Железный лев

Пролог

Наши дни, где-то в России

— Внимание! Тревога! Персоналу немедленно покинуть территорию комплекса! — прозвучало из динамиков системы оповещения.

Громко.

Очень громко. Такое не проигнорируешь.

И следом заревела сирена.

Директор лаборатории нервно сглотнул и уставился на представительного мужчину, сидящего напротив, всем своим видом давая понять, что и сам обескуражен. Но замешательство длилось недолго. Пару секунд спустя он нажал на кнопку прямой связи, пытаясь соединиться с центральным постом агрегатного зала. Ведь кроме него только там могли активировать это все безобразие.

С той стороны почти сразу сняли трубку и скороговоркой выдали:

— Сбой класса «А». Критическая вероятность сигма-сдвига с массовым распадом альфа-связей.

После чего немедленно отключились.

— И что это значит? — поинтересовался визави.

— Ну… хм… — растерянно выдал директор. — В зоне поражения… хм… мы не знаем, на самом деле, что произойдет. Не доводилось проверить.

— Распад материи на квантовые поля?

— Да что угодно. — нервно произнес он, разведя руками. — Мы же пока не начинали изучать каскады распада, так как защита не готова…

Мужчина кивнул, принимая ответ. После чего встал, автоматически оправив одежду, и направился к выходу быстрым шагом, но без суеты. Произнеся через плечо:

— За мной.

Директор подчинился и засеменил следом.

Прошли по коридору, в котором люди медленно двигались к выходу, непрерывно болтая о всяком. Явно предполагая учебную тревогу, которая тут проводилась регулярно. Поэтому у лифтов скопилось изрядное количество сотрудников, желавших с комфортом покинуть здание. Никто ведь не спешил. Так что эта парочка направилась сразу к лестницам, на которых практически никого не было. Персонал просто не верил в реальность угрозы и лишний раз утруждать себя не хотел.

Быстрая пробежка.

Пять этажей — аргумент, но спускаться по невысоким ступенькам оказалось терпимо, даже для возрастных коленей.

И вот — холл.

Большой, просторный, заполненный массой вальяжных людей, большая часть из которых образовала очереди к кофейным автоматам, увлекательно о чем-то судача. Ну а как иначе? Сейчас выйдут. Их построят по отделам. Пересчитают по головам. Пройдут по всем помещениям лаборатории, проверяя раззяв. И дадут отмашку возвращаться. Час-другой точно на свежем воздухе придется провести. Вот люди и запасались кофе, чтобы скрасить раздражение от учебной тревоги. Задачи-то с них никто не снимал, и сроки никуда не девались…

Мгновение.

И звук сирены резко усилился, став откровенно болезненным для ушей. Хуже того — врубились аварийные проблесковые маячки. А их вручную активировать было нельзя — их запускали лишь автоматы защиты в случае действительно критической ситуации.

И что тут началось!

Все подорвались и побежали, словно какие-то сайгаки. Толкаясь и пихаясь самым беззастенчивым образом. Вон — молодая лаборантка, отлетела в сторону и упала, неудачно подвернув ногу. Из-за чего дальше идти уже не могла. Мужчина же чуть скорректировал траекторию. И, проходя рядом с ней, поднял как кутенка за шиворот, молча взвалив себе на плечо. Даром что вес бараний — худенькая совсем, хрупкая.

Секунда.

Что-то хлопнуло. Но странно так. Размазано и приглушенно.

Мгновение.

Еще.

И мужчина услышал полный ужаса вой девушки, лежащей у него на плече. Она-то как раз смотрела назад и вниз.

Шаг.

Еще.

Еще.

И вот она спасительная железобетонная колонна — в достаточной степени массивная и крепкая. Ее тут специально поставили, чтобы защититься от прорыва в холл на какой-нибудь тяжелой технике. Этакий отбойник, рассекающий поток людей на два рукава, способный выдержать удивительные нагрузки. Из-за чего мужчина, рассчитывая на какое-то снижение эффекта от того распада альфа-связей, за нее и спрятался.

Никто не знал, что должно случиться. А тут хоть какая-то надежда. Тем более что они находились уже довольно далеко от агрегатного зала, в котором проводились опыты с ускорением и замедлением времени в рамках комплекса фундаментальных исследований, направленных на поиск варпа или какой-то его аналог. Ибо освоение космоса давно уже уткнулось в физические ограничения и, очевидно, требовалось найти какой-то нестандартное решение.

Вздох.

Излишне нервный, что ли. Только и выдающий его волнение.

И легкий, почти неощутимый толчок. После которого последовало плавное «выключение» света, равно как и всяких прочих ощущений. Казалось, что мужчину вообще лишили тела, оставив только голую, чистую личность, подвешенную где-то в небытие…

Сколько это продлилось — неясно. Когда же «картинка» вернулась, то мужчина осознал себя сидящем в… карете.

В КАРЕТЕ!

Старой такой, уже повидавшей некоторое «дерьмо» карете со следами былой роскоши. Скрипучей, хотя она и стояла на полозьях, представляя скорее разновидность саней.

Было зябко, хотя и не слишком из-за мехов, в которые с головы до ног он был укутан. А рядом сидели Коля, Сережа, Дима и Машенька[1].

Откуда он их знал? Загадка. Хуже того — он их воспринимал как своих близких родичей: братьев и сестру. Что напоминало какой-то бред, бессмыслицу и как бы не чего-то похуже…

— Лёва, как ты себя чувствуешь? — произнес Коля с натуральной такой обеспокоенностью. И речь… она была насквозь понятной. Хотя мужчина никогда отродясь не изучал французский язык.

И тишина.

Никто, разумеется, Коле отвечать не стал. Из-за чего мужчина даже начал озираться, пытаясь понять, к кому тот обращался, и кто такой этот Лёва.

— Все хорошо? — повторил этот подросток на французском, глядя ему прямо в глаза.

— Ты меня спрашиваешь? — чуть переспросил мужчина, вздрогнув от совершенно непривычного голоса.

Подростки переглянулись.

Отвечать по-русски на вопросы, заданные на французском языке, считалось дурным тоном в их среде. Во всяком случае, их так учили. Не так. Нет. Вбивали. Вместе с манерами и умением вести себя в приличном обществе. Посему это выглядело странно. И Коля, перейдя на русский язык, с еще большей обеспокоенностью произнес:

— Мы разговаривали, и ты, оборвавшись на полуслове, откинулся на спинку, закрыв глаза. Потом тебя выгнуло дугой. Ты заскрежетал зубами и затих. Мы даже подумали, что тебя удар хватил.

— Какой еще удар? — все еще ничего не понимая переспросил мужчина, отмечая странный выговор… даже акцент. Словно бы для Коли русский язык не родной[2].

— Как какой? Апоплексический[3]. Я слышал, что он так и разбивает, внезапно. Но, когда ты громко засопел, мы успокоились. Сейчас же очнулся и взгляд такой… словно сам не свой.

— Глядел на нас так, словно тебе что-то привиделось страшное, — добавила Машенька.

— Привиделось… привиделось. — покивал мужчина, ухватившись за эту крайне удачную соломинку.

— Расскажи. Нам очень интересно. — спросил Дима, переходя на французский.

Мужчина вновь отлично понял, что его спросили.

И уже хотел было ответить на русском, но его кольнуло ощущение неправильности момента. А откуда-то из глубин память всплыла, и сама собой выпорхнула изо рта подходящая фраза на французском, к удовлетворению окружающих.

Они выдохнули с некоторым облегчением.

Завязалась беседа.

В которой мужчина старался больше молчать, позволяя этим подросткам трещать без умолку. Сам же он с трудом сдерживал ужас от накатывающих на него воспоминаний. Чьих-то чужих… и даже чужеродных. В центре которых было понимание того, что он теперь Лев Николаевич Толстой. Да-да. Тот самый. Только молоденький совсем. Не Лев, но Львенок. А на дворе стоял декабрь 1841 года, и они подъезжали к Казани, в которой проживала семья их новых опекунов…

Все это казалось горячечным бредом.

Ведь еще несколько минут назад он выносил на своем плече невезучую девушку-лаборантку из здания секретной лаборатории. А теперь…

А что теперь?

Он просто лежит без сознания, и поврежденный мозг развлекает его бредом?

Или нет?

Слишком уж все вокруг выглядело натурально и целостно. А так не бывает. Вон — и картинка, и звук, и ощущения… даже мочевой пузырь малость поддавливал. Сон или галлюцинации не могут иметь ТАКОЙ детализации.

— Критическая вероятность сигма-сдвига с массовым распадом альфа-связей. –произнес он максимально ровным тоном.

— Что? — переспросил, нахмурившись Коля, выражая общее мнение.

— Эти странные слова во сне прозвучали. Чтобы это значило?

— Отец Василий сказывал, что бесы по-всякому во сне умы смущают, — произнес Сережа. Остальные же его вполне поддержали, дескать, чего там только не бывает — во сне-то. И не стоит этому верить, да и греховно сие. Впрочем, очень скоро они переключились на сонники вроде популярного в среде мещан за авторством Мартына Задеки и трактовки, которые встречались уже там.

Лев Николаевич же помалкивал.

Провел маленькую провокацию и наблюдал. Но никто не отреагировал нужным образом, вполне искренне продемонстрировав непонимание. Кроме болонки, которая как-то слишком резко на него повернулась и очень странно посмотрела. Впрочем, она и раньше отличалась выразительностью. Хотя на какие-то секунды мужчину и посетила мысль о том, что в эту собачку вселилось сознание той бедной лаборантки…

[1] У Николая Ильича Толстого (отца Льва Николаевича) и Марии Николаевны Волконской было пятеро детей: Николай, Сергей, Лев, Дмитрий и Мария.

[2] Это вполне нормальное и естественное наблюдение, так как во многих аристократических семьях России XIX века дети могли начинать говорить на французском или немецком языке раньше, чем выучивали русский. Используя русский как второй… вспомогательный язык. По этой причине акцент не был чем-то удивительным для представителей русской аристократии тех лет, скорее наоборот — нормой.

[3] Апоплексический удар — это устаревшее название инсульта.

Часть 1

Глава 1 // Ночь и бал

Добро пожаловать в Убежище! Где будущее начинается… заново!

Откуда-то с просторов Fallout

Глава 1

1842, март, 28. Казань

Полночь.

На улице стояла непроглядная мгла из-за облаков. Однако в двухэтажном каменном особняке горели во множестве свечи, наполняя его тревожным желтым светом, в чем-то даже болезненным.

Лев Николаевич стоял у окна и с напускным равнодушием «грел уши», стараясь не упустить ничего важного. Разместившись для этого самым удачным образом.

В комнате по левую руку от него играли в штосс[1] «по маленькой», время от времени взрываясь бурными и эмоциональными возгласами. В которых порой проскакивала очень важная, хоть и фрагментированная информация. А по правую — просто болтали, вальяжно выпивая и слушая гитарные переборы. То есть, мыли косточки разным личностям, порою с весьма пикантными подробностями.

Пелагея Ильинична[2] умела и любила устраивать приемы, держа в своих руках ключевой салон[3] Казани, вокруг которого «клубился» местный свет. Чем ее племянник и пользовался самым беззастенчивым образом. Впрочем, сегодня что-то пошло не так…

— Лёва, мальчик мой, что вы там стоите? Идите к нам. — произнесла тетушка, вырывая мужчину из этого медитативного состояния «большого уха». Отчего он едва заметно улыбнулся, с трудом сдержав раздражение.

Он ведь собирался слушать, а не участвовать.

Впрочем, игнорировать эту жизнерадостную, и в чем-то даже легкомысленную особу он не собирался, во всяком случае пока. Даже несмотря на ее совсем неуместную активность, в рамках которой она пыталась пристроить «своих милых мальчиков» к влиятельным замужним дамам «под крылышко».

Зачем?

Так очевидно же. Чтобы эти матроны стали юношам «добрыми феями», обеспечив им славное устроение в жизни, в том числе быстрое производство в чинах, хотя бы поначалу[4]. Вот и сейчас, улучшив момент, она попыталась подвести племянника к очень влиятельной особе.

— Учительница первая моя… — беззвучно прошептал Лев, невольно припоминая Сашу Грей — наверное, самую известную актрису в его поколении. Разумеется, никакого внешнего сходства здесь не имелось, просто что-то во взгляде у этой дамы проскользнуло характерное…

Графиня сия, несмотря на замужество, вела очень насыщенную светскую жизнь во всех смыслах этого слова. Ну а что? Детей нет. Муж в своих делах с головой. Чем же ей еще заниматься? Не крестиком же вышивать, в самом деле? Тем более что эта веселая и деятельная женщина в возрасте «крепко за тридцать» все еще сохраняла свою красоту, пусть уже и увядающую. Другой вопрос, что по местным меркам ее немало портил один недостаток — рост. Он был слишком высоким для женщины этих лет. Из-за чего злые языки болтали, будто бы супруг ей «в пупок дышит»[5], отчего, дескать, у них и не клеилось ничего — табуретку в опочивальню он брать стеснялся, а без нее вроде как не доставал.

Возможно, и так.

Лев Николаевич же считал, что разница в росте тут едва ли играла ключевую роль. Насколько он уже успел понять, ее супруг отдавал себя без остатка делам, быть может, топя в них свою семейную трагедию. Анна Евграфовна же выглядела классической светской львицей, как бы сказали в XXI веке, и жила «на витрине». У них попросту не имелось точек соприкосновения и общности интересов.

В общем — не семья, а каламбур.

Вот Пелагея Юшкова и попыталась этим обстоятельством воспользоваться. И пристроить с умом своего племянника. Не самой же его тянуть?

Юн. Да. Но это проходящее. Тем более что ростом он уже вон какой вымахал[6] и особой худобы не имел. Так что по всем кондициям не ребенок, но вполне зрелый юноша. Да еще и держал себя удачно, поддерживая молчаливый, несколько отстраненный и загадочный образ прямо в канве модного в те дни романтического героя.

Он играл.

Да.

И по вполне банальной причине: чтобы можно было побольше слушать и поменьше говорить. Ибо не освоился он еще и остро нуждался в актуальной информации. Взрослой, зрелой и по-настоящему полезной, а не в том юношеском вздоре, что он обнаружил в голове реципиента в изрядном количестве…

Прошло уже более трех месяцев с того момента, как он оказался в этой странной ситуации. А он пока не понимал, как тут оказался и что вообще произошло, да еще таким странным образом. Хуже того, ему не удалось даже определиться с тем, где это самое «тут» находится: в прошлом или на каком-то плане многомерной мультивселенной. Все было слишком неочевидно, а потому и неважно.

Он так решил.

Ведь ответы на эти фундаментальные вопросы не давали ему ровным счетом ничего. Ну узнает. Ну поймет. И что дальше? При местном уровне научно-технического развития вариантов с возвращением домой он не видел. А потому и не морочил себе всем этим голову, погрузившись в насущные проблемы молодого Льва Толстого, каковым он отныне и являлся.

Странно, конечно.

Дико.

Неловко.

Ну а что поделать? Жертву для загрузки его личности не он выбирал, а потому и не терзался особо.

Впрочем, сейчас Лев тревожился совсем о другом. Тетушка впервые решила задействовать его в своей игре, ранее «делая ставки» со старшими братьями. И это ему совсем не понравилось, хотя и проигнорировать ее он не мог, так как покамест всецело зависел от ее воли…

— Мальчик мой, присаживайтесь, — произнесла тетушка, указывая Льву на стул возле своей подружки. — Вы опять сторонитесь нашего общества? Неужели мы вам так скучны?

— Почему же сторонюсь? Я с большим интересом слушаю вашу беседу. Она так красива и изящна, что мне, право слово, и нарушать ее не хотелось. — произнес Лев и отхлебнул из чашки со своим горьким черным кофе.

— Смотреть мне на это больно, — покачала головой графиня Шипова. — Отчего же вы в столь юном возрасте пьете такую горечь? Вот хотя бы пряником закусите ее. — заботливо пододвинула она Льву вазочку со всяким-разным.

— Жизнь — боль, Анна Евграфовна. Жизнь — боль. — пожал он плечами.

— Вы еще скажите, что аскеза. — фыркнула она с усмешкой.

— Ну же, Лёва, не будьте таким мрачный. — наигранно пробурчала тетушка. — Расскажите нам что-то занятное. Развлеките нас.

— Я, знаете ли, не мастак.

— Просим, — произнесла Пелагея.

— Просим, — сказала Анна Евграфовна и подалась чуть вперед, отчего вид на ее декольте оказался самым подходящим, подчеркивая все еще упругие груди очень гармоничного размера.

Она знала, умела и практиковала такие шалости.

Впрочем, Лев Николаевич сохранил равнодушие, лишь мазнув взглядом по прелестям. Ввязываться в этот «блудняк» ему не хотелось совершенно. Но и послать все к чертям — не мог.

Пришлось на ходу менять стратегию.

По всей видимости, Анне Евграфовне пришелся по душе «томный мальчик». А значит, что? Правильно. Нужно заводить «другую пластинку».

— Ну что же, извольте. Не так давно мне довелось услышать историю о том, как одного поручика вызвали на дуэль, требуя немедленно стреляться. Но ему было недосуг.

— Как же так? — удивился Владимир Иванович — супруг Пелагеи Ильиничны, который в бытность свою служил в лейб-гусарах и вышел в отставку полковником. — Это же дело чести!

— Понимаете… — чуть замялся Лев. — Поручик собирался в театр, а потом с актрисами в номера, а тут такая нелепица. Дурачок пьяный пристал. Вот он ему и заявил, что на обиженных воду возят, а ежели ему так неймется, то он может сам пойти и стреляться, не дожидаясь никого. Сам же поручик обещался присоединиться к этому делу на будущий день. Ну, сразу после того, как проснется и откушает рассолу.

— И что же? Чем все разрешилось? — поинтересовалась Анна Евграфовна с мягкой улыбкой.

— Как чем? Промахнулся он.

— Кто?

— Поручик. Вы же понимаете, тревожное это занятие в себя стрелять, особенно после вчерашнего, вот рука у него и дрогнула. А тот, кто требовал удовлетворения, к своему несчастию оказался отвратительно трезвым, отчего и застрелился самым пошлым образом…

Дядюшка хохотнул, скорее даже чуть хрюкнул.

Остальные улыбнулись.

И Льва попросили рассказать еще что-нибудь. Потом еще. И снова.

Он соглашался, потихоньку повышая градус пошлости в пересказе им адаптированных анекдотов из XX века и позднее. Заодно нащупывая настроения слушателей и, в первую очередь Анны Евграфовны, чтобы сбить ей излишний пыл. Но получалось плохо — с каждой новой байкой она становилась все более и более заинтересованной. Поэтому он решил пойти на крайние меры и напиться, чтобы «сбросить ее с хвоста», вместе с ее интересом. Женщины, как он знал, редко любят «мертвецки пьяных поросят» мужеского пола.

Не всерьез он, разумеется, «накидался».

Нет.

Просто сымитировать совершенно типичную выходку, которую подростки часто совершают по юности и глупости. Благо, что шампанского и пунша имелось в достатке и такой исход выглядел вполне реалистичным…

— Господа, дамы, я вынужден вас оставить. — наконец, произнес он заплетающимся языком и, не дожидаясь ответа, направился к себе, изрядно покачиваясь. Стараясь выглядеть словно пьяный в дрова… в стекло. Отчего задевал то одного человека, то другого. Но все реагировали по-доброму. Придерживали. Все, кроме поручика из числа поляков, что числился по казанскому гарнизону вот уже почти десять лет. Сюда их много перевели после восстания 1830–1831 годов. Да и потом. Стараясь держать в глубинке и под присмотром. Фактически в ссылке.

Так вот — этот поручик практически беззвучно процедил:

— Ruski pies[7].

И вместо того, чтобы придержать излишне резко оттолкнул Льва с нескрываемым раздражением на лице.

Так-то мелочь, но мужчина услышал эти слова.

Он ведь не всю жизнь ездил с проверками и инспекциями. Карьеру свою там, в прошлом, он начинал совсем с других дел. А потому старые-добрые силовые решения ему не казались чем-то излишним или чуждым.

Вот его и задело.

Да и для нового образа момент был подходящий.

Поэтому еще раз качнувшись и даже чуть отшатнувшись, Лев хорошо вложился всем корпусом и на подъеме прописал кулаком этому ценителю националистов и революционеров аккурат в подбородок. Отчего поручик, как стоял у окна, так в него и вышел, благо, что оно стояло приоткрытым для проветривания и подоконник оказался невысоким. Да и сам поручик не отличался массой тела — сухопарый был и невысокий.

Лев же, оглядел окружающих расфокусированным взглядом и с некоторой тревогой поинтересовался:

— Кто здесь?

А потом «случайно» уставился на сапоги, что торчали из окна.

Пару секунд помедлил.

Перекрестился. И поинтересовался:

— Тетушка милая, отчего у нас ноги чьи-то в окне торчат? Неужто кто гадать сел, и к нам черти полезли по своему обыкновению задом наперед?

После чего удалился в свою комнату, продолжая имитировать мертвецки пьяного юношу…

— Какой у тебя львенок растет, — хмыкнув, заметила Анна Евграфовна.

— Какой позор, — качала головой опекунша, словно ее не слыша.

— Эдмунд Владиславович в беспамятстве, — донеслось с улицы, куда уже вышли слуги проверить состояние бедолаги.

— Неужто совсем? — удивился Владимир Иванович.

— Самым натуральным образом.

— Ужас! Просто ужас! — продолжала причитать Юшкова.

— Ах, оставьте! — фыркнула Анна Евграфовна, — Он у вас очень милый мальчик. Не наговаривайте на него. Просто увлекся пуншем по неопытности.

— В гусары! Непременно в гусары! — воодушевленно воскликнул дядюшка под общие улыбки.

— О боже! — воскликнула его супруга. — Какие еще гусары⁈

— За Эдмунда Владиславовича не переживайте, — заботливо произнес начальник гарнизона. — Я все видел. Лев увлекся по неопытности, и все с пониманием к этому отнеслись. Поручик же поступил некрасиво. А уж то, что он, опытный офицер вылетел в окно и сомлел всего от одной зуботычины — так и вообще позор. Будьте уверены — в самом скором времени переведу его куда-нибудь в самую глушь.

— А если он чудить начнет? — поинтересовался Владимир Иванович.

— Завтра же все его сослуживцы об этом полете будут судачить. — усмехнулся начальник гарнизона. — Сам попросится на перевод.

— Ох… как я вам благодарна.

— Не стоит душенька моя. Не стоит. Это я премного благодарен вашему племяннику. На Эдмунда Владиславовича мне давно жаловались. Умы людей смущал, но осторожно. Уличить его в этом было никак нельзя — да вы бы и не пригласили его иначе. А тут такая оказия… — произнес он и едва заметно поклонился Анне Евграфовне, внимательно на него смотревшей. Дескать, это ей он делает одолжение…

Меж тем прием продолжался. Лев же, своевременно отступивший, лежал в своей комнате и думал.

Ему решительно не хотелось под теплое крылышко Анны Евграфовны. Гордость не позволяла. Он и под опекой тетушки чувствовал себя отвратительно, а тут вообще какое-то позорище выходило.

Да, в аристократической среде редкий брак был по любви, и все с пониманием относились к подобной слабости. Поэтому такие «феи» и «волшебники» цвели и пахли непрестанно, и такие поступки никто и не осуждал, если они не переходили границу приличий.

Но беда заключалась в ином: мужчина бы себе такого просто не простил.

И не из-за того, что Анна Евграфовна была дурна собой. Никак нет. И в иной ситуации он, быть может, и первым полез к ней под юбку, но совсем на иных условиях. А сейчас требовалось срочно что-то предпринимать, быстро и сильно поднимая свой статус, чтобы выскочить из круговерти подобных игр.

Для чего требовались деньги.

Много денег.

Очень много денег, и не чьих-то, а своих. Ну и в ближайшие недели, а может и месяцы постараться уклонится от общения как с Анной Евграфовной, так и вот таких «подводов» со стороны тетушки…

[1] Штосс (банк, фараон и прочее) очень популярная карточная игра в высших слоях общества в XVIII-XIX веках. Играли двое. Воспевалась Пушкиным, Лермонтовым, Толстым и прочими. Не требовала никакого мастерства, лишь удачу. Играя «по большой», можно было за один вечер спустить огромное состояние.

[2] Пелагея Ильиничная Юшкова (1801–1875), урожденная Толстая, сестра отца Льва Николаевича. В 1841 году после смерти своей сестры Александрой Остен-Сакен, стала опекуншей детей брата.

[3] Салон в реалиях XIX века был чем-то клуба по интересам с собранием на чьей-то частной территории, как правило, в особняке или квартире. Обычно салоны собирались вокруг яркой и популярной личности. В некоторые из столичных салонов захаживали даже императоры.

[4] Эту тягу Юшковой автор взял из воспоминания Льва Толстого. Хотя и без конкретных подробностей.

[5] «В молодости Анна Евграфовна отличалась замечательной красотой, а по росту своему имела возможность образовать из себя не менее двух, если не целых трех Сергеев Павловичей.» Русская старина. — 1895. — Вып. 12. — С. 146.

[6] У Льва Толстого рост был около 180 см (в зависимости от оценок), что для тех лет немало.

[7] Ruski pies (пол.) — Русский пес.

Часть 1

Глава 2

1842, апрель, 5. Казань

По улицам Казани медленно двигалась коляска. Кучер которой осторожничал, ибо молодой господин, севший к нему, сказался дурно себя чувствующим и просил не растрясти. За копеечку малую, разумеется.

— Осторожнее! — покрикивал время от времени Лев Николаевич на ухабах.

Но без злобы и негромко, так как все это было лишь игрой.

С того злополучного вечера он стал уклоняться от совершенно излишних для него новых встреч с графиней. Да и тетушку предпочитал избегать, а потому «убегал» из дома как можно раньше — «пока все спали», то есть, до полудня. Возвращаясь же, имитировал дурное самочувствие, удаляясь сразу к себе. Ну и в процессе таких прогулок держал «марку». Просто из опасений, что Пелагея Ильинична или ее супруг решатся опросить слуг, а те от того же кучера или еще кого прознают лишнее.

Хорошо хоть тетушке хватало ума не вызывать докторов. Да, осуждающе на него поглядывала, но не более. Во всяком случае, пока…

Дзиньк.

Прозвенел колокольчик, пропуская Льва Николаевича в книжную лавку при Казанском университете. В ней продавались учебники и всякие полезные к науке и общему кругозору издания, включая иноземные монографии, журналы и прочее. Сюда он зашел в последнюю очередь, прежде обойдя все прочие книжные магазины просто потому, что ожидал увидеть здесь этакий аналог магазина «Школьник» из позднего Союза, а потому, когда заглянул, немало удивился, осознав: как он ошибался.

Продавец, что читал какую-то книгу, поднял на него глаза.

Вежливо улыбнулся.

И поправив очки, вышел из-за стойки.

— Рад вас видеть, молодой человек. Вы у нас первый раз?

— Здравствуйте. Да, впервые. Под Рождество из Москвы приехал.

— И что же вас привело к нам в разгар зимы из самой Москвы?

— Печальные обстоятельства. Родители покинули этот бренный мир, а с ней и опекунша. Так что теперь нас забрала к себе тетя, которая отныне и опекает меня с братьями да сестрой.

— Кажется, я слышал об этой печальной истории. Настоящая трагедия — остаться без родителей в столь нежном возрасте. — покивал продавец. — Вы, верно, кто-то из братьев Толстых?

— Все так. Лев Николаевич.

— О! — широко улыбнулся продавец, но сдержавшись. — Слышал, слышал. О вашем знакомстве с Эдмундом Владиславовичем уже вся Казань судачит.

— Да будет вам, — небрежно махнул рукой молодой граф. — Неужто вся?

— Как есть вся. И ходят разные слухи… Мне, право, неудобно спрашивать. Но что же там на самом деле произошло?

— Вы не поверите — не помню. — максимально по-доброму улыбнувшись, ответил Лев. — Перебрал пуншу. Отчего даже думаю, что все это попытка надо мной подшутить.

— Хороша же шутка! — охнул продавец. — Бедный Эдмунд Владиславович чуть не застрелился, сгорая от стыда.

— Вы сами-то верите в это? Чтобы сочувствующий изменникам, бунтовщикам и прочим разбойникам сгорал от стыда? — широко улыбнулся Лев Николаевич.

— Даже не знаю, что вам ответить… — вернул вялую улыбку продавец и решил сменить тему. — Но что же это я? Вы же за книгами зашли, а я вас пустыми разговорами терзаю. Какая именно книга вас интересует?

— Мне нужна такая книга, в которой описывалось бы современное положение науки. Междисциплинарное. Что открыто, что ищут и прочее. Обзор такой. Срез момента. Я собираюсь поступать в Казанский университет и разрываюсь между факультетами. Вот и хочу понять: где мне интереснее будет учиться и полезнее.

— Боюсь, что таких у нас нет. — явственно разочаровался продавец. — Более того, я о таких даже не слышал.

— Очень жаль. Это явно недоработка нашей Академии наук.

— Что есть, то есть, — вяло улыбнулся он. — Могу предложить альманах «Ученые записки Казанского университета», «Журнал министерства народного просвещения» и альманах «Библиотека для чтения[1]». В них шире всего освещаются поднятые вами вопросы. Хотя, в сущности, это не аналитические, обобщающие труды, а просто сборники актуальных статей. А также… хм… у нас имеются и просто тематические журналы.

— Я могу их полистать? Можете сделать подборку, чтобы я смог оценить?

— Разумеется. — кивнул продавец. — Какие именно журналы вам показать? По каким направлениям?

— По физике, химии, математике и геометрии. Хм. Ну еще и по биологии с медициной, быть может, еще и по истории с географией.

— Оу… Такая широта! Хорошо. Сейчас посмотрю, что у нас есть. Это может занять некоторое время. А пока… хм… не желаете ознакомиться? — словно фокусник, продавец достал книгу непонятно откуда.

— О началах геометрии, — произнес Лев Николаевич, прочитав и переведя название на русский язык с французского. — Лобачевский. Хм. Это не ректор Казанского университета?

— Именно так. Это самая важная работа Николая Ивановича.

Лев принял ее, встал у окна, чтобы больше света, и стал эту книжицу листать. Меньше ста страниц, большая часть из которых посвящены излишне осторожной и деликатной подводке к вопросу. Суть же излагалась достаточно компактно. К тому же в силу профессиональной деятельности в последние годы перед той аварией мужчина всю теорию Лобачевского и так знал назубок. Они ведь лежала в основе рабочих гипотез самой идеи подпространства многомерной мультивселенной. Однако по тексту все же пробежался — ему требовалось понять состояние дел на текущий момент. Собственно, ради этого он и решил изучить нынешнее положение науки, без чего планировать что-то представлялось затруднительно.

Кроме того, с прошлой жизни ему «капнул» навык скорочтения, что немало упрощал ему жизнь. Как и отменное знание французского языка, ставший полезным наследством былой личности этого тела.

Краем глаза же Лев заметил: за ним наблюдали. Вон — в стекле отражался зритель. Продавец-то был не один. И удалившись для поиска подходящих брошюр, он отдал распоряжения помощникам, а сам решил взглянуть на молодого человека, который прямо сейчас пролистывал с равнодушным видом это сочинение.

Наконец, этот цирк закончился и Карл Генрихович вышел из своего укрытия. Выводя трех помощников с пачками журналов. Местных, не имевших никакого сродства с теми красивыми и пестрыми изданиями, которые бытовали во второй половине XX века и в начале XXI. С виду — книги и книги. Притом нередко такой толщины, словно там всю «Войну и мир» решили поместить разом. Из-за чего помощники натурально пыхтели под немалым весом «печатных знаний».

— Вас, я смотрю, эта работа не заинтересовала? — кивнул продавец на сочинение Лобачевского, которую Лев уже закрыл.

— Отчего же? Весьма любопытное.

— И чем же? — с едва заметной издевкой в голосе поинтересовался Карл Генрихович.

— Этот вопрос с подвохом? — усмехнулся Лев. — Хотя не отвечайте. Я видел в стекле ваше отражение. — кивнул он на витрину. — Поначалу думал, будто вы опасаетесь порчи редкой книги, вышедшей совсем малым тиражом. Но теперь понимаю — вас тревожило иное.

— Ну что вы⁈ Лев Николаевич. Упаси Господь! — дал «заднюю» его визави, не желая нагнетать.

— Это действительно новое слово в науке, выводящее Евклидову геометрию в категорию частных случаев, применимых на ничтожно малых участках. Во всяком случае в масштабах Вселенной. И аргументация вполне убедительна. Хотя я слышал, что в Академии наук отнеслись к ней крайне скептически.

— Вы читали эту работу ранее?

— Слышал о факте ее существования, но не читал. Сейчас столкнулся впервые.

— И уже посчитали убедительной⁈ Просто пролистав⁈

Молодой мужчина вернул ему улыбку и кратко пересказал содержимое, а также аргументацию, которую использовал Николай Иванович.

— Но как⁈

— Я умею быстро читать… да-с… Если дадите бумагу, перо и чернила, то я с удовольствием кратко изложу свои мысли по прочитанному. А лучше карандаш. Не люблю чернилами писать.

Продавец кивнул.

И вскоре Лев Николаевич уже писал заметки к теории Лобачевского. Не свои. Нет. Эти выводы знали, наверное, все, кто был связан с тем злополучным проектом. В частности, он выводил природу нелинейности пространства из его многомерности. Делая вывод, что искривленные плоскости не более чем одна из бесчисленного множества вероятных проекций. А под финиш даже нарисовал каскад фигур, выводя из простой точки через квадрат-куб тессеракт и пентеракт. То есть, четырех- и пятимерную фигуру. Хотя это оказалось совсем непросто — давненько чертить не приходилось.

— Как-то так… — произнес он, откладывая карандаш. — Примерно такие мысли меня посетили во время чтения. Отчего Николай Иванович их не изложил — бог весть. Но мне показалось, что они прямо проистекают из сказанного им.

— Я не силен в геометрии, — признался продавец, с определенным обалдением глядя на эти заметки, — но меня немало удивляет использование вами времени как одной из мерностей. Как сие возможно?

— А почему нет? Многое возможно, просто мы не всегда видим и понимаем очевидное. — улыбнулся Лев. — Вы вот, когда-нибудь видели лист бумаги, у которого только одна сторона?

— Как это? У любого листа же две стороны.

— Подайте, пожалуйста, ножницы и какой-нибудь клей.

Продавец не стал ломаться и уже через пару минут увидел ленту Мёбиуса[2]. То есть, Лев отрезал полоску и, сложив ее в кольцо, перевернул один конец, закручивая.

— Видите? У этого листа одна сторона. Просто она хитро закручена. Можете удостовериться. Вот. Видите, делаем отметку. И теперь ведем пальцем. Как вам?

— Это вы сами придумали?

— Отчего же? Где-то слышал, что в древнем Риме уже о ней знали, хотя сейчас, вероятно, эта фигура позабыта…

После чего Лев оставил потрясенного продавца медитировать на ленту Мёбиуса, а сам перешел к уложенными на столик «кирпичам» журналов, начав их просматривать. Быстро. Больше по оглавлениям. И откладывать те, которые его заинтересовали… то есть, как оказалось, все. А вынесли ему их почти сотню.

— Я их беру. Сколько они стоят?

— Все?

— Все.

— Кхм… мне нужно посчитать, я как-то не ожидал… — начал говорить продавец, возвращаясь в реальность, и тут звякнул колокольчик. Они оба повернулись к двери и улыбнулись. Но если продавец вполне благожелательно, то Лев Николаевич нервно. Потому как на пороге стояла супруга губернатора во всем своем великолепии.

— Доброго утра, Анна Евграфовна, какими судьбами… — максимально искренне и радостно произнес продавец, подавшись вперед, но был остановлен решительным жестом.

— Мой мальчик, рада вас видеть. — произнесла она, прямо глядя в глаза Льву, проигнорировав продавца.

— И я вас, графиня. — максимально ровным тоном ответил Лев. — Не ожидал вас здесь встретить. Мне казалось, что вам больше по душе художественная литература.

— О! Что вы⁈ Что вы⁈ — воскликнул продавец. — Анна Евграфовна очень помогает в нашем нелегком деле. Она наша добрая фея, благодаря которой магазин начал расцветать. Только благодаря ее помощи мы смогли выписать множество нужных и полезных книг из Европы и Санкт-Петербурга.

— Даже так? — немало удивился мужчина.

— Наука и литература меня всегда привлекали, мой мальчик. Точнее, люди, что занимаются исследованием и творчеством. А это что у вас за издания? — кивнула она на стол.

— Я желаю поступить в Казанский университет и хотел бы определиться с тем, на какой факультет идти. А это — подборка журналов, которые должны мне в этом помочь.

— А ваша тетушка, уважаемая Пелагея Ильинична, сказала, что вас увлекает Восточный факультет и вы жаждете стать дипломатом.

— Надеюсь, вы понимаете, что это ее увлекает сей факультет и названная стезя. Если же я вляпаюсь в непригодное для меня образование, то мне придется расхлебывать последствия. Это же моя жизнь, а не ее. Так что я желаю разобраться и не принимать поспешных решений.

— А мне понравилось, как вы их принимаете, — улыбнулась она. — Вы не помните?

— То, как поручик вылетел в окно после того, как назвал меня Ruski pies? Нет, не помню. Я был слишком пьян.

— А он назвал? — нахмурилась графиня.

Лев Николаевич промолчал, разведя руками, и всем своим видом давая понять, что развивать тему не будет. Женщина же, чуть помедлив, кивнула, принимая ответ, и указав на книги, поинтересовалась:

— Вы их решили взять все?

— Да.

— И уже оплатили?

— Нет, — встрял продавец, — мы только хотели к этому подступать. Я даже посчитать не успел.

— Хорошо. — кивнула Анна Евграфовна. — Я оплачу. Такое любопытство весьма похвально.

— Нет. — решительно возразил Лев.

— Ну же, мой мальчик, мне приятно сделать вам подарок. Тем более такой.

— Нет! — еще жестче произнес он.

— Отчего же? — удивленно выгнула графиня бровь, не привыкшая к таким отказам.

— Такой подарок будет слишком унизительным для меня.

— Ты отказываешь мне… кхм… в этом подарке? — спросила она, пристально глядя на Льва. Причем удивительным оказался тональность вопроса и мимика, с помощью которого она развернула его куда как шире.

— Анна Евграфовна, это мои проблемы, и я должен научиться их решать самостоятельно. Иначе грош мне цена. Я себя просто уважать не смогу. А теперь прошу меня извинить, дела. — произнес он и поцеловал ее руку.

Ухоженную, изящную и весьма приятную на ощупь. Отчего его молодое тело, переполненное тестостерона слегка… завибрировало, что ли, но он сдержался и не стал увлекаться с этим поцелуем. После чего вышел на улицу, бросив продавцу через плечо, чтобы тот доставил книги к Юшковой Пелагее Ильиничне, где с ним и рассчитаются.

— Какой гордец, — хмыкнула графиня.

— И умница, — тихо заметил продавец.

— Не лезь не в свое дело! — излишне жестко рявкнула она, практически прорычала и глазами сверкнула так, будто оттуда молнии вылетят.

— Что вы! Что вы! Я об ином. — примирительно замахал он руками. — Вот, — показал он ей ту пару листов и ту поделку ленты Мёбиуса.

— Что сие?

— Лев Николаевич верно обладает даром скорочтения. Он здесь, в моем присутствии прочел работу Николая Ивановича. Восемь десятков страниц за четверть часа! И даже кое-какие рассуждения свои набросал, продолжая его мысли.

Она внимательно посмотрела на эти бумаги, исписанные довольно крупным, уверенным и лишенным излишеств твердым почерком. Хмыкнула.

— Это все чего-то стоит? — небрежным жестом указала она на бумагу.

— Мне сложно судить. Я не так хорошо знаком с геометрией. Но, как минимум, говорит о том, что Лев Николаевич умеет очень быстро читать и вникать в суть проблем. Потому как, описывая все это, он вполне изложил содержание книги, подчеркивая самое важное. За это я могу ручаться, ибо читал ее и неоднократно.

— Покажите Николаю Ивановичу. Мне любопытно.

— Разумеется, — поклонился продавец.

— И да, посчитайте все это. После чего отвезите Пелагеи Ильиничне.

— Сумма здесь немаленькая. — осторожно возразил Карл Генрихович.

— Оплачу я. Но ей передадите, чтобы о том не болтала. И да — сделайте это так, чтобы Льва Николаевича не было в особняке, он последнее время любит много гулять, выходя до полудня. Что же до денег… этого хватит? — спросила она, кинув ему небольшой кошелек, полный золотых червонцев[3].

— Вполне. Но… простите, Анна Евграфовна, а разве не оскорбит такой поступок Льва Николаевича? Кроме гордости он еще умен и наблюдателен. Я боюсь, что он рано или поздно докопается до правды, и скорее рано, чем поздно.

— Вы думаете?

— Уверен. Я, знаете ли, люблю понаблюдать за некоторыми посетителями, используя отражения. Он первый, кто приметил это. Причем сразу.

— Хм. Ему они для чего надобны?

— Просто ознакомится, дабы составить общее представление о текущем положении дел в науке. Перед выбором факультета.

— Тогда скажите, что руководство университета впечатлено молодым дарованием, — кивнула она на заметки, — и предоставляет эти журналы на месяц бесплатно. С возвратом.

— А если Николай Иванович посчитает это вздором?

— Тогда сами что-то придумайте! — раздраженно воскликнула Шипова. — Деньги же оставьте и пустите к делу.

— Сделаю, Анна Евграфовна, все сделаю в самом лучшем виде.

— Не подведите меня. — произнесла графиня и, приняв от продавца тетрадь с запрошенными ранее материалами, удалилась.

Эта игра ее начинала забавлять.

Лев Николаевич же, отпустив экипаж, решил прогуляться пешком. Просто чтобы остыть и не наломать дров. Все же молодое тело, переполняемое гормонами, трудно было держать в узде. Из-за них в голове творились натуральные шторма. Вот он и решил прогуляться, подышать свежим воздухом, приводя голову в порядок, и подумать над дальнейшей тактикой и стратегией поведения. И тут…

— Смотрите-ка какого рожка[4] нам занесло! — донеслось откуда-то совсем рядом, а потом дорогу Льву заступили незнакомые люди с кривыми ухмылками на лицах…

[1] «Ученые записки Казанского университета» представлял собой ежегодный сборник статей по физике, математике, медицине, востоковедению и прочему. «Журнал министерства народного просвещения» являл собой самый широкий междисциплинарный сборник статей. Альманах «Библиотека для чтения» представлял собой научно-популярные переложения научных теорий и разного рода литературные зарисовки художественного толка (публикующий рассказы и повести, в том числе фантастического характера). По сути, был своего рода аналогом «Техники молодежи» и «Юного техника».

[2] Лента Мёбиуса была открыта в 1858 года. Но существуют изображения ее в Античности, которые, впрочем, к XIX веку оказались давно забыты.

[3] Червонцы в 1842 году — самые маленькие золотые монеты в обороте, принимаемые по курсу 3 рубля.

[4] Рожок — так в те годы называли глупого человека, которого легко ограбить. Аналог «лоха» или «терпилы».

Часть 1

Глава 3

1842, апрель, 5. Казань

— Дорогие вы мои! — с нескрываемой радостью произнес Лев Николаевич и раскинув руки для объятий направился к главарю этой шайки. Очень уж приметным оказался. — Вы то мне и нужны! Как же вы вовремя!

— Ты чего? — нахмурился старшой и изрядно растерялся, как и все остальные.

Вид у них был вполне обывательский.

Видимо разбоем промышляли по случаю, жили постоянно же с иного. А может и нет. Здесь в бедных кварталах рядом с выходом на Оренбургскую дорогу всяко-разно можно было встретить.

Не понятно только отчего они решились на дело днем.

Так или иначе Лев сделал еще пару шагов вперед и, подойдя совсем близко к главарю, пробил ему в нос своим лбом. От души так, резко и жестко, явно ломая его «нюхательный прибор». Сохраняя при этом на лице максимальную радость и радушие до самого последнего момента и даже далее. Вон — ударил, а все еще улыбается.

Секунда.

И граф жестко ткнул тростью в ступню стоящего справа от него гопника. Сломал или нет — неясно, однако тот заорал не своим голосом и начал заваливаться, явно не в силах устоять.

Еще мгновение.

И новый удар.

Это он, довернув корпусом, «прописал» прямо в челюсть стоящего слева разбойника кулаком, усиленным набалдашником трости. Отчего так и не успевший ничего предпринять работничек ножа и топора просто ушел навзничь в ближайшую канаву.

— Кровь! Наконец-то кровь! — восторженно воскликнул Лев Николаевич, не прекращая улыбаться. — Вы бы знали, как меня достали эти бабы! О! И как мне хотелось пустить кому-нибудь кровь. А тут вы! Разбойнички! Любимые! Дорогие! Это ж настоящая отрада для души!

Разворот.

И заблокировав тростью размашистый удар ножом, Лев ей же и ударил нападающего по лицу, просто провернув ее, когда тот начал отводить руку. Попал по носу, набалдашником. Что-то хрустнуло. И еще один нападающий вывалился из дела, умываясь красным субстратом из крови и соплей.

— Ну куда же вы⁉ Друзья мои! Ну пожалуйста! Не убегайте! — закричал Лев Николаевич остальным членам этой шайки.

Впрочем, гопники не стали его слушать и продолжали самым энергичным образом отступать. В разные стороны, то есть, кто куда.

Все.

Они как-то были не готовы к такому обращению и честно говоря испугались.

Псих же.

Опасный и решительный. Такие всегда вызывали ужас у людей. Тем более, что гопники и подобный им человеческий субстрат никогда не отличался храбростью и решительностью. И эти годы не оказались исключением, на что Толстой и рассчитывал…

Лев Николаевич же осмотрелся и довольно хмыкнул.

«Поляна» осталась за ним. В окнах же любопытствующих мордашек, только-только там торчащих уже не стало. Так-то высунулись словно на театральное представление поглазеть, а тут такое дело.

— Кто же вас надоумил то, болезные? — спросил молодой граф у того хромого.

Но тот лишь перекрестился и попытался отползти.

— Хочешь, я тебе ногу сломаю? В двух местах. Если отвечать мне не станешь. — самым доверительным и ласковым тоном сообщил ему Толстой. — Услышал меня?

— Да, барин, — часто закивал гопник.

— Кого вы тут ждали?

— Никого! Никого! Что мы тебе сделали? Не подходи⁈ Не трогай меня!

— А это разве не вы прозвали меня каким-то обидным словом и собирались ограбить? Теперь уж извольте — мой черед развлекаться. Не слышал басню о волке и ягненке? — продолжал улыбаться Лев. — Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать!

— ЧТО⁈

Лев тем временем поднял его нож.

— Ты этим хотел в меня потыкать? Ох и шалун. Хотя интересное «пыряло», на нож Боуи похоже. Мда. Но в любом случае, за желание напасть на меня с этим я отрежу у тебя кусок мяса. Фунта мне хватит. Откуда — сам выбирай. Хочешь с ноги, хочешь — с руки. Но я бы предпочел оттуда, где оно у тебя помягче да повкуснее.

— Спасите! Помогите! — заорал этот бедолага в глазах которого нарастал ужас.

Старшой же их чуть оклемался и бросился было на Льва. Но он еще толком не пришел в себя, отчего по неосторожности наткнулся на удар тростью. Такой легкий взмах «волшебной палочкой» — снизу-вверх на развороте. Словно молодой мужчина собирался пусть волну.

Раз.

И разбойничек начал выть в высокой тональности, завалившись на бок, скрючившись и схватившись руками за отбитые гениталии.

— Премия Дарвина! Первый номинант! — громогласно объявил Лев Николаевич. — Кто следующий? Не стесняйтесь! Смелее! Может быть вы?

Спросил он, поворачиваясь ко второму разбойничку, со сломанным носом, который пытался встать.

Тот промолчал. То ли не услышал, то ли не посчитал нужным как-то отреагировать. Хотя его можно было понять — вон, на карачках стоит с трудом пытаясь собраться с силами и подняться.

— Вы играете в футбол? — изменил свой вопрос Лев Николаевич.

Ответа вновь не последовало.

— Фу. Это так невежливо.

Разгонный шаг и удар.

Хороший такой — внутренней стороной ступни, да в полную силу. Таким пробивают штрафной через все поле. Но этот «мяч» улетел недалеко. Просто отправился с глубоким нокаутом в ближайшую канаву. Шея к его счастью выдержала, хотя он явно не боец в ближайшие… дни. Так как сотрясение мозга он получил точно.

— Я смотрю нам больше никто не мешает, — улыбнулся Лев жутковато оскалившись и вновь направляясь к хромому.

— Стой! Стой! Я все скажу! Все!

— Кого вы ждали? — продолжая являть всем своим видом радушие, поинтересовался граф.

— Никого! Честно! Просто решили закинуть невод — вдруг кто попадается? Мы сегодня и не хотели выходить. Черт дернул!

— Экий колючий ершик вам попался, — хохотнул Лев Николаевич.

— Да кто же знал⁈ В жизнь бы не связались!

— Врешь… Как есть врешь.

— Вот те крест! — истово перекрестился хромой.

— Рабинович, вы или крестик снимите, или трусы наденьте. — хохотнул Толстой. — Какой крест? Ты людей шел грабить! Все твое сродство с крестом только в том, что вас с дружками на нем надобно распять по обычаям древнего Рима. А ты мне тут кресты бьешь. Совсем стыд потерял⁉

— Мамой клянусь! Чем угодно!

И тут раздался свист с топотом.

Лев Николаевич обернулся на звук и недовольно покачал головой. Городовой с группой рабочих бежал. Видимо кто-то сообщил, а может крики услышал и был недалеко.

— Ладно. Будете должны. — тихо, но достаточно разборчиво произнес он.

— Что должны? — не понял хромой.

— Жизнь. Я не люблю, когда меня пытаются ограбить или тем более убить. Как оклемаетесь, пришлете старшего — поговорим.

После чего направился максимально спокойной походкой к тому городовому, отбросив нож в сторону. Сделал шагов и остановился, став ждать.

— Что здесь происходит⁉ — запыхавшись выпалил служилые, когда, наконец, добрался.

— Как звать? — жизнерадостно поинтересовался Лев Николаевич.

— Кхм… — замялся городовой.

Картина, которая открылась перед его глазами была насквозь странная. Четверо «деловых» лежали в неприглядном виде. Словно их отделали кабацкие вышибалы, оторвавшись на всю широту своей души.

А перед ним стоял какой-то незнакомый хлыщ. Молодой. Быть может очень молодой, хоть и рослый. Но явно из благородных, судя по одежде и рукам, не привыкшим к физическому труду. И у него лицо было слегка забрызгано кровью — мелкими такие, чуть приметными капельками. Вывод напрашивался сам собой, однако, он не укладывался в голове городового. Он просто не мог себе представить, чтобы этот хлыщ смог так «отоварить» эту четверку. Да и подельники их явно где-то были.

— Городовой это наш! — выдал кто-то из рабочих. — Федор Кузьмич.

— Федор Кузьмич, что же это у вас тут происходит? — все также улыбаясь, поинтересовался мужчина. — Средь белого дня людей бьют. Непорядок.

— А вы кто такой будете? — нехорошо прищурившись, поинтересовался городовой.

— Граф Лев Николаевич Толстой.

— Оу… хм… — несколько растерялся он.

В его представлении такие персоны своими ножками вот так по подворотням не ходят. Все в колясках. А тут еще и в одиночку.

— А… хм… это… — пытался как-то повежливее сформулировать он вопрос, прекрасно понимая, что этот человек по щелчку пальцев может закончить его службу, просто за счет связей.

— Ты хочешь спросить, что я тут делаю?

— Да, ваша светлость.

— Недавно в Казань приехал. Вот — гуляю, осматриваю город. Любуюсь видами.

Городовой и рабочие от этих слов даже головами закрутили, пытаясь понять какими видами залюбовался аж целый граф. Но ничего так и не поняли. Обычная бедная улочка: видавшие виды деревянные домики и сараи, пара канав, ухабы, ну и так далее. Даже грязная дворняжка имелась, что наблюдала за ними, высунув морду из ближайших лопухов.

— А… И как вам у нас?

— Очень мило. Особенно мне понравились люди. — скосился Лев Николаевич на эту помятую четверку.

Ситуация стала яснее — точно попытались ограбить. Выхватили. Неясно как, но это и не важно. Хотя городовой не понимал, отчего этот молодой граф о том не заявляет. Его слов достаточно, чтобы эту четверку приняли и оприходовали честь по чести. И обычно благородные в те редкие случаи, когда сталкивались с разбойным людьми, верещали дай боже. А этот не выдавал их.

Почему? Городовой не понимал. Поэтому осторожно спросил:

— А вы, Лев Николаевич не видели, кто их побил?

— Когда я вышел, эти злодеи уже скрылись. Я шел оттуда. Вы прибыли оттуда. Очевидно, что они удалились либо туда, либо туда.

— А… — скосился городовой на хромого разбойничка, не решаясь его спросить.

— Да я не разобрал. — осторожно ответил тот на невысказанный вопрос, косясь на молодого графа. — Приложили. Упал. Верно убежали, как барин сказывает.

— Вы уже разберитесь, Федор Кузьмич, — произнес Лев Николаевич, протягивая тому руку.

Городовой понятливо закивал головой, охотно ответил на рукопожатие.

Дворяне и тем более аристократы обычно относились к сотрудникам подобных «органов» как минимум пренебрежительно. Даже к дворянам. Ясное дело — с каким-нибудь крупным начальником лучше было не шутить. И тому же Бенкендорфу Александру Христофоровичу не подать руки никто бы не решился, а вот простых, рядовых сотрудников постоянно третировали и открыто презирали.

А тут такой поступок.

Да еще к простолюдину, каковым Федор Кузьмич и являлся.

Городовой аж невольно улыбнулся.

И в считанные минуты «организовал» молодому графу экипаж.

— Вы уж доложитесь, как разберетесь. — тихо произнес Лев Николаевич, практически шепотом и на ушко, когда городовой его провожал. И вложил ему в руку серебряный рубль — крупную и хорошо различимую на ощупь серебряную монету[1].

Федор Кузьмич напрягся.

— Я хочу знать, какая сволочь этих дурачков подослала. Этот был задаток. Как доложите — дам в пятеро.

— Эти дурни могли и сами учудить. — осторожно ответил городовой, не убирая монеты и окончательно ее не принимая.

— Тогда я хочу знать о них все. Чем дышат. Чем живут. Под кем ходят.

— Все сделаю. — кивнул визави, наконец-то поняв логику поведения молодого аристократа. И ловким движением убрал монету так, словно ее никогда и не было.

— И этих балбесов не трогайте. Может и они на что сгодятся.

Городовой кивнул, сошел с подножки на землю, и коляска тронулась.

— Странный барин, — заметил один из рабочих.

— Да не то слово. — хмыкнул Федор Кузьмич, покосился на побитую четверку и хмыкнул: — Эко он их отходил.

Все окружающие промолчали, сделав вид, что ничего не слышали.

Лев Николаевич же выдохнул.

Ему прямо явно полегчало и пришло осознание, что все не так уж и плохо и поле для маневра у него остается. Да и вообще нужно куда-то спускать пар, который в этом молодом, полном гормонов теле, буквально прет из ушей. Или драться почаще, или любовницу в самом деле какую-нибудь завести, или еще что.

Во всяком случае — не дурить.

Хотя и сложно сие. Разум разумом, а гормоны порой чудят — мама дорогая. Окружающие понимают и принимают это — молодые аристократы и не такое устраивают. Дело-то привычное. Но ему самому было стыдно. Да и глупо так подставляться. И с той же Анной Евграфовной требовалось поговорить. Приватно и серьезно, чтобы расставить все точки над «ё» или над «i», так как в местной графике эта буква все еще присутствовала…

[1] Квалифицированный рабочий в 1840-е зарабатывал 12–15 рублей в месяц.

Часть 1

Глава 4

1842, апрель, 14. Казань

— Лев Николаевич, к вам полиция. — доложился слуга, заходя в комнату.

С виду мужчина отреагировал равнодушно, но внутри все сжалось.

Он ясно себе представлял научно-технический уровень этих лет и понимал: вычислить его чуждость в этом теле никак нельзя. Разве что сам признается. Впрочем, даже в этом случае его попросту посчитают безумцем либо одержимым. Да и то — в самом негативном исходе. Скорее всего, воспримут за не очень удачную шутку. Благо, что аристократов, которые чудят, по всему миру хватало, и Россия в этом плане не была исключением. Но все равно он опасался, что его вскроют.

Как?

Да бог их знает, как? Он порой и про мистику думал. Да, на практике никогда не встречал подтверждение ее практической ценности там, в прошлой жизни. Сейчас же… а вдруг? Так или иначе он тревожился и накручивал себя, пусть и не сильно. Оттого ему и стало не по себе от этих слов слуги, хотя виде не подал.

— Кто там явился и чего он хочет? — максимально скучающим тоном он осведомился.

— Городовой какой-то. — пожал он плечами. — Сказывает, будто бы по вашему поручению.

— Ясно… зови.

Пара минут.

И в комнату, в которой молодой граф занимался, зашел его новый знакомый — Федор Кузьмич.

— Доброго здоровья, ваше сиятельство, — бодро произнес он.

— И вам не хворать, — спросил Лев Николаевич. — Судя по отличному настроению, вести вы раздобыли отменные.

— Так и есть, — кивнул городовой. — Тех оболтусов никто не отправлял. Сами вышли на промысел.

— А отчего же днем?

— А чего им по темноте на улицах делать? — растерялся городовой. — Там и грабить-то некого, все, кого можно пощипать либо носу на улицу не показывают, либо ходят там с большими и порой недурно вооруженными компаниями. Оно им совсем ни к чему. Днем же одиночке или малые партии можно встретить куда чаще.

— Тоже верно, — согласился Лев Николаевич, понимая, насколько он еще не понимает эту эпоху.

— Но человечек, что за ними стоит, очень расстроился.

— Серьезно⁈ — оживился граф. — И он, я надеюсь, пожелает отомстить или как-то иначе навредить мне?

— Надеетесь? — немало удивился Федор Кузьмич.

— Я люблю веселье. — пожал плечами Лев Николаевич, завершая свои упражнения с гирями.

— Кхм… ну, знаете, мне такое не понять, — покачал он головой. — Нет, на вас он не обиделся. Да и за что? А вот на своих балбесов — да, осерчал. За то, что с одним человеком не справились. Так что старшой их головы лишился.

— Его убийц, наверное, уже арестовали?

— Полноте вам, Лев Николаевич. — улыбнулся в усы городовой. — Сам он его и пальцем не тронул, а кто и когда сгубил уже не найти. Да и все молчать будут.

— Федор Кузьмич, — покачал головой молодой граф, глаза которого стали на удивление жесткие и холодные. — Мне ли вам рассказывать, что, если очень вдумчивом да с умением спрашивать… Впрочем, мне до того нет никакого дела, раз конфликт исчерпан. Преставился и ладно. А остальные что?

— Никто не знает. Полагаю, залегли, опасаясь расправы. Позор-то какой. Но тут пока ничего не ясно.

— Странно. Ну да ладно. Что-то еще?

— Вот, — протянул он папку. — Здесь все, что мне удалось добыть на ту болезную четверку. Кто, откуда, чем промышляли. Там же сведения о том, кто за ним стоит.

— Подставное лицо?

— Отчего же подставное? Дельное.

— А кто им верховодит? Ни за что не поверю, что такая шайка-лейка без хозяйской руки промысел ведет.

Федор Кузьмич как-то странно дернулся и покачал головой.

— Лев Николаевич, не надо вам сие знать. Да и мне.

— Неужто сам губернатор?

— Я вам в таких делах не помощник. — осторожно ответил городовой. — Сами понимаете: жена, дети. Птица я невеликая, раздавят и не заметят, коли нос куда-то не туда сунут.

— Хорошо. — кивнул молодой граф и подойдя к столу, взял специально заготовленный кошелек с отложенными десятью серебряными рублями, вручив их со словами: — Как и обещал.

— Рад стараться. — широкой улыбнулся Федор Кузьмич.

— Если эти трое объявятся — дай знать. Особенно хромой.

— Они не объявятся. — криво усмехнулся городовой. — Если спаслись, то уйдут из города, пересидев. Им тут не жить. Больше мы их никогда не увидим.

На этом они и распрощались.

Федор Кузьмич застал Льва Николаевича за утренней тренировкой, которую, в целом, он при нем и завершил. После чего отправился на завтрак. Точнее, на обед, если говорить честно, но здесь его именно так называли, принимая в полдень…

Укреплять свое тело молодой граф начал почти сразу, как понял, в какую историю вляпался. И теперь плотно работал на брусья, турнике и с отжиманием. Ну и гирями баловался с прочим подручным. В целом он для начала пытался прогнать сам себя через адаптированный курс молодого бойца. Слишком уж тело реципиента оказалось изнеженным. Да — понимание кинетики боя многое давало. Но он был далек от идей айкидо и «прочих форм изящной словесности», как говорил его тренер на заре карьеры.

Разумеется, упражнялся он по возможности не на виду. Да и слуг прикармливал, чтобы лишнего не болтали и слухи ему сами собирали, тратя на это часть тех денег, которые ему выделяла тетушка. Специально для того, чтобы он вел подобающий молодому графу образ жизни. В ресторациях питался, одевался прилично, в карты мало-мало мог поиграть по маленькой и так далее. Вот с них все что мог, не вызывая подозрений, Лев Николаевич и откладывал, на «черный день».

— Опять этот странный запах, — скривилась Пелагея Ильинична.

— А разве настоящий мужчина не должен быть вонюч, могуч и волосат? — вежливо осведомился племянник, выдавая уже дежурную шутку. Так-то после тренировок он обтирался влажными полотенцами, однако, кое-что оставалось, вот тетя и бурчала.

— Мужик — да! Мужчина — нет… — начала было она свою большую ответную реплику, но Лев ее перебил.

— Полно вам, тетушка. К чему эти споры? О вкусах не спорят, как говорил один мудрец. О запахах тоже. Может это у меня от природы… как их… феромоны выделяются?

— Что?

— Феромоны. — с видом, словно все знают, что это такое, повторил племянник.

— И все же — откуда этот запах?

— Я люблю утренние прогулки. А за все нужно платить. — ответил Лев Николаевич с немалым раздражением уставившись на тарелку овсяной каши.

— Вы, мой мальчик, зря на нее так смотрите. Очень полезная для здоровья пища. Ее вкушает сама королева Великобритании!

Граф улыбнулся и выдал всему семейству адаптированный анекдот, про овсянку, собаку и сэра Генри…

— Мельбурн, кто это так грустно воет на болоте по ночам? — спросила королева Виктория.

— Собака Пальмерстон.

— Да? А отчего же он так воет?

— Овсянка, мэм… — пожал плечами лорд Мельбурн, подкладывая королеве еще каши.

— Вот любите вы все перекручивать, мой мальчик. — фыркнула тетушка, впрочем, смешливо. Видимо, представила себе сценку живо и ярко.

— Овсянка, мэм, — развел руками Лев. Отчего теперь уже засмеялись все за столом.

Так завтраки у них и протекали.

Хотя, конечно, Лев Николаевич не нанимался тамадой, а потому частенько помалкивал. Ибо на таких приемах пищи постоянно что-то обсуждали, в том числе дельное, ибо вечером могли быть гости… да и даже в обед. А завтрак проходил в тесном семейном кругу, как правило.

Но не всегда.

Вот как сейчас — распахнулась дверь, и вошедший дворецкий доложился:

— Прибыл Николай Иванович Лобачевский.

— Зови! — почти мгновенно сориентировалась Пелагея Ильинична. — И передай срочно поставить еще приборов.

Несколько минут спустя в столовую вошел гость.

Среднего роста, худой, серьезный, даже какой-то мрачный, хотя глаза горящие, словно бы он чем-то был болен. Топорно поздоровался, несколько растерявшись. И Юшкова пригласила его позавтракать вместе, чем вызвала в нем еще большее смятение. Он, видимо, не ожидал явиться к столу.

— Я вам посылала столько приглашений, — покачивая головой, сетовала Пелагея Ильинична. — Отчего же вы, Николай Иванович, избегаете визитов к нам?

— Мне сложно даются такие встречи и в них крайне неловок, — осторожно ответил Лобачевский, все еще смущенный оттого, что невольно попал на завтрак.

— Но вы все же нас навестили.

— Из-за вашего племянника, — ответил он, повернувшись к молодому графу. — Судя по устному описанию именно вы Лев Николаевич. Это так?

— Все верно. Карл Генрихович показал вам мои заметки?

— Да. Собственно, из-за них я и прибыл.

— А когда вы с заметками ознакомились?

— Сегодняшним утром.

— Как интересно, — произнес Лев Николаевич, многозначительно уставившись на тетушку. Та смутилась, но развивать тему не стала, как и сам племянничек, поймавший ее на вранье.

— Что-то не так? — нахмурившись, осведомился Лобачевский.

— Неделю назад из книжной лавки при университете мне доставили журналы для чтения. Бесплатно. На месяц. Сославшись на то, что вас мои заметки заинтересовали и вы дали такое распоряжение. Впрочем, вряд ли эта история стоит вашего внимания. Насколько я понимаю, это шалости юных прелестниц.

На этих слова дядюшка хохотнул в тот момент, когда отпивал чай. Рот на замке он удержал, опасаясь все вокруг забрызгать, но вот из носа пару струек вылетели ему обратно в чашку.

— Ох, простите меня, — промокая лицо салфеткой, произнес он, озорным взглядом поглядывая на племянника. В те годы юными прелестницами называли совсем молоденьких особ. Отчего упоминание в таком ключе Пелагеи Ильиничны и Анны Евграфовны выглядело очень смешно. Во всяком случае, в его представлении. Сам-то он порой супругу мог и старушкой назвать, если никто не слышал.

— Николай Иванович, — спешно попыталась сменить тему тетушка. — Что же такого было в заметках моего племянника, что вы, бросив все, прибыли к нам в гости?

— Мне хотелось бы узнать, чьи они на самом деле.

— Не могли бы вы уточнить вопрос? — равнодушно поинтересовался молодой граф.

— Откуда вы их взяли?

— Они прямо проистекали из того, что было написано в вашей работе, — пожал плечами Лев Николаевич. — Следовательно, я взял их у вас.

Лобачевский нехорошо прищурился, смотря прямо и пытаясь продавить дерзкого юношу. Но тот легко выдерживал эту игру, не испытывая никакого дискомфорта. Все ж таки личность внутри молодого тела сидела куда как опытная и повидавшая некоторое дерьмо. От кровавых ужасов во время полевых командировок на заре своей карьеры, то сурового прессинга в кулуарах, под ее закат.

Наконец, поняв, что так он ничего не добьется, Николай Иванович перешел к опросу. Лев Николаевич отвечал. Его образования вполне хватало для того, чтобы отвечать собеседнику по существу, не называя имен и формул. То есть, описывая сущность явлений или принципов.

Так и беседовали.

Сначала об издании. Лобачевский вдумчиво прошелся по нему и не успокоился, пока не понял — визави действительно понимает, что там написано. Потом «поработал» с тезисами самого Льва Николаевича, которые по ходу дела оказались изрядно дополнены. Например, молодой граф рассказал про псевдосферу, которая в известной степени описывает модель геометрии Лобачевского, а также про проективную модель Бельтрами и модель Пуанкаре, которые даже набросал на салфетках[1]. Выводя все это из того, что было в работе ректора. Да и более поздние вещи, связанные уже с многомерным пространством. Упомянул даже потенциальное подпространство, сиречь «варп» и «кротовые норы».

Николай Иванович не давил и даже не пытался.

Шел спокойный и рациональный обмен мнениями. Лаконично и сухо. Что завершилось переходом к следующему этапу — опросу молодого человека с явным желанием проверить его знания по точным наукам: от геометрии до химии. Благо, что молодой граф уже в целом ознакомился с местным положением в этих областях… в общих чертах. Поэтому почти не прыгал выше головы и обозначал явный фокус физико-математических взглядов и кругозора.

Пятнадцать минут длилась беседы.

Полчаса.

Час.

И что Пелагея Ильинична, что Владимир Иванович, что остальные присутствующие мало понимали, о чем идет речь. Ситуация усугублялась еще и тем, что как племянник, так и ректор говорили обрывками. Словно бы кусками тезисов. А дальше шло либо возражение, либо согласие, либо дополнение. Этой своей манерой они в чем-то напоминали юристов, оперирующих на заседании суда номерами статей и тезисами едва ли говорящим что-то для окружающих.

— Ну-с… — после очередной паузы произнес Лобачевский. — Удивили вы меня, молодой человек. Удивили.

— Отрадно это слышать от гения, открывшего новый подход к геометрии впервые за две тысячи лет. — чуть-чуть польстил ему Лев Николаевич.

— Если бы… — махнул Николай Иванович рукой.

— В нашем Отечестве всегда так. Даже сам Остроградский, что ныне поливает помоями вас и ваше открытие, в юности был гоним старшими товарищами, сумев получить славную репутацию только через работу во Франции. У нас, знаете ли, пророков в своем Отечестве не принято искать. И любой, кто хоть что-то не по регламенту говорит — уже бунтовщик. А вот ежели во Франции там, в Германии или даже, прости господи, Туманном Альбионе отметят успехи — то да… то это дело славно. И свои сразу же оттаивают, начиная посыпать голову пеплом, оправдываясь, что, де, не разглядели.

— Не верите вы в наших ученых. — криво усмехнулся Лобачевский.

— А вы никогда не задумывались, отчего они так себя ведут? Ведь вы согласны со мной по части их поведения? И не только ученые. Куда ни плюнь — обязательно на такого попадешь.

— Согласен, — после некоторой паузы ответил Николай Иванович. — Но почему? Не понимаю.

— Ответ на поверхности. Даже вот я выучился французский язык прежде русского. И так у нас повсеместно. Мы умом, — постучал Лев Николаевич по голове, — не воспринимаем это все своей Родиной. Мы все там, в Кёльне, в Париже, в Вене, во Флоренции… А здесь просто далекая колония с суровым климатом, которая деньги приносит. Глухая деревня. Как здесь может что-то славное родиться? — криво усмехнулся молодой граф.

— Ну, знаете ли, молодой человек! — возразила Пелагея Ильинична.

— А он прав, — хмуро возразил супруге Владимир Иванович. — У нас только и разговоров что о делах в Париже. А тут — лишь прибытки, недоимки и навары. Вон, даже супруг вашей подруги, Анны Евграфовны, что погрузился с головой в дела губернии. Мыслит, как ее устроить благостнее. А его изыскания кажутся людям смешными, вызывая в лучшем случае жалостливые улыбки. Хотя он старается и о городе печется. Однако понимания не находит…

— Милый друг, — с хорошо заметным металлом в голосе произнесла Юшкова, — давайте не будем обсуждать подобные вопросы в этом доме.

Лобачевский усмехнулся.

— Вот видите, Николай Иванович? — расплылся в широкой улыбке молодой граф. — Так что не унывайте и пишите, например, Гауссу. До меня доходили слухи, будто он и сам интересуется неевклидовой геометрией, но опасается.

— Ну что же, господа, — произнес Лобачевский, вставая, ибо дальнейшая беседа его уже не интересовала. — Я вынужден вас оставить. И могу сказать, что приятно удивлен. Можете считать, что Лев Николаевич прошел собеседование и уже зачислен на физико-математический факультет казеннокоштным[2]. Я о том сегодня же дам распоряжение…

С чем и удалился, формально раскланявшись.

— И как это понимать? — спросила Пелагея Ильинична у племянника.

— Милая моя тетушка, а разве есть разночтения? — улыбнулся ей Лев Николаевич. — Мы с братом Коленькой, видимо, будем учиться на одном факультете. Вы этому не рады?

Тетушка нервно дернула щекой.

— А как же карьера дипломата? — осторожно поинтересовался Владимир Иванович.

— Я едва ли подхожу для дипломата, — пожал плечами молодой граф. — Мне, признаться, до сих пор стыдно за ту выходку с Эдмундом Владиславовичем.

— И только за нее? — поинтересовался дядюшка с озорным взглядом, видимо, уже знал о той драки с деловыми. — Может, быть вы желаете выбрать себе военную службу?

— Я, право слово, не осилю. Мне лучше вообще горячительным не увлекаться. А какой же гусар без пуншу или шампанского? Вот. Опять напьюсь и чего-нибудь устрою, генералу в морду дам. С меня станется. На сем карьеру свою и завершу.

— Ой ли? — прищурился дядя, который, видимо, уже раскусил ту уловку племянника.

И Лев Николаевич, желая уклониться от опасной для него темы разговора, начал уводить ее в сторону анекдотами. Продолжив тему Шерлока Холмса, только более натурно, если можно так сказать.

Впрочем, дядя особенно и не давил.

Так — слегка подурачился.

Тетушка же была молчалива как никогда. Потому как ее непутевый племянник расстроил все планы, что она с таким усердием возводила. Ведь действительно с таким характером не стоит идти в дипломаты. Да и разговор его с Лобачевским выглядел очень странным…

Лев же после завтрака решил «прошвырнуться» по магазинам и прицениться. У него появились кое-какие мысли на тему того, как раздобыть достаточно большие деньги для должной самостоятельности. Ни казенный кошт на учебе, ни содержание от тетушки, ни тем более подарки любовниц его не радовали от слова совсем. Он хотел сам. Все сам… гордость и предубеждение…

[1] И псевдосфера, и модели Бельтрами с Пуанкаре появились уже после смерти Лобачевского, став доказательствами его правоты.

[2] Казеннокоштный студент содержался полностью за счет государства, взамен он должен был шесть лет отработать там, где ему укажут. Обычно на госслужбе чиновником или преподавателем. За счет таких ребят в первую очередь закрывали вакансии во всяких отдаленных местах, куда никто добровольно обычно не ехал.

Часть 1

Глава 5

1842, мая, 2. Казань

Пелагея Ильинична стояла у окна и наблюдала за племянником.

За Львом.

Ну а за кем еще?

Он как раз возился сейчас в своей импровизированной химической лаборатории на заднем дворе особняка. Навес, столик, какие-то крепежи и стеллажи. Все настолько наспех и ненадежно, что ей казалось — ей-ей обвалится.

В особняке она ему химией заниматься не разрешила, вот он на улице и разместился. Хотя и против этого Юшкова была поначалу. Но супруг настоял, дескать, он переговорил со знакомыми, и они подтвердили вдохновленность Лобачевского. Так что в этой накаляющейся обстановке они вполне могли потерять племянника — Николай Иванович его бы даже у себя поселил, если бы не пробил Лёве полный пансион при университете.

Подействовало.

Тетушка перестала бухтеть и в известной степени самоустранилась. Выпускать из рук перспективного племянника ей не хотелось. А в том, что этот «гадкий утенок» уже явно превращался в «красивого лебедя», она сообразила. Хотя и удивилась немало. Ведь в письмах покойной сестрицы, в бытность ее опекуном, именно Лев оценивался слабее всего…

— Вы думаете, что из этого выйдет что-то толковое? — спросила Анна Евграфовна, которая вот уже час как гостила у них в особняке. И теперь, стоя у окна, они с тетушкой наблюдали за тем, как молодой граф возится с чем-то во дворе.

— Признаться, я даже понятия не имею, что он делает и зачем. Спросила, но он как-то слишком мудрено ответил.

— А что он купил для этих дел?

— Вы разбираетесь в химии? — немного удивилась Юшкова. — Впрочем… — чуть помедлив, она извлекла непонятно откуда небольшой листочек, сложенный в несколько раз, и протянула своей товарке.

Та его развернула и внимательно пробежала глазами по строкам.

— Ничего не понимаю.

— Супруг также сказал. И не только он. Я обратилась к директору первой гимназии за советом.

— Очень приятный мужчина, — кивнул Шипова. — И что же? Он не прояснил ситуацию?

— Собрал консилиум, но ничего не вышло. Вся беда в том, что они лишь разводили руками. Из этого набора, — потрясла она листком, который вернулся к ней, — они вычленили несколько опытов. Да только оставались при этом незадействованные… хм…

— Реагенты?

— Они самые, — кивнул Юшкова. — Поэтому я жду итогов с изрядным нетерпением.

— И давно Лев уже занимается этим?

— Со вчерашнего дня. Сначала возился с серной кислотой и селитрой, а потом еще и с ватой. Сегодня с утра, как сказывали слуги, поджигал что-то. Сейчас же что-то мешает и переливает. Вон бутыли с угла стоят. Там ацетон и касторовое масло.

— Мда… — покачала головой Анна Евграфовна, отхлебнула чая и решила сменить тему. — Вы знаете, что он намедни явился к Карлу Генриховичу и заплатил за чтение выданных ему журналов?

— Заплатил?

— Три рубля. Тот больше взять не решился. Разрешив ему подержать их у себя еще два месяца, сверх оговоренного.

— А не продешевил ли наш торговец? — усмехнулась Юшкова.

— Он вообще брать денег не хотел, опасаясь моего гнева. Но ваш племянник пообещал ему ноги переломать и Карл Генрихович решил не искушать судьбу.

— Что-то мой мальчик слишком часто стал распускать руки. — скривилась тетушка. — Сначала эта ужасная история с Эдмундом Владиславовичем. Теперь это.

— А вы разве не слышали об истории на Оренбургской дороге?

— Нет. А что там произошло?

И графиня Шипова пересказала. Коротенько, минут на пятнадцать. Благо, что она заплатила очень немаленькие деньги и сумела восстановить историю в деталях.

— О боже! — ахнула Юшкова в который раз, качая головой. — Не могу поверить, что это мой племянник! Отчего же он нам ничего не сказал?

— Так он никому ничего не сказал. Но делом заинтересовалась полиция, все ж таки нападение на графа. И, судя по всему, с нашим польским другом все вышло совсем не случайно.

— Лёва же всегда был таким паинькой…

— Был… Люди порой меняются. — пожала плечами Анна Евграфовна. — Может, он так тяжело переживает гибель родителей? Это объяснило бы ту гордость, злость и обиду, с которой он воспринимает мою помощь.

— Сложно сказать… Машенька мне рассказывала, будто с ним какой-то приступ случился в дороге. С тех пор сам не свой. Они его не узнают. И с их болонкой тоже какая-то беда. Раньше она больше с Машенькой ходила, а Лёву чуралась, теперь же шагу от него не отходит. Вон, поглядите, — кивнула Пелагея Ильинична на небольшую белую собачку.

— В церковь ходили?

— А что там сказать? Непутевый племянник взялся за ум? Тем более что сам Лёва исправно посещает службу каждое воскресенье. Все чин по чину. О чем спрашивать? На что сетовать?

— Действительно, — улыбнулась Анна Евграфовна.

— Другое дело, что он отдалился от всех и как-то замкнулся. Раньше — болтал без умолку, утомляя всех своими рассуждениями о морали. Сейчас же — если и говорит, то либо шутку какую, либо по делу. Вставать начал ни свет ни заря. Читает много. Упражняется. Коленьку этим увлек. Теперь они оба на завтраке воняют как портовые грузчики.

— А что за упражнения такие?

— Увы, выяснить мне пока не удалось. Хотя я особо и не пыталась. Лёва же, при попытке расспросить, отшучивается в своей обычной манере, а Коля, насупившись, молчит.

— Какие-то новые шутки?

— Может, и новые, а может, он уже их где-то сказывал. Мне это не ведомо. Истории про мальчика Вовочку. Да порой они такие пошлые, что вгоняют меня в краску, а Владимир Иванович смеется, аки молодой жеребец — ему такая пакость по душе.

— Что же он такого говорит? — усмехнулась графиня.

— Даже не хочу повторять.

— Прошу вас, мне очень интересно.

— Нет. Сие постыдно.

— Пелагея Ильинична, — с легким сарказмом на лице произнесла Анна Евграфовна. — Разве могут быть между подругами какие секреты?

— Ну-с… извольте. Как-то на занятии учитель спросил у Вовочки, отчего людей больше, чем обезьян. И он ответил… кхм… — Пелагея Ильинична покраснела.

— Что же он ответил?

— Будто на деревьях нету никаких удобств для исполнения супружеского долга…

Так и болтали.

Надо сказать, что анекдоты сыпались из Льва Николаевича как из рога изобилия. Он в прошлую жизнь и не думал, что их столько знает. А от него и по всей Казани расходились.

Впрочем, сейчас это его волновало в меньшей степени.

Более-менее все взвесив, он решил действовать. Оттого и торопился с этим нитролаком, который хотел «продать» как быстросохнущую, водостойкую краску. Да, несовершенную. Однако в здешних реалиях никаких аналогов не существовало.

Точного рецепта он не знал, поэтому решил действовать в лоб. Нитролак — это что? Раствор нитроцеллюлозы. Раствор в чем? Вероятно, в ацетоне. Тот запах, известный ему с детства, очень на это намекал. Поэтому нужно найти целлюлозу, нитровать ее смесью азотной и серной кислоты. Растворить. И подмешать пигмент — ту же сажу.

Ну и что-нибудь еще. Например, масло касторовое. Лев точно не помнил: нужно оно или нет, оно на первый взгляд оно подходило на роль пластификатора. Да и ничего другого, хотя бы условно подходящего не имелось…

Наконец, закончив и все проверив, молодой граф, перелил во флакон краску и отправился в гости по одному заранее выбранному адресу. Хотя и приведя себя в порядок. Все же ехал на переговоры…

— Господа, — произнес Лев Николаевич, кивнув, входя в залу, где его встречал Петр Леонтьевич Крупеников и его брат Александр.

— Лев Николаевич, рады вас видеть, — осторожно произнес старший.

Эта эмоциональная реакция не укрылась от гостя, который, впрочем, вида не подал. Прошел ближе и поставил на небольшой столик свою флягу. После чего сделал два шага назад.

— Что сие? — хмуро спросил старший брат и глава семейного бизнеса[1], созданного его отцом.

— Быстросохнущая водостойкая краска. Цвет может быть любой. На солнце за год портится, растрескиваясь. Но если в помещении использовать, то продержится дольше.

— Кхм… А мы тут при чем? — осторожно осведомился Петр Леонтьевич, все еще напряженный.

— Вот не надо со мной играть. Не надо. — максимально холодно и жестко, насколько смог, процедил Лев Николаевич, глядя исподлобья на главу этого семейного бизнеса; в глаза, точнее, куда-то в точку на затылке. — Где вы этих придурков закопали? — спросил он, заметив, как эти двое вздрогнули, а глазки их забегали. — Впрочем, неважно. Все проверите, — кивнул он на флакон. — Обдумаете. И прошу в гости — поговорим. Пигменты можно в широком ассортименте использовать, но надо проверять на их поведение при полимеризации. Объем выпуска зависит от вложений.

Выдержал паузу.

И кивнув на прощанье, вышел.

Братья же переглянулись и одновременно потянулись к верхним пуговицам на одежде, чтобы их расстегнуть. А то очень уж душно стало.

— Дерзкий, — произнес младший.

— Откуда только он узнал? — нервно сглотнув, задал риторический вопрос Петр.

— Он не пошел в полицию. И даже не обратился к графине Шиповой. А мог. Несколько слов и ее супруг сотрет нас в порошок.

— Ради любовника жены? — усмехнулся старший.

— Дурак ты, — буркнул Александр.

— ЧТО⁈ — взвился Петр.

— Ты старший и решать тебе. — примирительно поднял руки младший брат. — Но послушай меня сейчас ОЧЕНЬ внимательно. Шипов только недавно стал военным губернатором, и ему надобно как можно скорее показать царю батюшки, какой он молодец. Смекаешь?

— Что я должен смекать?

— Эти шайки прикормил еще батюшка наш, но спросят с нас. И за дело, и за «сладость» твоего характера, и еще за что-нибудь, ведь ты слишком многим уже ноги отдавил. Да и взять с нас есть что. Так что будь уверен, если все правильно подать — генерал сожрет нас с потрохами. Не ради этого юнца, а для своего благополучия.

— Ты вот сейчас это серьезно? — обалдел старший брат.

— Более чем. Не знаешь, как эта сопля на нас вышел?

— Понятия не имею. Кто-то сдал? — сказал Петр Леонтьевич и замер, обдумывая.

Еще их отец завел себе несколько прикормленных шаек, которые в обычное время жили тихо и спокойно. Изредка проказничая и получая от уважаемых людей содержание. Однако, когда становилось нужно, они выходили на дело и могли неслабо так пощипать любого конкурента, который стал увлекаться. Ведь, как известно, добрый словом и дубинкой всегда сподручнее вести деловые переговоры, чем одним лишь добрым словом.

И вот — эксцесс.

Со скуки напали, на кого не следовало.

Их наказали.

Хвосты подчистили, от греха подальше. Однако… внезапно выяснилось — не все получилось так чисто, как они думали. И этот буйный графёнок вышел на них. Более того — набрался наглости явиться и лично угрожать…

— Может, от него избавимся? — задумчиво спросил Петр Леонтьевич.

— Нет, ты точно дурак, — покачал головой Александр. — Полиция и так возбудилась. Сам рассказывал, сколько денег стоило унять ее интерес. Если же погибнет молодой граф, как думаешь, на кого подумают? Шипов будет требовать результата.

— У них не будет доказательств. — холодно и жестко возразил Петр.

— Ты сам-то в это веришь? Мда. Видишь это? — указал Александр на флакон с краской. — Это предложение примирения.

— Если там не болотная жижа.

Младший брат пожал плечами и позвонил в колокольчик, взятый со столика.

Вошел вышколенный слуга.

— Прошке это передай. Сие краска должна быть. Пущай по дереву ей помалюет и поглядит, как быстро она высыхает, да смывается водой после засыхания. В один, два и три слоя. Уразумел.

— Уразумел.

— Бери ее и ступай тогда. — повелительно-добродушный тоном произнес Александр. — И да, распорядись подать нам самовар. Мы попьем с Петром Леонтьевичем сбитня да подождем, пока Прошка все проверит…

Разговор не клеился.

Петр был настроен очень решительно и собирался «поставить на место зарвавшегося мальчишку». Александр же был куда рациональнее.

— Да что ты заладил? — наконец, не выдержал он и в сердцах бросил блюдце на стол… куда сильнее нужного, отчего оно разбилось.

— Ты чего? — опешил Петр, в их семье как-то было не принято так поступать. Даже во время самых острых скандалов. Все ж блюдце — ценный предмет, он денег стоит.

— Вот ты знаешь, кто нас сдал? Кто рассказал этому юнцу о том, что те людишки на нас работали?

— Да какая разница?

— Ой дурак… — покачал головой Александр. — Или ты думаешь, что он сам на нас вышел? Кто-то под нас копает и использует этого буйного да дерзкого графёнка. Они ждут нашего удара и подставляют его специально, чтобы тебя спровоцировать. Ты по своему обыкновению забудешься. Велишь его наказать. А дальше… понимаешь, что будет дальше?

Петр нервно пожевал губы.

Отец оставил им двадцать пять каменных торговых лавок, да еще шесть иных. Что делало их не только первыми среди прочих в Казани, но и объектом лютой зависти, а в чем-то и открытой ненависти. Тем более что в их руках имелся еще и Козловский завод, на котором трудилось около двухсот человек и выделывалось порядка ста тысяч кож ежегодно. Отличных кож! Которые китайцы с радостью выменивали в Кяхте на всякое.

Богаче и влиятельнее их людей в Казани попросту не было. Если не считать благородных, конечно. В остальном же — желающих их подсидеть или отхватить кусочек от империи хватало.

— Надо бы с остальными братьями посоветоваться, — после долгой паузы произнес Петр — старшой, что над ними верховодил.

— Сначала надобно понять, какой подарок принес нам юный граф. И сумел ли он переиграть наших ненавистников…

[1] На самом деле был еще Алексей Леонтьевич Крупеников, который и был настоящим старим братом. Но он женился вопреки воле отца на крепостной девушке, выкупив ее. И был изгнан из семьи и лишен наследства.

Часть 1

Глава 6

1842, мая, 11. Казань

Лев Николаевич чуть пригубил кофе и поставил чашечку на блюдце.

— Я рад тому, что мы, наконец-то можем переговорить с глазу на глаз, — произнес он максимально благожелательным тоном.

— И что же вы желаете обсудить? — улыбнувшись, спросила Анна Евграфовна, не прикасаясь к кофе. Вроде спокойная и даже в чем-то равнодушная, но в глазах чертики прыгают.

— Чего добивается мою любимая тетушка, полагаю, нет нужды озвучивать, не так ли?

— Это, пожалуй, излишне, — излишне кокетливо ответила графиня.

— А чего хотите вы?

— Простите?

— Вы ведь зачем-то ввязались в эту игру. Какой у вас образ будущего? Какая цель? К чему вы желаете прийти? Или игра для вас самоцель?

— Но вы ведь не поддерживаете эту игру, — наигранно надула она губки.

— Анна Евграфовна — вы красивая женщина. И я бы включился, но есть несколько моментов. Важных. Очень. Настолько, что вся ситуация оказывается весьма затруднительной, если не сказать больше.

— Неужели из-за того, что вы считаете меня старухой? — несколько игриво спросила она, но взгляд очень серьезный, настолько, что казалось — ответь себя положительно и страшнее врага не найти.

— Побойтесь бога! — воскликнул Лев Николаевич, впрочем, негромко. — Как о таком вообще можно говорить? Вы прекрасно выглядите. Как в одежде, так и, я уверен, без нее. Посмотрите на свое декольте.

— А что с ним? — игриво спросила графиня.

— Видите вот этот гладкий переход? — произнес мужчина, подавшись вперед и осторожно проведя пальцами от кожи грудной клетки на верхнюю часть молочных желез. — Кожа гладкая и упругая, что говорит о том, что ваш бюст все еще полон свежести и молодости. А кожа на лице и шее? Особенно шее. Она часто выдает старение. Да-с. В костюме нимфы вы должны быть прекрасны. А вы старуха… Как можно?

— А вы пошляк и льстец. — фыркнула она смешливо. — Но продолжайте.

— Анна Евграфовна, я хотел бы хоть сейчас отправиться с вами в номера, но не могу.

— Отчего же?

— Я могу быть с женщиной только в том случае, если мы на равных или я выше. Положение миньона для меня унизительно.

— Глупости, — отмахнулась она.

— Для вас — быть может. Для меня — непреодолимое препятствие. А текущее мое положение делает любую близость с вами зависимой и потому неприемлемой. Простите великодушно, но, полагаю, вы тоже едва ли захотите иметь отношения с тем мужчиной, который себя не уважает. Мимолетное увлечение и все. Не так ли? Так имеет ли смысл начинать?

— Может быть… может быть… Но вы сказали, «несколько моментов». Что еще вас останавливает?

— Ваше замужество.

— Фу… не будьте таким скучным.

— Моя женщина — только моя. Я не с кем ее делить не буду. — спокойно произнес Лев.

— Какой милый юношеский вздор!

— Это не вздор. — ответил молодой граф, придав голосу металла, а взгляд…

Анна Евграфовна даже вздрогнула, потому как столь юное создание смотрело на нее взглядом жутким. Все ж таки начало карьеры там, в той жизни Лев проводил в полевых выходах и руки у него были по локоть в крови. Да и вообще — повидал некоторое дерьмо. Обычно-то он старался себя держать в руках и сохранять нейтральное выражение лица или даже шутливое, но порой… он смотрел волком, давая волю той своей натуре, что лежала в фундаменте его личности. И в таком взгляде было мало приятного.

— Вы серьезно? — куда более осторожно спросила графиня.

— Свою женщину я ни с кем делить не буду. — словно вбивая гвозди, процедил Лев Николаевич. А рука невольно схватила и крутанула ножик, который лежал на салфетке. Столовый, но все равно — он так опасно и уверенно завертелся в руке, перехватываясь то так, то этак, что графиня впервые в своей жизни испугалась. Она прекрасно знала, что молодые мужчины порой совершают глупости. Иной раз совершенно безрассудные и невозможные. Посему, такая решимость, и даже в чем-то экзальтированность, показались ей очень страшными.

— Как вы понимаете, уже это сделает наши отношения затруднительными. Несмотря на вашу красоту, я не смогу быть с вами так, как этого желает моя тетя.

— И для этого вы пригласили меня сюда? — несколько нервно спросила графиня, испытывая нарастающую гамму чувств, характерных для отверженной женщины.

— Не только. Я хотел вам сказать, что если вас устроит моя дружба и самые теплые платонические чувства, то я с радостью готов их вам предложить. Тем более что это будет для меня приятно. Ведь вы красивы, что само по себе бесценно.

— Я вам не верю, — холодно ответила она.

Лев Николаевич чуть помедлил, после чего встал со стула.

Столик, за которым они сидели, был невысоким, поэтому область гениталий в таком положении у него отлично наблюдалась.

— Как вы видите, я не лгу. Мне действительно приятно вас видеть. И мое тело откликается самым искренним природным образом.

— О боже… Лев! — чуть покраснев, воскликнула Анна Евграфовна.

Впрочем, молодой граф уже вернулся на стул.

Этот финт провернуть оказалось проще простого. Из его молодого тела гормоны едва из ушей не лились, а дама напротив имела достаточно откровенное декольте, не говоря уже про довольно приятную внешность… и даже красоту. Поняв к чему дело идет, он просто чуть-чуть позволил себе пофантазировать и… «никакого мошенства», ручки-то вот они…

Анна Евграфовна сразу смягчилась.

— Ох, Лев Николаевич, а вы, я вижу тот еще шалун. — покачала она головой.

— Что естественно, то не безобразно. К тому же, я полностью держу себя в руках.

— Ох уж ваши принципы… — покачала она головой.

— Кто мы без своих убеждений? — развел он руками. — Разве не животные?

— Признаться, мне еще никто и никогда не признавался в симпатии столь бесхитростным образом.

— А зачем юлить? Я сказал, что вы мне нравитесь — так оно и есть. В то же время мы не можем быть вместе. Это тоже данность. Представьте, если эти слова я заменил бы на долгие и мучительные игры, в которых вам пришлось бы страдать и угадывать смыслы. Несколько недель, а может быть, и месяцев мучительной пытки. Такое бы вам пришлось по душе?

— Женская душа — загадка. — подмигнула ему графиня и отпила кофе, чуть дрожащей рукой поднимая чашку…

Следующие полчаса они проболтали ни о чем. И вот, когда молодой граф собрался было уходить она, словно невзначай, произнесла:

— Будь осторожен с этими купцами.

— С какими?

— Ну же, мой милый мальчик. Вы такой сообразительный и неужели не поняли, о ком я говорю? Вот уж не поверю.

— Вы следите за мной?

— Город у нас маленький… все на виду.

— Благодарю, — кивнул Лев и, поцеловав ее ручку, вышел, а женщина еще долго там сидела и о чем-то своем думала…

Лев же сел в ожидавшую его коляску и поехал по делам, которых у него хватало с избытком. Намедни ему Федор Кузьмич, тот самый городовой, по просьбе его составил список кузнецов толковых и мастерских железных. Вот туда он и направлялся. Планируя оценить их возможности в плане оснащения и компетентности персонала.

И так слишком затянул эту встречу.

Он-то рассчитывал на то, что графиня вспылит и они по-быстрому разругаются. Но кривая вывела в относительно конструктивное русло. Видимо, опытность женщины и ее здравость сыграли свою роль. Спать с ней он не собирался, как и играть под ее дудку. Поэтому такой разговор был очень нужен, иначе позже его брыкания могли бы перейти в тяжелый и обидный конфликт. Даром ему ненужный…

А городовой-то молодец, да.

Не затерялся.

Дня через два также тихо поутру явился и доложился, что появились слухи о гибели тех троих разбойничков, которых разыскивал молодой граф. Ну Лев с ним и потолковал вдумчиво.

Так-то по делу вроде расспрашивая.

Но по-особому.

Не столько вопросы задавая, сколько прощупывая утверждениями, которые, как известно, куда лучше провоцируют над всякие откровения, чем вопросы. Особенно если они резкие и спорные. Сам же, словно опытный детектор лжи, отслеживал реакция собеседника. Его дыхание, взгляд, мимику, движение руками…

Федор Кузьмич прекрасно знал, кто именно стоит за всеми этими шайками. Да оно и не было секретом для любого человека в системе. Но он не спешил выдавать эту информацию своему собеседнику. И так тщательно обходил ее, что невольно все рассказал своим уклонением от ответов.

И ушел довольный.

Ну а что?

Так пытали словами, так мучали, а он удержался.

Еще и денег дали. А Лев Николаевич не стал жадничать и выделил ему целых пять рублей за эти слухи. Да еще и вдогонку новое поручение дал по сбору информации по кузнецам да мастерским. И не такой, что на слуху, а фактической, включая всяких покровителей и владетелей скрытых.

Ему очень понравилось пользоваться этой «справочной». А уж как тому пришлось это по душе — не пересказать. При окладе пять рублей в месяц и кормовых двух рублях получить за полтора месяца сверху еще двадцать. Сказка! Тем более что ничего явно противозаконного он не делал.

Попросили собрать сведения о преступниках и их судьбе? Ну так и что тут такого? Никаких запретов на оказание подобной помощи на нем не лежало. Тем более что все эти сведения передавали кулуарно и их нельзя было использовать в суде. Да и сбор материалов по мастеровых в городе: кто чем живет. Обычное дело. Ясное дело — простым обывателям городовой такую информацию вряд ли бы выдал, но после щедрой оплаты услуг и человеческого отношения, ему хотелось помочь Льву Николаевичу.

Делиться же с вышестоящим начальством Федор Кузьмич не спешил. Отложил вырученные деньги и подумал над будущей своей судьбой. Читать-писать и считать он умел. Не ладно и складно, но намного лучше, чем у большинства его сверстников того же происхождение. А вот с одобрением начальства, без которого никуда, все было кисло.

Он был ничей.

Так получилось.

В свое время приняли, да так и мариновали уже лет десять. Уже давно бы вышел в старшие городовые, а то и надзиратели. Но нет. Не удавалось… вот он лямку и тянул. То возьмет кого-то не того. Вроде и преступник, только нужный кому-то наверху, и его трогать не стоило. То, наоборот, попутает и пропустит кого…

Все как-то шло невпопад.

А тут — он аж расцвел. Молодой барин охотно платил за свои просьбы и вполне принимал их исполнение. И начальство зашевелилось, приметив то, что эта «серая мышка» начала якшаться с аристократом. Это ли не счастье? Это ли не удача?..

* * *

В то же самое время в доме военного губернатора Казани.

Стук в дверь.

Усталый мужчина, не поднимая глаз, что-то буркнул неразборчиво, и посетитель вошел.

— Как все прошло? — с некоторым налетом боли в голосе, поинтересовался хозяин кабинета, хотя и старался сохранять равнодушие.

— Он отказал ей.

— Отказал? — с удивлением переспросил Шипов и округлившимися глазами уставился на вошедшего. — Где она сейчас?

— Она пьет вино. Посидела в заведении, потом поехала к подруге.

— Той самой?

— Да.

— А почему? Почему этот юноша отказался?

— Гордец. Заявил, что не пойдет на отношения с женщиной, если она в них выше его, равно как и с замужними связываться не хочет, не желая делить женщину ни с кем.

— И все? — как-то несколько удивленно спросил Сергей Павлович.

— Да. И ее это устроило.

— Точно все?

— Пока мне добавить нечего.

— Так найди! — рявкнул губернатор. — Я хочу понять, почему он отказался.

— Слушаюсь.

— И что там с Лобачевским?

— Словно порхает после визита к Юшковым и того странного разговора со Львом Николаевичем.

— Я хочу, чтобы ты разобрался — чем дышит этот человек. Этот Лев… Львенок. Он не играет в карты, почти не пьет, при этом занимается странным. Я бы подумал, что он в смуту какую влез, если бы молодой граф тому поляку морду не набил. Все знали, кто он и почему его приглашали в такие места. А тут такая выходка…

— Все сделаю, Сергей Павлович.

— Сделайте, уж будьте любезны. Я хочу про него знать все.

Часть 1

Глава 7

1842, июнь, 2. Казань

Щебетали птички.

Первые лучи солнца уже добрые полчаса прорывались сквозь ночной туман, разгоняя его. А по дорожке в парке у озера Черное бежали двое[1].

Техника их бега для этого времени выглядела очень… необычной, что ли. Правильная постановка ноги и движение руками, дыхание носом в нужном ритме. Так-то ничего необычного, но здесь, в первой половине XIX века со спортом все было очень плохо. Что-то практиковалось только в цирке, да и там — крайне ограничено. В остальном он находился за рамками обыденного и приличного. В армию-то, понятно, он более-менее стал входить лишь после Первой мировой войны, но и аристократы им не баловались. Да и зачем? Максимум длинным клинком учились работать единицы, но и только. О том, что к владению оружием нужно еще добавлять укрепление и развитие тела никто не думал и не помышлял.

Кроме этих двоих.

Льва и Николая: молодых братьев Толстых.

На «подлете» был еще средненький, но он пока не созрел для полноценных занятий. А эти уже работали. И бегали вот так, и на брусьях с турником «крутились», и отжимались, и иное. Лев Николаевич грамотно нагружал себя с братом, быстро приводя «это тело» в божеский вид.

— Фух… — выдохнул Лев, делая остановку на месте, где они обычно меняли нагрузку. — Хорошо.

— Хорошо? Тяжко же, — с вялой улыбкой выдохнул брат, пытаясь отдышаться.

— Стрельбище бы тут. Чтобы после пробежки пострелять на скорость по целям.

— Ни городской голова, ни военный губернатор сего не позволят. В центре города пальбу устраивать? Вот еще!

— Понимаю… — кивнул Лев. — Дай помечтать-то.

— Мечты у тебя, — фыркнул смешливо Николай. — Ты еще не надумал на службу пойти?

— В гусары-то? — оскалился молодой мужчина.

— Можно и в гусары, хотя это дорого. Но дядюшка поддержит.

— Сам-то ты в артиллеристы метишь. — хохотнул Лев. — Пуля — дура, снаряд — молодец? А меня кобыл любить отправляешь?

— Как будто в артиллерии их нет, — смешливо фыркнул братец, поддерживая уже ставшей традиционной пошлую шутку, и тут же напрягся. Очень уж взгляд Льва изменился. Да и сам он как-то напрягся, а потом тихо спросил: — Что-то случилось?

Несколько секунд.

И из тумана вышло четверо незнакомых мужчин с дубинками в руках. На первый взгляд даже прилично одетых, словно средней руки обыватели. Даже ухоженные. Профессию в них выдавал только взгляд, но и это неточно. У того же опытного солдата, прошедшего несколько действительных кампаний, он порой бывал куда выразительнее.

Старший брат от их вида немало струхнул. А вот младший наоборот…

— Вас как за смертью посылать, — широко улыбнувшись, произнес Лев Николаевич, чем немало их смутил.

Но ненадолго.

Пару секунд.

И старший произнес чуть напряженным тоном:

— Нас попросили привет передать, паря.

— Долго шли, — фыркнул Лев. — Мне уже казалось, что не дойдете. Как у нашего болезного дела? Голова уже не болит? Может, совесть свело или честь парализовало?

Этот мужчина ничего не сказал.

Нервно как-то вздрогнул, но промолчал. Он ожидал всего чего угодно, кроме вот такой реакции. Тем более что этот юнец продолжал свою разминку, словно циркач какой-то, не проявляя ни капли страха. В отличие от его спутника. Но на него заказа не было и лишний раз подставляться не хотелось, поэтому, указав на Николая дубинкой, старшой произнес:

— Не вмешивайся и останешься цел.

После чего пошел на Льва.

Сам.

Первый.

Ибо поведение жертвы выбило из колеи не только его, но и его сподручных. Отчего они не решались начать первыми. Хотя по обычаю, атаку должны начинать именно кто-то из них, пока он отвлекает «терпилу» разговором. Но не сейчас. Вон — переглядывались да оглядывались, опасаясь, что сейчас этому юнцу на подмогу кто-то выступит из тумана…

Шаг.

Другой.

Замах.

И удар сверху, которым старшой метил Льву прямо по надплечью. Но юноша неожиданно довернул корпус, пропуская удар. И обойдя противника мягким танцующим шагом, четко влепил ему кулаком в челюсть. Правильно сжав его, чтобы не повредить себе кисть сильным ударом.

Нападающий издал какой-то всхлип и завалился, начав скрести землю пальцами. При этом, что немного удивило, не отключался.

Нет.

Он оказался близок к беспамятству, находясь в состоянии, которое профессиональные боксеры называют «грогги». То есть, нечто сильнее нокдауна, но слабее нокаута. Хотя вообще, по своим габаритам и общей прочности тела, он мог дать фору многим. А тут с одного удара сомлел. Вон — пытался подняться… куда-то, явно без четкой цели и смысла. Это ему еще подвезло с тем, что тело молодого графа не было в должной степени подготовлено. Иначе таким ударом «милый мальчик» его бы просто убил, расколов скулу лучевым переломом и подарив обширную гематому мозгу, а не просто разбив морду лица и обезвредив.

Дубинку, кстати, Лев перехватил.

Руки-то у падающего расслабили, а и по инерции он их вскинул, когда оседал. Вот и удалось завладеть его «инструментом». Случайно, конечно. Чтобы так специально нужно долго тренироваться, и Лев на такой успех не сильно рассчитывал, но и не растерялся. Подхватил дубинку и крутанул его в руке. Заодно разворачиваясь так, чтобы оставшиеся разбойники оказались в полусфере перед ним.

Пара мгновений.

И враги атаковали. Разом. Но по уму, явно опытные, заходя с разных сторон. Из-за чего фронтальный просто поддавливал, осторожно надвигаясь, а фланговые короткой пробежкой ринулись в заднюю полусферу.

Побежал и Лев.

Вперед.

Пользуясь превосходством в скорости.

Словно сжатая пружина, атакуя того, что был напротив: центрального.

Супостат попробовал отступить, давая своим дружкам время, чтобы отработать по спине этого слишком резвого парня. Но ни он, ни они явно не успевали, неготовые к такому сценарию. Поэтому этот разбойник встал в упор и приготовился принимать «подачу» дубинкой сверху на горизонтальный блок.

Удар.

Но не туда.

Замахнувшись, Лев просто врезался в своего противника, так и не опустив рук. Вместо этого на сшибке он влепил ему коленом в пах, и добавил заднюю подножку. Отчего разбойник рухнул навзничь, ударившись головой о довольно мягкий песок. К его счастью. Так что он скрючился и замычал, наслаждаясь массой приятных ощущений.

Мгновенный разворот к третьему и тычок ему палкой в корпус.

В район солнечного сплетения.

Принимая лиходея так, чтобы он сам по инерции «насадился» на такой удар.

Почти сразу молодой граф ушел в перекат по песчаной дорожке, специально для того, чтобы разорвать дистанцию с последним бойцом. Тот хоть и не был так резв, но все еще оставался в активе. Едва не достал его по спине.

Выходя из переката, Лев захватил рукой чуть-чуть песка. Дубинку-то выронил невольно, чтобы кисть себе не повредить.

Развернулся.

И рывком бросился в сторону неприятеля. Коротким. Буквально в пару шагов. Раз. И бросок песка в лицо.

Вскрик.

И взмах дубинкой наобум, сделанный скорее на рефлексах или из-за страха, чем прицельно.

А потом и удар. Уже кулаком, навстречу — вразрез. Левой рукой в челюсть полупрямым, полукроссом, куда Лев вложил всю массу и ускорение.

Попал.

Не в челюсть, куда метил, к сожалению, а опять в скулу. Но это было не так уж и важно. Веса и энергии хватило, чтобы свалить этого деятеля. Очень уж он неустойчивую позицию занимал. Ну и глубоко нокаутировать — прилетело-то ему душевно…

— Ну вот, а вы боялись, — снова расплылся в улыбке молодой человек, поднимая одну из дубинок.

В ответ старшой грязно выразился. Ему было плохо, но сознание уже вернулось.

— Ты дурак? — хохотнул Лев. — Вас на верную смерть отправили. Не сообразил еще?

Тот молча и зло уставился на этого до отвращения жизнерадостного юношу.

— Можете вернуться и спросить с того, кто вас ко мне отправил.

— Так дела не делаются.

— Ваш выбор, — пожал Лев плечами. — Тогда я вам сейчас сломаю руки. Все и всем. Ну, для красоты. После чего сдам полиции. А брат подтвердит, что вы напали на графа с целью ограбления. Хотя и моих слов хватит. О том, как вы будете жить дальше, полагаю, вам рассказывать не стоит. Не так ли?

Судя по тому, как их всех перекосило, перспективы они увидели очень ясно и отчетливо.

— Вы не местных. Так ведь?

— Так. — нехотя ответил старший.

— В розыске?

— Почем нам знать?

— Ясно. — протянул молодой граф с многозначительным видом. — В общем — проваливайте. И быстро. За мной идет присмотр полицией. Не удивлюсь, если вас примут в ближайшие минуты. Так что поторапливайтесь и уходите дворами. Будете должны.

Старший молча кивнул.

Лев же оправил одежду и предложил ошарашенному брату продолжить утреннюю пробежку.

— Как ты их… — только и выдавил он из себя, когда они удалились на четверть мили.

— Разговорчики! Не сбивай дыхание!..

Впрочем, Николай не оставил своего любопытства. И когда они вернулись в особняк, приняв сухой душ, то есть, сделав обтирание влажными полотенцами, он снова поднял эту тему.

— Когда ты сумел выучиться так драться?

— Сам не знаю, — честно солгал Лев. — Это шло от души. Я импровизировал. Как художник или музыкант. А может, даже и дирижер или композитор. Ты ведь слышал, как они пели. Вот у того, кому я попал дубинкой по ноге, явно было сопрано. А тот бедолага с отбитым хозяйством пытался взять слишком высокую ноту. Ее, пожалуй, и не услышать. Видишь, как старался?

— Ты… хм… я… слушай, а ты можешь научить? — не поддавшись на шутки Лёвы, спросил Николай.

— А тебе зачем?

— Я же в армию хочу пойти, в отличие от тебя. А там может пригодиться.

— В армии? Солдат избивать, что ли? Или ты на войну собрался? Так-то, как я слышал, в армии нужна крепкая печень, карточная удача и компанейский характер.

— Врут, — улыбнулся Николай. — Все они врут. Удача в картах необязательна.

— Вот видишь…

— Я на Кавказ хочу. — серьезно произнес брат.

— Зачем? Там стреляют. Понимаешь? Сделают дырочку, — ткнул Лев брата пальцем в лоб, — потом не залатаешь. Причем воюют не по обычаям, а наскоками. По-разбойничьи. Отчего и офицеры гибнут дуриком, и даже порой в плен попадают.

— Вот для этого я и прошу — научи.

— Ты не ответил, зачем тебе это?

— Что у нас от семейного добра осталось? — серьезно спросил Николай. — Мы бедны. Поэтому я и мыслю сделать себе карьеру в армии.

— Ее проще сделать в Санкт-Петербурге, чем на войне.

— Для столичной карьеры нужны деньги, а с ними у нас как раз беда. На Кавказе же при должной удаче я проскочу поскорее обер-офицерские чины и получу подходящее назначение.

— А дальше?

— Куда удача выведет, — неуверенно улыбнулся Николай.

— Хороший план. — серьезно произнес Лев, а потом заржал. — Надежный, как китайские часы.

— А в Китае делают часы? — не понял шутки Коля.

— Ты понимаешь, что шанс умереть дуриком у тебя в твоей задумке намного выше, чем добраться до высот и разбогатеть?

— Но он есть. И я прошу тебя — помоги.

— Ты уверен? Идея-то под пули лезть с такими целями совсем не здравая.

— Уверен.

— Убьют же.

— Я же в артиллерию пойду.

— Коля, ты дурак? Уж извини меня, но как ты в артиллерии хочешь карьеру быстро сделать? В рейдах по уму не поучаствовать. Красивых девок на саблю не взять. Врага не пограбить. Это же простая служба до талого.

— Нам только в артиллерию или на флот дорога. — серьезно ответил Николай. — Если окажусь умным — попаду на батарею. Если просто бедным — на флот. Или ты думаешь, что на флоте будет сподручнее карьеру делать?

— На нашем? — криво усмехнулся Лев.

— Вот-вот.

— А пехота?

— Не такой уж я и дурак[2], — нахмурился Николай. — Ну так что? Научишь?

— Хорошо. — нехотя ответил Лев. — Но сначала нужно укрепить тело. А потом — посмотрим. Ты… да и я все еще слишком слабы. И нам бы, к слову, учителей клинка. Да и для пистолетов стрельбище было бы нелишним.

— Я поговорю с дядей. Быть может, он сам возьмется. Чай полковник гусарский. Хоть и в годах, а саблей махать должен дай боже.

— Было бы славно, — кивнул Лев Николаевич. — А теперь пошли на Голгофу.

— Куда? — не понял Николай.

— Усмирять свое тело и живот. Кашу овсяную вкушать.

— Да ну тебя, — фыркнул брат и они, улыбаясь, отправились в столовую.

— Не спросишь, кто это такие были? — тихо уточнил Лев.

— А стоит? Ты же не ответишь.

— Почему? Судя по всему, наш поручик ОЧЕНЬ обиделся. Ты разве не слышал? Сергей Павлович написал бумажку одну куда-то в Санкт-Петербург, с просьбой уволить его без права ношения мундира.

— Из-за тех слов, что он тебе сказал?

— По совокупности, братишка, по совокупности…

Позавтракали.

Отдохнули.

И Лев отправился в гости.

— Душ бы… — тяжело вздохнув, буркнул он, забираясь в коляску. — Хотя на такой жаре так и так его приму…

Извозчик промолчал.

Он вообще был угрюмым и за всю поездку не проронил ни слова. Что удивительно. Обычно-то они попадались разговорчивыми, если пассажир был один и их треп не мешал беседе уважаемых людей. Но ничего забавного они обычно не рассказывали. Так — пустая болтовня, в которой в лучшем случае проскакивали бытовые курьезы. А таких сложных конструктов, будто они «водят телегу для души» в свободное от доходного бизнеса время, в здешних реалиях не встречалось.

Пока.

Потому что Лев Николаевич не был вредной букой и попросту рассказал части извозчиков о том, что в Москве такое встречал. Не пояснив, правда, за год. И теперь рассчитывал на то, что и в Казани аналогичные ребята заведутся…

— Приехали, барин. — буркнул этот извозчик, остановив коляску.

— Держи. — протянул молодой граф ему тройную плату.

— Здесь больше, чем надо. — нахмурился мужик.

— Так и есть. Подожди меня. Потом дальше поедем.

Тот от этих слов напрягся, но несколько секунд спустя кивнул. И молодой граф с чувством удовлетворения направился в мастерскую к Игнату…

История с купцами Крупениковыми затягивалась.

Они молчали.

Просто полностью игнорировали тут встречу.

Совсем.

Вообще.

Наглухо.

Даже эти разбойнички, что с утра напали, не от них был. Об их появлении в городе Федор Кузьмич заранее предупредил — недели за полторы. Более того, сумел выяснить о том, из каких краев они заявились. Этого хватило для нужных выводов — купцы тут ни при чем. У них там знакомств нужных не имелось, зато тот самый обиженный поручик именно туда отправился служить.

Из-за чего перед Львом возник вопрос: что делать дальше. Сподобятся купцы или нет — неясно. Они, очевидно, чего-то боялись. Вероятно, воспринимая всю эту историю как провокацию и попытку на них наехать каких-то серьезных игроков. Ну и копали. Во всяком случае, Федор Кузьмич думал именно так и даже о кое-каких изысканиях Крупениковых прознал. Так что в условиях этой неопределенности Лев Николаевич же решил начать параллельный проект. Попробовать. В частности, выбрав подходящую мастерскую, он ее владельцу предложил заказ на булавки. Обычные английские булавки, которые в здешних краях еще не изобрели[3].

Почему?

Да кто его знает? Просто так звезды легли. Лев Николаевич не был знатоком истории и немало удивился этому факту. Но и клювом щелкать не стал. Сразу включился…

— Ох! Лев Николаевич! — заохал Петр, старший сын Игната, когда молодой граф зашел к ним в мастерскую. В ту ее часть, которая выполняла функцию торговой лавки. — Сейчас я позову отца. А вы присаживайтесь, присаживайтесь.

Мужчина глянул на лавку, куда этот недотепа пытался его посадить, и едва заметно ухмыльнулся. Пожалуй, после такого сидения, часть одежды придется выбрасывать. Не следили тут за чистотой… не следили. Совсем…

— Ой! Лев Николаевич, а чего вы не присаживаетесь? — удивился вернувшийся помощник родителя, возвращаясь.

И тут же получил подзатылок от отца.

— Куда ему садиться, дурень⁈ Почему у тебя там опять навалено⁈

— Как идет выполнение заказа? — проигнорировав эту почти что теплую и ламповую семейную неурядицу, спросил молодой граф.

— Все сделал, как и оговаривали, — произнес он, вытирая ветошью руки, а потом добавил: — Прошу.

Они перешли в производственное помещение, а оттуда к складу. Ну… скорее подсобке, чем полноценному складу. Игнат залез в нее и вытащил корзинку, в которой лежали деревянные пеналы. Простенькие, вроде тех, что применялись позже в школе для пишущих принадлежностей. Только сильно короче.

Мастер взял наобум первый попавшийся и протянул заказчику.

Внутри лежали английские булавки.

Десяток.

Крупные такие, но вполне функциональные и удобные. Игнат мог сделать и помельче, но именно такие отлично вписывались в текущие нужды. В частности, крепления шалей, платков и прочего.

Никаких украшений.

Просто полированные, чуть блестящие от растительного масла, массивные английские иголки.

— Сколько таких коробок?

— Три дюжины. Как и оговаривали.

Лев Николаевич поставил на небольшой чистый участок столешницы свой маленький несессер. Практически барсетку этих лет, выполненную только из кожи на жестком каркасе. Открыл ее. И достал оттуда маленький мешочек с серебром.

— Это за работу.

— Премного благодарен, — произнес Игнат, принимая деньги.

— Почем ты можешь взять сталь? Если сразу много.

— По шесть с полтиною рублёв за пуд, барин. — произнес Игнат на южнорусский манер, что для этого региона было не характерно.

— Возьми этот пуд и наделай заготовок. — сказал Лев Николаевич, выкладывая перед ним еще деньги. — И распорядись донести эту корзину до коляски.

— Конечно, барин, — расцвел Игнат, предвкушая большой заказ.

Лев же подвис, задумавшись.

Он ведь хотел как? Правильно. Оставить на реализацию эти булавки в приличных магазинах, куда и сам захаживал. Но прямо сейчас он осознал, насколько это все погибельная стратегия.

Нужна мода.

Нужен тренд.

А как его создать? Уж точно, не с помощью магазинов, в которых эти булавки утонут в океане подобных им мелочей.

— Барин, — тихо спросил Игнат.

— А? Что?

— Отчего ты булавки эти в коробки велел укладывать? Да еще аккуратные и деревянные. Неужто на подарок кому?

Лев глянул на него.

Криво усмехнулся и произнес:

— Пожалуй, пока не надо грузить. Читать умеешь?

— Младшой мой разумеет.

— Я тебе краску пришлю. Темной снаружи коробки покрасишь. Светлой изнутри. И натереть их нужно чем-то, чтобы блестели. Сделаешь?

— Сверху рубль положишь? Работа-то хлопотная.

— Полтину. Куда тут рубль-то? Ты, чай, не сам трудиться станешь, а кого из младшеньких своих посадишь. Да и работы там немного. Я тебе быстросохнущую краску пришлю. Ну что, возьмешься?

— По рукам, — буркнул Игнат, хотя это недовольство и было напускным. Покрасить такие пеналы да натереть и четвертака не стоило. А он вон — полтину взял. Щедр барин… щедр. Или дурень. Хотя о последнем он думать не хотел…

[1] Парк у озера Черное разбили в 1829 году. В 1860−1870-е озеро стали засыпать из-за дурных запахов, и к 1889 году засыпали полностью, но в ходе работ в начале 1980-х озеро откопали в рамках старой котловины, восстановив, а готовясь к 1000-летней годовщине Казани — отреставрировали. Так что сейчас озеро примерно соответствует тому размеру, какое имелось в 1842 году.

[2] Здесь идет отсылка к известной в те годы (и не только) поговорке: «Умные идут в артиллерию, хитрые — в инженеры, смелые — в кавалерию, дураки — в пехоту, а бедные — на флот».

[3] «Английская» булавка была изобретена в США в 1849 году, где и запатентована, однако осенью того же года английский делец Чарльз Роулей запатентовал ее у себя на родине. А потом наладил выпуск. В связи с чем такая булавка и называется «английской».

Часть 1

Глава 8

1842, июнь, 15. Казань

— Рад вас видеть, Анна Евграфовна, — произнес Лев Николаевич, словно бы оторвавшись от изучения книг. На самом деле он просто надавил на Карла Генриховича и тот сказал, когда она собиралась его навестить. А потом явился в подходящий момент.

— Мой мальчик, какая неожиданная встреча. — с нескрываемой болью в голосе произнесла она. И даже, как ему показалось, заколебалась, желая немедленно уйти.

— Тетушка говорила, что вы не желаете принимать приглашение и навещать наш дом, — перейдя на французский, поинтересовался он.

— Я неважно себя чувствовала. — нахмурилась графиня.

— Ну же… Анна. Мы же договорились остаться друзьями, — сделал обиженный вид Лёв. — А я вас так ждал… мне был очень нужен ваш дружеский совет. Как мудрой женщины.

Глазки ее нехорошо сверкнули, отчего Лев спешно добавил:

— Которая разбирается в моде и всяких приятных мелочах к женскому платью.

— Что? — немало удивилась графиня.

— Вот, взгляните. — произнес юноша и протянул ей небольшой черный деревянный пенал. Крашенный нитрокраской в несколько слоев и полированный до блеска. Игнат поступил по обыкновению этих дней натер готовый пенал воском и мягкой тряпкой заполировал. Получилось строго и красиво, хотя, конечно, какого-нибудь рисунка или узора очень не хватало. Но художника, готового все это разукрашивать, под рукой не имелось, а потому решили оставить как есть.

Анна Евграфовна взяла эту коробочку.

Покрутила ее.

Хмыкнула.

И открыла.

Внутри она была выкрашена матовым темно-красным цветом, на котором хорошо выделялись крупные английские булавки. Полированные и чуть масленые, отчего поблескивающие.

— Что это?

— Маленькая, но приятная мелочь для дам. Шаль укрепить или еще чего. Хотя их можно разными сделать. И украшать даже. Вон туда цветок из серебра или еще какую приятность прикрепить и уже дело. Как заколка будут.

— Можно сделать? — переспросила она, выхватив из речи собеседника главное. — Откуда это у тебя?

— По моему заказу сделали. И я хотел вашего совета, милая моя Анна Евграфовна, придется ли дамам это по вкусу? Особливо не простым, обывательницам, а дворянкам.

— Ну…

Она задумалась.

Взяла одну булавку. Открыла. Закрыла. Покрутила в руке. После чего внимательно посмотрела на Льва.

— Вы ведь и сами знаете, что дамам эти булавки придутся по вкусу. Для чего вы у меня решили спросить?

— Половина прибыли ваша, если вы поможете мне сделать эти булавки модными среди дам. И оформить привилегию так, чтобы в России хотя бы несколько лет их делать мог только я или с моего согласия.

Графиня зависла.

Женщина была готова к практически любому развитию событий. Но… не такому. Вон — стояла и хлопала глазами. Лев же продолжил:

— Они делаются из стали. Можно просто полировать. Можно серебрить или золотить. Я знаю способ, как это устроить с помощью электричества. Будет ровный и красивый слой покрытия. Упаковки тоже можно довести до ума.

— Вы серьезно? Вы предлагаете мне заниматься такими делами?

— Анна Евграфовна, светских львиц много. Тех же, кто на этой игре еще и зарабатывает куда как меньше.

— Как вы меня назвали? — переспросила она, чуть подавшись вперед.

— Светская львица. Я слышал, что так называют прекрасных дам, которые блистают в светском обществе.

— Первый раз слышу… но мне нравится, — усмехнулась она. — Продолжайте.

— А что продолжать? — улыбнулся как можно более благожелательно Лев. — Я всю идею уже изложил. Вы помогаете булавкам стать модными, а я делюсь с вами прибылью от их продажи.

— Только булавки? Или у вас есть еще что-то?

— Давайте начнем с булавок. Так-то, конечно, есть. Например, я знаю, чем можно заменить корсеты. Ведь ни для кого не секрет, как они вредны для женского здоровья. И не только это. Для чего мне и нужна помощь мудрой дамы, такой как вы. Мыслей и идей с избытком, но все это тлен без реализации.

— Мне нужно подумать, — чуть помедлив, произнесла она.

— Разумеется.

После чего Лев Николаевич поцеловал ей руку и, попрощавшись, удалился. Оставив ее наедине с булавками и Карлом Генриховичем, который пытался не дышать, чтобы не привлечь внимание графини. Впрочем, ей он был сейчас неинтересен. В женщине сейчас бушевала буря из мыслей и эмоций…

Граф же отправился в особняк к тетушке.

Несмотря на слова Лобачевского, он все же уделял прилично времени тому, чтобы подготовиться к поступлению. А то мало ли? Забудет Николай Иванович какую бумажку подписать или еще что. Он и опростоволосится. Поэтому он и изучал программу. Заодно примеряясь к тому, чтобы не увлечься и не скакнуть дальше положенного. Но позаниматься не удалось — его уже ждали…

— Рад личному с вами знакомству, Лев Николаевич, — произнес незнакомый мужчина в мундире, не вставая, впрочем.

— Встречно, — кивнул молодой граф, проходя в гостиную, — Но вы не представились. И я не знаю, как к вам обращаться.

— Лёва! — воскликнула дядюшка, давая понять, что его племянник какую-то глупость ляпнул.

— Ох, простите, — вполне искренне спохватился этот гость. — Обычно меня все знают. Сергей Павлович, — едва заметно кивнул он, — военный губернатор Казани.

— Очень рад знакомству, — уже без всякой вальяжности и дурости произнес молодой граф, по-военному щелкнув каблуками. — Много наслышан о ваших успехах в деле просвещения Польши и устроениях полков, которые при вас расцветали.

— Серьезно? — едва заметно усмехнулся Шипов, очень внимательно смотря на этого юношу.

— Полностью. Это очень важное и нужное дело. Особенно касательно Польши. Сам, несколько месяцев как, столкнулся с трудностями в просвещении ее дикой шляхты, которая себя ведет так, словно вчера с пальмы слезла.

— Ха! — не выдержал дядюшка и сдавленно хохотнул.

— Боюсь, что ваши методы слишком радикальные. — вполне искренне улыбнулся Шипов. — Там, — поднял он глаза вверх, — их едва ли одобрят.

— Сергей Павлович… хм… поляки живут в самом центре Европы. Ведь так?

— Они считают, что на восточной ее окраине.

— Я бы посоветовал им базовый курс географии, но это пустое — они слишком горды для этого. Так вот, поляки. Они живут в самом центре Европы, окруженные разными народами. И что же? Уживаются ли они с кем? Насколько я знаю — нет. Более неуживчивого, конфликтного и проблемного народа чем они еще поискать. Всякий, кто к ним попадает, либо ассимилируется, либо загоняется в униженное положение, либо гибнет, либо спасается бегством. Они ведь ненавидят всех вокруг. Просто всех. Хотя, признаться, я говорю не о поляках в целом, а только лишь о польской шляхте, которая словно укушенная ходит уже несколько веков и на людей кидается. Неужто бешенство подхватила?

— Это… это верно, — нехотя согласился Шипов. — Хотя и излишне резко. Впрочем, молодости свойственна резкость и простительна.

— Может и так. Но я удивляюсь, отчего с ними так ласково обходятся? Они гадости всякие учиняют, а с ними тетешкаются как с любимыми внуками.

— Государю нашему, Николаю Павловичу виднее, — твердо произнес губернатор.

— Разумеется, — охотно согласился молодой граф. — Уверен, что их спасает только лишь его гуманность и человеколюбие. Иной бы камня на камне, после того дурного восстания в Польше не оставил.

— Политика! — назидательно поднял палец Сергей Павлович. — Не все так просто. В Европе сразу возбудятся.

— А не пошли бы к черту эти возбужденные? — вкрадчиво спросил Лев. — Почему у прусаков или австрийцев поляки не шалят?

— Вы еще слишком юны, — тяжело вздохнув, произнес генерал. — С годами это пройдет, и вы поймете, что не все, к сожалению, можно сделать силой оружия.

— Но разве я оказался не прав с этим поручиком?

— Здесь я возражать не стану. — по-доброму улыбнулся Шипов. — Эдмунд Владиславович, пожалуй, утомил уже всех вокруг еще до моего вступления в должности. Так что я даже вам благодарен за этот конфуз, вынудивший его просить перевода.

— Работает же метода! — расплылся в улыбке молодой граф.

— Лёва! — снова воскликнул Владимир Иванович, в глазах которого плясали озорные чертики.

— Неделю назад в парке у Черного озеро мы задержали четверых лиходеев, — произнес максимально ровным тоном губернатор. — Они были крепко избиты и пытались скрыться. Но им не удалось. Догадываетесь, о ком речь?

— А чего они? — постарался сыграть в подростковую манеру, Лев Николаевич.

— Узнаете, значит. — снова улыбнулся Сергей Павлович. — Вы просто ходячее бедствие.

— Исключительно для преступников и врагов престола!

— Тоже верно, — еще шире улыбнулся Шипов. — Эта четверка была нанята для того, чтобы вас наказать и унизить. После дознания они указали на Эдмунда Владиславовича. И я уже отдал приказ о его аресте.

— Ясно. — кивнул Лев.

— Вы ведь понимаете, что он действовал не один. Колодники эти известные. И стоят их услуги недешево. У него столько денег не было и быть не могло.

— Вы имеете в виду, не угрожал ли мне кто-то последнее время?

— Например, — кивнул губернатор. — Но я хочу вас попросить: прекратите чудить. Если бы не ваш образ жизни, который совершенно не подобает людям вашего круга, то как с этими, так и с другими лихими людьми вы едва ли смогли столкнуться.

— Пока это заканчивается печально для них.

— Пока — да. Но завтра они просто пальнут в вас из пистоля, укрывшись в кустах. И что вы делать будете? А мне здесь в Казани убийство графа совсем не нужно. Будьте уверены — оно дойдет до самого Николая Павловича.

— Эта четверка… она в каком состоянии? Их вдумчиво допрашивали или они в той же изломанности, в которой я их оставил?

— Как это относится к делу?

— Я бы хотел их взять себе в охрану.

— Что⁈ — синхронно переспросили и губернатор, и дядя.

— Они грамотно работали. Опытные. Жизнь их занесла не на ту сторону. Я же хочу дать им шанс и исправиться. Будут меня охранять в обмен на каторгу. Она ведь их ждет?

— Без всякого сомнения, — кивнул Шипов. — Хотя будь моя воля, я бы их просто повесил. За ними уже столько бед.

— Вот. Пусть отрабатываю.

— Это их не изменит. Сколько волка не корми… — покачал головой губернатор. — Зачем вообще вы занимаетесь этими странными делами? Что это такое?

— Атлетика. Я занимаюсь атлетикой.

— И зачем она?

— Как там пелось в одной залихватской песне: «Я люблю кровавый бой, я рожден для службы царской», — улыбнулся Лев Николаевич.

— Не знаю такой песни, — покачал головой Сергей Павлович, — но слова верные. И что же? Как эта атлетика связана со службой?

— Россия ныне воюет постоянно лишь на Кавказе. Западноевропейские туземцы пока не решаются вновь напасть на империю. Так что придется иметь дело с горцами. А они воюют не по обычаям и нападают где и как придется. Из-за чего нужно быть готовым к битве и спросонья, и на нужнике. Даже голыми руками. Оттого я атлетикой и увлекся, начитавшись о делах далеких античных времен. Мы с братом упражняемся, укрепляя тело для службы.

— Занятно… — пожелав губы Шипов. — И что же, можно всякого вот так морды бить научить?

— Всякого нет. Здесь человек важен и его природное естество. Однако даже через полгода таких упражнений любой офицер окажется весьма неприятен в схватке накоротке. А за два-три года можно настоящих Геркулесов вырастить, если книги не врут, конечно. Я весьма удивлен, что со времен Античности никто более не уделял внимание атлетике.

— В парке вы ей занимались?

— Разумеется. Мы с братом делали пробежку.

— Я подумаю, что можно сделать. — с мягкой улыбкой произнес Шипов. — Мне нравится ваш запал… и осторожность. — добавил губернатор, давая понять, что он в курсе дурной истории с Анной Евграфовной.

— Береги честь смолоду, — серьезно ответил Лев, прямо и открыто глядя в глаза собеседнику.

На этом разговор завершился.

Молодой граф удалился, оставляя по просьбе Владимира Ивановича наедине с губернатором обсуждать разные вопросы.

Отправился к себе.

Сел там.

И нервно выдохнул.

Умом он понимал, что ничего бы ему Сергей Павлович не сделал, если бы он поселился под юбкой у Анны Евграфовны. Его бы просто не поняли в обществе. Но все равно… человек заслуженный и генерал отнюдь не паркетный. Один из тех немногих людей, что о державе пекся, несмотря на чины.

Он уже навел справки.

Благо, что это оказалось совсем несложно. Личность-то известная.

И теперь, столкнувшись с генералом лицом к лицу и пообщавшись, ему стало невероятно стыдно. Да, он не сделал непоправимого. Но все равно… Человек старался. Себя не жалел. А у него тылы сыпались…

— Ты чего такой смурной сидишь? — спросил вошедший Николай.

— Думаю, братец, думаю.

— С такой кислой миной? О чем же? Снова об овсянке? — попробовал он пошутить.

— Мы с тобой как две белые вороны со своими упражнениями. Это злит людей.

— И что же? Неужто ты хочешь отказаться от них?

— Нет. Я хочу создать обществом любителей атлетики. И думаю, как это дело провернуть.

— Вряд ли желающих будет много.

— Главное — оформить. Пока мы слишком загадочны для окружающих. Из-за чего они нас боятся. Ежели в газете какой популярной дать целую колонку, то многие вздохнут с облегчением.

— Дядя нам отказался в фехтовании и пальбе из пистолета. А ты про общество задумался… — покачал головой Николай.

— Не все так печально, братец. Надо подготовить программу и заявиться к Сергею Павловичу. Как мне кажется, он заинтересовался моими словами и всей нашей атлетикой…

Часть 1

Глава 9

1842, июль, 1. Казань

Заканчивалась утренняя литургия.

Лев Николаевич стоял ее, пользуясь наработками реципиента, привыкшего к такому бдению. А то с непривычки спина могла и «сломаться». Он много раз слышал там, в XXI веке, об этой проблеме.

Молодой граф с удовольствием бы расположился поближе к двери, где воздуха побольше. Или даже во дворе и лучше на стульчике, но, увы, здесь имелся свой «ранжир». Из-за чего его, в силу происхождения, ставили практически к алтарю. То есть, на виду у всех и в самую глубь.

Тяжко было.

Привыкшее тело «тянуло», а вот сознание человека, чуждого всего этого — держалось с трудом. Впрочем, осторожно поглядывая по сторонам, маявшихся так же как и он, Лев Николаевич особенно и не наблюдал. Из чего он делал вывод о отсутствии у себя привычки, ну и старался преодолеть этот недостаток.

Вслушивался.

Пытаясь проникнуться торжественностью и сакральностью момента. Певчие ведь старались. Хотя он, толком не зная текстов, попросту не понимал, о чем они поют. Церковнославянский, да еще на тонический распев в высоких октавах — не лучший язык для восприятия на слух. Кроме того, ему в силу вкусовых предпочтений не слишком нравилось пение в этой тональности. Вроде как имитация хора ангелов, но он его так не воспринимал. Ну не укладывалось у него в голове, что могущественные существа, сбросившие падших в Преисподнюю, такие тонкоголосые.

Всматривался.

Рассматривая украшения храма. Неплохое, кстати…

Наконец, литургия завершилась. И, причащенный он вышел во двор. Где сразу же стал оглядываться в поисках лавочки… тщетно. В который раз тщетно. Их тут попросту не ставили по какой-то причине.

— Сын мой, поздравляю тебя с причастием. — произнес незнакомый голос совсем рядом.

Лев обернулся на него и увидел зрелых лет высокого, худощавого мужчину. Судя по одежде — священнику.

— Доброе утро. — чинно произнес молодой граф. — Благодарю. Мы знакомы?

— Отец Афанасий.

— Лев Николаевич, — встречно представился молодой мужчина.

— Да-да. Мне это известно.

— Вы что-то хотели?

— Я желал бы поговорить, если вы уделите мне немного времени. Уверяю вас, я не отвлеку вас надолго.

Лев кивнул.

И священник жестом показал в сторону, предлагая отойти. Все же около входа в церковь было слишком много народу и случайных ушей.

— Мы заметили, что вы словно мучаетесь на службе. Вас что-то терзает?

— И вы полагаете, что я что-то скрываю, какой-то секрет, на душе тяжкий груз? — практически процитировал собеседнику строку из песни «40 тысяч способов подохнуть». — Я ведь исповедуюсь. Каждое воскресенье. Разве это не позволяет облегчить тяжесть грехов, лежащих на моей душе?

— И все же вам тяжело. Вы явно маетесь. Мы хотели узнать, чем мы могли бы помочь.

— Душно у вас. Церковь совсем не проветривается. — нехотя ответил Лев Николаевич. — Вы бы хоть дверь ту, у алтаря, время от времени открывали бы, чтобы свежий воздух внутрь попадал. Когда такого количества людей нет, мне в храме хорошо. И даже благостно. Когда же на воскресную службу они собираются всем миром, случается ужасное.

— И что же? — подавшись вперед, спросил отец Афанасий.

— Они все дышат! — наигранно воскликнул молодой граф. — А я человек скромный, вот мне воздуха совсем и не достается.

— Мы тревожимся о вашем здоровье, Лев Николаевич. — мимолетно улыбнувшись, произнес священник. — Прежде всего о спасении души.

— Не стоит о том и тревожиться.

— Стоит Лев Николаевич, стоит. — произнес этот священник и показал ему бумагу от консистории.

— Даже так? — удивился молодой граф, когда пробежал по ней глазами. — Но вы же понимаете, что для меня ваше предписание ничего не значит. Это — разрешение со стороны консистории. Теперь осталось получить разрешение от меня.

— От ваших опекунов. — поправил его священник.

— Не могу с вами согласится, — улыбнулся Лев Николаевич. — Мое согласие можно игнорировать только в том случае, если я опасен для общества. Что юрисдикция губернатора. Ведь такие вопросы касательно графа — это его уровень. Или вы сомневаетесь? Во всех остальных случаях допустима только добрая воля. Мнение же опекунов в данном вопросе можно лишь учитывать, как некое благое пожелание. Я разве не прав? И вообще, на основании чего вы решились обвинить меня в одержимости?

— Лев Николаевич, мы не обвиняем вас в одержимости. — вкрадчиво произнес отец Афанасий.

— А разве не это вы только что сделали? — холодно процедил молодой граф, взгляд которого стал очень колючим.

— Вы только не переживайте! — примирительно поднял отец Афанасий обе руки. По нему было видно, что о драках юного графа он более чем наслышан.

— А как, скажите мне на милость, я должен на все это реагировать? С чего вы вообще в это ввязали?

— Удивительная сила и знание неизведанного, — осторожно произнес отец Афанасий.

— Очень рекомендую уличить в знаниях профессоров университета. Начните с ректора, который без всякого сомнения, гений. Ну а что? Наука на то и нужда, чтобы узнавать неизведанное.

— Не нужно перекручивать. — все так же вкрадчиво произнес отец Афанасий. — Мы провели расследование и нашли в вашем поведении много странного.

— И что дальше? Загоните меня в какую-нибудь печать с каракулями по кругу и станете водить хороводы, как это принято у кабалистов? Или что? Попробуете утопить в святой воде? Что вообще вы в такой ситуации делаете?

— Просто ежедневное чтение молитв и псалмов из Требника.

— Мда… — покачал головой молодой граф. — Вы даже не представляете, как я хочу послать вас к черту со всей этой глупостью.

— Это крайне нежелательно.

— Как и весь этот фарс.

— Лев Николаевич, это не фарс, все очень серьезно.

— Хорошо. Я соглашусь. Но при одном условии.

— Каком же?

— Вы проведете такой же обряд, что и для меня, только публично для всех тех, кто инициировал, подмазывал и подписывал эту бумагу.

— Ого! — ахнул отец Афанасий. — Но это же невозможно!

— Они так опасаются, что их изгонят? — хохотнул Лев. — Не удивлюсь, что кто-то из участников натурально черт. Ведь это еще удумать надо! Красиво-то как. Отличный способ меня унизить и ославить публично руками консистории.

— Уверяю вас, вопрос не стоит так.

— А если стоит? — подался вперед Лев Николаевич. — А что, если на следующий же день после первой читки, по городу пойдут слухи о том, что я одержимый? Смогу ли я потом отмыться от всего этого?

Священник промолчал, внимательно глядя на собеседника.

— Не отвечаете?

— Полагаю, что наша беседа зашла в тупик, — осторожно произнес отец Афанасий. — Если вы позволите, то я навещу вас позже.

— Пожалуйста. Мои условия вы знаете. Это ведь надо удумать — травлей сирот заниматься…

После чего развернулся и быстро зашагал к своей коляске. А внутри у него все клокотало от ярости.

Дома у молодого графа также ничего не клеилось.

Пелагея Ильинична и Владимир Иванович отправились с визитом вежливости. А его не взяли. Так-то может и прихватили, вон, как братьев и сестру, только он сразу домой не поехал, отправившись сначала к Волге. Погулял там немного. Успокоился. Вот его и потеряли…

Разобравшись в ситуации, Лев Николаевич сел писать письма влиятельным родственникам. Память реципиента их подсказывала. Да только текст не клеился. Он попросту не мог сформулировать текст… просьбу о помощи. Как-то не привык мужчина к сочинениям подобного содержания.

В конце концов, он плюнул и попросту лег спать.

Днем.

Все одно все мысли будут только про эту глупость, а значит, учебы не выйдет.

Вечером же прибыл гость… точнее, гости.

— Не скажу, что рад вас видеть, отец Афанасий, — буркнул мужчина. — Но доброго вечера. Не представите своего спутника?

— Владыка Владимир, архиепископ Казанский и Свияжский.

— Очень приятно. — ровным тоном произнес молодой граф. — Лев Николаевич. К сожалению, тетя и дядя уехали в гости, поэтому принять вас не смогут. Обещались вернуться завтра к обеду.

— Мы с вами хотели поговорить, сын мой, — серьезно произнес архиепископ.

— О чем же? Мне кажется, что с отцом Афанасием мы все прояснили.

— Он после вашего разговора пришел ко мне и попросил совета — как быть. А я и сам немало удивился — первый раз услышал о вашем вопросе. Поглядел записи и понял, что дозволение подложное.

Лев Николаевич несколько секунд помедлил, после чего вполне радушно пригласил их пройти внутрь. В залу, где и расположившись поудобнее.

— Что значит «подложное»? — переспросил молодой граф, когда вышли слуги и он остался один на один с гостями.

— Я лично благословляю все дозволения на отчитку. А это вижу впервые. И оформлено оно числом, когда меня не было в Казани — я находился в двухнедельной поездке. Потом оно вылежалось, чтобы я за ворохом бумаг не обратил на него внимание. А теперь пустили в дело.

— Как интересно… — медленно произнес Лев Николаевич.

— Очень интересно. Более того, из-за дурного самочувствия я в последний момент отменил свою поездку с инспекцией. Иначе уже утром меня не было бы в Казани. Совпадение, не так ли? И ваши опекуны ехали. Да и отцу Афанасию секретарь выдал не только дозволение, но и бумаги расследования, также подложные, разумеется. Посему он пребывал в полной уверенности, что это моя воля. И я бы очень хотел узнать, кого вы подозреваете. Знаете ли жажду взглянуть в его глаза.

— Дозволение разве не секретарем оформляется? Не хотите его взять да поспрашивать с пристрастием?

— Тихо этого не сделать. Спугнем подельников.

— Это если они есть… — задумчиво добавил Лев Николаевич. — И что вы от меня хотите? Узнать, есть ли у меня враги? Явных — нет, а неявных… сложно сказать. Кто-то ведь вот это все устроил. Да и денег Эдмунду Владиславовичу дал.

— Если удастся что-то узнать или вспомнить, сообщите нам, пожалуйста. Это не праздное любопытство. И будь осторожны. Мы не хотим спугнуть заказчика.

— Понимаю, — нехотя кивнул Лев Николаевич. На самом деле он не понимал такого поведения. Лично он попросту ночью зашел бы к тому секретарю, а уже через четверть часа выдвинулся бы посреднику. Ну и дальше по цепочке. Быстро и жестко. Как импульс нервный пробежал все узлы. Впрочем, архиепископ явно был не готов на такое… а свои услуги предлагать выглядело достаточно неуместно. Поэтому молодой граф спросил: — И как мне это сделать? Письмо вам написать?

— Вот через отца Афанасия и сообщите. В ту церковь, у которой вы его встретили, приходите и спросите служек.

— А зачем сюда пришли лично вы? — сменил фокус темы молодой граф.

— В каком смысле? — опешил владыка.

— Эти сведения мог сообщить мне и отец Афанасий. Но нет — прибыли вы. Зачем?

— Молодой человек, ваш дядя и опекун — предводитель дворянства Казани, а вы сам — граф, да еще и племянник Пелагеи Ильиничны, что особый момент. — устало произнес владыка. — Вы даже не представляете, какой ураган прошелся бы по нашему городу и губернии, если бы вы уступили нажму отца Афанасия. За что я вам особо благодарен…

Лев Николаевич завис.

Он впервые осознал то, почему с ним тетешкаются. Все, начиная с губернатора.

Статус и связи.

Да, с деньгами было кисло — их род был обедневшим. Но даже в таком раскладе мог при случае подтягивать невероятное влияние через родственников. Вплоть до столичных генералов и выхода на царя-батюшку, если совсем будет нужно.

Иного бы давно уже приструнили.

Борзый больно.

Не по годам дерзость…

— Владыко, — осторожно спросил молодой граф. — Если этот некто попытался вас и меня подставить, устраивая этот конфликт, то… как бы завтра по городу не пошли шепотки о том, что вы меня отчитывали?

Часть 1

Глава 10

1842, июль, 28. Казань

— Делай раз! — скомандовал Лев.

И братец Коля, что стоял у брусьев, начал выполнять свое первое упражнение в этом подходе.

Потом второе.

Третье.

И далее.

Прямо на заднем дворе особняка, который снимали Юшковы в Казани.

Лев Николаевич был доволен.

Дядюшка уступил уговорам братьев, сразу после того, как узнал о создании Добровольного общества содействия атлетики, армии и флота — ДОСААФ, то есть. Военному губернатору идея пришлась по душе, но денег на нее выделять не стал. Просто утвердил и одобрил, а дальше уже сами как-нибудь. Вот дядюшка и включился, перехватывая инициативу, чтобы Лев дров не наломал. Ведь племянники уже стали обсуждать сбор денег для аренды помещения… Он эти поползновения решительно пресек, но на заднем дворе разрешил устроить небольшую тренировочную площадку для этого общества. И даже пообещал рассмотреть вопрос со стрельбищем. Потом…

А вообще, месяц прошел тихо и даже в чем-то уютно.

Второго числа, сразу после знакомства Льва Николаевича и архиепископа, по городу поползли вполне ожидаемые слухи про одержимость. Явно подготовленные заранее. Но очень быстро прекратились. К обеду уже.

А все почему?

А потому что архиепископ лично поутру служил в главном храме Казани, а Лев Николаевич ему прислуживал. Как алтарник[1]. Что делало совершенно невозможной всю историю с одержимостью.

Вот ее и отрезало.

Раз, и все.

Такими провокациями архиепископа было не пронять.

Да, теперь Льву Николаевичу приходилось не просто посещать воскресную службу, но и время от времени принимать в ней самое деятельное участие. Алтарником при архиепископе, который, к счастью, служил нечасто. Однако молодой граф это воспринял скорее, как благо — ибо просто так стоять на службе ему совсем не нравилось.

После этого инцидента ничего в жизни молодого графа не происходило.

Вообще.

Все действующие лица взяли паузу и занимались своими делами. Лев же, за исключением одного похода в гости к губернатору, почти безвылазно занимался всякой текучкой. Изучал учебную программу. Тренировался сам. Гонял братьев на спортивной площадке, всех трех. Ну и пытался накидать какие-нибудь рабочие схемы заработка…

— Какой упорный мальчик, — произнес Шипов, разглядывая из-за занавески происходящее на заднем дворе. — Да, они братья, но в его обществе уже четыре участника.

— И он через Пелагею Ильиничну пытается привлечь еще.

— И она ему поможет?

— Как это ни странно — да. Она увидела в этом обществе один из способов влияния. И сейчас выворачивает в беседах все так, что оказаться здесь, — махнул Владимир Иванович рукой в сторону окна, — чтобы на жаре страдать во время этих упражнений — великая честь. Дескать, обществом заинтересовались на самом верху.

— Мне бы ее оптимизм, — улыбнулся Шипов.

— Лёва хочет лотерею устроить.

— Вы же знаете отношение Его, — поднял Сергей Павлович глаза наверх, — к подобного рода делам.

— Половину собранных денег Лёва хочет пускать на выигрыш, а на остальные строить специальный учебно-тренировочный лагерь со стрельбищем и прочим. Дабы молодые дворяне могли поступать на службу уже укрепленными телом, а значит и духом.

— А голову им он укреплять не желает? — с легким раздражением фыркнул губернатор.

— То дело учебных заведений. По его словам.

— Это плохая идея.

— Он слышал, что Николай Павлович не любит лотереи из-за мошенничества. Поэтому предлагает вам стать при ней распорядителем.

— Кем?

— Тем человеком, который будет присматривать за честностью. Уж в вашей-то репутации сомнений ни у кого не возникнет. Таким образом, Лёв хотел бы отвлечь молодых дворян от пьянок и гулянок, заняв хоть в чем-то полезным делом. Сами ведь знаете — беда это великая. В наши годы они себе подобного не позволяли.

— В наши годы… — буркнул Шипов. — И как он желает устроить эту лотерею?

— Даст объявление в газеты, что у Карла Генриховича книжной лавке университета можно купить билеты. Сколько угодно билетов. При покупке отмечаются числа, которые загадывают на двух полях. Отрывной купон с дублирующим полем и номером остается у продавца, а покупатель уходит с погашенным билетом. Когда продажи завершаются, проходит розыгрыш — из барабана извлекают шесть шариков с числами: от нуля до пятидесяти. Дальше счетная палата перебирает купоны и формирует две группы: тех, кто угадал все шесть чисел и тех, кто угадал пять. Половина собранных денег составляет призовой фонд, который делится на две равные части — для упомянутых выше групп. После чего номера выигравших билетов публикуются в газете, и победители могут получить выигрыш у того же Карла Генриховича.

— Половину же денег заберет себе Лев. Я правильно понимаю?

— Не себе. Они поступят в кассу ДОСААФ и будут использоваться для развития общества и армии с флотом.

— Какой замах!

— Он рассчитывает сделать эту лотерею общероссийской, как и общество. А значит, и деньги там станут собираться немалые. Что, в случае нужды, можно потратить на приобретения оружия или лошадей для армии или еще что.

— У вашего племянника невероятно большие амбиции.

— Но ведь дурного в его задумке ничего нет. В конце концов, вы сможете лично контролировать траты. Уверен, что Николай Павлович заинтересуется возможностью умерить дурь молодого дворянства и получить резерв для армии. Небольшой, но денежный.

— А вы что об этом всем печетесь? — нахмурился губернатор.

— Я вижу, как под влиянием Льва меняются его братья. У меня самого детей нет и… мне отрадно видеть, что мои воспитанники становятся лучше.

Шипов не стал отвечать и вновь обратил свой взор за окно.

А там Лев Николаевич уже сам делал подход. Но не общеукрепляющий, а специализированный — с нунчаками. Вторая встреча с разбойниками «прозрачно намекнула» ему, что нужно вооружаться. Иначе удача может и отвернуться.

Как это сделать?

Пистолет выглядел бессмысленно. Один выстрел ведь всего. Чтобы по уму их требовалось несколько. То есть, надобно было увешаться ими как рождественская ель[2]. В обществе бы не поняли, и репутацию это пробило сильно.

Саблю или шпагу ему носить не полагалось.

На военной службе он не состоял, а такого рода оружие полагалось только к мундиру. Ну или с двадцати одного года по парадно-выходным случаям. Поэтому тут без вариантов.

Нож носить было можно.

Даже, возможно, кинжал, вроде горского ками. Только против дубинки им работать удовольствия мало.

Самому дубинку носить? Вообще смешно. Хотя, конечно, трость он именно так и использовал в первой схватке. Но на полноценную дубинку такое изделие не подходило совершенно из-за своей хрупкости. Делать же на заказ стальную трость… можно, наверное, но пока Лев себе этого позволить не мог по ряду причин. Сумма-то немаленькая и объяснить опекунам на что она пошла не получиться. А они спросят. Сразу как увидят, так и спросят. Для них все это чистой воды блажь и глупость подростковая.

Поэтому он и остановился свой выбор на нунчаках.

Там, в XXIвеке, немного сталкивался с ними. Освоил мало-мало по юности для общего развития. Да и забыл, ибо жизнь изменилась. А сейчас вот вспомнил… вспоминал. Как мог и что мог. Давно это было…

Согласно популярной легенде, это оружие возникло, дескать, для вооружения крестьян, которые решили дать отпор самураям. Что, конечно, же полный вздор. Времени и сил для должного объема тренировок, равно как и доступных учителей у крестьян традиционно не имелось. Они много и тяжело трудились в полях. Им попросту было не до того. А выходить после курса «взлет-посадка» против человека в доспехах и с длинным клинком, который с детства им упражняется — идея ниже средней. Сильно ниже.

Так что Лев Николаевич всегда улыбался, когда слышал эту историю.

Романтизация.

Не более.

Так-то на деле все оказалось намного прозаичнее. В конце XIX века нунчаки возникли как реакция на запрет воинскому сословию носить оружие. Те самые мечи. Сначала на островах Окинава, а потом и в Японии, лишь позже перекинувшись на материк.

Все ведь было просто — люди, которые всю жизнь готовились служить и убивать оказались не у дел. Их просто выкинули на помойку. Поэтому они стали крутиться. Кто-то занялся бизнесом, но большинство пошли в своего рода силовые структуры, чтобы… хм… защищать купцов от таких же уважаемых людей, как и они сами, ну и от себя заодно. Оружие им носить было нельзя, вот и выкручивались. Тут-то нунчаки и возникли как очень удачное решение для уличных стычек. Прежде всего против ножей и дубинок. А главное — их можно было носить скрытно…

Мышечной памяти у этого тела, разумеется, не имелось.

Поэтому Лев страдал.

Уже не так, как поначалу, но все равно. Впрочем, навык формировался неплохо. Тем более что каких-то запредельных высот тут, разумеется, не требовалось. Даже база позволяла оказываться на голову выше потенциальных противников. А уж удары какие получились… ух… аж щепки отлетали от доски.

Губернатор как раз и смотрел на них…

— Что это у него в руках?

— Цеп. — ответил Владимир Иванович.

— Шутить изволите? Я прекрасно знаю, что такое цеп.

— Лёва его так назвал. — пожал опекун плечами. — Как это изделие иначе назвать я ума не приложу.

— Сам удумал?

— Видно. Я не расспрашивал, а он не рассказывал. По его распоряжению слуги сделали — вот он и упражняется. С каждым днем все лучше и лучше. Поначалу-то себя так охаживал, что синий ходил. Сейчас же вон — ладно все. Старший брат его тоже этим цепом заинтересовался.

— И для чего сие?

— Лев говорит, что оно надобно тогда, когда убивать не нужно или нечем. Например, отмахаться от грабителей в подворотне. Или разогнать смутьянов. Насколько оно того стоит — не решусь даже представлять. Мне кажется это все блажью и глупостью. Пустой потехой.

— Что скажешь, Прохор? — спросил губернатор у гребенского казака[3].

— Опасная вещь. — лаконично ответил пластун.

— И все?

— Я бы под удары такой… хм… ногайки постарался не лезть. Изломает.

— А что по этому юноше скажешь?

— Проверить бы.

— Ладно. Пойдем. Только не покалечь.

Казак кивнул с совершенно серьезным видом. После чего последовал за губернатором следом.

Тот сам с их сословием мало пересекался. А вот дружок старый, оставшийся еще со времен Отечественной войны — как раз варился в Кавказской войне. Он этого деятеля и прислал, отвечая на просьбу Сергея Павлович Шипова подыскать ему на время человечка толкового в рукопашной схватке. Да, это было слабо распространено в эти годы. Да и зачем? Холодного оружия на любой вкус было — бери и пользуйся. А на дуэлях уже почти исключительно стрелялись. Нужды руками махать не имелось особой. Но все одно — встречались самородки вроде этого Прохора…

[1] Алтарником (или пономарь, ежели иначе) является мирянин. Это добровольный помощник, в том числе у алтаря. Одержимого, очевидно, не привлекли бы к такой роли.

[2] До революции Рождество отмечали куда шире, чем Новый год. И ель украшали именно на Рождество.

[3] Здесь имеется в виду Гребенский казачий полк, который стоял на Кавказе.

Часть 2

Глава 1 // Смех у елочки

Если ты не можешь это починить — значит, ты недостаточно сильно ударил.

Откуда-то с просторов Fallout

Глава 1

1842, август, 10. Казань

Лев Николаевич медленно и важно вышагивал по главному зданию Казанского университета. Достаточно свежему. Даже двадцатилетия не достигло, что по местным меркам почти что новодел. Во всяком случае, для зданий такого класса.

Люди на него поглядывали.

Но так, мимолетом.

Ходят тут всякие.

Тем более что для аристократов, да и просто дворян выделываться и красоваться являлось нормой. А этих персонажей в вузах России тех лет было через одного или чаще. Более того — чем дальше от столицы, тем больше встречалось всякого рода маленьких «шишечек», которые мнили себя если не царями, то всего на полступеньки их ниже.

И молодой граф именно так и выглядел.

Сейчас.

Тетушка собирала.

Сам бы он в принципе так не стал одеваться. Но раз уж его разодели, словно на прием в Зимний дворец, то и вести себя требовалось соответственно. Просто для того, чтобы совсем уж клоуном не выглядеть…

И вот — зал.

Внутри — что-то вроде приемной комиссии. На самом деле никаких экзаменов не требовалось проходить. Лишь собеседование. По итогу которого принималось решение о зачислении и его формате. Однако комиссию все равно собирали. Межпредметную, из разных профессоров.

Толкнул дверь.

Вошел.

И с некоторой грустью заметил, как взлетели брови у Лобачевского. Он, видимо, ожидал его увидеть не на таком пафосе.

— Доброго дня, уважаемая комиссия. — поздоровался молодой граф. А потом, не выдержав, виновато пожал плечами и, глядя в глаза Лобачевскому, произнес: — Тетушка постаралась… я сам не рад.

Ректор молча кивнул.

Остальные едва заметно улыбнулись. О страсти Пелагеи Ильиничны к показной правильности знали все. Ну, почти. И этот образ вполне вписывался в ее стремление к светской безупречности.

— Давайте начнем, — произнес секретарь комиссии. — Лев Николаевич Толстой. Граф. Ранее получал только домашнее образование. Вы претендуете на обучение на каком факультете?

— Физико-математическом, — вместо юноши ответил Лобачевский.

Секретарь было хотел что-то добавить, но осекся. Да и ректор продолжил:

— Я написал распоряжение зачислить его студентом ко мне. Ежели будет на то его согласие — за государственный кошт.

— Но, простите! — взвился Карл Федорович Фукс — декан философского факультета, бывший к тому же еще и ректором в отставке. — На основании чего?

— На основании личной беседы, Карл Федорович. Очень плодотворной и крайне занимательной личной беседы, которая закончилась вот этим. Взгляните, — произнес Николай Иванович и достал из своего портфеля толстый журнал, напоминающий книгу, с двумя закладками.

— И на что мне тут взглянуть?

— На две статьи в журнале Министерства народного просвещения. Обе мои в соавторстве с этим молодым человеком. В сущности, я просто оформлял его мысли, высказанные в личной беседе. Первая статья посвящена способам проверки предложенного мною ранее нового подхода к геометрии. Эти методы придумал Лев Николаевич и сообщил их мне в присутствии родственников. Вторая статья — описывает его изобретение ленты, имеющую лишь одну сторону.

— Оу… — удивился Фукс. — А кто статьи рекомендовал к изданию?

— Гаусс Карл Фридрих и Михаил Васильевич Остроградский.

— ЧТО⁈ Но как⁈ — ахнули все присутствующие профессора.

— Я написал письма Карлу Фридриху. Тот, в свою очередь, уже Михаилу Васильевичу, сообщив, что его критика моей работы выглядит предвзято и глубоко печалит научное сообщество. И это подействовало совершенно чудодейственным образом. В своем Отечестве пророков мы не ищем, если только их не приметят где-то за границей. — равнодушно произнес Лобачевский и едва заметно подмигнул молодому графу, советом которого он и воспользовался.

Лев Николаевич же улыбнулся.

Сдержанно.

«Король математики» решился на нетипичный для него шаг. А все почему? Правильно. Он и сам работал над теми же вопросами, что и Лобачевский. И те модели, что предложил Толстой, выступили большим подспорьем и для его изысканий.

Да, имелся определенный риск. И Гаусс мог не решиться в силу чрезвычайно осторожного характера.

Но нет.

Отреагировал.

Разразившись массой восторженных писем, которые от него за недели две разлетелись практически по всей Европе. Десятки писем, к которым он прикладывал как саму работу Лобачевского, так и модели Толстого. А потом еще и сдабривал обильно своими комментариями, ибо и сам с 1792 года над этим же работал. Ну и иных упоминаний, которые он к тому времени накопил изрядно, готовясь самостоятельно выступать по данному вопросу. Из-за чего создавалось впечатление многолетнего труда многих ученых — целого международного сообщества, формальным лидером которого оказался Лобачевский… к пущего ужасу Михаила Васильевича…

В Россию Гаусс тоже несколько писем отправил.

Прежде всего самому Остроградскому, которого мягко, но системно и решительно раскритиковал за подход и откровенную травлю Лобачевского. Может и не им организованную, но с его молчаливого согласия уж точно. Ну и в Академию наук Санкт-Петербургскую — сразу нескольким ключевым функционерам.

Получилось хорошо.

Сочно.

Со смачным хрустом «закрутились шестеренки» и Остроградский разразился статьей с самокритикой, натурально лопатой посыпая себя пеплом и «переводя стрелки» на фигурантов пожиже. То есть, на всех, кого не жалко. А потом рекомендовал к изданию две статьи Лобачевского с целью, если не компенсировать травлю, то хоть как-то оправдаться.

Он исправился?

Нет.

Нисколько. Он хоть и был отличным математиком, но человеком прослыл… хм… до крайности неприятным, завистливым и трудным. В текущей же ситуации Михаил Васильевич просто испугался за свою карьеру и репутацию. Гаусс-то шумел от души и веса имел не в пример больше…

Впрочем, это все для остальных участников комиссии осталось «за кадром».

А статьи — нет.

Вот они — прямо перед ними.

Да еще и Остроградский к ним сопроводительные заметки написал, в которых нахваливал и всячески рекомендовал к изучению.

Ни Фукс, ни другие профессора попросту не понимали, как такое возможно, прекрасно зная о характере Михаила Васильевича. Однако — факт, самая упрямая вещь на мире.

— Полагаю, что вопрос с факультетом определен? — поинтересовался Лобачевский.

— Вполне. Я возражений не имею. — ответил Фукс, а следом и другие.

Но на этом ничего не закончилось.

Сразу же стали обсуждать то, как именно оформлять Льва Николаевича. Лобачевский настаивал на том, чтобы за государственный счет. С простым и очевидным умыслом — привлечь парня к научной и педагогической деятельности по окончании университета. Сам же Толстой рвался на позиции своекоштного, чтобы не попадать в совершенно излишнюю для него зависимость.

Остальные же…

Им просто стало любопытно. И они начали вполне обыкновенную изыскательную беседу, направленную на понимания глубины и объема знаний поступающего. «Бауманка» же в сочетании с проштудированными здесь материалами позволяла вполне уверенно отвечать на вопросы по математике, физике, химии и так далее. Причем не кратко и односложно, а широко, глубоко и богато. С обильными отступлениями. Иногда на грани фола, так как увлекался и чуть было не выбалтывал еще не открытые вещи…

— А что вы думаете, молодой человек, о сотворении мира? — наконец, спросил Фукс. Его, право слово, начинал злить тот момент, что какой-то мальчик со стороны отвечает так, словно он уже тут отучился. Вот и коснулся, как он думал, сложной философской темы.

— Вас интересуют какие идей по этому поводу существуют в наши дни?

— Нет-нет, — покачал профессор головой. — Ваше мнение. Судя по данным ответам на иные вопросы, у вас было очень крепкое домашнее образование. Неужели вы не думали над этой темой?

Лев Николаевич завис.

Он не знал, что ответить. Вываливать теорию Большого взрыва было страшно. Однако комиссия восприняла это иначе:

— Говорите смело. Даже если это крамола, — устало вздохнул Карл Федорович.

— Научных методов познания этого вопроса у нас покамест нет. — осторожно произнес молодой граф, подбирая слова. — Однако если взглянуть на библейскую гипотезу, то у меня сразу возникает вопрос: А как же закон сохранения массы, материи и так далее? Как можно что-то взять из ничего?

— И как же? — улыбнулся Лобачевский.

— В лоб — никак. Если опираться на имеющиеся у нас сейчас представления.

— И как же вы предлагаете способ? — продолжал улыбаться Лобачевский. Его вся эта история с вопросом Фукса немало развеселила, причину-то он отлично понял.

— Представьте, будто наш мир есть не что иное, как возбужденное состояние некой первичной крайне инертной материи? И возбужден он нагревом, только очень интенсивным. Например, взрывом невероятной силы, который можно трактовать через библейское утверждение «вначале было слово». Глас бога едва ли будет обычен и привычен нам. А уж если Всевышний кричит, то и подавно. Вот. Если же это предположение верно, то наш мир должен расширяться и остывать. А значит, чем дальше от нас та или иная галактика, тем сильнее свет от нее будет уходить в красный спектр. Длина волны-то увеличивается.

В зале повисло молчание.

Тягостное.

Слышно было даже, как одинокая муха жужжит где-то неподалеку.

— Какой волны? — наконец, после минутной тишины спросил профессор Фукс. Лобачевский, же едва заметно улыбаясь, ждал продолжение шоу. Ему безумно нравилось все происходящее.

— Световой, — неуверенно и робко ответил Толстой. — Френель более двадцати лет назад доказал волновую природу свет и то, что разные цвета отличаются длинной волны.

Снова тишина.

— Я что-то не то сказал? — все так же тихо и робко поинтересовался Лев Николаевич.

И в ответ Лобачевский начал хлопать.

— Я вас попросил бы не спешить с выводами, — заметил один из коллег.

— Это задача на рассуждение, — неожиданно поддержал Николая Ивановича профессор Фукс. — И молодой человек весьма преуспел в нем. Признаться, никогда не встречал такого подхода…

— Уровень домашнего образования у юноши чрезвычайно высок. — резюмировал Лобачевский. — Посему я как ректор рекомендую ему с началом учебного года начать сдавать экзамены.

— Но регламент! — возразил Фукс.

— Вы не хуже меня знаете, что в исключительных случаях его можно и нужно нарушать. Или вы скажите, что мы имеем дело с заурядным учеником?

Карл Федорович нехотя кивнул соглашаясь.

Остальные же возражать не стали.

И Николай Иванович установил молодому графу срока три месяца для сдачи экзаменов первого года. Назначив новую комиссию по завершении, либо на первые числа декабря, в том случае, если Лев Николаевич не справится. Разрешив ему вместе с тем еще и свободное посещение. Обучение же велел записать за государственный кошт, пояснив, что в противном случае ему придется соблюдать регламент в строгой и неукоснительной форме.

Намек прозрачный.

И Лев, нахмурившись, уступил. Рассчитывая как можно скорее закончить обучение, благо, что для этого имелись все возможности.

Поблагодарил комиссию.

Попрощался.

И вышел в некотором смятении за дверь. Прошел в холл…

— Лев Николаевич, — раздался знакомый голос.

— Здравствуйте, Карл Генрихович, — вяло улыбнулся граф. — Какими судьбами?

— Полагаю, что решение о зачислении принято?

— Вполне.

— Поздравляю.

— Благодарю. — ответил Лев, разглядывая спутника этого книготорговца.

— Вот, разрешите вам представить, Виссарион Прокофьевич. Стряпчий.

— Очень приятно, — кивнул Толстой.

— А мне-то как приятно, ваша светлость. Анна Евграфовна столько про вас говорила.

— Ругала?

— О нет! Что вы⁈ Она в восхищении. Именно по этой причине и оплатила мои услуги. Если я правильно понимаю, вам нужно оформить привилегию на изобретения. Это так?

— Да. Но не на изобретение, а на изобретения, — ответил молодой граф. — Впрочем, я полагаю, место для беседы не самое удачное. Не желаете ли отобедать?

— Так рано? — немного растерялся юрист.

— Еда любое время скрасит. Особенно вкусная. Пусть это будет второй завтрак. — улыбнулся Лев. — Карл Генрихович, не составите нам компанию?

Часть 2

Глава 2

1842, август, 24. Казань

— Скорее! Скорее! — кричала тетушка.

И суетилась.

Да и прочие метались в панике либо в близком к тому состоянии. И было с чего.

Казань горела.

Полыхала просто самым жутким и кошмарным образом.

Жаркая погода, сильный ветер и плотная деревянная застройка творили «чудеса» в который уже раз. Эта формула действовала безотказно…

— Садись в коляску! — крикнул Владимир Иванович племяннику.

— Здесь уже много людей. Я туда сяду. — ответил спокойным тоном Лев, махнув рукой куда-то в сторону.

Дядя кивнул, принимая ответ.

Их коляска тронулась.

Потом вторая.

Третья.

И всюду Лев говорил, что сядет в другую. Люди откровенно боялись жуткого пожара, а потому не сильно упорствовали. Им и в голову не могло прийти, что юноша решит остаться.

Как? Зачем? Почему?

Ведь можно с относительным комфортом добраться до загородного имения и там переждать весь ужас пожара. Молодого графа же это едва ли интересовало. Он увидел в происходящем шанс. Свой шанс…

— Барин, никак нельзя. Полезайте в коляску. Меня же запорют. — убивался последний кучер… так-то слуга, но обстоятельства заставили его сменить на время деятельность.

— А ты оставайся со мной.

— Пожар же! Барин! Сгинем!

— Не боись! Черт не выдаст, свинья не съест, — оскалился Лев. — Кто людям помогать станет-то?

— Да уж найдутся помощники. — хмурился Ефим. — И опытнее, и старше.

— Может и так. Ладно. Ты, как знаешь, а я пойду.

Сказал молодой граф и направился к университету. Прихватив с собой из усадьбы самый подходящий топор. Так-то и он не годился, но на безрыбье, как известно, и рак выглядит неплохой колбасой.

Было страшновато, мягко говоря. Даже ему — человеку, который в прошлой жизни повидал всякое…

Все начиналось относительно обыденно: около десяти часов утра что-то вспыхнуло на Гостином дворе. Какой-то сарайчик во внутреннем периметре. И все бы ничего — затушили. Но вмешался на удивление сильный ветер. До такой степени, что можно было бы подумать про шторм или что-то похожее, да только дождя не наблюдалось. А так-то от его шквалистых порывов аж коляски изрядно качало.

Пожар стал разгораться с удивительной силой и скоростью.

Доходило до того, что местами единым костром полыхало несколько домов к ряду. А вокруг во все стороны отлетели тлеющие головни. И, порой, очень прилично.

По улицам же бегали люди, напоминавшие муравьев оттого, что тащили на своем горбе всякое имущество. Сваливая его там, куда огонь не доставал: на полях и сырых низинах…

— Ты все же пошел со мной, — произнес Лев, услышав поблизости сопение Ефима.

— А куда ж мне деваться-то?

— Мы всегда сами выбираем свой путь, — пожал плечами граф. — Впрочем, неважно.

— Жуть-то какая, — с нескрываемым ужасом в голосе, произнес слуга.

— Огонь-то? Да. Неприятный. Одно хорошо — из-за сильного ветра опасные газы не застаиваются.

Ефим покосился на этого молодого барина, не веря своим ушам.

Вон — идет.

Если не улыбается, то в приподнятом настроении. И его, казалось, совсем не волнует происходящее вокруг. Ну горит и горит…

Несколько раз мимо пробегали люди.

Что-то кричали.

Не все. В основном женщины и дети. Мужчины все попадались какие-то угрюмые.

Проехала коляска.

Еще одна.

Еще.

— Лев! Ты? — окрикнул знакомый голос.

Юноша обернулся на звук и улыбнулся.

— Доброго дня, Сергей Павлович.

— Какого к черту доброго? Ты ума лишился, что ли⁈

— Так это пожелание. Дерьмо оно и так найдется. Вон его сколько вокруг.

— Тоже верно. — кивнул губернатор. — Ты чего тут делаешь?

— К университету иду. Может, помощь нужна. Пожар же. Мыслю, что если момент не упущен и студенты могут навалиться, то дома поблизости можно если не разобрать, то завалить. Тогда огню сложнее перекинуться будет.

Шипов нервно дернул щекой.

— Там ад, — махнул он рукой. — Мой дом вот-вот загорится.

— Его спасали?

— Заборы разбирали[1]. Водой обливали.

— Да какая вода? — улыбнулся Лев. — На таком ветре и жаре она испаряется с невероятной скоростью. Тут лить без толку, если без парового насоса, и чтобы потоком сразу из реки. Что там прольют? Слезы. Да и забор не поможет. Дома валить надо.

— Зачем⁈

— Когда целый дом горит — пламя высоко поднимается. И его ветер дальше отклонить может. Да и угли разлетаюсь по большему радиусу. Если засеку делать из разобранных или заваленных домов — отрежем огонь. Песком бы их еще просыпать поверх или хотя бы землей. Даже на ладонь — уже дело.

Сергей Павлович несколько секунд пожевал губы.

Скривился нервно.

И выкрикнул:

— Садись. Поехали.

— Я со слугой.

— К кучеру! — скомандовал Ефиму генерал. И тот подчинился быстрее, чем сообразил. Очень уж характерный голос пробудился в Шипове. Словно тот снова — под Малоярославцем или на Бородино. Чему огонь, бушующий повсюду, очень способствовал.

Коляска губернатора развернулась и покатилась обратно. В самое пекло. К явному неудовольствию коня. Но пара ударов кнута и он смирился со своей участью. Косясь, впрочем, на людей недобрым взглядом.

— Эй! — едва минуту спустя крикнул Шипов, увидев человек пять, что тащили какие-то вещи. — Все бросайте и за мной!

— Но ваше высокопревосходительство, — замямлили эти бедолаги.

— Бросайте, говорю! За мной! — вновь скомандовал он, и кучер тронул коляску. Только уже помедленнее. Чтобы люди пешие поспевали.

Так повторилось еще несколько раз.

Посему к университету он подошел с отрядом в практически двадцать человек. А там Лобачевский пытался сколотить группу добровольцев из разбегающихся сотрудников и студентов. Но их не стоит осуждать и винить. Зрелище ревущего масштабного пожара давило многим на психику весь изрядно. Выдерживали только самые стойкие.

Вот эта объединенная группа и направилась к примеченному дому. Дабы через него начать будущую засеку.

— Что происходит⁈ — взвился мужчина, вытаскивавший вещи из дома.

Ему пояснили.

Он стал возражать и что-то требовать. Дескать, как они смеют его «кровиночку» разбирать? Вдруг пожар не заденет? И как ему жить?

— Если ты сейчас не заткнешься, я велю тебя пристрелить или повесить. — прорычал Сергей Павлович.

— ЧТО⁈ — ахнул хозяин дома.

— Иди и помогай моим людям! Живо! — рявкнул губернатор, добавив нотки бешенства в свой крик.

И шумный персонаж натурально телепортировался. Вот только что был тут, а вот уже там — и деятельно включился, косясь на губернатора. Только это было неважно. Особенно после того, как от кремля подошел отряд — солдат в семнадцать. Подкопченный и злой. Эти рассусоливать не стали бы — прибили бы и сказали, будто так и было.

Шипов же, нарезав фронт работ Лобачевскому, поставленного за старшего, отправился на своей коляске искать людей. Стягивая всех, до кого мог дотянуться. Получаса не прошло, как в единый кулак удалось собрать свыше пятисот человек самой разной профессии. Здесь, на разборе бок о бок трудились и слуги, и солдаты, и ремесленники, и студенты, и даже три профессора…

Еще через полчаса генерал вообще привел роту местного гарнизона.

Как и где он ее выцепил — загадка.

— Сергей Павлович! — выкрикнул Толстой, подбегая.

— Экой ты пыльный, — расплылся тот в улыбке.

— Скоро еще и прокопчусь, — ответил парень жизнерадостно. — А пушку раздобыть можно?

— Какую еще пушку?

— Да любую. Но лучше хотя бы фунтов в шесть или больше. Домики-то ей валить куда сподручнее. Я на крышу взбирался, — махнул рукой Лев. — Огонь идет фронтом оттуда вон туда. Если наперерез просеку делать — можно попытаться остановить его продвижение. Но шесть фунтов, конечно, мало. Лучше бы в дюжину хотя бы.

Губернатор молча кивнул и покосился на капитана.

Слов не требовалось.

Все всё поняли.

И уже спустя четверть часа раздался первый выстрел. Четверть пудового «Единорога»[2], который чугунной гранатой ударила по деревянному домику. Метров со ста.

Домику поплохело.

Прямо крепко.

Он натурально так вздрогнул от попадания и самым бесхитростным образом завалился набок. Повезло. Так-то граната была слабой. Видимо, попали удачно, обрушив какие-то несущие конструкции.

Дело пошло.

Прямо побежало.

Артиллеристы били из «единорога», потом из двух таких «товарищей», быстро обваливали довольно хлипкие деревянные постройки с минимальной дистанции. А позже, когда подкатили 24-фунтовую крепостную пушку — стало совсем хорошо. С дистанции в полсотни шагов она пробивала деревянный домик навылет, повреждая серьезно стоящий следом. И удар получался такой силы — что ух! Удачно прицелился — так и все — второго выстрела не требовалось. Ядро просто выламывала бревна. А порой и того хуже — выворачивая целые участки стены.

Так и работали.

Орудиями заваливали очередной дом. Перемещаясь на новую позицию. Люди же, количество которых постоянно увеличивалось, помогали обвалить то, что не рухнуло сразу. А потом с помощью лопат и прочих подручных средств пытались накидать слой земли со стороны наступающего фронта огня…

— Фу-у-у… — тяжело выдохнул Лев, присаживаясь на подножку коляски.

Уставший.

Грязный как черт.

Прокопченный.

Но вполне целый и здоровый.

Рядом отдыхали остальные участники «штурмовой колонны». За их спиной же простиралась просека. Широкая. Просторная.

Вон — огонь к ней уже подошел натуральной стеной с одной стороны. И порывы ветра пытались его перебросить. Но тщетно. Кое-где долетали угольки и маленькие головешки тлеющие, но их тут же присыпали землей. Или, если не удавалось, накрывали чем угодно, чтобы отсечь доступ воздуха и в особенности ветра.

Впрочем, особо напряженной эта борьба не выходила.

Слишком широко.

Поэтому люди улыбались. Вот просто сидели и улыбались, глупо глядючи друг на друга. Кто-то нервно смеялся.

Шипов похлопал Льва по плечу.

— Цел?

— Да бог миловал.

— Бог ныне серчает… вон сколько людей без крыши над головой оставил. — заметил Ефим.

— Так это для ума прибавления! — назидательно произнес Лев.

— Это еще как? — удивился Шипов.

— Ну сколько раз Он, — поднял молодой граф глаза к безоблачному небу, — будет еще повторять — не надо строить деревянных домов в городах. Не надо. Вон — в 1815 году какой ужасный пожар, говорят, был. А этот, если бы мы эту просеку не сделали — еще страшнее получился бы.

— У людей нет денег на каменные дома, — улыбнувшись, словно ребенку, произнес Сергей Павлович.

— Зато они есть у Его Императорского Величества. Выделить под вашу ответственность. Застроить типовыми проектами домов. Кирпичных. И отдать людям в лизинг.

— Во что?

— В аренду с правом выкупа. Так-то благотворительность. Только под такое дело много всяких производств образуется. Те же заводики кирпичные да цементные. Разве плохо? И с них потом прибыток в казну пойдет. И жест какой. Люди точно приметят. И станут истово молиться за Государя-Императора, а не так — для вида. Что тоже ценно.

Шипов нервно усмехнулся. Не любим он такие вопросы.

— Я что-то не так сказал?

— Все-то вы знаете, молодой человек… — покачал он головой с нескрываемым сарказмом.

— Это же элементарно, Сергей Павлович. Вложение денег в строительство приводит к увеличению производства строительных материалов и развитие экономики. Главное — не зевать и вовремя вешать тех дельцов, что цены станут поднимать на те кирпичи или иное.

— За что же их вешать?

— За шею, полагаю, — улыбнулся Лев. — Выгоду оборотом пусть берут. Иначе вся затея оборачивается натуральным вредительством. Ведь взвинтив цены на строительные материалы, они не захотят их снижать. Отчего объем стройки не увеличится и сделает каменные дома еще менее доступными для населения. Если же не спускать дельцам ничего, то они вовремя расширять производства станут. Заодно ища способы уменьшить издержки, например, через совершенствование технологий.

— Или ухудшение кирпича. — добавил Шипов.

— Так, а веревка нам зачем? — расплылся широкой улыбкой молодой граф. — Можно, в принципе, на кол еще сажать, говорят это имеет даже больший эффект с педагогической точки зрения.

— Экий ты кровожадный! — хохотнул нервно подошедший купец, который тут же трудился.

— Нет такого дела, которое не смогли бы испоганить дураки и воры. И если с первыми можно как-то совладать, просто их никуда не назначая, то с воров надобно, я мыслю, держать в страхе. Чтобы воровали аккуратно и не теряли здравомыслия.

— Трудно тебе придется на государевой службе. — оскалился Шипов. — Но интересно.

— Так что, Сергей Павлович, изложить вам мои соображения письменно? Я даже эскизы типовых домов могу набросать.

— А типовые-то зачем?

— Их проще, быстрее и дешевле строить.

— А как же красота города? Вы думаете, молодой человек, кому-то по душе будет Казань, застроенная таким образом?

— Вам шашечки или ехать?

— Что, простите?

— Украшательства фасадом можно оставить на потом, отдав их на откуп владельцев, как заедут…

Чуть позже в беседу включился Лобачевский.

Разобрался в сути предложения Льва Николаевича и охотно его поддержал. Настаивая на том, что хотя бы вокруг университета поставить сплошь кирпичные здания. Купцы, ремесленники и прочие тоже втягивались.

Шипов оглянуться не успел, как оказался в центре небольшого митинга.

Маленького.

Где-то на тысячу человек.

И этот молодой граф вон — забрался на коляску. И сжав в руках кепку, показывал ей куда-то, рассказывая про основы политэкономии. Выглядело жутковато. Сергей Павлович еще помнил историю тех тайных обществ, что пытались захватить власть в 1825 году. Сам в них состоял, догадавшись вовремя выбрать правильную сторону.

Но не пресекал.

Потому как Лёва «топил» за царя и агитировал купцов да прочих заниматься развитием производств всяких в Казанской губернии. Что, де, не торговлей единой.

Дело-то доброе.

И сам Николай Павлович, как и министр финансов Егор Францевич, примерно за тоже и стояли, когда его напутствовали на это назначение. Однако Шипову все равно было нервно. Очень нервно…

— Товарищи! В то время, как… — продолжал вещать этот студент, размахивая кепкой.

«Откуда она у него? Он же в фуражке студенческой был…» — пронеслось в голове у губернатора, что по какой-то причине зацепился за нее взглядом.

[1] Читая описания этого пожара, автор обратил внимание на то, что упоминались только разборка заборов между домами как мера противодействия распространения огня.

[2] ¼ пудовый «Единорог» являлся длинной гаубицей калибра 122 мм (48 линий), стрелявшая снарядами весом в 10 фунтов (четверть пуда). На 1842 год существовали несколько моделей этого типа орудий: и 1805 года, и 1838 года и иные. Отливались как из бронзы, так и из чугуна. В боекомплект к ним шли в основном картечь (шрапнельная, дальняя и ближняя) и гранаты (4,5 кг с зарядом в 205 г черного пороха).

Часть 2

Глава 3

1842, ноябрь, 3. Санкт-Петербург

Николай Павлович стоял у окна Зимнего дворца и наслаждался щебетом птиц, глядя на Неву.

Птицы, разумеется, находились внутри помещения. Вон в клетке сидели.

Да и Неву отсюда было не так уж и хорошо видно. Окна-то выходили на Адмиралтейство, а не сразу к реке. Из-за чего эту серую и мрачную махину удавалось охватить взглядом лишь частично[1].

Раздался стук в дверь.

Тихий.

Осторожный.

Можно даже сказать деликатный.

— Войдите.

— Прибыли Лев Алексеевич и Егор Францевич. Ожидают в приемной.

— Зови. Обоих.

Вошли.

Доложились.

Николай, наконец, повернулся к ним и присев на подоконник произнес:

— В Казани был пожар. Слышали?

— Разумеется, — ответил Перовский.

Министр финансов молча кивнул. Он после апоплексического удара чувствовал себя плохо и особого тонуса не имел. Оттого стал вялый. Но Николай за него держался, доверяя его опыту. Даже несмотря на то, что Егор Францевич почти постоянно просился в отставку.

— Сергей Павлович прислал свои предложения. Они сводятся к выделению ему денег на расширение улиц и переход к безусловному кирпичному строительству. Потому как деревянное слишком уязвимо к пожарам.

— Не слишком ли жирно для Казани? — задумчиво спросил Лев Алексеевич.

— Сергей Павлович считает, что начало массовой кирпичной застройки в Казани вызовет создания новых кирпичных заводов и не только. Через что снижение цен на строительные материалы и развитие экономики всего Поволжья и Покамья.

— Мне бы его оптимизм, — вяло улыбнулся Егор Францевич. — Дельцы просто поднимут цены на кирпичи, как только на них возникнет спрос.

— Это Сергей Павлович тоже упомянул, предложив таких вешать.

— Что простите? — закашлялся министр финансов.

— Вешать. — улыбнулся император. — Соглашусь, предложение радикальное, но здравое зерно в нем имеется. Он пишет, что, если сразу о том объявить, что тех, кто решит завышать цены или снижать качество станут вешать как разбойников, это просто будет не нужно делать. Люди испугаются загодя. Максимум одного-двух вздернуть, если усомнятся.

— Согласен, — улыбнулся министр внутренних дел, — есть в этом предложении здравое зерно. Но я, признаться, не ожидал от Сергея Павловича таких слов. Он же даже в Польше вел себя в высшей степени культурно. А тут такое…

Егор Францевич согласно кивнул.

— Что на Шипова нашло?

— Или кто… — скривился Николай Павлович. — Вы что-нибудь слышали о юном графе Льве Николаевиче Толстом?

— Нет, — честно ответил Перовский.

— А это не из-за него в нашей Академии наук переполох? — нахмурив лоб, спросил Канкрин. — Признаться, не помню уже точно, но, кажется какой-то Толстой фигурировал как соавтор статей Лобачевского. Говорят, что Михаил Васильевич Остроградский чуть не преставился. Бегал в бешенстве красный как вареный рак.

— Да? — удивился Перовский. — А я даже не слышал.

— Это едва ли кому-то было интересно вне узкого круга ценителей математики и близких к ней наук. Так что не корите себя.

— И как вам эти статьи? — поинтересовался император.

— Признаться, я не читал. Силы уже не те. Тот журнал я отложил, но пока не добрался. Медики требуют больше отдыхать. А дела министерства почти все силы и свободное время мое забирают.

— Егор Францевич, — по-доброму, можно даже сказать ласково, произнес Николай Павлович, — понимаю, что вам тяжело. Но с вас и так сняли всю рутину.

— Стар я… и болен. Как выжил — не ведаю. Но мыслю — недолго протяну. Понимаю ваши волнения, но… я слишком немощен и боюсь вас подвести.

— Давайте оставим сейчас сей разговор.

— Как вам будет угодно. — с почтением поклонился Канкрин.

— Итак, пожар в Казани. — вернулся к главной теме беседы император. — Сергей Павлович в своем письме прямо пишет, что эти идеи не его, а того самого юного графа.

— Николай Павлович, простите меня великодушно, но вы действительно хотите, чтобы мы сейчас обсуждали то, что предложил какой-то юнец? Егору Францевичу нездоровится и лишний раз его терзать…

— Вон письмо, — махнул император на стол. — С краю два листа. Берите их и читайте вслух. А вы, Егор Францевич, присядьте.

Перовский выполнил распоряжение императора.

Прочитал.

И удивленно на монарха уставился.

— Это какая-то шутка?

— Берите вон те листы и их читайте. Там характеристика, данная Шиповым на этого юношу.

Министр внутренних дел так и поступил.

Потом глянул на императора и произнес:

— Не верю.

— Чему именно вы не верите?

— Всему этому. Мне кажется, что Сергей Павлович нас разыгрывает.

— Остроградского он уже весьма недурственно разыграл, — едко усмехнулся Канкрин. — Однако, признаюсь, шума сейчас в обществе математиков немало. Все только и говорят о Лобачевском.

— И кто за всем этим стоит? — спросил Лев Алексеевич.

— Я надеялся, что это вы мне об этом расскажите, — улыбнулся Николай Павлович. — Впрочем, это второй вопрос. Я хочу знать все, что там в Казани происходит. Но осторожно.

— Разумеется, — кивнул Перовский.

— Теперь же возвращаемся к первому вопросу. Как поступать с предложением Шипова?

— В казне нет денег на все это, — сухо произнес Канкрин.

— Но пожар! — воскликнул Перовский. — Мы не можем оставить их без помощи.

— Хорошо. Я найду миллион.

— Это же меньше четверти от того, что Сергей Павлович просит. Кем я буду в глазах жителей Казани⁈ — воскликнул Николай Павлович.

— Тем, кто подарил им миллион рублей. — все так же сухо ответил Канкрин. — Разве кто-то еще может себе позволить оказать им подобную помощь?

— Егор Францевич… — покачал головой император.

— Вы всегда можете дать мне освобождение от должности и поставить кого-то более покладистого.

— Ну уж нет, — фыркнул монарх. — А что скажете про лотерею?

— А здесь я, пожалуй, поддержу Шипова, если он ее возьмет под свою ответственность.

— Вы серьезно⁈

— Ежели лотерея станет популярной, то сможет хоть как-то поддержать наш многострадальный бюджет. И тогда я первый поставлю свечку за здравие того, кто ее предложил. Главное, нам самим держаться от нее подальше на случай мошенничества и прочих неприглядных вещей. Я бы рекомендовал ответить, что мы ее не станем замечать, пока дела будут вестись с приличием.

— А вы что скажите? — обратился император к Перовскому.

— Кто я такой, чтобы спорить с самим Канкриным о деньгах? — примирительно поднял руки Перовский. — Он как всегда — само благоразумие.

— Тогда так и поступим. Его Францевич, будьте так любезны, обеспечьте передачу Шипову обозначенной суммы. А вы, Лев Алексеевич, разберитесь с той чертовщиной, которая творится в Казани. Ну и той историей, что приключилась между Остроградским и Лобачевским. Признаться, я немало всем этим озадачен…

* * *

В то же самое время в Казани молодой Лев Николаевич также стоял у окна.

Так получилось.

Было прохладно и тихо.

Братья же, с которыми он делил комнату в особняке, находились на учебе. Старшие в университете, младший — в гимназии. Пелагея Ильинична всех пристроила к делу. Он же сам пользовался преимуществом свободного посещения. Экзамены все за первый год он уже сдал и теперь прибывал в тревожном ожидании новой комиссии.

Как поступят профессора — вопрос.

Так-то в интересах университета затянуть его обучение. Просто для того, чтобы он как можно дольше оказывался привязанным к нему через обязательную службу. Но и минусы имелись — никому из профессоров не хотелось иметь на занятиях такого проблемного студента. Который в любой момент может поднять руку и не только для того, чтобы в туалет отпроситься, но и поправить профессора прилюдно. А то, что Лев на такое может пойти, никто не сомневался. Да и даже если он станет вести себя исключительно корректно все одно — его нахождение в классе на занятиях будет подрывать авторитет преподавателей. Уже только одним фактом своего нахождения там.

Вот и выходило, как в старом анекдоте: и хочется, и колется, и мама не велит.

— Единство и борьба противоположностей. — фыркнул он смешливо.

И покосился на учебные материалы.

Он готовился.

Серьезно и вдумчиво готовился к сдаче экзаменов второго года. Заодно поглядывая на третий.

Поначалу-то он думал, что будет сложно. Но нет.

«Бауманки» хватало за глаза, чтобы вытягивать. Более того, грешным делом он уже думал, что и школьной программы в целом бы хватило. Хотя и пришлось бы попотеть, чтобы разобраться в местной манере подачи многих вещей чуть больше. Но… за минувшие полтора века школьников нагрузили не в пример больше.

Впрочем, это было не так уж и важно.

Главное — он тянул.

Все вопросы.

И сейчас, получив от секретаря Николая Ивановича прошлогодние билеты экзаменационные за второй и третий год понимал, что и тут никаких проблем не возникнет. Если только не увлекаться и не болтать лишнего. А то после той комиссии Лобачевский организовал проверку предположения, касательно смещения в красный спектр цветовой гаммы более далеких галактик. И Льва уже несколько раз дергали на беседы. Судя по всему, у них что-то получилось, и они готовили очередную научную статью. А он там снова соавтор…

В дверь постучался и вошел Ефим. Тот самый слуга, который отправился за Львом на тушение пожара. Он после того приключения старался быть поближе. Или сам проникся, или дядюшка приставил, чтобы присматривал. А может, и все разом.

— Ваше сиятельство, там… это посетитель к вам пришел.

— Ко мне? Может быть, к дяде или тете?

— Непременно к вам. Александр Леонтьевич. Купец и бывший городской голова.

— Крупеников?

— Он самый.

Лев Николаевич не стал заставлять ждать посетителя и быстро спустился к нему. Впрочем, без лишней спешки. Чай не мальчик.

— Рад вас видеть, Александр Леонтьевич, — максимально ровным и даже в чем-то равнодушным тоном произнес Толстой. — Вы по какому-то конкретному делу или просто решили меня проведать?

— Я хотел бы с вами поговорить по поводу краски.

— Какой краски? — наигранно переспросил Лев Николаевич.

— Ну как же? В мае вы к нам ее заносили.

— В мае? Ах, в мае! Это было так давно, что я, признаться, даже и позабыл. И что же?

— Мы ей очень заинтересованы.

— Мы это кто? А где же ваш старший братец? Мне казалось, что Петр Леонтьевич должен такие вопросы решать.

— Обстоятельства заставили его принять постриг, а потом и обет самого строгого послушания за ради спасения души. — с максимально скорбным видом ответил Крупеников. — Так что в семье нашей старший теперь я.

— Даже так? — задумчиво переспросил Лев Николаевич. — Полагаю, что он лично обратился к архиепископу… через его секретаря, чтобы тот подсобил ему в столь непростом деле.

— Так вы знаете? — еще сильнее скис Александр Леонтьевич.

— Сильно его били?

— Позвольте мне воздержаться от ответа.

— Если вы хотите начать со мной отношения с чистого листа, то я готов выслушать вас. Мои информаторы — мое дело. Но что вы, как мой будущий партнер и товарищ, хотите мне сказать?

Александр Леонтьевич нервно дернул щекой.

Перед ним стоял рослый юноша. Но внешность была очень обманчива. Местами, конечно, в нем пробивался юношеский максимализм. Однако по Казани ходили уже слухи, будто тут речь совсем в ином и этот граф от природы довольно жесток.

Пару секунд помедлив, Крупеников вздохнул и начал свое повествование, полностью оправдав ожидания своего собеседника. Петр Леонтьевич оказался сильно возмущен поступком молодого человека и решил его проучить.

Для начала он оплатил выходку Эдмунда Владиславовича.

Ту самую, в которой он нанял разбойников, чтобы те Льва банально избили.

Не вышло.

И тогда в воспаленный мозг Петра закралась жуткая идея. Воспользоваться своими связями в администрации архиепископа. Специально для того, чтобы ославить Льва как одержимого и дальше, несколькими планомерными ударами уничтожить его репутацию.

Не вышло.

Зато у архиепископа вышло.

Он все ж таки взял за причинное место своего секретаря. Который и признался, что был должен Петру приличную сумму. Вот он и «подмахнул» ничего не значащую бумажку. Ведь Лев все равно ни на какую отчитку не согласился бы.

Владыка шутки не понял.

Совсем.

Поэтому и Петр Леонтьевич, и секретарь отправились в один очень интересный монастырь. Где они приняли не только постриг, но и обет очень строгого послушания. Включающий полное отречение от мирского. Отчего ни переписки, ни посещения им не полагались. Только много труда, молитвы и питание одним лишь черствым хлебом да водой.

И это еще губернатор не успел вмешаться.

Следствие пусть и не сразу, но успело дознаться о том, кто дал денег тому злополучному поручику. И если бы Петра Леонтьевича приняли не люди архиепископа, причем очень жестко, то к нему пришли бы полицейские…

— Суров Владыка, но справедлив, — произнес максимально торжественно Лев Николаевич и чинно перекрестился.

— Я пытался отговорить Петра, — тяжело вздохнув, добавил Александр Леонтьевич, — но он слово удила закусил и понес.

— Бывает. Ладно. Давайте поговорим про дела. Вы проверили ту краску, которую я вам передал?

— До последней капли использовали на опыты. Отличная краска! Сколько вы ее можете нам поставить, в какие сроки и по какой цене?

— Все зависит от того, сколько вы можете вложиться.

— Простите?

— Полагаете, я поверю, что вы не изучили все мои возможности? Вот. Улыбаетесь. А потому точно знаете — производить ее мне негде. Поэтому я готов предложить вам сделку — вы вкладываете деньги, я организую производство и подбираю человечка управляющим. Приглядывая за ним.

— А прибыли?

— Пополам. И оформление предприятия — тоже. А если вы найдете способ, как выйти с этой краской в Санкт-Петербург, и сможете ее туда переправлять сами, то я готов предложить вам сорок на шестьдесят по прибылям. Но владение пополам.

— Сколько и чего вам нужно, чтобы изготавливать бочку[2] этой краски каждый месяц?

— А давайте посчитаем, уважаемые кроты. — произнес Лев Николаевич вставая.

— Что, простите?

— Давайте пройдем в мою комнату, где удобный стол и есть бумага с карандашом. И я прикину: сколько чего нужно…

[1] Малый (рабочий) кабинет Николая I находился на первом этажа Зимнего дворца в его северо-западном крыле и выходил окнами на Адмиралтейство. Представлял собой вытянутую маленькую комнату, которая, впрочем, не сохранилась.

[2] По указу 1835 году бочка, как мера жидкости, она же «винная бочка» устанавливалась в 40 ведер или 491,976 л.

Часть 2

Глава 4

1843, январь, 13. Казань

— Ночь. Улица. Фонарь. Аптека. Бордель. Окошко. Тихий стон. И что-то там хоть четверть века, — декламировал Лев Николаевич вольную интертрепацию стихотворения Блока под ритмичное поскрипывание кровати. Придерживая за мягкие берда молодуху в рамках проведения научных изысканий. Постановки, так сказать, эксперимента.

Раздобыв партию натурального каучука, он возился над технологией изготовления презервативов. Одноразовых. Максимально дешевых и как можно более тонких.

Не для себя, для друга.

Или нет?

Впрочем, несмотря на всю комичность ситуации, она, в сущности, была довольно трагичной. Распущенное половое поведение как аристократии, так и служилых вело к довольно широкому распространению половых инфекций.

Да, не катастрофа, как в том же XVI веке.

Однако каждый пятый представитель аристократии если не страдал от «срамной болезни», то как минимум от нее хотя бы раз в жизни лечился. По вооруженным силам и того печальнее — каждый четвертый, а в зоне напряженных конфликтов и того больше — до сорока процентов.

Страшная статистика!

Ужасная!

Именно для того, чтобы это все побороть с 16 апреля 1843 года Николай I и начнет легализацию проституции. С целью поставить девочек под контроль, прежде всего врачебный. Хотя разговоры об этом велись уже не первый год.

Молодой же граф решил подойти к этому вопросу с другой стороны.

Да, презервативы были известны человечеству с Древнего мира. Еще до наступления славных времен Античности. Изготавливаясь из разных подручных материалов, в первую очередь кишок, например, овечьих. В какое-то время даже не извлекая их из животного. Но настоящие, латексные презервативы появились лишь в 1855 году и были поначалу толстыми.

Очень толстыми.

Прям натурально с велосипедную камеру.

Но Лев каким-то чудом в прошлой жизни видел научно-познавательный ролик. И в памяти отложилось, что если резину развести пожиже каким-нибудь растворителем, то формочки можно в нее просто окунать. Получая на выходе тонкостенные, цельные изделия.

Понятно — это не предел, а только лишь начало долгого пути. Однако и такой вариант выглядел чрезвычайно полезным… выигрышным. Пусть даже не солдат, то хотя бы для офицеров. Их ведь вон сколько лет и сил готовить, а потому глупо терять таким бестолковым образом.

Так что, собрав волю в кулак, Лев Николаевич изготавливал варианты изделий и вдумчиво экспериментировал, стараясь подбирать совсем новеньких проституток. Еще не успевших собрать себе букет инфекций.

Ну а почему нет?

Он мог себе позволить. Опекуны на это ему специальное содержание выделяли, как и двум другим старшим братьям. Карты, пьянки и беспорядочная половая жизнь была частью светской изнанки.

Лев ее, конечно, избегал.

Но лишь частью, дабы не выглядеть «белой вороной». Вступать в антагонизм к местному обществу и противопоставлять себя ему — дурная затея. Он хотел его возглавить и развернуть в нужную ему сторону, а не героические воевать с ветряными мельницами. Что накладывало определенные последствия. Хотя, конечно, он не увлекался…

Наконец, он довершил начатое.

И хлопнув молодуху по мягкому месту, поинтересовался:

— Как звать?

— Фатима, — игриво ответила она.

— Молодец, Фатима. Хорошо, Фатима. Наука тебя не забудет, Фатима. Ступай, Фатима.

После чего направился к столику, чтобы самым детальным образом записать свои наблюдения. Ну и спать было пора. В особняк. Чтобы не нарушать семейные ритуалы своими прогулами.

Да, он все больше обрастал возможностями и даже финансами. Однако по законам Российской империи был еще всецело в руках своих опекунов, которые могли ему устроить веселую жизнь. Если бы пожелали. Поэтому и он не манкировал теми вещами, которые для тетушки носили принципиальный характер. И проспать завтрак… это был залет, который бы ему потом дорого обошелся…

— Лёва-Лёва, — покачала головой Пелагея Ильинична, когда он в очередной раз не выспавшийся вышел к завтраку. — А я ведь вас, молодой человек, знакомила с прекрасной дамой.

— Милая, — тронув ее за руку, вмешался дядя, — ты разве не видишь? Наш мальчик проводит научные изыскания.

Сказал предельно серьезно. И лицо такое — хоть скульптуру высекай. А глаза выдавали — вон — смеются.

— Это теперь так называется? — скривилась тетушка.

— Наука требует жертв! — патетично воскликнул Лев Николаевич.

— Вы молодой человек главное научные исследования эти домой не берите. А то совсем стыд потеряли. Как только Анне Евграфовне в глаза смотрите?

— Тетушка, ну что вы такое говорите? У нас с Анной Евграфовной любовь куда более сильная и искренняя, то есть, к деньгам. Зачем ее портить этим физиологическим непотребством? Что вы так на меня смотрите? Вы разве еще не слышали? На минувшей неделе Игнат отгрузил целый пуд стальных булавок в столицу.

— Ох, Лёва, что вы такое говорите? Ну какие булавки?

— Какие? Отличные! Самые лучшие! Игнат как снег сойдет — заводик ставить малый будет. Конечно, не свечной, но и это дело прибыльное, надежное.

— Мальчик мой, дама страдает, а вы о булавках… — покачала головой Пелагея Ильинична.

— Это печально, — максимально серьезно ответил молодой граф. — Действительно, об одних булавках думать слишком пошло. Надобно уже переходить к новым фасонам корсетов.

— О БОЖЕ! — голосом, полным отчаяния, воскликнула мадам Юшкова.

— Я Анне Евграфовне завтра же эскизы передам.

— Какой же вы балбес, Лёва. — покачала головой опекунша.

— Прошу заметить — малолетний. — назидательно подняв палец, добавил племянник. — И намеков ваших не понимаю.

— Все вы понимаете, молодой человек.

— Я буду все отрицать! Это наветы! — шутливо выкрикнул Лев Николаевич и расплылся в улыбке. А дядюшка не выдержал и засмеялся. Общение именно с этим племянником ему сильно напоминало его собственную юность, когда он только начинал службу в лейб-гвардии Гусарском полку…

Немного еще побалагурив и поев «любимой» овсянки, Лев Николаевич отправился к себе в комнату, чтобы нормально выспаться. Завтра его ждала новая комиссия… совершенно неожиданная — из Санкт-Петербургского университета прибыла. И желала проверить знания студента, что так лихо сдает экзамены экстерном в далеком, провинциальном городке. Но их можно было понять. После статей Лобачевского, в которых Толстой фигурировал соавтором, слишком много вопросов накопилось к молодому дарованию. И из той же столицы это все выглядело если не подлогом, то какой-то мутной комбинацией.

Лично Остроградского Михаила Васильевича прислали.

Уж кого-кого, а его ни у кого язык не повернулся бы обвинить в сговоре или протежировании Лобачевскому. После того инцидента с Гауссом он его тихо и молчаливо ненавидел, наверное. Так что, если что-то будет не так с этим Толстым — точно глаза не закроет.

И взяткой тут не разрешить ничего.

Дело-то личное.

Поэтому Лев Николаевич планировал предстать перед высокой комиссией в как можно более свежем, отдохнувшем виде. Ибо валить будут. Мучать. Терзать.

Собственно, Лобачевский считал так же. Поэтому подготовил ему те каверзные вопросы, которые обычно применяет профессура. О которых сам знал. И пояснил про каждый.

Вообще, ситуация выглядела странно.

Из столицы уже приехало полста разного рода проверяющих. Большая часть из которых казались совершенно безобидными. Например, один из них должен был снять карту города с наибольшей точностью, пометив на ней выгоревшие дома и всю картину пожара — откуда-куда шел и так далее. Ну и действие Шипов с командой.

Сергей Павлович от таких выходок едва ли не шипел, но беззвучно и с улыбкой. Да и сам Лев Николаевич видел — внимание к Казани обострилось до крайности. Вон — парочка столичных следователей внимательно изучали материалы по тому поляку, а также провели беседу с архиепископом по поводу Петра Леонтьевича Крупеникова.

В общем, рыли носом, словно голодные кабаны, жаждущие спелых желудей. Только обрывки корней во все стороны летели. Но об этом Лев подумает завтра. Сейчас голову о том забивать лишь нервы портить и лишать себя душевного покоя. Явно ведь какой-то наезд. Только кого и зачем — неясно.

И что примечательно — как губернатор, так и архиепископ ректором стоически выносят этот нездоровый интерес. И даже не жужжат. А все их раздражение если и проявляется, то едва-едва. Совпадение? Едва ли.

Поспать, впрочем, не дали.

Гости.

Очередные гости.

Пелагея Ильинична постоянно вела приемы. И вся эта нервотрепка, которая началась в городе из-за проверок никак и ни в чем ее не ограничила. Более того — эта женщина постаралась вытащить к себе в особняк как можно больше столичных персон.

И даже что-то получилось.

Во всяком случае, Остроградский прибыл. То ли он не знал, куда ехал, то ли ему действительно было интересно, но он явился. И с ним приличное количество других «понаехавших». А может, так все и задумывалось? Чтобы местные не воспринимали их ревизорами?

Тетушки, впрочем, хватало ума не дергать племянника.

Да, разбудила и вынудила спуститься к гостям. Но не более. Позволяя ему воспользоваться своим приемом «романтического героя», то есть, постоять в сторонке и послушать. Впрочем, не все были так тактичны и деликатны.

— Мой милый мальчик, — раздался голос графини.

— Анна Евграфовна, — максимально благожелательным голосом произнес Лев, — рад вас видеть.

Сам же скосился на незнакомого дородного мужчину, который стоял подле нее.

— Разреши мне рекомендовать тебе Михаила Васильевича Остроградского.

— Очень приятно, — с некоторой запинкой произнес натурально смущенный Лев.

— И мне, — кивнул он. — Признаться, я удивлен. Вы выглядите намного старше своих лет.

— Все благодаря усилиям моей любимой тетушки, что каждое утро велит подавать мне овсяную кашу. — улыбнулся молодой граф. — Она говорит, что это пища будущих Геракаклов.

— Овсянка? — переспросил профессор невпопад.

— Британская мода, — пожал плечами Лев Николаевич. — Они по какой-то причине решили, будто поедание каши может занимать совершенно разнеженным аристократам их сон до обеда и отсутствие всяких усилий над собой. Я бы предложил ввести в их обиход напиток из пива[1], замешенного пополам с парным молоком.

— А вы… жестоки, — расплылся в улыбке Михаил Васильевич.

— Чай же с молоком пьют, — снова пожал плечами молодой граф, продолжая доброжелательно улыбаясь. — На мой вкус — дрянь, так как ни ноток чайного аромата уже не учуять, ни молока не попить. А так они хоть от ожирения избавятся.

— Я слышал, что вы предложили вешать тех, кто станет завышать цены на строительные материалы. Подумал, что наговаривают. Сейчас вижу — не врут.

— Изначально я предлагал сажать на кол, при большом скоплении народа. Для тех, кто наживается на горе погорельцев — самое то. Но Сергей Павлович убедил меня, будто в наши дни это уже не модно. — максимально серьезно произнес Толстой.

— Однако!

— Считайте, что у меня детская травма. Думаю, что все это юношеский задор и со временем пройдет, надеюсь. Я как-то слышал занятную мысль. Говорят, что тот, кто по юности не был либералом или социалистом, не имеет сердца, а кто в зрелые годы им остался — не имеет разума.

— Ха! — расплылся в улыбке Михаил Васильевич.

Этот молодой человек ему определенно нравился. В том числе в силу того, что он сам держался консервативных взглядов, относясь к либералам скептически. Конечно, классическим охранителем он не являлся, скорее сочетал просвещенность с патриотизмом, чего у либералов днем с огнем не сыщешь.

Еще немного побалагурили.

Наконец, он осторожно коснулся темы, которая его чрезвычайно волновала.

— Николай Иванович сказал, что именно вы придумали способы проверки его геометрической теории. Что натолкнуло вас на эти идеи?

— Я просто прочел его книгу и попробовал это все как-то визуализировать. И все как-то само собой сложилось. Если честно, я просил себя не указывать как соавтор.

— Отчего же?

— Я ведь даже университет еще не закончил. Ну пришли мне в голову мысли и пришли. В мире ежедневно рождает мириады идей, в том числе и совершенно гениальные. Куда важнее не придумать, а реализовать. А в этих статьях моего участия едва ли достаточно для соавторства. Николай Иванович мне польстил. Сильно. Большим авансом.

— А в этой историей, связанной с гипотезой расширяющейся Вселенной, вы также участвовали?

— Здесь пошире. Высказал эту идею и способ проверки. А потом мы провели пять больших бесед, обсуждая детали и сам текст. Тут я, пожалуй, на соавтора потяну, хотя и младшего. Так как основной объем работ сделал совсем не я. Жаль только, что современный уровень технических средств не позволяет подтвердить или опровергнуть мои слова.

— Хм. Новая казанская булавка и водостойкая быстросохнущая краска оформлены на вас привилегией. Скажите тоже авансом?

— Тут нет. Тут я сам потрудился. С краской на заднем дворе опыты ставил. А булавку по моему эскизу кузнец изготовил. И я его потом корректировал, чтобы довел до ума.

— А сейчас над чем работаете?

— Прочитал недавно заметку о том, что в Новом свете выдумали многозарядный пистолет с барабаном. Это меня немало увлекло. И я уже вторую неделю пытаюсь посчитать пиковое давление в канале ствола под разные навески пороха и калибры, а также баллистику таких пуль.

— Серьезно? — оживился Остроградский, который не только две работы по баллистике написал, но и постоянно оказывал помощь различным военным структурам. Математические, разумеется. В том числе составляя таблицы стрельбы.

— Да. Круглая пуля, как мне кажется, не самый лучший вариант из-за слабой поперечной нагрузки. Из-за чего боковой ветер или иные помехи достаточно легко ее отклоняют. — и видя некоторое непонимание в глазах Остроградского, стал раскрывать тему.

И определения вводил.

И объяснения.

И даже в какой-то момент стал что-то черкать на стене тыльной угольком, который он достал из печи неподалеку. Вот, кстати, по ее побелке и изображал. А в какой-то момент к нему присоединился и Михаил Васильевич, тоже достав уголек и добавляя свое.

А вокруг мало-помалу возникла тишина. Если не гробовая, то близкая к тому. Все, вот натурально все, следили за их беседой. Даже в «штосс» бросили играть, не веря в происходящее.

Лев сумел увлечь Михаила Васильевича.

Слово за слово, они от поперечной нагрузки перешли к обтюрации, а оттуда к компрессионным и турбинным пулям[2]. Сильно в истории молодой граф не разбирался, особенно в истории техники. Однако много раз встречал упоминания знаменитой винтовки Энфильд с пулей, имеющейся расширяющуюся юбку, обеспечивающую плотное прилегание к каналу ствола.

Вот что-то подобное Лев и выдал Остроградскому. Предложив удлиненную и утяжеленную применять в штуцерах, а укороченную — в ружьях. Последнее он объяснял тем, что все одно — кувыркаться будет из-за отсутствия закручивания. Зато отменная обтюрация позволит бить и дальше, и точнее.

С турбинной пулей Майреа граф был знаком лично. Приходилось стрелять на охоте и в тире. Так что и ее изобразил, указав, что для большей кучности такую, конечно, надо крепко подбирать под калибр, иначе центровка будет страдать, обеспечивая рост рассеивания. И лучше бы компрессионные на практике использовать, чем такие, во всяком случае для оружия, заряжаемого с дула.

Болтали.

Черкали.

Медленно сдвигаясь.

И тут начались обои. Они оба даже как-то растерялись. Вон — заозирались, смущенно поглядывая на совершенно исписанную побелку печи.

— Прошу нас простить, увлеклись, — неловко и негромко произнес Михаил Васильевич.

Конфуз вышел изрядный. Однако профессора больше волновало то, что они тут написали.

— Не забыть бы. — тихо шепнул Льву Михаил Васильевич.

— Я перепишу, — ответил юноша…

[1] В 1843 году лагеров еще практически не существовало — их изготавливали сильно ограниченно как количественно, так и территориально, поэтому под «пивом» подразумевалось либо эли, либо нефильтрованные сорта.

[2] Первая компрессионная пуля стала пулей Минье, изобретенная в 1847 (или 1846) году. Первая турбинная пуля была придумана в 1898 году (пуля Бреннеке).

Часть 2

Глава 5

1843, май, 9. Казань

Лев Николаевич отхлебнул вкусного, ароматного кофе и уставился в окошко.

Здоровенных стеклянных витрин покамест не практиковали, однако, это «остекленное отверстие» выглядело достаточно большим, чтобы через него можно было любоваться стенкой соседнего здания.

В Казани пока не имелось ни одной чайной или кафе в традиционном понимании этого слова. Просто не завелись еще.

Так вышло.

Поэтому Толстой захаживал в наиболее приличные трактиры, выбирая их не только за кухню, но и за контингент. Чтобы дивных встречалось поменьше, и буйных. Из-за чего места, в которых обитал местный бомонд, он сторонился в той же степени, что и простые рабочие кабаки.

Кроме того, он выискивал такие заведения, в которым можно было расположиться хоть как-то обособленно. Специально для бесед. Он ведь часто проводил переговоры или обсуждал рабочие вопросы во время таких посиделок.

Требования немалые и за них приходилось платить. Например, видами…

— Лев Николаевич, рад вас видеть, — произнес подошедший стряпчий.

— И я вас, Виссарион Прокофьевич. Как вы добрались?

— Спасибо, хорошо.

— Ногу не растрясли? — кивнул Толстой на его правую заднюю конечность, которую он сильно ушиб неделю назад, из-за чего все еще страдал, прихрамывая. Все выглядело так плохо, что молодой граф даже думал о привлечении каких-то медиков, дабы до воспалений или еще какой пакости не доводить.

— Бог миловал. Отпускает помаленьку. Уже мало-мало хожу. Даже на трость опираюсь не каждый раз.

— Славно. Ну что, чайку для начала?

— Пожалуй, — улыбнулся стряпчий, после чего открыл свою папку и протянул ему то, что лежало сверху. — Вот, вам письмо просили передать. От Михаила Васильевича Остроградского.

— Ого? Занятно. — принимая пухлый конверт, в котором явно было не меньше пары десятков листов. Взвесил его в руке и с приятным удивлением положив рядом на столике. Это было его второе послание с того самого дня, как он покинул Казань.

И да, показательной порки «провинциального выскочки» не случилось. Хотя все в городе ждали именно этого. Лев Николаевич и Михаил Васильевич просто продолжили обсуждать вопросы, связанные с компрессионными и турбинными пулями, а также баллистикой. При гробовом молчании комиссии. Озадачив этим шагом даже Лобачевского, который готовился защищать своего ученика.

А тут такое странное поведение…

Лев вошел.

Поздоровался с комиссией.

Достал листки какие-то. Протянул их Остроградскому. Тот пробежал по ним глазами и понеслось… через несколько минут эти двое уже стояли у доски и что-то черкали мелками, оживленно обсуждая. Конструктивно, что примечательно и продуктивно. Остановившись лишь два часа спустя.

А через неделю во дворе университета устроили этакий импровизированный полигон. Сделав на нем сотню выстрелов из гладкоствольного пистолета. Со станка. Сначала круглыми пулями, потом укороченными компрессионными, а под конец и турбинными. Фиксируя не только кучность и настильность, но и пробивную силу, а также скорость заряжания.

Здесь уже участвовал весь преподавательский состав физико-математического факультета, а также кое-кто из студентов.

А потом Остроградский откланялся и уехал обратно в Санкт-Петербург со своей свитой. И, казалось, с концами. Но нет. Некоторое время спустя от него пришло первое письмо. Большое и интересное.

Теперь уже второе.

И разумеется, Лев Николаевич не манкировал и не игнорировал профессора и вдумчиво ему отвечал, стараясь не медлить…

— Вы его встречали лично?

— Да, — кивнул Виссарион Прокофьевич. — И на словах он просил передать, чтобы вы не упорствовали с булавками, а брали откупные. В дело вмешались ОЧЕНЬ влиятельные люди. С такими лучше не ссориться.

— Они же хотят меня ограбить!

— Так случается, — серьезно кивнул стряпчий. — Я навел справки и скажу вам так. Если они попросят бесплатно все отдать — отдавайте. Смело. А лучше подарите. Будьте уверены — ЭТИ люди в состоянии вам сломать всю жизнь. И то, что они предлагают вам деньги, в сущности, большое одолжение. Но если вы станете ломаться, они изменят свое отношение.

— Все настолько плохо?

— ОЧЕНЬ.

— Это наши ребята?

— В каком смысле?

— Булавками заинтересовался кто-то из России или это британские дельцы? Ну или, может, еще какие?

— Наши.

— Занятно… И сколько получится вытащить денег из этой истории?

— Тысяч восемь, может, десять. Вряд ли больше. За вычетом моей доли и издержек, разумеется. Анна Евграфовна просила передать, что она оставляет свою долю вам в этом деле. Ей неловко, что все так получилось и этим она пытается загладить свою вину.

— А у нее самой как там дела складываются? Все же ситуация неловкая. Оставила мужа и уехала в столицу, где открыла свой салон… Ей не досаждают?

— У Анны Евграфовны все хорошо, — покладисто ответил стряпчий. — Даже лучше, чем она ожидала. Сильно лучше.

Лев Николаевич едва заметно скривился.

Виссарион Прокофьевич был ее человеком, которого она и оплачивала. И, судя по всему, Анна хотела ему как-то насолить за отказ от «углубленной дружбы». Вот и стращала «опасными людьми». А может, и действительно их натравила. Обиженная женщина может учудить все что угодно.

А в том, что это ее происки, он был уверен. Просто потому, что в его понимании никто из серьезных игроков не мог ТАК заинтересоваться новыми булавками, чтобы решиться на наезды. Тем более, на аристократа со связями, а не на мелкого ремесленника или разночинца.

Оно разве того стоит?

И утвердительно на этот вопрос граф себе ответить не мог…

— Как продвигаются наши дела с другими женскими штучками? — чуть помедлив, уточнил молодой граф. Чем вызвал немалое смущение у стряпчего.

А зря.

Дело-то житейское и крайне полезное…

В какой-то момент Льва посетила мысль о том, что иметь в союзниках жен, матерей и дочерей влиятельных лиц — очень выгодная стратегия. Ведь днем, в публичном поле мужчины, конечно, всякое могут болтать. Но потом же они возвращаются домой, где в случае чего, им мозги скушают ложечкой.

А как расположить к себе дам? Причем так, чтобы разом и многих.

Варианты, конечно, имелись. Разные. Но, поразмыслив, молодой граф решил по пути облегчения им жизни, начав с того, что «выдумать» лифчик. Благо, что в прошлой жизни насмотрелся на эти изделия в избытке. А уж сколько раз он их снял на ощупь… не перечесть. Поэтому какое-никакое, а представление о них имел.

Этого, безусловно, было мало для того, чтобы он стал человеком-легендой среди дам.

Прям совсем.

Он хотел большего. Ну и предложил свой вариант… женской прокладки. И если при разговорах о лифчиках стряпчий еще как-то держался и не смущался, то прокладки его загоняли в какой-то ступор. Особенно когда юный собеседник начинал рассказывать что-то про физиологические процессы в женском организме…

Конечно, какие-то варианты прокладок существовали с древности. Но беда заключалась в том, что в здешних реалиях женщины не носили еще трусов. Аристократки и просто состоятельные баловались панталонами, то есть, короткими штанишками, притом довольно свободными в области гениталий. Остальные же — и того не имели, ограничиваясь нижними юбками.

И куда крепить прокладки?

Как?

Ну Лев и предложил Анне Евграфовне решение в виде мягкого тканевого пояса на бедра, к которому на четырех завязках и цеплять сей конструкт. Простой, опять же. Два слоя льна и вата между ними. Хочешь — потоньше, хочешь — потолще.

Графиня заинтересовалась.

Сидела на той встрече как рак красная, но вцепилась в идею. И увезла ее с собой в Санкт-Петербург. Где стала просто гвоздем программы в канун Рождества, взбаламутив столичных дам…

— У Анны Евграфовны уже открылось ателье, в котором очередь на полгода вперед. — вкрадчиво произнес Виссарион Прокофьевич. — Из-за чего дамы пытаются перебить заказы…

— Погоди, — перебил его Лев. — И сколько я получу денег с этого ателье, допустим, через месяц?

— Графиня пока все, что выручает, вкладывает в расширение ателье. А также в наем сотрудниц. Белошвеек, прежде всего. Еще и свои деньги вкладывает. Опасается, что ее просто растерзают.

— Иными словами, денег в ближайшие месяцы мне не ждать?

— Я бы предположил, что год или даже годы. — очень тихо ответил стряпчий. — Мария Николаевна заинтересовалась.

— Признаться, я не вполне понимаю, почему эта Мария Николаевна важна, да еще настолько, что Анне Евграфовне придется отказаться от выплаты мне моей доли?

— Потому что она дочка Николая Павловича. Любимая.

— Николая Павловича?

— Да. Николая Павловича.

— А кто это?

— Государь наш.

— Кхм… — поперхнулся Лев.

Вот уж чего-чего, а лишнего интереса к своим делам со стороны монаршей семьи он желал меньше всего. Нет, он никогда не держался оппозиционно к власти, считая это бессмыслицей. Однако отчетливо понимал — сейчас еще не время выходить на этот уровень игры. Запаса прочности-то нет. И любая ошибка может ему очень дорого обойтись. Вплоть до необходимости спешно бежать из страны.

— Я не вижу радости на вашем лице, — вполне искренне удивился Виссарион Прокофьевич. — Вы даже не представляете, на что идут иные люди, чтобы их товаром заинтересовались близкие родственники самого Государя.

— Я в этом плане не тщеславен, — пожал плечами Лев Николаевич. — Тем более что каких-то явных выгод я в этом не вижу. Только лишние убытки.

— Это вы зря, — очень серьезно произнес стряпчий. — За булавки вам решили заплатить эти деньги только потому, что Мария Николаевна заглянула в ателье к Анне Евграфовне.

— А Анна Евграфовна не может рассказать Марии Николаевне о том, что ее «эти мужланы» притесняют?

— Вы играете с огнем. — осторожно произнес стряпчий.

— Подайте мне лист бумаги и карандаш.

Он выполнил просьбу.

И молодой граф Толстой нарисовал силуэт дамы. Очень схематичный. Обозначив пояс, чулки, трусы и лифчик. А потом рядом на листе все пояснил и описал. Резинок для белья не имелось пока в наличии, поэтому Лев Николаевич предложил сделать кружевные трусики с боковыми завязочками. Что даже лучше для тех целей, под которые это все требовалось.

— Вот, — повернул он лист стряпчему. — Передайте Анне Евграфовне, что это специальное предложение для Марии Николаевны. Особое шелковое нижнее белье для встреч с любимыми мужчинами. Кружевное.

— Боже… боже… — покачал головой Виссарион Прокофьевич. — Вы серьезно хотите предложить великой княгине?

— Полагаете, что ярко-красный цвет кружевных чулок ей не подойдет? Она же черноволосая, не так ли? И с бледной кожей? Вот. Тогда почему нет? Говорят, что она властная и пылкая дама. А это весьма сообразно с таким цветом.

— Лев Николаевич… я… даже не знаю, что вам ответить. Это даже не игра с огнем… это какое-то безумие! А если ЭТО не понравится Государю? Вы понимаете, что он вас в порошок сотрет?

— Насколько я знаю, Николай Павлович весьма здравомыслящий и добрый человек.

— Вас кто-то ввел в заблуждение. — криво усмехнулся стряпчий. — Вы разве не слышали, как он обошелся с… — стряпчий запнулся.

— С кем? — улыбнулся Лев Николаевич. — С декабристами?

— Кхм…

— Или как их принято называть? Участники Союза спасения и прочих обществ? Вы ведь о них?

— Да, — озираясь, ответил Виссарион Прокофьевич.

— А как он с ними поступил? Гуманно и человеколюбиво.

— Как вы так можете говорить⁈

— Что хотели эти люди?

— Я… боюсь, что здесь не время и не место для таких разговоров. — осторожно ответил он.

— Это люди хотели захватить власть, прикрываясь красивыми лозунгами. Их лидеры видели себя во главе страны, планируя убить Николая Павловича, и, вероятно, всю его семью. По уму всех участников, которые решились выйти, надобно было повесить. А всех, кто их поддерживал… хм… там есть варианты в зависимости от степени участия. В общем — не ценит наш либерал безграничного человеколюбия Николая Павловича. Он настоящий душка. Если бы на его месте оказался Петр Алексеевич или его родитель незабвенный, то всем этим деятелям самое малое головы поснимали. А в той же просвещенной Англии по старым-добрым традициям так и вообще — потрошили. Казнь у них такая предусмотрена за такое. По закону.

Стряпчий потрясенно глядел на юношу.

— Что вы так на меня смотрите? Борьба за власть опасна. Там порой убивают. Так что будьте уверены: Николай Павлович натурально пушистый котенок по сравнению с тем, как бы растерзал этих деятелей по-настоящему решительный правитель. Не жесткий, нет. Просто решительный. Ибо первое право любой власти — это право на самозащиту. И если власть не реализует его, то она прекращает свое существование.

Виссарион Прокофьевич смотрел на сидящего перед ним юношу и впервые видел настоящее лицо собеседника. Не ту вежливую или даже шутливую маску, а истинный его облик. Глаза. Его выдали глаза… и взгляд. Так не мог смотреть юноша. Стряпчий встречал такое только у опытных военных, что годами не вылезали с Кавказа, живя войной и имея на своем счету не десятки, а уже сотни лично убитых противников.

А тут — юнец.

Как?

Этого ведь быть не может… просто потому, что не может. А значит, ему все это просто мерещится…

Лев Николаевич же, словно почувствовав, продолжил развивать тему:

— Я порой слышу все эти стишки и разоблачающие статьи про ай-ай-ай. И меня это веселит, Виссарион Прокофьевич. Это так наивно. Все это ничто против одного точного выстрела в голову[1]. — произнес граф и, подавшись вперед, спросил: — Что нужно всем этим идиотам? Убить императора? Так это вопрос правильной суммы, занесенной в правильную кассу. Павел Петрович не даст соврать, а до него иные. Вот только полные глупцы те люди, которые думают, что это способно изменить хоть что-нибудь. В лучшую сторону, во всяком случае. Посмотрите на Францию. Сто лет назад — она была безоговорочным гегемоном Европы с самой сильной экономикой, армией, флотом и культурой. А сейчас? Бледная тень самой себя.

Лев сделал паузу, глядя в упор на собеседника взглядом голодного волка. А потом, едко и зло усмехнувшись, подвел итог:

— Все эти перевороты приводят лишь к тому, что бедные становятся беднее, а богатые — богаче, и при них остаются сильные, которые держать им власть. Вы спросите, что же меняется? Так я отвечу. Имена богатых и, отчасти, сильных. Это все не более чем борьба за власть и влияние. И в 1825 году идеально все разыграли. Проиграли бы эти балбесы? Заварилась бы общественное осуждение их наказания. Что мы и видим. Ведь какие лозунги! Какой душевный порыв! Выиграли бы? Погрузили бы страну в Смуту. Я бы стоя поаплодировал тому мерзавцу, что все это придумал и провернул. Возле его виселицы. Сразу бы как его вздернули.

— Я боюсь, что… я… мне нужно подумать. — хрипло ответил стряпчий.

— Разумеется. Думать, в принципе, полезно. И желательно умом, а не сердцем или иными для того непригодными частями тела. Кстати, — сменил он тему, — прощу вас передать Анне Евграфовне еще и вот это. — произнес молодой граф и поставил на стол небольшой кофр.

— Что там? — растерянно спросил стряпчий.

— То, что еще сильнее поднимет ее влияние в Санкт-Петербурге.

— Я поверенный в ваших делах, и вы мне не говорите? — удивился стряпчий.

— Там тонкие одноразовые кондомы. Это такие штуки, которые надевают на уд перед соитием. Они защищают от заразы срамной и оберегают от нежелательной беременности.

— Если Священный синод узнает — проблем не оберешься.

— В сопроводительном письме, — похлопал граф по кофру, — я пояснил Анне Евграфовне, что стоит ссылаться на «посылки из далекой Индии». Что, дескать, там живет некое диковинное животное, слепая кишка которого и идет на изготовление этих изделий.

— А на самом деле?

— Это неважно. Я хочу снять сливки с этого товара. И отпускать их первое время по весьма впечатляющим ценам, которые себе смогут позволить только самые богатые любители разврата. На эти средства я поставлю мастерскую, может быть даже маленький заводик. Как следствие, «добыча диковинного зверя увеличится», а цена на изделия из его слепой кишки снизятся.

— Понятно… — как-то странно произнес Виссарион Прокофьевич.

— Ну что вы переживаете? — улыбнулся Лев. — Вы мой поверенный в делах. И уж вам-то я отсыплю этого добра по надобности. Но только для личных нужд.

— Вы не так меня поняли, — попытался оправдаться стряпчий, но граф молча достал из своего несессера небольшую коробочку из картона и поставил ее на стол.

— Держите.

— Что это?

— Здесь полсотни изделий. Из индивидуальной упаковки доставать каждое из них только перед делом. Иначе масло сотрется. Ясно?

— Ясно. — как-то растерянно ответил стряпчий и подвинул коробочку себе поближе.

— А теперь давайте перейдем к другим делам…

[1] Здесь и далее дан фрагмент, написанный под композицию «Уважай нашу власть» Павла Пламенева. Из-за чего возможны аллюзии.

Часть 2

Глава 6

1843, июль, 28. Казань

Вечерело.

Было уже не так жарко.

Лев Николаевич сел в коляску, рядом с тетушкой, испытывая странные чувства. Ему совсем не нравилось то, что Сергей Павлович Шипов приглашал их в дом губернатора. К себе, то есть.

Обычно он не устраивал приемов.

В первые месяцы — да, кое-какие встречи проводил. Но пожар все карты спутал, отправив особняк на ремонт. А потом и супруга уехала в столицу. Сам же Шипов не любил такое.

Дела — да. Он жил ими.

Рабочие совещания — безусловно.

Но не приемы. Пустые и звонкие, как он сам сказывал.

А тут — нате, на лопате… решился. Притом сразу замахнулся на нечто большое и грандиозное. По сведениям, которые дошло до Толстого, губернатор решил организовать полноценный, масштабный прием. Воспользовавшись в этом плане даже услугами Юшковой, чтобы она помогла подобное провернуть.

Странно?

Очень.

Явно что-то намечалось. Только вот что? Молодой граф этого не понимал, отчего изрядно тревожился. И вокруг все молчали. Отчего ему становилось еще хуже — паранойя у него натурально выла и билась в конвульсиях.

С формальной точки зрения ему ничего не грозило.

Вообще.

Но фактически основания для волнений имелись. И веские. О том, что под него копало министерство Внутренних дел, он уже знал. По какой причине — неясно. Однако — по всем фронтам торчали их уши. Начиная с командировки Михаила Васильевича Остроградского. А структура это была очень серьезная. Самая сильная и влиятельная в России, полностью управляющая ее внутренней политикой, по необходимости вмешиваясь в любые иные вопросы…

— Мой мальчик, что с вами? — обеспокоенно поинтересовалась тетушка.

— Неважно себя чувствую.

— Завтра или послезавтра поедем в имение, — серьезно произнес Владимир Иванович. — Отдохнем. Поохотимся, наконец. Может, дичь какую подобьем.

— Боюсь, что я не смогу поехать. Очень много дел. Учеба.

— Учеба начнется только в конце августа.

— Моя идет уже, — вяло улыбнулся Лев Николаевич. — Я уже сдал экзамены за три года. А потому…

— Дальше так уже не выйдет. — перебил его опекун.

— Почему?

— Был утвержден регламент для сдачи экзаменов экстерном за подписью самого императора. Вчера от Николая Ивановича записку передали. Тебе предписало с полсотни различных практических опытов провести и наблюдений. В одной только обсерватории не менее ста часов наблюдений.

Лев Николаевич скривился, словно от зубной боли.

Обидно было. Он ведь сам ляпнул Остроградскому, что обучению нашему не хватает должного объема практических занятий. Вот тот рассусоливать и не стал. Что удивительно. Обычно-то чиновничий аппарат неповоротлив и медлителен во всем, что касалось дел. А тут их словно чья-то увесистая нога ускорила…

— Вы, я вижу, недовольны. — с наигранным удивление поинтересовался дядя.

— У меня ощущение, что я кому-то влиятельному перешел дорожку, — тихо ответил Лев Николаевич.

Здесь, кроме верного кучера, сидел лишь опекуны. Остальные братья и сестра находились в поместье, где и отдыхали. А он сидел в городе, трудился. Поэтому на прием отправились неполным составом. На самом деле и Пелагея Ильинична с Владимиром Ивановичем в имении бы прохлаждались, если бы не возникшие внезапно дела…

— Мой мальчик, ну что вы такое говорите?

— Внимание со стороны министерства Внутренних дел вы, я полагаю, заметили и сами. Мое предприятие с булавками завершилось фиаско. Стряпчий отписался недавно, сообщив, что сумел раздобыть только пять тысяч. И то — чудом. Хотя изначально речь шла о восьми, может быть даже десяти тысячах.

— Вы о выкупе привилегии? — осторожно поинтересовался дядя.

— Да.

— Виссарион Прокофьевич разве вам не сказал, что эти люди могли все забрать бесплатно?

— Сказал. И я записал в блокнотик.

— Что вы сделали? — переспросила тетушка.

— Я этих деятелей всех записал в блокнотик. Позже, когда осилю, отомщу. Каждому.

Тетушка перекрестилась и вслух обратилась к Всевышнему с просьбой образумить дурачка. А дядя мягко улыбнулся и произнес:

— Больше никому об этом не говори, хорошо?

— А это может быть интересно. — задумчиво произнес Лев, словно бы не услышав его слова. — Пожалуй, я знаю, как им отомстить уже сейчас.

— Мой мальчик, вы ума лишились?

— Моя привилегия ведь имеет силу лишь в России.

— И что?

— Не вздумай подписываться в письмах! — аж взвизгнула Пелагея Ильинична, которая уже догадалась о задумке. — Не смей! Но да, такая оплеуха тебе действительно по силам. И если все сделать с умом, то именно тебя в этом уличить будет сложно. Милый, мы ему поможем?

— Отчего же не помочь? Мы можем переслать загодя подготовленные письма моему знакомому в Берлин. А уже он сам их упакует и пошлет адресатам. Честь по чести все сделает. Комар носу не подточит.

— Как скажете, — покладисто ответил Лев Николаевич. — Буду вам премного благодарен за помощь.

— Вас, мой мальчик, тревожит только это?

— Нет, тетя… все куда хуже. Стряпчий мой оказался либералом, что весьма печально. В такие годы иметь опилки в голове недопустимо. Видимо, по этой причине Анна Евграфовна его мне и прислала. Да и сама хороша. Она ведь меня в делах обманула. Полагаю, что из-за обиды. Отверженная женщина — коварна и опасна. Да и кузнец, что булавки мне делал. Вы разве не слышали, что его мастерская сгорела. Удачно, не правда ли? Да и Александр Леонтьевич заболел.

— И чем же? — серьезно поинтересовался Владимир Иванович.

— Полагаю, что его разбил острый приступ хитрости. Мда. Хорошо, что Карл Генрихович ведет себя прилично.

— Прилично? — усмехнулся дядя. — Сколько вы заработали на первой лотерее?

— Не я! Все до копейки пошли в фонд ДОСААФ. Все две тысячи.

— Да-да, конечно, — кивнул дядя. — Но так как ты глава ДОСААФ, то можешь тратить эти средства по своему усмотрению. Не так ли? Например, на представительские расходы.

— Я не буду разворовывать фонд!

— Мой мальчик, никто и не говорит об этом. Но ответь мне, что скажут люди? Что они станут ждать от тебя? И не надо морщиться. Вы сами выбрали этот путь.

— Дядя, ответь мне как на духу, вы знаете, кто стоит за всеми этими напастями?

— Ваша прыть сделает честь даже призовому жеребцу, молодой человек. — смешливо фыркнул Владимир Иванович.

— Дядюшка, вы ведь точно знаете, кто и зачем пытается взять меня за вымя. Кто эти люди или человек?

— За вымя⁈ — переспросил дядя и зашелся хохотом. — Лёва, мальчик мой, вот по этой причине я и отказал вам с Коленькой в учителе фехтования. Вы слишком склонны к насилию.

— Как будто в этом есть что-то плохое… — буркнул молодой граф.

— К тому же вы совсем упустили из вида тот факт, что вами могут интересоваться не с дурной целью. Да и связывать эти события все не стоит, равно как и замыкаться на себе, как центре мироздания. Будьте уверены, Сергей Павлович понервничал эти месяцы куда как больше. И не только он. Лобачевский вообще думал, что его снимать собрались с должности ректора.

— И кто же это такой влиятельный, что может себе позволить использовать министерство Внутренних дел для своих нужд?

Дядя не ответил.

Тетя тоже.

Так, в молчании, и ехали…

Добрались.

Чин по чину вошли в зал ко всем. Да еще с представлением. И ушли с головой в омут бесконечной болтовни и сплетен. Опекуны. Лёва же постарался исчезнуть. И забившись в дальний угол, присел на подоконник, откинувшись на скос окна.

Да, неуважение.

Однако ему требовалось подумать и как-то попытаться увязать в голове в единую и непротиворечивую картинку слова, сказанные ему в коляске. Гормоны мучили. Сильно. Порождая бури эмоций. Особенно после того, как он прекратил донимать местных проституток своими… изысканиями. Ну, то есть, испытаниями новых презервативов.

Сейчас же он мало-мало отдышался уже и мысли вновь упорядочились… Но человек предполагает, а… другие люди обязательно лезут поболтать в самый неподходящий момент. Так что ему попросту не дали побыть наедине с собой.

А потом и вообще — ретироваться поближе к опекунам.

И очень вовремя.

Только он добрался до опекунов, как прозвучали удары посохом о пол.

— Прошу тишины! — громогласно произнес незнакомый Льву мужчина. Вероятно, дворецкий, но это неточно.

Весь зал замолчал и повернулся на звук.

Губернатор же, поднявшись на своего рода «приступочек», начал:

— Я собрал вас все сегодня для того, чтобы вы смогли засвидетельствовать одно очень важное событие.

Сделал паузу, обводя зал взглядом.

Всем было скучно.

Он ведь отвлек их от пунша и сплетен… ужасно, просто ужасно. И это отчетливо читалось в глазах людей.

— Вы все, — начал Шипов, — наверное, уже знаете о том, Николай Иванович наш Лобачевский давно занимался своими научными изысканиями. И теперь я рад вам всем сообщить, что их заметили. Прошу вас, Николай Иванович, подойдите ближе.

Ректор Казанского университета настороженно подошел.

После стольких лет если не травли, то негативного отношения к его научной деятельности все это выглядело очень неожиданно, странно и в чем-то тревожно.

— Его Императорское Величество, Государь наш Николай Павлович посчитал достойным пожаловать вам, голубчик, орден Святого Станислава первой степени за ваши изыскания в геометрии. — произнес Шипов и, приняв с ловко поднесенной ему подушечке орденскую ленту, самолично надел ее на Лобачевского, перекинув через плечо, а потом еще и оправив. — Вот, так будет всенепременно лучше, — улыбнувшись, добавил он и пожал ему руку.

Сказать, что Николай Иванович обалдел — ничего не сказать.

Он от удивления аж челюсть с трудом поймал и натурально ошарашенными глазами все это время смотрел на губернатора. А фоном громыхал зал от аплодисментов.

Вполне искренними.

Этим дворянам, аристократам и дельцам Казани, что собрались на этом приеме и самим душу грело, что ректор их университета оказался удостоен столь высокой награды. Да, Святой Станислав не самый престижный из орденов. И тот же Святой Владимир был бы куда приятнее. Но все одно — дело. Тем более первая степень, которую пойди — заслужи.

Губернатор поднял руку, призывая к тишине.

После чего спутник Сергея Павловича вручил Лобачевскому свидетельство об избрании членом-корреспондентом Императорской Санкт-Петербургской академии наук. А также письмо из Имперской канцелярии о присуждении пожизненной пенсии в размере тысяча рублей в год.

По тем временам — песня.

Квалифицированный рабочий получал рублей по двести — двести пятьдесят в год. А тут — тысяча. Понятно — статус и другие расходы. Впрочем, даже так — если не прожигать деньги на всякий блуд можно жить очень и очень прилично…

Снова поаплодировали.

Куда активнее, чем в первый раз. Ректор стал академиком.

Приятно.

Очень приятно.

Чувство собственной важности у местных элит этими поощрениями почесали очень прилично. Заодно подняв статус и университета, и города.

Следом же Шипов окончательно приложил «почтенную публику», заявив о том, что Императорская Санкт-Петербургская академия наук посчитала Николая Ивановича достойным вручения полной Демидовской премии. Самой престижной неправительственной награды в России этих лет. Впрочем, престиж престижем, но главная ее прелесть заключалась в пяти тысячах рублей ассигнациями, которые к ней прилагались. Иной раз они делились между несколькими лауреатами. Сейчас же им был только Лобачевский. Посему эти деньги ему и вручались[1].

Зал загудел.

Прям основательно. Вдумчиво. Словно рассерженный улей, разве что в иной, более позитивной тональности.

— Хотя с чествованием Николая Ивановича мы на сегодня закончили, — произнес Шипов, — но я прошу у вас еще немного внимания. Лев Николаевич, подойди.

Толстой даже ухом не повел.

— Ну же, смелее! — громче произнес Сергей Павлович, глядя ему прямо в глаза.

А дядя осторожно толкнул вперед, дескать, ступай.

Молодой граф вышел и огляделся, имея несколько мрачный вид.

— Господа, Его Императорское Величество, Государь наш Николай Павлович внимательно изучил вопрос, связанный с открытием Николая Ивановича. И решил также поощрить человека, который помогал ему, благодаря которому об сём открытии заговорили во всем мире. Посему он пожаловал Льву Николаевичу ордена Святого Станислава третьей степени.

Сказал.

Вручил.

Зал вяло отреагировал.

Третьего Станислава давали всем подряд. Даже купцам, что жертвуют на благотворительность. Поэтому он не выглядел чем-то значимым. Разве что по годам рано. Отчего Толстой стоял со смешанными чувствами.

Он ведь все эти доказательства не изобрел сам. Да, формулировка обтекаемая. Но все же… с этой стороны, он чувствовал себя крайне неловко. А с другой — такая награда за подобные дела выглядела чуть ли не как унижение. Ибо не соразмерно…

— Кроме того, — продолжил губернатор, — юноша успел отличиться во время тушения страшного пожара, который едва не уничтожил город. И именно он предложил прием, спасший Казань. За что Его Императорское Величество жалует ему золотой перстень с вензелем.

Аплодисменты прозвучали уже громче.

Да, такого рода персти раздавались десятками, а порой и сотнями. Но, все же, почти всегда вручали за дела. Кроме того, они являлись символами личного расположения императора. Их абы кому не раздавали, даже если было за что. Такой перстень, его говорить XXI века, маркировал человека как члена команды императора. И немало повышал статус человека в мышиной возне аппаратных игр на низах…

— Вот видишь, а ты переживал, — потрепал юношу по плечу Владимир Иванович.

— Я удивлен. Это все очень неожиданно.

— А вот и Александр Леонтьевич, — улыбнувшись, шепнул ему дядюшка. — Как ты видишь, он совершенно исцелился от своего недуга.

— Перстень?

— И орден. Вы зря кривитесь, молодой человек. В ваши годы получить даже такой орден — великое дело.

— И что мне сие даст? Я человек хоть и тщеславный, но не мелочный.

— Вы молодой человек — сама практичность. Тщеславие там если где-то и есть в вашей натуре, то очень глубоко запрятано. — вполне искренне улыбнулся дядюшка. — А польза от такого ордена и особенно от перстня великая. Вы сможете отправиться в столицу и поступить на службу в любой полк лейб-гвардии.

— Отрадно и бесполезно.

— Отчего же?

— В лейб-гвардии служба дорога и ныне бесполезна.

— Что дорога, соглашусь. Но почему же бесполезная?

— Их берегут. Отчего они, даже участвуя в кампании, мало задействованы. Вы, дядюшка, по удаче служили во время борьбы с Францией. Там всем занятие нашлось. А я, если поступлю в лейб-гвардии Гусарский полк, часто ли буду сталкиваться с противником? Это риск. Это опасность. Но так без них нету и успеха. А какой смысл идти на службу воинскую, ежели не ради утоления тщеславия? Просто бумажки перекладывать можно и в других местах.

— А как же защита Отечества? — оскалился дядя, которого немало порадовали слова племянника.

— А в чем она заключается при такой службе? Это ведь зовется номер отбывать. Да и быстрой карьеры там не сделать. А высиживать звания у меня нет ни малейшего желания.

— Однако же отказываться от этого предложения не стоит. — предельно серьезно произнес Владимир Иванович. — Даже войдя в какой-нибудь лейб-гвардейский полк подпоручиком, вы, молодой человек, сможете сразу же перевестись в ту же армейскую пехоту сразу поручиком. С этим орденом и перстнем же, если постараться и подготовиться можно и большего добиться…

[1] В оригинальной истории в 1843 году полная премия не вручалась, так как не кому. Половинная (2500 ₽) вручалась девятерым.

Часть 2

Глава 7

1843, август, 3. Казань

Лев медленно шел перед строем молодых казаков.

Разглядывая их, и лихорадочно думал, что с ними делать дальше.

Рядом тихо двигался Прохор — тот самый казак, который проверял его боевые качества летом прошлого года.

— Хорошо. — наконец, произнес юноша. — Поступим так. Каждый из вас выходит из строя. Представляется. Кратко рассказывает о себе. Потом вахмистр дополняет. Вопросы? Вопросов нет. Первый пошел, — указал молодой граф на ближайшего казака.

Шло собрание ДОСААФ.

Смотр новобранцев.

Благо, что ему удалось собрать какое-никакое, а ядро организации из трех десятков молодых дворян. В основном мелкопоместных или вообще безземельных. Им «светила» только служба. Причем, вероятно, в местах каких-нибудь глухих и удаленных от цивилизации. Вот родители их и направили в «кружок буйного графа». Потому как умение «бить морды» там, в будущей жизни, могло ой как пригодиться.

Одна беда — к ТАКИМ тренировкам этих ребят, конечно, жизнь не готовила.

Они выли.

Натурально выли.

Сбежать же родители бы не позволяли.

Впрочем, и сам Лев не бездельничал, прикладывая максимум усилий к тому, чтобы этот «творческий коллектив» не номер отбывал, а втягивался. Выдумывал всякое. Из-за чего задний двор особняка представлял собой уже полноценный спортивно-оздоровительный комплекс. А к зиме поближе должны были ввести в строй кирпичный ангар чуть в стороне — просторный такой, с высокими потолками. Там Лев планировал проводить занятия в ненастье. И туда же поместить «качалку» и прочее.

Ну а что?

Почему нет?

Скамьи для пресса, канаты, кольца, шведские стенки, козлы, груши для наработки ударов, оснастка всякая для работы со штангой да гирями и многое, многое иное… даже столик для армрестлинга. Иными словами — полноценный центр для комплексного укрепления и развития тела настоящих… хм… шахматистов, как он шутил. Обычным образом они, конечно, выиграть партию вряд ли смогут, но вот сломать доску об голову оппонента — вполне. И фигур ему всюду напихать. Что тоже неплохо.

А где-то фоном Лев Николаевич пытался договориться с губернатором о создании стрельбища и полноценной полосы препятствий. Соблазняя его отработкой приемов вроде «штурма редута». И после недавнего награждения «лед тронулся». Губернатор уступил просьбам юноши и в конце августа ждал его к себе на совещание, чтобы определиться с землей под это все и источниками финансирования. Для чего требовался проект.

Хороший.

Полноценный.

Продуманный.

Чтобы его было не стыдно показать кому-то наверх для оправдания расходов…

И тут появился Прохор.

Без предупреждения просто заявился в гости. С гостинцами и толпой молодых казаков, отобранных для обучения в ДОСААФ. Толстой, конечно, удивился и даже в чем-то растерял. Но после заверения, что каждого бойца, пока он тренируется, станет содержать станица, успокоился…

Первый паренек доложился и заговорил вахмистр. А на Льва Николаевича накатили воспоминания годовалой давности. Прохор тогда вышел впереди губернатора. Представился. И предложил сойтись «на кулачках», прямо сославшись на то, что сие есть просьба Шипова.

Толстой уклонятся и юлить не стал.

Проверка, стало быть.

Чего от нее бегать? Тем более что это отличная возможность произвести впечатление на губернатора. Для молодого ДОСААФ все ж таки пиар выглядел совсем не лишний. Даже такой…

Так вот — казак.

Для Льва Николаевича он выглядел тогда темной лошадкой. Но особой тревоги он не вызывал.

Тут вот в чем дело.

В бою, ну хорошо, в поединке важно не владеть самым большим арсеналом приемов. Нет. Важно те, что имелись, держать в состоянии, близком к рефлексам. Да, чем шире доступный арсенал приемов, тем лучше. Но только таких, которые доведены до автоматизма. Разумеется, от тактики и умения строить правильный узор боя тоже многое зависит. Но без этих «боевых рефлексов» ничего хорошего не получится, если только случайно.

Как этот уровень достигается?

Очень просто.

Отработкой приемов и регулярные спарринги с товарищами. Ибо только в контактном поединке становится ясно — правильно ты освоил прием или нет и насколько уместно его используешь. Все ж таки активно сопротивляющийся противник не то же самое, что и расслабленный товарищ на отработке.

А потом повторить.

Много тысяч раз повторить.

Чтобы действия стали настолько же естественными, как и дыхание.

Здесь же, в этом историческом ландшафте, подобным не занимались, да и не заморачивались. Во всяком случае, касательно рукопашного боя. Казалось бы — прописные истины, но…

Впрочем, распад и упадок подобного толка наблюдался не только в рукопашном бое. Совсем нет. Если прусская пехота Фридриха Великого могла со своими Потсдамскими мушкетами выдавать по шесть, а то и семь выстрелов в минуту. То сейчас все та же прусская пехота стреляла заметно реже.

А все потому, что выучка упала.

В России в этом плане дела обстояли ничуть не лучше. Лесков ведь свое произведение «Левша» писал ведь как раз об этих временах. Россия почивала на лаврах после победы над Наполеоном. И у ее военно-политического руководства кружилась голова от чувства собственной… хм… обалденности. Со всеми вытекающими последствиями. И это, не считая иных проблем…

Что же касалось рукопашного боя, то он попросту казался ненужным… лишним. И уже не первый век. Находясь как по части борьбы, так и ударной техники на очень примитивном и бессистемном уровне. Про то, что надобно еще и тело укреплять речи вообще не шло. Этим со времен Античности целенаправленно практически никто не грешил.

А вот Лев к моменту того поединка уже добрые полгода вдумчиво гонял себя.

Умело.

Безжалостно.

С полным пониманием дела…

Вахмистр осторожничать не стал.

Да и зачем?

Перед ним ведь стоял, по сути, рослый подросток. В его понимании слабый и неопытный. Поэтому он мягким шагом скользнул к графу с целью схватить, скрутить, заломать. Пользуясь своим преимуществом в физической силе, что бросалось в глаза невооруженным взглядом.

Но не тут-то было.

Лев отскочил.

Новый рывок. Еще. И опять.

А когда Прохор сумел, наконец, захватить рукав во время очередного рывка, граф легко освободил свою руку, просто крутанув ее против большого пальца противника.

Отскок.

Новый рывок, потерявшего бдительность казака. И принятие его «двойкой». Прямым с передней руки и сразу же добавка со второй.

Раз-раз.

И вахмистр покачнулся.

Он такого никак не ожидал. В эти годы рукой, выставленной вперед, не били. Клинком работали, да. А кулаком — нет. И тут такая «подача»! Причем с минимальным интервалом между ударами — словно по мешку. И казак «поплыл», пусть и не сильно.

Нет, в целом он оказался намного крепче даже недавнего главаря разбойной четверки. Сухой, жилистый, прошедший через массу всяческих передряг. Поэтому нокаута не вышло, да и граф добивать его не стал. Хотя и мог, приметив, как потерял фокусировку его взгляд.

Получилось бы слишком быстро. А оно совсем не надо. Не тот пиар-эффект. Нет явного, уверенного доминирования. Еще подумают, что случайно. Поэтому он дал своему сопернику небольшой отдых и даже лично принес большой ковш воды.

Прохор оценил.

Принял ковш, кивнув с благодарностью. Отхлебнул немного. А остальную ледяную воду, добытую прямо из колодца, вылил себе на голову, чтобы взбодриться…

Отдышался.

И они начали новый раунд.

Вахмистр теперь осторожничал и кружился вокруг молодого графа. Приглядываясь. И выискивая подходящий момент.

Тот отвечал ему тем же.

Да и куда спешить? Выносливости пока хватало. Так что можно поиграть.

Наконец, казак снова сделал скользящий шаг, пытаясь в этот раз ударить парня. Не попал. Тот легко увернулся, а потом и сам пробил акцентированный «лоу-кик». И не в тайском, а во французском варианте, то есть, носком, да прямо в мышцу.

Щелк!

И станичник взвыл.

А потом рванулся вперед, словно медведь, и… таки поймал «сиятельство» в свои руки, подминая под себя.

Ахнули все, кто наблюдал. Лев Николаевич ведь явно выигрывал, и тут такой поворот.

Обидно.

Но несколько мгновений спустя оказалось, что шея вахмистра зажата классическим удушающим приемом. Треугольником. Да так он и сомлел, не понимая, как этому приему сопротивляться.

Лев поднялся.

Перевернул вахмистра набок. Облил водой, приводя в чувство. И помог подняться.

Не сразу.

Секунд пятнадцать тот лежал, глядя куда-то перед собой пустыми глазами, ни на что, не реагируя… последствия удушающих приемов, они всегда такие…

Разгромил и уничтожил он Прохора тогда.

Мог быстрее.

Мог жестче.

Но зачем? Потом они долго беседовали. И вот он результат — два десятка молодых казаков, вступающих в ДОСААФ. Так-то может, и вздор, но лишним влияние в среде этого сословия не будет. Да и боевая эффективность станичников на Кавказе заметно поднимется.

Не напрямую и не сразу.

Эти молодцы вернутся. Покажут себя. А потом, если повезет, откроют где-нибудь в Кизляре филиал ДОСААФ. Ему они, конечно, подчиняться не будут, но все равно — если понадобятся, их можно будет подтянуть, пусть и не всех. Лев прекрасно помнил о том, как порой вырастало личное влияние отдельных политиков и дельцов из спортивных залов…

* * *

Николай Павлович читал стенограмму.

В процессе немного шевелил губами и хмурился. А чуть в стороне сидели в креслах Александр Христофорович Бенкендорф и Лев Алексеевич Перовский. Начальник третьего отделения, считай глава ФСБ, если на манер XXI века да в некотором приближении, и министр Внутренних дел.

Для местных либералов — страшнее этой троицы в России никого и не было.

Душители свобод…

Консерваторы…

Реакционеры…

Стенограмма же оказалась предоставлена Виссарионом Прокофьевичем, тем самым стряпчим, которого давно уже завербовало третье отделение. А он, стало быть, выступал провокатором в той беседе со Львом Николаевичем. Так — подначивал помаленьку и выводил на откровения. В то время как за тонкой перегородкой сидел специалист, что прибыл чуть пораньше. И карандашом осторожно всю беседу стенографировал в блокнот.

— А откуда этот юнец знает про убийство моего родителя? — хмуро уточнил Николай Павлович.

— Но это же секрет Полишинеля, Государь, — пожал плечами Бенкендорф. — Всякий, кто интересуется, о том довольно легко узнает.

— И эти дурни, что собираются у Белинского со Станкевичем, тоже знают?

— Они идеалисты. Они живут в розовых мечтах. Им низменная твердь бытия едва ли интересна. — криво усмехнулся Перовский.

— Соглашусь. Витают-с в облаках. О вас, Государь, судят больше из фельетонов, чем из реальных дел.

— А этот малец, какие кружки посещает?

— Он сам себе кружок. — фыркнул Александр Христофорович. — Удивительно деятельная натура.

— И как вам это? — потряс листами император. — Мне, признаться, не верится в то, что я читаю. Сколько ему лет? Хотя это не важно. Так, пожалуй, даже и старик не скажет… не каждый старик.

— Со слов Остроградского этот юноша как-то заявил ему, будто тот, кто в юности не увлекается либерализмом, социализмом или чем подобным не имеет сердца, тот же, кто этого держится с годами, слаб умом.

— И что же?

— Я думаю, что Александр Христофорович хочет сказать: у этого юноши нет сердца. Он хоть и юн, но уже достаточно трезво мыслит.

— Трезво? — удивился Николай. — От него пахнет кровью! Я это чуют даже отсюда, через эти листки!

— Кровью ваших врагов, Государь. — поправил его Бенкендорф. — Ни словом, ни делом он не говорит о другом.

— Ну… хм… А что он вашему человеку передавал в кофре?

Александр Христофорович встал и протянул императору индивидуальную упаковку с презервативом, ловко извлеченную из кармана.

— Кондом «Парламент». Одноразовый, — прочел Николай Павлович. — Почему «Парламент»?

— Это название такое, Государь, — оскалился Бенкердорф, с трудом сдерживая смех.

— Почему?

— А как вы еще полагаете использовать парламент? Наш милый юноша нашел ему отличное применение. Посмотрите на обороте.

Император перевернул конвертик и прочел вслух:

— С ним ваши переговоры станут глубже и безопаснее, а волеизъявления обильнее…

В этот момент Преровский заржал. Мгновение спустя к нему присоединился Бенкердорф, а потом и сам император.

Медленно, но до него дошло.

— Шутник он, однако. — вытерев слезы и отсмеявшись, произнес Лев Алексеевич.

— И что же? Этим парламентом уже пользуются? — с широкой улыбкой поинтересовался Николай Павлович.

— Все ушли за неделю. И, насколько я знаю, большую часть уже применили для… кхм… проведения переговоров. — ответил Бенкердорф.

— Кхм… хм… ха!

— Государь, — все еще похрюкивая от смеха, произнес Александр Христофорович, — мне кажется, что нам непременно нужно поддержать эту игру. Лев Николаевич заявляет, что это — контрабандный товар из Индии. Очень дорогой. Молодому человеку явно нужны деньги для чего-то. Давайте поговорим о том, чтобы он увеличил эти поставки, а уж мы как-нибудь их распространим.

— А это не контрабанда?

— Его стряпчий уверен, что он сам как-то наловчился их делать.

— Вам не кажется, что вокруг этого юноши слишком много всякого необычного происходит?

— Он умен, одарен, находчив. И слава богу, не либерал или там гегельянец. Да-с. Чудеса и в нашем отечестве случаются.

— А это не может быть игра?

— Вы полагаете, что он в столь юные года уже достаточно искушен в делах моего отделения? — мягко улыбнулся Бенкендорф. — В помещении, в дальнем углу сидел мой второй сотрудник. Он шел за стряпчим и уселся так, чтобы видеть происходящее. Лев Николаевич не выказывал никаких признаков вскрытия подслушивания.

— Ну… не знаю… — покачал головой император.

— Когда же он ехал на прием к Шипову, то его надо было видеть. Мои люди все описали его мрачным и подавленным. О том, что люди Льва Алексеевича вокруг него вьются, он понял. Всех вычислил. А потому полагал, будто у губернатора его собираются как-то наказать.

— Даже так?

— А уж как он удивился награде… о…

— А это не может быть игрой?

— Если это так, то Лев Николаевич — величайший актер всех времен и народов.

— Вы тоже так думаете? — спросил император у Перовского.

— Кроме того, что юный граф драчливый я никаких недостатков в нем не вижу. Ему даже достало ума не лезть под юбку супруги губернатора, хотя та явно этого желала. Да и с Остроградским сумел не поругаться.

— Интересно… — медленно произнес император. — Давайте пока понаблюдаем. Пускай все идет как идет. Мне любопытно как наше столичное общество отреагирует на это новое употребление… хм… парламента…

Часть 2

Глава 8

1843, август, 29. Казань

— Хотите овсянки? — голосом заговорщика поинтересовался Лев Николаевич.

— Что? — недоуменно переспросил Крупеников.

— Каша такая. Будете?

— Нет, спасибо. Я уже позавтракал и даже отобедал. — осторожно отказался Александр Леонидович.

— Тогда нам нужно как-то избежать встречи с тетушкой. А то ее одержимость этим хрючевом перешла в натурально терминальную стадию.

— Я, признаться, вас не сильно понимаю.

— Ступайте за мной. Молча и тихо. Попробуем проскользнуть незамеченными. Иначе она усадит нас за стол и заставит есть овсянку. Поняли?

— Вполне.

— Пошли.

И они двинулись от прихожей в центре особняка к одной из лестниц. А они все располагались у торца. Притом в обход столовой…

— Мой мальчик, — раздался голос Пелагеи Ильиничны, — как я рада, что вас встретила. Отчего вы не завтракали с нами?

— Дела, тетушка. Вот, Александр Леонтьевич заглянул по делам.

— Именно так, Пелагея Ильинична. Именно так, — быстро-быстро закивал купец.

— Тогда непременно прошу в столовую. Моему мальчику нужен режим и здоровое питание. Да и вам не повредит. Прошу-прошу. А то я слуг посылаю — племянника не находят. Вот — сама пошла. Куда это годится?

— Действительно, — согласился купец.

Ничего против овсяной каши он не имел.

Еда и еда.

Просто сам предпочитал что-то посущественнее. Тем более на завтрак.

— Милая моя тетушка, дела ведь важные. Потом покушаю.

— Ничего и слышать не хочу. Коли семья дома, то она должна вся вместе принимать пищу. Здоровую! Или вы, мой мальчик, имеете что-то против овсяной каши?

— Она отличная еда! Но, как по мне, я бы добавил в нее мяса и убрал овса.

— Мяса?

— Да. Тушеного. С картофелем.

Купец сдавленно хохотнул. Он бы тоже охотнее такого блюда отведал, нежели овсянки. А тетушка, сверкнув глазами, лишь усилила давление, загоняя своего очень перспективного племянника в столовую.

— Взяли все ж таки в плен? — усмехнулся Владимир Иванович.

— Овсяной… — тяжело вздохнул Лев Николаевич. — Словно породистого жеребца.

— Мы все тут, скоро ржать начнем, — смешливо фыркнул дядя.

— Милый! — уперев руки в боки, произнесла тетушка с непередаваемой интонацией…

Пришлось кушать.

Ничего против овсянки Толстой не имел. Просто не любил каши. Еще с прошлой жизни. Во всяком случае — такие. Если бы гречку отварить, да обильно полить подливкой с мясом — да. С удовольствием бы откушал. Такую же кашу, которую на английский манер готовили по требованиям тетушки — уж точно нет.

На воде.

Из цельного зерна.

По вкусу она напоминала мягкие зерна в слизи. Притом пресные[1].

Тетушка где-то вычитала о пользе именно такой каши. Вот и заставляла всех на завтрак ее употреблять. Беда была еще и в том, что быстро закидать ее в рот и проглотить их было нельзя. Ибо неприлично так кушать.

Приходилось брать маленькими порциями и вкушать.

Почти что смаковать.

Под неторопливую беседу…

Наконец, все закончилось, и молодой граф сумел с купцом улизнуть, избежав добавки «целебного питания».

— Ваша тетушка, кажется, слишком увлеклась.

— Я бы сказал грубее, но это некультурно. Может, поможете мне сделать доброе дело?

— Какое же?

— Карл Генрихович на это не пойдет. Поэтому мне нужен выход на какую-нибудь типографию, которая сможет изготовить подложный журнал. Модный. Где опровергнем эти дурацкие взгляды о каше в какой-нибудь статье.

— Я бы не стал с таким связываться.

— Отчего же?

— Она достаточно увлечена, чтобы всех вокруг досаждать этими идеями. Поэтому может так статься, что этот подложный журнал увидят. В том числе и люди сведущие. Вам нужен ее гнев?

— Проклятье!

— Смиритесь и кушайте эту кашу. В конце концов, ничего дурного в этом нет.

— У меня молодой, здоровый организм, к тому же я много занимаюсь над его укреплением. Мне белка много надо. Мяса, то есть. А не кашками перебиваться.

— Тут я вам не помощник, — развел руками Александр Леонтьевич.

— Ладно. Тогда давайте перейдем к делам. Вы хотели поговорить по поводу краски?

— Именно так. Меня уже на части рвут. Мало бочки. Мало.

— А цена?

— Я уже сговорился заранее, и мы по той же цене можем до десяти бочек каждый месяц продавать. Очень уж краска хороша и удобна. Просили также и иные колеры, а не только радикально черный.

— Это решаемо. — кивнул Лев Николаевич. — Но нужны деньги. Бочку-то мы силам трех калек в сарайчике делаем. С ростом объема производства могут возникнуть проблемы.

— Какие же?

— Например, серная кислота и селитра. Вы знаете, где их добыть в должном объеме[2]?

— Найду. — серьезно и порывисто ответил Александр Леонтьевич.

Видимо, его действительно разрывали на части.

— Угрожали?

— Для карет Государя Ампиратора надобно. Не его лично, но все одно — на нужды двора.

— Платит больше?

— Так же.

— И чего тогда мороку наводить?

— Лев Николаевич, это же какое уважение? Поставщик самого императорского двора! К таким особое положение. В особенности от чиновников всяких. Многие за великие деньги сию броню добывают. А то спасу совсем нет порой.

— Если потребуется, и это не остановит.

— Будьте уверены — многие нынешние беды как корова языком слизнет. Так что очень ваш прошу — увеличить выпуск надо. Хотя бы до десяти бочек в месяц. Денег дам. Сколько?

— Серную кислоту вы добудете?

— Точно. Здесь и сомнений нет. Обязательно добуду. В десятеро к старому. В сто, если очень потребуется.

— А селитру?

— Попробую. Это же для военных нужд очень важный товар.

— Значит так. Есть решение. — подался вперед Лев. — Но для этого нужно будет арендовать корабль для морской торговли. И снарядить его на западное побережье Латинской Америки. Там на границе Перу и Боливии[3] есть большие месторождения натриевой селитры. Добыча ее пока слабая, но тридцать тысяч пудов[4] найти вряд ли окажется проблемой.

— А она сойдет?

— Вполне. На полгода-год столько хватит. Для пороха она мало пригодна, поэтому нас терзать не станут. Точнее, пригодна, но переделывать ее не умеют.

— А вы умеете?

— Умею, — улыбнулся Лев Николаевич. — Но не буду. Пока, во всяком случае. Связываться с военным ведомством себе дороже. Цен нормальных не положат, а мозги все измочалят. Еще и наблюдателей своих на производство пришлют, через что и технология утечет.

— Не верите вы в них?

— Я имел возможность послушать о житье-бытье служивых. И делам там плохи.

— Значит, корабль, — медленно произнес Крупеников.

— А лучше два. Нам нужны селитра, каучук и сера. Дешевые. Много.

— Лев Николаевич, я понимаю ваши аппетиты, но уверен, что удастся даже один корабль нанять. Не те у меня обороты и связи.

— Тогда давайте исходить из того, сколько серной и азотной кислоты вы найдете. Ведь селитра мне для нее надобна.

— Хорошо, — покивал Александр Леонтьевич. — А другую краску вы умеете делать?

— Ну… хм… — Толстой задумался.

Он совершенно точно знал и уже даже присматривался к анилину. Ведь в прошлом году Николай Зинин разработал первый промышленный метод его синтеза. Но там тоже кислоты требовались, ведь получался он из нитробензола.

— Кислоты… кислоты… — покачал головой Лев Николаевич. — Они альфа и омега современной химической промышленности. Не будет кислот — не будет ничего.

— А без них никак?

— Никак. — твердо произнес Толстой. — Я представляю себе, как сделать минимум два разных вида красителей, пригодных для тканей, для этой краски водостойкой и даже для чернил. Но на каждом этапе требуется серная и азотные кислоты. И в довольно большом количестве.

— Плохо. — покачал купец головой.

— Наоборот! Хорошо!

— Но почему?

— В России производства азотной кислоты вообще нет. Только кустарно под свои нужды. Вроде как я. С серной, кажется, только в Санкт-Петербурге какое-то предприятие. А значит, что?

— Что?

— Если вы, Александр Леонтьевич, вложитесь в создание маленького предприятия по их выпуску — мы позже озолотимся.

— Будьте уверены — селитры в нужном объеме мы не найдем. Всю приличную выкупает казна. А та, что похуже, забирается охотниками, что промыслом живут.

— Дурной же порох выходит.

— А что делать? — пожал плечами Крупеников. — Зато дешевый.

Лев задумался.

Процессы Грабера и Оствальда он себе в целом представлял. В общих чертах. Но там оборудование достаточно серьезное — не потянуть. Связываться сейчас с чем-то, что работало под давлением в сотни атмосфер, он решительно не желал.

— Что? — спросил купец, увидев, как у Льва изменилось выражение лица.

— В электрической дуге, если мне не изменяет память, кислород и азот из воздуха вступает в реакцию.

— И что это дает? Я просто ничего в химии не смыслю.

— Это дает нам азотную кислоту… только расход энергии большой. Нужно подыскать какую-нибудь речку небольшую в горах неподалеку. Поставим там плотину. И пускай вода крутит генератор… — произнес Толстой.

Память подводила.

Он попросту не помнил почти ничего об этой технологии. Слышал о том, что ее широко применяли в свое время в Норвегии. Не более. Вообще, все, что подсказала память, упиралась в формулу: воздух прогнать через дугу, а потом через воду[5].

— Экспериментировать нужно. Но если все сложится — наладим выпуск относительно дешевой азотной кислоты.

— Много?

— Да бог его знает? С небольшой речушки, полагаю, сто-двести пудов в сутки или больше. Нам хватит. И почти бесплатно, если не считать мелкие текущие расходы.

— И что вам нужно для экспериментов?

— Домик небольшой на берегу реки. И чтобы местность открытая. И недалеко.

— На косе, что в Волгу выдается, подойдет? Кругов водная гладь.

— А домик там есть?

— Сруб поставлю. Неделю-две и сделаю. — серьезно произнес Крупеников. — Что вам еще потребуется?

— Сруб, говорите… хм…

И они начали погружаться в детали.

Молодому графу требовалось электричество. Много. Паровых генераторов под рукой не имелось, равно как и иных других. Поэтому он решил пойти по пути местных изобретателей. И попытаться подключить молнию.

Поэтому — открытая местность.

Он хотел просто воткнуть шест повыше и по нему проложить громоотвод из толстого провода. Только уводить его в землю, пропуская через реактор. А может и не так поступить.

Кто ему мешает изготовить генератор постоянного тока?

Ну и воткнуть какой-нибудь простенький ветряк на той косе, подняв его на штанге. Много ведь не требовалось для опытов и экспериментов. Наверное…

Лев думал.

Напряженно.

Так-то ему знаний хватало, только ученым или технологом он не являлся. Что-то знал. Что-то видел. Что-то слышал. О чем-то мог догадаться и сам. Но…

— Коляску вы не отпускали? — после долгого раздумья, спросил он.

— Нет. Она ждет меня.

— Тогда поехали к Николаю Ивановичу. Мне нужно с ним посоветоваться. В предстоящем деле очень сильно могут пригодиться физический и химический кабинеты. И, быть может, не нужно сруба на косе. И намного полезнее сказаться дополнительное оборудование…

[1] Сам автор такую порой ест и сам, не имея никакого антагонизма. Но он сам неоднократно видел эти счастливые лица, которые видели эту еду. И решил обыграть их позицию.

[2] В Российской империи в 1843 году азотной кислоты не производилось вообще, разве что в лабораториях, а серная выпускалась в очень малом количестве.

[3] До 2-ой Тихоокеанской войны между Перу и Чили была полоса земли, принадлежащая Боливии.

[4] 30 000 пудов приблизительно около 500 тонн. Здесь даны не точные данные, а оценка главного героя, который не имел пока подходящих сведений.

[5] Здесь идет речь о процессе Биркеланда-Эйде, который был открыт в 1903 году.

Часть 2

Глава 9

1843, октябрь, 5. Москва

— Я слышал, что в Казани появился новый, яркий ученый. — произнес Александр Иванович Герцен.

— Лобачевский? — уточнил Станкевич.

— Нет, нет. Он же давно уже живет там. Какой-то совсем молодой.

— Толстой Лев Николаевич, — с мягкой усмешкой произнес Виссарион Прокофьевич, который оказался завсегдатаем этого кружка.

— Да. Точно. Он. — отозвался Герцен. — Столь юный и уже столь преуспевший. Вы читали ту статью, в которой высказывается и описывается гипотеза о сотворения мира? Это же сокрушительный удар по клерикам! Если удастся ее доказать, то церковь будет полностью и безоговорочно уничтожена! Нам непременно нужно привлечь его. Очень деятельная натура!

— Александр Иванович! — воскликнул Хомяков. — Не увлекайтесь! Вы порой забываете, что священники тоже люди и у них есть свои слабости.

— Речь не о том, — вмешался Станкевич. — Если удастся доказать эту гипотезу, то всякую религию можно будет трактовать только и исключительно как аллегорию. Понимаете? А это ведь свобода совести, чести и разума.

— Друзья, — подал голос Виссарион Прокофьевич, — я поверенный в его делах. И я вам не советую с ним связываться. Тем более, искать в нем союзника против церкви.

— Отчего же? — удивился Станкевич.

— Лев Николаевич служит алтарником при архиепископе Казанском. Ответьте мне — ставит ли такой человек своей целью борьбу с церковью? И если да, то отчего этим всем занимается?

— Так он истово верующий?

— Не сказал бы. Но ссориться с церковью не спешит. Я как-то спросил у него, не злит ли его то, что церкви утопают в золоте, хотя Иисус изгонял менял из храма…

— И что же он ответил? — поинтересовался Герцен.

— Что я путаю теплое с мягким. И что да, действительно, излишние богатства церкви давать не нужно. Иначе она начнет вести свою самостоятельную политику и чудить. А потом добавил, что будто бы большая часть людей на земле остро нуждается в церкви, так как в силу своего умственного развития и моральных качеств без нее превращается в совершенных животных. А так хоть кто-то и что-то держит их в руках.

— Определенный смысл в его словах есть, — согласился Хомяков Алексей Степанович. — Хотя, конечно, я не могу согласить со столь грубым и радикальными суждениями.

— Да, — нехотя кивнул Александр Иванович Герцен. — Зерно здравое я тоже вижу. Без неукоснительно соблюдаемых законов общественного порядка и устроения не добиться. И если церковь рассматривать с этой стороны, то… хм… Но отчего же он считает, будто у людей иначе нет будущего?

— По его мнению, эту мысль доказывает поведение наших дворян и детей богатых родителей в либеральных странах.

— Поясните.

— Лев Николаевич мне как-то заявил, что после того, как Екатерина Великая освободила дворян от обязательной службы, они проявили себя самый паскудным образом. Пустились во все тяжкие и ныне, если им, это возможно по здоровью и деньгам, ничем более не промышляют, кроме всякого распада и распутства. И это можно было бы принять за выверты самодержавия, но во Франции мы видим то же самое у молодежи в состоятельных семьях. По его мнению — человек суть животное. Да, встречаются отдельные личности, достаточно развиты для самоконтроля и осознанности поведения. Но, в массе, только угроза расправы, желательно неминуемой, ограждает «этих макак», как он выражается, от всякой мерзости.

— Однако! — ахнули присутствующие.

— Я же вам говорю, он вряд ли будет с нами сотрудничать.

— Но разве его не гнетут эти душители свобод и воры?

— Как вам сказать, друзья… — задумчиво произнес Виссарион Прокофьевич. — Лев Николаевич считает, что всех патриотов нашего Отечества, вышедших против Николая Палкина на Сенатскую площадь, следовало бы повесить или даже колесовать.

— Кхм… — поперхнулся Станкевич, а остальные обалдело уставились на говорящего.

— Но почему⁈ — воскликнул Герцен.

— Он считает, что первое и базовое право любой власти — право на самозащиту. И та власть, которая перестает его реализовать — гибнет, что с изрядной вероятностью провоцирует смуту. Лев Николаевич полагает, будто бы Петр Великий наказал бы всех участников очень сурово. И в Англии бы также поступили даже сейчас. А за Николая Палкина нам всем надлежит свечки ставить и молиться. Ибо такого терпеливого человека еще поискать.

— Вот прямо так и говорил? — удивился Хомяков.

— Так и говорил. И уж будьте уверены — он не шутил. От него пахнет кровью. Слышали, как он голыми руками избил до беспамятства четверых разбойников, которых к нему подослали с дубинками? Зря.

— Какой же он… — скривился Станкевич.

— Какой? — спросил Герцен.

— Лев Николаевич попросту лишен сердца, — усмехнулся Виссарион Павлович. — По его же собственным словам.

— И как это понимать?

Ну стряпчий и пересказал им уже набиравшую популярность в консервативных кругах тезу про юность, сердце, разум и либерализм с социализмом.

— Однако! — немало удивился и даже в чем-то разозлился Станкевич. — Неужели он так думает?

— Он как-то объясняет это высказывание? — нахмурился Герцен. — У него есть для него основания?

— На его взгляд — да. Он считает, что с годами человек отходит от возвышенных форм идеализма. Он становится материальным, приземленным и в чем-то даже черствым. А все потому, что, волей-неволей сталкиваясь с тем, как устраиваются дела на самом деле, не находя в них ни капли того светлого, что обычно движет идеализмом… он словно бы трезвеет…

Так и беседовали.

Виссарион Прокофьевич давно посещал эти встречи, хоть и нерегулярно. Интересно, но как-то все по-детски. Однако после вербовки его в третьем отделении, он получил новый смысл для этих визитов. Ему нравилось тешить свое самолюбие, тем, что он в состоянии любого из этих болтунов бросить в жернова империи…

— Получается, что он молодой старик? Невероятно! — резюмировал Хомяков.

— С таким, действительно, нам не по пути, — согласно кивнув, добавил Герцен.

— Что-то не сходится, — произнес Огарев. — Он очень активен и деятелен. Старики же напротив — их едва ли можно расшевелить.

— Пожалуй, — кивнул Герцен, которому совсем не понравился ход беседы, задаваемый их старым знакомым. — А чем он живет? Что в его жизни выступает путеводной звездой?

— Живет он наукой и здравомыслием. Ну и всякими промыслами деловыми. Слышали о кондомах «Парламент»?

— Кто же не слышал об этой мерзопакостной шутке⁈ — взвился Станкевич.

— Это он их делает.

— ЧТО⁈ — ахнули все присутствующие.

— И новый фасон корсетов, набирающий моду в Санкт-Петербурге, тоже им придуман. И женские прокладки тех дней, что они истекают кровью. И булавки застегивающиеся. И краска водостойкая да быстросохнущая.

— Ого! Так это все он?

— А то, как же? Лев Николаевич собственной персоной. Для него ведь статьи — баловство. Он их даже не пишет — беседы проводит, помогает с расчетами, но далек от написания. Ему ближе дело. Об обществе его, я полагаю, вы слышали?

— Это которое называется Добровольным обществом содействия атлетики армии и флота, под которое месяц назад в Москве лотерею проводили?

— Оно самое. И будьте покойны — он там готовит тех еще псов режима. Не только кровожадных, но сильных, безжалостных — настоящих волкодавов, каковым от природы он и сам является.

— Мне кажется, что нарочито сгущаете краски.

— Я? Отнюдь. Я же веду его дела и много о нем знаю. Будьте уверен — этот юноша настоящий хищник. Признаться, я сам его побаиваюсь.

— Вот вы говорите, что он живет наукой. А что его интересует? — спросил Хомяков, меня акцент беседы.

— Всякое. — уклончиво ответил Виссарион Прокофьевич. — Он владельца книжной лавки при Казанском университете совершенно замучил. Тот словно его личный библиотекарь.

— Не понимаю, как в одном человеке может уживаться такая страсть к наукам и такая реакционность.

Стряпчий лишь пожал плечами.

— А что он думает о моих идеях? — подавшись вперед, спросил Хомяков. — Он слышал о них? О славянофильстве.

— Я рассказывал.

— И как он их воспринял?

— Заявил, что это все мышиная возня. И что начинать надобно славянофильство с создания межславянского языка и придумывания того, как увязать славянские народы экономически в единый узел. В противном случае подобные игры суть баловство. Благостное, но бесполезное.

— Что, простите? — не понял Алексей Степанович. — Какого языка?

— Межславянского[1]. Он видит его словно комиссионное изделие, собранного на основе наиболее частотной лексики, взятой из всех славянских языках. Максимально простой и максимально понятный всем славянам и тем, кто говорит на их языках…

Присутствующие замолчали.

Переглянулись.

— А экономические связи? Они то тут зачем?

— Я тоже его о том спросил. И он у меня встречно поинтересовался: а зачем славянам славянофильство? Впрочем, он не видит никакой возможности на этот вопрос ответить. Прежде всего из-за польской шляхты, которая совершенно не способна с кем-то уживаться…

Еще поговорили, но недолго, так как слишком шокирующей оказалось информация об этом молодом человеке.

Разошлись.

Стряпчий натурально светился, уезжая.

Редко случалось, чтобы он НАСТОЛЬКО плотно находился в фокусе всеобщего внимания. Да и подразнить этих мыслителей ему было приятно. Кабинетных, без всякого сомнения. Однако все оказалось не так просто, и провокатор слишком увлекся самолюбованием…

— Мне кажется, что Виссарион Прокофьевич что-то скрывает… — тихо произнес Огарев, сидя в медленно едущей коляске.

— Красуется?

— И это тоже. Но вам ведь тоже показалось, что с ним что-то не то?

— Он нас словно дразнил… словно провоцировал…

— Вот! И если подумать, то он и раньше так всегда поступал. Только не так выпукло.

Герцен поглядел на своего собеседника очень пристально.

— Надо бы его не извещать о новых встречах какое-то время. — продолжил Огарев.

— Он не похож на человека, который сдаст нас этим ищейкам.

— А много вы, друг мой, видели их?

— И то верно, — нехотя кивнул Герцен. — А что выдумаете о том натуральном ужасе, который Виссарион Прокофьевич нам рассказал про графа?

— Надо бы съездить и самим на все взглянуть.

— Вам лучше город не покидать.

— Разумеется. Полиция возбудится. Вам туда тоже ездить не стоит.

— Может быть, попросим Алексея Степановича? Он, как мне кажется, чрезвычайно заинтересовался словами о межславянском языке. А человек он не поднадзорный, благонадежный.

— Да, пожалуй, — согласился Огарев.

— Хотя, признаться, меня прямо распирает от любопытства.

— Так может вам самому поехать? ДОСААФ, как мне кажется, достаточный повод. Просто напишите большую статью по итогам поездке. Уверен, что в полиции нормально отнесутся. В конце концов, это же не Санкт-Петербург.

— Может быть… может быть… надо будет поговорить…

* * *

— Эх, тетушка… — в нос произнес Лев. — Нам ли жить в печали?

— Я настаиваю, мой мальчик.

— Я не желаю исповедоваться и собороваться раньше срока.

— Вы тяжело болеете. Вы понимаете, насколько это опасно?

Толстой тяжело вздохнул.

Его мелкая простуда действительно тянулась уже достаточно долго — практически две недели. И даже появились какие-то хрипы в легких. Это было плохо. ОЧЕНЬ плохо.

Воспаление легких здесь лечить не умели.

Да и даже простой бронхит.

Он пил.

Много пил. Было вообще ощущение, что он пьет и писает. Притом пил не просто теплую или горячую воду, а отвары и настои. Той же ромашки, мать-и-мачехи, подорожника… Всего, что могло пригодиться.

Спал.

По пятнадцать-двадцать часов в сутки.

Совершал прогулки… по особняку. Медленно вышагивая тысячи и тысячи шагов в теплом воздухе и грамотно укутавшись. Заодно делая дыхательные упражнения.

Но это не помогало.

И ему медленно, но верно становилось хуже…

— Эх… — простонал Лев, в очередной раз закашлявшись. — Сейчас бы аспирина…

— Что? — уточнила тетушка.

— Лекарство такое, делается… — мужчина завис. — А как оно делается? Ацетил салициловая кислота. Наглухо отбило, из чего его добывают. Кажется, из чего-то очень простого и повседневного.

— У вас жар, наверное, — покачала она головой.

— Салицин добывают из коры ивы, — внезапно произнес Митенька. Тихо, но его все услышали.

— Точно! Точно! — оживился Лев. — Ива! Это же очевидно! Как я мог забыть⁈

— Митенька, откуда вы узнали? — поинтересовался Владимир Иванович, который также поблизости находился.

— Лёва же журналы добывает научные, в том числе и по химии. Вот я и прочел там статью про салицин. А вот про аспирин, ацетил салициловую кислоту я не припомню. Как и про лекарственное их действие. С удовольствием бы почитал.

— Вы думаете, что я помню, где у меня это перед глазами мелькнуло? — улыбнулся Лев Николаевич.

— И что с этим всем делать?

— Ну, смотрите. Салицин выделяют из коры ивы. Это раз. — загнул палец Лев. — Ацетил в названии говорит о какой-то связи с уксусной кислотой. Это два. — загнул второй палец молодой граф. — То есть, вам нужно просто получить салицин в достаточно чистом виде и поэкспериментировать с его обработкой уксусной кислотой. А потом подыскать болеющих, готовых на опыты.

— И это поможет?

— Может и не сразу, но должно. Ацетил салициловая кислота должна жар снимать, унимать воспаления и успокаивать головную боль. В том числе такую, которая только после пьянки. Польза для людей в том великая.

Мить улыбнулся.

Он редко улыбался.

Вообще слыл нелюдимым и замкнутым. Такой классический шизоид, живущей в богатом внутреннем мире. А тут — увлекся. Можно даже сказать — вдохновился успехами брата на научном поприще.

А вот и цель нарисовалась. Лев же на этом останавливаться не стал.

— Потом, как сумеешь решить задачу с этим лекарством, берись за антибиотики.

— Я такого названия не знаю… оно странное по смыслу.

— Чахотка и воспаление легких суть бактерии вредоносные. С ними надобно бороться. Для чего антибиотик и нужен. К сожалению, о них я знаю еще меньше. Видимо, в той же заметке видел. Один делается из плесени какого-то сорта тыквы из Бухары или Хивы. Не помню. Ее для начала надобно найти правильную. Видов-то их великое множество. Надо будет делать маленькие такие чашечки стеклянные. Туда питательного раствора и какие-нибудь бактерии. Капать чуть плесени той. Закрывать крышкой. И убирать в сторонку. Если плесень убила бактерии — оно.

— И что с ней делать?

— Подумаем. Может, инъекции в мышцы. Может, еще что. Лечит воспаление легких, сифилис, загнившую рану и прочее. Но не чахотку.

— А еще? — нервно и порывисто спросил брат.

— Второе я еще хуже помню, да и получить его куда как сложнее, наверное. Стрептомицин называется. Оно является какой-то почвенной бактерией, связанной с гниением. Дает землистый запах при больших скоплениях. Лечит чахотку.

Лев замолчал и едва заметно усмехнулся.

На Митю было жутко смотреть. Его глаза горели… нет, просто пылали каким-то странным огнем. Словно он оказался натурально одержимым из какой-то компьютерной игры.

Раз.

И по щелчку пальцев юноша обрел смысл жизни. Он ведь уже в эти годы отчаянно хотел быть полезным. По-настоящему. Серьезно. А тут такое дело. Вон даже тетушка перекрестилась, глядючи на Митю. Страшно. Реально страшно.

Льву же оставалось только выкарабкаться и материально поддержать этого, потенциального «яйцеголового». А братишка был по складу ума и характеру очень близок к ним. Только вот, не находил подходящей темы и рьяного интереса…

[1] В данном случае идет отсылка к межславянскому языку. Первой успешной попыткой создать такой язык связывают с хорватским священников Юрием Крижаничем в 1659–1666 годах. Из-за чего можно сказать, что межславянский на века опережает другие крупнейшие искусственные языки, такие как эсперанто и волапюк. В современном виде этот искусственный язык появился в 2006 году. Главная проблема его распространения — отсутствия смысла и мотивации для вовлечения у носителей славянских языков. В телеграмм-канале автора будет выложено несколько роликов со звучанием современного состояния этого искусственного языка.

Часть 2

Глава 10

1843, октябрь, 12. Казань

Громко тикали часы.

К счастью, не солнечные. Лев в принципе никогда не допивался до состояния, чтобы они начинали тикать. Ни в этой, ни в прошлой жизни. Но слышал о таких героях, слышал. Сейчас, впрочем, просто проказничали маятниковые часы, от которых ходуном ходила вся комната, а может быть, и не только…

Болезнь отступила. Митя постарался…

— Мой мальчик! — воскликнула тетушка тогда. — Что вы такое принесли? И отчего тайком к своему больному братцу пробираетесь?

— Это отвар ивовой коры, — тихо произнес он.

— И что?

— Помните, он рассказывал про салицин намедни? Вот. Это он и есть.

— Ну мало ли, что он сказал! Митя! Вы в своем ли уме? Брат ваш тяжело болеет, а вы ему бог знает что несете?

— Успокойся, милая, — приобнял ее Владимир Иванович. — Митя, почему вы вообще решили, что этот отвар поможет? Его же проверить надобно. В науке ведь так?

— Его дала мне тетка Амина, — серьезно произнес Митя, не уступая. — Вы же дяденька про нее говорили, что заговоры всякие знает и может разное снадобье дать.

— Амина! — воскликнула Пелагея Ильинична. — Мой мальчик, как вы могли с ней связаться⁈

— Так, дядюшка…

— А вы! — выкрикнула тетушка, сверкнув глазами.

Впрочем, обычно мягкий с супругой Владимир Иванович, ее перебил жестом и спросил у племянника:

— И что же тетка Амина?

— Она сказала, что отвар из ивовой коры еще старики пользовали при дурных простудах. И сделала. Сказав, что стула недержание с ним приключится от отвара. Но того боятся не стоит.

— Значит, это ее отвар?

— Так и есть, дядюшка. Ее. Я еще очень удивился, что она про салицин знала. Спросил ее, но она о нем и не слышала. Все про кору лишь твердила, ивовую.

— Митя, братец, давайте сюда пузырек. — произнес Лев, которому день ото дня становилось хуже.

— Нет! — взвилась тетушка.

— Не вмешивайтесь! — рявкнул дядя. — Или Амина хоть раз обманула?

— Как вы смеете мне о ней говорить! — выкрикнула тетя и быстрым шагом удалилась.

Лев же, приняв пузырек, отхлебнул прямо из него. Щедро. Ничего для себя не жалея.

— Отмерять же порцию надо! — удивленно воскликнул Митя.

Но спорить не стал.

Просто удалился, взяв денег у дядюшки, чтобы еще заказать отвар.

Пронесло Лёву.

Натурально так. От души.

А потом еще.

И еще.

Впрочем, молодой Толстой продолжал употреблять эту «микстуру» и уже на третий день был почти здоров. Ну, по своим меркам.

Жар ушел.

Кашель почти отступил.

А он сам выглядел таким бледно-зелененьким и сильно потел при попытке прогуляться по комнате.

Врач, что «пользовал», как в эти годы говорили, Льва Николаевича, немало удивился резкой перемене динамики. Однако сильно не вникал, тем более что ему по общей договоренности решили не говорить о чудодейственной микстуре.

Ну а что?

Гипотеза, высказанная Львом, подтвердилась. Так что Митя имел все шансы открыть новое лекарство и озолотится на нем. Его деньги, правда, не интересовали. Совсем. Но вот сама идея помочь людям — весьма…

Так или иначе — молодому графу полегчало.

Поэтому он соблюдал неукоснительный постельный режим уже больше для перестраховки. Врач рекомендовал. А опекуны ему в этом вопросе доверяли.

Вот и отсыпался Лёва.

И иногда просил в постель блокнот с карандашом, чтобы почеркать чего-нибудь и посчитать…

Пять тысяч рублей Виссарион Прокофьевич незадолго до болезни привез.

Ассигнациями.

За что Лев его хотел даже покалечить. Ведь они шли по курсу три с половиной к одному по отношению к нормальному серебряному рублю. То есть, он ему привез не пять тысяч, а чуть меньше полутора тысяч. Притом, что ранее ни разу не сказал ничего про ассигнации и глазками так хлопал. Дескать, а что такого?

Обманул.

Совершенно точно. Но вручал он эти деньги прилюдно, поэтому в моменте свернуть морду набок было несподручно. А потом Лев заболел. К тому же полторы тысячи рублей — это все же деньги, особенно по меркам Казани 1843 года.

Прямую аналогии с XXI веком провести трудно. Все же структура ценности товаров очень изменилась. Если же оценивать по традиционно главному критерию — золоту, то получается разница в семь тысяч раз. Приблизительно[1]. Хотя, конечно, это не вполне корректно. Ведь многие товары народного потребления стали более доступны из-за массового производства. Поэтому, полторы тысячи рублей в 1843 году примерно соответствовали пятнадцати миллионам в 2025.

Прилично.

Солидно.

Приятно… и очень обидно.

Ведь изначально шла речь о восьмидесяти — ста миллионах. А в итоге получил пятнадцать… Точнее, даже поменьше. Четырнадцать с чем-то.

Ну да ладно.

Лев с этим разберется позже. Сейчас и такие запасы были жизненно важны.

От Анны Евграфовны, разумеется, не поступило ни копейки.

А от Александра Леонтьевича же…

К октябрю 1843 года маленькое кустарное производство Льва Николаевича, размещавшееся в сарае на окраине Казани, сумело уже отгрузить восемь бочек нитрокраски. То есть, почти четыре тысячи литров, продавая ее по средней цене в два рубля за литр.

Хорошо?

Да, отлично! Неполные восемь тысяч рублей выручки[2]! Только большую часть этих средств Крупеников пустил на закупку азотной и серной кислот, а также иные реагенты.

На круг осталось чистыми около тысячи рублей.

И тут купец поступил так, как купцу и полагалось. Лев хотел получить возможности для проведения опытов? Пожалуйста. Никаких вопросов.

Пополам.

Поэтому после дооснащения физического и химического кабинетов в Казанском университете у Льва на руках осталось… ничего. Он еще и должен оказался купцу, так как его доли полноценно не хватило для покрытия расходов. Причем ощутимо — все оборудование обошлось в три с небольшим тысячи рублей. Ибо оказалось иноземным…

Кое-что удалось скопить из карманных денег, которые опекуны выделяли юноше на всякое. И именно из этих денег он купил пятидесятифунтовый брикет каучука за четыреста рублей[3]. И потихоньку делал из него презервативы, отдачи финансовой с которых пока не поступило. Только обещания.

В остальном же там, в копилке, оставалось еще где-то рублей триста. Остальное «карманные деньги» приходилось тратить на всякое.

И это он еще не играл. Так — для приличия несколько партий по маленькой проигрывал, чтобы от коллектива не отрываться.

Еще аж семь тысяч рублей находились в фонде ДОСААФ, но он его пока не трогал и о них пока даже и не помышлял. Чтобы не портить себе репутацию. Эти деньги ведь находились под личным надзором Сергея Павловича Шипова. А он не простил бы малодушия.

Банков в Казани не имелось.

Никаких.

«Микрофинансовые организации», как их называл Лев Николаевич, присутствовали, имея свои точки на Сенной площади и у Гостиного двора. Выполняя функцию менял, а также выдавая краткосрочные кредиты под приличные проценты. И работали они намного суровее своих коллег из XXI века.

Не отдал вовремя?

Лопатой по лицу перед началом переговоров можешь и не отделаться. Просто для профилактики, чтобы речь чище лилась. Так что с ними Лев связываться не имел никакого желания. Пока, во всяком случае. Опасно, да и мутно. Он подозревал, что эти ребята связаны отнюдь не с местными бандитами, а имеют куда более респектабельную «крышу» сильно выше.

Имелись еще товарищеские кассы купцов, где они друг друга кредитовали под поручительство. Сюда Лев думал было залезть. Но не решился — в обычаях этих касс была выдача денег без процентов, да и не пустили бы его — он же сам не купец.

Так что деньги ДОСААФ у него тупо лежали в банке. Точнее, в кастрюле. Прикрытые крышечкой. В кабинете дядюшки под его гарантии. Сам же Лев ждал, пока Крупеников «разродится» и предоставит ему сведения о специалистах, способных изготовить хороший замок для сейфа.

Прям очень.

Чтобы просто так вскрыть не получилось.

А он все тянул, раз за разом рассказывая какой-то вздор о том, что искомых замков просто не делают. Лев же у Карла Генриховича сумел раздобыть брошюру, в которой описывались и барабанные кодовые замки, и кнопочные…

— Вы такой грустный, — покачал головой Владимир Иванович, заходя в комнату.

— Думы, дядюшка, думы. Вы понимаете, как начинаю думать, так и улыбаться не могу. Отчего становиться совсем не по себе. Пугаюсь.

— Чего же?

— Мне иногда кажется, что счастливым в нашей жизни может быть только идиот.

— Кто?

— В своем трактате от 1801 году Филипп Пинель назвал врожденное слабоумие идиотией. Во всяком случае, я встречал упоминание этого в журналах, что штудировал по медицине.

— А почему ты так считаешь? Почему счастье видишь лишь для слабоумных?

— Потому что они не замечают своих бед, трудностей и прочих волнительных вещей. Не все из них смогут быть счастливы, но если кто и сможет, то кто-то из них. Хорошо быть кошечкой, хорошо собачкой: где хочу — пописаю, где хочу — покакаю. Они ведь могут себе позволить подобный уровень деградации. А мы — нет.

— Я знавал немало вполне разумных дворян, что вели себя подобным образом.

— Общественная идиотия дворянства? — усмехнулся Лев Николаевич.

— Можно и так сказать, — хохотнул дядюшка.

— Пожалуй, если я напишу такую статью, то…

— Не стоит. — покачал головой Владимир Иванович. — Людям очень не нравится, когда им указывают на их же ошибки.

— А что будет, если на них не указывать?

Дядюшка лишь пожал плечами. И по лицу было видно — обсуждать это не желает. Рассчитывая на то, что при его жизни ничего дурного точно не случится. А что будет потом ему и неважно…

* * *

Мария Николаевна красовалась перед огромным зеркалом. То так повернется, то этак, осматривая свой пеньюар.

Тот самый, кружевной, красный.

— И кто же вас до такого надоумил? — тихо спросила великая княжна и, по совместительству, герцогиня Лейхтенбергская.

— Вам все нравится? — постаралась уклониться от ответа Анна Евграфовна.

— Вы не ответили на мой вопрос, — мягко возразила Мария Николаевна.

Владелица модного, хоть и скандального столичного салона, замерла в нерешительности.

Репутация у дочери Николая Павловича была… прямо скажем — сложная, как и ее характер.

Властная и решительная, она привыкла добиваться того, чего желала. Привлекая ради этого любых людей и средства. Чему сильно способствовало положение любимой дочери императора.

В отношениях с мужем…

Здесь скорее ее муж был замужем за ней, ибо она доминировала в отношениях всецело. И если бы не эпоха с ее манерой общения, то Мария Николаевна вполне бы смогла выдать своему супругу «не нервируй меня Муля», ну или как его там звали? Мася? Сейчас же приходилось смягчаться. Люди бы такого отношения не поняли.

Впрочем, она не всегда и не со всеми была такой.

Порой Мария Николаевна блистала и как дама, имея немалый успех среди мужчин. И, по слухам, активно этим пользовалась, рожая своему супругу детей от… хм… помощников. Злые языки так и вообще утверждали, будто бы своему мужу Максимилиану она родила в лучшем случае первое дитя, которое преставилось в детстве.

Было ли это все на самом деле или нет, Анна Евграфовна не знала.

И, что примечательно, знать не хотела…

— Что же вы молчите? — спустя некоторое время произнесла Мария Николаевна, огладив кружевные колготки на бедре. — Вы ведь сами такого не носите. Назовите имя. Кто это придумал?

— Мария Николаевна, а разве это так важно?

— Вы действительно хотите, чтобы я расстроилась? — холодно усмехнулась герцогиня, а потом рявкнула: — Имя!

Анна Евграфовна вздрогнула, побледнела, осознавая последствия своего упрямства, и выпалила:

— Лев Николаевич Толстой.

— Это не тот ли, что мелькал в историях с булавками, какой-то новой краской и в том скандале с Остроградским?

— Он самый, Мария Николаевна.

— А то, чем вы занимаетесь, это чья выдумка?

— Его же. Он старается хранить в этом деле инкогнито. Все ж вы понимаете — репутация.

— Что-то еще?

— Новомодные кондомы «Парламент» — это тоже его рук дело, если так можно выразиться.

— Сколько же ему лет?

— Он довольно юн, Мария Николаевна. Хотя рослый, зрелый видом, а умом так и вообще — намного старше своих лет. Рядом с ним можно легко обмануться. Я, порой, когда мы общались, видела в нем зрелого мужа немалых лет. Только слегка озорного. Лев Николаевич любит пошутить и порой так, что хоть стой, хоть падай.

— Например? Расскажите что-нибудь.

— Мне, признаться, трудно вспомнить приличную его шутку. Он, порой, бывает очень… пошлый.

— Ну так пошлую и расскажите. Ну же, смелее. Здесь нет мужчин, перед которыми мы могли бы стесняться.

— Хм… ну-с извольте. Зашла как-то девица в церковь. Подошла исповедоваться и говорит: «Отче, я согрешила мужчиной, я такое творила, что стыдно и рассказать.» На что священник ей отвечает: «Не можете рассказать? Так показывайте, показывайте…»

[1] При Николае I выпускалась 5-рублевая золотая монета, имеющая примерно 6 грамм чистого золота, то есть, 1.2 грамма на рубль. В первой половине июня 2025 года грамм золота стоил округлено 8400 рублей. Разница составила 7000 раз. То есть, 1500 рублей в 1843 году примерно равны 10,5 миллионам в 2025 году по золотому эквиваленту.

[2] Бочка как мера содержала 491,976 л. 8 бочек, соответственно, 3935,808 л. Таким образом, за эту краску выручили 7870 рублей не считая издержек.

[3] Каучук в эти годы возили в брикетах по 50–100 фунтов, продавая в России по цене 5–8 рублей за фунт. Лев купил 50-фунтовый брикет (22,68 кг) за 400 рублей.

Часть 3

Глава 1 // Суп с раками

О нет… Я забыл сохраниться!

Откуда-то с просторов Fallout

Глава 1

1844, февраль, 14. Казань

Виссарион Прокофьевич хотел кричать.

Очень.

Отчаянно.

Вот как очнулся, так и желал. Испытывая если не ужас, то близкое к этому ощущение.

В который раз прибыв в Казань с тем, чтобы отчитаться перед этим буйным дурачком, он решил немного расслабиться. Была бы его воля, он зашел к этому молодому графу, оставил у него бумаги и в тот же день отправился бы обратно — в Санкт-Петербург.

А лучше бы вообще — по почте.

Все равно этот малолетка ничего не соображал в бумагах и охотно проглатывала ту муть, что он ему скармливал. Раз за разом. Так и зачем страдать со всеми этими поездками?

Впрочем, быстро не получилось.

В особняке у мадам Юшковой сообщили, что Лев Николаевич уже третий день пропадает в университете. Там же и ночует. Опыты там какие-то. Обещал, что еще пару дней и освободится.

Стряпчий пожал плечами.

Поблагодарил за сведения и решил, что нет худа без добра. Тем более что глупый мальчишка в последнем своем письме нахваливал элитный бордель с поэтичным названием «Ля Мур». Прямо рядом с Гостиным двором. Он писал о том, что и кондомы туда отгружает, и лекаря дежурного нанял, чтобы персонально за девочками присматривал, и какие-то новые услуги там оказывают… массаж даже какой-то…

Почему не заглянуть, раз такое дело?

Зашел.

И закрутилось, да так, что не заметил, как задремал. Очнулся же уже привязанный к какому-то стулу, с кляпом во рту и мешком на голове. Вон — мычи не мычи — толку никакого. Он уже часа два пытался. Но ничего не происходило. А вокруг была тишина.

Наконец, раздались какие-то шаги и, как ему показалось, знакомые.

Некто подошел.

Остановился прямо перед ним и почти сразу сдернул с головы мешок. От чего яркий свет ударил стряпчему в глаза. Больно так. Сколько же он пробыл в темноте?

— Живой. Это хорошо. — прозвучал голос Льва Николаевича. — Было бы так жаль с вами не попрощаться.

— М-м-м-м… — попытался что-то сказать стряпчий.

— Вам тоже нравится этот кляп? Костяной шарик и кожаный ремешок. Отличная вещь!

— М-м-м-м!

— Нет, ну, право слово, я не мог с вами иначе поступить. Поначалу, правда, думал вырвать лживый язык. Но сдержался. Это слишком не продуктивно. — произнес Толстой, завершая надевать кожаный фартук и большие перчатки.

После чего подошел к столу, на котором лежали всякое такое жуткое, вроде секатора для веток, небольшой пилы и прочих прелестей.

— Паяльник! — произнес он, поднимая со стола здоровенный молотковый вариант этого инструмента. Беспроводной, разумеется. У такого обычно отдельно головку разогревают, а потом на тепловой инерции проводят пайку. — Вам нравится?

— М-м-м.

— Да? Мне, признаться, тоже. Понимаете, в нашем деле куда лучше пригодился бы стержневой паяльник с электрическим нагревом. Очень, знаете ли, практичная модель. Вставляешь такой в задницу и подаешь напряжение, приглядывая за тем, чтобы не передержать и не сварить человека заживо, а просто ошпарить побольнее. Таким же… таким только кожные покровы прижигать, что варварство.

Лев Николаевича повернулся к Виссариону Прокофьевичу.

Бледному.

Вспотевшему. Вон на лбу капельки пота.

— Ведь это трагедия. Настоящая трагедия. Это убожество даже в задницу не запихнуть, не разодрав ее совершенно. Грубо… очень грубо. Пытки же это искусство.

— М-м-м-м-м-м!

— Но кто я такой, чтобы отказывать вам в просьбе? — усмехнулся Толстой, по-своему истолковав это мычание.

После чего подошел к горелке и поджег ее.

Вспыхнул огонек.

Граф чуть-чуть покачал ногой меха, стоящие внизу. И пламя быстро разгорелось. Отчего связанный размычался с явными нотками отчаяния. Лев же положил головку паяльника в пламя и повернулся к нему.

— Никакой культуры, согласен. Ну разве так можно работать? Впрочем, можно будет попробовать что-то изобразить и на таком примитивном уровне. Смотрите. Без еды вы сможете протянуть несколько дней. Впрочем, я могу вас из трубочки кормить сахарным раствором и поить так же. Плюс-минус это позволит протянуть вам неделю-другую.

— М-м-м-м-м-м-м!

— Despacito, друг мой, despacito. Мы не будем спешить. Думаю, что я начну с ваших ног. Медленно буду отрезать или откусывать, или отрывать кусочки мяса. А потом прижигать паяльником. Понемногу. Чтобы боль получалась терпимой. И так день за днем. Главное — бедренные артерии перетянуть. Мда… Должно красиво получиться. Надо будет только ступни крепко солью пересыпать, чтобы не загнили раньше времени…

В этот момент Виссарион Прокофьевич Лебяжкин потерял сознание, а перед тем описался.

Но ненадолго.

Лев Николаевич достал пузырек с нашатырным спиртом и дал ему понюхать.

— Ну что же вы? Куда же вы? Вам не говорили, что вы дурно воспитаны? Да-да, у вас не будет шанса даже сомлеть. Что вы так на меня смотрите? Неужели поняли, из-за чего я вас сюда пригласил?

Стряпчий часто-часто закивал и что-то замычал.

— Может быть, сказать что-то хотите?

Ситуация повторилась.

— Хорошо. Но предупреждаю — я ужасно не люблю криков. И если так случится, что вы даже громко что-то произнесете, то начну я с вашего языка и зубов. — мягким, вкрадчивым тоном произнес Лев Николаевич, поднимая со стола клещи. — Вот — прекрасный инструмент. Обратите внимание — они достаточно деликатные для того, чтобы со всем уважением выдергивать вам каждый зуб, не задевая и не повреждая соседних. Да и язык ими отщипывать — мое почтение.

Произнеся эти слова, граф неспешно положил клещи на стол.

Подошел к Виссариону Прокофьевич.

Ослабил кожаный ремешок на кляпе, сделанном по аналогии с BDSM игрушкой. Не сильно. Достаточно для того, чтобы его можно было вынуть изо рта и скинуть на шею.

— Я все верну! Все! Все! — первое, что выпалил стряпчий. Тихо, но порывисто.

— Соблазнительно, но нет. — вежливо ответил Лев. — Понимаете, друг мой. Вы посчитали себя в праве кинуть меня. А тут такое дело — раз спустишь — не отмоешься. Да… Кроме того, Виссарион Прокофьевич, прошло некоторое время, и деньги, которые вы у меня украли, подросли. Слышали, как растут банковские кредиты? Вот так же. Только проценты у графа Толстого побольше. Кроме того, нужно как-то компенсировать репутационные потери и всю эту возни. Думает, мне больше заняться нечем, как только с вами развлекаться?

— Сколько? — хрипло спросил он.

— Втрое к тому, что вы у меня украли. И мне нужен поименный список всех, кто был посвящен и оказывал вам содействие. Ну что вы так побледнели? Про Третье управление я знаю. Всех посвященных там тоже не забудьте.

— Но откуда⁈ — крикнул стряпчий.

Лев без раскачки ударил собеседника по носу, разбивая его.

— Ну же, друг мой, — обходительно пояснил граф, — я же сказал, что не люблю всех этих громких звуков. Мне вырвать клещами вам язык?

Виссарион Прокофьевич в ужасе сжал рот и зубы так, что чуть кожу не прокусил. Лев Николаевич же вежливо улыбнулся и продолжил:

— Вы совершили одну ошибку, дружище, — вежливо улыбнулся Лев Николаевич.

— Какую?

— Вы приняли меня за какого-то идиота.

Стряпчий промолчал.

Он не знал, что ответить.

Еще тогда, во время записи стенограммы, он почувствовал, что «этот мальчик» не такой, как все… что он странный и даже, быть может, опасный. Теперь же его мозг лихорадочно соображал — как выкрутится из этой ужасной ситуации и спастись от этого чудовища. Именно чудовища… а иначе он Льва не воспринимал здесь и сейчас.

— Очень знакомый взгляд, — усмехнулся граф. — Вы в одном тихом, уютном месте. Вокруг — ни одной чужой души. Будете кричать — никто не услышит. Даже если вы попробуете сбежать — вас поймают.

— Вы не человек! — прошипел Виссарион Прокофьевич.

— Это вопрос или утверждение?

— Как я тут оказался?

— Вот вы снова меня приняли за какого-то идиота. — улыбнулся Лев.

— Эти проститутки!

Толстой подошел к горелке и, несколько раз качнув меха, поднял паяльник.

— Кажется, он уже нормально разогрелся. Не находите?

— Нет-нет-нет…

— Думаете? Возможно, определенный смысл в ваших словах есть. При белом калении прижигание происходит быстрее.

— Чудовище!

— Вы обокрали сироту, а чудовище я? Ай-ай-ай… Это у нас что? Разве не лицемерие, то есть, ложь? Обожаю этот грех… — смакуя произнес Лев Николаевич и облизнул губы.

— Кто вы⁈

— Виссарион Прокофьевич, ну что вы как ребенок?

— Что вы хотите? Я отдам все, кроме души.

— Своей души, полагаю? Ведь так? А если я попрошу душу вашего ребенка? — спросил Лев с совершенно равнодушным, даже скорее скучающим лицом.

Стряпчий побледнел. Покрылся пятнами. И хриплым голосом спросил:

— Назовите цену! Все что угодно!

— Даже душу? Впрочем, не мучайтесь, мне ваша душа не нужна. Она ничего не стоит, ибо ничтожная. — усмехнулся граф. — Меня всегда удивляли люди, которые думали, будто кому-то вообще далась их жалкая душонка. Тем более, чтобы за нею бегать.

— Втрое заплачу! Списки все предоставлю! Все-все расскажу!

— Втрое — это было до того, как вы повысили на меня голос. — произнес Толстой, грустно рассматривая инструменты на столе. — Теперь впятеро.

— Но где я найду такие деньги⁈ — прохрипел обалдевший стряпчий.

— А это мои заботы? Продайте все, что сможете продать. Займите. Украдите. В конце концов, вы не маленький. Разберетесь, если захотите жить.

— Согласен. — чуть было не выкрикнул Виссарион Лебяжкин, заметив с ужасом, как у Льва Николаевича глаза прищурились.

— Допустим. Но отпустить просто так я вас не могу.

Произнес граф и открыл кофр, стоящий в уголке.

Достал оттуда небольшое тавро. Можно сказать, даже деликатное. И положил его в огонь горелки, вместо паяльника.

— Сейчас я поставлю на вас метку. Она совершенно безопасна. Вы сможете ходить с ней в церковь и даже исповедоваться. Но с ней я всегда буду знать, где вы находитесь. Куда бы ни забились. Впрочем, не только я. — произнес он и ловким движением подхватив кляп, загнал его обратно в рот. А потом затянул. — Не люблю шум.

Дальше он оголил плечо стряпчего. И взяв раскаленный тавро, поставил ему маленький значок «biohazard».

Ну и прижег спиртом. Для дезинфекции.

— С этим закончили… Это — чтобы всегда вас найти. Но вы же понимаете, что бегать за вами я не стану. Нет. У меня масса других полезных дел и совсем иные цели. Поэтому я сделаю вам сейчас один укол. Очень болезненный. Очень. Быть может, вы на время даже ослепнете. Но потом отпустит… наверное, — усмехнулся Лев.

— М-м-м-м, — отчаянно замычал стряпчий, задергав ножками.

— А? Ничего особенного там нет. Просто эстус.

С этими словами граф начал возиться со шприцем и пузырьком.

Последний он специально сделал довольно хитрым образом. Поместил внутрь небольшую колбу с нужным веществом, а пространство между заполнил жидкой краской с люминофором. Из-за чего пузырек в тени стола вяло, но засветился, пугая стряпчего самым отчаянным образом. Лев же деловито набрал раствора[1] в металлический шприц и повернулся к Виссариону Прокофьевичу.

— Ну же. Ничего не бойтесь. Сейчас я вколю вам эстус. Вам будет плохо, потом полегчает. Но место укола заживать станет скверно. Примерно через три месяца этот состав вами усвоится, начав необратимые превращения медленные и очень болезненные. И вы, друг мой, обретете непередаваемый запах, который смогут учуять только гончие Анубиса. Они, знаете ли, не любят, когда неупокоенные мертвецы бродят по земле. Это ведь непорядок. А вы станете пахнуть в духовном плане именно так, потому как начнете превращение…

Лев еще что-то говорил, Виссариона же «колбасило».

Он был в ужасе, близким к отчаянию. Еще раз описался, а потом и обкакался. Дергался так, что деревяшки трещали, а ремни скрипели. Но привязан был очень крепко к специально изготовленному монументальному просто дубовому стулу, да и кричать не мог.

— И да, последний инструктаж. Если вы будете болтать, то я вас найду… или не я, что еще страшнее. — постучал кончиком шприца он по свеженькому тавру. — Это символ Хозяйки пепла. Так что, если совершите самоубийство или вас убьют — уйти за кромку не получится — вашу душу будут ждать. Когда выполните то, что обещали, я дам вам лекарство. Пилюли, которые будете пить в строгом порядке. Выполните все как надо — будете жить. С каждым годом усиливая свой шанс на спасение. Обычно срок очищения души от этого клейма порядка десяти лет…

Произнес граф и уколол бьющегося в припадке человека.

Стряпчий отрубился.

Даже всю порцию инъекции ввести не потребовалось в мышцу. Видимо, как стало жутко жечь, так он и поплыл на почве самовнушения.

Лев надел на его голову мешок и вышел наружу, где стоял бледный как полотно Федор Кузьмич. И молча ему кивнул, дескать, начинай. По предварительному уговору разговаривать было нельзя. Мало ли это Виссарион Прокофьевич все слышит и лишь притворяется?

Тот с ужасом в глазах кивнул.

Покладисто.

Очень покладисто.

Зашел внутрь и развил бурную деятельность. А ночью, ближе к рассвету, стряпчий очнулся в одной из сточных канав Суконной слободы Казани. В самом неприметном месте.

Старший городовой сделал все безупречно. В том числе и потому, что с нескрываемым ужасом косился на светящийся пузырек, все еще стоящий на столике. Он-то был совсем близко и слышал их разговор.

Рискованно?

Быть может.

Во всяком случае Лев Николаевич рассчитывал на свою практику алтарником у архиепископа во время проведения им служб. Это выглядело очень надежной броней от слухов разного толка.

Зачем все это?

Так тоже не секрет. Убивать просто так стряпчего не хотелось. Трупы деньги возвращать не умеют. А отпускать… да где же его потом искать? В лучшем случае, сбежит. Или того хуже — попытается наябедничать кому в Третьем отделении.

Старший городовой же… Он находился уже буквально в маленьком шаге от околоточного надзирателя — первого своего офицерского чина. И, как Льву показалось, стал увлекаться. Даже в чем-то борзеть. По чуть-чуть. Поэтому и его следовало бы припугнуть, но не прямо и на него не наезжая. Так, совсем немного, для профилактики…

А вообще, вся эта каша заварилась в ноябре 1843 года, когда граф получил письмо от своего троюродного брата Алексея Константиновича Толстого. Тот служил в Санкт-Петербурге и много чего видел.

Это он и описал.

И о чудо! Показания брата не совпали с тем, что докладывал стряпчий. Совсем. Особенно касаясь сделки на булавки, фишка которых заключалась именно в возможности быстро развернуть масштабное производство. И там, как ходили слухи, заплатили очень прилично. Метя не только и не столько в Россию и ее рынок, а желая шагнуть намного дальше.

Разумеется, слухи, это слухи.

Им верить попросту не здраво.

Однако подозрения это усилило. А потом, в ходе кое-каких проверок, и подтвердило. Документы же, взятые на самом Виссарионе и в его вещах, окончательно уверили в правоте подозрений. Воровал, мерзавец. Обманывал. Интриговал…

[1] Автор специально состав не указывает, чтобы буйные головы не применяли. Это вполне обычное и доступное вещество в России тех лет, которое для инъекций мало кому в голову придет использовать, надеюсь. При вводе внутримышечно вызывает сильное жжение и некроз тканей в месте введения. Дает временную слепоту, если не увлечься, потому что летальность наступает уже при весьма малых дозах.

Часть 3

Глава 2

1844, апрель, 19. Казань

Лев Николаевич с равнодушным видом сидел в кресле и смотрел на Виссариона Прокофьевича. Лицо его осунулось и посерело. Глаза горели каким-то безумным огнем, постоянно «бегая», словно пытаясь удрать с лица куда-то подальше. Да и он сам вел себя как загнанный, затравленный зверь.

Вот залаяла на улице собака.

Вдали.

Отчего сюда через окно долетело лишь эхо.

Лебяжкин же подорвался и спрятался за штору, где начал бубнить молитву.

— Вы, я вижу, неважно себя чувствуете, — произнес Лев Николаевич. — Ткани пока не начали отмирать? Некроз обычно сопровождается скверным запахом. Вы давно мылись?

— Я все принес! Все! — не то прошипел, не то прохрипел бывший стряпчий из-за шторы.

— Так покажите? Что вы прячетесь?

Он нехотя вышел и нервно озираясь подошел к столику. Открыл свой кофр и начал выкладывать деньги. Пачки ассигнаций.

— Здесь в пять раз больше того, что я получил за сделку по булавкам. А также взятка, полученная мною. И вся роспись до копейки.

— А списки?

Виссарион Прокофьевич достал толстую тетрадь.

— Вот. Здесь все. Никого не забыл. Все записал.

Лев Николаевич ее взял, полистал и с трудом удержал равнодушие на лице. Компроматов, конечно, не имелось. Ведь сведения без доказательств ничего не стоят. Однако сам факт определенных сведений на ряд высокопоставленных персон был крайне полезен.

Но больше всего Льва Николаевича смутило упоминание всякого рода масонских лож, в которых в настоящее время числились отдельные персонажи. Их ведь запретили. Давно и надежно. И насколько знал граф, Николай I имел определенные пунктики к такого рода организациям. Из-за чего боролся с ними бескомпромиссно…

— Лекарство! Вы обещали лекарство!

Молодой граф достал небольшой деревянный пенал.

— Здесь тридцать ячеек. Они пронумерованы. Употреблять по одной пилюле в день. Лучше вечером перед сном — от них может статься слабость. Если перепутаете, пропустите или примете больше одной в день — ничего не получится. В каждой — свой состав. Понимаете?

— Да-да-да, — быстро закивал этот человек, до жути алчным взглядом глядя на пенал.

— Держите. И постарайтесь как можно скорее удалиться за океан. Гончие Анубиса выходят из его храма в Египте. Так что туда даже не суйтесь. Поблизости они могут даже свежий эстус учуять и напасть. Езжайте куда-нибудь к Балтике. Садитесь на корабль. И уплывайте. Океан немало затрудняет им возможность учуять вас. Так что, даже если напортачите с таблетками, просто проживете подольше.

Бывший стряпчий кивнул.

И не прощаясь выбежал, прижимая к груди пенал.

Лев же усмехнулся.

Капсула номер двадцать пять содержала сильнейший яд, а в остальных находилось обычное снотворное. По его расчетам, бывший стряпчий за это время уже будет далеко. Очень далеко. И уж точно за пределами Российской империи.

На улице раздался крик. Это Виссарион Прокофьевич сбил кого-то с ног выбегая. Лев же подошел к столу и, собрав все обратно в кофр, закрыл его. Не время и не место тут все пересчитывать и проверять. Мало ли кто зайдет? Даже если слуги — это совсем ни к чему…

Постучались.

— К вам посетители, Лев Николаевич, — произнес Ефим.

— Кто?

— Я этих господ не знаю. Представились Александром Ивановичем Герценом и Алексеем Степановичем Хомяковым. Де в журналах научных трудятся и с вами поговорить жаждут.

Мужчина получал образование еще в советской школе, а потому отлично знал, что это за персонажи. Здесь, признаться, он ими даже не интересовался, так как ему все эти кружки были без надобности. Но, если гора не идет к Магомеду, то… хм… Пройти мимо местного филиала клиники для душевнобольных никак не получалось. Во всяком случае, в его представлении…

— А в каком именно журнале они трудятся?

— В разных, Лев Николаевич. Герцен представился сотрудником «Отечественных записок», а Хомяков — «Мосвитянина».

— Ладно. Приглашай этих… журналистов. И распорядись, чтобы подали чай. По полной программе.

Прошло совсем немного времени, и в помещение вошли двое.

— Доброго дня, — произнес Лев, вставая и опережая гостей. — Вы, я полагаю, херр Герцен и господин Хомяков?

— Именно так-с, — произнес один из них. Хотя было видно — это обращение к Герцену на германский лад несколько их смутило.

— Тогда прошу, присаживайтесь. — жестом указал граф на диван у небольшого столика. — В ногах правды нет. В афедроне, признаться, я ее тоже не наблюдал, но сидеть всяко приятнее, чем стоять.

Гости еще сильнее смутились, но сели там, куда им указал граф.

— Простите великодушно, — произнес Хомяков. — Когда мы заходили в особняк, какой-то странный человек вылетел из двери и едва не вышвырнул нас из коляски.

— Глаза безумные и вид неопрятный?

— Да, — подтвердил Герцен.

— Это Виссарион Прокофьевич Лебяжкин, мой бывший поверенный в делах. Полагаю, вы его больше не увидите.

— Как ТАКОЙ человек может быть поверенным в делах? — удивился Герцен.

— Такой? Уже никак. Он им не является более. Как обманул меня и обокрал, так и утратил свой статус. А потом опустился. То, что вы видели, его жалкую тень.

— И что он хотел?

— Он возвращал мне долг. — кивнул Лев Николаевич на кофр.

— Все равно не понимаю… я видел много стряпчих и никогда — таких… странных. Он выглядит так, словно за ним гонятся все черти Ада.

— Вы недалеки от истины, — максимально дружелюбно улыбнулся Толстой. — Никому не советую обкрадывать меня.

— Кхм… — поперхнулся Хомяков.

В этот момент постучали в дверь и слуги внесли самовар, несколько чайничков с заваркой и прочее. Включая всякого рода снеки.

Лев за прошлый год продумал все.

В первую очередь чайные сборы, которые вкусные… натурально вкусные.

И комплексы снеков, или как он их называл «прикусок», вокруг них.

Сухарики из яблочной пастилы, печенье овсяное с семечками, фрукты в меду, пряники разных видов с начинкой, козинаки, халва, рахат-лукум… Столик был заставлен очень добротно.

— Лев Николаевич, мы очень польщены, — немного смущенно произнес Герцен. — Но зачем все это? Мы же хотели просто поговорить?

— Я люблю разговаривать за столом. Прошу простить мою страсть. Мне кажется, что, когда ты разделяешь пищу с собеседником, сложнее поругаться или как-то еще повздорить. Это сближает. Особенно когда едва вкусная.

— Никогда не слышал о такой традиции.

— Она старая. Очень старая. В былые годы отказ разделить с человеком пищу был верным признаком того, что ты против него что-то замышляешь. Например, хочешь убить или ограбить. С этим связаны старинные ритуалы гостеприимства. Не замечали? И у наших крестьян его можно приметить, и у горцев Кавказа.

— Но мы же живем в просвещенный век, — не унимался Герцен.

— Кто мы? Будьте уверены: пройдет лет двести, и на все наши просвещенные мысли потомки будут кривиться. Точно так же, как мы сейчас нос воротим от обычаев времен первых Романовых или даже Рюриковичей.

— Все течет, все меняется, — улыбнулся Герцен. — И я, пожалуй, с вами соглашусь. Мир за два века изменится невероятно.

— Вы так всегда чай пьете? — осторожно спросил Хомяков.

— По случаю. Но попросил я эту композицию подать из-за вас. Мне доводилось слышать, что вы увлекаетесь особым путем России. Соборность, мессианство и все такое. Это так?

— Да.

— Мне кажется, что для успеха вашего дела куда важнее не философские диспуты вести, а найти материальное воплощение идей. В этих заварных чайниках пять разных вкусов чая. Заметьте — без молока, которое перебивает любой вкус, превращая отвар в белесые помои. Здесь травы и ягоды. Попробуйте. Начните с этого чайничка. Да-да. К нему подойдет прикуска из тех трех вазонов.

— Это же вульгаризация[1].

— Это материализация. — возразил Лев Николаевич. — Приехал иноземец к нам. С чем он познакомится первым делом? С уборными и кухней. Именно в таком порядке. Вообще уборная, как бы это смешно не звучало, зеркало державы. Ибо они как микрокосмос отражают в сжатом, концентрированном виде всю суть проживающих здесь людей и их правителей. Их наличие, доступность и состояние. В целом.

— Во Франции ужасные уборные, но великая культура! — возразил Герцен.

— Ну какая может быть культура у народа с обосранной жопкой? — оскалился Лев. — Возразите мне, если сможете, но разве страна с чистыми и ухоженными уборными не станет производить позитивное и благостное впечатление?

— Вы замечательно освоили софистику, — вежливо возразил Александр Иванович.

— Театр начинается с вешалки, а страна с уборной, — развел руками граф. — Се ля ви. Впрочем, полагаю, вы не для этого пришли…

И они начали обсуждать геометрию Лобачевского. Собственно, официально ради научных открытий и успехов, совершенных в стенах Казанского университета, они и прибыли. Заявив, что готовят обзорные статьи для своих журналов.

Одна беда — им было сложно удерживаться в рамках темы.

Раз за разом, то и дело они сползали в политические аспекты, а то и откровенно острые вопросы…

— Трагедия 1825 года, увы, поставила крест на многих благих начинаниях… — в ответ на одну из реплик Толстого, произнес Герцен.

— Какая трагедия? — захлопал глазами граф.

— Ну как же? — удивился Хомяков. — Выступление зимой на Сенатской площади.

— А-а-а… этот провалившийся бунт? Да ну, — махнул он рукой. — Пустое.

— Отчего же? — напрягся Герцен. — Иные считают этих людей настоящими патриотами Отечества!

— А кто был выгодоприобретателем бунта?

— Что, простите? — не понял Хомяков.

— Кто с этого должен был получить выгоду? Не понимаете? Хорошо. Смотрите. Павла Петровича убивают в результате переворота. Кому это было выгодно? Кто получил с этого прибыток?

— Разве его убили? — удивился Хомяков.

— Апоплексический удар табакеркой, — язвительно произнес Герцен.

— Ох… я даже не слышал. Впрочем, продолжайте.

— Кому было выгодно его убийство? — повторил Толстой свой вопрос.

— Много кому. — серьезно произнес Герцен. — Он был тот еще тиран.

— О да! Тиран. — хохотнул граф. — Когда вы имеете дело с политическими вопросами, то всегда нужно смотреть — кому сие выгодно, а потом выбирать из числа тех, кто это мог сотворить. Обычно это ограничивает спектр подозреваемых до считаных единиц. И уже по их поступкам можно понять, кто именно из них совершил эту проказу.

— Так просто? — с язвительностью в тоне спросил Александр Иванович.

— Это совсем непросто. — невозмутимо ответил Лев Николаевич. — Для этого нужно как минимум трезво оценивать политическое поле и понимать экономические интересы тех или иных властных группировок. Так вот. Возвращаемся к Павлу. Потому как в той истории все предельно просто. Круг подозреваемых ограничен одним фигурантом — Лондоном. Потому как Павел присоединился к континентальной блокаде Великобритании, а у России был с ней самый большой торговый оборот. Более того — тесно связанный с флотом, что в Лондоне, конечно, терпеть не могли.

— Англичанка гадит, — фыркнул Герцен. — Это не ново.

— А вы, друг мой, англоман? — подался вперед граф.

— Нет, он я тепло отношусь к этой стране. Развитая и прогрессивная держава. Сильная промышленность. Высокая культура.

— Все так, вес так, — покивал головой Лев Николаевич. — А вы знаете, на чем основано их благополучие?

— На правильных законах и разумном устройстве общества.

— Вы серьезно? — расплылся в широкой улыбке Толстой.

— Более чем! И я не понимаю причины вашей реакции на мои слова.

— С начала XVII века англичане занялись треугольной торговлей в Атлантике. Закупали свои промышленные товары, везли их в Африку, там меняли их на рабов и тех уже меняли на колониальные товары в Новом Свете.

— Так поступали многие!

— Все грешат, но зачем же быть среди грешников первым? — мягко улыбнулся Толстой. — Каждая такая сделка приносила не менее четырехсот–пятисот процентов прибыли. И англичане уже к середине XVII века продавали в колонии рабов больше, чем все остальные европейские страны вместе взятые.

— Все совершают ошибки! — воскликнул Герцен. — В 1815 году на Венском конгрессе по инициативе Великобритании работорговлю осудили, а пять лет назад они создали общество борьбы с рабством, которое преследует работорговлю по всему миру!

— Александр Иванович, вы уж простите меня великодушно, но вы словно за фасадом не видите здания. В семидесятые годы прошлого века самые гуманные люди на планете нашли новую треугольную торговлю. Они теперь везли промышленные товары в Индию, где меняли на опиум, а тот сбывали в Китай. Здесь эти светлые и благородные люди получали уже от тысячи процентов прибыли с каждого рейса. Работорговля им стала попросту не нужна. И они начали перекрывать ее, так как на ней зарабатывали другие страны — их конкуренты. А языком болтать, не мешки ворочать. Это они умеют.

— У вас какое-то предвзятое отношение к англичанам, — покачал головой Герцен.

— А как вы будете относиться к людям, которые дарят зараженные оспой одеяла тем, кто пришел спасать их от голода, принеся еды?

— А что это за история?

Толстой рассказал про тех мерзопакостных переселенцев.

Потом поведал о том, как английские колонисты истребляли местное население в Северо-Американских штатах. Об опиумной войне, которая только-только отгремела, тоже поведал.

— … или вы думаете, что китайцы — нелюди и их можно как насекомых травить всякой заразой?

Герцен промолчал.

Очень хотелось ответить, но укор в глазах Хомякова стал настолько сильным, что ему уже было не по себе. Впрочем, записной оппонент в диспутах помог Герцену, вмешавшись.

— Мы так сильно удалились от вопроса выступления на Сенатской площади. — осторожно произнес Алексей Степанович.

— Кто получил бы выгоду от победы бунтовщиков?

— Патриотов. — поправил его Герцен.

— От смены названия суть измены не меняется. Кто? Вот что важно.

— Конечно же наш многострадальный русский народ!

— И как же?

— Например, патриоты хотели немедленно отменить крепостное право!

— И как вы себе это представляете? — оскалился Толстой.

— Ну конечно, крестьяне такие темные, что только под руководством дворянства они и выживают. — скривился Герцен.

— Александр Иванович, не заставляйте меня думать о вас хуже, чем оно есть. Как вы себе представляете освобождение крестьян? Просто освободить? Без земли? Чтобы всю страну охватили голодные бунты? Или. быть может, поделить и отдать им дворянские земли? Ну, чтобы практически все дворяне взялись за оружие, ведь вы теперь их лишите средств к существованию. А они, в отличие от крестьян, им пользоваться умеют. Как ни поверни, но любое резкое решение по этому вопросу — фатально для страны. Она сразу же ушла бы в пучину Смуты.

— Я… — начал было говорить Герцен и замер, подбирая слова.

— Но само по себе освобождение крестьян — это вопрос вторичный. Технологию можно придумать. Если иметь совесть, голову на плечах, не пить алкоголь и не употреблять наркотиков. Куда важнее вопрос — а зачем их освобождать?

— Как зачем⁈ — ахнули эти двое разом.

— Эмоции и всякие морализаторские глупости я попросил бы оставить в мусорной корзине. В вопросах политики они неуместны. Ибо там база — экономика. У нас слабая промышленность. Так?

— Факт, — решительно кивнул Герцен.

— Причем традиционно. Почему?

— Мы отступили от идей соборности, — произнес Хомяков. — Из-за этого отдельные наши соотечественники попросту грабят иных.

— Алексей Степанович, вы хотя бы поверхностно сталкивались с политэкономией? — улыбнулся Толстой. — Вот сделал кузнец топор. Его нужно продать. Кому?

— Крестьянину, полагаю.

— Не обязательно, но допустим. Акт купли-продажи подразумевает обмен товарами эквивалентной ценности. Ну или таковой в глазах участников. Иными словами, крестьянин должен дать кузнецу монеты или, допустим, зерна, по цене топора. Так?

— Разумеется, — кивнул Герцен.

— А теперь простейшая модель. Вот у нас сто крестьян. В год они могут купить сто топоров. Служат эти топоры ровно год. Таким образом, годовое потребление у них получается сто топоров. А если нам надо увеличивать промышленность? Например, ставить мануфактуру, которая позволит изготавливать эти топоры лучше и дешевле. Но для ее существования нужен больший оборот. Например, тысяча топоров в год. Кому их продавать?

— Вы предлагаете заводить колонии? — спросил Александр Иванович.

— Не обязательно. Но да, это называется — расширить рынок сбыта. Рынок бывает внешний и внутренний. Допустим, из-за недоразвитого флота мы не можем иметь колоний. Пока не может. Точнее, не хотим. Так-то флот только и может развиваться, если он для чего-то нужен на деле, но не на словах. Ну да ладно. Нет колоний. Что делать?

— Не знаю. — пожал плечами Герцен, да и Хомяков тоже выглядел озадаченным.

— А ответ простой. Нам нужно расширять внутренний рынок. А тут все упирается в то, что наши крестьяне ОЧЕНЬ бедные. Просто до крайности. И их покупательная способность ничтожна. Из-за чего внутренний рынок России попросту смехотворен. Он меньше, чем в ничтожно маленькой Бельгии.

— Поэтому крестьян нужно освободить!

— Нет Александр Иванович. Нет. Их нужно обогатить! Освобождение же с этим напрямую не связано. Ведь крепостные порой выкупаются. Значит, заработать при желании они могут. Налоги у нас не очень высокие. В Европе масса стран куда сильнее обдирают своих граждан. Тогда в чем беда? Правильно. В доступности технологий. Например, нормального сельскохозяйственного инвентаря. Он же денег стоит. А их у крестьян нет. А чтобы снизить цену этих изделий, их нужно производить больше. А чтобы производить больше, нужно кому-то это все продавать…

— Получается замкнутый круг… — медленно и задумчиво произнес Хомяков.

— Как вы видите, вопрос вообще не лежит в той плоскости, о которой вы ведете беседы в своем кружке. Либерализм, социализм и прочее «измы». Это все лишь фантики. В базе же — экономика. Всегда.

— И кому же было выгодно выступление на Сенатской площади?

— В 1822 году Канкрин ввел новые таможенные тарифы, которые сильно били по интересам Великобритании.

— Ну конечно… — фыркнул Герцен. — Я знаком со многими участниками выступления. Они об ином помышляли!

— Есть такой термин, исключительно медицинский: малолетние дебилы. Дебилизм — это слабая форма врожденного слабоумия. Эпитет же «малолетние» намекает на инфантильное, то есть, безответственное поведение.

— Я попросил бы вас! — взвился Александр Иванович.

— Простой рецепт. Мы находим людей тех, которые считают себя уникальными снежинками, достойными большего. Среди дворян — это каждый второй. Выбираем из них тех, кто с головой все же дружит, но с оговорками. И начинаем ими манипулировать. Удобнее всего это делать через всякого рода общества, окучивая, так сказать, сразу грядку овощей. Подогревая им чувство собственной важности деньгами и всякого рода лестью, параллельно подбрасывая всякие пагубные идеи. Это дешево. Это просто. Это несложно. Главное — это найти побольше числом и повыше рангом этих малолетних дебилов.

Оба собеседника молчали.

Насупившись…

— Лев Николаевич невыносим… — первое, что произнес Герцен, когда они с Хомяковым сели в коляску, уезжая.

— А мне понравился его чай.

— Какой чай⁈ О чем вы⁈

— Вы знаете, Александр Иванович, я увидел в нем отблески забытой старины.

— Да, пожалуй, я с вами соглашусь. Ретроград он, каких поискать.

— Он не ретроград, отнюдь, нет.

— Ну как же? Он ведь отметал все самые передовые идеи!

— Он просто указывал на то, что в них нет никакого смысла.

— А разве это не признак ретрограда?

— С какой стати? — удивился Хомяков. — Ретроград держится за старину, потому что так делали его отцы и деды. Он просто не хочет думать и учится чему-то новому. Лентяй, ищущий самооправдания. А граф… так-то он и за старину не держится, если посмотреть. Просто он все взвешивает на весах практической целесообразности.

— Примитивный человек, — фыркнул Герцен.

— Он, на минуточку, образован лучше нашего, — возразил Хомяков. — И показал блистательный кругозор, равно как и понимание исторических процессов.

— Но это же вздор!

— А у вас есть еще аргументы, кроме этого несогласия?

— Вы же сами слышали, что он назвал либерализм и социализм пустыми фантиками, в которые можно обернуть что угодно. Он их попросту не понимает! Его уровня развития для этого недостаточен!

— Или он понимает их лучше вас. Он ведь раз за разом указывал на то, что у тех или иных явлений, на которые вы ссылались, совсем иная природа. Не всегда я с ним соглашался, но в целом Лев Николаевич был крайне убедителен.

— Вы серьезно так считаете?

— Да. Я серьезно так считаю.

— А как же ваши идеи соборности и мессианства? — усмехнулся Герцен.

— Il fautcultiver notre Jardin[2], — пожав плечами, ответил Хомяков, процитировав финальную фразу романа Вольтера «Кандид, или Оптимизм».

— А-а-а… Так вы полагаете, что он вольтерьянец?

— Именно. — кивнул Алексей Степанович. — Он критикует и осмеивает фанатизм и клерикализм, но не выступает против Бога. Стоит при этом за разумность и опыт, то есть, эмпиризм. Причем весьма успешно. Нас этот юноша разделал под орех. Да и научные успехи имеет. Он, а не мы.

— Вы льстите ему!

— Александр Иванович, ну не надо. Я знаю вашу любовь ершится, но сейчас кто вас видит и слышит? Кому вы что этим докажете? Просто признайте — аргументов нам постоянно не хватало, а этот юноша с изрядной регулярностью ставил нас в ступор своим приземленным и материалистичным подходом.

— Допустим, — нехотя согласился Герцен. — С ним было действительно сложно и трудно.

— Вот. И это в его то годы! Кроме того, он не уничтожал нас и давал высказываться. Хотя мог. Видит бог — вся наша беседа отражает знаменитую фразу, которую приписывают Вольтеру о мнениях.

— Я не согласен ни с одним вашим словом, но готов умереть за ваше право это говорить… — процитировал ее Герцен. — Не думаю, что прямо вот так, но что-то есть. Он действительно нас выслушивал, стараясь поддерживать культурную беседу.

— Отношение к Николаю мы не смогли выяснить, но граф едва ли сторонник республики. Он же ее открыто высмеивает за лицемерие. Ему явно ближе образ просвещенного монарха.

— Он вообще любит высмеивать. — фыркнул Герцен, но уже не так злобно и нервно, как раньше.

— Но лишь то, что этого заслуживает. И отношение у Льва Николаевича к кружкам молодых мыслителей насмешливое. Ровно также Вольтер относился к людям, которые заняты вместо практической деятельности всяким мудрствованием.

— Значит, вольтерьянец. — медленно произнес Александр Иванович.

— Он самый. В старом смысле этого слова. В том, которые ныне или забыт, или осмеян. И, признаться, Лев Николаевич произвел на меня впечатление. Он едва ли переубедил меня. Я все так же считаю сие дело вредным, но… у меня было ощущение, словно я столкнулся с каким-то сановником Екатерины или Фридриха. Мне и причудиться не могло, что-то такое встретить в наши дни…

Герцен молча кивнул.

Он был полностью согласен с собеседником.

К 1840-ым годам вольтерьянцами в основном называли вольнодумцев, в целом, всех фасонов, нежели конкретное течение в философии. Хомяков видел в нем западный рационализм, вредный для русского духа. Консерваторы же использовали термин как ругательство, обзывая им либералов. А вот Герцен вырос из вольтерьянства, перейдя позже в гегельянство, равно как и многие либерально настроенные мыслители тех лет. Впрочем, он уже давно отказался от идей Вольтера и всецело утонул в идеализме Гегеля. Как и Хомяков, ибо славянофильство было лишь местной, локальной формой этого идеализма…

[1] В России тех лет в приличном обществе русская кухня или, точнее сказать, не французская кухня, считалась чем-то дурным. Например, воспринималось как чудачество или желание сэкономить на поваре-французе. А тут такое… Хомяков и Герцен были несколько обескуражены. Но стол был достаточно богатым, поэтому они воспринимали этот поступок Льва как выходку фрика. Такие встречались. Более развернуто позже в ТГ канале напишу.

[2] Il faut cultiver notre Jardin (фр.) — Надо возделывать свой сад.

Часть 3

Глава 3

1844, май, 1. Казань — Окрестности Казани

Мужчина вышел из особняка, придерживая под мышкой красивую трость.

Новенькую.

Только прислали из Москвы, сделав по специальному заказу.

На вид — изящная, лакированная черного дерева с латунной оковкой снизу и набалдашником в виде головы льва. Внутри же кованая стальная трубка, выточенная на токарном станке и с умом закаленная. При этом верхнюю часть трости можно было отщелкнуть, зажав декоративные выступы. Освобождая при этом полноценный стилет длиной в полторы ладони. Причем крепление клинка не ослабляло всей конструкции, оставляя возможность ее использовать как дубинку.

Дорогое изделие.

Триста рублей отдал. И это еще повезло сторговаться.

Под сюртуком, который приходилось носить ради приличий, Лев разместил нунчаки. Также изготовленные на заказ. Достаточно легкие — полые из латуни, скрепленные короткой цепочкой, каждое звено которой было пропаяно. Вставлял одну палку в левый рукав сюртука, а вторую опускал вдоль корпуса. Для чего сюртук был немного доработан. Ну, чтобы это не бросалось в глаза.

На правой ноге у туфли располагались ножны с небольшим, но вполне боевым ножом. Этакий аварийный вариант, на всякий пожарный.

Ремней, к сожалению, покамест не носили. Но Лев уже подумывал о том, что стоило бы плюнуть на приличия и привести к некоторому удобству этот весь вздор, который ему приходилось носить.

Пистолета тоже не имелось.

Пока.

Заказанные им капсюльные дерринджеры, английской выделки, еще были в пути. И когда придут — неясно. Но и так он чувствовал себя не в пример убедительнее, чем раньше. Со стороны же — франт. Тем более, что за своим видом он следил, памятуя о том, что по одежке встречают. Не дэнди лондонский, но все очень складно и аккуратно. Глянешь и первая мысль — у человека жизнь удалась.

— Лев Николаевич, — произнес знакомый женский голос, когда он выезжал на дорогу со двора.

— Анна Евграфовна, — с наигранной радостью произнес Толстой. — Какими судьбами вы в наш глухой угол заехали?

— Мне хотелось бы с вами обсудить дела.

— Увы, но в ближайшее время я буду занят. Вот — еду приглядеть за строителями и управляющим.

— И как скоро вы освободитесь?

— Для вас, пожалуй, лет через триста.

— Лев! — вскинулась женщина.

— Виссарион Прокофьевич мне все рассказал, — сухо ответил Толстой.

Повисла тяжелая пауза.

Подчеркнуто холодное равнодушие Льва Николаевича, который смотрел на эту женщину, словно на пустое место… словно ее там и нету вовсе. И, напротив, графиня, на лице которой смешался ужас с обидой. Она даже губу прикусила, чтобы не дрожала и не выдавала ее эмоций.

— Честь имею, — наконец произнес граф, приподнимая цилиндр.

— Лев! Прошу! Выслушайте меня!

— Зачем?

— Дайте мне буквально несколько минут.

— Для чего? Я прекрасно вас понимаю. Женщина, которая посчитала себя отвергнутой, способна на любые мерзости. Такова уж ваша природа. Я не в обиде. Но дел более с вами никаких иметь не собираюсь, равно как и общаться. Признаться, я полагал, что вы выше этого…

— Мария Николаевна, она… мне нужна ваша помощь.

— При чем тут она?

— Не ради себя, прошу. Выслушайте меня. Если не хотите расстроить эту милую особу.

Несколько секунд раздумий и граф кивнул, буркнув:

— Следуйте за мной.

После чего чуть тронул тростью кучера и назвал первую в Казани чайную, открытую его усилиями. В которой он постарался воплотить как можно больше всего из быта XXI века. Разумеется, дорогую, прямо скажем — элитную. Иначе мало-мальски адекватный сервис в этих реалиях было не обеспечить.

И располагалась она в соседнем здании с борделем «Ля Мур» — лучшим в городе. Он в него и рублем вложился, и кондомами, и идеями. Неофициально, разумеется. Но кому надо прекрасно знал, кто совладелец лучшего борделя всего Поволжья или даже более того.

Лев для себя старался. На совесть. Потому как быть совладельцем таких мест выгодно.

ОЧЕНЬ.

Не финансово.

Сведения, которые собирали девочки, имели особую ценность, во всяком случае — локальную. Лев Николаевич еженедельно читал сводку, связанную с торговыми делами и всякого рода сплетнями. Кто с кем переспал. Кто у кого что собирается купить. У кого какие проблемы. И так далее.

Впрочем, они с Анной Евграфовной проехали мимо и остановились у чайной «Лукоморье». Вошли. Разместились.

— Странное место, — озираясь по сторонам, сказала она.

— Вам нравится?

— Что-то, право слово, даже не знаю.

— Здание кирпичное, но отделано под сруб. Окна большие, чтобы больше света. Украшение — герои русских народных сказок и поверий. Вон там медведь с балалайкой. А вон — щука волшебная из ведра высовывается. С печи выглядывает Илья Муромец. Видите, какой здоровый?

— А это кто? — указала она на кудрявого человека с пером и блокнотом.

— Пушкин Александр Сергеевич.

— Кто?

— Он самый, Анна Евграфовна. Он самый. Александр Сергеевич ведь не только стихи писал, но и сказки. Видите — он смотрит вон туда — на балку, откуда выглядывает русалка. Со стороны же уборной в него метит Дантес.

— Однако! — хмыкнула графиня.

— Здесь все пространство чайной — единая сказочная композиция. Официанты же приятные глазу девушки — видите какие костюмы? — сказал он, кивая на подошедшую особы.

— Но… не понимаю. Я не узнаю костюма.

— Я, как художник, так увидел молодую бабу-Ягу и решил, почему нет — она же дама толковая, матерая, знает, что нужно добру молодцу: накормит, напоит, спать уложит.

— Все язвите?

— Взгляните на меню.

— Он на русском языке? Фи, Лев! Это же неприлично!

— Неприлично в России разговаривать на французском. Они себе в рот лягушачьи лапки суют и улиток, а мы их языком пользуемся. Стыдно… ей богу, стыдно.

— Все острите? — усмехнулась Анна Евграфовна и начала разглядывать меню.

Большое.

С рисунками еды и описанием.

Лист за листом.

С таким занятным оформлением, под лубок, только нарисованный явно человеком, имеющим за плечами серьезную школу.

— Вам нравится?

— Это… это необычно.

— Я хочу такие же открыть в других городах.

— И вы думаете, эти заведения будут пользоваться интересом у почтенной публики?

— Проверим. — улыбнулся Лев. — Во всяком случае, я уже нашел инвесторов на еще одно.

— И кто же этот безумец?

— Александр Леонтьевич Крупеников помог мне организовать казанских купцов. Им эта чайная понравилась. Они готовы вложится деньгами и поставить такую же в Нижнем Новгороде. Если пойдет, то в Москве, а потом даже в Санкт-Петербурге.

— Вы же понимаете, что весь свет будет против?

— А если нет?

Она усмехнулась, а потом закрыв меню, спросила:

— Что вы мне посоветуете?

— Принесите вот это, это… — начал заказывать Лев Николаевич.

Официантка, стоящая рядом, спешно чиркала в блокнот. Несколько тревожно. Они уже привыкли, что один из владельцев приходит сюда регулярно. Но все равно — начальство…

— У вас занятная трость.

— Мне она тоже нравится.

— Длинный клинок?

— Подходящий. Что вы хотели мне сказать? Время, как вы понимаете, у меня не безгранично.

— Мария Николаевна желает с вами познакомиться и сделать персональный заказ.

— Не интересно.

— Лев!

— Мне это не интересно. Как только я начну получать ощутимую прибыль от нашего предприятия — я подумаю над ее предложением.

— Ей не отказывают.

— Все бывает впервые. — улыбнулся граф. — Можете от меня поцеловать ее в щечку и пожелать всего самого наилучшего. А если станет упрямиться, то… что мне мешает написать ее отцу покаянное письмо и попросить избавить от продолжения этого безумия?

— Вы так не поступите!

— Я обожаю пари. Давайте поспорим? Что вы готовы поставить? Вы пройдете по Невскому обнаженной, если проиграете?

— Ну уж нет! — фыркнула Анна Евграфовна.

— Так что, не сердитесь, но какой с меня спрос? Я передал ей специальное предложение. Она его получила?

— Да. И ей ужасно понравилось!

— А мне ужасно не понравилось, что я до сих пор не получил денег.

— Лев Николаевич, вы забываетесь.

Толстой лишь пожал плечами с совершенно равнодушным видом.

Графиня помолчала, разглядывая его.

Минуту, наверное, или около того. А потом спросила:

— Виссарион Прокофьевич, что с ним случилось?

— Что конкретно вас интересует?

— Незадолго до поездки сюда я его встретила. Мне, признаться, было бы удобнее, чтобы он с вами поговорил. Но он отказался со мной встречаться. И я с трудом смогла его найти уже в Кронштадте, когда бедняга ждал корабля.

— Бедняга?

— А вы видели, в каком он был состоянии? Все бредил какими-то гончими Анубиса и живыми мертвецами.

Лев остался равнодушно смотреть ее даже не шелохнувшись.

— Не хотите пояснить?

— Что именно?

— Он умер на моих глазах. Во дворе залаяли собаки, он бросился бежать с перекошенным от ужаса лицом и шагов через пять упал бездыханно. Сердце. Что это за гончие Анубиса и почему он их так боялся?

— Будьте уверены, любезная Анна Евграфовна, это последнее, что вам должно быть интересно. Вы же не хотите повторить судьбу мерзкого воришки?

Она выпучилась.

— Вы хотите сказать?

— Анна Евграфовна, не задавайте вопросы, на которые я не стану отвечать.

— Так это вы на него наслали этих гончих?

— Не понимаю, о чем вы говорите.

— А это тавро на плече?

Лев лишь улыбнулся и пожал плечами.

— Прошу, ответьте.

— Не обворовывайте меня, Анна Евграфовна. Не надо. Я порой бывает сержусь, и это скверно сказывается на здоровье тех, кто меня расстроил.

Она отшатнулась, с ужасом глядя на собеседника. Да так и осталась сидеть, пока не принесли чая и остального.

— Прошу, пробуйте. Это угощение за счет заведения. А я, пожалуй, поеду. Дела.

С этими словами он встал и удалился.

Болонка же, что сидела рядом с ним, подорвалась следом. Лишь на несколько секунд остановившись, чтобы поглядеть на испуганную женщину удивительно осмысленным взглядом…

Лев был раздражен и зол.

Эта женщина втягивала его в дела, которые ему совсем не требовались. О нравах Марии Николаевны он уже был наслышан и имели лишь одно желание — быть подальше от этой женщины. Тем более в ее околописечных приключениях.

Так, пыхтя от раздражения, он и доехал до реки Киндерка, где его уже поджидал губернатор.

— Вы долго.

— Прошу простить меня. На то были обстоятельства. Ваша супруга принесла печальные известия.

— Что случилось? — напрягся Шипов. — Она в Казани?

— Она сообщила, что мною заинтересовалась Мария Николаевна. Да-да. Та самая.

Генерал промолчал.

С огромным трудом. Хотя молодой граф, казалось, почувствовал телепатически весьма заковыристые матерные конструкции. Все ж таки Сергей Павлович был человеком выдержанным и дисциплинированным. Вон сколько ушей рядом. Кто-то да донесет.

— Что она хочет?

— Я сразу сказал, что это мне неинтересно, и пока мне не заплатят мои деньги, я даже обсуждать это не собираюсь.

— А вы смелый человек, — усмехнулся Шипов.

— Фортуна любит смелых.

— Фортуна ветрена.

— Не слышали эту песню? Меня спасла от смерти бабушка с косою за обещание назвать своей женою? — процитировал Лев строчку из одной шутливой композиции… чьей, правда, не помнил.

— Лёва, Лёва, — покачал головой генерал. — Ладно, рассказывайте, что тут у вас?

— Землекопы формируют тело гравитационной плотины. Вот от сюда до туда. Высотой в сажень. Общая протяженность около семисот саженей. Колеса мы поставим вот тут, — указал он рукой. — Облицуем участок кирпичом, чтобы не размывало. Оборудуем слив.

— На будущий год?

— Полагаю, что так. Мы пока еще возимся с генератором и прочим оборудованием. А сотрудники и учащиеся университета выехали в перспективные места, для изучения минеральной базы. И нам не хватает квалифицированных рабочих рук для опытов.

— Я слышал. Сто семнадцать человек за казенный счет куда-то отправились. — покачал головой Шипов.

— Нам нужно выбрать самый экономически осмысленный способ производства доброй селитры.

— И азотной кислоты.

— Само собой. — вяло улыбнулся Лев Николаевич.

— Пятьсот пудов доброй селитры будет каждый год?

— Опыты, проведенные нами, показали, что да — будет.

— Опыты… — покачал головой Шипов.

— Уже доложились наверх? — наугад спросил Лев Николаевич.

— Уже доложили. А с меня спросили.

— Кто-то из ваших подчиненных отличился?

— Из университета какая-то добрая душа написала в Академию наук. Будь она неладно. Если бы не обстоятельства, то этот доброхот у меня бы уже отправился снег чистить и лед колоть куда-нибудь на побережье Охотского моря. Теперь это дело на личном контроле у императора. Понимаете?

— Что-то последнее время в моей жизни стало слишком много этого августейшего семейства. — тихо ответил Толстой.

— Вы думайте, молодой человек, что говорите.

Лев молча кивнул.

Так-то, конечно, дело очень хорошее.

Лев молча кивнул.

Так-то, конечно, дело очень хорошее.

Россия производила калийную селитру в очень ограниченных количествах — где-то порядка пятидесяти тонн в год. Еще где-то сто пятьдесят тонн закупали на внешних рынках. Из-за чего в случае войны мог случиться очень неприятный момент. Да — черный порох не разлагался со временем и его методично накапливали. Но его и сгорало великое множество в боях. Особенно теперь, когда роль батарейной артиллерии возросла как никогда…

Много тут, конечно, не получится снять, но на два-три пуда селитры в сутки они закладывались. Для начала. Потом они собирались ввести еще несколько небольших плотин каскадом. С тем, чтобы лет через несколько достигнуть производительности не менее десяти пудов калийной селитры в сутки[1], не считая азотной кислоты.

Хорошо.

Обильно.

Если у Льва Толстого и Александра Крупеникова окажется производство, которое выдает СТОЛЬКО калийной селитры, то… его либо отнимут у них, либо оно станет выступать их верным щитом. И, с одной стороны, хорошо, что дело на личном контроле императора. Но с другой… а вдруг что-то пойдет не так? Оно ведь может… С любой стороны же может прилететь. Например, не получится подобрать подходящую щелочь калийную. Или сломается единственная на всю округу паровая машина.

Маленькая.

Что действовала теперь в интересах физического кабинета Казанского университета. ЕЕ Лев Николаевич приспособил под генератор слабосильным, которым через электролит медь чистит. Медленно-медленно. А вокруг хороводы водили Лобачевский и Зинин, очень заинтересовавшись идеей.

Вот сломается она.

Раз — и все.

А сроки горят. Новую же паровую машину едва ли получится раздобыть быстро…

[1] 2–3 пуда в сутки = 730–1095 пудов (11,9–17,9 тонн) в год, 10 пудов в сутки 3650 пудов (59,8 тонн) в год.

Часть 3

Глава 4

1844, май, 2. Казань

— Рад вас видеть, сын мой, — произнес архиепископ Казанский и Свияжский Владимир, возлагая на голову Льва Николаевича руки для благословения. — Что привело вас ко мне?

— Нужда, отче.

Архиепископ удивленно вскинул брови, но мгновение спустя сделал приглашающий жест, предлагая следовать за ним. Что граф и сделал со смирением на лице.

Вошли в уединенный кабинет.

Разместились.

— Рассказывайте. — с серьезным лицом произнес он.

Со Львом он уже более года достаточно часто общался и никогда не слышал даже намека на жалобы, просьбы, стоны или еще что-то аналогичное. Он в его глазах был еще тем оловянным солдатиком. Взрослым, несмотря на годы. И привыкшим решать свои проблемы самостоятельно.

— Вопроса два. С какого начать?

— С того, который сильнее вас тревожит.

— Тогда начнут с богословского вопроса, который, признаться, поставил меня в тупик. И мне очень не хотелось бы выносить его на публичное обсуждение. За себя не боюсь. Что юн и глуп, понимаю. Но опасаюсь как-то невольно навредить нашей церкви.

— Я тебя внимательно слушаю.

— Я, наверное, уже полсотни раз прочел Нагорную проповедь и чем дальше пытаюсь разобраться, тем сильнее вхожу в ступор от фундаментального вопроса: как жить, оставаясь с ней в согласии? Поясню. Вот сказано: «любите врагов ваших и молитесь за тех, кто гонит вас». Так?

— Все верно. Есть такие слова в Евангелие от Матфея.

— И там же, совсем рядом написано, что «если кто хочет отсудить у тебя рубаху, отдай ему и плащ».

— И к чему ты это говоришь?

— Понимаете, отче… не так давно я столкнулся с бедой. Меня ограбил тот человек, которому я доверял. И я обратился к Евангелию, чтобы понять — как мне поступить с ним. И пришел к выводу, что если следовать Нагорной проповеди, то выходит, будто бы я должен отдать ему оставшееся, а потом помолится о нем. Но как же так? Как жить? Это ведь путь к смерти? Понимаю, что мы все когда-нибудь умрем. Однако же… если все христиане так поступать будут, то и христианства не останется. Мы все вымрем, ибо окажемся ограбленными и обделенными теми, кто держится иных взглядов.

— Сын мой, вы не Иисус Христос, равно как и я. А потому в делах своих и стремлениях мы можем лишь пытаться приблизится к его благости. — серьезно произнес священник.

— Слаб человек, — покорно кивнул граф. — Понимаю.

— И как вы поступили с тем, кто ограбил вас?

— Я поговорил с ним. Указал ему на грехи его. Он от этого устыдился. А потом преставился. Говорят, что с ним случился сердечный приступ, когда он пытался спешно покинуть Россию.

— Упокой душу раба твоего Виссариона Прокофьевича, — скорбно произнес архиепископ и перекрестился.

— Так вы знали?

— Этот агнец заблудший, употребляя горячительное, многим хвалился. Но мало ли что раб божий под хмельным болтает?

— Оказалось, что такие бараны не болтали попусту. Гнилое нутро наружу рвалось. Мда… а я страдаю.

— Ты ограничился только увещеванием?

— Можно и так сказать. Хотя, признать, мне хотелось его убить. Я доверился ему как родному. А он обманул и ограбил. И врал в глаза.

— Ты согрешил, сын мой, но я вижу в тебе искреннее раскаяние. Помолись об упокоении души раба божьего Виссариона. Сорок дней к ряду молись, прося Господа нашего о спасении его души.

— А Нагорная проповедь? Я ведь, получается, сгубил свою душу.

— Едва ли кто-то из смертных сможет приблизиться к Иисусу Христу. — тяжело вздохнув, произнес архиепископ. — Мы грешны, одержимы страстями, слабы… Такова наша природа. Перед смертью или же чувствуя в том особую нужду, люди уходят в монастыри, чтобы отрешиться от всего мирского и оказаться хотя бы на шажок ближе к богу. В мирской суете же это едва ли возможно. Оттого нам стоит уповать на милосердие Его и человеколюбие.

— То есть, нам надлежит просто быть хорошими людьми, постаравшись при этом никого не убить?

— Ну это уже перебор, — строго произнес архиепископ Владимир. — О Нагорной проповеди надлежит помнить, держа ее в сердце как идеал, как мечту. В делах же мирских я бы посоветовал тебе просто не быть дураком.

— Благодарю вас, отче. Вы мне очень помогли.

— Обращайтесь в любое время. Вам я всегда помогу, чем могу. И я очень благодарен, что вы не стали выносить такого рода вопрос на публичное обсуждение.

— Я все понимаю, отче. Люди слабы. Особливо эти дурни из кружков, чьи неокрепшие мозги совершенно расшатаны каким-то диким вздором. Меня тут пытались… кхм… агитировать. Рассказывая о том, что мы бы зажили счастливо и справедливо сразу, как освободились бы крепостных крестьян. Но на вопрос, о том, чтобы кушали эти крестьяне, если их всех выгнать на улицу, не ответили.

— Все так, сын мой, все так. Люди ищут простых, возвышенных решений.

— Которыми, порою выложена дорога в ад… Это ведь сколько людей умерло бы, если поступить так, как они предлагали? Наших людей.

— Что мне тут добавить? — развел руками архиепископ, грустно улыбнувшись. — А каким был второй вопрос, который вас волновал?

— Вы слышали о моих делах на реке Киндерка?

— Разумеется.

— Я читаю западные газеты, и мне очень не нравится то, что я там вижу. Английские и французские издания занимаются тем, что методично обесценивают Россию. Словно бы мы неумехи дремучие и все такое.

— Здесь нет ничего нового, — тяжело вздохнув, произнес архиепископ. — Но как это связано с твоими делами на реке Киндерка?

— Если я все правильно понимаю, то обесценивание не проводят просто так. Обычно так готовят войну, стремясь к тому, чтобы сначала народ увидел в будущих врагах неумех. Чтобы поверил в себя и имел правильный настрой. Следующий шаг — расчеловечивание. То есть, попытка показать своим людям, что их враг не человек или, как минимум, неполноценный человек.

Архиепископ молча и внимательно смотрел на Льва Николаевича.

— Я полагаю, что Англия готовит против нас войну. С целью если не расчленить, то ослабить. Но у нее нет союзников. Пока нет. Мы же покупаем большую часть селитры у англичан или у тех, кто от них зависим. Например, османов. Согласитесь, ситуация скверная.

— Я бы сказал, что вы, сын мой, сгущаете тучи, но зерно истины в ваших словах есть. Продолжайте.

— Историю на реке Киндерка я затевал для своих нужд. Мне требовалась азотная кислота. Много. Однако же в процессе осознал, насколько острая и критическая нужда в селитре у нашего отечества.

— И здесь спорить не о чем. Хотя я все еще не понимаю, к чему вы говорите это мне?

— Мы с Александром Леонтьевичем наняли землекопом, которые возводят плотину. Даст Бог, к будущему году закончат. Еще сколько-то уйдет на наполнение этой запруды. Так что ранее чем в сорок шестом году мы не начнем. А технология, которую мы придумали в университете, новая. Ее отлаживать надо. Тут как бы не в сорок восьмом или даже пятидесятом нормально продукция пойдет.

— Понимаю. И?

— Мы с Николаем Ивановичем придумали запасной вариант, который никак мешать не станет этой плотине. Английская фабричная паровая машина мощностью в десять лошадиных сил стоит от тысячи до полутора тысяч рублей. И, если закупить хотя бы дюжину таких, мы сможем все собрать и запустить установки до конца года. Может быть, и не на полную мощность, но все же.

— И вы хотите, чтобы епархия дала вам на это деньги?

— Нет. Я хочу, чтобы епархия закупила на свои деньги эти машины. Под любыми благовидными предлогами. Например, желая поставить лесопилки или паровые мельницы. Потому как мне, скорее всего, их не продадут. Даже если бы у меня были пятнадцать-двадцать тысяч рублей для их приобретения.

— Почему же?

— У Лондона много своих людей в нашей многострадальной стране. Кто-то ими завербован. Кто-то куплен или держится шантажом. А кто-то и просто городской сумасшедший, вроде Чаадаева, который от чистого сердца верит в нашу неполноценность. Все эти люди — враги. И они, узнав о делах с селитрой, станут вредить. Вам они не посмеют мешать, тем более если формально паровые машину будут закупаться на иные цели.

— Вы понимаете, что пятнадцать-двадцать тысяч рублей — это большие деньги для епархии? ОЧЕНЬ большие.

— Понимаю. Но я мыслю, что весь прибыток от селитры направлять на местные пожертвования церкви, оставляя средства лишь на обслуживание этого предприятия и его развитие.

— А вам в этом какой интерес?

— Отработка технологии и опыт работы с паровыми машинами, которые я мыслю попробовать улучшить. С тем, чтобы позже уже самому изготовлять. Здесь. Для наших нужд. Чтобы не хуже английских. Оттого было бы недурно купить лучшие.

Архиепископ молчал.

Он думал.

Смотрел куда-то в пустоту и считал. Наконец, он спросил:

— Сколько с дюжины машин будет каждый год селитры?

— Даст Бог пятьсот пудов. Для начала. Дальше, как пойдет. Но я рассчитываю через год-два как минимум удвоить выработку.

— А что думает Николай Иванович?

— Лобачевский и Зинин придерживаются такого же мнения. И считают его осторожным. Мы сейчас осваиваем в физическом кабинете университета электролитическую очистку меди, после которой качество оборудования из нее существенно улучшится. Плюс проводим опыты с реакторной установкой, подбирая оптимальную ее форму и режим работы.

— Прошу, избавьте меня от таких деталей, я в них ничего толком не разумею. Значит, они считают так же?

Лев Николаевич извлек из кармана сложенный вчетверо листок и протянул его архиепископу. Тот открыл и быстро забегал глазами по строкам. Перед ним находилась записка от Лобачевского. И он, в отличие от Льва Николаевича, был куда оптимистичнее настроен.

— Значит, пятьсот пудов селитры в год.

— Доброй селитры. Наидобрейшей. Такой, которую англичане продают за самую высокую цену. А нам она станет обходиться в цену бросовой. И большая часть прибыли станет поступать пожертвованием на нужды епархии. Сама же селитра — укреплять наше воинство.

— Интересно… это весьма интересно, но мне нужно подумать и посоветоваться…

Толстой вышел от архиепископа в приподнятом настроении.

При цене пуда лучшей селитры в восемнадцать рублей и худшей в районе шести-семи выручка набегала солидная. Порядка пяти тысяч ежегодно, а если все пойдет ладно, то и десяти, и более.

Понятно, что не все эти деньги пошли бы на пожертвования, но в горизонте трех-пяти лет инвестиции отбивались и начиналась стабильная, жирная прибыль. Очень жирная. Потому как вся епархия ежегодно собирала от пятидесяти до семидесяти тысяч.

Архиепископ, разумеется, в эти доходы не полезет.

Там все на годы вперед расписано. И собственно упомянутые им консультации сводились к попыткам понять — удастся ли собрать «донаты» в таком объеме. Разумеется, в эти годы никто так не выражался, но Лев Николаевич был продуктом другой эпохи и мыслил соответствующе.

Как оказалось, Виссарион Прокофьевич сумел выбить десять тысяч рублей серебром за привилегию на булавки. Все честь по чести. Из которых выплатил только тысячу четыреста двадцать восемь рублей графу. Остальные присвоили себе. Плюс взял взятку, данную ему лично в размере тысячи рублей серебром за приоритет сделки. Так-то на нее хватало претендентов.

С учетом набежавших процентов за обман Лев Николаевич получил от него сорок три тысячи восемьсот пятьдесят пять рублей. Там ведь долг в пятеро увеличился. Это если серебром, хотя Лебяжкин и выплатил ее по текущему курсу ассигнациями[1]. Капиталец этот по местным меркам чрезвычайный.

Вот только о том, что он получил СТОЛЬКО денег, не знал никто в Казани.

Да, что-то вернул.

Но сколько? Пойди угадай.

Толстой, в принципе, мог и сам провернуть то, что он предложил архиепископу. Но решил поступить иначе. Ему было очень важно максимально обеспечить безопасность своим делам. Пусть даже в ущерб прибылям. Для того, чтобы окружить себя каскадами заинтересованных в нем людей.

Граф видел, как дела делаются, и не жадничал.

Лучше сейчас получиться меньше, чем потом потерять все. Ведь кто он такой? Кто за ним стоит? Что мешает какому-то крупному игроку забрать у него его бизнес? Да и планы-ураганы у Льва Николаевича имелись, для которых требовались деньги. Много денег. Целая их прорва…

[1] Курс ассигнаций к серебряному рублю составлял 3,5 к 1. Так что он получил 153 492 рублей ассигнациями.

Часть 3

Глава 5

1844, июнь, 2. Москва

Герцен вышел из коляски и направился в Нескучный сад прогулочным шагом.

Прогуливаясь.

И совершенно никуда не спеша.

Намедни он получил письмо от одной особы. Романтическое, притом анонимное. Давно уговоренный условный знак. Поэтому вышел сюда — к месту их традиционных встреч.

Как и любой «мыслитель» в России этих лет он конкурировал за внимание меценатов и покровителей. Да, как-то жить он мог и на прибыли с земельных владений. Однако же держать кружок и вести активную общественную жизнь стоило немалых денег. Да и финансово поддерживать сторонников было необходимо. Для этого уже собственных средств не хватало.

Помогали не все и не всегда.

Но один меценат шел с ним уже не первый год. Одна беда — по-человечески он не желал общаться и всегда держался инкогнито. Отчего избирал подобные, условно случайные формы встреч.

Кем он был — загадка.

Александр Иванович подозревал, что этот аноним представлял чьи-то интересы. Однако, точнее, ничего он сказать не мог. Ему хватало и того, что они имели общность взглядов, которые этот неизвестных щедро поощрял деньгами…

— Прекрасная погода, не правда ли? — произнес на изумительно чистом французском языке франтовато одетый мужчина, присаживаясь на лавочку рядом с Александром Ивановичем.

Он был в своем репертуаре.

Внезапно, словно из откуда-то выныривал и присаживался рядом, а потом словно случайно заговаривая. И никогда — сразу. Битый час обычно приходилось гулять, чтобы он объявился. А иной раз и три-четыре к ряду.

Если бы Герцен что-то в этом разумел, то догадался бы, что этот человек внимательно следил за Александром Ивановичем и теми людьми, которые его окружают. Как они смотрят. Как себя ведут. Он опасался, что кто-то из сотрудников Третьего отделения или полиции за ним приглядывает.

Слежку порой устанавливали в эти годы. Но обычно весьма топорную. Из-за чего она достаточно легко выявлялась внешним наблюдением за объектом…

— Пожалуй, — ответил Герцен, настроение которого, и без того далекое от радужного, испортилось окончательно при появлении этого человека.

— Вижу, вы мне не рады. Отчего же?

— Отчего же? Нет. Я просто скверно себя чувствую.

— Надеюсь, не чахотка?

— Просто хандра.

— Тогда я вас постараюсь надолго не занимать. С такими недугами лучше справляться самостоятельно и в одиночестве.

— Вы думаете?

— Сталкивался… Все люди, порою, с ней сталкиваются.

— Вы принесли деньги?

— Разумеется, — произнес этот гость, похлопав свой несессер, поставленный аккуратно между ним и Герценом. Так, чтобы вставая, можно было его забыть, и никто бы не придал этому значение.

— Как обычно?

— В этот раз меньше. Вами недовольны. Ваша статья о Казани вызвала немало раздражения.

— А что с ней не так?

— Вы выставили этого проходимца Лобачевского едва ли не как героя и мученика за науку. Как так можно?

— Почему проходимся? Остроградский раскаялся и помирился с ним, да и Гаусс хвалит.

— Хвалит… — покачал головой анонимный франт. — Вы разве не в курсе, что Лобачевский, в сущности, украл у Гаусса его исследования? А добродушный старик попросту выжил из ума, восторгаясь делами этого проходимца.

— Никогда о подобном не слышал.

— Вы серьезно считаете, что в этом глухом медвежьем угле могли открыть что-то такого масштаба? — едко усмехнулся собеседник.

— Нет, но вы говорите слишком резко. Да и где бы Лобачевский мог познакомиться с трудами Карла Фридриха?

— Учителем Лобачевского был Мартин Бартельс, который также являлся учителем и другом Карла Фридриха. Они находились в переписке. И он, без всяких сомнений, знал об изыскания Гаусса. Вы понимаете? Он просто воришка, но никак не гений.

— А молодой граф?

— У вас разве есть сомнения? — с удивлением спросил аноним. — Ему сколько лет? Это же все просто смешно. Совершенно очевидно, что этот юноша кому-то нужен, поэтому из него пытаются сделать великого ученого. Как вы вообще об этом могли подумать?

— Я видел его. Общался с ним.

— И что же?

— Он нас с Алексеем Степановичем постоянно на лопатки словами укладывал. Его образование и кругозор блистательны.

— Что на вас нашло Александр Иванович? — покачал головой аноним. — Вы долго пили?

— Я не имею привычки напиваться! Тем более запоями!

— Быть может, по этой причине вас стали посещать столь непростительные галлюцинации? — усмехнулся собеседник. — Вашей статьей очень недовольны. И вам теперь надлежит найти способ, чтобы как-то оправдаться.

— Про того юношу я писать ничего дурного не стану.

— Даже так? — с легким раздражением выгнул бровь собеседник. — Отчего же?

— Когда я к нему прибыл вместе с Алексеем Степановичем, то мимо нас пробежал человек, выскочивший из двери особняка. Совершенно безумный на вид. Это был его бывший стряпчий, как позже выяснилось.

— И что же? Какое это все имеет к нашему делу?

— Он обокрал Льва Николаевича. Обычная история, согласитесь.

— Таких стряпчих у нас половина России.

— Да-да. — охотно кивнул Герцен. — Только этот после общения с графом усовестился и вернул ему все украденное. Но и это не так важно. Мало ли? Куда важнее то, что я никогда в жизни не видел человека в такой панике. Вернувшись в Москву, я начал писать знакомым, чтобы они узнали подробности этой истории. И знаете, чем она закончилась?

Гость равнодушно слушал и никак не отреагировал на этот вопрос.

— Этот стряпчий умер.

— Мы все смертны. — пожал аноним плечами. — Этот ваш граф не только шарлатан и проходимец, но и мерзавец, судя по всему. Запугал оступившегося человека. Или даже убил… ну или по его приказу убили. И вы еще его выгораживаете?

— Стряпчий умер от разрыва сердца на глазах графини Шиповой. Он опасался каких-то гончих Анубиса и услышав лай, бросился бежать. От Казани до Санкт-Петербурга он умудрился добраться быстрее, чем я доехал до Москвы. Он бежал. Пытался убежать из России. Но не смог.

— Соглашусь, странное поведение. — нехотя произнес собеседник. — Но в жизни всякое бывает. Сошел с ума бедолага. Или демоны его захватили. Хотя, порой, не отличишь одно от другого. Но как это касается нашего вопроса?

— Так быстро с ума не сходят.

— И вы хотите сказать, что этот юноша еще и опасный колдун?

— Понимайте, как знаете, но лично я — просто боюсь с ним связываться. Те глаза… я их до сих пор помню. Представить не могу, чем можно так человека перепугать. Гончие Анубиса… Что это вообще за мерзость такая?

Собеседник его задумался.

В Европе уже несколько десятилетий существовала все возрастающая мода и интерес к Древнему Египту. Что находило свое отражение в архитектуре, мебели и ювелирных украшениях.

С каждым годом все больше и сильнее.

Кабалисты и мистики пытались вплетать эстетику Древнего Египта в свои работы. Литераторы вплетали эту эстетику в свои произведения. В салонах проводились тематические вечера. И прочее, прочее, прочее. А вся эта история… она действительно казалась странной, хоть и вписывалась в общую канву текущих увлечений.

— Анубис — бог смерти у древних египтян. — медленно произнес аноним. — Ума не приложу, как этот юноша в медвежьем углу мог быть с ним связан. Что вам удалось выяснить еще?

— Вот тут, — показал рукой Герцен, — на покойном стояло странное тавро. Оно являлось знаком какой-то Хозяйки пепла, к которой, судя по всему, его и должны были доставить гончие Анубиса. Во всяком случае, так я восстановил картину по разрозненным отзывам.

— Хозяйка пепла? Не праха?

— Не могу точно сказать. Это все в пересказе третьих лиц. А почему праха? При чем тут он?

— Вы совсем не следите за открытиями в египтологии? Зря, очень зря. Там много всего удивительного. Если я понимаю, то эта вся история напоминает аллегорию на посмертный суд. Анубис приводит покойного к весам, где его сердце взвешивается. Как-то это связано с Маат — богиней справедливости и правосудия. Хотя… ясности особенной в этом вопросе нет. Слишком мало мы пока что знает.

— Так это все правда…

— Александр Иванович, — серьезно произнес аноним. — Не делайте поспешных выводов. Этот бедолага спятил. Почему — мы не знаем. Связано это хоть как-то с этим юношей — тоже не известно.

— Связано. — решительно и порывисто возразил Герцен.

— Да с чего вы это взяли?

— Мы расспрашивали его. Он отмалчивался. Хотя по оговоркам было видно — его рук дело. И графиня Шипова тоже считает, что это он постарался.

— Вот как…

— Я очень ценю вашу помощь. Но прошу, пожалуйста, не будем касаться этого человека и тех, кто с ним связан. Разве в России мало всякой дряни?

— Пожалуй, вы правы. Не пишите ничего про него…

С этими словами аноним встал и не прощаясь ушел. А Герцен непринужденно положил руку на несессер, будто он его. И тут где-то совсем недалеко залаяли собаки, от чего Александр Иванович ощутимо напрягся. Да даже на его висках выступили капельки пота.

— Фараон! Фараон! — раздался где-то громкий мужской окрик.

Герцен вздрогнул и обернулся на него.

Там стоял незнакомый респектабельный мужчина и подзывал свою гончую.

В эти годы в Москве и вообще в крупных городах России подобного рода клички встречались довольно часто из-за растущего увлечения египтологией и египтоманией. Однако прямо сейчас оно было совсем так «к месту», что Александру Ивановичу даже слегка поплохело. И, если бы он не сидел, мог не устоять на ногах.

— Отче наш… — начал он на автомате читать молитву, перекрестившись и… тут замер, осекшись.

Ему вдруг припомнили слова Льва Николаевича про малолетних дебилов, которыми манипулируют и используют ради своих целей. И тот насмешливый взгляд. Словно бы даже в чем-то жалостливый, будто он смотрел на… этого самого человека с умственной отсталостью.

Герцен и раньше вполне осознавал определенную ангажированность этого мецената, и его это не тревожило. Мало ли? Почти все элиты в России имели подобное пренебрежительное отношение. Но сейчас его почему-то задело и заело. Александр Иванович собрался, поджал губы и направился на выход из Нескучного сада, собираясь пройтись по своим знакомым, окончившим учебу в Московском университете по профилю чистой математики. С тем, чтобы проконсультироваться, чтобы они ему разложили ситуацию с Остроградским, Лобачевским и всей той истории по кирпичикам, по косточкам…

Всего его внутри словно что-то крутило и распирало, не давая спокойно принять ситуацию и пожелание мецената. И если бы в этот момент за ним наблюдал отец главного героя из кинофильма «Адвокат дьявола», то он бы совершенно точно произнес:

— Определенно, тщеславие мой самый любимый из грехов[1]…

* * *

Великая княгиня Мария Николаевна вошла в салон Шиповой и жестом ее подозвала.

— Доброго вам вечера. До меня дошли слухи, что вы вернулись в столицу одна. Это так?

— Лев Николаевич отказался.

— Что значит отказался⁈ — округлила она глаза в недоумении, а потом ее глаза сузились в узкие бойницы и она прошипела: — Дословно, что он сказал?

— Что ему неинтересно. И что как только он начнет получать ощутимую прибыль от предприятия — он подумает над вашим предложением.

— Каков нахал! — даже как-то опешила Мария Николаевна.

— Прошу простить его, Ваше Императорское высочество. Здесь нет его вины.

— И как это понимать?

— Я все деньги, которые выручала, вкладывала в развитие салона и выпуск новой продукции. Все. Вообще все. Еще и свои сверху добавляла. Отчего, согласно бухгалтерским росписям, он не только не получил от меня ни копейки, но еще и должен остался. И он считает, будто бы я его обворовала.

Мария Николаевна поджала губы и с задумчивым видом прошлась по приемной салона. Все одно там в этот ранний, то есть полуденный час никого еще не было. К самому открытию редко кто прибывал.

— За мой… как оно называется? Ну то, красное.

— Пеньюар.

— Это он дал это название?

— Да, но не сразу. Изначально там была сущая пошлость.

— И это верно. Очень пошло, но действенно. Вы бы видели глаза мужчин. Так вы заплатили ему за эту пошлость?

— Нет.

— Так заплатите!

— У меня нет таких денег. Вы же видите, сколько тут всего потрачено, — развела графиня руками.

— И сколько там набежало?

— Его доля — тридцать семь тысяч серебром. К тому же он считает, будто я его обворовала и что именно я стою за настойчивой покупкой его привилегии на булавки, а также пожар в казанской мастерской.

— Анна Евграфовна, а на что вы рассчитывали?

— На его терпение. Позже я бы все ему выплатила.

— Он совсем отказывается сотрудничать?

— Даже перестал присылать партии кондомов. За них ведь я ему его долю также не выплатила. Вы не подумайте, я все вложила в салон… я у него ни копейки не украла, все пустила в наше общее дело, но Льва Николаевича это едва ли утешит и удовлетворит. Он крайне зол на меня…

Великая княгиня раздраженно фыркнула и направилась на выход.

Швейцар распахнул дверь, через которые Мария Николаевна вылетела словно пуля. И на ходу, еще даже не запрыгнув в карету, крикнула кучеру:

— К отцу! В село! Гони!

Графиня побледнела, хотя куда более, нервно икнула и перекрестилась. Вот только личного вмешательства императора всей этой скользкой истории не хватало. А в ее голове промелькнула мысль, что Виссарион Прокофьевич еще неплохо отделался…

[1] По мнению автора Герцен был безгранично тщеславным и до крайности самовлюбленным эгоистом с талантом демагога. При этом он регулярно совершал поступки (в том числе сильно вредящие ему лично), выдающие в нем акцентуацию истероида. Чем и обосновал данный поворот. Сам же автор перед написанием еще 2 главы этой части освежил свои впечатления о Герцене и почитал цикл его статей от 1843 года «Дилетантизм в науке».

Часть 3

Глава 6

1844, июль, 23. Казань

Лев Николаевич сел в коляску и крикнул:

— К губернатору. Не спеша.

После чего откинулся на спинку и почти сразу задремал. Сказывалась усталость. А тут такой удобным момент — вызвали к Сергею Павловичу. Вон и вестовой рядом верховым пристроился.

Молодой граф уже привык.

Шипов по несколько раз в месяц выдергивал юношу к себе, а то и чаще. Поэтому тот и ехал с полным спокойствием.

Оба опекуна и сестра находились в загородном имении. Отдыхали. Там жара переносилась полегче, чем в городе. Да и вообще было как-то спокойнее. Мухи, варенье, прудик…

Братец Митя уже который день не вылезал из стен Казанского университета. Трудился под руководством Зинина над получением ацетилсалициловой кислоты. Он горел этим делом, а опытный химик наставлял и направлял юное дарование, радуясь такой страсти.

Николай и Сергей находились в научной экспедиции. Лобачевский подключил всех, до кого смог дотянуться. И, сформировал поисковые отряды, направил ребят искать подходящие соли для получения селитры. Самым доступным, конечной, являлся хлорид калия, но и самым неудобным. Во всяком случае для прямого взаимодействия как с диоксидом азота, так и азотной кислотой в обычных условиях.

Вот и искали.

А Зинин пытался придумать, что делать с этим хлоридом. Все ж таки он самый доступный и дешевый. Само собой, занимаясь этим без отрыва от учебных и кураторских задач.

Сам же Лев Николаевич мотался между разными строительными объектами. Проверял ход работ. Приглядывал за поставщиками, с парочкой из которых уже крепко повздорил. А также вел обширную бумажную работу, не самую им любимую. Однако она требовалась. Архиепископ-то дал отмашку. Нашел он деньги на паровые машины, поэтому приходилось срочно накидать план будущей тепловой электростанции и реактора. Ну и посчитать смету, хотя бы в общих чертах.

В прошлой жизни ему приходилось иметь дело с такими документами, но лишь как проверяющему. А тут — вон — морщил лоб, силясь упомнить все и ничего не упустить. Хотя его манера нравилась и губернатору, и архиепископу. Здесь так дела вести не имели привычки.

Спал мало.

Больше в коляске, когда на тот или иной объект направлялся. По ночам даже работал, обставившись свечами, чтобы ярче. А тут вызов к Сергею Павловичу…

Не сомневаясь ни секунды, он все бросил и поехал, рассчитывая немного отвлечься и развеяться. Ну и, заодно, голову освежить.

Доехал.

Оправил мундир, спустившись на мостовую. Все ж место присутственно и надлежит иметь вид соответствующий.

Вошел.

Прошел по обычному своему маршруту. Приметив особую выправку и хмурость всех, кто ему попадался на глаза. Но идти было недалеко, поэтому удивиться не успел. Тем более что у дверей приемных покоев военного губернатора Казани стояли незнакомые люди, а секретаря не имелось, равно как и дежурного офицера. Что сразу же переключило его внимание на них.

— Стойте. — ровным тоном произнес явно старший в этой компании. — Куда вы идете?

— К губернатору. Мне назначено.

— К сожалению, Сергей Павлович сейчас занят. Приходите позже.

— С кем имею честь? — максимально ровно спросил граф, стараясь не выражать свое раздражение. — Мне не знакомы ваш мундир и лицо. По какому праву вы находитесь тут и распоряжаетесь?

— Не шумите, Лев Николаевич, — выныривая откуда-то сбоку, произнес начальник казанской полиции. — Это третье отделение. И будьте уверены с правами у них все изрядно.

— Лев Николаевич? Вы граф Толстой? — немного удивился старший. — Мне казалось, что вы… моложе.

— Я кушал много овсянки, господа. На воде. И оттого расту не по дням, а по часам. Очень рекомендую по утрам кушать овсянку, а перед сном принимать много пива с молоком, чтобы ваш сон был полон интересных, насыщенных приключений.

— Подожди, я доложу. — хохотнув, произнес старший и постучавшись, вошел в кабинет. Но очень ненадолго — почти сразу он вынырнул обратно и произнес: — Проходите. Вас ждут. И прошу оставить это здесь, — кивнул он на трость.

— Вы серьезно? А если меня ноги подведут?

— Вам не положено иметь при себе клинок. Так, по улицам носите на здоровье. Но идя на прием, соблюдайте приличия.

— Да какой это клинок? Смех один.

— И все же — это непорядок.

Лев фыркнул недовольно, но вручил свою трость одному из дежуривших возле двери сотрудников.

— Как вы догадываетесь-то? Сначала Анна Евграфовна, теперь вы. На нем словно большими буквами написано, что он с клинком.

— Мастер очень узнаваем. — пояснил старший. — Кроме того, движение. Видна тяжесть трости. Я много за свою жизнь повидал много такого рода изделий.

Граф кивнул, принимая ответ.

У него еще оставались нунчаки, пара ножей и три дерринджера. И все это богатство было распихано довольно грамотно — так сразу и не найдешь. Поэтому он вполне уверенно вошел внутрь, продолжая воспринимать себя до зубов вооруженным.

Ну а что?

Его спрашивали о том, имеется ли у него при себе еще оружие? Правильно. Нет.

И обыскивать никто не стал — не принято это было.

Так что, никаких вопросов к нему и быть не могло. Жаль только, что трость временно забрали. Это, правда, не очень хороший звоночек. Могут попытаться задержать. Но просто так он себя скрутить не даст. И вообще: предупрежден — вооружен. Поэтому внутрь помещения он вошел решительным шагом, готовясь к тому, что слева и справа его попытаются схватить за руки на входе. Однако этого не произошло. Да и вообще — внутри было тихо и камерно. В чем-то даже уютно. И бойцов, способным с ним совладать, явно не наблюдалось…

— Здравствуйте, Лев Николаевич, — сразу засуетился, сидящий на месте посетителя Шипов. — Хорошо, что вы так скоро прибыли.

Ведь граф буквально влетел… ворвался в кабинет.

Да с таким выражением лица, что губернатора откровенно струхнул, полагая, что тот сейчас драку устроит.

То тут он замер, после слов генерала.

Быстро окинул помещение взглядом.

И ответил:

— Ваш вестовой застал меня перед самым отъездом. Я собирался ехать к плотине, мне сообщили, будто там опять намудрили с провиантом для рабочих. Видимо, Егору Кузьмичу все же надо будет… хм… внушить что-нибудь. А у вас что-то случилось? Почему люди из Третьего отделения караулят у ваших дверей? Вас арестовали? Вам нужна моя помощь?

— Нет, молодой человек. — произнес вместо Шипова, незнакомец, сидящий в кресле губернатора. — Сергей Павлович не арестован. Вам не стоит волноваться.

— Честь имею, — кивнул ему юноша и щелкнул по-армейски каблуками, — Лев Николаевич Толстой.

— Леонтий Васильевич Дубельт. — произнес этот мужчина с мягкой улыбкой, явно ожидая реакции.

Пауза затягивалась. Лев же был невозмутим. Он пытался вспомнить — кто это, но… память его явно подводила в этом вопросе.

И вмешался Шипов:

— Леонтий Васильевич управляющий третьим отделением Собственной Его Императорского Величества канцелярии, начальник штаба корпуса жандармов и генерал-майор.

— Благодарю, — кивнул Дубельт губернатору. — Вы, молодой человек, разве не слышали обо мне?

— К сожалению, нет. Я еще очень юн и многого не знаю. Покорнейше прошу меня простить, но чинов у меня тоже нет. Я даже по университету в силу возраста не утвержден адъюнктом. Хотя и тружусь при физическом кабинете, проводя исследования и опыты.

— О, не стоит о том переживать. Какие ваши годы? К тому же нашей беседе отсутствие у вас чинов никак не повредит, — произнес Леонтий Васильевич с максимально доброжелательным видом.

А взгляд оставался холодным и цепким.

Впрочем, Лев смотрел на него таким же. Он, конечно, особистом не был, но кое-чего нахватался, когда курировал некоторые совершенно секретные объекты.

— Рад слышал. Это, наверное, вы вызвали меня от имени Сергея Павловича?

— Вы догадливы. Я не хотел бы придавать огласке нашу встречу. Сами понимаете — мое ведомство не любят.

— Что достаточно странно. Вы же защищаете державу от дураков и предателей.

— Неожиданно слышать такое. — улыбнулся Дубельт, вполне, кстати, искренне. — Но мы здесь вынуждены сейчас обсуждать совсем иные вопросы.

— Тогда давайте к делу. Я признать, очень устал и буквально валюсь с ног.

— Вы знакомы с Лебяжкиным Виссарионом Прокофьевичем?

— Был знаком. Мне уже сообщили, что он отошел в лучший мир. Раньше он работал на меня и был моим поверенным в делах. После того, как он меня обокрал, я уволил его. Последний раз видел, когда он возвращал мне украденное. Я пообещал не обращаться в полицию, если он все вернет. И он охотно пошел мне навстречу. Все вернул, после чего удалился, и я его больше не видел.

— Вы не находили его вид странным при последней встрече?

— Он был словно одержим и чем-то перепуган.

— При нем нашли вот такой пенал, — произнес он, снимая платок с изделия. — Что вы о нем можете сказать?

— Я много у кого такие видел в Казани. У самого с десяток разных. Вероятно, его не минула сия мода и он себе завел такой же.

— И все?

— Да. Леонтий Васильевич, простите меня великодушно, но я ни за что не поверю, что человек такого ранга прибыл в Казань ради расследования обстоятельств смерти одного вороватого стряпчего. К тому же мне говорили, что преставился он прилюдно и смерть была вполне естественна.

— Он был чрезвычайно напуган.

— Совесть заела. — пожал плечами граф.

— А вы остряк, — усмехнулся Дубельт и достав листок, поинтересовался: — Вам знаком этот рисунок?

— Да. Его сделал я. Анна Евграфовне требовалось что-то особенное для Марии Николаевна, вот и попробовал изобразить. Понятие не имею, как это дальше использовали. Я вручил этот листок покойному Виссариону Прокофьевичу и на этом все.

— И вы так спокойно об этом говорите? — удивленно выгнул он бровь.

— Леонтий Васильевич, а зачем лгать? Тем более в вопросах, которые легко проверяются. Это же смешно.

— Действительно, — усмехнулся он. — Николай Павлович был… потрясен вашим талантом. И даже помышлял отправить вас раскрашивать заборы на какую-нибудь дальнюю каторгу.

— Понимаю и не осуждаю. — серьезно произнес Лев Николаевич. — Я и сам много раз пожалел, что связался с бабами. Хотел им сделать как лучше, но… — он махнул рукой. — Ладно, все это пустое. Признаю свою вину, меру, степень, глубину и прошу меня направить на ближайшую войну, но желательно в июле, и желательно в Крыму. — выдал он с совершенно невозмутимым видом фрагмент из Сказа про Федота стрельца.

Дубельт пару раз моргнул удивленно, а потом расхохотался.

— Складно! Только не говорите мне, что вы еще и стихи пишите.

— Надеюсь, что нет.

— Надеетесь? — расплылся он в широкой улыбке.

— Так поэты же все пропойцы и гуляки. А у меня на эти шалости капиталов попросту нет.

— Когда и кого это останавливало? — хохотнул Шипов.

— Я серьезно, Леонтий Васильевич. Готов понести наказание. Только избавьте меня от этих несносных особ. Мне порой кажется, что старинные обычаи Домостроя были не просто так придуманы. А тут… я скоро или с ума сойду с ними, или по миру пойду. Столько уже всего им сделал, а в ответ только ворчание и раздражение… им все мало и мало. А взамен я не получил ни одной копейки.

Дубельт посмотрел на губернатора, но тот лишь развел руками, а потом спросил:

— Лев Николаевич, вам же вернули украденное. Там точно несколько тысяч. А вы в карты не играете и долгов не имеете. Да и по актрисам да певичкам не гуляете. На что вам деньги?

— Действительно, Лев Николаевич. Для чего? — поддержал его Дубельт.

— У меня планы-ураганы, как и свойственно молодым натурам. Алексей Крупеников выделил денег на плотину и агрегаты заводика селитряного на Киндерка. Архиепископ Владимир нашел средства на паровые машины еще одного селитряного заводика. Но на этом я останавливаться не хочу. В мыслях и иные производства ладить да ставить.

— Тут? В этой глуши? — удивился управляющий третьего отделения.

— Да, Леонтий Васильевич.

— Здесь сложно найти рабочих и инженеров. Трудно что-то привезти и вывезти. Ради чего? Почему именно тут?

— Отечественная война показала, что враг может и до Москвы дойти. Ежели сильный. Поэтому я не считаю разумным жизненно важные для страны производства ставить в полосе вероятного поражения. По моим мыслям все земли западнее Днепра и Двины — суть предполье. Там нельзя держать ничего кроме сельского хозяйства и мелкого ремесленничества. Далее, до Москвы — полоса угрозы, где можно только второстепенные заводы с фабриками иметь, которые не жалко и потерять. А здесь, в Поволжье — лучшее место для наиболее ценного. Сами видите — водный путь все связывает воедино. Есть свои еда, сырье, топливо. Вон — с Урала сюда и руды всякие вести сподручнее, и лес, и иное. С Каспия — нефть. Ну и так далее. Для всякого же внешнего врага тут самое трудное в уязвлении место. Кроме того, чем выше степень ремесленного и фабричного передела продукции в здешних местах произведенной, тем ниже ее себестоимость. Только здесь мы можем создать заводы с фабриками, которые бы с европейскими бодаться смогут[1].

— А столица? — чуть подавшись вперед, спросил Дубельт. — Чем вам столица не угодила?

— Нет. По двум причинам. Первая — это логистика. Подвоз топлива, еды и сырья в Санкт-Петербург — чрезвычайная задача. Оттого оно все будет дороже, чем здесь. Выше издержки. Вторая — высокая уязвимость для десанта.

— Вы хоть представляете, какие силы защищают столицу, молодой человек?

— Давайте представим. Война с Англией. Королевский флот высаживает десант в районе Петергофа и Выборга. Каждый отряд достаточно сильный, чтобы гарнизон столицы вынужден стоять в городе, не зная, откуда придется удар. То есть, занимая композицию Буриданова осла. Которая разрушается через выделение англичанами полка-другого легкой кавалерии и направления его к Новгороду. Через что будет совершенно расстроено снабжение столицы. Сколько она продержится, всецело отрезанная от подвоза еды?

Дубельт промолчал.

Шипов тоже.

Ответ был очевиден, но давать его не хотелось никому из них.

— Или другой вариант. Война с Портой. Наши войска на Балканах и Кавказе теснят врага. И тут Австрия, подзуженная Англией, внезапно объявляет нам войну. С целью ослабить наше присутствие и влияние на Балканах. Мы вводим против нее все резервы. И тут включается Пруссия, стремясь забрать себе Царство польское, ибо нуждается в сельскохозяйственных угодьях для дальнейшего своего развития. Против нее уходит вся гвардия из столицы, и прочие. И тут Швеция решает, что настал ее час…

— Довольно! — излишне резко произнес Дубельт. — К чему эти устрашения? К тому же едва ли возможные?

— В 1812 году границу нашей державы перешла объединенная Европа. А в остальные годы мы неоднократно видели, как англичане собирали против французов самые неожиданные, а порой и немыслимые коалиции. Так что Леонтий Васильевич, не такие уж и невозможные устрашения. А рассказал я их вам, объясняя, почему тут, на Волге надобно поднимать промышленность, но никак не в западных губерниях и не в столице. Да, я сгущаю тучи. Это правда. Но разве в моих рассуждениях есть принципиальный изъян?

— Каким именно производством вы хотите заняться?

— Всяким. Покамест хочу создать здесь достаточное производство для покрытия всяких нужд нашей державы в доброй селитре. Чтобы избавить Россию от необходимости ее закупать.

— У вас большие амбиции, Лев Николаевич.

— Плох тот солдат, что не мечтает стать генералом.

— Чем же он плох?

— Стараться не будет.

— Возможно. Да-с. Вы знакомы с господами Герценом и Хомяковым? — резко сменил тему Дубельт.

— Да, конечно. Александр Иванович и Алексей Степанович как-то навещали меня, представившись сотрудниками научных журналов. Впрочем, разговоры все вели на разные политические темы. Впрочем, это все оказалось пустым. Они как дети, ей-богу.

— Даже так? — усмехнулся Леонтий Васильевич. — А как же их убеждения? Неужели вас совсем не тронули?

— Герцен — обычный демагог, жаждущий славы. У него нет убеждений. А Хомяков… он глубже, но все равно, жует православие, словно корова свою жвачку. Из-за чего довел ее до совершенно несъедобной кашицы.

Дубельт улыбнулся.

И попросил Льва Николаевича подождать за дверьми, поблагодарив за разговор.

— Занятный молодой человек, — произнес он, когда закрылась дверь.

— Все, как я вам и говорил.

— Там с этой селитрой действительно что-то толковое?

— Видимо, да. Я беседовал с профессорами и адъюнктами университета. Они и сами в восторге. Сейчас этим вопросом весь университет занимается. Купцы городские оживились и активно участвуют. По ним прямо видно — учуяли выгоду, притом немалую. Да и сам Лев Николаевич молодец — сумел вокруг этого дела сплотить всех значимых фигурантов Казани и ее округа. Вон — даже епархия наша изыскала деньги. Вы полагаете, что она на это пошла бы, будь история пустой?

— Так-так… угу… — постукивая пальцами по столу, произнес Дубельт.

— Вы не судите его строго. Сами видите — юн еще.

Леонтий Васильевич Дубельт усмехнулся.

И уставился в листок, на котором было выписано то, что молодой граф успел уже сделать. Начиная от ДОСААФ с лотереей и заканчивая всей этой возней с селитрой. К слову, очень грамотно разведенной.

Управляющий Третьим отделение оценил то, как Лев Николаевич «раскидал» владение и заинтересованность. Вот плотина и заводик при ней. Им, по сути, владел бы дом Крупениковых — самых влиятельных купцов Казани. Которые одни стоили всей остальной торговой части города. И связи имели немалые. Тут. На местах. Или, к примеру, подключение епархии. Да и где-то там мелькали интересы университета, пусть не такие явные.

Крупный игрок, пожелавший бы отнять все это производство, оказался бы в очень неприятной истории. Деньги тут не такие уж и большие, чтобы серьезно драться и бороться. С наскока же не взять, равно как и малыми силами. Выходило так, что попытка отнять производство селитры у молодого графа привела бы к прямой, лобовой конфронтацией со всей Казанью.

— Что-то он не по годам прыткий. — наконец, произнес Дубельт.

— Все так, Леонтий Васильевич. Но прыгает-то он в нужную для державы сторону.

— Вы знаете, как он связан с этим стряпчим?

— Увы, — развел руками Шипов. — Откуда?

— Вокруг смерти этого воришки слишком много мистики. Ваша супруга до ужаса боится Льва Николаевича. Почему?

— Боится⁈ — удивился губернатор. — Она пыталась… хм… стать его доброй феей.

— Даже так? Интересно. И почему ей это не удалось? Может, ему женщины не интересны?

— Кондомы он испытывал лично и вдумчиво. В домах терпимости. Нет. Дело не в этом. Лев Николаевич просто… для него такой поступок был неприемлем.

— Мда… — покачал головой Дубельт, поднимая листок с эскизом пеньюара. — А ведь занятно, занятно… надо будет супруге такой же заказать. Ваша супруга, Сергей Павлович, примет от меня без очереди?..

[1] Этот расклад по мнению автор актуален и в XXI веке. Волго-Камская акватория до сих пор остается совершенно уникальной природной локацией, открывающей огромные возможности промышленного развития. Естественное ядро индустриального фундамента державы. Особенно есть проломить нормальные каналы в Балтику и Азов, а также проложить добрые дороги в Сибирь.

Часть 3

Глава 7

1844, август, 3. Казань

Звякнул колокольчик.

И Лев Николаевич вошел в чайную, поздоровавшись со швейцаром.

Его тут же принял администратор и повел к излюбленному месту на втором этаже. Оттуда открывался хороший вид мимо Гостиного двора вдаль… почти до горизонта. При этом с самой улицы через окно посетителя было не видно, так как он находился в тени.

Последние месяцы молодой граф посещал почти исключительно это место. И проводил здесь свои деловые встречи. И кухня, и расположение выглядели очень удачно. Высокие цены отбивали случайных людей. А отдельные кабинеты на втором этаже позволяли достаточно комфортно общаться в практически приватной обстановке. Потому как официант здесь не стоял над душой. Он вызывался с помощью рычажка. Дернул за него. И готово. В остальное же время дверь в кабинет была закрыта.

Расположился он, значит.

Сделал заказ.

Достал документы. И начал их просматривать.

И только углубился в чтение, как в дверь постучались.

— Войдите. — серьезным в чем-то даже недовольным тоном произнес он.

Заглянул официант.

— Лев Николаевич, меня Захар Семенович просил передать, что прибыли их превосходительства губернатор Сергей Павлович Шипов и генерал Леонтий Васильевич Дубельт. Сей момент они осматривают первый этаж.

— Это все?

— Да.

— Хорошо. Спасибо. Ступай.

Официант ушел, а Лев задумался.

Спускаться к ним или нет? А может быть, они постоят и сами уйдут? Вот ей-богу — никакого желания и сил с ними общаться не имелось. Тем более что Дубельт почти наверняка будет копать под него. Просто по привычке. С другой стороны, если они узнают, что он отсиживался здесь, наверху, то едва ли оценят. Это ведь подозрительно. Поэтому, тяжело вздохнув, граф встал, оправил свою одежду и направился вниз…

— Господа, рад вас видеть, — произнес он, спускаясь по лестнице.

Они как раз оказались совсем поблизости, только спиной.

— Ох! — схватился за сердце Шипов, — Лев Николаевич, вы очень тихо ходите.

— Доброго дня, — вполне доброжелательно произнес Леонтий Васильевич, которого таким было явно не пробить. — Признаться, у вас тут очень занятно. Это вы сами все придумали? — обвел он рукой.

— Да. Но это лишь оформление внешнего вида. Антураж, так сказать. Желаете ознакомиться с меню?

— Сами составляли?

— Разумеется. Я не люблю французскую кухню и не понимаю, что все с ней бегают, как с описанной торбой.

— Может быть писаной? — поправил его Шипов.

— Нет, — оскалился Толстой. — Серьезно. Я просто не нахожу французскую кухню вкусной. Просто кто-то решил, что она является чем-то выдающимся, вот все и водят вокруг нее хороводы. Как по мне, германская или русская кухня ничуть не хуже. А для нашего живота — так и оптимальнее, меньше проблемами с пищеварением страдать будет.

— Боюсь, что столичный Свет иного мнения, — улыбнулся Дубельт.

— И не только он, — тяжело вздохнул Лев и жестом пригласил их за стол. — Прошу. Как по мне, то это совершенно невыносимая практика. Наедятся своих лягушачьих лапок, а потом Гегеля читают. Фу таким быть.

Леонтий Васильевич не выдержал и хохотнул.

— Неужели только лягушачьи лапки позволяют Гегелю захватывать умы? — поинтересовался он, присаживаясь за стол.

А вокруг уже кружились официантки.

Сразу три.

И самые симпатичные.

Поднося всякое, повинуясь приказу Толстого, поданному еще до того, как он спустился.

— Я думаю, Леонтий Васильевич, что поедание лягушек и улиток лишь внешнее проявление проблем, сигнализирующее нам о каком-то расстройстве. Если, конечно, все это вкушать не из-за острой нужды, то есть, с голодухи. Так-то, конечно, во главе угла лежит алкоголь и наркотики. Особенно наркотики. Отберите их у ярых гегельянцев, так и взгляды у них сменят. На трезвую верить во всю эту мистическую тарабарщину мало кто сможет, особенно из числа образованных людей.

— Все шутите?

— А вот сейчас нет, Леонтий Васильевич. — максимально серьезно ответил граф. — У меня была возможность понаблюдать за людьми, употребляющими как опиум. И я вам так скажу — пагубное это дело. Оно сильно вредит когнитивным функциям мозга и усиливает лень. Особенно если с алкоголем. Там вообще ужас.

— Даже так? — смешливо фыркнул управляющий Третьим отделением.

— Вы зря улыбаетесь. Это сущая трагедия. Но я о таком публично, конечно, не болтаю. Преждевременный шум здесь совсем не нужен. Для начала нужно провести исследование, широкое, насколько это возможно. Например, взять группу добровольцев, и вслепую части из них давать препарат, наблюдая изменения. По разным аспектам. И когнитивным и иными.

— Вы думаете — это имеет смысл?

— А почему нет? Представьте, что я прав и наркотики действительно виновны в куче бед, которые постигли Россию и будут постигать. Полагаю, вы хорошо помните, что учудил этот безумец Чаадаев. Как по мне, только совершенно горький наркоман и алкоголик мог называть свой народ неполноценным. Кроме того, Леонтий Васильевич, вот вам маленькая деталь. Идеализм в Европе стал бурно распространяться следом за торжественным входом опиума в рацион их состоятельной и влиятельной публики. Совпадение? Не думаю. Но даже если это все пустое, мне кажется, что проверить не мешало бы.

— Вы думаете, что запрет опиума и морфия ослабит увлечение гегельянством? — с более серьезным выражением лица спросил Дубельт.

— Ослабит — да, безусловно. Но победить его не сможет. Из-за кризиса идей.

— Объяснитесь. — еще более серьезно и в чем-то холодно потребовал он.

— После манифеста Екатерины Великой о вольностях дворянских, у нас началось разброд и шатание. Раньше, как было? Дворянин? Так служи и не крути хвостом. А с этого манифеста, как завелось?

— Екатерина Великая лишь подтвердила манифеста Петра Федоровича, супруга его, данном в 1762 году, при первом посещении своем правительствующего Сената.

— Прошу простить меня великодушно, архивы таких дел мне плохо знакомы. Про дела Екатерины Великой слышал, а такой детали не разумел.

— Ничего страшного, хотя на будущее старайтесь не допускать таких оплошностей. Они сильно портят впечатление от ваших размышлений. И что же? Как эти манифесты повредили дворянству?

— Не повредили. Нет. Они изменили его природу. До манифеста они были суть служилым сословием, самым приближенным к монарху. После стали лендлордами, если выражаться на английский манер. Отчего изменилось и их отношение к жизни. И старые идеи уже едва ли могли их увлечь. Поглядите на то, что сейчас твориться среди дворян? Бесконечное прожигание жизни, карточные игры, притом самые убогие, вроде штосса, которые не требуют даже толикой мозга пользоваться, пьянство и беготня за актрисками. Многие ли карьеру по службе делают и пользу отечеству приносят? Многие ли заводы с фабриками поднимают? Многие ли наукой занимаются во славу нашего Отечества?

— Из состоятельных — единицы, — вместо Дубельта ответил Шипов.

— В основном только те дворяне, что в долгах и нужде, — добавил глава Третьего отделения.

— Вот! Это и привело к 1825 году. Дворяне стали впитывать, как сухая ветошь, всякую сжиженную дрянь, что оказалась поблизости. Одно хорошо — единства промеж них не имелось, а всасывали отраву они все разную. Иначе вся эта история могла закончиться куда-то печальнее. Вон — Франция в 1740 году мировой гегемон. Самая великая культура, экономика, армия и флот. А сейчас? Жалкая тень самой себя. Еще парочка революций и они вообще до мышей дорастут. Так и у нас бы случилось, не останови этих безумцев Николай Павлович. Кризис идей. Дворяне потеряли жизненные ориентиры и цель в жизни. Вот в этих условиях и Гегель за философа вполне им зашел. Ну а что? Думать не надо, делать ничего не надо, служить не надо… просто ищи в себе проявление абсолютного духа и занимайся саморазрушением.

— Не любите вы его.

— А за что его любить-то? Вы с его идеями знакомы? Например, с фатализмом, который совершенно ужасен.

— Чем же?

— Хочешь сей, а хочешь куй, все равно получишь… хм… ну вы поняли Леонтий Васильевич.

И Шипов, и Дубельт несколько секунд молча глядели на молодого графа, а потом расхохотались. Простой и незамысловатый юморок очень заходил в их сознание. Потому как они не только вышли из армейской среды, но и повоевали, а это оставляет определенные последствия.

Лев же продолжил:

— Фатализм обесценивает любую инициативу и старательность, любое действие, любую службу, любое устремление. Чтобы ты не делал, это не ты, это проявление абсолютного духа или, пусть, проведение господне. Человека нет. И воли его нет. Ничего нет. Зачем исполнять приказ императора? Зачем драться за интересы Отечества? Зачем рожать и воспитывать детей? Это все пустое. Человек при торжестве фатализма получается обычным собачьим экскрементом, который плывет в мутных водах сточной канавы.

— Занятно. Хотя, признаться, в такой плоскости я не думал об этой философии. Ладно. Допустим. И что вы предлагаете?

— Поискать, что есть в Европе из философии полезного. Причесать. Разгладить. И утвердить, как государственную идеологию, начав продвигать на всех уровнях. Заодно утвердив вектор развития. Куда мы идем, зачем и как. Что мы хотим. Чтобы молодежь хоть как-то ориентировалась.

— И почему вы считаете, что это сработает? У нас же есть формула «Самодержавие. Православие. Народность» и, как вы верно заметили, она игнорируется дворянством нашим… и даже высмеивается.

— По нескольким причинам. Прежде всего «Самодержавие. Православие. Народность» это не идеология, а благие пожелания. Лозунг. Вроде «Свобода. Равенство. Братства». За этими словами ничего нет. Идеология же — это система взглядов, позволяющая ориентироваться в жизни.

— Отчего же? Православие вполне себе взвешенная идеология.

— С православием есть одна тонкость. Вы уверены, что у нас не появится блаженных идиотов, что станут бегать с идеями Нагорной проповеди о «непротивления злу насилием», разлагая армию и тылы? Например, в канун какой-нибудь войны, через что подготавливая победу врагов.

— Хм… — запыхтел Леонтий Васильевич, хмуро уставившись на Льва.

— Я ни в коем случае не говорю о том, что нам нужно отказываться от православия или как-то его умолять. Нет. В здравой, умеренной форме оно очень полезно. Просто нужна аккуратность и так подставляться попросту неосторожно. Враг, лишенный совести, обязательно сюда ударит. А мы, как правило, имеем дело с Европой, в которой с совестью традиционно страшный дефицит.

— Хорошо Лев Николаевич, что вы говорите эти вещи вот так — приватно. — предельно серьезно произнес Дубельт. — Очень хорошо. Да-с. Но это была первая причина. А другие? Почему эта формула не подходит?

— Потому что она наша. А большая часть дворянства у нас чужедомные до мозга костей и заглядывает Западу в рот, даже если он подставляет им задницу. С этим нужно бороться. Например, через вот такие чайные и не только и. Но сколько десятилетий нам потребуется, чтобы переломить этому колониальному мышлению и научиться любить себя, свою страну и своих соотечественников? Ведь эти все балбесы мыслят точно так же, как какие-то туземные вожди. Чем враги и пользуются. Чем и нам надлежит воспользоваться, чтобы обратить их слабость нам на пользу.

— Вы же не учились в коллегиях иезуитов. Откуда такие идеи?

— При чем тут иезуиты? Никак нет. Мои мысли не с ними связаны. Я в частном порядке изучал тактику и стратегию. Разбирал отдельные битвы прошлого и пытался понять, как они были выиграны. Особенно такие, где успех был едва ли ожидаем. Посему озвученные мною мысли исключительно от военной смекалки.

— Кстати, а почему вы еще не на службе?

— Юн, Леонтий Васильевич. Очень юн. Едва ли меня куда-то примут.

— Я поговорю с Николаем Павловичем об этом.

— Буду премного благодарен. Только если возможно поближе к Казани. Чтобы я мог приглядывать за предприятиями.

— Хорошо. — кивнул Дубельт.

— Быть может, вы сами уже придумали, какую идеологию взять за основу? — спросил Шипов.

— По косвенным разведывательным признакам в ближайшие десятилетия, возможно, годы нас ждет большая научно-техническая революция, которая перевернет мир с ног на голову. Если, конечно, можно так выражаться. Паровые машины на железных дорогах. Паровые машины на кораблях. Паровые машины на заводах и фабриках. Работы Остроградского по пулям вам, я полагаю, известны. Вот. А в бывших Североамериканских колониях Великобритании… как их там?

— Северо-Американские Соединенные штаты.

— Да, точно! Соединительные государства[1]! Как я мог забыть⁈ Так вот. Там уже есть достаточно массовые нарезные многозарядные пистолеты, карабины и прочее[2]. Их изготовили тысячи. И будьте уверены — в ближайшие годы все передовые армии начнут переходить на нарезное оружие, сначала стрелковое, а потом и артиллерию. Что изменит весь расклад сил, по сути, обесценив все, что есть сейчас. Например, нарезные пушки с гранатами с ударным взрывателем превратят в пыль все нынешние флоты. Это будет великое обнуление… и великий шанс для всякого, кто не станет медлить и окажется достаточно расторопным.

— Шанс для чего?

— Чтобы улучшить свое место под солнцем. За счет тех, кто станут зевать или медлить — такие страны окажутся кормом. Мы можем либо взлететь на небывалую высоту могущества и влияния, если поспешим, либо утратить многое и откатиться в совершенное ничтожество, если станем медлить. И хорошо, если при этом удастся сохранить ядро державы. В Европе боятся нашей грандиозности и приложат все усилия к нашему распаду.

— Ваши слова не новы, — мягко улыбнувшись, произнес Дубельт. — Столько раз я слышал об расчленение России…

— В 1825 году наши враги были в шаге от успеха. И в 1812 году тоже. Вам, Леонтий Васильевич, не кажется, что эти попытки происходят очень часто?

— А вы, Лев Николаевич, стало быть, хотите стать во главе этого обновленного оружейного производства? — со все той же мягкой и в чем-то снисходительной улыбкой поинтересовался Дубельт.

— Не откажусь, впрочем, не обязательно. Я просто хочу перевооружить Россию самым лучшим оружием. Подходящим для того, чтобы растерзать всех тех шакалов, что снова к нам полезут. А они полезут.

— И эти ваши дела с селитрой… — сделал неопределенный жест Дубельт, оборвавшись на полуслове. — Они как-то связаны?

— Разумеется. Не иметь надежного источника своего пороха для России — сущая катастрофа. Слабое место, в которое грех не бить.

— Хм… занятно… занятно… Но мы отвлеклись от разговора о философии. Вы уклонялись от прямого ответа о том, какую философию видите государственной.

— У нас есть только одна философия, которая ставила во главу угла науку и практическую деятельность. А без этих доминант нам индустриализацию не произвести, которая альфа и омега в предстоящей научно-технической революции. Именно к этой философии придерживались два из трех великих монарха XVIII века: Екатерина Великая и Фридрих Великий. А если бы был жив Петр Алексеевич, то и он держался.

— Вольтер, — как-то глухо произнес Шипов.

— Вольтер. — согласился Лев…

Дальше разговор свернулся и перешли к дегустациям. Пока, наконец, Дубельт с Шиповым, наевшись до отвала, не откланялись. А Лев Николаевич отправился к себе на второй этаж, прокручивать в голове разговор и прикидывать — удалась ли ему роли или нет. В конце концов, играть юнца, который с горящим взором рвется в бой, не так уж и сложно. Как в эту встречу, так и в предыдущую. Если, конечно, ему это не показалось, и он не переиграл…

— Занимательный юноша, — отъехав от чайной, произнес управляющий Третьего отделения.

— Он живой парадокс, но с ним интересно. Он сжатый в кулак нерв, вокруг которого все приходит в движение. Да и на занятия ДОСААФ вам бы было приятно поглядеть. Те, кто уже год или более занимаются — выглядят впечатляюще.

— Завтра и глянем.

— Я пошлю вестового, чтобы он подготовил их показательное выступление.

— Слушайте… а все эти разговоры про промышленность и производство. Он же еще ребенок. Даже не знаю, как это все оценить. Мне было смешно и любопытно одновременно. Насколько вообще можно доверять словам этого юноши относительно оружия и его страшного прогноза? Сами понимаете… странно звучит мрачно и не сильно реалистично.

— Сложно сказать… — покачал головой Шипов. — Вы не хуже меня знаете, что он сделал с момента приезда в Казань. При этом он предан Николаю Павловичу. И увлечен делами. Настоящими практическими делами, а не пустой болтовней. Мне тоже было дико слушать то, что он говорит. Но пока он ни разу не ошибся в больших оценках и не соврал. Впрочем, это не так важно. Я, конечно, могу ошибаться, но его порывы в скорости охладят, а его обломают.

— Я удивлен, почему до сих пор этого не сделали.

— И если по нему нанесу удар, то он либо примкнет к этим бунтующим бездельникам, либо уедет куда-нибудь в Европу и будет свои идеи претворять в жизнь уже там. Скорее всего — второе. Так что я прошу вас, Леонтий Васильевич, поговорите с Николаем Павловичем. От каждого года, что он живет с нами, земля наша пользой прибывает.

— Я видел его дело. Он драчлив и решителен.

— Так и есть.

— А может ли случиться так, что он попробует пойти бунтом против Николая Павловича.

— Нет. Он слишком рассудительный и здравомыслящий человек для этого.

Дубельт кивнул.

Молча.

Он думал.

Юноша, конечно, наговорил ему много крамольных вещей. Но в такой вот приватной беседе с ним в его словах не имелось ничего дурного. Как и любой молодой человек Лев Николаевич был склонен к максимализму, так что…

Что-то не складывалось.

Совсем.

Лев Николаевич на встречах выглядел, как юноша пылки и порывистый, пытающийся быть серьезным и взрослым. Однако же собранные на молодого графа сведения говорили об ином. Хладнокровный, жесткий, расчетливый. Способный на определенный кураж, но не впадая в безумство.

По всему выходило, что этот юноша играл.

Хорошо играл.

Иногда, кстати, это проступало, особенно в первый день. Нет-нет, да из-за придурковатого подросткового фасона выглядывал матерый волчара. Тогда он не придал этому значения. Мало ли юнца крутит? Сейчас же это припомнилось…

Кроме того, слова, сказанные Львом Николаевичем, не шли из головы у Леонтия Васильевича. Если отбросить крамольные вещи и игру, то взгляд на жизнь у юнца получался уж больно циничный… им под стать и предложения. От которых так просто отмахнуть он Дубельт не мог.

А вообще, все с Толстым было странно.

Очень странно.

— Гончие Анубиса… — прошептал управляющий третьего отделения. — Кто же ты такой на самом деле?

Шипов покосился на него, но промолчал. Ему тоже было очень интересно ответить на этот вопрос…

[1] Штат, вообще-то, это государства. И дословно «United States of America» переводится как «Объединенные государства Америки». Прошу заметить — в названии нет указания на то, что Северной. Просто Америки. Хотя в официальном обороте России было именно Северо-Американские Соединенные штаты.

[2] Компания Colt в 1836–1842 годах произвел 1450 револьверных винтовок и карабинов, 462 револьверных дробовика, 2350 револьверов-пистолетов. Еще 2–3 сотни револьверов произвел и продал до 1844 года Джон Элерс — партнер и кредитор Кольта.

Часть 3

Глава 8

1844, август, 29. Москва

Алексей Степанович слегка взбудоражено шел за слугой, освещавшим коридор подсвечником всего с одной толстой свечой. Окна были закрыты, однако, ее огонь трепыхался очень тревожно. Хомякову буквальные каждые пятнадцать-двадцать шагов казалось, что он сорвется с фитиля и потухнет.

Но нет.

Каждый раз пламя проявляло завидную цепкость.

И вот, наконец, толкнув дверь, слуга вошел в помещение, в котором, как и почти везде в этом особняке, в великом множестве располагались коробы, сундуки и прочее, так как владелец готовился к переезду. Да в таком количестве, что между ними оставались лишь проходы. Вот там-то и располагались люди, а также подсвечники.

— Мы уж думали, что с вами что-то случилось.

— Прошу простить мое опоздание. Но незадолго до отъезда ко мне приезжал Александр Иванович Герцен. И у нас, надо сказать, произошел очень занятный разговор.

— Опять вы с ним спорили?

— Ради этого он едва ли приехал ко мне домой. Герцен, знаете ли, публику любит. Красоваться. Нет. Дело совсем не в этом.

— А в чем же?

— Господа, я очень надеюсь, что мои слова не покинут пределов этого зала. — произнес он и только после того, как все присутствующие кивнули, продолжил. — Вы все знаете, что он время от времени получает деньги в пожертвование. Как многие из наших мыслителей.

— И пустобрехов! — раздраженно выкрикнул кто-то из второго ряда.

— То же верно, — согласился Хомяков, хотя и поморщился — ему явно не нравилась такая оценка. — Впрочем, сейчас это неважно. Александр Иванович, как он сам признался, получал деньги от одного господина, желавшего сохранять свое инкогнито, но всецело поддерживал его взгляды. Более того — подогревал их как мог, в первую очередь, материально. И даже заказывал раскрытие интересующих его тем на самые животрепещущие вопросы. И вот совсем недавно он буквально потребовал от него довольно грубую и жесткую статью про Лобачевского и Толстого. Что, дескать, они пустобрехи и воры, укравшие все у Гаусса. А тот по доброте душевной им и простил.

— Как «неожиданно», — скривился Константин Сергеевич Аксаков. — А разве не этим Герцен занимается все время, обливая помоями Россию?

— Да. Однако в этот раз Герцен решил не лезть на рожон.

— Отчего же?

— Я вам все уже рассказывал о состоянии бедного стряпчего, бывшего стряпчего. А его мы видели вместе с Александром Ивановичем оба.

— Неужели он испугался? — хохотнул кто-то.

— А что такого? — возразил Хомяков. — Вы не видели того стряпчего. Будьте уверены — вы тоже бы испугались. Но это — неважно. Увернулся Герцен от этой статьи и увернулся. Он находчивый человек и, полагаю, такое щекотливое обстоятельство возникает у него не первый раз. Однако тут его что-то зацепило и пошел по математикам проверять слова мецената. И довольно быстро выяснил, что ничего не сходится. Вообще ничего. Гаусс тот оказался самым ярым сторонником идей Лобачевского в Европе. И он ничего не забыл и не простил. У него даже статья есть, в которой он упоминает то, что сам работал над этим вопросом. Но совсем мало, освещая свои наработки. И оттого просто в восторге от того, как далеко сумел продвинуться Лобачевский со своим учеником.

— Неужели Герцена это остановило? — усмехнулся Аксаков. — За ним водились и более мерзкие делишки. Ну соврал. Чего же такого? Для него обычное дело.

— О! В этот раз его это еще как остановило. Он просто понял, что молодой граф его в порошок за такое сотрет. Уж будьте уверены — гуманизм и человеколюбие не про него. Он насквозь ветхозаветен. Око за око, глаз за глаз. Еще и проценты спросит, набежавшие за время ожидания.

— Такой юный, а уже впал в ересь жидовствующих? — хохотнул кто-то.

— Большой мой совет — не надо его провоцировать. — максимально серьезно произнес Хомяков.

— Вы, мой друг, как мне кажется, этого юношу боитесь больше, чем Дубельт или Палкина.

— И вам советую. Он нам не враг, нет. Скорее союзник в нашем деле. Но… скажем так, его взгляды на жизнь… хм… очень суровы и циничны. Так что заклинаю вас от того, чтобы болтать глупости всякие. Даже промеж нас.

— И что он сделает? Вызовет на дуэль? — хохотнул тот же болтун.

— Едва ли. Поляк, служащий при Казанской гарнизоне, в салоне имел неосторожность назвать его «русским псом», за что тут же получил в зубы, вылетел в окошко. А потом его ждал перевод в глухой угол и смерть в монастыре. Скоропостижная. Петр Леонтьевич Крупеников — торговый царь Казани, решил юного графа проучить. Я так и не понял причину этого противостояния, но, так или иначе, он подослал чужими руками к Толстому лихих людей, чтобы те его хорошенько избили. И что же? Граф сам голыми руками отходил этих ухарей так, что подоспевшая полиция оказалась вынуждена их тащить на горбу. А потом Лев Николаевич докопался до того, кто их отправил и теперь у Крупениковых другой глава. Этот же скончался. Стряпчий же обманул его и украл денег. В итоге вернул украденное, а сам скончался от разрыва сердца, пытаясь спешно покинуть Россию. И убегал он так, словно за ним гнались все силы ада. Но и это еще не все. Поговаривают, что из-за этого милого юноши сама великая княжна Мария Николаевна под домашним арестом. Вы уверены, что хотите дразнить и задирать такого человека?

— Бешеный какой-то.

— Никого спокойнее его я не встречал. Просто он не прощает. Никому и ничего. Точнее, прощает, но так… специфично. Мне он заявил, что безусловно простит своего врага, сразу, как того его отпоют и закопают. У него если и есть сердце, то оно совершенно холодное… словно хладное железо.

— Железный лев, — хмыкнув, произнес Аксаков. — Если верить этой россказни про драку с лихими людьми.

— Я в полиции уточнял. Он два раза в такие в драки попадал. А не верить полиции в таких делах… Ради чего им врать? Кстати, он еще и отличился на тушении страшного пожара в Казани, за что его жалованным перстнем поздравили.

— Ну точно — железный лев! — решительно воскликнул Аксаков. — Но чем он нам полезен?

— Тем, что, в сущности, разделяет наши взгляды. Только будучи человек материальным, циничным и приземленным, считает то, чем мы занимаемся, бессмысленной мышиной возней.

— Вот прямо так!

— Прошу простить мне мое обобщение. Он не ругал нас всех скопом.

— Тогда что же он ругал?

— Наш поиск мессианской роли России. Он считает, что воспевание мессианства — путь в могилу для всей страны. Ибо мессия жертвует собой ради других. Всегда. А так как мы не сын божий, то и воскрешения с вознесением едва ли произойдет до Страшного суда. Так что итог один — мы умрем, просто умрем. Лев Николаевич же предлагает нам другой подход. И уже начал претворять его в жизнь. Он в Казани открыл чайную «Лукоморье». Самое дорогое заведение города, в котором все оформлено в духе русских народных сказок и подается только русская кухня.

— А почему самое дорогое?

— Он считает, что дворянская молодежь слишком слаба умом, чтобы трезво оценивать действительность. А потому нужно давать ей возможность бравады перед друзьям-приятелями и юницами своим достатком. По его мнению, такой подход должен сделать эту чайную элитным заведением города.

— И что? Сделало?

— Особого наплыва нет, но в чайной видели губернатора с архиепископом. Причем неоднократно. И даже Дубельта.

— ЧТО⁈ А он как там оказался?

— Приезжал в Казань с инспекцией, если верить официальным заявлениям. А по слухам — разбирался с той историей, из-за которой Мария Николаевна под домашним арестом оказалась.

— И что Толстой? Уже в кандалах?

— Отчего же? Живет как жил. А Дубельт поехал в столицу. Причем Лев Николаевича видели с ним несколько раз. И они вполне доверительно общались.

— Это ведь шутка? — прищурился Аксаков.

— Нет.

— Вы уверены?

— Я сам видел их общение. Мы же со Львом Николаевичем в переписке. И он меня в эту чайную и приглашал. Вот мне и довелось видеть их беседу издали, в конце которой они даже пожали руки. Кажется, ему очень понравилось то, как молодой граф придумал ДОСААФ. Да, признаться, я сам оказался под впечатлением. Юноши, прошедшие всего через год упражнений под рукой Толстого, укрепляются весьма впечатляюще. Да еще и на кулачках становятся злыми и не только. Лев Николаевич удумал какую-то «дворянскую ногайку» — две палки вот такой длины, соединенные цепочкой. Страшная вещь. Такой и голову проломить можно, и руку сломать… а ведь он еще и кованые их делать начал. Сам изготовил себе первым из доброй стали…

Все присутствующие в зале молча переваривали эти слова… новости. Впрочем, Хомяков не стал затягивать эту паузу и продолжил.

— Лев Николаевич приглашает всех нас в эту чайную с тем, чтобы в Москве открыть такую же. Он считает, что такие простые меры многократно лучше наших философских поисков.

— Всех?

— Всех, кто пожелает поучаствовать в деле. Требование только одно — не обманывать друг друга и не обворовывать. Если товарищество, то из товарищей, а не шакалов. Да и вообще, я думаю, что всем вам будет полезно с ним познакомиться. Он опасен. Очень опасен. Но он наш шанс. Например, он сейчас ищет желающих для создания межславянского языка и пока собрали лишь крошечную группу энтузиастов из Казанского университета. И поддерживает их материально. Каково⁈ Он действует! И это завораживает!

— И пугает.

— Есть такое дело, — улыбнулся Хомяков. — Как сам пошутил Лев Николаевич, носорог подслеповат, но при его массе тела это не его трудности. А время — важнейший из ресурсов, ибо не возобновим.

— А Герцен? — спросил Аксаков, меняя тему, которая стала излишне раздражающей для него.

— А что Герцен?

— Вы начали рассказывать связанную с ним душещипательную историю и оборвались. Так что он? Неужели просто хотел поделиться?

— Александр Иванович сейчас стоит на распутье: или бежать из России, или сменить вектор деятельности. Потому как этот путь рано или поздно приведет его в могилу. Он очень опасается вступать в открытый конфликт с Толстым, а он, судя по всему, неизбежен. Те, кто стоят за его меценатом, сохраняющим инкогнито, по его мнению, тесно связаны с Лондоном. Во всяком случае, он замечал именно островной акцент в его речи. А они, как вы понимаете, не успокоятся и не отступят.

— Никогда бы не подумал, что он такой трус.

— За вами просто не гнались гончие Анубиса, на лопатке не стояло клейма Хозяйки пепла, а вы сами медленно не превращались в живой труп. — произнес один и присутствующих, молчавший до того.

— Что⁈ — с недоумением переспросили остальные.

— Я был знаком с Виссарионом Прокофьевичем. И незадолго до смерти он просил у меня денег. Под обет молчания, который с его смертью утратил смысл, он рассказал о тех горестях, какие его постигли. Равно как и о том, что Лев Николаевич — настоящее чудовище и могучий колдун.

— Он умом тронулся! Какой колдун⁈ Он же юнец!

— Быть может, Виссарион Прокофьевич и помутился умом, но я помню его глаза… его лицо. Никогда в жизни не видел людей, более убежденных в своих словах. А как он пугался малейшего лая… На эшафот идут с меньшим страхом.

— Колдун… — медленно произнес кто-то. — А может, это и объясняет его везение и успехи? Поймал с дюжину чертей, которые ему прислуживают, и в ус не дует.

— Господа, прошу внимание. — произнес Хомяков. — Ну какой из Льва Николаевича колдун? Просто хороший человек, который иногда расстраивается. И для души служит алтарником при архиепископе.

И демонстративно так оглянулся прислушиваясь. А потом жестами, показал присутствующим, чтобы они глупостей не болтали…

— Наш Алексей Степанович явно переутомился, — резюмировал Аксаков после того, как встреча закончилась.

— Не будем делать поспешных выводов, друг мой. Вот съездим в Казань, познакомимся с этим колдуном. Посмотрим на его чайную, тогда и решим.

— А Герцен?

— С ним непременно нужно поговорить. Демагог он талантливый. Нужно понять — как далеко он готов зайти в этом примирении. Так-то его амбиции невероятны. Выше Ивановской колокольни. Поэтому я пока его не понимаю.

— Как по мне, так пусть остается там, где сидит. Просто аккуратно уклоняется от вредных для нашего дела статей. А мы уж ему поможем.

— Отчего же?

— Не доверяю я ему.

— А если он сбежит из России.

— И черт с ним тогда. — пожал плечами Аксаков.

— Он-то с ним, но ведь из-за границы станет пакостить. У него много поклонников, которые считают его великим и заглядывают ему в рот. Вы думаете, что он не станет писать всякого рода пасквилей, порочащих и клевещущих на Россию?

— А как же гончие Анубиса?

— Там они, как мне кажется, ему станут не так страшны…

Часть 3

Глава 9

1844, сентябрь, 29. Казань

— Доброго дня, — произнес прилично, но небогато одетый мужчина, входя в «Лукоморье».

— Рады приветствовать вас в чайной «Лукоморье», — расплылась в дежурной улыбкой девушка-администратор. — Вы будете один?

— Да-да, один, — покивал он.

— Прошу следовать за мной. Вы желаете сесть у окна или подальше от него?

— Простите меня великодушно, но мне сказали, что здесь можно найти Льва Николаевича Толстого.

— Кто же? — остановилась администратор и внимательно на него посмотрела, словно испытующе.

— Я был в особняке у Юшковых, и Владимир Иванович рекомендовал мне поискать его здесь.

— Как вас представить?

— Вельтман. Александр Фомич Вельтман.

— По какому вы вопросу?

— Я писатель. Прибыл из Москвы. И хотел бы поговорить с графом по поводу его увлечения русскими народными сказками. — произнес он, махнув окрест рукой, словно бы охватывая антураж оформления этого помещения.

— Хорошо. Присаживайтесь. Подождите немного.

— Благодарствую.

Она удалилась.

А Александр Фомич сел и начал нервно теребить поле своего цилиндра. Ему было очень тревожно после той рекомендации Хомякова, данной им графу на той вечерней встрече…

Наконец, девушка спустилась и проводила его на второй этаж. Еще более привилегированный и дорогой.

Короткая прогулка.

И остановка… возле массивной дубовой двери, украшенной тонкой резьбой с лесными мотивами. Стук. Гулкий, выдающий массивность и толщину створки. Приглашающий окрик. Едва различимо щелкнул замок, и монументальная дверь распахнулась наружу без единого скрипа и особых усилий.

— Александр Фомич? — произнес высокий, молодой мужчина с холодными, в чем-то даже колючими, но умными глазами.

— Да-да, совершено так. Александр Фомич Вельтман. Доброго вам дня, Лев Николаевич.

— Проходите, присаживайтесь. — указал хозяин заведения на резную лавку с мягкими подушками для сидения на них…

Буквально с первых же слово разговора оказалось, что Толстой о нем знает. И читал практически все им написанное, чем немало смутив.

Наткнулся он на него довольно просто.

Школьная программа и технический ВУЗ оставили в прошлой жизни у Льва Николаевича совершенно обычное впечатление о том, что в начале XIX века имелся Пушкин, который «наше все», Лермонтов, Гоголь… кажется, еще Крылов с Жуковским и все. Ах да — Хвостов. Конечно же, еще Хвостов.

Однако оказавшись в реалиях 1840-х годов, с удивлением обнаружил совершенное расстройство этого взгляда. Например, в России имелись писатели-фантасты, один из которых сидел прямо вот сейчас перед ними. Да и вообще — много все занятного. Просто в историю вошли те, кто попал в струю политической конъюнктуры, качаясь либо либеральным крылом, либо славянофильским.

А зря.

Очень зря.

Так, например, очерк Булгарина от 1824 годы был первым в российской истории фантастическим произведением, в котором пытались представить себе далекое будущее… с путешественником во времени. Да и сам Вельтман не только в 1836 году отправил первого «попаданца» в прошлое, но и в 1840 году написал первый фантастический роман в жанре альтернативной истории[1]. Разумеется, проработка, историзм и прочие аспекты находились на довольно низком уровне, вполне соответствующем развитию эпохи. Но все равно — весьма забавно и увлекательно. Во всяком случае Льву такие художественные тексты показались интереснее воспевания попоек и душевных терзаний.

Читал.

Думал.

Даже читательский дневник завел, буквально перекапывая все поле отечественной и не только литературы. Но не лез в эту тему. Да и зачем? Литератором-то он не являлся и становиться не собирался.

А тут Вельтман сам пришел.

Зачем?

Вопрос. Но это не так уж и важно. Раз судьба ему подбросила такую возможность, грех ей не пользоваться…

— Слушайте, — продолжая беседу, возразил Лев Николаевич. — Но ведь в Кощее Бессмертном нет никакой загадки.

— Но как же? А эта история с уткой, зайцем, яйцом и иглой? Как же можно жизнь заключить в какой-то предмет и так хитро его спрятать?

— Романтизация обычной филактерии, не более того.

— Филактерии? Это той черной коробочки, которую иудеи привязывают ко лбу во время молитв.

— Филактерия же на греческом означает просто хранилище, — улыбнулся Толстой. — Истинное название сего предмета вам никто никогда не скажет, даже если знает. Суть вопроса проста. Кощей — это лич, и он, как ему и положено, создает хранилище своей души — филактерию, рядом с которой и возрождается после гибели. Так-то его и так убить крайне сложно. Но даже если совладать — это ничего не изменит — он в скорости возродиться. Впрочем, меня, конечно, удивляет способ укрытия филактерии. Обычно ее носят с собой в виде нейтрального предмета, вроде золотой монеты, ну или помещают в какое-то безопасное место, где ее никогда не найти.

— Оу… хм… признаться то, что вы говорите для меня в новинку. А…

— С монетой самый беспроигрышный способ. — перебил его граф. — Редкий человек может устоять от того, чтобы ее взять с собой. А лич возрождается обычно под утро. Что, как вы понимаете, влечет за собой гибель его обидчика.

— Почему вы Кощея Бессмертного называете личем?

— Потому что это он и есть. Один из них.

— А кто такие личи? Я про них даже не слышал.

— Это чародеи, которые смогли обмануть смерть. Тело лича иссыхает, разум же сохраняется, а дарования умножаются. В том числе обретаются некротические, если их до того не имелось. Очень редкий и чрезвычайно опасный вид неупокоенного мертвеца. Убить его можно только одним способом: сначала уничтожить филактерию, а потом уже и его. Но ты еще пойди ее найди. Вариант с иголкой, кстати, вполне рабочий. Кто будет обращать внимание на моток ниток и иголку в суме неупокоенного? Чинить одежду-то как-то надо.

Вельтман побледнел и нервно икнул.

— Что с вами?

— А стряпчий… он каким неупокоенными мертвецом должен был стать?

— Судя по тому, что вы это спрашиваете — очень болтливым. — оскалился Лев Николаевич. — А так… он явно терял рассудок, значит, почти наверняка стал бы каким-нибудь низшим зомби, что вынужден постоянно вкушать мясо, чтобы компенсировать разложение собственного тела.

— Ужас какой! — вполне искренне прошептал Александр Фомич. — Но откуда вы это все знаете?

— Только что придумал, — мягко и вежливо улыбнулся Лев Николаевич. — Я в курсе тех слухов, которые ходят вокруг меня, вот и решил вас немного разыграть.

— Признаться, вам это удалось, — произнес писатель, промокнув платком обильно выступивший пот на лице и шее. — Все выдумали? И про лича с зомби?

— Это я где-то читал, но хоть убейте — не вспомню где. Так что можете считать байкой… сказкой о сказке.

— А много ли бывает видов неупокоенных мертвецов?

— О… в избытке. Просто их стараются как можно скорее упокоить, и, в сущности, их едва ли возможно встретить. Те же вампиры, чего стоят. Опасные твари… как болтают. Впрочем, это пустое. Зачем нам о страшилках говорить? Я нечасто встречаю писателя-фантаста и с удовольствием бы с вами пофантазировал…

Лев Николаевич в прошлой жизни читал немало фантастики самого разного толка. По юности-то нет, а вот позже, когда перешел на штабную работу и стал часто сталкиваться с учеными и неизведанным — все больше и больше. Тем более что разъездов имелось в достатке, отчего и свободного времени. Вот и читал.

Все подряд.

В том числе и фэнтези всех сортов. Учитывая навык скорочтения — это получалось просто на зависть быстро. Том за томом проглатывались словно горячие пирожки. И в среднем за одну командировку он умудрялся прочесть около полутора-двух десятков томов.

И эта страсть его непосредственным руководством очень поощрялась. Дескать, развивает гибкость и живость мышления, что в его работе являлось критически важным. Особенно после довольно суровой юности. Поэтому он мог буквально без умолку часами напролет болтать на всякие подобные темы.

Вельтман осторожничал.

Его явно напугала шутка Толстого, и он на него странно поглядывал. Лев Николаевич же легко это понял и стал выводить собеседника в конструктивное русло.

— У меня давно в голове крутится одна задумка, но я не писатель и, увы, не в состоянии написать. — начал граф.

И по скисшему лицу собеседнику четко отследил реакцию. Ну оно и понятно. Это ведь хроническая беда такие предложения.

— Нет-нет, вы меня не так поняли. Какой гонорар вы получили за своего Кощея?

— Пятьсот рублей.

— Скромно вас оценивают. Скромно. — с этими словами Лев Николаевич взял стоящий чуть в сторону несессер, напоминавший маленький изящный саквояж. Открыл его и извлек пятьсот рублей кредитными билетами[2]. — Держите.

— Простите, но я их не приму. Вы хотите, чтобы я написал какой-то конкретный роман? Сначала расскажите какой.

Лев и рассказал.

Дикий микс из Конана Киммерийца, Волкодава и прочих прочитанных им книг, которые хоть как-то можно было собрать воедино хотя бы фрагментарно. Точнее, даже не рассказал, а начал рассказывать, и Александр Фомич охотно поддержал эту игру. Ему и самому нравилось так фантазировать. Так что — не прошло и пяти минут, как Вельтман уже что-то чиркал карандашом в блокноте.

Сеттинг у них получился этакий апокрифический, сказочный Вендель[3] на просторах от Дуная до Волги и от Балтики до Понта. В едином котле пересекались славяне, живущие в северных лесах, скифы — кочующие в южных степях и прочее. По схеме — что не знали, то придумали. Главное, чтобы внутренней логике не противоречило и каким-то базовым понятиям в области экономики и здравого смысла. Ну и волшебства да чудищ в достатке «напихали», включая массу всяких адаптированных элементов из DD, включая идеи планов и иных миров через многомерную мультивселенную. Опять же, не засеивая ими все поля вдоль и поперек, а очень аккуратно и дозированно…

Час минул.

Второй.

Пятый.

А потом и добрые пару дней. Потому как Вельтман никак не мог остановиться, увлеченный эти до крайности занятным делом. Любимым к тому же. Да еще уже оплаченным. Ну и Льву Николаевичу это все оказалось по душе. Просто чтобы отвлечься от текущих дел с помощью таких специфических выходных. Пока в черную ЛОР задуманного мира не набросали, как и сюжет первого тома произведения на уровне концепции — они не останавливались. Обговорив также и настольную игру, удивительно схожую по философии с DD, и комиксы, и прочее…

Вельтман уезжал совершенно вдохновленный и горящий. Да еще и с пятью сотнями кредитных рублей на кармане. Лишь напоследок, замешкавшись, произнес возле коляски графа:

— Вы позволите один вопрос? Возможно, он будет бестактен, и я лезу не в свое дело, но он мне спать не дает с того самого разговора.

— Спрашивайте.

— А Кощей, то есть, лич… он может снова стать живым?

— Да. Конечно. Достаточно сломать ему филактерию, чтобы душа вновь вернулась в иссохшее тело, а потом применить ритуал Истинного воскрешения. Но едва ли какой лич на это пойдет, ибо утратит как бессмертие, так и свои чародейские способности.

— Угу… — кивнул Вельтман, странно глянув на графа. И откланявшись, поспешил на малую расшиву[4]…

Лев Николаевич же с трудом сдерживался от смеха.

Да, в какой-то момент он на самом деле жалел о том, что слишком пафосно разыграл всю эту историю с гончими Анубиса. Слишком уж болтлив оказался стряпчий. А потом подумав, пришел к выводу, что ему выгодны подобного рода слухи о себе. Просто ради защиты. Слухи, порой, куда лучше защищают, чем броня линкора. Так, трое новых стряпчих, которых он нанял для представительства его интересов, мягко говоря, робели в его присутствии. Что неплохо. Очень неплохо.

Вот и сейчас он немного поиграл на чистой импровизации, закатывая новый шар тусовке московских мечтателей и демагогов. Он был уверен, что Вельтман из них. А значит и западники, и славянофилы скушают эту пилюлю почти наверняка. Они ведь там взаимно опылялись по полной программе.

Да и, в конце концов, а почему нет?

Главное в такой истории — никогда ничего публично не признавать и делать вид, что ничего не понимаешь. А еще лучше игнорировать…

[1] Альтернативная история как жанр фантастики характеризуется описанием того, как могли бы развиваться события, если что-то пошло не так случайно или по чьей-то воле. Это то самое сослагательное наклонение в истории, позволяющее через такой прием обсудить разные вопросы, в том числе табуированные в обычном поле дискурса. Ну и увидеть упущенные возможности, иные варианты и так далее. История ведь соткана из случайностей, в том числе меняющих все.

[2] С 1 сентября 1843 года начался обмен ассигнационных рублей на кредитные билеты по курсу 3,5 к 1. Чем Лев и воспользовался, приведя свои сбережения к актуальной форме. Часть, конечно, поменял на золото и серебро, но с ним было неудобно проводить операции, поэтому не увлекался.

[3] Формально Вендель — это Вендельский период — V-VIII века н.э. в Европе. Сказочная же его форма довольно популярна и применяется намного шире. Маленькие многочисленные монархии, герои и так далее. Да даже теза про Тридесятое царство-тридевятое государство и Ивана удальца молодого наглеца, в сущности, оно и есть, пусть и в лубочной подаче. И не только у нас. Даже в современной киноиндустрии актуально: Царь-скорпионов, Кулл завоеватель и прочее.

[4] Расшива — это парусное плоскодонное судно, которое активно эксплуатировали на Волге, в Каспии и в иных местах Европейской России. Представляло собой достаточно самобытную конструкцию — вариацию на тему шкоута. Бытовали в XVIII-XIX веках, но наибольшее распространение имели в 1830−1840-е год, уступив постепенно пароходам, которые к концу XIX их вытеснили окончательно.

Часть 3

Глава 10

1844, октябрь, 2. Казань

Лев Николаевич толкнул дверь и вошел в мастерскую.

Новую.

Красивую.

Муха не сидела.

По правде сказать, муха, конечно же, сидела. И не одна. И не только сидела. Но следы этого непотребства было не разглядеть невооруженным взглядом.

— Лев Николаевич! — воскликнул Игнат. — Здравствуйте! Проходите! Проходите! Мы вас уже заждались.

Граф улыбнулся.

Этот кузнец был, пожалуй, самый благодарный и лично преданный ему человек на всем свете. Ведь когда его лавку и кузницу сожгли, граф его не бросил и нашел деньги, чтобы отстроиться пуще прежнего. Да в кирпиче.

Да, иначе.

Лавки, к примеру, вообще не предусматривалось в этом крепком здании, стоящем совсем недалеко от берега Казанки. Бутовый фундамент ленточного типа под толстые стены был дополнен островками под станки и оборудование. Потолки были высокие, чтобы воздуха больше.

Здание делилось на несколько неравных помещений.

У двери прихожая, кабинет для бумажных работ и санузел. Слева — котельная и аппаратная зала, в которых размещались паровая машина. Причем секция котельной была укреплена особо и имела легко выбиваемые окна. Сюда удалось воткнуть слабосильную фабричную машину. Простенькую. Лошадей в семь. Которая вращала вал, уходящий в соседнее помещение, где приводил в действие несколько станков, а также воздуходувку кузнечного горна. В перспективе еще и механический молот, но его не сделали.

А вообще «упаковал» Лев Николаевич эту мастерскую от души. Все, что смогли добыть — все запихнули сюда. По совокупности только в начинку он «влил» около пяти тысяч. И конца-края этим инвестициям пока не было. Так например, он уже заказал на Кыновском железоделательном заводе новые станины для всех станков. Чугунные и массивные. И все для того, чтобы снизить вибрации при работе, в сочетании с бутовым фундаментом под это оборудование.

А резцы?

Ведь именно они являлись главной проблемой тех лет, задавая тон буквально всему. Их ведь делали из углеродистой стали, из-за чего с ускорением интенсивности резания они перегревались и отпускались. Какие-то подвижки в этом плане, конечно, были, но, в целом, до появления резцов из карбидов в начале XX дела шли до крайности кисло[1].

Плохо?

Отвратительно. Так как резко повышало требование к количеству квалифицированных рабочих из-за низкой производительности каждого по отдельности. Поэтому Лев Николаевич собирался начать эксперименты с получением победита в Казанском университете… с непредсказуемыми перспективами. Здесь же попробовать внедрить охлаждение резца струей. Ее ведь тоже не ввели еще… она мало-мало только в начале XX века стала входить в практику, да и то — не везде.

Мастерская чем дальше, тем больше в этакую экспериментальную площадку, на базе которой мужчина пытался обкатать разные аспекты будущих производств. В том числе станочных. Вот и крутил-вертел эти вполне современные по местным меркам «средства производства», которые ему-то как раз казались весьма архаичными и даже в чем-то нелепыми.

Но не станками едиными…

— Все получилось? — спросил Лев с порога.

— Да! Да! — с горящими глазами воскликнул Игнат.

И крутанувшись на месте, направился к столу.

На нем лежало несколько листов с кинематическими схемами и эскизами одного интересного предмета. Его же кузнец и взял со стола.

Точнее, макет.

Увеличенный по размерам кинематический макет револьвера. Капсюльного. Отчаянно похожего на Remington 1858, во всяком случае, силуэтом. Его изготовили целиком из латуни, исключаю пружины. Просто потому, что так легче было вытачивать детали, подбирая их геометрия. Проверять. Переделывать. И так раз за разом.

И вот теперь Игнат этим макетом «щелкал», имитировал выстрел.

Раз.

Раз.

Раз.

Все отрабатывало как надо. Как одиночным взводом, так и самовзводом. Достаточно мягким, к слову.

Вся прелесть заключалась в том, что ни Лев Николаевич, ни Игнат оружейниками не являлись. Ну вот вообще. Первый имел хорошее техническое образование из далекого будущего и подержал в своих руках немало разного оружия, в том числе и револьверов. Второй же являлся практиком. Обычным практиком.

Вот и крутились.

Словно бы на ощупь. Из-за чего этот макет переделывался уже многие десятки раз. Проверяли. Крутили-вертели. И вносили новые правки.

Ну и отдельные узлы изготавливали. В первую очередь ударно-спусковой механизм, который Льву Николаевичу был совершенно не очевиден и вариативен. Ведь он-то видел револьверы мало, редко и совсем иные. Вот и крутились-вертелись, нащупывая эмпирически правильный вариант, опираясь на чутье и воспоминания графа…

— Испытать бы боем, — чуть возбужденно произнес кузнец после, наверное, сотни «щелчков».

— Успеется. Из стали надобно делать. Да под подходящий калибр, то есть, поменьше. И барабанов к нему несколько сменных. Тогда и испытывать станем. К тому же я пока его демонстрировать никому не хочу.

— Отчего же?

— Из-за привилегии. Посланный мною человек все еще ведет переговоры с Самюэлем Кольтом и его партнером. Я хочу все сделать чисто, красиво и прибыльно.

— Но он же за морем! — удивился Игнат.

— Знаешь о нем?

— Конечно. Вы же сами мне много раз рассказывали.

— И то верно. Впрочем, это делу не помеха. Мне нужно все оформить так, чтобы комар носа не подточил, чтобы меня не сожрали. — серьезно произнес Лев Николаевич, припомнив булавки.

Хотя, конечно, с ними все не так уж и плохо вышло.

Десять тысяч он официально выручил, уступив привилегию в России. Не считай той наценки от стряпчего за воровство. В Европе же патентами на булавки тоже удалось расторговаться на добрые пятьдесят восемь тысяч серебром. С учетом доли посредника и издержек.

Приятно.

Очень приятно. Что и навело Льва Николаевича на мысль о том, чтобы предложить Кольту сотрудничество и партнерство. Ну и, заодно целую схему патентного троллинга.

Его, конечно, обойдут или даже проигнорируют.

Если очень приспичит.

Но, так или иначе, получится что-то «срубить» и выиграть время. А время — единственный невосполнимый ресурс…

[1] Скорость резания стали в середине XIX века около 0,1–0,3 кг в час. Очень усредненно.

Эпилог

1844, ноябрь, 7. Санкт-Петербург

Дубельт вошел твердым, почти чеканным шагом в малый кабинет Николая Павловича. Тот, что выходил окнами на адмиралтейство.

Здесь уже все собрались.

«Все», значит, этакий неофициальный Малый совет, который держал в своих руках большую часть власти в стране, обладая доминирующим влиянием на императора. Это граф Орлов Александр Федорович, сменивший Александра Христофоровича Бенкендорфа, оставившего свой пост в связи с отходом в лучший мир. Перовский Лев Алексеевич — министр внутренних дел. Чернышев Александр Иванович — военный министр. Ну и Меншиков Александр Сергеевич — морской министр. Тотально доминирующий блок силовиков.

Ну и цесаревич Александр Николаевич. Хотя обычно он на таких сборищах не присутствовал, старательно игнорируя их и уклоняясь от участия. Будучи по убеждениям своим либералом до мозга костей, он прохладно относился ко всей четверке. Но тут, видимо, судьба его любимой сестры тревожила, вот и явился.

— Леонтий Васильевич, — произнес император. — Вы порядочное время назад вернулись из Казани. Однако ни доклада мне не сделали, ни действий по порученному вам делу не предприняли. Как это понимать?

— Государь, я проверял собранные сведения, не желая доносить до вас вероятный вздор.

— Какие же?

— История с этим юным графом оказалась намного сложнее и интереснее, чем можно было бы предположить. Если вы позволите, я доложусь сначала о том пикантном эпизоде, который касался Марии Николаевны, а уже потом — об остальное, всплывшем в ходе изысканий.

— Извольте, — кивнул Николай Павлович, откинувшись на спинку креслу.

— Лев Николаевич не стал отпираться и юлить. Сразу признался, что эскиз его рук. Заявил, что отлично вас понимает и разделяет ваш гнев. Также он просился хоть в ссылку, хоть на войну, лишь избавиться от «бабских капризов и коварства».

— Вот так и сказал? — спросил цесаревич, немало удивившись, остальные же мужи загадочно хмыкнули.

— Анна Евграфовна, владелица скандально известного столичного салона, претендовала ранее на некоторую опеку над молодым графом и… хм… наставление. Однако он ее отверг. Но не грубо и постарался сгладить их конфликт, придумав для нее булавки, лифчик и… кхм… прокладки с гигиеническим поясом. Но… отвергнутую женщину не удалось этим всем разжалобить. Она сначала подослала ему стряпчего для ведения дел, который его обманул и ограбил…

— Это тот, что странным образом умер в Кронштадте? — подавшись вперед, поинтересовался Меншиков.

— Он самый, — ответил вместо Дубельта Перовский. — Совершенно удивительный случай. Разрыв сердца от страха. Выглядел одержимым.

— Совершенно так, но, при всем этом, — продолжил Леонтий Васильевич, — при непонятных обстоятельствах сгорела кузница, в которой делали в Казани булавки. А графиня Шипова попросту проигнорировала их с Толстым договоренности и не платила ему ни копейки. Хотя они были товарищами и партнерами в этих делах. В какой-то момент Лев Николаевич подумал, что уж Мария Николаевна и ее интерес вынудят Анну Евграфовну вести дела порядочно. Поэтому и придумал тот эскиз…

— Но не тут-то было… — резюмировал император.

— Так точно. За кондомы, которые также продавались через Анну Евграфовну, он тоже не получил ни копейки. Из-за чего, незадолго до моего прибытия послал ей партию новых, отвечая на многочисленные просьбы.

— Кондомы «Революция»! — хохотнул Орлов.

— Именно, — с трудом сдержав улыбку, ответил Дубельт. — В обсыпке из самого тончайшего порошка жгучего перца. Для усиления ощущений.

— Вся столица только и обсуждает эти ощущения! — хохотнул Александр Николаевич.

— Проказник, — по-доброму улыбаясь, резюмировал император.

— Ощутите всю страсть революции! — продекламировал Александр Николаевич девиз с оборота индивидуальной упаковки.

И все присутствующие заулыбались.

— Давайте вернемся к делу, господа. — произнес Перовский. — Судя по всему, Лев Николаевич просто жертва своего юного возраста, если я правильно понял ваш доклад, Леонтий Васильевич.

— Именно так. И Сергей Павлович Шипов очень за него ручался. С его слов Лев Николаевич объяснил свой отказ графини тезисом: «Береги честь смолоду». Юноша считает такие отношения неприемлемыми и аморальными. По моим наблюдениям Лев Николаевич не был замечен ни в одной интрижке. Хотя бордель посещает исправно и даже приложил руку к их усовершенствованиям.

— Отчего же? — оживился Чернышев, знатный ловелас в прошлом.

— Его позиция… довольно необычна. Он считает, что лучше пользоваться услугами «профессионалок», чем морочить себе голову амурными приключениями, рискуя при этом вляпаться в паршивые истории.

— Какой рассудительный, — покачал головой Меншиков и скосился, на многозначительно скалящегося Чернышева.

— А сколько графиня задолжала ему? — поинтересовался Александр Николаевич.

— Третьего дня она прислала мне роспись, в которой стояла сумма пятьдесят две тысячи серебром. И заплатить их она ему не может из-за необходимости обслуживать все возрастающее количество заказов. Она сама как белка в колесе. Кое-что отложила, но там едва десять тысяч.

— Прилично. — присвистнул император.

— Хуже того, папа, в Свете стали болтать о том, что вы папа, заперли Мари будто бы из-за того, что она сделала заказ и не оплатила его. — произнес цесаревич. — Но и сами платить не желаете за этот разврат и пошлость.

— Я⁈ Мари⁈ — ахнул Николай Павлович.

— Злые языки так болтают. — пожал он плечами.

— Я тоже слышал, — кивнул Орлов.

— И я, — согласился Чернышев. — Эта история уже сочными сплетнями обрастает.

Император хмуро уставился на сына.

Секунд пятнадцать так просидел, буравя его взглядом. Умом особым он не обладал, но прекрасно знал, что именно сынок выступает лидером либералов-западников. Так-то он от них открещивался, но встречи проводил. Посему он готов был об заклад биться, что сынок к этим слухам имел самое непосредственное отношение. Может, и не сам их выдумал, но как-то поспособствовал.

— Хорошо, — наконец произнес Николай Павлович. — Вечером можешь навестить Мари и сообщить ей, что ее заточение закончено. Но впредь пусть ведет себя приличнее… она должна сама придумать, как выпутаться из этой истории, раз втянула меня в нее.

— Понял отец. Я помогу ей, если ты позволишь.

— Хорошо. Но будьте так любезны — избавьте меня от необходимости краснеть за ваши любовные похождения.

— Конечно. Я все понял. Уверен, что Мари тоже.

— Леонтий Васильевич, — продолжил император, — Что там дальше? Вы говорили, что там всплыли какие-то важные сведения, которые вы проверяли.

— Государь, — начала управляющий Третьим отделением…

После чего сжато изложил три тезы Толстого. Сначала о вреде употребления наркотиков с алкоголем, дескать, от них снижаются умственные способности. А потом об идеализме Гегеля как крайне разрушительном инструменте для общества. Ну и, наконец, про разведывательные признаки грядущей научно-технической революции, открывающей невероятные возможности.

Это было не все.

Далеко не все.

Но Леонтий Васильевич прекрасно знал император и отлично понимал, что можно ему говорить, а что — нет. И своим местом дорожил. Поэтому даже отупляющие последствия употребления алкоголя и наркотиков подавал через затруднения в надлежащем исполнении службы. И Гегеля развернул за хвост фатализма, убивающего старательность, и диалектику, которая суть мистическая тарабарщина, позволяющая более изящно «заговаривать зубы честным людям и оправдывать за ненадлежащую службу». Ну и так далее. А потом он приложил результаты своей проверки этих слов. Очень показательным…

Когда же он закончил, то все в помещении выглядели весьма мрачно и напряженно. Думая о чем-то своем, находясь под немалым впечатлением.

— И что же вы предлагаете? — наконец первым спросил Александр Николаевич.

— Да, что вы предлагаете? — охотно поддержал вопрос император.

— Провести более глубокую и широкую проверку тезисов и сведений. Времени у нас мало, но оно пока есть.

— А по самому Толстову? — подался вперед Александр Николаевич.

— Просто внимательно наблюдать.

— Но он же вольтерьянец! — воскликнул Николай Павлович. — Никакого почтения!

Дубельт на мгновение замер, но мгновенно взял себя в руки. Осознав, что император ничего не знает и называет Льва обычным вольнодумцем.

— Государь, я много с ним общался и не заметил, что он вольнодумец. А даже если и так, то он ваш вольнодумец. Правильный. И прямо сейчас он трудится над тем, чтобы обеспечить вашу армию калийной селитрой высочайшего качества в подходящем количестве. Я посещал опытовые кабинеты и видел выдуманную методы — она работает. При мне сделанную селитру мне запаяли в стекло, и я ее отдал разным знатокам тут — на проверку. Она изумительная! Лучше самой наилучшей английской. Уже в будущем году он начнет ее отгружать в казну. А через три-четыре собирается закрыть все казенные потребности. Дурно ли это?

— А что потом? — хмуро спросил император.

— Он хотел бы заняться производством оружия для вашей армии, Николай Павлович. Лучшего оружия. Самого современного. Да он уже начал. Работы Остроградского опираются на его идеи.

— Хочет запустить лапу в казну? — скривился Николай Павлович.

— Напротив, он считает, что России надо производить как можно больше самого отличного вооружения, чтобы и вашу армию держать в исключительном могуществе, и торговать этим по всему миру. Через что наполнять казну.

Повисла пауза.

Тяжелая.

Вязкая.

Николай Павлович имел очень сильный перекос в образовании и интересах. Его не интересовало ничего кроме военного дела и политики, да и это — лишь поверхностно в силу от природы низкого интеллекта и плохого образования. И сейчас в голове монарха творился полный ужас.

С одной стороны, этот молодой проказник его раздражал.

Категорически.

Критически.

В его понимании приличный граф не стал бы возиться с женскими прокладками ради того, чтобы заработать. Да и выходка с кондомами выглядело чем-то на грани. А уж как его жгло от урона чести его… хм… гулящей доченьки — не пересказать. Да, Лев напрямую в этом не был виноват, но являлся истоком всех навалившихся бед.

Из-за чего Николай Павлович был на грани того, чтобы если не на каторгу этого юношу отправить, то уж точно куда-нибудь в почетную ссылку. Желательно за пределы державы.

С другой стороны, император испытывал полное, искреннее восхищение к новости о выделке селитры. Да и мысли о торговле передовым оружием для пущего наполнения казны ему были по сердцу. Так что его разрывали удивительные противоречия, аж глаз один стал подергиваться от того, как мысли бегали туда-сюда у него в голове, пытаясь достигнуть хоть какого-то единства…

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Железный лев

Content

Железный лев

Пролог

Часть 1 Глава 1 // Ночь и бал

Часть 1 Глава 2

Часть 1 Глава 3

Часть 1 Глава 4

Часть 1 Глава 5

Часть 1 Глава 6

Часть 1 Глава 7

Часть 1 Глава 8

Часть 1 Глава 9

Часть 1 Глава 10

Часть 2 Глава 1 // Смех у елочки

Часть 2 Глава 2

Часть 2 Глава 3

Часть 2 Глава 4

Часть 2 Глава 5

Часть 2 Глава 6

Часть 2 Глава 7

Часть 2 Глава 8

Часть 2 Глава 9

Часть 2 Глава 10

Часть 3 Глава 1 // Суп с раками

Часть 3 Глава 2

Часть 3 Глава 3

Часть 3 Глава 4

Часть 3 Глава 5

Часть 3 Глава 6

Часть 3 Глава 7

Часть 3 Глава 8

Часть 3 Глава 9

Часть 3 Глава 10

Эпилог

Nota bene