Дж. Т. Грейтхаус

Рука Короля Солнца

J. T. Greathouse

The Hand Of The Sun King

© Jeremy Te Grotenhuis, 2021

© В. Гольдич, И. Оганесова, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Посвящается Ханне.

Я сказал, что хочу быть писателем.

А ты все равно вышла за меня.

Я не могу представить большего жеста любви

Часть I. Ученик

Глава 1. Обретение имени

Бабушка разбудила меня посреди ночи и велела помалкивать. Она повела меня через лес по полузабытым тропам, неизвестным сиенским солдатам. Под моими обутыми в сандалии ногами ломались ветки, влажный подлесок щекотал икры. Крики сов и лисиц разносились в прохладном темном воздухе. С безоблачного неба лился яркий свет луны и звезд, отчего ночь казалась холоднее. Сонная растерянность сменилась страхом.

Знала ли мать, что бабушка меня увела? И куда мы шли? Мне хотелось задать эти вопросы, но я не осмеливался. Мою бабушку окружала аура таинственности, и, хотя она жила под одной с нами крышей, бабушка казалась мне существом из окутанного тенями мифа.

Несколькими ночами ранее я лежал без сна, завернувшись в шелк и хлопок, и слушал, как бабушка с матерью спорили по другую сторону стены из промасленной бумаги. Утром мой отец уехал по делам, и присутствие бабушки заполнило пустоту, которая после этого образовалась. Она открыто поносила сиенцев, а мать, которая была замужем за сиенцем, в свою очередь, возражала против ее обобщений и неприкрытой ненависти.

У меня не вызвало удивления то, что бабушка стала жить с нами, под кровом сиенца, с дочерью, которую презирала, и зятем, которого ненавидела. Но я был маленьким мальчиком, мало знал о Сиене и совсем ничего о народе бабушки и их богах, и мне не приходило в голову, что я стану орудием в долгой и горькой войне между ними.

– Ты и твой брат получили имена в возрасте шести лет, однако твоему сыну уже восемь, но он так еще и не назван, – сказала бабушка, и ее голос слегка приглушила бумажная стена.

– Когда мы получали имена, это не являлось преступлением, – ответила моя мать. – И не представляло опасности.

Их разговор казался мне лишенным смысла. У меня было имя, Вэнь Ольха, которое дал мне отец в соответствии с семейными традициями своего клана и преемственностью собственного имени – Вэнь Палисандр. Зачем мне еще одно?

– Если не сейчас, то никогда, – резко сказала бабушка. – И ему ничего не останется, как служить завоевателям. Неужели ты бы хотела, чтобы он стал бюрократом империи и занимался подсчетами выгоды, которую можно получить от налогов с голодающих деревенских жителей, неспособных ничего заплатить? Именно на этот путь направляет его твой муж.

В голосе матери послышались слезы.

– Ты не получишь моего сына для своей войны.

– Значит, лучше сделать из него врага богов? Врага собственной семьи?

Сверчки заполнили наступившую тишину. Мне больше не хотелось спать, меня взволновали разговоры про богов и войну. Я знал только одного бога – императора Сиены, чьи ритуалы я начал изучать в прошлом году с наставником. Я видел демонстрацию его могущества на праздновании Нового года, когда сиенские волшебники – Руки императора – метали сферы радужного пламени и они танцевали между звездами. Я боготворил императора и благоговел перед мудрецами вместе с отцом, как он со своим отцом и так далее до самой туманной глубины веков. О каких богах говорила бабушка?

– Я не стану заставлять его сражаться, – сказала бабушка. – Неужели ты откажешь сыну в праве на половину его наследия?

Я не услышал ответа матери, но, когда шел в лес вслед за бабушкой, спотыкаясь и не до конца проснувшись, по едва заметной тропе, я понял, о чем, возможно, шла речь.

В чаще перед нами появились связанные между собой бревна. Тропа вела к ивовым воротам, старым и хрупким, заброшенным много лет назад, однако их охраняли три каменных волка. Один стоял посреди тропы. Остальные сидели с двух сторон от ворот.

– Храм Пламени, – сказала бабушка и указала на двух одинаковых волков. – Окара и его сестра Толлу. Их мать, Волчица Атери, подруга огня. Запомни их имена, мальчик.

Я всегда был для нее мальчиком. Она никогда не называла меня моим сиенским именем.

Мы с бабушкой прошли мимо волков. Я шарахнулся от них, однако запомнил имена, как она велела. Атери стояла, опустив голову, приготовившись к атаке. Толлу выглядела спокойной и гордой, с укороченной морды смотрели пронзительные глаза; Окара показался мне самым страшным из всех. На его морде я видел многочисленные шрамы, один из которых пересекал правый глаз, волк злобно скалил зубы. Позднее бабушка рассказала мне истории про этих странных богов – о мудрости Атери, благородстве Толлу и коварстве и жестокости Окары. В ту ночь она провела меня за руку – крепко, но нежно, – мимо волков-богов, через ворота, в храм.

Лунный свет смягчал красную и желтую краски Храма Пламени. Бумажные ширмы давно повесили на окна, и бо́льшую их часть покрывали дыры, а одна образовалась после упавшего стебля бамбука. Колония летучих лисиц цеплялась за скобы в потолке и наблюдала за нами блестящими глазами. Внутри сильно пахло гуано.

Бабушка подвела меня по ступенькам к алтарю в центре храма. Она распустила волосы, и ее рыжие, тронутые сединой локоны упали на плечи.

Как у всех детей сиенцев, голова у меня была выбрита по бокам.

Бабушка нахмурилась и развязала мой пучок волос, так похожих на ее, но тщательно расчесанных по настоянию отца, – они рассыпались и щекотали уши.

Бабушка рукой стерла с алтаря накопившуюся за годы пыль, но не стала наводить в храме порядок, что резко контрастировало с ритуальной любовью сиенцев к чистоте, отличавшей и моего отца. Наши богослужения были связаны с ароматическими палочками, изящными резными и раскрашенными идолами, а также храмами, которые убирали, полировали, чистили и раскрашивали старательные монахи.

В сознании сиенцев богослужение не могло начаться, пока мудрецам не будет оказана заслуженная честь и их не пригласят в священное место.

Религия бабушки была связана не с известными мне обрядами и ритуалами, а концентрировалась вокруг огня и крови. Она велела мне сесть на каменную поверхность алтаря и достала из сумки нож из черного стекла. Почувствовав мой страх, бабушка поджала губы и положила нож на алтарь рядом со мной.

Ее запрещенные законом действия, неподвижность и тишина ночи, а также необычность других артефактов, которые она вынула из сумки – глиняная чаша, кисточка для письма, лист рисовой бумаги, закупоренная тыква и свиток из деревянных планок, перевязанных кожаной лентой, – вызвали у меня тревогу. И вновь я спросил себя, зачем бабушка меня сюда привела; мне захотелось спрятаться под свое любимое одеяло и чтобы эти странные предметы оказались лишь сном.

Она отошла к задней части алтаря и открыла маленькую медную дверь – это был единственный металл, который я видел в храме, – посмотрела в темноту за дверью, и ее взгляд показался мне отрешенным, морщины вокруг глаз стали отчетливее – бабушка что-то вспоминала.

– Прежде, – тихо заговорила она, – ведьма ухаживала за алтарем днем и ночью. Прежде здесь горело Первое Пламя, зажженное от огня, что отличал человека от животных. Теперь остались лишь холодные угли и пепел.

Бабушка принялась складывать поленья в очаг, а потом протянула руку в темноту. Я наклонился через край алтаря, пытаясь понять, куда исчезает ее рука.

Она щелкнула пальцами, и в этот момент тропа моей жизни изменилась. Я в первый раз ощутил пьянящий трепет магии. Мою грудь наполнил лихорадочный жар, который пробежал по ребрам и плечам и дальше вниз по спине. Зернистая структура дерева и камня стала четкой, как писание древнего бога.

Это острое ощущение заставило меня вспомнить один из первых уроков моего наставника, Коро Ха, который состоялся в прошлом году. Мы изучали мою генеалогию, список предков отца, уходивший к первым представителям нашей семьи. Один из множества текстов, которые мне предстояло выучить наизусть перед имперскими экзаменами.

Хотя мой отец был купцом среднего статуса, наше семейное древо в своих корнях имело могущественных и влиятельных людей. Величайший из них, Вэнь Могучий-Дуб, являлся Рукой императора, волшебником и генералом, участвовавшим в покорении повелителей лошадей степи Гирзан. Мне казалось невозможным, что я, сын купца, мог проследить своих предков до столь ошеломляющих высот власти.

– А я смогу стать Рукой императора? – спросил я у Коро Ха.

– Может быть, если будешь упорно трудиться. – Его позабавили мои детские амбиции. – Тропа в будущее не определена.

– А ты мог бы им стать? – спросил я.

Он в ответ рассмеялся.

– Нет, не думаю. И я бы не хотел такой чести, даже если бы мне ее предложили.

Его ответ меня смутил. Мой отец всегда говорил о наших предках, выставляя их примером, к которому мы должны стремиться. Его миссия в жизни состояла в том, чтобы приблизить нашу семью к прежним высотам, а для этого требовалось богатство – именно его он добивался – и престиж. Он говорил, что его я смогу обрести при помощи образования и на службе империи.

– А почему ты не хотел бы стать Рукой императора? – спросил я у Коро Ха. – Ведь не существует большей чести?

– За власть всегда приходится платить, – ответил Коро Ха. – Я слышал, хотя и не знаю, так ли это, что в обмен за дар владения магией император может видеть глазами Руки. А некоторые даже утверждают, что император слышит эхо каждой его мысли. В любом случае я предпочитаю выбирать собственную тропу в мире. Власть есть бремя, которое я не хочу взваливать на свои плечи.

– Но это же просто отговорка, – сказал я. – Если бы ты обладал властью, то не позволил бы себе ее упустить. Ты потерпел поражение, а теперь делаешь вид, что не хочешь ею обладать. Я же одержу победу, восстановлю семью Вэнь и стану величайшим волшебником из всех, когда-либо служивших империи.

– Неужели? – спросил Коро Ха, которого развеселили обвинения семилетнего ученика. – Даже более великим, чем сам император?

Его вопрос заставил меня задуматься.

– Нет, вторым после него, – заявил я.

Коро Ха рассмеялся.

– Ну, в таком случае нам пора вернуться к занятиям, – сказал он.

Из очага донеслось потрескивание горящего сухого дерева, каменный алтарь подо мной начал нагреваться и отвлек меня от воспоминаний. Моя родословная всегда фокусировалась на стороне отца, но теперь я понял, что она сильна и у моей матери. Моя бабушка не была Рукой императора, но она владела магией. Правильный маленький сиенец сбежал бы от такой ереси и предал бабушку отцу.

Однако амбиции уже пустили во мне корни – и отец стал тому причиной, – но я не слишком близко к сердцу принимал его желание восстановить славу семьи. Его планы на меня являлись бременем, которое я нес с того самого момента, как стал достаточно взрослым, чтобы ощущать давление его надежд.

Я старался достойно нести это бремя, но только как сын, который выполняет свой долг. Однако щелчка пальцев бабушки оказалось достаточно, чтобы в моей душе что-то изменилось, а в сердце зажглось пламя. Я желал подобной власти так же сильно, как сделать следующий вдох. Когда она сотворила завиток пламени, я на мгновение почувствовал структуру, объединявшую и управлявшую всеми вещами, и ее заклинание пронеслось сквозь меня, точно сама свобода. Ничего подобного, обладавшего такой правдой и силой, я еще не встречал в своей короткой жизни – и никогда не встречу, даже читая самые важные тома канона Сиены. Разве я мог мечтать о чем-то другом?

Бабушка откупорила тыкву и налила чистый, крепкий алкоголь в чашу, развязала деревянные дощечки, и ее губы начали произносить незнакомые мне слова, пока она их изучала. На дощечках были начертаны диковинные символы, меньшего размера и не такие сложные, как сиенские логограммы, которые я изучал с Коро Ха. Последние три дощечки оказались пустыми.

– Дай мне руку, – сказала бабушка. – Ту, которой ты пишешь.

Узор шрамов, шедших вдоль линий ее правой ладони, слегка светился, точно лунное сияние на тихой воде. Прежде я никогда этого не замечал. Я невольно прижал ладони к коленям.

– Успокойся, мальчик, – сказала она. – Я не стану делать с тобой ничего из того, что не делали в свое время со мной или с твоей мамой.

Страх перед ножом мне мешал, но она предлагала мне заглянуть за вуаль тайны, которую носила всю мою жизнь. Более того, она дала мне вкусить магии, тем самым разбудив жажду большего – жажду, которая со временем приведет меня к высотам репутации и безднам катастрофы.

Я протянул правую руку. Бабушка сделала один надрез, и я закричал, но она крепко держала мое запястье. Кровь капала с моей ладони в чашу с алкоголем. Наконец она меня отпустила, я отстранился от нее и посмотрел на рану. Она была неглубокой и шла вдоль центральной складки ладони. Шрам будет незаметен, если его не станет искать знающий человек.

– Посмотри сюда, мальчик, – сказала бабушка. – Я знаю, что тебе больно, но ты должен смотреть. Твоя мать не станет тебя учить. Однажды у тебя будут собственные дети. Я не могу заставить тебя дать им правильные имена, а к тому времени я, скорее всего, умру, но пусть Окара съест мою печень, если я не сделаю все, что в моих силах, чтобы сохранить наши обычаи. А теперь смотри. И запоминай.

Я отвел взгляд от раны. Бабушка серьезно кивнула и подождала, когда я кивну ей в ответ, прежде чем продолжать. Она разрезала свой большой палец кончиком ножа и смешала нашу кровь и алкоголь при помощи кисточки для письма. Затем она провела кисточкой по одной из чистых дощечек. Кровь и алкоголь впитались в дерево.

Она прижала рисовую бумагу к дощечке, сняла ее и расправила на алтаре. Я наклонился поближе, пытаясь понять, куда она смотрит.

– Вот. – Она указала пальцем на одно неровное пятно, потом на другое. – Твое имя.

Окровавленным кончиком ножа она вырезала на дощечке два символа, немного похожих на пятна на бумаге. Затем бабушка произнесла что-то на невнятном невыразительном языке и попросила меня повторить. Я не понимал произнесенных мной звуков, но они резонировали во мне, как могущество, которое я ощутил, когда она сотворила пламя.

– Таково твое истинное имя, мальчик. Глупый-Пес. Полагаю, у богов есть чувство юмора. – Она указала на другие дощечки.

– Вот мое имя, Сломанная-Ветка. Думаю, это пророчество. И твоей матери, хотя она потеряла на него право, когда вышла замуж за сиенца. – Символы на дощечке были стерты. – И твой дядя, Хитрый-Лис.

Мой взгляд задержался на третьем имени, которое разбудило воспоминание из самого раннего детства. Однажды, когда отец куда-то уехал по делам, странный, взъерошенный мужчина явился в наш дом. Моя мать отсылала нищих с добрыми словами, давала им несколько монеток и чашку риса, но когда она увидела того мужчину у ворот наших владений, ее охватил гнев и она застыла на месте.

– Ты осмелился прийти в мой дом? – потребовала она ответа, а я наблюдал за их разговором с порога гостиной. – Неужели ты устал ночевать в пещерах и кустах, где за тобой охотятся, как за лисом?

Мужчина улыбнулся, показав сломанный зуб.

– Я считал, что любовь к семье является одной из главных ценностей сиенцев. Ты больше не любишь брата?

– Здесь ничего для тебя нет, – ответила моя мать. – Уходи, пока я не отправила гонца в гарнизон.

Он поднял руки и вытащил из рукава листок бумаги.

– Передай это от меня маме.

– Я не собираюсь делать тебе одолжений, – поджав губы, заявила мама.

– Ну, тогда скажи, чтобы она соблюдала осторожность, – попросил он, – и что мы перебираемся на Север, в Грейфрост, если она пожелает к нам присоединиться.

– Я не стану этого делать, – твердо сказала мама.

– В таком случае ты подвергнешь себя опасности, – резко сказал он, и в его глазах загорелся гнев. – Себя и своего сына. Меня будут искать, и, хотя ты предпочла бы забыть о том, что я твой брат, сиенцы это будут помнить всегда.

Когда мужчина повернулся и ушел, мама меня обняла и принялась шепотом успокаивать, хотя страх испытывала она, а не я.

Через три дня в наши владения пришел патруль сиенцев и солдаты все обыскали. Ногти матери впились в мои плечи, когда солдаты открывали ее сундуки и разбрасывали по дому вещи.

– Ты имела какие-то контакты с повстанцем по имени Хитрый-Лис? – потребовал ответа капитан.

«Нет», – ответила моя мать. А известно ли ей что-то о местонахождении беглой ведьмы Сломанная-Ветка? «Нет», – ответила моя мать – и тут она была честна, потому что в тот день, когда нас посетил грязный мужчина, бабушка исчезла и не появлялась целую неделю после того, как солдаты ушли, строго приказав матери сразу сообщать о появлении членов ее семьи.

Я был тогда совсем маленьким и не понял, почему моих дядю и бабушку разыскивали солдаты или почему мама разрешала бабушке жить с нами, а брату отказалась помочь.

Я лишь знал, что после возвращения отца, когда он узнал от управляющего о том, что произошло в его отсутствие, он заявил, что вышвырнет бабушку из своего поместья.

– Она стареет, – умоляла мама, пока я прятался в углу, сдерживая слезы, понимая, что они только вызовут гнев отца. – Мой долг в том, чтобы о ней заботиться. Она ни для кого не будет угрозой. Ее преследуют за преступления, совершенные много лет назад!

Отец смягчился, но обещал, что, если солдаты еще раз обыщут поместье, колодец его сочувствия иссякнет навсегда. В следующие четыре года солдаты больше к нам не приходили, и временами казалось, будто отец забыл о том, что под нашей крышей жила беглянка, – во всяком случае, делал вид, что забыл.

Бабушка немного помолчала, изучая имена своего сына и дочери, потом сложила все дощечки и сказала:

– Нужно еще кое-что сделать.

Она положила испачканный кровью листок рисовой бумаги на поверхность алкоголя, подожгла его при помощи свечи с алтаря и подождала, когда пепел осядет на дно чаши. Затем она сделала несколько больших глотков смеси крови, пепла и алкоголя, после чего предложила выпить из чаши мне. После того как я выполнил ее просьбу, она заставила меня повторить молитву обретения имени. Слова для меня оставались бессмысленными, я произносил их на ее языке, который тогда еще даже не начинал учить.

Мне тогда и в голову не пришло, что наши скромные имена, вырезанные на дереве и запечатанные кровью, однажды прозвучат в принадлежащих империи огромных залах с колоннами.

Глава 2. Обучение

В течение следующих четырех лет бабушка рассказывала мне о культуре своего народа – теперь уже нашего, ведь я получил огненное имя. Она учила меня найэни – родному языку нашей страны, и просила всегда говорить с ней на нем, когда мы оставались вдвоем. Под покровом темноты мы занимались Железным танцем, используя штыри вместо мечей. Она учила меня названиям звезд и умению читать ручьи в лесу после дождя. По ночам я наслаждался ее тайными знаниями.

По контрасту мое сиенское образование стало тяжелым трудом. Коро Ха, мой наставник, был родом из Тоа-Алона, далекой бедной провинции империи, находившейся на южной окраине. На моего отца произвели впечатление его высокий рейтинг и рекомендательные письма, и он нанял его для того, чтобы Коро Ха подготовил меня к имперским экзаменам, которые мне предстояло сдавать в Найэне, когда мне исполнится семнадцать лет. Коро Ха взялся за эту работу с удовольствием и делал ее исключительно эффективно.

Через два года я научился читать 10 000 сиенских логограмм и писать половину из них по памяти. Через три года мог цитировать афоризмы мудреца Путника-на-Узком-Пути – достаточно было назвать страницу и строку. Через четыре составлял комментарии к классической поэзии – а потом переделывал их дюжины раз, пока они не удовлетворяли высоким требованиям Коро Ха.

– Он прилежный ребенок, – сказал Коро Ха отцу, когда мне исполнилось двенадцать, – только немного сонный.

Мы сидели в беседке, выходившей на скромные сады нашего поместья.

Отец вернулся домой на короткий срок между своими путешествиями купца и воспользовался этим, чтобы выяснить, каковы мои успехи. Он и Коро Ха сидели за низким столиком, а я стоял рядом на коленях.

Колени у меня болели, но я не мог жаловаться в присутствии отца.

Я страстно желал его одобрения, ведь, если он считал, что мои занятия продвигаются вполне успешно, он был добр ко мне – и моей матери доставалось меньше неприятных слов за время его недолгого пребывания дома.

Отец погладил тонкие косички бороды и внимательно посмотрел на меня.

Я постарался не смотреть на Коро Ха в поисках поддержки. Запах табака от отцовской трубки смешивался с тонким ароматом чая из хризантем. Коро Ха наполнил первую чашку для отца, потом свою из глиняного чайника и отставил его в сторону, чтобы слуга налил в него кипящую воду. На подносе стояла третья, пустая чашка.

– Каковы три столпа общества? – спросил отец.

– Отношения между отцом и сыном, мужем и женой и старшим братом с младшим, – сразу ответил я.

Это был один из главных законов, начало любого экзамена.

– Что есть император по отношению к своему народу? – продолжал отец.

– Он отец всем.

– Если народ голодает, каков долг императора?

– Накормить народ.

– Если императору что-то грозит, в чем состоит долг его народа?

– Защищать его.

– Если народ подвергает себя опасности, в чем долг императора?

– Указать верный путь.

Отец кивнул и наполнил мою чашу. Я сделал глоток и встретил его одобрительный взгляд.

– Ты хорошо усвоил принципы, – сказал отец.

– Если позволите, Мастер Вен, – сказал Коро Ха с легким поклоном.

Он повернулся ко мне и заговорил с отстраненным выражением, как и положено наставнику с учеником-сиенцем – отношение старшего брата сиенца к младшему.

– Если продолжить серию вопросов твоего отца, позволь предложить тебе дилемму, – сказал Коро Ха. – Каковы отношения императора с министрами?

– Император должен управлять министрами, как муж, а министры давать ему советы, как жена, – ответил я.

– Когда министра тревожит руководство императора, в чем состоит его долг?

– Жена может мягко укорять мужа и предложить ему новый курс, так и министр имеет право давать советы императору.

– А если император отвергнет совет? – спросил Коро Ха.

– Министр должен принять волю императора.

– А если император не прав?

Я едва не подавился чаем. И посмотрел на Коро Ха, забыв о правилах приличия. Во время наших уроков мы обходили стороной подобные вопросы. Он ставил эксперименты, и я принимал роль жены дурака, пьяницы или младшего брата, вынужденного сохранять верность старшему брату – тирану, или министра, которому император поручил нечто отвратительное. Эти эксперименты были самым интересным в обучении Коро Ха, но я сомневался, что мой отец их бы поддержал.

– Вэнь Ольха? – заговорил Коро Ха. – Если тебе требуется конкретный пример, давай предположим, что император ввел слишком тяжелый налог в одной из своих провинций. Что, если он нарушил свой долг отца народа и в результате провинция будет голодать? Что, если после того, как императору сообщат о его ошибке, он откажется уменьшить налог? Что следует сделать министру в таком случае?

Его вопрос изрядно меня удивил. Коро Ха, как и всякий разумный человек, знал, что голод и нищета царят на севере Найэна, где до сих пор продолжалось восстание моего дяди, о котором бабушка не раз говорила, когда порицала империю. Неужели он заметил какие-то следы моих ночных уроков? Мешки под глазами и синяки на руках?

Или он видел, как мы с бабушкой выскальзывали из сада в лунном свете? Возможно, он уловил какие-то подводные течения моих мыслей или нюансы в сочинениях и разговорах?

– Правильны или ошибочны действия императора, известно лишь вечным божествам, – сказал я, посмотрев наставнику в глаза. – Только они могут в чем-то упрекнуть императора, исполняя роль отцов. Министр не смеет так поступать, ведь жена не может восстать против мужа.

Коро Ха вздернул подбородок и удовлетворенно улыбнулся. Он посмотрел на отца и вернулся к роли подчиненного.

– Для своего возраста мальчик все прекрасно понимает.

– Да, – согласился отец.

Он указал на соседний с собой стул, я сел и стал пить чай вместе с ними, изо всех сил стараясь не смотреть на Коро Ха. Потом отец стал задавать вопросы на другие темы: о моей матери, о чтении классических произведений, об истории – Коро Ха сказал, что у меня к ней склонность. Таким образом, отец исполнил свой долг следить и вести за собой наш дом, несмотря на долгие отсутствия.

Отец прекрасно ко мне относился, когда я был маленьким. У меня остались смутные детские воспоминания, не до конца оформившиеся и почти мифические, – как я под теплым летним солнцем ездил у него на плечах по саду. О его усах, которые щекотали мою щеку, когда он качал меня на колене и рассказывал глупые истории, полные бессмысленных рифм. Но по мере того, как его торговля расширялась, счастливые дни становились все более редкими, а с появлением Коро Ха мне требовалось их заслужить.

Когда мы допили чай, отец нас отпустил. Коро Ха и я поклонились ему и задом вышли из его кабинета. На садовой дорожке, когда отец уже нас не видел, я бросил на Коро Ха холодный взгляд.

– Только не надо дуться, Вэнь Ольха, – сказал Коро Ха. – Твой отец остался доволен твоим ответом, разве не так?

– Я не думаю, что ему понравился ваш вопрос, – сказал я. – Во всяком случае, мне он совсем не понравился.

– Разве ученику подобает быть недовольным наставником?

– А что, если я бы сказал, что министру следует восстать против императора? Как ты думаешь, ты бы сохранил свое место в нашем доме?

– Почти наверняка, – ответил Коро Ха. – Я получил очень хорошие рекомендации. Если бы ты плохо ответил, твой отец остался бы недоволен, а я позаботился бы о том, чтобы ты в следующий раз давал правильные ответы.

Я скрестил руки на груди и продолжал идти вслед за ним. Он спрятал кисти в рукава своих одеяний. Солнечный свет пробивался сквозь листву женьшеня, и на тропинке свет смешивался с тенью.

В ветвях деревьев чирикали птицы. Журчал ручей, протекавший через наш сад. До меня донесся плеск карпа, который охотился на водомерок.

– Вы пытались поставить меня в трудное положение? – спросил я.

Коро Ха покачал головой.

– Всю жизнь тебе будут задавать подобные вопросы, Вэнь Ольха, и не имеет значения, сколько раз ты прежде давал правильные ответы. Такие вопросы проверяют не только твои знания, но и верность. Хорошее образование и имя помогают, но у тебя не такая кожа, неправильные волосы и не все в порядке с материнской линией. Я хочу, чтобы ты добился успеха, несмотря ни на что. Иногда ценой успеха станет унижение или предательство собственного сердца. Твой отец это понимает.

Я убежал от него в свою комнату, заперся и не выходил до конца дня. Бабушка научила меня быть гордым и считать, что все, чему меня учит Коро Ха, есть лишь препятствия и недостатки. Более того, я был уверен, что обязательно познаю тайны магии, которые существовали как по отцовской, так и по материнской линии. К тому же я помнил ошеломляющее, подобное удару грома, понимание устройства мира, когда она щелкнула пальцами и зажгла огонь.

Четыре года спустя я все еще стремился снова познать это ощущение, точно мечтающий заполнить пустой желудок нищий, которого преследуют воспоминания о последней трапезе.

В ту ночь бабушка разбудила меня, постучав в мое окно.

Я встал, надел штаны и рубашку из домотканого хлопка – простую одежду, хорошо пропускавшую прохладный летний ветер, – проскользнул по коридорам и встретился с ней в саду. Как и всегда, мы отправились в Храм Пламени.

Бабушка продолжила свои уроки историями о первых героях Найэна, которые правили мелкими королевствами до появления Королей Солнца. Она вела пальцами по рунам, и я читал истории о Хрупкой Сове, которая не могла охотиться или сражаться, но сумела обмануть дракона и заставить его разделить с ней тайну письменности; о Коричневой Собаке, подружившейся с лисом-демоном и научившейся изменять форму, становясь любым зверем; о Железном Клыке, в своих снах встретившем богов волков и с их помощью создавшем из разных городов Найэна королевство, простиравшееся по всей длине нашего острова.

По сравнению с уроками Коро Ха занятия с бабушкой всегда захватывали мое воображение. Литература сиенцев, по моему опыту, состояла из рассуждений о морали и аналогий. По контрасту, истории Найэна наполняли приключения, страсть и – самое главное – магия. Финал сиенских повестей легко предсказать, если понимаешь правила и доктрину. А в сказаниях бабушки постоянно возникали самые неожиданные повороты, а также легенды о стойкости и мужестве. Тем не менее они казались мне пустой тратой времени и лишь сильнее возбуждали стремление к магии.

Когда история Железного Клыка подошла к концу, бабушка сложила книги в сундук, стоявший рядом с алтарем, и мы перешли к занятиям Железным танцем. Мы продолжали использовать штыри вместо затупленного железа, ведь синяк на лице или руке легче объяснить, чем сломанную руку. В храме разгуливало эхо наших ударов, меня наполняли энергия и дикость, и я получал удовольствие, давая выход энергии, сосредоточившись только на следующем взмахе ее оружия, а мои руки и ноги реагировали словно сами по себе.

Мы закончили занятие, сильно вспотев. Я изучал обычный набор синяков, а бабушка разглядывала свой локоть, куда пришелся один из моих ударов. Она сказала, чтобы я сел на край алтаря, и протянула мне тыкву с водой.

– Ты делаешь успехи, – проговорила она, слегка задыхаясь.

Я улыбнулся и выпятил грудь. Гордость – еще одно чувство, которое, по правилам хорошего тона, считалось сиенцами неуместным.

– Настанет день, когда я буду лучше, чем ты, – заявил я.

– Неужели? – Она усмехнулась.

– Да! – Я вытер рот и протянул ей тыкву. В темноте я увидел сеть белых шрамов на ее руке. – И тогда ты начнешь учить меня магии, хочешь ты того или нет.

Я ожидал выговора. Почти каждую ночь я просил ее научить меня тайнам ее искусства, указывая на какие-то новые умения, которыми мне удалось овладеть. И всякий раз она мне категорически отказывала. Но в ту ночь, когда она пила воду из тыквы, бабушка внимательно посмотрела на меня, точно впервые задумалась над моей просьбой.

– Ты еще не готов учиться, – наконец ответила она, поставив тыкву между нами, и я уже собрался высказать ей свое неудовольствие, когда она встала. – Но, быть может, ты готов смотреть.

Я ощутил волнение в груди, которое быстро распространилось до кончиков пальцев рук и ног. Мне с трудом удалось подавить желание броситься вперед, и я последовал за ней во двор за Храмом Пламени. Он зарос побегами ивы, в том числе и пересохший фонтан, который находился в его центре. Возле фонтана стояла одинокая беседка. Бабушка опустилась на колени напротив нее, и я видел лишь силуэт на фоне тусклого света лунного полумесяца.

– Смотри внимательно, Глупый-Пес, – сказала она. – Я не стану тебе ничего больше показывать до тех пор, пока ты не будешь готов учиться самостоятельно. Только боги знают, когда это произойдет, – с такой пустой и глупой головой, как у тебя.

Между тем в моей пустой и глупой голове зрел план. Я вспомнил порыв силы, который почувствовал, когда она зажгла очаг и дала мне имя: все мое тело наполнило тепло, я остро ощутил окружающий мир и восторг свободы. И, хотя в тот момент она спрятала от меня руку, а сама оставалась в тени, я подумал, что смогу понять ее магию только на основе чувства.

Воздух наполнился ароматом жженой корицы. Мои чувства обострились, превратив каждый камень во дворе, каждую ветку, каждый шорох в ивах в нечто бесконечно сложное и важное. Пока я смотрел, сила напоила кости бабушки, окутала и изменила ее плоть. Я закрыл глаза и сосредоточился на маслянисто-железном ощущении волшебства, которое она творила, и изменениях в ткани мира.

Меня окатил отпечаток ее заклинания, кожу стало покалывать, а мышцы начали сжиматься в ритме ее превращения. Когда оно закончилось, я ощутил внезапный холод, словно меня окатили ледяной водой, и услышал хлопанье крыльев.

Я открыл глаза. На гнилых скобах беседки устроился орел. Я знал, что это бабушка, потому что чувствовал продолжение ее силы. Но со стороны казалось, будто там сидит птица.

Я смотрел на нее, и мной овладел благоговейный страх, подобный задержанному вдоху. Я наполовину верил, что она читала мои мысли или почувствовала мои прикосновения, когда я следил за узором ее магии, ведь я не знал пределов ее могущества. Она молча наблюдала за мной, потом спрыгнула на землю и исчезла в темноте.

Сворачивание ее магии оказалось быстрее, чем изменение. В конечном счете вещи хотят быть тем, чем являются, и это верно относительно людей в большей степени, чем что-то другое. После того как бабушка вернулась в прежнюю форму, запах гари и тревожная сила магии окружали ее, точно табачный дым.

– Сегодня ты видел достаточно, мальчик, – сказала она. – Ты просишь старую женщину слишком о многом, вредный щенок. У меня болят колени. Отнеси меня обратно в дом.

Несколько дней спустя в беседке у пруда, где Коро Ха часто давал мне уроки, мы с ним повторяли Классику Высокой веры, главный текст религии сиенцев. В отличие от историй бабушки, прятавших мораль в мифе, сиенцы передавали ее, как и все остальное, через духовность: афоризмы и указания. Ближе всего к богам находился император, чье имя никогда не менялось, он построил империю из отдельных сиенских королевств при помощи изначальных божеств. До Сиены существовал лишь хаос, и цивилизацию создали мудрецы – первые Голоса императора.

Я был совсем маленьким, и мне удалось примирить две мифологии, которым меня учили, – моей бабушки и сиенцев, – объединив ее волчьих богов и изначальных божеств. Они являлись предшественниками императора, и их забыли только потому, что он занял их место, как сын однажды заменяет отца.

По мере того как я становился старше, я начал понимать, что религия бабушки являлась не проявлением эксцентризма, а преступлением в глазах сиенцев. Ее храм сохранился только благодаря тому, что сиенцы его просто не нашли и боги не помогали императору, а были его врагами.

В тот день я наткнулся на цитату мудреца Ю Несущего-Огонь в Классике Высокой веры: «Там, где ты видишь народную веру, знай, что она произошла из благоговейного трепета перед небесными телами, в неведении сил природы и страхе перед зверями мира. Отнесем то, что можно спасти, к высокой вере; и уничтожим все, что приводит к отклонениям от нее.

И тогда невежественного можно будет привести к знанию, а отклонения – к согласию с волей императора».

Я положил книгу. У меня родился вопрос, который мне хотелось задать, но я не знал, как отреагирует на него Коро Ха. В свои двенадцать лет я уже считал себя очень умным и старался формулировать свои вопросы так, чтобы скрыть источник любопытства.

– Я не хочу обвинять великого мудреца в непоследовательности, – сказал я, – но если религия народа есть всего лишь невежественный миф, то как можно что-то спасти?

Глаза Коро Ха загорелись, точно тлеющие угли под порывом ветра.

– Интересный вопрос, – ответил он. – Ты будешь удовлетворен, если я отвечу, что Ю Несущий-Огонь прежде всего хотел установить социальный контроль над необразованными массами и его гораздо меньше волновали правильные духовные практики?

Нет, меня такой ответ не устраивал, поскольку мой наставник попытался обойти скрытую остроту моего вопроса.

– Однако он изменил свой трактат…

– Я знаю название его трактата, Ольха, – сказал Коро Ха. – Но даже в классике может быть двойная цель. Религия – это политика, литература, философия и так далее. Способность воспринимать и толковать переплетения классики будет ключом твоего успеха на имперских экзаменах. – Он постучал по следующей странице книги. – А теперь продолжай. Если только ты не считаешь себя готовым отложить текст и написать эссе, в котором ты объяснишь все его сложные вопросы?

– Я задаю вопросы потому, что не понимаю, – ответил я.

– Ладно, – сказал Коро Ха. – Ты хотел еще что-то спросить?

Я медленно вдохнул, как учила меня бабушка перед началом Железного танца, и внимательно посмотрел на Коро Ха. И мне пришлось напомнить себе то, о чем я постоянно забывал: он, как и я, не был настоящим сиенцем. Несмотря на образование и мастерское владение имперской доктриной, его темная кожа и вьющиеся волосы свидетельствовали о том, что его детство было похоже на мое.

– Моя бабушка рассказывает мне разные истории, – начал я.

– О, – сказал Коро Ха, поставил свою чашку, сложил руки и наклонился вперед, словно приготовился получить удар. – Я подумал… если – и когда – у нас возникнет такой разговор, о какого рода историях идет речь?

Я пожал плечами, пытаясь выглядеть расслабленным – в самом крайнем случае устыдившимся, – однако рассчитывая, что он не заметит охватившего меня волнения. Некоторые из ее историй, несомненно, потребовали бы уничтожения, если бы Ю Несущий-Огонь принимал решение.

– Герои и много чего еще, – сказал я. – Главным образом приключения. Но в них участвуют боги. Волки умеют говорить… Такие вот вещи.

– И тебе нравятся эти истории? – спросил Коро Ха.

– Ну, они… – Следующее слово я постарался выбрать особенно тщательно. Завораживают – показывало мою слишком большую вовлеченность; забавные — не стоило того, чтобы о них упоминать… – Странные, но интригующие.

– И ты хочешь знать, стоит их принять или уничтожить?

– Они несут в себе мораль, которая далеко не всегда противоречит имперской доктрине, – сказал я, слишком быстро переходя к обороне. – И мне любопытно, есть ли в них толика правды.

Правды, подобной той, что я ощутил в своей плоти и костях, когда пробуждалась сила бабушки.

– Тебя интересует магия, – сказал Коро Ха.

Лед коснулся моей спины, но сочувственное выражение лица Коро Ха не помогло его растопить.

– Я помню такие истории, Ольха, – продолжал он. – В Тоа-Алоне их рассказывали, хотя империя правила там еще более жестко, чем здесь. Были и другие. Народные предания о Гирзанской степи, даже в центральных районах Сиены. Складывается впечатление, что легенды каким-то образом всегда выживают. В больших городах империи их даже можно найти в книгах. Не слишком респектабельное чтение, но и не преступное.

– Значит, они безобидны? – спросил я.

– Я бы не стал называть их безобидными. Как мы уже установили, литература есть политика и так далее. Но те, кто обычно такое читают, не заглядывают в глубины, которые таятся за этими преданиями.

Я сделал еще один глубокий вдох, удивляясь уже тому, что мы вообще ведем эту беседу, – оставалось надеяться, что Коро Ха не решил устроить мне тщательно подготовленную ловушку.

– А магия? – спросил я.

– Большинство людей не ищут магии, – сказал Коро Ха. – Некоторые умения, которые описываются в легендах, вполне могут существовать – или существовали прежде, – но кто сейчас может уверенно утверждать, что является мифом, а что – правдой? В любом случае в империи таким даром обладают только Руки и Голоса. – Он широко улыбнулся. – Насколько я помню, ты собирался стать вторым величайшим волшебником империи. Тогда я думал, что это детские фантазии.

Меня разозлили его слова, я посчитал их за насмешку.

– Ты хочешь сказать, что у меня ничего не выйдет? – сердито спросил я.

– О нет, Ольха. Ты вполне на такое способен. Но перед тобой очень долгая дорога, если магия станет твоей целью. – Он наклонился вперед и постучал по следующей странице. – Дорога, на которую ты не сможешь ступить, если не сосредоточишься на своих занятиях.

* * *

Ночью, как и во многие последующие ночи, я лежал без сна, вспоминая о силе моей бабушки. Магия способна изменить мир. Ее могущество не вызывало у меня сомнений. Она не нуждалась в доводах или вере – магия существовала. И не имело значения, приму я доктрину сиенцев или мифы Найэна, моя бабушка будет способна зажигать огонь и менять форму.

Это единственное, что я мечтал понять ради самой магии, а не потому, что власти решили обязать меня ее изучать. Как только я ею овладею, я смогу делать с ней то, что пожелаю, не связанный с мечтами отца о восстановлении семьи Вэнь или желанием бабушки освободить Найэн от власти империи.

Две противостоящие ветви моей семьи – я чувствовал, что должен в равной степени каждой из них, – невозможно было примирить. Служить одной из них значило предать другую. Но магия предлагала мне путь – сбежать от удушающих противоречий и отыскать собственную дорогу в мире. Все четыре года я жил, наполненный этим страстным желанием. Сколько лет еще пройдет, прежде чем император выберет меня в качестве Руки или бабушка посчитает, что я готов к обучению?

Слишком много – так я решил.

Слабеющая нить моего терпения длилась только до следующей ночи, в которую бабушка не появилась.

Когда луна уже стояла высоко в небе, но я так и не услышал стука в окно, я выскользнул из дома в теплую ночь.

Прежде я никогда не приходил в Храм Пламени один. Оскаленные зубы волчьих богов меня пугали. Я постарался не смотреть в их сторону и отбросить мысль о том, что они могли рассказать о моем приходе бабушке. Конечно, они были каменными, но, если женщина способна превратиться в орла, все остальное перестает быть тем, чем кажется, разве не так?

Я опустился на колени там, где стояла она, перед беседкой и руслом высохшего ручья. Стрекотали сверчки и квакали лягушки. Ветер шумел в соседней бамбуковой роще. Земля под моими коленями и ногами была влажной и холодной. Я сделал глубокий вдох и уловил диковинное эхо ощущения маслянистого железа магии бабушки. Оно было растворено в мире вокруг меня в виде постоянного прилива и отлива энергии. Одно переходило в другое. Мгновения и возможности, соответствовавшие узору мира, сменяли друг друга.

Я задрожал в такт ритму этого потока.

Мной овладело волнение: внезапно я почувствовал, что стою выше и в стороне от узора мира и всего в нем, в том числе собственного тела. Все принадлежало мне, все могло измениться в соответствии с моей волей, словно мир стал листом рисовой бумаги, а предметы и события были лишь частями истории, которую следовало написать. Я же парил над ними с кисточкой в руках.

Не понимая, что делаю, я потянулся – откуда-то из самых глубин самого себя – и написал свою волю миру, повторяя значки, которые, как я видел, делала бабушка, когда превратилась в орла.

Если магия бабушки была каллиграфией мастера, то моя обладала уровнем ребенка, копошащегося в пыли.

Все мышцы моего тела сжались, разум наполнился паникой и ужасом, и мной овладела абсолютная уверенность в том, что я сейчас умру, как если бы я спрыгнул с высокого обрыва в пропасть. Я помню лишь поток боли, которая тащила меня обратно в тело, а я отчаянно кричал под воздействием своего неудачного заклинания. Конечности, которые не знали, являются они крыльями или руками, ногами или когтями. Пустые кости трещали и изгибались под давлением мощных мышц, которым требовался более сильный скелет. Передо мной мелькали участки заросшей тропинки, по которой я брел обратно к дому.

Я и сам не знаю, как далеко мне удалось пройти на моих сломанных конечностях.

Я пришел в себя в объятиях бабушки, в собственной комнате и в своем теле. Ее лицо будто парило надо мной, бледное и напряженное. Она прижала меня к груди и принялась раскачиваться, шепча благодарность богам. Никогда прежде бабушка не выказывала мне такой любви.

– Ах ты глупый, глупый мальчишка! – прошептала она. – Мне не следовало тебе показывать… – Но, как ты… такое просто невозможно! Во всяком случае пока, без меток колдуньи!

Я пытался попросить прощения, но язык мне не повиновался. Бабушка отпустила меня и вложила в мои руки чашку с теплым чаем. Он был горьким и имел какой-то лекарственный вкус, я едва не раскашлялся, но бабушка заставила меня выпить его до конца. И вскоре я почувствовал, как теплая волна наполнила мой пустой желудок, успокаивая боль в мышцах и костях.

– Ты будешь очень сильно болен в течение следующих нескольких дней, – сказала она, наливая еще одну чашку чая. – И станешь испытывать ужасный голод, но твой желудок позволит тебе пить лишь чай и слабый бульон, так что тебе придется с ним смириться.

– Мне очень жаль, – пробормотал я, когда ко мне вернулся голос. – Я подумал…

– Ты не думал, – перебила меня бабушка. – Твои амбиции и самоуверенность помешали тебе думать. Никогда больше так не поступай.

Несмотря на сердитые слова, она сидела рядом со мной, пока я плакал, содрогаясь от воспоминаний о том, каким ужасающим существом был совсем недавно.

– Мне следовало быть осторожнее, – прошептала она. – Нельзя было тебе ничего показывать. Боги! Даже твой дядя не обладал такой чувствительностью к магии. – Она посмотрела в окно – лунный свет исчез, наступила полная темнота перед рассветом. – Мне пора уходить. Твоя мать и наставник будут встревожены из-за твоей внезапной болезни, так что им не стоит знать еще и о моем ночном визите.

Я схватил ее за руку. Она посмотрела на меня, и ее лицо стало жестким. Несмотря на страдания, перенесенные мной этой ночью, больше всего я боялся, что моя глупость лишит меня того, чего я хотел более всего: тайной власти и запрещенной магии. Сейчас мне особенно сильно хотелось ими овладеть. До этого момента моя жизнь была ограничена с одной стороны отцом, а с другой – бабушкой, но я на мгновение увидел узор всех вещей, а моя воля владела всем сразу – я мог изменять мир по своему желанию.

Да, первая попытка привела к ужасным последствиям, но я не сомневался, что со временем, после упорных тренировок, сумею овладеть этими силами и понять смысл, таящийся в их глубинах. Мой юный разум еще не встречал проблемы, которую не смог бы решить.

– Ты будешь меня учить? – спросил я, не в силах скрыть отчаяния.

Бабушка вырвала руку.

– Разве у меня остается какой-то выбор?

Глава 3. Шрамы

В течение всего первого дня моего выздоровления я спал, просыпался и снова засыпал, а моя мать сидела рядом, то и дело трогая мой лоб тыльной стороной ладони. Такого физического контакта у нас не было с раннего детства, когда я жил в ее спальне, до того как перебрался в свою комнату в восточном крыле дома в соответствии с традициями сиенцев. По представлениям сиенцев, матери и сыновья должны сохранять дистанцию, ведь проявления нежности помешают сыну принять роль отца – императора своего маленького царства. Правила хорошего тона диктовали, что моей матери следовало отправлять ко мне служанок с подносами чая и имбирными пирожными, чтобы, вернувшись, они рассказывали ей о моем состоянии. Но моя мать – как мне стало очевидно в эти дни – не была сиенкой.

Весь первый и бо́льшую часть следующего дня мама провела со мной, и они вместе с бабушкой сделали все, чтобы заменить нашу сиенскую кухарку. Вместо роскошных блюд, на которых меня вырастили, я питался так же, как моя мать и дядя, когда они болели в детстве: слабый, слегка подсоленный бульон из морских водорослей и сушеной рыбы; легкий чай из диких цветов, собранных мамой в лесу возле нашего поместья; немного клейкого риса и сушеных фиников, завернутых в бамбуковые листья и выдержанных на пару, – пища найэни, которую я прежде никогда не пробовал, но именно она, по мнению матери и бабушки, должна была помочь мне поправиться.

Между тем Коро Ха больше тревожило не мое здоровье, а вред, который мог принести долгий перерыв в занятиях. Бабушка сумела от него избавиться в первый день, но во второй он преодолел ее оборону и устроил плацдарм на письменном столе, который стоял в углу моей комнаты. Оттуда он атаковал при помощи од и стихотворений из сиенских книг, классической религии и разнообразными трактатами по управлению государством и философии, заставив маму отступить. Находиться в комнате наедине – если не считать больного ребенка – с мужчиной, не являвшимся моим отцом, – на это ее отваги не хватило.

Любые правила можно нарушать только до определенного предела.

На третий день Коро Ха меня победил. Я снова начал заниматься, хотя уроки часто прерывались из-за того, что я терял сознание и далеко не сразу приходил в себя, как если бы мое тело внезапно выросло и душа больше не могла правильно его наполнять.

Через шесть дней диета найэни охладила огонь в моих костях, но я все еще не мог встать на ноги. На седьмой день я снова потерял сознание, а ночью услышал, как спорят мать и бабушка, что часто бывало во времена моего детства.

– Что с ним случилось? – резко потребовала ответа мама, голос которой был полон тревоги.

– Требуется время, чтобы прогнать грязный ветер из его тела, – ответила бабушка. – Он начал больше есть, и лихорадка прекратилась…

– Но у него слабость и кружится голова! – воскликнула мама, и я не сомневался, что она бросала на бабушку гневные взгляды. – Так или иначе, но это нам не по силам.

– Вовсе нет, – возразила бабушка. – Прояви терпение.

– Но тогда ты должна мне рассказать, – заявила мама достаточно громко, так, что ее могли услышать все в поместье. Она понизила голос, но его по-прежнему переполнял гнев. – Я позволила тебе поставить на нем метку. Я согласилась на то, чтобы он узнал нашу историю. Но я не давала тебе разрешения учить его твоей магии.

– Это и твоя магия, если бы ты того захотела, – сказала бабушка.

– Что. С ним. Произошло?

Я никогда не слышал такой ярости в голосе матери, даже в тот раз, когда нас восемь лет назад навестил мой дядя, незваный и непрошеный. Очевидно, бабушка также рассердилась – последовала долгая пауза, но потом она заговорила:

– Он прикоснулся к магии, которую ему не следовало трогать, не говоря уже о том, чтобы использовать, – сказала бабушка. – Даже Хитрый-Лис…

– Не говори о моем брате! – Я услышал резкий вдох и выдох, словно кто-то собрался начать Железный танец.

Когда моя мать снова заговорила, ее голос стал спокойным и уверенным, как клинок.

– Ему необходим врач. Я пошлю за ним. А тебе следует помалкивать. Если тебе это не нравится, можешь покинуть мой дом.

– Ничего ему не говори, – предупредила меня бабушка утром восьмого дня моей болезни. – Ни о том, что мы делали в храме, и, главное, что привело к… болезни, как нам следует ее называть. Если тебе придется отвечать на вопросы, скажи что-нибудь невнятное о холодном ветре и насморке. О том, что бабушка может вылечить при помощи супа и чая.

Когда я выпил чай, который она принесла, бабушка собрала пустые чашки и поспешно вышла из комнаты, что-то бормоча про безмозглых сиенских врачей и их бесполезные лекарства, которые они применяют божественным методом проб и ошибок.

Меня уже однажды осматривал сиенский врач, который во время своих бесконечных путешествий по империи часто проезжал через соседний город Поляна Пепла. В шесть лет я заболел оспой – впрочем, не я один, заразились и другие дети. Врач приехал в город, но мой отец утроил его обычную плату, чтобы он остался в гостевой комнате, пока я не поправлюсь.

В его отсутствие в Поляне Пепла умерла дюжина детей.

Я смутно помню того врача. Однако Доктор Шо произвел на меня сильное впечатление. Я запомнил его умные глаза и узловатые руки, когда он приехал лечить мою непонятную болезнь, и позднее, когда моя жажда тайного знания снова привела меня к нему.

Босые ноги Доктора Шо были мозолистыми и покрыты трещинами. Копна волос, собранная в пучок, закрывала шею, растрепанная борода не скрывала рот с тонкими губами. В блестящих, выразительных глазах отсутствовала рассудительность, характерная для сиенцев, и они так блестели тайным знанием, что мне стало страшно.

Если он поймет причину моей болезни, то секреты бабушки будут раскрыты, моего отца и мать обвинят в укрытии ведьмы и нас всех казнят.

Доктор Шо проверил пульс, сжав мое запястье. Я старался дышать медленно и ровно, чтобы успокоить трепетавшее сердце, надеясь, что он ничего не заметит. Он сделал паузу, потом надавил сильнее и снова сделал паузу. Затем принялся бормотать себе под нос, бегло набросал что-то на листке бумаги и открыл сундучок, который принес с собой. Каждое его отделение было не больше моей ладони, на табличках я увидел логограммы, обозначавшие растение или минерал, а снаружи сундучок украшали рисунки виноградной лозы и лесных животных. Пальцы Доктора Шо метались от одного отделения к другому, он наполнял бумажные кулечки щепотками разных ингредиентов.

Два самых больших пакетика он положил на мой письменный стол.

– Здесь травяные супы, – сказал он. – Смешайте их с бульоном. Принимать утром и еще один раз в течение трех дней. В течение этих же дней, – продолжал он, взяв два других пакетика поменьше, – нужно пить этот чай утром, а этот – вечером. На второй день, если ты не сможешь встать с постели, нужно сделать иглоукалывание и массаж. Потом, если твой стул будет пахнуть как гнилье, немедленно пошлите за мной. Если ты сможешь встать с постели, отправляйся погулять в сад. На четвертый день ничего не ешь утром, потом мясо и хлеб вечером. После чего ты должен поправиться.

Все это время он писал указания на листке бумаги, который вручил мне.

– Я также все объясню твоей матери. Если вы не пошлете за мной, я вернусь через шесть дней за второй половиной платы.

Я с удивлением посмотрел на него. И это после того, как он просто пощупал мой пульс?

Быстрота и уверенность, с которой он сделал свои выводы, поражали не меньше, чем магия. Я пытался придумать, что сказать, пока он закрывал свой сундучок, опасаясь, что он мог знать причину моего состояния и молчание только подтвердит его подозрения. Я призвал все свое мужество, чтобы поблагодарить его, но прикусил язык, чтобы не спросить, чем же болен.

– Оставь благодарность при себе, – сказал он. – Мне заплатили. – С этими словами он забросил сундучок за спину, застегнул ремни, которые его там удерживали, и надел широкополую коническую шляпу. На пороге он посмотрел на меня через плечо. – Тебе придется встретиться с кое-чем гораздо хуже, чем я, если ты будешь и дальше заниматься столь же опасными вещами, – предупредил он и ушел.

Я старательно выполнял все инструкции, не желая вызвать раздражение человека, который сумел понять причину моей болезни практически без усилий. Часть его лекарств оказались довольно противными, другие – кислыми, а травяные супы солеными, как море, но после того как на второй день я сумел подняться на ноги, бабушка с огромной неохотой пробормотала что-то про уважение к старому доктору.

Коро Ха повел меня на неспешную прогулку по саду. На Лунном Мосту нас встретила мама, которую переполняло счастье от того, что я выздоровел, – она обняла меня, чем нарушила все правила отношений между матерью и сыном.

Доктор Шо вернулся на шестой день, невозмутимо меня осмотрел, кивнул, забрал у матери пригоршню серебряных монет в качестве платы и ушел, не сказав ни единого слова.

Как только я снова смог ходить, Коро Ха с удвоенной энергией возобновил наши уроки. Хотя имперские экзамены мне предстояло сдавать только через четыре с лишним года, казалось, он считал, что каждый день, который я не провел в напряженных занятиях, станет тяжким камнем на моей шее. По утрам мы повторяли классику и диалектику, а днем занимались каллиграфией, сочиняли эссе и писали стихи.

Я не спал бо́льшую часть ночи, дожидаясь стука в окно.

Но так его и не услышал. Однако до меня долетали обрывки частых ссор между мамой и бабушкой, чьи голоса больше не были такими громкими, как в ночь появления Доктора Шо, поэтому мне удавалось уловить сквозь деревянные и бумажные стены лишь отдельные приглушенные слова. В моем воображении они спорили относительно продолжения бабушкиных уроков. Бабушка обещала научить меня магии, но маму до ужаса напугала моя болезнь и – так я решил – она запретила бабушке это делать.

Воображаемый конфликт заставил меня презирать мать. Я все еще ее любил, смутно, но сильно, как в детстве, однако ее вид начал вызывать у меня раздражение. Когда она поздравляла меня с успехами, достигнутыми с Коро Ха, ее похвала жалила меня, как крапива.

Мое отчуждение постоянно росло, пока не переполнило разум и не перешло в подсознание, что привело к ужасному сну, вернувшему меня в ту жуткую ночь в лесу, когда я с трудом тащил домой свое изуродованное тело, бессильно пытаясь закричать, пугаясь каждой тени и взглядов каменных волчьих богов.

Я резко проснулся, отбросил в сторону пропитанное потом одеяло и стал проверять конечности, чтобы убедиться, что я по-прежнему остаюсь человеком.

Когда отчаянные биения моего сердца наконец стали затихать, я услышал знакомый стук в окно.

– Глупый-Пес! – прошептала бабушка с другой стороны экрана из промасленной бумаги. – Встретимся в саду. Нам нужно многое обсудить, а у нас всего одна ночь.

* * *

Мы вместе прошли через лес по тропинке, ведущей в Храм Пламени, где бабушка снова остановилась возле статуи Окары. Я с тревогой ждал, мне отчаянно хотелось узнать, почему это будет наша последняя ночь и чему она меня научит во время своего урока.

Меня охватило чувство взаимосвязанности всех вещей. Я не пытался прикоснуться к магии с той ночи, когда превратил себя в нечто мерзкое, но мое стремление овладеть ею только усилилось. Я понял, что одной ночи будет недостаточно, чтобы обучить меня всему, что необходимо. Данная мысль омрачала мое настроение, точно темная туча.

Мы подошли к ступеням, ведущим в храм.

Бабушка села и жестом показала, чтобы я устроился рядом.

– Я ухожу, – наконец сказала она. Ее взгляд стал отстраненным, словно она смотрела туда, куда ей предстояло уйти. Морщины на ее лице и руках стали еще более заметными, и я вдруг понял, что она уже очень старая. – На Севере все еще идут сражения, – продолжала она. – Твоего дядю, Хитрого-Лиса, поймали, и он оказался в очень трудном положении. Завтра я отправлюсь к нему.

Дядя для меня оставался именем, репутацией и грязным силуэтом. Однако один или два раза – когда мои занятия с Коро Ха шли далеко не самым лучшим образом, а экзамены казались непобедимым чудовищем, – я мечтал о том, чтобы сбежать из поместья отца, забыть о долге перед семьей Вэнь и отправиться в горы, чтобы присоединиться к нему. И вот теперь бабушка говорила, что она сама намерена так поступить.

– Не пытайся следовать за мной, – приказала она, возможно почувствовав мое желание. – Ты знаешь слишком мало, чтобы принести хоть какую-то пользу. Читай книги, которые здесь спрятаны. Изучай нашу историю. Учи своих детей. Это будет последним уроком, который я обязана тебе преподать.

Она вошла в храм и вернулась с обсидиановым ножом, который использовала, когда дала мне имя. Бабушка протянула ко мне ладонь, и я вложил в нее свою руку. Она мягко прижала кончик ножа к шраму, оставшемуся после наречения именем.

Я сдержал крик, когда она трижды рассекла мою ладонь вдоль шедших по ней линий. Одновременно я почувствовал гудение могущества, словно в узоре мира прошло единое биение сердца. А когда оно смолкло, все мои чувства притупились. Я зажмурился и потянулся к потоку энергии, который ощутил в момент перед изменением. Осталось лишь ощущение тепла и силы под ранами, оставленными бабушкой на моей руке. Отсутствие узора подействовало на меня как отсечение конечности, и я посмотрел на бабушку, чувствуя боль предательства, пытаясь замаскировать панику и одновременно стремясь удержать хотя бы толику силы, которой владел.

– Эти отметки ведьмы – знак нашего договора с богами, – сказала она. – Без них ты никогда не сможешь овладеть магией. Ты попытался вырезать фигурку из нефрита, использовав топор дровосека. Если бы ты решил зажечь пламя, то, скорее всего, сжег бы весь лес.

Хотя ее слова должны были меня успокоить, они произвели прямо противоположный эффект. Я не понял, что она сделала, но уже познал безграничную свободу, когда потянулся к магии, – а потом ее внезапно ограничили пактом, о котором она говорила. Возможно, как утверждала бабушка, эти ограничения меня защитят. Но, даже если и так, она выбрала защиту, как и все остальное в моей жизни, – другие постоянно делали за меня выбор. Мне хотелось закричать, схватить нож и срезать метки, которые она мне оставила, в надежде, что так я сумею вернуть себе свободу.

Но, если я собирался изучать магию – любую магию, – именно бабушка должна была меня учить. Кто еще на это способен? В результате, как потом не раз случалось в моей дальнейшей жизни, я проглотил гнев и разочарование, и мысли о том, что меня предали. Я стану подбирать крупицы полезной правды от бабушки и использовать их, чтобы отыскать путь к глубинной мощи, которую мне уже довелось испытать, – ту, что она у меня отняла несколькими быстрыми ударами ножа.

Она налила чистый алкоголь на рану и завязала мне руку, которая стала похожа на дубинку из пропитанной кровью ткани. Закончив, она вошла в храм, чтобы вернуть обсидиановый нож в стоявший возле алтаря шкафчик с книгами и свитками – остатками ее культуры. Когда она вернулась, я увидел ее надежды и страхи, связанные воедино в морщинах лица.

– Когда ты родился, – сказала она, нарушив тишину, – я сражалась с желанием ненавидеть тебя так же, как до сих пор пытаюсь побороть ненависть к твоей матери. Она была слишком юной, когда появились сиенцы. Она забыла, что они сделали с твоим дедом. Или никогда в это не верила. Хитрый-Лис, твой дядя… он помнит. Когда они пришли, нам обещали богатство и культуру. Шелка, оперу, иностранные деликатесы. Удивительное оружие – волнистую сталь, которая рассекала наши мечи, превращала частоколы в дрова.

Они дешево продавали эти вещи, а в качестве платы забирали не серебро – а наши души.

Я баюкал руку, но очень скоро забыл о боли, настолько меня поразили ее слова.

Даже обида и боль от предательства стали утихать, когда я слушал ее рассказ. Она никогда столько не говорила о себе и совсем не вспоминала про моего деда.

Ее пальцы – покрытые мозолями, как у крестьянина или солдата, – теребили края рукавов.

– Именно твой дед являлся ведьмаком деревенского храма, а не я, – продолжала бабушка. – Я была всего лишь хозяйкой таверны. Люди шли к нему, чтобы он помолился, а ко мне – за выпивкой, песнями и старыми легендами. Я была еще и рассказчицей.

Она покачала головой и замолчала на некоторое время, а потом ее взгляд вернулся к настоящему и ко мне.

– Вот что важно: пришли сиенцы. Их было немного, странствующие торговцы – вроде твоего отца; сначала они появились в городах, потом в поселках и деревнях. Их интересовали вещи, которые казались нам безобидными. Наши легенды. И наша история.

Карты дорог. Твой дед много времени проводил в таверне, отвечал на бесчисленные вопросы о наших богах, но держал в тайне нашу магию, он был мудрым человеком. В те дни Найэн воевал сам с собой. Три лорда соперничали в борьбе за трон Солнечного короля. Если не считать угрозы набора в армию и обременительные налоги, нас, простых людей, мало занимало, кто из них одержит победу. Однако сиенцев это заинтересовало.

Вскоре в наш городок прибыли новые купцы, а вместе с ними солдаты, чтобы защищать наши караваны. И до нас стали доходить слухи, что сиенцы перестали посещать север и запад страны, территории, принадлежавшие конкурентам нашего лорда. Они предложили солдат и свое удивительное оружие, чтобы быстро закончить войну, и наш лорд – пусть он вечно горит в огне – ответил им согласием. Но, конечно, когда конкуренты были устранены, легионы сиенцев продолжили завоевание нашей страны.

Она тяжело вздохнула.

– Стали появляться слухи об исчезнувших ведьмах, ограбленных и сожженных храмах. Мы приготовились к отъезду, но опоздали. Они пришли за твоим дедом, когда мы надевали заплечные мешки. Мы смотрели, Хитрый-Лис и я, как их волшебники связывали его цепями света. – Она сглотнула, заморгала и снова вздохнула. – Вместо того чтобы позволить им пленить себя, а вместе с ним и его магию, дед поступил так, как все ведьмаки Найэна, когда их окружали со всех сторон: призвал пламя, которое наполнило храм. И он сгорел, вместе с дедом, дотла.

– Лучше умереть, чем позволить империи завладеть нашими тайнами. – Ее голос дрогнул, и она снова сглотнула. – Через три месяца я родила твою мать, в таверне, в чужой деревне, далеко от дома, где нанесла себе метки ведьмы и попыталась вырастить моих детей так, как того хотел их отец, – хотя он был не только мудрым, но и глупым человеком.

Она потерла лицо тыльной стороной ладони и продолжала:

– Они лжецы, Глупый-Пес. И чтобы выжить, нам тоже пришлось стать лжецами. Я зарабатывала на жизнь, занимаясь починкой сетей, а Хитрый-Лис на некоторое время стал рыбаком – до восстания. Никогда я не испытывала такой гордости и страха, как когда он присоединился к повстанцам. – Она указала ножом на мою перевязанную руку. – Наверное, до того дня, когда ты попытался применить магию без отметок. Если сможешь, воздержись от этого. Ты уже ощутил могущество, и оно столь же привлекательно, как крепкая выпивка. Хуже того, ты полон любопытства и обладаешь достаточными способностями, чтобы учиться самостоятельно. Будь осторожен.

Шрамы не позволят тебе снова превратиться в чудовище, но существуют и другие опасности, столь же серьезные и тягостные. Не ищи их. И любой ценой старайся держать свои способности в тайне. Если станет известно, что ты ведьмак, сиенцы пытками узнают у тебя все тайны – и только потом позволят тебе умереть. – Она посмотрела на небо, где начали тускнеть звезды и заходила луна.

Скоро наступит рассвет, и закончится наш последний урок.

– Теперь я почти жалею, что начала тебя учить, – прошептала бабушка и встала.

Я последовал ее примеру. Она коснулась моего плеча и посмотрела на окровавленную повязку.

– Придумай историю. Скажи, будто ты что-то строгал и у тебя соскочил нож.

Мы шли в мрачном молчании и расстались в саду нашего поместья. Бабушка меня обняла. Моя перевязанная рука оказалась между нами, создавая неловкость. Я прикусил язык, чтобы не закричать и не отстраниться.

Внезапно мной овладел страх перед ее уходом. Она была настоящей опорой в моей жизни, окном в другую половину наследия, наставником, жизненно важным для постижения мира. И моим единственным способом изучения магии, пусть и в усеченном виде, ограниченном ее беспокойством за меня.

– Ты не должна уходить, – напряженно сказал я.

Она улыбнулась мне и с редкой нежностью поцеловала в голову.

– Не дай умереть нашим обычаям, – прошептала она, потом отпустила меня и быстро пошла в сторону женского крыла дома.

Я задержался в саду до тех пор, пока ее силуэт не исчез за бумажными стенами.

Вместо того чтобы последовать совету бабушки – я никогда в жизни не резал себе руки, – я разбил фарфоровую тарелку на подносе с завтраком и испачкал кровью большого пальца осколки. Управительница принялась причитать, а Коро Ха отругал меня за неосторожность, но больше всего его встревожил вред, который я причинил своей пишущей руке.

– Ты разбил тарелку и теперь, возможно, никогда не сможешь снова писать! – Его бровь дрогнула от огорчения. – Какой смысл во всех моих усилиях, если ты не будешь сдавать имперские экзамены?

Для Коро Ха мои достижения имели огромное значение. Если я хорошо сдам экзамены, он сможет рассчитывать на должность в семье с высоким статусом – возможно, даже в доме Руки или Голоса. Многие такие семьи выделяли содержание и постоянные покои для наставника, который приводил их сыновей к успеху. Если я больше не смогу писать, он утратит надежду на повышение и пенсию.

– Ну, ладно, посмотрим, как у тебя все заживет, – наконец сказал он. – А пока займемся ораторским искусством и цитированием.

Я успел процитировать половину «Классики потоков и долин», когда над садом пролетел орел с темно-рыжими перьями. Я споткнулся, и слова поэмы вылетели у меня из головы, когда я смотрел, как птица исчезает за кронами деревьев, и размышлял о том, была ли это моя бабушка, и если так, то увижу ли я ее еще когда-нибудь. Коро Ха заставил меня начать снова, но мои мысли продолжали путаться, и он закончил урок задолго до наступления ужина.

Моя бабушка ушла, а вместе с ней и тропа, по которой могла пойти моя жизнь. И хотя она поддержала мое стремление учиться самостоятельно, я знал, что без ее уравновешивающего участия Коро Ха и мой отец поведут меня к своему пониманию моего будущего.

И любой альтернативный путь со временем потускнеет.

В ту ночь я сидел на постели и изучал ладонь. Как и говорила бабушка, раны затянулись. Кровь, испачкавшая бинты, стала сухой и темной, а шрамы под ними – бледными и тонкими. Они чесались и горели, когда я сгибал руку, но у меня не было корки, которая могла потрескаться. Коро Ха никогда бы не поверил, что я поранил руку утром.

Я запаниковал. Мать и наставник будут искать зазубренный шрам, оставшийся от осколков тарелки, а не ритуальные отметки! Я не мог разбить еще одну – это вызвало бы слишком много вопросов, – а ножа у меня в комнате не было. Конечно, они имелись на кухне, но наследник дома не должен бродить по крылу слуг посреди ночи, чтобы не давать повода для ненужных сплетен.

Существовал только один нож, который я мог использовать, не привлекая внимания. Я прокрался в сад и зашагал по знакомой тропинке. Когда я в прошлый раз шел по ней один, это привело к катастрофе. А сейчас в доме не было той, что могла меня спасти.

Волчьи боги смотрели, как я поднимался по ступенькам в храм.

Каменные глаза наблюдали за мной без одобрения или упрека. Если они помнили, как я приходил сюда один, виду они не подали.

Я провел рукой по верхней части алтаря. Огонь, разожженный бабушкой в очаге, все еще горел. Нож лежал там, где она его оставила, среди книг и свитков из бамбуковых дощечек, в маленьком сундуке возле алтаря. Я дважды видел, как бабушка творила магию с помощью обсидианового ножа, но сейчас он был для меня самым обычным инструментом.

Старая черная кожа на рукояти вытерлась от долгого использования человеком, чьи костяшки пальцев были расположены дальше друг от друга, чем у меня. Я неловко взял нож в левую руку и принялся изучать правую, пытаясь решить, где именно сделать разрез. Верхняя часть ладони – под большим пальцем и выше шрама наречения именем – оставалась чистой и показалась мне самым подходящим местом для раны, полученной при попытке поймать осколок разбившейся тарелки.

Стиснув зубы, я ударил ножом по ладони, достаточно глубоко, но так, чтобы серьезно не повредить руку. Рана получилась длинной и неровной, шедшей от начала большого пальца под средним, и я подумал, что мне посочувствует даже самый закаленный в боях воин. Кроме того, рана отвлекала даже мой знающий взгляд от тонких шрамов, нанесенных бабушкой. После того как я перевязал рану той же тканью, я положил нож на место и вышел из храма.

И в этот момент почувствовал, как волосы у меня на затылке встали дыбом, но когда повернулся, то увидел только каменные глаза волчьих богов, которые спокойно на меня смотрели. На следующее утро Коро Ха запаниковал, увидев свежую кровь. Он снял повязку с моей руки и приложил припарку из лекарственных растений и минеральное масло. Закончив, он вложил кисточку для письма в мою левую руку.

– Я надеюсь, что ты получишь удовольствие от письма, мальчик, – сказал он. – В ближайшие дни тебе придется много этим заниматься.

Глава 4. Экзамены

Только тишина ночью, когда она должна была бы спорить с моей матерью, сказала мне, что бабушка ушла.

Отец, мать и Коро Ха не обмолвились об этом ни единым словом. Возможно, думали, что, если мы не будем о ней говорить, сиенцам не придет в голову, что мы столько лет прятали ее в нашем доме.

В течение следующих трех лет я самостоятельно, насколько мог, учился магии, но ведьмины отметки делали мои усилия незначительными и слабыми.

Я больше не парил над миром, точно кисточка над чистым листом бумаги, обладая свободой написать на нем все, что пожелаю. Теперь всякий раз, когда я обращался к магии, я ощущал в себе только силу призвать огонь и изменить форму. Но без наставлений бабушки я осмеливался лишь зажечь свечу.

И неудивительно, что, по мере того как начали приближаться экзамены, я перестал отвлекаться на ее уроки. Единственная дорога, которая привела бы меня к освоению магии, лежала в не слишком реальной вероятности того, что я стану Рукой императора.

Если бы бабушка узнала, что мои мысли – не говоря уже о надеждах – направлены в сторону этой возможности, она пришла бы в такую ярость, что мне пришлось бы опасаться за свою жизнь. Однако после многих лет по большей части неудач в попытках освоить магию, которые сдерживали ведьмины отметки, вырезанные на моей ладони бабушкой перед тем, как она меня покинула, чтобы принять участие в своей войне, меня уже не занимало ни то, что она могла подумать, ни ее надежды и планы. Когда пришло мое время отправиться в столицу, чтобы сдать имперские экзамены, я не был в храме уже больше года.

Отец принял решение остаться дома за день до моего отъезда. Он не стал задавать мне вопросы, как часто бывало в моей юности, а вместо этого отвел в маленькую семейную часовню, которая находилась в дальнем углу сада.

Мы протерли алтари святых, отполировали золотые лица розовым маслом, зажгли благовония у ног и поставили на стол фрукты и сладкий рис. Покончив с делами, мы опустились на колени перед лакированной табличкой, на которой были вырезаны имена наших самых выдающихся древних родственников. Отец попросил у них помощи, а также чтобы они направляли мой язык и кисть во время экзаменов. Я произнес собственную молитву, обратившись к Вену Могучему-Дубу, чтобы он показал мне, как стать Рукой императора. Когда мы поднялись с колен, отец тепло сжал мое плечо – чего я не видел от него со времен раннего детства.

– Хорошо, что у тебя есть амбиции, – сказал он, – но чтобы восстановить репутацию нашей семьи, потребуется несколько поколений. Мои родители – да покоятся они рядом с нашими величайшими предками – ступили на этот путь, когда продали свою жалкую ферму, чтобы купить мой первый корабль. Я исполнил свой долг и позаботился о твоем образовании. Теперь твоя очередь.

Тебе лишь требуется получить незначительный пост, но такой, который даст возможность нанять для твоих сыновей по-настоящему прекрасных наставников. Возможно, один из них или твоих внуков займет истинно высокое положение.

– Разумеется, – проговорил я. – Но, если вспомнить слова мудреца Путника-на-Узком-Пути, разве не лучше стремиться к вершине горы, чем остановиться у ее подножия.

Отец улыбнулся, ему нравилось, когда я цитировал мудрецов, и повел меня в садовый павильон. В тот вечер мы с ним впервые вместе пили вино.

Я не стал ему говорить, что его и мои цели больше не совпадали и я не хотел быть всего лишь камнем на дороге к восстановлению репутации семьи. Я скрыл от него свое решение двигаться вперед до тех пор, пока не окажусь на самой вершине горы, и уверенность в том, что только там я мог надеяться добиться понимания силы, которую использовал и которая чудом меня не уничтожила.

Утром отец вернулся к своим кораблям, а мы с Коро Ха отправились в столицу. Несмотря на то что мой отец являлся купцом и много разъезжал по стране, я ни разу не покидал уютный уголок, где вырос, и потому меня невероятно волновала перспектива попасть в город Восточной крепости. Впрочем, путешествие оказалось совсем не таким приятным, как я рассчитывал.

На Большом пути, объединявшем Найэн с севера на юг, по-прежнему остались следы сиенского вторжения. Все три дня нашего путешествия слугам, которые несли паланкин, приходилось преодолевать глубокие колеи и торчавшие из земли камни. Я пытался читать, но текст подпрыгивал и дергался у меня в руках, а когда Коро Ха решил попрактиковаться в словесных разделах экзамена, на каждой кочке и яме у меня стучали зубы. Один раз я даже прикусил язык и почувствовал во рту вкус крови.

К концу третьего дня наш паланкин пополз совсем медленно, и я открыл окно, решив, что мы уже прибыли в столицу, но, несмотря на то что мы проехали в городские ворота, на этом наше продвижение вперед практически остановилось. Теперь носильщики пробирались через бесконечное море молодых лиц, одни выглядывали в окна паланкинов, другие путники шли пешком по пыльной дороге.

Коро Ха почувствовал мое беспокойство и, когда наш паланкин пробирался по улицам Восточной крепости, принялся рассказывать о великолепных блюдах, оперных спектаклях и экскурсиях по городу, которые последуют за моими экзаменами. Я никогда не бывал в опере и не пробовал заморские деликатесы из дальних уголков империи, но Коро Ха утверждал, что они будут на банкете у губернатора в честь тех, кто успешно сдаст экзамены. И хотя его истории меня отвлекали, неприятное, ноющее ощущение в желудке никуда не девалось.

Мой отец договорился, что мы остановимся у его делового партнера. Господин Йат являлся владельцем медных рудников, и корабли отца нередко доставляли руду на материк Сиены.

Господин Йат поприветствовал нас и приказал стюарду показать нам наши комнаты, а затем проводить в домашние бани. Когда мы помылись и переоделись, господин Йат присоединился к нам в небольшом дворике, где для нас накрыли трапезу, состоявшую из жареного лосося в устричном соусе, тушеных овощей, риса с жасмином и моркови, обжаренной в масле с красным перцем.

– Я помню, когда Чертополох, мой второй сын, сдавал экзамены, – сказал господин Йат и, блеснув золотым зубом, отправил в рот кусок рыбы. – Девять лет назад. Я сам отвез его в Главную крепость, чтобы он не сбежал и не потратил карманные деньги на материковые соблазны. Бедняга чуть не обделался, так он волновался, но сейчас служит писарем у какого-то генерала в Тоа-Алоне. Твой отец самый поразительный мастер своего дела из всех, с кем я знаком. Если у тебя хотя бы половина его мозгов – даже если другая испорчена восточной кровью, – ты все сдашь.

Меня возмутили его слова, но я не мог ничего сказать хозяину дома, поскольку это считалось дурным тоном. Господин Йат налил нам сливового вина, мягкого и сладкого, которое приятно отвлекло меня от беспокойных мыслей. Я довольно быстро осушил свою чашу, но, когда господин Йат собрался снова ее наполнить, Коро Ха перевернул свою вверх дном и со значением посмотрел на мою.

– Завтра тебе потребуется ясная голова, – сказал он.

– Пусть мальчик немного повеселится, – заявил господин Йат, перевернул чашу Коро Ха и наполнил ее вином. – Расслабленный ум отличается быстротой! Я не помню, кто из мудрецов это сказал, но уверен, что кто-то из них определенно такое говорил.

Коро Ха отодвинул чашу.

– Прошу меня простить, господин Йат. Мы благодарны вам за гостеприимство, но молодому мастеру Вену – и не важно, испорчена у него кровь или нет, – суждено стать больше чем младшим писарем у какого-то генерала на задворках империи.

С этими словами он встал, поклонился хозяину и выжидательно на меня посмотрел. Вино уже ударило мне в голову, но я знал, что, когда у моего наставника такое выражение лица, лучше подчиниться. Господин Йат принялся бормотать что-то насчет того, что помочь моему отцу для него огромное удовольствие, пожелал мне успеха на экзаменах и наполнил свою чашу вином.

Когда мы вошли в вестибюль гостевого крыла, Коро Ха остановился, и я испугался, что он решил в последний раз прогнать меня по всем заданиям, но он взял шкатулку с кистями, которую мама подарила мне в честь предстоящих экзаменов. Она была невероятно красивой, покрыта лаком и разрисована ветками ольхи. Коро Ха протянул ее мне, и я взял шкатулку в руки, чувствуя значимость момента, как и когда бабушка дала мне имя.

– Мы будем тобой гордиться, Вэнь Ольха, – сказал Коро Ха. – Хороших тебе снов.

Но той ночью я лежал без сна, вспоминая и повторяя сотни лекций и афоризмов, которые знал наизусть, волнуясь по поводу дюжин возможных вопросов для эссе, а также опасаясь, что кто-то из экзаменаторов поймет, что означают шрамы на моей правой руке. Мне удалось ненадолго уснуть, но меня мучили кошмары. Несмотря на то что я мечтал забыть ту ночь, когда я обратился к магии, не имея ведьминых отметок на руке, что привело меня к ужасным последствиям, мое спавшее сознание вытащило наружу воспоминание о том, как я долго, мучительно полз по заросшей травой тропе. Я чувствовал на себе каменные глаза волчьих богов, словно они следовали за мной через лес. А их слова, произнесенные шепотом, выплывали из теней на его границе.

– Этот?

– Недостоин.

– Провал.

Я допивал четвертую чашку черного чая, когда Коро Ха проснулся.

Его взгляд остановился на мешках у меня под глазами. Что могло быть ужаснее утром перед экзаменом? Я ожидал, что он меня отчитает или, того хуже, попытается успокоить. Но мой наставник положил руку мне на плечо и улыбнулся.

– Думаю, мы все ужасно спим перед экзаменом. Но никто не отменял надежду.

Вскоре я стоял среди кандидатов, выстроившихся плечом к плечу на выложенном мрамором дворе под огромным залом для аудиенций во дворце губернатора. На флагштоках трепетали знамена, и ароматный дым поднимался над бронзовыми курильницами, расставленными на верхней площадке лестницы, находившейся прямо перед нами. Пот пропитал наши шелковые одеяния и войлочные остроконечные шапки.

Губернатор в сопровождении двух помощников прошел между двумя столбами у входа в зал для аудиенций. Он также ради столь знаменательного события надел остроконечную шапку и развевавшееся одеяние ученого, но, в отличие от нас, на его рукавах и спереди на шапке были вышиты два золотых крыла, означавших, что он получил высшие оценки на имперских экзаменах.

Под шапкой на лбу серебряными чернилами был нарисован знак, и даже издалека я узнал имперскую тетраграмму: четыре логограммы, образовавшие квадрат, а все вместе означали неизменное имя императора. Когда мрачный взгляд губернатора остановился на мне и задержался на мгновение, у меня возникло ощущение, будто я привлек его особое внимание.

Неужели он увидел на моем лице тень сходства с печально знаменитым дядей?

Я невольно задержал дыхание, а когда его взгляд переместился, услышал, как стоявшие рядом со мной молодые люди тоже с облегчением выдохнули.

– Юноши Найэна, – крикнул губернатор, и его голос эхом отразился от стен двора, – сегодня вас ждут величайшая честь и испытание, которые выпадают мужчине. Впервые самые яркие умы вашей провинции будут возвышены до выдающейся службы на благо нашей империи. Но из вас только один получит высшее звание Руки императора.

Он выставил перед собой правую руку, шрамы на которой имели форму такой же тетраграммы, как и на лбу.

– Эта рука с печатью творит свои дела неизменным именем императора. Через нее он вершит правосудие. Ее могут получить только губернаторы, генералы и ученые, и теперь пришло время одному из ваших сограждан – рожденному в Найэне, который является младшим приемным сыном императора, – возвыситься до статуса Руки. Один из вас закончит испытание, получив печать. Помните об этом, и пусть данное знание вдохновит вас на достижение высоких результатов.

Тетраграмма у него на руке засияла серебристым светом, на кончиках пальцев появился белый огонь, а когда он сжал их в кулак, вспыхнул, точно молния, и тут же погас. Юноши вокруг меня приветствовали его восторженными криками, мы привыкли к подобным демонстрациям во время новогодних фестивалей, и они создавали радостное настроение праздника. Только я один молчал. Я тоже видел такие представления, но никогда прежде не находился настолько близко, чтобы почувствовать магию так же, как колдовство бабушки. Когда она зажгла пламя, у меня возникло ощущение, будто моя кожа горит в лихорадке.

Когда она меняла его направление, у меня начинали болеть все мышцы. Единственное, что объединяло две магии – ее и губернатора, – это легкий запах горящей корицы и резкое обострение всех моих чувств. Однако его заклинания казались более абстрактными и одновременно тяжелыми, как будто с неба падали каменные стены, чтобы изменить рисунок мира.

Писарь выкрикнул мое имя, потом еще раз, возвращая мои мысли к настоящему. Я последовал за ним вместе с семью другими кандидатами, которые болтали между собой, в то время как я размышлял над своими ощущениями, которые вызвала у меня магия губернатора.

– Какое потрясающее зрелище! – сказал парень рядом со мной. Он улыбнулся, и на его веснушчатых щеках появились ямочки. Из-под шляпы выбивались темно-рыжие кудри. – Скоро один из нас будет обладать таким же могуществом. Как тебе это?

Прежде чем я смог ему ответить, мы вошли в широкий павильон, выходивший на пруд с лотосами. Лицом к нему по кругу стояло восемь столов. Писарь выкрикивал наши имена и показывал, куда нам следовало сесть. И вскоре все заняли свои места.

Мы расставили на столах чернильные камни и пресс-папье и стали взволнованно ждать появления прокторов.

У меня отчаянно дрожали руки, я стал делать глубокие вдохи, чтобы немного успокоиться, и решил разложить кисти и смочить чернильный камень.

От его ритмичного скрипа и шороха бумаги, когда я принялся расправлять листы для сочинения и придавливать их двойным грузом, у меня вдруг заболели зубы. Я опустил в чернила кончик кисти из меха горностая и с облегчением обнаружил, что у меня больше не дрожат пальцы, хотя я ощущал приближение провала, от мысли о котором внутри все сжималось и кружилась голова.

Нам сообщили, что мы должны начать экзамен описанием своей родословной. Поэтому следующие несколько часов мне предстояло, стоя на коленях, составить рассказ о своем происхождении – уделяя особое внимание таким членам семьи, как Вэнь Могучий-Дуб, который сдал имперский экзамен, – сдержанным языком, чтобы продемонстрировать смирение, даже если я гордился своими предками.

Меня подвела рука, и задрожавшие пальцы испортили строчку в начале сочинения. Я знал, что неровная буква ни в коей мере не повлияет на смысл того, что я написал, но прокторы будут оценивать не только содержание, но и почерк.

Я огляделся по сторонам в ужасе оттого, что в самом начале экзамена споткнулся на таком знакомом и простом упражнении, в котором столько времени практиковался.

Я уже не сомневался, что эта ошибка решила мою судьбу и сдавать экзамен дальше совершенно бесполезно. Один из других кандидатов – гораздо более способный, чем я, уничтоживший свое будущее неверным движением дрожащих пальцев, – станет Рукой императора, заслужив шанс на свободу, которого навсегда лишился я.

Где-то в стороне раздался приглушенный крик, и проктор с суровым, точно меч палача, лицом, словно ураган, промчался через павильон.

– Что происходит? – прошипел он.

Я медленно оглянулся через плечо. Проктор навис над кандидатом, который сидел, опустив голову на грудь, а его плечи сотрясались от рыданий, которые он безуспешно пытался сдерживать.

– Объясни свое поведение! – потребовал проктор.

Тихий шорох кистей для каллиграфии стих, все стали прислушиваться к разговору.

– Я… Я… – всхлипывал юноша.

Затем, не говоря больше ни слова, он вскочил и помчался прочь из павильона, оставив за спиной кисти, чернила и свое будущее.

Проктор обвел суровым взглядом помещение.

– Я не сомневаюсь, что вы все обладаете духовной стойкостью, чтобы вернуться к своему заданию. Или мне следует сделать запись, что ваши глаза оторвались от собственной работы, – возможно, чтобы найти вдохновение в сочинении соседа.

Я послушно выполнил его указание, радуясь, что по крайней мере не поддался панике и не бросился бежать, как тот кандидат, и сконцентрировался на чистом листе рядом со слегка испорченным началом сочинения. У меня не было другого пути – только вперед.

Я закрыл глаза и сосредоточился сначала на кончиках пальцев, потом сухожилиях и костях руки, на венах на запястьях. Перешел к локтям, к плечам, потом ребрам. Наконец к сердцу. Прислушался к его биениям, почувствовал, что они становятся медленнее. Установочное упражнение, которое исполняется перед богами Найэна в начале Железного танца. Я думал только о следующем слове, затем предложении, странице.

После краткого описания занятия моего отца я почистил кисть и вернул ее в футляр – сигнал для одного из прокторов, что он может забрать мой свиток. На меня снизошло спокойствие, шорох кистей других кандидатов начал стихать, они заканчивали описание своих родословных.

Высоко в небе над садом закричал орел.

Всю неделю, по мере того как продолжались экзамены, я был уверен, что потерплю неудачу, и постепенно отказался от надежды возвыситься до статуса Руки императора и получить шанс открыто и без страха изучать магию.

Первый и второй дни я быстро сочинял эссе и комментарии, заканчивая работу раньше тех, кто сидел рядом, уверенный в том, что упустил какой-то ключевой момент, очевидный всем остальным. На третий и четвертый дни во время устных экзаменов я нередко впадал в ступор и давал ответ только после того, как прокторы в третий раз повторяли вопрос.

В пятый и последний день нас по одному заводили в маленький павильон, изолированный от остального сада аркой базальтовых колонн с севера и бамбуковой рощей с юга. Там меня ждали два проктора – круглолицый евнух с розовой кожей уроженца юга Сиены, принимавший участие в одном из моих устных экзаменов, и мужчина, которого я не знал, но золотые перья, вышитые на рукавах его одеяния, указывали на то, что он занял первое место во время своих испытаний. Он улыбнулся мне сквозь клочковатую бороду – казалось, все ученые их носили, – жестом предложил сесть, и я увидел проблеск тетраграммы, выжженной на его ладони.

Я сжал правую руку в кулак, постаравшись засунуть его как можно дальше в рукав.

Мне потребовалась вся моя выдержка, чтобы сесть на стул, вместо того чтобы броситься бежать из сада и попытать счастья в горах. У меня не вызывало сомнений, что Руке императора не было никакой нужды обращать на меня особое внимание, если только он не знал про моего дядю, бабушку или метки, вырезанные на ладони.

– Добрый день, Вэнь Ольха, – сказал проктор, которого я узнал. – Позволь представить тебе Вестника Доу, Руку императора. Он попросил разрешения присутствовать на твоем финальном устном экзамене.

Я так низко поклонился, что чуть не стукнулся лбом о стол.

– Вы оказываете мне честь, Рука-Вестник. Пусть будет у вас впереди тысяча мирных лет, а у императора еще десять тысяч.

Маг кивнул, принимая мое приветствие, затем откинулся на спинку стула и сложил руки на коленях. И хотя он сидел расслабленно, точно легкомысленный студент, его блестящие умные глаза смотрели на меня не мигая.

– Я уверен, что ты отлично справишься, – сказал он мне небрежно, как будто мы уже были близкими друзьями, а затем повернулся к проктору:

– Прошу вас, начинайте.

Проктор достал свиток из рукава и начал его разворачивать.

– Юный мастер Вен, – проговорил он. – Этот раздел экзамена посвящен твоему умению анализировать литературное произведение, а также знанию имперской идеологии. Я прочту тебе текст, а ты должен его оценить: сначала тематическое значение и литературные достоинства, а затем качества с точки зрения произведения, которое имеет смысл распространить в империи.

Проктор начал читать, но мое внимание было полностью сосредоточено на Руке. Я знал, какие правила использует проктор, но вот по каким параметрам будет оценивать меня Рука-Вестник? Я не сомневался, что он меня в чем-то подозревал – возможно, в том, что я практиковал запрещенную магию, или в симпатии к моим сомнительным родственникам, – а мой ответ либо подтвердит, либо развеет его подозрения.

Проктор читал обычную дидактическую историю про купца, его жену, деловые интересы вдали от дома, долгое отсутствие, которое привело к интрижкам, скандалу и тому подобное.

Понять аналогии было совсем несложно тому, кто разбирался в имперских доктринах.

– Фу! – вмешался Рука-Вестник в тот момент, когда я уже собрался начать отвечать. – Неужели кого-то действительно интересует неверность жен купцов? – Он наклонился ко мне, глаза у него блестели, а на губах промелькнула улыбка. – У меня есть история получше. Уверен, ты никогда ее не слышал. Мастер проктор, вы мне позволите?

– Разумеется, Рука-Вестник, – заикаясь, проговорил проктор. – Если я вас оскорбил…

– Все в порядке, никаких обид, – заверил его Рука-Вестник, – просто, раз уж мне приходится в этом участвовать, я хочу хотя бы получить удовольствие. Ты готов, Вэнь Ольха?

Мысли у меня путались, я попытался понять, какую историю собрался рассказать мне Рука-Вестник, потом сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться.

– Я готов, – сказал я.

– Великолепно! – воскликнул Рука-Вестник.

Вот история, которую он рассказал.

Давным-давно в далеком уголке империи родился необычный кот. У него имелся гибкий зачаток пятого когтя, который он использовал как большой палец. Он жил в доме провинциального судьи и зарабатывал себе на пропитание тем, что ловил мышей.

Однако этот кот отличался практичностью, как и большинство животных в те дни, и его не удовлетворяла столь приземленная роль в жизни. А потому для собственного развития он присутствовал на занятиях сына судьи с его наставником. Мальчик был ленивым, и очень часто кот первым находил правильный ответ.

«Ужасно несправедливо, что этот мальчишка станет имперским служащим, в то время как мне приходится тратить свои умственные способности на ловлю мышей, – подумал кот однажды. – Если бы я получил образование и отправился сдавать экзамены, уверен, я бы добился успеха».

С помощью гибкого пятого когтя кот брал палочку точно так же, как мальчик кисточку, и, слушая указания наставника, вскоре научился писать.

Однажды мальчик заметил, как кот что-то выводит на земле, и встал из-за стола, чтобы за ним понаблюдать.

– Не отвлекайся, мальчик! – крикнул ему наставник.

– Посмотрите! Кот пишет то же, что и я, – сказал мальчик.

Наставник нахмурился, глядя на кота, который с вызовом помахал хвостом.

– Он просто царапает когтями землю.

– Но у него почерк лучше, чем у меня, – возразил мальчик.

Наставник прогнал кота и ногой стер то, что он написал.

– Кот не будет сдавать имперские экзамены, – заявил наставник. – А вот тебе они предстоят. И, видят боги, я сделаю все, чтобы ты добился успеха.

Кот отошел к зарослям кустарника на краю сада, присел и хмуро посмотрел на ненавистного наставника.

– Какая несправедливость! – возмутился он, обращаясь к небу.

– И что ты тут стонешь? – раздался нежный голосок, мелькнул на солнце оранжевый мех, и на стену взобралась лисица. Она оскалилась и проговорила: – Ты нарушаешь мой дневной сон.

Кот, слишком возмущенный несправедливым положением вещей, совсем не испугался и рассказал о том, что с ним произошло.

– Если бы я мог отправиться на экзамены, я бы доказал всем, что они ошибаются, – заявил он. – Им придется признать, что коты тоже могут служить империи.

– Ну, – сказала лисица, – с моей помощью ты мог бы это сделать.

У кота ее слова вызвали сомнения, и он выгнул спину. Лисы были эгоистичными существами, но обладали магическим даром: способностью превращать вещи в то, чем они не являлись.

– У тебя нет никаких причин мне помогать, – сказал кот. – Чего ты хочешь взамен?

– Ничего особенного, – ответила она. – Когда ты займешь высокое положение в империи, ты должен сделать так, чтобы я вышла замуж за юношу из аристократического семейства. А я за это изменю твой внешний вид. Но, помни, мое заклинание будет действовать только до тех пор, пока ты скрываешь свою истинную природу.

Кот задумался. В конце концов, он собирался признаться, кто он такой на самом деле, чтобы доказать, что неразумно обучать только людских детей. Но решил, что может отложить свои откровения до тех пор, пока не выполнит свою часть сделки.

– Хорошо, – сказал он. – Преврати меня в человека.

В следующее мгновение ветерок с запахом корицы толкнул кота на землю, и, когда он пришел в себя, оказалось, что он стоит не на четырех лапах, а на двух ногах, обутых в сандалии. Он превратился в молодого аристократа. Лисица также изменилась, ее рыжий мех сменило яркое шелковое платье, а морду с длинным носом – круглое привлекательное личико.

Воспользовавшись хитростью и коварством, лисица сумела убедить судью, что она третья жена его дальнего, забытого кузена, недавно овдовела и ей некуда идти. Она привела с собой сына – кота – в надежде найти убежище в доме великодушного родственника.

К концу недели она стала любовницей судьи, а кот – товарищем и соучеником его сына.

У кота мальчишка вызывал отвращение, но он решил все вытерпеть для достижения своей цели и направил все силы на чтение книг и письмо. Вскоре он превзошел сына судьи, заслужив множество похвал, в то время как его «товарищ» покрыл себя позором.

– Я учу твоего кузена всего месяц, – говорил наставник, – и посмотри, насколько он лучше тебя!

Когда объявили дату следующих имперских экзаменов, наставник зарегистрировал на них кота, заявив, что сыну судьи требуется еще три года для подготовки. Кот ужасно собой гордился. Как смутился бы наставник, узнав, что его звездным учеником являлся кот, над чьим письмом он посмеялся. Коту отчаянно хотелось открыть всем свою истинную природу, но он помнил предупреждение лисицы и помалкивал.

Начало экзамена приближалось, и наставник с котом отправились в районную столицу, где пять тяжелейших дней вместе с остальными молодыми кандидатами кот сражался с заданиями. В конце концов он не только сдал экзамены, но стал первым среди всех.

Отмщенный и ликующий кот ждал в саду губернатора своего назначения. Теперь ему оставалось подняться достаточно высоко по служебной лестнице, чтобы выполнить условие лисицы. Он считал, что было бы глупо открыть всем свою истинную природу, не выполнив обещание.

Но, когда кот увидел тетраграмму на лбу губернатора, он не смог справиться с амбициями. Ведь губернатор являлся Голосом, а потому все, что он видел и слышал, видел и слышал император. Кот решил, что, вне всякого сомнения, доброжелательный император оценит его способности, даже если он ему откроется. Он получит гораздо больше удовлетворения, если поднимется по карьерной лестнице в своем истинном обличье, а не в том, каким наделила его лисица.

Кот встал, чтобы принять назначение, трижды поклонился губернатору, словно стоял перед самим императором.

– В твоей скромности нет нужды, – сказал Голос. – Ты прекрасно справился с экзаменами.

Сердце отчаянно колотилось в груди кота. Зачем зря тратить время, когда цель так близка?

– Если это правда, в таком случае не имеет значения, являюсь ли я человеком, коим кажусь, поскольку на самом деле я кот, – сказал он.

В воздухе разлился запах корицы, и заклинание лисицы рассеялось.

И кот обнаружил, что он стоит на одежде, которая упала на землю.

– О, боги, демон! – вскричал один из прокторов.

Сад наполнил запах страха, и кот прижал уши.

– Нет! – крикнул он. – Я могу все объяснить!

Но Голос императора услышал только отчаянное мяуканье.

Взмахнув рукой, он опутал кота колдовским светом.

Стражи губернатора посадили кота в клетку в дальней части сада. Когда дверца захлопнулась и щелкнул замок, кота охватило глубочайшее отчаяние. Часы упорных занятий, договор с лисицей, все было зря.

– И как я теперь получу мужа-аристократа, кот? – спросила лисица.

Она сидела на стене, и ее янтарные глаза горели огнем.

– Прошу тебя, освободи меня, – взмолился кот, вскочив на ноги. – Мы можем попробовать снова! Я обязательно сдам экзамены во второй раз.

– Думаю, ничего не выйдет, – ответила лисица. – Ты никогда не сможешь стать человеком, потому что хочешь быть котом, который ведет себя как человек. Но мир этого никогда не примет.

И она исчезла в облаке рыжего меха.

Кота убили на рассвете, его сердце и пятый палец вырезали и передали ученым, изучавшим демонологию.

Голос императора лично отправился, чтобы арестовать любовницу судьи, но хитрую лисицу так и не нашли.

Рука-Вестник сложил руки на груди и откинулся на спинку стула, на губах его играла улыбка.

– Как тебе моя история, мастер Вен?

Проктор с озадаченным видом за нами наблюдал. История, которую рассказал Рука-Вестник, была совершенно необычной и больше походила на народную сказку или легенды, что рассказывают возле костра, чем высокую сиенскую литературу.

А я чувствовал себя так, будто стоял на краю пропасти. Я не сомневался, что результаты моих экзаменов зависели от моих следующих слов. Вне зависимости от моего статуса Рука-Вестник увлек меня в сторону от обычных способов оценки, предложив взамен решить сложную задачу. И почему именно эту?

Его история не имела особого смысла в качестве аллегории сиенской доктрины, но напомнила необычную мыслительную задачу, которую нередко предлагал мне Коро Ха, и его предупреждение о том, что моя лояльность будет постоянно подвергаться проверке из-за происхождения – и я должен проходить тесты безупречно, не оставляя места сомнениям, если хочу стать Рукой императора. В конце концов, империя ни за что не даст потенциальному врагу столь могущественное оружие, как магия.

Я понял, что сейчас мне предложено именно такое испытание. А вместе с этим осознанием стала ясна цель данной истории.

– Эта история предназначена для детей, чтобы познакомить их простыми словами с грубой правдой жизни. Она практически не обладает литературными достоинствами, но ее тема бесценна и понятна тем, кто стоит перед выбором, кому отдать свою лояльность. Ни одного провинциального студента не следует допускать до экзаменов, не познакомив с ней.

Проктор фыркнул, прижал руку к губам и смущенно покраснел.

Улыбка Руки-Вестника стала шире – слегка, но достаточно.

– Проктор Лин, пожалуйста, запиши, что мастер Вэнь обладает безупречным пониманием имперской доктрины, – сказал он. – А также отметь, что он руководствуется практическими соображениями в том, что касается литературы, и тонкой оценкой проблем, существующих в дальних провинциях империи. И добавь, что он получил мои самые высокие рекомендации, а также твои.

Проктор нахмурился и смущенно открыл рот, но сделал соответствующие записи, как было велено. Рука императора встал, убрал кисти рук в рукава и поклонился.

– Я надеюсь, тебя ждет прекрасное будущее, – сказал он.

Некоторые мгновения остаются в памяти, и мы возвращаемся к ним всю жизнь. Аромат лаванды будет вызывать у меня воспоминания о первом романтическом чувстве, оглушительный грохот и запах горелого камня бутылки с зажигательной смесью останутся со мной навсегда. Таким же моментом была ночь, когда бабушка дала мне имя, и та, когда я попытался свернуть с пути и она вырезала на моей ладони ведьминские отметки. Улыбка и силуэт шагавшего прочь от меня Руки-Вестника стали еще одним таким мгновением.

Глава 5. Висящий фонарь

Приглашение на банкет во дворце губернатора принесли в дом господина Йата до того, как я там появился. Еще не было сделано никаких официальных заявлений, и Коро Ха объяснил мне, что финальные таблицы находятся в стадии составления.

– Но имена студентов, показавших выдающиеся результаты, уже известны, – сказал он, с гордостью читая и перечитывая мое приглашение.

После необычного испытания, предложенного мне Рукой-Вестником, я предполагал, что должен получить высокую оценку. И тем не менее испытал облегчение, увидев свое имя на конверте с печатью губернатора.

Когда спустились сумерки, у ворот скромного дома господина Йата нас ждал паланкин. Мы надели свои лучшие, яркие одежды, изысканно скроенные и украшенные вышивкой.

Коро Ха настоял на том, чтобы я распустил волосы, и они спадали на плечи, как у Руки-Вестника, в соответствии с современной сиенской модой. По дороге в особняк губернатора он сам то и дело резкими движениями пытался поправить свои вьющиеся волосы, но они прятались под шапочкой наставника.

В течение последних пяти дней в особняке царила торжественная и сдержанная атмосфера; сейчас же ее сменили веселье и яркие цвета. На веревках, натянутых между воротами и залом для приемов, висели бумажные фонарики, которые расцвечивали мраморные плитки площади в красно-золотые тона. Слуги выкатили наружу бронзовые жаровни для благовоний и расставили их по периметру сада, и их головокружительные ароматы мешались с запахами сливового вина и великолепных деликатесов.

Стюард проводил нас с Коро Ха на наши места, мое – ближе к началу длинного стола, рядом с другими добившимися успеха кандидатами, а Коро Ха – в конце, вместе с прокторами и наставниками. На столах уже стояли маленькие блюда с арахисом, политым уксусом, и капустой, замаринованной в остром перечном соусе, напитки лились рекой.

– И снова привет! – поздоровался со мной сидевший справа юноша и широко мне улыбнулся. Какая удача, что мы оба сдали экзамены. Я Лу Чистая-Река.

– Вэнь Ольха, – представился я и слегка поклонился.

Я заметил, что его одежда сшита из более грубого материала, чем моя, и к тому же вышла из моды. В сочетании с цветом кожи – скорее как у моей бабушки, чем у меня, – это вызвало у меня вопрос: каким образом он получил право сдавать имперские экзамены, – и я спросил, чем занимался его отец.

– О, он обычный фермер, – ответил Лу Чистая-Река. – Когда я был маленьким, каждое хозяйство в нашей деревне выделило определенную сумму на образование самого способного ребенка. – Он ухмыльнулся и показал на себя. – И они не зря потратили свои деньги, верно?

– Тебе повезло, – сказал я. – Представляешь, что было бы, если бы ты потерпел неудачу?

– Ха! Если бы я сейчас не сидел здесь, я бы уже, наверное, бросился вниз с самой высокой скалы.

Мы рассмеялись, и напряжение, которое копилось во мне на протяжении нескольких лет, наконец отступило. Это была реальность. Я сдал экзамены. И через месяц, возможно, начну изучать магию в качестве ученика Руки императора.

– За то, чтобы нам не пришлось совершать самоубийство! – радостно объявил я и поднес к губам чашу со сливовым вином.

Другие успешные кандидаты – всего пятнадцать человек – меня с энтузиазмом поддержали, и мы осушили наши чаши.

Самые невероятные блюда, деликатесы из разных уголков империи сменяли друг друга на нашем столе, более изысканные и восхитительно вкусные, чем те, что готовили на кухне моего отца, экзотические и возбуждавшие мои не слишком искушенные, но пытливые аппетиты: угри, тушенные в густом соусе из сои, сахара и соли; корнеплоды, тонко нарезанные и зажаренные в остром масле чили; сочная запеченная козлятина; сырая рыба, которую подавали на подушке из жемчужного риса; грушевое вино, такое сладкое, что рядом с ним мед казался кислым; и еще множество напитков из яблок, слив, ячменного солода, сорго и даже молока кобылиц.

Пир сопровождали поразительные представления. Сначала перед нами выступила оперная певица, чей мелодичный голос парил между потолочными балками, заставив все разговоры смолкнуть, и мы слушали ее, охваченные благоговением.

Затем появились кружившиеся под бой барабанов и цитр танцоры с привязанными к пальцам лентами. Когда они покинули сцену, их сменил высокий мужчина в длинном плаще из черного бархата с белой шелковой подкладкой.

На голове у него была корона с множеством подобных рогам оленя зубцов, спускавшихся на лоб, и красно-желтая маска на лице. Он склонился в глубоком поклоне, и бело-черные складки плаща набежали друг на друга, точно волны, создавая рисунок, струящийся точно живой.

– Меняющий лицо! – прошептал Чистая-Река. – Мне рассказывал мой наставник. Он видел их после того, как сдал свои экзамены в Центральной крепости. Они выступают только по приказу императора.

Оркестр заиграл на тростниковых дудочках и скрипках медленную пронзительную мелодию, Меняющий лицо сделал несколько неспешных шагов к краю сцены, каждое его движение сопровождали наклон головы и взмах плаща. Позолота на короне вспыхивала в сиянии ламп, установленных на сцене.

Развернув плащ с белой подкладкой, Меняющий лицо провел рукой над маской, которая исчезла, а на ее месте появилась другая – серебристо-голубая с нарисованным на ней оскалом летучей лисицы. Все вокруг одновременно вскрикнули, не успев понять, что произошло – вспышка цвета, взмах руки и шорох шелка.

Под действием вина я подумал, что, возможно, Меняющий лицо использовал какой-то вид магии, но не почувствовал ни лихорадочного жара, ни приятных мурашек или даже жесткого ощущения магии губернатора. Значит, это всего лишь трюк, хотя такой быстрый и тщательно замаскированный, что я даже представить не мог, в чем он заключался.

Музыка стала громче и быстрее, а шаги Меняющего лицо стремительнее и сложнее. К концу представления он с такой скоростью менял маски, что мне удавалось заметить только одну из трех, все остальные превратились в калейдоскоп красок и форм.

Наконец последняя маска исчезла, и мы увидели его лицо. Он низко поклонился и покинул сцену под аплодисменты, от которых дрожал зал еще долгое время после того, как он ушел.

Меняющий лицо стал последним номером в развлекательной программе, и, когда он покинул зал, к нам присоединились члены ученой элиты Найэна. Они двигались вдоль стола, по очереди приглашая нас присоединиться к их сообществам. Сначала шли писари, многие ненамного старше нас, следом за ними – мелкие представители бюрократии, затем магистраты сельских поселений и потом двух крупных городов Найэна – Крепости Заходящего-Солнца и Крепости Морской-Стены.

В конце к нам присоединились четыре магистрата, правивших Восточной крепостью. В юрисдикции каждого находилась четверть города, и у каждого на правой руке имелась императорская тетраграмма. Я делал глубокие вдохи, чтобы у меня прояснилось в голове, и постарался произвести наилучшее впечатление. Если я не занял первое место по итогам экзаменов, я мог рассчитывать получить назначение в кабинет одного из них. А если я сумею себя там как следует проявить, возможно, когда-нибудь стану учеником колдуна.

Один из светил, Рука-Нефрит, наклонился ко мне, когда называл свое имя.

– До меня дошел слух, – прошептал он мне на ухо, – слуги болтают, будто Рука-Вестник провел один из твоих экзаменов, это правда?

– О, на самом деле не произошло ничего особенного, – ответил я с притворным видом, как учил меня Коро Ха вести себя рядом с теми, кто занимал более высокое положение, – вероятно, ему стало скучно и он решил развлечься, послушав мое жалкое представление.

– Какой острый ум! – заявил Рука-Нефрит. – Кто твой наставник, мальчик?

Я кивком показал на Коро Ха. Рука-Нефрит заговорщически мне улыбнулся, сказал, что вскоре его племянник приступит к обучению и, шаркая, направился к моему наставнику. Остальные наблюдали за происходящим широко раскрытыми глазами, а Коро Ха едва не лишился чувств, когда увидел, что к нему приближается Рука императора.

Чистая-Река хлопнул меня по спине.

– Не забудь про нас, когда будешь стоять рядом с Троном тысяч Рук.

Я скромно рассмеялся, мысленно представив, что, если ступлю на золотую дорогу, лежавшую передо мной, его слова могут оказаться пророческими.

Губернатор, Голос Золотой-Зяблик шли последними, замыкал шествие Рука-Вестник. Они низко нам поклонились, словно мы уже стали уважаемыми слугами императора.

– Теперь я могу сообщить, что пятнадцать соискателей, иными словами – вы все, признаны достойными нести гражданскую службу во имя императора, – объявил он. – Мы должны поблагодарить ваших наставников за бесчисленные часы, которые они потратили на то, чтобы превратить ваши умы в яркие драгоценности цивилизации.

Он снова поклонился, на сей раз дальнему концу стола, и мы последовали его примеру. Коро Ха, который сиял от гордости, поймал мой взгляд.

– Некоторые из вас, – продолжал губернатор, – до сих пор жили в этой развивающейся провинции как бедные сыновья крестьян. Да будет вам известно, что не имеет значения, откуда вы приехали, – если вы будете упорно трудиться, перед вами откроется дорога в Северную столицу и к подножию Трона тысячи Рук.

Мы принялись аплодировать, а губернатор сделал шаг назад, уступая место Руке-Вестнику.

– Говорят, что волк является животным – покровителем Найэна, – начал Вестник. – На этих землях, точно враждующие стаи в темном лесу, сражались многие королевства. Конкуренция, как писал философ Трудности-Запада, принадлежавший к школе аскетизма, делает незначительных людей великими. Возможно, воинственная природа ваших предков, очищенная годами лишений, позволит вам добиться выдающихся успехов на императорской службе. Возможно. Но помните, юные ученые Найэна, вы больше не волки. Вы гончие, усмиренные и обученные империей верности – добродетели, которая делает гончую полезной, в то время как волк представляет собой опасность.

Он замолчал. Его глаза, умные и прищуренные, остановились на мне.

– А теперь, – продолжил он и перевел от меня взгляд, – давайте вспомним слова мудреца и поэта по имени Вздыхающая-Ива:

Тропа к победе полита слезами,

Золотой мост неумолим,

Ваша кровь отмечает дорогу к концу пути,

Мой друг, подними свою чашу и отдохни!

Мы приветствовали его слова радостными криками, пили и наслаждались вкусной едой. Когда слуги убрали наши тарелки, Голос Золотой-Зяблик и Рука-Вестник пожелали нам спокойной ночи. Вскоре за ними последовали четыре магистрата Восточной крепости, и в зале остались только мы, пятнадцать кандидатов, и наши наставники.

Ко мне подошел Коро Ха и легко прикоснулся к моему плечу.

– Нам пора отправляться спать, юный мастер Вен, – сказал он. – Тебе следует достойно выглядеть, когда ты будешь получать свое назначение.

– Но я не устал, – возразил я.

– Ты устал, – заверил меня Коро Ха. – Но вино…

Его голос превратился в тягучий гул, который вплетался в шум разговоров и музыку, и я хмуро посмотрел на чашу с вином, которую держал в руке. Я вышел на золотую дорогу и был рядом – так восхитительно близко! – к великолепному будущему в качестве Руки императора, изучению магии, могуществу менять мир по собственному разумению.

По крайней мере, мне хватило здравого смысла встать и отвести Коро Ха в дальний угол зала, прежде чем снова заговорить.

– По меньшей мере теперь мы с тобой обладаем почти одинаковым статусом, – заявил я. – И я больше не ребенок, которому говорят, когда ему следует спать, есть и пить.

– Это так, – не стал спорить Коро Ха, постаравшись говорить спокойно, – но я считаю, что сейчас пришло время умеренности.

Я был не настолько пьян, чтобы не испытывать стыд, но он быстро уступил место гневу. Комната вращалась вокруг Коро Ха, словно он превратился в центр большого колеса.

– Я против, – заявил я. – Завтра, возможно, я стану Рукой императора. Какое мне дело до советов обычного наставника?

Несколько кандидатов, стоявших неподалеку, перестали разговаривать и стали прислушиваться к нашему спору. Я вернулся на свое место за столом и вынул пробку из новой бутылки грушевого вина. Коро Ха мгновение на меня смотрел, а затем, не сказав больше ни слова, вышел из зала.

– Ольха, ты должен пойти с нами! – вскричал Лу Чистая-Река, широко улыбаясь, и с такой силой стукнул меня по спине, что я сделал несколько шагов назад и замахал руками, чтобы сохранить равновесие.

Мне казалось, будто главные ворота раскачивались у меня над головой. Ха Желтый-Камень – толстый юноша, распевавший непристойные народные баллады, – пригласил нас с Чистой-Рекой продолжить развлечения в городе.

– Я должен вернуться к господину Йату, – пробормотал я.

Желтый-Камень закатил глаза, а Чистая-Река схватил меня за плечи и покачал головой.

– Ольха, Ольха, Ольха. Мы не вечно будем молодыми и красивыми.

– Мой кузен говорит, что певички в Восточной крепости самые красивые в Найэне, – заявил Желтый-Камень, погладив кошелек, висевший у него на поясе.

В конце банкета нам всем выдали по тридцать медных монет – месячная плата простого рабочего. Я спрятал свои в левый рукав, где мог их придерживать так, чтобы они не звенели. Даже под парами спиртного мне не отказал здравый смысл.

Мои новые друзья предлагали мне соблазны, которым пытался сопротивляться мой юный, пропитанный алкоголем ум. Оперная певица взволновала меня своей красотой и голосом, а теперь еще Чистая-Река и Желтый-Камень наполнили мысли картинами внутренних покоев, сброшенных на пол вуалей и одежды. И наконец мой здравый смысл пал под натиском юношеских желаний.

Один из стражей у ворот – благородная душа, если можно так сказать, – попытался убедить нас дождаться наших паланкинов. Но Желтый-Камень рассмеялся и сделал грубый жест, потом положил одну руку на плечо Чистой-Реки, а другую – на мои плечи и повел нас за собой на улицу. Масляные лампы отбрасывали мерцавший свет на булыжную мостовую.

Молодые люди прогуливались группами, переходя от одного питейного заведения к другому. Многих из них я видел на церемонии открытия, которая проходила накануне. Они шутили, кричали и бахвалились, радуясь удовольствиям этой ночи и лелея раны от разбитых надежд. Вокруг царила безумная и одновременно мрачная атмосфера, пропитанная парами алкоголя и маслянистым дымом.

– Сюда, – сказал Желтый-Камень и потянул нас с Чистой-Рекой за собой. – В «Доме бабочек» самые красивые девушки в Найэне! – Вслед за ним мы свернули за угол и зашагали по боковой улице, где расстояние между фонарями было больше, а свет более тусклым.

– А поближе к особняку губернатора нет хороших мест? – спросил Чистая-Река.

– «Дом бабочек» не бросается в глаза, – не сдавался Желтый-Камень. – И от этого он более заманчивый! Мы уже близко. – Он заглянул в переулок, где не было фонарей, только тени и горы мусора. – Или… нам следовало свернуть налево?

– Давайте вернемся, – предложил Чистая-Река и попытался оттащить его от переулка. Но Желтый-Камень повалился вперед, словно его перестали держать ноги, и Чистая-Река заворчал, когда он всем своим весом навалился нам на плечи. – Вино в его желудке наконец ударило в голову, – пробормотал он. – Вот дерьмо! Мне следовало быть внимательнее. И вообще, где, черт подери, мы находимся?

Я принялся оглядываться в поисках какой-либо вывески или знака, чтобы сориентироваться, и вдруг увидел, что через улицу в нашу сторону направляются три темные фигуры. Один из них оказался в свете единственного уличного фонаря, и в руке у него что-то блеснуло.

Я попытался закричать, но паника сдавила мне горло, и я стал хватать Чистую-Реку, пока он не повернулся ко мне. Мужчина с ножом приближался, а его спутники обошли нас справа и слева, зажав у входа в переулок.

– Мы отлично слышали, как звенят монеты на твоем поясе, – заявил мужчина, угрожая ножом Чистой-Реке. – Давай их сюда, а еще роскошную шелковую одежду, и, может быть, мы поступим благородно и не станем вас убивать.

Мысль о том, чтобы вернуться голышом и без денег к Коро Ха после моего выступления в банкетном зале превратила страх в ярость. Я сжал пальцы левой руки на кошельке, превратив медные монеты в тяжелое оружие.

– Побыстрее! Раздевайтесь и бросайте кошельки на землю!

Я выпустил плечо Желтого-Камня и бросился вперед. Три шага Железного танца сократили расстояние между мной и громилой с ножом. Он замахнулся, я нырнул вниз, выбросил вверх руку, и мой кошель рассек ему щеку, точно тяжелая дубинка. Он упал, из носа полилась кровь, а монеты рассыпались из порвавшегося кошелька.

Кто-то схватил мою правую руку и заломил ее за спину. Я взвыл и принялся вырываться, но у меня ничего не получилось. И тогда, охваченный отчаянием, под действием алкоголя, почти не думая, я потянулся к единственному имевшемуся у меня оружию.

Меня наполнил лихорадочный жар, который сжег пары спиртного с легкостью, рожденной магией. Я вызвал огонь – вспышка горячего воздуха, света и запах обожженной плоти наполнили воздух, грабитель заорал и выпустил меня. Я повернулся и увидел, как двое других бросились бежать, причем за одним из них стелился огненный след.

Чистая-Река смотрел на меня, потрясенный увиденным. Или напуганный до ужаса.

– Давай выбираться отсюда, – сказал я, не в силах справиться с дрожью в голосе.

Чистая-Река кивнул, продолжая на меня смотреть, я видел вопросы в его глазах, но отвернулся, будучи не в силах на них ответить.

Мы поставили нашего товарища на ноги. Ему каким-то непостижимым образом удалось проспать нападение грабителей, хотя несколько сильных пощечин довольно быстро привели его в чувство.

– Ф-ф-фух! – фыркнул он. – О! И где это мы? Ах, да! Певички! Уже совсем близко…

– Да пошел ты со своими певичками! – рявкнул Чистая-Река. – Мы отведем тебя домой, мерзкий пьяница.

Мы снова подхватили его с двух сторон и, стараясь не терять времени, быстро пошли прочь. С каждым новым шагом внутри у меня все сжималось – от выпитого, от так и не отпустившего страха и от осознания того, что Чистой-Реке достаточно сказать всего пару слов Руке-Вестнику, одному из прокторов – вообще кому бы то ни было, – и светлый путь, лежавший передо мной, превратится в тюремную камеру, если не клинок палача.

Желтый-Камень находился не в том состоянии, чтобы внятно объяснить, где он остановился, поэтому мы сгрузили его в тесной комнатушке, которую делили Чистая-Река и его наставник. Чистая-река предложил проводить меня к господину Йату, и я согласился. Когда мы вышли с постоялого двора, я схватил его за руку и притянул к себе.

– Сегодня я спас тебе жизнь, – твердо сказал я. – Не будь меня, вы с Желтым-Камнем сейчас истекали бы кровью в том переулке или вас захватили бы грабители, чтобы получить выкуп, который твоя деревня никогда не смогла бы заплатить. После того как я нанес удар первому головорезу, двое других сбежали. И больше ничего не произошло. Ты понял?

Он тряхнул головой, делая вид, что озадачен.

– Ольха, ты забыл. Один из них так перепугался, что сбил на землю зажженный фонарь.

Я не сводил с него глаз, словно старательное изучение его лица сказало бы мне, намерен ли он сохранить мою тайну.

– Поэтому его одежда загорелась, – добавил Чистая-Река. – Разве ты забыл, как все было?

Я выпустил его руку.

– Конечно. – Мне даже удалось слабо улыбнуться. – Неуклюжий придурок.

– Нам с Желтым-Камнем повезло, что ты оказался рядом, – продолжал Чистая-Река, и внутри у меня все сжалось. – Ты здорово придумал, когда использовал свой кошель в качестве дубинки! Они настоящие трусы, испугались полупьяного парня, который прогнал их, размахивая кошельком с монетами.

– Да, трусы, – не стал спорить с ним я. – Наверное, мой наставник не находит себе места от беспокойства за меня. Дальше я сам найду дорогу. До свидания, Чистая-Река. Надеюсь, завтра выяснится, что твое имя занимает одну из первых строчек в списке.

Он кивнул мне.

– Уверен, что с твоим так и будет, Ольха.

В конце улицы я оглянулся. Чистая-Река стоял в дверях и наблюдал за мной, и я почувствовал, что моя тайна подобна натянутой между нами проволоке.

Коро Ха, разумеется, оказался прав. Какую ужасную глупость я совершил: мало того что напился, так еще и отправился посреди ночи гулять по незнакомому городу. Я подумал, что он наверняка не спит, дожидаясь меня, а когда увидит мою грязную одежду и узнает, что я лишился денег, поймет, что произошло. Я не сомневался, что меня ждет лекция, которая затянется до самого рассвета.

У ворот меня встретил один из стюардов господина Йата и проводил внутрь с облегчением на лице.

– Я боялся, что с вами случилось нечто ужасное, мастер Вен! – сказал он.

– Коро Ха спит?

– Он сказал, что очень устал после тяжелой недели, и попросил разбудить его, а также вас, когда рассветет.

Стюард посмотрел в окно. Я проследил за его взглядом и увидел, что едва различимый свет солнца уже начал пробиваться сквозь защитный экран.

– Было бы замечательно, – сказал я.

Я отправился в постель и лежал без сна, позволив мыслям блуждать в тишине и покое. Коро Ха лег спать. Хотел ли он показать, что доверяет мне, несмотря на то что настоятельно требовал, чтобы я ушел с банкета вместе с ним? Или его забота о моей безопасности отступила на задний план, раз образование, а следовательно, наши отношения «наставник-ученик» закончились?

Стюард вернулся, чтобы меня разбудить, и я спустился на завтрак, где увидел Коро Ха, который приподнял бровь, когда я уселся за стол.

Слуги принесли подносы с приготовленными на пару пирожками со свининой и нарезанные фрукты.

У меня болела голова, желудок сжимался от одного вида пищи, и я попросил принести рисовой каши и соевого молока.

– Как прошла ночь? – спросил Коро Ха.

Я отправил в рот ложку каши, которая оказалась безвкусной, но вполне устроила мой желудок. Ответ был готов сорваться с моего языка, слова – превратиться в предложения, мне отчаянно хотелось рассказать ему о том, что произошло ночью. Я знал, что если кто-то и готов выслушать меня с сочувствием, так это Коро Ха, – точнее, мог бы выслушать, если бы я столь равнодушно не отмахнулся от его совета и под воздействием алкоголя не подверг опасности все, чего мы с ним добились.

– Коро Ха… – начал я, подняв голову от миски с кашей.

Он посмотрел на меня, держа чашку с чаем возле губ.

– Что?

Я молчал. Я мог извиниться, но я не знал, будет ли этого достаточно, чтобы заделать трещину, возникшую между нами? Я опасался неизбежного выговора, отчего пропасть между нами станет еще шире, если он отреагирует слишком резко а я не смогу сдержаться. То, что я собирался ему сказать, умерло у меня на языке.

– Я больше никогда не буду столько пить, – пробормотал я.

Коро Ха пил свой чай маленькими глотками.

– Полагаю, некоторые уроки невозможно выучить с помощью наставников или книг, – только и сказал он.

Глава 6. Результаты

После дюжины чашек чая, темного и густого, точно чернила, мы с Коро Ха оделись, как подобало ученым, в черные шелковые плащи королевского покроя, с высоким воротом, поверх белых льняных рубашек. Коро Ха дополнил свой костюм столой, говорившей о его положении и украшенной тетраграммой: четыре символа в форме квадрата. Первый изображал мужчину, стоящего на коленях возле письменного стола, и означал «Ученый Второго уровня».

Многие из тех, кто имел такое же звание, служили в региональном правительстве, однако Коро Ха решил стать наставником.

Три других символа не были настоящими логограммами, а являлись фонетическими рунами, которые используются для обучения детей чтению.

Такими символами часто записывали иностранные имена, хотя большинство ученых с такими именами предпочитали переводить их на сиенский язык, когда создавали свои тетраграммы. Коро Ха являлся редким исключением.

Я никогда не спрашивал Коро Ха о причинах столь необычных решений – мне казалось, что задавать вопросы о его прошлом неприлично. Но сейчас пожалел об этом. Я понимал, что, когда я получу свое назначение, наши отношения изменятся. Если я также заработал Второй уровень, мы станем равны – будем братьями в науке. Если же я превзошел его и мне присудят Первый уровень, ему придется ответить на любой мой вопрос, пусть даже и не слишком вежливый.

Раздумывая над этим, я впервые понял, насколько сильно изменится моя жизнь. Я больше не буду «молодым мастером Веном», сыном купца средней руки, а стану ученым, достойным человеком, заслуживающим уважения. А если Рука-Вестник сделает меня своим учеником, мне суждено быть одним из самых важных людей в империи.

Я тряхнул головой, прогоняя эту высокомерную, глупую мысль. Как бы сильно я ни хотел стать Рукой императора, наверняка был другой кандидат, который сдал экзамены лучше меня, у которого все в порядке с первой логограммой родословной. И он не поджег человека накануне ночью.

У ворот нас встретили стюарды и проводили во двор.

Мы расселись так же, как на церемонии открытия, однако я колебался, когда стюард показал мне на свободное место рядом с Чистой-Рекой, который явился раньше меня. Напряжение между нами никуда не делось, хотя я решил сделать вид, что все в порядке.

– Доброе утро, Чистая-Река, – поздоровался я, усаживаясь рядом с ним. – Хорошо спал?

– Ольха! – Он посмотрел на меня и улыбнулся. – По крайней мере, я спал лучше, чем Желтый-Камень. Бедняга проснулся в ужасе, точно испуганный жеребенок, стал вопить и требовать, чтобы ему объяснили, кто я такой и куда его привел. Когда он наконец успокоился, он вылетел с постоялого двора и помчался прочь. Надеюсь, он успел добраться домой и одеться для церемонии.

– Поделом ему, если не успеет, – заявил я.

– Не будь таким жестокосердным, – сказал Чистая-Река. – Глупость юности заставила нас отправиться ночью на улицу, и только чудесное вмешательство мудрецов помогло без происшествий добраться до дома. – Он с невинным видом улыбнулся, но его слова были слишком близки к истине.

– Ты не забыл, что тот тип налетел на фонарь? – спросил я.

Чистая-Река взмахнул рукавами и фыркнул.

– Это совсем не смешно.

Прежде чем я успел ему возразить, раздался звон цимбал и гудение цитры, и на мраморный помост из приемного зала вышел строй прокторов, на головы которых с балкона из перевернутых корзин посыпались лепестки хризантем. Возглавляли процессию Голос Золотой-Зяблик и Рука-Вестник, их сто́лы украшали по две тетраграммы у каждого. Слева – личные печати, первый символ изображал руку, поднятую в приветствии в адрес логограммы король (внутри открытого рта в случае Голоса Золотого-Зяблика), а справа, как и на телах, – неизменное имя императора. Серебряный свет лился из тетраграммы на лбу губернатора, и я ощутил тяжесть магии. Сам император глазами своего Голоса будет наблюдать наши назначения на должности.

Чистая-Река наклонился ко мне и прошептал:

– А как тебе история про кота, у которого было пять пальцев, Ольха?

Я медленно к нему повернулся и нацепил на лицо выражение полной озадаченности.

– Не ты один слышал эту историю, – продолжал Чистая-Река. – Нас было трое, но Рука-Вестник выберет только одного. Если речь пойдет о тебе и обо мне, я думаю, тебе следует поблагодарить Руку-Вестника за оказанную честь и вежливо отказаться.

– Что? – прошептал я. – Почему? Никто в здравом уме не отказывается от такого предложения.

– Рано или поздно тебя все равно раскроют, даже если я буду молчать, – продолжал он, как будто меня не слышал. – Говорят, император знает мысли своих Рук – мысли и все их тайны. – Он смотрел на меня и улыбался. – Если тебя поймают – а тебя обязательно поймают, – пострадает вся провинция. Неужели ты думаешь, что империя снова будет проводить экзамены в Найэне, если первый из нас, кто станет Рукой императора, окажется предателем?

– Я не предатель!

– На той улице не было подвесных фонарей. Ты предал империю в тот момент, когда начал обучаться колдовству и принял решение не выдавать своего наставника. С другой стороны, наверное, ты его предаешь, соглашаясь служить империи. – Он пожал плечами. – В любом случае ты предатель.

Меня охватил гнев. Естественно, он был прав. Если я приму имперское назначение, я выступлю против бабушки. Да, она меня бросила, но я выбрал сиенский путь не из-за того, что не поверил ее рассказам о жестокости и угнетении, но и не потому, что считал – как утверждала имперская доктрина, – что сиенское завоевание несет миру цивилизацию и добро. Даже мой наставник Коро Ха – если вспомнить его тонкие вопросы, граничившие с государственной изменой, – так не думал.

Если я соглашусь служить сиенцам, я отброшу все, чему, рискуя жизнью, меня учила бабушка, словно это не более чем бесполезная пыль. Однако служба империи – это единственный путь, который мне открыт, – по крайней мере тот, что приведет меня к магии.

Я заставил себя прогнать чувство вины и стыда, которые пытался навязать мне Чистая-Река, и стал смотреть на помост перед нами. Слуги закрепили на золотой стойке широкий, изысканно вышитый свиток, но не стали развязывать ленту, что его удерживала в свернутом состоянии. Губернатор и Рука-Вестник шагнули на край помоста, а музыканты сыграли заключительную триумфальную ноту.

– Лучшие и самые талантливые представители этой молодой провинции нашей великой империи! – гнусаво возвестил Голос Золотой-Зяблик. – Сегодня мы празднуем успех нескольких из вас. А также напоминаем остальным, что империя великодушно дает второй шанс.

Дальше он заверил тех, чьи имена не попали в свиток, что они получат право снова сдать экзамен через три года. Затем, таким же гнусавым голосом, принялся рассказывать впечатляющую историю мужчины, который провалил экзамены три раза подряд, но в конце концов сдал их и стал членом Восточной академии, величайшего научного заведения империи.

Его слова, лишенные для меня смысла, точно назойливые мухи, жужжали в ушах, и я сжал кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони. У меня не было никакой возможности оказать давление на Чистую-Реку, ничего, что я мог бы использовать против него, если он станет угрожать мне разоблачением.

– Я спас тебе жизнь, – сказал я, надеясь тронуть его моральные чувства.

– Верно, – не стал спорить он и улыбнулся еще шире. – Я бы уже мог открыть твою тайну, но именно по этой причине молчу. И в ответ предлагаю спасти твою. Тебя казнят, как только твой секрет станет известен, а они его узнают, когда пометят тебя тетраграммой и император заглянет в самые темные уголки твоего сознания. Если тебе предложат стать учеником, откажись, и я никому ничего не скажу.

Губернатор махнул рукой в сторону свитка.

– Итак, давайте узнаем результаты экзаменов.

Свиток развернулся. Все имена, кроме пятнадцати, были записаны черными чернилами. Четырнадцать – красными. И одно – золотом.

Имя Чистой-Реки занимало строчку в красном списке, сразу под моим.

– Они узнают, – прошептал Чистая-Река, – и убьют тебя.

Губернатор назвал первое имя в красном списке – Желтый-Камень.

Он мгновенно забыл про похмелье и быстро взобрался на помост, чтобы получить серебряную столу и медальон – знаки его назначения. Я оглянулся через плечо и увидел, что Коро Ха, сияя гордой улыбкой, смотрит на меня. Если бы я сделал то, чего требовал Чистая-Река, как я смог бы объяснить свой отказ наставнику или отцу, да и вообще кому бы то ни было?

Тринадцать лет назад имперские солдаты обыскивали наш дом, рассчитывая поймать печально знаменитого бандита по имени Хитрый-Лис. Возможно, тринадцать лет – достаточный срок, чтобы те события стерлись из памяти, но мой отказ стать учеником Руки-Вестника вызовет повышенный интерес к моей семье. И, даже если не будет никакого наказания, кто в империи согласится торговать с моим отцом, когда станет известно, что он женат на сестре главаря восстания?

Губернатор выкрикнул седьмое имя.

– У тебя заканчивается время, Ольха, – прошептал Чистая-Река. – Отступись.

В темном лесу моя бабушка позволила мне попробовать вкус магии, но она меня бросила. Теперь же сама империя предлагала стать учеником. Я мечтал об этом знании больше, чем о престиже и власти или восстановлении репутации моей семьи. И я решил, что готов рискнуть, несмотря на угрозы амбициозного, коварного крестьянина.

– Нет, – сказал я.

Губернатор назвал двенадцатое имя. Чистая-Река сделал глубокий вдох и кивнул.

– Хорошо. Ты доказал, что недостоин высокой чести. Каков урок истории про кота, если не то, что мы должны знать свое место и не метить туда, куда не можем дотянуться? Думаю, скоро мы увидимся на твоей казни.

– Колдовство перестало открыто практиковаться еще до моего рождения, – сказал я, прогнав ярость. – Разве в нашей деревне есть ведьма? Или кто-то, ублажающий богов? Ты слишком хорошо образован, чтобы закрывать глаза на такие вещи. А как насчет твоих родителей? Если ты меня сдашь, ты и сам станешь подозреваемым.

– Ха! – рявкнул Чистая-Река.

Сидевший рядом с нами наставник сердито на него оглянулся, и он склонил голову, извиняясь, затем наградил меня хмурым взглядом.

– Пустая угроза, основанная на праздных размышлениях. Кроме того, мне не потребуется ничего говорить. Как только они пометят твою руку, императору все станет известно.

– Это всего лишь глупые слухи, – возразил я, призвав всю свою уверенность.

Что мог знать сын фермера про связь императора с его Руками?

– Даже если слухи вранье, на твоей правой руке имеются соответствующие метки. – Он наклонился совсем близко и прошептал: – Ведь, наделяя человека колдовством, ему делают надрезы на ладони, так? Рука-Вестник сражался с ведьмами, он поймет, что означают твои шрамы. Тебе придется отказаться, Ольха, или ты умрешь.

Однако в его рассуждениях имелся серьезный недостаток. Я вспомнил историю про моего деда, которую рассказала мне бабушка, о том, что он умер в вызванном им самим пламени. Если каждая ведьма или ведьмак в Найэне скорее умрет, чем попадет в плен к врагу, и им по силам с собой покончить, когда их загонят в угол, в таком случае рисунок шрамов, указывающих на то, кто они есть, является тайной для империи точно так же, как и сама найэнская магия.

Значит, существовала вероятность, пусть и небольшая, что Рука-Вестник не распознает мои шрамы. И никто из Рук императора.

– Возможно, – сказал я и посмотрел на Чистую-Реку таким же взглядом. – И тем не менее.

Он широко раскрыл глаза, услышав холод в моем голосе, а я продолжил, наклонившись к нему: – Там висел фонарь. И больше ничего.

Губернатор выкрикнул имя Чистой-Реки, он заморгал, словно выныривая из сна, и поспешил к помосту. Прошептал ли он что-то Руке-Вестнику, когда поклонился, чтобы принять свою столу? Я решил, что это не имело значения. Его слово против моего. Мое происхождение значительно выше. Я занял более почетное место. Однако мои шрамы и родня добавят вес его обвинениям.

Чистая-Река вернулся на свое место, напряженно сел и стал смотреть прямо перед собой.

– Наконец, мы с удовольствием приглашаем первую Руку императора, родившегося в Найэне, – провозгласил губернатор. – Вэнь Ольха, сын Вена Палисандра, потомок великого генерала Вена Могучего-Дуба, который и сам являлся Рукой императора.

Все провожали меня взглядами, когда я, стараясь выглядеть уверенно, шел к помосту. Дойдя до него, я три раза поклонился: сначала губернатору, затем Руке-Вестнику и, наконец, тем, кто сидел внизу. Лицо Коро Ха сияло, точно солнце.

Чистая-Река сидел с полуприкрытыми глазами, выражения которых я не смог прочитать.

– Благодаря выдающимся знаниям ты опередил всех своих товарищей, – сказал губернатор. Свет по-прежнему стекал с его лба, и я почувствовал давление колдовства, которое связывало его мысли с императором и давало ему право говорить от имени империи. – Рука-Вестник великодушно избрал тебя своим учеником. У него ты научишься канонам колдовства и под его руководством начнешь направлять свои глубокие таланты на управление и защиту империи.

Рука-Вестник выступил вперед. Он держал печать, выплавленную из золота и украшенную изображением свернувшихся львов-змей.

– Эта печать наделит тебя властью и привилегиями, – сказал он с важным видом, и в его голосе не было даже намека на легкомысленные, игривые интонации, с которыми он рассказывал историю про кота с пятью пальцами. Однако уголок рта чуть пополз вверх, когда он продолжил: – Ты будешь носить неизменное имя императора, ключ к законам колдовства. Протяни руку, чтобы обрести эту честь.

Пальцы моей правой руки сжались в кулак, и я представил, как Чистая-Река наблюдает за происходящим снизу и ждет моего падения в тот момент, когда я покажу Руке-Вестнику свои шрамы.

Одновременно меня посетила неожиданная и пугающая мысль: метки, которые бабушка вырезала на моей ладони, изменили ощущение магии, сдерживая ее. Что произойдет, если поверх них появится имперская тетраграмма? Я уже знал, какую опасность представляет слепое использование магии. Я посмотрел Руке-Вестнику в глаза, надел самое честное и открытое выражение на лицо и протянул ему левую руку.

Улыбка Руки-Вестника погасла.

– Что ты творишь? – прошипел он. – Это должна быть правая рука.

– Я умею писать левой, – заверил я его.

Он в изумлении открыл рот и посмотрел на губернатора, но я не сдавался.

– Ваши Превосходительства, почему знак Руки императора стоит на правой руке, если не потому, что они ею пишут? Составляют эдикты и творят правосудие кистью так же, как защищают империю с помощью колдовства. Ладонь, которая держит кисть, должна быть отмечена, чтобы именем императора наделить властью действия Руки.

Я надеялся, что Рука-Вестник сумеет увидеть здравый смысл между нетрадиционными рассуждениями и своими представлениями о мире.

– И ты умеешь писать левой рукой? – спросил он.

– Да, умею, – ответил я.

Рука-Вестник повернулся к прокторам, которые ровными рядами стояли на коленях на краю помоста. Внутри у меня все сжалось.

– Кто из вас проводил письменный экзамен мастера Вена? – спросил он, и трое из них подняли руки.

Рука-Вестник махнул самому молодому из них.

– Скажи мне, какой рукой мастер Вэнь держал кисть?

Молодой проктор внимательно на меня посмотрел.

– Ваше Превосходительство. Я не помню, чтобы кто-то из кандидатов использовал левую руку.

– Это сразу стало бы заметно, если бы кто-то из них так поступил, верно? Не увидеть такое было бы невозможно?

– Очень необычная практика, Ваше Превосходительство.

– Спасибо.

Молодой проктор поклонился, а Рука-Вестник повернулся ко мне, и я увидел подозрение в его глазах. Я же стоял спокойно, продолжая протягивать ему левую руку. Среди замерших зрителей прокатился шепот.

– Ты! – рявкнул Рука-Вестник, наставив палец на следующего проктора, немолодого ученого с лохматой бородой и лысиной. – Мастер Вэнь использовал во время экзамена правую или левую руку?

Проктор откашлялся.

– Я не стал бы терпеть отклонений от ритуала и кодекса, если бы молодой человек стал писать эссе левой рукой, поскольку, как говорил великий философ морали Ха Вьюрок-в-Тростниках…

– Спасибо, проктор, – перебил его Рука-Вестник.

Пожилой проктор возмущенно откашлялся и снова уселся на пятки, а Рука-Вестник сделал еще один шаг вперед.

Он оказался так близко, что я уловил запах чая, специй и мяса в его дыхании.

У меня разбегались мысли, но в голове поселилась пустота, как в эпицентре бури.

– Ты! – еще громче выкрикнул Рука-Вестник и указал на третьего проктора. – Тот же вопрос.

Третий проктор наградил меня суровым взглядом.

– Он писал правой рукой.

– Спасибо! – Рука-Вестник коротко ему поклонился и резко развернулся лицом ко мне.

– Ты готов опротестовать показания трех ученых, наблюдавших за тем, как проходил твой экзамен, точно ястреб, который следит за полевой мышью?

В зале воцарилась оглушительная тишина.

– Нет, Ваше Превосходительство, – ответил я. – Я не говорил, что писал экзамен левой рукой, лишь сказал, что могу и использую ее, а также что она лучше подходит для службы императору.

– Новые детали! Значит, ты умеешь писать обеими руками? Редкий талант.

– Не талант, а умение, – поклонившись, проговорил я. – Ему научил меня мой наставник, посвятив этому долгие часы.

– С какой стати твой наставник решил потратить время на столь необычные вещи?

– Чтобы я мог служить императору, даже если я лишусь одной руки, что чуть не произошло со мной в детстве.

Выражение лица Руки-Вестника мимолетно изменилось – недоверие уступило место любопытству.

– Объясни.

– Когда я был ребенком, плохо обработанная тарелка развалилась у меня в правой руке на несколько осколков, – начал я. – Мой великодушный и многострадальный наставник не хотел, чтобы я бездельничал, пока она заживала, и стал учить меня пользоваться левой. Это происшествие помогло ему понять, что в нашем беспокойном мире возможность продолжать работу даже после потери столь важного инструмента, как пишущая рука, будет иметь огромное значение. После того как я выздоровел, он заставлял меня писать каждое упражнение дважды – правой и левой рукой. И вскоре даже мой отец не мог определить, какую из них я использовал.

В зале снова послышался шепот, и мне стало интересно, о чем в этот момент думал Коро Ха. Скорее всего, проклинал меня за глупость и хвастовство.

– Мой долг дать императору лучшее, на что я способен, – продолжал я. – И, если выбирать между изуродованной правой рукой и безупречной левой, я остановлюсь на левой.

– Какая дурацкая история! – вскричал Голос Золотой-Зяблик и принялся раздраженно размахивать длинными рукавами. – Правая рука является естественным инструментом письма, левая служит для поддержки локтя правой. Так утверждают все трактаты по каллиграфии.

– Звучит странно, – вмешался Рука-Вестник. – Но указывает на редкое качество.

– Какое качество? – возмущенно спросил губернатор. – Это указывает на отклонение.

– Когда вся семья собирается за обеденным столом, разве не должен сын сначала предложить лучшие куски отцу? Разве он поступит неправильно, если нальет ему первую чашку чая – пусть нередко горького, – а не обслужит прежде гостей? Мастер Вэнь продемонстрировал нам, что он прекрасно знаком с понятием уважения. – Намек на улыбку снова появился на лице Руки-Вестника. – Если его история правдива.

– Это правда, Ваше Превосходительство. Мой наставник может подтвердить все, что я сказал.

– А также мои глаза.

Рука-Вестник сжал пальцами мое правое запястье, я на мгновение потерял равновесие, но сдержал крик, когда он вздернул мой рукав, открыл правую руку и принялся внимательно изучать ладонь. Я уже не сомневался, что он назовет меня предателем и тайным ведьмаком. Хватило бы у меня храбрости вызвать пламя и покончить с собой прямо на помосте вместо того, чтобы позволить империи узнать секреты, ради сохранения которых умер мой дед?

Рука-Вестник подозвал одного из слуг.

– Принеси бумагу, кисть и чернила, – приказал он. – А также сочинения мастера Вена.

Он отпустил меня, а слуги бросились в приемную и вернулись со столом. Рука-Вестник велел мне встать на колени. Один из прокторов протянул запечатанную воском лакированную шкатулку с моим именем на крышке.

– Первый документ здесь – твоя родословная, – сказал Рука-Вестник и прикоснулся пальцами к крышке шкатулки. – Ты воспроизведешь ее левой рукой. Если ты говоришь правду, я не увижу никакой разницы между тем, что ты написал шесть дней назад, и тем, что напишешь сейчас.

Слуги приготовили стол, чернильную палочку, точильный камень, кисти, кувшин с водой – инструменты, которыми я пользовался всю свою жизнь. Я почувствовал, как дрожат мои руки, когда налил на камень воду и начал стачивать чернила. Мои пальцы заскользили по кисти, как будто она не была самым знакомым в мире предметом.

Рука-Вестник спрятал кисти рук в рукава, а я приступил к его заданию. Я сосредоточился на странице, на каждой строчке и логограмме, и мои пальцы обрели знакомую уверенную легкость, формируя слова, которые я писал множество раз. Волоски кисти гладко заскользили по бумаге, замерли и выпрямились, когда я закончил последнее предложение.

Рука-Вестник заглянул через мое плечо, стал читать и задышал быстрее. Затем он махнул рукой слуге, который держал запечатанную шкатулку с моими сочинениями. Воск треснул, скрипнули петли крышки, зашуршала бумага, и я услышал короткое, резкое восклицание.

– Мои извинения, мастер Вен, – сказал он. – Мне не следовало сомневаться в словах того, кто продемонстрировал столь великолепные результаты на всех испытаниях.

Он бросил на землю первую написанную мной родословную с небольшой помаркой в самом начале, той самой, из-за которой я боялся провалить экзамен, затем сложил новую и убрал ее в шкатулку.

– Ты правильно поступил, предлагая нам левую руку. Она лучше правой.

Потом он опустился на колени по другую сторону стола и улыбнулся – он хмурился, но все равно это была улыбка, – и, глядя мне в глаза, поклонился.

– Ты будешь достойным, хотя и необычным учеником, – заметил он.

С этими словами он снова достал печать с именем императора, взял меня за левую руку, повернул ее ладонью вверх и сказал:

– Вэнь Ольха, я награждаю тебя печатью и называю Рукой императора.

Глава 7. Признание

На следующий день я приготовился к возвращению домой, чтобы поблагодарить родителей, отпраздновать мой успех, попрощаться с ними и собрать свои вещи, чтобы жить и учиться у Руки-Вестника, в резиденции губернатора. Но перед отъездом Рука-Вестник дважды меня предупредил.

– Магия оставляет следы в узоре мира, подобно лодке на тихом озере, – сказал он. – Ты почувствуешь, как они пузырятся под поверхностью твоего сознания. Не тянись к ним. Ты еще не готов. Если ты попытаешься применять магию, то станешь опасен для самого себя и других, точно начинающий ходить ребенок с мечом в руках.

Я чувствовал эти следы с тех пор, как мне исполнилось восемь, но тетраграмма внесла нечто новое: источник силы. На самом деле, в меньшей степени родник, нежели гейзер, и я ощутил прилив и пульсации в тот самый миг, когда золотая печать коснулась моей руки.

– Кроме того, я должен тебя предупредить: несмотря на то, что ты успешно сдал имперские экзамены, ты все еще можешь потерпеть неудачу. Ты получил могущество, потому что мы посчитали тебя достойным, но, если окажется, что это не так, ты будешь его лишен. Ценой твоей неудачи станет левая рука и ссылка в дальний угол империи. Тебе очень повезло, что ты способен писать двумя руками.

Пока он говорил, по спине у меня пробежал холод – уж слишком не вязались его слова с кротким выражением лица. Я поклонился, поблагодарил его за предупреждение и сел в паланкин, который должен был отвезти меня домой в последний раз за многие последующие годы.

Курьеры разъезжались по всей империи с результатами первых экзаменов, которые прошли в Найэне.

Всего через несколько дней после нашего с Коро Ха возвращения домой в поместье прибыл отец. Он сиял от гордости, когда обнял меня и крикнул стюардам и слугам, чтобы они начали приготовления к празднику.

– Мне не следовало сомневаться в тебе, Ольха, – сказал он. – Как только я услышал о твоем успехе, то немедленно продал в Северной столице все товары, которые смог, – за часть их истинной цены, – и сразу поспешил домой. – Он с восхищением посмотрел на серебряную тетраграмму на моей левой руке. – Подумать только, мой сын… Рука императора!

«Интересно, – подумал я, – поспешил бы он домой, если бы я не добился такого успеха на экзаменах?» Потом отец повернулся к Коро Ха, обнял его и заявил, что мой наставник стоил всех денег, заплаченных ему за десять лет моего обучения.

Моя мать плакала тихими счастливыми слезами, но старалась не смотреть на мою тетраграмму. Разумеется, до нее доходили те же слухи, которые Чистая-Река использовал в качестве угрозы, и она знала об уроках моей бабушки. Я хотел ее успокоить, сказать, что ни разу не почувствовал, как чужие глаза смотрели на мир моими глазами или чужого присутствия в мыслях, лишь ощутил новый прилив силы, – но мать никогда открыто не признавала мое наследие найэнов, не говоря уже о магии бабушки. Некоторые вещи мы хотели, но не могли произнести вслух, и после того как она меня поздравила, повисло неловкое молчание.

Несколько следующих дней я провел, собирая вещи. В наше поместье постоянно прибывали друзья моего отца, они заняли все свободное пространство, и вскоре в доме не осталось ни одной пустой комнаты, а отец хвастался, что даже гостиница в ближайшей деревне Поляна Пепла заполнена гостями, которым не хватило места в доме. За день до того, как мне предстояло отправиться в Восточную крепость и начать обучение, наши слуги – с помощью девушек найэни, нанятых в деревне, – установили в саду длинные столы и скамьи для пяти дюжин гостей.

Отец приказал достать из подвала все бочки и пыльные бутылки с вином, а также нанял женщин из деревни, чтобы они сплели из диких цветов венок, в центре которого поместили мое имя из желтых хризантем, ярких, точно золото.

К полудню гости заняли свои места, наполнив наше поместье шумом и разговорами. Отец посадил меня одного за стол, стоявший на помосте, рядом с садовой беседкой, а сам ходил среди гостей, подводил их по очереди к беседке, где каждый улыбался, склонив голову, и восхищался серебряными линиями на моей ладони, а отец повторял:

– Позвольте познакомить вас с моим сыном, Рукой-Ольха!

Лица и имена исчезали из моей памяти, как только отец уводил очередного гостя обратно к столам, уставленным пирожными в форме рук с имперской тетраграммой. Я поискал взглядом Коро Ха – или даже господина Йата, его я хотя бы знал, пусть нас и не связывали дружеские отношения, но не нашел ни того, ни другого. Разумеется, я оценил огромные расходы, на которые пошел отец, организовав праздник, чтобы показать свое расположение ко мне, но чувствовал себя одиноким и использованным – как будто отец хвастался самоцветом из своей сокровищницы.

Быть может, если бы я рассматривал свой успех так же, как отец – считая первым шагом к восстановлению репутации нашей семьи, – я бы не испытывал такого отвращения оттого, что он всячески выставлял меня напоказ. Однако для меня должность Руки императора являлась лишь способом получения магии, которая – как меня предупреждал Рука-Вестник – ограничивала меня своими собственными законами и правилами.

Впрочем, я был готов проявить терпение, ведь теперь обещание магии стало ближе, чем когда-либо прежде. Но я твердо решил, что не стану посвящать свою жизнь реализации амбиций отца, возвеличиванию империи или участию в восстании бабушки.

Пока я принимал уважительные поклоны и поздравления и пожимал руки незнакомцев – прикрывая маской вежливости растущее разочарование, – во мне росла решимость: как только я овладею магией достаточно хорошо, то воспользуюсь свободой, которую она дает, чтобы создать третью тропу.

На сад спустились сумерки, когда отец закончил представлять меня гостям. Бочки и бутылки быстро пустели в свете сотен светильников с имперской тетраграммой, начертанной золотыми чернилами. Отец заставил меня рассказать обо всех блюдах, которыми потчевали в особняке губернатора тех, кто успешно сдал экзамены, чтобы повторить это меню. Конечно, наша кухня бледнела по сравнению с кухней Голоса Золотого-Зяблика, и я, покраснев от смущения, отодвинул в сторону тарелку с полусырым угрем.

Я пытался утопить свои переживания в вине, что лишь их усиливало и заставляло пить еще больше. К тому моменту, когда отец, продолжавший горделиво жестикулировать, подарил мне лаковую панель с изображением родословной нашей семьи, в конце которой он добавил мое имя, написанное крупными, бросавшимися в глаза символами, я был уже сильно пьян.

Я улыбался и кивал, пытаясь вспомнить время, когда начал учить свою родословную с Коро Ха. Вот Вэнь Могучий-Дуб, ставший для меня образцом, – именно его заслуги заставили меня подумать, что я смогу овладеть магией. Тот семилетний мальчик был бы рад увидеть свое имя, гордо написанное рядом с именами своих уважаемых предков, но сейчас мне хотелось только одного: чтобы вечер поскорее закончился и я смог вернуться к Руке-Вестнику и начать обучение.

Другие незначительные ритуалы должны были возвеличить мое имя и достижения, но лишь еще сильнее меня смутили. Мне пришлось встать и процитировать по памяти высказывания мудрецов. Потом отец принес копии моих экзаменационных эссе и заставил меня их прочитать, что я и сделал, пока не поднял взгляд и не увидел, что гости, которые не были заняты тихой беседой, смотрели на меня остекленевшими глазами – им стало скучно, и они ничего не понимали.

Нет, здесь собрались совсем не те образованные люди, с которыми я обедал в Восточной Крепости. Вокруг меня сидели друзья моего отца: купцы и местные землевладельцы – богатые, но менее важные для империи, по утверждению Путника-на-Узком-Пути, родом из этой далекой части Найэна, где пустил корни мой отец только по той причине, что именно тут ему удалось дешево построить свои впечатляющие владения. Я поискал глазами отца и увидел, что он сидел с каким-то другим торговцем, они сблизили головы и о чем-то говорили, пока я читал свое эссе.

Мое смущение превратилось в отвращение, и я прекратил чтение на середине предложения, а отец и гости разразились не слишком дружными аплодисментами, после чего возобновили свои разговоры. Я сел и допил вино, встал и молча ушел в свои покои.

По пути я наконец нашел Коро Ха, который стоял на берегу мелкого пруда в саду, в одной руке он держал трубку, в другой – чашу с вином. Громкие звуки праздника доносились сюда приглушенно, а пруд освещала лишь луна. Коро Ха еще не увидел меня, и я наблюдал, как он смотрел на пруд, потягивал вино, медленно затягивался и выпускал колечки дыма. Прежде он никогда не курил. Или просто скрывал это от своего ученика?

Наконец он повернулся и увидел меня.

– Ольха! – воскликнул он, закашлялся и закрыл рот. Когда он пришел в себя, Коро Ха спрятал трубку в ладони и опустил руку – возможно, надеялся, что я ее не заметил. – Твой отец потратил столько денег ради тебя. Тебе следует там быть.

– Не ради меня, – ответил я. – Я для него лишь повод похвастаться. Он делал один круг за другим, завязывал новые торговые контакты и укреплял старые, пока я читал гостям отрывки из своих экзаменационных эссе.

Я протянул руку к трубке. Коро Ха приподнял брови. Прежде он не стал бы потакать подобным порокам.

Но сейчас не мог мне отказать, ведь я стал Рукой императора.

– Тебе это кажется оскорбительным, – спокойно сказал Коро Ха и протянул мне трубку.

– Да, – ответил я. – Впрочем, я могу ошибаться. Мой отец не получил хорошего образования. Как и все эти люди.

Я поднес трубку к губам, втянул в себя едкий дым – и мне тут же пришлось сделать хриплый выдох. Коро Ха прикрыл рот рукой, скрывая смех, а я еще долго плевался и кашлял, вернув ему трубку.

– Есть у него образование или нет, он остается твоим отцом, – сказал Коро Ха. – Ты знаешь первые афоризмы. И прекрасно понимаешь, чем ты ему обязан.

– Мое новое положение все меняет, – сказал я. – Отныне я Рука императора. Разве теперь я не стал его старшим братом в иерархии империи?

Коро Ха вздохнул и предложил мне свою чашу с вином. Я выпил. Вино оказалось не слишком крепким и разведенным водой – и принесло облегчение моему горевшему горлу.

– Ты амбициозен, Ольха, и очень неплохо этим воспользовался, – сказал Коро Ха, – но постарайся наслаждаться своими успехами по мере их достижения. Глаз, который всегда ищет следующий поворот тропы, не видит красоты леса.

– Какой мудрец это сказал? – спросил я.

– Коро Ха, – с улыбкой ответил он.

Я рассмеялся и вернул ему чашу.

– Достойная мудрость из надежного источника.

– О, тут у меня нет уверенности, – ответил он. – Я всего лишь наставник, а ты – Рука императора, очень скоро тебя начнут обучать тайному знанию и магическому искусству.

– Тем не менее я должен поблагодарить тебя за мой успех, – сказал я. – Без твоего руководства я бы так и остался глупым сыном простого торговца.

– Вовсе нет, – возразил Коро Ха. – Работа художника хороша настолько, насколько хорош исходный материал. Как однажды заметил Путник-по-Узкому-Пути: «Великая резьба равна качеству нефрита».

Его слова наполнили мою грудь и опустились в желудок. Всю свою жизнь я старался соответствовать стандартам Коро Ха. Он постоянно толкал меня вперед, ругал за ошибки, упрекал в глупости. И никогда не делал комплиментов.

И сейчас, когда время, проведенное нами вместе, подошло к концу, я расставался с человеком, к которому был гораздо ближе, чем к отцу, и я страстно желал связать наши умы и сердца. Я хотел, чтобы Коро Ха понял, как много он для меня значит, узнал о моих разочарованиях и благодарности, пока я не отправился учиться дальше, а он не отбыл к следующему ученику. Однако я все еще чувствовал возникшую между нами пропасть – следствие моего глупого пьянства.

Я уже потерял навсегда первого человека, который во времена моего детства имел огромное значение. Меня покинула бабушка, но что плохого сделал мне Коро Ха, чтобы я так грубо с ним обошелся?

И если он иногда вел себя сурово по отношению ко мне, то лишь из-за того, что верил в мой конечный успех на имперских экзаменах, который должен был привести меня к успешной жизни в империи. Да, ему платили за то, что он меня учил, но он мог бы это делать более жестко и менее тщательно. История о кошке с пятым пальцем могла закончиться гораздо хуже, если бы он не подготовил меня к подозрениям, которые всегда будут вызывать моя темная кожа и вьющиеся волосы.

Все эти мысли перемешались с вином и ударили мне в голову, где стало расти странное, болезненное давление, искавшее возможности вырваться наружу, – но слова от меня ускользали, когда мы стояли рядом в наступившем неловком молчании.

Я понимал, что должен вскрыть нарыв, не позволив нехватке слов лишить меня шанса принести Коро Ха извинения. Ведь он всегда обращался со мной с добротой и уважением, больше, чем кто-либо другой в моей жизни.

– Я сожалею, – выпалил я.

Он помолчал, держа чашу с вином у губ и нахмурив лоб.

– Я отвратительно себя повел во время праздника у губернатора, – продолжал я, стараясь поскорее произнести все нужные слова, опасаясь, что потом у меня не хватит на это мужества. – Ты был прав. Я напился и совершил глупость, которая едва не стоила всего. Мне следовало внять твоему совету, несмотря на то что я показал лучший, чем у тебя, результат на экзаменах.

И вновь наступила неловкая тишина. Коро Ха смотрел на меня, и выражение его лица постепенно смягчалось.

– Все в порядке, Ольха, – мягко сказал он. – Я также был молодым и глупым.

– Вовсе нет, – возразил я. – Ты мой наставник. Ты увидел во мне лучшее. А я в ответ повел себя с тобой как с последним слугой и не послушал твоего совета.

– Так и было, и я тебя прощаю. – Он улыбнулся и засунул в рот трубку. – У тебя будут другие учителя, Ольха. Они увидят в тебе то же, что и я. А теперь выпей со мной. Нам предстоит досидеть до конца праздника твоего отца.

Часть II. Ученик

Глава 8. Первые уроки

Я поселился в гостевом доме в восточной части сада Голоса Золотого-Зяблика, который Рука-Вестника получил на все время своего пребывания в Найэне. Наши комнаты выходили на искусственное озеро, где зимородки вили гнезда на высоком пористом камне, часто ныряя в воду за мелкой рыбешкой. На юге находились бамбуковые рощи и искусственные скалы, остававшиеся на заднем плане во время имперских экзаменов. На севере тянулись заросшие травой поля, похожие на гирзанские степи, – там сыновья губернатора, Иволга и Крыло, ежедневно получали уроки верховой езды.

Самой маленькой была западная часть сада, плоская песчаная поверхность, усеянная камнями, где Голос занимался созерцанием. В сердце сада располагался большой дом губернатора и его семьи, закрытый даже для Руки-Вестника и меня, туда мы могли попасть только по приглашению.

Рука-Вестник не стал тратить время и сразу приступил к нашим урокам. Он велел мне изучать карты до тех пор, пока я не смог определять границы всех провинций и оценивать их значимость для империи: Найэн, гористый остров, защищал восточное побережье империи; Тоа-Алон, богатая золотом страна с джунглями, покрывавшими мраморные предгорья Столпов Богов, гор, которые формировали южную границу Сиены. На севере простирались огромные равнины для лошадей и крупного рогатого скота, доходившие до тундры, где до сих пор бродили гирзанские племена. На западе находились Пустыни Батира и город-оазис Ан-Забат, мост между Сиеной и далекими землями, источник диковинок и роскоши, населенный непокорными говорящими-с-ветром.

В Центральной части, богатой заросшими лесом горами с залежами серы и холмистыми равнинами, выращивали пшеницу и просо.

Когда я овладел картами, Рука-Вестник предложил мне экономические задачи. Коро Ха тренировал мой разум структурами классических ссылок и сложностями языка, а Рука-Вестник учил логике и тактике торговли: как управлять кредитными линиями, продавать избытки товаров, скопившихся на складах, уравновешивать налоги и тарифы, чтобы поощрять торговлю и препятствовать затовариванию складов.

– У тебя хорошая голова для подобных вещей, – сказал он мне однажды, изучив мою работу. – Я замолвлю за тебя словечко в Бюро Экономики. Возможно, закончив обучение, ты сможешь получить полезную практику в качестве министра торговли в каком-нибудь отдаленном городе.

Я не сумел скрыть разочарования, и по его губам промелькнула уже хорошо знакомая мне призрачная улыбка.

– Тебе не нравится такая идея?

– Не мне давать оценку таким вещам, – ответил я.

Рука-Вестник небрежно отмахнулся от моих слов.

– Ольха, ты Рука императора. В стране не найдется и тысячи людей выше тебя чином.

– Но вы мой наставник, – сказал я. – Я буду делать то, что вы посчитаете правильным.

– Ну, я считаю, что будет лучше, если ты расскажешь мне, как ты относишься к идее стать министром торговли.

Это было чем-то новым. Ни отец, ни бабушка, ни Коро Ха никогда не спрашивали, что я думаю о своем будущем.

Улыбка на губах Руки-Вестника никак не отразилась в глазах, и я не мог понять выражения его лица.

– Я думал, что мои обязанности Руки императора окажутся… – я поискал нужное слово, – более уникальными.

– Уникальными в каком смысле? – Кажется, я уловил смех в его голосе.

В течение двух месяцев я старался забыть про тетраграмму на моей ладони и глубины нового могущества, которые она мне открывала. Я думал, что Рука-Вестник начнет учить меня волшебству, когда наступит правильное время. Но он дразнил меня земными вещами. Быть может, я слишком осторожничал? Как должен вести себя человек, впервые получивший такую силу?

– Только мы среди всех слуг императора способны пользоваться магией, – сказал я. – И я думал, что буду ее изучать, а не занимать бюрократическую должность, которую способен принять любой успешный кандидат.

– Понятно! – воскликнул Рука-Вестник и поднялся из-за стола, за которым сидел в комнате отдыха. – Пойдем, Ольха, я кое-что тебе покажу.

Сбитый с толку, но не собираясь протестовать – ведь мне впервые предстояло сделать шаг к знаниям, которыми я стремился обладать, – я молча последовал за Рукой-Вестником. Он повел меня по круговой тропе, шедшей вдоль искусственного озера, и я уловил запахи сена, навоза и конского пота, когда мы огибали заросший соснами холм на северном берегу. Сыновья губернатора учились ездить на лошади вместе со своим инструктором верховой езды, заставляя повиноваться молодого жеребца.

Рука-Вестник указал в сторону лошади.

– Я представляю тебе мир – чтобы ты его обдумал.

Иволга, старший из двух мальчиков, перевел жеребца в легкий галоп, а я с сомнением посмотрел на Руку-Вестника.

– Конечно, не в буквальном смысле, – сказал Рука-Вестник, – но, как и юный жеребец, мир полон энергии. Он мечется, бросается то в одну сторону, то в другую, не желая стоять на месте. Если оставить его в покое, он помчится вперед и вся накопленная им энергия превратится в хаос и разрушение.

Жеребец заржал и встал на дыбы. Иволга развернулся и натянул поводья, возвращая лошадь под свой контроль.

– Тот, кто держит поводья, может направить энергию в нужную сторону, – продолжал Вестник. – Конечно, мир есть зверь с множеством голов и поводьев. Военная сила. Торговля и экономика. Культура. Социальная структура. Магия. Существует огромное количество рук, которые тянутся к поводьям, – их столько, что мир не знает, куда бежать, и мы оказываемся в том самом хаосе, где зверь сам принимает решения.

История – это повесть о множестве королей и богов, которые желают завладеть поводьями мира, тянут их то в одну, то в другую сторону, и слабые становятся жертвами хаоса, возникающего в результате соперничества. Обещание империи есть обещание порядка. Один король. Один бог. Один император. И мы, множество его Рук, сжимающих поводья его именем.

– Именно по этой причине я должен изучать экономику? – спросил я.

– Среди прочих вещей, – ответил он, и его голос снова стал шутливым. – Например, изучать верховую езду.

Не дожидаясь моей реакции, он зашагал через поле, и полы его длинного плаща заскользили по влажной траве. Я поспешил за ним, стараясь скрыть разочарование.

Хотя Иволга был такого же возраста, что и я, в первые месяцы моего ученичества у Руки-Вестника мы редко проводили время вместе. Пока я сидел, уткнувшись носом в географию и экономику, Иволга занимался стрельбой из лука, фехтованием и борьбой с отцовской гвардией – когда не тренировался в верховой езде. Читал он в основном биографии великих генералов или трактаты о лидерстве и тактике, но еще чаще романтические описания эпохи героев Сиены.

Когда Иволга увидел, что мы с Рукой-Вестником идем к нему через поле, Иволга пустил жеребца шагом и подъехал к нам.

– О, наш уважаемый гость вышел на солнечный свет, – сказал он. – Как я могу вам служить, юный Рука императора?

Я уловил насмешку в его голосе, но не смог решить, следует ли мне отнестись к ней как к дружескому подшучиванию или прямому оскорблению.

– Привет, молодой мастер Иволга, – сказал Рука-Вестник. – Не знаю, согласитесь ли вы мне помочь. Рука-Ольха никогда не ездил на лошади – и нам следует это исправить.

– Отец едет верхом, когда ведет за собой солдат, – задумчиво ответил Иволга, – но я думал, что большинство Рук передвигается в паланкинах и сражается в шелковых одеждах.

Рука-Вестник рассмеялся, но я почувствовал себя оскорбленным.

– Мы больше чем просто ученые, – сказал я, – как только что объяснил мне Рука-Вестник.

– Действительно. Мы должны быть теми, в ком в данный момент нуждается император, учеными или солдатами, – мудро заметил Рука-Вестник.

Он продолжал улыбаться, что лишь усилило мое раздражение.

Иволга окинул меня оценивающим взглядом.

– Ну, ты не всадник. Во всяком случае, пока. Я начну учить тебя на пони.

Рука-Вестник попрощался с нами, и Иволга стал учить меня верховой езде. Он и в самом деле начал с пони, мерина с серой гривой по имени Зерно.

Старая лошадка безмятежно стояла, пока Иволга показывал, как ее чистить, но когда пришло время надеть седло и сбрую, Зерно фыркнул и попытался убежать. Я вздрогнул, ведь он был в пять раз больше меня, и Иволга рассмеялся.

– Он пострашнее, чем стопка книг, верно? – спросил он.

Не обращая внимания на Иволгу, я вскочил на спину лошадки и сжал поводья. Зерно фыркнул, закинул голову и пошел вперед без моей команды. Я в панике вцепился в поводья и луку седла, стараясь не думать о возможном падении.

– Расслабься! – сказал Иволга. – Ты так напряжен, что лошадь не хочет иметь с тобой ничего общего.

– Но как я могу расслабиться, когда он весь извивается?

– Сделай глубокий вдох и позволь ему идти, – посоветовал Иволга. – Хотя бы для начала, пока ты не привыкнешь сидеть в седле.

Чувствуя себя совершенно беспомощным, я ослабил поводья. Зерно сделал еще несколько шагов, но вскоре остановился, принялся дышать через ноздри и смотреть на траву, словно я не сидел у него на спине.

– А теперь постарайся сидеть без напряжения, – сказал Иволга.

Он взял поводья и медленно повел мерина за собой. Затем негромко заговорил с лошадью, время от времени напоминая мне о том, что следует выпрямить спину, расслабить мышцы и перестать беспокоиться. Прошло меньше часа, а у меня уже отчаянно болели спина и ноги.

– Достаточно, – сказал я. – Помоги мне слезть.

– Сдаешься? – спросил Иволга.

– Рука-Вестник пошутил.

– Неужели? Я никогда не могу определить, когда он говорит серьезно, – заметил Иволга.

– Зачем ему нужно, чтобы я научился ездить верхом?

– Откуда мне знать? Ты его ученик. Может быть, он думает, что ты скоро отправишься на войну.

– Или это шутка.

Иволга усмехнулся.

– На твоем месте я бы не стал рисковать.

Мне не хотелось это признавать, но Иволга был прав. Чем бы ни руководствовался Рука-Вестник, он дал мне задание. И если я нарушу его приказ… Я пошевелил левой рукой и постарался не думать о втором предупреждении, которое он сделал в тот день, когда поставил на мне метку и объявил своим учеником: провал будет стоить мне руки, а также места в империи.

Зерно возил меня кругами до самого захода солнца. Иволга помог слезть, а когда я застонал, с трудом сдержал смешок.

– Ты смеешься над Рукой императора? – резко спросил я, чувствуя острое желание помассировать затекшие бедра. – Надеюсь, ты понимаешь, что любая моя неудача отразится на тебе? Рука-Вестник имеет право тратить мое время, но не ты.

Он прищурился.

– Ладно, – сказал он. – Я позабочусь о Зерне, если ты считаешь, что чистить лошадь ниже твоего достоинства.

Я уловил насмешку в его тоне, но у меня не было желания и дальше унижаться, обмениваясь колкостями с испорченным сыном аристократа, и я повернулся, собираясь уйти.

– Возможно, тебе потребуется сидеть на подушке во время обеда, – сказал он мне вслед.

Я бросил на него мрачный взгляд, но ничего не стал отвечать и побрел в свои покои.

Через две недели я был сыт по горло. Тот незначительный прогресс, которого мне удалось добиться, не стоил затраченных усилий. Я мог управлять Зерном, пока он шел шагом, но сразу напрягался, как только тот переходил на рысь. Я падал каждый день и хорошо если один раз, а Иволга с неизменными насмешками помогал мне подняться.

– Взбодрись, Рука-Ольха, – сказал он однажды, когда я снова садился в седло. – Нет позора в том, чтобы упасть с лошади. Да, пятилетний гирзанец лучше тебя держится в седле, но зато ты его с легкостью победишь, когда дело дойдет до поэтических состязаний.

– Лучше получить мозоли на пальцах от кисточки, чем на заднице от седла, – пробормотал я. – На имперских экзаменах не требуется умение ездить на лошади.

– А это есть мера чего-то стоящего? – неожиданно холодно спросил Иволга. – И не важно, является ли оно частью экзаменов?

Он говорил так, словно я его оскорбил, что лишь усилило мой гнев. Он подверг мои слова сомнению – слова старшего брата, занимавшего более высокое положение в иерархии империи, – и постоянно надо мной насмехался. Причем он обижался на то, как я себя с ним вел, словно заслуживал большего уважения, чем я, – и это казалось мне не просто абсурдным, но и самым вопиющим из его оскорблений.

Оставшуюся часть урока я молчал, позволив гневу превратиться в твердые дымящиеся угли. Иволга говорил мало, указывая лишь на незначительные ошибки в моей осанке, положении ног в стременах или на то, как следовало держать поводья. Казалось, он находил малейшие недостатки, словно старался показать мне свое превосходство. Когда мы закончили, я бросил ему поводья.

– Почисти мою лошадь, – негромко сказал я. – У меня дела с Рукой-Вестником.

Он посмотрел на поводья в своей руке.

– Рано или поздно тебе придется научиться ухаживать за лошадью.

– Не сегодня, – сказал я, поворачиваясь, чтобы уйти, а потом негромко добавил: – И не ты будешь меня учить.

Я отыскал Руку-Вестника, он потягивал хлебное вино и практиковался в каллиграфии. В его комнате лежали дюжины листов рисовой бумаги. На каждом он писал в небрежном, свободном стиле одну и ту же логограмму, архаическую форму слова «лошадь».

Он поднял глаза, когда я вошел в комнату, и предложил сесть. Мне пришлось освободить место от листов бумаги.

– Как твои уроки с Иволгой? – спросил он.

Не дожидаясь ответа, он обмакнул кисточку в чернила и начал рисовать на следующем листке бумаги – ему потребовалось всего одно уверенное движение, чтобы повторить ту же логограмму. Потом он поднес листок к свету лампы, состроил гримасу и отбросил листок в сторону.

– Мы с Иволгой не нашли общего языка, – ответил я, проглотив слова «невыносимый» и «неотесанный». – Я полагаю, что мое обучение верховой езде будет более эффективным с другим инструктором.

– Эффективным или приятным? – спросил он, протягивая руку за другим листом бумаги.

– Если бы мое обучение было более приятным, – ответил я, – мне удалось бы лучше фокусировать внимание, а не пребывать в постоянном раздражении.

– Хм-м-м. – Рука-Вестник выбрал новый лист бумаги, положил его перед собой на письменном столе, после чего прижал двумя пресс-папье.

– И кого бы ты предпочел?

– Сыновей губернатора обучает верховой езде кочевник из Гирзана.

– О да, Юл Пекара. – Бумага зашуршала под пальцами Руки-Вестника, затем он протянул руку к кисточке. – Командующий кавалерией провинции Найэн. Тебе не кажется, что неправильно тратить его время таким образом?

Я хотел указать на разбросанные по комнате листы бумаги, чтобы обратить внимание Руки-Вестника на напрасно потраченное время, но промолчал. Он приложил кисточку к бумаге, написал логограмму и отбросил листок так же быстро, как предыдущий.

– В любом случае, – сказал я, – наши отношения с Иволгой не заладились.

– Ты считаешь, что в этом виноват Иволга? – спросил Рука-Вестник, разглаживая следующий листок.

– Конечно! – сразу ответил я. – Он демонстрирует мне только презрение.

– А что показываешь ему ты? – Рука-Вестник написал логограмму и поднес листок к свету.

У меня не нашлось ответа на его вопрос. Если подумать, я вел себя с Иволгой холодно и отстраненно.

Но кто мог бы меня в этом винить? Он начал наши отношения с открытой насмешки.

– Ты знаешь, почему почерк является частью имперских экзаменов? – спросил он, продолжая изучать написанную логограмму.

– Почерк отражает характер писавшего, – ответил я.

– Он отражает темперамент, – поправил меня Вестник. – Вот цитата из мудреца Бегущего-по-Воде: «Энергия, присутствующая в теле и разуме в момент письма, видна в движениях кисти». При внимательном изучении образца почерка – и правильном понимании контекста, в котором он написан, – можно многое узнать о личности и наклонностях человека. Люди гораздо меньше следят за своим почерком, чем за выражением лица, интонациями и даже языком тела. Однако мастера каллиграфии владеют кистью настолько, что могут показать тот темперамент, который пожелают. Например, я пытаюсь поймать твое беспокойство в этой логограмме для лошади.

Он протянул мне листок. Как мне показалось, эта логограмма ничем не отличалась от остальных. Она была написана легко и быстро, и я не смог уловить в ней никаких признаков тревоги. И не почувствовал в ней отражения собственных чувств.

Рука-Вестник забрал у меня листок.

– Фу! Опять не получилось.

Он отбросил листок и потянулся за следующим.

– Должно получиться идеально, ты же понимаешь, – сказал он.

– И что в ней неправильного? – в недоумении спросил я; мне никак не удавалось понять, чего пытался добиться Рука-Вестник.

– Именно! – Рука-Вестник вновь обмакнул кисточку. – Как и все остальные, технически она безупречна, но ей не хватает чего-то, не поддающегося определению. Такая же история и с тобой, Ольха, – твоя внешняя безупречность скрывает тайный недостаток. Некую осторожность, из-за которой с тобой скучно пить. – Он написал еще одну логограмму и разочарованно вскинул руки. – Лошадь? Я мог бы выпить с ней и получить настоящее удовольствие.

Я и без того был на взводе, а его неожиданные слова о тайнах едва не вызвали панику. «Интересно, в чем меня подозревал Рука-Вестник?»

– Если я разочаровал вас каким-то образом…

– Ты осторожен, Ольха, и это достойно похвалы, – сказал Рука-Вестник, – но ты должен быть человеком. А теперь прошу меня извинить, мне нужно больше пить и меньше думать, если я рассчитываю довести до ума свои занятия каллиграфией.

Я ушел, размышляя о каждом своем жесте и выражении лица – и о том, как их можно интерпретировать.

В темноте и уединении моей комнаты я улегся на кровать и сжал правую руку, чувствуя, как натягивается кожа на старых шрамах. Рука-Вестник играл со мной с нашей первой встречи. История про кошку с пятым пальцем мгновенно нашла дорогу к моим главным проблемам, и он рассказал ее мне практически сразу. Теперь я воспринимал все, что он мне когда-либо сказал или сделал, как серию эзотерических тестов, построенных на сложных метафорах. Но, если история про кошку была прозрачна для меня как вода, я никак не мог понять, почему он настаивал, чтобы я учился верховой езде у Иволги.

Тщательное просеивание его слов не принесло понимания. Может быть, это как-то связано с магией? Ведь все началось после того, как я попросил его учить меня магии. Но все, что я о ней знал, – это след, который она оставляла в мире, – недостаточно, чтобы расшифровать кодовое послание, отправленное мне Рукой-Вестником.

Я вспомнил ночь, когда шагнул за границы обучения бабушки и едва не остался уродом. Но теперь я стал старше и имел некоторый опыт общения с магией – достаточный, как я надеялся, чтобы коснуться новой силы так, чтобы она не причинила мне вреда.

Я посмотрел на уже хорошо знакомую тетраграмму на левой ладони: четыре логограммы – топор, свиток, корона и весы – квадрат, окруженный толстой стеной, связанной неизменным именем императора. Казалось, рисунок был сделан серебряной нитью и магия оставалась под ним. Я осторожно окунулся в реку магии, надеясь на озарение.

Сила прошла через меня, мощная, но сдерживаемая, словно кто-то явился передо мной и высек в камне каналы, по которым теперь текла магия, подобно реке ртути. Она заполняла их и билась в плотины, угрожая затопить.

Я со стоном отступил. Магия ушла из меня, оставив невыполненное обещание. Постепенно это ощущение исчезло, а на его месте появилось новое понимание.

Я снова потянулся к волшебству, и оно нахлынуло, угрожая затопить каналы в камне, – однако этого не произошло: они его удержали. И в этот момент мне стало понятно, что оно мне не опасно.

Магия без договора и канона оставалась дикой и неукротимой. В ту темную ночь, много лет назад, когда мой глупый эксперимент превратил мое тело в настоящий ужас, магия накатила на меня в тот самый момент, когда я к ней потянулся. Шрамы, которые бабушка оставила на моей правой ладони, обеспечили некоторый контроль, но недостаточный, чтобы я чувствовал себя в безопасности, когда обращался к этой магии.

Теперь я видел, что колдовство представляло собой опасную сделку, заключенную с дикой силой, с волком, который по пятам следует за охотником, – мирный лишь до того момента, пока его регулярно кормят. Волшебство же было мастерством, приручением животного. Оно связывало магию при помощи уздечки и поводьев.

Я позволил энергии вытечь из меня, на этот раз с удовлетворением. Значит, вот в чем состояла цель обучения верховой езде: мне следовало понять, что волшебство, пусть и могущественное, ограничено, а потому безопасно.

Хотя я остался доволен, что сумел понять загадку Руки-Вестника, ответ меня разочаровал, как в тот день, когда бабушка поставила на моей ладони отметки ведьмы. Имперское волшебство оказалось таким же ограниченным, как колдовство, возможно даже в большей степени. Тем не менее где еще в мире я мог узнать что-нибудь о магии?

Наверняка сам император овладел магией тем же путем, какой искал я, и использовал свое мастерство, чтобы создать империю. Я не сомневался, что должны существовать ключи к имперскому канону, пусть и очень глубоко спрятанные, и они приведут меня к безграничной, освобождающей и ужасной власти, которой я однажды владел. Я изучу волшебство империи, со всеми его ограничениями, и применю все, что смогу, для колдовства. И тогда начну строить теорию собственной магии и найду свою дорогу в мире.

Но почему Рука-Вестник хотел, чтобы я понял это через Иволгу? И что он имел в виду, когда сказал, что мне следует учиться быть человеком?

Я подумал, что некоторые уроки лучше объяснять прямо, не используя метафор.

Глава 9. Две чаши и игра в Камни

Центральный дом, в котором жил губернатор с семьей, представлял собой поместье внутри поместья, дом во дворе в классическом сиенском стиле. Низкая массивная стена отделяла внутренний двор от остальной части сада. Личная резиденция губернатора и его семьи стояла спиной к этой стене так, что фасад выходил в сад, принадлежавший семье, сердце-внутри-сердца поместья, символизировавшее центр самой империи. В любое время два охранника стояли у ворот, соединявших внутреннюю территорию и внешний мир. Стражи внимательно смотрели из-под крутых краев шлемов, как я приближался к воротам в мерцавшем свете ламп.

– Я должен встретиться с мастером Иволгой, – сказал я, показывая одну из двух бутылок, которые прихватил с собой. – Отправляясь за бутылкой, я подумал, что будет досадно, если два молодых человека проведут вечер за выпивкой, а двум прекрасным солдатам придется стоять в темноте и холоде.

Один из стражей взял бутылку и посмотрел на этикетку. Это был простой, но крепкий напиток из сорго, который предпочитал мой отец. Страж крякнул, передал бутылку напарнику и открыл ворота.

– Премного благодарен, Рука-Ольха, – сказал он.

– Приятного вечера, – ответил я.

Конечно, все во внутреннем дворе губернатора было более высокого качества, чем у моего отца, – дом построен из кедрового дерева, ступеньки крыльца – из мрамора, карпы в пруду – глубоком, как некоторые озера, – длиной в мой рост, – но организовано по хорошо знакомой мне системе. Как и следовало ожидать, комнаты Иволги находились в восточном крыле здания, как и мои у меня дома.

Из-под двери комнаты Иволги падал свет. Несколько мгновений я колебался. У меня не было сомнений, что поначалу мы будем ощущать неловкость, но планировал немного выпить, а потом завязать дружеский разговор. Следовало исправить наши отношения, чтобы сделать мое обучение верховой езде более приятным. Какой молодой человек откажется от крепкой выпивки? Я постучал в дверь, услышал шорох бумаги и скрип отодвигаемого стула.

– Один момент! – ответил Иволга, а затем, думая, что через дверь не будет слышно, пробормотал: – Самое время. Я попросил принести чаю, пока солнце еще не зашло.

Он распахнул дверь в мятой одежде, пальцы были перепачканы чернилами.

– Рука-Ольха! – Он посмотрел на меня, приподняв брови, пытаясь соотнести мое появление у его комнаты с нашей очевидной неприязнью.

– Иволга, – сказал я, слегка склонив голову. Затем поднял бутылку и показал ему. – Я могу войти?

– О. – Он оглянулся через плечо на письменный стол, заваленный книгами. – Ну, я хотел сказать, конечно. Просто… я тебя не ждал.

Я стоял на пороге, чувствуя, что остатки моей уверенности постепенно исчезают. Но разве люди не поступают так, когда стараются проявить дружелюбие?

– Я не хотел помешать, – сказал я.

– Конечно, ты мне не помешал, – пробормотал он. – Как и в тот момент, когда вошел в мой дом и вынудил меня учить тебя верховой езде.

– Это решение принял Рука-Вестник, и он не стал спрашивать не только твоего мнения, но и моего, – ощетинился я. – Мы можем договориться на другое время, и я сейчас уйду.

– Кто я такой, чтобы не впускать Руку императора? – заявил Иволга.

Я смотрел на него, не совсем понимая, серьезно он говорит или попрекает меня статусом.

Я решил забыть о задетой гордости и снова потряс бутылкой.

– Давай просто немного выпьем, – предложил я. – Быть может, обсудим наше неудовольствие решениями моего наставника.

Уж не знаю, какими были его истинные намерения, но, отказавшись от моего предложения без серьезной на то причины, он бы показал себя плохим хозяином в доме своего отца, к тому же такое поведение могло бы выглядеть как оскорбление самому императору. В конечном счете укоренившееся социальное давление – и, быть может, обещание крепкой выпивки в конце долгого дня – победило его неприязнь ко мне. Он потянулся к бутылке и распахнул дверь шире.

– Я знал, что Рука императора способен улавливать магию, которую творят рядом, – сказал он, – но не думал, что вы можете чувствовать, когда у студентов возникают проблемы.

Я последовал за ним в комнату. Он сдвинул книги в угол письменного стола и со стуком поставил на него бутылку.

– Где-то у меня были чашки, – сказал он и принялся рыться на книжных полках, на которых стояло больше безделушек, чем книг.

Наконец ему удалось отыскать пару разных чашек – одну из белого фарфора, другую из желтой глины в гирзанском стиле – за маленькой бронзовой фигуркой лошади и лакированной маской с лицом Лина Двенадцать-Быков, героя древней легенды и персонажа нескольких знаменитых пьес.

– Наверное, мне не следует тебя отвлекать, – сказал я, все еще смущенный тем, что помешал его занятиям.

Из-за того что мы были одного возраста, ему следовало сдавать имперские экзамены одновременно со мной, однако я не встречал его до тех пор, пока не оказался в поместье губернатора.

Он проследил за моим взглядом в сторону письменного стола, и на его лице появилось смущенное выражение. Однако он робко улыбнулся:

– Если честно, мне не помешает перерыв, – признался Иволга.

– Я хочу поблагодарить тебя за помощь, – сказал я, указывая на бутылку.

Он откупорил ее и наполнил чашки, предложив мне фарфоровую.

– В таком случае, будем здоровы!

Я постарался скрыть гримасу, когда проглотил крепкую выпивку.

Иволга зашипел.

– Ох. Ты любишь крепкое вино.

– На самом деле нет, – признался я. – Но подумал, что тебе такое должно понравиться.

– Я рад, что ты обо мне столь высокого мнения! – Он потряс бутылку. – Однако будет обидно, если эта отличная штука пропадет зря.

Я протянул ему мою чашку. Вторая порция обожгла горло уже не так сильно. Иволга предложил мне стул, а сам уселся на край кровати и подтащил сундучок, чтобы тот послужил нам в качестве стола.

– Я не знаю, сколько еще смогу выпить, – сказал Иволга. – Если мы намерены прикончить всю бутылку, нам нужно найти повод. Игра на выпивку, или еще что-то в таком же роде.

О нет. Моя цель не состояла в том, чтобы выпить всю бутылку.

– Но нам не обязательно… – начал я.

– О, я понял! – Иволга вскочил на ноги, порылся на книжной полке и достал деревянную коробочку, украшенную узором из крошечных, расположенных на равном расстоянии точек.

Внутри лежали две чаши с крышками, наполненные маленькими камешками, один набор – белый, другой – черный.

– Ты прежде играл в Камни? – спросил Иволга.

Я не играл. Правила оказались простыми, и Иволга быстро их мне объяснил. Цель игры состояла в том, чтобы ставить на доску по одному камню за ход и снимать камни противника, окружая их своими.

– Давай поиграем, – предложил он, протягивая мне чашу с белыми камнями. – За каждые пять плененных камней противника ты должен будешь выпить.

Я напрягся, охваченный сомнениями. Получалось, что выпить придется очень много.

– Ладно, – медленно проговорил я, обещав себе, что, сколько бы я ни выпил, я не последую за Иволгой в город и никакие приключения меня не соблазнят.

– Дерьмо! – вскричал Иволга, когда я захлопнул ловушку и пленил шесть его камней. – Проклятье. Зато теперь тебе придется выпить.

Он налил мне, я выпил, с трудом сдержал икоту и кивком предложил ему сделать ход. Игра началась быстро, но вскоре выяснилось, что в ней содержалось множество внутренних сложностей, а наши стратегические способности заметно притупила выпивка. Иволга вел с заметным преимуществом – из чего следовало, что он был пьян сильнее, чем я, – но я готовил опасную контратаку.

– Конечно, появление возможностей часто отвлекает от опасности, – сказал Иволга.

Он поднял камень над доской, усмехнулся, и его взгляд, несмотря на винные пары, стал острым.

Черный камень завершил длинную петлю черных, вторгшуюся на мою территорию.

– Как я мог такое пропустить? – выпалил я.

Иволга снял семнадцать камней, которые ему удалось пленить, и потянулся за бутылкой.

– Ты способен перехитрить меня в большинстве вопросов, которые имеют значение, о Рука императора, но я ловкий ублюдок, когда дело доходит до Камней.

Я и без того был разочарован из-за пропущенного удара, и его горечь вызвала у меня раздражение.

– Не нужно быть таким засранцем, Иволга.

– Просто меня удивило, что я тебя побеждаю. – Он осушил свою чашу и снова ее наполнил. – Далеко не все из нас благословлены талантами, Ольха.

– В каком смысле? – Выпивка сделала меня агрессивным, и я вспомнил зависть Чистой-Реки и его угрозы. – Ты даже не участвовал в экзаменах.

– О нет, я их сдавал! – Иволга ударил рукой по стоявшему между нами сундуку. Камни подпрыгнули и со стуком упали на пол. – Просто я провалился. Но какое это имеет значение, верно? Мне ведь не нужна имперская должность. Отец предложил финансировать для меня бизнес, а пока наш наставник сосредоточил все свое внимание на Крыле. Конечно, младший брат должен уважать старшего, если только старший не оказывается болваном.

Я посмотрел на книги, лежавшие на письменном столе Иволги, которые он поспешно отодвинул в сторону, чтобы освободить место для бутылки и чашек.

– Ты будешь еще раз сдавать экзамены, – сказал я.

– Конечно! – воскликнул он, посмотрел на нашу испорченную игру и наклонился, чтобы поднять упавшие камни. – Мы не появляемся на свет гениями, способными с первой попытки понять любую проклятую проблему, чтобы подняться из простой семьи к вершинам престижа и власти. Некоторые из нас рождаются с камнями ожиданий на шее, чтобы потом всю жизнь пытаться с ними жить.

Он швырнул горсть камней обратно на доску.

– Проклятье, – продолжал Иволга. – Тут нет твоей вины. Нам бы следовало быть друзьями. Ну, или мне хотя бы выказывать тебе уважение. Но всякий раз, когда я смотрю на тебя, я вижу сцену с Рукой-Вестником, мечтой, которая для меня никогда не осуществится.

Я с удивлением на него посмотрел. Иволга хотел стать Рукой императора? Крепкий, откровенный Иволга, предпочитавший мифические рыцарские романы литературной классике? Мне было трудно такое представить – быть может, причина в желании славы?

Впрочем, его отец являлся Голосом императора. Как только я это понял, то задумался о его происхождении. Как бы я себя повел, если бы провалился на экзаменах, а потом – воплощение неудачи – вернулся домой? Я опустился на колени, чтобы помочь ему собрать остальные камни.

– Я сожалею, – сказал я.

Он немного помолчал.

– О чем?

– Я знаю, что значит жить, когда все вокруг слишком много от тебя ждут, – сказал я. – Мой отец всего лишь торговец, и он потратил почти все наши доходы на то, чтобы нанять для меня наставника. Ну, были… и другие проблемы. Могу представить, что тебе еще труднее.

Иволга сел на стул и принялся раскладывать камни по чашам.

– Представить ты можешь; впрочем, я сомневаюсь, что твоего воображения окажется достаточно. Я первый старший сын за последние десять поколений, который не смог сдать экзамены. Возле каждого имени в нашей семье стоят слова: «Занял такую-то должность, бла-бла-бла, с первой попытки». Не все стали Руками или Голосами, но мой отец добился такой чести, как дед и прадед. А я буду мелким торговцем – жалкое примечание в генеалогии моего младшего брата, – в то время как мне следовало быть генералом.

– Нет, этого не случится, – заверил я его. – Ты пересдашь экзамены.

Иволга бросил последний камень в чашу.

– Таков план. Каждые три года, пока не сдам экзамены или не умру. И я начинаю думать, что смерть будет более вероятным исходом. В особенности без наставника.

– Я стану твоим наставником.

Прежнее напряжение, которое заметно ослабло, пока мы собирали камни и говорили о наших отцах, внезапно вернулось. Иволга оценивающе посмотрел на меня, словно пытался отыскать на моем лице насмешку.

– Считай, что это способ сбалансировать отношения между нами, – сказал я. – Ты помогаешь мне овладеть верховой ездой, а я тебе – сдать экзамены. И тогда мы станем равными.

Как только я произнес эти слова, я понял, как мало равенства знал. Все мои отношения были основаны на уважении и противопоставлении, которые присущи отношениям между мужем и женой, отцом и сыном, старшим и младшим братьями.

Возможно, Иволга также стремился к равным, дружеским отношениям? А что важнее – и вызывало еще бо́льшую тревогу: видел ли он потенциал подобных отношений со мной?

– Я не хочу напрасно тратить твое время, – пробормотал он.

– Но я готов тебе помочь, – твердо сказал я, и, хотя мне не хотелось озвучивать следующую мысль, рискнул ее произнести: – И никакой напрасной траты времени. Я подозреваю, что Рука-Вестник именно по этой причине пожелал, чтобы ты учил меня верховой езде.

– И ты будешь моим наставником?

– Чтобы мы стали друзьями, – сказал я.

Казалось, он удивился, но потом выражение его лица медленно потеплело.

– Я никогда не понимал, что происходит в голове этого человека, – признался Иволга.

– Как и я – бо́льшую часть времени. И сегодня нам не удастся разгадать тайны мышления Вестника. – Я протянул ему чашку с камнями. – В бутылке еще осталось вино, и мне начала нравиться эта игра.

Глава 10. Канон волшебства

Через несколько недель Рука-Вестник без предупреждения пришел посмотреть на мои занятия верховой ездой. Урок уже близился к завершению – я пустил Зерно легкой рысью вокруг поля, чтобы он разогрелся, – но в старом мерине еще осталась энергия, и я воспользовался шансом, чтобы показать Руке-Вестнику, чему научился.

Я перевел Зерно в галоп, затем наклонился вперед и почти привстал на стременах. Лошадка послушно перешла на галоп. Теперь мне уже казалось естественным двигаться в ритме его мышц и ударов копыт. Мы дважды прошли поле по кругу, после чего я остановил лошадь возле Руки-Вестника и Иволги.

– Видите? – сказал Иволга. – Как я и говорил, складывается впечатление, что он рожден в седле.

Рука-Вестник погладил шею Зерна.

– Хорошая работа, Иволга. И спасибо тебе. Если ты не против, отведи Зерно в конюшни? Сегодня я сам намерен дать урок.

Иволга взял поводья и улыбнулся мне.

– Мне наконец удалось убедить Ольху чистить и расседлывать его, но, полагаю, один раз он может это пропустить.

Я закатил глаза, но улыбнулся ему в ответ, довольный тем, что прошел тест Руки-Вестника. Когда Иволга уводил лошадь, я сделал себе заметку: купить бутылку хорошего рисового вина – чтобы мы могли получить удовольствие, не прибегая к игре в камни, – и поблагодарить его за помощь.

Мне не удалось скрыть волнение. Мое изучение экономики, истории и политики продолжалось, но Рука-Вестник позволил мне заниматься самостоятельно. Он давал списки книг, и периодически мы их с ним обсуждали, но никогда не погружался в длительные дискуссии, как делал Коро Ха, а также не предлагал мне сочинять эссе. Теперь же он собрался дать мне личные наставления, а не просто вручить новую книгу – из чего следовало, надеялся я, что он наконец начнет учить меня магии.

Вымощенная камнем дорожка шла по спирали, напоминая течение реки через опасные пороги, пока не привела нас к искусственному озеру возле гостевого дома. Узкий пирс уходил в воду, к маленькой беседке за большим пористым камнем, который стоял в центре озера, скрывая ее от остального сада. Певчие птицы с ярким оперением порхали в ивовых клетках, свисавших с крыши.

– Ты подружился с Иволгой, – сказал он. – Это хорошо.

Он ни слова не сказал о моей верховой езде, подтвердив предполагаемую тему урока. Интересно, все ли Руки императора проходят такое странное ученичество, или только те, кого берет под свое крыло Рука-Вестник?

– Я знаю, что ты пытаешься заниматься магией, – сказал он, глядя на орла, построившего себе гнездо в углублении в камне. – Прошлой ночью я почувствовал след твоей силы. Ты ничего не пытаешься делать с ее помощью – и это мудро, и все же не можешь устоять перед искушением.

Хотя замкнутость не позволяла мне понять его истинных намерений, я не сомневался, что эти слова – еще один тест.

– Разве не разумно осмотреть лошадь и взнуздать ее перед тем, как садиться в седло? – спросил я.

Рука-Вестник едва заметно улыбнулся.

– Звучит почти как высказывание мудреца.

– Неужели было бы лучше в страхе отшатнуться от волшебства? – продолжал я.

– Не лучше, – ответил он после паузы. – Может быть, безопаснее, но ты сделал выбор и должен постепенно привыкать к магии.

Он поманил меня за собой, и мы подошли к перилам. Ветер с озера шевелил нашу одежду и пряди его бороды. Я уловил запах жженой корицы, и дрожь пробежала у меня по спине. А он повернул правую руку ладонью к небу, и по воде прошла волна, словно с тетраграммы на его ладони туда упал крупный камень. Серебристые линии замерцали, над ними появилось пламя, из которого возникла сфера, будто сделанная из переливчатого стекла.

Наконец я научусь понимать и управлять этой силой, к чему стремился с самого детства. И не в свете луны, в заброшенных развалинах старого храма под руководством ведьмы, оказавшейся вне закона, а в губернаторском саду, с помощью Руки императора.

Мной овладело возбуждение, которое усиливалось от пьянящего ощущения магии, и я крепко сжал перила, чтобы удержаться на ногах.

– Это волшебство в чистом виде, – сказал Рука-Вестник. – Основа. Древние боги соткали мир его нитями – во всяком случае, так гласят мифы и легенды. Они также рассказывают о героях и тиранах, которые дали клятву верности богам, а те поделились с нами толиками этой силы, и мир погрузился в хаос войн. Империя создана для того, чтобы его укротить.

Он сжал руку в кулак. Сфера исчезла, а вместе с ней и волны возбуждения, а также острота зрения и разума.

– Обратись к силе, – сказал Рука-Вестник. – Я знаю, что тебе известно, как это сделать.

Моя правая рука сильнее сжала перила. И вновь я напомнил себе, что это не запрещено и Рука-Вестник действительно хочет разделить со мной тайну, к обладанию которой я так стремился.

Я вытянул левую руку над водой и прикоснулся к силе, что всегда таилась под мерцавшими линиями на моей ладони. Песни птиц у нас над головой сразу стали изысканными, как хрусталь, перья засияли, точно звезды. Прежде я прикасался к магии только в темноте ночи, оставаясь внутри древнего храма моей комнаты.

И даже тогда, глядя на мир, слегка прикоснувшись к магии, я видел множество деталей, красоту и уродство, усиленные в тысячи раз. Под ярким полуденным солнцем весь мир казался отраженным в линзах света.

– Ты не должен забывать о дыхании, Ольха, – напомнил мне Рука-Вестник.

Я охнул и наполнил измученные легкие воздухом, однако мой голос прозвучал не слишком уверенно.

– Что мне делать теперь?

– Ты чувствуешь каналы? – спросил Рука-Вестник.

Я кивнул. Они окружали меня со всех сторон, узоры на магии, которую я удерживал вокруг себя. Каменные каналы, с их помощью император приручил силу, создававшую мир. Они изгибались и поворачивались друг относительно друга, а я обитал в сердце лабиринта.

Биения и потоки энергии окутывали меня, как в Храме Пламени. Но сейчас неприступные стены канона создали пространство внутри менявшихся возможностей, лабиринт, который связывал мою волю и использование магии.

– Войди в первый канал, – сказал Рука-Вестник.

Мое недоумение сменилось пониманием. Я понял, что каналы питали друг друга в точности как шлюзы. По мере того как мой разум двигался от одной мысли к другой, я вошел в первый канал. Моя тетраграмма засияла, а в следующее мгновение начала мерцать.

– Это волшебство переноса, первое в каноне, – сказал Рука-Вестник. – С ее помощью император построил весь остальной канон, захватывающий и удерживающий силы, данные богами, чтобы призывать смертных в свои нескончаемые войны. Такова цель медленного покорения Сиеной всего мира – заставить эти силы подчиняться смертным. И когда это будет сделано, человечество освободится от тирании богов.

Волшебство потекло от моей тетраграммы в мир, образуя переливчатую сферу, парившую над моей рукой. Я ощущал ее тяжесть, как задержанное дыхание, тревожное мгновение перед принятием трудного решения.

– При переносе вся наша сила оказывается в нас, отправленная от императора к его Голосам, а от них к Рукам, – сказал Рука-Вестник.

– И как мне ее использовать? – спросил я.

– Отпустить это волшебство и следить за моим, – ответил Рука-Вестник.

Я отступил от первого канала и почувствовал облегчение, когда волшебство покинуло меня. Держать его – во всяком случае, в таком виде – оказалось для меня бременем, а вовсе не свободной радостью и удивлением, которые я познал в момент, предшествовавший моей первой неудачной попытке.

– Мы не можем осуществлять перенос, – продолжал Рука-Вестник. – Лишь императору по силам его контролировать, ведь с его помощью любая Рука или Голос мог бы создать собственный канон. Но он может быть только один. Один канон, один император – только в таком случае удастся избежать хаоса. Однако остальными частями канона мы пользуемся самостоятельно.

Теперь, когда я начал ориентироваться в лабиринте каналов, мне удалось последовать за волей Руки-Вестника, когда он потянулся к волшебству. На этот раз он не стал задерживаться на первом канале, а сразу перешел во второй. Я ахнул, когда новое ощущение омыло меня, – еще одно дуновение корицы, тепло на освещенной солнцем коже, холод ветра в легких.

От тетраграммы Руки-Вестника полыхнула молния, и над тем местом, где молния ушла в озеро, стал подниматься пар. Рука сжал кулак.

– Однажды гирзанские лошадиные лорды обратили молитвы к своим многокрылым богам бурь и начали метать молнии в своих врагов, – сказал Рука-Вестник. – Магия, которой мы сейчас владеем как боевым волшебством, есть первая из шести, кроме переноса, составляющих канон.

Подражать ему оказалось совсем не сложно, и я переходил с первого канала на второй. Я раскрыл пальцы, и боевая магия полилась наружу.

Существовали тонкости формы и продолжительности, используя которые Рука-Вестник метал дротики или вооружался клинком радужного света, но ограничения канона были понятны сразу. Заклинание сотворено, Рука лишь придавал ему направление.

Возбуждение, бурлившее в моей крови, прошло, оставив меня пустым, – и одновременно тело налилось свинцом. В горле образовался комок, в глазах начало формироваться давление, словно я превратился в маленького ребенка, оцарапавшего колено. Рука-Вестник говорил о реках, стадах, постоянно живущих молниях и звездах, – и все это были метафоры.

Мне пришлось максимально сосредоточить внимание и волю, чтобы тихо стоять и делать вид, что я слушаю, не дать воли гневу или не упасть на землю и разразиться рыданиями, признав поражение. Я ничему не мог у него научиться – ничему настоящему. Ничему, имевшему реальный смысл, который я почувствовал, когда прикоснулся к истинной магии, не ограниченной каноном волшебства, не связанной даже колдовством.

Я прошел долгий путь от той ужасной ночи на заросшей лесной тропинке, однако выяснилось, что совершенно не продвинулся вперед. Все, что Рука-Вестник поведал мне на первой лекции, я уже знал: каждое существо, камень или капля воды – лишь картина, выхватывающая одно мгновение в вечном переходе энергии в узоре мира. Именно его я почувствовал, когда стоял на коленях в Храме Пламени и пытался повторить магию бабушки. Магия – во всех ее формах – разбивает естественный узор и навязывает свой.

Но Руки императора не меняют узор по собственному желанию. Мы можем лишь выбрать, где и когда навязать волю императора, которая идет через его канон.

Постаравшись направить разочарование в собственную ладонь, я так сильно сжал кулак, что ногти впились в плоть. Я мечтал о понимании и владении магией – самим узором и загадочной, чудесной, ужасающей силой, к которой прикоснулся в ту ночь в храме. Но канон создан для того, чтобы отказать мне в этом. Если я сумею повредить метку и оскверню символ императорской власти, удастся ли мне избавиться от ограничений? Снова начать изучать глубинную магию, которая обещает третью тропу и будущее, созданное мной самим?

Капля крови вытекла из моего кулака. Я расслабил руку.

Я не мог вернуться в прошлое или сделать другой выбор, которой привел бы меня в горы, к бабушке и дяде. Мне оставалось стиснуть зубы, продолжать и надеяться, что я сумею узнать более глубокие истины, пробиваясь сквозь туман наставлений Руки-Вестника.

На следующий день мы вернулись в беседку на берегу озера. Рука-Вестник принес с собой корзинку с камнями разных форм и размеров.

– Это, – сказал он, указывая на безмятежную поверхность озера, – узор мира, меняющийся по собственным законам и логике, ничем не потревоженный.

Он выбрал камень, бросил его в воду и указал на круги, которые пошли по воде от того места, где он упал, в сторону поросшего камышом берега.

– Камень – это заклинание, – сказал он. – Ты видишь, как он потревожил воду? Рябь на воде не была камнем, но стала свидетельством его падения. Ты камыш. Ты видишь, как рябь заставляет его шевелиться?

Затем он стал бросать другие камни, разных размеров, в разные части озера, и просил обратить внимание на то, что в одних случаях рябь получалась больше, а в других – меньше, в некоторых рядом, в других нет, и как камыш наклонялся и раскачивался по-разному – все зависело от того, как рябь до него доходила.

– Каждое заклинание оставляет свой след в мире, – сказал Рука-Вестник. – Твоя тетраграмма – вдобавок к тому, что она дала тебе канон, – предоставляет в твое распоряжение способность чувствовать этот след. Когда ты станешь мастером их чтения, то узнаешь, какой магией владеет враг и как следует на нее реагировать – перед тем как она в тебя ударит. Проследив ее до источника, ты узнаешь, кто сотворил заклинание.

– До тех пор, пока камни падают рядом, – заметил я и швырнул маленький камень в дальнюю часть озера.

Рябь от него улеглась до того, как добралась до камышей. Вероятно, именно это в сочетании с магией передачи породило слух, который Чистая-Река использовал, чтобы мне угрожать.

Император не мог заглядывать в разумы Рук, как делал, когда общался с Голосами, но перенаправлял к нам канон волшебства. Быть может, он был способен чувствовать след от использования канона вне зависимости от расстояния?

Я спросил об этом Руку-Вестника. Он взял еще один камень и протянул мне.

– Ты рука, он разум, а Голоса – это мышцы и меридианы, делающие тебя единым целым, – ответил он. – Если я решил не бросать этот камень, а отдать тебе, может ли моя рука мне не подчиниться?

Я смотрел на него, размышляя о том, получу ли когда-нибудь внятный ответ на какой-то из моих вопросов.

– Если такое случится, возможно, вам потребуется обратиться к врачу, – ответил я.

– Ха! Но империя – ничто, если она нездорова, а волшебство – ее кровь. А теперь перейдем к практическому уроку. – Он вручил мне камень и зашагал к центру сада.

– Оставайся здесь до тех пор, пока будешь чувствовать след моей магии.

– А потом? – спросил я.

По его губам промелькнула знакомая мне призрачная улыбка.

– Попытайся меня найти.

Через полчаса я ощутил холодный воздух в легких и вспышку на коже, которые поведали мне о боевой магии. Но уже только заметно после наступления темноты мне удалось его найти, он сидел в комнате для слуг с книгой и свечой, а на кончиках его пальцев резвились молнии. Сначала у меня почти не было никаких подсказок, но потом я почувствовал, что мои ощущения усиливались, когда я приближался к нему, или становились слабее, если удалялся.

По мере того как мы снова и снова и повторяли это упражнение в следующие дни, я научился читать рябь в узоре мира как карту. Иногда я просыпался утром, чувствуя лихорадочный холод в груди, а мой наставник уже успевал уйти и спрятаться где-то в поместье, а позднее в городе, удерживая заклинание – более сильное, чем те, что прежде, – и ждал, когда я его найду.

Однажды, через шесть месяцев таких тренировок, я прошел за ним по следу за городские стены и в сумерках нашел его на заброшенном поле, но сначала мне показалось, будто я увидел, как с неба упала яркая звезда. Дуги молний вырывались из его груди, спины и плеч, выжигали борозды в земле, оставляя за собой полосы стекла. Я подошел так близко, как только мог. Тем не менее мое тело пульсировало от жара, а легкие, казалось, превратились в глыбы льда.

Это стало самой яркой и жуткой демонстрацией магии с того момента, как моя бабушка превратилась в орла.

Он увидел меня, отпустил заклинание, и последняя молния с шипением и треском погасла. Ощущение от ее следа потускнело, и я одновременно почувствовал уверенность и угрозу. Канон волшебства не даст мне знание и обладание магией в соответствии с моими желаниями, но я уже не сомневался в силе, которой мог овладеть в качестве Руки. Той самой, которая будет направлена против меня, если кто-то обнаружит тайные метки на моей правой ладони.

– Прекрасная работа, – сказал Рука-Вестник и решительно зашагал мимо меня в сторону Восточной крепости. – У тебя хороший нос, как у охотничьей собаки, и ты готов к следующему уроку.

Чем дальше я знакомился с каноном волшебства, тем больше задумывался о более глубокой силе, которую впервые почувствовал в ночь перед тем, как получил метки на правой ладони, когда магия наполняла весь мир вокруг меня, дожидаясь лишь легкого движения моей воли. Мое растущее понимание ограничений канона помогло мне увидеть бабушку совсем в другом свете. И у меня складывалось впечатление, что никто во всем мире – за исключением, быть может, самого императора – не может владеть магией без промежуточных ограничений, ставших следствием древних договоров или планов империи.

Я был близок к тому, чтобы простить бабушке хотя бы отметки ведьмы, если не то, что она меня бросила, и мечтал погрузиться в магию ее народа, отыскать ее границы – так же, как изучал структуру канона, пытаясь отыскать какие-то намеки на мастерство. Но я не мог пойти на риск экспериментов. Рука-Вестник жил в соседней с моей комнате, так близко, что почувствовал бы это даже в том случае, если бы я просто зажег свечу.

Наступила осень, когда Рука-Вестник начал учить меня следующим разделам канона. Мы вновь стояли на берегу озера, глядя на почки лотоса, которые уже появились над листьями.

Рука-Вестник держал в руках певчую птицу, пойманную одной из кошек, обитавших в поместье губернатора, и ее яркие синие перья выделялись на желтом шелке, который ее окружал. Птица лежала неподвижно, она заснула, получив каплю макового масла, но продолжала прерывисто дышать.

– Если ее не трогать, птица умрет, – сказал Рука-Вестник. – Она потеряла слишком много крови, и ее тело не сможет восстановиться. Но при помощи магии исцеления мы сможем ускорить процесс и вернуть ей жизнь.

Он поднес ладонь к птице и открыл третий канал. Над его тетраграммой загорелось прозрачное пламя, но теперь я ощутил его более мягкое воздействие на мир, чем когда Рука-Вестник творил боевые заклинания: волна спокойствия, мягкие цвета и приглушенный звук, ощущение, подобное первому глотку чая в холодное зимнее утро.

Рана птицы исцелялась. Ее дыхание стало более ровным, на месте шрама появились новые перья. Рука-Вестник посадил птицу в одну из клеток, свисавших с крыши беседки, где уже стояло блюдце с семенами подсолнечника и зернами проса. Птица тут же принялась клевать угощение, словно и не находилась на пороге смерти несколько минут назад.

– Магия лишь усиливает способность тела к исцелению, – объяснил Рука-Вестник. – Если оно окажется слишком слабым – старым или больным, – исцеление может привести к быстрой гибели. И, хотя угроза смерти из-за раны миновала, птица нуждается в пище, чтобы восстановить силы, или она умрет от голода.

Сейчас, наблюдая за магией исцеления, я увидел намек на ответ на один из моих самых первых вопросов: как бабушка сумела исправить мою ужасную ошибку? Тогда я также находился на пороге смерти. Только лекарства Доктора Шо восстановили мои силы. Глядя на вернувшуюся к жизни птицу, я забыл об осторожности.

– Я не хочу вас обидеть, Рука-Вестник, – сказал я, – но… такая магия кажется чудом. Боевую магию мне было легче понять. Но это? Есть ли у нее какие-то границы? Если я отрежу птице ногу, получится ли вырастить ей новую? Или она просто возникнет на месте старой? Сможем ли мы обмануть тело и создать новую пару ног или крыльев?

Я почувствовал, что Рука-Вестник внимательно наблюдает за мной, и понял, что перешел черту.

– Лучше и благороднее было бы задать вопрос: почему Руки не отправляются в деревни, чтобы исцелять раны и помогать людям выздоравливать, – с укором сказал он. – Но ответ останется тем же: у императора есть цель – как для нас, так и для исцеляющей магии. Возможно, боги варваров и их почитатели способны делать вещи, которые ты описал, но пределы возможностей магии определяет воля императора, а он не хочет надругательства над природой.

А как же мои уроки верховой езды? И дружба с Иволгой? Разве мне не следовало узнать, что наступает момент, когда следует отпустить поводья, нужда шагнуть за границы правил?

Быть может, Рука-Вестник познакомил меня с мыслью, что границы разрешается немного расширить – чтобы увидеть, стану ли я их нарушать? Возможно, прямо сейчас я не прошел самый важный тест?

– Я стремлюсь к знанию только для того, чтобы лучше служить императору, – сказал я.

– Твое любопытство – ценное качество, Ольха, но после того, как ответ получен, тебе следует его принять, – сказал Рука-Вестник. – Пусть это станет твоим сегодняшним уроком. Когда ты его усвоишь, мы вернемся к волшебству.

Я ощущал разочарование Руки-Вестника, подобно напряжению в спине и плечах и тяжести в животе. Я скучал по бабушке и по Коро Ха – по наставнику, который не начал наши отношения с угрозы.

Когда над поместьем сгустились сумерки, я отыскал Иволгу. Мы часто ели вместе, делая перерывы между игрой в камни и изучением классиков Сиены. Но в тот вечер мне не хотелось игр или занятий, но, если бы я отправился в свою комнату, мое мрачное настроение стало бы еще хуже.

– Привет, Ольха, – сказал Иволга. – Ты вовремя. Я как раз закончил эссе, и мне бы не помешало…

– Завтра, обещаю, – ответил я.

В его комнате произошли существенные изменения для того, чтобы нам стало удобнее. Кровать отодвинули к стене, появилось место для двух стульев и столика с доской для игры в камни; также на нем стояла бутылка, которую я ему принес в качестве благодарности за помощь, и две разные чашки.

Я налил себе выпить. Иволга убрал перо, чернильницу и бумагу и сел за стол. Я протянул ему чашу с черными камнями и сделал первый ход.

От стука камня о доску я стиснул зубы.

– Ты выглядишь так, словно под твою одежду залетел шершень, – заметил Иволга.

– Твой ход, – сказал я резче, чем мне хотелось.

Иволга поднял руки, словно я собрался его ударить.

– Конечно, это не мое дело, но я никогда не видел тебя таким взволнованным, – проговорил он.

Как я мог объяснить свое состояние Иволге? Он кое-что знал о моей сложной жизни дома, где мне приходилось очень много заниматься и не оставалось времени для игры в камни, хотя я ничего не рассказывал ему о бабушке и об уроках магии.

Иволга поставил камень на доску.

– Что с тобой, Ольха? Ты ведь изучаешь магию, разве не так? Или Вестник придумал новое абсурдное препятствие на твоем пути?

Я поставил свой камень, не спуская взгляда с доски. Что я мог ему рассказать? Я знал о его разочарованиях, связанных с отцом, о неудачных экзаменах и о том, какова структура общества в Сиене. Сможет ли он меня услышать, не познакомившись с теми разделами моего разума, которые развивала бабушка?

– Я пошлю за едой, – сказал он и встал.

В этот момент я понял, что мне следовало быть откровенным, если я хотел, чтобы меня услышали и поняли. Чтобы почувствовать себя не таким одиноким в мире, где границы моего двойного воспитания оставили меня в изоляции.

Кому еще я мог довериться, если не Иволге?

– Я начал думать, что необычность системы обучения Руки-Вестника не является его сознательным выбором, – сказал я.

Иволга уселся на свой стул, на время забыв о еде.

– Мы с Крылом заключили пари о том, когда твое терпение лопнет, – сказал он. – Я одержал победу. Крыло считал, что ты сломаешься еще месяц назад.

– Мне казалось, что он хотел, чтобы я сам пришел к правильным выводам, а не получил их от него в готовом виде, – сказал я. – Теперь же думаю, что Рука-Вестник повторяет ту же невнятную чепуху, которую слышал от своего наставника. Что еще хуже, дело не в его нежелании обсуждать щекотливые вопросы или в невежестве; ему самому интересны ответы!

Я описал мой урок магии исцеления – и полнейшее нежелание Руки-Вестника отвечать на мои вопросы, хотя решил не упоминать воспоминания, которые этот урок пробудил. Иволга был моим другом, но оставался сиенцем и сыном Голоса, – я сомневался, что он поймет или простит некоторые мои тайны.

– Вполне возможно, что волшебство просто не способно делать то, о чем ты говоришь, – предположил Иволга. – И тогда все предельно просто.

– А почему не может? – спросил я. – То, о чем я его спрашивал, близко к тому, что он мне показал, вот только речь шла немного о другом применении.

– Не исключено, что это возможно, но император не наделяет тебя такой силой, – сказал Иволга.

– Почему? – сказал я, разочарованный тем, что Иволга не понял моего глубокого разочарования.

– Ты с тем же успехом можешь спросить, почему существует императорская доктрина, – продолжал Иволга, – или почему в имперский экзамен входят классические произведения, а не мистические романы – кстати, гораздо более интересные и наполненные неменьшим значением.

– Экзамены не могут включать в себя все, – ответил я, – иначе тебе придется готовиться к ним всю жизнь.

– Волшебство – это другое, верно? – сказал Иволга. – Ты должен научиться его использовать до того, как начнешь служить императору в качестве Руки. Волшебство, как и все остальное в Сиене, тщательно регламентировано. Вот почему то, что лучше и полезнее для империи, считается важнее, чем создание лишних крыльев для птиц и тому подобные вещи.

Мне захотелось продолжить обсуждение этой проблемы, использовав в качестве примера самого Иволгу. Он оказался за пределами ограничений после того, как не сдал экзамены. Значило ли это, что он не мог быть полезен империи? Но я прикусил язык. Не следовало причинять ему боль, чтобы доказать свою правоту.

– Это больше, чем книги, – сказал я вместо этого. – Речь идет о силе, способной изменить мир. Почему империя ограничивает себя, отказываясь от пользы, которую могла бы принести магия?

Иволга помолчал, внимательно разглядывая меня. Потом поставил камень на доску и откинулся на спинку стула.

– Весьма возможно, империя не хочет менять некоторые части мира, – ответил он. – Или не тебе их менять.

Его слова напомнили мне историю о кошке с пятым пальцем и первом и самом важном уроке, который мне преподал Рука-Вестник: если я хочу выжить на службе империи, то должен знать, кто я такой.

А кто я такой? Рука императора. Доверенное лицо императора, проводящее в жизнь его волю.

И не имеющий права на знания или силу за пределами того, что император решил мне дать.

На следующий день после того, как я попытался победить похмелье с помощью пшеничной каши, черного чая и пирога, я присоединился к Руке-Вестнику в беседке на пористом камне. Завитки тумана повисли возле клеток с певчими птицами, и беседка казалась окруженной золотым сиянием. Рука-Вестник оторвался от книги, которую читал. Я не стал садиться рядом, а опустился на колени на деревянный пол.

– Ты готов учиться, Рука-Ольха? – спросил он.

– Я был глупцом, – ответил я. – Есть ли в империи люди, которые знают о том, что я спрашивал?

Тень улыбки пробежала по лицу Руки-Вестника.

– Конечно, император и его Голоса.

– Только они? – печально спросил я.

Я стал первой Рукой из Найэна. Неужели у меня были шансы стать первым Голосом?

– В Академии Империи есть люди, – сказал Рука-Вестник, и во мне вспыхнула надежда. – Ученые, которые служат императору, анализируют новую магию, полученную из покоренных провинций.

– В таком случае я сделаю все, чтобы однажды к ним присоединиться, – заявил я.

– Достойная цель, – ответил Рука-Вестник, – и подходит для твоего темперамента. Но сначала ты должен овладеть шестью видами волшебства. Давай вернемся к твоему обучению.

Когда солнце сожгло туман, я начал практиковать магию исцеления, восстановил разорванный лист женьшеня, потом сломанную ногу пойманной мыши, наконец палец, который порезал себе Рука-Вестник.

Я изучал магию исцеления медленнее, чем боевую. Она оказалась совсем не такой простой, как показалось мне на первый взгляд. Некоторые раны – порезы, синяки, небольшие трещины – можно было исправить при помощи прямого применения магии. Сложные ранения и болезни требовали более искусной руки и глубоких знаний медицины и анатомии.

После того как у меня на руках умерла третья певчая птичка, Рука-Вестник предложил мне сосредоточиться на изучении естественных наук, прежде чем двигаться дальше. Проходили месяцы, завершился год, и я погрузился в решение самой простой и приятной задачи: поглощение книг. Между тем я продолжал заниматься с Иволгой, который заметно продвинулся вперед, и у меня возникла уверенность, что он справится с имперскими экзаменами, когда придет срок.

Всего я провел в саду Голоса Золотого-Зяблика два года, подружился с Иволгой, – время, о котором я теперь вспоминаю со смесью нежности, сердечной боли и огорчения. Это время подошло к концу, когда восстание, медленно закипавшее на севере Найэна, наконец взорвалось и губернатор отправил меня на войну.

Глава 11. Стратегия и тактика

В начале весны, когда мне исполнилось девятнадцать лет, весть о восстании на севере Найэна достигла Восточной крепости. Разбойники из Найэна спустились с гор и нападали на имперские патрули, а также поднимали свои флаги в небольших городках и деревнях, расположенных у подножия гор. Вскоре после того, как эта новость добралась до нас, Голос Золотой-Зяблик написал письмо в формальном стиле каллиграфии, присущем его должности, запечатал его личной тетраграммой и приказал стюарду доставить в мою комнату. В нем сообщалось, что я назначен заместителем командира отряда солдат, который будет отправлен, чтобы загнать осмелевших повстанцев обратно в горы – или уничтожить их, если будет возможно.

Вместе с приказом в письме сообщалось, что я должен прибыть днем на аудиенцию с Голосом.

В голове у меня все смешалось. Меня назначили командиром отряда, которому предстояло сражаться с найэни? Неужели с тем самым, который возглавляет мой дядя?

Я должен был подавить восстание, к которому присоединилась моя бабушка?

Но с тех пор прошло семь лет. Возможно, их уже не было в живых.

В любом случае я не чувствовал, что готов вести за собой людей в сражение.

Я изучал книги о тактике – «Классические сражения», «Договоры и логистический анализ», эти тексты требовалось знать для сдачи имперских экзаменов, – но у меня не имелось практического военного опыта. Если не считать Железного танца найэни – но я не занимался им уже много лет – и игры с Иволгой в Камни, которые развивали стратегию и учили базовой тактике сражений. Впрочем, он побеждал в каждых четырех партиях из пяти.

Однако не имело значения, готов я был или нет, – мне отдал приказ Голос, выше которого лишь прямые распоряжения самого императора. Мне оставалось надеяться, что Голос Золотой-Зяблик мне все объяснит во время аудиенции.

Пока я шел по саду, одетый в свои лучшие одежды и шапочку ученика, в животе у меня все сжималось. Я чувствовал себя отвратительно, меня переполняла тревога, я испытывал сомнения, о которых не мог рассказать Голосу Золотому-Зяблику – и через него императору, – что неспособен выполнить поставленную передо мной задачу. Я был настолько поглощен своими мыслями, что едва не натолкнулся на шедшего мне навстречу Иволгу.

– Ольха! – воскликнул он, схватив меня за руки и внимательно разглядывая. Он помрачнел еще больше, когда увидел тревогу в моих глазах и пот на лбу. – Ты вновь получил то, что я хотел больше всего. – Он нахмурился, почти оттолкнул меня в сторону и решительно зашагал дальше, с трудом скрывая ярость.

– Иволга! – крикнул я ему вслед и поспешил догнать. – Значит, ты все уже слышал. Ты должен понимать, что я не хочу быть командиром. И никогда не хотел. Если бы мы могли поменяться местами – ты отправился бы на войну, а я остался готовиться к экзаменам, – ты знаешь, я бы сделал это, не задумываясь. Ты лучше подготовлен. Ты читал романтические истории, все книги о тактике, трактаты о сражениях…

– Это не имеет значения, – сказал он, мрачно глядя на камень дорожки. – Я провалился на экзаменах.

– Но теперь ты их обязательно сдашь, – заверил его я. – Следующие экзамены состоятся через год. На самом деле это хорошо, что ты не идешь сейчас на войну. У тебя будет еще целый год на подготовку. Продолжай заниматься, и ты…

– Я не ты, Ольха, – сказал Иволга и внезапно остановился; он тяжело дышал, руки сжались в кулаки, глаза были полны гнева. – И меня уже тошнит от попыток делать вид, что все получится, если я буду стараться по-настоящему.

Он мог сказать еще много слов, вызванных гневом, – о том, что мир строит баррикады между ним и тем, чего он хочет, всем, что должно принадлежать ему по праву. Впрочем, слова всегда плохо ему подчинялись.

У меня отчаянно болело сердце, когда я пытался преодолеть пропасть, которая нас разделяла.

– Ты не должен быть мной, Иволга, – сказал я.

– Нет, должен! – резко ответил он. Иволга никогда так грубо со мной не говорил с тех пор, как наша вражда перешла в дружбу. – Чтобы стать кем-то достойным, я должен. Я должен быть тобой, с твоими книгами, чернилами и цитатами мудрецов.

Я уловил в его словах собственную мечту о третьей тропе, владевшую мной с самого детства. Быть может, и это мы могли бы с ним разделить? Но то была опасная тема для разговора, полная предательских аспектов моего детства и тайн, которые я не мог раскрыть.

Однако я считал, что мог доверять Иволге – как никому другому, – пусть то были лишь чувства, а не доводы разума. И, к собственному удивлению, я обнаружил, что облегчение бремени Иволги стоит риска и я должен открыть ему свои самые тайные мысли.

– Нет, ты не хочешь, – сказал я ему. – Ты можешь на многое рассчитывать, даже без должности в империи. Твой отец видит тебя либо в качестве Руки императора, либо мелкого торговца, – в его глазах это либо успех, либо полный провал. Но ты можешь быть кем-то еще, Иволга. Найти третий путь в мире. Свой собственный. Такой, которым ты и твоя семья могли бы гордиться. Конечно, для этого потребуется воображение, но вместе мы сможем…

– Что ты имел в виду, когда сказал «вместе»? – Он усмехнулся. – Ты говоришь так, словно уже нашел «третий путь», но когда еще твоя дорога к успеху и престижу была такой ясной и сверкающей, Ольха? Я не думаю, что ты хотел посмеяться надо мной, но твои слова выглядят как насмешка. Больше никогда не говори со мной об этом.

– Есть вещи, которых ты обо мне не знаешь, – резко ответил я. – Как ты думаешь, у кого из нас была более легкая жизнь? У того, кто в течение десяти лет занимался по двенадцать часов в день, чтобы заслужить место во дворце, или у того, кто здесь родился?

Мышцы на его челюстях пульсировали, но он проглотил свой гнев и зашагал прочь, оставив меня стоять на дорожке. Мне вдруг показалось, что я стал пустым. Хотя это странное назначение могло дать мне шанс стать знаменитым и продвинуться на пути к цели стать ученым в Академии, я видел в нем источник проблем и клин, который вбили в мои отношения с Иволгой.

Иволга прав, у него было совсем немного шансов стать Рукой после того, как он в первый раз провалил экзамены. Даже сдать их будет непросто, – хотя я верил, что ему это по силам. Ну а быть первым – почти невозможно.

Однако не каждый офицер имперской армии являлся Рукой или Голосом императора. Да, генералы ими были, но даже командиры батальонов могли быть обычными людьми, не владеющими магией. Если он сдаст экзамены и проявит себя во время сражения, будучи молодым, Иволга вполне мог сделать военную карьеру, о чем он мечтал. Ну, не совсем третий путь, но окольная дорога, которая приведет его туда, куда он стремится.

Я повернул в сторону зала для аудиенций, мне предстояло решить собственные проблемы.

Когда я в последний раз побывал в зале для аудиенций Голоса Золотого-Зяблика, он был украшен для праздника по случаю успешной сдачи экзаменов некоторых кандидатов.

Теперь вместо длинных столов, стульев и праздничных светильников в зале появилось открытое пространство, заполненное масляными лампами, бронзовыми курильницами и высокими лакированными панелями со сценами сыновней почтительности из «Классических семейных отношений». На единственном стуле с высокой спинкой сидел Голос Золотой-Зяблик, одетый в черный шелк, расшитый повторявшимся узором из желтых перьев. Высокая шляпа с таким же узором украшала голову, оставляя открытым лоб с серебряной тетраграммой. Рука-Вестник стоял справа от него и склонил голову, приветствуя меня.

Я опустился на колени перед Голосом Золотым-Зябликом и коснулся лбом выложенного мозаикой пола.

– Встань, Рука-Ольха, – сказал Голос, – и выслушай приказ.

– Я так и сделаю, Ваше Превосходительство, но прежде, со всем возможным смирением, хочу спросить, почему вы выбрали именно меня для этой высокой должности? Я успел овладеть только двумя из шести видов волшебства. Я никогда не вел людей в сражение, а мое обучение искусству войны в лучшем случае было поверхностным.

– Ты получил данное назначение именно для того, чтобы избавить тебя от этих недостатков, – сказал Голос Золотой-Зяблик. – Рука императора должен обладать многими умениями, но прежде всего он – его оружие. Обычно, чтобы покончить с разбойниками – повстанцами, как они себя называют, – не требовалась Рука, но мы получили донесения, что среди них есть ведьмы, владеющие магией варваров.

Мной овладела паника. Ведьмы варваров, вроде моего дяди и бабушки. Если они возглавляют восстание и их поймали, бабушка меня узнает. Откроет ли она семейную связь между нами, чтобы отомстить империи после моего предательства, – ведь она многому меня научила? В таком случае меня закуют и поставят на колени рядом с ней, чтобы казнить.

Конечно, я никогда не позволю Руке-Вестнику узнать, что я опасаюсь такой возможности. Я проглотил панику и сосредоточился на словах Золотого-Зяблика.

– Рука-Вестник предложил свои услуги, – продолжал Голос, – и потребовал, чтобы ты его сопровождал в качестве ученика и лейтенанта.

Я поднял взгляд, ожидая увидеть призрачную улыбку Руки-Вестника.

Однако он разочарованно на меня посмотрел.

– Я надеюсь, что твой трепет есть проявление истинного смирения, а не трусости, – сказал он.

– Я вспомнил урок про кошку с пятым пальцем, – сказал я. – Я принимаю тот факт, что я, как волшебник, должен сражаться и мне предстоит научиться командовать. Я еще не командир, Рука-Вестник, однако вы просите меня им стать, в то время как есть человек, который может проявить себя лучше на этом месте.

– Неужели. – Губы Вестника дрогнули. – И кто же это?

– Мастер Иволга, – сказал я, глядя на призрачную улыбку, которая появилась на губах Вестника.

– Ха! – Голос Золотой-Зяблик взмахнул рукавами. – Глупец даже не сумел сдать экзамены, однако ты предлагаешь, чтобы он занял более высокое положение, чем ты, Рука?

– Он страстно увлечен искусством войны, – сказал я. – Он выучил все книги о стратегии и трактаты о тактике. Если я способен быть командиром, то он вдвое более пригоден для этой должности.

– Увлечения моего сына являются его слабостью, Рука-Вестник, – резко возразил Голос Золотой-Зяблик.

– Даже если он и превосходит тебя в некоторых отношениях, – вмешался Рука-Вестник, – ты Рука, а он – нет. – Ты будешь командовать армией, начиная с этой, и никто, не имеющий тетраграммы императора, не будет занимать должность, равную твоей или ее превосходящую.

Я немного поразмыслил над его словами.

– В таком случае я бы хотел взять его с собой в качестве советника, – сказал я.

– Советника? – Золотой-Зяблик усмехнулся. – Роль ученого для мальчишки, который провел юность, увиливая от занятий?

– Да, – сказал я. – Или наставника, если такая формулировка вам больше нравится. Он будет учить меня искусству войны, как учил верховой езде.

– Чушь, – заявил Голос. – Иволга получит торговый флот и стюарда, чтобы за него им управлять. Это единственная роль, подходящая для легкомысленного юнца, полного романтического героизма и тщеславия. Он и без того опозорил нашу семью, не хватает еще, чтобы испортил твою кампанию бесполезными советами, которые приведут к тому, что он поведет солдат на смерть!

– Я думаю, что и сам могу повести солдат на смерть, – возразил я. – Если он и здесь потерпит поражение, вы потеряете совсем немного. А если добьется успеха, то вернется с триумфом. Дайте ему шанс стереть пятно с наследия семьи, Ваше Превосходительство.

Голос Золотой-Зяблик бросил на меня свирепый взгляд, а я продолжал стоять перед ним на коленях. Я не только поставил под сомнение мудрость его приказов; в моих словах таилось предположение, что я лучше, чем он, знал его сына – прямое ниспровержение отцовской власти.

– Неужели все найэни такие дерзкие? – наконец заявил он. – Сначала ты устроил фокус в тот день, когда стал Рукой, – историю с твоим умением владеть обеими руками еще долго не забудут. А теперь еще и это. – Он посмотрел на Руку-Вестника. – Ну? Ты возьмешь моего сына-глупца с собой на маленькую войну?

– Право Руки выбирать себе подчиненных, – сказал Рука-Вестник, пожимая плечами. – Если Ольха считает, что Иволга принесет пользу, мы возьмем его с собой.

Я снова коснулся лбом пола.

– Спасибо вам, – с глубокой, искренней благодарностью сказал я. – Я уверен, что он принесет пользу.

– Ну, ладно, тогда идем дальше, – сказал Золотой-Зяблик. – И встань, Рука. Ты ставишь себя в неловкое положение.

Когда Голос Золотой-Зяблик рассказал нам об условиях предстоящей кампании, мой разум обратился в будущее и я представил, каким благодарным будет Иволга, когда я расскажу ему, что у него все-таки появится шанс на славу. Кроме того, меня радовало, что я смогу воспользоваться его советами, когда столкнусь с трудностями командования, а рана, возникшая в наших дружеских отношениях, затянется.

Мы выступили из Восточной крепости с отрядом в три тысячи сиенских солдат. Наши люди – многие из них ветераны таких же кампаний, успешно подавивших немало других незначительных восстаний, – как оказалось, считали, что мы вернемся в поместье к началу сезона тайфунов в конце лета, когда стена ветра и воды ударит по северному и западному побережью нашего острова. Ведь нам предстояло иметь дело всего лишь с разбойниками.

Иволга с возбуждением говорил о кампании. Наконец он собственными глазами увидит поле боя, будет подобен своим любимым героям романтических мифов, выступавшим на стороне императора в первых войнах покорения и объединения королевств Сиены тысячу лет назад, – умному Су Белому-Ножу, обманувшему короля Горы Близнецов и убедившему его сдаться отряду всего в триста мечей, или могучему Лину Двенадцать-Быков, который вел своих солдат первым в строю и сражался копьем, широким, как ствол дуба.

– Я не понимаю, почему тебя совсем не интересуют романтические легенды, Ольха, – сказал он.

Мы ехали во главе колонны через равнины, расположенные к северу от Восточной крепости.

Он перехватил мой взгляд и принялся рассказывать историю Оленя-Зимородка, который умел читать местность и погоду так, словно это были логограммы.

– В последние два года я с головой окунулся в литературную классику, а она суха, как старые кости. Здесь же, на свежем воздухе, я чувствую себя как герой древности.

– Разум Ольхи обращен к двум главным интересам его жизни – карьере и магии, – вмешался Рука-Вестник, ехавший впереди нас. – Канон волшебства был создан только после первых побед, когда империя обратила взоры на гирзанскую степь. Если бы кто-то из твоих героев владел магией, у Ольхи появилась бы причина ими интересоваться.

– Но я больше, чем просто набор амбиций, – возразил я, раздраженный насмешками Руки-Вестника. – Мифические романтические истории могут быть волнующими и вдохновляющими, но я рос не на них, а потому никогда не буду испытывать к ним такой же привязанности, как ты.

– А с какими историями рос ты? – спросил Иволга.

Легенды, рассказанные мне бабушкой в Храме Пламени, всплыли в дальних уголках моей памяти – о Хрупкой Сове, Темно-желтой Собаке и Железном Клыке, и каждая могла соперничать с балладами о героях, создававших империю. Я стал Рукой Сиены, но мифы моего детства были найэнскими. Мне хотелось поделиться ими с Иволгой, как он поведал мне те, что его сформировали, – и открыть ту грань моей личности, которую я так долго скрывал от Коро Ха, собственного отца, а теперь и от всех, кто меня окружал, чтобы меня не обвинили в симпатии к восставшим, преступлении, равносильном предательству.

Вместо этого я вернул эти истории в самые дальние уголки своей памяти. Я надеялся, что однажды смогу настолько доверять Иволге, что поделюсь ими с другом, а также частицами правды о своем разделенном на две части детстве, но не собирался открывать правду о себе Руке-Вестнику.

– Классика, – наконец с горечью ответил я. – Я уже тебе говорил, в детстве у меня практически не оставалось свободного времени после занятий.

Когда мы вошли в горную местность найэни, наша экспедиция стала жертвой самого нечестивого врага всех армий – снабжения.

С учетом трудностей перемещения трех тысяч солдат и множества необходимых для войны вещей, путешествие от Восточной крепости к Крепости Заходящего Солнца – самому крупному городу северного Найэна, который станет нашей базой для атак на силы разбойников, – должно было занять три недели. Мы предвидели проблемы с выбоинами и расшатанными камнями – шрамами, оставшимися на всех дорогах Найэна после покорения, – и обнаружили их в огромном количестве; кроме того, горные дороги заросли папоротником и ежевикой или подверглись эрозии от ветра, дождя и десятилетий небрежения. Ко всему прочему нас замедляли лопавшиеся колеса и ломавшиеся оси фургонов, дюжина солдат погибла и еще дюжина получила ранения, когда обвалился мост, по которому мы ехали.

Мы прибыли на место только через полтора месяца.

Пока солдаты обустраивали лагерь у стен Крепости Заходящего Солнца, Вестник, Иволга и я разместились в гостевых комнатах городского магистрата. После того как нам удалось насладиться первой приличной трапезой с тех пор, как мы покинули поместье губернатора, мы принялись изучать многочисленные рапорты о врагах, которые собрали для нас магистрат и его разведка.

– Ими командует Яростная-Волчица, – с удивлением сказал Рука-Вестник. – Я думал, что она уже давно мертва.

– А кто она такая? – спросил я, с облегчением вздохнув, – оказалось, что разбойников возглавлял не мой дядя, Хитрый-Лис.

Теперь я мог не беспокоиться, что встречусь с ним или с бабушкой во время этой экспедиции.

– Ведьма, – ответил Иволга, оторвав взгляд от маленькой доски для игры в Камни, которую он взял с собой. Прошлым вечером я сумел его обыграть, и он весь день ждал реванша. – Одна из лидеров найэни, которая продолжала сражаться даже после того, как все их короли и города сдались.

– Вероятно, это ее последняя попытка поднять восстание до того, как начнет сказываться ее возраст, – добавил Вестник, откладывая донесение в сторону и берясь за следующее. – Однако нет ничего удивительного в том, что здесь ей сопутствовал успех и она сумела собрать немалое количество соратников. Дольше всего сражения шли на Севере, и многие из местных найэни так и не приняли правление империи.

Мы продолжали изучать донесения. Бо́льшая их часть описывала рейды на небольшие деревни у подножия гор и в близлежащих долинах, организованные разбойниками, вооруженными копьями, наконечники для которых они делали из плужных лемехов, топорами дровосеков, охотничьими луками и импровизированным оружием из крестьянской утвари.

Донесения стали повторяться, и мы с Иволгой придумали новую игру: делали очередной ход камнями после того, как заканчивали читать очередной документ. Пока мы этим занимались, Рука-Вестник развернул карту местности и начал отмечать деревни, на которые совершались набеги.

– Ну, и что скажете? – спросил он, изучая необычные следы передвижений разбойников.

Мы с Иволгой оторвались от доски для игры в Камни, где партия перешла в важную фазу – Иволга попал в устроенную мной ловушку, что отвлекло нас от донесений, которые нам следовало изучать. Я не нашел никакой закономерности в рейдах. Разбойники нападали на одну деревню, но игнорировали ее соседей, после чего начинали грабить всех, кто находился в долине.

– А чем деревни отличаются друг от друга? – спросил я. – Может быть, разбойники не трогают поселения, которые совсем обнищали? Какой смысл грабить тех, у кого ничего нет?

Рука-Вестник погладил бороду.

– Мы можем попросить в магистратуре выписки из налогов, чтобы подтвердить твою версию, но не следует забывать, что богатые деревни всегда лучше защищены.

– Дело не в этом, – сказал Иволга, который наклонился над столом, и его глаза заблестели. – В «Покорении западных королевств» говорится о том, что Лин Двенадцать-Быков остановился перед вратами Крепости Глиняная Река и заявил, что не станет никого убивать и не будет ничего разрушать, если люди принесут клятву верности императору. Город решил оказать сопротивление, и тогда он приказал убить всех мужчин, женщин, детей и животных, сжечь город дотла и посыпать солью поля вокруг. После этого даже самые безрассудные Западные короли сдавались, как только видели его знамя.

– Ты думаешь, что Яростная-Волчица следует примеру древнего героя Сиены? – спросил Вестник.

Иволга покачал головой.

– Вряд ли она слышала про Лина Двенадцать-Быков, но из того, что деревни не были разграблены, еще не следует, что она их не захватила.

– Разведчики магистрата докладывают, что старейшины деревень сохраняют лояльность империи, – заметил я.

Иволга пожал плечами, довольный тем, что сделал стратегическую догадку, опередив обе Руки, которых сопровождал.

– Вполне возможно, что так и есть, – ответил он. – Может быть, она имеет дело непосредственно с жителями, обходя глав, и получает от них обещание о поддержке или готовности присоединиться к восстанию, когда придет время.

– В таком случае, мудрый советник, когда, по твоему мнению, это произойдет? – спросил Вестник со своей призрачной улыбкой – и я впервые увидел, чтобы он одарил ею кого-то, кроме меня.

Иволга окинул взглядом карту с обозначением разграбленных деревень, нахмурил лоб, пожевал губу, а потом с уверенностью, с какой обычно ставил фишку, выигрывая игру в Камни, ткнул в точку на карте.

– Железный город, – сказал он.

– Почему? – спросил я, пытаясь хоть что-нибудь вспомнить о маленьком пятнышке на карте. – Когда-то там был рудник, в те времена, когда главным источником железа являлся север Найэна, но сейчас он иссяк. Там есть гарнизон, кузницы, каменная стена…

– Которая сдерживала легион Сиены в течение двух лет, – вмешался Вестник.

– Совершенно верно, – сказал Иволга, отрывая взгляд от карты. – Железный город – это символ. Если Яростная-Волчица его возьмет и удержит, она не только получит возможность лучше экипировать своих людей, но и вернет один из важнейших форпостов, утраченных во время покорения Найэна. Она объединит деревни, которые встанут на ее сторону, и нам придется иметь дело с настоящим восстанием, а не с отрядом в несколько сотен разбойников.

Вестник провел пальцами по бороде, размышляя над словами Иволги. Мне его рассуждения показались разумными, но уверенности не было. Из нас троих только Вестник воевал.

– Ладно, Ольха, – наконец сказал Вестник. – Я все еще полон сомнений, но вижу, что твой советник нам пригодится.

Иволга улыбнулся так, словно Вестник только что назвал его Рукой императора. И я почувствовал гордость – за своего друга и от комплимента Вестника, – но вместе с тем меня охватила болезненная и неожиданная обида. Одно дело понимать, что Иволга был лучше подготовлен к ведению войны, чем я, и совсем другое видеть, как он замечал вещи, которые ускользнули от моего внимания, – мои слабости подчеркнула его сила. Я напомнил себе, что именно по этой причине, чтобы научиться у него стратегии и тактике, которые не интересовали меня прежде, я добился, чтобы его взяли на войну.

– А теперь, – продолжал Вестник, – как нам следует реагировать?

– Мы отправимся в Железный город, – сказал я, пытаясь предугадать ответ Иволги. – Мы имеем превосходство в численности перед силами Яростной-Волчицы и сможем без труда удерживать крепость.

– Да, сможем, – ответил Вестник. – Но если она займет ее до нашего появления, нам придется начать осаду, а до начала сезона тайфунов осталось совсем мало времени.

– Ну а какие еще есть возможности? – с сомнением спросил я. – Переждать тайфуны здесь и начать осаду в конце лета?

– Если мы позволим ей захватить Железный город, ее армия будет расти, – с тревогой заметил Иволга. – И тогда нам предстоит долгая осада, которая может продлиться всю осень и даже зиму.

Возможно, даже до следующей осени и лета, когда в Восточной крепости начнутся имперские экзамены. Если это приключение будет стоить Иволге шанса их сдать, следующая возможность появится лишь через три года. Молодых людей, которые пытались пройти экзамены в таком возрасте – в особенности богатых, с хорошими перспективами на будущее, которым не было прямой необходимости их сдавать для достижения успеха, – называли бездельниками в лучшем случае и глупцами – в худшем.

– Иволга прав, – сказал я. – Если вспомнить слова мудреца Путника-на-Узком-Пути: «Нужно поймать падающий камень до того, как возникнет лавина». Нам следует нанести удар первыми. Возможно, мы раньше доберемся до Железного города, чем Яростная-Волчица. Ну а если нет, нам будет легче ее оттуда прогнать до того, как соседние деревни пришлют ей подкрепления.

Иволга кивнул и бросил на меня благодарный взгляд.

– Не исключено, что мы сумеем зажать ее у стен города, пока она сама ведет осаду.

– Или, если удача отвернется, например, нас что-то снова задержит на дороге или тайфуны начнутся раньше и наши силы пострадают от плохой погоды, когда мы там окажемся, – возразил Вестник. – Если мы подождем, то сможем послать письмо твоему отцу, чтобы он отправил нам подкрепления, которые прибудут к тому моменту, когда мы выступим к Железному городу.

Вестник сложил руки на груди и принялся раскачиваться на каблуках, его расслабленная поза контрастировала с серьезностью решения, которое нам предстояло принять.

– Если мы выступим прямо сейчас, у нас появится шанс быстро все закончить, – настаивал я. – А если будем ждать – просто отдадим ей Железный город. Я предлагаю рискнуть. Впрочем, решение принимать вам, вы же командующий.

– Верно, – сказал Вестник. – Но я думаю, что ты прав. Завтра мы отдохнем и пополним запасы, а также отправим донесение Голосу Золотому-Зяблику, в котором поставим его в известность о нашем плане и необходимости помощи. А послезавтра начнем марш в Железный город с надеждой на хорошую погоду и удачу.

Иволга явно испытал облегчение и, переключив внимание на игру, пристально смотрел на доску. Я сдержал желание позлорадствовать, пока ждал его хода, – я не сомневался, что через три хода буду контролировать доску. Его взгляд задержался на слабых признаках моей атаки, а потом его глаза заблестели.

– Похоже, мне пора перестать давать тебе фору, – сказал он.

И с этими словами он поставил фишку на доску – такого хода я никак не ожидал, и в первый момент он показался мне случайным, – пока я не подумал о дальнейшем развитии игры и не понял, что он полностью изменил ситуацию на доске.

Вестник рассмеялся, бросив взгляд на доску.

– Ну, юный мастер Иволга, – сказал он. – Будем надеяться, что нам с такой же легкостью удастся расстроить планы повстанцев.

Глава 12. Железный город

Наши знамена безвольно повисли, они промокли, с них капала вода, и ветру, свистевшему в кронах вечнозеленых деревьев и раздувавшему наши плащи, не удавалось заставить их шевелиться. Стены Железного города появились перед нами под струями дождя. Ворота были закрыты на все засовы. Флаг из грубой ткани с красным волком на черном фоне развевался над одинокой сторожевой башней. Засыпанные отхожие места, брошенные колышки от палаток, старые угли оставленного лагеря усеивали пространство перед стенами.

Вестник, Иволга и я стояли под ветвями старого дуба, успокаивая наших лошадей и дрожа от холода. Солдаты суетились вокруг нас, они разгружали телеги, чтобы начать строить лагерь на месте брошенного повстанцами Яростной-Волчицы. Шлепанье сапог по грязи мешалось со стуком молотков и шипением ножей – солдаты затачивали бамбук для палисада.

– Если бы не дожди и проклятый оползень, мы могли бы прижать их к стенам, – недовольно проговорил Рука-Вестник, сутулясь под плащом и выглядывая из-под потоков воды, лившихся с широких полей его конической шапки.

Стиснув зубы, он смотрел на ворота.

– Их численность составляет от трех до пяти сотен – таковы донесения, – а у нас три тысячи солдат, – сказал я. – Ворота можно уничтожить при помощи химических гранат, когда мы с вами атакуем бастионы молниями. Наши люди устали, но мы можем ошеломить врага.

– Нам необходимо больше сведений о противнике, – сказал Иволга. – Как мне кажется, ворота не повреждены. Если население Железного города впустило восставших, нам придется сражаться не только с разбойниками Яростной-Волчицы, но и с горожанами. Это может превратиться в настоящую бойню.

Внутри у меня все сжалось. Я был Рукой императора, но от мысли, что нам предстояло убить сотни обычных людей только за то, что они впустили в город восставших, у меня пересохло во рту.

– Это напоминает историю Лина Двенадцать-Быков и Крепости Глиняная Река, – сказал Вестник. – Убийство совсем не так привлекательно в реальности, верно, Иволга?

Иволга стиснул челюсти и посмотрел на Вестника. Рука продолжал мрачно изучать каменные стены между нами и противником.

– В любом случае мне нужно поесть, – наконец сказал Вестник. – И развести костер. До тех пор, пока мы не узнаем больше, невозможно принять решение.

Дождь стучал по парусине штабной палатки; мы собрались вокруг огня с чашами пшеничной каши с сушеной рыбой – еда больше напоминала бумагу, пахла рассолом и имела вкус трапезы священников после нескольких дней без горячей пищи.

Пока мы ели, Рука-Вестник развернул на походном столике небольшую карту Железного города и окружающей местности. За стенами города он положил небольшую фишку с изображением волчьей головы.

– Повстанцы находятся здесь, – сказал он, – однако мы не знаем их численности. – Перед воротами он поставил стопку медных монет, а потом расположил их в виде дуги. – Это мы. Три тысячи солдат в эскадронах по пятьдесят человек. Если бы мы прибыли в ясную погоду, с хорошим запасом провианта и полным составом, с которым вышли из Восточной крепости два месяца назад, то могли бы просто их окружить и уничтожить, стреляя из арбалетов, бросая гранаты и используя боевую магию.

Он постучал ногтем по последней монете, затем согнул указательный палец и прижал его к большому.

– Но на пути нам пришлось столкнуться с оползнями.

Монета покатилась по столу и остановилась возле моей чаши. И вновь Рука-Вестник согнул палец.

– Тайфуны и горные дороги превратили наши фургоны с припасами в нечто ненадежное.

К первой монете покатилась вторая.

– Четверть наших людей болеет или получили ранения.

Он бросил еще одну монету и забарабанил пальцами по карте. Я почувствовал, что краснею, и сжал руки в кулаки.

Иволга стукнул по столу, монеты подпрыгнули и задребезжали, потом скрестил руки на груди и посмотрел на карту так, словно перед ним была доска для игры в камни, а он потерял половину своих фишек.

– Это моя вина, – сказал я. – Если бы я не предложил действовать быстро…

– Ты мой подчиненный, – сказал Вестник. – Любая вина лежит на мне, но я считаю, что мы действовали разумно. Агрессивно, да, но тайфуны пришли рано. Складывается впечатление, что боги Найэна помогают Яростной-Волчице.

– Ворота достаточно прочные, но они не выдержат ударов гранат и боевой магии, – сказал Иволга, и выражение его лица изменилось. – Я уверен, что нам всем не по себе при мыслях о бойне.

– Возможно, это неизбежно, – сказал Вестник. – Или есть и другой путь. Несомненно, существует логика в том, что население Железного города будет наказано за то, что они открыли ворота восставшим, но у нас другая цель. – Он постучал деревянной фишкой по столу за стенами города. – Яростная-Волчица должна умереть или быть схваченной нами во время атаки на город. То, что она выжила и сумела начать это жалкое восстание, привело к серьезным затруднениям для нас. Я сомневаюсь, что без нее мятежники смогли бы больше, чем просто грабить фургоны купцов. Она – шип в боку империи, и наша цель – больше чем что-либо другое, – покончить с ней.

– Если мы атакуем ворота, разрушим их и предадим население города мечу, она вполне может сбежать, если только мы не подстрелим всех птиц, летающих над стенами, – заметил я, потирая большим пальцем правой руки покрытую шрамами ладонь.

– Ведьмы Найэна много раз ускользали от империи, оставляя солдат умирать, – сказал Вестник. – В воздухе ведьму можно отследить по следу, который оставляет в мире ее магия, однако он тускнеет по мере того, как она от него удаляется. Трудно сбить орла во время полета, даже при помощи боевой магии.

– Она знает, что империя пришлет солдат, – сказал Иволга. – И будет готова к осаде, хотя понимает, что ей не одержать победу. Если она сумеет в течение зимы удерживать Железный город, для нее одно это станет победой – еще одна история превратится в легенду. И в следующий раз поможет ей – или ее преемнику – начать новое восстание в горах, где они наберут новых крестьян и попытаются снова развязать войну.

– Так что же нам делать? – спросил я.

– Организовать осаду, как она того желает, – ответил Иволга. – А во время осады отыскать способ добраться до нее и убить, пока она не запаниковала и не упорхнула. – Он постучал по карте в юго-западной части города. – Здесь находятся шахты старого рудника – возможно, они проходят под городскими стенами. А если нет, мы можем начать копать туннель на север и выбраться на площадь, как кроты.

Вестник погладил завитки бороды.

– Твою идею следует проверить.

Иволга усмехнулся. Предложенный им план – обратить внимание на местность, чтобы удивить, а потом окружить врага – именно такую стратегию выбрал бы мифический герой Су Белый-Нож – во всяком случае, так я понял, слушая, как Иволга бесконечно рассказывал легенды о древних героях во время нашего путешествия на север. Какие-то фрагменты остались в моей памяти, заняв место, которое было бы лучше использовать… ну, для любых других целей.

– Я бы хотел лично осмотреть шахты, – сказал Иволга. – Конечно, для того, чтобы дать наилучшие советы вам и Руке-Ольхе.

Вестник одарил Иволгу призрачной улыбкой.

– Естественно, – ответил он. – Завтра вечером ты возьмешь отряд пеших разведчиков, а потом доложишь о том, что тебе удастся узнать. А теперь пора ложиться спать.

Иволга встал, поклонился Руке-Вестнику и вышел из шатра. Я собрался последовать за ним, но Вестник меня остановил.

– Ты увидел в нем достоинства, и это похвально, – сказал он, – но нет ничего хорошего в том, чтобы оставаться в тени советчика. Ты Рука императора, Ольха, и мой заместитель, однако отступаешь в сторону, позволяя Иволге и мне решать стратегические вопросы.

У меня перехватило в горле от смущения.

– Я уже говорил вам, что не подготовлен к войне.

– Тем не менее ты должен учиться быть воином, – сказал Вестник и указал на мою левую руку. – Это оружие, которое тебе доверили.

Я подумал о Железном танце, о подушечках пальцев – теперь ставших гладкими, – где прежде у меня имелись мозоли, о синяках на бедрах и вдоль ребер, о боли в мышцах после долгих ночей, когда я проводил тренировочные бои с бабушкой.

Она пыталась учить меня войне. Но меня война занимала лишь как возможность доказать ей, что я достоин обучения магии.

Теперь я так же воспринимал осаду Железного города. Если я должен решать военные задачи, чтобы заслужить место в Имперской Академии, среди тех, кто посвятил жизнь пониманию могучих сил мира, тогда я обязан добиться успеха, несмотря на то, что я никогда не смогу так же мастерски изобретать тактические ходы, как Иволга.

– Конечно, Рука-Вестник, – сказал я и вышел из палатки.

Иволга ждал меня снаружи, надев капюшон, чтобы защититься от дождя.

– О чем он говорил? – спросил Иволга.

– Я его ученик, – сказал я, направляясь к своей палатке. – Иногда мы обсуждаем вещи, которые тебя не касаются.

– Верно, – сказал он и зашагал рядом со мной. – Как насчет быстрой игры перед сном? Нам не удавалось поиграть с тех пор, как мы покинули Крепость Заходящего-Солнца, и ты почти меня победил…

– Я думаю, мы должны сделать, как сказал Рука, лечь спать, – возразил я.

– Ну, – протянул он и немного помолчал. – В таком случае я проверю, как устроились солдаты. Спокойной ночи, Ольха.

– Спокойной ночи, – не глядя на него ответил я, а потом долго лежал без сна, прислушиваясь к шуму дождя.

К утру он заметно ослабел, но темные тучи продолжали скрывать небо, обещая новые ливни, и мы постарались использовать даже незначительное улучшение погоды. Вестник назначил меня ответственным за окружение нашего лагеря и города траншеями, а Иволга потратил день на отбор отряда разведчиков и планирование экспедиции, которую поведет в шахты вечером. Я был рад, что у меня появилась возможность проявить себя в отсутствие конкурента.

Однако очень скоро мое невежество проявилось вновь. У нас имелось достаточно солдат, чтобы не слишком плотно окружить Железный город, но не осталось резервов, чтобы вести осаду без частокола и патрулей. Попытки наших солдат выполнить обе задачи на горной местности осложнялись раскисшей после недели сильных дождей землей. Я ездил от одной траншеи к другой, давал указания, но всякий раз капитаны эскадронов в мягкой форме мне возражали. Да, частокол защитит наши палатки от лучников на стенах города, но, если учесть, что вода скопилась у подножия склонов, любые земляные работы могут привести к обрушению валов. Лучше и проще разместить палатки подальше от стен и рискнуть увеличением дистанции, которую предстоит контролировать патрулям, на несколько дюжин шагов.

После третьего такого разговора я лишь утверждал планы, которые предлагали капитаны, однако просил их обосновать, делал вид, что оцениваю предложенные мне идеи, а потом их одобрял. Я чувствовал себя глупо, но было бы еще глупее рисковать жизнями солдат, игнорируя советы опытных воинов, пусть и имевших не такое высокое звание, как у меня.

Позднее в этот же день, на обратном пути в главный лагерь, расположенный перед воротами Железного города, я столкнулся с Вестником, похвалившим строительство укреплений, за которые я отвечал.

Поборов вину, стыд и разочарование, я признался, что ничего не делал, лишь утверждал планы, которые мне предлагали капитаны эскадронов, – мое признание вызвало призрачную улыбку Вестника, а потом он одобрительно кивнул.

– Далеко не всякий командующий так же умен, как Су Белый-Нож, – сказал он. – Большинству достаточно обеспечивать дисциплину и осуществлять стратегические решения. Кто лучше знает, где строить отхожие места, чем те, кому предстоит ими пользоваться?

К тому времени, когда мы с Вестником добрались до главного лагеря, солнце уже клонилось к закату, а лес наполнился тенями и пением козодоев. Иволга и его разведчики уже приготовились уходить, надели темную одежду, привязали ветки к плечам и капюшонам и вооружились короткими мечами и охотничьими луками. В конце концов, лучше ускользнуть от разбойников Найэни при встрече, чем вступить в схватку и выдать наш интерес к старому руднику.

Иволга приветствовал нас полупоклоном.

– Мы уходим, – сказал он. – Назад я планирую вернуться до восхода, вне зависимости от того, будет ли нам польза от этих шахт или нет.

– Будь осторожен, – сказал Вестник. – Враг вполне может отправить в лес своих разведчиков.

– Конечно, – ответил Иволга, не в силах скрыть возбуждение. – Любое существо, которое мы встретим, может оказаться изменившей форму ведьмой.

– Возможно, в таком случае тебе стоит взять с собой Руку-Ольху, – задумчиво добавил Вестник. – Он почувствует след колдовства и сможет тебя предупредить.

Иволга посмотрел на меня.

– Я буду рад его компании, если вам он сейчас не нужен.

Вестник пожал плечами.

– Пусть Ольха решает сам.

Неужели это новое испытание? Зачем он прочитал мне вчера лекцию о том, что я должен показать себя успешным командиром и выйти из тени Иволги… чтобы теперь послать в качестве его подчиненного? Зачем еще я там нужен, если это всего лишь предосторожность?

– А Руки императора часто отправляются на разведку? – спросил я. – Если какие-то птицы в гнездах или звери в норах – это ведьмы, изменившие свой облик, то Вестник или я уже их бы почувствовали. Это твой план, Иволга. Я не стану мешать тебе прославиться.

Иволга нахмурился, словно задумался, следовало ли ему на меня обидеться. Я почувствовал укол вины, но не стал обращать на него внимания. Мне требовалось обозначить границы хотя бы для того, чтобы соответствовать ожиданиям Вестника. Я не сомневался, что наша дружба выдержит это испытание.

– Ладно, – сказал он и кивнул своему сержанту. – Мы уходим.

– Мы будем ждать твоего доклада, – ответил я и поехал дальше.

В ту ночь, пока я лежал на своей койке и наблюдал за игрой теней от костра часового на стенке палатки, а мой разум перебирал разочарования и унижения сегодняшнего дня. Я не сомневался, что принял правильное решение, когда не пошел с Иволгой в разведку. Нам требовалось определить наши роли. Он являлся моим советником и солдатом, так что ему следовало заниматься разведкой, а я должен получить добытую им информацию и решить, как ее использовать.

Наконец сон пришел ко мне, глаза закрылись, и я оказался на тропинке, ведущей в Храм Пламени, и в той ужасной ночи, которую так любил посещать мой разум, когда я испытывал тревогу и страх. Однако на этот раз я не находился в плену изуродованного тела, созданного моим неудачным заклинанием. Я был самим собой, целым и невредимым. Самое странное, что на моей левой руке сияли серебряные линии тетраграммы. Я посмотрел на нее и почувствовал острую вину, словно предал какую-то тайну или принес грязь в священное место.

Лес вокруг казался настоящим, кора шершавой, листья четкими, прохладный ветерок шуршал в кронах деревьев и ласкал мои щеки. Я услышал крик совы. Завыла лисица, пробежала через подлесок. Ярко светили луна и звезды. Каменные глаза Окары – самого молодого и умного бога волков – горели жутким огнем, когда он меня разглядывал. Даже они одни вызывали мысли о кошмарах.

– Ты напрасно обращаешь на него внимание, – пророкотал низкий голос Атери.

Она стояла на страже между своими детьми, какой я ее помнил, однако появилось нечто странное в высеченной из камня фигуре.

Изменилась форма меха вокруг шеи, словно щетина встала дыбом – как если бы она испытывала страх.

– Он мог быть ведьмаком старых традиций, – заговорил другой голос, мужской, но высокий, и глаза Окары засверкали. – Неужели я настолько глуп, что позволю Тенету овладеть таким оружием и не обратить на это внимания?

– Теперь он связан договором, – прорычала Атери. – Он ничем не отличается от других инструментов Тенета.

– Может быть, – сказал Окара. – Однако он сюда вернулся, в ту ночь, когда в одиночку коснулся узора. В ту ночь, когда раскрыл себя, а наши глаза должны были на него смотреть. Он может стать монетой, брошенной на доску для игры в Камни, монетой, которая разбросает все фишки и нарушит ход игры.

– В игре, в которой ни один игрок не делал ходов вот уже тысячу лет.

– Тенет делает ходы.

– Его маленькие завоевания? – рассмеялась Атери. – Он будет править смертными, потому что мы не позволили ему овладеть тем, к чему он так стремился. Пусть продолжает. Какое дело волкам до жизни муравьев?

– Когда-то муравьи почитали нас, но теперь их становится все меньше. Ты недооцениваешь Тенета, как и эту монету.

В медленном ритме сна я подумал, что являюсь монетой, оружием, ведьмаком старого мира.

– Что ты имеешь в виду? – спросил я, и мной овладела странная паника. Боги-Волки Найэна говорили обо мне. – И кто такой Тенет?

Глаза Окары снова сверкнули.

– Вот видишь? – сказал он.

Атери зарычала, и я почувствовал, как судороги обрушились на мои руки, ноги, спину и грудь. Каждую мышцу сковал спазм, словно кто-то пытался превратить меня в нечто иное, одновременно у меня закружилась голова от запаха жженой корицы.

– Ты должен понять, кто ты есть, – сказал Окара.

И я проснулся весь в поту, руки и ноги у меня отчаянно дрожали.

Я застонал, мой сон закончился шоком и болью. Затем меня скрутила новая судорога, более слабая, чем предыдущая, она шла от левого плеча, которое – отметил мой еще сонный разум – было направлено в сторону Железного города.

Это не были обычные судороги. Мое тело ощутило след магии, подобной той, что я не чувствовал с самого детства.

Где-то в Железном городе начала колдовать ведьма.

Я вскочил с постели, накинул на плечи плащ и побежал искать Вестника. Я нашел его возле шатра, он стоял в белье и смотрел на стены Железного города, а его глаза блестели в лунном свете.

– Вы почувствовали! – задыхаясь, сказал я.

Я ощутил еще одно дуновение корицы, а потом тепло распространилось от кончиков пальцев на ногах до щиколоток. Ведьма сотворила огонь. И это не было связано с появлением разведчика найэни, который вернулся в человеческую форму, – в Железном городе кто-то сражался.

Нет, под ним. Я попытался найти след, как однажды уже искал Вестника в саду особняка Голоса Золотого-Зяблика. И оказался не только у городских стен, но и внизу.

– Иволга! – выдохнул я.

– Мы не можем знать, – сказал Вестник.

– Их обнаружили, – сказал я. – Что еще может быть?

– Мы не можем знать, – резко ответил Вестник. – Во всяком случае, пока.

– Вестник, он сражается с ведьмой, – сказал я. – Если мы поспешим, то можем…

– Ничего не изменилось с точки зрения стратегии, – перебил меня Вестник. – Даже если твои опасения оправдаются, теперь Яростная-Волчица будет настороже.

– Вы считаете, что убить ее важнее, чем сохранить жизнь Иволге? – ошеломленно спросил я.

– Так и есть, – не стал возражать он.

Мы ждали в молчании – когда снова проснется магия или Вестник попытается меня успокоить, заверит, что мы сделаем все, чтобы спасти моего друга.

– Завтра мы узнаем, – сказал Вестник, – вернется или нет отряд разведчиков. – И он ушел в свой шатер.

Когда наступил рассвет, Иволга и его отряд не появились. Я не спал с того момента, как почувствовал след колдовства, и предпочел бы оставаться в главном лагере весь день, дожидаясь вестей о судьбе Иволги, но Вестник настоял, чтобы я проехал вдоль осадной линии и проверил, как продвигается строительство укреплений.

Я постарался объехать город как можно быстрее, без малейших колебаний одобряя все предложения, которые выдвигали капитаны. Сейчас не имело значения, насколько надежными были выкопанные траншеи или на каких расстояниях стояли патрули. Иволга был в опасности, и я мог думать только о нем.

Я говорил себе, что он должен был уцелеть. Иволга либо спасся, либо его взяли в плен. Мне казалось немыслимым, что он попал под удар пламени и умер с криком, или изменившаяся ведьма разорвала ему горло своими волчьими клыками. Тем не менее я представлял подобные сцены во всех ужасных деталях, хотя и отказывался, не мог в них поверить. В особенности когда последние сказанные ему мной слова получились такими резкими.

Вина шла за мной по пятам. Если бы не я, он оставался бы в безопасности, дома, в Восточной крепости, и готовился к экзаменам. Если бы я отправился вместе с ним в рудники, то мог бы почувствовать магию и предупредить его до атаки ведьмы.

Когда я приблизился к главному лагерю, до меня донеслись крики и я увидел солдат, которые о чем-то возбужденно говорили. В моих венах запылал огонь. Я пустил лошадь рысью и постарался как можно скорее пересечь лагерь.

Я нашел Вестника в медицинской палатке, он стоял возле солдата, чья правая рука была забинтована и висела на перевязи. Он что-то говорил, но смолк, когда я соскочил с седла и бросил поводья часовому.

– Что произошло? – спросил я, сначала у Вестника, а потом у раненого. – Где Иволга?

Солдат посмотрел на Вестника, и тот жестом разрешил ему говорить.

– Они застали нас врасплох, – сказал солдат. – Мы шли по туннелям шахты на север, в сторону города. Затем увидели новый туннель – недавно выкопанный, – он уходил от главного на восток. Некоторые из нас хотели вернуться – ведь нам удалось узнать то, что требовалось, – но мастер Иволга решил продолжать, чтобы выяснить, в какую часть города вел новый туннель. И мы пошли дальше. Мы приглушили свет фонарей, оставив лишь тоненькие лучики света… – Он сделал глубокий вдох, на его лице появилась гримаса, и он потер забинтованное плечо. – Но что-то нас выдало. Из темноты на нас напал кабан, ранил двоих солдат, затем превратился в женщину, которая наполнила весь туннель огнем, и я… побежал.

– Ты правильно поступил, – сказал ему Вестник. – Тебе удалось принести нам полезную информацию, к тому же твоя правая рука сильно обожжена. Нет стыда в том, чтобы желать уцелеть.

Солдат кивнул, но тревога не исчезла с его лица.

– А мастер Иволга? – спросил я, чувствуя, что в горле у меня пересохло и начала кружиться голова. – Ты видел, как он умер?

– Нет, – ответил солдат. – Весь туннель был заполнен огнем.

– Однако ты оттуда выбрался. Возможно, ему также удалось, – сказал я и повернулся к Вестнику. – Если мы атакуем, то сможем его спасти.

– Или Яростная-Волчица убьет его и остальных пленников, перед тем как сбежать, – возразил Вестник. – Если он еще жив.

– Я не стану считать, что он мертв! – воскликнул я.

– Я ничего не намерен считать, – коротко ответил Вестник, – главное для нас – уничтожить Яростную-Волчицу.

– Тогда я ее убью. – Холод пробежал по моей спине, когда я понял, что сейчас сказал.

И, пока я думал о гибели Иволги, в темных уголках моего разума начал формироваться план.

Вестник прищурился.

– Как?

Я приподнял рукав, чтобы показать красноватый оттенок кожи.

– Я наполовину найэни и выгляжу как один из них. Я сумею проникнуть в Железный город, отыщу Иволгу, а потом найду Яростную-Волчицу и убью ее при помощи боевой магии. Как только вы почувствуете ее след, можно будет начать атаку на город. Мы сможем спасти жизнь Иволги!

Вестник тяжело вздохнул.

– Ты говоришь на их языке?

– Меня научила бабушка. – Только теперь я сообразил, что открыл Вестнику больше, чем следовало.

Прежде Вестник не знал о моем запрещенном образовании, но я дал ему подсказку – если, конечно, он обратит на нее внимание.

Он медленно кивнул, поглаживая пальцами завитки бороды.

– А что ты станешь делать, когда они увидят твою тетраграмму? – спросил Вестник.

– Дайте мне бинт, – потребовал я у одного из врачей.

Он протянул мне кусок ткани.

– Вот смотрите, – сказал я, бинтуя левую руку и запястье. – Я оденусь как крестьянин и скажу, что хочу к ним присоединиться. Я смогу пройти через рудник.

– Это опрометчиво, Ольха, – запротестовал Вестник. – Если тебя поймают…

– То Яростная-Волчица почти наверняка сбежит, – сказал я, – но я смогу прорваться, если вы в это время пойдете на приступ города. У вас есть план лучше?

Он вздохнул.

– Нет, – признал Вестник, – пока нет.

– Тогда я уйду после наступления сумерек.

Я решил подойти к городу с юга. С той стороны находились деревни, часть из которых еще не подверглась набегам, и мое появление из одной из них выглядело бы достаточно правдоподобно – ведь кто-то из крестьян вполне мог бывать в городе раньше и знать о рудниках. В любом случае такая история могла убедить повстанцев – едва ли стоило говорить им, что я оказался в шахтах случайно.

Я надел потрепанный плащ, грязные штаны, старую рубашку и крестьянские сандалии и направился через подлесок на юго-запад, сворачивая к входу в шахту и освещая себе путь узким лучом побитой лампы. В сгустившихся сумерках и под непрекращавшимся дождем я ориентировался по памяти, чувствуя, как урчит в животе и громко стучит пульс в ушах.

Мне дважды пришлось вернуться, но я наконец нашел дорогу с колеей, которая, как сказал разведчик, вела к шахтам, и начал подниматься вверх по склону, снова и снова повторяя придуманную для часовых историю. Я решил, что, как только пройду мимо них, сразу попытаюсь отыскать Иволгу. А потом найду Яростную-Волчицу и убью ее, хотя мысль об этом вызывала у меня ужас – прежде я никогда никого не убивал.

После того как она будет мертва, я вернусь к Иволге и буду его защищать, пока Вестник и солдаты штурмом не возьмут стену.

Шахта разинула свою пасть на склоне утеса, неровная тропинка была подобна вывалившемуся изо рта языку, деревянные ступени походили на неровные зубы. Я попытался отыскать силуэты под ближайшими деревьями и у окутанного тенями входа, но никого не увидел. И судороги не сковали мои мышцы, как если бы я почувствовал след магии ведьмы, прятавшейся где-то в ветвях наверху. Возможно, здесь и имелись часовые, но они находились где-то дальше.

Пол туннеля уходил вниз, но без неба и ветвей деревьев только ощущение тяжести подсказывало мне, что я спускался. Отчаянно бившееся сердце и нараставший страх исказили мое чувство времени.

Я не знаю, как долго я шел, могу лишь сказать, что рассмеялся от облегчения, когда увидел новый, отходивший в сторону туннель, о котором рассказал уцелевший разведчик.

Значит, я шел в правильном направлении. Я подумал, что раз меня до сих пор не заметили найэни, это должно было произойти очень скоро, если я буду продолжать идти дальше. Я в последний раз повторил заготовленную ложь, вспоминая слова на языке найэни, которые мне предстояло произнести. Язык показался мне тупым и тяжелым, как ржавая сталь, слишком долго остававшаяся в ножнах.

Сделав глубокий вдох – словно собирался начать Железный танец, – я вошел в туннель. Он был узким и тесным, неровный пол уходил вверх. Воздух показался мне густым, тяжелым и горячим.

Я представил, как разбойники найэни идут по туннелю один за другим, в доспехах и с оружием в руках. Приходилось ли им так же бороться с паникой, когда они крались по туннелю, или будущее сражение помогало им превратить страх в ярость? Я обнаружил, что лучше представлять их такими же, как я, чувствовавшими себя маленькими и боявшимися тяжести земли над головами – и опасности, которая поджидала их в конце туннеля.

Я ощутил дуновение ветра. Обещание близкой поверхности и свежего воздуха принесло мне облегчение – пока я не уловил запах обожженной плоти и крови. Недавних смертей.

Свет моей лампы выхватил черную массу, похожую на скорчившегося от боли человека. Затем я разглядел череп с кусками обугленной плоти и сделал резкий вдох, стараясь подавить рвоту, но не смог оторвать взгляда от трупов, продолжая идти вперед и стараясь их обходить. Неужели Иволга лежит где-то здесь, превратившись в груду хрящей и костей?

– Покажи руки! – рявкнул из темноты голос на найэни. – Если только не хочешь присоединиться к мертвецам.

Я вздрогнул и уронил лампу. Она с грохотом упала, козырек открылся, и свет озарил стоявшего чуть впереди мужчину; блеснул наконечник стрелы, направленный мне в сердце, но глаза оставались в тени. Я поднял руки и заговорил, запинаясь – несмотря на то, что во рту у меня все пересохло.

– М-меня зовут Ловкий-Кот, – пробормотал я. – Я услышал о восстании и пришел, чтобы к нему присоединиться.

– Повернись! – приказал другой голос.

Я повиновался и сразу же услышал шорох движения, потом последовал резкий удар по икрам, и я со стоном упал на колени. Грубые руки схватили меня за локти и заломили их за спину.

– Жаба, взгляни на его ладонь, – сказал второй голос.

Неужели повязка соскользнула или порвалась? Я заставил себя не поворачивать голову и не смотреть, как жесткая веревка опутывала мои запястья.

– Он связан с огнем, – заговорил второй голос, в котором удивление мешалось с почтением. – И на нем оставила след ведьма. Кто ты такой?

Я выругал себя за глупость. После всех предосторожностей я забыл о самом очевидном – сиенцы не могли распознать моих ведьминских меток, но повстанцы найэни, служащие ведьме, сразу их узнали.

– Должно быть, у тебя острый глаз, если ты в состоянии увидеть такие тонкие шрамы в темноте, – сказал я, пытаясь придумать новые покровы лжи.

Бывало, что ребенка, родившегося в деревне, растили так, чтобы в будущем он стал ведьмаком или ведьмой, но следовало учитывать, что Яростная-Волчица могла знать тех, кто обитал на севере Найэна.

– Кто оставил эти шрамы у тебя на ладони? – последовал новый вопрос.

– М-моя бабушка! Она была храмовой ведьмой до прихода сиенцев и ужасно переживала, что не смогла с ними сражаться, – я не хочу умереть, как она, жалея об этом.

Неужели появление еще одного ведьмака, пусть и совершенно неожиданное, не должно было вызвать у них радость? Однако веревка на моих запястьях затянулась сильнее, солдаты поставили меня на ноги и повели дальше по туннелю – из чего я понял, что далеко не все ведьмы Найэна являлись союзниками.

Туннель, который медленно поднимался вверх, внезапно стал круче и закончился лестницей, дальше мне пришлось по ней подниматься – а один из солдат постоянно подталкивал меня в спину. Мы выбрались наружу в переулке у южной стены, где нас ждали другие часовые. Одна из них – молодая женщина – была вооружена только висевшим на бедре кинжалом. Жаба уважительно ей кивнул, но она не сводила с меня темных проницательных глаз.

– Что ты нашел, Жаба? – спросила она. – Еще одного имперского ублюдка для моей сестры, чтобы она выудила из него информацию?

Я сдержал страх и облегчение. У них есть пленник. Я надеялся, что это Иволга, хотя его, наверное, уже начали пытать. Лучше мучения, чем смерть.

– Он говорит, что является ведьмаком, – сказал Жаба.

Глаза молодой женщины широко раскрылись.

– Ладно, ладно, – пробормотала она, быстро зашла мне за спину, схватила правую руку и развернула ладонью к себе. Ее палец скользнул по толстому шраму у основания большого пальца, которым я постарался прикрыть бабушкины метки. – Тот, кто это сделал, не особенно старался, – сказала она. – Как тебя зовут, парень?

– Ловкий-Кот.

– А меня – Горящая-Собака, – сказала она. – Я дочь Яростной-Волчицы. Зачем ты пришел в Железный город? Ищешь славную смерть?

Я рассказал ей свою придуманную историю. Казалось, она ее оценила, отпустила мою руку и повернулась к Жабе.

– Чего ты ждешь? – резко спросила она. – Отряд сиенцев уже марширует за нашими задницами.

Жаба кивнул и стал спускаться обратно в туннель.

– Пожалуйста, – сказал я. – Как только я услышал, что Яростная-Волчица захватила Железный город, я почувствовал, что меня призвал дух моей бабушки.

– Твоей бабушки, да? – сказала Горящая-Собака. – Как, ты сказал, ее звали?

Слова умерли у меня на языке. Поможет ли мне правда? Я не представлял, какие отношения связывали Яростную-Волчицу, моего дядю и бабушку.

– Что? – сказала Горящая-Собака, шагнув ко мне. – Не можешь вспомнить?

Она не дала мне шанса ответить и ударила в живот. Я упал и начал задыхаться. Она опустилась рядом со мной на колени, схватила за волосы и подняла голову. Я все еще пытался втянуть в себя воздух.

– Эти небрежные отметки ведьмы не убедят даже пьяного дурака, – сказала она. – Попытайся придумать более правдоподобную историю, прежде чем я тебя снова увижу.

Два стража подняли меня на ноги и частично поволокли по улицам Железного города.

На всех стенах, мимо которых мы проходили, я видел следы ударов мечей или из них торчали стрелы. Другие были сожжены дотла. В переулках я заметил груды трупов, частично сожженных, и от них исходил отвратительный запах сгоревшей плоти.

Почти таким же было состояние жителей Железного города.

Исхудавшие дети, чьи глаза лихорадочно блестели, прятались от патрульных в развалинах сожженных домов. Мужчины и женщины, которым не дали оружия, из последних сил работали ночью, перетаскивали трупы или строили на улицах баррикады.

Эти люди уже пережили одну осаду. Интересно, как долго они смогут выдержать следующую – но тут солдаты Горящей-Собаки привели меня в пустой сарай и захлопнули за мной дверь.

Наступила ночь, и без лампы или свечи в комнате царил абсолютный мрак. Сначала я надеялся, что меня отвели туда, где находился Иволга, но очень скоро понял, что я один.

Вот вам история про умного Ольху, который сумел преодолеть подозрения Руки-Вестника и Голоса Золотого-Зяблика. Горящая-Собака разобралась со мной за половину биения сердца. Я понял, что конфликты, неизвестные империи – во всяком случае, мне, – разделили ведьм Найэна. И этого оказалось достаточно для Горящей-Собаки, чтобы не увидеть в появлении нового ведьмака никаких плюсов, а только вызвать подозрения.

Я сумел перевернуться и сесть возле стены, и мне ничего не оставалось, как ждать окончания ночи. Мы вместе с Рукой-Вестником так спешили, что не договорились о временны́х рамках, и теперь я не представлял, сколько он будет ждать перед атакой на город. Хуже того, Иволга находился в руках повстанцев целый день. Сколько еще осталось до того момента, когда он не выдержит пыток или им надоест с ним возиться, и тогда они просто перережут ему горло?

У меня было два варианта дальнейших действий. В моем распоряжении имелось волшебство и колдовство, и я знал, что мне будет совсем несложно освободиться.

Труднее пересечь Железный город, не зная, где сейчас находился Иволга, и не представляя, с каким количеством ведьм мне придется иметь дело. Как только я начну использовать боевую магию в стенах Железного города, Яростная-Волчица запаникует и отступит, скорее всего, сначала приказав убить пленников.

Второй вариант – ждать. Придумать историю получше, как мне предложила Горящая-Собака. Попытаться добиться встречи с Яростной-Волчицей. Или, в худшем случае, выяснить, где они держат Иволгу.

Всю эту долгую ночь я пытался придумать убедительную и неотразимую ложь – причину, по которой Горящая-Собака приведет меня – незнакомца, утверждающего, что он ведьмак, а значит, опасен, – к своей матери. Но я чувствовал невероятную усталость и ужас, меня тревожила судьба друга. И любая история, приходившая мне в голову, не выдерживала серьезной критики. Когда мне удалось обмануть Руку-Вестника во время экзаменов, я частично использовал правду, основываясь на фактах – моих шрамах.

Уроки Коро Ха, которые привели к тому, что я стал амбидекстером. Помарка в описании родословной.

Мне требовалась именно такого рода ложь, являвшаяся до определенной степени правдой.

Я услышал голоса по другую сторону двери, один из них принадлежал Горящей-Собаке, и я понял, что у меня не осталось времени. Ключ повернулся в замке, дверь распахнулась, и в комнату проник прохладный свет раннего утра.

– Хорошо спал? – спросила Горящая-Собака, стоявшая надо мной. – Или всю ночь выдумывал другую жалкую ложь?

Лучшая ложь обычно основана на жестких фактах. Она сильна тем, что невозможно отрицать и скрывает обман за фасадом правды. Что может быть более неопровержимым, чем магия?

Я перешел во второй канал канона, и через мгновение на кончиках моих пальцев полыхнула молния, но заклинание получилось таким слабым, что его вряд ли мог почувствовать кто-то, кроме меня и Горящей-Собаки. Впрочем, его силы оказалось достаточно, чтобы избавиться от веревки. Я встал, и ее дымившиеся обрывки упали на пол с моих запястий. Горящая-Собака отступила, призывая огонь и глядя на меня широко раскрытыми глазами, а я шагнул к ней, протягивая открытые ладони – знак того, что я сдаюсь. Я одарил ее самой обезоруживающей улыбкой и сотворил пламя, чтобы показать, что я действительно ведьмак.

– Меня зовут Глупый-Пес, я внук Сломанной-Ветки, племянник Хитрого-Лиса, известный как сиенец Вэнь Ольха, – сказал я. – Возможно, ты обо мне слышала.

Глава 13. Яростная-Волчица

Горящая-Собака вела меня в скромный зал магистрата, расположенного рядом с центральной площадью Железного города; языки пламени мерцали на кончиках ее пальцев, она была готова превратить меня в пепел при малейших признаках боевой магии. Дополнительные часовые стояли возле колонн, когда-то носивших тетраграммы малого магистрата, который прежде управлял Железным городом. Кто-то стер тетраграмму магистрата, оставив лишь слабые следы золотой краски между глубокими вмятинами в дереве. На ее месте появилось черное знамя с вышитым на нем красным волком. А у меня возникла отчаянная надежда – вдруг зал магистрата служит еще и тюрьмой Железного города, как часто бывало в сельской местности.

Мы прошли через ворота и зашагали по извилистой тропинке, шедшей по скромному саду. Когда я следовал за Горящей-Собакой, мой взгляд скользил между зарослями бамбука и низкими искусственными холмами: я искал охрану, железные решетки, кандалы, любые следы узников – но ничего похожего не увидел.

Тропинка закончилась у короткой лестницы, которая вела в большое открытое помещение, отдаленно напоминавшее зал для аудиенций Голоса Золотого-Зяблика. На полу валялись потрескавшиеся лакированные панели, поврежденные огнем. Сорванные со стен картины с пейзажами горели в жаровне. Остатки бархатной обивки разрубленного на части кресла магистрата, испачканные темной кровью, были разбросаны по полу. На его месте стоял простой стол, на котором лежали карты города. Вокруг стола, на скромных стульях, сидели три найэни. Мое внимание сразу привлекла лохматая женщина с такими же резкими чертами лица, как у Горящей-Собаки, и красным волком, вышитым на рубашке.

Когда мы вошли, они замолчали. Яростная-Волчица подняла голову. Казалось, ее взгляд содрал с меня кожу, как если бы она могла сразу раскрыть все мои попытки обмана. Прошло несколько ударов сердца, и она повернулась к дочери.

– Холодная-Лисица тебя сменила? – спросила она.

– Она с пленником, – ответила Горящая-Собака, – который оказался упорным ублюдком, несмотря на богатство и благородное происхождение.

О ком еще она могла говорить, кроме Иволги? Как сильно он пострадал, когда их атаковали найэни? Что они с ним сделали, если она заявила, что он оказался упрямым? И самое главное, где они его держали?

– Если Холодная-Лисица с пленником, а ты здесь, кто охраняет туннель? – спросила Яростная-Волчица, и ее голос стал резким, как ледяной ветер.

– Никто, но…

– Никаких но, дочь! – прорычала Яростная-Волчица. – Неужели ты думаешь, что парни с луками и стрелами смогут хотя бы задержать Руку императора, который с легкостью пройдет сквозь туннель, просто щелкнув пальцами и используя молнии?

У меня зачесалась левая рука. Мне требовалось лишь потянуться к пульсировавшему гейзеру энергии, который был со мной с того момента, как я стал Рукой императора, перейти ко второму каналу канона и наставить палец на Яростную-Волчицу. Пределы ее силы оставались для меня тайной – мне удалось узнать совсем мало о колдовстве до того, как ушла бабушка, – но я сомневался, что она сумеет повернуться и сбежать до того, как молния разорвет ее тело.

Но, если я ее убью, все ведьмы в Железном городе почувствуют след моего волшебства, как и Рука-Вестник, который тут же начнет атаку ворот. И в городе воцарится хаос.

Я заставил себя подождать. Мне еще предстояло выяснить, где они держали Иволгу, пока я лишь слышал, что его подвергли пыткам. Возможно, я успею его отыскать вовремя – и защитить, пока вокруг будет бушевать сражение, – но исход мог оказаться и другим. Что помешает ведьме по имени Холодная-Лисица его убить в тот момент, когда я атакую Яростную-Волчицу, а Рука-Вестник ворвется в ворота города. Страх перед подобным исходом меня остановил.

– Тогда пошли человека с приказом для Холодной-Лисицы – пусть займется охраной туннеля, – сказала Горящая-Собака. – Я привела тебе нечто более интересное – и опасное, – чем сиенский аристократ, играющий в солдата.

Наступило молчание, пока Яростная-Волчица вглядывалась в мое лицо.

– Ты похож на него, – наконец сказала она, и на ее губах появилась жесткая улыбка. – На твоего дядю, Хитрого-Лиса. И не делай вид, что ты удивлен. Когда-то мы сражались с ним бок о бок, пока амбиции не заставили его обратиться против меня. Я слышала, что Сломанная-Ветка сделала ведьмака из своего внука смешанных кровей, а он предал нас и служит империи. Я надеялась, что это неправда.

Мне ужасно захотелось метнуть в нее молнию и сжечь, чтобы она больше не оставалась в нашем мире. А еще – поскорее покончить с осадой Железного города и этим опасным разговором.

Яростная-Волчица жестом показала, чтобы я к ней подошел.

– Покажи тетраграмму, – сказала она.

Мои пальцы, к моему огромному удивлению, не дрожали, когда я снимал повязку с левой руки. Яростная-Волчица наклонилась над столом, как только увидела блеск серебра на моей ладони, и резко вдохнула.

– Ты видишь, мама? – сказала Горящая-Собака.

– Спокойно, дитя, – остановила ее Яростная-Волчица, но не предложила Горящей-Собаке уйти.

Две ведьмы имели хороший шанс совладать с Рукой императора. Она вновь принялась изучать мое лицо, но на этот раз уже не искала черты моего дяди.

– Единственная причина, по которой я тебя не убила, состоит в том, что ты внук Сломанной-Ветки. И хотя я бы хотела верить, что она стыдится твоего предательства, ее хитрость не вызывает сомнений. Я не думаю, что она случайно так долго скрывалась в доме твоей матери, а теперь появился ты – с отметками ведьмы и тетраграммой.

– Моя бабушка извлекла урок из великой стратегии императора, – сказал я. – Он крадет магию покоренных народов и отдает ее своим Рукам. Она увидела в амбициях моего отца шанс для меня украсть силу у императора. И получить собственного мага.

Я надеялся, она не знала, что без участия императора, который наделяет силой свои Голоса, а через них Руки, я бы не имел доступа к канону магии. Я рассчитывал, что ее невежество станет причиной успеха моего обмана.

– В течение последних двух лет я был учеником Руки-Вестника, – продолжал я. – Нас послали сюда, чтобы подавить ваше восстание, и я увидел шанс сбежать. Я надеялся, что моя бабушка с вами.

– Но сначала решил скрыть свою истинную личность, – сказала Яростная-Волчица.

– Война может разрушить взаимодействие даже тех, у кого общие цели, – ответил я. – Вы и мой дядя хотите занять трон Короля Солнца, но только один из вас сможет объединить Найэн, как сделал он. У меня не было уверенности, что я могу верить тебе или твоей дочери. Но она не оставила мне шансов.

Горящая-Собака оскалила зубы, но я не стал обращать на нее внимания и продолжал, увидев сомнения в глазах Яростной-Волчицы, – она начала мне верить.

– Найэн мой дом, – сказал я и почувствовал, как в груди возникла странная боль, а в горле пересохло. – Это мой народ. Лучше сражаться рядом с вами – даже если вы являетесь соперниками с моей бабушкой, – чем против вас, на стороне императора, убившего моего деда, охотившегося на дядю и превратившего мать в жалкую трусиху.

Лучшая ложь всегда основана на правде, повторил я себе. И на этом все. Я не был предателем, хотя когда-то им стал. Я служил императору. Но мысль показалась мне хрупкой, поспешно написанной на бумаге, а то, что я сказал Яростной-Волчице, высечено в камне. Неужели какая-то моя часть, так долго остававшаяся скрытой, хотела, чтобы я следовал по пути бабушки? Или эта мысль родилась от паники и я лишь хотел, чтобы Яростная-Волчица мне поверила?

Она пожевала губу, взвешивая мою ложь. Как только я признался, что являюсь внуком моей бабушки, я стал опасным для нее – но, может быть, и союзником. В конце концов, если я служил империи, зачем выдумал столь изощренную ложь, а не нанес ей удар при первой же возможности? И разве ей не стоило рискнуть, если появлялся шанс воспользоваться величайшим оружием врага?

Могла ли она чувствовать поселившуюся во мне неуверенность? Увидит ли ложь или примет ее за правду?

Стук шагов на лестнице и скрип петель ворот отвлек ее взгляд. Я проследил за ним и увидел женщину, которую сначала принял за Горящую-Собаку. У нее были похожие черты лица, но более короткие волосы, а на левой щеке – бледный кривой рубец.

Сестра. Холодная-Лисица. Именно она пытала пленника. Как только я ее увидел, мои мысли сразу приняли определенное направление. Какие бы слова я ни произносил, какой бы ни была моя семья, я пришел сюда, чтобы спасти Иволгу.

– Кто это? – потребовала ответа Холодная-Лисица.

Я увидел, как исказилось ее лицо, когда она заметила тетраграмму на моей руке, затем она перевела взгляд на мать.

– Внук Сломанной-Ветки, – ответила Яростная-Волчица. – Он утверждает, что перебежал к нам. Результат одной из многих интриг его бабушки. Как пленник?

– Он снова потерял сознание, – ответила Холодная-Лисица, – и я не смогла привести его в чувство.

– Ты получаешь от этого слишком большое удовольствие, – прорычала Горящая-Собака.

– Твоя сестра права, – добавила Яростная-Волчица. – Нам нужно, чтобы он заговорил, а не истек кровью.

Холодная-Лисица пожала плечами. Я же прикусил язык, чтобы скрыть ярость и страх. У меня появилась возможность отыскать Иволгу, но я понимал, что если покажу интерес к его благополучию, то рискую себя выдать.

– Когда империя пытается получить информацию от пленника, Рука всегда присутствует, – сказал я. – Исцеление при помощи магии позволяет применять более изощренные пытки, и пленный может продержаться дольше.

– Ты предлагаешь помощь? – спросила Холодная-Лисица. Казалось, мои слова ее заинтересовали. – Ты был с имперцами. Возможно, ты знаешь нашего пленника.

Я пожал плечами.

– Теперь он мой враг, и не имеет значения, кем был для меня раньше.

Как только он окажется в безопасности, я превращу обеих в пепел. Яростная-Волчица небрежно махнула рукой.

– Что может быть ему известно такого, чего не знаешь ты, Рука императора? Ты ведь знаешь все их планы.

– Так и есть. – Внутри у меня все сжалось. – Во всяком случае, общую стратегию. Главная их цель не в том, чтобы занять Железный город, их задача убить тебя и твоих дочерей. Они считают, что без вас восстание умрет. Ночью, через стены, в город могут проникнуть убийцы – и Рука-Вестник не станет атаковать до тех пор, пока не будет уверен, что вы попались или мертвы. Но мне неизвестны все его тактические решения. И, если честно, мне кажется, что Рука-Вестник сомневался в моей верности. Я опасаюсь, что он поделился со мной не всеми своими планами.

– Мы поймали имперца в туннеле, – сказала Горящая-Собака. – Он и его люди были одеты как разведчики, но вполне могли быть убийцами. Или шпионами.

– Вполне возможно, – задумчиво проговорила Яростная-Волчица.

Я не осмелился продолжить разговор на эту тему.

– Я не специалист по пыткам, – сказал я, поворачиваясь к Холодной-Лисице, – но, если тебе нужна помощь, готов ее оказать.

– Я буду иметь это в виду, – коротко ответила она и повернулась, чтобы уйти. – Кстати, разве тебе не следует охранять туннели, сестра?

Горящая-Собака посмотрела ей в спину. Как только ее сестра ушла, она указала на меня и сказала:

– А что делать с ним?

– Отправляйся на свой пост, дочь, – приказала Яростная-Волчица. – Я разберусь с нашим новым… союзником.

Яростная-Волчица заявила, что теперь я ее гость, – и даже выделила мне комнату в здании магистрата, а также угостила жидкой кашей, – но, куда бы я ни шел, меня сопровождал отряд солдат, чье оружие было направлено мне в спину. Яростная-Волчица предложила мне составить ей компанию, когда она будет проверять охрану города.

Мне показалось странным такое доверие, но потом я посчитал, что моя карта сыграла и она поверила в мою ложь.

Я и раньше заметил отчаянное положение жителей Железного города. Теперь я уже не задыхался и у меня появилось время взглянуть на город, и мне стало очевидно, что, какими бы ни были исходные намерения Яростной-Волчицы, ей не удастся удержать его зимой. Или, если у нее получится, придется заставить голодать население, чтобы накормить своих солдат, которые уже выглядели отощавшими и голодными. Черты лица самой Яростной-Волчицы заострились, она явно недоедала.

Я надеялся, что мы посетим еще и тюрьму, где держали Иволгу, и у меня появится шанс ее убить и освободить его. Однако она надела шлем, отдала мне один из запасных и повела на бастионы, откуда лучники найэни атаковали солдат сиенцев, однако их стрелы застревали в кронах деревьев или падали на землю, не долетая до цели. Сиенцы не пытались отвечать; дальности их окованных железом арбалетов не хватало, чтобы причинить вред лучникам на бастионах с такого большого расстояния. Яростная-Волчица изучала направление движения патрулей, как вчера я.

– Как ты оцениваешь наши шансы, Глупый-Пес? – спросила она. – Тебе известен статус врагов, количество солдат и ресурсов, которые империя направила против нас. Как долго они смогут продолжать осаду?

– Дольше, чем мы сможем защищать город, – ответил я. – Они уморят нас голодом задолго до того, как закончится зима, но у них не будет недостатка в еде, пока никто не перекроет дороги, по которым идет доставка продовольствия.

Она сплюнула за стену, повернулась спиной к сиенцам и указала в сторону города.

– Посмотри туда. Ты видишь башни рядом с двором гарнизона?

Я посмотрел в ту сторону, куда она показывала. Рядом с северной стеной высились два земляных кургана-хранилища, в которых было достаточно проса, чтобы население Железного города сумело пережить зиму. Мой взгляд переместился на казармы гарнизона. Высота стен вокруг двора достигала двух третей высоты бастионов, окружавших Железный город. Сверху я видел сам двор и пленников, привязанных к столбам, – уцелевших солдат сиенского гарнизона.

Я не видел Иволги, но где еще его могли держать?

– Ты знаешь, что сиенцы сделали в тот момент, когда мы вышли из туннеля? – продолжала Яростная-Волчица. – Они открыли хранилища с зерном, облили его ламповым маслом и подожгли. А хочешь, я тебе скажу, что сделали мы, как только взяли город под контроль?

Я покачал головой, не в силах оторвать взгляда от двора гарнизона, пытаясь отыскать там Иволгу. Если бы я его нашел, то мог бы убить Яростную-Волчицу, побежать во двор и защитить Иволгу, пока Рука-Вестник штурмует город.

Но я хотел знать наверняка.

Внезапно я сообразил, что Яростная-Волчица ждала ответа, – а мое молчание и мой интерес к двору гарнизона мог вызвать у нее подозрения. Я заставил себя отвести взгляд.

– И что же вы сделали? – спросил я.

– Мы выделили еду из наших запасов каждой семье Железного города, – сказала она.

– Благородный поступок, – заметил я. – Но глупый, если вы рассчитывали одержать победу в сражении.

– Ты считаешь, что мы должны были позволить людям голодать? Или нам следовало бежать, как только появилась сиенская армия, понимая, что мы не сможем удержать город? – Она покачала головой и усмехнулась. – Некоторые битвы не нужно выигрывать, Глупый-Пес. Иногда мы сражаемся только для того, чтобы напомнить врагу, что мы существуем и в состоянии причинить ему вред.

– И напомнить людям о жестокости империи, – добавил я. – Чтобы разжечь ненависть, пока они не успели привыкнуть к правлению сиенцев.

– И это тоже, – сказала Яростная-Волчица, вновь обращая взгляд к лагерю сиенцев. – А теперь скажи мне, Глупый-Пес, в каком шатре находится Рука-Вестник?

Это заставило меня взять паузу.

– Он хорошо охраняется, – сказал я.

– Как и мое жилище, – ответила она. – Однако он посылает убийц. Я полагаю, что у меня столь же умелые воины.

Я указал на палатку в лагере сиенцев – однако не на ту, где жил Рука-Вестник, а на свою.

– Вон та. Однако он часто проверяет укрепления.

Яростная-Волчица похлопала меня по плечу и повела обратно к лестнице.

– Стражи проводят тебя в твою комнату. Надеюсь, завтра мы выпьем за смерть Руки-Вестника, что может дать время, которое нам необходимо, чтобы лучше подготовиться к осаде.

До конца дня я расхаживал по маленькой комнатке, которую мне выделила Яростная-Волчица. Теперь я знал, где искать Иволгу, и мог проложить дорогу через город силой, но что, если я ошибся? У меня не было возможности проверить двор в казармах гарнизона, не вызвав подозрений. А убийцы Яростной-Волчицы могли выяснить, что я солгал о расположении шатра Руки-Вестника, и сообщить ей об этом после возвращения в город. И тогда у меня не будет выбора – мне придется ее убить и надеяться, что Иволга еще жив.

Дождавшись наступления ночи – словно меня не охраняли и я имел свободу перемещения по городу, – я распахнул дверь и вышел в коридор. Солдаты, стоявшие на страже, напряглись и потянулись к мечам. Я поднял руки и смущенно улыбнулся.

– Мне нужно облегчиться, – сказал я. – Вы покажете мне дорогу?

– У тебя есть ночной горшок, – сказал один из них.

– И кто из вас двоих будет его опорожнять? Я бы не хотел спать рядом с собственным дерьмом. Или Яростная-Волчица так относится ко всем своим союзникам?

– Кое-кто слишком долго жил в императорских дворцах, – сказал один из солдат своему напарнику.

Я скрестил руки на груди и попытался придумать второй план, раз уж первый провалился.

– Просто отведи меня в переулок или еще куда-нибудь, – сказал я. – И побыстрее.

Первый охранник закатил глаза, но заметно расслабился и повел меня к выходу.

– Спасибо, – сказал я и последовал за ним, второй зашагал за мной.

Мы вышли из здания магистрата и свернули в ближайший заброшенный переулок, где отвратительно воняло. Было темно, сюда доходил лишь слабый свет жаровни на соседней улице.

– Ну, это лучший вариант нашего отхожего места, – сказал охранник, который шел впереди меня. – И не надейся, что мы отвернемся, пока ты будешь…

Два движения Железного танца, я присел, шагнул назад и ударил локтем охранника, который стоял за моей спиной, он схватился рукой за горло и начал падать, а моя левая рука нашла рукоять его меча и выхватила клинок. Охранник, находившийся впереди, повернулся и вытащил свой меч, но недостаточно быстро. Еще один шаг, и я вонзил острие ему в глаз, глазница рассыпалась, как фарфор, и он с тихим стоном упал на грязную мостовую. Я не стал вынимать меч.

Лицо второго охранника стало багровым – я повредил ему гортань.

Он смотрел на меня покрасневшими, вылезшими из орбит глазами, и мой желудок сжался, когда жизнь покинула его вместе с последним мучительным спазмом. Я постарался не смотреть на мозги и кровь на мостовой.

Судорожно вздохнув, я заставил себя успокоиться и решительно зашагал по переулку в сторону двора гарнизона. Тела стражей довольно скоро найдут, и тогда мой обман будет раскрыт. У меня осталось совсем немного времени, чтобы отыскать Иволгу.

Четверо часовых у ворот казарм гарнизона посмотрели на меня с подозрением, но я изо всех сил делал вид, что никуда не спешу, радуясь, что легкий дождь смыл кровь убитых с моего лица.

– Холодная-Лисица попросила меня помочь с допросом, – сказал я прежде, чем кто-то из них заговорил. – Пленник находится на грани смерти, так она сказала, однако он может располагать полезной информацией, несмотря на ее неудачные попытки заставить его говорить.

– И как ты сможешь помочь? – спросил один из них. – Ты лекарь?

– Вам наверняка про меня говорили, – заявил я и показал ладонь левой руки.

Все четверо напряглись, увидев мою тетраграмму.

– Глупый-Пес, – продолжал я, – ведьмак, который некоторое время был Рукой императора и украл для восстания магию сиенцев.

Ложь, сдобренная правдой, поразила их. Зачем еще мог Рука императора подойти к ним и открыться, вместо того чтобы просто превратить их в пепел ударом боевой магии? Они без единого слова возражений провели меня внутрь.

Двор казарм гарнизона, где проходили тренировки, был выложен плиткой квадратами со стороной не более ста шагов. За ними плохо ухаживали, и на стыках проросла трава. На некоторых остались следы крови – возможно, здесь вели свой последний бой остатки гарнизона с силами Яростной-Волчицы. Или это следы пыток.

Дюжина уцелевших солдат гарнизона, связанных за пояса, локти и колени, сидели в ряд. Я быстро их оглядел, надеясь отыскать Иволгу, пока мой взгляд не остановился на шесте, вкопанном в землю в дальнем углу двора. Возле него стоял обнаженный молодой мужчина, его тело покрывали синяки, волосы промокли от дождя, сломанные пальцы почернели, конечности были вывернуты под неестественным углом. Он продолжал оставаться на ногах только из-за кандалов на запястьях.

Сначала я его не узнал – Иволга, которого я знал, полный сил и задора, готовый насладиться войной, не имел ничего общего со сломанным, изуродованным несчастным юношей. Но очень скоро у меня не осталось сомнений, что это он.

На меня внезапно обрушился ужас от насилия, которое я видел в последние два дня, в сочетании с недостатком сна и пищи. Я ощутил слабость, страх и абсурдное желание увидеть Доктора Шо, чьи лекарства помогли мне поправиться, и, возможно, вылечили бы Иволгу.

Он еще дышал, делая короткие, поверхностные вдохи, от которых подергивались губы и которые хрипами отзывались в легких. Судя по синякам, бо́льшая часть его ребер была сломана. Легкие, живот и внутренности могли быть пробиты осколками костей.

– Иволга, – прошептал я, взяв лицо друга двумя руками, надеясь, что его глаза откроются и я услышу его голос. – Это Ольха. Я здесь. Все будет хорошо.

Лишь его тяжелое дыхание, приглушенное шумом дождя, и позвякивание цепей, стали мне ответом.

– Иволга, скажи что-нибудь, – взмолился я, чувствуя, как меня охватывает отчаяние. – Открой глаза. Моргни, если тебе трудно говорить.

Никакой реакции. Если он и слышал мой голос, туман боли не давал ему реагировать.

Магия исцеления требует четкого направления. Если я использую ее, не зная, что именно хочу исправить, его тело – совсем слабое – испытает шок, как та певчая птичка, что умерла, когда я попытался ей помочь. Однако он мог умереть от полученных ранений до того, как я попробую исцелить раны, нанесенные ему Холодной-Лисицей. Я решил, что лучше что-то сделать, чтобы стабилизировать его, а потом вытащить отсюда, чтобы им занялся Рука-Вестник. Я потянулся к канону и положил руку Иволге на грудь.

– Значит, ты его знаешь.

Я вскочил на ноги и повернулся лицом к тому, кто заговорил, одновременно почувствовав волну магии. Темная оперенная тень пронеслась над моей головой, а в следующий момент я увидел Холодную-Лисицу, стоявшую на коленях возле Иволги, – она прижимала нож к его шее.

– Холодная-Лисица, – сказал я, пока мой разум искал какую-нибудь ложь, какой-то способ атаки, который заставит ее убрать нож от шеи Иволги. – Меня послала твоя мать. Она хотела, чтобы я позаботился…

– Нет, она тебя не посылала, – заявила Холодная-Лисица. – Она приказала, чтобы я или Горящая-Собака проследили за твоей комнатой. Я следовала за тобой от переулка. Я была… мне стало интересно, почему ты пробрался в Железный город, если не для того, чтобы убить мою мать.

Кончик ее ножа проколол кожу Иволги, и по его шее, по засохшей грязи, потекла свежая струйка крови. Я метнулся вперед, пытаясь взять себя под контроль. Мог ли я ударить ее в грудь копьем света, не задев Иволгу? Такое возможно – я видел, как Рука-Вестник проделывал и более сложные вещи при помощи боевой магии, – но страх остановил мою руку.

– Так кто он тебе? – спросила Холодная-Лисица. – Что в нем такого ценного, что ты рисковал жизнью, отказавшись от шанса убить печально известную Яростную-Волчицу, чтобы спасти его?

– Он сын губернатора, – сказал я.

Она покачала головой.

– Ты Рука императора, из чего следует, что ты представляешь большую ценность, чем он, пусть он и родился в хорошей семье. А потому, Глупый-Пес, – продолжала она, вонзив глубже нож в шею Иволги так, что кровь потекла сильнее, – будь честным.

Стон слетел с губ Иволги. Я вошел во второй канал, метнул молнию в землю, и плитки разлетелись в стороны, а другие пленные отчаянно закричали.

– Теперь твоя мать почувствует магию, – сказал я. – Она придет, опасаясь за твою жизнь, и как только она шагнет в ворота, моя атака пронзит ее сердце.

– Нет, не придет, – ответила Холодная-Лисица, и ее взгляд стал жестким. Она стиснула челюсти, и по шраму возле рта пробежала волна. – Она сбежит и снова начнет сражение в другом месте, ведь ты открыл себя и угроза ее жизни стала очевидной.

– Какая замечательная мать, – прорычал я. – Она готова бросить собственную дочь. Я хорошо умею лгать, Холодная-Лисица. Намного лучше, чем ты. Позволь мне его забрать и покинуть Железный город, и я оставлю жизнь тебе, твоей матери и сестре.

– Разве она не объяснила тебе, Глупый-Пес? – сказала Холодная-Лисица, заметно напрягаясь. – Мы сражаемся не для того, чтобы победить, и, конечно, наша цель не в том, чтобы сохранить собственную жизнь. Главное для нас – показать, что империи и ее слугам можно причинить вред.

– Подожди! – выпалил я. – Не убивай его. Он мой друг.

На губах Холодной-Лисицы появилась медленная, жестокая улыбка.

– Наконец-то толика правды, – сказала она и перерезала Иволге горло.

Я не мог поверить своим глазам. Холодная-Лисица бросилась на меня, и волна ее колдовства пронеслась по мне, точно жар лихорадки.

Я открыл ладонь. Молния вошла в облако пламени, которое она создала, и отбросила ее на землю. Второй импульс боевой магии разбросал в сторону плитки под ее ногами. А третий ее испепелил, превратив в обугленный труп.

Вой у меня в голове затопил мысли о необходимости убить Яростную-Волчицу, об осаде, обо всем, кроме зияющей раны на шее Иволги. Ножом Холодной-Лисицы я разбил замок, удерживавший кандалы, и осторожно положил Иволгу на землю. Его кожа была теплой, но он не шевелился и не дышал.

– Нет… нет, – заикаясь, прошептал я и потянулся к третьему каналу магии.

Бледная плоть Иволги казалась почти здоровой, когда я направил на него магию исцеления. Я поднес тетраграмму к его шее и пожелал, чтобы ужасная рана закрылась. Какая-то часть моего сознания помнила певчих птичек, умиравших у меня в руках, и убеждала быть осторожнее. Другая часть, видевшая кровь на плитках и на груди Иволги, лившуюся из его горла, понимала, что об осторожности следовало забыть.

Со стороны южной стены послышался грохот – я узнал взрывы сиенских гранат. Затем ощутил холод в легких и тепло на коже – Рука-Вестник сотворил молнию. Он почувствовал мое предупреждение Холодной-Лисице и отголоски нашей схватки – и атаковал.

Слишком поздно.

Я зачерпнул еще глубже в каноне волшебства, забрав все, что мог, в третьем канале. Сила прошла сквозь меня, точно вспененные пороги, желая увлечь за собой в глубину – мир превратился в смазанные обрывки звуков и ощущений. Я прижал руку к ране Иволги – словно замыкая малую дистанцию, которая нас разделяла – и влил в него магию.

Его сердце остановилось. Раны не исчезли.

Я искал любые остатки силы, но все мои попытки разбивались о каменную стену канона, границу магии, которую император позволял использовать своим слугам. Я бился об эту стену, и отчаянный крик вырвался из моего горла. Когда еще ребенком я прикоснулся к магии, то не столкнулся с подобными ограничениями. Моя воля парила над структурой мира. И я мог изменять реальность по своему желанию. Исцелить раны Иволги – даже раны трупа – и заставить его сердце биться, а легкие работать для такого могущества были мелочью. Но канон не позволял выйти за грань воли императора. А император не разделял моего желания спасти жизнь Иволги.

Но я владел и другой магией.

Ухватившись за ниточку надежды, я потянулся к колдовству бабушки – моей бабушки, которая сумела вернуть меня к жизни в ночь, когда я превратил себя в чудовище.

Я ощутил жар огня, боль и судороги изменения. Ничего другого. Я не нашел тайны магии оживления.

Как она это сделала? Отчаяние превратилось в воющий гнев.

Я знал так мало! Я отрицал любую возможность истинного обучения. Зажатый и ограниченный желаниями других людей, отрезанный от силы, способной спасти моего друга.

Отчаяние создало во мне пустоту. Единственное, что мне оставалось, – направлять в него все больше и больше исцеляющей магии; с тем же успехом можно было лить воду в бездонную пропасть. Мир помутнел, был лишь Иволга, его раны и жалкая магия, которой я владел, надеясь, вопреки здравому смыслу, что его раны исцелятся, синяки исчезнут, легкие наполнятся воздухом, а сердце снова начнет биться.

– Ольха, – послышался знакомый голос, приглушенный и мягкий, словно он доносился сквозь воду.

Я почувствовал руку на своем плече, потом другая ладонь повернула мое лицо в сторону от Иволги. Рука-Вестник смотрел в мои глаза. И я увидел панику в его взгляде.

– Отпусти его, Ольха, – продолжал Рука-Вестник. – Он мертв.

Его слова разбились о мой разум, не желавший ему верить. Я отстранился, протянул руку к Иволге и бросился всем телом на стены канона, понимая, что мне их никогда не пробить. Тем не менее я снова и снова их атаковал. Единственная надежда Иволги, как и моя, находились дальше, в глубинах могущества, к которому я прикасался до того, как мой мир сузился под воздействием договора и канона.

– Ольха!

Я оставался глухим к словам Руки-Вестника. И тогда он отыскал другой способ до меня добраться.

Я ощутил его магию, хотя и приглушенную моими отчаянными ударами о стены канона. На меня накатила мощная волна, я чувствовал ее тяжесть на плечах, и у меня перехватило дыхание. В уголках глаз вспыхнул свет. Что-то стиснуло мои конечности – руки прижались к телу, колени сомкнулись. Я упал рядом с Иволгой. Однако продолжал свои попытки сотворить невозможную магию за пределами канона, но теперь моя воля ослабела, как будто превратилась в свинцовую, неподвижную конечность.

– Остановись, Ольха! – Рука-Вестник отдал мне прямой приказ. – Ему уже не поможешь.

Только теперь я понял, что он прав. Когда я приходил в себя, я увидел мерцавшие веревки из радужного света, которые связывали мои руки и ноги, и не мог отвести от них ошеломленного взгляда. В этот момент магия Руки-Вестника исчезла, а вместе с ней и мои путы.

– Ольха. – Вестник наклонился ко мне и протянул руку. – Теперь ты в порядке.

– Что… Что вы со мной сделали? – спросил я дрогнувшим голосом.

На миг его лицо стало жестким.

– То, что ты делал, было опасно. Мертвых нельзя вернуть к жизни, Ольха. Ты бы убил себя.

– Что вы сделали? – повторил я.

– Я применил магию, которой ты со временем овладеешь, – сказал он и помог мне подняться на ноги. – А теперь расскажи, что здесь произошло.

Я попытался восстановить равновесие, и мне даже удалось устоять на ногах, но, когда мой взгляд снова упал на Иволгу, по телу прошла судорога и меня едва не вырвало.

– Ты сделал все, что было в твоих силах, – сказал Вестник, обнимая меня за плечи, чтобы поддержать.

– Нет, – возразил я, отстраняясь от него, и моя скорбь превратилась в гнев. – Нет, мы не сделали. Нам следовало начать атаку сегодня утром. Мы могли бы его спасти!

Лицо Вестника стало жестким, но он не ответил на мое обвинение.

Он посмотрел на обугленные останки Холодной-Лисицы, лежавшие на разбитых плитках в луже грязи и пепла.

– Это?.. – спросил он.

– Ее дочь, – сказал я. – Я не знаю, где сейчас Яростная-Волчица. Другая дочь, скорее всего, защищает туннель.

Рука-Вестник сумел показать такт и присутствие духа, никак не отреагировав на мою неудачу. Его взгляд вернулся к Иволге, и на лице появилась печаль.

– Мы могли его спасти, – повторил я.

Он открыл рот, словно собрался ответить, но не сказал.

Струи дождя смешивались с кровью Иволги, превращаясь в ярко-красные ручейки.

– Я разберусь с Яростной-Волчицей, если она все еще в Железном городе, – сказал Вестник, указывая в сторону остальных пленников – бывших воинов гарнизона. Среди них двигалось полдюжины солдат, которые снимали с них кандалы, используя наконечники своих кинжалов. – Отведи этих людей в наш лагерь, – приказал Рука-Вестник. – Сражение еще продолжается, но найэни сдадутся, лишившись своих ведьм.

– Мы могли бы…

– Мы могли, – жестко перебил Вестник, – но не сумели. И теперь нам с тобой жить с этой ошибкой.

– С ошибкой? – Мой голос дрогнул. – Наша ошибка стоила Иволге жизни. И еще дюжине людей…

– На войне смерти неизбежны.

– На какой войне? – Теперь я кричал, мой гнев вырвался наружу. – Это не война! Несколько сотен мятежников заняли город, который уже голодал, и мы могли заставить их сдаться в тот день, когда прибыли сюда! Яростная-Волчица сбежала, но она все равно бы сбежала. А Иволга остался бы в живых.

– А что сделал ты, чтобы его спасти, за те два дня, которые провел в компании наших врагов? – потребовал ответа Вестник.

Я постарался успокоиться, чувствуя, как чешутся мои отметки ведьмы. Один щит лжи разбился во время моей схватки с Холодной-Лисицей. Пришло время выставить другой.

– Неужели вы думаете, что они позволили бы внезапно появившемуся крестьянину-добровольцу – во время осады! – охранять самого ценного пленника? – резко спросил я. – Они поставили меня часовым на стену. И, как только появилась возможность, я покинул свой пост, убил двоих мятежников и добрался до Иволги, пока он еще был жив, – но Холодная-Лисица перерезала ему горло. И это намного больше, чем сделали вы.

Его лицо снова стало жестким. Мне лишь оставалось надеяться, что моя дерзость сделает высказанную полуправду более убедительной, без вуали уважения и норм приличия.

– Твоя скорбь понятна, – после паузы холодно заговорил он, – и я не стану обращать внимания на твое неуважение. Однако ты будешь выполнять приказы, Рука-Ольха.

С этими словами он покинул двор гарнизона, оставив меня потерянно стоять и смотреть на бежавшие по небу тучи, дожидаясь, когда мои люди освободят остальных узников. Вскоре я почувствовал пламя и боевую магию, а потом мои плечи свела судорога. Вестник нашел Горящую-Собаку или Яростную-Волчицу, кто-то из них применил магию и сбежал. Как ни странно, я вместе с горечью почувствовал удовлетворение. И хотя Яростная-Волчица могла уцелеть, оставаясь помехой для империи, поднятое ею восстание стоило ей одной дочери, и поражение сделает легенду о ней не такой красивой. А Вестник, несмотря на все свое бессердечие, не сумел ее убить.

В том, что эти воины бесконечно кружили друг подле друга, наносили мелкие раны, медленно пускали кровь своим врагам, но не могли нанести решающий удар, была некая ужасная справедливость. Как жаль, что они не могли вести свои сражения в одиночку, изолированные от остального мира. Там, где их противостояние не приводило бы к осадам городов и голоду. Там, где романтические баллады о прошлых войнах не обманывали бы юношей, мечтающих о славе, но находящих лишь смерть.

Глава 14. Скорбь и перевод

Тех немногих из наших солдат, кто погибли, похоронили со всеми почестями на кладбище Железного города. Мертвых найэни сожгли. Вестник попросил наших лекарей приготовить тело Иволги к долгому путешествию в разгар летней жары. Фургон с его трупом пах солью, песком и кедром. Так лекари сохраняли тело.

Чего я знать не хотел.

Ранние тайфуны прошли, и небо очистилось. Вестник, я и бо́льшая часть наших сил покинули Железный город, рассчитывая спуститься с гор до начала следующего цикла штормов. Всего мы провели в Железном городе две недели. Две недели, после которых я чувствовал себя опустошенным, а мое сердце было разбито. Меня тошнило от войны после первого же столкновения с ней.

Мы мало говорили с Вестником во время нашего путешествия к Восточной крепости, в основном спокойно обсуждали погоду – куда более мирно, чем во время бурь, бушевавших, когда мы направлялись в Железный город, или советовались, где лучше разбить лагерь для ночлега.

Ни один из нас не упоминал Иволгу, хотя его отсутствие привело к появлению пустоты, его фургон неизменно следовал в конце колонны, завернутый в белые похоронные ткани с тетраграммой его отца. Мы также не говорили о моей вспышке во дворе гарнизона, как и о магии, которую Вестник применил против меня. Узы, возникшие между нами, сейчас казались разорванными.

Железный город должен был стать одной из многих ступеней на моем долгом пути к Имперской Академии. Вместо этого он стоил мне друга и учителя, и я лишился последних надежд.

Когда миновала середина лета и в Найэне снова начались сильные дожди, мы наконец добрались до Восточной крепости.

Мы отправили гонцов, чтобы в крепости начали приготовления к похоронам Иволги. Теперь от его фургона меньше пахло пряностями, а тем, кто ухаживал за телом, приходилось прикрывать рты и носы тканями, пропитанными ароматическими веществами.

Голос Золотой-Зяблик, который встретил нас у ворот цитадели губернатора, одетый во все белое, со сбритыми из-за траура бородой и волосами, сразу подбежал к фургону.

Рыдания сотрясали его тело, когда он прижимал тетраграмму к его лбу, накрытому погребальным саваном, промокшим после сильного дождя.

– Мой сын, – простонал он. – Мой глупый сын.

Он поднялся, его взгляд остановился на мне, и мне показалось, что я прочитал в нем ненависть, а потом он посмотрел на Вестника.

– Мы еще поговорим, – сказал Голос.

Вестник поклонился.

– Как только ваш сын вернется в землю и закончится период траура, я…

– Нет, – хрипло сказал Голос Золотой-Зяблик. – Мы поговорим сейчас. А потом мы его похороним.

По его сигналу несколько стражей взяли поводья мулов, запряженных в фургон Иволги, и увели его.

Голос Золотой-Зяблик жестом предложил Руке-Вестнику следовать за ним.

Ни тот ни другой больше не обращали на меня внимания. Я остался один и дал указания стюарду отнести вещи в мои покои, а сам направился в уединенную беседку, расположенную за пористым камнем, где Вестник преподал мне множество уроков.

Мой путь туда лежал мимо заросшего травой поля, где Иволга учил меня верховой езде, а сейчас конюх с белой повязкой на руке в знак траура выгуливал молодого жеребца.

Дойдя до беседки, я сел на скамейку и стал смотреть, как зимородки, не обращая внимания на легкий дождик, ныряли в воду за мелкой рыбешкой. В этом тихом месте, в одиночестве, чувствуя отчуждение в саду, который стал моим домом в эти последние годы, пустота у меня внутри внезапно наполнилась, словно мощный поток прорвал плотину.

Я потерял Иволгу. Я все потерял. Я плакал и, возможно бессознательно, ухватился за самое утешительное из воспоминаний, подумав о матери, сидевшей у моей постели – чего не стала бы делать ни одна сиенская мать – и кормившей меня слипшимся рисом и жидким бульоном.

Я пожалел, что не мог вернуться в тот момент, когда рядом со мной были мама и бабушка, которые заботились обо мне во время моей болезни. И тогда я впервые почувствовал одиночество зрелости.

Два дня спустя Голос Золотой-Зяблик возглавил похоронную процессию с телом Иволги. Он и брат Иволги, Крыло, стояли около него на страже всю ночь, сочиняя стихотворения в его память и вырезая их на дереве гроба. На рассвете слуги отнесли его во внутренний двор, Голос Золотой-Зяблик и Крыло следовали за ними. Далее, закутанная в тяжелую белую вуаль из марли, шла его мать вместе с другими женщинами семьи, они плакали и причитали, опираясь для поддержки друг на друга, демонстрируя скорбь, которую ждут от сиенской женщины, сломленной болью. Вестник и я молча шли за ними.

За нами завывали и рвали на себе одежду профессиональные плакальщики, а трубадур играл на флейте песню, напоминавшую плач призраков.

Мы прошли через сад, где деревья и беседки были усыпаны бумажными молитвами об ушедших, пока не добрались до места, которое Голос Золотой-Зяблик выбрал для могилы.

Слуги выкопали яму на склоне холма возле молодого сливового дерева, в нее опустили гроб, и слуги его закопали. После этого Голос Золотой-Зяблик взял первый из 100 белых кирпичей, которые отметят могилу его сына.

Он взвесил его в руке, посмотрел на сливовое дерево, ветви которого уже покрылись листьями, но еще не зацвели.

– В своем классическом произведении «О живом и умирающем» Путник-на-Узком-Пути написал, что жизнь есть лишь временное появление из великого узора мира. И нам следует скорбеть о мертвых, но так же, как в конце песни или танца. Далее он писал: «Как гребень волны должен вернуться в море, так мертвые возвращаются в узор». Так будет и с моим сыном, Иволгой, моим первенцем.

Он положил свой кирпич как краеугольный камень ворот, которые будут означать переход Иволги от жизни к смерти. Следующий камень положил Крыло, затем его мать, далее скорбящие стали подходить один за другим, чтобы оставить на могиле свои кирпичи. Мне очень хотелось также поставить один из кирпичей, но Голос Золотой-Зяблик так посмотрел на меня во время своей речи, что я испытал жуткий стыд и не посмел выйти вперед.

Вестник также колебался. Только после того, как Голос Золотой-Зяблик сам вложил ему в руки кирпич, Вестник шагнул вперед и положил его на могилу Иволги.

А затем, возможно следуя примеру отца, Крыло вручил кирпич мне.

Я с болью смотрел на мальчика, который был младше Иволги на три года, но невероятно на него похож, с такими же темными волосами и бледной кожей. Узкий нос, твердая челюсть и проницательные, умные глаза.

– Возьми, – сказал он, вложив кирпич мне в руки, когда я заколебался. – Ты был ему другом – как бы все для него ни закончилось.

Его доброта едва не лишила меня хладнокровия, но я сделал глубокий вдох и принял грубый белый кирпич – и вместе с ним прощение. Я положил кирпич на левую колонну и отошел в сторону.

Когда последние люди положили свои кирпичи, Голос Золотой-Зяблик повел процессию в зал для аудиенций, где уже была накрыта простая трапеза в честь жизни Иволги. Я задержался, наблюдая, как слуги заканчивали строительство небольших, по пояс, ворот, а затем укрепляли их раствором, запечатывая гроб Иволги в земле, где дерево будет медленно гнить, а тело постепенно перейдет в землю, сливаясь с узором мира.

Когда Голос Золотой-Зяблик уединился, чтобы предаться скорби, Рука-Вестник стал исполнять обязанности губернатора. Он посылал ко мне курьеров с документами и бухгалтерскими книгами из своего Кабинета Торговли и выдавал инструкции – я должен был обращать его внимание на все необычное и важное, требовавшее его вмешательства. Я выполнял эту работу с максимальным старанием, получая особое удовольствие, когда мне удавалось отыскать какой-то недостаток в политике торговли, и мог проводить часы, отвлекаясь от скорби, пока сочинял аргументы и делал заметки в поддержку предложенных перемен.

Но скорбь неизменно возвращалась – в тот самый момент, когда я откладывал в сторону кисточки.

Мои занятия магией не возобновились. Я не знал, вернется ли к обучению Рука-Вестник и хотел ли я сам его продолжать. Волшебство не смогло спасти Иволгу. На самом деле каждый шаг, который, как я думал, должен был привести меня к могуществу и мастерству – мои отметки ведьмы и тетраграмма, – только больше ограничивал меня. Лишь Имперская Академия, где я мог продолжать удовлетворять свое любопытство, обещала истинное понимание магии.

Но для того чтобы туда попасть, мне предстояло показать себя с самой лучшей стороны в должности Руки императора, оружием в бессмысленных войнах, вроде той, что стоила Иволге жизни.

Бо́льшую часть осени и зимы после Железного города я провел в одиночестве в беседке, рядом с могилой Иволги, посвящая все свое свободное время чтению мистических романов, которые он так любил. Зима уже близилась к концу, нежные белые цветы с красными и желтыми пятнышками усыпали сливу над могилой моего друга.

Все остальное увяло и должно было расцвести снова, когда Рука-Вестник наконец навестил меня в беседке. Мы мало виделись после Железного города, и та рана, что возникла между нами, продолжала гноиться. Он пришел ко мне с кувшином чая из жасмина и наполнил две чашки.

– Ты хорошо поработал в последние несколько месяцев, – сказал он, протягивая мне чашку. – Как я уже говорил, у тебя есть способности к экономике.

Я отложил в сторону книгу, но не взял предложенную им чашку. Он поставил ее на стол и сложил руки.

– Мы с Голосом Золотой-Зяблик обсуждали твою ситуацию и искали совета у императора, – сказал он. – И все вместе мы решили, что тебе следует завершить изучение магии за пределами Найэна.

Я почувствовал тревогу, когда услышал, что Вестник и Голос Золотой-Зяблик, воспользовавшись каноном передачи, привлекли внимание императора к моей неудаче и обсуждали мою судьбу через лиги, разделявшие Найэн и Северную столицу. И приняли решение назначить меня на другую должность. Вступился ли Рука-Вестник за своего ученика? Еще больше я беспокоился о том, останется ли Академия открытой для Руки, наставник которого от него отказался? Наверное, я должен был радоваться, что он не отрубил мне левую руку в наказание за неудачу.

– И куда вы меня отправите? – спросил я.

В ответ он достал из кармана своего одеяния три маленькие книги. Одна была переплетена в кожу, а на корешке я увидел диковинные линейные письмена, которые не узнал. Вторая, самая обычная, в матерчатой обложке, озаглавленная «Торговый язык Ан-Забата: учебник». Третьей оказалась потрепанная книжка из деревянных табличек с названием «Фольклор и легенды Пустынь Батир», набранным архаическими логограммами.

– Скоро освободится должность министра торговли в городе Ан-Забат, который находится на западной границе империи, – сказал Вестник, пока я рассматривал книги.

– И вы назначите меня министром? – спросил я, отрываясь от учебника. – Я всего лишь ученик. Мне известны лишь два канона магии, и…

– В последние два месяца ты трижды нашел недостатки в работе министерства торговли Найэна, а новая политика, которую ты предложил, была одобрена, принята к исполнению и оказалась успешной, – перебил меня Вестник. – Твое обучение канону будет продолжаться в Ан-Забате, под руководством живущего там Руки. Ан-Забат находится в центре торговли Запада и является источником необычных знаний об иноземных науках. Это место вызовет у тебя огромный интерес.

– Вестник, я… Ведь это не наказание за мою неудачу в Железном городе?

Его лицо смягчилось – я никогда не видел его таким прежде.

– В мире существует много путей, по которым может пройти Рука императора, – сказал он. – Нас по-разному используют в реализации великих замыслов империи. Война лишь один из них. Ты сделал первые шаги по двум таким направлениям – командование армией и бюрократический министерский путь. Мы пришли к единому мнению в том, что ты больше подходишь для второй роли.

– Я подумал, что Голос хочет отослать меня подальше, – сказал я, и часть моих тревог стала отступать. – После того, что произошло в Железном городе. И с его сыном.

Вестник рассмеялся.

– Возможно, он согласился с моим предложением именно по этой причине, но должность в Ан-Забате была моей идеей, а не Голоса. Она – лучший следующий шаг на твоем пути к Академии. Если ты хорошо себя проявишь, то привлечешь внимание императора и заслужишь место, которого желаешь.

Он указал на книги, лежавшие на столе между нами.

– Ан-Забат, недавно покоренная территория, находится далеко отсюда. Многие его обитатели не говорят на сиенском языке. Эти книги помогут тебе узнать их язык и культуру до того, как ты туда прибудешь.

Я снова посмотрел на книги, потом перевел взгляд на лицо Вестника, открытое и выразительное – во всяком случае, сейчас. Я никогда не видел его таким добрым и вспомнил о нашем возвращении из Железного города и взгляд Голоса Золотого-Зяблика, полный ненависти. Если губернатор согласился на это назначение, значит, в нем должна быть какая-то скрытая опасность, которая приведет меня к падению. Или он просто хотел, чтобы я оказался подальше от его дома, провинции и от него самого.

Однако мне не хотелось проявлять любопытства. Мы оба, Рука-Вестник и я, знали – и тут у меня не оставалось сомнений, – что Железный город уничтожил прежние отношения, которые существовали между нами. Мне предстояло покинуть Найэн не из-за того, что империя хотела, чтобы я занял должность министра торговли, – причина состояла в том, что я вызвал гнев своего наставника.

– Хорошо, – сказал я, забирая книги, которые он мне принес. Во всяком случае, мне не придется вести жизнь солдата и ставить на весы стратегии жизнь и смерть. – Когда я отбываю?

Последняя задача Руки-Вестника как моего наставника будет состоять в том, чтобы представить меня императору Северной столицы – лично, у основания тысячелетнего трона, – и получить подтверждение моего назначения на должность министра торговли. Но он не мог этим заняться до тех пор, пока не завершится период траура Голоса Золотого-Зяблика по сыну и он вновь не начнет выполнять обязанности губернатора. В течение всего этого времени я точно призрак бродил по садам губернатора, сидел в своих покоях или в беседке, глядя на могилу Иволги и готовясь занять новую должность.

Поначалу язык ан-забати сбил меня с толку. В отличие от логограмм и рун найэни, которые я знал, в письменности Ан-Забата использовались символы, представлявшие отдельные звуки, а не законченные идеи. Но после того как я освоился с различиями и сумел настолько разобраться с незнакомой грамматикой и синтаксисом, что научился их применять в простейших случаях, освоение языка превратилось в проблему расширения словаря.

До конца зимы я изучал книги, которые мне дал Вестник. Та, что была написана на языке Ан-Забата, оказалась оригиналом, который использовали для перевода книги фольклора. Я сделал собственные варианты, чтобы овладеть нюансами языка, и заблудился в историях о пустынных демонах, разногласиях кланов и злых богах на небе.

На меня произвела огромное впечатление легенда о Нафене, самой почитаемой богине Ан-Забата. Она совсем не походила на богов найэни, которые превращались в животных и ничего не давали своим последователям, не испросив платы в виде крови и глубочайшего уважения. Не походила она и на императора – далекого, могущественного и требовавшего поклонения, – хотя оба являлись людьми, пусть только по форме. Определяющее действие Нафены – принесение в жертву себя. Когда один год засухи следовал за другим, превратив луга Батира в пустыни, она отдала свою жизнь, чтобы изменить узор мира, и создала оазис, который люди назвали Ан – вода, За – отдых, и Бат – земля под бесконечным небом.

Нафена изменила мир, и вода появилась там, где ее не было и в помине – чудо, как назвал это народ Ан-Забата, или первородная, глубокая магия, не ограниченная каноном. Если ее сила такова, что богиня сумела создать оазис в пустыне, возможно, она способна вернуть человека, оказавшегося на пороге смерти.

Если только она все еще оставалась в живых и могла меня этому научить.

Холодные ветра зимы уступили место ясному небу ранней весны. Голос Золотой-Зяблик вернулся к исполнению своих обязанностей, и Рука-Вестник поставил меня в известность, что мы покинем Найэн через месяц, как только будут закончены приготовления к имперским экзаменам. Обычаи требовали, чтобы я провел некоторое время дома и попрощался с родителями перед тем, как отправиться в столь долгое и опасное путешествие.

Утром того дня, когда я собирался покинуть Найэн, я побывал на могиле Иволги. Когда я туда пришел, последние зимние цветы уже украшали ветви сливового дерева. Под ними стоял Крыло, по-прежнему одетый в белые траурные одежды. Он сметал листву и пыль с перемычки маленьких ворот. Я остановился, мне не хотелось ему мешать, но Крыло услышал, как я подошел, повернулся и приветственно кивнул.

– Рука-Ольха, – сказал он. – Я думал, что ты уже уехал.

Хотя его лицо сохраняло жутковатое сходство с братом, Крыло вел себя серьезно, как мой наставник Коро Ха. Он отставил в сторону метлу и жестом предложил мне к нему присоединиться.

– Я не хотел тебе мешать, – сказал я.

– Ты не мешаешь, – ответил он. – Я уже говорил, что ты был его другом. На самом деле, в последние годы ближе меня.

– Однако он погиб из-за меня, – сказал я.

Крыло нахмурился.

– И все же, – сказал он и отступил в сторону.

Чувствуя некоторое смущение – ведь он не стал мне возражать, – я не смог ему отказать. Я встал рядом с ним и провел пальцами по скошенным краям перемычки, на которой было высечено имя Иволги, и почувствовал неровную поверхность кирпичей.

– Не думаю, что он бы тебя винил, – наконец сказал Крыло. – Я помню, каким он был перед тем, как вы отправились в Железный город. Я очень давно не видел его таким счастливым. Я уверен, что он, если бы мог, поблагодарил бы тебя даже после того, как все пошло не так.

– Ты ошибаешься, – возразил я, чувствуя, как все у меня внутри наполняется чем-то черным и тяжелым, как чернила. – Ты не видел, как он страдал.

– Но ты забываешь, как много все это для него значило, – сказал Крыло.

Я не знал, что ему ответить. Мы стояли и молчали, слушая шорох ветра в ветвях сливового дерева, смотрели, как ласточки ранней весны вили гнезда.

– Более всего он хотел служить империи, чтобы отец мог им гордиться, – сказал Крыло. – Ты дал ему шанс себя показать. Я надеюсь, что смогу найти такого же друга, если не сдам экзамены.

В его голосе послышалась горечь, и я вспомнил собственные экзамены – необходимость показать себя с самой лучшей стороны, уверенность, что у меня ничего не выйдет.

– Я не сомневаюсь, что тебе будет сопутствовать успех, – заверил его я.

– Я совсем не рвусь сдавать экзамены, – неожиданно сказал он, и его горечь превратилась в гнев. – Иволга мечтал стать Рукой императора. У меня никогда не было такого желания. И, что еще хуже, я не знаю, чем хотел бы заниматься. В детстве мне нравилось рисовать, но это было юношеское увлечение, то, что я мог изучать, если бы Иволга добился успеха и мне разрешили остаться в его тени. – Он тяжело вздохнул и закрыл глаза. – Мне не следовало тебе это говорить. Вот только… – Он замолчал.

Я размышлял, стоит ли на этом закончить разговор или поделиться с ним своими переживаниями, сделав себя уязвимым, как он.

У меня появился шанс посеять семена новой дружбы, показать Крылу, что он не одинок в своих сомнениях.

– Я могу сказать то же самое, – наконец заговорил я. – Экзамены выбрал для меня отец. Я старался быть хорошим сыном и неплохо справлялся – достаточно хорошо, чтобы найти для себя новый путь, – однако получилось совсем не то, что я хотел. Но такова природа жизни в империи. Очень часто выбор за нас делают другие.

– Сын всегда должен подчинять свою волю отцу, – с иронией сказал Крыло. – А император – отец для всех.

– Нам ничего не остается, как поступать так, как положено, верно? – спросил я. – Тебе кажется правильным занять место брата и стать Рукой императора?

– Да, – ответил он. – Но из-за того, что так и есть, или потому, что любая логограмма имперской доктрины направляет меня на этот путь?

– Хороший вопрос, – ответил я.

– А для тебя? Поездка в Ан-Забат кажется тебе правильной?

Сначала я хотел ответить «нет», сказать, что Ан-Забат, как и Железный город, выбран для меня без моего участия. Потом вспомнил легенду о Нафене и ее оазисе, созданном при помощи магии. Сама Нафена умерла, сотворив это заклинание, но могла оставить наследство или хотя бы подсказки, объясняющие, как она сумела сотворить такое чудо. Мысль об этом вызывала во мне возбуждение и предвкушение – впервые после Железного города.

– Да, – сказал я. – Но только из-за того, что у меня имеются на то собственные причины.

– Хорошо, – с улыбкой сказал Крыло. – Прощай, Ольха. Пусть обе наши дороги окажутся такими же золотыми, какими они кажутся.

С этими словами он забрал метлу и оставил меня одного у могилы Иволги, где я принялся представлять чудеса, которые мне предстояло увидеть в Ан-Забате: великолепные купола и парящие башни; новые люди, не сиенцы и не найэни; и оазис, рожденный при помощи магии, – ключ, как я осмелился мечтать, к тайне, которую я мечтал разгадать всю жизнь.

Отец провел все время моего краткого визита домой, делясь своими проблемами в деловых вопросах, требовал, чтобы я обращал особое внимание на торговцев, продающих товары из западных земель за Пустынями – оливки, муслин, какую-то фиолетовую краску, – с их помощью он рассчитывал получить высокие доходы, а кроме того, он хотел, чтобы я проявил интерес к покупателям шелка и киновари. Я слушал и смотрел на его схемы и бухгалтерские книги, но напомнил ему, что мне предстояло стать министром торговли и я не мог участвовать в возможных доходах своей семьи.

Он поджал губы и небрежно махнул рукой.

– Подобное проявление морали хорошо для экзаменов, но зачем отцам тратить такие деньги на наставников, если не считать это вложением в будущее? – сказал он. – Ты станешь чиновником империи. Коррупция подразумевается!

Я решил не отвечать на его слова, что еще сильнее нас разделило.

На самом деле я и сам не знал, на что надеялся, когда отправился домой. Наверное, на успокоение. Короткое возвращение к простоте раннего детства, еще до появления Коро Ха, до того, как я получил имя в огне, когда жизнь была похожа на длительное путешествие от одной забавы к другой, свободная от сложных вопросов, давления и горя. Ее прерывали лишь редкие отклонения от нормы, такие как неожиданный визит дяди и солдаты, которые приходили его искать.

Но я обнаружил, что не могу сбросить бремя, которое носил на плечах.

Как бы я ни мечтал погрузиться в простое и беззаботное прошлое, меня преследовало будущее. По мере того как приближался день моего отъезда в Ан-Забат, мои тревоги вызвали к жизни старые, повторявшиеся кошмары – шаги в храме, моя изуродованная плоть и хрупкие кости, сияющие глаза волчьих богов, наблюдавшие за мной из каждой лесной тени. Сны, которые не казались менее ужасными из-за того, что были знакомыми.

И, если быть честным с самим собой, прошлое никогда не было простым. После Железного города все, что я постарался забыть из уроков бабушки, вернулось и поселилось в моих мыслях, вызывая вопросы, на которые, как я считал, давно получены ответы.

Восстание убило Иволгу, моего единственного друга, но ни один из нас не вступил бы на тропу насилия, если бы император не пожелал усилить свою власть в Найэне. И что еще хуже, магия, предложенная мне империей, – главная причина, заставившая меня отказаться от пути бабушки и начать служить императору, – не смогла спасти жизнь Иволги. Какой смысл в изучении магии, столь ограниченной и бесполезной, когда я более всего хотел изменить мир?

Кошмары продолжались и возвращали меня в залитый кровью двор так же часто, как в Храм Пламени. Я начал избегать сна, стал гулять по саду отца по ночам, пока усталость не загоняла меня в постель, где мне удавалось поспать несколько не обремененных ужасами часов до рассвета.

Однажды во время такой прогулки я дошел до Храма Пламени. Новые сорняки выросли между плитами. Каменные волки стали менее угрожающими, чем десять лет назад, – и сейчас показались мне совсем не такими высокими, – однако, когда я проходил мимо них, я почувствовал покалывание в затылке, словно они продолжали за мной следить. Я не стал обращать внимания на это ощущение.

Они были всего лишь камнем, пусть в моих кошмарах их глаза наполнялись пламенем и они говорили человеческими языками.

В самом храме я обнаружил следы лап в пыли – быть может, лисы или горной собаки, – но не нашел следов человека. Пламя в сердце алтаря потухло; каменная поверхность была холодной под моими пальцами.

Предательская ностальгия вызвала приятные воспоминания об этом месте. Бабушка знала меня, как никто другой в целом мире. Я понимал, что никогда не смогу поделиться с кем-то той частью себя, которую она во мне развивала под провисавшими карнизами и выцветшими фресками, на вспученном деревянном полу, когда вокруг больше никого не было. Даже Иволга не знал обо мне всего. Смогу ли я и дальше представлять окружающим только отредактированную версию Вена Ольхи и жить в соответствии с требованиями империи?

В какой-то мучительный момент я пожалел, что бабушка не забрала меня с собой, когда отправилась на север, чтобы присоединиться к восстанию.

Как вкус деликатеса, растаявший на языке, или звук затухающей ноты, это чувство прошло. Ее дорога не стала бы для меня тропой к свободе, я лишь получил бы другие ограничения, другие оковы к своему могуществу и будущему. Возможно, бабушка заботилась обо мне и старалась сделать так, чтобы мне было лучше, однако она понимала меня ничуть не больше Руки-Вестника и могла дать мне еще меньше.

Я чувствовал, что мне нужно что-то взять на память во время этого последнего посещения Храма Пламени, – напоминание о том, что однажды я свободно управлял магией без отметок ведьмы или канона и, быть может, смогу снова.

Я сразу подумал – как если бы эту мысль мне навязала сторонняя сила – о сундуке, стоявшем под алтарем. Книги все еще лежали там, но они могли привлечь нежелательное внимание и их было бы трудно скрывать. Но под ними я нашел обсидиановый нож, завернутый в ткань. Я взял его и взвесил на ладони, восхищаясь маленьким примитивным оружием, которое принесло мне столько горя. Нож был безупречен – лишенный особенного смысла предмет для всех, кто не имел отношения к тайнам колдовства, – но для меня он был особенным. На обратном пути в свою комнату я с удивлением увидел фигуру в легком розовом платье под тяжелой шалью, держащую в руках фонарь, разгонявший темноту сада.

– Я услышала, как ты гуляешь по саду, – сказала мать и посмотрела в сторону леса за моей спиной. – Я думала, что ты оставил в прошлом подобные вещи.

– Мне не спалось, – сказал я, испытывая необычное смущение, словно был ребенком, который таскал сладости из кухни.

Обсидиановый нож я спрятал в рукаве.

– Ольха, я хотела тебе кое-что сказать, – после некоторых колебаний заговорила она, – но всякий раз время было неподходящим. Мы всегда… ну… сиенские матери редко остаются наедине со своими сыновьями.

– За исключением тех случаев, когда те болеют, – заметил я.

Она улыбнулась в ответ, но затем ее лицо снова стало серьезным.

– Я знаю, чему тебя учила бабушка, – продолжала она. – Она учила и моего брата. В результате он вовлечен в отчаянную, мстительную войну против империи. И… теперь ты понимаешь, что собой представляет эта война. Она безумна, Ольха. Ты должен забыть то, что она тебе говорила, – ее истории, магию, все.

– Даже то, что империя убила твоего отца? – тихо спросил я.

Моя мать всю жизнь старалась вести себя спокойно и невозмутимо, как положено женам сиенцев, поэтому сразу погасила вспышку гнева.

– В особенности это, – твердо сказала она. – Я уверена, ты слышал, что император знает мысли своих Рук.

В этот момент все мои худшие мысли о ней показались оправданными. Я подумал о других женщинах найэни, с которыми встречался, – бабушке, Яростной-Волчице и ее дочерях. Моя мать была намного слабее, чем они, намного более трусливой.

– Кто из нас Рука императора? – осведомился я. – Кто из нас знает правду о том, что император делает, а что – нет?

– Ни один слух, который повторяется так часто, не может быть ложным, – ответила она. – Ты не слишком высокого мнения обо мне – я вижу это по выражению твоего лица, – но ты не знаешь, что я делала, чтобы тебе не грозила опасность в мире, который должен был нас убить. Ан-Забат находится очень далеко от Найэна. И это хорошо. У тебя появится шанс забыть обо всем, чему она тебя учила.

– Мама, я творил волшебство и командовал солдатами. Кто в империи находится в большей безопасности? – Я улыбнулся, показывая тепло, которого не чувствовал, и прошел мимо нее. – Спокойной ночи, мама. Нам обоим нужно поспать.

Вернувшись в свою комнату, я положил обсидиановый нож в старый футляр для кисточек, залил замок воском и спрятал на дне черного сундучка, где хранились копии моих экзаменационных эссе, собрания изречений мудрецов, которые дал мне Коро Ха, а также книги Руки-Вестника о языке и культуре Ан-Забата. Несмотря на предупреждения матери, мой визит в Храм Пламени дал желаемый результат, и мой сон в ту ночь, как и во многие последующие, стал спокойным, меня перестали тревожить кошмары.

Теперь мне снились сны о чудесах, что ждали меня благодаря аудиенции Голоса Золотого-Зяблика и Руки-Вестника с императором в Ан-Забате и Академии, где, если верить Руке-Вестнику, некоторые ученые изучали тайны волшебства. Если существовала третья дорога, которая приведет меня к магии и свободе, я буду искать ее там. И проглочу растущую неприязнь к империи, чтобы ее отыскать.

Часть III. Рука императора

Глава 15. Трон Тысячи рук

Два месяца спустя Рука-Вестник и я покинули борт военного корабля «Ветры великой судьбы» в городе Городская Стена, на северном побережье реки Сиена. Мы провели ночь в местном магистрате, а на следующий день поднялись на «Золотую баржу», роскошное речное судно, перевозившее слуг императора в Северную столицу. Кедровые доски «Золотой баржи» были выкрашены в темно-красный цвет, каждое весло украшала золотая филигрань. Капитана и команду судна набрали из самых заслуженных ветеранов военно-морского флота империи. Кроме того, мне рассказали, что гребцов нанимали из крестьян на год служения императору.

В Найэне такого принудительного найма еще не было. Однако здесь, в сердце империи, никто не осмеливался бунтовать.

Несмотря на медленное течение, гребцы работали изо всех сил и мы плыли довольно быстро. Во время нашего путешествия я не мог оторвать взгляда от первых картин материковой части Сиены. Я вырос в стране гор, холмов, лесов и теней, где таились чудовища.

По сравнению с тем, что я видел раньше, места, по которым мы сейчас проплывали, были плоскими, точно чернильный камень, – только время от времени появлялись редкие невысокие холмы с плавными склонами, заросшие пшеницей, маисом и подсолнухами. На берегах я видел большие поселения и принял их за крупные города, но Рука-Вестник рассмеялся и сказал, что это деревни с населением не больше 20 000 человек.

Город окружал лес зданий, которые стояли все более плотно по мере того, как мы двигались на север. Затем, когда на горизонте появились горные хребты, мы наконец впервые увидели городскую стену.

Она тянулась на восток и запад и, казалось, ей не было конца; солдаты, которые расхаживали по зубчатым стенам, представляли собой крошечные силуэты на фоне голубого неба. Мы проплыли между двумя сторожевыми башнями, на каждой была установлена баллиста, способная метать настолько большие снаряды, что они могли разрушить любой военный корабль, а потом прошли под огромной аркой ворот Крепости Южной реки. Шипы опускавшейся решетки были шириной с двух стоящих рядом мужчин.

Я полагал, что мы доберемся до Вечной Цитадели – императорского дворца – к наступлению ночи, но город все не кончался. Швартовочные доки случайным образом выступали из берегов, словно разбитые зубы драчуна из таверны. Рыбаки забрасывали сети с пирсов и вытаскивали на берег не только рыбу, но и самый разный мусор. Другие корабли военно-морского флота империи проплывали мимо широких торговых барж, попадались также прогулочные яхты, отделанные золотом, украшенные шелковыми лентами и петушиными перьями. С земли доносился несмолкающий шум повозок, мычание животных, всюду стояли прилавки. Я видел рикш, паланкины, нищих и патрули, которые использовали улицу как нити бесконечной паутины. Частные сады богатых горожан пятнали ландшафт редкими зелеными оазисами.

– Все население Найэна могло бы разместиться в одной четверти этого города, – сказал Рука-Вестник и погладил шею – его лицо было чисто выбрито, даже он не мог появиться неопрятным перед императором. – Постепенно ты привыкнешь к запаху.

Мы увидели дворец только в полдень второго дня путешествия по реке. Его широкие крыши поднимались над городскими домами, подобно волнам жидкого золота. Мы свернули в канал, ведущий через ворота, высеченные из мрамора и украшенные резными морскими драконами, и попали в личную гавань императора. Капитан «Золотой баржи» поднял знамя Руки-Вестника, и к тому моменту, когда спустили трап, на берегу нас поджидал паланкин.

Когда мы направились в дом для гостей, Рука-Вестник рассказывал мне о лабиринте стен и зданий, мимо которых нас несли. Вечная Цитадель была городом внутри города, размером с Железный город, здесь жили семьи императора, его Голоса и Кулак, личная гвардия, состоявшая из тысячи элитных воинов. Вестник указал на далекую сферу башни обсерватории Имперской Академии, и я почувствовал, как вновь просыпаются мои амбиции. Однажды я окажусь там, вдали от хитросплетений политики и ужасов войны, и у меня появится свобода для разрешения великих загадок мира и главной из них – магии.

Паланкин доставил нас в Сад у Ворот, превосходивший великолепием даже сад в поместье Голоса Золотого-Зяблика.

Маленькие домики, павильоны и беседки располагались так, что они казались единым целым с сапфировыми прудами, изумрудной листвой и великолепными искусственными утесами. Прекрасные олени, павлины и все виды певчих птиц расхаживали по саду, точно в дикой природе. Ароматы поздних летних цветов и фимиама смешивались в воздухе, и даже слуги были одеты в шелк и бархат.

Только империя могла обладать таким великолепием. От Трона Тысячи рук исходили сила и богатство, полученные в результате покорения других народов и дани из каждого уголка мира. Все это произвело на меня впечатление, но я не мог не подумать о том, сколько людей погибло, как Иволга, в грязи и под дождем. Их жизни, как и жизни покоренных народов, стали платой за роскошь.

Рука-Вестник оправдывал покорение других стран идеологической борьбой с хаосом, попыткой объединить человечество против древних богов. О чем он думал, глядя на великолепие сада для гостей императора, – ведь на эти деньги можно было снарядить дюжину легионов? Он смотрел по сторонам с невозмутимым видом, а я не осмелился спросить.

* * *

– Не забывай дышать, – сказал Рука-Вестник. – И расслабь колени.

Мы сидели на мраморных скамьях в вестибюле зала для аудиенций императора вместе с дюжиной других людей, ожидавших своей очереди. Я испытывал сильную тревогу, дергал широченные рукава придворных одеяний, которыми меня снабдил Вестник, проводил пальцами по корешку поэтического сборника, переведенного мной, пока я изучал язык Ан-Забата. Я собирался подарить ее императору в знак благодарности за мое назначение.

Рука-Вестник и Голос Золотой-Зяблик не сумели распознать мои пометки ведьмы, но император был почти богом. Я уже чувствовал исходившую от него магию – могучую гору, возвышавшуюся над потоком узора. Знакомый страх, хоть и давно прирученный, кипел у меня внутри.

Другой молодой человек встал со скамьи, стоявшей на противоположной стороне комнаты, и его вырвало на мраморные ступени лестницы. Я тут же ему посочувствовал.

– Видишь? – прошептал Рука-Вестник. – Лишь немногим удается сохранять спокойствие. Все, что тебе требуется сказать: «Я ваш слуга, скромно вручаю дар императору и принимаю назначение в провинцию Ан-Забат». Кто-то заберет у тебя книгу. Возможно, император задаст несколько вопросов, а потом нас отпустят. Все просто.

Он говорил со спокойной небрежностью, но кончики его пальцев, как у ребенка, ждущего разговора с отцом, перебирали бахрому рукавов, а взгляд всякий раз обращался к огромной двери, когда скрипели ее петли или слышалось эхо шагов.

Я сжал руками лежавшую на коленях книгу. Голубой шелк, в который она была завернута, показался мне особенно мягким под моими шрамами. Какой интерес может представлять простая книга поэтических переводов для тысячелетнего волшебника, правителя всей изведанной части мира, известного многим поколениям как живой бог? Конечно, здесь важен был сам жест, символизировавший, что все мои труды станут даром, принесенным к ногам императора. И, если честно, меня беспокоило не то, что он будет таким скромным. Очень непросто хранить тайны в присутствии божества.

Стюард назвал мое имя, и мы с Рукой-Вестником последовали за ним. Звук наших шагов эхом отразился от мраморного пола, когда мы проходили через огромные двери, окованные бронзой. Благовония плыли между колоннами из благоухающего кедра и поднимались к сводчатому потолку, точно туман. Светильники озаряли зал мерцающим светом. Министры императорского двора молча стояли между колоннами, а за ними замерли пятьдесят Первых воинов – личная стража императора.

На подиуме, в дальнем конце зала, я увидел сидевшего на троне императора. Сиденье из полированного золота имело форму сложенных ног, спинка представляла собой торс. Глаза с жемчужными белками и зрачками из черного янтаря смотрели куда-то в сторону далекого, божественного горизонта. Из плеч трона, во все стороны, подобно перьям на крыльях орла, закрывая всю стену, исходила тысяча рук. И на ладони каждой мерцала филигрань серебряных тетраграмм. «Интересно, какая из них, – с благоговением подумал я, – представляет меня?»

Три ленты – две красные и одна желтая – лежали на полу. Мы опустились на колени, коснулись лбами красных лент и отсчитали тридцать биений сердца, прежде чем встать. У желтой ленты мы ждали, склонив спины и опустив лица, когда император разрешит нам выпрямиться.

Тяжесть его присутствия давила на меня и наполняла рот пеплом. Никогда прежде я не чувствовал такой магии. Я думал, что увижу волшебство переноса – ведь даже сейчас он творил заклинание, направляя канон по всей империи, подобно потокам света, или парящим сферам, или серебристому ореолу.

Но был лишь император, его трон и бездонная волна волшебства, тяжелая, как все океаны мира.

– Поднимите глаза, Рука-Вестник и Рука-Ольха, и посмотрите на своего императора, – прогрохотал его голос с трона.

Я сделал как он сказал. Красный шелк его одеяний проступал алыми пятнами из-под золотого и серебряного шитья, столь плотного, что один узор переплетался с другим. Корона на голове императора напоминала рога льва-змея. Золотая нить была вплетена между зубцами бровей, с нее свисали нефритовые шарики, отполированные так, что они сияли, точно зеленые звезды, и тихонько раскачивались в такт дыханию.

– Вы ищете моего благословения.

– Да, ваше величество, – сказал Рука-Вестник.

Из-за спины императора появился слуга, красивый юноша с такими изящными чертами лица, что он казался лишенным возраста, и остановился передо мной в позе ожидания.

– Я… э… я ваш покорный слуга, – начал я, протягивая руки к юноше. – Я передаю этот дар для императора и покорно принимаю должность в провинции Ан-Забат, ваше величество.

Слуга взял у меня книгу и исчез в тени за троном.

– Мы принимаем дар и желаем вам безопасного путешествия, – сказал император. – Несите свет цивилизации в самые дальние уголки мира.

Мы стали пятиться от трона и снова склонились над красными лентами. Стюард вывел нас через боковой выход в сад.

После пьянящего дыма тронного зала свежий воздух и солнечный свет позволили мне быстро прийти в себя.

– Хорошая работа, Ольха, – сказал Рука-Вестник, хлопнув меня по спине.

Я сбросил его руку с плеч.

– Только не надо насмехаться, – проворчал я.

– У меня и в мыслях такого не было. Когда я в первый раз встретился с императором, то потерял сознание у первой красной ленты. А теперь выпей со мной на прощанье? Я должен вернуться в Найэн, а тебя ждет собственный путь.

– Он даже не взглянул на мою книгу, – пробормотал я, но последовал за Рукой-Вестником в наши комнаты, где мы провели вечер, выпивая и беседуя – теперь уже как коллеги, а не как наставник и ученик. Я надеялся, что губернатор Ан-Забата, Голос-Родник и подчиненные ему Руки окажутся более открытыми наставниками.

После того как мы откупорили вторую бутылку сливового вина, Вестник сделал паузу, держа в руке чашу.

– Иволга бы тобой гордился, – неожиданно сказал он, и я увидел трещину в его обычной маске ироничной отстраненности.

И я не увидел ни малейших признаков его призрачной улыбки.

К горлу подкатил ком, и я поднял свою чашу.

– В память о нем! – сказал я.

– И за твое будущее, – сказал Вестник. – За чудеса и вызовы, которые ждут тебя в Ан-Забате. Возвращайся к нам более опытным и мудрым.

По мере того как вечер подходил к концу, я понял, что буду скучать по Руке-Вестнику. И хотя наши отношения немного испортились, он был частью самых ярких лет моей жизни и неспешных дней, проведенных в саду Голоса Золотого-Зяблика, полных учения и дружеского общения, перед тем как мне пришлось пережить ужасы Железного города. Те дни я до сих пор вспоминаю с любовью, а время и война не заставили потемнеть эти воспоминания.

Глава 16. Город воды и ветра

Обелиски Ан-Забата стояли как колонны, поддерживающие голубой купол неба, мерцая серебряной филигранью, повторявшей узоры, которые рисует ветер в дюнах пустыни. Красные знамена с императорской тетраграммой украшали каждый обелиск, напоминая горожанам, покорившим пустыню и небо, о том, кто покорил их самих.

Я видел чудеса Северной столицы, проплыл по каналам вдоль огромных равнин западной Сиены, пересек Пустыни Батира и считал себя опытным путешественником после стольких недель в дороге, но даже Трон Тысячи рук бледнел перед обелисками Ан-Забата.

Парусник убрал все паруса, кроме рулевых, и по инерции вошел в гавань. Корабельный призывающий-ветер сделал глубокий вдох и расставил ноги пошире. Я попытался – и потерпел поражение, уже не в первый раз – понять магию, которую он использовал. Она была быстрой и неуловимой, подобной прохладному ветру у меня на затылке, и оставляла совсем незаметный след в узоре мира. Легкая рябь, точно свет, проходящий через битое стекло, пронеслась по изогнутым татуировкам, покрывавшим его руки, он направил ветер вверх и вокруг рулевых парусов, и парусник послушно развернулся в сторону сверкавших дюн.

Все пятнадцать дней нашего путешествия я внимательно наблюдал за призывающим-ветер. Ан-Забат отказался от всех попыток империи добавить их магию в канон, что лишь усилило мое желание ее изучить. Я понимал, что она не окажется той истинной, не знающей границ силой, что я почувствовал, когда моя бабушка оставила на мне свои метки, однако лелеял надежду, что смогу получить более глубокое понимание магии, которую Рука-Вестник назвал примитивной и которая, как я понимал, была столь же могущественной, как сам канон.

Оставалось надеяться, что у меня появится возможность удовлетворить собственное любопытство – и собрать сведения о богине Ан-Забата и ее чуде – после того, как я начну исполнять обязанности министра торговли.

Я понимал, что такая магия должна иметь ограничения, похожие на колдовство, и не позволит мне овладеть ею в полной мере. Однако я жаждал получить знания, лежащие за пределами канона. Любая глубинная правда, которой я овладевал, могла стать краеугольным камнем третьей дороги в мире – я намеревался проложить для себя этот путь, сначала в Академию, а потом дальше, к настоящей свободе.

Паланкин нес меня через город, в сторону имперской цитадели, чьи широкие стены из песчаника соперничали с обелисками в господстве над горизонтом. Через каждые несколько кварталов мы проходили мимо развалин, оставшихся после взрыва химических гранат или уничтоженных при помощи боевой магии. На мой взгляд, горожане выглядели странно – у них была бронзовая кожа и светлые волосы, и, хотя я изучал их язык, обрывки фраз, доносившихся до меня, оставались лишенными смысла, как биения крыльев мотылька. Еще более диковинными мне показались одногорбые верблюды, которые тащили повозки или несли груз на спинах.

Они представлялись мне существами из чуждых легенд.

Мы миновали Благословенный Оазис, расположенный в тени цитадели, в самом сердце города. Статуя Нафены, покровительницы города, дарившей дожди и родниковую воду, стояла посреди площади.

Она была высечена из песчаника и покрыта серебром, а в руках держала сосуд, украшенный рубинами и сапфирами.

Квартет стражей – двое мужчин и две женщины, на бедрах которых висели длинные изогнутые клинки, а руки украшали татуировки, – стояли рядом, неподвижные, точно статуи, словно являлись частью скульптурной группы. Я подозревал, что они будут так стоять до тех пор, пока кто-то не попытается осквернить статую. Вода, сверкавшая точно самоцветы, каскадом выливалась из сосуда в бассейн у ног богини. В нем на прохладном мелководье играли дети.

Чудом была не сама статуя Нафены, но изобилие воды здесь, посреди высохших пустошей. Я попытался отыскать какие-то намеки на сотворенные сотни лет назад магические заклинания, но обнаружил лишь следы призыва ветра, идущие со стороны гавани.

На площади вокруг статуи Нафены бурлил огромный рынок, пиршество звуков, цвета и жизни. Продавцы громко предлагали товары, доставленные из империи и западных земель: переливавшиеся шелка и птиц с разноцветным опереньем, сложные часовые механизмы, специи и дорогие вина. Между прилавками акробаты и фокусники показывали свои представления под гром аплодисментов и дождь монет.

Самая большая толпа окружила женщину, которая вращалась и подпрыгивала на месте, одновременно размахивая расшитыми серебром шарфами, перелетавшими из одной руки в другую. Теперь уже хорошо знакомый холодок коснулся моего затылка, и я понял, что ветер помогал шарфам танцевать в воздухе. Я наблюдал за женщиной дюжину ударов сердца, пытаясь уловить следы ее волшебства, и сообразил, что говорящие-с-ветром использовали свою магию не только для войны и парусников.

По мере того как мы приближались к огромным каменным воротам цитадели, я увидел на стенах следы применения боевой магии, а также другие шрамы – как будто камень отразил удары огромных клинков. Баллисты, установленные на четырех заново отстроенных угловых башнях, были направлены в сторону города, по бастионам расхаживали патрули, вооруженные тяжелыми арбалетами и связками гранат.

Я отвернулся. Они слишком живо напомнили мне Железный город. Я должен был сосредоточиться на настоящем и будущем, а не бередить старые раны – пусть они остаются в Найэне.

Извилистые каналы во дворе цитадели питали неглубокие пруды. Цапли с розовым опереньем, доставленные сюда из южной Сиены, бродили среди лилий. Павильоны, построенные из привезенного дерева, украшали изящные, поросшие травой холмы, бамбуковые рощи и пористые камни с далеких озер. После путешествия по Пустыням Батира и пыльным, заполненным людьми улицам сады посреди Ан-Забата, напоминавшие Сиену, показались мне чем-то нереальным.

Как только я сошел с паланкина, ко мне сразу подошел худощавый стюард.

– Добро пожаловать, ваше превосходительство, Рука-Ольха, – сказал он и низко поклонился. – Меня зовут Джин, ваш покорный слуга на все время вашего пребывания в Ан-Забате. Ваш багаж будет доставлен к вам в покои. Вас уже ждут их превосходительства Рука-Пепел, Рука-Алебастр и его высокопревосходительство Голос-Родник. – Джин был высоким, хрупким и смуглым.

Он напомнил мне Коро Ха, и я ощутил волну тоски по своему бывшему наставнику.

– Откуда ты родом, Джин? – спросил я, когда он вел меня в глубину сада.

Стюард склонил голову.

– Мы все слуги императора и граждане империи, ваше превосходительство, – ответил он.

– Да, но ты же где-то родился, – не сдавался я, почувствовав непонятную тревогу. – Мне достаточно взглянуть на тебя, чтобы понять, что ты не сиенец – например, любой сразу скажет, что я выходец из Найэна.

Почтение Джина оставалось неизменным.

– Тоа-Алон давно стал провинцией империи, – сказал он. – Мы иначе относимся к подобным вещам, чем, как мне кажется, принято в Найэне.

Я вспомнил слова Коро Ха, сказанные им в начале обучения – что моя лояльность будет проверяться снова и снова, – и решил не поддерживать разговор на эту тему. Интересно, что же произошло в Тоа-Алоне, если люди так старательно подчеркивали свою верность империи?

Скоро мы подошли к павильону Парящих Стихов, где трое мужчин полулежали в креслах, расставленных вокруг искусственного ручья, который по спирали протекал по полу. Одни мальчики-слуги из Ан-Забата размахивали веерами из павлиньих перьев, другие наполняли чаши легким сливовым вином и пускали их на бумажных плотах по ручью.

Отдыхающие чиновники брали чаши с вином и потягивали его с видимым удовольствием.

– Добро пожаловать в Ан-Забат, Рука-Ольха, – приветствовал меня Голос-Родник, когда я опустился в четвертое кресло. Он был старше, чем Голос Золотой-Зяблик, и тетраграмма империи у него на лбу сияла среди потемневших от солнца морщин. – Должно быть, ты устал после путешествия, но присоединяйся к нам, а Джин и слуги позаботятся о твоем багаже. Мы по очереди сочиняем стихи. Немного праздности в жаркий полдень.

– Впрочем, при дворе Ан-Забата невелик спрос на поэзию, – заметил Рука-Пепел. Его темно-синие одежды украшал рисунок, напоминавший доспехи. Он улыбнулся третьему мужчине. – Я полагаю, нам не следует расставаться с мечтой о более серьезной должности, не так ли, юный Алебастр?

Рука-Алебастр поправил медные очки и перекинул длинные, гладкие как шелк волосы через плечо.

– Да, я могу, но боюсь, Ан-Забат является максимумом ваших возможностей, – заявил он.

Улыбка Пепла перешла в грубый хохот, и он погрозил Алебастру пальцем.

– Следи за ним, Рука-Ольха. Во всем городе ты не найдешь человека, склонного к более жестоким шуткам.

– Если не ошибаюсь, сейчас очередь Алебастра сочинять стихотворение, верно? – сказал Родник, направляя беседу в другое русло.

Алебастр бросил на Пепла мрачный взгляд, потом выпрямил спину, и на его лице появилось отрешенное выражение. Пока он собирался с мыслями, Родник описал правила состязания, объяснив, что каждый должен сочинить и прочитать стихотворение. Если остальные его одобрят, то возьмут следующую чашу, плывущую по искусственному ручью. Если же сочтут стихотворение банальным, нескладным или имеющим другие недостатки, чашу следовало пропустить.

Мне показалось странным, что волшебники Ан-Забата проводили время за выпивкой, но я решил, что они устроили маленький праздник в честь моего прибытия и мне следовало чувствовать себя польщенным. Кроме того, было бы неразумно начинать столь важные отношения с критики их привычек.

Рука-Алебастр открыл бумажный веер. По его команде слуги приготовили чашки и бумажные плоты.

И он начал читать стихотворение.

Три цапли вышли из бассейна и взлетели.

На солнце серебром сверкнули их широкие крылья.

Моя рука скользнула по странице, смазав чернила.

Я окунул кисточку и подумал о доме.

Он закрыл веер, и Голос-Родник взял чашку с бумажного плота. Я последовал его примеру. Стихотворение было немного вторичным, но вызывало воспоминания.

– Ха! Я выиграл! – заявил Рука-Пепел. – Он взял чашку правой рукой! Ты мне должен, Алебастр. «Левша с Востока», клянусь задницей!

Почувствовав себя неуютно, я перевел взгляд с одного на другого.

Рука-Алебастр закатил глаза, а потом сконфуженно посмотрел на меня.

– Ты пользуешься известностью как первый найэни, ставший Рукой императора, – сказал Рука-Алебастр. – Нам прислали твою родословную, вместе с объявлением о назначении на должность и несколькими… другими заметками. Пепел и я поспорили, действительно ты являешься левшой или это твое прозвище, если учесть… необычное место тетраграммы.

– Я найэни по материнской линии, – сказал я, стараясь говорить небрежно, хотя испытывал смущение и гнев. Мне пришлось проделать путешествие через всю империю, чтобы узнать, что унизительное прозвище меня опередило. – И, чтобы решить ваш спор, – я амбидекстер. Мой наставник позаботился об этом после травмы, полученной мной в юности. – Я показал им шрамы на правой ладони. – Тарелка разбилась у меня в руке. – Похоже, эта часть истории была им неизвестна? Возможно, пропала где-то в районе Северной Столицы?

– Знаешь, я воевал в Найэне, – продолжал Пепел, словно я ничего не сказал. – Кажется, там продолжаются стычки с разбойниками в горах? Ха! Голос Золотой-Зяблик и Рука-Вестник нелучшим образом проявили себя в этой провинции, не так ли?

– Там больше нет разбойников, – сказал я и постарался отбросить горькие мысли об Иволге.

– Рука-Пепел, ты не взял чашку, – заметил Голос-Родник.

Пеплу не понравилась неожиданная смена темы.

– Конечно! Это уже третье его стихотворение о тоске по дому, – заявил он.

– Ты против этой темы? – спросил Алебастр, глядя на него поверх очков.

– Да, – коротко ответил Пепел и подергал вышивку у себя на рукаве. – И образ получился слишком вычурным.

Алебастр посмотрел на Родника в поисках поддержки.

– А я считаю, что стихотворение получилось красивым, Алебастр, – сказал Родник. – Рука-Ольха, ты готов сочинить стихотворение следующим?

– Ха! Да, – сказал Пепел. – Давайте послушаем, на что способен выходец с Востока.

Пепел уже дважды меня оскорбил. Я сделал глубокий вдох и постарался сохранить спокойствие. Слуги уже приготовили следующий набор бумажных плотов. Пепел, Алебастр и Родник явно проявляли нетерпение. Я выпалил:

Сладкая слива тонкой струйкой течет из бутылки…

Мой рот остался открытым. Неужели я ребенок, извлекающий образы из того, что он видит вокруг? Слуги наблюдали за мной, наливая вино, – казалось, они решили, что я уже закончил. Я искал вторую строку, нечто подходящее случаю, впечатляющее, однако без ярких эффектов, классическое, но не вторичное. И быстро!

Пепел забарабанил пальцами по столу. Я продолжал:

Пламя очага греет наши замерзшие кости.

Новые спутники на горной тропе.

Присядьте, чтобы разделить со мною вино.

К моему удивлению, все трое взяли чаши. Алебастр некоторое время задумчиво смотрел в свою, потом пробормотал:

– Ритм немного странный.

И выпил.

Оставшуюся часть дня мы провели, выпивая и критикуя стихи, сочиненные другими. В конце я посчитал возможным пропустить чашу в третий раз, когда Рука-Пепел сравнил копья сиенских легионов с полумесяцем луны, и позднее, когда Голос-Родник, пьяно спотыкаясь, прочитал стихотворение о бабочках. С наступлением сумерек слуги принесли традиционный сиенский ужин: перченую жареную говядину, пшеничную лапшу с древесными грибами, молодую капусту в чесночном соусе, все – приготовленное из ингредиентов, привезенных с материка. Я поел, потом извинился и ушел. Джин отвел меня в мои покои, которые оказались просторными, как зал приемов моего отца.

Возможно, дело было в постоянном повторении Рукой-Пеплом слов «выходец с Востока» или объяснялось простой тоской по дому и головокружением от внезапной перемены мест и новой роли, которую мне пришлось играть.

Или причины были более глубокими – постоянная несовместимость, которая преследовала меня еще со времен противоречивого детства, усиленная бездумной жестокостью Пепла. Тем не менее ночью в моих покоях мне отчаянно захотелось исполнить Железный танец, чего я не делал с тех пор, как сдал экзамены. Расслабившись после нескольких выпитых бутылок вина, я легко проделал первые движения.

После дюжины шагов я перешел к той части танца – удар локтем и выпад вперед, – которые использовал, чтобы убить часовых в Железном городе. И тут мои руки опустились. Что я делаю, продолжая держаться за традиции убийц Иволги?

Я ощутил страх, проверяя печати на багаже. Казалось, они не были потревожены, но я хотел знать наверняка. Я распаковал тома мудрецов, которые Коро Ха подарил мне, затем просмотрел документы и свитки, пока не отыскал футляр для кисточек, в котором спрятал нож бабушки. Только после того, как я увидел, что восковая печать на замке цела, мне удалось расслабиться.

Биения моего сердца замедлились, я снова все запаковал, уложил в сундук и бросил его на кровать. Я сказал себе, что просто устал после долгого путешествия и выпил слишком много вина. Ничего больше. Пьяная глупость.

Некоторое время я лежал без сна, а потом в моем сознании всплыли слова Пепла – «выходец с Востока». И только после того, как мной стал овладевать сон, я сообразил, что из трех волшебников именно Рука-Пепел должен стать моим наставником в обучении канону.

Глава 17. Министр торговли

На следующее утро, как только в голове у меня перестало стучать, а желудок успокоился, я отправился на поиски Голоса-Родника и обнаружил его в павильоне Созерцания Лилий, который находился в центре самого большого пруда цитадели. Ленты света, подобные ртути, исходили от лба Голоса-Родника, оставляя за собой знакомые полосы передачи. Я подождал на мосту, ведущем к павильону, пока ленты и полосы потускнеют и Родник закончит ежедневный разговор с императором.

– Вчера ты произвел впечатление на Руку-Алебастра, – сказал Родник, как только я к нему присоединился. – А это сделать очень нелегко.

Я поблагодарил его, но не удержался и добавил:

– Есть причина, по которой я получил такую высокую должность в столь юном возрасте.

Голос-Родник погладил выбритые щеки. Тетраграмма у него на лбу мерцала, точно поверхность пруда.

– Конечно. И я думаю, что ты далеко пойдешь, – ответил он. – У тебя такое же живое лицо, какое было у меня, когда я стал юным Рукой. Тебе ведь известно, что сначала я служил в Тоа-Алоне, – о, возможно, и нет: эта провинция так давно стала частью империи, что теперь нет особых причин наносить ее границы на новые карты. Красивая страна, полная зеленых гор и храмов, построенных из поразительным образом обтесанных камней. Великолепная флора и фауна – впрочем, в некоторых случаях скорее опасная, чем красивая. И еще, конечно, Тоа-Алон славится целителями… Точнее, славился. – Он смолк, и его взгляд устремился куда-то вдаль, за границы пруда.

– Мне не терпится начать работу, – сказал я, – и возобновить обучение. Я только недавно начал изучать канон под руководством Руки-Вестника. Быть может, если у него найдется время, Рука-Алебастр мог бы…

– Придет время, и ты изучишь канон, Рука-Ольха, – сказал Голос-Родник. – Эта провинция предъявляет к нам серьезные требования. Прежде всего ты должен выполнять обязанности министра торговли.

– Конечно, – ответил я.

Моя роль, объяснил мне Голос-Родник, будет состоять в назначении пошлин и налогов, отслеживании мер и весов, управлении правами на добычу полезных ископаемых в Пустынях Батира и – самое главное – поддержке напряженных отношений между говорящими-с-ветром и сиенскими торговцами, которые используют парусники.

– Пустыни пожирают караваны, – объяснил Родник, когда повел меня к уединенному павильону Шуршавшего в Траве Ветра, который станет моим кабинетом. – Двое из трех солдат, прибывших сюда из Сиены, умерли от жажды. Без говорящих-с-ветром в Ан-Забате не может быть торговли.

Это вызвало мое любопытство. Чтобы хорошо выполнять свои обязанности, мне следовало как можно больше узнать о говорящих-с-ветром и их магии – в том числе чуде их богини.

– Естественно, все это делается через посредников, – продолжал Голос-Родник. – В Ан-Забате очень сильны чиновники, а торговцы работают в тесном контакте с нижестоящими министрами. Нам повезло, что бо́льшую часть обязанностей мы можем выполнять из этого сада, хотя Пепел и ропщет из-за объема бумажной работы.

– Но некоторые проблемы наверняка лучше решать лично, в городе, – заметил я, хватаясь за уважительную причину для выхода за стены цитадели. – Встречи с говорящими-с-ветром или другими важными гражданами Ан-Забата, к примеру.

Родник тихо рассмеялся.

– Теперь ты Рука императора, Ольха. Любого жителя Ан-Забата, с которым ты захочешь поговорить, следует призвать сюда. Если ты отправишься к ним, ты принизишь свою должность – и это станет серьезным нарушением пристойности. Нет, в тех немногих случаях, когда потребуется твое личное участие, все будет происходить здесь, в саду.

Это меня разочаровало, но я решил не портить себе настроение. Однако меня мучил один вопрос – вполне невинный, как я полагал, на который Голос Родник вполне мог дать ответ.

– Мне бы не хотелось показаться дерзким, – сказал я, – но почему говорящим-с-ветром разрешено использовать их магию? Во всех остальных частях империи – за исключением мятежного севера Найэна – местное колдовство стало частью канона или было уничтожено. Рука-Вестник говорил, что миссия императора состоит в том, чтобы защитить человечество от хаоса, который творили старые боги, и от древних суеверий, чтобы управление стало единообразным. Разве здесь дела обстоят иначе?

Голос-Родник остановился на тропинке и прищурился. Казалось, тетраграмма у него на лбу также меня изучала, словно сам император услышал мой вопрос. Я вспомнил угрозы Чистой-Реки и предупреждения матери и подумал, что император может и не знать мыслей своих Рук, но ему, вполне возможно, известно, что происходит в головах Голосов. Быть может, я его оскорбил – Родника, императора или обоих, – и я приготовился принести извинения.

– Ан-Забат нежизнеспособен без торговли, – медленно заговорил Голос-Родник. – Оазис дает воду зеленому поясу, здесь выращивают некоторые культуры, но город давно исчерпал все возможности себя кормить. Мы пробовали обычные методы включения магии говорящих-с-ветром в наш канон – ловили и допрашивали их магов. В течение года ни один корабль не приплыл в Ан-Забат или обратно, и в городе начался голод. Однажды мы сумеем завладеть их тайнами, но сейчас вынуждены вести переговоры.

– Я не подведу империю, – сказал я, смущенный суровостью его слов.

Родник кивнул, и выражение его лица смягчилось.

– Ничего другого мы от тебя и не ждем.

Павильон Шуршащего в Траве Ветра заполняли книги и документы. Стены, свободные от книжных полок и шкафов, украшали пейзажи, изображавшие зеленые горы южной Сиены.

Письменный стол стоял под выходившим на север окном, за которым виднелась густая бамбуковая роща, обещавшая тень и уединение.

На столе лежало несколько обычных предметов: колокольчик для вызова слуг, тяжелые пресс-папье из нефрита с гравировкой виноградной лозы и чаша из сланца для приготовления чернил. Аромат бумаги и благовоний напомнил мне уроки с Коро Ха.

«Моя собственная личная Академия», – подумал я.

Я колебался, глядя на теперь уже осязаемое бремя должности министра торговли – горы гроссбухов и книг. Жизнь и процветание города – и значительная часть экономики империи – была вручена мне без особых церемоний. Мне ничего не оставалось, как приступить к работе и надеяться, что Рука-Вестник не подставил меня, чтобы потом посмеяться над моими неудачами.

Пока я расхаживал между полками, разглядывая впечатляюще мельчайший почерк и кашляя от пыли, поднимавшейся над страницами, которые никто не тревожил годами, я начал понимать экономическое положение Ан-Забата. Почти весь доход город получал от предметов роскоши, поставлявшихся через Пустыню Батир. Парусники перевозили слоновую кость и меха с Крайнего Севера, пальмовое масло, краски и специи с Запада, нефрит, шелк и зерно из империи через море пустыни. Все они заходили в порт Ан-Забата, чтобы отдохнуть, загрузить на борт продовольствие и воду и обменять товары. Это было прибыльным делом для вкладчиков и перекупщиков, а налоги, собиравшиеся в Ан-Забате, втрое превышали доходы, полученные от Найэна.

Я стоял в центре финансового смерча, и в мою задачу входило заставить его продолжать вращаться – на самом деле мне предстояло увеличить скорость и сделать ее более эффективной, если у меня получится, – но его движение не прекращалось только благодаря доброй воле говорящих-с-ветром. Империя покорила Ан-Забат, но говорящие-с-ветром владели казной города и доставкой продовольствия.

Если я буду хорошо справляться со своими задачами и сумею найти способ уничтожить монополию говорящих-с-ветром, император не сможет отказать мне в переводе в Имперскую Академию или даже сделает Голосом. В самом крайнем случае я стану известен не только как Левша с Востока. Впрочем, мне не избежать ограничений канона и империи, но они являлись необходимыми ступенями для достижения высоких целей, до которых мне никогда не добраться, если я позволю себе отвлечься от текущих проблем. Терпение и усердие станут ключом к успеху на моем пути чиновника, а также любая возможность доказать свои достоинства, какими бы скучными они ни казались, – то были важные шаги к свободе.

Я открыл другую бухгалтерскую книгу, сдул с нее тучу пыли и продолжил работу.

Послышался стук в дверь. Я оторвал усталый взгляд от очередной страницы и удивился наступившей в комнате темноте. Я работал после заката солнца и так погрузился в изучение проблем, что забыл зажечь лампу. Я осторожно обошел вокруг груды толстых бухгалтерских книг, которые уже изучил, – она поднималась выше моих колен, но казалась лишь муравейником по сравнению с горой томов, все еще стоявших на полках.

Отчаяние на несколько мгновений приковало меня к месту. Если мне удалось так мало сделать за целый день, мне потребуется…

Третий стук в дверь избавил меня от мрачных подсчетов.

Джин поклонился, когда я распахнул дверь. В комнату залетел ветерок, и я понял, что мой кабинет стал не только темным и пыльным, но и пропах потом и застоявшимся воздухом. Я совершенно забыл о том, что можно открыть окно.

– Э-э… ваше превосходительство, – сказал Джин. – Прошу прощения за то, что оторвал вас от работы.

– Ничего страшного, – ответил я. У меня в животе заурчало, и я покраснел. – Прошу меня извинить. Кажется, я забыл поесть.

– Ваше прилежание достойно восхищения, – сказал Джин. Рука-Алебастр приглашает вас пообедать с ним в павильоне Золотой Судьбы сегодня вечером, но, если вы пожелаете, блюда можно отнести в ваши покои, вы…

– Я с радостью к нему присоединюсь, – ответил я, довольный тем, что смогу покинуть пыльную комнату.

– Конечно, ваше превосходительство. – Джин снова поклонился, ловко развернулся на каблуках и повел меня за собой.

Вертикальные камни стояли вдоль тропы, которая вела к высокому утесу, построенному из базальтовых колонн, доставленных на парусниках из западной Сиены. Павильон Золотой Судьбы, где находился кабинет Руки-Алебастра, располагался под утесом. Изогнутые карнизы крыши украшали золотые медальоны с логограммами удачи и богатства. Из одного окна плыл аромат фимиама, мешавшийся с роскошными запахами блюд, которые приготовили слуги Руки-Алебастра.

Алебастр встал, чтобы меня приветствовать. Его кабинет выглядел почти так же, как мой, – вдоль стен стояли книжные полки с множеством книг, на стенах висели картины с торжественными печальными сценами: зазубренные скалы выступали из тумана вместе с зимними ветвями вишневого дерева.

Мы сели. Слуга последовал за мной и сразу наполнил чайник кипящей водой.

– Что ты думаешь о своем новом доме? – спросил Рука-Алебастр, когда слуга ушел.

– То немногое, что я видел на пути от гавани, меня заинтриговало, – ответил я ему, – однако, должен признаться, я немного смущен сложностью своих обязанностей. – Я рассчитывал, что у меня будет возможность выйти в город. Мне даже приходила в голову мысль, что я смогу самостоятельно выбираться из цитадели, хотя и возникало ощущение, что мое направление в Ан-Забат является новой изощренной проверкой.

Но, если бы у меня была официальная миссия и меня сопровождал Рука, никто не обвинил бы меня в неуместном поведении. Возможно, мы могли бы вместе отправиться на прогулку. Ты бы мог стать для меня гидом и помог лучше понять наших подданных, чтобы лучше ими управлять. Как министр культуры ты наверняка очень хорошо знаешь город.

Алебастр нахмурился, глядя на меня через край чашки.

– Я имел в виду наш сад, – ответил он. – Ты показался мне образованным человеком. Несомненно, более образованным, чем Пепел. Я вложил много сил в сад – это одна из моих основных обязанностей. Когда наши первые студенты будут сдавать экзамены, я хочу, чтобы они почувствовали, что они входят в сердце Сиены.

Я был смущен и разочарован – мне вновь не удалось осуществить желание прогуляться по Ан-Забату, а не смотреть на него со стен сада, я потягивал чай, стараясь собраться с мыслями.

– Сады Найэна отражают горный ландшафт острова, с сохраненными естественными склонами и водоемами, там не принято создавать искусственные пейзажи, хотя Голос Золотой-Зяблик определенно не пожалел средств на дополнительные детали, которые удовлетворяли его вкусу. Этот дизайн ближе к классическим формам – и, очевидно, соответствует твоим целям.

Алебастр поправил очки на переносице.

– Неужели ты бы предпочел, чтобы я создал сад из песка и камней?

– Твой метод, бесспорно, подходит для Ан-Забата, – сказал я, сообразив, что обидел собеседника.

Пара слуг принесла подносы с едой – пирожки со свининой, лапшу в устричном соусе, а также жареную зелень и чеснок.

Алебастр рассеянно принялся за еду. Мой желудок заурчал, но я подождал, когда он начнет есть, уважая его роль хозяина и мою – гостя.

– Я хочу, чтобы мы стали друзьями, Ольха, – наконец сказал он. – Голос-Родник – уважаемый человек, но разница в чинах слишком велика для дружбы. Мы с Пеплом неплохо работаем вместе, но он воинственное животное.

– С радостью, Алебастр, – ответил я, думая об Иволге. – Моя жизнь в Ан-Забате будет наполнена делами, но мне совсем не обязательно остальное время проводить в одиночестве. На самом деле я рассчитывал, что ты можешь продолжить мое обучение магии, хотя первое время наша дружба может ограничиваться общими трапезами. Как мне показалось, иметь дело с говорящими-с-ветром будет совсем не просто.

Алебастр небрежно махнул рукой и наполнил мою чашку.

– Да, конечно, но это не должно занимать все твое время. Тут ничего нельзя сделать. Они упрямые и неисправимые люди.

Он вытер лоб носовым платком, поправил очки и посмотрел в окно. – Я думаю, мы уже достаточно поговорили об этой жуткой провинции. Расскажи мне о себе, Ольха. Нам следует лучше узнать друг друга, если мы хотим стать друзьями.

Через месяц, проведенный в Ан-Забате, я начал разрабатывать торговую политику провинции. Я ввел новые налоги на импорт зерна и направил дополнительные финансы на строительство и заполнение новых силосных башен империи, назвав их стратегическим резервом. Защитой против любых будущих попыток говорящих-с-ветром закрыть порты и заставить город голодать.

Как и сказал Голос-Родник, моя работа осуществлялась через бумаги и посредников. Каждое утро я просыпался и находил стопку донесений на своем письменном столе. В конце недели к ним добавлялась бухгалтерская книга с суммарными результатами импорта и экспорта. Я писал инструкции своим многочисленным подчиненным в портовых администрациях, палате мер и весов и министерстве доходов, ставил на них личную печать – последний подарок Руки-Вестника – и отдавал Джину, а тот отправлял курьерам, которые разносили мои указания по всему городу. Я никогда не встречался со своими 228 подчиненными. Голос-Родник заявил, что это нецелесообразно.

– Здесь не варварское королевство, где тебе подчиняются только из-за силы твоей личности, – сказал мне Голос-Родник, когда я изложил ему свои опасения. – Кто ты и кто они, не должно оказывать влияния на ваши отношения. Ты их старший брат внутри бюрократии империи. Их обязанность – выполнять твои приказы.

Алебастр и я продолжали наши дружеские встречи, которые неизменно проходили либо в его кабинете, либо в банкетном зале Обильных Напитков, где среди развешенных корзин с изящными львиными зевами порхали колибри.

Через несколько недель Алебастр начал показывать мне выдержки писем, которые получал от своей невесты.

– Тебе не кажется, что она пишет поверхностно? – спрашивал он, вручая мне сочиненное ею стихотворение.

Я постоянно старался заверить Алебастра, что его невеста на высоте, но из-за того, что сам никогда не испытывал влюбленности, чувствовал себя не в своей тарелке.

В конце второго месяца в Ан-Забате моя работа вошла в привычный ритм, и я обнаружил, что текущие обязанности требовали не так много времени, как мне показалось вначале. Обычные донесения и указания подчиненным поглощали все утро, но в большинстве случаев я заканчивал все дела к середине дня. Ан-Забат являлся процветающим портом, однако проблемы, которые мне приходилось решать, почти не менялись от одной недели к другой.

Однажды, через три недели после того, как мне удалось создать стратегический резерв, я получил необычное послание. Оно было написано твердой, но не слишком умелой рукой – его автор научился писать логограммы только в зрелом возрасте; во всяком случае, у меня возникло именно такое впечатление. Более того, на нем не было тетраграммы, удостоверявшей подпись. Само послание было коротким, составленным отрывистыми, короткими фразами, в нем отсутствовали тонкости, которые следовало ожидать в официальных письмах империи.

«Уважаемый министр, – прочитал я. – Налог, который вы ввели, для нас неприемлем. Его необходимо аннулировать. Не забывайте о том, что случается, когда империя переоценивает свои силы в Ан-Забате». Под письмом, написанным фонетическими рунами, стояла дюжина незнакомых мне имен.

Я позвонил в колокольчик, чтобы призвать Джина, который также не узнал имена.

– Я полагаю, что это богатые владельцы кораблей или торговцы, возможно, даже говорящие-с-ветром, – сказал он, не сообщив мне ничего нового.

В Найэне мы периодически получали похожие протесты.

Часто проблему удавалось решить после нескольких коротких встреч, незначительных подарков и простых жестов, позволявших успокоить обиженных.

Я направил целую серию указаний своим подчиненным, велев им выяснить, кто подписал письмо, и постараться успокоить их, не давая того, что они хотели получить, а потом попросил Джина принести мне обед.

Мою трапезу прервал знакомый холодок в легких и жар на коже – след боевой магии, – за которым последовала вспышка молнии. Джин вновь наполнил мою чашку чаем, который я разлил.

– Это всего лишь тренировки Руки-Пепла, – успокоил меня он.

Меня заинтриговали его слова, я бросил незаконченную трапезу и по звуку направился туда, где стража тренировалась в стрельбе из лука. Там я обнаружил Пепла, бегавшего вдоль шеренги лучников. Железная чешуя на его доспехах сверкала на солнце, когда он подпрыгивал в воздух и наносил удары хлыстом боевой магии. Манекен разрывало на части, и солома летела во все стороны.

Он остановился, как только меня увидел.

– Рука-Ольха! Ты сегодня рано освободился от бумажной работы?

– То, что осталось, едва ли можно считать срочным, – ответил я. – Просто я почувствовал след применения в саду магии и не сумел сдержать любопытство.

– Родник и Алебастр забыли, что прежде всего мы солдаты. – Хлыст исчез, как только он расслабил руку. – Я провел три дня здесь, а не в обществе своей прелестной жены. Когда ты в последний раз тренировался в использовании магии?

– Пожалуй, около года назад, – признался я, думая о земле, пропитанной кровью Иволги. – Наверное, больше. По правде говоря, мое обучение магии еще не закончено. Рука-Вестник посчитал, что мне будет лучше продолжить его здесь, в Ан-Забате, где моим наставником стал бы кто-то из вас.

– Ну, даже заброшенный клинок можно наточить, – сказал он, указывая в сторону манекенов. – Покажи мне, что ты умеешь.

Канон оставался на том же месте, где я его использовал в последний раз, в Железном городе. Лабиринт передающих каналов – и ограничивающих – могущество, способное менять мир. Аромат корицы наполнил воздух, когда сила вошла в меня, а потом я ощутил холод использования боевой магии. Молния сорвалась с тетраграммы на моей ладони и разорвала манекен на две части.

Я продолжал использовать канал, и в руке у меня появился клинок. В воздух полетели куски соломенных рук и ног. Я представил лица Яростной-Волчицы и Горящей-Собаки, нарисованные на головах манекенов, сделанных из мешковины, и меня подхватила волна агрессии. Меня окутал запах озона и горелой соломы, а одежда ученого тут же пропиталась потом.

– Похоже, магия подчиняется тебе так же естественно, как поэзия, – сказал Пепел, сжимая мое плечо. – Если все выходцы с Востока так же одарены, тогда не стоит удивляться, что повстанцы у тебя на родине упорно продолжают сопротивление. Четвертый канал – это связывающая магия, а далее – защита. Возможно, я найду время, чтобы тебя учить, если…

– Благодарю, Рука-Пепел, но мне следует сосредоточиться на обязанностях министра, – сказал я, чувствуя, как меня охватывает тревога.

Пепел с заметным удивлением посмотрел на меня.

– Я думал, ты намерен продолжить изучение канона, – сказал он. – Поверь мне, Родник и Алебастр не такие хорошие наставники, как я.

– Я в этом не сомневаюсь, – ответил я, изо всех сил стараясь соблюдать вежливость, но отходя от него на несколько шагов. – Однако сейчас я увидел, как давно я не тренировался и сколь многому мне еще предстоит научиться. Некоторое время мне следует потренироваться самостоятельно, и только потом я попробую обременить тебя своим невежеством.

Пепел собрался мне ответить, но я не дал ему такого шанса. Поблагодарив за уделенное мне время, я быстро ушел. Я хотел учиться, но не у него и не канону.

Как только я воспользовался каноном, то сразу вспомнил о его ограничениях.

Император не собирался давать Рукам знания или понимание, мы оставались лишь инструментами, исполнявшими его приказы, даже если это приводило к тому, что ты не имел права помочь другу избежать смерти.

Рука-Алебастр оказался не самой приятной компанией. Его постоянная меланхолия из-за далекой невесты стала утомительной, и у меня появилось ощущение, что он почти все свое время тратил на сочинения стихотворений для нее. Как министр культуры, он должен был готовить Ан-Забат к первым имперским экзаменам, но когда я как-то зашел в его кабинет, то увидел совсем немного писем – меньше десятой части того, с чем мне приходилось иметь дело каждый день.

Однажды вечером, когда он читал и перечитывал четверостишье о несчастной любви, мое терпение лопнуло.

– Сколько наставников ты привез в Ан-Забат? – спросил я.

Он посмотрел на меня поверх очков.

– Извини?

– Здесь есть перспективные студенты, которые могут успешно сдать предстоящие экзамены? Ты уже организовал приглашения экзаменаторам из Сиены?

– Провинциальные варвары никогда не смогут соперничать с учеными Сиены, – ответил он. – Какое значение имеет, состоятся ли экзамены в этом убогом городе?

– Когда-то Найэн был такой же провинцией, – резко ответил я, чувствуя, что краснею.

Алебастр продемонстрировал доброту ко мне, но неужели он, как и Пепел, считал меня всего лишь выходцем с Востока, пусть и с литературными способностями, которые его развлекали?

Алебастр пожал плечами.

– Пока так и есть.

Я молча повернулся и ушел, он не стал меня звать, более того, не принес извинений, и я утратил последнюю надежду обрести друга в Ан-Забате.

Глава 18. Танцовщица

Я продолжал исполнять свои обязанности, но моя жизнь стала скучной и однообразной, а одинокие прогулки по саду лишь усиливали тоску. Бамбуковые рощи и мерцавшие пруды поглощали огромное количество воды, которую можно было использовать, чтобы расширить зеленые пояса города и ослабить хватку говорящих-с-ветром. Более того, вечное лето Ан-Забата лишало сад времен года, а ритм увядания и обновления не имел динамики. Как могло служить империи это жалкое подобие материковой Сиены?

Монотонность моего существования была нарушена однажды утром отчаянным стуком Джина в дверь моего кабинета, когда я только приступил к работе.

– Я не хотел вас тревожить, ваше превосходительство. – Голос Джина дрожал за закрытой дверью. – Но тут… э-э-э… беспорядки перед воротами цитадели.

Я открыл дверь и обнаружил Джина, который вытирал пот со лба, – его глаза были широко раскрыты, на лице застыла тревога.

– Ну? – сказал я.

– Говорящие-с-ветром – точнее, их лидеры или те, кто так себя называет, – они пришли сюда, – сказал Джин. – К воротам. Их довольно много. Они требуют аудиенции с вами – точнее, с министром торговли. Они не подавали прошения…

– Они сообщили, почему пришли? – спросил я.

– Нет, ваше превосходительство.

Я прошел мимо Джина, меня переполняли вопросы, сердце стучало от возбуждения впервые за последние месяцы.

Говорящие-с-ветром вызывали мой интерес, но мне никак не удавалось их изучить. И вот они сами пришли, чтобы со мной говорить.

Я решил, что будет проявлением нерадивости отказать им в аудиенции, я не исполню обязанности старшего брата огромной империи и должен принять их наилучшим образом.

Джин шагал вслед за мной.

– Следует поставить в известность Голоса-Родника, а также остальные Руки, – сказал он, и я ускорил шаг, чтобы добраться до ворот перед тем, как Голос-Родник перехватит меня и произнесет речь о важности имперской бюрократии. Джин спешил за мной, что-то бормоча себе под нос, – он даже начал задыхаться.

Перешагивая через две ступеньки, я поднялся по лестнице на стену и прошел мимо дюжины стражников, чьи руки уже тянулись к колчанам, где лежали гранаты. Внизу, на площади, выстроились шесть горожан Ан-Забата, четверо мужчин и две женщины. У одной из женщин на бедре висел меч. Другая удивила меня еще больше: я сразу ее узнал по коротким вьющимся волосам и серебристому шарфу на плечах.

– Ты тот, кто нам нужен? – спросил один из пожилых седых мужчин, чей голос с такой же легкостью долетел до верха стены, как разносился по палубе корабля.

Он говорил на сиенском языке с сильным акцентом.

– Я Рука-Ольха, министр торговли Ан-Забата, – крикнул я в ответ, и мой голос прозвучал как тростниковая флейта по сравнению с его зычным баритоном.

Седой говорящий-с-ветром кивнул.

– Меня зовут Катиз. Нам необходимо поговорить, и я охотно сделаю это прямо здесь.

Как только он смолк, я услышал тяжелые шаги на лестнице у себя за спиной, и на стене появился Рука-Пепел, одетый в блестящие боевые доспехи. Он посмотрел на меня, приподняв бровь, и скрестил руки на груди. Казалось, мой вид его удовлетворил, – возможно, он опасался, что неопытность приведет к насилию.

На площади начала собираться толпа, люди осторожно выглядывали из переулков, дверных проемов и окон соседних домов. Не самая подходящая аудитория для деликатных переговоров – которые, я не сомневался, нам предстояли.

– Мой стюард отведет вас в зал для аудиенций, – сказал я. – Там я вас приму.

И вновь Катиз кивнул.

– Ваше превосходительство, это… – запротестовал Джин.

– Джин, будь так добр, – сказал я и прошел мимо него и Руки-Пепла к лестнице.

– Удачи, Ольха, – сказал Пепел и крикнул: – Вы слышали, что сказал Рука! Откройте ворота! И я хочу, чтобы стюарда сопровождал почетный караул. Шевелите задницами!

Стража пришла в движение, а я поспешно, насколько позволяло достоинство, направился к залу для аудиенций, расположенному в центре цитадели.

Прошло всего несколько мгновений после того, как я занял свое место на одном из четырех стульев, стоявших на помосте, накинув на шею шарф министра, как появились говорящие-с-ветром, которых вел сильно нервничающий Джин, и дюжина солдат, руки которых лежали на рукоятях мечей.

– Сожалею, но я настаиваю… прежде чем вы окажетесь в обществе Руки… – начал Джин.

– Нет! – выпалила на сиенском языке женщина с мечом. Затем повернулась к Катизу и продолжала на языке ан-забати: – Я не позволю тебе войти в логово врага без оружия!

– А я и не ждал ничего другого, – вмешался я на ан-забати.

Все призывающие-ветер замерли, услышав, что я говорю на их языке.

Молодая женщина – танцовщица, которую я видел на улице, когда въехал в город, – рассмеялась.

– Он говорит так, словно его рот полон песка! – сказала она. – Но он хотя бы выучил язык. Правителям полезно знать, что обсуждают их подданные, верно?

Джин, который ничего не понимал, умоляюще посмотрел на меня, переведя взгляд от женщины с мечом.

– Все в порядке, Джин, – сказал я. – Пусть стража подождет снаружи.

У меня имелся канон для защиты. И я сомневался, что эти люди пришли в цитадель для того, чтобы учинить резню. Они прекрасно понимали, чего это будет стоить всем – и в первую очередь жителям города.

После коротких колебаний Джин поклонился и увел стражников, пальцы которых продолжали подергиваться на рукоятях мечей, – они явно не привыкли к придворным формальностям.

– Ну а теперь, – начал я на ан-забати и пытаясь принять небрежную позу, хотя кровь отчаянно стучала у меня в ушах, – расскажите мне о своих тревогах, чтобы империя могла их разрешить.

Танцовщица прикрыла рот рукой.

– Пожалуйста, – сказала она на сиенском, сдерживая смех. – Нам нравится, что ты изучил язык Пустыни, но, полагаю, мы все лучше говорим на языке державы, которая нас покорила.

– Нас тревожит империя, – сказал Катиз.

– Что именно? – спросил я, переходя на сиенский, как пожелала танцовщица, хотя меня задел ее сдавленный смех.

– Ты ввел новый налог, – сказал Катиз. – На зерно. Ты наполняешь им силосные башни. Неужели ты думаешь, мы не понимаем, что ты делаешь? И не догадались зачем?

Я вспомнил послание, которое получил несколько недель назад, подписанное неизвестными именами.

– Мне передали вашу петицию, – сказал я. – Значит, вас не удовлетворили те усилия, которые я предпринял, чтобы успокоить вашу тревогу?

– Какие усилия? – спросил Катиз. – Налог следует отменить.

– Иметь зерновой резерв – распространенная практика, – сказал я, мысленно приняв решение наказать чиновников, которым поручил решить эту проблему, – возможно, кого-то придется понизить в должности. – Подобный резерв защитит при нарушении поставок продовольствия из-за голода, войны, засухи…

– Засухи? – спросила танцовщица, и я вновь услышал в ее голосе смех. – Я понимаю, почему ты мог забыть, оставаясь в саду за стенами, что в Ан-Забате не бывает дождей.

– Я имел в виду засуху на материке, – сказал я, стараясь сохранять дипломатический тон. – В таком случае стратегический резерв стабилизирует цену на зерно, пока оно остается в запасе, что не даст голодать беднякам города.

– Если на Востоке будет засуха, мы станем покупать зерно на Западе, – сказал Катиз. – Так было всегда. Давай будем честными друг с другом. Ты это делаешь не ради бедняков; ты готовишься к тому моменту, когда заберешь из портов тех, кто призывает ветер, закуешь их в своих темницах и сделаешь все, что в твоих силах, чтобы мы не смогли оказать сопротивление, как в прошлый раз.

– То есть вы не сможете заставить город голодать, – резко ответил я. – Я должен обеспечить защиту на случай, если поставки продовольствия в город прекратятся. Я забочусь о народе Ан-Забата.

– Народ Ан-Забата! – вмешалась танцовщица. – Что ты о нем знаешь? Ты видел его жизнь? Они не боятся голода – они боятся вас. Выйди в город, и мы покажем тебе народ Ан-Забата.

Я почувствовал, как у меня загорелись щеки. Она почти угадала мой собственный стыд, мои разочарования, связанные с садом. Конечно, она оказалась права, однако моя изоляция от их жизни не была моей виной, а стала следствием ограничений, которые мне навязали. Мне хотелось рассказать ей о запретах Голоса-Родника, оспорить ее косвенные обвинения в праздности, но я не рискнул открыто нарушить правила во время аудиенции.

– Ты осмеливаешься угрожать тому, кто может приказать тебя казнить, – сказал я, направив на нее свое раздражение не самым разумным способом.

Рука второй женщины легла на эфес меча. Я почувствовал, как холодок пробежал по моей спине – пробуждение магии говорящих-с-ветром, хотя воздух в зале оставался неподвижным.

– Да, – резко ответила танцовщица. – Неужели тобой настолько овладело отчаяние, что ты хочешь выяснить, как надолго хватит твоего стратегического резерва?

– Атар, достаточно, – вмешался Катиз. – Шазир, убери руку от меча. Мы здесь не для того, чтобы начать войну, – мы хотим мира.

– И что ты предлагаешь, чтобы мир сохранить? – спросил я.

– Ты создал проблему, – ответил Катиз. – Ты должен ее разрешить.

Я подумал о возможностях, которые у меня имелись, и пришел к решению.

– Я не могу полностью отказаться от стратегического резерва, – сказал я. – Что бы вы ни думали, он служит благой цели и является ключом к стабильной жизни города – бастион, защищающий его от трагедий.

– А мы не можем допустить, чтобы он у тебя был, – сказал Катиз.

Я немного подумал.

– Тогда я отдам его вам, – сказал я.

Говорящие-с-ветром обменялись недоуменными взглядами.

– Считайте это жестом доброй воли, – продолжал я. – Я искренне хочу помочь людям Ан-Забата и обеспечить процветание города. Я буду продолжать взимать налог на зерно, а мои агенты – наполнять силосные башни, но охрана и распределение резерва ляжет на ваши плечи.

Они провели короткое совещание шепотом. Я откинулся на спинку кресла, наблюдая за ними, размышляя над тем, какое обоснование своим действиям дам Голосу-Роднику.

– Я считаю, что это ловушка, – пробормотала Шазир на ан-забати достаточно громко, чтобы я ее услышал.

Катиз бросил на нее суровый взгляд, и они продолжили совещаться шепотом. И все это время танцовщица – Атар – смотрела на меня с нескрываемым любопытством в блестящих изумрудных глазах.

– Ты сиенец? – неожиданно спросила она. – Где ты родился?

– Моя мать найэни. – Я показал ладонь левой руки. – Но вне зависимости от происхождения я Рука императора, верно?

– Может быть, – ответила она. – Но они бы так не поступили. Ты мыслишь не так, как они, найэни, с мудростью, которой не хватает империи.

– А кто ты такая, чтобы стоять рядом с мастерами торговли и вести со мной переговоры? – спросил я. – Я видел, как ты танцевала за деньги на рынке.

Она ответила мне с улыбкой, и мое сердце сбилось с ритма.

– Как я уже говорила, найэни, ты очень мало знаешь про Ан-Забат.

– Хорошо, – заявил Катиз, поворачиваясь ко мне от своих спутников. – Это хороший компромисс, однако мы не потерпим вашего вмешательства в распределение зерна из силосных башен. Возможно, мы захотим использовать резерв, как не понравится империи.

– Договорились, – сказал я, отрывая взгляд от Атар, чувствуя легкое головокружение и некоторую обиду, – мне очень захотелось снова увидеть, как она танцует. – До тех пор, пока мои счетоводы будут в курсе того, сколько пойдет в резерв и сколько вы распределите.

Катиз кивнул и протянул руку, слегка согнув первые два пальца.

– Значит, мы договорились.

Я сошел с возвышения и взял его протянутые пальцы своими. Атар вздернула бровь. Мне показалось, что я слышу, как она говорит: «Ты знаешь язык. Конечно, тебе должно быть известно кое-что о наших обычаях».

Решив свою проблему, говорящие-с-ветром покинули зал для аудиенций.

Атар ушла последней, на пороге она оглянулась через плечо, словно приглашая меня еще раз выйти в город.

Она ушла, оставив в зале аромат лаванды.

Как только говорящие-с-ветром ушли, Голос-Родник призвал меня в павильон Созерцания Лилий. Как и прежде, свет передачи мерцал на его лбу, но на этот раз он предложил мне подойти до того, как прервал ментальную связь с императором.

– Твой творческий потенциал безграничен, – сказал Голос-Родник. – Ты должен простить своих вышестоящих, которые иногда не способны понять тонкости твоей стратегии. Ты не хочешь объяснить, почему ты отдал нашу лучшую защиту говорящим-с-ветром – которую, кстати, сам придумал?

Я поклонился, ведь сейчас я беседовал не только с Голосом-Родником, но и с самим императором.

– Представьте, что конфликт между империей и говорящими-с-ветром перейдет в открытую войну. Что они сделают? – спросил я.

– Закроют порты, – ответил Голос-Родник. – Заставят город голодать. Они так уже поступали в прошлом.

– Верно, – согласился я. – И тогда Рука-Пепел направит гарнизон на захват силосных башен, которые мы так старательно наполняем. Да, сражение приведет к потерям, но говорящие-с-ветром не смогут удержать силосные башни против наших легионов. Они будут вынуждены бросить стратегический резерв, мы его захватим – и он выполнит свое главное назначение.

– Или они могут поджечь силосные башни, – заметил Родник.

– Да, могут, – ответил я. – Но подумайте о людях, Голос-Родник. Одно дело воевать с говорящими-с-ветром, когда они не хотят приводить в движение парусники до тех пор, пока их схваченные соратники не будут освобождены. И совсем другое – наблюдать, как они сжигают хорошее зерно в то время, как дети плачут и страдают от голода. Если говорящие-с-ветром уничтожат стратегический резерв… ну, кладовые цитадели всегда полны, ведь так? Мы спрячемся за стенами, а пламя горящих силосных башен вызовет ярость народа Ан-Забата, и люди перейдут на нашу сторону. И тогда мы посмотрим, как долго смогут говорящие-с-ветром терпеть ненависть собственного народа.

– Ты дал им шанс самим привести себя к гибели, – сказал Голос-Родник.

На его лице появилось встревоженное выражение, словно он нашел какую-то слабость в моем плане, но его сменила спокойная улыбка.

– Хорошая работа, Рука-Ольха. Я рад, что мы не ошиблись, доверив тебе эту должность.

Я поклонился, потому что услышал в его словах эхо мыслей императора, извинился и ушел. Мне следовало чувствовать удовлетворение, когда я шагал обратно в свой кабинет, чтобы возобновить работу с бумагами, – мне предстояло отдать приказ о переходе контроля над силосными башнями Катизу и его говорящим-с-ветром. Однако я пребывал в мрачном настроении весь день, меня преследовало чувство, что я чего-то не учел. Что-то в выражении лица Голоса-Родника или в политической ситуации в городе.

К тому же слова танцовщицы не шли у меня из головы – ты очень мало знаешь об Ан-Забате, – а также ее приглашение и изгиб шеи.

К концу следующего дня эти слова постоянным эхом звучали у меня в голове, они насмехались надо мной, пока я занимался обычной бумажной работой и гулял по саду, пытаясь занять свой разум и отогнать прочь неприятные предчувствия, которые появились после визита говорящих-с-ветром.

Когда я гулял по саду, мне на глаза попались носильщики, которые тащили ящики с различными припасами, – они вошли через ворота в стене сада, предназначенные для слуг, и меня посетило озарение. У меня появился способ выйти в город, не спрашивая разрешения Голоса-Родника.

Должно быть, дюжины людей проходили через ворота каждый день, решил я, и они не только доставляли припасы в сад, но также почту, которая непрерывно курсировала между министрами и их подчиненными. Конечно, вернуться обратно в сад будет сложнее, но, когда я вновь оказался в своих покоях, у меня начал формироваться план. Сначала я позвал Джина.

– Я хочу получить одежду в стиле Ан-Забата, – сказал я, как только он вошел, постаравшись скрыть волнение под маской холодного отчуждения.

– Могу я спросить зачем, ваше превосходительство? – сказал он.

– У меня сложилось впечатление, что она больше подходит для данного климата, чем это, – ответил я, тряхнув рукавами. – В моих комнатах очень душно днем.

– Понятно. – Джин слегка наклонил голову. – Могу вас заверить, ваше превосходительство: несмотря на то что одежда Ан-Забата действительно хорошо подходит для пустыни, но гардероб, который я подобрал для вас, сделан из лучшего шелка и годится не только для местного климата, но и соответствует достоинству вашей должности.

– А от вышивки у меня все чешется, – проворчал я. – Я не привык к серебряным и золотым ниткам. Неужели мне следует одеваться так, словно мне в любой момент придется принимать императора? Нет, обычный халат с поясом меня вполне устроит.

Джин заморгал, ему никак не удавалось сохранить спокойствие.

– Вы хотите одеться как слуга, ваше превосходительство?

Я вздохнул и заговорил с легким раздражением.

– Ну, пусть на халате будет немного красного и серебряного шитья на рукавах, если тебе так хочется.

– Ваше превосходительство, я…

– Как мой стюард, ты должен приносить мне все, что я попрошу, разве не так? – осведомился я. – Неудобства мешают мне в работе, а речь идет о благе империи. Сделай, как я сказал. Чем скорее я надену то, в чем мне станет легче дышать, тем раньше смогу оценить новые налоги на импорт.

После недолгих колебаний он поклонился и ушел, и в тот же вечер вернулся с кипой одежды в руках и виноватым выражением лица.

В тут ночь я почти не спал, однако встал с восходом солнца, чтобы сразу надеть халат, который мне принес Джин, и наконец выйти в город. Я был настолько возбужден, что едва не забыл взять со своего письменного стола запечатанный воском футляр с донесением. Он имел большое значение для возвращения: послание для Руки-Ольхи станет моим пропуском через ворота для слуг в конце дня.

У меня хватило здравого смысла захватить с собой пару рабочих перчаток, которые я стащил из незапертой кладовой с садовыми инструментами. Едва ли обычные горожане могли понять, кто я такой, но они наверняка узнают тетраграмму на моей левой ладони по знаменам, что развевались над обелисками.

Я завершил маскировку, стянув волосы в хвост, что должно было помешать узнать меня стражам у ворот или слугам, – к тому же они едва ли поверили бы, что я способен так себя унизить.

Как и следовало ожидать, оба стража у ворот пропустили меня, не глядя в мою сторону, хотя сердце отчаянно колотилось у меня в груди, когда я открыл ворота и вышел в шумный городской переулок.

После тихого уединения сада Ан-Забат меня ошеломил. От утрамбованной земли на улицах, заполненных толпами людей, поднимался горячий воздух, кто-то громко торговался из-за цен, зрители приветствовали уличных актеров. Когда я приближался к оазису, рев падавшей из сосуда Нафены воды заглушил все остальные звуки и меня окутали запахи сушеного, сдобренного специями мяса, масла, соли и сахара, вони животных, пота и нечистот.

Я начал погружение в культуру Ан-Забата с изучения прилавков с едой, разбросанных по рынку оазиса. Сначала баранина с черным перцем, приготовленная на открытом огне так, что сок капал с вертелов. Затем чашка с солеными оливками, аромат которых ударил мне в нос. Я переходил от одного прилавка к другому, наслаждаясь яркими картинами рынка, – люди торговались из-за рулонов ткани, продавец фруктов бросал свирепые взгляды на стаю детишек в потрепанной одежде, жонглер подбрасывал в воздух ножи, те описывали в воздухе ослепительные дуги, а тощая обезьянка с корзинкой, медленно наполнявшейся монетками, бегала между зрителями.

Некоторое время я стоял в тени Нафены, разглядывая статую.

В высоту она почти не уступала сверкавшим обелискам, возвышавшимся над городом, – как мне показалось, установленным на каждом перекрестке. Если воды Благословенного Оазиса действительно стали результатом древнего и необычного волшебства, фонтан Нафены должен был оставить след, сравнимый с магией императора. Однако я ничего не почувствовал рядом со статуей и бассейном.

Я постарался утешиться кулечком фиников с медом и продолжил прогулку по рынку, надеясь, что меня посетит озарение и я пойму, в чем состояла загадка оазиса, когда ощутил внезапный холодок на затылке. Я повернулся и увидел рябь в воздухе, подобную свету на стекле, потом на солнце вспыхнули шелковые шарфы.

Атар, танцовщица.

Сила вытекала от спиральных татуировок на тыльной стороне ее пальцев.

Ее руки описывали круги, она ткала ветер, точно нити гобелена, заставляя шарфы парить в воздухе, словно по собственной воле. Когда я смотрел на нее, мне в голову пришли две нелепые и одновременно волнующие мысли. Во-первых, она была человеком, у которого я мог бы учиться по-настоящему, за пределами застывших структур канона. А вторая мысль заставила меня вздрогнуть, когда Атар развернулась, отбросив волосы за спину, и наши взгляды встретились.

Ее изумрудные глаза широко раскрылись от удивления, и следующие несколько движений получились скованными и неуверенными, но почти сразу она восстановила прежний ритм танца и продолжила его до последнего шага, потом поклонилась под оглушительные аплодисменты и звон монет, наполнивших корзинку у ее ног.

И все это время она не спускала с меня взгляда.

Если бы я сумел отвернуться, что могло бы пойти иначе? Быть может, мир не изменился бы?

Атар взяла корзинку, а ее зрители разошлись и слились с рыночной толпой. Она двигалась в реке тел с той же грацией, с какой танцевала, подошла ко мне, прищурилась и слегка склонила голову.

– Министр торговли, – приветствовала она меня на сиенском, позвякивая монетами в корзинке. – Ты здесь, чтобы взять налог с бедной уличной танцовщицы?

– Я надеялся найти ответ на вопрос: почему уличная танцовщица пришла вместе с говорящими-с-ветром, когда они явились во дворец, чтобы обсудить свои проблемы с империей, – ответил я на ан-забати.

Она рассмеялась, и эти звуки оставили во мне след, подобный магии.

– Я уже говорила, что ты многого не знаешь, – сказала она, переходя на свой язык. – Должна признаться, я не ожидала, что ты примешь мое приглашение.

– Мы оба больше, чем кажется на первый взгляд, – сказал я. – И, как ты правильно заметила, мне нужно многому научиться в Ан-Забате. Ты согласна стать моей наставницей?

– Ты думаешь, мне нечем заняться и я готова стать твоим проводником? – спросила она, глядя на меня так, словно я нанес ей невероятное оскорбление.

Я замолчал, пытаясь придумать резкий ответ, меня сбила с толку внезапная перемена в ней и непонятное удивление, которое Атар во мне вызвала. Увидев мое смущение, она снова рассмеялась, а потом развернулась на каблуках и зашагала в сторону города.

– Тогда пойдем со мной, – предложила она. – Лишь немногое из тайной правды Ан-Забата можно отыскать на рынке.

Атар повела меня через лабиринт переулков и узких улочек, дальше в город. Скоро дома, мимо которых мы проходили, начали носить шрамы покорения: зазубренные следы пламени боевой магии, глиняные кирпичи, выбитые ударом меча, здания, разрушенные химическими гранатами.

В канавах я видел человеческие отходы. На улицах было по-прежнему много народу, но создавалось впечатление, что жизнь покинула большинство встреченных нами людей. Они шли, опустив плечи, или сидели в дверных проемах с бутылками и трубками, над которыми, извиваясь, поднимался сладкий синий дым. Атар вложила несколько монеток в руки нищих и оборванных детей. Она не пыталась спрятать деньги, которые несла в корзинке с рынка, и явно не опасалась грабителей.

Ну а я постоянно боролся с желанием оглянуться, чтобы убедиться, что никто не собирается вонзить мне в спину нож. Я заметил двух крупных мужчин, одетых в белые халаты и с мечами на бедрах. Когда я заметил их в первый раз, мое сердце наполнил страх, поскольку они были вооружены в стиле Ан-Забата. Возможно, являлись сообщниками Атар и не исключено, что собирались похитить Руку императора, чтобы получить за него выкуп.

Или это были разбойники, которые поняли, что я здесь чужак, и ждали подходящего момента, чтобы напасть, как только я окажусь в более тихом месте.

Однако после того как я сумел разглядеть их более внимательно, мой страх усилился, только теперь меня преследовали совсем другие опасения.

Я заметил под капюшонами лица сиенцев, а походка выдавала сиенских солдат.

Значит, стражи из цитадели следили за мной с того момента, как я вышел за ворота. Они почти догнали нас – очевидно, их охватил такой же страх, какой испытывал я.

Видимо, мой план оказался не таким удачным, как я думал. Их послал Голос-Родник или Джин? Стюард обладал некоторой властью над охраной. Несмотря на то что меня ждал неприятный разговор с кем-то из них после возвращения, сейчас я ничего не мог сделать с нежелательным сопровождением.

– Здесь и раньше царила нищета, – сказала Атар, снова привлекая мое внимание к тому, что нас окружало, – но Ан-Забат не был так безнадежно запущен. Многие люди имели постоянную работу, хотя платили за нее мало. Только говорящие-с-ветром сумели сохранить свой прежний образ жизни.

Я остановился у входа в переулок и не мог оторвать взгляда от ребенка, который, стоя на четвереньках, внимательно смотрел на груду мусора.

Из мусора выскочил желтый грызун. Ребенок попытался его схватить, но грызун вырвался из его рук и убежал.

– Я изучал бухгалтерские книги, – сказал я, отводя взгляд от несчастного ребенка. – Ан-Забат – процветающий порт. Через город проходит огромный поток денег, больше, чем через любую другую провинцию империи.

– Точное описание, – ответила она. – Денежный поток проходит через город, как вода по каналам из Благословенного Оазиса, но лишь малая его часть остается здесь. После покорения Ан-Забата местные купцы лишились права на торговлю – его передали конкурентам из Сиены. Говорящие-с-ветром Ан-Забата доставляют товары в город и вывозят из города. Посредники из Ан-Забата покупают и продают их на рынке, и самые удачливые зарабатывают себе на жизнь, но главную прибыль получают сиенцы, забирая себе все, что создано трудом местного населения. И город постепенно умирает.

Мы шли дальше, наблюдая бесконечные сцены отчаяния и страданий. Молодые парни дрались из-за сушеного мяса. Отцы рвали хлеб на мелкие кусочки, раздавая их детям и ничего не оставляя себе. Изможденные матери прижимали к груди детей, смотревших на нас пустыми глазами.

Я уже видел нечто подобное в Железном городе, но он подвергся осаде и страдания жителей являлись следствием хаоса и войны. Кому из моих подчиненных следовало написать об этом – ведь, несмотря на целые состояния, проходившие через руки торговцев на Большом Рынке, дети голодали всего в часе от центра?

Мне бы следовало это знать. Я видел бухгалтерские книги, знал имена импортеров и экспортеров, которые владели товарами, проходившими через Ан-Забат. Имена сиенцев.

– Я сожалею, – сказал я.

Она склонила голову набок.

– О чем?

– О своей роли в их страданиях, – ответил я.

– Ты министр торговли, – сказала Атар. – Ты находишься в самом центре происходящего.

Ее слова больно ужалили меня и заставили покраснеть.

– Империя дает тебе задание, и ты его выполняешь, Рука императора, – продолжала она. – Ты согласился на это, когда принял назначение. Разве ты не знал, какой будет природа и последствия твоей работы?

Чувство вины усилилось, когда я вспомнил классический трактат «Богатство и Труд», в котором Путник-на-Узкой-Тропе писал, что торговец ничуть не лучше разбойника, если его богатство не поддерживает крестьян и ремесленников, являющихся хребтом империи. Чем я занимался как министр торговли – собирал тарифы и налоги, чтобы платить за сад и роскошь Вечной Цитадели, забирая средства, которые могли накормить детей?

Бо́льшую часть жизни я провел в сравнительном достатке, сначала в садах отца, потом в поместье Голоса Золотого-Зяблика, а теперь в имперской цитадели в Ан-Забате. Конечно, я знал о существовании нищеты, но в мире, где каждый мог улучшить свою судьбу, успешно сдав имперские экзамены, легко не обращать на нее внимания. Но разве могли эти отчаявшиеся дети конкурировать с такими, как Крыло и я, с юных лет занимавшимися с наставниками, которых наняли их отцы. Ведь они целыми днями копались в мусоре и не знали, удастся ли им сегодня поесть.

Я вспомнил Лу Чистую-Реку с симпатией, которой не испытывал прежде. Должно быть, ему показалось жестокой шуткой, что он, сын крестьянина, был вынужден конкурировать за более высокое положение с сыном богатого торговца.

– Неужели тебя удивляет, что многие в городе ненавидят империю? – внезапно спросила Атар, возвращая меня в настоящее.

Мы стояли на пустой площади – возможно, когда-то здесь находился рынок. Теперь же она превратилась в пыльное поле развалин, пустое и темное в сгущавшихся сумерках.

– Ты говоришь так, словно только нас следует винить за их страдания, – сказал я. Что-то мешало мне принять эту одностороннюю теорию. – Ты сама сказала, нищета была всегда. Может быть, до прихода империи Ан-Забатом правили великодушные короли, готовые открыть свои кладовые, чтобы накормить бедняков? А как же говорящие-с-ветром? Они продолжают получать прибыли от торговли, а их борьба с империей привела к тому, что порты были закрыты на год. Как это могло помочь голодающему ребенку?

– Многие погибли в борьбе, – сказала Атар, и в ее голосе появилось ожесточение, – но их смерти были нафнет, и они это знали. Они умерли ради высшей цели. Если империя вытеснит говорящих-с-ветром, это станет концом для всех нас.

– История, которая вполне устраивает говорящих-с-ветром, – сказал я и нахмурился, услышав слово нафнет, которое не встречал прежде.

Но его смысл не вызывал сомнений – упоминание о богине и жертве, которую она принесла, чтобы создать оазис.

– История, основанная на правде, – возразила она. – Говорящие-с-ветром бывают очень далеко, найэни. Они видели, что происходит, когда империя сжимает кулак.

Ее взгляд остановился на чем-то у меня за спиной и стал еще более жестким.

– Ты помог нам, передав в наше распоряжение силосные башни, – продолжала она. – Это хороший поступок, и твоя доброта стала единственной причиной, по которой я рассказываю тебе правду, – надеюсь, что ты меня выслушаешь. Я готова показать тебе больше, если ты захочешь. Встретимся на закате на рынке, через две ночи. И приходи один.

Она пересекла пустую площадь и свернула на другую узкую улицу. Солнце уже село, и казалось, будто город нарисован черными и пурпурными чернилами. Когда она исчезла из виду, я повернулся и увидел белые бесформенные фигуры на границе площади, вокруг больше никого не было.

Я вздохнул и махнул рукой, чтобы они ко мне подошли.

– Надеюсь, вы считали повороты, – сказал я. – Я понятия не имею, где мы находимся.

Глава 19. Призывающий-огонь

Следующие два дня тянулись невероятно медленно, точно перегруженная баржа. Мои утренние бумаги никогда не казались мне такими простыми и рутинными, хотя теперь я лучше распознавал процветание сиенцев и лишения Ан-Забати, которые мне бы следовало увидеть раньше. Две мысли занимали мой разум, кружась друг возле друга: возбуждение перед предстоящей встречей с Атар и неприятный вопрос: как отнесется Голос-Родник к моему походу в город?

После того как прошел полдень второго дня, я получил ответ.

На этот раз он пришел ко мне, что само по себе служило поводом для тревоги. Я заканчивал дневную работу и уже начал планировать вечерний побег из цитадели, когда услышал жалобный голос Джина. Затем дверь распахнулась, и в мой кабинет шагнул Голос-Родник.

– Рука-Ольха, – сказал Голос-Родник с блаженной улыбкой на устах и сложив на груди руки в широких рукавах. – Я услышал от обожающих посплетничать солдат, что ты провел день, изучая город в компании танцовщицы. Как получилось, что я узнаю об этом не от тебя, ведь… такая необычная деятельность?

Значит, стражников послал за мной Джин. Или Родник хотел скрыть, что установил за мной слежку. В последнем случае почему он ждал два дня, прежде чем ко мне прийти?

– Я считал, что это не стоит вашего внимания, – сказал я, воспользовавшись доводом, который придумал заранее. – Я уверен, что оказался не первым министром торговли, которого заинтересовала обычная жизнь и рынки людей, которыми он управляет. Танцовщица предложила стать моим проводником для прогулки по городу, и я согласился.

– И твоя прогулка включала посещение не самых приличных кварталов? – продолжал наступать Родник.

– Верно, – не стал возражать я. – Но Путник-на-Узком-Пути писал: «Наиболее объективная правда несет в себе красоту для честного человека». Я хочу проводить политику, которая приведет к тому, что город станет процветающим как никогда прежде, Голос-Родник. Я не смогу исправить недостатки и победить слабости, если их не увижу.

– Вполне возможно, – ответил Родник, – но мы уже обсуждали твои посещения города, и я предельно ясно дал понять, как к этому отношусь.

– Я не вышел в город официально как министр торговли или Рука императора, – ответил я. – Престиж моей должности не пострадал. Я не нарушил правил приличия. Ничего не случилось – я лишь погулял по городу, чтобы лучше его понять.

– Тебе недостаточно донесений твоих подчиненных? – спросил Голос-Родник. – В таком случае уволь их. Найди других, которые будут лучше.

– Есть вещи, которые я могу увидеть, а мои подчиненные – нет, – твердо сказал я. – Я получил данную должность, Голос-Родник. И у меня должна быть возможность выполнять свои обязанности наилучшим образом, а для этого необходима вся полнота информации. Я не могу делать свою работу, оставаясь стреноженным, и, если вы намерены запретить мне выходить в город, боюсь, у меня не будет движения вперед, придется подать в отставку и искать место в других провинциях империи хотя бы для того, чтобы сохранить репутацию.

Он смотрел на меня, возможно считая, что я блефовал, – мне пришел в голову тот же вопрос, пока я не сводил с него глаз, надеясь, что лицо не выдаст мое волнение. Если я действительно подам в отставку, то, скорее всего, путь в Академию будет для меня навсегда закрыт. И мне придется провести остаток жизни в каком-нибудь тихом уголке Сиены, разбирая торговые споры и лишившись возможности творить магию, не говоря уже о постижении глубин мастерства.

– Я рассчитываю, что ты будешь держать меня в курсе, – сказал Родник, и я почувствовал облегчение. – И я больше не желаю узнавать о твоих действиях, какими бы они ни были, от случайных людей. Ты молод и занимаешь свой пост недавно; ко всему прочему, полон энергии – и это достойное качество. Я надеюсь, что ты поставишь меня в известность, если совершишь нечто подобное в будущем?

– Конечно, – заверил я Голоса-Родника. – Если вы не против, я намерен вернуться в город сегодня вечером. Некоторые части города необходимо наблюдать ночью, так сказала мне мой гид. И я бы хотел это сделать сегодня.

Голос-Родник наморщил лоб, хотя морщины никак не повлияли на тетраграмму, нанесенную на него.

– Возможно, она заманивает тебя, Рука-Ольха, – сказал он. – Это распространенная тактика, весьма эффективная для таких молодых людей, как ты.

– Вполне возможно, – ответил я, смутившись из-за того, что он прямо заговорил о моем увлечении Атар. – Но я постараюсь сохранить здравый смысл. Ну а если что-то пойдет не так, я способен себя защитить.

– И ты, конечно, возьмешь с собой охрану.

– Если вы настаиваете, Голос-Родник, – осторожно сказал я. – Те, кто сопровождали меня в прошлый раз, действовали… слишком явно, и я опасаюсь, что город не откроет мне своих тайн в их присутствии. А я хочу увидеть его таким, какой он есть в действительности.

– Это идеи твоего гида? – спросил Родник.

– Да, это ее предложение, – признал я, – и я согласился.

– Гулять по улицам ночью в компании женщины…

Он тяжело вздохнул, покачал головой и улыбнулся.

– Необычный подход – по меньшей мере. То, что ты намерен сделать, находится на границе нарушения норм. Я надеюсь, что ты спрячешь свою тетраграмму, чтобы избежать слухов о флирте министра с танцовщицей?

Я почувствовал, что краснею.

– Конечно, – ответил я, – и…

Голос-Родник поднял руку.

– И флирт это – Алебастр именно так думает – или нет, тебе нет нужды ничего объяснять. Когда-то и я был молодым, очень давно, – хотя сейчас в это трудно поверить. И я думаю, что есть польза в том, чтобы все увидеть своими глазами, а не только получать информацию из донесений и бухгалтерских книг. Так что ладно. Ты можешь провести свое… расследование, если считаешь нужным. Кто знает? – Теперь он заговорил как заговорщик. – Девушка может увлечься тобой; быть может, у нее есть собственные секреты. Я уверен, что говорящие-с-ветром проводят время с такими женщинами. Она может знать то, что окажется полезным для империи.

– Да, вполне возможно, – сказал я. – Благодарю вас, Голос-Родник. Я буду держать вас в курсе и расскажу обо всех своих открытиях.

Оставшаяся часть дня прошла как-то незаметно, хотя я невероятно волновался. Когда спустились сумерки, я надел местную одежду, натянул перчатки и предупредил Джина, чтобы он не ждал меня до утра.

Атар сидела на краю Благословенного Оазиса, поставив на колени корзинку с монетами. Она явно обрадовалась, увидев меня, и я почувствовал волнение, как только это заметил.

– Я уже собиралась уйти без тебя, – сказала она.

– Рука императора никогда не опаздывает, – заявил я. – На самом деле, ты должна гордиться, что я пришел на встречу, а не пригласил тебя в зал для аудиенций.

– Ну, я бы не пришла, – ответила она и соскользнула с края фонтана, так что зазвенели монеты в корзинке, а локоны окутали лицо.

Она вгляделась в толпу у меня за спиной и улыбнулась, убедившись, что я пришел один.

– Ну, нам нужно не опоздать на встречу, – сказала она.

Наш извилистый путь привел к обелиску, стоявшему на крыше большого двухэтажного здания. Жаровня на площади перед домом отбрасывала глубокие тени на покрытые шрамами, но со следами поспешного ремонта стены из песчаника. Высокий широкоплечий человек стоял на страже у двери. Я ее не узнал, пока она не вытащила саблю из ножен.

– Убери, Шазир, – сказала Атар.

– Тебе солнце напекло голову, танцовщица-ветра? – спросила Шазир, не убирая клинок. – Он Рука императора. Мы стояли в его зале для аудиенций всего две недели назад! Зачем ты его привела?

– Он больше, чем Рука императора, – сказала Атар. – Он попросил меня показать ему правду нашего города и пришел один. И то, что он увидит сегодня, не является секретом и не запрещено.

– Верно, – ответила Шазир, – но принадлежит нам.

– Он должен увидеть то хорошее, что сделал, – возразила Атар. – А также то, что будет утрачено, если империя уничтожит Ан-Забат, как все, что сумела покорить. – Атар положила тыльную сторону ладони на плоскую часть клинка Шазир и отвела его в сторону. – Кстати, он гость танцовщицы-ветра. – Ты – клинок-ветра. Война принадлежит тебе, а танец – мне.

У Шазир сделалось кислое выражение лица, но она отступила, убрала клинок в ножны, и я почувствовал, как ее плечи расслабились.

Общество Атар возбуждало, а изучение Ан-Забата оказалось более увлекательным, чем все, что со мной происходило с момента прибытия в город, но я ни на мгновение не забывал, что находился среди людей, имевших все основания ненавидеть империю, и меня защищало лишь влияние Атар, мои собственные способности и угроза мести империи, если мне будет причинен вред.

Внутри здание было просторным, с одним большим залом со сводчатым потолком; на балкон и в маленькие комнаты наверху вела лестница, помещение освещали четыре канделябра, расположенных в углах. Несколько дюжин человек толпились вокруг низких столиков, еще двадцать или тридцать стояли друг за другом вдоль одной из стен. Старик разливал жидкий суп в их деревянные миски. Бледные очертания женской фигуры у него за спиной указывали место, где когда-то находилась статуя. Несколько женщин в простой одежде цвета голубого неба и весенней воды следили за очередью и давали монетки самым жалким на вид посетителям.

– Прежде здесь находился храм нашей богини, – объяснила Атар. – Не все обелиски стоят на таких местах, но многие. Когда империя воевала с говорящими-с-ветром, отсюда вынесли все украшения.

Храм Пламени был совсем другим, но, когда я смотрел на силуэт на стене и высокий сводчатый потолок, я испытал такое же ощущение, от которого слабели колени, как в первую ночь, когда бабушка привела меня на встречу с волчьими богами.

– Я читал историю Нафены, – сказал я. – Она не похожа на богов Найэна. Они дикие, опасные и жестокие, – но бывают и добрыми.

– Она была женщиной до того, как стала богиней, – сказала Атар. – Женщиной, одаренной огромной силой, которая угрожала богам, поэтому они запретили Нафене ее использовать. Однако она научила нас всему, чему могла, а ее последний дар нам – этот город. После чего она вознеслась, чтобы встать вровень с богами, прежде ее ненавидевшими.

– Она создала оазис, верно? – спросил я. – Это поразительно. Чистая магия, но она не оставила следа в нашем мире.

– Да, поразительно, – согласилась она с иронией. – Катиз, говорящий-с-ветром и владелец дюжины кораблей – а также покровитель этого места, – кормит бедняков в память Нафены уже много лет. В последнее время порции стали немного больше благодаря зерну из твоих хранилищ.

Атар подошла к одной из одетых в голубое жриц, которая взяла у нее корзинку с монетами, поднялась по лестнице и скрылась из виду, а я понял, что Катиз обошел меня. Если у говорящих-с-ветром появится повод закрыть город и сжечь силосные башни, люди будут винить империю, а не тех, кто кормил их все это время. Я считал себя умным, но Атар оказалась права: я очень мало знал об Ан-Забате.

Как ни странно, эти мысли не вызвали у меня тревоги, лишь возникла знакомая обида, какая бывает после проигрыша умелому противнику в Камни. Сладость с горьким привкусом, напомнившая мне о множестве ночей, проведенных за доской, с вином и парой разномастных чашек.

– Ты улыбаешься, – сказала Атар. – Неужели жесткое сердце министра империи смягчилось при виде милосердия?

– Моя цель состоит в том, чтобы помогать людям. Я рад, что Катиз так и поступает, – совершенно искренне ответил я.

Атар с любопытством на меня посмотрела.

– Тебе еще многое предстоит увидеть, найэни. Ты спросил, кто я такая, чтобы стоять рядом с говорящими-с-ветром и вести с тобой переговоры. Ты хочешь услышать ответ на свой вопрос?

– Да, – сказал я.

Она кивнула и повела меня из храма на улицу, мы свернули в другой переулок и оказались возле тяжелой латунной двери в массивной плите из песчаника. За ней я увидел ведущую вниз лестницу. Атар взяла лампу со стены и начала спускаться.

– Что это? – спросил я, задержавшись на лестничной площадке.

– Ты ведь не боишься мертвецов, верно? – спросила она снизу, и ее голос подхватило эхо.

Падавший от ее лампы свет с трудом разгонял царившие вокруг тени. Но там, где мне удавалось хоть что-то разглядеть, возникали черепа – настоящие или высеченные, темнота не позволяла сказать наверняка. Я ускорил шаг и постарался не отставать от Атар, чтобы оказаться подальше от теней.

Мы шли до тех пор, пока у меня не начали болеть ноги и я не утратил чувство времени. Наконец, когда мне уже казалось, что прошли часы, мы остановились возле другой латунной двери, которая открылась в прохладную ночь пустыни. Мы стояли над каньоном из песчаника, и я услышал игру свирели, ситара и барабана. Сияние на восточном горизонте высвечивало обелиски Ан-Забата.

Под нами, в свете полной луны и неба, усыпанного звездами, мужчины и женщины образовали круг возле одинокой фигуры, прыгавшей и вращавшейся в ритме музыки.

– Это Долина Правителей, – сказала Атар, – здесь обитают старые короли Ан-Забата.

Стены долины усеивали круглые каменные двери без ручек. Атар повела меня вниз, к собравшимся, где танцор вернулся в круг, а его место занял другой.

К нам подошел Катиз. Он узнал меня, и по его лицу промелькнула тревога.

– Новые ноги для танца, – сказала Атар.

– Министр торговли империи? – спросил Катиз.

– Тебе известно о добром поступке, который он совершил, – сказала Атар.

Говорящий-с-ветром смотрел на меня, поглаживая густую бороду цвета соломы на концах, а вокруг рта превращавшуюся в серебро.

– Империя обладает невероятной хитростью, – сказал он. – Ты ему доверяешь?

– Не до конца, – ответила Атар, и я ощутил болезненный укол, но тут же отругал себя за глупость. – Но танец – моя вотчина, как корабли – твоя, и я его покажу.

Он поднял руки, сдаваясь.

– Ладно, – сказал Катиз. – Но все, кто входят в круг, должны танцевать.

– Он будет танцевать, – заверила его Атар.

Говорящий-с-ветром бросил на меня последний взгляд и вернулся на свое место в круге. Женщина в центре подпрыгивала на месте, сверкая браслетами.

Атар взяла мое запястье – я вздрогнул, и не только из-за того, что ее рука оказалась прохладной в ночном воздухе, – и люди расступились, давая нам место.

– Ты ведь умеешь танцевать? – спросила Атар.

– Как мне кажется, нам следовало обсудить этот вопрос раньше, – сказал я, не давая себе труда подумать, меня отвлекали движения женщины в центре круга и рука на моем запястье, а также аромат меда, лаванды и соли.

Атар посмотрела на меня, слегка приоткрыв рот, – то ли от удивления, то ли желания рассмеяться.

– Ты хочешь сказать, что умеешь танцевать?

Я указал на себя, как опытный акробат.

– Неужели я похож на человека, который танцует?

Атар рассмеялась, и я ухмыльнулся, как глупец.

– Ну да, найэни, очень похож.

Женщина в последний раз прозвенела браслетами и вернулась в круг. Стоявший слева от нее мужчина шагнул вперед, обнажил кривую саблю, похожую на ту, что носила Шазир, и начал свой танец, вращаясь вдоль круга.

– Он воин-ветра – воин, меняющий ветер, как Катиз, – пояснила Атар. – А перед ним танцевала торговка.

– Значит, не все из них изменяющие-ветер? – спросил я, пытаясь разобраться в терминах.

В сиенском языке было только одно слово, означавшее магию Ан-Забата, ведь империю интересовал лишь один вид ее использования.

– Многие, да. Но большинство – нет. Те, кто способны направлять ветер, ведут танец, но существует множество различных танцев, как и профессий, ведь ветер движет всеми нами. – Она гордо вздернула подбородок. – Моя работа состоит в том, чтобы знать их все и учить им.

Воин-ветра приземлился, взмахнув мечом. Песок в том месте, где промелькнул его клинок, взметнулся вверх, и я ощутил холодок магии на спине.

Он поменялся местами со следующим танцором, молодой домохозяйкой. Она была худенькой, и я подумал о том, насколько полны кладовые в ее доме, однако она танцевала грациозно и энергично.

За ней последовала пастушка, потом крестьянин – редкая и уважаемая профессия в Ан-Забате, – затем пришла очередь говорящего-с-ветром из порта, и так далее. Каждый танец был уникальным, и Атар сказала мне, что они передаются от поколения к поколению.

– До того как Нафена создала Благословенный Оазис, племена нашего народа скитались по пустыням, – продолжала она. – Когда встречались два племени, они танцевали под луной и делились водой, так они узнавали и учились доверять друг другу. Когда-то каждый житель Ан-Забата знал свой танец и хотя бы раз в год делился им с другими, но трудно думать о высоком, когда у тебя пусто в желудке, а голова болит от голода.

Следующий танцор нырнул в песок. Он кружился на месте, затем подпрыгивал и снова нырял вниз, точно дельфин, перескакивающий с волны на волну.

– Кто он? – спросил я.

– Стеклодув, – ответила Атар. – Говорят, что первое стекло сделал великий змей, обитающий на солнце. Сейчас дела у стеклодувов идут хорошо, потому что сиенцы ценят их работу. – Она указала в сторону гробниц в стенах долины. – До вашего прихода нами правили чужаки с Запада. А до них – принцы-купцы, которые платили дань коноводам с Севера. А до них другие – с копьями и солдатами. Правители приходят и уходят, но ветер, богиня и ее народ остаются.

Ее мысль утратила бы истинность, если бы империя сумела прибавить магию говорящих-с-ветром к канону, уничтожив их монополию. Мои размышления нарушил мужчина, стоявший справа от меня, – он закончил танец, вернулся в круг и хлопнул меня по плечу.

– Твоя очередь, – сказала Атар. – Покажи свой танец, найэни. Покажи нам, каков ты.

Все взгляды собравшихся в круге обратились на меня. Несмотря на мою шутку, первые шаги получились у меня медленными, но движения уже давно вошли в мои кости, плоть и кровь – я не мог их забыть. Я закрыл глаза, вспомнил Храм Пламени и как бабушка исправляла положение моих рук, изгиб спины и коленей. Мои руки сжались в кулаки, я пожалел, что у меня не было палок из ротанга, которые я использовал вместо мечей.

Железный танец не имеет ничего общего с ветром. В нем нет вращений по кругу, как у танцоров Ан-Забата, но он также несет в себе наследие людей, боровшихся с правлением империи.

Я подумал, что, быть может, здесь, в Ан-Забате, я смогу сделать первые шаги по новому пути, который никто для меня не выбирал. Тот, что приведет меня к тайне благословения Нафены и глубоким истинам магии, которые я мечтал постичь.

А для того чтобы это произошло, Атар должна была увидеть меня таким, какой я есть, – больше, чем министр торговли, Рука императора или слуга Сиены. Увидеть то, что я не показал даже Иволге.

Говорящие-с-ветром меня не предадут. Они только выиграют от присутствия отступника в цитадели. Сейчас мы находились далеко от города. След моей магии потускнеет задолго до того, как он дойдет до Родника.

И все же в том, что я делал, была опасность, и на мгновение меня охватили сомнения. Страх, что я упустил нечто важное. Что здесь и сейчас сделал слишком большую ставку. Возможно, предчувствие – недостаточно сильное, чтобы заставить отказаться от выбранного курса. Только не в тот момент, когда я повернул голову и увидел глаза Атар, наблюдавшей за моим танцем, и увидел отразившуюся в них возможность – как магическую, так и мирскую.

Такова огромная сила молодых, их готовность рисковать. И в этом заключается их величайшая слабость.

Дуги жара и света и аромат корицы исходили от моих кулаков, когда я исполнял Железный танец, прожигая ткань перчаток и оставляя мои руки – одну с отметками ведьмы, а другую с печатью империи – открытыми. Из толпы послышались восклицания. Барабаны сбились с ритма. Однако мои шаги оставались столь же уверенными, ведь я танцевал не для барабанов.

Я проделал последние шаги, нанес заключительный удар. Огонь, собравшийся на кончиках моих пальцев, покатился по земле. Барабаны смолкли.

– Призывающий-огонь…

Скандирование началось медленно, точно первые пульсации наводнения.

– Призывающий-огонь! Призывающий-огонь! Призывающий-огонь!

Скандирование превратилось в волну, которая накатывала и обрушивалась на меня, пока я шел – мои щеки заливала краска, я и сам был удивлен тем, что у меня получилось, – к своему месту в круге.

– Призывающий-огонь!

Атар улыбнулась, взяла мою правую руку и наклонилась к моему уху.

– Значит, ты больше, чем кажешься. Полагаю, тебе есть что рассказать. Но позднее, сейчас моя очередь.

И Атар, знавшая все танцы Ан-Забата, устроила представление, которое превзошло мое так же, как солнце затмевает звезды.

После того как все пришедшие станцевали, Катиз вышел в центр круга и поднял вверх широкую бронзовую чашу, украшенную серебряной филигранью, похожей на ту, что я видел на обелисках и статуе Нафены в Благословенном Оазисе.

– Свежий ветер обещает воду! – крикнул он.

И собравшиеся ответили:

– Все течет в Ан-Забат!

Он наклонился и выкопал неглубокую ямку. Затем поместил туда чашу так, что лишь ее края поднимались над песком. Потом посмотрел на меня, и его пальцы замерли над пустой чашей. Мое присутствие несло в себе опасность, хотя я и открыл им свою запрещенную магию. Я увидел по его глазам, как он размышлял, оценивая риск моего возможного предательства и то, что мое присутствие могло быть ловушкой, задуманной империей.

Наконец он коротко поклонился мне – маленький жест доверия, предшествовавший откровению, сравнимому с тем, что недавно сделал я.

Сила потекла из него в чашу, потом дальше, в землю. Это было не начало призыва ветра – который я уже хорошо знал, – но нечто, имевшее прохладную, освежающую текстуру.

Струйка воды пролилась на дно чаши. Люди стали подходить к Катизу в центр круга, один за другим они брали чашу в руки и пили.

– Только не надо делать вид, что ты удивлен, – сказала Атар. – Ведь в воде есть воздух, а вода – в воздухе, разве не так?

То, что Атар приняла за удивление, на самом деле являлось пониманием. Тонкая магия, вплетенная в выступление клинка-ветра, и знакомая серебряная филигрань чаши Катиза вместе ответили на вопрос, который преследовал меня с того самого момента, как я впервые увидел Благословенный Оазис.

Я повернулся в сторону далекого сияния Ан-Забата. Там, под обелисками, глубоко под городом, я увидел магию, подобную легкому бризу над спокойным прозрачным водоемом. След чуда Нафены не был вторжением, но необходимой нитью – источником взаимодействия энергий между оазисом, зеленым поясом и населением города. Только теперь, когда я знал, куда следовало смотреть, я сумел почувствовать пробуждение древней силы, которую удерживали обелиски и статуя, помогавшие Ан-Забату жить дальше.

– Пойдем, призывающий-огонь, – сказала Атар и взяла меня за руку. – Теперь пришел наш черед пить.

Глава 20. Форма ветра

– Я принес рисовую кашу и чай из женьшеня.

Джин со стуком поставил поднос на прикроватную тумбочку, пересек комнату и одним движением сдвинул в сторону штору, закрывавшую окно.

– У меня нет похмелья, – сказал я, моргая в потоках света позднего утра.

– Вы легли спать после рассвета, – заметил Джин. – В третий раз за месяц.

В последние несколько недель Джин стал более дерзким и обращался со мной как с эгоистичным ребенком, а не со старшим братом в огромной семье империи. Умом я уже с подозрением относился к понятиям уместности и иерархии, в особенности учитывая, что они помогли изолировать сиенских правителей Ан-Забата от проблем простых людей. В конечном счете строгое соблюдение правил приличия лишило бы меня возможности увидеть то, что происходило в городе. Однако после детства и карьеры, полных правил о том, кто должен склоняться перед кем, его тон вызывал у меня раздражение.

– Я занимаюсь изучением города, – сказал я Джину. – Сам наблюдаю за экономикой, чтобы проводить наиболее успешную политику, и мы это обсуждали с Голосом-Родником.

– В самом деле? – спросил Джин, который расставлял посуду для моей трапезы. – И насколько полезным оказалось изучение?

– Я видел, как дети охотятся на крыс. Матери и отцы голодают, чтобы их ребенок получил хоть что-нибудь съестное.

– Дети охотятся на крыс во многих городах, ваше превосходительство.

Я старался говорить ровным голосом, несмотря на раздражение, которое он вызывал своим поведением, – и в еще большей степени строением империи, которое он, казалось, был готов защищать.

– Разве мудрец Путник-на-Узком-Пути не написал: «Человек, чьи богатства получены путем страданий несчастных, и вор, окружающий себя чужой роскошью, очень похожи и заслуживают равного презрения»? А как же быть с империей? Как быть… – Я показал на мои шелковые простыни, дорогие картины на стенах, а также нефритовые, золотые и мраморные украшения в спальне. – Как быть со всем этим? Чем я лучше вора, живущего в роскоши, в то время как дети голодают?

Мои слова повисли в воздухе, и я понял, каким абсурдным показались ему мои слова. Они бы и мне показались абсурдными, если бы не Железный город и Атар. И не моя бабушка, которая открыла мне другой взгляд на мир, когда я был слишком молод, чтобы оценить значение ее дара.

Джин поджал губы. Когда он заговорил, в его голосе я впервые услышал предупреждение.

– Почему я ваш слуга, а не мертвец, как многие другие оборванцы Сор-Калы, Каменного города, где я родился? Перед нами открываются пути, ваше превосходительство. Не все они одинаковы и далеко не каждый заканчивается хорошо, но мы должны следовать по ним, как того требуют долг и правила. Эта истина, которую на тяжком опыте постигают в Тоа-Алоне.

Распространенная защита лицемерной империи, но сейчас я не желал слышать ничего подобного. Путь Иволги привел его к смерти в грязи Железного города, но такой конец не был неизбежным. Как гниющие листья и растущие деревья помогают создать узор мира, так действия каждого человека определяют пути, по которым мы следуем. И те, кто обладают властью, такие, как Голоса императора или министры торговли, могут придать этим дорогам новые направления. Я решил, что не стану слепо идти вперед, как прежде, когда привел Иволгу в Железный город, не думая о вреде, который мог причинить тем, кто меня окружал.

– Вы слишком устали после бессонной ночи, ваше превосходительство, – сказал Джин. – Я советую вам устроить себе выходной и отдохнуть.

Я последовал его совету, но следующей ночью вновь отправился в город, где встретился с Атар. Я рассказал ей о моем нетрадиционном воспитании, когда мне приходилось разрываться между уроками бабушки и сиенским образованием, а она, в свою очередь, открыла мне много нового об Ан-Забате и его народе. Конечно, более всего я хотел понять магию Ан-Забата.

– Как Нафена создала оазис? – спросил я, когда мы гуляли ночью по улицам.

Атар как танцовщицу-ветра хорошо знали и уважали во всех уголках города – в тавернах, где отчаявшиеся искали утешения в вине; в переулках порта, где те, кому было больше нечего продать, торговали собой. Атар легко проходила мимо людей, делилась с ними в равной мере монетами и добротой, и везде мы находились рядом с тенью обелиска.

– Это было чудо, – ответила она, – магическое действие вопреки воле богов.

– Да, – сказал я, – но как? Так же, как наполняются чаши, только в более грандиозных размерах? И почему заклинание продолжает работать, хотя после ее смерти прошли столетия?

Казалось, Атар позабавил мой вопрос. Наши разговоры становились более сложными по мере того, как я лучше овладевал языком Ан-Забата, – пусть еще и не свободно, но уже мог спрашивать о понятиях, которые она не хотела обсуждать на сиенском, в котором не хватало слов, обозначающих сложные смыслы.

– С тем же успехом ты можешь спрашивать, почему встает солнце или ветер дует в пустынях или почему там никогда не идет дождь, – сказала она. – Нафена переписала законы природы и запечатала свою волю в камне обелисков. Она сделала мир не таким, каким он был.

Я посмотрел на возвышавшийся перед нами обелиск. Старый песчаник оставался блестящим и гладким, словно его поставили сегодня утром. Теперь, когда я начал понимать магию обелисков, мне уже удавалось чувствовать ее след – легкую прохладу на руках, свидетельство того, что узор стал не таким, каким был бы в противном случае.

– В детстве я сотворил магию, не пройдя надлежащего обучения, – сказал я. – Моя бабушка еще не оставила на мне своих отметок, но я ощущал зыбь ее заклинаний и сам имел возможность прикоснуться к силе. Мне казалось, что для меня открыты все возможности. И всю свою жизнь я пытался понять это чувство. – Я указал в сторону обелиска. – Это первое, что мне довелось увидеть с тех пор, близкое к мощи, которую я тогда испытал.

Я не стал упоминать императора, чья постоянно передававшаяся энергия питала его Голоса и Руки и являлась горой, возвышавшейся над узором мира. Обелиски были чудом, но от них у меня не возникала внутренняя дрожь, они не наполняли мое сердце ужасом и благоговением.

Атар потерла предплечья со спиральными татуировками – знаками ее магии.

– Ты говоришь о том, с чем мы встречаемся время от времени, – некоторые дети способны чувствовать рябь от призыва-ветра. Их выбирают в качестве говорящих-с-ветром или клинков-ветра и ставят пометки с самых юных лет. Творить магию без таких пометок – значит, выходить на территорию, которую боги ревностно охраняют. Нафена заключила договор, чтобы мы могли обладать силой, защищенной от божественного гнева.

– В историях, которые рассказывала моя бабушка, боги сами подарили ведьмам Найэна свои метки, – сказал я.

Атар задумалась.

– Быть может, твои боги добрее, чем наши, – они все еще испытывают зависть, но готовы поделиться с нами малой частью своей силы. В пустыне мы знаем, что небо и песок в лучшем случае равнодушны, а в худшем хотят нашей смерти.

Я подумал о волчьих богах, их оскаленных пастях и огненных глазах, которые долго наблюдали за мной из темных углов моих кошмаров. К счастью, после моего последнего визита в Храм Пламени они прекратили это делать.

– Я не думаю, что это так, – ответил я. – Может быть, у ведьм Найэна был такой же покровитель, как Нафена, но со временем его забыли.

– Возможно, – задумчиво сказала Атар. – Но, если так, тогда это наполняет меня глубокой печалью. Нам нельзя забывать тех, кто старался улучшить мир. Пойдем, призывающий-огонь. Мне еще многое нужно тебе показать.

Следующие месяцы прошли в водовороте событий. Днем я отслеживал тарифы и налоги, занимался обменными курсами и потоками товаров, прибывавших и покидавших город, как делал прежде. А в последний день каждой недели покидал цитадель.

Атар рассказала мне о своем детстве: она была дочерью говорящих-с-ветром. Ее отец погиб во время сражений с империей. Мать, получившая серьезные ранения, вскоре умерла от болезней и недостатка еды, и четырнадцатилетняя Атар осталась сиротой с десятилетним братом на руках.

Хотя мать начала учить ее тому, как изменять ветер, у нее не было корабля, и в хаосе охоты империи на говорящих-с-ветром и ответного восстания она оказалась одна на улицах города.

– Я знала свой танец, – рассказала мне Атар, – и выучила другие, наблюдая за выступлениями разных людей в Долине Правителей. Так я получила возможность зарабатывать на жизнь, и к тому моменту, когда Катиз увидел меня на рынке, у меня уже в городе появились почитатели. Он убедил Фалму – она являлась танцовщицей-ветра – стать моей наставницей. Когда она вернулась в песок, я стала исполнять ее обязанности.

– А где сейчас твой брат? – спросил я.

Она посмотрела в сторону горизонта.

– Однажды, незадолго до того как я начала танцевать на рынке, я вернулась домой и не нашла его там. Несмотря на помощь Катиза, мне не удалось его найти. Быть может, голодный и отчаявшийся, он сбежал, чтобы присоединиться к команде парусника. Возможно, нашел смерть от ножа разбойника или имперского копья. Кто знает?

Мы начали посещать Долину Правителей, и Атар учила меня танцу писцов ан-забати, а потом торговцев. Она показывала мне шаги и смеялась, когда я неминуемо совершал ошибки.

– Рано или поздно мы сделаем из тебя танцора, призывающий-огонь, – с улыбкой повторяла она и исправляла изгиб моего колена или линию руки нежным прикосновением.

Не раз я с трудом удерживался от сознательных ошибок, чтобы увидеть ее улыбку и дать повод оказаться рядом.

В третий месяц после моего первого появления в круге я показал танец-солдата и заслужил аплодисменты. Потом, когда мы шли обратно в катакомбы, а дорогу нам освещали лишь луна и звезды, я попросил Атар научить меня танцу говорящих-с-ветром.

Она остановилась на тропе из песчаника.

– Тайна принадлежит не мне, и я не могу поделиться ею с тобой, – сказала она и продолжала с мягкой улыбкой: – Не отчаивайся, призывающий-огонь. Я помогу тебе заслужить это право.

Когда мы подошли к латунной двери, ведущей в город, лунный свет озарил завитки ее волос. Она посмотрела на меня, и ее глаза показались мне бездонными, как если бы ответы, которые я мечтал получить всю жизнь, обитали в этих глубинах.

Моя грудь наполнилась огнем, и я начал действовать, не думая, следуя за толчком, которому не смог противиться.

Моя рука отыскала ее руку, и я притянул ее к себе. Она мгновенно напряглась – и горевший во мне огонь тут же погас, а вместе с ним рассыпалась едва появившаяся надежда. Конечно, она не хотела меня так, как ее хотел я. Впрочем, мы могли стать друзьями, и, хотя я разделил с ней тайны, за которые меня могли убить, я оставался министром торговли и Рукой императора.

Я был больше чем сиенец, оставаясь при этом сиенцем.

Я отпустил ее. Моя тетраграмма сверкнула в темноте.

– Извини, – пробормотал я, пытаясь отыскать слова, которые могли исправить мою импульсивную ошибку. – Я подумал…

– Что ты подумал, призывающий-огонь? – резко ответила она. – Что я могу забыть о том, кто ты такой? Некоторые из нас научились обуздывать свои желания. Ведь они нередко приводят нас к обманам и опасности.

– Нет, просто я… – И вновь я не нашел слов, как со мной обычно случалось – в Железном городе, или когда Рука-Вестник открыл мой секрет, но сделал Рукой императора.

Всю жизнь мне легко давалась ложь. Правда – а я собирался предлагать ей только правду – вызывала боль.

– С самого моего детства разные люди имели на меня собственные планы, – наконец сказал я. – Моя бабушка хотела, чтобы я воевал против сиенцев. Отец мечтал, чтобы я занял высокое положение в империи. Когда бабушка ушла, у меня остался лишь один путь – к имперским экзаменам, и Рука-Вестник сделал меня Рукой императора.

– Ты мог отказаться, – сказала Атар.

– Разве? – резко ответил я, услышав эхо ультиматума Чистой-Реки в ее словах. Я сделал глубокий вдох и снова заговорил, полный решимости сохранять спокойствие, несмотря на то, что во мне кипел гнев. Но причиной его была не Атар. – Моя бабушка исчезла однажды ночью, решила присоединиться к восстанию, не сказав мне ни единого слова, не говоря уже о том, чтобы предложить к ней присоединиться. Что мне было делать? Самостоятельно отправиться на север, чтобы меня схватили разбойники и за выкуп вернули отцу? До тех пор, пока я продолжал жить в его доме или в доме Голоса Золотого-Зяблика, я не имел никакой возможности принимать решения касательно своего будущего. Только теперь у меня появилась относительная свобода.

– И теперь, когда она у тебя есть, – сказала она, – что ты выберешь?

– Я хочу остаться здесь. С тобой.

– Да? Ты готов принести в жертву комфорт, престиж и власть, чтобы сражаться за чужую тебе землю? Почему?

– Я хочу сражаться рядом с тобой, – сказал я.

Она посмотрела в сторону города, на силуэты обелисков на фоне звезд и бескрайнего пространства неба пустыни.

– Ты оказал помощь беднякам нашего города, – сказала Атар. – За это я тебе благодарна. И за истории Найэна, а еще за то, что обрела более широкий взгляд на мир, – теперь я знаю, что мы не одиноки в нашей борьбе с империей. Но ты всегда останешься здесь гостем, призывающий-огонь.

– Однако именно здесь я чувствую себя дома, – сказал я.

– В самом деле? – спросила она, глядя мне в глаза, и я осмелился почувствовать надежду, но сердце у меня болело и отчаянно билось в груди. – Я видела желание в твоих глазах, как и в глазах многих других мужчин. И, должна признать, что также ощущаю его эхо. Но то, что ты хочешь… – Ее голос стал тихим и печальным, но я уловил гнев в напрягшихся плечах. – Неужели ты думаешь, что я стану женой сиенца, запертой в глубинах поместья?

– Конечно нет! Я…

Она прищурилась, и я смолк.

– Значит, ты захочешь, чтобы я покинула родину и отправилась сражаться за Найэн? – продолжала она. – Или ты бросишь свой народ и снарядишь парусник? Действительно ты любишь меня, призывающий-огонь, или тебе нравится идея третьего пути, ни с сиенцами, ни с найэни.

Я хотел возразить, защитить свои чувства, как если бы обосновывал вопрос сиенской доктрины, но пропасть, возникшая между нами, не давала возможности построить мост. Атар ждала моего ответа, а когда я промолчал, повернулась и ушла. Я ждал, пока она не исчезла за латунной дверью, ведущей в катакомбы Ан-Забата. Только после этого пошел дальше, следуя за эхом ее шагов, пытаясь отыскать слова, которые могли бы передать желания моего сердца, – но мне не удалось их найти, а потом ее шаги стихли, и я вышел один в предрассветный сумрак.

В ту ночь я пережил все мгновения, проведенные с Атар, пытаясь отыскать соломинку надежды, за которую мог бы ухватиться. Взгляд. Касание руки. Ее плечо, которое упиралось в мое, когда мы стояли в круге, ожидая нашей очереди танцевать.

Следующий день я провел, погрузившись в торговые отчеты, пытаясь заставить сердце онеметь при помощи бухгалтерских книг и крепкого чая. Когда я заканчивал дневную работу, представляя долгую бессонную ночь, Рука-Пепел навестил меня в павильоне Шуршавшего в Траве Ветра. Джин едва успел объявить о его приходе, а он уже входил в мою комнату, весело оглядываясь по сторонам.

– В последние несколько месяцев мы почти не виделись, – сказал он, усаживаясь в одно из моих кресел для чтения.

– Мои обязанности отнимают много времени, – рассеянно ответил я.

Он с мудрым видом кивнул.

– Я слышал. Несколько новых налогов, «стратегический резерв», который ты по каким-то причинам решил передать говорящим-с-ветром.

Я ощутил холод, но Пепел был слишком туп, чтобы полностью меня понять.

– Люди в городе голодают, – сказал я. – А полные желудки менее склонны к восстанию.

– Во всех городах люди голодают, – возразил Пепел. – Впрочем, полагаю, выходец с Востока имеет лучшее представление о восстаниях. Так или иначе, но ты не закончил обучение канону. Тебе не кажется, что пришло время это исправить?

У меня больше не было ни малейшего желания изучать канон или сражаться за империю, что могла с легкостью принести меня в жертву – в точности, как случилось с Иволгой, – империю, которая, в соответствии с декларациями своих мудрецов, вела себя жестоко, требуя для себя больше, чем роскошные сады и позолоченные дворцы, оставляя на своем пути руины и голод.

Однако визит Пепла был неожиданным, и я понял, что он испытывал подозрения.

– Ты прав, – ответил я. – Мне не мешает оторваться от бумажной работы.

Он хлопнул меня по спине и повел на площадку для стрельбы из лука. На этот раз мишени оказались другими. Соломенные чучела были одеты в жилеты и свободные штаны простых жителей Ан-Забата, на лицах кто-то нарисовал длинные носы и курчавые волосы – не слишком удачные карикатуры на людей, которыми мы правили.

– Отличные детали, согласен? – осведомился Пепел. – Я приказал слугам сделать их сегодня утром.

– Мне кажется, что это напрасная трата времени и ткани, – осторожно сказал я.

Пепел пожал плечами.

– Может быть, но меня забавляет.

Я подавил вспышку гнева. Разве не является народ Ан-Забата детьми императора? И как это стыкуется с твоим долгом по отношению к младшим братьям и сестрам в огромной семье империи?

Впрочем, я понял, что это очередная проверка. Я почувствовал западню и, хотя у меня не было полной уверенности, сообразил, что мне не следовало говорить о недостатках в его забаве.

– Ладно, – сказал я. – Мы должны брать от жизни все радости, что она нам предоставляет, пусть и самые простые.

Я открыл левую ладонь и вошел во второй канал.

Первое чучело разлетелось в разные стороны осколками тлеющего дерева и обрывками ткани.

Пепел рассмеялся.

– Какой энтузиазм! – воскликнул он. – Но мы здесь не для того, чтобы тренировать боевую магию. Пришло время улучшить твое владение каноном. Закрой глаза, дыши глубоко и потянись к третьему каналу.

Далее день прошел в абсурдных и неудачных попытках овладеть магией связывания. Магия третьего канала вызывала тяжелое ощущение бремени на плечах, и, как бы я ни пытался обуздать ее, веревки света, которые я метал в свои цели, неизменно тускнели, как только я терял концентрацию. Всякий раз, когда я задавал вопрос, Пепел грубо хохотал, хлопал меня по спине и говорил, что со временем я все пойму, тут просто необходима практика, – и он именно так овладел этим искусством. А мне стало очевидно, что Рука-Вестник был далеко не худшим наставником империи.

После нескольких напрасно потраченных часов Пепел предложил мне тренироваться самостоятельно, сказав, что, когда я смогу удерживать нити света до счета «тридцать», сообщить об этом ему.

– До тех пор любые тонкости, которым я попытался бы тебя научить, останутся тебе недоступны, – напоследок заявил он.

Пепел ушел, я сделал еще несколько попыток, а потом вернулся к бумажной работе. Закончив, я послал Джина к Алебастру с просьбой встретиться со мной в Зале Обильных напитков для вечерней трапезы.

Визит Пепла напомнил мне о необходимости поддерживать контакты внутри цитадели, не обращая внимания на то, как сильно меня раздражали мои коллеги. Я понимал, что, если я хотел создать свой собственный путь, мне требовалось рассеять их подозрения прямо сейчас, пока я еще не готов порвать с империей.

Алебастр принял мое приглашение. Хотя никто из нас не стал приносить извинений за спор, который возник во время нашей последней встречи, мы хорошо провели время, обсуждая последнее собрание придворных поэтов, которое невеста прислала Алебастру вместе с обычными письмами. Разговор шел о любви и страсти, что лишь усилило боль у меня в груди, – проникающая рана, которую я нанес себе и Атар. Я попытался получить гораздо больше, чем она могла дать.

В следующую полную луну – четвертую с тех пор, как мы встретились с Атар возле Благословенного Оазиса, – я покинул цитадель через ворота для слуг и в одиночестве направился в Долину Правителей. Когда я вышел из катакомб, музыка танца уже отражалась от стен долины. Я занял место в круге и стал наблюдать, как Атар вращалась в танце, которого я еще не видел. Ее грациозные движения переходили из одной позиции в другую, наполненные печалью, гневом и изяществом. Я опустился на песок, прижал колени к груди и смотрел на нее, поглощенный глубиной чувств, которые она показывала одним лишь поворотом тела.

Как я мог подумать, что такая женщина могла меня полюбить?

Лидер своего народа, повелительница ветра и танца. Женщина, которая могла быть капитаном самого быстрого и изящного парусника во всем флоте говорящих-с-ветром, если бы захотела. И я, чужак, Глупый-Пес, слуга ее врагов, не знающий своего места в мире.

Тень закрыла от меня луну, и с негромким стоном, оберегая одно колено, Катиз опустился на песок рядом со мной.

– Атар не была уверена, что ты вернешься, – сказал он.

– А она этого хотела? – спросил я, чувствуя, как что-то сжалось у меня в груди.

– Думаю, она надеялась, – ответил Катиз.

Он сжал мое плечо большой мозолистой рукой.

Слабое пламя свечи загорелось в моей груди, но вместе с ним появился новый страх.

– Она отвергла меня – и была права.

– Я полагаю, она боится не меньше тебя, – сказал Катиз.

Я с недоумением посмотрел на него, но не увидел насмешки на его загорелом лице.

– В твою первую ночь здесь ты танцевал для нас. Ты показал нам свою магию, сиенцы могли бы тебя за это убить. – Он сжал мое плечо, потом отпустил, выпрямил спину и сложил руки на могучей груди. – Вот почему я тебе поверил, призывающий-огонь. Ты еще не нашел способа сражаться с ними, но показал себя нам и помог. Этого достаточно. Для начала. – Он с улыбкой посмотрел на меня. – Атар сказала мне, что ты хочешь научиться танцу говорящего-с-ветром.

Я расправил плечи.

– А ты готов меня учить? – спросил я.

– Да, – сказал Катиз. – Но не сегодня. Круг нужен для выражения, а не учебы. Какой танец ты станцуешь нам, призывающий-огонь?

Дрожь пробежала по моей спине, когда Атар призвала ветер и позволила ему развернуть шарфы. Они вращались вокруг нее, точно летающие змеи, соединенные воедино, а потом разорвались, чтобы каждый последовал своему спиральному, стремительному пути.

– Я сожалею, – ответил я. – Не знаю, есть ли сейчас во мне танец.

– Есть, – возразил Катиз и кивнул в сторону Атар. – Как у нее. Тебе следовало бы видеть ее в последнюю неделю, с неизменно поникшими плечами и грустным выражением лица. Даже Шазир старалась не попадаться на ее пути. Однако Атар пришла, она танцует и открывает нам правду. Ты также пришел в круг и должен танцевать.

Он встал и протянул мне руку. Я взял ее, еще не зная, какой танец буду исполнять, но не хотел его оскорбить, ведь я пришел в круг, собираясь смотреть, не предлагая ничего взамен. Атар закончила танец, когда мы подошли к кругу. Она посмотрела мне в глаза, а потом отвела взгляд.

Мне очень хотелось заговорить с ней, заверить, сказать, что, пусть она не испытывала таких же чувств, как я, у меня не было ни малейшего желания приносить в жертву нашу дружбу, чтобы избавить от боли свое сердце. Быть может, я видел эхо бабушкиной ярости в Атар, в жесткой линии ее плеч, безупречной защите своей культуры и народа, – я восхищался ею в гораздо большей степени, чем желал.

Была ли это та правда, которую я мог выразить в танце?

Подошла моя очередь. Я и сам не знал, какой танец буду танцевать, но решение пришло, когда я шел в центр круга.

Я начал с Железного танца, первой строки поэмы, которую напишу шагами и жестами, вспоминая день нашей встречи и первую ночь дружбы. Затем в том же порядке, в котором она меня учила, вплел элементы танцев Ан-Забата, делая по дюжине шагов из каждого, пересказывая историю времени, проведенного нами вместе. Свободные, широкие движения писца. Повороты и обратные шаги торговца, выполненные на цыпочках. Точность прыжков солдата. И напоследок ее танец сегодняшней ночью – насколько я смог его воспроизвести, ведь я видел его только однажды и издалека, – с эхом красоты и печали, что оказались мне подвластны. Но вместо шарфов я танцевал с переплетавшимися линиями огня, что поднимались высоко вверх, сверкая и тускнея на фоне ночи. И вслед за светом и моей магией по моей спине стекал холод, а ветер извивался, чтобы наполнить шарфы с серебряным узором.

– Ты танцуешь неправильно, – сказала Атар.

Она схватила мои запястья, придала пальцам нужную форму и снова начала танцевать.

– Следуй за моими шагами, – сказала она; я так и сделал, хотя мне было далеко до ее грации и уверенности. Ее ветер поднимался и слабел, вовлекая шарфы в танец. Мой огонь летел им навстречу, обвивал, создавая двойную спираль ветра, шелка и пламени, что вращалась вокруг нас, наполняя ночь теплом и цветом.

– Однажды Найэн позовет тебя домой, – сказала она без тени усталости в голосе. – Там твое место и твоя война.

– Однажды, – задыхаясь, ответил я. – Но не сегодня.

Она обдумывала мои слова, когда танец развел нас в стороны, а потом снова объединил, и часть печали ушла из ее шагов.

– В таком случае, я могу обещать тебе только сегодня, – сказала она.

– Этого достаточно. – Сердце сжалось у меня в груди – не только от усталости. – Более чем достаточно.

Ее рука метнулась вперед, схватила мою и притянула меня к себе. Мир наполнился запахами лаванды, пота и меда, а потом я ощутил мягкое прикосновение ее губ. Шарфы опустились и накрыли нас, спрятав от круга на момент нашей близости, ведь его могли разделить только мы.

– Значит, сегодня, – прошептала она. – И с надеждой на завтра.

Ночью, когда танцоры напились из чаши Катиза и вернулись в город, он, Атар и я остались. Я следовал шагам, которые он мне показывал, но мои ноги отказывались отрываться от земли, а размашистые движения рук казались неточными и бесполезными. Железный танец научил меня укреплять центр тела, но призыв ветра требовал плавного, непринужденного движения, а Катиз отказывался говорить о магии, пока я не овладел шагами.

Луна уже начала клониться к горизонту, когда я в очередной раз ошибся, делая начальные шаги Танца говорящего-с-ветром, и Катиз объявил с огромным разочарованием, что первый урок закончен. После чего исчез в туннеле, который вел обратно в город. Я в изнеможении повалился на песок, позволив прохладному предрассветному ветру охладить пот на моем лбу.

– Это требует времени, – сказала Атар и легла рядом со мной. – И очень длительных тренировок. Я помогу тебе овладеть этим танцем.

– Спасибо тебе, – сказал я.

Она пожала плечами.

– Мой долг танцовщицы-ветра передавать знание.

– И не только за это, – сказал я, стараясь отыскать правильные слова, что частенько, как ни с кем другим, делал в ее присутствии, – быть может, знак не только того, что я придавал огромное значение тому, что она обо мне думала, но и как хорошо меня понимала. Я так мало времени провел в своей жизни, пытаясь говорить правду. Даже с Иволгой нас постоянно окружал лес лжи. – Ты не должна танцевать со мной.

– Это правда, – ответила Атар, – но я хотела, как хочу быть с тобой в эту ночь. Неужели ты думаешь, что я осталась помочь Катизу только для того, чтобы веселиться, наблюдая за твоими ошибками.

Я нахмурился, а она рассмеялась.

– Для человека, взмокшего от пота, твоя гордость слишком легко предается страданиям.

– Но мы же в пустыне! – выпалил я. – Здесь все постоянно потные!

– Верно, – согласилась она, – но ан-забати понимают это и принимают, в то время как сиенцы растекаются в лужи увядающей ткани.

– Но разве я не был потным, когда ты меня поцеловала? – спросил я и сразу об этом пожалел.

Этот момент казался новым видом магии, о котором не следовало говорить, – иначе воспоминание о нем рассыплется в пыль.

Атар улыбнулась с легким коварством, и что-то глубокое и необычное загорелось в ее глазах. Она наклонилась ко мне, и ее дыхание коснулось моего подбородка.

– Еще осталось немного времени до восхода солнца, – сказала она. – Для еще одного танца.

Кровь стучала у меня в висках, а она одним плавным движением поднялась на ноги.

– Давай, призывающий-огонь, – сказала она. – Ты ничему не научишься, если будешь валяться.

Разочарованный и потерявший ориентиры, не осмеливаясь это показать, я встал и начал повторять ее шаги. Так продолжалось в следующую ночь, и в следующую, пока через четыре недели – под новой полной луной, после того, как я показал танец говорящего-с-ветром в круге, – я заслужил татуировки.

На глазах собравшихся в круге Катиз растолок чернила в широкой каменной чаше и заточил перо ястреба, превратив его в полую иглу.

– Прежде я лишь трижды передавал мастерство владения ветром чужаку, – сказал он. – Они, как и ты, пришли к нам, уже владея могущественной магией. Они, как и ты, потеряли свой народ. Они, как мы надеемся, и ты, остались с нами на многие годы.

– Первые метки идут сюда, – сказала Атар и сделала три завитка кончиками пальцев в нижней части моего предплечья, под локтем. – Однажды, если у тебя будет собственный корабль, обе твои руки будут полностью покрыты татуировками.

Приятная дрожь прошла вверх по моей руке после ее прикосновения. Я сомневался, что когда-нибудь у меня наберется так много татуировок, и радовался, что они будут маленькими. Рукава сиенских одеяний легко их закроют, а мне еще только предстояло придумать план побега из цитадели. После визита Пепла со мной ничего интересного не происходило. И я не сомневался, что у меня полно времени.

– Не бойся показать боль, – сказал Катиз, что вызвало смех у других танцоров. – Все морщатся после первых ударов.

– Моя бабушка резала мою руку каменным ножом. Я сомневаюсь, что это хуже.

Катиз ткнул в меня иглой, и я поморщился, в особенности после того, как он стал втирать чернила в раны. Атар дразнила меня, а потом поцеловала в щеку. Луна начала опускаться к горизонту к тому моменту, когда Катиз закончил, но круг не расходился, чтобы увидеть появление нового говорящего-с-ветром.

– Постарайся не двигать рукой больше чем требуется, в течение следующих нескольких дней, – предупредил меня Катиз. – И, ради Нафены, не мой руку, иначе чернила размажутся.

Я едва слушал его. Пока он колол и покрывал чернилами мою руку, я ощутил первые ручейки новой силы, прохладные и успокаивающие, – но с бурными подводными течениями, подобными призыву огня. А затем почувствовал укол разочарования, когда понял, что магия говорящих-с-ветром также имеет ограничения, как колдовство.

Но я не ожидал ничего другого. Всюду, где я находил магию, возникали границы, будь то канон или заключенный много веков назад договор с богами.

В тот момент, когда Катиз закончил, я вскочил на ноги и потянулся к силе. Мягкая, почти невидимая волна последовала за медленной дугой, которую прочертила моя рука. Я надавил вперед и вниз, и она бросилась прочь от меня.

– Смотри, Атар! – Я подпрыгнул, улыбавшийся и опьяненный, и, хотя это не было глубоким знанием, к которому я стремился, ощущение оказалось красивым. – Я могу призывать ветер!

Она подбежала ко мне, и мы танцевали вместе с легким ветерком пустыни до самого захода луны.

Глава 21. Инструменты империи

Сон вернул меня в Долину Правителей, но я был там один и одет в простую одежду, в какой мы с бабушкой всегда ходили в Храм Пламени. Легкий ветерок поднял в воздух песок, а когда он стих, в долине, там, где танцоры образовали круг и Катиз добыл воду из земли, стоял волчий бог Окара.

– Разве это дом для волка? – проговорил он.

Окара поднял голову, пристально на меня посмотрел, и его глаза сверкнули над исполосованным шрамами носом. Окара больше не был статуей, высеченной из камня, а живым, дышащим богом. И, встретив его взгляд, я с дрожью понял, что это не просто фрагмент сна – как во все предыдущие разы, когда он мне являлся, – а бог на самом деле пришел.

– Я здесь счастлив, – промямлил я довольно жалкое оправдание.

Окара зарычал, и гнев волка привел в движение песок у него под ногами.

– Ну, так оставайся тут, ты сможешь прожить как изгой и внести жалкий вклад в предстоящую войну, но мальчик, который нарушил границы – и привлек внимание богов – желал получить знание, а не счастье, – прорычал бог. – Ты забыл о том, что тебе удалось совершить, когда тебя не сдерживали ограничения, а твой ум был гибким, как у древних ведьмаков, до того как нас связали договором? Призывы ветра – не та правда, что ты ищешь, только лишь другие рамки.

– И как, по-твоему, я должен узнать правду, если она неизвестна моим наставникам? – резко спросил я. – Ты говоришь загадками и аллюзиями.

Неожиданно я ощутил невесомость, а через мгновение перед нами появился Благословенный Оазис, но окруженный не городом, а безжизненными песками. Под яркими звездами стояла Нафена, и в дымке сна казалась не статуей, вырубленной из песчаника, а почти живой женщиной.

– Ты ведь пришел, чтобы ее найти? – сказал Окара.

– Она мертва, – ответил я.

– Да, но есть та, что на нее похожа, и она может стать твоей наставницей. Другая древняя ведьма.

Поток пламени вырвался от Окары и промчался по песку, точно его подгонял неизвестно откуда взявшийся ветер. Огонь направился ко мне, вцепился в одежду, обжег кожу, и я, с трудом сдержав крик, закрыл глаза в его ослепительном сиянии.

Огонь погас, и я оказался в лесу каменных колонн, уходивших во все стороны в бесконечный мрак. Колонны были украшены диковинными символами цвета крови или старой ржавчины.

– На севере Найэна в храме, который перестал быть храмом, живет женщина из костей, – сказал Окара. – Найди ее. Договор позволяет мне сказать тебе только это.

– Ты их имеешь в виду? – Я выставил правую руку, показывая ему шрамы, которые вырезала на моей ладони бабушка. – Это договор? Как он связывает тебя? Мне известно только, что он сдерживает магию, – но разве могут шрамы на ладони человека ограничивать бога?

– С какой стати я стану отвечать на твой вопрос, если своими действиями ты показал, что твое стремление к правде являлось лишь преходящим любопытством? – Окара наградил меня хмурым взглядом, повернулся и поскакал по ступенькам храма. – Ищи женщину из костей, если хочешь найти принадлежащую тебе магию во всей ее полноте и могуществе.

И волчий бог исчез за воротами храма. А в следующее мгновение появился ручеек, превратившийся в поток, который сбил меня с ног.

Я медленно просыпался, словно всплывал со дна моря, голову наполняли тягучие следы сна. Что он имел в виду, когда говорил о «женщине из костей»? Я никогда не слышал о таком ни в одной легенде Найэна. И это делало слова волчьего бога особенно значимыми. У меня не вызывало сомнений, что мое спавшее сознание не могло показывать то, чего я не знал. На короткое мгновение я подумал, а не выбрали ли меня боги для обретения могущества, как Железного-Когтя.

Впрочем, эта мысль показалась мне пустой. Зачем богам Найэна выбирать слугу империи, который оказался далеко от своего островного дома, да еще и отверг их обычаи? В любом случае, чтобы найти женщину из костей и обещанный Окарой ответ, мне требовалось вернуться в Найэн, но у меня имелось множество причин оставаться в Ан-Забате.

Солнце уже стояло высоко в небе – я вернулся из долины на рассвете, – но я не почувствовал запаха чая, каши, вареных яиц или выпечки. И не слышал слуг, готовивших мой кабинет к дневной работе. Я позвал Джина, но не получил ответа. Тогда я оделся и направился к двери, однако обнаружил, что она заперта. Я подергал ручку и понял, что дверь закрыта снаружи на засов.

– Джин! Что все это значит? – крикнул я.

Мои татуировки зачесались под повязкой, но не слишком сильно. Неужели кто-то смог догадаться? Я представил, как Джин наклонился надо мной, пока я спал, и, отбросив простыню, увидел свежие метки на руке.

– Стюард Джин!

– Доброе утро, Рука-Ольха, – сказал Алебастр сквозь щель в двери. Я прижался к ней глазом, но он стоял за пределами моего узкого поля зрения. – Или мне следует называть тебя как-нибудь иначе? – промурлыкал он. – Ведь Ольха – это сиенское имя.

– Что происходит, Алебастр?

– Голос Золотой-Зяблик окончательно все понял после Железного города; впрочем, подозрения на твой счет были всегда, – сказал Алебастр. – Рука-Вестник не отдал тебя палачу, потому что увидел способ использовать. Если честно, я беспокоился, что тебе не удастся завоевать доверие говорящих-с-ветром, но ты превзошел мои ожидания. Ты знаешь, какое наказание ждет предателя?

– Выпусти меня, Алебастр! – крикнул я, пытаясь понять, что означали его слова. – Это ошибка.

– Ты думаешь, мы поверили, что осколок фарфора мог оставить настолько сложные маленькие отметки, аккуратно расположенные на ладони? – продолжал Алебастр. – Неужели ты надеялся, что мы слепы?

– Отведи меня к Голосу-Роднику, – сказал я, пытаясь отыскать хоть какой-то шанс выпутаться из положения, в которое попал.

– Ты думаешь, император даст такое могущество, как колдовство, своим Рукам, не зная, каким образом они станут его использовать? – продолжал он, и его голос наполнился ядом. – Император постоянно находился с тобой, на ладони твоей левой руки. Возможно, ему и не были известны все твои мысли, как происходит с его Голосами, но он чувствует следы магии, которую ты используешь, взятую из канона или как-то еще.

– Ты не понимаешь, о чем говоришь…

– Когда в Железном городе ты использовал Восточную магию, а потом здесь, в Ан-Забате, император и его Голоса увидели ее как сгусток крови в венах и артериях передачи. Нам нет особой пользы от магии Найэна, но Рука-Вестник посчитал, что твое любопытство и глупость могут принести пользу империи. И оказался прав. Мы не знали, каким образом, но у тебя получилось. Прошлой ночью, когда ты обратился к магии Ан-Забата и император добавил ее в канон, к нам пришел Родник, и мы выпили за твой успех.

Пройдет совсем немного времени, наши корабли станут бороздить моря под имперской тетраграммой, и Ан-Забат будет по-настоящему, а не на словах, нам принадлежать. Пока мы с тобой беседуем, Пепел точит свой меч. Про него рассказывают, что он не убивает своих жертв, пока на их телах остается хотя бы крошечный клочок кожи.

В щели появились его глаза, и я отшатнулся от двери.

– Прощай, выходец с Востока. – Он рассмеялся. – Увидимся на рассвете, когда твои страдания достигнут пика, а потом им придет конец.

Только в тот момент, сидя на полу, испытывая потрясение и вспоминая смех Алебастра, я осознал весь ужас своей ошибки. Слух, которым меня пугал Чистая-Река, являлся всего лишь слухом, но с долей правды. Я считал, что соблюдал осторожность, и надеялся узнать правду магии или по меньшей мере почувствовать принятие, понимание и любовь. Но камни были брошены в тот момент, когда Рука-Вестник пометил мою левую руку.

Впрочем, у меня не было времени ругать себя, размышлять над намеками и выводами, которые следовало понять и сделать. Сейчас мне требовалось предупредить Атар, Катиза и других говорящих-с-ветром. Город потерян, но, возможно, им удастся спастись.

Я вскочил на ноги, достал черный сундук с тремя железными замками, который привез с собой из Найэна, и прижал обсидиановый клинок ножа бабушки к левой ладони. Мне потребуется магия, но до тех пор, пока на руке остается тетраграмма, Голос-Родник и император будут знать о каждом моем заклинании, даже если я добавлю его в канон, как они добавили призыв ветра. Я вызвал огонь, имея на левой ладони тетраграмму и, сделав это, предал один из главных секретов Найэна. К счастью, воспоминание о хрупких костях и скрюченных конечностях меня пугали, и я не стал пытаться изменить форму. Так что некоторые мои тайны остались неприкосновенными.

Я принялся срезать канон вместе с плотью, стараясь не обращать внимания на боль. Кровь текла с того места на ладони, где находилась тетраграмма, и колодец силы, который я ощущал с тех пор, как Рука-Вестник меня пометил, мгновенно исчез. Я смотрел на свою изуродованную руку и руины стольких надежд – Коро Ха, моего отца и своих собственных. Впрочем, времени жалеть себя у меня тоже не было. Я завернул руку в кусок ткани, прижал ее к груди и принялся искать возможность выбраться из комнаты.

Дверь была закрыта на замок, цепочку и задвижку. Ставни на окнах заперты на засов снаружи. Сквозь щель я увидел Джина, который нес в руках ворох постельного белья, в другом конце бамбуковой рощи.

– Джин! – крикнул я и принялся стучать в окно здоровой рукой.

Он так удивился, что чуть не уронил свою ношу. Стюард огляделся по сторонам, проверяя, нет ли рядом любопытных глаз и ушей, и осторожно подошел к моему окну.

– Мне не следует с вами разговаривать, – прошептал он. – Прошу вас, Рука-Ольха, отпустите меня.

– Что они говорят, я сделал, Джин? – спросил я.

– Они сказали, что вы предали империю.

– Как? Скрыв то, что получил ведьминские отметки до того, как понял, что они означают? Пытаясь как можно больше узнать про этот город и помочь его жителям? Где здесь предательство, Джин?

Он отшатнулся, и я испугался, что он меня бросит и сбежит.

– Вы предали доверие империи, Ольха. Вы скрывали…

– Они также предали мое доверие, – заявил я. – Они два года придумывали, как использовать меня, чтобы заполучить магию говорящих-с-ветром. Они могли дать мне шанс действовать с ними заодно, но все скрывали – даже император, когда я стоял у подножия его трона.

Он поморщился, но приблизился к окну, а я продолжал:

– Что произошло в Тоа-Алоне, Джин? – Я прочитал не один том по истории империи, но про это нигде ничего нет. Ты говорил о тяжелых уроках. Что сделала империя?

Джин вздрогнул, почти прижался лицом к ставням, и в его глазах зажегся огонь.

– Если бы не великодушие империи, мы все были бы мертвы и похоронены вместе с говорящими-с-камнями в руинах Сор-Кала. Многое было спрятано, говорящие-с-камнями скрывали правду от своего народа, хотя сделали вид, что сдались и поделились всем, что умели. Когда империя узнала… – Он покачал головой. – Руки, даже Голоса… Ваша сила ничто по сравнению с силой императора. Он человек-бог из легенд, которые рассказывают в глубоких пещерах, имена богов забыты, но лица вырезаны в камне. Империя не покоряла Сор-Кала. Он сдался, его правители лгали, и сам император его похоронил.

– И в тебе нет к нему ненависти? – спросил я. – За то, что он стал причиной смертей и разрушения?

Джин сделал глубокий вдох.

– Нас предупредили. Люди покинули город. Только говорящие-с-камнем и те, кто отказались уйти, были убиты.

– Значит, они убили нескольких вместо всех? Я бы не назвал это великодушием, если бы мне пришлось смотреть, как гибнет мой дом.

– А разве обман не является преступлением? – возразил Джин.

– Таким ужасным, что оно заслуживает смерти?

– Я не вырезанный из камня бог, чтобы осуждать, – пожав плечами, сказал он.

– А император? Или Голос-Родник?

Мои слова заставили его задуматься, и я тут же бросился в щель в его защите.

– Какое преступление совершили говорящие-с-ветром? Они никогда не обманывали империю. Они защищают тайну своей магии, оберегая собственные жизни. Империя разрушила Сор-Кала, но спасла тоа-алони. Здесь они готовы уничтожить ан-забати, однако спасут Ан-Забат. Не затем, чтобы наказать преступление, не отомстить за неуважение, лишь для того, чтобы установить контроль над торговлей в Пустынных землях. Разве за это следует убивать?

– Почему я должен вам верить? – спросил он. – У меня есть только ваше слово, а вы – предатель.

– Ты знаешь, что в самом лучшем случае они меня убьют, – сказал я. – Если ты ничего не сделаешь, твое бездействие укажет на то, что я должен умереть. Разве ты каменный бог, чтобы иметь право на осуждение?

– И что вы хотите, чтобы я сделал? – спросил он, наградив меня хмурым взглядом сквозь щель в ставнях. – Бросился в сражение, чтобы вас освободить, и приговорил нас обоих к смерти?

– Нет, – ответил я. – Просто открой окно.

Джин оценил размеры окна и нахмурился.

– Оно слишком маленькое.

– У меня имеются собственные возможности, – ответил я. – Прошу тебя, Джин. Я обманул империю, но и она лгала мне. Если я поступил неправильно, то же можно сказать и про нее. Почему я должен быть наказан, в то время как империя делает все, что пожелает? Лишь потому, что она сильна, а я слаб?

Он перевел взгляд на засов на ставнях. Если забыть про логику сиенской философии – знакомое поле боя, – я мог лишь надеяться, что мои доводы разбудят его чувство справедливости, несмотря на то, что в нем смешались понятия Тоа-Алона и Сиены.

– Эти шторы следует повесить просушиться, иначе они покроются плесенью, – сказал он и отошел от окна.

– Джин! – крикнул я ему вслед. – Поступи так, как считаешь правильным!

Он замер на месте и, задумчиво нахмурившись, оглянулся через плечо. Он переводил глаза с одного предмета на другой, и я видел, что он напряжен.

– Я… должен подумать, – сказал он наконец и ушел.

Я ходил по комнате и изо всех сил сражался с подкатившей к горлу тошнотой. Я понимал, что, даже если Джин решится открыть окно, мне придется стать намного меньше, чтобы в него протиснуться.

Некоторое время спустя – возможно, час или больше – я услышал шум за окном, звон стали и громкий топот.

Отряд стражников в боевом облачении направлялся к главным воротам крепости. У меня появилось ощущение, будто я проглотил камень. Они устроят охоту на Атар, Катиза и других говорящих-с-ветром и убьют их по моей вине. А мои друзья подумают, что я их предал.

Я не мог больше ждать Джина и принялся оглядываться по сторонам. Мне оставили мои книги, кисть, чернильный камень, пресс-папье и украшения на стенах. Я взял пресс-папье и ударил им в ставни. От нескольких досок отлетели щепки, но засов выдержал. После четвертого удара дешевое пресс-папье треснуло, после пятого – развалилось пополам.

Взглянув на результат своих усилий, я понял, что надежды на спасение не было. Окно рано или поздно поддастся, но к тому моменту я привлеку к себе внимание и будет поздно пытаться спасти Атар. Я мог вызвать огонь, чтобы расчистить себе путь на свободу, но пламя может оказаться скорее опасным, чем полезным. Будь у меня боевая магия, я мог легко взорвать окно, превратив его в обломки. Я чувствовал себя глупым и импульсивным. Срезав с руки канон, я лишил себя ценного инструмента.

Но, с другой стороны, канон сам по себе не являлся магией. Я срезал уздечку и удила, но лошадь никуда не делась – если я смогу подчинить ее себе. Как в тот раз, когда я слепо потянулся к силе, чтобы изменить форму, сейчас я попытался ухватиться за боевую магию. У меня появилось ощущение, будто я оказался на голой равнине, где когда-то высился огромный дворец. Узор мира не изменился, как и в тот раз, когда я стоял на коленях в Храме Пламени, но виделся лишь как тень, едва различимый след, приглушенный моими ведьмовскими метками и привыканием к канону. Я начал нащупывать путь вперед, к едва различимому чувству тепла на коже, холодного ветерка, наполнявшего легкие.

А в следующее мгновение сумел ухватиться за знакомую мне боевую магию, и тут же тепло на коже превратилось в жар костра, а ветерок в легких уступил место зимнему холоду, от которого у меня начали стучать зубы и я прикусил язык. С кончиков моих пальцев сорвались молнии, промчались сквозь стол, стул, книжный шкаф – но не тронули окно.

Я запаниковал, когда пламя начало лизать стопки бумаг, и дым наполнил комнату. След моего волшебства был невероятно сильным, как будто я оказался между двумя железными пластинами, ледяной и обжигающе горячей. Перед моим мысленным взором появился Рука-Пепел, который принялся хохотать, когда почувствовал этот абсурдный след и увидел дым, вырвавшийся из моей комнаты.

Я задохнулся от дыма и сжал зубы, чтобы они перестали стучать. Потом, закрыв глаза, сосредоточился на узоре мира вокруг. Почувствовал следы боевой магии, которую применил, и ухватился за них, точно за гриву вставшего на дыбы коня. Это была моя сила – не империи и не бабушки, – и я буду делать с ней то, что пожелаю.

Языки пламени лизали стены, и я прищурился, стараясь не думать про жар, дым и огонь, сосредоточив внимание на окне, и нанес удар изо всех сил, всей воли – желая отомстить за себя, предупредить Атар, молить ее о прощении, – как в те мгновения, когда пытался вернуть Иволгу из царства мертвых.

Меня не сдерживали стены канона.

Разряд молнии пронзил окно. Засов превратился в капли расплавленного железа, ставни взорвались каскадом тлеющих обломков.

Впервые с того самого ужасного момента моей жизни я потянулся к силе, которая могла помочь мне изменить форму. Все мышцы в моем теле одновременно сжались и тут же расслабились, и я обрел новое тело. Мне было некогда радоваться успеху, который пришел ко мне после стольких лет.

В ореоле перьев я запрыгнул на подоконник и, выбравшись из дыма, взмыл в воздух.

Глава 22. Обелиски Ан-Забата

Я летел, оседлав теплые воздушные потоки, в сторону Пустыни Батир, и промчался мимо Долины Правителей прежде, чем опуститься на землю. Если Пепел или Алебастр последуют за потоком моей магии, тот приведет их к открытым пескам. Когда я отпустил заклинание, уже начало темнеть. У меня подкашивались и затекли ноги, и я вспомнил, как нес бабушку домой из Храма Пламени, с сочувствием, на какое не думал, что способен. Сейчас рядом со мной никого не было, и я неуверенно побежал в сторону Долины Правителей.

Несмотря на то что солнце уже село, песок продолжал испускать жар и я сосал щеки, чтобы добыть хоть немного слюны и смочить пересохшее горло. И жалел, что у меня не было бронзовой с серебром чаши Катиза. Я дюжину раз видел, как он добывал воду из песка, и думал, что смог бы повторить заклинание, хотя ни он, ни Атар меня ему не учили.

Мое тело то и дело сводило сильными судорогами, когда я добрался до долины и двинулся по тропинке к скале из песчаника, чувствуя на себе темные взгляды бесчисленных могильных камней. Моя левая рука превратилась в бесполезные окровавленные повязки, но мне удалось открыть тяжелую медную дверь, а потом закрыть ее за собой. У меня не было фонаря, и чтобы осветить себе путь, я вызвал небольшой язычок пламени, который оставлял едва различимый след, не заметнее ряби от ножек водомерки на поверхности пруда.

Я старался спешить, частенько хватаясь за все подряд, когда меня настигала особенно сильная судорога. Стены тоннеля царапали мои плечи, а густые тени, которые отбрасывал крошечный свет моего пламени, превращали резьбу на них в прятавшихся в темноте и злобно рычавших демонов. «Может быть, это изображения древних, жестоких богов Ан-Забата?» – мелькнула у меня мысль. Неужели и они наполнят мои сны мучительными загадками и повлекут на опасные, неизведанные тропы? Я решил, что начал сходить с ума от жажды, а разговоры Джина про каменных богов затуманили мое сознание.

Я завернул за угол и с облегчением увидел тусклое сияние меди. Я прошел через вторую дверь и оказался в переулке за храмом Катиза. Первые звезды озарили тонкую вуаль, которую я сначала принял за облака, пока не уловил запах огня и не увидел оранжевое сияние на юге, над приподнятой гаванью.

Я опоздал. Второе завоевание Ан-Забата началось.

– Атар! – Мой язык распух во рту и едва двигался. Забыв про головокружение, спотыкаясь, налетая на стены, пробираясь сквозь кучи мусора, я бросился к обелиску, который поднимался из храма Катиза. – Катиз!

Двери храма были распахнуты, за ними я увидел Атар и клинок-ветра Шазир, которые заводили людей в убежище. След магии – горячий, а потом холодный – омыл меня со стороны юга, за ним последовала яркая вспышка молнии, прогремел гром.

– Атар! – выдохнул я, когда новая судорога пронзила мою ногу и я споткнулся.

Она подхватила меня и посадила, прислонив спиной к стене храма.

– Спасибо мудрецам – богам – Нафене! Спасибо Нафене, что с тобой все в порядке!

Она взглянула на мою окровавленную повязку, потом в лицо и погладила щеки.

– Ты ранен. И у тебя жар.

– Я пришел из пустыни, – сказал я, схватив ее за руку. – Я должен был вас предупредить.

– Шазир! Принеси воды!

Клинок-ветра нахмурилась.

– Танцовщица-ветра, он…

– Воды. Немедленно. – Атар наградила Шазир гневным взглядом, и та выполнила приказ.

– Я должен был… – Я сглотнул, пытаясь смочить горло.

– Успокойся, призывающий-огонь, – сказала она, потянулась, собираясь погладить меня по голове, но остановилась, и меня наполнил оглушительный ужас.

– Мне жаль, – прохрипел я.

Атар разглядывала меня, как будто глаза могли подтвердить мою вину или невиновность. Я попытался заговорить, объяснить, что произошло, но голос меня не слушался.

Шазир вернулась с медной чашей, за ней шел Катиз. Атар прижала край чаши к моим губам, вода в первое мгновение обожгла рот, но была благословенно мокрой и холодной.

– Что происходит? – спросил Катиз с мрачным выражением на лице.

– Нужно его запереть, а потом допросить, – заявила Шазир. – Кладовая…

– Если он нас предал, почему он вернулся? – с вызовом спросила Атар.

– Он нам объяснит, когда сможет говорить.

Стараясь доказать правоту Атар, я быстро выпил остатки воды.

– Они знали про все заклинания, которые я использовал, – сказал я, чувствуя, как ко мне возвращается голос. – Знали про ведьминские отметки. И что мой интерес к магии безграничен. Они привезли меня сюда, чтобы с моей помощью попытаться украсть магию призыва-ветра и присоединить ее к канону.

– И ты ничего не знал? – рявкнула Шазир. – Как так? Разве ты не изучал их магию, Рука императора?

– Я никогда не был одним из них, – резко ответил я, глядя ей в глаза. – Они дали мне силу, только чтобы меня использовать.

– Они сделали тебя дураком, – заявила Шазир. – Это если ты говоришь правду. Почему мы должны тебе верить?

– Потому что он пришел, чтобы нас предупредить, – сказала Атар.

– Слишком поздно. – Шазир повернулась к Катизу.

– Не важно, сознательно он нас предал или нет, мы не можем ему доверять.

– Его рука, – вмешалась Атар, взяла мою левую руку и начала снимать повязку.

Когда тряпка упала на землю и Атар увидела, во что превратилась моя ладонь, ее глаза широко раскрылись.

– Я срезал канон, – объяснил я ей. – Они больше не смогут узнать, какую магию я использую, если только не окажутся достаточно близко, чтобы почувствовать ее след. Я больше не их инструмент.

– Вполне возможно, что он врет! – Шазир вскинула вверх руки. – Катиз, вспомни про свой здравый смысл! Доверие к этому типу чуть не стоило нам города.

– Город может быть потерян, но мы – нет, – сказал Катиз. – Империя теперь умеет призывать ветер, но призывающий-огонь не научился добывать воду. Мы еще можем отобрать у империи победу.

Глаза Атар широко раскрылись.

– Кувшин Нафены давал воду сотни лет!

– Его можно осушить, – сказал Катиз. – А среди нашего народа достаточно тех, кто сохранил свои чаши и знаком с искусством. Мы можем бежать в пустыню и оставить высохший труп города империи. Но, как только мы начнем, они поймут, что мы задумали, и остановят нас. У сиенцев есть оружие, которое может в одно мгновение сровнять с землей обелиск, как они уничтожили храм и продолжают разрушать дома по всему городу.

– Оружие, которого у нас нет, – сказала Шазир. – Это не план, а мечта, такая же эфемерная, как капля росы.

– Я могу его для вас добыть, – заговорил я, оценив план Катиза.

Я вспомнил чашу в Долине Правителей и серебряную филигрань, так похожую на украшение обелиска, нависшего над нами. А еще вспомнил оружейный склад цитадели, приземистое здание рядом с площадкой для тренировок в стрельбе из лука, которую так любил Пепел.

– Я знаю, где они хранят гранаты. С помощью магии моей бабушки я смогу замаскироваться и украсть их, если мы поспешим.

– Дурацкий план, – прорычала Шазир. – И с нашей стороны будет вдвойне глупо ему довериться. Мне следует перерезать ему горло, а потом нам всем отправиться в гавань, чтобы защитить корабли.

Катиз скрестил руки на груди, и его татуировки пришли в движение, точно ветер пустыни.

– Шазир, ты пойдешь с ним, – сказал он. – И Атар, если захочешь. Возьмите двоих самых быстрых гонцов. Мы поступим так.

Улицы вокруг Благословенного Оазиса были пустыми и тихими, если не считать далекого рева боевой магии. Мы находились на приличном расстоянии от сражения, и я чувствовал следы магии лишь как касание пальцев на коже, легкое, но все равно неприятное. Я вел Атар, Шазир и гонцов, выбранных Шазир, к воротам для слуг. Они держали в руках ящики, набитые тряпками, и были одеты в простые халаты носильщиков. Мне Катиз выдал сиенские доспехи, которые они добыли, когда в предыдущий раз империя пыталась украсть тайны говорящих-с-ветром.

За несколько месяцев походов в город я узнал, что ворота для слуг всегда оставались открытыми и их редко охраняли. Они прятались в конце длинного, извилистого переулка, куда мало кто из людей решался заходить, а потому их охраняло скорее местоположение, чем замки и ключи. Сражение, медленно поглощавшее Ан-Забат, наверняка означало появление дополнительной охраны, и мы это учли.

Я сделал глубокий вдох, чтобы отбросить усталость и сосредоточиться, призвал силу, надеясь, что сейчас внимание моих сиенских «коллег» приковано к другим местам. Я только один раз видел, как моя бабушка использовала свою магию, чтобы превратиться в орла, но не сомневался, что ее можно использовать и для более сложных изменений. Магия включалась медленно, я слишком устал после полета в пустыню, но в конце концов кости моего лица начали поддаваться, кожа пошла волнами, и вскоре я стал как две капли воды похож на лейтенанта, командовавшего отрядом, который я видел в щель между досками ставней. Два гонца наблюдали за мной широко раскрытыми от ужаса глазами.

Шазир с отвращением сплюнула и потерла челюсть, которая зачесалась после моего заклинания.

– Отвратительная магия, – проворчала она.

До определенной степени я был с ней согласен, и не только из-за неприятных ощущений, сопровождавших изменение плоти и формы костей. Меня передернуло, когда я представил, что такое могущество могло попасть в руки империи.

Говорящие-с-ветром и ведьмы могли разгадать обман, почувствовав след, оставленный такими изменениями в мире, но не все из тех, кто противостояли империи, сражались с ней при помощи магии. Молодые повстанцы могли поделиться каким-то секретом или возмущением с другом или возлюбленной, и вдруг обнаруживали, что тот является Рукой императора и готов арестовать их за государственную измену, а порой и казнить прямо на месте.

Наградив Шазир мрачным взглядом, Атар прошла мимо нас.

– Давайте займемся делом.

Мои опасения подтвердились, ворота были заперты. Когда я постучал, в них открылось маленькое окошко и в нем появилось лицо Джина, который принялся меня разглядывать.

– Лейтенант? – спросил он и посмотрел мне за спину. – Рука-Алебастр что-то забыл? Кто эти ан-забати?

Мы планировали, что я обманом пройду мимо стража, затем выведу его из строя и направлюсь в сторону оружейного склада, и я не ожидал встретить у ворот Джина.

Сделав глубокий вдох, я отпустил заклинание.

– Ч-что ты… – заикаясь, выдохнула Атар, которая почувствовала, как исчез след моей магии.

– Я его знаю, – сказал я на ан-забати, приблизил лицо к окошку и заговорил на сиенском языке. – Джин, это я. Ольха.

– Конечно ты его знаешь! – крикнула Шазир, которая схватила меня за плечо и потянулась за мечом. – Вот для чего нужна была маскировка! Он нас предал, танцовщица-ветра.

– Подожди! – остановила ее Атар, положив руку ей на предплечье.

– Этот человек тоже не сиенец. Пусть они поговорят.

– Кто эти люди? – спросил Джин, который сильно нервничал, но не бросился бежать, что дало мне надежду.

– Джин, извини, – сказал я. – Мне нужна твоя помощь. Я знаю, что ты не хочешь иметь ничего общего с войной.

– Вы сбежали, – проговорил Джин. – Зачем вы вернулись? Я не стану участвовать в убийстве, Ольха.

– Мы не собираемся никого убивать, – заверил его я, – но я не могу поделиться с тобой нашим планом. Мне просто нужно, чтобы ты открыл ворота.

– Они узнают, что я вам помог, – возразил он. – Узнают и убьют меня.

– Тогда идем с нами. Говорящие-с-ветром отправят тебя в Тоа-Алон, если ты захочешь, или дадут место на одном из своих кораблей. Они намерены покинуть город. Ты можешь присоединиться к ним и оставить империю за спиной.

– Я должен сообщить им про вас, – печально проговорил Джин.

– Джин, послушай меня, – мягко сказал я. – Если бы ты мог остановить разрушение Сор-Кала, ты бы это сделал?

– Я… – Он покачал головой. – Я не встаю ни на чью сторону.

Вспышка молнии озарила небо на юге.

– Хватит болтать, – вмешалась Шазир. – Атар, позволь мне прикончить обоих, призвать ветер и сорвать ворота с петель!

– Бездействуя, Джин, ты встаешь на сторону тех, кто сильнее, – возразил я, оставив попытки воззвать к лучшей стороне его природы. – Если ты ничего не сделаешь… или хуже того, поможешь им, они одержат победу. Здесь нет середины. Тебе придется выбрать. Империя или те, кто с ней сражаются.

– Именно так вы стали Рукой императора? – спросил Джин. – Превращая простое в сложное и переворачивая все с ног на голову словами?

– Да, – ответил я. Так и было: с помощью слов я устроил настоящую путаницу, ступил на дорогу, которая вела на службу императору, уверенный в том, что существует третий, не связанный с двумя другими путь. – Но разве я ошибаюсь?

– Вы не ошибаетесь, Ольха, – сказал, тяжело вздохнув, Джин.

Раздался щелчок и дверь распахнулась.

– Вот видишь, Шазир, – сказала Атар и сунула ящик обратно той в руки, затем подняла свой. – Ты несправедлива к призывающему-огонь.

Джин с опаской поглядывал на моих спутников, но впустил нас внутрь и протянул мне связку ключей.

– Я подожду здесь. Сделайте то, что должны, и я снова вас выпущу.

– Спасибо, Джин, – сказал я.

Я вернул заклинание, изменившее мое лицо, и знаком показал ан-забати, чтобы они следовали за мной. Мы оставили Джина и зашагали через сад. Я проинструктировал Атар, Шазир и двух гонцов, чтобы они шли уверенно и не спеша. Если нас остановят, мы скажем, что Рука-Пепел отправил меня за дополнительными гранатами для сражения, а ан-забати являлись предателями, которым пообещали награду, когда империя разберется с говорящими-с-ветром.

– Кто это был? – прошептала Атар, когда мы прошли мимо павильона Парящего стиха. Ручей продолжал журчать, его по-прежнему питали трубы из Благословенного Оазиса, хотя в темноте он казался брошенным и одиноким – лампы не горели, на воде не плавали бумажные кораблики и чаши с вином.

– Мой стюард, – ответил я. – Он из Тоа-Алона. Я обещал ему место на одном из ваших кораблей, когда все закончится.

– Ты не имел никакого права давать такое обещание, – прорычала Шазир.

– Успокойся, – прошептала Атар и, повернувшись ко мне, как будто ее слова предназначались мне, а не Шазир, тихо сказала: – На корабле Катиза найдется место для всех, кто поможет нам сегодня ночью.

Меня наполнило мягкое тепло, и я спросил себя, что на самом деле означали ее слова.

– Атар… – начал я, но не успел задать свой вопрос.

– Эй там! В саду ан-забати! – крикнул стражник на сиенском и направился в нашу сторону, положив руку на рукоять меча.

Площадка для тренировки в стрельбе из лука и оружейный склад находились у него за спиной.

– Назовитесь!

Я увидел тетраграмму капитана на его шлеме и отсалютовал.

– На линии фронта требуются еще гранаты, сэр.

Стражник прищурился, разглядывая меня.

– Почему у вас нет фона… – Он замолчал на полуслове, и в глазах появилось потрясение. – Лейтенант Джаспер? Но ведь вас принесли на носилках!

Шазир быстро, точно ветер, обошла меня, переложила ящик в одну руку, а другой нанесла удар. Пульсировавший холодный след окутал ее кулак, подобно камню, брошенному в пруд, а за ним взорвался воздушный цилиндр. Шлем капитана треснул, и кровь брызнула из разбитого лица.

– Голос-Родник мог это увидеть с другого конца города! – крикнул я, схватив ее за локоть. – Из-за тебя нам всем конец!

Рука Шазир железной хваткой сжала мое запястье.

– Мы здесь из-за тебя, призывающий-огонь.

Атар толкнула нас в разные стороны.

– Дай мне ключи, если вы решили сразиться друг с другом, а не с империей.

Я отпустил Шазир, и через мгновение она разжала пальцы на моем запястье.

Я повел их к оружейному складу и открыл дверь. Когда они забежали внутрь, я посмотрел на искусственный холм, отделявший тренировочную площадку от павильона Созерцания лилий. В любой момент Родник мог появиться на вершине, выставить палец и нанести удар молниями. Я отпустил заклинание, изменившее мое лицо, решив, что не было никакого смысла оставлять гореть маяк.

– Призывающий-огонь, – крикнула Атар. – Где лежат гранаты?

В тусклом свете фонаря, попадавшем внутрь через единственное окно, я провел их мимо стоек с мечами и копьями к двери, помеченной логограммами, означавшими «Опасность» и «Огнеопасные».

В маленькой комнате с застоявшимся воздухом пахло серой и штабелями стояли ящики. Шесть патронташей с гранатами висели на крючках на одной из стен.

Гонцы Катиза взяли по два патронташа каждый, надели их, сжали руки Атар и Шазир и помчались через сад в сторону ворот. Оставшиеся я передал Атар.

– Найди меня, – сказала она, глядя мне в глаза, и взяла гранаты. – Когда последний обелиск падет, мы с Катизом отправимся в дюны над Долиной Правителей. Для тебя и твоего стюарда найдется место на наших кораблях.

Я бы принял ее предложение, если бы не растущая уверенность в том, что волчий бог был прав и мое место не здесь. После доводов, которые я привел Джину, разве мог я остаться в стороне, когда империя стремилась растоптать Найэн?

– Я тебя найду, – пообещал я, и она умчалась выполнять свой долг.

– Пока ты на нее смотришь, сиенцы сжигают мой город, – сердито заявила Шазир, которая стояла на коленях возле ящика с гранатами и пыталась его поднять.

– Если ты уронишь этот ящик, тебе больше не придется беспокоиться об империи, – сказал я ей. – Нам нужны патронташи.

Я отправился на поиски, а Шазир начала вынимать гранаты из ящика, и до меня донесся тихий стук глины по камню, когда она аккуратно складывала их на пол. Затем она подняла ящик, подвигала им из стороны в сторону и удовлетворенно кивнула, когда ни один снаряд не сдвинулся со своего места в гнезде из соломы.

– Ты тратишь понапрасну время, призывающий-огонь, – сказала она и направилась к двери.

Волна жара омыла мою кожу, легкие наполнились холодным воздухом, в ушах прогремел гром, и взрыв сотряс мир вокруг, превратив пол в щепки. Я обнаружил, что растянулся во весь рост, нос наполнили дым и пыль штукатурки, гранаты покатились в разные стороны и остановились.

Ящики треснули, но не упали. Когда я вскочил на ноги, меня окружило облако пыли. По потолку стелился едкий дым, я прикрыл рот и нос рукавом и ощупью пробрался вдоль стены в главную комнату хранилища.

Над почерневшим трупом стоял Рука-Пепел.

– Меня совсем не удивляет, что ты вернулся, – сказал он, перешагнув через тело Шазир. С его руки с шипением сорвался магический кнут. – Глупая храбрость и стремление к мести – общая черта у вас, выходцев с Востока. Ты казался таким утонченным. Таким рациональным. Твой образ мыслей был абсолютно сиенским.

– А разве тебе не следует находиться в городе? – спросил я. – Там идет сражение, о котором ты мечтал многие годы.

– На моем веку было достаточно сражений. Я решил предоставить шанс Алебастру. Ему требуется одержать хотя бы одну победу, иначе его не будут воспринимать всерьез в столице.

– Вы никогда не казались мне друзьями. – Я сделал шаг в его сторону.

Он провел огненным кнутом по земле, угрожая моим ногам.

– Спектакль, – заявил он. – Не только ты умеешь обманывать.

С того места, где он стоял, если бы он хотел, он мог пронзить мою грудь молнией, однако он играл со мной, стараясь держаться на расстоянии.

– Знаешь, ты думал, будто выполнял обязанности министра торговли, но на самом деле Алебастр перехватывал все твои решения. Он пропускал некоторые, чтобы поддерживать иллюзию, но всю основную работу делал именно он – по большей части по ночам, чтобы ты ничего не заметил. Ты был всего лишь нашей марионеткой, выходец с Востока.

Я ждал, когда Пепел снова взмахнет своим кнутом – вот! – и отступил подальше от него, в сторону разрушенной стены.

Огонь лизал потолок у него за спиной, подбираясь к сломанной двери и стоявшим за ней ящикам. Я не мог изменить форму мгновенно, мне требовалось его отвлечь.

– Я устал от этой жалкой погони, – сказал Пепел, когда я снова отступил. – Тебе недостает ярости для выходца с Востока. Возможно, дело в сиенских…

Я уронил меч. Мир обрел резкие очертания в сиянии клубка пламени, который я отправил в лицо Пеплу, но он наткнулся на волну легкого, точно перышко, холода. Огонь облетел Пепла и погас на краю магического щита.

Он ухмыльнулся, когда исчез последний язык пламени.

– Защитная магия, которой ты мог научиться, если бы…

Пока Пепел прятался за своим щитом, я сделал два шага вправо от него, открыв пространство между собой и комнатой, полной гранат. Затем призвал ветер и направил его сквозь разбитую дверь, а сам в третий раз за короткое время призвал заклинание изменения и собрал силу, не дожидаясь, когда ветер подхватит гранаты и они начнут взрываться.

Пепел резко повернулся к двери в тот момент, когда я расправил крылья, чтобы поймать теплый поток воздуха, который вынес меня через дыру в стене в окутанное дымом небо Ан-Забата.

Оружейный склад взорвался, у меня за спиной раздались испуганные крики, и ночной воздух наполнили обломки дерева и оружия. Наружу вырвался поток силы, предупредив меня об опасности, и я быстро нырнул вниз, под разряд молнии, который возник со стороны обломков здания и промчался по небу, такой яркий, что затмил луну и звезды.

Когда он погас, у основания ближайшего обелиска возникла вспышка света. Грохот взрыва химических гранат наполнил мои уши, в которых и без того стоял оглушительный звон. Следом возник скрежет камня о камень и вопль рвущегося металла. Обелиск наклонился на одну сторону, посыпались обломки, крошившиеся на земле. Красное знамя с имперской тетраграммой затрепетало на ветру, и обелиск наконец рухнул.

Новая вспышка света, грохот грома и падавших камней. И еще. И древняя, спрятанная глубоко под Ан-Забатом сила начала исчезать.

Я покинул город и, оседлав теплые потоки воздуха, направился в сторону Долины Правителей. Рухнул еще один обелиск, и Пепел направил свою ярость в беспокойное небо.

Я двигался по следу магии призыва Катиза и приземлился на нос корабля. Как только я вернулся в человеческую форму, Атар бросилась в мои объятия и покрыла мои щеки поцелуями. Я прижал ее к себе и, спрятав лицо в волосах, попытался отыскать правильные слова, которые описали бы ее запах, чтобы потом передавать его в стихах, если не ощущать в реальности.

– Мы думали, ты погиб! – вскричала она.

– Рука-Пепел убил Шазир, – сказал я ей.

– Ее смерть это нафнет, – ответила она и через мгновение добавила: – Ее и многих других.

Атар показала на город. Ни один обелиск не выступал на фоне пожара, который бушевал в Ан-Забате, наполняя клубы дыма оранжевым сиянием.

– Они попытаются понять, почему мы уничтожили обелиски перед тем, как бежать, – задумчиво проговорила Атар и грациозно прошла на нос корабля.

Даже сейчас, после сражения, она была прекрасна, и я больше всего на свете мечтал о том, чтобы подхватить ее на руки, отнести в каюту и построить с ней жизнь. Но мой взгляд остановился на Джине, который сидел, прислонившись к поручням, и смотрел, как исчезает на горизонте город.

– Я почувствовала магию Руки и услышала взрыв, когда выбежала из цитадели, – сказала Атар. Она встретилась со мной взглядом, взяла меня за руку и переплела наши пальцы, точно танцующее пламя и шелк. – Я привела с собой стюарда. Как ты и обещал ему, у нас нашлось для него место. И для тебя.

– Атар… – Как я мог ей объяснить? Но она грустно улыбнулась, поцеловала меня в лоб, и я понял, что в словах нет нужды.

– У них есть призывы-ветра, и, хотя сосуд Нафены высохнет, они попытаются пересечь Пустыню, – сказала она и провела большим пальцем по линиям моей правой руки, мозолям от кисти на большом пальце и подушечках остальных, потом тонким, точно волоски, меткам, сделанным бабушкой. – Их корабли будут медленнее, потому что им придется взять воду для путешествия, в то время как с нами благословение нашей богини. И мы постараемся сделать все, чтобы их переход не был легким. Если ты останешься, ты сможешь помочь нам с ними сражаться.

Я посмотрел на пустыню: оранжевые дюны окутывали пурпурные тени, а пустая волнистая равнина протянулась от горизонта до горизонта. Клубы песка поднимались за другими ветряными кораблями, направлявшимися в четыре стороны Пустыни.

В памяти у меня всплыли слова Окары, словно он произнес их из страны, в которой рождаются сны.

В мире нет третьей дороги. Я понял это сейчас, как должен был понять в Железном городе, где меня заставили сражаться против народа моей бабушки – моего народа. Служба империи всегда будет означать войну с теми, кто выступает против нее. Думать иначе – значит, обманывать самого себя, как и представить, что, не участвуя в завоеваниях, можно наслаждаться дарами империи, такими как образование и магия – в конце концов оказавшаяся пустым обещанием. Я всего лишь мог стать инструментом императора, и не важно, сознательно или невольно. Если я не последую за бабушкой. Если не стану сражаться с империей. Сопротивление – это единственный путь к свободе.

Окара предложил мне возможность обрести знания, о которых я мечтал, если я использую их против империи. «Женщина из костей». Я найду ее, узнаю все, что смогу, про магию и обрету силу, чтобы сразиться за Найэн, интересы которого так долго предавал.

Однако, ступив на эту дорогу, я оставлял все, что нашел в Ан-Забате.

Я заглянул в лицо Атар, на ее высокие скулы, зеленые глаза, изгиб шеи, запоминая их, как когда-то наполнял свою память сиенскими афоризмами и доктринами. И пусть мое образование, умения, все, благодаря чему я получил богатство и удобства, меня покинут, но пусть я никогда не забуду ее лицо.

– Моя война не здесь, – сказал я. – Моя бабушка…

Атар прижалась лбом к моему лбу, плечом к плечу, наши руки нашли друг друга, и я чувствовал, как напряжено ее тело, когда она смотрела, как Ан-Забат и та жизнь, которую она знала, исчезали в далеком сиянии на горизонте. А когда погасло и оно, она тихо сказала мне на ухо:

– Не забывай, призывающий-огонь, тебе всегда найдется место среди нас, если оно тебе понадобится.

Она сжала мою руку, потом отпустила ее, отошла от меня и повернулась к Катизу.

– Говорящий-с-ветром! – крикнула она. – Поворачивай на восток!

На границе Пустыни, где из песка торчали жалкая трава и кусты, где горы выступали из дымки на восточном горизонте, я призвал ветер, чтобы он отнес меня на крыльях сокола через Сиен и море. Я попрощался со всеми ан-забати по очереди и еще раз поблагодарил Джина, который молча кивнул и вернулся к своим мрачным размышлениям, сидя у поручней корабля и глядя на юг в сторону Столбов Богов и Тоа-Алона.

Наконец я остановился перед Атар, и она прикоснулась к слезинке на моей щеке. Меня мучили сожаления, и сердце вступило в новое сражение, но завтра наступило, а наш день подошел к концу. Она была моей первой любовью, родившейся из общей борьбы, разделенного интереса, голосов двух сердец, объединившихся на короткое мгновение перед тем, как узор мира унес их в разное будущее. Любовь, которую я по совету бога оставил ради более значительной цели.

– Прощай, призывающий-огонь, – сказала Атар. – Найэн зовет тебя домой.

Часть IV. Старая ведьма

Глава 23. Возвращение

Я по широкой дуге облетал самые маленькие поселения, когда направился в Найэн. Каждую ночь находил поляну или пустую пещеру, где отпускал заклинание и, свернувшись в клубок, чувствуя, как отчаянно болят все мышцы, на несколько часов проваливался в сон без сновидений. Я ел то, чем питаются хищные птицы – рыбу, воробьев, кроликов, пойманных на лету, – и спрашивал себя, смог ли существовать в облике животного. Когда я снова стану человеком, вернутся ли ко мне болезни, которые меня покинули в теле птицы? Я мучился этими вопросами во время всего двухнедельного путешествия на восток, над сиенскими горами и речными долинами, отвлекаясь от более серьезных переживаний.

Жива ли бабушка? Рассказала ли обо мне дяде? Примут ли они меня после всего, что я натворил? После Железного города?

Что почувствовал бы Иволга, узнав, что я решил присоединиться к его убийцам?

Впрочем, я понимал, что переживать из-за этого бессмысленно. Моей главной задачей было найти так называемую «женщину из костей». Окара сказал, что она откроет мне глубинные тайны магии, за пределами канона и даже ведьмовства моей бабушки. Если она не существует или откажется меня учить, я найду повстанцев и свяжу с ними свою судьбу – конечно, если они меня примут в свои ряды.

Когда я парил над волновавшимся морем, стараясь держаться подальше от имперских кораблей, которые патрулировали пролив между Найэном и материком, я пытался понять, чем заинтересовал богов. Возможно, ответ был совсем простым – забрать у империи ее инструмент и обратить его в свою пользу. Может быть, им достаточно знать, что это можно сделать. Бабушка посеяла во мне зерна сопротивления еще в детстве. Атар оросила их водой, а Окара явился, чтобы собрать урожай.

Через два дня в воздухе я увидел на горизонте знакомые очертания гор Найэна. У меня отчаянно болело все тело, и мне очень хотелось приземлиться на берегу, найти еду, сбросить заклинание и выспаться. Я еще никогда не проводил столько времени в чужом теле, и даже усталость, которую испытывал после одного дня полета, выводила из строя на несколько часов так, что я с трудом мог пошевелиться.

Я не стал останавливаться, пролетел мимо берега в сторону центральной части острова, представляя безопасное место, где мог опуститься на землю, – если оно еще существовало.

Я приземлился в заросшем саду Храма Пламени. Алтарь был таким же холодным и лишенным жизни, каким я видел его в последний раз. Мои перья – ставшие одеждой – покрывала корка морской соли. Сильные, болезненные спазмы распространялись от ног и рук к груди и по спине, и больше всего на свете я хотел лечь и уснуть, но сражался с этим желанием ровно столько, чтобы открыть медную дверь и вызвать огонь, который тут же вспыхнул на углях, словно кто-то полил их маслом.

Сделав это, я свернулся клубком, позволив теплу наполнить измученное тело, и попросил у богов, чтобы они послали мне сон.

Меня разбудил луч света, который проник внутрь сквозь порванный экран на окне. Я не знал, сколько прошло времени, только чувствовал отчаянное желание облегчиться и сильный голод. Волчий бог не пришел, и мне оставалось только двигаться на север. Я также слабо верил в то, что Окара не призвал бы меня назад, если бы у него не было каких-то планов и намерения их объяснить.

Первое из моих насущных желаний удовлетворить не составило труда, а вот голод представлял серьезную проблему. Я мог снова изменить форму и поймать какого-нибудь мелкого зверька – я еще не знал, какое влияние окажет на мой человеческий организм еда, которой я питался в обличье птицы, – но после превращения обратно в человека у меня по-прежнему болело все тело и совсем не хотелось усугублять свое состояние.

Поместье моего отца находилось совсем близко, и, если его бизнес не пострадал – что вполне могло произойти после того, как я лишился милости империи, – в кладовых было полно еды.

Мои родители избежали проблем из-за роли бабушки и дяди в найэнском восстании, но я не сомневался, что моя измена не пройдет для них даром. Как писал мудрец Путник-на-Узком-Пути: «Фрукт, кислый или сладкий, является отражением ветки, на которой он созрел». Нелепая мысль, если хорошенько подумать. Мой характер слепили Коро Ха, бабушка, Рука-Вестник, Иволга и Атар. Родители произвели меня на свет, но не имели никакого отношения к формированию личности.

Я взял несколько книг, которые оставила здесь бабушка. Мне было не по силам унести все, и я выбрал только те, что могли рассказать мне как можно больше про Найэн: мифы и легенды о Солнечном короле и его борьбу за объединение враждовавших государств острова в единую нацию. Я понимал, что возраст, опыт и изменившийся образ мыслей придадут новую форму историям, оставившим у меня в памяти смутный след. И я получу более четкое представление о теперь моем народе.

Выйдя из храма, я остановился на мгновение у статуи Окары.

Она показалась мне меньше, чем я помнил, более обветренной. Одну ногу опутывали ползучие растения, а спина была испачкана испражнениями птиц. Однако глаза остались такими же проницательными и по-прежнему смотрели на меня в окружении шрамов, которые я гораздо лучше помнил по снам, чем по детским воспоминаниям.

Разглядывая шрамы Окары, я вспомнил о своих и снял с левой руки тряпку с засохшей кровью. Рана заживала, но медленно; впрочем, к счастью, следов заражения видно не было. Я снова завязал руку, оторвав полосу от рукава, и зашагал по знакомой, заросшей травой тропе.

Я понимал, что встреча с отцом не будет простой, особенно если я опередил новости о том, что произошло в Ан-Забате. Тогда мне придется объяснять ему, что я там совершил и почему. Скорее всего, он от меня откажется, а надежда на восстановление отношений с ним умрет, когда я присоединюсь к восстанию.

Что касается матери… Я боялся, что она проклянет меня за то, что я решил встать на сторону бабушки и ее брата. Однако я не забыл ее прохладную руку на моем горячем лбу, заботу и доброту. Она не была бессердечной, по крайней мере, насколько я помнил.

Стайка коричневых воробьев резвилась над стеной сада, через которую я столько раз перебирался в детстве. Стояла поздняя весна, день клонился к вечеру, и было прохладно; в воздухе, пронизанном легкой дымкой, пахло травой, и мое сердце невольно наполнилось теплом ностальгии.

Я представил отца в зале для приемов, в руке у него первая за день чаша теплого рисового вина, он читает письмо от своего далекого делового партнера. Мама, возможно, сидит рядом, напевая, чтобы доставить ему удовольствие, как она часто делала, когда он был дома. Коро Ха также присутствует в этой идиллической сцене, он проверяет мое последнее сочинение, щелкает языком, качает головой и оставляет множество пометок и комментариев. Меня ждет чашка ароматного чая со специями и апельсиновыми корками и теплый суп из недавно пойманной рыбы, приправленный острым перцем. Книга, которую мне только еще предстояло прочитать, мягкая постель и никакой необходимости сражаться в войнах или пытаться понять мотивы хитрых богов со злыми глазами.

Тяжело вздохнув, я вернулся в реальность, где я был беглецом, который не мог вернуться домой.

Я спрыгнул со стены, поморщился от боли в коленях и бедрах и нырнул в ближайшие заросли высокой ароматной травы, пытаясь понять, не заметил ли меня кто-нибудь. Две служанки с ведрами направлялись к источнику в северном конце сада; стюард, державший под мышкой папку, шагал к стоявшему особняком павильону, что-то бормоча себе под нос и качая головой. Если бы отец был дома, над трубой зала для приемов поднимался бы дым, а слуги носились бы с подносами, уставленными чашками с чаем и изысканными винами.

Мать наверняка в своих апартаментах, ждет, когда придет время вечерней трапезы, которую она будет есть одна. Приличия требовали, чтобы я попросил ее об аудиенции через горничную, прежде чем меня допустят в ее комнаты, но она не была сиенкой, как, впрочем, и я. Я знал бабушку и Атар, однако самое яркое воспоминание у меня сохранилось о матери – она в легком шелковом платье, такая далекая, но одновременно беспокоившаяся за меня и никогда не принимавшая активного участия в моей жизни, разве что во время болезни и того короткого разговора перед моим отъездом в Ан-Забат.

Дверь в ее апартаменты оказалась открыта. Она была одна в доме, если не считать слуг, а от них ей не требовалось закрываться.

Они также являлись средствами для достижения целей моего отца.

Она сидела у окна, залитая холодным светом, проникавшим сквозь бумажный экран. Служанка наливала ей чай, а мама листала книгу со стихами. Ее волосы, завивавшиеся на кончиках, такие черные, что мне стало интересно, как она их красила, двумя потоками спадали на плечи.

Ее кожа имела красноватый оттенок, особенно заметный на высоких скулах, но была бледной после стольких лет взаперти, когда она не видела солнца.

Чайник выскользнул из пальцев служанки, она не вскрикнула, хотя у нее задрожали губы, когда наши глаза встретились. Она взяла мать за запястье, и та проследила за ее взглядом. Увидев меня, она испуганно вскочила на ноги, но на лице тут же появилось теплое выражение – она меня узнала.

– Ольха… – выдохнула она.

– Мама, – сказал я. – Я вернулся домой.

– Орхидея, принеси еще один чайник, – приказала она служанке. – И скажи горничной, чтобы не беспокоилась из-за того, который разбился. Мне следовало предупредить тебя о приезде сына.

Девушка забыла поклониться, когда направилась на кухню, и с опаской на меня посмотрела, но в остальном держала себя в руках. Как только за ней закрылась дверь, мать бросилась ко мне и крепко обняла.

– О, сынок! – всхлипнула она. Ее руки были тонкими, но теплыми, а слезы намочили халат, который я так и не переодел после того, как покинул Ан-Забат. Он был грязным от пота и морской воды и ночей, проведенных на земле. – Я не сомневалась, что тебя уже схватили. Когда они пришли сюда… – Она задохнулась и покачала головой, пряча лицо на моем плече. – Что ты натворил, Ольха?

Я мог отыскать слова, которые меня бы оправдали, но у меня никак не получалось собраться с мыслями, чтобы заговорить, мне отчаянно хотелось плакать.

Ее боль я тоже положил к ногам империи.

Служанка вернулась с зеленым чаем, который пах мхом.

Мать отпустила меня и вытерла глаза платком.

– Поставь чайник на стол, – сказала она, опустившись на стул.

Я уселся напротив нее. Орхидея переводила взгляд с матери на меня и обратно.

– Все в порядке, дорогая, – сказала мать. – Не произошло ничего необычного, юный мастер Ольха приехал меня навестить. Просто я ждала его через несколько дней. – Она сделала глубокий вдох и улыбнулась. – Поразительно, как меняются юноши, верно? А теперь можешь идти и попроси на кухне, чтобы тебе дали имбирное печенье.

Девушка поклонилась и вышла, хотя не вызывало сомнений, что матери не удалось развеять ее подозрения.

Мать принялась разливать чай. Она смотрела на глиняные чашки, делала медленные вдохи, стараясь взять себя в руки и собираясь с мыслями. Я терпел ее молчание, пока оно не стало невыносимым.

– Я намерен присоединиться к бабушке на севере, – сказал я.

– Говори на найэнском, – резко сказала она, поставила одну из чашек передо мной, и я почувствовал, что ее печаль превратилась в гнев.

– Разумеется. Теперь у тебя нет другого выбора. Неделю назад нас посетил сам магистрат, он привез запечатанное письмо от Голоса Золотого-Зяблика. Ты сжег все мосты, которые я для тебя построила, уничтожил честь и достоинство, и теперь тебе осталось только умереть на поле боя.

– Мама…

– Я же просила тебя говорить на найэнском! – сердито прервала она меня. – Неужели ты так долго живешь в окружении слуг, что они для тебя все равно что мыши? Они слышат каждое произнесенное нами слово и сообщат в местный магистрат, если мы будем обсуждать восстание или называть имена вроде Сломанная-Ветка и Хитрый-Лис. Благодарение богам, отец нанял дорогих слуг с материка, иначе мы вообще не могли бы спокойно разговаривать.

– Хорошо, значит, найэнский. – Я разжал кулаки и сделал глубокий вдох, что, впрочем, не помогло мне успокоиться. – Мама, мы можем поговорить о чем-нибудь другом?

– Нам больше не о чем говорить. – Она сделала глоток чая.

– Я шел дорогой, которую выбрал для меня отец, – сказал я. – Но я повзрослел и теперь решаю свою судьбу сам. Империя жестока. Неужели ты этого не видишь?

– Ты выбрал насилие и упрямство, – возразила она. – Так же, как твоя бабушка и дядя. Все вы подобны маленьким детям.

– Ты вышла замуж за одного из них! – вскричал я, потрясенный своими собственными словами, которые вырвались против моей воли, точно вода сквозь разрушенную дамбу. – Ты добровольно стала его собственностью, и он запер тебя в одном крыле своего сада удовольствий.

– Не смей так говорить про отца и о вещах, которых не понимаешь.

– Однако ты рассуждаешь о моем выборе, хотя не видела верной дороги и добровольно отправилась в гнездо хищников.

– Я любила его, Ольха.

Я посмотрел в пустой угол комнаты и постарался не заскрипеть зубами.

– Ты его любила?

– Да.

Я подумал про Атар, про ее решительность и ярость, и почувствовал, как меня наполнила глубокая боль и тоска по ней. И мой отец, простой мужчина, любитель выпить, интересовавшийся только деньгами. Ради него моя мать пожертвовала принадлежностью к своему народу.

– За что его можно любить?

Она поставила свою чашку и заговорила очень медленно:

– Он был красивым и умным. Такого ума, как у него, я не встречала ни у кого, и, хотя он никогда не отличался склонностью и даром к поэзии, простота его выражений поразила меня в самое сердце. Он защитил меня, когда в наш город пришли солдаты, которые забирали женщин, и потом, когда охотились на семью Хитрого-Лиса.

– Ты вышла за него, чтобы защитить себя? – Я посмотрел на нее, приготовившись бросить вызов, но она отвернулась к окну.

– Нет. Я уже ждала ребенка, тебя. Он жил в Найэне и был купцом, задолго до того, как империя прислала сюда свои армии. – Когда она снова на меня посмотрела, ее гнев уступил место тихой печали. – Впрочем, я знала, что они придут. Твой отец показал мне логограммы, и я изучала карты. Империя разрасталась, и я понимала, что рано или поздно она нас поглотит. Твоя бабушка и дядя хотели отомстить за себя и восстановить Солнечный трон. Пустые мечты. Завоевание было неизбежно. Но ты стал бы одним из них через отца и получил самое лучшее образование, какое он мог себе позволить. Я думала, что, возможно, наша семья могла сохраниться – даже процветать – в новом мире.

– Ты сдалась еще до того, как началось сражение.

– Это бабушка вложила в твою голову такие мысли? Видеть мир вокруг себя как сражение? Мир меняется, Ольха. И мы должны измениться вместе с ним, чтобы выжить.

– Кто лучше меня подходил для их мира? – почти крикнул я. – Я получил их образование и сдал экзамены. Я сражался за них на Севере и смотрел, как мой лучший друг – каких у меня, наверное, уже никогда больше не будет, – был сломлен и убит! – Чашка у меня в руке треснула, я поставил ее на стол и прижал большой палец к порезу. – Я не хотел становиться их врагом, мама. Это они выступили против меня со своим оружием.

Мои слова на мгновение повисли в воздухе. Она сделала глоток чая, потом сложила на груди руки и откинулась на спинку стула.

– Твоя бабушка тоже видела преследование и врагов в каждом их действии.

– А ты слепа! – Я стукнул кулаком по столу и сжал зубы от вспыхнувшей боли, когда понял, что это моя левая рука. – Ты забыла, что они сделали с твоим отцом?

– Какое это имеет отношение к тебе? – не смогла сдержаться она. – Мне не следовало позволять ей тебя учить. Мудрецы знают, я пыталась… – Ее глаза переместились с моего лица на руку, где сквозь повязку просочилась кровь и капнула на стол.

– Ничего серьезного, – сказал я. – Когда мне стало ясно, что империя ценила меня лишь в качестве инструмента, я срезал тетраграмму со своей ладони.

– О, Ольха. Зачем? – Она взяла мою руку в свою. – Мы все являемся чьими-то инструментами. Часто сами того не знаем, но всегда. Ты читал писания мудрецов. Мы служим чему-то, но не себе.

Я отшатнулся, меня неожиданно наполнила ненависть к ней. Она не видела жестокости, даже по отношению к собственному сыну. Меня посетила не менее жестокая мысль, которая слетела с моего языка.

– Зачем ты меня родила, мама? – спросил я.

Ее спина и плечи напряглись, но она взяла себя в руки, и на ее лице появилось выражение материнского беспокойства.

– Что за вопрос? Я любила твоего отца, и мы хотели ребенка.

– Но только одного? А если бы я умер? Первые годы самые опасные, не так ли? Многие сиенские жены мечтают родить своим мужьям двух или трех сыновей, а некоторые в процессе рожают много дочерей.

– Мы пытались…

– Правда? – Мстительность сделала мой голос резким, несмотря на нахлынувшую глубокую печаль. – Он мог выгнать тебя, когда пришли солдаты. Так было бы проще и, вне всякого сомнения, безопаснее. Но ты родила ему сына, и это изменило твой статус, возвысило в его глазах…

– Глупый сын пытается заглянуть в спальню родителей, – сердито перебила меня она, но я не сдавался.

– Мы все являемся чьими-то инструментами, не так ли? Он послужил твоей цели, а ты – его, я же вам обоим, каждому по-своему.

– Убирайся. – Ее голос был ледяным, глаза превратились в два куска железа.

– Ты готова отказаться от единственного сына? – спросил я. – Впрочем, полагаю, теперь я стал скорее обузой, чем ценным приобретением.

– Как она тебя назвала? Глупый-Пес? – Мать встала, плечи и руки у нее дрожали от ярости, но она держалась, не желая кричать, как я мгновение назад. – Ты теперь принадлежишь ей. Уходи, чтобы мне не пришлось отправить гонца за стражами магистрата.

Я смотрел в ее жесткие глаза, мое негодование и презрение отступило, оставив пустоту. Не этого я хотел.

– Мама… – сказал я, переходя на сиенский язык.

– Что? Ты станешь меня осуждать? Винить за то, что я искала безопасности, что благодаря мне ты ступил на золотую дорогу, самую ослепительную в наши тяжелые времена? Твои слова подобны стрелам, которые ранят мое сердце, но оно уже привыкло к боли. А теперь иди. Стань инструментом высохшей старухи, которая жива только благодаря своей ненависти и злобе. Когда меня спросят, где мой сын и как он служит империи, я буду говорить, что он мертв.

Я сглотнул горький комок, и меня наполнил первобытный страх ребенка, осознавшего, что мать его бросила и никогда не вернется. Меня удивило то, как много для меня значила женщина, чью правду, надежды и страхи я начал понимать, когда ее потерял.

– Мне очень жаль, мама, – сказал я. – Наверное, мне не следовало приходить сюда, чтобы тебя увидеть.

– Не следовало, – твердо сказала она.

Она долго на меня смотрела. Затем без сил опустилась на стул, словно ее удерживал на ногах только жар гнева.

– Тебе нет здесь места. И нигде в империи. Для тебя лучше всего бежать как можно дальше на Запад и больше никогда не возвращаться. – Она наклонилась над столом и взяла мою левую руку в свои. – Но я рада, что снова увидела своего сына, пусть и в последний раз. Мое сердце болит от того, какую дорогу ты выбрал, но это потому, что я тебя люблю.

– Материнская любовь не должна причинять боль.

Она улыбнулась, но в ее глазах я видел глубокую печаль.

– Моя постоянно причиняет мне боль.

Я не знал, что ответить на ее слова, но в этом и не было необходимости.

Мы сидели за столом, чай остывал в чашках, а сумерки уступали место вечеру. Орхидея вернулась, доложила, что ужин готов, и спросила, когда его подать, прямо сейчас или позже.

– Спасибо, сейчас, – ответила моя мать, и ее голос разорвал чары, которые нас связывали.

Когда служанка ушла, я встал, в последний раз обнял мать и повернулся, собираясь уйти.

– Ольха, – позвала она меня, когда я подошел к порогу. Я обернулся, а она открыла маленькую шкатулку, стоявшую на середине стола, достала оттуда три серебряные монеты и протянула мне. – Найди лекаря. Пусть посмотрит твою руку. У тебя ужасная рана, и ты отвратительно за ней ухаживал.

Я пообещал, что так и сделаю, затем, стараясь не шуметь, выбрался из дома отца и перелез через стену, как часто делал в детстве.

Я ушел, так и не наполнив свой урчавший желудок, – правда, когда шел по саду, набрал в карманы абрикосов с любимого дерева отца, – но не чувствовал голода. Мы поговорили с матерью, и я ее понял, хотя это причинило мне невероятно сильную боль.

Глава 24. Путешествие на север

Луна и звезды уже успели появиться на небе, когда я добрался до Поляны Пепла, города, ближайшего к поместью отца. Был рыночный день, и некоторые горожане еще не успели убрать прилавки. Я спросил у женщины средних лет, где я мог бы поесть и переночевать. Она сказала, что постели мне не найти, но я могу рассчитывать на скамью или кусочек пола в городском общем доме.

По ее указаниям я отыскал широкое двухэтажное здание в центре города, к которому примыкала конюшня. Музыка найэни лилась из освещенных окон – играли на двух банджо, тростниковой флейте и барабане из бычьей шкуры.

Вдоль всего зала первого этажа шел стол, на скамьях сидели крестьяне, торговцы и лавочники. Молодая женщина встретила меня с улыбкой, вытирая руки о передник, и предложила сесть в конце стола, рядом с немолодым крестьянином и его женой. Я протянул ей один из моих серебряных таэлей, и ее глаза широко раскрылись от удивления. Вероятно, весь общий дом не зарабатывал столько за месяц.

Она сказала, что на кухне могут приготовить для меня цыпленка, если я пожелаю, но я ответил, что в этом нет необходимости и меня вполне устроит миска любого блюда, которое у них есть.

В зале оказалось тепло, люди вели себя открыто и доброжелательно – и не имели ничего общего с жизнью, которую я вел. Некоторые были одеты в самую простую одежду, другие – в бархат и шелка, одни посетители ели жареную птицу и паровые булочки, кто-то довольствовался миской с рисом и овощами с кусочками сала, но старый крестьянин и его жена приняли меня без вопросов, как только я занял свое место, несмотря на мой не слишком опрятный внешний вид.

И самое удивительное: мужчины и женщины ели вместе. Я видел это в Ан-Забате, но посчитал странностью их культуры. Обнаружив нечто столь чуждое тому, что я знал в собственном детстве – всему моему существованию в качестве сиенца, – в двух часах ходьбы от поместья отца, я испытал настоящее потрясение.

Я угостил крестьянина и его жену абрикосами, а они в ответ поделились со мной булочкой с кабачками и свининой. Они спросили меня, откуда я, и я попытался придумать правдоподобную историю.

Старый крестьянин поднял руку, останавливая меня в середине предложения, мне не удалось ввести его в заблуждение своими импровизациями, когда я попытался объяснить им свою необычную одежду.

– Не беспокойся, – сказал он. – Я не из тех, кто сует нос в дела человека с ведьмовскими отметками.

И я с удивлением заметил шрам наречения имени на его ладони. Конечно, бабушка сначала не собиралась учить меня магии. Это началось позднее, когда у нее не оставалось выбора.

Перед тем как покинуть Поляну Пепла, я купил рабочую одежду и сделал из своего халата примитивную сумку.

Весна уступила дорогу лету, пока я двигался на север от одного общего дома к другому, наслаждаясь компанией найэни, а в более спокойные ночи читал мифы и легенды Найэна, которые взял в Храме Пламени.

Вдохновленный этими текстами, я начал записывать события собственных приключений, чтобы дядя и бабушка смогли увидеть извилистую тропу, по которой шла моя жизнь. Я начал с Ан-Забата, украшая свои истории изящными виньетками. По мере того как мое путешествие продолжалось, повествование разрасталось, я вспомнил детство, дошел до Железного города и в конце концов добрался до настоящего момента. Вскоре у меня появилась собственная книга на бамбуковых планках, которые я собирал на обочинах дороги, связывая их обрывками халата.

В каждой деревне я обращал особое внимание на слухи о восстании. Оно все еще продолжалось, но теперь существовало два отдельных отряда повстанцев. Один возглавляла Яростная-Волчица, но она уже несколько лет оставалась пассивной. Другой – Армия Лиса – набирал силу, если верить слухам, в Крепости Серого-Наста. Крепость находилась высоко в горах, и ее не было ни на одной карте. Название пробудило во мне воспоминание раннего детства, когда моя мать выгнала своего брата из нашего поместья.

В середине лета я добрался до деревни под названием Речной-Дуб.

Полдень уже миновал, когда я подходил к общему дому. Рядом с конюшнями расположились сиенские солдаты, которые приглядывали за лошадьми своих офицеров. Инстинкт сразу подсказал мне, что лучше направиться в соседнюю деревню, но я решил, что едва ли эти люди узнают беглеца Руку-Ольху в юноше с двухмесячной бородой и в простой одежде. А вот если я уйду сейчас, то наверняка вызову их подозрения. Кроме того, у меня не было никаких гарантий, что я сумел бы найти другую деревню после наступления темноты. Я склонил голову в знак почтения – один из солдат проворчал что-то невнятное в ответ – и вошел в общий зал.

Внутри расположились две дюжины солдат, которые болтали между собой или потешались над певцами и слугами, скорее злобно, чем весело. Если не считать небольшой группы местных девушек, которые пели народные песни Найэна в сопровождении флейты и барабана, все женщины в зале были служанками, носили подносы с едой или наполняли чаши чаем или вином – что меня смутило после предыдущего общения с женщинами найэни.

Я не мог представить, чтобы моя бабушка, не говоря уже о Яростной-Волчице или Горящей-Собаке, сносили такие унижения.

Складывалось впечатление, что всюду, где появлялись сиенские солдаты, они приносили с собой презрительное отношение к женщинам, которое утверждалось при помощи меча. Немногие мужчины найэни, сидевшие около двери, пили только чай и по большей части помалкивали.

Я замер на пороге, ошеломленный видом кривоногого бородатого лекаря, который переходил от одного солдата к другому, проверял их ожоги и пульс. Казалось, Доктор Шо появился из моего детства и годы не оказали на него ни малейшего действия.

Я сел рядом с другими найэни и стал наблюдать за работой Доктора Шо. Он ставил диагнозы каждому пациенту с удивительной быстротой, наполнял бумажные пакетики сухими лекарственными растениями из своего сундучка – тот постарел гораздо заметнее, чем сам доктор, – и убирал в карман монеты, которые ему платили солдаты. Когда он закончил, я ожидал, что он останется посидеть с ними – ведь он был сиенцем, – но Доктор Шо собрал свой сундучок и направился к свободной скамье в конце стола. Одна из служанок принесла ему миску со свининой и рисом. Он ел, не поднимая головы.

Я пересел так, чтобы оказаться напротив него. Он посмотрел на меня с холодной враждебностью, а потом с некоторой неуверенностью.

– Чего ты хочешь? – резко спросил он.

Я показал ему руку.

– У меня рана. Я обещал матери, что покажу ее лекарю.

Он принялся изучать мою ладонь, продолжая жевать.

– Тебе придется заплатить.

Пока он говорил, я снял повязку, и как только он увидел мою ладонь, его глаза широко раскрылись. Смутное узнавание очень скоро сменилось уверенностью.

– Ты! – ахнул он. – Клянусь безумными мудрецами, что ты здесь делаешь? Да еще в таком виде?

– Я путешествую, – ответил я. – А почему до сих пор жив ты?

– Я лекарь, – ответил он, словно этим словом все объяснил. – Разве ты не стал Рукой императора? И не льсти себе. У меня отличная память на идиотов-пациентов, и я горжусь тем, что слежу за последними новостями империи. – Он снова посмотрел на мою порезанную ладонь. – Впрочем, ты выделяешься даже среди самых больших идиотов.

– Это длинная история, – сказал я Доктору Шо. – Важная для империи, но ее едва ли многие слышали в этой части мира.

– Я полагаю, что ее опасно рассказывать в присутствии других людей, – сказал он, бросив незаметный взгляд в сторону солдат. – Куда ты направляешься?

– На север, – ответил я.

Доктор Шо кивнул, окунув усы в миску, затем наклонился ко мне.

– Значит, ты хочешь присоединиться к восставшим? – шепотом спросил он.

– Может быть, – сказал я и кивнул в сторону левой руки.

Он что-то проворчал себе под нос, но пересел на мою сторону и принялся более внимательно разглядывать рану.

– Так уж случилось, что я и сам направляюсь на север. Там есть деревня под названием Нора, где я обычно пережидаю тайфуны. Я вылечу твою рану, а по пути ты расскажешь мне свою историю.

Он поставил мне на ладонь примочку, от которой пахло как из курятника, после чего моя рана стала отчаянно гореть и чесаться. Я спросил его о назначении лекарства, а в ответ он захихикал и ткнул меня под ребра.

Когда я повторил свой вопрос, он заказал вторую миску риса.

Пока мы путешествовали, я поведал о своих приключениях Доктору Шо, чья очевидная ненависть к сиенским солдатам в сочетании с другими его странными качествами позволили мне ему довериться – несмотря на то, что я едва его знал. Он не задавал вопросов и, хотя попросил ему все рассказать, не выказал особого интереса к моей истории. Мое описание смерти Иволги – старая рана, начинавшая болеть, как только я о ней вспоминал, – не вызвало у него никакой реакции. Только после того, как я заговорил о последнем посещении Окары и про его совет отыскать женщину из костей, он отреагировал и расхохотался, однако тут же подавил смех.

– Ты о ней слышал? – спросил я.

– Достаточно, чтобы знать, что с ней лучше не связываться, как и с другими богами, – ответил Доктор Шо. – Но ты уже не можешь отступить, не так ли?

– Откуда ты столько знаешь о магии? – спросил я. – Я никогда не видел, чтобы ты ее применял, и на твоих руках нет никаких меток, – впрочем, морщины могут скрывать все что угодно.

– Да, смейся над стариком, – сказал он. – Мне известны все недуги моих пациентов, в том числе последствия применения магии. Я лечил другие Руки императора, не только тебя, чтобы ты знал.

– Однако ты постарался держаться подальше от солдат, – заметил я.

Доктор Шо пожал плечами.

– Мы не договаривались обмениваться историями, Глупый-Пес. Я вылечу твою руку, а ты добавишь еще одну историю в библиотеку у меня между ушами. Такой была сделка. А теперь скажи мне вот что. – Внезапно он стал серьезным. – Зачем, клянусь ледяным адом, ты хочешь присоединиться к восставшим?

Его вопрос вывел меня из равновесия.

– Империя меня предала. Они уничтожили семью моей матери, похоронили Сор-Кала и стерли с лица земли Ан-Забат.

– Но империя также дала тебе жизнь в роскоши, какой ты не найдешь среди повстанцев, – а они, насколько я понял, убили твоего лучшего друга.

– Это сделали Яростная-Волчица и ее дочери, – возразил я, встревоженный тем, что услышал от него собственные сомнения. – Моя бабушка и дядя не имеют ничего общего с осадой Железного города и смертью Иволги.

– Я лекарь, а потому привык давать советы, которые никто не хочет слышать и не собирается выполнять, – сказал он. – Ты должен проложить собственную дорогу, мальчик. Делай, как я. Держись подальше от хаоса.

– У меня предчувствие, что хаос отыщет меня, даже если я попытаюсь бежать.

Доктор Шо фыркнул и больше ничего не сказал.

* * *

Это был первый солнечный день за последнюю неделю, бури начала лета обрушились на Найэн, теплые, но принесшие сильные дожди. Певчие птицы прятались в густой листве над нашими головами. Мы оказались в холмистой местности Крайнего Севера Найэна, где умер Иволга и где я рассчитывал найти женщину из костей.

Мы слышали грохот повозок и эхо криков сиенцев, нам не удавалось понять их смысл, но это явно были приказы.

Доктор Шо отошел на обочину и достал свой медицинский сундучок, как нередко поступал, когда мимо проезжали сиенские солдаты, – это случалось все чаще по мере того, как мы продвигались на север. Я встал рядом с ним, стараясь спрятать ладонь левой руки у своей ноги. Вскоре из-за поворота дороги появилось двадцать с лишним солдат. Часть из них, в конце колонны, походили на смущенных, наказанных за провинность детей. Они поглаживали мечи и хмурились, когда мы на них смотрели.

– На что уставились? – потребовал ответа один из них.

– Оставь их в покое, Резак, – сказал его спутник. – Капитан сдерет с нас кожу, если мы убьем двух местных.

– Не повезло последней деревне, через которую мы проезжали, – сказал Доктор Шо, когда патруль оказался достаточно далеко. – Эти ублюдки ищут место, чтобы переждать тайфуны. Первый может начаться в любой момент.

Я посмотрел на голубое, безоблачное небо.

– Неужели?

– Спокойствие перед бурей, – проворчал Доктор Шо. – Для ведьмака ты совсем не умеешь предсказывать погоду.

– Бо́льшую часть времени я проводил внутри дома, – сказал я и последовал за ним обратно на дорогу.

Когда мы завернули за поворот, то сразу увидели кровь на мостовой, – яркие красные пятна выделялись на фоне зеленого мха и серых камней. На обочине лежала собака. Одна половина ее морды была залита кровью, глубокая рана пересекала глаз.

– Ублюдки, – прошипел Доктор Шо и положил руку на собачий нос. – Все еще дышит, но жизни в нем осталось совсем немного. Быстро, помоги мне, или ты хочешь, чтобы несчастное существо умерло?

Собака заскулила, когда я приподнял ее голову. Доктор Шо стер кровь, чтобы рассмотреть длинные тонкие раны, которые шли вдоль морды и через правый глаз. Я узнал шрамы, хотя видел их только в камне и во сне, но не на живой плоти.

– Неужели тебя тошнит? – спросил Доктор Шо, просматривая одно отделение сундучка за другим. – Раскрой ему пасть.

Я осторожно разжал челюсти собаки. Доктор Шо положил шарик лекарственных трав и нутряное сало псу на язык, а потом принялся массировать шею, пока он не проглотил лекарство. Доктор попросил меня удерживать тело, пока он перевязывал раны.

– Дикому одноглазому псу предстоит тяжелая жизнь, – сказал я, когда он закончил накладывать повязку.

Доктор Шо погладил собаку по спине.

– Мы возьмем его с собой. Я дал ему успокоительное. Тебе придется его нести.

Несмотря на грубые манеры и склонность к меланхолии, именно доброта привела Доктора Шо в его профессию. Интересно, что это говорило об империи: те, чья роль состояла в том, чтобы воспитывать и заботиться – наставники и доктора, – являлись постоянно мигрировавшими членами общества, которые путешествовали от одного ученика к другому или от пациента к пациенту.

Мы ждали на дороге, когда собака уснет. Она оказалась более тяжелой, чем я предполагал, и это могло замедлить нас, но Доктор Шо сказал, что мы уже близко к Норе и прибудем туда до того, как на небе появятся звезды, а общий дом закроют на ночь.

Перед полуднем на чистом небе появились тучи. С востока ветер доносил грохот грома, начался дождь, и капли застучали по листве деревьев и подлеска. Постепенно дорога становилась скользкой, ветер трепал нашу одежду, и во вспышке каждой молнии я видел смерть Иволги.

Дорога перевалила через холм, и мы направились в долину, где, точно самоцветы, сияли далекие фонари. По мере того как мы спускались в тень гор с востока, севера и холмов юга и запада, возникло ощущение, будто буря начала слабеть, хотя я знал, что она набирала силу.

– Подходящее место для сезона тайфунов! – прокричал я Доктору Шо. – Почему бы не провести это время на юге?

– Заткнись! – крикнул он в ответ.

Собака заскулила у меня на руках, напуганная громом и молниями. Я попытался ее успокоить ласковыми словами и поглаживая по голове.

Когда мы подходили к Норе, я увидел частокол и одинокого часового на вышке и сразу вспомнил Железный город, – хотя сильный дождь мешал как следует разглядеть окружающий пейзаж. Сердце у меня в груди забилось сильнее, видимость ухудшилась, и даже глубокое дыхание не помогло мне успокоиться. Должно быть, собака почувствовала мою тревогу. Она снова заскулила и высунула язык из-под повязки, чтобы лизнуть мою руку.

– Все в порядке, – сказал я, словно пытался успокоить собаку. – Мы уже скоро будем под крышей.

Из сторожки у ворот послышались приветственные крики. Знаки на сундучке Доктора Шо оставались узнаваемыми даже сквозь вуаль тумана и дождя. Ворота распахнулись, и один из дежуривших возле них горожан отвел нас в общий дом – довольный тем, что может хотя бы на время перестать мокнуть под дождем. По пути он успел рассказать Доктору Шо все местные сплетни. Несколько стариков и детей заболели летней лихорадкой, а плотник упал с крыши и сломал ногу. Кстати, встретили ли мы отряд солдат по дороге? Отвратительная банда. Половина служанок в общем доме отказывались к ним подходить, и на то были причины. Хорошо еще, что они ушли до тайфунов, иначе их пришлось бы терпеть весь сезон.

Он заверил нас, что собака получит место у камина, и, если поправится и сможет работать, ее заберет кто-нибудь из крестьян. Казалось, Доктор Шо испытал облегчение. Я не был уверен, что собака пожелает остаться.

Общий дом в Норе оказался самым большим из всех, что мне довелось видеть, – трехэтажное здание с длинными столами на первом этаже. Запах долго кипевшего рагу въелся в покрытые деревянными панелями стены, и, хотя играл оркестр, люди громко разговаривали, и только пронзительным звукам флейты удавалось перекрыть шум.

Не только мы с Доктором Шо намеревались провести сезон дождей в Норе. Здесь же находился бродячий жестянщик, который попеременно чинил кухонную утварь и принимался за миску с похлебкой. Рядом сидел торговец и его охранники, шумно игравшие с группой крестьян, молодая женщина, одетая как кузнец, и – удивился я – пара сиенцев в форме солдат гарнизона. Как и во многих других больших городах, в Норе имелся магистрат и гарнизон, но обычно сиенцы предпочитали не заходить в общие дома.

Здесь же они сидели вместе с женщинами найэни и не выказывали неудовольствия.

Я сказал об этом Шо, когда мы снимали куртки и вешали их на крючки у дверей.

– Местный судья разрешает найэни жить по собственным обычаям, – ответил он. – Он родился здесь – вероятно, сдавал такие же экзамены, как и ты.

Меня это удивило. Обычно империя присылала судей из далеких провинций, полагая, что чем меньше связывало судей с людьми, которыми они управляли, тем меньше коррупции и предвзятого отношения. И, что еще хуже, такое перемещение означало, что судьи чувствовали себя увереннее с постулатами имперской доктрины, чем с обычаями местного населения. Интересно, кто из людей, которые сдавали экзамены вместе со мной, получил такие должности.

Прежде чем я успел расспросить Доктора Шо о странном судье, одна из служанок повела меня в дальний конец зала, где играли музыканты и было так шумно, что разговаривать нормальным голосом не представлялось возможным. Доктор Шо поставил свой сундучок и присоединился к карточной игре. Служанка принесла старое одеяло для собаки и устроила пса возле очага, за что я ее поблагодарил, хотя вежливый кивок уверил меня, что она не слышала ни слова.

Громкий стук и вой ветра заставил смолкнуть разговоры – казалось, будто кто-то набросил одеяло на огонь. Все женщины одновременно встали и направились к лестнице. В дверном проеме стоял капитан отряда, который проехал мимо нас днем. Солдаты входили в зал и устраивались возле очага. Гром и шум дождя помешал местным жителям уйти.

Местные жители и путешественники старались держаться вместе. Мне не хотелось оставлять собаку и еще больше – ее перемещать. Игра в карты прекратилась, и Доктор Шо присоединился ко мне.

– Согрейте моих людей, – резко сказал капитан. – Я поставлю в известность судью о нашем присутствии. – Он посмотрел на одного из пожилых найэни, не обращая внимания на служанку, которая была в общем зале главной до их появления. – Я приношу свои извинения за то, что мы пришли во второй раз. Моим солдатам требуется еда и разведенное вино. Как только закончится буря, мы уйдем.

Мужчина – а он был обычным крестьянином и не отвечал за общий дом – кивнул, хотя не вызывало сомнений, что бо́льшую часть слов капитана, говорившего по-сиенски, он не понял. Капитан патруля вышел наружу и захлопнул за собой дверь, отчего тишина стала еще более напряженной – ее нарушали только солдаты, которые подтаскивали скамейки к очагу и раскладывали на них мокрые плащи. Один из тех, кого мы встретили на дороге – я узнал его хмурое лицо, – заметил собаку, Доктора Шо и меня и усмехнулся.

– О, доктор, мы всего лишь решили пошутить, – сказал он. – Какой глупец тратит лекарства на собаку? – Он рассмеялся и ткнул локтем другого солдата, тот также рассмеялся, впрочем, без особого удовольствия.

Они сели напротив нас. Доктор Шо бросил на них мрачный взгляд, но ничего не сказал. Первый солдат ухмыльнулся.

– Что? У тебя нет чувства юмора? – спросил он и сбросил сапоги. – Ну а как насчет того, чтобы поработать? Мои пальцы на ногах покрыты водяными мозолями. – Он пошевелил ими и рассмеялся.

– Десятка, деньги вперед, – сказал Доктор Шо.

Солдат склонил голову набок.

– В каком смысле?

– Ты хочешь, чтобы я занялся твоими вонючими обрубками? Десятка.

– Вы слышали, он просит денег! – Солдат оглядел своих товарищей, которые были также недовольны им, как Доктор Шо. – Он бесплатно лечит бродячую собаку, но требует деньги у защитника империи? – Он наклонился через стол и ткнул пальцем в лицо Доктора Шо. – Такова твоя верность? Может быть, ты шпион повстанцев? А тебе известно, что мы делаем со шпионами? – Его усмешка превратилась в злобный оскал. – Мы поступаем с ними много хуже, чем с собакой.

– Твое дыхание пахнет мочой, – сказал Доктор Шо, отбрасывая его руку в сторону. – Могу тебе прописать лекарство от этого – еще за пятнадцать медяков.

Лицо солдата покраснело. Она откинулся на спинку стула и посмотрел на своих спутников.

– Вы слышали? Мое дыхание пахнет мочой! Ха! Ты смешной, доктор. Интересно, будет ли он веселиться, когда мы с ним закончим.

– Хватит, – сказал я, используя командный голос, которому научился, когда вел за собой солдат в Железном городе.

На мгновение солдат удивился, а потом переключил внимание на меня.

– Кто это? Твой телохранитель? Неужели он собрался сражаться со всеми нами? – И он вновь бросил неуверенный взгляд на своих спутников.

– Прекрати, Резак, в последний раз тебе говорю, – проворчал один из солдат.

– Вы позволите ублюдку оскорблять имперские легионы? – спросил Резак, делая возмущенный вид.

– Ты не легион, – сказал я, устав от его глупости. – Ты дорожный патруль. Ты ниже, чем солдат гарнизона. Они хотя бы каждый день получают горячую пищу и кровать. А теперь оставь нас в покое.

Лицо Резака из красного стало пурпурным. Он размахнулся, собираясь меня ударить, и я поднял руки, чтобы защититься. Глупая ошибка. Резак замер и посмотрел на мои ладони широко раскрытыми глазами.

– На нем отметки ведьмака! – рявкнул удивленный Резак. – И шрам на… Парни! Это Порезанная Рука!

После его слов атмосфера в комнате снова изменилась. Скрытое напряжение между найэни и сиенцами превратилось в открытое противостояние между солдатами, Доктором Шо и мной.

Солдаты потянулись к мечам, а Резак схватил меня за запястье мозолистой рукой.

– Бегите за капитаном! – крикнул кто-то.

Мир сузился, тысяча возможных вариантов, которыми могла завершиться эта ночь, исчезли, и я принял судьбоносное решение, которое показалось мне правильным, хотя мной двигала слепая паника.

Я направил копье ветра в глаз Резака. Он упал на стол, а я вскочил на ноги; сиенские солдаты встревоженно закричали, найэни заметно испугались.

– Проклятье, что ты делаешь? – услышал я крик Доктора Шо.

Я побежал через зал, танцуя вместе с ветром, как делала Шазир, убивая за нее и за тех людей в Ан-Забате, Найэне и Тоа-Алоне, чьи жизни были уничтожены жадными руками империи. За моего деда, который погиб прежде, чем я успел его узнать, и бабушку, и мать, вынужденную отказаться от достоинства ради безопасности. Солдаты в общем доме превратились в символ империи, и я начал им мстить.

Вонь крови и внутренностей смешалась с приятными запахами рагу в отвратительный букет. Когда я добрался до двери, дюжина солдат осталась у меня за спиной. Еще восемь стояли передо мной с обнаженными мечами и искаженными ужасом лицами. Я остановился, клинки ветра вращались в моих руках. В наступившей тишине до меня дошел ужас совершенного мной, а Доктор Шо переходил от одного трупа к другому, щупал пульс и тихонько бормотал ругательства.

Всего их было двадцать четыре человека, считая капитана и его заместителя, который отправился с ним в магистрат. Осталось еще двое.

Дверь за моей спиной распахнулась, и появился мужчина в мантии судьи. Я увидел знакомые веснушки на его щеках.

Чистая-Река побледнел, глядя на бойню, которую я учинил, но сразу же встал между мной и своими людьми. За ним появился капитан, однако жест судьи заставил его отступить назад.

Мы смотрели друг на друга, двое мужчин, чьи жизни пересеклись на короткое время в молодости. Он перестал быть худым юношей, который угрожал раскрыть обо мне правду. Его веснушки украшали округлившиеся щеки, а тщательно ухоженная густая рыжая борода обрамляла рот. Он был одет в шелка, а я – в крестьянскую одежду, испачканную после долгого путешествия. Он не стал злорадствовать или комментировать мою утрату власти. Однако я чувствовал желание объяснить, как тот, кто показал лучшие результаты на экзаменах, превратился в грязного бродягу.

– Что ты творишь, Ольха? – резко спросил Чистая-Река, узнав меня скорее по репутации, чем по внешнему виду, тут я был уверен. – Зачем ты сюда пришел?

Несколько найэни осторожно двигались в сторону двери, – они были напуганы не меньше, чем сиенцы, и я понял, что мне придется убить всех, чтобы помешать слухам об этой бойне распространиться.

Но даже в таком случае через некоторое время сюда заглянет путешественник или патруль, рассчитывая найти теплый общий дом, и очень скоро Голос Золотой-Зяблик все узнает.

Я шел по краю скалы и слишком расслабился – и вот теперь падал.

– Ты неплохо устроился, – сказал я, стараясь выиграть время, пока мой разум искал пути к спасению, не проливая больше крови. – Когда-нибудь я спрошу, как тебе удалось получить должность в Найэне.

– У нас никогда не будет такого разговора, – сказал Чистая-Река. – Ты убийца и предатель. Тебе следовало послушать меня тогда. История о кошке с пятью пальцами стала пророчеством. Они узнали о твоей тайне, как я тебя и предупреждал.

– Дай мне уйти, – сказал я, – и тогда больше никто не погибнет.

– Я знаю, что ты способен убить всех мужчин, женщин и детей, а также солдат и горожан, если пожелаешь, – ответил Чистая-Река. – Но я не думаю, что ты этого хочешь.

– В этом нет необходимости. Мне нужно лишь пройти мимо тебя, – сказал я. – Горожане не станут меня преследовать. Я им не враг. Отпусти меня, Чистая-Река, и я сохраню вам всем жизнь.

– Ты осмеливаешься угрожать судье империи? – закричал капитан, но дрожавшая рука выдала его страх. – Ваше превосходительство, перед нами Порезанная Рука. Мы будем опозорены, если отпустим его на свободу!

Чистая-Река сделал успокаивающий вдох. Дождь и ветер шумели у него за спиной, за распахнутой дверью. В эти безумные мгновения, пока мы стояли перед пропастью насилия, я почувствовал зависть к его мирной жизни, к месту, где найэни и сиенцы могли жить бок о бок, постепенно понимать друг друга, видеть что-то человеческое в тех, кого прежде считали врагами. Если бы империей управляли такие люди, как Чистая-Река, не было бы нужды в восстании, не пришлось бы уничтожать обелиски в Ан-Забате и Иволга не умер бы под дождем после пыток.

Мысль, которую Атар назвала бы глупой и слишком оптимистичной.

Я услышал, как Доктор Шо выругался и выпрямился после осмотра последнего тела.

– Что ты сделал с должностью, которую украл у меня? – спросил Чистая-Река. – Уничтожил чужой город. Обратил недовольство императора на наш дом. Принес насилие в мирное место. Ты не заслуживаешь свободы, как не заслуживал носить тетраграмму.

– Я ее заслужил, – ответил я. – И получил по праву. Но я ее не хотел и зря не послушался твоего совета – как сейчас ты должен последовать моему, если хочешь, чтобы насилие прекратилось.

Чистая-Река посмотрел на меня недоверчиво и возмущенно, однако я увидел, что он прикидывал, удастся ли ему меня остановить и уцелеть. Во времена нашей молодости он был готов лгать и манипулировать, чтобы пробиться к власти, забыв о чести ради прагматизма.

Я считал, что он поступит так же и сейчас.

– Нет нужды еще кому-то умирать сегодня, – твердо сказал он, затем шагнул в сторону и показал, что капитан и его люди должны поступить так же.

– Уходи, Ольха.

– Что делать с доктором? – спросил капитан. – Они вместе шли по дороге.

– Доктор не имеет никакого отношения к убийствам, – сказал я. – Нет нужды изгонять и его.

– Да, так и есть, – сказал Доктор Шо, закинул на плечи сумку и подошел ко мне, но даже не посмотрел в мою сторону. – Я пришел вместе с тобой. Ты думаешь, друзья мертвецов это забудут?

– Если он останется, толпа либо его убьет, либо покончит с нами обоими, если я его не казню, – сказал Чистая-Река. – Полагаю, ты бы этого не хотел. Он уйдет вместе с тобой.

– Есть еще кое-что, – сказал я и подошел к камину, где лежала собака, которая явно нервничала, скулила и пыталась встать.

Я поднял пса на руки. Мы забрали наши плащи, не спуская глаз с обнаженных клинков в руках солдат. Знали ли они, как легко они могли перерезать мне горло? Я не сомневался, что они пытались понять, способна ли сталь причинить вред человеку, чьим мечом был ветер.

– Из-за собаки, – пробормотал Доктор Шо, и мы вышли под дождь.

Глава 25. Женщина из костей

У нас за спиной гремел гром и вспыхивали молнии. Я вздрогнул, опасаясь боевой магии, но это была всего лишь буря. Пес дергался в моих руках. Хотя промокшая повязка уже соскользнула за те два дня, что он провел с нами, его раны больше не кровоточили.

Мы не отдыхали с того момента, как покинули Нору, и все это время буря не прекращалась. Деревья трещали и гнулись на ветру, который угрожающе завывал. Доктор Шо шагал сквозь дождь впереди меня, на границе колонны вращавшихся ветров, призванных мной, чтобы нас защитить. И хотя удерживать заклинание было гораздо легче, чем его создать, оно отнимало силы, и я дрожал от фантомного холода. Как плоть выталкивает шип, так узор мира сопротивлялся созданному мной ветру.

По крайней мере, теперь я не боялся оставить след в мире.

Если какая-то Рука почувствует мою магию и захочет выйти в бурю, чтобы нас преследовать, так тому и быть. Они в любом случае придут за мной после того, что я сделал.

Образы измазанных в крови столов, конечностей, разбросанных по полу, как скошенный бамбук, были начертаны красным под моими веками. Стоило мне моргнуть, как я тут же возвращался в общий дом.

Я видел так много насилия за свою короткую жизнь, что дотянуться до него было совсем нетрудно, словно человеческий разум его искал под слоем осознанных мыслей. Однако он решал лишь немногие проблемы, вызывая столько боли.

Я поскользнулся. Из-за тяжести собаки мне не удалось сохранить равновесие, и я упал на мокрые камни мостовой. Заклинание вышло из-под контроля, и ветер набросился на меня с новой яростью. Усталость, с которой я сражался всю ночь, навалилась на меня, не давая подняться на ноги.

Теплый язык лизнул мой подбородок. Упав, я уронил пса, и он старательно стал вылизывать мое лицо, устроившись рядом. Я поднялся на ноги и потрогал бок, проверяя, не сломаны ли ребра. Пес прижался к моей ноге.

– Он уже может идти, верно? – крикнул Доктор Шо. – Похоже, с ним не так все плохо, как нам казалось. А как ты?

Я кивнул, стараясь дышать глубоко и не обращать внимания на боль.

– Тогда продолжай делать то, что делал до сих пор! – прокричал он. – Моя сумка ловит ветер, как парус!

– Нам нужно укрыться от непогоды! – прокричал я, когда восстановил дыхание. – Я не могу вечно нас защищать.

– Мы находились в укрытии! – крикнул он в ответ, и его голос был полон ярости. – А теперь из-за тебя оказались во власти бури! Если мы разобьем лагерь, то, скорее всего, нас накроет оползень. Потребуется день, чтобы добраться до следующей деревни, если мы будем идти с такой же скоростью. Мы бы оставались в тепле, если бы ты… – Он смолк, на его лице застыло напряженное выражение. Он потряс головой и махнул рукой. – Теперь ты наше укрытие, парень!

Я обратился к магии, и у меня появилось ощущение, подобное движению руки сквозь густую, липкую грязь. Там была сила, способная направлять ветер. Когда я потянулся к ней, то почувствовал ее след – прохладный бриз, неспособный защитить нас от ливня и ревущей бури. Мне мешала не усталость тела, но слабость разума, а также сопротивление узора мира моим попыткам.

Я зажмурился и изменил циклон. Он стал вращаться от меня, отталкивая течение тайфуна, который заметно ослабел. Наступило спокойствие, словно мы стояли в центре шторма, хотя весь участок не превышал дюжины шагов. И теперь след от заклинания оставлял не прохладный бриз говорящего-с-ветром, а леденящий холод, который бил мне в спину, заставляя дрожать.

– Ты выглядишь больным, – сказал Доктор Шо.

– И чувствую себя больным, – ответил я. – Не уверен, что смогу это повторить.

– В таком случае тебе следует продолжать его удерживать. – Он встал, поправил лямки своей сумки и решительно зашагал вперед.

Стало темно, и, хотя летняя ночь оставалась теплой, я продолжал дрожать. Доктор Шо раздавил пригоршню лекарственных трав, сделал из них влажную пилюлю, которую я проглотил, но это не помогло. Шторм продолжал бушевать вокруг нас. И несмотря на то, что мне удавалось его удерживать, после каждых нескольких шагов приходилось останавливаться, чтобы отдохнуть.

Теперь пес бежал впереди, прямо в дождь, но всякий раз возвращался с пятнами грязи на коричневой шкуре. Он водил покрытым шрамами носом по моей руке, словно торопил поскорее добраться до укрытия, которое находилось где-то за поворотом дороги.

– Идем, – сказал Доктор Шо.

Он положил руку мне на плечо и посмотрел на утес, который поднимался над левой обочиной дороги, – каменная стена заканчивалась земляной шапкой, грозившей упасть на наши головы, когда ветер и дождь ее освободят.

– Мы не можем здесь отдохнуть, – продолжал Доктор Шо. – Тебе не удастся остановить еще и оползень. Мы очень скоро окажемся достаточно далеко от утеса.

С помощью Доктора Шо я сумел сделать еще несколько шагов к повороту дороги, уходившей в сторону от утеса. Еще немного, и я смогу отдохнуть, чтобы восстановить дыхание и – надеюсь – немного согреться. Когда мы добрались до поворота, пес залаял, сбежал с дороги и исчез в подлеске между двумя соснами, которые с треском раскачивались под напором ветра, готовые в любой момент сломаться и упасть на землю.

– Эй! – позвал Доктор Шо и принялся вглядываться в мокрый подлесок. – Что случилось с псом?

Собака вернулась через мгновение, остановилась между двумя соснами, которые отчаянно раскачивались, и снова залаяла, а потом исчезла в лесу.

– Там ничего нет, если не считать скалы, – сказал Доктор Шо. – Могу поспорить, проклятая шавка учуяла какую-то падаль возле следа оленя.

Пес снова вернулся, бросил мрачный взгляд на Доктора Шо, потом на меня и топнул передними лапами. Затем залаял и повернулся к нам спиной.

– Глупая собака, – пробормотал Доктор Шо и поманил собаку к нам. – Иди сюда, подлюга. Я не для того тебя лечил, чтобы ты завел нас туда, где мы утонем в канаве.

Пес негодующе фыркнул и посмотрел на меня долгим укоризненным взглядом. Я увидел его покрытый шрамами молочный глаз и почувствовал безумную тяжесть, подобную той, что ощущал, когда провел первую ночь в Храме Пламени под взглядами каменных богов.

Я отвернулся от Доктора Шо.

– Ты куда? – крикнул он мне вслед.

Я не мог ничего ему ответить, если не считать того, что верил собаке, у которой были такие же шрамы, как у бога, призвавшего меня обратно в Найэн.

– Сначала ты прикончил половину патруля, а теперь решил отправиться в чащу леса в разгар тайфуна! – крикнул мне вслед Доктор Шо, но я слышал, как он пошлепал за мной по грязи. – Теперь я буду знать, что не следует никого брать в попутчики. Тьфу!

Почти здоровая собака – если не считать красных шрамов на морде – бежала впереди по тропе, ведущей в гору, в сторону от дороги. Земля стала очень скользкой, и нам приходилось наклоняться вперед, используя деревья и кусты в качестве опоры.

Пес остановился возле базальтовой скалы, вывалив наружу язык и выжидательно глядя на нас.

– Видишь, я же тебе говорил. А теперь давай вернемся на дорогу, – сказал Доктор Шо.

Пока он говорил, собака исчезла из виду. Доктор Шо продолжал ворчать, но мы последовали за собакой и обнаружили просвет в скале между двумя шестиугольными колоннами из базальта. Одна поднималась вверх прямо из земли, а другая шла под углом так, что они соединялись на ширине нескольких ладоней над моей головой. Пес исчез.

– Это пещера, – сказал я. – А вовсе не какая-то падаль.

– Где-то внутри наверняка мертвое животное, – заявил Доктор Шо. – А если нет, то очень скоро будет. Пещера в тайфун! Это почти так же глупо, как убить дюжину человек в единственном городе на мили вокруг. Мы окажемся в ловушке и утонем.

Словно в ответ, из входа в пещеру донесся лай.

– Это укрытие, – сказал я. – И мы находимся достаточно высоко, чтобы вода до нас не добралась, сначала она должна затопить всю долину. Давай хотя бы заглянем внутрь.

– Ты понятия не имеешь о том, что может там находиться, – сказал Доктор Шо. – Медведи… или что-то похуже.

– Неужели пес завел бы нас в берлогу медведя?

– Он может завести нас в еще более опасное место, – проворчал Доктор Шо.

– Чего ты боишься? – спросил я.

– Я просто сохраняю благоразумие!

– А я почти без сил, – сказал я и зашагал за собакой.

– Мальчик! – позвал меня Доктор Шо, но я даже не повернул головы.

Пещера оказалась такой узкой, что я едва мог медленно идти по проходу боком, касаясь спиной одной стены, а грудью – другой. Как только я шагнул внутрь, я сразу отпустил заклинание, которое удерживало ветер.

Доктор Шо завопил, ветер засвистел мимо входа в пещеру.

– Ты бы мог меня предупредить, – закричал Доктор Шо.

Пальцы холода, сжимавшие мою спину, наконец разжались. Я почувствовал облегчение и нашел в себе силы разжечь пламя, а потом вытянул правую руку вперед, чтобы осветить путь.

– Пойдем, – сказал я. – Здесь сухо; складывается впечатление, что дальше проход будет шире.

– Ладно, если ты и дальше намерен быть ублюдком, – пробормотал он. – Но я не оставлю снаружи свои лекарства.

Он толкал, а я тянул, и, хотя его сундучок потерял часть украшений, мы продолжали продвигаться по проходу вперед. Когда мы немного углубились, я заметил пятна на стенах, темно-красные и коричневые, поднес к ним пламя и увидел, что это крошечные, почти абстрактные изображения людей, сражавшихся с пятном – возможно, медведем или огромным волком, или яростным существом из древних времен.

Затем проход стал в два раза шире, а потом его ширина еще раз удвоилась. Стены перестали быть базальтовыми – теперь это был камень, который находится в сердце горы. Узкая тропа извивалась в лесу сталагмитов, и их темные тени двигались вместе с нами.

– Нам следует вернуться, – неожиданно сказал Доктор Шо шепотом, но эхо подхватило его голос.

Я собрался спросить у него почему, но в этот момент увидел пса, сидевшего у ног женщины. Она была высокой, но сутулой, глаза окружали глубокие морщины, длинные седые волосы украшали черепа птиц. На плаще с капюшоном, сплетенным из травы, поблескивали перья ворон и воронов.

– Знаете ли вы, глупцы, что вас ведет? – спросила она низким надтреснутым голосом.

– Пес, – ответил я, – с отметинами, как у бога Окары.

– Ха! Лживый, отвратительный, трусливый ублюдок, – сказала она. – Собака! Ха! Он не больше чем собака, как и его бесчисленные статуи, которые поставили в его честь твои предки-идиоты. И за какую услугу? Это и услугой назвать нельзя.

Пес заморгал, глядя на пламя в моей руке, и фыркнул.

Женщина посмотрела мимо меня и показала желтые зубы.

– Мы давно не виделись, Шо.

Доктор Шо сложил руки на груди и бросил на нее мрачный взгляд.

– Ты даже не хочешь поздороваться? – спросила она. – Ну, рано или поздно я узнаю, как ты оказался во все это замешан. – Она вновь обратила внимание на меня. – А ты, что ты делаешь, блуждая по моему лесу? И почему творишь заклинания направо и налево, как котяра, который метит все вокруг в сезон размножения?

– Я сдерживал бурю, – озадаченно ответил я. – Окара сказал мне, чтобы я отыскал женщину из костей.

Она тряхнула головой так, что застучали вплетенные в волосы черепа, и бросила мрачный взгляд на собаку.

– Неужели договор уже ничего не значит?

Собака заскулила. Женщина закатила глаза и снова уставилась на меня.

– Я та, кого ты ищешь, – заявила она. – Называй меня… Шипящая-Кошка, пожалуй, так будет правильно. Были и другие имена, но это подходит для моего нынешнего настроения. – Она сделала несколько шагов в глубину пещеры.

Я колебался, не понимая, хочет ли она, чтобы мы последовали за ней.

– Еще не поздно повернуть назад, – пробормотал Доктор Шо.

– Ты ее знаешь, – прошептал я. – Если есть причины ее опасаться, расскажи мне о них.

– Мальчик, ты в компании бога и ведьмы из старых времен. Неужели есть причины не опасаться? Давай выбираться отсюда.

– Ты предпочитаешь бурю этой… Шипящей-Кошке? – спросил я.

– Я бы предпочел, чтобы с меня живьем содрали кожу, чем остаться с ней.

– Почему? – потребовал я ответа. – Ты постоянно обвиняешь меня в невежестве, однако не желаешь поделиться своими знаниями. Скажи, почему я должен уйти с тобой и откуда она тебя знает, и я подумаю, стоит ли мне возвращаться. А без меня ты далеко не уйдешь.

Доктор Шо переступил с одной ноги на другую и принялся нервно дергать себя за бороду.

– Ну и ладно, – сказал я и последовал за Шипящей-Кошкой.

Пес – теперь я думал о нем как об Окаре – шел рядом со мной. Через мгновение я услышал ворчание Доктора Шо, потом его шаги эхом прозвучали за моей спиной – он спешил меня догнать.

Шипящая-Кошка превратилась в силуэт в темноте перед нами.

Она не несла света – но разве темнота может быть препятствием для женщины, которая в хороших отношениях с богами?

– Значит, ты решил пойти со мной, – сказала женщина.

– Я бы не смог отказаться от такой возможности, – ответил я, стараясь не выдать овладевавшего мной страха. – Всю жизнь я стремился к магии. Окара сказал, что ты можешь меня научить, и…

– Он действительно так сказал? – Шипящая-Кошка скрестила руки на груди и повернулась к нам.

В мерцавшем свете казалось, что ее лицо покрыто трещинами, как древний камень.

Окара спрятался за моими ногами.

– Кое-что я уже знаю, – продолжал я. – Я был Рукой императора, впрочем… – Я показал ей левую руку. – Я вырезал эту магию, и теперь сам по себе. Когда я был маленьким и у меня не было отметок ведьмы, я пытался изменить форму, но потерпел неудачу, тем не менее я творил магию. А сейчас способен использовать магию сиенцев, даже с разрушенной тетраграммой, но без тонкостей.

– Сиена стала империей? – спросила она. – Я слишком долго отсутствовала. Из твоих слов следует, что у тебя есть некоторые способности, а также ты любопытен и безрассудно смел. И только первое из этих качеств является достоинством.

– Теперь я стал куда менее безрассудным, чем раньше, – ответил я.

Она закинула голову назад и раскатисто расхохоталась, и я испугался, что сталактиты потрескаются и упадут нам на головы.

– Ну ничего себе, такое стоит записать, – заявила она.

– Пожалуйста, – сказал я.

Неужели и эта дорога завела меня в тупик?

– Зачем мне тебя учить? – поинтересовалась она.

– Если ты не станешь меня учить, я буду учиться сам. И не знаю, какой хаос могу учинить… но, думаю, ты знаешь.

Она немного подумала.

– Я не услышала угрозы. Скорее детское предупреждение.

– Значит, ты согласна меня учить? – спросил я.

– Я не стану учить тебя магии, дитя. Договор это запрещает, – сказала она и снова зашагала вперед. – Но я не сомневаюсь, что у тебя есть и другие вопросы. И мне нужно чем-то заняться, пока я пережидаю бурю.

– А в чем заключается договор? – спросил я. В чем, кроме магии, могли заключаться ее уроки? – Об этом Окара также говорил. Что-то про ведьм прежних времен и давнем соглашении.

– О да, он также связывает и нас – и больше, чем их, во многих отношениях, – сказала она. – Полагаю, этому я могу тебя научить. Но только не сейчас. Я предпочитаю сидеть во время разговора.

Мы все дальше углублялись в пещеру – впереди шла Шипящая-Кошка, Окара следовал за мной, а Доктор Шо шагал последним, продолжая что-то бормотать себе под нос. Между тем рисунки на сталагмитах и стенах появлялись все чаще и становились более сложными. На многих были изображены сцены охоты, как у входа в пещеру, другие выглядели более мирными: семья, собравшаяся у костра, стадо рогатых животных пасется между деревьями. Один из рисунков привлек мое внимание. На нем белым мелом была нарисована сидящая фигура, голову которой, подобно короне, окружала молния.

– Это твои рисунки? – спросил я у Шипящей-Кошки.

Она обернулась, и черепа, вплетенные в косу, зазвенели.

– Как ты думаешь, сколько мне лет? – спросила она.

Ответа у меня не было.

Она увидела рисунок, который привлек мое внимание.

– Очень старая ведьма, – сухо сказала она. – Нет. Эти рисунки были здесь, когда я нашла пещеру. Руки, что их рисовали, умерли задолго до того, как я с воем и плевками появилась в этом мире.

– Что привело тебя сюда? – спросил я.

– Путешествие, куда более длинное, чем твое, – ответила Шипящая-Кошка. – И я не стану о нем рассказывать, стоя посреди пещеры, в особенности пока мы не сядем у теплого огня, чего не случится, если ты не перестанешь задавать вопросы.

– Я же предупреждал тебя, что мне присуще любопытство.

Наконец мы вошли в огромный зал с таким высоким потолком, что мое маленькое пламя до него не доставало. Если бы не эхо – и сталактиты, свисавшие вниз из темноты, – можно было подумать, что мы оказались под открытым небом без звезд.

В центре зала стояла колонна в форме песочных часов, возникшая из сталагмита, встретившегося со сталактитом. Сотни отпечатков ладоней, все разных цветов и размеров, покрывали колонну, начинаясь от пола и уходя в темноту.

– Да, да, очень трогательно, – пробормотала Шипящая-Кошка. – Пойдем. Мой дом немного дальше.

– Как они их сделали? – спросил я.

– Шо, есть какой-нибудь способ его заткнуть? – спросила Шипящая-Кошка.

– Если достаточно долго не обращать на него внимания, он становится молчаливым и задумчивым, – ответил Доктор Шо. – Именно такой была моя стратегия.

– Я не настолько болтлив, – запротестовал я.

Окара заскулил – из солидарности со мной, сказал я себе, а не соглашаясь с Шипящей-Кошкой.

Лес сталагмитов поредел, впереди появилось теплое сияние, оказавшееся тлевшим костром.

За ним, оставаясь в тени, стоял дом, построенный в старых традициях найэни. Черепичная крыша напомнила мне Храм Пламени, деревянный каркас был скреплен колышками и клеем, а не гвоздями.

Рядом с костром лежала груда, как мне сначала показалось, плоских камней, но когда мы подошли ближе, я увидел, что это кости – дюжины бычьих лопаток, сложенных вместе.

Их покрывали буквы, которые я не узнал.

– Пока ты не спросил, – прошептал Доктор Шо. – Это не черепа, а кости. Черепа новые… среди прочего.

– А зачем они? – спросил я.

– Как много вопросов! – сказала Шипящая-Кошка. – Никаких разговоров, пока я не поем. У меня уже был готов суп, когда глупцы забрели в мой дом. Он не слишком наваристый, но я угощу вас чашкой. Бульон из грибов и… – Черепа в ее волосах застучали, когда она с улыбкой повернулась. – …Костей.

Они вошли вслед за ней в единственную просторную комнату дома.

В центре стояла жаровня, полная старого угля. На стенах висела коллекция покрытых трещинами лопаток, на которых были начертаны такие же непонятные буквы. Шипящая-Кошка развесила их на стенах на колышках случайным образом, и я не сумел увидеть никакой системы – почему эти оказались в доме, а остальные – у костра.

Суп оказался простым, однако сытным, и его было много. И, хотя у меня в голове роились тысячи вопросов, мой уставший разум уступил полному желудку. Шипящая-Кошка развернула соломенный матрас для меня и рассмеялась, когда я сразу на него улегся и начал засыпать.

– Этот? В самом деле? – сказала она, когда Окара подошел ко мне.

Пес гавкнул и свернулся возле моей спины. Шипящая-Кошка пожала плечами, и я сообразил, когда сон уже овладевал мной, что я со своими вопросами забыл ее предупредить, что за нами, возможно, снарядили погоню.

Мой разум плыл сквозь странный сон. Я видел океан, по нему катились огромные черные волны, над которыми поднимался пар. В земле возникла широкая трещина, и я увидел первобытные леса, объятые огнем. Огромные фигуры разгуливали повсюду, как гигантские корабли, оставляя глубокий след в узоре мира, ленты яркого света окутывали их головы.

Я проснулся от внезапного резкого звука и запаха жженой пыли. Рядом храпел Доктор Шо, одной рукой сжимавший ручки своего медицинского сундучка. Я встал, случайно разбудив Окару, и пошел на звук и запах в глубину пещеры.

Шипящая-Кошка сидела на корточках у огня, засунув конец длинной иглы в угли. Свободной рукой она взяла лопатку из груды, сложенной у костра. Покрывавшие ее руны показались мне похожими на логограммы, напоминавшие письмо сиенцев, но являлись символами, которых я никогда прежде не видел. Она прижала раскаленный кончик иглы к центру лопатки. Завиток едкого дыма стал подниматься в воздух, кость треснула. Шипящая-Кошка посмотрела на осколки, что-то пробормотала себе под нос и отбросила лопатку в темноту, где та со стуком упала на камни.

– Насколько я помню – а я не была в обществе уже некоторое время, так что могу ошибаться, – смотреть на других людей считается невежливым, – сказала она, протягивая руку к другой лопатке.

– Я не хотел тебя потревожить, – извинился я.

– Тогда тебе следовало спать дальше, – заявила она. – Или держаться подальше от моей пещеры. И, пока ты не спросил, я пытаюсь решить, что делать с тобой и твоей… собакой.

– И кости дают тебе ответы? – поинтересовался я.

Она кивнула.

– Эти руны и есть мой вопрос. Когда на кости появляется трещина, она дает мне ответ, иногда в виде простого «да» или «нет» – пожалуй «нет», в данном случае. Иногда я вижу ответ и испытываю облегчение. Иногда чувствую огорчение. В любом случае я понимаю, какой мне следует сделать выбор.

– Все это кажется мне излишне сложным, – заметил я.

– Когда я и мир были молодыми, очень старые ведьмы, способные чувствовать узор мира, но не понимавшие его, использовали такой метод, чтобы угадать желание узора. Они в него верили, действовали в соответствии со своей ворожбой, и им удавалось избежать катастроф и продлить собственные жизни. И это было… отчасти верно. Знание о том, что будет извержение вулкана, нашествие саранчи или лесной пожар, оказывалось полезным, но известие о катастрофе не всегда помогало ее предотвратить. Иногда оно становилось проклятием, а не благословением.

– Однако позволяло им сохранять прежний образ жизни, – заметил я.

– Ты стараешься изо всех сил, чтобы твои вопросы не выглядели как вопросы, – проворчала Шипящая-Кошка.

– Я не хочу тебя напрягать.

– Но у тебя нет угрызений совести из-за того, что ты вторгся в мою жизнь и требуешь знаний, которые я не могу тебе дать.

– Потому что договор это запрещает, – сказал я.

– Да, – сказала она, прижимая иглу к кости. Она изучала трещины немного дольше, чем в предыдущий раз, потом поставила лопатку рядом с огнем и жестом предложила мне сесть. – Ну, этими знаниями я могу с тобой поделиться. Впрочем, здесь мало чему можно научить.

Я сел напротив нее и не мог не взглянуть на лопатку, которую она себе оставила.

– Я не стану напрасно тратить твое время и рассказывать истории о войне между богами на заре мира, – начала она. – Достаточно знать, что такая война была. Молнии сверкали в небе, трещала земля и расходились воды, рождались горы, и все сопровождалось огнем. В хаосе родилось человечество, более умное, чем их родственники животные, способное отличить деяния богов от устройства природы. Они испытывали ужас перед богами, и, охваченные страхом, многие умоляли богов о милосердии и поддержке, но другие лелеяли ненависть и искали могущество, которое позволило бы им изменять мир, как делали боги.

Впрочем, они уже владели этим могуществом, потому что в природе людей было нечто божественное. Понимание. Они могли размышлять и выбирать. Но не все к нему обращались, большинство проживало обычные жизни, они искали удовольствия и старались избегать боли, не особо об этом задумываясь.

Но среди тех, кто использовал могущество, родилась первая ведьма. Не в тот момент, когда она появилась на свет из утробы матери, но когда потянулась к миру, почувствовала форму узора, и так же, как могла согнуть собственную руку, – направила его по своему желанию. Она научила других, и вскоре их набралось достаточно, чтобы бросить вызов богам, потребовать, чтобы те прекратили свои бесконечные войны и положили конец катастрофам, которые постоянно обрушивались на мир. Конечно, боги отказались. Они считали нас примитивными существами. Разве стал бы ты удовлетворять желания собаки?

Окара заскулил, и Шипящая-Кошка бросила на него сердитый взгляд.

– Боги не стали их слушать. И тогда древние ведьмы вступили в сражение с ними, что грозило концом всему. Когда мир стал таким хрупким, что даже самое слабое заклинание могло его разрушить, боги и древние ведьмы встретились, провели переговоры и заключили пакт. Боги больше не будут воевать ради власти над узором мира, а также вмешиваться напрямую в жизни людей. Древние ведьмы, в свою очередь, позволили запечатать их силу.

Я поднял правую руку, чтобы показать отметки ведьмы на ладони.

– Что это? – спросил я.

– Печать, – ответила Шипящая-Кошка. – Древние ведьмы не хотели полностью отказываться от своего могущества. Боги согласились, что каждого, кто покажет способности, следовало учить, но никому нельзя доверить всю полноту магии. Каждый из нас выбрал несколько разных сил по собственному желанию, чтобы обучать им свои народы. – Она указала иголкой на шрамы. – Это символ договора, который я заключила с Окарой, Толлу и Атери.

– Но моя бабушка владеет магией за установленными пределами, – сказал я, вспомнив, как проснулся у нее на руках, вернувшись в человеческую форму, испытывая сильную боль, но живой.

– Все не так, – прозвучал голос у меня в голове, словно это были мои мысли, помещенные туда кем-то другим.

Голос, который я знал по своим снам.

Окара лежал у дверей дома Шипящей-Кошки и смотрел на нас, а его глаз со шрамом сиял в отблесках костра.

– Она уничтожила твое колдовство, Глупый-Пес, – добавил голос. – Она восстановила узор, каким он был бы, если бы ты не изменил его по своему желанию. Договор не запрещает подобные вещи, хотя усилия, которые ей потребовались, едва ее не убили.

– Ты можешь говорить, – сказал я.

Собака залаяла.

– Он бог, – заметила Шипящая-Кошка. – Но любые произнесенные им слова могут нарушить договор, поэтому он старается говорить как можно меньше. Соверши ошибку, пес… – Она направила на него иглу, а потом провела ею вдоль собственного горла.

– Не я один близок к нарушению договора, – заявил Окара. – Ты очень долго скрывалась, Шипящая-Кошка. Ты следила за своими единомышленниками?

– Как она могла это сделать? – спросил Доктор Шо, выходя из дома и потирая поясницу. – Она находится в проклятой пещере большую часть тысячелетия.

– Я отказалась от своей части договора и наблюдала за своими учениками, которые поддались честолюбию и жестокости, как боги до них, – сказала Шипящая-Кошка. – Боги, звери, люди – никто не способен долго жить в мире. Обязательно должна быть война, а я от нее устала. Но хватит обо мне. О чем говорит пес?

– Император, – пробормотал я.

Тяжесть его власти затмила даже мои сны о волчьих богах.

Шипящая-Кошка пожала плечами.

– И что с ним?

– Он один из вас, – сказал я, хотя не чувствовал никакого благоговения, когда смотрел на Шипящую-Кошку. – Вот только он объявил себя королем Сиены, а потом превратил ее в империю – покорившую этот остров и все, что находится восточнее Пустыни Батир.

– Я знаю о его маленьком королевстве – но не понимаю, почему меня должно тревожить то, что оно выросло и поглотило соперников? – Шипящая-Кошка бросила суровый взгляд на Окару. – Создание народа не противоречит договору.

– Но он передает свое могущество Рукам и Голосам, – сказал я.

– Передача есть разрешенная договором магия Сиены, – сказала Шипящая-Кошка. – Она используется для связи, во всяком случае именно так Тенет – ваш император – дал понять богам Сиены.

– Магия, которая подходит для разросшегося королевства, – вмешался Окара. – Однако мы не предвидели, что он будет так ее использовать.

– Если он нарушил договор, обрушьте ярость на его голову, – заявила Шипящая-Кошка, небрежно махнув рукой. – Но я не понимаю, какое это имеет отношение ко мне?

– Как только император покоряет новую провинцию, он запрещает местные обычаи, – сказал Доктор Шо, сидевший на ступеньках крыльца дома Шипящей-Кошки. – Думай, Кошка. Ты хорошо знаешь, какую выгоду можешь извлечь из договора. Безопасность. Мир, который не трещит по швам. Разве ты перестала размышлять о том, что получили от вашего договора боги?

– Они выжили, вот ответ, – сказала Шипящая-Кошка.

Доктор Шо посмотрел на нее с тяжелым разочарованием, и я уловил подводные течения, говорившие о долгом, сложном знакомстве. Я вспомнил его нежелание входить в пещеру. Знал ли он, что найдет здесь Шипящую-Кошку? Какие у него были причины держаться отсюда подальше?

– Пока ты цепляешься за остатки могущества, они продолжают свое соперничество, – заявил Доктор Шо.

Мне стало интересно, кто такой этот странный маленький мужчина, обладавший поразительными знаниями о древности, которых я не встречал ни в одной прочитанной мной книге? Я мог спросить, откуда ему столько известно, но он все еще злился на меня после бойни в Норе, и я не хотел, чтобы наш разговор приобрел враждебный характер, ведь сейчас мы обсуждали вещи, которые я всю жизнь стремился для себя открыть.

– Договор запрещает им вести открытую войну, – продолжал Доктор Шо. – Поэтому вместо того, чтобы властвовать над узором, они соперничают за почитателей и продолжают свое противостояние на поле человеческой культуры.

– В таком случае боги Сиены проигрывают, – заметил я. – Пока я рос, я знал лишь богов Найэна. Мой отец учил меня почитать императора и мудрецов – древнего колдуна и его слуг.

Доктор Шо кивнул.

– Да, боги Сиены проиграли. Однако границы Сиены постоянно расширяются.

– И число Рук императора неуклонно растет, а вместе с ними канон, – задумчиво сказал я. Я видел элементы большой стратегии императора, но мне требовалось лучшее понимание правил его игры. – Всякий раз, когда Тенет покоряет новую страну, он забирает ее магию, во всяком случае он так говорит.

На самом деле, сообразил я, вместе с магией передачи он может добавить любую магию в канон с такой же легкостью, с какой творит ее в мире. Так почему же он этого не делает? Зачем пошел на такие сложности, используя меня для того, чтобы внедриться к призывающим-ветер, когда мог дать своим Рукам возможность вызывать ветер всякий раз, когда пожелает? И почему это не является нарушением договора, когда он передает своим Рукам магию, предназначавшуюся для Гирзана или Тоа-Алона?

– Он не крадет магию, – сказал Окара. – Он крадет договора.

Я потер предплечья и подумал об обжигающей игле Катиза.

– Договор дает власть над некоторыми аспектами узора, – уточнила Шипящая-Кошка. – Их заключали при помощи заклинаний древней магии, вплетая в узор, чтобы запретить изменения, которые могли вносить в него ведьмы. Например… – она указала на Окару, – когда мы заключили наш договор, я дала согласие на то, что мои почитатели будут только призывать пламя, поэтому создала заклинание и печать, после чего вплела ее в плоть.

– Так путем принуждения произошло ослабление твоих последователей, – сказал я, вспомнив Иволгу у меня на руках и мои отчаянные попытки добраться до глубинных корней магии исцеления, которые натыкались на непреодолимую стену. – Как только одна Рука принимает договор и начинает применять магию, Голоса могут узнать об этом – и чувствуют любую магию, к которой прикасается Рука. И тогда ее можно добавить к канону, – а императору не придется самому их учить, нарушая свой договор с богами Сиены.

Окара встал, и его шерсть поднялась дыбом.

– Одна ведьма способна носить много меток, не нарушая договор. Как ты и сам хорошо знаешь, Глупый-Пес, – сказал он.

– Каждая магия в каноне разрешена договором, но они были разделены, – продолжал я. – Император объединял их одну за другой, складывая, точно кусочки головоломки. Однако он в любой момент мог передавать древнюю магию и сделать каждую Руку столь же могущественной, как древнюю ведьму.

Окара замахал хвостом и залаял.

Шипящая-Кошка поскребла землю у своих ног кончиком иглы.

– Но это будет нарушением договора, – заметила она.

– Именно по этой причине он действует именно так, – сказал я, представляя Камни на доске – медленное осторожное продвижение на территорию противника, постоянная необходимость маскировать каждый ход, даже если он ведет к победе.

Пес махал хвостом и переступал с одной ноги на другую, а потом начал повизгивать.

– Сожалею, – сказал я. – Я не понимал… Он же не может мечтать о возобновлении войны с богами, ведь так?

– Ничего другого быть не может, – заявил Окара.

– Но это будет означать конец всего мира! – сказал я.

– Нет, если он нанесет удар достаточно быстро. – Шипящая-Кошка опустила иглу в огонь. – Если – если – ты прав, то самый умный ход, который он может сделать, – это найти способ создать собственных ведьм, таких, какими были древние. А при помощи передачи он превратит десять тысяч обычных мужчин в армию волшебников, владеющих древней магией.

– Складывается впечатление, что ты хочешь, чтобы он так поступил, – сказал Доктор Шо.

– Мы оба знаем, что время не способно уничтожить прежние обиды, – ответила она.

– Но, если он потерпит поражение… – начал я.

– Твои рассуждения построены на размышлениях ребенка, – проворчала Шипящая-Кошка. – О, только не обижайся. Я прожила довольно много. Тридцать – это очень, невероятно, юный возраст.

– Мне двадцать три, – пробормотал я.

Она фыркнула.

– Значит, не ребенок – дитя! Я знаю Тенета, твоего императора. Мне не требуется делать предположения. Он не станет рисковать миром ради мелкой мести. Окара, ты возмущаешься из-за утраты твоих храмов и ведьм. Только это тревожит твоего бога, мальчик. Мелкое соперничество: соревнование между божествами.

Я обдумал ее слова и потонул в море новых сведений. Боги и древние ведьмы оставались выше моего понимания, но мне требовалось отыскать несколько несомненных фактов, за которые я попытался бы ухватиться.

– Я не бог, и меня не интересует их соперничество, – сказал я. – Но я видел, как дети охотятся на крыс на улицах Ан-Забата; их пытались накормить жители Ан-Забата, а империи было наплевать.

– Я побывал во всех уголках его империи и могу лишь сказать, что мальчик прав – империя жестока, – вмешался Доктор Шо. – Она обладает собственной красотой, и ее культуру нельзя назвать пустой или лишенной смысла, но она эгоистична и груба, – Тенет всегда был таким. Собирается он или нет воевать с богами, он совершенно определенно планирует создать собственный мир и править им вечно. И я думаю, что это не тот мир, в котором вы хотели бы жить.

Шипящая-Кошка открыла рот, собираясь заговорить, но Доктор Шо поднял руку, чтобы заставить ее замолчать.

– Ты можешь продолжать жить в своей пещере и делать вид, что происходящее за ее пределами не имеет к тебе отношения, но однажды ты сражалась за то, чтобы спасти человечество от прихотей могущественных существ. Почему бы не сделать это еще раз?

– Я всегда считала тебя трусом, – пробормотала Шипящая-Кошка.

– О, так и есть, – сказал Доктор Шо и мрачно кивнул. – Но я еще и доктор. То, что я прописываю тебе, может быть совсем не тем лекарством, которое нужно мне.

– А ты станешь меня учить, если она откажется? – спросил я у него.

Он посмотрел на меня, и его лицо стало жестким.

– Я знаю, что совершил ошибку в Норе, – сказал я, – но…

– Он не может тебя учить, – вмешалась Шипящая-Кошка.

– Из-за договора? – спросил я.

– Из-за того, что я не ведьмак, – спокойно сказал Доктор Шо. – Я просто доктор. Очень хороший доктор.

– Это невозможно! – выпалил я. – Ни один доктор не может знать столько, сколько ты.

– Повторю, я очень хорош, – сказал Доктор Шо, снова поворачиваясь к Шипящей-Кошке. – И моя история сейчас не имеет значения. Важно, какое она примет решение.

Огонь потрескивал в очаге. Пес, наконец, лежал спокойно. Я наблюдал за Шипящей-Кошкой, смотревшей на пламя.

– Любое сердце должно разбиться, когда голодают дети, – сказала Шипящая-Кошка, – но временами именно туда ведет узор. – Она протянула руки к костям, которые лежали рядом с ней. Огонь костра играл на поверхности кости, заполняя тенями трещины и начертанные на ней руны. – Ты не дал честного ответа на мой предыдущий вопрос, – наконец сказала она. – Почему ты хочешь учиться?

– Потому что я увидел жестокость империи и хочу с ней бороться, – сказал я и наклонился вперед, позволив надежде снова загореться в груди.

Снова застучали черепа, вплетенные в ее волосы.

– Нет. Ты искал магию и раньше – ты сам говорил. Ответь мне честно.

Во рту у меня пересохло. Как на имперских экзаменах, мой ответ на ее вопрос мог либо открыть дверь, либо навеки ее захлопнуть.

– Моя бабушка поставила на моей руке метку, – сказал я. – Я считаю, что мой долг…

– Никто и никогда не искал магию из чувства долга, – перебила меня Шипящая-Кошка. – Последний шанс, мальчик.

Она хотела знать правду. Но будет ли этого достаточно?

– Когда я был ребенком, я почувствовал след магии моей бабушки, – сказал я. – Она показалась мне истинной и имеющей смысл, чего я никогда не мог сказать об уроках моего наставника. Всю жизнь мой путь определяли другие. Я хочу найти собственную дорогу в мире, по своим причинам, основанным на моем понимании узора. И первый, истинный шаг состоит в том, чтобы изучать магию в том виде, в каком я впервые ее коснулся. Магию без канона и договора.

Она долго смотрела на меня, и я почувствовал, как к горлу начинает подступать тошнота в предчувствии отказа.

– Договор, запрещающий мне обучать тебя магии, важнее договоров, которые ты несешь, – сказала Шипящая-Кошка, – но я могу учить узору – миру, какой он есть, который ты так долго хотел понять. И когда это произойдет, я могу показать тебе то, что сделала твоя бабушка, когда вернула целостность, восстановила узор, каким он должен был быть, и уничтожила заклинания твоих врагов. Кто знает? Если ты так умен, как утверждаешь, быть может, при моей незначительной помощи, которую мне по силам тебе предложить, ты получишь собственную древнюю магию.

Я осмысливал ее слова, не в силах поверить.

Она будет меня учить. Здесь я смогу найти ответы на вопросы, которые мучили меня с самого детства. На меня нахлынуло облегчение, которое сменилось возбуждением, быстрым, обжигающим и дарящим энергию, точно молния.

– Я голодна, – пробормотала она. – В доме есть копченая рыба. Мы можем начать после того, как я поем.

Она швырнула лопатку, которая ударилась в темноте о стену и разлетелась на части.

Глава 26. Узор мира

– Нет, идиот, – прорычала Шипящая-Кошка. – Не пытайся ничего делать. Просто почувствуй, как узор меняется, а потом записывает себя вокруг пламени.

Я стоял на коленях, подобрав под себя ноги, рядом с ее костром, мои глаза были завязаны тряпкой, от которой воняло плесенью, руки лежали на коленях. Первый холод осени пролетел по пещере, и у меня появилась гусиная кожа на тыльной стороне рук и шее. Я на некоторое время сосредоточился на этом ощущении, пока боль в коленях и затекшие плечи перестали казаться чем-то отдельным от меня и стали ядром моего существа.

Холод – и жар, что омывал мои грудь и бедра, – находились вне меня. Ощущение было тенью реальности, отброшенной на стену моего сознания. Лихорадка и холод, судороги и тяжесть, которые я чувствовал как последствия магии, также стали тенями. Первый шаг в постижении узора, сказала Шипящая-Кошка, заключается в том, чтобы воспринять различие между собой и другим, рассматривать другого в его собственной реальности.

– Ты чувствуешь, как оно горит, хотя и не должно? – спросила она. – Как не поглощается топливо, однако возникает тепло?

Ее голос был приглушенным, словно шел издалека. Я сам себе казался сферой, твердой и гладкой, как нефрит, а вокруг в бесконечном, ошеломляющем танце вращались мириады вещей. Я прикасался к ним с таким чувством, с каким прикасался к стенам канона, и ощущал узор, как в те времена, когда был ребенком, до того, как на мне появились метки ведьмы.

В узоре рядом со мной находилась другая воля, подобная железному клину, торчавшему откуда-то сверху, из какого-то невидимого места, и двигавшемуся вдоль потока танца.

– Я чувствую, – сказал я.

– Хорошо, – ответила Шипящая-Кошка, и ее голос показался мне вторжением извне. – А теперь погаси пламя.

Я нажал на клин, но он оказался прочным, как стены канона.

– Пройди сквозь него, точно шип, – подсказала мне Шипящая-Кошка. – Почувствуй мир, каким он хочет быть. Объедини свою волю с узором.

Я сделал глубокий вдох и еще сильнее открыл себя. Объедини свою волю с узором… объедини свою волю с миром, каким он был и каким он будет.

Но было и то, что я хотел, но не мог получить никогда. Я хотел оказаться в Пустыне Батир, на носу парусника Катиза, сражаться с империей рядом с Атар. Хотел находиться в саду Голоса Золотого-Зяблика, выпивать и играть в Камни с единственным другом моей юности. Однако я видел лишь разрушенные обелиски и кровь Иволги на земле.

– Достаточно! – рявкнула Шипящая-Кошка. Клин исчез из узора, и она сорвала повязку с моих глаз. – Бесполезный глупец.

Я открыл рот, чтобы объяснить, но она махнула рукой, заставив меня молчать.

– Я закончила на сегодня, а ты – нет. Все наставники, которые у тебя были, дали тебе только ограниченный, узкий взгляд на то, что возможно. Пока ты не научишься видеть дальше, ты никогда не сможешь понять устройство мира во всей его полноте. Продолжай первое упражнение до тех пор, пока не начнешь видеть узор с открытыми глазами, когда тебе в ухо кричит обезьяна. А я буду делать то, чем занималась бы, если бы проклятый пес не привел тебя сюда.

Я понимал, что это наживка, но все равно клюнул.

– И чем же? – спросил я.

– Пойду спать.

И она закрыла за собой дверь дома.

Я проглотил разочарование, закрыл глаза и попытался открыть себя, повторяя дыхательные упражнения первого урока Шипящей-Кошки. В двенадцать лет меня вело нечто чуть большее, чем инстинкт. Тогда было легко представить, что я могу изменить себя и мир при помощи мысли и силой воли. Возраст и опыт научили, что это невозможно, к тому же связали мой разум жесткостью договора и канона.

После стольких лет я нашел ту, что хотела – и могла – учить меня глубинным истинам, которые всегда оставались за пределами моего понимания, продолжая меня дразнить. Быть может, канон не только ограничивал мои способности в магии, но и изменил разум, лишив возможности постичь глубинные истины узора. И, несмотря на все старания Шипящей-Кошки, мне не дано ими овладеть. Ужасающая мысль наполнила мой разум жаром и громом, уничтожив способность концентрироваться.

Я встал и принялся массировать болевшие колени и затекшую спину, а потом направился к выходу из пещеры. Когда я не слушал уроки Шипящей-Кошки и не занимался описанием своей жизни, которое собирался отдать дяде, я копировал и пытался анализировать рисунки на стенах пещеры. Я изучал их в свете факела – Шипящая-Кошка запретила мне создавать собственное пламя до тех пор, пока я не научусь гасить ее огонь, – и наслаждался тем, что они свидетельствовали: эти древние люди жили другими, но параллельными моей жизнями и разгуливали по пещере тысячи лет назад.

Как, размышлял я, они изменили узор? Какой из их выборов через долгие годы создал знакомый мне мир?

Со стороны входа в пещеру послышались шаги, и свет другого факела заплясал на каменной стене, когда Доктор Шо появился из-за поворота. Его сумка была доверху наполнена новыми лекарственными травами, которые он уходил собирать.

– Похоже, у одного из нас выдался не слишком продуктивный день, – сказал он, заметив бумагу и уголь у меня в руке, которые я взял из неожиданно больших запасов Шипящей-Кошки. – Ты все еще не научился гасить свечу?

– Я могу зажечь пламя при помощи старой магии, передачи или боевой магии, – сказал я, – но она мне не позволяет. Заставляет пытаться помешать ей творить магию, но не говорит, как именно это сделать. Впрочем, она древняя ведьма; стоит ли удивляться, что ее воля сильнее моей?

– Известно, что некоторые древние ведьмы утратили чувство узора, – сказал Доктор Шо. – Они едва не уничтожили мир, пытаясь его спасти. Она хочет убедиться, что ты не повторишь их ошибок.

Я бросил на него мрачный взгляд.

– Едва ли такие вещи может знать простой доктор, каким бы он ни был умелым. Ты когда-нибудь собираешься рассказать мне правду о себе?

– А разве я тебе что-то должен? – резко ответил Доктор Шо. – Ты живешь жизнью, полной тайн, Ольха, и знаешь, как важно их хранить.

– Ты считаешь, что не можешь мне доверять? – спросил я.

– Я видел, как ты убил дюжину людей в Норе, – сказал он.

– Я опасался за свою жизнь! – ответил я. – Ты прав. Я знаю ценность тайн, а те люди узнали одну их моих.

– И в ответ ты их убил, одновременно открыв свою тайну дюжинам других, которые ее не знали. – Он сделал глубокий вдох, а когда снова заговорил, его голос стал спокойным. – Быть может, когда-нибудь ты завоюешь мое доверие. Но сейчас остаешься импульсивным юношей, к тому же опасно могущественным.

Я ощетинился от оскорбления, но был слишком деморализован, чтобы продолжать защищаться. К тому же я понимал, что он прав. Дюжины моих неудач с Шипящей-Кошкой доказывали, что у меня отсутствовал самоконтроль.

– Я готов помогать тебе сдерживать свою силу до тех пор, пока ты не станешь достойным доверия, – продолжал Доктор Шо, поставил на пол сумки с лекарственными растениями и сел рядом со мной. – Расскажи мне, что пошло не так.

Я фыркнул и попытался придумать остроумный ответ, который высмеял бы способность обычного доктора помочь мне обуздать магию.

Но правда состояла в том, что я нуждался в помощи, а Шипящая-Кошка не собиралась предлагать ничего, кроме очередных наказаний.

– Всякий раз, когда мне кажется, что я уже близок к успеху, на меня накатывают старые воспоминания, – ответил я. – Я снова и снова вижу смерть Иволги, словно мир не устает напоминать мне о ней. Падение обелисков и кровь на столах в Норе. – Я провел несколько линий на своем рисунке, словно продолжал работу, как если бы признание в собственной слабости и разочаровании не имело для меня особого значения и Доктор Шо мог продолжать свой день, как если бы ничего не случилось.

– Ты ей об этом рассказывал? – тихо спросил Доктор Шо.

Я сделал глубокий вдох.

– Нет.

– Даже про Нору? – Казалось, он удивился, когда я покачал головой. – Мальчик, весьма возможно, что вся империя обрушится на наши головы.

– Шипящая-Кошка с легкостью отобьется от одной или двух Рук, – сказал я.

– Дело не в этом! – Он дернул себя за бороду. – Боги, почему ты ей не рассказал?

– Если бы я рассказал ей о вреде, который причинил без древней магии, она скорее прикончила бы меня, чем стала помогать.

– Ты слишком много думаешь о себе, Глупый-Пес, – сказал он. – Она жила на свете еще до того, как были заложены основы империи. Она участвовала в войне против богов. Ты думаешь, она не жалеет об уроне, который нанесла? Мы все оставляем след в мире, и часто он оказывается деструктивным. В лучшем случае нам удается как-то загладить свою вину.

– Но как я могу загладить свою вину в случае с Ан-Забатом? – резко спросил я, словно Доктор Шо мог говорить за каждого человека, которому я причинил вред. – Как мне исправить сделанное в Железном городе? С Иволгой? Даже сейчас империя почти наверняка пытает моего отца и отправила мать в темницу. Как мне исправить все это?

– Я не знаю, – коротко ответил Доктор Шо. – Но, если ты думаешь, что можешь сражаться с империей, не причиняя вреда людям, тогда ты не просто глуп, а безумен.

– Так почему ты все еще здесь? – резко спросил я. Он не только не пытался успокоить меня, он усилил мое разочарование, и теперь я начал метать молнии, ни о чем не думая. – Сезон тайфунов закончился. Отправляйся собирать медяки на окраинах империи.

– Я был с тобой в Норе. – Факелы мерцали, и я не сумел встретить его взгляд. Он встал и пошел от меня прочь. – Я не могу вернуться.

Я смотрел на него, забыв о своем рисунке, и пока его факел удалялся в пещеру, я получил новый повод для сожалений.

На смену осени пришла зима, и склон за входом в пещеру Шипящей-Кошки засыпало снегом. Большую часть времени мы проводили у жаровни в ее доме. У нее имелись запасы еды на зиму, но она ворчала, что Доктор Шо и я все уничтожим задолго до оттепели, и мы начали ставить ловушки в ближайших окрестностях. Окара уходил на охоту в одиночестве и всегда возвращался, облизывая губы, но часто приносил кролика или дикую индюшку, что позволяло нам наполнять наши желудки, когда ловушки оставались пустыми.

Живя в пещере Шипящей-Кошки, я перечитал историю своей жизни, размышляя об изменениях, которые могли бы сделать ее приемлемой для моего дяди. В ней рассказывалось о том, как догмы и доктрины связывали меня и тащили по тропе, которую я никогда бы не выбрал при других обстоятельствах. Однако мое повествование едва ли помогло бы мне завоевать доверие повстанцев.

– Что это? – спросила Шипящая-Кошка однажды вечером, когда я сидел возле жаровни и работал над книгой, дожидаясь, когда Доктор Шо приготовит рагу, наполнявшее пещеру аппетитным запахом. – Я уже видела твои записи. Ты рассказываешь о своих многочисленных ошибках?

Я положил книгу на обычное место рядом с постелью.

– Что-то вроде того, – ответил я.

Она хмыкнула, опустошила свою чашку и попросила добавки.

– Поешь чего-нибудь, Пес, – сказала она. – У нас есть время еще для нескольких ошибок, до того как мы отправимся спать.

– Я думал, что ты могла изменять форму уже через несколько лет после того, как мать оторвала тебя от груди.

Шипящая-Кошка прошлась по единственной комнате своего дома. Был вечер, я сидел в углу, пытаясь в очередной раз погасить ее пламя.

– Узор мира на твоей стороне, мальчик! Все, и я говорю серьезно, – она принялась размахивать руками, заставляя черепа в волосах стучать друг о друга, – все хочет, чтобы пламя погасло, за исключением меня. Почему же ты не можешь с ним справиться?

– Он пытается, Кошка, – проворчал Доктор Шо, сидевший в своем углу, где он в сотый раз раскладывал лекарственные растения по отделениям сундучка.

– Если бы он не пытался, я бы чувствовала себя гораздо лучше, – сказала Шипящая-Кошка. – Еще раз, а потом снова, до тех пор, пока не сделаешь все правильно или свалишься от изнеможения.

Железный клин торчал из узора мира, пока языки пламени лизали ее пальцы. Я закрыл глаза. Теперь это получилось быстро – потянуться и коснуться ее воли. Проблема возникала в следующий момент. Ее заклинание оставалось неподатливым, точно гора, – хотя теперь я знал, изучая узор, что даже горы двигались.

Почувствуй мир таким, каким он хочет быть, – сказала она. Как будто это было возможно без преодоления ее воли и сотворенного ею пламени.

Сосредоточься не на преодолении, а на том, что изменилось, – переходя от одного мгновения к другому. Все, что будет предопределено к тому, что было, – настоящий момент лишь мостик между ними.

Я подумал о своей жизни, о каждом прошедшем моменте, рожденном из предыдущего, так что все вместе становилось бессмысленным без каждой отдельной части. Глупый-Пес не появился бы в пещере Шипящей-Кошки, если бы Ольха не побывал в Ан-Забате. Но Ольха в Ан-Забате – это не тот Ольха, что наблюдал за смертью Иволги. Я был каждым из них – и ни одним. Я был мостиком между долгим, болезненным настоящим и неизвестным будущим.

Как я когда-то наблюдал за Атар, чтобы овладеть танцами Ан-Забата, теперь я ощущал ритм узора мира и следовал за его шагами, узнавая их, как главы истории мира, главы моей жизни, и каждая была бессмысленной без любой из предыдущих. Когда я вернулся к железному клину, я знал, что должно находиться на его месте. Однако кое-чего не хватало.

Я понимал узор. Я знал, что должно заменить железный клин пламени Шипящей-Кошки, след ее магии в мире. Я пожелал, чтобы узор оттолкнул клин и стал целым, однако чувствовал сопротивление самого узора.

Пламя Шипящей-Кошки погасло, но не из-за моих усилий.

Она стояла надо мной, стиснув челюсти и склонив голову набок, и я почувствовал не только оценивающий взгляд ее глаз, но и пустые взгляды черепов, вплетенных в ее волосы.

– На сегодня достаточно, – сказала она.

Полный разочарования, я улегся на свой матрас, как и каждую ночь за прошедшие два месяца.

На этот раз я спал очень крепко и меня не тревожили сны, а разбудил влажный нос, ткнувшийся мне в шею, и тревожное подвывание Окары. Я погладил собачьи уши, но он отступил назад, продолжая скулить.

– Что случилось? – спросил я и выбрался из-под ветхого одеяла.

И сразу почувствовал тяжесть, наполнившую узор мира, – тяжесть, которую я всегда мог узнать.

Лабиринт канона, где-то на северо-востоке.

Голос императора.

В доме было пусто, не считая меня и Окары. Огонь в жаровне едва тлел. Сундучок с лекарствами Доктора Шо стоял рядом с матрасом, где он и находился в течение этих двух месяцев. Отсутствовала книга моей жизни, которая должна была лежать рядом с моим матрасом, но сейчас я не мог ее отыскать.

Я услышал потрескивание огня за дверью.

Шипящая-Кошка сидела возле костра. И казалось, черепа в ее волосах наблюдали за мной. Она не поднимала головы, ее лицо оставалось в тени, пока Шипящая-Кошка читала мою исповедь.

– Ты нацарапал здесь настоящий хаос рун, мальчик, – сказала она тихим, сдержанным голосом. – Слушай, может, мне стоит потыкать в них моей иголкой, чтобы посмотреть, как они потрескаются?

Что я мог ответить? Было недостаточно того, что я признал свои ошибки. Быть в мире – значит, находиться рядом с другими людьми.

– Ты прочитала мои записи, – сказал я. – Что ты теперь скажешь обо мне?

– Там, где ты появляешься, мир меняется к худшему. Люди умирают. Разрушаются города. – Ее лицо исказилось, как у матери, которая потеряла ребенка, а потом она продолжала: – Ты говоришь о сохранении вещей и голодающих детях Ан-Забата, словно тебя это заботит. Как ты думаешь, те дети пережили падение города?

– Нет, – сказал я. – Я скорблю об их смерти, как Атар и Катиз. Но их смерти были нафнет…

– Не позволяй этому слову слетать с твоего языка – или я его тебе отрежу, – прорычала она. – Я знаю, кто ты есть и чего хочешь. Я думала, ты желаешь истины. Теперь я вижу, что тебе нужна лишь власть. Оружие. Способ за себя отомстить.

– Я хочу учиться, Шипящая-Кошка. Действительно хочу.

– Как ты можешь, когда ты несешь в себе все это? – Она взмахнула книгой, тряхнула головой и бросила ее мне через костер.

Бамбуковые дощечки со стуком упали у моих ног.

– Я пыталась понять, почему ты подходил так близко, но никак не мог навязать свою волю узору мира. Ну… вот, я нашла.

Я снова ощутил изменение далекой тяжести канона.

Шипящая-Кошка также его почувствовала и заметно помрачнела.

– Даже сейчас их битвы тебя отвлекают. Я слишком тебе доверяла. Твой самый первый ответ был честным. Мне не следовало начинать тебя учить.

– Но разве я не могу стремиться к истине и одновременно противостоять империи? – спросил я.

– Какое значение для узора мира имеет то, какой король где сидит и какие линии нарисованы на картах людей? – спросила она.

– Но ты сама участвовала в сражениях! Как насчет твоей войны с богами?

– Сам узор мира являлся местом наших сражений, – ответила Шипящая-Кошка. – Мы хотели сделать мир постижимым, чтобы в нем можно было жить, не опасаясь прихотей богов. А что поставлено на карту в войне, к которой ты хочешь присоединиться? Надеюсь, ты не думаешь, что в мире, созданном найэни, не будет смерти и жестокости?

И вновь я почувствовал, как боевая магия зашевелилась в узоре мира, однако я не уловил ответного следа колдовства.

– Даже сейчас восстание, в котором ты хочешь участвовать, сражается за крохи, – сказала Шипящая-Кошка. – Ты сам говорил, что найэни не могут сражаться как единая сила. Яростная-Волчица и Хитрый-Лис. Конкурирующее тщеславие, коррупция, которая всегда присутствовала в сердце Найэна. То, что ты сейчас чувствуешь, – это магия империи, уничтожающая стены Крепости Серого-Наста, где некоторое время находился штаб твоего дяди, хотя где он в данный момент, я не знаю.

– Но сейчас зима, – сказал я, когда по миру прокатилась еще одна волна магии. – Они не станут начинать войну зимой. – Но стоило мне произнести эти слова, как я понял, что они далеки от истины.

Имперские армии прошли маршем через Пустыню Батир, потеряв в песках двух солдат из каждых трех. Восставшие найэни – в отличие от говорящих-с-ветром – не контролировали торговлю и ценности и не обладали могуществом. Они просто являлись досадной помехой на пути империи. На них можно было не обращать внимания.

До тех пор, пока я не перешел на сторону врага, уничтожив Ан-Забат и прикончив дюжину солдат в Норе. Они дали мне силу, а я использовал ее против них. Такое унижение они стерпеть не могли.

– Какое тебе до них дело, Глупый-Пес? – потребовала ответа Шипящая-Кошка. – Ты сам сражался с восставшими, и, если верить тому, что написал, они убили твоего единственного друга.

– Я ошибался, – кисло ответил я, чувствуя, как во мне закипают стыд и гнев. – Я понял, каково истинное лицо империи, в Ан-Забате.

– Разве твоя бабушка не рассказала тебе правду о них в ту ночь, когда заставила принять ее договор? Ты все знал с самого начала, тем не менее стал одним из них, потому что это было легко. – Птичьи черепа застучали друг о друга, когда она тряхнула головой, и на ее губах появилась лишенная веселья улыбка. – Древняя ведьма… тьфу! Боги оказались глупцами, когда решили тебя использовать. Ты не в состоянии хотя бы один раз принять правильное решение.

– А что мне следует делать, по-твоему? – закричал я, и мой голос дрогнул. – Отойти в сторону и позволить империи поступать, как она пожелает?

– Да! – резко ответила Шипящая-Кошка.

Треснуло полено в костре, который горел между нами. Волна далекой магии прошла по узору, и внутри у меня все сжалось, словно правда, которую она произнесла вслух – пусть и была горьким лекарством, – проникла внутрь меня.

– Ты не сможешь принять узор мира, пока не поймешь, кто ты такой, – сказала Шипящая-Кошка; ее голос стал спокойнее, хотя и оставался жестким и острым, как скальпель. – А это означает принять решение не жить в мире, как желают для тебя твои предки, или требуют твои стремления, или тебя ведет культура твоего рождения. Ты должен выбрать слияние с узором и постигнуть его суть, не искаженную этими рамками.

Я с трудом нашел свой утраченный голос.

– Ты предлагаешь мне сделать такой выбор? – хрипло спросил я.

– Я не испытываю к тебе ненависти, Глупый-Пес – Ольха, – не важно, каково твое имя, – сказала она. – Ты разочаровал меня, и я устала от твоей нерешительности. Твой разум неспособен принять правду, которую ты ищешь, пока он завязан на тревоги соперничающих кланов и воюющих племен, или договор и канон.

Она подняла вверх пальцы. Железный клин ее воли вошел в узор, и на ее руке загорелось пламя свечи.

– Погаси пламя, мальчик, – приказала она, – и тогда мы перейдем к более глубоким вещам.

Я понял, что получил последний шанс, закрыл глаза и позволил сознанию опуститься в узор мира, стать нефритовой сферой, лежавшей над прибывающими и убывающими потоками возможностей, в бесконечно менявшемся танце всего на свете.

Оставить позади незначительные войны, выйти за рамки канона и договора, отступить от Сиены и Найэна, покорителей и покоренных, соперничавших сторон, скрывавших более глубокие истины. Сделать шаг назад, увеличить перспективу и понять мир таким, какой он есть в действительности.

Я почувствовал волю Шипящей-Кошки, превратившую пламя свечи в вихрь узора вокруг меня. Затем ощутил еще одну пульсировавшую волну далекой магии, напоминание о том, что за стенами пещеры бушевало сражение – пусть незначительное – и страдали люди. Ан-Забат уничтожен в схватке между завоевателями и побежденными, такая же битва стоила жизни Иволге, дважды разделила мою мать и ее семью и вынудила бабушку меня бросить.

Эта боль не должна оказаться напрасной. В любом случае она была важна для меня.

Я открыл глаза и отступил от узора. Лицо Шипящей-Кошки оставалось смешением теней от костра и созданного ею пламени свечи.

– Ты практически не выходила за пределы пещеры в последние несколько тысяч лет, – сказал я. – Кого ты любишь? Чье страдание способно коснуться тебя здесь, живущей рядом с костями и бесконечными вопросами?

– Так ты хочешь обрести понимание или нет? – спросила Шипящая-Кошка. – На самом деле все сводится к этому.

– Вовсе нет, – возразил я. – Так не может быть. Ты сказала, чтобы познать узор мира, я должен понять себя, а я – внук Сломанной-Ветки. Племянник Хитрого-Лиса. Ученик Коро Ха и Руки-Вестника. Влюбленный, пусть и на короткое время, в Атар, танцовщицу-ветра. Друг Иволги. И убийца Холодной-Лисицы. Я учинил бойню в Норе и привел империю в эти горы.

– Я была самой разной для многих людей, – сказала Шипящая-Кошка.

– Возможно, ты и сейчас была бы для них кем-то, если бы не пряталась здесь.

Она посмотрела на меня через пламя.

– Меня связывает договор.

– Так же, как императора?

Она поджала губы и собралась ответить, но я ее опередил.

– Если выбор стоит между пониманием некой глубинной истины и сражением за шанс делать добро на фоне вреда, который я причинил, я выбираю сражение.

Шипящая-Кошка сжала кулак и погасила пламя.

Костер, все еще горевший между нами, продолжал потрескивать, вода капала со сталактитов потолка. Окара ткнулся носом в мою икру и заскулил.

Шипящая Кошка бросила на меня мрачный взгляд.

– Тогда иди, – прорычала она. – Стань пешкой богов. Но больше меня не ищи.

Она опустилась на свое место у костра, словно я перестал для нее существовать. Я двигался автоматически: сначала взял свою книгу из бамбуковых дощечек, потом сложил немногие вещи в заплечный мешок, который сделал из халата. Когда я подходил к повороту, ведущему к проходу с покрытыми рисунками стенами, я оглянулся и увидел, что она все так же сидит у огня возле груды костяных лопаток, с помощью иглы ищет ответы и отбрасывает треснувшие лопатки в темноту.

Окара шел за мной, а я готовился к холоду, который ждал меня в мире за стенами пещеры.

Доктор Шо, сгорбившись, сидел на плоском сталагмите у выхода из пещеры, глядя на снежинки, кружившиеся между двумя заснеженными соснами.

– Значит, она наконец прочитала, – сказал он.

Окара заскулил во время возникшей паузы.

– Я сожалею, – сказал я. – Если хочешь, не сомневаюсь, что восставшие…

– Я подожду здесь, когда закончится зима, если ты не против.

– И куда ты пойдешь? – спросил я. – Ты ведь не забыл, что был со мной в Норе.

Он пожал плечами, а потом снова сгорбился.

– Мир больше, чем Найэн. В Тоа-Алоне также есть лекари. Если мне удастся попасть на корабль, то сомневаюсь, что кто-то будет меня там искать. К тому же лекари кажутся похожими друг на друга, если только кто-то из нас не оказывается в компании беглеца, которого разыскивает империя.

– Я сожалею, Доктор Шо, – сказал я, чувствуя, как у меня перехватило в горле. – Ты пытался отговорить меня от всего этого – много лет назад. Я не послушал, а во время нашей последней встречи причинил тебе кучу неприятностей. Я бы сказал, что надеюсь на третью встречу, но сомневаюсь, что ты хотел бы снова меня увидеть.

Он глухо рассмеялся.

– Мальчик, если мы встретимся еще раз, то, скорее всего, в темнице. – Он указал на север. – Серый-Наст расположен между двумя горными пиками, менее чем в одном дне полета ворона. – Он посмотрел на Окару. – А что будет с ним?

Я погладил уши Окары, наверное, в последний раз. В этот момент я не видел коварного божества, которое блуждало в моих снах и заставило покинуть Пустыню Батира. Передо мной был раненый верный горный пес.

– Я полечу, – сказал я.

– Пожалуй, мне не помешает сторожевой пес, – сказал Доктор Шо. – Если захочешь его вернуть, когда все закончится, найдешь меня в Тао-Алоне. Если темница окажется пустой, поищи на кладбище для преступников.

– Спасибо тебе, Шо, – сказал я. – И удачи.

Мы пожали друг другу руки, и я вышел на холод. Небо оставалось чистым, не считая редких облаков, длинных и четких, точно росчерк кисти каллиграфа. Я выбрал направление, дождавшись следующей волны боевой магии. Окара завыл, и я на мгновение замер, перед тем как поднялся в воздух и полетел на войну.

Глава 27. Крепость Серого-Наста

След колдовства и магии искажал узор мира, превращая все в хаос. По мере того как я приближался, мои чувства обострялись. Оставалось надеяться, что мое появление останется незамеченным.

Порывистые горные ветры помогли мне обогнуть один горный пик, и я полетел в сторону второго, который выступал из далекого тумана подобно спине древнего зверя, заросшей лесом и покрытой каменной броней. На базальтовом плато в долине между ними стояла Крепость Серого-Наста; ее стены – отвесные скалы – ослепительно блестели, к крепости вела мощеная, но узкая извилистая дорога. Море солдат – по меньшей мере десять тысяч, по моим поспешным подсчетам, – заполнило вырубленную от леса долину, окружавшую плато.

Над войском развевались знамена с императорской тетраграммой, а под ней имя, которое я не сразу узнал. Когда я в последний раз его видел, логограмма, с которой начиналось имя Вестника, соответствовала Руке, а не Голосу.

Трупы устилали пустой участок на расстоянии полета стрелы от стен, но и Серый-Наст заметно пострадал. Одна из четырех башен рухнула, а на остальных виднелись шрамы от применения боевой магии и трещины от химических гранат. Стены также носили следы боевой магии, на дороге бушевал огонь, мешавший атаке на ворота, но не дававший осажденным покинуть крепость.

Когда я уже приближался к крепости, катапульты осадных машин метали химические гранаты и огонь поливал стены. Одна за другой в них ударяли молнии боевой магии.

По меньшей мере трое магов вышли на охоту за мной, разыскивая меня среди повстанцев.

Меня окатила волна благодарности, что я ни разу не менял форму, пока носил императорскую тетраграмму, сохраняя эту способность для тех, кто принял договор найэни. Хорошо защищенная стена все еще могла помешать империи, если она устоит.

Я сложил крылья и стал быстро снижаться во двор крепости; за моей спиной промелькнула молния, наполнив мои ноздри озоном. Когда я почувствовал след магии, он меня удивил, ведь он не имел отношения к канону, который я знал, хотя мне следовало это предвидеть после Ан-Забата. Я призвал ветер и создал вокруг себя защиту. Копье встретило щит, и меня отбросило в сторону. Я взмахнул крыльями, чтобы выровнять полет, и следующая атака ударила в камень крепости, а я оказался за наружной стеной.

И, как только я приземлился на замерзшую, усыпанную снегом землю двора, тут же принял человеческую форму. На меня обрушились судороги, но я встал и оказался в кольце мечей и копий.

Я вытянул вперед руки, чтобы показать шрам наречения именем, и окружавшие меня солдаты немного расслабились. Они были худыми, их глаза покраснели из-за недостатка сна, их защищали не самые лучшие доспехи, местами покрытые ржавчиной и кровью.

– Ведьмак! – крикнул один из них, опуская меч. – Неужели кто-то из наших людей сумел пробиться? И армия Волка уже на пути сюда?

– Я один, – ответил я. – Меня зовут Глупый-Пес, я внук Сломанной-Ветки, племянник Хитрого-Лиса…

Меч тут же оказался у моего горла.

– Мы о тебе знаем, – заявил солдат.

– Отведите меня к дяде, – сказал я. – Я здесь, чтобы помочь, насколько это будет в моих силах.

Он нахмурился.

– Мы знаем, как ты помог в Железном городе. Свяжите ему руки. Солнечный Король позаботится, чтобы свершилось правосудие.

Темноту коридоров Крепости Серого-Наста едва освещало неровное мерцание умиравших факелов. Крепость содрогалась от приглушенных ударов и раскатов грома, с голых каменных стен сыпалась пыль.

Окружившие меня солдаты соблюдали дистанцию и не выпускали из рук оружие. Их командир – я не смог разобрать его звание, у него были разные доспехи и никаких знаков отличия, – провел нас через просторный зал; вероятно, прежде здесь собирались придворные. На помосте я не увидел трона, пол покрывали царапины – видимо, столы и стулья поспешно унесли для строительства баррикад. Женщина, одетая в доспехи более хорошего качества, чем солдаты, которые меня привели, стояла на страже перед дверью в задней части зала.

Она посмотрела на меня блестящими глазами, обведенными красной краской.

– Кто это, капитан? – спросила она.

– Я…

Один из солдат ударил меня. Я сплюнул кровь и замолчал, решив, что буду говорить, когда увижу дядю.

– Предатель Глупый-Пес, – сказал капитан. – Он ищет аудиенции Солнечного Короля.

Она отшатнулась от меня, и я почувствовал клин ее воли на узоре мира, когда она потянулась к колдовству. Сделав глубокий вдох, она успокоилась, но я видел, что она готова в любой момент призвать огонь.

– Ждите здесь, – сказала она. – Я сообщу о нем.

Она распахнула дверь, и я увидел просторную комнату, бо́льшую часть которой занимал высокий стол с картами, где деревянные фигурки превращали сражение в игру Камней. Среди множества мужчин и женщин, окружавших стол – кто-то докладывал, кто-то спорил о плане дельнейших действий, – мое внимание привлекла пожилая женщина, чья спина стала сгорбленной, а на лице появилось еще больше морщин, чем я помнил, но это, несомненно, была моя бабушка.

У меня появилась надежда, смешанная с печалью.

Рядом с бабушкой стоял мужчина, который мог быть только Хитрым-Лисом, хотя он сильно изменился с тех пор, как я видел его много лет назад в поместье отца. Железная чешуя доспехов прекрасно на нем сидела, но на ней осталось множество следов от ударов. На нем не было короны или других знаков, которые указали бы, что он претендент на Солнечный Трон, однако сама комната и то, как другие оставляли вокруг него свободное пространство, с уважением реагировали на взгляд и нахмуренный лоб, выделяли его с такой же определенностью, как тетраграмма Голоса императора.

Молодая ведьма, охранявшая дверь, подошла к Хитрому-Лису и что-то прошептала ему на ухо. Морщины у него на лбу стали глубже, и рука поднялась, чтобы погладить белую прядь в огненной бороде.

– У нас гость, – сказал он, и разговоры в комнате смолкли.

Капитан подтолкнул меня вперед. Я споткнулся, ввалился в комнату со связанными за спиной руками и встретил оценивающий взгляд дяди.

– Я бы сказал, что рад тебя видеть, племянник, – проговорил Хитрый-Лис, – но сомневаюсь, что нашу встречу можно описать такими словами.

Я опустился на колени и прижался лбом к полу.

– Я должен просить у тебя прощения, – сказал я. – Я вступил в схватку с патрулем в Норе. Возможно, эти легионы пришли сюда за мной.

– Встань, – сказал Хитрый-Лис. – Мы найэни. Мы не кланяемся и не унижаемся, как завоеватели.

Я поднялся на колени, а потом встал – мне помогла грубая рука солдата, который меня привел.

– И я снова прошу прощения. Я вырос среди сиенцев и знаю их обычаи лучше, чем законы своего народа.

– Ты слишком высокого мнения о себе. – Хитрый-Лис указал на карты. – Сиенские войска пришли сюда не за тобой, а для того, чтобы уничтожить восстание. Когда они в прошлый раз загнали нас в угол, наши ведьмы сумели спастись, чтобы начать все сначала. Но сейчас тех, кого мы посылаем, чтобы сообщить о нашем сражении, наши враги уничтожают, как только они оказываются за стенами крепости, – и не только при помощи молний, но и ветра. Империя получила новую магию после того, как покорила другую страну. Они нашли способ помешать нашему спасению и теперь намерены положить конец войне, состоявшей из засад и отступлений, устроив последнее, решающее сражение.

– В таком случае я должен просить прощения и за это, – сказал я. – Империя украла магию ветра у народа Ан-Забата – при моем невольном участии. Но в процессе я познал жестокость империи.

– И зачем ты пришел? – спросил Хитрый-Лис. – Чтобы умереть вместе с нами и получить прощение?

– Если вы попросите меня, то да, – сказал я и, глядя мимо него, попытался отыскать бабушку. Она смотрела на меня холодными глазами. – Я получил правильное имя, дядя. Я долго был глупцом. И та немногая мудрость, которую я с огромным трудом сумел получить, требует, чтобы я загладил вину за свои ошибки и преступления.

– Было бы лучше, если бы ты оставался в стороне, я так считаю, – прогрохотал он. – Мы в ловушке, Глупый-Пес. Мы умрем. – Он ударил по столу ладонью так, что деревянные фишки подпрыгнули. – В наши планы уже не входит победа над сиенцами – мы хотим лишь, чтобы они заплатили за наше поражение дорогую цену. Сейчас мы надеемся только на то, что сможем нанести им болезненные раны в наших предсмертных судорогах.

Стены содрогнулись, когда разорвалась очередная граната.

– Прямо сейчас рухнет еще одна из башен крепости, – продолжал Хитрый-Лис. – Если ты действительно решил выбрать свой народ, а не империю, то сделал это слишком поздно.

Его слова были для меня подобны удару. Вновь моя глупость изменила к худшему узор мира.

– Я также умею повелевать ветром, – сказал ему я. – Позволь мне сразиться с ними. Я могу защищать тебя и других ведьм, когда вы попытаетесь спастись, по меньшей мере отвлечь их внимание, чтобы вы выиграли время.

– Ты думаешь, что способен противостоять трем Рукам императора? – Хитрый-Лис погладил бороду. – Они моментально разорвут тебя на части.

– В таком случае вы ничего не потеряете, – парировал я. – Пожалуйста, дядя. Позвольте мне попытаться.

– Мальчик силен, – сказала бабушка и шагнула вперед, тяжело опираясь на кривой деревянный посох. Прошло более десяти лет с тех пор, как я видел ее в последний раз, и время и война обошлись с ней сурово. – Когда он только получил имя и не носил меток ведьмы, он обладал чувствительностью к магии – достаточной, чтобы управлять ею, пусть и неумело. Если кто-то из нас способен остановить сиенцев, то это он.

– Ты говоришь так, словно он один из нас, – сказал Хитрый-Лис, скрестив руки на груди. – Но это не так.

– Посмотри на его руки, – сказала бабушка. – Когда он кланялся, я их разглядела. Он все еще носит метки ведьмы, но на его ладони нет тетраграммы. Он сделал выбор и вырезал ее.

Хитрый-Лис подошел ко мне и развернул, положив руку на плечо.

Его мозолистые пальцы ухватились за мое запястье.

– Он сын твоей сестры, – сказала моя бабушка, – и был глупцом, но даже глупец способен понять, что правильно, а что – нет. Позволь ему встать между нами и империей. Если он добьется успеха, мы сможем выстоять, как нам удавалось много лет. А в случае поражения… – Она сделала глубокий вдох и оперлась на посох. – Тогда он прав – мы ничего не потеряем. Мы принесем в жертву лишь шанс, умирая, вонзить наши клыки в империю, ведь все надежды на освобождение Найэна погибнут вместе с нами.

Хитрый-Лис отпустил меня и вернулся к своему месту за столом.

Одну за другой он поднял упавшие деревянные фигурки и вернул их на полагавшиеся им места, всякий раз громко стуча деревом о камень, но удары слегка смягчала бумага карты.

– Хорошо, – сказал он. – Развяжите его.

После недолгих колебаний капитан развязал мне руки. Я потер запястья и расправил болевшие плечи. Солдаты, которые меня привели, отпрянули назад, словно мои обычные человеческие движения были угрожающими жестами демона.

– Спасибо за доверие, дядя, – сказал я.

– Не говори о доверии. Ты его не заслужил. Но моя мать права, – сказал он и одним движением руки снова сбил все фигурки. – Мы умрем в любом случае. А так появляется шанс уцелеть.

Хитрый-Лис и отряд из девяти ведьм собрался в центре двора, и порывы ветра заносили снегом их разномастные доспехи. Они украсили себя амулетами, напомнившими мне Шипящую-Кошку, – перья, кости мелких млекопитающих, символы животных, в которых они превращались. Быть может, на удачу? Или чтобы опознавать трупы, сожженные молниями?

Здесь же стояла маленькая армия Хитрого-Лиса, за исключением тех, кто оставался на стенах и башнях, чтобы удерживать сиенскую армию при помощи луков и дротиков. Мой дядя двигался среди своих солдат, пожимал руки, хлопал по плечам, произносил несколько ободряющих слов перед лицом смерти.

Наконец он подошел ко мне; мы стояли в самом центре людей, готовых умереть. Он оглядел их и заговорил – и его голос перекрыл раскаты громы и взрывы химических гранат.

– Многие из вас давно сражаются рядом со мной, – начал он, и его голос эхом отразился от покрытых инеем стен. – Ваши клинки не раз увлажняла кровь сиенцев. Вы видели, как враг побеждал, но вам удавалось спастись. И вы знаете, что, хотя многие из нас погибнут, смешав свою кровь с землей и водой нашего дома, восстание должно продолжаться. Я не стану обещать, что кровь, которую вы сегодня прольете, окажется фатальной для империи. И не скажу, что ваша смерть обязательна. Это не так. Если бы все могли встать на крыло и улететь отсюда, мы бы так и сделали. Лишь случайность рождения, прихоть божества, приведет вас сегодня к смерти.

Он поднял палец и посмотрел в мои испуганные глаза.

– Но это не делает нашу гибель бессмысленной – нет. Ты стал занозой в заднице угнетателей, когда мог просто отойти в сторону и принять правление сильных над слабыми, мог забыть имена тех, кто был до тебя. Забыть о том, кто ты есть, и жить так, как хотели сиенцы. – Он оглядел собравшихся. – Вы умрете. Но сделайте это так, чтобы ваша смерть дорого им обошлась. Пришло время загнать занозу поглубже, чтобы они хотя бы частично ощутили ту боль и страдания, которые причинили нам.

В ответ не раздалось победных криков, но страх на лицах превратился в решимость, пальцы стиснули рукояти мечей или копий – слабое оружие против Рук императора, но способное ранить и даже убить, если повезет.

– Итак, время пришло, – сказал Хитрый-Лис и коснулся плеча молодой ведьмы, охранявшей дверь его комнаты.

Между ними пробежала искра понимания, я ощутил запах корицы, и женщина превратилась в коричневую сову.

– Племянник, давай испытаем твой план, – сказал мне Хитрый-Лис, а потом обратился к остальным: – Если она прорвется, мы последуем за ней. Если нет, будем резать глотки сиенцев за каждую каплю ее крови, которую они прольют.

Время, проведенное с Шипящей-Кошкой, не принесло мне того, к чему я стремился, но знакомство с кисточкой и чернильницей делает почерк более уверенным, – так понимание узора мира улучшило мое владение магией. Я почувствовал узор, очертания стен Крепости Серого-Наста и базальтового плато под ней, а потом призвал ветер и направил его вдоль дуги.

Сначала это был лишь легкий бриз, но он усиливался, собирая снег и пыль в вихревой барьер, который рос вокруг нашей крепости, пока не начал ловить гранаты прежде, чем они успевали разорваться, и отбрасывать их в сторону леса. Вскоре ветер уже ревел вокруг нас, громче, чем треск любой магии, заглушая зов труб империи, когда они подняли тревогу.

Каменный лабиринт канона застучал в узор, новые ветры поднялись против моих. Они ударяли в края моей бури, пытаясь ее ослабить или разрушить, но она продолжала расти. Я лучше знал ветер, чем они, и это было мое собственное заклинание, созданное для данного момента и цели, а не эхо далекой воли императора.

Я поднимал бурю все выше, пока она не добралась до туч над нашими головами. По моему сигналу молодая ведьма взмыла в воздух, полетела вдоль стен крепости, и я следовал за ней своей волей, создавая новый ветер, похожий на термальные потоки пустыни, и направлял ее вверх внутри ока циклона. Сиенцы почувствовали след ее магии и начали направлять в ведьму ветер и молнии, но буря поглощала и то и другое, проглатывала копья ветра и отбрасывала боевую магию на снег.

С последним усилием я забросил ведьму выше шторма, туда, куда не мог достать ветром даже Катиз. Ее след потускнел, она парила высоко над Найэном и вскоре исчезла на востоке.

– Она улетела, – сказал Хитрый-Лис, и на его лице появилось изумление.

Когда сиенцы не сумели ослабить мою бурю, узор мира начал сильно на нее давить. Я почувствовал, как усталость наваливается на мои руки и ноги, и упал на колени, а буря задрожала, готовая остановиться.

– Улетайте, все! – закричала бабушка. – Мальчик не сможет продолжать бесконечно!

Я забыл обо всем, кроме бури, термальных потоков и необходимости их поддерживать. Ведьмы начали взлетать в воздух одна за другой, магия Ан-Забата несла их к свободе.

– Ты следующая, мама! – вскричал Хитрый-Лис, стараясь перекрыть шум бури.

– Неужели ты думаешь, что несчастные души с мечами и копьями смогут в одиночку нанести врагу хотя бы одну рану? – крикнула она в ответ. – В тот момент, когда стихнет ветер, Руки императора ворвутся сюда и обрушат на крепость молнии. Я останусь и постараюсь им помешать, чтобы твои солдаты достойно встретили смерть.

– А как же необходимость выжить? – крикнул Хитрый-Лис. – Ты сама говорила, что лучше терпеть, чтобы продолжать борьбу.

– Для тебя! – крикнула она в ответ. – Я уже слишком стара, сын. Позволь мне умереть, вцепившись зубами в горло империи, вместо того чтобы прожить последние дни в каком-нибудь жалком укрытии.

Он поцеловал ее лоб. Я застонал под бременем бури, заставив их посмотреть на меня.

– Прощай, мама, – сказал Хитрый-Лис. – И прощай, племянник. Сегодня ты доказал, что способен на многое. Если ты выживешь, найди меня, и мы сможем доверять друг другу.

Я сумел только кивнуть в ответ. Он превратился в орла, взлетел, сделал круг над нашими головами, а потом термальный поток унес его вверх. Когда его след потускнел в узоре мира, я начал отпускать заклинание.

– Не спеши, мальчик. – Бабушка опустилась на землю рядом со мной, взяла меня за подбородок, а потом обняла, и я почувствовал влагу на своей щеке. – О, Глупый-Пес. Мое дитя. Я жалею, что сомневалась. – Она сжала мою руку и провела пальцем по шрамам, оставшимся на ладони от ее ножа. – С того момента, как я дала тебе имя, я слишком многого от тебя хотела. Пусть это будет моей последней просьбой – покажи им все свое могущество, чтобы наша смерть стала легендой.

Все мое могущество. Ветры Ан-Забата, огонь Найэна и даже молнии степи Гирзана, хотя и ограниченные каноном магии.

Я потянулся ко всему сразу, соединил их, как разрозненные нити тех мест и людей, что были вплетены в меня.

Верхние области циклона опали, и образовался не цилиндр, а купол ветра. Внутри я зажег пламя, и оно загорелось и заплясало, точно призрак живого огня. Наконец, в самом узоре, свободном от канона и договора, я создал то, что сумел взять из боевой магии, и яростные молнии начали рассекать воздух.

Я закрыл глаза, защищая их от ревущей стены света, что вращалась вокруг Крепости Серого-Наста. Жар пронесся над двором, превратив замерзшую землю в грязь. Я упал и вложил в заклинание всего себя. Всю свою ярость. Всю скорбь. Все желание искупления.

Мир вокруг затопило сияние звезды, и на миг он поник под его тяжестью.

С последним усилием я развернул ураган ветра, пламени и молний в долину между горными пиками, почувствовал, как в узоре древние сосны вспыхнули от жара, а снег превратился в пар. Солдаты кричали, пытались обратиться в бегство, но падали и умирали, закованные в расплавленные остатки доспехов.

Затем все закончилось. Огонь погас. Призванные ветры стихли. Последняя молния ушла в землю. Узор начал медленно восстанавливаться. Проснулись ветры – настоящие ветры, – разбуженные жаром. Я перекатился на спину и посмотрел вверх, на круглый шрам, оставленный в небе моим циклоном, который медленно закрывали перистые облака. Начался легкий снегопад.

– Да, – сказала бабушка, и я почувствовал ее сильную руку на своем плече. – Этого они не забудут.

Она прижала мою голову к груди, и я позволил себе подумать, что все закончится хорошо и моя магия заставит сиенцев уйти.

А мой дядя скоро вернется, обнимет меня и даст возможность жить среди своего народа, о чем я всегда мечтал.

Затем я услышал шаги на дорожке, ведущей к воротам, и крики сиенцев, поднял голову и увидел, как распахиваются ворота и во двор входит дюжина человек с мужчиной во главе, которого я узнал по редкой бороде и улыбке, призрачной и полной ярости.

– Ну вот, – сказал Голос-Вестник. – Кажется, это наша кошка с пятым пальцем.

Глава 28. Рука Короля Солнца

Я попытался встать, но усталость взяла свое. Вестник медленно шел к нам, сложив руки за спиной. Тетраграмма у него на лбу сияла ртутным огнем.

– О, Ольха, – сказал Вестник. – Тебе бы следовало держаться в стороне. Мы тебя искали и надеялись найти здесь, но не знали наверняка, что ты тут окажешься, до тех пор, пока ты не свалился с неба, как глупец, коим всегда был.

– У него другое имя, – сказала на сиенском моя бабушка.

Вестник с презрением на нее посмотрел.

– Еще одна ведьма? – пробормотал он и повернулся к людям, которые пришли вместе с ним.

– Всего лишь старуха. Хороший первый тест, как вы считаете?

Я проследил за его взглядом и увидел два лица, одно из которых заставило меня задуматься, а другое ледяным клинком пронзило сердце. Первым был Пепел, левая сторона его лица превратилась во влажную рану. Второй, мучительно знакомый, с теми же проницательными глазами, в которые я много раз смотрел через доску для игры в Камни, но более бледный и худой, теперь был одет в позолоченные доспехи Руки императора. Он посмотрел на меня и после коротких колебаний поднял руку в направлении моей бабушки.

Пепел сжал запястье Крыла.

– Ты обещал мне месть, Вестник.

– И ты ее получишь, – сказал Вестник. – Но Рука-Крыло заслуживает шанс себя показать, разве не так?

– Отдыхай, Глупый-Пес, – сказала бабушка, осторожно опустив мою голову на землю. – Теперь моя очередь пустить им кровь.

Она призвала пламя, направила его в свой корявый посох и метнула, как копье, в Вестника. След канона прогрохотал – Вестник поднял щит мерцавшего света.

Ее посох ударил в него и развалился горкой пепла, заставив Вестника сделать шаг назад. Пока он приходил в себя, она подпрыгнула в воздух и на крыльях орла устремилась к Пеплу.

Хлыст боевой магии вылетел из руки Пепла, но бабушка превратилась из орла в мышь, и хлыст пронесся мимо. Пепел перешел в другую часть канона и сжал кулак с клинком ветра. Бабушка снова изменила форму и в теле горного волка атаковала Пепла. Ее челюсти сомкнулись на его горле, и она опрокинула его в грязь.

Пепел покатился по земле, заливая ее кровью, а она повернулась к Крылу.

На ее зубах сверкнула белая пена с кровью. Мальчик отшатнулся, я увидел сломанного Иволгу, залитого собственной кровью, и отчаянно закричал, не желая смотреть, как мой друг умирает во второй раз.

Бабушка колебалась всего мгновение, но этого оказалось достаточно, чтобы воля Вестника обратилась к канону, оставив след, который тяжким бременем лег мне на плечи. Ленты света замелькали у его пальцев и обхватили бабушку, точно цепи, в локтях и коленях.

Судорога сковала ее мышцы под серой шкурой. Она взвыла от боли – и ее голос все больше напоминал человеческий крик, – а потом ленты света сжались, заставив ее вернуться в человеческую форму.

Ее воля ударила в мир, потянувшись к пламени для последней отчаянной атаки, повторяя судьбу мужа. В три шага Голос-Вестник оказался рядом с ней и ударил носком сапога ее в челюсть. Бабушка перекатилась и осталась лежать неподвижно, а шип ее колдовства растворился в узоре.

Я перевернулся на живот, стараясь прийти к ней на помощь, потянулся к колдовству, попытался призвать ветер, но все мои силы ушли на создание бури, огня и молний.

Мне удалось лишь создать пламя свечи на кончиках пальцев, которое направилось в сторону Вестника, когда тот повернулся, почувствовав мое колдовство, и с жалостью на меня посмотрел.

– О, Ольха, мой бедный бриллиант, глупый мальчишка, – сказал он, вынимая нож из-за пояса. – Я бы хотел быть добрым.

Он обошел меня, легко предотвратив попытку поджечь край его одеяния. Его колено надавило мне на спину между лопатками. Мягкая рука сжала левую руку, и я почувствовал холодное прикосновение ниже локтя, затем огонь и капли влаги. Он отпустил левое запястье, сжал правую руку и снова ударил ножом, и я ощутил отсутствие договора с призывающими-ветер, пустоту, которая, казалось, поглотила все воспоминания об Атар, Долине Правителей, словно все, что было построено в Ан-Забате, исчезло.

– Стисни зубы, – сказал он. – Теперь боль будет очень сильной.

Боль пронзила мое правое запястье, и крик вырвался сквозь сжатые зубы, пока Вестник заканчивал свою работу. Я ощутил последний удар, как обнаженный нерв, а потом успокаивающее издевательское тепло исцеляющей магии.

– Я сожалею, Ольха, – сказал он, и его слова прозвучали как далекое эхо, – но империя все еще в тебе нуждается.

Силы наконец покинули меня, сказалось действие исцеляющей магии, и я провалился в темноту.

Эхо звенящей стали и отчаянных криков вернули меня из темноты. Боли не было, хотя моими последними воспоминаниями являлись боль и Иволга, стоявший над телом моей бабушки.

Я заморгал от света факела. Теперь я снова находился в комнате с картой, мои руки были прижаты к бокам лентами мерцавшего света. Другие ленты удерживали бабушку, которая лежала на столе. Я попытался встать, но свет удерживал меня надежно, как железные цепи.

– Четвертая магия – она обычно первой добавляется к канону, но овладеть ею значительно сложнее, чем молниями или исцелением, но она также и самая полезная, – сказал Голос-Вестник.

Он встал между мной и столом, держа в руках маленький шелковый мешочек и нож.

Увидев нож, я перевел взгляд на свои руки. На месте татуировок говорящего-с-ветром появились зазубренные шрамы на правой руке, которая заканчивалась розовой сморщенной культей.

– Я ведь тебя предупреждал, верно? – сказал Вестник. – Такова судьба всех Рук, которые потерпели поражение.

– Почему ты нас не убил? – прохрипел я.

– Если бы я мог, Ольха, – сказал он и положил мешок на стол рядом с моей бабушкой. – Как я уже говорил, связывающая магия не просто удерживает тело. На самом деле она возникает из магии переноса. Она ослабляет волю и мешает связанному использовать магию, но дает связавшему беспрецедентное проникновение в его мысли и волю. Достаточно, чтобы отследить любую примитивную магию. Ты поймешь – ведь ты всегда был исключительно умным учеником, – что это способ, при помощи которого империя узнаёт магию покоренных стран. Ан-Забат ему не поддался, его маги оказались способны переносить пытки и были готовы умереть, чтобы не позволить империи овладеть их магией. Но, как тебе прекрасно известно… империя придумала уникальное решение.

– Ты хочешь получить мою магию, – сказал я, перестав сопротивляться. – Какую? Теперь у меня ее нет. Ты все отрезал.

– В созданной тобой буре были молнии, – сказал Голос-Вестник. – Я не глупец. Я срезал отметки твоих договоров, чтобы ты не имел доступа к легкому оружию, но я полагаю, что тебе по силам отдать то, что мне нужно.

– И чего ты хочешь?

Призрачная улыбка с легкой примесью гнева появилась на его губах. Он вытащил из рукава маленькую чашу, блеснувшую серебром в свете факела, и поставил ее на стол между нами.

– Вода, Ольха. Лучшая часть магии Ан-Забата. – Он хлопнул в ладоши и сделал знак тому, кто находился у меня за спиной. – Кстати, я совсем забыл о гостеприимстве! Хочешь чаю? Или чего-нибудь покрепче? К сожалению, я не привез с собой сливового вина, которое ты так любишь.

Солдат поставил поднос на стол, рядом с моей бабушкой.

Пар поднимался над чайником, но я не увидел чашек, только бутылку крепкого ликера из сорго, которое мы пили с Иволгой в тот вечер, когда началась наша дружба.

Я покачал головой и рассмеялся над абсурдностью его жеста и требований.

– Я много раз видел, как они извлекали воду из песка, но ан-забати не научили этому меня.

– О, я сомневаюсь, – сказал Вестник. – Возможно, они научили тебя молчанию. Но после того… как начнется извлечение, мы посмотрим, как долго удержится печать молчания на твоих губах.

Он засунул два пальца в шелковый мешочек и достал оттуда сухое зернышко.

– Это простое растение. Ползучая лоза, часто встречающаяся в Тоа-Алоне. – Он протянул руку ко мне, чтобы я смог его разглядеть. – Обитатели Тоа-Алона называют его нор кахол, что в переводе примерно означает лиана падали. Не требуется изучать их язык, чтобы понять смысл этого названия. Дело в том, что растение предпочитает расти в теле, а не в земле.

Зернышко беззвучно упало в мешочек. Вестник положил нож и взял чайник за ручку.

– Лиана падали – распространенное растение. Гораздо труднее отыскать снадобье, которое влияет на разум, не притупляя боли. Но, когда к твоим услугам целый мир, можно найти все что угодно.

Он поднял чайник, и я вздрогнул, но Вестник потянулся к бабушке. Кровь отхлынула от моего лица.

– Уже? – сказал Вестник. – Пепел был бы разочарован. Ну ладно. Я бы предпочел остановиться на этом, пока дело не дошло до криков и крови.

Я открыл рот, пытаясь придумать, как избавить ее от мучений, не выдавая последнего секрета и надежд Ан-Забата.

– Она старая женщина, – выпалил я. – Как ты можешь ее мучить? Ее защищают нормы морали.

– Однако она не сиенка и отказалась принять империю с ее доктриной, – сказал Вестник и поднял чайник. – Мы будем дискутировать о принципах морали или перейдем к делу? Покажи мне, как доставать воду из земли, и ей не придется страдать.

– Я же сказал, – ответил я, отчаянно стараясь найти путь к спасению, попробовал призвать ветер, но не нашел колодца силы, затем попытался отыскать колдовство, но обнаружил лишь пустоту. – Эта тайна так и осталась мне неизвестна.

– Какая досада, – сказал Вестник и сжал челюсть бабушки, где расползался большой синяк.

Он приставил носик чайника к ее губам. Она начала отплевываться, разбрызгивая воду по столу. Вестник закинул ей голову назад и зажал нос, заставив приоткрыть рот. Он лил горячую воду до тех пор, пока чайник не опустел, затем отставил его в сторону и потянулся к ножу, пока бабушка хрипела и извивалась, безуспешно пытаясь вырваться.

– Не только исцеление, но шестой и седьмой каналы, как и третий, из Тоа-Алона, – продолжал Вестник, – страны, богатой полезной магией. Шестой канал – магия поиска минералов. Сначала Тоа-Алон использовал ее для выявления в камнях драгоценных минералов, которые становились сердцами их идолов, но такую магию можно использовать для того, чтобы находить самые разные вещи.

Он провел по руке бабушки кончиком ножа, разрезав рукав ее рубашки, но не повредив кожу.

– Например, тело имеет наросты. Именно так доктор находит пульс. Боль в таких местах может быть весьма острой.

Все это время канон магии висел в комнате, соединяя Вестника с императором и его могуществом. Железный шип его воли двигался вместе с ним, рассекая узор мира под присмотром императора. Нож в руке Вестника начал слегка вибрировать, его дрожь усиливалась по мере того, как он продвигался мимо локтя бабушки.

– Ну, вот и он, – сказал Вестник и использовал магию шестого канала.

Он сделал небольшой надрез, появилась капля крови, и он отложил нож в сторону.

– После покорения Тоа-Алона, когда мы освоили магию исцеления и поиска и решили, что Тоа-Алон научился подчинению, обильные сады на террасах в Сор-Кала начали умирать, – продолжал Вестник. – Начался сильный голод, впрочем, не такой серьезный, какой пришлось пережить Ан-Забату. Мы думали, что дело в чуме, но она не коснулась сельской местности в высокогорьях, что показалось нам странным. А потом мы поймали одного из их жрецов, который размахивал руками над полями при луне. Так мы обнаружили магию выращивания, – они скрыли ее от нас и перестали работать с полями в захваченных нами землях. Выращивание принесло империи пользы больше, чем любая другая магия. К сожалению, она все еще требует воды, в противном случае Ан-Забат процветал бы и не было бы никаких причин для… неприятностей.

Он взял зернышко большим и указательным пальцем и поднес его к разрезу на руке бабушки.

– Последний шанс, – сказал он.

– Какую бы боль ты ни причинил ей или мне, ты не получишь знания, которого у меня нет, – сказал я. – Ты должен мне верить, Вестник.

– Но разве я могу? – повторил он и засунул зернышко под кожу. – Ты успел построить множество слоев лжи, подобно маскам Меняющего лица.

Вестник расставил пальцы над рукой бабушки. Его воля перешла в седьмой канал канона, и серебряные линии тетраграммы начали мерцать, а потом засияли золотом в лучах летнего солнца. Комната наполнилась ароматом свежего воздуха и крови – казалось, пришла весна. Из раны появился росток и начал расти у меня на глазах, обвиваясь вокруг края стола. Кожа на руке бабушки зашевелилась, словно влажная земля, полная червей. Стон вырвался из ее горла, затем она закричала, очень скоро крик перешел в наполнивший комнату вой, который еще долго отражался от каменных стен после того, как Вестник отпустил заклинание.

Мой голос присоединился к голосу бабушки, умоляя Вестника прекратить; я твердил, что сказал правду, жестокость бесполезна и ничего ему не даст.

– Ты можешь положить конец ее страданиям, – сказал Вестник и указал на серебряную чашу. – Мы нашли ее в корпусе потерпевшего крушение пиратского парусника. Я понимаю, что она, возможно, не работает без песка, но ты в любом случае можешь показать магию, добывающую воду.

Я не мог отвести глаз от изуродованной руки бабушки и зеленых ростков, пробивавшихся из дюжины кровоточивших ран. Она перестала выть, лишь безмолвно рыдала.

– Нет? – Вестник бросил на меня хмурый взгляд, открыл бутылку с крепкой выпивкой и сделал большой глоток. – Это твоих рук дело, – продолжал он, вытирая рот кончиком бороды. – Ее боль есть следствие твоего упрямства, и ничего больше. Если бы только ты говорил правду!

Он со стуком поставил бутылку на поднос и снова потянулся к ножу.

В дверь постучали.

– Войдите, – сказал он, небрежно поигрывая ножом.

В поле моего зрения появился Крыло, его умный взгляд с ужасом обратился к столу для карт, потом он мельком перевел его на меня и остановился на Вестнике.

– Последние очаги сопротивления подавлены, – сказал он. – Пленников собрали во дворе. Что мы будем с ними делать?

– Пусть немного помучаются ожиданием, – сказал Вестник. – Подойди, Крыло. Тебе следует это знать, хотя картина не слишком приятная. Держи ее за плечи и будь готов применить магию исцеления.

Крыло встал возле головы бабушки.

У него дрожали руки, когда он прижал ее дергавшиеся плечи к столу. Вестник начал обрабатывать другую руку, нож тихо вибрировал в его пальцах, а я смотрел на них, чувствуя, как во мне зарождается безрадостный, конвульсивный смех.

– Ты смеешься над ее страданиями? – спросил Вестник.

Я покачал головой и подавил смех.

– Ты говорил мне, что император хочет покончить с войной, чтобы наступил продолжительный мир. Неужели он думает, что сможет его добиться такими методами? При помощи одной жестокости за другой?

– Ты смеешься над болью старой женщины, – сказал Вестник. – А я делаю лишь то, что необходимо.

– Необходимо! – Я с трудом подавил новый приступ смеха.

Все это выглядело так нелепо, когда я смотрел ему в лицо.

Да, я виновен в страданиях жителей Железного города и Ан-Забата, как и моя бабушка, которая сейчас лежала на столе. Но я старался изо всех сил, жил так хорошо, как только мог, в рамках мира, построенного империей. И эти рамки – доктрина, канон, правила поведения – были полны жестокости. Несмотря на красоту искусства и поэзии, именно она определяла империю. Ведь что могло быть страшнее, чем терпеть – и даже одобрять – страдания тех, кому не удалось соответствовать сомнительным критериям, и убивать других за честность?

Жизнь уступает место смерти, лето – зиме, а жестокость приведет к восстаниям, которые не прекратятся и после того, как люди забудут культуры Найэна, Ан-Забата и других покоренных народов. Таково свойство изменений узора мира.

И как только ко мне пришло это осознание, я разгадал подсказку Шипящей-Кошки: Объедини свою волю с узором. Не для застоя, но для неизбежного исхода каждого из взаимодействий всех вещей, от одного мгновения до другого. Именно этих исходов я стремился избежать или изменить.

И, смеясь, я отпустил свою волю. В пещере Шипящей-Кошки была сфера из полированного нефрита, скользившая по поверхности узора. Теперь она провалилась в его глубины, была обращена к узору не сверху, а изнутри, и я стал свидетелем более глубоких истин: страдание неизбежно, ведь сумерки наступают после каждого рассвета, но жестокость… жестокость – это изобретение человека, которое оправдывается доктриной и каноном, но не является обязательным.

– Ты будешь смеяться, когда она кричит от боли? – сказал Вестник, рассек кожу в другом месте и поместил в рану новое зерно.

Шип его воли двигался по каналам канона, подобного скале на берегу, у подножия которой плескались пульсировавшие волны узора. Проникновение. Артефакт империи.

Теперь поток магии стал для меня понятным, каким не был с моих первых неумелых попыток овладеть силой, еще до того, как бабушка оставила на мне свои метки. Я отследил узор мира в комнате и почувствовал недостающие шаги в вечном танце. Истины мира, каким он должен быть и каким был бы, если бы не канал передачи.

Я метнул свою волю в стены канона, как делал, когда стоял на коленях у трупа Иволги в Железном городе.

Погаси пламя, – говорила Шипящая-Кошка. Но сейчас не пламя – а сам канон.

Я выровнял свою волю со следом передачи императора, с отчаянной попыткой мира освободиться от оружия жестокости и покорения, того, что вообще не должно существовать.

Вместе – узор мира и я – мы надавили на стены, и я почувствовал, как они рассыпались в пыль.

Однажды моя бабушка уничтожила магию, превратившую меня в нечто среднее между человеком и орлом, так и я сейчас уничтожил магию, связывавшую Вестника с императором, и отправил канон в далекое место, находившееся в горах Найэна.

Свет, который связывал меня, исчез, как исчез с тела моей бабушки, которая атаковала, полная боли и ярости. Крыло отпрянул.

Я почувствовал, как воля Вестника движется через узор, но без направлявших стен канона он лишь барахтался, невежественный и бессильный. Одинокая искра сверкнула между его пальцами.

– Что это было? – Вестник повернулся ко мне, продолжая атаковать узор. – Что ты сделал?

Я встал, прижимая к груди обрубок руки. У меня отобрали договор и канон, оставив обнаженным перед узором мира, лишенным не только защиты, но и границ. Теперь я был способен погасить пламя. Мог сделать много больше.

– Забирай Крыло и своих людей и уходи, – сказал я и начал внедрять свою волю в узор, как делала Шипящая-Кошка – и я, годы назад, когда чуть не уничтожил самого себя.

Теперь я многое знал о магии – далеко не все, однако достаточно, чтобы использовать заклинания, которые Вестник пытался отобрать у меня при помощи острия ножа, даже без защищающего действия договора.

– Беги из Найэна, – продолжал я. – У императора здесь больше нет власти.

Свет, подобный сияющей ртути, вырвался со лба Вестника и устремился на запад в поисках императора и канона. Его след в мире был подобен реке, которую я мог легко остановить плотиной своей воли. Вестник, шатаясь, подошел к столу, взял нож и направил его в мою сторону.

– Это… не может быть! – прорычал он.

– Сдавайся, Вестник.

Призрачная улыбка коснулась его губ, потом превратилась в злобную усмешку, и он бросился вперед, собираясь нанести удар ножом. Мои ноги вспомнили первые шаги Железного танца, уцелевшая рука метнулась вперед, ухватив клинок ветра, который рассек пальцы Вестника, и нож со звоном упал на пол.

– Я не хочу тебя убивать, – сказал я ему.

– Как ты это делаешь? – прорычал он, сжимая раненую руку, потом потянулся к боевой магии, как когда-то я в своем невежестве обратился к силе. – Не имеет значения. Я узнаю это и все остальное из твоей дрожащей, кричащей плоти.

Молния вылетела из его руки, ударила в стену, и на камне остались глубокие черные шрамы. Другая попала в стул, к которому я был только что привязан. Одна молния за другой летели в пол, стены и потолок. Возможно, я сумел бы их остановить, как помешал передаче императора, но они вспыхивали с недоступной для меня скоростью. Я понимал, что одна из них обязательно убьет меня, бабушку или Крыло, прежде чем я настолько их изучу, что сумею погасить в момент появления.

Я направил свою волю в узор и начал сплетать магию, которую видел в Ан-Забате и во дворе несколько часов назад, но так и не успел ею овладеть. Ощущение ее следа было прохладным и свежим, и она появилась в мире в форме щита, сотканного из занавеса света, полностью окружившего Вестника.

Молнии ударяли в световой занавес и отскакивали от него, пока пространство между ними не наполнилось криками, едким дымом и сине-голубым пламенем.

Взгляд Вестника столкнулся с моим, я прочитал в нем ужас, а его рот исказился в жутком крике. Никаких следов призрачной улыбки.

Вспыхнула последняя искра, и его воля покинула мир.

Занавес света исчез, а от Вестника осталась лишь горка плоти и пепла. Я ощутил диковинную боль – я пожалел, что не мог скорбеть о его смерти, – и повернулся к бабушке.

– Ты его убил, – резко сказал Крыло.

Я увидел ужас в его глазах.

– Он мог отпустить магию, – сказал я Крылу. – Однако он этого не сделал. Вот почему он умер. Я лишь хотел защитить нас от него. – Теперь, когда я понимал, чего хочу, мне не составило проблемы увидеть, как изменится мир, и найти магию этого изменения. – Я не причиню тебе вреда, Крыло. Мое предложение, которое я сделал Вестнику, все еще в силе. Забирай своих людей и уходи.

Он поднял руку, но я не почувствовал движения его воли. Теперь, когда Вестник умер, рядом не было Голоса, который давал бы ему силу. Он останется беспомощным до тех пор, пока Голос Золотой-Зяблик не поймет, что произошло здесь сегодня, и не обратит свое внимание – и передачу императора – в нашу сторону.

– Неужели ты думаешь, что твой брат принял бы это? – спросил я, осторожно коснувшись истерзанной руки бабушки. Она застонала, но продолжала лежать неподвижно, а ее дыхание оставалось поверхностным и хриплым. – Стал бы он сражаться за империю, которая причиняет такую боль?

– Я не знаю, – пробормотал Крыло. – Его убили восставшие. И у меня никогда не будет возможности задать ему этот вопрос.

– Его голова лежала у меня на коленях, когда он умирал, – сказал я. – И я думаю, что он скорее вонзил бы нож в горло Вестнику, чем стал участником пыток. Как и ты. Я не могу знать наверняка, но верю, что он сумел бы все понять, как сделал я. Мне хочется верить, что и с тобой все будет именно так. Спроси себя – как спрашивал у могилы Иволги, когда мы виделись в последний раз, – неужели это правильно?

Лиана падали превратила руку моей бабушки в изуродованную плоть, в которой виднелась голая кость, окруженная новыми зелеными побегами. Не существовало лекарств, которые смогли бы это исправить, а исцеляющая магия лишь привела бы к ее смерти.

Как было в грязи, в Железном городе, я потянулся к магии, находившейся за пределами исцеляющих заклинаний. Не имея ограничений канона, я сумел ее отыскать, взял ее и позволил нас связать.

Я услышал шаги, дверь открылась, зазвучали приказы на сиенском, но я не обращал на них внимания.

Мои мысли вернулись к заросшей тропе, ведущей к Храму Пламени, где бабушка нашла мое изуродованное тело и сумела его восстановить. Теперь я делал то же самое для нее. При помощи магии, которую я однажды знал как колдовство, я изменил форму ее руки, вытащил лиану, обвивавшую мышцы и кость, залечил раны, а потом почувствовал волну слабости, когда мощная исцеляющая магия, что нас связывала, начала восстанавливать ее жизнь, вытягивая силы из меня.

Узор мира мчался мимо меня, ведь я обманывал смерть, одно из самых могучих явлений. Я знал, что узор должен отвергнуть жестокость Вестника, и понимал, что он примет доброту. В конце концов, мир должен измениться.

Так пусть он изменится к лучшему.

Когда меня наполнила свинцовая усталость, я улегся на стол. Я стиснул руку бабушки, устроился рядом с ней и обнял ее голову обрубком правой руки, и теперь слышал, как ее сердце начало биться все сильнее и увереннее.

Я чувствовал, что у меня закончились силы; медленное исцеление, убаюкивающее дыхание бабушки переместило меня в пространство между сном и явью, где я оказался в компании богов.

Они стояли вокруг стола. Некоторых – Атери и Толлу, с их каменными мордами и сиявшими глазами, – я уже видел раньше. Других знал по мифам – например, мужчина с волосами и бородой, похожими на небольшое облако, и глазами, подобными звездному свету, мог быть только Небесным-Отцом, персонажем множества поэм Ан-Забата.

Здесь собрались существа, похожие на живые горы в форме людей: лес вместо волос, глаза – пылающие водоемы.

Мужчины и женщины с головами животных. Существа, полностью состоявшие из крыльев, что раскрывались подобно лепесткам бесконечных фрактальных цветов. Были и другие – странные, чудесные и ужасные, – но я слишком устал, чтобы ощущать хоть что-то, кроме умиротворения.

– Он нарушил договор, – сказал Небесный-Отец, и его голос походил на ветер пустыни.

– Он был нашим до того, как стал принадлежать кому-то из вас, – сказала Атери.

Она запрыгнула на стол, и жар, пульсируя, изливался из ее пасти.

Женщина с головой лошади оттолкнула ее в сторону.

– Ты не можешь заявлять права на него, – сказала она Атери. – Он нарушил договор со всеми нами.

– Какой договор?

Окара в теле горного пса и паутиной шрамов на морде проскочил в двери и, запрыгнув на стол рядом с матерью, поочередно с вызовом посмотрел на остальных богов.

– Ты прекрасно знаешь, о каком договоре идет речь, – резко сказала Атери. – На самом деле о многих договорах.

– Где отметки, оставленные на его плоти? – спросил Окара.

Глаза богов искали шрам в форме ромба на моей ладони, на руке ниже локтей и на розовой культе правой руки.

– Он один из древних, – сказал Небесный-Отец.

– Да, из древних, – но он не присутствовал во время заключения договора, – парировал Окара. – И на нем нет меток. Таким образом, он свободен творить любую магию.

Атери оскалила зубы.

– Это твоих рук дело, коварный волк? – спросила одна из живых гор. – Быть может, нам следует наказать тебя вместо него.

– Вы можете указать на императора Сиены и обвинить его в гораздо худших поступках, чем те, что совершил я, – сказал Окара. – Договор не имеет к этому человеку никакого отношения, однако он на нашей стороне.

– Нашей стороне чего? – осведомился Небесный-Отец. – Мы не воюем.

– Вы наблюдали, как людей, заключивших договоры с вами, раздавила Сиена, – сказал Окара. – Это дело рук Тенета, и он не удовлетворится завоеваниями среди смертных. Он стремится покончить с прежними порядками, чтобы создать собственный новый узор.

– Это ты так говоришь, – послышался голос из глубины распахнутых крыльев. – Но сейчас, в узоре данного мира, мы не ведем войну.

– А что произойдет в будущем? – не сдавался Окара. – Он может сразиться с Тенетом за нас, не нарушая договора. Ему по силам сдерживать конфликт до того, как закипят моря, а земля пойдет трещинами.

Среди богов воцарилась тишина. Атери угрожающе, оскалив зубы, смотрела на сына, а горный пес присел на корточки.

– Если он не нарушил договор, мы не можем его наказать, не нарушив договор, – сказала сестра волка и дочь Толлу, разрядив напряжение. – Пусть он живет. Но с этого момента мы будем считать его связанным, как всех древних ведьм. Если он будет учить древней магии, он лишится жизни.

– Это приемлемо, – заявил Небесный-Отец и исчез.

Один за другим боги давали свое согласие и уходили, пока не остались только Окара и Атери. Он повернулся к ней спиной и лизнул мой подбородок.

– Не веди себя так, словно ты его любишь, – сказала Атери. – Ты превратишь его в оружие, но не слишком поворотливое. И не удивляйся, если оно ранит тебя сильнее всего остального.

Затем последовала вспышка жара и пламени, и она также исчезла.

Окара снова лизнул мой подбородок, и я зашевелился, выходя из полусна, все еще слабый, – я чувствовал, как последние мои силы уходили к бабушке. Он выскочил из комнаты; я услышал, как его когти застучали по каменному полу, затем раздался лай и приглушенные проклятия.

Дверь распахнулась, и в комнату снова вбежал Окара, а за ним появилась Шипящая-Кошка в сопровождении уже знакомого мне стука черепов, вплетенных в волосы. Она бросила на меня быстрый взгляд.

– Шо! Он почти себя прикончил! Иди сюда!

Она подошла к столу и отвесила мне сильную пощечину.

– Хватит, глупец. Ты хочешь, чтобы она пришла в себя и увидела твой высохший труп?

Я отпустил заклинание. Хотя я чувствовал усталость, но мне больше не казалось, что вся моя кровь стала наполовину менее густой, и я понял, что мне легче дышится. Бабушка все еще выглядела больной, но на ее щеках появился румянец, синяки потускнели, а рука вернулась в свой прежний, нормальный вид. На полу валялись остатки лианы падали.

Взгляд Шипящей-Кошки задержался на останках Вестника и следах молнии на стенах.

– Значит, ты спас проклятое восстание? – спросила она. – Ты удовлетворен?

Я поднялся на ноги и обнаружил, что действительно чувствовал удовлетворение – нечто, похожее на ощущение после успешной сдачи имперских экзаменов. Теперь я знал, что тропа моей жизни, которая вела меня от одного испытания к другому, к какой-то цели, наконец выбрала нужное направление.

– Сколько человек уцелело? – тихо спросил я.

– Вполне достаточно, чтобы занять Шо, – ответила Шипящая-Кошка.

Затем она высунулась в коридор и прокричала:

– Поспеши, старый ублюдок! Я хочу быть уверена, что он сейчас не упадет замертво!

– Что ты здесь делаешь? – прохрипел я. – Я думал, ты со мной закончила.

– Так и было, – сказала она, – но тебе не обязательно жить так долго, как я, чтобы научиться жалеть о некоторых решениях. Это именно такой случай. Поэтому я решила спросить Кости.

– И они тебе сказали, чтобы ты меня простила? – спросил я.

– Нет. Но я далеко не всегда их слушаю.

Доктор Шо вбежал в комнату и со стуком поставил свой сундучок в угол.

– Во дворе двадцать восемь человек, у нескольких серьезные ранения, – сказал он. – Долг доктора – лечить того пациента, который находится перед ним, а не выполнять прихоти пчелы, которая залетает тебе под одежду и требует срочно позаботиться о мальчике.

Он подошел к столу, пощупал пульс бабушки, потом протянул пальцы к моей руке. Не думая, я поднял правую руку.

– У тебя все хорошо зажило, – сказал Шо, – но пульс мне лучше проверить на другой руке.

– Ты можешь это исправить при помощи магии, – сказала Шипящая-Кошка.

Я посмотрел на пустое место у розовой культи, пока Доктор Шо проверял мою левую руку, после чего отошел к сундучку.

– Возможно, я так и сделаю, – только и сказал я.

Шипящая-Кошка скрестила руки на груди.

– Ну, это твое тело, – сказала она. – И, насколько я поняла, чтобы творить магию, тебе не особенно нужны руки.

– Тебе бы следовало услышать, как тебя называют солдаты, – сказал Доктор Шо, вынимая порошки лекарственных растений и бросая их в глиняную чашу, которую он наполнил водой из своего меха и протянул мне.

– Выпей, но лекарство должно быть теплым.

Я взял чашу здоровой рукой и зажег пламя свечи под ее дном.

– И как они меня называют?

– Они говорят, что ты сотворил солнце, чтобы защитить крепость, – сказал Доктор Шо, который принялся готовить другую порцию лекарства для бабушки, и с тревогой посмотрел на меня. – Они твердят, что это знак. Теперь они называют тебя Король Солнца.

– Они все перепутали, – ответил я, и мне стало смешно, когда я вспомнил Долину Правителей, где в последний раз заслужил новое имя.

– Мой дядя бежал, но не все это видели. Может быть, они решили, что он остался.

Кто захочет получить меня, худшего неудачника из всех неудачников, на роль короля? Я рассмеялся и начал пить чай. Он оказался горьким, но успокаивающим, и я почувствовал, как ко мне возвращаются силы, когда опустошил всю чашку. Странно, подумал я, что даже после сражения, которое велось при помощи магии, чтобы восстановить тело, требуются время и лекарственные растения, выращенные естественным образом, то есть рожденные из узора мира.

Доктор Шо и Шипящая-Кошка переглянулись. Окара фыркнул.

– Она им объяснит, – сказал я, помогая Доктору Шо поддержать голову бабушки. – Когда она придет в себя, она скажет, что я всего лишь Глупый-Пес.

Благодарности

Как и любая книга, «Рука Короля Солнца» не существовала бы без поддержки, влияния и помощи дюжин людей.

Во-первых, я хочу поблагодарить своих родителей, Дженни и Уарда, которые не только вырастили меня, но всегда поддерживали во мне творческое начало (даже мои воображаемые военные игры во дворе, так нервировавшие соседей). Далее они воспитывали меня бо́льшую часть детства. То, кем я стал, все мои способности получены благодаря родителям.

Также я хочу поблагодарить своих братьев Сета и Натана, полных изобретательности и интеллекта, ставших постоянным источником вдохновения (и рекомендовавших мне музыку!). Аналогично я говорю спасибо Тому Шульцу, который первым четко и прямо сказал мне, что я художник, а не тот, кому нравится рисовать и писать ради развлечения. Кроме того, я должен поблагодарить доктора Энтони Кларка, моего академического наставника, чья направляющая рука вела мое историческое образование, ставшее основой повести Вена Ольхи.

Бета-читатели этой книги – Джон Фикл, Эрин Кейрнс и Дон Эллмон – заслуживают огромной благодарности за обратную связь, что позволило придать форму книге, находившейся в состоянии куколки. Я также хочу особенно поблагодарить Скотта Х. Эндрюса из «Бесконечных Небес», первого редактора, выбравшего мои труды из кучи других произведений и заплатившего мне не менее 0,06 доллара за слово, когда история была завершена.

Конечно, я совершу ошибку, если не поблагодарю Джошуа Билмеса, моего агента, во второй раз прочитавшего первые пятьдесят страниц книги, сидя рядом со мной на Уорлдконе в Сан-Хосе в 2018 году и указавшего мне на все ошибки, которые я совершал (и даже на немногие вещи, сделанные мной правильно!). Если бы не его желание работать со мной над одним моим черновиком за другим, этот роман никогда бы не попал в ваши руки. Следует также упомянуть Стиви Финегана, который нашел отличный дом для этой книги, и Брендона Даркина, моего редактора, чье язвительное письмо помогло отполировать «Руку Короля Солнца» в лучшую из возможных версий.

Наконец, я хочу поблагодарить мою жену Ханну, которая является блестящим художником, за ее терпение (а иногда и энтузиазм!). Она слушала меня, когда я высказывал дикие мысли о построении нового мира; когда сокращал любой фильм, который мы смотрели вместе, до краткого сюжета, чтобы отыскать в нем полезные уроки; когда бродил по квартире, бормоча о неожиданном повороте сюжета или персонаже, чье развитие не получалось правильным, и любила меня не вопреки этим вещам, а, хотя бы частично, благодаря им. И я тебя люблю.

Об авторе

ДЖЕЙ ТИ ГРЕЙТХАУС пишет фантастическую и фэнтезийную прозу с одиннадцати лет. Он получил степень бакалавра в области истории и философии со специализацией по азиатским исследованиям, а также степень магистра в области преподавания и прошел курс интенсивного изучения китайского языка и культуры в Китайском университете Миньцзу в Пекине. Его фантастические рассказы публиковались в журналах Beneath Ceaseless Skies, Writers of the Future 34, Deep Magic, Orson Scott Card's Intergalactic Medicine Show и других. Помимо писательской деятельности, он работал преподавателем английского языка в Тайбэе, продавцом в книжном магазине Auntie's Bookstore в Спокане и учителем в средней школе. В настоящее время Джей Ти живет в Спокане, штат Вашингтон, с женой Ханной и несколькими переполненными книжными полками.

Content

Дж. Т. Грейтхаус
Рука Короля Солнца

Часть I. Ученик

Глава 1. Обретение имени

Глава 2. Обучение

Глава 3. Шрамы

Глава 4. Экзамены

Глава 5. Висящий фонарь

Глава 6. Результаты

Глава 7. Признание

Часть II. Ученик

Глава 8. Первые уроки

Глава 9. Две чаши и игра в Камни

Глава 10. Канон волшебства

Глава 11. Стратегия и тактика

Глава 12. Железный город

Глава 13. Яростная-Волчица

Глава 14. Скорбь и перевод

Часть III. Рука императора

Глава 15. Трон Тысячи рук

Глава 16. Город воды и ветра

Глава 17. Министр торговли

Глава 18. Танцовщица

Глава 19. Призывающий-огонь

Глава 20. Форма ветра

Глава 21. Инструменты империи

Глава 22. Обелиски Ан-Забата

Часть IV. Старая ведьма

Глава 23. Возвращение

Глава 24. Путешествие на север

Глава 25. Женщина из костей

Глава 26. Узор мира

Глава 27. Крепость Серого-Наста

Глава 28. Рука Короля Солнца

Благодарности

Об авторе