Другая жизнь. Назад в СССР-2

Глава 1

Тогда, как оказалось, они всё записали, через встроенные микрофоны на магнитофон и даже дали мне прослушать. Хм… Действительно, оказалось совсем неплохо. Мой голос органично менял интонационную окраску и тембр. Мы ещё немного поговорили с «друзьями» на английском и меня отпустили под одобрительные аплодисменты. Виктор отвёз меня домой и по дороге рассказал мне, что уже заказали и оплатили видеопроекторы. И что за эту «идею» его похвалили.

Как оказалось, Виктор тоже не был жителем Владивостока, но был частым его «гостем» по линии внешней торговли.

— Я, кстати, тоже МГИМО оканчивал. Внешнеэкономический факультет… Так что подумай над предложением Селуянова. Он просто так авансы не раздаёт.

— Так, он ничего мне и не дал. Это всё разговоры просто.

Виктор, глянув на меня, покрутил головой.

— Такие люди ничего просто так не говорят. Пока я не буду говорить тебе, какую он занимает должность, но — сказу одно — не маленькую.

— В Цэ-Ка?

— Везде, — ответил и так хмыкнул Виктор, что я решил, что мне сведения о «друге» не нужны.

После этого мы с Виктором встречались практически ежедневно. Он отвозил меня в «Серую Лошадь», где я занимался дублированием. Процесс был прост. Одновременно с демонстрацией фильма на экране телевизора, шла запись на другой видеомагнитофон с накладкой моего голоса, улавливаемого микрофонами, как оказалось, вмонтированными в свисающие цилиндрические плафоны. Для того, чтобы звук телевизора не накладывался на запись, слушал я через наушники. Марки, кстати, JVC. Тут вся техника была именно такой марки.

Потом Виктор исчез, оставив записку и кучу кассет, которые надо было переозвучить. Мы, кстати, договорились с «друзьями» о моём гонораре и он был очень даже неплох. Двести пятьдесят рублей за озвучку одного фильма. Нормально да? Мне и в жизни не пришло на ум требовать с них такую цену. И хорошо, что я при вопросе о сумме, замялся и долго не говорил сколько хочу. Им самим пришлось «угадывать» и они, начав с сотни, с третьего раза «угадали».

А Света вдруг уехала жить к бабушке в Одессу.

— Вот так вот, граждане-товарищи работают, — сказал мне мой «внутренний голос». — Значит точно тебя готовят для контакта с какой-то британской, э-э-э, рабоче-крестьянской «принцессой». А может быть не британской… Не известно, кто там ещё будет. Может кто-то из детей перебежчиков. У кого-то из Кембриджской пятёрки есть дети…

— Слушай, мне пофиг, — сказал я своему «внутреннему голосу», — кто и зачем меня «танцует». Мне это интересно до тех пор, пока мне это интересно. Разведка меня вообще не интересует. Мне интересно, что я на фильмах за какие-то две недели уже заработал шесть тысяч. Шесть тысяч! Прикинь? За такие две недели! Посмотрел фильм, озвучил, получил деньги. Родители рады, я приодет, что ещё нужно для счастья? И не думаю, что они Светлану специально к бабушке отправили… Да и не клеилось у нас с ней. Она наверное, обиделась на меня и перебралась поближе к своему дяде-актёру. Он же где-то там снимается?

— Не знаю, не знаю… В моей истории её туда, к хохлам, совсем не тянуло. Не нравились они ей.

— В твоей истории не было, в моей — есть. Всё! Отстань. Меня моя теперешняя жизнь вполне устраивает.

Глава 2

— Аркан! Пошли, получишь противогазы на своих архаровцев! — позвал я Аркашку Лещенко из «в» класса, курившего со всеми курильщиками за верхним углом школы.

— Мих, да позови кого-нибудь из наших…

— Да, ты хоть какую-то совесть имей, Лещ! Иди и сам зови! Мне этот балет с командирством нах*й не нужен. Скажу военруку, что голова болит, и он тебя переназначит. Мне ни хрена не будет, я больной на голову, а тебе он трояк впиндюрит, если ты плохо командовать будешь. А тебя с трояком по НВП ни в какое мореходное училище не возьмут.

— С чего ты взял, что я в мореходку собираюсь? — удивился Аркашка.

— А куда ещё? У тебя папа моряк! Я тоже собираюсь.

— Да? А куда? В Рыбу?

— Аркаша, иди, получи противогазы, и потом поговорим. Скоро машина придёт, а твои головорезы ещё не влатанные. Мои и Сашкины получили, а твои при команде газы, вынуждены будут жрать землю. Ты нашего военрука знаешь. Сейчас построит всех перед клумбой и нырять в глубину заставит.

— Ну, пошли, — сказал он и, жадно затянувшись, забычковал «родопину», завернул её в конфетный фантик и положил в нагрудный карман джинсовой куртки. Отец Аркашки ходил за границу на каком-то грузовом теплоходе и Лещ был «влатан по полной в джинсу». Только противогаза у него не было, хе-хе-хе…

Вскоре все мои бойцы имели странный вид ополченцев, то есть — гражданских лиц, выполняющих военные функции. Только оружия им и не хватало. Каких-нибудь винтовок-трёхлинеек. Ха-ха… Тогда бы некоторые легко могли бы сниматься в фильме про «Мальчиша-Кибальчиша». Некоторые из нас выглядели совсем ещё маленькими: Швед Костя, например, Серёга Рябов, Юрка Алексеев. Они и вели себя, как дети: лыбились во все тридцать зубов, шутили, толкались, кто-то играл в «слоника», раскачивая «хоботом» противогаза…

— Я сейчас кому-то этот хобот в одно место засуну! — несколько грубовато обратился я к «своим бойцам». — Что за детский сад, мать вашу! Ерисов, Балдин, собаки дикие, ну ка спрячьте средства индивидуальной защиты, или я не знаю, что с вами сделаю. Будете у меня траншею в них копать от забора и до вечера. Вы ещё не знаете, что такое военные сборы. Там морпехи будут нами командовать, и будут дрючить не по-детски, а по-военному. Так вот, я-то выживу, а вот выживете ли вы, я сомневаюсь. На гауптвахте сгною!

Я рявкнул так, что чайки, кружившие над школой, шарахнулись в строну.

— Тренируешься? — спросил меня голос военрука. — Отрабатываешь командный голос? Молодец. Ты с ними построже. Не на прогулку едем. Военные сборы в воинской части — дело серьёзное. Там порядок нужен. И создавать этот порядок нужно отсюда. Машины приедут, не давай рассаживаться. Делать всё по команде. Предупреди всех.

— Так, слушать меня! — гаркнул я, выдыхая низом живота.

За две недели я натренировал свой голос, по методике «предка» поставив дыхание и научившись не перенапрягать связки и включать «резонаторы». Очень полезный опыт, я вам скажу. Особенно для исполнителей популярных песен, которым я стремился стать к июлю-августу. Валерка Гребенников и сейчас упрашивал меня взять с собой гитару, но нафиг-нафиг. Гитара в армии — путь в один конец. Пойдёт по рукам и не заметишь. Правда «громовскую гитару» я уже вернул хозяину, так как через Виктора купил свою первую личную гитару с металлическими струнами. Это была Чехословацкая «Кремона». И зачем я брал бы новую гитару в «армию»? Балбесов малолетних удивлять-развлекать? Морских пехотинцев?

Валерка Гребенников после того, как я спас его задницу и имущество от грабителей ко мне проникся уважением. Сам я его не игнорировал, но и инициативу к общению не предпринимал. Он же несколько раз видел, как я уезжал то на синих жигулях Виктора, то на оранжевых «служебных» «куратора» и пытался узнать куда. «Куратор» тоже возил меня показывать руководству крайкома и райкома партии, где мне пришлось поучаствовать в согласовании плана мероприятий пионерской «спецсмены». Там тоже, кстати, просматривали фильмы с моей озвучкой и тоже впечатлились её качеством. Впечатлилось партийное руководство и тем, что меня рекомендовало не просто местные «товарищи в штацком», а «товарищи», как оказалось, из самой Москвы.

Интересной хернёй эти товарищи в штатском занимались. Что это за мероприятия такие по распространению подрывной кинопродукции в народных массах. Ведь они собирались именно что распространять идеологически чуждую СССР культуру и нравы. Но меня их танцы с бубнами интересовали по стольку, поскольку мне платил Виктор. Как я понял, это всё-таки была его «тема» с видео, хе-хе, прокатом.

Валерка всё-таки побывал у меня дома, впечатлился моей фонотекой и уломал меня, красноречивый, пускать мои диски в оборот для обмена. Я сказал, что этой хернёй пусть он занимается сам, вот он и занялся. Он брал мои диски и приносил чужие. Мы переписывали музыку через мою «Ноту» на бобины, которая, оказалась, пишет лучше Валеркиной «Астры».

Теперь я мог себе позволить писать всё, потому, что деньги на плёнку у меня теперь имелись.

Виктор самолично переговорил с моим отцом по поводу моей «подработки» и отец «дал добро». Все деньги я отдавал родителям, получая от них необходимые суммы. Мама, стала приносить более качественные вещи, за которые переплачивать, наверное, приходилось больше. Раньше она, как я знал, утаивала часть денег от отца, чтобы купить что-нибудь дорогое: люстру, хрустальную посуду, сервиз… Теперь и отцу не нужно было выходить сверхурочно и подрабатывать ночным вахтёром на той же ТЭЦ-2. Жизнь материально, вроде как, наладилась.

Так вот Валерка, как-то непроизвольно, вдруг стал моим заместителем. Он навтыкал Балдину и Ерисову, а когда пришли две грузовые бортовые машины, первым забросил в кузов свой рюкзак, попав чётко на первую от кабины скамейку и крикнул:

— Это наши с Шелестом места! Кто сунется — пасть порву и моргала выколю!

— Не борзей, Грек! — воскликнул кто-то, но тут же ойкнул.

— Сказано! Первая скамейка для командиров!

— Кто тебя командиром назначил?

— Шелест и назначил! Правда Мишка⁈

— Правда, Валерка! Гребенников назначается заместителем командира взвода, э-э-э, по воспитательной работе.

— А меня по кухне, — крикнул Ерисов.

— Отлично! Ерисов у нас отвечает за кухню.

— А меня назначь командиром, — попросил Балдин.

— Хочешь быть каптёром?

— А кто это?

— Будешь отвечать и выдавать материальные ценности.

— Хочу.

— Так и быть. Балдин — каптёр. В одну шеренгу по росту становись! — крикнул я, увидев шевеление бровей и пальцев военрука.

Взвод суматошно засуетился и с грехом пополам построился.

— Взвод! Слушай мою команду! По порядку номеров рассчитайсь!

— Первый, второй, третий… сорок второй. Расчёт закончен!

— Хм! Вроде по списку все, — мысленно удивился я.

— Смирно! — сказал я и, развернувшись кругом, сделал два шага к военруку. На мне была надета отцовская флотская чёрного цвета с белым кантом пилотка и я вскинул к уху выпрямленную кисть руки.

— Товарищ военрук! Вверенная мне группа учащихся девятого класса средней школы шестьдесят пять в количестве сорока двух человек построена. По списку вместе со мной сорок в наличии сорок три человека.

Доложился и после того, как военрук опустил свою руку, отшагнул в сторону и развернулся кругом.

— Вольно! — скомандовал Николай Семёнович.

— Вольно! — скомандовал я.

— По машинам, — сказал военрук.

— Не расходиться! На пра-во! По порядку номеров! Приступить к посадке в машины!

Свора кое-как повернулась к грузовикам и первые побежали.

— Шагом! — крикнул я.

— Серов, командир, — сказал подошедший от машин старлей. — Здравия желаю, товарищ капитан второго ранга.

Он вскинул руку в приветствии, военрук ответил.

На грузовиках стояли огромные сержанты в чёрной морпеховской форме, в беретах с красным треугольником знамени и сапогах. Они задёргивали учеников в кузов друг за другом, как будто выдёргивали морковку или редиску из грядки.

— Руки им не поотрывайте! — крикнул я. — Мне не останется.

— И разговаривает по-нашему! В военное его готовите? — услышал я.

— Да, не-е-е, — вздохнул военрук. — Травма головы у него была серьёзная. Комиссию взяд ли пройдёт.

— Травма головы? Так это сразу к нам! Хе-хе! — пошутил сталей.

На машины, к моему удивлению, расселись без проблем. Я залез по колесу через борт и умостился на скамью, отодвинув Валерку от борта.

До бухты Шамора, где должен был располагаться наш палаточный лагерь, ехали по трассе мимо ТЭЦ-2, фарфоровый завод и городскую свалку, вечно дымящуюся от тлеющих внутри неё пожаров. Запах дыма был настолько невыносим, что некоторые не удержались от шутки: «Дышите глубже, проезжаем Сочи», а некоторые расчехлили противогазы и надели.

— Третий год вожу школьников, — сказал сержант, — и постоянно одни и те же шутки.

— Осенью на дембель, товарищ сержант? — спросил я.

— Так точно, — кивнул головой сержант. — Как зовут, командир?

— Михаил Шелест.

— Ты, я понимаю, взводный?

— Так точно.

— Тогда слушай, взводный. Твоя задача, чтобы по прибытии твои не разбрелись курить, а остались в машинах. В лагере уже сейчас бедлам. Там и другие школы подъезжают. Я покажу вам вашу палатку. Покажу, где брать матрасы. Лучше сразу одного поставить в очередь. Возьмёшь с собой.

— Балдин, слышал?

— Чо?

— Хрен в… Извините, товарищ сержант. Через плечо! Всем по приезду на место до команды оставаться в кузове, Балдин идёт со мной.

— Чо я-то?

— Ха! Ты — каптенармус! Пойдём с тобой материальные ценности получать. А всем сидеть в машине! Всем всё понятно⁈ — крикнул я, перекрикивая шум ветра, мотора, пацанский гомон и гогот.

— Валерка, присмотришь за ними.

— Есть командир! — радостно проговорил Грек, чем сильно меня удивил.

Я хмыкнул и пожал плечами. Валерка никогда ни под кого не подстраивался в нашем дворе, был абсолютным индивидуалистом, а тут вёл себя, как… Не понятно, как кто… Но помощники мне были нужны…

Оказалось что палаточный лагерь разместился на территории турбазы «Лазурный берег». У базы имелись деревянные корпуса, но нас разместили в большой армейской пятидесятиместной палатке, установленной на деревянный щит. Как и всех учащихся из других школ первомайского района города Владивостока.

Мы получили матрасы, постельные принадлежности и, после обеда и сонного часа, приступили к «службе». Нас до ужина учили маршировать. Ой, простите… Ходить строем. По разному, даже в полном «приседе», но в ногу. К ужину даже я подзатрахался, хотя практически ежедневно ползал в своих китайских упражнениях не то что в полном приседе, а ещё ниже. Однако, выдохся и я. Чего уж говорить о ребятах? На Валерку страшно было смотреть, но он бодрился. Зато после ужина и тактических занятий по ориентированию на местности, рыльно-мыльных процедур и команды отбой, вырубились все и почти одновременно. Со своей задачей, задолбать, сержанты справились успешно.

Утром мы все проснулись по команде подъём и пинкам сержантов. Свой пинок получил и я, пока обдумывал спросонок, что это за вой стоит. Сержант пнул меня буквально через две секунды после команды. Ну, а я уже пинал по пяткам и коленям всех остальных.

С утра мы бежали небольшой кросс сначала по асфальту, а потом по морскому песочку. Точно так же делали и все остальные школы. Их было, по моему, штук пятнадцать. И в каждой по сорок человек оболдуев. Нормально так, да? Такая цепочка образовалась! Хорошо, что бежали в колонне по четыре, которая поначалу превратилась в простую толпу.

Когда вернулись в расположение, снова разбились по взводам, и зарядкой занимались повзводно.

— Взводный, военрук говорит, что ты самбист и неплохой спортсмен. Проведёшь физпо сам.

— Слушаюсь, товарищ сержант, — сказал я и провел физподготовку, не особо загружая ребят нагрузками на ноги, но включив в комплекс упражнения из боксёрской практики.

— О! Да ты ещё и боксёр взводный! Может побоксуемся?

— Перчаток боксёрских нет, — буркнул я.

— Как нет? У нас есть! Мы ежевечерне перед отбоем буцкаемся.

— Мне нельзя. Я в голову раненый.

— У него там титановая пластина, — сказал Грек. — Но буцкается он будь здоров.

— А ты? — спросил сержант.

— И я, но у нас с вами весовые категории разные.

Да… Сержант был огромный. Метра под два ростом. Правда, по моему, суховат… Если не сказать, дрыщеват. Хе-хе… Но руки у него были длинные, словно у обезьяны.

— А бороться тебе можно? Э-э-э… Просто, ты среди них самый близкий по весу и росту, а силы проверить хочется. В том году Бузин такой был тоже из вашей школы, но он хоть и мастер, а бороться отказался. Тоже по весовым признакам. Ха-ха…

— Бузин сильнее меня. Он уже мастер, а у меня только первый разряд.

— Юношеский, — расстроился сержант.

— Взрослый.

— О! Ну тогда, нормально. Поборемся?

— А мне какой интерес? — спросил я. — Я-то знаю, что тебя уработаю. Какой мне резон? Я тебя уработаю, а потом ты с нас с живых не слезешь. Вчера вон как наползались… Да и сегодня.

— Кхе-кхе… Уработает он… Нас тоже самбо обучают. Прикладному, правда… Вот и хотелось бы со спортсменом себя проверить.

— Не-е-е… За так я не хочу. Тебе есть резон, мне нет. Да и не верю я тебе, что не замучаешь нас потом.

— Да честное слово, что не замучаю.

— Э-э-э… Давай так. Ты же не веришь, что я тебя уделаю?

— Конечно не уделаешь!

— Во-о-о-т… Значит уверен в своих силах. А поэтому, если я тебя руку сломаю, то не только не станешь нас гнобить, но и вообще всю физподготовку я беру на себя. Ты нас дро… э-э-э… в смысле, заниматься с нами не будешь. Договорились?

— Договорились, — сказал сержант.

Через пару минут он лежал на траве и потирал руку в локте. Я его аккуратно приложил о землю на полянке и перейдя на болевой, «открутил» как у нас говорил тренер, правую руку. Правда не совсем открутил, а слегонца.

Сержант был впечатлён и находился в недоумении, а я перво-наперво спросил:

— Уговор в силе?

— Какой уговор? — нахмурился сержант, качая руку.

Я нахмурился.

— Ах, да! В силе, в силе. Ну ты и зверь! Что за приём такой?

— Передняя подножка с падением, — пожал я плечами. Я её «лепил» кому угодно. Это был приём из арсенала классической борьбы, только они –классики — его делают не через ногу, а через спину. По понятным причинам. А я накручивал через что придётся. Захватишь куртку за рукав и крутишься, крутишься, крутишься… Кто знал, тот мне правый рукав старался не отдавать. Так я на левую сторону приловчился, да с переходом на мельницу… Эх, жалко мне было самбо бросать. Но может быть ещё похожу в десятом классе?

После завтрака мы шагали строем. На шагистику я не спорил, а потому сержант муштровал нас с особым цинизмом.

— Товарищ сержант, разрешите обратиться? — спросил я во время пятнадцатиминутного отдыха. Положены были нам такие.

— Обращайся.

— Может побоксируем сегодня вечером? А вы потом нас вообще доё… э-э-э… муштровать не будете.

— Не-е-е, Миха. Теперь я тебе верю, что ты и в боксе меня сильнее.

— Да вон у вас руки какие! К вам же хрен… э-э-э… не прорвёшься!

— Нет, Миха! Только если ты нашего старлея вырубишь, я от вас отстану.

— В смысле, вырубишь?

— Он нас мутузит. Это его перчатки. Вот он нас и тренирует. Мы у него вроде как спарринг-партнёры. Уже три года как…

— Хороший опыт, — закивал я головой. — Это он так к соревнованиям готовится?

— Так точно!

— Понятно. Прямо, э-э-э, вырубить? А по очкам?

— Не-е-е… Не прокатит. Вырубишь, вопросов нет. Только маршировать всё равно будете, пока не научитесь. Но обещаю не задра… э-э-э… В смысле, не издеваться.

— Давай, сержант, я сам их, — я показал на слушающих во все уши, архаровцев, — вымуштрую. Ты посмотришь, а я потренируюсь. Мне в воинское поступать.

— Да, пожалуйста. Лишь бы прошагали ровно на смотре. И песню строевую выучить…

— У-у-у… Песня нам строить и жить помогает! Я такую строевую песню знаю. Все просто оху… Ну, ты понял, да? Я согласен. Только, если проиграю, никаких репрессий. Лады?

— Да, какие репрессии. И за попытку наши все спасибо скажут. Задолбал он нас своим боксом за три года, если честно… В печень любит бить.

— Хм… Печень и я люблю. Раз такое дело, то с вас бутылка сухого вина на закрытие сезона, — тихо проговорил я.

— Чего? Какого сезона?

— Сборов военных.

— А, это… Да, без базара. Если уложишь ударом в печень, упьешься.

— Сговорились. Своди меня с старлеем.

Глава 3

Старлей пришёл к нам сам, когда мы занимались шагистикой по асфальтовой автотрассе проходившей мимо «Лазурного Берега». Куда она шла дальше мы не знали, но машины мимо нас не ездили совсем. Мы все шагали тут, туда-сюда, каждый взвод по своему куску дороги. Вот командир сборов старший лейтенант Дмитрий Осипов, так, потом оказалось, его зовут, и проверял все вверенные ему подразделения школьников.

— Как дела? — спросил, он когда подошёл к нам. Весёлый такой увалень…

— Какой из него боксёр? — прикинул я.

Он был совсем не похож на боксёра. Борец? Возможно… Килограммов девяносто мышечной массы.

— Может, ну его нафиг? — подумал я. — Какой он боксёр, фиг знает, а вот какой из меня боксёр? Я знаю точно, — никакой. Чтобы драться — нужно драться. Чтобы боксировать — нужно боксировать. С людьми и как можно чаще. А я? Разве я боксёр? На навыках «предка» кое-как отмахивался от «случайных встреч» научился, но ведь это не серьёзно. А если он мне в голову попадёт? Ведь не знаю я, какие могут быть последствия. Вдруг снова стряхнёт мне что-нибудь? Хотя «внутренний голос» мне подсказывал, что нечему там стряхиваться.

Нейронные связи в мозгу так и не восстановились полностью. Если бы не разум «предка» размещённый где-то в «энергетической оболочке», я бы сейчас мог бы сложить пятьдесят семь и пятьдесят восемь, но не больше. Его память, как говорил «предок», продублирована где-то в неповреждённом участке мозга и там выстраиваются связи, восстанавливаются функции мозга, но до полной реабилитации, как до луны. Потому-то вся профессура и стояла на ушах, когда я выписывался. Столько их понаехало! Даже из Новосибирска были.

Так что, стряхивать в моей голове было нечего. Предок там так усилил нейронные связи, что если бы сейчас был прибор, который мог бы просканировать мой мозг, вся профессура ещё бы больше прифигела. Предок там такого нагородил! Как он говорил, смеясь: «По образу моему и подобию». Почему по образу и по подобию его, — означало что-то смешное и страшное, я не понимал. «Предок» сказал, что там в моём мозгу такие ячеистые сети, что любой компьютер позавидует. Только ему ещё хорошенько прорости нужно этому компьютеру. Хе-хе…Я не понимал, о чём он мне говорил. Да и пофиг мне было и есть, если честно.

— Боролся? — спросил старлей сержанта.

— Ух ты! — удивился я. — Так это у них запланированная акция была?

— Боролся, — кивнул головой сержант. — Проиграл. Он мне чуть руку не отломал.

— В двадцать седьмой школе тоже крепкий паренёк. Вольник… Бойко тоже ему продул. Слабаки вы. Три года на вас потратил, а бестолку всё. Какие-то спортсмены вас делают. Они знают-то по одному «коронному» приёму. Правда, школьник?

Это он обратился ко мне.

— Так точно, товарищ старший лейтенант.

— Вот видишь. И вам надо не карате заниматься, а отрабатывать по одному броску и по одному удару.

— Так вы же сами занимаетесь карате…

— Я — это другое дело. Я — офицер. Нам много, что положено знать и уметь, потому, что мы всю жизнь служим и у нас есть для этого время. А вы за три года должны освоить минимум: отбил, коли. Это ты должен был его на свой коронный приём поймать.

— Хотел посмотреть, что он может…

— Посмотрел? Хе-хе, — старлей похмыкал. — Сегодня накажу тебя.

— тут он, как оказалось, ещё и боксом увлекается. Говорит, что первый взрослый у него…

Я чуть не поперхнулся от удивления.

— Первый взрослый? Хм, — недоверчиво покрутил головой командир. — Как такое возможно? Самбо, бокс… Скажи ещё, что карате знает…

— Знаю, — неожиданно для самого себя, сказал я.

— Да ну, на?

Командир достал пачку «Опала» и, вынув из неё сигарету, вставил в губы и прикурил.

— Могу выбить сигарету ногой, — сказал я и подумал: «Или забить её, хе-хе, в хлебало…»

— Да, ну? — поднял старлей брови.

— Ну, да! — улыбнулся я. — Можете просто держать сигарету в пальцах, если боитесь.

— Хм! Боюсь? Конечно боюсь.

Командир пару раз затянулся и вынул сигарету, взяв её тремя пальцами.

— Ха! Ну-ну! — сказал он, поразив меня информативностью, и поднял сигарету выше своей головы.

— Скромнее надо быть товарищ старший лейтенант. У вас там, что ли губы?

Пацаны рассмеялись, а до этого молчали, словно на похоронах.

Командир руку опустил и держал прямо перед собой до тех пор, пока сигарета вдруг не исчезла, а я не опустил ногу, поставив её на землю.

— Э-э-э… Не понял, — сказал старлей. — Это, что он сделал?

— Ногой махнул, — сказал сержант, стоявший сбоку. — Правый маваси. Очень быстрый.

— Не заметил, — удивился старлей. — Видел, как он приподнял колено и как он поставил ногу обратно. Давай ещё!

Старлей достал сигарету и вытянул перед собой руку, отведя её чуть в сторону. Я снова махнул ногой туда-сюда и поставил ногу на асфальт.

— Быстро, — резюмировал командир. — Так может поспаррингуем с ногами?

— Только босиком, — сказал я.

— Согласен. Надеюсь, ты в голову сильно бить не будешь? Ха-ха… Когда и где?

Старлей аж место себе не находил от предвкушения схватки.

— Э-э-э… Так давайте на той же полянке. Там, вроде, чисто. Ребята ещё раз осмотрят, чтобы на стекло не напороться.

— Осмотрим, осмотрим, — зашумели ребята.

— Пошли? — спросил я.

— Ну ка покажи кулаки, — приказал старлей.

Я протянул к нему обе руки с красными от постоянных отжиманий на кулаках суставами.

— Ну-у-у… Это не серьёзно, — он скривился. — Ты занимаешься от силы полгода. Как ты так умудрился растянуться, не понимаю. Специфика организма? На самбо увлекался растяжками? Гипер-подвижность суставов? Отработал самый эффектный удар и, думаешь, — всё? Это, к сожалению не даёт практики боя. Посмотри на мои руки. Я пять лет занимаюсь карате.

Руки старлея и впрямь выглядели устрашающе. У него были набиты все суставы, а не первые два. Рёбра ладоней выглядели как обухи топоров, а на кончиках пальцев имелись мозоли. И не от гитарных струн, как у меня, а от протыкания минимум пятимиллиметровой фанеры.

— Качественные руки! — согласился я. — Трудовые мозоли. Однако… Давайте попробуем. Обещаю сильно не бить.

— О, мля! — удивился старлей. — Хамишь парниша. Хе-хе… Мне такие нравятся, но таких я ем даже не на обед, а на десерт. Ты бы видел, малыш, какие у нас учились ребята. Я доску пятёрку кулаком ломаю, а это, между прочим, семьсот килограммов силы. Мы замеряли на излом. Ты такие ломал?

Я покрутил головой.

— Да, какая разница? — спросил я. — Доска сдачи не даст.

— Хм, — старлей скорчил в недоумении лицо, поджав верхнюю губу нижней. — Настаиваешь?

— Настаиваю, — и я заговорил очень быстро. — Только, если я выиграю нокаутом, мы переходим на самоподготовку, а сержант нам только подсказывает, если мы что не так делаем. Договорились?

— Нокаутом? — выдавил из себя старлей и закашлялся.

— Ну, кхе-кхе, нагле-е-е-ц. Ты смотри на него, сержант! Как он самоуверен! Согласен, конечно! Но если проиграешь, будете на камбузе вечными дежурными. Но здесь спарринговать мы не будем. Не достойно звания советского офицера сие действо производить в форме. Погоны, то, сё… Приходи после ужина в спортзал. Там у нас ринг имеется вот на том квадрате и распишем «пулечку».

* * *

Мне не хотелось попадать под его кулаки. Не хотелось, чтобы он попал мне даже по корпусу и даже в перчатках. Нафиг-нафиг. И я просто всандалил ему левый маваси в печень. Прямо под локоть нога зашла. Как и обещал сержанту. Это был любимый удар «предка», стал он любимым и мне. Я качнул туда-сюда маятник и на уклоне вправо, молниеносно выбросил левую ногу. Поначалу никто даже не заметил моего удара, а потом ноги старлея резко подтянулись к его груди и он рухнул на канвас, словно подкошенный. Я бил не шлепком голени, а проникающий подушками поднятых пальцев и ступни. Этот удар я отрабатывал дома на макиваре и на старой папиной рабочей кожаной сумке, набитой опилками и повешенной мной на стену. Становишься так к стене боком, заносишь ногу, разворачиваешь корпус, выносишь бедро и разворачиваешь таз, опираешься на стену руками и всаживаешь в стену ступню.

Вот так я и всадил старлею свою ступню под плавающие рёбра. Не со всей силы, но быстро, резко и глубоко. Я специально, по рекомендации «предка», разрабатывал таз, доворачивая его максимально. А поэтому при постановке опорной ступни в прямой позиции, то есть, носком строго вперёд, бьющая маваси нога разворачивалась практически в позицию «ёко гири» и даже чуть больше. Да и бил я пальцами. Поэтому старлей не правильно оценил дистанцию и принял удар под рёбра. А мне пяти сантиметров хватило, чтобы «проткнуть» ему печень. Командира откачали минут через десять. Но он ещё долго, кроме: «Ох, ни хрена себе», сказать ничего не мог.

Командир не обиделся, но попросил реванша. Я отказался ссылаясь на его раненную печень и мой гуманизм. Дескать, это тоже мой коронный приём, а бить его в печень повторно у меня не «поднимется нога». Чисто из гуманных соображений… Тогда он, паразит, предложил мне поспарринговать с его бойцами. Типа, не в полную силу… Ага! Морпехи и не в полную силу? Ну-ну…

Короче, я отказался категорически. А мой взвод попросил меня, уж если я сам взялся проводить физподготовку, включить туда элементы «ногомашества» и «рукоделия». Ну, что ж, просили — получите. Теперь мы не просто так бегали и ходили, а с махами руками, имитирующими удары бокса, а также удары локтями. Ничего сверхъестественного, но такие упражнения дают сумасшедший эффект. Они учат перемещаться с различными ударами. Через неделю все ребята легко и непринуждённо махали руками и немного ногами.

Ничего необычного на сборах больше не случилось. Я занял третье место по разборке и сборке автомата, отстав от лидера на полсекунды. А в предпоследний день сержанты устроили на берегу мамаево побоище, «столкнув» в рукопашной две школы, нашу и двадцать седьмую. Видимо специально. Почему? Да потому, что общая свалка победителя, естественно, не выявила, и вызвали на поединок взводных.

Против меня вышел тот «вольник», который тоже заборол своего сержанта. И я ему чуть не продул. Боролись по правилам самбо и вольной борьбы, и он меня чуть не «затушил», на песке «мост» делать проблематично. Э-э-э… Делать-то его удобно. Песок ведь, а не камни, но спина почти на песке.

Поэтому я перешёл на бок, а он зацепил мою руку в локте и дожимал. И дожал бы, если бы не Вовка Верёвочников — борец-классик.

— Руку проверни, — крикнул он. — Что ты тянешь?

И я провернул, выскользнул телом, вывернулся и, навалившись на него, завалил и «открутил» сопернику руку. И среди наших прославился. А так бы «опарафинился» на весь оставшийся учебный год и на всю оставшуюся, хе-хе, жизнь.

— Интересно, — сказал предок, когда мы возвращались в лагерь — со мной тоже так же было.

— В смысле, так же? — насторожился я.

— В прямом… Всё, что с тобой было тут в той или иной степени происходило и со мной в моей жизни. Я же из параллельного мира.

— Э-э-э, — задумался и нахмурился я. — Значит, ты знал про этого вольника, про то что он меня за руку тянуть будет и меня не предупредил?

— Ну…

— Я тебе сейчас дам, «ну»! — вызверился я внутренне. — Меня чуть не завалили, а он нукает.

В моей крови ещё кипел адреналин.

— Так, я же знал, что Верёвочников крикнет тебе, хе-хе, — весело так сказал «внутренний голос».

— Вот, ты сука! — обозвал я его и «обиделся».

— Зря ты так обзываешься. Это твоя победа. И немножко Верёвочникова. Делиться нужно. А ты должен был понять, что самбо — не панацея. Что ты мог сделать без куртки? А в жизни часто так случается… Потянул ты за рубашку, и она порвалась. И супротив тебя голодранец.

Я задумался.

— А ведь прав «предок», — подумал я. — Без такого опыта, я бы пожалуй этого бы не понял.

— Ладно, прости за грубость! — попросил я.

— Уже простил! Как на себя можно обижаться, хоть ты и не совсем я?

Строевой конкурс тоже сдали на «нормально». Уже после обеда второго дня мы ходили под песню «Здравствуй небо в облаках»[1], которую, естественно, запевал я. А что? Я запел, ребятам понравилось. Сержанту — тоже. Я просто крикнул на марше:

— Внимание! Песня!

И запел:

— Здравствуй, небо в облаках. Здравствуй, юность в сапогах. Пропади, моя тоска, вот он я, привет, войска. Эх, рельсы-поезда, как я попал сюда?

Здесь не то что на гражданке. На какой-нибудь гражданке. Жизнь снаружи и с изнанки сам попробуй изучи… Для печали нет причин.

Непросто быть собой, когда шагает строй. Только сердце птицей бьётся, и ликует, и смеётся, и ему не удаётся под погоном петь в груди.

Знать бы, что там впереди.

Где-то течёт река… Где-то дом, где всё ждут нас назад…

Это не грусть. Слегка, просто ветер щекочет глаза…

Шаг вперёд и два назад. Кто бы знал, чему я рад.

Просто сбросил я печаль, словно голову с плеча.

На стыках рельсов путь в виски вбивает пульс

Ты поймёшь, как будет нужно, где предательство, где дружба

Где карьера, а где служба и как сердце безоружно

Как обманчива наружность, сколько звёзд и сколько лычек

Сколько лиц, личин, обличий, и как мало в нас различий

Где-то течёт река… Где-то дом, где всё ждут нас назад…

Это не грусть. Слегка, просто ветер щекочет глаза…

Под такую песню маршировалось весело. Сержант, конечно же, переписал слова песни для своего «дембельского альбома» и радовался этому, как ребёнок.

Нашлась у морпехов и гитара, будь она неладна. С неё и начались мои выступления по воинским частям. Потому, что, как оказалось, моя песенная эпопея только началась после нашего триумфального строевого прохождения мимо трибун руководителей района, выстроенных по-над «нашей» дорогой, ведущей, кстати, как сказали, на какой-то секретный войсковой объект.

Так вот, всем понравилось, как мы весело прошлись, чётко печатая шаг, и сама песня понравилась, поэтому нашему «хору мальчиков» предложили пройтись перед теми, кто примет присягу в дивизии морской пехоты. Мероприятие нам понравилось, интересно было посмотреть на то, как других «забривают» в армию, и мы согласились практически полным составом. Тем паче, что присяга должна была состояться буквально через три дня после окончания наших сборов, а именно двадцать шестого июня в воскресенье. За нами даже обещали прислать автобус. И не обманули. Прислали.

Там мы под песню прошлись строевым шагом перед будущими защитниками Родины, их родственниками и командованием дивизии по настоящему военному плацу и встали на, специально нас отведённое, место. Потом мы смотрели, как новобранцы дают присягу и потом проходят строем. Потом нас, как и гостей, накормили праздничным обедом и отвезли к школе. Вот так закончились наши военные сборы. Не знаю, как кому, а мне они понравились.

— Ты, прямо сказать, превзошёл меня, — сказал мне мой «внутренний голос». — Я, хоть и целенаправленно зная, что хочу, шёл по спорту, но у тебя это как-то легче получается. У тебя тело одновременно и гибче, и, э-э-э, упруже, что ли… Ты, как пружина, Мишка. Интересно, как высоко ты прыгаешь? Давненько ты в высоту не прыгал, кстати.

— Раньше я брал метр двадцать пять ножницами. А по-другому я не могу.

— А ты попробуй в высоту попрыгать, толкаясь сразу двумя ногами. Этот прыжок важен и в карате, и в волейболе, и в баскетболе… Кстати физрук факультатив на лето затеял. Что-то ему неймётся… Отдыхал бы, а он — нет…

— Не бесплатно же… Скорее всего, — деньги ему нужны. Он, хоть и один живёт, но ведь должна же быть у него где-то семья? Хоть и пожилой уже мужик… Наверное, внуки уже есть?

— На внуков денег больше уходит, чем на детей. По себе знаю, хе-хе…

* * *

[1] https://vkvideo.ru/video193793807_170675536?ref_domain=yastatic.net

Глава 4

Я всё как-то упускал из вида, что «предок» когда-то был человеком. Причём человеком, — по сути — мной, только в ином, параллельном мире. А тут до меня вдруг дошло, что он прожил свою жизнь аж до восьмидесяти с чем-то лет. Дожил, умер и переселился в меня? Б-р-р-р… Как-то вдруг мне стало не по себе. А что было бы, если бы я… То есть, если бы он перехватил управление моим телом, что бы было со мной?

— Э-э-э…

— Понял с полуслова, — произнёс он у меня «внутре», как писали Стругацкие, в непрочитанной ещё мной «Сказке о тройке». — Такая возможность есть и даже использовалась мной, когда ты лежал в комме. Да и сейчас, по сути, твоё тело управляется не твоим мозгом, а моей матрицей. А это значит — мной. Ты мыслишь, рефлексируешь, я исполняю твои команды.

— А сразу? Ведь ты проявился не сразу, когда вселился в меня! Когда это произошло? Задолго до моего понимания, что со мной что-то не так?

«Внутренний голос» «помолчал» и это меня насторожило.

— Колись, давай! — мысленно «прикрикнул» на него я.

— Ну-у-у… Я так думаю, что это произошло одномоментно со смертью Женьки Дряхлова. Одновременно с его смертью и возвращением к жизни. Ну, или чуть позже. Я тоже не сразу в себя пришёл. У меня там при переходе, что-то пошло не так. Надо было переходить раньше, а я тормознул, и, наверное, умер чуть раньше перехода. Это я так думаю.

— Вот тут совсем не понятно… Ты, получается, мог сам выбрать время своего перехода? Это, как это?

— Э-э-э… Тебе пока в эти процессы лучше не вникать. Запутаешься. Но на этот твой вопрос отвечу. Да, мог. И сейчас могу. Я по сути остался бесплотным духом… Но, честно, не хочется об этом. Это моя личная, э-э-э, я бы сказал, трагедия. Потом, когда-нибудь, когда ты постарше станешь, может быть, расскажу.

— Да, ладно! Можешь и не рассказывать, только почему ты сразу не взял это тело в управление? У меня, правда, сейчас даже мороз по коже пробежал, как я это представил, но всё же? Почему?

— Почему не взял? Хе-хе… Да, потому, малыш, что я эти жизни уже устал проживать.

— Э-э-э… Какие жизни? Мои?

— Ну, какие они твои? Они разные. Давай не будем об этом? Эта такая метафизика, что у тебя может сдвинуться рассудок или перегореть «пробки».

— Хм! Ты же сам говорил, что у меня там «внутре» немного всё иначе, чем у других людей. Мозг не восстановился, то, сё, толстые нити связей…

— А какая разница? Связи-то и в матрице есть. Только в мозге нейронные, а здесь электронные, или квантовые. Мне это не дано понять. Большое видится на расстоянии. А сам себя не разглядишь без зеркала. А если перегорят или запутаются моя сеть, то погибну и я, и ты…

— Так ты же сказал, что тебе надоело, хе-хе, переживать одну и ту же жизнь заново. Я правильно понял?

— Не совсем. Я ищу выход из… Я хочу найти выход…

— И сколько раз ты уже, — спросил я.

Меня ужасал сам этот вопрос, но я задал его.

— Не важно. Тебе не надо в это вникать. Вредно для здоровья.

— Ты точно знаешь, что вредно? — спросил я, догадываясь, что у него, скорее всего уже был подобный опыт.

— Точно, — сказал он.

И тут мне по-настоящему стало страшно. Страшно, как до сих пор не было никогда. Страшно от того, что я вдруг почувствовал глубину параллельных миров и невероятное количество таких же, как я людей, живущих и не знающих о моём существовании. А я знал об их существовании. И даже, как мне показалось, почувствовал их.

— Нет, дружище, — сказал «внутренний голос» — это ты не их почувствовал, а тех, кто вместе со мной прошёл свой путь. Поэтому я и не открываю для тебя весь свой разум и всю свою память. Хе-хе-хе… У тебя свой путь, «Потомок», и я не вмешиваюсь в него. У тебя другая жизнь.

— Ага… И прожить её надо так, чтобы потом не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы? — спросил очень серьёзно я.

— Где-то так, — спокойно ответил «внутренний голос».

— Но ты так и не ответил, почему не давал о себе знать. Ведь с того случая, когда Женька… прошло столько лет…

— Говорю же… Сбой произошёл… Я попробовал затянуть переход до самого, э-э-э, ну, ты понимаешь… Раньше я делал переход самостоятельно. Опасаясь этого, кхм-кхм, «естественного» процесса. А тут решился. Ну и оказалось, что после такого, кхм, естественного перехода нужно время для адаптации и «прорастания» моей матрицы в твою. Восстановления моей сути, короче… Слушай, не бери в голову…

— Ты ж говоришь, в моей голове «пустыня с саксаулами», — я нервно похихикал, почему-то только сейчас серьёзно представив эту пустыню.

Это, что подростковый пофигизм был? А сейчас я «прозрел», понял «бренность бытия» и своё в нём место? С пустой, как барабан башкой?

— Ну и что? Ты к чему? Я что-то не пойму…

— Да, к тому, что я только сейчас понял, что ты можешь уйти, когда захочешь, а я останусь у «разбитого корыта». Ха-ха…

Однако мне, честно говоря, было совсем не до смеха. Страх сковал мою волю и стало невыносимо тошно. Если бы я где-то шёл или стоял, я бы, наверное, так и сел. Но я был у себя дома и после принятой ванны, и одетый в чистые треники и майку, возлежал на своей «Ладоге». Папа с мамой смотрели «воскресный» телевизор. Шёл фильм «А зори здесь тихие», первая серия. Фильм, хоть и старый, семьдесят второго года, но качественный и народом любимый.

Я тоже одним глазом косил в телевизор, так как лёг сразу к телевизору передом, к лесу задом. Но, как лёг, так и задумался. А как задумался, так и прифигел. Не-е-е… Правильно говорит мне мой «внутренний голос», не надо во всё это вникать, иначе — «перегорят пробки».

— Не оставлю, — буркнул «предок». — Мы в ответственности за тех, кого приручили.

— Ой-ой-ой, — ответил я ему на его бурчание и заснул.

* * *

За мои пятёрки в четверти и почти отличный аттестат за год, папа разрешил мне уехать с альпинистами на соревнования, но принял активное участие в моих сборах, хотя до выезда на Сучанскую долину было ещё две недели. Пришлось отпрашиваться и в крайкоме партии, где шла активная суета по подготовке спецсмены. Мне пришлось выдержать серьёзную осаду устроенную мне двумя инструкторшами отдела по идеологии, которые хотели меня упечь в лагерь уже сейчас, когда заканчивалась первая смена и должна была начаться вторая. Помощником вожатого… Ага!

В тумане и мороси мне проводить начало каникул не хотелось. Это я мог бы делать и дома лёжа на диване. У нас на Тихой было то же самое, что и на Шаморе. Одно море, чай… Хе-хе… Июнь и середина июля у нас это нечто с чем-то. Мы купаться-то начинаем только с начала июля. И то… Солнца, если нет, в тумане купаться грустно.

— Потом погода изменится, — как-то сказал «предок». — Такие чёрные туманы посветлеют. И даже в июне будет светить солнце.

Я в это мало верил, полагая, что «предок» меня успокаивает. Городницкий пел по теперешний Владивосток и его песню, услышанную мной из чьего-то окна, я запомнил и теперь любил исполнять на гитаре[1].

Опять же с помощью «предка» на гитаре у меня получалось играть всё лучше и лучше. Предок не очень чтобы был музыкантом, как он говорил, но аккорды знал и пел нормально. Не как профессионал, коих он узнал за свои жизни много и мог себя с ними сравнить, но, как он говорил, тембр его голоса слушателям нравился.

Его тембра мне услышать не довелось, а мой, изменённый подростковыми дисфункциями, мне нравился не очень, но ноты я держал. С детства ведь пел в разных хорах. Ну и что, что высокие ноты я брать перестал. И фиг с ними! Мне нравились песни Высоцкого и других бардов: Окуджавы, того же Городницкого, Визбора. Я специально на барахолке купил несколько бобин с, очень неплохого качества, такого рода, записями.

А в Женкиных записях нашлась плёнка на коробке которой было написано «Трофим». Однако никакого Трофима, как я не узнавал, в музыкальной приблатнёной плеяде исполнителей не было.

— Может Женька такой псевдоним себе придумал? — предположил я.

Песен было очень много и не все они терзали мой слух блатными интонациями, коих я терпеть не мог. Особенно с «одесским» акцентом. Так вот, некоторые песни эти мне сильно понравились. Песнь Женька исполнял без перерыва, как на концерте и под простую акустическую гитару. Как не странно, в памяти «предка» исполнитель Трофим нашёлся и оказался музыкантом из будущего.

Тут меня словно осенило. Мне стало понятно, что и в Женьку, когда он, э-э-э, попытался перейти в иной мир, внедрился какой-то «предок».

— Охренеть! — подумал я. — Это что же за десант такой из потусторонних миров. В Женьку, в меня… Может в когото ещё? ТО-то Женька вдруг в радиотехнике стал разбираться! А раньше ни бум-бум… Интересное кино получается. Значит Женька сейчас где-то на просторах Родины в нашу науку внедряет технологии будущего? Офигеть! Точно — технологии будущего! Иначе, что бы его прятали так глубоко? Офигеть!

Эта мысль меня просто поразила. Получалось, что я тут фигнёй маюсь, а Женька Родину спасает от научно-технического коллапса⁈ А может и от той, хм, «перестройки» ему удастся спасти СССР?

— Вполне возможно, что пытается, — откликнулся на мои размышления «предок». — Женька, как ты его описал, стал парнем деятельным и дюже умным. Хотя нигде больше, я имею ввиду другие миры, он большим умом не блистал. Дальше электрика нигде не поднялся. Да и пил много. Скорее всего, ему крупно повезло, что в его угасающий мозг попала чья-то матрица из параллельного мира. Причём повезло дважды. Во-первых, — он выжил, а во-вторых, теперь двигает науку.

— Не думаю, что он выжил, как личность, — проговорил с сомнением я. — Слишком уж он стал другим. Уж я-то его хорошо знал. И теперь понимаю, что к чему. И ели это так, а это так, то с Женькой можно поговорить, как он дошёл до жизни такой?

— Зачем? — удивился «внутренний голос». — Ты же хотел просто жить? Вот и живи! Видишь, как тебя обложили чекисты? Хочешь тоже туда? Он у них там сейчас, как птичка в клетке. Поёт, когда полотенце с клетки снимут. Как снимут, так и утро, хе-хе… Пшена сыпанули, и давай, чирикай. Оттуда, если попал, так просто не выйти. Сидит где-нибудь в «Новосибирске Пять», катается, как сыр в масле, но здесь мы его ещё долго не увидим. Да и увидим ли? Под какой-нибудь другой фамилией потом переедет в Москву и продолжит дожитие на государственную пенсию.

— Да, что я им могу дать? — удивился я. — Ты не великий учёный, как я понимаю, и не великий инженер. Что с тебя взять?

— Так, дружище, и думай, — сказал мне мой «внутренний голос». — И спи, давай…

* * *

На этом наши рассуждения о высоких материях закончились. Я разучивал песни. Причём, из иностранных взял, как и было рекомендовано «товарищами», пени «Битлз», благо, что «предок» все их когда-то знал и даже играл и пел… В молодости, конечно.

Пальцы мои окрепли, аппликатуру выучили, мозоли на подушечках пару раз слезли, я к гитаре привык, она привыкла ко мне. На всякий случай песни были перенесены в несколько тетрадок

Я скомпилировал на бобине сборник «моего» Битлз, слушал его и частенько подыгрывал, подпевая на разные голоса. Получалось прикольно, особенно если петь через микрофон и одновременно слушать в наушниках. Так голос настраивался лучше. Скомпилировал также сборник русских песен. Играл-пел и их. Так пролетела неделя, а третьего июля за мной заехали на «Жигулях» Татьяна, Костик и Глеб, причём, Миргородская сама была за рулём, и мы отправились в сторону города Находка.

Однако прямиком до Находки мы не поехали, а свернули в сторону Партизанска на дорогу, идущую мимо деревни «Стеклянуха».

— Это, между прочим, бохайское городище, — сказал Глеб, показывая пальцем на ровный вал, явно искусственного происхождения, идущий вдоль дороги.

— Да? А я всегда думала, что это дамбу от разлива реки поставили.

— Нет, Танюша, это бохаи. Тут много городищ. По всем рекам в Приморье их остатки. И чдурджени есть… У меня друг тут в семьдесят третьем участвовал в раскопках. Говорит, добра тут видимо-невидимо. Монет кучу выкопали. С дырками квадратными. Они тут до сорок первого года жили.

— До какого сорок первого, Глебушка? — удивилась Татьяна.

— До войны нашей. Их потом куда-то выселили.

— Кого, бохаев? — Татьяна развернулась к нам лицом. — Это ведь что-то древнее?

— На дорогу смотри, — сказал Костик, сидевший спереди. — Он тебе сейчас лапшу вешать будет, ты головой крутить, а мы в канаве очутимся.

— Никакая это не лапша. На осколках посуды были клейма Дулёвского фарфорового завода сорокового года.

— Что за завод такой? — спросил Костик.

— В Орехово-Зуево. Понятно, да? Жили здесь люди до сороковых, а потом исчезли так, что и посёлка нет. А это что? — спросил Глеб таинственно.

— А это то, что замолкни и хватит об этом, — сказал Костик грубо.

Все замолчали и долго ехали так, пока дорогу не перебежала дикая коза или маленький олень. Я заметил только его спину, а мнения видевших это чудо природы разделились. Татьяна кричала: «Ах какой олень!», а Костик «Во, коза!». И не понятно, к кому относились эти слова, потому что Татьяне пришлось прилично вильнуть, чтобы этого оленя не сбить и Костик при этом сильно приложился головой о стекло своей двери.

Так до конца поездки так и обсуждали шишку Костика и то, что нам с Глебом повезло, что между нами был мой рюкзак, который не влез в багажник.

Лагерь располагался под скалой Пржевальского. Эта, почти вертикальная, скала всегда внушала к себе уважение. Удивительно в ней было то, что почти на её вершине в ней был вход в пещеру с озером, которое, естественным образом, переполнялось, и по скале стекала вода. И это, на минуточку с высоты тридцати метров. А сторона была северной и за зиму здесь нарастала громадная наледь, на которой тренировались «ледоходы».

Скала опускалась в воды реки Партизанская, которая раньше называлась Сучан, как и долина. Но так как это было не основное её русло, а старица, река часто мелела и освобождала подходы к основному месту тренировки скалолазов.

— О, Танюша приехала! — встретил нас, разведя руки, словно хотел остановить грудью машину, Игорь Железняк. — Кого ты ещё с собой привезла? О! Глебушка! Костян! А это что за стройный юноша? Брат твой?

Его я видел на скале на Бухте Тихой, и имя запомнил сразу. Это был человек, горевший именно альпинизмом, а не скалолазанием, которое он терпел только как вид тренировки в межсезонье.

— Ты же собирался на Кавказ! — удивлённым голосом сказала Татьяна. — А этот стройный юноша наш бывший сын полка. Его зовут Михаил. Ему стукнуло шестнадцать и он готов влиться в наш коллектив. Ты не помнишь его? Он живёт на Тихой.

— А-а-а… Помню-помню… Шустрый мальчишка был. А сейчас и не узнать…

Константиныч рассматривал меня, обходя вокруг, словно разрабатывал маршрут, только не щупал и бинокль не использовал, как он обычно делал, внимательно разглядывая «тропу» на скале.

* * *

[1] «Владивосток» А. Городницкий — https://rutube.ru/video/1824ce3c11f6e4db7c465245fbaff2ba/?r=plwd

Глава 5

— Горы любишь? — спросил он вдруг, словно выстрелил.

— А кто их не любит? — спросил я и расчехлил гитару.

— Пора вливаться в коллектив, — подумал я и стал ритмично бить по струнам.

Звонкие аккорды разлетелись по окрестности, а я запел хриплым баритоном:

— Здесь вам не равнина — здесь климат иной.

Идут лавины одна за одной,

И здесь за камнепадом ревет камнепад.

И можно свернуть, обрыв обогнуть, —

Но мы выбираем трудный путь,

Опасный, как военная тропа.

Кто здесь не бывал, кто не рисковал —

Тот сам себя не испытал,

Пусть даже внизу он звезды хватал с небес.

Внизу не встретишь, как не тянись,

За всю свою счастливую жизнь

Десятой доли таких красот и чудес.

Нет алых роз и траурных лент,

И не похож на монумент

Тот камень, что покой тебе подарил.

Как Вечным огнем, сверкает днем

Вершина изумрудным льдом,

Которую ты так и не покорил.

И пусть говорят — да, пусть говорят!

Но нет — никто не гибнет зря,

Так — лучше, чем от водки и от простуд.

Другие придут, сменив уют

На риск и непомерный труд, —

Пройдут тобой не пройденный маршрут.

Отвесные стены — а ну, не зевай!

Ты здесь на везение не уповай.

В горах ненадежны ни камень, ни лед, ни скала.

Надеемся только на крепость рук,

На руки друга и вбитый крюк,

И молимся, чтобы страховка не подвела.

Мы рубим ступени. Ни шагу назад!

И от напряженья колени дрожат,

И сердце готово к вершине бежать из груди.

Весь мир на ладони — ты счастлив и нем

И только немного завидуешь тем,

Другим — у которых вершина еще впереди.

Пока я пел, к нам на «шум» сбежались девчонки из нашего лагеря. Их оказалось гораздо больше парней. Да что-там… Парней были единицы, а девчонок человек двадцать.

— Вот это ладно спето! — восхитился Константиныч.

Он как-то странно всегда восхищался. Без подвижки мимических мышц. Словно, его лицо когда-то парализовало и оно застыло маской. Маской Фантомаса его назвать было нельзя. Он был симпатичным парнем, но я никогда не видел его смеющимся. Он не учился в Политехе, а работал на Дальприборе и представлял группу тамошних альпинистов.

— Он у нас теперь разрядник, — похвасталась Татьяна. — Ему сам Рубин его вписал. Правда не посмотрел на год рождения и Мишке придётся книжку переписывать. А чтобы время даром не терять, он выступит за нашу команду. Алма-Атинцы приехали?

Константиныч кивнул и сообщил.

— И Красноярцы. Хорошая компания собирается.

— Сам-то будешь участвовать? — прищурив левый глаз, спросила Татьяна. — Или как всегда?

— Как просить будете, хе-хе…

— Кобелино ты, Игорёк. Смотри, доиграешься.

— Ну, вот… Не успели встретиться, как ты меня обругала. А ещё на вашу стену зовёшь…

— Она не наша, а общая, — буркнула Татьяна.

— Вы — туристы, а я альпинист. Переходили бы в альпинисты, я бы выступал за вас, а так… Мне-то какой резон? Ваши «проходки» в зачёт не идут. Или была бы ты моей женой, например, я бы тогда выступил…

Константиныч привлёк Татьяну к себе, ловко обхватив за талию.

— Пошёл, — постаралась выкрутиться Татьяна, но у неё ничего не получилось. — Сашке расскажу.

— А где он, кстати? — спросил Железняк отпуская девушку. — Что это ты в окружении трёх богатырей, а без суженого-ряженого?

— Его не будет. Сессию досдаёт.

— Ха-ха… Снова завалил! Да он стабилен! Ха-ха! Зачем тебе двоечник, Танюша⁈ Выходи замуж за перспективного инженера. Знаешь сколько я зарабатываю? У-у-у… Даже на Кавказ слетать хватает. А к своему Сашеньке ты присмотрись. Он там, точно, какую-то кралю нашёл и заваливает сессию специально.

— Всё бы тебе на людей напраслину наговаривать, Игорёк.

Татьяна так произнесла «Игорёк», что мне лично захотелось сплюнуть, но я сказал:

— Песня!

И снова заиграл, но уже перебором[1]:

— У беды, хи-хи, — я не в тему хихикнул, но снова сделал серьёзное лицо. — глаза зелёные: Не простят, не пощадят. С головой иду склонённою, виноватый прячу взгляд. В поле ласковое выйду я и заплачу над собой. Кто же боль такую выдумал, и за что мне эта боль? Я не думал, просто вышло так по судьбе — не по злобе. Не тобой рубашка вышита, чтоб я нравился тебе. И не ты со мною об руку из гостей идёшь домой. И нельзя мне даже облаком плыть по небу над тобой.

Я закончил, резко прервавшись.

— Хм! Душевно! — сказал Железняк. — Кто написал?

Я пожал плечами.

— Всё! Хватит лирики! — выдала Татьяна. — Разгружаемся! Мишка, прячь гитару и… Нам с Сашкой палатку поставили?

Спросила она у приблизившихся почти вплотную своих девчонок.

— Поставили, поставили, Танюша.

— Вот! — сказала Миргородская, повернувшись к своим попутчикам. — А вы с Мишкой берите палатку в багажнике и ставьте для себя. И шустрее, вижу, дождь намечается.

— Таню-ю-ю-ш, там палатка неподъёмная, может мы как-нибудь без неё обойдёмся? Она ведь, блин, полноценная десятиместная. А потом ещё собирать её…

Загундел Костик.

— Не десяти, а двенадцати. А где мы провизию хранить будем и снарягу?

— Навес мы сделали и обкопали! — сказала ближайшая к Татьяне девушка.

— Вот лентяи! — бросила в сердцах Татьяна.

Она командовала парнями, как и девчонками, легко и непринуждённо.

— А жить где будете? Снова по девчоночьим палаткам разбредётесь?

— Так, э-э-э, они разве против? — спросил Костик и подмигнул кому-то.

— Не-не…

— Мы не против…

— Понятно, зачем вы на соревнования ездите! — улыбаясь, погрозила девчонкам пальцем Татьяна.

— Так всегда было… Так всегда будет, — глубокомысленно произнёс Железняк и тоже кому-то улыбнулся. Эта «кому-то» тоже улыбнулась. Симпатичная такая девчонка, с косичками.

— А Мишку куда денем? — спросила, вдруг вспомнив про меня, Татьяна.

— Хм! Так себе в палатку и берите. Они же тебе командирскую поставили. Четырёхместную… Вот в уголочке и поселешь…

— Что ты везде лезешь, Игорёк? — скривилась Татьяна. — От тебя не продохнуть. Был бы ещё в нашей команде… А так… С боку припёку… Отвали, иначе из лагеря выгоню. Снова у Находкинцев жить будешь. С крановщицей своей…

— Ох и злая ты, Танюша. Краше не было в селе… Знаешь такие стихи? — обратился Игорь ко мне.

— Есенин, — сказал я.

— Во-во… Напиши на них песню.

— Они грустные, — сказал я. — Не люблю грустные песни.

— Всё, Мишка. С нами жить будешь! — скомандовала Татьяна. — Отдашь тебя этим скалалазкам. Так они от тебя не ручек не ножек не оставят. А тебе, чувствую, одному придётся с нашими соперниками справляться. Эти сейчас тоже попрячутся по палаткам.

Она гневно осмотрела привезённых с собой двух парней и тех, кто стоял за спинами девчат.

— Туристы, блин! — ругнулась и вздохнула она. — Только деньги на вас профсоюзные трачу зря.

— Вот вдвоём с Мишкой и будете, хм-хм, защищать честь Владивостокского скалолазания, — сказал Железняк и раздвинув, как ледокол льдины, «туристов» ушёл куда-то по тропинке.

— Зря ты так, Танюша, — сказала какая-то девушка в синем платочке.

Все они были одеты в брезентовые штормовки и платка, и были похожи друг на друга, как девочка с шоколадки «Алёнка».

— Мы его уже почти уломали, чтобы он выступил за нас. А так он пошёл к Находкинцам, и выступит против. А ты знаешь, как он по этой скале, э-э-э, бегает. И Сашки твоего нет. Против Железняка нам и выставить некого.

— Да пошёл он! Каждый год одно и то же! Как будет, так и будет, — философски заметила Татьяна. — Он вообще не должен с нами состязаться. Альпинист сраный! Полезет за Находку, опротестую. Он прописан во Владике. Всё, пошли. Отдохнуть хочу. Спина гудит после дороги. Да… Мишка! Там в багажнике клеёнка с цветочками… Возьми её. Э-э-э… И прищепки на верёвке… Палатку разделим.

Командирская' палатка была предназначена для четырёх раскладушек и прохода между ними. Вход в палатку был широкий и поэтому, когда мы протянули от входа верёвку и повесили на неё две клеёнки, получились две раздельные комнаты. В одной я надул и положил свой надувной матрас. В другой, я позволил себе заглянуть, лежало два матраса вплотную друг к другу, на которые Татьяна положила брезент, края которого завернула под матрасы. Чтобы не разъезжались, понял я.

Я тоже сразу сбросил с ног кеды и плюхнулся на спину, но не на матрас а на расстеленный бабушкин вязанный из цветных узких тряпочек коврик. Так спина лучше отдыхала, получая своеобразный массаж.

По брезенту застучал дождь.

— Вот, блин! — сказала Татьяна. — Синоптики в этот раз не обманули.

— Ты говорила, что это циклон? — спросил я.

— Не понятно, — ответила она из-за ширмы. — Из Китая идёт. Может на юг пойти, и тогда нам кранты, или на север, тогда мимо… И если на юг, то может и смыть, нафиг. Старица разольётся. Придётся перебираться на «Катьку». Ну, или снова плот строить. Находчане должны были взять с собой и пэсэнэы[2] и доски. Спину, потянула ещё не кстати… Ремонт на факультете делали. А у нас же почти одни девчонки на факультете. И попросить помочь не кого…

— Ты у кого машину взяла? — спросил я кряхтя, подтянув к груди колени и катаясь спиной по коврику.

— Ты что там кряхтишь? — спросила, хихикнув, Татьяна.

— Спину правлю, — так же сдавленно проговорил я.

— Это как это? — спросила Татьяна.

— Посмотри, увидишь.

Она заглянула за ширму, как раз тогда, когда я катнулся «вниз» и сел. Потом снова катнулся на спину и обратно сел на корточки.

— У коврика вязка крупная и получается словно массаж. Классная штука!

— Ух ты… Дай попробовать?

— Да, пожалуйста…

Я встал и помог Татьяне улечься, взяв за руку. Она попробовала сгруппироваться —. кувыркаться учили всех «туристов» — и её попка, обтянутая спортивным костюмом, то приближалась ко мне то удалялась. Потом на сделала стойку на плечах, подставив локти, с упёртыми в бока ладонями. Свеча, называется и покрутила ногами, делая «велосипед».

— Действительно хорошо, проговорила Татьяна.

— Кому это тут хорошо? — спросил мужской голос и в палатку заглянула визиономия взрослого мужчины.

— О! Станислав Куприянович! — воскликнула Татьяна и катнувшись вперёд, встала на ноги.

— Чем это вы тут занимаетесь? — хмыкнув, спросил инструктор краевого комитета партии.

Я видел его там. Он руководил сектором пропаганды и агитации. Странно было видеть его со скалолазами. Где скалолазы и где агитация? Хотя… В такой малинник я бы ездил и ездил… И не важно в каком качестве. Туристы — народ безбашеный, вольный. Вольный своевольный…

— Наверное среди таких и нужно вести пропаганду? — подумал я. — И сочетать, хе-хе, полезное с приятным.

Пырков был молод. Чуть старше Железняка. Лет, от силы, тридцати. Так и с кем ему проводить время, как не с молодыми, двадцатилетними девушками.

— Не вводи себя в заблуждение, — сказал вдруг мой «внутренний голос». — Он тут точно по твою душу.

— Но они знакомы, — возразил я.

— А почему им не быть знакомыми. Все культурно-массовые мероприятия проходят черех планы комсомольских и партийных органов. На эти сборы и деньги отпущены профсоюзом института. А вдруг, что случится. Тут обязательно всегда должен быть кто-то из них. Особенно, как они заявили, это открытые краевые соревнования по скалолазанию.

— Ну и вот. Ты сам всё сказал. Я то тут причём?

— Пырков — это целый заведующий сектором. Точно говорю… Тебя бы не было, прислали бы простого инструктора. Пырков — психолог. Я его и по поздним годам помню. Умнейший человек. Людей — как рентгеном просвечивает.

Татьяна тем временем подала руку инструктору краевого комитета партии и поздоровалась.

— А это Мишка. Наш сын полка. Он с нами уже третий год.

— А мы встречались с вами в крайкоме, молодой человек, — сказал Пырков, потягивая мне свою ладонь. — Так ведь?

Татьяна вскинула в удивлении брови.

— Встречались, — кивнул я головой. — Мимоходом.

— Он прекрасный пропагандистский стенд в школе самолично сделал. Он здорово рисует. Из его картинок уже сейчас можно книжку издавать. Мы думаем над этим, Михаил. Ты ещё поднапрягись в десятом классе. Не оставляй эту стезю… Из тебя может получиться очень хороший художник-карикатурист. Ты уже достоин наград, но возраст… Не привыкли у нас, что дети, могут высказываться на взрослые темы, по взрослому. Кстати, его стенная газета, посвящённая Победе в Великой отечественной войне заняла первое место по стране. Ты представляешь, Таня⁈

— Да? Я не знала. Порисуешь нас? — спросила она меня. — Фотоаппарат — это здорово, но хороший рисунок… Мея нарисуешь?

— Обязательно, — улыбнулся я.

По палатке так и стучал дождь и выглянув из неё, мы спрятались обратно. Даже за кашей под кухонный навес идти не хотелось. МЫ по дороге плотно перекусили и есть пока не хотелось. Я взял гитару и сел в свой уголок, скрестив ноги. Татьяна раздвинула «занавеску» и они сидели с Пырковым, беседуя о чтении им обзорных лекций об международной обстановке, которые, как оказалось были навязаны «туристам» крайкомом партии.

— И тут им нет покоя, — подумал я про себя хмыкнув.

— Ты у меня одна[3], — сказал я. — Словно в ночи луна… Словно в году весна… Словно в степи сосна… Нету другой такой ни за какой рекой, ни за туманами, дальними странами. В инее провода, в сумерках города. Вот и взошла звезда, чтобы светить всегда, чтобы гореть в метель, чтобы стелить постель, чтобы качать всю ночь у колыбели дочь. Вот поворот какой делается с рекой. Можешь отнять покой, можешь махнуть рукой, можешь отдать долги, можешь любить других, можешь совсем уйти, только свети, свети!

Наступила тишина…

— Хорошо то как! — сказала Татьяна.

— Да-а-а, уж… — покрутил головой Пырков. — Ты, Михаил, и музыкант отменный. Как ты душевно исполнил… А что ещё из Визбора знаешь?

— Много чего.

— Про море знаешь?

— Знаю.

Я перебрал струны[4].

Я когда-то состарюсь, память временем смоет.

Если будут подарки мне к тому рубежу —

Не дарите мне берег, подарите мне море,

Я за это, ребята, вам спасибо скажу.

Поплыву я по морю, свою жизнь вспоминая,

Вспоминая свой город, где остались друзья,

Где все улицы в море, словно реки, впадают,

И дома, как баркасы, на приколе стоят.

Что же мне еще надо? Да, пожалуй, и хватит.

Лишь бы старенький дизель безотказно служил,

Лишь бы руки устали на полуночной вахте,

Чтоб почувствовать снова, что пока что ты жив.

Лишь бы я возвращался, знаменитый и старый,

Лишь бы доски причала, проходя, прогибал,

Лишь бы старый товарищ, от работы усталый,

С молчаливой улыбкой руку мне пожимал.

Я когда-то состарюсь, память временем смоет.

Если будут подарки мне к тому рубежу —

Не дарите мне берег, подарите мне море,

Я за это, ребята, вам спасибо скажу.

— Отлично исполнено! — похвалил Пырков.

— Так не честно! — загундел за палаточным пологом Костик. — У вас тут гитара, а мы там под дождём!

— Костик! Ты подслушиваешь⁈ Сейчас как выскочу, как выпрыгну! Полетят клочки по закоулочкам!

— Я убегу! МЫ, кстати, большую палатку собрали. Станислав Куприянович, принимайте работу.

— О! Молодцы! Пошлите посмотрим, — сказал Пырков. — Лидер должен всегда находится с командой.

Мы выбрались под дождь. Я накинул на плечи папин чёрный морской офицерский плащ-накидку и пристроился за Татьяной, тоже накинувшей болоньевый синего цвета плащ.

Палатка была и впрямь огромной. Половина той, в какой мы обитали на военных сборах. Человек на двадцать пять. Это с учётом того, опять же, площадь была рассчитана на раскладушки минимум. Ну, и на проходы между ними, плюс «предбанник» для амуниции и оружия.

— О! — сказал я. — Вот, где я буду жить! Таня, дашь мне свою клеёнку?

— У нас брезент есть специально для этого. Мы здесь всей гурьбой спали раньше. Мальчики налево, девочки направо.

— Правильно, — сказал, хмыкнув Пырков, — каждый имеет право налево.

Мы удивлённо посмотрели на него.

— Так говорят в Одессе, — улыбнулся Станислав Куприянович, нисколько не смутившись.

* * *

[1] https://ok.ru/video/7251832146628

[2] ПСН — плот спасательный надувной.

[3] Ты у меня одна — https://vkvideo.ru/video-228306496_456241720?ref_domain=yastatic.net

[4] Подарите мне море — https://my.mail.ru/mail/iagoru/video/155/6762.html

Глава 6

— С такой гитарой к тебе все переберутся, — скривилась, непонятно почему, Татьяна.

— Не-е-не, — сказал я. — Умерла, так умерла… Эта палатка у нас для мальчиков была предназначена? Мальчики пристроены… Да, мальчики? Вы ведь пристроены?

Костик и Глеб кивнули.

— Ну, вот… Один я не у дел. Значит, — палатка моя. Я тут как раз и своим, э-э-э, рекомендованным мне профессором, спортивно-оздоровительным комплексом буду заниматься.

— В гости хоть можно будет приходить? — спросила Миргородская.

— В гости? — переспросил я. — Не можно, а нужно. Особенно с подарками.

— Как Винипух ходил с горшочком мёда? — спросил Костик. — Это мы могём! Правда Глебушка?

— Не могём, а могем, — поправил Глеб и глубокомысленно добавил. — А то…

— Отлично! Тогда я — за вещами.

Я выскочил из этой палатки и метнулся к другой. Там забрал рюкзак с гитарой и перенёс в свой новый дом. Потом сбегал за матрасом и, обернув в клеёнку,перенёс и его. Вместе с парнями принесли «занавеску» из брезента, которую они мне и помогли повесить. Это оказалось не таким уж и простым делом. Но, оказалось, что на палатке были пришиты специальные петли для верёвки, а на пологе имелись кольца.

К тому времени из палатки все ушли и мы с ребятами, закончив дело, развалились на полу.

— Из иностранного знаешь что-нибудь? — неуверенно спросил Глеб.

— Битлов, в основном. «Джулай монинг» Хипов. Только там орать надо. Не хочется.

— Так, это… Битлов и давай.

— Что?

— Ха! Он ещё спрашивает! Да, что угодно!

— Окей! — сказал я, настраиваясь на «Бритиш Инглиш». — Начинаем концерт по заявкам. Звучит песня из репертуара английской группы Битлз. Э-э-э… А-а-а… Под названием:' Да, что угодно!' Хотя, нет. Не Битлз…

Я ударил по струнам известным всем боем песни «Венера», или по-русски — Шизгара[1] и запел.

A godness on a mountain top

Was burning like a silver flame

The summit of beauty and love

And Venus was her name

She’s got it

Yeah, baby, she’s got it

Well, I’m your Venus

I’m your fire, at your desire

Well, I’m your Venus

I’m your fire, at your desire

Her weapons were her crystal eyes

Making every man mad

Black as the dark night she was

Got what no-one else had

WoW!

She’s got it

Yeah, baby, she’s got it

Well, I’m your Venus

I’m your fire, at your desire

Well, I’m your Venus

I’m your fire, at your desire

Уже с середины первого куплета и Костик и Глеб запрыгали, как копытные животные, а на второй куплет в палатку заглянули Татьяна, Пырков и пара девчонок.

— Вот у них тут что⁈ — сквозь моё корявое гитарное соло проговорила Татьяна. — Мы там под дождём ждём, пока они тут управятся, а они…

She’s got it. — продолжил орать я.

Yeah, baby, she’s got it

Well, I’m your Venus

I’m your fire, at your desire

Well, I’m your Venus

I’m your fire, at your desire

А после короткого останова, гитара снова взревела похожими, но совершенно другими аккордами[2].

Пришли ещё девчата и остальные пятеро ребят, и тоже сразу включились в «дрыгалку». Пыркову пришлось несладко и он переместился ближе ко мне, усевшись на мой матрас и подобрав под себя ноги. Он был одет в штаны от какого-то простенького спортивного костюма и такую же, как и у всех куртку-штормовку, которую он снял, положив с собой рядом, оставшись в синей рубашке в красную полоску.

Я сидел на туристическом раскладном стульчике и заливался «соловьём».

От «Тяжёлой ночи», я перешёл к теме полегче, и те кто имел гендерную тару, затанцевали «медляк»[3]. Потом я спел Hey Jude[4], Michelle[5], Help[6] и далее по списку, как говориться, пока наши танцы не прервались репликой дежурного повара, очень похожей на такую же из фильма «Джентльмены удачи»[7]:

— Ну вы будете кушать, или нет⁈ Всё остыло давно! Там и дождь кончился…

* * *

Пока мы ужинали, снова пошёл дождь и мы снова переместились в мою палатку. Мне хотелось тупо растянуться на матрасе, но девчонки расселись вокруг меня, как лягушата, ждущие от матери квакушки концерт.

— Что, вы хотите песен? — спросил я.

— Ты сам первый начал, — сказала Татьяна. — Я не успела тебя предупредить, когда увидела гитару в чехле. Теперь ты будешь изнасилован… До потери пульса. Правда, — морально.

Я вздохнул, взял гитару…

— Каши налупился… Поспать бы сейчас[8]…

И тихо перебирая струны, я запел:

— Какую песню спеть тебе родная? Спи, ночь в июле только шесть часов. Тебя, когда ты дремлешь, засыпая, я словно колыбель качать готов. Спи, ночь в июле только шесть часов. Спи, ночь в июле только шесть часов. Спокойной ночи говорю я снова и верую, что не настанет дня, когда тебе два этих тихих слова промолвит кто-нибудь поздней меня. Спи, ночь в июле только шесть часов. Спи, ночь в июле только шесть часов. Пусть, милая, тебе спокойно спится, а я пока долину осмотрю. Скажу, чтоб вовремя запели птицы, задую звезды и зажгу зарю. Спи, ночь в июле только шесть часов. Спи, ночь в июле только шесть часов.

— А ты пел Визбора, — тихо сказала какая-то девчонка. — А его же Милая моя, не знаешь, случайно.

Я кивнул. Было ещё светло. День в июле длинный…

— Солнышко?

— Ага. Сыграй, а?

— Да, пожалуйста, — так же почему-то тихо сказал я.

— Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены, [9]

Тих и печален ручей у янтарной сосны,

Пеплом несмелым подёрнулись угли костра,

Вот и окончилось всё — расставаться пора.

Милая моя,

Солнышко лесное,

Где, в каких краях

Встретишься со мною?

Крылья сложили палатки — их кончен полёт,

Крылья расправил искатель разлук — самолёт,

И потихонечку пятится трап от крыла,

Вот уж действительно пропасть меж нами легла.

Милая моя,

Солнышко лесное,

Где, в каких краях

Встретишься со мною?

Не утешайте меня, мне слова не нужны,

Мне б отыскать тот ручей у янтарной сосны,

Вдруг сквозь туман там краснеет кусочек огня,

Вдруг у огня ожидают, представьте, меня!

Милая моя,

Солнышко лесное,

Где, в каких краях

Встретишься со мною?

Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены,

Тих и печален ручей у янтарной сосны,

Пеплом несмелым подёрнулись угли костра,

Вот и окончилось всё — расставаться пора.

Милая моя,

Солнышко лесное,

Где, в каких краях

Встретишься со мною?

— Ну, вот. Чем всегда заканчивали сборы, тем начали. Может тогда уж и по домам поехали? — спросила Татьяна. — Завтра будет хорошая погода и надо будет стену пощупать. Кто соревноваться, конечно будет… Мишка — точно будет, ему нужен для второго разряда этот маршрут. Или ты на первый сразу рассчитываешь?

— Не-не, — покрутил головой я. — Мне много не надо. Мы же соревноваться приехали. Что надо, то и сделаю.

— О, как! Молодец! Не за себя переживаешь, за команду! Учитесь, студенты! И студентки! Не устал народ веселить? Они, смотри вон, разлеглись уже. Отдыхают. Говорила я тебе, сюда все переберутся…

— Так я к тебе убегу, пустишь?

— Куда я денусь? — вздохнула Татьяна. — Спой тогда и для меня что-нибудь.

— Несёт меня течение, хочешь? — спросил я.

— Давай, — вздохнула она. — Почему у тебя все песни такие печальные?

— Так, э-э-э, про любовь же, — сказал я. — Петь?

— Пой.

Я спел[10]. Стало ещё грустнее. Девчонки с мальчишками стали расходиться.

— И погода такая мерзкая, — сказала Татьяна. — И ты ещё со своими песнями душу разбередил. Пойду ка и я в свою палатку.

— Да и мы пойдём, — сказал кто-то.

— Девять часов уже. Если погода будет, с утра-пораньше можно на стену… Хоть потренироваться.

— Ну, да…

— Да и я тоже… К себе пойду…

Пырков поднялся. И вскоре я в палатке остался один. Случилось это как-то неожиданно быстро. Я почесал в раздумье затылок, не раздеваясь завалился на матрас и застонал от блаженства.

— Ты, прямо, как и я, чуть тормозишь, когда играешь, и поэтому лирические песни получаются ещё лиричнее, хе-хе, — сказал «внутренний голос». — Я слушал и плакать хотелось.

— У тебя же нет эмоций, кроме моих? Или врал?

— Не врал. Так и ты чуть не плакал. Я сейчас со стороны слушал. Звучало так грустно, что хоть вешайся. Смотри… Мало ли, как кто расстался, уезжая на турслёт… Хе-хе… Не хватало утром…

— Тихо ты! — тормознул я «предка». — Не хватало нам ещё этого.

За окошком медленно темнело небо с облаками, кое-где покрытыми солнечными «зайчиками».

* * *

— Тише! — сказал кто-то женским голосом, когда я, вздрогнув от прикосновения, проснулся. — Ты что не раздетый спишь?

Маленькая женская рука шарила по мне и моментально привела меня в возбуждённое состояние.

— Ни фига себе, — мысленно удивился я и спросил. — Ты кто?

Кто-то хихикнул и прошептал.

— Русалка. Сейчас утащу тебя в старицу. Там глубоко под скалой.

Она продолжала меня щупать и залезла холодными руками под мастерку.

— Бр-р-р, -сказал я. — Какая ты холодная.

— Так согрей, — прошептала она.

— Э-э-э…

— Или ты ещё не динь-динь?

— Ага, — соврал я.

— Ух, ты… Какой ценный кадр. Тогда мы сейчас быстренько, а потом ещё разик.

Как с меня слетели спортивки, я не понял. Не понял и то, как меня легко оседлали. Хотя… Чего там седлать? Всё торчало так, что садись чем хочешь. Кто-то сильно хотел и воспользовался мной, как спортивным снарядом. Причём, с обоюдным удовлетворением.

— Ну, ты, какой молодец, — сказала «кто-то» не слезая с меня и продолжая процесс «шевеления». — Мальчиш — крепыш. А-а-х… Сказала она и снова затрепетала, сжав мой отросток так сильно, что и я тоже несколько раз конвульсивно дёрнулся, притягивая её бёдра к себе так плотно, как мог.

Она легла на меня, выскользнув и оказавшись лицом на моём животе. Её грудь коснулась него и он снова поднялся.

— Какой умница, — прошептала она, целуя мой в кубиках живот.

Потом она, как я понял встала на колени, потому что её волосы коснулись оголённой плоти.

— Чёрт! — выругался я, почувствовав теплоту её рта и приподнял бёдра.

— Не сейчас, — услышал я и вновь почувствовал, как меня оседлали, только в позиции назад.

— Ох, — снова сказали мы вместе после нескольких фрикций.

Мне было легко с ней. Даже странно. С Любой практиканткой и то приходилось иногда повозиться и растягивать своё удовольствие. Хорошо, «предок» научил, как. А тут… Я чувствовал себя сверхчеловеком.

— У-у-у-ф, — наконец откатилась она.

Мы уже давно лежали не на «надувастике», а на бабушкином коврике, благо, тот был относительно широким. Девушка продолжала мной играть, трогая пальцами и я заметил, что эти пальцы не были пальцами девушки-скалолазки.

— Какой ты стойкий оловянный солдатик, — сказала она, поглаживая мою плоть. — За такую ночь надо благодарить.

Она привстала на колени, склонилась. Её правая грудь легла мне в ладонь, а левая коснулась соском предплечья… Я застонал от блаженства и накрыл левой ладонью её голову.

Она убежала, так же тихо как и пришла, а я ещё долго лежал и тупо пялился в темноту. Потом оказалось, что «кто-то» специально прикрыл моё окошко и потому в палатке было так темно. А проснулся я от крика:

— Эге-е-й! Трубаду-у-у-р! Лето красное проспишь. Ты там не голый, случаем?

— Голый конечно. Я всегда сплю только голым. Врачи сексопатологи рекомендуют.

— Кто-кто? — спросила Татьяна Миргородская. — Какие врачи?

— Сексопатологи.

— Это, кхм, где такие есть? — удивилась она, но в палатку не зашла.

— Да везде. Кхе-кхе… Где есть секс.

— В СССР секса нет, — решительно заявила Татьяна. — И-и-и… вообще… Не с тобой об этом говорить! Болтаешь, что не попадя!

— Это почему это? Мне уже шестнадцать. Говорить уже можно. Ха-ха…

— Вот то-то, что только говорить, — хмыкнув, сказала Татьяна. — Выходи строиться, короче. Флаг поднимать скоро будем, а ты дрыхнешь как сурок.

— Поднимайте без меня, — сказал я, зевая так, что от моего тигриного рыка примолкли птицы.

— Вот ты…

Татьяна куда-то утопала, а я увидел, что окошко прикрыто брезентом и сквозь узкие щелки в палатку пробивается яркое солнце. Также я почувствовал, что в палатке нагревается влажный воздух и становится душновато. Погода за «бортом» стояла отличная и я, вступив в резиновые сапоги, выскочил на улицу. Змей в кустах и траве тут было немеряно и быть укушенным гадючкой, или щитомордником мне не хотелось.

Как и полагается самой большой палатке, она стояла в центре лагеря на небольшой возвышенности. Вокруг палатки был выкопан небольшой ров, имеющий сток в общий «арык» и притоки от других палаток, стоящих выше этой по склону.

Татьяна меня вырвала из объятий морфея несколько рановато, по моему мнению. Буквально все «туристы» бродили вялые и никуда не спешили. Не стал спешить и я. Не торопясь выполнив гигиенические процедуры, я позавтракал остатками вчерашней перловой каши с тушёнкой и запил её чаем, протолкнув картечь в желудок. Вчера горячая каша казалась божественной.

Вытащив раскладной стульчик и поставив его у входа, я хлебал сладкую заварку, в прикуску с сухариками, нажаренными мамой. Было очень вкусно. Щебетали пташки. В лицо ярко светило утреннее, но уже припекающее солнце и я подумал, что не хватает шезлонга или гамака. Ни на какую стену лезть не хотелось. Хотелось купаться.

Под скалой и правда была приличная глубина. Причём скала над водой уходила вверх с отрицательным уклоном и там был самый сложный маршрут. Там, где можно было к скале подойти посуху, шёл маршрут на второй разряд. Тот, что нависал над старицей — имел категорию сложности на кандидата в мастера спорта. Если же зайти с землицы и перейти на кандидатский по диагонали, то получается норматив первого разряда.

Вот и думай, что и как… Всего в запасе трое суток. Соревнования будут проходить по всем трём маршрутам. Участников прилично. В основном все будут пытаться выполнить первый. Девчонки все имеют второй взрослый, кроме двух новичков, которые и на третий не потянут. Это рассказала вчера Татьяна, во время поездки.

Мне бы сделать второй, и этого хватит. А если удастся помочь команде, пройдя маршрут с минимальным временем, — вообще хорошо. Железяк не удержится и всё равно выступит. Соревновательный дух у него перебарывает гордыню и обиды. Не понятно из-за чего, но они с Татьяной ссорятся постоянно. Когда-то, наверное, у них была любовь, которую Игорёк предал. Только этим можно объяснить их антагонизм и постоянные попытки подначить Татьяну её новым женихом Сашкой, с которым они собрались, вроде как, после института пожениться.

— Слыхали новость? — услышал я из-за палатки чей-то девичий голос. — Константиныч за Находкинцев выступать будет.

— Да, ну! Не может Игорь такого сделать!

— Ха! Так сделал уже! Заявился к ним в команду.

— Вот — гад! Кормили его, поили, а он… А его Ирка?

— Ирка? Его Ирка собирает монатки.

— Уходит?

— Уходит-уходит.

— А он?

— Он с Валечкой-крановщицей.

— Вот — гад!

* * *

[1] Венера — https://rutube.ru/video/432472cb3e28c8217c378bb9f88ceb6e/?r=plemwd

[2] A Hard Day’s Night — https://vkvideo.ru/video173162798_456242962?ref_domain=yastatic.net

[3] https://genius.com/The-beatles-while-my-guitar-gently-weeps-lyrics

[4] https://ok.ru/video/1328243673622

[5] https://rutube.ru/video/f997e1d0bbfa0160e0c8c9b1b07689b3/?r=plemwd

[6] https://rutube.ru/video/aea030c7b307a6a0bc0ad8c8a0cbec0e/?r=plemwd

[7] https://vkvideo.ru/video10019550_456240557?ref_domain=yastatic.net

[8] https://ok.ru/video/5000661209

[9] https://my.mail.ru/mail/1951sasha711/video/_vfavorites/198.html

[10] https://rutube.ru/video/327508d77eacb59e818920a63a28b797/?r=plemwd

Глава 7

Я резко втянул в себя чай и ожег язык.

— Ну, фсё, млять, пофти импотент, — «профыпел» я и подумал, что услышанная мной новость для нашей команды означает полный разгром. И разгром от вечных соперников — Находкинцев. Причём, соперников, бывших на порядок слабее, а теперь ставших на два порядка сильнее. Без Железняка мы бы их сделали. С Железняком — их хренушки сделаешь. Константиныча на этой стене я видел в том году. Мы сюда приезжали вместе с моим родным дядей Геной, у которого я был в гостях в Находке, а он как раз купил «Жигуль». И ему было всё равно куда ехать, лишь бы ехать. Вот мы и приехали сюда. Тут от Находки-то… Только в тот же день и уехали. Дядька так и сказал, что «если Зина узнает, что мы тут ночевали с девками, она меня убьёт. А она узнает».

Вот тогда я и увидел, как по этой скале не ходит, а ползает, как паук, Константиныч. Во-первых, он всегда сам проверял шлямбуры, во-вторых, — всегда загибал у шлямбуров уши, чтобы усложнить проход «туристам». Сам он за железо при проходке никогда не цеплялся, считая «моветоном». Да-а-а… И вот такой монстр теперь играет против девчонок из Политеха. А ведь сам оттуда.

— Вот, гад! — выразился и я.

— Ты это о ком? — спросила Татьяна.

— О Константиныче.

— Его право, — скривилась она.

— Апелляцию подашь?

— Смеёшься? — она округлила глаза.

— Ну, ты вчера говорила…

— Вчера — это вчера. Сегодня — это сегодня. Глупо…

— Согласен. Что будем делать?

— Драться! — сказала она и улыбнулась. — Пошли строиться.

— Вот — молодец! — восхищённо подумал я и глянув в её зелёные глаза, представил, что сегодня ночью приходила она. — Да, не-е-е-т. Бред…

Я взял её ладонь и, делая вид, что уважительно пожимаю, попробовал сравнить её руки с «теми».

— Ты что щупаешь мои мозоли на пальцах? — возмутилась она. — Да, вот я такая! У меня и маникюра не было уже года три. Что, всё плохо да?

— Наоборот, прикольно, — хихикнул я. — Наверное, спину хорошо чешешь Сашке.

— Сейчас, как дам больно! — замахнулась она на меня своим сухеньким кулачком, но глаза её смеялись. — Любишь, когда спинку чешут?

— Очень! Я и массаж люблю. Можешь массаж делать?

— Спортивный. Обучали на курсах инструкторов.

— Ого-го, себе! — удивился я. — Спортивный — это круть! Научишь?

— На ком? — удивилась Татьяна. — На Сашке, что ли? Он нам научит. Ты же знаешь, какой он ревнивый. Хотя… Откуда тебе знать?

Татьяна снова погрустнела.

— Что-то у них с ее Сашкой не то происходит, — подумал я. — Да, мне-то какое дело?

«Линейка» находилась чуть дальше от скалы на почти ровном месте, которое всегда занимали Находкинцы. Когда был общий сбор… Тут уже давно был установлен флагшток, на котором сейчас подняли флаг федерации «альпинизма и скалолазания СССР» с тремя сине-белыми вершинами на голубом фоне.

— … судья соревнований — судья всесоюзной категории по скалолазанию и альпинизму, многократный чемпион и призёр чемпионатов СССР, ДСО «Спартак» и Ленинграда по альпинизму, горным лыжам и скалолазанию — Константин Борисович Клецко.

— Его Маринка Скорик уломала, — сказала Татьяна. — Она в Питере зимой была, вот получилось у неё… Уболтала приехать. Поженятся, наверное этим летом… Ха-ха…

— Пути к вершине неисповедимы, — ляпнул я.

Татьяна на меня глянула непонимающе.

— Это я так… Шучу. Не бери в голову.

* * *

Находкинцы уже вчера-позавчера опробовали скалу, этот день был наш. Девчонки подошли к скале рьяно, на эмоциях, но Татьяна их остудила получасовой лекцией о правилах безопасности. Меня тоже «потряхивало-поколачивало» и я тоже, как и все внимал Татьяне, усердно разминая полуметровый кусок верёвки.

— Мишка, внизу на страховке постоишь. Заодно маршрут изучишь, присмотришься. Тут важно не только взобраться строго по тропе, но и спуститься и вернуться в точку старта. На этом многие пролетают мимо призов, как фанера над Парижем. Понятно?

— Понятно.

— Иди, снаряжайся.

— Пошёл…

Татьяна снова как-то странно на меня посмотрела.

— Она, что ли? — подумал я. — Не… Не может быть…

— Странный ты с утра какой-то, — сказала Татьяна. — Смотришь как-то… У тебя всё в порядке?

— Хм… Я странный с утра? — удивился я мысленно. — А сама?

— Нормальный, — буркнул я и пошёл в палатку надевать альпинистское снаряжение. Когда я вышел, Татьяна захлопала глазами и приоткрыла рот.

— Ты это что? Что это?

— Что именно? — счпросил я. — Если ты про снаряжение — то на ногах галоши, а нижнюю систему я сам сшил из стропленты.

— А как ты спускаться будешь без лифчика? Ведь спалишь же спину…

— А вот что у меня есть, — показал я на гнутого паука, аналога «букашки Кошевникова».

— Что это за гадость?

— Сама ты… Это спусковое устройство.

— Что-о-о?

— Что слышала. Мне его папа сварил. По моему эскизу. На скале покажу. Проверено на «Диване». Тут держишь веревку и спину жечь не надо.

— И система у тебя странная. Почему без верха?

— А зачем? Верёвки грудь сжимают. А в этом пояс держит, и сидишь удобно. Вот петля.

— Хоть крепко сшито?

— Фирма веников не вяжет, качество гарантировано. Хэнд мэйд.

— Чего?

— Ручная работа. Сделано руками. Капроновая нитка…

— Ну-ну… Покажешь, как работает. А при нижней страховке?

— Вот так и так, — я показал.

— Хм. Иди, страхуй.

— Что материшься?

— Ударю…

— Всё-всё-всё…

Мы хорошо потренировались. Сначала я страховал, и смотреть моего «паука» и мою поясную систему приходили смотреть и находкинцы, и красноярцы, и даже судья. Все цокали языками и отходили в задумчивости.

Дело в том, что сейчас использовали самые примитивные способы спуска, как то пропускание фала через ногу, спину и тому подобное. Каких-то приспособлений не было. В мире, наверное, было что-то, но контакты СССР с «миром» были очень ограничены. А наша промышленность, скорее всего, их не производила. Да, не «скорее всего», а не производила и всё. Вот я и решил восполнить пробел. А за одно себе подсобить. Предок и другие новшества предлагал, но я от сверхтехнологического прорыва в области развития альпинистского снаряжения решил пока воздержаться. Хотя, если бы не запрет индивидуальной коммерческой деятельности в СССР, можно было бы эту тему развить и прилично заработать. А пока… Придётся раздавать дары безвозмездно, то есть — даром. Дары даром, дары — даром… Да-а-а… А как иначе? Если в связке одной с тобой, там поймёшь кто такой…

Короче, Татьяна оценила положительно моего «паучка» и поэтому получила от меня дар. А получив, прикрепила к себе и пошла к «нашему дереву» тренировать спуск с его помощью. У меня была ещё парочка пауков, но сбивать с панталыку своих соратников я не стал.

Пришёл посмотреть на меня и Железняк. Он сначала хмыкал, глядя на мою поясную систему, а потом решил потрогать, когда я закончил страховать очередную скалолазку.

— Разрешишь? — спросил он и, не дожидаясь ответа, засунул пальцы мне за пояс.

— Руку убрал! — сказал я тихо.

— а, ладно, — хмыкнул Константиныч и запустил ладонь ещё дальше.

Я резко присел, и когда он «на автомате» схватил мой пояс, крутанулся, вставая в противоположную сгибу локтя его руки, потом снова присел, привстал провёл руку под его рукой и крутнулся в другую сторону и он, шлёпнувшись на спину, ойкнул.

— Падла! Ты мне руку сломал! — простонал Железняк.

— Извини, не хотел. Не надо щупать меня, как девушку!

— Я не тебя щупал, а снарягу твою, — сипел Железняк, держась то за кисть правой руки, то за локоть.

— А тебе разрешили ко мне прикасаться? Я мужские обнимашки не люблю. Я вообще подумал, чёрт знает что. Что ты к моим яйцам тянешься.

— Дурак! — сказал Железняк и опираясь на левую руку, поднялся с земли.

Наши девчонки смотрели на него с пренебрежением на лицах, а кое кто с улыбкой, но никто не бросился ему на помощь.

— Ещё пожалеешь, — проговорил он, уходя в сторону медицинской палатки.

— Уже жалею и сочувствую. Честное слово, не хотел. Извини, Игорь Константиныч, подлеца. Ей Богу, рефлекторно. Думал, ты на мою честь покушаешься. Девственную.

Девчонки дружно заржали.

Настя, молоденькая — наверное второкурсница — миниатюрная, начинающая скалолазка, подошла ко мне.

— Ты специально его, да?

— Да, нет, Настюша! Терпеть не могу, когда меня мужики лапают, — сказал и передёрнул плечами я. — Только, если в борьбе. И то, стараюсь не давать захват. Особенно за пояс.

— А девушкам трогать себя даёшь? — тихо прошептала девчонка.

— Э-э-э… Прямо вот так как, он меня, ещё никто из девушек не пытался, — прошептал и я. — То же, наверное, э-э-э, подножку сделал бы.

— Хе-хе-хе, — захихикала Настюша и хитро стрельнула не накрашенными глазками. — Научишь меня приёмчикам?

— Зачем тебе? Тренируй пальцы. Ущипнула за что-нибудь и повела в милицию.

— Хе-хе-хе… За что это?

— Да, что первое под руку попадётся… Хе-хе…

Я непроизвольно посмотрел на её грудь, поддерживаемую верхней системой.

— Но-но, — сказала она. — Я тебе ущипну!

— С ума сошла⁈ Как ты такое про меня могла подумать? Такое богатство только холить и лелеять…

Я «тяжело» вздохнул. Девушка обернулась на товарок по связке.

— Хочешь, я к тебе приду ночью? Полелеешь…

— Фига себе, — подумал я, и просто кивнул, сглотнув слюну. — Сегодня надо на вход вешать табличку «Занято».

— Смотри, не сбеги к своей Танечке.

— К какой Танечке? — опешил я.

— Сам знаешь, какой… Хе-хе…

— Ты о Миргородской?

Настя кивнула.

— С ума сошла? У неё же Сашка! Они женятся скоро, — прошептал я.

— Они на сессии поругались, — сказала девушка и зажала губы ладонью. — Ой! Зачем я сказала?

— Да, ну, нафиг, — махнул я рукой. — Помирятся. И с чего ты взяла, что она моя?

— НУ, как же… Она тебя в свою палатку так просто пустила. Даже не задумавшись.

— Там занавеска.

— Ой! Я тебя умоляю… Хе-хе… Занавеска…

— Настёна, ты что там прилипла к Мишке? Иди, сцепляться будем, да полезли уже!

— Смотри! — шепнула Настя. — Не шути со мной!

— Избави Бог, — прошептал я, округлив глаза и тут появилась Татьяна.

— Ты зачем Игорю руку сломал? — сходу спросила она, вставив кулаки в бёдра.

— И не думал…

— Как это не думал, когда ему наложили гипс. Перелом лучезапястной кости.

— Такого не бывает, — усмехнулся я. — Бывают переломы запястного сустава и лучевых костей. А у него, скорее всего, и то, и то сломано. Не будет лапать меня…

— В смысле, лапать? Он сказал, что хотел твоё снаряжение посмотреть.

— Хм… Все смотрели, но руками не трогали. Ты же меня руками не трогала?

— Вот ещё, размечтался!

— И не думал. Просто констатирую факт. А он меня рассматривал-рассматривал, а потом хвать за пояс. Да не просто за пояс, а «за» пояс и потянулся к, э-э-э, нижней системе. Вот я и дёрнулся, пытаясь его руку выдернуть. Ну и выдернул… Хе-хе…

— Так ты его ещё и уронил, он говорит.

— Ну, грех было не ронять, если он сам на приём напросился. Рефлексы самбиста, Ташюша. У альпинистов-скалолазов свои рефлексы, у меня свои.

— А ты, значит, не альпинист и не скалолаз?

— Я — так, хе-хе, сочувствующий. Я горами не болею.

— Зачем, тогда тебе это всё? — она показала рукой на мою систему и «обвесы» и на скалу.

— Для общего физического развитие. Я спорт люблю, а самбо мне запретили. Надеюсь, что на время. Мне нравится с телом работать… Гимнастика, там, канат, прыжки, бег… А скалы дают работу всем мышцам.

— Кхм! Ты мне зубы не заговаривай. Он требует, чтобы тебя сняли с соревнований.

— За что? — опешил я. — Он ведь сам полез.

— Он говорит другое. Что ты применил против него приём. Применил ведь? Скажи честно.

— Он первый ко мне полез.

— Не надо было ломать ему руку, — упрямо проговорила Татьяна. — На твойе дисквалификации настаивают и находкинцы. По сути тебе и до соревнований-то допускали с большой натяжкой. Тебе с юниорами ползать по низшей сложности скалкам, а ты с нами…

— И что? Судья уже принял решение. Ты из списков участников исключён.

— О, мля, — подумал я. — Сходил за хлебушком!

Почесав затылок, я, едва сдерживая слёзы, посмотрел сначала в небо, потом себе под ноги, развернулся, и пошёл в свою палатку. И всё-таки я заплакал. Тихо, незаметно, слёзы лились ручьём, но я их не вытирал, помня старую житейскую мудрость, не тереть глаза — не будет видно, что плакал.

У своей палатки я расположился с комфортом. Прямо возле неё стояло толстое дерево, похожее на вяз, но могу запросто ошибаться, вот в его корнях я и устроился, подложив надувастик и ватный спальный мешок. Было жарко, а под деревом продувало. Быстро перекусив консервами «Завтрак туриста», я сладко задремал, но был разбужен на обед, который с удовольствием посетил. Съев, под жалеющими взглядами девчонок, большую миску сайрового супа и две порции консервированных голубцов — девчонки готовились к первым восхождениям и ели мало — я снова завалился в своё «гнездо». Снова наползли тучки, потянуло откуда-то сыростью, и мне пришлось нырнуть в спальник.

— Да и пофиг, — то и дело говорил сам себе я. — Оно мне надо? Первый разряд, или второй… Какая для меня, на хрен, разница. Переподпишет Рубин разряд, да и делов… Кстати, Татьяна и сегодняшнее моё «восхождение» запишет в новую книжку. Оно, хоть и тренировочное было, но в зачёт всё равно идёт. Так что, второй разряд мне обеспечен. И хватит силы на стенке тратить. Я же не за разрядами сюда ехал… А тут вон оно как разворачивается. Хе-хе… Как бы, точно, кто-нибудь ещё из девчонок утешать не пришёл.

И что их вдруг ко мне потянуло? Песни, что ли? Гитара? Да у них и своя есть. И Татьяна играет, и Ирина… И Игорь… Да-а-а… Игоря жалко, кстати… Он ведь в горы собирался. ТИНРО путёвки в альпенлагерь на Памире выкупило. Мама говорила, что Рубин подсуетился. Они каждый год выкупают. Организация богатая, хоть и научники, но и рыбники. У ТИНРО и свои рыбодобывающие суда есть.

Незаметно для себя я уснул и проснулся от шума дождя. Хорошего, такого, ливня. Моё гнездо уже начало заполняться водой, но я успел перенестись, едва ли не волшебным образом, в палатку. Телепортировался, хе-хе, так сказать… Задул шквалистый ветер. Захлопали плохо натянутые палатки.

— Ну вот и посоревновались, — сказал сам себе я.

Топали ноги, гомонили, галдели и хохотали пробегающие мимо моей палатки девчонки, а я снова плюхнулся спиной на надувастик и мне вдруг стало так хорошо, что аж защекотало в кишках.

Вдруг блеснула молния, и тут же прогромыхал гром. Бывало, что молнии били в скалу Пржевальского или в Екатерининскую гряду. Кто-то даже предлагал поставить вместо громоотвода на вершине флагшток. Туда был пологий заход с северо-восточной стороны. Но кто-то флагшток пожалел.

Скала по сравнению с грядой стояла гораздо ниже и молнии в неё били гораздо реже, но я всё-таки выполз из палатки и, раскрыв зонтик, поспешил к скале, скользя подошвами сапог по мокрой траве.

Слава Богу там всё было в порядке. Подхватив свёрнутые фалы и чьё-то снаряжение, перетащил под, пузырящийся на ветру, как парашют, брезентовый тент.

— Не лопнул бы, — подумалось мне. — Тогда всю эту хрень перетащат ко мне.

Я подумал-подумал, посмотрел на почти горизонтальные струи дождя и потащил, то что взял от скалы к себе в палатку. А потом пришёл за остальным снаряжением и перенёс его всё к себе. Увидев мои перемещения, ко мне в палатку ввалились и намокшие девчонки, которые стали стягивать с себя не только «амуницию», но и верхнюю одежду.

Но меня скоро заприметили и под крики: «Ишь охальник!», запихали в мою «квартиру», задёрнув «шторину», и не дав насладиться прекрасными полуобнажёнными натурами. Я тоже намок, а потому, сняв с себя мокрое, даже трусы, хорошенько выжав бельё в «форточку» и повесив его сушится на верёвку, переоделся.

За шторкой продолжались «оргии» с хихиканием, шушуканием и шутками-прибаутками, причём большинство адресовалось мне, типа: да он подглядывает, вон он его глаз торчит.

— Нужны вы мне, — наконец не выдержал я и лучше бы я этого не произносил. Я тут же стал: изменщиком коварным. Кто-то даже возмутился, что я, дескать, заманил к себе девушек, заставил раздеться и издевается.

— Вы там намочите мне полы! — запаниковал я. — Вон уже и подтекает на мою сторону.

— Смотри ка ты, подтекает у него, ха-ха, съюморил кто-то. У нас может тоже, хе-хе, подтекает, ха-ха-ха…

Все девчонки рассмеялись. Юмора я не понял, но он был с явным сексуальным подтекстом.

— Что у вас тут твориться? — вдруг раздался недовольный Татьянин голос. — Что это за стриптиз вы тут устроили? Где Мишка? Здесь?

— Здес! Здесь твой Мишка.

— Не мой, а наш! — отрезала Татьяна.

— На-а-а-ш? Слышите, девоньки.? Он, оказывается, наш! А кто вчера просил его руками, ха-ха, и всем остальным не трогать? Кто смертными карами стращал?

— Дуры, — засмеялась Татьяна. — Он маленький ещё.

— Маленький-маленький, а с виду как большой.

— Ха-ха-ха…

— Бесстыдницы. По одной — девчонки, как девчонки, а вместе соберётесь, так как… Слов нет. Мишка бы живой там.

Я надрывался от смеха.

— Жи-ик… Живой, ха-ха-ха, — еле смог проговорить я.

— Ты одетый? — спросила Татьяна.

— Нет, — ответил я, но она машинально продолжила:

— Тогда я войду!

И все девчонки через мгновенную паузу снова умирали от хохота.

— Тогда мы выйдем, девоньки! Надо выходить. А-ха-ха! Не будем мешать! А-ха-ха!

— Вот дуры! — смеялась и Татьяна.

Меня же вообще скрутила судорога.

Глава 8

— Ты, Мишка, должен извиниться, — сказала Татьяна.

— Перед кем? — сделал я удивлённое лицо.

— Перед Игорем.

— Чего вдруг?

— Ты ему сломал руку в двух местах.

— Если он ещё ко мне полезет, я ему сломаю и ногу. Это свинство, лапать мужику — мужика.

— Ой, да ладно, не преувеличивая! Ну, хамовит Игорь бывает, особенно с теми, кто ему наступает на любимую мозоль. Его любимую «Вершину» ты спел явно лучше, чем он. Вот он и решил немного за твой счёт приподнять свой пошатнувшийся авторитет.

— Тань. Ни перед какими хамами я извиняться не буду. Я его руками не трогал, а пытался вырваться. Вон, кто хочешь из девчонок скажет. Он сам засунул руку за мой пояс и не хотел отпускать. Он что, ко мне претензии имеет? Может заявление в милицию напишет, что я ему руку сломал? Тогда я обвиню его в сексуальных домогательствах. Мне ещё, между прочим, восемнадцати лет нет.

— Каких-каких домогательствах? — захлопала ресницами Татьяна.

— В сексуальных. И ты почему за него заступаешься? Он вас кинул, а ты за него?

— Нам тебя не хватает, чтобы Находкинцев побить. А он требует от тебя хотя бы извинений.

— Да, хрен ему, а не извинения. Пусть вести себя научится. Вы для него даже не пресмыкающиеся, а жучки-паучки. Он на вас как на козявок смотрит. Тоже мне — альпинист. А все остальные — мусор. Будет выпрашивать, я ему ещё и вторую руку сломаю, да так, что он вообще в горы не сможет ходить. Или ногу…

— Ну, Миш… Ну, пожалуйста… Ты нам очень нужен. Лучше твоего времени никто из нас твой маршрут не прошёл. И судья сказал, что это лучший результат. Ты ведь, как ящерица. Знаешь на сколько твой результат лучше лучшего нашего?

— Ну? — недовольно нахмурился я.

— На двадцать секунд. Я точно знаю, что и Игорёк так по нему не ходил. Нам нужен этот результат, Мишка. С ним мы точно победим, если не сорвёмся.

— Вот, чёрт! — ругнулся я.

Мы в палатке остались одни. Татьяна всех выгнала под дождь. Она просто сказала:

— Мне с ним поговорить надо по поводу завтрашнего дня.

Сказала и все перестали ржать и глумиться. Сказала и все ушли. Сказала и я «поплыл». Что за голос у неё был? Завораживающий и, одновременно, острый, как сталь. Очень тонкая и очень крепкая сталь, которая режет без крови.

— Тань, ну без меня справитесь. Или пусть он первый извиняется.

— За что?

— Что хамски меня мацал. Не знаю я его мотивы, и знать не хочу. Пусть извиняется первый.

— Мацал, — Татьяна скривилась. — Слово то, какое подобрал. Он на такую формулировку не согласится.

— Тогда всё. Я умываю руки.

— Пойду, — вздохнула Татьяна. — Поговорю.

— Ну и зря. Он же ничего не видит, кроме своего альпинизма. А мне, например большие горы нафиг не нужны. Да и тебе. А он пришёл к вам сначала добренький такой, а потом решил из вашего «турклуба» сделать альпинистов. А когда вы послали его, он и стал выёживаться. Всякие глупости про вас распространяет. Рубин моей маме такого про вас наговорил, что она меня с трудом отпустила на эти соревнования. А ему, откуда знать, как не от Игорька вашего? Он же с ним в горы ходит.

Татьяна нахмурилась и немного постояла, глядя в пол палатки.

— Это ты зря так… Не надо наговаривать на людей, если не знаешь наверняка. Игорь не такой. Ты не знаешь его. У него есть, конечно, мания величия, но он ведь всё равно нам помогает… Да и знают его уже… Он перспективный альпинист, Миша.

— И что я лезу не в своё дело? — подумал я.

— А что у вас с ним произошло? — Татьяна оторвала взгляд от пола и улыбнулась. — Так, взревновал он тебя. Ты вон, какой стал! Стройный, красивый… Все девчонки только про тебя и шепчутся.

— Да, ладно, — я почувствовал, как заливаюсь краской.

— Ты сильно изменился, Мишка, — голос её дрогнул. — Даже я немного, э-э-э, озадачена. Улыбка у тебя обалденная. И глаза голубые-голубые, особенно, когда ты смотришь вверх. Я сегодня на тебя сверху посмотрела и чуть не рухнула. У тебя, словно голубые лучи в глазах.

— Скажешь тоже, — смущённо выдавил я и вспомнил, как смотрел на неё, когда страховал внизу. Да-а-а… Смотрел я с вожделением, надо признаться. А что, нельзя? Если формы привлекательные, то почему на них не смотреть? Тут скалолазание легко поспорит по «зрелищности» даже с фигурным катанием и женской гимнастикой. Понимаю я Железняка, почему он на соревнования скалолазок ездит. В горах такие формы на скалах редко-редко увидишь, глядя снизу вверх. Кхм-кхм… И понимаю его ревность. Как же? Это же его прайд, так сказать… Любая с ним…

— Тпру-у-у… — сказал я сам себе. — Всё-всё-всё… Хе-хе… Я себе уже поляну расчистил, и лезть в тонкие отношения излишне. Надо о сегодняшней встрече думать.

Я вдруг потерял интерес к скалолазанию. Резко. Раз, и отрезало.

— Знаешь, Таня, не стану я перед ним извиняться. Особенно после твоих слов про то что он меня взревновал к вам всем. Вот, охренеть просто, какой он альфа-самец!

— Кто-кто? — округлила глаза Татьяна. — Альфа-самец⁈ Кто это?

— Ну, не знаешь, что ли? — снова смутился я.

— Хе-хе-хе… Альфа-самец…

Она похмыкала, глядя на меня.

— А ты, значит, против, чтобы он был «альфа-самцом».

— Ой, Таня, прекращай вгонять меня в краску, — разулыбался я, пряча взгляд. — Какой из меня… Кхе-кхе…

— Не знаю, не знаю, — сказала она задумчиво. — Значит, не будешь извиняться?

Я смотрел на неё, улыбаясь. Покрутил молча головой. Она посмотрела мне в глаза. Я в её. Мне нравилась их болотная зелень. Я вообще люблю зелёный цвет.

— О-о-о-х! — вдруг сказала Татьяна.

Мне показалось, что по её телу пробежала дрожь, и её колени чуть подогнулись.

— Ах! Ты прямо демон-искуситель какой-то, — сказала она вдруг очень серьёзно. — В твоих глазах и утонуть можно.

— Можно, — сказал я тоже серьёзно и отвёл взгляд, — но не нужно.

Честно говоря, я что-то такое почувствовал. Словно притяжение какое-то. Но не меня к ней, а её ко мне… Словно она падала в мои глаза… Словно, если бы ещё немного захотеть, то она бы прильнула ко мне.

Татьяна встряхнула головой, отвела взгляд, уставив его в пол, и, снова нахмурившись, уже снизу вверх, искоса и осторожно посмотрела на меня.

— Да-а-а… — задумчиво произнесла Татьяна, взяла свой плащь, накинк=ула на плечи и вышла из палатки.

Дождь хлестал по брезенту, ветер пытался сорвать палатку, а я стоял в задумчивости.

— Что это было? — думал я. — Что за магия взгляда?

То, что глаза у меня были голубые, так и у мамы с папой тоже были такие. У мамы чуть серее, а у папы почти как у меня. Ну и что? Я не был красавчиком. Моё лицо не было идеально симметричным, как и у папы, кстати. Вот его многие девчонки, смотревшие наш семейный альбом с фотографиями, считали красавцем. Но он был жгучим брюнетом, а я родился со светлыми волосами. Только у папы губы узкие, а у меня слегка пухловатые. Любаня говорила, что когда увидела мои губы, сразу захотела их поцеловать. А тут теперь ещё и сияющие глаза… Я, как художник, представил себя, стоящим внизу с сияющими синими глазами и хмыкнул.

— Надо попробовать нарисовать, — подумал я и, достал из рюкзака свой «планшет», который вырезал из толстого плексигласа и прикрепил к нему простой пружинный зажим в виде двух изогнутых пластин с отверстиями. Планшет был большой и служил в рюкзаке «подспинником», а пружины можно было переставлять, прикручивая их с другой стороны планшета.

По памяти быстро «набросал» скалу и Татьяну, держащуюся правой рукой за скальный выступ, а левой делающей мне жест, типа — «привет». Естественно, получился «вид снизу» и её нижняя часть была слегка, э-э-э, гипертрофирована. Не на столько чтобы сильно бросаться в глаза, однако. Девушка смотрела прямо мне в глаза и мне подумалось, что если добавить в серый карандашный рисунок зелёного, то будет хорошо. Я добавил её глазам чуть-чуть зелени и Татьяна вдруг ожила.

Это был невероятный визуальный эффект. Казалось, что она сейчас что-то скажет и продолжит спускаться. На рисунке было видно, что она именно спускается со скалы, а не поднимается. Добавив ещё немного деталей скале, я повесил планшет за верёвку на штору напротив форточки, где на неё падал хоть и неяркий и дождливый, но всё же свет.

А сам взял гитару и сел в уголок перебирать струны. Почему-то на ум пришла «Скалолазка»[1] Владимира Высоцкого, но я её не любил и, немного побренчав и мысленно спев пару куплетов, перешёл на его же «Друга»: «Если друг оказался вдруг[2]…».

В палатку заглянул Пырков.

— Разрешишь войти, — спросил он.

— Да, пожалуйста, — сказал я и отложил гитару.

— Ты играй, играй, — замахал руками Станислав Куприянович. — У тебя хорошо получается. Твой голос как-то проникает в душу. Ты очень хорошо передаёшь эмоции. У тебя бы, наверное, получилось бы читать лекции. Проникновенный у тебя голос. Не хочешь попробовать? В нашем университете марксизма-ленинизма есть курсы для молодых лекторов общества «Знание».

— Вот ещё один вербует, — подумалось мне, и я вздохнул.

— Мне надо школу закончить. Хочу на золотую медаль выйти.

— У тебя хорошие отметки?

— Неплохие, но чувствую, что могу лучше. Но надо поднапрячься.

— Тогда, конечно, не до университетов… А карикатуры свои политические не бросишь?

— Рисунки — это развлечение. Вон Татьяну нарисовал. Других девчонок тоже нарисую.

— Миргородскую? — удивился Пырков и, проследив за направлением моей «указующей длани», воскликнул: — Ух ты! Как живая! И глаза… Глаза словно сияют! А улыбка! Ты не учился? Нет?

Я покрутил головой.

— Это у меня наследственное. Отец художник.

— Тогда понятно. Профессионал?

— Любитель. Сварщик он.

— Где-то выставлялся?

Я снова сделал отрицательные движения головой.

— А тебе надо выставляться. Я поговорю с товарищами. Думаю, можно устроить выставку в пионерском лагере. У тебя же есть рисунки?

— В основном — портреты учителей, одноклассников… Есть несколько зарисовок с наших военных сборов. Вот сейчас порисую. На скалу всё-равно не пускают…

— Хм-хм… Ты Железняку специально руку сломал?

— Ну, что значит, специально? Я провёл ему приём, он не отпускал мой пояс, вот и поплатился. Там излом сустава неправильный получился. Я и дёрнулся-то всего два раза.

— Надо соизмерять свои действия, Миша. Ты же спортсмен-разрядник.

— Я его не трогал, — скривился и пожал плечами я. — Хочет, пусть жалуется на меня в милицию. Я абсолютно прав.

— Зачем нам милиция? — спросил Пырков усмехаясь. — Нам милиция ни к чему. Всё уже улажено. Хорошо бы тебе извиниться, но ты, я слышал, не хочешь.

— Я его и пальцем не тронул, в отличие от него. И ломать ему руку я не хотел. Он сам засунул её туда, куда его не просили и не разрешали.

— Ладно-ладно, — остановил меня Станислав Куприянович, поднимая ладони перед собой. — Знаешь что-нибудь военное?

— Песни?

Он кивнул.

— Да, много… Землянку, смуглянку… Много…

— Спой твою самую любимую.

— Про войну? Любимую? — удивился я.

— Хм! Я не правильно выразился. Ту, которая тебя больше всего трогает.

— А-а-а… Тогда — «Землянка», конечно.

— Ну, спой, пожалуйста.

Ну, спел.

— Приятный у тебя голос. А ещё что-нибудь?

— Не хочется сильно грустное, Станислав Куприянович.

— А что хочется?

— Про дождь, например.

— Про дождь? Есть такая песня?

— Почему нет? — удивился я и продолжил: — Щас спою…

— Дождь![3] Звонкой пеленой наполнил небо майский дождь.

Гром, прогремел по крышам, распугал всех кошек гром.

Я открыл окно, и веселый ветер разметал все на столе —

Глупые стихи, что писал я в душной и унылой пустоте.

Грянул майский гром и веселье бурною, пьянящею волной

Окатило: "Эй, вставай-ка и попрыгай вслед за мной.

Выходи во двор и по лужам бегай хоть до самого утра.

Посмотри как носится смешная и святая детвора."

Капли на лице — это просто дождь, а может плачу это я.

Дождь очистил все и душа захлюпав, вдруг размокла у меня.

Потекла ручьем прочь из дома к солнечным некошеным лугам.

Превратившись в парус, с ветром полетела к неизведанным, мирам.

И представил я: город наводнился вдруг веселыми людьми.

Вышли все под дождь, хором что-то пели, и плясали, черт возьми.

Позабыв про стыд и опасность после с осложненьем заболеть,

Люди под дождем, как салют, встречали гром — весенний первый гром.

Мы помолчали, потом Пырков сказал:

— Очень позитивная песня. Не слышал такую. Чья?

— Где-то услышал, — пожал я плечами.

— Хорошая песня, — покивал головой Пырков, и тут в палатку ворвалась целая толпа девчонок.

— Концерт! Почему без нас⁈

Они втискивались одна за другой, принося с собой неразбериху, гвалт, надувастики и спальники.

— Только без танцев сегодня, — простонала Катерина. — Я наползалась. Хорошо, что судья засчитает наши попытки.

— Это если дождь продолжится.

— У Находкинцев радиосвязь есть с портом. Говорят, шторм идёт.

— Хитрые. Тогда и ими запишутся их проходки, когда нас не было.

— Всё! Тихо! Тихо!

— А ужина, что, сегодня не будет? — спросил я.

— Ха! Какой ужин, маленький, костер не разжечь.

— Ничего себе — маленький!

— О! О! Смотрите! Это же Танька!

— Ух ты!

— Красавица! Глаза какие…

— Зелёные…

— У беды глаза зелёные! Такая песня есть!

— Хорошая песня!

— Знаешь? Знаешь такую?

— Песня, — сказал я, чтобы остановить галдёж и продолжил, тронув струны: — У беды глаза зелёные[4]. Не простят, не пощадят.

С головой иду склонённою,

Виноватый прячу взгляд.

В поле ласковое выйду я

И заплачу над собой…

Кто же боль такую выдумал,

И за что мне эта боль?

Я не думал, просто вышло так

По судьбе, не по злобе.

Не тобой рубашка вышита,

Чтоб я нравился тебе.

И не ты со мною об руку

Из гостей идёшь домой,

И нельзя мне даже облаком

Плыть по небу над тобой.

В нашу пору мы не встретились,

Свадьбы сыграны давно.

Для тебя быть лишним третьим мне

Знать навеки суждено.

Ночи, ночи раскалённые

Сон травою шелестят.

У беды глаза зелёные

Неотступные глядят.

— У, ты како-о-о-й, — сказал кто-то, когда я закончил.

* * *

[1] https://vk.com/video209912506_456242740

[2] https://vkvideo.ru/video-79153897_456239143

[3] Дождь — https://vkvideo.ru/video-229499537_456239221?ref_domain=yastatic.net

[4] https://rutube.ru/video/c9f97f373a5c575e6d154c18e58f144d/?r=plwd

Глава 9

— И у меня… И у меня… Спой про карие глаза.

— Нет такой песни… — сказал другой голос. Мне уже их было не разглядеть в той свалке, что они устроили у противоположной «стены» палатки.

— А у меня серые…

— Тоже нет такой.

— Про карие глаза есть.

— Какая?

— Эти глаза, напротив, чайного цве-е-та, — пропела Вика.

Я не всех девчонок знал по имени, а с этой был знаком.

— Точно! Споёшь?

Я попытался подобрать.

— Как начинается? — спросил.

— Эти глаза напротив калейдоскоп огней, — спел кто-то.

— А-а-а, ну, да… Вспомнил…

У меня, действительно, всплыли и слова, и мелодия, и голос Валерия Ободзинского. Я запел, кое-как подбирая аккорды[1], больше «налегая» на голос, который попытался сделать под «оригинал». Мощности не хватало, но интонации получались. Как и при синхронном переводе фильмов.

— Хорошо то как… Старая песня, а какая…

— Обожаю Ободзинского. Какая же она старая? Семидесятого года…

— А семидесятого — это не старая?

— Тогда тебе и «Вечная весна»[2] старая?

— Ну… Не очень…

— Не сможешь? — это уже ко мне.

Я аж поперхнулся. Уже «прокрутив» в голове эту песню, мне стало понятно, что это произведение не моё.

— Да, куда мне? — хмыкнул я. — Я, всё-таки не Ободзинский, а Миша Шелест. Да и орать там надо. Кхе-кхе… Давайте я вам, лучше про все глаза песню спою.

Начав настукивать по гитарной деке ритм лезгинки, я запел про «разные глаза»[3] на кавказский манер, имея за основу песню «Чёрные глаза». Ха-ха… Получилось весело. Особенно про красные глаза. Все смеялись от души. И пытались вспомнить у кого и когда бывали красные глаза. Отсмеявшись и исполнив песню раз пять, кто-то спросил:

— Это ты сейчас, что ли, придумал?

— А что тут придумывать? Тут же смысла на пять копеек… Чёрные глаза, я вашу маму знаю, серые глаза, я по тэбэ скучаю, красные глаза, как стоп-сигнал сверкают…

Девчонки снова стали гоготать, словно гусыни. Не удержался от смеха и Пырков, хотя старательно напрягался, но не смог устоять от заразительного девичьего веселья.

— «Я, вашу маму», это сильно! — сказал он, вытирая платком глаза. — Главное, — в нужном месте запятую поставить.

Так в шутках и песнях по заявкам прошёл вечер. Шторм бушевал. Били и сверкали молнии, сильно и рядом громыхало. Были включены два шахтёрских фонаря. Мне, для музицирования, свет был не нужен, по струнам я уже попадал и правой рукой и левой, но с ним было как-то «веселее». Я исполнил все песни из мультфильма «Бременские музыканты». Особенно всем понравилась «Луч солнца золотого»[4] и «Пусть нету ни кола и ни двора»[5]. Их пришлось петь три раза. А «йе, йе-йе, йе-йе»[6] — два. Часа два я веселил девчонок, аж голос осип, а Татьяна так и не пришла.

Наконец кто-то сказал, что: «парня заездили», «совести нет», а «вдруг завтра на стену», «со штормом так бывает, что раз и всё», и все потихоньку рассосались. Я достал большое банное полотенце, разделся и выскочил под ливень помыться. В трусах выскочил, но всё-таки удивил многих, кои ещё не спали, а какого-то лешего ещё шарахались по лагерю.

Приведя себя в чистое состояние, я открыл банку «Завтрака туриста», слопал половину, запил чаем, почистил зубы и стал ждать. По моей палетке хлестали струи дождя, через открытое сегодня «окно», которое выходило в противоположную от ветра сторону, были видны всполохи молний не собирающейся стихать, грозы, а у меня на сердце было светло и радостно.

Никто ко мне в эту ночь не пришёл. А может быть и приходил, но не стал будить? Не стали меня будить и утром. Да и зачем, если за брезентовыми, уже промокшими «стенами» палатки, продолжала бесноваться стихия. За пределами хлипкой преграды всё оказалось ещё хуже, чем вчера, но выходить на улицу требовали естественные процессы организма и я поскользил подошвами сапог по траве в сторону примитивного походного мужского «санузла». Мимо в разных направлениях скользили, изредка чертыхаясь и матюкаясь кто-то в плащах с опущенными на лица капющонами.

Кухня так и не функционировала, но на столе лежали банки с консервами и в большом толстом полиэтиленовом пятидесятилитровом мешке, в которых рыбаки солили рыбу, укладывая мешки в бочки, хлеб. И десятимиллимитровые фалы, и пакеты, и много, что ещё, добывалось у моряков за универсальную водочную «валюту».

За единственной наклонной «стеной» кухонного тента стоял примус, который, видим, так и не смогли разжечь, так как рядом стоял холодный, но полный чайник и полный воды закопчённый котёл-казан. За наклонную стену задувал ветер и залетали брызги дождя и я, схватив асбестовую подставку и сам примус, уволок это всё к себе в палатку и там, помучавшись минут пять, примус разжёг. В палатке, хоть и запахло бензином, но вдруг стало комфортнее.

Я сбегал за чайником и, подкачав примус ещё немного, поставил чайник на огонь. Принёс в палатку большую кастрюлю, куда налил из фляги воду, и когда чайник вскипел, поставил на огонь и её. Как кто-то установил бы на примус круглый казан, я себе не представлял. Наверное, его бы просто использовали вместо костра на штатном месте? Тоже поставив шиферную доску? Не знаю.

Сыпанув прямо в чайник заварки, я подождал немного, расположил на раскладном стульчике свой планшет, из которого предварительно вынул рисунок, постелил бамбуковую салфетку, поставил на неё миску, в которую насыпал маминых сухариков и конфеты, налил себе чая и сразу в палатку заглянули. На светлом фоне входа узнать, кто это было не реально.

— А-а-а… Вот, кто чайник с примусом спёр⁉ — раздался радостно угрожающий возглас. — Там народ от жажды изнывает, а он тут барствует.

— Народу руки в нужные места, э-э-э, приделать надо.

— Ты хотел сказать, вставить?

— Что хотите, то и делайте с их руками, а чайник я уже вскипятил и заварил. Можете забирать.

Девчонка, не ожидав от меня уверенного отпора её «наезда», «съехала» и для дальнейшей беседы избрала просящую форму разговора.

— Ой! А у тебя тепло… А можно мы к тебе переберёмся?

— Голыми танцевать не будете? — спросил я, вспомнив «Золотого телёнка».

Глаза девчонки округлились.

— С чего бы это? — спросила она.

Я вздохнул.

— Жаль…

Она рассмеялась и махнула на меня рукой.

— Фу, пошляк. Это из «Золотого телёнка» да? Я помню.

— Вас много? — спросил я, перебив её трёп.

— Четверо…

— Сначала приготовьте себе место: стульчики, может что-то под столик приспособьте. На надувастиках обваритесь нафиг.

Так девчонки и сделали, соорудив из откуда-то взявшейся надутой автомобильной камеры столик, укрыв её куском фанеры, вокруг которого они расселись без стульев по-татарски подогнув под себя скрещенные ноги.

Естественно, пришли ещё девчонки и пришлось составлять почти закипевшую кастрюлю с водой, выбирать заварку, доливать чайник, кипятить и заваривать по новой. Кто-то принёс ещё чайник. Заварили и его. Стали наполнять термоса. Палатка быстро наполнилась гомонящим и хихикающим людом.

Наконец-то вскипела огромная кастрюля, куда я засыпал макароны, которые успешно сварились и были сдобрены аж двумя большими банками тушёнки. Тут же макароны съели. Уж больно вкусно они пахли, а соревнованиям, похоже, пришёл крындец.

— Ох, спасибо, Мишка! Накормил, напоил… Спасибо… Спасибо…Голоса раздавались и исчезали в порывах ветра и хлопающей брезентовой «двери». Ушли и Татьяна с Настей, которые обе на меня почти не смотрели. Ну, с Настей всё было понятно, хотя не очень. Кто «косяка упорол», я не знал. То ли я, то ли Настя… Да-а-а… А вот Татьяна… Ей, наверняка, рассказали про картинку, а она даже не попросила её показать. Забыла? Кхм… Странная она какая-то… Не влюбилась же в меня? А может думает, что это я в неё влюбился? И теперьпереживает за меня?

А мне даже за не сбывшиеся ожидания не было обидно. Пришла Настя, или не пришла, мне было, э-э-э, не то, что безразлично, а как-то спокойно. Свою программу минимум я выполнил, а никаких трепетных чувств ни к кому. Кроме, кхм, кажется, кхм, Светланы. Именно её лицо время от времени «перекрывает» другие лица. Даже когда рисовал Татьяну, чуть было не получилась Светлана.

А Татьяна… Девчонки склонны выдумывать, а я, кажется, переборщил с вежливостью, которую она, да и некоторые тут, могли принять за вполне себе иной интерес. Парни сейчас редко вежливы и обходительны с девушками. А я вырос с двоюродной сестрой, к которой относился очень хорошо. Да и она тоже была доброй и ласковой. Вот и приучила… Это потом мы стали… Ну, да ладно… Это не та история…

Короче, многие девчонки в классе полагали, что я в них влюблён, и шарахались от меня, как от огня, а я был просто с ними, ха-ха, вежлив. Как мама учила. Вот и тут моя обходительность и учтивость могли сыграть со мной злую шутку. Или не злую… Хе-хе-хе… Рыбалка уже удалась.

— Ага, — сказал «внутренний голос». — Рыбак, говоришь? Ну, ну…

Я напрягся.

— Ты на что намекаешь, царская морда? — спросил я.

— На что, на что? А на то! Где хорошо ловится, там много чего поймать можно, хе-хе…

— Вот, паразит, — скривился я. — Всё настроение испортил. Думай теперь…

— Думай, не думай, поздно пить боржоми. Жди дождя.

— Да, ладно тебе каркать! Может пронесёт?

— Может и пронести. Но я тебе сколько раз про специальные средства рассказывал. И про Железняка этого, от которого после этого турслёта трое залетит, и на одной он будет вынужден жениться. Я же тебе говорил, что одно не осторожное движение и ты — отец. Трипер лечится, а вот беременность — ни фига. Только операбельно. А кому это надо? Тебе надо?

Я покрути головой.

— Во-о-от… И никому не надо.

— Так я и не успел тогда… И даже не знаю, кто это был…

— Я сегодня ночью ты бы что делал? В себя втягивал?

— Э-э-э… Так это ты меня усыпил, что ли? — вдруг понял я. — Ах ты паразит!

— Сам ты это слово! — обиделся «внутренний голос». — Ещё раз так назовёшь, уйду в тебя и хрен от меня совета дождёшься. А то и совсем уйду…

— Ты, что? — испугался я. — Я же без тебя пропаду. Как я без тебя?

«Внутренний голос» помолчал.

— Ладно! Прощаю на этот раз! Но в последний! А то, заладил: «поразит-поразит»…

— Так, ты не сказал, ты меня усыпил?

— Ну, я! — с вызовом ответил «внутренний голос». — А зачем превращаться в животное? Думаешь про тебя слава не пойдёт? Альфа-самец, мля! Уже сейчас, наверняка шушукаются. Бабы, это такой народ, что обязательно расскажет самой верной подружке. А у той ещё одна верная окажется. И через два дня с тобой никто улыбаться не будет. А так… Устал парень, или не поверил девчоночьему трёпу, и уснул.

— Что, приходила? — ужаснулся я.

— Приходила… И даже будить пыталась.

— Вот ты…

— Но-но! Я предупредил!

— Вот ты — гад! Опозорил перед девушкой.

— Ничего подобного. Зато девушка молчать будет. Знаешь как много таких, что замуж хотят, аж на всё готовы. И это им, заметь, сделать проще чем мужикам. Мне не хотелось бы в тебе нарушать веру в чистую любовь. Но и блядством заниматься не надо. Особенно в своём трудовом коллективе. Вон, даже Костик с Глебушкой имеют «своих» девушек. Во обоих смыслах «имеют». А ты… Танюша, Настюша… Владивосток — город маленький. Все спят под одним одеялом. И если кто-то пукнет… Понял меня?

Я вздохнул.

— Понял, гражданин начальник!

— Вот то-то!

— А что ж ты сразу не наставил меня, э-э-э, на путь истинный?

— Как это не наставлял? Э-э-э… Не наставил? Кто тебе талдычил, чтобы ты в аптеку сходил? Хотя бы об этом бы побеспокоился. О здоровье своём и о последствиях несвоевременных. Думаешь, у них есть мозги? У тебя их нет, а у них, думаешь, есть? Любовь — это химия. И в тебе она сейчас бурлит не по-детски. Сдвинулись в тебе рычаги какие-то. Как на пульте микшерном, что у Громова от Женьки остался. Помнишь? Ползунки там такие…

— Помню, — задумался я.

— Во-о-о-т… Их-то и сдвинули мы, похоже, когда интегрировали мою матрицу в тебя. Я помню твой взгляд до коммы. Теперешний с ним и сравнивать смысла нет. Он кратно перебивает прежний. Почему все твои сверстники и слушаются тебя. Хоть кто-то «возник» на военных сборах? Морпехи возразить не могли. Не потому что ты такой крутой стал, а потому, что не бывает у шестнадцатилетних пацанов такого взгляда.

Такое бывает, когда пацана по имени отчеству начинают величать. Воо времена войны, говорят, такое бывало. Когда пацаны колхозами командовать начинали или в бой бойцов понимали. Фадеев, например, или Гайдар… Бывало… Но это в сложные времена. А тут… Вроде и время мирное, а ты ведёшь себя… Хм… Ну, ты понял меня?

— Понял, — хмыкнул я. — взгляд взрослый, а как был балбесом, так и остался.

— Хм… Ничего страшного. Некоторые, балбесами до конца жизни остаются. А ты, вроде как что-то понял… Возможно ещё не всё потеряно. Хе-хе…

— Хм! Ржёт он…

В палатку заглянул Пырков.

— Тут, у тебя, Михаил, говорят, чаем разжиться можно? — спросил он.

— Можно, — сказал я, «стряхивая с себя» само-погружение в разговор с самим собой. — Может подогреть?

— Не трудно? Подогрей. У меня вафли есть. Будешь?

Я покрутил головой.

— Уже попили, поели макарон, и снова попили. Упились, короче… А вы, что, ещё и чай не пили с утра?

— Почему не пил? Пил. В термосе оставалось. Я вчера у Находчан заливал его. Там ребят много. Они справились со стихией и даже варили горячее.

— И под каждым ей кустом был готов и стол и дом, — подумал я. — Удобная позиция быть в гуще народных масс.

Станислав Куприянович, видимо был умным человеком, и мысли мои прочитал, потому что сказал:

— Да, мне в этом отношении легче. С моим внеконкурентным статусом можно столоваться в любом лагере. Ты, кстати, не передумал?

— Чего?

— На счёт Железняка… Извиниться…

Я снова покрутил головой. Настроение, упавшее после воспитательной беседы с «предком», вообще провалилось на дно колодца.

— Я не считаю себя виновным, — с нотками упрямства, сказал я, поджигая примус и устанавливая на него чайник.

— Только не вздумай дерзить, — сказал «предок». — Это проверка тебя на конфликтность и на стрессоустойчивость. Фыркнешь и твоя карьера разлетится тополиным пухом.

— Красиво сказал, — одобрил я. — Не… Мне вообще пофиг… Я какой-то спокойный с тобой стал. Уверенный в завтрашнем дне. Ха-ха…

— Ну-ну… Не зазнавайся. Знаешь, что самое плохое в человеке?

— Да, откуда?

— Это когда человек абсолютно удовлетворён и абсолютно уверен в завтрашнем дне. Мудрецы-философы таких учеников немного «приопускали», а тех кто разуверился — «поднимали». Когда всё понятно, опасное положение. Небольшой сбой может привести к потере положительной самооценки. Да и стремиться такому человеку некуда. Оттого может возникнуть депрессия и утрата смысла жизни. Вот какой твой смысл жизни?

Я задумался, а потом вспомнил про Пыркова, который внимательно смотрел на меня. Он тоже увидел мой осмысленный взгляд и улыбнулся.

— Удивительное у тебя лицо было, — сказал он. — Вроде, как ты с кем-то разговаривал. Нет?

Я хмыкнул и тоже улыбнулся.

— Почему, нет? Да. Я успел подумать, что вы, умный человек, меня вчера и сегодня спрашиваете об одном и том же. Вот я и подумал, что Железняк — ваш родственник. Или родственник какого-то партийного начальника.

Я сказал так про себя в уме, а на самом деле спросил:

— А вы с собой не разговариваете, Станислав Куприянович? Не советуетесьсо своим внутренним голосом?

— Хм? Интересная постановка вопроса. Советуюсь иногда. Даже нет! Часто советуюсь!

— Ну, вот и я посоветовался.

— И что он посоветовал? — так же во все свои прекрасные зубы улыбнулся Пырков.

— Он солидарен со мной. У меня, ха-ха, нет раздвоения личности.

— Да? — Пырков удивился и его брови взлетели высоко вверх. — Интересная трактовка шизофрении.

— Это вы о чём?

— Раздвоение личности — это шизофрения. Если я разговариваю со своим внутренним голосом и он противоречит моей позиции, значит у меня раздвоение. То есть — шизофрения. Это — логика.

— Ну, да — логично. Но это, мне кажется, подмена смысла. Нет?

— О! — брови Пыркова снова взлетели. — Ты знаком с такими терминами⁈

— Немного.

* * *

[1] https://youtu.be/qF9xhtpuWSQ

[2] https://rutube.ru/video/4c2bc33e5812778be04179e41e79fc62/?r=plwd

[3] https://my.mail.ru/music/songs/ck-style-dj-sedoy-%D1%80%D0%B0%D0%B7%D0%BD%D1%8B%D0%B5-%D0%B3%D0%BB%D0%B0%D0%B7%D0%B0–590fb010a218f024d06ceb2ba936d3e8

[4] https://ok.ru/video/1697449229

[5] https://ok.ru/video/253859465752

[6] https://vkvideo.ru/video558435613_456239190?ref_domain=yastatic.net

Глава 10

— Ты много читаешь?

— Много, в основном фантастику, но и классику тоже.

— Чью классику?

— Русскую-советскую. Иную не достать. А я бы почитал…

— Что бы ты хотел почитать из зарубежной классики?

— Я тут фильм один английский переводил… «Шпион, вернувшийся с холода». Автор — Джон Ле Карре. Вот он мне понравился. Не смотрели?

— Нет, не видел. Но слышал, что ты помогаешь переводить зарубежные фильмы. И чем тебя впечатлил этот фильм?

— Он, как наши «Семнадцать мгновений весны». Документальный какой-то… И там шпионская комбинация хитрая. Я сначала и не понял. Когда переводишь, не вникаешь в смысл. Показался сухим, как старый кусок хлеба. Но что-то зацепило. Потом специально пересмотрел и понял хитроумность комбинации.

Это действительно так и было. «Предку» тоже нравился этот автор, но «предок» был разведчиком-профессионалом в нескольких поколениях, прожитых им самим лично. А я? Я терпеть не мог фильм «Господин никто»[1] и «Что может быть лучше плохой погоды?»[2], а сейчас я могу пересматривать их бесконечно. Виктор, когда я сказал ему, что мне понравился фильм про «шпиона с холода», принес эти два фильма и оставил мне, сделанные мной копии.

Так же он принёс мне для перевода фильм шестьдесят девятого года «Зеркальная война»[3], снятый по книге того же Ле Карре «Война в Зазеркалье». А потом детектив по Чейзу «Прекрасным летним утром» производства шестьдесят пятого года. Короче, подсадил меня Виктор на этот жанр.

— Понятно. Тебя интересуют книги про шпионов. Какая же это зарубежная классика? Драйзер — это зарубежная классика. Моэм…

Можно было бы сказать, что и с Драйзером я знаком, через память «предка», который перечитал за свои «дцать» прожитых жизней всё, что можно перечитать, но этого делать не стоило. И Ле Карре «предок» тоже читал, перечитывал и смотрел в киноверсиях, но мне нужно было что-то говорить, и я сказал, выбрав верный вариант. Конечно! Что ещё могло привлечь мальчишку шестнадцати лет, как ни шпионы? А меня привлекла не стрельба, которой в этих книгах и фильмах почти не было, а изощрённо-болезненная логика разведчиков. И даже не разведчиков, а самой спецслужбы, как некоего самодостаточного организма, подчиняющего себе не только тех, кто на него работает, но и, отбирая, если потребуется их жизни, и жизни их ближних.

У нас об этом не писали и кино не снимали. Предательство было предосудительно. Наши разведчики сами отдавали жизнь за Родину и Общее дело Построения Коммунизма и никогда не предавали. А в книгах Ле Карре предательство британских разведчиков было возведено едва ли не в норму. И их за предательство даже не лишали пенсиона. Ну, слаб человек, ну не смог удержаться от соблазна. Так было в романе «Шпион, выйди вон!», где выясняли, кто в «Цирке», как называли высшее руководство МИ-6, является русским агентом.

Меня такой «английский» подход к служению «Их Родине», почему-то, раздражал и поражал одновременно и своим цинизмом, и своим практицизмом.

То есть система всегда имела в виду, что имеется кто-то, кто работает на противника. И мне, почему-то показалось, что и наш «Цирк» живёт по такому же принципу. Только предательство наказуемо. Потому и участились случаи перехода на сторону «потенциального» противника, о чём я знал из памяти «предка». А если бы не было «дамоклова меча», висевшего над изменниками Родины, может быть они каялись и оставались?

Вот к каким мыслям привели просмотренные мной фильмы и «прочитанные» из памяти «предка» книги Джона Ле Карре, и весь имеющийся в моей памяти массив информации о наших предателях.

Как-то я спросил свой «внутренний голос», не нужно ли каким-то образом сообщить о предателях в КГБ? На что он мне ответил, что этим уже занимаются.

— Кто занимается? — спросил я.

— Такие же попаданцы, как и я, — ответил мне «предок».

Я ничего не понял, но мне, честно говоря, было, с одной стороны, пофиг, а с другой стороны, я понимал, что любое моё нестандартное поведение приведёт к нежелательным для меня последствиям. А я просто хотел жить, как раньше, радуясь каждому дню, а не мучаясь от мыслей о будущем страны. И тот факт, что уже есть тот, или те, кто об этом думает и действует, меня обрадовал.

— Драйзера читать мне, наверное, рано, — несмело высказал я предположение.

— Смотря что. Ты обратись в нашу краевую библиотеку «Горького». Тебе подскажут. Но, конечно, сначала нужно прочитать «Войну и Мир» Толстого. Внимательно прочитать, а не для сочинения.

— Я пробовал. Там очень много французского языка. Это утомляет. Я даже пытался его выучить, чтобы не нырять в сноски.

— Ну и как? — усмехнулся Пырков. — Преуспел?

— Не очень. Оттого и бросил читать.

— Сколько осилил?

— Примерно остановился на середине.

Я не понимал, к чему этот разговор и намеренно зевнул, правда, прикрыв рот ладонью.

— Извините. Что-то, видно из-за погоды, в сон клонит.

— Я вот о чём тебя хотел спросить, Михаил… То, что мы тебя привлекаем к работе с иностранными детьми, тебя никак не смущает? Нет волнения?

— Э-э-э… Почему это меня должно как-то смущать? — удивился я.

— Ну-у-у… Как… Это же — иностранцы… Ты когда-нибудь общался с иностранцами?

— Нет. Не общался. У нас тут нет иностранцев. Хотя, тут, наверное, они и есть. В Находке… Встречал я однажды в Находке негра. И японцев…

— То есть, тебя не смущает, что они другие?

— Почему это, они другие? — удивился я.

— Другие, Миша. Общественное бытие определяет сознание, как говорил Карл Маркс. Но и, как говорил товарищ Ленин: «сознание человека не только отражает объективный мир, но и творит его». В этом проявляется диалектика.

— Не понимаю, о чём это вы, Станислав Куприянович?

— Я о том, что они не такие, как ты, как наши дети, по причине того, что их окружает капитализм и их сознание подвержено его влиянию. Но ты можешь повлиять на их сознание и тогда оно, возможно, изменит мир.

— Хм! Интересно! — сказал я, задумавшись.

— У тебя уже практически сформировано мировоззрение. Это удивительно, но это так. Ты не только понимаешь, так сказать, сложность политического момента, но и получаешь удовлетворение от того, что ты можешь повлиять на мировоззрение других, например твоих одноклассников и других детей. Поэтому мы и решили привлечь тебя к этому очень сложному процессу: изменению мировоззрения японских детей.

— Почему, — японских? Английских⁈ — удивился я.

— Почему, — английских? Японских! Детей японских социалистов.

— Почему, — японских социалистов? Детей английских шахтёров…

— А-а-а… Ну да, ну да… Это была ошибка. Английские дети поедут в «Орлёнок», а японские к нам.

— О! Мл…

Я чуть не выругался.

— А что же мы тогда наши фильмы на английский переводили? А на японский?

— Да? — спросил Пырков и пожал плечами. — Вероятно, это была ошибка. А может быть ничего и не надо переводить. Может быть, есть уже переведённые фильмы, или кто другой переводить будет. Ты же японского языка не знаешь?

Я не успел возразить, а Пырков продолжил:

— А переведённые тобой фильмы, возможно, в «Орлёнок» уехали.

— Возможно.

— Так вот, о японских детях. У них менталитет совсем другой. Он не похож ни на наш, ни на европейский. Понимаешь, что такое менталитет?

Я кивнул.

— Ты — интересный юноша. А, ну, ка, удиви меня, дай формулировку!

«Предок» так много говорил про свою ментальную матрицу, что я точно знал, что такое менталитет.

— Менталитет — это, как раз таки то сознание, которое сформировано общественным бытием.

— Хм! Интересная формулировка. Точно — удивил! — покачал головой Пырков. — Ну, ладно… Так вот… Японские дети — очень скромные, тихие, уважительные и вежливые. Их так воспитало общество. А ещё они очень любят свою Японию, почитают императора и верят во всяких духов и даже богов и богинь. Даже дети социалистов и коммунистов. Не стоит их в чём-то переубеждать, иначе они замкнутся сами в себе.

— Зачем мне их переубеждать? Да и как я их буду переубеждать? Я японский не знаю. А почему не коммунистов, а социалистов? Там нет коммунистов?

— В Японии коммунисты есть, но они немного другие. Они не хотят, э-э-э, дружить с нами, а мы с ними.

— Почему, — удивился я.

— Японские коммунисты вдруг отказались от идеи диктатуры пролетариата и революционных методов борьбы. Они стали считать, что взять власть можно демократическим путём. Понимаешь меня? Мне кажется, что ты и такие сложные вещи поймёшь.

— Вы очень хорошо объясняете.

— Д-а-а-а… А ты понятлив… Тогда ещё добавлю… Они отстали от нашей теории и примкнули к европейской, пытаясь заработать больше голосов в парламенте. Но они ошибаются. Им не дадут… Вот мы и вынуждены сотрудничать в Японии не с коммунистической партией Японии, а с социалистической, главой которой является Рёките Минобэ — губернатор Токио, между прочим.

— Ничего себе, — искренне удивился я.

— И к нам приедет, его внучка. Должна приехать… Так заявлено… Внучку зовут Тиэко. Ей семнадцать лет. Она — дочь младшего сына Рёките Минобэ.

— Он тоже коммунист? Ой! То есть, социалист?

— Это не важно. Тебе лучше глубже не вникать. Японцы — народ скрытный и не распространяются о своих родственниках. Имей ввиду.

— Хорошо, — я кивнул. — Но зачем вы мне это, в принципе, рассказываете?

— Хм… В принципе… Да-а-а… Ты не перестаёшь удивлять… Разговаривая с тобой, забываешь, что ты ещё школьник. Ну и хорошо, что не надо долго разъяснять…

Пырков всё-таки сделал небольшую паузу, видимо, корректируя монолог.

— Ты парень умный и не станешь задавать лишних вопросов. Ты и сейчас их не задаёшь, и потом, точно, задавать не будешь. Мы хотели бы, чтобы ты стал для Тиэко, этаким охранителем.

— Охранником? — удивился я.

— Не только. Она неплохо знает английский язык. В пределах учебной программы специальной школы с углубленным изучением английского. Другие японские дети английский язык знают так же, как и наши обычные школьники. То есть — плохо. В лагере будут вожатые со относительным знанием японского, приглашённые из нашего университета. Так что основная нагрузка ляжет на тебя. Тем более, что ты, вроде как увлёкся японским языком.

— Откуда вы знаете? — удивился я.

— По твоей, вербальной реакции на моё отрицание твоих знаний японского.

— Да. Мне понравились японские фильмы. Они были с английскими титрами. Очень удобно понимать. А ещё я увлекаюсь японским карате. По фильмам не учатся, однако, техника передвижения видна.

— Да-да. Карате тебе пригодиться. У Тиэко чёрный пояс — второй дан по каратедо стилю Сётокан. Я правильно выразился?

Я кивнул. Хотя, откуда мне можно было знать про карете? А из радио! Я всё валил на зарубежное радио. Там, и правда, про карате рассказывали на всех спортивных каналах. Карате в мире было популярным. Радиопередачи вещали и про Гитина Фунакоси с его Сётоканом, и про его сына Ёситаке, внёсшим в карате удары ногами в голову и соревновательные практики. Раньше карате не было спортом, а с шестьдесят какого-то стало.

Слышал я и о других стилях, например о киокусинкай мастера Масутаци Оямы, который, как оказалось, был этническим корейцем и родился в городе Кимдже Корейского генерал-губернаторства. И звали его, оказывается, — Чхве Ёнъи. А я этого не знал.

— Карате — так карате. Я-то больше мягкий стиль практикую. Тот, что мне доктора прописали… В Сётокане всё очень жёстко. Видел я сётокан. У нас в соседнем доме парень живёт. Он занимается в городе Артёме у какого-то Жирикова. Мы с ним в лесу встретились. Я там бегал, а он там деревья пинал. Так там даже удары в воздух делаются с такой силой, что в голове сотрясение может случится. Мне сейчас это противопоказано.

— От тебя и не требуется демонстрировать свои навыки. Просто постарайся заинтересовать девушку, постарайся быть рядом в походах, прогулках. Ты вон какой разносторонний спортсмен. Мы не хотели бы, чтобы с Тиэко что-то случилось.

— Понятно, — кивнул я головой. — А вдруг я ей не понравлюсь? Э-э-э… Ну, в смысле, — антипатия… Бывает такое. Мне вот Железняк сразу не понравился, ещё в том году, а я, судя по всему, ему…

— А ты осторожно, аккуратно. Мы устроим выставку твоих картин. Ты станешь их всех рисовать… Опять же, беседы, твоя гитара, песни. Форсировать отношения не стоит. Дети и так сдруживаются, когда чем-то вместе занимаются. Ты научишь их рисовать, они тебя станут учить своему языку, каллиграфии.

— Рисовать? Да, какой из меня учитель? Я и сам-то не понимаю, как я рисую. Оно ведь само получается! Я что вижу, то и переношу на бумагу. А не у всякого человека получается видеть.

— Это я по себе знаю, — чуть не сказал я, но вовремя осёкся.

— Это своего рода сдвиг по фазе. Как у шахматистов, писателей, поэтов. Где-то читал, что один псих так рисовал огонь, что он, нарисованный, казался настоящим. Потом его вылечили и рисунки стали обычными. Поэтому, не знаю что получится из моего учительствования.

— Не переживай, там будут профессиональные преподаватели. Подскажут, а может чему-нибудь и научат.

— Ух, ты! Вот это здорово! Хотел бы освоить технику живописи. Да и вообще…

— Полагаю, что ты проникся поставленной перед тобой задачей и ответственностью?

— Проникся, Станислав Куприянович. Они в начале августа приезжают?

— Да! Пятого!

— Ещё время есть. Подналягу на японский.

— Подналяг-подналяг, — улыбнулся руководитель отдела пропаганды Приморского краевого комитета коммунистической партии Советского Союза. — Вдруг, что-то и получится? Когда очень хочется — всё получается.

* * *

Июль я провёл с пацанами на море. Нас, конечно, убыло, так как старшие на год ребята готовились к поступлению в ВУЗы и на бухту, как мы называли нашу купалку, приходили редко. Я вволю нанырялся, наохотился с острогой на ленков и пеленгасов, которые паслись в водорослях, словно стада овец, и насобирал трепанга. Пеленгас, если что, — это такая Дальневосточная кефаль. Очень вкусная и в ухе, и в жареном виде.

В этом году я знал, где их искать и как. Предок подсказал. Он, как оказалось, море знал и снаружи, и изнутри. Он научил меня технике накачивания легких кислородом и я смог задерживать дыхание под водой на целых две минуты. А раньше я мог плыть под водой только сорок пять секунд. И то с предварительной гипервентиляцией. Теперь справлялся без неё.

С таким запасом воздуха я смог нырнуть на пятнадцать метров. Была у нас такая глубина сразу за рифами. Мы называли её бездна. Однажды в том году я в ней едва не утонул, когда у меня с остроги сорвался раненый пеленгас и стал в неё опускаться, не имея возможности нормально плыть. Он опускался, а я за ним, пытаясь схватить руками, а он выскальзывал. Чуть не захлебнулся, когда организм на глубине метров пяти попытался вдохнуть.

И вот я в эту бездну, измеренную нами леской от удочки, и отправился, взяв с собой для утяжеления камень. На рифах, нам пацанам, в основном, было по пояс. Подводные скалы поросли розовым морским лишайником, изобиловали разноцветными и разно-размерными морскими звёздами и серыми, коротко-игольчатыми, в основном, ежами. И скала обрывалась круто и абсолютно вертикально. Уже через метров пять там начинало темнеть, потому, что это на самом деле, была расселина из которой мы доставали огромных «морских чертей», в пацанском обиходе называемых «бычками».

Жалко, что у меня не было с собой фонаря. Да и с аквалангом бы тоже было бы интереснее. Подводные красоты я любил. Даже позволил себе попытаться изобразить несколько картин подводного мира, написанных цветными точками. Забавно получилось! Как мозаика.

И вот я на спор нырнул в «бездну» и достиг её дна. Нырял я, как уже говорил, с камнем, но не в руках, а на верёвке. А верёвка была в руках. Я опускался не быстро, помогая себе ластами. Маску сдавило. Я продулся. Маску ещё раз сдавило. Я снова продулся. Верёвка ослабла. Я махнул ластами ещё четыре раза и коснулся рукой дна, схватив горсть камней. К моему удивлению, дно можно было разглядеть отчётливо. Развернувшись, я медленно, но всё больше ускоряясь, начал всплывать. Воздуху было достаточно. Меня распирала эйфория.

— Это кислородное голодание, ты не обольщайся, — сказал «мой внутренний голос». — Но — всё равно ты молодец.

Это был мой личный подвиг. Выиграть спор с кем-то — это фигня, а вот выиграть спор с самим собой… Это дорогого стоит. Как сказал мне «предок»: «Жизнь настоящего мужчины состоит не из побед над соперниками, а из побед над самим собой, и, естественно, поражений, которые тоже нужно побеждать».

* * *

[1] https://vkvideo.ru/video-230050981_456239093?ref_domain=yastatic.net

[2] https://rutube.ru/video/b63cbaf60d0c713dfdbdf0063351c0a8/?r=plwd

[3] https://my.mail.ru/mail/akasheva.mariya/video/77/20507.html

Глава 11

— Видишь, как получилось, — сказал мне как-то «внутренний голос» с некоторой долей сожаления. — Японский язык я не изучал, а тебе он сейчас пригодился бы. Придётся самому как-нибудь.

— Почему — как-нибудь? Память у меня теперь лучше прежней. Не абсолютная, но хорошая. Русско-японский разговорник, вроде, освоил. Меня японцы кое-как понимать смогут. А мне их понимать, — необязательно! Их «самобытная» культура мне не интересна. Самураи всякие… Пусть с ними вожатые разбираются. Переведут, если что… Да и не собираюсь я «распинаться» перед этими японцами и им угождать. Пусть лучше они русский язык учат.

— Судя по твоей многословной реакции на моё высказывание и обильному потоотделению, ты волнуешься. Японская девушка тебя интересует?

Я скривился.

— Не то, чтобы… Мне не очень нравится эта затея с… Как ты назвал? Бодигард? Телохранитель? Почему я?

— А кого? Ты выиграл всесоюзный конкурс стенных газет. Нормально, да? Поэтому партийно-комсомольские органы обязаны были тебя как-то использовать. Они всегда, э-э-э, используют чужие успехи. А тут ты ещё и с другого боку себя проявил. Как переводчик и артист дубляжа. Я уже, думаю, что Виктор никакой не гэбэшник. Он чистой воды партаппаратчик. Скорее всего, он — родственник Чарусовых и «проходит по линии культуры», кхе-кхе, где-нибудь в ЦК Украины в Киеве. Там они ничего не боятся. Даже ходить в джинсе и заниматься фарцовкой почти в открытую. Он явно не из центрального аппарата. Но связи с ними имеет, и засветил тебя перед ними специально. Вот откуда у него валюта и карт-бланш на закупку видеотехники и такие деньги на оплату тебе гонораров.

— Да, не интересно мне, кто такой этот Виктор, — поморщился я. — И пофиг мне на его бизнес. Ты мне скажи, у тебя были контакты с этими японцами?

— Нет, конечно. Я же головой об парту не бахался, и в меня никто сторонний не подселялся. Это я сам, кхе-кхе… Ну, ты понимаешь. А поэтому, особых умственных изменений в теле, э-э-э, донора не происходило, как и в его голове. Это у тебя… Это со мной первый случай, когда моя энергетическая матрица доминирует над ментальной. Э-э-э… Не забивай себе голову.

— То есть, если я правильно понимаю, раньше ты использовал свою память в обычном, так сказать, режиме, а сейчас в «турбо».

— О! Отличное сравнение! Принцип работы двигателя с турбиной очень хорошо подходит для объяснения твоих мыслительных процессов. Задача, как бы возвращается и вторично толкает ментальную матрицу. Ну и скорость обмена информацией в ней значительно ускорена, по сравнению с обычным мозгом. Я, честно, говоря, и сам не понимаю, как оно сейчас работает. Но работает же⁈ Кхе-кхе!

Я механически переносил на листы ватмана картинки, оставшиеся в памяти с военных сборов. Скальный цикл мной был закончен и особо нравился моему отцу. По его совету я добавил на некоторые картинки кустики распустившегося багульника, торчавшего из скал, и это, как глаза Татьяны, добавили изображениям «шарма». Тогда я в каждой картинке нашёл, что можно выделить цветом и они, вроде как, даже заиграли красками, хотя цветного в них был минимум один два предмета.

— Работает, — согласился я. — Картинки, блин, получаются сами по себе. Ты точно не руководишь моими руками?

— Ей Богу! — побожился «предок». — Это ты сам.

— Вот и странно мне это всё, — пробормотал я. — У меня возникает устойчивое ощущение, что руки двигаются сами. Как и при игре на гитаре. Ладно, что я знаю аккорды, но ведь сольные партии у меня тоже получаются. Правда, лучше их подсмотреть у кого-то. Тогда мозг сам ставит пальцы на нужные места. Или не мозг… Матрица?

— Я тебе говорил… Матрица — это что-то вроде второго разума. Она теперь вышла на первую роль. Это из-за деградации мозга. Мы с тобой говорили об этом.

— Говорили, — со вздохом сказал я. — Ты мне вот что лучше скажи, как ты жил в одном и том же теле несколько раз? Это сколько лет ты, в общей сложности, прожил? Сколько раз не спрашивал тебя, ты всё время уходишь от ответа. То мою психику оберегая, то просто… Меня это мучает всё больше и больше, и моя психика может свихнуться от того, что я не получаю нужного ответа.

— Твоя психика никуда не денется, — буркнул «внутренний голос». — Она теперь не такая, как прежде. Это ты раньше мог позволить себе истерить и раздражаться по пустякам. А теперь о твою голову можно поросят годовалых бить. Не заметил?

— Фу… Что за сравнения⁈ Поросят… Об голову… Вы где воспитывались, сэр?

— Да, ну, тебя, — якобы обиделся «предок».

— Ага, вот-вот, — так всегда, — рассмеялся я и приказал. — Рассказывай давай! Как ты выжил? Как ты спасся?

— Каждый лез и приставал, — задумчиво продолжил слова песни Высоцкого «предок». — И правда рассказать, что ли? Психика у тебя и вправду железобетонная… Сейчас. Подумаю, с чего начать.

«Предок» замолчал, а я продолжил рисовать. Я постепенно осваивал технику штриховки по книжке «Техника рисования карандашом», которую я нашёл в «Горьковкой библиотеке». Получалось хуже, чем точечно, но от раза к разу всё лучше и лучше. Ментальная матрица на примерах и на повторах обучалась быстро. Главное пытаться и пытаться сделать. Это как с моим карате-ушу. Матрица долго не могла подстроить сётокан с его сбалансированными, жёсткими стойками и акцентированными ударами к амплитудному и волнообразному тайцзицуань, но всё-таки подстроила, создав из них, как назвал мой стиль «предок», — «жесткий кнут».

— Жаль я не изучал технику Оямы, — как-то сказал «предок». — Его стиль, своими круговыми блоками, больше похож на китайское У-шу, чем сётокан карате. Но ты удивительным образом справился. Вернее не ты, а твоя ментальная матрица.

— Твоя ментальная матрица, — поправил я.

— Не-не-не… Твоя-твоя… Моя матрица только перехватила «бразды правления», так сказать, пробудила твою, когда твой мозг спал и постепенно атрофировался. Она передала свою информацию. А сейчас работает твоя матрица.

Предок молчал долго, но потом, всё же, приступил к повествованию и оно длилось тоже очень долго. Хотя, он сначала, хотел отделаться несколькими фразами. Однако я его тормознул и заставил начать с самого начала.

Оказалось, что началось путешествие «предка» по параллельным мирам после того, как он познакомился с пришельцами, случайно залетевшими на нашу планету, корабль которых был сбит над нашим Уссурийским заливом.

«Услышав» про пришельцев, я подумал, что «предок» шутит, но он рассказал такую складную историю, что не поверить было нельзя. По его словам, он, вернувшись в себя самого образца семьдесят шестого года, спас свой мир от «перестройки» и «дикого капитализма». Спас, передав информацию о будущем предательстве некоторых членов ЦК и правительства в Комитет государственной безопасности. И у него получилось сделать так, что изменилось именно его будущее, а не история параллельного мира. После своего возвращения он прожил в изменённом им мире ещё чуть больше десяти лет и, сильно болея, снова воспользовался хронографом, переместившись назад в прошлое. Но это был уже не его мир, а параллельный. Хотя он сначала подумал, что снова вернулся в «точку отсчёта», а поэтому сильно испугался и расстроился, что придётся всё начинать сначала. Однако, некоторые признаки нового бытия позволили «предку» заключить, что тот мир, в котором он оказался, всё-таки, иной.

Но когда он, прожив ещё одну жизнь, «мирно умирал», его снова перекинуло в ту же «точку отсчёта» и уже следующего мира. Он снова прожил похожую жизнь и был снова переброшен туда же и в то же самое время. Так случалось восемь раз. Он умирал от старческих болячек то раньше, то позже, но всегда оказывался в той же, ставшей уе ненавистной ему, «точке отсчёта».

Но в этот раз что-то пошло не совсем так, как обычно. Во-первых, — его «закинуло» в другой год. Во-вторых, — здесь оказалось ещё минимум двое таких же, как и он, «попаданцев» из другого времени. Первого он назвал, — это тот, кто попал в тело Женьки Дряхлова. Второго он не назвал. Сказал, что сомневается и нужно проверить. Но я вспомнил про Павла Судоплатова, о котором говорил куратор и напрямую спросил его об этом.

Предок помолчал, но вынужден был согласиться, дополнив своё повествование рассказом о том, что сам переправил ветерана разведки в его прошлое, которое, в конце концов, по прошествии времени, оказалось моим настоящим.

— Ни фига себе, — сказал я и даже перестал рисовать. — Вот это замес! Получается, что и Судоплатов знал о «предательстве на верху»? Так что ж он не поправил всё гораздо раньше? Что изменилось от его перемещения в его прошлое?

— Про него нет ничего в открытых источниках. Мы с тобой искали, ты помнишь. У нас тоже до девяностых ничего не писали про него. Поэтому мы не можем судить о его «эффективности». Но то, что Яковлев «сидит» на своём месте, то есть — посол в Канаде тоже ни о чём не говорит. Его, судя по всему, там и «вербанули», но проявляться как враг он станет только к середине восьмидесятых. Затирали его, видите ли, по партийной линии, вот он и стал гадить.

— Так он и в том мире был осуждён и долгое время сидел?

— Так точно, — сказал «внутренний голос».

— И не мог избежать «посадки»?

— Значит не мог. Это в пятьдесят третьем году было. Там такая круговерть случилась после смерти Иосифа Виссарионовича. Я со многими чекистами разговаривал. Да и самому Павлу Анатольевичу вопросы задавал, когда он преподавал в разведшколе. Думаю, что он и сейчас понял, что ему лучше отсидеться.

— Подожди, но ведь мы не знаем, сидел ли Судоплатов и сейчас? — проговорил я в задумчивости. — Куратор ведь не сказал ничего, когда я его спросил.

— Хм! Точно! С чего это я взял, что Павел Анатольевич и здесь сидел? Если куратор о нём заговорил, то может быть, что Судоплатов в структуре КГБ. Интересно… Хм… Но Женька Дряхлов в том мире не проявил себя, как субъект «Большой игры». Значит Судоплатов про него ничего не знает и Женьку «играют» другие игроки. Хм… А значит он выйдет на тебя сам и проверит на знание будущего. Очень интересно!

— Слушай! Не хочу я быть объектом вашей «Большой игры»! — сказал я. — Мне по горам нравится лазать. Я теперь начинаю понимать Железняка. Что эти скалы? Туда-сюда, туда-сюда. Один и тот же маршрут… Скучно. Мне кажется, я сейчас и с закрытыми глазами пройду его… А горы — это всегда новый путь. Да и высоко. Ну, ты был там, что тебе рассказывать?

— Да-а-а… Горы — это здорово. Очень трудно, но очень здорово. Вниз спускаешься и говоришь себе, что больше в горы ни ногой, ни рукой. Но уже дома на третью ночь начинает тянуть в горы.

— Но я не хочу, как ты по горам лазать как лазутчик. Ха-ха… Лазать, как лазутчик… Ха-ха… Надо же, как богат русский язык…

— Да, кто тебя заставляет, — искренне удивился «предок». — Если тут целых два попаданца, то тут есть кому заняться будущим СССР и врагами его народа. Хе-хе… Уж кто-кто, а Павел Анатольевич им спуску не даст. Хрен им а не перестройка, ведь он ушёл в девяносто шестом году из того мира. Всех он помнит досконально. Выжидает, наверное. А ты — живи себе, как живётся.

— Ну-ну… с сомнением проговорил я. — Слушай, мне непонятно одно… А как же парадокс «бабочки», которую затоптали в прошлом? Как ты вернулся в своё время? Там же всё изменилось? А пришельцы? Ты получил от них хронограф, после того, как переместил их «домой», потом вернулся сюда и ушёл в прошлое. А потом дожил до того момента, когда перешёл в прошлое, но ведь события уже были другие? Пришельцев же уже не было?

— Почему, не было? Были. Я так же их достал из-под воды и так же сопроводил домой. В том-то и была сложность, — сшить, относительно ровно, две реальности

— И ты расхреначил Великобританию?

— Ну… не совсем я… Это всё пришельцы… Другие пришельцы…

— А потом что было?

— Потом прилетели мои пришельцы и наваляли пиндюлей этим пришельцам. Они давно хотели, но не имели повода. Казуса белли… Ха-ха… А я им такой казус предоставил, ха-ха. Я с ними подписал соглашение о военном сотрудничестве и обратился за официальной помощью.

— И так каждый раз?

— Ну, да, хе-хе… Теперь-то я знаю, где искать этих пришельцев, что им говорить, и как себя с ними вести.

— То есть, сейчас пришельцев на Земле ещё нет?

— Откуда им взяться? Хотя… Тохи знали про нашу Землю… И арсанты, значит, знали… Видишь ли… Тохи существа энергетические, а арсанты биологические, белковые. Тохам не нужна атмосфера, а арсанты биологически похожи на нас. Белковая жизнь везде одинакова. Для выработки энергии чтобы жить и двигаться, нужен кислород.

Предок задумался.

— Честно говоря, до меня только сейчас дошло, что тохи считали нашу Землю своим протекторатом, раз свободно прилетели на неё отдохнуть. Только не рассчитали, что тут мы уже продвинулись технически до такого уровня, что можем их корабль сбить. Хе-хе… Такие дела… Значит, на счёт отсутствия здесь и сейчас инопланетян, я высказаться поторопился. Ведь летают же всякие НЛО? Почему не предположить, что это оно самое? И плавает под водой всякого разного… Я, честно говоря, жду не дождусь, когда наступит время, когда можно спасти очередных тохов, расколошматить бритов, подавить американскую спутниковую систему и пользоваться инопланетными космическими челноками для поездок на острова Тихого океана. С друзьями, женой и детьми. Ха-ха…

— Иди ты? — не поверил я.

— Точно тебе говорю!

— Э-э-э… То есть, э-э-э… Я правильно понимаю, что это я спасу твоих тохов и подпишу с ними соглашение о военном сотрудничестве, и это я расхерачу бритов, и это я буду летать на космических челноках?

— На челноке. Они оставят один челнок. Но на орбите останется один арсантский межзвёздник.

— Е*ануться, — только и смог проговорить я. — И как с этим жить? Сколько, говоришь жить до того момента?

— Э-э-э… Две тысячи двадцать третий минус тысяча девятьсот семьдесят седьмой… Сколько будет?

Глава 12

Японцы были «обычными» японцами, попавшими в незнакомую и непривычную им обстановку. Они «кучковались» вокруг своих взрослых сопровождающих, как утята вокруг матери-утки. Увидев японских детей, я понял, почему моя бабушка называла утят «самураями». Однако моя голова была занята размышлениями вокруг того, что мне рассказал мой «внутренний голос», поэтому к встрече гостей я отнёсся пассивно. Мы что-то там кричали и махали флажками, когда автобус с приехавшими въехал на территорию, а я думал о пришельцах.

Они мне даже несколько раз снились, ведь в памяти «предка» сохранились образы и «тохов» и «арсантов». Тохи «выглядели», как туманно-искристые сгустки воздуха, а арсанты походили на азиатов с большими, круглыми, широко расставленными глазами. Мне и японцы поначалу представились смеющимися инопланетянами-арсантами, от смеха прищурившими глаза. Это меня настораживало и я, хоть и улыбался, но, видимо, не очень доброжелательно.

«Мой» вожатый Саша Филимонов, у которого я числился «помощником», даже спросил меня, «что это я такой хмурый и напряжённый?» А как не быть напряжённым, когда «предок» нарассказывал о японцах такого, что поневоле напряжёшься и нахмуришься.

По словам моего «внутреннего голоса», с японцами практически невозможно подружиться. И понятие «дружба» и них имеет иной смысл, нежели у русских. С детьми он не общался, а вот взрослые четко делят всех по иерархическому признаку и по признакам подчиненности. Он и не советовал мне слишком уж угождать приезжим. Улыбаться? Да, — гостям все улыбаются, но очень аккуратно, по-мужски. Они сами бы усиленно улыбались бы нам, приехавшим в Японию. Однако, но ни в коем случае не прислуживать и лучше совсем не кланяться. Да и мужчина по отношению к женщине в Японии стоит на ступень выше и никогда не кланяется ей больше, чем она ему, если только она не является его начальником. А наши дети, по незнанию, такими нюансами пренебрегали и кланялись гостям, как китайские «болванчики», отвечая на поклоны приезжих с излишним тщанием.

Вожатые, остальные работники лагеря, вероятно, были проинструктированы и ни в шее, ни в пояснице не гнулись совсем. Хотя, когда тебе кланяются, машинально хочется ответить тем же. Тело само дёргается навстречу, что я заметил по себе, применив к самому себе «физическое насилие», хе-хе…

Плюс, кланяться, как японцы, с прямой спиной — это ещё уметь надо. А наши ребята, сгибали спины, демонстрируя вялость своего характера и полную подчинённость. Да-а-а…

Я не стал ничего никому говорить, а сам повёл себя агрессивно, демонстрируя, кто тут начальник, потому, что вожатые, если верить словам «предка», тоже повели себя не правильно. С ними, то есть с детьми, можно и нужно было улыбаться, но сразу строго ограничивать их права и озвучивать обязанности, что руководством лагеря и вожатыми сделано не было.

Японских детей, а их приехало тридцать восемь человек, разбили по возрастным группам. В нашей, самой старшей, оказалось восемь человек: четверо девушек и четверо парней. И парни не улыбались совсем, «держа лицо». Ребята младшего возраста улыбались, а эти — нет. Они держали свой статус. Держал своё лицо и я, демонстрируя свой статус начальника. К тому же я, при исполнении приветственного ритуала с минимальными поклонами с абсолютно прямой спиной, позволял себе смотреть на ребят чуть ниже их глаз.

Такому взгляду я долго тренировался перед зеркалом и в обращении с родителями. Предупредив их заранее. Маме такое моё обращение не понравилось, а отец сказал, что так у них и было, в его детстве. Смотреть отцу, или любому взрослому мужчине в глаза было не принято и на Украине, где отец родился. Это считалось вызовом и дозволялось только равным по статусу.

— О, как интересно! — подумал я. — Вот, что мы с советской властью потеряли — страх перед родителями, а значит и перед начальством.

— Дальше будет всё хуже и хуже, — я услышал, как вздохнул «предок». — Полагаю, что это и привело к распаду государства. Люди совсем страх потеряли. И дети тоже. А японцы и другие азиаты это качество сохранят.

— Какие это «другие азиаты»?

— Например — арабы-мусульмане.

— Какие же они «азиаты»? — удивился я.

— А кто они? Европейцы? Азия большая.

— В первую очередь, они — мусульмане. И не важно, где они живут.

— Согласен. Но я сейчас говорю про Азию. Они — наши соседи. Европа тоже подвергнется культурно-нравственной деградации, так как и там христианство вскоре практически отомрёт.

Я понимал, что имеет в виду «предок», говоря про культурно-нравственные традиции, деградирующие у нас и в Европе. С богоборчеством люди забывают заповеди, а именно «Почитай родителей своих»[1].

Однако, об этом мы с «предком» рассуждали до приезда японцев, а с японцами получилось интересно. Они посчитали, что это я над ними главный, а не вожатый, потому что именно я повёл себя как начальник, огласив им правила поведения и распорядок.

Тиэко не была японской анимешной красавицей. Глаза у неё были чисто японскими, как и зубы. И зубы, закованные в брекеты, она стыдливо прятала за ладонь руки, когда улыбалась, что не давало ей достаточной самооценки и добавляло стеснительности. Она по-японски была невысокого роста и на семнадцать лет она не выглядела. От силы на лет тринадцать…

— Конечно, такую нужно охранять, — подумал я и заметил удивлённый взгляд вожатого.

— Что не так? — спросил я.

— Мне сказали, что ты не владеешь японским.

— А я и не владею, — пожав плечами, сказал я.

— А как же то, что ты сейчас сказал по-японски?

— У меня очень хорошая память. Это просто заученный текст.

— Хм! И откуда ты этот текст взял?

— Э-э-э… Сам перевёл. Интонацию я взял из японских фильмов про самураев с английскими субтитрами. И самые простые слова оттуда же, ну и из разговорника, что мне в крайкоме выдали… Там транскрипция русская с ударением.

— Хм! Хорошая память, говоришь? А произношение по кинофильмам про самураев? Ну-ну… У тебя хорошие перспективы в изучении японского языка. Иди после школы на филологический с японским уклоном. Очень правильное произношение. Только не рычи. Распугаешь детей. Самураи специально так горлом делают, чтобы психологически доминировать. Нам этого не надо.

— Ага, — подумал я. — Мне пофиг, испугаются они или нет. Главное, — чтобы слушались.

Старших ребят разместили в двухместных комнатах, а средних и младших в комнатах по восемь человек вместе с японскими «воспитателями», трое из которых были женщины, а двое — мужчины…

Сначала японцам устроили праздничный обед, состоящий не из борща с пельменями, а из супа, приготовленного из морепродуктов: мидии, рыбы и кальмаров, и жареной красной рыбы с рисом и, о чудо, — соевым соусом. Только на «третье» был «наш» компот из сухофруктов и булочка. Ну и хлеб на столе, конечно, был наш советский двух сортов: белый и серый. Японцы наш хлеб стали нюхать и о чём-то между собой переговариваться. Рискнули его попробовать немногие. Суп и рыбу японцы ели без хлеба.

Суп японцы пили из небольших пиал, а гущу, забрасывали в рот палочками, или ложками. Рыбу и рис младшие дети ели, как и полагается, руками. Взрослые дети — вилками и ложками, погладывая на младших и смущаясь их «нецивилизованности».

После обеда всем разрешили позагорать на песочке у моря и покупаться.

Вода радовала комфортной температурой, солнце радовало своими жаркими лучами, от которых можно было спрятаться под навесом, ветерок ласково обдувал и холодил мокрое тело.

Все японские и наши девочки-девушки-женщины были облачены в закрытые купальники. Мальчики и парни — в короткие шорты-плавки. Нам всем были выданы купальные костюмы, закупленные в Италии. Так-то вот…

Детишки игрались в песке, строя замки и лепя куличи, взрослые ребята и девушки некоторое время присматривались друг к другу, а потом наши девчонки не выдержали и «насели» на японок, бесцеремонно вторгшись в их личное пространство. Сначала наши девочки повязали японским гостьям разноцветные шейные платки. Потом затеяли перекидывание мячом… Появился бадминтон… К вечеру все перезнакомились и, по крайней мере наши, чувствовали себя легко и непринуждённо. Только некоторые «взрослые» японки всё ещё продолжали смущаться. Как и Тиэко, кстати.

* * *

— Не мешают? — спросил я Тиэко по-японски, показывая глазами на её стоматологическую конструкцию, когда встал против неё за теннисный стол.

Играли «на вылет» и до меня, в конце концов, дошла очередь. Девочка играла лучше всех и, естественно, лучше меня. Я стал осваивать настольный теннис только год назад, когда физрук летом выставил два стола в фойе первого этажа школы и позволил нам играть, поэтому ни чего против японской, как сказали наши ребята, подачи, предъявить не мог и на победу даже не рассчитывал.

Девчонка, хоть и была всего метр пятьдесят ростом, крутила шарик «пинг-понга» так, что он, отскакивая от стола, летел куда угодно, только не в ракетку соперника. Но такими подачами Тиэко пользовалась не часто, а только тогда, когда её соперник начинал обходить её по очкам.

— Что? — спросила она, вытирая полотенцем пот со лба.

— Брекеты не мешают? У нас такие не носят. В школе задразнят. А у вас?

Мы уже с ней разговаривали немного и на море, когда она хотела заплыть за буйки, и потом на берегу, где я попытался объяснить ей, что море — это опасно.

Своим вопросом я нарушал японское «табу» не создавать дискомфорт собеседнику, не ставить его в неловкое положение и одновременноо давал понять, что я тоже, как и она, — школьник. От меня Тиэко этого не ожидала — я весь день держал себя в рамках японского приличия — и поэтому на некоторое время задумчиво «остолбенела», а потом «отмерла», но подняла на меня взгляд и уставилась на меня, пристально глядя прямо в глаза, в которых я увидел что-то похожее на вызов.

— У нас тоже некоторые пытаются дразниться, но меня дразнить опасно для здоровья. А ты разве учишься в школе?

— В последнем классе.

— Ты выглядишь, как взрослый, — она снова посмотрела мне в глаза, — и ведёшь себя не как гайдзин. За исключением последнего вопроса. Но я думаю, что это ты специально сделал, чтобы меня разозлить и выиграть у меня партию?

Я улыбнулся. Улыбнулась и она. Мне было известно, что японцы ради собственной выгоды могут подличать и это у них не считалось зазорным. Использовались любые способы достижения цели.

— Не-е-е-т, ты точно не гайдзин, — сказала она, продолжая улыбаться. — Но тебе у меня не выиграть. Я лучшая по пинг-понгу среди школьников в Токио, а Токио очень большой.

— А я начал играть только в том году, но я тебя сделаю.

Тиэко расширила глаза до нормальных и фыркнула, что для японских девушек было верхом бескультурья. Но Тиэко уже не изображала из себя пай-девочку.

— Ну-ну, — сказала она и бросила на мою сторону шарик. — Подавай!

Я наблюдал за её игрой достаточно долго, чтобы понять, как она крутит и как режет, а поэтому, подав простую подачу с минимальной закруткой влево и вниз, очень удобную для атаки принимающего, сразу отскочил на пару метров назад, и сам принял её пушечный выстрел, сходу срезав в правый от себя вражеский угол, попав именно в самый угол.

— Кикакэ[2], — криво усмехнувшись, проговорила Тиэко.

Я хмыкнул и подбросив шарик из-за спины подрезал его так, что он стукнувшись о её стол у самой сетки, вернулся на мою половину.

— Тикусёмо![3] — воскликнула она, расширив глаза. — Только в том году начал играть в пинг-понг?

Я кивнул. Не рассказывать же ей, что «предок» тоже увлекался настольным теннисом и играл, между прочим, с обеих рук, что я и продемонстрировал на следующей подаче, высоко подкинув шарик левой рукой, туда же переложив ракетку, сместившись телом вправо и подрезав шарик параллельно краю стола.

— Ама, — ответил я на её предыдущее оскорбление, обозвав сучкой.

Она, естественно эту подачу не взяла, так как снова остолбенела, как и вожатый, кстати.

— Бакаяро[4], — ругнулась, нахмурившись Тиэко.

Я подбросил шарик и спросил:

— Ты и дальше продолжишь обзываться, или уже начнёшь играть?

— Подавай! — ответила она мне и встала в стойку принимающего.

Продув мне пять подач, Тиэко отыграла лишь четыре своих. Я ведь недаром наблюдал за её игрой почти два часа, и сейчас моя матрица двигала моим телом, подстраиваясь под её подачи. Хотя, скорее всего, это я выдумывал что-то для оправдания своей удачной игры. Моё тело не дёргалось и не прыгало, а скользило в длинных стойках, перетекало из позиции в позицию и мгновенно сокращалось для приёма или удара. Предок так точно не умел играть. Он сам мне сказал, что это у меня получился странный симбиоз карате, китайского у-шу и тенниса.

— Ты занимаешься карате? — спросила она, передавая мне шарик.

— Тоже недолго.

— Какой силь?

— Это не совсем карате. У нас это называется «Самозащита без оружия», или самбо. Это больше бросковая техника. В ней мало ударов.

— Броски я знаю, но мало. Хочу заняться дзюдо.

— Самбо похоже на дзюдо, но жёстче.

— Жёстче дзюдо? — удивилась Тиэко. — Дзюдо — очень жестокий спорт. Покажешь своё самбо?

— Покажу, — кивнул я головой и подбросил шарик.

Мне пришлось сильно поднапрячься, чтобы не проиграть, но я всё-таки выиграл и Тиэко признала своё поражение, склонившись едва не в пояс. Я положил ракетку на стол и её с удовольствием схватил кто-то из наших ребят. Столов стояло целых три, но все играющие собрались вокруг нашего, потому что я выделывал такие кульбиты, чтобы достать шарик, что позавидовали бы и волейболисты.

— Ты очень своеобразно играешь и когда ты меняешь руки, перебрасывая ракетку, ты меня просто выводишь. Ты неправильно выиграл! У тебя совсем нет школы! Такое ощущение, что ты и вправду играешь недавно.

— Я, и вправду, начал играть всего год назад.

— Тогда ты — феномен.

— Хорошо хоть не «мудозвон», — подумал я и тихо рассмеялся, вспомнив этот анекдот.

— Ты что ржёшь? — спросила Тиэко.

— Да так, анекдот вспомнил.

— Что за анекдот? Расскажи!

— Это же русский анекдот. Как я тебе его переведу? Да и особенности языка нужно знать. Ты не поймёшь. Давай я лучше другой расскажу?

— Ну, давай! — вздохнула Тиэко.

— Мам, а Владивосток далеко?

— Замолчи и плыви!

— Э-э-э… Это как? — спросила девчонка, потом глаза её расширились и она прыснула в ладонь. — Ну, ты…

Она стукнула меня кулаком в плечо.

Мы стояли на крыльце нашего корпуса, опираясь на покрытые деревом стальные перила и смотрели на раскинувшееся перед нами море и разговаривали о всякой фигне долго и не заметили, как ночь сгустилась.

— Красиво тут, — сказала Тиэко. — А это и правда место для отдыха детей простых родителей?

— Правда, — сказал я. — У меня отец рабочий, а мама преподаватель в университете.

— А! Ну вот! Мама — преподаватель! А папа, правда, — простой рабочий?

— Правда. Ты же видела, сколько тут детей? Тысячи. Море сегодня кипело! Весь берег был занят. Ещё и на той сопке корпуса. И вон там. Завтра пройдём посмотрим.

— А мой дедушка — губернатор города Токио. Он сделал бесплатным больницы для стариков.

— А у нас для всех больницы и все врачи бесплатные.

— Мы тоже так хотим сделать, только голосов в парламенте не хватает.

Тиэко понурила голову. Я улыбнулся.

— Пошли спать, — сказал я. — А то нас, наверное, потеряли.

* * *

[1] Пятая заповедь гласит: «Чти отца твоего и матерь твою, да благо тебе будет, да долголетен будешь на земле».

[2] Позёр.

[3] Сукин сын.

[4] Ублюдок.

Глава 13

Мы играли в настольный теннис и после завтрака, и в «сонный час», который японцы, даже младшие дети, игнорировали, и после ужина. Тиэко жаждала реванша но выигрывала изредка и то, — с минимальным преимуществом, а от того бесилась. Но это не портило наши с ней хорошие отношения, установившиеся после первого вечера. Она умела моментально переключаться из состояния спортивного соперничества в состояние вынужденного подчинения.

Видимо, вожатый знал о моей функции телохранителя, а поэтому всю работу с остальными детьми тянул сам. Хотя большая их часть следила за нашим состязанием, и даже проигнорировала морскую прогулку на катере. Когда я спросил, почему ребята не пошли на морскую прогулку, мне ответил один из них:

— Моря и в Японии много, а вот, как злиться Тиэко Минобэ мы в Японии не увидим!

— Смотри, получишь у меня! — огрызнулась на реплику Тиэко.

— Ну, вот! Разве можно такое пропустить⁈ — хохотнул тот же парень. — Вздрючь её ещё немного, Мик. Очень хочется увидеть, как она потеряет своё лицо.

— Не дождёшься! — сквозь зубы прошипела моя соперница и буркнула. — Иди, учи хейяны.

Улыбка с лица парня сошла и в его глазах появилась неприкрытая злоба. Он скривился.

— Не больно кичись своим карате, — сказал он. — Как-нибудь ты нам попадёшься без своей охраны.

— Шакалы, — сказала девушка так тихо, что услышал только я. Услышал и понял, хотя и было сказано это по-японски. Понял и это слово, и предыдущие фразы. Уже на третьи сутки я стал замечать, что до меня доходит смысл почти всего, о чём говорят японцы. Мало того, я и сам болтал на их токийском японском, как на родном русском. В пределах разговорника, но и в нём было достаточно фраз. Главное, что я их все помнил…

Ещё в первый вечер я не заметно для себя с английского перешёл на японский, а потом уже было поздно «пить боржоми». Снова возвращаться к английскому? Тиэко это бы насторожило. И я продолжил «практиковаться», как я ей заявил, в японском. С ней всё было в порядке, а вот вожатый и другие представители администрации «Океана», наблюдали за мной с сильнейшим подозрением, но ничего не говорили.

А мы с Тиэко всё больше сближались на почве спорта. Тут ещё нужно признать, что собранные в группы японские дети между собой были не знакомы. Кроме Тиэко и того парня, мечтавшего чтобы она попалась ему с приятелями без охраны. Парня звали Ичиро Матаити.

— Он — сын дедушкиного помощника по партии, который хотел бы занять его место.

— Понятно, — сказал я, выдыхая, ловя воланчик у самого пола и с трудом «запуливая» его вверх, стараясь перебросить через сетку.

В бадминтон Тиэко меня обыгрывала вчистую, так как ни я, ни «предок» по настоящему перекидыванием волана не увлекались. Особенно через сетку. Так, кхе-кхе, на полянке с родителями, или во дворе с ребятами…

Тиэко гоняла меня по площадке, заставляя падать «рыбкой» и скользить на животе по паркету, или скакать «козлом», взлетая выше сетки, когда она пыталась меня перебросить.

— Ты такой забавный, — сказала она, хихикая, когда я в очередной раз выпрыгивал вверх и в сторону, стараясь достать волан. — У тебя совсем нет техники, как и в пинг-понге, но ты играешь на очень хорошем уровне.

Она уже не прикрывала свои брекеты ладонью. На площадке спортзала мы были одни. Никого не интересовало наше соперничество в этом виде спорта, а потому она была расслаблена и не нервничала от того, что ей нужно было «сохранять лицо».

— Я в бадминтон совсем не играл, — выдохнул я, выполняя подачу.

— Это всё твоё самбо даёт тебе такие преимущества? — удивилась она. — Что же вы там творите, что ты так прыгаешь и падаешь? Я бы не смогла упастьна спину и отбить волан, а потом катнувшись вперёд встать и сразу прыгнуть вверх. Это цирк какой-то. Точно! Тебе можно в цирке выступать!

— Клоуном? — спросил я.

— Хе-хе-хе… Ты, кстати, обещал показать мне своё самбо.

— Это бросковая техника. Кого мне бросать прикажешь?

— У нас есть парень, который раньше занимался дзюдо. Он, правда, потяжелее тебя будет… Можно с ним поговорить. Мы с ним у одного сенсея изучаем карате. И даже взяли с собой форму. А у тебя спортивная форма есть?

Я тоже имел «дзюдогу»: куртку со штанами, для выступления на соревнованиях по дзюдо. Специально шил себе в ателье. Мы сами шили себе куртки-самбовки из крепкой, чаще всего зелёной, парусины. Куртки-самбовки отличались от курток-дзюдог «крыльями на плечах, за которые удобно было хвататься и не очень длинными 'полами». У меня была куртка, хе-хе, — «два в одном».

Да-а-а… Когда я увидел настоящую каратековскую форму, у меня потекли слюни и я даже застеснялся своей самоделки.

— Это военный спорт? — Спросил Тэкео, малый, килограммов под сто весом и мало похожий своими рыжими волосами и европейскими чертами лица на японца.

Я сразу, как только увидел, подумал, что он занимается борьбой, но, естественно, приписал его к сумоистам. Хм! А он, оказывается дзюдоист и каратист.

— Я никогда не понимал, зачем очень большим и очень сильным людям карате? — сказал «предок» — Борьба — да, а карате… Встречал я таких несколько раз… Кхе-кхе…

— Да. Самбо сначала не было спортом и предназначалось для обучения воинов бою без оружия. Как и ваше карате.

— Да. Карате тоже только недавно стало спортивным, — кивнул головой Тэкео. — Показывай своё самбо.

— Да, собственно, нечего мне показывать, — пожал плечами я. — Очень много бросков похожи на приёмы дзюдо, а удары — на удары в карате. Ведь принципы движений одни и те же, как и тела людей.

— Ну, хорошо, — сказал Тэкео. — Тебе не трудно будет показать ваши приёмы? Правда, я для тебя тяжеловат, наверное…

— Тяжеловат, конечно, но это не критично. У меня есть броски и для таких как ты. ТЫ хорошо умеешь страховаться при падении?

— У меня чёрный пояс по дзюдо. Второй дан…

— О, ты мастер⁈ У меня, по вашему, первый кю или чуть ниже.

— А на соревновании вы, что, и дерётесь? — удивился парень.

— Нет, — покрутил головой я. — Ударная техника только в боевом разделе.

— понятно. Показывай свой волшебный приём от которого я должен упасть.

— Да, пожалуйста, — сказал я и скользнув обеими ногами вперёд, накрутил его правую руку на своё тело и, падая, повлёк за собой. В «классической борьбе» этот приём назывался «вертушка» и выполнялся с захватом руки противника обеими руками и без прогиба. Я же делал с прогибом и это был «смертельный номер» для соперника.

— У-у-х! — выдохнул Тэкео, приложившись о не очень твёрдый «ковёр», но приложился амплитудно.

— Кхе-кхе-кхе.

Тэкео вставал откашливаясь.

— еожиданно, — проговорил он. — Повтори!

Он попытался не допустить броска, но я сделал прогиб чуть больше, и он снова взлетел в воздух.

— На улице так падать больно.

— Согласен.

— И тебе тоже, — заметил парень.

— На улице я буду падать на противника. Ведь стоит лишь чуть-чуть перекрутиться…

— Да-а-а… Жуткая вещь, это ваше самбо.

Потом он показал мне свой любимый приём. Это оказался обычный «подсад» Тогда я ему показал «подсад» с захватом руки «обратный узел плеча». Этим болевым приёмом Масахико Кимура выиграл в пятьдесят первом году у бразильца Хелио Грейси. Причём, Грейси не сдавался даже будучи на болевом и получил два перелома: локтя и лучевой кости. С тех пор этот болевой приём стал называться «Кимура». Однако, со стойки переход на этот приём ещё никто не делал.

— Вот это да! — восхитился Тэкео. — Я снова влюбляюсь в дзюдо. Это же «кимура»! Мой кумир с детства! В Кодокане нам показывали фильм с тем боем, когда он победил бразильца… Грэйси, кажется… Он сломал ему руку в двух местах. А ты… Раз, и мне его сделал прямо из стойки.

— Странно, — сказала Тиэко. — Ничего сверхестественного я в твоём «самбо» не вижу, но ты как-то двигаешься иначе, чем Тэкео. В чём дело? Как кот, который скрадывает мышь… Откуда это у тебя?

— Может быть отсюда? — спросил я, и показал ей «гриву лошади» с переходом на «толчок ногой».

— А-а-а, — с облегчением в голосе проговорила она. — Китайская хрень! Так вот ты чем занимаешься⁈

— Почему это — хрень? — обиделся я.

— Это не боевое искусство, а кино! — презрительно скривилась и покрутила головой девушка. — У них слабые удары. Вот как у нас бьют.

Она выполнила несколько мощных, сопровождающихся хлопками рукавов ударов руками и ударов ногами, при которых штанины «кимоно» щёлкали, словно кнуты погонщика верблюдов. Я сделал то же самое и Тиэко приоткрыла рот.

— Не поняла, — проговорила она. — Да у тебя импульс и техника исполнения стоек и ударов на уровне третьего дана, минимум.

— Я не знаю ваши ката. У меня свои связки.

— Покажи.

Я показал кусок своего боевого комплекса, составленного из вполне себе «рабочих» связок с кувырками, колесом, нижним «хвостом дракона» ударами в прыжках и теперь увидел удивление на обоих лицах.

— Это хорошее карате, — задумчиво проговорила Тиэко, — правда Тэкео?

— Он очень быстрый. Сколько, ты изучаешь самбо?

— Пять лет, — не соврал я, упустив, что ударной техникой я «увлёкся» только в декабре прошлого года. У меня только недавно перестали болеть кулаки и хорошо, что мои запястья и пальцы был укреплены скалолазанием и захватами.

— Малова-то, конечно. Я тоже занимаюсь карате пять лет, но такой техникой не обладаю. А у меня коричневый пояс. Твой уровень — уровень хорошего мастера, а некоторые удары — абсолютно «сётокановские». Правда, Тиэко?

— Правда-правда… А ката… В других стилях свои ката, но это не означает, что у них нет мастеров. Тот же Кимура сначала изучал карате у Фунакоси Гитина… Это наш стиль… Потом у Со Найтю изучал стиль годзю-рю, потом тренировался с Масутацу Оямой. А это совсем разные школы… Вот и у него…

Она показала на меня, словно на музейный экспонат.

— Перемешаны стили, словно он не подросток, а умудрённый опытом мастер, прошедший всех учителей. Это невероятно, но похоже, что он — самородок. Не думаю, что я могла бы у него победить в спарринге. Он очень быстрый и текучий, как ртуть.

— И у него такие же, как ртуть, тяжёлые удары.

Потом Тиэко посмотрела мне в глаза.

— И много у вас таких спортсменов, Мик?

Я пожал плечами и улыбнулся.

После обмена спортивным опытом и демонстрации своего «у-шу», Тиэко немного «притухла» и даже отказалась от просмотра советских фильмов, переведённых на японский язык. Она всё время проводила на шезлонге под навесом с книжкой в руках. Как-то проходя мимо, я поинтересовался: «Что читаешь?» и был удостоен показом обложки с английскими буквами и заголовком «Дюна» автора Фрэнка Герберта.

— Нравится? — спросил я.

— Очень, — сказала Тиэко.

— И мне понравилась.

— Ты читал? — удивилась она.

— Читал, — соврал я. — Спайс, черви, Арракис, вражда Великих Домов Атрейдесов и Харконненов… Любишь фантастику?

Девушка посмотрела на меня озадачено.

— Люблю. Но нам говорили, что в Советском Союзе люди ограничены коммунистической идеологией. И что у вас много чего запрещено. Ну, из того, что производится за «железным занавесом».

— Ну, почему, кое что проходит. Кстати, железный занавес опустили не мы, а Уинстон Черчилль в сорок шестом году. Чтобы издать книгу, нужно получить разрешение автора, а Черчилль призвал соблюдать информационный барьер. Хотя в энциклопедии «Британника» и западной публицистике преобладает мнение о том, что «занавес» был возведён СССР в курсе проводимой нашим руководством политики самоизоляции. Какая чушь! Нефтяные трубы купить не можем. Соединённые штаты запрещают ФРГ их продавать. Да и Японии запрещает с нами общаться.

Тиэко поморщилась.

— Что-то нет желания вдаваться в политику, Мик. Извини… Давно хотела почитать, а дома нет времени. Извини.

— Нет-нет! Это ты меня извини. Просто, заинтересовала твоя книга. Сам обожаю фантастику. У нас переводили и издавали Клиффорда Саймака и Гарри Гаррисона, — сообщил я и пошёл купаться и валяться на песочке. Одним глазом косясь на Тиэко, впрочем.

Глядя на то, что от меня отстала со своим бадминтоном Тиэко, на меня стали обращать внимание другие старшие девчонки. Я, как оказалось, был их ровесником, и они перестали меня опасаться. Тем более, что я сносно понимал о чём они говорят и неплохо говорил в пределах «чуть больше русско-японского разговорника». Словарный запас у меня был, откровенно говоря, не большой, но я не стеснялся, говорил относительно чисто, уверенно. К тому же я проявлял интерес к и их жизни и ребята увидели во мне нормального собеседника.

Поначалу я «тупо» приставал с расспросами, типа: «Ходишь ли ты в Японии в кино? И любишь ли фильмы про самураев?», но тема про самураев не «проканала». Потом я как-то спросил одного парня: «А ты в Японии купаешься в море?», «А далеко заплываешь?», «А при тебе кто-нибудь тонул?», «А у меня друг чуть не утонул, когда ему было двенадцать лет, и он спасал меня, когда тонул я». После этого начались расспросы, подтянулись другие ребята, и меня «уговорили» рассказать, как всё случилось. Причём, я не забыл упомянуть, что после того, как друг очнулся, он стал отлично разбираться в радиотехнике, а раньше ни бум-бум…

Не знаю, выдал ли я государственную тайну, но с меня подписку о неразглашении не брали, а сказал я чистую правду. Зато ребята вдруг стали вспоминать, что тоже знают случаи, когда после того, как кто-то перенёс травму или клиническую смерть, приобретал особые способности.

Тогда я продемонстрировал шрам на голове, рассказал его историю и как я пролежал в комме два месяца, а после неё стал всё легко запоминать и хорошо рисовать. Вот и японский язык освоил за один месяц.

Мне не поверили, и стали проверять, подсовывая, разные книжки, но на японском языке. Но я от них со смехом «отбояривался». Тогда кто-то сбегал к Тиэко и попросил у неё её книгу. Та спросила: «Для чего?». Ей объяснили, что будут проверять мою память. Тиэко удивилась и пришла с книжкой сама. Протянув её мне открытую на том месте, где читала, она с интересом, словно на экзотического жука, посмотрела на меня.

— Хе-хе… Сейчас я вам устрою цирк шапито, — подумал я, посмотрев на обе страницы книги и тут же её захлопнув.

— Under the pressure of his stare, — начал я, — she turned half away, exposing her profile. And he realized there was no single and precise thing that brought her beauty to focus. The face was oval under a cap of hair the color of polished bronze. Her eyes were set wide, as green and clear as the morning skies of Caladan. The nose was small, the mouth wide and generous. Her figure was good but scant: tall and with its curves gone to slimness…[1]

Хе-хе-хе… Фотографически запомнить книжный текст для меня было плёвым делом. А вот осознать его, я мог только прочитав его и, желательно, несколько раз. Вот если бы меня попросили пересказать, или спросить, о чём написано, то я бы этого сделать не смог, а воспроизвести увиденное — легко. Однако, когда Тиэко забрала у меня книгу и сказала:

— Давай ещё раз!, а я закрыв глаза «прочитал» то же самое ещё раз, все японцы — и не только — буквально «выпали в осадок».

* * *

[1] Под давлением его взгляда она полуобернулась, показав свой профиль. И он понял, что не было ничего особенного в её красоте. Лицо было овальным, с шапкой волос цвета полированной бронзы. Глаза были широко расставлены, зелёные и ясные, как утреннее небо Каладана. Нос был маленьким, рот — широким и щедрым. Фигура была хорошей, но худощавой: высокая, с плавными изгибами.

Глава 14

— Ну, и зачем ты это сделал? — спросил меня мой «внутренний голос». — И про Джона рассказал, и себя выставил суперменом?

— Скучно мне…

— Да, ладно, скучно ему. Перед Тиэко рисуешься? Смотри… Гэбэшники замучают тебя после лагеря.

— С чего бы это? Ил они не знали, что я изменился после комы? А куратор зачем? А Виктор? А Пырков?

— Так ты сам себя связал с Джони. Ты, практически, уровнял своё состояние с его аномалией. А про его «изменения» они кое-что уже знают, раз спрятали.

— Да и фиг с ними! — скривился я. — Зато сейчас я в центре японского внимания, а Тиэко снова проявляет ко мне интерес, и мне не надо кружиться вокруг неё, выполняя обязанности телохранителя на расстоянии.

— Вот ты хитрый! — хмыкнул «внутренний голос». — Придумал объяснение для куратора?

— А заодно получил кучу японцев, желающих обучить меня японскому языку.

Процесс запоминания иероглифов шёл полным ходом. Сначала я запоминал их визуально и фонетически, потому, что японцы русского языка не знали. Мне дали какую-то книжку и я визуально запомнив иероглифы, написал их на доске, чем вызвал оглушительные эмоции восторга у сидящих за партами до того скромных «зрителей».

Потом мне несколько раз «озвучили» мной написанное, и я ста называть те иероглифы, на которые, вразнобой, указывала Тиэко. Публика совсем взбесилась. Японцы едва не «ходили на головах».

Вожатый Саша Филимонов помог мне с переводом иероглифов — у него имелся японо-русский словарь — и я принялся их заучивать, читая, переводя и укладывая в свою матрицу словарный запас.

Книжка, по которой я изучал иероглифы, оказалась романом Роджера Желязны «Этот бессмертный». Также оказалось, что «предок» перечитавший всего, как он утверждал, Желязного, именно эту книгу не читал и сильно ею заинтересовался. Лично меня сюжет, почему-то, не очень заинтересовал и я, пройдя испытания, устроенные мне «гостями», книгу её хозяйке вернул.

Однако, не тут-то было. Хозяйка книги Тосико, девушка лет двадцати пяти, выполнявшая роль сопровождающего воспитателя детей средней группы, спросила меня, не буду ли я так любезен, продолжить своё обучение японскому языку, а заодно почитать книгу её детишкам, которые, в отличие от меня, явно заинтересовались апокалиптическим сюжетом романа. Я вспомнил приоткрытые от удивления глаза и рты моих японских экзаменаторов во время чтения мной «проверочного текста» и понял, что отвертеться без риска нанесения имиджевого ущерба не получится.

Заканчивалась вторая неделя пребывания японских детей и до их отъезда оставалось четыре дня, а тут вдруг, как обычно, налетел тайфун, принёсший из Китая сначала пыль, а потом ливневые дожди, наполнившие, до сего времени чистейшее, море мусором и окрасившие воду в коричневый цвет.

Гости уже немного утомились от суеты активного отдыха, спортивных соревнований и экскурсий, и явно, судя по их лицам, желали умиротворения.

— М-м-м… Можно использовать для этого кинозал, — предложил я. — Там, на сцене и микрофон есть.

— Это было бы великолепно, — сказала Тосико. — Я сама озвучиваю кино и мультфильмы и слышу, что у тебя очень хорошо получается читать за различных персонажей. Ты так меняешь голос…

У Тосико тоже был удивительно волшебный голос и некоторые девочки из её группы явно ей подражали. Японки вообще любили говорить высоким голосами, а японские парни грубыми.

— Спасибо за комплимент, — сказал я.

Она покрутила головой.

— Это не комплимент. Ты, наверное, хорошо поёшь? Я видела у тебя гитару, но ты ни разу не брал её в руки. Почему?

— Да, как-то не было повода…

— А я в мультфильмах озвучиваю персонажи и пою. У вас демонстрировали наш мультфильм «Кот в сапогах» Я в нём озвучивала мальчика Пьера. Между прочим, я тоже играю на гитаре. Можно устроить песенный конкурс.

— Можно, — согласился я. — С чего начнём?

— Давай, начнём с гитары? Можешь её принести? Я пока привыкну к ней, а ты договорись с кинозалом.

Мы переглянулись с Филимоновым, и я пошёл за гитарой. У меня на гитаре вместо шестой струны стояла пятая. Наши советские шестые струны были такие толстые, что о них стирались любые пальцы. Особенно мои, только-только осваивающие гитару. Это Серёжка Громов посоветовал мне поставить две первых струны и далее по номерам. Так натяжение струн было меньше и усилие для прижима их к ладам, соответствующее.

Так, вообще-то, поступали наши «профессиональные» музыканты на электрогитарах. Потому, что на электрогитарах советские струны были ещё «дубовее». Мягкие струны моей гитары Тосико понравились и пока мы испрашивали разрешение коменданта наших корпусов на эксплуатацию кинозала и его звукового оборудования, Тосико с гитарой освоилась, и когда мы вернулись в наш корпус, пела жизнерадостную песенку[1] с каким-то революционным смыслом. Потом она спела ещё одну[2], и третью[3]. После этого она передала гитару мне.

Пока мы ходили, я быстро-быстро прикинул, что буду исполнять. Тем более, что «Чебурашку» и «Крокодила Гену» японские дети видели и мультфильмы им очень понравились, а слова я запомнил. Начал я играть «Пусть бегут неуклюже»[4], которую не успел начать, как её тут же подхватила Тосико и дети. Я удивился и сразу следом перешёл к «Голубому вагону»[5], который тоже спели совместно. Тогда я перешёл к домашним заготовкам, подобранным с помощью Станислава Куприяновича и выученным мной за месяц.

Услышав первые аккорды, на сцену выскочили две девчонки и, подхватив мелодию, запели свой вариант «У моря, у синего моря»[6]. И текст в ней был, на сколько я понял, покруче нашего[7].

— Две русалки, — млять, подумал я, слегка нахмурясь, ибо не ожидал такого от японских «скромняжек».

Потом мы спели известные всем песни «Ландыши»[8], «А я иду, шагаю по Москве»[9], «Наш сосед»[10]. На японском языке, естественно. Для меня стало откровением, что в Японии поют русские песни. Не совсем с тем же переводом, но поют. Смысл русских песен с сохранением ритма передать другим языком очень сложно. И наоборот. Я сам попробовал переложить английские песни на русский язык и не получилось. Другая ритмика речи. Слишком уж русские слова растянуты.

Потом я спел несколько наших песен по-русски и они были приняты хорошо. Выходили на сцену и гости. Скромничали, но выходили.

— Спасибо, — сказала Тосико. — Мы отлично провели время.

— У тебя хороший голос, — сказала Тиэко. — Но на гитаре ты играешь не важно. Я лучше играю!

— Да⁈ Что же ты не вышла на сцену?

— е привыкла быть в качестве развлекающего, — сказала девушка, хмыкнув.

— О, как⁈ — вскинул я удивлённо брови. — Привыкла, чтобы тебя развлекали?

— Да! — вскинула он горделиво свой подбородок.

— Хм! А вдруг, когда вы полетите обратно, ваш самолёт сядет не в Токио, а на необитаемом острове. Думаешь, там тебя будут развлекать?

— Почему на необитаемый остров? — удивилась Тиэко. — Почему не в Токио?

Я пожал плечами.

— Ну, вдруг самолёт поломается…

— У нас хорошие самолёты, — нахмурилась девушка. — Они не ломаются, не падают в океан и не садятся на необитаемые острова.

— Всё когда-то случается впервые, — высказался я философически.

— Если такое случиться, на острове будет не до развлечений, — буркнула Тиэко. — Можешь ты настроение испортить…

— Как и ты. Вот у меня сейчас совсем нет настроения читать вам книжку.

Тиэко пожала плечами. У меня научилась, что ли?

— Я не просила. У меня своя книжка есть и мне нравится самой читать, а не слушать, как читают другие. Хотя, у тебя неплохо получается. Ты бы, наверное, смог бы тоже мультфильмы озвучивать. Как и Тосико. И стал бы кумиром японской детворы.

По лицу Тиэко промелькнула не расшифрованная мной гримаса.

— Тиэко не нравится Тосико? — подумал я и хотел сказать, что уже переводил и дублировал американские и английские фильмы, но промолчал. Зачем? Кому это интересно? Тиэко? Вряд ли. Как говорил мне «мой внутренний голос», Тиэко интересна только Тиэко. Как и всем остальным японцам. Индивидуализм, однако…

Оно-то, конечно, и в СССР ты никому не нужен. Вернее, никому не интересны твои помыслы и победы, хотя кто-то иногда делает вид, что озабочен твоим будущим и рад победам, но это лишь для проформы. Для «галочки». Но у нас хоть такое внимание присутствует, а в Японии всем на тебя — точно фиолетово.

— Ревнует она тебя, — «послышался» голос «предка».

— Иди ты!

— Точно говорю! Когда вы с Тосико в один микрофон пели, она чуть не лопнула от негодования. Места себе не находила. Я обратил внимание. Ты-то всё принюхивался к её запахам…

— Так от неё пахнет, как от японской жевательной резинки. Так бы и сжевал.

— Во-во… Вот от этого Тиэко и злилась. Знает она эти ухищрения японских девушек. Феромоны. В Японии продаются в специальных магазинах. Искусство обольщения мужчин в Японии развито издревле. А Тосико тебя сегодня захотела «склеить», вот и придумала совместное мероприятие. Как она об тебя бёдрами тёрлась и «нечаянно» трогала.

Меня, когда я вспомнил «случайные», как мне тогда казалось, прикосновения Тосико, словно опалило жаром. Внизу живота стало щекотно.

Консультация с «внутренним голосом» промелькнула молнией и я продолжил нашу пикировку.

— Спасибо, что подсказала, как себя вести. У нас не зазорно свои умения дарить людям и обществу. У вас, судя по твоим репликам, иначе. Вы сразу делитесь на тех, кто развлекает и тех, кто развлекается… А меня под предлогом обучения своему языку, решили использовать, как развлекалочку… Понятно… А раз так, то я развлекать никого не намерен. Спасибо. Раскрыла глаза.

Тиэко нахмурилась, закусила губу, ещё немного постояла и круто развернувшись, ушла.

— Хм! — Хмыкнул я и, пожав плечами, улыбнулся.

Подошла Тосико.

— Когда, приступим к чтению книги?

— Ты знаешь, Тосико, я вдруг вспомнил, что обещал Тиэко партию в бадминтон. Очень некрасиво получилось, что я вдруг забыл. Видимо, твой запах вскружил мне голову и отбил память.

Тосико расширила глаза, заморгала и покраснела.

— Так что, э-э-э… Может ты почитаешь за меня, раз уж мы обещали детям?

— Конечно-конечно, — закивала головой Тосико. — Не стоит расстраивать Тиэко.

— Огромное тебе спасибо, — проговорил я, чуть кивая головой. Так тоже можно было показать свою учтивость.

Тосико вернулась в зал к детям, а я пошёл на пляж, намереваясь встретиться с Тиэко. В конце концов — это она была моим заданием, а не Тосико.

Тиэко сидела под навесом в шезлонге и читала книгу. Я подходил сзади и решил пошутить по-русски. Песок скрадывал шаги и Тиэко вздрогнула, когда мои ладони прикрыли её глаза.

— Сорега даре дато омои масу ка?[11] — спросил я «девчачьим» голосом.

Тиэко аккуратно потрогала мои пальцы своими совсем не «каратекрвскими» пальцами, аккуратно оторвала их от глаз и, прижав к своим губам поцеловала.

— О, как оно, вышло-то, — подумалось мне. — И что дальше делать?

Но Тиэко соскользнула с шезлонга и, стараясь не встречаться со мной взглядом, приблизилась ко мне так близко, что тут же приникла, обвив мою спину своими крепкими руками.

— А теперь бросок через грудь с прогибом от маленькой Тиэко, — представил я. — И мы на песке.

Она могла… Я показывал «суплекс» на её друге Тэкео. И она имитировала этот бросок сама с собой, много раз делая, так называемые, подходы. Ей понравилось, как огромный Тэкео ничего не мог сделать, когда я его перекидывал, а только беспомощно дрыгал ногами. Он дрыгал, а Тиэко смеялась. А теперь могла бы и со мной сотворить кульбит. Я бы поддался, да… Не упирался бы… Но она не стала меня бросать. Она просто прижалась ко мне, как котёнок и заплакала. А я почувствовал, как у меня мгновенно промокла футболка.

— Ну, что-ты? Зачем плакать? Смотри, какая мокрая погода, а ты ещё больше влаги добавляешь. Только, что дождь кончился, а я весь промок.

Моя фраза, естественно, не успокоила её, а наоборот, бесшумные до этого момента всхлипывания, перешли в рыдания. Но ничего не сказать я не мог. Я же не бесчувственный чурбан. Меня трогают девичьи слёзы. Одна уже плакала у меня на груди этим летом. В последнюю нашу ночь у скалы Превальского… Да-а-а…

— Как всё плохо, — вдруг сказала Тиэко и добавила сквозь всхлипы и шмыганье носом. — Как всё безобразно! Я как тряпка! Как медуза! Раскисла! Зачем ты пришёл⁈

Она разомкнула свои руки и стукнула меня по груди, но попала в селезёнку. Селезёнка ёкнула, я ойкнул.

— НУ, ты-ы-ы, — просипел я. — Больно же…

— А мне? — спросила она чуть слышно. — Зачем ты такой?

Я не стал спрашивать «какой», а сказал:

— Я больше не буду…

— Дурак, — сказала она и впервые подняла на меня глаза.

В её узких, словно прищуренных, глазах стояли озёра слёз. И я их выпил, эти озёра, а они снова наполнились. И я снова выпил, а они снова наполнились… И снова, и снова, и снова… Я пил и не напивался, а она начала смеяться, видя мою жаждущую торопливость.

— Сумасшедший! Ты выпьешь меня!

— Выпью, — прошептал я.

— Уже ночь, — прошептала она.

Я огляделся. На песчаном пляже было темно. Над нами висели хмурые тучи.

— Как незаметно, — сказал я шёпотом по-японски.

Меня вдруг осенило и я продолжил в темпе вальса:

— День за днём год пролетает.

Вот уж и март за февралем снегом растаял.

Только вчера мела пурга выли метели.

А за окном уже снега вдруг потемнели.

Да и весна уйдет дождем, новой листвою.

Солнце зальет своим огнем небо седое.

Только слегка взмахнешь рукой, вспомнив случайно,

Как над разбуженной рекой птицы кричали.

Так незаметно день за днем жизнь пролетает.

Вот уж и март за февралем снегом растаял.

Только вчера мела пурга выли метели.

Что же понять давно тогда мы не успели?[12]

Рифмы были кривые, ритм ломался, но мы кружились и кружились. Над нами висело хмурое небо, нам было грустно, но и одновременно грудь щекотала непонятная радость.

* * *

Мы не позволили себе излишеств, кроме поцелуев. И это не было только моим решением. Может быть, если бы я настоял, что-нибудь бы и произошло, но нам и так было хорошо настолько, на сколько может быть хорошо двум, не побоюсь этого слова, влюблённым. Я сам удивлялся себе, тому, что моя грудь распахнулась навстречу чувству Тиэко.

— Может быть потом, мы придём в себя, — думал я, — а пока…

* * *

[1] http://www.world-art.ru/large/animation/flv/295.mp4

[2] http://www.world-art.ru/large/animation/flv/5845.mp4

[3] http://www.world-art.ru/large/animation/flv/11162.mp4

[4] https://youtu.be/OObLrRwtCI0

[5] https://youtu.be/j8Eey3-JluU?list=PL0tSk5NKoNn5rWCVLNZQgUIhPixACtkyF

[6] https://youtu.be/NLx8-bYdB4U?list=PLoPysuEGGWDlUS2i1KlG3s_6DFG5djJCD

[7] Твоего поцелуя достаточно, чтобы заставить меня вздыхать. Сердце девичье грезит о сладкой любви. На сверкающем золотом горячем песке давай ласкаться обнажёнными телами словно русалки. Припев: Прижимаясь загорелыми щеками, мы прошептали обещание. Это тайна между нами двоими. Вздох срывается с моих губ. Ах, к любовной радости розовый день, когда я впервые увидела тебя — Каникулы любви.

[8] https://youtu.be/7B8UZLsmYYo?list=PLoPysuEGGWDlUS2i1KlG3s_6DFG5djJCD

[9] https://youtu.be/k_IYmBgwds4?list=PLoPysuEGGWDlUS2i1KlG3s_6DFG5djJCD

[10] https://youtu.be/N7sPSUzYRHs?list=PLoPysuEGGWDlUS2i1KlG3s_6DFG5djJCD

[11] Угадай, кто это?

[12] https://vkvideo.ru/video175313657_456252789?ref_domain=yastatic.net

Глава 15

Мы просидели на берегу до рассвета. Тиэко брала с собой плед, вот в него мы и закутались, спасаясь от солёной взвеси, сорванной ветром с огромных волн морской пены, висевшей над пляжем. К утру плед должен был промокнуть, но жар наших тел испарял влагу. Мы были как два йога, которые сушили голыми телами мокрую простынь на морозе. Нам не было холодно и мы не были голыми. Мы были «сёдзёсэй»[1], как сказала Тиэко, спрятав у меня на груди своё лицо.

Мне большего от неё и не надо было. Я упивался её поцелуями и какими-то не переводимыми но до боли нежным шептаниями. Иногда она, думая о будущем, жалобно поскуливала, словно щенок, и снова начинала плакать, а я снова начинал целовать её глаза, успокаивая и тоже шепча что-то маловразумительное.

Наконец лучи солнца, кое как разорвав хмурое небо, осветили наш берег.

— Мы словно на необитаемом острове, — сказала Тиэко. — Как бы я хотела жить с тобой на необитаемом острове.

— А что бы мы там ели? — спросил я.

— Мы бы ловили рыбу, собирали ракушки и крабов

— И ели бы их сырыми?

— Да. Я знаю, у вас не принято есть сырую рыбу, но когда ты попробуешь, тебе понравится.

— Я съём всё, что ты мне приготовишь, — сказал я. — Мне, кстати, нравится икра морских ежей, и сырая и жареная на костре.

— Мне тоже. Она сладкая…

— Я тебе сегодня насобираю ежей. Тут их полно. И трепанга полно.

— Откуда ты знаешь? — удивилась Тиэко.

— А здесь этого добра везде полно. Я живу на этом берегу. Из моих окон видно Токио.

— Как так? — удивилась Тиэко. — Из Токио не видно Владивосток. Он на противоположной стороне Большого острова.

Они так называли свой Хонсю.

— Ну и что, что на другой стороне. Зато по прямой. Я покажу на карте. Если от моего дома прочертить прямую линию, то она пересечёт Токио.

— Я теперь буду постоянно думать об этой линии, — грустно проговорила Тиэко. — Невидимой линии, которая будет постепенно истончаться и когда-нибудь прервётся. Будешь мне писать?

— Обязательно. Но мы с тобой обязательно увидимся, — уверенно сказал я. — Я приеду учиться в вашем университете.

Почему-то, произнося эти слова, я был почти уверен в том, что так и будет.

— В Токио? — удивилась и обрадовалась Тиэко. — У нас учатся иностранцы! И, я слышала, что университет их поддерживает и даже некоторым, очень способным, назначает стипендии. Ты способный, но для поступления нужны хорошие знания. Я собираюсь поступать и усиленно готовлюсь уже сейчас. У меня будет последний год обучения в школе, и он будет очень трудным.

— У меня тоже будет последний учебный год. Я к тебе не смогу приехать, но ведь ты же сможешь? Приезжай на следующий год!

— На следующий год! Как это страшно! Целый год! Ты здесь найдёшь себе другую девушку. Они у вас вон, какие красивые. И все смотрят на тебя. Ты тоже очень красивый…

— Такую как ты мне точно не найти, — улыбнулся я и склонившись, чтобы поцеловал её в нос, на котором снова появилась солёная капля, я увидел отраженного в ней себя.

— У, блин! — подумал я. — Как прикольно! Надо будет попробовать нарисовать такую картинку.

— Ты знаешь, — сказал я, — в твоей слезинке я только что увиделсамого себя, кусочек неба, луч солнца, и понял, что у нас будет всё хорошо. Всё в наших руках.[2]

Она подняла взгляд и, посмотрев мне в глаза, улыбнулась.

— Это прозвучало, как хокку. Я запомню эти слова навсегда.

— Тогда я их тебе спою, чтобы ты лучше запомнила.

И я пропел те же самые слова на мотив песни «Надежда»:

— Си на чоу до ано тано мамида ку но ичииибу…

— Красивая мелодия. Это ваша песня?

— Она называется «Надежда».

— Спой её. По-русски.

Я спел.

— Очень хорошая мелодия. О чём песня?

Я перевёл, как смог. И вдруг у меня в голове всплыл видеоряд из памяти «предка», как эту песню исполняет какая-то японка. И почти в оригинальном переводе.[3] Я изумился его тонкости и поблагодарил «свой внутренний голос».

Тиэко тоже удивилась услышанному. Сказать, что песня ей понравилось, ничего не сказать. Мало того, она понравилась и мне. И мало того, во мне всплыли и другие песни, исполненные этой японкой из не моего будущего.

— Спой её ещё раз, — попросила Тиэко.

— Давай я тебе другую песню напою, что мне навеяло это утро. Она тоже наша русская, но у меня родился её перевод на японский язык.

— Давай.

Тиэко снова прильнула ко мне, и я кое-как даже не пропел, а скорее, проговорил песню Анны Герман «Эхо любви»[4].

Получилось так себе, но Тиэко даже стала подпевать мне, когда я повторял припев.

Мы не заметили, как солнце поднялось над сопками противоположного берега Уссурийского залива и осветило его, пробиваясь в просветы между тучами.

Тиэко, увидев на моём лице луч солнца, оглянулась.

— Что там за город? — спросила она.

— Большой Камень.

— Большой Камень? — удивилась Тиэко. — Он и вправду большой?

— Меньше Владивостока.

— А почему его так назвали? Там есть Большой Камень?

— Был. Он стоял прямо посередине бухты и был огромным, поэтому так бухту и называли «Большой Камень». Ещё до того, как там возник город. А потом его взорвали.

Я чуть было не сказал, что там строили военный судоремонтный завод «Звезда», где и сейчас ремонтируют подводные лодки, в том числе и атомные. Но не сказал. Предок меня вовремя остановил. Болтун — находка для шпиона… Сказал бы — и не видать мне Японию и другую заграницу, как своих ушей. А так, глядишь, и выпустят будущего штурмана-капитана дальнего плавания.

— Жалко… Такая красивая история…

— Всё течёт, всё меняется, — проговорил я псевдо-философскую благоглупость.

Тиэко снова посмотрела мне в глаза.

— Ты же школьник, а почему тогда такой умный?

— Много читаю. И не только фантастику.

Мы уже «отлиплись» друг от друга и прохаживались вдоль накатывавшего на берег прибоя. Купаться было опасно, но мне очень хотелось окунуться и смыть с себя ночное наваждение и отдать воде тяжесть девичьих страданий, принятых мной на себя.

— Подожди! Я сейчас! — сказал я, быстро скинул спортивный костюм, и быстро побежал на встречу волнам.

— Стой! Ты куда⁈ — крикнула Тиэко, но я, не оборачиваясь шагал и шагал по воде, бьющей меня в ноги. Подойдя к линии прибоя я нырнул в набегавшую волну, пропустив её над собой и вынырнул, чтобы вдохнуть. И снова нырнул. И снова вынырнул. Волны накатывались и накатывались, а я всё нырял и нырял, пластаясь на воде, и пропуская волны над собой. Наконец, развернувшись, я как сёрфингист лёг на поднимающийся гребень волны и помогая руками, понёсся на животе к берегу, балансируя, чтобы меня не перевернуло вверх тормашками и не закрутило.

Снова пропустив волну над собой но уже со стороны ног, я обернулся и подстроился к следующему гребню и тоже скатился с него, как с горки. На нашей «бухте Тихой» мы привыкли к «катанию» на волнах, которые иногда достигали приличных размеров, и большинство из нас были мастерами этого «спорта». У нас не было сёрфинга, о котором мне «рассказывал» мой «предок», и мы катались на волнах на своих животах. Иногда попадая в такую водяную «круговерть», что под водой путали местами верх и низ.

Встав на ноги и подталкиваемый волнами, я выбрался на берег.

— Сумасшедший! — с чувством восторга и страха выкрикнула Тиэко. — Тебя могло бы утащить в море.

— Сейчас идёт прилив, — переводя дыхание, сказал я и стал стряхивать с себя воду, проводя ладонями по телу.

Тиэко зашла сзади и я почувствовал, как её маленькая ладошка заскользила но моей спине сверху вниз.

— Какая у тебя красивая спина, — сказала она. — Такие огромные мышцы! Это ты на скалах накачался?

— На скалах, на турнике и на кольцах.

Мне действительно нравилось висеть на руках, подтягиваться и крутиться на кольцах. Отец по моей просьбе согнул на трубогибе кольца, сварил концы и я привязал кольца верёвками к баскетбольной металлической конструкции, что стояла на нашей спортивной площадке возле дома. Вот там я и тренировал свою спину и руки. Ребятне, что постарше, тоже нравилось виснуть, раскачиваться, как на качелях и спрыгивать, соревнуясь, кто дальше улетит.

— Отвернись пожалуйста, — попросил я, надевая мастерку. — Я плавки отожму.

Убедившись, что она повернулась ко мне спиной, а быстро скинул плавки и так же быстро выкрутил их и быстро натянул обратно.

— Хе-хе, — раздался за спиной чей-то кашель и спросили по-японски. — А чем это вы тут занимаетесь?

Обернувшись, я увидел трёх японских парней, которые не нравились мне тем, что никогда не смотрели на меня дружелюбно. Одним из них был тот парень Ичиро Матаити — «сын дедушкиного помощника по партии», который обещал встретить Тиэко без охраны и наказать. Двое других, скорее всего, были его приятелями, потому, что всегда были рядом с Ичиро.

— Маленька Тиэко, показывала гайдзину свою варэмэ[5], а гайдзин нам показывает свою сири[6]. Это непристойно, так ведь, господа? А что мы делаем с гайдзинами, оскверняющими наш взор и трахающими наших девушек?

— Мы наказываем! — сказал Ясуши, доставая из кармана натуральный металлический кастет.

Тоже самое сделал и другой парень — Тсуиоши.

— Хрена себе, — подумал я. — Так я об них себе что-нибудь сломаю.

— Давайте, ребята, проломим ему башку ещё раз. Может это пойдёт емц на пользу и он заговорит по-французски, ха-ха-ха…

— Французский я и так знаю, — сказал я и прорычал, как киногерой. — А вот вы забыли язык гостя и если сунетесь, будете жестоко наказаны. Я заставлю вас жрать собственное дерьмо.

Двое из них испуганно расширили глаза и отступили на шаг.

— Оставь свои киношные приёмы для театра, — сказал Ичиро. — Возьмите девку, а я справлюсь со этим киношным героем, возомнившим себя не весть кем.

— Стой на месте, — сказал я девушке, обернувшись через плечо и заметив, как у ребят кроме кастетов появились выкидные ножики, лезвия которых ало блеснули в лучах восходящего солнца.

Я посмотрел на ещё спящий лагерь и понял, что оттуда подмоги не будет.

Ножей я боялся. Кастетов не очень, а блестящих коротких лезвий, словно специально шевелящихся и сияющих кровавыми бликами, боялся до дрожи в коленях и до спазма в кишках, не освобождённых, кстати ещё после вчерашнего приёма пищи.

— Чёрт! — выругался я. — Ножи это плохо.

— А, зассал! — сказал и хохотнул Ичиро.

— Не то… Вам всем по шестнадцать уже исполнилось и поэтому вы попадаете под юрисдикцию наших законов и вас — даже если я вас сейчас обездвижу — посадят за попытку убийства. Я просто заявлю на вас в нашу милицию. А она будет свидетелем. Правда, Тиэко?

— Конечно! Бака яроу, рокуденаши![7]

— Никто ничего не узнает. Валите их насмерть обоих, ребята. А то они, действительно, заявят на нас в полицию. Всё равно мы хотели это сделать с ней. Почему бы не сделать это сейчас. А ещё и этого парня, что её пользовал, привалить.

К моему удивлению, парни спокойно шагнули вперёд, даже не подумав отреагировать на мои угрозы. Они одновременно махнули клинками. Я отшагнул назад и упёрся спиной в Тиэко.

— Млять, — выругался я, замечая, как лезвия распороли мою новую мастерку.

Правый от меня рубил ножиком слева на право, а правый справа на лево и снизу вверх. Оба били, чёрт возьми, профессионально, ведя нож по раскручивающейся спирали. Откуда я знал о ножевом бое? Хм! Предок рассказывал.

Оба меня достали, порезав не только мастерку, но и тело. На животе и на груди справа тут же засаднило.

— Млять! — выругался я и метнул в стоящего справа от меня Тсуиоши камешек, захватив его пальцами правой ноги.

Мне нравилось так «стрелять» камнями в цель с детства. А со временем овладения каратековскими ударами мае гири кияге, такие броски камней стали получаться лучше.

Под левой ногой камешка не оказалось и пришлось швырнуть в Ясуши простым песком, но это оказалось даже результативнее. Песок всё-таки попал ему в глаза и Ясуши заморгал. Тогда я тут же выпрыгнул вперёд, оттолкнувшись опустившейся на песок левой ногой, и всадил ему правой ногой прямой удар в живот.

Но Тсуиоши махнул рукой с кастетом наружу и попал мне кулаком по икроножной мышце прямо в болевую точку.

— Хорошо, хоть не кастетом, а косточками, — отметил я, взвывая от боли и отскакивая в сторону и приседая, уходя от выпада ногой Тсуиоши, которая летела по дуге слева. Пользуясб тем, что Ясуши на время из боя выпал, я опёрся руками о песок и всадил правую ступню Тсуиоши в колено опорной ноги. Там что-то хрустнуло. Парень взвыл, как только что орал я и рухнул на песок, хватаясь за ногу.

Когда я посмотрел на Ичиро он, видимо, что-то увидел в моём взгляде, потому что развернулся и молча, выбрасывая кроссовками песок, рванул к нашим корпусам.

— Пф-ф-ф… — услышал я за спиной. — Кто из нас ещё ссыкун⁈

Я обернулся к Тиэко.

— Ой! У тебя кровь! — воскликнула она, увидев мою располосованную мастерку.

— Моя любимая мастерка, — сказал я, действительно сожалея. — Настоящий «Адидас». У нас такую хрен купишь.

Порезы были неглубокие, но они были и кровь из ран сочилась прилично. Я прижал раны руками и ладони сразу окрасились кровью.

— Млять! И в медпункте ещё никого нет!

Тиэко склонилась над выпавшим из руки Тсуиоши ножом и хотела его взять.

— Стой! Не бери! — спокойно сказал я. — Надо вызвать милицию и сдать их. Там отпечатки пальцев.

Тиэко покрутила головой.

— Не надо милиции. Всё ведь обошлось? Ты молодец! Отбился от настоящих якудза.

— Э-э-э… Каких якудза?

— Это, — всё-таки беря лежащий на песке нож, сказала Тиэко, — охранники Ичиро. Они из якудза. Это такая группировка… Э-э-э…

— Я знаю про якудза. Но при чём тут Ячиро?

— Его отец — глава Токийской якудза. У них самый большой клан.

— Фига себе, социалистическая партия! — сильно удивился я.

— Ха-ха! У коммунистов вообще одни бандиты. Они и убивают неугодных, и взрывают. Сплошной терроризм. И там тоже якудза. У нас везде якудза.

— Да, какие они якудза⁈ Они же мальчишки!

— Хм! Им лет по двадцать, это точно. Просто подобрали таких, которые выглядят моложе своих лет.

— Ну и что, что якудза. Они должны ответить! Они грозились нас убить! Тебя убить!

— Ну… Не убили же. Ты спас меня. А теперь снимай мастерку.

Разговаривая, Тиэко располосовала плед и этими полосками обмотала меня.

— Раны не глубокие. Зашить бы не мешало, но…

— Если я обращусь в больничку, они сообщат в милицию, что поступил больной с резанными ранами. У нас с этим строго.

— Доберёмся до корпусов, я помажу тебя заживляющей мазью. А проснётся Тошинори, он зашьёт тебя. Не надо поднимать шум. Это может отразиться на моём дедушке. У него скоро выборы и ему не нужна ссора с отцом Ичиро. Ты достаточно наказал его.

— Жаль, что он убежал, — проговорил я с искренней досадой. — Почему он их бросил?

Тиэко пожала плечами.

— Это они должны его защищать, а не он их.

— Такая хорошая была ночь и такое паршивое наступило утро, — проговорил я.

— Почему — паршивое? — удивлённо спросила Тиэко. — Мы живы и это главное.

* * *

[1] Целомудренность.

[2] Shi ha chou do ana tano namida, ku no ichibu to taiyou no mitsu no naka de jibunjishin o mi mashi ta, so shite shi hasu be te ga watashitachi to u ma kui ku darou to kidzuki mashi ta. su be te ga watashitachi no te no naka ni ari masu.

[3] Нацуки Сугавара — Надежда — https://rutube.ru/video/9cebce7a8bb911a40133c4b4ab8684dc/?r=plwd

[4] Нацуки Сугавара и Тацуо Ёкояма — «Эхо любви» — https://youtu.be/D_FKn6Bt4XM

[5] Трещина.

[6] Жопа.

[7] Пошёл на х*й, мудак!

Глава 16

Тиэко посмотрела мне в глаза.

— Ты большой молодец. Это — якудза. И я не знаю, справилась бы с ними двумя. Ты очень быстрый и сильный.

Она закончила меня «бинтовать», наложив две повязки: на живот и на грудь.

— Ты такой быстрый, что тебя испугался Ичиро. На самом деле, он сильный боец, но он не каратист. У них какой-то свой стиль драки без правил.

— Но ты же дразнила его, что он не знает хейяны.

— Не знает. Он пытался заниматься сётоканом. Вместе со мной… Он втрескался в меня ещё в восьмом классе и повсюду за мной таскался. Пришёл в наш додцё, стал там всех задирать. Сенсей выгнал его, так пришла якудза и тренер вынужден был снова взять Ичиро. Но стойки и наши ката ему не даются. И то, что он убежал, — это говорит о том, что он понял, что ты сильнее. А он сильный боец. Я узнавала… В школе есть «ночной клуб», подконтрольный якудза. Там проводятся бои в полный контакт. Ичиро там постоянно дерётся и почти всегда побеждает.

— Он же из якудза, — пожал плечами я. — Ему, наверное поддаются…

Тиэко посмотрела на меня и снисходительно улыбнулась.

— Там все из якудза. Это клановые бои.

— Такое ощущение, что ваша якудза в Японии везде, — проговорил я, хмыкнув.

— Так и есть. Якудза — это бывшие самураи. После революции Мэйдзи самураев упразднили и они стали якудза. Хотя, якудза, как организация возникла за двести лет до этого. Из самураев, да… Как и у самураев, у якудза честь клана — превыше всего. Ичиро и убежал, чтобы не уронить честь своего клана.

— А убежать, разве это не уронить честь?

— Убежать, это значит — отступить когда ты не готов к бою. Убежав можно вернуться и выиграть бой. А проиграв бой ты роняешь честь. В Японии якудза считают продолжателями традиций самураев. Пошли!

— А этим не надо помогать? — кивнул я на продолжавшего сидеть на песке обхватив распухшее колено руками Тсуиоши.

— То идее, их надо было бы добить, но здесь не Япония, к сожалению. А так я бы с удовольствием всадила бы этот нож в горло этим ублюдкам. О мы ещё посчитаемся, когда приедем в Японию.

— Посчитаемся-посчитаемся, — пообещал пришедший в себя Ясуши.

Когда Тиэко сказала, что этим ребята уже совершеннолетние и им за двадцать, я тоже понял это, глядя в их лица.

— Тебе тоже что-нибудь сломать? — спросил я его.

— С тобой тоже посчитаемся. Убить нас у тебя кишка тонка, а за каждый перелом ты заплатишь двумя. И будь уверен, что от нас ты не спрячешься. Рано или поздно возмездие тебя настигнет. Своей смертью ты не умрёшь, так и знай.

— Впороть ему? — спросил я.

— А смысл? — скривилась Тиэко. — Не бойся, мы разберёмся с ними ещё на теплоходе. Я сразу от капитана свяжусь с отцом. Э-э-э… На самом деле, он тоже глава одного из кланов якудзы.

— Да? — удивился я. — Ты — дочь главы клана якудзы?

Она вздохнула.

— Якудза, это не всегда плохо. У каждого клана свой бизнес. И не всегда криминальный. Бизнес нашего клана — это строительство, рыба, крабы и рыбный рынок Цикидзи в Токио.

— ни хрена себе, — не выдержал «внутренний голос». — Это же самый большой рынок в Японии. Да что там в Японии⁈ Это самый крупный рынок в мире. Его закроют в две тысячи восемнадцатом.

— Этот рынок принадлежит твоему отцу? — спросил я невинным голосом.

— Нет, что-ты. Он слишком большой, этот рынок. У него несколько владельцев, но у отца большая доля.

— Вот это принцесса! — мысленно воскликнул мой «внутренний голос».

— Отвянь! — отбрил я его.

В это время Ясуши вдруг вскочил с песка и метнулся мимо меня в сторону моря. Я машинально подставил ему подножку и он полетел кубарем, но ловко встал на ноги и бросился в набегавшие морские волны.

— Куда он? — удивился я.

— В Японию поплыл, — хмыкнув, сказала Тиэко.

— Не, честно…

— Утопиться сейчас, — скривилась девчонка, — а нам из-за него страдать придётся. Вот зараза! Хорошо хоть этот…

Тиэко пнула ногой по здоровой ноге Тсуиоши. Однако и от такого удара тот взвыл.

— Ты иди буди, наверное, вашего врача. Скажем, что встретили этого урода тут на пляже с поломанным коленом. Пусть сам придумывает, как он его сломал.

— ты точно этого хочешь? — спросил я. — Не опасно?

— Да, что он мне сделает, одноногий?

— Ты знаешь, как я прыгаю на одной ноге? — покрутил я головой. — Отойди от него подальше, а лучше, пошли со мой.

— Так он заползёт в море и утопится! — возмутилась Тиэко. — Один утопленник — это туда-сюда, а два — это уже перебор.

— Тогда, лучше, э-э-э, ты иди, зови медика. Она живёт в том же корпусе, где и медпункт. А я покараулю.

Девушка секунд пять подумала, потом быстрым шагом пошла сначала по пляжу, а потом вверх по дорожке к нашим корпусам, постепенно ускоряя шаг.

— Может, действительно, прирезать его, и списать на слинявшего Ичиро, — спросил я мысленно.

— На ноже нет его отпечатков, — сказал «предок». — Да и заколоть человека не так-то просто. Он и с поломанной ногой будет отбиваться. А Ичиро скажет, что это вы на него напали, а охранники защищали и пострадали. Не выдумывай ничего, пусть идёт так, как шло. Думаю, тут и другие глаза имеются, которые всё фиксировали.

— Хм! Об этом я не подумал, — «мысленно» проговорил я и задумался, оглядывая берег.

— А что? Запросто! Хотя бы, вон с того мыса, — согласился я с «предком», показывая глазами на возвышенность. — Там, кстати, стоит створный знак и огороженная территория.

— Вот-вот… а и зачем тебе разборки с якудзой. Тем более в разборки двух кланов. Спас девочку — хорошо. Почёт тебе и уважуха. И повёл ты себя достойно, что бы эти ублюдки не обещали. Не им решать. А вот то, что они облажались даже с ножами, за это оставшегося якудзёнка закатают в асфальт. Хе-хе… Или в бетон. Отдадут его папе Тиэко. Почему второй и слинял.

— Кстати, где он?

Оглядев море, отойдя от страждущего на приличное расстояние, я никого в воолнах не увидел.

— Хм! Не мог же он уже уплыть на такое расстояние, что его и не видно?

— Утонул. Правильно сказала девчонка. Она тебе, смотрю, понравилась?

— Не твоё дело, — нахмурился я.

— Ну, почему не моё? Как раз таки и моё. Да я разве против? Хорошая девочка.

— А папа барыга, — продолжил я фразу из фильма «Джентльмены удачи».

— Да, уж… Барыга… Рыба, крабы, рынок, где проходят аукционы тунца… Ты, Миша, просто не представляешь, что это за рынок! Там площадь, если мне не изменяет память… Хотя, как она мне может изменять, хе-хе… Двадцать три гектара, Миша! Двадцать три гектара. Внутри принимают, продают и перерабатывают рыбу и другие морепродукты. В основном — разделывают и морозят. А с внешней стороны стоят магазины с готовой продукцией и рыбные рестораны: суши, сашими… Вкусно… Но работает это всё только до обеда. Суши — продукт скоропортящийся. Там специальная инспекция, контролирующая качество, ходит и бдит. И там не только причал для рыболовных сейнеров, а и железная дорога.

— Слушай, ну нет его, — мысленно сказал я, так и не найдя никого в волнах. — Вот козёл! Получается, что я виноват в том, что он утопился. Вот млять!

— ДА и хрен с ним! — отреагировал «внутренний голос». — Это во-первых. А во-вторых, это он испугался, смерти жуткой, которой ему Тиэко пригрозила по прибытию. Теплоход, наверняка папин. И команда подобранна преданная. Они бы его или утопили во время перехода, или привезли в замороженном виде. Слышал я про такие смерти.

— Ужас какой, — меня передёрнуло от представленного холода судовой морозильной камеры и я невольно посмотрел на раненного якудзу.

— Ты не переживай за него. Он выбрал сам свой путь.

Якудза хмуро смотрел на меня снизу вверх.

— Откуда ты такой взялся? — вдруг спросил он. Утопили бы мы эту девчонку и дело с концом. Никто не виноват. А теперь война в Токио неизбежна. Мне точно туда возвращаться живым нельзя. Верни мне мой нож.

— Дурак, что ли? — удивлённо спросил я его. — Или меня за дурака держишь?

— Ну, тогда заяви на меня в полицию. Пусть меня посадят. Не хочу в Японию. Ты не представляешь, что меня там ждёт.

— Но тогда тебе придётся сказать, что убить нас тебе приказал Ичиро, — недобро улыбнулся я.

Якудза грязно выругался, а потом спросил.

— Что ты здесь забыл на берегу? Мы тебя здесь никак не ожидали увидеть. Девчонка приходила сюда каждое утро. Сидела в шезлонге и пялилась в море. Как тут оказался ты? Ты её и вправду дрючил, что ли?

— Не твоё собачье дело! — вспылил я.

— А-а-а… Дрючил-дрючил… Ну и как, целкой ещё была? Говорят, что целка. Мы бы её попользовали. Хоть и после Ичиро, но и ладно. Не люблю с ними мудохаться. У наших как зарастёт и не проковыряешь. Специально зашивают они, что ли? То ли дело европейки! Раз два и готово. А наши… А ты как, долго дырявил?

У меня помутнело в глазах и зашумело в голове. Я поднял другой нож и шагнул к Тсуиоши.

— Спокойно, — сказал мой «внутренний голос» и я почувствовал, как тело моё затормозило. — Он тебя провоцирует. Ты его убьешь и тебя посадят. Это для него нормальный «размен». Он заберёт с собой врага, а это — слава для погибающего самурая. Потому спрячь нож. Всё равно он уже с твоими отпечатками.

Я увидел глаза Тсуиоши, готовые ко всему. Может даже и к перехвату моего ножа. Убил бы он меня и его посадили бы, надолго укрыв от якудзы.

— Хрен тебе, а не лёгкая смерть! — улыбнувшись, сказал я, и отошёл к линии прилива, куда накатывались, совсем стихая, волны. Вода, коснувшаяся моих ног, была прохладной от прошедших ливней и меня немного взбодрило, хотя ещё недавно я плавал в ней едва её не кипеча своим телом. А тут… Наверное память от представленной морозильной камеры метя совсем охладила. Да и мысли о «моей маленькой» Тиэко, которую я всю ночь держал в своих обьятиях, как о дочери главы одного из крупнейших кланов Токийской якудзы, охладила мой пыл.

— Такой папа только пальцем пошевельнёт и от меня мокрого места не останется, — подумал я. — А может быть, как раз-таки, мокрое место и останется. Д-а-а-а…

— Ты очень разумно поступил, — сказал мой внутренний голос, — что не перешёл грань, когда отношения из дружеских превращаются в семейные. Такой папа точно бережёт свою дочь для межклановой партии. Недаром она несколько раз произнесла слово «целомудренность». Ты — молодец.

— Ну… Ты бы меня всё равно остановил? — спросил, хмыкнув, я. — Стоп-кран то в твоих руках.

— Конечно, остановил бы. Ты же видел уже, чем кончаются «тайные» встречи. Женщины — они всегда женщины. Очень мало среди них… Да, впрочем, нет, наверное, тех, кто не использует магию тела для ловли мужика. Это природа, мать наша, ими управляет. Им всем нужен защитник и снабженец, обеспечивающий её и её потомство. Такова жизнь. Поэтому, принцип «сунул-вынул и пошёл» не работает. Как только, извините, «сунул», возникает ответственность. Даже если не случилось последствий в виде наследника твоего имущества. А тебе оно надо? ТЫ же ведь ещё не определился, как будешь жить и чем зарабатывать на эту жизнь. Фильмы переводить?

— Да, нет… Думаю, лавочка эта скоро закончится.

— Во-о-о-т. Или упадут ставки. Уже не двести пятьдесят тебе будет платить Виктор Васильевич, а, допустим, сто. И ты согласишься, потому, что к деньгам уже привык, а других никто не предлагает. И не предложит.

— Сто рублей — тоже деньги.

— Согласен. Но, думается мне, Виктор Васильевич сейчас станет не выездным и будет распродавать те фильмы, которые у него уже есть. Которые ты ему перевёл… Их вполне себе достаточно, чтобы приступить к накоплению капитала. В Японию не только он хочет ездить. А он сейчас, если не дурак, занят открытием своих филиалов по всей стране: Москва, Кавказ, Прибалтика, другие республики. Ты же ему нарисовал перспективу, а умный не он один. Вот он и торопиться выжать из вложенных в тебя денег стократную прибыль.

Так стоял я и беседовал с «предком», одним глазом наблюдая за якудзой, а другим за нашими корпусами, от которых, в конце концов, отделилось несколько фигур, которые почти бегом начали спускаться с довольно крутого склона по лесенкам и асфальтовым дорожкам.

— Что случилось? — подойдя и с трудом переведя дух, спросила медичка.

— Мы с Ясуши решили потренироваться на песке, и он попал мне ногой по колену. Думали, что травма не серьёзная и прежде чем тащить меня наверх, Ясуши решил искупаться, чтобы смыть песок. Он ушёл в море и до сих пор не вернулся, а прошло уже около часа. Потом пришли Тиэко с Майком.

Медичка округлила глаза.

— Около часа⁈ Быстро кто-нибудь сообщите спасателям!

— Я сбегаю, а то ребята только что сверху, — предложил я и не дожидаясь реакции, рванул сначала по песочку, а потом и по дорожке вверх. Я часто так бегал тут и уже мог распределить дыхание и силы на весь двухсотметровый подъём с перепадом высот от ноля до двадцати метров.

Я посчитал угол уклона, и он оказался идеальным для тренировки силы, скорости и устойчивости к травмам. Шесть градусов… Вот я и устраивал себе, как короткие спринты в гору по восемь секунд, так и повторные подъёмы по три минуты. Бегал и длинные кроссы по шесть километров, делая два круга от берега и вокруг бухты Емар.

За три недели я так бегал три раза, хоть и восстанавливался в течении трёх дней, но перегружать организм не хотел. «Внутренний голос» подсказывал, что «не надо излишеств». Тиэко, пробежав один раз всю дистанцию, на второй раз бежать отказалась.

А вот короткие спринты в горку мне очень нравились.

Вот и теперь я включил автопилот, как говорил «предок», и он довёл меня до спасательной станции за оптимальное время, а я даже не запыхался. Объяснив сонным спасателям, что случилось, я пошёл в свой корпус, зашёл в туалет и осмотрел свои повязки, а выйдя, застал Тиэко у своей двери. Мы — руководители — жили в одноместных спальнях. Корпуса были большими, и свободных спален в этом корпусе, где жили вожатые и помощники, хватало.

— Пошли, — сказала Тиэко и шагнула за мой порог следом за мной.

— Быстро раздевайся, сказала она и я, непроизвольно расплылся в улыбке.

Тиэко нахмурилась, а потом тоже улыбнулась и погрозила мне палцем.

— Только мастерку. Задницу твою я уже видела.

— А-а-а! Подглядывала⁈ — воскликнул я голосом киношного злодея, и поднял руки как лапы с когтями.

Но потом ловко подцепил мастерку и стянул её с себя через голову. Я, почему-то, так всегда снимал одежду, даже расстёгнутую спереди. Причём сразу прихватывая и рукава. Так легче было складывать рубашки. Лови потом эти длинные рукава… А так поднял руки, взял воротник, левый рукав стянул, стянул правый, и они все уже собранные. Мне вообще нравилось складывать одежду ровно. А папа научил складывать рубашки и футболки «по-флотски», без складки впереди.

Тиэко размотала меня, освободив от «перевязи», осмотрела, поморщилась и метнулась из комнаты, дав мне в руки «бинты», чтобы я прижал тряпки к ранам. Раны мне не понравились. Слева на животе рана была около десяти сантиметров длиной, а на груди чуть короче. Отсутствие жира не натягивало кожу и порезы не разваливались, а были аккуратными. Но не поверхностными.

Вскоре пришла воспитатель, которая у японцев выполняла роль медработника. Но, как оказалось, не только роль… Да-а-а… Она ловко обработала мои раны, чем-то их обколола — причём в моём стоячем положении — и также, не укладывая меня на кровать, заштопала, наложив по три хирургических шва на каждую рану. Она принесла и какую-то ручную машинку, при помощи которой хотела сшить мне кожу, но сказала, что раны не сильно глубокие, но мышечные, и поэтому сшивать надо ниткой.

Она намазала раны какой-то мазью и кровь из них течь совсем перестала, что меня сильно удивило. Ну и не больно было совсем. Ещё меня удивило то, что женщина совсем не интересовалась, как я получил ранения. Якудза! Не халям-балям!

Когда врач ушла, дав какую-то таблетку и настояв, чтобы я её выпил, порекомендовала мне лечь, так как должно подействовать снотворное, я, когда мы остались одни, пожаловался Тиэко, что страшно голоден.

Девушка снова туда-то метнулась из моей спальни и принесла мне японское печенье, больше напоминавшее галеты, и банку зелёного чая. Когда я первый раз увидел чай в алюминиевой банке, как пиво или кока кола, я даже рассмеялся. Мало того. В банках была и простая вода. И она, по словам японцев, тоже продавалась в специальных аппаратах, как у нас газировка по три копейки. Только в банках. Кстати наши автоматы газировонной воды с стеклянными стаканами, которые омываются простой водой, японцев шокировали. Такие автоматы стояли везде на территории «Океана».

Шести штук галет и банки несладкого чая мне хватило, чтобы насытиться и я, прижимая ладонь Тиэко, которую она положила мне на грудь, своей ладонью, уснул.

Глава 17

Странно, но меня никто не тревожил, пока я спал, и мне стало понятно, что догадка «предка» о том, что за нами наблюдали, была верна. Там на берегу ещё и лодочная станция стоит. Может быть и там кто-нибудь сидел и подсматривал… Но почему никто оттуда не вышел мне на помощь? Хотя… Всё произошло очень быстро. Даже Тиэко, когда мы сидели с ней в три часа пополудни за обеденным столом в пустой столовой, вспоминая мою схватку, озабоченно хмурилась и несколько раз сказала: «Ты очень быстрый».

— Это они медленные, — сказал я, усмехнувшись. — Думаю, они не ожидали от гайдзина такой прыти.

— Нет Я много видела карате. У меня дома есть киноленты всех чемпионатов Японии по карате с самого первого, где победил Хирокадзу Канадзава. Это мой кумир. Представляешь, он вышел на бои с переломанным запястьем правой руки. Он встречал все удары левой рукой, а атаковал ногами. Так вот он — тоже был очень быстрым. Сейчас у него седьмой дан, и он тренирует нашу национальную команду.

Потом на улице, когда мы сидели на скамеечке, переваривая двойной обед, Тиэко из солидарности со мной, тоже не завтракала и не обедала, она сказала, что, наверное, я мог бы победить в спарринге кого-нибудь из мастеров их додзё.

— Я ничего не понимаю в бесконтактном карате, — покрутил головой я. — Нет, я, конечно, отрабатываю удары возле стенки и на листьях деревьев, не донося ударную часть кулака и ступни до них, но то стенка, а то — голова. В тело, как я понимаю, вы лупите со всей дури? Я опасаюсь, что пронесу удар… Хотя…

— Можно же бить не со всей дури, как ты говоришь, а притормозить удар, — сказала Тиэко. — На соревнованиях, мастера часто бьют друг друга почти по-настоящему.

— Ты приглашаешь меня выступить в вашем додзё? — улыбнулся я. — Но я не каратист. У меня нет никакого пояса, не то чтобы дана…

— Кавадзава начал заниматься карате в девятнадцать лет и уже через два года имел первый дан.

— А чем он занимался до этого? — удивился я этой информации. — За два года первый дан — это что-то невероятное.

— А всяким разным. И боксом, и дзюдо, и сумо, и атлетикой, — сказала Тиэко. — Вот и ты мог бы учиться в университете и заниматься карате.

— За два года до черного пояса — это круто, — сказал мой «внутренний голос». — Что значит — старая школа. Позже сдача на пояс обросла временными и финансовыми условностями. Да и всяких ответвлений от шотокана мастера Фунакоши развелось немеряно. Гордыня учеников-недоучек сгубила карате. Хотя… Канадзаву недоучкой не назовёшь, а он ведь тоже ушёл из Японской федерации карате к Сиро Асано в «Скиф», в семьдесят седьмом году, кстати, и стал там главным инструктором. В декабре… Вот у него бы я позанимался… Да-а-а… Очень требовательный, слышал, сэнсэй.

— Не выпустят меня, Тиэко. Не принято у нас куда-то уезжать учиться.

— Погоди-погоди, — снова встрял «предок» и я уже хотел его «заткнуть», но…

— В СССР есть программы обмена студентами с Японией. Это я знаю точно. Хорошо учащихся и знающих японский язык студентов отправляют на десять месяцев на стажировку в университеты «Токай» и «Сока».

— И какие там специальности? — спросил я удивившись.

— В Токай — практически любые. Есть и штурманские, есть и рыбацкие,есть и инженерные, есть и спортивные, дзюдо, например. Много чего есть. Главное есть филиал в Токио.

— Интересно, — подумал я и сказал. — Вот поступлю здесь в институт, а там попробую к вам на стажировку приехать.

— Или в аспирантуру, — подсказал «предок».

— Или в аспирантуру, — повторил я. — Японский к тому времени выучу.

— Да, ты и так неплохо говоришь… Я тебя хорошо понимаю.

— А ты приезжай чаще. Только, если отец твой узнает, не запретит нам общаться?

Тиэко потупила глаза, но потом подняла, и я увидел в её взгляде сталь.

— Не думаю, — сказала она.

Мы немного посидели молча, потом она сказала:

— Ты обещал нарисовать меня. Нарисуешь?

— Э-э-э… Так, я тебя уже нарисовал, кхм-кхм…

Я почему-то покраснел.

— Да?

Она округлила глаза на максимально возможную ширину. Когда она это делала, казалось, что кожица в уголках глаз сейчас треснет. Это было забавно, и я ей однажды об этом уже говорил.

— Сейчас получишь, — сказала она, увидев мой взгляд и мою улыбку.

— А ты не пугай меня, — хмыкнул я. — Зачем так широко глаза открываешь?

— Вот, как сделаю себе операцию по расширению глаз. У нас некоторые девчонки в школе расширяли глаза…

— Не дури, — хмыкнул я.

— Разонравлюсь? — спросила она и глянула на меня, как-то по-птичьи повернув голову набок.

— Вот оно, — подумал я. — Ловушка.

И тоже посмотрел на неё, убрав улыбку с лица.

— Смотря, что ты с собой сделаешь, — наконец хмыкнул я. — Так что, лучше не экспериментируй.

— А сейчас я тебе нравлюсь? — тихо спросила Тиэко.

— Если бы не нравилась, я бы к тебе вчера не пришёл на пляж, — поспешил ответить, сразу аргументируя, но и не отвечая конкретно на заданный вопрос, потому что я, честно говоря, ещё не разобрался в себе.

Она задумалась, нахмурясь.

— А другие наши девочки разве не лучше? Есть ведь и красивее.

— Но ведь не в одной красоте дело, да? — вроде как спросил я. — Я ведь тоже не красавчик.

Она снова расширила глаза и замахала руками.

— Нет-нет, ты такой красивый! У тебя такие волосы. И сбоку висят, с завитушками. Как у девчонки. Тебе очень идёт!

— Хм! Как у девчонки? И красиво?

У меня снова отрасли длинные волосы до плеч и мои кудряшки перед ушами, которые тренер по самбо называл пейсы. Я сейчас хоть и зачёсывал волосы назад, но они всё равно падали на лоб и, да, что-то девчачье в этом всём было. Хотел было подстричься, но все девчонки, с которыми я, кхе-кхе, дружил, отговаривали. Хм… Вот и Тиэко…

— А ещё, ты хорошо поёшь и отличный спортсмен.

— Вот и я о том же, что на в одной внешности дело, когда человек по-настоящему нравится. Но ты, к своим спортивным талантам, ещё и очень симпатичная. И ты любишь читать. Я тоже люблю читать. Ты любишь спорт и карате, и я люблю спорт и карате. Получается, что у нас много общих интересов, а это важно для дружбы.

Тиэко опустила взгляд к себе под ноги, а потом резко подняла и в который уже раз заглянула мне в глаза.

— Я люблю тебя, — сказала она уверенным тоном.

— Ты уверена? — спросил я.

Девушка испуганно заморгала и снова потупилась.

— Вот тут всё болит, — показала она на свою маленькую грудь.

— У меня тоже тут болит и я бы тебя съел тебя целиком, если бы было можно, но я не уверен, что это любовь.

Тиэко снова посмотрела на меня быстро-быстро моргая.

— Любовь проверяется временем и это даже хорошо, что мы на недолго расстанемся. Ты приедешь ко мне на рождественские каникулы. И мы с тобой славно проведём время.

— Я хотела увидеть Москву. Давай встретимся там? Оставь мне свой адрес. Я тебе сообщу, когда смогу туда приехать. Честно говоря, я не представляю, что бы мы с тобой делали у вас в Находке на Рождество. Это очень маленький городок и в нём совсем нет ничего интересного. Владивосток, наверное, интереснее, но нас туда не пустят.

— Хе-хе… Интереснее? — подумал я. — Это вряд ли…

— Москва! Москва! Сам там ни разу не был! Можно попытаться на Кремлёвскую ёлку попасть. У меня-то вряд ли получится, а вот у твоего дедушки, вполне. Вы только войну не начинайте с кланом Ичиро. Он ещё дурак-дураком, да и влюблён в тебя…

Тиэко нахмурилась.

— Это отцу решать, — сказала она. — Ему уже сообщили и он в бешенстве. Второго балбеса, кстати, так и не нашли.

— О! А я и забыл про него, — вскинулся я. — А хромоногий не ускачет на одной ноге?

— Его уже увезли на теплоход и Ичиро тоже увезли.

— Понятно.

— Как твои раны?

— Болят немного. Кашлять больно и смеяться, а так — нормально. Хорошо, что кишки не выпустили. Вот придурки!

— Думаю, они не хотели тебя убивать. Им нужна была я. Они думали, что ты испугаешься и сбежишь, а они меня утопят или зарежут. А потом хотели на тебя свалит всю вину. Так Ичиро рассказал.

— Что?

Я не то чтобы удивился… Я охренел от услышанного.

— Они сначала просто хотели меня утопить, но когда увидели нас вдвоём, Ичиро тут же решил «привязать» к этому делу тебя.

Она потупилась.

— Они хотели меня изнасиловать, а свалить всё на тебя.

— Вот, козлы! — вырвалось у меня.

— А ты говоришь: «не начинайте войну», — Тиэко вздохнула. — Война уже идёт.

Мы немного помолчали.

— И… Спасибо тебе, Мища.

Она так и не научилась выговаривать букву «ш».

Я скривился и нахмурился.

— Ты сказал, что нарисовал меня. Покажи?

— Пошли.

* * *

Меня не допустили сопровождать японских гостей в Находку и мы простились здесь. Тело второго якудзы всё-таки выловили, и японская делегация тут же собралась и уехала. Мы с Тиэко едва успели попрощаться. Это произошло на четвёртые сутки после происшествия. Нас, конечно, за это время допрашивали милицейские следователи, но мы стояли на своей первой версии: пришли на пляж для утренней зарядки, увидели раненного, вызвали врача и спасателей. Что говорил якудза, нас не интересовало, но с ним, вероятно «воспитатели» провели соответствующую беседу и вопросов к нему со стороны следователей не возникло.

Сразу после отъезда Тиэко, за мной пришла машина с «крайкомовским» куратором, который отвез меня в краевую больницу, что находится на улице «Двадцать пятого Октября». В больнице меня осмотрели, сменили повязки. Потом куратор отвез меня домой вообще не задавая никаких вопросов. Словно так всё и должно было проходить по кем-то разработанному плану.

Я, честно говоря, так устал за эти несчастные три недели, что мне казалось прошёл целый год. Японским языком я был сыт «по горло». Он мне снился. Я на нём разговаривал, рассказывал анекдоты и пел. Даже танцевал я во сне японские танцы, как последняя гейша, с веером, в кимоно и в высокой прическе со спицами, которыми я отмахивался от нападавших на меня разукрашенных татуировками хулиганов.

Родителей дома не было. Рабочий день, однако… Да и вернулся я чуть раньше намеченной даты. Дома меня явно не ждали, потому что даже хлеба в хлебнице не было. И холодильник был пуст, как церковный амбар. И даже пакетиков с суповым концентратом в стенном шкафу не оказалось. Как и картошки…

— Хм… Картина «Не ждали».

А я даже не завтракал…

И мусор в ведре с горкой и прикрыт газеткой… Чтоб не вонял? Хе-хе…

— Расслабились без сына, — проговорил я и снова обул кеды.

В гастрономе взял костей с огрызками мяса для бульона, докторской колбасы полпалки, молока в пакетах, кефира, муки, яиц, масла растительного и сливочного, крупы пшённой, гречневой, супных пакетиков. В хлебном, что под нами, в нашем же доме, купил две булки свежего серого хлеба, батон «халы», сушек и бубликов, карамели к чаю и сам чай «грузинский №33».

Дома быстренько вскипятив в электро-кофеварке воду я плеснул её в кастрюльку и сварганив себе супчик, поел, закусывая большими кусками хлеба с маслом, намазанными сверху толстым слоем горчицей. Это меня «предок» научил. Было очень вкусно. Потом попил чаю с бубликами и колбасой и прилёг отдыхать на свой любимый, знакомый и родной до щемящего чувства в груди, диванчик.

Лёг и задумался.

Не могли «они» просчитать нас с Тиэко. Вернее, не нас, а её.

Могли-могли, Миша. Хотя… А зачем далеко просчитывать? «Они» про меж-клановый антагонизм должны были знать, для чего тебя и приставили к девчонке. Не думаю, что предполагали попытку её убийства… Но, что случилось, то случилось. Теперь папа-якудза тебе должен. Жди от него подгона в виде «Ниссана Патруля» или «Тойоты Ленд Круизер». Учи правила дорожного движения.

— Я их и так знаю. Думали же с отцом мотоцикл вместо магнитофона купить. Да ставить его негде. Старый у отца угоняли раза три. И гараж ломали на прошлой квартире, и от дома… Не-е-е… Машину тоже угонят… А гараж хрен купишь.

— Ага. Даже кино снимут на эту тему. «Гараж» называется…

— Да и не хочу я выделяться. Разговоры пойдут…

— Пусть акваланг подарит…

— Не нужно мне от них ничего, — сказал я «предку». — Тут ещё надо в отношениях с Тиэко разобраться.

— А что тут разбираться? Она в тебя втюрилась, ты в неё нет. И это хорошо. Дай бог у не это пройдёт. Главное не доводить до греха. Скорее всего, если девочка не остынет и ваша встреча в Москве состоится, в Москву приедет и папа-якудза. Там тебя попытаются вербовать.

Меня даже передёрнуло.

— Ой! Ты снова про своих шпионов! Как будто вся жизнь только из этого и состоит!

— Так оно и есть. Отношения между государствами основаны на разведке и обратном процессе. Наши тебя уже используют по полной программе, хотя тебе и восемнадцати лет нет. И для Японии ты лакомый кусок. Только не знают они, что у тебя я есть, а значит ты не совсем «юноша пылкий со взором горящим».

— Да, уж… У меня такое чувство, что я постарел лет на пятьдесят, — буркнул я. — Мне, чёрт возьми, ничего не интересно. Я словно сам везде уже был, даже в космосе. Это сильно между прочим, раздражает. Но знаю, честно говоря, как жить дальше…

Я, вроде как шутил, но мне было совершенно не до шуток.

— Ты даже в Японии «имел счастье» поработать.

— Да, ну… Какая там работа? Так, наезжал по служебной надобности на денёк-другой.

— Всё равно. В голове моей столько по Японии информации, словно я жил там всю жизнь.

— Ха-ха… Ну… Если суммировать… То, да… Много получается, хе-хе, я времени посвятил Японии. Почему у тебя и язык так легко пошёл… Интонации… Применение…

— Ты мне зубы не заговаривай, — остановил я «предка». — Говори, что делать и как жить дальше будем?

— Я бы на твоём место всё-таки пошёл по линии спорта: дзюдо, карате. Его запретят только в восемьдесят первом. До этого ты смог бы себя проявить и зарекомендовать. Получить корочки СССР разрядные. Они потом пригодятся. У вас здесь в школе наберёт группу Жлобинский Владимир. Ты с ним знакомился в лесу на пробежке. Но это будет через два года. Пока он сам у тебя готов учиться. Можно с него и начать. У тебя сейчас есть козырь в рукаве — встреча с Тиэко, а она мастер третьего дана, между прочим. Четыре недели совместных тренировок с мастером настоящего японского карате уровня третьего дана не может себе позволить никто и это, поверь мне, дорогого стоит. Ты же не показывал своё карате Жлобинскому. И это было правильным решением. Моим, кхе-кхе, между прочим. Теперь ты можешь врать, что давно сей знаком. И даже был в Японии.

— Ну, ты…

Я даже поперхнулся от возмущения. — За кого ты меня принимаешь? Зачем мне врать?

— Да это я так, чтобы разбудить тебя. Поздно уже спать днём. Голова будет болеть.

Я посмотрел на настенные часы. Пятый час. Скоро мама должна прийти, а я вспомнил, что не сбегал в овощной за картошкой и другими овощами.

Глава 18

Лето закончилось. Эйфория первого сентября прошла в тот же день и уже к концу уроков ощущения каникул развеялось, как «белых яблонь дым». Снова начались школьные будни и зубрёжка, зубрёжка, зубрёжка. Так просто из памяти «предка» ничего не вспоминалось и это меня некоторым образом бесило.

Да, кое-что я мог вспомнить сразу, задав что-то вроде запроса. Но это «кое-что» нужно было ещё отфильтровать, собрать воедино и выразить лаконично. То есть, нужно было иметь некоторое время для «подумать», а этого времени учителя не давали. А потому нужно было дома читать, разбираться в прочитанном и понимать его. Правда, запоминал я новый материал легко.

Буквально через неделю после начала учёбы ко мне в гости пришла Светлана Чарусова. Я поначалу даже обрадовался её приходу, но потом как-то утух и даже забыл пригласить её пройти. Она на это сразу обратила внимание, спросив:

— У тебя кто-то есть?

— В смысле? — не понял я, думая, что Тиэко сделает со Светланой, если я продолжу с ней встречаться? Ведь не факт, что у девчонки всё пройдёт.

Светлана посмотрела на меня с непониманием.

— В смысле, дома ты не один, что ли?

— Почему? Один!

— Тогда, в чём дело? Дальше порога не пустишь?

— А! Да-да! Проходи! — я засуетился.

Я снова обитал в зале с южной стороны квартиры. Теперь у нас было два телевизора, причём, один из них цветной и он стоял у родителей. У меня стояла старая чёрно-белая «Берёзка-1», купленная в году шестьдесят девятом, а сейчас переделанная отцом под приём сигнала с видеомагнитофона. А что, всё равно, я смотрел в основном хоть и зарубежные, но чёрно-белые фильмы.

— Что слушаешь? — спросила Светлана, проходя в комнату.

— Новый концерт Сьюзи Кватро принесли. Очень клёвый! Только начал слушать. Сьюзи Кватро и Джон Сомерс… Французский альбом. «Радуга Джонни Сомерса во Франции», с добавлением фразочки: «вместе с Сьюзи Кватро» и фото её на конверте есть, а этого Джона Сомерса нет. Вот, смотри какая фотка. И тут только я заметил, что Светлана состригла свои волосы и даже покрасила их под серо-стальной цвет.

— Охренеть! — сказал я. — Какая ты!

Светлана зарделась и её смуглое, загорелое лицо стало ещё темнее.

— Нравится? — тихо спросила она.

— Во! — показал я ей два больших пальца, одобрительно поднятых вверх.

На конверте Сьюзи стояла правым боком к зрителю, и задумчиво смотрела на нас. Она прислонилась спиной на уходящую круто вверх семицветную дугу. Несуразность этого диска сразу отметил «мой внутренний голос», сообщив, что «Рэйнбоу» — это группа Ричи Блэкмора, который уйдёт из «Дип Пёрпл». Она так и должна будет называться «Радуга Ричи Блэкмора». Или уже не будет? Кто-то перехватил название? Какой-то Джон Сомерс? Что за Джон Сомерс? Предок не знал никакого Джона Сомерса, да еще поющего с Сьюзи Кватро на французском языке. Какой-то француз?

Однако с первой песни для меня стало понятно, что эти мелодии имеются у меня в памяти.

— Так это же Джо Дасен, — сказал «предок». — Его знаменитая «Et si tu n’existais pas». А это — «Salut». О! А это — «A toi».

Мы ещё не дослушали первую сторону диска до конца, как пришла Светлана, и от этого я находился в двойном «ахуе»: и от её прихода, и от того, что кто-то перепевает песни из будущего, оформляя их как свои. Причём перепевает с Сьюзи Кватро. Почему я и «затормозил» в прихожей, увидев Светлану, но думая совершенно о другом.

Вместе с ней мы прослушали весь «французский» диск и он мне понравился. Это была сплошная душещипательная лирика, но в хорошем роковом звучании.

— Где ты такую музыку берёшь? — спросила Светлана.

Я дёрнул плечами и посмотрел на год издания пластинки. Семьдесят пятый. Хм, а в семьдесят четвёртом Джони исчез. Я помнил его голос. У меня была куча его записей, музыкальный слух и «мой внутренний голос».

— Ни хрена себе! — меня вдруг осенила догадка. — А не наш ли это проказник Джон Дряхлов в Британии хулиганит?

— И кстати, я недавно слышал по «БиБиСи» — я продолжал оставлять на ночь радио включённым — странную хрень про первый в мире персональный компьютер. И тоже, между прочим, «Рэйнбоу» называется. А у нас первым по-настоящему персональным компьютером был «Эппл». Я не придал этому внимание. Однако, судя по всему, зря… Так вот, компьютер «Рэйнбоу» то уже второй номер, а не первый. И как я раньше не обращал внимания на прогресс в этой сфере, сдвинутый на несколько лет назад. Наверное, потому, что в Англии компьютерный прогресс, а не в Америке, как у нас было. Англия у нас вообще на задворках оказалась. Если бы «Эппл» появился раньше времени, я бы «опщёлкнул», когда услышал, а так… Какой-то «Рэйнбоу»… Британия… И там тоже упоминался Джон Сомерсет.

— Сомерс?

— Нет, Сомерсет. Наверное он для диска слегка изменил Фамилию.

— Но Сомерсет, это же писатель такой в Англии. Э-э-э… Моэм Сомерсет. Он, что его внук? И сколько ему лет? Мы же с ним одногодки. А мне только шестнадцать…. Хотя… Он и в четырнадцать выглядел сильно старше. Мы как-то встречались с ним на набережной…

Мы обсудили Сомерсета за долю секунды.

— Приносят. У меня сосед есть, того хлебом не корми, дай что-то переписать. Вот он и таскает мои диски на обмен. А этот я, наверно, куплю, если продадут.

— Как у тебя сложилось с дядей Витей? — спросила Светлана.

— хм! Хорошо сложилось! У нас с ним сложилось взаимовыгодное сотрудничество. Но он куда-то летом пропал.

— Он же в Киеве живёт и работает. В ЦК Украины работает, — Светлана смутилась. — Это мамин родной брат.

— Ну, у вас и родственники! — хмыкнул я. — А ты к бабушке ездила?

— К бабушке, — потупила Светлана глаза. — Меня силком отправили. Дядя Витя и отправил. Сказал, что очень надо, чтобы я тебе не мешала.

— Ты? Мне? — я удивился. — А как бы ты мне могла помешать? Ты, правда как-то исчезла после нашего кинопросмотра. Я подумал, ты обиделась. Я приходил к тебе.

— Он говорит, что ты талант. Что ты ему хороший бизнес сделал. Он в ЦК кем-то по культуре, занимается, э-э-э, культурными внешними связями. Он тебя ещё и хвалил за то, что ты хорошо торгуешься.

— Да? — я хмыкнул, вспомнив наши с Виктором, словестные баталии и хлопанье дверьми то его жигулёнка, то квартиры в «Серой лошади», а двери там дубовые. Двести пятьдесят рублей за дубляж мне стоил нескольких седых волосков на моей пышной белокурой шевелюре.

— Это лестный отзыв. Твоя мама, вроде, на него совсем не похожа. Слишком уж у него, э-э-э, характерно торговая внешность.

— Они от разных отцов.

— Понятно.

Я не знал чем её занять.

— Чай будешь с сушками и вареньем?

Светлана покрутила головой.

— Рисовал что-нибудь? — спросила она. — Я балдею от твоих рисунков.

— Хм! Кучу целую. Я участвовал на соревнованиях по скалалазанию. Под Находку ездили. Там рисовал. Был в лагере «Океан» с японцами. И там рисовал. Но море у меня не особо получалось. Так, что, в основном у меня портреты и сопки. С морем нужно ещё потренироваться. Оно такое разное… Даже если сидеть на одном месте и смотреть в одну точку…

Я чуть-чуть слукавил. Я, в конце концов, научился «фотографировать» море… Нет!Сначала я научился «фотографировать» людей, запоминая именно этот ракурс, а потом восстанавливая его по памяти. Это происходило точно, как с помощью фотоаппарата. Мысленный щелчок и картинка оставалась в памяти. Это помогало сохранить в памяти мгновение прыжка Тиэко, когда она показывала мне удары «тоби». Или когда она резала по теннисному шарику. И такие рисунки даже мне самому нравились. Они почти абсолютно передавали динамику.

У меня даже получилось запоминать картинку с разной «выдержкой», когда изображение смазывалось от движения. Тиэко на моих рисунках было много и Светлана обратила на этовнимание.

— Какая-то знаменитая японская спортсменка? — спросила она задумчиво.

— У неё третий дан по карате и она чемпионка Токио по теннису. Я играл с ней в теннис и бадминтон и мне захотелось научиться передавать рисунком движение. Поэтому так много попыток.

— Мне кажется, они все отлично передают движение. Я эти вообще статические. Она читает, она ест, она, плавает, она, загорает. У японок у всех такие короткие ноги? Я что-то не вижу других японских девочек.

— Она — внучка губернатора Токио. Готовлю экспозицию для Токийской выставки, — соврал я.

— Вот тут она смотрит на тебя зло, а вот тут, словно влюбилась. Тебе она понравилась?

Яне смог соврать.

— Понравилась. Но это ничего не значит. Они странные, эти японки.

— У нас календарь с японскими красотками в туалете висел. Папино судно заходило в японские порты и кто-то где-то нашёл на помойке целую кучу настенных календарей. Папа сам так сказал «на помойке».

— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросил я.

— Она в тебя точно влюбилась! Такой взгляд нельзя выдумать. Она тут плачет. Это вы расставались, да?

Мне нечего было ответить.

— Вы с ней целовались?

Назад у меня дороги не быдл и я кивнул, но добавил:

— Почти по-дружески.

— Это, как это? — удивилась Светлана. — Целоваться почти по-дружески? В шутку, что ли?

— Ну, нет, — я был серьёзен. — Она считала, что влюбилась в меня, а я…

Я задумался.

— А ты? — спросила Светлана, слегка прищурив левый глаз.

Я видел, что она, вроде как, не собирается истерить.

— А я до сих пор не знаю. Для меня это было неожиданным. А потом нас чуть не убили и мы после этого почти не расставались.

— Это, как это? — она снова задала этот странный вопрос.

— А вот…

Я поднял футболку и показал заклеенные лейкопластырем грудь и живот.

— Их придурок напал. Чем-то я ему не понравился.

— Понятно, — усмехнулась девчонка. — Её воздыхатель? У меня тоже такое было в том году на новогоднем вечере. Десятиклассники Серёжка и Сашка после танцев подрались, а у Сашки, оказалось, в кармане был нож. И он ткнул этим ножом Серёжку. Сейчас «сидит».

Я удивился. Надо же. А ведь я хотел пойти к ним в школу на новогодний вечер. Чтобы со Светланой потанцевать, а потом проводить домой. Ага! Были такие планы! И мог бы получить ножиком в живот. Хе-хе… Но вовремя спикировал башкой в парту и впал в комму… Повезло! Ха-ха… Да-а-а…

— Ну, что-то где-то так и было, — кивнул головой я. — Только и было двое с ножиками.

— О, как! — восхитилась девчонка. — И ты их запинал?

Я кивнул.

— А она? Тоже их пинала?

— Не успела, — усмехнулся я, почувствовав, что опасность истерики прошла мимо.

— Молодец девчонка, — подумал я. — Чётко оценила ситуацию. Хорошо, что я не стал «крутить».

— И она, значит, уехала в свою «ридну Японщину»? Ещё приедет?

Я пожал плечами.

— А ты бы хотел?

Я снова пожал плечами.

— Понятно. Но ведь ты же не собираешься на ней жениться? — спросила она.

— Хм! Пока, не то, что не собираюсь, но и мыслей таких нет!

— Это хорошо.

— То есть⁈ — вопросил я, приподняв брови.

— Вот ты балбес, — сказала она и как-то ловко шагнула ко мне и прильнула к моим губам своими.

— Во, бля, — «подумал» я, продолжая удивлённо разглядывать её лицо, но в то же время отвечая на её поцелуй. Что я дурак что ли отказываться от приятных девичьих губ. Со Светланой целоваться было значительно интереснее. Имела опыт? Наверное… Сашка, Серёжка…

Руки сами собой легли Светлане на «лопатки» и я почувствовал её худенькое девчачье тельце. Она тоже обняла меня и я непроизвольно расправил свою спину. Она посмотрела мне в глаза.

— Ты такой сильный…

— А ты красивая.

— Лучше твоей японки?

— Она не моя, — сказал я ожидаемую девчонкой фразу и продолжил тоже ожидаемо. — Но точно красивее.

— Но не лучше, — задумчиво произнесла Светлана.

— Она очень хорошая спортсменка. Она помешана на спорте. Мне это в ней нравится. Стремление быть первой.

— Она сильнее тебя, э-э-э, в твоём карате?

— Наверное, да. МЫ с ней не соревновались. Но в настольный теннис я её обыгрывал.

— Ты⁈ Её⁈ — удивилась Светлана. — Она же чемпионка Токио⁈ Токио большой! Наверное, как Москва.

— Среди школьников.

— Ну, всё равно! Хотя бы и только среди школьников. Ты врёшь!

— С чего бы? — удивился я. — Зачем мне это. Я у неё же и научился играть. Сначала смотрел, потом обыграл.

— Смотрел? Потом обыграл? Странный ты. Так ты и про хоккей можешь сказать: «я сначала посмотрел, потом стал играть, как Александр Мальцев». Так, что ли?

— Нет, конечно. Просто я и раньше неплохо играл в настольный теннис, — соврал я.

— Ой! Да ну тебя! Всех он победил, всех он запинал, японскую принцессу в себя влюбил.

Девушка весело засмеялась.

— А на животе, царапины? Папа в том году тут у вас на рифах в волну попал, так весь живот о кораллы оцарапал. Тоже ходил заклеенный лейкопластырем, но байки о подвигах, а ля «Александр Матросов», не рассказывал. Хотя шутил на эту тему фразой из кинофильма «Старики — разбойники», обзывая раны «бандитскими пулями». Смешно было, когда знакомые на пляже его спрашивали «откуа», а он небрежно отвечал: «А, так… Бандитские пули».

Не настаивая на своей версии получения телесных повреждений, я незаметно приблизился к ней, стоявшей возле моих пластинок ко мне спиной, подкрался, как говорится, «незаметно», и, взяв за плечи, мягко притянул к себе.

Она обернулась и серьёзно заглянула мне в глаза. Тиэко редко позволяла себе это и её взгляд был скорее жалостным, чем влюблённым, а у Светланы в глазах стоял немой вопрос, который она сопроводила словами.

— Ты ведь всё выдумал с этой Тиэко?

И что мне было делать? Общаться с этой девушкой мне было почему-то на много приятнее, чем с Тиэко. Когда она только сегодня вошла, в груди разлилось томление и «поросячий восторг». Правда, моя голова была занята размышлениями о «судьбе Мира, находящегося в руках попаданца Женьки Дряхлова», но «посторонние» эмоции потом быстро рассосались. Теперь осталась только радость от того, что Светлана вернулась, и вернулась ко мне.

Кто такая Тиэко, что за чувство у меня зарождалось к Тиэко, я не понимал. А к Светлане я чувствовал прямо-таки неудержимое мужское влечение. Она была прекрасна своей гибкостью и почти детским телом. Между прочим, в октябре ей «стукнет» тоже шестнадцать.

— Семнадцатого, — подсказал мне «мой внутренний голос».

— Да, помню, — согласился я и ответил. — Не всё. Она, действительно, очень хорошая спортсменка и я очень многое почерпнул у неё. И она написала мне сертификат на «первый дан». Оказывается, у них любой мастер имеет право проводить аттестацию и присваивать квалификационные разряды. Как у нас в самбо.

— Первый дан, это какой разряд?

— Это, как у нас «кандидат в мастера спорта».

— А зачем тебе сертификат?

— Ну, как? Теперь я могу секцию карате организовать. Уже с директором школы разговаривал. Она «вентилирует», как она сказала, этот вопрос в Районо, а я завтра пойду в городской спорткомитет, покажу сертификат, поговорю о перспективах развития карате во Владивостоке и предложу себя в качестве тренера-общественника. А может ещё и на ставку возьмут… Хотя, это навряд ли… Разрешили бы. У нас карате официально запрещено с семьдесят третьего.

— А как же так? Разве тебе разрешат?

— Я буду сначала вести китайскую гимнастику. У меня есть рекомендации и утверждённая «минздравом» методика профессора Коновалова. А к концу семьдесят восьмого года карате разрешат и создадут федерацию карате в СССР. А мы к тому времени уже раскрутимся.

Секция Штурмина в Москве официально «родится» в семьдесят девятом. А моя заявка будет лежать на столе у руководителя спорткомитета СССР уже в сентябре, вместе со списочным составом.

— А это разве одно и то же, твоя гимнастика и карете? — спросила Светлана.

К моему удивлению в её голосе слышалась явная заинтересованность.

— Ты показывал… В твоём карате удары и резкость, а твоя гимнастика плавная.

— Нормально всё будет, — улыбнулся я. — Пойдёшь ко мне заниматься? Я тебя научу от хулиганов отбиваться. Ты такая красивая, что они к тебе точно приставать будут.

— Уже пристают, — она опустила глаза. — К тебе шла, какие-то придурки пристали на остановке у пятидесятого дома. Еле отбилась…

Я нахмурился, представив ситуацию, при которой возвращающаяся от меня Светлана попадает в лапы нашим местным «утыркам». «Верхняя Сахалинская» тот ещё рассадник хулиганья. Я там тоже до последнего времени проходил с опаской между пятидесятым и сорок восьмым домом. Этот проход называли ночной раздевалкой и его старались проскакивать как можно быстрее.

— Скоро мама придёт, — сказал я. — Но это я просто сообщаю, чтобы ты не удивилась дверному звонку.

— Да, он у вас смешной. Мявкает, как моя кошка. Ах, я же не сказала! Мы же сиамскую кошку взяли! Котёнка. У маминых знакомых. Настоящая, с голубыми глазами. У них ещё есть. Не хочешь?

Кошку я не хотел, хотя мой «внутренний голос» мне подсказывал, что у него была кошка, вернее кот, от той же мамаши. И кот приличный, ходивший по своим надобностям в унитаз.

— Хм. Кота я бы взял. Надо с родителями поговорить.

— Ой! Это здорово! И я поговорю с мамой.

В дверь позвонили. Звонок жалобно и противно мявкнул, словно животному наступили на хвост. Поначалу знакомые даже пугались и смотрели под ноги. У нас и коврик был пупырчатый и мягкий. Вот и подпрыгивали гости, думая, о кошке под ногами. Ха-ха…

— О, Светочка! — чему-то обрадовалась мама. — А мне звонила твоя мама и говорила, что вы кошечку взяли. Сиамскую. Мне рекомендовала.

Мы со Светланой переглянулись.

— Я поговорю с папой, и мы котика возьмём, не возражаешь? — спросила она меня.

Я усмехнулся и развел руками. Правильно говорят, что от судьбы не уйдёшь.

Глава 19

Проводив Светлану до дома и не заходя к ним, хоть она и звала, я спросил:

— Когда снова в кино пойдём?

— Да, хоть завтра, — пожала она плечами.

Завтра — четвёртое сентября воскресенье. Можно было с утра сделать уроки, днём покупаться, а вечером сходить в кино. Поесть в кафе мороженное, то, сё… Прогуляться.

— Договорились. Во сколько зайти?

— В шесть заходи. Там фильм с Московского международного фестивали будут показывать. Уже неделю крутят. Сегодня показывали наш новый фильм «Мимино». Его ещё и в прокат не выпустили… Можно было бы сходить сегодня. Ещё есть время успеть.

— Я не могу сегодня, — скривился я с сожалением. — У меня тренировка по карате. Мы уже начали потихоньку заниматься. Вторник, четверг, суббота. Не могу пропустить. Уже двадцать человек в группе.

— Ничего себе. Без разрешения?

— Пока на свой страх и риск физрук, вроде как, ведёт гимнастику. Он своих, в основном, друзей — бывших спортсменов позвал.

— Хм! — Светлана посмотрела на меня оценивающе и я не понял, то ли одобрительно, то ли не очень.

— Ну, ладно. Завтра, так завтра… Ну пока⁈

Мы посмотрели друг-другу в глаза и наши губы нашлись, но не надолго. Дело было у её двери, а мало ли кто в дверной глазок может посмотреть, хотя я и прикрыл его своим телом. Но ведь были и соседи напротив…

Я шел домой и мне вспомнился недавний поход на футбол. Так-то я футбол смотреть не очень люблю, как и играть, но второго сентября Валерка-Грек уломал меня сходить на игру Владивостокского Луча с Барнаульским «Динамо», обещая провести без билета.

Это «провести» оказалось с подвохом. Мы проникли через оторванную доску стадиона в подтрибунное пространство и вылезли через проломленный деревянный пол на верхнем ряду. Вылезли, уселись и увидели парня, которого я ударил, а он стукнулся головой о рельс. Живого, естественно, да ещё и в толпе друзей. И второй, тот который окучивал Валерку, и которого я срубил ударом в ухо, был там же в этой толпе.

«Моя» жертва сидела с перевязанной головой, а прошло, между прочим, с мая месяца прилично времени, а значит из больнички вышел совсем недавно. Может, как и я когда-то, теперь восстанавливался. Почему я так думаю, потому что он увидел меня и у него мелькнул в лице вопрос, но он не стал им заморачиваться и отвернулся. Второй на нас не смотрел и мы, нырнув в ту же самую дыру, откуда выползли, стадион «Динамо» покинули. Валерка потом сожалел, что не посмотрел футбол, а я ехал в трамвае и мысленно благодарил Бога, что мальчишка остался жив.

* * *

— Чем ниже сядешь и тем самым ниже перенесёшь центр тяжести, тем устойчивее позиция, сильнее импульс передаваемого движения и понятнее, зачем напрягать мышцы. Они и так напрягаются. В высокой стойке тело расслаблено и заставить его напрячься в нужный момент большая наука. Не все боксёры могут концентрировать удар, напрягая тело. Поэтому мы пока очень долго будем стоять и двигаться в низких стойках, отрабатывая технику и чистоту движений ног и рук. Большую часть занятий. К динамике перейдём только через год, имейте это ввиду. Кто хочет быстро научиться карате, тот пришёл ко мне зря. И ещё… Вам я отвечаю на вопрос «почему», только потому, что вы — многоопытные спортсмены и отвечаю в первый и последний раз. Но всё равно. Вы должны понять, что вы, либо «тупо» делаете то, что требую я, либо «тупо» не делаете, и всё. Вопросов: «зачем», «почему», «для чего» задавать не надо. Можно задавать вопросы: «как» и «правильно ли у меня получается». Вот и всё. Я говорю, показываю — вы делаете или не делаете. И тогда, если вы «тупо» делаете, через полгода у вас что-то начнёт получаться. Повторяю — что-то похожее на карате. Все всё услышали и меня поняли? Молчание знак подтверждения. Отлично! Продолжим.

Мы сейчас занимались «чистым» карате, а не кунг-фу, изучая стойки и базовые передвижения в них. Это было второе занятие. Первого сентября физрук огорошил меня, что ещё летом набрал группу знакомых, и они занимались в спортзале «чёрт знает чем», но ждали конкретно меня. Я пришёл в тот день в семь вечера в спортзал и застал в нём разного возраста мужчин, которые с интересом и недоверием разглядывали меня.

Я построил их в шеренгу, усадил на пол и провёл показательное выступление, продемонстрировав защитную и атакующую технику карате. Получилось минут на двадцать. Судя по всему, я своих будущих учеников впечатлил, потому, что в дальнейшем они выполняли упражнения беспрекословно. Однако сегодня, уже с построения, начались вопросы, которые я пресёк таким долгим «спичем».

— От этих двадцати к концу года останется от силы пятеро, — подсказал мне «мой внутренний голос». — Да и вообще… Текучка будет страшная. Пока про карате мало кто знает. Только в семьдесят девятом, когда выйдет фильм «Пираты двадцатого века», где наши каратисты победят «ихних», в секции карате «повалят» сотни и тысячи желающих «всех победить» одним ударом ноги или кулака. Твоя цель сейчас сделать из тех кто останется инструкторов, чтобы в семьдесят девятом они взяли на себя основную тяжесть наплыва адептов. Хорошо, что у тебя есть Анатолий Иванович, который, хотя бы, выучил разминочный комплекс. Тебе нужно постоянно демонстрировать элементы высшего уровня. Высшие ката, комбинации стоек и ударов, да и самому тренироваться. Твоё карате ещё очень и очень среднее. Скорость у тебя, да. Можно сказать, — феноменальная, но переходы из стойки в стойку импульс и удары средненькие. Да и ударные поверхности весьма слабые. Хоть ты и отжимаешься на кулаках ежедневно, но просто нужно время и специальные тренировки. К тому, же есть и другие части тела, которыми нужно бить, а значит ими нужно уже начинать бить. Однако торопиться не надо, иначе останешься калекой. Ещё раз повторю — нужно заполненное тренировками время.

Так, или почти так, «предок» доставал меня по спорту и по рисованию. Мне стало нравиться рисовать. Да-да… Именно «стало нравиться», так как я одно время, когда вдруг почувствовал, что могу переносить картинку из памяти, практически копируя, потерял интерес к рисунку. Рисование перестало радовать. Раньше я мог сидеть часами и рисовать, стараясь изобразить представляемое мной, но смутно уловимое. Теперь же я мог видеть перед собой не только «сфотографированное» моей памятью картинку, но и придуманную и сформированную воображением.

Однако техники рисования не прибавилось и мне однажды стало понятно, что я плохо рисую. Что можно научиться рисовать лучше и карандашом, и красками. Совершенству, как говорится, нет предела. Вот я и начал совершенствоваться, купив, когда появились деньги, настоящий, хоть и подержанный мольберт, краски и кисти. Просто пошёл в институт искусств и спросил, нет ли чего на продажу? Оказалось, что есть.

Хотя, нет, не просто так пошёл. Подтолкнул меня на этот поход «мой внутренний голос». Да ещё посоветовал взять свои рисунки, чтобы показать специалистам и спросить совета, поступать ли на художественный факультет и продолжать развиваться в этом направлении, или забросить сразу, дабы «не плодить сущности» своим «никчёмным творчеством».

Но начал я с вопроса о подержанном мольберте. Прямо так и спросил вахтёра: «Сказали, что продаётся мольберт. Где найти преподавателя Жоголева? Не уходил ещё?»

Вахтёр удивлённо вскинул брови и поинтересовался, «кто это мне сказал»? Я ответил: «Друзья тут учатся». Вахтёр хмыкнул и предложил пройти на кафедру и там узнать, где теперь Жоголев Николай Павлович.

— Занятия вроде закончились, но он не выходил. В студии может быть…

— Понятно, сказал я, — и двинулся вверх по лестнице.

— Знаешь, куда идти-то? — спросил вахтёр.

— Знаю, — сказал я, имея в виду память «предка»…

Николай Павлович на кафедре обсуждал работы какого-то студента. Лето — время выездных пленэров, а осень — время сдачи практических работ. Вот Николай Павлович и знакомился с работами двух студентов, побывавших, как я начинал понимать из разговора, на Курилах.

Преподавателю было на вид около пятидесяти, студенты походили на старшекурсников.

— Ну, что сказать, молодцы, но работы ещё много. Я бы остановился на этом и этом видах. Они наиболее удачные по композиции, да и рыбацкая тема сейчас актуальна. Выставочные работы. А эти этюды тоже доработаете. Судить о них ещё рановато.

Тут преподаватель увидел меня, скромно стоящего у двери.

— Вам что, молодой человек? — спросил Жоголев.

— Мне в крайкоме партии посоветовали обратиться к вам за консультацией по поводу моих работ.

— В крайкоме партии? — Жоголев нахмурился. — Кто именно?

— Пырков Станислав Куприянович…

— Пырков? Ко мне? А что у вас за работы?

— В основном — графика. Моя стенная газета победила весной на всесоюзном конкурсе…

— Стенная газета?

Недоумение и непонимание происходящего так и лилось с лица преподавателя. Потом оно вдруг резко прояснилось и расправилось от морщин.

— А-а-а… Так ты тот Михаил, который нарисовал к девятому мая стенгазету? Да-да-да… Смотрел я её. Очень необычная работа!

Он обернулся к студентам.

— Очень необычная! Выполненная тушью методом точечной штриховки. Текстура поверхностей танков и самолётов — удивительно правдоподобна. И прорисовка мелких деталей изумительная. Я рад, что ваша работа, молодой человек, была оценена по достоинству. Очень рад! Поздравляю!

Он шагнул ко мне и протянул для рукопожатия ладонь. Я пожал.

— И с чем вы пришли теперь? — спросил Жоголев с нескрываемым интересом.

— Э-э-э… Да, я тут был на слёте наших скалолазов под Находкой и набросал несколько видов. Тоже графических. С краской я не особо дружу… Можете их посмотреть?

— Да-да… Конечно-конечно…

Жоголев показал на большой стол.

— Сюда свою папку кладите и доставайте работы. Мы их вместе и посмотрим. Я тоже увлекаюсь графикой и готов поделиться опытом и дать советы.

Я сделал, как сказал Жоголев и рисунки с моими альпинистками-скалолазками пошли по рукам.

— М-м-м… Вы, как я понимаю, ещё школьник? Выпускной класс?

— Да,- коротко ответил я.

— Хм! Работы очень приличные, хотя видно, что школы у вас нет. Художественной, я имею ввиду, школы, да. Однако, есть стиль и объём. Да-а-а… Стиль и объём.

Он задумался.

— Да-а-а… Стиль и объём. Удивительный объём. Да… И жизнь! Да, молодые люди? Какая в этом взгляде жизнь!

Молодые люди согласились кивками голов. Лица у них были растерянные.

— И опять… Потрясающая прорисовка мелких деталей!

Жоголев посмотрел на меня.

— Вы, молодой человек, — приходите через год сюда. — Я с удовольствием возьму вас в студенты. Но вам придётся немного подналечь на работу с цветом. Цветопередача хромает, да.

Это я показал пару своих экспериментальных работ в гуаши.

— Нет основы и понимания работы с краской, а это необходимо при поступлении и, особенно, при учёбе. Но, думаю, у вас должно получиться.

— Я ещё и не работал толком с краской, — пожал плечами я. — У меня и этюдника нет. Купить надо. И мольберт.

— У нас есть кое-что в запасниках. Кое-кто приходит, поучится и бросает. Некоторые потом возвращаются, отслужив армию.

Преподаватель обвёл взглядом своих студентов. Один из них, самый старший, улыбнулся.

— А кое-кто и имущество оставляет.

— Я готов выкупить, — сказал я.

Жоголев вскинул брови.

— Мы чужим не торгуем. Но во временное пользование дать можем. Собирай рисунки и пошли.

Так первого сентября я получил во «временное пользование» мольберт и этюдник, которые с трудом допёр до дома. В этюднике имелся не очень пользованный набор масляных красок и кисти, чему очень обрадовался, ха-ха, отец. Краски я пока пользовать не собирался, а вот папа грозился в сегодня уйти на пленэр, и ушёл-таки. У мамы сегодня были занятия с заочниками и папа посвятил первую половину сегодняшней субботы себе.

Так я шёл домой, вспоминая прожитое, думая о настоящем и мечтая о будущем, когда возле сорок восьмого дома меня сзади окликнули:

— Эй, пацан! Погоди!

Я обернулся. Ко мне спешным шагом подходили четверо парней. Скорее всего они были старше меня. Мне так показалось.

— Чего вам? — спросил я, понимая, что нужен я им только для одного, и от этого осознавая опасность получить по голове, чего мне сильно не хотелось. Всё-таки я не супермен, чтобы с четверыми сразиться и не получить ни разу по тыкве.

— Близко не подходите, я заразный. Чумкой болею.

— Чего? — не понял первый, но группа резко остановилась.

— Какой чумкой? Чо гонишь! Ты Светку провожал! Я видел!

— Ну и что! Она тоже болеет! Нас коты заразили! Она приходила мне сообщить, что надо ложиться в больницу. Вот спешу домой собирать вещи.

— Да он точно гонит! — обратился к напарникам первый.

Он был мордат, высоким ростом не отличался, а потому казался полным. Его неопрятные волосы торчали как-то клочьями.

— После моря, что ли не мылся и не расчёсывался? — подумал я.

На «мордатом» были надеты тренировочные штаны «треники» с вытянутыми коленками, кеды, какая-то вылинявшая от стирок рубашка, висевшая краями «на выпуск».

Остальных я не разглядел, потому что «мордатый» сделал рывок вперёд, пытаясь ударить меня сразу несколько раз.

— Хорошие удары, — оценил я машинально, делая уклон в левую сторону и насаживая его селезёнку на носок кеда не высоким боковым ударом.

«Мордатый" сложился в животе, а я пробил ему в голову левой ногой снизу, попав куда-то в нос. Бил не носком, а по футбольному, но не со всей силы, а полегоньку. Так, что он даже не отлетел. Я контролировал удары и контролировал трёх других гавриков, которые, постояв в замешательстве, кинулись на меня. А я кинулся от них вдоль длинного многоподъездного 'сорок восьмого».

Сразу за домом шёл «козьей тропой» крутой гористый спуск к моему дому, но сбегать по ней я не хотел. Можно было дать «круголя» вокруг дома и оторвавшись от преследователей, бегом достичь родного порога, но у меня вдруг возник другой план и я нырнул в последний подъезд, бывший по счёту первым.

Самый первый бежавший за мной получил сначала открывшейся дверью в лоб, а потом и от меня ногами в живот и в голову. Освободив дорогу третьему, второй отполз в сторону. Третий, не успев махнуть руками, получил, точно так же, сначала ногой в живот, а потом серию в прямых бороду и отошёл, приходя в себя.

Я встал не в самом дверном проёме, а за ним, и, находясь в предбаннике, имел место для манёвра, так как у двери пружины не было, и она была открыта нараспашку.

Четвёртый сунулся было в проём, но почувствовав дискомфорт, вперёд продвигаться не стал.

— Ты попал, — сказал он. — Тот, кого ты срубил — это Бутылёк.

— Да хоть Флакон, — огрызнулся я, переводя дыхание. — А я Шелест. Может, слышал?

— Не слышал!

— Славку Макара знаешь?

— Ну, знаю, — заинтересованно ответил четвёртый.

— Так вот, я его и ещё двоих уделал по весне. Слышал, может?

— Что-то было такое по району. Он долго на тренировки не ходил. Ногу подвернул в колене.

— Во-во. Так что, забирай своих, и валите по добру, по здорову, пока я добрый, и не бью сильно. А то, как выскочу и как выпрыгну, полетят ваши клочки по закоулочкам.

Оценив состояние побитых мной «гавриков», я действительно шагнул из подъезда.

Глава 20

— Пи*дец тебе, Шелест, — сказал четвёртый, опасливо отходя от подъезда. — Жди тычину в пузо. Бутыль тебе этого не простит. И Светочку твою мы по кругу пустим.

«Бутыль» так и валялся на тротуаре возле третьего подъезда, но руками-ногами шевелил. К нему спешил на помощь кто-то из прохожих и я решил поскорее ретироваться, так как тоже спешил на свою вторую тренировку.

— Светочку? Мою? Да сколько угодно, потому, что она — точно не моя. Зато я теперь знаю, кто это сделает, если что случится. А папа у неё партийный работник, а дядя в Цэка Украины работает. Вас тогда самих вые*ут и высушат ещё тут в СИЗО, а не на зоне. На зону вы уже профессиональными петухами поедете.

Я ухмыльнулся, глядя на опешившего «четвёртого».

— И заметь, я тебя не знаю, но портрет твой нарисую со всеми твоими подробностями, имеющимися на твоей харе. Я художник, если что…

— Сука, — процедил сквозь зубы четвёртый.

— Это ты сукой станешь на зоне. Даже не сукой, а сучкой.

— Что же вы сделали с человеком, паразиты⁈ — раздался со стороны третьего подъезда истошный женский возглас. — Я сейчас милицию вызову!

* * *

И вот сейчас я показывал другим, как можно «отхреначить» троих-четверых нападающих одновременно, хотя сам недавно фактически сбежал с поля боя. А если бы бились, действительно, на поле? Справился бы я с ними, с четырьмя? Не знаю, не знаю, но похоже, что вряд ли… Бью-то я быстро, если в воздух, но мог бы себе что-нибудь и повредить. Поэтому, от карате в этом бою был только удар маваси в селезёнку. Пора-пора переходить к ударам по жёстким поверхностям.

Попросили меня в конце тренировки доказать преимущество карате перед боксом. Боксёр Дмитрий Сергеевич попросил, руководитель, между прочим, секции бокса «Динамо» в нашем районе.

— А преимущества никакого и нет, — сказал я. — У бокса больше преимуществ, чем у карате, если хотеть научиться просто драться. Если у боксёра руки не связаны, конечно, то он победит каратиста, занимающегося такое-же время. Ну, если не несёт боксёр в руках что-то ценное, конечно, например — автомат без патронов, который и бросить нельзя, и драться им тоже нужно уметь. А карате, кстати, легко приспосабливается к бою палкой или каким другим оружием. Вот, например…

И я, взяв ручную макивару — палку обмотанную тряпкой — и используя её, как винтовку со штыком, показал комплекс армейского штыкового боя, который рекомендовал как-то выучить «предок».

— Видите, даже стойки тут понятно для чего нужны и очень похожи на каратековские! Правда? Устойчивость и сила. Поэтому и руки должны быть такими же крепкими как палка, потому, что сила удара в карате превосходит силу удара боксёра. А бокс? Бокс это другое. Тем более в перчатках. Вот у вас, Дмитрий, устойчивость и, соответственно, сила удара достигается постоянной работай вот этих мышц, — я показал на свой пах, — стягивающих ваши ноги вовнутрь и заставляющих двигаться их очень динамично. В карате то же самое, но с одной очень большой разницей. Связки в паху у вас почти закаменели, а потому растяжка у вас никакая. Если вы сейчас растянетесь, у вас пропадёт реактивность передвижений тела. А в карате без растяжки никак. Вот и противоречие. И в классическом Шотокан-карате такая реактивность достигается только через много лет тренировки. Но мы пойдём немного другим путём. Есть в Японии стили, сразу тренирующие связки правильно.

Вторая тренировка прошла лучше первой, но по глазам и выражению лица «боксёра» я понял, что его у себя больше не увижу. А жаль…

Зато зрители в окнах спортзала появились сразу, как только мы начали тренировку дыхания. Я показал глубокое дыхание с акцентированным и резким выдохом низом живота, вызывающим резкий возглас. Знаменитый «кияй». Показал с сильным выкриком, который натренировал у моря на «диване». Там среди волн и перекатывающихся камней можно было шумно дышать и кричать сколько угодно.

Скинув куртку, я продемонстрировал работу диафрагмы, втянув её до самого позвоночника.

— Диафрагма — это мышца, — вещал я. — Если вы стоите, то она находится параллельно полу в зоне нижних ребер. У нее есть две основные функции: статическая и динамическая. Статическая функция необходима для нормальной взаимосвязи грудного отдела и внутренних органов брюшной полости. Динамические функции выражаются в регулировании объёма вентиляции лёгких, стимулировании сердечно-сосудистого процесса, продвижении пищи по пищеводу и стимулировании работы желудка. То есть, активно работая диафрагмой, мы помогаем нашему организму полноценно обогащаться кислородом, стимулировать сердце и переваривать пищу, добывая энергию. К тому же, подтягивая диафрагму, мы напрягаем внутренние и наружные мышцы, защищая внутренние органы от разрыва и контузии в случае проникающего удара.

Мои ученики вымотались, а потому, сидя на коленях в позиции «сэйдза», внимали, несмотря на боль в ступнях и коленях от непривычной позы, с облегчением. Они все были спортсменами, поэтому я с ними не особенно церемонился. В основном ко мне пришли бывшие и настоящие борцы. Но были и гимнасты, и тяжелоатлеты, и футболисты с баскетболистами. Двое баскетболистов имели рост за два метра и я не представлял, как их тренировать. Хорошо хоть, что их было двое… Где их набрал физрук? Ну, да ладно.

После тренировки, подошли местные ребята и попросились в секцию. Сказал, что пусть ждут объявление о наборе, но предупредил, что для школьников будет доступен только оздоровительный раздел. Никакой драки руками и ногами… Только гимнастика. Они разочарованно ушли.

Дома царило веселье. Папа принёс с пленэра морской пейзаж с видом на левый берег моря с дамбой насосной станции, сопкой, едва виднеющимся водопадом и набегающими на берег волнами. Писал он картину с сопки, возвышающейся над морем метров на сто, а потому простор и перспектива захватывали дух.

— Корабли на рейде — во! — показал я большой палец. — Да и вообще… Я рад за тебя.

Отец светился от удовольствия.

— Пусть подсохнет и продолжу. Маслом можно писать годами.

— Или десятилетиями, — поддержал я. — Тут столько объектов, что писать и писать…

— А ты как, каратист, — спросила мама. — Вы там не дерётесь? Не дай Бог что случится с твоей головой, я больше не переживу.

— Да уж, — нахмурился отец. — Может ну его, твоё карате?

— Так, э-э-э, мне только на пользу пошло. Ха-ха…

— Ты это брось! — воскликнула мама. — На пользу…

— Это карате бесконтактное. Мы вообще друг друга не бьём. Удары ловятся на блоки. Это не бокс, где на голову удары принимают. Тут блоки рефлекторны.

— Ладно-ладно, — прервала меня мама. — Марш в душ и кушать! Мы с папой уже поужинали. Я плов из мидий приготовила.

Плов из мидий мне нравился. Ещё в том году мы мидии еди только на море с пацанами, готовя их на костре. А в этом году «мой внутренний голос» подсказал мне, что из них получается очень неплохой плов. Причём, можно собирать и мелочь. Правда её чистить муторнее. И оказалось, что в мидии естся всё, а мы ели только мантию. Внутреннюю часть есть, как-то, брезговали. И тут, как говориться, «масть и попёрла»… Ну, то есть, мидий-то в море завались. Дери с рифов сколько душе угодно. И главное, за крупными и нырять не надо. Мелочь-то вот она, на поверхности. Пузо об ракушку вечно карябаешь при волнении моря.

Ну и заготовил я мидии килограммов десять. Мы под морепродукты даже шкаф морозильный купили и поставили на зимний балкон. Собираемся его застеклить, кстати. Тоже по рекомендации «предка». В будущем, оказывается, все балконы будут застеклены. А что? Правильное решение! Но от застекления южного балкона отец отказался. Нравится ему, видите ли, выходить именно на балкон и вдыхать свежий морской воздух.

— Ага, — сказал я. — И развешивать бельё в квартире на верёвках от тумана.

— Бельё можно и на улице повесить, — буркнул тогда отец. — Это мать твоя не желает тазик с бельм носить на улицу.

Но пока лоджий не было, а были балконы. Но «дерево» отец уже заказал и скоро его должны будут привезти. Распиленное по моим эскизам. Должны будут привезти и минеральную вату. Не стекловату, а именно минеральную. Тоже, та ещё хрень, но всё же хрень, менее агрессивная для человеческой кожи.

Поужинав, я включил для мамы новый диск «Рэйнбоу» с французскими песнями и мама «поплыла» от умиления.

— Вот это — музыка хорошая! А те твои «хали-гали» мне не нравятся! Правда, Вася?

— Да, эта музыка поспокойнее будет, — согласился отец, продолжая рассматривать своё творение, написанное на холсте красками.

По квартире распространялся характерный запах масляных красок.

— Как мать переживёт двух художников? — подумал я, выключая проигрыватель и укладываясь переваривать морепродукты с рисом. Очень вкусный плов получился у мамы. Умеет она готовить изысканно вкусно. У неё приправ целая полка в шкафу. Она их везёт отовсюду, где бывала в командировке. Ну и из работы, конечно. Не без греха, чего уж. Но по чуть-чуть… С другой стороны, они в ТИНРО экспериментируют? Новые технологии разрабатывают? Ну, так и дома эксперименты продолжаются…

Долго не получалось уснуть. Всё думалось о том, как жить дальше? Себе врать не получалось и постепенно мне становилось понятно, что Светлана мне нравится по-настоящему. А что же тогда делать с Тиэко? Да-а-а… Проблема, однако. Проблемище! Время пролетит незаметно. Что тут до декабря-то? Октябрь, ноябрь. Хотя… Нет, конечно… Сентябрь, октябрь, ноябрь и декабрь. У нас каникулы новогодние, а не рождественские… С двадцать девятого декабря они, а не с двадцать пятого. И получается, что до встречи с Тиэко почти четыре месяца. Э-э-э-х… Тиэко тоже прикольная… Света не прикольная, она очень серьёзная, красивая и знает цену своей красоте. Саша, Серёжа… Да-а-а… Там ещё и Игорь какой-то был, помнится…

Вряд ли она «вертихвостка», как говорит моя бабушка. Не похожа она на такую. Но то, что вокруг неё ещё с младших классов увиваются мальчишки, дало о себе знать. Дало-дало… И за неё, похоже, драться нужно будет всерьёз. Бутылёк — это так… Мелочь пузатая, но факт есть факт. Надо будет биться? Значит будем биться. Но ножик в пузо очень не хочется. Ожидание расправы хуже, в смысле — страшнее, самой расправы. Ну, что же будем ходить, оглядываться.

А пока разучивать связки и работать над импульсом. Чтобы кулак выстреливался, как из пушки. Или лучше всего, как из автомата. По три патрона… Та-та-та… А лучше очередью: тра-та-та-та-та… Моя настенная макивара — это одиночные «выстрелы». Тоже дело хорошее, но мало. Сегодняшняя схватка показала, что даже двух ударов мало. Ребята-то боксёры. У них тоже рефлекс на удары. Уклонами телом, головой. Вот эти уклоны и нужно ловить. Я-то бил в голову, а нужно бить чуть в сторону. Вот я и попадал не в бороду, а в скользь по скуле. Доворот корпуса помогал «догнать» цель, но это недочёт! Недочёт в отработке ударов…

— А я кем, вообще-то, себя возомнил? — вдруг подумалось мне. — Зачем это всё? Ведь «мой внутренний голос» говорит, что запретят карате аж до самой, чёрт возьми, перестройки. Да, какой перестройки⁈ До девяносто какого? Третьего? Хотя… И плевали на эти запреты. Тренировать не тренировали, но тренировались сами. А в девяностые, «предок» рассказывал, без умения драться и не выживешь. Кхм-кхм… Ага… Без ствола не выживешь! Да и со стволом… Кто, мать их, кого? Кто успел, тот и съел. А тут волей не волей придётся выбирать… Или сторону конфликта, или погоны. Лучше всего зелёные с голубыми полосками. Да-а-а…

А это значит надо идти по стопам «предка». Хотя и у него не всегда получалось «войти в одну и ту же реку». Да-а-а… Однако, прояви я сейчас интерес к службе в «конторе»… Почему-то конторские не любят это слово… Да-а-а… Прояви я интерес, и меня хрен возьмут. Жить нужно своей жизнью и интереса не проявлять. И даже наоборот. Но полезности «профессиональные» развивать надо. Языки всякие. Это у меня легко получается. Спорт… Про мнемотехнику, «предок» рассказывал. Но мне-то она зачем, если мне и так всё хорошо запоминается.

Кстати, куратор, после того, как свозил меня в больницу и привёз домой, словно растворился. Покрылся… Ага, медным тазом… В отпуске, наверное… У них, вообще, отпуск бывает у разведчиков-шпионов? Хм…

Хотел бы я стать разведчиком и работать заграницей? Неа. Не хотел бы. Все разведчики в книжках в конце концов проваливались. Это — закон жанра. А если ты не дипломат, то твой дом — тюрьма. А наши ещё и отказываются признавать своих нелегалов. Так что, не-е-е… В разведчики я не хочу. В дипломаты пойти? В МГИМО я наверное, поступил бы. Память хорошая, языки опять же, история и обществоведение, комсомольский актив… Комсоргом школы хотят выбрать. Собрание в понедельник. Выборы, ага! Профанация! С детства, млять, приучают голосовать «за». Приедет «товарищ» из райкома и скажет: «Мы рекомендуем!» и кто скажет что против? Да и пофиг! А кого ещё? Можно Терновую Наташку, например. Она умница. Или Новикову Ирку… Да, хоть сеструху мою, Ирку. Нет! Нужен парень! У них нормативы на парней-комсоргов. Отчётность, мля…

А поможет мне моя комсомольская активность вступить в ряды «ордена плаща и кинжала»? Не факт, не факт… Да и Бог с ним с этим орденом. Не получится, так, если что, в девяностые в милицию запишусь. Сколько мне тогда стукнет? Тридцатник… Мля-я-я… Уже старый, такой, а лейтенант… Ещё же надо квартиру как-то заработать… В милиции её хрен получишь. У нас участковым только дают, и то — служебную. «Предок» что-то рассказывал про какой-то молодёжный строительный кооператив, но я так и не разобрался в его сути. На кооператив деньги нужны, а какие у молодёжи деньги? В моря идти надо… Но там можно и здоровье оставить. В морях тех…

А если не в милицию, а наоборот, в бандиты пойти. Ну, в такие… В «хорошие» бандиты. Они будут на коммерсантов наезжать, «предок» рассказывал, а я тех коммерсантов защищать. За долю малую их бизнеса. Да и вообще… Почему бы свой бизнес не организовать и защищать его? Видики-шмидики? Почему самому не зарабатывать на видеофильмах? Через ту же Тиэко?

Хм! Тогда с Тиэко нужно будет иметь хотя бы дружеские отношения. А можно ещё, распространять кассеты с уроками карате. Вот это будет бомба! Кстати, можно уже и сейчас эти записи, что Джон оставил, копировать и продавать. Что это я раньше не допетрил⁈ Вот они где — живые деньги! Да и мои песни, хоть и под плохонькую гитару, а много их у «предка» в закромах… Правда певец из меня аховый! Да-а-а… Девчонкам в палатке спеть можно, но на плёнку и тиражировать… Хе-хе… Я от стыда сгорю…

Слышал я себя… Когда записывал песни для подводников. Душевно, конечно, но мимо-мимо-мимо… Если прислушиваться… Вот у Женьки голос, да, как на хорошо настроенном рояле, нотка в нотку. А ведь я в школе лучше него пел. Да-а-а… На этом воспоминании я наконец-то уснул.

Глава 21

Снились мне, как не странно, бандиты. Бутылёк и иже с ним пытались поймать меня на слове, «базаря за Светлану». Светлана стояла тут же и молча наблюдала за нашим словестным фехтованием. Сновидение имело чёткую картинку, чёткий звук и понятную логику дискуссии. Я проснулся среди ночи и, поняв, со «слов предка», что видел именно сон, а не наведённые им картинки, удивился.

«Предок» иногда давал мне что-то в виде сна, потому, что сны меня после коммы, покинули. Перестал я видеть сны. Это меня поначалу пугало, вот я и попросил «предка» посылать мне что-нибудь из его памяти. Какой-нибудь видеоряд. Всё равно он ночью не спит. И днём не спит, Никогда не спит. Нет у него такой функции, у «моего внутреннего голоса» — «предка». Что он такое и какие у него функции, вселившееся в меня «нечто», по его словам, и само не знало. Я уж, грешным делом, подумывал, что в меня вселилось одно из энергетических инопланетных существ, про которых рассказывал сам «предок». Какой-нибудь «тох», но никаких инопланетных ощущений я не испытывал, как и не ощущал чужеродной памяти. Но, чем чёрт не шутит?

Так вот… У «предка» в памяти скопилось столько всего, что он и сам, порой, путался в своих воспоминаниях. Там ведь были и сны, и выдуманные, и реальные события. Сколько он книжек написал за свои «дцать» прожитых жизней? Мама дорогая. А это ведь образы! Поэтому «предку» было, что мне показать вместо снов. А тут, на тебе… Настоящий сон. Значит мой мозг постепенно оживает. Хотя я уже давно перестал концентрировать внимание на своём мозге во время медитаций. Мне и моей матрицы хватало… Хотя…

Как я понимал, или, скорее, предполагал, матрица сейчас структурировала те знания, что имелись у меня. Нет, не так… Не знания, а информацию. Вся информация, пришедшая ко мне от «предка» была скопирована на неповреждённые и восстановленные участки мозга, но осталась и в ментальной матрице. В моих нейронах информация структурировалась по необходимости путём, как сказал «предок», индексации. Структурировалась и снова копировалась в ментальную матрицу. Получалось, что я имел, как бы, четыре хранилища.

Потому и процессы мышления теперь шли на несколько порядков быстрее. Да и «мой внутренний голос» мог довольно быстро оперировать матрицей, но не моим мозгом. Он мог генерировать параллельные задачи и подсказывать мне найденные на них ответы. Таким образом у меня получалось легко решать по несколько задач сразу. Потому, что ментальная матрица могла выделять хоть сколько частей для индексации и поиска нужной информации в основном, кхе-кхе, «информационном массиве», как говорил «предок». Правда, до сих пор не было нужды делить матрицу больше, чем на три операционных участка. Термин тоже из лексикона «моего внутреннего голоса».

Для шахматиста такая функция моей матрицы была бы очень полезна, для перебора вариантов, но в шахматы ни я, ни «предок», играть не любили. И слава, как говорится, Богу! Не хватало мне ещё и в шахматах себя проявить, как Бобби Фишер. Свят, свят, свят… Точно посадили бы в клетку, как чудо-чудное и диво-дивное…

Снова уснув, сновидений я больше не видел и когда проснулся был этим разочарован, а потому с утра находился в мрачном расположении духа. Грек, пришедший за диском ни свет, ни заря, только ухудшил настроение, сообщив, что пластинка «Рэйнбоу» не продаётся. Но за очень большие деньги можно попробовать выторговать.

— Да и хрен с ним, — сказал я как можно равнодушнее, понимая, что Грек разводит меня на бабки. Вернее, пытается развести.

— Это маме понравилось. Она с магнитофоном не дружит, а пластинки включать научилась.

— А тебе как? — спросил Валерка.

— Не люблю французов, — скривился я. — Только ради мамы переписал.

— У того чёрта ещё и «итальянский концерт» есть.

— Рэйнбоу? — удивился я.

— Ага. Принести?

— Э-э-э, — сделал задумчивый вид я. — Ну, принеси. Для коллекции. А «английского» концерта у них нет? Вроде бы Сьюзи Кватро и сам этот Джон Сомерсет — британцы…

— Сомерсет? Сомерс там написано!

— Это псевдоним Джона Сомерсета. Кстати — основателя компьютерной фирмы. Тоже «Рэйнбоу». Я слышал про него по радио. И даже песни его английские. Так, что, диск должен быть. Ищите и обрящите… Кстати… «Энималс» Пинков не появился на продажу?

— Нету ни хрена. Даже переписать не дают.

— Да, что же такое! С января ждём.

— Запись есть.

— Запись и у меня есть. Диск нужен в коллекцию.

— Забурел ты, Шелест, — осклабившись словно шимпанзе, проговорил Грек.

— Да пошёл ты!

— «Вишу» дай, на обмен за итальянский «Рэйнбоу»?

Я вынес Греку «Вишь ю ви хиа» Пинков. Он проверил наличие в конверте диска.

— Отвечаешь, — предупредил я.

— Отвечаю, — вздохнул Грек.

Так у нас было заведено. Однажды этим летом Грек уже прое*ал мой «Мэшин хед» Дипов и долго телился, с отдачей денег, пока я ему не пробил пару раз печень. А с ним по другому было нельзя. Думаю, он проверял меня на слабость, то есть, на доброту к ближнему своему… Но доброты у меня к Греку и раньше не было, и сейчас не на йоту не прибавилось. Слишком хорошо я знал его продажную «греческую» натуру.

— Венецианский купец, не читал, наверное? — спросил я.

Валерка покрутил головой.

— у нас есть, но предлагать не стану. Шекспир «Избранные драмы» тридцать четвёртого года издания. Раритет. В чужие руки не даётся. Так вот, там за долг, купец требовал с должника часть тела размером десять на десять сантиметров. Кхм-кхм… Я, конечно не венецианский купец и комсомолец, но с живого с тебя не слезу, если что…

Валерка нахмурился, потом снова осклабился и, покивав головой, ушёл. Грек был полезен. Он мотался по городу, обменивая мои и свои диски на те, которых у нас нет, для записи на плёнку. Мне этим заниматься категорически не хотелось, а Валерке нравилось вращаться в «тех кругах», вот он и суетился. Грек, он и в Африке грек. Да-а-а…

По утрам я обязательно бегал короткий кросс по лесу и выполнял дыхательные упражнения, прокачивая диафрагму. Вот я и побежал, а пробегая мимо кустов, где встретил когда-то Жлобинского, услышал, напоминающие, извините, натуженное кряхтение, характерные звуки. Уже пробежав мимо я, подумал: «а почему бы и нет», и вернулся.

— О, Владимир, приветствую, — поздоровался я и улыбнулся. — А я думаю, кто это тут кряхтит, а это ты.

Жлобинский был лет на пять меня старше, но, когда увидел во мне собрата по боевым искусствам, сразу сказал, чтобы я обращался к нему на ты. Карате я ему тогда не показывал, а показал тайцзицуань, который его не впечатлил.

— О, Михаил, привет. Кроссируешь?

— Ага. Хотел тебе предложить к нам в спортзал ходить. Мы там карате начали заниматься.

— Карате? Оно ведь запрещено.

— Хм… Странно это слышать от человека, занимающегося карате, — сказал я и улыбнулся.

— Ну… У нас тренер пенсионер «оттуда». Ему можно. А у вас кто ведёт?

— Я, — нескромно глядя прямо в глаза Владимиру, сказал я.

— Э-э-э… Ну, у тебя же китайский внутренний стиль. Я спрашивал у тренера. Он знает его. Тайцзицуань, ты говорил, называется.

— Это я для восстановления после больнички практиковал оздоровительный комплекс по рекомендации профессора, что меня лечил. А вообще-то у меня японский сертификат по Шотокану. Первый дан.

У Владимира отпала челюсть, но он быстро совладал с собой.

— Покажи первый хеан.

— Может, сразу пятый? — спросил я.

— Пятый я не знаю. Я всего два года занимаюсь. У меня желтый пояс.

— Ну, тогда хеан нидан ты знать должен, — сказал я и исполнил второе ката.

— Да-а-а… Вот это номер… И как ты получил сертификат? В Японию ездил?

— Нет, мастер сюда приезжала. У неё третий дан. Она проводила семинар.

— Кто-то ещё получил разряд? — глаза парня загорелись.

— Нет. Она только меня аттестовала. Да никто не знал, что она приедет. Только я был.

— И долго она здесь была?

— Она с детьми приезжала в «Океан». Почти на месяц.

— Офигеть! Жириков узнает, локти будет грызть. Да, все будут локти грызть.

Он смотрел на меня с таким восхищением, что мне вдруг стало стыдно. Но не на долго.

— Чего мне стыдиться? — подумал я. — Сертификат настоящий. Первый дан — честно заработанный. Просто сразу второй не даётся, а так, я не намного хуже Тиэко двигаюсь и базовую технику и ката знаю не намного хуже. Так она сказала. И сказала мне, что то, что она меня любит, не заставило бы её покривить своей репутацией наставника. Ведь я всё равно приеду в Японию за вторым даном и все увидят моё карате. Да и сразиться в поединке мне придётся с первыми и вторыми данами.

— Так у тебя точно есть настоящий японский сертификат на первый дан?

— Точно, могу показать. Приходи. Мы там тоже дышим: нагаре, ибуки. Новички конечно, но тебе то, что? Размялся, повторил с ними простейшую базовую технику и нарабатывай кихоны[1] в связках, нужные для аттестации на оранжевый пояс.

— С первым даном ты можешь аттестовать на пояса вплоть до коричневого. Так Жириков говорил. Он говорил, что тоже имеет первый дан, но сертификат не показывал.

— Могу, да. В сертификате так и написано. И Тиэко приедет зимой ещё в Союз. Правда в Москву. А летом следующего года снова сюда планировала.

Я замешкался. Владимир терпеливо ждал продолжения.

— Но, получится ли? Сам понимаешь сложности.

— Это понятно. А ты давно занимаешься? И у кого тренировался?

Я замялся.

— Можно я не буду говорить? — спросил я.

— Ну, ладно, — пожал плечами Жлобинский. — Каждый имеет право на личные тайны. Когда у вас тренировки.

— Вторник, четверг, суббота.

— О! А у нас понедельник, среда, пятница в Артёме, — он вздохнул. — Самому учиться и других учить — разные навыки. Справишься? Есть метода? Хотя… Раз сам учился, значит есть. Я приду во вторник. Спасибо, что пригласил. В любом случае от обшения с тобой польза будет. Тем более, рядом с домом.

— Ну, и отлично. Я побежал!

— Беги, — сказал Жлобинский.

— Пока, — сказал я и выбежал на свою тропу.

— Пока, — услышал я.

Пока я бежал кросс — мне пришла в голову мысль, что на мой сертификат и на меня лично будут ходить, как на приму «Большого театра». А поэтому надо подготовиться и морально и, кхе-кхе, физически. Будут предлагать спарринги, соглашаться или нет? Думается мне, что не на всякие. С какого это перепугу я должен со всеми драться? А вот с лучшими из лучших. Можно устроить неофициальный турнир и сразиться с победителем… Хотя… Какой турнир? Запрещено карате. По подвалам сидят каратеки. У нас на самбо некто Ибраев что-то похожее, как говорит «предок», ведёт. Я сам не видел. Не допустили посмотреть. Да и пофиг. Теперь они у меня подглядывать будут. Надо, кстати, окна в спортзале забелить известью. Пока нельзя…

Сбегав на Патрокл, там чуть-чуть обмывшись в накате океанских волн, подышав и прокачав диафрагму резкими выдохами и криками, я снова побежал вверх на сопку с перепадом высот до ста метров на путь в двести. Подъём бегом в уклон двадцать шесть градусов, это сложное мероприятие. Обычно я к морю не спускался, чтобы потом не подниматься, а оббегал сопку вокруг вершины вдоль забора воинской части. А тут решил грузить себя по полной.

С началом осени я решил подналечь на «физику» и «дыхалку» своего тела, ибо надо было соответствовать высшим эталонам мастера карате первого дана. Хорошо, что мы с Тиэко регулярно тренировались и соревновались. Она меня загоняла, конечно, теннисом и бадминтоном. Плюс я сам активно бегал и дышал. Поэтому сейчас преодолел подъём не пешком, а бегом.

Во время плавного спуска змейкой по-над сопкой, снова продышался и к школьной спортивной площадке прибежал почти свежий, как огурец. Здесь я помахал руками и ногами,растягиваясь и «продышиваясь», и пошёл домой.

Уроки занимали около полутора часов. Причём, я ежедневно практиковался в английском и японском, читая вслух и переводя, подаренные мне японцами книжки. Тиэко организовала сбор литературы и сказала: «читай, чтобы к декабрю выучил наш язык». А я сразу вспомнил фильм «джентльмены удачи»: «Выучить английский от сих, до сих. Приеду, проверю…». Кхе-кхе…

Зато сейчас у меня было аж двадцать три книжки и три из них на английском языке. Ха-ха… Целая библиотека детской (и не очень) иностранной литературы.

Папа и мама буквально «выпали в осадок», когда я зачитал им на японском пару абзацев. Папа, мужик суровый, вида почти не подал, а мама, натура измученная студентами, даже всплакнула от умиления и почему-то погладила меня по голове.

Немного отдохнув после душа и позавтракав, я пошёл на море, зная, что пацаны купаются, скорее всего, на дамбе насосной станции ТЭЦ-2. Море штормило и волны, ударяясь в огромные камни ограждающего водозабор мола, перебивали его, и это было прикольно, постоять под брызгами. Да и в самом «затоне» можно было купаться без какой-либо опаски попасть в штормовую круговерть и быть унесённым в море.

Тем паче, «затон» был полон медуз, и ими было прикольно играть в пятнашки на воде. Правда, тело потом пощипывало от слизи. А от серо-буро-малиновых медуз так покрывалось сыпью, но это нас не останавливало.

Так и случилось. На дамбе купались Славка Федосеев с сестрой Танькой и младшими братьями: Андреем, Вадиком и Романом. Ромке было лет пять, наверное. Танка училась в параллельном «б» классе.

— О! Шелест! — воскликнула она, протирая глаза после брызг огромной волны, разбившейся о камни дамбы. — Привет! А мы тут плюшками балуемся!

Очередная волна ударилась о дамбу, которая ответила ей грохотом сдвинутых валунов, и брызги окатили уже и меня.

— Привет-привет! И утром два привета! — крикнул я, перекрикивая почти несмолкающий грохот, так как волны накатывались на гидротехническое сооружение, которое имело длину метров, этак, пятьдесят не ровным фронтом, а разнородными атаками.

Дамба, между прочим, была высотой метров пять, а волны буквально перекатывались через неё. Были случаи, когда шторм разбивал дамбу, собранную из валунов, размером с двухметровые мячи и тогда её восстанавливали, завозя карьерными «Белазами» обломки скал и по-новому выстраивая преграду для стихии.

Я любил наблюдать, как море ломает преграду, сооружённую людьми, и лелеял надежду когда-нибудь перенести эту борьбу противоположностей на холст или бумагу.

Мы не успевали протирать глаза и отряхиваться от воды, потому что волны били и били.

— Привет, Миха! — крикнул Славка, подходя. — Давно тебя не было видно. Уезжал⁈

— Было дело. Но не далеко.

— А мы тут всё время. Я работал всё лето. Сейчас учёба.

Славка был на три года меня старше и учился в «Энерготехникуме» на последнем курсе.

— Да я же тоже всё лето здесь был! — хохотнул я. — Это тебя тут не было. А мы всё лето на рифах. Знаешь, что я нырнул в «Бездну»?

— Говорили. Молоток! И как там?

— Темно. Только на самом дне, что-то видно. Продувался постоянно. Маска так вдавилась, что потом еле снял.

Нас снова окатило брызгами.

— Вот, штормит! — восторженно прокричала Татьяна, держа за руку Ромку.

— И не покупаешься. А в дамбе сплошные медузы, как в киселе плывёшь, Ха-ха!

— Я на Патрокле был. Там на правом пляже тихо. Покупался.

— Там же запретка? — удивилась Татьяна.

— Когда это нас останавливало, да, Славян? — хохотнул я. — Я там всё лето трепанга и мидий собирал.

— Да? — удивился Славка. — Зачем?

— Из мидий плов шикарный получается. Ну, а трепанг — есть трепанг.

— Плов⁈ — ещё больше удивился Славка. — Что там есть-то? Мантию вари не вари, хрен прожуёшь.

— В мидии главное — середина.

— Там же говно⁈ –скривился Славка.

— Сам ты… Зайдём ко мне, угощу. Сам потом побежишь за мидией. Это — деликатес. Знаешь, как их французы любят⁈

— Хе! Французы и лягушек любят! — хохотнул Славка.

— У меня мама технолог рыбных продуктов. Они технологию консервов разработали с мидией. Попробуешь, пальчики оближешь.

— И я хочу, — сказала Татьяна.

— Пошли. Ещё много осталось со вчерашнего ужина.

— И я хочу есть мидии, — сказал маленький Ромка, который, не смотря на пятилетний возраст вместе с нами летом кормился на море пойманной рыбой, ежовой икрой и мидиями. Семья у Федосеевых была многодетная, а мать Славки и Таньки имела медаль и звание «Мать-героиня».

— Да все идём. Мои у тётки. Там дядька с морей не на долго пришёл. За снабжением приехал. Так что я один сейчас.

— Тогда пошли! — решительно сказал Славка. — Одевайтесь, мелкотня. Андрюха, Вадик! Танюха, Ромку вытирай и за нами! Пошли Миха!

Мы, не вытираясь и не обсыхая, подхватили свою одежду, лежащую на берегу внутри ковша, там с края даже песочек был отсыпан, маленький, такой пляжик, (получился метров десяти размером, нам хватало) и пошли ко мне домой.

* * *

[1] Кихон — базовая техника.

Глава 22

Хватило нам и плова. Мама всегда плов готовила в самой большой кастрюле, а мидий у нас, действительно было много и мы их резко полюбили.

Я ещё и с собой дал Славке мороженых мидий, чтобы дома сготовить для остальной части семьи. Ха-ха… Хорошо провели время. Я снова поставил французский «Рэйнбоу», мы сидели в зале за столом-книжкой, который «махом» разложили со Славкой и разговаривали, как взрослые, за жизнь.

Они, естественно, знали о моём увлечении самбо, но не знали про карате. Ни Славка, ни, тем более, Танька, вообще ничего не слышали про такой вид спорта, но переживали за меня, что я не могу заниматься самбо после травмы. Я рассказал про соревнования по скалолазанию, показал «альпенкнижку» с разрядом и свои рисунки девушек-скалолазок. Славка знал, что я рисую, но удивился, увидев эти рисунки, а Татьяна цену моих художеств знала, так как видела и мою стенгазету, и стенд…

— Нас бы нарисовал, что ли, — сказала Татьяна. — Меня, например.

Я пожал плечами.

— На скалу залезь, он тебя нарисует, — сказал Славка. — Ему движение нужно. Простых портретов-то и нет совсем.

Я удивился тому, как Славка тремя словами смог объяснить моё художественное и «жизненное кредо». Мне нужно было движение. Моё тело требовало движения и напряжения мышц. С детства был дёрганым, как говорили взрослые. И на уроках вертелся, и на переменах бегал, и на улице спокойно не стоял. Смирить с «бездействием» меня могла только книга, о чём догадалась мама и записала меня в библиотеку уже в третьем классе. Подсадила, так сказать, на книги: сказки и фантастику. Сейчас я книг не читал. Ну… Уже почти целый год не читал. С того момента, как осознал в себе чужую память и до недавнего времени. Пока не выучил сначала английский язык, а потом японский и не получил от японцев «библиотеку» иностранной литературы. Двадцать книг — это много. И почти все они были англоязычных авторов, но переведённые на японский язык.

Был тут и Толкиен с хобитами, про которого в памяти «предка» имелась информация, был и Туви Янсон с «муми троллями», но в основном это были книги японских авторов, таких, как: Такэдзи Хирацука, Тосико Кандзава, Миёко Мацутани. Мне не особо нравились японские авторы, но все они были с множеством картинок, и их приятно было держать в руках и рассматривать.

Предок пояснил, что японцы, с детства рисуя иероглифы, постигают искусство рисования и почти все хорошо рисуют. И они очень восприимчивы к визуальной информации. Родители не ругают детей, а просто хмурятся, или бросают «косые» взгляды на ребёнка и тот их понимает, как если бы его отчитывали словестно.

Пока мы «взрослые» разговаривали, я дал несколько японских книжек Славкиной «мелкотне», и им книжки понравились. А мне, своими картинками, нравились книжки-комиксы, которые в Японии называют «манга», Фудзико Фудзио про кота-робота Дораэмона, прилетевшего из будущего и помогающего мальчишке по имени Нобито Ноби. Их было аж целых восемь штук. Ещё мне понравилась книжка с иллюстрациями Ивасаки Тихиро, которые были не просто картинками, а настоящими акварельными рисунками. В переданной мне библиотеке нашлась и книжка с русскими сказками: «Волк и семеро козлят», «Репка», «Вершки и корешки». В ней тоже было много рисунков.

Тиэко, передавая мне книжки, посетовала, что у наших историй нет продолжений. А очень бы хотелось узнать, как сложилась дальнейшая жизнь этих персонажей. Она сказала, а я задумался. Даже не я, а больше «мой внутренний голос» задумался, а потом выдал идею.

— А ведь можно нарисовать продолжения в виде комиксов, — сказал он, — и их издадут в Японии.

— Чего вдруг? — спросил я недоверчиво.

— Как чего? Эти образы раскручены, но японцы не могут ими воспользоваться, так как уважают наши авторские права. А ты, гражданин Союза ССР и советский человек, имеешь на это абсолютное право. Я бы, будучи на твоём месте, воспользовался случаем. Главное, что это никакая не антисоветчина и издание твоих рисованных историй заграницей не вызовет негативных эмоций. Так что, дерзай.

— Так это же истории нужно писать… Какой из меня писатель?

— Да, ты такой фантазёр, Мишка, какого свет не видывал. По себе знаю. Кхк-кхе… И слог у тебя, то есть, э-э-э, у нас, неплохой. Да и истории-то должны быть пустяшные. Как у Винипуха: с дерева упал, ослику хвост оторвал, шарик лопнул.

— А что можно написать про «Репку»? Или про «Вершки с корешками»?

— Про вершки? Ну, как, что? Это ведь была первая встреча мужика с медведем. Дальше у них завязалась дружба и они стали совместно сажать огород. Медведь с тяпкой или запряжённый в плуг будет забавно выглядеть.

— Мне не хочется, чтобы дед обманывал медведя.

— А зачем его обманывать? Там же медведь первый «наехал» на мужика, пригрозив его покалечить, если тот не отдаст половину урожая. Вот и выкручивался мужик. Ему же и семью кормить нужно было и барину отдать десятину. А ту можно и про барина что-нибудь написать. Мост под его повозкой медведь может подломить, а потом напугать. Ой! Да мало ли коротких сюжетов?

Так я ни начал потихоньку выдумывать продолжения к сказкам и рисовать картинки, которые тоже показал Федосеевым. Тут удивилась Татьяна.

— Ну, ты, Мишка, даёшь! Это же какие классные детские книжки получатся! У нас-то их нет почти. А если появляются, то тут же раскупаются. А их, что, напечатают?

— Не знаю пока, — скривился я и пожал плечами. — Так, на будущее… Покажу в райкоме…

Однако ни в каком райкоме свои рисунки я показывать не собирался. «Мой внутренний голос» подсказывал мне, что мои работы надо держать втайне от издателей, ибо важны не рисунки, а идея. А ведь русских сказок много… И тут, вспоминая, как я «пришёл к жизни такой», я вспомнил про «Федота-стрельца»… Вспомнил, и поставил свою запись.

Родителям моим нравилось «моё сочинение». Особенно папа веселился с фразы: «Утром мажу бутерброд, сразу мысль, а как народ?», которую повторял каждое утро за завтраком. Федосеевы Танька со Славкой ржали словно кони. Я даже балконную дверь прикрыл.

— Тебя, Шелест, посадят за антисоветчину, — наконец произнёс сквозь выступившие слёзы Славка.

— За что? — «удивился» я. — Какая «антисоветчина»? Это же про царя и его слуг. А в конце, как и полагается, царя свергли. Революция, ёпта…

— Дуру не гони, — хмыкнул Славка. — А про «Магадан»? Про «отсижу»… Не-е-е… Сидеть тебе, Шелест, не пересидеть. Пошли Танюха! Забирай детей и пошли! От греха подальше…

Это он так глумился надо мной, никуда из кресла вставать не собираясь и поглощая круглые карамельки с чаем и сушками одну за другой, словно семечки.

— Да не-е-е, — протянула Танька серьёзным тоном. — Сейчас за это не садят. Из комсомола попрут, это, да. А посадить — не посадят.

Она тоже заржала. Смеялась она по-пацански. Да и вела себя так же, имея перед собой «образец для подражания» в виде старшего брата, которого благоволила, до преклонения. У Татьяны были и намного старше неё сёстры, но они ей были, больше, как матери. А с матерей дочери начинают пример брать только во взрослом возрасте.

Помню нашу первую с ними встречу, когда мы все только-только переехали в этот новый дом. Они со Славкой играли на бывшей свалке, присыпанной грунтом и разровненной бульдозерами, в бадминтон и каждый удар по волану сопровождали коротки матами: ху*к и пи*дык. В соответствии с гендерной принадлежностью ударяющего, хе-хе. Я тогда почти не матерился и был сильно удивлён, хотя тоже рос в домах, где жил рабочий и сильно пьющий класс, не стеснявшийся в выражениях собственных чувств, когда находился в «изменённом состоянии».

— А так, как вам сказка? Если без подъ*бона? Ничего? — спросил я.

— Во! — переглянувшись, показали большие пальцы Славка и Танька.

— Ты, Мишка, — со всех сторон — молоток! — сказал Славка. — И накормил тремя хлебами и развеселил.

— «Хлеба и зрелищ!» просил народ Рима, крича вслед императору, — сказала Татьяна, а я проговорил, цитируя древнеримского поэта-сатирика Ювенала, жившего в I веке н.э.

— Этот народ уж давно все заботы забыл, и Рим, что когда-то всё раздавал: легионы, и власть, и ликторов связки, сдержан теперь и о двух лишь вещах беспокойно мечтает: Хлеба и зрелищ!

— Вот, даёт! — восхитился Славка. — Правду говорят, что кое-кому удар по затылку добавляет ума.

— Ты только нашему бате это не скажи, — сказала Татьяна и рассмеялась.

* * *

В кинотеатре «Владивосток» демонстрировали фестивальный фильм «Бегство Логана», который я уже видел и даже переводил. А увидев его на киноэкране, удивился ещё больше, услышав свой закадровый перевод. Светлана тоже удивилась, услышав мой голос.

— Это же твой голос⁈ — сказала она глядя на меня и «лупая» глазами.

— Похоже, что мой, — задумчиво произнёс я.

— Мы смотрели другие фильмы. Они шли только с субтитрами.

— Прикольно, — сказал я, хмыкнув, и пояснил, ответив на немой вопрос Светланы. — Слышать свой голос с большого экрана прикольно.

— У тебя тут хорошо получается менять голос и говорить с выражением.

Мы снова сидели в директорском закутке, но «применять его по интересному назначению», не спешили. Я совершенно погрузился в волшебство кино. Эффект «большого экрана» был поразительным и никак не мог сравниться с экраном телевизора, хоть бы и цветным.

Светлана тоже внимала звукам с экрана, лишь иногда бросая на меня удивлённо-восторженные взгляды, которые я улавливал левой щекой.

— Он даже похож немного на тебя, этот Логан, — сказала она в середине фильма. — Ты такой же сильный.

Она коснулась своей рукой моей груди и я, вздрогнув, наконец-то отвёл взгляд от киноэкрана, а увидев её глаза, больше туда — на экран — до конца фильма, не смотрел.

* * *

Мы ещё в трамвае заметили двух подростков хулиганской наружности, которые то и дело бросали на нас со Светланой косые взгляды и перешёптывались. Мы стояли на задней площадке между поручнем двери, закругляющимся бортом, переходящим в трамвайный, как мы называли «задник», на котором летом иногда катались, встав на «колбасу» и держась за металлическую лесенку. По этой лесенке монтёры залазят на крышу трамвая, когда требуется.

Пацаны зашли на Луговой вслед за нами, но с передней двери и всю дорогу до конечной остановки «Сахалинской» простояли спереди, чего я за такими типчиками никогда не наблюдал. Чаще они ездят на задней площадке, а не с пенсионерами, женщинами с детьми и инвалидами, для которых и отведены первые места трамваев.

Так вот эти типчики вышли вместе с нами на «Сахалинской» и пошли, чуть отставая метров на десять, вслед за нами, не обгоняя, хоть мы и шли специально очень медленно. Дорогаи тратуар шёл мимо двухэтажных домов «барачного типа», а попросту — бараков, где жили семьи «первопоселенцев» нашего района, не отличавшихся стремлением следовать кодексу строителей коммунизма. Сейчас, в воскресный тёплый вечер, от этих бараков неслась песенная и скандальная разноголосица, сообщавшая всем проходящим мимо, что пролетарий отдыхает. А «воронок», мигающим синим проблесковым маячком, уведомлял, что гуляют качественно.

Увидев желто-синий УАЗ, я несколько расслабился и повеселел, но пройдя мимо и увидев, что «гаврики» не пошли прямо, а свернули вслед за нами, я поскучнел, предположив, что они идут вслед за нами неспроста. У меня мелькнуло, что-то вроде «дежавю», потому, что подобный эпизод в жизнях «предка» имел место неоднократно. В том или ином раскладе, но многажды.

Я даже посмотрел вниз по дороге, ожидая увидеть Кольку Городецкого, однажды спасшего «предка» от таких же хулиганов. Но сейчас, видимо, была иная история. История, в которой имели место только я и Светлана.

— Сразу им дай в рыла и всё, — сказал «мой внутренний голос». — Чего ждать неизбежного?

— А вдруг это просто пацаны, тоже смотревшие кино?

— Ты их лица видел? Кто их на фестивальный фильм пропустит? Видел, сколько зрителей? Аншлаг! Ещё и приставных стульев сколько. Не-е-е… Будут вас трясти как грушу, богатеньких Буратин. Они специально таких выбрали, но не ожидали, что вы на конечной выйдете. На Фадеева или Борисенко, вас бы уже пинали где-нибудь в подворотне. Э-э-э… Ну, не вас, конечно, а других, кто бы там вышел.

— Не… Не могу я просто так кого-то бить, — мысленно «буркнул» я. — А вдруг, хоть и не из кино, но простые пацаны?

А вдруг, они именно вас «пасли» и сейчас возле её подъезда вас встретит толпа этого самого «Бутылька»?

— А-а-а… Вечно ты в шпионов играешь, «предок». Аналитик ты наш доморощенный. Где «Бутылёк» и где мы. Бутылёк должен сейчас минимум поломанное ребро лечить. Уж очень хорошо я пробил ему по нижним рёбрам.

— Да-а-а… Там, боюсь, как бы селезёнка не лопнула, — проговорил «предок». — Сколько я их порвал за свои жизни, мама дорогая.

— Тьфу, тьфу, тьфу, — сплюнул я снова мысленно. — Помню-помню и контролировал удар специально…

— Эй, пацан! Закурить не найдётся? — наконец-то раздалось сзади.

— Ну вот и приехали, — усмехнулся «мой внутренний голос».

— Спортсмен, — бросил я за спину, не останавливаясь и сокращая прения.

— Э-э-э… По бегу, что-ли? — рассмеялись мне в спину.

Гаврики явно ускорили шаги уже догоняли нас. Тротуар шёл под плавный уклон. Вдоль тротуара росли кусты, направо уровень склона опускался, слева поднимался, а тротуар шёл, вроде как, по диагонали.

— Подожди, поговорим. Нам твоя девчонка понравилась. Оставляй, а сам вали. Тогда не тронем. А так и тебя попишем и её.

В трамвае я их хорошо разглядел и оценил по достоинству. Несмотря на затрапезный вид, пацанчики были крепкие на вид и явно взрослее меня года на три-четыре. Типа Славки Федосеева, и такие же жилистые. А какой он сильный я знал не понаслышке. Как дикий кот…

Я глянул через правое плечо, левой ногой сделал шаг назад с разворотом по часовой стрелке и всадил задний боковой удар пяткой в голову правому «гаврику». Тот рухнул, как подкошенный. Не прекращая движения тела, я поставил правую ногу на асфальт и запустил передний боковой удар левой ногой в голову второму, но тот, вероятно испугавшись моего первого удара, рефлекторно наклонился, и моя нога пролетела выше его головы. Однако я не остановился, а поставив эту ногу на асфальт с доворотом туловища на сто восемьдесят градусов опять же по часовой стрелке, всадил прямой задний удар правой ногой, попав второму «гаврику» подошвой туфля в печень. Ударная комбинация завершилась за пять секунд. Фонарей на этой пешеходной дорожке не имелось и «вожделенцы тела комсомолки» лежали, темнея бесформенными кучками тряпичных кукол. Правда, постанывая.

— Пошли, — сказал я, выдохнув после вдоха.

Три удара я сделал на один вдох и три выдоха. Выполнив, так называемое «нагаре сандан». Потом вдохнул-выдохнул, выполнив «ибуки», вдохнул-выдохнул, вдохнул и сказал «пошли».

Светлана ничего не сказала. Она почти ничего не увидела в темноте. Девушка просто подала ладонью вперёд руку, схватила мою и, потянув за собой, зацокала каблучками по асфальту. Я подчинился. А возле дома нас ждали…

— Дай закурить! — потребовали у меня.

— Да, когда же вы уже накуритесь? — спросил я, но не достаточно громко, чтобы его хорошо расслышали.

— Чего сказал? — спросил другой голос с вызовом.

Я ударил ногами крайних справа и слева, шагнувших, чтобы зайти мне за спину или схватить Светлану. Ударил простыми прямыми в сторону. Сначала правого, потом левого. Ступни ног вылетели, как из катапульты и врезались правому в горло, а левому в живот.

Всего их было пятеро. До моих ударов. Но и оставшиеся трое представляли серьёзную угрозу. Во-первых, для Светланы… Поэтому, я продолжил работу ногами, встретив второго правого и второго левого прямыми ударами ног. Они словно напоролись на удары бревном и осели там же, где встретились с препятствием. Пятого я не успел достать, ни руками, ни ногой, хотя и пытался. Не достал. Он убежал, но увидев, что я его не преследую, остановился и выкрикнул:

— Всё равно мы тебя и твою шлюху прищучим. Бутылёк дал команду.

— А-а-а… Так это Бутылёк? Не угомонился, сволочь.

— Какой Бутылёк? Валька, что-ли? — Спросила Светлана, — обращаясь ко мне. — Он вчера ко мне преставал.

— Они вчера на меня напали и огребли, — сказал я, скривившись и мрачно нахмурившись.

— У Бутылька два ребра сломано, — крикнул «пятый», — и нос сломан. В больнице он. Сейчас бы тебя поучили и всё, а так кранты, и тебе, и ей. Теперь ты Борова завалил, а он обиды не простит. Он из «блатных». Он просто хотел поговорить с тобой.

— Сука! — Не стерпел я. — Бутылёк, Боров… Что вы за люди такие? Всё клички у вас, как у собак. Где тот Боров?

— Вот лежит, — показал «пятый» на крайнего правого. — У меня клички нет. Это они блатные и сидельцы. У них так на зоне приинято.

— Ага, со спины, хотел зайти с ножом и поговорить, — сказал я и осторожно приблизился к Борову, рядом с которым лежала «обычная» зоновская финка. Боров не подавал признаков жизни.

— Беги домой, — сказал я Светлане.

— Да, я, — начала она.

— Домой иди, — повторил я, не гладя ей в глаза.

Она вошла в подъезд и прикрыла за собой дверь.

— Сюда иди! — сказал я «пятому». — Ощупай его. Вроде не дышит твой Боров.

— А я-то что? Мне он похер! Я не из его кодлы. Я вообще тут не при делах. Почему и стоял не рыпался. Я просто знаю тебя, вот и подписали. И не лез, потому, что знаю.

— Это ты правильно сделал, что не полез. Я тоже тебя знаю. Ты Сашки Балдина старший брат Стёпа. В этом году школу закончил. Он тобой писался по малолетке, а ты приходил гонять нас в пятом классе, когда мы твоего брата отпи*дили. Он е*лан, твой братец. Был е*ланом, е*ланом и остался. А поэтому пи*дили его и будут пи*дить. И тебя тоже. Поэтому, Стёпа, не зли меня и иди сюда по-хорошему.

Старший Балдин подошёл осторожно.

— Держи его за руки, — сказал я. — И подними их вверх.

Балдин взял Борова за запястья и потянул к себе, приподняв над головой.

Я «кольнул» «блатного» пальцами под нос, но он не очнулся, хотя дыхание, вроде появилось. Зеркальца у меня с собой не имелось. Не нарцис, да-а-а…

— Вроде дышит, — сказал я.

— Но скорее всего, имеет перелом основания черепа, — «утешил» меня «мой внутренний голос». — Этот удар ты не контролировал. Но этот уже мстить не будет. А вот недобитки очнутся и придут за Светланой.

— Опусти его руки вниз! Не знаешь, как искусственное дыхание делать? Учили же на военке!

Старший Балдин шагнул вперёд и склонился над Боровом. Я схватил его за запястье и он разжал пальцы, держащие Борова за правую руку. А я вложил в них тот нож, которым меня собирались зарезать японские якудза. Вложил и провёл им по горлу Борова. Держа Стёпу за кулак, не давая разжать пальцы. Раз провёл и другой. Стёпа задёргался, пытаясь вырваться из моего захвата. Тогда я ударил его прямо в сердце ножом Борова, до того взятого с помощью носового платка, коих у меня было два. Ударил и там оставил.

Я знал, что длины бандитского ножа хватило, чтобы пробить сердце придурка, сдавшего меня бандитам. И я понимал его, почему он это сделал. Бивал я его брата Сашку потому что подл был Сашка без меры. Да и не только от меня он получал. Да-а-а…

Балдин старший охнул и обмяк. Я же, взяв нож якудзы и проделав им аналогичные ювелирные «хирургические операции» по прокалыванию сердечной мышцы, снова вложил его обратно ему в руку.

А убедившись, что все, участвовавшие нападении на нас со Светланой, мертвы, направился по направлению к дому.

Глава 23

Я шёл домой и ни сколько не сожалел о сделанном. Как говорил мне «мой внутренний голос», можно, конечно просидеть всю жизнь, как мышь под веником и пресмыкаться перед каждым, возомнившим себя «право имеющим», как Раскольников у Достоевского. Тогда ты, скорее всего, сможешь прожить, не погибнув в схватке за свою честь и достоинство. Или не «сев» за превышение самообороны. Но твоя жизнь будет омрачена пониманием того, что ты не человек, а пресмыкающееся, не отвечающее на унижения.

Сказал «а», придётся говорить «б», а сказал «б», придётся дойти до последней буквы алфавита. Почему-то она называется «я». То есть, только произнеся все буквы, человек становится человеком? Так, что ли? А поначалу человек, то есть «Аз» стоял на первом месте. Почему его сместили в конец? Не потому ли, что прежде, чем им стать, нужно познать жизнь?

— Спасибо, что помог мне, — поблагодарил я «предка» почему-то совершенно спокойно. — Мне бы так, кхе-кхе, ювелирно не справиться.

— Да, я тебе, в общем-то, и не помогал. Это ты сам сработал. Ты, Мишка, сейчас другой. Совсем не такой, как прежде. В тебе-то, фактически, и не осталось ничего от прежнего тебя — ребёнка.

— Как так? — удивился я, — Вроде, такой же… Не вижу в себе больших изменений.

— Нет, ну, понятно, что основа осталась. Она скопирована в твоей матрице, но ведь сознание твоё, э-э-э, ушло, э-э-э, стёрлось. А матрица — это не совсем сознание. Сознание, это — разум и чувства. Эмоции… А чувства с эмоциями формируются в головном мозге и довольно часто, выработанной организмом по команде мозга или, кхе-кхе, симбионтов и паразитов, химией. Мозг, в смысле, головной, у тебя сейчас функционирует на процентов десять от прежнего. Даже новые нейроны нужно «прокачать» информацией, наполнить, так сказать, чувствами. А их, чувства, из памяти не возьмёшь. Тем более из чужой.

— Так вот, почему мне совершенно пофиг на эти трупы? — спросил я сам себя. — Ине колотит совсем. Раньше, я как только увижу, э-э-э, этих блатных и приблатнённых, сразу поджилки тряслись. Потому, что от них только и жди неприятностей. Или деньги отберут, или просто побьют, или ещё какую пакость унизительную. У них же толпа! Кодла! И только тронь одного, все сбегутся. Как тогда, когда мы с Рошкалем Женькой дрались. Пришли кодлой человек десять и сказали давай, дерись с ним, или запинаем. А как драться, когда они и так запинают, если не дай Бог победишь. Вот я тогда и пропустил первый удар. Не совсем специально. Отвлёкся на гогочущих придурков. Эмоции, да… Эмоций сейчас, особых, нет. А как по другому из этой ситуации можно было выбраться? В милицию обращаться?

— У них свой принцип: «нету тела, нету дела». Милиция работает по свершившемуся событию. Пока кому-то только угрожают, они не пошевелятся. Нет у них превентивных мероприятий, кроме бесед. А вот сейчас займутся. Пять трупов, это для Владивостока целая вендетта по-Корсикански. Из Москвы точно кого-нибудь пришлют. И от допросов тебе не отвертеться. Но у тебя сейчас чувств минимум. Поскользнулся, упал, закрытый перелом…

— Главное, как сейчас Светлана себя поведёт, — задумался я.

— А что тебя смущает? Она ничего «такого» не видела. Ты их вырубил — да. И всё. Зачем тебе их убивать? Ты же не маньяк какой? Она сейчас твой основной свидетель, что ты их не резал, а бил. И то, что пятый убежал. И мог вернуться и добить.

— Не маньяк, — с сомнением в голосе согласился я. — А дальше-то что?

— Те двое тоже, скорее всего, из их банды. В загонщики их назначили, а они решили первыми оприходовать девчонку. Светлана ещё красивее стала с короткой стрижкой под Сьюзи Кватро. Не удержалась гопота от соблазна, голых ножек и короткой юбчонки… Эх вы девчонки — короткие юбчонки. Сколько я за эти юбчонки огрёб в своей первой жизни? Да и потом тоже бывало, что переоценивал свои возможности… Да-а-а…

— Скорее всего, эти не из блатных, если не послушались Борова. Бутыльковские, наверное. Может и Бутылька в больничке придавить? — спросил я. — От него волна на Светлану идёт.

— Ну, ты совсем уж не зверей, — сказал мне «мой внутренний голос». — Держи себя в руках. Его припугнуть можно. Можно сломать ему ногу, например. Вон, как на Макарова подействовало.

— Ему, наверное, Людмила Фёдоровна пригрозила, — засомневался я. — Он парень упёртый и не ссыкливый. Может, ещё выжидает нужного момента. А годика через два встретит и отомстит.

— Ты так параноиком не сделаешься? — спросил меня «предок». — Не думай много о будущем. Живи настоящим. Оберегайся, да, но не излишествуй. Постепенно оценка рисков станет твоим образом жизни. Уже сейчас в тебе много моих навыков и умений. Видишь, ты сам справился с ликвидацией. А это, скажу тебе, не простая работа.

— Хм… Совсем не чувствую ни жалости, ни злобы на них. Я как робот, млять! И самое смешное, что меня это не расстраивает…

— Ну… Роботы вообще ничего не чувствуют. Повидал я их на своём веку. И наших в будущем, и инопланетных. Имитировать чувства и эмоции они могут, но ведь ты не имитируешь, а сам переживаешь их. Так ведь? Себя не обманешь.

— Ну, да… Чувства у меня есть.

— Ты ещё сейчас намного старше своих лет, а потому не так эмоционален, как прежде. Можно сказать, что ты вдруг неожиданно повзрослел. Так и с простыми людьми бывает от сильных переживаний. Перегорают эмоции. Во время войны дети быстро взрослели. Вот и ты… А ещё моя профессиональная деформация.

— Согласен, — мысленно вздохнул я. — Дети шпионов не могут быть обычными детьми?

— Глупости! — резко отреагировал «предок». — Дети шпионов просто обязаны быть обычными детьми, потому, что они дети. Но у тебя другой случай. Во-первых, ты уже не был ребёнком, а во-вторых, произошла не только накладка моей матрицы на твою и их объединение, но и замена твоего сознания моим. А я калач не просто «тёртый», а «очень тёртый». Как-то так…

— Ха-ха-ха… Очень тёртый калач, это — панировочные сухари. Хе-хе-хе…

— Хе-хе… ну да, ну да… логично… хе-хе… И кремень стирается в песок.

Так я благополучно вернулся домой и лёг спать, почти не думая о последствиях сделанного.

— Будет день, будет и пища, — сказал я сам себе, включая приёмник на волну «БиБиСи» и засыпая под песню «Энджи»[1] группы «Роллинг Стоун».

Милиция пришла за мной в эту же ночь. В три часа двенадцать минут прозвенел дверной звонок. Во дворе дома возле нашего подъезда стоял жёлто-синий УАЗ, который в народе назывался не «воронок», а «канарейка». Да-а-а… Перестал народ бояться «внутренних органов». И поделом им этим «внутренним органам»! Не будут перекрашивать свои машины в такую весёленькую не слишком серьёзную расцветку.

— Шелест Михаил, это кто? — спросил отца чей-то строгий голос.

— Сын, — коротко ответил папа.

— А что случилось? — спросил дрожащий мамин голос.

— Разбираемся. Где он?

— Спит.

— Уже не сплю, — сказал я, открывая дверь «своей» комнаты.

— Одевайся, поехали, — приказал милиционер с погонами старшего лейтенанта.

— Что случилось? — повторила мама.

— Пять трупов случилось, — мрачно глядя произнёс милиционер. — А ваш участвовал.

— Ах! — ахнула мама.

— Участвовал в чём? — спросил отец.

— Разбираемся, — сказал милиционер и снова приказал мне. — Одевайся! Поедем в отделение на допрос.

— Повестка есть? — спросил отец.

— Какая повестка? Пять жмуров! То есть, трупов. Какая вам повестка?

— Он несовершеннолетний, — сообщила мать.

— Ну, так и вы собирайтесь. Хотя… Ему шестнадцать ведь уже есть?

— Есть, — подтвердил отец.

— Статья сто два уголовного кодекса РСФСР распространяется даже на четырнадцатилетних. Давайте не будем усугублять⁈ Иначе я оформлю принудительный привод.

— Мам, пап, не нужно усугублять. Старший лейтенант выполняет поручение следователя. ДА?

Старлей кивнул.

— Отдельное поручение от следователя есть? — спросил я.

Лейтенант снова нахмурился.

— Сказали доставить, я исполняю. Я дежурный оперуполномоченный, Кобцев.

— Вы бы хоть удостоверение показали, товарищ старший лейтенант.

Милиционер достал красную корочку и предъявил в раскрытом виде.

— Сейчас оденусь, — сказал я. — Не переживайте, мам-пап. Я сам скатаюсь. Ни к какому убийству я не причастен. Кого убили хоть?

— Не важно, — буркнул опер. — Одевайся, а я посмотрю.

— Смотрите, если положено, — сказал я.

Одевшись и выйдя в прихожую, я увидел одетую, на растрёпанную маму.

— Мамуль, я сам справлюсь. Не беспокойтесь и постарайтесь уснуть.

— Да, какой тут сон⁈ — всплеснула мама руками. Из её округлившихся от испуга глаз непрерывными потоками текли слёзы.

— Это какая-то ошибка, — сказал я. — В милиции разберутся.

— Разберёмся-разберёмся, — сказал и хмыкнул опер.

Меня привезли в Первомайский отдел милиции и сразу, ощупав тело и спортивный костюм, засунули в камеру, где сидело ещё трое подвыпивших парней. Один из них беспокойно спал на одной из двух шконок, постоянно ворочаясь и издавая неприятные горловые звуки.

— Курить есть? — спросили меня один из сидевших на другой деревянно-металлической лежанке.

Я покрутил головой, оглядывая помещение.

— Знакомься, знакомься, — хмыкнул второй сиделец. — Спортсмен, что ли?

— Что-то типа того, — сказал я и показал на их шконку. — Присяду?

— Присядь, — пожал плечами первый и показал себе на колени.

Он сидел ближе к двери и я достал его правой пяткой в лоб, сделав лишь короткий подшаг. Парень дёрнулся назад и затылком врезался второму парню в голову, разбив нос и губы.

— Сука! — гнусаво просипел второй и, вскочив со шконки, метнулся ко мне.

Первый пытался смотреть на меня разъехавшимися в разные стороны глазами, но у него это плохо получалось. Встретив второго ступнёй левой ноги в бедро шагнувшей ко мне его правой, я отбил его руки простыми боксёрскими накладками и он «рюхнулся» бы на пол лицом вниз, но я придержал его за плечи и отправил в обратный путь на шконку. Сев на то место с которого он только что пытался меня достать, второй сильно удивился. А первый, зарычав, сделал попыткуоттолкнуться руками от деревянной поверхности кровати и встать, но я выбросил ногу перед собой и остановил её перед его носом.

— Даже не думай, — пригрозил кулаком я. — Останетесь без зубов. Встали и пересели на другую шконку.

— Да ты чо, пацан⁈ Попутал⁈ Да тебя на хате на лоскуты порвут за нас.

Я махнул ногой и легонько треснул первому по затылку подъемом ступни.

— Больше предупреждать не буду. Быстро пересели! А то я сам вас на шлямбур насажу, и Вася. Будете потом на хате кукарекать под нарами.

Я показал им «козью морду» и наставил на них «рога» из пальцев.

— Борзый? Или из блатных? — спросил первый. — Вроде не похож!

— Быкует, — сказал второй.

— Спортсмен я.

— Нет такой масти на зоне.

— А я и не собираюсь туда. Меня случайно зацепили.

— За что?

— За убийство. Семерых зарезал, восьмого не углядел — ушёл.

— Шутишь? — хмуро прогнусавил, вытирая кровь рукавом рубашки второй битый.

— Шучу. За пятерых жмуров взяли.

— Иди ты⁈ — раскрыл рот первый.

— Но я ни при делах! Это так опер сказал. А я про эти убийства ничего не знаю.

— Е*ануться! — выразил свои отношение к услышанному «второй».

— Извини, парень, что пошутил так, — сказал первый. — Зафоршмачить не хотел. Так… Куснуть[2] чуть-чуть. Скучно стало. Думал, что ты фазан[3] залётный. А ты, видим, человек — серьёзный, тяжеловес[4], хоть и первоход. Закон знаешь?

— Откуда? — удивился я и улыбнулся. — Я же спортсмен.

— А-а-а? Ну да, ну да… Держишь фасон? Правильно.

— А вы, как тут очутились? — спросил я аккуратно.

— Спалились, — вздохнул первый.

— Знатно ты хлещешься, — сказал второй. — Спасибо, что не покалечил, предупредил.

— Зачем людей калечить?

— Прям так и увидел в нас людей? — хмыкнул второй. — Вот так сразу?

— Что ж я слепой, что ли? Знаков на пальцев не вижу?

— Ну вот, а говоришь, закон не знаешь, — сказал второй.

— Хм! Знаки видишь и не побоялся человека ударить? — спросил первый, у которого всё-ещё красовался след от моего туфля.

— Если я правильно понимаю, то за то, что было мне предложено и убить не грех. Да и разве я ударил? Толкнул лишь, чтобы не шутил никто так больше. А второго я и не бил вовсе. Остановил только. Чтобы не было потом мучительно больно.

— Борзый ты, — прогнусавил второй. — Но это нормально. Фасон поперваку надо держать строго. Правильно сделал, что не зассал нас. Мы с Билом понятливые. Сами спуску никому не давали. Да, Бил?

— Было дело… А хлещется он здорово. Такого бы в

— А если на тебя толпой навалиться?

— Толпой — это толпой. Там видно будет.

— Правильно ставит себя, — сказал первый.

Второй явно был выше «первого» по положению. Получалось, что я правильно определил его роспись на пальцах первого: карта пика-треф и цифра шесть с шестью точками. Это означало, что у он «шестёрка» при авторитете. Помощник, так сказать. А у второго перстней было побольше. Все разглядеть не получилось, но присутствовал «перстень» с трефовой мастью, что означало — судим за кражу, то есть — вор и другой перстень с большой чёрной «точкой» — то есть — имеет побег.

Предок и в знании воровского мира был «прошаренным». И ведь тоже имел возможность познакомиться с ними, то есть с уголовниками, в естественных, так сказать, условиях их обитания. В естественном ореале, хе-хе… Вот и я пошёл по стопам «предка». Эх…

— Что ж тебя к нам закинули? Первохода к людям? — спросил первый. — Не правильно.

— За сученых нас держат, — прогундосил авторитет. — Поколется парнишка, а они потом растрезвонят, что мы парнишку шуганули по их заказу.

— Суки!

— Ты это… Как зовут тебя?

— Михаил.

— О! Правильно сказал. Не Мишка, а Михаил. Так вот, Михаил. Будешь говорить, что мы с тобой обошлись культурно, а я тебе забуду твою борзость и наказывать не буду. Спишем мой нос и губы на ментов. Но руками-ногами своим в хате не маши. Мы передадим по прогону, чтобы тебя не кусали, а нормально приняли. Как фамие твоё?

— Шелест, моя фамилия, — вздохнул я. — Михаил Шелест.

— Хм! Как погоняло! И кликухи не надо.

— Так и будет он — Шорохом. Я сказал. А с мастью своей определяйся. Думаю, если осудят, в мужиках ты не отсидишься. Тебе за пятерых жмуров пятнадцать годков корячится. Два и более… Отягчающие…

— Статья сто вторая пункт «з», — сказал первый сокамерник. — Вышак, — это вряд ли, но по максималке протянут. Кого замочил, хоть?

— Я? — «удивился» я. — Никого. Даже не знаю о чём разговор.

— А? Ну да, ну да…

— Хорошо держится пацан, — сказал «шестёрка» авторитету и спросил. — Тебе же восемнадцати нет?

— Нет.

— Значит вышкарь отменяется.

— Вот-вот. Вот я и говорю, что с мастью определиться мы тебе поможем. Нам такие бойцы нужны.

Я снова раскрыл рот, но «второй» замахал на меня руками. — Слышали-слышали. Ссылайся, если что, на Туркмена. Это я. А это Цапель — моя шестёрка. Тоже очень известный в узких кругах специалист. Мы у вас тут проездом. Ха-ха… На гастролях, так сказать… Но судиться будем тут. Ха-ха… Встряли мы конкретно! Так встряли, что хрен провернёшь. Да-а-а…

* * *

[1] https://vkvideo.ru/video-209571765_456239553?ref_domain=yastatic.net

[2] Укусить — подковырнуть.

[3] Фазан — неопытный вор.

[4] Тяжеловес — осуждённый за убийство.

Глава 24

— Запираться смысла нет, — устало проговорил следователь.

Он добросовестно «отпахал» суточное дежурство, допросив более ста человек что-то слышавших и видевших жильцов трёх домов, но его оставили дорабатывать подозреваемого, то есть — меня. Подозреваемый вину на себя брать не хотел. Подозреваемым я вдруг стал после того, как один мужичок, куривший в кухонное окно дома напротив, сказал, что видел парня, похожего на меня, который несколькими ударами уложил четверых, а потом с помощью пятого, добил их ножом.

Мужичок в отделение милиции пришёл сам, отпросившись с работы. Работал он на заводе «Радиоприбор» и не совсем он, на самом деле, отпросился. Его просто не пустили на работу через проходную, так как он был всё ещё навеселе после вчерашнего, и он решил сообщить, что вызван в милицию, а повестку он принесёт.

Вот этот мужичок и утверждал, что видел именно меня, хотя с первого раза на опознании растерялся и только мычал, хрюкал и таращился на наколки двух других участников процедуры — «подсадных», коими выступали мои сокамерники.

Зато через пять минут он снова зашёл и сразу ткнул в меня пальцем.

— Я протестую, — сказал я. — Вы подговорили свидетеля. Я буду настаивать на следственном эксперименте. Этот человек, слеп как филин. Он не видит с расстояния пяти метров. У него явный астигматизм и катаракта на правом глазе. Прошу записать мои слова в протокол.

Следователь чуть было не подавился глотком чая, который пил без отрыва от «шитья дела белыми нитками». Торопился следователь раскрыть пятерное убийство за дежурные сутки, а я не кололся, да. Трепыхался, как муха в паутине, но не кололся. А следователь вызвал на очнуную ставку Светлану. Она пришла с матерью, которая смотрела на меня с ужасом.

— Надежда Евгеньевна, я никого не убивал. Это какой-то бред. Зачем мне это было нужно. Они хотели, э-э-э, Светлану, э-э-э… А я им не дал. Но я только бил ногами. Света видела…

Светлана подтвердила, что видела только то, что я их пнул ногами, каждого по одному разу. Потом она ушла, потому, что я сказал ей уйти.

— Зачем ты, Шелест, заставил её уйти? — спросил следователь.

— Я боялся, что тот, кто убежал, нападёт на нас а эти очнутся.

— И поэтому ты добил сначала тех, что лежали, а потом и пятого, когда тот подошёл.

— Как добил? — спросил я.

— Зарезал ножом.

— Вы в своём уме? — спросил я. — Четверых? Зарезал?

— Пятерых. Пятый подошёл своих выручить и у него тоже был нож, а ты его убил.

— Как это я смог? У него был нож! У меня нет ни царапины. Он подошёл, а я его убил? С какого бы перепугу он ко мне подходил. Он рванул от меня, как заяц. Светлана видела. И он зачем-то вернулся ко мне, когда я кого-то добивал? Вы слышите себя. Он испугался меня без ножа и пришёл, когда у меня был нож? Где логика?

— Есть! Есть логика.

— Вы, капитан, натягиваете сову на глобус. А сова птица не безразмерная, может и лопнуть. А вас забрызгает таким дерьмом, что вряд ли вы отмоетесь. Я — отличник и комсорг школы и член райкома ВЛКСМ. Я в этом году был поощрён премиями и грамотой ЦК ВЛКСМ. Ни в чём предосудительном замечен не был. На учете нигде не состоял, кроме комсомола. На хорошем счету в крайкоме партии. Телефон куратора могу сказать если нужно. И вы мне шьёте, как говорят блатные, к которым меня посадили в камеру, мокруху? Я вам не угрожаю, товарищ капитан, а пытаюсь вразумить. ВЫ нашли какого-то алкоголика, который пил всю ночь и заставили его показать на меня пальцем. Это вам так просто с рук не пройдёт.

Эту тираду я выложил в присутствии Чарусовых и Надежда Евгеньевна, несколько воспрянув духом, сказала.

— Я сегодня же свяжусь с инструктором ЦК Украины, которому Миша помогал переводить фильмы для Международного кинофестиваля, и сообщу о случившемся.

Это обещание сильно напрягло следователя, но он не терял надежды меня сломать и отправил в камеру, где сидели уже другие блатные, которые попытались на меня наехать, и мне пришлось прикрыться авторитетом Туркмена и Цапеля. Причём на Цапеля блатные отреагировали более испугано, чем на Туркмена.

Я всё, кроме четырёх ударов отрицал. И то, ударов по корпусу, в район груди и живота. Ножи, ни тот, ни другой, я не опознал и от них категорически отрёкся. Ножей, де, никогда с собой не носил и, тем более, не применял.

Я был спокоен, как бульдозер на холостом ходу.

У ножей, отобранных у якудза, была одна особенность. Они были прямо-выкидными и сделаны кустарно. Кустарно, но очень качественно. Почему кустарно? Да потому, что на ножах не было нанесено никаких обозначений. Я специально искал какие-нибудь иероглифы или хоть какие другие надписи с помощью большого увеличительного стекла, через которое отец рассматривал электрические платы, но тщетно. Видимо, якудза шли на убийство Тиэко обезличено.

Короче, продержав до вечера в районном «обезьяннике», периодически «дёргая» на допросы и прочие мероприятия, меня отпустили домой без предъявления обвинения. Вероятно, отпечатки пальцев на орудиях преступления не подтвердили подозрения следователя. Ну, или «те, кто надо» нажали на милицию. Милицейские суточные сводки рассылаются и в КГБ, и в Краевой комитет партии, а на сообщения о единовременном убийстве пятерых, хоть и криминальных, но граждан, обязательно читают более внимательно, чем все остальные. В общем-то, на это я и рассчитывал.

Мама встретила плачем и блинами, а отец потребовал подробного рассказа. Я рассказал: поскользнулся, упал…

— А кто тогда? — спросил отец.

Я пожал плечами.

— Но, не я же.

— Что-то ты больно спокоен, — покрутил головой отец.

— Посидишь с моё, — попытался пошутить я, но осёкся, глянув отцу в глаза. — В КПЗ успокоили. Со мной бывалые люди сидели, дали расклад.

— Дали расклад… Как быстро к тебе прилипла феня… Не привыкай, а то в приличном обществе уважать не будут… По повадкам и словарному запасу сразу понятно, из какой среды человек. Опуститься очень легко, а подняться трудно… Хорошо, что обошлось. Иди под душ.

— На счёт «обошлось», это отец поторопился, — подумалось мне. — Следователь продолжит землю рыть. И вдруг найдёт зрячего свидетеля? Другой следователь. Москвич какой-нибудь. Да и контора тоже будет копать. А вдруг они те ножи признают. Но их, вроде бы никто не видел. Хотя-я-я… Кто их знает? Но если сейчас не взяли, то и не возьмут, а наоборот. Кто-то же вытащил? Или следак сам отказался от обвинения? По мне, так проще свалить четырёх убитых на убитого Балдина. Свои разборки. Дело будет закрыто в связи с гибелью обвиняемого. А со мной столько всего можно было навалить себе на голову, что следователь, прикинув перспективы, сделал верный выбор.

Я ещё раз по достоинству оценил работу своей ментальной матрицы в оценке событий вчерашнего вечера. Мгновенная оценка, мгновенный результат и мгновенные действия. Да-а-а… Я точно не совсем человек…

Интересно, что ещё вчера, до того, как мне пришлось принять такое сложное решение, я вёл себя как шестнадцатилетний юноша. И даже рефлексировал немного перед и после стычки с двумя «вожделенцами». А после того, как перерезал горло одному и проколол сердца четверым…

Меня вдруг обдало жаром. Чёрт! Ведь я же блатных и «пятого» убил одинаковым способом. А как такое может быть возможно⁈ Чёрт! Вот тебе и мгновенная оценка и мгновенное принятие решений. Кося-я-я-к…

— Косяк? Головоломка? Да и похер! Пусть с ней разбирается следователь. Восстанавливает ход событий. Может это Боров их всех заколол? Да и похер!

— Что-то со мной, всё-таки, произошло вчера, а «предок»? — спросил я свой «внутренний голос». — Я какой-то другой. Меня словно медузами заполнили.

— Может быть, ты так закрываешься от потрясения? — предположил «предок». — Убивать непросто. Тем более — сразу пятерых. По себе знаю. Матрица твоя, наверное, так срабатывает, отсекая непродуктивные эмоции. Скорее всего, это пройдёт со временем. Зато, твоё поведение заставило следователя засомневаться во мнении о твоей причастности. Капитан — опытный. Не один год служит следователем. Разного повидал. Да и учили их распознавать ложь. А твою не распознал. Так себя подростки-убийцы не ведут. Те, кто убил по неосторожности, те паникуют, а те, кто сделал это умышленно, прокалываются на излишнем напряжении. Ты же безразличен. Будто бы тебе, действительно, всё равно, что с тобой случится. Похоже, что ты и на зону был готов отчалить.

— Ну, уж нет, — сказал я, постепенно проваливаясь в сон, но одновременно просыпаясь.

Или я всё-таки продолжал спать? Передо мной стоял тот парень, которого «четвёртый» назвал «Бутыльком».

— Да, он точно гонит! — сказал он, обращаясь к подельникам, — и вдруг сделал рывок в мою сторону, сопровождая своё продвижение выбросом кулаков.

— Хорошие удары, — машинально оценил я, сделал при отступлении несколько уклонов и на очередном левом уклоне, выбросил правую ногу в район его селезёнки. Однако передо мной снова мелькнула какая-то странная вспышка, и у меня промелькнули те же самые события закончившиеся моим убийством пятерых и встречей с «урками» в КПЗ Первомайского отдела милиции.

Моя нога дрогнула и ударила «Бутылька» не в нижние рёбра, а в тазобедренный сустав левой ноги, которой он как раз шагал вперёд. Носок моего ботинка впился в расслабленную область и «Бутылёк» взвыл от боли. Левой ногой я пробил «Бутыльку» по правой ноге чуть выше колена, полностью «отсушив» ему ноги.

Парень не упал, но остановился, хватаясь руками одновременно за обе ноги.

— Ты… Ты… Тебе пи*дец, — сказал он.

— Не думаю, — сказал я спокойно глядя на «первого». — Сунетесь, жалеть не стану. Я Славку Макара уделал с его корешами. Так уделал, что он потом полгода не ходил на тренировки. Тебя «Бутыль», я пожалел. Не хотел калечить. А сунетесь ко мне или Светлане, покалечу. Поломаю суставы и инвалидами сделаю. Зачем вам это?

Моё спокойствие, граничащее с безразличием, впечатлило оставшихся троих.

— Если бы я попал тебе правой ногой чуть выше, то у тебя бы лопнула селезёнка. А если бы левой ногой попал чуть ниже, сломался бы коленный сустав. Но я могу контролировать удары. Подними сигарету, — приказал я левому. — Давай-давай.

Я показал как, а он вытянул перед собой руку. Ударив левой ногой, я сигарету выбил самым кончиком носка ботинка.

— Могу ногой выбить кому-нибудь один зуб, не повредив остальные. Показать?

Все «гаврики», кроме «Бутылька», покрутили головами.

— Всё равно мы тебя прищучим, — прошипел «Бутылёк».

— Меня? — я хмыкнул. — Да сколько угодно. Можете сегодня приходить в спортзал. Там я секцию веду карате. Хоть ещё пятерых приводите. Со всеми скопом готов сразиться.

— Да, ну, нах? — недоверчиво произнёс «второй». — Прямо таки карате?

— Именно, что карате. Думаете, я шучу? Приходите и приводите желающих, отпи*жу вас и их с удовольствием, заодно покажу своим, что их ждёт в будущем.

— Мы приведём, — хмыкнул «третий». — Раз ты такой борзый. Сегодня, говоришь?

— Да, вот сейчас тороплюсь. Уже опаздываю. Давайте договоримся. Приходите и приводите сколько хотите. Чем больше, тем лучше. Хоть двадцать человек.

— Двадцать человек? И всех положишь?

— Там посмотрим.

— Интере-е-е-сно, — сказал «четвёртый» и они переглянулись.

«Бутылёк» уже очухался и смотрел на меня не со злобой, а с интересом.

— Пошли, ребя, звать пацанов! Ха-ха… Вот, кино будет! Жди нас!

Они развернулись как по команде и пошли вдоль дома. Наверное на остановку автобуса. А я пошёл на свою вторую тренировку.

Глава 25

— И что это было? — наконец-то смог я задать, мучавший меня весь вечер, вопрос. — Что за галлюцинации? И галлюцинации ли это? Я ведь пережил «там» больше трёх двое суток. А сегодня, получается, я изменил события этого дня. Ведь я прекрасно помню, чем окончилась моя драка с Бутыльком и его командой «тимуровцев». И как прошла моя вторая тренировка. Я даже кое что исключил из неё и хорошо, что занялся подготовкой к последующему поединку с «боксёрами». Что скажешь? Есть мысли?

— Мысли есть, Миша. И они тебе могут понравиться, а могут не понравиться.

— Говори.

— Даже и не знаю с чего начать…

— С ответа на вопрос: «что это было?». Реальность или иллюзия?

— Это и то и другое. Реальная иллюзия. Как тебе такой ответ?

— Офигеть, как информативно! — хмыкнул я. — Поясни…

— Тот прибор, который переносил меня во времени и между мирами, про который я тебе рассказывал, не совсем прибор. Он может принимать форму прибора по желанию пользователя. Как интерфейс компьютерной программы, только в материальном виде.

— Компьютеры? Ты мне про них рассказывал, но я их не видел, поэтому не понимаю, что ты имеешь ввиду.

— М-м-м… Форма этого, хм, «прибора» может не быть материальной или материальной по твоему желанию. Для себя я придумал, чтобы это была кнопка с пультом, на котором шёл обратный отсчёт времени. Мне очень важно было «попасть в ноль». Хотя по настоящему «кнопка» находилась у меня в голове, ну, или где-то в ментальной матрице… Во мне самом, короче. Я даже «собирал» из него целый комплекс приборов. Привычных мне компьютеров с клавиатурами и мониторами. Всё-таки я больше визуал и мне, для обработки информации, её лучше видеть, чем слышать. Как и тебе, кстати.

— Было бы странно, если бы у меня восприятие информации осуществлялось бы иначе.

— Ну да, ну да…

— И? — «подтолкнул» я его.

— Не знаю даже, говорить тебе или нет?

— Что за фигня⁈ — возмутился я. — Я должен знать всё про себя. А со мной твориться какая-то хрень!

— Ну, смотри… Эта «машина времени» «прописана» в моей матрице и прогнозирование будущих событий, есть одна из её функций.

— Не понял…

— Флибер настроен на то, чтобы в случае критических ситуаций включать построение параллельной реальности. Ты проживаешь её, как свою собственную и если что-то пошло не так, можешь в своей реальности пойти другим путём.

— Э-э-э… Не понял. А если всё пошло «так»? Мне что, заново переживать это время?

— Нет. Не надо. «Прожитые» тобой события интегрируются в твою, кхм-кхм, «обычную» реальность.

— Е*ануться, — мысленно выругался я, потому, что других слов почему-то не нашлось. — Как такое возможно? Всё, что со мной происходило не казалось иллюзией.

— Ну-у-у… Это, как бы тебе пояснить, чтобы ты понял? Говорю же, рановато тебе углубляться в понимание множественности миров.

— Говори! Всё, как есть, говори! — буркнул я мысленно.

— Кхе-кхе… Это вовсе не иллюзия. Это — просто точка перехода из мира в мир. Линии событий идут вместе и вдруг расслаиваются.

— А как же я? Ведь там же есть я! Э-э-э… Вернее…

Я напряг свой разум.

— Там появляюсь второй я?

— Ну, да. И второй, и третий, и двадцатый.

— Жаль, что нельзя посмотреть, что стало со мной в том мире, — вздохнул я.

— Хм! Почему нельзя? Можно, только в режиме, так сказать, «наблюдателя» потому, что если перенести матрицу разума в того Михаила, обратно вырваться в эту реальность уже не получится. Я так, в общем-то, и переходил, проживая свои и чужие жизни заново.

— Чужие? — удивился я. — Так можно?

— Почему нет? Можно. Можно даже создать свой персональный мир и в нём вести жизнь Бога.

— Постой, постой! Какого Бога? Ты что несёшь⁈

— А как ещё назвать это состояние, когда по твоему желанию возникают моря, пустыни, горы, леса, поля и реки? А потом заселить их живыми существами.

Я лежал на своём диванчике раскрыв рот и впялившись в отсвет от фонаря на потолке, падающий из окна.

— И это можно попробовать прямо сейчас? — спросил я.

— Вот этого я и опасался, — «вздохнул» «мой внутренний голос». — Любопытство, как говорится, сгубило кошку.

— Чего ты опасался? — спросил я.

— Того, что ты начнёшь скитаться по иным мирам и временам и забудешь, что такое просто жить обычной человеческой жизнью. Поверь мне, состояние Бога, утомляет. Это неблагодарная работа, скажу я тебе. И… Человеку она не под силу. Человек подвержен страстям и переживаниям. Ты сгоришь буквально за пару лет. Ибо человек — не Бог. А тем более, такой молодой человек, как ты. Моя матрица, понятно, даст тебе некоторую психологическую устойчивость, но и её не достаточно, для того, чтобы править миром.

— Ты уже создавал мир и правил? — спросил я.

— Создавал и правил. И, запомни, тот мир, который ты создашь, — не иллюзия. В нём по-настоящему будут обитать живые существа. Жить и умирать. И тот мир можно будет уничтожить простой силой мысли. Раз, и пяти миллиардов человек нет. Вместе с другими существами параллельной вселенной, которых ты даже никогда не видел. Как тебе такая перспектива?

— Ох*еть!

— Самое печальное во всём этом, то, что я не могу тебе помешать воспользоваться «флибером». Он существо почти живое и откликается на призыв, не спрашивая моего разрешения.

— А ты бы не разрешил?

— Ты же ещё не совершеннолетний, а значит — не полностью дееспособный даже по земным меркам. Куда тебе справиться с, э-э-э, искушениями?

— И что ты мне предлагаешь?

— В свое время, я ставил себе ограничения использования флибера, отдавая ему приказание не активироваться до исполнения мне тридцати лет. У него и сейчас включена эта функция, но ты новая личность и можешь подтвердить или отменить запрет.

— В какой форме, отменить?

— Хм! В форме простого распоряжения.

— А если не подтверждать и не отменять?

— По умолчанию остаётся отмена.

— То есть я не могу сейчас вернуться в точку расщепления миров?

— Не можешь, пока не отменишь запрет. Но можешь стать наблюдателем. Однако, я бы не рекомендовал этим заниматься.

— Почему?

— А зачем? Живи здесь и сейчас. И старайся делать меньше личных расщеплений. В смысле, тех расщеплений, что ты сделал самостоятельно. По своей воле. Понятно?

— Понятно! А как меня перекинуло обратно?

— Как вернуло обратно?

Я мысленно «кивнул».

— Ты уснул, опасность для тебя исчезла, вот тебя и вернуло назад в точку бифуркации, чтобы ты определился.

— Каким образом?

— Хм! Что ты такой не понятливый? Ударил бы ты этого Бутылька также, как первый раз, и отправил бы он по вашим стопам блатных, значит вернуло бы тебя снова в эту точку. Пока ты не воспримешь ту реальность своей.

— А сейчас? Эту реальность нужно признавать своей?

— Почему нет? С братвой ты, вроде как отношения наладил. Реальность живёт сама по себе ты сам по себе. И, самое главное, точки бифуркации никуда не денутся. Ты в любой момент можешь изменить прошлое, а значит, — изменить будущее.

— Но уже с новой точки? — уточнил я.

— Так точно. С новой точки. С момента соединения двух реальностей.

— Ага. И как их соединить?

— Удовлетворись сделанным. Флибер сам всё поймёт правильно. И если в тебе останется хот чуточку сомнений, слияния не произойдёт и ты об этом будешь знать. Флибер умный.

— Дела-а-а… Но я, всё-таки стал другим, да?

— Так, я тебе о том и говорю… Ты можешь, по молодости лет и неокрепшей психики, начать тыкать ножиком всех подряд. И кем ты станешь? Понятно, что это бандиты и, как говорится в известном фильме, «вор должен сидеть в тюрьме». То есть, зло должно быть наказано. Но палачи, думается, не очень приятные типы. Да и у солдат, вернувшихся с фронта, меняется психика. Особенно у тех, кто ходил в атаку, особенно в штыковую. Или штурмовал город. Остаётся масса впечатлений, которые хотелось бы забыть, но долго не получается. Учись решать вопросы переговорами. А для этого наряду с зубодробительными техниками, оттачивай мягкие навыки рукопашного боя: липкость, айкидо, дозирование силы ударов в граммах. Много у тебя впереди интересного, если не заниматься «херомантией», кхм, в виде путешествий по разным мирам и проживания чужих жизней.

— Убедил, так убедил, — сказал я. — Путешествие по мирам — «херомантия». Кому сказать…

— А ты никому не говори… Даже не вздумай.

— Что я, дурак, что ли?

— Точно, не дурак! — ответил на мой «риторический» вопрос «предок». — Ну, так подтвердишь запрет на использование точек бифуркации для перехода матрицы?

— Однозначно подтверждаю.

— Почему — «однозначно»?

— Хм! Так ведь если я моя матрица покинет это тело, тело умрёт? Я правильно понял?

— Так и есть! Правильно понял! Хотя я об этом сейчас не говорил!

— Зато говорил раньше.

— Хм. Молодец! Это был мой решающий аргумент, но ты нашёл его сам. Молодец!

— Подтверждаю запрет на использование точек бифуркации для полного перехода моей матрицы в другое тело, — «сказал» я мысленно.

— Хм! Полного⁈ А частичного, значит, можно? — спросил саркастически «предок».

— А разве так можно? — удивился я.

— Можно, — вздохнул мысленно «мой внутренний голос».

* * *

Мой бой одновременно с девятью боксёрами не задался с самого начала. Бутылёк, на собственном опыте познавший эффективность драки ногами, уведомил друзей о том что драка намечается с каратистом. Про карате боксёры слышали, как и я раньше, занимаясь самбо. Слышали, а некоторые даже пинали грушу и друг друга, когда тренер не видел. И некоторые пинали друг друга неплохо. Ну, как, неплохо? По крайней мере, они понимали, что такое дистанция передних и боковых ударов ногами и чувствовали ей. Так же у этих карате-боксеров были неплохо набиты кулаки. У многих даже лучше, чем у меня… Да-а-а…

Мне, допустим, ещё больновато было бить кулаком в кость ноги, а они нисколько не стеснялись и едва не «отсушили» мне своими кулаками ноги, встречая их не стандартными каратековскими блоками, а простыми ударами. Причём, у них были набиты все костяшки, а не второго и третьего пальцев, поэтому они смело принимали мои удары ногами на мизинец. Я сначала думал, что они, после таких «блоков» выбыли из поединка, но поторопился.

И нападали боксёры тактически грамотно, намереваясь сначала вымотать меня. Однако тут они хрен, как говорится, угадали. Зато я встал почти у стеночки, не запускал никого за спину и, постепенно, всё-таки собирал «жатву». То одному пробью печень, то другому. Сразу договорились колени не ломать…

Потом «боксёры», когда их осталось пятеро, всё-таки кинулись на меня «всем скопом» и мне пришлось, нырнув влево и перекувыркнувшись на голом полу, выскочить из окружения и «срубить» тех двоих, кто стоял за «кругом». Ну, а трое оставшихся побегали-побегали за мной, да и все кончились.

Потом я «по чесноку» поспарринговал с тремя самыми сильными представителями карате-боксёров и выиграл безусловно с явным преимуществом.

Забавное в этой схватке было то, что ребят в этой секции тренировал тот тренер, что пришёл ко мне на тренировку. Я сразу понял, что они «знакомы» по реакции моего, ха-ха, ученика и, ха-ха, участников «одновременной игры». «Тренер» нахмурился, когда увидел «гавриков», а первые вошедшие в зал «гаврики» дёрнулись было назад, но столпились в дверях с остальными «подельничками» и ретироваться не смогли.

А потому, «тренеру» пришлось вызваться на «титульный бой». Тем более, что я предложил и своим «ученикам» попробовать «бесконтактное» карате. Почему бесконтактное? Да потому, что я сказал, что стану только намечать удары по лицу, чем и занимался все пятнадцать минут предыдущей схватки со многими и в индивидуальных боях. Однако удары в лицо руками были такими акцентированными и точными, что ни у кого сомнений в том, что удар достиг цели, не оставалось.

Преимущество работы руками и ногами стали очевидны сразу же после первой атаки боксёрского тренера, получившего мой коронный прямой в печень навстречу. Только локоть отлипает от корпуса, как на отклонении корпуса назад выбрасывается левая нога и заходит под рёбра, встречаясь с печенью.

Ударил я не сильно, а потому, после счёта девять, боксёр снова встал и, уже осторожничая, стал пытаться меня достать, я же встречал его ногами по нижнему уровню и сильно отсушил ему ноги. Чувствуя, что ноги перестают слушаться, соперник, видя, что я почти не поднимаю свою правую ногу, сделал последнюю попытку атаковать, готовя левый хук после передней двойки правой рукой.

Я уже несколько раз уклонялся от его «почтальона» уходя в право, но ждал третий удар и дождался. Почувствовав его, я нырнул головой ещё ниже и назад, одновременно зашагивая левой ногой за правую спереди, разворачиваясь и посылая свой любимый удар уширо себе за спину. Нога выпрямилась и пятка аккуратно встретилась с подбородком соперника и тот грохнулся на спину. Так как удар мной полностью контролировался, соперник не был нокаутирован. Однако я, продолжив дальше разворот тела подпрыгнул и, приземлившись рядом с соперником нанёс ему акцентированный удар кулаком в челюсть, остановив кулак в миллиметре от его лица. Крик «кияй» сотряс стены школьного спортзала.

Вот за это Бутылёк и пожал мне руку. И я её пожал, хотя было желание отломать. Помнилось то, что произошло в параллельном мире и где я, чуть было не «сел». А может быть ещё и сяду… Дело-то «там» пока не закрыто. Или закрыто? Как «там» течёт время? Да, как бы не текло, начинать «смотреть» можно только с точки, (как там её?) бифуркации…

— Тьфу, млять! Нахер! Не интересно! Своих хлопот хватает, — думал я, сидя в понедельник на уроке истории и вспоминая воскресный день, от событий которого я почти не отклонился. Кроме вечерних, конечно, ха-ха… Никто нас не преследовал, никого я не били не резал, как поросят. Фу, мерзость какая! Как вспомню, так вздрогну. «Медузы» покинули мой разум и ощущение брезгливого ужаса периодически накатывало на меня, вызывая тошнотный рефлекс и адреналиновый мандраж.

Глава 26

Откатив события назад и проявив себя с бандитами как настоящий гуманист, я не тешил себя иллюзиями в мыслях перевоспитать их. Я по-прежнему считал, что таким, как Бутылёк и Боров нет места в человеческом обществе. Они не чтут, а презирают его законы, а значит, не могут находиться среди людей. Но я не мог подвергать опасности своих близких, к которым причислил и Светлану.

Ментальная матрица «предка» сильно изменила меня. Я помнил себя совсем другим. Да-а-а… Тем летом я был ещё совсем другим. А ведь прошёл только год и мне тогда было пятнадцать, а стало шестнадцать. Что, казалось могло повлиять на меня. Но с декабря моя жизнь полетела, словно катясь, с горы. Иногда кувырком, как заяц в загадке: «В гору бегом, с горы кувырком».

Я смотрел на одноклассников и не видел в них каких-нибудь изменений. А в себе не видел, а чувствовал… Ощущал… Чужая матрица в ускоренном темпе лепила мой менталитет по тому образу, который видела она. Или это уже не она, а тот искусственный интеллект, который «предок» назвал Флибером? Понимание и ощущение, что во мне даже не один чужой разум, а два, было не из приятных. С присутствием одного дополнительного разума я, вроде бы как, смирился. А тут ещё подарочек… Флибер, мать его… Кто такой? Что такое?

Но и то, как я о нём думал, совсем не казалось мне детскими мыслями. К моему удивлению, мне совсем не хотелось не то, чтобы заглянуть в другой мир, но я точно знал, что в другом мире ничего интересного нет, там идёт такая же жизнь, как и эта. Просто такая же обычная жизнь со всеми вытекающими из неё проблемами, неприятностями и мелкими радостями. Причём, проблемы и неприятности я по-взрослому ставил впереди мелких радостей. И мне совсем не хотелось создавать мир и быть там «богом».

Целую неделю я сильно переживал случившееся со мной в «том» мире, который мог бы стать «этим», но по причине присутствия во мне некоего «Флибера», не стал. А ведь сейчас «я» «там» остался без «дополнительных опций», правда, с расширенным разумом, прописанным где-то в энергетической оболочке. Тоже не простой пацанчик, но было интересно, как «он», «второй я», сможет дальше жить? Посадят его или нет? Но интересовало, честно говоря, чисто гипотетически, без, скажем так, ажиотажа.

Целую неделю я загружал себя учёбой, рисованием картинок к детским книжкам и написанием планов на тренировки. И в этом тоже проявился взрослый менталитет, который одёрнул меня в моём зазнайстве и заставил изобразить план и своих и чужих тренировок, хотя бы на первый месяц.

Благодаря написанному, стало видно, что я во многом не прав. Пришлось менять в первую очередь свой подход к тренировкам первогодок. Не нужна была им сейчас текучесть «тайцзицюань». Я не мог взять из памяти «предка» методику, так как эта методика была рассчитана, или на жёсткое карате Накаямы, или китайское оздоровительно-медитативное У-шу, к симбиозу который «предок» шёл даже не годами, а жизнями.

То, что практиковал сам «предок» и то, что естественным образом передалось мне, не вписывалось ни в какую известную ему, а значит и мне, методу. Вот и пришлось покорпеть над «прописями» для учеников-первогодок, переписывая и переписывая написанное. А в конце концов остановиться на том, что первые полгода всё равно нужно посвятить базовой технике карате: изучению мощных устойчивых стоек, различных ударов руками и ногами, блоков, кои — те же удары, а уже потом концентрировать внимание учеников на кратковременности этих позиций и, собственно, перетеканию из одного удара в другой, из одной позиции в другую.

После глубокого анализа познаний «предка», я пришёл к выводу, что это мне «свалились» знания и умения в готовой форме, которые оставалось только превратить сначала в умения, а потом в навык, чем я и занимался эти полгода. И для физически подготовленного тела сие действо давалось легко. Переход знаний в умение проходило, как будто, я, — бывший спортсмен, восстанавливаю утраченную от растренированности спортивную форму.

И то… Я, например, время от времени специально переставал ходить на тренировку по самбо, и не растрачивал «форму», а наоборот, находил в себе какие-то новые приёмы. Вроде, как тело отдыхало, но в нём продолжали строиться нейронные связи. Вот и сейчас моё тело физически было готово воспринимать новое, чем стало для меня карате. Тем более, что новое, было не совсем новым. В матрице предка, ставшей моей, повадки и реакции мышц были «прописаны», оставалось только их «перепрописать» в нейронах и развить мышечный навык, чем я и занимался всё это время.

Мне «повезло», что мышцы и их нейроны после коммы восстанавливались практически с нуля, а я сразу загрузил их нужными мне, «правильными» импульсами. Китайская гимнастика «тайцзицюань» снимает мышечные зажимы и программирует нейронные связи, заставляя «ненужные» мышцы, отключаться. А я и начал пытаться двигаться с помощью тайцзицюань, плавно и медленно. Оттого-то у меня и выработалась не дискретная, а «текучая» манера движений. Ненужные мышцы просто отключались и не мешали другим. «Предок» доходил до умения управлять своим телом через многие десятки прожитых «мною» жизней, мне же сие умение «привалило» после пережитой коммы, когда я начал жить с «чистого листа». Оставалось умения перестроить в навык, чтобы тело работало само по себе. Для этого приходилось повторять и повторять движения. Как и моим «ученикам».

Владимир Жлобинский стал моим «кохаем», и «сэмпаем» для других учеников[1]. С ним вместе пришло ещё несколько человек: Симонов, Мыльников, Степанской, Сергеев, Горелов, и некоторые другие спортсмены, тренирующиеся в секции Александра Андреевича Жирикова, но проживающие во Владивостоке. Кто-то из них уже имел даже двухлетний опыт тренировок, а кто-то пришёл в секцию к Жирикову только что, например — Симонов. Жлобинский Володя впечатлился, в первую очередь, подготовительными упражнениями, потому что я давал классическую разминку Накаямы, точно такую же, какую давал и сам Жириков.

Эта идентичность разминок, как не парадоксально, и убедила моего первого «семпая» в том, что моё карате настоящее. Ну, и, конечно, — ката, первые два, из которых, Жлобинский знал неплохо, и мог сравнить с виденными у своего предыдущего тренера. Моя техника исполнения ката была лучше. Так он сказал.

Приходил посмотреть на меня и на моё карате, и сам Александр Андреевич, которого я встретил почтительно, и который молча просидел всю тренировку на скамеечке, а потом так же молча ушёл, не прощаясь. Мне, честно говоря, такое поведение «мастера» не очень понравилось, но негативных эмоций я не проявил, заранее предполагая соперничество между школами.

«Предок» поведал мне, что Жириков стоял у истоков развития карате в Приморском крае, и в большинстве миров, которые «посетил» мой «предок», возглавлял региональную Федерацию карате, целью которой было выявление и упорядочивание работы всех «подпольных» секций карате, и подбор перспективных бойцов в сборную края.

— Почему именно «бойцов», — спросил я. — а не тренеров, знающих базовую технику и ката?

— Потому, что долгое время будет считаться, что ката — это ненужное времяпровождение. Что важнее — победить в кумитэ. Это-то и погубит карате в СССР.

— Почему?

— Да потому, что в секции наберут боксёров, которые просто будут калечить соперников. И превратят соревнования в кровавое побоище гладиаторов. Как можно научить задерживать кулак у лица боксёра, хотя бы перворазрядника, если его несколько лет учили другому? Да никак! Вот и запретят карате из-за чуждой советскому человеку «жестокости» и вредной идеологии. Лучше бы тебе практиковать рукопашный бой. Он не попадёт под запрет.

— Ерунда! Будет день, будет и пища! Придёт время, переквалифицируемся в рукопашники.

— Тоже верно, — согласился со мной «мой внутренний голос».

* * *

В краевом спорткомитете меня отфутболили, сказав, что ни о каком карате и речи быть не может, а проводить лечебную физкультуру я не имею права, так как у меня нет медицинской квалификации и я ещё, вообще-то, несовершеннолетний. РОНО тоже отфутболило директора школы, обещав посоветоваться с Министерством образования.

Тогда я пошёл к своему тренеру по самбо Городецкому и сказал ему, что хотел бы на общественных началах вести в школе секцию самбо. Георгий Григорьевич поспрашивал меня о моём здоровье и, услышав, что я хотел бы вернуться в клуб, но мне не разрешены активные тренировки, и именно поэтому я хочу, тренируя других, хоть немного поддерживать форму, отправил меня в «Динамо» к Анатолию Александровичу Полукарову.

Тот тоже выслушал меня с интересом, попросил продемонстрировать те броски, которым я собираюсь учить других и, удовлетворённый увиденным, обещал поговорить в «обществе», чтобы открыть филиал в нашей школе с условием, что я не буду препятствовать переходу особо одарённых спортсменов к нему. О том и договорились. Уже через три дня после нашего разговора с Полукаровым у меня на руках было обращение руководства спортобщества «Динамо», согласованное с руководством краевого УВД и ДОСААФ, с просьбой посодействовать развитию Самбо и «патриотическому воспитанию молодёжи и будущих защитников Родины, путём подготовки допризывников к военной службе в рядах вооружённых сил Советского Союза». Текст обращения, который я подготовил сам, врученный Полукарову при нашей первой встрече, был им принят с удивлением и, по прочтении, одобрен.

После этого мы с физруком занялись ещё и тренировкой школьников. А что? Старшеклассники через некоторое время станут взрослыми, и к тому времени освоят базовую технику. Вполне себе достойная замена сегодняшним «сэмпаям», которые обязательно пооткрывают «свои школы». Но до этого они должны будут отработать вложенный в них мой труд, выиграв первые в СССР чемпионаты по карате. Допервого чемпионата СССР, который ожидался, судя по информации «предка» в феврале восьмидесятого года, осталось ждать почти три года. О чём я и сказал как-то своим «кохаям». Что, де по непроверенным сведениям, в Москве в следующем году готовятся официально легализовать карате, создать федерацию и начать аттестацию на присвоение разрядов и выдачи разрешения на преподавание карате.

Никакие иностранные сертификаты, как, например мой, признаваться не будут, как и будут давать права тренировать. Но об этом я «своим ученикам» не сообщил. Зачем это им знать? Мало ли? Однако я им сообщил, что в декабре еду в Москву, где встречусь со своим сэнсэем. О целях встречи с «сэнсэем» я не сообщал, но все точно подумали, что я полечу получать второй дан.

Вполне возможно, что я и получу от Тиэко настоящий сертификат со вторым даном, как она обещала. Три месяца минимальный срок, для прохождения второй аттестации на настоящий мастерский разряд, так как первый дан считается «началом пути мастера». По крайней мере, я к этому стремлюсь и работаю над совершенствованием техники ежедневно. Физрук, видя мою одержимость, даже стал беспокоиться, не сорвусь ли я.

— Но я не сорвусь, — думал я.

На самом деле я готовился выступить на Четвёртом чемпионате мира, который будет проводиться в Токио второго декабря второй раз в истории карате. Не как участник и официальный представитель СССР, а вне соревнований при открытии чемпионата, как частное лицо из СССР, где ещё нет своей федерации.

Во-вторых, мне хотелось попасть в Японию потому, что Тиэко сказала, что у них есть очень похожий на мой, «Университетский стиль карате», который практикует такую же текучесть, как и у меня — и это тоже, как не странно, называется — «Сётокан-карате». поэтому я попросил Тиэко, если получится, сделать вызов мне пораньше, чтобы посмотреть чемпионат мира по карате и, даст Бог, поучаствовать в качестве приглашённого гостя. Тогда можно было бы и в Москву не лететь…. Так я, коварный, соблазнял Тиэко, зная, что в Японию летали самолёты и из Хабаровска.

Кроме оттачивания техники карате, я рисовал картинки для Тиэко. Я их так и назвал: «История одного лета с Тиэко». Это была серия картинок, навроде сборника комиксов, в которых рассказывалось о приезде в СССР девочки Тиэко и о том, как она подружилась с мальчиком Мишей. Они соревновались то в настольный теннис, то в бадминтон, то в карате. Русский мальчик Миша учил японский язык, играл на гитаре и пел песни с японскими детьми. А однажды на них на берегу моря напали якудза, специально приплывшие на подводной лодке и высадившиеся на советский берег в детском лагере «Океан». Тиэко и мальчик Миша отбились от нападавших и спасли других ребятишек. Одного якудза они успели схватить, а другой вырвался, уплыл в море и утонул.

Получился такой, вполне себе, неплохой комикс. Хотя я рисовал картинки чёрной тушью, они мне казались очень динамичными и оттого очень живыми. Преподаватель Жоголев показал мне лично, как правильно создавать объёмный графический рисунок, плюс я сходил на несколько его лекций. А когда я рассказал ему, что хотел бы нарисовать несколько картинок для своей знакомой японской девушки в память о проведённом с ней времени в лагере «Океан» в стиле японских комиксов, Жоголев задумался.

— Да, ты не простой парень, если тебя допустили к японским товарищам. Я слышал про этот приезд. От Пыркова и слышал. А ты, значит, там побывал? И, наверное, свои работы выставлял? Точно! Смотрел я твоих скалолазок. Точно — смотрел! Думаю ещё, где же я их видел. У тебя очень необычный стиль рисования. Кхм… Значит эта девушка, играющая в теннис и бадминтон, — твоя знакомая японка?

Я кивнул.

— Очень интересно. И ты хочешь нарисовать комикс, или японскую мангу?

— Хотел бы нарисовать, как рисуют японцы. У меня есть три книжки с их комиксами.

— Мангами! — поправил меня Жоголев. — У японцев это называется «манга» и они, эти «манги», отличаются от европейских комиксов. У японцев свой стиль, основанный в основном на так называемом «аниме». И чтобы картинки превратить в настоящую мангу тебе придётся постараться. Но если у тебя, ты говоришь, есть книжки с мангами, это уже большая часть дела. Я интересовался японской графикой и вообще изучал японское графическое искусство. И даже читаю на эту тему лекции. Мы, дальневосточники, обязаны знать и китайские, и японские традиционные рисунки. Так что тебе, м-м-м, а возможно и мне, можно сказать, повезло, что мы познакомились. Я вижу в тебе перспективу.

Жоголев рассказал мне, как выбрать образ главного героя, как написать сценарий истории, как выполнить раскадровку, и у меня на листах формата «А-4» стала рождаться история — настоящая японская манга. Причём, с права налево, как и заведено в японских книжках и с японскими иероглифами.

Сходство со мной у главного рисованного героя было минимальным, а вот сходство рисованной японской девочки с Тиэко усматривалось очень хорошо. Как, впрочем, сходство и других, второстепенных, персонажей моей истории с оригинальными участниками событий этого лета.

Первой полноценной читательницей моих комиксов стала Татьяна Федосеева. Она начинала картинки смотреть, она и дала первую оценку.

— Во! — показала она мне два своих больших пальца и разразилась выразительной тирадой из набора междометий и непередаваемых сленговых выражений.

Татьяна мне всегда нравилась. Она своими повадками и темпераментом немного походила на маленькую разбойницу из сказки «Снежная королева», но очень неплохо училась — была почти отличницей — и имела почти примерное поведение, только сильно материлась в кругу друзей. И если бы не Светлана с Тиэко, я бы, наверное, в неё влюбился. Но Татьяной я точно не рассматривался, как «объект страсти», она была влюблена в Тиханова Андрюху, и поэтому наше общение с ней имело чисто дружеский и стабильный характер.

* * *

[1] Сэмпай (яп. букв. «товарищ, стоящий впереди») и кохай (яп. букв. «товарищ, стоящий позади») — японские термины, описывающие неформальные иерархические межличностные отношения, общепринятые в организациях, кружках, клубах, школах и на предприятиях Японии.

Глава 27

— Тебе пришёл вызов, в Японию на международную художественную выставку, — сказал куратор.

— Э-э-э… Мне? — искренне удивился я. — На какую художественную выставку?

— На международную! Я не понятно выразился, что ли⁈

Куратор был хмур и недоволен.

— Соберёшь свои работы и привезёшь в картинную галерею.

— Какие работы? — всё ещё находясь в трансе от услышанного, спросил я.

— Все, — коротко бросил «инструктор крайкома КПСС».

— Все, — это много. На автобусе я не довезу. Машина нужна.

— В основном их интересуют картинки японских детей, которые ты рисовал этим летом. В Токио с этого года открылся международный музей, где создана постоянная экспозиция русской живописи. Вот там и появились твои картинки, которые ты подарил японским детям. Хозяйка музея Йоко Накамура возжелала приобрести все твои картины из этой серии.

— Ну, этих немного, — сказал я, задумчиво почёсывая затылок. — Но я не хотел бы их продавать…

— Правильно! Надо подарить!

— С хера ли⁈ — вырвалось у меня. — Ой! Извините, товарищ капитан!

— Да ничего-ничего. Нормальная реакция советского мальчишки.

— Мне они тоже нравятся. Эти картинки. И кому они нужны в музее? Вы смеётесь, что ли?

— Это не мы смеёмся. Нам нисколечко не до смеха. Эта Йоко Накамура поставила на уши Союз Художников СССР, ищя тебя, где, естественно, и слыхом не слыхивали ни про какого Шелеста Михаила. Хорошо, что у этой Накамуры были твои точные паспортные данные. Ты это зачем японцам даже серию и номер своего паспорта дал?

— Тиэко попросила. Сказала, что для почтового перевода или посылки нужно.

— Какого почтового перевода? — нахмурился куратор. — Валютного, что ли?

— Я думал, перевод — это бандероль какая-нибудь, типа пластинки.

Куратор отмахнулся.

— Короче! Паспорт тебе готов. Вези картинки на экспертизу в галерею, и собирайся. До открытия, млять, твоей персональной выставки осталось три дня.

— Да вы охренели⁈ — выскочило у меня. — В чём я поеду? Вот так?

Я растопырил руки, как артист «Крамаров» в «Джентльменах удачи», когда ему сказали бежать в трусах и в майке по дорогам «общего пользования». На мне были надеты прошлогодние школьные брюки синего цвета, уже чуть-чуть коротковатые мне, рубашка в мелкий цветочек и длинным воротником лежащем на сером полувере. На ногах были надеты мои вечные неубиваемые «Саламандры».

Я был вызван в «Серый Дом» — управление КГБ, расположенное на Улице Двадцать Пятого Октября. «Инструктор крайкома КПСС» обитал в просторном кабинете с двумя столами на втором этаже. Поэтому я и назвал его «товарищем капитаном» и он не поправил меня, а значит, я угадал. Молод он ещё был для майора. Со званиями же всё просто: лейтенант — старший лейтенант — три года, старший лейтенант — капитан — ещё три, капитан — майор — четыре года. Тридцати лет «инструктору» ещё не было. Двадцать пять, или, от силы, двадцать семь. Значит, если старлей, значит я прибавил ему звезду, а он и не дрогнул лицом. Да — всё равно.

— Костюм прямо сегодня подберёшь, не проблема. У тебя же джинсовый костюм есть? И куртка приличная? Сапоги? Ботинки. В них и полетишь. А туфли, рубашку галстук и костюм, что сегодня выдадут, там оденешь. Его отдельно повезут.

— Где выдадут? — удивился я.

— Салон для новобрачных знаешь на «Цирке»?

Я покрутил отрицательно головой.

— Хотя, откуда тебе знать-то? — не дорос ещё до свадьбы-женитьбы… Короче, рисую.

Он нарисовал план, как найти «салон».

— Найдёшь там Марию Фёдоровну. Спросишь, тебя к ней отведут. Слушайся во всём и не спорь.

Я пожал плечами.

— Чтобы я спорил? — подумал я и спросил. — А деньги?

— Потом внесёшь.

— На долго поездка? — спросил я.

— Пока неделя. Там видно будет. Поедешь с двумя сопровождающими. Вернее, из союза художников представитель уже там. Полетишь с нашим человеком. Завтра утром к тебе заедет машина, отдашь ящики с картинами. Картины сфотографируют и сделают опись. Тебе ехать не надо.

— Вы же сказали…

— Я пошутил. Сейчас после салона едь домой и готовься к поездке. Маму и отца твоих мы предупредили.

— Они не против? — спросил я.

— Они не против, — кивнул головой «куратор».

А меня вызвали сегодня на первом уроке к директору, которая и сообщила, что меня срочно ждут в «Сером Доме». И я поехал, не заходя домой, правда портфель оставил у Светланы Яковлевны.

— Вылет в Хабаровск завтра в шестнадцать военным бортом. Вылет в Японию завтра же вечером в двадцать ноль-ноль на «Боинге семьсот двадцать семь» Японских аэролиний. Первым классом полетите. Фонд Накамуры платит. Твои ставки растут, малыш!

— Сам ты малыш, — подумал я, сравнивая нас по росту, но на его дерзость не огрызнулся. Зачем? Понятно, что он хотел отправиться в Японию со мной, а его «обломили». Не капитаны летают в загранкомандировки, а минимум полковники. Да ещё и резиденты, наверное… Поедет туда, нашпионит, его поймают и нас вместе посадят в японскую тюрьму. Там буду свои картинки рисовать. Хе-хе!

В салоне меня едва ли не облизали. Женщины, обслуживающие будущих «брачующихся» были предупредительны и очень вежливы, так как «сама Мария Фёдоровна» была со мной предупредительно вежлива. Почему «сама»? Да потому, что меня спросили: «Вам, молодой человек, неужели нужна „сама“ Мария Фёдоровна?» Я кивнул и девушка с удивлённым видом ушла в подсобные помещения. Марией Фёдоровной оказалась очень миловидная женщина лет пятидесяти, с каштановыми на голове волосами, подстриженными под «каре», хорошей, для своих лет, фигурой, не броским макияжем, в брючном синем костюме и такого же цвета туфлях, на невысоком каблуке.

Брючный костюм на пятидесятилетней женщине меня удивил. Сие в это время была великая редкость. Так сказал мне «мой внутренний голос». Да и сам я возрастных женщин в брюках не видел. Даже моя мама не ходила в брючных костюмах хотя сама себе шила прекрасные наряды. Но не брюки, да.

В салоне меня, охая и ахая, одели и обули. Причём, я не стеснялся своего тела в плавках, хоть и не выходил из примерочной. Однако примерочная была размером больше нашей кухни в два раза и в эту примерочную заходили поглазеть на такого молодого «чьего-то будущего мужа», все сотрудницы салона. Были среди них и молодые, и весьма привлекательные девушки.

— Ах, Аполлон, ах аполлон, — приговаривала Мария Фёдоровна, подбирая мне рубашки и костюмы. — Торопитесь девушки, пока не окольцевали.

— Так поздно уже, поди, — с явным сожалением произнесла дама лет за сорок.

— Ничего не поздно. Мальчик заграницу летит с персональной выставкой картин. Там, — Мария Фёдоровна показала пальцем вверх, — просили приодеть, чтоб соответствовал облику строителя коммунизма.

Девушки прыснули.

— Так, что, Розочка, мальчик перспективный… Твоя Софочка школу заканчивает? Вот и мальчик, тоже. По-моему прекрасная партия. Шестнадцать лет, а уже член союза художников.

— Да ну на… — подумал я. — Так не бывает! Ведь специальное образование нужно. Кажется даже высшее…

— У нас всё бывает. Капитан же сказал, что твои картинки попали на выставку и в художественный журнал, который выпускает Фонд Накамуры ежеквартально. Значит Тиэко сразу передала твои картины ей. Так, что, участие в международной выставке уже имеется, а образование… Можно ведь среднее художественное образование получить и экстерном. На базе твоих девяти классов — легко. Нарисовали, наверное. Хе-хе… Чего только не сделаешь ради престижа страны. Я, кстати нашёл про эту Накамуру у себя в запасниках.

— Хм! Да, читал я уже то, что ты нашёл. Интересная тётка. Больше всего меня удивило то, что она имеет отношение к университету Кэйо, где начинал своё карате Фунакоси Гитин[1]. Это меня настораживает. Не бывает таких совпадений.

— Более того, университет имеет отношение к её галерее, как учредитель. Меня такие совпадения тоже удивили.

— Да-а-а… тётка известная… Возит японских туристов по Волге! Охренеть!

— Её даже нашей шпионкой считали в Японии, но бизнесу не препятствовали. Имеет связи в Японии с социалистами, коммунистами и, наверное, с якудза.

— Ну, куда в Японии без якудза. Не без этого, наверное, — хмыкнул я.

Мария Фёдоровна обещала подшить, ушить и потренировала меня завязывать галстук-бабочку. Простые галстуки завязывать я умел, а этот нет, но освоился с ним быстро. Освоился, меня отпустили и я поспешил домой. Не планировал я «с бухты барахты» куда-то лететь. До соревнований осталось пять дней, а ни письма от Тиэко, ни вызова не было, я и перестал думать о поездке, а оно вот оно как, оказывается. Приглашение уже два месяца, как блуждает по Союзу. По Союзу Художников, потом по СССР…

— Проверяли тебя, — сказал «мой внутренний голос». — Инициативы твою проявляли. А ты не проявился. Не обратился с вопросом куратору: «Где мой вызов в Японию⁈». ДА и сегодня хорошо держался. Думаю, твоё удивление принято. Только за паспортные данные зацепились, но это ерунда.

— А Тиэко молодец! Нашла железобетонный способ вызова.

— Этот вариант вряд ли Тиэко придумала. Тут папина рука просматривается. А может быть и дедушкина. Что более вероятно. Старая гвардия… Они с этой Йоко Накамурой точно знакомы. По возрасту получается. Не удивлюсь, если у дедушки с Накамурой совместный бизнес.

Дома была мама. Она встретила меня в дверях с зарёванными глазами.

— И что опять? — спросил я.

— Ты уезжаешь?

— Ну? — удивился я. — И что?

— Как, что? Это же Япония!

— И что?

— Капстрана… Там самураи.

— Хм! Самураи перешли границу у реки и сгинули в степях Хингана.

— Хинган — это горный хребет, — всполошилась мама. — Сотри не ляпни там.

— Хе-хе! Ну, в горах Хингана сгинули, — рассмеялся я. — Они все сделали себе харакири. Читала же книжку, э-э-э, как ей… Про лётчиков самураев…

Я то хорошо помнил эту книжку, но давал матери переключить мозг от переживаний к поиску информации.

— Да, не важно, — махнул я рукой. — Не там самураев, мама. Японцы смирные и тихие. Я на них насмотрелся этим летом. Это в фильмах и комиксах они суровые и жестокие, а на самом деле, никого скромнее японцев я не видел. У них не принято даже подходить друг к другу и о чём-то спрашивать. Не то, что к приезжему иностранцу.

— В своём японском попрактикуешься, — вдруг вспомнила и просветлела мама. — Всё-таки, как ой ты у меня молодец. И английский освоил, и, теперь, японский учишь. И всё сам, всё сам…

— Аки пчела, — продолжил я, улыбаясь. — Сказали собираться в дорогу. Много не клади в сумку: пару рубашек, пару трусов, пару носков. Если, что — постираю. В джинсовых делах поеду. Самая удобная для самолёта одежда.

— Так куратор посоветовал, — предварил я мамин протест.

— А костюмы выбрали? Он сказал, что нарядят, как жениха.

— Нарядили. В Салоне для новобрачных полностью одели. Даже куртку зимнюю на гагачьем пуху. Лёгкую, но тёплую.

— А где она? Как же ты поедешь?

— Машина завтра приедет, за моими картинами, куртку привезут. Остальные вещи погрузят, когда в аэропорт поедем. Чтобы не таскать туда-сюда.

— Ну, правильно… Но хотелось бы на тебя посмотреть в обновках. Может, брюки подшить надо?

— Всё подошьют в салоне. Измерили, примерили, подобрали, обогрели, обобрали… Есть, что поесть?

— Борщ перекипятила. Будешь?

— Конечно буду! С фасолью! Мой любимый!

— Я сметаны у нас в столовой купила. Густая-прегустая…

— Отлично. Поем и мне дорисовать картинки надо.

— Свои комиксы?

— Ага…

* * *

Сказать, что меня удивил самолёт, на котором мы летели до Хабаровска, это значит не сказать ничего. Оказалось, что мы летели на фоторазведчике, то есть на самолёте воздушного наблюдения и аэрофотосъёмки. В нём имелся не только кондиционер, но и кухня, туалет, душевая кабина и места для отдыха экипажа, где мы с сопровождавшим меня Владимиром Павловичем, собственно, и расположились.

Никуда дальше комнаты отдыха и туалета я не ходил, и ничего из шпионского оборудования не видел и был этому рад. Однако Владимир Павлович словоохотливо поведал мне, чем занимаются такие самолёты. Оказалось, что Ан-30 активно используются для аэрофотосъёмки местности при составлении и обновлении географических карт, а также работают по заявкам, в интересах различных ведомств.

Тут Владимир Павлович значительно поднял указательный палец вверх и выпятил нижнюю губу, словно он сам был к этому причастен.

Мой сопровождающий был сух и подобран, как физически, так и ментально. Оказывается, он работал в картинной галерее, и если когда-то и служил в КГБ, то очень давно. Выглядел Владимир Павлович лет на семьдесят, столько ему и оказалось. Он долго уважительно «расшаркивался» передо мной, тряся мою руку и утверждая, что «очень-очень рад знакомству с таким одарённым молодым человеком».

Но больше Владимир Павлович ко мне не приставал, ни с вопросами, ни просто с разговорами. И это больше всего выдавало его, как «бывшего». Все знакомые мне старики, не удержались бы от рассказов о своей молодости.

«Бомнг — 727» прилетел в Ниигата заполночь, но нас ждал посольский представительский «Ниссан Седрик» в который мы погрузили мои «шедевры», погрузились сами и «понеслись» с северо-запада на юго-восток со скоростью аж сто километров в час, а иногда и меньше. И поэтому к окрестностям Токио мы подъехали только через пять часов. утомительной езды по очень ровным японским дорогам. Но до этого…

Атташе по культуре как и мы не имел желания говорить, а имел желание спать. От него жутко несло перегаром и я то и дело открывал окно «своей» двери, чтобы глотнуть кислорода, а водитель то и дело его закрывал, пользуясь своей кнопкой от моего стекла. В конце концов он просто заблокировал окно, чтобы я не «баловался», как он сказал.

— Да, какое тут баловство? Тут дышать нечем от перегара, — возмутился я. — Я уже пьяный. Мне вредно, я ребёнок и алкоголь ещё не употребляю! Как вы-то не боитесь полиции?

Водитель хмыкнул, а я вспомнил про советские флажки на капоте и дипломатические номера.

— Дайте мне хотя бы маленькую щёлочку для свежего воздуха! — взмолился я.

— Продует, — буркнул водитель.

— Работа у меня такая, мальчик, — со вздохом «пожаловался» работник посольства. — Я атташе по культуре. И выехал за вами после рабочего банкета. Так что, не один ты страдаешь. Открой ему окно, Слава.

— Мне в затылок задувает.

— Пусть пересядут. Пусть мне задувает. Может полегчает?

Машина остановилась и мы с Владимиром Павловичем пересели. Когда я приоткрыл окно, атташе аж застонал от удовольствия.

— Я сам хотел это сделать, да опасался, что твоего сопровождающего продует. А сейчас хорошо.

Мне не хотелось развивать эту тему, так как я чувствовал себя неловко после своего неуместного выпада, да и вообще не хотелось ни о чём говорить, и я просто уснул. Мягкое кожаное сиденье, новые амортизаторы и ровная, как стекло, дорога, укачивали и мне удалось хорошо выспаться.

Проснувшись от яркого света рекламных огней, я, глянув на часы, спросил:

— Токио?

— Токио, — отозвался водитель.

Атташе спал беспробудным сном, откинувши кресло едва ли не на ноги Владимиру Павловичу, который тоже спал, но не так спокойно, как сотрудник посольства, а время от времени открывая один глаз и ворочаясь с боку на бок, с трудом проворачиваясь под упавшем на него «роялем».

— А вот и гостиница, — вдруг сказал водитель и толкнул в бок пассажира переднего сиденья. — Роман Филипыч, просыпайся, приехали.

* * *

[1] Основатель стиля Шотокан карате.

Глава 28

Гостиница, похожая своей четырёхскатной покатой крышей на буддийский храм, как я его себе представлял, имела всего один этаж и всего восемь номеров. Для нас имелась бронь на два небольших номера и атташе Роман Филиппыч разместил нас очень быстро и очень быстро уехал, обещав вернуться в десять. На часах было шесть, значит по здешнему — семь, когда я снова заснул и проснулся от сильного стука в хлипкую дверь.

Зашторенные плотной тканью окна почти не пропускали солнечный свет и в номере стоял сумрак.

— Кто там? — спросил я.

— Пора собираться, — послышался из-за двери голос Владимира Павловича. — За нами приехал атташе.

Слово «атташе» Владимир Павлович произносил с придыханием.

— Как одеваться, — спросил я открывая дверь.

— По простому.

— Мне нужно принять душ, — буркнул я, глянув на часы. — Ещё целых полчаса…

— Как раз вам хватит. Мы подождём вас.

— А завтрак?

— Позавтракаем в Кодокане.

— Где, удивился я?

— В Кодокане. Там госпожа Накамура будет готова принять нас. Там и позавтракаем. Это будет что-то типа знакомства. Потом поедем в музей, где госпожа Накамура и её эксперты ознакомятся с твоими картинами.

— Это же центр изучения дзюдо⁈

— Да? Я не знал! Сказали, что там есть ресторан и при нём конференц-зал.

— Вы точно уверены, что мне не нужно менять одежду на костюм? — спросил я.

— Уверен. Только рубашку смени на свежую.

Я принял лёгкий душ и наплевав на указания сопровождающего, одел брюки из английской шерсти тёмно-синего цвета в мелкую «ёлочку» и такой же пиджак. Подпиджак надел белоснежную рубашку с тёмно-синим галстуком с мелкими серебристыми кубиками. На ноги — высокие носки и классические туфли. Волосы, отросшие ниже плеч, были ещё дома аккуратно подстрижены мамой, а теперь аккуратно расчёсаны.

— Ну, точно, — анимешный герой, — сказал я сам себе. — Высок, строен, кхе-кхе, красив.

Я встал в боксёрскую стойку и сделал несколько выпадов, имитируя «бой с тенью».

— Но, почему встреча с Накамурой в Кодокане? Вроде бы, главным спонсором галереи Геккосо считается Сигэёси Мацумаэ, а он, хоть и сам дзюдоист, но противник института дзюдо Кодокан. Это, наверное, Тиэко придумала какой-нибудь сюрприз.

Я хмыкнул своим мыслям, вышел из номера и в холле встретился с выглядевшим, словно сошедший с картины, атташе по культуре и, выглядевшим помятым, сопровождающим меня искусствоведом — Владимиром Павловичем.

— Вот оно что… У него просто нет другого костюма, — подумал я. — Ну, что ж. Бывает…

Оба посмотрели на меня с интересом: искусствовед — скептически, атташе — одобрительно.

— До одиннадцати ещё есть время, но лучше выехать с небольшим запасом. Пробки в Токио сумасшедшие.

Токио ночью был шикарен, а днём оказался ещё шикарнее. Светящиеся рекламы, горевшие ночью, словно пожар, довольно ярко светились и сейчас. И их было много. Машинально я пытался найти русские вывески, вроде «Росгосстрах», «Летайте самолётами Аэрофлота», или, на худой конец — «Гастроном». Но нет! Русских реклам я не увидел, зато английских: «Coca Cola», «Nike» и прочих брендовых названий — завались. Мороженые и пирожные так и просились, чтобы я их попробовал. Да и кока колу я бы сейчас выпил. Мне понравилась, когда Тиэко угощала…

— Интересно, Тиэко при встрече будет присутствовать?

Здание Кодокана, как это ни странно, было обычным восьмиэтажным зданием, возле которого стояло три машины: две — представительского класса «Ниссан Седрик». Одна из них с дипломатическими номерами и флажком СССР, другая с обычными японскими номерами. Рядом с ними стоял микроавтобус с надписью иероглифами и по-английски: «Tokyo Channel 12», из которого, прямо из люка на крыше, торчала видеокамера.

Имелось место и для нашей машины, охранявшееся жёлтыми конусами. Туда мы и припарковались.

Из люка сразу же появился оператор и принялся в нас прицеливаться.

— Старайся не смотреть в камеру, — сказал атташе. — А если уж смотришь туда, то улыбайся и приветствуй рукой. Но не долго.

Мы вышли. К нам вышли. Девушка лет тридцати с микрофоном подошла и стала задавать вопросы. Атташе по культуре отвечал. Спросили меня. Атташе перевёл.

— Ты впервые в Японии, спрашивает?

— Хай! — ответил я, чуть кивнув головой.

— Вы говорите по-японски? — спросила японка.

— Хай! — кивнул я.

— Вам нравится Япония? — спросила она.

— Хай! — кивнул я.

Оа захлопала ресницами удивлённая моим «красноречием», но я добавил.

— Watashitachi ha kesa touchaku shima shi ta (Мы приехали сегодня утром). Shika shi, watashitachi ga mi tamo no hasu de ni yoi desu. (Но то, что увидели — уже хорошо).

Японка расплылась в улыбке.

Тут из центральных дверей Кодокана вышла пожилая японка, выглядевшая, как постаревшая «Чио Чио Сан». У неё было сильно напудренное лицо, высокая причёска в виде шара, национальный костюм и судя по стуку, деревянные туфли.

Корреспондентка сунулась к ней, но госпожа Накамура остановила её ладонью и просто пригласила нас войти в распахнувшиеся настежь двойные двери, которые удерживали двое японцев в строгих костюмах, белых рубашках и в галстуках.

— Ну, вылитый я, — подумалось мне. — Только они покрепче будут.

Мы прошли вслед за Йоко Накамура мимо глазевших на нас «простых» кодокановцев, которых наш приезд застал врасплох. Однако они не сильно заморачивались, увидев нашу делегацию, и прошли мимо нас, едва не сталкиваясь в дверях. Однако на улице я услышал удивлённые возгласы:

— Это русские! Русские!

— Ха-ха! Флажки увидели! — мелькнула мысль, но мы уже входили в конференц-зал. И конференц-зал был полон стоящих вокруг стола очень хорошо одетых мужчин, среди который были и три женщины.

— Да-а-а… Вот… Нехороший человек этот Владимир Павлович. Да и атташе… Тот ещё тип! Сами не знали, что ли, что тут такое представление будет? Хотя, нет. Вон и наши.

Я зорким взглядом заметил двух европейского типа людей и справедливо отнёс их к «нашим», ибо иных европейцев тут и быть не могло.

— Посол и представитель союза художников, — сообщил Атташе, от которого сегодня пахло на удивление приятно. Вообще-то я парфюм не люблю.

— Ну, что же, — промолвил среднего возраста японец. — Виновник, как говорят в России, торжества прибыл, господа и дамы, предлагаю занять свои места.

Нас пятерых усадили «во главу стола», то есть с одной из коротких его сторон. С противоположной короткой стороны была установлена видеокамера. Причём, меня усадили не в центре, как я, хе-хе, ожидал, а, наоборот, с самого края.

В центре сидел посол Олег Александрович Трояновский, справа от него — атташе, слева — председатель союза художников СССР Пономарёв Николай Афанасьевич, как его объявили: советский художник-график, живописец, педагог, общественный деятель. Во, как! График! Нашего поля ягода! Потом сидел Захаров Владимир Павлович, а потом я.

Представление японской стороны — участников конференции, посвящённой, оказывается, открытию выставки полотен русских и советских художников в новом музее, заняло гораздо больше времени. Скажу одно, что тут присутствовали и Сигэёси Мацумаэ, и дедушка Тиэко губернатор Токио Рёките Минобэ. Остальных я запомнил, конечно, но кто они мне были?

После вступительного слова, которое Накамура начала с того, как она познакомилась с русской и советской культурой и, в частности, с художественной, она сообщила, что в этом тысяча девятьсот семьдесят седьмом году галерею Геккасо посетили двадцать пять тысяч японцев, которые купили тысячу триста пятнадцать картин.

— Ого! — подумал я.

— А за всё время существования галереи Геккасо провела пятьсот двенадцать выставок и продала более двадцати тысяч картин, в основном советских художников.

— Нормально тётка крутится! — сказал «мой внутренний голос».

— Многие коллеги пытались отговорить меня от поездки в Советский Союз, но вот результат. В Токио в том году «Неизвестную» посмотрели более ста пятидесяти тысяч человек. Выставка внесла немалый вклад в углубление взаимопонимания, способствовала расширению дружеских связей между Японией и СССР. Тридцать три произведения русских и советских живописцев, включая «Неизвестную» Крамского, экспонировались в музее «Фудзи» более месяца и интерес к выставке не ослабевал, а, наоборот, только усиливался. Сердечно благодарим Министерство культуры СССР, Союз художников СССР и другие организации, которые помогли нам. Говорим вам, советские друзья, по-русски: большое спасибо!'

— Сейчас мы проявляем интерес к выставкам произведений живописи из городов-побратимов Советского Союза и Японии, и тут, по причине недостаточности и у нас и у Министерства культуры СССР собственных средств к нам на помощь пришли господа: Сигэёси Мацумаэ и Рёките Минобэ, члены Социал-демократической партии Японии. Рёките Минобэ мы знаем и как нашего уважаемого губернатора Токио.

Потом немного говорил посол. Говорил о Японо-Советской дружбе во времена холодной войны и о том, какое большое значение имеют художественные выставки для упрочнения культурных и торговых отношений между нашими государствами.

Потом говорил атташе, напомнив, что с пятого ноября в галерее работает выставка картин, посвящённых шестидесятилетию Великой Октябрьской Социалистической Революции и что на этой выставке достойное место занимает картина Шелеста Михаила, как раз таки жителя города Владивостока, одного из городов Приморского края, побратима префектуры Ниигата. Владивосток — город закрытый, и пока не может принимать иностранных гостей в свободном режиме, но это не мешает нам принимать гостей в детских спортивно-оздоровительных учреждениях, как, например, в этом году, где и были нарисованы Михаилом, изумительные рисунки, приглянувшиеся организаторам выставки.

Когда я услышал про свою картину, посвящённую, юбилею Великой Октябрьской Социалистической Революции, то сначала не понял, о чём идёт речь. А потом вспомнил, что к празднику рисовал стенную газету, которую тоже забрали на всесоюзный конкурс. В этот раз я рисовал газету акварелью. Просто хотел попрактиковаться в разукрашивании комиксов. Нам тоже приходится наносить краску от светлых тонов к темным. Вот я и тренировался.

Рисовать газету я начал ещё в сентябре и потратил на неё уйму времени, разметив на стандартном листе ватмана более тридцати картинок. Я использовал способ раскадровки, только без фиксации границ кадров. Картинки перетекали одна в другую. Тут были и ГРЭС, и БАМ, и комбайны, и побеждённый Рейхстаг, и Гагарин, и Кремль с Мавзолеем, но главным рисунком были головы и руки рабочего и колхозницы с серпом и молотом в центре стенной газеты.

Вот её они и привезли на выставку в Японию. Молодцы-ы-ы…

Об этом, как раз и рассказал, Пономарёв, добавив, что на художественность произведений выходящих из-под руки этого молодого, но явно талантливого юноши, Союз Художников обратил внимание ещё в мае, оценивая конкурсные работы, посвященные годовщине победы в Великой Отечественной Войне СССР над фашистской Германией. Эта работа тоже находится в экспозиции, и многие с ней уже могли познакомиться. Так же как и с некоторыми другими графическими работами молодого, не побоимся этого слова, «мастера».

— Сейчас, по просьбе организаторов мы привезли и другие картины из серии «Пионерский лагерь 'Океан». Привезли и их автора, действительного члена Союза Художников СССР Шелеста Михаила. Просим любить и жаловать.

Он показал на меня. Все, хоть и сдержано, но похлопали.

— Как вам, Михаил, пришло в голову рисовать японских детей? — спросила Накамура.

Я поднялся, поклонился директору галереи и снова сел.

— Я люблю рисовать, а ваши дети были очень веселы и жизнерадостны. Они послужили для меня вдохновением. Мне было легко их рисовать.

— Но детей трудно рисовать. Они не могут позировать, — сказал один из японских представителей.

— Мне не нужно позировать. Я фотографирую здесь, — я показал пальцем на глаза, — а потом переношу картинку на бумагу.

— Мы видели некоторые ваши картины, которые передал нам уважаемый господин Рёките Минобэ. Вы рисовали её внучку Тиэко. Говорят, что она присвоила вам первый дан по Сётокан карате? Так ли это? И кто вас обучал этому искусству? — спросил Сигэёси Мацумаэ.

— У меня был учитель, но его имя, по его просьбе, я назвать не могу.

— Понятно. Но вы ещё и мастер дзюдо?

— Да ну, что вы. Я совсем не мастер, а весьма средний ученик. У меня нет больших побед и сейчас я переключился на изучение карате. По причине серьёзной травмы головы.

— Ну, да, Сётокан, это такое карате, где не бьют не только по голове, но и вообще не бьют. — Сказал Масутацу Ояма, который тоже к моему удивлению, присутствовал на конференции.

— Хотел бы воспользоваться случаем, — перебил его Хидетака Нисияма, вице-президент Всемирного союза организаций карате, — и пригласить вас на чемпионат мира в качестве почётного гостя. Надеемся, что после чемпионата ваша экспозиция выставки расширится новыми картинами.

— С большим удовольствием, господин Насияма.

— Где вы учили японский язык? — спросил Комаи Кэнъитиро, председатель фирмы Хитачи.

— Начал его разбирать по вашим фильмам с английскими субтитрами. Но научили меня японскому языку ваши японские дети по вашим книгам, — ответил я.

— И как долго вы учили наш язык?

— Я до сих пор его учу, но начал учить с ними в лагере «Океан».

— Э-э-э… Четыре месяца? Это так мало!

— У меня предрасположенность к языкам. Я неплохо знаю английский и фильмы смотрю с весны.

— Какие фильмы?

— В основном про самураев, — пожал я плечами и проговорил «по-самурайски». — «Что делает истинного самурая? Он акцентирует внимание на прекрасном, а не на пустоте».

— Прекрасно! Прекрасно! — воскликнула госпожа Накамура и тихо похлопала в ладоши.

Были ещё вопросы от журналистов-телевизионщиков ко всем участникам конференции, но вскоре закончились и они. Нас поблагодарили, телевизионщиков удалили и пригласили на обед, который моментально возник на столе перед каждым гостем. Обед состоял из нескольких закусок, второе блюдо в виде овощей с мясом, суп в горшочке, рыба, жаренная на гриле, ягодный морс. Лежали и палочки, и вилки с ложками.

Безо всякого стеснения я взял вилку и вслед за всеми принялся поглощать еду, поглядывая и сверяя свои действия с действиями товарищей из посольства. Обед прошёл без происшествий.

После обеда кто-то из японских гостей попрощался с остальными, а кто-то проехал с нами в художественный музей, где я увидел свои «произведения искусства», обрамлённые в грамотно подобранные рамки и оттеняющие подложки и правильным образом подсвеченные. И, надо сказать, мои картинки смотрелись очень достойно.

И вот там я встретил Тиэко и некоторых других ребят, гостивших летом в лагере «Океан». Первым ко мне подошёл Тэкео.

— Привет, Мик! Как тебе наш Кодокан?

Он протянул мне для рукопожатия свою огромную ладонь.- Нас там сначала утомили разговорами, а потом накормили так, что я едва хожу.

— Хе! Так не съедал бы всё.

— Неудобно, у нас так не принято. Если угощают, нужно съедать.

— Тогда ты здесь не выживешь, — усмехнулся Тэкео. — Тебе ещё много где предстоит обедать. Вон Тиэко такой сэйшн сегодня готовит в честь твоего приезда. Готовься, Мик. Ха-ха…

Подошла Тиэко и, глядя на меня снизу вверх, поздоровалась, словно мы не виделись всего пару дней.

— Привет Миса!

— Привет, Тиэко.

— Как дела?

— Прекрасно! Открыл свой додзё. Начали тренироваться. Есть среди учеников те, кто уже занимался в других додзе. Приезжай следующим летом, будем вместе проводить аттестацию.

— Там все у вас такие шустрые, как ты?

Глава 29

— Таких, как я, вообще нет, — улыбнулся я. — А шустрых много. Карате у нас очень популярно и будет популярно ещё больше, когда ты приедешь. Можем с твоим приездом организовать аттестационные сборы.

— Я говорила с шихан Сасагавой. Вернее, это он говорил со мной, когда до него дошли слухи о твоём карате.

Тиэко неодобрительно посмотрела на Тэкео.

— А что я сделал неправильно? — удивился тот. — Рассказал в додзе, что видел русского, у которого такое кимэ[1], что не устоит и бык. Мне не поверили. Пришлось поспорить и даже подраться. Дошло до сэнсэя. Пришлось рассказывать и ему. Так дошло и до шихан Сасагавы. А уж он позвал тебя. Ты же у нас первая, кто стал учителем для русского каратеки.

Тиэко покраснела.

— Я не учитель, — сказала она, опустив взгляд. — У меня нет аттестации инструктора.

Тэкео пожал плечами.

— И что сказал шихан Сасагава? — спросил я, чтобы прервать неловкую паузу.

— Шихан удивился тому, что ты ещё такой маленький, непонятно у кого учился, а я аттестовала тебя на первый дан. Шихан усомнился в моей объективности.

Тиэко ещё больше налилась краской. Казалось, она сейчас лопнет, как перезрелый помидор. Такое случается с ними, если они перележат на грядке. Я видел на бабушкином огороде, как лопаются «бычьи сердца»[2].

— Шихан предлагает тебе выступить в соревнованиях не в качестве гостя с показательными выступлениями, а в качестве участника в личном первенстве.

От её слов я на некоторое время впал в ступор, потом выпал, сказав:

— У меня и кимоно-то нет.

— Это не вопрос, — сказал, хмыкнув, Тэкео. — Наши магазины завалены спортивным инвентарём.

Тиэко улыбнулась. Краска с её лица постепенно сходила.

— Ты можешь сразу продать несколько картин и на эти деньги купить себе форму. Не думаю, чтобы все твои картины разместили в музее на выставке. Я помню, сколько их у тебя было. Они едва вместятся в зал, отведённый для твоей экспозиции.

— Их стало немного больше, — ухмыльнувшись, произнёс я. — Особенно с твоим образом. Я делал мангу и набросал много эскизов.

— Мангу⁈ — удивилась Тиэко. — Ты сделал мангу⁈ Про меня⁈

Она снова зарделась.

— Про нас, — сказал я. — Там и Тэкео присутствует и многие другие ваши дети. Большая получилась манга.

— Обалдеть! — произнёс Тэкео, так и оставив открытым рот. — Я — герой манги⁈

— Второстепенный, — улыбнулся я. — Но, как главный друг главной героини.

— Да и похер! — выругался Тэкео. — Хоть вонючей козявкой, но в манге!

— Манга — просто нарисованные картинки, а не книжка, — сказал я, улыбнувшись. — Это мой подарок Тиэко.

— Да и похер! — снова выругался Тэкео. — Издадим в папиной типографии.

— Ты, как всегда, торопишься с обещаниями, — остановила чужую бурю эмоций Тиэко. — Издать мангу не так-то просто.

— О чём спорите, молодые люди? — спросил, подходя к нам дедушка Тиэко, губернатор Токио.

— Да, вот! Мик говорит, что нарисовал мангу про нас, — сказала внучка.

— Мангу⁈ Про вас⁈ — сильно удивился дедушка. — Про кого — про вас? И что за манга?

— Про нас — это про меня, Тэкео, и других детей, которые летом отдыхали в СССР. Так ведь, Миса?

— Так, — ответил я. — Я там тоже участвую, как один из героев.

— Да-а-а… Хорошо, когда можешь хорошо рисовать, — покивал головой Рёките Минобэ. — Мне так и не удалось освоить рисунок, хотя говорили, что у меня есть способности. И что ты будешь делать со своей мангой?

Я пожал плечами.

— Это мой подарок Тиэко, Минобэ сан. Пусть сама решает, что с ней делать.

— Хм! Большая получилась манга?

— Двести страниц.

— Хм! Приличная работа. Надо посмотреть, что у тебя получилось. Не думаю, что ты раньше создавал манги. Возможно, нужна будет редакция. Ты не станешь против неё возражать?

Тиэко вдруг запрыгала от радости, едва ли не вереща:

— Деда, деда! Я поняла! Ты сам хочешь её издать?

— Хм! Посмотрим сначала на эту мангу. И… Думаю, это был бы неплохой подарок к твоему дню рождения.

— Это же будет так скоро! — удивилась Тиэко.

— Отложим печать политических брошюр. До выборов ещё есть время, — махнул рукой председатель социалистической партии Японии. — Да и появится возможность легально влить в партийную типографию личные средства. А то мы новое репринтное оборудование закупили в Лондоне. Новое веяние в науке и технике. Компьютеры и принтеры фирмы «Рэйнбоу». Они позволяют сканировать картинки и текст и пререносить их на бумагу. Как раз на твоих, Миса, рисунках и опробуем.

В это время Тэкео отозвал в сторону какой-то японец и Рёките Минобэ воспользовался случаем, чтобы сказать:

— Рад с тобой познакомиться, Миса, и спасибо, что спас Тиэко. Наша семья этого не забудет.

Я ничего не ответил, а лишь только чуть склонил свою голову. И Рёките Минобэ это оценил.

— Настоящий самурай, — сказал он и, чуть коснувшись моего плеча пальцами, словно погладив, вернул руку к телу и сделал едва заметный поклон.

В музей уже были доставлены мои новые картины, которые были разложены на невысоких наклонных стендах и они не смогли разместиться все. Некоторые так и оставались в плотных картонных коробках.

— Я же сказала, что не вместятся, — засмеялась Тиэко.

— Ты о чём? — спросил Рёките Минобэ.

— О том, что Миса, хотел бы часть картин продать. Да, Миса?

— Ну, — я пожал плечами. — Деньги мне бы не помешали. В кафе сходить, например. А картины? Картины я ещё нарисую. Хотя… Вроде, кормят здесь неплохо. Можно и без еды в кафе обойтись. Если только тебя сводить?

Минобэ хмыкнул, вынул из кармана пластиковую карту «Виза» и передал её Тиэко.

— Отдашь при удобном случае. Сейчас за нами усиленно наблюдают. Эта карта принимается в любом банке Японии и в Америке. На твоё имя открыт счёт в банке «Американ Экспресс». Там сейчас полтора миллиона йен. Не так много, но на первое время хватит. К сожалению, в СССР этими деньгами ты воспользоваться не сможешь. Но мы что-нибудь придумаем. В конце концов, ты — художник, картины которого обязательно продадутся в Японии. Правда не знаю, столько ты получишь от продажи. Ты подписал контракт с Союзом Художников или с экспортно-импортной конторой?

— Ещё нет, — сумев, наконец-то, хоть что-то сказать я.

Мне хотелось сказать другое. Что не нужны мне деньги за спасение Тиэко, но… Минобэ ловко заговорил меня, переведя акцент разговора на другое.

— И не подписывай. Говори, что не хочешь продавать картины. Просто — не хочешь и всё. Говори, что они дороги тебе…

— Как память, — добавил я.

— Да! Как память! — кивнул головой Минобэ.

— Я так и сказал.

— Ну, вот… Тебе всё-равно причитается небольшая сумма от выставки. Ну, не тебе, а вашему Союзу Художников. Но тебе они вряд ли что дадут. Прямо скажем, они такие крохоборы, что порой становится грустно на них глядючи.

— Валюта нужна государству, — улыбаясь, патриотично высказался я. — Железный занавес, однако.

Мне обещали заплатить в Союзе рублями.

— Ну да, ну да… Понимаю… Но, мы чуть позже поговорим ещё на эту и другие темы. Сегодня мы приглашаем тебя к нам на дружескую вечеринку.

— Меня одного не отпустят, — продолжая улыбаться, произнёс я.

— Это понятно, — дёрнул бровью Минобэ. — Естественно, что приглашены все ваши, но посол сразу отказался. А представитель из Союза Художников, атташе по культуре и этот новый человек — Владимиро Павровичо, э-э-э… Они присутствовать согласились.

— Ну и хорошо, — кивнул я головой.

Официальная часть закончилась быстро. Меня поспрашивали телевизионщики, поохала и повсплёскивала руками на камеру Накамура сан, и мы договорились с ней и с телевизионщиками встретиться завтра, когда моя экспозиция откроется официально. Когда мы ехали в гостиницу, атташе по культуре меня спросил.

— О чём говорили с губернатором Минобэ?

— Он благодарил меня за то, что я подарил ему весёлое настроение его внучки. Она постоянно вспоминает наш «Океан» и готова снова туда приехать на следующий год.

— Да, нам в посольство передали запрос японской стороны на отдых детей в «Океане». Видно, хорошо вы их там приняли⁈

Я пожал плечами.

— Моя роль в приёме была минимальной. Я был помощником вожатого.

— Ну да, ну да, — задумчиво проговорил атташе. — Отдыхайте. Перекусить можно вон в том «Мак Дональдсе». Там есть, гамбургеры (это такие булочки с котлетой), сосиски в булочке, куриное филе в тесте. Кола.

— Я бы перекусил, — сказал я, посмотрев на сопровождающего. — Мне полагаются какие-то суточные. У кого их можно получить?

— Зачем тебе суточные? Я тебе всё куплю! — сказал Владимир Павлович.

— Ну, вы тут сами разбирайтесь, — усмехнулся атташе. — а мы поехали. Приедем сюда в семнадцать тридцать. Особняк Минобэ за городом у моря, но мы к восемнадцати ноль-ноль успеем.

Посольская машина уехала.

— Прошу выдать мне мои деньги.

— Михаил, ну зачем вам эти деньги? — спросил сопровождающий. — Разве вас не инструктировали?

— Меня инструктировали, н о про то, что мои деньги, выданные фондом Накамуры будут находиться у вас мне не говорили. И… Я прошу вас не создавать конфликт на ровном месте. Мне завтра ещё предстоит открывать выставку и снова выступать перед телевизионщиками, поэтому не расстраивайте меня. Представьте, с какой кислой миной я приеду завтра в музей.

— Вы, Михаил, похоже, много возомнили о себе, — скривился Захаров.

Я посмотрел на него, хмыкнул и отправился в номер, бросив многозначительное:

— Ну-ну… Буду ходить голодным.

— Каким голодным? — воскликнул Захаров, семеня вслед за мной. — Вас же кормили!

Я махнул на него рукой и щёлкнул собачкой дверного замка изнутри, отгораживаясь от его назойливых причитаний и жалея о том, что начал этот разговор.

Мне не настолько хотелось гамбургеров, и кока-колы, чтобы теперь слушать жалобные стенания о том, что ему приказано всю полученную здесь валюту, привезти в целостности и сохранности. И он тут совершенно не причём. И что он готов будет отчитаться за каждую йену.

Я пошёл в туалет, взял с полочки беруши, воткнул их в уши, разделся и завалился в постель. Ещё можно было немного поспать. Однако сон поначалу не шёл. Я перебирал и перебирал события сегодняшнего дня, поглаживая банковскую карточку, функцию которой мне разъяснил «мой внутренний голос». Он же пересчитал миллион йен на рубли по нынешнему курсу триста шестьдесят йен за один рубль. И прикинул, что на них можно купить довольно много всякой всячины.

— А что бы хотел купить? — подумал я иответил: — Например, краски, фломастеры. Галерея Геккосо, кстати, торгует красками и иными художественными товарами.

— Трусы себе купи, — сказал «мой внутренний голос», — костюм и акваланг. Бритвенных лезвий «Жилет». Скоро бриться придётся. Отцу можешь электробритву купить, матери — электрическую швейную машинку с оверлогом.

— У неё «Чайка» есть с зигзагом. Ей хватает.

— Можно за четыреста тысяч привезти мотоцикл. Дядьку озадачь, пусть договорится с моряками.

— Другой вопрос… Стоит ли вообще принимать от родственников Тиэко деньги? Получается, что я убил якудза и получил за это деньги.

— Обсуди сегодня этот вопрос.

— Обсужу. Но, может, с общих продаж картин тоже набежит?

— Не жалко продавать?

— Что их, солить, что ли? Пусть японцев радуют.

— И скалолазок продашь?

— Надо будет, ещё нарисую. Пусть забирают.

— Якудза всё скупит, — хмыкнул «мой внутренний голос».

— Пусть покупают хоть за сколько миллионов.

— Полагаю, цена одной твоей картины на аукционе может начинаться с десяти тысяч йен. Сто картин — это уже миллион. Но скорее, всего их разобьют на группы. Тогда цена может быть выше.

— Да, пофиг. И так нормально.

— Полагаю, тебе сегодня поступит предложение, от которого нам будет трудно отказаться. Раз уж дедушка так рьяно взялся за печать книжки манги, они её раскрутят, только держись. Вот с неё и будет у тебя основной доход, потому что вся эта история с русскими картинами скоро закончится. Спрос на картины не вечен. Рынок не резиновый. И скоро насытится. А вот тема манги в Японии вечна. И тема якудза, тоже вечная. И тема борьбы добра со злом — вечная. Так, что, ты на хорошую тему, хе-хе, подсел. Только деньги ты будешь получать не в валюте, а в чеках «Внешпосылторга». По курсу, но всего шестьдесят пять процентов от поступившей суммы. И отовариваться на них в «валютном» магазине «Берёзка». И с миллиона йен ты получишь меньше двух тысяч рублей.

— Да и насрать, — сказал я, засыпая. — Главное, чтобы поступали.

* * *

Ещё при отлёте, я одну коробку листов тонкого картона с рисунками для манги и саму мангу, просил не опечатывать, так как это был подарок для Тиэко, и вёз самолично в своей ручной клади. Куратор, почему-то даже не удивился моей просьбе, но пролистал и просмотрел все картинки тщательным образом.

Теперь я, как и обещал Тиэко в музее, вёз мангу на «сэйшн», как назвал вечеринку Тэкео. На вечеринке будут присутствовать японские дети, их родители и некоторые члены сегодняшней конференции во главе с госпожой Накамура. Мы поместились в одну машину, но нам втроём на заднем сиденье было немного тесновато, так как мы были одеты по-зимнему.

Токио снова горело рекламными огнями и казалось, что драконы, полуобнажённые красотки и самураи выпрыгивают со щитов словно голограммы. Особенно, если немного прищурить глаза. Чем я и занимался всю долгую поездку.

Особняк губернатора-социалиста не отличался скромностью. Это было двухэтажное, но очень обширное по площади строение. Ещё более обширной была лужайка, больше похожей на стадион для американского или простого футбола, на которой уже играли около тридцати человек детей. Играли, в том числе и в американский футбол. Или в регби… Я толком в них не разбираюсь. Короче, они бросали дынеподобный мяч и бегали друг за другом, толкаясь и валяясь в пожухлой траве. Среди таких я увидел Тэкео, выделавшегося своими габаритами.

Тиэко играла с кем-то из девочек в бадминтон, но увидев меня, проходящего в компании своих соотечественников, передала ракетку кому-то из зрителей и поспешила за нами, догнала и схватила меня за руку так крепко, словно я не пришёл, а собирался уходить с вечеринки.

— Руку оторвёшь, — бросил я, улыбаясь.

— И оторву! — дыша, словно пробежала десять километров, сказала Тиэко и прошептала, чтобы никто не услышал. — Я так соскучилась, что готова отрывать от тебя по кусочку и съедать.

— Ай-йай-яй, — покачал головой я. — Я, так и знай, еще не до конца дорисовал мангу.

— Ох, ты какой предусмотрительный и коварный! — прошипела она. — Знаешь, чем уберечься! Ты специально это задумал⁈

— Сообщили о поездке только два дня назад, представляешь?

Тиэко аж остановилась, дёрнув меня снова за руку.

— Как это только два дня назад⁈ Приглашение ушло три месяца назад!

Я пожал плечами, вздохнул и предположил.

— Такая у нас бюрократия, наверное.

— Да-да-да… Мне о ваших бюрократах рассказывали. Они круче наших, а наших я бы всех перестреляла.

— Здравствуйте-здравствуйте, — услышал я голос губернатора Минобэ.

Подняв голову, я увидел дедушку Тиэко двух женщин разного возраста и ещё одного японца примерно сорока лет.

— Папа — якудза, — подумал я и сказал: «Здравствуйте».

* * *

[1] Кимэ в каратэ — это концентрация всех усилий тела на конечной фазе удара (или блока). Усилия включают как физические компоненты — напряжение мышц и натяжение связок, так и психические — готовность к бою, собранность, решительность.

[2] «Бычье сердце» — сорт помидоров.

Глава 30

Попа-якудза, улыбнувшись, попросил называть его «Минобэ-сан нидан». Мне представляться не пришлось. Мои сопровождающие по очереди представились и замолчали, давая мне возможность вести беседу, так как виновником сборища был, всё-таки я, а не они.

— Хороший дом, — Минобэ-сан. — И здорово, что вы пригласили всех ребят.

— Мы не приглашали, — рассмеялась Тиэко. — Это школа. Они тут учатся и живут. Дедушкин дом с другой стороны. Со стороны моря. Хотя и школа — это тоже дедушкин дом, да. Он отдал его для школы.

— Очень красивое место.

— Пошли, я тебе всё покажу, — сказала Тиэко и потянула меня в сторону от взрослых.

Вокруг спортивной площадки и дома возвышались старые деревья, уже сбросившие листву, но не потерявшие от этого силу и мощь. Дом стоял на возвышенности и участок спускался с неё несколькими террасами, соединённых друг с другом асфальтовыми дорожками и лесенками.

Мы поднялись к самому зданию и пошли вокруг него, заглядывая в окна.

— Внизу учатся младшие, на втором этаже учатся старшие. Вон окно нашего класса.

Она показала пальцем на одно из окон.

— Хотелось бы здесь учиться? — спросил я себя. — А наша школа, чем хуже? Только тем, что в ней не живут? А зачем, когда она, фактически, в шаговой доступности от жилья. И школ у нас по району аж четыре. Не-е-е… Нафиг-нафиг жить в школе. Всё время видеть одни и те же лица.

— Я бы не смог жить в школе, — сказал я. — Дома лучше.

— Многие живут далеко от школы. Им неудобно ездить сюда каждый день.

— У нас школы строят рядом с домами. И детские сады. Из расчёта на, хе-хе, душу населения. То есть на количество проживающих.

— Дедушка говорил, что у вас бесплатное образование. А у нас в разных школах разная оплата. Вот родители и выбирают… А дедушка сделал бесплатную школу. Но для всех мест не хватает. Они пытаются провести закон о хотя бы начальном бесплатном образовании, но пока не получается.

— С две тысячи десятого года начальное образование в Японии станет бесплатным, — сказал «предок».

— Когда-нибудь ваши школы тоже станут бесплатными, — сказал я. — Благодаря твоему дедушке. Вода камень точит.

— Он настойчив, — покивала головой Тиэко.

Мы обошли школу и вышли к небольшой, тоже двухэтажной усадьбе, стоявшей на самой вершине возвышенности, куда вели ступеньки длинной лестницы по которой мы и поднялись. Нам сразу открылся вид на Токийский залив с которого неожиданно подул прохладный ветерок.

— Хорошо, что я надел тёплую куртку, — подумал я.

Тиэко зябко повела плечами. На ней была надета джинсовая куртка с подкладкой из «искусственного меха барана».

— Пойду, ка и я что-нибудь приодену потеплее. Когда двигалась, тепло было, а теперь зябко.

— А там внизу, где школа, хорошо. Тут ветер прохладный…

— Море, — неопределённо высказалась Тиэко. — Пошли в дом.

Вход в особняк находился с противоположной морю стороны и мы, завернув за угол, сразу попали в «мёртвую зону», где ветра не было совсем.

— Вспомнилось, — сказал «мой внутренний голос». — В романе Стивена Кинга «Мёртвая зона» главный герой после коммы стал ясновидящим, может и тебе начать пророчествовать? Твои ставки сразу резко поднимутся.

— Мне и так достаточно внимания, — мысленно буркнул я.

— Да, это я так… Навеяло…

Мы вошли в дом и сразу попали в комнату с обувью, где Тиэко разулась до носков.

— Разувайся, — сказала она. — С террасы осмотрим окрестности Сверху вид красивее и не так дует. У нас терраса застеклённая.

Я разулся, мы вошли в обширный холл с мягким на вид кожаным диваном, такими же креслами, низким столиком и барной стойкой с встроенным в неё большим телевизором. Тиэко повернулась ко мне и хотела что-то сказать, но вдруг её глаза расширились и я потерял сознание. Однако, потеря сознания была кратковременной, словно просто мигнула лампочка. Однако голова заболела так, словно мне снова проломили череп и скорее всего так и было.

Я лежал на полу холла, упираясь лицом в деревянные доски, что было очень неудобно и вызывало боль ещё и в носу, как-то неестественно свёрнутому и чем-то забитому.

— Наверное — кровь, — подумал я и услышал откуда-то из-за спины:

— Что ты с ней возишься? Дай по голове и дело с концами!

— Она кусается! Помоги мне лучше.

— Я этого держу. Дай ей по голове и лучше мне помоги. Наручники у тебя.

Я почувствовал, что на мне кто-то сидит, а мои руки, завёрнутые за спину, лежат у этого сидящего на мне, на его коленях. Двойной контроль, сука! Больно! И хрен пошевелишься! Но что-то надо было делать. Если наденут браслеты, то шансов не будет совсем.

— Пристрели ты её, — сказал первый голос.

— а неё заказа не было. А за бесплатно я никого не убиваю. Да и сказано было, девчонку не трогать. Это ты бы лучше пристрелил бы этого говнюка, помог бы мне с девчонкой да и свалили бы по-быстрому.

— Ты задолбал! Этот парень нужен боссу живым. Босс самолично хочет переломать ему всё, что можно и отпустить. Он русский. Убивать его запретили. Пусть живёт и мучается.

Я упёрся сломанным носом и лбом в пол и, сократив пресс, резко встал на «передний мост». Мои руки хрустнули в локтях, резкая боль обожгла плечи, но сидевший на мне якудза перелетел через меня, врезался головой в пол и сразу обмяк. Я высвободил руки и оттолкнувшись ими от пола, бросил своё тело вперёд, там, где я, через залившую мне глаза кровь, увидел силуэт второго бандита, сидящего верхом на Тиэко.

Врезавшись в него уже привыкшей к боли головой, я нащупал его плечи и резким движением вывернул ему руки отрывая их от девушки. Якудза был крупнее меня, но я ему так резко вывернул руки, что они буквально выскочили из плечевых суставов. Причём, в своих руках я уже боли не чувствовал, хотя в локтях неприятно похрустывало, а плечи ныли.

Второй якудза заверещал словно поросёнок, но я бросил его на пол и оседлав его, нащупал задницей наручники, висевшие у бандита за спиной. Кое-как вытащив их из-под себя, я попытался надеть браслеты на его руки, но практически ничего не видел, а руки тряслись так, что его запястья не попадали в зажимы. Кое как справившись с фиксацией рук второго бандита, я развернулся к первому и тут прогремел выстрел.

В спину ударило и я по инерции завалился вперед, уже своим телом ломая руки второму якузда, который заверещал с ещё большей силой. Бахнуло ещё раз и ещё… Спину обожгло.

— Твою мать! — выругался я мысленно. — Пи*дец котёнку.

Тут грохнул выстрел откуда-то сбоку, но я уже улетал в тёмный колодец.

*и* *

— Просто невероятно, что ты выжил, — сказала Тиэко. — У тебя остановилось сердце и тебя реанимировали почти полчаса. Врачи говорят, так не бывает.

— Зачем же они меня реанимировали, если сердце остановилось? — спросил я.

Я очнулся сутки назад, а сегодня ко мне допустили представителя посольства, и это не был атташе по культуре, а второй секретарь. Он справился о моём самочувствии и расспросил о случившемся. Я рассказал, что помнил. Вернее, что мог помнить. Просто «мой внутренний голос» пока я был в отключке, не дремал, поддерживал минимальные функции организма и фиксировал происходящее, используя органы чувств.

— Твоё сердце не совсем остановилось. Оно трепетало, как сердце колибри. Это такая маленькая птичка. Её сердце бьётся со скоростью тысяча двести ударов в минуту. Вот и твоё… Врачи удивляются, что твой мозг выжил. Вернее… Они удивлены, что ты можешь жить с таким мозгом.

Тиэко замялась.

— Я несу какую-то хрень. Но… Что наверное произошло с твоим мозгом за эти тридцать минут. Твой мозг не правильно выдаёт какие-то сигналы. Они говорят, что так не бывает.

— Я же говорил тебе, что я был в комме. Два месяца. Это долго. Вот там, наверное, что-то и произошло. Наши врачи тоже удивлялись, что я восстановился. А сейчас я сколько провалялся без памяти?

— Десять суток. Голова не болит?

— Хм! А, чему там болеть? Там же сплошная кость!

Я постучал кулаком по лбу. Тиэко улыбнулась.

— Они тебя чуть не убили, — сказала она.

— Но ты-то убила злодея?

— А ты откуда знаешь? — вскинула на меня взгляд девушка.

— Сначала громыхнуло сзади и я свалился, потом громыхнуло справа и мы оказались живы. Значит сдохли другие… Простая логика.

— В баре всегда лежит пистолет. А я умею им пользоваться.

Я покрутил в в удивлении головой.

— Ты крутая! Спасибо! Ты спасла мне жизнь.

— Да, ни хрена я не спасла тебе жизнь! Ты сам как-то выкарабкался! Этот ублюдок просадил тебе лёгкое навылет — пуля прошла в сантиметре от сердца. Второй пулей он пробил твою спину, раздробил на вылете правую ключицу и разорвал подключичную вену. Хорошо, что в доме есть тревожная кнопка, а в школе хорошие врачи. Охрана прибежала быстро. И отец с дедом. Там такое было!

— Да-а-а… Сходил за хлебушком…

— За каким хлебушком?

— Анекдот такой у нас есть. Рассказать?

— Расскажи, хотя мне сейчас точно не до смеха.

— А он и не смешной.

— Тогда — в самый раз.

— Ага. Пошел мужик в магазин за хлебом, а его переехал трамвай. И вот, катится голова по дороге и как треснется о тротуар. О, млять, говорит голова, как больно. Вот и сходил за хлебушком!

— Да-а-а, — поморщилась Тиэко. — Что-то типа того… Тебе хоть нос на место поставили, а то страшно смотреть было. На зомби был похож. Или а вампира, упившегося крови.

— О! Есть отличный сюжет для следующей манги.

Тиэко нахнурилась. Дедуушке не очень понравилась та манга именно дракой с якуда, но я его убедила ей издать.

Девушка нырнула в сумку и вынула книжку-мангу с анимешным лицом Тиэко. После нового случая с нами, манга раскупается со страшной силой. Продажи уже окупили расходы на печать в сто раз.

— Слушай, а как же моя выставка? Мы же улететь уже должны⁈

— Ну, какой тебе вылет? Тебе и шевелиться сейчас опасно.

— А чемпионат мира⁈ Бли-и-и-н! Я же выступать там должен был!

— Чемпионат завершился пять дней назад. Теперь тебе в спортзал на долго закрыта дорога.

— Ага, — сказал «мой внутренний голос». — Видали мы таких предсказателей.

— Цыц, — сказал я мысленно. — Работай над организмом молча.

— Врачи что говорят? — спросил я. — Сколько мне ещё лежать? Мне они не говорят.

— Месяц — точно. Ключицу собирали по кусочкам. Но ты не переживай. Папа оплатит лечение. Он договорился с вашим консульством. Наши тебе продлили визу. Травмы очень серьёзные. Сказали, что это надо везти аж в Москву, а это очень далеко. У вас, как и у нас… Лучшие врачи и клиники в столице. Только до Москвы, тебя могли бы не довезти. А здесь тобой занимаются лучшие врачи.

Тиэко вдруг шмыгнула носом и из глаз девушки потекли слёзы.

— Они бы и тебя убили и меня. Ты снова нас спас.

Я «офигел».

— Ты сдурела, что ли? Какой спас⁈ Тебя бы они не убили. Слышала ведь, что тот кто тебя ломал, говорил? Он убивает только за деньги! Что с ним, кстати?

— Я его тоже убила! Застрелила!

— Ни фига себе! — открыл я рот. — Зачем?

— А ты не понял, что он хотел со мной сделать?

— Что? — мой рот раскрылся ещё шире.

— То, что от меня хотят все эти мрази! — вскрикнула Тиэко и в палату заглянул мордоворот.

— Вот козёл! — сказал я и скривился. — Козлы!

Тиэко снова всхлипнула.

— Если бы не ты…

— Да-а-а… уж… Съездил, мля, на персональную выставку…

Тиэко немного поплакала, а потом сказала:

— Зато все твои картины сейчас взлетели в цене.

— О, как⁈ Нет худа без добра? У нас так говорят. Поговорка такая.

— Правильная поговорка. У нас тоже такая есть. Только твоего разрешения не было и продавать никто не может без тебя. Хотя ваш Союз Художников пытался ими распоряжаться. Де, это они привезли. Их, де, печати стоят на коробках и на выставку выставляли работы они.

— Чо⁈ — воскликнул я по-русски. — Не ох*ели они часом?

— Не понимаю, что ты говоришь! Госпожа Накамура просила тебя подписать договор, разрешающий ей продажу твоих картин.

— Она тоже, похоже, прих*ела, ваша госпожа Накамура, — сказал я, используя слово «фак», которое тоже использовалось японцами. — Пусть несёт договор с результатами аукциона. Обсудим.

— Я ей передам.

Она склонилась надо мной.

— Я люблю тебя, мой герой! — сказала Тиэко и поцеловала куда-то в нижнюю губу.

На носу у меня ещё была повязка она мешала полноценному поцелую, а её губы моему дыханию. Мне стало вдруг смешно, я чуть отстранился, вдохнул воздух и рассмеялся. Рассмеялся и застонал от боли в груди.

— Ой! Извини! Я забыла! — отпрянула от меня Тиэко.

— Ты хочешь чтобы я остался здесь навсегда? — спросил, осторожно смеясь, я.

— Да, я хочу, чтобы ты остался со мной!

Я посерьёзнел.

— Пока это невозможно, ты ведь понимаешь? Никто меня тут не оставит. Да и, похоже, на меня тут открыта охота. И если бы не я, на тебя бы никто не нападал.

— Мой отец разберётся с ними!

— В Союзе они меня не достанут. Тем более во Владивостоке. Пограничная зона! Особый контроль! Правда, домой надо ещё суметь добраться. А до этого постараться выжить. Может мне, и в правду, лучше уехать домой?

— Не бойся, тебя постоянно охраняют.

Я закрыл глаза. Что-то «щёлкнуло» и я оказался перед входом в дом, куда Тиэко намеревалась зайти. Тело уже не болело. Да и чего ему было болеть, когда я был цел и невредим и сопел в две дырки своего аккуратного ни разу не ломанного носа.

— Постой, — сказал я и Тиэко, уже взявшаяся за ручку двери остановилась, обернулась и посмотрела на меня.

— Что такое? — спросила она.

— Неудобно как-то… В доме есть кто-нибудь?

— А кому там быть? — девушка улыбнулась. — Все внизу. И прислуга там же. Да, не бойся. Отец знает, что ты мой парень и он не против, чтобы мы встречались.

— Хрена себе, «встречались», — сказал «мой внутренний голос». — Тебя сейчас отоварят по башке.

— Пошли, — она потянула меня за руку. — Я покажу тебе дом. С террасы осмотрим окрестности. Сверху вид красивее и не дует. У нас терраса застеклённая.

Тиэко смотрела на меня просяще-жалобно, и я не смог ей ни сказать про якудза, спрятавшихся где-то в ближайших кустах какого-то вечнозелёного растения и которые проникнут вслед за нами в дом, ни отказаться от «осмотра дома». Тем более, что папа-якудза, млять, «не против, чтобы мы встречались»

— Пошли, — сказал я, мысленно вздыхая.

Тиэко открыла дверь, вошла. Я вошёл следом и прикрыл дверь. Начинало слегка поколачивать. Тиэко разулась и вышла в холл. Я, боясь оглянуться, шагнул в холл в обуви. Тиэко обернулась, нахмурилась и сказала, глядя на мои туфли:

— Надо разуться. Потом её взгляд перешёл на что-то, появившееся у меня за спиной и её глаза расширились.

Шаг назад и в сторону. Вижу фигуру, бьющую меня правой рукой в затылок.

— Да? — удивляюсь я. — Рукой? Кулаком?

На кулаке вижу кастет, перехватываю пролетающую надо мной руку за рукав и беру первого якудза на «мельницу». Якудза перелетает через мою спину, а я, не отпуская его руку с кастетом бью второго якудза ударом ноги ёко-гири в грудь. Его пистолет вздрагивает и Тиэко вскрикивает. Якудза сворачивается в положение эмбриона. Я оглядываюсь и вижу оседающую на пол и держащуюся за живот девушку.

— Не-не-не, — говорю я, и снова стою перед входной дверью.

— Э-э-э-э… Постой, — сказал я, и Тиэко, уже взявшаяся за ручку двери, остановилась, обернулась и посмотрела на меня.

— Что такое? — спросила она.

— Неудобно как-то… В доме есть кто-нибудь?

— А кому там быть? — девушка улыбнулась. — Все внизу. И прислуга там же. Да, не бойся. Отец знает, что ты мой парень и он не против, чтобы мы встречались.

— Млять! — подумал я. — И что делать? Так и прыгать туда-сюда? И плодить миры, где нам хреново? А, с другой стороны… Что так хреново, что так хреново,но не очень…

— Пошли, — она потянула меня за руку. — Я покажу тебе дом. С террасы осмотрим окрестности. Сверху вид красивее и не дует. У нас терраса застеклённая.

Тиэко смотрела на меня просяще-жалобно, и я не смог ей ни сказать про якудза, спрятавшихся где-то в ближайших кустах какого-то вечнозелёного растения и которые проникнут вслед за нами в дом, ни отказаться от «осмотра дома». Тем более, что папа-якудза, млять, «не против, чтобы мы встречались»

— Пошли, — сказал я, мысленно вздыхая.

Тиэко открыла дверь, вошла. Я вошёл следом и прикрыл дверь. Начинало слегка поколачивать. Тиэко разулась и вышла в холл. Я, боясь оглянуться, шагнул в холл в обуви. Тиэко обернулась, нахмурилась и сказала, глядя на мои туфли:

— Надо разуться. Потом её взгляд перешёл на что-то, появившееся у меня за спиной и её глаза расширились.

Шаг назад и в сторону. Вижу фигуру, бьющую меня правой рукой в затылок.

— Да? — удивляюсь я. — Рукой? Кулаком?

На кулаке вижу кастет, перехватываю пролетающую надо мной руку за рукав и беру первого якудза на «мельницу». Первый якудза перелетает через мою спину, а я, не отпуская его руку с кастетом, бью второго якудза круговым ударом ноги по руке с пистолетом. Бахает выстрел и пистолет вылетает из руки якудза. Следующий мой удар ушира левой ногой ему в живот отправляет стрелявшего в нокдаун.

Очередным ударом ноги я ломаю руку первому якудза и обрушиваю каблук ботинка ему на лицо. Под ногой что-то хрустит, но я уже смотрю на другого. Он пытается что-то найти у себя за пазухой.

— Второй пистолет? — успеваю подумать я и бью его кулаком сверху по затылку. Снова хруст.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Другая жизнь. Назад в СССР-2

Content

Другая жизнь. Назад в СССР-2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Nota bene