Алессандра де Амальфи

Потомок седьмой богини

© Алессандра де Амальфи, 2025

© fcnjt art, иллюстрации, 2025

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2025

Глава 1

Миру пришел конец.

Земли покрылись пеплом, а небеса устали от потока освободившихся душ. Все выбились из сил; даже Гептагон, включавший в себя семь Верховных чародеев, оказался неспособен победить того, в ком пробудилась погребенная под грузом веков сила и вспыхнула жгучая ненависть ко всему живому.

– Я не… не оправдал надежд, – раздосадованно прошептал Холден. – Не сумел его остановить.

– Ты не мог знать, что… – начал кто-то, но конца фразы я не услышал. Одна из досок над головой оглушительно треснула, и я дернулся влево, пытаясь спастись от преждевременной гибели.

Но Холден понял, о чем речь.

– Как раз это-то и было мне известно.

Я бросил на чародея усталый взгляд, с трудом найдя силы на поворот головы. Его короткие волосы спутались и покрылись грязью, потеряв присущую им светлость, а искривленный нос, казалось, вот-вот взорвется от обилия льющейся крови: это означало, что ресурсы магии и тела на исходе. Мы держались за руки, собравшись вокруг сердца Ателлы – древнего Гримуара, книги заклинаний и свода правил по их использованию. Холдену пришлось поднять руку и потрясти ею, чтобы обнажить запястье.

– Видите эти отметки? – спросил он. На коже красовались буквы, расположенные в хаотичном порядке; как по мне, они не имели никакого смысла. – Первые буквы шести имен. Первой была Кьяра, затем отправилась Лорелея, но обе потерпели неудачу…

– Отправилась куда? – раздраженно бросила Томико, и я, вероятно, отчаявшись, с улыбкой подумал, что на повышенных тонах ее восточный говор звучал весьма забавно. – И зачем нужны письмена на теле?

– Следующей была ты, Томико, – горько продолжил Холден. Взгляд его едва сумел сфокусироваться на чародейке. – Потом Тристрам и Зария, а теперь я… И все мы вернулись ни с чем.

– Объяснись, – отрезала Кьяра.

Как и всегда, глава Гептагона была немногословна. Скупой эмоциональный багаж помогал ей в работе – весьма непросто столько веков управлять единственной в мире достойной чародейской школой, – однако делал ее совершенно невыносимым в общении человеком. Ученики одинаково боялись услышать от нее как замечания, так и похвалу, и на ее фоне даже я, прозванный худшим из учителей за всю историю Ателлы, казался приятным собеседником.

– Два года назад мы собирались здесь, когда король Солианских островов сообщил, что нуждается в чародее, помните? Он не мог справиться с виверной и просил помощи.

– И ты вызвался выполнить его просьбу, – задумчиво протянул Тристрам. Спрятавшееся за густыми кудрями лицо выглядело озадаченным. – Я помню, что спросил, зачем тебе это, но ты так и не смог дать внятного ответа.

– Потому что объяснять, что я вернулся в прошлое ради устранения невидимой на тот момент угрозы, не имело смысла.

Я нахмурился. Заклинание для искажения временно`го пространства было известно всем и практиковалось в том числе учениками шестого года обучения. Но об успешном опыте переноса разума в тело, отделенное от настоящего годами, слышать не приходилось. В Гримуаре ему отводилось целых три страницы, и я, как страстно заинтересованный в теории исследователь, знал его наизусть. Как знал и то, что даже у создателя ритуала бывали проблемы с его проведением.

– Хочешь сказать, мы сумели воспользоваться заклинанием Вуарре? – уточнил я. – Разве реальность не должна была расколоться, создав бесконечное множество миров, в которых каждый твой поступок менял бы предреченное будущее?

– Мой разум при перемещении остался цел, а мир, из которого я пришел, и так был обречен на гибель. Мне безразлично, сколько новых реальностей сформировал каждый из нас, отправляясь исправлять ошибки прошлого. Все они рано или поздно погибали в муках.

Глаза Лорелеи нервно бегали от окружающих ее чародеев к Гримуару и обратно. Она пыталась оставаться вежливой, дожидаясь очереди, чтобы вставить слово, – Кьяра не была ей чуткой и мягкой матерью, а потому воспитывала ее в строгости и собственное мнение не поощряла – но, услышав о неизбежной кончине, вспыхнула.

– И в каждой из них короля сводило с ума лишь случившееся с его женой? – Щеки раскраснелись, словно она обронила что-то до жути стыдное и неприличное. – Разве потеря любимой – достаточное основание для разрушения всего живого?

Если бы я не знал, что ее наивная душа тщательно оберегалась властным покровителем в лице председателя Гептагона, то решил бы, что замешательством Лорелея плохо прикрывала яростную ревность. В своем деле ей не было равных – белокурая чародейка мастерски владела иллюзиями и столь же умело учила им других, – но ощущение, будто я смотрел на ребенка, а не на одну из Верховных, никогда меня не покидало.

– Что бы мы ни делали, боги упорствуют, – с досадой покачал головой Холден. – Каждый из нас пытался расстроить свадьбу, но… раз за разом она искренне желает всю жизнь следовать за королем, а он мстит всему миру за ее гибель. Я множество раз проверял, не наложены ли на короля чары, но их намерения чисты и бескорыстны. Никакие провокации и лживые слухи не помогли. Я пытался. Мы пытались.

Я прочистил горло. Вопрос сидел там слишком долго, пока я осознавал нужду его задать.

– А почему… Почему остался лишь я?

Чародеи переглянулись, как будто ответ был очевиден. Зария гулко расхохоталась. Низкий тембр ее голоса был одной из причин, по которой она так много лет успешно прятала свою истинную суть. Привыкнув к пренебрежению к женскому полу на родине, она с самого детства примеряла на себя мужские роли: сначала – мальчишки-беспризорника, затем – талантливого чародея. Лишь став одной из Верховных, она перестала носить черную, как смоль, бороду и решилась сменить объемные брюки на изящные платья. Однако повадки, старательно отыгрываемые в течение многих лет, покидать ее не спешили.

– Ты серьезно? – вдруг спросила она, удивленно вытаращив на меня бездны глаз.

– Вполне.

– Ты ведь даже не явился на то собрание, – бросила Зария с укором. – Как не посещал и многие другие. Подвальные крысы да змеи, над которыми ты проводишь опыты, тебе куда дороже мира на поверхности.

На мгновение задумавшись, я пожал плечами. Мне нечего было противопоставить, а тратить силы на бесполезные споры в нашей ситуации – худшее из решений. С тех пор как получил полную власть над лабораторией в подземелье и освободился от нужды преподавать зельеварение, я выходил на солнечный свет, лишь чтобы отправиться на выполнение заказа. К тому же и это было необязательно: порталы с одинаковым успехом открывались на любом этаже башни. И все же ощущение, что на меня надеялись столь мало, что и не пытались просить о помощи, неприятно сковало остатки прогнившей души.

– Выходит, эта участь все равно меня настигла, – подытожил я хрипло. Струйка крови вытекала из правого уха, щекоча кожу, и я потянулся к нему плечом, не в силах терпеть эту пытку.

– А ты… – Томико нерешительно переминалась с ноги на ногу, сомневаясь, стоит ли произносить задуманное. – Ты уверен, что хочешь этого?

– Разве попробовать спасти людской род как таковой – не мой долг?

– Как и наш, – кивнул Тристрам. – Но твоя прежняя незаинтересованность в происходящем в мире может сыграть злую шутку, мой друг.

Зария поморщилась, услышав, как он ко мне обратился.

– Ты правда считаешь, что это имеет значение, когда этот самый мир трещит по швам?

Тристрам поджал губы. В его глазах не осталось ни единого белого пятнышка – кровавые молнии заполнили их, изредка стекая на загорелые щеки. Я страшился даже представить, какое разочарование он испытал, не справившись с этой миссией; его неустанное стремление к совершенству и любовь к самобичеванию наверняка не оставили от самоуважения и пылинки. К счастью, тот Тристрам исчез где-то в переплетениях миров, оставив стоящего передо мной чародея сражаться лишь с внешней угрозой, позабыв о том, каким строгим надзирателем он был для самого себя. В его огромном сердце было место для каждого, какую бы ошибку тот ни совершил, но ни за что не нашлось бы и уголка для прощения собственных проступков.

За пределами башни прозвучал оглушительный взрыв. Камни стен содрогнулись, и пыль тут же окутала нас непроглядным вихрем. Я попытался выглянуть в окно, вероятно, надеясь рассмотреть там разъяренного короля, хотя знал, что не увижу лицо – лишь сгусток тьмы, зияющий на месте некогда подающего надежды правителя.

– Ты же знаешь текст заклинания? – позвал Холден после затяжного приступа кашля. – В прошлые разы его всегда зачитывал ты.

Я кивнул, судорожно перебирая в мыслях многочисленные страницы Гримуара. Любая неточность в таких делах влечет необратимые последствия: после совершения ритуала я мог стать слабоумным, лишиться сил или очнуться в теле осла. В любом случае цена за ошибку была слишком высока.

– Все готовы?

Хотя я не видел ни единого лица – каменная пыль забралась под веки, и ошеломительная боль мешала мне их поднять, – шесть слабых откликов коснулись ушей. Я принялся повторять текст, выученный когда-то в юности и с тех пор множество раз перечитанный. Потолок башни угрожал обвалиться в любую секунду, прервав мою спешную речь, а крики боли и страха учеников Ателлы, погибавших на улицах без защиты покровителей, сбивали дыхание. Я чувствовал, как магия выходит через кончики пальцев, устремляясь к Гримуару и заставляя его наполняться светом. Жизнь стремительно покидала мое тело. Томико и Холден до боли сжали мои руки, не позволяя упасть. Голос становился тише, хотя я и продолжал двигать губами, старательно проговаривая заветный текст.

Книга, лежавшая на подобии алтаря в окружении семи чародеев, ослепительно вспыхнула, и от обилия света, пробравшегося через веки, стало дурно. Боль пронзила меня, словно сквозь глазные яблоки в тело ввели исполинскую иглу, достающую до самых пят. Еще несколько секунд я чувствовал дрожащее прикосновение чужих рук. Затем – обескураживающая пустота.

* * *

Когда сознание очнулось ото сна, я долго не решался открыть глаза. Вариантов развития событий было всего два. Если магия короля обрушила крышу раньше, чем сработало заклинание, значит, я проснулся в Эмеррейне – божественном городе, куда попадают лишь лучшие из людей. Однако я сильно сомневался, что боги настолько слепы, чтобы удостоить меня подобной чести. Если же у Семерых все-таки имелись глаза и уши, то оставалось лишь взглянуть на календарь: на дворе должен был быть конец месяца Нетрикс, 864 год от Седьмого Вознесения, и где-то наверху Гептагон собирался для обсуждения просьбы солианского короля.

Я опустил правую ногу на пол, и воздух сотряс пронзительный звон. В голове гудело. Взгляд не прояснялся. Кажется, вчера – точнее, два года и один день назад – я снова совершил набег на ателльский погреб. Впрочем, я столько раз восполнял его запасы, что каждая бутылка в третьем поколении там давно была моей. Прелый воздух подземелья наполнился терпким ароматом пролитого напитка; я жадно вдохнул его, но тут же пожалел из-за подступившей следом тошноты. Неудивительно, что в других мирах я так ни разу и не поднялся, чтобы почтить совет своим присутствием. Избегание отражающих поверхностей не помешало почувствовать, что мое лицо куда больше походило на гнилую сливу, чем на лицо уважаемого чародея, и пах я, верно, так же.

Я медленно поднялся по лестнице, не решившись растрачивать силы на портал. Все вокруг казалось в точности таким, каким стало два года спустя. На мгновение я даже подумал, что попросту испустил дух, вернувшись к жизни после победы над королем, но сомнения в успешности ритуала развеял прошедший мимо Тристрам. Отрастить пышную копну он созреет лишь через полгода.

– От тебя несет, как от заброшенного стойла с кучей дохлых лошадей, – поморщился он, не скрывая улыбки. – Но радует, что ты все же соизволил выбраться из своей норы.

– Изо всех сил борюсь с желанием залезть обратно.

Звонкий хохот и гул голосов послышались откуда-то слева, и я, чувствительный ко всем звукам громче падающих на траву лепестков, резко обернулся. Девушки в мантиях учениц выглядывали из-за угла. Тристрам многозначительно прочистил горло, и юные чародейки тут же спрятались за первой дверью, до которой сумели добраться. Я опустил взгляд. Бордовый халат развязался – если вообще прежде был завязан – и обнажил взору прохожих испещренную шрамами грудь; я без особой надежды коснулся бедра, но, к счастью, наткнулся на бархатистую поверхность замшевых брюк.

– Повезло, что прошлой ночью у тебя не хватило сил раздеться полностью, – беззлобно заметил Верховный. К моим выходкам он относился благосклоннее прочих. – Пойдем, нас ждут наверху.

Я, словно провинившийся ученик, последовал за преподавателем. Его широкий шаг гулко отбивал ритм, разносящийся по пустым коридорам, и заставлял меня бороться с новыми приступами тошноты. Взглянув на многочисленные ступени – препятствия на пути к вершине башни, – я тяжело вздохнул. Тристрам рассмеялся, скрестив руки на груди. Под его тяжелым праведным взглядом я смирился с уготованной участью и повернулся, чтобы вступить в борьбу с первой ступенью, но вместо этого покачнулся, и мой нос едва не встретился с каменным полом. Ровным. Без ступеней.

Чародей продолжал смеяться, переступая через меня и следуя к своему месту. По лицу директора Ателлы было очевидно, что трюк Тристрама с порталом не пришелся ей по душе, но все же чуть меньше, чем вид, в котором я явился на собрание. Поднявшись, я криво улыбнулся и занял свободное кресло, нарочно оставив халат распахнутым.

– Прошло уже сколько, десять лет? Двадцать? – поинтересовалась Кьяра холодно. – А я все никак не могу привыкнуть, что за личиной сладкоголосого юнца скрываешься именно ты, Эгельдор. Если продолжишь ставить на себе эксперименты, то однажды очнешься младенцем, запутавшимся в мантии.

– Если пожелаете, могу ставить их на вас, – склонил голову я.

В ответ она лишь фыркнула, и я остался доволен этой реакцией. Бо`льшую часть времени открыто мы не враждовали – это было бы глупо, учитывая созависимое положение, – но и не испытывали друг к другу теплых чувств. Я не упускал возможности указать Кьяре на то, какой дряхлой ханжой она была, а она без устали напоминала, что контракты, заключаемые мной с богатой знатью ради подработки, омрачали безупречный облик Верховного. Как бы госпожа директор ни была мной недовольна, ей не под силу выгнать меня из Гептагона – вступление в него было священным ритуалом, и отречься от его безусловной правоты она бы не посмела. Потому-то я преспокойно прятался в подвале, пока какой-нибудь лорд не захочет лишить надоевшую жену разума или верхушке чародейского общества не понадобится мой голос для решения какой-либо проблемы.

Еще несколько минут Верховные не спеша собирались, занимая места за семиугольным столом. Зария явилась особенно угрюмой, и мне даже показалось, будто я заметил на ее смуглом лице тени недавно сошедших синяков. Никто больше, кроме смутившейся до покрасневших щек и шеи Лорелеи, не обратил внимания на мой вызывающий вид.

– Буду краткой. Дел достаточно и без этого, – быстро пробормотала Кьяра, разворачивая помятый лист. – Десять дней назад король Солианских островов обратился к нам с просьбой. Вы наверняка знаете, что с недавних пор у него есть виверна.

– И даже слышал, что она оказалась беременной, – прогремел голос Холдена. – Вот ведь удача!

Усилия, которые я прилагал, стараясь не смотреть на него, пошли прахом, как только его скрипучий голос заполнил комнату. Холден сидел, вальяжно откинувшись на спинку кресла и широко расставив ноги. В памяти на мгновение мелькнули письмена на его руке, сквозящее во взгляде отчаяние, слова о безнадежности затеи… Я зажмурился, отгоняя навязчивые воспоминания. В этой жизни он не знает, что позволил миру сгинуть в огне. Как и то, что навстречу той же ошибке собираюсь двинуться и я.

– Ее детеныши выросли, пришло время отделить их от матери, – продолжила Кьяра, кивнув на замечание Холдена. – Однако она восприняла это крайне болезненно и больше не подчиняется наездникам. Никто из местных не справился с усмирением крутого нрава. Король просит у нас помощи. Снова.

– Но ведь в прошлый раз он сам прогнал одного из наших, – задумчиво протянул Тристрам. – Почему передумал?

Кьяра поджала губы и не стала отвечать. Тристрам, чуть поерзав на стуле, сделал вид, что никакого вопроса не задавал.

Я оглядел членов Гептагона; не знал, стоит ли вступать в борьбу за место сразу, чтобы наверняка его заполучить, или подождать, пока его не решат отдать менее умелым чародеям. Никто из Верховных не проявлял особенного интереса.

– Что он обещает взамен?

Зария хмыкнула, как будто ожидала услышать этот вопрос именно от меня.

– Финансовую поддержку Ателлы. Вклад в ее развитие. «Новый корпус или редкие ингредиенты, если мне удастся их найти», – зачитала Кьяра скучающе. Казалось, пусть она и собрала всех для обсуждения просьбы короля, та не казалась ей хоть сколько-то важной. – Ни монеты в твой личный карман, Эгельдор.

Я пожал плечами, словно это потушило во мне всякий интерес. Еще какое-то время мы просидели, лениво обсуждая, какие ученики могли бы подойти на подобную должность – это стало бы колоссальным вкладом в развитие их способностей, хотя и представляло большую опасность для их жизней, – но так и не пришли к общему мнению. Я несколько раз сделал вид, что собираюсь уйти, но Тристрам одним движением глаз заставлял меня вновь опуститься в кресло. Скучающий лик изображать было сложнее всего. Я не мог не думать о том, каким был зал Гептагона всего час назад – именно столько времени прошло, по моим ощущениям, – и каким бессилием были пропитаны последние слова соратников, навсегда прощавшихся с жизнью.

– Я поеду, – произнес я, когда чародеи озадаченно затихли. – Все равно собирался сменить обстановку. Запасы зелий полны, и я не понадоблюсь вам как минимум до осени. К тому же с простейшими снадобьями вы справитесь и без меня.

Никто в ответ не обмолвился и словом. Ощущавшееся в воздухе напряжение будто забралось в легкие, придавив к креслу. Я ожидал увидеть недоверие в их взглядах, но и не представлял, каким бескомпромиссным оно будет. Казалось, они готовы приковать меня, лишь бы не допустить встречи с островным королем. В их воображении наверняка проскользнула мысль, что я задумал настроить виверну против хозяина, свергнуть его и захватить замок, навсегда лишив Гептагон возможности очистить репутацию от шлейфа моего имени, но правда в том, что у меня не было плана. Никакого. Наверное, впервые в жизни.

– Когда нужно прибыть?

Кьяра прокашлялась, пытаясь скрыть замешательство.

– Как можно скорее.

– Тогда отправлюсь сегодня же, – кивнул я, вставая с места.

Никто не дернулся, чтобы меня остановить, и я поспешил к ступеням, не вынося груза их сомнений. Занять это место никто не торопился, но, разумеется, на их языках уже зрели наставления о порядочном поведении при дворе.

Спустившись в лабораторию, я отыскал нетерпеливо сброшенную прошлым вечером одежду и снял с вешалки пояс с ножнами и креплениями для снадобий. Я редко носил что-то с собой, тем более оружие – зачем оно чародею? – но отчего-то с ними было спокойнее. Быстрым взглядом окинув помещение, ощутил жуткое неудобство от устроенного мною же бардака. Я искренне не помнил, что из случившегося два года назад могло расстроить меня настолько, что я подобным образом поступил с глубоко любимым мною местом. Проиграв бой пониманию, что покинуть Ателлу необходимо, пока меня никто не нагнал, я уделил несколько минут уборке и не успокоился, пока вид лаборатории не стал радовать заледеневшее сердце.

Послышалось знакомое стрекотание искр, и меня обдало легким цветочным ароматом. Лорелея возникла за спиной как раз в тот момент, когда я вспоминал, как выглядит порт Лодингена. Для наилучшего результата порталы стоит открывать лишь в те места, что тебе хорошо знакомы, а на Солианских островах мне прежде доводилось бывать лишь однажды, да и то множество лет назад.

– Мать просила передать тебе кое-что, – пропела чародейка.

Ее голос все еще звучал смущенно, хотя на этот раз я и не встретил ее неприлично оголенной кожей. Впрочем, ее реакция на подобное из раза в раз поражала все больше. Я не решался спросить о ее возрасте – в основном потому, что точная цифра не имела значения, если счет идет на века, – и все же, когда я проходил обучение в Ателле, Лорелея уже была членом Гептагона. Прожитые годы и горький опыт должны были стереть невинность с ее лица, но она почему-то по-прежнему красовалась там, раскрашивая безупречную кожу в алые оттенки.

Я откинул волосы за спину и поежился, когда они пощекотали поясницу сквозь тонкую ткань рубашки.

– Что? Вести себя хорошо?

Лорелея проигнорировала язвительный тон.

– Есть подозрения, что король Солианских островов – потомок одного из богов или богинь. О роде его матери ходят слухи…

– Договорились, – прервал я ее. Мне незачем слушать какие-либо объяснения: я видел последствия его силы своими глазами. – Включу наблюдения и отчетность в список дел.

Чародейка не поняла степени искренности произнесенных слов, но после нескольких секунд раздумий кивнула и направилась к лестнице. Если она и поверила в мою покорность, то эта уверенность рассеется, как пепел по ветру, как только она передаст сказанное матери. Кьяра не упустит возможности проверить, как я справляюсь, даже если я буду записывать каждый шаг короля с точностью до совершенных его сердцем ударов.

Я дождался, пока наверху хлопнет дверь, и вернулся к мыслям об обители лодок и кораблей, попутно натягивая кожаную куртку. Лицо обдало теплым соленым бризом, и я, не открывая глаз, шагнул в портал.

Ботинок тут же промок – я слишком красочно представил волны, что, превращаясь в пену, укутывали берег воздушным шарфом. Не сдержав проклятия, я сделал несколько шагов назад, выбираясь на пышущий жаром песок, и попытался избавиться от залившейся воды, но при каждом следующем шаге обувь все равно издавала омерзительно хлюпающие звуки. Стоило объездить весь мир прежде, чем соглашаться на срочные заказы. Дорога по воде до Тэлфорда, главного солианского острова, занимала не меньше двух дней.

Порт Лодингена, крупнейший на континенте, мог похвастаться невиданным разнообразием судов: туристических, торговых, пиратских. Владельцы последних ничуть не стеснялись продавать награбленное под боком у местных властей: говорили, начальник порта получал долю от прибыли. Но и разбойники, стоило признаться, вели себя не так, как от них можно было ожидать. Выглядели они скверно – дети и женщины старались обходить их за несколько улиц, а мужчины крепко держались за ножи и кошельки, – но в каждом их жесте, в каждой фразе сквозила натянутая любезность.

– Дорогие горожане, не проходите мимо! – кричал почти беззубый пират. Он попытался изобразить поклон, но, потеряв равновесие, едва не свалился с причала. – Великолепное рубиновое ожерелье всего за полцены! Уверяю, при его краже не пострадала ни одна королева!

Мне давно не приходилось путешествовать так, и потому понадобилось время, чтобы отыскать нужный корабль. Ожидания оказались разрушены: вместо величественного галеона с флагом Солианских островов – голубого полотна и изображенного на нем солнца с двенадцатью лучами – передо мной предстала потрепанная шхуна. Рисунок на ее парусах давно потускнел и сделался неразличимым. Впрочем, судя по тому, как охотно люди поднимались на палубу, чтобы купить место, маршрут был невероятно популярен.

Деньги принимал лично капитан – пройдоха с сухой от бесконечно соленых ветров кожей и твердыми руками, но с обезоруживающей улыбкой. Мне показалось, что он выставляет цену лишь после внимательного взгляда на будущего пассажира и размер его багажа. Рыцарь без страха и упрека. Когда подошла очередь, на меня он, однако, почти не взглянул.

– До Солианских островов.

– До которого из них?

– До Тэлфорда, – после короткой паузы ответил я, заправляя непослушные пряди за уши. Я не помнил ни одного названия из оставшихся одиннадцати. – Один билет.

– Проходите.

Рука, потянувшаяся к монетам во внутреннем кармане куртки, остановилась на полпути. Удивительно, что он не обратил на меня никакого внимания: мой новый облик обычно, напротив, привлекал людей, и работало это как с женщинами, так и с мужчинами, даже если у последних он вызывал лишь зуд в кулаках. Я поджал губы, но не стал настаивать на оплате – зарабатывать деньги мне нравилось, но тратить их я едва ли любил – и прошел на палубу, беглым взглядом отыскивая место в тени, где не роилась бы стая крыс.

За спиной послышались звук ударяющейся о плечо руки и тяжелый вздох капитана.

– Привет, дорогуша.

Юный женский голос звучал поразительно знакомо, но я никак не мог отыскать в памяти лицо, которому он принадлежал. Моряк буркнул в ответ что-то неясное, и девушка прошла мимо, спеша к борту, чтобы взглянуть на непривычно спокойный океан. Солнце, встретившись с облюбованной им шоколадной кожей, блеснуло, отразившись от золотого узора на лице. Я не сумел сдержать улыбки.

– Теперь тебя боятся даже моряки? – окликнул я.

Вивиан обернулась и, вскрикнув, подбежала ко мне. Я редко бывал рад кому-либо из людей, но эта бесстрашная леди странным образом покорила мое сердце во время совместной работы на одном из Ноксианских островов, хоть нам и довелось встречаться лишь трижды. Крошечная даже в сравнении с моей щуплой фигурой и юркая, она идеально справлялась с выбранной для себя должностью: любой на континенте и за его пределами знал, что отблеск золота в ночи не сулил ничего хорошего.

– Вот уж не думала, что когда-нибудь встречу тебя снова, – пробормотала Вив, заключая мое лицо в крепкую хватку миниатюрных ладоней. – Ну, или надеялась, что ты хоть чуточку постареешь.

Я аккуратно отодвинул ее руки, не желая ставить в неудобное положение, но все же не сдержался и легко вздрогнул: с трудом переносил телесный контакт. Вив ничуть не смутилась и принялась взбивать облако блестящих черных кудрей.

– Зато ты заметно повзрослела, – протянул я восторженно, и она раскинула руки, демонстрируя редчайший доспех из виверновой кожи. В нашу последнюю встречу ей было около шестнадцати, и уже тогда слухи о ее смертоносности забрались в каждый, даже самый забытый богами, уголок мира. – На чье убийство мчишь в этот раз?

– Знаешь, я решила сменить род деятельности.

– И много предложили?

– Даже Семеро сосчитать не сумеют.

– В таком случае, нас точно нанял один и тот же человек, – усмехнулся я.

Король Солианских островов, если верить бесконечному количеству слухов, не жалел денег, заманивая к себе гостей. Это было бы неудивительно, если бы при этом острова гибли и чахли, однако те края не знали большего процветания. Под его началом возвели множество мостов, построили внушительный флот, отсутствие которого для островного государства всегда виделось наибольшей проблемой, а также наладили связь между островами, пусть и не все были рады новому правителю. Если забыть о двух годах, в течение которых он покорил одиннадцать островов и укрепился в статусе единого короля Солианского архипелага, он казался миру крайне скучным дипломатом, но глупым его не считал никто – и потому не смел возжелать его земель. Впрочем, если он вызвал ко двору Вивиан, опасность, вероятно, все же мелькала на горизонте.

Мы проговорили до темноты. Вопреки привычному графику, корабль до Тэлфорда отправлялся, как только сумерки окутывали бесконечную зеркальную гладь. Воды в этих местах словно засыпали, позволяя спокойно отплывать даже в столь тревожное время суток. На палубе постепенно зажигались огни, и из вынужденного временного пристанища посреди бескрайнего океана она превращалась в пышущую жаром таверну: повсюду сновали моряки с бочонками, взлетали в воздух монеты и кости, раздавались угрозы и упреки в нечестной игре. Ощутив терпкий запах крепленого вина, я блаженно прикрыл глаза.

– Сходим к капитану? – предложила Вив, хищно улыбаясь. – Уверена, у него найдется для нас бутылочка.

Не дождавшись ответа, она схватила меня за руку, на что поверхность куртки отозвалась легким поскрипыванием, и потянула к каютам. Найти ту, в которой скрывался хозяин шхуны, оказалось несложно, но, несмотря на звучащие по ту сторону голоса, дверь оказалась заперта.

– Подсобишь?

Я пожал плечами. Эта мелкая шалость не принесет проблем. Впрочем, я никогда не убегал от них, скорее напролом шел навстречу.

Выполнив пальцами несложный пасс, я направил их на замочную скважину, и спустя миг послышался ход механизма.

– Вив! – задыхаясь, капитан выкрикнул имя наемницы так, будто оно было страшнейшим из ругательств. – Чтоб ты за борт свалилась!

Мы приоткрыли дверь, заглянув в щель, как делают дети, подглядывая за шумным скандалом в соседней комнате. Пытаясь натянуть штаны, моряк с трудом слезал с грузной девицы в дешевых лохмотьях; я невольно задумался, почему из всех блудниц он предпочел именно эту.

Вивиан терпеливо дождалась, пока капитан наденет исподнее, и проскользнула в комнату. Не медля и почти не глядя на хозяина каюты, она со знанием дела проследовала к шкафу у дальней стены, открыла дверцу и принялась внимательно изучать содержимое. Выбрав, наконец, две бутылки из черного стекла, звонко хихикнула и упорхнула, на прощание послав капитану воздушный поцелуй.

– Прости, что отвлекла! – кричала она уже из коридора. – Продолжайте!

– За что боги так меня не любят…

Выбравшись на поверхность, мы отыскали свободную бочку, совсем недавно служившую игорным столом для нескольких сомнительных личностей, и опустились на прогретые солнцем доски. Сняв с пояса кинжал, Вив умело избавилась от пробок и протянула мне одну из бутылок. Я поднес горлышко к носу. Неудивительно, что в залежах капитана нашелся именно портвейн; удивительно, что он оказался столь добротным. Первый вдох принес стойкие запахи специй и шоколада, но затем тихонько, словно стесняясь, проявился нежный аромат сушеных фруктов. Желая рассмотреть цвет напитка и позволить вкусу раскрыться, коротким движением я создал два бокала. Если бы не скорость реакций Вив, через секунду они бы превратились в осколки из-за неожиданного порыва ветра. Заполнив бокал наполовину, я слегка раскачал его, а затем направил на источник света; терракотовый цвет переливался оттенками янтаря.

– Любая женщина была бы счастлива, если бы ты хоть однажды посмотрел на нее так, как смотришь на это вино.

Я пропустил замечание мимо ушей, стараясь распробовать каждую, даже самую неуловимую, ноту, коих в напитке оказалось неожиданно много. Калейдоскоп вкусов увлекал за собой. Людей, что не интересовались этим превосходным напитком, я предпочитал избегать, столь далекими от прекрасного они казались.

– Да уж, – вздохнула Вив с улыбкой. – Уверена, что ни одна женщина не доставляла тебе столько удовольствия.

* * *

Глава 2

Утро ознаменовалось страшной вонью – кого-то из жуликов, пытавшихся обобрать пьяных пассажиров, зарезали, подобно скоту. Отмывать внутренности, почти жарящиеся под палящим солнцем, экипаж не спешил, и я предпочел провести день в задней части корабля близ штурвала – благоволящий пути ветер дул в спину, унося прочь едкие ароматы.

После полудня на палубе наконец появилось сияющее золотыми узорами лицо. Увидев красочное зрелище, которое рано или поздно приковывало внимание всех пассажиров, Вивиан едва не лишилась чувств. Отыскав меня за спинами других скрывающихся от нечистот зевак, она приблизилась и с такой силой врезалась в борт, вдыхая свежий воздух, что едва не исполнила недавнее желание капитана.

– Разве наемным убийцам не приходится видеть подобное? – недоуменно поинтересовался я.

– Вонзить нож в сердце или всадить стрелу меж глаз – не то же самое, что раскидать кишки по всему кораблю! – поежилась она. – Надеюсь, Нетрикс не отправит к нам сирен, узнав, что здесь можно полакомиться мертвечиной.

Я усмехнулся. Обычно – особенно во время дальних путешествий – о морской богине говорили с куда большим почтением. Молодую девушку, потопившую корабль благодаря невероятной ненависти к укравшему ее жениху, считали покровительницей волн из-за безусловной власти, что она имела над моряками: голоса ее сирен сводили мужчин с ума, а штормы захлестывали громадные галеоны с той же легкостью, что и ракушки, втоптанные в песок на пляже. Находясь в пути, ей пели оды и приносили дары, а сетовать на ее поведение смели лишь добравшись до берега – там, где капли ее владений не сумеют добраться до недовольных.

Особо впечатлительным Нетрикс виделась сидящей на камне близ берега, с мертвенно бледной кожей, волосами из водорослей и одеждой из волн, но пока ни один из очевидцев не подтвердил, что в тот момент был трезв.

* * *

Как только шхуна причалила к берегу Тэлфорда – несмотря на два острова, встретившиеся чуть раньше, столичный удостаивался первой остановки, – люди засновали из стороны в сторону, подняв волну неясного беспокойства. Одни перетаскивали вещи с места на место, другие разбирались в порядке выплат карточных долгов, а третьи восторженно перекрикивались, указывая на приближающуюся сушу. Я отвлекся от случайной книги, найденной в выделенной мне каюте, и устало взглянул за борт.

И ничего не увидел.

Весь остров оказался обнесен стеной такой высоты, что все, что за ней виднелось, – солнцеобразный шпиль замка и цепляющиеся за него облака. Причал был вынесен за пределы королевства, но длившийся лишь сотню шагов пирс неизбежно утыкался в гладкую каменную кладку; никто не входил в город без ведома постовых. Впрочем, лишь безумец решился бы сделать это, зная, что за неприступным ограждением поселилось целое семейство виверн.

Учитывая всеобщее воодушевление, я остался в замешательстве. Стена внушала некое благоговение, но лишь пару мгновений, следом за которыми приходила куда более постоянная скука – в однообразном зрелище не было ничего привлекательного. Как только послышался стук борта о дерево причала, люди бурным потоком хлынули с корабля. Они не спешили к стенам, вместо этого столпились в середине причала, будто нашли слиток золота, замеченный задолго до схода на берег, и пытались разодрать его на тысячи мелких кусочков.

Мы с Вив переглянулись. Я не видел, чтобы прежде при ней были хоть какие-то вещи, но теперь она затягивала на бедрах многочисленные ремни с ножнами, отделами для дротиков и прочими убийственными аксессуарами. За ее спиной вырисовалась накидка из плотной темно-коричневой ткани – точь-в-точь такой же, как ее кожа, – и с золотыми узорами, напоминающими о том, что Вив почитала бога любви.

Почувствовав необъяснимую нужду тоже привести себя в порядок, я заправил волосы за уши, а затем, не дождавшись, когда попутчица закончит затянувшуюся подготовку, сошел с корабля.

Толпа начала стремительно редеть. Один за другим появлялись гвардейцы в полной экипировке, словно где-то на поле боя открылся портал, ведущий на тэлфордский причал. Выстроившись в шеренгу и перегородив нам путь, рыцари замерли. Я вскинул брови. Если моему присутствию не рады, можно было бы заявить об этом куда менее воинственно.

– Разойдись!

Стоящие посередине подданные столичного острова сделали шаг вперед и в сторону, образуя небольшой проход, и из-за их спин показалась массивная фигура местного правителя. Ростом он превосходил каждого из воинов, а лик его обрамляла густая копна серебристых волос, ослепительно сверкающих в свете солнца.

Не золото. Серебро.

Губы короля расплылись в пленительной улыбке, отчего и без того точеные черты стали острыми. Он глубоко поклонился, и я испытал прилив удовольствия: в том, что правители так почитали Верховных, было что-то до жути приятное.

– Рад приветствовать вас, госпожа Моро, – обратился он к выпорхнувшей вперед наемнице.

Вивиан присела в наигранном реверансе, ничуть не скрывая издевки.

– Я никогда не была госпожой, ваше величество.

– Как же прикажете вас называть?

– Учитывая сумму, что вы пообещали, можете звать даже словами, которые не принято произносить в приличном обществе.

Ее невинная провокация ничуть не смутила правителя, и он, коротким движением зачесав волосы назад, приглашающе указал в сторону городских ворот.

– Пожалуй, я выберу Вивиан.

– Как пожелаете, ваше величество, – кивнула наемница, следуя в указанном направлении. Проходя мимо нового господина, она на мгновение замедлилась и шепотом добавила: – Но у вас всегда есть возможность передумать.

Я едва сдержался, чтобы не закатить глаза, и вместо этого плотно сжал губы. Манера флиртовать со всем, что движется, когда-нибудь сыграет с ней злую шутку.

Одного взгляда на короля оказалось достаточно, чтобы ощутить, как леденящий душу ужас вонзает в меня когти. Прежде я не робел ни перед кем, будь то превосходящие в размерах соперники или могущественные правители, способные, несмотря на отсутствие магических способностей, щелчком пальцев растереть меня в порошок. Но светло-голубые глаза этого человека напоминали о том, что мир может рухнуть в одночасье по воле одного лишь разбитого сердца, и это не добавляло желания находиться к нему так близко.

– Ваш приезд крайне польстил мне, – вновь склонил голову король. – Я смел лишь мечтать, что на мою просьбу откликнется кто-то из Верховных.

– Порой мечты имеют свойство сбываться, – холодно ответил я.

Интересно, другие члены Гептагона вели себя с ним иначе?

Король сделал еще несколько шагов вперед так, чтобы нас разделяло расстояние, равное вытянутой руке. Чуть красноватая от постоянного общества солнца кожа делала его похожим на драчуна, пропускающего одни и те же удары, однако массивные мозолистые руки говорили о весьма сносном навыке работы с мечом. Я чувствовал себя крошечным кустом в тени векового дерева, так сильно он нависал надо мной.

– Есть ли у вас особые предпочтения в том, как к вам обращаться? – ухмыльнулся он.

Король протянул мне раскрытую ладонь, и я, пожалев, что не надел перчатки, пожал ее. Плечи невольно содрогнулись.

– Просто Эгельдор.

– В таком случае, зовите меня Фабиан, – отозвался он, убирая руки за спину. – Титулы утомляют.

Я кивнул и, сделав вид, что заинтересован своими ножнами, поспешил отвести взгляд. Я так старательно избегал имени короля с момента возвращения, не произнося его ни вслух, ни в мыслях, что звук его отозвался неприятным всплеском холода, ручьем пробежавшего по спине. Я слышал его множество раз. Оно звучало в устах умирающих учеников, в испуганных криках глашатаев, въедалось в бумагу посланий и документов, а следом всегда шли кровь, боль и проклятия. Под ласковым тэлфордским солнцем, пусть и в окружении дюжины воинов, король не выглядел злодеем.

Однако именно это и пугало больше всего.

Впрочем, неужели мне не приходилось иметь дел с негодяями? Лишь они и бывали моими клиентами. Никто не звал печально известного Верховного ради добрых дел; его приглашали, чтобы оборвать жизнь, прервать беременность, разорвать нить обещаний и клятв, порой – чтобы оттянуть момент старения, но никогда – ради спасения души или успокоения совести. Люди не мечтали о жизни в божественном городе, ибо знали, что их грехи не смоет никакое покаяние. Чем от них отличался солианский король? Лишь тем, что мне известны грехи его будущего, но прошлые поступки покрыты тьмой тайны.

Не произнеся более ни звука, правитель островов развернулся и двинулся к городским воротам, и я, глубоко вздохнув и расправив плечи, последовал за ним. Охранники шли рядом, образуя для короля и его гостей коридор, защищающий их от восхищенных прохожих. Одна девушка, юная простолюдинка с грязными от сажи руками, так упорно пыталась дотянуться до правителя, что гвардеец без тени сожаления сбросил ее с причала. Никто не обратил на это внимания.

Тяжелые, высотой в четыре человеческих роста ворота распахнулись так легко и плавно, словно их мог сдвинуть с места даже порыв ветра. Взору открылся ничем не примечательный город. Я видел десятки, если не сотни таких же. Выложенные камнем дорожки: главная вела к дворцу, а остальные полнились многочисленными домиками, мастерскими, конюшнями и тавернами. Разноцветные крыши, расположенные, насколько я мог судить с земли, без какого-либо рисунка и логики, стояли едва ли не друг на друге, так что из окна одного дома можно было легко дотянуться до соседнего. Горожане этим, безусловно, пользовались: между домами тянулись веревки для сушки белья, которое в некоторых местах сменялось засоленной рыбой, а кое-где виднелись горизонтально уложенные лестницы с несложным механизмом и тележкой, позволяющей передавать вещи без необходимости спускаться.

Дворец тэлфордского правителя выглядел еще более несуразно, чем хаотично устроенный город. Казалось, будто каждый, кто когда-либо сидел на местном троне, считал своим долгом увеличить территорию обители вширь или ввысь. Разные цвета и фактуры камня значительно умаляли благородность, которой должно дышать подобное здание. Не говоря уже о том, что местные короли расходились в архитектурных предпочтениях. Нижний этаж выглядел строгим, имел простые формы, прямоугольные окна и состоял из крупных камней светло-серого цвета, уже успевших покрыться влажным отблеском мха. Второй этаж, очевидно, достраивался куда более тонким ценителем: мелкий темный камень, витражи, закругленные углы и заложенные основания для башен, которые при жизни ему, судя по всему, не удалось довести до конца. Все последующие правители изо всех сил старались внести свой вклад: повсюду виднелись словно случайно появившиеся пристройки и ряды камня. И лишь самый последний из них – полагаю, Фабиан или его отец – надстроил целых два этажа, увенчав свое произведение роскошным золотым шпилем. Впрочем, несмотря на нелепый вид, замок был весьма примечательной разновидностью памятника ушедшим королям.

На мгновение за обителью призраков прошлого мелькнуло скромное здание храма.

Задумавшись, я не заметил, как отклонился от заданного стражей курса и оказался на пятьдесят шагов правее входа во дворец.

– Как вам город? – прогремел король, обрушив тяжелую руку на мое плечо.

– Как и все прочие, – без энтузиазма ответил я.

– Полагаю, вас уже ничто не сумеет удивить.

Вивиан, как и всегда бесшумная, возникла передо мной и состроила гримасу, призванную, очевидно, спародировать мое выражение лица.

– Я хотел обсудить ваше жалование в замке, – продолжил король, решив не заострять внимание на жесте Вив. – Но если у вас есть желание прогуляться, то буду краток. Вивиан, вам, как и обещал, я буду платить по пятьдесят тысяч мирр.

– Ежегодно? – уточнила она.

– Ежемесячно.

Наемница даже не попыталась скрыть ликования.

– Гептагону я пообещал, что поддержу развитие Ателлы, но ничего не упомянул о жаловании для чародея, ведь не знал, чьей помощи меня удостоят, – объяснился король, повернувшись ко мне. – Тридцать тысяч мирр вас устроит?

Я хотел возмутиться, что труд Верховного не может стоить меньше, чем девчонки с парой кинжалов, но промолчал и кивнул. Если от мира останутся лишь руины, деньги мне будут ни к чему.

Получив подтверждение, король откланялся и пожелал нам приятного дня. Я смотрел ему в спину, чувствуя, как желание бросить в нее проклятие доходит до предела.

– Не кажется ли вам тщеславным называть валюту в честь себя, господин Миррин?

Фабиан остановился и отрепетированно развернулся на пятках.

– Так ее назвал мой дед. Его тщеславия хватит на многие поколения вперед.

– Доводилось слышать о нем. Еще жив?

– К счастью, давно стал кормом для червей, – невозмутимо улыбнулся он, а затем, заметив округлившиеся глаза проходившей мимо служанки, пожал плечами. – Неприятный был человек.

Вив окликнула меня, и я проследовал за ней на усаженную вишнями аллею, не попрощавшись с королем.

Люди не говорили о родных похожим образом, в особенности о находящихся во владениях Краарис. Богиня смерти не выносила плохих слов о тех, кого взяла под крыло, и непременно наказывала неугодных живых при помощи болезней или мора, как бы случайно заглянувшего на скотный двор. Ревностный палач с лицом добродушной старушки – так описывали облик небожительницы писания, сохранившиеся со времен ее жизни среди людей. Она ни мгновения не сомневалась, прежде чем снести голову с плеч, ибо видела, кто истинно нечестив.

Если король не боялся подобных слов даже в мимолетной беседе с малознакомым чародеем, то его родственную связь с богами стоило давно объявить безусловной истиной.

* * *

Вечером, когда я обошел лавки всех городских травников в надежде, что увижу в них хоть сколько-то стоящие ингредиенты, на одной из улиц меня поймал стражник. Он так поторапливал по пути в замок, что едва не касался коленом моего зада; я стерпел, но в деталях запомнил его безобразное лицо, чтобы в следующий раз высказать все проклятия, что тогда обжигали язык, молясь выбраться наружу.

Двери в зал совета распахнулись, и две дюжины лиц тут же нетерпеливо обратились ко мне.

– Вашим гвардейцам стоит поучиться манерам, – буркнул я.

Свободных мест за столом не оказалось, и я подошел к королю, встав по правую сторону от него; Вив, стоявшая напротив, едва сдержала смех при виде моего недовольного лица. Еще чуть-чуть, и моя благосклонность к юной южанке обратится немилостью. Терпеливость не была одним из моих пороков.

Фабиан, увлеченно перебиравший бумаги, удостоил меня ответом лишь спустя минуту в полной тишине:

– Любезность не входит в список их обязанностей.

Один из мужчин за длинным овальным столом заливисто засмеялся, следом – еще несколько, и так, пока каждый член совета не взорвался оглушительным хохотом. На лице короля, однако, не мелькнуло и тени улыбки. Вид его был напряженным, словно над ним нависло грозовое облако, готовое разразиться градом молний.

– Ваше чувство юмора, ваше величество, выше всяких похвал! – пытаясь отдышаться, заявил тучный мужчина.

– Не согласен, – отозвался Фабиан, не поднимая глаз. – Разве мы шутили, Эгельдор?

Я вздрогнул, не ожидав, что он обратится ко мне, но ни на миг не промедлил с ответом:

– Ничуть.

И без того краснокожий мужчина побагровел, и рука с платком, прежде усердно смахивающая пот со лба, обессиленно опустилась. В зале вновь повисла тяжелая, давящая тишина. Участники совета испуганно переглядывались, ожидая гнева правителя, но он лишь задумчиво замычал, проведя пером по вызвавшей сомнения строке.

– Гидеон, что это?

Худощавый, ссохшийся мужчина в очках оглушительно отодвинул стул и поспешил к правителю. Я сделал два шага назад, чтобы освободить для него место, но в знак благодарности казначей лишь неестественно быстро кивнул, взглянув на меня краем глаза. Фабиан указал на заинтересовавшую его цифру, и мужчина гулко сглотнул, очевидно, осознав свою вину.

– Проблемы со зрением – это серьезно, Гидеон, – медленно произнес король, поднимаясь на ноги. Взгляд, которым он одарил казначея, окончательно впечатал того в каменный пол. – Сходи к лекарю. А если снова ошибешься с расчетами, я лишу тебя глаз.

Старик едва сумел дождаться, пока правитель протянет ему бумаги, после чего дрожащими руками выхватил их и в ту же секунду исчез из виду. Фабиан положил ладони на стол, опираясь на него, и, каким бы исполинским ни был предмет мебели, я готов был поклясться, что на мгновение король, перевесив, оторвал его от пола.

– Прежде чем я отпущу вас, прошу, внимательно взгляните на людей за моей спиной, – медленно произнес король, не оборачиваясь. Все члены совета послушно вытянули шеи. – Я не нуждаюсь в толпе охраны, что вы мне навязали. Пусть остаются в замке. Их неуклюжесть лишь усугубит ситуацию, если опасность покушения действительно существует. Вивиан, – смакуя ее имя, протянул король, – стоит сотни облаченных в железо гвардейцев.

Наемница, довольная достойным представлением, игриво подкинула один из метательных ножей, болтающихся на поясе. Занеся руку за голову, она сделала вид, будто собирается бросить его, и тот краснокожий мужчина, что затеял смехотворный акт лести, гулко сглотнул. Взгляд Вив был прикован аккурат к артерии на его шее.

– К тому же опасность минует, как только разойдется слух, что при дворе Тэлфорда отныне служит один из Верховных. Найдя способ разобраться со взбесившейся виверной, остров станет не только неприступным, но и внушающим ужас тем, в чьих умах пробежит хоть мысль о его захвате.

Представление не показалось мне впечатляющим, и я создал иллюзию, развернувшуюся посреди стола. Выдумывать образы не пришлось – все их я видел в последние дни мира, который покинул, – но все же понадобилось исключить из них фигуру благородного правителя островов. В остальном все осталось прежним: мелькающие в небе виверны, искры алого пламени и трепет в глазах людей. Если не знать, что в самом деле происходит, зрелище может показаться весьма заманчивым.

Когда один из членов совета завизжал от метнувшейся в его сторону искры, я заставил иллюзию исчезнуть.

– Ваше сиятельство, это было… – Мужчина попытался скрыть испуг за выражением восторга, но напряженно сдвинутые брови предательски помешали актерской игре. – …Потрясающе!

Король обернулся, будто проверяя, как я отреагирую на высокопарное обращение. Я едва заметно кивнул, намекая, что за это не стоит никого наказывать. Когда-то в детстве я выдумал, будто был потерянным сыном графа, и эта фантазия шлейфом слухов проследовала за мной сквозь года. По крайней мере, так рассказывали – воспоминания давно перестали быть для меня ценной валютой, если не содержали текстов заклинаний или рецептов зелий.

Фабиан глубоко вздохнул и, рухнув в кресло, потер глаза костяшками пальцев.

– Прочь.

Советники, каждый из которых выглядел еще более жалким, чем предыдущий, засеменили к выходу из зала. Я дождался, пока тошнотворные ароматы их тел растворятся в горячем, маслянистом запахе свечей, и занял место, показавшееся мне наименее зловонным. Король был неподвижен, как древняя статуя – столь же мощный и безразличный, – и лишь глаза его беспорядочно двигались под кожей век.

– Ваше… Фабиан, – еле сумел выдавить я. – Подскажите, не найдется ли в замке свободной комнаты без окон? Многие ингредиенты для снадобий не любят солнечный свет, и…

– Прочь, – прорычал он.

– Позвольте, я…

– Убирайтесь. – Губы его двигались почти незаметно, как бы нехотя, но взрыв, произошедший внутри него, обдал меня жаркой волной недовольства. – Оба.

Мне хватило самообладания, чтобы сдержать гнев и в этот раз, но лишь потому, что я знал: испытывать благодушие солианского короля – плохая идея.

Тристрам наверняка с достоинством терпел его выходки, Холден пресмыкался, как делал это и с директором Ателлы, а Томико и Лорелея, скорее всего, очаровывали его, сами того не замечая… Я же не обладал ни одним из тех качеств, какими могли похвастаться другие чародеи.

Как бы я ни старался и что бы ни стояло на кону, терпеть неуважение было за пределами моих возможностей.

Глава 3

Мне выделили на удивление просторные покои, хоть я и предпочел бы спать на кушетке в лаборатории, спрятанной от солнечных лучей где-нибудь глубоко под землей. Помимо кровати с раздражающе помпезным балдахином – который я, впрочем, беспощадно содрал, – письменного стола со стулом и скромного шкафа, в комнате было лишь окно, выходящее на самую скучную часть Тэлфорда – пустующую и ослепительной зеленью упирающуюся в исполинскую стену.

За весь день, следующий за собранием, я ни разу не понадобился королю, и это было мудро с его стороны. Мое недовольство его поведением ожидаемо не утихло, как только я покинул зал совета. Перед сном я красочно представлял, как руки смыкаются вокруг его шеи и жизнь медленно вытекает из него, сопровождаясь хриплыми вздохами и бессильными содроганиями. Пришлось пообещать себе, что я постараюсь найти иное решение проблемы. Сила богов могла проснуться в любой момент, и прямая угроза жизни – самый очевидный способ ее спровоцировать.

Смахнув пелену фантазий, я написал краткий отчет для Кьяры – интересно, посвятила ли она в свои опасения оставшуюся часть Гептагона? – и, создав крошечный портал, бросил конверт на стол, стоящий по ту сторону. Из ее кабинета в комнату проник аромат безнадежности и застарелых идей, и я поспешил спрятаться под одеяло, сбегая от его отголосков.

Третий день на островах – и по совместительству третий день месяца Миохра – начался с оглушительных криков радости. Шторы, сносно прячущие от утреннего света, не стали преградой для звука, и я, вырванный из спокойного сна без видений, едва сдержался, чтобы не заставить людей на улицах замолчать. Подойдя вместо этого к окну, я обнаружил, что обычно пустующее поле вдруг запестрело красочными лавками и нарядами, а солоноватый воздух наполнился не только криками, но и музыкой, зазывающей людей на ярмарку. Почувствовав, как внутри зажегся крошечный огонек интереса, я заглянул в шкаф – одежда в нем появилась лишь благодаря местным слугам и паре воспоминаний, по которым я воссоздал оставленные в Ателле наряды, – и снял с вешалки самое яркое, что сумел отыскать. Кроваво-красный костюм выглядел весьма подходящим, чтобы вписаться в ураган красок, бушующий на улицах. Дополнив его угольно-черной рубашкой, я взглянул на себя в мутноватое зеркало, висящее на внутренней стороне дверцы шкафа. Чего-то чудовищно не хватало, и я заправил волосы за уши, внимательно вычисляя недостатки образа.

Коснулся шеи кончиками пальцев, чтобы создать несколько тонких цепочек, а затем – ушей, и их обвили рельефные змейки из черненого серебра. Я любил вид золота, но старался избегать его соприкосновения с моим новым лицом – оно ему чрезвычайно не шло.

Оставшись довольным зрелищем в отражении, я звучно захлопнул дверь и покинул покои.

Подумав, что пришла пора рассмотреть хотя бы часть внутреннего убранства замка и его обитателей, я преодолел желание сократить путь и пошел пешком. К моему удивлению, несмотря на творящийся снаружи переполох, дворец был столь пуст, что звук шагов отзывался оглушительным эхом, а холод, исходящий от стен, пробирался под кожу. Мне встретился лишь один человек – худощавый мальчишка, чье лицо было так плотно завязано бинтами, что он едва ли мог разобрать, куда идет.

Как только я покинул обитель солианских правителей, меня обдало волной жара и сухости, вмиг прогнавшей дрожь, вызванную неприветливым замком. Сотни глаз тут же обратились ко мне, но, не узнав в вышедшем человеке короля, мгновенно потеряли интерес. Я отметил, что у местных простолюдинов нет вкуса.

У подножия замка пестрели горы даров – цветы, свежевыкованное оружие, дары земли и морепродукты, готовые вот-вот стухнуть под палящим летним солнцем. Я едва сумел найти свободную дорожку, чтобы спуститься в город. Сосчитав ступени, обнаружил, что их в точности столько же, сколько и в любом храме – семь, – и самомнение семьи Миррин неприятно меня позабавило. Если верить слухам, к божественному роду принадлежал вовсе не отец нынешнего короля, а власть в этих землях всегда переходила по мужской линии. Впрочем, судя по количеству подношений, люди были готовы вознести любого, кто восседал на троне и притом не отправлял их в далекие земли, чтобы погибнуть без веской причины.

Ярмарка встретила меня яркостью мечтаний, теплом дружбы и звоном смеха, окатив эмоциями, как разъяренное море скрывает под пеной камни у берега. Отовсюду лились музыка и запахи, а люди танцевали прямо между торговыми рядами, будто праздновали нечто куда более значительное, чем приезд странствующих торговцев и циркачей, но я, бесконечно оглядываясь, так и не сумел понять, что.

Добравшись до разноцветного купола, в котором держали привезенных на остров животных, я нахмурился. Разделить удовольствие горожан я, как ни пытался, не сумел. Многочисленные львы, тигры и верблюды выглядели замученными, будто их не кормили месяцами, в то же время истязая тренировками, а птицы, хоть и отлично чувствовали себя в тэлфордском климате, ютились в унизительно тесных клетках. Один из попугаев, однако, не разделял участи собратьев – он свободно передвигался под куполом, перепрыгивая с одного восторженного зрителя на другого. Его ярко-голубое оперение мелькало перед глазами так часто, что хотелось зажмуриться, но, потеряв его из виду, я знал, что вскоре почувствую хватку надоедливого животного на себе.

– Кирри, – представился он звонким, дребезжащим голосом, вцепившись в мое правое плечо. – Кирри хороший.

– Кирри получит по пернатой голове, если не перестанет копаться в моих волосах.

– Кирри любит монетки, – продолжил он. – Кирри хороший.

Холодный клюв коснулся моей шеи, и я вздрогнул. Споры с попугаями не входили в мои планы на день, к тому же отвечать ему казалось бесполезным, поэтому я согнал птицу с плеча. Однако вместо того чтобы испуганно взмахнуть крыльями, пернатый вцепился в мою ключицу, как раз туда, где висели цепочки, пройдя насквозь через созданную мной иллюзию.

Если бы чародеи могли создавать драгоценности из воздуха, то давно сидели бы на цепях у самых жадных представителей человечества.

– Кирри! – завопил попугай, запутавшись в моих волосах. – Кирри! Кирри!

Из-за вольера со львом выбежал мужчина в полосатых цирковых штанах. Покрытая толстым слоем волос грудь была испачкана чем-то похожим на рвоту, и я совершенно не удивился, что странствующие артисты успевают напиться до беспамятства еще до наступления полудня. Я схватил птицу, хоть ладони едва хватало, чтобы удержать ее упитанное тельце, и с нескрываемым пренебрежением протянул хозяину.

– Если учите питомцев воровать, – намеренно тихо и равнодушно произнес я, такая манера пугала людей пуще прочих, – то учите и правильно выбирать жертв.

Отсутствие даже проблеска разума в глазах циркача лишило меня всякой охоты отдавать ему попугая, и я, развернувшись на пятках, направился к выходу из шатра. Кирри бесконечно повторял свое имя. Его хозяин пытался следовать за мной, но делал лишь шаг за время, в которое я успевал сделать двадцать. Оказавшись на улице, я нашел ближайшего торговца с горячей едой – несмотря на летний зной, он жарил в чане с маслом какую-то разновидность местной выпечки – и вручил ему птицу.

– Прожарьте посильнее, – посоветовал я, делая голос настолько громким, чтобы слова долетели и до нерадивого хозяина. – Кажется, он еще дергается.

Неразборчивый пьяный стон за спиной и раскрытые в изумлении глаза торговца чуть умерили мой пыл, и я покинул внезапно образовавшийся цирковой квартал.

Прогулка по ярмарке затянулась до самого заката. Хотя жителям Тэлфорда и приезжим артистам нечем было меня удивить, всевозможных уголков с представлениями было так много, что я даже не заметил, как потратил весь день, пытаясь взглянуть на каждое хотя бы краем глаза. Мне не встретилось ни одного знакомого лица – ни короля, ни Вивиан, ни кого-либо из совета, пусть я и едва их запомнил. Вероятно, выходить в люди было не в их обычаях, а я не в том положении, чтобы осуждать их за это. Я и сам гулял по улицам, лишь чтобы узнать побольше о столице Солианских островов и о том, какие эмоции их правитель вызывал у народа. К сожалению, ценных сведений горожане не раздавали. Казалось, будто они действительно всем довольны – что практически невозможно и не встречается ни в одном городе мира – или настолько запуганы, что на самом деле поверили в исполняемые роли счастливых, ни в чем не нуждающихся подданных.

Крадущееся к горизонту солнце скрылось за городскими стенами. Мне вдруг подумалось, что вид за ними сейчас невероятен. Всмотревшись в тех, кто расхаживал по стенам, наблюдая за происходящим в Тэлфорде и за его пределами, я заинтересовался, как они туда добирались. Нескольких секунд оказалось достаточно, чтобы разглядеть на стенах подъемные механизмы – удивительно, что прежде я их не замечал. Но двигались они так медленно и выглядели так ненадежно, что совсем не удовлетворяли моей потребности как можно скорее оказаться на вершине. Решив рискнуть – так, будто не занимался этим ежедневно, ради эксперимента смешивая в лаборатории несовместимые компоненты, – я постарался максимально ясно представить гладкую поверхность стены, вид на ярмарку с высоты птичьего полета и доспехи постовых стражников, а затем открыл портал и, пока уличные зеваки ничего не заметили, быстро шагнул на ту сторону.

Волны, на которых расслабленно качались последние лучи солнца, были слабыми, едва заметными. Воздух там ощущался по-иному, не так, как в низине: был свежим, колким, резким. Чувство безграничной свободы и холода в конечностях оттого, что вокруг были лишь метры пустоты, высоты и океана, сначала показалось эйфорией, но затем горизонт покачнулся, и это же чувство сковало тело тысячью цепей.

Портал принес меня на самый край стены, и я занял весьма устойчивую позицию, но, закрывшись, он высвободил некоторое количество энергии, и в сочетании с порывом ветра этого оказалось достаточно, чтобы я получил предательский толчок в спину. Разумеется, я бы не позволил себе стать кровавым пятном на прибрежных камнях. Открыл бы портал в первое попавшееся место, не находящееся на подобной высоте, – это помогло бы отделаться несколькими ушибами и сломанным носом. Но даже мгновение в свободном падении лишало тело привычного контроля, за который я так отчаянно цеплялся.

Впрочем, в этот раз прибегать к магии не пришлось – чья-то рука схватила меня за ворот рубашки, сдавив горло, и откинула назад. Пейзаж перед глазами резко изменился, явив взору лишь однотонное персиковое полотно, а затем – крайне довольное юное лицо.

– Чуть летать не научились!

– В Тэлфорде никто не слышал о манерах? – скривившись, бросил я и, проигнорировав протянутую руку, поднялся.

– Не до манер, ваше сиятельство, когда видишь, как дорогой гость короля летит с обрыва, – почесав затылок, замялся парень.

Насчет юности я погорячился. Когда свет упал на его черты, я разглядел и морщинки в уголках глаз, и светлую щетину, и застарелые шрамы, в изобилии встречавшиеся на всех открытых участках кожи, кроме лица. Там красовалась лишь одна блестящая полоска, повторяющая очертания брови, но находившаяся чуть выше, словно кто-то промахнулся, желая лишить его зрения.

– Представься.

– Тобиас Эллсворт, ваше сиятельство, – отчеканил стражник.

– Воевал, Тобиас?

– Все верно, ваше сиятельство, – кивнул он, будто намеренно пытаясь вывести меня из себя повторением титула, раз уж я посмел указать на его непочтительность. – Покорял семь из одиннадцати островов.

– Отчего не остальные четыре?

– Был ребенком, ваше сиятельство.

Я отвернулся, намекая, чтобы стражник помог мне отряхнуть спину. Ждать, пока до него дойдет смысл жеста, пришлось около двух исключительно мучительных минут, после которых он с такой силой ударил меня по спине, что выбил из легких весь воздух.

– Переборщил, ваше сиятельство?

– Замолчи, ради всего святого, – закашлялся я.

Движения стражника стали такими нежными, словно он и вовсе меня не касался. Не скрывая недовольства, я поспешил удалиться, но постовой увязался следом, раздражая тяжелым дыханием и с трудом сдерживаемым желанием заговорить.

– Настырный, – протянул я. – Чего плетешься за мной?

– Выполняю свою работу, ваше сиятельство.

Я сжал губы, чтобы не выпалить нелестную характеристику его качеств, и обратил взор к городу. Отсюда он выглядел намного лучше, чем с земли: не казался таким беспорядочным и нелепым, а красочные шатры и разгорающиеся костры придавали ему особый праздничный шарм. Люди сверху казались пылинками, танцующими в последних лучах солнца и жадно поглощающими мгновения в их тепле, а замок – строгим надзирателем, исполинской тенью крадущим возможность насладиться началом месяца Миохра.

Тобиас смотрел на родные земли так, словно испытывал по ним страшную тоску, находясь в далеких, чужих краях, в то время как ему требовалось не больше часа, чтобы спуститься со стены и присоединиться к толпам пирующих.

– В честь чего праздник?

Стражник взорвался хохотом, но уже через секунду сделал вид, что тому виной чудовищный приступ кашля, и прикрыл рот рукой. Он уставился на меня с изумлением, словно я, обезумев, предложил спуститься вниз без всякого снаряжения, чтобы втайне от начальства выпить с прочей стражей.

– Вы же шутите?

– Почему все на островах считают, что я похож на шута?

Тобиас замахал руками, открещиваясь от причастности к этому мнению, и полминуты бормотал что-то невнятное, прежде чем выдать связную фразу.

– Разве вас не пригласили на представление в замке, ваше сиятельство?

– Разумеется, пригласили. – Всегда, когда приходилось лгать, чтобы скрыть задетое самолюбие, я чуть задирал подбородок. – Но не учли моей дурной привычки не дочитывать записки.

Тобиас истерично закивал, как будто тоже негодовал, почему во внимание не взяли столь важную черту характера долгожданного гостя. Он еще раз оглядел усеянные лавочками улицы – на этот раз больше с теплотой, нежели с грустью – и, засунув левую руку в карман брюк, через силу озарил лицо учтивой улыбкой.

– В третий день Миохра на островах празднуют день рождения короля Фабиана, – пояснил он, направив взгляд на замок. – Король великодушно радует город ярмаркой, несмотря на близость фестиваля в честь Дня Солнца, а люди взамен приносят к его дому дары, чтобы поблагодарить за службу островам.

– А ты, я смотрю, не слишком впечатлен подобной традицией, – почти с укором заметил я. Слова постового звучали так, словно он выплевывал их, что совсем не вязалось с умиротворенным выражением лица. – Недоволен правлением династии Миррин?

– Что вы, – наигранно протянул Тобиас. – Мы с королем в прекрасных отношениях.

– И поэтому, пройдя войну, ты не с почетом гуляешь по коридорам замка, а торчишь на стене?

– Я слишком труслив, чтобы летать на вивернах, но очень хотел посмотреть на город с высоты, – уклончиво ответил он, подмигивая. – И король исполнил мою мечту.

Если бы мне подмигнул кто-то другой, я бы, вероятно, без раздумий лишил его глаза – фамильярность по отношению к Верховному была недопустима. Однако что-то в его словах заставило меня сдержаться. Тонкая нить неприязни, ведущая с вершины стены до тронного зала, едва не ускользнула, но я успел вцепиться в нее обеими руками, впечатывая в память имя стражника и его лицо. Благоговейный восторг тэлфордского народа перед правителем лишал надежды узнать что-то из темных моментов его прошлого, но Тобиас, обиженный воин, отдавший королю все, а в ответ получивший лишь шрамы, возвращал мне злорадное предвкушение неожиданных открытий.

В приличном обществе сплетников осуждали, стараясь не поднимать важные и личные темы в их присутствии, но я обожал их всей тьмой своей души. Содержание слуха не имело значения – реакция на него говорила о человеке в сотни раз больше. Не сосчитать, скольких богачей я заставил удвоить прописанное в контракте жалование, потому что те ненавязчиво путали двери своих покоев со спальнями чужих жен. Впрочем, не все из них действительно этим занимались. Страх того, что подобное мнение разойдется в народе, а отрицание лишь усугубит ситуацию, работал даже лучше, чем истинное нежелание попасться. Больше всего их пугали разъяренные мужья, на чью собственность они посягали. Неверность женам их при этом беспокоила мало.

Солнце спряталось за бесконечностью волн, и розовые оттенки, ласково окрашивающие небо, вскоре обратились холодными фиолетовыми мазками. Люди, как мотыльки, стягивались к разбросанным по городу кострам, а воздух на стене резко приобрел неприветливые морозные нотки, что показалось странным в начале лета, но легко объяснялось близостью океана. В замке, за одним из выходящих на запад витражных окон, вдруг вспыхнул свет.

– Кажется, вам пора, ваше сиятельство, – крикнул Тобиас, от которого я, в раздумьях разгуливая по стене, успел оторваться. – Представление вот-вот начнется.

– Увидимся, настырный, – ответил я, оглянувшись.

Не понимая, в какую из комнат надо попасть и как выглядит большинство из них, я перенесся в холл на первом этаже. Не знаю, удачей ли было то, что торжество расположилось именно там, но возник я прямо посреди наспех возведенной сцены в окружении ослепительно ярких декораций.

– Ваше появление всегда обязано быть эффектным?

Голос короля прозвучал откуда-то сбоку, и, прежде чем обратить к нему взгляд, я неторопливым движением откинул волосы за спину и заправил их за уши. Я так хотел указать ему на свое превосходство, все еще злясь за инцидент на заседании совета и, разумеется, то, что он сотворил в мире, откуда я родом, что мысль об унизительно пыльном сюртуке заставляла крепко сжимать челюсти.

– А вы предпочли бы упрятать меня в подземной лаборатории, скрыв от чужих глаз? – прищурившись, задал ответный вопрос я. – Ах да, совсем забыл! Никакой лаборатории вы мне так и не предоставили.

Король усмехнулся, отсутствием раздражения лишь больше меня раззадорив. Он проследовал к единственному ряду для зрителей, но садиться не стал – остановился около стульев, что стояли в самой середине, и приглашающим жестом указал на один из них.

– Всему свое время, – произнес он, чуть пожав плечами. – Поверьте, я отношусь к вам с безмерным уважением и благодарностью за то, что вы откликнулись на мою просьбу. Прошу, присаживайтесь.

Спускаясь со сцены, я обратил внимание, как пристально за мной наблюдали: актеры, выглядывающие из-за штор, гости короля, упивающиеся возможностью находиться с ним в одной комнате, и даже прислуга, разносящая игристое вино. Одна из девушек застыла как раз у подножия помоста, и я, схватив с подноса два продолговатых бокала – в целях экономии их наполняли лишь наполовину, – перелил содержимое одного во второй, после чего отдал пустой сосуд служанке. Звон стекла о железо подноса вернул ее к реальности, и она тут же ринулась обслуживать прочих гостей.

Опустившись на предложенный стул, я не спешил отвечать королю, вместо этого сосредоточившись на содержимом бокала. Аромат вина оказался чудесным – свежим и сладковатым, будто летний ветер, ранним утром потревоживший усыпанную цветами поляну. Пузырьки прокатывались по языку, чуть покалывая, а сливочное послевкусие нежно согревало возникшую после напитка прохладу. Я оказался приятно удивлен местной винодельней и мысленно пообещал себе с особым пристрастием исследовать погреб замка.

Король сел рядом. Его нога плотно прижалась к моей: Фабиан обладал весьма внушительной фигурой, в то время как скромные стулья, выставленные ровной шеренгой напротив сцены, совсем не предназначались для людей таких размеров. Бежевые брюки из темно-коричневого льна – местный зной заставлял жалеть, что у меня не было таких же, – оказались достаточно тонкими, чтобы я содрогнулся, ощутив тепло кожи виновника торжества.

– Мне не следовало так разговаривать с вами, – понизив голос и наклонившись к моему уху, произнес он.

Я вскинул бровь, сделав самое саркастичное выражение лица, на какое был способен.

– Неужели?

– Меня мучают головные боли, – признался он так тихо, что его шепот пощекотал мое ухо. Я с трудом сумел сдержаться, чтобы не дернуться и не оскорбить щедрого правителя. – Порой из-за них теряю всякий контроль.

Я гулко сглотнул, но поднял бокал, делая вид, что причиной тому был игристый напиток.

– Быть может, в честь праздника я решу для вас эту проблему.

Король кивнул и, удовлетворенный достигнутой целью, выпрямился, обратив взор к сцене. Гости принялись рассаживаться, и места`, что они занимали, крайне красноречиво повествовали об их близости к короне. Богатейший из герцогов, о чем кричал его покрытый камнями и золотом наряд, расположился слева от властителя островов, и до самого конца представления горделивая улыбка ни на мгновение не сходила с его лица. Казначей сел чуть поодаль – на четвертый стул от короля, а приезжие купцы, чьи загорелые лица не отмылись после дня на ярмарке, расселись по краям ряда.

Свет стал постепенно затухать, концентрируясь вокруг сцены. Заиграла музыка – тревожная, дребезжащая, пробирающаяся под кожу и холодными когтями впивающаяся в вены, но оттого лишь более завораживающая. Игра актеров впечатляла чуть меньше, но порадовала проработкой сценария. Представление, преподнесенное королю в качестве подарка, состояло из небольших историй, повествовавших о том, что сделал каждый из Семерых, чтобы люди заклеймили их богами.

Труппа не могла и вообразить, что играет в обители потомка одного из них.

Первой жительницей божественного города стала Редрами – воительница, объединившая вокруг себя тех, кто никогда и не помыслил бы драться плечом к плечу. Желание девушки отомстить захватчикам, разорившим ее деревню, было столь велико, что, вселяя в души безоговорочную веру в победу, заряжало любого на ее пути. На помощь ей подоспел даже король, некогда владевший захваченными землями, но не сумевший их защитить. В той битве Редрами удалось не просто совершить возмездие, но и голыми руками задушить виверну – из-за неудачного костюма этот момент в спектакле был, пожалуй, слабейшим. Девушке с алыми волосами и двуручным топором по сей день молились в моменты страха и триумфа.

Второй сюжет посвятили богу любви – очевидному фавориту Вивиан и всех прочих дам. Исполнитель роли Лейфта отличался поразительным сходством со своим прототипом: те же светлые волосы, крепкое тело и изящное лицо, украшенное золотыми узорами. Юноша принес себя в жертву, пытаясь защитить любимую, хоть та и упорно не отвечала ему взаимностью. Впрочем, его поступок не остался незамеченным: возлюбленная будущего бога раскаялась, что отвергла столь прекрасного человека, и, став жрицей, принялась петь о его подвиге в каждом храме, что ей удавалось посетить. Вскоре имя Лейфта было на устах у каждого, и люди, прослышав об обычае того украшать себя золотом, проявили недюжинный интерес к прежде непопулярному металлу.

– Разве не чудесно? – вздохнул герцог. Может, он и не питал искренних чувств к Лейфту, но без золотых украшений не делал и шага. – Какая история!

– Не согласен, – холодно отозвался король. – На его месте я не стал бы лишать себя жизни из-за призрачной надежды на чью-то любовь.

Если бы не безразличный тон, я бы решил, что спектакль заворожил Фабиана, сумев впечатлить искушенного зрителя. Однако взгляд, который он не спускал со сцены, не изобиловал эмоциями, и я так и не сумел понять, солгал ли король.

– А как же завет Лейфта: «Любви ради преодолевай, и за это воздастся тебе»? – ухмыльнувшись, процитировал я Семиглавие. – «Не жечь мосты, а строить их сердцам, что ищут путь друг к другу».

Но король решил ответить цитатой из другой части Семиглавия – о Редрами:

– Я предпочитаю «бороться, пока не сгинешь, – и восстать». От Лейфта я пока далек.

Что ж, если любовь прежде не касалась его сердца, вскоре это, к сожалению, навсегда изменится.

Третьим в Эмеррейн вошел Коддар – ныне бог правосудия, при жизни – судья в небольшом городке на востоке Большой земли. Облик мальчишки, едва не сбившего меня с ног из-за закрывающих взор бинтов, наконец-то обрел смысл. При встрече мысль о том, что он пытался воплотить в жизнь образ самого беспристрастного из вершителей судеб, не мелькнула даже на задворках разума. Коддару были безразличны титулы и богатства подсудимых, но их деяния он никогда не упускал из внимания. Законы в те годы были весьма своеобразны – например, за самоудовлетворение на Востоке полагалась казнь через повешение, – и все же страсть, с которой Коддар следил за соблюдением правил, не осталась незамеченной богами.

Орос прославился уже через три зимы, не дав людям привыкнуть к фразе «год от Третьего Вознесения». В местной труппе не нашлось актера, чья кожа могла хотя бы приблизиться к шоколадному оттенку, и для схожести исполнителя роли бога искусств измазали чем-то, по виду походящим на грязь. Вивиан, наблюдавшая за происходящим из-за спины короля – с момента приезда она не покидала его ни на минуту, – выразительно хмыкнула.

История Ороса – одна из двух, что не омрачалась какого-либо рода трагедией, а полнилась лишь любовью и восторгом. Бог искусств не брал денег за свои картины, ибо писал их лишь из искреннего желания, и, возможно, поэтому каждая из них становилась прекраснее, чем предыдущая. Пел Орос исключительно дома – ни один король так и не сумел заманить его на свой пир, – из-за чего стены его жилища едва не трещали под натиском гостей. В Эмеррейне не хватало чего-то столь же чистого и прекрасного, и завистливый поклонник, по своей ли воле или небожителей, отправил талантливого мужчину развлекать богов.

Отрывок пьесы, посвященный Нетрикс, вышел у труппы хуже всего. Они оказались в плену собственных декораций – крошечные корабли не внушали необходимого благоговения, а то, как менестрель пытался изобразить шум волн, звучало до омерзения жалко. Впрочем, девушка, олицетворявшая богиню морей, весьма убедительно сыграла отчаяние, и, надеюсь, потому аплодисменты гостей звучали столь оглушительно.

Ощущение чужого взгляда пощекотало сознание, и я намеренно неторопливо повернулся к королю. Он с насмешкой смотрел на мои ладони, не бившиеся в экстазе восторженных оваций, и будто ожидал дальнейших действий. Неужто он думал, что из-за недовольства отрывком постановки я взбешусь, заставив актеров пожалеть о том, что они появились на свет?

Впрочем, многие истории, повествующие о годах моей жизни, носили именно такой характер, и винить в этом правителя Солианских островов не имело смысла.

Я не удостоил Фабиана ответным жестом. Тот прикусил нижнюю губу, на короткое мгновение задержав взгляд на моих глазах.

Сюжет о Миохре не пестрил подробностями – это была добрая история о земледельце, сумевшем спасти множество деревень от голодной смерти, и ей не хватало драмы. Исполнена она все же была недурно, и толстяк, олицетворявший бога плодородия, заметно повеселил высокородных зрителей.

Последней из Семерых к богам вознеслась Краарис. С началом рассказа о ней весь свет, кроме трех свечей на сцене, потух, а по полу в холл закрались влажные клубы дыма. При жизни от взора богини смерти, как и после нее, не ускользал ни один грешник, какой бы безобидной старушка ни казалась случайным прохожим. Атмосферу представления намеренно сделали гнетущей и вязкой, в воздухе витал гнилостный, землистый запах, и я разочарованно вздохнул, поняв, что аромат вина в моем бокале безнадежно испорчен. Актеры показывали охающим зрителям бесконечные казни, совершенные Краарис под покровом ночи: ее жертвами становились даже преступники, которые не были осуждены, ведь после смерти Коддара мир не видел более беспристрастного суда. Однако, как гласят легенды, ни один невинный не погиб от ее руки.

Зал взорвался аплодисментами, надеясь на окончание несколько затянувшегося представления, но на сцену вышли новые актеры, и образы их ничуть не напоминали обитателей Эмеррейна. Изящная светловолосая девушка спустилась с корабля и, сняв накидку, продемонстрировала зрителям подвенечное платье, а сопровождавший ее грузный мужчина прочитал высокопарную речь о том, как важно сделать из дочери достойную женщину и отдать ее в руки правильного супруга. Затем на сцену вышел юноша в отвратительном седом парике – даже краем глаза я отчетливо увидел, как скривился при виде него король, – и мужчина пал пред ним ниц, умоляя взять его дочь в жены. Юноша, кратко взглянув на гостью, мгновенно согласился. Затем – сцены помпезной свадьбы, рождения детей и многолетнего совместного правления.

Если бы я не видел этого выражения прежде – лениво опущенных век и сжатых в тонкую полоску губ, – решил бы, что король попросту заснул, как только показали попытку театрального прочтения его будущего.

Под звуки яростных аплодисментов актеры откланялись и покинули сцену. Их заменил мужчина в расслабленной одежде, но с тщательно, даже щепетильно закрученными усами, контрастирующими с волосами на лысеющей голове. Музыка резко затихла.

– Его величество прожил еще один чудесный год, – звучно заговорил, вероятно, драматург, приведший труппу в замок. – Его отец не смел и помыслить, что к тридцати четырем годам его величество сумеет сделать столь многое. Однако острова покорены, а это значит, что перед его величеством отныне стоит новая цель.

Пальцы короля барабанили по ноге при каждом вежливом упоминании его титула.

– Мы рады наконец играть в этом чудном замке и особенно счастливы, что имеем честь поздравлять его величество с праздником его рождения, – продолжил драматург, поклонившись перед этим так, что едва не просунул голову меж тонких ног. – И, разумеется, с предстоящим бракосочетанием.

Фабиан вымученно улыбнулся. Вокруг него витали облака нетерпения, словно он изо всех сил мечтал прервать приторную речь, не в силах выслушивать очередные небылицы. Мне казалось странным, что он с таким пренебрежением относится к скорому прибытию невесты. Вероятно, дело было в том, что король думал о свадьбе как о вынужденном дипломатическом жесте.

И не знал, насколько все переменится после их первой встречи.

Встав с места, Фабиан поклонился, молчаливо благодаря за щедрый подарок, а затем повернулся к гостям торжества.

– Нас уже заждались на пиру, – произнес он, указывая на широкую лестницу. – Прошу, пройдемте.

Люди засеменили к выходу, словно животные, испуганные видом опасного хищника. Король даже не попытался спрятать недовольство, и потому приглашение, призванное уладить ситуацию, лишь накалило обстановку.

Я невольно усмехнулся, и это не ускользнуло от взора Вивиан.

– Хихикает он, – грозно бросила она, ударяя меня по плечу. Ее рука оказалась удивительно тяжелой. – Если ему что-то не нравится, он становится невыносим. Сделай с этим что-нибудь!

– Если он искал того, кто будет его развлекать, следовало отправить за фокусником, а не за Верховным, – невозмутимо ответил я, глядя на наемницу через плечо. – К тому же тебе вовсе не обязательно говорить с ним, в каком бы настроении он ни был.

Наклонившись к моему уху, она бросила взгляд на короля, занятого приглашением труппы на пир.

– В том и дело, что меня подмывает сказануть какую-нибудь гадость.

Актеры, едва дослушав, так быстро юркнули за кулисы, словно те виделись им единственным спасением. Фабиан устало проследовал к лестнице, совершенно позабыв, что один из самых главных – и дорогостоящих – гостей все еще сидел на своем месте, и Вив, поджав губы и бросив на меня многозначительный взгляд, поспешила за ним. Я не стал тратить силы на портал, но не последовал примеру наемницы. Задержавшись сначала в холле, где наблюдал за разбором декораций, а потом – в многочисленных коридорах, я непочтительно опоздал на пир.

Это не помешало мне продегустировать все вина, что подавались на празднике: одна крайне услужливая девушка подошла сразу, как я появился среди гостей, и предложила целый поднос разнообразных напитков. Я предложил ей оставить его на ближайшем столе и справиться о моих вкусах через час. К кисловатым и хлестким винам отлично подошел вяленый инжир – его в Тэлфорде было больше, чем воды в океане, – а к тем, что оказались покладистее, мне подали полупрозрачные ломтики засоленной свинины.

К моменту моего прибытия все речи уже были сказаны, подарки – вручены, а маски приличия – сброшены, и потому в темных углах и закутках, коих в немыслимо огромном тронном зале было множество, люди прибегали к различным способам удовлетворить потребности. Кто-то справлял нужду, не переживая о реакции короля на порчу его имущества, кто-то пристраивался к опьяневшим и ставшим развратными дамам, а кто-то нашел силы лишь расстегнуть штаны и вручить полномочия в чужие руки – в прямом и переносном смысле. Такие пиршества мне были хорошо знакомы, а потому безрассудность богачей ничуть не изумляла – я всегда ждал от них худшего.

Вскоре зрелище начало утомлять, и я, подбадриваемый зашкаливающим в крови алкоголем, принялся искать тех, кто подошел бы в качестве жертвы для невинных шалостей. Грузной даме в затянутом до скрипа корсете я распустил завязки, и грудь, прежде поднятая чуть не до подбородка, потянула ее к земле. Стоявший напротив мужчина отпрыгнул от нее, словно та вздулась, готовясь взорваться, и, лишившись всяческой учтивости, нырнул в проходящую мимо компанию. Впрочем, и оттуда ему пришлось бежать: несложным заклинанием я заставил облако тошнотворных запахов укутать их плотным одеялом, хоть и не знал, сделал ситуацию хуже или лучше – от местной знати и без того несло потом, рыбой и невежеством.

Как только мой взгляд зацепился за симпатичное юное существо, порхающее по залу в обрамлении длинных каштановых кудрей, взор заслонило строгое лицо стражника в полной экипировке. Он не был похож на гвардейца или постового – их форму я уже запомнил, – и все же, судя по нашивке в виде солнца, состоял на службе у короля.

– Ваше сиятельство, – обратился мужчина хриплым голосом, склоняя голову. – Его величество приказал отвести вас к виверне.

– Сейчас? – разочарованно протянул я, ставя бокал на стол. – Но я ведь только нашел способ развлечься!

– В это время Ниррити спокойнее всего, – терпеливо пояснил стражник. – И с наименьшей опаской примет нового дрессировщика.

Я несколько удивился, что у виверны столь изысканное имя – обычно им, как и прочим животным, давали нелепые клички вроде Черныш или Искорка, – но не выдал изумления, согласившись, что в начале ночи наша встреча пройдет лучше всего. Если позволить виверне жить в своем ритме, засыпать она будет, когда солнце достигает зенита, а просыпаться вместе с тем, как луна окончательно вступит в свои права, и именно в момент пробуждения она наиболее восприимчива и беззащитна.

Подземелье, бравшее начало в самом сердце замка, оказалось замысловатой паутиной тоннелей, забравшейся в каждый уголок столичного острова. Мы шли по темным лабиринтам так долго, что я потерял счет времени и поворотов и не без удовольствия подумал, что в следующий раз в обитель легендарного зверя мне поможет добраться магия. В такие моменты я любил ее больше обычного, впрочем, и без того питая к ней очевидную слабость. Лишившись ее, я едва ли представлял бы значение.

Один из поворотов, ничем не отличающийся от десятков предыдущих, привел нас к крошечной железной двери, и мне пришлось сложиться вдвое, чтобы втолкнуть тело в комнату.

– Чтобы у нее было меньше путей отхода, – ответил стражник на витающий в воздухе вопрос. – Для организации полетов есть другой ход.

– Разумеется, не менее потайной?

Мужчина хмыкнул, и звук этот разошелся по темноте дрожанием испуганного эха. Я не видел ни единой стены – факел в руке моего спутника тревожно подрагивал, и свет не дотягивался до каких-либо поверхностей. Я уже сложил пальцы в необходимом жесте, как вдруг стражник что-то шепнул, заставив меня замереть.

Желто-зеленые глаза виверны распахнулись, устало уставившись на нежданных гостей. По мере пробуждения по ее телу разливалось легкое свечение: во тьме возникали очертания, вспыхивали ярко-желтые вкрапления, рассыпанные по бокам и спине животного, а из ноздрей валил шквал искр, как будто кто-то старательно стучал камнем о камень в безуспешной попытке развести огонь.

В факелах не было нужды.

Кожа виверны переливалась в созданном ею же свете – бордовая, как выдержанное вино и глаза, что я ежедневно видел в собственном отражении. Ничего в ее поведении не говорило об агрессии, а потому не внушало страха. Но, лишь заслышав ленивый перезвон сдерживавших животное цепей, стражник сделал шаг назад, спиной вжимаясь в стену и заставляя обратить к нему лицо.

– Прячьтесь!

Я не успел спросить, что послужило причиной его испуга, лишь увидел огненную лавину, надвигающуюся со стороны виверны. Слова слетели с губ, руки взмыли в воздух, выставляя барьер, и спустя мгновение меня обдало жаром от волны огня, скользящей по невидимой преграде. Мой спутник шумно выдохнул, испытывая, очевидно, недюжинное облегчение, однако доставлять ему подобное удовольствие не входило в мои планы.

– Что за, забери Краарис твою душу, «прячьтесь»? – разъяренно воскликнул я, стараясь удержаться на ногах. – Куда тут, по-твоему, можно спрятаться?

– Почем мне знать? – испуганно ответил он, стирая капли пота со лба. – Вы же из нас двоих чародей!

– Я могу и снять часть барьера.

Предупреждение стражник воспринял верно, и впредь губы его размыкались только для ответов на мои вопросы.

Покончив с приветственным ритуалом, виверна, разве что не причмокивая, вновь устроилась на своем месте, и свет ее тела стал постепенно затухать. Подождав, пока ее безразличие не станет до конца очевидным, я снял защитное заклинание и сделал несколько шагов к ней.

– Ниррити, значит? – ласково позвал я.

Тяжелые веки виверны угрожающе быстро поднялись, и я, восприняв это как проявление категоричного недоверия, тут же остановился.

– Не злись, красивая. Я тебя не обижу.

Готов поклясться, что, прежде чем отвернуться, животное презрительно фыркнуло.

– Скоро мы вновь увидимся, – убаюкивал ее я. – И я надеюсь на чуть более радушную встречу.

В ответ прозвучало тихое сопение, и я, подав спутнику безмолвный знак открыть дверь, вернулся в сети подземелья. Их влажная прохлада после всепоглощающих объятий огня показалась подарком богов, и несколько минут я молча следовал за стражником, наслаждаясь гнетущей атмосферой туннелей.

– Как давно она перестала подчиняться наездникам? – наконец спросил я.

– С тех пор как унесли ее детенышей, – ответил мужчина, но, ощутив нависший над ним груз ожидания, добавил: – Где-то с начала зимы.

– И что же вы делали, чтобы ее усмирить?

– Чего только не делали! – тяжело вздохнул он. – И голодом морили, и детенышей убить грозились, и кололи-резали ее, и…

– Отчего же просто не залезли к ней в пасть?

Стражник, не ожидавший такой реакции, чуть сбавил шаг. Виверны ревностно охраняют свои владения, раздирая в клочья всех, кто посмеет к ним приблизиться, и применять к одной из них перечисленные методы воспитания виделось мне наихудшей идеей. Особенно учитывая привязанность женских особей к своему потомству.

– И как вы умудрялись летать на ней прежде…

– Так и не летали, – почесал затылок стражник. – Нашли ее беременной уже, полудохлой. Успели только выходить да выкормить.

– Неудивительно, что она так рада вас видеть.

Весь оставшийся путь, который из-за глубоких размышлений прошел на своих двоих, я перебирал в памяти рецепты успокоительных снадобий, отыскивая среди них те, что обладали бы достаточной силой для подавления воли исполинского животного. Ингредиенты для них требовались специфические – например, драконья трава росла лишь на далеком острове Снеодан в компании руин и давно забытых скелетов. Но я знал места и людей, при необходимости способных помочь.

Также в мысленный список попали и составляющие обезболивающего снадобья, которое я по глупости пообещал королю. Не хватало еще, чтобы он возомнил меня своим личным лекарем, что взмахом руки может избавить его от всех болезней.

Мне многое под силу, даже испытал на себе вивернов яд, и все же мысль о подчинении солианскому королю вызывала рой леденящих мурашек, марширующих вдоль позвоночника.

* * *

Глава 4

Проснулся я, очевидно, слишком поздно – тени на каменном полу были совсем короткими. Однако спал глубоко и спокойно и считал глупейшим из поступков без необходимости пренебрегать этой роскошью.

Ярмарку под окном старательно разбирали. Люди бегали с досками и тканями в истеричных попытках закончить к концу дня, а цирк уже почти полностью перебрался на корабль – телеги с многочисленными клетками двигались в сторону городских ворот. В воздухе витал аромат светлых намерений и многообещающих начинаний, и я не сразу понял, что эти нелепые надежды исходят от меня.

В дверь постучали. Не отрываясь от созерцания отвратительно благополучного дня, я разрешил войти. Скрип двери, три тяжелых решительных шага, пауза, хлопок двери о раму – и тишина.

– Простите за визит без предупреждения, – прозвучал тихий голос короля. Его интонации полнились робостью и мягкостью, что, надо заметить, совсем ему не шло.

– Но уже перевалило за полдень, и я не подумал, что вы…

– Обнажен? – уточнил я. Сон в одежде доставлял множество неудобств, и я избегал его даже на самых неприглядных постоялых дворах, если мог найти там чистую простынь. – Разве за дверьми своих покоев я не могу заниматься чем вздумается?

– Я бы не посмел отобрать у вас это право.

– В таком случае вас смущает вид моего тела?

– Нет. Хоть оно и заметно отличается от того, что я прежде о нем слышал. – Король улыбнулся одним уголком губ, прогоняя неожиданно возникшее смущение. Теперь он смотрел с вызовом, будто проверяя, как долго сможет не спускать с меня глаз. – По воле случая я видел множество мужчин, и немногие обладали подобным изяществом. Большинство из них, как и я, за годы войн и тренировок превратились в неуклюжие скалы, которые волны уже не в силах сгладить.

Чтобы продемонстрировать безмятежность и безразличие, наигранное или нет, король сложил руки на груди и прислонился плечом к выступу стены. Сегодня его образ не был таким расслабленным, как в день торжества, хотя рукава свободной серой рубашки и торчали из-под плотного жилета из черной кожи, украшенного ремнями и тиснением в виде солнца с двенадцатью лучами на груди.

Я потянулся к шелковому халату, небрежно кинутому на стул прошлым вечером, и взглянул на короля с укором за испорченное утро.

– Позволите задать вопрос?

– Задавайте хоть каждую минуту, если мое жалование от этого не уменьшится, – фальшиво улыбнулся я.

– Почему вы отказались от служанок?

Я вскинул брови. Ожидал, что он спросит о чем-то личном или по крайней мере относящемуся к делу – например, об усмирении виверны, о том, смогу ли я сделать соответствующее зелье, если невеста его не полюбит, или о том, скольких детей я убил своими руками, – а потому, завязывая пояс, несколько секунд молчал.

– Даже если первое время обращать на них внимание, вскоре они станут не более заметными и живыми, чем картины на стенах, – объяснился я нехотя. – Не люблю, когда портреты смотрят в спину, а стены отращивают уши.

Фабиан, поджав губы, понимающе кивнул. Я продолжал ходить по комнате: заглянул в шкаф, распустил хвост и расчесал волосы, полюбовался свечением камней, что в солнечном свете сверкали на пальцах. Король стоял, наблюдая за мной, как затаившийся охотник за пасущимся олененком.

– Ответный вопрос?

Я резко остановился, окинув собеседника волной непонимания.

– Вы молчите, но будто потому, что не позволяете вопросу соскользнуть с губ, – играючи произнес он. – Прошу, говорите. Кретины из совета могут бояться меня сколько угодно, но знаменитому душегубу страшиться нечего.

– Какое самомнение, – протянул я, и король искренне рассмеялся, отчего его взгляд, однако, не стал менее требовательным. Как бы я ни пытался избежать продолжения разговора, он все еще ждал от меня вопроса. – Собрались на охоту?

Я указал на высокие сапоги, жадно обхватившие его икры, и Фабиан глубоко вздохнул, поняв, что провокация не привела к желаемому результату. Иногда мне казалось, что ему совершенно не было до меня дела – как и до того, за что он собирался мне платить, – но порой его интерес пылал ярче, чем следовало, и он отчаянно пытался узнать меня, прикрываясь внимательным отношением к особенному гостю. Я видел его открытую, светлую улыбку, но чувствовал совсем иное – то, как по коже карабкается липкий взгляд и в воздухе расползается черный туман замыслов, о которых король, вероятно, еще даже не подозревает.

– Нет, но дельце предстоит не менее грязное, – уже с меньшим энтузиазмом произнес он. – Я подожду в коридоре, но прошу поторопиться. Мы нашли место для вашей лаборатории.

* * *

Как я и ожидал, выделенная под опыты комната оказалась спрятана в одном из многочисленных ответвлений подземной сети тоннелей, но далеко уходить не пришлось – мы едва успели спуститься, как уже отыскали нужную дверь. Грязь, которую упомянул Фабиан и которую я счел фигурой речи, означавшей нечто бесчестное, оказалась вполне реальной. Неосторожно переступив порог, король увяз в ней по щиколотку. Помещение по размеру было вдвое меньше моей нынешней спальни, но это к лучшему. Лабораторию в Ателле я ненавидел именно из-за необходимости тратить драгоценные минуты на попытки отыскать ингредиенты на тянущихся к потолку стеллажах.

– Мы находимся прямо под кухней, поэтому не так давно здесь был потоп, – пояснил король, отступая в коридор. – Но неполадки устранены, и если вы сочтете это место подходящим, я пришлю людей разобраться с беспорядком.

Влажная почва забурлила, и облака зловонного пара взмыли в воздух, сначала скопившись в плотный шар, а затем пролетев над нашими головами, чтобы рассеяться в нескольких метрах от ближайшего поворота. Я ступил на ставшую твердой землю и взглянул на Фабиана из-под полуопущенных век, как делал он сам, когда был чем-то недоволен.

– Что ж, – невозмутимо пожал плечами он. – Забыл, что вы так умеете.

– Похоже, ваши представления о силах Верховных весьма скудны.

– Вещи тоже принесете сами?

– А вы хотите заменить мною всех слуг?

Усмехнувшись, Фабиан коротким движением зачесал волосы назад и зашагал по темным коридорам так быстро и бездумно, словно мог отыскать выход с закрытыми глазами. Я предпочел короткий путь и быстро скользнул в портал, едва услышав брошенное на прощание: «Увидимся за ужином».

Наши словесные перепалки забавляли меня ровно до тех пор, пока я не вспоминал, что именно кроется за непостоянством короля. Уверен, дамам он нравился – чередование обольстительной улыбки и холодного взгляда заставляло их думать, что лишь с ними строгий правитель может быть искренним. Но я знал, сколь опасной станет его любовь, когда он по-настоящему ее испытает.

Заветный день неумолимо близился, и я с головой зарылся в безуспешные попытки придумать, как сбить короля с намеченного судьбой курса. Искушение действовать быстро, беспроигрышно и неумолимо пожирало, но я выдерживал его натиск – в основном благодаря высокой вероятности еще большей неудачи. Прежде я не имел дел с обладателями божественной крови, как, впрочем, и не верил в их существование, а потому не мог предсказать реакцию солианского короля. Любое действие, будь то подмешанная в снадобье отрава или наложенное заклинание, могло обернуться преждевременным проявлением сил и приблизить конец всего живого, если совершить его необдуманно.

Холдену стоило поведать мне все, что он успел узнать при дворе переменчивого короля. Даже желая скрыть свои намерения от Гептагона, он знал, что мне не избежать его участи, – в конце концов, я оставался единственным, кто еще не попытал удачи, – и потому обязан был помочь.

Впрочем, удивляться не стоило: почти все Верховные вспоминали о заботе, лишь думая о самих себе, и ни за что не позволили бы другому присвоить свои заслуги. Разница состояла в том, что я не прикрывался показательной добродетелью, отполированной желанием казаться лучшим человеком, чем был на самом деле. Да и разве можно назвать нас людьми? Порой казалось, что сердце мое не билось, занимая место в груди лишь потому, что ждало, пока его кто-нибудь вырвет. Я не знал, что может заставить его очнуться от затянувшегося сна. Вещи, что я творил, ведомый жаждой денег и безразличием к чужим жизням, не вызывали у него никакой реакции. А учитывая все, что было известно о других чародеях, я не был в этом одинок.

И все же я пытался остановить солианского короля, хоть и не знал, делаю это лишь ради себя или нет.

День я провел за бесконечными скачками в пространстве. В путешествиях по миру, коих в моей жизни было немало, я успел побывать почти во всех королевствах. Пожалуй, моя слава забавным образом обошла только жителей Солианских островов, и потому в этих землях не находилось для меня заказов. Во всех прочих я бывал по несколько раз в год, и почти любое из них могло похвастаться определенным набором ценных ингредиентов. Бранхолл – сушеными скорпионами и отборными ядами, Офлен – чудодейственным порошком, получаемым из икры местных рыб, а Кетрингтон – целыми полями полезнейших трав. Ни одна лавка в мире не была способна собрать все необходимые компоненты, потому силы пришлось вычерпать до дна, и я едва сумел вернуться в Тэлфорд, избежав полного – и весьма унизительного – истощения магии.

Спустившись в подземелье, я обнаружил, что лабораторию привели в приличный вид: несколько стеллажей, длинный высокий стол, множество колб, ступок и даже крошечные бутылочки с пробками для готовых снадобий – в них я видел особое очарование. На стенах появились крупные грубоватые канделябры и подставки для факелов, если возникнет необходимость в более интенсивном источнике света. Разложив все приобретенное по местам – моя система хранения была отработана и выверена до мелочей, – я окинул комнату взглядом. Несмотря на то, что в ней появилась мебель, она все еще выглядела до безобразия пустой и бездушной. Я не ценил людские души по большей мере потому, что знал: у богачей они неизбежно гнили из-за жадности, а у бедняков – из-за зависти. Но места, лишенные свойственной лишь им атмосферы, никогда не бывали мне милы. Я приметил, где пустота особенно бросалась в глаза, и, собрав оставшиеся крупицы силы, расставил недостающие предметы: бутылки вина, свечи, книги и свитки, а также небрежно разбросанные нити золота и серебра. Металлы чудно смотрятся среди древностей и затхлости.

Кьяра, будучи одним из наставников, от которых невозможно скрыться, многократно упрекала меня в злоупотреблении бытовой магией. «Ею промышляют лишь глупцы и бездарности, – твердила она. – Неужто ты считаешь себя одним из них?» Однако ее провокации никогда не производили того эффекта, которого она так страстно добивалась. Я ни на мгновение не прекращал пользоваться тем, чем меня наградили усилия и пережитые страдания. Кьяру не беспокоило то, каким образом чародеям доставалась сила, – ее ученические времена давно перестали казаться реальными, безнадежно растворившись в мириадах воспоминаний, – а потому она не испытывала ни капли уважения к тем, кто пытался заполнить возникшую в душе дыру.

Смутные воспоминания о детстве, проведенном в стенах Ателлы, комом встали в горле, и я мучительно прокашлялся, прогоняя их.

Принявшись за составление снадобья, я почувствовал, как тьма прошлого постепенно высвобождает меня из объятий. Зельеварение всегда отвлекало от нежелательных мыслей. Средство от головной боли, которое я пообещал королю, было одним из простейших – его готовили даже лекари, заметно менее образованные, чем чародеи, – но я несколько изменил его формулу. Теория состояла в том, что головные боли солианского правителя не были следствием духоты, солнечного удара или чрезмерного увлечения вином, а происходили из куда более интересного источника – крупиц божественных сил. Свидетельства о потомках богов были редкими и, как мне кажется, преувеличенными, ибо всегда основывались на поверхностных представлениях о природе того или иного бога. Дальним родственникам Редрами приписывали фантастическое владение оружием, светящимся праведным огнем, Ороса – чарующий голос, заставляющий следовать их воле, Нетрикс – управление стихией воды, и прочие небылицы. Хоть я и не знал, к чьему роду принадлежал нынешний король Тэлфорда, но, какой бы силой ни обладал, он определенно подавлял ее.

Заклинаний, что я мог бы наложить на созданное снадобье, было два: для углубления сна божественных способностей или для их полного, взрывного пробуждения. Второй вариант манил, позволяя ускорить раскрытие мучившей меня тайны, однако первый давал не только возможность подумать над наилучшим методом борьбы с королем, но и вероятность завоевать его доверие. Проникнув в ближайший круг, куда он без малейших раздумий меня впускал, я обнаружу слабое место, удар по которому он не сумеет перенести.

Сверху послышался девятикратный звон колокола, и я, спрятав бутылек в карман брюк – на этот раз я учел солианскую погоду и ограничился лишь ими и приталенной бордовой рубашкой, – направился к выходу из подземелья. Король начинал ужинать ровно в девять.

Прибыв в столовую, я обнаружил ее удручающе пустующей. Еще мгновение, и я бы счел это глупой насмешкой, которая обернется не в пользу того, кто решил ее провернуть. Однако следом в нос ударила зловонная волна, что могла принадлежать лишь человеку, весь день проходившему в груде многослойных гвардейских доспехов, а секунду спустя образ дополнил тяжелый, грубый голос.

– Король принял решение провести сегодняшний вечер по-особенному, – прогремел он. – Позвольте отвести вас к нему, ваше сиятельство.

Я кивнул, с удивлением отметив, что стражник не принялся хватать меня за руки, как приговоренного к казни преступника. По крайней мере, у всех прочих это намерение либо выливалось в действие, либо отчетливо читалось в выражении лица.

Мы поднялись на третий этаж и, повернув в правое крыло, остановились около двери, ничуть не отличавшейся от остальных. Гвардеец приоткрыл ее, коротко поклонился и едва ли не бегом отправился к лестнице. Я мог поклясться, что видел, как тряслись его колени.

Покои короля оказались более просторными, чем мои, но мебель в них стояла та же, если не считать узкого книжного шкафа, покрытого толстым слоем пыли. Из интерьера выбивался лишь расположенный посреди комнаты круглый обеденный стол, предназначенный в лучшем случае для троих человек. На скатерти поблескивали два набора столовых приборов. За спиной короля, опираясь на колонну кровати, неподвижно стояла его изящная новообретенная тень, сверкающая золотыми узорами на лице.

– Можешь идти, Вивиан, – обратился к наемнице солианский правитель.

– Уверены? – усмехнулась она, с вызовом глядя мне в глаза. – Если кого и стоит бояться, то…

– Можешь идти.

Пожав плечами, Вив упорхнула из комнаты, по пути намеренно задев пальцами тыльную сторону моей ладони, из-за чего я непроизвольно вздрогнул.

– Как и всегда, – хмыкнул я, пытаясь скрыть реакцию. – Подозревающая.

– В этом и заключается ее работа. Присаживайтесь, Эгельдор.

Пока я устраивался за столом, укладывая салфетку на колени – отвратительное правило знати, ведущей себя как младенцы, – король услужливо наполнил мой бокал, лишь затем обслужив себя.

– Слышал, вы большой любитель вина, – произнес он, прорезая тишину чуть хриплым голосом. – Советую попробовать это. Выращено на юге Тэлфорда, в виноградниках, что мой дед засаживал лично.

– Тот самый, что был неприятным человеком?

– Но отличным виноделом.

Я поднес к носу бокал, полный янтарной жидкости, и наполнил легкие ее ароматом. Терпкий, вяжущий, искрящийся нотками абрикоса и печеного яблока. Кислота вкуса смягчалась оттенками меда и бисквита.

– Выдерживали с косточками и кожурой в глиняных сосудах? – уточнил я, покручивая бокал и направляя его на свет закатного солнца. – Слышал о такой технологии, но пробовать приходилось лишь однажды. Признаться честно, тот день я вспоминаю без удовольствия.

– Надеюсь, этот вечер произведет на вас лучшее впечатление.

Стол накрыли за минуты до моего появления, от некоторых угощений все еще шел пар. Все они представляли собой закуски, предшествующие основному блюду, и я переложил несколько рулетиков из овощей с молодым сыром на свою тарелку, попутно оглядывая обитель короля.

– Если вас интересует, почему я выбрал для ужина именно это место, то я решил, что это будет справедливо, – завел беседу король. – Раз уж я побывал в вашей спальне, стоило отплатить вам тем же.

– Тогда почему на вас столько одежды?

Он усмехнулся, чуть тряхнув головой, и несколько серебристых прядей упали на его лицо, скрывая взгляд, в котором я тщетно пытался что-либо разглядеть. Король невозмутимо наслаждался яствами, изредка поглядывая в сторону окна: закатное солнце, как и всегда, вырисовывало на небе чарующей красоты сюжеты. То, как легко он включался в разговор и следом тут же терял интерес, настораживало. Мне доводилось встречать толстосумов, внимание которых удерживать получалось лишь с помощью фокусов и похабных шуток, но Фабиан не был похож ни на одного из них. Я молчал, ожидая ответной колкости, но, опустошив бокал, сам нарушил затянувшуюся паузу.

– Я придумал ответный вопрос. Позволите?

– У вас удивительно дрянная реакция, – заметил король, прищурившись. – Воин из вас вышел бы никудышный.

– Именно поэтому я привык сражаться иначе, – ничуть не смутился я, наполняя бокалы. – Так позволите?

Фабиан думал над ответом неприлично долго, и я видел, как пляшут искры на дне его усталых глаз. Казалось, все в родном замке ему настолько наскучило, что в этой жизни он был счастлив моему прибытию – надеялся, что хоть кто-то сумеет ему возразить. Бояться его не было причин, и ничего в его поведении или чертах характера не указывало на тирана – по крайней мере без знаний о будущем, которых никто, помимо меня, не имел. И все же подданные испытывали искренний, неподдельный ужас лишь от мысли, что могли сделать что-то неугодное королю.

– Разумеется.

– Почему при дворе нет должности личного советника? – поинтересовался я, отправляя в рот несколько искрящихся рубиновым светом зерен граната. – Прежде я не встречал королей, что полагались лишь на себя. Советники, как правило, образованны и мудры, а в случае ошибки могут взять на себя часть вины, чтобы оправдать вас перед народом. Не иметь подобного человека неразумно.

– Не согласен, – отрезал он. Из его уст эти слова приобретали особенный вес. – Я способен самостоятельно отвечать за свои действия и их последствия. К тому же, как ни прискорбно признавать, в моих землях нет достойного человека для этой роли.

– Намерены ли вы рано или поздно отыскать его?

– Вероятно, уже отыскал.

Я скривился.

– Оговоренные условия не предусматривали помощи в управлении островами, – возразил я. – Лишь с виверной, обезумевшей после разлуки с потомством.

Король горделиво улыбнулся, как будто я, глупый и наивный, ожидаемо клюнул на его приманку. Он схватил с тарелки девять зерен граната. Их количество ничуть не заинтересовало бы меня, если бы он не отправлял их в рот по одной, испытывая мое терпение, и без того бывшее на пределе.

– Признаться честно, мне плевать на Ниррити, – беззаботно пожал плечами он. – Будет чудесно, если вы сумеете с ней справиться, но вырастить детенышей покладистыми куда легче, чем переубедить оскорбленную мать. Истинное намерение я скрыл под тонким слоем чернил.

– Мне вернуться за посланием, чтобы разглядеть его самому, или вы изволите объяснить?

– Разве не должны вы считать его без всяких слов?

Мои зубы едва не заскрипели от силы, с которой я сжимал челюсти, но, осушив очередной бокал, я натянул учтивую улыбку.

– Действую в ваших же интересах, – пояснил я. – Обычно людям не нравится, когда я лезу в их головы.

Король хмыкнул, будто это чувство было ему чуждо. От продолжения беседы нас отвлекли раскрывшиеся двери: слуги замелькали перед глазами, унося едва тронутые блюда и заменяя их новыми. Привычные для островов морепродукты здесь готовили множеством любопытных способов, чтобы знати не надоел знакомый вкус, но их разнообразие ничуть не интересовало главного представителя привередливых богачей – взгляд короля зацепился за блюдо из жареных в ароматном масле гребешков, и он, как голодное животное, едва не зашелся слюной.

Слуга принес три бутылки вина, на вид ничем друг от друга не отличающихся, и Фабиан, вновь с легкостью переключив внимание, со знанием дела рассказал мне о преимуществах того или иного сорта винограда и о том, с какой едой они лучше всего сочетаются. В результате он отказался от необходимости выбирать и приказал оставить все три, увеличив число бокалов на столе, чтобы я мог не только попробовать благородные напитки, но и сравнить их.

– Как по мне, к гребешкам лучше всего подходит это, – поделился мнением король, покручивая в руках бокал с полупрозрачным зелено-желтым вином, обладающим сильным цитрусовым ароматом. – Это блюдо – одно из моих любимых, но после него я всегда мучаюсь от чудовищной сыпи.

– Полагаю, избавить вас от этого неприятного симптома – еще одна из моих таинственных обязанностей?

– Если будете так добры, – кивнул он, после чего отправил в рот один из гребешков и с наслаждением прикрыл глаза. – Хоть я и не слышал, чтобы кто-то описывал вас этим словом.

– Поверьте, Фабиан, – я произнес его имя едва ли не по буквам, все еще с нежеланием привыкая к его звуку, – все, что вы обо мне слышали, – беспощадное преуменьшение. Особенно учитывая, что до недавних пор я никогда не бывал в ваших землях.

– И что же говорят там, где имели честь лицезреть необычного Верховного?

Казалось, король надеялся, что я поведаю ему о своих злодеяниях – расскажу заготовленную историю, лишающую смертных сна и спокойствия, и это предвкушение увлекало его. Лед его глаз будто таял под натиском пылающего интереса.

– Что угодно, но это никогда не касается чужих невест, – загадочно вздохнул я. – Вашей причиной обратиться к Гептагону стали опасения по поводу предстоящего брака?

Фабиан мгновенно помрачнел, и взгляд его потух, словно никогда прежде не зажигался. Он одним глотком опустошил бокал, а затем уставился на столь же безликое небо, ставшее однородно лиловым, как только солнце окончательно скрылось за городскими стенами. Мне хотелось схватить его за плечи и потрясти, чтобы он признался в горячих чувствах к невесте и не тратил время, которого у меня не было. Гнев вскипал, заставляя кровь приливать к лицу. Я почувствовал, как щеки покрываются румянцем. Пара движений пальцами – и холодный ветерок, взявшийся из ниоткуда, охладил мой пыл.

– Стал бы я тревожить Верховных, чтобы обольстить женщину?

– Тем не менее я в двух шагах от вашей постели, а вы все еще одеты лишь из-за упрямства, не давшего вам в полной мере выполнить свои же условия.

Взгляд короля прожигал во мне дыру, но полнился чувствами, отличными от моих. В нем плескались раздражение и нетерпимость, которые в отношении меня он, вероятно, зачастую сдерживал. Коснувшись салфеткой уголков губ, король бросил ее прямиком в тарелку, после чего встал с места и подошел к окну, принявшись настойчиво разглядывать выученный наизусть вид.

– Вам пора.

Каждое, даже самое мелкое, движение короля кричало о том, что он мечтал поскорее от меня избавиться, а потому, когда его приказ прорезал тишину, я уже вытаскивал из кармана бутылек со снадобьем.

– Если решитесь, примите это с утра.

– Зовете меня трусом? – без эмоций произнес король, не оборачиваясь.

– Доверяя мне свое здоровье, вы подвергаете себя небывалой опасности.

– Всякое начинание – риск, Эгельдор, – возразил он. – Я бы не покорил острова, если бы не умел просчитывать варианты развития событий.

Я взглянул на спину собеседника – широкую, спрятанную под легкой тканью, подвижную от глубокого дыхания – и возжелал вонзить в нее нож, ясно представляя, как плавно лезвие прорезает плоть, ставшую твердой и неподатливой за годы воинской славы.

– Спасибо за ужин, Фабиан.

Двери за спиной распахнулись. Стоящая в коридоре стража чуть погремела доспехами, но быстро пришла в себя, стараясь не выдать испуг. Встретив Вивиан, возвращавшуюся с кухни – крошки вокруг рта выразительно на это намекали, – я бросил на нее тяжелый взгляд.

– Ты права, – произнес я, завидев, как ее пухлые губы растягиваются в самодовольной улыбке. – Он невыносим.

Путь до моих покоев был коротким и все же показался наполненным чудовищно раздражающими мелочами. Смешок стражника за спиной, скрип ремней на одежде Вив, ветер, завывающий между неплотно уложенными камнями, – каждая мелочь выводила из себя, заставляя пальцы до боли сжиматься в кулаки. Я успел позабыть, что выманить мой гнев так просто. Многие десятилетия он спал в самой темной комнате сознания, вытесненный благоговением, что люди испытывали при упоминании Верховных, и их беспрекословным повиновением моей воле. Король Солианских островов, однако, испытывал меня. Его вежливость и щедрость оставались лишь звуками, слетающими с губ, и буквами, выведенными на бумаге, заставляя слова расходиться с делом.

Я подошел к хорошо знакомой двери, но не стал открывать ее – вместо этого шагнул через портал в таверну, вопреки возражениям Кьяры возведенную на окраине Ателлы. Чужаки, приехавшие, чтобы просить чародеев о помощи, находили там горячую еду, ученики школы – подработку, пока не имели права публично пользоваться магией, а я знал, что если захочу вновь сломать кому-нибудь нос, то найду за одним из столов того, кто неоднократно, хоть и без удовольствия, становился моей мишенью.

Отыскать в толпе короткие светлые волосы Холдена не составило труда: как и всегда, они были окружены множеством длинных локонов. Девушки из близлежащего Кетрингтона часто заглядывали в заведение, чтобы добиться заветного знакомства.

– И сложно было справиться с той… сущностью?

– Вы не поверите, миледи, – нарочито вежливо прошептал он, заставляя девушек приблизиться. – Но она сама забралась в мой сосуд.

Я не слышал начала разговора, однако миловидные лица его собеседниц приобрели столь похотливые выражения, что я поморщился, не желая представлять, аллюзией на какие сексуальные утехи могла быть эта фраза.

Завидев мой пышущий яростью лик, Холден вылил на девушек содержимое пинты в попытках встать с места.

– Что на этот раз? – измученно выдавил он. – Я не брал твоих снадобий!

– Ты…

Впрочем, мне нечего было ответить – в этом мире он не делал того, в чем я так отчаянно желал его обвинить, – но и пережить эту эмоцию самостоятельно я оказался не в силах. Новое тело было слабее, чем то, с каким я родился и в каком вырос, а потому я старательно избегал драк. Но низменное желание столкнуть костяшки с чьим-нибудь лицом все равно порой вспыхивало в венах, с бешеной скоростью растекаясь по телу.

Я испытал истинное наслаждение, когда из носа Холдена упало несколько алых капель, а его взгляд окрасился разрушительным чувством, подобным моему. Губы непроизвольно растянулись в улыбке. Чародей бросился на меня с рыком, но я без труда увернулся; эль лишил его остатков ловкости, что еще можно было отыскать на трезвую голову. Лишь Холден был настолько прост и груб, чтобы продолжать драку на кулаках, когда под кожей искрится магия Верховного. И лишь я настолько нуждался в боли, чужой или собственной, чтобы привести себя в чувство. Лишь эти прикосновения мог вытерпеть.

Азарт сражения подогревали посетители таверны, хоть их невежество и манило меня обратить силу против них.

– За белобрысого!

– Так они оба…

– Ну тогда за длинного!

– По росту или по волосам?

– Ставлю ползолотого!

Холден тщетно пытался поймать меня, но я бесконечно уворачивался, выматывая громоздкое тело. Как только его дыхание стало частым и прерывистым, я направил кулак ему в живот, и чародей упал на колени, закашлявшись. Упоение от открывшегося вида переполняло душу, заставляя тьму в ней волноваться, грозя перелиться через край. Я гулко сглотнул и, взяв соперника за волосы, наклонился к его уху.

– Снова проиграл, – поддразнивал я, вдыхая стальные нотки крови, украшавшей его лицо. – И кому!

– Что тебе нужно, Эгельдор? – устало взмолился чародей. – Я надеялся, что мы не увидимся, пока солианский король не перестанет нуждаться в твоих услугах.

– Чтобы ты лучше выполнял свою работу.

Я резко отпустил его и, взглянув на недавно окружавших Холдена девушек, приветственно им поклонился. Кто-то из них пронзительно захохотал, а едва способный на связные предложения голос из-за спины торжествующе воскликнул: «Ха-а-а, выиграл!»

Холден не поднимался с колен, удивительным образом сдержав всплеск непонимания, очевидно возникшего после моего упрека. Однако открыв портал в покои на островах, я ощутил, как по спине, подобно змее, ползет холод предчувствия. Тело само шагнуло вправо, спасаясь от невидимой опасности. В мгновениях от левой руки пролетела сверкающая стрела: сгусток огненной магии добрался до замка династии Миррин, оставив на месте письменного стола пепелище и несколько жалких щепок. Я обернулся и, лишь на секунду задержавшись в таверне, пожал плечами.

– Нечестно играешь, обиженный.

– Беру пример с тебя, – проворчал Холден вслед.

* * *

Глава 5

Лето на Солианских островах казалось беспощадным, но мольбы земледельцев, ежеминутно плачущих над погибающим под солнцем урожаем, все же добрались до слуха небожителей. Власть над природными явлениями не приписывали какому-то конкретному богу – считалось, что нечто столь простое и естественное под силу любому из них, – но в это время года люди забывали о том, что существовал хоть кто-то помимо добряка Миохра. Разумеется, если по воле королей и Редрами их родные не погибали на поле боя.

Дожди не прекращались ни ночью, ни днем, и плотная завеса не позволяла разглядеть ничего дальше вытянутой руки. В замке было настолько влажно, что даже стены покрывались испариной, заставляя несчастных слуг не выпускать из рук тряпки, а воздух в подземелье делался столь тяжелым, что исправить это могла лишь магия. Это сыграло мне на руку: на протяжении двух недель почти никто не спускался в темные тоннели, а осмелившиеся все же были не настолько храбры, чтобы мешать моей работе.

Я наведывался к виверне дважды в день, в периоды ее наименьшей и наибольшей активности, но приемы раз за разом не становились теплее. Попытки испепелить – этап отношений, который мы давно прошли, – превратились в проявления неутолимого голода и жажды мести. Я тысячу раз демонстрировал, что не трогал ее потомство, и дважды она даже вдыхала мой запах, чтобы убедиться в этом, но все проблески сознания с ее стороны рано или поздно кончались пастью, клацающей в сантиметре над моей головой.

Привычная магия, даже исходящая от Верховного, не имела на виверн никакого воздействия. Эти существа населяли мир задолго до появления людей, появившись, если верить исследователям, едва ли не раньше драконов. И хоть их осталось не так много, они все еще были заметно сильнее всех людских изобретений, а вымирание и истребление драконов пережили без особого труда. Для того чтобы пробить их толстую шкуру, недостаточно силы луков, копий и арбалетов, а для подчинения их сложноустроенного разума не хватало заклинаний, которым учили в чародейских школах.

К счастью, я давно перестал быть учеником.

В очередной раз вернувшись в лабораторию, спрятанную от чужих глаз в подвале Ателлы, я глубоко вдохнул. Холодный воздух, свободно гуляющий по ее просторам, показался мне долгожданным глотком свежести, пусть и изобиловал плесневелыми оттенками. Ощущение необъяснимого счастья быстро разрушил резкий удар по порядку, который я тщательно хранил: книги на полках оказались переставлены, травы – перемешаны, а несколько колб – разбиты. Я внимательно оглядел комнату, не понимая, зачем было обращаться с ней столь безжалостно. Если кто-то пытался найти в ней нечто спрятанное, то наивно было полагать, что я оставлю ценные вещи на видном месте. Впрочем, вероятно, кто-то захотел пополнить запасы зелий, но оказался слишком неумел, чтобы сделать это как следует, – и этим кем-то мог быть любой из чародеев, находившихся этажами выше.

Я направился к дальнему, самому темному углу лаборатории. Там, в стене, за запечатанным магией камнем хранились записи, которые не должны были попасть в руки случайных гостей или временных хозяев этой комнаты. Некоторые из них Кьяра вручила мне лично, зная, как трепетно я отношусь к разного рода редкостям и ценным документам; некоторые я отыскал сам, скитаясь по миру как до становления одним из Верховных, так и после, принимая сведения взамен золота в качестве оплаты. Невзрачная стопка бумаг, пожелтевших и хрупких от времени, содержала различного рода информацию: способы убийства Верховных, варианты жесточайших магических пыток, которым можно подвергнуть человека, заклинание Вуарре, чудом всплывшее в моей памяти в другом мире… и сведения о подчинении воли виверны.

Лист казался пустым: в целях безопасности на каждый из них я накладывал чары, не позволяющие видеть следы чернил. Но, коснувшись его, я или любой другой Верховный ощущал, как содержимое впитывается в кожу, направляясь прямиком к разуму. К несчастью, силы шестерых из нас были неравны, и даже если бы я сумел защитить тайны записей от Тристрама или Томико, то до уровня Кьяры дотянуть не смог бы. Впрочем, она не имела права проникать в мою голову, а потому не нашла бы то, что я прячу, без уверенности в том, где следует искать.

В воображение проник образ капающей с руки крови. Казалось, будто я провел по ладони лезвием, затем сжал ее в кулак, чтобы усилить поток, и держал руку вытянутой перед собой, несмотря на возникшую дрожь. Прямо под окровавленной ладонью расположилась виверна, распахнувшая пасть и с жадностью и упоением наполняющая желудок вязкой железистой жидкостью. Я с нетерпением вглядывался, ожидая, что перед глазами пронесутся текст заклинания, череда сложных приготовлений и выматывающий ритуал, чтобы привязать виверну, заставив ее считать меня хозяином, но образ рассеялся, а каменная стена напротив не сулила ничего, кроме грядущей насмешки над чародеем, бездумно в нее уставившимся.

– И все? – разочарованно выпалил я.

– Мне стоило привести весь Гептагон?

Я беззвучно выругался, подавив инстинктивное желание вздрогнуть. Лорелеи, и без того невесомой и воздушной, будто подсвеченное солнцем облако тумана, часто не было там, где лицезрели ее лик. Мастерица иллюзий в совершенстве овладела способностью пребывать в нескольких местах одновременно. Отличить ее телесное воплощение от проекции удавалось не всегда – звук ее шагов в обоих случаях был почти неслышен, – и лишь прикоснувшись, а делать это смели немногие, можно было подтвердить свои догадки.

Я не спеша запечатал тайник, вернув заветный лист на место, и отправился к книжному шкафу, в котором возжелал немедленно навести порядок.

– Что вы тут устроили? – причитал я, разглядывая корешки. – Неужто успели истощить мои запасы?

– Ты не оставил нам ни капли зелья для Посвящения, хотя должен был сделать его задолго до отъезда. Я устала напоминать, – с укором произнесла Лорелея. – Больше оттягивать нельзя. У нас появились новые ученики.

Дыхание сперло, и я гулко сглотнул.

– Много?

– Двенадцать.

– Двенадцать? – переспросил я, закашлявшись не то от удивления, не то от витавшей в воздухе пыли. – Вы что, лишили деревню целого поколения?

– Близ Кетрингтона есть дом на отшибе. Их нашли там запертых, голодных, еле живых… – В голосе Лорелеи слышалась жалость. Однако она знала, через что придется пройти этим детям, и все равно обрекала их на это, так что подобные чувства должны быть ей чужды. – Отец ушел на охоту и не вернулся.

– Даже если сейчас вы мните себя спасителями, позже они…

– Они не вспомнят, Эгельдор.

– На их месте я предпочел бы не забывать.

Чародейка опустила взгляд, но не потому, что стыдилась принимаемых Гептагоном решений, а лишь чтобы изобразить поражение, призванное закончить обсуждение. Любой спор с моим участием неизбежно затягивался до рассвета. Около полувека назад Гептагон – на одном из тех советов, что я намеренно пропустил, – внес в устав школы новый пункт: «Прошедшие Посвящение да получат силу, не отягощенную болью потерь и страданий, да будут их души счастливы и свободны». Более отвратительного проявления самолюбия нельзя было и придумать: совет подвергал детей такому, через что был способен пройти не каждый взрослый, а затем забирал у них возможность помнить, чем они заслужили свои силы. Ученики считали, что дар им вручили боги, а учителя – их безгрешные посланники. Однако я помнил каждое мгновение своих мучений и ни за что не позволил бы кому-то отобрать их у меня.

– Глава недовольна, что ты отчитался лишь раз.

Я открыл портал, ведущий в тэлфордскую лабораторию, и напоследок оглянулся на Лорелею. Она была неподвижна, но образ дрогнул, словно связь с телом на мгновение ослабла.

– Мало того что она не сочла этот разговор достаточно важным, чтобы явиться самой, даже ты не соизволила притащить в подземелье свое чудесное тельце, – раздраженно процедил я, и руки чародейки начали лихорадочно поправлять юбки, словно она пыталась скрыть свои очертания от моего взгляда. – В следующий раз не утруждайтесь. Я сообщу, когда что-нибудь отыщу.

– Но, Эгельдор…

Ее слова потонули в треске стягивающихся краев пространственного разлома.

* * *

Ателла, 678 год от Седьмого Вознесения

Чародейская школа была странным местом. Я радовался тому, что меня вытащили из болот Офлена, где я едва не сгинул с голода, но прижиться в этой каменной громадине оказалось непросто. Ученики моего возраста, как оказалось, уже умели бегло читать, тогда как я видел буквы только на вывесках всевозможных лавок и уж точно не знал, как складывать их в слова на бумаге. Я снова был белой вороной, но отныне не умником среди неучей, а наоборот.

В первую же ночь я попытался сбежать. Во вторую ограбил какого-то ученика постарше, который спал в соседней комнате, потому что проснулся от боли в животе и по привычке списал ее на голод. А в третью впервые задумался о том, чтобы остаться.

Компания из нескольких учеников – они были чуть старше, но к учебе приступили в этом же году, на пару месяцев раньше, – приняла меня под крыло. Объяснили, каким учителям лучше беспрекословно подчиняться, а у каких можно похулиганить, понадеявшись на их благосклонность. Рассказали, где находятся кабинеты, – приходилось запоминать, какой по счету от лестницы была та или иная дверь, чтобы не выдать то, насколько плох я в грамоте. Я не мог поверить своему счастью: у меня появились друзья, это ли не чудо? Прежде меня обходили стороной: боялись болезней, что я, как уличная крыса, мог переносить, и стыдили за то, что матушка не наградила меня красотой. Даже ребенком я был людям не мил, и вдруг – друзья.

Мне следовало заподозрить, что что-то не так.

– На зельеварении бывает интересно, – подбодрил Холден, заметив, как я замялся перед входом в кабинет. – Можно что-нибудь взорвать!

Я кивнул, уже смелее переступая через порог.

– И читать там нечего, – буркнул он за моей спиной.

Я едва набрался сил, чтобы не оцепенеть, и занял место за столом у дальней стены. Конечно, он знал о моей слабости. Нужно быть слепым, чтобы не заметить.

Его приятели дружно загоготали.

Холден был лидером этой скромной группы и определенно желал большего. Все усилия он направлял на то, чтобы поставить себя выше прочих, и со временем это все больше бросалось в глаза: мелкие упреки других в том, в чем он хорош, постоянные насмешки, громкие речи и заразительный смех. Он собирал людей вокруг себя сознательно, но делал вид, будто это происходит естественно – их просто притягивает его сила, мощь которой не ставилась под сомнение. Когда-нибудь все откроют глаза и поймут, что жилистые ноги Холдена болтаются на их плечах.

Но мое время еще не наступило. Тогда я все еще был слеп.

Преподаватель степенно и старательно объяснял нам порядок действий – травинка за травинкой, корешок за корешком. Занятие меня увлекло. В Офлене я иногда ночевал у дома лекаря и часто засматривался, как он создает снадобья. Что-то в словах Верховного казалось смутно знакомым, что-то я уже определенно слышал, а чему-то учился, открывая в себе прежде незнакомую жажду знаний. К концу занятия, когда преподаватель принялся оценивать результаты учеников, я не мог бороться с воодушевлением, испытываемым при взгляде на получившееся зелье. Казалось, вот оно, никакой грамоты и слов, только ловкость рук – то, что нужно! И учитель разделял мой восторг.

– А вы умел, юноша! – прогрохотал он, придерживая внушительный живот. – И правда новичок?

Я смущенно потупил взгляд.

– Учись, Холден! – Верховный прозвучал строго, словно устал повторять одно и то же. – Даже новенькие тебя обходят.

Все в классе захохотали, кто-то толкнул меня в плечо в знак одобрения, но я смотрел лишь на нового друга, и тот был совсем не рад сравнению. Наверное, даже счел его оскорблением. Разве тот, кто не мог даже прочесть название трав в рецепте зелья, смел быть лучше него? Смел ставить под сомнение его превосходство? Я не хотел этого, но от меня это и не зависело.

После занятия Холден сделал вид, что ничего не произошло, и общался со мной как обычно, пусть другие ребята и посматривали на меня с несвойственным им прищуром. Я ощущал нечто странное, угрозу, исходящую от вечно улыбающихся голубых глаз, и весь день избегал Холдена, ссылаясь то на расстройство живота, то на желание позаниматься, однако ближе к ночи он все же меня нашел – перехватил по пути из умывальни к общей спальне.

– Эгельдор, подожди, – окликнул он меня, будто не поджидал за углом. Я увидел его еще на подходе к умывальне и потому нарочно там задержался. – Ты чего, прятался от меня?

– Нет, – твердо ответил я. – А что?

– Хотел поговорить.

– Говори.

Холден вскинул брови. Верно, не ожидал такой реакции от мальчишки, что поначалу едва складывал слова в предложения, но я был не так прост, как заставлял всех думать. Так уж вышло, что обычно люди меня отталкивали – понадобилось чуток притвориться невинной овечкой, чтобы проникнуть в чей-то круг. Но раз уж и это перестало работать так скоро, видно, следовало вернуться к более привычной манере. Быть ненавидимым за то, что остаешься самим собой, не так обидно, как когда прилагаешь усилия для обратного.

Холден, видно, тоже бросил сдерживаться.

– Еще раз выкинешь что-то подобное, и вся школа будет думать, что у тебя какая-нибудь дурная болячка, понял? – Он почти шипел, приблизившись ко мне вплотную. – Тебя вышвырнут, чтобы всех не заразил.

– Попробуй лучше учиться, обиженный, тогда учителя и тебя заметят.

Холден со свистом втянул воздух, но не нашел слов достаточно едких, чтобы перекрыть мои, и врезал мне так сильно, что я рухнул на пол и съежился от звона в ушах.

– Не смей так говорить с тем, кто по праву рождения выше! – прошептал он, пиная меня в живот. – И обращайся ко мне «ваше благородие»!

Я едва успевал хватать ртом воздух, но зачем-то выдал в ответ:

– А ты ко мне – «ваше сиятельство».

Холден рассмеялся низко, злорадно, будто ждал, что я попытаюсь солгать о своем происхождении, и получил то, чего желал.

– Ну конечно! – Еще раз пнул, выбив из легких весь воздух. – Мы еще посмотрим…

В коридоре послышались тяжелые шаги, явно принадлежавшие кому-то из старших, и Холден мгновенно скрылся за углом, оставив меня лежать на холодном камне. Когда госпожа Томико подняла меня на ноги и спросила, кто со мной это сделал, я не ответил. Не потому что не хотел выдавать Холдена – скорее был слишком занят мыслями о том, как однажды ему отомщу. К тому же… это моя первая драка с чародеем! Будущим, правда, но кто знает – может, когда он станет известным, за историю об ущемленном самолюбии мне неплохо заплатят? Такие сведения в цене у лазутчиков вроде тех, для кого в Офлене я воровал письма. Впрочем, если доживу, наверняка и не вспомню об этом мелком задире.

В Ателле слишком сильно чувство общности: дети вместе едят, спят, учатся, даже мысли в их головы закладываются одни и те же, и оттого они становятся похожими на стадо. Да и Верховные сидят в здании школы веками, объединяя силы для обучения студентов, хотя мне казалось, что их задницам так просто теплее и безопаснее.

Быть одиночкой – значит отделять себя от всех. Но все иначе, когда люди ограждаются от тебя сами.

Глава 6

Порой мы виделись с королем беспрестанно, по несчастливой случайности встречаясь в разных уголках замка и города, но иногда он исчезал, и я не находил его даже при желании это сделать. Впрочем, он всегда о себе напоминал: каждый раз, стоило покинуть покои через дверь – так, чтобы это заметили слуги и стража, – на письменном столе, который молча заменили после инцидента с Холденом, возникала бутылка вина. Чаще – янтарного, впечатлившего меня за ужином в королевских покоях, изредка – других, но обязательно с запиской, советующей подходящие к ним блюда. В основном в них упоминались многочисленные яства из ненавистной мне рыбы, а потому я, как истинно неблагодарный гость, их игнорировал.

Создавалось впечатление, что король попросту не желал меня видеть – что странно, учитывая размер моего жалования, – и я задумался, не сделал ли своим зельем его боли еще хуже. Впрочем, сомнения развеял запыхавшийся стражник, ворвавшийся в мои покои с таким свистом, словно был стрелой, выпущенной из лука.

– Господин! – едва дышал он. – Прошу, как можно скорее проследуйте за мной к причалу!

– Меня отправляют домой? – усмехнулся я.

Стражник побелел, посчитав, что я всерьез допустил возможность такого обращения с Верховным.

– Нет-нет-нет! – запричитал он. – Прошу, поспешим, иначе эта кудрявая мелочь оттяпает мне причиндалы!

– О, это она может.

– Господин!

– Что ж, разнообразия ради можно и поспешить.

Дождь, к счастью, прекратился, но размытые дороги не способствовали скорому прибытию к нужному месту. Ветер был влажен и тяжел, отчего на кожу будто бы липло все, что обычно пролетало мимо незамеченным, – пыль, запахи, заботы простого люда.

Стражник увлеченно объяснял, что Вивиан – разумеется, по просьбе короля – еще два часа назад приказала подготовить меня к визиту на пристань. А когда выяснилось, что приказ пропустили мимо ушей, пригрозила лишить несчастного всего, что ему дорого. Бескомпромиссная и властная, она будто всегда обладала подобными полномочиями, и потому любые истории казались лишь очередной страницей в хронологии ее приключений. Учитывая род деятельности Вив, в этом не было ничего удивительного: верша судьбы, о компромиссах размышлять не приходится.

Солнечные лучи скромно выбирались из-за облаков, пытаясь осветить путь приближающемуся к острову кораблю. Даже после недель в пути, наверняка полных штормов и неурядиц, судно выглядело величественно и опрятно, словно паруса и флаги перед прибытием сменили на выстиранные и отглаженные. Корабль не походил на тот, что привез к берегам Тэлфорда меня: на нем не было простых обывателей. Он совершенно точно плыл с целью доставить одного конкретного гостя короны.

На причале тоже не было ни единой лишней души: четверо стражников, исполинская фигура короля и крошечная на его фоне Вив. Даже тот, что так стремился привести меня ради отчета наемнице, при первой же возможности юркнул за ворота, спрятавшись в городе. На меня никто не взглянул, и я молча занял место рядом с Вивиан.

– Что ты с ним сделал? – шепнула наемница, чуть оборачиваясь.

– Вив, – ласково протянул король. – Я же просил вести себя как леди.

– Вы наняли меня не для этого, ваше величество.

Правитель островов не закатил глаза и не вспылил, лишь по-доброму усмехнулся, принимая укол правды от подчиненной. Только сейчас я заметил, насколько светлым было его лицо. Дурная погода, обычно усиливающая чьи бы то ни было головные боли, казалось, ничуть на него не влияла: ясный взгляд, мягкие черты, плавная речь. Выходит, божественные силы все же пытались прорваться к его сознанию, и мое снадобье их подавило.

Я сделал короля добрым и покладистым, чтобы он как подобает встретил будущую жену – с удовольствием и предвкушением.

Это и есть тот момент, когда все пойдет наперекосяк?

Пассажиры корабля начали сходить на берег, и я оказался поражен, с какой точностью театральная труппа подобрала актрису на роль ноксианской невесты. В какой-то момент даже подумал, что это был один и тот же человек. Но все же у приехавшей леди была куда более крепкая фигура – из-за частых переездов актеры весьма скверно питались, зачастую и вовсе обходясь бурдюком вина, в то время как благородной даме не пристало беспокоиться о недостатке хорошей еды.

Создавалось впечатление, что девушка не переставляла ноги – фрейлины словно подносили ее к нам дуновением сладко пахнущего ветра. Я бесцеремонно вглядывался в ее лицо в отчаянных попытках вспомнить, как звучало ее имя. Наверняка я слышал его не раз: в новостях о свадьбе, которую, без сомнений, обсуждали во всех тавернах; в болтовне членов Гептагона; в разговорах слуг с момента прибытия на Солианские острова. Однако буквы в памяти перепутались, будто не желая вставать в нужном порядке.

– Ваша светлость, – король наклонился, чтобы поцеловать руку невесты, которую та предусмотрительно протянула, – счастлив приветствовать вас на моих землях.

– Рада наконец увидеть вас, ваше величество. Мне порядком поднадоели искусно выведенные вами буквы.

Несколько мучительно долгих секунд они смотрели друг другу в глаза, и все это время в моей голове возникали события недалекого будущего. Возжелав прервать эту пытку, я сделал два шага вперед и, несмотря на угрожающий лязг гвардейских доспехов, дернувшихся вслед за мной, низко поклонился.

– Моя невеста, госпожа Иветт Дюваль, – без толики раздражения представил король. – Иветт, перед вами один из Верховных. Эгельдор любезно согласился служить при моем дворе, а потому какое-то время вы будете часто с ним видеться.

Взгляд Иветт не покидал лица короля, даже когда он говорил о ком-то другом. При упоминании высшего чародейского чина ее бровь чуть дернулась – вероятно, не так в ее представлении выглядели сильнейшие мира сего, – но отвернуть головы от жениха она по-прежнему была не в силах. Казалось, Иветт не раз представляла эту встречу: каждое движение выверенное и четкое, словно где-то существовал задокументированный порядок действий при встрече с будущим мужем и она заучила его наизусть.

Что бы я ни сказал, это выглядело бы как жалкая попытка заполучить внимание незаинтересованной женщины, а потому я вернулся на свое место в стройном ряду приближенных солианского короля.

Фрейлины кружили вокруг Иветт, словно бабочки вокруг самого желанного цветка. Я все ждал, когда в поле зрения появится садовник, но с корабля более не спустилось ни одной знатной персоны, лишь слуги с бесконечными сундуками будущей королевы. Если родители, сумевшие подобрать такую партию, не контролировали каждый сделанный дочерью шаг, их договоренности с королем, вероятно, прочнее любых уз. Быть может, свою часть сделки они уже выполнили, и дело оставалось за ним.

Я приглядывал за будущими молодоженами еще несколько дней и едва не умер со скуки. Виделись они нечасто, но всякий раз, стоило им столкнуться в коридоре, Иветт выглядела ослепительно прекрасно, а Фабиан был бесконечно галантен. Казалось, о надежде на то, что в этот раз их союз удастся разрушить, можно забыть, однако затем что-то неуловимо изменилось, и уже на следующий день король Солианских островов вновь стал собой. Полуопущенные веки, раздраженно сжатые губы, нетерпимость к длинным, бесполезным речам – он с трудом выдерживал даже полуминутный обмен любезностями. Снадобье закончилось, но он не спешил просить меня о новой порции.

Потому, получив приглашение на завтрак в саду, я решил, что это было идеей Иветт.

– Мы заждались, – беззлобно пропела она, когда я приблизился к расположившемуся между деревьев столу. Теперь ее взгляд жадно изучал мой лик. – Эгельдор, не так ли?

– Все верно, ваша светлость.

Я чуть поклонился, но невесте короля этого оказалось недостаточно – она настойчиво протягивала руку. По правилам приличия мне полагалось аккуратно обхватить ее пальцы своими, чтобы затем коснуться их губами, но от одной лишь мысли об этом у меня возникали рвотные позывы. На мне не было перчаток.

Я стиснул зубы и потянулся к Иветт, но Фабиан оказался быстрее – меж ее пальцев вырос врученный им розовый бутон. Забавно, что он уже смел ее ревновать.

– На Солианских островах чудный климат, не так ли? – облегченно выдохнул я, устраиваясь на стуле. – Но где же вы достали этот цветок, Фабиан? Я не видел ни единого цветника, ни в королевских имениях, ни в других частях Тэлфорда.

– Наш мир беспорядочен и жесток, и вам это известно куда лучше меня, – пробормотал король, отправляя в рот кусочек пышного блина в ягодном соусе. – Лишь чуть упорядоченный хаос – вот и все, на что мы можем претендовать.

Я не знал, намеренно ли он проигнорировал второй вопрос, но переспрашивать не стал.

Иветт показалась в тот день чересчур растерянной: взяв подаренный королем цветок, она несколько минут мучилась с тем, чтобы куда-нибудь его пристроить, а взгляды, что она бросала на жениха, стали кроткими и неуверенными. Неужели, вернувшись к привычной для себя манере общения, он отбил у Иветт желание связывать с ним жизнь? Впрочем, сам Фабиан взволнован не был – он неспешно завтракал, наслаждаясь угрюмым утром.

Секундное усилие, и в воздухе возникла крупная бабочка, похожая на всполох огня. Насекомое присело на руку Иветт и даже стерпело, когда та провела кончиками пальцев по бархатной поверхности крыльев.

– Это восхитительно! – воскликнула она, как только иллюзия растворилась в воздухе. – Как вы узнали, что я в восторге от бабочек?

– О, это было несложно. Вы молоды, ярки и впечатляющи, а еще подолгу разглядываете цветы, будто надеясь в них что-то найти, – пожал плечами я. – Более того, на днях я слышал, как вы делились этой страстью с фрейлинами.

Иветт зашлась звонким смехом. Фабиан, стараясь быть незаметным и не оскорбить чувства невесты, приложил палец к виску и чуть прищурился.

– А я уж было подумала, что вы меня вспомнили, – вздохнула Иветт с улыбкой. – Впрочем, и я не сразу вас узнала.

– Мы встречались?

– Мне было одиннадцать, и, если с годами воспоминания не обросли небылицами, тогда вы проделали похожий трюк.

– Прискорбно, что с тех пор вы не нашли иного способа впечатлить женщину, – усмехнулся король.

– Вы правы, ваше величество, – натянуто вежливо ответил я. – Пожалуй, стоит подумать над новыми фокусами.

Я попытался вспомнить, что не так давно делал на Ноксианских островах, но выходило из рук вон плохо. Иветт было не больше двадцати: совсем юная нежная кожа, мягкие светлые волосы, глаза цвета лунного света. Столь обезоруживающая красота быстро утекает сквозь пальцы, а потому ясно, что влияния взрослой жизни она на себе еще не испытывала. За последнее десятилетие я бывал в ее землях трижды, но ни одно из путешествий не оставило в памяти следа. За прошлое я старался не держаться и считал это преимуществом – меня не тяготили ни боль утрат, ни муки самобичевания, ни стыд. Все, что я когда-либо делал, подернулось дымкой и исчезло в анналах истории, сбросив груз ответственности с плеч. По крайней мере, так мне казалось.

– Вы, как и всегда, очаровательны, ваша светлость, – произнес я, чтобы возникшее между мной и королем напряжение поскорее сгинуло в небытие. – Даже серость этого дня не способна умалить ваше сияние.

– А вы, я посмотрю, как всегда милы и доброжелательны, – буркнул король, закрывая лицо кубком.

Иветт вздрогнула от интонации короля так сильно, будто получила удар хлыстом. Интересно, какое средство от боли давали ему в других жизнях? Неужели даже при условии, что он вел себя как последний мерзавец, их с Иветт любовь крепла с каждым днем? Впрочем, судя по реакции ноксианской невесты, от безусловных взаимных чувств их все еще отделяло множество препятствий.

– Ваше величество, – робко протянула Иветт, – позволите задать вопрос?

Король хмыкнул, что сложно было расценить как ответ. Иветт все же решилась продолжить.

– Почему вы никогда не упоминали, что ваши волосы полностью седы? Не то чтобы это было важно, и все же…

Фабиан вскинул брови, будто был удивлен, что не предупредил об этой детали.

– Я выгляжу так с тех пор как мне стукнуло одиннадцать и настолько привык, что считал это общеизвестным фактом. Неужели родители не рассказывали вам обо мне?

– Лишь о вас и твердили, – опустив взгляд, прошептала Иветт.

Я не мог сказать, что испытывал к ней симпатию – ее красота не имела для меня значения, а последствия прибытия в Тэлфорд ужасали, – и все же непонятное недовольство поведением короля кольнуло разум. Это было хорошим знаком. Я почти почувствовал, как поднялся ветер, оповещающий об открытии новой двери возможностей.

– Не обращайте внимания на его выходки, – пропел я, чуть наклоняясь к уху Иветт. – Его величество встал не с той ноги. Не желаете отправиться на небольшую прогулку? Завтрак был очень плотным…

Иветт метнула на короля вопросительный взгляд, будто ей требовалось его разрешение, но тот не думал одаривать ее и толикой внимания – махнув рукой, уставился вдаль, словно рядом не находились два словоохотливых собеседника. Завитки утреннего тумана венчали лик Фабиана мрачным нимбом, делаясь физическим выражением его молчаливого недовольства. Иветт кивнула. Я подставил локоть, за который она тут же жадно ухватилась, и мы проследовали по дорожке в глубь так называемого сада.

– Прежде он вел себя иначе, – задумчиво прошептала Иветт. – Неужели передумал?

– Король не делится со мной душевными терзаниями, – ответил я, мысленно добавив «к счастью или к сожалению». Не знал, насколько этот подход меня удовлетворял. – Но сомневаюсь, что он достаточно глуп, чтобы отказаться от столь прелестной невесты.

Щеки Иветт залились краской. В первую встречу она показалась мне настойчивой и твердой – такой женщиной, что достигает цели любой ценой, притом не позволяя любопытным взглядам зевак оценивать ее саму, – однако не только король изменился в течение последних дней. Ее пальцы едва ощутимо сжимали ткань моего сюртука, чтобы Иветт могла оставаться как можно ближе. Плечи чуть дрожали – холодный туман оседал на ее коже мириадами мелких капель, заставляя одетую не по погоде леди желать скорейшего возвращения во дворец.

– Полагаю, прогулка была не лучшей идеей, – произнес я, меняя направление движения. – Король урежет мне жалование, если его долгожданная возлюбленная сляжет с простудой по моей вине.

Иветт заискрилась улыбкой, стоило мне намекнуть на глубокие чувства Фабиана, и шаг ее вдруг стал легче и быстрее, в точности как в день прибытия – она плыла, окрыленная мечтами о счастливом будущем в роли королевы, которое проведет в объятиях седовласого великана. Предтечи будущих событий рождались прямо на моих глазах, и я бесконечно ловил себя на мысли, что и сам подталкивал будущих молодоженов на путь, подход к которому должен был заколотить всеми досками, что смог бы найти. Впрочем, я просто избрал другую тактику. Мои предшественники наверняка пытались рассорить влюбленных, но всем известно, что запретный плод неописуемо сладок. Я подошел к делу иначе. Лишь доверие способно уничтожить сомнения в правоте моих суждений. Нужно только не упустить момент, когда оно станет достаточно ощутимым, чтобы им воспользоваться.

В тот день я пропустил визит к виверне – полагал, она не слишком расстроится – и вместо этого взглянул на то, как тренируют ее детенышей. Неожиданным решением оказалось держать их не под землей, а в простом амбаре на окраине острова – по соседству в таком же обитали коровы и свиньи, – пусть их тонкие шеи и были плотно обняты железными ободами, не позволяющими сделать лишний шаг. Виверны размером с лошадь выглядели комично. Все их величие неминуемо растворялось, когда они кусали друг друга за хвосты, пытаясь отобрать еду. На мать они походили мало – слишком игривые и послушные, к тому же окрас заметно отличался: полностью черные тельца украшали красные полосы и хаотично разбросанные капли охры.

С теми, кто вскоре заставит весь мир бояться силы Солианских островов, обращались заметно лучше, чем с Ниррити. Удивительно, что Фабиан сумел нанять столь умелых укротителей – во всем мире таких, пожалуй, не нашлось бы и дюжины, – но даже им не удалось хоть как-то повлиять на заточенную в подземелье красавицу. Это едва ли вселяло надежду на успех. Так или иначе, с вдохновляющими речами на пороге открытий и подвигов меня и прежде никто не встречал.

Покинув амбар в глубокой задумчивости, я поднял голову к небу. Стена, защищающая Тэлфорд от глаз чужаков, раздражающе закрывала часть обзора. С земли люди на ее вершине казались тусклыми точками, только более пухлыми, чем прежде: ветер на такой высоте наверняка пробирает до костей, заставляя с каждым днем увеличивать количество слоев одежды. Не до конца уверенный в последней мысли, я решил испытать касание природы на себе.

С помощью портала я возник в двух метрах от того места, с которого однажды чуть не шагнул в бездну. Тобиас издал истошный крик, но лишь когда пространственный разлом уже полностью затянулся, а я навис над его ухом.

– Дрянной же ты, должно быть, воин, – усмехнулся я, вспоминая слова короля о скорости моей реакции. – Я успел бы убить тебя раз пять, пока ты не заметил моего присутствия.

– Господин… да вы… да что ж вы… – лепетал постовой, схватившись за грудь и едва успевая дышать. – Когда так пугают, и самому можно сгинуть!

Тонкие пряди его светлых, даже розоватых волос попа`дали на лицо и принялись тревожно взлетать с каждым выдохом.

– Успокойся, впечатлительный.

Я уселся рядом с ним на край стены. Ощущение пустоты под ногами приятной щекоткой пробежалось по спине. Пустой риск всегда был моей страстью.

Тобиас не знал, как себя вести, и постоянно оглядывался: вероятно, не желал, чтобы кто-то из старших по званию увидел его прохлаждающимся во время дежурства, или же не хотел, чтобы его заметили в моей компании.

– Ты многое знаешь о нашем славном правителе, не так ли? – завязал разговор я, доставая из внутреннего кармана трубку и набивая ее табаком.

– Все время на войне я бился с ним рука об руку.

– Приму это за «да», – хмыкнул я. – Его величество, как знаешь, не разговорчив, если только не начинает беседу сам…

– О-о-о, так было не всегда, – вдруг расхохотался Тобиас. – Раньше его невозможно было заткнуть.

– И что же заставило его измениться?

– Люди учатся на ошибках. Порой не с первого раза и не со второго, но на сотый ты понимаешь, что` боги упорно пытаются вдолбить в твою голову, и, наконец, прислушиваешься.

Я сделал первую затяжку. Горло обожгло и наполнилось обжигающим кашлем, сдержать который не вышло, как ни старался.

– Вы в порядке?

Выплевывая остатки горелого привкуса, я проворчал в ответ что-то невнятное. Мне нравился запах табака, а трубка часто лежала во внутреннем кармане, но я никогда по-настоящему не понимал, почему кто-то получает от этого удовольствие. Тяжесть в руке и клубы плотного дыма успокаивали, но после каждой попытки проникнуться гадостным процессом я клялся больше этого не повторять. И вскоре снова к этому возвращался.

– Его величество давно не мальчик, – продолжил я. – Почему его не женили раньше?

– Ну, однажды пытались, но…

– И давно?

Я чуть придвинулся к Тобиасу, и тот дернулся, чтобы отстраниться, но не сдвинулся с места. Его взгляд был устремлен к замку, будто он знал, что Фабиан наблюдает за каждым движением и словом подданных.

– Боишься его гнева?

Тобиас промолчал, но я и без того знал ответ. Между ними произошло что-то, достойное моего внимания, но постовой не смел произносить это вслух, страшась, что его судьба примет очередной неприятный поворот.

– Я с удовольствием побеседовал бы с вами, ваше сиятельство, но о делах короля лучше спросить у кого-то, кто по-прежнему с ним близок.

– Отчего же ты растерял наглость? – с вызовом улыбнулся я.

– Люди учатся на ошибках.

Выведать у постового ничего не вышло, но лишь потому, что тот отчаянно сжимал челюсти, боясь выдать нечто запретное. Уверен, застань я его в лучшем расположении духа, он поведал бы мне какую-нибудь непристойность, способную в мгновение ока опорочить светлый образ правителя островов. Я выбрал неудачный день.

История Тобиаса, без сомнения, была увлекательнее многих. Его лицо не было лишено шарма, пусть тот был не благородным, а скорее хулиганским, как у мальчишек, что уводят благочестивых девушек из дома против воли отца. Задатки манер из него не выбила даже война, но и на них, как на теле, оставила множество шрамов. Иначе говоря, его положение в обществе очевидно было иным, и мне до жути хотелось выяснить, из-за чего король низверг столь преданного соратника.

Вечером я сел за написание отчета, но моя неприязнь как к формальной писанине, так и к Кьяре упорно мешала складывать слова в предложения. Сама необходимость отчитываться казалась нелепостью. Неужели, столько лет прослужив в Гептагоне, я все еще был обязан доказывать право быть его частью? Моя деятельность за пределами стен Ателлы никак не влияла на прочих Верховных – напротив, слава о силе чародеев достигала земель, до которых прежде не добиралась, и привлекала все новые и новые блуждающие души обращаться за нашей помощью. То, что я, вопреки традициям, не стал учителем, было Кьяре лишь на руку: ее не радовал мой стиль преподавания. Однако недоверие госпожи директора усиливалось с каждым годом, побуждая все чаще сбегать из законного дома, чтобы сделать глоток свежего воздуха.

Пусть я и проклинал школу за то, что она со мной сотворила, у меня не было другого места, в которое можно вернуться.

Ночной замок встретил успокоительной прохладой. Несмотря на тишину в коридорах, за каждой из дверей, которые из-за привычки воздуха застаиваться и обращаться плесенью редко закрывали до конца, кипела жизнь. На кухне ругались слуги, в комнатах важных мужей хихикали дамы, в покоях Иветт шептались фрейлины. Стражники гремели железом, подергивая затекшими конечностями. И лишь оттуда, где должен был почивать король, слышались звуки музыки. Двери его спальни никем не охранялись. Пожалуй, он чересчур доверял чутью Вивиан. Или же знал, что сам без проблем расправится с любым, кто посмеет нагрянуть в его обитель.

Я заглянул в образовавшуюся щель лишь на секунду, но и ее хватило, чтобы застать короля в поразительной ипостаси. Фабиан сидел на стуле, с безграничной лаской прижав к груди инструмент – кажется, лютню, – и увлеченно прыгал пальцами по струнам. Получавшаяся мелодия была несложной, однако чарующей и по-своему грустной, будто песня прощания, адресованная тому, кого ему более не суждено увидеть. В тот момент грозный правитель Солианских островов вовсе не казался таким большим и ужасающим, каким я видел его в прочие мгновения, – он был лишь мальчиком, глубоко тоскующим по чему-то давно ушедшему и недосягаемому. Мне до жути хотелось обозначить свое присутствие и бросить ему что-то колкое, и все же я не стал этого сделать. Он откроется мне сам. Чуть позже.

* * *

Глава 7

Граница между годами традиционно проходила в день, когда солнце заявляло свои права на мироздание и так упорно не хотело заходить за горизонт, что ночь казалась мимолетным видением. Именно День Солнца, ознаменовавший начало 865 года от Седьмого Вознесения, праздновался на Солианских островах с таким размахом.

Я давно перестал обращать внимание на дату в календаре, однако это торжество никогда не проходило незамеченным. Казалось, будто люди, беспробудным сном спавшие большую часть года, вдруг оживали, прикрывая традициями свои бесчинства. Устаревшие ритуалы и обычаи обладали особой популярностью – по большей части потому, что были полны жестокости, но притом не предполагали соответствующего наказания. Я любил смотреть, как люди сбрасывали маски, проявляя истинную суть, но спустя годы и это начало надоедать. Немногие могли сотворить что-то, способное меня удивить. Однажды в День Солнца я получил заказ от богатейшего ростовщика из Кетрингтона, располагавшегося в паре часов езды от Ателлы. Почитатель древних традиций возжелал падчерицу, уже обещанную подходящему жениху, и попросил меня лишить девушку памяти, чтобы в будущем та без зазрений совести смогла построить семью, а в ее разуме не зародилось смертельной обиды. Примечательно, что спустя полгода я получил другое поручение – в ее чреве зрело дитя, способное разрушить добрые отношения между династиями молодых. А еще через месяц пришло письмо от ее новоиспеченного мужа, любившего заглядывать по ночам к прислуге и молившего лишить его возможности иметь детей. С тех пор я приобрел неприязнь к празднику, что принято считать лучшим днем в году, и растерял остатки веры в людей, на каждом углу клявшихся в своей преданности делу и семье. Все, кто имел голову на плечах, лгали, но немногим удавалось делать это, оставаясь безнаказанными. Лишь тем, чьи средства позволяли обратиться ко мне.

Когда король Солианских островов назначил сбор совета в разгар празднества, я ничуть не удивился, что его черствая и полная недовольства душонка разделяла мои чувства относительно торжества. О прочих членах совета нельзя было сказать того же: хрюкающие потные свиньи оказались возмущены тем, что их беспробудное пьянство так бесцеремонно прервали. Лишь казначей, которому при нашей последней встрече указали на низкое качество работы, был трезв и внимателен. Полагаю, мышам не очень нравилось гулять по траве, когда кони втаптывали ее в землю, – велика вероятность не вернуться в норку к ужину.

Имена заседавших за овальным столом никак не желали оседать в памяти, и я быстро бросил попытки это исправить. Содержание звучавших речей также едва ли меня интересовало. Складывалось ощущение, будто я не покидал Гептагон: снова кто-то поднимал вопрос, в чьих руках находится больше власти, и пытался указать другим, что делать. Потому я и вел себя соответствующе – скучал.

– Фадрейн скоро захлестнет новая волна протестов, ваше величество! – почти перейдя на писк, воскликнул хлипкий мужчина в желтом наряде. Слова неожиданно вырвали меня из глубоких дум. – И тогда вам уже не удастся удержать над ним власть.

– Вырезать всех несогласных – это, конечно, вариант, – без эмоций согласился король. – Вот только дело в том, Фритц, что с каждым остановившимся сердцем бунтовщика ты будешь терять по сотне верных, и тогда вина за восстание переляжет на твои плечи.

Отсутствие ярко выраженных интонаций в речи короля, по правде говоря, обескураживало: обсуждаемая тема предполагала некий накал. Но если мне это виделось интересной особенностью его стиля ведения переговоров, то членов совета его голос вжимал в стулья и лишал дыхания. Никто не желал оказаться козлом отпущения, если вдруг негодование короля перельется через край. Из-за магии ли, из-за воспитания или пережитого на поле боя, войдя в комнату, Фабиан лишал присутствующих свободы воли или затыкал рты тем, в чьих сердцах плескались ее остатки.

– С Фадрейном я разберусь сам, – просто заявил король. – Что там дальше?

– Но вы не можете! – воспротивился Фритц. – Если люди поймут, что даже такая мелочь способна выманить вас из-за стен, они начнут восставать повсюду.

– Не согласен. Все зависит от того, что именно я сделаю и к чему это приведет.

– Ваше величество!..

– Что там дальше?

Воздух будто затрещал, такими напряженными были вздохи присутствующих. Глаза членов совета бегали от рук короля к его лицу, а затем в панике оглядывали соседей по столу, в то время как Фабиан оставался островком спокойствия посреди океана бури. Его ничуть не волновало, какой эффект его слова могли возыметь на окружающих.

– Мне повторить?

– Следующей темой значатся траты на свадьбу, – вступил казначей. – Необходимо составить список гостей и разослать приглашения, но для этого прежде всего нужно определиться с датой.

– Задайте эти вопросы леди Иветт, – отмахнулся король, даже не пытаясь скрыть незаинтересованность. – Полагаю, ее такие вещи занимают куда больше меня.

– Но разве вам нет дела до собственной свадьбы?

– Гидеон, – на выдохе произнес король, – со слухом у тебя тоже неладно?

Я даже не стал поворачиваться в сторону несчастного старика – не хотелось смотреть, как его кости бьются друг о друга в страхе перед правителем. В отличие от Гидеона, я не считал поведение короля странным: даже до безумия влюбленные мужчины обычно не желают заниматься предсвадебными хлопотами. Впрочем, мне редко доводилось бывать на торжествах, где хоть кто-либо плакал от счастья – обычно слезы лились из глаз невест и их матерей совсем по иным причинам.

Дальше слова совета вновь превратились в однородную массу звуков. Спустя некоторое время я понял, что нетерпеливо отстукиваю по столу ритм какой-то старой, въевшейся в разум песни, и лишь кожаная перчатка, которую я в тот день надел, несмотря на вернувшееся в Тэлфорд солнце, позволяла спрятать звук за голосами богачей и аристократов. Мысль о том, что будущий убийца всего живого заставлял меня изнывать от тоски на бесполезном заседании, удручала. Я представлял путешествие между мирами несколько иначе.

Когда все стали подниматься с мест, я мгновенно выскочил из-за стола, но одного взгляда бледно-голубых глаз хватило, чтобы задержаться в зале еще на несколько минут. Король устало потер переносицу. Вена на его лбу чуть вспухла, выдавая напряжение.

– Виверна готова к полетам? – наконец спросил Фабиан. В его голосе не слышалось надежды. Казалось, он и так знал, каким будет ответ.

– Нет, – коротко ответил я. – Возможно, будет через месяц или два.

– Тогда доберемся по воде. Собирайтесь. Отплываем на закате.

– А как же День Солнца? – ухмыльнулся я. Король едва не закатил глаза, будто не ожидал, что я выпалю такую глупость. – Разве народ переживет, если ваше всевидящее око в такой день не будет наблюдать за ними с высоты башни?

Фабиан никак не отреагировал на мой выпад. Я начинал скучать по временам, когда он с удовольствием и изобретательностью подходил к нашим разговорам. Нельзя было допустить, чтобы мое лицо стало для него одним из многих – из тех, что он не замечал, как бы ни всматривался; из тех, кому не мог подарить и капли доверия.

– Вы перестали принимать снадобье, и боли усилились? – предположил я, видя, как его пальцы судорожно пытаются ухватиться за воздух. – Нужно было сказать, и я приготовил бы новую порцию.

– А вы можете гарантировать, что после следующего бутылька боли не станут еще сильнее?

– Нет. А вы сможете прожить в этой агонии еще хотя бы неделю?

Король встал, вероятно, чтобы заявить о том, что такие мелочи не способны пагубно на него повлиять, но ноги предательски подкосились. Я инстинктивно приблизился, однако Фабиан жестом приказал мне остановиться, и я бы послушался, если бы мгновением раньше не остановился сам.

– Попробую, – заявил он. – Но если надеетесь, что я дам слабину, то держите снадобье при себе.

Я кивнул, пусть план, созревший в голове, и имел некоторые отличия от того, что предлагал король. Портал, призванный перенести меня в лабораторию, возник прямо за спиной Фабиана, и тот поежился, слыша, как потрескивают искры магии. Впрочем, даже если интерес и поглощал его душу, король не обернулся.

– Всегда хотел спросить, – сняв маску безразличия, тихо произнес он. – Перемещения в пространстве даются вам без труда, но если бы вы смогли разрезать полотно времени, то вернулись бы в прошлое, чтобы исправить свои ошибки? Удавалось ли вам что-то подобное?

Я проследовал к порталу, наблюдая, как король смиренно ожидает ответа. Поначалу хотел промолчать – Верховные редко делились подробностями своих возможностей, чтобы заставать противников врасплох. Более того, ему следовало как можно меньше знать о том, на что способен чародей, чьи неспокойные сны не раз приводили к гибели невинных. И все же, поравнявшись с Фабианом, я остановился.

– Никогда, – солгал я.

* * *

Сомнений, что Вивиан также присоединится к поездке, не было. Но насладиться ее компанией я так и не смог: король просил ее не отходить далеко, а я не собирался дежурить у дверей хозяина, как верный пес. Дорога до Фадрейна занимала чуть больше половины суток, что позволяло подняться на корабль, упасть в неприветливые объятия кровати в одной из кают и открыть глаза лишь по прибытии… но я заранее знал, что не сумею сомкнуть глаз. Так или иначе, это помогло написать отчет для Гептагона – безделье порой утомляло даже больше, чем дела, к которым не питаешь приятных чувств. Отправить его я не мог, ведь корабль находился в постоянном движении, что мешало созданию портала, а потому конверт нашел обитель во внутреннем кармане моего сюртука, где и планировал греться до спуска на сушу.

Фадрейн встретил гостей запахами тухлой рыбы и нечистот. Уже с причала становилось очевидно, насколько хуже там шли дела – сравнения со столицей не смели даже зарождаться. Горожане выглядели так, словно все до единого были поражены смертельной болезнью, и я старался избегать их взглядов. Казалось, будто они вот-вот начнут срывать с меня одежду в попытках выпросить милостыню. К счастью, все мои украшения исчезали по щелчку пальцев, так как не имели телесного воплощения, а единственное настоящее кольцо вряд ли заинтересовало бы даже отчаявшихся бедняков. Полностью черное одеяние отлично подошло к траурному настроению, витавшему над островом, а высокий ворот рубашки защитил не только от морского ветра, но и от липких взглядов страждущих, пусть такой вид и заметно выделял меня среди местных жителей.

Так или иначе, я не был заметнее исполинской фигуры его величества. В солнечный день на его фоне неизбежно терялся любой, кто смел встать рядом, а в пасмурное утро на полном несчастий Фадрейне этот эффект и вовсе достигал апогея. Способствовала тому и неприкрытая неприязнь короля. Все на покоренном острове было ему немило – с одинаковым отвращением он смотрел как на голодных детей, роющихся в куче объедков, так и на свою резиденцию, прежде бывшую домом местного правителя. Я бы предположил, что он ненавидел этих людей за то, на сколько смертей они обрекли его войско во время войны, но теперь и они были его народом. Нет смысла покорять земли, если тебе не нужны живущие на них люди.

Прежний хозяин Фадрейна, как и его подданные, не был богат, а потому жил не в замке, но в доме чуть большем, чем у всех прочих. Если нелепый тэлфордский дворец казался мне обставленным просто, то это место и вовсе не годилось для жилья – скамьи вместо мягкой мебели, крошечные ведра вместо хоть какого-то подобия умывальников и ванн, ни единой шторы или прочего куска ткани. Здание казалось не просто бездушным и лишенным всякого уюта – скорее мертвым.

В одном из одинаковых залов расставили дюжину стульев, и, когда я в числе свиты короля вошел в помещение, нас уже ждали местные чиновники. Здесь отношение к королю было иным, и чтобы понять это, не было нужды заглядывать в чужие головы: расслабленные позы и дерзкие ухмылки не оставляли простора для интерпретаций. Самый немолодой из местных господ поднялся со стула и низко поклонился.

– Его величество Фабиан Миррин, – звучно пропел он. – В сопровождении неизвестного юноши и очаровательной дамы. Чем покоренный остров обязан столь скорому визиту? Если бы вы предупредили нас заранее, мы бы непременно подготовили для вас достойные покои.

– Разве у вас таковые имеются? – без тени шутки уточнил король, усаживаясь на стул. Вивиан осталась тенью за его спиной, а я устроился слева. – Я наслышан о настроениях на острове и намерен прекратить беспорядки. Не смейте говорить, что ничего о них не знаете. Почему я не увидел ни одного донесения?

– Такого не может быть, – закидывая ногу на ногу, отбил удар чиновник. – Разумеется, я исправно докладывал обо всем, что происходит на острове, ведь именно об этом вы меня и просили. Быть может, Нетрикс не пожелала доставлять мои письма, и море вмешалось в планы везущих их кораблей.

– Разумеется, Рихард. – Король так понизил голос, что едва не зарычал, но его собеседника не встревожило и это. Причина его уверенности показалась мне неестественной, как будто не шла его уродливому лицу и жалкой лысине, и лишь опрятная одежда поддерживала образ. – Эгельдор?

Я был готов к тому, что правитель Солианских остро-вов захочет воспользоваться моими силами в мелких личных целях – в конце концов, все они приходили ко мне за этим, – а потому без колебаний направил магию на непокорного наместника. Невидимый удар под дых зажег искру страха в округлившихся глазах, но уже спустя мгновение она потухла, хотя и не должна была прожить так мало.

– Я не знаю, кто стоит за протестами, ваше величество, – сказал Рихард так, будто бы устал повторять одно и то же.

Фабиан повернулся, и я, заметив движение краем глаза, обратил к нему взор. Глаза короля едва не застилала пелена крови – так много красных прожилок возникло на обычно белом полотне, – а мышцы лица напряглись, сделав его похожим на каменную статую. И вновь мне не понадобились слова, чтобы понять, чего именно он хочет. Я обещал не заглядывать в его голову, но об умах других в том разговоре речи не шло.

Поймать взгляд Рихарда не составило труда – из-за переполнявшего его самодовольства он не избегал зрительного контакта, – но пробраться к нему в мысли я, вопреки ожиданиям, не сумел. Что-то отталкивало, будто его разум заключили в упругий пузырь, отражающий направленный импульс. Я не стал усердствовать, поняв, что кто-то стоял за его спиной. Если его не было видно, это вовсе не означало, что я не знал о его присутствии. К счастью для меня, план был прескверным: кто бы им ни помогал, он был непроходимо глуп, раз не подумал о равномерной защите всех подопечных. Я преуспел уже с третьей попытки. Миловидный и удачно сложенный представитель местной власти без колебаний раскрыл передо мной двери чертогов своей памяти. Нужная информация лежала на поверхности, но где-то на периферии воспоминаний юноши мелькнула алая прядь, прячущаяся в золистой копне, и на мгновение в спину вонзился осколок моего собственного прошлого.

– Эгельдор? – нетерпеливо повторил король.

– Бунтовщики обосновались на постоялом дворе «Бу-ря», – отозвался я. – Там же, в таверне по вечерам проходят собрания. Они строят нелепые планы по возвращению острова, хотя сами давятся черствым хлебом и гнилыми овощами даже в разгар лета. И вино у них отвратное.

Вивиан не сдержала смешка, а Рихард занес руку, но так и не понял, на кого обрушить гнев. Проникновение в разум никак не отражается на внешнем состоянии человека; более того, он не ощущает его, если не владеет базовыми защитными техниками, а этим невеждам вряд ли далась бы даже самая простая из них.

Король еле слышно присвистнул, и из-за многочисленных дверей тут же повалила стража. Чиновников привязали к стульям и окружили, направив на них пики. Они приняли поражение, но наверняка ликовали, не лишившись голов в тот же миг. Прикройся они сторонним магическим вмешательством, могли бы вымолить у короля прощение, но, судя по их умиротворенным лицам и прозвучавшей впоследствии фразе, они и не помышляли о таком варианте. Как и о пытках, которые полагались в противном случае.

– У вас нет никакого права на эти земли, – спокойно выкрикнул Рихард вслед. Король остановился, будто слова ударили его наотмашь. – И хотя остров зовут покоренным, народ Фадрейна никогда вам не покорится. Если вам мало клочков земли, лучше обратите внимание на те, с которых приплыла ваша ноксианская шлюха.

Не успели мы и моргнуть, как крошечная тень оказалась перед высказавшимся заложником. Заставив стражников отойти в стороны, Вив поставила ногу на пах Рихарда и надавила что есть мочи. Сил у нее всегда было много.

– Мерзкий ты червь, – прошипела наемница. – Неужели тебя не учили, как стоит обращаться к королю?

Рихард подавился вздохом, но на этом его страдания прекратились. Он закатил глаза и медленно, смакуя момент, растянул губы в сальной улыбке. Фабиан ответил ему лишь звуком удаляющихся шагов.

– Прекращай, Вив, – усмехнулся я. – Кажется, ты доставляешь ему удовольствие.

* * *

Места неприятнее, чем «Буря», я не видел ни разу в жизни, а для получения подобной похвалы нужно знатно постараться. Хлипкая деревянная мебель гнила и скрипела, вонь впиталась в стены, а блюда были похожи на переваренное скотом нечто; посетители вели себя соответствующе. Первой за скверно сколоченную дверь зашла Вивиан – она попросила об этой чести, чтобы на короля и его спутников не напали ожидавшие их визита головорезы. Из заведения послышалось сначала довольное посвистывание, а затем и крик нестерпимой боли, смешавшийся с потоком ругательств.

Двадцати секунд ей хватило, чтобы отрубить новому поклоннику несколько пальцев.

Вошли в презренную дыру мы молча, тем самым заставив замолчать и остальных, но вскоре по толпе завсегдатаев прокатился рокот неодобрительных возгласов. Кто-то осыпал правителя Солианских островов ругательствами, кто-то хлопотал вокруг наглеца, протянувшего руки к его защитнице, а кто-то декларировал явно заученные лозунги, вложенные в их головы извне. Лишь один из них взобрался на стол, готовясь произнести речь. Люди вроде него не въедаются в память, ведь все в них до жути невыразительное, но этому запомниться помогал чей-то давний подарок – шрам, проходящий от середины щеки до брови, и белесый, невидящий глаз.

Под моим левым веком сочувственно заныло, и я приложил к лицу ладонь, чтобы унять мнимую боль.

– Вы только гляньте, кто к нам явился! – взвыл предводитель мятежников, торжественно поднимая пинту. – Его величество Фабиан Маттиас Миррин! Как вам Фадрейн, а? Расцвел под вашим началом, не правда ли?

– Что, забери Краарис ваши души, вы тут устроили?!

Гнев короля нельзя было не заметить – стало душно, будто комнату наполнило бушующее пламя. Я не мог даже предположить, ощущали ли обычные люди то же, что и я, но на лице Вивиан мелькнуло искреннее беспокойство, и я сделал шаг вперед, чтобы в случае необходимости быстрее добраться до цели. Фабиан вызвался поехать на остров, чтобы лично уладить проблему, к тому же осудил кровавое предложение Фритца, но, казалось, он уже не желал придерживаться первоначального плана. Ярость переполняла его с той самой минуты, как мы сошли на этот серый, жалкий кусок суши, брошенный даже его хозяином, и с каждой минутой становилось лишь хуже.

– Спросите себя, что вы тут устроили? – ответил один из собравшихся, и толпа взревела, вторя его словам. – Вы убили всех мужчин, способных работать и продолжать род, а теперь не отправляете на Фадрейн и мирры.

– Немудрено, что вы не причисляете себя к этим категориям, – язвительно прошипел король, и мятежник прокашлялся. – Фадрейн погребен под горой дерьма лишь потому, что такие, как вы, могут только пить да размахивать мечами. Мир вам не нужен. Даже сейчас, когда вам стоило бы целовать следы своего короля, чтобы заработать его расположение, вы пытаетесь затеять драку. По-вашему, это мудро?

– А мудро было нападать на Фадрейн без причин? Вы даже не объявили нам войну! – потерял терпение мятежник. – Я остался без глаза и двух сыновей, и это еще не самая страшная потеря из тех, что пережили местные воины. Зачем вам вообще понадобились наши земли?

– Да мне никогда не нужен был ваш проклятый остров!

Рев короля едва не сбил с ног всех присутствующих. Его дыхание стало таким частым и прерывистым, что грядущий взрыв сил не вызывал сомнений – напротив, он мог случиться значительно раньше, чем это бывало в других мирах. Я сделал еще два шага по направлению к Фабиану, чтобы приблизиться к его уху. Исходящий от него жар плавил кожу, будто воск свечи, но я не отдернулся.

– Фабиан, – заговорил я, вкладывая в слова всю силу, которой мог их наделить. – Слушайте меня вним…

Удар в грудь оттолкнул меня, заставив отойти на добрых два метра, почти к противоположной стене этой омерзительной норы. Глаза короля налились кровью, а кулаки сжались настолько, что с ладоней в тот же миг закапала кровь. Я уверен, он даже не осознал, какую мощь вложил в этот жест. Управлять силой непросто, даже имея наставника и поддержку в виде таких же неумех, и уж тем более проблематично, когда власть магии смешивается в венах с властью божественной и данной народом. Вспыльчивая натура и неприязнь короля к Фадрейну – которую я, впрочем, мог понять и разделить – лишь стали ветром, ускоряющим горение фитиля.

Фабиан дернулся к главарю мятежников, и никто из стоящих на его пути не решился препятствовать – разбежались, как крысы, застигнутые посреди незапланированного пира. Стол задрожал под ногами стоящего на нем мужчины; эль предпочел убежать из пинты.

– Эта дыра никому не нужна, – злобно прошептал король. – И вам, продолжающим жить, как скот, уж тем более.

Народ согласно запричитал: «Да кто вообще захочет тут жить», «Ненавижу это место всем сердцем», «Тошнит от этих отбросов». Мишень Фабиана, крупно дрожа, упала на колени, едва не повалив стол набок.

Когда я стягивал с руки перчатку, король уже тянулся к горлу зачинщика бунта. Рукав его задрался, обнажая чернильные узоры, ползущие от кончиков пальцев к локтю. Я вздрогнул от мысли о том, что сделаю дальше, но, что бы я ни чувствовал, без контакта с кожей мне не воздействовать на него нужным образом.

Наши пальцы переплелись, и в комнате сразу же посветлело.

Капли вязкой, тяжелой, мрачной магии покинули тело короля, перебравшись в мое. Голова закружилась, заставив всеми силами прижать пятки к полу, чтобы избежать унизительной потери равновесия, но я успел прийти в себя, пока окружающие не осознали, что опасность миновала. Король, однако, очнулся еще быстрее. Его брови сдвинулись к переносице, и он посмотрел на меня так, будто я был питомцем, на которого он нечаянно наступил в темноте, – со смесью жалости и вины. И если второе меня устраивало – вина заставляла людей чувствовать себя обязанными, – то первое я жгуче ненавидел.

– Человек бывает разумен, но толпа – безмозглый, вечно беснующийся зверь, а потому у вас есть два варианта, – пряча руки за спину, обратился я к бунтовщикам, чтобы скорее отвлечь внимание от короля. – Вы можете умереть, и смерть эта будет куда глупее, мучительнее и бесславнее, чем та, на которую вы могли рассчитывать на войне.

Я замолчал, но нетерпение, горевшее в глазах прежде недовольных новым правителем подданных, не позволило выдержать поистине драматическую паузу.

– Или же вы отпускаете его величество, желая ему всего наилучшего, и на несколько минут запираетесь со мной в этой вонючей конуре.

Не дождавшись решения народа, Фабиан спешно направился к выходу из таверны. Впрочем, их единодушие и без того витало в воздухе. Я испытал привычное удовлетворение, видя страх на их лицах, но заметно вымотался, влезая в голову каждого так глубоко – их боль и вправду была сильна, а жизнь непроста, пусть они и сами загнали себя в этот угол. Единственное, что я помнил после этого, – то, как яростно отмывал руку, коснувшуюся кожи короля, и как до крови разодрал ее дешевой щеткой из купальни опустевшего постоялого двора.

На следующий день мне понадобилось больше сотни попыток, чтобы открыть глаза. Ломота в теле пригвоздила к тому, что должно было быть кроватью, и лишь усугубила последствия неудобного сна. Чтобы встать на ноги, понадобилось еще больше времени. Я с трудом проковылял к крошечному окну, чтобы впустить в комнату порыв унылой прохлады Фадрейна, и, окинув остров взглядом, так и не сумел понять, какое время суток окутало его земли плотным туманом.

Опустив взгляд, обнаружил на себе остатки одежды и заработал оглушительный удар боли в правом виске. Что-то в увиденном показалось странным. Не то, что я не сумел раздеться полностью, ведь, судя по запаху изо рта и общему самочувствию, вечером я посчитал, что алкоголь сумеет восполнить утраченные силы. Что-то другое, более неуловимое, но тем не менее очевидное. Рука, которую я пытался избавить от следов божественной магии, саднила, но кто-то позаботился о том, чтобы это доставляло мне как можно меньше неудобств – едва пропитанные кровью бинты плотно облегали ладонь. Я потянулся к шее, чтобы немного размять ее, и инстинктивно отбросил волосы за спину. Вот только… рука прошла сквозь пустоту.

В груди на мгновение похолодело. Я принялся ерошить волосы, разъяренно бегая по комнате, чтобы отыскать хоть одну отражающую поверхность, и сам не заметил, как начал ругаться, уподобившись худшим гостям владений Нетрикс.

Дверь приоткрылась и скрипнула. Из образовавшейся щели показалось сверкающее золотом и улыбкой лицо, а чуть ниже – рука, протягивающая зеркало в позолоченной оправе на длинной ручке.

– Так и знала, что ты подашь голос, как проснешься, – хихикнула Вив, не решаясь войти в комнату. – Новый день – новый я, а?

– Какого… – прорычал я, глядя на свое отражение. – Вивиан!

Она спряталась за дверь за мгновение до того, как я отправил зеркало в полет. Следовало ожидать, что ее реакция превосходит мои навыки метания предметов. Несмотря на то, что вслед за этим Вив, сияя, вошла в комнату, я не мог успокоить разъяренное дыхание. Лишь воспоминание о подобной реакции короля на вчерашнюю встречу с бунтовщиками помогло чуть умерить пыл.

– Спросишь, что произошло?

Я бросил на наемницу полный согласия – и, вероятно, многих других эмоций – взгляд.

– Потише, дорогуша, не то испепелишь, – засмеялась Вив, примирительно поднимая руки. – Чего только не было! Я встретила тебя после того как ты разодрал руку – кстати, как ты умудрился это сделать?.. – и решила помочь. Обычно я только раню, знаешь ли, а перематывать…

– Спасибо, – отрезал я. Прозвучало скорее как проклятие, нежели как благодарность. – А потом?

Вивиан чуть надула губы и, едва ли не с разбегу упав на жалкое подобие кровати, пораженно ойкнула. Я принялся распутывать хитросплетения бинтов, чтобы отвлечься от желания поправить новую прическу. Хоть Вив и говорила, что редко оказывала помощь, ее повязка оказалась уж очень умелой и прочной.

– А потом я имела глупость предложить тебе выпить.

– И я прикоснулся к местному пойлу? – скривился я. – Судя по запаху, они пьют забродившую бычью мочу.

– Выходит, у тебя весьма необычные вкусы, – игриво подмигнула Вив, закидывая ногу на ногу. – Я сразу поняла, что утром ты ничего не вспомнишь. Знаешь, у тебя в глазах прямо загорелось что-то! Другим человеком стал. Таким… забавным.

– О нет, – выдохнул я обреченно. – Так начинаются все худшие истории.

Вивиан рассмеялась и подошла, чтобы прекратить мои тщетные попытки избавиться от бинтов; впрочем, я больше бесцельно теребил их, нежели действительно пытался снять. Как правило, потеря контроля не сулила ничего хорошего. В такие моменты разум знает, что позже избавится от воспоминаний, и творит нелепости, которых я не совершил бы по многим, даже бесчисленным причинам.

– Я жаловалась тебе на его величество, а ты поддакивал с такой хитрой улыбкой, словно задумал какой-то похабный розыгрыш, – продолжила Вив, разглядывая ссадины на ладони. Убедившись, что все в порядке, выкинула бинт и чуть поправила упавшие на мой лоб пряди. – Даже рассказала тебе, что он разрешил входить в его покои без приглашения, обозначив присутствие тройным стуком в дверь. Но потом в таверну вошла гадалка…

– О, горе Семерым. Терпеть их не могу.

– Да уж, я заметила.

Вивиан не спеша подошла к двери и приглашающе приоткрыла ее, круговыми движениями поглаживая живот. Мое тело неожиданно отозвалось громким урчанием, требующим завтрака, и я покорно последовал за наемницей. Так или иначе, я бы все равно выполнил это условие – небольшая цена за восполнение столь раздражающих пробелов. Вив молчала, испытывая мое терпение, до тех пор, пока стол не заполнился всем, что имелось в закромах лучших домов Фадрейна – вяленым мясом, темным хлебом, твердым сыром и подтаявшим сливочным маслом, – а над ее кружкой не возникло облачко обжигающего пара.

– Тетушка обрадовалась, что нашла двух охмелевших дурачков, и подсела. Поначалу решила, что мы пара, – поморщившись, произнесла Вив, и мы одновременно содрогнулись. – Ты уже в тот момент вытащил когти, чтобы расцарапать ей лицо, но я уговорила подождать. Стало жутковато, когда она начала нас рассматривать. Взгляд у нее был какой-то… недобрый. Вот как у тебя сейчас.

– Странно, что убийца не знает, как выглядит по-настоящему недобрый взгляд.

Вив бросила в меня надкусанный кусок хлеба. Он отлетел, оставив на щеке масляный след.

– И что же она нагадала?

– Сказала, что тебя будет преследовать удача, если ты обрежешь волосы.

– Молю, не говори, что я сделал это из-за ее слов…

– Шутишь? – Вивиан едва не подавилась из-за нового приступа смеха, куда более сильного, чем прежние. – Ты так разозлился, что даже не дал ей продолжить. Стянул с себя сюртук и бросил его в камин, а потом схватил тетушку за руку и начал творить свои волшебные штучки! Шептал ей какие-то страшные предсказания… она так испугалась, что выбежала отсюда в слезах. А я хотела послушать, каких небылиц она мне нагадает!

– Если хочешь, я могу тебе погадать, – ухмыльнулся я.

– Ну уж нет, – прогрохотала Вив, отодвигая стул. – Такого я точно не переживу.

Я с опаской прикоснулся к мясу – выглядело оно скверно, но аромат источало весьма аппетитный. Горы перца и соли скрасили посредственный вкус, а потому я все же съел несколько тонких ломтиков, ожидая части рассказа, к которой Вив будто бы не желала приступать.

– И все же, как это… – указал я на волосы, – могло произойти?

– Это… После слов гадалки я сказала, что короткие волосы и впрямь были бы тебе к лицу. А ты согласился. – Вивиан чуть понизила голос, лишив его уверенности. – Вытащил нож и приказал резать.

Я тяжело выдохнул. Разумеется, я был полон энтузиазма, ведь идея превратиться из изящного, наводящего ужас чародея со шлейфом белоснежных волос в коротко остриженного мальчугана – лучшая из тех, что могли прийти мне в голову. По большому счету, прическа не имела никакого значения – как бы я ни выглядел, моя слава шла далеко впереди, закладывая в умы нужные мысли еще до того, как я предстану взору. Но потеря привычного уклада добавляла ненужной жажды вновь расставить все по порядку.

– Если тебе не нравится, почему бы не вернуть им длину? – задумалась Вив. – Разве чародеи не могут менять внешность? Я слышала, что ты…

– Да, – перебил я ее. – И чуть многим за это не поплатился. Лучше обходиться иллюзиями. Все изменения, направленные на себя, даются чародеям сложно, так что, если увидишь кого-то вроде меня, знай, что снаружи они куда честнее, чем внутри.

Во времена учебы в чародейской школе глава Гептагона всегда уверяла нас, что кто-то в Эмеррейне ведет счет. Каждое пятно на репутации якобы умаляло благосклонность богов, лишая сил и удачи, но это не объясняло того, почему злодеи и бесчестные ублюдки вроде меня обладали бо`льшим количеством сил, чем их благодушные соратники, и уж тем более того, почему простые люди так часто гибнут от рук беспринципных богачей.

– Тогда оставишь? – с нескрываемой гордостью поинтересовалась Вивиан. – Они же не совсем короткие! Да, спереди я чуть перестаралась, но сзади они почти достают до плеч…

– Оставлю, – подтвердил я, почему-то радуясь, что польстил ей. – И сейчас же похвастаюсь новым образом перед всеми обитателями Ателлы.

Вивиан просияла, но задумчиво уставилась куда-то в сторону, чтобы скрыть это от моего взгляда. Иногда она казалась мне безжалостной убийцей, совершенно не заботящейся о чужих чувствах, но на струнах ее юной души все же можно было сыграть ту же мелодию, что и на прочих, нужно было лишь чуть открыться ей, чтобы она, ощутив безопасность, могла открыться в ответ. Раз уж поразительные боевые навыки не лишали ее очаровательных девичьих чар, глупо было полагать, что тяжелое ремесло лишит легкости нрава.

– Передай его величеству, что отплывать можно без меня, – попросил я Вив, мысленно отметив, что за спиной мы намеренно зовем короля не так, как он просил. – Я найду путь до Тэлфорда.

– Не забудь одеться.

Я вновь оглядел себя. Вид, который не удивил меня после пробуждения, все же был несколько неуместным для посещения столовой и уж тем более прогулки по коридорам Ателлы.

– Дельное замечание, – кивнул я. – Но там, куда я иду, меня видели и не таким.

* * *

Глава 8

Время в стенах чародейской школы замерло, казалось, много веков назад. Я был ребенком, когда впервые оказался на занятиях по ботанике и зельеварению, но с тех пор Ателла во всем осталась прежней, от костей, зарытых под фундаментом, до чудом не осыпающейся черепицы. И руководил ею все тот же человек. Все это время.

Я знал, что в тот день на вершине башни будет проходить мелкий совет. Знал, потому что в другой жизни сознательно пропустил его, не пожелав рассуждать с Верховными о праве какого-то купца держать под боком ведьмин притон. На этот раз мне хотелось на нем поприсутствовать. Хотя я и сжег конверт с отчетом, способность ясно выражать мысли все еще была при мне.

Если бы существовала возможность, я бы хотел навеки запечатлеть выражения, возникшие на лицах Верховных в момент, когда я вошел в комнату. Холден упал в кресло, с которого, казалось, едва успел встать, и даже пламя свечей чуть дрогнуло, будто ахнув от неожиданности.

– Да, выбор прически весьма неожиданный, – протянул я, пожав плечами, словно меня засыпали вопросами, – но мастерица знает свое дело. Живет далеко, однако если вы когда-нибудь бывали на Солианских островах, проблем возникнуть не должно.

Тристрам гортанно рассмеялся, закачав головой: осуждал меня за легкомыслие, впрочем, как и всегда. Остальные предпочли промолчать. Кьяра указала мне на свободный стул в дальнем углу, тот, что всегда убирали с глаз, чтобы не напоминал об отсутствии одного из членов Гептагона, но я не стал теряться среди теней – выдвинул, чтобы быть наравне со всеми.

Холден заговорил, вероятно, продолжая речь, которую начал еще до моего прибытия. Я пытался смотреть на него с безразличием, которое, несмотря на наше общее прошлое, годами в себе воспитывал, но выходило неубедительно. И Холден это чувствовал – старался не поворачиваться в мою сторону, из-за чего будто бы общался лишь с половиной Гептагона.

* * *

Ателла, 679 год от Седьмого Вознесения

– Что, не получается, ваше сиятельство? – насмешливо бормотал Холден. Из-за недавней драки и, как следствие, нескольких выбитых зубов его речь стала нечеткой, а слюна бесконтрольно опрыскивала окружающих. – Наш маленький граф не справляется!

Дети вокруг зашипели, передавая якобы неслышные мне реплики от уха к уху. Никому из них я не был по вкусу: слишком прямолинеен и прост, будто знал, что никто не накажет за невежливость и невежество. Им хотелось проучить меня.

И обряд Посвящения оказался идеальным для того подспорьем.

Перед тем как вручить мне зелье – первому среди сверстников, – госпожа директор озвучила два условия для перехода к следующему этапу обучения. Первое заключалось в том, чтобы обуздать возникшие под действием особого снадобья порывы и не навредить окружающим. Второе – выжить, если кто-то сдастся под их натиском.

Я сделал лишь глоток, но мои внутренности уже скрутило в тугой узел. Если бы не магия наставницы, я бы расплескал драгоценное зелье, содрогаясь в мучительных конвульсиях на холодном каменном полу ателльского подземелья. Директор не просила детей замолчать, когда те насмехались над моими страданиями, лишь молча смотрела, дожидаясь, пока все усвоят урок.

– С вами может быть то же самое, – наконец подытожила она. – В таком случае убедитесь, что выпили всё, до самой последней капли, иначе ваше тело не выдержит метаморфоз. Я выйду за дверь. Приступайте, как только услышите сигнал.

Я едва мог поднять глаза, но воодушевление, сверкавшее на лицах других учеников, нельзя было не заметить. Неужели все они так любили боль? Испытывали удовлетворение от того, когда мучаются сами и смотрят, как мучаются другие? У меня не осталось сил ни на плач, ни на крик; только на то, чтобы сжаться в клубок в ожидании расплаты.

Между тем, как госпожа директор покинула комнату и ударила в дверь кончиком трости, прошла минута, однако никто не бросился открывать зелье ни до этого, ни после. Дети принялись размахивать всем, до чего могли дотянуться, стараясь задеть как можно больше окружающих. Они били друг друга старыми железными вазами, выкинутыми в подземелье за ненадобностью, царапали лица заколками, снятыми с волос девочек, вырывали друг другу волосы – иначе говоря, делали все, чтобы выглядеть как жертвы.

И лишь затем откупоривали зелье.

К тому моменту как я пришел в себя, некоторые уже погибли, растерзав себя или будучи растерзанными другими, а некоторые только ступили на путь неминуемой смерти. В их глазах было столько страха… Никто не думал о том, что` вскоре обретет, лишь желал, чтобы всё закончилось, желал забыть то, что увидел. Но лица детей, обернувшихся разъяренными животными, не способными контролировать себя, навсегда врезались в память. Когда-то нас было двадцать девять – директор многократно называла наш год необычайно урожайным, – но к концу ночи дух не испустили лишь тринадцать. Так или иначе, это все равно сделало наш поток самым многочисленным в истории Ателлы.

Глава Верховных вошла в подземелье, даже не удостоив почивших выражением жалости на стареющем лице. Она сухо оглядела почти два десятка изуродованных детских тел, перешагивая через те, что были на ее пути, а затем спокойно сосчитала всех, чьи сердца еще бились в груди.

– Госпожа директор, – захныкал Холден, оттирая засохшую под сломанным носом кровь. – Это Эгельдор! Посмотрите, что он натворил!

– Никого не упустил, – ничуть не удивилась она. – Следуй за мной, Эгельдор.

В голове не возникло и мысли о том, чтобы возразить директору. Холодность наставницы обескураживала, заставляя верить в правильность ее действий. Я послушно вторил ее шагам, с каждым мгновением все больше удаляясь от знакомых коридоров, полных спален и учебных кабинетов, и погружаясь в мрачную часть Ателлы, прежде скрытую от моих глаз. Стены там казались крепче, воздух – тяжелее. Я вдруг ощутил, как от госпожи директора чем-то повеяло, будто бы ее чувства обернулись волнами и стали расходиться в стороны, захлестывая все вокруг. Запахло чем-то кислым и тухлым.

– Несмотря на то что ты не выполнил одно из условий, я позволю тебе остаться в школе, – строго произнесла госпожа директор, остановившись возле двери, находившейся почти в самом конце коридора. – Ты уродлив, и характер у тебя скверный, но дух твой силен, Эгельдор.

Я позволил мгновению радости отразиться во вздохе облегчения – пусть она не питала ко мне теплых чувств, но должна была понять, что я не мог в одиночку сотворить те зверства. Я ничего не помнил с тех пор, как выпил зелье, но кто-то из других учеников наверняка потерял контроль и помог мне убить менее удачливых, если я вообще в этом участвовал. Никто не скажет правду, если Холден их об этом не попросит. А он заставил их поверить в то, что от меня нужно избавиться.

Госпожа директор нахмурилась, будто своей реакцией я обесценил ее великодушие. Несколько секунд она раздумывала, не отменить ли предложение, и, чуть склонив голову, рассматривала меня с головы до пят: нескладный, измученный, покрытый кровью и рвотой. А затем дверь за спиной распахнулась, потоком воздуха втянув меня в непроглядную тьму.

– Твоя магия будет так же сильна. Но за проступком всегда следует наказание, – едва слышно прозвучало вслед.

* * *

Кьяра слушала Холдена, подперев щеку рукой. Ее взгляд, в тот день особенно безразличный ко всему происходящему, скользил от одного члена Гептагона к другому, пока наконец не встретился с моим. Я давно перестал дрожать, оказываясь один на один с госпожой директором, и напротив – испытывал ее, с каждым годом заходя в искусстве провокаций все дальше. А уж когда поблизости находились зрители, ее негодование и вовсе становилось слаще вина.

Молчание, повисшее на вершине башни Ателлы, давило на плечи, но я не спешил начинать отчет даже под гнетом ожидания. Зария прочистила горло, побуждая меня к действию, но лицо устремила к потолку. Ни старый, ни новый мой облик не прельщали ее – говорила, из-за одного моего вида ей хотелось отмыться от грязи порока.

– Не тяни, Эгельдор, – наконец произнесла Кьяра. – Это становится неприличным. Ты нас задерживаешь.

– Правда? – изумился я, по привычке потянувшись к волосам. – А я уж было подумал, что мы в кои-то веки собрались поболтать, обсудить, что у кого на душе. Как ты, Тристрам?

– Не гневи богов, – улыбнулся он. – Поведай, с чем пришел. Что там с королем Солианских островов?

Я выдохнул, поджав губы, словно меня безмерно обидело нежелание чародеев обсуждать их житие. Отсутствие какой бы то ни было реакции означало, что я терял сноровку, ведь прежде я с легкостью выводил глубоко сидящие в них эмоции на поверхность, заставляя взрываться и распыляться о моей бесполезности, а затем вздыхать, сетуя на то, как не повезло им с составом Гептагона.

– Правит, пьет, злится на подданных, не спрашивает чужого мнения, – перечислял я, загибая пальцы. – Проще говоря, обычный король.

Лорелея, оказавшаяся по правую руку от меня, робко заправила прядь за ухо – ее светлые волосы всегда были зачесаны назад, чтобы придать миловидному лицу строгость, достойную дочери директора, – и бросила на остальных короткий взгляд, чтобы убедиться, что не собирается кого-либо перебить.

– Ты же знаешь, что мы ждем информации иного толка, – тихо, но твердо упрекнула она. – Справляешься ли ты с виверной?

– Я специально не стал одеваться, – ответил я, распахивая расстегнутую рубаху, – чтобы вы заметили, что меня никто не поджарил.

– Тогда… что с силами короля?

Эта реплика застала меня врасплох. Не думал, что говорить можно так открыто. В другой жизни эта тема никогда не поднималась на собраниях Верховных; пусть я и не присутствовал на каждом из них, но столь важный разговор не прошел бы мимо моих ушей.

Кьяра, прищурившись, заставила множество мелких морщинок на мгновение оживить каменное лицо.

– Они имеют право знать.

– Почему же не имели его прежде?

– Не утомляй нас ожиданием, Эгельдор, – махнула рукой глава Гептагона.

Я вздохнул, оглядываясь. Никто не казался удивленным. В прошлых жизнях я узнал о могуществе короля Солианских островов лишь в день, когда прогремел первый взрыв и один из городов оказался погребен под пеплом; тогда же, когда, казалось, и все остальные. Страх и решимость драться в их глазах не могли быть поддельными. Почему в этот раз все шло не так?

– Он попросил лекарство, и я дал ему зелье, подавляющее силы, – поделился я толикой правды, чтобы затем непринужденно солгать. – К несчастью, оно никоим образом не повлияло на его поведение.

– Или к счастью, – промурлыкал Тристрам довольно. – Я не слышал ни одной доброй легенды о потомках богов. Было бы удачей никогда на них не натыкаться.

Зария вскочила с места, и лишь тогда я заметил, как она нервничала, вслушиваясь в слова остальных. Чародейка без конца отстукивала по колену рваный ритм, словно находилась глубоко в своих мыслях, но стоило Тристраму потянуться к ней, чтобы успокоить, молниеносно отреагировала шагом в сторону.

– Ни одной доброй легенды, – подтвердила Зария. – А значит, нужно как можно скорее выяснить, точно ли божественная кровь не течет в его венах. Попробуй дать ему обратное зелье, а еще лучше – принеси мне его кровь.

– Думаешь, ты нужна мне, чтобы разобраться с чьей-то кровью?

– И правда, – буркнула она. – Уж ты-то в ней бывал по горло.

Смуглая кожа Зарии чуть краснела, когда она накидывалась на меня с оскорблениями – у меня были тысячи возможностей заметить это, – но смущение едва ли было тому причиной. Праведный гнев, который она испытывала, думая о моих контрактах за стенами Ателлы, не шел ни в какое сравнение с неодобрением Кьяры. Если госпоже директору было дело лишь до престижа школы и Верховных, то Зарию беспокоило, что я бесконечно оскорблял богов – рушил любовные связи, лишал творцов вдохновения, избавлял подлецов от правосудия, – а это простить она была не в силах.

Я ощутил переполняющее меня удовлетворение: наконец-то они очнулись.

После истошных криков Зарии и тихого, жалостливого блеяния Лорелеи с мольбой прекратить перепалку я покинул чародейскую школу, больше так ничего и не рассказав. Холден в разговор не вступил, хотя я сомневался, что так уж напугал его в предыдущую встречу. Наверняка он просто не сумел оторваться от мыслей о блудницах из Кетрингтона и планов по низвержению моего самомнения.

Портал, бездумно открытый для возвращения в Тэлфорд, привел меня в зал совета, прямо за спину закопанного под кипой бумаг короля. Фабиан обессиленно склонился над столом, подперев голову рукой. Несмотря на то, что пространственные разломы нельзя было назвать беззвучными – раскрываясь и стягиваясь, они трещали, как дрова в разгорающемся костре, – в прошлый раз король сдержал любопытство. Хотя наша встреча в замке продолжилась с момента, на котором оборвалась предыдущая, теперь он поступил иначе – тут же обернулся.

– Чем могу помочь? – сонно пробормотал король, глядя, как я торопливо проверяю наружные и внутренние карманы на предмет заветного бутылька. – Как видите, даже после долгой дороги у меня нашлись дела поважнее, чем сон.

Глаза Фабиана были чуть прикрыты, но лицо расслаблено, без тени недавно бушевавшей злобы. Похоже, родные стены помогли обуздать нахлынувшие чувства.

– Хотел бы настоять на том, чтобы вы продолжили принимать снадобье, Фабиан, – твердо заявил я, опуская взгляд на вывернутый карман брюк, не суливший завершение поисков. – Я подумаю над новой формулой, но пока…

Король чуть растянул губы в улыбке, заглядывая мне в глаза.

– Я уже принял его. Еще на Фадрейне, в ночь после… инцидента, – чуть замявшись, пояснил он. – Похоже, Вив рассказала вам о тройном стуке.

Глава 9

После тоскливых пейзажей бунтующего острова Тэлфорд показался ровней городу небожителей – тому, о котором ежедневно складывали сотни слащавых поэм и мечтательных песен. Но если на деле Тэлфорду многого не хватало, чтобы стать пристанищем Семерых, то ночь на перине бесспорно была подарком богов.

Король вновь стал обходительным и энергичным, но это никак не повлияло на то, как часто он оказывался в обществе Иветт. Если им и удавалось очутиться в одной комнате, они едва обменивались приветствиями. Вместо этого будущая правительница Солианских островов рассуждала о чем-то высоком и прекрасном, окруженная любопытными придворными или верными фрейлинами, а Фабиан увлеченно обговаривал детали постройки школы искусств с теми из местных богачей, что вызывали у него меньше всего отвращения.

– А вы любите поэзию?

Я бы не подумал, что вопрос адресован мне: за обеденным столом сидело больше двух десятков человек, явно желавших обсудить любую тему, что она предложит. Но тонкие пальцы Иветт с нетерпением сжали мое запястье – бесстыдный жест для почти замужней дамы.

– Не питаю слабости, – пожал плечами я.

– Разве можно? – возмущенно вздохнула Иветт. – У поэзии ведь свой язык! Проникновенный, чувственный…

– Спектр чувств, испытанных мной за годы жизни, широк настолько, что у меня нет нужды во внесении разнообразия. Понимаю, что вас, миледи, долго держали под строгим присмотром, но отныне вам не нужны стихи, чтобы ощутить радость любви и восторг приключений. Вы вольны погрузиться в них самостоятельно.

Иветт на мгновение нахмурилась, словно собралась изобразить нестерпимую обиду, но вскоре цветы надежды на ее лице расцвели, заполняя комнату удушливым нежеланием заканчивать разговор. Лик короля мелькал где-то за ее спиной, и несколько раз я ощутил прикосновение его взгляда, мимолетное и холодное, но Иветт не оборачивалась, чтобы поймать его.

Я учтиво выслушал поток мыслей, касающихся проблем современных поэтов, их недостатков и преимуществ, а затем и невероятной образности языка писателей прошлого, не доставшейся в наследство опошленному сознанию нынешних почитателей Ороса. Не вставил ни слова – лишь кивал и хмыкал, теряясь в витиеватых и бессмысленных пояснениях будущей королевы островов, точь-в-точь как на занятиях у директора Ателлы. В каком-то смысле Иветт была похожа на дочь Кьяры – те же светлые волосы и глаза, тот же груз ответственности за оправдание чужих ожиданий. Но если под ранимой, правильной и вечно краснеющей личиной Лорелеи совершенно точно крылось нечто куда более неоднозначное и интересное, то вырвавшаяся из-под родительского крыла Иветт была открытой книгой – бесхитростной, несдержанной, нетерпеливой. Девочкой, которую растили лишь с намерением отдать в жены кому-либо посостоятельнее, чтобы казна и без того богатого отца разрослась до невиданных размеров.

То, что Иветт закончила рассказ, я понял лишь по тому, что она принялась нерешительно перебирать пальцами рукав моего сюртука. Бордовый бархат скользил под ее кожей, переливаясь в свете сотен свечей, чье пламя танцевало по всей столовой, вздрагивая от резких движений придворных и провожая отужинавших к дверям.

– Простите, миледи. Ваш голос настолько прекрасен, что я заслушался, – вкрадчиво произнес я. – Не слишком ли грубо попросить вас повторить вопрос?

Иветт покачала головой из стороны в сторону, не скрывая довольной улыбки. Я посчитал странным то, что любой, даже самый мимолетный, комплимент так сильно на нее воздействовал. Неужто ее с малых лет не осыпали сладкими речами?

– Что произошло на взбунтовавшемся острове? – почти прошептала она, приближаясь ко мне. – Вы так внезапно уехали, а после возвращения и вовсе пошли слухи, что…

– Не забивайте голову, милая госпожа.

– Но разве там не случилось нечто страшное? – Иветт коротко оглянулась на короля и вздрогнула. Мне до жути хотелось узнать, что местные сплетники наплели ей о приступе гнева Фабиана, но это казалось плохой идеей, учитывая, что внимание короля то и дело скользило в сторону нашей неожиданно интимной беседы. – Говорят, его величество…

– Не слушайте всего, что говорят о правителях их подданные, – перебил я вновь. – Иначе, став королевой, вам придется больно упасть с небес на землю. Поймите, если люди подчиняются вам, боятся и уважают вас, это еще не значит, что они не будут обсуждать вас, придумывая небылицы.

– Но я хочу, чтобы народ любил меня, – страстно запротестовала Иветт, и ее щек коснулся румянец. – Неважно, с каких люди островов, мне было бы приятно знать, что никто из них не желает мне зла.

– Помимо Лейфта, в Эмеррейне есть и другие боги. Поверьте, жажда войны, подпитываемая и подпитывающая Редрами, пылает куда ярче влюбленных сердец. Какой бы доброй вы ни были, это не искоренит зло, а потому важно быть сильной и не внимать речам зевак. Уж такова цена силы – порой приходится наступать на муравьев.

– Мне это не по душе, – отодвинулась она, складывая руки на груди.

– Подождите, пока не обретете достаточно власти.

Иветт не нашла слов, чтобы выразить негодование, и, со скрипом отодвинув стул, вскочила из-за стола. Фрейлины, увлеченные общением со стражей, тут же окружили ее и сопроводили к выходу. Король коротко кивнул в сторону скромной ноксианской делегации, но Иветт вряд ли сумела рассмотреть вежливый жест из-за сомкнувшегося вокруг кольца пышных платьев и роскошных причесок.

Я поднял бокал, приветствуя Фабиана – в тот день нам так и не довелось обменяться парой фраз, – и он скромно улыбнулся мне, не отвлекаясь от деловой беседы.

Казалось, я делал все на удивление правильно: следил, чтобы король не слишком увлекался построением отношений с невестой, и отвлекал Иветт от применения дамских чар, способных увлечь короля в бездну. Все получалось ровно так, как планировалось. Более того, король верил мне – принимал лекарства, что я для него готовил, позволял вмешиваться в дела государственной важности, спрашивал совета, уповая на мой жизненный опыт. Но стойкое ощущение, что что-то шло не так – совсем не так, как следовало, – не покидало задворок разума, липкой смолой оседая на каждой мысли о будущем этого мира.

Тем вечером я покинул столовую молча и тихо, решив прогуляться по коридорам замка. Предвкушение ночи тяготило, и я долго не мог от него избавиться, отчего провалиться в сон стало почти невыполнимой задачей. Однако, наконец справившись с ней, возжелал поскорее очнуться.

Я пытался не держаться за воспоминания, убеждая себя, что в них нет никакой ценности, но они сами вцеплялись в меня, не желая отпускать. Вонзались когтями в кожу, проливали кровь и забирались поглубже, чтобы на этот раз я точно не сумел от них избавиться. Окутывали вуалью теней все хорошее, что когда-либо со мной происходило, и утаскивали на дно бесконечных грехов и сожалений.

Мне не было стыдно за то, что я совершал, ведь, закончив дело, я получал вознаграждение, прятал контракт в тайник и выбрасывал из головы всю связанную с ним информацию. Бумаги с годами выцветали и рвались, люди, оставлявшие на них чернильные росчерки, умирали, а я растворялся в ворохе новых дел – литрах снадобий и знакомствах, что сулили еще больше сундуков с золотом. Долгие годы даже сны не напоминали о том липком чувстве, что идет по пятам, где бы ты ни скрывался, и сковывает движения. Делает крик беззвучным, а воздух таким тяжелым, что его не удается втянуть в легкие. Потому что я не вспоминал.

Но алая прядь, вспышкой возникнувшая в памяти одного из зачинщиков бунта на Фадрейне, разрушила эту стену. Образы, от которых я бежал, лица, которые хотел забыть, кровь, от которой пытался отмыться, – все обрушилось волной, будто Нетрикс пожелала затопить мой захудалый корабль, бесцельно блуждающий в ее неспокойных водах. Он всегда был предвестником бед, и прядь, выкрашенная в цвет крови, стала данью уважения Редрами. Даже наемные убийцы не делали это так открыто, Вивиан, например, воспевала бога любви. Но его не пугали ужасы войны, он желал их. И они всегда с охотой шли в его объятия.

Я сам захотел стать его спутником, ведь иные перспективы казались недостойными моего уровня. Кьяра не предложила мне остаться в Ателле – она едва пережила шок от выпускной церемонии, на которой Тристрам посмел похвалить меня за успехи, – но я и сам мечтал оттуда сбежать. Работа при дворе какого-нибудь скромного аристократа оскорбляла мое самолюбие, а на места у более знатных лиц я претендовать не мог: не хватало заслуг и славы. Возвращение домой тоже не было вариантом.

Мы все были ошибками, плодами порочных связей и поспешных решений. Никого из нас после начала обучения в чародейской школе не ждали в отчем доме – по правде говоря, у большинства его не было вовсе. Именно поэтому все, кто рос в той проклятой башне, так мечтали о семье и отчаянно пытались считать ею учителей и других учеников. Вот только сила, методично взращиваемая в нас магией, отодвигала эту мечту на задний план, и прежде родные люди становились соперниками – теми, кому ты во что бы то ни стало должен доказать свое превосходство. Сокурсники не стали мне близки, и оттого лишь сильнее хотелось заткнуть их грязные рты.

Иначе говоря, у меня было много причин стать его спутником. И столько же поводов ненавидеть все, что он делал.

* * *

Проснулся я разбитым, но не потому, что вдоволь насладился мучительным, полным самобичевания сном, – чья-то холодная рука держала меня за плечо и легко потрясывала, вынуждая выбраться из забвения. Лицо, от которого я успел отвыкнуть, светилось дежурной улыбкой и вызывающим отвращение энтузиазмом. Впрочем, как и всегда.

– Почему все так любят врываться в мои покои? – проворчал я, поднимаясь на локтях. – Который час?

– Едва рассвело!

– Всегда смешно, когда эту фразу щебечешь именно ты. Давно не виделись, Птичка.

Она хихикнула, поворачиваясь вокруг своей оси, хотя и не могла похвастаться изящным нарядом. Птичка – одна из тех несчастных учениц, которым довелось изучать зельеварение под моим началом. Так уж вышло, что она прошла обряд Посвящения, но похвастаться способностями к магии не могла – сносно у нее выходили лишь порталы, – и я, поддавшись откуда-то взявшимся чувствам, помог ей отыскать свое дело. Птичка много лет служила элитной посыльной, и, как правило, именно она поставляла мне все контракты. Неприметная, юркая и сговорчивая, она умудрялась быть всюду и сразу. Лишь Семерым известно, почему запал для столь однообразной работы в ее душе все еще не потух.

– Вам письмо.

Птичка – прозвище прилипло к ней и так прижилось, что никто уже не помнил ее настоящего имени, – вытащила из-за пазухи темно-коричневый конверт с сургучной печатью и, как только я ощутил его вес в руке, быстро пошла к пространственному разлому. Комната на том конце тонула во мраке – значит, там, куда она отправлялась, солнце еще не показалось из-за горизонта.

– Уже уходишь? – с притворным расстройством выпалил я, заставляя ее обернуться. – А как же выпить со стариком-учителем?

– Едва рассвело, – повторила она с улыбкой. – К тому же он посоветовал мне уйти сразу, как я вручу вам послание.

Я опустил взгляд, и в тот же миг послышался характерный треск. Небрежно налитый сургуч надежно склеил письмо, избавляя от искушения – открывать его я не собирался. С кроваво-красной печати на меня уставилась оскалившаяся кобра, и в глазах ее читалось то же, что я всегда видел во взгляде Великого и Ужасного: приказ и нетерпимость. Спустя минуту от письма остался лишь пепел, но, быть может, в нем и так не было слов.

Он лишь хотел показать, что знает, где я. И пришло время вернуть долг.

Впрочем, я понял это и по снам, в которые он без особого труда пробирался.

Тем утром я отправился к виверне еще до завтрака, но она не оценила жеста и, как и во все разы до этого, не проявила гостеприимства. Я пытался подступиться к ней мирно, без обилия магии и жестокости, но Ниррити этот подход был незнаком. Всякий раз, когда она пробовала зажарить меня до румяной корочки, я мог силой мысли сузить ошейник, и тот передавил бы мощную шею так, что из нее больше не выпрыгнуло бы ни искорки, но не делал этого. Подчинение из страха означало бы, что животное взбунтуется и выйдет из-под контроля, как только я посмею ему довериться. Оскорблять тех, у кого есть подобная сила, неразумно.

Выход, который устроил бы нас обоих, был один – подружиться.

Виверны любили человеческую кровь примерно так же, как я радовался сносному вину на посредственном приеме – без лишнего энтузиазма, но не упуская возможности вкусить желанный нектар. Дело лишь в том, что все, кого они вкушали, умирали либо до момента единения, либо в процессе. Раз уж люди не хранили верность мертвецам, чего стоило ждать от животных? Однако, если суметь напоить виверну своей кровью и остаться достаточно живым, чтобы она почувствовала хоть толику твоей внутренней силы, перед тобой откроется невообразимое количество дверей. Дверей в жизнь, которая знакома немногим, той, что ведет к вершине пищевой цепи.

Оставив на ладони глубокий порез, я попробовал приблизиться – вдруг подход без хитростей сработает? – но был бесцеремонно отвергнут. Ниррити выражала недовольство всем видом, заставляя стены подземной клетки угрожающе дрожать, а меня – воображать, как чародейское сообщество взрывается хохотом от новости, что несуразный замок рода Миррин придавил меня, будто блоху. Все последовавшие за этим способы тоже не оказались действенными: виверна то игнорировала меня, отворачиваясь к стене, то огрызалась, как голодный пес. Один раз у меня почти получилось: я заключил капли крови в воздушные пузыри и направил их к животному, надеясь, что оно заинтересуется. Ниррити и вправду потянулась носом к одному из пузырей, но, стоило ему лопнуть, оглушительно чихнула, забрызгав половину темницы – и нещадно задев меня – литрами едкой, дурно пахнущей слизи.

Я опустился на пол, вытянул конечности в стороны и выдохнул. Ощущение бессилия для того, кто привык считать себя всемогущим, губительнее любого яда. Оно пробирается в каждый уголок разума и тела, заставляя трепетать, и наполняет вены железом, тянущим к земле. Невыносимо. Я привык быстро с ним справляться, а потому намерился подняться на ноги, но со стороны вдруг послышался шум – виверна двинулась в мою сторону. Я замер. Она шумно и часто втягивала воздух, отыскивая источник заинтересовавшего ее запаха, и порывы ветра заскользили по коже. Кровь на руке уже стала вязкой, кое-где уплотнившись и перекрыв рану, но, вполне вероятно, такая виверн интересует даже больше, и именно поэтому они так часто обгладывают мертвечину на поле боя.

Покрытый сотнями острых чешуек язык медленно прошелся по моей ладони, срывая сформировавшуюся корочку. Ниррити чуть причмокивала, пытаясь распробовать незнакомый напиток, и, судя по тому, как быстро она потянулась за добавкой, он пришелся ей по вкусу. Я закрыл глаза и сосредоточился. Спугнуть ее означало свести достигнутый успех на нет, а потому доставить кровь нужно было иначе. Управление кровообращением в Ателле проходили на третьем году обучения – важный навык для тех, кто позже то и дело будет оказываться на волоске от смерти. Именно в этой алой жидкости заточена вся сила чародея, а потому нельзя допускать, чтобы холод, болезнь или чье-то воздействие замедляло циркуляцию магии по телу. Преподавая уроки какому-то задиристому мальчишке, самовольно выдавшему себе титул и поставившему себя выше других, Зария вряд ли думала, что знания пригодятся ему пару сотен лет спустя, в день, когда он не только приблизится к виверне, но и решится напоить ее своей кровью.

Кровь вытекала из-под кожи бурным потоком, и, судя по звукам, Ниррити жадно хватала каждую каплю. В заклинании не говорилось, каким именно количеством нужно поделиться, чтобы завладеть расположением величественного животного, а сработать хотелось наверняка. Остановился я, лишь заслышав шум волн – игры сознания со слухом всегда оповещали о приближающихся слабости и головокружении. Виверна, фыркнув, удобно устроилась, чтобы переварить неожиданно щедрый завтрак. Выбираться из клетки пришлось почти ползком – так не хотелось лишний раз тревожить Ниррити, – в процессе вознося Семерым благодарности за то, что в такой час по подземельям ходят лишь крысы.

Стоило проверить, как моя кровь в ее желудке повлияла на наши непростые отношения, но я оказался слишком измотан даже для того, чтобы создать портал – простенький, ведущий на пару этажей выше, – а потому подверг бы себя опасности, если бы ритуал не принес ожидаемых плодов. Пожалуй, мы еще успеем повздорить, поскалиться и поперекидываться огненными шарами. Учитывая опыт других миров, два года у нас на это есть.

Полдня я провел в кровати, не погружаясь в сон, но и не мысля ясно и здраво. Когда присланный стражник, Вивиан или кто-либо еще заглядывал в мои покои, я беспорядочно раздавал им разные указания: от кого-то отмахивался, прося – правда, более грубыми словами – не прерывать мой отдых, от кого-то требовал еды и воды, а кого-то заставлял станцевать, чтобы повеселить погрязший в размышлениях и отрыве от реальности разум. Последний случай помог чуть прийти в себя, ведь ответом послужило не исполнение желания, а вонзившийся в изголовье кровати кинжал. В дверном проеме мелькнула небольшая тень, и так я подтвердил догадку, что стражник или служанка вряд ли решились бы на подобное.

Покинув небосвод, солнце перестало раздражающе щекотать веки, и это вдохнуло в меня желание подняться с постели. Силы удивительно быстро вернулись в каждую клетку моего тела, будоража и заставляя его трепетать от жажды действий. Я спустился в подземелье, чтобы вновь проведать виверну, но затем передумал и отложил это дело, посчитав, что ей следует сначала свыкнуться с мыслью о моем над ней господстве. Свернув вместо этого в комнату, отведенную под лабораторию, я взялся за составление нового снадобья.

– Помнится, он что-то говорил о сыпи, – бормотал я под нос.

Полынь, ним, цветки пижмы и календулы… Рыская в поисках ингредиентов, я заметил, что слуги короля пополнили некоторые запасы, и, судя по всему, делали это регулярно, хоть я о том и не просил. Это заметно облегчало работу. Но то, что кто-то входил в лабораторию без моего ведома, разожгло едва потухший костер всепоглощающего гнева, который годами руководил моими действиями и словами. Неужели младенец, занявший местный трон, считал, что он вправе меня проверять? Вправе считать, что Верховный – которым, к слову, никто не становился просто так – будет сидеть на короткой цепи, как пес или хотя бы непослушная виверна?

С трудом подавив желание вмешать в лекарство убойную дозу зелья для проявления сил, я закончил работу и поднялся наверх, намереваясь высказать королю несколько мыслей относительно его подхода к ведению дел. По вечерам он часто оставался в столовой один, чтобы не тратить время на переход между комнатами – бумаги приносили ему прямо к столу, как только он объявлял о конце трапезы. Ворвавшись в столовую, тем не менее я обнаружил, что ужин затянулся и присутствующие остались не просто потому, что не успели доесть десерт. Они праздновали.

– Поднимем же бокал за счастье, ожидающее этих чудесных молодых людей, – воскликнула пожилая дама, несмотря на жизнерадостный тон не спускавшая строгого взгляда с короля. Ее бледные щеки покрывал щедрый слон румян. В таких количествах косметику использовала лишь высокородная знать, не привыкшая думать о расходах. – И за наследников, которых подарит этот союз!

Изрядно выпившие – и безразличные к тому, чье именно благополучие стало поводом для тоста – гости взревели, сталкивая бокалы, некоторые из которых тут же разлетелись на осколки. Фабиан сидел во главе внезапного торжества, вежливо улыбаясь приближенным и невесте, нахо-дившейся на другом конце длинного стола. Взгляд Иветт, однако, прятался на дне бокала. Я взглянул на место слева от короля, которое занимал раскрасневшийся герцог, что так любил украшать одежду всем блестящим и сверкающим. Его лицо тотчас – какая удача! – скривилось. Зажав рот рукой, он так спешно встал из-за стола, что опрокинул стул. Король не повел и бровью.

– Ваша тетушка? – произнес я, поднимая стул и устраиваясь на желанном месте.

– Это так очевидно? – потускнел Фабиан.

– Никто больше не смеет смотреть на вас с укором. Кроме того, в ваших лицах есть общие черты, – пояснил я. Король тяжело вздохнул, как будто это сходство тяготило и обременяло его, не давая спокойно спать по ночам. – Она приехала издалека?

– Было бы здорово, но она не покидала Тэлфорд с тех пор как родилась и не планирует этого делать. Ей нездоровится. Да и стала слишком стара для разъездов. В детстве я даже несколько раз забывал ее лицо и пугался, когда незнакомая женщина, проходящая по коридору, вдруг хватала меня на руки и принималась кружить, осыпая поцелуями, так редко она находила силы со мной пообщаться, – неожиданно поделился Фабиан. Я с ухмылкой вспомнил слова стражника со стены, что головные боли, вероятно, и стали причиной того, что король научился-таки вовремя закрывать рот. – Впрочем, детей она очень любит, хоть своими так и не обзавелась.

– И вы позволяете ей публично торопить вас сделать то, что ей не удалось?

– Это и лучшие лекари – все, что я могу ей дать.

Слуга опустил на стол передо мной три бокала вина, и я, попробовав каждое, остановил выбор на самом терпком. Фабиан с нескрываемым удовольствием смотрел на то, как вдумчиво я отношусь к столь, казалось бы, неважному выбору, и чуть потирал подбородок, покрытый вуалью темной щетины. В тот день волны серебра на его голове были аккуратно зачесаны, и я, прежде не обращавший особого внимания на прическу короля, отметил, что хорошее расположение духа вселяло в него куда больше желания выглядеть живым, нежели делать что-то, способное оживить его изнутри.

– Польщен, что работа местных виноделов удовлетворяет столь искушенного гостя, как вы, Эгельдор.

Мое имя соскользнуло с его губ так легко и естественно, словно капля росы, скатившаяся с изогнутой травинки пасмурным утром. Впрочем, если задуматься, он и вправду произносил его без сомнений и запинок, лишь в последний раз наполнив каждую букву нетерпением и злобой, требующими немедленного исполнения приказа. Мне его имя давалось куда тяжелее: оно нехотя проталкивалось наружу и в пути так уставало, что часто выходило почти беззвучным.

– Госпожу Дюваль оно, однако, не заинтересовало, – заметил я.

Иветт задумчиво покачивала бокал и постоянно пыталась отпить хоть каплю, но морщилась, поднося напиток к носу, и на время бросала эту затею, увлекая в разговор очередного собеседника. На ее лице красовалось куда меньше веселья и интереса, чем в нашу последнюю встречу, и это, стоило признать, делало ее лик куда более привлекательным.

– Она еще дитя, – вздохнул король. – Ей интересны сплетни, платья и танцы, а не редкие сорта винограда, старые книги и развитие страны. Женись я, как полагается, когда только стал мужчиной, у меня могла бы быть дочь, по возрасту почти равная ей. Разве это… нормально?

– Вопрос, полагаю, не требует ответа, – хмыкнул я, пытаясь прикинуть, сколько неравных браков устроил на своем веку. – И насчет книг вы не правы. Госпожа Дюваль поразительно много знает о поэзии и, к слову, предпочитает именно тех почитателей Ороса, чьи дедушки и бабушки лично присутствовали на знаменитых приемах бога искусств.

– Я бы обсудил с ней это, если бы она пожелала, но в последние дни леди Иветт избегает моего общества. Впрочем, неудивительно, ведь после того как я перестал принимать…

Негромкий дрожащий стон прервал речь короля, но я понял, что издал его сам, лишь по тому, как обеспокоенно правитель островов дернулся в мою сторону. Я отпрянул, не желая проявлять слабость, но боль, изначально возникшая в левом бедре, вдруг перекинулась на бок, а затем – на спину, и внутренности заполыхали, будто в рот мне залили чан кипящего масла. Сдерживать приходилось уже не сдавленное мычание, а крики, рвущиеся наружу с упорством зверя, истосковавшегося по свободе. Гости королевского приема заметно притихли, но одну из важнейших фигур происходящее со мной совершенно не заботило.

– Фабиан, твоему другу плохо? – притворно вздохнув, поинтересовалась пожилая тетушка короля. – Кто-нибудь, проводите его до покоев!

– Эгельдор, вы…

Агония распространялась по телу, как лесной пожар, и я уже не слышал слов. Мысли путались, и все, что я мог сделать, – стиснуть челюсти и попытаться вырвать из невнятного потока хоть сколько-нибудь ясный образ. Воздух вокруг сделался горячим, вливаясь в нос и горло обжигающим коктейлем запахов, и я уловил в нем толику чего-то до истомы знакомого, как бывает, когда слышишь давно забытый аромат или видишь старого друга. Мне вдруг показалось, будто я разделился надвое, и одну мою половину жестоко истязают, отчего другая несмело тянется к ней, желая защитить.

Об этом эффекте создатель заклинания, вероятно, возжелал умолчать.

Едва сумев сосредоточиться, я создал портал в нескольких сантиметрах от себя и спешно перекатился в него, ибо знал, что не смогу долго продержать разлом открытым. Как и ожидалось, он тут же схлопнулся, стоило мне погрузиться во влажный мрак места обитания виверны. Если бы животное не дышало тяжело, сбивчиво и беспокойно, я бы сказал, что в подземелье воцарилась мертвая, даже умертвляющая тишина. Замерев, трое мужчин в королевских доспехах, каждый из которых не выпускал из рук предмета для истязаний – у лица одного точно рыжела кривая раскаленная кочерга, – устремили на меня ошеломленные взгляды.

– Какого… вы… – выплевывал я слова, будто избавляясь от застоявшейся в горле крови, – здесь… творите?

– Ваше с-с-сиятельство? – окликнул один из них, выходя на свет факелов и наклоняясь, чтобы разглядеть мое лицо. – С вами что-то случилось?

– Бросьте оружие.

– Но она же живьем нас сожрет! – закричал другой, размахивая кочергой.

Я втянул столько воздуха, сколько смогли вместить легкие, и следующее слово произнес, выплеснув в него всю боль, что испытывали обе части моего существа. Быть может, этим невеждам и не слышен был вой виверны о помощи – я же слышал его отчетливо, будто молил о спасении сам. Не такой уж и сильной была эта огнедышащая громадина, какой ее считал любой, однажды увидевший светящиеся вкрапления на твердой коже.

– Прочь.

Железо пронзительно зазвенело, сталкиваясь с полом и отскакивая в сторону массивных цепей, удерживавших Ниррити в подземелье, а стражники мгновенно вылетели, с грохотом захлопнув дверь за моей спиной. Боль утихла. Я возжелал посмотреть виверне в глаза – отчего-то показалось, что сумею увидеть в них нечто большее, нежели озлобленную мать, готовую откусить голову любому, кто посмеет подойти. И животное тут же обратило ко мне устрашающую морду.

Мурашки пробежали не по коже, а где-то под ней, под мышцами и костями – вместе с кровью пролетели по телу, забравшись в каждый уголок, и заставили волосы встать дыбом. Виверна не могла мыслить словами, ведь человеческая речь была ей чужда, но все, что она хотела сказать, я понимал и без них. Ощутил щемящую тоску по детям, которых едва помнил, добавил новые ссадины в копилку к старым и испытал беспокойство из-за того, что пострадал кто-то близкий мне по духу. Судя по всему, последним Ниррити считала… меня.

– Ты как, упрямая? Больно было? – Я протянул руку, но она проигнорировала ее, приблизившись и уткнувшись горячим мокрым носом мне в плечо. Двигала им из стороны в сторону, будто пытаясь раскопать сердце под ворохом одежды и успокоить часто вздымающуюся грудь. Страшно не было, меня переполнял восторг. – Я их больше к тебе не пущу.

Что-то в горле виверны заклокотало, будто она, подобно кошке, довольно замурчала, и спустя секунду из ее рта вырвалось облачко темно-серого дыма, пахнущего золой и чем-то едким. Я погладил ее по шершавой, почти колючей морде и испытал необычайную нежность, глядя на устрашающее существо. Чувство, что она стала частью меня, игнорировать я не мог, хотя в глубине души и негодовал: брать на себя подобный груз ответственности не планировал. Кроме того, следовало отыскать упоминания о чародее, описавшем создание связи с виверной и упустившем, очевидно, множество важных моментов, чтобы осквернить его память, если тот уже мертв.

Ниррити, казалось, больше не испытывала боли – не испытывал ее и я. На ее теле не виднелось ни единой раны, и я не знал, успели ли они затянуться за эти пару минут или же на виверновой коже и вовсе не осталось следов – неспроста из нее делали лучшую в мире броню. В помощи она больше не нуждалась, и я вышел за дверь, погружаясь в душный мрак подземелий. Из-за ближайшего поворота слышались два голоса, шептавших оскорбления; третий, вероятно, оказался в разы благоразумнее товарищей. Звук закрывающейся двери побудил мучителей засеменить к выходу, но было уже слишком поздно.

– Стоять, – сквозь зубы выдавил я, поворачивая за угол.

Рука вытянута вперед, пальцы сжаты вокруг воображаемого горла – так я заставил их остаться на месте. Мужчины замерли, чуть поднявшись в воздух, и захрипели от невидимой силы, сдавливающей широкие шеи. Оба выглядели работягами, скорее земледельцами, нежели гвардейцами, но доспехи их и вправду были королевскими, вот только размер не подходил.

– Где хозяева ваших одежд? – поинтересовался я мрачно, чуть ослабляя хватку. – Сняли с мертвых или с еще живых?

У одного из мужчин закатились глаза, и я опустил руку, освобождая их из объятий магии. Они зашлись долгим глухим кашлем и принялись ощупывать себя, проверяя, не лишил ли я их чего-то еще, помимо воздуха. Я напомнил, что жду ответа.

– Они сами отдали, милорд, – просипел тот, в чьих руках еще недавно лежала кочерга. – Никто не хочет с виверной возиться, но деньги дают неплохие, вот и ходим вместо стражи.

– Возиться? Да вы же просто мучили ее!

– Так а мы и не знаем, что еще делать. Нам же ж никто не объяснил.

Я потер глаза, но вместо привычного для позднего вечера покалывания на веках ощутил прилив мощи, будто солнечный свет наполнил меня изнутри. Тело полностью восстановилось после перенесенных неурядиц, и я вновь сумел выпрямить спину, чтобы взгляд, обрушенный на лжестражников свысока, возымел наибольший эффект.

– Отдайте стражникам доспехи и скажите, что король ждет их утром, – приказал я. – Впредь, решив пробраться сюда, подумайте о том, что я непременно узнаю о вашем присутствии. А если узнаю, вернуться к женам и детям вы, конечно, сможете… но по частям.

Мужчины страстно закивали, пряча от меня взгляды.

Вернулся в столовую я пешком, на ходу осматривая тело – следов ссадин на мне, несмотря на боль, не было. Голова дернулась в привычном жесте, чтобы откинуть волосы назад; я еще не привык к отсутствию их тяжести, а сносно приглаживать нелепую прическу так и не научился, и потому лишь бездумно провел рукой от лба до затылка. Обеденный зал едва ощутимо опустел. Тетушка короля оказалась первой, за кого зацепился взгляд: покрытую морщинами, безжизненную серую кожу не выходило скрыть за косметикой, и потому она отвлекала внимание перьями на шляпе и камнями, словно случайно рассыпанными по линии декольте. Мечтательный взор ее был направлен на племянника и его пышущую цветом невесту, робко краснеющую рядом с его величеством.

Казалось, их впервые за долгое время связал разговор – они отошли в сторону от общей толпы, Фабиан прислонился к стене, а Иветт то и дело пожимала плечами и оглядывалась по сторонам, будто пытаясь уйти от ответа.

– В Тэлфорде непривычно влажно, – пожаловалась Иветт, кончиками пальцев заправляя прядь за ухо. – И так жарко! На Ноксианских островах месяц Миохра, кажется, и вполовину не такой знойный.

– Скучаете по дому, миледи?

Иветт обернулась на мой голос и засияла. Я знал, какое впечатление произвожу на женщин – мое присутствие волновало их не так, как тяжелый взгляд короля. На него они могли надеяться и полагаться, я же виделся вершиной, которую хотелось покорить лишь ради того, чтобы иметь это в послужном списке. Верховный чародей, горделивый мерзавец с лицом юнца. Порой мне нравилось сладостное ощущение всеобщего восхищения и липких взглядов, но бывали дни, когда я мечтал снова стать неотесанным грубияном со спутавшейся русой копной и едва видящим правым глазом, в чью сторону если и смотрели, то с пренебрежением и страхом.

– Я пожила там достаточно, – пропела Иветт. – Пришла пора познакомиться с другими людьми и климатом.

Я учтиво кивнул, не желая развивать тему, и, как только Иветт разомкнула губы, чтобы вновь заговорить, повернулся к королю.

– Утром к вам зайдут стражники, которых я уличил в пренебрежении своими обязанностями. Примите меры, Фабиан, и объявите подчиненным, что отныне у виверны могу бывать лишь я.

Король нахмурился, явно недовольный тем, что я отдаю ему приказы.

– Это поможет с ней справиться? – сухо уточнил он.

– Более чем.

В благодарность я неглубоко поклонился, после чего повернулся к Иветт, чтобы тем же жестом попрощаться и с ней. Уголок ее губ неуверенно дрогнул, словно кто-то потянул за ниточку – в глазах улыбка не отразилась ни на миг.

– Вы так внезапно покинули нас. Снова. Что-то стряслось?

– Мелочи, – отмахнулся я, бесстыдно подмигивая будущей королеве островов. – Просто неожиданно выяснил, что следует исправить кое-какое важное заклинание.

* * *

Глава 10

Отношения с Ниррити наладились вмиг – нужда в воспитании, дрессировке и прочих воздействиях на виверну отпала. Отныне я всегда где-то в глубине души понимал, где она находится, чем занимается и что чувствует, пусть и не мог объяснить, откуда это понимание берется. Просто знал это, как то, что солнце встает на востоке, люди рождаются и умирают, а дождь падает с неба на землю. И как то, что удушающая тьма подземелий – не место для вольнолюбивого животного.

Несмотря на то что выход, предназначенный для полетов виверны, был предусмотрен, им, судя по всему, ни разу не пользовались: железный люк покрылся ржавчиной и мхом, став недвижимым, как скала. Если бы его раскрывали хоть раз с тех пор, как Ниррити заточили в этом жалком подобии жилища, то для этого, вероятно, потребовался бы десяток стражников. Впрочем, неудивительно, что никто не решался навещать мою новую спутницу жизни – в арсенале тэлфордских служащих не было огнеупорной брони.

При моем уровне владения магией для заклинаний подобного толка не требовалось произносить заученные тексты, следовало лишь отчетливо вообразить, как люк отворяется и взору предстает мучительно прекрасное полотно закатного неба. Как только свежий воздух ворвался в залу, Ниррити дернулась ему навстречу.

– Не спеши, душа моя, – попросил я, глядя, как виверна пытается вырваться на свободу. – В цепях далеко не улетишь.

Секунда усилий, и плотно прильнувшие к коже виверны стальные путы разомкнулись, звоном провозглашая миг конца ее мучений. Ниррити сделала неуверенный шаг к окну во внешний мир, а затем оглянулась и прижалась к земле, словно приглашая взобраться на ее спину. Отчего-то ее недовольно-жалобный вид меня рассмешил.

– Разве люди прежде летали на тебе верхом? – спросил я вслух, пытаясь устроиться на твердой колючей шкуре и благодаря себя за плотные брюки, случайно выпавшие утром из шкафа. – Откуда же тебе знать, как это происходит?

Ниррити начала движение, и ответом на вопрос, насколько я понял, было слово «ниоткуда». После первого же шага, за который она преодолела расстояние, отделявшее ее от полной свободы, я скатился вниз по хребту виверны и разбил бы голову, если бы в последний момент не ухватился за мощный хвост. Держаться на спине животного было не за что, и я без удовольствия понял, что придется обращаться к мастерам, работающим на других владельцев легендарных животных, – наверняка кто-то уже додумался до системы, способной облегчить управление летающим ящером.

Не успел я отряхнуться от, казалось, многовековой пыли, Ниррити с усилием протиснула массивное тело в отверстие в потолке и упорхнула в небо. Я выбрался вслед за ней – к люку была приставлена хлипкая лестница – и обнаружил, что на поверхности неподалеку от жилища виверны располагались фермерские владения, часть из которых была покрыта виноградниками. Юг острова. Горожане пронзительно визжали, указывая на вечернее небо, и прятались по домам, баррикадируя входы, как будто, нападая, виверна стала бы стучать им в двери.

Меня захлестывало блаженство, и ветер в волосах словно пел песню, поздравляющую с обретением свободы. Вот только предстояло выяснить, на что именно распространялась эта свобода; не хотелось бы, чтобы волей виверны управляла лишь она.

Сзади послышался перестук лат, и я, обернувшись, взглянул на запыхавшихся гвардейцев. Мечи, красовавшиеся в закованных в металл руках, были не более чем символами беспомощности, но простым людям, вероятно, так было спокойнее. Тяжесть и холод стали дарили ощущение, что при необходимости они сумеют защититься сами или защитить других, даже если надеяться на это было глупо.

– Ваше сиятельство! – завопил один, брызгая слюной. Я инстинктивно потянулся к лицу, чтобы защититься, и прищурился. – Неужели она сбежала?

– По-вашему, как только я стал заниматься ею в одиночку, путы сами собой ослабли? – снисходительно выдавил я. – Нет, я выпустил ее полетать.

Глаза стражников округлились, и никто из них не нашелся с ответом. Я обратил взор к небу. Ниррити не улетала далеко – кружила над островом, внимательно его разглядывая и, возможно, пытаясь выяснить, где прячут ее детенышей. В поведении животного не было ничего странного, опасного или предосудительного, но люди прятались за всем, что было хоть немного больше их, – тюками сена, повозками, отдельно стоящими и, стоило признать, еще более напуганными лошадьми, – боясь даже взглянуть на крылатую тень. Все, кроме одного.

Я едва мог разглядеть этого человека прежде. На стенах, окружавших Тэлфорд, ходили десятки тех, кто с земли выглядел невзрачной точкой. Однако, когда он поднял в воздух лук, меня обдало холодом. Жестокость ранила Ниррити не столько физически, сколько морально; с людьми дела обстояли так же – физическую боль пережить куда легче, чем предательство близких. Я уже видел, как Ниррити переносила истязание людьми, заключившими ее в цепи и державшими взаперти. Но сейчас она размахивала крыльями, наслаждаясь запахом летнего вечера, ее больше ничего не сковывало, оттого скромная попытка нападения и отозвалась в ней такой жуткой злостью.

Ярость вскипела и во мне, но на этот раз я четко осознавал, что мне она не принадлежит, и потому сумел отделить от собственных чувств. Стрела ударилась о кожу виверны, полагаю, едва пощекотав ее, но не сделав факт атаки менее оскорбительным. В горле запершило и зажгло, словно по нему прокатилась волна бурлящей лавы, и у меня не возникло сомнений насчет того, как Ниррити намеревалась ответить.

Я воззвал к нашей связи, хотя не был уверен в том, как она работает, где кроется источник и как именно на нее воздействовать. Вперив требовательный взгляд в крылатый силуэт, вырисовывающийся на фоне горящего закатом неба, я приказал ей остановиться. И мне бы удалось, если бы огонь уже не тек по похожему на жерло вулкана горлу, готовясь вырваться наружу.

– Прочь!

Слова, что должны были прозвучать лишь в мыслях, слетели с губ. Руки сами собой вскинулись к небу, становясь тяжелыми – так часто бывает, когда применяешь много магии без должной подготовки. С трудом держа их на весу, я нацелился на виверну и, чуть сжав пальцы, как бы обхватывая ее мощное тело, дернул в сторону. Хотел, чтобы огонь обрушился на земли за стеной – без новостей о вскоре прибывающих кораблях никто не слонялся по пристани просто так, – но не учел, что Ниррити может воспротивиться.

Ее нежелание подчиняться выбило почву из-под ног, колени дрогнули. Я с трудом устоял, но не перестал давить на виверну, и в конечном итоге она сдалась. Поток огня из пасти прекратился, едва начавшись. Стражник на стене уцелел, отделавшись разве что легким испугом. А вот потрепанный двухэтажный домишко, похожий на любой другой, стоявший у подножия стены, – нет. Люк из подземелья привел нас с Ниррити на часть острова, чуть возвышавшуюся над равниной, и благодаря этому я видел, как пламя заключает дом в жаркие объятия и любовно облизывает каждый его сантиметр. Люди кричали, стекались к пожару со всего города, как вода, устремившаяся в пересохший ручей. Пальцы до боли сжались в кулак, и когда я захотел взглянуть на виверну, чтобы упрекнуть ее в содеянном – в не имевшей смысла жестокости, – она уже приземлилась за моей спиной, фыркая и вздыхая. Гнев и жалость, трепет и стыд – все смешалось. Похоже, чем ближе мы находились друг к другу, тем сильнее была связь.

Повернувшись, я нетерпеливо указал рукой на люк, и виверна юркнула в него, прячась во мраке подземелий. Ее покорность удивила, но тратить время на то, чтобы почесать ее за ушком, я не стал. Массивные железные дверцы тут же захлопнулись, и я наложил на них простое заклятие, чтобы запечатать от обычных людей и узнать, если кто-то помогущественнее захочет проникнуть к местной достопримечательности.

Стражники, оглядевшись и не заметив в округе виверны, повылазили из укрытий и принялись гоготать – мол, вот ведь бывает, впервые так испугались какой-то зверюги, – но, оглянувшись, замолчали. Я подошел к самому молодому из них, мальчишке с лицом, не знавшим шрамов и долгих путешествий под палящим солнцем, и приказал ему:

– Идешь со мной.

Тот испуганно закивал. Он так часто оборачивался, чтобы взглянуть на бушующее под стенами пламя, что даже не заметил, как прошел через портал. Пришел в себя уже в моих покоях, и его взгляд заметался в поисках какого-нибудь сосуда.

– На комоде есть ваза.

Едва помня себя, он помчался к вазе и тут же разнообразил ее содержимое своим обедом. Я отвернулся, не желая наблюдать за жалким зрелищем, и протянул руку, чтобы достать до тайника, находящегося по ту сторону еще одного крошечного портала. Увесистый мешок с золотыми монетами, перевязанный рубиновым браслетом поверх толстой нити, показался мне достойной платой.

– Так всегда бывает с новенькими. Держи, – протянул я мешок стражнику, как только тот немного пришел в себя. – Передай пострадавшим в том доме. Полагаю, этого достаточно, чтобы отстроить новый.

– И еще парочку в придачу, – удивленно вскинул брови мальчишка, с деловитым видом прикидывая вес моего подарка. – Передать что-то еще?

– Извинись.

Он коротко кивнул и покинул мои покои. Хотелось предупредить, что, попробуй он украсть хоть монету, я непременно об этом прознаю, но я так ничего и не произнес.

Клубы дыма поднимались к темнеющему небу. Взволнованные крики не прекращались. Страх гулял по улицам города, почти осязаемый, и лишь усиливался среди теней, опускающихся на остров. Гнев покинул меня вместе с огненным дыханием и ощущением невероятной, переполняющей силы. Остался лишь стыд, пеплом оседающий на защите, которую я возвел, желая не быть с ним знакомым.

Вероятно, в тот миг я понял, что чувствовала Кьяра, получая вести из моих путешествий по миру.

Остаток ночи я провел в подземелье Ателлы. В такое время там никого не бывало, лишь крысы да запах пыли, долгие годы служившие мне компанией и неизменно ждавшие из дальних земель. Наведение порядка успокаивало, возвращало контроль над ситуацией. В процессе я подсчитал, что жители чародейской башни источили запасы почти трех дюжин ингредиентов, и решил оставить им записку, ткнуть носом в невежество и расточительность, хотя и сам не отличался сдержанностью. Свободного листа нигде не было видно. Пером же, напротив, недавно пользовались – даже чернила едва обсохли.

Я взглянул на шкаф с книгами, но тут же отругал себя за безрассудство: неужто собирался вырывать листы из учебных писаний? Между цветными корешками виднелся угол за стеллажом – тот, в котором скрывался тайник с заклинаниями и желтели старые свитки, неудавшиеся карты, испорченные схемы и, разумеется, неверные рецепты зелий, отразившиеся в неожиданных последствиях тех или иных экспериментов.

Я не приглашал взглянуть на свои опыты никого из Гептагона или учеников. Хотя это сложно было признавать, не потому что боялся за их безопасность – просто не хотел выглядеть глупо в случае неудачи. Привычка доказывать силу всем и вся настолько въелась в мое существо, что я даже не думал от нее избавиться, не мог, ведь она стала неотъемлемой частью меня. Чаще она все же приносила благо: люди боялись, прочие чародеи не решались нападать, а сам я обретал безграничную веру в себя. Однако, когда эксперименты начинают захватывать, увлекать настолько, что раз за разом ты берешься за дело, лишь чтобы испытать нечто новое, получить что-то, чего не имеешь, хотя давно забыл, каково это – мечтать, это съедает.

Азарт, владевший моим разумом до вступления в Гептагон, поутих лишь после худшего, что я когда-либо делал. Когда ударился о дно так сильно, что мысли встрепенулись, как спящие на ветках птицы, и упорхнули, устремившись в небытие. И вспыхнул снова, когда показалось, будто я снизил градус хвастовства и сделал что-то хорошее, будто боги снова стали милостивы ко мне и по очереди тянули руки, пытаясь уловить момент, когда жизнь моего тела оборвется, а душу можно будет забрать в Эмеррейн. Вот только в последние недели по спине часто пробегали мурашки, а пальцы ног сводило от холода.

Около дна вода всегда холоднее.

В кипе бумаг нашелся лист, исписанный, хотя я бы сказал, истерзанный, пером лишь с одной стороны. Я посчитал его подходящим для грозного напоминания местным чародеям, что, пусть я и покинул континент ради жизни на острове подле короля с сомнительным, но, стоило признать, впечатляющим будущим, это не значит, что я позволю им творить в моей родной лаборатории все, что вздумается.

Из-за шкафа послышался тихий треск искр, и я инстинктивно пригнулся, прячась за рядами книг. Я тысячи раз просил входить в подземелье через дверь – кто знает, чем я тут занимаюсь? – но на это правило плевали как раньше, так и, судя по всему, сейчас.

Что-то было не так. Тяжелое дыхание, сбивчивый шаг, витающее в воздухе напряжение. Звон бьющегося стекла, шорох двигающихся по столу книг, шелест страниц и утробное рычание, как будто кто-то разъяренный не справлялся с нетерпением, пытаясь отыскать то, что ему нужно. Я не отпустил лист бумаги, представляя, как, наполненный магией, он летит, подобно ножу, и впивается в горло чужака, и принялся медленно, тихо продвигаться к выходу из укромного места. Вот только, сумев разглядеть нарушителя спокойствия, замер, не найдя слов.

Рука полуобнаженного Тристрама блуждала по смуглому бедру Зарии, прячась под складками ее ночного платья. Чародейка сидела на столе, погрузившись в страстные поцелуи настолько, что из нее вырывался тот самый рык – только теперь его оттенки, конечно, уже казались мне иными. Вид почти совокупляющихся людей меня не смущал, даже если убрать слово «почти», ведь я множество раз присутствовал при куда более публичных и многочисленных молитвах Лейфту, но участники сего действа никак не складывались в голове во влюбленную или хотя бы сладострастную пару. Всепрощающий Тристрам и безжалостная Зария. Добродушный медведь и ядовитый скорпион.

Когда зазвенело железо на расстегивающемся ремне, я решил все же обозначить свое присутствие.

– Боги, – вздохнул я. – Ну почему именно здесь?

Зария вскрикнула и оттолкнула Тристрама, пытаясь одновременно опустить юбку и спрятаться за плотной завесой из черных волос. Казалось, она даже не успела подумать, чей голос прозвучал из неосвещенного уголка, так сильно смущение захлестнуло ее, упрекая в необдуманном поведении. Тристрам же выказал удивление лишь вскинутыми бровями и, застегнув ремень, широко улыбнулся, пусть к щекам и прилило небывалое количество крови.

– Не ожидали… тебя тут увидеть. Какими судьбами?

– Я первый спросил, – отказался отвечать я. – Да простит меня Лейфт, что я прервал столь искреннюю молитву, но…

– Ты никогда не появляешься вовремя, – сгребая себя со стола, буркнула Зария. Оглянувшись на осколки стекла, сверкающего на полу, высоко подняла подбородок. – И все, к чему ты прикасаешься, полыхает синим пламенем.

Она открыла портал в свою спальню и исчезла в нем, даже не обернувшись, когда Тристрам ее окликнул. Он тяжело вздохнул. Зашагал кругами по комнате, но спустя минуту молчания тихо рассмеялся, как будто не верил в нелепость произошедшего. Я подошел и привстал на цыпочки, чтобы дотянуться до его головы.

– Тебе идет, – потрепал я по чуть отросшим волосам. Знал, что вскоре они достигнут длины, с которой начнут виться, и Тристрам уже никогда не захочет их остригать, но говорить этого не стал. – Ты уж прости, но это вы ворвались в мою обитель, даже не удостоверившись, что она пустует.

– Да уж, – хрипло протянул он. – Теперь будем проверять.

Его тон заставлял считать, будто их связь длилась столько, что такая мелочь давно вылетела из головы, но я не хотел уточнять, насколько. Не представлял, что Кьяра бы терпела подобное, происходи оно под ее носом годами, пусть в этом и не было ничего оскорбительного или порочащего образ Ателлы. Впрочем, и я бы давно отчитал того единственного, кого в мыслях рисковал называть другом, за неочевидный выбор пассии. Парой они были прескверной.

Тристрам еще какое-то время сомневался, стоит ли продолжать разговор или уйти, и в итоге все-таки двинулся к лестнице, поджав губы и кивнув на прощание.

– Боги! – не выдержал я, вскидывая руки к небу и изображая отчаянно молящегося человека. – Тристрам! Ну почему она?

Мое желание побеседовать будто сбросило с плеч чародея груз – он расправил их, во всей красе являя мощную мускулистую грудь, покрытую полупрозрачными завитками волос. Я не зря называл его медведем. Слышал, так его прозвали воспитанники, жившие в этой башне задолго до меня.

– У вас непростые отношения, знаю. Но если бы ты хоть иногда смотрел в зеркало открытыми глазами и вытаскивал из ушей винные пробки, то, возможно, понял бы, почему.

– Считаешь, дело только во мне? – хмыкнул я. – Я был ребенком, а она измывалась надо мной по поводу и без!

– Самым заносчивым ребенком, чья магия с трудом подчинялась даже ему самому, – поправил Тристрам. – И самым неусидчивым учеником, которого видывал свет.

– Из прилежных и покорных в Гептагон пробрались лишь ты и Лорелея. Двое из семи. Счет не в вашу пользу.

Тристрам улыбнулся и закивал, подтверждая мои слова.

– Сколько между вами лет? – вдруг поинтересовался я. Прежде этот вопрос меня не заботил. – Ты, выходит, влюбился, когда она была молодой студенткой? Или это она соблазнила строгого учителя?

Чародей отвел глаза, обнаружил следы их с Зарией страсти и наклонился, чтобы – почему-то не прибегая к магии – от них избавиться.

– Где-то около восьмидесяти. И студентом был я.

К счастью, этот разговор проходил не за бокалом вина, иначе я бы подавился и, вероятнее всего, бесславно погиб, сраженный стрелой неприглядной правды. Мне представлялось, что во времена, когда Зария пришла в Гептагон, Тристрам уже давно был ее частью – его благодушие уравновешивало ее нетерпимость ко всему, что не вписывалось в ее картину мира, и это казалось естественным укладом вещей. Члены Гептагона редко говорили о возрасте, жизни до встречи друг с другом и уж тем более чувствах.

Может, Тристрам и не был таким, каким я его знал. Но стал, чтобы атмосфера среди Верховных не накалялась до предела из-за вспыльчивости Зарии и моего безрассудства. Пришел на помощь так быстро, что никто и не знал, что она была им нужна.

– Ты как? – окликнул Тристрам. Похоже, внезапно возникшие мысли слишком ясно отразились на моем лице. – Как дела на Солианских островах?

Я пригрозил другу пальцем, как будто тот был непослушным ребенком, на важном приеме взявшим не тот столовый прибор. Лист, все еще лежавший в руке, я оставил посреди стола.

– Если думаешь, что съехал с темы, то не надейся. Солнце уже встало?

– Полагаю, еще нет. Знаешь ли, отсюда немного не видно.

– Ты у нее и дерзить научился? – наигранно упрекнул я. – Ох, плохому детей научит, плохому…

Тристрам попытался схватить меня и потянулся, чтобы испортить и без того безобразную прическу, но я выскользнул и обежал стол. В скорости он мне проигрывал. Впрочем, Тристрам и не пытался за мной угнаться, лишь хотел заткнуть и усмирить.

– Я ухожу, но не расслабляйся. Делаю тебе одолжение и даю время, чтобы придумать оправдание своему поведению.

Тристрам пожал плечами, как и всегда, когда пытался от меня отвязаться. Я хмыкнул, принимая это за согласие и собираясь пропасть в темноте тэлфордского замка. Однако, как только воздух позади задрожал, готовясь представить смутные очертания скромных покоев, в безмолвие лаборатории ворвалось оглушительное пение труб и беспокойный шепот слуг. От неожиданности я растерял концентрацию, и портал схлопнулся, не успев даже показать, что происходит на той стороне.

– Все в порядке? – забеспокоился Тристрам. Густые рыжеватые брови сдвинулись к переносице, отчего его взгляд стал до жути серьезным, каким бывал непростительно редко.

Я торопливо воссоздал пространственный разлом и шагнул в него, не ответив. Уже представил, как короля взяли в заложники, всю стражу перерезали и в замке семьи Миррин воцарился хаос, а позже я, по какой-то причине сочтенный за это ответственным, предстаю перед Кьярой и выслушиваю ее нравоучения. Она, разумеется, этого не знает, но знаю я – ни в одном другом мире, ни при одном другом чародее король Солианских островов не погибал. Он убивал других. Много позже.

Но Фабиан, как оказалось, был жив и здоров. Точно так же застигнутый врасплох и подхваченный волной паники, он стоял, сонный, взъерошенный, обнаженный и покрытый вспененным мылом. С мечом в руке.

– Око за око, – нервно усмехнулся я, окидывая короля внимательным взглядом. – Или стоит сказать иначе?

Король чуть опустил веки, одаривая меня привычно устало-снисходительным взглядом, и отчего-то я не испытал раздражения. Напротив, теплое, мягкое чувство облегчения поглотило меня и не желало уходить, как бы упорно я от него ни отмахивался. Было бы намного проще, если бы король погиб – обстоятельства не имели значения. Но его фигура перестала видеться такой уж устрашающей, а магия – необузданной, и оттого затеянная игра казалась посильной. Нужно было лишь разобраться с правилами.

Король сделал несколько шагов навстречу, и мы оказались настолько близко, что даже в тусклом свете нескольких свечей и предрассветного неба я отчетливо видел его лицо. Отражение моей красной радужки в льдинах, что сверкали на месте его глаз, были подобны крови на снегу – очередное напоминание богов не забывать, кем я был по своей сути. Пятно разрасталось по мере того как Фабиан наклонялся, и в конце концов его дыхание скользнуло по моей щеке. Мышцы сжались, сделавшись каменными, и я дрогнул, чтобы отпрянуть, но он вытащил что-то из-за моей спины и отстранился сам. На спинке стула, стоявшего позади меня, висела его одежда.

Звуки, о которых я совсем забыл, вновь коснулись слуха. Король едва успел натянуть штаны, когда в дверь трижды постучали и из сгустка сумрака выглянуло лицо, испачканное едва заметными на темной коже разводами крови.

– Ваша невеста, – запыхавшись, едва выговорила Вив. – К ней подослали убийцу.

Фабиан, на ходу застегивая пояс с ножнами, вылетел за дверь, прежде чем она успела договорить. Я не двигался с места. Замерла и наемница, не спеша следовать за королем.

– Тебе стоит взглянуть.

* * *

Глава 11

Кудрявое облако ускользнуло в коридор, и я, сбросив с тела внезапно возникшее напряжение, помчался за ним. Очертания Вив едва виднелись во мраке замка, но в этом и не было нужды. Железистый запах разошелся по королевской обители, и тело само собой несло в сторону, где он становился тяжелее и гуще. Смерть тянулась ко мне, а я тянулся к ней. Наше знакомство давно перестало исчисляться днями и месяцами – перешло на сотни лет, стерев границы дозволенного и приличного. Не хотелось бы называть нас друзьями, но в каком-то смысле мы определенно были близки.

Около дюжины стражников, встреченных мной по пути к покоям Иветт, были мертвы, еще столько же – жестоко ранены. Кого-то из них убийца обрек на вечные прижизненные муки, кого-то – на жалость во взгляде всякого, когда-либо на них взглянувшего, и лишь Вивиан сумела не просто сразить преступника, но еще и остаться невредимой. Удивительный исход событий.

Дверь в покои будущей королевы была открыта. Фрейлины, как и всегда, окружали леди Дюваль беспокойным роем, то предлагая ей теплое одеяло и чистое платье, то осыпая причитаниями о произошедшем. Иветт не удостаивала их и толикой внимания, бездумно уставившись в стену. Я слегка махнул рукой, и дверь аккуратно закрылась, ограждая испуганных девушек от неприятного зрелища.

Вивиан превратила тело своего брата по оружию в безликую груду останков. Несмотря на кучу факелов, возникших вокруг кровавой сцены, в лице наемника с трудом угадывались черты, способные указать на его происхождение и возраст. Дешевая одежда, грязные истоптанные ботинки, в руке – кинжал с драгоценными камнями и искусно выделанными ножнами. Я взглянул на Вив, и она кивнула, подтверждая, что именно это и вызвало у нее вопросы. При более ярком свете стало ясно, что кровь и пот почти смыли с ее лица золотой узор, уступив место свирепому убийце, живущему внутри хрупкого женского тела.

– Вам знаком этот символ? – обратился ко мне король, указывая на оружие. Его голос стал еще ниже, чем обычно, отчего стоящие неподалеку стражники украсили раннее утро перезвоном доспехов.

Обычно знатные семьи и королевские роды` выбирали одно животное или растение, которое позже появлялось на всем, что так или иначе к ним относилось, – гербах, украшениях, плащах, печатях. Символы вписывали в легенды, воспевающие лучших представителей династии, использовали в качестве прозвищ. Именно поэтому он должен быть простым.

– Восемь звезд… – вслух протянул я. – Не могу сказать, что вижу впервые. Но и вспомнить, где встречал, тоже не выходит.

Фабиан разочарованно поджал губы и отвернулся, чтобы вновь обратиться к страже, не только пропустившей проникновение чужака в замок, но и позволившей ему дойти до покоев Иветт – а затем, вероятно, и до покоев короля, если бы его Тень среагировала хоть на миг позже. Отчитывая их, он припомнил длинный список прошлых неудач и ушел разъяренным, по пути схватив Вив за запястье. Наемница летела следом, словно ей совсем не нужно было касаться земли.

Я присел, чтобы рассмотреть оружие поближе. Чужак держал его крепко, и даже после смерти не отпустил, пусть и пришлось схватиться за лезвие. Крови на его кончике, однако, не было; чем-то иным он вершил судьбы стражи. Дорогая игрушка предназначалась лишь для цели – убийство должно было стать ритуалом, показательной демонстрацией силы. Кто-то хотел напомнить королю о том, что среди его подданных все еще полно недовольных?

Где-то в глубине души я надеялся почувствовать присутствие старого друга. Увидеть кобру на кинжале, обнаружить спрятанную, видную лишь моему умелому взору записку, которую вновь не прочту. Ощутить покалывание на кончиках пальцев и горечь яда на языке.

Защищаться в разы проще, когда знаешь, от кого.

Как выяснилось на срочном совете, имевшем место спустя несколько часов, об изображении восьми звезд не слышали даже торговцы, а уж они-то заучивали фамильные книги, чтобы в нужный момент впечатлить собеседника и наладить столь необходимые связи.

– Наверняка украл, – махнув рукой, предположил герцог. – Обычное дело.

– Не согласен, – возразил король. – Он берег его. И едва ли мысль о покушении пришла в его светлую голову сама собой.

Все присутствующие расхохотались, и Фабиан внимательным, тяжелым взглядом прошелся по их лицам. Их реакция будто показала ему, что они не относятся к делу серьезно. Вполне вероятно, заказчиком был один из них – чтобы спрятаться за всеобщим безразличием, не нужны особые навыки. К тому же им отлично известно расположение комнат.

Я решил еще раз разыграть его карту.

– Ваше величество, – громко произнес я, тем самым приравнивая себя к прочим советникам. – Позвольте высказаться?

Фабиан сдвинул брови; этот ход ему не понравился.

– Вперед.

– Всем известно, что вскоре госпожа Дюваль станет королевой Солианских островов, и это, несомненно, повод для самого страшного чувства – зависти. Скольких дочерей, сестер и молодых вдов вы оскорбили, не сделав выбор в их пользу?

– О-о-о, полагаю, многих!

Мужчина с лицом настолько невзрачным, что я каждый раз будто встречал его впервые, протянул это, обращаясь к соседу. До слуха короля замечание если и долетело, то лишь набором звуков и интонаций.

– Стоило ожидать, что это подвергнет ее жизнь опасности, – продолжил я. Фабиан смотрел на меня неотрывно, сжав челюсти так крепко, что я видел мышцы, танцующие под его кожей. – И теперь, по моему скромному мнению, у вас есть всего три варианта. Первый: вы женитесь как можно скорее, и тогда связывающие вас узы позволят развязать войну даже из-за мысли о покушении на королеву – это отпугнет потенциальных заговорщиков. Сейчас же леди Иветт никем вам не приходится, и подобные действия выставят вас обоих не в лучшем свете. Второй: вы разрываете помолвку, и госпожа Дюваль отправляется домой, где отогревается под родительским крылом и забывает о вас и о покушении.

Фабиан чуть прищурился, его губы искривились в хитрой ухмылке, крайне редко посещавшей зал переговоров. Об этих опциях он и сам был прекрасно осведомлен.

– А третий?

– Отдайте госпожу Дюваль за того, за кем никто не охотится и ради чьего унижения ее незачем убивать.

Увешанный золотом герцог прыснул от смеха, и остальные, некоторое время непонимающе переглядывавшиеся, последовали его примеру. Комната наполнилась шумом голосов, и, судя по репликам, все сочли второй и третий варианты нереальными: слишком долго шли переговоры о браке, слишком многое было вложено, слишком прекрасна была Иветт. Так или иначе, я полагал, что причина была в ином: никому не хотелось быть выбранным, ведь дочь богатейшего человека на Ноксианских островах обеспечить непросто, и еще сложнее понравиться ее отцу.

Фабиан встал, положил ладони на стол и наклонился вперед. Присутствующие замерли, и легкий летний ветер, влетевший через приоткрытые окна, обернулся леденящим душу вихрем. Король часто отчитывал подданных, и к его приказному тону они привыкли, пусть и не переставали дрожать в предвкушении невесомых оплеух. Именно потому тихий, будто обращенный к самому себе вздох прозвучал как удар колокола – так же неожиданно и обескураживающе.

– Разве могу я довериться кому-то из вас?

Вмиг лица советников окрасились всевозможными эмоциями, от страха до возмущения, и после мгновения молчания они принялись наперебой перечислять свои заслуги перед островами и предками Фабиана, когда-то восседавшими на местном троне. Этого он, казалось, и ждал – ни дрогнул, ни вспыхнул, ни поднял глаз. Молча выслушал, пока вельможи не поняли, что начали меряться заслугами друг с другом. И никто и слова не сказал о госпоже Дюваль.

Фабиан глубоко вдохнул, сжал пальцы в кулак и замахнулся, но вместо того чтобы сотрясти воздух уничижительной речью, упал в объятия кресла.

– Ненавижу шум.

Он коснулся виска и потер его, будто отгоняя боль. Я попытался прикинуть, не кончились ли у него запасы зелья, но мысли тут же спугнула тонкая чернильная змейка, показавшаяся из-под рукава накинутой наспех вчерашней рубашки. Никто не смотрел на короля, переглядываясь в ожидании следующей реплики. Этим следовало воспользоваться. Нельзя, чтобы кто-то обратил внимание.

– Его величеству нужно отдохнуть, ночь выдалась неспокойная, – непривычно громко прозвучал мой голос. С тех пор как обзавелся этим телом, я едва ли слышал его таким. – Вернемся к этому вопросу позже.

Все посмотрели на короля. Тот не сменил позы и не выказал заинтересованности в происходящем, и с его безмолвного разрешения местные богачи поспешили к выходу. Покидая зал переговоров, они сбивались в группы, в которых позже – скорее всего, за пределами замка – непременно обсудят наглость, присущую молодому правителю островов, и неуважение, которое он так необдуманно демонстрирует.

Я подошел к двери последним, но не скрылся за ней. Пусть, слыша мои одинокие шаги, Фабиан и не попросил остаться, я сам этого пожелал. Хотя в моем распоряжении не было ключа, магия Верховного умела принимать любые очертания.

– Знать не любит, когда ее оскорбляют. Ей надо целовать ноги, осыпать любезными речами, обещать недостижимые блага, – перечислял я, медленно направляясь к королю. Давал ему возможность прогнать меня, оттолкнуть, показать нежелание, но он лишь поднял взгляд, словно знал, что я решу не уходить вместе со всеми. – Уверен, вам известно, что так вы можете взрастить в них обиду, и, судя по всему, преуспеваете в этом. Так зачем же?

– Их воли не хватит, чтобы…

– Найдется кто-нибудь другой, кто-то вроде меня, чью волю легко подпитать имеющимися у них средствами. И тогда они отыщут способ свергнуть вас.

– Эгельдор… – Мое имя перекатывалось по устам короля, играя нотами, которыми прежде его никто не наделял. Впрочем, помимо других Верховных, его мало кто смел произносить. – Я лебезил перед ними в детстве, когда так велел отец. В отрочестве, когда привык и не знал иного. Во времена войны, когда нуждался в их поддержке. А потом… устал. Все они слишком слабохарактерны, лишь тени величия их семей или прошлых заслуг. Я годами испытываю их, буквально упрашивая встать на моем пути, но никто так и не поднял задницы со стула, лишь дергаются да кудахчут.

Я отодвинул стул, что стоял к королю ближе прочих, и уселся на стол. Фабиана это ничуть не смутило. Казалось, разность в положениях, что он испытывал и требовал соблюдать с высокопоставленными подданными, с самого начала на меня не распространялась. Пусть он платил мне суммы, которые местным богачам и не снились, но позволял мне вести себя как вздумается. И этим подкупал, теша мое самолюбие.

– Ты сделаешь это для меня?

– Что?

Я едва ли услышал вопрос. Лишь успел задуматься, впервые ли король обращается ко мне так, будто мы близки.

– Снимешь эту ношу с моих плеч? – Голос Фабиана стал тихим, а взгляд блуждал от лица к рукам, столу и полу под ним. Казалось, я еще не видел его настолько растерянным. – Я обещал ее отцу выгодную партию. И не представляю более впечатляющего варианта, чем Верховный.

Ответ не торопился слетать с моих губ, и король спрятал лицо в ладонях.

– Ты единственный, кто действительно способен меня уничтожить. Любой из них, имея такую возможность, непременно бы ею воспользовался, и никакие богатства бы их не остановили. Но ты… – Фабиан поднял взгляд, однако вместо ожидаемо усталых и посеревших черт я увидел полное решимости лицо. Уверенный в своем выборе, он собирался настаивать, пока я не паду под тяжестью уговоров или монет. – Ты все еще этого не сделал.

Пара из нас с Иветт, разумеется, получалась нелепая – пожалуй, даже Тристрам и Зария лучше смотрелись вместе, – но перспективы этого брака впечатляли. Как правило, чародеи предпочитали не связывать себя подобными узами: обычные люди жили слишком мало, прочие чародеи – столько, что успевали до смерти надоесть. Но запрет в Гримуаре прописан не был.

– Что насчет разницы положений? – наконец произнес я. – Пусть ко мне и обращаются «ваше сиятельство», официального статуса у меня нет.

– Вы правда считаете, что кто-то откажет Верховному, потому что века назад он родился не в той семье?

Так же мгновенно, как и вернулся к более вежливой форме обращения, король изменился в лице – с него пропали мольба и бессилие. Он манипулировал мной и ликовал, что справлялся с этим, пусть и не знал, что его действия играют мне на руку. Пытался продумать ходы, построить стратегию и выжать из моего присутствия при дворе все, что только мог, но я всегда опережал его, хотя бы на один крошечный шаг.

Фабиан зачесал серебристые локоны и протянул руку, чтобы пожать мою и скрепить договоренность, однако как только я решился на ответный жест, он отпрянул и прижал ладонью бумаги, всегда лежавшие перед его креслом во время собраний совета.

– Есть вариант получше, – повеселел правитель островов. – Выпьем?

В те минуты я разглядел в Фабиане признаки божественной силы, никак не связанные с разбегающимися по коже реками тьмы. Непринужденность, с которой он сменял личины, определенно напоминала одну из жительниц Эмеррейна – такую же бескомпромиссную и готовую на все, чтобы добиться своей цели. Вот только становилось неясно, почему раз за разом он избирал один и тот же путь, а в этом мире поступал иначе.

Впрочем, главное, что я – или кто-то другой – не позволил искре, пробежавшей между ним и Иветт, разгореться в разрушительное пламя, способное охватить целый мир.

По пути к, как оказалось позже, его покоям Фабиан без умолку твердил о том, насколько он благодарен, но в голосе его не мелькнуло и капли искренности. Стоило признаться, лгал я часто, но к чужой лжи был нечувствителен. В разговоре со мной люди врали почти всегда, иначе причины, по которым они желали обратиться за услугой, звучали неубедительно даже для них самих. Так или иначе, в случае с королем Солианских островов ложь была очевидна, и оттого лишь сильнее сбивала с толку.

С моего прошлого визита спальня короля заметно преобразилась: шкаф очистили от бархатного слоя пыли, на полках появилось больше ярких обложек и декоративных фигурок, на подоконнике возникла ваза с цветами, а в воздухе витал запах свежевыстиранного белья. Возможно, она была такой и утром, но я этого не помнил.

Создавалось впечатление, что прежде в ней ночевали лишь изредка, воспринимая как перевалочный пункт, но теперь обжили, вдохнули сил, коснулись заботливой рукой. Я сомневался, что Фабиан уже приводил госпожу Дюваль в свои покои, но и готовить ее к новому жильцу не могли – новоиспеченным супругам наверняка полагалась более просторная, богато украшенная комната, соответствующая их положению в обществе. Оглядываясь, я невольно нахмурился, и в ответ на это король лишь пожал плечами. Будто из ниоткуда достав бутылку вина, что однажды появлялась и в моих покоях, Фабиан разлил напиток по бокалам, почему-то поданным к завтраку – на столе, теперь отодвинутом к окну, ждали давно остывшие блюда. Мы вели разговор, но мысли мои блуждали в местах, далеких от тем, что поднимал король. Кусочки мозаики никак не желали складываться в единую картину.

– Разве вы не любите ее? – вдруг вырвалось у меня. Один из вариантов ответа не вписывался в цепочку, что должна привести к краху всего сущего, к бессилию народов, правителей и чародеев, к божественной силе, разрушающей дома, корабли, города и государства.

Король не дрогнул и не выразил удивления, лишь опустил бокал и поставил локоть на стол, чуть наклоняясь в мою сторону.

– А вы?

– Разумеется, нет. Но вы собирались на ней жениться.

– А теперь собираетесь вы.

– И все же я не писал писем, что очаровывали ее юное сердце многие месяцы подряд.

Фабиан медленно моргнул, смотря мне прямо в глаза, и припал губами к бокалу. Я представил, какие обещания он мог давать будущей невесте: безбедная жизнь, столь желанная ею любовь народа, почетное звание королевы и почти безграничная власть над двенадцатью островами. Представил, что ночами он ломал голову в раздумьях, как угодить незнакомке и покорить ее, как описать себя, чтобы она представила его лик как можно точнее, хотя в подобных браках девушкам редко угождала внешность жениха – не в этом была суть. А затем вспомнил записи, над которыми Фабиан самозабвенно склонялся даже в минуты, когда сон отрывал его сознание от тела, и в которых он безобразно черкал левой рукой.

«Мне порядком поднадоели искусно выведенные вами буквы».

Он тоже их не писал.

Хотя мне казалось, что день подходил к концу – бессонная ночь и долгое утро не способствовали пониманию времени, – на улице жизнь лишь начинала бить ключом. Слышался стук повозок по вымощенной камнем дороге, перебивающий разговоры людей, пели птицы, солнце отчаянно пробивалось в комнату через щель между плотными шторами.

– Слышал об инциденте с виверной, – заговорил Фабиан, заглядевшийся на проплывающие по небу облака. – Поражен, что вы решились ее отпустить. Что, если бы она не вернулась?

– Ничего, – хмыкнул я. – Зачем вам столь опасный зверь, не желающий жить под вашей властью и следовать вашим указаниям?

– Чтобы он не достался другим.

– Неужели вам больше нечем крыть?

– Почему же, – король усмехнулся, подпирая лицо ладонью. – У меня есть еще несколько покорных виверн. И непокорный, но глубоко в душе благородный Верховный. Я был приятно удивлен, услышав от стражи, что вы возместили пострадавшим ущерб. Но, право, не стоило. Я мог позаботиться об этом сам.

– Книги и слухи не врут – я горд и самолюбив. Но признавать свои ошибки, ваше величество, – признак силы. Попробуйте как-нибудь. Может, вам даже понравится.

Он был в восторге, когда я выпускал шипы, но лишь потому, что не представлял, каким я был, когда действительно желал кому-то зла. Король Солианских островов наверняка нечасто встречал тех, кто мог противостоять ему словом, а тех, кто вставал напротив с мечом в руке, вскоре отправлял в небытие, и потому его так веселило мое присутствие при дворе. А я лучше прочих знал, насколько невообразимые суммы знать готова тратить на развлечения.

– Как вы собираетесь сообщить госпоже Дюваль о том, что все ее представления о будущем с этих пор не имеют ничего общего с реальностью?

– Полагаю, нам нужно сделать это вместе. Хоть я и принял решение, идея была вашей, помните? – Чрезмерно игривый Фабиан подмигнул, улыбаясь одним уголком губ. – Я назначу встречу. И заодно покажу вам комнату, подготовленную для молодоженов.

Я чуть поморщился, все еще с трудом представляя наш с Иветт союз, и, кивнув, направился к выходу. Меня не обязывали любить ее, писать ненавистные мне стихи, покрывать поцелуями каждый сантиметр ее тела – лишь связаться с ней ничего не значащими узами, дать богам очередное обещание, которое я не собирался сдерживать, ведь знал, что у них и без того были причины не ждать меня в небесном городе. Но отчего-то ощущение этой обязанности давило на плечи.

– Вы чрезвычайно жизнерадостны, несмотря на произошедшее ночью, – обернулся я, немного не дойдя до двери. – Приняли двойную дозу снадобья, или это утренний бокал вина так чудодейственно влияет на ваше настроение?

– Два, – ответил король, а затем, поняв, что выразился неточно, добавил: – Два раза по двойной дозе.

Что же за буря неистовствовала в его теле и разуме, раз даже это не сдержало магию во время заседания совета?

– Я приготовлю еще.

Глава 12

Невыносимая жара, коей знамениты Солианские острова, стала привычной, и я с удовольствием грелся на солнце, купаясь в его лучах. В гардеробе появилось больше легкой одежды, тоска по длинным волосам почти пропала, а местные пейзажи даже радовали глаз – другими словами, я приживался. В моей жизни было немало мест, в которых я часто спал, ел и работал, но лишь единицы воспринимались как те, куда хотелось вернуться. Так или иначе, настоящего дома я никогда не имел, а потому не был уверен, что именно чувствуют в этом месте.

Охваченный размышлениями, тем утром я отправился к местному травнику, обещавшему высушить и перемолоть для меня некоторые растения. Помимо зелий для короля, я, как и всегда, занимался экспериментами – и из интереса, и по необходимости. Один и тот же ингредиент, выращенный на южном острове и на севере континента, в работе мог повести себя по-разному. Однажды, не учтя это, я едва не лишился головы и с тех пор приучился тщательно проверять получающиеся снадобья – еще одно подобное пятно на репутации мне ни к чему.

Низкорослый мужчина с красным от загара лицом тихо напевал, когда я вошел в его лавку, и сверкнул озорным взглядом в сторону посетителя.

– Господин! – воскликнул он, приветственно вскидывая руки. Спрятавшись под столом, травник бормотал что-то под нос, словно уговаривая себя вспомнить, куда спрятал мой заказ, но вскоре вскочил и протянул плотный льняной мешочек. – Вот все, о чем вы просили.

Я положил на стойку монету и легким движением подтолкнул ее к хозяину лавки, однако он тут же запричитал и принялся мотать головой из стороны в сторону.

– Нет, ну что вы, что вы! – Травник пододвинул монету ко мне и сделал два шага назад. – Король внес оплату еще давно, с запасом! Приходите в любое время, помогу всем, чем смогу.

Я усмехнулся – разве кто-то действительно в силах отказаться от денег? – и молча вышел из лавки. Солнце на миг ослепило, и я замер в дверях, привыкая к свету после темного, прохладного дома травника. Из-за спины послышался сдающий оборону вздох и звук трения мирры о деревянную поверхность стола.

Многие из нужных трав росли у воды, за стеной, потому и лавка находилась почти у выхода на пристань – в двух домах от здания, на которое днем ранее обрушился гнев оскорбленной виверны. В воздухе все еще витали частички пепла и аромат горелых поленьев. Я не сразу понял, что ноги понесли меня к месту происшествия. Люди толпились около пепелища, причитая, вздыхая и лицемерно выражая сочувствие – никто и не собирался предлагать помощь. В груди едва ощутимо кольнуло: прежде все злодеяния я совершал намеренно и лишь это желал остановить, но не смог.

Из-за остатков стен вышел молодой мужчина в одних брюках – высокий, жилистый, измазанный сажей, едва стоящий на ногах. Разглядеть лицо было сложно, но общий силуэт и россыпь страшных шрамов напоминали о ком-то, чье имя возникало на языке, но растворялось, так и не обретя форму.

Следом за ним дом покинула пожилая пара – оба иссохшие, медленные, измученные. Матушка тихо всхлипывала, но постоянно пыталась взять себя в руки и, утирая слезы, размазывала пепел по щекам.

– Ничего, сынок, отстроимся. – Хозяин дома похлопал мужчину по спине, отчего тот едва не выронил груду досок, некогда бывших обеденным столом. Видно, отец обладал тяжелой рукой. – Господин был щедр, отплатил.

– Щедр?! – возмутился мужчина, сбрасывая доски в кучу другого хлама. – Да этого хватит, только если я вдобавок тело свое продам! Морякам. На год.

В иной ситуации я бы подшутил над тем, как точно он знает расценки, однако мысли мои отправились совсем в иное русло – в чертоги воспоминаний, где наверняка хранилось лицо стражника, обязавшегося передать пострадавшим мои извинения. Я – и весьма справедливо – полагал, что юнец не решится на подобную наглость, принимая богатства из рук Верховного, но, как оказалось, жители Солианских островов были отделены от Большой земли не только морем, но и культурой, мировоззрением и набором страхов. И если два первых пункта исправлять было незачем, то дополнить последний не составляло труда.

– Сынок… – вновь всхлипнула матушка.

– Я этим проклятым островам… этому проклятому королю… да я все им отдал! – продолжал мужчина, пиная груду обломков. Захлестнувший его гнев испугал пожилую женщину, и из ее глаз градом хлынули слезы. – Служил, дружил, воевал, а в итоге остался бездомным калекой! Чтоб он сгинул!

Он разразился рыком, пытаясь выплеснуть злость, но этого оказалось мало, и мужчина двинулся вверх по улице, усеивая ее всевозможными ругательствами. Неподалеку на стене гремели тросы подъемника, доставляющего стражников на вершину стены; к подножию как раз спустились несколько облаченных в форму постовых.

– Эй, Эллсворт! Ты дежуришь ночью, помнишь?

Наконец я понял, какое имя не мог обратить в звук – Тобиас. Упрямый малый со стены, участвовавший в покорении островов, но в мирное время лишившийся большего, нежели успел нажить. На слова стражников он не отреагировал, продолжая удаляться и разбрасываться такими словами, что прохожие в ужасе разбегались, лишь бы не встать у него на пути.

– Совсем уже оглох, – снисходительно махнул рукой один из постовых.

Я прошел мимо, свернув на главную улицу, ведущую от ворот прямиком к замку. Общаться с семьей Тобиаса не имело смысла – мой лик едва ли скрасил бы их утрату, а слова сожаления прозвучали бы в лучшем случае неуместно. Я никогда не умел извиняться. Перебрасывать вину на других, находить способ себя оправдать, признавать, что виноват, вкладывать эти слова в чужие уста – да. Но не мог сказать их сам.

* * *

Ателла, 685–691 годы от Седьмого Вознесения

На шестом году обучения госпожа директор перестала пачкать об меня руки. Старшие ученики не упускали возможности выслужиться перед главой Гептагона, надеясь, что однажды это поможет им пробраться к вершине чародейского общества, и с радостью делали это за нее. Иногда я срывал уроки ненамеренно: не мог сдержать негодования, когда видел, как несправедливы и узколобы были учителя, в который раз осыпая похвалой бездарностей, сидевших со мной за соседними партами. Мне постоянно твердили о важности смирения, и хотя я с легкостью осваивал заклинания, до объяснения которых преподаватели еще не дошли, это понятие мне никак не давалось.

Чаще, впрочем, я специально выводил учителей из себя – их лица причиняли мне почти физическую боль, а речи вызывали желание извергнуть пищу, которую все годы в чародейской башне я с большим трудом заталкивал в горло. Было мерзко, когда магия подхватывала меня и якобы случайными движениями впечатывала в стену по пути к подземелью; тошно, когда другие дети смеялись, глядя на издевательства учителей; и страшно, когда огромное холодное помещение встречало меня эхом захлопывающейся двери. Я дрожал, пока не вспоминал, как создать огонь, и замирал, слыша, как грызуны перебегают с места на место. И все же со временем я привык.

В месте, о котором вспоминали лишь для обряда посвящения новых учеников и испытаний, необходимых для зачисления в ряды Верховных, было спокойно. Там я не сравнивал себя с другими, не желал быть на них похожим или, напротив, отличаться. У меня был лишь я – разум и сосредоточие силы, подружиться с которыми я мог, лишь находясь в одиночестве. Пока никто другой не вызывал жгучее желание бросаться обидными словами, за которыми непременно последует наказание, у меня был шанс разобраться в том, на что я на самом деле способен, без надзора тех, чьи шоры так велики, что они позабыли, как смотреть по сторонам.

Поначалу я крал книги. Те, что были не запрещены, я давно прочел, а потому писания приходилось стягивать со столов, когда учителя отворачивались, и утаскивать из библиотеки, молясь, чтобы у меня хватило сил на портал туда и обратно. Затем, когда их накопилось столько, что скрывать стало сложно, пришлось обзавестись тайником. Я месяцами сооружал дыру в стене, чередуя магические усилия с физическими и стараясь не создавать лишнего шума. В комнате, которую я тогда делил с тремя другими учениками, находиться было невыносимо: их непристойные истории, большая часть из которых, я уверен, была выдумкой, не давали заснуть, из-за чего наутро я сильнее прежнего раздражал Верховных.

Госпожа Томико не была ко мне добра, но и ненависти не выказывала – скорее, в ее словах проскальзывало отстраненное пренебрежение, призванное отвадить меня от попыток нарушить равновесие в классе. Дочь госпожи директора, Лорелея, напротив, была чрезмерно добра и даже стирала границу лет, прося не звать ее госпожой. Но ее манера общения будто предполагала, что ее окружают лишь слабоумные, из-за чего я с трудом представлял, как она общается с прочими членами Гептагона – с равными себе и теми, кто сильнее и старше.

Все они выгоняли меня из класса сотни раз, но чаще других эта доля выпадала госпоже Зарии – Верховной, ведущей занятия по управлению разумом. Вспыхнувшая между нами неприязнь заставляла воздух тяжелеть, оседая повсюду пылью невысказанных слов. Было глупо ожидать, что, когда она научит детей забираться в чужие головы, никто не попробует проникнуть в ее мысли и воспоминания. Не возведя защиты, она пропустила меня к образам, которые я мог использовать, чтобы не оставить от ее авторитета и крох, и это лишило ее остатков терпения. На уроках мастера ментальных искусств мне нельзя было говорить ни слова. Даже если я желал ответить на вопрос, касающийся темы занятия, в меня мгновенно летело сковывающее заклинание. Поначалу она даже позволяла другим детям делать с моим оцепеневшим телом все, что придет в их извращенные головы, но позже стала обходиться лишь отправкой в подземелье – по-видимому, только такой способ воспитания в Гептагоне считали уместным.

Я не обмолвился об увиденном, стерпев и приняв, как все и желали, свое наказание, но извиниться так и не сумел. Прочие ученики молили меня сделать это, иначе Зария грозила устроить им испытание вместо выходного в честь Дня Солнца, но я смолчал. Затем Кьяра провела со мной несколько неубедительных бесед, едва ли стараясь в самом деле на меня повлиять, и я, разумеется, не принялся публично жалеть о своем поступке. Даже когда единственный из преподавателей, что мне искренне нравился, – новый Верховный по имени Тристрам, с которым мы встречались на занятиях по ботанике – попросил собраться с силами и принести извинения, я был непреклонен.

Если бы меня сумели уговорить, я бы ни за что не дожил до конца обучения.

Когда подземелье перестало пугать, я стал спускаться в него по своей воле. Припрятанные некогда книги незаметно возвращал на место, заменяя их новыми, более сложными и старыми, даже если мало что из написанного было мне понятно. Стены больше не были сокрыты мраком. Грызунам я дал имена, и спустя время они тоже перестали меня опасаться. Покидать место, в которое в детстве я боялся попасть, с каждым годом хотелось все меньше – холодные объятия древних стен были милее, чем жаркие взгляды сверстников и состоявшихся чародеев.

Но чем старше я становился, тем чаще по коридорам сновали дежурные, проверяющие мое присутствие в общей спальне.

* * *

Носа коснулся нежный аромат цветов, и я с удивлением обнаружил улицу, которую прежде не видел ни во время прогулок, ни с высоты этажей замка: полную лавок аллею, пестрящую тканями, головными уборами, перчатками и заколками. Знатные дамы, сопровождаемые себе подобными или стадами слуг, медленно прогуливались, окидывая магазинчики хищным взглядом. Многим из них я был знаком – вероятно, мы встречались на одном из приемов короля, – а потому я дежурно кланялся, выдавливая из себя всю любезность, на которую только был способен. Выходило плохо. Хоть я и не видел себя со стороны, это по крайней мере объяснило бы смятение, мелькающее на лицах придворных.

Наткнувшись на неуловимо знакомые наряды, я ожидал увидеть среди служанок леди Дюваль и саму Иветт, однако по манере общения девушек становилось понятно: хозяйки поблизости не было. Что-то менялось, когда им не приходилось порхать вокруг госпожи. Они держались иначе: говорили громче, не следили за выражениями, расслабляли корсеты и заметно сутулились. Я, зачастую забывавший надевать даже рубашку, содрогнулся, представив, как тяжело в этой груде одежд им давался каждый шаг. Помнится, однажды, принявшись раздевать знатную женщину, от усталости я бросил дело на полпути и ушел ни с чем.

– И почему он так тянет? – вздохнула одна из служанок, обмахиваясь шляпкой. Капли пота стекали по ее шее, поблескивая в свете палящего солнца. – Разве госпожа ему не мила?

– Никто ему не мил, – буркнула в ответ другая, – иначе женился б раньше. Столько лет, а еще один. Не может быть, чтобы здоровый мужчина, да все без жены!

– Может, и не здоровый вовсе? – понизила голос третья, чуть вжимая голову в плечи. – Вдруг наследника не может сделать? Или… ну, вы понимаете… может попытаться, да женщина и не заметит?

Они рассмеялись, но, поняв, что говорят весьма громко, принялись озираться. Я невозмутимо прошел мимо. Куда бы ни направлялся владыка той или иной земли, везде за ним оставался сияющий догадками след из слухов, и Фабиан не был исключением. Избежать этого нельзя, а точнее, лучше не пытаться: отрицание напитывает сплетни силой, о какой те прежде и не мечтали, и помогает им с особым рвением распространяться, перетекая из уст в уста. Впрочем, после одной из встреч в королевских покоях я знал, что предположения служанок не имели ничего общего с действительностью.

Вот только то, что жило внутри Фабиана, интересовало меня куда больше его тела. Оно стремительно набирало мощь. Дозировку снадобья пришлось увеличить втрое, чтобы головные боли не мешали королю мыслить и спать, делая из него несносного мерзавца, но и это помогало с натяжкой. Я все чаще видел, как его вены становятся темнее, из-за чего под кожей вырисовывается сеть чернильных рек, а в льдинах его глаз пляшет синее пламя, страстное и необузданное. И если божественной магии все время будет мало, однажды я уже не смогу ее подавить.

В последнем послании Кьяра предложила кардинально иной подход: пробудить силы и взглянуть, как они себя поведут, для чего я давно подготовил все необходимое – зелье, сковывающее заклинание, атрибуты для введения сознания и тела в глубокий сон, если король станет неуправляем. Но никак не мог подобрать момент, чтобы подменить снадобья. Сложность состояла в том, чтобы избежать появления Вивиан или кого-то из стражи: со стороны могло показаться, что я истязаю короля каким-то изощренным заклинанием, заставляющим его разрываться на части, но исходящим изнутри, из сосредоточия его естества. Что, на самом-то деле, было правдой, но могло обернуться и чем-то другим.

Глубокой ночью я представлял, что произойдет, если Фабиан осознает свою истинную силу. Сдержится ли, ощутив превосходство над большинством людей? Сумеет ли обуздать ее, пока она не поглотит его целиком? Примет ли невесту обратно, поняв, что под крылом такого могущественного правителя, как он, ей нечего бояться?

Но ни один из ответов не пришел ко мне во снах. Вместо этого на теле саднили укусы прошлого, которое вгрызалось в меня, окропляя руки кровью и оглушая криками боли. Перед глазами проносились сотни матерей, чьи сердца я вдребезги разбил, выполняя чьи-то, часто противоестественные и бессмысленные, желания. И каждая из них оставляла на мне ответный след: втыкала нож меж ребер, пронзала грудь стрелой, перерезала горло. Каждая вопила, что я сотворил с ее ребенком нечто столь ужасное, что и произносить непростительно, а затем в красках описывала, что сделала бы со мной, не забери я у нее единственную причину жить. И каждая показывала сцены, которые никто не захотел бы видеть собственными глазами.

У меня было всего одно правило: никаких детей. Иметь дела со взрослыми людьми несложно – всех их было за что наказывать, пристыжать и презирать. С нерожденными проблем не возникало – пока они находились в утробе и не имели имен, я мог приравнять их к насекомому, скоту, растению, чему угодно. Но как только их глаза впервые открывались, просил обратиться ко мне через пару десятков лет, когда список их пороков перевалит за сотню. И все же в начале путешествий под крылом старшего друга я и не думал, что смею озвучивать условия.

Он не давал мне выбора. Заставлял языки пламени плясать на ладонях, и чем медленнее дышал тот, в ком я хоть на миг заметил душу, тем нестерпимее было желание отпрянуть и сбежать, забыв человека с головой кобры на трости. Но я больше не мог сбегать. У меня больше не было прохлады подземелья, запаха старых книг и тихого топота крысиных лап – все это я оставил в Ателле, окончив обучение и поспешив покинуть стены чародейской башни. Ненависть к живущим в ней людям я оставить там не сумел: таскался с ней по миру, как с чем-то дорогим, единственным, что осталось от прошлой жизни. Я много раз пересиливал себя, выполнял задание и заставлял себя забыть о нем, как и о многих других днях жизни – тех, что бывали до и после.

Но всегда помнил, что жалость для меня – непозволительная роскошь.

* * *

Глава 13

Служанка постучала в дверь на час позже, чем ожидалось, но значительно раньше, чем я мог заставить себя подняться. Я не был настроен на светские беседы: беспокойная ночь распалила во мне пламя чувств и пробудила множество качеств души, покрытой язвами ненависти к себе и другим, и доброжелательность вкупе с дружелюбием не были одними из них. Я натянул свободные брюки, которые, вероятнее всего, были частью комплекта для сна – намекающий на это черный шелк я старательно игнорировал, – и накинул сверху фиолетовый сюртук, оставив пуговицы расстегнутыми.

– Нелепость, – шепнул сам себе, глядя в чуть мутное зеркало.

Впрочем, госпоже Дюваль следовало знать, на что она себя обрекает.

Бездумно следуя за грузной подданной местного короля, я то и дело забирался рукой в волосы. Не стараясь придать им сносный вид, нет – на это после пьяной выходки на острове бунтарей надеяться я перестал, – но пытаясь добраться до мыслей, встряхнуть их, привести себя в чувство. Нельзя было все испортить, когда судьба этого гнилого, но отчего-то любимого мной мира зависела от нескольких неискренних признаний, улыбок, прикосновений. Иначе говоря, нельзя было оставаться собой.

Когда дверь на вершине южной башни распахнулась, впуская будущего обладателя в покои, я направился прямиком к леди Иветт, изо всех сил разыгрывая очарованность ею.

– Каждый раз при виде вас поражаюсь, как чья-то улыбка способна подарить столько тепла, – тихо произнес я, словно король не наблюдал за нами через стол. Иветт по привычке протянула руку. Я, смирившись с участью, нежно взял ее пальцы, склонился и чуть дрожащими губами прикоснулся к тыльной стороне ее ладони. – И озарить весь мир вокруг.

Короля я поприветствовал сдержанным поклоном, на что он ответил молчаливым, почти сердитым кивком. Завтрак протекал размеренно, полнясь ароматами фруктового пирога и горячего травяного напитка, а также бессмысленными разговорами и вежливыми благодарностями Иветт, пока наконец не подошел к теме, ради которой и был устроен.

– Госпожа Дюваль, нам нужно кое-что обсудить, – избавившись от непринужденной улыбки, сказал Фабиан. – И, боюсь, это не терпит отлагательств.

– Думаю, я понимаю, о чем вы, – ничуть не удивившись, пропела в ответ Иветт.

Король взглянул на меня, и я пожал плечами. Едва ли я мог сказать это за него.

– После того, что произошло… понимаете ли, я не вынесу, если вы пострадаете по моей вине, будь она прямой или косвенной.

Фабиан, что ему несвойственно, старательно выбирал выражения и почти не смотрел собеседнице в глаза. «Не вынесешь», – мысленно подтвердил я.

– Тот, кто подослал убийцу, очевидно, желал мне зла, но поступил подло и изощренно, сделав целью не меня, а вас.

– Вы и ваши люди меня защитили, – медленно, будто борясь с непониманием, ответила Иветт. – И защитят впредь.

– Неужто вы хотите жить в страхе?

– Разве мне стоит бояться?

– Любая на вашем месте усомнилась бы в правильности своего решения, – продолжил король чуть настойчивее. Я едва заметно покачал головой, столкнувшись с пронзительным, но, как оказалось, непроницаемым взглядом Фабиана. Уверен, присутствие Иветт в Тэлфорде никогда не было выражением ее воли. – Я обещал вашим родителям, что на Солианских островах вы будете здоровы, сыты и счастливы. А для всего этого непременно нужно оставаться живой.

Страх на ее лице и вправду не отразился: она сделала взгляд тверже, чуть разомкнула губы, и грудь в крепкой хватке корсета принялась часто вздыматься – Иветт была раздражена.

– Я совершила ошибку, лишь когда предположила, будто знаю, о чем пойдет разговор. Послушайте, Фабиан, и услышьте меня. Я готовилась к нашей свадьбе годами, мечтая о ней и о том, как покину родные земли, как увижу мир, как стану матерью и женой. И можете даже не просить меня о том, что вертится у вас на языке. Я не собираюсь никуда уезжать.

– Я не могу жениться на вас, Иветт. Не хочу подвергать вас опасности.

– Не позволите ли мне решать самой?

– Позволю, – с усмешкой кивнул король. – Но ведь для брака нужны двое, не так ли? И если один не согласен…

– Вы зовете подлецами тех, кто подослал убийц, но и сами, ваше величество… ничуть не лучше! Столько лет обещаний, и все впустую! – Леди Дюваль вышла из себя, и слова слетали с ее губ сами собой, а руки то уничижительно указывали на короля, то в сердцах взлетали вверх. О моем присутствии за столом все позабыли, и я чувствовал себя на одном из тех театральных представлений, где героям беспрекословно веришь. – Рушите мою жизнь, лишь потому что разок испугались? Как же вам удалось покорить одиннадцать островов, будучи таким трусом?

– Я не собираюсь следующим же утром сажать вас на корабль и отправлять в отцовский дом, леди Дюваль, – пропустив оскорбления мимо ушей, возразил Фабиан. – Вы можете оставаться в этом замке столько, сколько пожелаете.

– И в каком же статусе?

– В каком вам угодно. Придворной дамы. Любимой жены. Счастливой матери.

Король не повернул ко мне головы, но я физически ощутил исходящий от него импульс – побуждение к действию, требование немедленного повиновения. Тело едва ли не само обратилось к Иветт, пусть и заговорил я по собственной воле и заблаговременной договоренности.

– Если позволите спасти вас из лап этого зверя, с удовольствием обеспечу вам защиту и достаток, – притворяясь чуть смущенным, проговорил я. – Смею предположить, что я на это способен.

Глаза леди Дюваль расширились, и она потянулась рукой ко рту, чтобы прикрыть неизбежный изумленный вздох. Учитывая предыдущие реплики, я ожидал, что это разозлит ее, оскорбит или хотя бы расстроит, позволив нескольким слезам стечь по покрасневшим щекам, но Иветт, вероятно, устала оправдывать чьи-либо ожидания. Ее губ мимолетно коснулась улыбка.

– Полагаю, ваш отец будет недоволен таким положением дел, – продолжил я, чуть насторожившись. Иветт, пытаясь совладать с непонятными мне чувствами, несколько раз кивнула, заставляя продолжить речь. – Но я сумею его убедить. Став моей женой, вы забудете о нужде, если она когда-либо была вам знакома. К тому же если кто и посмеет тронуть супругу одного из Верховных, об этом будут жалеть еще многие поколения его детей.

Иветт нерешительно положила на стол раскрытые ладони и подвинула их ко мне.

– Но выбор, разумеется, за вами.

Я коснулся ее ладони кончиком пальца, намереваясь передать искусственный восторг от этой затеи, и опустил взгляд, чтобы скрыть внезапное расширение зрачков. Леди Дюваль сплела наши пальцы, и из ее кожи будто вылезла тысяча игл, воткнувшихся в меня в страстном желании наказать за сокрытие мотивов.

– Звучит прекрасно.

Я в тот же миг посмотрел на девушку, которую впредь должен был звать будущей женой, и неприятно удивился ее решительности. Магия не понадобилась.

Это очень, очень плохой знак.

– В таком случае нужно лишь обсудить детали, – вмешался король. Иветт бросила на него сердитый взгляд, словно мое предложение хоть и смягчило ее обиду, но Фабиан все еще не был прощен. – Необходимо назначить дату.

– Ваш любимый месяц? – спросил я, не отводя от Иветт воодушевленного взгляда, и лукаво ей улыбнулся.

– Пора Ороса. Музыка, поэзия, красочные листопады…

– А число?

– Четыре.

Внешний вид Иветт мог быть обманчив: вежливость, вдохновленность и покорность часто прятали за собой нечто, не предназначенное для широкой публики. Ее теплые руки и мягкая улыбка говорили одно, но любовь к времени года, демонстрирующему медленную гибель всего живого, и к числу, что на Востоке считали числом смерти, – о чем-то совершенно ином.

– Выходит, свадьба состоится в четвертый день поры Ороса. Вас это устроит, ваше величество?

Этим обращением я намеренно создал между нами дистанцию. Чуть позже, при личном разговоре, черта сотрется, словно ее никогда не бывало, но в глазах Иветт я должен быть далек от местного короля – лжеца, что не смог дать ей обещанное, и глупца, что упустил возможность стать счастливейшим из мужей.

– Разумеется.

– Тогда вам, моя прекрасная невеста, следует как можно скорее отправить весть об этом на Ноксианские острова.

Иветт ослепительно улыбнулась и, нехотя освободив мою руку, встала из-за стола. Казалось, она растерялась, не зная, как с нами попрощаться, а потому молча присела в неглубоком реверансе и упорхнула, вероятно, собираясь вскоре оказаться среди фрейлин, еще недавно сетовавших на неизвестность касательно предстоящего торжества. Я выждал минуту после ее ухода и тяжело выдохнул, устало потирая глаза, чтобы сбросить надетую маску.

Король что-то шепнул слуге, и вскоре изящные чашки исчезли со стола, сменившись отполированными бокалами.

– Снова? – усмехнулся я, откидываясь на спинку стула и задирая голову. – Вино за завтраком?

– Вы против?

– Нет.

Я обтер руки о сюртук, стараясь согнать с них следы чужих касаний. Жар распространялся по телу, и поначалу я подумал, что дело в Ниррити – быть может, к ней вновь забрались недоброжелатели.

– Если желаете, слуги принесут вам таз и мыло.

– Я так скверно пахну, что отбиваю у вас аппетит?

– Вы забыли надеть перчатки.

Я молча понадеялся, что король посчитал, будто я чем-то испачкался. Обычно никто не замечал моего недуга.

– Вы рады, что она так легко приняла наше предложение?

– Стоит признаться, мое самолюбие несколько задето, – усмехнулся Фабиан, делая глоток. – В глубине души я надеялся, что она правда в меня влюблена и мой отказ заденет ее не по той причине, по которой это произошло в действительности.

– Вы жестоки.

– Не говорите, что втайне не обрадовались столь жаркому интересу с ее стороны, – покачал головой король. – Я ни за что в это не поверю.

Иветт была лишь стежком, которым я вновь стягивал края разрушенного мироздания – одним из многих, но тем не менее крайне важным. Радости я совершенно точно не испытывал, ведь мне нечего было делать с влюбленностью, в которую ее чувства могли перерасти, но это было заботой будущего меня. До того как эта проблема станет достаточно весомой, чтобы уделить время ее решению, у меня возникнет еще множество куда более срочных дел.

– Скажите, как вы считаете… – задумчиво протянул я, вдыхая аромат вина – цветочный, свежий, яркий. Когда напиток попал в горло, его стенки чуть защипало не то от кислоты, не то от холода. – Ваша безжалостность перешла к вам по наследству?

– Вы же наслышаны о моем деде. И, вероятно, об отце. Все человеческое было им чуждо.

Слухи об отце Фабиана и вправду не изобиловали комплиментами, что, впрочем, легко объяснялось его высоким положением и смертью – истории о мертвецах обрастают подробностями с завидной скоростью.

– Быть может, ваша мать была ему под стать. – Я намеренно бередил старые раны, зная, что именно безвременная кончина матери сделала юного наследника престола полностью седым. – Говорят, что в ее венах текла кровь одного из богов.

– И вы верите в эти слухи?

– Сплетни – жанр недооцененный. Если выбирать между ними и стихами, вы знаете, что я предпочту.

Король на мгновение рассмеялся, опустив взгляд, будто вновь не верил, что я мог выпалить подобную глупость. Как ни странно, мое замечание совсем не тронуло его, не сумело разбудить тоску по родному человеку. Разумеется, я отлично знал, что не все слухи правдивы – в некоторых из них не было даже толики правды, – но, когда речь заходила о ревностном отстаивании Фабианом чести его матери, я не подвергал сказанное сомнению.

– Я слышал эти сказки от бабушки, когда был маленьким. Она в красках описывала, что могли делать мои предки, кровью связанные с одним из почетных небожителей, и я, разумеется, с удовольствием внимал ее речам. Но это было в детстве, – подчеркнул он. – И даже если бы было правдой, с тех пор божественная кровь смешалась с обычной столько раз, что ее доля во мне чудовищно мала. Особенно после того как в нее проникли отцовские гордыня и скудоумие.

– Эта часть семьи не вызывает в вас теплых чувств, – произнес я то, что Фабиан совсем не прятал за словами, пусть и звучали они иначе. – Зачем же тогда вы продолжили дело отца?

– Не люблю нарушать клятвы. Призрак отца наверняка преследовал бы меня до самой смерти, узнай он, что я бросил завоевание, которому он положил начало, наслушавшись мечтательных рассуждений деда. В общем-то, это все, что связывало меня с предыдущим обладателем солианского трона.

– Клятвы… – многозначительно вздохнул я, устремляя взгляд вдаль.

– Иветт я их не давал. Лишь описывал размытые перспективы нашего союза.

Я покрутил бокал в руке, направив его на солнечный свет, волной ворвавшийся в комнату. Последние минуты небесное светило пряталось за облаками, будто робко подслушивая наш разговор.

– Странным вы, Фабиан, были ребенком. Любой другой не упустил бы мысль о безусловном превосходстве над другими. Запер бы ее в сердце и пронес через всю жизнь.

– Пока одни листали Семиглавие, я брал у стражи деньги и покупал у бродяжек листовки, рассказывающие о похождениях чародея, что не чурался грязной работы. Вместо того чтобы рассказывать миру о себе, он позволял всем желающим взглянуть и узнать, на что он способен.

Я опустил пустой бокал на стол и наклонился вперед, устраивая подбородок на ладонях. О том, что о нас пишут желающие подзаработать, говорили часто, но мы не обращали на это особого внимания. То, что мы не желали открывать публике, в записки сумасшедших просочиться не могло.

– Надеюсь, к историям прилагались картинки?

– И весьма искусные! – заверил король. Предавшись воспоминаниям, он описал любимые из историй, но я, к несчастью, вспомнил лишь некоторые из них: они не отличались от большинства ни размахом, ни размером оплаты, но были заметно драматизированы тем, кто решил разместить их на бумаге. – Вот только… не сочтите за грубость, но мужчина, изображенный на тех листовках, был жутким. Одним из рисунков я даже пугал сестру, когда она не желала слушаться, и работало это безотказно. Сейчас вы выглядите куда более… приятным.

– Молодым, хрупким, аккуратным. Да, список можно продолжать бесконечно.

– Рад, что мой детский восторг перед вашими делами перевесил непринятие вашей прежней внешности.

Левый глаз отозвался тупой болью от давно несуществующей травмы, и я сделал вид, что вновь устало тру глаза. Раньше мне бы польстил рассказ Фабиана; я бы посчитал, что поступал верно, раз дети, которые не чувствовали единения с себе подобными, находили утешение в рассказах о моей жизни. Но я больше не был опьянен вечным балансированием на острие, пусть и продолжал порой переступать границы общепринятых норм морали, вырастающих на пути, как надоедливые сорняки. Быть мной следовало лишь мне: и потому, что на это едва ли способен кто-то другой, и потому, что я не желал никому такой судьбы.

– Постойте, – вдруг очнулся я. – Пугали сестру?

– Вас это все же оскорбило?

Губы Фабиана искривились в улыбке – в ней было нечто странное, но разгадать природу несоответствия изгиба губ и взгляда у меня не вышло.

– Нет, дело не в этом, – раздраженно отмахнулся я, и лицо короля расслабилось. – У вас есть сестра?

– Вам об этом неизвестно? Я младший из детей.

– И в каких же комнатах подземелья вы прячете остальных?

– Обычно это называют гробницей.

Я замечал, что начинаю испытывать к Фабиану симпатию, и это, несомненно, тревожило, но в тот миг я не ощутил ни укола стыда, ни тяги сочувствия. Напротив, во мне мелькнуло нечто, похожее на то, что произошло во время разговора со стражником на стене – я нащупал нить, способную привести к чему-то действительно важному.

Фабиан заметно помрачнел. Не дожидаясь, пока я начну расспрашивать, он встал со стула, подошел к окну и, стоя ко мне спиной, заговорил – быстро, будто боялся передумать.

– Нас было семеро, два брата и пять сестер. Вернее, я застал лишь сестер – мальчик-первенец не прожил и месяца. Мать, как и все, была одержима числом семь. И, как вы понимаете, когда лекарь заявил о том, что смертельная болезнь, почему-то не убившая ее, передается детям, она решила, что нужно лишь родить семерых, умаслив богов, и тогда несчастья, свалившиеся на нашу семью, закончатся. Я бы не назвал матушку глупой, но это было…

– Неразумно?

– Вроде того. Выражением отчаяния. Желая спасти одних детей и веря в помощь свыше, она попросту не думала, что обрекает на страдания еще больше невинных душ.

Медленно, не желая прерывать короля, я залез в каждый карман сюртука – и обнаружил, что они совершенно пусты. Чтобы отвлечь внимание от характерного шума, я принялся наполнять бокал, то и дело прикасаясь к нему горлышком бутылки, отчего звон дрожащими волнами разбегался по комнате. И хотя это ничуть не вязалось с моим отношением к вину, Фабиан не повернулся на звук.

– И когда вы потеряли их?

– К десяти годам никого не осталось. Следом я и сам едва не скончался, но мать сумела вырвать меня из рук смерти. Разумеется, по ее мнению, благодаря молитвам.

Прятаться от смерти не было нужды – Фабиан и сам был ее вместилищем, ее олицетворением. Вероятно, старшие дети погибли именно потому, что не были достаточно сильны, чтобы исполнять эту роль. Но почему тогда никто не говорил о способностях его матери?

Рука скользнула в портал, созданный под столом, и я наощупь определил нужный бутылек – привычка помечать снадобья выступами на стекле не раз спасала мне жизнь. Разлом быстро стянулся, и я дернул коленом, чтобы удариться о стол и заставить все столовые приборы вздрогнуть – так треск потонул в ворохе прочих звуков. Фабиан глубоко вздохнул, поправляя седые пряди, и принялся двумя пальцами поглаживать подбородок. Убедившись, что он устремил внимание куда-то вдаль, на просторы его земель, я вытащил руку из-под стола, откупорил бутылек и расположил его ровно над бокалом солианского короля.

За дверью раздался шум, и Фабиан мгновенно среагировал.

– Вы в порядке?

Пытаясь как можно скорее спрятать снадобье, я зацепил свой бокал, и теперь содержимое обоих красовалось на моем животе и брюках, мгновенно потемневших в области паха.

– Мелочи, – проворчал я, стряхивая крупные капли с кожи.

Звук приближался, словно с бешеной скоростью летел к нам по коридорам, и вскоре наполнился переливами голосов. Их обладатели явно не обрадовались неожиданной встрече. На лице Фабиана не было тревоги, но он сложил руки на груди и направил нетерпеливый взгляд на дверь, недовольный и, как мне казалось, несколько смущенный после откровенного разговора.

Невнятные крики, тяжелый удар о стену, скрип петель. Дверь распахнулась, и в комнату, очевидно, предварительно разобравшись со стражей, влетел парнишка со стены – раскрасневшийся, пышущий жаром и яростью. Он бросил на меня короткий взгляд, но наличие зрителей не заставило его изменить план.

– Вот ты где! – Тобиас ткнул указательным пальцем в грудь короля. Тот остался непоколебим, и лишь уголок его губ на мгновение дрогнул. – Как здорово сидеть в башне вдалеке от подданных!

– Что, стена для тебя уже недостаточно высока?

Из разговоров с Тобиасом я помнил, что прежде они бились бок о бок, но того, что он посмеет так фамильярно обратиться к правителю двенадцати островов, не мог и представить. Тобиас гулко рассмеялся, словно умалишенный, и продемонстрировал бывшему товарищу испещренные свежими ссадинами и мозолями руки.

– Выпускай своих питомцев гулять пореже, иначе без жилья останутся не только твои друзья, но и враги, а уж они не примут это со смирением и опущенной головой.

– Мы давно не друзья, – возразил Фабиан, поморщившись. – Да и ты, я смотрю, не слишком-то смирился со своей участью.

Тобиас зарычал и отвернулся, зачесывая волосы, чтобы открыть и обратить ко мне полное изумления лицо. Я молча наблюдал за происходящим, закинув ногу на ногу и продолжая сидеть за столом.

– Вы это слышали? Не друзья! – Тобиас задрал рубашку, обнажая худой торс, покрытый бесчисленным множеством страшных шрамов. Некоторые из ран будто едва затянулись, угрожая вот-вот раскрыться, если хозяин сделает еще пару резких движений. Таких увечий я не видел, пожалуй, никогда. – Не друзья! По-твоему, я прыгнул бы на чей-то клинок ради того, кто не был мне другом?

– Война давно окончена, – безразлично выдал в ответ король. – Если собираешься о ней вспоминать, отправься в какую-нибудь таверну и сгинь в ней.

– О Семеро!

Тобиас смахнул бокал Фабиана со стола, и тот с оглушительным треском разбился о стену.

– Проваливай, Тоб.

– Ты серьезно все еще злишься?

– Я не собираюсь перед тобой объясняться, – холодно отрезал Фабиан, двумя пальцами потянувшись к переносице. Я подумал, что если боль вернется даже после той убойной дозы снадобья, которую он принял, то в следующий раз мне придется лишать его сознания, чтобы остановить. – Проваливай.

– Боги, да не нужна мне была твоя невеста! – взвыл Тобиас, вскидывая руки. – Я же даже лица ее не помню!

Фабиан смотрел на нежданного гостя из-под полуопущенных век, и я ощутил его напряжение. Тело отозвалось готовностью броситься с места, как только на коже короля проступят чернильные жилы.

– Будь ты так пьян, ты бы тоже не понял, кто лезет к тебе в штаны!

– Леди Дюваль, – присвистнул я, пораженный ее смелостью. Впрочем, я и сам отметил, что она ничуть не смутилась, когда я пришел на завтрак в сюртуке на голое тело, и не оттолкнула меня, когда в таком виде я целовал ее руки. Воспитывали ее старательно и сурово, но, как известно, чем строже система, тем сильнее те, кто желает ее разрушить.

– Кто? – нахмурился Тобиас, вновь вспомнивший о моем присутствии. – А, новая? Если он обвинит меня в том, что я разрушил и этот его брак, клянусь, я зашью ему рот!

Я хмыкнул. Тогда, на стене, Тобиас сказал, что однажды короля уже пытались женить, но опустил самые интересные детали. В предвкушении захватывающего зрелища я закусил губу, чтобы сдержать улыбку. Эта комната еще не стала моей, однако уже притянула два скандала, способных сыграть мне на руку.

– Я устал нести ответственность за то, чего не делал, – почти сквозь зубы выдавил Тобиас. – Почему ты не мог просто поговорить со мной? Столько лет, Фабиан, я торчу на стене, только потому что ты узнал, что твоя невеста – потаскуха, а я попал под раздачу!

– Не только.

Слова Фабиана сотрясли воздух, как гром. Казалось, даже за окном потемнело – солнцу расхотелось смотреть на столь безрадостную сцену.

– И чем же я не угодил вам, ваше величество?

– Ну, для начала, снова напился. И если ты сейчас же не уйдешь…

– То что?

Фабиан кивнул, и в бок его старого товарища уперся кинжал. Вивиан появилась с опозданием. Наемнице надлежало всюду следовать за королем или ждать его за дверью, если он не желал ее присутствия, и я не знал, намеренно ли она дожидалась приказа, чтобы напасть, или самовольно отлучилась с поста. Ее тонкие пальцы держали Тобиаса за волосы на затылке, и тот вновь зашелся смехом.

– Наслышан о вас, миледи.

– Прикрой рот, – шикнула Вив.

Тобиас попытался вырваться из ее цепких объятий, но, вероятно, не учел, что полученный в сражениях опыт не шел ни в какое сравнение с умениями Тени, проникающей даже туда, куда не добирался солнечный свет. Вивиан мгновенно повалила стражника на пол, несмотря на то что тот значительно превосходил ее ростом, и ногой придавила его голову к полу.

Фабиан присел на корточки, чтобы его слова точно добрались до адресата.

– Ты не можешь заявляться в замок и приказывать мне, что делать. – Он произнес это с ужасающим спокойствием, но я уже знал, что за этим он скрывал нечто большее. – У тебя нет на это никаких прав: ни должностных, ни моральных. Мне жаль твоих родителей, но не потому, что их дом сгорел – я отстрою им новый, – а потому, что им приходится жить в стыде и позоре, что ты раз за разом на них навлекаешь. Пожалей стариков, не появляйся у меня на глазах.

Из коридора донеслись шаги, и уже спустя полминуты не нашедшего слов Тобиаса схватили под руки и утащили, чтобы выдворить из замка. Он был не просто обескуражен – скорее, глубоко обижен, будто слова Фабиана ранили его больше, чем все вонзавшиеся в плоть клинки. В голову закралось подозрение, что Фабиан преувеличивал масштаб его проступка, но попросту не знал, как сделать шаг назад.

Вив поклонилась королю, и тот, вопреки ожиданиям, не отчитал ее за отсутствие в момент проникновения чужака, а затем молча кивнул мне и покинул комнату. Наемница двинулась следом, но, ступив за порог, вдруг вернулась и окинула меня оценивающим взглядом.

– Тебе одежды недодают?

– Не нравится?

Вив улыбнулась, как будто знала, что я отвечу чем-то в этом роде, и скрылась за дверью. Отпустив, наконец, бутылек с пролившимся снадобьем, последние минуты нещадно разъедавшим мою кожу, я шумно выдохнул.

– Нелепость.

Глава 14

Коридоры уродливого замка приелись и со временем начали казаться вполне сносными – или же я попросту перестал замечать, как безликие серые стены проплывают мимо, изредка вонзаясь в спину взглядами с портретов. Куда больше внимания я стал обращать на тех, кто чаще других бывал в обители королей и его окрестностях: выучил лица многих охранников короля, понял, что если передвигаться меж комнатами и залами на ногах, а не через порталы, то буду чаще выслушивать подколы Вив, и выяснил наверняка, где находились покои моей будущей жены. Я старался как можно чаще называть Иветт в мыслях именно так, чтобы хоть чуточку в это поверить. К тому же следовало подготовиться, что слово «жена» придется произнести вслух, когда Кьяра устроит мне публичную порку.

Выглядывал я, впрочем, лишь одно лицо – оно никак не давало мне покоя. Да, я не умел и не желал извиняться, но это не спасало от вины, мерзким шипением вторившей каждому шагу. Вероятно, это все же был не стыд за содеянное, а гнев, вызванный неуважением, непослушанием, чьим-то намерением нажиться на мне и опозорить мое имя, но легче от этого не становилось. В последние годы я стал мягок и закрыт, и люди позабыли, каким бывал тот, кого их предки прозвали Похитителем Душ. И если на Солианских островах мечтали узнать о нем как можно больше, я мог им в этом помочь.

Обошел полгорода, без спроса залез в воспоминания нескольких прохожих и стражников и, наконец, отыскал нужного обладателя почетных доспехов. Он чуть вздрогнул при виде меня, затем широко улыбнулся, стараясь не выдавать смятения, – и я, возможно, не обратил бы внимание на то, как дрожит его спрятанная за спину рука, если бы не желал его проучить.

– Все-таки следовало тебя предупредить, да? – непринужденно начал я, задирая голову к небу, будто захотел порассуждать о погоде.

– О чем вы, ваше сиятельство?

Мальчишка – его гладкое, нежное, не тронутое жизнью лицо не позволяло звать его иначе – неосознанно сделал шаг назад, затем еще один. Я оглянулся. Поблизости не было никого, кто вмешался бы в наш разговор или сумел бы донести вышестоящей страже.

За спиной юного гвардейца открылся портал, и следующий шаг заманил его в сокрытое тьмой логово виверны. Я быстро шагнул следом, тут же стянув пространственный разрыв. Не ожидав столь резкой перемены в освещении, мальчишка потерял равновесие и повалился на спину, продолжая отползать от моего наступающего силуэта.

– Как твоя служба, малыш?

– П-п-прекрасно, ваше сиятельство.

– Ты верен своему королю?

– Р-р-разумеется, ваше сиятельство.

– И честен перед ним и народом Тэлфорда?

– И в‐в-всех прочих островов.

Я тяжело вздохнул, выражая недоверие. Гвардеец сделал еще одно неловкое движение, но, наткнувшись поясницей на цепь, превосходящую все мыслимые размеры, испуганно замер.

– Давно заикаешься? – Я прождал почти полминуты, но мальчишка так и не удостоил меня ответом, продолжая неподвижным взглядом сверлить пустоту. Скорее всего, о моем местоположении он мог лишь догадываться. – Выходит, только начал. Страшно?

Он снова не ответил, но на этот раз я и не надеялся что-либо услышать. Намеренно шоркая ботинками по пыльному полу, обошел мальчишку, выполнил пальцами пассы и зажег все факелы, скучавшие на стенах. Вспыхнувшее пламя ярким светом лизнуло юное лицо, и полоска влаги, берущая начало в его правом глазу, пронзительно блеснула.

– Если бы я жалел всех, кто заливал слезами мир, моля меня о пощаде… – протянул я, смакуя момент. Почти забытое, захватывающее чувство отмщения. Даже пустяковый повод позволял насладиться им вдоволь. – Боги, быть может, и благоволят тем, кто способен на жалость. Но Эмеррейн так далеко отсюда…

– П-п-простите, ваша светлость! – Будь я на самом деле знатен, возможно, оскорбился бы, что он перепутал титул. – Я взял совсем немного!

– По-твоему, это должно сменить мой гнев на милость?

– Да у вас же полно денег! – Мальчишка распалился. Я был научен, что страх действовал на людей по-разному: там, где один падет ниц, другой покажет клыки, а третий запутается в собственных чувствах и попробует оба варианта. – Разве ж от в‐в-вас убудет?

– Лучше бы ты молчал.

Схватив нерадивого вора за ворот рубахи, торчащей из-под доспехов, я поднял его на ноги. К моему неудовольствию, он оказался на полголовы выше, и если бы не трясущиеся колени стражника, я бы почувствовал себя неловко – так, словно младший ребенок задирал старшего, пытаясь перещеголять того в физической силе. Но силы у меня было полно, и лишь глупец сравнил бы ее с умением махать кулаками.

Я щелкнул пальцами, и из наименее освещенной части помещения – виверна предпочитала прятаться в тени – послышалось недовольное урчание. Глубоко внутри я ощутил сопротивление, словно животное упрекало меня в глупом поступке и не желало принимать в нем участие, но стоило лишь в красках представить, как вырывающееся из ее глотки пламя пожирает стражника, Ниррити мгновенно оживилась. Устрашающая морда приблизилась к мальчишке, старательно его обнюхивая, и тот застонал от ужаса – даже если бы я ослабил хватку, у него не хватило бы сил убежать.

– Щекотки боишься?

Из ноздрей виверны повалили искры, жадно хватающиеся за одежду и волосы стражника; они лишь касались его, едва добираясь до кожи, но тот вопил так, будто ему вспороли брюхо.

– Вот что бывает, когда плохо выполняешь приказы, – почти ласково прошептал я, касаясь губами его уха. Только так я мог быть уверен, что звук моего голоса прорвется через завесу его крика. – Запомни, малыш: ты можешь не бояться короля, но перед Верховным стоит хоть немного поумерить пыл. Иначе можно не заметить, как он тебя поглотит.

Трясущееся тело вновь повалилось наземь, и я отдал Ниррити негласный приказ – один из тех, которым нельзя не подчиниться. Тело юного гвардейца объяло пламя, но крик почти сразу стих. Такое бывает, когда боль оказывается сильнее, чем разум человека способен вообразить. Виверна быстро потеряла интерес и вернулась в укутанную тьмой часть залы, чтобы дождаться, когда тело потухнет и станет больше похожим на падаль – так вкуснее. На языке почти возник сладкий привкус жженой плоти, но я отмахнулся от посланного мне образа как от назойливой мухи. Развернувшаяся картина очаровывала своей жестокостью. И все же та часть меня, что восхищалась подобным, звучала в мыслях тихо, будучи лишь подобием звука. Другая оказалась заметно громче.

Открыв ладони, я направил их на мальчишку и мгновенно затушил огонь. Он чуть слышно взвыл, будто боясь пошевелиться, доспехи приплавились к обугленной коже. Виверна громко вздохнула, и я был уверен, что заметил в этом оттенок разочарования.

– Старость, Ниррити, – неопределенно пожал плечами я. – Похоже, возраст и вправду сделал меня мягче. Ты так не считаешь?

Животное фыркнуло, отворачиваясь к стене.

– Как «откуда»? – усмехнулся я. – Не только я сижу в твоей голове, но и ты в моей. Могла бы, интереса ради, разок и покопаться.

Сначала я наклонился к еле живому телу сам, но затем, опомнившись, выпрямился и прибегнул к более надежному и щадящему средству. Мальчишка оказался тяжелым, но, стиснув зубы, я быстро перекинул его в портал, ведущий к местному лекарю. После перемещения к виверне он не пожаловался на расстройство желудка, и мне оставалось лишь надеяться, что мимолетный порыв спасти его несчастную жизнь не закончится тем, что он захлебнется рвотой после второго путешествия за час.

Склонившийся над столом и наверняка спавший в этом положении лекарь сначала поднял на нас усталый взгляд, а потом покраснел и распахнул веки так, что глаза едва не вылезли из орбит. Губы его двигались, но нужных слов, вероятно, не находилось.

– Пусть примет это. – Покопавшись в карманах сюртука, я выудил из одного неприметный бутылек с мутной жидкостью серого цвета. – Ожоги обрабатывайте как обычно. Через неделю или две будет на ногах.

Ошеломленный лекарь медленно кивнул, но не решился приблизиться к пострадавшему – смотрел на меня с опаской, будто бы ожидая, когда покину комнату. Хотелось бросить ему что-нибудь едкое, мол, я же сам привел мальца к вам и дал снадобье, но знал, что это ничуть не поможет делу, лишь раззадорит меня, что бы тот ни ответил.

Я склонился над стражником, стараясь не вдыхать тошнотворный запах.

– Полагаю, ты усвоил урок.

За размеренным существованием дни протекали стремительно, собираясь в одну неделю за другой. Я тратил время на разные вещи. Проводил его в подземелье – и в лаборатории, и у виверны, связь с которой постепенно налаживалась и крепла, обретая куда более четкие черты, нежели прежде. Я чувствовал, что могу управлять ею, но и она старалась навязать мне свое мнение, становясь настырнее с каждым разом. Казалось, будто, слушая, она училась оформлять мысли в слова; прежде они приходили ко мне образами, расплывчатыми понятиями.

Отослав Птичку по нескольким адресам в разных точках мира, я отыскал того, кто занимался изготовлением седел, хотя полеты на виверне с натяжкой можно было сравнить с верховой ездой. Снимать с Ниррити мерки оказалось неблагодарным и утомительным занятием. Полученное приспособление больше походило на орудие пыток, и я почти неделю решался влезть в него, а затем еще три дня – отправиться в полет. На деле все, впрочем, оказалось не так уж и плохо: держался я крепко, а угрожал умело, и потому виверна искренне старалась быть как можно более аккуратной.

Порой я ловил себя на мысли, что ищу причину, чтобы в очередной раз за день спуститься в подземелье, утонуть в его успокаивающей тишине и непроглядной тьме, ощутить тоску Ниррити по детенышам… и тут же вспоминал, почему вообще оказался обручен с надоедливой девицей и повязан с виверной.

Наблюдение за королем сбивало с толку. И чем больше я на него смотрел, тем сильнее сомневался в том, стоит ли верить глазам.

Да, я выяснил, что` больше всего злило Фабиана, заставляя его божественные силы вскипать и проявляться чернильными разводами на месте вен. Например, он не терпел напоминаний об отце – выходил из себя за считанные секунды, заставляя собеседника в тот же миг жалеть о сказанном – и людей, что медлили не нарочно или намеренно, если он просил их о какой-то услуге. Придворные, однако, хоть и знали об этой особенности, продолжали забывать о его просьбах.

Было в жителях островов что-то, чего я не замечал в обитателях материка, – какое-то странное стремление к страданиям, к мученичеству, в котором нет нужды. Быть может, за многометровой стеной было так скучно, что лишь страх заставлял их жизни играть новыми оттенками, пусть те и были написаны отравленной краской.

Успокаивало Фабиана, вопреки ожиданиям, не только зелье – в последние недели он даже смог снизить дозу. Переложив необходимость жениться на чужие плечи, он сумел вновь обрести часть утерянного контроля, но я полагал, что существовало и какое-то более постоянное средство. Что-то, с помощью чего он снимал напряжение. Чувственная игра на лютне, за которой я однажды застал короля, проходя мимо его покоев, вполне могла оказаться одним из таких средств. Чтобы убедиться в этом, по вечерам я стал беседовать с Вивиан, не покидавшей правителя островов надолго.

– Что-то часто ты снисходишь до моего общества, – во время одной из бесед протянула наемница, прислоняясь спиной к стене. Пышные кудри она убрала в низкий хвост, открыв взору чарующие золотые узоры на темной коже. Чуть тревожный свет факелов нежно касался ее лица. – Надо чего?

– По-твоему, я не могу просто поболтать с тобой?

– А по-твоему? – Вив улыбнулась, глядя на меня сверху вниз. Я сидел на полу, позволяя себе взглянуть на нее с нового ракурса. – Поболтать, ха!

– Могу и обидеться, лукавая.

– Если тебе угодно.

Она поклонилась, изображая деву из высшего общества, которых считала плохими актрисами, упорно не желающими покидать сцену, пока каждый в зале не удостоит их похвалой. Работа обязывала ее знать правила приличия, обычаи и традиции богачей, но все это было ей чуждо – или она хотела, чтобы так оно и было. Освободившись из-под гнета одного рабства, вскоре Вив угодила в лапы иного, но ей не следовало так уж корить себя за это. Все мы были чьими-то рабами, однако смотреть в глаза хозяина так, как Вив, решался не каждый.

– Что-то он затих, – кивнул я на дверь.

– Он за двумя дверьми. Всегда по вечерам уходит в дальнюю комнату, чтоб никто не мешал, вот и не слышно.

– Не надоело?

Вивиан нахмурилась, угрожающе сверкнув узорами.

– Ну, знаешь, – принялся объяснять я, – тень, с кинжалом в руке скользящая меж городами и государствами, любит солнце, но теряет очертания среди каменных стен.

– Тут… мило, – пожала плечами наемница. Мои брови мгновенно взлетели. В словах не слышалось сарказма. – Таскаться за ним повсюду, конечно, утомительно, но платит он щедро, а я давно хотела передохнуть.

– Передохнуть? – усмехнулся я. – Если бы я в твоем возрасте ушел на покой, то знали бы обо мне в одной Ателле, а в списке моих достижений числился бы только взрыв лаборатории да пара драк. Сколько тебе? Девятнадцать?

– Двадцать пять, – почти обиженно поправила она.

– А, ну… логично. Иначе в нашу первую встречу тебе было бы лет десять, а дети в этом возрасте редко бывают так искусны в отбирании жизней.

– Мне было тринадцать, когда я сбежала от первого господина. А имя, что тебе известно, взяла только в шестнадцать – за пару месяцев до того как повстречала одного гнусного чародея на крошечном ноксианском острове.

Я смутно припоминал, что мы уже говорили о ее прошлом, иначе бы я не знал, что ей пришлось убить человека, державшего ее в качестве прислуги с привилегиями. Тонкая, красивая, испуганная – мечта любого тирана, склонного к порицаемым видам чувственного наслаждения. В ее родных краях Лейфта почитали с особой преданностью, и девочка, воспитанная в таких традициях, просто не могла отвергнуть того, кто всеми силами пытался убедить ее в их крепкой связи. Не могла, пока поблизости не оказался нож, а рука не дрогнула, движимая нестерпимым гневом.

– И как же тебя звали прежде?

– Даже не пытайся, – с вызовом бросила Вив. – Ты не выговоришь.

– Я способнее, чем кажусь.

Чуть наклонившись вперед, наемница сверкнула самодовольной улыбкой – и мое сердце замерло бы, если бы я хоть иногда чувствовал, что оно еще бьется.

– Аламийесейха Онвуайтейгу, – медленно, по слогам произнесла она. – Повторить?

Хмыкнув, я поднялся на ноги и махнул рукой, давая понять, что все же переоценил свои силы.

– И во сколько лет ты сама научилась это выговаривать?

Вивиан рассмеялась, но ничего не ответила. Ее веки то и дело норовили опуститься, и я наблюдал, как кудри пружинили, как бы отталкиваясь от стены, когда она к ней прислонялась. Разглядывать украшенное золотыми узорами лицо было даже приятно – в ее компании я не тянулся за маской, едва услышав шутливый выпад.

Я почти симпатизировал Вивиан, как почти дорожил Птичкой или почти уважал Тристрама: казалось, будто я имитировал чувства, заставлял себя их испытывать, но на самом деле не понимал, что должно за ними стоять. Зато знал, что если встанет выбор между моей жизнью и их, то непременно предам любого, и что никто из них не поступит иначе. Естественные порывы у всех едины, и это успокаивало.

И все же в Вив было что-то, что нравилось мне искренне: бойкость, самостоятельность, бесстрашие и прикрытое беспринципностью желание выжить. Дети вроде нее обязательно справлялись с обрядом Посвящения, поступив в Ателлу, и имели сравнительный успех, даже если не могли похвастаться большими амбициями. Детям вроде нее я всегда страшно завидовал.

Но прошли годы, и злость притупилась, вновь вспыхивая лишь при виде Холдена, ведущего себя так, словно он благоразумнее и порядочнее меня.

Свернув за угол, я не сделал более и шагу по коридору – так уж вышло, что я бывал в покоях короля, а потому мог наведаться в них без спроса. Как и сказала Вив, главная комната пустовала. В ней не горело ни единой свечи, и мне пришлось вызвать крошечный огонек, чтобы тот вторил шагам, иначе я в следующую же секунду споткнулся бы о ножку кровати и во всеуслышание объявил о своем бесцеремонном проникновении. Дверь в дальнюю комнату была закрыта – и, я полагал, даже заперта, – но, подойдя вплотную, можно было уловить тихие отзвуки льющейся по ту сторону музыки.

Его голос – по моему мнению, слишком хриплый для пения – тихо следовал за песней лютни. Было в этом что-то странным образом очаровательное: несгибаемый, внушающий страх король запирался по ночам, чтобы в одиночестве насладиться музыкой. Скрываться было незачем, но, должно быть, он не просто не хотел добиваться благосклонности подданных таким способом – он не желал ее вовсе.

Я занес руку для стука, но в последний миг передумал, шагнув в темноту портала, за которым меня ожидала уже ставшая родной перина. Той ночью я так и не понял, послышалось ли мне, что потревоженный король успел открыть дверь, чтобы поймать пронырливого посетителя с поличным.

* * *

Ателла, 692 год от Седьмого Вознесения

– Ты не можешь так поступить!

Тристрам взволнованно ходил кругами по опустевшему классу, некогда бывшему одним из моих любимых мест в чародейской школе. Обучение закончилось совсем недавно. Несколько месяцев, данных нам для принятия решения о дальнейшем пути, тоже подходили к концу. Большинство учеников разъехались, намереваясь для начала помочь деревням, в которых выросли, но я не мог последовать их примеру – места, где я предположительно родился, уже не существовало на карте.

– Прошу, не делай этого, Эгельдор.

– Разве у вас есть вариант получше?

– Тысячи, – заверил Тристрам, деловито складывая руки на груди. – И ни один из них не связан с Маркусом, Краарис забери его душу, Азиором.

Я пожал плечами, не слишком впечатлившись размытым аргументом. По правде говоря, Тристраму нечего было мне предложить, помимо перспективы остаться в чародейской башне и помогать с обучением новичков… но подобное место уже занял Холден, а я был убежден, что не выдержу больше ни дня в его обществе.

Подумав об этом, я невольно хмыкнул. Порой меня забавлял факт, что детские обиды сумели перерасти в такую ошеломляющую ненависть, от которой я был не в силах избавиться. Тристрам бы ужаснулся, узнав об истинном размере тьмы, что клубилась внутри меня. А вот Маркус… казалось, он был таким же – одиноким, высокомерным, отстраненным. И, если верить слухам, ничто не трогало его душу. Я хотел обрести и это.

– Я не спрашивал разрешения, – наконец поднял я взгляд. Учитель вздрогнул от звука моего голоса. Пышные брови сдвинулись к переносице, и я почти услышал негодующий возглас, но губы его остались плотно сжатыми. – Просто решил поставить тебя в известность. Как друга.

Странно было называть так человека, который много лет воспитывал и наставлял меня, но глубоко внутри я всегда желал это сделать – хотя бы раз в жизни одарить кого-то столь значимым словом.

– Друга… – вздохнул Тристрам. – Тогда и ты послушай меня как друга. Останься. Дай мне немного времени, и я найду при каком-нибудь дворе чародея, что сможет взять тебя под крыло. Не хочешь торчать в Ателле – пожалуйста, выбирай любую из дорог. Но, Эгельдор, пойдешь за ним – и от твоей души ничего не останется.

Я поднялся из-за стола, за который сел скорее по привычке, и окинул комнату долгим, внимательным взглядом. Тристрам знал, что он меня не удержит, это не удавалось ему и прежде. Но надежда, коей всегда горел его взгляд, и абсолютно беспричинная вера в то, что я был тем, кем он хотел бы меня видеть, не позволили мне вспылить после первого же протеста. Я не знал, встречусь ли с учителем вновь. Хотел запомнить Тристрама таким, пока звук моего имени не заставлял его испытывать горькое разочарование. И хотел, чтобы он запомнил меня: непослушного подростка, едва ступившего на путь бесчестия и жестокости.

– Знаю, – прошептал я, повернувшись к Тристраму спиной. – Потому и иду.

Бороться с яростью сложно, когда испытываешь ее к самому себе. Я едва сдерживался, чтобы не впечатать собственный кулак в стену – боль обычно приводит в чувства. Но останавливало меня совсем не состояние руки: если вмешается магия, стена может не устоять.

У меня не было вещей, которые хотелось бы взять, поэтому я отправился в кабинет зельеварения – стащить несколько колб и ингредиентов, которые могли понадобиться в первое время, но не продавались в обычной лавке травника. По голове меня за это не погладят, но такого не случалось и в дни, когда я отрабатывал лучше прочих. Традиции – дело серьезное, их не следует нарушать.

Будто бы в подтверждение этого дверь протяжно заскрипела.

– С дороги, – заранее предупредил я, даже не став оборачиваться. Был занят размышлениями о том, почему не взял с собой вторую сумку, ведь одной мне катастрофически не хватало. – Лучше уйди по-хорошему.

– Еще чего.

Меньше всего я хотел, чтобы последнее лицо, увиденное мной в Ателле, принадлежало Холдену.

– Хочешь, чтобы я тебя сдвинул?

– Попробуй, – хмыкнул он. – Только без магии. Посмотрим, на что ты на самом деле способен, ублюдок.

Пришлось аккуратно сложить все, что мне дорого, на стол и лишь затем рвануть к его самодовольной роже. Мы никогда в самом деле не дрались – выпускали пар на занятиях, вызываясь встать в пару и отработать друг на друге заклинания, или препирались словесно, но никакого рукоприкладства. Холден слишком боялся выговора от госпожи директора, я – не хотел пачкаться.

Он напал первым. Удары были сильные, размашистые. Первый пришелся в плечо, из-за чего рука заныла, отказавшись подниматься, – он знал мое слабое место. Запомнил, засранец, как на третьем году обучения я сломал эту руку и почему-то не смог до конца восстановиться. Хотя… вообще-то это он скинул меня с лестницы. Может, уже тогда планировал навалять мне на прощание, как только пути наши разойдутся.

Второй отправился прямиком в живот. Прошибло болью до самой поясницы, к горлу подступил ком, но я ответил ударом по голове и получил возможность отдышаться. Холден бил яростно, но я не спешил вкладывать всю злость, предпочитая сначала изучить противника. На такого бесхитростного бойца времени понадобилось мало.

Я быстро отбился и повалил его на пол, с упоением впечатывая кулак в его лицо раз за разом, раз за разом… и это принесло ни с чем не сравнимое облегчение. Холден пытался скинуть меня, бормотал ругательства почти беззубым ртом, но я пребывал в эйфории. Внутри я усмехнулся мысли, что это именно то, чего мне не хватало все годы в чародейской школе: просто врезать ему. Может, он стал бы меньше болтать.

Совершенно униженный, Холден выбрался из-под меня, как только я сделал перерыв, и побрел к выходу, оставляя кровавые следы. Я оставался в луже багровой жидкости, позабыв, что еще недавно грезил как можно скорее покинуть Ателлу, и смеялся.

– Надо будет повторить, – бросил я Холдену вдогонку.

Тот повел плечами.

– Надеюсь, мы больше никогда не встретимся.

* * *

Глава 15

Начав глубокой ночью, утром меня продолжили атаковать посланиями из Ателлы. Помимо писем, передаваемых через порталы или посыльных вроде Птички, которые бывали во всех уголках мира, у Верховных существовал и иной способ связи, нечто вроде мысленной почты. Залезать в разумы друг друга и подчинять их мы не могли – данная на Гримуаре клятва этому мешала, – но обмен сообщениями не требовал больших усилий.

Впрочем, госпожа директор их все же приложила. Поначалу я наивно посчитал, что гневные возгласы и требовательные заявления были частью грез, но вернулся в реальность – а они по-прежнему звучали, становясь лишь более угрожающими. Никто из Верховных не знал пути в мои солианские покои, и я мог не ждать, что очередной посетитель застанет меня нагим, но их настойчивость переходила все границы. Да, я все еще был самым молодым из них, последним из вошедших в Гептагон, но если они считали, что это дает им право вести себя так, будто я бесправный мальчишка в окружении умудренных опытом взрослых, то им следовало знать, что я не пойду у них на поводу.

Делать вид, что в голове не звенели сразу несколько голосов, оказалось непросто. То и дело хотелось выплюнуть в ответ что-нибудь резкое, рискуя показаться окружающим умалишенным. Впрочем, магия делала с людьми и не такое, и мне довелось множество раз увидеть доказательства своими глазами. Когда я был ребенком, например, одно из мест в Гептагоне неожиданно освободилось: девушка, чьего имени я давно не помнил, так увлеклась улучшением внешности, что вскоре не могла смотреть на себя в зеркало – каждый сантиметр казался ей нестерпимо уродливым. Сила Верховного способна на многое, но внешняя красота никогда не может заменить ту, что чувствуешь нутром.

В этом смысле я никогда не был красив. В детстве меня клеймили уродцем, а в дальнейшей жизни бесконечно отказывали даже те, к кому интерес проявлялся лишь из жалости или отчаяния. Затем, когда основной эмоцией, что я вызывал у людей, стал страх, желание отвергнуть меня потеряло былую пылкость – все принимали внимание с удовольствием, мечтательно размышляя о последующей выгоде. Моя потребность в ответных чувствах, однако, начала пропадать. И ко дню, когда из-за нелепой случайности мне пришлось перекроить себя от и до, чтобы выжить, нужда в нежной компании отпала совсем. Отныне каждый, кто смотрел на мое молодое лицо и худощавое тело – часть шрамов на которое я нанес намеренно, чтобы сохранить хоть толику отметин из прошлой жизни, – видел нечто отличное от настоящего меня. Несомненно, я привык к новому лику и даже балую его украшениями и нарядами, как любимого питомца, хвастаюсь им, выставляю напоказ. Но в душе я все еще прежний гонимый предрассудками уродец.

Пришлось сбежать на стену, по привычке напугать одного из стражников и приказать ему уйти, чтобы остаться в одиночестве. Я выругался по меньшей мере сотню раз, прежде чем отправил членам Гептагона ответ – унизительно одинаковый для всех, несмотря на то, насколько разными были их голоса. Кьяра холодной сдержанностью придавливала к земле, Зария оглушала разъяренным криком, стоящим в ушах с самого детства, а Тристрам вкрадчиво советовал, как лучше поступить. Но ответ все равно был един.

«Меня наняли, чтобы управиться с виверной, и успехи на этом поприще трудно недооценить. Все, чем я занимаюсь помимо этого, касается только меня. Вернусь в Ателлу с отчетом через неделю».

Заяви я, что совместными усилиями мы заставили заклинание Вуарре сработать, надо мной в лучшем случае посмеялись бы. Да и то, что я знал о солианском короле, не выдержало бы критики – они не видели его ярости, торжества его боли и разочарования, жажды смести все на своем пути. Порой, глядя на Фабиана, я и сам сомневался в том, что воспоминания правдивы. Лишь темная, разрушительная магия, струящаяся по его венам, напоминала, что я не мог выдумать всех тех событий, иначе бы страх не сковывал тело при одной мысли о треске крыши над головой.

Спустя какое-то время Верховные перестали докучать. До последнего на удачу надеялась Лорелея, нараспев шепчущая обещания помочь, если я расскажу, как сумел вляпаться в такое дерьмо, – последнее слово заставило прыснуть от смеха, так нелепо оно звучало из ее уст. Вероятно, матушка стояла над ухом и нашептывала покорной дочери, что следовало сказать: в словарный запас госпожи директора подобная вульгарность вписалась бы как влитая.

Я сидел, свесив ноги со стены, и наблюдал за кипящей в городе жизнью. Следовало признать, было в отгороженности Тэлфорда от мира нечто чарующее. Все, прячущееся от глаз за оградой, манило и пугало, дарило возможность додумывать и сочинять, отчего поэты из столицы островов и были так популярны на материке. И в то же время город, находившийся в заточении, умел жить сам по себе – большинству местных и в голову не приходило, что внешний мир может быть интересным. Может быть другим. Люди же, покидавшие Тэлфорд, наверняка бывали лишь на войне – и оттого желание бросить все и помчаться навстречу морскому ветру сводилось к нулю.

Тобиас, я полагал, был из таких. Его прогнали из замка – по весьма забавной причине, как удалось выяснить, – и понизили в должности, опозорив, но даже это не заставило его уйти за стену. Впрочем, он подобрался к ней вплотную, пусть и нельзя сказать, была ли в этом хоть капля его воли.

Я чуть прищурился, выглядывая его дом среди сотен похожих – теперь он заметно выделялся, – и без труда отыскал рядом недовольного хозяина. У крыльца лежали горы материалов, купленные, вероятно, на все же добравшиеся до адресатов деньги, но работал Тобиас по-прежнему в одиночку. Пожилых родителей поблизости не было, однако на соседней улице я все же разглядел еще один знакомый образ: коричневый плащ, темные кудри и отблески солнца, мешающие разглядеть и запомнить черты лица.

Вивиан сидела на перилах моста, делая вид, что невероятно занята – не то подкидывала нож, не то игралась с едой, с высоты стены разглядеть подробности не удавалось. Движения ее были чуть нервными, дергаными, она изредка оглядывалась, словно боялась, что ее застанут за чем-то непристойным, и оттого наблюдать за ней становилось лишь интереснее. Я продержался около трех минут, затем любопытство стало нестерпимым.

Когда я возник за спиной наемницы, та мгновенно среагировала, но клинок остановила вовремя. Привычка казаться хладнокровным помогла мне не дернуться, чтобы самому не налететь на нож.

– О, – выдохнула она чуть более растерянно, нежели радостно. – Тебя-то я и выглядывала!

– Правда? – Я задумчиво осмотрелся. Ни одного намека на то, что я мог находиться в окрестностях захудалого моста. – И зачем же?

– Мадам Ко… Ку… Кр… в общем, мадам тебя ищет.

В разум закрались мысли о Кьяре, но Вивиан жестом изобразила пышные формы и объемную прическу – характеристики, описывающие полную противоположность госпожи директора.

– Она занимается твоей свадьбой. Ты не знал?

– Чудно, что это делает хоть кто-то, – улыбнулся я, располагая локти на перилах моста. От скудной речки под ней тянулся затхлый запах, разбивающий мои мечты о влажной прохладе. – Не расскажешь, чего ждать?

– Пф, еще чего. Раз так любишь сюрпризы, приходи и узнаешь. Но вообще-то даже его величество не остался в стороне: вино выбрал. – Вив вновь засмотрелась на что-то, почти замерев. Я проследил за ее взглядом и не сдержал смешка. Она тут же опомнилась, повернувшись ко мне так резко, что локтем едва не сделала меня калекой. Ныне здоровый, глаз еще помнил боль и неудобства, вызванные подобными ударами. – Тебе правда совсем не интересно, как все пройдет?

– Ну почему же. Я поработал над списком гостей.

– Поработал – это сказал, чтобы их было не больше десяти?

– Ты действительно находишься везде и сразу, – хмыкнул я, не удивленный осведомленностью Тени.

Помнится, когда мы впервые встретились, я постарался расположить наемницу к себе, чего не делал с людьми уже многие годы, – надеялся позже воспользоваться ее услугами. Слава Вивиан росла, а мешки с золотом, что обещали ей богачи за избавление от конкурентов и недоброжелателей, пухли, как их бесконечно рожающие жены. Стать частью городских легенд в столь юном возрасте – чем не достижение? В свое время я многое за это отдал.

– Работа такая, – пожала плечами Вив. – Да и в этом замке, как в любом другом, все без конца болтают, по поводу и без.

– А в чьи обязанности входит пристальное наблюдение за Тобиасом? Королевской прислуги? Или вольной наемницы?

Вивиан поперхнулась и закашлялась, принявшись размахивать руками, будто это было способно помочь, а затем перешла на шуточные, но, в силу рода занятий, ощутимые удары, на что мое плечо тут же отозвалось ноющей болью. Она сползла с перил, согнувшись в отчаянных попытках отдышаться, а затем, когда все-таки сделала это, вонзила в меня недовольный взгляд, и он оказался даже острее клинков.

– За кем? – пренебрежительно переспросила она. Я ни на миг не поверил в эту невинную ложь. – Впервые слышу, и у меня есть дела поважнее.

– Например? – Я повернулся и расправил плечи, чтобы отважно встретить ее раздражение. – Почему ты не с Фабианом?

– Потому что его королевская задница еще способна делать некоторые вещи самостоятельно.

Усмешка коснулась моих губ, но быстро сошла с лица. Я почти не заметил, как назвал короля по имени. В мыслях я по привычке обезличивал его – казалось, лишь так стоило поступать с поистине непостижимыми злодеями. Порой позволял имени звучать где-то на задворках сознания, ссылаясь на то, что намеренно сблизился с ним, ибо того требовали долг и здравый смысл. Однако вслух произносил лишь в его присутствии – выполнял просьбу того, кто платил мне, как делал это всегда.

Я обернулся, чтобы взглянуть на неожиданный предмет интереса наемницы, но, возжелав продолжить разговор, не обнаружил Вив ни на мосту, ни где-либо в округе.

* * *

До свадьбы оставались считаные дни. Иветт не попадалась мне на глаза уже почти неделю, и, по моим предположениям, это могло быть связано с двумя вещами: ее увлеченной занятостью и ноксианскими свадебными традициями. Согласно последним, жених и невеста не могли видеть друг друга в течение трех дней перед церемонией, а их друзья и слуги собирали по окрестностям самые страшные и неприятные слухи об их избранниках – так они должны были проверить чувства и искренность вступающих в брак. Выполняли эти и другие требования, конечно, лишь знатные пары, в чьих домах непременно находилось несколько лишних комнат, а браки и без проверок оказывались скорее политическим делом, нежели поступком по велению чувств. Однако госпожа Дюваль хоть и пыталась бунтовать – чем, если не бунтом, являлось предстоящее торжество? – но не избавилась от беспрекословной любви к обычаям своей страны.

Я бывал на Ноксианских островах множество раз, и некоторые из традиций местных жителей действительно удивляли. Когда рождался ребенок, отец съедал сырую печень молодой козы – однажды меня едва не вырвало при этом зрелище, – а мать зубами перегрызала пуповину, чтобы заявить богам, что не отдаст ребенка в лапы смерти. Помогало ли это? Ничуть, маленькие дети продолжали погибать в страшных муках, особенно учитывая слабоумие их отцов. Но сам факт того, что люди превозмогали себя, празднуя чудо рождения дитя, давал им веру в благосклонность небожителей, и их нельзя было за это винить. По крайней мере, они пытались сделать хоть что-то.

Знатные дамы много страдали – с самого детства и в любых землях. Корсеты, строгие учителя, требовательные родители. Все это вело к тому, что у девочек рано возникала страсть к разного вида удовольствиям, и чем интенсивнее были ощущения, тем больше становилась тяга к ним. Потому-то дети и гибли в их чревах куда чаще, чем в семьях простых рабочих и бедняков: тем, у кого не хватало денег на еду и кров, не приходилось выбирать, на какую дурь потратиться, чтобы затем в беспамятстве пропасть в чьих-то объятиях.

Впрочем, иногда дети выживали – и они были самыми нежеланными из всех.

* * *

В день свадьбы, пока я находился в лапах тревожного сна, в покои без спроса ворвались служанки. Одна из них едва не лишилась жизни, попытавшись меня разбудить. Ожоги, оставшиеся на ее шее от моих пальцев, удалось быстро залечить, и бедняжка пообещала, что забудет об этом инциденте, как и мне следовало бы забыть о страшном сне. То, что я не видел работы по подготовке к церемонии, не значило, что она не велась, – даже костюм, мерки для которого с меня никто не снимал, сидел идеально. По напряженным лицам создавалось впечатление, что и на примерке служанки присутствовать не желали. Полагаю, объемы виверны они и то замерили бы с большей охотой.

Набор из брюк и сюртука оказался не белого, но бежевого, чуть желтоватого цвета, словно на светлую ткань упали полуденные лучи. На Ноксианских островах люди верили, что мужчины – порождения солнца, его дети и воспитанники, мощные, жаркие, воинственные. Женщин же приравнивали к луне – тихому, успокаивающему светилу – и звездам, вероятно, намекая на исключительность солнца по сравнению с ними. Прежде подобного мнения придерживались и на материке, но несостоятельность однобокого взгляда на мужскую и женскую сущность вскоре взбесила местных философов, и широкая практика основанных на этом веровании церемоний прекратилась.

Да, ноксианцев считали до жути старомодными, пусть те и не отставали от всемирного прогресса – обладали теми же благами, что и королевства на материке, к тому же преуспевая в развитии корабельного дела. Отец Иветт, господин Дюваль, оттого и был богаче местного короля: он лучше прочих умел находить тех, кто в чем-либо смыслит, и быстро превращать это в прибыльное дело. Разбираться при этом в чем-либо самому – приятная, но необязательная и, впрочем, бесполезная опция.

Девушки подвели меня к зеркалу, и я, чуть поправив сюртук, удовлетворенно хмыкнул. Одна из служанок с облегчением выдохнула, но, поняв, что сделала это слишком громко, тут же нашла себе занятие, желая скрыть за ним неловкость. Я не сделал ничего, чтобы испугать их, но они все равно боялись поднять на меня взгляд. А посмотреть стоило.

Я перебрал несколько вариантов украшений, придирчиво вглядываясь в отражение, и в итоге остановился на иллюзии, состоящей из золотых монет, вплетенных в неровные локоны, и трех колец из серебра с неравномерной позолотой – так и настоящее кольцо не выглядело лишним, и считывался намек на предстоящее единение солнца и луны.

Дорогу до храма я предпочел пройти в одиночестве, лишь удостоверившись у слуг, в котором часу начнется церемония. За всю пору Миохра я так и не добрался до здания, что находилось едва ли не на расстоянии вытянутой руки от замка. Что-то отталкивало, подсказывало, что богам не понравится то, как бесцеремонно я влезаю в планы мироздания – меняю течение времени, ворошу чужие судьбы, управляю будущим, к которому они, как полагали многие, приложили руку. Честно признаться, я считал, что Семерым не было никакого дела до того, что происходило в мире смертных. Они его давно покинули и уж точно устроились в Эмеррейне не для того, чтобы однажды вернуться к старой жизни – новая наверняка нравилась им больше. Впрочем, может, за носителями крупиц их крови они и наблюдали. Вот только, судя по произошедшему там, откуда я пришел, не как за любимыми детьми – скорее как за забавными зверушками.

Храм встретил меня семью отполированными ступенями, устеленными дорожкой из багровой ткани. Полагалось, поднимаясь, на каждой ступени мысленно восхвалять богов в порядке вознесения – Редрами, Лейфт, Коддар, Орос, Нетрикс, Миохр, Краарис, – но я лишь произносил их имена и слегка кивал. Мне не за что было их благодарить. За всю жизнь, пожалуй, лишь Редрами и Краарис касались моей души, и эти моменты нельзя назвать одними из тех, что хотелось бы вспоминать с улыбкой.

Помещение не слишком украсили, но Иветт точно не оставила храм без внимания: крошечные веточки и цветы, обвязанные лентами, почти прозрачные ткани с вышитыми звездами и солнцем, тонкий аромат лаванды. Священнослужитель терпеливо ждал у алтаря, держа раскрытое Семиглавие в руках. Я пришел не первым: король и сопровождающая его Вивиан что-то жарко обсуждали, а четыре фрейлины, стоящие чуть поодаль, бросали на них колкие взгляды, вероятно, подозревая в неподобающей связи. Я не спеша проследовал по дорожке и остановился, лишь достигнув алтаря.

– Да хранят вас Семеро, да осветят ваш путь, – заученно бросил я священнику.

Он вскинул брови, будто не ожидал от меня такого внимания, и чуть расправил плечи.

– Да повезет вам на Эмеррейн взглянуть.

Голос служителя богов смешался с басом Фабиана, и я повернулся к королю, предварительно нацепив самую доброжелательную из улыбок. Он заметно отшатнулся, и я подумал, что в день, когда мне следовало проявлять чудеса единения с другими, мое лицо почему-то особенно всех пугало.

– Благодарю вас за присутствие, Фабиан.

Услышав свое имя, он тут же расплылся в улыбке. Что-то в его движениях и мимике настораживало, но я не мог определить, что именно.

– Я несу ответственность за судьбу леди Дюваль, к тому же вы мой дорогой гость. – Король на миг отвел взгляд куда-то за мою спину, затем посмотрел мне в глаза и даже чуть поклонился. – Разумеется, я не мог не прийти.

Я кивнул ему, и Фабиан вернулся к разговору с Вив. Ладони, что он прятал за спиной, нервно сжимались и разжимались, но я замечал этот жест за ним и прежде – он делал так от скуки или когда пытался не сболтнуть лишнего, дабы не оскорбить кого-то из членов совета.

Леди Дюваль не заставила себя ждать: появилась через считанные минуты после меня, но в сопровождении музыки и проникновенной речи священнослужителя о важности обещаний, что мы должны дать богам, и хрупкости уз, к которым стоит относиться с уважением. Я видел столько разных церемоний, столько женщин и мужчин, столько служителей и жрецов, но ложь всегда была одна. Никто не верил в святость заключаемого союза и не собирался почитать его как подарок богов. Не собирался и я.

Иветт же была преисполнена вдохновения. Ее глаза сияли даже ярче, чем звезды, мириадами блестящих камней усеивающие ее лиф и удлиненный подол темно-синего, почти черного платья. Улыбка ее была робка, но движения уверенны – она готовилась к этому дню годами, и даже смена того, кто ждал у алтаря, не могла повлиять на счастье, что она испытывала, достигнув цели.

Я протянул раскрытые ладони в белоснежных перчатках, и Иветт, устроившись напротив, взяла меня за руки. В отличие от всех, кто встречался мне в тот день, она не пряталась и не вздрагивала, не прогибалась под тяжестью моего взгляда, напротив – стояла непоколебимо, твердо, вбирая его в себя.

– Волю Семерых нам ведать не дано, но, как мы знаем, правители – их наместники. Мы счастливы видеть вас здесь, ваше величество. – Священнослужитель низко поклонился королю. – Позволите услышать ваше благословение?

Фабиан прочистил горло, но, несмотря на абсолютную безмятежность на лице, долго не начинал речь. Я бросил на него несколько быстрых взглядов, однако он смотрел в пол, переминаясь с ноги на ногу. Меня едва ощутимо кольнуло дурное предчувствие.

– Мое сердце наполняется счастьем, когда я вижу вас… вместе. – Король замялся, видно, понимая, насколько нелепо это звучало. – Уверен, боги поддержат ваш союз, как поддерживаю его я, и не усомнятся в добрых намерениях, с которыми заключается этот брак. От имени Семерых, как их посланник, я дарую вам благословение. Да хранят вас Семеро.

Иветт одними губами ответила: «Да осветят ваш путь», не спуская с меня глаз. Теперь уже мне становилось не по себе, такую настойчивость источало все ее существо. Казалось, еще немного, и она насильно погрузит меня в то счастье, что я, как избранный ею мужчина, должен был испытывать. Я сумел вновь ослепительно улыбнуться, борясь с судорогой в щеках, не привыкших к столь частому напряжению, и лицо леди Дюваль чуть смягчилось.

До ушей донеслось восторженное многоголосое «ах!», и я, проследив, куда направлено всеобщее внимание, обратил взор к высокому своду храма. В лучах солнечного света кружились две бабочки: черная с крупными оранжевыми пятнами и чуть просвечивающая фиолетовая, окруженная бледными искрами. Иветт рассмеялась, от возбуждения чуть задергав плечами.

– Как чудесно! – выдохнула она. – То, что бабочки так часто сопровождают наши встречи, наверняка что-то значит.

Я не стал отвечать, что не видел в этом ничего хорошего. Неприятное предчувствие горечью коснулось кончика языка. Я с трудом сдержался, чтобы не поморщиться и своим видом не омрачить атмосферу торжества.

Священнослужитель начал церемониальную речь, но начало я прослушал. Мысли метались из стороны в сторону, пытаясь найти причину этого гадкого вкуса, разобраться, куда вела нить, берущая начало в тревожной дрожи пальцев короля. Почему сам я не мог избавиться от чувства, что в спину воткнут взгляд, тогда как стоящие за ней фрейлины разглядывали лишь результат своих трудов – сложную прическу леди Иветт и ее густо покрытые румянами щеки. Отвлечься от мыслей помогла тяжелая рука священника: он коснулся моей макушки – хотя я назвал бы это ударом, – окропляя ее каплями смеси из семи ароматных масел, а затем проделал то же с невестой, и она ощутимо прогнулась под его рукой.

– Куда бы вы ни отправились, Семеро последуют за вами, но боги немилостивы к тем, кто нечестив. Будьте друг другу семьей, поддержкой, любовниками и друзьями. Жена, будь к мужу нежна. Муж, будь справедлив.

Я едва не рассмеялся. Подавил порыв, но челюсти свело болью. Боги обожают грешников – именно им испокон веков даруются богатства, сила и власть. А если все и достается праведнику, то он быстро понимает, что выбрал неверный путь. Даже при жизни Краарис и Редрами не церемонились с теми, кто им не нравился, и определенно не переживали о чужой доле – ими двигало совсем иное.

Наши с Иветт ладони все еще соприкасались. Мышцы слегка ныли. Священник обвязал наши предплечья широкой белой лентой, затянув хитроумный узел, и жестом предложил подвигать руками, чтобы убедиться в нерушимости уз.

– Отныне ваши судьбы переплетены, и боги стали тому свидетелями. Лучше всего клятвы закрепляют кровь и поцелуи, но мы не намерены устраивать кровопролитие в храме. – Служитель Семерых сделал паузу, будто позволяя гостям посмеяться над шуткой, однако никто не потрудился ответить ему даже улыбкой. – Прошу, подтвердите данные обещания.

Я не слышал ничего из того, что якобы пообещал – кажется, об этом говорилось в самом начале, – но это, разумеется, не должно было как-либо повлиять на исход торжества. Впрочем, вероятность того, что в Тэлфорде свадебные клятвы сильно отличались от тех, что давали в других местах, нещадно мала, а мое безразличие к ним оставалось прежним. Я чуть наклонился, чтобы приблизиться к невесте. Она бросилась навстречу с обезоруживающей страстью, неуместной и потому так интригующей в стенах храма.

Я прикрыл глаза, вспоминая, каково это. Успел позабыть, когда в последний раз целовал кого-то, не будучи в беспамятстве от выпитого и уж тем более в полностью здравом уме – прихоть из прошлой жизни. Иветт оказалась умела. Вероятно, бунтарства в ней было все же больше, чем я предполагал изначально, и подготовкой к браку с королем она занималась не только на уроках – впрочем, может, и с учителями.

Отрываясь от губ, будто покрытых тонким слоем вишневого сока, я на мгновение заметил пышущее недовольством лицо короля. Он стоял, чуть наклонив голову набок, и глаза его потемнели, будто никогда не были цвета утреннего неба и вечных льдов.

А затем распахнулась дверь.

Кровь пролилась, и стены обители богов не посмели ее остановить. Красная прядь колыхалась на легком ветру, пока ее обладатель, сопровождая каждый шаг ударом трости, не спеша приближался к немногочисленным гостям нашего скромного торжества. Внутри все похолодело.

– Какая жалость! – Его голос прокатился по залу в полной тишине. – Видно, приглашение затерялось в пути.

Я мысленно пересчитал гостей: четыре фрейлины, король, Вивиан, Иветт, я. И священник.

Десятый гость явился, чтобы заполнить образовавшуюся пустоту. Ну кто дергал меня за язык?

– Ничего, – по-отечески снисходительно выдохнул он, занимая место рядом с Фабианом. – Главное, что я здесь.

Король нахмурился, но я покачал головой, прося не прерывать церемонию – велика была вероятность польстить нарушителю спокойствия. Ухмылка коснулась лица мастера: он это заметил.

Глава 16

Служитель богов аккуратно потянул за ленту, и она чудом развязалась, освобождая две пары уставших ладоней. Иветт тут же взялась за мою руку, вынуждая согнуть ее в локте, и под скромный звук аплодисментов мы прошли по дорожке, ведущей к выходу из обители Семерых.

Солнце встретило нас беспощадным жаром, а свет, отразившийся в сотнях драгоценных камней на платье Иветт, едва не ослепил ждущих у храма музыкантов. Музыка вновь полилась, и я, изображая полного надежд мужа, закружил леди Дюваль в легком танце. Вопреки ожиданиям, ей придется продолжить носить эту фамилию – свою я ненавидел, а все, что примерял, не вязались с именем, поэтому быстро бросил попытки что-либо подобрать. К тому же звание Верховного избавляло от необходимости пользоваться принадлежностью к какому-либо роду.

После небольшого уличного представления мы отправились в трапезную. Гости торжества шли чуть поодаль, но не слишком отставали, и я каждую секунду сражался с желанием обернуться и взглянуть, чем же занят призрак моего прошлого, находящийся в опасной близости от того, кто мог бы стать частью его бестиария. Иветт чуть сильнее сжала мое плечо, заставив ощутить теплоту ее кожи сквозь ткань.

– Отчего же ваши родители не прибыли на праздник? – поинтересовался я, поняв, что не произнес ни слова с тех пор, как она вошла в храм. – Мне казалось, они крайне заинтересованы в том, чтобы устроить вашу жизнь.

– Они прислали подарки и поздравления, но не сумели присутствовать лично. – Иветт пожала плечами, как будто бы возможность лицезреть их счастье не доставила бы ей удовольствия. – Отец очень занят.

Я по привычке потянулся к уху, чтобы заправить за него прядь, но остановился на полпути. Из-за спины послышался смешок и гром голоса короля, слов я не разобрал.

Ни калейдоскоп блюд, ни буйство ароматов, ни разнообразие вина – ничто не могло завладеть моим вниманием с тех пор, как самый рьяный почитатель Редрами вошел в храм, прервав многолетнее молчание. Я был не единственным, кто не желал связи со старым другом, ведь, уходя, ранил его непомерно раздутое самомнение – после подобного он и не мог позволить себе дать слабину.

И все же он явился, превратив ясный день, призванный стать значимым шагом к моей цели, в очередное представление, посвященное его, без сомнения, несравненной персоне.

– Не представите нас?

Терпение Фабиана оказалось на пределе. Голос едва не трещал от напряжения, а стул измученно скрипнул, когда король излишне резким движением выдвинул его из-за стола. Он хотел устроиться на своем обычном месте, но мой бывший наставник оказался быстрее, проявив себя как крайне невоспитанного и бесцеремонного гостя, – это показалось мне странным, ведь раньше он всегда показывал образцовую, почти карикатурную вежливость.

Мы с Иветт оказались прямо напротив нежданного посетителя, и я бесстрашно взглянул в его глаза, пусть от спокойствия во мне остались лишь крохи.

– Маркус Азиор, – отчеканил я. – Некогда старший товарищ, ныне – старый знакомый.

– Ты делаешь неприлично сильный акцент на моем возрасте, – обиженно вздохнул он. – Жаль, не могу ответить тебе тем же. Симпатичное личико, кстати.

Я фыркнул, отчетливо ощутив влияние виверны на мой способ выражения недовольства. Звук больше походил на животный, нежели на человеческий. Да, в Ателлу этот старый прохвост соваться не смел – толики разума еще не покинули его существо, – но следовало ожидать, что в любом другом месте он непременно меня отыщет.

Король натянул фальшивую улыбку, отчего напряженное, будто застывшее в мгновении от яростного рывка тело еще ярче выразило его недовольство.

– Выходит, господин Азиор. Чем обязаны столь неожиданному визиту?

– Мой сын, легендарный Верховный, решил связать себя узами брака, выбрав в жены очаровательную наследницу рода Дюваль. Разве этого недостаточно, чтобы бросить дела и примчаться в столицу Солианских островов, прежде столь радушно принимавшую меня как простого путника?

Фабиан бросил на меня холодный взгляд, и я, одним глотком осушив бокал, поспешил объясниться:

– Я ему не сын.

– Да ладно тебе, это была безобидная шутка, – махнул рукой Маркус.

– Вот видите? Чувство юмора у меня заметно лучше.

Иветт звонко рассмеялась, и плотная тишина с треском разбилась. На мгновение даже захотелось отблагодарить – будто груз упал с плеч, – но выдох короля отвлек, и я ответил лишь легкой улыбкой.

В дверь постучали; музыканты, не дождавшись ответа, вошли, наигрывая что-то легкое и непринужденное. Мы молча принялись за еду и выпивку. Я совершенно точно ел сверх меры, лишь бы занять рот, ибо, едва ли не впервые в жизни, не находил, что сказать. Заяви кто-нибудь, что я так растеряюсь, вновь увидев Маркуса, я рассмеялся бы ему в лицо. Скажи он про неловкость на ненастоящей свадьбе, сопроводил бы смех еще и парой ругательств. Но вот он я, жалкое подобие Похитителя Душ, его бледная тень, недостойная копия. И Маркус лишь ждал момента, чтобы напомнить об этом во всеуслышание.

– Вивиан, – позвал я. Наемница стояла за спиной короля, постоянно меняя позы и глубоко задумавшись, а потому не разобрала за музыкой слетевшее с моих губ имя. – Вив! Прошу, присядь и присоединись к празднику как подобает.

Она чуть замялась, но Фабиан тут же повернулся и указал на пустующее рядом с ним место – на той стороне стола он восседал в одиночестве. Находящиеся напротив фрейлины леди Дюваль защебетали, как только в комнату проникла музыка, и с тех пор не замолкали ни на миг; даже ощутимое напряжение между королем и Маркусом ничуть их не смущало.

Слуги мгновенно поставили перед Вив бокал, тарелку и приборы, и она без промедления принялась за трапезу. Маркус поморщился так сильно, словно на его собственную тарелку бросили дохлую крысу.

– Мы теперь едим за одним столом с прислугой?

– Меня не спрашивали, хочу ли я есть рядом с каким-то подонком, – прожевывая кусок мяса, бросила Вив. – Так что и вам советую не задавать вопросов.

Мне захотелось напомнить Маркусу, в каких местах мы ночевали и ели, когда я только начал его сопровождать, и как относились ко мне люди, к которым он приводил меня, чтобы выполнить услугу за гроши, но слова застряли в горле. Впрочем, и он ничего не ответил Вив, лишь перевел взгляд на ту, что сидела слева от меня и задумчиво накалывала овощи на вилку.

– Леди Дюваль, – приторно произнес Маркус, отодвигая от себя тарелку. – И как же вам удалось заполучить этого змея в свои очаровательные ручки?

– Это… долгая история, – почти сразу ответила она. Ее ладонь скользнула под стол, чтобы нащупать мое бедро и нежно его коснуться. – Впрочем, весьма увлекательная. Уверена, Эгельдор однажды вам ее расскажет.

– А много ли историй он рассказывал вам? Знаете, если у вас найдется пара часов, я сумею поведать вам о муже такое, что он не поведал бы и под пытками.

– Позвольте Эгельдору самому решать, что им с женой стоит друг о друге знать, – вмешался Фабиан. Злоба чуть поутихла, но присутствие Маркуса по-прежнему его раздражало. – Не потому ли он покинул вас, господин Азиор, что пришла пора вершить свою судьбу самому?

Король знал, кто сидел перед ним, теперь в этом не было сомнений. Разумеется, ведь он говорил, что зачитывался историями о странствующем чародее! Стоило признать, не я один упоминался на тех страницах. Вот только это не наделяло неприязнь смыслом, а напротив, лишало его, ведь мой образ с картинок детства запомнился ему героическим, и моего спутника должна была постигнуть та же участь.

Искры, летавшие между ними, виделись мне завитками черного и красного пламени. Я продолжал молчать.

– С этим у него всегда были проблемы, – покачал головой Маркус.

– Достопочтенный мастер наблюдений, позвольте узнать, когда вы в последний раз смотрелись в зеркало? – Вив встряла в разговор, будто намеренно демонстрируя низкий социальный статус отсутствием манер. – Выглядите отвратно.

– Годы никого не щадят, и я не в силах этому противиться. Так или иначе, для своего возраста я смотрюсь весьма приемлемо.

Разумеется, в его возрасте тела давно гниют в могилах, и от них остаются лишь пыль и черви, но даже они не пожелали бы провести вечность в компании Маркуса. Я никогда не спрашивал точной цифры – в этом не было нужды. Он не упускал ни единой возможности напомнить, как он стар и как богат его жизненный опыт. Большинство чародеев боролись с признаками старения, прибегая к опасным заклинаниям и сомнительной помощи от тех, кого Ателла отказывалась признавать членами чародейского общества.

Но не Маркус. Он смаковал каждый год, со звоном падающий в его копилку. Волосы давно стали цвета пепла, но об одной из прядей он заботился так, как не переживал ни о ком, – выкрашивал ее вручную, едва та потускнеет, чтобы первая из богинь не посчитала, будто он ее забыл. В молодости он, вероятно, был красив: острые черты лица еще не слишком одряхлели, небольшие ореховые глаза сохраняли зоркость, а широкие плечи он держал гордо расправленными. Но никто из тех, кто когда-либо с ним встречался, не назвал бы его таковым.

Обретя новое тело, я будто бы завершил переход из-под крыла Маркуса в общество обычных чародеев. Прежде я тоже мирился с чудищем, периодически заглядывающимся на меня с поверхности зеркал. И хотя он наверняка считал это падением на дно, пренебрежением к годам, что мы провели вместе, и унижением, этот обряд инициации был мне нужен, пусть и произошел по воле случая.

– Его не отсылали, – вдруг выпалил я, вперив взгляд в мастера. – Приглашение. Тебя никто сюда не звал.

Фабиан едва заметно улыбнулся. Рука Иветт вновь оказалась на моем бедре и чуть сжала его, только я не знал, с упреком или одобрением.

– Тем не менее я пришел. Так уж повелось, Эгельдор, что ты не умеешь заводить друзей. Взгляни! Никто не пришел разделить с тобой этот день, хотя за долгие годы жизни ты мог бы пару раз поинтересоваться чьим-то здоровьем, и тогда люди посчитали бы это своим долгом. – Маркус едва не светился от гордости за то, что и в этом оказался единственным и неповторимым. – И пусть другом ты меня тоже не считаешь, ты член моей семьи, часть моей жизни. Я бы не простил себе, если бы пропустил нечто столь важное.

Я неприкрыто рассмеялся, и, хотя это был жест скорее отчаяния, нежели веселья, окружающие чуть расслабились. Музыка, казалось, зазвучала громче, пытаясь перекрыть участившийся стук приборов о тарелки, а уровень вина в бокале не падал даже после самых больших глотков. Фрейлины, осмелев, обратились к королю, и тот учтиво отвечал на их вопросы. Вив иногда встревала, без стеснения поправляя Фабиана, если тот выражался неточно. Маркус наблюдал за ними молча, поглаживая оскалившуюся кобру, устроившуюся на вершине его трости.

Иветт часто смотрела на меня. Чтобы избежать столкновения взглядов, я пригласил ее на танец, и мягкие губы прошептали мне что-то на ухо, но слова потонули в мелодии. Лишь когда она замолкла, а план моей новоиспеченной жены начал претворяться в жизнь, я осознал, в какое предложение должны были сложиться донесшиеся до меня обрывки звуков.

Иветт выверенно поклонилась гостям и крепко сплела наши пальцы.

– Мы искренне благодарим вас за присутствие, – пропела она, будто музыка не кончалась, – и просим продолжать пир, пока вы не насытитесь. Однако ночь близится, а нам еще столь многое нужно успеть! Надеюсь, вы простите нам эту шалость.

Хихикая, леди Дюваль двинулась к выходу из трапезной, почти переходя на бег, и потянула меня за собой. Я поддался, словно тряпичная кукла. Чувство глупое, почти омерзительное. Пожалуй, еще ни разу за последний век я не выглядел таким безвольным. Так или иначе, этот день – как и все путешествие на Солианские острова, от начала до конца – был ярчайшей демонстрацией того, как легко кто-то может взять мою жизнь под контроль. Иветт, очевидно, нравилось быть главной, и раз уж праздник значил для нее так много, а я оказался так растерян… я решил, что подарю ей власть. На один день. Позволю делать то, что, как ей кажется, должны делать едва поженившиеся: танцевать, тайком касаться друг друга, сбегать, чтобы побыть наедине. Вытерплю любой контакт – я был способен на это, пусть обычно и не имел желания. Сыграю чувства, которые она хотела бы видеть в глазах человека, связанного с ней божественными узами. Один день. В качестве свадебного подарка и извинения за то, как буду вести себя после, хоть подобное и не было в моих привычках.

В наших общих покоях приятно пахло цветами и воском. Свечей было немного, достаточно лишь для того, чтобы разглядеть размытые и оттого лишенные недостатков очертания. Кровать призывно укрывало полотно бордового бархата. Едва я успел закрыть за собой дверь, Иветт спустила роскошное платье с плеч и вынула из волос заколку, позволив светлым локонам упасть на нежную, почти не тронутую солнцем кожу. Последняя мысль заставила улыбнуться. С точки зрения традиций ее можно было понять двояко.

Она стояла ко мне спиной, будто чего-то ждала, но я лишь вежливо любовался. Вот и ее подарок. Звездное небо медленно стекало с изящной фигуры, обнажая все больше и больше мест, что, впервые встретив Иветт, я и не помышлял увидеть, а затем беззвучно упало на пол. На коже остались лишь тонкие цепочки, несколькими линиями тянущиеся от ее шеи к талии – украшение, предназначенное лишь для моих глаз, – которые тихим перезвоном отзывались на каждый шаг, что она делала, приближаясь. Округлые формы и мягкие линии, которыми обладала Иветт, безусловно, привлекали мужчин. Наверное, умей я влюбляться… впрочем, я никогда этого не узнаю.

Ее руки коснулись моих пальцев, подцепили ткань перчаток и стянули их, сразу обнажив место, что я пожелал бы оставить напоследок. Я позволил себе коснуться ее талии и едва не вздрогнул, обжегшись огнем, что пылал внутри. Для нее это стало сигналом – уже через мгновение солнечный сюртук составлял компанию ночному небу, а пуговицы едва не отрывались от рубашки под напором требовательных пальцев. Не получив в ответ той же страсти, Иветт отстранилась и заглянула в мои глаза.

– Все в порядке?

Моя жена не должна была задавать этот вопрос – точнее, я не должен был ей этого позволить. Стянув чуть шуршащую ткань и избавившись от брюк, я прижал Иветт к себе со всем пылом, что мог изобразить; казалось, даже раскраснелся. Сдавленные выдохи слетали с ее губ вперемешку с взволнованным смехом. Чтобы скрыть отсутствие того же воодушевления, я ласкал ее шею, затем спустился к груди и ниже, но она вдруг заставила меня вернуться к ее лицу, и горячий шепот осел на щеке испариной.

– Я люблю тебя.

Ох, какая неприкрытая, безыскусная ложь, госпожа Дюваль. Я ожидал от вас большего.

Понадобилось время, чтобы понять, что годы берут свое, даже когда тело молодо и прекрасно. Я не ощущал ни капли влечения и желания, и потому пришлось прибегнуть к магии; думал, что смогу сделать без нее хотя бы это, но вновь ошибся.

Навык третьего года обучения в чародейской школе пригождался, как правило, в иных ситуациях, но я всегда умел находить нестандартные пути.

Кровь забегала по венам, ускоряясь, придавая сил, разогревая плоть изнутри. Желание проснулось так, словно прежде я подавлял его, прятал изо всех сил, бросив вдогонку несколько проклятий, – вспыхнуло, охватив тело с ног до головы. Украшающие тело цепи приятно холодили – короткие всплески реальности, после которых игра вновь нас поглощала. Пыл Иветт был искренним и оттого обескураживающим. На краткий миг я подумал, что могу представить, почему ее потеря так ранила Фабиана, почему он так отчаянно захотел наказать весь мир за то, что его лишили ее любви. И тут же ощутил укол, вспомнив его лицо во время церемонии: смесь ревности, беспокойства и наигранной радости. Как будто он знал, что по глупости отдал мне самое дорогое, что мог иметь, а я, как и полагалось подлецу из историй времен его детства, принял этот подарок. Но было в короле и что-то еще. Что-то, чего я не мог прочесть, чего не видел за сложной, мастерски сделанной маской.

Раскрасневшаяся Иветт нависла надо мной, щекоча лицо множеством локонов, и заглянула в глаза, будто осветив мой лик лунным светом.

– О чем задумался? – прошептала она мне в губы, а затем провела по ним кончиком языка и улыбнулась так, словно совершила величайшую в мире шалость.

– О тебе, Иветт, – сладкоголосо солгал я, заправляя прядь ей за ухо. – О том, как повезло мне оказаться в этом замке и встретить тебя.

– Ив. – Ее рука легла в мою и завела ее мне за голову, прижав к изголовью кровати. В голосе слышалась не просьба – почти приказ, угроза, – но лицо по-прежнему сияло. – Пожалуйста, зови меня Ив.

Она набросилась на меня с новой порцией поцелуев, а я, опустив веки, подумал лишь о том, как сложно будет не оговориться – зная свою неосторожность, следовало ожидать, что я непременно назову ее Вив. Или не обрадую наемницу, произнеся при виде нее имя жены.

Если я правильно помнил ночи, что прежде проводил со жрицами Лейфта и дамами, проявлявшими чудеса снисхождения, то нам с леди Дюваль удалось закрепить союз весьма неплохим образом. Впрочем, даже если это было не так, счастье все равно струилось из Иветт почти видимыми потоками. Она смотрела на меня неотрывно: когда я пытался отдышаться, когда встал, чтобы прибрать небрежно брошенную одежду – я не терпел беспорядка, – когда сделал глоток воды и вернулся в постель. Ее пальцы продолжали гулять по моему телу, и даже волосы и лицо она изучала так тщательно, словно видела впервые.

– Никогда не думала, что смогу касаться тебя вот так.

– Пожалуй, и я о таком не мечтал, – усмехнулся я. Вновь двусмысленные фразы.

Заостренный ноготок царапнул блестящую полоску кожи внизу живота.

– Откуда этот шрам?

– Пытались убить, – пожал плечами я.

– А этот?

Я чуть вздрогнул: стало щекотно.

– И этот.

– Скольким же людям ты умудрился насолить? – Иветт произнесла это так, словно не ждала ответа, и потому тут же задала новый вопрос. – А какая история связана с этим? Не похоже на след от стрелы или ножа.

– О, об этом мне есть что рассказать… Но если кратко, то тоже пытались убить.

Она рассмеялась, и я обрадовался, что за этим не последовало расспросов. Пожалуй, этот шрам был одним из моих любимых – после этого ранения оправиться было труднее всего. Шипастое нечто, покрытое редким ядом, тогда вонзилось в меня неожиданно, чтобы я наверняка понял: вещь, за которой пришел, стоила больше, чем я предполагал.

Порой я развлекался, собирая древности в забытых богами местах: брошенных храмах, пепелищах городов и деревень, не до конца разграбленных гробницах. Чем интереснее артефакт, тем выше вероятность, что на нем лежит проклятие, а потому лавки древностей тоже обращались ко мне за услугами. Порой я сам привозил им то, что не желал оставлять на память, а порой они на коленях молили меня отправиться в место, где сыскать смерть было гораздо проще, нежели что-то ценное. Так в песках Снеодана я отыскал тот кинжал: ручка из редкого сплава, казавшегося серебряным, но на солнце переливающегося розовым, и лезвие с древними письменами, ключ к которым можно было отыскать только в еще более древних фолиантах. За его нахождение предложили немыслимую сумму, и я взялся лишь потому, что почувствовал азарт. И опасность. Но когда смерть холодными когтями впилась в бок, перестал считать ее такой уж привлекательной.

Кинжал, впрочем, оказался бесполезным – красивая игрушка, абсолютно непригодная для настоящего боя. Но если за ним охотились столь рьяно, то его истинную ценность скрыли от меня намеренно, и это заставляло побороться.

Вернувшись на материк, я едва не наложил на торговца какое-нибудь мерзкое заклятие, чтобы тот пожалел о содеянном, но покупатель уже ждал меня в дальнем зале, готовый погасить негодование новой порцией вознаграждения. Я даже не увидел его лица. И того, кто вонзил в меня ту ядовитую штуковину, тоже – свернул шею не глядя. Но кинжал помнил и по сей день в мельчайших деталях – вещь, созданная лишь ради восторженных взглядов, пустышка.

Увлекшись воспоминаниями, я не заметил, как голова Иветт отяжелела и опустилась на подушку. Она растерянно погладила меня по животу, потянулась за одеялом и легла на другой бок, прижавшись ко мне спиной.

– Я буду счастлива носить твое дитя. – Шепот слетел с едва открывающихся губ и почти сразу утонул в тишине комнаты. – Надеюсь, оно будет таким же сильным, как и его отец.

Пожалуй, ей не следовало знать, что что-то – может, и тот самый яд, – давно защитило мир от появления в нем того, кто был бы хоть сколько-то похож на меня.

* * *

Глава 17

Ателла… Кто бы мог подумать, что сочетание нескольких букв способно вызвать столько противоречивых чувств.

Башня, в которой жили одни из самых могущественных чародеев и их ученики, была подобна Древу Жизни, хоть камень и проглядывал сквозь просветы меж досками, – школу называли так лишь из-за дани уважения тому, что стояло на этом месте прежде. Сейчас она, однако, была просто огромным зданием, углы которого сгладили, чтобы издалека оно отдаленно походило на башню.

Я нарочно появился не в родном подземелье, а на площади у главного входа: не хотел стать свидетелем еще одной сцены, от которой едва не потерял зрение. А еще собирался взглянуть на тех, кто занимался на лужайке у школы.

Девять малышей выполняли упражнения, призванные помочь ощутить полный контроль над телом, но выходило у них скверно. Один кудрявый светловолосый мальчишка от бессилия даже выругался, за что получил подзатыльник от другого ученика, и между ними завязалась драка. Холден не стал их разнимать.

Я пересчитал детей и, мыслями вернувшись к одному из разговоров с Лорелеей, еще раз все перепроверил.

– Разве их не должно быть двенадцать?

Холден не повернулся на звук моего голоса. Он давно заметил, что я наблюдаю, но не соизволил порадовать меня вниманием.

– Трое умерли вскоре после прибытия.

– О Семеро, да от них же после Посвящения ничего не останется! – Признаться, я сказал это чересчур громко: хотел, чтобы дети услышали. Чтобы испугались и со всех ног пустились прочь, туда, откуда не видно вершины чародейской башни. Но они не сдвинулись с места. – Когда оно? В конце поры Ороса?

– В месяц Лейфта, – пробурчал он и все же повернулся, кивнув так, словно ветром желал сбить меня с ног. В отличие от меня он всегда помнил, как следует держаться перед учениками, и много раз это избавляло меня от необходимости вступать в перепалку. – Тебе-то какое дело? Госпожа директор ждет тебя неделями, а ты, заявившись, смеешь прогуливаться по двору в свое удовольствие?

– Мы равны уже столько лет, а ты все еще зовешь ее «госпожа директор». – Я не сдержал издевательской ухмылки. – Верный песик.

– Не испытывай меня перед учениками. Будь так любезен, поднимись и объяснись.

Я, изображая высшую степень покорности, откланялся, и Холден скривился. Стоило сделать лишь пару шагов, как дети принялись наперебой спрашивать у учителя про Верховного, которого они прежде не видели, – я впервые за долгое время надел накидку с изображением символа Гептагона, семиугольником. Но Холден лишь отмахнулся и резко приказал им продолжать занятие.

Старшие ученики, чаще других наблюдавшие за моими вылазками из подземелья и оттого помнившие мое лицо, буднично приветствовали вновь прибывшего Верховного. Некоторые даже говорили, что рады моему возвращению, но я ничего им не отвечал. Впрочем, меня радовало, что эти дети смелее, чем когда-то были мы – в их возрасте никто из нас не посмел бы бросить члену Гептагона что-то столь неформальное. Оттого спустя годы мои сокурсники и стали такими, как Холден: послушными, безвольными и бездарными. Если вообще до сих пор были живы.

Я вошел в кабинет Кьяры без стука. Вопреки надеждам, взору все же открылась сцена с участием Зарии и Тристрама, но с неожиданными обстоятельствами.

Впервые я видел на лице грозной властительницы разумов такое выражение, даже засомневался, каким словом его охарактеризовать. Стыд? Смущение? Непонимание? Тристрам сидел в соседнем кресле, будучи куда более расслабленным, но позу все же выбрал закрытую: скрестил ноги, руки устроил на груди. Его волосы еще немного отрасли. Таким он мне нравился больше.

– А если бы ученики… Не верю своим глазам, – протянула Кьяра, прищурившись, будто действительно пыталась лучше рассмотреть стоящего в дверях человека. – А я уж думала, придется прибегнуть к какой-нибудь подлой хитрости, чтобы заманить тебя сюда. Вы свободны. Зайдете ко мне позже.

Я сделал несколько быстрых шагов и силой усадил Верховных на места.

– Пусть останутся. Предпочту выслушивать ваши претензии группами, а не по отдельности. У меня нет столько свободного времени.

Вновь взглянув на Тристрама и Зарию вместе, я невольно подумал, что в прошлой жизни не застал ни единого скандала, связанного с неподобающими отношениями, да и не замечал, чтоб они хотя бы обменивались взглядами. Все ли в этом мире было таким же, как в прошлом? Быть может, раз я сумел уговорить судьбу пойти иной тропой, то и другие живущие в нем способны на то же? Мой отъезд мог как-то повлиять на Гептагон, из-за чего поведение его членов изменилось и привело к иному развитию событий.

Кьяра заняла место за столом. Третьего кресла в кабинете не было, и мне пришлось опуститься на подлокотник Тристрама.

– Как-то непривычно видеть тебя таким… – начал он, но не смог подобрать слово.

– Собранным?

– Одетым.

Я тут же принялся расстегивать пуговицы, но пальцы Тристрама останавливающим жестом накрыли мои, и в голове пронеслись сцены недавней ночи. Никаких чувств, кроме легкого сожаления. Прошло два дня, но с тех пор я не обмолвился с женой и словом. Моя секундная слабость дала ей надежду, возвысив, чтобы в конце концов ее сердце наверняка разбилось вдребезги. Если она, конечно, действительно была влюблена – а в этом я сильно сомневался.

– Ты снова разочаровываешь меня, Эгельдор.

Я взглянул на председательницу Гептагона и развел руками, поджав губы.

– Разве когда-то было иначе?

– Твое поведение бросает тень на репутацию школы. – Ее слова вихрем пронеслись по комнате, захлопывая дверь. Зария вздрогнула, будто то был кнут, коснувшийся ее спины. Может, этим Кьяра попыталась задеть и ее. – Я терплю, постоянно терплю, но и моему терпению приходит конец. Только показалось, что ты притих, и вновь в школу приходят эти отвратительные письма…

– Все в этом здании владеют магией. Разумеется, найдутся те, кто будут просить нас об услуге.

– Но все послания предназначены только одному человеку, – напомнила Кьяра. – Если бы не ты, Ателла…

– Что? Была бы местом, полным света и радости? – Ее ладони сжались в кулаки, натянув бледную сморщенную кожу, отчего та показалась еще белее. – Не делай вид, что метишь в святые или боги, госпожа детоубийца.

Кьяра задышала чаще, но с места не сдвинулась и вместо этого попыталась уничтожить меня самой устрашающей манерой речи из своего арсенала – леденящим спокойствием.

– Я делаю это не потому, что мне нравится.

– Но и не потому, что иначе школа предстанет в негативном свете, не правда ли? Дело не в престиже. Богатеи не отправляют сюда детей, а родители, которые на это решаются, делают это, потому что нуждаются в монете. – Я огляделся, пытаясь отыскать в комнате хоть что-то, для чего пресловутая репутация могла бы иметь значение. – О милосердный Лейфт, да большинство из них гибнет в течение первого года! О какой репутации и светлом образе мы говорим?

– Сила не дается тем, кто к ней не готов, и они это знают.

– Когда Тристрама вытащили из борделя, куда его продали… во сколько, лет в семь?.. никто не надеялся, что он выживет. Им не было до этого дела. Да, теперь мы могущественны и умны, говорим грамотно, пишем красиво, но разве мы, по сути, не кучка беспризорников, собравшихся вместе, чтобы однажды отомстить обидчикам? Не потому ли вы учите нас убивать, но не дарить жизнь?

Она не замечала, но, когда я пародировал ее, изображая хладнокровность и задавая множество вопросов один за другим, это злило ее сильнее, чем мои настоящие привычки. Я много раз убеждался, что люди не желали повстречать того, кто слишком на них похож – к таким они испытывали меньше всего симпатии.

– Если ты пришел, чтобы сказать это, то зря потерял драгоценное время. – Кьяра потерла переносицу и, не дождавшись моего ответа, продолжила: – А если соизволишь не тратить и наше, то расскажи, будь добр, сколько погребов ты осушил, прежде чем решил отобрать у короля невесту?

Я преувеличенно задумался. Тристрам не сдержал улыбки – его всегда забавляло мое дурачество, сколь неуместным бы оно ни было.

– Кстати, ни одного, – подытожил я. – Невероятное упущение. Благодарю, что напомнили мне об этом промахе.

– Эгельдор! – Кьяра вскочила, ладонью ударив по столу так, что горящая свеча едва не упала на бумаги. Пристыженная и оттого молчавшая Зария проследила за тем, чтобы ничего не загорелось. – Ты хоть понимаешь, что наделал? Если король еще держит тебя после такого, то вскоре это непременно изменится и он вышвырнет тебя из замка с позором, который заденет и других членов Гептагона. Я знаю, что тебе нет дела до собственной доброй славы, но пожалей остальных. Хочешь продолжать в том же духе – сложи полномочия, чтобы в самых мерзких углах, заселенных людьми, прекратили упоминать Верховных.

Я громко рассмеялся, посчитав, что она шутит: что бы я ни делал прежде, мне не грозили лишением звания. Его невозможно отобрать, только лишиться добровольно или вместе с жизнью. Тристрам едва заметно толкнул меня плечом в бок.

– Еще чего. – Я отмахнулся от этой мысли, как от назойливой мухи, все еще не веря в серьезность Кьяры. – К тому же ни один устав не запрещает Верховным жениться. Как и выходить замуж. Или рожать детей, верно, Кьяра? Откуда тебе знать, быть может, я оказался без памяти влюблен, а король по доброте душевной – или в надежде на дальнейшее сотрудничество – уступил мне выгодную партию? А затем у меня появится прекрасное дитя, которое впитает мои принципы и взгляды на жизнь, как Лорелея – твои, и мир чудесным образом преобразится.

– Ты был, остаешься и будешь влюблен только в одного человека – себя, – пробормотала Зария. – Ни до кого прочего дела тебе нет.

– За твою жизнь, между прочим, я тоже борюсь. Хотя, будь моя воля, вычеркнул бы из списка.

Тристрам обессиленно спрятал лицо в ладонях, и Зария выглянула из-за него, но я не стал встречаться с ее наверняка вопросительным взглядом. Вместо этого обратился к главе Гептагона:

– Ты напрасно переживаешь, Кьяра. Я контролирую виверну, внимательно слежу за здоровьем и поведением короля и развлекаю его бывшую невесту, ставшую мне женой. Как только случится что-то, с чем я справиться буду не в силах, сообщу.

– Все, что связано с другими людьми, тебе не по силам. Ты не понимаешь чужих чувств, не разделяешь боли и страхов, не видишь добра. – Кьяра чуть не плевалась, обрисовывая образ младшего из Верховных, что сложился в ее голове. Что ж, может, я ожидал худшего; во всяком случае, ничто из этого не показалось мне обидным. – Зря мы тебя отправили.

– Вообще-то я вызвался сам, – напомнил я.

Она задержала на мне взгляд, на мгновение остекленевший, и перевела его на бумаги, что недавно чуть не сожгла.

– Да, конечно.

Я ждал минуту, две, три, но глава Гептагона принялась перебирать листки и всматриваться в них так, будто видела их впервые, а разговора, что мы вели, никогда не случалось. И ради этого они мучили меня полдня, лишь бы я отозвался и объяснился, хотя ни в чем не был повинен? Во времена моей учебы Кьяра поступала так же: подавала простой проступок ученика под видом смертельного греха и карала его, чтобы преподать урок другим. Вот только это не было похоже на кару. Так, на пару щекотных уколов палкой вместо смертельных ударов мечом.

– Ну хоть ты, проказник, скучал? – Я закинул руку на плечо Тристрама и чуть потряс его, выманивая из кокона. – Давай, приступай. В этой комнате только тебе осталось высказаться.

– Да как-то запал пропал, – выдохнул он. – Делай что хочешь, я тебе не указ.

– Хм, звучит обреченно.

– Все мы обречены, – прошептала Кьяра, что-то увлеченно записывая.

Я хмыкнул и, потрепав Тристрама по волосам, двинулся к выходу из комнаты. Глаз зацепился за стоявшую на тумбе статуэтку богини смерти: наполовину обглоданное до костей лицо, лохмотья, крупные рубины на месте глаз и мелкие на шее – капли крови, вытекающие из пореза. Ее давно так не изображали, редкая вещица. Поддавшись импульсу сделать то, чего все от меня так ждут, я незаметно прихватил богиню с собой, засунув миниатюрную копию под сюртук.

Обречены, да. Так было раньше. Но я, пусть и видел вокруг лишь тьму, пусть отмечал лишь плохое, знал, что оно было таковым, а значит, однажды видел и свет, и хорошее, и мог отличить одно от другого. И потому же становился другом короля Солианских островов – чтобы не дать ночному небу, полному умерших звезд, поглотить солнце, чьи лучи не раз ласково касались моего лица.

Вместо людей я предпочитал видеть тени – они бестелесны, а значит, при свете дня всегда оставались на виду и после захода солнца не могли меня достать. Так я знал, что всегда начеку. Так спокойнее спалось по ночам. Так я мог никому не доверять.

Коридоры Ателлы были пусты. За окном смеркалось, значит, всех учеников уже разогнали по комнатам: в пору Ороса занятия делали особенно интенсивными, но и заканчивали их до темноты, чтобы дети успевали набираться сил для следующего дня. Когда я привыкал к этим стенам, они ни о чем не напоминали – были просто частью строения, в котором выращивали новых чародеев, – но стоило ненадолго покинуть их, как при встрече они сразу пробуждали воспоминания. Вон за той дверью, третьей справа, раньше был кабинет Тристрама, ставший мне чуть роднее остальных. За четвертой слева когда-то была кладовка, в которой меня десятки раз запирали и в которой я столько же раз прибирался, так как в попытках освободиться разносил все в пух и прах. За шестой слева – лаборатория для занятий зельеварением, что я пытался преподавать. А за поворотом…

– Куда пошел?

Холден прижал меня к стене, локтем надавив на горло. Я так задумался, что не услышал шагов. Рука его скользнула под мой сюртук и быстро нащупала то, что искала. Значит, все же заметили.

– Что, детство решил вспомнить? – рыкнул Холден, усиливая нажим. – Проучить тебя, или извинишься перед главой сам?

– Помнится, в тот раз ты сбежал, поджав хвост, – прохрипел я.

Губы его дернулись в оскале, и изо рта неприятно пахнуло. Я сморщился. Его колючая борода касалась моей кожи, и я невольно подумал, как сильно Холден изменился со времен, когда наши стычки были ежедневной рутиной, лишь глаза остались прежними.

С губ вместо ругательств, которые я пытался вымолвить, слетели только невнятные стоны, и Холден ослабил хватку, но когда я подался вперед, коротким движением вжал мою голову в стену. По затылку медленно стекла теплая струйка.

– Веди себя как следует Верховному. А шутки придержи, – выдавил он сквозь зубы. Лицо его так напряглось, что почти дрожало. – Может, они веселят дешевых шлюх вроде твоей жены, но здесь им не место.

Он быстрым шагом направился в сторону кабинета директора. Я широко улыбнулся, проведя языком по губам, и коснулся затылка – кровь. Смотря вслед, казалось, испугавшемуся собственной смелости Холдену, я не чувствовал злости и не хотел ударить в ответ. Не в этот раз.

– Выродок.

Прошел еще несколько поворотов, думая о бесконечном множестве вещей, а затем создал портал и шагнул в него – вот только не сразу понял, куда попал. Взору открылся узкий книжный шкаф: пыльные полки и корешки, казавшиеся одинаковыми, и лишь одно чистое место, с которого книгу взял кто-то, внезапно заинтересовавшийся литературой. Названия на обложках ни о чем не говорили. Что-то скучное, вероятно, связанное с государственными делами и семейной историей, но невероятно важное, иначе не стояло бы в личных покоях человека высокого рода.

– М-м-м…

Из-за спины раздалось невнятное мычание, и я, уже осознав, где очутился, медленно повернулся к хозяину комнаты. Фабиан спал прямо на столе, закопавшись в гору бумаг, и ерзал на стуле, пытаясь устроиться удобнее. На тыльной стороне его ладони красовались темные прожилки, но то была не магия – засыпая, он опрокинул чернильницу, и та запачкала половину листов и рукав его рубахи.

Я сделал тихий шаг вправо; король не проснулся. Еще один, чуть более уверенный – тишина. Расслабленно выдохнув, я развернул корпус к двери, но не сдвинулся с места: закрыл глаза, потер усталые веки, размашистым движением зачесал волосы назад. Зачем выходить через дверь, у которой кто-то дежурит, и отвечать на вопрос, как попал в королевские покои, если можно было уйти, как пришел? Совсем расклеился.

Чуть поднял руку, размял пальцы, почувствовал, как по венам течет нечто искрящееся, зовущее, манящее. Сила. Я был к ней готов, иначе не выжил бы, не перенес всего, что выпало на мою долю. Не причинил бы столько вреда другим – заслужившим того и невинным, попавшим под раздачу. Сгинул бы еще до Посвящения, если бы кто-то из вербовщиков не нашел меня в болоте, из которого я вылавливал дохлую рыбу. Магией я полнился, ей и посвящал всего себя: славил ее, подкармливал, удобрял и делал сильнее. Лишь она повсюду ходила за мной, и лишь от нее не хотелось бежать.

Я четко представил кровать, на которой в этом замке проводил много времени, и приготовился создать портал, но, открыв глаза, замер. Внушительная фигура короля двигалась в мою сторону, хотя глаза его были закрыты, а после обрушилась на мои плечи, повиснув тяжеленным грузом. Он был выше, шире, крепче, но, впрочем, уже не казался таким чудовищным великаном, каким виделся при первой встрече, – просто мужчина, закаленный в бою и рожденный в семье, не знавшей голода и изящных искусств.

Чернильный рукав мазнул по сюртуку, и я поблагодарил себя, что облачился в черный.

– М-м-м… Ты… здесь… – Фабиан обмяк, и мне пришлось обхватить его за талию, чтобы удержать. Голова короля перекатилась со своего плеча на мое. – Забудь… о нем.

– О ком?

Я предпринимал попытки довести его до кровати, но давалось тяжело, а потому двигались мы мучительно медленно. Морально я был истощен и не рисковал прибегать к магии – желал оставить ее на портал. Под рукой не было ничего, чтобы привести себя в чувство, а перемещения, хоть и казались простым ритуалом, отнимали немало сил. Выносливость Птички мне и не снилась.

– Он ничто, пока ты… со мной.

– Разумеется, вы сумеете защитить меня от любых невзгод, ваше величество, – с издевкой улыбнулся я. – Еще бы до кровати дойти сумели…

Преждевременно обрадовавшись близости перины, я подхватил Фабиана и толкнул его, чтобы тот упал в постель, но вышло не слишком аккуратно – затылком он так ударился об изголовье, что дерево затрещало, будто готовилось сию секунду разлететься в щепки. Получить хоть и незначительные, но идентичные травмы в один и тот же день, конечно, забавно – наши судьбы переплетались все крепче.

Король даже не почувствовал удара – переживал раны и серьезнее. Он привычным движением устроил голову на подушке, что-то промычал, а затем протянул руку вперед, хватаясь за пустоту в сантиметре от моей груди.

– Останься… Я скучал.

Он все же жалел. Понял, что натворил, когда расторг столь важную помолвку и отдал другому женщину, что должна была стать для него всем. Я видел это в его глазах еще в храме: тоска по тому, что еще не случилось и уже никогда не случится. Оттого теперь, находясь на границе яви и сна, король мечтал увидеть лицо Иветт, мечтал прижать ее к себе, запутать в шелках его постели и усыпать ее кожу горячими поцелуями. Таким я видел причину его зова. Но он должен был благодарить меня за то, что я не позволил этому случиться, пусть еще не знал об этом – и вряд ли когда-то узнает.

– Это ради твоего же блага.

Я запустил руку во внутренний карман сюртука и принялся теребить колпачок бутылька, наблюдая, как Фабиан проваливался в сон – веки переставали беспокойно дрожать, дыхание выравнивалось. Отошел на два шага, создал портал, проверил, чтобы на этот раз он привел меня туда, куда следовало, но отвлекся на движение, пойманное краем глаза. Фабиан перевернулся на другой бок, тяжело вздохнув, умиротворенный, будто дитя. Было сложно представить этого человека на месте того, кого я видел в последний день своей прошлой жизни, но боль способна разрушать души так, что от них ничего не остается.

Еще немного. Он доверится мне окончательно, и я все ему расскажу.

* * *

Офлен, 694 год от Седьмого Вознесения

В тот раз Маркус впервые пообещал, что позволит мне выполнить задание самостоятельно, и я был невероятно воодушевлен. Прежде я лишь повсюду ходил за ним и наблюдал. Признаться, это жутко раздражало – я надеялся на иное, когда отправлялся в путь за Великим и Ужасным, на нечто впечатляющее и способное раскрыть мои силы. Но он, казалось, готовил меня к чему-то большему: заставлял смотреть, запоминать и записывать. А я, став одним из немногих его спутников, желал продержаться дольше прочих, чтобы не упасть в грязь перед обитателями Ателлы, не показать слабость, не разочаровать мастера.

О нем говорили повсюду, от Снеодана до Солианских островов, и речи эти сверкали страхом, переливались восхищением, горели интересом. О такой славе мечтал, пожалуй, любой чародей, но не каждый сумел бы ее вынести. Да и его уровня владения магией достигали лишь единицы; пожалуй, я бы сравнил с ним лишь Кьяру, старейшую из известных чародеек, пусть никогда и не видел, чтобы она пользовалась силой в полной мере.

Мы прибыли в Офлен с рассветом, заселились в дешевую гостиницу, отдохнули и отобедали. Я не заговаривал с мастером первым: знал, что он начнет разговор лишь тогда, когда посчитает нужным.

– Видел поместье неподалеку отсюда? Проезжали, когда добирались. – Маркус запил еду большим глотком вина. Я дважды кивнул. – Отправишься туда, как только солнце скроется. Там живет заказчик.

– А в чем заключается… задание?

– Расскажут на месте. Учись разбираться в ситуации сам. Я не буду вечно ходить за тобой по пятам.

Я еще несколько раз кивнул и принялся осматривать трактир, чтобы спрятать взгляд. Смелости и желания показать себя у меня было в достатке, но это не значило, что я не нервничал перед первым делом. Ответственность перед мастером придавливала к земле: великий чародей потратил на меня время и силы, а потому я не имел права на ошибку. Либо оправдать ожидания, либо лишиться всякого уважения, в том числе к самому себе.

– Сделай все, о чем тебя попросит тот человек, – нравоучительно отчеканил Маркус, указывая на меня вилкой. – А если будет буйствовать или откажется платить, успокой.

– Понял.

– И не возвращайся, пока не закончишь.

Я бы не посмел.

Перенестись в поместье я не смог, а дорогу, проходящую мимо него, не запомнил. Пришлось нанять повозку и утомительно сотрясаться в пути по ухабам и кочкам. Издалека утонувшие в плюще стены выглядели гораздо лучше – по мере приближения взору открывались пятна плесени, погибшие ростки, грязь, а в нос бил вихрь вони из-за того, что мусорную яму расположили слишком близко к дому. Видно, хозяин прежде был богат, но состояние имеет свойство заканчиваться, если его не приумножать.

У входа меня встретила пожилая служанка с до безобразия добродушным лицом. Такие люди обычно настораживали, но в ней я не почувствовал и капли фальши. Форма поношенная, следы от старых пятен, грубые руки в трещинах и ссадинах. Она низко поклонилась, как только я подошел к двери.

– Прошу, господин, хозяин ждет вас наверху.

Я молча проследовал за женщиной, по пути разглядывая следы былой роскоши. Портретов на стенах почти не было – семьей этот человек, похоже, не обзавелся, – и их место занимали пейзажи земель, совсем не похожих на здешние. Все выглядело дорогим и не таким уж старым, но при взгляде на интерьер казалось, что от него пахнет смертью – от местного климата все быстро приходило в негодность. Упадничество царило и в атмосфере места: помимо той самой служанки я не увидел ни души, пока не дошел до комнаты, служившей хозяину дома кабинетом. Женщина постучала в дверь, тут же отворила ее и ушла, опустив голову.

– Входите.

Я расправил плечи, тихо вдохнул, вспомнил наставление мастера. Вошел.

Заказчик оказался немолод, но свеж: ни следа болезни тела или ума. Его улыбка едва не ослепила меня, заставив удивиться. Обычно нас не вызывали по радостным поводам.

– Это… вы… – прошептал он изумленно; расстроенным не показался.

– Маркус поручил ваше дело мне. Надеюсь, это не проблема.

Он просил называть его по имени, когда кто-то может услышать. Пусть все и знали, что он взял ученика, не следовало давать им повод думать, будто меня можно не воспринимать всерьез.

– Нет, все прекрасно. – Он почти не дышал, и в глазах плескался восторг, едва он поднимал на меня взгляд. – Присаживайтесь. Эгельдор, верно?

– А вы…

– Альдвей. Уикхем Альдвей.

– Так в чем же дело, господин Альдвей? – поинтересовался я, складывая руки на колени. – С чем вам надобно помочь?

– В общем-то… ни с чем. – Он пожал плечами, улыбаясь. – Я уже получил что хотел.

Я нахмурился, посчитав, что он издевается. Я не нанимался быть для Маркуса шутом, чтобы развлекать богатеев, пожелавших посмотреть на чародея вблизи. Кем он вообще меня считал?

– Как поживает Биделия? В добром здравии?

Я едва не подавился вдохом.

– Что?

– Биделия. Ваша матушка. Разве ее зовут не так? Я ошибся?

– Так, – медленно подтвердил я. Посмотрел на него еще раз, чуть внимательнее. Они могли быть примерно одного возраста. – С чего бы вам справляться о ее здоровье?

– Мы давно не общались. Признаться, уже очень-очень много лет… Сколько вам? – Он подался вперед, будто ему так не терпелось узнать ответ, что он надеялся перехватить его на мгновение раньше. – Двадцать пять?

– Двадцать три, – исправил я.

– Ох… Даже и не знаю, как просить прощения.

Я напрягся, не до конца веря в то, что, как думал, вскоре услышу. Сердце забилось, пытаясь вырваться из груди, стучалось о ребра нетерпеливо, требовательно, зло. Лик заказчика стал обретать смутно знакомые черты, будто я начал узнавать его, вытаскивая неуловимые образы из памяти.

– Я так давно мечтал увидеться с тобой, – вздохнул Альдвей. Руки его гуляли по телу, как будто он пытался что-то найти. – Какое счастье, что твоей матушке понравилось имя моего деда! Редкое, красивое имя. Тебе оно нравится?

– Выделяется.

– Это точно! – Он нервно расхохотался. Пытался подобрать слова, выбрать тему, чтобы продолжить разговор, но моя немногословность чуть умерила его энтузиазм. – Маркус действительно стоит своих денег. Нашел так быстро, еще и сделал так, что ты пришел сам. Думал, придется гоняться за тобой, уговаривать…

– Зря вы это сделали.

Я закинул ногу на ногу, позволяя телу еще больше сжаться, превратиться в подобие натянутой струны.

– И сколько же я стою?

– Отдал все, что было, – почти прошептал Альдвей. – Потому что ты все, что у меня осталось.

– Мы с вами никак не связаны.

– Но если бы не я…

– То у меня не было бы этого уродливого лица? – Я пальцем указал сначала на себя, потом на него. – Матушка была красива, так что оно точно досталось от вас.

– Расскажи мне про нее, – попросил он, закрывая глаза на мой гнев. – Расскажи про Биделию. Где она?

– Под землей.

Альдвей мгновенно посерел, неловко зачесал редеющие волосы и прокашлялся.

– Мне… очень жаль.

– Пожалуй, вам стоило пожалеть ее чуть раньше. Например, когда выгоняли ее из дома, как только она забеременела. Это произошло здесь? – Я огляделся. Потускневший дом несколько не вязался с образом места, о котором рассказывала мать. Все ее истории я бережно хранил на самых аккуратных полочках памяти. – Это тот самый дом?

– Да, но раньше я не был его хозяином! – Пытаясь оправдаться, Альдвей замахал руками, будто невидимые клещи моей разъяренной магии уже добрались до его лица. – И я не выгонял ее сам! Мой отец был очень строг…

– И потому вы спали со служанкой? Что ж, ум я тоже унаследовал не от вас.

Ноздри хозяина поместья расширились – я наконец сумел его задеть. Не на такую встречу он рассчитывал, выплачивая Маркусу остатки состояния.

– Сынок, послушай, я не мог…

Я вытянул руку вперед, и слова застряли у Альдвея в горле.

– У меня нет отца.

– Я… любил… ее…

От неожиданного всплеска эмоций я рассмеялся, но прозвучал смех гулко, низко, будто раскаты грома. Контроль был безвозвратно утрачен. Я встал с кресла, хотя даже не помнил, как в него сел, приблизился к Альдвею на два шага и с упоением посмотрел в глаза, что стремительно наливались красным.

– Я вам верю, – вкрадчиво прошептал я. – Любили, полагаю, всем сердцем. Ведь только любимым позволяют жить в грязи и позоре, побираться в худших районах Офлена, страдать от самых отвратительных болезней. Она ждала вас семь лет. Рассказывала, каким красивым был этот дом, как вы были к ней добры. Вспоминала без злобы и обиды, как будто вы не сделали ничего предосудительного. И сгинула, попытавшись продать себя мужчине за ночлег, чтобы мы не замерзли насмерть.

Я ослабил хватку, давая Альдвею вздохнуть. Он беспрестанно двигал губами, пытался что-то сказать, и отчего-то я решил дать ему возможность оправдаться. Уикхем смотрел на меня без ужаса: казалось, его вовсе не напугал мой порыв, моя жестокость, не удивило то, что он услышал о матушке. Губы его искривились в безобразной улыбке, от которой меня тотчас затошнило.

– Что ж, время вспять не повернуть, – хрипя, произнес он.

– А есть желание?

– Нет, – ничуть не стыдясь, признался Альдвей, протягивая ко мне трясущиеся руки. Я отпрянул. – Но зато теперь мы вместе, сын… ок…

Я не смог дослушать.

Признаться, я всегда хотел встретить его. Тысячи раз придумывал, что скажу и сделаю, увидев это лицо. Сначала, в детстве, представлял, как кидаюсь ему на шею, полный счастья и радости, что обрел полноценную семью и у людей иссякнут причины меня задирать. Потом, думая о нем, плакал – от обиды и разочарования, что давший мне жизнь человек поступил с матушкой так подло. А потом злился – так страшно, что воображал самые жестокие пытки. Убив его, я, однако, не обрадовался отмщению, не ощутил легкости. Кровь его намертво впиталась в кожу, делая руки грязными, смердящими. Он позволял нам гнить, тогда как сам жил в роскошном доме, пусть его богатство и увядало с каждым днем. Посмел смотреть на меня с восторгом и любовью, как будто ребенок был его мечтой, даром, который у него бессовестно отобрали. Матушка, ну как же ты, прекрасное создание, могла лечь под него? Потому-то боги и разгневались на тебя и твое дитя. От ублюдка ты понесла чудовище.

Когда я вернулся и потратил целый час на то, чтобы отмыться, Маркус не спросил, как все прошло и почему одежду я выкинул и сжег, хотя мог отдать ее прачке. Лишь что-то шепнул незнакомцу, с которым по какой-то причине беседовал. Утром он ждал меня в трактире за неприлично полным столом – так плотно и дорого мы обычно не завтракали, но то, вероятно, было наградой за первое успешно выполненное задание.

Маркус приглашающе отодвинул стул, указал на многообразие блюд.

– Выходит, закончил.

Он похлопал меня по спине и взглядом скользнул по рукам, облаченным в купленные в ближайшей лавке перчатки. Улыбка его показалась мне странной, многозначительной, будто он знал, что я сделал, будто хотел, чтобы я так поступил, и был доволен мной. Я так и не решил, приятным ли счел то чувство, но внизу живота что-то предательски сжалось.

– Больше он к нам не обратится.

Глава 18

Возвращался в покои я лишь тогда, когда знал, что Иветт почти наверняка спит, – далеко за полночь. Ее укутанное в одеяло тело всегда лежало в одной позе, на левом боку, почти на самом краю кровати, и я неустанно этому радовался. Так мы могли устроиться в одной постели без ненужных соприкосновений. Впрочем, взглянуть на ее спящий лик иногда было даже приятно: выпущенные из прически передние пряди обрамляли безмятежное лицо, а приоткрытые губы пленительно блестели влагой, как будто призывая ночного гостя к ним прикоснуться.

Провалиться в сон удалось не сразу. Шипами в разум вонзались воспоминания о словах короля и ужасах, что несостоявшийся брак мог повлечь за собой. Я не жалел – сделал все, как следовало, все, что было в моих силах, – но отчего-то мысль, что лишил Фабиана возможности испытать столь большую и всепоглощающую любовь, не доставляла удовольствия. Знал же, к какой тьме привели бы светлые чувства, и все равно. Неужто прикипел? Я хотел стать ему другом, плечом, на которое он мог бы опереться, но мной двигало не искреннее желание – лишь холодный расчет, прежде работавший без сбоев. Видно, что-то изменилось, и это добавляло проблем. В моем положении любые чувства были лишними, любые могли сбить с пути и привести мир к очередной гибели, а я не мог этого допустить. Иначе ничем не отличался бы от прочих Верховных.

Неясные, туманные сны обернулись будоражащими эротическими образами. Лиц не разобрать, фигуры расплывчаты, но чувства оказались весьма однозначны: горячие волны прокатывались по телу, заставляя конечности покалывать, зудеть, вздрагивать, а слух украшал картину тяжелыми вздохами. В сознании мелькнул холодный взгляд, похожий на кусочек льда, прокатившийся по разгоряченной коже. Мягкие руки. Серебристый локон.

Я резко поднялся, широко распахнув глаза.

Иветт отпрянула, испугавшись, но нежная улыбка тут же вернулась.

– Проснулся, – ласково протянула она. – Наконец-то я застала тебя в постели.

Ее губы коснулись моих, оставив на них след горечи и тоски. Я почти не ответил на поцелуй – слегка расслабил челюсть, позволив нижней губе опуститься, а затем снова поднял ее и отстранился.

– Ив… – Я осекся, вспомнив о ее просьбе использовать короткую форму имени. – Сейчас не время.

– Самое время, – возразила она игриво, замерев в мгновении от моего лица. – Кажется, дитя так и не зародилось в моем чреве, а это значит, что нужно попробовать снова.

Ее руки градом рухнули на грудь, прижимая меня к кровати, и кожу зажгло. Уже распущенные волосы щекотали, легкие касания языка оставляли влажные, холодящие следы на животе, а по ногам пробегали мурашки, извещая обладателя тела о том, что его природа никогда не подчинится разуму – по крайней мере не до конца. Рука Иветт скользнула под тонкое одеяло, и…

Я схватил ее за плечи и вмиг оказался сверху, подминая ее под себя. Улыбка Иветт стала лишь шире, а глаза заблестели, запылали огнем.

– Не время, – отрезал я, пытаясь звучать не слишком грубо. Рано было разочаровывать ее окончательно. – Вернемся к этому позже, ладно?

– Тебя ждет что-то срочное?

Она пыталась не показывать обиду, но, уверен, стоило мне отвернуться, как ее подбородок предательски задрожал. Я неторопливо подбирал наряд, чтобы не покидать жену чересчур скоро, но все же делал вид, что спешу. Несколько дней молчания лишь чудом не обернулись выяснением отношений и гуляющими по замку слухами, пусть брак и не был заключен по любви, о чем все, безусловно, знали. В ответ на вопрос я лишь бросил на Иветт короткий взгляд, после чего отправился в соседнюю комнату, чтобы умыться и в очередной раз ужаснуться прическе.

– Или дело в том, что я ни на что не гожусь…

Она почти прошептала это, но я как раз замер, наслаждаясь каплями воды на коже, и, услышав это, похолодел. Боги, да что со мной не так? Прежде никто не мог заставить меня замолчать, а ложь, колкости и лесть сыпались, перебивая друг друга, перекрикивая. Отчего теперь ни слова вытянуть из себя не мог и не играл учтивого чародея, что прежде так ухаживал за леди Дюваль? Отчего не мог заставить себя ее коснуться и мрачнел от одной мысли, что придется спать с ней рядом?

Тряхнув головой, чтобы избавиться от остатков влаги, я быстрым шагом дошел до кровати и навис над Иветт. В уголке глаза блеснула слеза, но Иветт, как бы невзначай коснувшись виском простыни, стерла ее и лучезарно улыбнулась.

– Мне жаль, что тебе приходится скучать. Король щедро платит, чтобы я уделял время своим обязанностям, а я не отвлекаюсь, чтобы поскорее закончить и наконец увлечься своей прекрасной женой. – Двумя пальцами коснулся ее подбородка, пристально посмотрел в глаза. – Но придется немного подождать. Справишься?

Иветт закусила губу и несколько раз кивнула.

* * *

Если жена не желала выказывать недовольство моим поведением открыто, то виверна не была так любезна. Лишь завидев меня, она забилась в дальний угол жилища и отвернулась. Даже перспектива полета не обрадовала ее настолько, чтобы отказаться от обиды, а я не мог сделать вид, будто не заметил ее: она зрела прямо внутри меня, надрывалась, кровоточила, била по ушам.

Как бы Ниррити ни пыталась скрыться, помещение было слишком мало, чтобы ей удалось бежать.

– Прости. Знаю, долго не приходил к тебе, гордая. – Щекой прижавшись к жесткой броне, я легонько провел ладонью по чуть более мягкому животу, и виверна едва ощутимо вздрогнула. – По-настоящему я никогда не умел обращаться с дамами.

Внутри что-то ослабло, посыпалось. Ниррити подалась вперед, заставляя меня отпрянуть, но затем развернулась и лбом впечаталась в мой – не рассчитав силы, едва не выбила из меня остатки сознания. Я пораженно застонал и рассмеялся, обхватывая огромную морду ладонями.

– Повязаны, – произнес я вслух то, что она, казалось, пыталась мне сказать. – И никуда друг от друга не деться.

Бугристая кожа впивалась в лицо, доставляя боль, но я продолжал стоять. Непередаваемое чувство – словно две части меня наконец нашли друг друга и слились воедино, словно прежде я был одинок и пуст, а после обрел смысл существования. Наверное, так чувствовали себя те, кто нашел истинную любовь или настоящего друга.

Я не думал, разумеется, что судьбой моей стал гигантский зверь, и не воспринимал ее как нечто большее, нежели обладающий задатками сознания питомец. И все же рядом с ней мне становилось чуть спокойнее. С ней я знал, что находился на своем месте, любой мой выбор был правильным, к чему бы в итоге ни привел, и мир этот менялся от малейшего моего вмешательства, а она была тому доказательством.

Я сумел уговорить Ниррити на полет – тренироваться следовало как можно чаще, чтобы не допустить промах в момент, когда король попросит о демонстрации или мне самому понадобится помощь виверны. Затянул хитроумное седло и с трудом взобрался на ее спину. Конструкция не внушала доверия даже после того как я несколько раз опробовал ее в деле, но это был единственный способ удержаться на виверне высоко над землей. Вырвалась наружу Ниррити, как и всегда, нетерпеливо, рывком, с бешеной скоростью взмывая в воздух. Чем выше она поднималась, тем сложнее становилось дышать, и, зная об этом, я еще в подземелье создавал вокруг себя непроницаемый воздушный шар, иначе рисковал задохнуться уже спустя пару минут. Забавная была бы смерть, Кьяру бы повеселила.

Наблюдая за Тэлфордом, я часто ловил себя на том, что выглядываю дом несчастного стражника, пострадавшего после первого – и единственного – самостоятельного полета виверны. Тобиас почти отстроил его, сделав, казалось, больше и крепче, чем тот был прежде, и я поразился его скорости. Судя по слухам, ничью помощь он так и не принял.

Гуляющих по стенам гвардейцев после того случая официально проинструктировали, приказав не атаковать летающего ящера независимо от того, виднеется ли на его спине наездник. Мысль о том, что им нельзя воспротивиться, даже если Ниррити нападет на город, лишала спокойствия, и при взгляде на миролюбиво описываемые ею в вечернем небе дуги у них неизменно подрагивали колени.

Ночью я остался в лаборатории, и это оказалось еще одним верным решением. Иветт полагала, что я занят чем-то невероятно важным, у короля складывалось впечатление, что я выполняю свои прямые обязанности, а я наслаждался обществом всевозможных сушеных трав, блестящих колб и рассыпающихся свитков. Естественная среда обитания добавляла сил, а любимое дело увлекало, и я принял несложное решение – не выбираться из лаборатории, пока не пополню все необходимые запасы и не сотворю то, что в теории могло бы понадобиться. Иначе говоря, я прятался. Выбраться заставило только дрожащее чувство тревоги, расползающееся по груди, как зараза, едва попавшая в кровь. И тревога эта была не моей.

Холодный сладковатый хвойный запах нитью привел меня к жилищу виверны. Этот аромат я знал слишком хорошо, чтобы не спешить, но все же надел маску безразличия, а шаги выверил так, чтобы они не были излишне торопливыми. Не хотел, чтобы он посчитал, будто сумел меня взволновать. Дверь оказалась открыта. Вернее, не закрывалась – голова иссушенного, обескровленного стражника лежала в проходе, мешая это сделать.

– Это было обязательно? – с укором обронил я, переступая через жертву любви Маркуса к размашистым жестам. – Фабиан не обрадуется, что ты выкашиваешь ряды его подчиненных.

– Виверне нужна жертва, – скрипуче протянул он. Водя по воздуху рукой, чародей направлял потоки крови, чтобы те добрались прямиком до пасти животного. Ниррити с упоением поглощала щедрый подарок. – Иначе она меня не примет.

– Она не сделает этого, что бы ты ей ни преподнес.

– Эти твари не так хитры, как тебе кажется.

Я не стал отвечать. Едва ли он знал о внутреннем мире Ниррити больше меня. Та же, ощутив весь спектр эмоций, испытываемый мной в непосредственной близости к Великому и Ужасному, лишилась желания показывать расположение. Из-за плотно сжатых зубов донесся рык, сотрясший стены подземелья. В мыслях я почти сумел оформить ее недовольство в слова, и они оказались исключительно нелестными. Маркус улыбнулся, будто эта реакция была именно тем, чего он и добивался, – всегда так делал, чтобы не дать другим понять, пошло ли что-то не по плану.

– Чем тебе не угодил парнишка? – Я еще раз взглянул на беднягу и, убедившись, что лицо мне не знакомо, чуть выдохнул.

– Говоришь так, будто не лишал жизни ради сиюминутной выгоды.

– Лишал, – подтвердил я тускло. – Но перестал.

Маркус огляделся, ища место, чтобы присесть, и я щелкнул пальцами, зажигая факелы. Скамейка оказалась всего в четырех шагах, старик стал совсем невнимательным.

– Ты все тот же лицемер. – Привычный хрип вместо мелодичного голоса, используемого им на публике, эхом разнесся по помещению. – Теперь еще и в прямом смысле слова.

– И отчего же ты недоволен, мастер? – Я почти содрогнулся от отвращения, вновь одарив его этим титулом, и понадеялся, что он прочтет это в моей интонации. – Я зарабатываю на своем даре, как и всегда. Как ты меня учил.

– Прячешь истинные намерения за сладкими речами. Зачем тебе Солианские острова, Эгельдор? Прежде ты и пачкаться об эти земли не желал.

– А тебе?

Маркус вскинул брови, якобы не понимая, в чем я его заподозрил. В дрожащем свете факелов красная прядь переливалась и будто пульсировала, наливаясь кровью, а тяжелый взгляд пытался придавить меня к земле. Вот только в прошлый раз я поддался из-за неожиданности, теперь же был настроен решительнее. Причина, по которой я робел перед мастером, заключалась в том, что я забывал: он точно такой же, как я, лишь старше. И это не склоняло чашу весов в его сторону.

– Если ты считаешь, что я не обнаружил твоего присутствия в умах фадрейнских бунтовщиков, то глубоко ошибаешься.

Я подошел ближе и наклонился, чтобы глаза наши оказались на одном уровне. Виверна, почуяв кипящее во мне недовольство, утробно зарычала, но лицо Маркуса не дрогнуло. Он безразлично пожал плечами.

– Всего лишь работа.

– Если еще беспокоишься о «сыне», – я скривился, – будь добр, уезжай. И не мешай мне делать мою работу.

– Беспокоюсь. Потому и хочу сказать, что это дело тебе не по плечу. Оставь короля. – В его голосе не слышалось привычного приказа, скорее… просьба? По спине пробежал холодок. Такого прежде не случалось. – Если хочешь и не боишься, забери ту, что зовешь женой, и оставь его.

– Хочешь занять мое место? – усмехнулся я.

– В нем есть что-то… ты слышал, что он может быть потомком рода Краарис?

– Да, – уверенно отчеканил я. Догадки, что именно она повелевала магией в крови Фабиана, были у меня с первого дня. Смерть окружала короля с самого детства и по сей день, но всегда обходила его стороной. – Желаешь приложить руку к божественному?

– Его нужно убить, Эгельдор.

Он часто говорил о подобном. Для Маркуса жизнь человека значила не больше жизни бродячей собаки – он не жалел ни бедных, ни благородных, ни себе подобных, и оттого предложение его не было чем-то необычным. Только ни привычный азарт, ни насмешка над чужой судьбой в этот раз не плясали в глазах. Он был серьезен.

– Ты привязался к нему, – будто осознав что-то, вздохнул Маркус. – Ты снова привязался! Сколько раз я говорил тебе, что игрушки имеют свойство ломаться и тогда от них надобно избавляться?

– Убирайся. – Я махнул рукой и отвернулся, сделав вид, что решил успокоить виверну. Ниррити ерзала, не находя себе места, и я знал, что был полностью в этом виноват. – Сам решу, что делать, кого убивать и с кем играть. К тому же, находясь на службе у солианского короля, я обязан доложить, что в стенах замка живет его ярый недоброжелатель, и гостеприимство Фабиана на этом, уж поверь, подойдет к концу.

– Потомки богов никогда не приносили в мир добро…

– Как и ты, – отрезал я.

Маркус покачал головой, смиренно принимая удар. Уверен, он прекрасно понимал, что отрицание этого факта сделало бы его речь донельзя абсурдной. Скорее, он переживал, что на свете появится кто-то, кто сумеет его одолеть, и потому желал выкорчевать сорняк, грозящий испортить вид цветущего сада его господства.

– Чего ты боишься? – вдруг спросил он. Я обернулся, нахмурившись. – Деньги, что он платит, тебе не нужны. Твою славу он испортить не сумеет. Брось его, как прежде бросал других, найди способ избавиться, если хочешь жить. Пока он безобиден, это будет несложно.

– Тронешь его – сгинешь сам, – прорычал я, бросаясь вперед и чувствуя, как в горле заклокотало что-то обжигающее. – Я закончу то, что начал, и, так уж и быть, можешь попытаться, если у меня ничего не выйдет. Но до тех пор позволь мне поработать в одиночку, мастер. Не вечно же ты будешь ходить за мной по пятам?

Будь моя воля, он бы и вовсе забыл, как выглядят мои следы.

Ниррити, не выдержав напряжения, выпустила в нашу сторону шквал огня. Спину зажгло, и все же Маркус успел выставить щит, чтобы языки пламени врезались в невидимую преграду в сантиметрах от меня. Почему-то мне показалось, что ее огонь и без того не сумел бы мне навредить. Оттого, что он будто рождался внутри меня, был моей сутью, он не мог обуглить мою кожу, лишь раззадорил бы, вдохнул сил.

– Не заиграйся, – холодно заключил Маркус. – Иначе придется вспомнить, почему ты всегда один.

Он исчез, растворившись в синеватой дымке – предшественнице порталов, отнимавшей заметно больше сил, но, несомненно, производящей куда более яркий эффект, – а вместе с ним пропал и щит. Пламя облизнуло мою спину, заставив сюртук мгновенно истлеть, а кожу вздуться, затвердеть и лопнуть. Я разразился полным боли стоном и рухнул наземь. Предположение оказалось неверным. Заскулив и попытавшись обнюхать рану, виверна обдала ее волной обжигающего дыхания; я едва не вскрикнул.

– Больше так не делай! – прогремел я, почти ползком выбираясь за дверь.

Хотелось, конечно, сказать что-нибудь более грубое и устрашающее, но ее страх и вину я ощущал не менее отчетливо, нежели боль, и оттого желание обидеть животное поутихло.

До лаборатории, в которой, по счастью, хранилось с два десятка снадобий, способных помочь мне восстановиться, я добирался почти весь день, по крайней мере по ощущениям. Каждый шаг сопровождался всплеском нестерпимых мук, застилающих взор, бьющих по ушам оглушительным гулом. Ввалившись в нужную комнату и едва не улегшись на столе, стоявшем недалеко от входа, я взвыл, думая о том, что впредь эмоции от Ниррити лучше прятать – она справлялась с ними не так хорошо, как можно было подумать.

– О боги, что с вами?

Взволнованный голос заставил забыть о необходимости сделать вдох. Встреч с королем, как и с Иветт, в последние дни я избегал. Узнавал, что с ним не происходило ничего необычного, а божественное наследие не приносит проблем, и не показывался на глаза.

– Все в порядке, – выдавил я, пытаясь распрямиться.

– Смеетесь? – сказал он не то с упреком, не то с усмешкой. – Виверна?

– Я сам виноват. – Единственное, что пришло в голову. Не объяснять же, что я так злился на новоприбывшего гостя Тэлфорда, что почти уговорил ее поджарить меня. – Вы же знаете, каким неприятным я могу быть? Она еще хорошо держалась.

Фабиан наклонился, заглядывая мне в глаза, и, будто найдя подтверждение своим догадкам, сменил тон на жесткий, бескомпромиссный.

– Обопритесь на стол и не двигайтесь, иначе быстро истечете кровью. Скажите, где-то здесь есть подходящее лекарство? Или подняться к лекарю?

– Дальний стеллаж, вторая полка, четвертый бутылек слева. Что написано?

Я стоял, опустив голову. Сил не было даже на то, чтобы управлять собственной шеей. Боль ритмично проходилась с головы до пят, а затем возвращалась, чтобы повторить путь. Таких травм прежде получать не приходилось; я и не думал, что это так отвратительно – оказаться почти обездвиженным.

Фабиан сделал несколько шагов и долго не подавал голос, пока наконец не обронил:

– Ну и почерк же…

– Смешно слышать это от вас.

На всякий случай он поднес снадобье к моему лицу и, дождавшись, пока я кивну, откупорил его. Комнату заполнил смрад, не сравнимый с чарующим ароматом горелой плоти, однако король не принялся тут же наносить ее на раны, чтобы поскорее закончить: его руки обняли меня из-за спины и, разобравшись с пуговицами, потянули за сюртук.

– Это еще зачем?

– Ткань прилипла к коже. Не отдерем сейчас – будет еще хуже.

Я смиренно хмыкнул и позволил себя раздеть. Иногда казалось, будто Фабиан нашел способ отомстить мне за все злодеяния, что я сотворил за долгую жизнь, так безжалостно он отрывал части моей спины. В голову даже закралось подозрение, что не вся она была поражена огнем. Повезло, что Ниррити направила злость в верхнюю часть комнаты, и правителю Солианских островов не пришлось стягивать с меня штаны. Одно дело, когда он застал меня нагим в моих же покоях, другое – в жалком состоянии бессилия, истекающего кровью и пахнущего, как погребальный костер.

Осознав, какие части тела еще находились выше пояса, я резко выдохнул:

– Волосы…

– Да, вид не из приятных, – сочувственно подтвердил Фабиан. – Придется сбрить.

– Не дождетесь.

Отказ этот был почти детским капризом, и все же в нем я был твердо уверен. Понесу наказание, но не позволю новому телу уподобиться старому. Продолжу нравиться людям, чтобы заниматься делом было легче, – внешность в моем случае играла огромную роль. Сладкоголосому симпатичному мальчишке прощали неосторожность и грубость, его охотнее принимали в замках – все это заметно помогало быть чародеем, и я понимал тех, кто гнался за мнимым совершенством. Да, сдерживался, чтобы смазливое личико не стало причиной моего конца, но прекрасно понимал, что без него снова запрусь в подземелье, не желая возвращаться к прежнему образу жизни. Слишком много сил уходило на то, чтобы люди переставали обращать внимание на невидящий белесый глаз, пронзенный стрелой безобразного шрама, грубые ладони великана и горбатый нос, сломанный в четырех местах. А очаровательная улыбка и невесомое касание облаченных в ткань тонких пальцев располагали людей мгновенно.

Мазь, соприкоснувшись с ранами, зашипела, источая еще более тошнотворный запах, чем прежде.

– Это… нормально? – обеспокоенно уточнил король.

– Наверное, – признался я неуверенно. – Прежде не бывал в подобной ситуации.

Я не видел, но почти ощутил, как Фабиан улыбнулся.

Он провел со мной много времени, обрабатывая ожоги, хотя мог послать за лекарем или двумя, и те справились бы гораздо быстрее. Мне вдруг стало жаль стражника, что я подставил под пламя виверны, но это чувство быстро заглушила боль от очередного соприкосновения пальцев короля с нанесенными мне увечьями. Фабиан пытался разговорить меня, но отвечал я редко, коротко и колко, и вскоре он бросил всякие попытки.

– Все, – наконец подытожил он. – Если я верно помню, чародеи исцеляются гораздо быстрее простых людей. Через сколько вам станет легче?

– Надеть что-то, плотно прилегающее к коже, смогу дня через три. Но к нормальному существованию вернусь уже к утру.

– Что ж… – Король принялся бегло оглядываться, будто пытаясь что-то отыскать, но лаборатория не изобиловала ничем, кроме ингредиентов для зелий и стеклянных сосудов. Опустив взгляд, он вдруг поджал губы и стянул с себя рубаху. Лишь тогда я заметил, что он ждал меня в крайне расслабленном виде. – Возьмите.

Не сказал бы, что слишком нуждался в одежде – мог добраться до покоев и без нее, – но нажиму Фабиана противиться не стал. Казалось, он правда желал помочь, и это подкупало. Поднимать руки было уже не так больно – и без того чудодейственная мазь в сочетании с моими силами работала быстро, так что к моменту, когда мы подошли к спальне, что я делил с женой, я даже сумел полностью расправить плечи.

– Полагаю, пропитанная зловонной кровью тряпка вам больше не нужна? – поинтересовался я, мельком заглядывая в лицо на удивление довольного короля. – Так понравилась, что хотел бы оставить себе.

– Как пожелаете, – разрешил он, отворяя дверь.

Фабиан поддерживал меня всю дорогу, даже когда я умолял его прекратить, уверяя, что способен идти самостоятельно, и он же ввел меня в комнату, где нас с ошеломленным вздохом встретила испуганная Иветт.

– Ваше величество! – воскликнула она, подхватывая меня с другой стороны, как будто бы в двух шагах от постели в этом была нужда. Ив смотрела на короля с несвойственной ей воинственностью, будто была готова отругать его еще до того, как увидела. – Вы совсем его не жалеете! Чем вы таким занимались?

– В хлеву закончились поросята, так что на вертеле решили зажарить меня, – прохрипел я, укладываясь на живот.

– Прошу простить, госпожа Дюваль. Я прослежу, чтобы впредь у Эгельдора было как можно меньше возможностей пораниться. И двусмысленно пошутить.

Звучало, будто родители, переставшие жить вместе, не могли поделить дитя. Смешно и неуютно.

– Пораниться? – Ив почти взвизгнула. Захотелось прикрыть уши руками. – Да на нем живого места нет!

– Леди Дюваль…

Иветт продолжала щебетать, заставляя хозяина замка, в котором жила, отчитываться перед ней, как провинившегося мальчишку, но я быстро перестал улавливать слова. Сначала речь перешла к интонациям, по которым, впрочем, легко угадывался предмет разговора, а потом стала просто музыкой, убаюкивающей меня на своих волнах.

* * *

Глава 19

Первое, о чем я узнал, открыв глаза, – Маркус исчез. И, судя по тому, как внезапно он покинул столь радушно принявший его остров, произошло это именно тогда, в подземелье. Ничего не значащий разговор с тех пор тяготил меня, хотя ссорились мы множество раз, и зачастую куда более ярко, а боль, искрами щекотавшая спину, лишь усугубляла положение.

Слова о том, что я привязался к королю, одновременно обрадовали и огорчили: со стороны все должно было выглядеть именно так, но я не считал, что в самом деле испытывал к нему симпатию. Маркус прежде не обманывался тем, что я играл для других. Все было как и всегда – я просто делал то, что от меня требовали, преследуя личные цели. Проводить так много времени с объектом приходилось нечасто, и это, признаться, приносило в процесс толику новизны, но суть оставалась той же.

Я выполнил и задание короля – разобрался с виверной, хотя и не знал, примет ли она другого наездника. Решение этой проблемы, впрочем, я планировал повесить на будущего меня, если он и мир, в котором я находился, сумеют выжить. Задание Гептагона тоже не осталось забытым: работал я, может, и не в лучших традициях разведчиков, но все же контролировал все, что происходило с королем и его силами. Насколько знал, ни одно их проявление не прошло мимо меня.

Несмотря на мои же уверения, первый день я провел почти в бреду. Околесицу не нес, но и на здравомыслящего человека походил едва ли. Помню, что выпил бутылку вина прямо из горла, борясь с волнами отвращения к себе – дикарь, вино-то было чудесным, выдержанным, вероятно, стоило целое состояние, – и тут же завалился спать снова. Просыпался несколько раз. Сны тревожили. Вспоминал годы в путешествиях, слова, что Маркус говорил мне – и что почти всегда расходились с делом, хотя это не волновало даже тех, кто отдавал ему золото мешками, – и что делал я под его крылом. Делал сам. Пожалуй, следовало признать, что он никогда меня не заставлял. Все совершалось по моей воле, исходящей из жадности и жажды ощутить власть над чьей-то жизнью, раз уж я никак не мог совладать с собственной. Власть эта, несомненно, приносила массу приятных ощущений. Я почти купался в ней. Сны точно воспроизводили всепоглощающее чувство, заставляющее бесконечно желать большего, искать способы усилить его, захватить всего тебя. В одной из сцен, что принесла мне неописуемый восторг, я краем глаза заметил, как что-то сверкнуло. И еще раз. И снова. Клинок с гравировкой в виде восьми звезд упал в ножны, и я поднял взгляд, чтобы посмотреть на его обладателя, но капюшон не дал разглядеть лицо. Я последовал за ним – в темный коридор, три поворота. Заглянул в щель приоткрытой двери, за которой он скрылся, и увидел, как руки тянутся к завязкам накидки, но… Образ рассеялся.

Все-таки я его уже видел.

Я открыл глаза. Не вздрогнул, увидев Иветт всего в паре сантиметров, – слышал ее дыхание. Она коснулась моих волос, и я вспомнил, что ими следовало заняться как можно скорее.

– Не хочешь прогуляться? – вдруг предложила она.

Я вскинул брови. Лицо едва поддалось, как будто мышцы не использовались веками.

– В таком виде?

– Раны уже почти затянулись. Думаю, тебе будет лучше, если подышишь свежим воздухом. На следующей неделе начнется сезон дождей, придется долго сидеть в четырех стенах.

Хотелось прицепиться к ее словам и возразить, мол, стен тут гораздо больше, да еще и самых разных, но не стал – опять напомнил себе про необходимость быть обходительным. Иветт казалась взволнованной. За выученной улыбкой будто прятался испуганный зверек, ждущий, когда на него поднимут руку.

– Тогда пойдем, – согласился я. Ее близость становилась привычной, но от неприятных ощущений это не избавляло. – И за что ты так любишь пору Ороса? За опавшие листья или сезон дождей?

В ответ Ив лишь рассмеялась – тонко, едва слышно, как будто сдерживаясь, – а затем высунулась в коридор, чтобы позвать служанку, и скрылась за ширмой. Вспомнив о том, сколько слоев одежды требовалось женщине, чтобы выйти на улицу и не прослыть блудницей, я неторопливо отправился к умывальнику. Лицо в зеркале выглядело неплохо, его несчастный случай не задел. Очередную катастрофу же, случившуюся с волосами, в полной мере разглядеть не получилось. В этот раз я положился на иллюзию – несложный, пусть и отнимающий силы маневр годился на несколько часов спасения от позора, но для дальнейшей жизни точно требовался куда более серьезный ритуал.

Осень и вправду доживала последние погожие дни, демонстрируя свойственные им красоты и даря остатки по-настоящему летнего тепла. Я никогда не видел сезона дождей, но отзывались о нем чудовищно – как выяснилось позже, не без причины, – и, вероятно, оттого улицы ломились от счастливых жителей столицы, пытающихся ухватиться за признаки былой жизни. Мы прогуливались, почти не выделяясь среди прочих: я согнул руку в локте, Ив нежно за нее ухватилась, шаг размеренный, вздохи глубоки, беседа пуста и непринужденна. Она рассказывала о чем-то, но я, к своему стыду, совсем не слушал. Оглядывался, пытаясь понять, что в жизни города изменилось – неуловимо, но раздражающе ощутимо, заставляя включать и напрягать все органы чувств.

– И тогда я сказала отцу, что вольна сама принимать решения, касающиеся моей дальнейшей жизни, – наконец донеслось до слуха. Прозвучало гордо, но с тоской. – Он так переживает за меня, что места себе не находит.

– Может, мне стоит ему написать? Или появиться на Ноксианских островах? – поинтересовался я. Хорошие связи с таким человеком, как господин Дюваль, любому пошли бы на пользу. – Убедить его, что я смогу оградить тебя от любой сторонней беды.

Зачем я добавил «сторонней»? Глупец. Чудо, что она не обратила на это слово внимания – в ответ робко просияла и опустила глаза. Видно, я знал, что мог причинить ей столько боли, навлечь такое несчастье, на какие не способен ни один наемник или недоброжелатель, и вопреки здравому смыслу пытался оттолкнуть Ив, пока не стало слишком поздно. Почему жалел ее? С каких пор вообще кого-то жалел?

Ты снова привязался.

Проклятый остров, проклятый мир, который проклятый чародей зачем-то пытается уберечь от проклятой гибели. Дело приобретало все более дурной оборот с каждым днем, что я проводил в Тэлфорде.

– Он успокоится, – пообещала Иветт. – Ему просто нужно время.

Я кивнул. Впрочем, все было не так плохо. Беспокойство порой захлестывало меня – так бывало и прежде. Иногда оно просыпалось в совсем спокойные моменты, даже счастливые, если в моей жизни бывали таковые, и сковывало внутренности, пережимало горло. Во время выполнения заказов это почти всегда влекло за собой неудачи, но чаще я умудрялся обернуть замешательство целей в свою пользу и все же прийти к тому, что мнил конечной точкой. Как и сейчас: брать в жены дочь богатейшего человека Ноксианских островов могло показаться неразумным – таким это счел сначала я, а потом и представители Гептагона, – но в итоге это помогло оградить Фабиана от мучительной любви и расположить его к себе, что заняло бы куда больше времени, не передумай он жениться. Если бы какие-то из богов отвечали за судьбу, я бы даже счел, что они ко мне благосклонны.

Внутри что-то защекотало и почти заставило посмотреть налево. Отблеск розового в волосах ускользнул за поворотом. Меня потянуло за ним – естественно, как порыв ветра несет по воздуху опавший лист и заставляет волну разбиваться о берег, – и я не стал противиться. Высвободил руку, чуть склонился, чтоб губами коснуться нежной щеки.

– Загляни в ту лавку. – Я указал на случайное крыльцо одной из десятка лавок, расположившихся в длинном двухэтажном доме, по счастью оказавшемся за спиной Иветт. В других королевствах такие постройки встречались редко, и я все еще смотрел на них как на диковинку. – Я кое о чем вспомнил. Сделаю – и тут же вернусь.

Иветт растерялась, сложила руки на животе и мимолетно улыбнулась – разочарованно, будто я уже бросил ее и оставил гнить одну в тьме одиночества и позора. Впрочем, мгновение спустя эта эмоция растворилась, и я со спокойной душой поспешил вслед за неудачливым стражником, однажды спасшим меня от болезненного приземления за стенами города.

Тобиас стоял прямо за углом. Я окликнул его раз, затем второй, но он упорно не отзывался. Пришлось почти врезаться в его спину, ставшую заметно шире за последние недели, и лишь тогда он удостоил меня вниманием – развернулся мгновенно, пыша яростью и готовностью броситься в драку… но остыл, как только встретился с невозмутимостью, царившей на моем лице. Брови сошлись у переносицы, рот приоткрылся, но с губ так ничего и не слетело. Пожилая дама, с которой он общался еще пару секунд назад, спешно удалилась, ощутив витавшую меж нами напряженность.

– Тобиас.

Я кивнул в знак приветствия, но стражник не ответил тем же.

– Мне пасть ниц? Или на колени? Может, поклона достаточно?

– Еще злишься?

Он тяжело вздохнул, закрыл глаза, потер переносицу.

– Нет, если честно, но так давно хотелось сказать вам что-нибудь подобное, что решил не терять возможности.

Никакого страха – мало кто решался говорить подобное в лицо Верховному, а затем вести себя как ни в чем не бывало. Так же он держался и в компании короля. Воспоминания о том, как он ворвался и обвинил того во всех своих несчастьях, еще были свежи. Сам того не ожидая, я рассмеялся. Прислонился плечом к стене, взглянул на него снова: посветлел, смягчился, чуть ссутулил плечи. Мое молчание вытягивало из него разросшуюся храбрость, хоть я и не выказывал злости. Впрочем, если подумать, в самые страшные моменты на моем лице чаще красовалась улыбка, нежели оскал.

– Мечты следует исполнять, – согласился я. – Молчание тоже входило в план?

– Молчание? – Нахмурился, сложил руки на груди.

– Я звал тебя дважды. Люди нечасто игнорируют меня так открыто. Знаешь, это было даже обиднее, чем грубость.

Опуская руку, он нечаянно задел нож, висящий на поясе, и меня прошиб холодный пот. Поэтому я за ним пошел? Его, выходит, выглядывал в толпе, праздно расхаживая по городу? Объективных причин помогать мне у него не было, да и я не был уверен, что бывший вояка обладает нужными навыками и знакомствами. Тем не менее…

– Не хочешь подзаработать?

Тобиас насупился, напрягся – на его месте я бы тоже отнесся к своему предложению с осторожностью.

– Нужно просто кое-что разузнать, – успокоил я. – Может, король и сам поручил это кому-то, но…

– Да кому он мог что-то поручить? В замке остались одни тупицы. – Он хмыкнул, но взгляд опустил, будто не хотел, чтоб я счел слова за гордыню. Я и сам замечал, что Фабиан не в восторге от тех, кто окружает его при дворе, но, несмотря на неприязнь, он свыкся, будто люди были не более чем предметами интерьера. – Битва за острова унесла всех достойных, а кого не унесла – те ушли сами.

– Или оказались на стене?

– Или оказались на стене, – нехотя подтвердил он. – Не могу ручаться, что выполню просьбу, но деньги были бы не лишними. Что платишь?

– А сколько тебе не хватает?

– Допустим, тысячи мирр.

– Дам пять, – улыбнулся я. – Половину – сейчас, остальное – когда закончишь.

Тобиас изумленно распахнул глаза, и шрам над его бровью чуть сверкнул, попав под луч прощающегося солнца, но черная повязка, облегающая руку чуть ниже плеча, тут же поглотила блик. Он медленно, размашисто кивнул. Я воспринял это как сигнал к озвучиванию деталей.

– Выясни, какому роду, поместью или подвальной крысе принадлежит символ с изображением восьми звезд.

– И все? – недоверчиво уточнил стражник. Я кивнул. – А есть пример? Как расположены звезды?

– Думаешь, сможешь с чем-то перепутать?

– Не знаю, какие фигуры видны с материка, но на нашем небе есть несколько тех, что из восьми звезд. Большая Охота, Птичий Хвост, Монетный Двор…

Он загибал пальцы, крепко задумываясь после каждого названия. Странно, что воин знал о светилах так много – я и сам едва ими интересовался, хотя голова и не была забита переживаниями о том, как выжить в ожесточенной битве и пережить осаду.

– Покажешь все, какие найдешь.

Тобиас решительно протянул руку, чтобы скрепить договор, и я пожал ее. Кожа перчатки скрипнула, стражник поежился, как если бы его пощекотали. Удостоверившись, что тень сомнения тут же не легла на его лицо, я вернулся на улицу, на которой оставил Ив, но крик в спину догнал меня скорее, чем я приблизился к нужной лавке.

– Я поспрашиваю, но, скорее всего, понадобится покопаться в библиотеке и архивах. – По интонации сложно было понять, говорит ли он это, чтобы отказаться от дела, пока не стало поздно, или чтобы найти повод вернуться ко двору. Я обернулся. Судя по лукавой улыбке, скорее второе. – А в замке меня не жалуют.

За одним из зданий мелькнуло лицо Вивиан – нарочито непринужденное, с легким оттенком неловкости. Она коротко махнула мне рукой, словно очень спешила, и скрылась. Неужто следила и проявила неосторожность?

– Мы это исправим, – кивнул я, отвечая подобным изгибом губ.

Все преследовали свои цели, и я не считал это чем-то предосудительным. Напротив, так можно было быть уверенным, что человек с тобой честен. Бескорыстие же почти никогда не было тем, чем пыталось казаться.

Прогулка с Иветт заняла еще много времени: она цеплялась не то за теплые деньки, не то за время со мной, но заканчивать не пожелала вплоть до захода солнца, пусть и покинули покои мы, едва оно достигло зенита. В одной из лавок Ив приобрела легкий, почти прозрачный шарф – я даже предположить не смог, для какой погоды он сгодится. В другой обзавелась чем-то вроде краски для губ – товар привозили из Кетрингона, и потому я знал, что над подобными вещами трудилось немало чародеев, преуспевших в зельеварении. Даже попыталась накрасить ею меня, но я ловко ушел из-под обстрела настойчивых просьб. Позже мы наткнулись на даму, явно не по возрасту покрытую морщинами, что не просила купить ее цветы – почти приказывала, говоря, что мы должны это сделать, иначе Краарис разгневается на нас, и я сунул ей в руку монету, лишь бы перестала ворчать. Ив, впрочем, цветам обрадовалась: прижала их к груди, бесконечно вдыхала аромат и переставляла местами, меняя композицию.

Когда она наконец сослалась на усталость и предложила вернуться в замок, я проводил ее до главного входа и отпустил, сам пройдя чуть дальше, к соседнему зданию. Скромное строение храма казалось беспощадно маленьким на фоне громады дворца, но отчего-то простота архитектуры и белоснежность камня впечатляли гораздо больше обители королей. Существовали люди, не верившие в то, что боги когда-то жили среди нас, точнее, что некогда живые люди стали богами, но при одном лишь взгляде на храм ты чувствовал, что в нем сокрыто нечто иное, нежели в любом другом доме. Каждая из семи ступеней имела силу, у каждой была история.

Я присел на ту, что принадлежала Нетрикс. Морская богиня знала, каково это, когда тебя накрывает волна – воды ли, чувств ли, магии. И хоть путешествовать по морю я не любил, ей симпатизировал особенно. Чувствовал баланс между справедливостью и слепым гневом, идеей и стечением обстоятельств, хотя все еще задумывался, существовало ли последнее – может, даже кажущееся нам случайностью происходит по чьей-то задумке.

Я снял перчатки, спрятал лицо в ладонях. К счастью, к себе прикасаться мог без проблем – если уж пропитан ядом, то пропитан полностью. Людям почему-то нравилась моя кожа. Иной причины, по которой они так мечтали до нее дотронуться, я не видел – иногда это смахивало на навязчивую идею, будто где-то объявили конкурс, а приз пообещали отдать первому, кто снимет с меня пробу. Но вот солнцу я не нравился – сколько бы времени ни проводил в его компании, оно будто обходило стороной, не оставляя на мне отпечатков. В загаре я, конечно, не нуждался, но и в том, чтобы быть отвергнутым крупнейшим светилом, удовольствия мало.

На плечо рухнула чья-то ладонь, и я пошатнулся под ее весом.

– Тяжелый день для всех, пусть люди и делают вид, что это лишь очередной праздник.

Фабиан опустился на лестницу, но звучал так, будто был не слишком близко, – дал мне пространство, возможность уйти от разговора. Я открыл глаза, невольно ухмыльнулся. Он выбрал седьмую ступень.

Кусочки картины наконец сложились: тяжелый праздник, толпы людей, побросавших работу и обязанности, настойчивая продавщица цветов и ее страх перед богиней смерти, черная повязка на руке. День Памяти Мертвых не во всех странах имел такое значение, как на Солианских островах. Материки вообще с пренебрежением относились к памяти об ушедших – народы из граничащих земель смешивались, путая традиции и обычаи, и большинство из них уходили в небытие, раз уж никто наверняка не знал, как их стоило соблюдать. Острова же жили обособленно даже друг от друга и любое празднество лелеяли, возвышали, добавляли значимости, чтобы скрасить однообразные дни.

– Мне давно не о ком скорбеть, – прошептал я, удивившись тому, как тоскливо это прозвучало. – А вы? Ходили к родителям, братьям, сестрам?

Он потер шею, медля с ответом. Специально сел так, чтобы не встречаться взглядами, но и видом со спины выдавал многое.

– Предпочитаю посещать лишь мать. Сторона отца… – Он замялся, бросил взгляд через плечо, качнул головой. – Сложно почитать родню, если одна ее часть убила другую.

Я нахмурился. Мне доводилось слышать совсем другую историю.

– Разве все было так?

– Конечно, своих рук никто не пачкал. Но стал бы муж вкладывать орудие убийства в руки каменной копии жены, если бы хоть немного ее любил? Как будто о нем вспоминать приятнее, чем о той, что дала мне жизнь.

– Считаете, он нанял кого-то, чтобы от нее избавиться?

– Я думал, что ненавидел День Памяти из-за невозможности увидеть мать живой, – проигнорировал он, – а оказалось, что вспоминать не так уж и больно. Даже по-своему приятно. Просто не любил ходить туда с отцом или дедом – они отравляли воздух в ее гробнице своей мерзкой ухмылкой.

– Не каждый король признается, что его отец был…

– О, у меня для него есть много слов, и большинство из них не дозволено произносить не только королю – даже пирата бы пристыдили.

Мы тихо рассмеялись, но на смех это походило мало – будто тысячу иголок воткнули друг в друга. Он – потому что открывался. Почему-то говорил, потом жалел, а после снова рассказывал что-то личное. Я – потому что лгал. Многих мог бы вспомнить, но не желал – предпочитал верить, что на душе у меня нет ран, иначе их можно было бы потревожить.

– Что вы делали тогда в лаборатории?

Фабиан не дрогнул. Знал, что однажды спрошу, и ждал. Повернулся ко мне боком, чтобы смотреть на реакцию. Я задумался о том, как непостоянны мы были в обращениях: общались на равных, но уважительное «вы» порой соскакивало в фамильярное «ты» и наоборот, и принципов работы этого механизма я так и не выяснил. Может, у него были более ясные причины.

– Хотел объясниться.

– И что же произошло?

– Она была чем-то расстроена, не будьте к ней строги, – заторопился король. – Сказала, вы пару дней не ночевали в своих покоях, вот и пришла, чтобы спросить…

– Да бросьте. – Я махнул рукой. – Дело ведь было в официальной женитьбе, и да, по документам она теперь моя, но это не значит, что вам с ней нельзя… Вы же были друг другу обещаны. Так долго ждали.

Казалось, Фабиан рассердился. Челюсти напряглись, он гулко сглотнул.

– У нее разболелась голова. Я дал снадобье, что вы приготовили для меня.

– А лекаря, конечно, не было на месте. Не говорите, что даже не подумали об этом, – поддел я.

– Я не стал.

Без «бы». Значит, предлагала. Умный ход с ее стороны – заполучить и короля, и чародея. Защиту и от конкретного королевства, и не зависящую от места. Теперь ее резкость становилась понятна: отвергнутая женщина не могла так быстро смириться с поражением.

Почему-то я испытал облегчение, узнав, что ее маневр не удался.

– Честно, она выбила меня из колеи, – признался Фабиан, потупив взгляд. – После снадобья уснула, едва не упав на пол… странно, на меня оно так не действует, наверное, из-за разницы в весе… и я положил ее в свою постель, а сам отправился в сад, полночи бродил. Те капли были последними. Побоялся причинить ей вред.

– Ощутили силы?

Внутри что-то щелкнуло. Мы впервые говорили о них открыто. Разумеется, он знал, что я не упустил это из внимания – все-таки на Фадрейне спас от него пару десятков завсегдатаев «Бури», – но прежде этот секрет, скорее всего, принадлежал лишь ему.

– Чуть не задохнулся в их объятиях.

– Да, с магией всегда так. – Я вздохнул, поднял взгляд к темнеющему небу. Ветер становился прохладным, по спине пробежали мурашки. Я не стал напоминать о дне, когда мы касались темы его родства с божеством, – теоретически силы могли происходить и из другого источника, и он, вероятно, на это надеялся. Рука скользнула в крошечный портал, нащупала бутылек и тут же протянула его королю. – Держите. Впредь обращайтесь заранее, если знаете, что оно скоро кончится, раз уж по замку разгуливает кто-то, способный спровоцировать нечто подобное.

Фабиан опять нахмурился. Я не понимал, что его задевало. То, что посчитал, будто он непорядочен? Слаб? Не мог держать себя в руках? Ничего из этого я поистине не вкладывал – потешался, не более. Воздух вокруг короля задрожал, и тот принялся откупоривать снадобье. Я поспешил сменить тему.

– Может, нужно просто отвлекаться от неприятных дел. Вы же постоянно в бумагах и заботах о народе. Займитесь чем-то приятным, – улыбнулся я хитро, чуть прищурился. – Слышал, вы неплохо играете на лютне.

– Входить без приглашения – дурной тон.

Он ответил беззлобно, зачесывая волосы назад, значит расслабился. Его напряжение мне было ни к чему, не хотелось видеть его злым или грустным. Все в такие дни становилось другим: слуги дрожали, девушки робели, толстосумы замолкали, стены неприветливо давили со всех сторон. Поймать момент, в который король бы широко улыбался, стало почти невозможно: помню, видел, когда Ив только приехала на острова, а живущая в нем сила еще поддавалась снадобью, а потом… потом перестала, и улыбка пропала следом. Ноша давила. Но теперь он был не один, я мог его понять.

– Я трижды постучался, – заметил я.

Он все же улыбнулся – зубов не показал, но на щеках отпечатались волны, собиравшиеся там вместо ямочек.

– Играю, – наконец подтвердил Фабиан. – Может, неплохо, не знаю. Но всегда хотел, а отец запрещал. «Парни в войну играют, а не на струнах», – выдохнул он резко, будто ударили под дых, взял в руки палку, что лежала у ступеней, и потянулся к земле. Нарисовал нечто неправильной формы, еще одно, подальше – еще. – Только после смерти его играть начал. И на струнах, и в войну. Второе, конечно, на деле с игрой не имеет ничего общего.

– Странно, что вам не понравилось. – Издевался, конечно. Уже понял, что на кровожадных отпрысков других династий Фабиан походил мало. – Обычно чем больше у людей власти, тем больше им хочется заполучить, и война – самый быстрый способ.

– Когда делаешь что-то из-под палки, – он поднял орудие, пригрозил им, – то что угодно станет не мило.

– Выходит, вам нет ничего милее лютни.

– Ну почему же? – Фабиан отвел палку, повернулся ко мне всем телом, посмотрел прямо в глаза – откровенно, проникновенно. Так, будто не сам открылся, а все мои тайны выведал, не приложив и капли усилий. – Ваша компания тоже исключительно приятна.

– Не будьте ко мне так добры, ваше величество. – Я приблизился, выдержал бесстыдный взгляд. Не страшно. Сколько наглецов повидал – не счесть, вот только… – Иначе я начну испытывать заблуждения на ваш счет.

Фабиан пораженно покачал головой, принимая удар. Лесть была ненужной – трудно не заметить, что время за разговорами со мной он проводил с большой охотой, если боли не выводили его из себя, и все же услышать было приятно. Я всегда пытался верить, что не нуждаюсь в чьем-либо одобрении и признании, но на деле гнался за ним. Как любой ребенок, рано лишенный любви. Как любой взрослый, пошедший по заведомо ложному пути.

Захотелось отвесить себе пощечину: какое отвратительное откровение, и чему обрадовался? Обелить свое имя я не пытался, пусть и полез спасать всех и вся, просто самому хотелось жить. Грехи не смываются ни водой, ни вином, ни благословением жрецов – не освободить меня от них и потомку богов, да и стоило ли? Я к ним прирос и прикипел, без них жизнь нужно было начинать сначала.

Фабиан тоже замолк, отвернулся, уставился вдаль.

– Любуетесь красотами? – поинтересовался я, пожелав избавиться от мыслей.

– Скорее, тоскую о тех, которыми не удалось полюбоваться. – Палкой он снова провел по земле; теперь стало ясно, что рисует карту. Несколько небольших островов, правее – крупный материк, выше – еще острова. – Земли захватывал, предлагал лучшую жизнь, но знаешь что? – Он снова перешел на «ты», и уголок моих губ невольно дернулся. – Я ведь даже не знаю, как живут на других землях. Далеко уехать так и не удалось: сначала был мал, потом, как мать убили, отец запретил, мол, опасно. А потом не было времени, да и столицу без короля оставлять… боялся, что потеряю контроль. Мало ли что произойдет? А тут мне никто слова против не скажет.

– Кажется, некоторые хотят, – возразил я шутливо, – только ты их запугал. Замечал, что они дышать забывают, когда ты входишь?

– Иначе сели бы на шею.

Чуть подумав, я кивнул. Фабиан занял трон юнцом, и вероятность того, что кто-то навяжет ему свои идеалы и цели, была велика. Тем удивительнее, как без верного человека под боком он сумел отстоять границы дозволенного: не растерялся, не дал слабину.

– Я так хочу… уехать, – вдруг признался он. – Уже нет сил видеть их морды, достал этот уродливый замок и зашоренный народ. Вот ты, Эгельдор, где ты был?

– Почти везде.

Фабиан указал палкой на случайную часть очерченного на земле материка и бросил на меня вопросительный взгляд.

– Ателла? Кетрингтон? – уточнил я, пытаясь вспомнить чуть более достоверные варианты карт, что мне доводилось видеть. – Там народ еще хуже, уж поверь. Сплошь чародеи, да настолько уверенные в своей гениальности, что тошно. А ведь некоторые даже снадобье от жара не сделают! Лекари, и то способнее. – Фабиан чуть растянул губы в улыбке, понимающе покачал головой. – Вот тут, – магией я переместил его руку выше, правее, – я впервые встретил виверну, дикую, между прочим. Ниррити, если сравнивать, мила и приветлива. Но на Снеодане одни руины да пески, реки пересохли, люди сбежали, и она, вовремя не улетев, тоже зачахла.

– А… – Фабиан подумал, поводил палкой над землей. – А Офлен?

– Плесень, болота, разорение.

– Тебя послушать, так везде плохо.

Он снова провел рукой по волосам, задержал ее там, опустил голову. Не то взгляд прятал, не то правда задумался, но стало не по себе.

– Потому что от себя не убежишь, – вдруг выдал я, хотя сам ненавидел эту фразу. Тристрам часто повторял ее, пытаясь вернуть меня в Ателлу, но я считал это глупостью. Следовало послушать друга, он ведь никогда не желал мне зла… ну, или не был в том замечен. – И потому там, где я, всегда разруха. А там, где ты, тоска и тревога. Но вот мы здесь, в Тэлфорде, а он цветет и пахнет! Это ли не чудо?

– Это проклятье, – выдохнул Фабиан.

«Да, – нехотя подумал я. – Тут ты прав».

Пальцы Фабиана напряглись, сжимая серебряные локоны, натягивая их, едва не вырывая, и чернильные разводы на тыльной стороне ладони возникли как никогда быстро, почти вспыхнули. Пламя тут же перекинулось на волосы, начав напитывать их, хаотично распространяя иссиня-черные пятна, и я замер, всего на секунду, кажется. Было в этом зрелище нечто поистине божественное: когда что-то чувствуешь даже не кожей – костями, когда перестаешь моргать, чтобы не упустить ни мгновения, и становится так страшно, что ты не бежишь от этого чувства, а упиваешься им.

«О Семеро, да приди в себя!»

Я стащил перчатку, схватил его за плечо, пытаясь вобрать то, что рвалось наружу, но оно отказалось идти ко мне – просто потухло, сжалось в комок и спряталось. Фабиан тут же поднял взволнованный взгляд. Он не просил – умолял опровергнуть то, что только что произошло, а я… не мог. Или не хотел.

– Прошло?

– Да, – подтвердил я, разглядывая чистую седину. Ни одного темного пятнышка.

– Тогда можешь отпустить.

Фабиан кивнул на руку, впившуюся в его кожу. Я медленно разжал пальцы – и ничего не ощутил. Взгляд короля затуманился, будто тот лишился всяких сил, и, медленно встав, он поплелся к замку – по едва видной дорожке, словно по привычке. Я шел следом, держась в шаге позади.

– Так всегда бывает? – спросил тихо, хоть и не видел никого поблизости.

Фабиан не обернулся. Махнул рукой, не пожелав отвечать. Я приготовился к долгому разговору: понимал, что мог задать ему сколько угодно вопросов – теперь ему точно нечего от меня скрывать, – мог разобраться в том, когда сила впервые проснулась и из-за чего на самом деле проявлялась, мог попробовать заглушить ее, если пойму природу. Но беседу пришлось отложить: Фабиан рухнул, едва дойдя до покоев. Я оставил его отдыхать.

Ноги сами повели к лаборатории, но я не нашел там того, за чем обычно приходил, – безмолвия и одиночества. Моя новоиспеченная жена, безусловно, украсила унылое помещение. И все же от одного вида редких сушеных трав, что сломались, едва оказавшись меж ее пальцев, стало дурно. Случившееся ничуть ее не смутило – она просто отбросила ценный ингредиент, как мусор, и отряхнулась.

– Знала, что ты пойдешь сюда, – неожиданно низким голосом отчеканила она. – Признаться, твои вылазки давно начали меня утомлять.

* * *

Глава 20

Лодинген, 731 год от Седьмого Вознесения

Седрик был тих и меланхоличен, как и всегда, когда речь заходила о делах. Перспектива заниматься чем-то серьезным никогда не привлекала его, хотя он не был глуп – напротив, этот начитанный молодой человек всегда находил, чем меня удивить, пусть и казалось, что я знал обо всем на свете. Сколько давних историй он мог рассказать, сколько стихов читал наизусть! Последние я не слишком жаловал, но его всегда слушал, иначе он смертельно обижался.

Ныне граф Ориелл привык к жизни праздной, размеренной, и после того как стал главой семьи, Седрик не планировал ей изменять. Женился, завел детей, хотя сам еще недавно был ребенком, платил налоги – все как полагалось. И семейным делом заведовал – через силу, но все же, – привлекая внимание все большего количества состоятельных людей.

– Вы закончили? – скучающе спросил Седрик у личного казначея. Я прятался в тени, в углу комнаты, где для таких случаев стояло мягкое кресло. Становиться свидетелем подобных разговоров приходилось весьма часто. – Я устал.

– Разумеется, ваше сиятельство.

Казначей вскочил с места, поклонился и спешно удалился. Я долго держался, но, как только дверь захлопнулась, взорвался: хохот полился, усиленный спутанным сознанием, – комнату мы недавно окурили одной дурманящей травой, привезенной с Бранхолла, – и Седрик ответил тем же, стекая с кресла на пол.

– Фух, я чуть с ума не сошел, – выдал он, едва успевая дышать. – Перед приходом важных дядек лучше так больше не делать.

Он всегда называл их так: важные дядьки, хотя сам был куда важнее и влиятельнее. За непосредственностью и шутками прятался как за стеной, что могла оградить его от взросления и всех тех ужасов, что оно несло с собой: ответственности, необходимости принимать серьезные решения, планирования. В этом мы были решительно непохожи – отсутствие контроля над собственной жизнью лишало меня спокойствия. Но играть я умел, особенно это.

Той ночью я проводил Седрика до покоев, заверил его жену в том, что излечил его от недуга (недавно выдуманного), одарил ее поцелуем в лоб, который она считала благословением, хоть к служению богам я не имел никакого отношения, и отправился к себе. Мечтал, как упаду и забудусь сладким, воздушным сном, в который после загадочного дыма так клонило, как прижму к себе холодную подушку, обтянутую шелком, а наутро проснусь и…

Маркус открыл дверь изнутри, будто я пришел к нему в гости, да еще и так поздно, что он едва сумел поднять веки. Пропустил, заперся, предложил присесть. Я был растерян. Он приставил меня к Седрику почти два года назад, чтобы узнать того как можно лучше и выяснить секреты его семьи: многие считали, что дела вести им помогает нечто извне, какие-то хитрости, лишившие заработка всех конкурентов, которые, собственно, и оплатили дорогостоящий заказ.

– Я обсудил твой последний доклад с заказчиком, и он остался удовлетворен, – заявил мастер, поглаживая оскалившуюся кобру, венчавшую его трость, и хищно ухмыльнулся. – На этом работа здесь окончена.

– Тогда утром сообщу графу Ориеллу, что вынужден продолжить путешествие и покинуть его, – решил я, стараясь скрыть разочарование. – Что они планируют делать дальше?

– Убить. – Просто, ровно, как само собой разумеющееся. Я подавился вдохом. – И это должен сделать ты.

– Ни за что.

Отказ слетел с губ прежде, чем я успел его обдумать. Не стоило так препираться с мастером, ведь он снабжал меня делами лучшего толка, обеспечивал высочайшую оплату и пригодные условия, но одно лишь слово – у-б-и-т-ь – резануло больнее клинка.

– Пусть оберут его до нитки – результат будет тем же, – попытался объяснить свою реакцию я. – Он не станет бороться и упираться, дело ему не так уж и нужно. Чем он мешает?

– Тем, что за его жизнь никто не платил. А за смерть – да.

– Тогда заплачу я.

Маркус скривился, будто борясь с нахлынувшим отвращением. Мои слова разочаровали его, и подтверждать это не было нужды: столь красноречивого молчания, пожалуй, мир еще не видывал. Он медленно расхаживал по комнате: не погруженный в раздумья человек – скорее лев, дающий антилопе пропитаться страхом и подготовиться к путешествию в его пасть.

– Еще раз скажешь подобное… – начал он, но осекся, посмотрел так, что напугал еще сильнее – по-отечески, с жалостью. – Хочешь сказать, я так ничему тебя и не научил? Люди – разменная монета. Одни стоят больше, другие – меньше, и тебя должна интересовать лишь сумма – ни форма, ни узор, ни история. Не надо привязываться к деньгам. Рано или поздно тебе придется обменять их на что-то более ценное или полезное.

– Я все равно не понимаю, что` его смерть способна изменить, – упрямился я, пусть и знал, о чем говорит мастер. – В ней нет необходимости. Ориелл отдаст все сам, если его достаточно напугать.

– Как и ты. Отдашь все за своего недалекого дружка.

– То, что ему не нравятся все эти игры, еще не значит, что он глуп. Может, в чем-то он куда умнее и меня, и тебя.

Маркус хмыкнул. Не всегда я решался на подобные замечания, как бы ни был привычен к его обществу. Со временем я тем не менее креп даже под гнетом его личности – сорняк, проросший через плотно уложенные камни. Я все реже советовался и приходил за помощью, а люди переставали использовать его как посредника для работы со мной, и потому Азиор, возможно, чувствовал себя брошенным – дети уходят, когда получают от родителей все, что они могут им дать, – но никогда бы в этом не признался.

– Неужели ты не понимаешь, Эгельдор?.. Привязанности опасны. Если хоть одна душа – хоть одна! – прознает про то, что этот дурачок тебе дорог, это тут же используют против тебя.

– Я смогу объяснить все иначе. – Внутри все трепетало. Я не хотел признавать, что и вправду дорожил Седриком, но тело всегда реагировало первым, не ожидая подтверждения от разума. – Придумаю повод, по которому он нужен живым. Да и если промолчать, прикрывшись личной выгодой, они не сумеют ничего противопоставить. Кто эти черви, чтобы спорить с нами?

– Кто этот червяк, чтобы коршун вроде тебя не желал поскорее его проглотить?

Я понимал, что у меня нет хоть сколько-то осмысленного ответа. Никто. Ничего в нем нет, ничто не прячется за простой, чудаковатой личиной, ничем не ценны дни, что он проводит среди людей. И все же все во мне сжималось и замирало, если я думал, что он этот мир покинет. Как будто бы это ничего не значило для мира – и в то же время слишком много значило для меня.

– Дай мне время.

– Его у меня нет.

Прищурился. Значит, не договорил.

– Но?..

– Но есть совет. – Маркус подошел, навис надо мной, пронзил взглядом – вновь хищник. – Избавляйся от связей. Убивай сострадание. Души жалость, пока она не вонзила в тебя свои мерзкие когти. Только так ты сможешь делать свою работу.

– А если не захочу? – попытался твердо выдать я, но голос все же дрогнул. – Если перестану работать с тобой или с кем бы то ни было еще? Уйду, например, в какую-нибудь деревню, буду лечить бедняков да тыквы выращивать. Или, еще лучше, вернусь в Ателлу.

– Считаешь, там твои чувства будут цениться? – Лицо не изменилось, но в голосе послышалась недобрая усмешка. – Ателла лишь делает вид, что все в ней добропорядочно и богоугодно. Тебя еще ребенком там пытали, забыл?

– Ни на мгновение.

Маркус похлопал меня по спине. Захотелось прогнуться, уйти от прикосновения. Не было в нем ни сочувствия, ни поддержки, для передачи которых оно обычно предназначалось, как будто он хотел втоптать меня в землю, поставить на место – недостаточно опытен и силен, не дорос до мастера.

– Подумай о том, что я сказал. До утра.

Я опустил голову и промолчал. Не хотел смотреть на него, иначе сорвался бы – столько неприятных слов мог сказать, так задеть, как никто другой, но не решился. Прогибался не под весом его руки – под страхом, что не одолею.

Дверь тихо скрипнула, провожая гостя, и я тут же рухнул на постель. После дурманящих трав сон настигал мгновенно, но образы приходили спутанные, неоднозначные. Видел я и пестрые леса, что сверкали жизнью и волшебством, и леденящие кровь туманы, за которыми что-то прячется, и говорящих девоптиц, зовущих в невиданные дали – не то за безграничным удовольствием, не то за скорой гибелью. А утром, проснувшись в холодном поту – ступил-таки в завесу тумана, – я надолго расхотел и говорить, и сверкать, и гнаться за блаженством.

Той ночью граф Седрик Ориелл умер прямо в своей постели: от тихого яда, проползающего по венам, чтобы добраться до сердца и высосать из него все соки. Оставь убийца записку рядом с телом, к ней бы даже не притронулись – почерк и без того был слишком ярким, посыл – недвусмысленным.

Мой почерк. Его посыл.

Я долго смотрел на тело Седрика, не находя слов, пропитываясь гнетущей тишиной, изредка прерываемой рыданиями графини. Тем утром от меня оторвали часть – может, незаметную, но жизненно важную. Обида зрела в самой глубине моего существа, такая горькая, что разъедала изнутри, и такая сильная, что я ощутил себя способным противостоять мастеру. Хотелось отомстить ему, забрать что-нибудь дорогое, и я бы ринулся делать это в тот же миг, если бы не знал, что на свете нет ничего, что было бы искренне ему мило.

На пальце Седрика скромно поблескивало простое кольцо, и я стянул его, чтобы каждый день помнить о своем намерении. Кое-что Маркуса все же волновало. И я найду способ его задеть.

* * *

Я не сдержал нервного смеха. Она действительно считала, что вправе делать мне замечания? Еще бы предложила на привязь сесть – неблагодарному псу на ней самое место.

– Есть претензии, женушка?

– Устанешь слушать, – вздохнула она, разглядывая ногти. – Мне так надоело быть одной, Эгельдор. Чем король настолько милее меня? Чем развлекает тебя? Деньгами?

– В том числе. – Я чуть протянул руку, приказывая толикам магии разобраться с образовавшимся беспорядком. Поморщился, вспоминая, как буквально провел с Иветт весь день, прежде чем оказаться на ступенях храма. Улыбнулся мысли, что едва стал мужем, а уже понимал, почему встречаемые мной богачи оказывались недовольны поведением жен. – Хочешь перебить предложение?

Ив забралась на высокий стол, занимавший большую часть комнаты, и свесила ноги.

– Могу, если это истинная причина. И ты наверняка знал об этом, соглашаясь на предложение короля сыграть роль моего мужа вместо него.

– Вообще-то предложение было моим, – без удовольствия исправил я.

Иветт развернулась ко мне корпусом, закинув ноги на стол. На другом его конце зашаталась колба, потревоженная ее движениями, и я едва успел направить магию, чтобы уберечь утварь от падения. В глазах той, что мне полагалось любить и лелеять, заплескалась влага. Такие перепады настроения настораживали. И как прежде я не замечал, что в ней уживаются двое? Робкая невеста и роковая жена, тихая любительница поэзии и требовательная знатная дама? Впрочем, замечал, но не придавал значения. Почему-то решил, что ее роли в случившемся не было – все внимание отдавал Фабиану, его силе, его боли. Ослабил бдительность. Страшная ошибка, которую, судя по всему, совершали все Верховные. И почему эти неудачливые задницы даже не подумали поделиться полученным опытом с тем, кто шел на задание после них, почему не договорились копить знания и передавать их последователям? Впрочем, может, прежде так и делали, просто я был недостоин их милости.

– Тогда почему ты не со мной? – тихо спросила Ив, приближаясь к моему лицу. Дыхание скользнуло по губам, но она к ним не притронулась. – Почему не нежишься в постели по утрам, не сопровождаешь на встречи и ужины, не разгоняешь фрейлин, чтобы мы могли побыть вдвоем? Почему по ночам прячешься тут, в этой грязной сырой конуре, вместо того чтобы выражать свою любовь?

– Разве я хоть раз говорил о любви?

Ив замерла, но не отстранилась. Лишь взглядом бегала по моему лицу, словно пытаясь отыскать признаки того, что я шучу или нагло лгу.

– Говорил?

– Нет, – почти беззвучно ответила она и отпрянула, сложив руки на груди, – решила сыграть возмущение. – Но отчего бы тебе меня не любить? Во мне все есть. И мне казалось, что ты…

– Боги, Иветт! Неужто считаешь, будто ты первая или единственная, кого я заставил чувствовать себя таким образом? – Она едва удержалась от желания кивнуть. – Их были десятки, моя дорогая жена. Или сотни… признаюсь, не считал. И некоторые были красивее, умнее, может, даже богаче.

– Не сравнивай меня с ними. – Никаких слез в глазах, только огонь. Слова выпрыгивали изо рта, стремились наружу. – Ты же знаешь, что они мне не ровня. То, что ты соблазнил парочку портовых шлюх, лиц которых даже не запомнил, еще ничего не значит.

– Если тебя растили, вдалбливая в голову, что ты исключительна, это еще не значит, что за пределами дома все будут считаться с этим мнением. Мир огромен, Ив, и он растопчет тебя, если позволишь себе подобные заявления. Никто тут не узнает, как ты драгоценна, пока ты это не докажешь. До тех пор всем плевать.

Иветт сползла со стола, подошла, стискивая кулаки, – ниже всего на полголовы, а так стала казаться еще меньше, будто капризный ребенок, – но по пути запал растеряла, будто решила использовать последний шанс. Подняла на меня взгляд: почти отчаянный, но вместо лунного света в радужке виделся ураган.

– Я не хочу быть исключительной для всех. – Провела рукой по моей одежде, приглаживая ее. Сделала паузу, но, не услышав ответа, продолжила: – Я добра к тебе и просто прошу того же в ответ.

Доброе отношение – не совсем то, что между нами происходило. В некоторые моменты мне действительно казалось, будто она влюблена, но в другие становилось ясно, что и она умелый игрок – по крайней мере в той игре, что мы затеяли. Знал бы, что она не нужна Фабиану для проявления сил, помог бы тому наемнику с таинственным кинжалом. Или завершил его дело.

– Эгельдор, – позвала Ив, чуть дрожащая в ожидании ответа. – Прошу, выбери меня.

Как будто у меня был выбор.

– Вернись в покои, Ив. Уже поздно.

Она вздохнула, но не расстроенно – разочарованно. Закатила глаза, спрятала руку где-то в складках юбки, поджала губы. Я почувствовал, как по спине прокатился холод – чей-то взгляд. Дернулся, чтобы повернуться, но стоял слишком близко к Иветт, чтобы не задеть ее, и пришлось сделать шаг назад – потерял секунду. Именно тогда она успела выставить руки вперед и хлопнуть в ладоши, осыпая меня облаком почти бесцветных, чуть блестящих пылинок с едким запахом.

– Ты прав. Уже поздно.

Чужие руки градом рухнули на плечи, схватили, сжали – захотелось взвыть от боли. Я попытался откинуть чужаков, но сила отозвалась лишь оглушительной тишиной: внутри меня зияла пустота, такая, что обескураживает и лишает всякой воли. Попытался снова, краем глаза заметив, как один из громил снес со стола стопку листов, и те безжалостно разлетелись, попав под лишь Семерым известно где побывавшие громоздкие ботинки. Ничего не искрилось под кожей, ничего не слышалось от Ниррити, нечему было подтвердить, что я тот, кем себя считал.

Слишком поздно.

– Вы закончили? – прогремел чужак.

Так хотелось съязвить, что я не мог подобрать слов. Чем она меня осыпала? Я слышал о средстве, что способно приглушить чьи-то силы, но магию Верховного?.. Иветт совершенно очаровательно улыбалась: наблюдал бы я за ситуацией, будучи на ее стороне, восхитился бы этим прелестно злым лицом, способным обманывать даже тех, кто и сам жил обманом.

– Уводите, – скомандовала она.

Удар по затылку. Нестерпимая боль и подступившая тошнота, но желание показательно избавиться от нее исчезло, как только на голову натянули темный мешок – не хватало захлебнуться. Я совсем забыл, что без защиты все ощущается так ярко. А вот хохот и переговоры – как в тумане. Я пропустил миг, в который мы сдвинулись с места, но четко почувствовал следующий – как почти безвольное тело, вынося из комнаты, ударили головой о дверной проем. В ту секунду мир погряз в полноценной тьме без запахов, звуков и чувств.

* * *

Глава 21

До щеки дотронулось что-то теплое и мокрое, затем пощекотало, и я понял, что вновь обрел способность мыслить. Магия еще не вернулась в тело – слишком ощутимым и ненавистным было чувство. Простой человек, который лишь чудом не превратился в пыль спустя столько лет существования, беспомощный и бесполезный.

Теплое нечто уперлось в губы, будто пыталось влезть в пространство меж ними, и я открыл глаза. Крыса тихо взвизгнула, вероятно, не ожидав от меня проявлений жизни, и отбежала, чтобы предупредить сородичей. Я по привычке вскинул руку, надеясь прекратить их хаотичное метание, но, обреченно усмехнувшись, тут же опустил.

Тошнота никуда не исчезла. Сначала я думал, что из-за слабости тела, потом понял – все перед глазами плывет и качается. Оглянулся: бочки да криво сколоченные ящики, в которых крысы проделали дыры, а где-то за ними – тонкий луч света из заставленного окна. Шум воды. Раз уж затащили на корабль, могли бы и на средней палубе поселить. Неужто считают за раба или груз? Впрочем, без силы я был ровней последнему. Для раба и то не сгодился бы – ненавидел работать руками.

Где-то за пределами моей конуры раздался шум, голоса и шарканье ног. Я собрался с силами, сел, выпрямился, приняв самый высокомерный вид, насколько мог, хотя выглядел при этом, вероятно, смешно, и приготовился принимать посетителей, но никто не соизволил зайти. Ни тогда, ни много позже.

Пока не стемнело, я неустанно пытался воззвать к Гептагону: связь наша крепла десятилетиями, как ни старайся от нее скрыться, и я посмел думать, будто стороннее воздействие не лишит меня возможности ею воспользоваться… Впрочем, следовало привыкнуть, что мои мысли зачастую имели мало общего с истинным положением дел, а решения приводили к плачевным последствиям, даже если поначалу казались беспроигрышными. Когда крыша Ателлы грозилась обрушиться на наши головы, а я поинтересовался, почему остался единственным, кто не попытался это предотвратить, лица Верховных не без причины выражали столь острую озабоченность. Маркус научил меня, что строить планы заранее – бесполезная затея, и в этом, возможно, скрывалась причина моих неудач. Впрочем, другие Верховные тоже не преуспели – просто закончили чуть позже, менее глупо и в иных обстоятельствах.

Упадническое настроение быстро сменилось злостью. Вялой, учитывая способности нового и, как оказалось, весьма неприспособленного к жизни без удобств тела. И все же в порыве чувств пару ящиков удалось разгромить. На звук, точно в разгар моего недовольства, прибежали матросы. Зайти не решились – лишь заглянули, убедились, что пленник пришел в себя, и поспешили удалиться. Следом пришел кто-то постарше: встал у стены и принялся молча наблюдать, стойко выдерживая поток ругательств, который я щедро на него обрушил. А затем ворвался долгожданный гость – иному терпеливый смотритель кланяться бы не стал.

– Ты чего товар мой трогаешь? Сдурел? – проблеял он совсем не устрашающе. Голосок был тонкий, будто у подростка, что едва обзавелся пушком над губами, хотя чтобы наесть столь необъятное пузо, явно требовались долгие годы. Волосы жидкие, редкие, но одежда качественная, о богатстве кричит, разве что золотом не увешана. – Запишу на твой счет, отработаешь.

– Еще чего. – Я указал на себя руками, чуть покрутился, показываясь со всех сторон. – Это тело не создано для работы, разве не видишь, хозяин?

– Язвишь – значит, голова работает, – скривился он. – Больше мне и не нужно.

Вспоминая худшие театральные представления, на которых приходилось бывать, я поклонился, едва не ударяясь лбом о колени. Мышцы на ногах отозвались ноющей болью, натянулись, но я стерпел.

– Сколь благородны ваши намерения!

– Чего это у тебя с затылком? – тут же расхохотался он. Детский, ломаный смех парнишки, что впервые подглядел за девчонкой в щель меж досками.

Я выпрямился, принявшись разглаживать одежду и как бы между делом поправляя волосы. Совсем забыл.

– Поссорился с подружкой. Подпалила.

– Ух, она и не такое может, – смахивая слезы, подтвердил он. – Ничего, сбреешь остатки и будешь как новенький.

– Прежде чем предлагать подобное, следует представиться, – наставнически подсказал я. Мужчина нахмурился, но уже спустя мгновение сложил руки на груди – знакомый жест – и растянул губы в улыбке. – Что, придумали остроумный ответ?

– А у тебя, смотрю, мало было времени подумать. Дох, – кивнул он наблюдателю. Тот мгновенно оказался подле меня, схватил за запястья и завел руки мне за спину, сопроводив действие ударом под колено. Я рухнул, чуть не взвыв от боли. Боги, как же отвратно быть человеком! И их я мучил? Да их жизнь и так сплошное мучение! – Думай чаще, говори реже. Выглядишь скверно. Не знай я, что в этом мире лишь у того, кого прозвали Похитителем Душ, в глазах озера крови, не принял бы тебя хоть за сколько-то важную персону. Продал бы в бордель. В лучшем случае.

– Надеюсь, проведали бы меня там хоть разочек?

Мужчина плюнул, явно целясь мне в лицо, но промахнулся. Дох тем временем проворно обмотал мои руки веревкой и соорудил крепкий узел, не пошевелиться.

– Я даю тебе шанс исправить ошибки и советую не упускать возможность. – В остатки волос впилась рука смотрителя. Он чуть потянул назад, и я шумно втянул воздух через плотно сжатые зубы. – Что, неприятно быть с собеседником на равных?

– Действительно считаете, что мы равны? Да я в ваш кафтан трижды завернусь, еще и спрятать там кого-нибудь…

– Ты знаешь, о чем я, – махнул рукой мужчина, ничуть не обидевшись. Странно. Учитывая его поведение в целом, я ожидал бурной реакции. – Ну и дрянь. Неужто ты и с дочерью моей так говоришь?

– Может, и того хуже. Зависит от того, в каких условиях мы с ней…

По щеке скользнула потная ладонь, обожгло. Краарис забери его душу, как же обожгло!

– Скажи лучше, ты где эту дурь блестящую взял? И как Ив ее впихнул? – едва выговаривал я, пытаясь не разрывать зрительный контакт. Дох уводил мою голову все дальше, усиливая натяжение. – Там же горстка стоит как целый флот таких кораблей…

– Ив… значит, все не так плохо, – после короткого размышления подытожил он. – Чужие ее так не называют.

Проклятье. Я что, и соображать без магии стал медленнее? А ведь пока не произнес, что именно Иветт погрузила меня в облако той едкой пыли, даже не вспомнил об этом. Теперь же, глядя в голубые глаза толстосума, видел связь отчетливо – те же жесты, «дочь», бурная реакция на шутку про подружку. Гордился, небось, думал, что это ее рук дело.

– Отец, – протянул я, широко улыбаясь и чуть прищуриваясь. – Как прекрасно, что мы наконец познакомились!

– Учудила же… Надо ж было за такого… Ну за что ты так с ней, Лейфт? – Господин Дюваль забродил по комнате, вскидывая руки к небу. Интересно, понравится ли Нетрикс, что в ее владениях плачутся другому богу? – Договаривались же к королю, а она…

– А она достаточно умна, чтобы выбрать вариант поудачнее.

– Была б умна, не присылала бы такие письма. Их же читать невозможно, сплошные кляксы! Но я и без подробностей понял, что делать. Особенно после того как про свадьбу рассказала, уже обручившись. Стыдится она тебя, чародей, – усмехнулся он, да так, что, казалось, весь корабль содрогнулся. – Не смог ее душу похитить? Или не пытался?

Почему-то я думал, что она и так в моих руках.

Закрыл глаза. Старательный Дох так тянул назад, что без боли смотреть получалось только на потолок, и тошнота снова подступала к горлу.

– Дитя уже в ее чреве? – тихо поинтересовался Дюваль. Стоял далеко, может, уже у самой двери.

Я пожал плечами.

– Тогда брак недействителен. Она сможет выйти за короля.

– Хотите ее опозорить? – задал вопрос я, но прозвучало как утверждение. От такого Иветт вряд ли отмоется. Впрочем, не следовало более полагаться на свои суждения о ней. Как оказалось, прежние были неверны. – И с чего вы взяли, что королю все еще нужен этот союз?

– С того, что с легкой руки одного умелого чародея он без памяти влюбится в прекрасную чужеземку, которая – о, какая удача! – как раз сбежала от того, кто незаконно стал ее мужем.

Хватка ослабла, голова нетерпеливо упала, ударяясь подбородком о грудь. В лицо ударила волна какой-то жидкости – показалось, вода, но утверждать бы не стал, – и я закашлялся, выгоняя ее из носа, потому что имел неосторожность вздохнуть в неподходящий момент. Несколько раз скинул с ресниц капли, прежде чем открыть глаза. Господин Дюваль как раз опустился передо мной, и штаны его натянулись так, что мне послышался их измученный скрип.

– Я забрал тебя силой, но так ты не будешь мне помогать. – Я хотел добавить «и забрал мою силу», но сжал губы. – Давай поговорим на твоем языке. Сколько платит солианский король? Я удвою.

Внутри ничего не дрогнуло, не потянулось, не оживилось из-за жажды наживы. Золото всегда вдохновляло меня на новые свершения, заставляло менять покровителей, поддерживать и предавать, но теперь… будто вместе с магией ушло и это. Никаких желаний. Предложи мне бокал лучшего вина, и я, наверное, отказался бы.

– Не хочу, – бесчувственно выдал я.

Брови господина Дюваля взлетели. Он просидел так секунд десять, пока наконец не рассмеялся – искренне, заливисто, словно не сразу понял сложную шутку, но остался крайне доволен. В качестве вознаграждения похлопал меня по плечу, оттолкнувшись от него же, встал, махнул Доху рукой. Веревка сползла с запястий, но я не спешил сдвигаться с места.

– Деваться тебе некуда, – невозмутимо заметил Дюваль. – Хозяин. Помнишь? Сам же сказал.

Пора прекращать трепаться.

– Тебе столько порошка в жизни не достать. Пережду.

– Посмотрим.

Недобро улыбнувшись, он дождался, пока Дох откроет дверь, и нырнул в коридор. Я тихо сполз на пол. Затылок холодило – еще один недостаток отсутствия волос. Даже разговор дался с трудом. Все тело зудело, билось мелкой дрожью, чудовищная усталость разливалась от макушки до пят. Снова хотелось провалиться в сон, но я долго пытался этого избежать: силой поднимался на ноги, распугивал крыс, пытался отодвинуть ящики, что закрывали единственный источник света, однако вскоре солнце зашло за горизонт, а вместе с ним ушли и оставшиеся крупицы сил. Тьма быстро охватила каюту, вместе с тем поглотив и меня.

Иногда я просыпался – горло саднило от жажды, а желудок будто пожирал сам себя, напоминая об этом вспышками тупой боли, но есть все еще не хотелось. Может, на нижней палубе всем становилось так паршиво?

Мечтал выбраться из грязи, да увяз в ней по уши.

Такого чувства безнадежности я не помнил с детства. Да, когда ловишь рыбу голыми руками, чтобы потом всю жизнь ненавидеть этот вкус, не слишком задумываешься о том, где мог бы быть, лишь бы прожить еще день. Но когда привыкаешь к мягкой постели, восторгам окружающих и силе, которая делает каждый шаг увереннее, улыбку наглее, требования жестче, жить хочется не просто, а…

А, да гори оно огнем. Кому я вру, никто ведь не слышит. На деле всю жизнь продолжал жрать то, что мне противно. Сменил пальцы на серебряные приборы да научился не пачкаться, только и всего.

Дни тянулись, ночи пролетали. Все время я проводил за размышлениями о том, как Иветт смогла сыграть столь значимую роль в моем поражении. Я готовился принять его от Фабиана, погибнув под лавиной необузданной силы, или Ниррити – спина все еще чесалась из-за заживающих ожогов, – но девица, влюбленная в идею стать королевой, не должна была мне помешать. Точнее, должна была, ведь Холден говорил, что никакие средства не помогли ему разрушить связь меж Фабианом и Иветт, но в моем мире эта связь, верно, сгинула, не успев зародиться. Не сделал ли Холден то, о чем Дюваль просил и меня? Он бы и на смертном одре не рассказал о такой ошибке, вот и молчал про всю ситуацию, пока до полного поражения не остались считанные мгновения.

Следовало задушить Иветт где-нибудь в подворотне, в темном углу, пока она не добралась до Солианских островов, чтобы исключить ее вмешательство, но в день, когда я снова оказался в 864 году от Седьмого Вознесения, она уже была в пути, на корабль никак не перенестись. Неужто нельзя было закинуть меня на пару дней дальше? Да, силы наши были на пределе – наверное, сделали все, что могли, – но ведь я был седьмым. С-е-д-ь-м-ы-м. Либо каждый раз ситуация менялась до неузнаваемости, либо Верховным пора поучиться у ярмарочных гадалок – те хотя бы продумывали ложь заранее. Составьте план, обсудите с другими, убедите их в своей правоте. Разве не этим они занимались целыми днями, пока я сидел в подземелье? Только и знали, что упрекать, будто я никого не слушаю. Говорили бы что-нибудь дельное, может, я бы хоть раз и обратил внимание.

Когда меня выволокли на сушу, я не мог ни стоять, ни поднять век – солнце слепило, тело не подчинялось. Какой-то крупный мужчина – возможно, уже ставший дорогим сердцу Дох – закинул меня на плечо, как строптивую девку, и в столь унизительном виде я впервые ступил за порог поместья рода Дюваль. Ничем не примечательное жилище, если сравнивать с сотнями богатых домов, в которых приходилось бывать ранее, пусть и смотря на все вниз головой, я отметил в открывшемся виде некоторую новизну.

Впихнув меня в комнату, уже подготовленную к прибытию чародея, Дох – теперь я видел его лицо – молча ушел. Обоняние за столько дней в тесном соседстве с крысами притупилось, и поначалу я обрадовался ароматам, витавшим в покоях: цветы, свежеиспеченный хлеб, утренняя влага, совсем не похожая на сырые доски и морские волны. Но вскоре добрались кисловатые нотки, и я заметил поблескивающие в солнечном свете пылинки, отбрасывающие блики из разных частей комнаты.

Гептагон не раз пытался отыскать того, кто промышлял производством чудодейственного средства, но всегда терял след. Был период, когда распространением занимались и сами чародеи – надеялись так избавиться от всех, кто желал им смерти, – но кто-то погибал, а кто-то втягивался, ибо чуял, что нашел отличный способ обрести больше власти. То, что убийство себе подобных каралось высшим чародейским органом – собственно Гептагоном, – их волновало мало. Самих Верховных средство не подавляло, поэтому охоту они вели из якобы добрых побуждений – желания навести порядок, – но доказать вину представлялось почти невозможным. Впрочем, Коддар был благосклонен к Кьяре, а она уж очень горела делом; даже имя ее кричит о каре. Я лично не выносил таких приговоров – слишком поздно вернулся в Ателлу, – но послания с местонахождением очередных преступников, оставаясь анонимным, Тристраму отправлял. С годами порошок стал дороже, а охота убивать чародеев поутихла. Я не знал, что из этого повлияло на другое, но оба варианта меня устраивали. И все же где-то, судя по всему, остался позабытый склад – иного объяснения я не видел.

Гадкое ощущение пустоты. Казалось, порывы ветра пролетают сквозь меня, завывая и завиваясь в спирали, вонзая в тело опавшие листья. Таким крошечным чувствуешь себя перед лицом судьбы, когда не способен дать отпор даже солнечным лучам – они сбивают с ног, обжигают. Напоминают, что, когда выйдешь из своей норы, весь белый свет тебя засмеет, а потом затопчет, закидает гнильем, истыкает пиками, чтобы наказать за злодеяния. И тогда думаешь, что поступал плохо без веской на то причины. Мог бы жить иначе, да не захотел, только и всего.

Когда в комнату впервые занесли еду, я набросился на нее, как дикарь, и темнокожий слуга едва не выпрыгнул за дверь. Вероятно, он был из тех же земель, что и Вив, вот только выглядел хуже: ее кожа светилась и переливалась, а его – поглощала тени, чтобы стать еще мрачнее. Испуганный взгляд, резкие, неуверенные движения, прохудившаяся одежда. Я поспешил, назвав себя дикарем. Жители Ноксианских островов, все еще привозящие на свои земли рабов, были поистине достойны этого непочетного звания.

На родине Иветт оказалось заметно холоднее, нежели в Тэлфорде. По утрам острова укутывал колючий туман, днем природа притворялась еще живой, а к вечеру створки окон дребезжали в страхе перед уже морозной ночью. Пытаясь отыскать в сложившейся ситуации хоть что-то хорошее, я порадовался, что хотя бы пропущу сезон дождей, но и это чувство оказалось пустым и блеклым. Может, я и хотел попасть под сбивающий с ног ливень, ощутить кожей холодные капли, выжать промокшую насквозь одежду. Как давно это случалось в последний раз?

Дав мне обжиться – или привыкнуть к гнетущему чувству, что от Верховного чародея осталась лишь хрупкая оболочка, – в покои стали стабильно захаживать посланники господина Дюваля. Одни предлагали суммы, которые мне не на что было тратить, другие – поместья и рабов, а третьи и вовсе пытались угрожать, в ответ на что я без стеснения и сожалений смеялся, скрипуче и сухо. С таким же смехом в комнату однажды вошел и ее настоящий хозяин. Передвигался Дюваль тяжело, да и с тех пор, как сошел с судна, заметно сдал. Глаза были безумные, как будто он хотел мне глотку выгрызть, да боялся, а я намеренно открывался, проверяя его на прочность. Нападет – ничем не отвечу.

– Все еще брыкаешься, – констатировал Дюваль, устраиваясь на массивном пуфе около моей постели. Я сидел на полу напротив. – Чего хочешь, чародей? Скажи, найду.

– Верни то, что забрал.

Бесхитростность ответа застала виконта врасплох. Узнав о его титуле, я удивился примерно так же. Поразительно, как столь невысокий по статусу человек сумел стать настолько влиятельным. Богаче его на Ноксианских островах были разве что короли, делящие архипелаг на троих, и то лишь вместе взятые.

– Верну, – так же просто ответил он. – Только выполни пару поручений, и верну.

– Ты же знаешь, что я убью тебя, как только наберусь для этого сил?

– Не вижу смысла. Сделав солианского короля нашей марионеткой, ты лишишься работы. И я останусь единственным, кто способен удовлетворять твои аппетиты.

– Да могу и без смысла, – пожал я плечами, вспоминая все, о чем размышлял в последние дни. – Выдумать всегда успею.

– На это ты… горазд…

Дюваль закашлялся, сначала сдавленно, не открывая рта, потом не успевая вздохнуть. Дрожащей рукой он достал из кармана платок, чтобы прикрыться, и на черной ткани сверкнула серебристая вышивка. Я тут же почувствовал, как внутри вспыхнул крошечный, тлеющий уголек.

– Так вот оно что, – протянул я, медленно расплываясь в улыбке. – Весьма интересный ход.

– Что?.. – С трудом усмирив порыв, Дюваль проследил за моим взглядом. – А, это. Подарок.

– И чей же?

– Узнаешь, когда сделаешь то, о чем я прошу.

Да уж, Тобиас на такие жертвы ради какого-то герба не пойдет. Я не сподобился бы и сам, вот только выбирать было не из чего. Восемь звезд сверкали на платке, спешно спрятанном обратно в карман, точно в той последовательности, в какой красовались на рукоятке кинжала. Друзья таких подарков не дарят.

– Неловко напоминать, но и это требует магии. Без нее я так себе сводник.

Дюваль усмехнулся, вызвав новый приступ кашля.

– Поэтому для начала и дам задание попроще, – ответил он, указывая на себя пальцем. – Слышал, ты Миррина от его болей вылечил, хотя ни один лекарь не смог. Значит, поможешь и мне.

– Мне повторить снова или догадаешься? – Я закатил глаза. Несообразительность виконта заставляла сомневаться в том, насколько оправдана его слава. – Без магии мне…

– А тут сказано, что в ней нет нужды.

Дюваль достал из-за пазухи толстую записную книжку в кожаной обложке с тонким шнурком; я узнал ее не только по виду – скорее даже по запаху, по тому, как рука дернулась вперед, чтобы вернуть свое. Он пролистал ее, словно знал, что искать, и весьма уверенно остановился на определенной странице.

– Вот… – Показал мне разворот, исписанный урывками фраз и схем, но дотронуться не позволил. – О магии ни слова. Важны лишь аккуратность и мастерство. Этого я у тебя не отбирал.

– Хочешь сказать, на твоих островах найдется все, что нужно?

– Чего нет – достанем.

Он не сомневался, что я соглашусь, и хотя это было правдой, ситуация до безумия меня злила. Вот только той мощи, того взрыва чувств, что ощущались прежде, теперь не было, лишь отголоски. А потому и затихла ярость так же быстро, как вспыхнула.

Следовало убить. Фабиана прежде всего, но и от Иветт было бы меньше проблем, окажись она внезапно мертва. Короли просто так не мрут: нельзя было заявиться в замок официально или тайком и запачкать руки в столь знатной крови – погнались бы, нашли бы способ осудить, разорвали бы Тэлфорд и все близлежащие острова на части, пытаясь отхватить кусок. Но никто из Верховных не оказался готов погибнуть, взяв на себя эту ношу, получив клеймо, вписав себя в историю как преступника. Мне же было поздно беспокоиться о светлом образе.

И потом я увидел его – человека, внутри которого сформировалось нечто, тянущее его ко дну. Не обезумевшего убийцу или кровожадного фанатика – кого-то, кем мог бы стать сам, если бы избрал иной путь. Его откровенность внушила мне чувство безопасности, ощущение, будто впереди еще столько возможностей все исправить, что в спешке нет смысла. Следовало бить, пока он беззащитен, чтобы на корню пресечь бесчинства, которые ему суждено устроить… а рука не дрогнула, ни в сторону кинжала, ни чтобы выполнить пальцами пассы.

– Надеюсь, вы оправдаете свою репутацию, – вкрадчиво произнес Дюваль, протягивая мне мои же записи.

В целом время у меня и вправду было. Пока можно было остаться и тут: кормили сносно, кровать перестилали каждые три дня, вино, страсть к которому вернулась, поставляли исправно. Лекарства не отнимут много сил, зато обеспечат временем в одиночестве, успею все обдумать. Приспосабливаться – вот чему, в противовес четкому плану, учил меня Маркус, и этим навыком я действительно овладел.

– Не сомневайтесь.

А затем исправлю свою ошибку. Одну из многих, и все же.

Я убью Фабиана.

* * *

Глава 22

811 год от Седьмого Вознесения, дом Маркуса

Посыльный прибыл ранним утром – принес письма, как делал это каждые две недели или чаще, если новость была срочной. В прошлый раз мы виделись вечером накануне.

Я удивился, встретив его у дверей, помотал головой, почесал глаза, думал, вдруг привиделось, но нет – он стоял усталый, тяжело дыша. На лбу поблескивали капли пота, волосы растрепались и спутались.

– Забегался?

– Каждый раз забываю, что до вас так сложно добираться, – вздохнул он, перебирая конверты, чтобы отыскать нужный. – А два дня подряд это и вовсе мука. Да что ж… А, вот, держите.

Я тихо сглотнул, увидев знак семиугольника на сургучной печати, кивнул посыльному и тут же закрыл дверь. С каких пор Гептагон шлет мне письма? Или, еще хуже, Маркусу? Нельзя сказать, что найти нас невозможно – иначе ни один заказчик не сумел бы обратиться за услугой и мы жили бы под крыльцом борделя, а не в роскошном особняке, пусть и на отшибе, – но интересоваться нашим местоположением Кьяра вряд ли стала бы из праздного любопытства. Неужели старой карге понадобилось запачкать руки? Что ж, взять с нее деньги…

«Достопочтенный Верховный Раврас покинул свой пост в связи с преждевременной кончиной. Испытания для желающих занять его место начнутся в первый день месяца Лейфта. Да хранят вас Семеро, да осветят ваш путь.

Верховный чародейский совет»

Раврас, старый распутник. Вот уж кто был бы не против жить у порога борделя – бывал там чаще, чем на рабочем месте. Сколько поколений работниц сменилось на его глазах, не счесть. Вероятно, там и сгинул. Ныне даже в таких местах девушки весьма амбициозны: наверняка не упустили возможности стрясти со старого дурака все, что было, да переборщили по неопытности. Сложно их винить. Если бы его морщинистые руки касались меня так, как лапали их, я бы давно их отрезал.

Не будь его смерть бесславной, Гептагон устроил бы расследование и показательную казнь виновника, закрепив эффект масштабными похоронами. Кьяре, может, и казалось, будто она способна спрятать пороки сильнейших чародеев, заперев их в башне, но благодетель лишь оттеняла их, делала не простой ошибкой, а невыводимым черным пятном на белоснежном полотне истории ее господства. Всех бесстыдников и подлецов, выросших в стенах чародейской школы, она воспринимала как личную неудачу, а потому с таким рвением и вырывала из чужих умов память о них с корнями.

Увидев подобное письмо в прошлый раз, я отказался ехать на испытания. Решил, что мне это не нужно – то ли боялся неудачи, то ли был чем-то занят, уже и не помнил. А затем получил другое письмо и сжег его в камине, предварительно попытавшись испепелить взглядом. Тогда место занял Холден. Чародей, которого я не просто не считал ровней – в моих глазах он был разве что подобием червя, случайно заползшим в теплый дом и откормившимся там до размеров человека. Он не блистал талантом, не проявлял силы духа, не вдохновлял примером – не был похож ни на кого из Верховных, и тем не менее стал одним из них.

Ленивым шагом передвигаясь по коридору, я примерно в сотый раз перечитывал письмо, когда замер в дверях кабинета Маркуса. Зачем ему вообще нужен был кабинет и какие записи он хранил в тех кипах бумаг, что заполняли комнату, я не представлял, но мастеру не перечил – меня мало волновала цель. Помахав раскрытым конвертом с загадочной улыбкой на лице, я ожидал вопроса о содержании послания, но услышал лишь тяжелый вздох.

– Уже знаешь? – удивился я. Обычно он не интересовался делами совета. Тот старался отвечать тем же.

– Сейчас начнется…

– Ну, ничего удивительного. Получить место Верховного – все равно что обрести признание богов. Любой чародей…

Маркус усмехнулся так, что заставил меня замолчать, но почему-то ничего не ответил. Я медленно приблизился, опустился на стул напротив него и заглянул в записи, которыми он оказался так увлечен. Конечно, не сумел ничего прочесть – его идеально ровные буквы виделись мне пыткой, ведь глаза привыкли к совсем иному почерку, – но то, что он будто прятался за этим делом, нельзя было упустить из внимания.

– Конечно, интересно, кто покажется там в этот раз, – задумчиво бросил я, откидывая голову назад. Потолок в этой комнате по заказу Маркуса украсил местный художник, зрелище потрясало воображение. – Не могу вспомнить кого-то достаточно сильного и притом желающего попасть на это место.

Мастер поднял голову, но посмотрел все равно исподлобья. Я бы не заметил этого, увлеченный фреской, да вот только он едва дыру во мне не проделал, сложно было проигнорировать.

– Сила там не так уж и важна.

– Разве без должного уровня получится пройти испытания? – Я вскинул брови, поймал еще один разъяренный взгляд. – Впрочем, как-то же Холден туда попал… Интересно было бы взглянуть. На уроках в Ателле рассказывали, как все проходит, но я тогда, кажется, не слушал.

Снова уткнувшись в бумаги, Маркус лишь изредка качал головой, чтобы сделать вид, будто он участвовал в беседе, даже если я молчал. Может, Раврас был ему дорог, но он слишком горд и аккуратен, чтобы в этом признаться? Мастер никогда не упоминал старика, но в целом это объяснило бы его поведение. Можно было бы спихнуть все на его ненависть к системе, в которой одни чародеи ставили себя выше других и считали себя вправе вершить судьбы, в то время как властью их наделяло нечто настолько неосязаемое и необъяснимое, что могло быть и выдуманным. Хотя он и сам считал себя лучше прочих.

– Ты… бывал там, да? – понял я. Постарался сделать тон не слишком изумленным, но из-за этого фраза прозвучала так, будто я его обвинял. – Бывал и не прошел?

– Все это – глупости для тех, кого нужно погладить по головке, чтобы они почувствовали, будто чего-то стоят. – Он тоже не совладал с голосом и будто обвинял меня в ответ. Я в самом деле почувствовал его укол – он пришелся куда-то меж ребер и гулко заныл. – Ты чего, задумал туда тащиться? Попробуй только.

– А ты не прошел, – уже констатировал я. – Подумать только! Вот и злишься каждый раз, когда про Ателлу говорю, едва глаза не закатываешь. Ну так что? На каком испытании ты вылетел?

Я поднялся и сел на стол, чтобы нависнуть над мастером. Привык так делать, когда на кого-то давил. Помял его бумаги – наверное, даже намеренно, – подвинувшись от края ближе к середине. Обычно мне не нравилось ссориться с Маркусом, но в этот раз что-то подстегивало, толкало идти вперед, пробивать путь. Он упустил свой шанс – пройти испытания можно лишь однажды, и уж если боги отвергнут тебя, то это решение окончательно, – а у меня он все еще был. И хотя прежде я не собирался доказывать, что могу добиться того же, чего достиг Холден, теперь я этого хотел. Чтобы сделать то, на что мастер оказался неспособен.

И чтобы наконец ударить его в самое больное место.

Кольцо Седрика на пальце едва заметно сверкнуло, будто подбадривая.

– Признание Гептагона ничего не говорит о потенциале и мастерстве чародея, – почти сквозь зубы выдавил он, обращая ко мне лицо. – Методы отбора известны лишь Кьяре и, полагаю, основываются на ее предпочтениях. Никакие боги в этом деле не замешаны. Если они вообще существуют.

– И это мне говорит человек… – я потянулся к алой пряди, красующейся у его лба, но он увернулся от прикосновения, с грохотом отодвинувшись от стола, – … так яро почитающий одну из небожительниц?

– Дело в том, что войну я видел, и не одну. А даму с кровавыми волосами лишь воображаю ее символом – так, знаешь ли, думать о войне чуть приятнее.

– И испытания ты видел. Кто тогда стал Верховным? – поинтересовался я, мысленно перебирая варианты.

– Ты меня не слышишь.

Маркус двумя пальцами сжал переносицу и будто приготовился к разгромной речи, но я не желал молча выслушивать его ворчание. Порой казалось, будто он все еще считал меня юнцом, что прицепился к его пестрой юбке, чтобы поскорее сбежать из ненавистного дома, но дела уже давно обстояли иначе: пока он считал деньги и думал, кому бы подороже меня продать, я весьма успешно выполнял личные заказы и давно перестал полагаться на его предложения – куда проще было договориться обо всем самому. Пока я неделями проводил эксперименты с зельями, изучал старинные фолианты и совершенствовал умения, чтобы не сгинуть с тоски, он вел светские беседы и умасливал богачей. От Великого и Ужасного мало что осталось, но воспоминания о его силе еще не обратились прахом.

– Слышу, – возразил я, широко улыбаясь. – И даже то, чего ты не произносишь. Боишься узнать, что ученик превзошел учителя?

– Вздор.

– Тогда нет ничего страшного в том, чтобы попробовать.

– Тебе так не терпится опозориться? – почти закричал Маркус. С места не вставал, но ерзал, дергался, едва держался, чтобы не потерять лицо. – Весть об этом разлетится в одночасье!

– Раньше отсутствие статуса Верховного не мешало мне работать, не помешает и впредь.

Я обратил взгляд к окну – раскрасневшийся лик Маркуса успел утомить. Злящийся, он выглядел как фрукт, пролежавший неделю на солнце: сморщенный и отталкивающий, неприятный взгляду. Сам я, вероятно, радовал глаз не больше, но из-за пелены гнева мастер вряд ли отчетливо меня видел.

– Я не стану иметь дело с идиотом, что повелся на сказки Кьяры о божественном вмешательстве в дела Гептагона, – уже спокойнее, но все еще настойчиво пояснил он. – Поедешь – можешь не возвращаться.

Наигранно вздохнув, я соскочил со стола и вмиг оказался у выхода из комнаты. Не оборачивался – знал, Маркус бросит мне что-нибудь вслед, ведь вздох он примет за ответ, а последнее слово всегда оставалось за ним. Каждый раз, когда я ловил себя на потакании его привычкам, хотелось спросить, делал ли он то же для меня. И я знал ответ, просто не хотел произносить.

– Полагаю, мы друг друга поняли, – наконец произнес он.

* * *

«Я понял тебя, мастер. Но, будь ты на моем месте, поступил бы так же. Точно знаю.

Ведь ты меня этому научил.

Худший ученик Ателлы и Великого и Ужасного,

Эгельдор».

Найти путь до чародейской школы не составило труда: сколько бы ни прошло лет, я отчетливо помнил каждый закуток этого здания. Портал тем не менее привел меня к парадным воротам. Какое-то время я простоял около них, наблюдая, как повсюду возникают всполохи фиолетового пламени и разлетаются искры, как самонадеянные юнцы и заржавевшие чародеи прибывают, зная, что их судьба ступила на перепутье: дальше либо всемирная слава, либо унижение и забвение. Впрочем, может, кто-то из них решил попытать удачу лишь ради забавы. Как, собственно, и я.

Поток все не прекращался, и я шагнул в него, чтобы в главном зале не оказаться в последних рядах. Заметить кого-то знакомого не удалось, но и, признаться, я не мог сказать, что узнал бы кого-то из сверстников – их лица запечатлелись в памяти обезличенными гримасами ненависти и насмешки, даже имена как-то вылетели из головы. Только Холден засел основательно и намертво. Я предпочитал считать, будто из-за его безобразно кривого носа – моих кулаков дело.

Претенденты на пост толкались, пытались выбраться вперед и занять место поближе к Гептагону, но в открытый конфликт не вступали: силы следовало копить и беречь, иначе опасность сойти с дистанции заметно повышалась. К тому же за стычки Кьяра наверняка отстранила бы их, не дождавшись результатов испытаний: любила, чтобы ее слушали внимательно.

Глава Гептагона вышла вперед. Остальные Верховные расположились за ее спиной.

– Приветствую вас, чародеи и чародейки, посчитавшие себя достойными священного поста. – Начала со скрытой агрессии. Что ж, очень на нее похоже. – Прекрасно, что вас собралось так много. Значит, богам будет из чего выбрать. В ближайшие дни вам предстоят семь испытаний, выполнение шести из которых будут контролировать Верховные и их помощники. Проверку знаний по зельеварению осуществит наш почетный профессор Изидель.

Рыжеволосый мужчина, стоящий чуть поодаль и от верхушки нашего сообщества, и от тех, кто желал в нее попасть, глубоко поклонился.

– Есть вопросы?

Кьяра упорно оглядывала толпу, словно надеясь найти в ней хоть один осмысленный взгляд, но все либо робели перед главой, либо не считали нужным что-либо уточнять. Молчание затянулось. Я почувствовал, как крупицы ее магии прощупывают прибывших, щекочут затылок, пробираясь в разум.

– Может, начнем? – выкрикнул я.

Ощущение тут же схлынуло и освободило тело от оков. Кьяра отыскала меня среди прочих и – я почти уверен – приготовилась прогнать, но затем еще раз оглядела заполненный зал и, нахмурившись, молча кивнула. Вперед вышел Тристрам, одаривший меня, вопреки ожиданиям, до неприличия широкой улыбкой.

– Первым предметом станет ботаника. Так сказать, разминка, – зычно заявил он, потирая руки. – Посмотрим, на что вы способны. За мной!

Толпа послушно выполнила приказ. Только какой-то старик позади заворчал, что терпеть не может возиться с зеленью. Приходить с таким настроем было странным решением, но я и сам высшей цели не преследовал, а потому осуждать старика не взялся.

Тристрам привел всех в кабинет ботаники. Столы, разумеется, меняли неоднократно, растения давали новые ростки и погибали, а поколения учеников проходили через учителя один за другим, но в общем место осталось тем же – уютным островом посреди холодного каменного океана. Тристрам и сам расцветал там, подобно цветку: русые волосы светились рыжиной, свет глаз заражал жаждой знаний. Удивительно, как это гиблое место все еще не вытянуло из него жизнь.

– Как же вас много… – вздохнул Тристрам, прищуриваясь, чтобы сосчитать. – Поделимся на группы… скажем, по десять человек. Решите сами, кто пойдет первым.

Я выступил вперед и, не дожидаясь остальных, проследовал к одному из столов; на каждом лежало по семечку. Когда неучаствующих претендентов выставили за дверь – хотя вряд ли их присутствие могло что-то изменить, – я заметил, как нервничали оставшиеся чародеи: дрожь, сбивчивое дыхание, бегающий взгляд. На меня, скорее, давили стены. Но из-за испытания переживать смысла не видел.

Тристрам хлопнул в ладоши, привлекая внимание.

– Полагаю, вы понимаете, что делать. Приступайте.

Я поднял руку над столом. От семечка чувствовалось тепло – живое, прорастет быстро, нужно лишь подтолкнуть. Несмотря на то, что с жизнью чародеи работали редко – умертвлять приходилось чаще, – ботаника хоть как-то восполняла этот пробел. Под кожей чуть защипало, сила разлилась по руке. Я направил ее на семя, но, наслаждаясь почти забытым чувством, не сдержал поток.

Из-под оболочки вырвался росток, быстро превратившийся в коричневый ствол, и тот размножился, переплелся, устремляясь к потолку. Посыпалась каменная пыль. Я спрятал руки за спину и уверенно кивнул на свое творение.

– Все еще ищешь способы разрушить башню? – усмехнулся Тристрам.

– А разве остались те, что я еще не попробовал?

Кто-то из конца кабинета заявил, что тоже справился, и учитель перевел взгляд на него. Я ощутил, будто недополучил желаемое – все же когда-то я наивно называл его другом, – но, чтобы подавить порыв, сразу же покинул зал и отправился к следующему преподавателю.

Холден встретил меня сидя, закинув ногу на ногу и уткнувшись в книгу, будто происходящее виделось ему обыденностью, не стоившей внимания. Я не стал говорить с ним, просто остановился у стены, прислонился к ней спиной и устремил взгляд в глубину почему-то совершенно безлюдного коридора. Терпение Холдена лопнуло быстрее.

– Думал, встретимся еще на прошлом отборе, ваше сиятельство, – с издевкой произнес он.

– А я думал, ты желал больше никогда со мной не встречаться.

Поразительно, как глубоко селится детская обида. Потревожить рану можно одним лишь словом, а затягивается она куда дольше – захотелось накинуться и растерзать его, но, если подумать, мне встречались люди и похуже. Лучше, впрочем, тоже видеть доводилось.

– Тебя жизнь тоже помотала, смотрю, – продолжил Холден, почесывая глаз. Под моим левым веком ощутимо заныло. Эта из ран тоже болела, лишь когда кто-то напоминал; не видеть им я более чем привык. – Теперь клеймо уродца точно к тебе приклеится.

– Тебе что, восемь? – равнодушно бросил я, хотя внутри кипел. Его ребячество раздражало даже больше, чем если бы он напрямую пригрозил мне расправой. – Должно быть, на прошлом отборе боги что-то праздновали. Выбрать тебя можно было только в пьяном бреду.

– В таком случае, надеюсь, они так и не пополнили запасы. Не хватало еще…

Из-за поворота послышался шум. Не желая позориться – все-таки он безмерно гордился, что дополз до такой значимой должности, – Холден изменился в лице, сделавшись приветливым хозяином следующего этапа. Дождавшись, когда претендентов наберется пятеро, он открыл дверь во двор и приказал занять места около отметок на траве. Холдену достался предмет «управление стихиями», и, признаться, он с самого детства был в нем хорош. Верховного, ответственного именно за этот компонент обучения, Холден и заменил, отчего я все чаще думал, будто Семеро ищут не того, кто достаточно силен, а того, кто сможет стать учителем и направлять других. В зельеварении, которое Раврас преподавал с закрытыми глазами, мне равных, пожалуй, не было, но в части общения с детьми я сильно проигрывал любому из присутствовавших на отборе.

– Итак, приступим. Кто знает, сколько существует стихий?

Я едва сдержался, чтобы не рассмеяться, – он серьезно собирался делать вид, будто мы ученики? – но боковым зрением увидел, что кто-то в самом деле поднял руку, и Холден разрешил произнести ответ.

– Четыре, – выпалила раскрасневшаяся дама.

– Шесть, – возмущенно поправил стоящий рядом с ней старик. Выходит, с ботаникой все же справился.

Холден жестом заставил их замолчать, а затем тихо зааплодировал.

– И вы оба правы. Раньше на экзаменах проверялось владение шестью стихиями: земля, вода, воздух, огонь, свет и тьма. Но последние два пришлось исключить из программы из соображений безопасности – несколько несчастных случаев показали, что в них нет необходимости. Так что, если они давались вам скверно, поздравляю: вам несказанно повезло. Однако я строг в вопросах проверки знаний, так что силы, которые предназначались свету и тьме, советую направить на остальные четыре стихии.

Он прошелся, проверив, все ли встали точно на отведенные им места, и объявил:

– Начнем. Первая – вода.

Я закрыл глаза, прислушиваясь к миру вокруг. Со стихиями работать просто: они повсюду. Ветер ласкает кожу, капли росы оседают на травинках, земля крепко держит тебя, только если ты не пьян или болен. Огонь же всегда пылает внутри меня, и потому я точно знал, куда направиться, чтобы его отыскать.

Медленно подняв руку, я стянул с деревьев затаившуюся на листьях влагу, и она тут же собралась в неровную сферу прямо передо мной. Приятно повеяло прохладой. Холден взглянул на мое творение лишь на краткий миг, и я направил колыхающийся шар к нему. По пути он постепенно нагревался, шел рябью, будто дышал, а точно у лица Верховного обернулся облаком обжигающего пара.

– Не упустишь возможности показаться, – недовольно бросил Холден.

– С этой целью мы все сюда и прибыли.

Холден пожал плечами, как бы соглашаясь, и я отвел взгляд, чтобы не бросить какую-нибудь глупость. Страшно представить, сколько прошло лет с тех пор, когда он в последний раз по-настоящему задел мое самолюбие, а я все еще сочился злобой, как будто то было вчера. Знал, как это выглядит со стороны, сам стыдил за подобное, и лишь хуже делалось оттого, что Холден, пусть и бросил пару колких фраз, все же, казалось, не собирался мешать мне на испытаниях. Впрочем, чего ему обижаться? Сломанный нос не чета многолетней ненависти к себе.

Каждый из нас находился там, чего сумел достичь. Оставалось узнать, смогу ли я доказать – Холдену, Кьяре, мастеру и прежде всего десятилетнему себе, прячущемуся в подземелье и делающему вид, что ему там нравится, – что я мог не только распускать и коллекционировать слухи о своей силе.

Следующей стихией стал огонь. Холден выдал нам по канделябру с пятью свечами и в произвольном порядке называл номер свечи, которую следовало зажечь. Перед тем как перейти к следующей, предыдущую надлежало тушить – небольшая тренировка памяти и контроля, на которой, впрочем, не попался ни один из испытуемых. Проверив выполнение, Холден наказал зажечь их все и поставить на землю перед собой.

– Перейдем к воздуху. Тьен, твоя цель – свечи Эгельдора. Твоя, Эг…

Не дождавшись конца инструкции, растрепанный темноволосый парнишка выполнил пальцами пассы и направил магию на меня. Канделябр пошатнулся, но я тотчас создал вокруг него воздушный пузырь. Созданный противником поток не просто не пробрался внутрь – он отскочил, повалив парня на землю и потушив его собственные огни.

– Это засчитается? – уточнил я, указывая на раздосадованного соперника.

Холден, от которого я ждал недовольства – Верховные не поощряли такие игры и всегда напыщенно вещали о великой миссии в стенах Ателлы, – усмехнулся, но почти сразу опомнился и прикрыл рот рукой.

– Тебе – да, – ответил он, снова натянув серьезное выражение лица. – Тьен, твои испытания на этом подошли к концу. Сожалею.

Парнишка выкрикнул что-то нечленораздельное и бросился в мою сторону, но, стоило мне обернуться, кардинально сменил курс. Вблизи белесый глаз был особенно эффективен по части сбивания спеси.

– Ну, чего застыли? Вы все видели, – привлек внимание Холден. – Я делю вас на пары. Нападайте и защищайтесь, пока я не скажу прекратить. Алек, тебя поставим с этим почтенным господином…

Я скучающе опустился на землю. Рассматривать потуги остальных не возникло желания. Пожалуй, в чем-то Маркус был прав: я чувствовал себя неуютно из-за мысли, что из кожи вон лезу, лишь бы старые учителя – и парочка новых – похвалили меня за образцово выполненное задание. После того, чем я заслуживал уважение мастера, это все выглядело детской забавой, а не проверкой, способной определить нового Верховного, одного из семи величайших чародеев своего времени. Впрочем, ею это и являлось. Особенно если Маркус был прав относительно методов отбора.

Значимым виделось лишь последнее испытание. То, на котором, как считалось, боги наконец обращают на тебя свой взор. Или то, на котором я раскрою, как именно Кьяра обводит всех вокруг пальца.

Когда пришла пора демонстрации власти над землей, я сделал сказанное почти бездумно, и Холден с сарказмом откланялся тем, кто прошел дальше, – на этом наше общение закончилось. Из-за большого количества участников в первый день удалось провести лишь два первых этапа, и, как ни странно, ряды наши значительно поредели. Вернувшись в башню с постоялого двора Кетрингтона – ночевать в детских спальнях едва ли хотелось, – я обнаружил, что следующими предметами назначили зельеварение и управление разумом.

Профессор Изидель заметно нервничал: сам он Верховным не стал, хоть, вероятно, пытался, и потому общение с кандидатами на это место доставляло ему неудобства. Он милосердно закрывал глаза на многие недочеты – хотелось посоветовать ему реже моргать, но терять баллы из-за колкости казалось глупым. Я молча выполнил задание, после чего проследовал в кабинет Зарии.

Место, в котором у меня не было права голоса. Теперь его хозяйке ни за что меня не заткнуть – я научился громко говорить даже тогда, когда в горле сохнет, а голос дрожит. В ее присутствии во мне, однако, не проснулся испуганный ребенок. Я видел перед собой женщину – признаться, красивую и яркую, пышущую колоритом восточных земель, – и этим все ограничилось.

– Направь свой бесстыжий взгляд куда-нибудь еще, – скривилась Зария. – Иначе целью испытания станет твой разум.

Я проигнорировал приказ. Конечно же, она не посмеет – ее праведное сердце не выдержит того, что она может там отыскать.

Цель у каждого была своя: студенты последнего года обучения весьма сносно умели отбиваться от попыток проникнуть в их мысли, пусть при должном старании пробить их оборону и было возможно. Где-то в глубинах бесполезных знаний пряталось число, которое Зария выдала им днем ранее на клочке бумаги – четырехзначное, дабы избежать случайного попадания, – и дети намеренно уводили чужака от воспоминания о том, где оно запрятано. Крохотная, хрупкая леди, которой не повезло стать моей партнершей в столь интимном процессе, сложила записку вчетверо и заткнула ею щель, сквозняк из которой докучал ей по ночам. Я похлопал девочку по плечу, и она послушно отошла в сторону.

– Две тысячи семьсот три, – отчеканил я гулко.

Зария взглянула на ученицу. Та смущенно кивнула, будто извиняясь за то, что не сохранила секрет.

Вторым заданием стало подчинение воли: Зария приказала повторить то, что мы делали на зельеварении, но только с помощью тела наших подопечных и с расстояния в тридцать шагов. Девочка поежилась, когда я склонился к ее уху, и едва сдержалась, чтобы не отойти.

– Знаю, я тебе неприятен, но…

– Эгельдор! – тут же взорвалась Зария. Я отстал от других испытуемых на целый шаг – следовало ожидать, что ее терпение лопнет. – Тут тебе не публичный дом!

Но я договорил, прежде чем продолжить путь:

– …не бойся.

Наставление, казалось, не помогло: девочка зажалась еще сильнее, пробиться стало сложнее. Я старательно обходил все личные темы, не залезал в больные воспоминания, искал способы принести как можно меньше неприятностей, ибо захват контроля предполагал подмену личности, а я не желал влиять на столь юное создание – хрупким был не только ее стан, но и разум. Ее взгляд на мир шел рябью от любого контакта с моим, и потому я ставил меж нами стену – только руки вытягивал, чтобы направлять, – и спустя время она расслабилась, подпустив меня к нужной части сознания. В зельеварении девочка оказалась хороша и, как мне подумалось, даже пыталась помочь: пару раз ее ладонь касалась нужного ингредиента за неуловимое, но все же ощутимое мгновение до того, как я ее об этом просил.

Зарии наш тандем не понравился. Она так грозно уставилась на ученицу, когда та объявила о выполнении задания, что внутри девочки все сжалось и затряслось. Столько вины в ней было, будто предала кого-то родного и близкого.

Я торжественно направился к выходу из кабинета: всегда хотел сделать это с высоко поднятой головой, не бросая на Зарию зашуганные взгляды, не ожидая насмешек и тычков. Но Верховная не была намерена мне подыгрывать.

– Боги никогда тебя не выберут, – сквозь зубы шепнула она, схватив меня за запястье. – Гептагону не нужен подлец, готовый на все ради денег.

– Ты так любишь богов и в то же время так мало о них знаешь, – почти со снисхождением ответил я. Зария отшатнулась и скривилась. – Разве половина из них не убийцы?

– Убивать ради высшей цели – это нечто иное.

Я лишь хмыкнул и продолжил путь. Не мне объяснять ей, чего стоит жизнь и кто достоин ее оценивать.

Полная противоположность Зарии – всепрощающая, светящаяся добром Лорелея – ждала частично сменившую состав группу в зале на четвертом этаже. Мастерица иллюзий любила большие пространства: она звала воздух своим полотном, а воплотившиеся образы – красками, что помогали менять реальность. В детстве меня поражали ее умения, настолько реалистичными были иллюзии, но как только я научился создавать нечто отдаленно похожее, это избавило ее от ореола таинственности в моих глазах. К тому же в те времена, когда я был зазнавшимся и злющим подростком, а жители Ателлы не упускали возможности на это указать, Лорелея проявляла чудеса вежливости и внимания, и это еще больше отталкивало. Что-то в ее миловидности казалось страшнее моего отражения, а ее грудь виделась зияющей дырой, в которую кто-то насильно вставил чрезмерно доброе сердце.

Чтобы исключить элемент личного отношения, Лорелея подготовила сосуд, в котором на свернутых в трубочку кусках бумаги подробно, до мельчайших деталей, описывался нужный образ. Первый же из конкурсантов провалился, перепутав цвет платья дамы, что должна была спеть. Возможно, он предпочел допустить именно эту ошибку, чтобы не испытать позора позже – голосовые иллюзии невероятно сложны, и овладеть ими способны лишь немногие. Второму удалось учесть все детали и пройти, третий сдался еще на этапе подготовки, а затем задание наконец досталось мне.

Создавая то, что однажды Лорелея, вероятно, вычитала в какой-то из книг, я чуть отошел в сторону – сцена обещала быть масштабной. Первым в комнате появился огромный камень: светло-серый, высотой в два человеческих роста, стоящий на островке из свежей травы, что едва заметно колыхалась от слабых порывов ветра. Затем из-за него выглянул молодой мужчина в нелепой шапке с торчащим гусиным пером. Он опасливо оглядывался, будто ожидая удара от невидимого противника, и рука, что он прятал за спиной, тревожно дрожала. Где-то вдалеке, словно за окном, возник свист, а позже его источник материализовался в комнате в виде стрелы, пробившей головной убор барда насквозь – он чудом успел пригнуться. Чужая рука затащила его в укрытие и злобно отчитала:

– Совсем безумный! Куда полез? Хочешь…

– …получить стрелу меж глаз? – закончил реальный голос из-за спины.

Я инстинктивно обернулся, отчего иллюзия померкла – всего на несколько мгновений, но этого могло быть достаточно, чтобы отстранить меня за ошибку. Холден стоял в дверях, сложив руки на груди и нахально улыбаясь. Я не стал спрашивать, по какой причине ноги принесли его в чужой кабинет, хотя, безусловно, пылал желанием уточнить, намеренно ли он зашел именно в момент моей демонстрации.

Я взглянул на Лорелею. Та кивнула – медленно, с легкой улыбкой – и указала рукой туда, куда отправляла всех допущенных до следующего испытания. Невидимый, но невыносимый груз упал с плеч: жить с осознанием того, что одна лишь брошенная Холденом фраза лишила меня возможности побороться за статус Верховного, вероятно, действительно омрачило бы дальнейшую жизнь тенью позора.

Он был ребенком. Я был ребенком. Дети проявляют жестокость, но не все они вырастают в столь же жестоких взрослых. Люди меняются, хоть я сам, как иногда казалось, не менялся вовсе, лишь прогибался под обстоятельства, приспосабливался. Слишком упертый, чтобы на самом деле позволить миру повлиять на меня, чтобы открыться ему. С годами лишь чувства научился прятать глубже, оттого и казалось, будто стал тверже. Но сердце, по ощущениям, в самом деле заледенело.

Может, Маркус был прав, когда сказал, что объявиться здесь – глупая затея.

– Не мешай, – мягко попросила Лорелея, обращаясь к Холдену. – Ты сбиваешь учеников.

– Если это способно их сбить, может…

– Ступай.

И он ушел. Спорить с Лорелеей, как бы ни был учтив ее тон, никто не решался: дочь главы Гептагона хоть и не унаследовала внешнюю суровость, внутренней все же обладала, и даже приторно сладкая улыбка на идеальном молодом лице не была в силах это скрыть.

На этом этапе отбора отсеялось в разы больше кандидатов, чем на предыдущих, что, конечно, логично – в таком порядке их поставили именно из-за нарастающей сложности, – однако я не ожидал, что иллюзии даются многим чародеям с таким трудом. В детстве в этих стенах меня ругали за бахвальство, пытаясь втолковать, что некоторым требуется больше времени для освоения какого-либо навыка. Но я и тогда понимал: не научишься сразу – эта слабость будет отравлять твою жизнь, пока не станет причиной ее конца.

К моменту встречи с Томико наши ряды исчислялись уже не сотнями – десятками.

Разглядывая ее, я всегда думал, будто боги выбирают Верховных по принципу разнообразия: строгая пожилая Кьяра, пышущий здоровьем медведь Тристрам, мощная горячая Зария, сдержанная и стойкая Лорелея, Холден, присоединившийся к ним, казалось, из-за ребяческого нрава. И Томико – нечто тонкое и удивительное, почти эфемерное. Ее специальностью не случайно были именно телесные и внетелесные практики: ей это давалось так легко, что, казалось, работает само собой, а она лишь проводник, чьими руками духи творят чудеса. В детстве я с ней не слишком ладил, но предмет был мне интересен, хоть в перерывах между сдачей экзаменов я только и делал, что засматривался на блестящие черные волосы и бездонные глаза, природой спрятанные от любопытных взоров.

– Займите места. – Голос Томико был слишком высоким для занимающей столь серьезный пост женщины, но заученные фразы помогали звучать весомее. – Настройтесь на работу вне тела. Сегодня я буду проверять только ее.

Она всегда говорила, что практики даются легче в определенной позе, и с годами привыкаешь принимать ее не задумываясь: садишься на пол – без какой-либо подстилки, – пятки сводишь вместе, кладешь ладони на колени и нажимаешь на них, опуская, насколько это возможно. Так, по ее мнению, духам удобнее входить в наши тела и выходить из них. Признаться, покидал тело я всегда моментально и с большой охотой, но возвращаться и в особенности восстанавливаться после путешествия действительно проще, когда оставил сосуд в подходящем положении.

– Раздвиньте границы сознания. Вспомните, как устроена Ателла, есть ли в ней потайные ходы и скрытые от чужаков комнаты. Найдите конверт, на котором указано ваше имя, только ваше – чужие не подойдут. – Томико приняла ту же позу, голос ее стал размеренным и тихим: вероятно, готовилась наблюдать за испытуемыми в процессе выполнения задания. – До конца дня вы должны сообщить о его местонахождении.

Она бросила на меня краткий взгляд – такой же, как и на прочих, – и я кивнул, подтверждая, что все расслышал.

Чувство легкости, что давало избавление от тела, непередаваемо. Когда-то я так стремился к нему, что проводил так большую часть дня, но вот беда – ты ничего не можешь коснуться. Роль молчаливого и бездеятельного наблюдателя, конечно, порой забавляла и давала расслабиться, но спустя время обращалась беспомощностью и нестерпимой сухостью во рту, от которой после возвращения в тело приходилось долго и мучительно избавляться.

Пролетая сквозь стены, я всегда немного морщился: мурашки по оставшемуся без души телу, может, и пробегали, но до сознания доходили лишь отголоски. Начать я решил с комнаты, где когда-то жил. Учеников на время испытаний не просто выгнали оттуда, но и заставили забрать вещи. Я перерыл шкафы, заглянул под все кровати, осмотрел щели в стенах и окнах – пусто. Затем отправился на вершину башни, к Гримуару, и встретил еще троих кандидатов. Лишь один отыскал там заветный конверт. В коридорах внимание часто привлекали будто специально разбросанные бумаги, не имевшие никакого отношения к делу, и я нещадно тратил драгоценное время, пока не понял – дурак, как же сразу не понял! – куда следовало идти. Взглянул на часы: всего два деления до полуночи.

Подземелье Ателлы оказалось в запустении: покрытое паутиной, холодное и неприветливое место. Вероятно, его все еще использовали только для обряда Посвящения – наводящая ужас комната не способствовала сохранению спокойствия, и оттого проверка с более высоким шансом оставляла в живых лишь по-настоящему способных и сильных чародеев. Увидев его, я вдруг понял, что скучал – весьма непривычное чувство.

Конверт оказался спрятан в книге на третьей полке самого неприметного стеллажа, и найти его я сумел только благодаря пыли – около той книги ее не было. Вернулся, гулко сглотнул – потратил на поиски почти полдня, горло уже саднило. Всего три чародея были в сознании, одна дама, казалось, вот-вот вернулась и приходила в себя, а остальные все еще пытались справиться с задачей. Надежды на успех у них, вероятно, почти не осталось.

Томико и сама находилась в кабинете лишь в виде оболочки, безмятежной, неподвижной. Как только часы сообщили о начале нового дня, она открыла глаза и тут же заговорила:

– Всем, кто вернется после этого мгновения, задание не засчитается. Остальным просьба подойти и отчитаться.

Той ночью я уснул, как только голова коснулась подушки. Задания были не такими уж и сложными, но отчего-то выматывали – может, элемент соревнования так действовал, а может, предвкушение ответственности, что висит на любом Верховном, и нежелание ее принимать. Но я не намеревался сдаваться так просто. А еще мучился вопросами. На каком же этапе с дистанции сошел Маркус? И как он отреагирует, если я проиграю? А если выиграю?

* * *

Встретившись на вершине чародейской башни, где обычно Гептагон проводил собрания, мы с прочими кандидатами – точнее, теперь уже соперниками, – окинули друг друга внимательным взглядом. Нас осталось четырнадцать. Из нас можно было бы собрать еще два таких же совета, как и Гептагон, но дело в том, что все испытания до этого были лишь прелюдией, и этого, собственно, никто не скрывал. Настоящее значение имело лишь последнее – проверка знаний сложнейших заклинаний, преподавала которые во времена моей учебы, задолго до нее и до сих пор лишь одна чародейка. Основательница Ателлы.

– Удивительно, что столь немногие из вас дошли до конца, но это к лучшему. Так мы не задержимся тут надолго. – Кьяра важно расхаживала по комнате. Я резко выдохнул, оказавшись в непосредственной близости от нее. От главы веяло не просто старостью, скорее затхлостью и близкой смертью, вот только я чувствовал это всегда, а она продолжала жить, наращивая силы и власть. – Итак… чтобы стать Верховным, вам потребуется умереть.

Чародейка, не то пропустившая уроки, на которых рассказывали об этом процессе, не то обучавшаяся в другой школе – что было бы странно, учитывая их уровень и то, что она дошла до последнего этапа отбора, – громко ахнула. Кьяра улыбнулась: снисходительно, довольно. Так же отреагировали и почти все прочие Верховные, лишь Тристрам устало потер переносицу, пряча глаза.

– Используйте навык управления кровообращением, чтобы одной ногой ступить за границу жизни. Встретьтесь с тем, что ожидает вас на той стороне. Будет непросто. – Глядя на ее улыбку, кто-то мог бы посчитать, будто она рада чужим страданиям, но я так не думал: я совершенно точно это знал. – Если станет слишком страшно, возвращайтесь, но помните, что так вы не пройдете проверку – ни мою, ни богов. Если же вы выдержите, боги могут как спуститься к вам, так и промолчать. Они изъявляют свою волю весьма четко. Вы непременно поймете, следует ли их ждать.

Комнату специально освободили от всех предметов мебели, из-за чего Верховным и приходилось стоять в дальнем углу, и я, не дожидаясь команды, занял точку подальше от окна – если задержусь на той стороне, солнце начнет бить по векам, а это может нарушить концентрацию. Однако не все оказались настроены так решительно. Кьяра тяжело вздохнула.

– Если вам нужно напомнить то, что проходят на третьем году обучения, можете воспользоваться Гримуаром.

Делать этого, конечно же, никто не стал. Возможно, коснись они драгоценной обложки, как их тут же выгнали бы за невежество. Слова главы Гептагона просто послужили пинком, и вскоре кандидаты рассредоточились по комнате.

Я опустился на спину, занял удобное положение, насколько это возможно, лежа на холодном полу, и постарался отгородиться от мира извне. В ушах зашумела кровь. Я ощущал, как бьется сердце, как замедляются потоки, как мутнеет разум, пока конечности не начали неметь, а затем не отключились и другие чувства. Тьма окутала меня со всех сторон, беззвучная и безвоздушная. Прежде я не прибегал к этой практике, но слышал, что вернуться к жизни после нее не так уж и сложно… если, конечно, ты вообще захочешь жить.

Сначала появились звуки: крики, плач, ломающиеся кости, клинок, входящий в плоть. Затем они обросли подробностями – так, из невнятных фраз стали выскакивать знакомые имена, названия мест и горькие проклятья. Летали где-то неподалеку, будто за пределами пузыря, в который было заключено мое тело – или то, что я им считал. А затем его окатило волной жара, и все это бросилось прямо на меня.

Думал, потону. Невыносимая, оглушающая боль. Казалось, меня топтали целые стада, мечами пронзали армии, заливали слезами безутешные семьи. Их страдания впитывались в меня, проникали под кожу, где сталкивались с магией и пытались ее подавить, а я не мог даже отбиваться – руки не слушались, ноги не держали. Силы покидали, утекая из тех самых порезов, что соленая влага разъела до настоящих дыр. Я слышал имя матери, но зажмуривался, лишь бы в развернувшемся хаосе не увидеть ее лица. Стискивал зубы и терпел, пусть с каждой секундой и клялся, что уже не могу, – а секунд этих были сотни и тысячи.

А затем все пропало.

Я пытался засечь время – например, час, – чтобы быть уверенным, что не увижу богов именно потому, что они не сочли меня достойным, а не из-за того, что тут же бросился в объятия жизни, истосковавшись по искрящейся внутри силе и мощи. Сбивался со счета, начинал заново, терял запал и вновь считал. Время там если и текло так же, то ощущалось совсем иначе, как зелье в темном бутыльке без подписи: никогда не знаешь, то ли взял, не умрешь ли от первой капли.

Когда в темноте что-то сверкнуло, думал, померещилось. Люди в пустынях так мечтают о воде, что разум обманывается, а потом их находят с полным ртом песка и безумными от жажды глазами. Так и я: дернулся вперед, как к мечте, до которой осталось лишь протянуть руку, однако засомневался, потер глаза и убедился, что рядом никого нет.

– Им не понравится наш выбор, – шепнул женский голос.

Захотелось повести плечами, но я побоялся шевельнуться.

– Ну, они же попросили озвучить наше мнение, верно? – шепнул мужской: мелодичный, почти ласковый. – Лучшего варианта им не найти.

– Я… я…

Попытался что-то сказать, но слова не лезли из горла, застряли там, будто шею веревкой стянули. По плечу похлопала крупная ладонь с золотыми узорами. Я уловил движение краем глаза.

– Помолчи, она сама все скажет.

Передо мной появилась фигура: расплывчатая, неясная, но определенно женская и закованная в латы. И запах от нее исходил четкий – крови. Из-под шлема выбивались огненно-красные пряди, но черты лица разобрать не получалось. Я так трепетал, понимая, с кем встретился, так хотел запомнить все до мельчайших деталей, но мысли не цеплялись друг за друга, не образовывали связи.

– Тебе предстоит так много дел, – протянула богиня, проводя рукой в миллиметрах от моего лица. Я ощутил покалывание. – Великих и не очень. Порадуешь и меня, и Лейфта, и всех прочих…

Она стояла так близко, что от дыхания на щеке оседала испарина, но тепла не было – холод смерти шел за ней по пятам, стекал с ее пальцев, пропитывал ее речи.

– Покажи им, чего стоишь. А я тебя одарю.

Веки опустились сами собой, и ледяные губы прислонились к ним. Отчего-то грудь сдавило, отчаянно захотелось вдохнуть, но мужская ладонь накрыла рот и нос и крепко сжала, не пошевелиться. В тот миг я как никогда захотел вспомнить, каково это – чувствовать. Казалось, будто эту возможность у меня бесстыдно крадут, и кто? Боги! Те, кого в Эмеррейн привели именно чувства – захлестывающая жажда мести и беззаветная любовь.

Лейфт придвинулся к другому моему уху, кожа едва не загорелась от жара его слов.

– Очнись.

Мгла рассеялась, воздух ворвался в легкие, я вскочил на ноги и согнулся, жадно пытаясь отдышаться. Холден, теперь почему-то находившийся совсем рядом, дернулся ко мне, придержал за плечи – будто я мог снова свалиться без чувств! – и что-то сказал, но я не расслышал. Кровь вновь бешеными потоками забегала по телу, онемевшие конечности вернули чувствительность. Показалось, будто на руке у Холдена тоже блеснул узор, но то оказалась лишь пыль. Видно, солнечный луч заставил ее сверкнуть.

– Ты что-то видел? – нетерпеливо уточнил Холден. – Что было на той стороне?

Я не спешил отвечать, еще не набрался сил. Чуть приподнял голову, оглядел комнату: большинство испытуемых уже пропали – не то не получили ответа, не то шагнули через границу миров, – и Верховные дожидались результатов уже не в тени сводов, а на выставленных в ряд стульях.

– Что там было? – не унимался Холден.

– Я… – Голос хриплый, едва слышный. – Не помню.

– То есть как не помнишь?

В голове пустота. Вот момент, когда я ложусь на пол, сосредотачиваюсь и погружаюсь в глубочайший сон, а затем… просыпаюсь. Чем же мучила меня та сторона? Какие раны заставила кровоточить? Какие грехи сочла непростительными, достойными наивысшей кары? Видел ли я… хоть кого-то?

– Как ты можешь не помнить, ублюдок?

Его напористость утомляла всегда, но когда переходила в оскорбления, выводила из себя. А злость хороша, когда нужно быстро оправиться.

Уже мгновение спустя мои пальцы обхватили его горло и прижали к стене.

– Сколько? – уже увереннее прорычал я. – Сколько раз нужно повторить, чтобы ты понял?

Его глаза расширились – как мне показалось, в удивлении, – и он метнул взгляд на остальных Верховных.

– Серьезно? – взвыла Зария.

Тристрам шикнул, и она не стала продолжать. Воспользовавшись моментом замешательства, Холден скинул с себя мою ладонь и поспешил присоединиться к членам Гептагона.

– Что ж… – Тристрам встал с места и одарил меня почтительным поклоном головы. – Добро пожаловать.

Кьяра тяжело вздохнула и нехотя, почти со скрипом поднялась с кресла, однако пошла ко мне не сразу – сначала добралась до стола, где лежало небольшое зеркало на длинной деревянной ручке. Протянула его мне, попыталась выдавить улыбку, но та вышла больше похожей на оскал. Впрочем, я не удивился бы, если бы эту цель она и преследовала.

Лишь взглянув на отражение, я понял, что с момента пробуждения вижу чуть лучше прежнего – белесый глаз полностью восстановился, и лишь обрамляющий его шрам напоминал о вечно ноющей травме. Но это оказалось не единственной переменой.

– Верно, боги решили надо мной подшутить… Что ж, может, я это заслужила, – прошептала Кьяра разочарованно, обращаясь к остальным членам Гептагона. Она долго не оборачивалась, а я продолжал шокированно рассматривать человека в отражении. С той стороны вернулся кто-то похожий на меня, но другой, и глаза цвета крови это доказывали. – С возвращением, Эгельдор. Новый Верховный.

Глава 23

811 год от Седьмого Вознесения, дом Маркуса

Я не стал дожидаться, пока Маркус узнает обо всем из официального письма Гептагона, и заявился в наш дом, будто вернулся с очередного задания: появился на кухне, украл у замученной кухарки зеленое яблоко и тут же откусил его, а затем не спеша прогулялся по коридорам. Теперь мне полагалось жить в Ателле, но не вернуться в поместье я не мог. До жути хотел увидеть лицо мастера, когда расскажу о произошедшем, но не только потому, что ждал изумления, – пытался и сам наконец в это поверить. Да, я хотел этого, стремился, но не думал о последствиях: работе учителем, проживании бок о бок с другими Верховными, соответствующей деятельности в качестве члена совета. Впрочем, это могло быть интересно, если подойти к делу иначе – не так, как привыкли Кьяра и ее ручные зверьки.

Найти Маркуса ожидаемо получилось в кабинете: он будто не сдвинулся с тех пор как я оставил его, и даже помятые мной бумаги, казалось, лежали на том же месте. Взгляда он снова не поднял.

– Что, даже не спросишь, как все прошло?

– Раз вернулся, поджав хвост, то и спрашивать не нужно. – Хотелось бы сказать, что звучало разочарованно, но мастер не мог сдержать улыбки. – Ну так что? На чем споткнулся?

– Ни на чем, – пожал плечами я, откусывая яблоко. Пришлось расчистить место от книг, чтобы устроиться на диване, но расположился я весьма удобно.

– То есть?

– То и есть, мастер. Позорного поражения, которого ты так боялся, не случилось. Встречай, новый Верховный! – Я указал на себя, проведя рукой от головы до пят. – Собственной персоной.

– И что они…

Маркус поднял голову, но замолчал. Даже дергающаяся от отвращения губа замерла – так обычно он смотрел на тех, кто пытался обмануть его доверие или выплатить неполную сумму, ссылаясь на выдуманные причины. Я почти чувствовал, как сверкают новообретенные кровавые алмазы в моих глазах, привлекая его внимание, и им удалось его сразить. Долгое время Маркус не находил слов, пока наконец не прокашлялся.

– Что они тебе предложили?

– Боги? – уточнил я.

– Какие боги, Эгельдор! Неужто повелся на эту чушь?

– Если ты о Гептагоне, то что они могут предложить? Только навязывают правила и выдают бесконечный список новых обязательств, – бормотал я, дожевывая яблоко. Около сердцевины оно стало жутко кислым, отчего я невольно поморщился. – Скукота смертная, но, полагаю, я смогу совмещать это с нашей работой.

Губа его снова задергалась, и Маркус размашистым движением зачесал волосы назад, открывая взору совершенно разъяренное лицо. Удивил. Я даже перестал искать глазами место, куда можно было бы закинуть огрызок.

– Не утруждайся, – отрезал он. – Я освобождаю тебя.

– Да не стоит. Успею и туда, и сюда.

– Я, можно сказать, воспитывал тебя, а потому знаю, что ты не так умен, как привык думать. Но даже я не представлял, что с годами твоя глупость разрослась до столь шокирующих масштабов. – Мастер встал с места, и отчего-то мне почудилось, будто он вот-вот набросится на меня, как дикий зверь. – У всего есть цена. И у места в совете. И у места подле меня.

– И чем же, как ты думаешь, мне придется платить? – прищурился я.

– Дело твое. На территорию Ателлы я поклялся более не ступать, и твоя жизнь там совершенно меня не заботит. Но все то время, что я тебя обучал, что находил тебе контракты, что прятал тебя от недовольных мужей и отцов, тоже не было подарком небес. И за него ты очень многое мне должен.

Поначалу, когда он бывал так серьезен, я правда его боялся – столько легенд и слухов о нем ходило, что сложно было не поверить в истинность прозвища Великий и Ужасный. А проведя с ним бесконечные дни, месяцы и годы, перестал воспринимать эту каменную мину всерьез, ведь знал: позлится и поругается, но смягчится, поможет, вытащит. Потому и думал, что, несмотря на предостережения несколькими днями ранее, Маркус порадуется моему успеху – он частично принадлежал и ему, дописывал его историю.

Вот только теперь острый конец его трости, упершись в мою грудь, окрасил кожу красным, и страх перед гневом мастера вспыхнул так ярко, будто никуда и не уходил.

– Я затребую долг, когда сочту нужным. – Он надавливал все сильнее, но не спешил. Я ощущал каждое, даже самое неуловимое, его движение. – А до тех пор убедись, что сделал в жизни все, чего хотел. Приобрел все самое дорогое и редкое. Возлежал с лучшей женщиной, обрел верного друга, нашел объект восхищения. Познал истинную силу.

Хотелось рассмеяться в ответ на его угрозы, но не удалось даже разлепить сухие губы – все еще мучила жажда после испытаний.

– И тогда я приду, чтобы забрать у тебя самое ценное, – почти выплюнул Маркус. – Потому что, если растешь и питаешься под моей крышей, меня надобно слушать. Пост Верховного – не привилегия, это клеймо, и если бы хоть иногда ты на самом деле…

– Твоей крышей? Да пока ты не осел в этом поместье, мы мотались с одного постоялого двора на другой, и я, уж заметь, делал не меньше, чем ты. – Набрался сил, произнес, подавил первобытные чувства. Вперед вышли задетая гордость и здравый смысл. – Презираешь Кьяру, а ведь и сам, постарев, придумал для других какие-то требования. И никто, кроме тебя самого, не может им соответствовать! Недостойны. – Я выставил грудь вперед, заставляя кончик трости войти в плоть. Мастер чуть отпрянул, позволив мне приподняться, а затем и вовсе встать; попятился, но запуганным не показался. – Недостаточно умны, подкованы, не на все готовы. Ты ведь свои драгоценные руки давно перестал пачкать. Как удобно, когда для этого есть какой-то беспризорник вроде меня, правда? Одинокий, забитый, мечтающий бежать на край света и всем утереть нос. Думал, такие не прыгают выше головы? Вечно целуют пятки хозяина?

– Думал, они будут благодарны за то, что им дают.

– Боги, да сколько же можно? – Я обхватил ладонью трость, откинул ее, не встретив сопротивления. Маркус в ответ лишь спрятал руки в карманах сюртука – демонстрировал, как безразличны ему мои пламенные речи. – Я отплатил тебе сполна! Будешь требовать по золотому за каждый кусок хлеба, съеденный мной за эти годы?

– Не все, что я делал для тебя, было так уж очевидно.

– Тебя об этом никто не просил!

– Возвращайся в Ателлу, достопочтенный Верховный, – холодно отчеканил Маркус. – Живи, как тебе угодно, но помни, что я могу вернуться и потребовать то, что по праву принадлежит мне.

Я весь пылал, но его сдержанность не позволяла выпустить пар. То, как он вел себя с теми, кого собирался убить, с теми, кто требовался лишь ради определенной цели, с теми, кто должен был сыграть роль в его представлении, – я все это видел. В том числе в день, когда сообщил ему новость, навсегда изменившую мою жизнь.

Каждая секунда подле мастера была подобна ветру, разжигавшему костер моего негодования, но я знал: нельзя, иначе не сумею уберечь и монеты. Казалось, он говорил совсем не о деньгах, иначе любой долг я бы вернул мгновенно. Аппетиты его были мне известны – жаден он до безумия. Выходило, я мог забрать и кое-какие запасы, и вещи, и материалы для экспериментов, которые Маркусу были ни к чему. Вот только после мне уже не вернуться в поместье, что стало моим пристанищем впервые за долгое время.

Шагнув в портал, я обернулся. Всего на миг.

– Что бы это ни было, можешь засунуть себе это в зад.

Глава 24

Для лекарства требовалось не так много ингредиентов, но я бесконечно посылал записки о необходимых товарах с помощью приставленных ко мне слуг, и их, как ни странно, исправно закупали. Канал оказался налаженным настолько, что даже товар из Кетрингтона пришел на следующий день – а пути до него было дня четыре. По морю.

Иногда я откровенно издевался, задавая все более сложные задачки и делая ставки на то, как быстро мою просьбу сумеют выполнить. Выходило забавно, но и это наскучило: они раз за разом справлялись, пусть и не всегда идеально, а я все еще сидел в комнате, ставшей мне тюрьмой. Действие порошка – пыли, пыльцы, крошки? – мешавшего колдовать, не прекращалось, и я намеревался просто дождаться обратного. Вряд ли кто-то из моих пленителей был настолько тих, что мог проникнуть в покои без моего ведома. Бездельничать, конечно, не позволяли: приходили за снадобьями раз в три дня, требовали увеличить дозу, потому что не видели изменений в состоянии Дюваля, но я бесстыдно врал и рассказывал о накопительном эффекте лекарства и необходимости продолжать прием.

Однажды снадобье все же подействовало – я добавил чуть больше трав, чем следовало, в качестве эксперимента, – и господин Дюваль лично заявился, чтобы отчитать меня и пригрозить расправой. По всему телу его тогда пошли отвратные волдыри, что чесались и лопались, доставляя массу неудобств.

– Прошу простить, великодушный, – пролепетал я, глубоко кланяясь. – Я стал так невнимателен. Сами понимаете, возраст.

– Не возраст это, а натура твоя ядовитая! – прогрохотал Дюваль, грозя пальцем, будто ребенку. Впрочем, на его фоне именно им я и выглядел: щуплый, беспомощный. – Сейчас же берись за дело!

– Все уже готово, хозяин.

Я почти по-змеиному шипел, но его ничуть не удивили ни моя манера говорить, ни сами слова, что я произносил. Он наивно взялся за снадобье, что я протянул, и тут же припал к нему губами. Думал, наверное, что мне незачем нарочно ему вредить, или же по глупости не таскал с собой кого-то более подозрительного, чем он сам. За это и поплатился. Один глоток – и кашель задушил его, иссушил горло. К несчастью, он подготовился к подобному раскладу: перед тем как едва коснуться зелья языком, постучал по двери, и в комнату вошел слуга с кувшином воды. Дюваль выпил его залпом, после чего его мгновенно вырвало. Эффект, не успев толком начаться, сошел на нет.

– Не хочет по-хорошему, – бросил он кому-то за пределами комнаты, вытирая рот предложенной слугой салфеткой. – Тогда пусть подумает в другом месте.

Я встал, выпрямился, развел руки в стороны – хватайте, пойду куда скажете. Один из стражников, подойдя, чуть замешкался, а затем вытащил из набедренной сумки сжатый кулак и раскрыл руку прямо над моей головой. На остатки волос и кожу тут же осели блестящие пылинки, ударившие в нос едким запахом. Стало щекотно, и я инстинктивно тряхнул головой.

Темница встретила сыростью и холодом. Конечно, к таким условиям я не привык, а в сложившейся ситуации и не знал, как смогу их перенести, но выбора не было. Мне надоело прислуживать. Можно было выдумать еще множество способов подшутить над хозяином дома и загонять слуг, но это стало пыткой. Приспособиться не составило труда, подыгрывал я с азартом, работа была не пыльной. Хотя, если вспомнить про то, почему я оказался лишен магии… Но мне хотелось тишины.

Сил не было. Никаких.

Даже травы для снадобья я перетирал, борясь с оглушающей болью в пальцах и опираясь на стену или стул, иначе мог упасть. Когда кто-то входил, я был бодр, надменен и хитер, но, оставшись один, тотчас падал на пол, доползал до кровати и проваливался в сон, обычно тревожный и прерывистый. Скорее всего, так чувствуют себя старики.

Молодое тело не в силах омолодить душу, а моя на этом свете точно задержалась дольше положенного.

В темнице меня посещали реже. Часами я сидел в одном положении, пока мысли роились в голове, точно взбешенные крысы, лишь вздрагивал от холода да терся о стену, когда частички порошка раздражали кожу. Спина за эти недели окончательно зажила, покрывшись толстыми, безобразными рубцами, но ныла, будто где-то под кожей раны все еще горели и кровоточили. Фабиан дурно обработал их, пусть без его помощи я бы и не обошелся.

Порой я задумывался, удалось ли Иветт обольстить короля и вернуть его расположение за время моего отсутствия. Как Фабиан воспринял мою пропажу? Посчитал ли, что я сбежал, получив более выгодное предложение, или что предал его, продав сведения о его силе третьей стороне? Не было нужды пытаться заполучить меня снова – даже мне эта затея казалась неоправданной, – но теперь он лишился единственного рычага давления на Ниррити.

О, Ниррити! Я так привык к нашей связи, что, потеряв ее, будто лишился части души, хоть прежде и не знал, что способен такое испытывать. Вот уж кто искренне забеспокоился, почувствовав мое отсутствие! Поди места себе не находит, беснуется… Надеюсь, те недоумки не решат снова ее пытать, посчитав, будто это способно ее успокоить.

Всем известно, что виверны обладают сознанием, но, пожалуй, ни один ученый муж в действительности не представляет, что творится у них в голове. Существа, обитающие в неприступных горах, способные убить человека каплей яда и навевающие ужас на города и страны, на самом-то деле нежны, умны и преданны. От воспоминаний, как Ниррити тосковала о детенышах, сердце будто разрывалось на части и срасталось, чтобы затем вновь распасться. Нескончаемая, безутешная боль.

Впрочем, может, оно и к лучшему – то, что мы не успели окончательно слиться. Быть привязанным к человеку – мука, но к животному, за которым без устали охотятся… это отягощает. Да и от связи с человеком, о которой говорил Маркус, случившееся меня оградило.

Иногда образ Фабиана настигал меня, стоило закрыть глаза, будто был отпечатан на внутренней стороне век. Я представлял его злящимся, с прожилками тьмы на коже, произносящим громкие оскорбительные слова, ведь я бросил его, как бросал и всех, кто бывал подле меня прежде, без объяснения причин, а это ранило сильнее всего. Ему не следовало мне доверять, и в глубине души это было ему известно. Когда твоя сила так велика, что не поддается контролю, и даже тьма вокруг искрится, любой может быть врагом… но его от злого умысла хоть иногда защищали доспехи.

Я их никогда не носил – мог защитить тело и так, – но сердце облачил в толстый слой стали. Считал недостойным любви как себя, так и всех прочих – люди по природе своей отвратительны, а желания их низки, – и оттого вокруг брони выросли еще и стены, способные наверняка укрыть мою душу от сентиментальных ветров жизни. Любви любой: романтической, дружеской, семейной.

И все же мне нравился вкус его имени. Как бы это ни было неприятно, оказалось, я успел по нему заскучать. Кислый и хлесткий, как скороговорка, он смягчался отзвуками инжира и вина, залежавшегося в сыром погребе. Фабиан. Маттиас. Миррин. Потомок седьмой богини.

Ни о вине, ни об инжире помышлять теперь не приходилось: в темницу мне приносили разве что воду и вопросы о том, осознал ли я, как неправильно поступил. Осознавал-то с самого начала – намеренно же дал то снадобье, – но в ответ обязательно бросал что-то колкое, чтобы меня снова оставили в покое. Перебраться из просторных покоев в холодную клетку я решил, чтобы в тишине обдумать план побега и мести, вот только бессилие прогрессировало, и вскоре запала перестало хватать даже на мысли. Голову заполнил туман: густой, тягучий, обволакивающий.

Именно поэтому, когда загремело железо и над головой прозвучал голос, я не открыл глаза.

– Ну и вонь… Вставай!

Плеча коснулась рука, небольшая, горячая, чуть царапнула ноготками.

– Боги, да ты живой вообще?

Голос женский. Из-за неуверенности в том, какой ответ больше соответствовал бы действительности, я промолчал, но уголок губ дернулся сам собой.

– Живой, – выдохнула она. – Собирай вещички, дорогуша, пора домой.

– Вив…

Наемница победоносно рассмеялась, подхватывая меня под руки и поднимая с пола. И откуда в ней столько силы?

– Глаза не откроешь? – поинтересовалась Вивиан, щекоча мою шею кудряшками. Я едва не лежал на ней, но стояла она твердо, будто я был не тяжелее ее накидки. – Идти будет проще.

– Нет.

– Хм… А я так наряжалась, – выдала она обиженно, делая первый шаг.

Я попытался переставлять ноги сам. Сначала они отзывались тупой болью, потом – покалыванием, но чувствительность нехотя, потихоньку возвращалась.

– Я на это не куплюсь.

Вивиан хмыкнула, будто бы осталась довольна моей реакцией. На лестнице я доставил ей особенно много хлопот, и пару раз она, как в свое время и Дох, била меня головой о стены – казалось, это будет продолжаться вечно, пока я не покину Ноксианские острова. В голове этой, впрочем, нечему было сотрясаться.

В лицо ударил свежий воздух, хотя после темницы любой показался бы таковым, и я вдохнул: полной грудью, жадно, да так, что поперхнулся и почти вынужденно поднял веки.

– Зачем ты… зачем?

Дольше говорить не смог – снова закашлялся. Вив выглядела свежо, хоть волосы ее и распушились, а кожа не блестела, как прежде, – добиралась морем, и соленый ветер во владениях Нетрикс оставил на ней след.

– Работа, – просто пожала плечами она. – Ты же знаешь: ни на шаг от нашего драгоценного короля.

– Получается, шаг…

– Не придирайся к словам.

Да, я точно скучал.

В холле первого этажа не оказалось ни единого стражника, но на Вивиан не было ни капли крови, значит, все они унеслись в другое место. И там находилось что-то гораздо более важное, чем то, что из подземелья может сбежать заключенный в плен обозленный на хозяина дома Верховный.

– Ты одна? – наконец уточнил я.

– Просила его остаться, но ты же его знаешь, – протянула Вив, чуть присаживаясь, чтобы снова меня подхватить. – Ты исчез, боли вернулись. Разумеется, я его не остановила.

Проклятье, дело плохо. Я не знал, сколько отсутствовал, – в последнее время у меня не было доступа даже к окну, а календарем уж тем более не снабжали, – но сколько бы дней Фабиан ни провел без подавляющего снадобья, это дало его магии мощный толчок к развитию и выходу за пределы контроля. А уж если его разозлить – а я уверен, что он бы не притащился на Ноксианские острова, если бы не был до безумия зол, – то этому дому, вероятно, недолго осталось.

Пустые коридоры нагнетали атмосферу. Следовало скорее добраться до места, куда стянулась вся стража.

– Где Дюваль? – будто почувствовав мое беспокойство, спросила Вив.

– Откуда мне…

– А кто из нас сидел в этом доме два месяца?

Два месяца? Дрянь.

– Меня не выпускали погулять, – буркнул я, отталкиваясь от плеча Вив. Казалось, уже мог стоять сам. Тревога заставила тело ожить, хотелось не просто встать, а броситься бежать и не оглядываться. – Сидел в конуре, гавкал иногда…

– Так громко, что пожалели, что завели?

– Потому в темницу и кинули, – подтвердил я.

Послышался грохот. Вивиан схватила меня за запястье и потянула в сторону звука. Я подчинился, хоть и ощутил трусливый порыв броситься в противоположном направлении. Три поворота, несколько несущихся сломя голову слуг, и снова грохот, теперь уже весьма отчетливый. Что-то деревянное врезалось в стену, разлетелось в щепки. Совсем близко.

Меня почти пригвоздило к месту. Силе юной наемнице оставалось лишь позавидовать – дернула разок, и я подлетел, едва за ней поспевая. Вытащила в холл, в самую гущу событий, но тут же кинулась назад, чтобы спрятаться за углом.

– Не подумала, – оправдалась она.

Я прижался спиной к стене и опустился на пол, пытаясь отдышаться. Тело оказалось напугано больше уставшего разума, но и тот впечатлить удалось – я не продержался и минуты, прежде чем, подражая Вив, выглянуть из-за угла.

Тела. Живые ли, мертвые ли – непонятно, но совершенно точно не в силах сопротивляться чужаку. Вокруг Фабиана – теперь видно это было не только мне – образовалось силовое поле: черные искры вспыхивали тут и там, защищая пространство в радиусе десяти шагов от хозяина. Пальцы его полностью почернели, и я не мог сказать, что происходит с остальным телом – он стоял спиной, а шею закрывал воротник, – но в волосах уже отметились иссиня-черные пряди. Божественная сила пропитывала его насквозь.

Солианский король сделал тяжелый шаг в сторону, и искры метнулись следом за ним.

Господин Дюваль на коленях стоял перед несостоявшимся зятем. В брызгах крови, но, судя по всему, не своей – этот боров точно свалился бы без чувств, коснись нож его плоти. Лицо заплаканное, голос хриплый. Видно, Фабиан давненько его мучил.

– Ваше величество, помилуйте! Помилуйте, прошу, я отдам вам все, чего захотите… Я просто дочку хотел пристроить, мы ведь договаривались, понимаете, только и всего!

– Заговор. – Фабиан вытянул руку вперед, загнул палец. – Похищение. Удержание против воли. И кого! Если бы взяли в плен сына пекаря, никто бы и слова вам не сказал, может, даже порадовались бы, но вы…

– Моя ошибка, признаю, признаю! Не стоило мне, право, вашего друга, да еще и так бестактно…

– Верховного! – Не слова – гром. Стены затряслись, пошли рябью, будто из воды сделаны. – Я добрался сюда раньше Гептагона только потому, что ваша дочь слезно умоляла спасти ее отца от гнева совета. Но знаете что? Вы не сожалеете.

– Как же, как же не сожалею? – залепетал Дюваль. – Да я же вот, на колени пред вами, мне так жаль…

– Людям вроде вас никого не жаль. Вы рабы тех, кто сильнее, но тех, кто слабее, людьми не считаете. А уж если удалось сделать из одного другого – вот так удача! Какое счастье было почувствовать себя выше Верховного, могущественнее, разве не так?

От голоса Фабиана по спине пробегал предательский холодок, хотя воздух вокруг раскалился и беспощадной лавой вливался в легкие. Вив замерла, наблюдая за происходящим, я тоже не решался обозначить свое присутствие.

– Боги, ну что же вы так из-за него? Я же дочь вам свою отдал, даром почти! У меня и деньги есть, хотите? – Дюваль принялся залезать в каждый из многочисленных карманов, пытаясь отыскать там хоть монету, но, ясное дело, ему не было нужды таскать их с собой. – Что пожелаете!

– Я желаю, чтобы в Эмеррейн не брали людей вроде вас. И чтобы при жизни их не награждали благами. Желаю, – он почти рычал, – чтобы вы сполна отплатили за это злодеяние и все прочие. Знаете ли, господин Дюваль, у меня не так много друзей, чтобы я позволял так с ними поступать.

Друг? Впрочем, да, именно им для солианского короля я и пытался стать. Для этого и втирался в доверие. Отчего же слово так резануло слух?

– За дружбой этот змей и не сунулся бы в ваш замок, – вкрадчиво произнес Дюваль.

– Вот только в мой он приехал сам, а в ваш… как вы это называете? – Фабиан чуть наклонил голову к плечу. Волосы его колыхнулись от движения, серебристые лишь на кончиках. – Фрикон?

– Фрёкон.

– Точно. Так вот… ценных работников отдавать я тоже не намерен.

Король вытянул руку вперед, и хотя до Дюваля была почти дюжина шагов, поднял его в воздух – так, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Закончив окрашивать волосы, тьма начала клубиться вокруг Фабиана, словно завитки тумана, и я понял, что ждать больше нельзя: она может поглотить его, и здание рухнет, придавив нас всех обломками. Так мир отделался бы малыми потерями и спасся от предстоящей катастрофы, но я… не мог.

Бросился вперед, вынырнув из-под руки Вив, и Дюваль заметил это – вцепился в меня взглядом, улыбнулся гадко, так, что захотелось отмыться.

– Он бы не сделал того же для вас, – из последних сил выдавил виконт, глядя мне прямо в глаза. Хоть Фабиан его и не касался, горло Дюваля с каждым мигом сдавливалось все сильнее.

– Не согласен, – только и ответил король.

Если он убьет, то может не остановиться. Начнет – и наследие любимой Маркусом богини проснется, напитается кровью, оживет и восстанет.

– Фабиан? – позвал я.

Вивиан уже догнала меня и схватила за руку, чтобы снова оттащить, но король обернулся – и словно никого не увидел.

– Ваше… величество? – неуверенно окликнул.

Протянул к нему руку, но красные искры тут же обожгли кожу. Сколько бы ни ощущал, каждый раз забывал, как людям в самом деле бывает больно. Значит, так просто я к нему не проберусь.

– Ты до него не достучишься, – шикнула Вив, пытаясь увести меня в укрытие. – Я уже видела нечто подобное. Он не услышит.

Но в этот раз я оказался сильнее наемницы. Вырвался, обошел Фабиана, встал совсем рядом с Дювалем – так, что его бьющееся в конвульсиях тело то и дело меня задевало, – но в глазах короля не мелькнуло и капли узнавания.

– Примчался меня спасать, а теперь не желаешь и взглянуть? – попытался пошутить я. Вив закусила губу и нахмурилась, наблюдая за моими потугами. – Прошу, очнись! Она поглотит тебя, если ты сейчас же не остановишься.

Фабиан повернул голову, вновь ее наклонил. Сбоку послышался омерзительный хруст, бездыханное тело упало на пол, а король будто потерял к нему интерес, переключившись на нечто новое. Хорошая новость.

Или не очень?

Он смотрел на меня, я – на него. Черные локоны, залитые тьмой глаза – ни крошки белого цвета, – чернильные разводы на щеках, шее, груди, виднеющейся из-за распахнутой в сердцах рубашки. А затем что-то забурлило прямо внутри него, вскипело и дурно запахло, как больная кровь или сгнившие останки. Искр становилось больше, они вспыхивали и размножались, объединяясь со всполохами тьмы и расширяя занимаемое ими пространство. Осталось каких-то несколько сантиметров, и оно коснулось бы меня, проткнуло бы тысячами невидимых кинжалов.

На красивом лице расползлась довольная, недобрая улыбка, и я поежился.

Я и сам не был примером благочестия, но на Фабиане она смотрелась чужеродно.

Попытки придумать способ остановить его были жалкими: мысли нехотя переходили с места на место не то от страха, не то от бессилия, а никакие предметы в этой комнате, разумеется, не могли побороть божественную магию. Я взглянул на свои руки – худые, серые, в царапинах и синяках. Еще совсем недавно они могли столь многое, что я бы наверняка со всем разобрался, вернее, не допустил бы, чтобы что-то подобное вообще произошло. Когда-то я творил с их помощью столь многое! А теперь эта едкая пыль, в свете искр блестящая, как капли крови, мешала…

Пыльца!

Я сделал шаг назад, чтобы не столкнуться с силовым полем раньше времени, но вытянул руку и стряхнул с нее несколько частичек. Соприкоснувшись с ними, завитки тьмы рассеялись, и, пусть вскоре вновь обрели форму, это дало мне надежду.

– Что ты задумал? – выкрикнула Вив с опаской.

– Другого варианта у нас нет.

И я вошел в ураган из божественных сил.

Обожгло, словно в костер свалился. Думал, кожа вот-вот оплавится и слезет с костей вместе с мясом, но они героически держались, намертво вцепившись друг в друга. Пытался бежать – хотя шок от боли и почти заглушил чувства, это все еще было нестерпимо, – но магия отталкивала меня, и шаги получались частые, маленькие.

– Ты?.. – вдруг произнес Фабиан ошеломленно, словно не ради встречи со мной пересекал моря.

– Про… пус… ти… – Рот тоже открывался с трудом. – Я по… мо… гу…

– Как?

– Ру… ка…

Он мгновенно обхватил мою руку своей, и я, воспользовавшись его импульсом, приблизился. Затряс головой что было сил – знал, бо`льшая часть пыльцы засела в волосах, но слетала она неохотно, и тогда я прижался к королю всем телом. Не помогало. Ничего не помогало.

Сначала я ощутил это в пальцах рук – горячее прикосновение чего-то чужого, от чего спирает дыхание и немеют конечности. Потом оно поползло по затылку, спине, разрослось в животе и груди. Агония. Я все еще держал короля за руку, и его сила расходилась по моим венам, словно на мне никогда и не было кучи пыльцы, без проблем блокирующей магию Верховного. Возникло чувство, что я вот-вот взорвусь, разлечусь на осколки, а со мной падет этот дом, расколются материки, вскипят моря. Он жил с этим столько лет, столько лет подавлял, а я продержался лишь пару секунд и был готов поклясться, что не выдержу следующей.

В этом мире дом семьи Дюваль вновь сыграл свою роль.

Но, кажется, теперь именно я положил начало концу.

Эпилог

Солианские острова. Тэлфорд

На островах наступила зима. Во всех комнатах трещали горящие в каминах дрова, а щели в окнах как следует заткнули тканью, но уроженку Севера мягкой солианской зимой было не напугать.

Иветт старательно разглядывала отражение, расчесывая волосы перед отходом ко сну. Выглядела она, как и всегда, чудесно: светящаяся кожа, ясные глаза, гладкие блестящие волосы, но внутренняя гармония давно была утеряна. С того самого момента, как странная женщина пришла в их дом, а родители сообщили, что Иветт предстоит стать женой короля, все пошло наперекосяк. Ни минуты покоя, сплошные ложь и притворство.

Их план не сработал, ведь свадьба не состоялась, а теперь еще и отцу, вероятнее всего, грозила смерть – доверие к их семье навсегда утеряно. Иветт бы ни за что не влезла в подобную авантюру по собственной воле, но теперь не могла просто так во всем признаться. Главным требованием было играть до конца.

– Я устала, – тихо произнесла она.

– Нельзя останавливаться на достигнутом, – ответили ее же губы в отражении, хотя сама она плотно их сжимала. – Король смягчится, вот увидишь.

Иветт вздрогнула – никак не могла к этому привыкнуть.

– А если нет?

– Заставим, – настаивало отражение. – Или хочешь все бросить?

– Хочу… – призналась Иветт, обнимая себя за плечи. – Но позволите ли вы?

– Не позволим.

Разумеется. И на что она надеялась? Ив нечасто удавалось заполучить власть над собственной жизнью – ни в детстве, ни уж тем более теперь. Фабиан отпугивал внезапной грубостью, и когда он разорвал их соглашение, она вздохнула с облегчением. Казалось, чародей, хоть и не был простым человеком, все же отнесся к ней как подобает. Не все дни рядом с ним она по-настоящему помнила, но чаще всего их встречи ей нравились. И особенно та ночь, когда он принял ее – именно ее! – и рассказал о десятках своих шрамов. Мало кто достаточно смел, чтобы говорить о моментах слабости.

Вот только то, как обрадовались новым обстоятельствам ее покровители, не позволило долго наслаждаться обществом мужа.

Они придумают, как все провернуть. Ей останется только выполнить четкие указания – это она всегда умела. Не задумываясь о том, оправданы ли они, к чему могут привести и почему так важны. Отец отдал многое за то, чтобы Ив оказалась там, где находилась сейчас. Чего ей стоит еще немного игры? Она ведь так любила театр!

– Хорошо, – взяв себя в руки, Иветт взглянула в глаза отражению – такие же голубые, но принадлежавшие совсем не ей. – Что мне делать дальше?

Конец первого тома

Content

Алессандра де Амальфи
Потомок седьмой богини

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Эпилог