ИСКАТЕЛЬ 1999

№ 6

*

© «Издательский дом «ИСКАТЕЛЬ»

Содержание:

Юрий МАСЛОВ

БЕЛЫЕ ВОЛКИ

Роман

Кир БУЛЫЧЕВ

ВИРУСЫ НЕ ОТСТИРЫВАЮТСЯ

Рассказ

МИР КУРЬЕЗОВ

Юрий МАСЛОВ

БЕЛЫЕ ВОЛКИ

Все персонажи этого романа вымышлены и не имеют никакого отношения к подлинным лицам. Всякое совпадение случайно. Однако события, изображенные в этой книге, в той или иной степени происходили в действительности.

…Бывают случаи убийства, когда очень нелегко решить, было ли это вполне справедливое убийство (например, необходимая оборона), или непростительная небрежность, или даже тонко проведенный коварный план.

В. Ленин. Полное собрание сочинений, том 41, стр. 52

«Какой русский не любит быстрой езды!» — Климов перестроился в левый ряд и пошел на обгон. За рулем машины, которая шла справа, сидела симпатичная блондинка. Он подмигнул ей, подмигнул просто так, от избытка добрых чувств и хорошего настроения, и, отрешенно улыбаясь, стал думать о предстоящем разговоре с Дедом (так оперативники МУРа окрестили своего главного сыщика, причем не за возраст — по возрасту Скоков давно шагнул в прадеды, — а за характер, педантичный, дотошный, въедливый». От этого разговора зависело многое — или грудь в крестах, или…

Додумать Климов не успел. Дорогу тенью пересекла собака, а вслед за ней бросился под колеса мальчишка…

Впоследствии Климов вспоминал эту сцену и все, что произошло дальше, словно кошмарный сон: собака, мальчишка, женщина с искаженным от боли и крика лицом, пощечина, которую он закатил этой женщине, когда увидел, что мальчишка жив, здоров, даже ни одной царапины на теле, свое собственное смущение, ибо пощечину закатил от внезапно и запоздало охватившего его испуга, и чей-то сдавленный, прерывистый смех, подтверждающий старую, избитую истину: от смешного до трагического (и наоборот) — один шаг.

Климов обернулся. Смеялась блондинка, хозяйка «Жигулей», которой он всего несколько минут назад так нахально подмигивал. Улыбку она, правда, успела убрать, — выражение лица было достаточно серьезным, — но в глазах продолжали прыгать веселые чертики.

— Дорогу! — Сквозь моментально собравшуюся толпу протиснулся розовощекий блюститель порядка. В правой руке у него был жезл, в левой — поводок, на конце которого яростно щерил пасть лохматый и черный как смоль шотландский терьер. — Чья собака?

— Моя, — радостно всхлипнул мальчишка. — Она у меня вырвалась.

— Держать надо было крепче. — Блюститель порядка осмотрел машину Климова, старенькую, но еще крепкую «Ниву», затем «жигуленок» блондинки и выразительно щелкнул языком: радиатор разбит, вместо фар — пустые глазницы, правое крыло — в гармошку.

— Мадам, вы куда торопились? На похороны?

— Может быть, — кивнула блондинка, подумала и, видя, что ее ответ ничего кроме раздражения не вызвал, скороговоркой пояснила: — Мне позвонили соседи и сказали, что на даче моего брата драка, вроде даже стреляли. Вы меня понимаете?

— Предъявите документы. И вы тоже. — Жезл уперся Климову в грудь.

Климов сдержанно улыбнулся, вытащил и протянул свое удостоверение.

— Пожалуйста.

Реакция последовала незамедлительно. Блюститель порядка мгновенно вытянулся, по-офицерски щелкнул каблуками.

— Извините, товарищ полковник. — Он выбросил жезл в сторону изуродованного «жигуленка». — Сами разберетесь или… протокол составлять?

— Разберемся. — Климов перевел взгляд на растерявшуюся хозяйку «Жигулей». По внешнему виду женщину можно было отнести к разряду спортивных — крепкая, стройная фигура, короткая прическа, строгое аскетическое лицо. — У вас на даче действительно стреляли или вы это так… для красного словца?

— Моя соседка — дама серьезная, ведет курс римской истории в университете, и, если она сказала, что стреляли — значит, стреляли.

— По какой дороге дача?

— Ярославской.

— Могу подбросить.

— Спасибо, — благодарно кивнула женщина. — Но машина… Что мне делать с машиной?

— За машину не беспокойтесь. Господин лейтенант отправит ее в ГАИ вашего района. Я вас правильно понял, лейтенант? — спросил Климов, пристально рассматривая сапоги блюстителя порядка.

— Так точно, господин полковник.

Климов был не из разговорчивых, поэтому, когда сели в машину, поинтересовался лишь тем, как величать гражданку, с которой ему выпала честь трястись по московским дорогам.

— Ольга Сергеевна Турусова, — живо откликнулась блондинка.

— А вас?

— Климов.

— И все?

— Разве этого мало?..

Климов привычно и быстро гнал машину вперед, но перед железнодорожным переездом, когда боковым зрением заметил, что Ольга Сергеевна заулыбалась, очевидно обрадованная тем, что все обошлось, что на даче она будет тик-в-так, влекомый безотчетным чувством досады на собственный, так неудачно начавшийся, день, испорченное настроение, резко притормозил, поменял рядность и медленно поплелся за груженным бетонными блоками «МАЗом».

Расчет оказался верным. Переезд перед самым носом закрыли. Климов приоткрыл стекло, откинулся на спинку сиденья и закурил, равнодушно поглядывая по сторонам.

Из-за поворота показался товарный состав. Он шел на подъем, тащился, как черепаха, и черные округлости пузатых вагонов издали походили на сваренные швы уходящего в бесконечность трубопровода. Ольга Сергеевна обеспокоенно заерзала, взглянула на попыхивающего сигаретой Климова и, выведенная из себя его спокойствием и безучастностью, дерзко вскинула голову.

— Вы что, никогда никуда не опаздывали?

— Нет.

— Странно. Кто же вас так…

— Выдрессировал?

— Дрессируют животных, — тихо заметила Ольга Сергеевна. — А вы — человек!

— Горького я читал. — Климов иронично улыбнулся. — А приучил меня к дисциплине папа.

— Как же ему это удалось?

— Он с пяти лет говорил мне: «Сынок, кто рано встает, тот золото гребет».

— Мудрый у вас папа. — Ольга Сергеевна ущипнула себя за кончик носа, задумалась. — И пословица мудрая, но что-то в ней…

— Крепкое, кулацкое… Вы это хотели сказать?

— Я не люблю свинцовых слов. — Ольга Сергеевна нахмурилась, и Климов заметил, что не так уж она молода, как ему показалось с первого взгляда. Ей было за тридцать. Возраст скрадывали смуглость кожи, яркая, как у ребенка, синь удивленных глаз и выбивающиеся из-под косынки озорные колечки спутанных волос.

— А чем ваш папа занимается? — спросила Ольга Сергеевна.

— Садовник. В оранжерее работает.

— Какая прекрасная профессия! — Лицо Ольги Сергеевны мгновенно просветлело. — Сад… садовник… цветы, — задумчиво проговорила она.

— Ошибаетесь, — усмехнулся Климов. — Цветы — итог. А так — торфоперегнойные горшочки, рассада, прививки, теплицы, в которых сыро и одновременно душно.

— Странно… — Ольга Сергеевна провела ладонью по щеке. — Ваш отец всю жизнь выращивает цветы, а вы… Где вы работаете?

— В милиции.

— И чем вы там занимаетесь?

— У меня трудная работа, — улыбнулся Климов. — Пытаюсь заставить работать других. Добросовестно.

— Удается?

— Если сумеешь доказать, что от этого прежде всего зависит их собственное благополучие.

— А я думала, вы — энтузиасты.

— Энтузиазм, как и дерево, на голом месте не растет. Его надо подкармливать, воспитывать…

Подняли шлагбаум. Климов включил передачу и, забыв о попутчице, легко и быстро погнал машину по опустевшему шоссе.

Смерть каждого человека на него похожа… Чем мерзопакостней человек, тем мерзопакостней его смерть…

Так или примерно так подумал Климов, когда оперативник из местного УВД старший лейтенант Сергей Грошев провел его в спальную комнату, расположенную на первом этаже двухэтажного кирпичного особняка и он увидел труп молодой красивой женщины. Ее застрелили из двустволки, сразу из обоих стволов. Мощный заряд дроби, выпущенный с близкого расстояния, пришелся в грудь и шею. Так что вид у убитой был еще тот, хоть помещай ее фотографию в учебник по судебной медицине.

— Кто ее? — тихо спросил Климов.

— Муж.

Климов осмотрелся. Шкаф сдвинут, журнальный столик — на боку, две его ножки вырваны из гнезд с мясом, торшер разбит, кровать, ковер, обои — в крови, пол усыпан осколками хрустальной вазы и двух бутылок марочного вина.

— Впечатление такое, что здесь гладиаторы сражались.

— Муж и любовник, — предположил Грошев.

— И кто, по-твоему, вышел победителем?

— Муж.

— Где он?

— Там. — Грошев подошел к окну и указал на хозсарай, расположенный метрах в двадцати от дома. — Удавился на бельевой веревке.

— А любовник?

— Сбежал.

— Хорошенький расклад, — хмыкнул Климов. — Любовник сбежал, муж повесился… И ты называешь это победой?

— Я называю это семейной драмой, товарищ полковник. — Грошев обидчиво поджал губы.

— Это твое убеждение?

— И мое, и следователя.

— Где он?

— На веранде. Приводит в чувство вашу даму.

— Это не моя дама, это — сестра повесившегося.

Грошев стал похож на человека, которому совершенно неожиданно накинули на шею удавку.

— А каким образом вы оказались с ней в одной компании? — спросил он, вытаращив глаза. — Вы что, ее родственник?

— Стечение обстоятельств, — развел руками Климов.

— Не понял, товарищ полковник, — честно признался Грошев, краснея от смущения и собственного непонимания.

Климов смерил опера насмешливым взглядом и, как в отраженном зеркале, увидел себя, только пятнадцатилетней давности, когда впервые выехал на самостоятельное расследование, все выяснил, запротоколировал и с улыбкой победителя предстал пред светлые очи начальника отдела по расследованию убийств полковника Скокова. Что было потом, вспоминать не хотелось — отчитывали, как школьника, прогулявшего урок. Он поправил галстук, и у него возникло необоримое желание порезвиться, побыть в шкуре мэтра, снисходительно-насмешливым тоном читающего лекцию нерадивым ученикам. Что он и сделал, скопировав не только мимику и жесты своего бывшего начальника, но и голос, властный, раскатисто окающий.

— Преступление — это стечение обстоятельств, лейтенант, иными словами — ситуация, в которую попадает человек. А ситуации иногда выпадают такие, что на приманку клюют даже самые наичестнейшие люди. Вывод: поведение человека определяет не характер, а ситуация. Понятна мысль?

— Вполне.

— Ну и что ты по этому поводу думаешь? — Климов посмотрел на покойницу. Она была в короткой кремового цвета комбинации и изящных черных туфельках на высоких каблуках. Рядом с левой, обнаженной до самого лобка ногой на полу валялись лайковые темно-синие перчатки.

— Здесь все ясно как божий день — убийство на почве ревности, — твердо и как-то заученно проговорил Грошев.

— А любовник? — подковырнул Климов, но без злости, скорее из чувства противоречия, ибо и сам уже понимал, что дело и впрямь выеденного яйца не стоит — семейная трагедия.

— Найдем.

— А где ты его искать будешь?

Грошев снисходительно усмехнулся.

— А вот сейчас ваша дама… извините, сестра мужа очнется, мы ее допросим и все будет тик-так.

— А ты уверен, что она знает имя любовника?

— Думаю, да.

— А я не уверен, лейтенант. И вот почему… Ты жене когда-нибудь изменял?

Лицо Грошева приобрело свекольно-морковный оттенок.

— Допустим.

— Кто-нибудь об этом знает?

— Ни одна живая душа.

Климов выразительно щелкнул пальцами, поднял с пола перчатки, коротко спросил:

— Чьи?

— Наверное, хозяйки.

— Она кто по профессии?

— Журналист.

— А хозяин?

— Художник.

— Пойдем его посмотрим. — Климов сунул перчатки в целлофановый пакет, протянул Грошеву. — Возьми. Думаю, пригодятся.

Они вышли на веранду. За круглым обеденным столом сидел следователь областной прокуратуры Виталий Игоревич Рюмин, точная копия Грошева — молод, неопытен, но уже с гонором, на собеседника смотрит свысока. В данный момент он, правда, смотрел с любопытством, гадая, коль скоро оживет под руками рыжего судмедэксперта очаровательная блондинка, которую привез на дачу полковник Климов и которая грохнулась в обморок, как только ей сообщили, что Андрей Сергеевич Турусов уже час с лишним пребывает на небесах.

— Перестаньте вы ее по щекам хлопать, — раздраженно проговорил Климов. — У вас что, нашатыря нет?

— Представьте! — разогнулся рыжий эксперт, словно петух, взмахнув руками-крыльями.

— Тогда влейте в нее рюмку коньяка.

Руки-крылья с вызовом уперлись в бока.

— Мне что, в магазин сбегать?

— Не хамите, Белкин, — зло оборвал его Грошев. — На кухне этого дерьма — целый ящик! А ты, Виталий, если не трудно, свари пока кофе.

— Для дамы? — вежливо осведомился следователь.

— На всю компанию. Дама — сестра хозяина этой дачи, поэтому разговор у нас с ней будет длинный и серьезный.

— Значит, соседка сперва позвонила нам, а затем — в МУР? — переварив мысль, спросил Рюмин. — Я вас правильно понял, товарищ полковник?

Такой расклад Климова вполне устраивал: очень уж нелепо, почти мистически выглядела связь его дорожного происшествия с трагедией, разыгравшейся на этой даче. И он бы подтвердил эту версию, но в это время, к его счастью, Турусова, испустив тяжкий стон, открыла глаза. Взгляд у нее был блуждающий, но вполне осмысленный.

— Кофе выпьете, Ольга Сергеевна? — с вежливым напряжением спросил Климов.

Турусова кивнула, с благодарностью прижала руку к сердцу.

— А рюмочку коньяка? — елейным голосом осведомился Белкин.

— Ты сперва налей, а потом спрашивай. — Климов придавил рыжего медэксперта жестким, как кирпич, взглядом и шагнул на крыльцо.

Андрей Сергеевич Турусов повесился, если можно так выразиться, профессионально. Сложив вдвое бельевую веревку и сделав петлю, он перекинул ее через балку перекрытия потолка, к которой заранее приставил лестницу, и спрыгнул. Смерть наступила мгновенно — лопнули шейные позвонки.

— Хорошая работа, — сказал фотограф, делая последний снимок. — Некоторые минут по двадцать извиваются, синеют, понимаешь, как баклажаны, а этот… раз — и в дамках. Молодец!

Фотограф, видно, был малый с юмором, работал по своей специальности, очевидно, давно, поэтому смерть рассматривал не с точки зрения человеческой скорби, а как предмет транспортировки из точки «А», которую, естественно, считал отправной, до точки «Б», являющейся, по его мнению, конечной.

— Сколько ему было лет? — спросил Климов, рассматривая курчавую шапку черных, но уже тронутых сединой волос.

— Неделю назад исполнилось ровно пятьдесят.

— А ей?

— Двадцать шесть.

— Мотивчик-то наклевывается… — Климов с вопросительным прищуром глянул на юного опера, подмигнул, тот понял его, посмотрел на облака, похожие на шкурки убитых баранов, зло задвигал желваками.

— Товарищ полковник, разрешите мне обращаться к вам по имени-отчеству?

— В отделе меня все называют по фамилии.

— Вам так больше нравится?

— Да.

Грошев сделал судорожное глотательное движение, но смущение переборол.

— Климов, почему вы в любом человеческом поступке ищите расчет, склонность к обману, коварство?

— Работа у нас, парень, такая — искать! А если проще… Булгакова читал?

— Допустим.

— Так вот, сей мастер говорил: «Ни с того ни с сего кирпич на голову не падает».

— Вы что, не верите в благие порывы?

— Только во время секса, — насмешливо процедил Климов. — Ты весь дом осмотрел?

— Это не дом — лавка древностей. Я таких картин в жизни не видел…

— Пойдем глянем. Я последний раз в Третьяковке был… пожалуй, лет пятнадцать назад.

— А я ни разу, — откровенно признался Грошев.

Первый этаж, исключая террасу, состоял из спальни, гостиной, кухни, обставленной по последнему слову техники, и библиотеки, в которой кроме книг по искусству и художественной литературы, преимущественно классиков, висели уникальные картины (что они уникальные и бесценные, Климов понял, опознав одну из них — портрет княгини Юсуповой) и хранились всевозможные дорогие безделушки — бронза, зеркала, часы — каминные, настенные, напольные, каретные, и все на ходу. Ошалеть можно!

— У него охранное устройство было? — спросил Климов. — С милицией?

— Еще не выяснил, товарищ полковник.

— Климов, — поправил Климов, поднимаясь по лестнице на второй этаж, где находилась мастерская художника. — О-о-о-о! — выдохнул он удивленно, открыв дверь.

Это была не мастерская — чудо! Просторная — метров восемьдесят, теплая — газовое отопление, светлая — верхняя половина стен состояла сплошь из стекла, она вызывала чувство восторга и… полета, словно ты находился не в комнате, а в кабине воздушного лайнера, скользящего по облакам навстречу солнцу.

В центре мастерской стоял мольберт с почти законченным портретом князя Юсупова-старшего. Его породистое, властное и надменное лицо с калмыцкими прорезями темных глаз Климов, однажды увидев в Третьяковке, запомнил на всю жизнь, ибо оно очень походило на лица двух великих людей нашего времени одновременно — отца народов Иосифа Сталина и легендарного командира Первой Конной Семена Буденного.

— Теперь я, кажется, понимаю, на чем покойный делал деньги, — сказал Климов, завороженным взглядом рассматривая портрет. — Он — копиист. Причем очень хороший. Эту морду, — он указал на мольберт, — от подлинника не отличишь — Серов.

— Вы знаете и понимаете живопись, — помолчав, проговорил Грошев. — Увлекались?

— Стечение обстоятельств, — улыбнулся Климов. — Одно время я снимал комнату рядом с Третьяковкой и, когда был свободен, то именно в ней и околачивался — мне нравились работы старых мастеров, вернее, портреты людей, которых они рисовали. Там я впервые с князем Юсуповым и познакомился… А через него — с исполнителем, господином Серовым.

Грошев дурашливо хохотнул, смутился под пристальным взглядом Климова и пояснил:

— Вы Серова назвали исполнителем… На нашем милицейском, жаргоне это — киллер.

— Тебе за Серова обидно стало?

— За русский язык.

— Извини. — Климов потер переносицу, что делал всегда, когда находился в затруднительном положении. — Князь Юсупов свой портрет Серову заказал… Может, и нашего художника заказали?

— Да он повесился! — возмутился Грошев. — В общем, все это, — он развел руками, — обыкновенная бытовуха, а вы в дебри — заказное убийство!

— А что, мотив прекрасный, — хмыкнул Климов. — Ты знаешь, на сколько эта дача тянет? Со всем барахлом в придачу? А?

— Не спорю. Здесь — целое состояние, но…

— А сегодня за пару тысяч на тот свет отправляют, — перебил Климов. — Так есть мотив или нет?

— Есть, — сдался Грошев. — Но если рассуждать так, как рассуждаете вы, то преступника надо искать среди родственников, то есть ближайших наследников покойного, а ближайшую наследницу — жену, пристрелили. Что вы на это скажете?

— Внизу сидит сестра покойного, — скрестив на груди руки, задумчиво проговорил Климов. — Не хочешь с ней побеседовать?

— Вы ее привезли, вам и карты в руки — беседуйте на здоровье!

— Мне нельзя, дорогой! Во-первых, я здесь — лицо неофициальное, а, во-вторых, с сегодняшнего дня — в отпуске. — Климов выстрелил вверх указательным пальцем. — А вот послушаю я эту даму с удовольствием. Идем?

Официально допрашивать свидетеля должен был следователь Рюмин, но он, мгновенно сообразив, что на данный момент оперативникам — Климову и Грошеву — о разыгравшейся в доме трагедии известно куда больше, чем ему, уступил свое кресло Грошеву. Сказал:

— Сережа, Ольге Сергеевне полегчало, так что, если у тебя имеются к ней вопросы…

— Благодарю, — сухо, почти враждебно отчеканил Грошев. Он сел в плетеное кресло, придвинул к себе чашечку кофе. — Ольга Сергеевна, нам, в общем, понятно, что здесь произошло, но… Для того чтобы поставить в этом деле точку, мы должны кое-что прояснить… Если некоторые вопросы покажутся вам странными или бестактными, прошу заранее извинить — такова специфика нашей работы. Договорились?

— Я слушаю вас. — Турусова взяла в руки сумочку, достала пачку «Мальборо». — Вы не против?

— Пожалуйста.

Климов, сидевший рядом с Турусовой и этим как бы защищавший ее интересы, предупредительно щелкнул зажигалкой.

— Спасибо. — Турусова благодарно кивнула и, обратив взор на Грошева, сосредоточилась.

— Ольга Сергеевна, вам сколько лет?

— Тридцать пять.

— Адрес?

— Малая Полянка, дом двадцать, квартира восемь.

— Вы замужем?

— Нет.

— Значит, одна проживаете?

— С собакой — шотландский терьер по кличке Круг.

— Квартира большая?

— Четырехкомнатная. Она нам от родителей досталась.

— Нам… Это кому?

— Мне и брату — Турусову Андрею Сергеевичу.

— Он и сейчас там прописан?

— Да.

— А дача?

— Дача — его собственность.

— Давно он ее приобрел?

— Дача нам тоже от родителей досталась, так что ей лет двадцать — двадцать пять, а вот перестроил ее Андрей недавно — в прошлом году.

Грошев допил кофе, откинулся на спинку кресла, задумчиво произнес:.

— В эту дачу и ее содержимое вбухали уйму денег… Ваш брат хорошо зарабатывал?

— Думаю, что да, — кивнула Турусова. — Вы осмотрели библиотеку, мастерскую?

— Это наша обязанность.

— Так вот, портрет княгини Юсуповой ему заказал ее праправнук, князь Юсупов, который проживает ныне в Париже. Он очень богат, поэтому денег на приобретение картины Серова, вернее ее копии, не пожалел.

— А где они познакомились? — поинтересовался Климов.

— В Риме. Князь Юсупов приобрел одну из работ Рокотова, но усомнился в ее подлинности и в качестве эксперта вызвал Андрея… Затем — пригласил его в Париж.

— Понятно, — сказал Климов. — Как звали жену Андрея?

— Тая. Таисия Александровна Краева.

— Вы были с ней в хороших отношениях?

Лоб Турусовой прорезала крутая, как бруствер окопа, складка.

— Я была против этого брака, — проговорила она жестко.

— Почему?

— Это долгий разговор. Но если вас интересует…

Климов украдкой взглянул на часы, понял, что на торжество к Деду опоздал, и, смирившись с этим, перевел взгляд на Грошева — бери, мол, вожжи, в свои руки.

— Ольга Сергеевна, мы не торопимся, — сказал Грошев. — Да и вам будет легче: человеку всегда легче, когда он выговорится.

Турусова, соглашаясь, кивнула.

— Мой брат был человек старомодный, — сказала она, углубляясь в собственные мысли. — А может, просто не успел за временем, которое со скоростью курьерского поезда пронеслось мимо него, пока он сидел в кресле и листал альбомы по искусству, выясняя, как и в чем ходили девицы при Екатерине II. В общем, так или иначе, но он задержался в своем развитии… по отношению к женщине. Он был и остался рыцарем, для которого главное не переспать, а сам процесс ухаживания — разговоры, прогулки, походы в театр, первый робкий поцелуй… Его героиней стала блоковская незнакомка… — Турусова вскинула голову и посмотрела в окно, за которым под напором осеннего ветра, кружась, опадали желтые листья.

И каждый вечер в час назначенный

(Иль это только снится мне?)

Девичий стан, шелками схваченный,

В туманом движется окне.

И медленно, пройдя меж пьяными,

Всегда без спутников, одна,

Дыша духами и туманами,

Она садится у окна,

И веют древними поверьями

Ее упругие шелка,

И шляпа с траурными перьями,

И в кольцах узкая рука.

«Актриса, — подумал Климов, — но талантливая и, как всякий талант, одинокая. Наверное, тоже от поезда отстала…»

— Вы меня поняли? — спросила Турусова, почему-то обращаясь именно к нему.

Климов вздрогнул — «Ясновидящая, черт бы ее побрал!»

— Прекрасно.

— А теперь представьте… Андрей возвращается из Парижа, ему звонят из газеты и просят дать интервью. Он, конечно, не возражает — он любит поговорить, угостить, принять… А здесь еще и не гость, а гостья — женщина с глубоким придыханием, интимными нотками в голосе, Таис Краева… Андрей накрыл стол, зажег свечи и… оказался в постели, естественно, вместе с этой Таис Афинской, как он ее впоследствии прозвал. Далее — полный бред. Андрей заявляется ко мне через две недели и говорит: «Женюсь!» Я ему: «С ума сошел? Она тебе не пара — на четверть века моложе и… у вас совершенно разные интересы. Она — шлюха с курьерского поезда!» Он замахал руками, затопал, замычал — ты, мол, не веришь в любовь с первого взгляда, — и ушел, оскорбленный в лучших чувствах. И, конечно же, сделал по-своему — женился. С тех пор между нами — Берлинская стена.

— Вы были у него на свадьбе? — помолчав, спросил Грошев.

— Я же вам сказала: Берлинская стена! — сухо проговорила Турусова, судорожно сглотнув ком в горле.

— Вы хотите сказать, что больше не общались с ним?

— Почему не общались? Общались. Но это общение было односторонним — он приходил ко мне и жаловался, жаловался, жаловался… Я устала от его жалоб.

— На что он жаловался?

— Что она ему изменяет, что он устал от гостей, от ночных приемов, скандалов, ее регулярных исчезновений и вообще — от жизни! И я поняла, что ему конец. Не сразу, но поняла. — Турусова всхлипнула, приложила к глазам батистовый платочек. — И сегодня, когда встретила Климова, — я задумалась и врезалась в его машину, — поняла, что этот конец пришел.

«Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте», — усмехнулся Климов, гадая, устроит его коллег такой расклад или нет, и если нет, то как бы он сам поступил на их месте.

Рюмин допил кофе, отодвинул чашечку в сторону и посмотрел на Климова, напряженно посмотрел — что, мол, на это скажете, господин хороший?

— Перчатки, — напомнил Климов.

Грошев, чуть заметно покраснев, вытащил из целлофанового пакетика лайковые перчатки.

— Ольга Сергеевна, кто их хозяин?

— Брат, — без колебаний ответила Турусова. — У него пальто такого же цвета. — Она капризно пожала плечами и, взглянув на Климова, пожаловалась: — Я устала, Климов.

«Отдохни», — чуть было не ляпнул Климов, которому такое панибратство пришлось явно не по душе, но, к счастью, его опередил Рюмин.

— У меня вопросов нет, — сказал он, встал и направился к выходу, отдавая следовавшему за ним по пятам Грошеву последние распоряжения: — Турусова — в анатомичку, оружие — на экспертизу, опись ценных вещей, чтобы потом претензий не было, и… постарайся найти любовника этой стервы. Искать знаешь где?

— Тебе в рифму ответить? — обозлился Грошев.

— Не надо. Там вчера водолазы работали — тебя искали, трясина, говорят, засасывает.

— Иди ты к черту! — рявкнул Грошев, направляясь в соседний дом за понятыми.

— Интеллектуальные ребята, — усмехнулась Турусова. Но без иронии. Доброжелательно.

— Высшая школа милиции, — сказал Климов, поднимаясь. — Вас подвезти?

— Так они же опись ценных вещей будут составлять… Я должна присутствовать?

— Желательно.

— Тогда я, пожалуй, останусь.

— Всего доброго!

— Спасибо. Я могу вам позвонить?

— Буду рад. — Климов спустился с крыльца и по бетонной дорожке, усыпанной желтыми листьями, направился к выходу. Возле калитки обернулся. Турусова стояла рядом с террасой и, прикрывая ладонью глаза от солнца, смотрела ему вслед. «А в ней что-то есть, — подумал Климов, — Иначе с чего бы я так задергался — «Буду рад, звоните…»

Из дома напротив в сопровождении двух гоголевских персонажей — Ивана Ивановича и Ивана Никифоровича — вышел Грошев.

— Лейтенант, — остановил его Климов, — будут осложнения, звони. — Он протянул ему визитку. — В любое время звони. Домой. Договорились?

Лицо Грошева приобрело озабоченное выражение.

— Что тебя беспокоит? — спросил Климов.

— Никак не пойму ваш интерес…

— Интереса нет, а вот любопытство, обыкновенное человеческое любопытство — огромное. — Климов сел в машину, лукаво подмигнул. — Слушай анекдот… Капитан по радиотелефону связывается с водолазом: «Иван, срочно поднимайся!» — «Зачем? — отвечает тот. — Я еще работу не кончил». — «В гробу я видел твою работу. Немедленно вылезай — тонем!»

Грошев запоздало расхохотался и, проводив взглядом резко взявшую с места машину, вместе с понятыми пошел в дом.

Климов проснулся в семь утра. В это время он обычно вставал, бодро шлепал в ванную, принимал холодный, обжигающий тело душ, жарил яичницу, пил кофе и топал на работу. Сегодня топать было некуда — отпуск. Климов чертыхнулся, но своей привычке не изменил — принял душ, позавтракал, вытащил из почтового ящика свежие газеты, сел в кресло у окна и, пробежав хронику происшествий, без труда нашел то, что и хотел найти — небольшую информацию «Подмосковный Отелло». Внимательно прочитал и сделал вывод, что автор в своих рассуждениях необъективен: он считал, что во главе угла этого дела — ревность. И ничего более. «Впрочем, он вправе так думать, стал рассуждать Климов. — Ведь он не следователь и далее своего носа ни черта не видит, а если и видит, то первая версия — убийство на почве ревности — зашторила ему глаза, а может, и мозги…»

Поколебавшись, Климов набрал номер отдела хроники, представился и спросил, кто автор этой информации.

— Синичкина, — ответил бойкий девичий голосок.

— Позовите ее, пожалуйста, к телефону.

— К сожалению, это невозможно — она у нас не работает.

— А как мне ее разыскать?

— В журнале «Я и Мы». — Девица хихикнула и, не дождавшись ответной реакции, спросила: — Вы что, никогда этот журнальчик не читали?

— Я даже название впервые слышу, — признался Климов.

— Это журнал сексуальных меньшинств. Про них-то вы, надеюсь, слышали?

— Приходилось. Но относился к ним без любопытства.

— А теперь, значит, проявили. — Девица, по всей вероятности, скучала, дежуря на линии, и была не прочь поболтать, чем Климов незамедлительно и воспользовался.

— Вы не подскажете мне телефон этой Синичкиной?

— Записывайте… И звоните. Она сейчас на работе.

— Спасибо. Как ее зовут?

— Галина. — Девица двусмысленно хмыкнула. — Желаю успеха!

— Я постараюсь, — не остался в долгу Климов, бросил трубку и набрал номер Синичкиной.

— Я вас слушаю, — раздался мягкий с приятной хрипотцой женский голос.

— Госпожа Синичкина?

— Собственной персоной.

— Очень приятно. Вас беспокоит полковник Климов из Московского уголовного розыска. У меня к вам несколько вопросов… Вы автор информации «Подмосковный Отелло»?

— Допустим.

— Девочка, у нас принято отвечать «да» или «нет».

— Да, господин Климов.

— От кого вы ее получили?

— От господина Грошева.

— Он позвонил вам…

— Он подъехал к нам, — быстро продолжила Синичкина. — И навалился на меня, словно медведь… в сезон любви.

«Я чуть не прокололся, — подумал Климов. — Краева работала в этом журнале, поэтому Грошев к ним и подскочил, и, судя по информации, которую Галя Синичкина напечатала почему-то на стороне, ни черта из них не выжал. Интересное кино!»

— Наверное, вы ему очень понравились.

— Когда человек нравится, то ему не опрокидывают на голову ведро дурацких вопросов.

— Например?

— Что такое современный любовный треугольник.

— Успокойтесь, Галя, — рассмеялся Климов. — И подумайте… когда и во сколько мы можем с вами встретиться?

— На предмет?

— Меня интересует Краева.

— Я свою точку зрения изложила в своей заметке. Больше мне добавить, к сожалению, нечего.

— Жаль.

— Мне тоже, — сочувственно произнесла Синичкина. — Но рели ваше любопытство, как говорится, выше крыши, то советую поговорить с нашим главным редактором. Его зовут Макс Иванович Линдер.

— Если не секрет, что он из себя представляет?

— Интонации менторские, лексика часто ненормативная, взгляд на жизнь: «Я работаю, как вол, с одиннадцати утра до восьми вечера, но с одиннадцати вечера и до восьми утра я — любовник», любимая присказка: «Не надо из себя меня корежить».

— Работники редакции придерживаются его взглядов на жизнь?

Синичкина ответила витиевато:

— Наше отношение к нему зависит от его отношения к нам.

— Если придерживаться спортивной терминологии, то правила игры вы соблюдаете четко. Я вас правильно понял?

— У вас очень приятный баритон, господин Климов. Всего доброго!

«Интересная бабенка, — пробормотал Климов, положив трубку. — И редакция интересная — осиное гнездо: понравишься — обласкают, нет — закусают до смерти. Хо-орошенький расклад!» — Он присвистнул, неторопливо обошел свою однокомнатную квартиру и решил, что она давно требует ремонта и… заботливых женских рук.

Его размышления прервал телефонный звонок.

— Я вас слушаю.

— Доброе утро, Климов!

— Доброе.

— Вы меня узнали?

— Того, кто меня однажды ударил, я запоминаю на всю жизнь, — рассмеялся Климов. — Рад вас слышать, Ольга Сергеевна!

— Спасибо на добром слове. Я к вам с просьбой…

— Все, что в моих силах…

— Мне нужен охранник на дачу. Повторяю: не сторож — мужик, который бы там чай распивал, а настоящий охранник. Можете посодействовать?

— Моя кандидатура вас устроит?

— О таком подарке я и мечтать не смела, — смутилась Ольга Сергеевна. — А вас это не ущемит? Морально?

— О чем вы говорите? Сейчас доктора наук частным извозом подрабатывают, а я — мент, к тому же в отпуске, так что мне и карты в руки — совмещу полезное с приятным. Согласны?

— Ваши условия?

— Если вы имеете в виду денежное вознаграждение, то оно отпадает: я не могу брать деньги с женщины… ну, скажем, которая мне симпатична. Но…

— Выкладывайте ваше «но».

— Если я установлю на даче охранную сигнализацию и телефон, вы оплатите счета?

— Хоть сегодня, — промурлыкала Ольга Сергеевна. — Но… Теперь у меня маленькое «но»… Отпуск — это двадцать четыре рабочих дня. Кто вас заменит?

— Профессиональный охранник из сыскного агентства «Лучник», которое возглавляет мой друг полковник Скоков Семен Тимофеевич. Устраивает?

— Я вам верю, Климов.

— В таком случае вопрос исчерпан. Всего доброго!

Климов сбросил халат, подошел к зеркалу и принял боксерскую стойку.

— Ну что, рискнем, Фредди?

Кличка «Фредди» прилипла к Климову еще в институте, после выхода на экраны фильма «Бей первым, Фредди!». Рослый, широкоплечий Костя Климов походил на главного героя фильма не только внешне, но и характером — авантюрным, настойчивым, жестким и задиристым, как у боевого мексиканского петуха. Его неуживчивость, бескомпромиссность, ненормально отсутствующее чувство страха и легкость, с которой он принимал решения — разговор у него сразу переходил в план, а план — в действие, — нередко приводили к поступкам самым неожиданным и опрометчивым. Именно таким поступком Скоков посчитал впоследствии решение Климова пойти на связь с Турусовой. «Нельзя быть объективным, распутывая дело, в которое замешана любимая женщина, — сказал он. — Упадешь и расшибешься. И хорошо, если не насмерть». Но это было потом, а сейчас…

Редакция журнала «Я и Мы» находилась на Патриарших прудах в тихом и обихоженном переулке, усыпанном старинными купеческими особняками. Один из таких двухэтажных особняков и арендовал под свою контору Макс Иванович Линдер.

Климов толкнул дверь, естественно, железную, обитую темно-коричневой кожей, поздоровался с охранником и сразу же обратил внимание на схваченную черной траурной лентой фотографию Таисии Александровны Краевой.

— Вы по поводу похорон? — осведомился охранник.

— Да, — кивнул Климов. — Мне необходимо поговорить с Максом Ивановичем Линдером.

— Второй этаж, первая дверь налево.

Климов поднялся по деревянной, устланной ковровой дорожкой и потому скрадывающей шаги лестнице и вошел в приемную. Ему навстречу поднялась секретарша, высокая длинноногая девица с пышным бюстом и осиной талией.

— Здравствуйте! — Климов предъявил удостоверение.

— Он вас ждет, — улыбнулась девица. — Но… — Она развела руками. — К нему неожиданно нагрянула посетительница… Садитесь. Я угощу вас кофе.

— Спасибо. — Климов расположился за журнальным столиком и, заметив, что девица поглядывает на него с явным любопытством и доброжелательным огоньком в глазах — клюет, — решил воспользоваться благоприятной ситуацией. — Надеюсь, посетительница не займет у Макса Ивановича много времени? — спросил он, взглянув на часы.

— Не волнуйтесь, через пару минут он ее выгонит, — хмыкнула девица. — Я ее предупреждала, говорила, что нам требуется профессионал, но она уперлась, у нее, видите ли, два высших образования!

— Она насчет работы? — догадался Климов.

— Да, нам нужен репортер с улицы.

Климов заинтересованно улыбнулся — буду, мол, очень благодарен, если вы поясните свой ответ. И Наташа — так звали секретаршу — моментально откликнулась на его просьбу.

— Нам нужна девочка с панели, — доверительно прошептала она, — с горячей линии, чтобы репортаж шел с места событий, прямо из котла, в котором варятся и клиент, и проститутка одновременно. Только в этом случае читатели познают истину: чего желает клиент — его требования, и о чем мечтает проститутка — ее условия работы. А то мы ходим вокруг да около, а открыто заявить о проблеме боимся — духа не хватает.

— Мы просто его еще не испустили, — усмехнулся Климов.

— Кого? — округлила глаза Наташа.

— Совковый дух.

Наташа заразительно расхохоталась, прикрыла рот ладошкой.

— Если вы действительно так считаете, то…

Договорить Наташа не успела. Дверь с треском распахнулась и на пороге появилась взбешенная кобылица в джинсовом костюме. Поправив очки, она взглянула на Климова и с негодованием воскликнула:

— Вы только подумайте, его не устраивает, что я никогда не работала на панели!

— У вас еще все впереди, мадам. — Климов встал, поклонился и прошел в кабинет главного редактора, плотно прикрыв за собой дверь.

Макс Иванович, по-видимому, слышал брошенную Климовым фразу, поэтому его крупное загорелое лицо прямо-таки сочилось от удовольствия. Он встал, застегнул вельветовый, в рубчик, пиджак, поправил светло-коричневый платок, заправленный под воротник белоснежной рубашки, и, ознакомившись с удостоверением Климова, вежливо указал на кресло.

— Я догадываюсь, что вас к нам привело, — проговорил он, выкладывая на стол пачку сигарет. — Разговор будет долгим?

— Все зависит от вас, Макс Иванович. От вашей откровенности.

Макс Иванович, наверное, был в душе немножечко актер. Он встал, положил ладонь на лежавший перед ним на столе том Большой советской энциклопедии и четким звучным голосом произнес:

— Клянусь говорить правду, правду и только правду!

Климов улыбнулся и жестом усадил редактора на место.

— Макс Иванович, вы — журналист, сами ведете всякие там журналистские расследования, поэтому… Расскажите мне о покойной то, что вы сами считаете нужным.

— А вы тоже думаете, что это убийство на почве ревности?

— Это одна из моих версий. Но ее надо доказать — найти человека, который бы подтвердил, что весь этот сыр-бор на даче разгорелся именно из-за него.

— Не завидую вам, — подумав, произнес Макс Иванович. — Любовников у нее было хоть отбавляй.

— Меня интересует последний.

Макс Иванович печально вздохнул и принялся рассматривать свои ухоженные, покрытые бесцветным лаком ногти. Наконец, спросил:

— Разговор без протокола?

— Без.

— Его зовут Курт Вебер.

— Немец?

— Да. Наш журнал выходит на двух языках — русском и немецком. Вебер — один из учредителей, представляет наше издание в Германии.

— Где он сейчас?

— Вчера улетел домой. Тринадцатичасовым рейсом Москва — Франкфурт-на-Майне.

— Его кто-нибудь провожал?

— Нет.

Климов потер переносицу.

«Убийство произошло в одиннадцать сорок пять… Если он схватил «левака», то вполне мог успеть».

— Вы не могли бы сейчас ему позвонить?

— Нет проблем. — Макс Иванович придвинул к себе телефон, набрал цифровой код. — Что я ему должен сообщить?

— О трагической смерти семьи Турусовых. — Климов запнулся и, подумав, добавил: — Скажите, что они погибли в автомобильной катастрофе.

Макс Иванович говорил с Вебером минут десять — сухо, односложно, без эмоций, отвечая на вопросы короткими «да» или «нет». Лицо его выражало глубокую скорбь и озабоченность — кожа на скулах натянулась, образовав горькие складки у губ, под глазами явственно выступили темные, похожие на бурдюки с вином мешки.

«Такие вещи сообщать нелегко, — посочувствовал ему Климов.

— Особенно родным или близким людям».

— В среду, — сказал Макс Иванович, очевидно сообщая о дне похорон. — Я пришлю за тобой в аэропорт машину. Всего доброго, Курт. До встречи!

— Он прилетит на похороны? — спросил Климов.

— Да. И у вас будет возможность с ним побеседовать.

«А ты, Макс Иванович, малый не промах: заранее подсовываешь мне человечка, у которого, по всей вероятности, достаточно крепкое алиби».

— Спасибо. — Климов удовлетворенно кивнул, откинулся на спинку кресла. — Я думаю, Вебер тут ни при чем.

— Вы правильно думаете. У Курта прекрасная квартирка в Москве, там он с Краевой и встречался, так что катить за город, где к тому же можно было нарваться на мужа… не вижу смысла.

— И все-таки это случилось, — угрюмо проговорил Климов. — Кто мог заменить Вебера?

— Я мог бы вам назвать несколько фамилий, но… — Макс Иванович доверительно, точно сообщая некую тайну, качнулся вперед. — Представьте: человек ни в чем не виноват, а слух поползет, за версту впереди него, ему потом не отмыться…

— Макс Иванович, Турусов в ночь перед убийством дома не ночевал… Как по-вашему, у кого он мог быть в гостях?

— Чтобы ответить на ваш вопрос, необходимо хорошо знать человека. А мы виделись всего два раза — на его свадьбе и его пятидесятилетии. И, как вы понимаете, дружеских бесед не вели — не до меня ему было.

Минут через двадцать после серии обтекаемых вопросов и столь же обтекаемых ответов Климов, сообразив, что напрасно теряет время, задал вопрос, который к делу в общем-то никакого отношения не имел, но который пришел ему в голову, когда он, бросив взгляд на книжные полки, увидел несколько видеокассет.

— Макс Иванович сейчас принято особые торжества снимать на видео. У вас пленочка случайно не сохранилась?

И попал в цель. Макс Иванович нехотя встал, взял с полки и протянул Климову кассету.

— Это пятидесятилетие именинника, ну и, естественно, триумф его жены.

— Кто снимал?

— Наш фотограф Борис Ефимович Грибовский.

«Это уже кое-что».

— При первом удобном случае верну. — Климов изобразил дружескую улыбку, пожал редактору руку и, не забыв воткнуть за обшивку кресла булавку с пластмассовым наконечником — микропередатчик, вышел из кабинета.

По дороге домой Климов заехал в агентство «Лучник». Скоков и его мозговой центр — Красин, Родин, Волынский и Яша Колберг — обсуждали какую-то проблему, связанную с бесследно исчезнувшим из страны известным банкиром.

— Их отстреливать надо, а не искать, — сказал Климов, присаживаясь к столу. — Чаем угостите?

— Если скажешь, зачем пожаловал, — улыбнулся Скоков.

— На работу к вам наниматься.

Лицо Скокова окаменело.

— Ты что, серьезно?

— Не знаю. — Климов плеснул себе в стакан чаю. — Бывший следователь по особо важным делам, а ныне заключенный Можейко, которого я отлавливал несколько лет, прислал на имя зам. начальника МУРа телегу, в которой доверительно сообщил, что вор в законе Сидоров по кличке Тойота, приговоренный к пожизненному заключению, бежал при перевозке из зала суда в «Бутырку» не без моей помощи. Панкратов вызвал меня и спросил: не беспочвенное ли это заявление. Я ничего не ответил, но посмотрел на него так, что он выгнал меня в отпуск до, так сказать, проверки этой фальшивки.

— И все?

— А разве этого мало?

— Успокойся. Твой зам Смородкин связался со мной, а я — с Егоровым из ФСБ, который сейчас занимается преступностью в правоохранительных органах. А Егоров тебя в обиду не даст.

Климов охнул и приложил ладонь к сердцу.

— А кроме чая у вас ничего нет?

— Кефир. — Скоков посмотрел на Родина, затем перевел взгляд на Красина и, сообразив, что его не поймут — слишком велика была радость Климова, — распорядился: — Яша, налей отпускнику сто пятьдесят.

Яша испытывал к Климову явную симпатию, поэтому с удовольствием выполнил приказание, да еще по собственной инициативе сварганил приличную закуску — бутерброд с ветчиной.

— Еще одна просьба, — сказал Климов, закусив. — Одолжите мне на несколько дней Колберга.

— Зачем? — резко спросил Скоков.

— Ремонт в квартире задумал, а одному как-то несподручно.

— По малярным делам я ему не начальник, — отмахнулся Скоков. — Пусть сам решает.

— Яша, ты решился? — вытерев платком губы, спросил Климов.

Колберг натянул кожаную куртку и, обращаясь в пространство, изрек:

— Не успеешь расправить крылья, как тебе тут же напоминают, что ты маляр.

— А я думал, вы шутите, — сказал Яша, когда Климов припарковал машину у магазина «Стройматериалы». — У вас что, потолок обвалился?

— Крыша поехала, — усмехнулся Климов. — А если серьезно… Во время отпуска меня будет навещать…

— Дама?!

— Женщина, которая мне небезразлична. Поэтому я хочу, чтобы моя берлога выглядела соответственно моему служебному положению.

Яша недоуменно пожал плечами.

— А я думал, с милым рай и в шалаше.

— Я тебе не вождь мирового пролетариата. — Климов втолкнул Якова в магазин и скомандовал, загибая на левой руке пальцы: — Водоэмульсионная краска, клей, обои, линолеум под дубовый паркет, ну и всякое подсобное барахло — кисти и так далее… Понял?

Через полчаса они были дома, и Яков, переодевшись в старые джинсы и застиранную рубашку, которую ему любезно предоставил хозяин, принялся чистить и размывать потолок. Климов же стал отдирать старые обои, но при этом напряженно думал, каким образом ему внедрить своего человечка в редакцию журнала «Я и Мы», ибо нутром чувствовал, что следы преступления, которое свершилось в доме Турусовых, начинаются именно там, в редакции, и оставила их Краева или ее сообщник. Он был убежден в этом, и, надо сказать, убеждение зижделось не на пустом месте — кто-то, даже, может быть, сама жена Турусова Краева, был очень заинтересован в смерти художника. И все-таки это была пока лишь версия, которую требовалось доказать.

— Катька! — вдруг вскрикнул Климов, хлопнул себя ладонью по лбу. — Катерина Митасова! Как же я, старый осел, мог про нее забыть!

— Кто такая? — словно нехотя поинтересовался Колберг.

— Яша, наберись терпения, через пару минут я тебе все объясню, — сказал Климов, направляясь к телефону.

С Екатериной Митасовой Климов познакомился при обстоятельствах довольно-таки необычных. С точки зрения обывателя, естественно. Однажды его вызвал Скоков — в те времена он еще работал в МУРе — и приказал возглавить следственно-оперативную группу. Климов удивления не выказал, но в дверях все-таки обернулся и спросил:

— А у них что, дежурный опер напился?

Обычно полковник приходил в негодование, когда его приказы обсуждались или подвергались анализу, но в этот раз, как ни странно, сдержался, охотно пояснил:

— Дело деликатное, и сверху дали указание, чтобы все было в рамках…

— Сор из избы не хотят выносить?

— Сегодня ты умнее, чем вчера, — язвительно заметил полковник. — Топай. Тебя ждут.

Климов приехал на место происшествия и обалдел: роскошная квартирка, свежий труп и прекрасная с застывшим в неестественной улыбке манекена лицом незнакомка.

— Что здесь произошло? — спросил он, стряхнув оцепенение.

И получил вполне вразумительный, произнесенный механическим голосом ответ:

— Этот идиот не нашел ничего лучшего, как умереть от счастья в моей постели.

— Охотно верю, — сказал Климов и жестом приказал судмедэксперту и фотографу приступать к своим обязанностям.

— Признаки насильственной смерти отсутствуют, — сообщил судмедэксперт. — Парень отправился в путешествие, даже не сообразив куда и на какое время — обширный инфаркт. — И, кивнув на один из приоткрытых ящичков комода, подмигнул Климову.

Климов заглянул в ящичек, увидел гору презервативов японского и французского производства и невольно улыбнулся, выразительно посмотрев на хозяйку. Но она даже не почувствовала его взгляда, сидела, положив ногу на ногу, и своей неподвижностью и застывшим выражением лица гораздо больше напоминала покойника, чем сам покойник.

«Уж не свихнулась ли?» — мелькнула мысль.

— Вам плохо?

— Нет, все нормально, — ответила Митасова, не изменив позы.

Климов распорядился отправить труп в анатомический театр Первого мединститута, отпустил ребят и, когда они остались с хозяйкой с глазу на глаз, спросил, кивнув на ящичек с презервативами:

— И давно вы этим занимаетесь?

— Простите… Чем?

Климов поморщился и, поразмышляв — удобно это или нет, выпил рюмку коньяка, который в количестве двух бутылок находился на журнальном столике.

— Давайте без этого… — сказал он, выразительно щелкнув пальцами.

— У меня будут неприятности? — неожиданно спросила Митасова.

— Если ваш клиент отправился в мир иной самостоятельно, то, думаю, все обойдется. Хотя…

— Договаривайте.

— Вы замужем?

— Нет.

— Этот господин ваш постоянный клиент?

— Да.

— А вообще…

— Я — женщина незамужняя.

— В таком случае вас могут поставить на учет… — Климов чуть не сказал: в блядский отдел — так неофициально назывался в МУРе «2-й отдел по раскрытию половых преступлений», но вовремя спохватился, выпил еще рюмку коньяка и добавил: — Как проститутку.

— А можно этого избежать? — спросила Митасова. — Я ведь все-таки клиентов на дому принимала, не нарушала, так сказать, общественный порядок.

— Если будете со мной откровенны, — произнес Климов.

— Хорошо. — Митасова решительно тряхнула головой, и ее белокурые волосы веером рассыпались по сторонам. — Отца не помню. Мать умерла, когда мне было семь лет. Попала в детский дом. Хороший, как я теперь понимаю…

— Чем?

— Бассейн, отлично оборудованная спортплощадка, молодые и серьезные учителя, которые после восьмого класса производили, так сказать, естественный отбор — кому в ПТУ, а кому топать дальше… Я — из-за пристрастия к английскому — попала в группу «кому топать дальше», окончила десять классов и с хорошей рекомендацией отправилась в Москву — поступать в Инъяз. — Митасова впервые за время разговора вскинула голову, посмотрела Климову в глаза и, убедившись, что ее слушают с интересом, продолжила. — Стажировку проходила в Интуристе. Контора — пальчики оближешь: туристы, разъезды, обеды… На меня положил глаз заместитель директора, я ответила взаимностью — а что мне оставалось делать? — и в благодарность за это он объяснил мне на пальцах, сколько я буду иметь с клиента, если… Вы меня понимаете?

— Прекрасно, — кивнул Климов. — А кто был первым, кто объяснил вам все это на пальцах?

— Преподаватель английского… в детском доме.

— Сколько вам было лет?

— Пятнадцать.

— Это произошло без насилия с его стороны?

То ли вопрос показался Митасовой примитивным, не стоящим внимания, то ли ей не захотелось подставлять своего преподавателя, но ответила она с вызовом:

— По-моему, со времен Адама и Евы еще ни одна девица не снимала трусики добровольно. Или я не права?

Климов задумался, припоминая, был ли в его практике случай, опровергавший сказанное, но не припомнил, потер двумя пальцами переносицу и спросил:

— Вам это доставляло удовольствие?

— И сейчас доставляет: приятно видеть удовлетворенного мужчину, — спокойно проговорила Митасова, но заметив, что ее ответ шокировал Климова, поспешно добавила: — Шучу! Я просто таким образом искала партнера — доблестного д’Артаньяна, которого бабы иногда ищут всю жизнь, но, увы, так и не находят.

— Не там искали, — зло проворчал Климов. — Такие ребята служат… — Он запнулся, и Митасова, воспользовавшись паузой, не без ехидства вопросила:

— В МВД?

— Зря иронизируете. — Климов встал, расправил плечи и, не попрощавшись, вышел из квартиры.

Через два дня он пригласил Митасову к себе на Петровку. Когда она пришла, сверкая как алмаз в четырнадцать каратов, сказал:

— Екатерина Васильевна, вы оказались правы: ваш клиент умер от счастья. Патологоанатом Первого мединститута Марк Степанович Каширин подтвердил диагноз судмедэксперта — обширный инфаркт. Так что у меня к вам претензий нет. — Он спрятал папку с ее делом в сейф и загадочно улыбнулся. — Но… долг платежом красен.

Митасова ответила понимающей улыбкой.

— Когда мне вас ждать?

— Вы меня неправильно поняли, Екатерина Васильевна. Должок на нашем жаргоне — это отплатить той же монетой. Как говорится, услуга за услугу.

— Вы хотите привлечь меня к сотрудничеству?

— В прямом смысле этого слова — нет, но… Если когда-нибудь мне потребуется ваша помощь, я могу на вас рассчитывать?

— Всегда.

— В таком случае не смею вас задерживать. Успехов вам и здоровья.

— Спасибо.

И они расстались. Каждый с вполне определенным мнением друг о друге.

— Здравствуйте, Екатерина Васильевна! — сказал Климов, заслышав в трубке бархатный голосочек Митасовой. — Вас беспокоит… Впрочем, ставлю бутылку шампанского, что вы даже в голове не держите, кто вас беспокоит.

Ответный удар был ниже пояса.

— Вы проиграли, Климов. Я семь лет ждала вашего звонка… Так что берите шампанское и приезжайте.

— Не баба — Клеопатра! — восхищенно пробормотал Климов, положив трубку. — Такой по дурости можно не только шампанское, но и «Мерседес» засадить. Подумать только, семь, нет, восемь лет прошло, а она, ткнув пальцем в стадо баранов, что паслось и до сих пор пасется вокруг нее, указала именно на меня, как будто я ей сын родной!

— Кто такая? — снова поинтересовался Яша.

— Приеду, объясню, — ушел от прямого ответа Климов. Он торопливо переоделся, сунул в карман сотовый и, окинув взглядом разгромленную квартиру, сказал: — Если будет звонить Смородкин, я на даче.

— А вы давно ее приобрели?

— Вчера. И не приобрел, а снял в аренду. На месяц. Еще вопросы будут?

— Я думаю, вы сами мне все расскажете, когда вернетесь.

— И бутылку поставлю.

Яша недовольно фыркнул.

— Константин Иванович, я профессионал. И мой рабочий день оценивается как минимум…

— Две! — сказал Климов, мгновенно сообразив, что сумма, которую Яша сейчас потребует за свои услуги, его в восторг не приведет. Он выскочил за дверь и стремглав бросился по лестнице.

Митасова встретила Климова таинственно-печальной улыбкой Джоконды, при виде которой Климов моментально вспомнил Маяковского: «Вошла ты, резкая, как «нате!», муча перчаток замш, сказала: «Знаете — я выхожу замуж». Вспомнил, прошел вслед за хозяйкой на кухню, открыл шампанское и, наполнив заранее приготовленные бокалы, спросил:

— Екатерина Васильевна, никак замуж собрались?

— Предложение было, — продолжая улыбаться, ответила Митасова, — но я отказала.

— Почему?

— Почему? — переспросила Митасова, и мягкая теплота ее голубых глаз мгновенно превратилась в твердую синь булатовской стали. — А вы сами не догадываетесь?

— Нет, — безмятежно распахнул ресницы Климов.

— Постараюсь объяснить. — Митасова подняла бокал и, когда они выпили, взглядами пожелав друг другу здоровья, сказала: — Допустим, я вышла замуж, живу, счастлива — теплый, светлый дом, хороший муж, обманывать которого — грех, и здесь, в этот самый светлый и радостный момент моей жизни, появляетесь вы, злой демон, и говорите: «Девочка, пора вернуть должок». А должок — это с кем-то переспать… — Она вытащила из пачки сигарету. — Верно?

Климов уныло кивнул, чиркнул зажигалкой и, глядя на дрожащий огонек, подумал, что его очень ловко и умело загнали в угол.

— Ну и что мне сказать мужу? — прикурив, вопросила Митасова. — Милый, мне сегодня нужно оттрахать одного парня, ты не возражаешь?

Климов крякнул и тоже закурил.

— А ты, Екатерина, баба злопамятная, — сказал он, переходя на «ты». — Если дело действительно обстоит так, как ты обрисовала, то я могу снять твою кандидатуру, освободить тебя от данного тобой слова.

Митасова не лгала, заявив Климову по телефону, что семь лет ждала его звонка. Она действительно ждала. А почему — ей было неведомо, ибо, как сказал поэт, «слишком много есть в каждом из нас неизвестных играющих сил».

Однажды вечером, когда навалилась бессонница, Митасова принялась размышлять о жизни — подытоживать ушедшие годы, пролетевшие со скоростью курьерского поезда, и подсчитывать, на сколько ее еще хватит, если она на первой же станции с этого поезда не сойдет. Результат оказался неутешительным, и Митасова подумала: «А не пора ли тебе, старуха, замуж?» Внутренний голос ответил: «Пора!» — «А за кого?» Услужливая память мгновенно вытолкнула на поверхность с десяток претендентов, но Митасова решительно отвергла их — самовлюбленные похотливые козлы, с которыми не только под венец — переспать-то грех. Мысль, словно удирающий от кошки мышонок, вильнув хвостиком, скользнула дальше и через минуту материализовалась в… Климова — «Этот, пожалуй, подойдет. А я ему?»

Когда Иванушка-дурачок, веселый шаромыга, пьяница и прихлебатель, решил жениться на царевне и с этим желанием притопал во дворец, то слуги всыпали ему по первое число, на пальцах объяснив, что гусь свинье не товарищ. Митасовой же и ходить никуда не пришлось, чтобы убедиться в правильности этой поговорки, сама сообразила, что проститутка и мент — личности полярные, несовместимые, так сказать, погрустила сколько положено и заставила себя выкинуть Климова из головы. Но… выкинуть-то выкинула, а забыть не смогла — сработала старая, как мир, притча: не думай пару минут о белом медведе и получишь миллион. И превратился Климов в занозу в сердце, старую, задубелую, но о которой она моментально вспомнила, как только он ей позвонил. Вспомнила и решила побороться за свое счастье — доказать любимому, что более преданной и надежной бабы он не найдет.

— А мы разве уже на «ты»? — вырвавшись из глубокого раздумья, удивленно протянула Митасова. — За это надо выпить.

— Можно и выпить, — согласился Климов, наполняя бокалы. — Ритуал помнишь?

— Помню.

— А что скажешь мужу?

— Я пошутила, Климов.

Они выпили. Митасова встала и, обойдя стол, поцеловала Климова, вроде бы не жадно, без страсти и боевого огня, но поцелуй запомнился: по телу пробежала легкая дрожь, и Климов моментально вспомнил, что он — мужчина.

— А теперь выкладывай, зачем пришел? — сказала Митасова, возвращаясь на свое место.

— Дело вот в чем… — Климов глубоко затянулся, обдумывая, как бы поделикатней изложить задание, которое должна была выполнить Митасова. — Ты когда-нибудь читала журнал «Я и Мы»?

— Допустим.

— Это твое любимое словечко?

— Можно допустить.

— Так вот, этому журналу требуется репортер. С улицы.

— Проститутка с высшим образованием, — расшифровала Митасова.

— С тобой легко — ты все понимаешь с полуслова.

— Это комплимент?

— От чистого сердца.

— Спасибо, — сказала Митасова. — Если я правильно мыслю, а я думаю, что мыслю правильно, то я должна устроиться в этот журнал и собрать для тебя необходимую информацию. Какую именно?

Климов вытащил из кейса и положил на стол газету с очерком «Подмосковный Отелло». Митасова пробежала его глазами и, ухватив суть, спросила:

— Тебе нужен свидетель убийства?

— Да. Он, как и Краева, работал в этом журнале. Или имел к нему отношение. И он единственный, кто может указать на человека, который выстроил эту кровавую мизансцену.

— Ты кого-нибудь подозреваешь?

Климов неопределенно пожал плечами.

— Мне важно знать истину. Поможешь?

— А что делать, если я твоя должница. Вот только…

— Что «только»?

Митасова погрозила Климову пальчиком, сосредоточилась, покусывая губки, придвинула телефон и набрала номер.

— Алексей Михайлович, здравствуйте! Узнали?.. На комплименты вы мастер, а вот что скажете в ответ на мою просьбу… Я два года в отпуске не была, а здесь путевка подвернулась, почти бесплатная, в Дом творчества литераторов на остров Родос… Да не Лесбос — Родос… Как и положено — двадцать четыре рабочих дня… Спасибо! — Митасова положила трубку, сцепила в замок пальцы, уперлась в них подбородком и спросила: — Климов, а я не вляпаюсь в кучу дерьма, как, например, Краева, от которой одно воспоминание осталось?

— Не бойся, девочка, тебя подстрахуют.

— Кто?

— Крепкий паренек — Яша Колберг.

— Ты меня с ним познакомишь?

— В этом нет необходимости. Он объявится и поможет тебе именно в тот момент, когда обстоятельства сложатся не в твою пользу. Но я думаю, до этого дело не дойдет.

— Дай Бог! — Митасова обреченно, как будто этот момент уже настал, вздохнула, резко встала и, подойдя к зеркалу, привычно и с удовольствием огладила грудь и бедра. — Значит, пришло время собирать камни? — не то вопросительно, не то утвердительно проговорила она.

Климов кивнул, бросил на стол визитку.

— Будем собирать вместе. — Он легко поднялся и направился в прихожую. — Удачи, Катерина!

Озадаченная улыбка сменилась улыбкой Джоконды, и Климов вместо традиционного «Пошел к черту!» услышал:

— Милый, а ты ревновать не будешь?

— А ты постарайся сделать так, чтобы у меня не было для этого повода.

Подмосковный городок, в котором встретили свой последний час супруги Турусовы, был небольшой, новости в таких распространяются мгновенно, поэтому, когда лейтенант Грошев прибыл на привокзальную площадь, расположенную рядом с рынком, продавщицы коммерческих палаток и частные торговки — женщины пенсионного возраста, вынужденные заниматься спекуляцией, чтобы не умереть с голода, встретили его участливо-заискивающими улыбочками.

— Чего потерял, милок? — спросила крашеная бабенка неопределенного возраста, выглядывающая из-за щита-стенда, на котором были наклеены пустые пачки-образцы сигарет как импортного, так и российского производства. — Иль ищешь кого?

— Ищу, — признался Грошев. — Утром, часов в одиннадцать, не попадался ли тебе на глаза залетный мужичонка средних лет?

— Да таких, милок, здесь полно.

— Мне нужен тот, который… ну, скажем, немного странно себя вел — суетился, бегал, может, выпивал.

— А зачем тебе?

— Не твоего ума дело!

— Да ты не серчай, — спохватилась бабенка, нарвавшись на гневный взгляд молодого лейтенанта. — Был. Только не один, а двое. И не залетные, а наши.

— Кто?

— Художники. Игнат Палыч и Гнилой.

— А чего они такого натворили?

— Напились вдрибадан!

— Ну и что здесь странного? — жестко спросил Грошев. — Что они — мужики пьющие, каждая собака знает.

— Пьющие, — подумав, согласилась бабенка, — но не пьянь, которая с утра за стаканом тянется, а здесь… Две бутылки засандалили!

— Ты что, следила за ними?

— Зачем же следить, когда все перед глазами, как в театре. Первую они здесь раздавили, закусывали чебуреками, у Надьки взяли, закусили, значит, и — на перрон, вроде бы в Москву собрались, но ни хрена у них из этого не вышло — взяла их уже водочка, вернулись обратно, загрузились и — в сквер… Оттуда уже на четвереньках выбрались, лаялись, как собаки, потом дали Петровичу червонец, и он их домой увез.

— Точно домой?

— А куда еще в таком состоянии можно? — вытаращилась бабенка. — Не веришь, у Петровича спроси. Вон подъехал.

Грошев оглянулся, увидел закативший на стоянку синий «жигуленок» шестой модели, а затем, когда дверца распахнулась, и его водителя, кряжистого, лет пятидесяти, мужика с безмятежным, как у ребенка, взглядом огромных синих глаз, и заспешил ему навстречу.

— Здорово, Петрович! — сказал он, подойдя к машине. — Далеко ль мотался?

— А почему я должен перед тобой отчитываться? — поразмышляв, спросил Петрович. — Я что, уже под следствием?

— Ты обязан помогать следствию. — Грошев уселся рядом с водителем и, захлопнув дверцу, скомандовал: — Поехали!

— Куда? — обалдело заморгал Петрович.

— Туда, куда ты утром отвез Гнилого и его приятеля.

Петрович задумчиво провел ладонью по гладко выбритой щеке, неторопливо закурил.

— Так они, поди, еще не проспались.

— Разбудим.

— За бензин заплатишь?

— А ты мне лицензию на право заниматься частным извозом предъявишь?

— Душегубы! — выругался Петрович. — Бандитов надо ловить. А не безработных, которым жрать нечего.

Грошев беззлобно рассмеялся.

— Слушай анекдот… У армянского радио спрашивают: «Можно ли на Красной площади изнасиловать девицу?» — «Можно, говорят, — если психика здоровая».

— А при чем здесь психика? — попался Петрович.

— Советами замучают, — хмыкнул Грошев. — Гони!

Игнат Павлович Широков в свое время окончил художественное училище имени 1905 года, зарекомендовав себя в короткий срок хорошим живописцем, вступил в Союз художников и довольно скоро зашагал по… административной лестнице — секретарь, член правления, председатель худсовета. Соответственно росло и материальное положение — машина, шикарная мастерская, госдача в Зеленом городке. И вдруг — бац! — Перестройка, которая, словно проголодавшаяся акула, в один момент заглотила не только партийную организацию, но и все блага, связанные с ней. Игнат Павлович остался у разбитого корыта (успел выкупить по госцене — считай, за бесценок — и приватизировать лишь госдачу). Это настолько потрясло его, что он впал в хандру и запил. Но жизнь есть жизнь — вешаться в один прекрасный день расхотелось, а на еду и водку требовались деньги. Что делать?

Этот извечный для России вопрос Игнат Павлович решил в об-щем-то правильно. Он сдал внаем за баксы квартиру в Москве, которая обрыдла ему до похмельной рвоты, и перебрался на дачу, где предался любимому занятию — стал писать акварелью незамысловатые пейзажики и продавать их у местного антикварного магазина, расположенного на центральной улице Зеленого городка. Здесь-то и произошла встреча, после которой Игнат Павлович встряхнулся, как воробей после дождя, и вновь почувствовал вкус к жизни. Его новый знакомый — некогда подающий надежды художник-самородок Гриша Шмаков — приторговывал иконками, которые выменивал, выпрашивал, а иногда и просто воровал у жителей окрестных деревень. Когда все избы и церкви в области были обчищены, Гриша стал совершать вояжи подальше — под Рязань, Тулу, Владимир, Воронеж, но однажды в одной небольшой деревеньке под Александровом нарвался на себе подобных и вернулся домой с переломанными ребрами, выбитыми зубами. После чего и заработал кличку Гнилой, и, естественно, без копейки денег. Это обстоятельство и определило его дальнейшее место в жизни — продавец. Продавец чужих картин. Надо сказать, что Гриша, как, впрочем, все несостоявшиеся художники, был болезненно честолюбив, поэтому, продавая картины, он выдавал их за свои. И настолько поднаторел в этом деле и вошел во вкус, что вскоре стал принимать заказы — осенний пейзаж, грибная полянка, речка на закате дня и т. д. и т. п. На этой почве Гриша и познакомился с Широковым. Тщательно изучив работы последнего и убедившись, что их уровень много выше уровня местечковых гениев, он подошел к нему, представился и без обиняков спросил: «Не могли бы вы нарисовать смертельно раненного лося?»

Широков моментально смекнул, в чем дело, и дал согласие — больно уж унизительно было для него, бывшего секретаря Союза художников, торговать на улице собственными картинками. Колесо завертелось. Теперь Игнат Павлович безвылазно сидел на даче и рисовал — блаженствовал, — а Гриша реализовывал продукцию и получал новые заказы. Так возникло это странное на первый взгляд сотрудничество, союз, который местные жители (от соседских глаз нигде не спрячешься — ни в городе, ни в деревне), в том числе и Турусов, знакомый с Широковым еще по Москве, и оперуполномоченный лейтенант Грошев, искренне обрадовавшийся, что его подопечный Гриша Шмаков наконец-то образумился и встал на путь исправления, окрестили «союзом серпа и молота». Правда, не все. Те, которые почувствовали в объединившейся парочке конкурентов, мгновенно выдали на-гора частушку: «Слева молот, справа серп, это наш советский герб, хочешь жни, а хочешь куй, все равно получишь х..!»

Вспомнив частушку, Грошев улыбнулся и толкнул калитку. Взору открылась двухэтажная, с большой верандой и витиеватым балкончиком дача. По узкой, петляющей в зарослях кустов тропинке он прошел к дому, который вблизи выглядел довольно-таки плачевно: фундамент осел, нижние бревна растрескались и покрылись плесенью, ступеньки крыльца покосились и сгнили, краска на оконных рамах облупилась. «Ремонтика требует дачка, причем, капитального», — подумал Грошев, поднимаясь на веранду.

— Дома кто есть?

Ему никто не ответил. Он приоткрыл дверь и вошел в комнату. В глаза бросились развешанные по стенам картины — лирические лесные пейзажики, а затем и сам хозяин, мирно похрапывающий на широкой тахте.

— Здравствуйте, Игнат Павлович! — сказал Грошев, на всякий случай повысив голос.

Широков с трудом оторвал от подушки голову. Взгляд мутный, невидящий.

— Вы кто?

— Оперуполномоченный лейтенант Грошев.

— И что вам нужно?

— Хочу задать несколько вопросов.

Широков с трудом сел, подошел к столу и, открыв банку пива, не отрываясь выпил.

— Извините, что не предложил… Желаете? — Он направился к стоящему в углу комнаты холодильнику.

— Спасибо. Я в норме.

— А я с похмелья.

— А по какому поводу выпили? Да еще так крепко?

— Это ваш первый вопрос?

Грошев утвердительно кивнул.

— Да вы садитесь, — предложил Широков, сел сам и, приложившись к банке, процитировал: «Для пьянства много есть причин: мороз, охота, новый чин и просто пьянство без причин».

— Причина у вас была, — не согласился Грошев. — И довольно уважительная — друг повесился. — Подумал и задал явно провокационный вопрос: — Почему вы об этом не сообщили в милицию?

Широков сразу как-то сгорбился, опустил глаза и долго рассматривал давно не крашенные половицы.

— Испугались? — помог Грошев.

— Не фантазируйте, лейтенант, — сказал Широков отвердевшим голосом. — Когда я подошел к его даче, вы были уже там, а что там произошло, мне рассказали соседи, которые вошли в дом вместе с вами и которых вы сразу же выставили обратно.

— Лжете! — сказал Грошев. — Все было так, но в обратной последовательности. Когда мы подъехали к даче, вы были уже там, вернее — еще там, а заслышав шум машины, испугались и смотались через соседний участок, который принадлежал Федорову Павлу Ильичу, вышли на параллельную улицу, свернули направо, еще раз направо и… столкнулись с соседями, которые поведали вам о том, чему вы были свидетель.

Широков тяжко вздохнул, дрожащими пальцами достал из пачки сигарету, закурил и печально, как попавшийся в капкан зверек, уже уставший бороться за свободу, посмотрел в окно, за которым тихо шелестели листьями яблоневые деревья.

— Не отпирайтесь, Игнат Павлович, — почувствовав момент истины, продолжал гнуть свое Грошев. — Вас видел сосед, когда вы пробирались через его участок.

— Допустим, — резко проговорил Широков, пристукнув узкой ладонью по столешнице. — Допустим, что она — моя любовница. Что дальше?

— А ничего, — радостно улыбнулся Грошев. — Сейчас официально запротоколируем ваши показания, выпьем по соточке за упокой души вашей подруги, и я вас покину.

— А если я откажусь?

— Выпить?

— Подписать ваши бумаги.

— Игнат Павлович, — с ласковой участливостью проговорил Грошев, — не заставляйте меня прибегать к крайним мерам… Я ведь могу арестовать вас за соучастие в убийстве — вы ничего не сделали, чтобы предотвратить его, вы его спровоцировали, поместить на месячишко в следственный изолятор и… Сладко вам будет в одной камере с бандитами сидеть, баланду хлебать, спать рядом с парашей?

Через полчаса Широков подписал протокол, проводил Грошева до калитки и, прощаясь, сказал:

— Что она моя любовница, не отрицаю, а все остальное… — Он устало махнул рукой, повернулся, но Грошев остановил его, задав неожиданный вопрос:

— Игнат Павлович, а вы не можете представить, что, кроме вас, она еще кого-то одаривала своей страстью?

— Теперь это факт, — проворчал Широков, зло сплюнул и пошел в дом.

— Поздравляю, — сказал Климов, выслушав Грошева. — Одним висяком на вашей шее меньше. Закрыли дело?

— Закроют, — вздохнул Грошев. — Несмотря на то, что в нем есть парочка крупных проколов… Первый — любовник: мы его так и нашли. Второй прокол — более существенный: на одном из фужеров, которые находились в спальне Краевой, я обнаружил отпечатки пальцев Ольги Сергеевны Турусовой.

— А каким образом ты выяснил, что это именно ее пальчики?

— Сравнил с пальчиками на стакане, из которого она пила кофе во время нашей с ней беседы.

— А повод? Что тебя подтолкнуло к этому?

— Она — единственная наследница, — смутился Грошев. — Правда, это ваша мысль, но мне она показалась…

«Заставь дурака Богу молиться, он и лоб расшибет».

— И что теперь собираешься делать?

— Рюмин послал ей повестку.

«И если она не заговорит, — продолжил его мысль Климов, — то он пойдет на крайние меры — задержит по подозрению и бросит в камеру. И там девочка сломается…»

— На какое число?

— Десятое.

— Правильное решение. — Климов встал. — Если удастся из нее чего-нибудь путное выжать, позвони мне, лейтенант.

— Обязательно полковник.

— Будь здоров!

— И вам всего доброго!

«Идиллия, — подумал Климов, остановившись на пороге кухни.

— Пылающий камин, прекрасная женщина, роскошно накрытый стол. На двоих». Он ущипнул себя за ухо — не сон ли, широко улыбнулся и сказал:

— Мне показалось, что я в кино.

— А мы с вами актеры, которым предстоит сыграть любовную сцену, — продолжила Ольга Сергеевна. — Так?

— Можно попробовать, — сказал Климов. — В школе я занимался в кружке художественной самодеятельности.

— А я в школе первый раз влюбилась. — Ольга Сергеевна покинула кресло, зажгла газовую плиту, поставила на огонь сковородку.

— Вы жареную кефаль любите?

— Не пробовал.

— Пальчики оближете! А сейчас снимайте вашу кожаную куртку и топайте в ванную…

— Сначала я схожу в сарай и принесу дров. Мне хочется посидеть у огня, — сказал Климов, оправдываясь. — Не возражаете?

— Топите хоть с утра, — благосклонно кивнула Ольга Сергеевна.

Через полчаса они сидели за столом, ужинали, запивая рыбу белым сухим вином, и мирно беседовали. Разговор перескакивал с пятого на десятое, и сторонний наблюдатель наверняка бы подумал, что перед ним супружеская пара — муж, вернувшийся из командировки, и жена, ревниво прикидывающая, давно ли благоверный погуливает на стороне. На самом деле все было гораздо сложнее: и Климов, и Турусова вели разведку словом, пытаясь проникнуть в душу собеседника и понять, что стоит за вроде бы ничего не значащими фразами.

— С телефоном получилось? — спросила Ольга Сергеевна.

— Получилось, — хмыкнул Климов. — Впервые, чтобы добиться результата, использовал свое служебное положение, сказал начальнику телефонного узла, что Турусов отправился на тот свет не добровольно, а с чьей-то помощью, поэтому для расследования мне необходима связь. — Он сделал паузу и внимательно посмотрел на собеседницу, но на ее сосредоточенном лице не дрогнул ни один мускул. — А чтобы все было шито-крыто, приложил ваше заявление.

— Но это же явная…

— Ложь? — договорил Климов, и губы его сложились в жесткую усмешечку. — Ваш брат чем-нибудь болел?

— Ишемическая болезнь сердца. Он задыхался от быстрой ходьбы, при резкой смене давления и, естественно, от всякого рода неприятностей.

— Вот этим, я так думаю, Краева и воспользовалась, изменяя ему направо и налево…

— Вы хотите сказать…

— Да, она мечтала загнать его в гроб, но ошиблась, не сообразила, что художники — народ эмоциональный, и дело может закончиться не разводом, в результате которого она оттяпала бы половину состояния вашего брата, а выстрелом. Так что я не кривил душой, когда говорил вашему начальнику телефонного узла, что это не бытовая драма, а хорошо срежиссированное убийство.

— Простите, Климов, я не хотела вас обидеть.

— Ничего, я привык. — Климов доел рыбу, вытер салфеткой губы и, отодвинув тарелку, сказал: — Завтра менты оборудуют вашу дачу сигнализацией.

— Как-то вы грубо о своих коллегах — менты…

— Это не мы — народ нас так величает, и ничего в этом зазорного нет: в Америке — коп, у нас — мент. Коротко и ясно.

— Умом я это понимаю, но представьте: прилично одетая, интеллигентная женщина на всю улицу визжит: «Менты, на помощь!»

Климов до слез расхохотался.

— А вы говорите, не смешно, — улыбнулась Ольга Сергеевна. — Кофе?

— С удовольствием.

Ольга Сергеевна поставила на газ чайник и, поглядывая исподволь на Климова, подумала, что из этого смекалистого, делового, крепкого или, как сейчас говорят, крутого мужика можно было бы в свое время вылепить неплохого мужа, подумала и тяжко вздохнула: «Жаль, что этого не произошло».

— Ольга Сергеевна, мне необходимо озвучить небольшой любительский фильм — пятидесятилетие вашего брата, — сказал Климов. — Поможете?

— Надо так надо, — с легким недоумением произнесла Турусова.

— А у вас что, возникли какие-нибудь вопросы?

— Не у меня — у следствия. — Климов включил видеомагнитофон, вставил кассету. — При вскрытии врачи обнаружили, что ваш брат употреблял наркотики… Где он их доставал?

— Краева покуривала. И его приучила.

— Как вы на это реагировали?

— Закатила однажды ему скандал, но он отмахнулся, сказал, что художнику травка не помеха, скорее наоборот — стимулятор: фантазия разыгрывается.

— А с Краевой вы на эту тему разговаривали?

— Пыталась, но… — Турусова горестно вздохнула. — Вы же знаете, в каких я с ней была отношениях…

— Слышал. — Климов нажал кнопку воспроизведения, и по экрану телевизора побежали кадры, изображающие «встречу гостей».

— И кого вы будете искать? — с иронией спросила Турусова. — Наркобарыг?

— А вы не смейтесь. В такой кутерьме можно очень легко, а главное — незаметно передать сигареты с травкой или пакетик с героином. Кто это? — Климов остановил пленку; стоп-кадр воспроизводил стройную женщину лет тридцати пяти с гордо посаженной головой, твердыми скулами и насмешливым взглядом.

— Зоя Михайловна Монблан. Врач-невропатолог.

— Больше на жену Чингисхана смахивает.

— А вы всех его жен знаете?

— Ни одной, — признался Климов, нажав кнопку воспроизведения и продолжая комментировать развивающиеся на экране события. — Какая восторженная встреча, можно подумать, что Зоя и ваша Таис Афинская — «одна, но пламенная страсть». Они дружили?

— Краева посещала ее массажный кабинет.

— Но вы же сказали, что Зоя Михайловна врач…

— Она переквалифицировалась. Раньше работала в районном психоневрологическом диспансере, а теперь у нее — салон. Кабинет массажа. Удовлетворены?

— Вполне, — кивнул Климов. — А это что за фрукт?

— С глазами совы и ранними залысинами?

— И с бабочкой вместо галстука.

— Бизнесмен. Фамилию, к сожалению, не помню.

— А имя, отчество?

— Послушайте, Климов, — неожиданно взорвалась Турусова. — Вы устроили мне форменный допрос. С какой стати?

— В ваших же интересах. — Климов погасил в пепельнице сигарету. — Вы получили повестку?

Турусова утвердительно кивнула.

— Только не понимаю… Зачем я им потребовалась?

— Когда вы были на даче последний раз?

— Накануне. Андрей оплачивал квартиру в Москве, и я приехала к нему за деньгами. Мы посидели, поговорили, немножко выпили и разъехались… Я — домой, он — в Сергиев Посад, у него там друг, реставратор.

— Как зовут друга?

— Степанков Григорий Григорьевич. А какое, собственно, это имеет значение?

— В спальне Краевой на одном из бокалов обнаружили отпечатки ваших пальцев.

— Ах вот оно что! — возмущенно выдохнула Ольга Сергеевна. — Меня, значит, подозревают!

— Проверяют, — поправил Климов. — Где вы ночевали?

— Естественно, дома.

— Кто это может подтвердить?

— Вечером я гуляла с собакой, меня видели соседи. Этого достаточно?

— Думаю, да.

— А почему именно вы об этом спрашиваете?

— Хочу помочь.

— В каком плане?

— Вы знаете, что такое допрос с пристрастием? Или общая камера, где вместо положенных двадцати человек сидит девяносто? Мужики не выдерживают — подписывают то, что и в глаза не видели, о чем слыхом не слыхали, а вы…

— Неужели такое возможно? — с ужасом вопросила Турусова.

— Вы что, газет не читаете? — Климов наполнил рюмки, но пить не стал — задумался. Задумалась и Ольга Сергеевна — плела из бахромы скатерти косички.

— И что вы мне посоветуете?

— Обратиться за помощью в частное сыскное агентство.

— Вашего друга Скокова?

— Да, — кивнул Климов. — Если вас задержат — я такой вариант не исключаю, — то только он сумеет вас выручить.

— Каким образом?

— Во-первых, вы останетесь на свободе — он внесет залог и добьется, чтобы прокурор ограничился подпиской о невыезде. А во-вторых, снимет с вас все подозрения.

— Спасибо вам, Климов, — бросив плести косички, проговорила Ольга Сергеевна. — Но, к сожалению, вашим советом я воспользоваться не могу — у меня денег нет.

— Достаточно расписки, — сказал Климов. — А через шесть месяцев, когда вступит в силу закон о наследстве, рассчитаетесь.

— Вашими устами мед бы пить.

Климов протянул ей визитную карточку Скокова.

— Позвоните ему завтра и, не откладывая, зайдите. Хорошо?

Турусова ответила благодарной улыбкой.

— Ну и прекрасно, — сказал Климов. Он чувствовал, что эта женщина притягивает его все ближе и ближе, и только затем, чтобы оттолкнуть потом. Он твердо знал, что она оттолкнет его, но очень не хотел в это верить. — Ольга Сергеевна, извините за нескромный вопрос… Чем вы зарабатываете на жизнь?

— Вопрос в вашем положении вполне уместный, — успокоила его Турусова, — вопрос детектива, желающего докопаться до истины. — Она выставила на стол бутылку коньяка. — Это вам к кофе.

— Спасибо.

Турусова села напротив, скрестила на груди руки.

— Вы много пьете?

— Стараюсь придерживаться нормы, — усмехнулся Климов.

— А норма… Это сколько?

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Простите. Я — оператор ЭВМ.

— А чем занимаетесь? Вернее, ваша машина?

— У нас много проблем.

— Например?

— Ну, например, проблема совместимости.

— Счастья, — уточнил Климов, не терпевший неясных, расплывчатых вопросов и ответов.

— Счастья, — кивнула Ольга Сергеевна.

— Значит, так… — Климов заметно оживился. — Вы закладываете мои параметры в машину, и через несколько минут она выдает мне справочку — где, на какой улице и в какой квартире мучается моя вторая половина. Верно?

— Не совсем. Вы просто получите определенный набор совместимых партнеров, а знакомиться вам с ними или нет — дело ваше, хозяйское, как говорится.

— Выходит, гарантии никакой?

— Никакой.

Климов озадаченно повел бровью.

— Тогда уж лучше по старинке.

— Это как?

— По любви. Понравилась девчонка — и баста, завязывай с холостяцкой жизнью.

— Скоропалительные браки чаще всего кончаются разводом.

— А обдуманные? — Климов выпил рюмку коньяка, запил кофе и, улыбаясь, взглянул на собеседницу.

— Зря смеетесь. — Ольга Сергеевна встала, распахнула в гостиную дверь, отчего та жалобно скрипнула, и, постучав костяшками пальцев по дереву, спросила: — Слышали? Скрипит. Почему?

— Петли пора смазать.

— Видите, как у вас все просто — «петли смазать»… А Чехов подсчитал, что это простейшее приспособление может скрипеть от шести причин. Кто же в силах подсчитать, от скольких причин может заскрипеть сложнейший механизм семьи? — Ольга Сергеевна вскинула брови, но ответа так и не дождалась. — Я вам наверху постелила. Спокойной ночи! — И ушла. Легко и стремительно.

— Подождите! — запоздало крикнул Климов.

Ольга Сергеевна не остановилась.

Ночью Климов проснулся от испуганно-пронзительного женского вскрика. Он моментально вскочил, зажег свет и, осмотревшись, подумал: «Не пригрезилось ли?» — но тут же явственно услышал:

— Климов, мне страшно!

Климов накинул халат и, спустившись в спальню, внимательно изучил дверной замок — не пытался ли кто открыть, а затем, столь же внимательно, — перекошенное от страха лицо Ольги Сергеевны.

— Дурной сон приснился?

— Мне показалось, что дверь скрипнула.

— Ну и что? — улыбнулся Климов. — Чехов подсчитал, что это простейшее приспособление может скрипеть от шести причин…

— Я всего-навсего — слабая женщина, а вы…

— Извините. — Климов помял ладонью подбородок. — Ваша аптечка набита валерьянкой, тезепамом, седуксеном… Вам что-нибудь помогает?

Ольга Сергеевна тяжко вздохнула и посмотрела на него взглядом раненой птицы: боязливо и одновременно с надеждой на помощь.

— От боли и одиночества, Климов, лекарства нет. — Она закрыла глаза и отодвинулась на край постели, освобождая, по всей вероятности, место для него…

Среди особей мужского пола бытует мнение, что для сексуальных упражнений именно они выбирают себе подругу. Мнение это довольно распространенное, но ошибочное — выбирает женщина! Мимолетно-кокетливый взгляд, легкий смущенный румянец на припудренных щечках — и ваша песня спета, господа, вы — в плену. Женщина это понимает, а потому играет весьма ловко и расчетливо. Если вы тот, из которого можно вить веревки, она мечтает только об одном — выйти замуж, и, как правило, добивается своего, но если чувствует, что налетела на скалу, а хода назад нет — влюбилась, то действует на авось: возьмет — хорошо, нет — займемся сексом. Климов принадлежал к последнему типу мужчин, знал об этом, поэтому предложение Ольги Сергеевны его не удивило. «Она мне нравится? — спросил он себя. — Очень. Так какого черта…» — И, сбросив халат, нырнул под одеяло…

Утром, когда Ольга Сергеевна проснулась и прошла на кухню, Климов уже сидел за столом и пил крепкий, одной заварки, чай.

— Доброе утро!

— Доброе, — кивнул Климов. — Как вам спалось?

— Прекрасно! — оторопев от неожиданного «вы», сказала Ольга Сергеевна, юркнула мышкой в ванную и, пока плескалась и приводила себя в порядок, напряженно думала: «Что это, игра или… Неужели он настолько огрубел и очерствел на своей сволочной работе, что не в состоянии даже ответить взаимностью на возникшее между нами чувство? А может быть, не хочет? Может, у него есть женщина?»

Желая поскорее прояснить столь внезапно возникший и, как оказалось, довольно мучительный для нее вопрос, Ольга Сергеевна быстренько закончила туалет — подкрасила губы, подвела тушью глаза, ресницы, выскочила из ванны, но Климова не обнаружила — поднялся к себе наверх. Ее захлестнула обида: не мог дождаться, позавтракать вместе. Она прошла в спальню и стала торопливо одеваться, думая и внутренне готовясь к предстоящему разговору. Но разговора не получилось. Как только Климов объявился на пороге комнаты, спокойный, подтянутый, с гладко выбритым лицом и внимательным взглядом серых, остро блестевших глаз, Ольга Сергеевна поняла, что стоящий перед ней мужчина с пробивающейся сединой на висках, — скала, о которую можно разбиться. И моментально получила этому подтверждение.

— Не переживайте, Ольга Сергеевна. Вчера мы совершили с вами небольшое путешествие в прошлое — вспомнили молодость, — сказал Климов. — А есть ли у этого прошлого будущее… я должен подумать.

— И долго вы будете думать?

— Не торопите меня. Я должен кое-что проверить.

— Что именно?

— Свои чувства к вам.

— Хорошо, — сухо проговорила Ольга Сергеевна. — Вы отвезете меня в город?

— Только до станции. Через час придут люди с телефонного узла.

— И на том спасибо.

— Не за что, — сказал Климов. — Между прочим, ваш «жигуленок» уже в полном порядке — отремонтирован, по горло заправлен, в общем, ждет хозяйку.

— Вы побеспокоились?

— Мой приятель. У него друг в автосервисе работает.

— Когда я могу его забрать?

— Он стоит у вашего дома.

— Потрясающе! — воскликнула Ольга Сергеевна. — И как мне все это понимать?

— Как начавшийся процесс работы моего мыслительного аппарата.

Где бы Митасова не появлялась, мужики осматривали ее, как лошадь на аукционе, прикидывая, на что способна девочка в постели и можно ли ее заполучить. Не стал исключением и Макс Иванович Линдер. Он бросил на Митасову оценивающий взгляд, остался, естественно, доволен, предложил кофе и спросил:

— По телефону вы мне сообщили, что знаете два языка…

— Испанский и английский.

— И что работали в Интуристе…

— По договору.

— Как долго?

— С небольшими интервалами около двух лет. Затем — Внешторг, отдел международных связей, где и работаю по настоящее время, — сказала Митасова, вспомнив, что Климов категорически запретил ей фантазировать на эту тему.

— Не понял. — Макс Иванович, округлив глаза, откинулся на спинку кресла. — Вы что, решили оттуда уйти?

— Пока взяла отпуск. Решила: если найду что-нибудь подходящее, то сделаю шефу ручкой.

— Какая кошка между вами пробежала?

— Кот, — усмехнулась Митасова. — Я ездила с ним на две недели в Киев, он остался доволен, но в личной беседе с шефом сказал, что во время турне у него пропали пять тысяч баксов. Шеф передал этот разговор мне и при этом так долго и пристально рассматривал, что я не выдержала и взяла отпуск: не могу работать с людьми, которые мне не доверяют или сомневаются в моей честности.

— Сколько вы получили за эту поездку?

— Тридцать тысяч.

«А сыр-бор разгорелся из-за пяти…» — Макс Иванович задумался.

— Вы действительно…

Митасова упреждающе вскинула руку.

— Через несколько дней этот идиот деньги нашел, извинился, но было поздно: между мной и шефом, как вы очень правильно заметили, пробежала кошка.

— Сожалею. — Макс Иванович допил кофе и, закурив, спросил: — Вы сказали, что подготовились к нашей встрече — написали очерк. Он у вас с собой?

Митасова открыла сумочку и вытащила около десяти листов с отпечатанным на машинке текстом.

— Пожалуйста.

Макс Иванович читал профессионально — по диагонали, так сказать, ставя на полях галочки и подчеркивая спорные места остро отточенным карандашом, изредка задавал вопросы, анализируя которые Митасова пришла к заключению, что в секс-бизнесе шеф понимает гораздо больше, чем в журналистике. «Видно, он на этом и делает бабки, — решила она. — А журнал так, для прикрытия — деньги отмывает…»

— Хороший материал, — наконец проговорил Макс Иванович, отбросив карандаш в сторону. — И название неплохое — «Бабочки» на колесах», но несколько замечаний с вашего разрешения я вам все-таки сделаю… Вы — репортер! А репортер должен не пересказывать события, а показывать. Ваши козыри — живые реальные сценки, яркий диалог, то есть устами своих героев вы должны заклеймить правительство, которое своими демократическими, в кавычках, реформами заставило провинциальных девочек покинуть насиженные места и полететь на огонь — рекламу большого города. Это во-первых. А во-вторых… У вас есть знакомые в Госдуме?

— Найдутся.

— Пусть кто-нибудь прокомментирует ваш репортаж…

— С каких позиций?

— Мысль такова: ночные бабочки должны находиться под неусыпным медицинским контролем. А такое может произойти только тогда, когда проституция будет узаконена. В противном случае Москву, Петербург и другие крупные города в самом ближайшем будущем захлестнет волна венерических заболеваний — сифилис, СПИД… вернее, не волна — цунами, ну, а что бывает после таких катаклизмов природы, знает даже последний дурак. Задача ясна?

— Вполне.

— В таком случае разрешите вас поздравить: с сегодняшнего дня вы — член нашего коллектива! Оклад… Сколько вы получали на прежнем месте?

— Как переводчик и гид — пять тысяч.

— Чтобы вы не передумали, даю шесть. Плюс гонорар и плюс командировочные, если… — Макс Иванович издал горлом звук, напоминающий то ли покашливание, то ли хрюканье. — Если вы согласитесь провести время в обществе… ну, допустим…

— Американского или шведского кота, — закончила Митасова. — Я не ошиблась?

— С вами легко — вы все понимаете с полуслова.

На лицо Митасовой набежала легкая улыбка — вспомнила, что точно такой же комплимент ей отпустил Климов.

— А условия таковы, — продолжал Макс Иванович. — Я знакомлю вас с клиентом, и вы отправляетесь с ним…

— На Гавайские острова.

— Не обязательно. Это может быть гостиница или квартира, которую он снимает в Москве. Далее. По окончании заранее обговоренного срока он расплачивается с вами, а вы — со мной. Устраивает? — Макс Иванович снял очки, и Митасовой на мгновение показалось, что на нее смотрит не человек, а объектив фотоаппарата.

— Я подумаю.

— Подумайте.

Дверь неожиданно распахнулась, и в кабинет заглянула секретарша.

— Наташа, — нежно проворковал Макс Иванович, — покажите, пожалуйста, Екатерине Васильевне ее рабочее место и познакомьте с коллективом.

Наташа мгновенно просветлела и кивком предложила новой сотруднице следовать за собой. Макс Иванович проводил их задумчивым взглядом, вернулся к столу и, придвинув к себе телефон, набрал номер.

— Гриша, записывай… Митасова Екатерина Васильевна, работала в Интуристе и Внешторге, отдел экономических связей… Проверь: соответствует ли это действительности… Все понял?.. Завтра доложи… Тогда послезавтра. Все, будь здоров! — Макс Иванович дал отбой и тут же набрал новый номер.

— Анатолий Иванович?.. Здравствуй! Журнал «Я и Мы» беспокоит… Толя, у меня к тебе маленькая просьба… Проверь, пожалуйста, по своим каналам: не состоит ли на учебе в МУРе Митасова Екатерина Васильевна… Желательно побыстрей… Спасибо! Всего доброго!

Разговор с Турусовой Скокову большого удовольствия не доставил. Она почти в точности повторила рассказ Климова, который в своей исповеди тоже кое-что опустил — скрыл свои чувства к Ольге Сергеевне, поэтому Скоков, чтобы добраться до истины, вынужден был задать ей несколько вопросов, касающихся ее личной жизни.

— Вы были замужем?

— Нет.

— Дети?

— Сын. Саша. Четырнадцать лет.

— Учится?

— В частной школе.

— Кто отец?

— Разве это имеет значение?

— Мадам, если вас возьмут под стражу, то значение будет иметь все, даже ваши болезни, поэтому отвечайте откровенно, как на приеме у врача.

— Теплов Глеб Михайлович. Член Союза писателей. Ведет семинар поэзии в Литературном институте имени Горького. Это — в данный момент, а когда мы с ним познакомились, он был студентом филологического факультета МГУ.

— Кто оплачивает учебу сына?

— Мой брат.

— Теплов платил алименты?

— Я отказалась.

— Почему?

— Это была, так сказать, компенсация за мой отказ выйти за него замуж.

— Причины на то были?

— Мне трудно об этом говорить, Семен Тимофеевич, но если вы настаиваете…

— Не стесняйтесь, Ольга Сергеевна. Я, как и священник, тайну исповеди гарантирую.

— Хорошо. — Турусова решительно тряхнула головой, и ее белокурые волосы веером рассыпались по сторонам. — Мы не подходим друг другу — физиология подвела… Вы меня понимаете?

— Стараюсь, — кивнул Скоков. — Как Теплов воспринял ваш отказ?

— Сперва гневался, затем долго недоумевал, со временем смирился.

— Какие у вас с ним отношения в данный момент?

— Самые дружеские. Он часто навещает меня. В прошлом году даже Новый год вместе встречали.

— Краева хорошая хозяйка?

Вопрос был неожиданный, но Турусова даже бровью не повела — ответила, как школьница, знающая, что ее будут спрашивать, и потому выучившая домашнее задание наизусть.

— Хозяйством занимался мой брат. И продукты покупал, и обеды готовил.

— Вы были у него накануне… Каким транспортом добирались?

— На машине.

— Кого-нибудь встретили?

— Игнатия Павловича Широкова.

— Он вас запомнил?

— Надеюсь. Руки целовал.

— Долго вы были у брата?

— Около часа.

— Во сколько вернулись домой?

— В семь.

— Не ошибаетесь?

— Нет. Когда я включила телевизор, шла программа «Сегодня». Я посмотрела и пошла гулять с собакой.

— Вас кто-нибудь видел?

— Соседка из пятьдесят шестой квартиры — Маргарита Ивановна Солнцева. — Турусова открыла сумочку, достала сигареты. — Разрешите?

— Пожалуйста. — Скоков чиркнул зажигалкой. — Больше ничего не хотите добавить?

— Да я все уже Климову рассказала!

— Повторенье — мать ученья, — назидательно проговорил Скоков. — А как вы к нему относитесь?

— К кому?

— Климову.

Брови Турусовой взлетели чуть не выше потолка.

— А почему вас это интересует?

— Это не меня интересует — следователя Рюмина. Он до сих пор не может поверить в случайность столкновения вашей машины с машиной Климова.

— Поразительно, — проговорила Турусова и задала вопрос не менее неожиданный и острый, чем Скоков. — А ваш друг Рюмин читал «Три мушкетера»?

— Думаю — да, — опешил бывалый полковник.

— Так вот, напомните ему: случай — великая вещь. Славный мушкетер д’Артаньян говорил, что на голове у случая растет одна-единственная прядь волос, за которую его можно схватить.

— И вы за эту прядь ухватились?

— Не я — Климов. Он предложил подбросить меня до дачи, и я ему за это благодарна.

«Молодец»! — Скоков мысленно аплодировал госпоже Турусовой.

— Если будете отвечать на вопросы Рюмина столь же четко и ясно, как отвечаете на мои, то… победа за вами. — Не удержался, дал парочку советов, правда, слегка сдобренных горькой иронией. — Вы, Ольга Сергеевна, зажаты, как говорят актеры, держитесь свободней, раскованней, а чтобы у следователя окончательно исчезла иллюзия вашей виновности, сделайте ему парочку комплиментов — молодость на лесть падка. — Он вздохнул и вытащил из сейфа договор. — Внимательно прочитайте, заполните — номер паспорта, кем выдан, телефон, адрес — и распишитесь.

Проводив гостью, Скоков через черный ход вышел во внутренний дворик. Колберг и Волынский играли в шахматы, Красин, Родин и Климов гоняли чай. При появлении начальника все как один вскинули головы.

— Есть клиент, — сказал Скоков. — Костя, ты посвятил ребят в суть дела?

— В общих чертах, — кивнул Климов.

— И сколько это дело стоит? — спросил Волынский.

— Десять тысяч баксов.

— Хорошая сумма, чтобы уйти от возмездия.

— И ты хорош, — заметил Родин. — За десять тысяч гражданку в преступники записал.

— Я — за десять, — обозлился Волынский. — А вы — бесплатно.

— Бесплатно только сыр в мышеловке, — хмыкнул Красин. — Костя, что мы должны конкретно делать?

— Ни-че-го.

Лица присутствующих удивленно вытянулись, обратились к Скокову — что скажет. Скоков думал недолго.

— Раз так, — произнес он, с усмешкой взирая на Климова, — садись в мое кресло и командуй.

— Попробую. — Климов широким жестом пригласил всех в кабинет, занял место Скокова и принял позу роденовского мыслителя.

— Господа, я нахожусь в отпуске, следовательно, в данный момент я — никто, а слово мое — ничто. Вы же — официально зарегистрированная организация, с мнением которой вынуждены считаться даже правоохранительные органы, поэтому… — Он качнулся в сторону Родина. — Александр Григорьевич, смотайся к бодливому бычку по кличке Рюмин и поставь его в известность, что Турусова обратилась к вам за помощью. И ненавязчиво, дружески объясни, что если вы докажете ее невиновность, а вы это докажете, то у него будут крупные неприятности. Короче — припугни. А то он сдуру действительно может гражданку арестовать.

— Все?

— Это только прелюдия, — сказал Климов, охладив собеседника невидящим взглядом. — Сказка впереди… Чтобы вы не подумали, что я потерял ориентацию, предлагаю рассмотреть и версию Колберга… Он считает, что помочь Турусову нажать на курок могла и наша клиентка: в случае смерти брата она получила бы все, тогда как Краева — только дачу с барахлом. Стоящая версия или…

— Преждевременная, — сказал Скоков. — Что Турусов после выстрела удавится, не мог знать даже сам господь Бог.

— Верно, — согласился Яша. — Но то, что за убийство жены Турусов получил бы, как минимум, пятерку, Ольга Сергеевна прекрасно знала. Как знала и то, что тюрьма для него — смерть.

— Ты слишком категоричен.

— Я высказал свое мнение, — проворчал Яша. — Имею право?

— Имеешь. — Климов перевел взгляд на Красина. — Виктор Андреевич, зайди в психоневрологический диспансер Октябрьского района и побеседуй с Зоей Михайловной Монблан. Турусова и Краева — ее пациентки, поэтому из нее можно кое-что выудить. Вопросы есть?

— Чем сам займешься? — спросил Скоков.

— Мы с Яшкой смотаемся на похороны. Если этот спектакль с продолжением, то посмотрим второй акт — явление Христа народу.

— Надеешься встретить любовника Краевой?

— Я думаю, он обязательно придет.

— Если дурак, то придет, — сказал Яша.

— И умный может дураком прикинуться, — повысил голос Климов. — Картежники таким макаром лохов и обувают.

— И кого же он за лоха держит, вас?

«Дерзит», — отметил Климов. Втайне от самого себя он любил, когда ему дерзили. Вернее, он не терпел дерзости и наказывал ее, но получал удовольствие от сознания, что человек, сидящий перед ним, — настоящий человек, идущий на неприятность и наказание во имя справедливости и своего достоинства. Это большое удовольствие сознавать свое достоинство, и потому за него надо платить.

— А мне что, молоко пить? — спросил Волынский, воспользовавшийся возникшей паузой.

Климов почесал за ухом.

— Ты, Боря, боевой резерв, поэтому сиди и не рыпайся. Впрочем… Тебя черновая работа устроит?

— Любое дело начинается с черновой работы.

— Тогда сядь на хвост Линдеру. Мне нужны его связи. Как деловые, так и родственные.

Волынский привык действовать самостоятельно. Этому его научили в свое время в КГБ, где он прошел спецподготовку и получил диплом взрывника-террориста международного класса. Поэтому, поразмышляв, спросил:

— Чем конкретно тебя заинтересовал Линдер?

— Он, Боря, отмывает деньги. Я хочу знать — чьи.

— Выясним, — спокойно проговорил Волынский, направляясь к выходу.

Скоков посмотрел ему вслед, и у него остро закололо сердце. У него всегда кололо сердце, когда этот парень отправлялся на дело.

Климов припарковал машину у Донского монастыря, где когда-то была резиденция Патриарха всея Руси, а теперь по иронии судьбы — крематорий, откуда верующие отправлялись на встречу с Богом, а неверующие — с Дьяволом, чтобы, значит, за свое неверие попрыгать на раскаленной сковородке, вышел, осмотрелся и, заметив разгуливающего между иномарками Яшу Колберга, большого любителя и поклонника заграничной техники, вскинул в приветствии руку.

— Давно прибыл? — спросил он, критически разглядывая поношенные джинсы и кожаную куртку своего юного друга.

— Минут пять.

— А почему не по форме?

— А по-вашему, я должен был смокинг нацепить? — Яша выразительно сплюнул и посмотрел на облака. — Я — шофер, мое дело баранку крутить.

Климов одернул пиджак, скользнул цепким взглядом по ряду блестевших хромом и никелем иномарок, среди которых особенно выделялся своей статью «Опель-караван», и звонко щелкнул пальцами.

— Впечатление такое, что хоронят Антония и Клеопатру. Ты не находишь?

— Антоний был воин, — сухо ответил Яша.

— А Клеопатра?

— Помню только, что она знала семь языков.

— Тебя это удивило?

— Очень.

— Почему?

— Потому что современная шлюха и одного толком не знает.

— Очень интересная мысль, — хохотнул Климов. — Пошли.

В зале прощания, где на высоком постаменте покоились два роскошных гроба, Климов сразу же выделил из толпы два интересующих его объекта: господина Вебера — это мог быть только он, — который стоял рядом с Линдером, и высокого седеющего мужчину с потрепанным, но очень выразительным, можно даже сказать, одухотворенным лицом. Первый привлек внимание Климова тем, что попался на вранье, вернее, врал Линдер, когда говорил, что Вебер улетел домой тринадцатичасовым рейсом. Климов решил его проверить, смотался в Шереметьево и без особого труда выяснил, что в списках пассажиров рейса номер семьсот пятнадцать, отправляющегося по маршруту Москва — Франкфурт-на-Майне, Курт Вебер не значился. «Значит, этот паразит укатил домой поездом, — решил он. — Почему?» На этот вопрос ответить было труднее. Либо Вебер действительно чист, как стеклышко, либо его подставили.

Второй объект — мужчина с потрепанным, но очень выразительным лицом обратил на себя внимание Климова тем, что все время пытался приблизиться и заговорить с Турусовой, в одиночестве застывшей у постамента с двумя гробами, но каждый раз, как только он предпринимал очередную попытку пойти на сближение, его останавливал пылающий гневом взгляд или почти незаметный, но твердый, полный властной силы взмах руки, затянутой в лайковую перчатку темно-синего цвета.

— А он действительно дурак, — сказал Яша, когда благообразный еврейчик-органист вдарил во всю мощь пневматических ревущих труб и под сводами зала поплыл бесовский вариант заупокойной литургии. — Явился не запылился.

В это время мужчина с потрепанным, но очень выразительным лицом, воспользовавшись громовыми раскатами органа, вплотную подошел к Турусовой и стал сердито нашептывать ей на ухо что-то, по-видимому, очень дерзкое и мерзкое, ибо последняя, не выдержав, резко обернулась и, побледнев, произнесла такое, что господин с потрепанным лицом отшатнулся, как будто его ударили, и заплетающимся шагом направился к выходу.

— Топай за ним, — приказал Климов. — И чтобы к вечеру я знал, где этот умник родился и где крестился…

Звуки органа неожиданно смолкли, и в зале наступила… гробовая тишина. Другого слова не подберешь, ибо в следующее мгновение лязгнуло железо транспортной ленты, и гробы — сперва первый, а затем второй — медленно поплыли в огненное жерло печки. У всех присутствующих в зале — и у друзей, и у врагов — сдавило горло, и ни один стон, ни один всхлип не вырвался на свободу, пока бархатные шторки не сомкнулись, и все подумали, что души покойных улетели в рай.

На какое-то мгновение Климов раздвоился — одна половина рвалась на помощь Ольге Сергеевне Турусовой, маленькая, одинокая фигурка которой, казалось, корчилась от боли и взывала к состраданию, вторая, напомнив о долге, криком кричала, что ему необходимо побеседовать с Куртом Вебером. И кто знает, чем закончился бы этот внутренний спор, если бы его не разрешил Макс Иванович Линдер. Он представил Климову своего компаньона и сказал:

— По русскому обычаю надо бы помянуть покойницу… Вы не против?

— А почему я должен быть против? — вопросом на вопрос ответил Климов. — С удовольствием посижу с вами и… — Он перевел взгляд на Вебера. — Поговорю.

— К вашим услугам, — склонил голову Вебер. — Харчевня «Два пескаря» вас устроит?

— Это которая на Полянке?

— Да.

— Вполне.

— В таком случае… поскольку у каждого свой транспорт, встретимся прямо там. Договорились?

— Я не заставлю себя ждать, господа.

Толпа провожающих незаметно рассосалась, зал опустел, и Климов подошел к Турусовой.

— Ольга Сергеевна, разрешите я отвезу вас домой?

Турусова вскинула глаза и посмотрела на него долгим измученным взглядом.

— Спасибо.

Она взяла его под руку, и Климов проводил ее до своей машины.

— Я забыл ваш адрес, — сказал он, выжимая сцепление.

— Малая Полянка…

«Какое странное совпадение, — подумал Климов. — Я живу на Якиманке, Турусова — на Малой Полянке, то есть мы попросту соседи, а встреча с двумя прохвостами состоится на Большой Полянке. Равнобедренный треугольник… Нет — Бермудский, черт бы его побрал!»

— А вам не худо будет одной в четырех стенах?

Ольга Сергеевна театрально всплеснула руками, выражая то ли возмущение, то ли покорность судьбе.

— Я привыкла… Впрочем, можно и помянуть… если вы составите мне компанию.

— К сожалению, не могу — дела, — помрачнел Климов.

— Так вы же в отпуске.

— Мой отпуск как неожиданно начался, так столь неожиданно и кончился.

— Вызвали на работу?

Климов кивнул, проклиная себя за данное Веберу слово.

— Дел невпроворот, а людей нет — разбежались, — сказал он с горькой усмешкой. — Разбежались по частным конторам.

— Вы их осуждаете?

— Ни в коем случае. Как я могу осуждать человека, у которого, как говорится, семеро по лавкам, а зарплата с гулькин нос? — И, помолчав, добавил: — А вот за державу, как говорил Паша Луспекаев, обидно. Очено обидно!

— Не переживайте. Она выпрямится.

Климов, поменяв рядность, обогнал шедший впереди «жигуленок».

— Вы в этом уверены?

Ольга Сергеевна повела рукой и голосом, не лишенным торжественности, процитировала:

— «Но и простой гражданин должен читать Историю. Она мирит его с несовершенством видимого порядка каке обыкновенным явлением во всех веках; утешает в государственных бедствиях, свидетельствуя, что и прежде бывали подобные, бывали еще ужаснейшие, и Государство не разрушалось».

— Вы увлекались историей? — спросил Климов, пораженный услышанным.

— Брат увлекался, — кивнула Ольга Сергеевна. — А строки, которые ему особенно нравились, он читал вслух. Ходил по квартире и читал, а я запоминала. Представляете?

— С трудом.

— Тем не менее это так. — Ольга Сергеевна задумалась, очевидно вспоминая прошлое, тряхнула головой и решительно произнесла: — Вы правы: дома с ума сойдешь… Отвезите меня на работу.

— Адрес? — улыбнулся Климов.

— Ломоносовский проспект…

Через двадцать минут они были на месте. Климов подогнал машину к новому — стекло, бетон, металл — двенадцатиэтажному зданию, прочитал вывеску: «НИИ электронно-вычислительных машин» и не без удивления спросил:

— И как это вас еще не разогнали?

— Давно разогнали, — усмехнулась Ольга Сергеевна. — От института три отдела остались. Остальную площадь сдаем под офисы, на то и существуем, ибо зарплату уже второй год не выдают.

— Знакомая картинка, — сказал Климов. — На жизнь хватает?

— А я подрабатываю: гадаю, судьбу предсказываю…

— С помощью ЭВМ?

— Не смейтесь! — сдвинула брови Ольга Сергеевна. — Она — хорошая помощница.

— А ей можно верить? Ну хотя бы процентов на пятьдесят-шестьдесят?

— Вы хотите, чтобы я заложила в нее ваши данные?

— Очень! — выдохнул Климов. — Очень любопытно, что меня ждет за ближайшим поворотом.

— Разочарование.

— Не понял.

Ольга Сергеевна рассмеялась, но заметив, что Климов сердито сжал губы, скороговоркой пояснила:

— Когда наша машина сталкивается с нечетко поставленным вопросом, она отвечает точно так же: «Не понял, повторите».

— Интересно, — сказал Климов, поправляя галстук. — Вы во сколько закругляетесь?

— В шесть.

— Я подъеду. — Он включил передачу и, не дожидаясь ответа, умчался.

После сумбурного, лишенного какого-либо смысла получасового мотания по Москве Яша пришел к выводу, что человек с потрепанным, но очень выразительным лицом и сам толком не знает конечной цели своего путешествия. Он кружил по центру Москвы, как раненый зверь в поисках надежного пристанища, наконец, видимо, все-таки решившись, свернул — вторично — на Моховую и припарковал машину напротив старого здания МГУ, в котором находился факультет журналистики.

Во дворе крутились студенты и заезжий люд. Студенты, просматривая конспекты, потягивали кока-колу, заезжий люд любовался архитектурой Казакова. Человеке потрепанным лицом, рассеянно отвечая на приветствия, быстро пересек дворик и скрылся за дубовыми резными дверями главного административного входа.

«Подождем», — решил Яша, усаживаясь на скамейку и вытаскивая из кармана свежий номер «Московского комсомольца».

Человек с потрепанным лицом появился минут через пятнадцать. Постоял, покачиваясь с пяток на носки, посмотрел по сторонам, очевидно кого-то выискивая, и скорым шагом направился к машине. Но около ворот его перехватил парень лет двадцати шести-двадцати семи, высокий, худой, со впалыми щеками и аккуратной хемингуэевской бородкой.

— Здравствуйте, Глеб Михайлович! Я уж не знал, что и подумать…

— Извини, Федор, опоздал, как говорится, по независящим от меня причинам.

— Я не в претензии, но…

— Проблема?

— Глобальная! Хочу перейти в новое качество…

— В международники податься?

— В литературу.

— Не понял, — приостановил шаг Глеб Михайлович.

— Но вы же знаете, что я пишу стихи.

— Ну и пиши себе на здоровье.

— Я издал книгу.

— Ты издал книгу, а я, значит, должен написать хвалебный отзыв. Так?

— Глеб Михайлович, — воскликнул Федор, пораженный ледяным голосом собеседника, — я вбухал в нее последние деньги!

— Ты что, за собственный счет ее сварганил?

Федор виновато развел руками.

— Другого выхода не было.

— Дурак! — поставил точку Глеб Михайлович. — Стихи должны жить здесь. — Он хлопнул ладонью по широкой груди. — А ты ведешь себя… как загульный купчишка! На водку хоть осталось?

— И на водку, и на закусь.

Глеб Михайлович смягчился, прищурив глаза, весело спросил:

— Без окон, без дверей полна горница людей… Что такое?

— Огурец.

— Кафе, болван! Кафе в Центральном Доме литераторов. А проще — Яма. Поехали!

Через двадцать минут Яша убедился, что кафе для господ писателей полностью оправдывает данное ему прозвище, ибо ютилось оно в глубоком подвале и действительно не имело ни окон, ни дверей. Впрочем, двери как таковые имелись, даже две, но одна была наглухо заколочена — за ней находились бильярдная и туалет, а второй мог воспользоваться только трезвый человек — пьяному одолеть двадцать три крутые мраморные ступени было не под силу. Поэт Анатолий Передреев, выбравшись однажды на свободу, сказал: «И нет выхода у входа, а если выход — входа нет. — И подумав, добавил: — Яма!» С тех пор и пошло гулять среди писательской братии это емкое купринское словечко. «В яму?» — «В яму». И шли в Яму. И было там всегда шумно, накурено и до безобразия весело.

Глеб Михайлович и Федор заняли угловой столик, взяли в буфете минералки, бутерброды с докторской колбасой, пирожки с капустой (водкой они затарились по дороге), приняли дозу — четверть стакана, — и между ними сразу же завязался оживленный разговор.

Яша заказал пельмени, две чашечки черного кофе и бутылку боржоми. Осмотрелся. За соседними от нужной ему компании столиками сидела юная парочка, громко спорящая о великом — влиянии Фрейда на Набокова — и мрачный, разочарованный в жизни пожилой еврей. Яша, подумав, подсел к еврею — и пользы больше, и шума меньше.

— Разрешите?

— Вообще-то ко мне должны подойти…

— Я ненадолго.

Еврей вздохнул, изобразив усталую безнадежность, и жестом предложил занять место напротив.

— Спасибо, — сказал Яша. — Может быть, по соточке?

— Не возражаю.

Яша достал из кейса, в который у него была вмонтирована подслушивающая аппаратура, бутылку «Столичной» и, следуя примеру Глеба Михайловича, наполнил стаканы ровно на одну четверть.

— За знакомство!

— Гелий Артамонов, — представился еврей.

— Янис Колбергс.

Они выпили. Гелий — водку, Яша, поменяв стаканы, — боржоми.

— Лицо знакомо, а вижу вас впервые, — закусив пирожком, сказал Гелий. — Как так?

— Рожа у меня стандартная, — улыбнулся Яша. — К тому же чертовски похож на актера Сбруева, поэтому у моих собутыльников вечно возникает один и тот же вопрос: «А где, брат, мы с тобой виделись?»

Гелий улыбнулся, обнажив широкие, прокуренные до желтизны зубы.

— Вы латыш?

— Наполовину.

— Я тоже наполовину. Давно из Риги?

— Третьего дня.

— Ну и как там? Притесняют наших?

— Наполовину.

— Это как?

— Представьте картинку… Сидят в скверике два еврея. Один спрашивает: «Фима, о чем думаете?» — «Задумаешься, — отвечает Фима. — Всю жизнь был евреем, а теперь — русскоязычное население».

— Прекрасно, — расхохотался Гелий. — За это надо выпить.

— Не возражаю. — Яша плеснул в стаканы по дозе. — Над чем сейчас работаете?

— Я? — вытаращил глаза Гелий. — Я, дорогой мой, забыл даже как чернила пахнут.

— Аллергия на действительность?

— Да нет… — Гелий задумался. — Есть выражение: на поле битвы о войне не пишут. Необходимо время, чтобы осмыслить и дать точную оценку произошедшему. Поэтому…

Договорить он не успел: Глеб Михайлович с такой силой грохнул кулаком по столу, что все, находившиеся в Яме невольно вздрогнули.

— Теплов, какие проблемы? — спросил Гелий.

— Здравствуй, Артамон! — воскликнул Глеб Михайлович, моментально успокоившись. — Ты давно здесь?

— Сутра.

— Перебирайся к нам.

— У меня гость.

— И гостя захвати.

Гелий перевел взгляд на Яшу.

— Рискнем?

— А почему бы нет.

Гелий и Яша быстро перебазировались. Теплов налил всем по дозе, первым выпил и продолжил прерванную тему.

— Ты понимаешь, — сказал он, обращаясь к Гелию, — этот болван, — гневный взгляд на Федора, — решил журфак разменять на Литинститут. Бред? По-моему, полный!

Гелий откинул голову и принялся сосредоточенно изучать Федора.

— Это так? — спросил он, наконец.

— Так, — огладив бородку, ответил Федор. — У меня две книги…

— Вот поэтому тебя и не примут, — хмыкнуд Гелий. — Ты, дорогой мой, даже творческий конкурс не пройдешь.

В глазах Федора вспыхнули волчьи огоньки.

— Шутить изволите?

— И не думаю. Ты, Федор, сложившийся писатель, у тебя уже выработался свой стиль, манера письма…

— Это плохо?

— Это хорошо. Но переучить тебя, к сожалению, уже невозможно — публицист он и есть публицист.

— Вы меня не поняли, — встрепенулся Федор. — Я — поэт!

— Это меняет дело, — сказал Гелий, придвигая к себе стакан. — Почитай что-нибудь.

Федор кивнул, принял дозу, и лицо его приняло сосредоточенно-торжественное выражение.

Глаза домов, как глаза людей.

Могут быть добрые, а могут быть злые.

Одни дома — клубок гостей,

Другие дома — пустые.

Как человек, дом бывает больной,

А может смеяться светом.

В одних тепло бывает зимой,

Другой — замерзает летом.

И люди дома, в них с утра до утра

Пульсы токами бьются,

Люди свободные, как ветра,

Они на улицу рвутся.

А я без дома, но жизнь любя,

Не жду ни рая, ни ада.

Потолок — небо, пол — земля,

А стен не надо!

С минуту все молчали, очевидно переваривая услышанное, затем с немым вопросом уставились на Теплова — как, мол, мэтр отреагирует. Мэтр с ответом не задержался.

— У тебя, Федор, проблема с жилплощадью, срочно вступай в кооператив.

— И это все, что вы мне можете сказать?

Теплое пожал плечами.

— Форма есть, мысль мелковата — комсомольская.

Федор выпил, на скулах от злости заиграли желваки.

— В таком случае я вам еще почитаю…

— Сделай одолжение.

Посланный на х… иду по дороге

И думаю: «Гребанный в рот,

По этой дороге в борьбе и тревоге

Шел восемнадцатый год».

— Браво! — Теплов звучно хлопнул в ладоши. — В этом уже что-то есть, форма отвечает содержанию, но… — Он расцвел в ядовитой улыбке. — За такие стихи, друг мой, тебя в Литинституте точно на три буквы пошлют!

— И что же делать?

— Подумаем, — сказал Теплов, наполняя стаканы. — Яша, а вы чем занимаетесь?

— Водолаз.

— Прекрасная профессия! А стишками не балуетесь?

— Бог миловал.

— Ваше здоровье!

«Сейчас они сломаются», — подумал Яша. И оказался прав. Гелий заснул с открытыми глазами, Федор, зажав ладонью рот, убежал в туалет, а Теплов, убедившись, что самостоятельно до дома ему не добраться, с виноватой улыбкой воззрился на Яшу.

— Водолаз, ма-ашину во-одишь?

— Приходилось.

— О-отвезешь? Я здесь недалеко… На Трубной о-обитаю.

— Доставим в целости и сохранности. — Яша посмотрел на Гелия. — А с этим что делать?

— Ну его к черту! — выругался Теплов. — Он всю жизнь с открытыми глазами спит. Даже на собраниях.

Яша помог Теплову встать, преодолеть двадцать три мраморные ступеньки и добраться до машины.

— Ключи?

— По-ожалуйста. — Теплов выудил из кармана пиджака связку ключей. — Колобовский переулок, дом восемь, квартира двадцать шесть. — И, посчитав, что его миссия выполнена — жизнь вне опасности, и он — дома, нырнул на заднее сиденье и захрапел.

«Писатели спиваются», — сделал вывод Яша, сел за руль и помчался по указанному адресу.

В отличие от Гелия Теплое мог спать даже стоя, как лошадь. В этом Яша убедился, дотащив его до лифта и поднявшись с ним до четвертого этажа, где ему на помощь выскочила из соседней квартиры высушенная, похожая на камбалу, старушка.

— Опять, что ли, надрался? — спросила она, забыв поздороваться.

— Как видите. — Яша прислонил Теплова к стене, открыл дверь и, решив, что старушку ему Бог послал — такие обычно слышат, видят и знают больше, чем положено, — пригласил ее в квартиру.

— Я с ним замучился, — сказал он, укладывая бесчувственное тело поэта на потрепанный диван. — Снимите с него, пожалуйста, ботинки.

— Щас, милый, — засуетилась бабуля. — Я его часто раздеваю.

Яша осмотрелся: старый, дубовый с двумя резными тумбами письменный стол, покосившийся бельевой шкаф, книжные полки вдоль стен, полуразвалившиеся стулья, в общем, — хлам, крах, жилище опустившегося человека. И вдруг — они стояли на полу, за шкафом, и Яша в первый момент не заметил их — две сверкающие серебром и позолотой иконы.

— Богатые иконы, — потвердила бабуля, незаметно приблизившись. — Четвертого дня притащил.

— А не сказал, где приобрел?

— Подарок. — Бабуля перекрестилась, взяла с письменного стола фотографию, вставленную в резную красного дерева рамочку, и Яша, вглядевшись в правильные, строгие, почти классические черты девичьего лица, сразу же признал в нем юную Ольгу Сергеевну Турусову.

— А кто она ему?

— Вроде как жена.

— А почему «вроде»?

— Так не расписаны они.

Яша поставил фотографию на место и, заметив вторую, на которой был запечатлен кудрявый симпатичный мальчишка лет четырнадцати, спросил:

— А это кто?

— Сынок их.

— Извините, как вас зовут?

— Вера Ивановна.

— Очень приятно. — Яша прижал ладонь к сердцу, представился сам, наврав, что он давний почитатель таланта Теплова, и сказал:

— Вера Ивановна, я в магазин сбегаю, куплю что-нибудь к чаю, а вы пока посидите с ним… если не трудно.

— Посижу, сынок. Иди.

Яша схватил частника, доехал до Дома литераторов, где бросил свою машину, пересел и помчался к Трубной. По дороге, сообразив, что Теплов, очухавшись, захочет, по всей вероятности, похмелиться, купил бутылку «Смирновской» и соответствующей закуски — ветчины, рыбки в томатном соусе, солененьких огурчиков. Не забыл и Веру Ивановну, которая могла ему рассказать еще много интересного, подумал: «Старая небось едва концы с концами сводит». А так подумав, нырнул в мясной отдел и попросил завесить кусок свинины — килограмма на два-три.

Нагруженный свертками и пакетами, Яша поднялся на лифте на четвертый этаж и позвонил. Тишина. Он нажал кнопку звонка второй раз, третий… Тишина стала зловещей, грубо-осязаемой. «Странно, не могла старушка свой пост оставить». Яша круто развернулся и позвонил в дверь напротив. Вера Ивановна открыла сразу, как будто караулила, секунды считала до прихода дорогого гостя.

— Скор ты на ногу, — проговорила она с вежливой, но по-старушечьи настороженной улыбочкой. — На машине небось летаешь?

— На машине, Вера Ивановна. — Яша вручил бабуле мясо и поинтересовался, куда исчез его друг Теплов.

— Дома.

— А почему не открывает?

— Так звонок у него не работает. Ты стучи. Друг к нему пришел.

— Друг-то хороший?

— Пьет в меру и специальность у него редкая — иконы. Глеб его еще вчерась вызывал, да, видать, запамятовал.

Яша поблагодарил Веру Ивановну за информацию и с такой силой грохнул кулаком в противоположную дверь, что Теплов вылетел на лестничную площадку, думая, что в доме случился пожар. Но вид у него был не испуганный и отнюдь не пьяный, скорее ошарашенный, как у человека, которому неожиданно врезали табуреткой по голове.

— Глеб Михайлович, вы в порядке или…

— Или, — подтвердил Теплов, пропуская Яшу в комнату. — Знакомься… Солодухин Владимир Николаевич, поэт и бо-ольшой специалист… — Он щелкнул ногтем среднего пальца по иконке, стоявшей на столе, и печально произнес: — Подделка! Копия!

Солодухин смотрелся. Большие крестьянские руки, простецкое лицо, но глаза проницательные, с хитрющей усмешечкой, надежно скрывающей пытливый, недюжинный ум.

— Благодари Бога, что копия, — добродушно изрек он. — За оригинал бы тебе головы не сносить.

— Что так? — спросил Яша.

— Так это ж Иоанн Креститель!

По тону, как это было сказано, Яша понял, что перед ним большая ценность. Он сделал шаг назад, чтобы получше рассмотреть икону, и сказал:

— Она в каталогах зафиксирована?

— А как же! — воскликнул Солодухин. — «Иоанн Креститель с младенцем Христом», четырнадцатый век, владимирская школа.

— А вторая?

— Вещь не менее ценная… «Александр Свирский», северная школа, пятнадцатый век.

Яша задумался.

— Владимир Николаевич, а как вы догадались, что перед вами — подделка?

— По весу.

— А популярнее объяснить не можете?

— Могу, если признаетесь, зачем вам это нужно.

Яша перевел взгляд на Теплова и, убедившись, что он из разговора полностью выключен — созерцает иконы, до сих пор не веря, что его обвели вокруг пальца, — довольно сухо, но с металлическими нотками в голосе произнес:

— Хочу помочь вашему приятелю выбраться из грязи, в которую он забрался по самые уши.

Солодухин снисходительно поморщился.

— А вы не переоцениваете свои силы, молодой человек? Из болота тащить бегемота — работа адская.

— Я попробую.

— Ну тогда слушайте… — Солодухин взял в руки икону Иоанна Крестителя с младенцем Христом четырнадцатого века. — Основные критерии этих досок: древность, сохранность, школа — московская, новгородская, ярославская и так далее, и, конечно, сюжет. Икон шестнадцатого, не говоря о тринадцатом — пятнадцатом веках, на вернисажах практически не бывает, по-настоящему ценные вещи продаются, как правило, в частном порядке. Для Измайловского парка, где эти доски толкают, потолок — десять — двенадцать тысяч долларов. Но даже самые ценные иконы, вопреки распространенному мнению, стоят не так уж дорого, гораздо дешевле, чем, скажем, старые западноевропейские мастера или те же импрессионисты. Например, не так давно на аукционе Кристи икона четырнадцатого века, предполагаемым автором которой являлся сам Феофан Грек, была продана всего за семьдесят пять тысяч долларов. Короче, если икона в серебряном окладе, то ее цена доходит до одного доллара за грамм веса оклада, а кованые цельные оклады икон четырнадцатого — семнадцатого веков весят порой до двух килограммов. Все поняли?

— Вроде да.

— А теперь прикиньте, сколько весят эти доски.

— Грамм шестьсот-семьсот, — сказал Яша, взвесив на ладони «Александра Свирского».

— Значит, подделка, — отчеканил Солодухин. — Да и «состарены» они не ахти. Мастер, конечно, работал, но, видно, торопился.

— Сука! Монашенка недогребаная! — стряхнув оцепенение, взревел вдруг Теплов. — Сделала, как мальчишку! Как школьника обула! А я-то идиот… — Он схватил икону и, если бы Яша не успел перехватить его руку, то запустил бы ее в окно.

— Успокойтесь, Глеб Михайлович! — Яша вытащил из пакета бутылку «Смирновской». — Полстаканчика налить?

Теплов выпил стакан и свалился. Яша накрыл его одеялом и, поймав на себе насмешливый взгляд Солодухина, спросил:

— Он давно пьет?

— Да почти всю жизнь. Раньше, правда, меру знал, а теперь… — Солодухин кивнул на фотографию Турусовой. — Она его споила.

— А вы никогда не пытались ему помочь?

— Это бесполезно.

— Почему?

— Видите ли, когда зверь утрачивает основной закон жизни — желание жить, то он уползает в чащу леса и умирает.

— Но он же не зверь — человек.

— Гены у всех одинаковы. У человека и свиньи они схожи на девяносто процентов.

— Вы слишком мрачно смотрите на вещи.

— Зато трезво.

— Ну и что нас ждет в будущем?

— На этот вопрос ответил в своей нобелевской речи Фолкнер: «Человек становится лучше, когда единственной альтернативой морального прогресса является гибель».

Так препираясь, они спустились на лифте до первого этажа и, не простившись, разошлись в разные стороны.

Колобовский переулок начинается на Петровском бульваре, метров через двести пятьдесят — триста делает крутой, змеиный, изгиб и выходит на Петровку, рядом с известным на всю Россию домом номер тридцать восемь. Так что через две-три минуты после вышеописанных событий Яша уже сидел в кабинете Климова и разговаривал с его первым замом Виктором Сергеевичем Смород-киным, мужиком ехидным, занозистым и ершистым, любившим выпить и употребить при этом в адрес начальства, которое именовал не иначе как дятлы, крепкое словечко. Не избежал этого прозвища и Климов. Но в отличие от других «дятлов», например, кремлевских, Смородкин употреблял его с приставкой «мой» — мой дятел. И это звучало уважительно, можно даже сказать, подобострастно — мой фюрер! Яша однажды не выдержал и спросил: «Виктор Сергеевич, а чем отличается ваш дятел от остальных!» — «Остальные — стучат, — прозвучал убедительный ответ. — А мой — работает, ловит вредных насекомых». — «А кто, по-вашему, я, исходя из вашей терминологии?» — «Скворец!»

— Скворец, как ты сюда попал? — удивленно спросил Смородкин, завидев в дверях кабинета Яшу.

— Разрешите присесть?

— Садитесь.

Яша сел и посмотрел на Смородкина так, как смотрит верующий на икону.

— Виктор Сергеевич, Климов сказал: если срочно потребуется помощь, а я — вне досягаемости, обратись к Смородкину.

— А его что, в космос послали?

— Хуже — влюбился.

— А я-то здесь при чем?

— Вы хорошо знаете подполковника Звонарева?

— Сложный дятел.

— Мне нужно, чтобы этот дятел выдал немедленно информацию… — Яша придвинул к себе чистый лист бумаги и написал название похищенных икон. — Узнайте, в розыске ли они?

Смородкин досадливо поморщился, снял трубку телефона, но подумав, положил ее на место.

— А вы что, на эти доски вышли?

— Зацепка есть, но ее надо проверить.

— В таком случае я лучше к этому дятлу сбегаю.

Через двадцать минут Яша держал в руках владимирскую газету полуторамесячной давности.

Знает только ночка темная, как поладили они…

«Прочитав заголовок, любитель творчества Некрасов тут же растроганно промычит: «Расступись ты, рожь высокая, тайну свято сохрани». И будет трижды прав, ибо действие, о котором мы хотим поведать читателю, происходило в ключе сценария вышеназванной песни.

Директор фирмы «Энергия», что в городе Владимире, за постоянную неуплату (на пятое августа сего года задолженность превысила тридцать месяцев) вырубил электричество в местном краеведческом музее, а вместе с ним, естественно, и сигнализацию. Этим обстоятельством немедленно воспользовались христопродавцы — продавцы икон. В ночь с пятого на шестое августа они совершили набег на беззвучное и необитаемое (сторож, кандидат физико-математических наук Петр Емельянович Фирсов, был вдребезги пьян) здание, и… краеведческий музей лишился двух бесценных икон: «Иоанн Креститель с младенцем Христом» четырнадцатого века, владимирской школы и «Александр Свирский», северная школа, пятнадцатый век.

По одной из версий следствия набег на музей — инсценировка. Иконы же похищены днем. И скорее всего работниками музея или товарищами, которые действовали по их наводке. Если это так, то правоохранительные органы, возможно, и узнают, «как поладили они», но обнародуют ли — это вопрос, ибо в наши дни ставят не на лошадь, а на того, кто на ней сидит».

Психоневрологический диспансер, в котором лечилась, вернее, могла бы при желании пройти курс лечения Ольга Сергеевна Туру-сова, находился на Малой Полянке в старинном дворянском особняке, построенном в начале девятнадцатого столетия, а потому (так гласила вывеска на фасаде) являющемся памятником архитектуры, охраняемым государством. Что, естественно, было откровенной ложью, явной насмешкой, заставляющей краснеть тех граждан, которые сохранили еще в душе хоть каплю веры в свое правительство. Особняк требовал незамедлительного ремонта. Когда-то белоснежные колонны, утратив гвардейский вид, превратились в солдат-инвалидов — из незаживающих ран проглядывала ржавая арматура, штукатурка на стенах осыпалась, краска облезла, оконные рамы сгнили и перекосились.

Красин печально вздохнул и прошел в кабинет главного врача. Его встретил преклонных лет мужчина с умным, но болезненно-усталым, можно сказать, безразличным, потерявшим веру в человечество взглядом, и он невольно подумал, что если особняк, собрав с миру по нитке, еще можно привести в божеский вид, то оживить сидящего перед ним в большом кожаном кресле Бориса Евсеевича Макутонина, так звали главврача, дело дохлое.

Красин представился. Борис Евсеевич, не выказав ни малейшего удивления по поводу появления в своем кабинете частного сыщика, жестом указал на стул. Красин сел, спросил разрешения закурить. Закурив, стал ждать традиционного вопроса: «Какого черта вас занесло в нашу забитую Богом контору?» Не дождался. Видно, Борису Евсеевичу было абсолютно наплевать, зачем и по чью душу он явился.

— Неприятности? — спросил Красин, сообразив, что собеседник не страдает любопытством.

— У всех неприятности, — вяло отмахнулся Борис Евсеевич. — Страна переживает легкую шизофрению.

— Это излечимо?

— Животный мир по Дарвину развивается… Психи — тоже…

— Это как?

— Меняют окраску в соответствии с окружающей средой, привычки, хватку. Приспосабливаются.

— Все?

— Молодые. Тем, кому за пятьдесят, — крышка! Вам сколько?

— Сорок пять.

— Повезло. — Борис Евсеевич впервые за разговор улыбнулся. — А мне — крышка.

— Не слишком ли мрачно смотрите на вещи?

— Я мог бы, конечно, нацепить розовые очки… Но зачем? Зачем обманывать самого себя? — неожиданно взорвался Борис Евсеевич. — Мне — пятьдесят восемь, двух лет до пенсии не хватает и уже не хватит никогда, ибо я — врач несуществующего психоневрологического диспансера.

— Не понял, — развел руками Красин.

— А чего здесь не понять? Вы видели, в каком состоянии наш особнячок? Стыдно смотреть! А у правительства денег нет на ремонт, поэтому пришлось сдать его в аренду…

— Простите, а кто сдал и кому?

— Сдал тот, кто распоряжается Госкомимуществом, а арендовал некто Линдер. Думаю, без взятки не обошлось. Крупной! — Борис Евсеевич налил из графина стакан воды, залпом выпил. — И будет здесь… — Не договорив, он махнул рукой и потянулся за сигаретами. — Бардак здесь будет!

— По-моему, все зависит от вас, — осторожно заметил Красин.

— Я же вам сказал: меня на улицу выгнали — стар!

— Кто выгнал?

— Линдер. У него уже весь штат расписан.

— Как его зовут?

— Макс Иванович. — Борис Евсеевич оживился. — А вы что, его знаете?

Красин замялся: врать не хотелось, а говорить правду… «Нет, старик зол, эмоционален, может проболтаться».

— И кто же займет ваше место?

— Зоя Михайловна Монблан.

— Кто такая?

— Стерва! — воскликнул Борис Евсеевич. Он внимательно посмотрел на Красина, и в глазах его отразилось недоумение — беседую, мол, с человеком, а до сих пор не знаю, зачем человек пожаловал. — Кто вас интересует?

— Ольга Сергеевна Турусова. По моим сведениям, она лечилась или консультировалась у вас лет пятнадцать назад.

Борис Евсеевич порылся в закромах памяти, но, по-видимому, безрезультатно.

__ Что-то не припомню, — сказал он. — Придется поискать в картотеке. — Извинился и быстро вышел из кабинета.

Вернулся он минут через десять, бросил на стол тоненькую папочку из желтого картона и спросил:

— А чем она вас заинтересовала?

— У нее неприятности, — сказал Красин. — И она обратилась к нам за помощью.

— Неприятности какого плана?

— Личного.

Борис Евсеевич раскрыл медкарту, и брови его, редкие, клочковатые, в задумчивости сошлись на переносице.

— Она обращалась к сексопатологу.

— А разве это ваш профиль?

— Наш. Если ребенок зачат в пьяном виде. Вы меня понимаете?

— Не очень, — признался Красин.

— Поясню, — сказал Борис Евсеевич. — Секс — это одно, здесь можно и выпить, зачатие ребенка — совершенно другое, в этом случае от спиртного необходимо отказаться, но мы, русские, это не умеем, мы напиваемся даже в брачную ночь, что раньше, в допетровские времена, было категорически запрещено, и в результате имеем то, что имеем: семьдесят процентов малышей рождается с физическими или умственными отклонениями. Вот здесь-то у родителей, выражаясь современным языком, крыша и едет…

— А вы уверены, что Турусова обращалась к врачу именно по этому поводу? — перебил Красин.

Борис Евсеевич склонил лобастую голову, помял подбородок.

— В карточке прочерк, — сказал он, грустно усмехнувшись. — Видно, Зойка, вняв просьбе пациентки, решила взять ее под свое попечительство.

— Зойка… Это которая Монблан?

— Она, — кивнул Борис Евсеевич.

— Что она молодая, красивая, да и к тому же стерва, я уже знаю, — сказал Красин. — Чем она еще примечательна?

— Умеет чувствовать приближение следующего дня — что принесет нового, что утратит.

— Если не трудно, конкретизируйте вашу мысль.

— С удовольствием, — дернул себя за мочку уха Борис Евсеевич.

— В восемьдесят восьмом году Министерство здравоохранения решило направить на стажировку в Индию большую группу медицинских сестер. Они должны были изучить и освоить лечебный массаж, с помощью которого, как оказалось, можно поставить на ноги и малыша с врожденными физическими недостатками, и взрослого человека, страдающего, например, радикулитом и прочими болезнями, связанными с защемлением нервных узлов, которых в нашем организме больше чем предостаточно. Узнав об этом, Зоя Михайловна сделала все возможное и невозможное, чтобы попасть в эту группу. И добилась своего. Впрочем, с ее длинными ногами и бюстом Мэрилин Монро можно было решать проблемы и покруче. — Борис Евсеевич сокрушенно вздохнул, полные, резко очерченные губы сложились в сладострастную улыбочку, и Красин подумал, что главврач не такой уж агнец, если только при воспоминании о шикарном бюсте Зои Михайловны закатывает глаза и пускает слюни.

— Мы тогда, помниться, посмеялись над ней, — продолжал Борис Евсеевич. — Дипломированный врач и массаж — вещи вроде бы несовместные, но… Права пословица: смеется тот, кто смеется последним. Теперь Зоя Михайловна на коне — массажный кабинет, богатая клиентура, хорошие деньги.

— Я, наверное, что-то не уловил, — сказал Красин. — Сейчас этих массажисток пруд пруди…

— Верно, — перебил его Борис Евсеевич. — Но вы забыли, что Зоя Михайловна стажировалась в Индии… — Он многозначительно вскинул указательный палец. — Заранее прошу прощения за нескромный вопрос… Вы знаете, где у вас расположены эрогенные зоны?.. Не смущайтесь. Не вы первый, не вы последний. Безграмотность в сексе приводит к тому, что вы лишаете удовольствия не только себя, но и партнершу. А Зоя Михайловна, быстренько нащупав ваши эрогенные зоны, может сделать так, что вы будете счастливы и без полового акта. Суть уловили?

— Уловил.

— Не возникло желание получше узнать свой организм?

Красин от души расхохотался.

— Меня интересует не мой организм, с ним все в порядке, — Турусова. Поэтому буду очень признателен, если вы представите меня Зое Михайловне.

— Нет проблем. — Борис Евсеевич выдвинул средний ящик стола, порылся в бумагах и протянул собеседнику визитку. — Здесь ее телефон и адрес. Можете сослаться на меня.

— Благодарю, — сказал Красин. — А не могли бы вы лично рекомендовать меня? Мне хотелось бы попасть к ней на прием уже сегодня.

— Что я буду с этого иметь?

— Дружеское расположение одного из лучших сыскных агентств Москвы.

— Кое-что, — кивнул Борис Евсеевич и принялся накручивать телефонный диск.

В свои тридцать с лишним лет Зоя Михайловна прекрасно сохранила то, что имела в двадцать — стройную фигуру, высокую грудь, лукавую синь с легким монгольским разрезом глаз. Она знала об этом и умело пользовалась — держалась самоуверенно, разговаривала с мужчинами со снисходительной насмешкой, меняя тональность голоса от высокой трели соловья до глуховатой любовной песни тетерки.

— Здравствуйте, — сказал Красин, как только перед ним распахнулась стальная дверь и он увидел гордо посаженную голову, римский нос и крепкий подбородок с ямочкой посередине.

— Добрый день! — ответила Зоя Михайловна, дав гостю возможность рассмотреть себя. — Если не ошибаюсь… частный сыщик Виктор Андреевич Красин, так?

— Собственной персоной…

— Проходите. Раздевайтесь. Чувствуйте себя как дома.

— Спасибо. — Красин, бросив плащ на спинку стула, последовал за хозяйкой.

Кухня была большая — метров двенадцать. С высокими потолками, большим окном, эластичным ковриком, покрывавшим пол, удобной мебелью и двумя бесшумно работающими финскими холодильниками она больше напоминала гостиную, и Красин мгновенно ощутил уют и тепло домашнего очага. «Умеет жить баба», — с уважением подумал он, рассматривая накрытый стол — салат из помидоров и огурцов, осетрину холодного копчения, красную икорочку и — Бог мой! — бутылку «Смирновской».

— Удивлены? — спросила Зоя Михайловна.

— Не то слово, — обезоруживающе улыбнулся Красин. — Грешным делом подумал: а не желают ли меня соблазнить?

— Ну, это вы слишком, — пропела Зоя Михайловна. — Я просто решила завоевать дружеское расположение одного из лучших сыскных агентств Москвы.

Красин вспомнил, что эту фразу он произнес, прощаясь с Борисом Евсеевичем, а сейчас ему ясно дали понять, что его разговор с последним известен и зафиксирован в этом доме от первого до последнего предложения. Зачем?

— Откровенность рождает ответную откровенность, — ответила на его вопрос Зоя Михайловна, усмехнулась и скомандовала: — Садитесь и налейте мне, пожалуйста, водки — никогда не пила с частным сыщиком.

Красин исполнил приказ хозяйки. Они выпили, закусили, и он сказал:

— Красивая женщина — это красивая женщина, а красивая и умная — это Мата Хари. Думаю, вам известно, как она закончила свою жизнь.

Императорская головка на секунду окаменела.

— Вы что, предсказываете мой конец или… шантажируете?

— Разве я похож на шантажиста, — прижал руку к сердцу Красин. — Я ваш слуга, я ваш защитник, я ваш поклонник!

— Не гоните лошадей, — остановила его Зоя Михайловна. Она откинула голову и принялась поправлять волосы, хотя они и не нуждались в этом — прическа была в полном порядке. — Вас интересует Турусова… В каком плане?

— Вы ее хорошо знаете?

— Дружим.

— А чем вызвана ваша откровенность?

— На этот вопрос я вам отвечу, когда вы удовлетворите свое любопытство.

— Значит, услуга за услугу?

— Можно сказать и так.

— Ну что ж, я принимаю ваши правила — деловые отношения крепче любовных, — подытожил Красин и с разрешения хозяйки закурил. — Меня интересует ваше мнение о Турусовой, мнение врача-сексопатолога.

Зоя Михайловна склонила голову и задумалась.

— Я могу рассчитывать, что наш разговор строго конфиденциален?

— Это в моих интересах.

— Спасибо, — сказала Зоя Михайловна и взглядом попросила Красина наполнить рюмки. — Вы знаете, что такое эбьюз?

— Впервые слышу.

— Придется просветить…

В детстве Оля Турусова подверглась эбьюзу. Эбьюз в переводе с английского — оскорбление, плохое обращение, злоупотребление. А в узком, специализированном — сексуальное насилие над детьми. И занимаются этим не маньяки, а, как правило, самые близкие родственники — папы, мамы, старшие братья и сестры. По-русски, в доцивилизованную эпоху, это называлось кровосмешением.

Эбьюз начинается на первый взгляд с совершенно невинного деяния — заплакал ночью ребенок, и родители (отец, мать), вместо того чтобы его успокоить, забирают к себе в постель. Вскоре ребенок к этому привыкает и уже сам, без всякого принуждения, ныряет под одеяло к отцу или матери и по привычке ищет соску — грудь или фаллос…

Оля предпочитала спать с отцом и к тринадцати года прошла полный курс любовной науки. Мать догадалась об этом и устроила мужу скандал, который закончился разводом. Но отец Ольги, кстати, очень добрый и порядочный человек, чувствуя свою вину, не бросил дочь. Он помогал ей не только материально, но и в чисто житейском плане — нанял преподавателя английского языка, оказал содействие при поступлении в Инъяз, который Ольга закончила с отличием, помог устроиться на хорошую работу — в «НИИ электронно-вычислительных машин», где требовался переводчик с техническим уклоном.

Ни статью, ни красотой Ольгу Бог не обидел. Мужики кружили вокруг нее, как пчелы над полевым цветком, но… без успеха: чувства, искалеченные интимными отношениями с отцом, притупились, а может быть, и совсем исчезли, уступив место откровенно-циничному и беспощадному сексу, приводившему мужчин в дикий восторг и крайнее замешательство, граничащее с испугом, одновременно. Когда кто-нибудь из сослуживцев приглашал ее на ужин, она никогда не отказывала, кивала в знак согласия своей очаровательной головкой, мило, но как-то вызывающе улыбалась и, выдержав паузу, жестко произносила:

— Но вам это будет дорого стоить.

И «это» действительно дорого стоило, ибо Ольга никогда не оставалась в гостях — приглашала домой и там, в своей широкой постели, окруженной зеркалами, в которых отражались горевшие свечи и ее мраморное змеистое тело, с мазахистским наслаждением доводила клиентов до радостно-изумленного отчаяния: оргазм наступал раньше, чем они успевали проявить свою сущность в любви — показать власть патриция над рабом. Иными словами, уматывали с сознанием собственной беспомощности, разочарования, злости — именно такие чувства испытывает альпинист, так и не сумевший покорить очередную вершину.

«Вот на этом Климов и попался», — подумал Красин, выслушав Зою Михайловну.

— На что жаловалась Турусова, когда пришла к вам впервые на прием.

— У нее возникла проблема с замужеством. Парень, с которым она встречалась…

— Не помните, как его звали?

— Глеб. Глеб Теплов.

— Извините, что перебил. Продолжайте.

— Так вот, этот Глеб Теплов довольно рьяно относился к мужским обязанностям, что Ольгу, естественно угнетало, коробило и мучило до отвращения, и она в конце концов выгнала его. Из дома. А из сердца — не смогла: первая любовь все-таки. И пришла ко мне. Говорит: «Меня мужчины раздражают. Мне кажется, что я могла бы обойтись без них. Это нормально?» И смотрит на меня… испуганно и одновременно как-то заинтересованно. Я велела ей раздеться, стала массировать, пытаясь нащупать эрогенные зоны. И, видно, нащупала, ибо она минут через десять застонала и… потянулась ко мне. И мы с ней согрешили. — Зоя Михайловна легко, словно турист, освободившийся от тяжелого рюкзака, вздохнула и внимательно посмотрела на собеседника — как отреагирует?

Красин отреагировал нормально — за долгие годы работы следователем прокуратуры, разбираясь в человеческих отношениях, не такое видел и слышал, но у него сразу возникли вопросы, требующие разъяснений.

— Согрешили — ладно, — кивнул он. — Каким образом разрешилась проблема с мужем?

— Проблема осталась проблемой: Теплое до сих пор любит Ольгу, а она…

— Посещает ваш салон?

— Нет, с рождением ребенка она выправилась… Мы по-прежнему дружим, но к мужчинам она стала много благожелательней — добрей, мягче.

— К Теплову тоже?

— К сожалению, нет. Он решил, что она фригидна от кончиков ногтей до макушки. Ольге это было на руку, и она всячески укрепляла в нем эту веру. — Зоя Михайловна посмотрела в окно, на медленно опускающийся за крыши замоскворецких домов огненный шар солнца. — У вас еще есть вопросы?

— Один. Личный.

— Пожалуйста.

— К вам, как я понял, приходят не только женщины, но и мужчины… Они, как и Ольга…

— А вы никак ревнуете? — соловьем залилась Зоя Михайловна и, заметив, что и впрямь вогнала человека в краску, с веселой усмешкой переспросила: — Ревнуете?

— Я просто не могу поверить, — смущенно пробормотал Красин, — что такая женщина…

— И правильно делаете! — прихлопнув крепкой ладошкой по столешнице, проговорила Зоя Михайловна. — Здоровый мужик, когда ему делаешь массаж, блаженствует, расслабляется, засыпает, а больной, переживший, допустим, в детстве или в годы юности какое-нибудь сексуальное извращение, как только пройдешься по его эрогенным зонам, сразу же дергается, начинает стонать… Поможешь ему дойти до эрекции, и он — твой, до могилы не забудет.

— И много у вас таких?

— Со счета сбилась! Записываю иногда фамилию очередного клиента в тетрадь и думаю: а есть ли еще здоровые мужики, ну хоть один, который дал бы тебе хорошего леща по заднице, повалил бы и оттрахал, как козу?

— А я думал…

— Плохо думали, Виктор Андреевич! Женщине очень даже нравится сопротивляться. Без этой прелюдии она иногда и удовольствия не получит. — Зоя Михайловна, словно призывая партнера к действию, откинулась на спинку кресла, лукаво повела синим глазом.

Красин рассмеялся: из глубин памяти мгновенно выскочил анекдот, соответствующий ситуации… Ваня с напарником гонят по шоссе, вдруг видят: дамочка голосует: «Мальчики, машина сломалась, не поможете?» — «Почему же не помочь, — отвечает Ваня.

— Человек человеку друг, товарищ и брат». Вылезли, помогли, сияют от собственного благородства. И дамочка довольна, спрашивает: «Мальчики, с вами как расплатиться, деньгами или трусики снять?» Мальчики взяли деньгами и погнали дальше. Через некоторое время напарник говорит: «Вань, а правильно сделали, что деньгами взяли, тебе бы трусики малы были, а мне велики».

— Я пошутила, Виктор Андреевич, — проворковала Зоя Михайловна. — Надеюсь, вы на меня не сердитесь?

— Бог с вами, — сказал Красин. — Я сам люблю разыгрывать.

В дверь требовательно, два раза позвонили.

— По мою душу, — выдохнула Зоя Михайловна, медленно поднимаясь, и по тому, как она это произнесла, Красин понял, что визитеры ей крайне неприятны.

— Кто это? — спросил он обеспокоенно.

— Можно сказать — охрана, а можно сказать — бандиты. — Зоя Михайловна нервно поправила свалившуюся на лоб прядь волос.

— Снимите пиджак, галстук… В общем, вы — мой клиент. — Она вышла в коридор, посмотрела в глазок, и Красин услышал характерный звук отодвигаемой стальной щеколды.

— Здравствуйте, Зоя Михайловна!

— Добрый вечер! Проходите.

— Спасибо. Вы одна?

— С клиентом работаю.

— Это хорошо. Это значит, фирма процветает. — Голос был молодой, уверенный, с легким одесским акцентом. — Вас устроили наши условия?

— Я согласна, но… Вы гарантируете мою защищенность?

— Обижаете, Зоя Михайловна. Мы — закон! Вот лицензия на нашу деятельность, а вот реквизиты банка, в котором вы будете оплачивать наши услуги.

— А договор?

— Пожалуйста. Ознакомьтесь и подпишите.

«Надо бы взглянуть на их рожи». — Красин вытащил из кармана баллончик с парализующей жидкостью, зажал его в руке, через руку перекинул пиджак и прошел в гостиную.

— Здравствуйте!

— Здравствуйте! — Парни, похожие друг на друга как близнецы-братья — крепкие, коротко стриженные, в защитного цвета униформе, вежливо кивнули, но задницы от стульев так и не оторвали.

— Зоя Михайловна, мне можно идти? — спросил Красин.

— Нет-нет, подождите, — быстро проговорила Зоя Михайловна.

— Я должна выписать вам лекарство. — Она дочитала бумаги, подумала и с хрустом расписалась. — Все?

— Один экземпляр оставьте себе, — сказал парень с одесским акцентом, довольно улыбаясь. — С завтрашнего дня ваш салон под надежной охраной. Всего доброго!

— До свидания. — Зоя Михайловна проводила гостей, вернулась на кухню и затихла, устремив безучастный, отрешенный взгляд в какую-то одну, по-видимому, только ей видимую точку.

Красин, чтобы не задавать лишних вопросов, прошел в гостиную и тщательно изучил документы. Сомнений в своей подлинности они не вызывали, но одна фраза в договоре его мгновенно насторожила. Оказывается, за услуги охранного агентства «Беркут» Зоя Михайловна должна была вносить деньги в банк «Уральские самоцветы» на… предъявителя. «Зачем?» — подумал Красин. — Для сокрытия налогов? Это имело бы смысл, если бы агентство «Беркут» процветало. В противном же случае… Нет, полный абсурд!»

— Зоя Михайловна, не был ли вашим клиентом некий Макс Иванович Линдер? — спросил Красин, возвратившись на кухню.

— Линдер? — переспросила Зоя Михайловна до ненатуральности спокойным голосом. Красин, уловив эту ненатуральность, попытался перехватить взгляд собеседницы, чтобы выяснить причину ее беспокойства, но ему это не удалось — взгляд скользил, словно луч прожектора в ночи, плавно и безостановочно. Будто он что-то искал. Но что?

— Вы должны его знать! — жестко проговорил Красин. — Это он наложил лапу на психоневрологический диспансер, в котором вы раньше работали.

— Более того, он предложил мне после ремонта его возглавить, — продолжила Зоя Михайловна, наконец-то взяв себя в руки и успокоившись. — А когда я отказалась, ко мне явились эти ребята… которых вы имели возможность лицезреть…

— А почему вы отказались?

— А потому, что он возжелал использовать диспансер не по назначению — превратить в массажный салон. А меня… В общем, я должна была бы работать на него.

— Понятно, — сказал Красин. — Ну и что ребята?

— Изнасиловали меня. На полу. Один залез, а второй кнопки под задницу подкладывал. Потом поменялись.

— И вы решили отомстить?

— Сгноить.

«А ведь добьется своего — баба с характером».

— А как вы узнали, что эти ребята связаны с Линдером?

— Наняла частного сыщика.

— Он один работает?

— Да.

— Фамилия?

Зоя Михайловна порылась в сумочке и протянула Красину визитку.

— И много этот Воропаев накопал?

— Достаточно, чтобы задуматься, — кивнула Зоя Михайловна. — Банк «Уральские самоцветы» находится в Екатеринбурге, здесь — филиал, который в любой момент может лопнуть, ибо директор его темная лошадка — две судимости. Не меньший интерес представляет и Сидоров Игорь Вячеславович, возглавляющий охранное агентство «Беркут». Сам он чист, как стеклышко, но папа его, Вячеслав Иванович Сидоров по кличке Тойота, тот еще фрукт — приговорен за свои делишки к пожизненному заключению, бежал из-под стражи и сейчас скрывается.

— Информация Воропаева?

— Его, родимого. — Зоя Михайловна поставила на газ чайник. — Дальше он копать отказался. Сказал: «Извини, Зоечка, у меня одна голова на плечах, и я не хочу, чтобы моя любимая женщина однажды утром обнаружила ее в бачке отбросов».

— Здравая мысль. — Красин спрятал визитку Воропаева в нагрудный кармашек и, поразмышляв, спросил: — Зоя Михайловна, наш разговор мы предварили условием — услуга за услугу… Моя услуга, как я понял, заключается в том, чтобы привлечь к ответственности посетивших вас ребят. Я не ошибся?

— Вы не ошиблись, — сказала Зоя Михайловна. — Только не привлечь к ответственности, а сгноить, — добавила она, наливаясь яростью дикой кошки. — Сколько это будет стоить?

— Дорого, — улыбнулся Красин.

— Десять тысяч долларов вас устроят?

Насмешливая улыбочка на лице Красина мгновенно обернулась серьезной озабоченностью.

— Деньги неплохие, — сказал он. — Но прежде чем вам ответить, я должен посоветоваться с начальством.

— А ваше начальство может войти в положение женщины, которую так жестоко обидели?

— Может.

— А вы?

— Я постараюсь вам помочь.

На том она и расстались. Зоя Михайловна с надеждой на скорое отмщение, а Красин с верой в российское правосудие — коллективное изнасилование, пытки и рэкет тянули, по его мнению, на пожизненное заключение.

Скоков сказал: «Климова не трогайте. Пусть сам разберется в своих отношениях с Турусовой». И, чтобы подтвердить правильность решения, процитировал коллегам Маяковского: «Что нам до Маши и сердца ейного, это их дело, дело семейное». Поэтому, когда Климов, отобедав и проведя беседу с господами Линдером и его другом из Франкфурта-на-Майне Вебером, из которой не выудил даже паршивого пескаря, попытался связаться по телефону с Колбертом, Красиным и Волынским, то нарвался на красноречивое молчание. «Наверное, им не до меня, работают ребята», — подумал он уважительно, взглянул на часы и набрал номер Митасовой.

— Добрый вечер, Катерина!

— Вечер добрый, — проворковала Митасова. — Можешь меня поздравить.

— Тебя взяли в штат?

— Оторвали с руками и ногами.

— Поздравляю!

— И это все? Я же женщина, Климов! — Голос Митасовой переливался игривыми интонациями. Климов, уловив эти переливы, вспомнил, как эта женщина поцеловала его — вроде бы не жадно, без страсти и боевого огня, но ее губы, нежные и полные желания, мгновенно вызвали ответное желание, и он подчинился — принял навязанную игру и почувствовал себя мышонком, которого словила сытая кошка. Тогда ему стало страшно. А теперь… Он беззаботно рассмеялся — кошка далеко, не достанет — и вновь принял игру.

— А как бы ты хотела?

— При свечах.

— В твоей постели?

— В сексе, Климов, я думаю, ты ни черта не понимаешь, поэтому давай лучше остановимся на кафе — маленькое уютное кафе, хорошая кухня, свечи, шампанское…

— Запросы у тебя, однако…

— Так я же международная… Или ты забыл?

— Да-а, — протянул Климов. — Моя бы воля, я бы тебе рот зашил.

— Это за что? — изумилась Митасова.

— Красивая ты, когда молчишь.

— Могу и помолчать.

— Умница! — Климов нажал на педаль стартера и поставил двигатель на малые обороты. — Как наши дела? На месте топчешься или что-нибудь нащупала?

— Нащупала: Краева — лесбиянка.

— Ты в этом уверена?

— Галя Синичкина проболталась, накурилась травки и проболталась — сказала, что потеряла свою лучшую гюрзу.

— Кого?

— Для непонятливых расшифровываю: гюрза — это герл-френд.

Климов пропустил укол мимо ушей.

— Это что ж выходит? — спросил он, помолчав. — Что она сама про себя статейку напечатала. Где логика?

— Бог мой! — вздохнула Митасова. — У вас в МУРе все такие бестолковые?

— Через одного.

— Тогда объясни тем, из кого толк вышел, а бестолочь осталась, что Синичкина, подписав статью «Подмосковный Отелло» своим именем, спряталась за ширму, звуконепроницаемую и светозащитную. Это во-первых. А во-вторых, навела их на ложный след — они бросились искать Мавра, которого и в природе не существует. Дошло?

— Дошло, — мужественно признал ошибку Климов. — Что она баба умная, я сразу понял, но… Не могу поверить, что она сама до этого додумалась.

— Хозяин подсказал. Более того, посоветовал убраться с глаз долой. А его совет — равносилен приказу.

— А чего он боится?

— Скандала. Если его хорошо подать, журнал вылетит в трубу. А он через него деньги отмывает.

— Понятно, — кивнул Климов. — И что решила предпринять Синичкина?

— Согласилась с предложением хозяина — отбывает на неопределенное время во Франкфурт-на-Майне.

— Смазывает пятки?

Митасова, уловив в голосе Климова саркастические нотки, моментально взбрыкнула.

— Ты что, ее подозреваешь?

— Катерина, в спальне Краевой два быка сцепились…

— Да хоть три! Ты-то здесь при чем?

— Я начальник отдела по расследованию убийств! — сорвался Климов. — И считаю, что в этом деле было заинтересованное лицо.

— Кто?

— Конь в пальто! В общем, так… Выверни Синичкину наизнанку, но узнай имя второго быка. Если тебе это удастся… действуй по обстоятельствам, вернее, по желанию Синичкиной: захочет ехать — пусть уматывает, нет — спрячь. Где — подскажет Яша Колберг. Ясно?

— Предельно.

— И не злись, — смягчился Климов. — Ты в кресле сидишь?

— Да, — озадачилась Митасова.

— Положи руку на левую внутреннюю сторону кресла… Положила?.. Молодец! Теперь осторожно отводи ладонь назад… Что нащупала?

— Булавка какая-то.

— Это не булавка — микропередатчик.

— Ну и подлец же ты, Климов! — вспыхнула Митасова. — Зачем тебе потребовалось меня слушать? Если не доверяешь…

— Не горячись, Катерина, — повысил голос Климов. — Если бы не доверял, не открылся бы. А булавочку эту захвати с собой — вколи под воротник платья или там кофточки.

— Зачем?

— Твой шеф, Макс Иванович Линдер, тебя проверяет, а я не хочу, чтобы эта проверка вышла за пределы разумного.

— Оберегаешь, значит?

— Значит, оберегаю.

— Человека или агента?

— Гюрзу! — брякнул в сердцах Климов, отключил связь и послал Яше Колбергу на пейджер сообщение: «Подстрахуй Митасову. В семь тридцать она будет в гостях у Синичкиной. Адрес: Бескудниковский бульвар, дом одиннадцать, квартира триста шестьдесят три. Будь внимателен и предельно осторожен. Климов».

Ольга Сергеевна ожидала Климова в проходной. Увидев его, кротко улыбнулась, удивительно распахнула глаза.

— Вы до неприличия пунктуальны.

— Служба у меня такая, — ответил Климов и неожиданно поймал себя на мысли, что та странная и волшебная ночь, когда они чуть было не растерзали друг друга в постели, продолжается, что он по горло увяз в этой даме и не жалеет об этом. Такого с ним давно не случалось.

— Сегодня я буду ночевать на даче, — словно угадав его мысли, проговорила Ольга Сергеевна. — Проводите?

— Вечер у меня свободен, — сказал Климов, поправляя галстук.

Они поднялись на лифте на шестой этаж, прошли вереницу светлых с узкими дверями-нишами коридоров и наконец оказались в просторной с высоким потолком комнате, вдоль стен которой расположились окрашенные в защитный цвет машины-роботы. Климов в нерешительности остановился. Такого количества кнопок, зеленых, красных глазков-лампочек, перламутровых рабочих клавиш на пульте управления ему видеть еще не приходилось.

— Садитесь. — Ольга Сергеевна кивнула на стул, пересекла комнату и остановилась в дверях смежной. — Эрик!

Словно из-под земли вырос Эрик — высокий молодой парень с узким лицом и светлым возбужденным взглядом.

— Я занят. — Он хотел было уйти, но, заметив Климова, задержался.

— Познакомься, — проговорила Ольга Сергеевна. — Это…

— Климов, — представился Климов.

— А-а! — воскликнул Эрик и неожиданно широко, дружески улыбнулся. — Перфокарта с вашими данными в машине. Я, признаться, уже кое-что из нее выудил, но ответ меня несколько озадачил.

— Простите, а мои данные… Это чья информация?

— Моя, — сказала Ольга Сергеевна. — Наше знакомство нельзя назвать продолжительным, но знаю я вас уже достаточно хорошо. Все наши разговоры, вернее, мои вопросы можно расценить как тесты. Вы при этом чувствовали себя раскованно, отвечали искренне, правдиво, ничего не выдумывая и не приукрашивая. В общем, лучше не придумаешь.

— Так… — Климов перевел взгляд на Эрика. — А чем же вас озадачил ответ?

Эрик ладонью пригладил взлохмаченные волосы, сунул руки в карманы белоснежного халата с двумя оторванными пуговицами и принялся правильными, постепенно сужающимися кругами колесить по комнате. Остановился в центре, напротив растерянного, пунцового от смущения Климова и без всякой связи и логики, видимо продолжая преследовавшую его по пятам мысль, сказал:

— Сущность совместимости остается неуловимой.

— Какая же тогда, извините, польза от этой коробки передач? — Климов угрюмо кивнул на перламутровый набор клавиш пульта управления.

— Скорость! — деловито заметил Эрик. — Ведь пока речь идет только о расширении круга общения, об ограничении власти случая над судьбами людей в устройстве личной жизни. Резко сужая круг возможных ошибок в выборе партнера, машина может помочь найти оптимальные варианты совместимости, но… для этого нужно знать: какие признаки или, точнее говоря, какая взаимная совокупность признаков является необходимым условием совместимости? А этими сведениями мы, к сожалению, пока не располагаем. Это область ученых других профессий: психологов, психиатров, социологов, педагогов… Так что, как видите, задачу совместимости будет решать не ЭВМ, а люди. Вы меня поняли?

— Не совсем.

— Что вас смущает?

— Ты увлекся и как всегда забыл поставить точку, — сказала Ольга Сергеевна.

— Сейчас поставим. — Эрик подошел к пульту управления и быстрым движением пальцев нажал ряд клавиш. Внутри машины что-то щелкнуло, загудело, мгновенно ожили разноцветные глазки-лампочки. — Пожалуйста. — Он осторожно, двумя пальцами, взял выскочивший бланк-распечатку, помахал им, словно просушивая, положил на стол и прихлопнул ладонью. — Это данные человека, с которым вы, по всей вероятности, могли бы ужиться. Хотите ее увидеть?

— Простите, — опешил Климов, — вы сами только что говорили о безликости, абстрактности…

— Верно. Объять необъятное невозможно. Но Ольга Сергеевна предложила решить эту проблему частично — объявить наш институт. Мы собрали на всех сотрудников — естественно, холостых и незамужних, коротенькое досье. Данные нашей распечатки совпали…

— Я могу дать ее телефон, — перебила его Ольга Сергеевна.

Климов вдруг почувствовал всю призрачность, непрочность, придуманность отношений, связывающих его с этой взбалмошной женщиной и ее миром, понял, что он для нее — всего-навсего прохожий, случайный человек, случайный настолько, что его открытость и откровенность с ней обернулась против него же — все их разговоры она уложила в казенные тесты, значение которых он понимал отдаленно и смутно.

— Не стоит. — Климов рывком встал. — Вы правы, ваша машина еще ребенок. Проводите меня, пожалуйста.

Они вышли на улицу. Ольга Сергеевна взяла Климова за пуговицу пиджака и с безответственностью набедокурившего школьника спросила:

— Вы обиделись?

— Я принял это как шутку.

— Вы обиделись, — повторила Ольга Сергеевна. — Вы обиделись и… Мне нравится, что вы не разучились обижаться. — Она почти насильно разжала его кулак и вложила в ладонь свою визитную карточку.

— Что это? — зло, уже совершенно ничего не понимая, спросил Климов.

— Телефон женщины, с которой вы могли бы ужиться.

Магнитофонная запись разговора

Галины Синичкиной и Екатерины Митасовой.

Синичкина: Выпьешь?

Митасова: Шикарный коньячок! Где берешь?

Синичкина: В редакции, в буфете. У нас все соки и вина натуральные.

Митасова: Шеф старается?

Синичкина: Он, родимый! Для своих, говорит, ничего не жалко. Хочешь покурить?

Митасова. Я травку не курю.

Синичкин а: А ты попробуй… Кайф обалденный! Мы, бывало, с Тайкой по сигареточке выкурим и… Ох, какая у нее была грудь!

Митасова. Ау меня хуже?

Синичкина: Бог мой! Персики!

Митасова: Я легко возбуждаюсь.

Синичкина: А я не против…

В эфире послышался треск молнии-застежки, сладострастное постанывание, все учащающееся горячее дыхание.

Синичкина: Катя, ниже, ниже… Нет, подожди… Я хочу, чтобы ты была настоящим мужиком… Держи!

Митасова: Вот это фаллос!

Синичкина: Тайка подарила. Пристегни его к бедрам… Вот так! Иди ко мне, иди… Как хорошо, как я по нему соскучилась!..

Митасова: Тайкин муж знал, чем вы занимаетесь?

Синичкина: Знал.

Митасова: И не ревновал?

Синичкина: Нет. Говорил: баловство.

Митасова: А чего же в тот вечер взбесился?

Синичкина: С нами Глеб был. Теплов…

Митасова: Кто такой?

Синичкина: Тайкин любовник. Ей нравилось его дразнить… Смотри, говорит, и мастурбируй.

Митасова: И он…

Синичкина: Я ему помогала… Тайка балдела, когда мы с ним вместе кончали.

Митасова. И Тайкин муж застал вас…

Синичкина: Да. Мы стали одеваться, но не успели: вбежал Андрей с ружьем, выстрелил в Тайку и навел стволы на нас. Глеб бросился на него, началась драка… Первым опомнился Андрей. Он взглянул на Тайку — застыл как вкопанный и заплакал. А мы ушли. Задворками.

Митасова: Вас никто не видел?

Синичкина: По-моему, нет… Помедленнее… Вот так… 0-о-х!

«Вот как колоть нужно, — подумал Яша, восхищенно цокнув языком. — В койке, когда у шлюх вместо головы скворешник работает». Он потянулся за сигаретами, которые лежали в бардачке, но его внимание привлекла въехавшая во двор машина. На первый взгляд «Нива» как «Нива», но Яша узнал бы ее из тысячи других — по ядовитому темно-зеленому цвету, в который она была перекрашена после аварии. Точно подтверждая его мысль, шофер два раза мигнул фарами. Яша ответил. «Нива» развернулась и встала рядом.

— Не ждал? — спросил Климов, усаживаясь на правое сиденье. Яша отрицательно покачал головой.

— Я думал, вы на даче.

— Здоровье пошатнулось. Решил передохнуть.

— А они… — Яша взглядом указал на микрофончик, — без передыху второй час пашут.

— Не ври. Ты подъехал в семь тридцать, а сейчас восемь пятнадцать… Много накопал?

Яша вздохнул и принялся рассказывать, что с ним приключилось за день.

Климов слушал внимательно, не переспрашивая, склонив голову и сцепив в замок пальцы безвольно упавших на колени рук — ну, просто сама скорбь в бронзе. Но он мгновенно встрепенулся, как только бабьи стоны прервал звонок в дверь.

Митасова: Кто это?

Синичкина: Понятия не имею. Могу только предположить…

Митасова: Ну?

Синичкина: Ребята из охраны. Билеты принесли.

Митасова: Откроешь?

Синичкина: А что делать? В противном случае они будут меня караулить до утра… Ладно, сиди тихо… я постараюсь их побыстрей спровадить.

Митасова: Каким образом?

Синичкина: Заплачу. Они на деньги падкие.

Яша попытался вспомнить, кто входил в подъезд. «Дама средних лет в каракулевой шубке, долговязый мужичонка с полиэтиленовым пакетом, озабоченная, даже чем-то встревоженная старушенция и двое молодых девчат… И все. Больше никого. Он тихо, сквозь зубы выругался.

— Я их проморгал, пока с вами беседовал.

— Тихо! — остановил его Климов.

Синичкина: Кто там?

Мужской голос: Почтальон Печкин.

Синичкина: Лева, ты?

Мужской голос: Собственной персоной.

Синичкина: Билеты принес?

Лева: И приказ: проводить тебя до поезда.

Послышался характерный звук отодвигаемой стальной щеколды.

Лева: Ну что ты глазки вытаращила? Это Гриша, второй сопровождающий.

Синичкина: Очень приятно. Во сколько поезд?

Лева: В двенадцать ноль пять… Так что у нас есть время выпить и… У тебя кто-то есть?

Синичкина: Подруга.

Лева: О-о, какая девочка!.. Встань!.. А теперь представь, что ты на подиуме, пройдись и покажи свои прелести… Гриша, как?

Гриша: Высший пилотаж!

Лева: Галочка, бери пример с подруги — сними халатик… Размяться перед дальней дорогой сам Бог велел!.. Помочь?

Синичкина: Лева, прошу по-хорошему — уходите!

Лева: Сдается мне, что ты кричишь от страсти!.. И халатик расстегнулся… Гриша, что бы это значило?

Гриша: Ты не знаешь, что такое приглашение?

Синичкина: Убирайтесь вон!

Лева: Придется платить… Мадам, бумажка в двадцать долларов вас устроит?

Синичкина: Я сказала: вон!

Гриш а: Лева, ты обещал мне сеанс… А что я вижу? Нас даже не желают напоить чаем.

Митасова: Мальчики, джин вас устроит?

Гриша: Будем очень признательны, мадам.

Митасова: Разрешите мне пройти на кухню?

Гриша: Пожалуйста… А это лишнее, вы и так прекрасны. Я прав, Лева?

Лева: Галочка, твоя подруга — сама любезность. А ты из себя целку строишь. Нехорошо.

Синичкина: Не подходи!

Лева: А если подойду?

Синичкина: Из окна прыгну.

— Девки влипли! — Климов смачно выругался, проверил оружие и, бросив на Колберга выразительный взгляд, рявкнул: — Пошли!

Яша мгновенно выскочил из машины, в два прыжка одолел расстояние до подъезда, вызвал лифт.

Дверь квартиры Синичкиной, как и большинство дверей московских квартир, открывалась вовнутрь — заходи кому не лень. Климов хотел было выбить ее, но в последний момент передумал — шума много, кивнул Яше — действуй, мол. Яша достал из кармана связку ключей, среди которых всегда находилась его фирменная отмычка, внимательно осмотрел замок и… Через минуту с небольшим дверь бесшумно распахнулась.

Первым вошел Климов. Прислушался. Тихо. Так тихо, что слышно, как капает на кухне вода из крана и заунывно жужжит где-то бьющаяся о стекло муха.

Яша расстегнул куртку, под которой в наплечной кобуре таскал пистолет тридцать восьмого калибра, доставшийся ему в наследство от убитого в бою моджахеда, глянул на Климова и, дождавшись команды, рывком влетел в комнату.

Картинка, увиденная им, впечатляла. На полу — два не подающих признаков жизни мужика, а над ними — застывшие фигурки двух очаровательных женщин — Митасовой и Синичкиной. Синичкина все еще не оправилась от испуга — халатик был по-прежнему расстегнут, Митасова наоборот, излучала само спокойствие, давая возможность нежданным гостям и, казалось, всему миру лицезреть самые изысканные места своего дивного тела — на ней не было ничего, кроме короткой, почти прозрачной комбинации и замшевых туфель серого цвета.

Климов опустился на колени и попытался выяснить, от чего пришли почти в полную физическую негодность два здоровых мужика. Результаты осмотра потрясли его — ни одного перелома, ни одной открытой раны.

— Что вы с ними сделали?

— Не волнуйтесь, — проговорила Митасова, натягивая платье. — Через полчаса будут живее всех живых.

— Паралитический газ?

— Что-то вроде этого.

— Кто они?

Митасова перевела взгляд на Синичкину.

— Галя, это вопрос к тебе.

— Соседи, — пробормотала Синичкина, поспешно застегивая халат.

Яша перевернул парня в замшевой куртке на спину, проверил карманы. Из левого извлек «Макаров», из правого водительские права на имя Кузькина Григория Артемьевича.

— У вас все соседи с пистолетами ходят? — спросил Климов.

Синичкина уныло потупилась.

— Галя, советую говорить правду. В данной ситуации врать бессмысленно. Будете врать, я не сумею вам помочь.

— Они из охранного агентства «Беркут», — всхлипнула Синичкина.

— И кого они охраняют?

— Нашу фирму — журнал «Я и Мы».

— Вы давно с ними знакомы?

— Месяца три.

— А близко?

— Я сказала: три месяца. С Левой. А второго вижу первый раз.

— Ну и вляпалась я! — чуть не в голос запричитала Митасова. — Травка, маньяк-охранник… Галочка, ты о чем думала, когда меня в гости приглашала?

«Ой, да по тебе МХАТ скучает!» — Климов внимательно посмотрел на Митасову, и впервые за все время их знакомства ему пришла в голову мысль, что она слишком хороша для проститутки. Все в ней — глаза, губы, легкая осанка, небрежность позы, обрисованная в распахе кофточки высокая грудь, — бросало мужской половине планеты отчаянный вызов, но принять этот вызов решился бы не каждый, ибо в нем таилось что-то от высшего присутствия.

— И этот вооружен, — сказал Яша, вытаскивая из кармана у Левы пистолет. — Впечатление такое, что они не на свидание топали, а банк брать. — Вслед за «Макаровым» на свет божий явились двести пятьдесят тысяч российских денег, водительское удостоверение на имя Каткова Льва Ивановича и синий конверт, в котором оказались девятьсот долларов и железнодорожный билет до Франкфурта-на-Майне.

Водительское удостоверение Климов приказал вернуть на место, а синий конверт вручил Синичкиной. Когда она ознакомилась с его содержимым, спросил:

— Едешь?

— Куда? — усмехнулась Митасова. — Они ее теперь и на Северном полюсе найдут. И будут мучить до тех пор, пока она не признается, кто у нее был в гостях.

— Галя, я тебя спрашиваю, — сдвинул брови Климов. — Едешь или нет?

— Я боюсь, — всхлипнула Синичкина. — Оттуда еще никто не возвращался!

— В таком случае быстро одевайся и собирай вещи. Поживешь у Яшки. — Климов указал на Колберга. — Он хороший парень, у него трехкомнатная квартира, так что ты его не стеснишь. Я правильно говорю, Яша?

— Благоразумно.

— Ну и ладушки. — Климов выглянул за дверь, убедился, что все тихо, спокойно, и ухватил Леву под мышки. — А теперь мы восстановим истинную картину случившегося.

Они вытащили с Яшей обоих мужиков из квартиры на площадку между этажами, придали им естественные для пьяных позы, поставили на подоконник пустую бутылку водки емкостью ноль семь литра, а вокруг раскидали закуску — апельсиновые корки.

— Убедительно? — спросил Климов.

— Для ментов — сойдет, — ответил Яша. — А для тех, на кого они работают, оскорбительно — откровенный плевок в лицо.

— Ты про этот плевок пока молчи… и про Галю тоже — Скокову не очень понравится, что мы залезли в чужой огород.

Они вернулись в квартиру, помогли Синичкиной собраться и через несколько минут уже быстро катили по вечерним улицам, пустым, угрюмым, излучавшим злобу и страх.

Климов молчал. Думал. Как и большинство мужиков его возраста, он был уверен, что знает женщин от «а» до «я». И на тебе, влип! Сгорел словно мальчишка, связавшийся с наперсточниками в надежде узнать, под каким стаканчиком заветный шарик.

«А почему влип? Мне что, гнилой орех попался? — Климов неожиданно вспомнил своего приятеля, народного, между прочим, артиста СССР Бориса Стигнеева, дружбой с которым очень гордился. Боря на склоне лет учудил, как говорят в таких случаях, чудо дивное — после смерти жены вновь женился. Но чудо заключалось не в том, что он женился, а в том, что его новой жене было ровно столько лет, сколько его дочке Маше — двадцать пять. Маша жестоко обиделась — порвала с отцом всякие отношения, озлобилась, стала пить. Борис пришел за советом к приятелю — «Что делать? Помоги!» Но он, Климов, тогда безоговорочно встал на сторону Маши. Сказал: «Ты же, дорогой, ее наследства лишил — квартиры, машины, в общем, всего, что вы с женой совместно нажили». — «Квартиру я ей купил, — слабо возразил Борис. — Правда, однокомнатную…» — «Здесь дело не в квартире, важен моральный аспект…» — «Если так рассуждать, то я, выходит, аморальный тип?» — «Ты — нормальный, а вот твоя юная жена — хищница!»

Климов оказался прав. Через год хищная птичка съела Борю Стигнеева. Его похоронили на Ваганьковском, но Маша проститься с отцом так и не пришла. Климов ее осудил, но после долгих размышлений, когда пришел к выводу, что борьба за наследство в любом случае дело грязное и люди, как правило, осуждают обе стороны — и правых, и виноватых, — смягчился, позвонил, поздравил с днем рождения и с тех пор делал это ежегодно.

«И Ольга Сергеевна оказалась в таком же положении, — подумал Климов. — Она так же, как и Маша, боролась за наследство — родительскую квартиру, дачу, но…» — Он вдруг вспомнил про иконы, о которых ему поведал Яша, и крепко, вслух, выругался.

— Что с тобой? — удивленно изогнула бровь Митасова.

— Извини, задумался.

— А я кое-что запамятовала… — Второй бык — Теплов. Поэт Глеб Михайлович Теплов.

— Кто его познакомил с Краевой?

— Ольга.

— Ольга Сергеевна Турусова?

— Да. Она однажды пришла к Андрею вместе с Тепловым… Глеб всю ночь читал стихи, пел… Краева его и зацепила. В общем, обыкновенный любовный треугольник.

— С небольшой пальбой и двумя трупами, — язвительно усмехнулся Климов.

Митасова соображала быстро. Она поняла, что Климов сообщил ей ровно столько, сколько положено знать агенту. Остальное — осталось за кадром. За дверью с табличкой: «Посторонним вход воспрещен». Но она вышибет эту дверь и докажет Климову, что без нее ему не обойтись.

— Там где пальба, там и трупы, — кивнула Митасова. — Кофе хочешь?

— Я бы сейчас и от куска мяса не отказался.

— Тогда сворачивай ко мне.

— Ты засветилась, Катерина, к тебе уже сегодня ночью может нагрянуть братва.

— И что ты предлагаешь?

— К себе приглашаю.

— Надолго? — В глазах Митасовой мелькнула смешинка, действующая подобно замедленному взрыву, перед которым редкий мужчина, если он еще не забыл, что почем на свете, способен устоять.

Климов свернул на Садовое и через несколько минут припарковал машину у знакомого подъезда.

Митасова не лгала, когда говорила Климову, что воспитывалась в детском доме, причем очень приличном — бассейн, прекрасно оборудованный спортзал, молодые и серьезные преподаватели, которые производили среди своих учеников, так сказать, естественный отбор — кому после окончания десятого класса катиться на все четыре стороны, а кому топать дальше. Митасова сказала Климову, что попала в группу «кому топать дальше». Здесь бы опытному сыщику и задуматься, спросить себя: «А кто и когда видел в Советском Союзе детские дома, в которых бы о здоровье и умственных способностях ребят заботились с таким же рвением, как, скажем, в частных швейцарских школах? И что это за естественный отбор, когда одному — к ядрене фене, а другому — в Инъяз?» Но Климов, пораженный внешними данными раскаявшейся проститутки, не догадался задать себе этот непроизвольно напрашивающийся вопрос и остался в дураках — подводная часть рассказа Митасовой так и не приоткрылась его взгляду. А именно она, эта подводная часть, и представляла собой особый интерес.

Детский дом, в котором воспитывалась Митасова, отличался от своих собратьев тем, что в него попадали дети… родившиеся, как правило, в больницах при зонах общего и строгого режима. Причем мать новорожденного очень часто даже не знала, кто отец ребенка — то ли муж, свидание с которым разрешалось раз в год, да и то только тем, кто не отлынивал от работы и не имел дисциплинарных взысканий, то ли кто-нибудь из лагерного начальства, отказать которому в любовной утехе не смела ни одна заключенная, ибо отказав, моментально и автоматически попадала под то самое дисциплинарное взыскание, которое лишало ее свидания с мужем.

До года мать кормила сына или дочь грудью, затем писала заявление об отказе, и малыш, так и не успев понять, кто он и зачем родился, начинал свою вторую жизнь — вымышленное имя, вымышленные родители, вымышленная биография.

Сила тоталитарного режима покоится на двух китах: пропаганде и терроре. Инструментом террора в Советском Союзе являлся КГБ, пропаганды — КПСС. И Сталин, который долгие годы возглавлял Центральный Комитет партии, не раз и не два повторял, что молодое Советское государство — в блокаде, и вопрос стоит так: или мы их, или они нас. Мы не имеем права проиграть, говорил он, мы должны победить. Но для победы необходима Идея. Идея — это светлое будущее, это социализм в нашей стране, а затем во всем мире. И подлил масла в огонь, подсластив пилюлю: и претворить в жизнь эту Идею способен только великий народ.

Как ни странно, Идея сработала. Народ, который, правда, на семь восьмых состоял из безграмотных крестьян и рабочих, поверил в свои силы, в свои возможности, в свое великое предназначение.

Поверила и Екатерина Митасова. В четвертом классе на призыв старшей пионервожатой: «Пионер, к борьбе за дело Ленина будь готов!» — она бойко выкрикнула: «Всегда готов!» В седьмом — вступила в комсомол и была очень горда и одновременно опечалена, узнав из личного дела, которое ей любезно предложил почитать директор, что ее папа — герой-стахановец — погиб в шахте во время взрыва, устроенного врагами народа. В десятом, когда ей негласно сообщили о предстоящей поездке в Москву и что эту поездку и все шесть лет учебы в Институте иностранных языков оплачивает Комитет государственной безопасности, — она была уже стойким бойцом первого в мире социалистического государства, бойцом, способным сражаться за свое место под солнцем с любым противником и при любых обстоятельствах.

…Три часа полета на загруженном под завязку всевозможным армейским барахлом, предназначенным для одного из молодых африканских государств, Ил-76 вогнали Митасову в усталую дремоту. Она бы, наверное, и заснула, но на плечо легла жесткая ладонь инструктора.

— Пора, девочка!

Ил снизился до трех тысяч, разворачиваясь, лег на крыло, и сквозь медленно приоткрывшиеся створки кормового отсека Митасова увидела ослепительной голубизны небо, а затем и землю — уходящие в бесконечную даль пески.

Из кабины, резко отодвинув в сторону дверь, вышел второй пилот. Улыбнулся, дал знак приготовиться — вскинул согнутую в локте правую руку. Митасова, не глядя на инструктора, короткими шажками направилась к отверзшему пасть люку. В полутора метрах остановилась, развернулась на сто восемьдесят градусов и замерла, ожидая команды.

— Пошел! — Пилот резко опустил руку, и Митасова, сделав шаг назад, опрокинулась в твердую пустоту — так летчики называют струйное течение, которое несколько секунд тащит парашютиста за самолетом.

— Порядок! — крикнул в кабину пилот.

Створки кормового отсека плавно сошлись, Ил вздрогнул и, загрузив двигатели, лег на прежний курс.

— И где вы только таких берете? — с восторженным удивлением спросил пилот. Он еще на аэродроме втрескался в Митасову с первого взгляда, пробовал войти с ней в контакт и во время полета — предлагал кофе, но каждый раз нарывался на упреждающе поднятую ладонь инструктора — от винта, парень!

— В Африке, — отмахнулся и на этот раз инструктор, укладываясь спать. — Иди работай.

…Джип, подобравший Митасову, въехал в огороженное колючей проволокой пространство. Справа тянулось длинное бетонное строение, слева — три ряда обшарпанных деревянных бараков.

«Филиал санатория МВД в Сочи», — усмехнулась Митасова, подлаживаясь под скорый шаг шофера-араба.

— До моря далеко?

— Двести миль.

— Хорошенький пляж отгрохали!

Шофер не ответил — или с юмором было глухо, или не имел права разговаривать с новоприбывшими.

Через центральный вход они вошли в здание, выложенное из бетонных блоков. Шофер открыл одну из многочисленных дверей, расположенных в нишах длиннющего коридора, сказал кому-то несколько слов по-арабски, жестом приказал Митасовой войти и растворился, как будто его и не было.

Митасова оказалась в небольшом кабинете — два стола и несколько стульев. На одном столе гнездился компьютер со всеми принадлежащими ему предметами, за другим — восседал человек неопределенного возраста со шрамом на левой щеке. Одет он был, как и шофер-араб, в военную форму без каких-либо знаков различия, выглядел молодцевато, говорил по-английски с сильным американским акцентом.

Шекспир сказал: «Шрамы украшают воина». Может, он и прав. Но работнику спецслужб такое украшение совершенно ни к чему — фонарь в ночи, маяк, на свет которого плывут как свои, так и чужие. Поэтому, когда такое происходит, агент спецслужб мгновенно исчезает со сцены, уходит в тень, а если и продолжает работать, то только во внутреннем аппарате или на его задворках — учебных центрах, каковым являлся, например, лагерь Ибн-Абад в Ливийской пустыне, где Митасовой и предстояло закончить «свои университеты».

— Полковник, — представился человек со шрамом. — Одни считают, что это — звание, другие — кличка. Мне лично — наплевать. Здесь у всех имена вымышленные. — Он открыл лежавшую перед ним на столе тоненькую, с одним вложенным в нее листочком папку. — Как мне прикажете вас величать?

— Элен.

Полковник склонил в признательном полупоклоне голову.

— Вы правы, Элен. Это… — Он ткнул в сторону окна большим пальцем, — далеко не санаторий, но уверяю вас, кормят у нас не хуже — лучше. Жить вы будете в отдельном номере, заниматься по категории «А». Теперь перейдем к делу…

Голос Полковника мгновенно отвердел.

— Политика, идеология… Этим дерьмом в нашем лагере не интересуются. Поэтому разговоры на эту тему запрещены. Уяснили?

— Да.

— Второе. Умерьте любопытство до нуля — никаких личных вопросов. В данный момент в лагере тридцать шесть человек, в том числе три женщины. Все они из разных стран, исповедуют различные религии, носят вымышленные имена. Это — единственное, что вы можете о них знать. И не думайте, что я говорю глупости. Нам приходится бороться с возможностью внедрения посторонних людей. За время моего пребывания здесь таковые были выявлены дважды. Так что, каждый, кто попытается задавать лишние вопросы, будет наказан. А наказание у нас одно — смерть.

— Значит, тех двоих убили?

— Вы удивлены? — задал встречный вопрос Полковник.

Митасова промолчала.

— Вы удивлены, — уже в утвердительной форме повторил Полковник. — Поэтому буду с вами предельно откровенен… Вы пробудете у нас тридцать дней. Не очень большой срок для свежего человека, но смею заверить вас, что эти тридцать дней вы будете вспоминать всю жизнь.

— Надеюсь, с чувством благодарности.

Полковник задумался.

— Вы уедете отсюда либо отлично подготовленным боевиком, либо вообще не уедете. Вам все ясно?

— Да.

— И запомните: все, чему вас учили раньше — вождение автомобилей, компьютеры, стрельба и всякие там подслушивающие устройства, — дело, конечно, хорошее, но второстепенное. В нашей профессии, чтобы выжить, необходимо научиться убивать. Убить человека в принципе легко. Нажал курок, всыпал в стакан яд — и будь здоров, не кашляй. Но чтобы осуществить это действие, нужно перешагнуть через некий психологический барьер… Вы меня понимаете?

— Да.

— Сумеете перешагнуть?

— Думаю… да.

— Желаю удачи! — И Полковник сделал жест рукой, означающий: «Вы свободны».

Инструктором по общей подготовке был испанец Сантес. У него было жестокое, но привлекательное лицо и лукавый красноречивый взгляд, мгновенно выдающий в нем большого любителя женского пола. Видимо, за этот взгляд, на который его можно было поймать, как карася на удочку, он и загремел в учебный центр.

— Какими видами спорта занималась? — спросил он, с восхищением рассматривая хорошо тренированное тело будущей террористки.

— Бегала длинные дистанции, плавала, — холодно проговорила Митасова. — Прилично играю в теннис.

— Посмотрим. — Испанец улыбнулся и, подпрыгнув, расставил ноги на уровне плеч. — Повторяй каждое мое движение.

Через час уверенность Митасовой в своей безупречной физической подготовке была поколеблена. Сантес заставил ее проделывать все упражнения вместе с собой. Результат получился ошеломляющий: он чуть вспотел, она не смогла подняться с горячего песка.

— Не огорчайся. — Испанец выдал Митасовой один из своих красноречивых взглядов. — Через тридцать дней ты будешь прыгать не хуже кенгуру, а плавать лучше, чем дельфин.

Инструктор по огнестрельному оружию маленький мрачный ирландец Билл посмотрел на Митасову так, как обычно стрелок рассматривает патрон — дойдет ли до цели. Митасова поежилась под его внимательным взглядом и услышала:

— Хорошо стреляешь?

— Девяносто семь очков из ста.

— По неподвижным целям?

— Да.

— В таком случае можешь забыть все, чему тебя учили.

Стрельбище находилось в подземном комфортабельном бункере, было прекрасно оснащено и оборудовано. Цветные металлические фигуры двигались вверх и вниз, влево и вправо, вперед и назад.

— Выбирай оружие и пали, — сказал ирландец. — Четырнадцать выстрелов. Попадание — очко.

Из массы пистолетов и револьверов, лежавших на полке, Митасова предпочла уже знакомый «Макаров» и заработала два очка из четырнадцати. Ужасно смутилась и стала похожа на школьницу, написавшую слово «корова» через букву «а».

— Лови! — Инструктор бросил в нее камешек, затем второй, третий… Он бросал их быстро, в разных направлениях, результатом остался доволен — подопечная не уронила ни одного камушка, но тут же придумал новое задание. — Начерти букву «S» и пройди по ней, стараясь сохранить равновесие.

Митасова справилась.

— Теперь с закрытыми глазами, — последовал следующий приказ.

Митасова и на этот раз не подвела учителя. Он удовлетворенно кивнул, подумал и изрек:

— Задатки есть. Я научу тебя убивать с трех, тридцати и трехсот метров.

Инструктора по рукопашному бою и работе с ножом звали Фрэнк, но он был русский, и его имя — Леша Градов — Митасова помнила до сих пор: первого мужчину в своей жизни женщина не забывает.

Они воспитывались в одном детском доме, но Леша был старше. Он учился в десятом, а Катерина в седьмом. Надо сказать, что в свои четырнадцать лет Катя, благодаря занятиям спортом и хорошему питанию, выглядела гораздо старше. У нее были прекрасные ноги пловчихи, крутые, как у лошади бедра, вполне сформировавшаяся высокая грудь. Первым эти показатели заметил Леша, зачастил в бассейн и однажды, сидя на бортике, решился на комплимент.

— Катька, у тебя классные ноги, — сказал он, обольстительно улыбаясь.

— А у тебя — нет.

— Ты ошибаешься.

— А ты — нет, — пригвоздила Катерина.

«Если крепость нельзя взять штурмом, ее берут осадой», — процедил Леша и, глядя вслед обладательнице уникальных ног, стал думать, с какой стороны ему лучше подъехать. И додумался. Он был страстный радиолюбитель и все свободное время проводил в мастерских, где конструировал и собирал небольшие — с пачку сигарет — коротковолновые приемнички, работающие на частотах, о которых мало кто знал и которые заглушить было практически невозможно. Один из таких приемников с миниатюрными наушниками Леша в Международный день 8 марта подарил Катерине. Сказал:

— От всего сердца! Отныне вся музыка мира в твоем распоряжении. Слушай и наслаждайся.

Катерина смущенно зарделась, еще бы, от Лешки сходили с ума даже старшеклассницы, — поблагодарила за подарок и в первую же ночь, накрывшись с головой одеялом и нацепив наушники, включила приемник, покрутила верньер настройки. В уши ворвался чистый, щемящий сердце нежностью и болью одиночества звук трубы Армстронга. Убаюканная мелодией, Катерина стала засыпать. Вдруг музыка умолкла, и она услышал хрипящий от волнения голос Лешки:

— Катя, я люблю тебя! Очень люблю! Можно я тебя поцелую? В губы… Ох, сладкая ты моя!.. А теперь в грудь… Какая она большая, нежная, вкусная…

Катерина глубоко вздохнула, положила руку на грудь и, почувствовав, как напряглись и отвердели соски, затихла, вслушиваясь в себя, в свой преждевременно созревший организм, который, словно проснувшийся вулкан, готовился к извержению.

— Катя, сними трусики, — продолжал стонать Лешка. — Молодец! Обними меня… Крепче… Вот так! Катя, я люблю тебя… О-о-о-й!

Ошеломленная случившимся, Катерина заснула только под утро.

Лешка выходил в эфир каждую ночь. Первое время Катерина стеснялась — не отвечала на ласки партнера, более того, пробовала сопротивляться — выключала приемник, но плоть не слушалась, бастовала, дышала страстью, и вскоре Катерина подчинилась ей. Теперь она сама желала Лешку, ждала и была готова выполнить любое его распоряжение. И распоряжение поступило.

— Одевайся и приходи в котельную, — сказал Леша в очередной сеанс связи. — Я жду.

Катерина мгновенно выскочила из постели, нацепила на голое тело спортивный костюм и, тенью проскочив мимо клевавшего носом дежурного, со скоростью зайца, удирающего от собаки, рванула к месту свидания.

Леша был опытным любовником (сказалась выучка тридцатидвухлетней преподавательницы зоологии), поэтому добрался до самого заветного для мужчины места минут через сорок, не оставив на теле партнерши ни одного не исследованного участка и доведя ее, так сказать, до точки кипения.

Катерина не выдержала, помогла партнеру, а после, уже став женщиной, отвернулась к стене и… заплакала.

— Ты чего? — спросил Леша.

— Тебе этого не понять, — проговорила Катерина, одеваясь. — Больше не буди меня по ночам. Хорошо?

Леша обескураженно молчал. Вместо радости победы он испытывал чувство плена, но плен этот, как ни странно, был ему не в тягость.

Их связь длилась около трех месяцев: Леша, закончив десятый класс, укатил на учебу в Москву, а Катерина через год нашла себе нового партнера — преподавателя английского языка. Но это уже был чистый секс — физические упражнения для поддержания необходимого жизненного тонуса.

— Тебе бы, Катюша, музыкой заниматься, — сказал Градов, целуя руки Митасовой. — У тебя пальцы пианистки — сильные, тонкие, длинные, а ты… — Он грустно вздохнул. — Никто не думал, что мне придется учить тебя убивать.

— Не огорчайся, ты научил меня любить. — Митасова обняла его и поцеловала. Но Градов на поцелуй не ответил. Сказал печально:

— Катька, я женился.

— И дети есть?

— Девочка.

— Как назвал?

— Катерина.

— В мою честь?

— Да. Хорошее человек должен помнить.

— Я помню, — сказала Митасова.

Градов кивнул и поставил перед ней ведерко с песком.

— Вытяни руки… Напряги пальцы… Теперь медленно погружай их в песок… Запомни: это твои основные орудия убийства, и ты должна владеть ими в совершенстве.

— А ноги?

— Ты занималась карате? — спросил в ответ Градов.

— Да.

— Я подарю тебе туфли с выкидными наконечниками из титанового сплава… Сам Чак Норрис не захочет с тобой связываться.

Митасова задумалась.

— Леша, а ты уверен, что мне когда-нибудь придется пустить их вход?

— В целях самозащиты… В жизни всякое бывает… — Градов подошел к столу, открыл верхний ящик, вытащил десантный нож, приставил к стене, нажал… Лезвие спряталось в изящно отделанную перламутром рукоять. — Хорошая вещица? — спросил он, закрепив специальными кожаными ремешками рукоять и еще три ей подобных на запястье левой руки Митасовой.

— Вроде как браслет.

— Но этот браслет стреляет. — Градов указал на почти незаметную кнопочку, расположенную на рукоятке ножа. — Это стопор. Если его нажать, мощная цилиндрическая пружина распрямится, и лезвие бесшумно поразит цель. — Он усмехнулся и добавил: — Любимое оружие спецназа. Дальность действия двадцать пять-тридцать метров. Попробуем?

…Однажды вечером (это случилось на двадцать второй день) Митасову навестил Полковник. Он сел к столу и сказал:

— Завтра вы должны будете подтвердить, что мы не зря потратили на вас силы и время.

Митасова медленно вытащила пальцы из ведерка с песком.

— Не понимаю…

— Понимаете, — перебил Полковник. — Вспомните наш первый разговор… Я вам сказал: наказание у нас одно — смерть.

— Я в чем-то провинилась?

— Не вы — Сантес. И вы должны его ликвидировать.

— Взорвать или застрелить? — не без иронии спросила Митасова.

— Мы не обсуждаем виновность человека, поэтому его смерть — случайность. Нелепость. Для всех. — Полковник закурил. — Я знаю, что Сантес несколько раз предлагал вам позаниматься сексом. Вы ему отказали. Это хорошо, — сказал он, выпустив колечко дыма. — Завтра, в это же время, вы навестите его. Он, естественно, воспримет ваш приход по-своему — уложит в постель, и вы… вы сперва вырубите его, а потом сделаете укол. — Полковник выложил на стол небольшой пузырек с бесцветной жидкостью и одноразовый шприц. — Заключение врача не скомпрометирует вас — сердечная недостаточность. Все ясно?

— Да.

— Спокойной ночи!

Дверь щелкнула, как туго взведенный курок.

Все произошло так, как и предсказал Полковник. Сантес набросился на Митасову, словно кобель на суку во время течки. Митасова для проформы посопротивлялась, затем расслабилась, и, когда инструктор вошел в раж, хлопнула его по ушам. Сантес сполз с нее, ткнувшись лицом в подушку. Митасова достала пузырек, шприц, наполнила его и всадила иглу в мягкую ягодицу уже начавшего приходить в себя инструктора. Ни жалости, ни угрызений совести не чувствовала. Это смутило ее и, вернувшись в свою комнату, она вскинула руки и с ужасом вопросила: «Неужели я убийца?»

На следующий день Митасова опоздала на зарядку, вернее, замешкалась, подумав, кто ее будет проводить. Так и не решив этот вопрос, она выбежала на улицу и…

— Девочка, тебе специальное приглашение требуется? — заорал Сантес, возбужденно размахивая руками. — Марш в строй!

Хлопнуться в обморок Митасова не могла — статус не позволял, но все матерные слова, какие только знала, вспомнила мгновенно и, обрушив их на голову подневольного инструктора, зло добавила:

— Я сегодня снова приду к тебе… но только затем, чтобы убить!

— Браво! — воскликнул Полковник, который наблюдал за этой сценой из окна своего кабинета.

В 1991 году контору, в которой служила Митасова, ликвидировали. Личные документы уничтожили, на руки выдали чистые гражданские документы: диплом и трудовую книжку.

Несколько дней Митасова прожила как во сне: не верила, не могла поверить, что от нее отделаются с такой легкостью. Затем одела свое лучшее вечернее платье и отправилась на прием к своему хорошему приятелю — заместителю директора «Интуриста» Колотову. Сказала:

— Василек, мне нужна работа. — И бросила на стол диплом и трудовую книжку с записью, из которой явствовало, что последние годы она являлась сотрудником нашего посольства в Австралии.

Василий Дмитриевич кое-что знал о деятельности своей подруги — сам работал на КГБ, поэтому не стал приставать с лишними вопросами.

— Должность переводчика тебя устроит?

— Через кассу это сколько выйдет?

Василий Дмитриевич, откинувшись на спинку кресла, расхохотался.

— Катюша, к нам миллионеры покатили, ищут партнеров, связи… Сведи их с нужными людьми — и ты забудешь, где касса. Да и сама ты еще в форме… Согласна?

— Да.

— Но не забывай, что я посредник — клиент через меня идет.

— Сколько?

— Двадцать процентов.

— Договорились.

Они выпили по чашечке кофе, и Митасова решила, что ей еще повезло, ибо многие ее коллеги вообще остались без работы.

Вот о чем могла бы поведать Митасова Климову за поздним ужином, но не поведала, не решилась, подумав, что если он после такого откровения и упадет на колени, то это будет подачка, милостыня. А ей хотелось настоящего чувства, продиктованного не желанием самца, а мудростью и опытом прожитых лет, когда человек, приглашая женщину в дом, твердо уверен, что она ему нужна. Необходима.

Климов еще не был готов к такому повороту событий, поэтому разговор за ужином напоминал скорее разминку двух фехтовальщиков, когда в ход идут не только взаимные уколы и ложные выпады, но и словесная перебранка, на первый взгляд легкая и непринужденная, а на самом деле жалящая, как рассерженная чьим-то вторжением в свое жилище оса.

Обеспокоенность и возникшее ни с того ни с сего напряжение Климов почувствовал еще перед ужином, когда Митасова, приняв душ, объявилась на пороге комнаты. На ней был его собственный светло-коричневый в темную полоску халат, туго перетянутый поясом. Ворот распахнут, стройная шея, упругие, манящие нерастраченной энергией груди зрелой самки. От знойно нахлынувшего желания он стиснул зубы. Хочется, ох как хочется! И она это видит. Держится по-домашнему, словно давно тут поселилась и никуда больше не спешит. Доплыла до родного берега.

Климов отвернулся, налил себе рюмку водки, выпил, проклиная себя за слабость.

— С легким паром!

— Спасибо. — Митасова села в кресло напротив, осмотрелась. Ее поразили рога. Красивые, изящно изогнутые, диаметром почти с блюдце у основания и острыми, устремленными вперед концами, они свидетельствовали о силе и мощи носившего их животного.

— Чьи? — спросила она.

— Мои, — усмехнулся Климов.

— А на самом деле?

— Равнинного тура. Последний экземпляр был убит в тысяча восемьсот тридцать девятом году. Очень редкие рога.

— А каким образом они к тебе попали?

— По наследству. Дед из Германии вывез. В качестве трофея, так сказать.

Митасова налила себе кофе, отпила глоточек и неожиданно спросила:

— Ты когда-нибудь любил?

— «Мы все любили понемногу, кого-нибудь и как-нибудь», — Климов выпил водки, закусил маринованным огурчиком.

— Это Пушкин, — сказала Митасова. — А я тебя спрашиваю.

— Я влюбчивый, — отмахнулся Климов.

— Бабник, значит?

— Выходит, так.

— Ну, а меня мог бы полюбить?

Климов взял веточку кинзы, положил ее на небольшой кусочек свинины, зажаренной в духовке, и отправил в рот.

— Обалдеть можно! Ты кто по профессии?

— Переводчик-синхронист.

— А я думал, повар.

— Ты не ответил на мой вопрос.

— А он для тебя важен?

— Очень.

Климов сварганил себе еще один бутерброд.

— Ты бы, наверное, мне подошла, но…

— Что «но»?

— Понимаешь, красивая женщина — это всегда проблема.

— А у тебя своих хватает. Так?

— Верно.

Митасова закинула голову и долго смотрела в потолок, будто ища там отклик своим блудливым мыслям. И, кажется, нашла. Ибо через некоторое время с ее губ слетел легкий смешок.

— Где-то я читала… В общем, если человек преодолевает трудности, то это хорошо, но если он их сам себе создает, то он просто-напросто дурак.

Климов неожиданно разозлился, сунул сигарету в зубы.

— Это ты к чему?

— К тому, дорогой, что ты сам сотворил себе проблему… взявшись за это дело.

— Я — человек подневольный. Мне приказали…

— Не ври, полковник! Ты в отпуске. — Митасова, как бы упреждая дальнейшие возражения, властно вскинула руку. — Чем тебя зацепила Ольга Сергеевна? Умом? Нежностью? А может, бабьим лукавством?

Чуть оторопев, все глубже, как во сне, погружаясь в обволакивающее темно-синее сияние внимательно наблюдавших за ним глаз, Климов пробормотал:

— Откуда тебе все это известно?

— У меня дар, — скромно сообщила Митасова. — Неужели не заметил?

— Мистический дар?

— Ну а какой же еще?

Климов, как и всякий здравомыслящий человек, проживший жизнь в астетическом окружении, не верил во всю эту чепуху с экстрасенсами, расплодившимися нынче, как поганки после дождя, посмеивался над всякого рода спиритическими сеансами, поэтому очень удивился, что красавица Катерина, с которой он распивал водочку в своей однакомнатной, только что отремонтированной квартире, так ловко многое про него угадала, в частности, и то, что он имел глупость отозваться на нежное журавлиное курлыканье Ольги Сергеевны Турусовой.

— У меня такого дара нету, — заметил Климов с легким раздражением. — Но я тоже кое-что про тебя знаю.

— Что именно?

Климов хотел было вякнуть что-нибудь обидное, звонкое, как отцовская затрещина, которых он в детстве наполучал больше чем достаточно, но в последний момент вдруг с ужасающей очевидностью понял, что звонко не получится: женщина, сидевшая перед ним и ожидающая ответа, была для него в данный момент столь же непонятна и загадочна, как далекая планета Марс. Произошла эта метаморфоза полтора часа назад.

Митасова, с непостижимой быстротой и ловкостью приготовив ужин, отправилась принимать душ. А Климов, снедаемый любопытством — из какого оружия девочка уложила на пол двух здоровых мужиков? — забрался к ней в сумочку и обнаружил… косметичку, деньги, ключи, паспорт и служебное удостоверение работника «Интуриста». И более ничего. Пистолетом и не пахло. «Где же она его сбросила? — подумал он. — Неужели у Синичкиной?»

Эта мысль показалась Климову столь неправдоподобной, неинтересной, что он принялся отматывать пленку кинокадров своих встреч с Митасовой в обратную сторону и когда добрался до разговора со Скоковым и восстановил его, то понял, где собака зарыта. Скоков тогда сказал: «Костя, клиент, который отдал Богу душу в объятьях Митасовой, канадский бизнесмен, с ним работали спецслужбы, поэтому дело желательно спустить на тормозах».

Климов выполнил наказ начальства, заработал благодарность, которой очень удивился (дело выеденного яйца не стоило), и вскоре об этом инциденте забыл. А теперь вспомнил, прокачал ситуацию заново и подумал, что его, по всей вероятности, очень ловко обвели вокруг пальца, спасали скорее всего не репутацию бизнесмена, а Митасову, которой требовалось… ну, допустим, вообще на время скрыться от глаз людских, а затем всплыть в качестве международной проститутки. Хорошая крыша!

Климов решил проверить свою версию. Залез в сумочку Митасовой вторично и убедился, что прав: паспорт и удостоверение сотрудника «Интуриста» были выданы осенью девяносто первого года. Именно в это время были ликвидированы некоторые спецотделы внешней разведки КГБ. Именно такие — чистые — документы получили на руки друзья Климова: Борис Волынский, Алексей Градов, Маргарита Донецкая, Дмитрий Перцов. Так что не исключено, что Белые волки — так менты окрестили этих невидимых работников своего фронта, — вернее, один из них, знает, кем на самом деле является Екатерина Митасова.

— Ну и что тебе известно? — мягко, но с упрямой настойчивостью повторила Митасова.

«Нет, это не та баба, от которой можно избавиться по доброй воле», — подумал Климов.

— Тайны от объяснений тускнеют. — Он насмешливо сдвинул брови и потянулся за бутылкой, но Митасова остановила его.

— Не много ли? Напьешься!

— Я уже напился. — Климов встал и указал на тахту. — Спать будешь здесь. Белье в тумбочке. — И, прихватив бутылку, отправился на кухню. Прилег на диванчик и принялся размышлять о сложившейся ситуации.

Минут через десять — пятнадцать лицо его просветлело. Он поднялся, выпил рюмку и позвонил Колбергу.

— Яша, тебе не приходилось запекать картошку в золе?

— Приходилось.

— В чем смысл приготовления этого блюда, знаешь?

— Закуска хорошая, — зевнул Яша, явно намекая на то, что такие вопросы в двенадцатом часу ночи не задают.

— Ошибаешься, дорогой! Это способ отмщения на Руси. Князь, который желал разделаться с обидчиком, но понимающий, что сил для прямого, решающего удара у него явно не хватает, совершал некие второстепенные действия, чтобы создать у противника впечатление, будто занят разрешением совсем других проблем. Иногда он подсылал к нему целые делегации с дорогими подарками, иногда — близкого друга с важным, не терпящим отлагательств предложением. Затевались долгие переговоры, отвлекалось внимание, создавался ложный объект раздражения, и таким образом князь расчищал себе путь к цели. Изюминка «запекания картошки в золе» заключалась в том, что предложение, с которым направлялся к противнику гонец, обязательно было натуральным и значительным, в каком-то смысле даже гипнотизирующим. Понял?

— Только одно: вы — князь, я — гонец. А вот куда и кому скакать — загадка.

— К Теплову. Он должен навестить Турусову, поблагодарить за столь ценный подарок, а в конце разговора… закатить скандал — я, мол, не скупщик краденого, я гражданин и патриот, поэтому возвращаю иконы тому, у кого их сперли, — краеведческому музею города Владимира! Какова будет реакция, представляешь?

— Возможны два варианта, — оживился Яша. — Первый. Она сразу попытается связаться с человеком, который купил у нее эти доски.

— Исключено, — возразил Климов. — За столь короткое время она не могла найти продавца на такую дорогую вещь. Давай второй вариант…

— Второй — печальный: в панике она может зарыть эти доски… ну, хотя бы у себя в саду — и все, пишите письма.

— А ты проследи, куда она после разговора с Тепловым дернет…

— Придется.

— А разговорчик послушай, интересный разговорчик получится — хватай мешки, вокзал отходит!

— У меня ни одной «булавки» нет.

Климов, рассчитывая, что Митасова слушает его, изобразил негодование, в ярости заорал:

— У Волынского возьми! Не будет — обратись к Лешке Градову, у него этого барахла — куры не клюют!

— Когда приступать?

— Желательно, чтобы результатик был у меня уже завтра! — Климов с грохотом опустил на рычаги трубку, легко поднялся и направился в комнату: не терпелось увидеть, какую реакцию вызвали на лице Митасовой упомянутые им фамилии.

Митасова была уже в постели. Спала. Или делала вид, что спит. Климов бесшумно приблизился, сел на краешек тахты и, осторожно коснувшись запястья, проверил пульс — не зачастил ли?

— Ты чего? — сонно пробормотала Митасова, приоткрыла глаза и посмотрела на него, ловко посмотрела, как будто оттуда, из небытия, и по этому плутовскому взгляду, по тихой, неразвернутой улыбке Климов понял, что она раскусила его.

— Извини, что разбудил, — сказал он. — Я немножко нахамил, хотел попросить прощения.

— Я не сержусь.

Климов поцеловал ее в лоб, погасил свет и вернулся на кухню, на свой диванчик, на котором частенько приходилось ночевать его коллегам, особенно Смородкину, напивавшемуся иногда до такой степени, что жена домой не пускала.

«И я докатился». — Климов разделся, лег и почти мгновенно заснул. Лицо у него в этот момент было спокойное и деловое, как у профессионального охотника, взявшего на мушку кабана и уверенного в том, что кабан от него теперь уже не уйдет.

Говорят, похмелье — та же пьянка, только с утра. Яша убедился в этом, когда Теплов вошел, как говорится, в раж и начал опрокидывать рюмку за рюмкой. Причины напиться у него, конечно, были, и в другой раз Яша непременно бы составил ему компанию — кому не приятно посидеть и поговорить с умным человеком, — но дело есть дело. Поэтому он, Яша, решительно отодвинув бутылку, сказал:

— Глеб Михайлович, вернемся к нашим баранам… Как вы думаете, зачем, с какой стати Ольга Сергеевна познакомила вас с Краевой?

Теплов тяжело задумался. Он знал себе цену и вопрос таким образом никогда не ставил — ему и в голову не могло прийти, что кто-то мог использовать его в своих интересах.

— Не понимаю вас, молодой человек (узнав, что Колберг — оперативный работник сыскного агентства, Теплов моментально перешел с ним на «вы»), по-моему, вы ищете черную кошку в темной комната.

— Черную кошку, хищную птицу — разницы нет, — сказал Яша.

— Но я хочу, чтобы вы присоединились ко мне.

— Вы хотите сказать, что Ольга Сергеевна — хищная птица? — рассмеялся Теплов. — Боге вами! Она обыкновенная гусыня. В меру умная, начитанная, романтичная и глубоко несчастная.

— Это почему же?

— Лишена дара любить.

— В каком смысле?

— Да в прямом, молодой человек! Не понимаю, почему вас это удивляет. — Теплов щелкнул пальцем по бутылке. — Предлагаю еще по рюмочке.

Яша скрепя сердце налил. Они выпили, закусили, закурили.

— Значит, на низкие истины потянуло? Натуры захотелось? — Лицо Теплова стянула надменная усмешка. — Пожалуйста. Душа у Ольги Сергеевны нормальная — высоко летает, а вот тело… Тело, голубчик, ее подвело — мужика не воспринимает.

— Лесбиянка?

Теплов прошелся по комнате, взял в руки фотографию Ольги Сергеевны и долго ее рассматривал. Наконец, проговорил:

— Мальчишкой, естественно, по дурости я думал, что гомосексуалисты обитают только в тюрьмах, что это люди, так сказать, второго сорта, и вдруг… Леди Гамильтон, Чайковский, Дягилев, Роден… Меня будто молнией ударило — обожгло… Вы знаете, кто был первым мужчиной в жизни Нижинского?

Яша благоразумно промолчал. Он уже понял, что низкие истины — это то, что о себе знаешь, но что знать, а тем более от других слышать, неприятно. В общем, обратная сторона медали «За отвагу». Или как сказала поэт: «Тьма низких истин нам дороже нас возвышающий обман».

— Князь Павел Дмитриевич Львов. Он окружил знаменитого танцовщика утонченной заботой, занимался его художественным воспитанием, купил ему рояль, помог дорого и со вкусом обставить комнаты, подарил золотое кольцо с бриллиантом, оплачивал его уроки у лучшего маэстро Чекетти.

— Когда мы сидели в Доме литераторов, я заметил, что многие называли вас именно так — маэстро, мастер… — Яша бросил на Теплова вопросительный взгляд. Тот кивнул, пояснил с улыбкой:

— В Италии любого человека, хорошо знающего свое дело, будь он плотник, юрист, сапожник, называют маэстро. Это не звание, это признание мастерства. Так что если студенты меня кличут: «Мастер», то это совсем неплохо, это значит, что я кое-чего добился. — Теплов подошел к окну, печально скрестил на груди руки. — Однажды Павла Дмитриевича Львова навестил Дягилев и убедил его в том, что если тот хочет Нижинскому добра, то должен отдать его ему. И что вы думаете? Князь согласился. Так совместилось, казалось бы, несовместимое — нежный, мягкий Нижинский и тщеславный бульдог Дягилев. А на пальце Нижинского в результате этой сделки засверкало массивное платиновое кольцо с сапфиром от Картье. Вы вправе спросить: был ли счастлив Нижинский? Думаю, нет. Он шастал к проституткам, легко сходился с мужчинами определенной сексуальной направленности, а однажды Дягилев застукал его в объятьях самого Опоста Родена. Нервы не выдержали. Ни у того, ни у другого. И они на время разошлись. И во время этого развода Нижинского обольстила весьма самоуверенная или, как сегодня говорят, крутая танцовщица Ромола де Пуль-ски. Ей, видите ли, приглянулась звезда русского балета, и она решила женить его на себе. И добилась своего. И родила ему двух дочерей, но… Без танца, без мужчины-покровителя Нижинский уже жить не мог. Но он не мог и повернуть время вспять, и наступила расплата — тихое помешательство, безумие, которое, однажды схватив его, уже не выпускало до самой смерти. — Теплов выбросил сигарету в открытую форточку и вернулся к столу. — Небось удивляетесь, к чему, мол, старый дурак клонит? Да к тому, молодой человек, что к моменту моей встречи с Ольгой Сергеевной я уже хорошо знал быт и нравы гомосексуалистов, поэтому не особенно удивился, когда в один прекрасный вечер Оля, театрально откинув головку, заявила: «Высшим проявлением любви мужчины к женщине люди считают близость, я — наоборот…»

Мы расстались, но дружеские отношения сохранили. Оля часто приглашала меня в гости, знакомила с подругами… Краева — одна из них. Так что ваш вопрос: «Зачем? С какой целью?» — по-моему, совершенно не уместен — не вписывается он в формулировочку, которую придумали и разнесли по всему миру хитрожопые французики: «Шерше ля фам— ищите женщину».

— А вас не смутило, что Краева — жена брата Ольги Сергеевны? — спросил Яша.

— Нет. История знает повороты покруче. Да что там говорить! — воскликнул Теплов. — Все мужья спят с подругами своих жен — тайна гарантирована. А вы… — Он махнул рукой. — Небось до сих пор трахаетесь под одеялом?

— Я предпочитаю с открытой форточкой, — улыбнулся Яша. — Глеб Михайлович, а что, если мы проверим Ольгу Сергеевну…

— Что значит «проверим»?

— Вы утверждаете, что она познакомила вас с Краевой, поила и кормила от чистого сердца. Я — совершенно противоположного мнения… Думаю, все делалось с учетом перспективы.

— Вы хотите сказать, что она все заранее обдумала и просчитала?

— До минуты, — кивнул Яша. — Вспомните, что произошло накануне.

Теплов откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза ладонью.

— Где-то в обед мне позвонила Ольга. Сказала, что Андрей Сергеевич укатил к приятелю в Сергиев Посад, вернется вечером следующего дня. И что меня ждет Краева. Я поблагодарил, но… Понимаете, в тот день у меня была защита — один из моих учеников, Володя Топоров, очень обещающий поэт, искренний и чистый, как слеза, защищал диплом. Затем, естественно, — банкет. Впрочем, банкет — громко сказано. Обыкновенное домашнее застолье. Отказаться от приглашения я не мог — смертельная обида, поэтому свидание с Краевой пришлось отменить. Ольга недовольно фыркнула: «Опять небось надерешься?» Я, помню, печально вздохнул, а она сказала, что заедет за мной, когда все это безобразие кончится. Безобразие кончилось часа в два ночи. Я позвонил ей, она приехала и отвезла меня на дачу.

— А прежде такое бывало?

— Что?

— «Часа в два ночи», — ядовито процедил Яша.

— Нет. — Теплов опустил голову и долго молчал, рассматривая носки своих, видавших виды, когда-то модных полуботинок. — В чем суть вашей проверки?

— Иконы. — Яша коротко изложил просьбу Климова.

— Значит, вы считаете, что подлинники у нее?

— Предполагаем.

— Ну что же, поехали. — Теплов придвинул к себе бутылку. — Не возражаете, если я на дорожку рюмочку дерну?

Яша помрачнел.

— Глеб Михайлович, дайте слово, что из рамок приготовленного нами скандала вы не выйдете.

Теплов выпил и посмотрел на Яшу, как на мамонта, внезапно явившегося к нему в гости из глубин веков.

— Могу заверить, что слово алкоголика стоит столь же дорого, как и бутылка водки — четвертак.

— Так вы понимаете, что…

— Осознаю.

— И продолжаете пить…

— Сломался я… водолаз! — Теплов расхохотался. — Ловко ты меня все-таки обмишурил!

— Глеб Михайлович, но ведь другие…

— Что другие? — воскликнул Теплов. — Другие мне не указ, им легче, они и в той жизни кого-то обслуживали, и в этой не растерялись — одни в ларьках торгуют, другие на панель пошли, третьи откровенно побираются, как один мой знакомый из симфонического оркестра при Гостелерадио СССР. Он теперь в подземном переходе на станции «Охотный ряд» на аккордеоне играет. Нацепил тельник, потрепанную капитанскую фуражку и вперед — «Севастопольский вальс помнят все моряки…» Деньги сыпятся — только руки подставляй!.. А я так не могу. Я — поэт, лауреат Государственной премии, профессор, семинар в Литературном институте имени Горького веду, а оклад — стыдно сказать — сто пятьдесят рублей. Можно на такие бабки жить? Можно, если наплевать на стыд и совесть. И люди плюнули — а что еще делать? — плюнули, и вся грязь, что таилась в их душах, всплыла на поверхность, на свободу вырвалась, как джинн из бутылки. И теперь мы имеем то, что имеем — грабежи, убийства, повальное пьянство и воровство. Воруют все. От подсобного рабочего до Президента. Работяга — по мелкому, а Президент… Его дочка в Германии замок отхватила, который, между прочим, охраняется государством как памятник архитектуры. Вот это размах! Это по-русски — «читайте, завидуйте, я — гражданин Советского Союза!»

Магнитофонная запись разговора

Турусовой О. С. и Теплова Г. М.

Турусова: Ну и долго мы в гляделки играть будем?

Теплов: Не торопись. Поговорим.

Турусова: Пора уж… А то смотришь… как баран на новые ворота.

Теплов: В этом ты права: я — баран. Ну, а что ворота не рассмотрел…

Турусова: Глеб, давай без предисловий. Зачем пришел?

Теплов: Чтобы поблагодарить за иконки…

Турусова: Понравились?

Теплов: Чудо! Я так обрадовался, что Володьку Солодухина в гости зазвал — смотри, мол, чего мне презентовали! Володька долго их изучал — щупал, взвешивал, на зуб только что не пробовал, а потом улыбнулся и спрашивает: «У тебя враги есть?» Вроде, нет, говорю. «А я, думаю, есть. Тебя, Глеб, подставили. Иконки — в каталогах и числятся за краеведческим музеем города Владимира. Так что следователь непременно поинтересуется, где ты их взял». Что скажешь?

Турусова: Глеб…

Теплов: Правду говори, сучка, иначе я тебя сейчас мордой вот в этот белоснежный кафель суну!

Турусова: Глеб, поверь, я не виновата. Их притащил Андрею Широков. Знаешь такого?

Теплое: Кто ж его не знает? Знаю. А он где их взял?

Турусова: Понятия не имею.

Теплое: Ладно. Выясним. Ну и что Андрей?

Турусова: Он попросил оставить иконы. Сказал: проверю подлинность, а заодно и копии сниму.

Теплое: Копии ты презентовала мне? А где подлинники?

Турусова: Андрей поехал с ними в Сергиев Посад, у него там друг реставратор, Степанков Григорий Григорьевич, а когда вену лея…

Теплое: Дальше!

Турусова: Тебе лучше известно, что было дальше! И моли Бога, что я милицию в известность не поставила. Смерть Андрея на вашей совести!

Теплов: Ой ли?! А кто меня с Краевой познакомил? Кто меня на дачу привез? Забыла? А я все помню. И многое теперь знаю… Знаю, что спектакль, который мы устроили на даче у Андрея, поставлен под твоим мудрым руководством, а иконки, которые ты мне подарила — плата за смерть Андрея и… за мое молчание.

Турусова: У тебя белая горячка. Тебе лечиться надо!

Теплов: Согласен. Но сначала я сбегаю в милицию: не хочу, не хочу, чтобы мое имя фигурировало в грязных делах. А кто возместит мои моральные потери?

Турусова: Наверное, я. Вот тебе ключи от дачи… Дыши свежим воздухом, делай по утрам гимнастику, пиши стихи. Или у тебя сейчас творческий кризис?

Теплое: В стране кризис! А я солдат еще живой. В качестве кого я буду там обитать?

Турусова: Садовника.

Теплов: И сколько ты мне будешь платить?

Турусова: Ты сдашь свою квартиру в Москве. Она у тебя в центре, баксов сто пятьдесят — двести, думаю, дадут. Так что жить будешь припеваючи. Устраивает?

Теплов: У меня другого выхода нет.

Турусова: И нету выхода у входа, а если выход, входа нет. Твои строчки?

Теплов: Передреева.

Турусова: Поклонись ему.

Теплов: Он умер.

Турусова: Сходи на могилку, помяни и скажи, что выход с тобой мы все-таки нашли.

Теплов: Ну ты и птичка!

Турусова: Какая есть. Иди, Глеб. У меня дел полно.

Хлопнула входная дверь, затем — быстрый перестук женских каблуков по паркету, звук крутящегося телефонного диска, взволнованный голос Турусовой:

— Гриша, здравствуй! Хорошо, что тебя застала… Понимаешь, Гриша, ситуация сложилась так, что иконки придется вернуть хозяину… Их ищут, Гриша… Нет, Гриша, я не хочу, чтобы память об Андрее, его имя было запачкано грязью… Хорошо, часа через два, нет, три я у тебя буду. Жди!

Красин подумал, что совещание начинается с его доклада, но Климов, скользнув насмешливым взглядом по его лицу — знаю, мол, твои штучки, — указал пальцем на Волынского.

— Давай, Боря, только кратко и по делу.

— По делу так по делу, — согласился Волынский. — Линдер занимается девочками — проституция, торговля…

— Чем? — перебил Климов.

— Я же сказал: девочками.

— Извини, я не понял.

— Во Гнукове он отгрохал гостиничный комплекс, в котором открыл бесплатную школу для подготовки обслуживающего персонала — официанток. Горничных, домашних сиделок и просто при*-слуги в богатых домах.

— Девки откуда?

— В основном — провинция. Прут тучами, как комары.

— Вампиры, — согласился Климов. — Их что, слово «бесплатно» привлекает?

— И возможность после окончания школы работать за рубежом.

— Срок обучения?

— Три месяца. И все три месяца девушкам внушают, что секс — та же зарядка, утренняя гимнастика, которой необходимо заниматься для поддержания жизненного тонуса. Каждый день. В любое время. С любым партнером. Непонятливых отчисляют.

Климов неожиданно расхохотался.

— Боря, а ты с кем переспал, с понятливой или непонятливой? Волынский на укол не ответил.

— Костя, у меня жена для этого дела есть, — изрек он невозмутимо. — А просветила меня домработница Леши Градова… Ты же знаешь, у него четверо детей.

— И сколько он ей платит?

— Двести баксов.

— А домработница Линдеру?

— Сто.

— И Градов это терпит?

— Чтобы переспать с проституткой, которая работает на Тверской, мужики отстегивают по сто баксов за два часа, а Градов — двести за тридцать дней. Есть разница?

— Большая, — снова расхохотался Климов. — А девка молчит?

— Если заговорит, Лешка ей башку оторвет и вместе с Линдером повесит на первой попавшейся осине.

— Так и сказал?

— Так и сказал.

— А девка?

— А ей-то что? Харч бесплатный, деньги на тряпки есть, ну, а то, что она вторая жена, а не первая… это ее, по-моему, не смущает.

— Ну дела! — совсем развеселился Климов. — Во как жить надо, Семен Тимофеевич!

Скоков поморщился.

— Завидуешь?

— Анализирую. — Климов стих, перевел взгляд на Волынского.

— А как у Линдера с крышей?

— Сидоров Игорь Вячеславович. Официально — директор охранного агентства «Беркут», на деле — лидер гнуковской группировки.

— Знаю, — отмахнулся Климов. — Яблоко от яблони недалеко падает.

Игорь Сидоров, сын вора в законе Вячеслава Сидорова по кличке Тойота, сидел у Климова, как говорится, в печенках. Он знал его досье наизусть. От компьютерных листков веяло не то чтобы жутью, а скорее тифозным бредом, как от всей нынешней действительности. С одной стороны — извращенец, подонок, прилипала, пользующийся авторитетом отца, который после побега осел в Бельгии и, пользуясь тем, что его не достать, с успехом продолжал свою кровавую деятельность — брал «заказы» и выполнял их, посылая в Россию исполнителей, с другой — уважаемый член общества, предприниматель, защитник прав человека, спонсор, покровитель калек и нищих. Впрочем, силы большой за ним не чувствовалось. Обыкновенный авторитет у окошка раздачи. Свое уже отломил, на чужое особо не зарится. Потому — цел и благополучен. Но в крутую разборку сунуться не с чем. За спиной, кроме папы, пугающего москвичей и петербуржцев безымянными отстрелами, — никого, пусто. Стоит нарваться на кого-нибудь покруче, не говоря уж о самых верхах, как в собственном «Беркуте», и утопят.

— Они ладят? — спросил Климов.

— Ладят, — успехнулся Волынский. — Линдер Сидорову клиентов для налогообложения поставляет, а Сидоров Линдеру помогает держать в страхе и повиновении девок. В общем — процветают.

— Понятно, — сказал Климов. — Ну а теперь послушаем Красина. Пожалуйста, Виктор Андреевич…

Красин построил свое выступление так, чтобы внимание слушателей сконцентрировалось на Зое Михайловне Монблан и ее посетителях — ребятах из охранного агентства «Беркут». Когда он до них добрался — рассказал, что они сотворили с Зоей Михайловной и как Зоя Михайловна отреагировала на это, Климов резким движением руки остановил его.

— Как они выглядели, Виктор Андреевич?

— Как молодые боровики — крепкие, коротко стриженные, один — в кожаной куртке с легким одесским акцентом, второй — в униформе защитного цвета, говорок московский…

— И шрам над левой бровью, — дополнил Климов.

— Точно! — удивился Красин. — Вы тоже с ними пересеклись?

— Судьба свела. — Климов коротко поведал о похождениях Яши и о том, чему они стали свидетелями в квартире Синичкиной.

— Обнаглели ребята, — закончил он свой рассказ. — Пора бы их за рога да в стойло. — Как вы думаете, Семен Тимофеевич?

— Подумать можно, но…

— Что вас смущает?

— Видишь ли, если Ольга Сергеевна змея, то Зоя Михайловна — очковая!

— Это почему же?

— Да потому что Ольга Сергеевна — снайпер-одиночка, а за спиной Зои Михайловны — гнуковская группировка, которой сынок Тойоты заправляет. Стоит ли с ним связываться?

— Ему давно пора хвост прищемить. — Климов зло пристукнул ладонью по столу. — Я послезавтра выхожу на работу и помогу вам всем, как говорится, огневыми средствами.

В кармане Климова мелодично пискнул сотовый.

— Слушаю, — сказал он, извинившись перед своей немногочисленной аудиторией. — Молодец! Заезжай за мной, вместе сгоняем.

— Колберг? — поинтересовался Скоков.

— Он самый.

— Новости хорошие?

— Мы поставили точку в деле Турусовой.

Скоков ехидно улыбнулся, спросил с подковыркой:

— Мы или ты?

Климов скользнул взглядом по лицам друзей — Красина, Волынского, Родина, — понял, что зла на него они не держат, скорее наоборот — сочувствуют, поэтому свое поражение в схватке с хищной птицей Турусовой признал спокойно и мужественно, как и подобает полководцу, проигравшему ответственное сражение. Затем стал разбирать ошибки, выстраивая пирамиду совершенного преступления.

— Турусова и Краева — давние приятельницы, дружили, — проговорил он, дымя сигаретой. — Но когда Краева охмурила ее брата — вышла за него замуж, — то дружбе этой пришел конец, ибо Ольга Сергеевна и думать не могла, что наследство уплывет на сторону. И стала действовать — познакомила Теплова с Краевой, заранее просчитав, что эта связь может закончиться. В прошлый раз кто-то из вас сказал, что это хорошо срежиссированное убийство…

— Это ты сказал, — поправил Красин. — Только имел в виду Краеву.

— Придется перед покойницей извиниться, — сказал Климов. — Душа у нее широкая, думаю, простит. Тем не менее формулировка остается прежней: хорошо срежиссированное убийство, но… Ни один суд виновной Турусову не признает. Я прав?

— На сто процентов, — кивнул Скоков.

— Теперь насчет кражи икон… С очерком ознакомились?

— И очень внимательно, — сказал Волынский.

— Хорошая песня, — с нажимом произнес Климов. — А испортил ее, по всей вероятности, христопродавец Гриша Шмаков. Он по области часто катается, что не так лежит — его. И доски не пропустил — приватизировал. Показал Широкову, с которым имел совместный бизнес. А Широков — Турусову. Последний снял с них копии и отправился в Сергиев Посад к своему другу Григорию Григорьевичу Степанкову, чтобы, значит, окончательно убедиться, что иконы те самые, из Владимирского музея. Ну вот, в общем, и все, — закончил Климов. — Остальное вам известно.

— Доски до сих пор у Степанкова? — спросил Волынский.

— Да. Колберг их сегодня заберет и передаст… В МУР или в музей — не знаю. Это ваша проблема: доски нашли вы, вам и торговаться. Думаю, вознаграждение будет приличным.

Степанков восседал на широкой дубовой скамье с резной спинкой, положив руки на столешницу столь же крепкого обширного стола ручной работы. Внешность обманчивая: седенький, хлипкий на вид, но с энергичным, обволакивающим взглядом черных глаз-бусинок. С такой внешностью можно быть кем угодно — от министра до бомжа.

— Чем могу быть полезен, господа? — спросил он, ознакомившись с документами Климова.

— А как вы думаете? — Яша уставился на самодельные полки, на одной из которых сияли тусклой позолотой «Александр Свирский» и «Иоанн Креститель с младенцем Христом».

— Понимаю, — кивнул Степанков, проследив за его взглядом. — Значит, прав был Андрей: доски краденые. — Он тяжко вздохнул. — Воришку нашли?

— Вычислили.

— И как у него только рука на такое злодеяние поднялась? — Степанков приподнялся, но Климов жестом остановил его.

— Григорий Григорьевич, какого числа Турусов привез вам иконы?

— Двенадцатого.

— Вы хорошо помните тот день?

— На память пока не жалуюсь. Что вас интересует?

— Во сколько он приехал?

— К обеду. Часа в два. А может, в три.

— Дальше.

— Поговорили. Сходили к Матвеичу…

— Кто такой?

— Большой специалист, на глазок может определить, какого века икона. Но его дома не оказалось. Мы вернулись, пообедали, попили чайку, и я стал уговаривать Андрея, чтоб ночевать остался. Куда ты, говорю, глядя на ночь попрешься? Вечера темные, люди ныне — разбойные, до греха недалеко. И уговорил. А ночью звонок. Сестра его, Ольга. Говорит, соседи по даче звонили, обеспокоены, что огонь из трубы бьет, как бы пожар не случился. А у меня, как назло, машина сломана. Что делать? Андрей позвонил Ольге и велел ей на дачу смотаться. А я, говорит, первой электричкой подъеду. И уехал. Навсегда. Я как узнал, что он руки на себя наложил, чуть с горя сам не повесился.

— Григорий Григорьевич, после этого случая вы не виделись с Ольгой Сергеевной? — спросил Климов.

— На похоронах. Я спросил, что делать с иконами. Но она отмахнулась. Сказала: пусть пока у тебя поваляются. А вчера позвонила и распорядилась иконы вернуть… говорит, милиция их разыскивает.

— Она подъедет?

Вместо ответа Климов услышал звонок в дверь, а затем скрипучий голосок Степанкова:

— Приехала!

Ольга Сергеевна вошла в комнату, увидела Климова, сидящего у полки под иконами, и лицо ее стало похоже на посмертную маску, снятую с покойника. Но это длилось мгновение. Она взяла себя в руки, присела напротив Климова и ледяным голосом произнесла:

— Кажется, я была права, когда говорила, что вас ждет разочарование.

— Разочарование — это не то слово, Ольга Сергеевна. — Климов перевел взгляд на Колберга. — Яша, прокрути, пожалуйста, наш разговор с господином Степанковым.

Яша нажал кнопку воспроизведения, но Ольга Сергеевна осталась равнодушна. Более того, ее охватила скука.

— Выпить не найдется? — спросила она у хозяина.

Григорий Григорьевич налил ей рюмку водки. Она выпила, закурила и, когда кончилась запись, спокойно произнесла:

— Да, все так и было.

— Не так, Ольга Сергеевна, — возразил Климов. — Узнав, что Краева и Синичкина на даче развлекаются, вы доставили туда Теплова, а затем позвонили своему брату…

— Полковник, вашему воображению можно только позавидовать!

— И врезались вы в мою машину не по дороге на дачу, а возвращаясь с дачи…

— Чушь, полковник! Бездоказательная веселая чушь!

— И с иконами вы влипли, крепко влипли! А влипнув, постарались избавиться, решили: лучше синица в руках, чем журавль в небе.

Ольга Сергеевна театрально всплеснула руками и хорошо поставленным голосом отчеканила:

— Переспать с женщиной, а потом поливать ее грязью… На это способен только подонок!

Глаза Климова превратились в щели бойниц.

— Ольга Сергеевна, внутри вас живет хищная птица, которую нужно ежедневно кормить, подкармливать, иначе она сожрет… Простите, уже сожрала и вашего брата, и его жену… До меня, сволочь, чуть не добралась! — И он так хлопнул дверью, что разгневанное эхо еще долго носилось по всем этажам многоквартирного здания.

На следующий день Скоков подписал с Зоей Михайловной Монблан договор, согласно которому он должен был упрятать за решетку ее обидчиков, а она выплатить ему за оказанные услуги десять тысяч долларов. Подписал и задумался: «С чего начать?» Попросил высказаться коллег.

— Я бы устроил на квартире Синичкиной засаду, — сказал Яша. — Линдер, узнав, что она не доехала до места назначения, обязательно постарается выяснить, куда она запропастилась.

— В таком случае желательно взять под наблюдение и квартиру Митасовой, — добавил Волынский. — Если эти молодчики запомнили ее в лицо… В общем, такого позора они ей не простят.

— Идея, конечно, стоящая, — кивнул Красин. — Но… Я руку на отсечение даю, что эти ребята до сих пор молчат — боятся: за такую самодеятельность Тойота-младший, то есть Сидоров, с них три шкуры спустит.

— И что ты предлагаешь? — спросил Скоков.

— Встретиться с Воропаевым. Это частный сыщик, которого Зоя Михайловна наняла, чтобы выяснить, кто ей бока намял.

— Я думал, ты сделал это еще вчера.

— Вчера он был целый день занят. А сегодня занят я — у меня свидание с Зоей Михайловной.

— Массаж, — поддел Яша.

— Массаж, — кивнул Красин, издевательски улыбаясь. Но уже в следующее мгновение лицо озабоченно помрачнело. — Я хочу проверить, не нашпигована ли квартира Зои Михайловны жучками. Если это так, то нам придется действовать с предельной осторожностью.

— Мы предпримем атаку в лоб, — отрезал Скоков. — Климов назначит Сидорову встречу и скажет, так, мол и так, уважаемый, Игорь Вячеславович, ваши ребята крупно наследили и должны за это ответить.

— Но почему Климов? — возразил Родин. — Зоя Михайловна обратилась за помощью к нам — нам и карты в руки.

— Видишь ли, Саша, если на встречу с Беркутом (так для удобства Скоков окрестил Тойоту-младшего) пойдешь ты, то боюсь, что разговор у вас не склеится, а Климов… Тойота-старший его должник, Беркут об этом знает, как знает и то, что сам до сих пор под колпаком у Климова, поэтому им договориться будет легче. Согласен?

— Согласен.

Скоков, призывая к вниманию, поднял согнутую в локте правую руку.

— Значит, так… Красин отбывает на массаж, Родин — на встречу с Воропаевым, Яша подстрахует Климова.

— А я? — озадачился Волынский.

— А мы, Боря, с тобой в шахматы сыграем. Чайку попьем. Пошушукаемся. Не возражаешь?

Волынский улыбнулся и пошел на кухню заваривать чай.

Климов предложение Скокова принял и тут же, не откладывая дела в долгий ящик, позвонил Беркуту в офис. Ответила секретарша, поинтересовалась, по какому вопросу. Климов ответил, что вопрос у него личный, но касается работы.

— Нельзя ли поконкретней?

Климов сказал, что поконкретней нельзя, ибо речь идет о секретном деле.

— Как мне вас представить? — сдалась секретарша.

— Полковник Климов из МУРа.

Соединили.

— Здравствуйте, Константин Иванович! Чем обязан?

«Ишь ты! — восхитился Климов. — Имя-отчество даже выучил».

— Здравствуй, Игорь Вячеславович! Разговор у меня к тебе имеется.

— Серьезный?

— Мы с твоим батей мелочевкой не занимались. Как он, между прочим, поживает?

— Спасибо, хорошо.

— Привет ему при случае передай.

— Обязательно. Когда мне вас ждать?

— Через полчаса подъеду. Не возражаешь?

— Чай? Кофе? Или, может, что-нибудь покрепче?

— Разговор покажет.

Климов положил трубку и посмотрел на Смородкина, важно восседавшего в его кресле.

— Нравится?

— Что?

— Командовать.

— Точно так же, как тебе по бабам бегать, — не остался в долгу Смородкин. — Скоро вернешься?

— Часа через два.

— Едешь один?

— Скоков в целях безопасности заставил своих ребят работать так, как работают американские полицейские — в связке. Мне в напарники попался Яшка.

— Доволен?

— На него можно положиться.

Кабинет Беркута был средних размеров, но обставлен офисной мебелью класса «экстра». Весь в серо-голубых тонах, суровый, как квартира полководца, который провел жизнь в боях и сражениях. Сугубо деловое впечатление несколько смазывал уютный диван с голубой обивкой, расположенный у стены. «Диван Линдера», — почему-то подумал Климов и, не дожидаясь разрешения, грохнулся на него, откинулся на спинку, без спросу задымил.

Беркут на эти вольности не обратил внимания. Он сидел за овальным просторным пластиковым столом, перегруженным всевозможной аппаратурой, и разговаривал с кем-то по телефону. На вид ему было около тридцати, столько же, сколько по документам. Поджарый, крепкий с уже поседевшими висками мужчина с умным, сухим, как у отца, лицом.

— Чай? Кофе? — спросил он, положив трубку.

— Что-нибудь покрепче?

Беркут нажал кнопку, вмонтированную где-то под столом, и в кабинет впорхнула длинноногая секретарша с приклеенной улыбкой.

— Коньяк, бутерброды, — распорядился Беркут, предложил Климову сигарету, закурил сам и спросил: — Каково же будет ваше предложение?

— Нормальное предложение, — моментально откликнулся Климов. — Ныне разгул преступности в стране столь велик, что многие сыскные и охранные агентства предпочитают работать в связке с правоохранительными органами. Как вы на это смотрите?

— Положительно. Если будут соблюдены мои интересы.

— Не беспокойтесь. Ваши интересы — это ваши интересы, наши интересы — это наши интересы.

— Уже хорошо. Что конкретно вы желаете?

Вошла секретарша с дежурной улыбкой и подносом. Поднос поставила на стол, улыбку оставила себе.

— Кушайте на здоровье! — И незаметно, словно ночная бабочка, выпорхнула.

Климов выпил рюмку коньяка, закусил бутербродом с черной икрой и сказал:

— Два ваших парня, один по паспорту Кузькин Григорий Артемьевич, второй — Лев Иванович Катков, выполняя ваше задание, а может быть, Линдера, не знаю, знаю только, что работаете в паре, крупно наследили — изнасиловали Зою Михайловну Монблан, причем способом довольно-таки изуверским: во время процесса подкладывали ей под задницу чертежные кнопки. Представляешь, во что у нее задница превратилась?..

Зоя Михайловна до смерти перепугалась и подписала документы, согласно которым она должна платить вам в месяц десять процентов за крышу, а деньги переводить в банк «Уральские самоцветы». На предъявителя. Схема в общем-то старая, но действует безотказно. Ей еще твой папочка пользовался — общак таким образом хранил.

От избытка информации Беркут вытаращил глаза, но промолчал, видимо переваривая услышанное. Климов выпил еще рюмочку, бросил в рот долечку лимона и продолжал:

— Но Зоя Михайловна оказалась крепким орешком. Она сбегала в поликлинику и сделала анализы, которые показали наличие спермы. Затем обратилась за помощью в агентство «Лучник», которым руководит небезызвестный тебе полковник Скоков. Ясен расклад?

— Что вы хотите? — наконец раскрыл рот Беркут.

— Чтобы ты сдал мне насильников.

— Но вы же МУР…

— Скоков сотрудничает с нами. И я хочу, чтобы ты последовал его примеру. — Климов жестко улыбнулся. — Сдашь — я на многое закрою глаза.

Беркут закурил, выпустил колечко дыма.

— Худой мир лучше доброй ссоры. Так?

— Очень правильная мысль, — поддакнул Климов. — Договорились?

— В принципе — да, но отдам я их вам через пару дней… когда они вернутся из поездки.

«Хочет посоветоваться с отцом. А может, и киллеров вызвать…»

— Не возражаю. Телефон Скокова знаешь?

— Он в справочнике зафиксирован.

— Сдашь ребят ему, — сказал Климов и, заметив тревогу на лице собеседника, пояснил: — Не волнуйся. Это простая формальность. Скоков получит за них вознаграждение, а затем уже отправит по инстанции — в МУР.

— А почему он в таком случае не пришел ко мне сам? А обратился, так сказать, через посредника?

— Он знал, что мы с тобой быстрее договоримся. — Климов вытащил из кармана и бросил на стол фотографию: Климов и Тойота на берегу моря пьют пиво. В обнимку. И незатейливая надпись: «Косте Климову на память о нашей встрече в Дагомысе. В. Сидоров».

— Узнаешь?

— Отец! — изумленно прошептал Беркут.

— Дарю. — Климов встал и, не простившись, вышел.

— Ну и как, клюнул? — спросил Яша, когда Климов сел в машину.

— Клюнул-то он клюнул, но боюсь, что рыбешку мы вытащим дохлую.

— Это почему же?

— Он сдаст нам трупы.

— Понимаю, — сказал Яша. — Лучший свидетель — мертвый свидетель. И что же делать?

— Ума не приложу. — Климов зарылся лицом в ладони и тяжко вздохнул, очевидно размышляя над сложившейся ситуацией. Затем вытащил из кармана сотовый и связался с Родиным.

— Саша, ты нашел Воропаева?

— Нет. Вчера он был целый день занят, а сегодня сгинул — на звонки не отвечает.

— В офис заезжал?

— Нет у него офиса. Он работает по объявлениям в газетах — профессиональный оперативник с двенадцатилетним стажем предлагает свои услуги… Понял?

— А где он до этого вкалывал?

— В сто двадцать шестом отделении милиции. Замначальника уголовного розыска. Выперли за несоответствие…

— А на самом деле?

— Правду-матку в глаза резал. Ну и нажил себе врагов, более чем собака блох.

— Дай мне его адрес… А как его кличут?

— Дмитрий Степанович.

— Спасибо.

Климов повернулся к Колбергу.

— Отмычки с собой?

— Всегда при мне, — хлопнул по карману Яша.

— Тогда гони… Каширское шоссе, дом двадцать два.

В подъезде был код, но Яша быстро справился с ним методом тыка. Они поднялись на четвертый этаж, тщательно осмотрели железную дверь, обитую черным кожзаменителем и, естественно, снабженную глазком.

— Вскрывай, — вздохнул Климов, осмотрев сложную систему замков.

Яша взялся за ручку… и дверь поддалась.

— Открыто?! — прошептал он.

— Вижу, — Климов осторожно втиснулся в прихожую. Прислушался.

Род занятий, которому он себя посвятил, предлагал достаточно долгую жизнь лишь при наличии звериного чувства опасности. И он ее моментально уловил. Но угрожала она не ему, а… Смерть опередила их. Несмотря на легкий сквознячок, трупный запах уже заполнил квартиру.

Бывший опер сидел в кресле перед своим рабочим столом и спал вечным сном. Климов быстро осмотрел его — расширенные от ужаса зрачки, вывалившийся изо ртам вспухший язык, тонкая багряная полоса вокруг шеи, — и воображение подсказало ему, как все произошло на самом деле. Они позвонили, представились будущими клиентами, и он открыл им. Сам сел в кресло, одного клиента усадил на стул, который стоял сбоку от стола, и, очевидно увлекшись его горькой исповедью, не заметил как второй клиент, нервно расхаживающий по комнате, накинул ему сзади на шею удавку — тонкий шелковый шнур. Шнур натянулся — у опера перехватило дыхание. Лицо налилось кровью. Руки повисли как плети.

Повторяя движение своей жертвы, убийца опустился на колени, затягивая шнур все туже — так, что он врезался в шею, исчезнув в складках шеи. Глаза опера выкатились из орбит, словно в непомерном удивлении, и лишь это удивление еще сохраняло в нем сходство с человеком.

— Яша, у нас времени в обрез, — сказал Климов. — Выдвигай левые ящики стола, я — правые.

Но обыск ничего не дал: все ящики оказались пустыми.

— Все уперли, — брезгливо проговорил Яша. — Видно, у них времени тоже было в обрез, торопились, сволочи! — Его взгляд неожиданно упал на перекидной настольный календарь с неразборчивой надписью на последней странице. Он нагнулся и с трудом разобрал: «Позвонить Анат. Ив. Щ.»

— Константин Иванович, вам эти буковки ни о чем не говорят? — пытливо вглядываясь в лицо Климова, спросил Яша. — Анатолий Иванович Щ…

— Щупаков! — моментально отреагировал Климов. — Начальник Гнуковского отделения милиции. Мы с ним учились вместе.

В памяти Климова мгновенно всплыла крепенькая, ладно скроенная фигурка мастера спорта по самбо в полусреднем весе Анатолия Щупакова. Звание мастера спорта он получил еще в студенческие годы, поэтому топал по служебной лестнице со скоростью курьерского поезда: в тридцать лет — майор, в тридцать три — подполковник. Ему все прочили блестящее будущее, ибо работник он был неплохой — выдержанный, дисциплинированный, приятный в общении и в меру пьющий, но… Толя сам приостановил свою карьеру — отказался от перевода в главк, заявив, что он — опер и в кабинете ему сидеть тошно и противно. Начальство расценило его заявление, как акт скромности и преданности делу, повысило в должности и оставило в покое. А Щупакову только того и надо было. Он давно спелся с гнуковскими авторитетами, кормился из их общака, имел квартиру, машину, дачу и считал свое нынешнее положение гораздо более прочным и надежным, чем то, которое он занимал бы, бегая в шестерках у министра.

— Могу вас порадовать, — сказал Яша. — Скурвился ваш дружок — работает на Линдера.

— У тебя что, мистический дар? — вспомнив Митасову, спросил Климов.

— У меня память хорошая. Несколько дней назад я слушал разговор Линдера с Митасовой…

— Это когда он ее на работу принимал?

— Да, — кивнул Яша. — После разговора, который окончился для Митасовой положительно, Линдер сделал звонок и сказал буквально следующее: «Анатолий Иванович, у меня к тебе маленькая просьба… Проверь, пожалуйста, по своим каналам, не состоит ли на учете в МУРе Митасова Екатерина Васильевна…»

— Еще один скурвился! — Климов зло сплюнул и соединился по сотовому с Красиным.

— Виктор Андреевич, ты у Зои Михайловны?.. Очень хорошо. Работы сделал?… Я так и знал… Воропаева убили. Кто на очереди, представляешь?.. А потому у меня к тебе просьба: спрячь девочку!.. Виктор Андреевич, дорогой, ни одна охрана не спасет, так что хватай ее под мышки и волоки к себе домой. Пусть несколько дней даже носа на улицу не показывает, иначе… Иначе, скажи, гроша ломаного за ее жизнь не поставишь. Понял?.. Действуй!

Климов сунул сотовый в карман, глянул еще раз на убиенного.

— Вишь, как спешат, сволочи! Ничего, парень, рано или поздно я за тебя рассчитаюсь.

— Константин Иванович, может, оперативную бригаду вызвать? — спросил Яша.

— Давно пора! — рявкнул Климов. — А я пока к своему другу смотаюсь. — Он ринулся в прихожую и уже от дверей бросил: — А ты меня здесь жди. Мы потом с тобой еще в одно место смотаемся.

Появлению в своем кабинете марсианина Щупаков удивился бы гораздо меньше, чем внезапно возникшей в проеме двери плотной фигуры Климова. Он на несколько секунд замер, пытаясь вспомнить наиболее существенные события последних дней и увязать их со столь неожиданным визитом главного сыскаря из МУРа, но сколько ни ломал голову, объяснения так и не нашел. Да и Климов вел себя довольно странно: дружески улыбался, весело буравил бывшего сокурсника слегка прищуренными стального цвета глазами и, по-видимому, ждал, когда он, Щупаков, сбросит с лица маску подозрительности, с шумом отодвинет кресло, шагнет навстречу и заключит его в свои медвежьи объятия. И хозяин кабинета в конце концов так и сделал. До объятий дело, правда, не дошло — хлопнули друг друга по ладоням, и Климов, продолжая улыбаться, спросил:

— Ломаешь небось голову, зачем этот сукин сын пожаловал… Отвечаю: поздравить с очередным званием, попить чайку, потрепаться.

— А есть о чем?

Климов не стал ходить кругами: к чему объяснять то, что всем окружающим известно. И в первую очередь самому Щупакову.

— Толя, — сказал он, — чтобы ты лишний раз у нас не светился, хочу тебя официально уведомить: Митасова Екатерина Васильевна на учете в МУРе не состоит.

У профессиональных боксеров есть выражение: уметь держать удар. Щупаков умел — бровью сукин сын не повел, когда его уличили в нечестной игре, но задумался, вытащил из сейфа бутылку коньяка, лимон, наполнил стаканы и, обращаясь скорее к самому себе, чем к собеседнику, сказал:

— Не очко меня сгубило, а к одиннадцати — туз. — Выпил, закурил и задумчиво уставился в потолок. — Я что, в разработку попал?

— Не ты — Линдер. В его конторе убили сотрудницу…

— Я читал… Муж на почве ревности. Так?

— Обставили так.

— Понятно. А слушал кто? — Щупаков кивнул на телефонный аппарат.

— Мой человек. Он работает в частном сыскном агентстве, так что… можешь не волноваться.

— Спасибо, — тихо обронил Щупаков. — Тебя интересует Линдер?

— Естественно.

— Он из поволжских немцев, всплыл два года назад не без помощи своих соотечественников. Во Гнукове арендовал гостиничный комплекс, открыл курсы для обслуживающего персонала — официантки, горничные, дежурные по этажам…

— Это — официально, а неофициально — девочки по вызову. Так?

— Не совсем. У него девки больше катаются, — усмехнулся Щу-паков. — В международных поездах и поездах дальнего следования. Проводник куплен, охранник свой, билеты в «СВ» приобретают загодя, так что никакого криминала — где залезешь, там и слезешь.

— Значит… там ты им уже не «крыша»? — помолчав, спросил Климов.

— Там у них уже своя «крыша» — начальник поезда, ревизор, железнодорожная милиция, служба безопасности, таможня, санэпидемстанция. — Щупаков погасил сигарету и мрачно добавил: — Многие девки не возвращаются.

— По каким причинам?

— Я думаю, их продают в бордели.

— С их согласия?

— Сложный вопрос… Представь картинку: молодая красивая девка впервые попадает на Запад, в шикарный бордель, где все по высшему классу — и клиент, и оплата, и так далее… Представил?

— Представил.

— А дальше сюжет развивается примерно так… Ей говорят: «Поработай годик — вернешься домой в шелках и собственном лимузине». И подсовывают контракт, да еще на иностранном языке… И девочка подписывает. Она ведь не просто юридически неграмотный человек, она вообще дура — восемь классов какой-нибудь украинской сельской школы. И все, тушите свет — паспорт отбирают, виза кончается, и она — никто.

— Так это ж работорговля!

— В первозданном виде.

— И ты пальцем не шевельнешь, чтобы этот бардак остановить?

— А что я могу поделать?

— Подумай! — вскипел Климов. — Тебя ведь держат за болвана! — Кто?

— Линдер.

— Не понял.

— Не понял — объясню… Ты думаешь, что контролируешь в своем районе проституцию… Линдера это вполне устраивает, ибо на самом деле он торгует живым товаром… Теперь представляешь, во что ты влез?.. Карты и девочек не искоренишь. Они — бесплатное приложение нашей, демократической, жизни. В МУРе и в главке об этом прекрасно знают, поэтому и смотрят сквозь пальцы на то, что некоторые наши работники на этом деле кое-чего имеют, но это мнение сразу же изменится, если станет известно, что некий работник контролирует не карты и ночных бабочек, а невольничий рынок!

Лицо Щупакова от растерянности, мгновенно вылившейся в ярость и злость собаки, у которой из-под носа стянули кусок мяса, пошло красными пятнами, пальцы правой руки непроизвольно сжались в могучий кулак.

— Костя, я тебе его голым сдам! — воскликнул он с грозным придыханием.

— Зачем же мне? — возразил Климов. — Я тебе аудиенцию с министром устрою… Лично доложишь!

Щупаков отшатнулся от приятеля, как черт от ладана, вскочил, замахал руками, попятился.

— Ну его к лешему! Он меня в главк переведет, на повышение, так сказать, а мне это повышение… Ну, зачем козе баян?

«Он прав, — вздохнул Климов. — Главк — клетка: телефоны слушают, друг за другом присматривают, пьют за углом, чтобы пошептаться, в туалет бегают… А здесь — благодать, сам себе хозяин».

— Ладно, сдадим эту сволочь по инстанции.

— Не сдадим, а сдашь, — сказал Щупаков. — Ты сдашь. А я тебе помогу — я твой должник. На веки вечные. Договорились?

Климов, соглашаясь, кивнул.

— И последний вопрос, Толя… Тебе звонил Воропаев?

— Вчера. Мы сегодня с ним встречаемся в кафе «Аист». Это рядом с Лефортовским рынком. В семь вечера.

— Можешь не ходить, — сказал Климов. — Два часа назад его убили — удавили тонким шнуром в собственной квартире. Чисто сицилийское убийство. И мне кажется, что это убийство связано с его звонком к тебе: кому-то очень не хотелось, чтобы вы встретились и поговорили. Кому — не догадываешься?

Щупаков сообразил.

— Сидорову, — сказал он, помолчав. — Линдер работает под его крышей… Чем же я ему насолил?

— Не ты — Воропаев.

— Значит, я у Сидорова тоже под колпаком? — предположил Щупаков.

— Что под колпаком — точно. Но он тебя не тронет, ибо у вас общая цель: сожрать Линдера.

— А чего они не поделили?

Климов встал, давая понять, что разговор окончен.

— Толя, больше я ничего сказать тебе не могу. И не потому, что не доверяю, а потому… В общем, в данный момент я завязан с людьми, которых не имею права подставлять. У тебя есть сотовый?

Они обменялись телефонами и расстались. При этом каждый думал, что выиграл самую трудную и сложную партию в своей жизни.

Климов вернулся домой рано, около семи. Каково же было его удивление, когда он увидел, что Митасова приготовила шикарный ужин: потушила курицу в духовке, нажарила картошки с луком и вдобавок состряпала салат из кальмаров, но не в чистом виде, а с яйцом, рисом и майонезом.

— Вкусно! — сказал Климов, попробовав. — В магазин ходила?

— Спустилась на пять минут, — виновато ответила Митасова.

— Дверь оставляла открытой?

— Ну, а что делать, если ключей нет.

— Ладно, накрывай на стол. — Климов сбросил пиджак, отстегнул наплечную кобуру. — Здесь накрывай, в комнате — к нам гость пожалует.

— Кто?

— Увидишь.

Он пошел в душ и, меняя холодную воду на горячую, проклинал себя за слабость. Ему не терпелось остаться наедине с этой женщиной, но… Вечерок обещает быть хлопотным, очень трудным. Насыщенным. И виной тому Леша Градов, которого он пригласил в гости.

Леша Градов работал коммерческим директором фирмы «Гранат», занимавшейся куплей-продажей шоколадных конфет и… подслушивающими устройствами, которые прочно вошли в моду и стали неотъемлемой частью технического вооружения любой мало-мальски уважающей себя конторы.

Слухи, как известно, распространяются мгновенно, поэтому вскоре Леша Градов стал тем человеком, без которого не обойтись. К нему зачастили представители крупных торговых фирм, сыскных и охранных агентств, менты и авторитеты. И со всеми Леша был добр, любезен, приветлив. И никому не отказывал в помощи. Просил кто-кто отладить технику — садился в машину и мчался по указанному адресу. Но особенно охотно Градов откликался на призыв авторитетов, которые, нутром чувствуя за ним невидимую силу, старались его всячески умаслить — приглашали в сауну с девочками, рестораны, казино, а то и просто в офис — поболтать, поговорить за жизнь. И никто из них не догадывался, что Градов ведет двойную игру — работает не только на преступные группировки, но и на КГБ, откуда его когда-то выперли, выкинули, как выкидывают старые, отслужившие свой срок туфли.

Со временем Градов простил гэбэшников: чего в жизни не бывает, но на поклон не пошел — стал работать в одиночку. И знали об этом только несколько человек, повязанных кровью и верой в Единую и Неделимую Россию: бывший его начальник генерал-лейтенант Егоров, ныне возглавляющий отдел в ФСБ по борьбе с преступностью в правоохранительных органах, полковник Скоков, Волынский и Климов.

— Ну и когда же гость пожалует? — спросила Митасова.

Климов вытащил из кейса три бутылки «Рябины на коньяке». Одну поставил на стол, две — на подоконник, взглянул на часы, и в это время в дверь коротко, три раза позвонили.

— Открой, — сказал Климов.

— Открывает обычно хозяин, — возразила Митасова.

— Хозяин, хозяйка… Какая разница. — Климов сел в кресло и закурил. — Иди!

И Митасова пошла. Она уже сердцем чувствовала, что за встреча ее ждет, поэтому, толкнув дверь, зажмурилась, как будто в глаза ударил яркий луч света.

— Катька! — прошептал Градов, шагнул вперед и трижды расцеловал боевую подругу. Затем приложил палец к губам и громко, так, чтобы было слышно в комнате, представился: — Градов Алексей Васильевич. Хозяин дома?

— Ждет.

— Очень приятно! А как мне вас величать?

— Катерина.

— Редкое имя. — Он бросил на тумбочку плащ и прошел в комнату. — Климов, ты где такую красавицу отхватил?

Климов на вопрос не ответил — пригласил гостя к столу.

— Сперва закусим, а потом уже о делишках поговорим.

— А просто так ты пригласить не можешь, случая ждешь, когда подопрет… Ба-а! Мое любимое вино! — Градов откупорил бутылку, наполнил рюмки, сказал, весело прищурив глаз: — За ваш дом, ребята! Чтобы его никогда не покидало счастье.

Они выпили, закусили, и когда Климов вторично наполнил рюмки, Градов, обращаясь к Митасовой, спросил:

— Может, ты скажешь, где он тебя прихватил?

— Да это я его зацепила, — смутилась Митасова. — А он не сдается, думает…

— Индюк думал да в суп попал. — Градов выпил и придвинул к себе пачку сигарет, давая тем самым понять, что можно переходить к делу.

— Мне уйти? — тактично спросила Митасова.

— Сиди, — остановил Климов, закуривая и разворачиваясь лицом к Градову. — Ты Сидорова и Линдера знаешь?

— Младшего? Который гнуковской группировкой руководит?

— Да.

— Имел честь с ним в сауне париться. А на Линдера пришлось однажды даже поработать… Удивляешься? Зря. У меня, Костя, четверо детей, и всех надо накормить, напоить, обуть, одеть и выучить! А нынче это о-очень дорого стоит. Поэтому я не брезглив, иногда берусь за работу, от которой пахнет как от советского общественного туалета. Тебя что интересует?

— Твоя работа.

— Ты в курсе, что Линдер торгует живым товаром?

— В курсе.

— Так вот, в прошлом году он отправил в Эмираты партию девушек — спелых, как яблочки, и стройных, как молодые елочки. Но по дороге, по-моему, на перегоне Москве — Брест, произошла какая-то путаница, думаю, не случайная, и «елочки» загремели в Турцию. Ас турками у Линдера были отношения не ахти — они его все время накалывали: то опаздывали с проплатой, то откровенно кидали. Вместо того чтобы попридержать девочек в дорогих клубах, где за них давали большие деньги, они спускали их в дешевые бордели, чем лишали Линдера хорошего процента. Линдер, понятно, взбесился и однажды за выпивкой пожаловался — что, мол, делать? Грабят в наглую! Я спрашиваю: а Сидоров на что? Ты же под его крышей работаешь. Линдер только рукой махнул: этот пес в Москве хозяин, а там — говно на палочке. Тогда я намекаю, что у меня есть ребята покруче и за определенную плату этот вопрос в две недели решат. Через полчаса мы сторговались, и уже на следующий день я с двумя братишками вылетел в Турцию. Там я подрядил частного детектива. Он вычислил притон, где работали «елочки», и мы совершили налет, дерзкий, надо сказать, налет. Бордель находился рядом с рынком, поэтому охрану пришлось перебить. После этого мы доставили девочек в аэропорт и секретным багажным рейсом отправили в Москву. Рейс этот влетел Линдеру в копеечку, но он остался доволен — турки угомонились, при встрече стали шляпы снимать.

— Где сейчас эти девицы? — спросил Климов. — Я могу их видеть?

— Нет.

— Почему?

— Их сперва отвезли на какую-то загородную виллу. Линдер приехал на них посмотреть и пришел в ужас — заикаются, хихикают, строят рожицы — тихое помешательство. И тогда последовал приказ: списать!

— Убили?

— Хуже. Накололи наркотиками, отвезли за Можайск и сбросили в непроходимые топи.

— Исполнителей знаешь?

— К сожалению, нет. Иначе бы я их собственными руками удавил. — Градов взял с подоконника вторую бутылку, открыл, поставил на стол. — Выкладывай свои проблемы.

Климов коротко изложил историю Зои Михайловны Монблан, рассказал о своей беседе с Сидоровым и печально закончил:

— Теперь вот сижу и думаю: в каком виде я получу этих охранников — в живом или препарированном?

— В гробах! — Градов мрачно усмехнулся. — Но в данный момент меня волнует другое: если эти подлецы перед смертью расколятся, то за Катериной начнется настоящая охота.

— Но я же только защищалась, — слабо возразила Митасова. — Какие ко мне могут быть претензии?

— Дело не в претензиях, дело в том, что ты знаешь и можешь под присягой подтвердить, что эти ребята работали на Сидорова. Понятно? Ты совершила непростительную ошибку.

— А что я должна была сделать?

— Убить! Обоих! Вот тогда бы и Линдер, и Сидоров наложили полные штаны: кто убил — неизвестно, за что — непонятно.

Сперва Климов подумал, что Градов шутит, но взглянув в его потемневшие от злости глаза и сообразив наконец, что присутствует на разработке, определяющей степень виновности агента, не выполнившего задания, он пришел в отчаяние — за что столь умной и привлекательной женщине, как Митасова, выпала такая жестокая судьба? Но отчаяние мгновенно сменилось удивлением, когда он услышал:

— Я исправлюсь, дорогой!

Эти слова с очаровательной улыбкой произнесла Митасова.

— Каким образом? — спросил Градов.

— Мы должны постараться выяснить, где прячут этих подлецов, и…

— Ты, мать, рехнулась! А может, действительно влюбилась — тебе последние мозги отказали.

— Уверен?

— Да. Твое предложение прошло бы, если бы у нас в запасе был месяц. А у нас — день. От силы — два. — Градов махнул рукой. — Сидоров почти все свои бабки вложил в недвижимость, так что у него квартир и дач, причем оформленных на подставных лиц, — считать устанешь.

Митасова откинула со лба прядь волос.

— Французы говорят, что безвыходные положения на то и создаются, чтобы из них выходить.

— А ты что, во Франции родилась?

Митасова не ответила — включила телевизор и принялась смотреть какой-то американский боевик, сюжет которого, как по заказу, строился на заказных убийствах, и пока смотрела, ее неотступно преследовала фраза, произнесенная Галей Синичкиной всего несколько дней назад: «С Левой я знакома три месяца, а второго идиота вижу первый раз». Она сказанула ее у себя на квартире, когда Климов спросил: «Вы давно знакомы с этими ребятами?» Он имел в виду Каткова и Кузькина.

Митасова задумалась. Постепенно фраза превратилась в конкретную мысль. Эта мысль и раньше приходила к ней, но вела себя, как случайный гость в доме, стеснялась, все больше молчала, спешила уйти. Теперь она вторглась с бесцеремонностью старой знакомой, уселась, заложив нога за ногу, и иронично усмехнулась — чего ж ты, мол, растерялась?

Митасова в первое мгновение действительно растерялась, настолько эта мысль показалась ей ошеломляющей, невероятной и… простой. Но сейчас она в нее поверила окончательно. «Три месяца — срок, — решила она. — За три месяца можно узнать не только адрес человека, с которым изредка трахаешься, но и где и с кем он проводит свободное время».

Отвечать на телефонные звонки Синичкиной и Митасовой ввиду их, так сказать, нелегального положения, запрещалось, но поговорить иногда хотелось, поэтому для общения друг с другом они выработали код: набираешь номер, ждешь три длинных гудка и кладешь трубку. Затем набираешь номер вторично.

— Я слушаю, — сказала Галя после вторичного набора.

— Привет, Галка! — как можно беззаботнее проговорила Митасова. — У меня к тебе довольно бестактный вопрос…

— Если насчет Яшки, то можешь не волноваться — мы с ним поладили.

— Поздравляю! А теперь скажи… Ты у Левки когда-нибудь была дома?

— Я про этого скота и слышать не хочу!

— Галочка, это нужно для дела.

Синичкина еще раз фыркнула и сменила гнев на милость.

— Чего ты из-под меня хочешь?

— Адрес.

— Улица Горная, дом три, квартира семнадцать.

— Спасибо, Галка! И о нашем разговоре — ни одной живой душе!

— Даже Яшке?

— Ему скажут, когда будет нужно.

— Хорошо.

Митасова бросила на рычаги трубку, взяла у Градова стакан вина, который он приготовился употребить, смакуя, выпила и сказала:

— Я не из Бордо, но толк в винах понимаю! — Сделала пируэт и застыла в позе победительницы. — Надеюсь, ты догадался, чей адрес я вызнала?.. Можешь не отвечать. По физиономии вижу, что догадался. А теперь я с тобой хочу немного поиграть…

— В крестики-нолики?

— Нет. У нас будет вечер вопросов и ответов. Вопрос первый… Каким образом профессиональный киллер выполняет заказ?

— Ты сама об этом прекрасно знаешь.

— Я хочу порассуждать вместе.

— Хорошо, — кивнул Градов. — Я нанимаю киллера в другом городе. Он прилетает самолетом, берет у кого-то или в тайнике все необходимое для работы, выполняет ее и первым же рейсом вылетает обратно.

— Сидоров будет действовать по такой же схеме?

— Думаю, да. Тем более что его папочка держит под рукой не менее десятка наемных убийц.

— Значит, фактически заказчик — папа?

— В общем, да. А почему тебя это интересует?

Митасова вопроса не услышала — скрестила на груди руки и принялась рассуждать вслух.

— Катков и Кузькин по вечерам прогуливаются — молодые, до девок падкие и выпить не дураки… Так вот, пока они гуляют, их квартиру надо оборудовать видеоаппаратурой.

Градов внимательно посмотрел на Митасову и черт знает каким чувством определил план ее дальнейших мыслей.

— Ты хочешь снять на пленку убийство? — спросил он.

— Да, Лешенька.

— Но зачем огород городить? Киллер сбежит…

— Вы его арестуете в аэропорту и до поры до времени спрячете в надежном месте.

— А о нем ты подумала? — Градов указал на Климова, который слушал Митасову с пристальным вниманием. — Ведь Сидоров организует дело так, что Красин и Климов прибудут на место преступления через десять-пятнадцать минут после убийства, и на них может пасть тень подозрения.

— А это и входит в мои планы. Пусть Климов уж лучше недельку в дураках походит, чем потом всю жизнь будет сожалеть, что не посадил Сидорова.

Градов выбил из пачки сигареты и закурил, обдумывая ситуацию.

— Полковник, как тебе расклад?

Климов прикинул все «за» и «против» и решил, что игра стоит свеч. Когда еще выпадет случай прикончить одним ударом семерых? Победителей, как говорят, не судят, ну а если не повезет… Нет, он должен исключить вариант проигрыша. Он должен выжить и победить!

— Я не против, — сказал Климов, откупоривая бутылку. — И хочу выпить не за везение, в котором недруги довольно часто упрекали Сидорова, а за умение.

Градов поднялся и по-военному щелкнул каблуками.

— Удачи тебе, полковник!

Секретно.

Начальнику 2-го отделения

3-го отдела МУРа

полковнику милиции Климову К. И.

Рапорт

Согласно Вашему указанию, мною, майором милиции Смородкиным В. С., и моей группой проводится наружное наблюдение за г-ном ИКС, который 17. IX или 18. IX сего года должен прилететь в Москву (предположительно из Брюсселя) для выполнения особого задания. А также за г-ном (или господами), который должен был его встречать.

Господина ИКС опознали по встречающим — господину Каткову Л. И. и господину Кузькину Г. А. Они приехали в аэропорт «Шереметьевой на автомашине марки «Жигули» № Р 619 АХ 50, принадлежащей частной охранной фирме «Беркут». Господин ИКС признал их, очевидно, по номеру машины, поздоровался, поговорил, вернулся в здание и взял билет на рейс № 906, вылетающий из Москвы в Брюссель в 22 ч. 40 мин. по московскому времени. Билет был оформлен по паспорту на имя Бовина Андрея Андреевича.

Кузькин и Катков ожидали господина Бовина в машине. Когда он вышел, отвезли в Москву по адресу: ул. Горная, дом три, квартира семнадцать.

Через полчаса Бовин вышел, поймал такси, заехал по дороге в супермаркет, затарился (вино, колбаса, красная икра, конфеты, минеральная вода) и отправился по нужному адресу.

Из вышеуказанной квартиры Бовин вышел в 19 часов, сел в такси, которое, очевидно, вызвал по телефону, и вернулся на ул. Горную. Попросил шофера подождать, поднялся в квартиру семнадцать, в которой громко играла музыка, минут через десять вышел с кейсом в руке и отправился в аэропорт «Шереметьево-2», где был арестован моими людьми.

Справка на Бовина А. А.

Бовин Андрей Андреевич, 1965 года рождения, еврей, образование незаконченное высшее. Службу в рядах Советской Армии проходил в Афганистане. Участвовал в боевых действиях. Награжден медалью «За боевые заслуги». Спортсмен. Мастер спорта по стендовой стрельбе. После службы в армии работал инструктором на стрельбище «Динамо». В 1994 году выехал по приглашению родственников в Бельгию.

Заместитель начальника

2-го отделения

3-го отдела МУРа

майор милиции Смородкин В.

— Молодец, Витенька! Хорошо работу сделал, — сказал Климов, прочитав бумаги. — Скажу Панкратову, чтобы тебя в приказе отметили.

— Мне этот дятел сто лет не нужен, — чертыхнулся Смородкин.

— И думаю, еще лет двести не потребуется…

— А что тебе требуется?

Смородкин выразительно постучал костяшками пальцев по сейфу, где по его предположению Климов хранил бутылку «Смирновской».

— А ты Щупакову вызов сделал? Ведь у парня из-за письма в прокуратуру могут возникнуть большие неприятности.

— А как же! Позвонил в Ставрополь своему лучшему другу Боре Горлову и попросил дать Щупакову телеграмму: «Умерла мама, похороны двадцатого…»

— Так у него матушка еще три года назад скончалась, — удивился Климов.

— Боре на это наплевать. У него должность хоть и ниже чем у Ельцина, но возможности больше: он — тюремный врач. Он все может — справочку о смерти заверить, правильный диагноз поставить…

— Правильный… Это как?

— А это, значит, так… Допустим, какой-нибудь крупный авторитет захотел жить, как в шоколаде. Он вызывает Борю и говорит: «Доктор, у меня туберкулез». Боря переводит пациента на больничку, а через пару дней к его дому добрый дядя подгоняет «Мерседес» и говорит: «Вы заказывали, мы пригнали. Счетоплачен. Документы в полном порядке. Распишитесь!»

— Хорошие у тебя друзья! — Климов легко поднялся и спрятал в сейф документы. — А выпить, Витенька, я тебе дам только после заседания. Так будет лучше. И для меня, и для тебя. — Он взглянул на часы и коротко скомандовал: — Вперед!

Прокурору г. Москвы Иванову С. А.

от полковника милиции Щупакова А. В.

Заявление

Уважаемый Сергей Анатольевич!

В последнее время увеличилось число заказных убийств — банкиров, крупных промышленников, членов Госдумы и правительства. Когда такое происходит, то наши правоохранительные органы и средства массовой информации, как правило, ссылаются на внутренние разборки и разногласия между группировками, в которые входят вышеперечисленные господа. Смею Вас заверить, что все это далеко не так, что мнение это ошибочное, а зачастую и провокационное. Дело в том, что олигархи (волки) хоть и не дружат, но друг на друга не нападают, более того, в суровые времена (зимой, читай: в годы экономической разрухи) объединяются в стаи — вместе защищаются, вместе нападают, то есть превращаются в одно целое, когда вступает в силу закон: один за всех и все за одного! Они никогда не позволят отдать на съедение своего собрата, уличенного во лжи, коррупции, воровстве, взяточничестве.

После этого вступления Вы вправе спросить: кто же на самом деле является убийцами? Отвечаю: менты. Честные менты, которые, устав от бессмысленности своей работы (если и поймали преступника, то он тут же оказывается на свободе: отпускают под залог или освобождает суд — нет свидетелей: убили или запугали, нет улик), создали активную группу «Белые волки», поставившую перед собой одну-единственную задачу: нельзя доказать виновность преступника — убивай!

Так произошло и в случае с охранником агентства «Беркут» Катковым Львом Ивановичем и Кузькиным Григорием Артемьевичем. Не спорю, эти господа, конечно, виноваты: за отказ работать под их «крышей» они изнасиловали госпожу Монблан Зою Михайловну, хозяйку массажного салона, предупредив, что если она обратится в суд, то они за ее жизнь и гроша ломаного не поставят. Но Зоя Михайловна оказалась крепким орешком и обратилась за помощью в сыскное агентство «Лучник», возглавляемое небезызвестным вам полковником Скоковым. Текст этого обращения привожу дословно:

Красин: Зоя Михайловна, наш разговор мы предварили условием — услуга за услугу… Моя услуга, как я понял, заключается в том, чтобы привлечь к ответственности посетивших вас ребят. Я не ошибаюсь?

Монблан: Вы не ошиблись. Только не привлечь к ответственности, а сгноить! Сколько это будет стоить?

Красин: Дорого.

Монблан: Десять тысяч долларов вас устроят?

Красин: Я постараюсь вам помочь.

Из вышеприведенного текста понятно, что Зоя Михайловна Монблан сделала заказ и назвала сумму, во сколько оценивается этот заказ — десять тысяч долларов. Красин, который является работником сыскного агентства «Лучник», согласился на эти условия, но понимая, что одному с этим делом справиться трудновато, привлек к делу начальника отдела по раскрытию убийств Московского уголовного розыска полковника Климова, который частенько сотрудничал с агентством «Лучник».

Пятнадцатого августа господин Климов встретился с начальником охранного агентства «Беркут» Сидоровым Игорем Вячеславовичем и в ходе беседы предложил ему выдать следствию Каткова и Кузькина, совершивших насилие над госпожой Монблан. Сидоров дал добро и назвал адрес, по которому проживали охранники. Затем позвонил мне — дом находился на территории моего района — и попросил проследить, чтобы арест Кузькина и Каткова прошел на законных основаниях и без каких-либо нарушений.

В назначенное время я и двое моих работников — сержанты Потапов и Волков — подъехали к дому номер три по улице Горной. Вскоре прикатила и опергруппа — Климов, Красин, Колберг. Колберг остался в машине, а Красин и Климов вошли в подъезд.

Проходит минут пятнадцать. Тишина. Только где-то на третьем или четвертом этаже музыка орет — Пугачева рулады выводит. Проходит еще минут десять, и к дому подлетает еще одна опергруппа. На этот раз настоящая — следователь, фотограф, медэксперт и так далее. И все — в подъезд. Мы не выдержали и — за ними. Входим в квартиру, а там два трупа. И у каждого в голове по дырке. Здесь уж я сообразил, чему был свидетелем. Смотрю на Красина, затем — на Климова. А они мне так спокойно и говорят: «Мы ни при чем. Их шлепнули минут за десять до нашего прихода». Я не спорю: может быть, все именно так и было, но… Факты, господа. Факты… Через окно киллеры уйти не могли — высоко, четвертый этаж, через дверь — тоже: я на улице дежурил, так что все говорит за то, что шлепнули Каткова и Кузькина наши собратья по оружию — Климов и Красин. Шлепнули только за то, что на руках у них не было доказательств против преступников, а впереди маячили десять тысяч долларов.

Вот таким образом вершится в нашей стране «правосудие» — виновных убивают без суда и следствия. Чтобы другим неповадно было. Не знаю, может, это и выход при настоящем положении вещей, но, извините меня, выход дикий, варварский, достойный осуждения и самого строгого наказания.

Полковник милиции Щупаков А. В.

Заместитель начальника МУРа генерал-майор милиции Панкратов, в чьем кабинете началось это незапланированное совещание, а может, судилище — никто из присутствующих толком не знал, удобно, почти картинно развалясь на стуле, пристально вглядывался в знакомые лица: Скокова, Родина, Красина, Климова, прокурора г. Москвы Иванова и не спеша пел свою нахальную арию про то, что ему уже было известно по этому делу. И в его плотной фигуре, позе, выражении хитро прищуренных глаз было ощущение гибкой мощи, очень большой дозволенности и сознания беспомощности сидящих перед ним людей.

Но развязанности в нем все-таки не было. Развязанность — всегда от неуверенности и слабости. А Панкратов, несмотря на свои пятьдесят семь, выглядел молодцом — хищником, высматривающим добычу.

— Значит, так… — продолжил Василий Федорович свою размеренную речь. — Это письмо нашел у себя на столе Сергей Анатольевич Иванов. Кто его ему подсунул? По всей вероятности, тот, кто писал, — Щупаков.

— Где он сейчас? — резко спросил Климов.

— Ищут. Твой зам Смородкин весь оперативный состав на уши поставил. Думаю, найдет. Он — хорошая розыскная собака. Далее. К письму приложена кассета с магнитофонной записью разговора Красина и Зои Михайловны Монблан. Меня интересует подлинность записи…

— Запись подделана, — торопливо проговорил Красин. — Отрезан кусок с началом разговора и конец. После фразы Зои Михайловны: «Десять тысяч долларов вас устроят?» — я сказал, что посоветуюсь с начальством, то есть со Скоковым. Они эту фразу выкинули и вставили последнюю: «Я постараюсь вам помочь». Ну, а дальше по технологии: пленку склеили и переписали на новую…

— Из которой следует, что Зоя Михайловна Монблан — заказчик, а вы, Виктор Андреевич, — исполнитель. Так?

Красин уныло развел руками.

— А ты не паникуй, — неожиданно поддержал его Панкратов. — Пленка уже на экспертизе, разберемся… — Он перевел взгляд на Климова. — Ну что, соловей-разбойник, призадумался? Понял, чем оборачиваются сражения, когда командир придерживается лозунга: «Мы вас шапками закидаем?» Нет, дорогой мой, любую операцию, даже самую простенькую, требуется хорошенько обмозговать, обдумать, просчитать. А ты на рожон попер и вляпался… как воробей в говно! Какого черта ты сам полез в квартиру? Неужто не мог сообразить, что тебе ловушку приготовили? Между прочим, каким образом к Сидорову попала запись разговора Красина с Зоей Михайловной Монблан?

— Еще до нас Зоя Михайловна наняла частного сыщика Воропаева, чтобы выяснить, кто против нее играет, — сказал Родин. — Сидоров про это узнал и велел квартиру нашпиговать жучками. — Он сник и тихо добавил: — Эта проверка стоила Воропаеву жизни.

— Задним умом вы все крепки! — проворчал Панкратов, просверлив Климова взглядом. — Что мне теперь с тобой делать? Посадить? Могу. Все улики против тебя. Пистолете глушителем…

— А пальчики? — возразил Климов. — Где вы их возьмете?

— А ты в перчатках работал. А перчатки выкинул… — Панкратов ядовито улыбнулся. — Давай спорить, что у тебя в сейфе пара чистых стволов валяется. Чего глаза вылупил?

Климова выручил Смородкин. Он без стука вошел в дверь и, чтобы обратить на себя внимание, громко кашлянул.

— Разрешите доложить, господин генерал-майор?

Панкратов от этой официальщины просто взбесился.

— Ну?! — рявкнул он, вскакивая и опрокидывая стул.

— У Щупакова умерла мать. Он выехал на похороны.

— Куда?

— В Ставрополь.

Панкратов поставил на место стул, закурил, наконец, сигарету и сказал:

— В этом деле без бутылки не разберешься. — Он крепко задумался, потер ладонью широкий раздвоенный подбородок. — В общем, так… Вы, господа, эту кашу заварили, вам ее и расхлебывать.

— Мне? — спросил Скоков, ибо взгляд Панкратова продолжал без устали изучать его напряженное лицо.

— А кому же? Ты подписывал контракт с госпожой Монблан на десять тысяч баксов, тебе и отвечать. Срок — неделя.

— Но я ведь вам фактически не подчиняюсь, — обозлился Скоков.

— Я могу с вами сотрудничать только на добровольных началах.

— На каких — решать тебе, — отрезал Панкратов. — Но если в срок не уложишься, прокуратура заведет на Красина и Климова уголовное дело. А лично я походатайствую, чтобы тебя лишили лицензии, а твою контору разогнали. Ясно?

— Так точно! — по привычке отчеканил полковник.

— А пока… — Панкратов отыскал взглядом Смородкина, от страха забившегося в угол, поманил пальчиком и сказал: — Виктор Сергеевич, тебе временно придется покомандовать отделом. Если Скокову потребуется помощь, помоги, в грязь лицом не ударь. Все понял?

— А Климов? — не удержался Смородкин.

— А Климова и его подельника Красина арестуй и проводи в самую шикарную камеру нашего «санатория». Санкцию на задержание подпишешь у Сергея Анатольевича Иванова.

— На какой срок?

— На семь дней — задержание по подозрению в убийстве. А там видно будет… — И Панкратов энергичным жестом руки попросил всех присутствующих освободить помещение.

Скоков в сопровождении Климова, Красина и замыкающего строй Смородкина, который якобы конвоировал последних, прошел в кабинет начальника отдела по раскрытию убийств, сел в кресло, прослужившее ему верой и правдой больше двадцати лет, осмотрелся, и в его круглых кошачьих неопределенного цвета глазах вспыхнула ностальгическая тоска. Сказал с горечью:

— Люди уходят и приходят, а мебель, сволочь, стоит, и ни черта ей не делается. — Неожиданно улыбнулся. — Даже герань на окошке зацветает. — Он встал, полил ее из графина, резко обернулся. — Ребята, надо срочно найти самые уязвимые места в защите противника. Для этого необходимо…

— Блокировать Сидорова, — прервал его Климов. — Пусть Волынский, Колберг и твои оперативники, — Климов ткнул в грудь Смородкина указательным пальцем, — организуют за Сидоровым круглосуточную слежку, чтоб он даже за обедом в ресторане голым себя чувствовал. Сидоров, естественно, запляшет, сделает попытку вырваться из города, но будет уже поздно: мы его подставим. Крепко подставим. Подставим точно так же, как он меня. Вот тогда-то он и запоет — любую бумажку подпишет, признается во всех грехах тяжких, лишь бы уйти от наказания. А наказание будет жестоким — вплоть до смертной казни.

— Хороший план! — воодушевился Смородкин, доставая из сейфа бутылку «Смирновской». — За это стоит выпить.

— Погоди, — остановил его Скоков, не сводя с Климова напряженного взгляда. — Ты сказал: подставим… Каким образом?

— Жмурика ему подбросим, — жестко проговорил Климов. — Жмурика самой первой свежести.

— Но это ж беззаконие! Произвол!

— А меня в наши казематы по закону устроили? — Климов выпил, закусил долькой мандарина. — Нет уж, с волками жить — по-волчьи выть!

Скоков округлил свои и без того круглые глаза и шагнул выходу.

— Я ничего не видел и ничего не слышал.

— Ваше право, — сказал Смородкин. — На Колберга и Волынского я могу рассчитывать?

— Они в твоем распоряжении.

Полковник вышел. Климов сел к столу и придвинул к себе чистый лист бумаги.

— Пейте. Я покуда письмо напишу.

Когда послание было готово, он запечатал его в конверт и протянул Смородкину.

— Сегодня же передай Колбергу. Скажи: для Митасовой.

— Твоя новая пассия?

— В наручниках поведешь? — не ответив на вопрос, спросил Климов.

— Креста на тебе нет! — взвился Смородкин. — Жить будешь в шоколаде — завтрак, обед и ужин из ресторана, перед сном — бутылка и доклад о текущем положении дел.

Красин впервые за весь разговор улыбнулся.

— Девочки будут?

— Желание будет — доставим.

Через пятнадцать минут Климов и Красин вошли в Дом предварительного заключения — так кто-то когда-то очень мило окрестил внутреннюю тюрьму Московского уголовного розыска на Петровке, 38.

Магнитофонная запись разговора

Линдера М. И. и Сидорова И. В.

Сидоров: Здравствуй!

Линдер: Привет! Чаю хочешь?

Сидоров: Лучше рюмку коньяку… Что стряслось? У тебя такой вид, будто ты лихорадку подцепил.

Линдер: По твоей милости. Нашел Синичкину?

Сидоров: Не кричи. Мои люди проводили ее до самого купе. А из купе она, тварь, испарилась.

Линдер: Она из костей и мяса соткана, поэтому испариться не могла.

Сидоров: Тогда, значит, сквозь землю провалилась.

Линдер: Провалиться сквозь землю, я думаю, ей помогли твои друзья-охранники. Не забыл, что они с Зоей Михайловной сотворили?

Сидоров: Они за это жизнью поплатились.

Линдер: Мне на их жизнь плевать! Ты мне Синичкину сыщи.

Сидоров: А ты что, без нее жить не можешь?

Линдер: Не могу. Есть, понимаешь ли, в ней какая-то редкая бабья черта: притягивает она к себе. Бывало, за ночь раз пять на стержень ее насадишь, кажется все, нет больше сил, а через десять минут опять к ней лезешь. И снова насаживаешь, да так, будто она первая баба в твоей жизни… Впрочем, тебе этого не понять. Ты, Игорь, хоть и умный мужик, но без фантазии — поэзии в тебе нет.

Сидоров: Значит, я прозаик.

Линдер: Осел ты, а не прозаик! Дома, в Белгороде, твои ребята у нее были?

Сидоров: Она там не появлялась.

Линдер: В общем, так… Найди мне ее хоть на дне морском — на ней три квартиры и четыре номерных счета. Соображаешь, какие это бабки?

Сидоров: Я-то соображаю, а вот ты о чем думал, когда своим доверенным лицом ее сделал?

Линдер: Я с ней семь лет в деле — одел, вскормил, образование дал. Она мне по гроб жизни обязана — на крови поклялась. Ни разу не подводила и не подведет. Я ей верю!

Сидоров: Если веришь — всплывет: на дне кислорода мало. А когда всплывет, мы ее и повяжем. И к тебе доставим, целенькую и невредимую.

Линдер: Постарайся сделать это как можно быстрее.

Сидоров: Постараюсь.

Линдер: У тебя все?

Сидоров: Два вопроса… С кем Синичкина дружила?

Линдер: С Краевой. Но она, увы, тебе ничего уже не скажет — покойница.

Сидоров: А в каких отношениях Синичкина с твоей секретаршей?

Линдер: Моя секретарша к особам женского пола равнодушна.

Сидоров: Всего доброго!

Линдер (после продолжительной паузы): Наташа!.. Митасова в редакции?

Секретарша: У себя.

Линдер: Пригласи ее, пожалуйста, ко мне.

Митасова быстро отключила портативный магнитофончик, которым ее снабдил предусмотрительный Леша Градов, сняла наушники, заперла на ключ в стол и подготовила к работе компьютер.

— Тебя вызывает шеф.

Митасова, не успев стереть с лица сосредоточенного выражения, медленно повернулась и, увидев в дверях улыбающуюся Наташу, ответила ответной улыбкой.

— И чего он на этот раз желает?

— Тебя.

— В каком виде?

— В рабочем.

— Передай ему, что я забыла надеть трусики.

— Ты ему сама об этом скажи, — рассмеялась Наташа. — А я послушаю, что он ответит.

Митасова вошла в кабинет, и Линдер жестом предложил ей занять место напротив. Когда она села, вежливо осведомился:

— От рюмки коньяка, надеюсь, не откажетесь?

— Я на работе, — ответила Митасова.

— Считайте, что ваш рабочий день кончился.

— Видите ли, я и после работы не с каждым пью.

— Значит, отказываетесь?

Митасова неопределенно пожала плечами.

— У нас деловой разговор?

— Дружеский. Я хочу задать вам несколько вопросов, а вы — откровенно на них ответить.

— В таком случае можно обойтись и чаем.

— Ваше право. — Линдер неторопливо закурил и посмотрел в окно.

— Вы встречались с Галей Синичкиной… в домашней обстановке?

«Клюнул, сволочь!»

— Приходилось.

— И какое она на вас произвела впечатление?

— Несчастная женщина.

Линдер задумался и после некоторого колебания наполнил рюмки.

— По-моему, разговор у нас все-таки деловой… Выпьем?

Они выпили, закусили шоколадными конфетами, и Линдер, сдвинув брови, спросил:

— Это вы так решили?

— Я.

— Почему?

— Потому, Макс Иванович, что вы потеряли прекрасную женщину.

— Вы хотите сказать, что Галя меня бросила.

— Думаю, да.

— Что ее не устроило?

— Если вы хотите, чтобы я была откровенна, то будьте откровенны и вы.

— Даю слово.

— Кто вам посоветовал отправить Галю во Франкфурт-на-Майне?

— Мой компаньон.

— Курт Вебер? — Митасова отставила рюмку в сторону. — Если сможете, я перехожу на чай.

— Сидоров, — после продолжительного молчания выдавил Линдер.

— И чем он это мотивировал?

— Галя очень тяжело перенесла смерть Краевой, и Сидоров сказал, что ей необходимо сменить обстановку, отдохнуть…

— А Галя другого мнения. Она считает, что Сидоров — обыкновенный пройдоха и жулик, что его единственная цель — завладеть вашим имуществом и деньгами.

Удар, как говорится, был ниже пояса. Линдер, забыв чокнуться, залпом опустошил свою рюмку и тут же налил новую.

— У вас есть доказательства?

— Есть, — сказала Митасова. — Но я их выкладывать не стану.

— Почему? — искренне удивился Линдер. — Мы же договорились: откровенность за откровенность.

Лицо Митасовой осветилось печальной улыбкой.

— Я боюсь, что вы мне не поверите.

— Я постараюсь.

— Нет уж, — отрезала Митасова. — За доказательствами обращайтесь к Гале. Это ее тайна, и только она вправе ее раскрыть.

— Так она жива?!

— И здорова.

— И я могу ее увидеть?

— Можете, если дадите слово, что никому о вашей встрече не расскажете.

— Даю!

— И еще одно условие… Впрочем, об этом условии я вам сообщу в машине. Договорились?

— Да, — вскочил Линдер.

— Не торопитесь, — остановила его Митасова. — Сперва выйду я, а затем, минут через десять — вы. Свернете направо, дойдете до угла и увидите темно-синий «жигуленок»… Все поняли?

— Да здесь и верблюд поймет!

Яша поджидал Митасову у Патриарших прудов. Когда она подошла, он приоткрыл заднюю дверцу, спросил нетерпеливо:

— Порядок?

— Ухнул, как белый медведь в прорубь.

Яша, выражая радость, хлопнул в ладоши, вытащил из кармана сотовый и соединился с Градовым, который находился у него в квартире.

— Алексей Васильевич, у нас полный ажур.

— Поздравляю! Когда ждать?

— Минут через двадцать — двадцать пять. Клиентка для разговора созрела?

— Рвется в бой. Хочешь с ней поговорить?

— Можно, — сказал Колберг и тут же услышал уже ставший родным голос.

— Яша, что на обед приготовить?

— Без разницы. Мне мать что давала, то я и ел.

— Это не дело. Я приготовлю плов и салат из кальмаров.

— Не возражаю. — Яша отключил связь и круто развернулся. — Екатерина Васильевна, я в некоторых вопросах круглый дурак.

— Охотно верю.

— Вы мне можете объяснить…

— Могу, — улыбнулась Митасова. — Ты служил в армии и знаешь, что многие ребята занимались онанизмом. То же самое происходит в женских колониях — процветает лесбиянство. Но это сразу прекращается, как только мужчина оказывается на свободе и находит заветную женщину, а женщина — стоящего мужчину. Так что, если тебе Галя нравится…

— Идет, — перебил Яша. — И не один. «Мерс» за ним побежал.

— Сволочь! — выругалась Митасова. — Только слово дал… Наверное, у него с головой плохо.

— Не волнуйтесь, Екатерина Васильевна. Я его сделаю, как мальчишку.

— Здравствуйте! — Линдер взялся за ручку передней дверцы, но Митасова усадила его рядом с собой, сняла с него шляпу и натянула на голову спецназовскую вязаную шапочку с прорезями для глаз, причем натянула так, что прорези оказались на затылке.

— Вы мне не доверяете? — спросил Линдер.

— Береженого Бог бережет, — усмехнулась Митасова.

Яша перестроился в левый ряд и, убедившись, что «мерс» следует за ним, неожиданно до упора вдавил в пол педаль газа, одновременно вывернув руль. Машина взревела, визжа колесами, описала на месте полный круг и рванулась вперед.

— Лихо! — Митасова обернулась и, заметив, что «мерс» безнадежно застрял, удовлетворенно откинулась на спинку сиденья. — А ты, Яша, на все руки мастер!

Встречу Линдера и Синичкиной Градов вспоследствии называл двадцать четвертой серией бразильского фильма «Рабыня Изаура», ибо развивалась она точно по схеме вышеуказанного сериала: необъяснимо вспыхнувшая любовь, поцелуи, страстные объятия. Затем, когда костер радости постепенно угас, — заслуженные и незаслуженные упреки, оскорбления, гнев, отчаяния и, наконец: счастливое примирение — хэппи энд.

— Как ты мог со мной так поступить? — топала ножкой Синичкина. — Я тебя любила, нет — боготворила, на коленях перед тобой ползала, служила верно и преданно, как рабыня, а ты… Предатель! Иуда! Креста на тебе нет, мерзавец!

— Да подожди ты, — лил слезы Линдер. — Объясни все по порядку. Что случилось?

— А ты не знаешь?

— Понятия не имею.

— Врешь, сукин сын! Ты специально все подстроил!

— Что?!

Синичкина вскинула голову, уперла руки в бока и, выпятив грудь, достойную кисти Рафаэля, бросилась в атаку.

— Кто решил меня спровадить из Москвы?

— Сидоров. Чтобы ты отдохнула, поправила здоровье…

— В публичном доме?

— Не понимаю. — Линдер испуганно вжал голову в плечи.

— Ты многого не понимаешь и не знаешь, что творится за твоей спиной. Тебе известно, что Сидоров приказал мне оформить недвижимость на Вернера, а деньги перевести в его банк во Франкфурте-на-Майне?

— Как?

— Они решили тебя кинуть! Понял, дурак безмозглый!

— Не может быть! — Линдер схватился за сердце и жестом попросил стакан воды.

— Может! — Синичкина грудью прижала Линдера к стене. — А когда я не согласилась, пригрозили расправой. Сидоров сказал, что его ребята сперва изнасилуют меня, а затем выкинут из окна.

— Он пошутил.

Синичкина, приподняв юбку, спустила трусики.

— Это о твою, что ли, жопу гасили сигареты? Отвечай! — Она привела себя в порядок и ткнула Линдера пальцем в грудь. — К счастью, у меня в гостях находилась Катерина. Она и спасла меня — вырубила этих мерзавцев из газового пистолета. И теперь мы скрываемся. Яшка нас приютил. Он друг Катерины.

Линдер отвесил Колбергу глубокий поклон.

— Спасибо. Я добро помню.

— А заодно поблагодари и господина Градова. Он друг Яши и может помочь тебе выбраться из ямы, в которую ты по собственной дурости забрался.

Линдера уже не держали ноги. Он медленно приблизился к столу, сел в кресло и закрыл лицо руками. Затем сказал:

— Я вас слушаю.

— Яша, у тебя «рябиновка» осталась? — подумав, спросил Градов.

— Найдем.

— Налей нам с господином Линдером по стаканчику. Я думаю, это поможет нашему взаимопониманию.

Яша принес бутылку. Градов выпил, подождал, пока эту же операцию проделал Линдер, и, закурив, спросил:

— Вы Сыча, простите, Сычева Виталия Семеновича знаете? Из Центральной группировки?

— Слышал, но лично не знаком.

— Это и не обязательно. У него всему голова Володя Осокин, мой хороший друг. Если я с ним поговорю, он может наехать на Сидорова. Ему это — удовольствие, вам — прямая выгода.

— Каковы его условия?

— Обычно он берет сорок процентов.

— А вы?

— Нам с Яшей десять и Катерине с Галей десять. Устраивает?

— Я согласен. — Линдер резко вскинул голову. — Но при одном условии…

— Слушаю.

— Чтобы я этого Сидорова даже во сне не видел!

— Во сне не знаю, но что ваши стежки-дорожки в жизни больше не пересекутся, ручаюсь.

— Когда я вам должен передать деньги?

— После завершения операции.

— Я могу быть свободен?

Градов кивнул. Яша нацепил на голову Линдера спецназовскую шапочку и проводил до машины.

— В офис?

— Домой. — Линдер назвал адрес и в изнеможении откинулся на спинку сиденья.

От бесконечного преследования Сидоров стал уставать, нервничать, а затем просто впал в обыкновенную панику. Его водили всюду. Если ехал в офис, следом шла машина, заходил пообедать в ресторан, за соседним столиком располагался господин, который заказывал те же блюда, что и он, смаковал их и, беспричинно улыбаясь, то и дело с пониманием поглядывал на него, а иногда нахально подмигивал. Не оставляли его в покое и в сауне, которую он посещал три раза в неделю, и дома — только открывал дверь, начинал трещать телефон.

Однажды Сидоров, направляясь в банк, не выдержал и спросил шофера:

— Петенька, что за псих повис у нас на хвосте?

— Он третий день висит, — буркнул Петя. — И не один — синий «жигуль» сменяет желтая «Тойота», «Тойоту» — «Волга». Что им надо, не ведаю.

— А ты спроси.

Светофор предупреждающе мигнул желтым светом, Петя притормозил и, когда «Волга» поравнялась с его машиной, приоткрыл стекло и как-то по-змеиному, словно стараясь напугать врага, прошипел:

— Браток, ты чего за мной бегаешь?

— Мой «папа» хочет с твоим хозяином побазарить, а тот трубку бросает. Нехорошо.

— А кто твой «папа»?

— Ты хочешь сказать, что Сыча не знаешь?

— Как же не знаю. Он у Тойоты в шестерках бегал. И не год, и не два, так что скажи своему козлу…

Договорить Петя не успел: дернулся, точно ему пудовым кулаком по физиономии съездили, и завалился на баранку. Охранник схватил его за волосы и, увидев нож в горле, запоздало рванул из-за пояса пистолет.

— Не стреляй! — прохрипел Сидоров, медузой расползаясь по сиденью.

«Волга» исчезла. Охранник быстренько вылез из машины, отстранил шофера вправо и, надвинув ему на глаза кепку — спит, мол, человек, сел за руль и помчался к врачу, у которого Сидоров регулярно проходил медосмотр.

По дороге Сидоров очухался, настороженно, как волк, почувствовавший инородный запах, вслушался в свой организм, и у него сразу же противно заныло сердце.

— Куда ты меня везешь?

— К вашему кудеснику, Шаитову.

Сидоров закурил, глубоко затянулся и с мрачной усмешкой, скривившей губы, вспомнил, что посещал кудесника всего лишь два дня назад, жалуясь на регулярно повторяющиеся боли в сердце. Ему сделали кардиограмму, прощупали, простукали и сказали, что он… абсолютно здоров. И прописали валерьянку. Но валерьянка не помогла. И не могла помочь, ибо страх, закравшийся в душу, перестал быть чувством, он превратился в какой-то живой орган, который, ни на секунду не замирая, жил в нем, как сердце, легкие, печень. Даже во сне он не давал ему покоя, и это было особенно ужасно, потому что во сне Сидоров был перед ним совершенно беспомощен.

Особенно остро схватывало сердце, когда Сидоров видел перед собой незнакомого человека. «Кто он? — мелькала мысль. — Откуда?» Чтобы оградить себя от столь острых ощущений, Сидоров резко сузил круг знакомств, перестал посещать кафе, рестораны, в гостях держался в тени, а рот открывал только в том случае, когда уже неудобно было не отвечать. Но пока ты жив, дверь в мир захлопнуть невозможно. В нее беспрестанно кто-то звонит: сослуживцы, родственники, знакомые и малознакомые люди. Приходилось открывать. Сидоров открывал, но каждый раз, когда раздавался очередной звонок, вздрагивал и чувствовал в сердце тупую, ноющую боль.

И все-таки его достали. Достали в тот день, когда он отправил к отцу в Бельгию жену и дочку, опасаясь за их безопасность. Но, как оказалось, радость была преждевременной. Около офиса его поджидали четыре милицейские машины, возле которых фланировали с невозмутимым видом рослые, крепкосколоченные ребята в спецназовской форме и черных шапочках, закрывавших лица.

— По какому праву? — рыкнул Сидоров, выскакивая из машины.

— Что здесь происходит?

Со скамейки, что стояла у ограды, поднялся среднего роста, сутуловатый человек с прищуренным, улыбчивым взглядом темносерых глаз.

— Заместитель начальника отдела по расследованию убийств майор Смородкин.

— Убийств? — переспросил Сидоров. — А кого убили?

— Двоих ваших ребят, которые проживали на улице Горной, дом три.

— А я здесь при чем?

— Есть подозрение, что вы причастны к этому делу — заказчик. И мы приехали, чтобы вас…

— Задержать?

— Это мы всегда успеем, — Смородкин предъявил Сидорову ордер на обыск. — Возражений нет?

— Выше прокурора не прыгнешь, — вздохнул Сидоров. — С чего начнете?

— С вашего кабинета, если не возражаете.

— Прошу.

Смородкин выкрикнул несколько фамилий, и от передней машины тотчас отделились четверо оперативников.

— Следуйте за мной.

Кабинет у Сидорова был большой и добротный, оформлен под старину. У окна, которое выходило в сад, стоял дубовый письменный стол, удобное кожаное кресло, резные стулья, вдоль стен — фигурные полки с выдвижными ящиками — по-видимому, картотека, на подоконниках — цветы, в углу — финский защитного цвета сейф.

— Что вы хотите найти? — осведомился хозяин, усаживаясь в кресло.

— Компрометирующие вас документы.

— Например?

— Пленочку, которую вы записали в кабинете Зои Михайловны Монблан.

— Я передал ее прокурору.

— Вы передали подделку, а нам нужен оригинал.

— Ищите.

— Откройте, пожалуйста, сейф.

— Ради Бога! — Сидоров встал, незаметно набрал цифровой код и, распахнув дверку, сделал рукой жест, разрешающий начать обыск.

— «Макаров»! — изумился Смородкин, увидев пистолет. — Разрешение есть?

— В верхней папке.

— А вы умеете с ним обращаться?… Ну хотя бы сменить обойму?

— Я каждую неделю тренируюсь в тире, — обиделся Сидоров, демонстрируя искусство обращения с оружием.

— Хорошо. — Смородкин одобрительно кивнул и принялся изучать папки с документами. Минут через двадцать ему это надоело. Он повернулся к хозяину и оглушительно чихнул. — Извините, пыль… У меня аллергия на пыль.

— Могу предложить рюмку водки, — насмешливо улыбнулся Сидоров. — Не возражаете?

— Пожалуй, не откажусь.

Сидоров кивнул и направился к одной из полок, в которую был вмонтирован мини-бар.

У Смородкина в кармане в целлофановом пакете лежал ПМ — точная копия пистолета Сидорова, и, пока последний возился у бара с бутылками, он незаметно поменял их.

— Прошу! — сказал Сидоров, приглашая гостя к небольшому журнальному столику. — Сто грамм — и аллергию как рукой снимет.

— Дай Бог! — Смородкин выпил, сунул в рот сигарету и посмотрел на своих архаровцев, продолжавших с завидным упорством обыскивать ящик за ящиком. — Ничего?

— Пусто, — конфузливо развел руками старший.

— Значит, не там ищем. — Смородкин отошел к окну, за которым вырисовывались уже голые ветки деревьев, и печально произнес: — Осень! — И неожиданно скомандовал: — Кончайте, хлопцы! Только зря время у господина Сидорова отнимаем.

— Может, еще рюмочку? — не скрывая радости, проговорил Сидоров.

— На дорожку сам Бог велел. — Смородкин выпил, закусил и, не прощаясь, направился к выходу. Следом за ним потянулись и оперативники.

По просьбе Градова Яша и Галя отправились на Центральный рынок за продуктами — картофелем, свежей телятиной, зеленью, чесноком и, конечно же, его любимой «Рябиной на коньяке». Закрыв за ними дверь, он вернулся в комнату, где его поджидали Волынский и Митасова, сказал:

— Хорошая парочка!

— Ты обещал нам документы, — оборвал его Волынский. — Где они?

Градов вытащил из внутреннего кармана пиджака три красные книжицы в кожаных переплетах.

— Региональное управление по борьбе с организованной преступностью. За подлинность не волнуйтесь: Егоров подписывал.

— Отлично! — сказал Волынский. — А теперь выкладывай план.

— Их два, — сказал Градов. — Первый. Завтра в час дня Линдер приходит в офис к Сидорову и просит вернуть документы на недвижимость. Разгорается маленький скандал. Сидоров не выдерживает — нервы на пределе — и хватается за пистолет — попугать. Выстрелить у него духа не хватит. И здесь начинает работать наш снайпер.

— Откуда он будет стрелять? — спросила Митасова.

— С чердака соседнего дома.

— Расстояние?

— Сто пятьдесят метров.

— Для пистолета с глушителем далековато, — сказал Волынский.

— Не беспокойся! — резко проговорила Митасова. — Я не промахнусь.

Волынский с Градовым понимающе переглянулись, и Градов, уперев кулак в подбородок, продолжил:

— Катерина скатывается с чердака и уматывает вместе с Яшкой на машине. А мы с тобой без промедления вламываемся в кабинет Сидорова и начинаем его качать. Задача — выбить признание на заказ Климова.

— Охрана?

— Кто будет сопротивляться, вырубим и свяжем.

— Вариант, в общем, нормальный. — Волынский закурил и посмотрел на Митасову. Внимательно посмотрел. — Не промажешь?

Мягкая теплота голубых глаз Митасовой мгновенно превратилась в твердую синь булатовской стали.

— Линдер для меня не человек — бревно.

В дверь позвонили — два коротких звонка и один длинный.

— Смородкин, — сказал Волынский и бросился открывать дверь. Это действительно был Смородкин.

— Я, ребята, свое дело сделал, — объявил он с порога. Вытащил из кармана и положил на стол целлофановый мешочек, сквозь который явственно проступали строгие очертания ПМ. — Пальчики на рукоятке, стволе и даже обойме.

— Спасибо, Виктор Сергеевич! — поблагодарила Митасова.

— Не за что, — отмахнулся Смородкин. — Для друга старался. Теперь дело за вами. — Он посмотрел на часы и сразу посерьезнел. — Извините, на работу спешу.

— Второй вариант проще, — сказал Градов, когда Смородкин ушел, — несколько выгодней, но при его исполнении мы теряем, так сказать, момент истины, когда противник от ужаса происходящего колется, как грецкий орех. В общем, так… Вечером мы садимся в машину и едем к Линдеру. В квартиру заходит…

— Я, — отчеканила Митасова.

— Нервы не подведут? — спросил Волынский. — Ведь это не с двухсот метров палить — в упор.

— Не волнуйся. — Митасова угрюмо сдвинула брови. — Для меня это вопрос… В общем, это должна сделать я.

— Не возражаю, — пробормотал Градов. — Далее. Катерину мы отвозим домой, а сами едем к Сидорову. Берем его тепленького и привозим на место преступления. Дальнейшие действия — по первому варианту. Какой больше вас устраивает?

— Второй, — решительно проговорила Митасова.

— Второй, — поддержал Волынский. — При виде трупа Сидоров быстрее сломается.

— Решено. — Градов перевел взгляд на Митасову. — Созвонись с Линдером и договорись о встрече.

Сидоров уже забыл, что такое нормальный человеческий сон, когда с легкостью перешагиваешь черту сознательного и оказываешься в саду Эдема, где обитали до своего грехопадения Адам и Ева. Им завладело бессознательное — кровавые разборки, выстрелы, убийства, — и он уже не спал, страшась кошмарных видений, а дремал — за рабочим столом, в машине и даже дома, вздрагивая и пугливо озираясь от любого постороннего звука.

На этот раз его разбудила заливистая трель телефонного звонка. «Наверное, жена, — подумал он. — Из Бельгии прорывается».

— Я вас слушаю.

— Внимательно слушай! — раздался в трубке насмешливый голос Смородкина. — Вы меня узнали, Игорь Вячеславович?

— Узнал, только не понимаю…

— Почему вы скрыли, что у вас дома имеется второй сейф?

— А вы меня и не спрашивали…

— Надеялся на вашу сознательность. А теперь… В общем, из-за вас у меня крупные неприятности. Вы меня хорошо слышите?

— Да. Я просто думаю…

— Поздно думать. Откройте дверь, мои ребята произведут у вас обыск.

— Когда они приедут?

— Уже приехали. Открывайте!

«И на кой черт я связался с этим поганым ментом? — подумал Сидоров. — Тщеславие потешил, умником себя выставил, а неприятностей…» — Он быстренько оделся, подхватил кейс, в который заранее сложил все необходимые документы, проверил, на месте ли загранпаспорт, деньги — отечественные и валюта. Прошел на кухню, тихо, стараясь не шуметь, открыл дверь, которая вела на черный ход, шагнул за порог и… в грудь ему уперся ствол пистолета.

— Игорь Вячеславович, вас просили открыть парадную дверь, — ласково пропел Градов. — А вы, как отпетый хулиган, сматываетесь черным ходом. Далеко? — Он запустил пальцы во внутренний карман пиджака Сидорова, достал паспорт, просмотрел визу и тихонько присвистнул. — Далековато! Топай назад!

— Да кто вы такой? — возмутился Сидоров.

Градов закрыл на стальную щеколду дверь, провел хозяина во внутренние покои и сунул ему под нос удостоверение.

— Региональное управление по борьбе с организованной преступностью.

— Чего вам нужно?

— А тебе разве майор Смородкин не объяснил? Где пистолет?

— На работе. В сейфе.

— Значит, у тебя их два? Запасливый ты паренек. Недооценил я тебя. — Гость вытащил из кармана «браслеты». — Вы арестованы, гражданин Сидоров!

— По какому праву? — взвизгнул Сидоров. — Без адвоката я вам не скажу ни слова.

Гость продолжал улыбаться, и казалось, у него не зрачки, а змеиные головки в глазах.

— Скажешь! — Он надвинулся ближе, навис, и змеиные зрачки раскалились. — А испугался ты правильно…

Договорить гость не успел — помешал звонок в дверь. Он открыл и впустил Волынского.

— Пытался уйти черным ходом?

— Естественно.

— Козел вонючий! — выругался Волынский. — Давай его в машину.

Градов приковал Сидорова к себе наручниками.

— Пошли!

Они спустились вниз и вышли на улицу, как раз в том месте, где была припаркована машина Сидорова, только вместо его шофера за рулем сидел майор Смородкин.

— Где мой шофер? — спросил Сидоров.

— В багажнике. — Смородкин любезно распахнул задние дверцы, сел за руль, и «Мерседес» плавно тронулся с места.

Линдер напоминал спящего ребенка: коротенькие ножки поджаты к животу, руки — к груди, и только небольшая дырочка с запекшейся по краям кровью в затылочной части головы говорила о том, что он заснул навеки.

При виде трупа Сидоров не пришел в ужас, не отшатнулся, загораживаясь от увиденного руками, как предполагали Волынский и Градов, наоборот, лицо его сохранило полнейшее спокойствие, глаза смотрели равнодушно и отрешенно, точно он догадывался, что охота, которая началась за ним пять дней назад, именно так и должна была закончиться — смертью компаньона, и Сидоров, увидев его, успокоился — так успокаивается гонщик, закончивший, наконец, трудный тридцатикилометровый лыжный марафон.

— И это, конечно, сделал я, — сказал он, усаживаясь в кресло и закуривая.

— Вы, Игорь Вячеславович, — подтвердил Градов.

— И пистолетик, который валяется рядом с трупом, тоже, конечно, мой?

— Ваш.

— И пальчики на нем мои?

— Очень правильно рассуждаете, — сказал Волынский.

— Хорошая работа. — Сидоров сильно, до хрипоты затянулся и указал на початую бутылку коньяка, которая стояла на буфете.

— Вы не против, если я рюмочку пропущу.

— Если будете откровенны, я составлю вам компанию, — подумав, ответил Градов.

— Постараюсь. — Сидоров выпил полстакана, поморщился и спросил: — Что вас интересует?

— Подробности.

— Хорошо, — кивнул Сидоров, наливая себе вторую порцию. — Пять дней вы гоняли меня, словно зайца, блокировав вокзалы, аэропорты, шоссейные дороги. Сообразив, что мне не уйти, я запаниковал. И в этот момент ко мне является с обыском майор Смородкин, объясняя это тем, что им необходимо найти пленку, на которую я записал разговор Красина и Зои Монблан. Я понял, что это предлог: как профессионалы вы должны были догадаться, что пленочку эту я давно уничтожил. Вам нужно было что-то другое… А вот что, я сообразил только сегодня ночью, когда вы приехали меня брать. Вам требовался пистолет с моими пальчиками, и ваш Смородкин, надо отдать ему должное, очень ловко эту операцию провернул: подменил оружие, послав меня за водкой, которую я ему сам и предложил. Результат налицо: вы шлепнули Линдера, оружие с моими пальчиками валяется рядом с покойником, алиби у меня нет, так что… — Он встал и залпом осушил вторую порцию коньяка. — Гражданин Сидоров, вы обвиняетесь в предумышленном убийстве!

— А ты профессионал, — с уважением произнес Градов. — Может, продолжишь дальше? Если мыслишки совпадут, мы пойдем тебе навстречу.

Сидоров открыл кейс, вытащил чистый лист бумаги и, подумав с минуту, принялся быстро водить пером по бумаге.

Прокурору г. Москвы

Иванову Сергею Анатольевичу

от гражданина

Сидорова Игоря Вячеславовича,

проживающего по адресу:

Москва, ул. Некрасова, д. 9, кв. 11.

Заявление

Второго августа сего года я, Сидоров Игорь Вячеславович, директор частного охранного агентства «Беркут», послал к Зое Михайловне Монблан двоих охранников, Каткова Льва Ивановича и Кузькина Григория Артемьевича, с предложением работать под моей «крышей». Она отказалась. Тогда мои ребята изнасиловали ее (сей факт они, естественно, от меня скрыли) и сказали, что так будет продолжаться до тех пор, пока она не согласится с моим предложением.

Зоя Михайловна Монблан обратилась за помощью в частное сыскное агентство «Лучник», и один из работников вышеуказанного агентства, а именно гражданин Красин, приехал к ней домой, чтобы договориться об условиях работы. Квартира к этому времени по моему распоряжению была оборудована «жучками», и разговор Красина и Монблан был записан на пленку. Таким образом я узнал, что сотворили мои молодцы, и решил их проучить.

Через несколько дней ко мне явился полковник милиции Климов Константин Иванович и потребовал, чтобы я выдал насильников. Я согласился и дал адрес, по которому проживали Катков и Кузькин. Дальнейшее вам известно. Климов и Красин выполнили заказ Зои Михайловны Монблан, но сделали это таким образом, чтобы подозрение пало на меня. Очень грубая работа, Сергей Анатольевич, можно сказать, топорная. Прошу Вас разобраться в этом деле и оградить меня от необоснованных обвинений.

С уважением В. И. Сидоров

Закончив писать, Сидоров отложил бумагу в сторону и сказал:

— А теперь давайте разберемся с этим господином. — Он брезгливо указал на Линдера. — Как я понимаю…

— Чуть позже, Игорь Вячеславович, — остановил его Градов. — Мы еще не разобрались с первым вопросом.

— Это вам так кажется, а для меня все ясно как божий день, — сказал Сидоров. — Но если хотите продолжить разговор, то вызовите, пожалуйста, моего адвоката. Без него я больше не произнесу ни слова.

— В таком случае я покажу вам пленочку, — проговорил Волынский. Он включил видео, вставил кассету и нажал на пульте кнопку воспроизведения. — Надеюсь, она вас заинтересует.

Волынский оказался прав. Сидоров смотрел и слушал с явным любопытством, особенно те места, где разговор шел о его персоне.

— Вы знаете этого господина? — спросил Градов, когда в кадре появился Бовин и Катков передал ему оружие — «Макаров» с глушителем.

— Первый раз вижу.

Бовин проверил обойму, вогнал ее на место и, подумав, засунул пистолет за брючный пояс. Глушитель спрятал во внутренний карман кожаной куртки.

— Я приеду в семь тридцать, — сказал он тихо, но достаточно твердо. — Вы отвезете меня в аэропорт и после моего отлета немедленно вернетесь домой. То есть все должно идти по расписанию — встретили, обслужили, получили деньги и разбежались.

— Неплохо бы получить аванс, — сказал Катков.

— Нет проблем. — Бовин вытащил бумажник, отсчитал ребятам по пятьсот долларов. — Окончательный расчет в аэропорту.

Бовин ушел. Кузькин и Катков пересчитали деньги, разложили по карманам, но удовлетворения, какое человек обычно испытывает после хорошо проделанной работы, на их лицах не было. Скорее — озабоченность, растерянность, страх. Первым пришел в себя Катков.

— Гриша, тебе не показался этот тип… ну, странным, что ли? — спросил он.

— Он мне вообще показался, — проворчал Кузькин. — Помнишь Влада?

— Который сыскаря шлепнул?

— Да. Что он первым делом от нас потребовал?

— Фотографию этого сыскаря.

— Вот именно! И изучал ее чуть не полчаса. А этот… По чью душу он прискакал? Не догадываешься?

— Теперь догадываюсь… но не верю. Неужели Сидоров нас приговорил?

— Выходит, так.

— Но за что?

— За что, за что? — прошипел Кузькин. — А кто Зойке под жопу кнопки подкладывал?

— Так ты думаешь?

— Уверен.

— И что же делать? — в голосе Каткова прозвучал неподдельный ужас. — Бежать?

— Он нас везде достанет. — Кузькин разлил по стаканам водку, вытащил из наплечной кобуры пистолет, положил его на стол и прикрыл салфеткой. — Как только этот тип войдет, я его грохну.

— А дальше?

— Сидорова пришьем и свалим. На первое время в Чечню. У меня там братан двоюродный живет.

— А он нас не того: в рабство не продаст?

— Не дрейфь! Они хоть и неверные, но слова держат крепко. И русских крепко ненавидят — не выдадут.

Катков, очевидно смирившись с будущим, перекрестился и выпил.

— Чему быть, того не миновать!

Волынский сделал стоп-кадр, посмотрел на Сидорова и подивился произошедшей в нем перемене. За каких-то несколько минут просмотра он превратился в каменную бабу, и от этой его каменной неподвижности Волынскому стало не по себе. Казалось, все утратило для Сидорова значение. Связь с живым, реальным миром не просто нарушилась — перестала существовать. Он замкнулся в себе, в своем прошлом, в бесконечном страхе. Его застывшая поза была неестественной: длинные, с набухшими венами руки бессильно свисали вдоль тела, взгляд стеклянный, пустой, губы бескровные.

— Игорь Вячеславович, сказать тебе, куда поехал Бовин? — спросил Градов. — Скажу — по глазам вижу, что любопытствуешь… Он помчался к твоей любовнице Верке Строевой, трахал ее до шести вечера, а в перерывах интересовался твоей кипучей деятельностью — чем занимаешься, как поживает господин Линдер, которого ты хотел кинуть, куда запропастилась Галя Синичкина…

— Ложь! — вскочил Сидоров, опрокинув рюмку. — Он не мог знать ее адреса.

— Хорошевское шоссе, дом пять, квартира десять. И знаешь, кто ему адресок шепнул? Твой папочка. Вышел ты, видно, у него из доверия.

— Что вы хотите?

— Чтобы ты спокойно досмотрел фильм и подписал кое-какие бумаги. — Градов нажал на пульте кнопку воспроизведения.

— Семь двадцать, — сказал Катков, взглянув на часы. Он вытащил пистолет и, расхаживая по комнате, принялся навинчивать на ствол глушитель.

— Да перестань ты перед глазами мелькать! — цыкнул на него Кузькин. — Дергаешься, как муха на стекле.

Катков выругался и сел за стол.

— Стрелять будем одновременно. Я со своего места, ты — из кресла.

— А кто дверь откроет?

И в это время позвонили — два коротких звонка и один длинный.

— Он, — шепотом проговорил Кузькин, медленно встал и пошел в прихожую. — Кто?

— Свои, — ответил Бовин.

Кузькин открыл дверь и, сделав шаг назад, рванул из-за пояса пистолет. Но выстрелить не успел: получил пулю в живот, согнулся и стал медленно оседать. Но не упал. Бовин схватил его за ворот куртки и, прикрываясь им, как щитом, шагнул в комнату. Два выстрела слились в один. Первый — оборвал жизнь Каткова: пуля Бовина влетела ему точно между глаз, второй — неудачный — добил его друга.

— Отчаянные молокососы! — Бовин подхватил кейс и, прикрыв дверь, опрометью бросился вон из квартиры.

Градов выключил видеомагнитофон, подошел к окну и, глядя на опадающие с деревьев листья, спросил:

— Интересно, на сколько потянет эта пленочка?

— На пожизненное заключение, — ответил Волынский.

Сидоров поднял с пола рюмку, наполнил ее, залпом выпил.

— Вы можете пойти мне навстречу? — И он уже вполне осмысленным взглядом посмотрел на пистолет, который лежал на полу рядом с Линдером.

Градов понял, на что решился человек, подумал и перевел взгляд на Волынского — что, мол, скажешь?

— Возьми чистый лист бумаги и напиши чистосердечное признание на имя прокурора.

Сидоров написал. Волынский внимательно прочитал его и, по-видимому, остался доволен. Сказал:

— Старое сожги.

Сидоров чиркнул зажигалкой. Когда бумага догорела, бросил ее в унитаз и спустил воду.

— А ты профессионал, — уважительно произнес Градов.

— А я и есть профессионал, — кивнул Сидоров. — Меня завербовали еще при поступлении в институт. Сказали: «Сын вора в законе не имеет права учиться на юридическом». Но если я захочу и буду работать на них, то они помогут мне поступить. Я согласился. После третьего и пятого курса был на сборах…

— Что тебе конкретно предложили?

— Работать в преступных группировках — стучать. Стучать я не захотел и получил еще более почетное предложение — киллер.

— И кого ты хлопнул?

— Никого не успел: контору ликвидировали, а про меня забыли. И здесь мой папочка, которого вы прекрасно знаете, меня и пристроил…

— Убрать Климова — его идея?

— Его, — глухо обронил Сидоров. — Константин Иванович ему крепко насолил.

— А кинуть Линдера?

— Моя. Он в любом случае засыпался бы со своими девками. И меня бы под монастырь подвел.

Сидоров вытащил из кейса еще один чистый лист бумаги, коротко, словно страдая от удушья, вздохнул и крупно вывел: «В моей смерти прошу никого не винить». Расписался, поднял с пола пистолет и вышел в соседнюю комнату. Грохот выстрела слился с последним проклятием в адрес жизни, с которой он пытался, но так и не смог справиться.

Климов вошел в квартиру и сразу же понял, что его ждут: пахло жареной свининой, острым чесночным соусом и… женщиной, вернее, духами, запах которых мог исходить только от одной женщины — Митасовой.

— Катерина! — гаркнул он во все горло и, когда она появилась, радостная и чуть смущенная предстоящей встречей, подхватил на руки, крепко прижал и, как мальчишка, закружил по комнате.

…………………..

В «Мире «Искателя» № 3 читайте остросюжетный роман С. Иванова «Мой милый мафиози», рассказ В. Гусева «Комета Нострадамуса»; в «Библиотеке «Искателя» № 3 — захватывающий роман О. Суворова «Влюбленный рэкетир».

Кир БУЛЫЧЕВ

ВИРУСЫ НЕ ОТСТИРЫВАЮТСЯ

У профессора Минца своеобразное чувство юмора.

В прошлом году оно спасло Землю от страшной опасности, хотя с таким же успехом могло ее погубить.

Началось все невинно, на стадионе.

С недавнего времени Минц и его друг Корнелий Удалов зачастили на футбол. Начали болеть за команду «Речник», и сами посмеивались над своим увлечением, называя его старческой причудой.

Ксения походы не одобряла. Несмотря на солидный возраст, она продолжала ревновать Корнелия. К тому же рыбалка и грибная охота приносили дому прибыль, а стадион — разорение.

— Мы с тобой теперь на хозрасчете, — объяснила она свою позицию мужу. — Будем жить по замкнутому циклу. Что съел — возврати в хозяйство!

Удалов был поражен такой житейской хваткой Ксении и скромно предложил:

— Давай тогда туалет на дачу перевезем.

— Зачем? — не поняла Ксения.

— Ну не горшки же полные на автобусе возить! Если приспичило — едем на дачу…

Развить свою мысль он не успел, потому что ему пришлось, прихрамывая от радикулита, бежать прочь из дома, спасаясь от скалки. Впрочем, и это входило в интересы хитроумного Удалова. Он попросил политического убежища в квартире Льва Христофоровича, откуда они вместе пошли на стадион.

Именно там на профессора Минца, гениального изобретателя и без пяти минут лауреата Нобелевской премии, снизошло озарение.

Озарение было вызвано туманом, опустившимся на трибуны и хлопьями плывущим над полем, так что некоторые игроки появлялись по пояс из белой гущи, а от других были видны только ноги.

— Куда же бьет! — кричал рядом с ним Удалов. — Куда же он бьет, если ворот не видно?

— Так и вратарь его не видит, — ответил разумный Саша Трубин, сидевший рядом с Удаловым. — Они равны. Но на уровне анекдота.

И тут Минц воскликнул:

— Вот так и поступим! То-то будет смешно!

Закричал он громко, на стадионе так не высказываются. Туда приходят смотреть и кричать, а не выступать.

Но ругаться на Минца не стали, люди здесь свои, обычные, приходят на стадион и в солнце и в непогоду. Мест на «Речнике» всего две тысячи, из них и половина не заполняется. Нет в Великом Гусляре достаточного увлечения футболом. То ли дело в пятидесятые годы!

Люди оборачивались, видели, что это изгаляется лысый профессор с Пушкинской улицы. Ну и пусть себе изгаляется.

— Ты чего? — спросил Удалов.

— Нашел решение, — просто ответил Минц.

— Футбол кончится, тогда и займешься наукой. Каждому овощу свое время, — посоветовал Удалов.

Тут начал накрапывать сентябрьский дождик, зонтика у друзей не было, они растянули на троих плащ Грубина и смотрели из-под его козырька, как с правительственной трибуны. Слава Богу, дождик прибил туман, и стало видно, что происходит на поле и почему наши опять проигрывают.

После матча они вышли со стадиона и медленно побрели с толпой к выходу из парка, потом, так и не опуская плаща, до Пушкинской, до дома № 16. Дождь разошелся, и приходилось перепрыгивать через лужи. В такой обстановке не особенно поговоришь, так что дотерпели до дома, где Минц позвал друзей побаловаться чайком.

Еще чайник не закипел, как Удалов первым спросил:

— Признавайся, Лев Христофорович, что ты на этот раз приготовил человечеству в подарок?

— Нет, не в подарок, а в наказание! — ответил профессор и заразительно засмеялся. — Они еще пожалеют, что хотели устроить у нас соревнование чекистов!

— Проще, Лев Христофорович, — попросил Грубин. — А то мы, простые труженики, тебя не понимаем.

— Куда уж проще! Савичей знаете?

— Еще бы не знать!

— Они меня рассмешили! Сначала приходит ко мне Ванда и просит знаете о чем? Просит установить на ее любимом муже подслушивающее устройство.

— Это еще зачем?

— А затем, что он, по ее подозрениям, завел себе любовницу из числа продавщиц ее супермаркета и даже намеревается улететь с ней на Багамские острова.

— И в самом деле смешно, — сказал Грубин. — Савичу уже седьмой десяток…

— Возраст не помеха, мой юный друг, — ответил Минц, и Удалов не сдержал улыбки, потому что Грубину тоже было не двадцать лет.

— Так что же тебя так рассмешило? — настаивал Удалов.

— А то, что муж Ванды Никита Савич побывал у меня на следующий день и спросил, не могу ли я установить на его жене подслушивающее устройство.

— Неужели тоже взревновал?

— Хуже! Ему не дает покоя ее богатство. Он уверен, что она заработанные в супермаркете деньги прячет от него и транжирит в оргиях! Смешно?

— Очень смешно, — согласился Удалов, но не засмеялся, а Грубин тоже смеяться не стал.

Минц вздохнул и заметил:

— Чувство юмора у вас плохо развито.

— Не в этом дело, — сказал Грубин.

— Мы их знаем практически с детства, — пояснил Удалов.

— Я с Савичем в школу ходил.

— Что вы мне хотите доказать? — удивился Минц. — Что люди не меняются или что все, кто ходил с тобой в школу, застрахованы от ошибок и лишены недостатков?

Удалов не стал спорить. Спор получился бы пустым. Из класса Удалова вышел один полковник, один секретарь обкома в Томске, а двое отсидели в тюрьме. Это о чем-то говорит? Ни о чем.

— Так какая идея посетила вас на стадионе? — спросил Саша Грубин.

— Очень смешная, — признался Минц. — Чудесная идея. Я решил удовлетворить обе просьбы!

— Два магнитофона поставишь? — спросил Удалов.

— Что мы видели на стадионе? Мы видели недостаточно, — сказал Минц. Он стоял перед ними, выставив живот, сплетя пальцы рук за спиной и покачивая лысой головой. — Мы видели туман и части человеческих тел. И я вспомнил, что подобная картина привиделась мне сегодня утром в этом кабинете. Я тогда работал с вирусом «Н-5», генетическим уродцем, который мне удалось выделить во время поездки к небольшому озеру Чистому в районе закрытого города Малаховка-18. В это озеро в течение последних сорока лет сбрасывали атомные отходы несколько секретных заводов и военно-исследовательских институтов. И тем не менее в этом озере смогли выжить три типа вирусов, штамм одного из них послужил основой для вируса «Н-5». Понятно ли я рассказываю, дорогие друзья?

— Непонятно, зачем ты нам это рассказываешь, — признался Удалов. — А в остальном понятно.

— Сейчас объясню. Обнаружилось, причем совершенно неожиданно для меня, что предметы, обработанные этим вирусом, в значительной степени теряют… теряют…

Минц поднялся со стула и подошел к большому рабочему столу. Он принялся шарить по нему ладонями, как слепой, отыскивающий чернильницу.

— Так я и думал! — воскликнул он, нащупав нечто невидимое и подняв двумя пальцами. — Видите?

— Нет, — откликнулся Грубин.

— Что и требовалось доказать! Этот платок сегодня утром был обыкновенным. Днем, когда мы уходили на стадион, он частично потерял видимость, как футболист в тумане. Сейчас же он стал совершенно невидимым.

— Не может быть! — обрадовался Удалов. — Значит, теперь разрешена загадка невидимости, над которой бились несколько тысяч лет лучшие умы планеты?

— Не так громко, мой друг, не так громко. Лучшие умы бились над чем угодно, но не над культурой вируса «Н-5», что означает «Невидимка, пятый штамм». Над ней бился ваш покорный слуга.

— Надо скорее поделиться с человечеством!

— Зачем? — Минц приподнял левую бровь. — Зачем, коллега?

— Чтобы невидимость стала… — и Удалов осекся. Ему в голову приходили различные способы использовать невидимость в быту и общественной жизни, но были они в лучшем случае неправильными. В воображении Корнелия возник невидимый шпион, подкрадывающийся к заводу, невидимый враг, переползающий нашу границу, невидимый вор, вторгающийся в мирный дом… Но если наоборот?

— Наоборот? — прочел мысли Удалова Минц. — Пускай наш вор ползет в ночи и грабит дома? Пускай наш невидимый шпион или наш невидимый сержант… тебе приятнее?

— Как патриоту приятнее, — признался Удалов. — Но как нормальному человеку — не по себе.

— Вот и я не спешу выпустить джинна из бутылки, — сказал Минц. — Надо еще очень крепко подумать. А пока пускай у меня появятся подопытные кролики…

— Савичи?

— Савичи. По крайней мере вреда не будет. Вместо магнитофонов предложим им шапки-невидимки.

— И они навсегда останутся невидимыми? — спросил Грубин.

— По моим расчетам продолжительность жизни вируса в свежем воздухе — трое суток. Так что Савичи и испугаться не успеют.

— За трое суток может многое произойти, — тихо промолвил Грубин.

О, как он был прав!

Но, охваченные весельем, представляющие себе, в каком смешном положении окажутся взаимно подозрительные супруги Савичи, как они будут наказаны за недоверчивость, друзья Грубина не прислушались к предупреждению Кассандры…

На следующий день Минц позвонил Савичу и назначил ему свидание на двенадцать часов дня.

Тот примчался, потный, несмотря на то, что день был прохладен, ветер принес с севера холод наступающей осени, а птицы спешили к югу, летя зигзагами, чтобы не подстрелили.

— Где? — спросил он с порога. — Она опять пришла в двенадцать! И от нее пахло мужскими духами «Арамис»! Где микрофон?

Савич все еще работает фармацевтом, и потому у него сохранилось профессиональное обоняние.

— У меня есть для вас средство получше, Никита, — сказал Минц. — У меня есть для вас шапка-невидимка.

И он протянул Савичу пустую раскрытую ладонь.

— Шутки в сторону! — возмутился фармацевт. — Я переживаю душевный излом и не намерен подвергаться…

— Возьмите и наденьте!

В голосе Минца звучала сталь. Савич сразу поскучнел и сдался. Он протянул толстую веснушчатую руку и неожиданно обнаружил, что его пальцы коснулись материи. Невидимой материи!

— Наденьте!

Савич расправил невидимую ермолку и надел на голову. И тут же обернулся в поисках зеркала.

— Не ищите, — остановил его Минц. — Невидимость наступит через некоторое время. И тогда вы сможете всюду незаметно следовать за своей якобы неверной супругой. Но я вас в последний раз предупреждаю — слежка за близкими людьми еще никого не доводила до добра. Лучше поговорите с женой, обнимитесь, покайтесь!

— Никогда! — отрезал Савич и, забыв поблагодарить профессора, пошел прочь.

Минц не расстроился. Он знал цену человеческой благодарности. Он лишь печально улыбнулся и начал вырезать из второй половины невидимого платка круг, а затем сшил его в форме ермолки. Он ждал клиентку.

Клиентка, то есть Ванда Казимировна Савич, директор супермаркета, прибежала, как только ее магазин закрылся на обед. Она пришла не с пустыми руками — принесла две банки зеленого горошка и пачку жевательной резинки без сахара «Стиморол». И с порога сказала, что жвачка очень помогает от кариеса.

— Слушайте, Ванда Казимировна, — сказал Минц. — Я вам предлагаю средство, с помощью которого вы сможете выслеживать своего неверного мужа, не боясь опознания.

— И как же?

— А вот наденьте эту шапочку, — Минц протянул к Ванде раскрытую пустую ладонь, — вскоре вы станете невидимой.

— А что… — задумалась вслух Ванда, — это выход!

Она была куда сообразительней Савича, потому, может, и достигла в жизни больших успехов.

Не удивившись, она взяла с ладони Минца невидимую ермолку, надела на все еще густые и даже буйные черные волосы и сразу направилась к зеркалу, которое отыскала без подсказки хозяина. Она встала перед зеркалом, уперев объемистые сильные руки в крутые бока, и спросила:

— И когда начнется?

— К вечеру, — ответил Минц.

— Отлично, — сказала Ванда. — Мой как раз намылится… а это не вредно?

— Нет, это безвредный вирус, — сказал Минц.

— Раньше про СПИД тоже думали, что безвредный вирус, — сказала Ванда. — Сколько я вам должна, профессор?

— Мне достаточно вашей благодарности.

— Еще лет десять назад я смогла бы вас отблагодарить, — откровенно призналась Ванда. — Сейчас мои прелести упали в цене до нулевой отметки.

В тот день Савичи возвратились домой пораньше. Каждый из них опасался, что начнет становиться невидимым на людях. Дома они были внезапно вежливы, Ванда даже сделала суп из американского пакетика и пюре «Анкл Бенс» с негром на обложке.

— Ты вечером дома? — спросила она за обедом.

— Не знаю, — искренне ответил ее муж. — А ты?

— Тоже еще не знаю, — откликнулась Ванда.

Когда она мыла после обеда посуду, Савич заглянул в ванную и вдруг со сладостным ужасом увидел, что верхняя часть его головы, там, где располагались недавно редкие пегие волосы, куда-то исчезла.

Начинается…

На глазах происходило его превращение в человека-невидимку. Уже исчез лоб, вот пропадают куда-то глаза… Чем же смотреть теперь?

— Ты долго еще будешь там сидеть? — крикнула из кухни Ванда.

— Одну минутку!

На всякий случай Савич накинул на голову полотенце и стал похож на бедуина в пустыне Сахара.

Он метнулся в прихожую и оттуда неубедительно крикнул жене:

— Мне надо на полчасика выйти! Я забыл в аптеке книжку!

Хлопнул дверью и кинулся вниз по лестнице. Полотенце он оставил на столике в коридоре, и оно начало постепенно исчезать: вирус пережил период адаптации и теперь принялся за работу.

Ванда пожала плечами. Пожалуйста, подумала она, беги в свою аптеку. Но тебе еще рано на свидание. Ты еще вернешься домой надеть галстук и причесать последние перышки. А я пока подготовлюсь…

Она прошла в ванную и посмотрела на себя в зеркало. Зрелище оказалось ужасным, и не будь Ванда человеком сильной воли, она бы упала в обморок.

Оказалось, у нее начисто отсутствует верхняя половина головы. То есть голова начинается с середины носа вниз, а сквозь бывший лоб можно увидеть заднюю стену ванны и приоткрытую дверь.

Слава Богу, подумала Ванда, что мой чудак убежал. Хороша бы я была с половиной головы. Он бы точно решил, что я сошла с ума, вызвал бы «скорую» — вот бы тут началось!

Ванда смотрела, как постепенно линия невидимости опускается все ниже. Пока она размышляла, вирус уже съел ее щеки, верхнюю губу и зубы… А ведь даже интересно, подумала Ванда. Но не стоять же мне у зеркала. Давай-ка я пока посмотрю новости по телевизору.

Она уселась у телевизора и, несмотря на то, что ее подмывало снова кинуться в ванную, продержалась в кресле десять минут.

И только когда заметила, что лишилась рук, поспешила к большому зеркалу.

Это было бы смешно, если не было бы странно: Ванда начиналась от пояса. Выше пояса Ванды не оказалось. Ну, молодец же этот Минц! Надо будет ему сделать подарок!

Ванда, как зачарованная, следила за постепенным исчезновением ее остатков. И тут услышала, как в двери поворачивается ключ: возвратился Никита.

Но нельзя, чтобы он увидел ее ноги без туловища!

Ванда выбежала из ванной, на цыпочках промчалась на кухню и зашла за стол, так, что теперь ее ноги от двери не были видны.

Ванде показалось, что Савич уже возится в коридоре. Сейчас он войдет…

Но Савич не вошел.

Вроде кто-то вошел, но Савича не было.

Ванда кинула взгляд вниз. На полу стояли туфли, но ног уже не было. Ванда сняла туфли и осторожно вышла в коридор.

Там никого не было, хотя казалось, что кто-то дышит.

Как ни странно, ни в тот момент, ни впоследствии, Ванда не подумала о том, что Никита тоже может стать невидимым. А Никита не предположил, что его жена тоже бегала к профессору.

Но Ванде стало страшно от того, что в квартире кто-то есть, тогда как в квартире никого не было видно.

Как была в одних чулках, Ванда выскочила на лестничную клетку и только там вздохнула с облегчением. Она решила, что добежит до аптеки, там или по дороге домой перехватит своего мужа и начнет за ним следить!

Тем временем Савич, который, как можно догадаться, стал невидимым на несколько минут раньше жены и возвратился в таком виде домой, жены не застал и несколько встревожился. Неужели эта интриганка воспользовалась его отсутствием и убежала по своим развратным делам?

Савич последовал примеру жены и вышел на улицу, мысленно рассуждая, к кому из приятельниц или приятелей жена решила нанести визит. Он так был занят своими подозрениями, что не заметил исчезновения столика в прихожей, на который недавно положил полотенце.

Невидимый Савич пошел по улице, разыскивая супругу.

Невидимая Ванда Савич шла к аптеке, разыскивая своего неверного мужа.

В аптеке Савича не оказалось. И Ванде было забавно подходить к людям, подслушивать их тихие разговоры, следить, как они встречаются и расстаются. И хоть она не нашла Савича, но вскоре настолько увлеклась исследованиями человеческих характеров, что о муже даже забыла. Вершиной ее приключений было выслеживание собственной заместительницы Раиски, которая побежала на свидание со своим Колядкиным. Ванда отправилась вслед за возлюбленным к Раиске домой и даже сидела с ними за столом, выслушивая нелестные сплетни о себе самой, но не обижаясь, так как Ванда поняла, каким образом она теперь возьмет весь свой магазин в ежовые рукавицы — никто, ни одна сотрудница, ни один бухгалтер не скроются от ее повседневного и поминутного контроля. Даже ночью, даже в постели, даже за семью замками… Тут Колядкин возбудился и стал целовать Раиску, а потом они пошли в спальню, и что удивительно, Ванда не испытывала никакого стыда, присутствуя при акте их любви, который она рассмотрела во всех деталях.

А Савич тем временем носился по знакомым Ванды. Это оказалось удивительно интересно, так как знакомые Ванды не подозревали, что находятся под пристальным наблюдением. На это ушло часа три. Ванду Савич не нашел, он был удивлен и встревожен тем, что ни в одном из подозрительных мест, ни с одним из подозреваемых он свою жену не застал. Кого только и за чем только он ни застал! А Ванды не было…

Так что часам к девяти он собрался домой.

Усталый, раздосадованный, он плелся по улице. А с другой стороны к дому приближалась Ванда.

Они сошлись возле своего дома. Дом был собственный, еще крепкий, в три окна на улицу, с палисадником и сараем.

Никита шел с юга, Ванда шла с севера. У дома они и должны были встретиться.

Но тут Никита увидел, что на месте их дома — ничего нет.

И Ванда, приблизившись с другой стороны, пришла к такому же заключению.

Разумеется, Савич не вспомнил, что он положил зараженное вирусом полотенце на столик в прихожей.

Он лишь кинулся к дому, в ужасе от того, что дом сгорел или украден подобно автомобилю, но налетел на забор и вскрикнул от неожиданности и боли.

Ванда, которая стояла рядом и в ужасе глядела на дыру в пространстве вместо дома, услышала крик мужа и спросила:

— Это ты, Никита?

И тот ответил:

— Да, кажется, это я…

Через полчаса возмущенные супруги были у профессора Минца.

Они были возбуждены, метались по кабинету, сталкивались, отчего на пол падала лабораторная посуда, книги и даже опрокидывалась мебель.

— Что вы с нами сделали! — кричал Никита. — Кто просил лишать нас жилища!

— Не для того мой покойный папа возводил наш дом, чтобы вы его разрушили! — поддерживала мужа Ванда.

Отступивший в угол Минц забыл простую истину: супруги могут злиться, ругаться, даже убивать друг друга, но как только они видят общего врага, они обязательно объединяются и уничтожают противника совместно. Это биологический закон Вселенной.

— Ничего с вашим домом не случилось! — пытался сопротивляться Минц. — Он в норме.

— Его ваш вирус сожрал!

Удалов открыл дверь без спроса, потому что звуки ссоры распространились по всему дому, вошел и сказал:

— А чего плохого? Невидимые хозяева невидимого дома! Сюжет для небольшого романа!

На это последовал взрыв негодования, а Удалов не смутился и сказал:

— Никита, Ванда, к сожалению, я в курсе дела. Вы оба хотели друг другу насолить, вы проявляли недостойную семьи подозрительность. Вы наказаны за ваши собственные грехи и радуйтесь, что наказание такое мягкое!

— Вот именно! — сказал Минц, но из угла не вышел.

— А если это навсегда? — спросила Ванда.

— О, нет, — воскликнул Минц! — Клянусь вам, мною проведено множество опытов. Вирус помирает на открытом воздухе на третьи сутки!

На этом открытый бой завершился. Удалов принес сверху большую миску вермишели, чтобы покормить невидимок. Странно было смотреть, как пропадает из миски еда, как движутся в воздухе вилки… Удалов сначала думал, что будет видеть, как вермишель спускается по пищеводам, но ничего подобного — она исчезала уже во рту: вирус набрал силы и научился действовать быстро и энергично. Он был в расцвете вирусных сил.

После еды Ванда решила пойти в ванную. Она, конечно, верила Минцу, но сомнения ее не оставляли, как не оставляла и надежда. В ванной она разделась и принялась отчаянно стирать платье. От такой стирки кое-где платье приобрело частичную видимость, но пока Ванда отмывала свое тело, вирус восстановил утраченные позиции. И все снова стало невидимым. И когда Ванда возвратилась в комнату к мужчинам и со слезами в голосе призналась в провале своих попыток, Минц мудро заметил:

— Вирусы не отстирываются.

Но никто, конечно, не подумал тогда, сколько вирусов уплыло во время стирки в городскую канализацию!

С громадным трудом Удалову с профессором удалось уговорить невидимых супругов пойти домой и постараться заснуть. Савичи не соглашались уйти, пока Удалов с виновником их несчастий не вышли проводить и устроить пострадавших в родном доме.

Встречные прохожие, возвращавшиеся из кино или из гостей, с удивлением прислушивались к двум пожилым мужчинам, которые, быстро шагая по улице, разговаривали на четыре голоса, причем один из голосов был женским.

Удалов понимал, что сердиться на Савичей не следует, даже если они грубят. Они живут в страхе — а вдруг это уже насовсем, а вдруг вирусы уже никогда не отстираются? Ты идешь рядом с супругом, которого любил или терпел последние сорок лет, а его на самом деле нет, только голос доносится черт знает откуда. Ты спешишь домой, но не уверен, что на самом деле дом существует — ведь еще полдела быть невидимым в видимом мире. А попробуйте побыть невидимым в мире невидимых вещей!

Савич по голосу отыскал плечо жены, провел пальцами по руке и схватил Ванду за руку. Так они и шли, взявшись за руки как испуганные дети. Профессор и Удалов об этом не догадывались.

Когда дошли до исчезнувшего дома Савичей, оказалось, что положение куда хуже, чем час назад. Не только дома не было, не существовало более и окружающей растительности, а на месте участка зияла черная пропасть, до дна которой не мог достать жалкий свет уличных фонарей. Невидимость уже подбиралась к соседнему дому, в котором горел свет и в освещенных окнах были видны люди, собравшиеся на ужин. Боковой стены дома уже не существовало, только жильцы, сидевшие за столом, об этом пока не догадывались.

Удалов подавил готовый вырваться крик ужаса, но Ванда такого крика подавить не могла.

— Пошли, — позвал ее Минц. — Не бойтесь. Все это лишь видимость. Перед вами твердая земля, впереди — ваш родной дом. Вперед без страха и упрека.

— Нет! — возразила Ванда.

— Как только мы войдем внутрь, все станет нормальным, — уговаривал ее Минц. Он отыскал ее в полутьме и подталкивал в широкую горячую спину. Даже странно, что такая горячая спина могла быть невидима! Ванда не расставалась с мужем и тащила его за руку, а Удалов замыкал шествие.

Труднее всего дались первые шаги. Удалов подумал, что путешествие над пропастью подобно ходьбе по стеклянному полу на высоте трех этажей. Надо привыкнуть и не следует смотреть под ноги.

Но все же Удалов не выдержал и закрыл глаза. Наверное, все закрыли глаза, потому что одновременно ахнули, ударившись телами о забор.

После этого стало полегче. Теперь руки ощущали. Теперь ноги чувствовали под собой дорожку, теперь уже пальцы сами отыскали невидимый ключ в невидимом кармане, сунули его в невидимую скважину и толкнули, отперев, невидимую дверь. Дверь реалистически заскрипела…

Когда Савичи вошли в дом, где тесно и приятно сдвинулись стены, когда можно было расставить локти в коридоре и ощутить обои, у них отпустило… Они двинулись вперед…

— Ложитесь спать пораньше, — посоветовал им Минц. — И будьте наконец откровенны друг с другом. Ведь вы бы не попали в дурацкое положение, если бы не стремились выслеживать своих спутников жизни.

— Как так? — воскликнула Ванда.

— Как так? — ахнул Савич. Только сейчас они догадались, как глупо они себя вели.

— Ах, прости меня… — произнес Савич.

— Извинения потом! — приказал Минц. — Нам с Корнелием пора уходить. Ложитесь спать и обменяйтесь впечатлениями.

— Что вы говорите! — вдруг обиделась Ванда. — Не хотите же вы, чтобы я стала раздеваться на глазах у всего города!

— Город вас не видит и ему вообще не до вас! — сказал Минц. — Спокойной ночи!

Он с Удаловым ощупью покинули дом и ощупью вышли через калитку.

— Но вы обещаете, что это пройдет? — крикнула вслед Ванда.

— Послезавтра, — обещал Минц.

— А нельзя ли пораньше?

— Мы с вами подняли руку на Природу, — ответил Минц.

— Это дело не выносит суеты.

Ванда растерялась и замолчала.

Минц потянул Удалова прочь от черного провала, который был полон голосами, так как невидимость сожрала уже половину соседнего дома и жильцы его, спохватившись, старались выяснить, что же происходит.

Минц и Удалов быстро пошли по улице.

— Я не мог говорить при них, — сказал Минц. — Но я крайне встревожен!

— А я просто напуган! — подтвердил Удалов.

— Не сегодня завтра наш Гусляр может исчезнуть!

— Люди не готовы, начнется паника, обязательно будут жертвы.

— Не паникуй, Корнелий. Сейчас придем ко мне, сядем и все обсудим.

К сожалению, сделать этого им не удалось. По очень банальной для Великого Гусляра причине: когда они подошли к дому № 16 по Пушкинской улице, то обнаружили, что дома № 16 нет, а на его месте зияет глубокий провал, захвативший также соседние дома. Более того, Удалов даже не был уверен, куда двигаться, чтобы нащупывать свой дом; на месте его находилось лишь туманное зарево, которое вначале смутило Удалова, а потом он сообразил: ведь от того, что мир стал невидимым, лампы гореть не перестали.

Минц с Удаловым стояли посреди улицы.

— Там моя семья, — обреченно сказал Удалов. — Они ушибиться могут.

— Тогда надо действовать, — сообразил, наконец, Минц.

Удалов открыл рот, чтобы выслушать внимательнее, что же предложит Минц, какое противоядие он отыщет, но тут с ужасом обнаружил, что перед ним стоит не Минц, а лишь правая половина Минца — левую уже покрыл вирус.

— Ты тоже, — произнес Удалов.

— Не отвлекайся на мелочи, — сказал Минц. — Бежим с тобой на районное радио — будем объяснять народу.

Видимого Удалова пускать на радио не хотел вахтер. Но когда появилась четверть Минца, вахтер потерял сознание, а Удалов пробежал наверх, к диктору. Диктор тоже немного сопротивлялся. Пока не увидел осьмушку Минца. И тогда в эфир пошло спасительное предупреждение.

Сменяя друг друга, Удалов и Минц провели на радио всю ночь. Именно там был организован штаб по ликвидации последствий невидимости. Именно оттуда разлетались сигналы по всей стране, а потом, когда к утру исчез уже не только Гусляр, но и Вологда, а невидимость начала подкрадываться к антиподам, то есть австралийцам, Гусляр на несколько часов был признан столицей мира. Мира, который исчез…

Но главное не в этом.

Ни Удалов, ни Минц, ни правительство России не знали о том, что по странному, но предопределенному природой стечению обстоятельств, через сутки после первого радиосообщения: «Мы невидимы, но мы остаемся людьми!» — к Земле приблизилась на громадной скорости эскадра Черных Владык с неизвестной на Земле, но немало нашкодившей в Галактике Сизой Планеты Немедленной смерти, которая поставила себе целью уничтожить Землю, как будущего лидера Освобожденной Галактики. Однако злодеи не смогли отыскать Землю.

По всем данным, по всем звездным картам, по сведениям шпионов Земля должна была находиться в определенном компьютерами месте. Но сколько ни вглядывались в черноту космоса капитаны Черных Владык, никакой Земли они не увидели. Тогда, казнив шпионов и осведомителей, сломав лживый компьютер, уничтожив весь запас спиртного и наркотиков, взбешенные негодяи взяли курс в открытый космос. Будучи в невменяемом состоянии, они влетели в Солнце и сгорели без следа, открыв дорогу к миру и прогрессу в масштабах всей Вселенной.

Об этом Удалову сообщили в Галактическом центре, куда он летал года через два после описанных событий.

Савичи живут в мире и согласии. Минц не испытывает никаких угрызений совести. Он передал пробирку с вирусом в ООН, и теперь войны на Земле невозможны. Ну как могут воевать невидимые враги? На ощупь?

МИР КУРЬЕЗОВ

ДРЕВНЕРИМСКИЕ «МОСТЫ»

Краеугольным камнем идеологии древних римлян был девиз: «Плох тот мост, который выдерживает только собственную тяжесть». С идеологией и с мостами у гордого языческого народа, похоже, был полный порядок (чего не скажешь о сельском хозяйстве). Во всяком случае, об этом свидетельствует археологическая находка, которая и сама по себе стала «мостом» через пропасть, зиявшую в наших познаниях о глубокой старине.

Антропологи убеждены, что сумели отыскать древнейший зубной протез. Пациентом римских зубодеров был молодой человек, живший в I или во II веке нашей эры, а искусственный зуб, сделанный из куска толстого железного прута, эскулапы древности вбили молотком прямо в его челюсть. Судя по всему, операция увенчалась блистательным успехом, хотя бедный юноша, должно быть, едва не сошел с ума от боли. Кусок прута плотно вошел в кость и намертво засел там. Рентген ископаемой челюсти показал, что между зубным протезом и костями челюсти нет никакого зазора, и это даже по меркам сегодняшнего дня может свидетельствовать об искусстве древнеримских стоматологов.

Череп юноши был обнаружен в некрополе Шантамбре южнее Парижа, где осуществляли свои захоронения древние галлы, тогдашние подданные Римской империи. Железный зуб был вставлен на место выпавшего или вырванного правого верхнего клыка, и точность подгонки говорит о том, что при его изготовлении кузнецы использовали естественный зуб в качестве модели.

Разумеется, железо — не лучший материал для выделки зубных протезов, но выбор у древних техников был невелик. Если бы зуб вырезали из пористого дерева, он никогда не прижился бы так же хорошо, как протез из материала непористого, но с достаточно шершавой поверхностью. Доказательством правильности действий врачей служит и то обстоятельство, что юноша пользовался зубом по меньшей мере год, прежде чем скончался от каких-то совершенно не стоматологических причин и, разумеется, не от голода.

Вообще стоматология — древнейшее искусство. Когда в 43-м году нашей эры в Британию прибыл римский император Клавдий, он привез с собой своего лекаря Серонбония Ларга, который следил за состоянием царственных зубов. В ходе раскопок в Ричборо, графство Кент, был обнаружен крошечный инструмент, весьма похожий на щуп, какими и сейчас пользуются зубные врачи. За две тысячи лет это приспособление почти не изменилось.

А первые стоматологические мосты, оказывается, еще старше. Два золотых зуба, крепившихся петлями, были обнаружены в захоронении в греческом селении Танагра. Им 2300 лет. Кроме золота, для изготовления мостов использовались зубы животных и слоновая кость.

А одиночные искусственные зубы появились сравнительно недавно — в конце XV или начале XVI века в Швейцарии. Их делали из бычьих костей и, вероятно, носили скорее из эстетических, нежели из гастрономических соображений. Коронки человечество научилось делать только в XVIII столетии, и первым известным нам носителем фарфоровых зубов стал парижский аптекарь Алексис Дюшато.

А. Шаров

INFO

6 (245)

1999

Главный редактор Евгений КУЗЬМИН

Художники

Левон ХАЧАТРЯН

Леонид НАСЫРОВ

Александр ШАХГЕЛДЯН

Компьютерный набор Марина ГРЯЗНОВА

Верстка Алексей ГРАЧ

Технолог Екатерина ТРУХАНОВА

Адрес редакции 125015,

Москва, ул. Новодмитровская, 5а, комн.1607

Телефоны редакции

285-8884, 285-4706

Издатель и учредитель журнала

ООО «Издательский дом «ИСКАТЕЛЬ»

© «Издательский дом «ИСКАТЕЛЬ»

ISSN 0130-66-34

Подписано в печать 17 06 99. Формат 84x108 1/32. Печать офсетная. Бумага газетная. Усл. печ. л. 8,4. Тираж 24 000 экз. Лицензия № 071275. Заказ № 99689. Адрес редакции 125015, Москва, Новодмитровская ул., 5а Телефон. 285-88-84. Отпечатано с готовых диапозитивов в АО «Молодая гвардия» 103030, Москва, Сущевская ул., 21

…………………..

Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN

FB2 — mefysto, 2025

Content

ИСКАТЕЛЬ 1999
№ 6

Содержание:

Юрий МАСЛОВ БЕЛЫЕ ВОЛКИ

Кир БУЛЫЧЕВ ВИРУСЫ НЕ ОТСТИРЫВАЮТСЯ

МИР КУРЬЕЗОВ

ДРЕВНЕРИМСКИЕ «МОСТЫ»

INFO