входящими в пределы Маньчжурии, и дополнительно потребовало следующие районы: Курильские острова и северную половину острова Хоккайдо севернее линии, идущей от города Кусиро до города Румоэ, включая оба указанных города в советский район.

Настаивать перед ген. Макартуром на выполнении этого требования Советского Правительства.

3. Поставить перед ген. Макартуром вопрос о предоставлении Советскому Союзу какой-либо зоны дислокации Советских войск в Токио…»281

Как известно, президент Трумэн (а не генерал Макартур) отказал Сталину в получении половины острова Хоккайдо. Деревянко в связи с этим записал, полностью разделяя (как минимум, внешне) позицию Кремля: «Волчий неписаный закон: искать помощи в трудностях и отшивать партнёра при окончании»; «работали вместе, а результаты порознь»282. Генералу Макартуру, 25 августа при первой же встрече с Деревянко спросившему советского представителя, правда ли, что Советский Союз намерен высадить свои войска на Хоккайдо, Кузьма Николаевич уверенно соврал: «Я тут же ответил, что эта информация не соответствует действительности, что советские войска таких задач не имели и не имеют»283.

Бомба

После подписания Акта о капитуляции Японии дел у Кузьмы Николаевича прибавилось. Началась рутинная работа по осуществлению сотрудничества с американской администрацией и, по возможности, с японской. К тому периоду относится описание внешности Деревянко и его манеры общения, сделанное военным переводчиком Георгием Сергеевичем Бабкиным:

«За огромным письменным столом, на котором не было ни одной бумаги, сидел в полной генеральской форме, с многочисленными орденскими планками, красивый, плотно скроенный человек средних лет.

– Прошу сюда. – Он пригласил нас за длинный стол, примыкающий торцом к его письменному столу.

Голос был приятный, с небольшой хрипотцой. <…>

Генерал поднялся из-за стола и подошёл к открытой двери на балкон, выходивший в сад. Он какое-то время молчал, опустив голову. Затем заговорил официальным, чётким военным языком:

– …Предлагаю на добровольной основе в краткий срок освоить английский язык. За месяц-полтора. Занятия будет вести американец, военный пастор в чине майора. Курс – интенсивный. Восемь-десять часов в день. Успешно сдадите экзамен – будете работать в нашем штате и разведке. Дел здесь много. Не сдадите – отправитесь домой»284.

С одной стороны, этот отрывок демонстрирует отношение генерала к обучению: приказ выучить английский за месяц звучит решительно, но, по сути, невыполним, если не считать знанием языка владение несколькими фразами. С другой – напоминает о том, что в условиях начинавшегося противостояния с бывшими союзниками английский в Токио оказался куда нужнее японского.

Можно предположить, одним из неожиданных для Деревянко аспектов такого противостояния могло бы стать восстановление и ранее крайне малого, а теперь совсем утерянного влияния Русской православной церкви. Но Советский Союз не мог себе позволить заниматься религиозными делами в Японии, и поэтому первый послевоенный японский настоятель православной церкви в этой стране был назначен Соединёнными Штатами. Это произошло почти одновременно с известной декларацией императора Сёва об отречении от божественного статуса, а ключевую роль в победе американского кандидата сыграл сотрудник американской военной разведки и бывший «особист» Манхэттенского проекта полковник Борис Пэш (Борис Фёдорович Пашковский) – русский по происхождению и яростный советофоб по убеждениям, ненавидевший «красных» на генетическом уровне (в Гражданскую войну он даже получил Георгиевский крест за участие в боях против большевиков). Об этом, возможно, не стоило бы упоминать, но 9 января, спустя два дня после первой проповеди нового епископа, в посольстве Голландии состоялся приём, на котором полковник Пэш встретился с генералом Деревянко. Они были знакомы и раньше – иногда вместе играли в шахматы. В тот день Деревянко проиграл и, пожимая американцу руку, сказал: «Мой добрый друг – полковник Пэш – опять поставил мне мат. Конечно, как вы понимаете, я о шахматах». Американский разведчик жёстко парировал: «Заверяю вас, господа, что во всех прочих случаях это было по служебной необходимости»285.

Тем не менее отношения Деревянко с Пашковским и самим Макартуром на всём протяжении их совместной работы оставались дипломатически нейтральными, а в мае 1946 года президент США Гарри Трумэн наградил советского генерала американским орденом. В 1947 году Кузьма Николаевич получил второй орден Ленина – от советского правительства.

Куда более важным, чем дела церкви, направлением работы советского военного предстаивтельства в Японии, и в том числе деятельности самого Деревянко, в 1945 году стало изучение последствий атомной бомбардировки городов Хиросима и Нагасаки. Представители советского командования в Японии далеко не сразу смогли получить возможность побывать в этих городах. Этому были посвящены долгие переговоры Деревянко с Макартуром и начальником его штаба генералом Ричардом Сазерлендом. В конце концов 14 сентября группа советских разведчиков с составе подполковника М. А. Романова, переводчика военно-морского атташата лейтенанта Николая Пантелеевича Кикенина и корреспондента ТАСС Анатолия Владимировича Варшавского посетила Хиросиму. Вторая группа, чей состав до сих пор неизвестен, 18 сентября побывала в Нагасаки. Одну из групп (вероятнее всего, вторую) сопровождал опытный кинооператор Михаил Михайлович Прудников. Фильм, снятый им в местах атомных бомбардировок, был отправлен в Москву, где несколько десятилетий пролежал в архиве, а в 2016 году его передали японской стороне.

27 сентября Деревянко сообщил в Кремль:

«Доношу результаты осмотра районов разрушений в Нагасаки и Хиросиме.

Атомная бомба в обоих случаях сбрасывалась с большой высоты (до 8000 м) и разрывалась на высоте 500–600 м над землёй. Воронки от разрыва бомбы на земле нет.

Характеристика разрушений и воздействия. В радиусе до 2 км от центра разрыва: все постройки – железобетонные, каменные и деревянные – совершенно разрушены. От торпедного завода “Мицубиси” в Нагасаки, расположенного в 1 км от центра разрыва, остался только железный каркас, сильно смятый и прижатый к земле. Все живые существа уничтожены. Шоссейные дороги и трамвайные пути – целые, металлические столбы электролиний снесены или погнуты. Каменные и железные мосты – целые, но перила снесены. Местами уже зеленеет трава и листья на оставшихся деревьях.

В радиусе до 4 км железные и каменные постройки значительно разрушены, деревянные – совершенно разрушены, частично сгорели. В радиусе до 6 км: в железных и каменных постройках выбиты двери, окна и снесены крыши. Деревянные постройки разрушены со стороны воздействия ударной волны, частично сгорели. В радиусе 8—12 км: в железных и каменных постройках выбиты окна, деревянные постройки разрушены частично, на большинстве зданий снесены только верхушки крыш. На расстоянии до 15 км в отдельных домах вылетели стёкла. Разрушения взрывной волной дополнены разрушениями вследствие пожара.

В настоящее время движение людей и всех видов транспорта в районе разрушений беспрепятственное. Люди заболевали в течение первых 10 дней после разрыва. У заболевших опухали горловые железы, вызывался понос и рвота. В районе основных разрушений – сильный трупный запах»286.

29 сентября генерал Деревянко и военный атташе в Токио подполковник Константин Петрович Сонин прибыли в Москву. По воспоминаниям Деревянко, 5 октября «…Сталин попросил меня доложить о положении в послевоенной Японии в общих чертах и подробнее осветить вопросы отношения японцев к союзникам, состоянии вооружённых сил Японии, особенно её военно-морского флота. Когда доклад был закончен, Сталин поинтересовался последствиями взрывов атомных бомб, сброшенных американцами на японские города. К ответу я был готов, поскольку… видел всё своими глазами. Передал и альбом своих фотографий, на которых были запечатлены разрушения… На следующий день мне сообщили, что доклад в Политбюро одобрен и что моя работа в Японии получила положительную оценку»287.

И из шифровки, и из воспоминаний генерала прямо следует, что он лично побывал на месте бомбардировки, хотя документальных подтверждений этому тоже пока на архивных берегах не обнаружено. Считается (без подтверждений), что эта поездка привела Деревянко к тяжёлому заболеванию: в результате радиоактивного облучения у него начался рак.

С окончанием работы Советской миссии в Японии, в 1951 году, Кузьма Деревянко вернулся на родину и, мягко говоря, не на самые важные должности. Он был назначен всего лишь начальником кафедры вооружённых сил иностранных государств, служил в Академии Генерального штаба, а затем стал начальником Управления информации Главного разведывательного управления Генерального штаба Вооружённых сил СССР. Свой пятидесятилетний юбилей Кузьма Николаевич встретил в госпитале. Он скончался после тяжёлой болезни 30 декабря 1954 года и был похоронен на самом престижном в СССР Новодевичьем кладбище в Москве. Некролог, опубликованный в центральной печати, подписали известные полководцы Великой Отечественной войны: маршалы Жуков, Василевский, Соколовский, Конев, Тимошенко, Малиновский и несколько генералов.

В феврале 2017 года распоряжением премьер-министра России одному из островов Курильской гряды присвоено имя Кузьмы Николаевича Деревянко.

Глава тринадцатая

Микоян, дважды спасённый

Боевой клич

возносится в небеса —

а вокруг

полицейские из оцепления

отдыхают на травке…

Окума Нобуюки[77]

8 июля 2022 года в древнем городе Нара террорист-одиночка застрелил бывшего премьер-министра Японии Абэ Синдзо во время его предвыборного митинга. Гибель Абэ – не первый случай убийства видного государственного деятеля в этой стране. Из примерно шести десятков японских премьер-министров около десятка погибли от рук террористов, были казнены или умерли в тюрьме. Это не считая раненых, но выживших. Заниматься политикой в Японии – на редкость опасная работа. И не только для местных жителей – достаточно вспомнить два удара саблей «японского городового» по голове цесаревича Николая Александровича в 1891 году, которые чуть было не перевернули ход мировой истории. Похожая ситуация могла сложиться спустя 70 лет, в 1961 году, но уже с советским высоким гостем – первым заместителем председателя Совета министров СССР Анастасом Ивановичем Микояном.

Перед визитом цесаревича российский посланник Дмитрий Егорович Шевич предупреждал царский двор об опасности. Японские правые уже тогда видели в России одного из главных врагов своей страны, протестами и угрозами пытались предотвратить приезд Николая и за полгода до визита даже атаковали русское посольство. В Петербурге решили, что это временное, что это маргиналы и в конце концов обойдётся. Не обошлось^288.

Советский вице-премьер собрался в Японию тоже не в самый простой период. В октябре 1956 года в Москве была подписана совместная советско-японская декларация, прекращавшая состояние войны между нашими странами и поныне выполняющая функцию мирного договора между Японией и Россией. В Токио многие остались декларацией недовольны. Несмотря на фактически заключённый мир, Советский Союз всё ещё традиционно воспринимался как военный противник. А после того как в демократической Японии обострилась политическая борьба и активизировалась запрещённая прежде Коммунистическая партия, местные ультраправые увидели в КПСС ещё и разжигателя мирового коммунистического пожара, потенциального подстрекателя японских беспорядков.

Безусловно, коммунисты сами немало способствовали созданию такого образа. Да и воспоминания никуда не делись: историю с пароходом «Ленин» и дерзким Мацокиным всегда можно было достать из архивов. Послевоенные события симпатий к нашей стране не прибавили. В 1956 году, после подавления Советским Союзом венгерского мятежа, от Компартии Японии отошли несколько небольших групп, давших начало маргинальному, но скандальному (в том числе из-за имевших место актов сексуального насилия) Национальному комитету Японской революционной коммунистической лиги. В 1958-м, на фоне отдаления китайских коммунистов от СССР, от КПЯ откололись поклонники маоизма. Через год представители радикального студенческого союза ворвались в парламент Японии и сорвали обсуждение договора о безопасности с США, что не могло не вызвать одобрение в советской печати и отчасти даже в японской (здесь ещё оставались люди действия, а не слов), но в целом этот и ему подобные эксцессы играли против левых, а не на пользу им.

Японское правительство, не имея законных рычагов воздействия на эти течения, пыталось хотя бы внешне придерживаться после войны демократических норм, а потому по привычке апеллировало к чувствам «истинных патриотов японского народа». Настал период очередного расцвета японской мафии – якудза. Организованные преступные группы выступили как якобы неорганизованная сила, находящаяся вне политики, но при этом противостоящая буйным местным коммунистам – опять же маргинального толка. И не только коммунистам, и не только маргинальным.

Меньше чем за год до прибытия Микояна в Токио там был убит лидер Социалистической партии Японии Асанума Инэдзиро – в обстоятельствах, схожих с гибелью Абэ, но по совершенно иным причинам. Один из главных критиков японо-американского договора о безопасности, заключённого в том же 1960 году, Асанума был настроен прокитайски и просоветски. Годом ранее он назвал США «общим врагом японского и китайского народов». Главный противник Асанума – лидер ультраправой Патриотической партии Великой Японии (ППВЯ) Акао Сатоси занимал кардинально противоположные позиции: «Коммунизм – наш враг, и, если мы его не уничтожим, коммунизм уничтожит нас. Крушите его! Он наш самый страшный враг! Сила спасёт мир на земле. И в таком вооружённом мире самыми сильными должны быть Америка и Япония»289.

12 октября 1960 года, во время политических дебатов семнадцатилетний студент из ППВЯ Ямагути Отоя прямо на сцене набросился на Асанума и нанёс ему два быстрых удара коротким самурайским мечом. Как и Абэ, Асанума скончался по пути в больницу. Сумевший снять эпизод нападения на фотоплёнку корреспондент газеты «Майнити» получил Пулитцеровскую премию (видео нападения до сих пор легко можно найти в интернете), а убийца через две недели повесился в тюрьме, избежав, таким образом, дачи подробных показаний о своих соратниках.

Советский первый вице-премьер Анастас Иванович Микоян, собиравшийся открыть первую в истории Японии советскую торгово-промышленную выставку, всё это знал и понимал, что в Японии ему есть чего опасаться. Готовясь к поездке, он пригласил к себе начальника 9-го Управления КГБ, ведавшего охраной высших партийных и советских чиновников, генерала Николая Степановича Захарова. Тот вспоминал: «В Токио, – сказал Анастас Иванович, – открывается международная выставка, куда я должен поехать на открытие советского павильона и пробыть там несколько дней. Отношения с Японией у нас не оформлены мирным договором из-за некоторых наших островов, прилегающих к северной части Японии, на которые они, как известно, претендуют. И, кроме того, японцы ещё помнят позорную для них капитуляцию, поэтому обстановка там для нас не безопасная. Видимо, учитывая это, Хрущёв порекомендовал мне направить вас заблаговременно в Токио, у вас имеется большой опыт по организации охраны при поездках за рубеж. Вам по приезде в Токио необходимо обсудить с местными органами полиции меры по обеспечению моей безопасности»290.

Уже через три дня генерал Захаров «с группой товарищей» через Дели и Гонконг вылетел в Токио. Там он попытался найти взаимопонимание с министром внутренних дел Японии и высшими полицейскими чиновниками. По большому счёту у советской службы безопасности была только одна специфичная просьба: поменьше шумихи в газетах, а главное – не сообщать СМИ маршруты передвижения Микояна, когда тот окажется на Японской земле. Но именно это в корне противоречило местным журналистским традициям (вот и преступник, убивший Абэ, тщательно изучал маршруты его передвижения, публиковавшиеся в прессе). Не сделали японцы исключения и для советского вице-премьера. «Трасса проезда его автомобиля всё-таки была опубликована в прессе, – отметил Захаров. – Движение автотранспорта на улицах было очень медленным. Несмотря на многие эстакады в центре города, постоянно создавались автомобильные пробки. В поездках нашу машину сопровождали два мотоциклиста и хвостовая машина с пятью полицейскими»291.

Работавший тогда в советском посольстве Георгий Евгеньевич Комаровский увидел те же самые события несколько иначе:

«Лето 1961 года выдалось необычайно жарким. В июле и августе температура днём редко опускалась ниже 32 градусов. <…> В этот период в Токио почему-то не оказалось ни посла, ни советника-посланника. Посольство возглавил советник Алексей Николаевич Мамин, пребывание которого в Токио к тому времени ограничивалось лишь несколькими месяцами. <…> Нас было мало, и работать приходилось чертовски много в дикую жару. Но каждый из нас испытывал куда меньший психологический прессинг, чем во время подготовки и проведения последующих визитов. Думаю, одной из причин было то, что никто не стоял у нас над душой. В те времена ещё не вошло в обычай присылать в преддверии визита не только так называемые передовые группы, но даже лиц, ведающих вопросами безопасности. А ведь именно обилие этой публики, подчас не знавшей, чем занять себя, становилось для нас подлинным бедствием во время каждого последующего визита такого уровня. <…>

Анастас Иванович размещался в квартире посла. Естественно, поэтому большое внимание было уделено охране. Мне и ещё двум младшим дипломатам было поручено дежурство “на кнопке”, то есть в комнате дежурного по посольству. Обычно младшие дипломаты выполняли эту работу не чаще трёх-четырёх раз в месяц. На сей раз мне выпали почти все дневные дежурства, что, с одной стороны, было страшно утомительно, но, с другой, – ужасно интересно. Практически все встречавшиеся с Микояном оказались в поле моего зрения. Дежурных референтов, обычно работавших “на кнопке”, переместили на дежурство у ворот. Второму секретарю посольства Анатолию Фёдоровичу Сучалкину было поручено постоянно находиться во дворе перед главным фасадом посольского здания. В его задачу входило осуществление координации между двумя, если так можно выразиться, линиями охраны. Вот, пожалуй, и всё. Не помню, чтобы предпринимались какие-то другие меры по охране здания, они бы бросились в глаза. <…>

Полагаю, что с точки зрения существовавших тогда стандартов предпринятые нами меры были вполне достаточными. Наверное, они отвечали общепринятой практике. Мир был куда спокойней и безопасней.

Разумеется, японская сторона заметно усилила охрану посольства. Анастас Иванович не выезжал куда бы то ни было без сопровождения солидного полицейского эскорта. Запомнилась одна деталь. В то время как Микоян находился в посольстве, полицейские заезжали на его территорию на своих мотоциклах и автомобилях. Если их пребывание у нас совпадало с обеденным временем, они заходили в посольскую столовую, где их кормили бесплатно. Судя по довольному выражению их лиц, наши столовские обеды им нравились, и неудивительно: повар у нас был отменный. Правда, уже через пару дней полицейские перестали приходить в столовую, несмотря на приглашения с нашей стороны. Видимо, начальство запретило то ли из-за боязни, что они подпадут под «большевистское влияние», то ли по каким другим соображениям.

Сопровождало Анастаса Ивановича чуть больше дюжины человек. Непосредственно к нему были прикреплены врач, горничная и один-единственный охранник. <…> А ведь Анастас Иванович находился в Японии свыше недели – до 22 августа!»292

«Один-единственный охранник», очевидно – сам Николай Захаров, всюду сопровождавший Микояна. Но помимо него, ещё «около дюжины» сопровождающих, действительно солидный полицейский эскорт и вообще, уровень обеспечения безопасности для начала 1960-х годов был довольно высокий.

Вот ещё одни воспоминания о том, как это было, на этот раз глазами корреспондента газеты «Правда» в Токио Игоря Латышева: «Стоит, однако, упомянуть, что в те же дни и у здания советского посольства, и в отдельных пунктах на трассе движения машины Микояна с сопровождающим её кортежем из тридцати машин с полицией, дипломатами обеих стран, газетными репортёрами и телеоператорами наблюдались и небольшие по численности группы боевиков из ультраправых, антисоветских, черносотенных организаций, пытавшиеся выкрикивать какие-то оскорбления в адрес советского гостя и разбрасывать антисоветские листовки. Под предлогом защиты Микояна от возможных провокационных вылазок этих экстремистов на улицы Токио были выведены в те дни дополнительно довольно крупные контингенты полиции»293.

И всё же, даже несмотря на такие экстраординарные для той эпохи меры, ЧП избежать не удалось. В один из дней, когда машина с Микояном возвращалась с выставки в посольство, кортеж оказался зажат в пробке. То, что произошло дальше, по воспоминаниям генерала Захарова, напоминало сцену из современного голливудского боевика: «В это время из переулка выскочил здоровенный японец с поднятой рукой, в которой был кинжал, и бросился на нашу машину, где сидел Микоян. Я выскочил из машины, выхватил пистолет и прыгнул через капот к японцу. Ничего не мешало мне применить по нападавшему оружие, но меня опередил мотоциклист и полицейские с хвостовой машины. Они скрутили японца и волоком поволокли в переулок»294.

Когда опасность миновала, генерал Захаров поинтересовался у японских коллег, что удалось узнать о мотивах преступника и о его личности: «Таких у нас не один, – ответил представитель полиции, многозначительно повертев пальцем у виска». Возможно, покушавшийся на жизнь Микояна даже не знал, кто именно сидит в машине: «Он, видимо, сообразил, что раз советский флажок, советская марка автомашины, эскорт мотоциклистов, – значит, едет важная персона из СССР. Да и из печати было известно, по какой трассе ездит Микоян. От журналистов не скроешь трассу, – ответил старший полицейский, отвечавший за сопровождение советского гостя. – Флажок и машина дают хорошие опознавательные знаки».

Генерал лично снял красный флаг с крыла автомобиля и попросил изменить маршруты дальнейших выездов Микояна из посольства, опять-таки не сообщая ни об этом, ни о причине изменения в СМИ. На этот раз японские коллеги, похоже, послушались советского телохранителя: мне не удалось найти в японских газетах упоминаний об этой попытке нападения на Микояна, её описание сохранилось только в мемуарах Николая Степановича. Но – только об этой. Потому что была, как минимум, ещё одна.

В ночь с 18 на 19 августа на станции Иокогама неподалёку от Токио сотрудниками 3-го отделения Управления общественной безопасности (аналог советского КГБ) был задержан 22-летний Кавамото Хироюки из «Молодёжного отряда действия» уже хорошо знакомой нам Патриотической партии Великой Японии. Взяли активиста, основываясь на информации, полученной оперативным путём: агент полиции, работавший среди правых, сообщил, что накануне вечером Кавамото дал обещание убить только что приехавшего в Японию Микояна. Совпадение: родом Кавамото был из префектуры Миэ – родины легендарных ниндзя (синоби), и замаскировался под стать своим знаменитым землякам. Из предметов, хоть как-то напоминающих оружие, у студента имелась только стамеска – будто иллюстрация к трактату об искусстве ниндзя XVIII века: «Для передвижения по стране синоби использовали личины бродячих монахов, музыкантов, плотников».

Подвело несостоявшегося ниндзя тщеславие – громогласные заявления о желании убить Микояна и найденные полицией конверт с подписью «Г-ну Микояну, Первому заместителю премьер-министра», да написанная тушью петиция с шестью пунктами претензий в адрес Советского Союза. СССР обвинялся в денонсации пакта о нейтралитете с Японией в 1945 году, в незаконном присвоении островов Хабомаи и Шикотан, ущемлении свободы японского рыболовства у Курильских островов. Имелось и ещё несколько пунктов обвинений «по мелочи» – стандартный набор правых в этой стране.

Отдельно лежал листок с текстом: «Смертью своей служу родине. Счастливый день августа 1961 года». Дата смерти отсутствовала – возможно, Кавамото собирался проставить её позднее, когда стал бы понятен момент его выхода на жертву (и убийца Абэ подобрался к нему далеко не сразу), но общий подход очевиден: предшественник Кавамото – Ямагути, убивший лидера соцпартии, перед смертью написал зубной пастой нечто похожее на стене камеры: «Семь жизней за страну. 10 000 лет жизни Его Императорскому Величеству!»

Что касается стамески, то Кавамото утверждал, что он собирался убить ею себя, а не советского гостя. Тому якобы предназначался только конверт. Полиция боевику не поверила – он давно находился у неё на негласном учёте, а всего несколькими днями ранее был задержан в тот момент, когда разбрасывал листовки с антисоветскими лозунгами. Возможно, он также был причастен к попытке нанести повреждения огромному портрету Ленина на советской выставке. Началось следствие.

Увы, в отличие от Ямагути, дальнейшая судьба «плотника» Кавамото нам пока неизвестна. А Микоян, ещё в Москве точно спрогнозировавший причины возможного недовольства его визитом в Японию, когда ему доложили о том, что преступник, бросившийся на его автомобиль, по мнению полиции, невменяем, глубокомысленно заметил: «Похоже, что так, но в таких случаях всегда ссылаются на сумасшедших»…

Глава четырнадцатая

Онода Хиро – «комар» из Футамата

Островок в океане, пять базальтовых скал.

Гнёзда птиц и лишайник, но наставник сказал:

«Тацу[78], Тацу, юный воин Ямато, Тацу, Тацу,

Император велел нам здесь оставить солдата».

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Сорок солнцестояний и сезонов дождей

Тацу ждёт приказаний от погибших вождей.

Тацу, Тацу ловит крабов в заливе.

Тацу, Тацу воду пьёт и глядится в зеркала дождевые.

Тацу, ты стал совсем седым…

Тацу, ты охраняешь дым…

Илья Кормильцев

Наверно, мало кто из тех людей по всему миру, что интересуются историей Японии, не слышал о потрясающей воображение эпопее японского солдата по имени Онода Хиро (Хироо). Почти 30 лет он скрывался на филиппинском острове Лубанг, продолжая вести свою войну в то время, как для всех она давно закончилась. Не раз слышал её и я. Но вышедший в 2021 году на экраны фильм «Онода. Десять тысяч ночей в джунглях» заставил меня посмотреть на приключения храброго японца заново, а главное – увидеть его поступок в новом измерении. Причина проста. Кино притягивает нас тем, что каждому зрителю даёт возможность увидеть что-то новое, но при этом своё, волнующее лично его, интересное, притягательное. Таким «новым, но своим» для меня стала роль майора Танигути Ёсими – наставника и командира Онода. Её исполнил блистательный актёр Огата Иссэй, оказавшийся, на мой взгляд, ещё и удивительно похожим на Романа Николаевича Кима. Но прежде чем разобраться в причине схожести Танигути и Кима, необходимо ещё раз хотя бы кратко воспроизвести историю Онода Хиро, за одну долгую жизнь прожившего три.

Танцы, кэндо, сигареты

Онода Хиро родился 19 марта 1922 года в аграрной префектуре Вакаяма в центре Японии. Его семья – традиционная, провинциальная, настоящая опора государства, с гордостью относила себя к сельской элите. Отец – депутат местного совета, заодно работал журналистом и преподавал, мать тоже учительствовала и воспитывала семерых детей – Хиро родился пятым. Главное воспоминание его детства и юности – усиленные занятия японским фехтованием кэндо. Учиться Хиро не любил, но ходил в школу ради тренировок.

Окончив обучение в 1939 году, юный Онода устроился на работу в местную торговую компанию с чётким прицелом на будущее. Хиро хотел уехать от родителей и разбогатеть – обычная мечта для молодого человека в любом месте и в любую эпоху. Но не просто уехать. Фирма, в которой трудился молодой Онода, располагала филиалом в китайском Ханькоу (ныне Ухань), а там в оккупационной японской армии служил ставший уже лейтенантом старший брат Хиро – Тадао, и младший чётко формулировал отношения между ними и свои надежды на будущее: «Он помог бы мне»295. На практике жизнь оказалась сложнее. Брат отказался протежировать Хиро и с недоумением заметил, что вообще-то в Китае идёт война – назначение туда влекло известный риск для японца. Тадао всё же пришлось помочь младшему брату, оплатив пошив очень дорогого костюма из английской ткани для него. Хиро в то время явно больше заботился о впечатлении, которое производит на окружающих, а не о каком-то внутреннем самосовершенствовании. Дополнением к костюму стал служебный автомобиль, много сигарет – Хиро выкуривал не меньше пачки в день, азартная игра в маджонг и модные дансинги во французском сеттльменте, в которых почувствовавший свободу Онода проводил время чуть не до утра. По договорённости, половину расходов младшего брата оплачивал старший. Из всех этих приятных занятий только последнее приносило пользу – Хиро начал говорить по-китайски, что, впрочем, тоже никак не пригодилось ему потом в жизни. Что же касается танцев, то увлечение ими резко контрастировало с принятой в то время моделью поведения японской молодёжи. Своеобразный «Моральный кодекс японца» – брошюра Министерства просвещения «Кокутай-но хонги» («Сущность нашей государственности») – прямо указывал, что европейские танцы являются демонстрацией гнилого западного индивидуализма. Но кажется, Хиро нравилось «загнивать».

Оценивая сегодня его поведение в допризывной молодости, очевидно, что он был обычным парнем из провинции, оторвавшимся от родителей и старавшимся стать «прожигателем жизни». Тем более, когда за «дрова» в этом процессе платил другой. Сам Онода своей тогдашней позиции не скрывал: «Моё воспитание было очень строгим, и я изголодался по заботе и снисхождению». Хиро вовсю наслаждался жизнью. Ничто не могло выдать в этом малорослом и очень худом танцоре из ханькоуского дансинга будущего героя спецназа. Более того, в 1941 году, когда началась война между Японией и США и дансинги стали работать нерегулярно, Хиро занялся пением. Позже он вспоминал: «Японские газеты в Ханькоу стали называть тех из нас, кто часто посещал французскую концессию, “вредителями Азии”, и любой, кто оставался в концессии до глубокой ночи, рисковал быть схваченным японской военной полицией^296. И, возможно, именно этот, пусть и не протестный, но явно индивидуалистический дух молодого солдата в странной смеси с японским коллективизмом и откроет потом ту грань характера Онода, что потрясёт весь мир.

Война настигла Хиро только осенью 1942 года. Призванный в Японии в один из обычных – линейных пехотных полков, Онода-младший снова вернулся в Китай, но уже как солдат. В начале службы Хиро немного подрос и поправился до параметров стандартного японского пехотинца: его рост достиг полутора метров (со временем даже стал чуть больше), а вес – 60 килограммов. Это было важно для военного, потому что стандартный вес рюкзака равнялся тогда 30 килограммам, а «…любой, кто не весил в два раза больше рюкзака, не мог долго стоять под ним, а любой, кто весил намного больше, таскал с собой лишние килограммы»297.

На службе новобранец Онода показал точно такое же рвение, какое он демонстрировал раньше в занятиях кэндо и танцами. Командиры это заметили и в январе 1944 года отправили Хиро получать дополнительное военное образование в тренировочный лагерь в местечке Курумэ. Этот учебный центр называли «дьявольским Курумэ» из-за суровых порядков, царивших там. И Онода снова блестяще проявил себя – он являл собой воплощение того психологического типа японцев, которые легко меняют жизненные привязанности в зависимости от обстоятельств и, не рефлексируя зря по этому поводу, со всем жаром отдаются новому делу, благодаря чему быстро добиваются в нём успеха. В августе Хиро окончил школу, но получил предписание отправиться не на фронт, как ожидал, чтобы «умереть как солдат», а в некий учебный центр Футамата в центре Японии.

Используя полагавшийся ему двухнедельный отпуск, Онода, ставший уже младшим лейтенантом, поехал в Токио, где встретился со своим братом Тадао, к тому времени дослужившимся до майора. Когда Хиро сказал ему о своём новом месте службы, брат изумился и прибёг к языку жестов: «…вначале он вытянул указательный и средний палец правой руки, а затем сделал движение, как бы наливая воду в чайник». Хиро, верно, считал эту головоломку: «Указательные пальцы в карате означали удар в глаза противника, а жест наливания чая – подливание кому-то дозы яда. Я понял это так, что мне предстоит заняться каким-то шпионажем, но точно не знал, каким именно»298.

Онода всё понял правильно, тем более что ещё в Курумэ один из его командиров предположил, что Хиро ждёт служба в каком-нибудь «отряде умиротворения». Таким эвфемизмом японские военные обозначали диверсионные группы, забрасывавшиеся в тыл китайских войск – то, что сейчас во всём мире принято называть словом «спецназ».

Обучение в лагере Футамата армейского военного училища Накано началось 1 сентября. Онода прибыл в эту школу уже вполне подготовленным младшим офицером, имеющим за плечами полтора года учёбы и службы в линейных частях Императорской армии, но совсем без опыта непосредственного участия в боевых действиях. 30 ноября он выпустился из школы Футамата. Все сведения об особенностях партизанской войны, которые должны были пригодиться ему в следующие 30 лет, Хиро ему преподали всего за три месяца. Но самое главное – он получил новую, совершенно непривычную и даже дикую для обычного японского солдата психологическую установку.

Впрочем, знаний тоже было обретено немало. В первый же день по прибытии после опроса начальника лагеря подполковника Кумагава Мамору выяснилось, что никто из молодых офицеров – слушателей учебного центра не имеет навыков автоматической оценки обстановки, фиксирования в памяти маршрутов, запоминания окружающей действительности. Практически у всех курсантов это внезапное осознание собственной неподготовленности вызвало чувство неполноценности, неуверенности в себе. Как сказал один из них, «у меня не хватит мозгов для этого». Сам того не заметив, он выделил ключевую проблему обучения: не физическая тренировка, не специальные занятия по диверсионному делу, а тренировка «мозгов». Многие в первый же вечер «покаялись» перед одним из командиров в собственной непригодности, но в армии если какое-то решение уже принято, даже исправить его можно только после того, как оно претворено в жизнь. Учёба началась, несмотря на «нытьё».

Курс молодого «комара»

С технической точки зрения обучение в центре Футамата не представляло собой чего-то особенного для военного времени: четыре часа с перерывами – до обеда и столько же – после. В свободное время, которого оставалось мало, фанатичный фехтовальщик Онода успевал потренироваться с такими же, как он сам, любителями кэндо. В отличие от презираемых танцев, кэндо стало в годы войны настоящим культом, особенно – для военных, которые считали, что японское фехтование воспитывает несгибаемый дух солдата Императорской армии. Главным противником Хиро стал курсант по имени Суэцугу Итиро. Несмотря на его упорное сопротивление, Онода конце концов всё же одержал верх.

По сравнению с обычной школой младших офицеров, в которой учился Хиро, в школе Футамата имелись свои послабления. Например, из-за того, что все 230 курсантов жили в одной маленькой деревянной казарме. Чтобы быстро выйти из неё на время перерыва и покурить, а потом так же быстро вернуться на свои места, слушатели использовали не только дверь, но и окна, за что в обычной воинской части были бы сурово наказаны. Но в Футамата поощрялось стремление к поиску нестандартных решений. На выходные курсантов отпускали в увольнение в посёлок, где они снимали комнаты в гостиницах, чтобы… «тренировать мозги», готовить там бесконечные домашние задания по тактике партизанской войны – этому никто из них раньше никогда не обучался. «В каком-то смысле то, чему мы учились в Футамата, – вспоминал Онода, – было полной противоположностью тому, чему нас учили раньше. Нам пришлось приспосабливаться к совершенно новой концепции войны»299. В чём она заключалась?

Сам Онода в своих воспоминаниях как ключ к пониманию психологии японского спецназовца приводил пример исполнения популярной японской песни «Садо окэса». Его наставник лейтенант Саваяма рассказывал о ней так (в упомянутом художественном фильме его слова вложены в уста майора Танигути): «Не существует правильной версии “Садо окэса”. Вы можете петь или танцевать её в определённых широких пределах так, как вам нравится. И люди поступают именно так. Тип партизанской войны, которому мы обучаем в этом училище, точно такой же. Нет никаких фиксированных правил. Вы делаете то, что вам кажется наиболее подходящим для данного времени и обстоятельств»300. «Майор Танигути» в фильме добавляет: «Какой бы ни был текст, это одна и та же песня. Это относится и к партизанской войне. Импровизация, адаптация, инициатива – вот ключ. Важно то, что песня продолжается. Вы все – каждый сам себе офицер».

Для японского военного – от солдата до генерала – это было невероятной ересью. Но выпускники Футамата были очень необычными и при этом абсолютно японскими солдатами.

Самый главный урок, который они получили, заключался даже не в попытке заставить молодых офицеров спецназа мыслить самостоятельно, что для большинства офицеров любой армии мира является пыткой, а для японца – пыткой особенно изощрённой. Главное, чему пытались научить курсантов Футамата, что этот постулат изменяет отношение к воинской чести в общепринятом в Императорской армии понимании.

В том же художественном фильме «майор Танигути» объясняет это на примере с комарами:

«Я вырос в маленьком прибрежном городке. Неважно в каком. Представьте себе жаркие и душные летние вечера. И представьте: ночью летают тысячи комаров. Знаете, какой шум от них? А теперь представьте день, когда они исчезли и воцарилась тишина. Это был день, когда в Америке был изобретён химикат, чтобы опрыскивать стены. На самом деле они исчезли не все. Были те, кто отдыхал на потолке. Неловкое положение и поведение, считавшееся глупым для большинства комаров. Тем не менее, они выжили!

Вы из этой породы. Вы сидите на потолке. Вы ещё не знаете этого, но у вас есть редкий дар выживания.

Есть война. И есть тайная война. Расшифровка врага. Пропаганда. Прикрытие. Мы научим вас всем этим методам. Но превыше всего то, что мы научим вас умению думать и самостоятельно принимать решения. Потому что на этой войне вам придётся сражаться в одиночку. Тайно. Поэтому мы научим вас нескольким секретам.

Секрет № 1: у вас нет права умирать. Все остальные, если хотят, – пусть. Но только не вы! Вам всегда придётся находить иное решение. Всегда! Честь, конечно, существует. Просто в вашем случае она уже не на том месте. И только вы будете решать, где она. На потолке, например. Потому что принцип, структурирующий тайную войну, таков: каждый – сам себе командир».

Сам Онода Хиро писал об этом чуть менее мелодраматично, но тоже подчёркивая, что японский спецназ – это не совсем японцы:

«Нас поощряли думать самостоятельно, принимать решения там, где не существует никаких правил. И в этом обучение сильно отличалось от того, которое мы получали в офицерском училище. Там нас учили не думать, а вести войска в бой с решимостью умереть, если потребуется. Единственной целью было атаковать противника и убить как можно больше, прежде чем убьют нас самих. Однако в Футамата мы узнали, что целью является остаться в живых и продолжать бой в качестве партизан как можно дольше, даже если это повлечёт за собой такую ситуацию, которая в нормальных условиях рассматривалась бы как позор. Вопрос о том, как остаться в живых, каждый должен был решать по своему усмотрению. <…>

Нас учили, что разрешается даже сдаваться в плен. Нам объясняли, что, став пленниками, мы должны давать врагам ложную информацию. На самом деле мог наступить даже такой момент, когда мы сами должны были позволить нашим врагам захватить нас. <…> Короче говоря, урок состоял в том, что цель оправдывает средства»301.

Немаловажно также понимать, что сдача в плен врагу (даже в состоянии, когда солдат не мог оказать сопротивление – например, получив ранение, в японской армии считалась позором не только с точки зрения представлений о самурайской чести, но и чисто юридически. Это было запрещено уставом, а нарушение устава – уголовное преступление. Если такой солдат оставался жив, а потом каким-то образом возвращался в Японию, его ждал военный трибунал и, как следствие, тюремный срок или даже смертная казнь (и это не единственный пример подобного отношения к своим пленным в середине ХХ века в армиях мира). А в учебном центре Футамата будущих командиров спецназа учили, что сдаваться в плен можно, а порой даже нужно – зависит от цели. Если пленение помогает подкинуть противнику дезинформацию, что приведёт к его поражению, то спецназовец просто обязан попасть в лапы врага. Разумеется, никакой ответственности за такое поведение он в будущем нести не может. Наоборот, такого солдата даже наградят, но так, чтобы никто об этом не узнал. И, как ни странно, в этой концепции японского спецназа тоже не было абсолютно ничего нового, поскольку она целиком и полностью покоилась на представлениях о ведении тайной войны шпионами и диверсантами прошлого – знаменитыми синоби или ниндзя. Другое дело, что сам Онода об этом просто не знал. Об этом вообще в самой Японии знали лишь очень немногие – специалисты по ниндзюцу и историки. Но среди тех, кто знал, были не только японцы.

Роман Николаевич Ким, почти всю жизнь интересовавшийся ниндзюцу, знал о разведывательной школе Накано, чьим филиалом был учебный центр Футамата, и очень хотел написать о ней книгу. Реализация замысла пришлась на начало 1960-х годов – эпоху политического сближения СССР и Японии. Книга о каких-то ниндзя, да ещё на основе материалов ушедшей войны, в которой Японию с новых позиций было принято рассматривать не как страну-агрессора, а как едва ли не безвинную жертву атомных бомбардировок, жертву главного противника СССР – Соединённых Штатов Америки, оказалась явно не ко времени. И Киму пришлось перенести место действия на запад. Школа ниндзя перестала быть японской, переехала куда-то то ли на Ближний Восток, то ли в Северную Африку и в 1964 году попала в руки читателей в виде повести «Школа призраков». В этой книге есть фрагмент – лекция таинственного преподавателя ниндзюцу, которая по смыслу и духу удивительно напоминает то, чему учили младшего лейтенанта Онода его наставники в лагере Футамата:

«Мы существа нулевого бытия, мы живём в плане У – это китайское слово означает Ничто, о нём говорится в учении буддийской секты цзен. Мы должны верить только в У – Ничто. Никакой романтики, никаких чувств, идеалов, патриотизма, кодекса морали, священных принципов – всё это чепуха, для нас существует только Дело – борьба с врагом, которого мы должны победить любой ценой, даже ценой превращения всего мира в Великое У»…

На выпускных экзаменах из школы Футамата однокашник Хиро сдался в плен условному противнику, чтобы доставить во «вражеский штаб» дезинформацию. Онода потом вспоминал, что был поражён тем, как хорошо тот парень усвоил урок песни «Садо окэса». Хиро ещё не понимал тогда, что отношение к любой информации, попадающей к нему в руки, уже сформировано в его подсознании особым образом. Ожидая, что враг обманет его, Онода перестал верить всему и в конце концов обманул себя сам.

Выход дракона

В конце декабря 1944 года, после небольшого отпуска и служебных перемещений по Японии, Онода Хиро оказался на Филиппинах, где в Маниле встретился со своим новым командиром майором Танигути Ёсими (его кинематографический аватар появляется в жизни кино-Онода значительно раньше, чем это произошло на самом деле). Там Хиро получил назначение на маленький остров Лубанг, где ему предстояло уничтожить местный аэродром и пирс в гавани, чтобы затруднить предстоящую высадку американского десанта. Начальник штаба 14-й армии, бывший когда-то начальником разведки Квантунской армии, генерал-лейтенант Муто Акира напутствовал Онода в духе школы Футамата: «Тебе категорически запрещено умирать от собственной руки. Может потребоваться три года, может – пять, но, что бы ни случилось, мы вернёмся за тобой…»302 Вдохновлённый и исполненный решимости оправдать доверие командования, Онода 30 декабря 1944 года отправился на Лубанг.

На острове в то время находился небольшой и разношёрстный японский гарнизон, организовать командование которым у Онода не получилось. Тем не менее он, как мог, провёл подготовку к партизанской войне в ожидании предстоящей высадки американцев и даже, по его собственному признанию, использовал некоторые уловки культового японского полководца XIV века Кусуноки Масасигэ – легендарного основателя школы ниндзюцу Кусуноки-рю.

Американский десант в количестве примерно пятидесяти человек высадился на Лубанг только 28 февраля 1945 года. После обстрела с кораблей к противнику прибыло подкрепление, и остров был захвачен практически полностью. При этом свои первые задачи – уничтожить аэродром и пирс – Онода не выполнил и чувствовал себя опозоренным. К тому же, скитаясь по джунглям, где их крайне сложно было обнаружить, группа Онода, изначально насчитывавшая несколько десятков человек, постоянно теряла бойцов. Эти скитания продолжались долго – всю весну, лето и бо`льшую часть осени. В середине октября Онода впервые увидел адресованное оставшимся японским солдатам сообщение, в котором говорилось, что война кончилась ещё 15 августа, и предлагалось сдаться. Онода не обратил на это внимания, поскольку перестрелки с местными жителями продолжались, а следовательно, ни о каком конце войны речи идти не могло.

В конце года японцы подобрали листовки, сброшенные с американского самолёта, с приказом командующего 14-й армией генерала Ямасита о сдаче. При внимательном рассмотрении в приказе была обнаружена ошибка, что укрепило Онода в мысли о попытке противника дезинформировать японских солдат. Увиденные им в начале 1946 года американские самолёты ещё больше способствовали уверенности в правильности сделанного вывода.

К середине весны группа Онода сократилась до четырёх человек, считая его самого. Остальные после года в джунглях обессилели, поверили американцам и сдались. Листовки с призывом последовать их примеру подбрасывались группе постоянно. В них говорилось, что война кончилась, сдавшиеся живы, здоровы и уже давно вернулись на родину, но четверо спецназовцев были уверены, что коварный враг использует их бывших однополчан, и продолжали скрываться в джунглях.

Ещё в первый год скитаний по Лубангу Онода понял, что навыки партизанской войны, приобретённые им в Футамата, в сложившейся ситуации оказались абсолютно бесполезны. Ему не требовалось тайно прослушивать телефонные линии, вскрывать письма или избавляться от наручников. Жизненно важно оказалось уметь развести костёр без дыма или сохранить пропитание в условиях тропической жары и влажности, да и просто выжить в невыносимых условиях филиппинских джунглей.

В сентябре 1949 года один из солдат группы дезертировал. Остальные трое продолжали верить в себя и в то, что война не кончилась. В феврале 1952-го с американского самолёта скинули очередную партию листовок, среди которых нашлись письма от родственников членов группы с их семейными фотографиями, в том числе и от старшего брата самого Хиро. Но на фото были изображены и члены семей, которых солдаты Онода не знали, – ведь с конца войны на самом деле прошло уже семь лет. Запретившего сдаваться генерала Муто повесили как военного преступника ещё 23 декабря 1948 года. Незнакомые лица на семейных снимках убедили спецназовцев, что и это тоже провокация американской разведки.

В мае 1954 года во время перестрелки с местными жителями, у которых японцы регулярно убивали коров, чтобы обеспечить себя мясом, погиб ещё один солдат. Через десять дней после его смерти на острове побывали братья Онода и единственного оставшегося с ними солдата – Кодзука. Были оставлены новые послания, но скрывающиеся в листве джунглей снова решили, что это провокация. Онода потом говорил, что со временем у него и Кодзука «выработалась привычка читать не только между строк, но даже сверх того»303. Проще говоря, эти двое полностью погрузились в выдуманный ими самими мир и продолжали уверенно выдумывать его дальше. Когда в 1959-м Онода увидел в горах Лубанга собственного брата, приехавшего на поиски, услышал его голос, песню, которую они оба знали, то убедил себя: американцы просто нашли двойника, чтобы выманить меня из джунглей.

Прочитав газеты и журналы, которые оставила им поисковая партия, Онода и Кодзука узнали о свадьбе наследного принца Акихито и сочли это ясным свидетельством того, что… война продолжается. Логика их размышлений была проста: во время войны японцев убеждали (и убедили на период до 15 августа 1945 года), что страна будет сопротивляться натиску американских и британских войск до конца – до самого конца. Они верили, что Япония не сдастся, пока жив хотя бы один человек из её стомиллионного населения. Если же десятки тысяч токийцев радостно приветствуют свадебный кортеж на улицах столицы, значит, столица и страна живы, а следовательно, война успешно продолжается.

Онода и Кодзука узнали из газет, что в Китае победили коммунисты, но сделали парадоксальный вывод, что Мао пришёл к власти при помощи японской армии – ведь из тех же газет явствовало, что Китайская Народная Республика – враг Америки, а значит, решили спецназовцы, – друг Японии. Дальше больше. Обсуждая между собой прочитанное, Онода и Кодзука пришли к умозаключению, что создана некая Лига совместного процветания Восточной Азии (о необходимости которой Токио заявлял ещё до войны), и в эту лигу, помимо Японии, входят Китай, Маньчжурия (существовавшая как колония Японии на момент заброски солдат на Лубанг) и… Восточная Сибирь, отделившаяся от Советского Союза. Они даже придумали название этой мифической стране-осколку: Сибирская Христианская Республика. В их головах, затуманенных пятнадцатью годами прозябания в непролазных джунглей, всё было устроено ясно и просто. В них существовал мир, который чётко соответствовал данной ими клятве, и, по признанию Онода, он казался ему даже более реальным, чем тот, в котором они жили. Не было у них ответа только на один вопрос: когда за ними придут «настоящие» японцы?

Ответ не появился и после 1965 года, когда солдатам удалось украсть у местных крестьян транзисторный радиоприёмник и батарейки к нему. Они приноровились ловить передачи на японском языке, из которых человек в нормальном состоянии сознания с лёгкостью мог бы восстановить реальную картину мира. Онода и Кодзука снова сделали простой вывод: американские спецслужбы действительно хороши в искусстве составления дезинформации: даже радио вещает на Лубанг исключительно фейковые новости для Онода и его напарника.

19 октября 1972 года погиб Кодзука. Онода остался совсем один. После смерти товарища он обратил внимание на возросшую активность поисковых отрядов на Лубанге (филиппинской полиции стало ясно, что, как минимум, ещё один японец жив и продолжает скрываться). От наблюдательного Онода не укрылся факт включения в поисковую группу большого количества японцев, которых он идентифицировал по языку, постоянно ведя за ними наблюдение. Вывод спецназовца оказался не менее парадоксальным, чем раньше: под прикрытием поисков Онода японская военная разведка изучает местность и осуществляет фотографирование стратегически важных для обороны острова точек.

То, что поисковики не вышли при этом на контакт с разведчиком, его не смутило. Как и новая порция полученных газет и журналов, из которых он узнал о поражении американцев во вьетнамской войне, которую рассматривал как часть Второй мировой. Две ночи подряд он слушал призывы своего старшего брата, когда-то тратившего на Хиро офицерское довольствие в Ханькоу, а теперь в мегафон призывавшего его сдаться. Вывод не противоречил картине мира Онода Хиро: «Мой брат был армейским офицером, и он, конечно, знал, каковы отданные мне приказы»304. Не сдаваться!

16 февраля 1974 года Онода встретил на склоне одного из холмов японского туриста Судзуки Норио. У того в жизни были две мечты: увидеть йети и лейтенанта Онода. В том, что перед ним именно японский турист, у Хиро не возникло сомнений: «Если бы на нём не было носков, я мог бы застрелить его. По крайней мере, я бы не позволил ему фотографировать меня. Но на нём были эти толстые шерстяные носки, хотя он был в резиновых сандалиях. Островитяне никогда бы не сделали ничего столь нелепого. Те, кто мог позволить себе носить носки, были бы в ботинках. Я пришёл к выводу, что молодой человек, должно быть, действительно японец»305.

Онода разрешил сфотографировать себя. На вопрос же, что могло бы побудить спецназовца выйти из джунглей и сложить оружие, лейтенант Онода ответил: «Майор Танигути – мой непосредственный командир. Я не сдамся, пока не получу от него прямой приказ». Даже в этом Онода схитрил. Танигути вовсе не был его командиром, но из газет Хиро знал, что тот сам себя так называет. Настоящим командиром Онода был майор Такахаси, но спецназовец не верил своему визави и предпочёл подыграть ему:

«…я обнаружил, что не могу полностью игнорировать объяснение Судзуки о том, как обстоят дела. Оно было невероятным на 99 процентов, но я сомневался в оставшемся одном проценте. На самом деле я ставил именно на этот процент, когда позволил Судзуки сфотографировать меня. Если война действительно закончилась, как он сказал, тогда он немедленно расскажет майору Танигути о встрече со мной, и майор Танигути пошлёт мне какое-нибудь сообщение.

Но я был уверен, что этого не произойдёт. Майор Танигути прекрасно знал характер приказов, в соответствии с которыми я прибыл на Лубанг, и он знал, что я не могу покинуть остров, пока эти приказы не будут должным образом отменены. Это был ключевой момент. Стратегическое командование не отменило приказы мне. Это просто означало, что я должен оставаться на острове».

Турист вернулся на родину, а солдат – в джунгли. Через несколько дней Онода обнаружил посылку от Судзуки. Помимо прочего, там была копия того приказа генерала Ямасита, который Онода уже видел и который из-за типографской ошибки он со своими друзьями принял за американскую фальшивку. Второй приказ гласил, что «…инструкции будут даны лейтенанту Онода в устной форме». Этого было достаточно, чтобы поверить в то, что майор Танигути и будет тем самым человеком, уполномоченным эти устные инструкции «от командования». На следующий день лейтенант Онода сдался ему, услышав следующие слова:

«1. По Высочайшему повелению все военные подразделения освобождаются от выполнения боевых операций.

2. Согласно приказу № 2003 о боевых операциях “А” особая группа Генерального штаба 14-й армии освобождается от выполнения всех операций.

3. Все подразделения и лица, которые подчиняются особой группе Генерального штаба 14-й армии, должны немедленно прекратить бои и манёвры и перейти под командование ближайших высших офицеров. Если это невозможно, они должны непосредственно связаться с армией США или армиями их союзников и следовать их инструкциям.

Командир особой группы Генерального штаба 14-й армии

Танигути Ёсими».

Пробуждение

Прозрение впервые пришло к 52-летнему Онода, когда вертолёт поднял его ввысь и он увидел «свой» остров и могилу Кодзуки: «Впервые я смотрел сверху вниз на своё поле боя. Почему я сражался здесь 30 лет? За кого сражался? В чём была причина?».

Филиппинские власти простили бывшему лейтенанту гибель десятков крестьян с этого «поля боя», которых он методично уничтожал, если они осмеливались встать на защиту своих коров – основного источника мяса для японцев из джунглей. По закону Онода грозила смертная казнь, но японцы надавили на филиппинское правительство, и бывшему лейтенанту вернули меч, который он сдал полиции, и отправили в Японию. На родине бо`льшая часть населения, включая родителей Хиро, его братьев и сестёр, встречали Онода как невероятного героя, хотя левые утверждали, что «комар» прекрасно знал о капитуляции Японии (строго говоря, да – знал, но не верил), и убивал мирных филиппинцев из-за помешательства на почве милитаризма. С последним не спорил и сам Онода.

Он же, так же невероятно быстро, как когда-то превратился из молодого шалопая-танцора в офицера спецназа, осознал, какому невероятному, глупейшему и стоившему десятков человеческих жизней заблуждению он поддался: «…вернувшись в Японию и посмотрев из окна своей гостиницы на улицы Токио, я понял, что мой мир – не более чем плод моего воображения. Увидев, наконец, эти тысячи машин в Токио, движущиеся по улицам и скоростным автомагистралям без каких-либо признаков войны, я проклял себя. В течение тридцати лет на Лубанге я каждый день чистил свою винтовку. Зачем?»306

Когда же Онода получил премию в размере одного миллиона иен от японского правительства за проявленные стойкость, упорство и преданность долгу, он принял её, но сразу же передал храму Ясукуни, где почитаются души погибших солдат Японии.

Онода Хиро прожил ещё долгую и насыщенную событиями (он даже женился), путешествиями (успел пожить в Бразилии) и разнообразными встречами жизнь, скончавшись в 2014 году. В одном из многочисленных документальных фильмов, снятых о нём в Японии, он на склоне лет признавался, что, когда видит фото, сделанное в феврале 1974 года туристом Судзуки, ему не верится, что на этом фото он сам: «У человека на снимке звериный взгляд. Так не должно быть. Человек должен оставаться человеком». Но чаще всего те, кто обожествлял Онода Хиро, не хотели слышать этих слов. Для многих он был и остаётся суперсамураем, японским ниндзя ХХ века, а история его невероятного трагического заблуждения преподносится как очередной идеал самурайского образа мышления.

Невероятные приключения Онода на Лубанге и громкое возвращение всколыхнули очередную волну интереса к разведывательной школе Накано и её филиалов. Стали известны имена ещё нескольких выживших её выпускников. И не только выживших, но и преуспевших на гражданской стезе. Бывший «комар» из Футамата Суэцугу Итиро, который проиграл Онода осенью 1944 года поединок в кэндо, стал хорошо известен не только в Японии, но и в постсоветской России как главный профессиональный борец за так называемые «северные территории». Этот чрезвычайно жёсткий и умелый переговорщик и талантливый пропагандист, председатель Научно-исследовательского совета по вопросам национальной безопасности Японии (АНПОКЭН) много раз бывал в Москве, где всячески склонял российских политиков к японской точке зрения на «территориальную проблему». Знавший его японовед Константин Саркисов (вместе с Суэцугу он присутствовал на похоронах Онода Хиро) вспоминал:

«Аура помогала [академику Евгению Максимовичу] Примакову наладить контакт с идейными и политическими противниками. Были тесными отношения с одним из японских “куромаку” (влиятельный человек, держащийся в тени) японской политики – Суэцугу Итиро…

Выпускник знаменитой школы военной разведки (“Накано гакко”), Суэцугу как-то подарил мне тонкую тетрадку зарисовок в Москве, в том числе детально выписанных стен Московского Кремля. В школе тренировали их зрительную память, которая заменяла фотоаппарат. Не раз доводилось переводить беседы Примакова и Суэцугу один на один по Островам. Суэцугу говорил то спокойно, то взрывался, но “Максимыч” оставался невозмутимым, и всё заканчивалось мирно. Бывший военный разведчик был откровенным, деловым и верным своему слову…

По ходатайству Примакова Суэцугу – одного из организаторов движения в Японии “За возвращение Северных территорий” – наградили орденом Дружбы народов. В этом был Примаков: дать понять японцам – проблему нельзя решать с позиций врагов, бывших или настоящих, её решать можно только с позиции “дружбы”, нынешней и будущей. Награду Суэцугу вручали в российском посольстве в знаменитом зале на втором этаже с хрустальными люстрами и огромным серебристым панно филигранной чеканки с изображением Москвы работы Зураба Церетели. Суэцугу благодарил, но потом говорил окружавшим, что вместо ордена предпочёл бы получить “острова”. Конечно, не получил».

Суэцугу закончил войну с винтовкой вместе со всеми, продолжив её в костюме чиновника и дипломата. Но и Онода отнюдь не был одинок в своем невероятном упрямстве. В 1955 году в джунглях Новой Гвинеи были пленены, а вернее – спасены четверо бывших японских лётчиков, скрывавшихся там десять лет. Они вернулись в Японию в отличие от найденного в том же году на филиппинском острове Лусон моряка Киносита Нобуро, повесившегося, но не пожелавшего отправиться на родину побеждённым – он явно не был выпускником школы Накано. Ещё 13 «сопротивленцев» вернулись в Японию в 1956 году. В 1960-м на Гуаме сдались американским властям ещё двое, а четырьмя годами позже там же были обнаружены трупы ещё двух бывших солдат – они отравились несъедобными плодами пальмы. В 1972-м, что очень близко по датам к Онода, на том же Гуаме захватили последнего японского солдата – Ёкои Сёити, признавшегося после приземления: «Мне мучительно стыдно, что я вернулся живым». Спустя уже почти год после сдачи Онода, в декабре 1974-го, на острове Моротай в Индонезии поймали рядового Накамура Тэруо. Несмотря на то что по происхождению он был тайваньским аборигеном и даже говорил по-японски очень плохо, мотивировка его действий не отличалась от общепринятой: «Мой командир приказал мне сражаться до самого конца». В 1990 году на юге Таиланда схватили двоих японцев, воевавших с англичанами в отрядах малайских коммунистов (!). Они рассказали, что в этой местности долгое время после окончания войны вели партизанские действия не менее двухсот японцев. Наконец, уже в 2005 году на филиппинском острове Минданао нашли бывшего лейтенанта Ямакава Ёсио (ему к тому времени исполнилось 87 лет) и экс-ефрейтора Судзуки Накаути (немногим моложе), не желавших возвращаться на родину. В отличие от истории Онода Хиро, их приключения не вызвали резонанса. Эти бывшие солдаты больше походили на выживших из ума дикарей из джунглей. Онода же до самого конца был дисциплинированным пленником собственной фантазии.

Глава пятнадцатая

Шпионский Токио Юлиана Семёнова

Пятьдесят лет минуло с тех пор,

И были дни, когда дома вокруг горели в пламени войны,

А затем, как примета экономического процветания,

Здесь расцвели, как цветы, огромные билдинги…

Исигаки Рин[79]

Однажды мне попалась на глаза статья из японской газеты, в которой в очередной раз поднимался важный, очевидно для кого-то из японцев, вопрос: был ли на самом деле знаменитый поэт, величайший мастер хайку Мацуо Басё… шпионом? Точнее, раз уж речь идёт о Японии, то не просто шпионом, а ниндзя?

Ниндзя, а до середины ХХ века – синоби – японское обозначение специалистов тайных дел этой страны, существовавших вплоть до начала ХХ века, а в более широком смысле ниндзя – это разведчик, шпион во всём многообразии этого определения – от высоколобых интеллектуалов-аналитиков, трудящихся по заказу кого-то и против кого-то, до профессиональных убийц.

«Агент 001»

Первым версию о том, что Басё мог быть не только поэтом, но и разведчиком, выдвинул талантливый писатель Мацумото Сэйтё. Лауреат престижной премии Акутагава и специальной премии Эдогава для «детективщиков», он не просто числится в первых рядах японских прозаиков. Мацумото – один из основоположников жанра острого социального детектива в Японии, произведения которого неоднократно переводились на русский язык. Среди самых известных – детектив «Земля – пустыня», навеянный Фёдором Достоевским, «Флаг в тумане», антиамериканский «Подводное течение» и, конечно, леденящая кровь повесть-расследование о том самом страшном Отряде 731 «Кухня дьявола». Кое-что осталось неизвестно советским читателям. Например, в 1960 году Мацумото опубликовал в японском журнале «Бунгэй сюндзю» свою версию побега на Запад советского разведчика Юрия Растворова. Перевод на русский язык был выполнен в единственном экземпляре и предназначался только для руководства КГБ. Переводчиком стал Роман Николаевич Ким.

Именно Мацумото Сэйтё в 1966 году впервые предположил, что знаменитый путешественник и поэт Басё в действительности являлся особо законспирированным ниндзя, сделавшим свою маску странника немножко не от мира сего и образ гения стиха отличным прикрытием для тайного сбора информации в интересах неких высоких сфер. Хаотично, казалось бы, перемещаясь по стране, из провинции в провинцию, поэт на самом деле якобы собирал информацию о военных приготовлениях некоторых владетельных князей, таивших мысли о заговоре против властей.

Мацумото был талантливым писателем, и идея о принадлежности Басё к ниндзя – писательская, литературная. Во всяком случае, пока что она относится ровно к тому же уровню фантазий, что и предположения о службе Юлиана Семёнова в КГБ: если у них так хорошо получалось писать и так много путешествовать, они просто не имели права быть обычными людьми. Секрет, секретность, «готическая таинственность», как называл этот романтический флёр британский мастер детектива Джон Ле Карре, не подвластны логике и рассчёту. Ставший отличным писателем бывший полковник советской разведки Михаил Петрович Любимов как-то вспоминал, что Юлиан Семёнов однажды сказал ему: «Вот придумал одну историю, а ваши коллеги её запретили, сказали, что это секретно!» Это вполне реальная ситуация, хотя и доведённая до абсурда: талантливый мастер, профессиональный фантазёр придумывает то, во что верят стандартные в своём мышлении люди в погонах. И не только они. Многие знают, что обычные читатели то и дело спрашивали Юлиана Семёновича, не является ли он полковником КГБ – советским «агентом 007». Мэтр отшучивался и сам себя называл не полковником, а «уже генералом» тайной службы и требовал для себя номер 001: ведь «…всё советское – значит лучшее!». Но слухи о принадлежности к разведке не единственное, что связывает японского поэта и советского детективщика.

Тот самый Роман Ким, что перевёл статью Мацумото о Растворове, примерно в то же время рассказал начинающему тогда писателю Юлиану Семёнову о своей работе в большевистской разведке в белом Приморье в начале 1920-х годов. Рассказал и о своём напарнике – «чудесном молодом человеке из Москвы», чекисте по имени Максим Максимович. Из этого рассказа родился самый главный герой книг Юлиана Семёнова – советский разведчик Максим Исаев (Штирлиц), а Ким удостоился чести быть изображённым в первой повести о приключениях Исаева «Пароль не нужен» под именем Чена. Ирония судьбы заключалась в том, что на самом деле ни Семёнов, ни Мацумото, ни Басё не имели к ниндзя никакого отношения, а вот Роман Ким имел, и самое непосредственное. Помимо того что он, будучи профессиональным чекистом, половину жизни отдал контрразведке и борьбе против японского шпионажа, то есть по сути своей являлся своеобразным ниндзя с Лубянки, Ким ещё и написал в 1926 году о ниндзюцу в своей книге «Ноги к змее». Это стало едва ли не первым в неяпонской, в мировой истории рассказом о загадочных мастерах японского шпионажа, а вышла книга как комментарии (глоссы) к работе Бориса Пильняка «Корни японского солнца».

Пильняк побывал в Японии в 1926 году, специальный корреспондент «Правды» Юлиан Семёнов отправился туда на полтора месяца в конце зимы – начале весны 1969-го. В редакции популярного писателя благословили: «Работай для газеты так, как если бы ты собирал материалы к роману. Человеческие характеры, рассмотренные в условиях конкретных проблем, – так можно определить цель твоей командировки»307.

А «агент 001» одной из главных целей считал уточнение, детализирование, доведение до уровня «я придумал – мне поверили» самого знаменитого своего романа – «Семнадцать мгновений весны».

Стоптанные башмаки

К встрече с Японией Семёнов был внутренне подготовлен. Дед писателя Александр Ляндрес «честно воевал… в Русско-японскую войну, а когда часть попала в окружение, провёл с однополчанами несколько месяцев в плену». Внуку о деде больше всего запомнилось такое: «Вернувшись домой, объявил, что японцы – самые чистоплотные в мире люди, и велел супруге Марье Даниловне крахмалить каждый день до ломкой хрусткости белые вафельные полотенца, чтобы было в их крохотном домишке чисто и уютно, как у японцев… Он знал, о чём я больше всего люблю слушать. Он рассказывал мне про Японию (курсив мой. – А. К.)»308.

О Японии в то время много писали и в советской прессе. Весной 1969 года, подлетая к Токио, спецкор «Правды» Юлиан Семёнов увидел «город будущего» таким, каким и ожидал: «И вот наш громадный самолёт, прорвав ватное одеяло облаков, вынырнул над коричневым, грязным морем. А впереди вырос город. Серые дома, чистые улицы, громадины геометрически ровных заводов. Огромное количество машин. Это Токио»309.

Едва отдохнув от долгой дороги, журналист, сопровождаемый своим однокашником по институту востоковедения Михаилом Ефимовым, корреспондентом АПН в Японии, бросился в общение с японскими журналистами и политиками. Особое внимание, естественно, – встречам с представителями японской оппозиции – в те годы, многочисленной, разношёрстной и на удивление буйной. Кроме того, много писавший о фашизме в самых разных его проявлениях, Семёнов взялся изучить это течение и в Японии. Искренне, но не слишком удачно – сказалось непонимание национальных особенностей. Тем более что, как и у Пильняка, у Семёнова возникли молчаливые проблемы с токийской полицией: «Несколько раз я замечал, как в отелях, где я останавливался, просматривали портфель, прослушивали мои дневниковые заметки, которые я наговаривал на диктофон, пролистывали записи, сделанные на машинке. Я никогда ничего не скрываю, всё оставляю на столе и спокойно ухожу. Но память-то есть: помнишь ведь, как оставил, что оставил и в каком порядке оставил. Да и перепроверить это – нехитрое дело».

Семёнов, как и Пильняк, делает вывод: в Японии есть кому заняться слежкой и шпионажем не по принуждению, а по внутреннему убеждению или даже из любви к искусству. «Для того чтобы проводить эту мелкую доносительскую работу, тоже нужно иметь опору. Правительство громогласно исповедует демократические лозунги, а демократии противна грязная полицейская нечистота. Однако ведь кто-то её должен делать, а Япония страна, где нельзя топнуть ногой и приказать. Следовательно, нужно найти человека, который верит в то, что он делает “чистое дело”. Таких людей находят: в основном это люди крайне правых, фашистских партий, которые исповедуют традиционализм, старые японские методы слежки, доноса и недоверия к любому иностранцу»310.

Для Юлиана Семёнова свежий символ столкновения законспирированной борьбы за мир и открытого полицейского произвола в Японии – история Рихарда Зорге. Прошло всего пять лет после её рассекречивания для советских людей, и тема оставалась актуальной. Семёнов, как едва ли не все советские журналисты, посетившие страну, встретился с японской подругой разведчика – Ханако Исии.

Его журналистский отчёт об этом рандеву, опубликованный тогда же, весной 1969 года, в «Правде», производит странное впечатление. С одной стороны, это чистой воды репортаж для главной газеты Советского Союза с малым количеством фактических деталей о Зорге, но с исчерпывающим набором идей, в которые Юлиан Семёнович верил столь же истово, что и агент «Рамзай». С другой – изложить эти антивоенные и антифашистские идеи ему удалось – с помощью Ханако-сан и от лица самого Зорге – слишком живо, убедительно и лирично для обычного репортажа:

«– Знаешь, как страшно, когда болит раненая нога в холода… Выть хочется – так страшно болит раненая нога. А у скольких солдат так болят ноги и руки? А сколько таких, как я, солдат сгнило на полях войн? Воровство – вот что такое война, малыш… Человек – маленький бедный солдатик. Когда начинается война, солдатик не может сказать “не хочу”. Я стал умным, поэтому и делаю так, чтобы войны больше не было…

Он запнулся на мгновение и поправился:

– Стараюсь так делать, во всяком случае. Это моя работа, понимаешь? Моя настоящая работа…»311

Есть в этом рассказе и выпуклые детали, до которых Семёнов, выдающийся их мастер, был охоч как писатель. От них рассказ становится не просто интересным, он обретает вкус. Чего стоит эпизод драки Зорге с агентом полиции, воспроизведённый со слов Ханако:

«Аояма оттолкнул Зорге – он хотел продолжать беседу с испуганной служанкой. Реакция у Зорге была мгновенной – он ударил полицейского в подбородок, и тот упал.

Зорге увидел дырки на ботинках лежавшего агента полиции. Он попросил служанку дать ему пару новой обуви – он был неравнодушен к обуви, и у него всегда лежала куча новых, щегольских ботинок. Аояма ботинки взял и, дождавшись, пока Зорге поднялся наверх, сказал служанке:

– Он страшный человек, когда сердится… Я не думал, что он такой».

Человек с голубыми глазами

Встречей с подругой «Рамзая» шпионские страсти токийских приключений Юлиана Семёнова не закончились. Точнее, не токийских, а японских, ибо из столицы Страны солнечного корня журналист отправился дальше, на запад – в Осаку. Промышленное сердце Японии готовилось к Международной выставке ЭКСПО-70, но Семёнов нашёл там не декларацию её экономической мощи, а цветы.

Великий Тэсигахара Софу, основатель популярнейшей ныне школы икебаны Согэцу, пригласил советского журналиста на своё занятие и дал себе свободу ёрничать, общаясь с ученицами:

«– Вы поклонница Советского Союза? Исповедуете красный цвет? Это хорошо. Наш советский друг должен поаплодировать вам. Прошу вас, Семёнов-сан.

Я аплодирую, Тэсигахара поддерживает меня, начинает аплодировать весь зал.

– Назовите вашу композицию, – советует профессор, – “Красные гвоздики сорок пятого года”…

Он переходит к следующему столику, усмехается:

– Вы – розовая? Я против розового цвета, он неконкретен. Красное, чёрное, белое. Полутона оставьте детям. И потом, в композиции есть лишние штрихи. Вы позволите? – спрашивает он ученицу, которая смотрит на него с благоговением.

Тэсигахара берёт ножницы, срезает несколько веток. И вдруг – получается искусство, великолепная икебана».

Последние строки – оммаж в прозе стихотворным строкам Маргариты Алигер, побывавшей в Японии несколькими годами раньше:

Берёт японец ветку вишни

В жемчужно-розовом цвету,

Срезает всё, что видит лишним,

Что нарушает красоту.

И острый нож кромсает, мучит

Живую зелень, нежный цвет,

Но он становится всё лучше,

Неповторимый тот букет.

И на этом, кажется, японская лирика Юлиана Семёнова иссякает. Сразу и вдруг. Его терпение как будто лопнуло. Икебана, цветы, иносказания – всё это очень интересно и мило, но это не его. Юлиан Семёнович мчится по синкансэне обратно в Токио – этот город своим ускоренным ритмом совпадает с частым биением пульса неутомимого автора Штирлица. По стилю своей жизни он больше всего соответствует стилю мышления быстрого и точного Семёнова. Как будто нажившись в Японии, набравшись опыта, нарастив страноведческие мышцы (да, на самом деле это не так, но ему так показалось, и он был уверен в себе), детективщик берётся за самое интересное для него и за то, что, как выясняется, сегодня больше всего интересно и нам. Как раз в то время окончательно шлифуются «Семнадцать мгновений весны». Стало известно: эксклюзивный материал для книги – то, что нельзя раздобыть нигде, можно достать тут – в Токио. Командировка, пролетарские театры, студенческие демонстрации и даже икебана – всё это было, но по большому счёту было лишь авторским прикрытием, самодельной «крышей» Семёнова-детективщика. Оказывается, уже два года он шёл по следу бывшего помощника Аллена Даллеса мистера Пола Блюма – того, что познакомил резидента УСО с капитаном Фудзимура, и вышел на него здесь, в Токио. Капитан советской разведки Юрий Тотров работал в то время в японской столице в должности сотрудника консульского отдела посольства СССР и специализировался на противостоянии (семёновское слово!) ГП – главному противнику, то есть разведке США. Тотров знал Семёнова всё по тому же Институту востоковедения, но был на пару лет моложе. Знал, кстати говоря, и Романа Кима, о котором вспоминал так:

«…в 1961 году, когда я пришёл в разведку, мне пришлось участвовать в операции по разработке одного из японских агентов, подозреваемого нами в работе на американцев. Мы периодически получали по этому делу массу рукописных материалов на японском языке, и для их перевода были привлечены ветераны-японисты: Роман Николаевич Ким и Григорий Павлович Каспаров, работавший когда-то в Японии. <…>

Когда мы работали вместе, на Романа Николаевича произвели сильное впечатление уровни профессионализма и общей подготовки наших сотрудников. В его годы ему приходилось работать с не очень грамотными людьми, имевшими за спиной хорошо если три-четыре класса образования. Правда, и уровень патриотизма тогда был иной.

Ким тогда часто выступал в разных организациях как лектор, специалист по международным отношениям. У него явно имелся доступ к материалам, недоступным обычным советским людям. Вероятно, в некоторых случаях он подавал информацию по-своему и давал свои оценки».

Юрий Тотров, которого годы спустя назовут «грозой ЦРУ», изучал Пола Блюма как первого резидента этой могущественнейшей разведслужбы в Японии. Добыть его контакты для Тотрова – дело техники, но сначала он познакомил писателя, своего коллегу-востоковеда, с журналистом. В ресторане «Манос» напротив отеля «Санно», в котором когда-то жил Зорге и который после войны был отдан японцами под расквартирование американских военных и разведчиков, Семёнов наблюдал за противником в упор. Он пришёл сюда с Дэйвом Конде – человеком, который позже послужит Юлиану Семёновичу одним из прототипов для образа «прогрессивного журналиста» – американского ветерана войны, не любящего коммунизм, но искренне уважающего русских, а главное, ненавидящего нацизм. Таким станет, например, Пол Дик из «ТАСС уполномочен заявить».

Да и сама обстановка этого места ещё не раз пригодится Семёнову: «У входа – фото казачка в расшитой рубахе и лаптях. “Манос” – русский ресторан. Их здесь несколько. Есть, например, “Волга”, построенная в форме маленькой церквушки. (Сколько я потом видел этих “русских” ресторанчиков! Лапти, деревянные скамейки, самовар, шёлковые рубахи, вышитые полотенца… Материализованные мечты о России, какой бы её хотели видеть полуграмотные власовские и прочие недобитки. Снисходительно-барское, “привычное” с времён Шкуро и Кутепова отношение к великому народу, поднявшему в космос и спутник и Гагарина; озлобленная неподготовленность к проблемам, которые выдвинули Королёв, Ландау, Шостакович… Конечно, креститься на лапоть легче, чем понять гениальную мысль Николая Дубинина, Акселя Берга или Петра Капицы…). Владелец “Маноса” – канадский грек с английскими усиками, постоянно живущий в Токио, работающий, как говорят, на ЦРУ, великолепно говорящий по-японски и по-китайски…»312

Но и «Манос» и Дэйв Конде – лишь увертюра перед главной встречей. Она состоялась очень скоро: «Мне нужно было обязательно увидеться с мистером Блюмом. Я начал искать его два года назад, когда сел за продолжение романов “Пароль не нужен” и “Майор Вихрь” – за “Семнадцать мгновений весны”. Я искал его в ФРГ, но бесполезно, все концы обрывались, и никто не мог помочь мне. Я искал его в Нью-Йорке и в Вашингтоне. Я нашёл его в Токио. И вот сейчас из-за проклятого снега я могу опоздать на встречу с ним…

И всё-таки мне повезло, я успел вовремя. Седой, небольшого роста, в элегантнейшем костюме, голубоглазый мистер Блюм поднялся мне навстречу. <…>

Он слушает меня очень внимательно, неторопливо отхлёбывая свой скотч маленькими глотками. Я прошу его рассказать, был ли он тем самым доверенным Аллена Даллеса, разведчиком, который первым от имени американцев начал сепаратные переговоры с представителем Гиммлера в Швейцарии весной 1945 года.

Он задумчиво смотрит в большое окно – по-прежнему валит снег. Журналисты со всего мира начинают заполнять столики бара – продрогшие и вымокшие, сразу же заказывают себе виски, чтобы согреться, поэтому шум и гомон нарастают с каждой минутой, и нам приходится с мистером Блюмом говорить очень громко, чтобы слышать друг друга, и к нашему разговору с большим интересом прислушиваются два молодых джентльмена: один – с газетой на коленях, другой с газетой на столике. Вероятно, оба эти джентльмена-журналиста были когда-то связаны с армией, ибо выправка у них военная, хотя, впрочем, быть может, они связаны с какой-либо другой организацией, исповедующей дисциплину наравне с армией…

– Это была интересная операция Даллеса, – говорит мистер Блюм, – он вообще довольно часто начинал рискованные операции, не согласовывая их с Белым домом. Он посылал им отчёт, если операция проходила успешно. Он тогда вызвал меня и сказал мне, что я должен встретить двух немцев и прощупать их, стоит ли продолжать с ними контакты. “Пол, – сказал он тогда (мы с ним звали друг друга по имени), – важно выяснить уровень этих немцев, что они значат. Может быть, это несерьёзно. Тогда незачем продолжать наши игры…”»313.

Когда я читал эти строки, вспомнил, как встретился со своим давним товарищем, которого не видел несколько лет и который внезапно – как Блюм – нашёлся в Токио. Мы сидели в баре гостиницы «Империал», тесно связанной с именем Зорге, да кажется, всех знаменитостей, бывавших в Токио. Мы пили кофе, и абсолютно белой, ватной седины пианист с большими голубыми глазами вдохновенно лабал на белом же «Стейнвее» Гершвина. Возраст музыканта был такой, что легко верилось: не только Блюм, но и Зорге мог слышать игру этого тогда ещё молодого паренька, ожидавшего, да так и не дождавшегося отправки из предвоенной Японии куда-нибудь на Филиппины… Айфон моего товарища лежал на столе выключенный, но время от времени начинал трястись как безумный, пока мой друг, потеряв терпение, не взял его в руки и сказал по-русски очень отчётливо в по-прежнему выключенное устройство: «Ребята, вы достали. Дайте мне с человеком о личном поговорить». И больше загадочный гаджет нас не беспокоил.

Глава шестнадцатая

«Неистовый Тотров», или «Вторжение» в ЦРУ

Метаться и места менять,

И шкуру на другую шкуру.

И научиться забывать

Родную синекуру.

Чтоб не осталось ничего!

Измены, слёзы и сомненья,

И одиночества мученья,

И боль неловкого общенья —

Чтоб стали на лицо одно.

И эту хмурь зажать в руке,

Пусть светят звёзды вдалеке!

Шагай вперёд, весёлый робот!

Хрипит труба. Неверен шаг.

Но воздух раскалённый лёгок,

И лишь приказ звенит в ушах.

Михаил Любимов «Весёлый робот»

Юрий Хангереевич Тотров позвонил мне внезапно вскоре после наступления Нового, 2021 года и был крайне, по-кавказски, возмущён. Оказывается, под самый Новой год на одном японском сайте появилась статья под названием «Как КГБ и ЦРУ участвовали в “фотоперестрелках” в Токио»314. Автор «новогоднего подарка» – президент НКО «Научно-исследовательский институт разведывательной информации», японский политолог и журналист Харуна Микио. «Подарок» – потому что речь в статье идёт о событиях полувековой давности, о своеобразном юбилее проникновения советского разведчика на важнейший объект резидентуры ЦРУ США в Японии.

Основной сюжет статьи касается где-то странной, может быть, даже отчасти забавной и чуточку невероятной истории. Вскоре после отъезда из Токио Юлиана Семёнова, в 1970 году работавший под прикрытием вице-консула посольства СССР в Токио офицер 1-го Главного управления (внешняя разведка) КГБ СССР Юрий Тотров «случайно» оказался на территории святая святых резидентуры ЦРУ в японской столице – собственно, в самой резидентуре.

Здесь необходимо сразу же сделать небольшое отступление и объяснить, кто такой Юрий Хангереевич Тотров и почему именно он решился на этот поступок. Японский автор статьи характеризует его так: «Господин Тотров в то время работал по линии внешней контрразведки КГБ (ВКР). В токийской резидентуре КГБ важнейшей задачей офицеров линии ВКР было выявление главного противника КГБ – сотрудников резидентуры ЦРУ и наблюдение за их деятельностью».

Но это не всё. Со временем в Лэнгли Тотрова прозвали «теневым начальником отдела кадров ЦРУ» за то, что ему удалось разработать уникальную систему, позволяющую идентифицировать сотрудников ЦРУ, работающих за границей под дипломатическим, военным и другими прикрытиями. Благодаря этой методике внешняя контрразведка КГБ могла быстро и с очень высокой эффективностью вычислять сотрудников ЦРУ в любой их резидентуре и вести их разработку. Говорят, позже в КГБ даже была издана толстенная книга-справочник с именами тысяч сотрудников ЦРУ, действовавших по всей планете, – совершенно секретная, разумеется. Но уже тогда, в 1970 году, работавший в Токио капитан Тотров был известен американцам как «Охотник на ЦРУ», и логично поэтому, что его появление прямо в их резидентуре стало для них настоящим шоком.

Харуна Микио пишет, что предлогом для посещения цитадели американской разведки в Токио стала фотография. Так оно и было. Примерно за неделю до описываемых событий премьер-министр Японии устраивал традиционный приём в одном из столичных парков по случаю цветения сакуры. Там Юрий Тотров, помимо цветущих деревьев, сфотографировал сразу нескольких любовавшихся гордостью японской флоры сотрудников резидентуры ЦРУ в Токио, в том числе своего знакомого – второго секретаря посольства США Джона Дэйтона. В американском же посольстве Тотров оказался официально, по служебной надобности – как сотрудник консульского отдела, он оформлял американскую визу для одного из наших дипломатов, собирающегося в США.

По версии Харуна, Тотров, закончив визовые формальности, вдруг поднялся на четвёртый этаж посольства и направился прямиком в комнату 406, где находился вход в помещения резидентуры, оборудованный двумя дверями. Первая дверь свободно открывалась, а у второй разведчика перехватила охрана. Тотров спросил Джона Дэйтона и показал охраннику фото коллеги. Тот как раз оказался на месте и пригласил русского дипломата в кафетерий на шестом этаже посольства, где, поболтав о том о сём, они и расстались. На этом, по версии Харуна, инцидент был исчерпан: «Хотя каких-то больших оперативных результатов то “вторжение” Тотрова в американское посольство не принесло, оно ещё долго обсуждалось среди советских разведчиков в Токио». Но… если так, то стоило ли об этом писать? Да ещё спустя полвека. И было ли вторжение, если охрана увела русского разведчика от закрытых дверей?

Было. Полковник Службы внешней разведки России в отставке Юрий Тотров вспоминает о событиях того дня несколько иначе. В апреле 1970 года он действительно приехал в одно из зданий посольства США – как раз рядом с уже известным нам рестораном «Манос», где на первом этаже находился консульский отдел, чтобы подать документы на визы для двух советских граждан, собирающихся в служебную командировку из Японии в Штаты. Пока он ожидал, наступил обеденный перерыв, и Тотров поехал домой, он проживал в городе, чтобы потом вернуться за паспортами.

«Идея проверить имевшуюся у нас важную информацию таким нетривиальным образом возникла у меня после того, как я поехал домой. Но всё зависело от того, готовы ли фотографии с любования сакурой, где я снимал знакомого разведчика с женой… Фотографии оказались готовы, – рассказывал Тотров. – Закончив все дела с консулом и получив паспорта, я поинтересовался у него, где сидит Дэйтон. Тот с непонятным испугом ответил, что не знает, поскольку тот из политического отдела. Тут мне повезло. Если бы он позвонил Джону и сообщил, что его внизу ожидает советский консул, мой план бы рухнул. Но этого не случилось. Никого не спрашивая, я направился к лифтам. Там дежурил пожилой японец-охранник, вероятно, бывший полицейский. Я не мог предсказать, как он будет реагировать на моё намерение подняться на лифте на четвёртый этаж, поэтому я направился к лестнице и мгновенно “взлетел” туда».

По имеющейся у Тотрова информации, на четвёртом этаже этого здания находились два помещения, принадлежавшие резидентуре ЦРУ. «В одном из них, № 402, с табличкой “Политическая секция”, располагаются разведчики, работающие под дипломатическим прикрытием, – вспоминает герой статьи. – В другом, № 406, с табличкой “Аналитический отдел региональных программ”, – под военным. На двери “Политической секции” нет никаких запрещающих надписей типа “Посторонним вход воспрещён!”. А на соседней двери вообще написано “Добро пожаловать”. Я знал, что в кабинете № 402 работают Джон Дэйтон и Джордж Коул, с которыми я фотографировался на последнем приёме. Металлическая дверь почему-то не на замке. Открываю её и упираюсь во вторую такую же, но с небольшим окошком с армированным стеклом. Стучу. За стеклом появляется лицо Коула. Он испуганно смотрит на меня, пытаясь сообразить, зачем я пришёл (то ли сдаваться, то ли с автоматом?!). Поскольку мы знакомы, он открывает дверь и нерешительно впускает меня. Я изображаю улыбку и объясняю, что был, мол, по делам в консульской секции и решил заодно подняться, передать фотографии с последнего приёма. Вручаю ему пачку снимков и одновременно осматриваю помещение. Оно разделено лёгкой перегородкой на две половины. В каждой – по окну с массивной металлической решёткой. Слева от меня постукивает телетайп. Рядом с ним секретарша».

Находящегося в шоке Коула, машинально перебиравшего трясущимися руками фотографии, спас вовремя появившийся и сохранявший спокойствие Джон Дэйтон. «Я снова извинился, что “зашёл в гости” без предупреждения, – продолжал Тотров, – Дэйтон ответил, что если бы они заранее знали о моём приходе, они бы приготовили мне “кейк”. Я сделал вид, что не понял намёка и попросил уточнить, что за “кейк”. Извинившись за то, что “оторвал их от работы”, я стал прощаться. Перед уходом я спросил Дэйтона, как пройти в кафетерий на шестом этаже, о котором мне рассказывали японские турагенты, оформляющие визы клиентов. Тот, явно опасаясь, что я без присмотра начну бродить по всему зданию, где находились представительства военных разведок, ФБР и других спецслужб, с готовностью вызвался меня туда проводить. Там мы выпили кофе и обсудили последние международные события. Он ни разу не упомянул КГБ, а я – ЦРУ. Он проводил меня до выхода из здания.

Через несколько дней в городе в районе Акасака я случайно встретил Дэйтона с каким-то американцем. Я спешил, и они куда-то торопились. Поэтому мы поговорили недолго. В самом начале он что-то скороговоркой буркнул своему другу. Я разобрал: “Это тот, о котором я докладывал”. Хотя Джон Дэйтон почему-то не представил мне собеседника, я понял, что это заместитель резидента ирландец Джим Келли».

В своей новогодней статье Харуна Микио не сообщил, какие последствия несанкционированное вторжение Юрия Тотрова на территорию резидентуры имело для её сотрудников, зато уверенно заметил, что «тот получил какое-то порицание от начальства». Но и это не так. Снова вспоминает сам бывший разведчик: «Резидент КГБ в Токио и его заместитель по контрразведке, когда я начал докладывать о своём “кавалерийском наскоке”, выглядели примерно так же, как открывший мне дверь Коул. Хотя по искоркам в их глазах я читал иную оценку моих действий. Одним словом, всё обошлось, и никаких оргвыводов не последовало. Кстати, этот контрразведчик, выросший до адмирала, стал потом мне старшим лучшим другом… А моим “заклятым друзьям”, как я позже узнал, досталось куда серьёзнее. Из Лэнгли всем резидентам была разослана директива “Об усилении режима безопасности помещений, используемых резидентурами ЦРУ”. Разнос был сильнейший: “Почему сотрудники КГБ свободно посещают своих коллег в резидентурах ЦРУ, имеющих тройную систему безопасности?!’’ Действительно, трудно представить, чтобы их разведчик смог так же свободно “проинспектировать” резидентуру КГБ…»

Неясно, откуда Харуна стало известно, что это проникновение Тотрова в резидентуру ЦРУ «…ещё долго обсуждалось среди советских разведчиков в Токио». Как раз наоборот. Больше всего этот скандальный инцидент долго обсуждали как раз сотрудники ЦРУ (и не только в Токио, но и много лет спустя в США), которые не могли понять, как русскому разведчику удалось это сделать. И, вопреки утверждениям японского журналиста, ни до, ни после за «кавалерийский наскок» руководство Тотрова не «порицало». Более того, внезапное его появление на четвёртом этаже здания американского посольства, принадлежавшего когда-то компании «Мантэцу», хотя и было спонтанным, преследовало чрезвычайно важную цель – позволило проверить оперативную информацию, в отношении которой у советской разведки имелись некоторые сомнения. Эта задача была выполнена, и на самом-то деле Юрий Тотров был достоин поощрения. Которого, по правде говоря, он тоже не получил. Но зато потом долго посмеивался, слыша от заклятых американских коллег ещё одно прозвище, данное ему сотрудниками ЦРУ: Gutsy Totrov – «дерзкий Тотров».

Вместо послесловия

Несколько лет назад мне довелось присутствовать на одном мероприятии, посвящённом героям советской разведки. Закрывая его, ведущий сказал: «Как известно, небесными покровителями наших Вооружённых сил являются святой архангел Михаил и святой Георгий Победоносец. Что же касается нашей разведки, то имена святых – её покровителей ещё не настало время назвать». По счастью, историки занимаются делами не небесными, а вполне земными. Вне зависимости от того, имели наши герои отношение к спецслужбам или нет, память о них должна сохраняться не только на небе, но и в архивах, на страницах исследовательских работ, а значит – в нашей памяти.

Примечания

1Яковенко М. М. «Куда ушла моя жизнь?..»: Повествование в письмах, дневниковых записях, воспоминаниях и официальных документах о жизни и трудах Александра Алексеевича Вановского. М.: Звенья, 2009. С. 282.

2 Из рукописи воспоминаний А. А. Вановского, сохранившейся в архиве семьи Яковенко.

3Яковенко М. М. Указ. соч. С. 170.

4 Там же. С. 177.

5 Там же. С. 181.

6 Там же. С. 183.

7 Там же. С. 208.

8 Там же. С. 219–220.

9 Там же.

10 Там же. С. 221.

11 Там же. С. 223.

12 Там же. С. 230.

13 РГАСПИ (РЦСХИДНИ). Ф. 588. Ед. хр. 33, 20. Оп. 2, 8. Цит. по: Яковенко М. М. Указ. соч. С. 238–245.

14Яковенко М. М. Указ соч. С. 261.

15 Воспоминания об Октябрьском перевороте // Пролетарская революция. 1922. № 10. С. 60–61.

16 Архив Президента Российской Федерации (АП РФ). Ф. 3. Oп. 66. Д. 1019. Л. 1.

17 Там же. Л. 6.

18 Там же. Л. 18.

19 Подробнее о Н. П. Мацокине см.: Куланов А. Е. В тени Восходящего солнца. М.: Вече, 2014.

20 Записка Г. В. Чичерина в Политбюро ЦК ВКП(б) с программой по укреплению и развитию общественных и культурно-научных связей между СССР и Японией. 7 мая 1926 г. // АП РФ. Ф. 3. Oп. 66. Д. 1043. Л. 19–21 // https://docs.historyrussia.org/ru/nodes/84955

21 Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «О торговом договоре с Японией». № П16/1-Б/с. 18 марта 1926 г. // Москва – Токио: Политика и дипломатия Кремля: 1921–1931: Сборник документов: В 2 кн. / Сост. В. П. Сафронов и др.; отв. ред. Г. Н. Севостьянов. М.: Наука, 2007. Кн. 2. С. 229.

22 Электронная библиотека исторических документов Российского исторического общества // http://docs.historyrussia.org/ru/nodes/84955-zapiska-g-v-chicherina-v-politbyuro-tsk-vkp-b-s-programmoy-po-ukrepleniyu-i-razvitiyu-obschestvennyh-i-kulturno-nauchnyh-svyazey-mezhdu-sssr-i-yaponiey-7-maya-1926-g

23 Информационный бюллетень ВОКС. 1926. 16 апреля. № 15 (42). С. 11.

24Киба Д. В. Развитие советско-японских связей в сфере литературы в 1920—1930-е годы // Новейшая история России. 2017. № 2.

25 Чеховская годовщина в Японии // Литературная газета. 1929. № 27. С. 4.

26Пильняк Б. Корни японского солнца; Савелли Д. Борис Пильняк в Японии: 1926 г. / Подг. текста и прим. Д. Савелли. М.: Три квадрата, 2004. С. 172.

27Киба Д. В. Становление гуманитарного сотрудничества России и Японии в 1920—1930-е гг.: Развитие молодёжных, научных, туристических связей // Гуманитарные, социально-экономические и общественные науки. 2014. № 12 (1). С. 306–308.

28 Подробнее см., например: Китамура Ю., Савелли Д. Оправданная экзотика, или Приезд театра кабуки в Советский Союз в 1928 году // Вопросы литературы. 2018. № 5. C. 39–75.

29Най Дж. «Мягкая сила» и американо-европейские отношения // http://smartpowerjournal.ru/soft-power

30Пильняк Б. Корни японского солнца; Савелли Д. Борис Пильняк в Японии: 1926 г. С. 166.

31 Записка Г. В. Чичерина в Секретариат ЦК РКП(б) о причинах отказа японских властей принять пароход «Ленин» с продовольствием для японских рабочих. 15 октября 1923 г. // АП РФ. Ф. 3. Oп. 66. Д. 1019. Л. 16–17.

32 «Диктатура Языкочешущих над Работающими». Последняя служебная записка Г. В. Чичерина // Источник. 1995. № 6. С. 108–110.

33 Цит. по: Кошкар-оол А. А. «Мягкая сила» в международной политической коммуникации: подходы к интерпретации концепции // Международные коммуникации. 2019. № 1 (10) // https://intcom-mgimo.ru/2019/2019-10/soft-power-in-int-political-communication

34 Записка Г. В. Чичерина в Политбюро ЦК ВКП(б) о политических и экономических мерах по улучшению отношений с Японией. № 1322 / чс. 6 сентября 1926 г. // АП РФ. Ф. 3. Oп. 66. Д. 1043. Л. 45–48.

35 Записка Г. В. Чичерина в Политбюро ЦК ВКП(б) о решении межведомственного совещания относительно улучшения советско-японских отношений. 14 сентября 1926 г. // АП РФ. Ф. 3. Oп. 66. Д. 1043. Л. 53–54.

36 Москва – Токио: Политика и дипломатия Кремля: 1921–1931: В 2 кн. Кн. 1 С. 337.

37 Письмо И. М. Майского Г. В. Чичерину от 2 июня 1928 г. // https://doc20vek.ru/node/2184

38 Г. В. Чичерин имел в виду книгу: Lafcadio H. Glimpses of Unfamiliar Japan (Second series). Leipzig, 1910.

39 Иван Михайлович Майский: Избранная переписка с российскими корреспондентами: В 2 кн. / Сост.: Н. В. Бойко и др.; отв. ред. В. С. Мясников. М.: Наука, 2005. Кн. 1. С. 328–329.

40 Там же. С. 334–341.

41 См.: Львов П. А. Сквозь строй. М.: Изд-во политкаторжан, 1933.

42 Цит. по: Дудин А. А., Некрасов М. А. История села Троицкого и окрестностей. Чехов, 2015.

43 «Мой прадед… много путешествовал и был большим знатоком джиу-джитцу. Он даже имел диплом за полное знание этого спорта, что давало ему право открыть гимнастический зал и принимать учеников, но он этого никогда не делал… Мой прадед умел ловко бросать камни и убивать птиц. И благодаря упражнению в джиу-джитцу у него были огромные мускулы». Цит. по: Катаяма Сэн. Моя жизнь. М.; Л.: Московский рабочий, 1926. С. 9.

44 «На боевом посту» [Красноармейская газета Отдельной дивизии особого назначения (ОСНАЗ) имени Ф. Э. Дзержинского при коллегии ОГПУ]. 1925. 5 апреля.

45 См.: Куусинен А. Господь низвергает своих ангелов / Предисл. и примеч. Ф. И. Фирсова. Петрозаводск: Карелия, 1991.

46Дунаев В. И. Достоверный том, М.: Навона, 2010. С. 18–19.

47 Зарубин В. Г. Листая страницы ревизских сказок: история деревни Шарашли // https://tuganaylar.ru/news/etnografichsekaya-mozaika/listaya-stranitsy-revizskikh-skazok-istoriya-derevni-sharashli

48 Предоставлено автору краеведом В. Г. Зарубиным.

49 ГА РФ. Ф. 10035. Оп. 1. Д. П-7117. Т 1.

50 Предоставлено В. Г. Зарубиным.

51 Там же.

52Дунаев В. И. Указ. соч. С. 22.

53 ГА РФ. Ф. 10035. Оп. 1. Д. П-7117. Т 1. Л. 17.

54 Там же. Л. 21.

55Дунаев В. И. Указ. соч. С. 24.

56 ГА РФ. Ф. 10035. Оп. 1. Д. П-7117. Т 1. Л. 34.

57Дунаев В. И. Указ. соч. С. 23.

58 Там же. С. 24.

59Алексеев М. А. «Верный вам Рамзай»: Рихард Зорге и советская военная разведка в Японии: Кн. 1. 1933–1938 годы. М.: Алгоритм, 2017. С. 308.

60 Там же. С. 321.

61 Там же.

62Мадер Ю. Репортаж о докторе Зорге. Берлин, 1988. С. 137.

63Хаусхофер К. Континентальный блок: Центральная Европа – Евразия – Япония. Берлин, 1941. Цит. по: Смирнов Г. Н., Дмитриев И. А., Дмитриев В. Е., Бумагина Е. Л. Геополитика: Теория и практика. Вопросы и ответы: Учебное пособие. М.: Проспект, 2016. С. 17.

64Мадер Ю. Указ. соч. С. 135.

65 Там же.

66 Фурута Кадзутэру. Нитидокуи. Сангоку до: мэй [Япония – Германия – Италия. Тройственный пакт]. Токио, 2022. С. 87.

67 См.: Молодяков В. Э. Риббентроп: Дипломат от фюрера. М.: Молодая гвардия, 2022.

68 Цит. по: Молодяков В. Э. Несостоявшаяся ось: Берлин – Москва – Токио. М.: Вече, 2004. С. 95–96.

69Алексеев М. А. Указ. соч. С. 340.

70 Там же. С. 388.

71 Там же. С. 401.

72Дирксен Г. фон. Москва – Токио – Лондон: Двадцать лет германской внешней политики. М.: Олма-Пресс, 2001. С. 224–225.

73Молодяков В. Э. Россия и Япония: Меч на весах: Неизвестные и забытые страницы российско-японских отношений (1929–1948). М.: АСТ; Астрель, 2005. С. 76.

74Дикин Ф., Стори Г. Дело Рихарда Зорге. М.: Терра, 1996. С. 189–190.

75 Там же. С. 190–191.

76Мейснер Х. О. Кто вы, доктор Зорге? М.: Воениздат, 1966. С. 73–74.

77Будкевич С. Л. Дело Зорге: Следствие и судебный процесс: Люди, события, документы, факты. М.: Наука, 1969. С. 178.

78Алексеев М. А. Указ. соч. С. 387.

79 Там же. С. 388–389.

80 ЦАМО РФ. Ф. 23. Оп. 3108. Д. 3. Л. 239–241.

81 Дело Зорге: Телеграммы и письма (1930–1945) / Сост. А. Г. Фесюн. М.: Серебряные нити, 2018. С. 129.

82Алексеев М. А. Указ. соч. С. 397.

83 Тюремные записки Рихарда Зорге. М.: Вече, 2001. С. 532–533.

84Алексеев М. А. Указ. соч. С. 401.

85 Тюремные записки Рихарда Зорге. С. 574.

86Постников А. В. Русский интеллигент Владимир Михайлович Константинов как востоковед, дипломат и разведчик // Вторая мировая война: Предыстория, события, уроки. Материалы Международной научной конференции, посвящённой 70-летию Великой Победы над немецким фашизмом и японским милитаризмом: В 2 ч. Чита: Забайкальский государственный университет, 2015. Ч. 2. С. 67.

87Чкнаверова А. А. К истории русско-японских отношений. М.: Спутник+, 2000. С. 7.

88Алексеев М. А. Указ. соч. С. 856.

89Чкнаверова А. А. Указ. соч. С. 9.

90 Там же.

91Постников А. В. Указ. соч. С. 68.

92Чкнаверова А. А. Указ. соч. С. 10.

93 ЦА ФСБ РФ. Д. Р-23744. Т. 2. Л. 11–12.

94Чкнаверова А. А. Указ. соч. С. 10.

95Алексеев М. А. Указ. соч. С. 856.

96Лурье В. М., Кочик В. Я. ГРУ: Дела и люди. СПб.: Нева; М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2002. С. 408.

97Чкнаверова А. А. Указ. соч. С. 9.

98Постников А. В. Указ. соч. С. 68.

99Алексеев М. А. Указ. соч. С. 344.

100Латышев И. А. Япония, японцы и японоведы: Как складывались и освещались в печати во второй половине XX века советско-японские и российско-японские отношения. М.: Алгоритм, 2001. С. 20.

101 ЦА ФСБ РФ. Д. Р-23744. Т. 2. Л. 260.

102Постников А. В. Указ. соч. С. 70.

103Чкнаверова А. А. Указ. соч. С. 10.

104Lenson G. A. Russian Diplomatic and Consular Officials in East Asia. Tokyo, 1968. P. 259.

105Лурье В. М., Кочик В. Я. Указ. соч. С. 408.

106Чкнаверова А. А. Указ. соч. С. 10.

107 ЦА ФСБ РФ. Д. Р-23744. Т. 3. Л. 9.

108Чкнаверова А. А. Указ. соч. С. 24.

109 ЦА ФСБ РФ. Д. Р-23744. Т. 1. Л. 1.

110 Там же. Л. 204.

111 Там же. Л. 12.

112 Там же. Л. 13.

113 Там же. Л. 57.

114 Там же. Л. 16–17.

115 Там же. Л. 195.

116 Там же. Л. 235.

117 Там же. Л. 239.

118Ли В. И. Несправедливость // Дальний Восток. 1994. № 7. С. 132. Цит. по: Чкнаверова А. А. Указ. соч. С. 124.

119 ЦА ФСБ РФ. Д. Р-23744. Т. 4. Л. 233–235.

120Алексеев М. А. Указ. соч. С. 589–596.

121 ЦА ФСБ РФ. Д. Р-23744. Т. 1. Л. 12.

122 Там же. Т. 3. Л. 11, 13.

123 Там же. Т. 2. Л. 142.

124 Там же. Л. 165.

125 Там же. Л. 51.

126Чкнаверова А. А. Указ. соч. С. 11; Постников А. В. Указ. соч. С. 68.

127Чкнаверова А. А. Указ. соч. С. 22–23.

128 Там же. С. 23–25.

129 Благодаря Александру Клетному удалось установить свыше 700 агентов японской разведки в Китае и СССР // https://fakty.ua/ru/196680-blagodarya-aleksandru-kletnomu-udalos-ustanovit-svyshe-700-agentov-yaponskoj-razvedki-v-kitae-i-sssr

130 Хабаровский процесс // Энциклопедия Забайкалья // http://encycl.chita.ru/encycl/person/?id=8590

131Чкнаверова А. А. Указ. соч. С. 30.

132 Там же. С. 36.

133 Там же. С. 40.

134 ЦА ФСБ РФ. Д. Р-23744. Т. 3. Л. 453.

135Соловьёв А. В. Неизвестные страницы жизни востоковеда и разведчика В. М. Константинова // Очерки истории востоковедения в Иркутском государственном университете: Учебное пособие / Т. П. Кальянова и др.; под ред. В. П. Олтаржевского. Иркутск: Изд-во ИГУ, 2013. С. 24.

136Постников А. В. Указ. соч. С. 69.

137Ли В. И. Сны о России // Простор. 1994. № 8. С. 221. Цит. по: Чкнаверова А. А. Указ. соч. С. 57.

138Чкнаверова А. А. Указ. соч. С. 59.

139 Там же.

140Чугров С. В. «Время летит подобно стреле…». О жизни и научной деятельности В. М. Константинова (1903–1967) // Слово об учителях: Московские востоковеды 30—60-х годов / По ред. О. К. Дрейер, Г. Д. Тягай, П. Р. Шаститко. М.: Восточная литература, 1988. С. 36.

141Соловьёв А. В. Указ. соч. С. 25.

142 ЦА ФСБ РФ. Д. Р-23744. Т. 3. Л. 543–548 (об.).

143 Цит. по: Чкнаверова А. А. Указ. соч. С. 66.

144 Там же. С. 100.

145 Там же. С. 101.

146Латышев И. А. Указ. соч.

147Чкнаверова А. А. Указ. соч. С. 77.

148 Оросиякоку суймудан [Сны о России] / Изд. текста, пер., вступ. ст. и коммент. В. М. Константинова; Под ред. Н. И. Конрада. М.: Восточная литература, 1961. С. 7.

149Чугров С. В. Указ. соч. С. 42–43.

150 Там же. С. 23.

151 Там же. С. 9.

152Алпатов В. М. Николай Иосифович Конрад: К 100-летию со дня рождения // Восток. 1991. № 2. С. 85.

153 Цит. по: Чкнаверова А. А. Указ. соч. С. 66.

154 Там же. С. 86.

155Чкнаверова А. А. Указ. соч. С. 126.

156 Там же. С. 90.

157 Там же. С. 166.

158 Там же. С. 167.

159 Там же. С. 170.

160Левин Л. З. Невероятные повороты судьбы Ёсико Окада // http://asiatimes.narod.ru/story2002/0096/06.htm

161Идо И. В. Побег Окада Ёсико в СССР // Вестник Сахалинского музея. 2022. № 1.

162Фесюн А. Г. Окада Ёсико – судьба японской актрисы в СССР // Вестник Московского университета: Сер. 13: Востоковедение. 2022. № 4. С. 132–148.

163 ЦА ФСБ РФ. Д. 17868. Т. 1. Л. 14, 16.

164 Там же. Л. 1 об.

165Ида И. В. Указ. соч.

166 ЦА ФСБ РФ. Д. 17868. Т. 1. Л. 18.

167 Там же. Л. 33.

168 Там же. Л. 18.

169 Подробнее о приказе № 00593 и делах некоторых «харбинцев» см.: Куланов А. Е. В тени Восходящего солнца. М.: Вече, 2014.

170 ЦА ФСБ РФ. Д. 17868. Т. 1. Л. 46–48.

171 Там же. Л. 59–68.

172 Там же. Т. 2. Л. 92–98.

173 Там же. Л. 115–117.

174 ВКП(б), Коминтерн и Япония: 1917–1941 г… / Сост. Г. М. Адибеков и др. М.: РОССПЭН, 2001. С. 680.

175 ЦА ФСБ РФ. Д. 17868. Т. 1. Л. 87.

176Фесюн А. Г. Указ. соч.; Чекулаева Е. О. Украденная жизнь: Три документальные истории о судьбе Иосико Окады. М.: ИКАР, 2005.

177 ЦА ФСБ РФ. Д. 17868. Т. 1. Л. 84.

178 Там же. Л. 104.

179 Там же. Л. 148.

180 Там же. Л. 240.

181 Там же. Л. 105–111.

182 Здесь и далее см.: Роман Ким: Биография. Документы. Творческое наследие / Под ред. А. Е. Куланова. М.: Наука, 2025.

183 ЦА ФСБ РФ. Д. 17868. Т. 2. Л. 21.

184 Цит. по: Мещеряков А. Н. Стать японцем. М.: Эксмо, 2007. С. 397.

185Mercado S. C. The Japanese Army’s Noborito Research Institute. International Journal of Intelligence and Counter Intelligence. 2004. Vol. 17. P. 287.

186 The Guide to the Defunct Imperial Japanese Army Noborito Laboratory Museum for Education in Peace (2019), Tokyo: Meiji University. P. 29.

187 Ibid. P. 33.

188Yamada Akira. Nippon rikugun no himitsu sen to Noborito kenkyujo. Meiji Ikuta kyanpasu no himerareta rekishi [ «The Secret Warfare of the Japanese Army and the Noborito Institute. Hidden history of Meidai Ikuta Campus»]. Journal of the Acoustical Society of Japan. Vol. 73. No. 8. P. 518.

189 The Guide… P. 16.

190 Sato Fumiaki. Taiheiyosenso hiroku yuso! Nipponrikugun shiki-kan retsuden [ «Secret Records of the Pacific War Heroic! Japanese Army Commander Retsuden»]. Tokyo: Takarajimasha. P. 117–119.

191 The Guide… P. 24

192 Ibid.

193 Ibid.

194 Ibid. P. 22.

195 Ibid. P. 23.

196 Yamada Akira. Nippon rikugun no himitsu sen to Noborito kenkyujo… P. 521.

197 The Guide… P. 33.

198 Ibid. P. 19

199 Ibid. P. 33.

200 Ibid. P. 30.

201 Ibid. P. 18.

202Yamada Akira. Nippon rikugun no himitsu sen to Noborito kenkyujo… P. 524.

203 The Guide… P. 26, 32.

204 Ibid. P. 18.

205 Ibid. P. 5.

206 Ibid. P. 30.

207 Ibid. P. 13–14.

208 Ibid. P. 33.

209 Ibid. P. 14.

210 Ibid. P. 13.

211 Ross C. Fu-Go: The Curious History of Japan’s Balloon Bomb Attack on America. Lincoln and London: University of Nebraska Press. P. 17.

212Ross C. Fu-Go… P. 139–140.

213 Ibid. P. 1–4.

214 The Guide… P. 33.

215 Ibid. P. 24.

216 Kawasaki City Nakahara Peace Education Class. 1989.

217Умэда Ёсими. Воспоминания о Сергее Елисееве // С. Г. Елисеев и мировое японоведение: Материалы Международной научной конференции / Сост. С. Б. Маркарян, Э. В. Молодякова. М.: Издательская фирма «Япония сегодня», 2000. С. 107.

218Марахонова С. В. Пребывание Сергея Елисеева в Японии (1908–1914 г..) // Восточный архив. 2014. № 2 (30). С. 57.

219Марахонова С. В. Жизненный и творческий путь Сергея Елисеева // Япония. 2020. Т. 49. С. 223.

220 Там же. С. 224.

221 Там же. С. 225.

222 Там же. С. 236.

223Marakhonova S. Serge Elisséeff: Dreams of Japan // Russian Japanology Review. 2020. Vol. 3 (№ 1). P. 116.

224 Saving Kyoto from the Bomb in World War II – Otis Cary Interview // https://www.japanvisitor.com/japanese-history/saving-kyoto

225Хасэгава Цуёси. Гонка за врагом. Сталин, Трумэн и капитуляция Японии. Бостон; СПб., 2022. С. 115.

226 Там же. С. 257.

227Reischauer E. My Life between Japan and America. New York,1986. P. 101.

228Mariko Oi. The man who saved Kyoto from the atomic bomb // BBC News. 2015. 8 August.

229Хасэгава Цуёси. Указ. соч. С. 258.

230 Там же. С 151.

231Даллес А. Тайная капитуляция. М.: Центрполиграф, 2004. С. 12.

232 Переписка председателя Совета министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941–1945 г..: В 2 т. М.: Политиздат, 1986. Т. 2. С. 211–214, 218–224, 228–229.

233Даллес А. Указ. соч. С. 10.

234 Halbrook S. P. Operation Sunrise: America’s OSS, Swiss Intelligence, and the German Surrender 1945 // Swiss American Historical Society Review: 2016. Vol. 52: No. 1, Article 3. P. 27; Kesselring A. The Memoirs of Field-Marshal Kesselring. London, 2007. P. 281–282, 288–292.

235Yoshida Yutaka. Showa Tenno no shusen shi [The story of the end of the war of Emperor Showa]. Tokyo, 1992. P. 132.

236Волков Ф. Д. Тайное становится явным: Деятельность дипломатии и разведки западных держав в годы Второй мировой войны. М.: Политиздат, 1989. C. 327.

237Окабэ Нобуру. Онодэра Макото: «бог разведки», удививший союзников // https://www.nippon.com/ru/japan-topics/c07301/

238Butow R. J. C. Japan’s Decision to surrender. Stanford, 1954. P. 104–105.

239 https://www.quora.com/What-are-the-darkest-secrets-of-World-War-II

240Даллес А. Указ. соч. С. 348.

241Tatamiya Eitarо. Dai Toa Senso shimatsu ki. Jikuhen (Okamoto Kiyotomi) [War in Great East Asia from beginning to end. Okamoto Kiyotomi suicide]. Tokyo, 1966. P. 53, 84.

242 Ibid. P. 117–118.

243 Ibid. P. 129.

244 https/www.quora.com/What-are-the-darkest-secrets-of-World-War-II

245Молодяков В. Э. Россия и Япония в поисках согласия (1905–1945): Геополитика. Дипломатия. Люди и идеи. М.: АИРО-XXI, 2012. С. 555–556.

246Того Сигэнори. Воспоминания японского дипломата. М.: Новина, 1996. С. 439.

247Хасэгава Цуёси. Указ. соч. С. 123.

248 https/www.quora.com/What-are-the-darkest-secrets-of-World-War-II

249Крейг У. Падение Японии. Смоленск: Русич. 1999. С. 51.

250Молодяков В. Э. Россия и Япония в поисках согласия… С. 557.

251Hirota Koki. Hirota Koki denki kankokaihen [Koki Hirota Biography]. Tokyo, 1966. P. 365–369.

252Молодяков В. Э. Россия и Япония в поисках согласия… С. 558.

253 Архив Службы внешней разведки Российской Федерации (СВР России). Д. 247. Л. 3. Цит. по: Органы государственной безопасности СССР во Второй мировой войне: Победа над Японией: Сборник документов / Авт. – сост. О. Б. Мозохин и др. М.: Фонд «Связь Эпох»; Кучково поле, 2020. С. 46–47.

254Того Сигэнори. Указ. соч. С. 440.

255 Foreign relations of the United States: Diplomatic papers, 1945, The British Commonwealth, The Far East, Volume VI // https://history.state.gov/historicaldocuments/frus1945v06/d358

256Молодяков В. Э. Россия и Япония в поисках согласия… С. 562.

257Того Сигэнори. Указ соч. С. 41—452.

258Takeuchi Shuji. Maboroshi no shusen kosaku peasu no phirazu natsu 1945-nen [Phantom end-of-war work. Peace Feelers Summer 1945]. Tokyo, 2005. P. 159–162.

259 Foreign relations of the United States: Diplomatic papers, 1945, The British Commonwealth, The Far East, Volume VI // https://history.state.gov/historicaldocuments/frus1945v06/d360

260 Foreign relations of the United States: Diplomatic papers, 1945, The British Commonwealth, The Far East, Volume VI // https://history.state.gov/historicaldocuments/frus1945v06/d364

261 Цит. по: Даллес А. Указ. соч. С. 349.

262 Там же.

263 https://www.jupitor.co.jp/english/company/

264 Неизвестный Юлиан Семёнов. Разоблачение // https://www.you-books.com/book/Yu-Semenov/Neizvestnyj-Yulian-Semyonov-Razoblachenie

265Деревянко К. Н. И на Тихом океане… // На земле, в небесах и на море: Рассказывают фронтовики: 1941–1945. М.: Воениздат, 1987. С. 17.

266 Трохименко Л. Н. Легендарный генерал. Документальное исследование. Киев.: КНЭУ, 2004. С. 626.

267 Там же. С. 628.

268 Там же. С. 630.

269 Деревянко Кузьма Николаевич // Слава и гордость советской военной разведки: Биографический сборник-альбом: Оперативная разведка. М.: ГРУ ГШ ВС СССР, 1967. С. 45.

270 Там же.

271 https://pamyat-naroda.ru/heroes/pamyat-commander340/

272Деревянко К. Н. Указ. соч. С. 57.

273 Там же.

274 Там же.

275 РГАСПИ Ф. 558. Оп.11. Д. 372. Л. 91.

276 ЦА МО РФ. Ф. 66. Оп. 178499. Д. 3. Л. 256–257.

277 Цит. по: Киселёв А. С. Советский генерал, поставивший подпись под актом о капитуляции Японии // Военный академический журнал. 2015. № 4 (8). С. 83.

278 ЦА МО РФ. Ф. 66. Оп. 178499. Д. 4. Л. 42.

279 https://zvezdaweekly.ru/news/20238221642-FbkGH.html

280 ЦА МО РФ. Ф 148а. Оп. 3763. Д. 213. Л. 182–183.

281 Там же. Ф. 66. Оп. 178499. Д. 1. Л. 215–217.

282Киселёв А. С. Указ. соч. С. 82.

283Деревянко К. Н. Указ. соч. С. 61.

284Бабкин Г. С. Место службы – Япония: Воспоминания военного переводчика. Тюмень: Изд-во Тюменского государственного университета, 2010. С. 37.

285Бэйда О. И. «За веру и бомбу»: Удивительная жизнь полковника Бориса Пашковского-Пэша // Новое литературное обозрение. 2019. № 124. С. 101.

286 ЦА МО РФ. Ф. 66. Оп. 178499. Д. 11. Л. 303–304.

287Трохименко Л. Н. Указ. соч. С. 625.

288 Подробнее см.: Куланов А. Е. Музей «Шпионский Токио». М.: Молодая гвардия, 2022. С. 24–30.

289 Симота Сэйдзи. Японский солдат: Роман / Предисл. В. Цветова. М.: Прогресс, 1975 // https://royallib.com/book/simota_seydzi/yaponskiy_soldat.html

290Захаров Н. С. От ГУЛАГа до Кремля: Как работала охрана НКВД – КГБ. М.: ТД Алгоритм, 2017 // https://document.wikireading.ru/aF8oPugqfz

291 Там же.

292Комаровский Г. Е. Записки япониста. М.: Серебряные нити, 2005. С. 195–198.

293 Латышев И. А. Указ. соч. // https://royallib.com/book/latishev_igor/yaponiya_yapontsi_i_yaponovedi.html

294Захаров Н. С. Указ. соч. // https://document.wikireading.ru/aF8oPugqfz

295Онода Хироо. Не сдаваться! Моя тридцатилетняя война на острове Лубанг. М.: КМК, 2023. С. 11.

296 Там же. С. 13.

297 Там же. С. 15.

298 Там же. С. 18.

299 Там же. С. 21.

300 Там же.

301 Там же. С. 22.

302 Там же. С. 30.

303 Там же. С. 81.

304 Там же. С. 141.

305 Там же. С. 148.

306 Там же.

307Семёнов Ю. С. Отметить день белым камешком // https://mir-knigi.com.ua/read/75046-otmetit-den-belym-kameshkom

308 В другом варианте воспоминаний: «…два года прожил в Токио». См: Неизвестный Юлиан Семёнов. Умру я ненадолго… Письма, дневники, путевые заметки / Сост. О. Семёнова. М.: Вече, 2008. С. 379.

309Семёнов Ю. С. Отметить день белым камешком.

310 Там же.

311 Там же.

312 Там же.

313 Там же.

314 Перевод на русский язык: https://inosmi.ru/20210104/248866104.html

Литература

Источники

Архив Президента Российской Федерации (АП РФ).

Ф. 3. On. 66. Д. 1019. Л. 1, 6, 16–18.

Там же. Д. 1043. Л. 19–21, 45–48, 53–54.

Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ)

Ф. 10035. Оп. 1. Д. П-7117. Т 1. Л. 17, 21.

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ)

Ф. 588. Ед. хр. 33, 20. Оп. 2, 8.

Там же. Оп.11. Д. 372. Л. 91.

Центральный архив Министерства обороны Российской Федерации (ЦАМО РФ)

Ф. 23. Оп. 3108. Д. 3. Л. 239–241.

Ф. 66. Оп. 178499. Д. 3. Л. 256–257.

Там же. Д. 1. Л. 215–217.

Там же. Д. 4. Л. 42.

Там же. Д. 11. Л. 303–304.

Ф 148а. Оп. 3763. Д. 213. Л. 182–183.

Центральный архив Федеральной службы безопасности Российской Федерации (ЦА ФСБ РФ)

Д. Р-23744. Т. 1. Л. 1, 12–13, 16–17, 57, 195, 204, 235, 239.

Там же. Т. 2. Л. 11–12, 51, 142, 165, 260.

Там же. Т. 3. Л. 9, 11, 13, 453, 543–548 (об.).

Там же. Т. 4. Л. 233–235.

Д. 7868. Т. 1. Л. 1 об., 14, 16, 18, 33, 46–48, 59–68, 84, 87, 104–111, 148, 240.

Там же. Т. 2. Л. 21, 92–98, 115–117.

Книги и статьи

Алексеев М. А. «Верный вам Рамзай»: Рихард Зорге и советская военная разведка в Японии: Кн. 1. 1933–1938 годы. М.: Алгоритм, 2017.

Алпатов В. М. Николай Иосифович Конрад: К 100-летию со дня рождения // Восток. 1991. № 2.

Бабкин Г. С. Место службы – Япония: Воспоминания военного переводчика. Тюмень: Изд-во Тюменского государственного университета, 2010.

Будкевич С. Л. Дело Зорге: Следствие и судебный процесс: Люди, события, документы, факты. М.: Наука, 1969.

Бэйда О. И. «За веру и бомбу»: Удивительная жизнь полковника Бориса Пашковского-Пэша // Новое литературное обозрение. 2019. № 124. С. 101.

ВКП(б), Коминтерн и Япония: 1917–1941 г… / Сост. Г. М. Адибеков и др. М.: РОССПЭН, 2001.

Волков Ф. Д. Тайное становится явным: Деятельность дипломатии и разведки западных держав в годы Второй мировой войны. М.: Политиздат, 1989.

Воспоминания об Октябрьском перевороте // Пролетарская революция. 1922. № 10.

Даллес А. Тайная капитуляция. М.: Центрполиграф, 2004.

Дело Зорге: Телеграммы и письма (1930–1945) / Сост. А. Г. Фесюн. М.: Центр гуманитарных инициатив «Серебряные нити», 2018.

Деревянко К. Н. И на Тихом океане… // На земле, в небесах и на море: Рассказывают фронтовики: 1941–1945. М.: Воениздат, 1987.

Деревянко Кузьма Николаевич // Слава и гордость советской военной разведки: Биографический сборник-альбом: Оперативная разведка. М.: ГРУ ГШ ВС СССР, 1967.

Дикин Ф., Стори Г. Дело Рихарда Зорге. М.: Терра, 1996.

«Диктатура Языкочешущих над Работающими». Последняя служебная записка Г. В. Чичерина // Источник. 1995. № 6.

Дирксен Г. фон. Москва – Токио – Лондон: Двадцать лет германской внешней политики. М.: Олма-Пресс, 2001.

Дудин А. А., Некрасов М. А. История села Троицкого и окрестностей. Чехов, 2015.

Дунаев В. И. Достоверный том, М.: Навона, 2010.

Захаров Н. С. От ГУЛАГа до Кремля: Как работала охрана НКВД – КГБ. М.: ТД Алгоритм, 2017.

Иван Михайлович Майский: Избранная переписка с российскими корреспондентами: В 2 кн. / Сост.: Н. В. Бойко и др.; отв. ред. В. С. Мясников. М.: Наука, 2005.

Идо И. В. Побег Окада Ёсико в СССР // Вестник Сахалинского музея. 2022. № 1.

Информационный бюллетень ВОКС. 1926. 16 апреля. № 15 (42).

Киба Д. В. Становление гуманитарного сотрудничества России и Японии в 1920—1930-е гг.: Развитие молодёжных, научных, туристических связей // Гуманитарные, социально-экономические и общественные науки. 2014. № 12 (1).

Киба Д. В. Развитие советско-японских связей в сфере литературы в 1920—1930-е годы // Новейшая история России. 2017. № 2.

Киселёв А. С. Советский генерал, поставивший подпись под актом о капитуляции Японии // Военный академический журнал. 2015. № 4 (8).

Китамура Ю., Савелли Д. Оправданная экзотика, или Приезд театра кабуки в Советский Союз в 1928 году // Вопросы литературы. 2018. № 5.

Комаровский Г. Е. Записки япониста. М.: Серебряные нити, 2005.

Кошкар-оол А. А. «Мягкая сила» в международной политической коммуникации: подходы к интерпретации концепции // Международные коммуникации. 2019. № 1 (10).

Крейг У. Падение Японии. Смоленск: Русич. 1999.

Куланов А. Е. В тени Восходящего солнца. М.: Вече, 2014.

Куланов А. Е. Музей «Шпионский Токио». М.: Молодая гвардия, 2022.

Куусинен А. Господь низвергает своих ангелов / Предисл. и примеч. Ф. И. Фирсова. Петрозаводск: Карелия, 1991.

Латышев И. А. Япония, японцы и японоведы: Как складывались и освещались в печати во второй половине XX века советско-японские и российско-японские отношения. М.: Алгоритм, 2001.

Ли В. И. Несправедливость // Дальний Восток. 1994. № 7.

Ли В. И. Сны о России // Простор. 1994. № 8.

Лурье В. М., Кочик В. Я. ГРУ: Дела и люди. СПб.: Нева; М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2002.

Львов П. А. Сквозь строй. М.: Изд-во политкаторжан, 1933.

Мадер Ю. Репортаж о докторе Зорге. Берлин, 1988.

Марахонова С. В. Жизненный и творческий путь Сергея Елисеева // Япония. 2020. Т. 49.

Марахонова С. В. Пребывание Сергея Елисеева в Японии (1908–1914 г.) // Восточный архив. 2014. № 2 (30). С. 57.

Мейснер Х. О. Кто вы, доктор Зорге? М.: Воениздат, 1966.

Мещеряков А. Н. Стать японцем. М.: Эксмо, 2007.

Молодяков В. Э. Несостоявшаяся ось: Берлин – Москва – Токио. М.: Вече, 2004.

Молодяков В. Э. Риббентроп: Дипломат от фюрера. М.: Молодая гвардия, 2022.

Молодяков В. Э. Россия и Япония в поисках согласия (1905–1945): Геополитика. Дипломатия. Люди и идеи. М.: АИРО-XXI, 2012.

Молодяков В. Э. Россия и Япония: Меч на весах: Неизвестные и забытые страницы российско-японских отношений (1929–1948). М.: АСТ; Астрель, 2005.

Неизвестный Юлиан Семёнов. Умру я ненадолго… Письма, дневники, путевые заметки / Сост. О. Семёнова. М.: Вече, 2008.

Онода Хироо. Не сдаваться! Моя тридцатилетняя война на острове Лубанг. М.: КМК, 2023.

Органы государственной безопасности СССР во Второй мировой войне: Победа над Японией: Сборник документов / Авт. – сост. О. Б. Мозохин и др. М.: Фонд «Связь Эпох»; Кучково поле, 2020.

Оросиякоку суймудан [Сны о России] / Изд. текста, пер., вступ. ст. и коммент. В. М. Константинова; Под ред. Н. И. Конрада. М.: Восточная литература, 1961.

Переписка Председателя Совета Министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941–1945 г.: В 2 т. М.: Политиздат, 1986.

Пильняк Б. Корни японского солнца; Савелли Д. Борис Пильняк в Японии: 1926 г. / Подгот. текста и прим. Д. Савелли. М.: Три квадрата, 2004.

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «О торговом договоре с Японией». № П16/1-Б/с. 18 марта 1926 г. // Москва – Токио: Политика и дипломатия Кремля: 1921–1931: Сборник документов: В 2 кн. / Сост. В. П. Сафронов и др.; отв. ред. Г. Н. Севостьянов. М.: Наука, 2007. Кн. 2.

Постников А. В. Русский интеллигент Владимир Михайлович Константинов как востоковед, дипломат и разведчик // Вторая мировая война: Предыстория, события, уроки. Материалы Международной научной конференции, посвящённой 70-летию Великой Победы над немецким фашизмом и японским милитаризмом: В 2 ч. Чита: Забайкальский государственный университет, 2015. Ч. 2.

Роман Ким: Биография. Документы. Творческое наследие / Под ред. А. Е. Куланова. М., 2025.

Симота Сэйдзи. Японский солдат: Роман / Предисл. В. Цветова. М.: Прогресс, 1975.

Смирнов Г. Н., Дмитриев И. А., Дмитриев В. Е., Бумагина Е. Л. Геополитика: Теория и практика. Вопросы и ответы: Учебное пособие. М.: Проспект, 2016.

Соловьёв А. В. Неизвестные страницы жизни востоковеда и разведчика В. М. Константинова // Очерки истории востоковедения в Иркутском государственном университете: Учебное пособие / Т. П. Кальянова и др.; под ред. В. П. Олтаржевского. Иркутск: Изд-во ИГУ, 2013.

Того Сигэнори. Воспоминания японского дипломата. М.: Новина, 1996.

Трохименко Л. Н. Легендарный генерал. Документальное исследование. Киев.: КНЭУ, 2004.

Тюремные записки Рихарда Зорге. М.: Вече, 2001.

Умэда Ёсими. Воспоминания о Сергее Елисееве // С. Г. Елисеев и мировое японоведение: Материалы Международной научной конференции / Сост. С. Б. Маркарян, Э. В. Молодякова. М.: Издательская фирма «Япония сегодня», 2000.

Фесюн А. Г. Окада Ёсико – судьба японской актрисы в СССР // Вестник Московского университета: Сер. 13: Востоковедение. 2022. № 4.

Фурута Кадзутэру. Нитидокуи. Сангоку до: мэй [Япония – Германия – Италия. Тройственный пакт]. Токио, 2022.

Хасэгава Цуёси. Гонка за врагом. Сталин, Трумэн и капитуляция Японии. Бостон, СПб., 2022.

Чекулаева Е. О. Украденная жизнь: Три документальные истории о судьбе Иосико Окады. М.: ИКАР, 2005.

Чеховская годовщина в Японии // Литературная газета. 1929. № 27.

Чкнаверова А. А. К истории русско-японских отношений. М.: Спутник+, 2000.

Чугров С. В. «Время летит подобно стреле…»: О жизни и научной деятельности В. М. Константинова (1903–1967) // Слово об учителях: Московские востоковеды 30—60-х годов / По ред. О. К. Дрейер, Г. Д. Тягай, П. Р. Шаститко. М.: Восточная литература, 1988.

Яковенко М. М. «Куда ушла моя жизнь?..»: Повествование в письмах, дневниковых записях, воспоминаниях и официальных документах о жизни и трудах Александра Алексеевича Вановского. М.: Звенья, 2009.

Butow R. J. C. Japan’s Decision to surrender. Stanford, 1954.

Halbrook S. P. Operation Sunrise: America’s OSS, Swiss Intelligence, and the German Surrender 1945 // Swiss American Historical Society Review: 2016. Vol. 52: No. 1, Article 3.

Hirota Koki. Hirota Koki denki kankokaihen [Koki Hirota Biography]. Tokyo, 1966.

Kesselring A. The Memoirs of Field-Marshal Kesselring. London, 2007.

Lenson G. A. Russian Diplomatic and Consular Officials in East Asia. Tokyo, 1968.

Marakhonova S. I. Serge Elisséeff: Dreams of Japan // Russian Japanology Review. 2020. Vol. 3 (№ 1).

Mariko Oi. The man who saved Kyoto from the atomic bomb // BBC News. 2015. 8 August.

Mercado S. C. The Japanese Army’s Noborito Research Institute. International Journal of Intelligence and Counter Intelligence. 2004. Vol. 17.

Reischauer E. My Life between Japan and America. New York,1986. P. 101.

Ross C. Fu-Go: The Curious History of Japan’s Balloon Bomb Attack on America. Lincoln and London: University of Nebraska Press. P. 17.

Sato Fumiaki. Taiheiyosenso hiroku yuso! Nipponrikugun shiki-kan retsuden [ «Secret Records of the Pacific War Heroic! Japanese Army Commander Retsuden»]. Tokyo: Takarajimasha. P. 117–119.

Takeuchi Shuji. Maboroshi no shusen kosaku peasu no phirazu natsu 1945-nen [Phantom end-of-war work. Peace Feelers Summer 1945]. Tokyo, 2005.

Tatamiya Eitarо. Dai Toa Senso shimatsu ki. Jikuhen (Okamoto Kiyotomi) [War in Great East Asia from beginning to end. Okamoto Kiyotomi suicide]. Tokyo, 1966.

The Guide to the Defunct Imperial Japanese Army Noborito Laboratory Museum for Education in Peace (2019), Tokyo: Meiji University.

Yamada Akira. Nippon rikugun no himitsu sen to Noborito kenkyujo. Meiji Ikuta kyanpasu no himerareta rekishi [ «The Secret Warfare of the Japanese Army and the Noborito Institute. Hidden history of Meidai Ikuta Campus»]. Journal of the Acoustical Society of Japan. Vol. 73. No. 8.

Yoshida Yutaka. Showa Tenno no shusen shi [The story of the end of the war of Emperor Showa]. Tokyo, 1992.

Интернет-публикации

Благодаря Александру Клетному удалось установить свыше 700 агентов японской разведки в Китае и СССР // https://fakty.ua/ru/196680-blagodarya-aleksandru-kletnomu-udalos-ustanovit-svyshe-700-agentov-yaponskoj-razvedki-v-kitae-i-sssr

Записка Г. В. Чичерина в Политбюро ЦК ВКП(б) с программой по укреплению и развитию общественных и культурно-научных связей между СССР и Японией. 7 мая 1926 г. // https://docs.historyrussia.org/ru/nodes/84955

Зарубин В. Г. Листая страницы ревизских сказок: история деревни Шарашли // https://tuganaylar.ru/news/etnografichsekaya-mozaika/listaya-stranitsy-revizskikh-skazok-istoriya-derevni-sharashli

Левин Л. З. Невероятные повороты судьбы Ёсико Окада // http://asiatimes.narod.ru/story2002/0096/06.htm

Най Дж. «Мягкая сила» и американо-европейские отношения // http://smartpowerjournal.ru/soft-power

Неизвестный Юлиан Семёнов. Разоблачение // https://www.you-books.com/book/Yu-Semenov/Neizvestnyj-Yulian-Semyonov-Razoblachenie

Окабэ Нобуру. Онодэра Макото: «бог разведки», удививший союзников // https://www.nippon.com/ru/japan-topics/c07301

Письмо И. М. Майского Г. В. Чичерину от 2 июня 1928 г. // https://doc20vek.ru/node/2184

Семёнов Ю. С. Отметить день белым камешком // https://mir-knigi.com.ua/read/75046-otmetit-den-belym-kameshkom

Хабаровский процесс // Энциклопедия Забайкалья // http://encycl.chita.ru/encycl/person/?id=8590

Электронная библиотека исторических документов Российского исторического общества // http://docs.historyrussia.org/ru/nodes/84955-zapiska-g-v-chicherina-v-politbyuro-tsk-vkp-b-s-programmoy-po-ukrepleniyu-i-razvitiyu-obschestvennyh-i-kulturno-nauchnyh-svyazey-mezhdu-sssr-i-yaponiey-7-maya-1926-g

Foreign relations of the United States: Diplomatic papers, 1945, The British Commonwealth, The Far East, Volume VI // https://history.state.gov/historicaldocuments/frus1945v06/d358

Saving Kyoto from the Bomb in World War II – Otis Cary Interview // https://www.japanvisitor.com/japanese-history/saving-kyoto

Примечания

1

Здесь аллюзия на знаменитый самурайский трактат «Хагакурэ» («Сокрытое в листве»).

2

Межвоенный период (от лат. inter – между и bellum – война).

3

Перевод Анатолия Мамонова.

4

Запись так и не опубликованного интервью была передана Б. И. Чехониным М. М. Яковенко и сохранилась в домашнем архиве её дочери – О. И. Яковенко. Запись интервью с В. Я. Цветовым также была передана последним, а затем попала мне в руки. – Прим. авт.

5

В указанном источнике ошибочно записан как «Лиговский». Константин Андреевич Лигский (1882–1931) – участник революционного движения, дипломат. С 1920 года в НКИД РСФСР/СССР: – управделами уполномоченного НКИД в Петрограде в 1920–1921 годах; заведующий консульским отделом полпредства СССР в Польше в 1921—1924-м; генконсул СССР в Токио в 1925—1928-м; первый секретарь полпредства СССР в Греции в 1928–1931 годах.

6

Вероятно, одна из сестёр Бубновых – Варвара или Анна, с 1922-го и с 1915 года соответственно живших в Токио. Анна Дмитриевна Бубнова (1890–1979) – музыкальный педагог, известная как «мать японских скрипачей», воспитавшая более двух тысяч музыкантов и награждённая за заслуги в этой области орденом Священного сокровища. Варвара Дмитриевна Бубнова (1886–1983) – её сестра, художник и искусствовед, оказавшая значительное влияние на развитие живописи в Японии. Награждена орденом Священной короны.

7

Председатель Высшего совета народного хозяйства СССР в 1921–1925 годах, нарком внешней и внутренней торговли СССР, председатель Госплана, нарком просвещения СССР, полпред СССР в Великобритании.

8

Перевод Александра Долина.

9

Перевод того же автора.

10

Евгений Дмитриевич Поливанов (1891–1938) – русский и советский лингвист, востоковед и литературовед. Автор первого в мировой науке описания фонологии японского языка, создатель японской акцентологии и исторической фонетики, первый исследователь японских диалектов, автор гипотезы о смешанном (алтайско-малайском) происхождении японского языка, автор теории конвергентно-дивергентных процессов, ставшей фундаментом современной диахронической фонологии. В его работах заложены основы современной психо- и социолингвистики, создана оригинальная теория языковой эволюции. Создатель принятой в российском японоведении системы записи японских слов кириллицей, разработчик методик обучения русскому языку как иностранному, участник языкового строительства в СССР, автор грамматики японского, китайского, дунганского, туркменского, казахского, а также таджикского и бухаро-еврейского языков. Расстрелян по ложному обвинению в шпионаже. Реабилитирован.

11

Николай Григорьевич Маркин (1893–1918) – революционный матрос, командующий Волжской флотилией, доверенное лицо Л. Д. Троцкого.

12

«Союз русского народа» – массовая черносотенная монархическая организация, действовавшая в Российской империи с 1905 по 1917 год. Программа и деятельность базировались на монархических, националистических и антисемитских идеях, а также православном радикализме.

13

Лев Михайлович Карахан (1889–1937) – профессиональный революционер, советский дипломат. В 1923 году заведующий Восточным отделом НКИД, затем полномочный представитель СССР в Китае, где вёл переговоры о заключении дипломатических отношений с Японией. Арестован по обвинению в участии в «профашистском заговоре» с целью свержения советского правительства. Расстрелян. Посмертно реабилитирован.

14

Эрнест Иванович Батис (1892–1937) – революционер, латыш по происхождению. До революции жил и работал в США и Англии. Участник Гражданской войны, профессиональный военный. В 1923 году помощник начальника Морских сил СССР по политчасти. Расстрелян. Посмертно реабилитирован.

15

Драгоман – переводчик с восточных языков при официальной дипломатической миссии.

16

Меир (Меер) Абрамович Трилиссер (1883–1940) – российский революционер, один из руководителей советских органов государственной безопасности и организатор службы внешней разведки. В 1926 году начальник Иностранного отдела (внешняя разведка) Объединённого государственного политического управления (ИНО ОГПУ) СССР.

17

Карл Бернгардович Радек (1885–1939) – революционер, деятель международного социал-демократического и коммунистического движения, советский политический деятель; публицист, литератор, дипломат, литературный критик, журналист. В указанный период ректор Университета трудящихся Китая имени Сунь Ятсена в Москве, секретарь Исполкома Коминтерна.

18

Григорий Наумович Войтинский (Зархин) (1893–1953) – в 1922–1926 годах заместитель заведующего Восточным отделом ИККИ (заведующий Дальневосточным отделом, затем председатель Дальневосточного бюро Восточного отдела), в 1924—1927-м представитель ИККИ в Китае, в 1926—1927-м председатель Дальбюро ИККИ в Шанхае.

19

Виктор Леонтьевич Копп (1880–1930) – профессиональный революционер, затем дипломат. В 1925–1927 годах первый полномочный представитель СССР в Японии.

20

Здесь, в «столице русского Китая», главном пункте КВЖД, после революции 1917 года было основное прибежище эмигрантов из Советской России (по разным данным – от 100 до 150 тысяч человек). Одновременно Харбин – основная точка интересов Японии в Маньчжурии. Перешёл Японии (формально – Маньчжоу-Го) в 1935 году.

21

Народного комиссариата по здравоохранению.

22

Абрам Фёдорович Иоффе (1880–1960) – русский и советский физик, организатор науки, именуемый «отцом советской физики», академик, вице-президент АН СССР (1942–1945). Организатор и директор Физико-технического института, Института полупроводников АН СССР.

23

Пётр Петрович Лазарев (1878–1942) – русский и советский физик, биофизик и геофизик, педагог, академик АН СССР. Первый главный редактор и издатель журнала «Успехи физических наук». Специалист в области фотохимии и молекулярной физики. Руководитель исследований Курской магнитной аномалии.

24

Не установлен.

25

Перевод Александра Долина.

26

«Коммунист клаб» – Коммунистическое рабочее просветительское общество («Kommunistischer Arbeiterbildungsverein»). Основано в феврале 1840 года немецкими политэмигрантами. В клубе созывались собрания, организовывались дискуссионные вечера, устраивались любительские постановки, концерты. Интересно, что секретарём внепартийного культурно-бытового Русского кружка имени Герцена в Лондоне (Герценовского кружка) стал сменивший потом Г. В. Чичерина на посту наркома иностранных дел СССР М. М. Литвинов.

27

Конскрипция – способ комплектования армии на основе воинской повинности. Кампания против неё развернулась в знак протеста против решения царского правительства о призыве в армию российских подданных, эмигрировавших в страны Западной Европы. Так как в выдаче эмигрантов отказали, был разработан проект их призыва во французскую и английскую армии, который поддержало английское правительство. Российские эмигранты заявили, что это «не их война», и организовали комитет против привлечения политэмигрантов в английскую армию, который возглавил Г. В. Чичерин, а помогал ему И. М. Майский.

28

Каторжанский комитет – английский комитет помощи политкаторжанам в России. Основной задачей комитета было собрание и пересылка в Россию денежных средств революционерам, отбывавшим тюремное заключение. Вскоре под руководством Г. В. Чичерина комитет превратился в политический орган, ведший систематическую агитацию против царизма, в его состав вошли английские социалисты, радикалы, либералы. Главной помощницей Чичерина стала радикальная суфражистка Мэри Бриджес-Адамс, в чьём доме находилась штаб-квартира комитета.

29

Нельзя не отметить, что в шифровках НКИД конца 1920-х годов «Москва, Центр» обозначаются так же, как в шифровках нелегальной резидентуры Зорге – «Висбаден». Поистине нет пределов отсутствию конспирации.

30

Старое название Тайваня, до 1945 года входившего в состав Японской империи.

31

Правильно Путна – военный атташе при полпредстве СССР в Токио.

32

Chargé d’affer (фр.) – поверенный в делах.

33

Родо-но минто (Рабоче-крестьянская партия) – политическая партия Японии, созданная в 1926 году. Сотрудничала с компартией. На парламентских выборах в феврале 1928 года партия провела двух своих кандидатов в парламент. В апреле 1928-го была запрещена правительством Танака.

34

Хёгакай – японский совет профсоюзов.

35

Гото Симпэй – политик, президент Общества японо-советских культурных связей.

36

Осанаи Каору (1881–1928) – японский прозаик и драматург левого толка. Умер за две недели до написания настоящего послания.

37

Итикава Садандзи II (1880–1940) – реформатор театра кабуки, «японский Станиславский». Возглавлял труппу театра кабуки во время гастролей в СССР в 1928 году.

38

Наша дипломатическая деревня (фр.).

39

Евгений Генрихович Спальвин (1872–1933) – выдающийся российский и советский японовед.

40

Перевод Алекандра Долина.

41

Околоводная птица из отряда ржанкообразных, популярный персонаж японской поэзии.

42

Перевод Алекандра Долина.

43

Перевод Александра Долина.

44

Получается, что учителей трое, но то ли Зарубин не посчитал женщину, то ли это обычная оговорка.

45

Перевод Льва Гинзбурга.

46

Одно из кодовых наименований Японии в документах военной разведки (наряду с «Самоедией»).

47

Великая Япония, официальное самоназвание страны в ту эпоху.

48

Стоит обратить внимание, что немецкая учёная степень доктора в Германии являлась начальной и примерно соответствовала англоязычному варианту PhD или советскому кандидата наук. При этом для получения такой степени даже не всегда требовалось оконченное высшее образование. Так, у Зорге его не было, но после защиты диссертации он тоже стал доктором.

49

Перевод Александра Долина.

50

Здесь и далее почёркнуто, как в оригинале.

51

Вероятно, Ким Сиан (1876–1971) – жена одного из основателей Коммунистической партии Японии Носака Сандзо, с 1931 года проживавшего в СССР. В 1937-м была исключена из ВКП(б) и арестована. Освобождена через восемь недель. В 1946 году вернулась в Японию.

52

Не удалось установить.

53

Елена Павловна Терновская (1901–1938) – переводчик с японского языка, редактор. Расстреляна.

54

Александр Павлович Шохин (1904—?) – в указанный период сотрудник 5-го отдела ГУГБ НКВД СССР, младший лейтенант ГБ. В годы Великой Отечественной войны – старший лейтенант – подполковник ГБ, награждён орденами (https://nkvd.memo.ru/index.php/Шохин,_Александр_Павлович).

55

Фёдор Петрович Малышев (1900 – после 1971) – сотрудник ВЧК – ОГПУ – НКВД, капитан ГБ. Уволен из НКВД в 1939-м, работал на ответственных должностях в министерствах цветной металллургии и металлургической промышленности. Проживал в доме № 5 по Каляевской улице в квартире расстрелянного по ложному обвинению торгпреда СССР в Японии В. Н. Кочевтова (https://novayagazeta.ru/articles/2013/12/09/57571-vdoviy-dom). Арестован 13 апреля 1956 года, осуждён Военным трибуналом Московского военного округа 2 декабря 1957-го по статье 58-7 УК РСФСР на 15 лет ИТЛ. Освобождён по отбытии срока 13 июня 1971 года. Не реабилитирован.

56

Все они были расстреляны в 1937–1938 годах.

57

Перевод Александра Долина.

58

Подчёркнуто в тексте и отчёркнуто на полях неизвестным лицом.

59

Здесь и далее зачёркнуто чернильной ручкой неизвестным лицом.

60

Перевод Александра Мещерякова.

61

От «кувай (устар.) рику ко: сэн» – оружие чудовищной силы.

62

Сокращение от «тё: танпо-го», где в основе «тё:» лежит знак японской азбуки «ти» – сверхвысокие частоты, СВЧ.

63

От «кэйдзай бо: ряку ко: саку», «Суги ко: саку» – экономическая операция Суги (Криптомерия).

64

По некоторым данным, после войны Саката вернулся в Токио с капиталом в 195 миллиардов иен, что превышало расходную часть годового бюджета Японии того времени.

65

От «сэндэн ё: дзидося» – пропагандистский автомобиль.

66

Соответствует примерно десяти миллионам сегодняшних иен или 80 тысячам долларов США.

67

От «фу: сэн бакудан», буквально – воздушная бомба.

68

3-й батальон, 600 человек.

69

Штаб 2-го батальона, 700 человек.

70

От «Тэйкоку гинко» – Имперский банк.

71

Перевод Анатолия Мамонова.

72

Из рассказа Умэда Ёсими автору.

73

Перевод Александра Долина.

74

Бывший на день нападения Японии на Пёрл-Харбор послом Японии в США адмирал Номура Китисабуро был интернирован, в 1942 году вернулся на родину и с мая 1945-го занимал место в Тайном совете Японии.

75

Перевод Анатолия Мамонова.

76

По другим данным, орденом Венгерской свободы.

77

Перевод Алекандра Долина.

78

Перевод одного из написаний иероглифа «тацу» – дракон.

79

Перевод Александра Долина.

Content

Александр Куланов
Зорге и другие: Японские тайны архивных дел

Предисловие

Глава первая Александр Вановский. Японский друг Ленина

Неопубликованное интервью

«Давай, до свиданья!»

Шекспир и вулканы

«Затруднение для ликвидации»

«Наш корреспондент сообщает…»

Глава вторая Георгий Чичерин. Мягкая сила против «ленинской» пропаганды

Дипломат со «слабостями»

Разворот на Восток

Дерзновения «Ленина»

Поддержать, оживить и расширить

«Мягкая сила», которой не было, но… она была

Глава третья Майский. Ответ Херну

Майский

Вопрос

Херн

Ответ

Глава четвёртая Дочь Катаяма. Стихи на костях

Чёрным по белому

Борец за дело коммунизма

История болезни

Глава пятая Степан Зарубин. Жизнь с пальцами за спиной

Башкирский партизан

В Японии

«Отсутствие»

Глава шестая Отт, Хак, Зорге. За кулисами Антикоминтерновского пакта

Полковник Отт

«Агент Хак»

Японское кино

Подведение итогов

Глава седьмая «Сны» Владимира Константинова

Почти Штирлиц

Лефортовский кошмар

Кошмар лагерный

Держать нельзя освободить

«Сны о России»

Глава восьмая Окада Ёсико. Штрихи к портретам

Актриса

Беглянка

Шпионка?

«Какое-то существо»

Глава девятая Лаборатория Ноборито. Фантастика животного уровня

Первые опыты

Институт смерти

На большом воздушном шаре

Ядовитый след

Глава десятая Сергей Елисеев – спаситель Киото?

Купеческий сын

Американский француз

Несожжённый город

Глава одиннадцатая 18-е мгновение весны

Схема «Кроссворда»

Японский подход

Империи нанесут смертельный удар

Новое качество

Глава двенадцатая Железный генерал Деревянко

Сильный разведчик

Две с половиной войны

Выбор

Бомба

Глава тринадцатая Микоян, дважды спасённый

Глава четырнадцатая Онода Хиро – «комар» из Футамата

Танцы, кэндо, сигареты

Курс молодого «комара»

Выход дракона

Пробуждение

Глава пятнадцатая Шпионский Токио Юлиана Семёнова

«Агент 001»

Стоптанные башмаки

Человек с голубыми глазами

Глава шестнадцатая «Неистовый Тотров», или «Вторжение» в ЦРУ

Вместо послесловия

Примечания

Литература

Источники

Книги и статьи

Интернет-публикации

Примечания