ИСКАТЕЛЬ 1999

№ 1

*

© «Издательский дом «ИСКАТЕЛЬ»

Содержание:

Василий ГОЛОВАЧЕВ

ЗАМИНИРОВАННЫЙ

Рассказ

Рут РЭНДЕЛЛ

КАК УБИТЬ ЛУЧШЕГО ДРУГА

Роман

МИР КУРЬЕЗОВ

Дорогие подписчики!

В связи с финансово-экономическим кризисом в нашей стране сложились довольно сложные условия в издании книжно-журнальной продукции. В два раза на сегодняшний день возросла стоимость бумаги и в 1,5 раза полиграфические услуги. Значительно подорожала и доставка изданий. К сожалению, тенденция роста цен продолжается.

Конечно, если бы подписка проводилась после 17 августа 1998 года, стоимость 1 экземпляра была бы как минимум в 1,5 раза выше той, что сейчас в каталоге. По нашим подсчетам, подписных денег хватит на выпуск только половины номеров. И тем не менее, несмотря ни на что мы решили не проводить переподписку, как это делают редакции многих других журналов. Так что вам не придется идти на почту и доплачивать необходимую сумму.

Как бы ни сложилась ситуация, мы обещаем, что наши издания выйдут в срок, правда, чуть меньшего объема:

«Искатель» — 160,

«Мир «Искателя» — 320 страниц.

Конечно, это компенсирует потери лишь частично. Основное же финансовое бремя мы переносим на свои плечи.

Для тех, кто не успел оформить подписку, хотим напомнить, что это сделать никогда не поздно. На наши издания можно подписаться с любого номера и на любой срок.

Редакция

Василий ГОЛОВАЧЕВ

ЗАМИНИРОВАННЫЙ

На этого молодого человека в безукоризненном темно-синем костюме обратили внимание многие посетители ресторана «Терпсихора», принадлежащего известному в прошлом певцу Алексею Мариничу. Ресторан открылся недавно, однако быстро снискал славу одного из самых модных мест встреч московской богемы.

Молодой человек пришел один, в начале восьмого вечера, когда завсегдатаи ресторана еще только начинали подтягиваться к началу ежевечерней программы: здесь часто выступали известные певцы, актеры и танцевальные группы, а иногда пел и сам хозяин, не утративший мужского обаяния и голоса. Обычно это случалось по просьбам присутствующих в конце недели, когда Маринич отдыхал в кругу близких друзей.

Посетитель в темно-синем костюме занял столик в хрустальном гроте, поближе к оркестровой раковине, где любил сидеть хозяин ресторана, заказал минеральную воду и стал ждать, разглядывая постепенно заполняющую зал публику. Он был довольно симпатичен, высок, много курил и явно нервничал, то и дело бросая взгляд на часы. К десяти часам вечера его нетерпение достигло апогея, хотя глаза оставались темными, полусонными, если не сказать — мертвыми, но волнение выдавали руки, ни на секунду не остающиеся в покое. Молодой человек барабанил пальцами по столу, перекладывал из кармана в карман зажигалку, расческу, бумажник, платок, разглаживал скатерть на столе, поправлял галстук, стряхивал с костюма несуществующие пылинки, пил воду и в конце концов обратил на себя внимание официанта.

— Что-нибудь не так? — подошел к нему метрдотель.

Гость посмотрел на часы, допил воду, сказал отрывисто:

— Еще бутылку воды, пожалуйста. Скажите, а Алексей Артурович скоро начнет выступление?

— Сегодня он, к сожалению, выступать не будет, плохо себя чувствует. Так вы его ждете?

— Н-нет, — глухо ответил молодой человек, стекленея глазами. — Где его… можно найти? Мне с ним надо поговорить…

— Что с вами? — обеспокоился пожилой метрдотель. — Вы побледнели. Вам плохо? Может быть, вызвать врача?

— Мне надо… встретиться с Алексеем Артуровичем Мариничем… немедленно…

— Ничем не могу помочь. — Метрдотель пошевелил пальцем, подзывая сэкьюрити ресторана в строгом черном костюме. — Посодействуйте молодому человеку дойти до машины.

— Вы меня обманываете. Алексей Артурович… должен[1] сегодня… быть здесь… меня предупредили…

— Он заболел, — терпеливо сказал метрдотель, хмурясь. — Кто вас предупредил, что он должен выступать?

— Он всегда… в десять часов…

Метрдотель кивнул, отходя от столика.

Двое плотных парней в черных костюмах и бабочках подхватили парня под руки и повели из зала, но не на улицу, а через служебный коридор на второй этаж здания, где у Маринича был кабинет и где располагались хозяйственные службы ресторана. В комнате охраны парни усадили молодого человека, порывающегося сопротивляться, на стул, и начальник охраны подошел к нему вплотную.

— Обыскали?

— Так точно, Сергей Петрович, чист. Даже ножа нет.

— Зачем ты хочешь встретиться с Мариничем?

— Мне надо… это очень важно… его хотят… убить!

— Кто?

— Это я скажу ему… лично…

— Говори здесь, мы передадим.

Настенные часы в комнате тихо зазвонили — стрелки показали десять часов. В то же мгновение молодой человек вскочил, ударом ноги свалил начальника охраны, парня слева просто отшвырнул на пульт монитора телеконтроля, сбил с ног второго охранника и выбежал в коридор. Сэкьюрити подхватились с пола, бросились за ним, и тотчас же раздался взрыв.

Начальник охраны, встававший на четвереньки, успел заметить в открытую дверь, как тело беглеца вспыхнуло фиолетово-сиреневым светом и разлетелось струями огня во все стороны. Ударная волна разрушила половину коридора, часть помещений по обе его стороны, комнату охраны и снесла дверь в кабинет хозяина ресторана, но Маринич не пострадал. Он действительно чувствовал себя неважно и спускаться в зал не хотел, просто намеревался посидеть в кабинете с друзьями и предложить им, как он любил говорить, «продукты от кутюр».

Взрыв был такой силы, что вздрогнуло и зашаталось все старое семиэтажное здание сталинской постройки. К счастью, стены его были толстыми и крепкими, пострадал лишь второй этаж, да рухнула часть потолочного перекрытия третьего этажа. Из четырех охранников, дежуривших в тот злополучный вечер в спецкомнате контроля, уцелело двое, в том числе начальник службы сэкьюрити, он и рассказал прибывшим спецподразделениям о взорвавшем себя самоубийце, от которого остались лишь штиблеты, пуговицы да клочья костюма.

Слежку за собой Николай Александрович Зимятов, генерал-майор милиции, заместитель начальника ГУВД Москвы, заметил на другой день после взрыва в ресторане «Терпсихора». С его хозяином он был знаком давно, лет пятнадцать, они дружили семьями, ходили друг к другу в гости, встречались часто, а после того, как Леша Маринич стал бизнесменом и приобрел ресторан, эти встречи и вовсе приобрели характер потребности, благо в ресторане встречаться было и удобно, и приятно.

В тот вечер Николай Александрович приехать к бывшему певцу на посиделки не смог, был с женой на даче, но утром, узнав о случившемся, примчался в Страстной переулок, где располагался ресторан, и застал Маринина в подавленном состоянии, уныло взиравшего на разруху в коридорах и залах своего детища, в которое вложил немалые средства.

После разговора с Алексеем Николай Александрович понял, что взрыв — не просто дело рук одной из преступных группировок, контролирующих ресторанный бизнес, а нечто другое. Маринич с мафией дела не имел, денег на ресторан ни у кого не одалживал — взял ссуду в банке, должен никому не был и собирался зарабатывать на жизнь честным путем, поэтому и ответил отказом представителям «частной охранной фирмы», предложившим «крышу». За немалые деньги, разумеется. Судя по взрыву, «охранникам» не понравилась самостоятельность новоиспеченного владельца ресторана, не повлияла на их решение и близость Маринича с генерал-майором милиции и принадлежность публики ресторана к артистически-богемной среде, в которую входили известные артисты, певцы и музыканты. Взрыв показал, что Маринича хотели не припугнуть, а убрать, и решимость бандитов заставляла искать причины их такой уверенности и думать о прикрытии группировки: эти люди (если можно была называть их людьми) никого не боялись.

И еще один нюанс смущал Николая Александровича: характер взрыва. Если верить словам начальника охраны ресторана, исполнитель не имел при себе взрывного устройства, и тем не менее взорвался! Но даже если допустить, что его просто неумело обыскали, объяснить полное исчезновение исполнителя никаким взрывчатым веществом было невозможно. От исполнителя не осталось буквально ничего!

Поговорив с удрученным Мариничем, Николай Александрович пообещал разобраться с происшествием по своим каналам, позвонил в Управление и вызвал эксперта, хотя в здании уже работала следственная группа МВД. Но у генерала были свои резоны. От взрыва за версту несло спецификой эксперимента, списать его на мафиозную разборку не позволяла элементарная интуиция. Прямо из кабинета Маринича Николай Александрович соединился с ФСБ, позвал к телефону своего давнего приятеля полковника Щербатова и поделился своими соображениями по поводу происшествия в ресторане. После этого он попытался успокоить Маринича, а когда вышел на Сретенку, почти сразу же заметил слежку.

Вели его классно, методом «терпеливой очереди», с применением постоянной радиосвязи, однако Николай Александрович работал в милиции тридцать с лишним лет и опыт оперативной работы имел достаточный, чтобы знать все секреты службы наружного наблюдения.

Его продолжали «пасти» и дальше, несмотря на то, что ездил Николай Александрович на служебной «Волге» и мог привлечь к опознанию наблюдателей оперативную службу спецназовской «наружки». В конце концов он не вытерпел и взял с собой на встречу с приятелем-чекистом машину оперативной поддержки, собираясь передать неизвестных наблюдателей в руки профессии налов. Однако с удивлением обнаружил, что никто за ним на этот раз не едет. Наблюдателей словно заранее предупредили о принятых мерах.

Встречу ему полковник Щербатов назначил в кафе «Тихий омут» на Бережковской набережной, представлявшим собой нечто вроде катрана — места встреч высокопоставленных сотрудников спецслужб.

Николай Александрович увидел выходящего из такой же черной «Волги» на стоянке возле кафе полковника Щербатова с двумя телохранителями и направился через дорогу к нему. Вышедший в это время из кафе пожилой мужчина в хорошем светлом костюме достал сигарету, двинулся через дорогу к набережной и, встретившись на полпути с Николаем Александровичем, попросил огоньку. Генерал, задержавшись на мгновение, зашагал через дорогу дальше, не собираясь забирать зажигалку, и в тот же момент человек, попросивший огоньку, взорвался!

Взрыв был такой силы, что тело Николая Александровича взрывная волна отшвырнула на три десятка метров и сплющила об стену кафе. Чугунный парапет снесло в реку, две близстоящие машины перевернуло, а во всех домах, окружающих кафе, выбило стекла.

Генерал скончался, не приходя в сознание, на руках у полковника Щербатова. От самоубийцы, взорвавшего себя на глазах двух десятков свидетелей, не осталось ничего, если не считать зажигалки и клочьев костюма.

Очередная бутылка из-под пива со звоном грохнулась на крышу подъезда, и Потапов наконец осерчал настолько, что решил тут же разобраться с любителями выпивать и выбрасывать бутылки из окна вниз ради забавы.

В этот шестнадцатиэтажный дом на улице Рогова он переехал недавно, полгода назад, когда умер отец, доктор химических наук, бывший зав-лаб Курчатовского института, и квартира досталась Потапову в наследство. С отцом он особенно дружен не был, заезжал изредка, раз в два месяца, да встречался с ним иногда на его же даче в Горках, но мама такие встречи не одобряла, и Потапов сократил встречи с отцом до минимума, о чем сейчас жалел. Отец по сути был добрым человеком, а с матерью не ужился по причине увлеченности работой, отдавая ей (работе) все свободное время. Маме же хотелось, чтобы известный ученый-химик хотя бы изредка переставал быть исследовательской машиной и обращал бы на нее внимание чаще, чем два раза в год — в день рождения и на восьмое марта. Прожив с мужем двенадцать лет, она ушла от него и забрала сына, и Потапов вырос в Бибереве, в однокомнатной квартирке по улице Плещеева. Но не удивился, когда после похорон отца судебный исполнитель нашел их с мамой и прочитал завещание Потапова-старшего о передаче трехкомнатной квартиры в Щукино в собственность сыну. Вскоре Потапов переехал на новое место жительства, разобрал старье, которым была под завязку забита квартира отца, починил старую, но добротную, времен русского ренессанса, мебель, переставил все по-своему и впервые в жизни почувствовал себя человеком, не зависящим от квартирных условий.

Но не надолго.

Кто-то начал регулярно сбрасывать на крышу подъезда пустые бутылки, банки, пластиковые пакеты и объедки, что в конце концов довело Потапова до белого каления, так как два окна квартиры выходили аккурат на крышу подъезда, и осколки бутылок изредка залетали на кухню в открытое окно. Вдобавок ко всему мусор вонял, и запахи летом бродили по квартире еще те.

Вскоре он выяснил, что бросали бутылки с двенадцатого этажа жившие там не то армяне, не то азербайджанцы, снявшие квартиру в аренду. Связываться с ними не хотелось, но поскольку вызванный участковый сделать ничего не смог под предлогом: не пойман — не вор, Потапов решил действовать сам, и как только тихим майским вечером раздался звон, поднялся на двенадцатый этаж.

Мише Потапову исполнилось недавно двадцать девять лет. Работал он в оперативном Управлении антитеррора Федеральной службы безопасности под командованием полковника Щербатова. Служил в армии в десантных войсках, закончил юрфак МГУ, с малых лет занимался рукопашным боем, много читал, увлекся эзотерикой и даже женился — в двадцать один год, но прожил с молодой женой всего четыре месяца, после чего она погибла — утонула при невыясненных обстоятельствах в Киргизии, на озере Иссык-Куль, куда поехала отдыхать с подругой. Потапов тогда поехать с ней не мог из-за экзаменов, он сдавал летнюю сессию. С тех пор он жил один, лишь изредка позволяя себе короткие знакомства и расставания без сожалений. Второй такой женщины, как Даша, он пока не встретил.

Нажимая кнопку звонка, Потапов вспомнил приговорку отца, которую тот любил повторять: одинаково опасно и безумному вручать меч, и бесчестному власть[2], — подумал, что папа безусловно смотрел в корень, но меч все же надо хотя бы изредка вынимать из ножен, чтобы лечить кое-какие социальные болезни, требующие хирургического вмешательства, и сказал в приоткрывшуюся дверь, в щель которой выглянуло мрачное смуглое усатое лицо «кавказской национальности»:

— Будьте так любезны, позовите хозяина.

— Я хазаин, — с акцентом ответило лицо.

— В таком случае прошу вас или ваших гостей больше бутылки вниз не бросать. Во избежание неприятностей. Я живу на втором этаже, и мне очень не хочется, чтобы крыша подъезда превращалась в мусорку.

— Иды к сэбэ, — буркнуло лицо, закрывая дверь, но Потапов сунул в щель носок туфли, постарался приятно улыбнуться.

Усатый посмотрел на ногу Потапова, позвал кого-то, дверь распахнулась шире, и на пороге вырос еще один абориген, в спортивном трико, но уже не кавказской, а вполне славянской организации, которую обычно называют одним словом: бугай.

— Хошь жить — мотай отседа и шоб боле не видал, — косноязычно сказал бугай с украинским акцентом. — Не покушайся. Хочем — бросаем, не хочем — не бросаем. Понял? — Он сделал ударение на последнем слоге. — Хошь, иди в милицию, тока потом не жалуйся.

— А без милиции никак нельзя обойтись? — скучным голосом проговорил Потапов, начиная тихо сатанеть. — Есть правила человеческого общежития, их надо соблюдать, вы не в пустыне и не в горах Кавказа живете, кругом люди и надо к ним относиться по…

— Пашел ты на… законник! — махнул рукой бугай… и, охнув, согнулся, держась руками за живот.

Потапов толкнул его в лоб, бугай осел громадным задом на разбросанную по всей прихожей обувь. Смуглолицый сожитель бугая резво отскочил назад, заорал, вынимая из штанов складной нож:

— Степан, Гейдар, сюда!

В прихожую выскочили в одних трусах и майках еще двое мужиков, молодой и постарше, один русый, другой черноволосый, но оба с заросшими щетиной лицами и потому похожие друг на друга, как братья.

— Стоп, мужики! — поднял руки перед собой Потапов. — Я не драться пришел, а ради справедливости. Вы не у себя дома, насколько я знаю, и шум вам ни к чему. Пообещайте жить тихо, как и все, не гадить в подъезде и на лестничной площадке, не кидать вниз бутылки и прочий мусор, и я мирно уйду.

— Мы сичас тэбэ морду набием, — пообещал усатый, с беспокойством поглядывая на бугая, который все еще не мог отдышаться. — Или зарэжэм.

— Это конечно печальный вариант, но боюсь не осуществимый. Я законопослушный гражданин, а вы тут, судя по запаху, квартиранты. Стоит мне позвонить, куда следует, и через два часа вас здесь не будет. Ну так как, граждане хорошие, устраивает вас такой расклад?

— Харашо, — мрачно сказал усатый, — иды к сэбэ, мы нэ будэм.

Потапов усмехнулся, оценив детский лепет кавказца.

— Спасибо на добром слове, орлы. Будьте здоровы. Надеюсь, мы больше не встретимся.

Он повернулся, чтобы спуститься к себе на второй этаж, и в это время бугай с криком: убью, курва! — бросился на него.

Потапов, не оборачиваясь, выставил назад локоть, дождался вопля: здоровяк нарвался на выпад, — крутанулся вокруг оси и ребром ладони нашел толстую шею противника, так что тот отлетел назад в прихожую, упал и успокоился.

Притихшая компания молча смотрела то на своего командира, то на Потапова, почувствовав его уверенность и силу.

Дома Михаила ждал сюрприз: звонок шефа.

Через полчаса он был в Управлении, где уже собрались следопыты и охотники группы антитеррора «Антей», и полковник Щербатов хмуро сообщил всем о возникшей проблеме, связанной со взрывом в ресторане «Терпсихора» и убийством генерал-майора милиции Зимятова.

Проблема оказалась сложнее, чем рассчитывало руководство Управления. За три дня расследования не удалось выйти ни на исполнителей терактов, ни тем более на заказчиков. Мало того, в связи с тем, что на местах взрывов не нашлось ни малейших следов взрывчатки, проблема неожиданно сдвинулась в другую область — научно-техническую, и ею занялись научные консультанты и эксперты Управления, усмотревшие во взрывах в ресторане «Терпсихора» и возле кафе «Тихий омут» физические процессы с «нелинейными характеристиками».

Во вторник Потапов, назначенный командиром оперативно-розыскной группы, встретился с руководителем экспертной бригады, доктором физико-математических наук, полковником Трубецким в его кабинете, и тот поделился с ним своими соображениями.

— Взрывы подобного рода можно отнести к так называемым реакциям фотонного самораспада. Мы и раньше сталкивались со случаями самовозгорания людей, по разным причинам превращавшихся в объекты с нестабильной энергетикой из-за потерь биоэнергии и электромагнитных излучений, но в тех случаях люди просто сгорали дотла, реакция протекала быстро, но не как цепная, со взрывом. Нынешние случаи — это уже новый тип подобных реакций. Кто-то научился инициировать биоэнергетические вспышки и использовать людей в качестве живых мин.

— Кто по-вашему мог это сделать?

Трубецкой, маленький, седой, подвижный, вечно занятый какими-то вычислениями, снял очки и близоруко посмотрел на собеседника.

— Если бы я знал, давно сообщил бы. Знаю только, что наши лаборатории такими вещами не занимаются, других проблем хватает. Но эган — очень интересная проблема, у меня у самого руки зачесались, я когда-то пытался делать расчеты энергопотоков с вакуумным возбуждением.

— Что такое эган?

— Эгоаннигиляция, сокращенно — эган. Обычно этим термином пользуются психологи, но к нашим случаям он тоже подходит.

— Значит, вы считаете, какая-то криминальная структура научилась использовать людей в качестве аннигилирующих взрывных устройств?

— Не обязательно криминальная, но очены мощная, имеющая соответствующую научно-техническую базу.

— Оборонка? А не может быть другого решения? Скажем, новый тип взрывчатки, не оставляющей следов…

— Молодой человек, — Трубецкой протер и водрузил очки на нос, — никакой тип взрывчатки принципиально не может уничтожить объект таким образом, что от него не остается ничего! Даже пыли! Люди исчезли, понимаете? Испарились, аннигилировали. И в связи с этим возникает еще одна интересная сопутствующая загадка — проблема зомбирования. В обоих случаях люди были запрограммированы на самоуничтожение. Господину Мариничу повезло, что он остался жив. Видимо, тот, кто посылал к нему смертника-камикадзе, был на сто процентов уверен, что Маринич будет сидеть в зале ресторана. Ищите наводчика или же самого заказчика среди друзей певца.

— Спасибо за совет, Вадим Сергеевич, — поблагодарил эксперта Потапов. — Наверное, вы правы. Но меня смущает еще одно обстоятельство: фактическая демонстративность терактов. Организатор не побоялся раскрыть свои карты, наоборот, как бы заявил о себе: смотрите, чем я владею! Почему? Зачем ему огласка?

— Не имею понятия, — покачал головой Трубецкой. — Может быть, он собирается шантажировать силовые структуры или правительство, или еще кого-нибудь. Но уверяю вас, так государственные конторы не поступают, они экспериментируют тихо, тайно и свидетелей не оставляют.

— Это я знаю, — задумчиво кивнул Потапов.

До конца дня удалось выйти на след частной охранной фирмы «Аргус», представители которой приходили к Мариничу перед появлением «живой мины», Потапов наметил план работы с фирмой, доложил Щербатову о проделанной работе и вечером отправился в ресторан «Терпсихора», чтобы поговорить с его владельцем о его связях с генералом Зимятовым, а также о друзьях и приятелях певца.

Ресторан уже работал по полной программе. Оба его зала, хрустальный и бархатный, к десяти часам вечера были заполнены почти до отказа, и Потапову пришлось ждать, пока ему найдут место за столиком в хрустальном зале, за тонкой стеклянной колонной, изображавшей пальму. Здесь уже сидел какой-то небрежно одетый — фиолетовый, в полоску, немодный костюм, зеленая рубашка с расстегнутым воротом, съехавший на бок бордовый галстук времен Брежнева, — седой старик и цедил пиво. На приветствие Потапова он не ответил, только посмотрел на него вскользь и отвернулся. Потапов проследил за его взглядом и увидел за столиком у стены пару: молодого человека боксерского вида с неприятным лицом рэкетира и бандита, и красивую девушку-брюнетку, слушавшую своего соседа со сдвинутыми бровями и пылающим лицом. Она все время порывалась уйти, но собеседник останавливал ее и продолжал что-то доказывать.

Потапов поднялся на второй этаж здания, показал охраннику удостоверение и вошел в кабинет хозяина ресторана.

Беседа с Мариничем не заняла много времени. Приятелей у бывшего певца было невероятное количество, особенно в артистической среде и среде шоу-бизнеса, а вот друзьями он считал немногих. Потапов записал разговор на пленку, втайне от собеседника, разумеется, отметил три фамилии, за которые зацепилось внимание, и распрощался с Мариничем. Проходя через зал, он отметил отсутствие красивой незнакомки со своим кавалером, посочувствовал старикану в фиолетовом костюме, на которого она произвела, судя по всему, неизгладимое впечатление, и вышел на улицу. А садясь в свою машину, заметил не совсем обычную сцену, в которой участвовала та самая брюнетка из ресторана в коротком черном платье.

Очевидно, это был уже финал ссоры, начавшейся в зале ресторана. Девушка сбросила с плеча руку молодого человека с повадками и внешностью гангстера, быстро пошла со стоянки на улицу, но тот догнал ее, схватил за руку, дернул к себе. Девушка снова вырвала руку, но парень вцепился в нее, заломил ей руку за спину так, что она вскрикнула, потащил к белому «мерседесу», где сидели еще двое молодых людей. Дверца открылась, парень начал заталкивать девушку в кабину, она снова вскрикнула, отбиваясь, и Потапов решил вмешаться.

Подойдя к молодому человеку сзади, он тронул его за шею особым образом, и у того сразу онемела рука, выкручивающая локоть подруги. Девушка вырвалась, отскочила, но ее перехватил вылезший из «мерседеса» крутоплечий отрок с короткой стрижкой, точнее, почти наголо обритый, с небольшим чубчиком над узким и невысоким лбом. Парень, заталкивающий девушку в машину, оглянулся, глаза у него были светлые, бешеные, с еле заметными точками зрачков. Такие глаза обычно бывают у наркоманов, принявших дозу.

— Тебе чего, козел?

Потапов глянул на девушку.

— Извините, что вмешиваюсь, но они ведут себя не очень прилично. Если хотите, я отвезу вас домой.

Девушка, закусив пунцовую губу, кивнула. С румянцем на щеках, с большими чуть раскосыми глазами, в которых стояли слезы, она была необычайно хороша, и Потапов даже позавидовал тем, кто с ней был знаком.

— Вали отсюда, козел, пока жив! — опомнился «гангстер», сунул левую руку под полу пиджака, и Потапов ткнул его большим пальцем в шею, не желая завязывать «показательные выступления по рукопашному бою». Затем, не останавливаясь, ударил ногой по дверце «мерседеса», отбрасывая на сиденье начавшего вылезать водителя, хлопнул по ушам спортсмена с чубчиком, нанес ему мгновенный, незаметный со стороны удар сгибом указательного пальца в ямку за ухом — так называемый кокэн, и поддержал девушку под локоть.

— Пойдемте, вон моя машина стоит.

Девушка расширенными глазами глянула на своих приятелей, один которых осел на асфальт, держась за уши, а второй уже сидел у машины спиной к колесу, перевела взгляд на Потапова и вырвала руку, торопливо пошла прочь.

Михаил пожал плечами, уже жалея, что ввязался в эту историю, побрел к своему «лексусу», глядя на исчезающую за углом стройную фигурку, оглянулся, услышав щелчок дверцы: это вылез шофер «мерседеса», такой же накачанный, как и его приятели, с цепью на шее и массивными перстнями на пальцах обеих рук.

— Эй ты, придурок! — прошипел он, держа руку под мышкой, где у него судя по всему был спрятан в кобуре пистолет. — Ты на кого наехал? Мы же тебя в грязь превратим, смерть легкой покажется…

Легкая смерть — это еще одна маленькая радость жизни, вспомнил Потапов чей-то афоризм, молча метнул в парня расческу и, пока тот уклонялся и вынимал оружие, в прыжке достал его ногой. Водитель перелетел через капот «мерседеса», роняя пистолет, исчез в кустах под решеткой забора. Потапов сел в машину и выехал со стоянки рядом с рестораном. Он не заметил, что кроме прохожих, свидетелей короткой потасовки, его проводила пара внимательных глаз, принадлежавших старику в фиолетовом костюме и зеленой рубашке, с бордовым галстуком, повязанном нарочито небрежно и сдвинутом набок.

Девушку, которую он освободил от компании подвыпивших парней, Потапов увидел на следующем перекрестке. Подъехал, открыл дверцу:

— Боюсь показаться назойливым, но вам все-таки стоит побыстрее уехать отсюда, ваши знакомые сейчас очухаются.

Девушка оглянулась, прикусила губу, затем тряхнула головой и села в кабину «лексуса» рядом с Михаилом.

— Улица Рогова, если можно. Знаете, где это? Район Щукино.

Потапов невольно присвистнул.

— В чем дело? — повернула она к нему красивую головку с короткой, но очень оригинальной прической.

— Мы с вами соседи, я тоже обитаю на Рогова.

Девушка пожала плечами, забилась в уголок сидения и притихла, глядя перед собой остановившимися глазами.

— Как вас зовут?

— Дарья, — безучастно ответила она.

— А меня Михаил. — Потапов внутренне поежился. Дарьей звали его жену.

— Чего они от вас хотели? Я заметил вас еще в ресторане, вы сидели неподалеку… — Может быть, нужна помощь?

— Спасибо, не стоит. — Девушка очнулась, в глазах ее зажглись иронические огоньки. — Вы очень любезны. Высадите меня здесь, пожалуйста.

— Но мы еще не доехали.

— Я выйду.

Потапов остановил машину на площади Курчатова, девушка открыла дверцу и выскользнула из кабины.

— Возьмите мой телефон на всякий случай, — протянул он ей клочок бумаги с номером. — Может быть, пригодится.

Дарья молча захлопнула дверцу, двинулась прочь по тротуару, но потом вдруг вернулась и взяла записку.

— Извините, вы ни в чем не виноваты. Я позвоню… если понадобится ваша помощь.

Повернувшись, она быстро пошла по направлению к метро. Потапов, обрадованный таким поворотом событий, проводил ее взглядом и тронул «лексус» с места. Через пять минут он был дома. Размышляя о превратностях судьбы, о своих отношениях со слабым полом, о невезении вообще и о случайных знакомствах в частности, принял душ, заварил чай и уселся в гостиной перед телевизором, но покайфовать не успел: раздался телефонный звонок.

Звонил Боря Липягин, старлей, старший розыскник команды.

— Мы тут потянули ниточку, Петрович. Охранная фирма «Аргус» связана с какой-то крутой конторой под вывеской «Агропромышленная компания «Восток», расположенной на территории Тимирязевской сельхозакадемии. Мы пробовали подойти поближе, но не смогли: серьезная охрана, фейс-контроль, телекамеры, собаки. Однако самое интересное, что компания с таким названием нигде не зарегистрирована.

— Действительно, интересный факт, — согласился Потапов. — Не светитесь там, спугнуть можете, если это те, кто нам нужен. Я покопаюсь в комп-сетях, может, отыщу что, тогда и возьмемся за «Восток».

— Я сам могу погулять по серверам силовиков.

— Добро, начинай, утром поговорим.

Липягин повесил трубку.

Потапов снова уселся перед телевизором, вспоминая облик новой знакомой по имени Дарья, пожалел, что не взял номер ее телефона, и в это время снова раздался звонок.

— Быстро на Пятницкую, дом десять, квартира двадцать два, майор! — прогундосил в трубке голос Щербатова. — Только что в отделение милиции позвонил депутат Госдумы Ноздренко, утверждает, что два дня назад его захватили какие-то люди, продержали в подвале, потом пропустили через какую-то установку наподобие рентгеновской, отчего ночью у него стали светиться ногти, затем под гипнозом внушили явиться на утреннее заседание и поздороваться за руку со спикером Думы. Но он сбежал и теперь прячется у знакомого на Пятницкой. Улавливаешь?

— Понял, — после недолгого молчания сказал Потапов. — Вы считаете, это новый заминированный? Как же ему удалось сбежать из столь мощной организации, имеющей аппаратуру гипноза и обработки?

— Не знаю, может, у него «белая» реакция на внушение: человек подчиняется гипнозу, но помнит при этом все, что ему внушили. Я уже послал туда оперов Богданца, выезжай.

Потапов за минуту переоделся, сунул в наплечную кобуру пистолет и выскочил из дома. Через полчаса он был на Пятницкой. Но, как выяснилось, опоздал.

В арке дома номер десять толпился народ, оттесняемый парнями в камуфляже, тут же располагались две милицейские машины с мигалками и пожарная машина, а в узеньком треугольном дворике, носящем явные следы взрыва: две машины смяты в лепешку боковым ударом, в двух других не уцелело ни одного стекла, в окнах невысоких двухэтажных домиков, образующих со стеной арки треугольный дворик, так же повылетали все стекла, — стояла машина скорой помощи, в чрево которой люди в белых халатах грузили носилки с лежащим на них окровавленным мужчиной.

Потапов оглядел свидетелей: двух девушек и пожилого толстяка в шляпе, — попросил их повторить, что они рассказывали следователю, и понял, что приехал сюда не зря. Судя по всему, здесь только что произошло самоуничтожение «фотонного» человека.

Со слов свидетелей картина получалась следующая.

Двое мужчин, один из которых, судя по описанию, и был депутатом Ноздренко, стояли во дворе дома возле мусорного бака и курили. Потом к ним подошел молодой человек в светлом плаще, что-то сказал и бросился бежать. А через несколько секунд раздался взрыв.

От мужчины, похожего по описанию на Ноздренко, не осталось ровным счетом ничего, а его собеседника ударная волна перенесла через весь двор и впечатала в дверь двухэтажного особняка с десятком разных контор, работающих в дневное время.

Взрыв, по словам свидетелей, сопровождался яркой, словно от электросварки, вспышкой. Девушек, пересекавших дворик, спасло то, что они в этот момент находились в тени высокого джипа, а старик-свидетель, вероятнее всего бомж, нагнулся за пустой бутылкой у стены арки и отделался шишкой на голове, когда его швырнуло к стене.

Подъехавший спустя четверть часа Щербатов выслушал Потапова, обошел дворик и укатил, озабоченный и чем-то расстроенный. Обсуждать случившееся он не стал, сообщив только, что ждет майора с докладом к обеду следующего дня.

Следующий день выдался чрезвычайно хлопотливым.

Потапов встретился с двумя десятками людей, в том числе с Трубецким и еще одним специалистом-физиком, занимающимся биоэнергетикой и теорией полевых взаимодействий, а также со всеми, кто мог бы хоть в малой степени быть полезным розыску «фотонных террористов», как их стали называть сотрудники Управления. Кроме того, Михаил провел информационный поиск по секретным компьютерным сетям спецслужб, еще раз допросил начальника охраны Маринина и вместе с группой Липягина побывал в парке Тимирязевской сельхозакадемии, полюбовался издали на трехэтажное здание «Агропромышленной компании «Восток», располагавшееся на берегу пруда, в конце улицы Пасечной. И хотя особых находок этот день не принес, все же Потапову удалось выделить несколько интересных моментов.

Момент первый: в недрах оборонки существовал ряд закрытых лабораторий, тематика которых касалась всех аспектов человеческого бытия, в том числе аспектов психотронного влияния на людей, кодирования, управления психикой и интеллектом, а также создания оружия на основе новейших научных достижений, таких, как теория пси-торсионного поля или теория энергоинформационного обмена.

Момент второй: неожиданное появление «фотонных» людей, запрограммированных на самоуничтожение вблизи специально выбранных объектов, больше смахивало на экспериментальную проверку «живых мин», а не на выполнение неведомыми террористами плана по уничтожению конкурентов или опасных свидетелей их деятельности. Вряд ли такой технологией могли завладеть обыкновенные бандиты.

Об этом Потапов и доложил вечером полковнику, когда его вызвали в Управление. Щербатов думал примерно так же, но гипотез, по обыкновению, не строил, говорил мало, был хмур и озабочен. На вопрос Михаила: не заболел ли часом, Владимир Васильевич? — он ответил мрачной шуткой:

— Не бойся, майор, моя болезнь не заразная, старость называется.

Потапов внимательно посмотрел на полковника, которому недавно исполнилось пятьдесят два года, и покачал головой.

— До старости еще дожить надо, товарищ полковник. Что случилось все-таки?

— Пока ничего. Но если мы будем продолжать копать дело в прежнем темпе, что-нибудь непременно случится. Короче, наверху, — Щербатов поднял глаза к потолку, — мне дали понять, что расследование надо спустить на тормозах. Улавливаешь?

— Значит, моя догадка верна, — хмыкнул Потапов. — Это не мафия, это забавляется какая-то государственная контора, секретная до такой степени, что даже в нашей базе данных ее нет.

— Похоже, что так.

— Значит, мне надо сворачивать поиск?

Щербатов поморщился, достал из сейфа плоскую металлическую флягу, налил в колпачок, выпил.

— Хочешь глоток? Коньяк.

Михаил молча покачал головой.

— Тогда иди и работай.

— А как же?..

— Работай, я сказал! Терпеть ненавижу, когда экспериментируют на людях! Пусть даже с благими намерениями «защиты отечества». Мы призваны защищать народ от террористов, вот и будем защищать… по полной программе. Господь дал руки человеку не для того, чтобы тот создавал орудия убийства себе подобных, а для создания неповторимых шедевров. Это мне еще мой отец говорил, обыкновенный крестьянин.

— Самое неповторимое, что создали руки человека, — пробормотал Потапов, — это отпечатки пальцев.

Полковник хмуро улыбнулся, подал ему руку.

— Иди и будь осторожен. Чем быстрее выйдешь на разработчиков «живых мин», тем больше шансов уцелеть. — Он подумал и добавил: — Генерала Зимятова убрали, потому что он кое о чем догадался, а он был моим другом. Улавливаешь?

Потапов вышел из кабинета в смятении чувств, унося в душе тоскливый взгляд Щербатова, понимавшего, чем он рискует. Поужинал в столовой Управления, еще раз встретился с Липягиным и поехал домой.

Вечер провел в каком-то возбужденном состоянии, не понимая, чего хочет душа, пока наконец не сообразил — общения с женщиной. Вспомнил вчерашнюю брюнетку с раскосыми глазами — Дарью, и как только он о ней подумал, зазвонил телефон.

— Михаил? Извините, я не поздно? Вы меня вчера подвозили…

— Дарья?! — не поверил ушам Потапов. — А я только что о вас думал! Где вы?

— Дома. Не хочется проводить вечер в одиночестве. Не желаете погулять?

— Приходите ко мне, дом номер восемнадцать…

— Лучше давайте пройдемся по парку, на реку посмотрим, весна все-таки, давно я не гуляла по вечерам.

— Давайте, — легко согласился Потапов. — Где вас ждать?

— Возле продуктового магазина, на Рогова он один.

Потапов несколько секунд вслушивался в зачастившие в трубке гудки, не веря столь откровенной удаче, потом опомнился и помчался переодеваться. Через несколько минут он уже стоял у газетного киоска возле магазина, а еще через минуту появилась Дарья в белом плащике и туфлях на высоком каблуке.

Настроение у нее действительно оказалось минорным, хотя она и пыталась бодриться, и Потапов, поощренный улыбкой фортуны, постарался его улучшить, превзойдя себя по части шуток и веселых историй, половину из которых он выдумал на ходу.

Они погуляли по парку, спустились к реке, посидели в новом кафе на Живописной, потанцевали и снова гуляли по тихим и немноголюдным в это время улицам Щукино, найдя много тем для разговора, к которым оба относились почти одинаково. В час ночи простились у дома номер четырнадцать по улице Рогова, то есть совсем недалеко от дома Потапова, Михаил поцеловал даме ручку и подождал, пока она войдет в подъезд, капельку разочарованный, что его не пригласили в гости. Спохватившись, что снова не взял номер телефона девушки, кинулся в подъезд, вспомнив цифры кода домофона, которые набирала Дарья, и остановился, словно наткнувшись грудью на стену.

Она уже входила в лифт, где стоял молодой человек в светлом плаще, тот самый, с которым она была в ресторане. Дверь лифта закрылась, он поехал наверх. Оглушенный новостью, Потапов повернулся к выходу из подъезда и наткнулся на двух парней в плащах, бесшумно спустившихся с лестницы за спиной. Один из них — с чубчиком, был Михаилу знаком, прошлым вечером он помогал кавалеру Дарьи запихивать ее в машину.

— Тебя разве не учили в школе, козел, не гулять с чужими девками? — осведомился второй «плащ», низкорослый, но широкий, почти квадратный, с таким же квадратным лицом, на котором лежала печать инфантильности.

Потапов молча пошел прямо на парней, озадаченных таким его поведением, парень с чубчиком даже отступил в сторону, и Михаил, воспользовавшись их замешательством, уложил квадратного ударом торцом ладони снизу вверх в нос, а «чубчику» вывернул руку с ножом, так что тот взвыл и согнулся, поскуливая.

Потапов нажал на предплечье парня сильнее, тот упал на колени, снова взвыл.

— Кто вы такие? Почему преследуете Дарью? Кто тот белобрысый, что ждал ее в лифте?

— Дарьин… телохранитель… мы тоже… отпусти! Мы работаем в охране… тебе хана, если будешь пялить на нее глаза! Босс из тебя…

— Кого вы охраняете?

— Отпусти руку, с-сука!

Потапов хладнокровно качнул парня вперед, тот врезался головой в стену, ойкнул, снова заскулил.

— Мы из охранного агентства «Аргус». Ты не представляешь, на кого наехал, болван. Дарья — девушка босса, он тебя живого в бетон зальет…

Потапов отпустил руку парня, повертел в руках его нож.

— «Аргус», говоришь? Что-то не слышал я ничего о таком агентстве. Впрочем, неважно. Передай боссу привет и скажи ему, что девушка сама должна решать, с кем ей быть и где гулять. Если он будет и дальше контролировать каждый ее шаг, я его найду и успокою.

— Да ты на кого ноздрю поднимаешь, фрайер?! — взвился «чубчик», картинно выхватывая из-под полы плаща пистолет. — Лечь! На пол!

Потапов перешел в темп, изящно вывернул пистолет из руки мордоворота, вошел в спираль выкручивания и всадил ему локоть в солнечное сплетение. Посмотрел на скорчившееся под батареей почтовых ящиков тело второго мордоворота, сунул пистолет в карман и вышел.

На улице было темно, накрапывал дождик, фонарь в двадцати метрах в ореоле туманных капель не рассеивал мрак в глубине двора, но Потапов сразу почуял человека за будкой ремонтников теплотрассы. Двинулся прочь, не намереваясь выяснять отношения еще с одним представителем охранного агентства «Аргус», но человек сам догнал его и оказался оперативником Липягина.

— Я обалдел, когда вас увидел, товарищ майор, — прошептал он, пряча под куртку бинокль. — Мы тут пасем охранников «Аргуса», в этом доме живет…

— Девушка их босса.

— Нет, директор той самой «Агропромышленной компании «Восток», которую вам показывал старлей. Давайте отойдем отсюда подальше, чтобы нас ненароком не засекли. Перед вами в подъезд зашли трое бугаев из «Аргуса», не встретили?

— Нет, — буркнул Потапов. — Фамилию директора помнишь?

— Калашников.

Потапов даже присвистнул. Фамилия Дарьи тоже была — Калашникова.

— Ладно, работай. Ты не один?

— С Пашей Ножкиным. А кого это вы провожали, товарищ майор? Красивая девушка.

Не ответив, Потапов нырнул за кусты шиповника, разросшиеся у забора, обошел стоявшие напротив шестнадцатого дома машины и вышел к своему дому, встретив выгуливающего собаку старика. Но он так задумался над поступившей с совершенно неожиданной стороны информацией, что не придал этому значения, хотя время для выгула собак было уже слишком позднее — два часа ночи.

Наутро Потапов собрал совещание группы, чтобы поделиться своими соображениями по поводу взаимодействия охранной фирмы «Аргус» и «Агропромышленной компании «Восток». Раздав задания на день, сам Потапов решил заняться господином Калашниковым и первым делом вывел на экран компьютера данные по директору компании «Восток». Однако сведений в базе данных кадровых компьютеров службы о Калашникове Н. Н., кроме двух строк: «Совершенно секретно. Доступ к информации запрещен», — не нашел. Господин директор несуществующей компании был засекречен, а это в свою очередь говорило о том, что он не тот, за кого себя выдает. Гриф «сов. секретно» на материалах досье в таких конторах, как Федеральная служба безопасности, ставился только на данные работников службы. Или на ученых, так или иначе связанных с особо важными исследованиями. Калашников Н. Н. очевидно был одним из таких ученых. Теперь надо было попытаться определить круг его интересов, чтобы или отбросить версию о причастности компании «Восток» к терактам с использованием «живых мин», или принять ее за базовый вариант.

К вечеру хакер из отдела компьютерных технологий, приятель Потапова Владимир Тушкан по прозвищу Вовчик Тушканчик, взломал секретные файлы Минобороны, и у Михаила появилось досье на доктора физико-математических наук Калашникова Николая Наумовича, отца Дарьи. В частности, в документе была указана его последняя официальная работа, выполненная в тысяча девятьсот девяносто шестом году в Московском энергетическом институте, которая называлась: «Проблемы холодного термоядерного распада».

— Все это лажа, — сказал старлей Липягин, которому Потапов сообщил о своих находках. — Я имею в виду сельхозакадемию. Это объект оборонки. И работает господин Калашников именно по нужной нам теме, лепит «живые мины». Выйти бы на него, а? У тебя нет соображений?

Соображения у Потапова были, но делиться он ими со старшим лейтенантом не стал. Для этого надо было рассказывать о дочери Калашникова Дарье, чего душа вовсе не жаждала. Душа жаждала встречи с этой умной и красивой девушкой, каким-то непонятным образом попавшей в зависимость от босса телохранителей папаши, президента частной охранной фирмы «Аргус». Занозой в памяти торчало видение закрывающейся двери лифта, и все чаще душу тревожило странное ощущение забытой вещи, каким-то образом связанное с Дарьей. Лишь вечером, очистив себя с помощью медитативной техники сам-май от шелухи эмоций и переживаний, Михаил поймал-таки причину срабатывания «ложной памяти», она была проста и незатейлива, как дыра в кармане: Дарья так и не сказала ни слова о причинах своего конфликта со своими телохранителями в ресторане, хотя Потапов спрашивал ее об этом дважды. Вероятно, она не хотела встречаться с боссом «Аргуса», и ее пытались уговорить. Так во всяком случае представил себе эту картину Потапов, но сама она ничего рассказывать не стала, сделала вид, что не расслышала вопроса.

Телефон зазвонил после девяти часов вечера. В трубке раздался игривый голос Дарьи:

— Привет работникам пера и топора. Шутка. Ты чем занят, Михаил Петрович?

— Ничем, — ответил Потапов честно, с одной стороны обрадованный звонком, с другой чувствуя себя виноватым.

— Тогда заходи в гости. Сегодня я одна, предки уехали на дачу.

Михаил хотел было спросить: а как же телохранители, где их босс? — но вовремя прикусил язык.

— Мчусь, говори адрес.

Дарья продиктовала номер квартиры, и Потапов кинулся переодеваться, сдерживая нетерпение, странное волнение и дрожь в коленях. Очень не хотелось ударить лицом в грязь, показать себя наивным пацаном, очень не хотелось ошибаться в своих чувствах, но еще больше не хотелось играть на чувствах девушки ради получения информации об ее отце.

Он надел все белое — брюки, рубашку, туфли, захватил коробку конфет, купленную по случаю еще вчера (как в воду смотрел, что пригодится), и поспешил к дому номер четырнадцать, привычно отмечая глазом любое движение вокруг. Нервная система, специально тренированная для специфических нагрузок мастера перехвата, давно научилась прислушиваться к подсказкам подсознания, стала вполне самостоятельной сторожевой системой организма, что не раз спасало жизнь Михаила в моменты захвата террористов, сработала она и в этот вечер, хотя Потапов не сразу понял, в чем дело, голова была занята предстоящей встречей. Лишь пройдя два десятка шагов, он очнулся.

Старика с собакой он уже видел! И не один раз.

Потапов напряг память, сосредоточился, но смог вспомнить только ночную встречу: этот старик уже выгуливал свою дворнягу — в два часа ночи. Теперь вот сегодня. Но где-то они пересекались с Потаповым еще раз, Михаил был уверен в этом, хотя и не помнил, где именно.

Ругнувшись в душе, он отложил поиск знакомства на более удобное время, обошел дом Дарьи, убедился, что никто за ним не следит, и набрал код домофона. Поднялся в лифте на восьмой этаж, где располагалась квартира Калашниковых, унял поднявшееся волнение, чтобы выглядеть уверенным и спокойным, и, уже нажимая кнопку звонка, вспомнил наконец, где он видел старика: в ресторане Маринича! Этот гнусного вида старикан сидел за его столиком в фиолетовом пиджаке, зеленой рубахе с бордовым галстуком (вкус — жуть!), и смотрел на Дарью! А таких случайностей, как известно, не бывает.

Потапов шагнул было назад, но дверь уже открылась, и ему ничего не оставалось делать, как войти. И тотчас же сработала сторожевая система организма, уловившая дуновение опасности.

Дарья в халате стояла в глубине гостиной с закушенной губой и смотрела на гостя исподлобья, с ясно читаемым испугом в глазах. Она не могла открыть дверь сама, это сделал кто-то другой, но отступать было уже поздно, и Михаил метнулся вперед, перекувырнулся через голову, оглядываясь в падении и видя две мужских фигуры — за дверью прихожей и за спиной Дарьи, вскочил… и все поплыло у него перед глазами от страшного и странного, мягкого, но массивного удара по голове, вернее, по всему телу, удара, нанесенного не столько извне, сколько изнутри. Проваливаясь в беспамятство, Потапов услышал крик девушки:

— Миша, они заставили! Я не хотела! Не бейте его!..

И потерял сознание окончательно.

Туман был густым и белым, как молоко, таким густым и белым, что, казалось, его можно пить, как молоко. Потапов попытался облизнуть губы, не чувствуя их, так ему захотелось пить, хотел позвать кого-нибудь на помощь, чтобы ему принесли стакан молока, но обнаружил, что не может не только пошевелиться, но даже открыть рот.

Попробовал пошевелиться — с тем же результатом. Зато стал рассеиваться туман перед глазами, в нем протаял розоватый светящийся овал, приблизился и превратился в размытое человеческое лицо с черными глазами, в которых вспыхивали злые огни силы и воли.

— Кто… вы? — вяло спросил Потапов, не слыша своего голоса.

— Гляди-ка, очнулся майор, — донесся как сквозь вату чей-то тихий голос. — Сильный мужик нам попался, всего три часа и провалялся. Другие на его месте спали бы сутки.

— Укол!

Потапов почувствовал боль где-то в области сердца, и сразу все вокруг переменилось, туман рассеялся, появилась обстановка помещения со стерильно-белыми кафельными стенами, белым потолком с системой металлических концентрических кругов и бестеневым светильником. Михаил стал слышать все звуки и голоса, увидел аппаратные стойки, экраны, непонятное оборудование и двух мужчин в халатах у высокого операционного стола, на котором он и лежал, пристегнутый к столу за руки и ноги специальными манжетами.

Один из мужчин наклонился над ним. Он был смуглолиц, с заметной сединой в черных волосах, со слегка раскосыми черными глазами, и походил на Дарью. Потапов понял, что это и есть отец девушки, засекреченный ученый, работающий на одну из лабораторий стратегической системы специсследований.

— Здравствуйте, Михаил Петрович. Как вы себя чувствуете?

— Добрый день, Николай Наумович, — усмехнулся Потапов онемевшими губами.

Мужчины переглянулись. Более молодой, но выглядевший каким-то рыхлым и болезненным, покачал головой.

— Кажется, он знает больше, чем мы думали, шеф.

— Вам крупно не повезло, Михаил Петрович, — сказал Калашников, — что именно вы занялись расследованием так называемых терактов. К тому же, как оказалось, вы слишком умны и догадливы. Ведь вы уже догадались, что созданием «фотонных» людей занимается моя лаборатория?

— «Восток», — против воли пробормотал Потапов, начиная приводить себя в боевое состояние.

Мужчины снова переглянулись.

— Вот видите, вы становитесь опасным, Михаил Петрович. Дарья вас правильно оценила.

— Она… с вами?

— В каком смысле? Она моя дочь, но конечно же к моей работе отношения не имеет. Хотя кое-что знает. К сожалению, в последнее время она совершенно отбилась от рук, не слушается, самовольничает, знакомится с кем попало, и так же, как и вы, становится непредсказуемо опасным свидетелем. Мне очевидно, к глубокому прискорбию, придется ее урезонивать, то есть кодировать.

— Как тех двух несчастных, сыгравших роль «живых мин»?

— Вы были правы, Кирсан Вольфович, — посмотрел на одутловатого коллегу Калашников. — Он значительно опаснее, чем я думал. Начинайте процедуру программирования, к утру он должен быть готов… — короткий смешок, — к акту самопожертвования. — Отец Дарьи повернул голову к Потапову, развел руками. — Извините, майор, что не могу уделить вам много времени, пора и отдохнуть от трудов праведных. А с вами мы уже больше не увидимся. Утром вы, как и всегда, пойдете на работу, встретитесь с полковником Щербатовым и пожмете ему руку. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. На этом расследование, затеянное неугомонным полковником, будет закрыто, а программа испытаний «фотонных» людей закончена.

Калашников наклонил красивую голову, прощаясь, и вышел из помещения, напоминающего хирургический кабинет. Потапов напрягся, пытаясь разорвать манжеты, в глазах поплыли красные круги, но ремни выдержали.

— Не дергайтесь, майор, — хмыкнул наблюдавший за ним собеседник Калашникова, названный им Кирсаном Вольфовичем. — Эти ремешочки рассчитаны на буйнопомешанных, слона выдержат, а вот вы себе только ручки-ножки повредите. Сейчас я вам сделаю укольчик и вы поплывете, поплывете, легкий и радостный, и очнетесь уже дома в постельке. Хлумов! Начинаем.

Потапов еще раз попытался освободиться от пут, не смог и понял, что надо начинать внутренний бой, бой с химией и внешним гипнотическим воздействием, с помощью которого его хотели запрограммировать. Закрыл глаза, сосредоточился и, будто ныряя с берега в омут, вошел в состояние «железной рубашки», которому его научил отец, мастер цигун.

Укола в плечо он уже не почувствовал.

Часы прозвонили семь утра.

Потапов проснулся, чувствуя себя совершенно разбитым, поплелся в душ, пытаясь вспомнить что-то важное, случившееся с ним вчерашним вечером. Но не вспомнил, даже простояв несколько минут под ледяным душем. Продолжая размышлять над своей разбитостью и полным отсутствием тонуса, начал бриться и вдруг увидел на левом плече три маленьких красных точки. Болото памяти колыхнулось из-за всплывающего пузыря воспоминания, однако тут же успокоилось. Потапов побрился, прикидывая, где он мог получить точечки — явные следы уколов, и вспомнил, что вроде бы проходил в Управлении медицинское освидетельствование, где ему заодно сделали какую-то новейшую комплексную прививку. Слегка успокоился, пошел пить чай, отбиваясь от привязавшейся, как слепень, мысли: надо встретиться с полковником, пожать ему руку… надо встретиться с полковником… надо встретиться…

— Черт! — с досадой проговорил он. — Отстань, приставала. Сам знаю, что надо встретиться с Щербатовым… — он осекся на полуслове, внезапно осознавая, что такого с ним еще не было. Подсознание диктовало ему, что надлежит делать!

Потапов встал перед зеркалом, оглядел себя со всех сторон, заметил кроме следов уколов бледно-синеватые перетяжки на запястьях рук и на лодыжках, напрягся, насилуя память, и чуть не потерял сознание от приступа слабости. Память сопротивлялась, она была заблокирована!

— Ах ты, зараза! — вслух выговорил он, сунув голову под кран. — Что это со мной?

Успокоив немного расходившиеся нервы, он достал пузырек с настойкой эспарцета полевого, известного под названием одолень-травы, развел в кипяченой воде столовую ложку и выпил. Подождал, пока прояснится голова, а мышцы наполнятся упругой силой, уселся на диване в позу лотоса и начал настраивать организм для ментального «просеивания». Он не был уверен, что это поможет прояснить ситуацию, но более верного способа снять гипноблокаду не было. Этому его тоже научил отец, когда Михаил еще только начинал увлекаться эзотерикой и боевыми искусствами.

Казалось, он начал падать в бездну и растворяться — в воздухе, в стенах комнаты, в зданиях вокруг, в земле и деревьях, в космосе… в глазах потемнело, тело исчезло, все ощущения растаяли… черное Ничто обступило его со всех сторон, словно он умер… и длилось это состояние невероятно долго, целую вечность, хотя время текло не внутри него, а снаружи и мимо, обтекая мыслесферу, не затрагивая ни чувств, ни мыслей… наконец он достиг дна бездны, усеянного острыми шипами и лезвиями, раскаленными до багрового свечения, обнаружил светящийся в каменном ложе люк, охраняемый гигантским змеем с огнедышащей пастью, и понял, что ему надо нырнуть в этот люк: там его ждала свобода…

Потапов начал раздуваться, увеличивать свою массу, вырастил огромную мускулистую руку и схватил змея за глотку, а когда тот начал биться, вырываться, свиваться в кольца и пускать пламя, «отделил» от тела-носителя развед-аппарат второго «Я» и нырнул в колодец заблокированной памяти, попадая в ясный солнечный день личной свободы.

Он стоял в огромной библиотеке со множеством стеллажей под открытым небом, на которых лежали тысячи светящихся книг, — библиотеке своей памяти, и мог беспрепятственно вытащить любую «книгу» и прочитать ее от корки до корки. Легко скользя над светящимся полом, Потапов двинулся вдоль «стеллажей» с «книгами», выбрал нужный том и раскрыл на первой странице. Через несколько мгновений он вспомнил все…

Подъем из бездны памяти проходил неспокойно, словно он поднимался со дна моря сквозь косяк пираний, норовивших укусить его или уколоть плавником. Самое интересное, что Потапов понимал процесс: организм находился в состоянии ментального озарения и сопротивлялся заложенной в глубинах психики чужой программе, но ему это плохо удавалось. Все-таки те, кто кодировал Потапова, использовали слишком мощную аппаратуру подавления воли и встроили помимо целевого приказа еще и дополнительные защитные пси-контуры типа программы самоликвидации, срабатывающей при попытке внешнего воздействия на мозг заминированного. Потапова никто не допрашивал, по сути, он «допросил себя сам», но от этого легче не становилось. Программа самоликвидации была на грани срабатывания, и удерживать ее было невероятно трудно. Зато теперь Михаил знал все.

Николай Наумович Калашников действительно работал над созданием «фотонных» объектов, в том числе живых — кошек, собак, людей, птиц, то есть объектов с нестабильной энергетикой, превращавшихся в излучение от малейшего толчка. Таким толчком мог быть и внушенный приказ включить себя «на извержение», что уже продемонстрировали взрывы в ресторане «Терпсихора» и у кафе «Тихий омут».

«Агропромышленная компания «Восток» действительно представляла собой секретную лабораторию по разработке «фотонных» мин и бомб, где Калашников работал уже четыре года, добившись значительных успехов.

Дарья Калашникова действительно не была виновата в захвате Потапова сэкьюрити отца, к тому же сама она тоже была запрограммирована на самоликвидацию, а приказ мог поступить в любой момент. Жить ей осталось, судя по всему, всего несколько дней. Или часов. В зависимости от поведения. Но жить с президентом «Аргуса» она не хотела, как ее ни заставляли. В Потапове она увидела крохотную надежду на освобождение от смертельно надоевшей опеки, и в'том, что Потаповым заинтересовалась служба безопасности лаборатории, ее вины не было.

И, наконец, Потапов узнал, что стал живой «фотонной» миной и должен уничтожить Щербатова, встретившись с ним в Управлении, а заодно и все материалы дела.

Посидев на диване, оглушенный свалившейся на голову бедой, борясь с желанием сунуть в рот ствол пистолета и спустить курок, Потапов потащился на кухню, машинально вскипятил чайник, выпил чашку чая, не ощущая ни вкуса, ни запаха, ни температуры, тщательно вымыл посуду, оделся и принял решение. Время работало против него, в десять часов должна была сработать команда «извержения», и до этого момента он должен был успеть сделать то, что задумал.

Конечно, за ним следили.

Он вычислил наблюдателей сразу, как только вышел из подъезда походкой занятого своими мыслями человека, направился к своей машине, стоящей во дворе дома, открыл капот и сделал вид, что занят ремонтом.

Во-первых, на глаза попался старик, по-прежнему делавший вид, что выгуливает собаку. Во-вторых, в серой «девятке» у соседнего подъезда сидели двое крепких ребят и делали вид, что слушают музыку. Потапов закрыл капот и подошел к ним, вытирая руки тряпкой. Наклонился и, когда водитель опустил боковое стекло, подчиняясь правилам вежливости, с улыбкой ткнул пальцем в сонную артерию. Соседа водителя он успокоил по-другому, ударив в кадык костяшками пальцев.

Затем Потапов догнал за углом старика-филера и без жалости вырубил ударом ребра ладони по бугорку на затылке. После этого спокойно поднялся к дому Дарьи, вошел в подъезд и дождался появления охраны Калашникова: двое парней влетели в подъезд, обалдевшие от неожиданного появления «объекта», и наткнулись на Михаила, действующего жестко и надежно, не отвлекаясь на сострадание к бедным «шестеркам».

Дверь в квартиру Калашниковых открыл белобрысый знакомец Потапова, с которым Дарья ссорилась в ресторане. Он успел лишь округлить глаза и открыть рот, чтобы задать вопрос, и отлетел в глубь прихожей от удара в лоб. Второго телохранителя взять на прием не удалось, он выхватил пистолет и готов был открыть стрельбу, поэтому Потапов выстрелил первым.

Дарья проснулась и выскочила в гостиную в одной ночной рубашке от звука выстрела. Больше в квартире никого не оказалось, если Калашников и собирался отдыхать, как он обещал, то не дома. Дарья перевела затуманенный взгляд с телохранителя на Потапова, глаза ее расширились, она хотела закричать, и Михаил зажал ей рот рукой.

— Тихо! Это я. Собирайся.

— Что происходит? Почему ты здесь?! Ты же должен…

— Они меня отпустили. Всадили программу и отпустили. Быстрее, у нас мало времени.

Дарья глянула на лицо Потапова и повиновалась, проглотив возражения. Через несколько минут она появилась, одетая в свой белый плащ, взяла сумочку, косясь на не подающих признаков жизни телохранителей, надела туфли, и они покинули квартиру, тихо закрыв за собой дверь.

В машине Потапов рассказал Дарье все, что знал сам, и погнал «лексус» по Алабяна, через Ленинградское шоссе и улицу Волкова, по Большой Академической по направлению к Тимирязевской сельхозакадемии. Дарья выслушала его признание молча, и глядя на ее застывшее лицо, Потапов пожалел, что втянул ее в эту историю. Но отступать не хотелось, времени до «часа ноль» оставалось все меньше и меньше, а ему еще надо было пройти на территорию академии, найти лабораторию «Восток» и…

— Ты хочешь… взорвать собой лабораторию?! — подала наконец голос девушка, повернув к нему бледное лицо с привычно прикушенной губой.

— Да, — сказал он почти спокойно, стиснув зубы. — Ты должна мне помочь пройти туда, тебя там знают.

— А если там сейчас… отец?

— Он сказал, что пойдет отдыхать. Тебе его жаль? А вот он тебя не пожалел, приговорил «к свету», как и меня.

— Я не верю…

Потапов угрюмо усмехнулся.

— Это уже ничего не изменит. Но уж очень ты строптива, как он выразился, да и свидетель опасный.

— А если я откажусь тебе помогать?

— Тогда я справлюсь без тебя.

— Не справишься, тебя не подпустят к лаборатории на километр. А если мы пройдем туда и заставим Кирсана разрядить тебя?

— Это возможно?

— Не знаю.

— И я не знаю.

— Но я не хочу! — закричала вдруг она, заплакав. — Не хочу, чтобы ты взрывался! Не хочу, чтобы так все закончилось! Неужели нет другого способа остановить их?

— Не знаю, — помедлив, сказал Потапов. — Я позвонил своему начальнику, если он отважится бросить группу антитеррора на захват лаборатории, то еще есть возможность что-либо изменить. Если же нет… я должен пройти туда, внутрь, понимаешь?

Зажмурившись, Дарья прижалась к его плечу головой, и Потапов поцеловал ее в мокрую от слез щеку, с тоской подумав, что очень хочется жить. Надежда на то, что он уцелеет, все же оставалась, но очень и очень слабая, один шанс из миллиона…

Но если он вдруг выживет… Господи, на все Твоя воля!

Если он выживет, то будет жить и эта девочка, вынужденная страдать за грехи отца. И никогда не будет плакать!

Машина объехала Садовый пруд, свернула на Тимирязевскую улицу, потом на Пасечную и остановилась у ворот, за которыми виднелось трехэтажное здание «Агропромышленной компании «Восток». Потапов поцеловал Дарью в губы и вышел…

Рут РЭНДЕЛЛ

КАК УБИТЬ ЛУЧШЕГО ДРУГА

ТАЙНА ИНСПЕКТОРА УЭКСФОРДА

Утром Джек Пертуии собирался жениться, и районный Дартс-клуб Кингсмаркхэма устраивал ему в «Драконе» отходную, как назвал это Джордж Картер.

— Мне не нравится, Джордж, слово «отходная», — пожаловался Джек. — Ведь я собираюсь жениться, а не умирать.

— Получается, что это одно и то же.

— Большое спасибо. За это куплю тебе еще бокал пива. — Он направился к бару, но председатель Дартс-клуба остановил его.

— Моя очередь, Джек. Не обращай внимания на Джорджа. Мэрилин очаровательная девушка, ты счастливчик. Знаю, что выражу наше общее мнение, если скажу, что здесь нет никого, кому бы не хотелось завтра быть на твоем месте.

— Вернее, быть ночью в его пижаме, — усмехнулся Джордж. — Вы бы только видели ее. Черный шелк и верх, как для каратэ. О Господи!

— Что будете пить, джентльмены? — терпеливо спросил бармен. — Повторить?

— Повторить, Билл. Нет, Джек, человек — моногамное животное, и на земле нет партнерства, дающего большее чувство локтя, чем счастливый брак. Особенно, когда люди правильно начинают, вот как ты и Мэрилин. Небольшие сбережения, уютная маленькая квартирка и чистая совесть.

— Вы так думаете? — Джек поспешил остановить проповедь о правильном начале и чистой совести.

— Хуже всего первые десять лет, — донесся чей-то голос. Джек оглянулся и вдруг рассердился.

— Проклятие, — воскликнул он. — Какая чертовски ободряющая компания. Вижу, это все холостяки, у них о семейной жизни и слова доброго не выпросишь.

— Правильно, — поддержал его председатель. — Жаль, что нет среди нас хотя бы двух, трех мужей, чтобы поддержать меня, правда, Джек? Вот бы Чарли Хаттона сюда. А теперь слово человеку, любящему свою жену, есть такой?

— Меня не просите. И вообще, черт возьми, в чем дело? Кому нужны вы и ваши слова. Это же холостяцкая пирушка, а не ежегодное общее собрание клуба. Нам просто нужен парень, который поднимет настроение.

— Вроде Чарли. Не знаешь, когда он приедет?

— Он предупредил, что опоздает. Ему надо пригнать грузовик из Лидса.

— Наверно, он сначала заскочит домой.

— Нет, нет. Вот его последние слова в среду: «Джек, я приеду в пятницу на твою вечеринку, даже если придется выпустить из чертова грузовика кишки. Я сказал Лилиан, когда приду, тогда она и увидит меня».

— Вообще-то надеюсь, с ним ничего не случится.

— Что может случиться?

— Но ведь его грузовик два раза угоняли, разве нет?

— Гнусная старуха, вот ты кто, Джордж, — вконец рассердился Джек, но и сам начал беспокоиться. До закрытия «Дракона» оставался час. Завтра Чарли должен быть его шафером. Расчудесная будет свадьба, если среди ночи где-нибудь в Мидленде они найдут шафера с проломленной головой.

— Придержи лошадей, приятель. Чарли здесь.

Все они были рослыми мужчинами, выше шести футов, а Чарли Хаттон — коротышка со смуглым лицом и ярко сиявшими острыми глазками. Он оценивающим взглядом обвел собравшуюся компанию, глаза сверкнули, и только потом Чарли улыбнулся, показав превосходные белые зубы. Никто, кроме Джека, не знал, что зубы вставные. Чарли очень чувствительно относился к тому, что к тридцати годам ему пришлось вставить обе челюсти. Неужели из-за того, что во время войны ему не доставалось столько молока и апельсинового сока, сколько другим его ровесникам? Но Чарли не возражал, что Джек знает. Он и вообще не возражал, что Джек знает о нем все, конечно, в разумных пределах. Правда, он уже перестал так абсолютно доверять Джеку, как в те дни, когда они вместе ходили в начальную школу Кингсмаркхэма. Они были друзьями. В другом веке и в другом обществе, наверно, сказали бы, что они любили друг друга. Они были, как библейские герои Давид и Ионафан[3]. Но если бы кто-нибудь хотя бы намекнул им об этом, Джек врезал бы тому по носу. Что же касается Чарли… Пившие в «Драконе» в глубине души считали и даже с гордостью, что Чарли способен на многое. Мэрилин Томпсон была лучшей подругой жены Чарли. Чарли был лучшим другом Джека, и они надеялись, что в один прекрасный день Чарли станет крестным отцом первенца Джека. А сколько раз они пили вместе! И юнцами, и парнями, и мужчинами. А потом выходили под одно и то же звездное небо и шли рядом по знакомой Хай-стрит, где каждый дом — исторический памятник, а каждое лицо часть общей истории. Сегодня вечером в пабе могло бы никого и не быть, кроме их двоих. Остальные всего лишь фон, публика.

Если подобные эмоции и бурлили в лысеющей, взъерошенной голове, то Чарли не выказал ни одной из них. С широкой улыбкой он хлопнул Джека по спине и уставился на покрасневшее лицо жениха, которое на шесть дюймов высилось над ним.

— Я пришел, брат мой Ионафан.

— Я так и думал, что ты придешь, — сказал Джек, и сердце его наполнилось радостью. — Если бы ты не пришел, я бы понял, значит, ты не мог. Что будешь пить?

— Только не эту комариную мочу. Одиннадцать проклятых часов я просидел сегодня за рулем. Чертов ты сын, Джек, если не можешь заказать скотч.

— Ты только скажи…

— Ладно. Я ведь только для смеха, ты же знаешь меня. Семь двойных, и не надо, Билл, так смотреть на меня. Хотя я не удивляюсь, ведь они приходят сюда пить пиво. Я отогнал грузовик в гараж и пойду домой пешком, если тебя это волнует.

Чарли открыл бумажник и помахал им с явным желанием, чтобы все посетители бара увидели содержимое. Конверт с зарплатой был не открыт, Чарли и не стал открывать его. Он расплатился, достав деньги из пачки, стянутой эластичной лентой.

— Ишь как разбогател, — не удержался Джордж Картер. — Хочешь завести свое дело?

— Нет смысла подкалывать меня, приятель. Зачем мне морочить себе голову, целый день сортируя почту, когда я могу на грузовике набрать толстенькие пачки. — Чарли обладал удивительной способностью растравлять людям раны, если они сделали что-то не так. Интересно, что сам он никогда не оставался в дураках. — Еще семь двойных, Билл. Джек, я же сказал, убери деньги. Я могу себе это позволить. Там, откуда пришла эта пачечка, еще много осталось.

— Пожалуйста, последний заказ, джентльмены, — объявил бармен. Джордж Картер запустил в карман руку и выудил мелкие серебряные монеты.

— Еще одну на дорожку, хорошо, Джек?

— Что это? — Чарли посмотрел на мелкие монеты. — Ограбил кошелек своей миссис? — Джордж вспыхнул. Он был не женат. И Чарли знал, что он не женат, больше того, Чарли знал, что две недели назад Джорджа бросила подружка. А Джордж уже накопил деньги на дом и сделал первый взнос на мебель в столовую.

— Подонок, — сказал Джордж. Чарли взвился. Ловкий маленький боевой петух.

— Никому не позволю называть меня подонком.

— Джентльмены, джентльмены, — стал успокаивать их бармен.

— Да, — поддержал его председатель. — Кончайте. Разговор пойдет об обидах, Чарли. Неудивительно, что люди обижаются на тебя, если ты говоришь им такое. — Он чуть улыбнулся, подчеркивая отношение оратора к теме. — Сейчас, когда вечер близится к завершению я склонен думать, что нам надо воспользоваться возможностью и передать Джеку сердечнейшие пожелания всего Кингсмаркхэма и районного Дартс-клуба. Я…

— Воспользуемся возможностью, как тут говорилось, или нет? — перебил его Чарли. — Голосуем за сердечную благодарность председателю. — Чарли вынул еще пять фунтов и бросил на прилавок. Покраснев, как и Джордж, председатель пожал плечами и многозначительно кивнул Джеку, выражая свое сочувствие, на которое Джек не обратил внимания. После этого председатель ушел вместе с другим посетителем.

При общем молчании бармен вытирал прилавок. Чарли Хаттон всегда был задирой, но в последние недели стал совершенно невыносимым, и все сборища в баре заканчивались так же, как и сегодня.

Теперь из холостяцкой компании остались только Джек, Чарли, Джордж и еще один парень, такой же водитель грузовика, как и Чарли, по имени Морис Келлем. За весь вечер он открывал рот, разве лишь для того, чтобы влить в него виски. Увидев поражение и унижение своих друзей, Морис взял последнюю порцию виски и спросил:

— Ты часто в последнее время видишь Макклоя, Чарли?

Чарли не ответил, а Джек удивленно посмотрел на Мориса.

— А чего это тебя беспокоит?

— Не меня, Джек. У меня руки чистые. Мне нравится спокойно спать в собственной постели.

Вместо ожидаемого взрыва Чарли мягко и спокойно проговорил:

— Это время, когда ты работаешь. Ты спишь и в то же время что-то меняешь.

У Мориса за шесть лет брака родилось пятеро детей. Поэтому слова Чарли можно было воспринять как комплимент. Джордж и Джек с облегчением увидели, что Морис так их и понял. Он смущенно улыбнулся, услышав, что Чарли отдает должное его мужской плодовитости. Что же касается жены Мориса, то это была исключительно бесцветная женщина, и Чарли мог бы наговорить много колкостей в ее адрес. Колкостей откровенно оскорбительных. А он вместо этого выбрал лесть.

— Пора, джентльмены, — сказал бармен. — Желаю вам, мистер Пертуии, всего, чего вы сами себе желаете. — Обычно бармен называл Джека по имени. И Джек знал, что «мистер Пертуии» — это знак уважения к жениху, и такое обращение никогда больше повторено не будет.

Вечер стоял теплый и тихий, яркие звезды усыпали небо.

— Очаровательная ночь, — вздохнул Чарли. — И завтра должен быть отличный денек, Джек.

— Ты думаешь?

— Счастливая невеста сама, точно солнце, светит. — От выпитого Джордж расчувствовался, и когда вспомнил свою подружку и первый взнос за мебель, уголки рта у него горестно поникли.

— Тебе есть о чем плакать, приятель, — не унимался Чарли. — Но слезами не сделаешь девушку счастливой.

Джордж в Кингсмаркхэме руководил группой любителей шуточных народных танцев. А Чарли всегда издевался над ним, когда он появлялся в пестром костюме и в колпаке с бубенчиками. Джордж закусил губу и сжал кулаки. Потом пожал плечами и пошел в другую сторону.

— Надутое ничтожество, — бормотал он себе под нос.

Трое других смотрели, как он переходит улицу и, пошатываясь, бредет по Йорк-стрит. Джек поднял руку в вялом прощальном жесте.

— Не надо было так говорить, Чарли, — упрекнул он друга.

— Ах, меня от него тошнит. Давайте лучше споем, а? — Одной рукой он обнял за талию Джека, а другой, явно помедлив, — Мориса.

— Одну из твоих старых мюзик-холльных баллад, да, Чарли?

Выписывая кренделя, они шли мимо старых нависавших над ними фасадов домов, и Джеку приходилось нагибаться, чтобы не стукнуться головой о лампы в железных сетчатых абажурах. Чарли запел:

Мейбел, дорогая, слушай меня!

Здесь в парке грабят,

А я сижу один в конторе у христиан

И пою, будто жаворонок.

Здесь совсем не так, как до-о-ма,

Но в темноте я не могу идти домой!

— Ю-у-у-у-у-у! — завопил Джек, подражая певцам Дикого Запада. Но голос у него замер, когда с Куин-стрит появился инспектор уголовно-следственного департамента Верден и, перейдя двор перед «Оливой и голубем», приблизился к ним. — Добрый вечер, мистер Верден.

— Добрый вечер. — Инспектор с холодной брезгливостью посмотрел на них. — Вы ведь не собираетесь нарушать покой, правда?

Инспектор пошел дальше, а Чарли Хаттон хихикнул.

— Полицейский, — хмыкнул он. — Уверен, у меня в этом кармане больше, чем он получает за месяц.

— Тут я попрощаюсь с тобой, Джек, — натянуто проговорил Морис. Они подошли к мосту через речку Кингсбрук, где начиналась тропинка в Сьюингбери, она вилась по течению реки. Морис жил в Сьюингбери, а Чарли в одной из новых муниципальных квартир на дальней стороне Кингсбрук-роад. Тропинка сокращала дорогу домой обоим.

— Подожди Чарли. Ему с тобой по пути, — предложил Джек.

— Не могу, спасибо. Я обещал своей миссис быть дома к одиннадцати.

Чарли повернулся спиной, ясно показывая, что не нуждается в компании Мориса.

— Мощная штука этот скотч, — пожаловался Морис. Лицо у него при свете фонаря выглядело побледневшим. — По-моему, мне не надо было мешать пиво с виски.

Морис перепрыгнул через забор и чудом приземлился прямо на ноги. Он миновал деревянные скамейки, нагнувшись, пробрался под ивами, и потом они видели только его пошатывавшуюся тень. Джек и Чарли остались одни.

Они много выпили, но были трезвыми, как стеклышко. Они любили женщин, но не сумели бы членораздельно рассказать об этой любви да и о любом другом своем чувстве.

Подобно древним грекам, они нашли друг в друге всеохватывающую духовную совместимость. Женщины для них были гордостью и сокровищем для постели, для сердца, для дома, для тщеславия и для их мужественности. Но без друг друга жизнь показалась бы им потерянной. Они облокотились на перила моста и бросали в воду осколки камней.

— Мы получили твой подарок, Чарли. Я не хотел ничего говорить, пока другие не ушли, но этот проигрыватель великая штука. Я чуть не рухнул, когда увидел его. Ты, небось, тоже рухнул, когда платил за него.

— По-моему, он стоит своей цены. — Еще один камень упал в воду, и из темноты донесся всплеск.

— Мэрилин сказала, что напишет Лилиан.

— Она уже написала. Перед тем, как мне уехать на север, от нее пришло очаровательное письмо. Ты получил, Джек, по-настоящему образованную девушку. Это я свел вас, не забывайте об этом.

— Ах, Чарли, ты умеешь выбирать женщин. Посмотри на Лилиан.

— И правда, мне лучше пойти посмотреть на нее, а? — Чарли повернулся к другу, и его короткая темная тень легла на длинную тень Джека. Он поднял свою крепкую маленькую руку и с громким шлепком хлопнул по руке Джека. — Ладно, я пошел. И если у меня завтра не будет шанса, ну, я не умею говорить речи, как Брайэн, то желаю тебе самого лучшего, Джек.

— У тебя будет шанс, это точно. Ты скажешь речь.

— Ну тогда пока поберегу ее, а? — Чарли сморщил нос и быстро подмигнул. Тени разделились. Чарли шагнул на ступеньки. — Спокойной ночи, моя старая любовь.

— Спокойной ночи, Чарли.

Ивы скрыли его с глаз. Тень появилась снова там, где тропинка шла вверх, и потом снова нырнула вниз. Джек услышал, как Чарли под звездами насвистывает: «Мейбел, дорогая, слушай меня!» Потом, когда темнота поглотила его тень, растаял в воздухе и свист. Наступила тишина, и только слышалась мягкая болтовня течения Кингсбрука, который веками бежал по своему руслу, выложенному маленькими круглыми камнями.

Но и большая вода не может смыть любви, и нет потока, который утопил бы ее.

Главного инспектора-детектива Уэксфорда собаки не интересовали. У него никогда не было собак. И теперь, когда одна его дочь вышла замуж, а другая училась в драматической школе, он не видел причины, по которой должен приютить это животное.

— Разве она не чудо? — воскликнула студентка драматической школы. — Ее зовут Клитемнестра. Я знаю, ты не будешь возражать, если она поживет у нас. Всего две недели. — И дочь выпорхнула из комнаты, чтобы ответить на телефонный звонок.

— Где Шейла взяла ее? — хмуро спросил Уэксфорд.

— У Себастьяна. — Миссис Уэксфорд была женщиной немногословной.

— Ради Бога, кто такой Себастьян?

— Какой-то парень. Он только что уехал, — ответила миссис Уэксфорд.

А муж, немного подумав, решительно сбросил собаку на пол и угрюмо направился к кровати. Главного инспектора никогда не переставала удивлять красота дочери. Сильвия, старшая и сейчас замужняя, здоровая женщина с хорошей фигурой. Вот самое лестное можно сказать о ней. Миссис Уэксфорд великолепна сложена и у нее прекрасный профиль, хотя она никогда не принадлежала к тем особам, которые побеждают на конкурсах красоты. Что же касается его… То ему не хватает, размышлял порой он, только хобота, чтобы быть похожим на слона. Фигура у него огромная и массивная, кожа толстая, серая, морщинистая, а треугольные уши дурацки торчат под бесцветными волосами. Когда он ходил в зоопарк, то всегда старался быстро миновать загон для слонов, опасаясь, что посетителю может прийти в голову нелестное для него сравнение.

Его мать и сестра — женщины вполне привлекательные. Но с Шейлой вышло странное дело. Ее красота не была копией почти красивой внешности бабушки и тети в увеличенном размере или с большей долей очарования. Шейла была похожа на отца. Первый раз Уэксфорд заметил это, когда дочери исполнилось шесть лет. Он чуть не вскрикнул, так поразило его гротескное сходство между утонченным комочком кукольной плоти и ее толстым прародителем. И все же высокий и широкий лоб выглядел копией с его лба, маленький нос — его нос, и даже уши такие же, как у него, правда, у него оттопыренные, а у нее прилегающие к голове. И в ее огромных серых глазах он видел отражение своих маленьких слоновьих глазок. В молодости его соломенные волосы тоже отсвечивали золотом и тоже были мягкими и тонкими. Одна надежда — с годами она не будет выглядеть, как ее папа. И когда Уэксфорд так думал, то мысленно от души хохотал.

Но к следующему утру его чувства к младшей дочери не стали ни нежнее, ни теплее. Заливистым лаем собака разбудила его в десять минут седьмого. Четверть часа спустя с сердитым видом он стоял на пороге спальни Шейлы.

— Знаешь, здесь не приют для собак, — проворчал он. — Разве ты не слышишь, как она лает?

— Синтетическая собака? Этот щенок? Бедняжка, она всего лишь просится, чтобы ее выпустили.

— Как ты назвала ее?

— Синтетическая собака. Вообще-то она дворняжка, но Себастьян ее называет так. Понимаешь, у нее такой вид, будто ее сделали из искусственных волокон. Тебе не кажется, что она смешная?

— Не кажется. Почему Себастьян не может сам смотреть за своей собакой?

— Он улетел в Швейцарию, — объяснила Шейла. — Его самолет должен как раз сейчас подняться в воздух. — Она выглянула из-под простыни, и отец увидел, что волосы у нее закручены на большие электрические бигуди. — Мне ужасно неприятно, что я позволила ему вчера вечером идти всю дорогу до станции пешком. — Тон был явно упрекающий. — Но ты забрал машину.

— Это моя машина, — почти закричал Уэксфорд. Бессмысленный аргумент, как он знал из прошлого, и он слушал собственный голос со своего рода ужасом, потому что в него вкрались просительные нотки. — Если собака хочет выйти, разве не лучше ли вывести ее?

— Не могу. Я только что закрутила волосы.

Внизу лай Клитемнестры теперь заканчивался серией настойчивых воплей. Шейла откинула простыню и села — настоящее видение в розовой детской кукольной пижаме.

— Папа… — Вкрадчивый тон и главное — редко теперь используемое обращение «папа» подсказали Уэксфорду, какое чудовищное требование будет ему сейчас предъявлено. Он насупился, сдвинув брови с таким выражением, от которого дрожали все правонарушители Кингсмаркхэма. — Папа, солнышко, такое роскошное утро, и ты знаешь, что доктор Крокер сказал о твоем весе, а мне надо уложить волосы…

— Только в этот раз, — объявил главный инспектор. — И делаю это только потому, что хочу дать матери спокойно полежать.

— Папа, ты ангел, — пропела Шейла и мечтательно добавила: — по-моему, Клитемнестра сейчас будет торчать от радости.

Клитемнестра! Все эти дурацкие претенциозные имена для собак… Хотя чего можно ожидать от человека, которого зовут Себастьян? Она бы во всяком случае так не назвала, но «торчать от радости»… Клитемнестра бросилась к Уэксфорду, неистово визжа. Когда он оттолкнул ее, стала описывать круги, бурно вертя хвостом и хлопая вязаными ушами. Уэксфорд нашел поводок, предусмотрительно оставленный Шейлой на видном месте, на холодильнике. Несомненно, день обещает быть прекрасным. Летний день, равного которому нет нигде в мире. Такие бывают только на юге Англии. День начинается с тумана, потом расцветает тропическими красками и умирает под мерцающими звездами, став сине-золотым.

— Я видел много раз, как славное утро одаряет вершины гор величественной красотой, — процитировал Уэксфорд Клитемнестре.

Она громкоголосо согласилась, вспрыгнула на табуретку и истерически завизжала, увидев свой поводок.

— Держи свое тело пристойно, — холодно заметил Уэксфорд, переходя от сонета к комедии, но не меняя автора. Он выглянул в окно. Величественная красота никуда не делась, яркая, разлитая в воздухе, бело-золотая. Вместо вершин гор утро красило кингсбрукские луга и превращало маленькую речушку в ленту искрящегося металла. Ничего страшного не случится, если он возьмет это неуправляемое создание на короткую прогулку по полям, и, когда в девять тридцать войдет в полицейский участок, полученный заряд бодрости даст ему приятное превосходство над инспектором Верденом.

Тропинка вела через поля к берегу реки и вилась по течению, а потом у Кингсбрукского моста разделялась на две. Одно ее ответвление вело к новым муниципальным домам и в район Сьюингбери, а другое — в центр Кингсмаркхэма. Уэксфорду определенно не хотелось загружать субботний день путешествием в Сьюингбери. И теперь они петляли по тропинке, чтобы миновать Кингсбрук-роад с окнами, глядевшими на дорогу. Не было никакого смысла идти там. Вместо этого главный инспектор спустился к реке и выбрал тропинку, ведущую к мосту, чтобы по дороге домой забрать в Брэддене свои «Полицейские новости», которые постоянно забывают присылать ему вместе с газетами.

Дубы еще не потеряли живой желтовато-зеленый цвет поздней весны. Такой яркий и такой свежий, что ему нет равных ни в природе, ни в искусстве. И никто не способен воспроизвести его, и его невозможно увидеть нарисованным ни на полотне, ни на женских платьях. Даже если бы художникам и удалось его скопировать, то цвет получился бы грубым. Но под бледно-голубым безоблачным небом дубы не казались грубыми. Они были неповторимыми, исключительными. Уэксфорд набрал полные легкие душистого, насыщенного цветочной пыльцой воздуха.

Собака, очевидно, боялась прогулок по тротуару и теперь тоже нюхала воздух и весело резвилась. Она совала нос в кусты ежевики и помахивала хвостом. Уэксфорд отстегнул поводок и позволил ей свободно побегать. Со своеобразным флегматичным терпением он принялся размышлять о предстоящей сегодня работе. Дело о тяжелых телесных повреждениях сегодня утром поступило в специальный суд, но оно, должно быть, завершится в полчаса. Есть вероятность, что на утреннем рынке во время субботней распродажи будут украдены товары. Кто-то дойдет до ручки и начнется свара… И несомненно, обычное половодье пятничных ночных грабежей.

В Стауэртонской королевской больнице после шестинедельной комы пришла в сознание миссис Фэншоу. Сегодня надо с ней поговорить. Но это дело пижонов в форме из другого отдела, а не его. Слава Богу, не он должен вывалить на женщину новость, что ее дочь погибла в автомобильной катастрофе, в которой получила ранения на черепе.

Предположительно, сейчас им предстоит вновь обратиться к отложенному расследованию происшедшего с этой несчастной семьей. Верден полагал, что миссис Фэншоу может вспомнить, почему на свободной скоростной полосе трехрядного шоссе занесло и перевернуло «ягуар» ее мужа. Но Уэксфорд в этом сомневался. Обычно после комы наступает милосердная потеря памяти, и кто рискнет отрицать, что она благословенна? Ему казалось совершенно аморальным мучить бедную женщину вопросами только ради того, чтобы доказать, что в тормозах «ягуара» начались неполадки или что мистер Фэншоу превысил скорость и ехал быстрее семидесяти миль в час. Похоже, что другой машины там не было. Несомненно, возникают вопросы в связи со страховкой. Впрочем, это уже не его забота.

Солнце сияло, по реке бежала рябь, и длинные ветви ивы чуть касались золотистой булькающей поверхности. Прыгнула форель и радугой заискрилась в полете. Клитемнестра спустилась к воде и жадно попила.

Потом попробовала воду лапами и поплыла. При ярком солнце даже серые вязаные уши Клитемнестры казались красивыми. Под ее плоским пушистым животом большие гладкие камни выглядели как мрамор, пронизанный жилками агата. Над водой висел туман, словно золотистая вуаль, усеянная мириадами мелкой мошкары. И Уэксфорд, агностик, мирской человек, подумал: «Боже, как многообразна твоя работа на всей этой земле».

По противоположному берегу реки шел человек. Он медленно вышагивал ярдах в пятидесяти от воды и параллельно течению, направляясь из Сьюингбери в Кингсмаркхэм. Мужчина держал за руку ребенка, а рядом бежала собака, большой драчливого вида черный терьер. Уэксфорду пришла мысль, почерпнутая отчасти из наблюдений из окна своего офиса, что когда встречаются две собаки, они обязательно дерутся. Клитемнестре здорово бы досталось в драке с этим большим черным дьяволом. Главный инспектор не мог заставить себя позвать ее по имени и свистнул.

Клитемнестра не обратила внимания на его призыв. Она достигла противоположного берега и теперь обнюхивала огромную плывущую массу выдернутой травы и мелких щепок. Дальше и выше по течению куча мусора была смыта с берега. Лирически настроенного Уэксфорда будто кто в сердце кольнул при виде такого свидетельства безразличия человека к славе природы. Он разглядел ком брошенной одежды, старое, видимо, одеяло, канистру из-под бензина, а немного в стороне плавал ботинок. Клитемнестра подтвердила его давно установившееся низкое мнение обо всех собаках. Она, помахивая хвостом и насторожив уши, приблизилась к плывущей куче мусора. Грязные создания эти собаки, подумал Уэксфорд, наслаждаются на помойках и в мусорных бачках. Он снова свистнул. Она остановилась, и главный инспектор только собрался поздравить себя с властным и успешным методом подчинения этой твари, как она вплавь сделала рывок вперед и схватила зубами кучу одежды.

Одежда тяжело погрузилась в воду, и собака выпустила ее изо рта, шерсть на ней встала дыбом. У детектива странно застыла кровь от этого замедленного и какого-то первобытного движения серой шерсти Клитемнестры. Солнце будто бы зашло. Он забыл о чужой собаке, подходившей все ближе. И радость от прекрасного утра моментально испарилась. Клитемнестра издала неземной резкий вой, она оттянула губы к ушам, и хвост палкой продолжал линию позвоночника.

Куча одежды, которую она расшевелила, погрузилась на несколько дюймов глубже. И пока Уэксфорд наблюдал за ней, худая бледная рука, безжизненная, как камни, пронизанные жилками агата, медленно поднялась из мокрого рукава, и пальцы указывали будто прямо на него.

Он снял ботинки и носки и закатал до колен брюки. Мужчина и ребенок на другой стороне реки с интересом наблюдали за ним. Наверно, они еще не видели руку. Переступая с камня на камень, с ботинками в руке он осторожно перешел реку. Клитемнестра бросилась к нему и прижалась мордой к голой ноге. Он толкнул ее к ивам, будто ламбрекены нависавшим над водой, подошел к куче одежды и опустился на одно колено. Один ботинок плавал в стороне, а второй был еще на ноге. Мертвый мужчина лежал лицом вниз. Кто-то ударил его тяжелым и гладким предметом сзади по затылку. Одним из этих камней, догадался Уэксфорд.

За его спиной зашевелились кусты ежевики и донесся звук шагов.

— Назад, — скомандовал Уэксфорд. — Не пускайте сюда ребенка.

Он повернулся, загораживая своим громадным телом лежавшего в воде мужчину. Ниже по течению ребенок играл с обеими собаками, бросая им камни в воду.

— Боже! — выдохнул подошедший мужчина.

— Он мертв. Я офицер полиции и… — начал Уэксфорд.

— Я знаю вас, главный инспектор Уэксфорд. — Мужчина приблизился, и Уэксфорд не смог остановить его. — Боже мой! Я… — Затаив дыхание, он смотрел вниз.

— Да, неприятная картина. — Детективу пришла мысль, что случилось нечто необычное. И дело не в том, что здесь прекрасным июньским утром лежал убитый человек. Необычное в том, что он, Уэксфорд, нашел его. Полицейские не находят тела, пока их не посылают искать убитых или пока кто-то другой не находит их. — Вы не окажете мне услугу? — спросил детектив. У подошедшего позеленело лицо, и он выглядел так, будто его вот-вот стошнит. — Пойдите в город и позвоните из ближайшего телефона-автомата в полицейский участок. И только расскажите, что вы видели. Все остальное они сделают сами. Идите, приятель, возьмите себя в руки.

— Хорошо, только я…

— Вероятно, лучше если вы назовете свою фамилию.

— Келлем, Морис Келлем. Я пойду. Прямо сейчас пойду. Только… Это… Да, вчера вечером я пил с ним в «Драконе».

— Вы знаете, кто это? Вы же не видели его лица.

— Мне не надо видеть. Я всегда узнаю Чарли Хаттона.

В визитке и полосатых брюках Джек был очень похож на Чарли. Как они посмеются, когда он придет. Джек часто жалел, что у него не хватает находчивости, чтобы быстро давать пас остроумию Чарли. Но сейчас и он придумал смешную штуковину, которая заставит друга улыбаться.

Дорогой старина Чарли, рассентиментальничался Джек, лучший друг и лучший шафер, второго такого и на свете нет. Щедрый до безрассудства, и если он не всегда в ладах с честностью, то ведь человеку надо жить. А уж Чарли знает, как надо жить. С этим у него все в порядке. У него всегда было все самое лучшее. Джек мог бы поспорить на все отложенные на медовый месяц купюры, хрустящие у него в кармане, что Чарли будет одним из немногих гостей, у которого есть собственная визитка, а не взятая напрокат. Он не нуждался в одежде с чужой вешалки. Восхищаясь своим отражением в зеркале, Джек решил, что он и сам по себе не так уж плохо смотрится. В его возрасте выпивка еще не накладывает заметных следов, к тому же у него и всегда красное лицо. Он выглядел потрясающе. Джек решил, что у него заманчиво гордый вид, такой же великолепный, как у герцога Эдинбургского. Хотя, наверно, герцог пользовался электрической бритвой, вздохнул Джек, прикладывая кусочек ваты к порезу на подбородке и думая, готова ли Мэрилин. Благодаря дружищу Чарли они смогли кое-что потратить на свадьбу, и Мэрилин заказала себе белое атласное платье, и к венцу она пойдет с четырьмя подружками, которых выбрала себе по душе. Конечно, они бы совсем по-другому себя чувствовали, если бы пришлось искать деньги для первого взноса на квартиру. Под ответственность Чарли они получили долговременный заем и платить придется символические проценты. Поэтому они и смогли часть собственных сбережений пустить на то, чтобы сделать квартирку уютной. Как прекрасно все складывается! Две недели на море, а когда они вернутся, квартира будет уже готова. И все благодаря Чарли.

Отойдя от зеркала, Джек попытался представить будущее на двадцать, тридцать лет вперед. К тому времени Чарли будет по-настоящему богатым человеком. Джек бы очень удивился, если бы его друг со временем не поселился в одном из домов на Плугменс-лейн, вроде того, где он иногда работал как электромонтер. В доме с настоящей старинной французской мебелью, настоящими картинами и таким фарфором, на который обычно только смотришь, но никогда не ешь на нем. Он и Чарли часто смеялись над этим особенным домом. Но в смехе Чарли слышалось что-то серьезное, и Джек догадывался, что друг целит выше.

Конечно, они останутся друзьями, таков уж Чарли Хаттон. Но, конечно, тогда они не будут пить пиво и болтать вдвоем, начнутся обеды, приемы, игра в бридж, и всюду вместе с женами в платьях для коктейля и в настоящих драгоценностях.

Джек резко вернулся к реальности, к дню своей свадьбы. Чарли чертовски тянет время. Наверно, какие-нибудь неполадки с платьем Лилиан, или он ждет, когда она вернется от парикмахера. После Мэрилин она будет самой хорошо одетой женщиной на свадьбе, стройная блондинка в зеленом платье. Мэрилин на этот счет очень суеверна. Джек снова прижал ватку к подбородку и подошел к окну, чтобы увидеть идущего Чарли.

Было десять тридцать, а свадьба назначена ровно на одиннадцать.

Жена Хаттона оказалась блондинкой, стройной, хорошенькой в стиле Шейлы Уэксфорд, но без неземной красоты Шейлы. Лицо довольно туповатое, черты словно вылепленные из замазки, но незаконченные, а сейчас и вообще распухшие от слез. Уэксфорд и Верден сказали ей о случившемся, и теперь беспомощно сидели и ждали. А она бросилась лицом на софу и рыдала в подушки.

Уэксфорд быстро окинул взглядом элегантную, даже роскошно меблированную комнату. На спинке одного из стульев висело платье в зеленых и голубых цветах, зеленый плащ и длинные перчатки с кнопками на запястьях. В середине большого обеденного стола лежала свадебная шляпа Лилиан Хаттон. Произведение искусства из тюля и атласных листьев, таких зеленых и свежих, как живые листья, которые он видел на открывавшейся в окне перспективе кингсбрукских лугов.

— Миссис Хаттон, — мягко проговорил главный инспектор, и она покорно подняла лицо. — Миссис Хаттон, вы не встревожились, когда прошлой ночью муж не вернулся домой?

— Я не ждала его домой. Когда он не вернулся, я подумала, что он не смог попасть на вечеринку Джека и остановился где-то по дороге. Я думала, он приедет утром. Я… — У нее невольно прорвались рыдания, и она испустила долгий жалобный вопль.

— Сейчас я не буду вас больше беспокоить, миссис Хаттон. Вы говорили, что приезжает ваша мать? Если бы только вы могли мне дать адрес мистера Пертуии…

— Джека? Да, — проговорила она. — Для Джека это тоже удар. — Она глубоко вздохнула и всплеснула руками. — Они дружили еще со школы. — Вдруг она вскочила и потрясенно посмотрела на полицейских. — Боже! Ведь Джек не знает! Сегодня день его свадьбы, и Чарли у него должен быть шафером. Ох, Джек, Джек, бедный Джек!

— Знаете, я никогда не привыкну к этому, — спокойно произнес Верден.

— Думаете, я привыкну? — Уэксфорд испытывал дружеские, порой буквально нежные чувства к своему подчиненному. Но временами Верден выводил его из терпения, особенно когда принимал позу хранителя совести главного инспектора. У него самодовольное лицо приходского священника, зло подумал Уэксфорд, а теперь еще и уголки тонких губ Вердена благочестиво опустились. — Впрочем, худшее уже позади, — сердито заметил Уэксфорд. — Жених не потеряет от горя рассудок.

Бесчувственный дьявол, читалось во взгляде Вердена. Он отвернулся, и уставился прямо вперед. Инспектор погрузился в молчаливую, приличествующую обстоятельствам задумчивость.

Им хватило десяти минут, чтобы доехать от квартиры Хаттона до Бейли-стрит, где в номере десятом со вдовым отцом жил Джек Пертуии. Полицейская машина остановилась перед чистеньким домом с террасой и без садика, парадная дверь выходила прямо на тротуар. Мистер Пертуии-старший, неуклюже выглядевший в слишком большой визитке, открыл дверь на их стук.

— Открывал вам и думал, что наконец пришел шафер.

— Боюсь, сэр, что мистер Хаттон не сможет прийти. — Уэксфорд и Верден были вежливы, но настойчивы и, миновав старшего Пертуии, вошли в узкий холл. — Мне очень неприятно, но мы должны сообщить вам плохую новость. Мистер Хаттон умер прошлой ночью. Утром его нашли ниже по течению реки.

— Бог ты мой! — Пертуии стал белее мела. — Какой удар для Джека. — Губы у него дрожали, он посмотрел на них, а потом перевел взгляд на острую, как нож, складку на своих брюках. — Вы хотите, чтобы я поднялся наверх и сказал ему? — Уэксфорд кивнул. — У него свадьба в одиннадцать. Но если я должен сказать ему, то, полагаю, надо сказать.

Оба полицейских знали, как выглядит Джек Пертуии. Большинство лиц в Кингсмаркхэме были Уэксфорду знакомы. А Верден вспомнил, что накануне ночью видел его рука об руку с убитым, они распевали песни и беспокоили приличных граждан. Верден, сам сейчас женатый, испытывал глубокое сочувствие к вдове, а Джека Пертуии в глубине души считал порядочным оболтусом. К таким, как этот Пертуии, нельзя относиться мягко. И Верден, с презрением взглянув на него, удивился, почему у парня лицо цвета свиного сала.

Инспектор с нетерпением наблюдал, как жених, ничего не видя, еле-еле ковылял по ступенькам узкой лестницы. И когда он наконец спустился вниз, Верден резко бросил:

— Отец сказал вам? Хаттон прошлой ночью был убит. Мы хотим знать, где вы были и в какое время расстались с ним?

— Эй, полегче, — вмешался отец. — У него шок. Они были старыми друзьями, мой мальчик и Чарли.

Джек, толкнув отца, прошел в убогую парадную гостиную, остальные последовали за ним. Свадебные цветы уже принесли. У Джека из петлицы выглядывала белая роза, а две других лежали на столе из мореного дуба с завернутыми в фольгу стеблями. Одна для жениха, а другую уже никто не сунет себе в петлицу. Джек вырвал цветок из своей визитки, медленно сжал в кулаке и раскрошил на мелкие части.

— Сынок, я дам тебе каплю виски.

— Не хочу, — буркнул Джек, стоя спиной к ним. — Мы вчера пили виски. Я больше никогда не притронусь к виски. — Он провел черным безукоризненно чистым рукавом по глазам. — Кто это сделал? — выкрикнул он.

— Мы надеемся, что вы нам это скажете, — ответил Верден.

— Я? Вы совсем выжили из своих проклятых мозгов? Только покажите мне подонка, который убил Чарли Хаттона, и я… — Он рухнул на стул, уперся локтями в стол и опустил голову.

Уэксфорд не стал давить на него, а повернулся к отцу.

— Вчера вечером устраивали холостяцкую пирушку? — Пертуии-старший кивнул. — Кто там был?

— Конечно, Джек и бедный старина Чарли. Потом члены Дартс-клуба, Джордж Картер, парень по фамилии Бейлес, Морис Келлем из Сьюингбери и еще другие. Правильно, Джек?

Джек молча кивнул.

— Джек говорил, что Чарли пришел позже. Они ушли после закрытия и, по-моему, разделились, кому куда. Чарли с Келлем возвращались домой по тропинке через поля. Правильно, Джек?

На этот раз Джек поднял голову. Верден подумал, вот дурак, слабый, будто женщина. У него вызывали презрение и красные глаза, и дергавшаяся на щеке мышца. Но Уэксфорд мягко продолжал:

— Понимаю, мистер Пертуии, что это для вас удар. Не будем вас больше мучить вопросами. Мистер Келлем и мистер Хаттон пошли домой вместе?

— Морис пошел первым, — пробормотал Джек. — Это было минут двадцать одиннадцатого. Чарли… Чарли остался немного поболтать со мной. — Перехватило горло, и он закашлялся, чтобы скрыть рыдания. — Он сказал, что желает мне удачи, если вдруг у него сегодня не будет шанса. Боже, он не знал, что у него никогда не будет другого шанса.

— Сынок, приободрись. Ведь сегодня твоя свадьба.

— Сегодня я жениться не буду, — проговорил Джек. — Думаешь, я не знаю, как надо, как правильно? — Он сорвал галстук и швырнул визитку на спинку стула.

Отец взглядом рабочего человека посмотрел на богатый костюм, взятый напрокат, поднял его, почистил и повесил на руку, будто продавец в магазине мужской одежды. Потрясенный ужасом событий, смертью, которая внезапно изменила мир, старик начал извиняться. Сначала перед полицейскими:

— Не знаю, что и сказать. Его лучший друг умер так ужасно… — Потом он повернулся к сыну. — Я пойду в церковь и скажу им, что свадьба отменяется.

— Пойдем, папа, — гневно скомандовал Джек. — Скажем им, что Чарли Хаттон умер!

О Ионафан, на высотах твоих ты пал в бою…

— Подумаешь, шафер, — ворчал Верден. — Каждый может быть шафером.

Бесчувственный дьявол, подумал Уэксфорд.

— Естественно, Пертуии расстроен. А чего вы ожидали?

Верден презрительно хмыкнул.

— Такого сорта горе — это удел вдов, а мужчина должен лучше владеть собой. — Его бледное аскетическое лицо почему-то вспыхнуло. — А вы не предполагаете, что между ними было что-то…

— Нет, не предполагаю, — отрезал Уэксфорд. — И почему вы не можете назвать лопату лопатой? Ведь они были друзьями? Разве у вас нет друзей, Майк? К чему же мы придем, если человек не может иметь друга без того, чтобы на него не наклеили ярлык гомосексуалиста?

Верден подавленно и недовольно кашлянул и хранил молчание до самой Йорк-стрит. Там он холодно проговорил:

— Здесь живет Джордж Картер. Его называл старый Пертуии.

— Это тот, что танцует народные шуточные танцы? Я видел как он скакал летними ночами перед «Оливой и голубем».

Но этим утром Джордж Картер не надел колпак с бубенчиками. По сверкающим брильянтином волосам и элегантному праздничному костюму Уэксфорд догадался, что перед ним свадебный гость.

Уэксфорд намекнул, мол, непохоже, чтобы в такой день Джек Пертуии согласился жениться, и с внутренним изумлением наблюдал, как эта информация, то есть фактически, что Картер будет лишен своей порции холодного цыпленка и шампанского, расстроила еще больше, чем известие о смерти Чарли Хаттона. Нельзя сказать, что свадебный гость бил себя в грудь, но определенно выглядел убитым.

— Сколько денег потрачено напрасно, — вздохнул он. — Я это знаю, потому что сам планировал собственную свадьбу. Вот уж, правда, бедный Джек. До меня просто не доходит. Чарли Хаттон мертв! Он всегда был полон жизни, если понимаете, что я имею в виду.

— И по-видимому, его многие любили.

— Чарли? — У Джорджа Картера взлетели вверх брови. — М-да, не надо плохо говорить о покойном.

— Вам, мистер Картер, лучше говорить правду, — вмешался Верден. — И не имеет значения плохая она или хорошая. Мы хотим все знать о вчерашней компании. И подробно, пожалуйста. Можете начинать.

Так же, как и Джек Пертуии, и в то же время совершенно не похоже, Картер снял пиджак и ослабил галстук.

— Ладно. — Картер окинул их недоверчивым взглядом и саркастически заметил: — Остановите меня, когда вам надоест. Чарли пришел в «Дракон» в половине девятого или, может быть, в четверть десятого. Мы все, конечно, пили пиво, Чарли показал нам, какие мы ничтожества, взял для всех виски и заплатил за них. Пустить пыль в глаза — в этом весь Чарли Хаттон. Я что-то сказал, и он разнес меня в пух и прах. Вы хотите услышать такого рода историю?

— Именно такого рода, мистер Картер.

— По-моему, это ничего не значит, когда бедняга уже мертвый. Потом кто-то начал рассказывать анекдот, и он, как бы это сказать, ну ладно, унизил его, если вы понимаете, что я имею в виду. Он высмеял мое пиво, потому что я сказал о деньгах, которыми он вечно сорит ради хвастовства, тогда он сделал грязный намек… Ну, это не имеет значения. Это было личное. Потом Чарли достал и нашего председателя, и тот ушел с двумя другими. Джоф ушел раньше. Остались, я, Чарли и Морис и Джек, и мы ушли, когда бар закрылся. Вот и все подробности.

— Вы уверены?

— Я же говорил, что там не было ничего особенного. Больше ничего не могу вспомнить… Ой, подождите минутку. Морис сказал, это было, когда остальные ушли. Так вот, Морис сказал: «Ты часто в последнее время видишь Макклоя, Чарли?» По-моему, я правильно запомнил его слова. Я знаю, что имя было Макклой, но оно для меня ничего не значило. Джеку это не понравилось, и он немного рассердился на Мориса. А Чарли, по-моему, выглядел вроде как кислым. Боже, это было все так… ну просто пустяки. Но Чарли всегда взвивается. Я ждал, что он взорвется. Не знаю почему, но он не разозлился. Он только сделал намек, мол, Морису надо спокойно спать в своей постели. Потому что, мол, именно в это время он работает. У Мориса много детей… Ну вы сами понимаете, что это значит.

— Не совсем, — возразил Уэксфорд. — Келлем предположил, что Хаттон не может спокойно спать в своей постели?

— Правильно. Я немного забыл. Хотел бы я вспомнить его слова. Что-то в таком роде «Я не имею дела с Макклоем. Мне нравится спокойно спать в своей постели».

Очень интересно, подумал Уэксфорд. Будучи далеко не популярным Хаттон очевидно имел уйму врагов. Он провел в «Драконе» меньше часа и за это время успел подколоть по меньшей мере четырех человек.

— Вы упомянули, что Хаттон обычно сорил деньгами, — сказал детектив. — Какими деньгами?

— У него всегда были пачки денег, — ответил Картер. — Я знаю его три года, и он вечно хвалился деньгами. Но в последнее время у него их стало больше. В тот вечер он четыре раза брал двойную порцию виски для всех, и в его пачке денег вовсе не убавилось.

— А сколько было в пачке, мистер Картер?

— Знаете, я не считал, — резко бросил Картер и высморкался в чистый белый свадебный платок. — Он получил конверт с зарплатой, но даже не прикоснулся к нему. Потому что у него была пачка с банкнотами. Говорю вам, я не считал. Как я мог?

— Двадцать фунтов, тридцать, больше?

— Он заплатил за первую выпивку пятифунтовой купюрой, а потом за третью опять пятифунтовой. И у него еще две пятифунтовых оставались. А там была еще пачка по одному фунту. — Он показал двумя пальцами толщину пачки в четверть дюйма. — По-моему, он имел помимо зарплаты еще сто фунтов стерлингов.

К полудню Уэксфорд и Верден побеседовали со всеми членами Дартс-клуба, присутствовавшими на прощальной холостяцкой пирушке Джека Пертуии. Кроме Мориса Келлема. Но никто из них не сказал ничего нового, а только подтвердил, что Хаттон был агрессивным, тщеславным и злобным парнем и имел при себе уйму денег.

Возвращаясь в участок, они проехали мимо приходской церкви, где на ступеньках фотографировалась невеста и ее подружки. Жених отошел в сторону от толпы, и Уэксфорда охватило странное сентиментальное чувство, потому что это был не Джек Пертуии. Вскоре он взял себя в руки, и, когда они вошли под бетонный козырек участка и поднимались по ступеням, сказал:

— Если бы мы, Майк, были полицейскими из детективного романа, то теперь бы уже точно знали, что Хаттона убили для того, чтобы помешать Пертуии сегодня жениться.

— Я бы решил, что легче убить Пертуии, — хмуро улыбнулся Верден.

— Ах, но это уже ваше авторское дополнение. Но мы не в романе, и жених не убит. Есть вероятность, что Хаттона убили из-за денег, которые он имел при себе. Когда я его нашел, в бумажнике ничего не было.

Они вошли в вестибюль полицейского участка. За длинной, черной, пустой конторкой сержант Кэмб, коротал время, обмахиваясь газетой. Пот градом катился у него со лба. Уэксфорд направился к лестнице.

— Почему бы не воспользоваться лифтом, сэр? — спросил Верден.

— Он не работает. — Тень нервозности мелькнула на лице Уэксфорда.

— Тут вы не правы. Он включен нынче утром. Попробуем?

— Мне только хотелось бы знать, чем плоха лестница? — взорвался Уэксфорд. — Совершенно позорно тратить деньги налогоплательщиков на такую ерунду. — Он закусил нижнюю губу. — И кроме того, Крокер говорит, что подниматься по лестнице для меня с моим давлением лучшее упражнение.

— Как хотите, — согласился Верден, пытаясь скрыть улыбку.

Запыхавшись, оба наконец добрались до четвертого этажа. Хрупкий желтый стул, стоявший перед письменным столом розового дерева, болезненно заскрипел под тяжестью Уэксфорда.

— Итак, сэр, — сказал он, — можем ли мы пересмотреть все, что узнали о Чарли Хаттоне?

— Тридцать лет, родился и вырос в Кингсмаркхэме. Два года назад женился на мисс Лилиан Бардслей, сестре человека, в бизнесе которого он участвовал. У Бардслея собственная фирма, занимающаяся транспортировкой мелких электрических товаров.

— Был ли Хаттон полноправным партнером?

— Это нам предстоит узнать. Но даже если он был, то не могу представить, где он ухитрялся получать два раза в неделю груз железа и обогревателей для срочных поездок в Лидс и в Шотландию. Картер сказал, что у него было сто фунтов стерлингов. Где достать такие деньги?

— Может быть, у Макклоя?

— Мы знаем каких-нибудь Макклоев?

— Нет, не могу вспомнить, сэр. Надо будет спросить у Мориса Келлема. Уэксфорд вытер платком вспотевший лоб и по примеру Кэмба стал обмахиваться утренней газетой.

— Чадолюбивый Келлем, — начал он. — Когда я утром нашел Хаттона, Келлем шел с одним из отпрысков своей большой семьи. Он, Майк, тоже водитель грузовика. Интересно… У Хаттона в этом году дважды угоняли машину.

Верден вытаращил свои бледно-голубые глаза.

— Неужели?

— Я вспомнил об этом, — объяснил детектив, — как только Келлем сказал, чье это тело. Оба случая произошли на главной северной дороге. Но никого не поймали. В первый раз Хаттона ударили по голове, а во второй — не били, а только связали.

— Одного раза, — задумчиво протянул Верден, — вполне достаточно. Профессиональный риск. Два уже вызывают сомнения. Хочу послушать, что скажет доктор. И если не ошибаюсь, то он как раз идет к нам.

Доктор Крокер и Уэксфорд учились в одной школе, правда доктор был младше главного инспектора на шесть лет. Подобно Джеку Пертуии и Чарли Хаттону они знали друг друга всю жизнь. Но их дружба была делом случайным, а манера общения сухой, насмешливой часто саркастической. Крокер был единственным человеком из тех, кого знал Верден, кто умел парировать ядовитые замечания главного инспектора, а иногда даже превосходил его в колкостях. Высокий, худощавый, с глубокими морщинами, вертикально пересекавшим и его смуглые щеки, он вошел в офис с холодным, как зимний день, выражением.

— Я хотел бы узнать о Чарли Хаттоне, — начал Уэксфорд.

— Абсолютно здоровый механизм, если исключить тот факт, что он мертв. — Крокер не обратил внимания на укоризненный взгляд Вердена. — Кто-то тяжелым гладким предметом бабахнул его по затылку. Предполагаю, что он умер часов в одиннадцать, но в таких вещах абсолютная точность невозможна. Чем, вы говорили, он зарабатывал на жизнь?

— Он был водителем грузовика, — ответил Верден.

— Я так и думал, что вы это скажете. У него прекрасные зубы.

— Какая связь? Он вполне мог иметь хорошие зубы. — Уэксфорд почти огорченно провел языком по двум зажимам, на которых держался его верхний протез. — Ему было всего тридцать лет.

— Конечно, — согласился Крокер, — он вполне мог иметь хорошие зубы. Беда в том, что он их не имел. То есть я хочу сказать, у него были самые прекрасные вставные зубы, какие я только видел — очаровательные, из слоновой кости. Очень изящно выточенные. Зубы Чарли Хаттона так искусно сделаны, что выглядят более настоящими, чем собственные. Я бы удивился, если бы они стоили меньше двухсот фунтов.

— Богатый человек, — задумчиво проговорил Уэксфорд. — Сто фунтов в бумажнике и двести фунтов во рту. Хотел бы я верить, что он их честно заработал, гоняя свой грузовик по главной северной дороге.

— Это ваша проблема, — сказал доктор. — А я иду на ленч. Вы уже испытали лифт?

— В качестве моего медицинского советника ты рекомендовал мне подниматься по лестнице пешком. Врач, исцелися сам. Все упражнения, какие ты делаешь в лифте, ограничиваются нажатием кнопки. Ты не хочешь следить за своим давлением?

— Об этом я позабочусь. — Крокер направился к двери, и луч солнца высветил его стройную фигуру и главное преимущество — отсутствие брюшка. — Все дело в обмене веществ, — беззаботно объяснил он. — У некоторых это появляется быстро. — Он посмотрел на Уэксфорда. — У других медленно. Удача изменчива.

Уэксфорд фыркнул, и, когда доктор ушел, открыл верхний ящик стола и достал вещи, которые нашел в карманах Чарли Хаттона, в том числе и пустой, без денег, бумажник. Он был еще мокрый. Детектив осторожно вынул из кожаных отделений фотографию Лилиан, водительское удостоверение, членский билет Дартс-клуба и разложил их на солнце, чтобы сохли. Утром в кармане Хаттона он нашел чистый сложенный носовой платок, а теперь среди его складок обнаружил маленькую визитную карточку. В верхнем углу было напечатано: Джолион Виго, бакалавр стоматологической хирургии, лиценциат стоматологической хирургии, королевский колледж хирургии, инженер стоматологической хирургии. 19, Плугменс-лейн, Кингсмаркхэм, Суссекс. Тел: Кингсмаркхэм 384.

Уэксфорд поднял карточку к яркому солнечному свету.

— Как вы полагаете, не это ли источник искусно сделанных зубов?

— Может быть, Виго знает, откуда приходили деньги, если не скажет Келлем, — предположил Верден. — Моя жена ходит к Виго. Он хороший дантист.

— Но пальца ему в рот не клади, если вам интересно мое мнение. Обобрать ловкого маленького пациента вроде Чарли Хаттона на двести фунтов за тридцать два зуба — это надо уметь. Не удивительно, что он может позволить себе жить на Плугменс-лейн. Мы, выбрали не ту профессию, это точно. А сейчас я пойду на ленч. Вы со мной? Потом мы отправимся к Келлему и отвлечем его от домашней суеты.

— Мы вполне можем воспользоваться лифтом, — с явным смущением предложил Верден.

Жизнь Уэксфорда не стоила признания в том, что он малодушно боится лифта. Хотя табличка, прибитая внутри, ясно утверждала, что грузоподъемность лифта три человека, он опасался, что конструкторы не имели в виду его огромный вес. Но колебался он не больше секунды, потом вошел, и, когда дверь закрылась, нашел спасение в шутовстве.

— Мягкая мебель, столовое белье, обеденные приборы, — нажимая на кнопку, игриво перечислял он, будто читая вывески в супермаркете. Лифт вздохнул и поплыл вниз. — Первый этаж для леди, нижнее белье, чулки… Майк, почему он остановился?

— Наверно, вы нажали не на ту кнопкуг

Или механизм не выдержал моего веса, встревоженно подумал детектив. Дверь лифта открылась. Сержант Кэмб с виноватым видом нерешительно остановился на пороге.

— Простите, сэр, я не знал, что это вы. Я хотел спуститься вниз.

— Разрешается ТРЕМ особам, сержант. — Уэксфорд надеялся, что его внутренняя дрожь не заметна. — Входите.

— Спасибо, сэр.

— Сержант, полагаю, вы навестите миссис Фэншоу? — задал детектив ненужный вопрос. Лифт плавно опустился, встал, и дверь открылась. Должно быть, прочно скроен, вроде меня, подумал Уэксфорд. — Я слышал, что она пришла в сознание.

— Надеюсь, сэр, врачи уже сообщили ей о муже и дочери, — сказал Кэмб, когда они шли nb черно-белому шахматному полу вестибюля. — Догадываюсь, это не поможет ей. Муж и дочь — вся ее семья. У нее больше в мире не души, кроме сестры, которая приехала, чтобы опознать тела.

— Сколько ей лет?

— Миссис Фэншоу, сэр? Около пятидесяти. Сестра намного старше. Ужасное для нее дело — опознавать мисс Фэншоу. Могу сказать вам, сэр, она жутко разбилась. Все лицо… Они возвращались домой из Истбурна в «ягуаре» Фэншоу. Машина перевернулась на скоростной полосе трехрядного шоссе за Стауэрто-ном. У них дом в Лондоне, и Фэншоу, должно быть, спешил. Бог знает, как все случилось, на дороге не было ни души, а «ягуар» перевернулся и загорелся. Миссис Фэншоу вылетела из машины, а двое других погибли на месте. И страшно обгорели.

— И миссис Фэншоу об этом не знает?

— Она была в коме после того, как это случилось.

— Сейчас я вспомнил, — заметил Верден, поднимая штору из пластмассовых реек, которую в жаркую погоду вешали на дверь в кафе «Карусель», чтобы спастись от мух. — Следствие было отложено.

— Да, до тех пор, пока миссис Фэншоу не придет в сознание. Предварительно туда поедет Кэмб и попытается узнать у нее, почему такой закаленный в путешествиях водитель, как мистер Фэншоу, на пустой дороге перевернул машину. Но надежды мало! Что вы хотели бы заказать, Майк. Я возьму какой-нибудь салат.

— Два салата с ветчиной, — сказал официантке Верден и налил себе ледяной воды из запотевшего графина.

— Старая «Карусель» передвинулась в пространстве в сторону Америки, — заметил Уэксфорд. — И во времени тоже. Не так давно в жаркую погоду на этих столах над водой поднимался пар, как над перегретым мотором. А что если этот Макклой платил Чарли Хаттону за то, что тот оставлял свой грузовик без присмотра или отвлекал от машин других водителей? Грузовики всегда угоняют. Водители оставляют их на придорожных стоянках для автотранспорта, пока сами чуть-чуть вздремнут или выпьют чашку чая. Хаттон мог устраивать себе приятное маленькое развлечение. Пятьдесят или сто фунтов за машину в зависимости от груза.

— В таком случае, почему Макклой убил курицу, которая несла золотые яйца?

— Потому что Хаттон испугался или наелся по горло и стал грозить, что настучит на него. Он мог даже попытаться шантажировать.

— Меня бы это совсем не удивило, — согласился Верден, намазывая масло на рогалик. Масло совершенно растаяло. Как и все остальное, включая человечество, подумал Верден. Персонал «Карусели» потерял обычную расторопность. — Но дочери не было в машине.

Редко к кому сержант Кэмб испытывал такую жалость, как к этой женщине, лежавшей напротив него на горе подушек. Ее пальцы украшали брильянты и сапфиры в платине, и кольца постукивали, когда она комкала простыню.

Правду говорят, что на деньги не купишь счастья, подумал простой сержант. У этой женщины никого не осталось, во всем мире ни души. Муж погиб и дочь…

— Мне очень жаль, миссис Фэншоу, но ваша дочь была в машине. Она возвращалась в Лондон с вами и вашим мужем.

— Они не страдали, — быстро добавила молодая женщина-полицейский. — Они ничего не почувствовали.

Миссис Фэншоу потрогала лоб, над ним крашеные волосы на дюйм от корней стали седыми.

— Голова, — вздохнула она. — Голова болит. Ничего не могу вспомнить, никаких деталей. Все как в тумане.

— Не волнуйтесь, — сочувственно успокоил ее Кэмб. — Вот увидите, память со временем вернется. Знаете, вы снова будете совершенно здоровы. — Для чего? Для вдовой, бездетной жизни? — Ваша сестра рассказала нам больше деталей, чем мы ждали.

Миссис Фэншоу и миссис Браун были очень близки. И не много в жизни семьи Фэншоу случалось такого, что прошло бы мимо внимания миссис Браун. От нее полицейские узнали, что Джером Фэншоу владел бунгало в Истовере, между Истбурном и Сифордом, и что его жена и дочь семнадцатого мая поехали туда, чтобы неделю отдохнуть. Перед Пасхой их дочь, Нора, бросила свою работу учительницы английского в Германии, растерялась и не знала, что делать дальше. Иначе, сообразил Кэмб, ничто бы не заставило молодую девушку ехать отдыхать с родителями. Но она сопровождала их. Миссис Браун навестила их в лондонской квартире на Мэйфэйер и видела всех троих.

Они уехали из Истовера на несколько дней раньше, чем предполагали. Миссис Браун не понимала почему, разве что стояла сырая погода. И, вероятно, никто не знал причины, почему занесло «ягуар» Джерома Фэншоу, почему машина разбилась и сгорела в пяти милях от больницы, где сейчас лежала единственная выжившая.

— Я не буду вам долго надоедать, — ласково проговорил Кэмб. — Наверно, вы немногое помните об аварии. Но вы могли бы попытаться рассказать то, что помните.

Миссис Фэншоу покрутила кольца на пальцах — они очень успокаивали ее, эти кольца — и сказала:

— Тогда теперь это все мое. Мое и Норы.

Они решили, что она бредит, и ушли. А она с удовольствием смотрела на их удалявшиеся спины: вмешиваются в чужие дела, и нет в них уважения. Был только один человек, которого она хотела бы видеть, и поэтому она так изучающе вглядывалась в юное хорошенькое лицо женщины-полицейского. «Да, я была в коме, но я не сумасшедшая, — думала Дороти Фэншоу. — Я прекрасно понимаю, что это не то лицо».

— Я в Лондоне? — звонко и четко спросила она.

— Нет, миссис Фэншоу, — ответил сержант и подумал, какой слабый и дрожащий голос у больной. — Вы в королевской больнице Стауэртона. Стауэртон в Суссексе.

— Кажется, вы очень хорошо информированы, — проговорила миссис Фэншоу, довольная, что ей так прекрасно удалось собраться с мыслями. — Наверно, вы можете объяснить, почему моя дочь не приходит навестить меня? Разве ей не сказали, что я здесь? Нора должна знать. Она уже вернулась домой.

— Ох, миссис Фэншоу… — Голос женщины-полицейского в растерянности дрогнул. Сержант Кэмб бросил на нее укоризненный взгляд. Оставь все, как есть, говорил этот взгляд. Может быть, так милосерднее. Пусть она узнает о несчастье постепенно. У разума собственные способы смягчать удары, назидательно подумал он.

— А теперь вернемся к… несчастному случаю, — продолжал сержант Кэмб. — Попытайтесь рассказать мне, что случилось, когда вы выехали из Истовера. Уже стемнело, движение было небольшое, как всегда в понедельник. Шел дождь, дорога была мокрая. И дальше, миссис Фэншоу?

— Муж вел машину, — начала она и удивилась, почему на этом мужском лице такое слезливое выражение. Наверно, он заметил ее кольца. Она подтолкнула их по пальцам вверх, а потом опустила вниз и вдруг вспомнила, что пять из них стоили почти двадцать тысяч фунтов. — Джером вел машину… — Какое глупое имя. Как в «Трое в лодке, не считая собаки». Она хихикнула, но звук получился похожим на хриплый скрежет. — Я, конечно, сидела сзади и вязала. Я должна вязать и всегда вяжу, когда Джером ведет машину. Он ездит слишком быстро, — с дрожью проговорила она. — Чересчур быстро, и никогда не прислушивается к моим замечаниям, когда я говорю ему ехать помедленнее. Поэтому я вяжу. Чтобы отвлечься, понимаете?

Мелочным и эгоистичным был Джером. В пятьдесят пять лет не знал другого дела, как гонять по дорогам, будто чокнутый подросток. Сколько раз она ему говорила, но он не обращал внимания, как не обращал внимания на все, что бы она ни говорила. Она даже привыкла к тому, что ее игнорируют. Нора тоже никогда не прислушивалась к ее словам. Когда она стала думать об этом, то вспомнила, единственное в чем они с Джеромом сходились, так это в отношении к Норе. Какое она трудное, раздражающее и совершенно безумное создание. Это так похоже на нее, куда-то уехать, не сообщив родителям. Джером что-то говорил об этом… И потом в ее смятенном сознании всплыло что-то приятное: она вспомнила, что Джером больше никогда и ни о чем не будет говорить, никогда не будет гонять со скоростью восемьдесят пять миль или шпынять Нору, или делать другие ужасные и унизительные вещи. Сегодня вечером, когда она будет лучше себя чувствовать, надо написать Норе и сообщить, что отец погиб. Когда с ними не будет Джерома со всеми деньгами, которые достанутся только им двоим, у них сразу улучшатся отношения…

— Я вязала джемпер для Норы, — пояснила миссис Фэншоу и подумала, какой прекрасный, должно быть, у нее организм, если она помнит такие мелочи после того, что пережила! — Не то, чтобы она заслуживала эта кошмарная девица. — Почему она это сказала? Нора и вправду была ужасной, и сейчас еще ужаснее, чем раньше. Но даже ценой жизни миссис Фэншоу не смогла бы вспомнить, в чем эта ужасность состояла.

— Ваша дочь тоже ехала на заднем сиденье, миссис Фэншоу?

Ох! До чего же тупой этот человек!

— Повторяю, Норы не было в машине. Она снова отправилась в Германию. Не сомневаюсь, что сейчас она в Германии.

Для сержанта прерывистые, путанные слова звучали как бред сумасшедшей. Вопреки тому, что говорили врачи, ему казалось, что авария неизлечимо повредила мозги этой женщины. Он не рискнул взять на себя ответственность и объяснить ей, что случилось, потому что знает, какой вред он может нанести! Рано или поздно, если рассудок вернется к ней, она поймет, что ее дочь отказалась от работы в Германии за шесть недель до их поездки в Истбурн и не намекнула и словом ни тете, ни друзьям о возможном возвращении в Европу. Тетя, миссис Браун, опознала тело девушки. Дочь миссис Фэншоу умерла и похоронена.

— Надеюсь, что она там, — успокоил лежавшую женщину сержант. — Несомненно, она там. Что заставило вашего мужа, миссис Фэншоу, свернуть в сторону? Вы столкнулись с чем-то или выстрелила шина?

— Говорю вам, я не видела, я вязала.

— Ваш муж что-нибудь крикнул или сказал?

— По-моему, он сказал: «Бог мой», — ответила миссис Фэншоу. По правде говоря, она ничего не помнила, кроме того, что вязала, а потом проснулась в постели и возле кровати сидела ее толстая носатая сестра. Но Джером всегда говорил «Бог мой» или даже «Господи Иисусе».

Кэмб с состраданием посмотрел на дрожавшие, словно в лихорадке, губы, на длинные ногти игравшие кольцами. Миссис Фэншоу ничего не сказала. Вероятно, ему следовало понять это гораздо раньше. Или его начальникам надо бы понимать, что нет смысла мучить несчастную женщину. Вошла медсестра и бедная миссис Фэншоу с отчаянием уставилась на нее.

Нет, это не Нора. Только на долю секунды миссис Фэншоу показалось, что вошла дочь. Но Нора никогда не носила халатов и презирала домашнюю работу. А на этой девушке — халат, а вовсе не хорошо сидевшее платье, за которое миссис Фэншоу приняла его.

— Как вас зовут? — резко спросила миссис Фэншоу.

— Роза, миссис Фэншоу. Сестра Роза. Я пришла, чтобы помочь вам поудобнее лечь и предложить чашку чая. Ведь вы могли бы выпить чашку чая, правда? Боюсь, сержант, вам пора уходить. Я не могу разрешать своим пациентам такие долгие беседы.

Очень болтливая, подумала миссис Фэншоу. Много берет на себя.

— Роза, я хочу написать письмо дочери. У меня дочь в Германии. Принесите мне писчую бумагу и ручку. Пожалуйста.

Сестра не знает, подумал Кэмб. Она новенькая. Ее не предупредили. Он перехватил взгляд женщины-полицейского и, нахмурившись, остановил ее.

— Нам стало лучше, правда? — игриво продолжала сестра Роза. — Написать письмо! Хорошо. Не знаю. Конечно, полагаю, у вас нет своей бумаги. Я скажу вам, что я сделаю. Я сейчас выскочу в коридор и попрошу немного бумаги у миссис Гудвин из четвертой палаты. А когда пойду с дежурства, то отнесу на почту ваше письмо. Хорошо?

— Будет очень любезно с вашей стороны, — строго проговорила миссис Фэншоу. — Тогда можете принести мне чаю.

Развязная девица и, наверно, неопытная, подумала она. Время покажет. Во всяком случае, Джером теперь не будет охотиться за ней, тискать по углам и щипать за попку, как он делал с датчанкой, которая нанялась в прислуги, чтобы, живя в семье, учить английский. Джером умер. Она всегда говорила, что он разобьется, если будет так ездить. И вот он разбился. Почему он не угробил и ее? Какую удачу ей предназначила судьба?

Неточные сведения, которые сообщают назойливые посетители, вовсе не помогают прийти в норму. В наши дни люди стали такими необязательными. Сначала родная сестра забыла сообщить Норе, что мать в больнице, потом полицейский уверял ее, что Нора была с ней и Джеромом в «ягуаре». Вероятно, они все думают, что она выжила из ума. Как это мать не знает, где находилась собственная дочь? Ведь она даже вспомнила адрес Норы. Гетештрассе,14, Кельн, Западная Германия. Миссис Фэншоу очень гордилась, что она может написать по-немецки Кельн, а не Келеун, как это звучит по-английски. Какие резервы разума и силы, должно быть, в нее заложены, если она помнит такие детали! И после того, что пережила. Наконец сестра принесла бумагу.

— Благодарю вас, сестра, — сказала миссис Фэншоу. — Я буду диктовать. Могу начинать?

Сестре Розе пришлось сосредоточиться, чтобы из невнятного бормотания и бесконечных отступлений выбрать то, что хотела выразить миссис Фэншоу.

— Дорогая Нора, — вслух перечитывала она написанное под диктовку, — я почти поправилась и думаю, что тебе надо приехать и навестить меня. Бедный папа так бы хотел этого. Надеюсь, тетя обо всем тебе рассказала, и ты просто очень занята, и не можешь приехать ко мне. Пожалуйста, приезжай. Пусть прошлые обиды остаются в прошлом. С любовью, мама.

Дверь открыл тот же самый ребенок, что гулял с отцом по полям. Это был мальчик лет семи, крупный для своего возраста, с агрессивным выражением и следами еды на лице.

Уэксфорд шагнул в холл и вошел в гостиную. Еще трое детей, усевшись перед телевизором, смотрели соревнования по легкой атлетике. На засыпанной крошками скатерти виднелись неубранные остатки ленча, а за столом сидела женщина и кормила из бутылки малыша. Ей можно было дать от тридцати до шестидесяти лет. Уэксфорд остановился на тридцати, основываясь только на том, что у нее маленькие дети. Светлые, редкие и длинные волосы она затянула сзади эластичной лентой. Лицо, тоже длинное, выглядело измученным и увядшим.

Увидев Уэксфорда, она не поздоровалась и даже не подняла головы, а только сказала одной из маленьких девочек:

— Саманта, иди найди папу.

Саманта сбросила с колен толстого черного кота и апатично побрела через кухню в сад за домом. Женщина среднего класса, у которой больше денег и меньше детей, извинилась бы перед детективом за грязь и тяжелый запах застоявшейся еды. Миссис Келлем не посмотрела на него. А когда он спросил, в какое время вечером в пятницу муж пришел домой, она коротко бросила:

— Четверть двенадцатого.

— Почему вы уверены в такой точности?

— Было четверть двенадцатого. — Миссис Келлем посадила малыша на стол, прямо на крошки, вытащила пеленку и бросила ее на пол.

Вошел муж и вытер руки чайным полотенцем, черный пес проковылял за ним по пятам. Он кивнул Уэксфорду и выключил телевизор.

— Встань, Саманта, и позволь сесть джентльмену.

Девочка не обратила внимания на просьбу и не издала ни звука, когда отец одной рукой шлепнул ее, а другой поднял со стула.

Уэксфорд не сел на освободившийся стул, и что-то в его лице подсказало Келлему, что детектив хочет поговорить наедине.

— Не можешь убрать отсюда детей? — попросил он жену.

Миссис Келлем пожала плечами, и пепел от ее сигареты упал прямо в тарелку с застывшей подливкой. Она устроила малышку на бедре, подтянула ближе стул, села к телевизору и уставилась в темный экран.

— Что вам нужно? — спросил Келлем.

— Если вы не возражаете, мистер Келлем, мы пройдем в кухню.

— Там черт-те что.

— Неважно.

Уэксфорд последовал за ним в кухню. Сесть там было не на что. Детектив, повернув ручки четырех покрытых коркой кастрюлек, склонился к газовой плите.

— Я всего лишь хочу узнать, кто такой Макклой? — спросил он.

— А вы откуда знаете о Макклое? — Келлем стрельнул в него хитрым, но отчасти смущенным взглядом.

— Оставим это пока, вы же понимаете, я не могу вам сказать.

— Не знаю. Честно, не знаю.

— Вы не знаете, кто он, но прошлым вечером в пабе вы спросили мистера Хаттона, часто ли он видел Макклоя в последнее время. И вы не имеете дела с Макклоем, потому что вам нравится спокойно спать в своей постели.

— Говорю вам, я не знаю, кто он, и никогда его не видел.

— Вам не очень нравился мистер Хаттон, правда? Вы не захотели вместе с ним идти домой, хотя вам было по пути. Вы пошли первым и, вероятно, немного покрутились в тени под деревьями. — Преследуя поставленную цель, детектив наблюдал, как теряло краски большое, красное лицо Келлема. — Я склонен думать, что вы могли это сделать, Келлем. Сильному молодому парню, вроде вас, ничего не стоит за тридцать пять минут дойти от Кингсбрукского моста сюда.

— Меня тошнило, — объяснил Келлем низким, негодующим голосом. — Я почти дошел до дома, как меня начало трясти. Я не привык к скотчу. Я пошел на станцию в мужской туалет, и там меня вырвало.

— Разрешите поздравить вас с таким быстрым выздоровлением. Уже в семь тридцать утра вы достаточно хорошо себя чувствовали, чтобы выйти на прогулку. Или вы просто вернулись проверить, все ли вы сделали с Хаттоном чисто и аккуратно. Я хочу посмотреть одежду, которая была на вас вчера вечером.

— Она висит на веревке.

Уэксфорд вытаращил на него глаза, брови у него почти слились с поредевшими волосами. Келлем занервничал, шагнул к наполненной грязной посудой раковине и, сжав губы, облокотился на нее.

— Я их выстирал, — буркнул он. — Пуловер, брюки и рубашку. Они были… ну, они были немного не в порядке. — Он шаркнул ногой.

— Очаровательно, — с явной недоброжелательностью хмыкнул Уэксфорд. — Вы их выстирали? А жена на что? — И тут он первый раз заметил стиральную машину, большую, сверкающую, автоматическую. Единственный предмет в кухне без следов засохшей пищи, без ржи, без царапин, без крошек и грязной посуды. Детектив открыл дверь во дворик за домом, и глаз сразу выхватил три предмета названных Келлемом, висевших на веревке среди длинного ряда пеленок. — Благословенная современная механизация, — сказал детектив. — Удобная. Я часто замечал, что в наши дни иногда меняются роли полов. — Голос прозвучал с обманчивым дружелюбием, и Келлем облизал свои толстые губы. — Мужчина, смертельно устав после недельной работы, все же может помочь жене. Одно нажатие кнопки — и семейное белье выходит ослепительно белым. Фактически, можно сказать, что такие предметы, как эта машина, превращают тяжелую работу в удовольствие. Мужчины в душе остаются мальчишками. Не только женщины любят разные игрушки, чтобы сделать перерыв в дневной рутине, когда все сказано и убрано. Если забыть, что такие игрушки очень дорого стоят, то поиграть с ними — одно удовольствие. Не говорите мне, Келлем, что она стоит меньше ста двадцати фунтов стерлингов.

— Сто двадцать пять, — со скромной гордостью поправил совершенно обезоруженный Келлем. Он подошел к машине и открыл сверкающую крышку. — Вы набираете нужную программу… — Бросив настороженный взгляд на главного инспектора, он понял, что тот искренне интересовался машиной, отдав дань рутинному опросу свидетеля. — Насыпаете порошок — и дело в шляпе.

— Я знаю парня, — с задумчивым видом солгал Уэксфорд, — как и вы, водителя грузовика. И тоже большая семья. А мы все знаем, разбойничьи набеги — это пустяки по сравнению с большой семьей. С сожалением должен сказать, он попал в плохую компанию. Женщина постоянно давила на него, требуя все новые механизмы для хозяйства. И он закрыл глаза, когда угоняли два его грузовика. Ну, это не назовешь преступлением, согласны со мной? Человек сидит в кафе и смотрит на экран телевизора. Как он может видеть, что кто-то уезжает с придорожной стоянки на его машине? — Келлем закрыл крышку машины, но стоял отвернувшись. — Они хорошо ему платили, люди из плохой компании. Понимаете, конечно, парень немного поупирался, когда ему предложили двести фунтов, чтобы убрать того, кто не хочет играть с ними. Но не долго. Он решил, что тоже имеет право на удобные вещи, как и люди из плохой компании, с которыми он связался. И почему бы нет? В наши дни мы все равны. Будем делить и делить поровну, решил этот парень. И вот однажды ночью он засел в пустынном месте, где должен был проходить другой парень — и, дело в шляпе, как вы кратко выразились. А кончилось тем, что он получил двенадцать лет.

— На эту машину я копил все мои сверхурочные. — Разочарованный Келлем свирепо уставился на детектива.

— Уверен, что это не маленькая любезность Макклоя за оказанную услугу. Разве жизнь человека, Келлем, стоит сто двадцать фунтов? Знаете, в вашей машине есть отстойник. И знаете, не могу удержаться, чтобы не задать себе вопроса, а нет ли в этом отсеке крови и волос и мозгов. Ох, не надо так смотреть на меня. Мы могли бы найти. Мы могли бы сегодня же увезти вашу машину и проверить канализационные трубы.

— Я скажу вам, — начал Келлем. — Я как не знал, так и не знаю, кто такой Макклой. А сказал это Чарли просто, чтобы подколоть его. Всегда хвалится и задирается.

Уэксфорду больше не надо было изучать хаос, окружавший их, чтобы понять состояние Келлема. Постоянный раздражающий гвалт наполнял этот дом. И шум прекращался только на короткое время, пока обитатели дома спали. Тогда он падал с верхнего регистра на нижний. На Келлема и его жену давили почти все беды, поражающие многодетные семьи и плохо оплачиваемых ремесленников. Дети у них несчастные, растут в плохих условиях, и, наверно, с ними плохо обращаются. Дом перенаселен. Даже животным у них плохо, их постоянно мучают. У родителей не хватает ни характера, ни любви, чтобы справиться с детьми и организовать разумный порядок. Уэксфорд вспомнил новенькую с иголочки квартиру Чарли Хаттона, его хорошенькую молодую жену и ее нарядные платья. Эти двое мужчин выполняли одну и ту же работу. Или разную?

— Если я расскажу вам, как все было, вы не поверите мне.

— Может быть, и не поверю, попробуйте.

— Это было в кафе, — начал Келлем. — В одном из таких мест, где есть комнаты для водителей, чтобы вздремнуть ночью. На дороге A.i между Стемфордом и Грантемом. Водители не должны сидеть за рулем больше одиннадцати часов. И я решил зайти в кафе. Там уже сидел Чарли Хаттон. Я видел его машину на придорожной стоянке.

— Какой груз вы везли?

— Шины. Пока мы ели, я поглядывал в окно. И там был парень, на стоянке. Сидел в черной машине. Не знаю почему, мне не понравился его вид, и я сказал Чарли. Но он высмеял меня, мол, я вроде старухи. Он всегда так говорил парням. Потом Чарли позвал меня и еще двух водителей в свою комнату поиграть в очко. Он сказал, что там спокойнее, чем в кафе. Но я из его комнаты не мог видеть стоянку и быстро ушел к своему грузовику. Парень в машине все еще торчал там.

— Вы записали номер? Можете описать его?

— Нет. — Келлем стрельнул в детектива сердитым взглядом. — Я никогда не смотрю на номера. Я просидел в кабине полчаса, и потом этот парень уехал. Чарли говорил, что надо позвонить Лилиан, и, когда я вышел на дорогу, он стоял в телефонной будке. Я решил прикурить, у меня кончились спички, поэтому я открыл дверь будки, чтобы попросить у Чарли огонька. По-моему, он не слышал, как я подошел. В этот момент он говорил: «Передайте мистеру Макклою, что не выгорело», а я спросил, нет ли у него спичек? Он чуть не выпрыгнул из собственной кожи, будто его змея укусила. «Какого черта, ты здесь толчешься, — заорал он на меня. — Чего ты лезешь в мои частные звонки?» Он побелел как полотно.

— Вы связываете звонок с парнем в машине?

— Да, по-моему, связь есть. Я связал это потом, когда подумал. Я вспомнил, что несколько месяцев назад Чарли спросил у меня, не хочу ли я заработать на стороне. Меня это не заинтересовало, и на этом все кончилось. Но я не забыл имя Макклоя, и когда Чарли так распетушился в пабе, я решил его подколоть. Вот и все.

— Келлем, когда произошел случай в кафе?

— Зимой, может быть в январе. Вскоре после того, как ограбили грузовик Чарли, а его стукнули по голове.

Когда Уэксфорд вернулся домой к чаю, Клитемнестра помахала ему своим, будто побитым молью, хвостом, но кресла не освободила. Он хмуро взглянул на нее и спросил жену:

— Где Шейла?

— У зубного врача.

— Она никогда не жаловалась на зубную боль.

— В наши дни к дантисту ходят не потому, что болят зубы, а чтобы проверить их состояние. Ей нужно поставить коронку на коренной зуб.

К шести часам вернулась Шейла, весело пританцовывая и широко улыбаясь, чтобы показать отцу чудеса ортодонтии.

— Разве не потрясающе? — Чтобы доставить ей удовольствие, детектив заглянул в безукоризненный рот. — Пломбирование немного мучительно. Но совсем не сильно, чтобы закрыть дырку. Актриса должна заботиться о таких вещах.

— Держу пари, что Сара Бернар никогда не думала о своих зубах, — поддразнил ее отец.

Шейла вытаращила глаза и устремила на отца хорошо состроенный взгляд бесконечного обожания.

— Боже! Папа! В молодости ты часто видел Сару Бернар?

Вместо ответа Уэксфорд недовольно фыркнул и подвинул дочери чашку чая. Но она от чая отказалась, отдав предпочтение холодному молоку. Попивая молоко, Шейла начала тараторить о визите к дантисту.

— Если бы я выбирала себе дом… — Шейла произнесла эти слова так, будто говорила о самом невероятном событии. Таким тоном она могла бы сказать «Если бы я даже умерла». — Если бы я выбирала, где поселиться, то не возражала бы против такого дома, как его. Конечно, не в Кингсмаркхэме. Лучше всего в Стратфорде или в Котсуолдсе недалеко от Стратфорда. Один из знаменитых черно-белых домов. Ужасно древний и с атмосферой замка. Зубоврачебная часть, конечно, вполне современная. В приемной свежие номера журналов «Нова» и «Элль». По-моему, это очень прогрессивно.

— И предусмотрительно, — иронически фыркнул отец. — Ведь в Кингсмаркхэме все говорят по-французски.

— Это только твое, папа, поколение получило плохое образование. Но могу тебя заверить, что среди моих знакомых нет никого, кто бы не читал по-французски. Впрочем, старые критиканы могут рассматривать антиквариат. — Она поставила на стол стакан и покачала головой. — На стенах роскошная живопись и потрясающая стеклянная скульптура.

Почти как у нас в участке, подумал Уэксфорд.

— И где же такой кладезь культуры? — вслух спросил он.

— На Плугменс-лейн.

— А дантиста фамилия не Виго?

— М-м-м, Виго. — Шейла села на софу и начала рисовать на веках поблескивавшие черные полоски. — Уже пора тебе и маме перестать ходить к этому ужасному старику Ричардсону на Хай-стрит и переключиться на мистера Виго. — Самая трудная часть в нанесении макияжа завершена. Теперь она проводила щеточкой с тушью по ресницам. — Мистер Виго просто мечта. Тип мужчины со светлыми волосами и резкими чертами лица. Безумно сексуальный. — Уэксфорд поморщился и понадеялся, что она не заметила. Для него Шейла оставалась маленькой девочкой. Какого черта этот светловолосый парень с резкими чертами лица направляет свою сексуальность на его маленькую дочку? — Конечно, он не молодой, — невозмутимо добавила Шейла.

— Полагаю, лет тридцати пяти. Одной ногой в могиле, а другой в сундуке с деньгами.

— Да, ему лет тридцать пять, — серьезно подтвердила Шейла, зажав двумя пальцами ресницы, чтобы завить их. — У него шестимесячный ребенок и какая-то трагическая история. Его старший ребенок монголоид. Ужасно, правда? Ему сейчас восемь лет, и мистер все эти годы не видел его. Он и его жена все пытались и пытались иметь второго ребенка, и вот только теперь это у них получилось. Он обожает своего малыша.

— Откуда ты все это знаешь? — удивился Уэксфорд и подумал, конечно, она же дочь детектива. — Я считал, что ты ходила к нему лечить зубы, а не вести расследование.

— Ох, мы долго разговаривали, — с безмятежным видом пояснила Шейла. — Не надеюсь, что ты сможешь понять, но меня интересует человеческая природа. Если я готовлюсь быть настоящей актрисой, я должна знать механизм, который тикает в человеке. Мне надо уметь хорошо разбираться в людях.

— Бог в помощь, — мрачно пробормотал отец. — Вот уже столько лет я пытаюсь разобраться в них, и все еще доля ошибок составляет процентов восемьдесят.

Шейла разглядывала себя в зеркало.

— У мистера Виго очень элегантные, утонченные манеры. Холодные, если ты понимаешь, что я имею в виду. Я иногда думаю, что у зубных врачей очень интересные отношения с пациентами. Они должны быть приветливыми, иначе ведь человек больше никогда не придет к нему, правда? Это такие интимные отношения, что ты невольно начинаешь думать о другой ситуации. Я имею в виду, папа, что мужчина обычно не бывает в такой близости к женщине. Только когда занимается с ней любовью.

— Искренне надеюсь, что ничего подобного не случилось.

— Ох, папа… Я ведь только говорила, на что это было похоже. Делала сравнение. — Шейла хихикнула и накрутила прядку волос на палец. — Правда, когда я уходила, то он вроде бы как ударил меня током. Он сказал, что у меня самый очаровательный рот, какой он видел.

— Бог мой! — Уэксфорд встал. — Если ты не думаешь о том, что говоришь отцу, то хотя бы могла помнить, что он главный инспектор-детектив. — Он помолчал и добавил, не сознавая, какое впечатление могут произвести его слова: — Я могу пойти и посмотреть на этого Виго.

— Ой, папа!

— Не из-за твоего очаровательного рта, а проводя собственное расследование.

— Но, папа, ведь ты не рискнешь…

Все это время миссис Уэксфорд невозмутимо ела имбирное печенье, но подняла голову и спокойно заметила:

— До чего же ты глупая девушка. Порой я думаю, что божий дар разума вовсе не обязателен в искусстве. Если ты закончила со своим лицом, то выведи лучше собаку.

При слове «собака» Клитемнестра тут же стала вертеться перед глазами.

Они стояли под ивами и смотрели на реку. Не знавший их прохожий мог бы подумать, что это два бизнесмена воскресным полднем прогуливаются по берегу. Но в Кингсмаркхэме их знали все, и все знали, что они стоят на месте, где убили Чарли Хаттона.

— Я говорил, что нам надо поговорить со всеми членами Дартс-клуба, — начал Верден, спускаясь к кромке воды. — И теперь, по-моему, мы поговорили со всеми. Любопытно, что Пертуии единственный, кто мог ладить с Хаттоном, но никто не желает признавать этого. Все остальные всегда были с ним на ножах. Только один из тех, с кем вы разговаривали, имел выдержку и терпение. Но в конце концов и у него Хаттон вызвал некоторое возмущение. Может ли человек убить приятеля за то, что тот высмеял его в баре, и за то, что приятель получает больше денег?

— Может, если надеется получить деньги, — ответил Уэксфорд. — Сто фунтов большая сумма для такого бедолаги, как Келлем. Нам надо понаблюдать за ним, не сделает ли он в ближайшее время крупные покупки. Мне не нравится, что он выстирал одежду, которую носил в пятницу вечером.

Верден осторожно переходил реку, стараясь не замочить ноги. Он перешагивал с камня на камень, выбирая такие, которые не покрывала сверху вода. Потом наклонился и сказал:

— А вот и оружие.

Уэксфорд с берега проследил за направлением указательного пальца инспектора. Все камни, за исключением одного, сверху и со всех сторон обросли, будто мехом, зеленым мхом. Верден показывал на единственный, который казался голым, словно его недавно бросили. Он лежал хорошо видный на каменистом дне реки. Верден, соблюдая предосторожности, чтобы не плюхнуться в воду, нагнулся и двумя руками поднял камень. Камень был не круглый, а продолговатый, похожий по очертаниям на мандолину. Сторона, которая лежала на дне, тоже поросла мхом. Камень как камень. Только его размер и неестественное положение в воде показывали, что он мог быть использован как орудие смерти. Уэксфорд взял его двумя руками и высоко поднял, потом с силой махнул в воздухе. Хаттон шел один в темноте, а кто-то ждал его, притаившись среди ив и кустов ежевики и заранее приготовив камень. Налитый по горло виски, с мыслями, витавшими в облаках, Хаттон сам предупредил о своем приближении. Он насвистывал и скорее всего не старался идти бесшумно. Камень был поднят точно также, как сейчас его поднял Уэксфорд, но в тот раз с силой опущен сзади на череп Хаттона. Может быть, один раз, а то и два и даже больше? Сколько раз надо ударить, чтобы убить человека? Потом Хаттон скатился в воду, а убийца вытащил бумажник, прежде чем бросить камень в реку.

Уэксфорд мысленно восстанавливал картину убийства и знал, что Верден следует за его мыслями, думает так же, как и он, поэтому не затруднял себя разъяснениями вслух. Он бросил камень в воду. Камень немного прокатился по земле, а потом с мягким всплеском упал в реку.

— Если уж мы так далеко прошли, то вполне можем зайти к миссис Хаттон и еще раз побеседовать с ней.

С миссис Хаттон была ее мать и еще три человека. Джек Пертуии сидел на элегантной, обитой клетчатым, как шахматная доска, твидом софе и держал за руку девушку с монументальной башней черных волос на макушке и с ресницами, словно сапожная щетка. Миссис Хаттон и ее мать были в черном. Элегантные, не по сезону черные туалеты не выглядели мрачными из-за большого количества ярких ювелирных украшений. Вдовий костюм казался новым с иголочки, и Уэксфорд не мог сдержать удивления, неужели она вчера днем ходила в магазин, чтобы купить траурные вещи. Ее белую блузку украшало подчеркнуто нарядное жабо из воланов, а на одном из лацканов жакета сверкали крупные стразы. Туалет дополняли темные чулки и туфли. Модные каблуки, острые, как стилет, сверкали новой черной кожей. Она выглядела так, будто собиралась на провинциальный прием для сотрудниц какого-нибудь офиса.

Сначала Уэксфорд почувствовал насмешливое презрение, но потом подумал о покойном и вспомнил все, что знал о нем. Чарли Хаттон хотел бы, чтобы его вдова выглядела именно так: мужественной, сверкающей, нарядной. Маленькому задиристому человеку, вроде Хаттона, меньше всего бы понравилось духовное самосожжение вдовы.

Детектив перевел взгляд на других членов компании. Ясно, они прервали траурное чаепитие. Девушка на софе, должно быть, невеста, и смерть Хаттона отсрочила ее бракосочетание. А второй мужчина?

— Мой брат, мистер Бардслей, — сказала миссис Хаттон. — Они мама приехали, чтобы побыть со мной. Садитесь. Здесь много места. — Она с гордостью показала на несколько пустых стульев. Это были хорошие стулья с мягкими сиденьями, а не жесткие обеденные с прямыми спинками, на которые не такая богатая хозяйка бывает вынуждена усаживать гостей. Глядя на разветвления люстры из древесины тика и матового стекла, на бархатные шторы и большой цветной телевизор, Уэксфорд решил, что Хаттон сделал все, чем могла бы гордиться жена. Келлем и он, оба были водителями грузовиков, и оба жили в квартирах, построенных советом города. Но на этом общее между ними кончалось. Уэксфорд взглянул на Бардслея, светловолосого и напоминавшего кролика брата миссис Хаттон. Он был похож на сестру, но не такой привлекательный. Внимание Уэксфорда остановил его костюм. Очень похоже, что это его выходной костюм. В такой день, естественно, он наденет лучшее, что у него есть. Но это были дешевые пиджак и брюки из магазина готовой одежды.

— Пожалуйста, простите меня, миссис Хаттон. Разрешите, я задам несколько рутинных вопросов. — Она тотчас охотно согласилась и кивнула. — Мистер Бардслей, насколько мне известно, у вас и мистера Хаттона был общий бизнес? Равное партнерство?

— Я думал о том, чтобы взять его в партнеры, но в последнее время бизнес идет неважно, и фактически он просто работал у меня.

— Вы не будете возражать, если я спрошу, сколько вы ему платили?

— Ну, не знаю… Мне это совершенно не нравится.

— Естественно, не нравится, — вдруг страстно вмешался Джек Пертуии. — Какое это имеет отношение к тому, что случилось в пятницу? Вы сами можете понять, что Чарли хорошо зарабатывал, достаточно посмотреть вокруг.

— Не шуми из-за пустяков, Джек. — Голос миссис Хаттон звенел от напряженного усилия держать себя в руках. — Офицеры делают только то, что должны делать. — Она неловко провела пальцем по брошке. — Чарли обычно приносил каждую неделю чуть больше двадцати центов. Правильно, Джим?

Ее слова явно огорчили Джима Бардслея, и в голосе появились агрессивные нотки.

— В последнее время я бы сам с удовольствием столько зарабатывал. Чарли был из тех ребят, которые из малого добывают большое. Я бы посоветовал ему быть осторожнее.

Мисс Томпсон покачала головой, и прядь волос выпала из впечатляющего сооружения.

— Что вы имеете в виду под «быть осторожнее»? Вы хотите сказать, что Чарли не был совершенством, — взорвалась она. — Немного найдется людей, которые в качестве свадебного подарка даже не родственникам пришлют проигрыватель.

— Мэрилин, я никогда не говорил, что Чарли был совершенством.

— Меня тошнит от всего этого. Все, что вам нужно, это найти того, кто убил Чарли. — Руки у нее дрожали, и она крепко сжала их. — Джек, дай мне сигарету. — Когда он поднес зажигалку, она вцепилась в его запястья, и у них у обоих тряслись руки. — Вы все, — пробормотала она, — вы все готовы раздавить рабочего человека. Если у него нет уютного дома, вы называете его бездельником. — Откинув выбившиеся из башни волосы, она взглянула на Уэксфорда. — А если у него есть то, что ваш класс считает само собой разумеющимся, вы кидаетесь на него, считая, будто он где-то стащил эти вещи. Всюду класс, класс, класс. — Слезы дрожали на ее густых, как сапожная щетка, ресницах.

— Подожди, пока начнется революция, — сердито пробурчал Бардслей.

— Ох, замолчите оба, — резко прервала их миссис Хаттон и повернулась к Уэксфорду. Чувство достоинства взяло верх. — Муж работал сверхурочно, он брал дополнительные рейсы на стороне.

Рейсы на стороне, подумал Уэксфорд. Хаттон брал мало сверхурочных, но много получал за них. У него был цветной телевизор, вставные зубы ценой в двести фунтов, и он подарил другу на свадьбу проигрыватель. В магазине Кингсмаркхэма он видел такую же люстру из древесины тика и матового стекла и заметил, что она стоит двадцать пять фунтов, на одну четвертую больше недельной зарплаты Хаттона. Когда его убили, он имел при себе сто фунтов.

«А если у него есть то, что ваш класс считает само собой разумеющимся, — говорила девушка, — вы кидаетесь на него, считая, будто он где-то стащил эти вещи». Очень любопытно, размышлял Уэксфорд, наблюдая, как теперь она прижалась к плечу Пертуии. Конечно, она очень молодая, а отец, наверно, провинциальный коммунист-активист, и она несомненно злится на людей, которые лучше ее образованы и лучше говорят, чем она. Девушка агрессивного типа. Подобные люди говорят о пацифизме, о правах человека и братской любви, но у них нет ни энергии, ни мужества предпринять что-то приближающее эти желанные условия. И к тому же он ничего не сказал, что могло бы вызвать такой взрыв. И Бардслей тоже всего лишь намекнул, что Хаттону следовало бы быть осторожнее. Или она почувствовала этот почти неощутимый легчайший укол потому, что знала — богатство Хаттона приобретено нечестным путем? Но если она, такая зеленая и неотесанная, знала, то и Пертуии тоже знает. Каждый в этой комнате, кроме Бердена и его, вероятно, знает, откуда пришло богатство. Не в первый раз он размышлял над могуществом горя. Это совершенно непробиваемая защита. И Пертуии прошлым утром уже эффективно использовал ее, положив конец вопросам. Миссис Хаттон с еще большим мастерством действует этим оружием. Она вызывает жалость тем, что с трудом держит себя в руках. И только бессердечное чудовище может не заметить ее усилий. Сейчас она собирала чашки и тарелки и с трудом, но стоически балансировала на высоких каблуках. Она наклонялась к каждому гостю и что-то нежно мурлыкала. Уэксфорд изучал взгляды, какими гости смотрели на хозяйку. Мать озабоченно. Пертуии выказывал глубокое волнение. Бардслей просто подвинул чашку, а огорченная невеста наклонилась вперед, выставила подбородок и кивнула в знак своей самоотверженной преданности.

— Миссис Хаттон, у вашего мужа был счет в банке? — спросил Верден, когда она снова села.

Солнце ярко освещало ее лицо, показывая каждую полоску и точку грима, но в то же время лишая его выражения.

— В Мидленде, — кивнула она.

— Я бы хотел взглянуть на его взносы.

— Для чего?

Хриплый агрессивный голос принадлежал Джеку Пертуии. Уэксфорд, не обращая на него внимания, последовал за вдовой к серванту, из ящика которого она достала длинную книжку кремового цвета. Он передал книжку Вердену и намеренно неуместно спросил:

— Когда, миссис Хаттон, ваш муж сделал себе искусственные зубы?

— Проклятые, всюду суют нос, — буркнул Пертуии, отчего она чуть вздрогнула и с отчаянием оглянулась на него.

— Они у него всегда были. С двадцати лет, — ответила она.

— Эти протезы?

— Ой, нет. Эти новые. Он ходил за ними к мистеру Виго с месяц назад.

Кивнув, Уэксфорд через плечо Вердена заглянул в книжку взносов и то, что он там увидел, удивило его больше, чем все богатство Хаттона. Три четверти приходных ордеров в книжке были вырваны вместе с корешками квитанций. Осталось только три корешка квитанций приходных ордеров. На самом недавнем оставшемся корешке стояла апрельская дата, и в тот раз Хаттон положил на свой счет в банке скромную сумму в пять фунтов и четыре пенса.

— Это был его сверхурочный заработок, — с несчастным видом пояснила вдова и с трудом сглотнула.

На двух других корешках квитанций значился взнос по два фунта на каждом.

— Миссис Хаттон, — начал Уэксфорд, отведя вдову в сторону, — назначение приходной книжки заключается в том, чтобы дать вкладчику точное представление о денежных суммах, которые он положил на свой счет в банке. Вы могли бы высказать предположение, почему мистер Хаттон вырвал и приходные ордера и корешки квитанций? Они должны заполняться в банке или самим мистером Хаттоном или кассиром, обслуживавшим его.

— Для меня это тайна. Чарли никогда не говорил со мной о деньгах… — Она с трудом сглотнула, и слезы потекли по накрашенным щекам. — Он всегда говорил: «Не забивай себе этим голову. Когда мы поженились, я обещал тебе дать все, что ты захочешь. И я исполню свое обещание. Тебе надо только назвать, что ты хочешь, и я тебе это дам». — Миссис Хаттон опустила голову, не в силах сдержать рыдания.

Ящик был открыт и в нем лежала чековая книжка Хаттона. Уэксфорд полистал ее и увидел, что двадцать второго мая Хаттон заплатил двадцать пять фунтов за люстру и тридцать фунтов фирме «Лукрис Лтд.» Хай-стрит, Кингсмаркхэм (свадебный туалет жены?). На той же неделе, последней неделе мая, еще тридцать фунтов Хаттон перевел «Эксельсиор электрик», Стауэртон (проигрыватель для Пертуии?).

Детектив положил чековую книжку в ящик и стоял, ожидая, когда миссис Хаттон придет в себя. Мать и брат ушли в кухню, и до него доносился шорох их перешептывания и траурно осторожное позвякивание посуды.

— Мистер Пертуии, вам что-нибудь говорит имя Макклой? — беззаботно спросил Уэксфорд.

Для миссис Хаттон оно не значило ничего, совершенно ничего. Это стало ясно в первый же момент. Что же касается Пертуии и девушки, тут полной определенности не было. Невеста выпятила нижнюю губу, и глаза у нее сверкнули. В этот момент она превратится в первобытное существо, ищущее укрытия, где спрятаться. Пертуии покраснел, вероятно, от возмущения настойчивостью Уэксфорда.

— Похоже на ирландскую фамилию, — фыркнул он.

— Вам не знакомую?

— Мне нет. Не знаю ни одного Макклоя. И никогда не слышал о нем.

— Тогда странно, почему вы с друзьями обсуждали в пятницу в «Драконе» этого Макклоя. Он местный?

— Я сказал вам, что никогда не слышал о нем. — Пертуии закусил губу и уставился на свои колени. — Вы не могли бы оставить нас одних, — попросил он. И Уэксфорд снова ощутил свое бессилие перед человеком, огородившим себя непробиваемой защитой горя. — Я никогда не знал, что происходит с грузовиками, — продолжал Пертуии. — Ведь я не единственный друг Чарли. У него были сотни друзей. Спросите Джима Бардслея, спросите Келлема. — Глаза у Пертуии казались остекленевшими и пустыми. — Пусть кто-то другой пачкает его память.

Джим Бардслей в фартуке, повязанном вокруг пояса, осторожно передвигался по кухне, расставляя посуду. Он будто боялся своим прикосновением повредить или запачкать первозданную чистоту кухонного оборудования. В квартире Хаттона и в доме Келлема была автоматическая стиральная машина. И это единственное сходство между ними. Кухня миссис Хаттон сверкала миксерами, электрическим ножом для открывания консервов, паровым утюгом, огромным пунцово-красным холодильником и духовкой с грилем на уровне глаз.

— Мистер Бардслей, как я понимаю, вы перевозите товары подобного рода? — спросил Берден. — По-видимому, Хаттон покупал это все по оптовой цене?

— По-видимому, — уклончиво ответил Бардслей.

— Утюги, электрические печи и тому подобное — это именно тот груз, который вы потеряли, когда у мистера Хаттона угнали грузовики? — продолжал Берден. Бардслей с несчастным видом кивнул. — Несомненно, вы застраховали груз?

— Во второй раз, в марте, когда везли груз в Стемфорд, он не был застрахован. Мне пришлось выплачивать потери самому. — Бардслей развязал фартук и повесил его на чайное полотенце. — Оглядываясь назад, могу сказать вам, что, наверно, бедный Чарли был рад, что я не взял его в партнеры. Представьте, они нашли оба грузовика, неповрежденными. Пропал только груз — и все. Во второй раз Чарли остановился на стоянке и спал за рулем. Грабители, слава Богу, не ранили его, а только связали и засунули в рот кляп.

— А в предыдущий раз он получил травму?

— Легкую контузию, — пояснил Бардслей. — От ударов не осталось никаких следов, только много синяков.

— Мистер Бардслей, вы слышали имя Макклой?

— Оно мне ничего не говорит, — ответил Бардслей, и Берден поверил ему.

— Прежде всего я хотел бы знать, сколько всего денег у него на счете? — начал Уэксфорд.

— Шестьсот девять фунтов и сорок семь пенсов. — Управляющий банком принял педантичный, скрупулезный вид.

— Полагаю, это текущий счет. А не открывал ли он депозитный счет?

— К несчастью, нет. Когда мистер Хаттон начал вносить в банк большие суммы, я сделал попытку убедить его открыть депозитный счет, с весьма привлекательным уровнем процентов. Пять процентов, как вы несомненно знаете, это совсем неплохо, мистер Хаттон не согласился. «Мне нужны деньги под рукой, мистер Пять процентов», — ответил он в своей шутливой манере.

— Что значит, большие суммы?

— Фактически это нарушение правил, но если вы настаиваете… — Управляющий водрузил на нос большие роговые очки и раскрыл толстенную книгу учета. — Мистер Хаттон открыл счет в ноябре прошлого года, — начал он, — положив сумму в сто фунтов. — Плата за угнанный грузовик, подумал Уэксфорд. Небольшая приятная компенсация за контузию. — К счету ничего не прибавилось до января, когда он внес в разное время два раза по пятьдесят фунтов. — Еще два угона, устроенных Хаттоном, который отвлекал водителей игрой в двадцать одно в придорожном кафе? Уэксфорд испытывал чуть ли не удовольствие. Все части головоломки постепенно укладывались на свои места. — Затем в марте, пятнадцатого марта, следующие сто фунтов. Но больше никаких поступлений до двадцать второго мая.

Управляющий банком сделал паузу, а Уэксфюрд мысленно отметил, что надо проверить, были ли угнаны грузовики в предпоследнюю неделю мая на дороге A.i, по которой ездит Хаттон. Очевидно, Хаттон получал сто фунтов, когда угоняли его грузовик, и пять, если ударяли по голове и бросали в канаву кого-то другого.

— Сколько? — холодно спросил детектив.

Управляющий снова водрузил очки.

— Позвольте взглянуть… м-м-м… Боже милостивый. Это не ошибка. На самом деле я не предполагал… Но факт остается фактом, мистер Хаттон двадцать второго мая положил на свой текущий счет пятьсот фунтов стерлингов. В деле должны участвовать несколько человек. Сам Макклой, два, три парня, чтобы изолировать водителя и присвоить грузовик, да еще сам Хаттон. После того, как товар реализован, Макклой, естественно, хочет получить львиную долю, и, если Хаттон, просто приманка, получает пятьсот фунтов, то трем исполнителям тоже надо заплатить по крайней мере по пятьсот фунтов каждому. Четыре раза по пятьсот, а что же остается Макклою? Тысяча, две тысячи? Это значит, стоимость груза должна быть четыре, пять тысяч фунтов стерлингов. Потому что Макклой на своем подпольном рынке никогда не получит истинную стоимость товара.

Ну тогда это будет относительно нетрудно найти. Угон грузовика с таким ценным грузом вряд ли скоро забудет полиция того района, где случилось происшествие. Уэксфорд не понимал, почему он сам не может вспомнить. Ведь такая кража, конечно, заполнит первые страницы газет. Последняя неделя мая, одна неделя мая, мысленно повторял он. Вероятно, у них ничего не запрашивали по этому угону. И совершенно определенно, не запрашивали сведения о Хаттоне.

— И потом? — также холодно спросил детектив.

— Последние шесть недель регулярные вклады по пятьдесят фунтов каждые семь дней.

Происходившее стало совершенно очевидным. Хаттон продолжал работать на Макклоя и после того, как произошло что-то феерическое. Такое феерическое, что, возможно, оно повлекло за собой серьезное увечье или даже смерть. Почему, черт возьми, он не может вспомнить? Какое слабое звено в броне Макклоя нашел Хаттон, чтобы начать его шантажировать? Крупная сумма откупа двадцать второго мая и потом еженедельно по пятьдесят фунтов.

Пока выплаты продолжались, получать деньги, должно быть, было очень приятно, забыв о морали рассуждал Уэксфорд. Что может больше радовать бедного человека, чем неожиданный поток незаработанных наличных, который течет, как ему кажется, из неограниченного плодородного источника? Разве мог такой человек, как Хаттон, удержаться и не выставлять свое богатство напоказ? Уэксфорду пришло в голову, что деньги часто можно метафорически сравнивать с водой. Они также фонтанируют и бурлят. И деловые люди порой говорят, что деньги уплывают или несутся потоком.

— В этом районе есть только три Макклоя, — сообщил на следующее утро Верден. — Я видел всех трех, и они произвели впечатление совершенно обыкновенных честных граждан. Двое живут в Помфрете, они братья. Один учитель в единой средней школе, а второй работает в лаборатории. Макклой, который живет здесь, в городе, управляет очень маленьким и непроцветающим декоративным бизнесом.

— Мелкая рыбешка? — проговорил Уэксфорд, все еще думая о своем сравнении воды и денег.

— Очень мелкая. Никаких признаков больших денег. Он зарабатывает только на то, чтобы отогнать с порога нужду. Но я просмотрел в компьютере все торговые фирмы и нашел там что-то более обнадеживающее. В Лондоне, в Дептфорде, есть фирма с ограниченной ответственностью, которая называется «Макклой и сын». Они покрывают защитным слоем поверхность небольших электрических приборов.

— Неужели?

— Я позвонил в Лондон и теперь жду от них ответа. Если там есть что-то обещающее, я поеду в Лондон.

— Пока вы ждете, — заметил Уэксфорд, — вы могли бы связаться с полицией Стемфорда в Линкольншире. Мце бы хотелось знать, что произошло пятнадцатого марта, когда угнали грузовик Хаттона и есть ли в их районе какие-нибудь Макклой.

— Стемфорд, сэр? Это не там мост, где бедный старый Гарольд одержал победу перед поражением в Гастингсе?[4]

— У меня совсем другая ассоциация, — возразил Уэксфорд. — Это очаровательный маленький древний городок из серого камня. К счастью, шоссе A.i. обходит его стороной. О нем упоминает Шекспир. «Можно купить хорошую пару волов на ярмарке в Стемфорде?» А спросите у них, не было ли там в конце мая большого угона грузовиков. Поблизости там ничего такого, конечно, не могло быть, но кража была настолько крупной, что, вероятно, они слышали о ней.

Приятная игрушка-лифт запросто поднимала его вес на четвертый этаж, и к этому времени он уже не чувствовал особого трепета, входя в него. Пока лифт послушно плыл к земле, его мысли снова вернулись к таинственному современному разбою на большой дороге. Он пролистал все досье, но ничего не нашел, и теперь тоже ждал телефонного звонка. Обещали позвонить после полудня. Порывшись в своих архивах, Скотленд-ярд просветит его. Но как такое событие могло миновать внимание газет и его самого?

Выйдя из лифта, он увидел в холле переговаривавшихся сержантов Кэмба и Мартина. Уэксфорд басовито кашлянул.

— Обсуждаем расследование дела Фэншоу, сэр, — почтительно сообщил Кэмб.

— Я думал, что оно отложено.

— Следователь хочет уже сейчас получить отчет, но я сказал ему, что нам нечего сообщить. Я все еще жду, когда миссис Фэншоу немножко придет в себя. Во время несчастного случая, по-моему, у нее все в мозгах перевернулось. Бог знает, как я сочувствую ей. Муж умер, и единственный ребенок тоже. Скажите сэр, как объяснить больной женщине, что ее дочь погибла, если она утверждает, что та жива и теперь в Германии?

— А может, она жива? — возразил Уэксфорд больше из вредности, желая расшевелить улей, чем из сомнения. Он устал, и его уже тошнило при имени Фэншоу. Он не перекладывал на полицейских в форме свои проблемы и не понимал, почему должен выслушивать глупую болтовню Кэмба. — Может быть, в машине была другая девушка.

— Ох, нет, сэр. Тетя опознала девушку.

— Ладно, это ваши проблемы, сержант. Вы подчиненный следователя, — с досадой добавил Уэксфорд. — У нас у всех свои сложности, и мы должны справляться с ними как можно лучше. — Он толкнул вращающуюся дверь и бросил через плечо: — Не знаю, Мартин, понимаете ли вы, что делаете, когда отвлекаете подчиненного следователя во время исполнения им своих обязанностей. Если вы хотите, чтобы работа шла, поднимитесь по лестнице и скажите Вердену одно слово «Макклой». А я иду к дантисту.

— Надеюсь, не очень болит, сэр?

— Вы отстали от времени, — усмехнулся Уэксфорд. — В наши дни к дантисту ходят не потому, что болят зубы, а чтобы проверить их состояние.

День стоял слишком хороший, чтобы ехать в машине. Детектив пересек дорогу, ведущую к газетной лавке Гровера, и свернул на Йорк-стрит. Солнце играло на нитях горного хрусталя, украшавших витрину магазина «Ваша радость — драгоценности», весело искрились позолоченные колье, и тени от листьев платана превращали тротуар в скатерть из дорогого полотна. После бензоколонки и ряда небольших домов, в одном из которых жил Джордж Картер, улица переходила в сельскую лужайку. Своеобразное расположение холмов и посаженные деревья создавали здесь что-то вроде смотровой площадки, с которой открывался мирный пасторальный пейзаж. Незнакомый с этим районом человек, поднявшись чуть выше, остановился бы в изумлении и, может быть, в досаде, наткнувшись взглядом на Плугменс-лейн, раскинувшуюся внизу по другую сторону холмов.

За долгие столетия на Плугменс-лейн построили не больше двадцати пяти домов. Первые из них принадлежали небогатым помещикам, вдовам и, к примеру, родственникам лорда, владевшего землями в этих краях. В недавние времена здесь обосновались врачи, адвокаты и другие представители интеллектуальных профессий. Их дома выглядели, как настоящие просторные поместья.

С того места, где он стоял, Уэксфорд мог видеть крыши. Детектив быстро спустился с холма, радуясь тени, ждавшей его внизу. Из-за кустов тамариска, окружавших бунгало, вырвался «бентли» и, резко прибавив скорость, пронесся мимо Уэксфорда, заставив его прижаться к кустам.

Уэксфорд запомнил номер «бентли».

На перрон вокзала в Стауэртоне из лондонского поезда вышла высокая темноволосая девушка и спросила у женщины, проверявшей у пассажиров билеты, где можно взять такси.

Контролер проводила глазами девушку, быстрым шагом направлявшуюся к такси. На девушке был костюм цвета и текстуры мешковины, но с кнопками на карманах он в любом случае выглядел заграничным.

Девушка подошла к такси и сказала водителю:

— Пожалуйста, отвезите меня в королевскую больницу Ста-уэртона.

Когда они подъехали к больнице и она открыла коричневую кожаную сумочку, чтобы расплатиться, водитель заметил, что помимо английских денег, в кошельке есть смешные на вид иностранные купюры. Он надеялся, что она по ошибке даст ему одну из них, и он устроит скандал. Но она не ошиблась. Он оценил ее, как ловкую молодую особу, имеющую на плечах голову, но странно выглядевшую в маленьком городе. Но она знала, куда приехала. Когда водитель разворачивался, он отметил, как уверенно она вошла в будку привратника.

— Как мне пройти в частное крыло?

— Прямо по дорожке, мадам, и вы увидите стрелку, показывающую направление.

Во вторник утром сестра Роза перестилала постель позже, чем обычно. Конечно, она успела бы все сделать вовремя, если бы не полицейские. Они приходят чуть ли не каждый день и задают бедной миссис Фэншоу все больше и больше вопросов. И конечно, она не могла перестлать постель миссис Фэншоу, пока полицейские толклись в палате. И было уже почти двенадцать, когда ей удалось посадить бедную женщину с затуманенным сознанием в кресло и поменять простыни.

— Письмо в Германию может идти целую неделю, правда? — спросила больная, сняв кольца и играя ими на солнце так, чтобы зайчики от камней били прямо в глаза сестре Розе.

— Недели и недели, — моргая, ответила сестра. — Вам не стоит из-за этого волноваться.

— Надо было послать телеграмму. Думаю, вам придется это сделать.

Не буду второй раз наступать на грабли, подумала сестра Роза. Она больше не намерена потакать миссис Фэншоу и подчинять свою жизнь ее капризам. Это же смешно, бегать по городу и отправлять безумные послания девушке, которой не существует.

Сестра Роза очень услужливая, подумала миссис Фэншоу. Она не выглядит очень интеллигентной, но, должно быть, не глупая. Она единственная, кто не повторяет эту чушь, будто Нора погибла. И как бедняжка завидует этим кольцам… Когда Нора приедет, надо будет послать ее в лондонскую квартиру, чтобы разыскать там пасту для чистки колец. Однажды каприза ради она купила их в «Селфриджесе». Эти кольца стоят не больше тридцати шиллингов, но сестра Роза этого не знает. И миссис Фэншоу решила, что обязательно подарит их ей.

— До того времени, когда вы принесете мне ленч, я буду обдумывать, как составить телеграмму, — сказала миссис Фэншоу.

Сестра Роза, выйдя из палаты, с облегчением вздохнула и чуть не столкнулась с высокой темноволосой девушкой.

— Вы не могли бы сказать мне, где найти миссис Дороти Фэншоу?

— Она в этой палате, — ответила сестра Роза.

Сестра Роза никогда не видела ничего похожего на туфли, какие были на девушке. Коричневые, телячьей кожи, с медным листиком бука на подъеме, и такого странного и заморского фасона, что сомнений не было — вот он, крик моды! Ничего подобного в Стаурэтоне не видели, и сестра Роза тут же поняла, что и в Лондоне таких туфель нет.

— У миссис Фэншоу сейчас будет ленч, — добавила она.

— Не думаю, если она поест на десять минут позже, это будет иметь значение, — усмехнулась девушка.

Конечно, для тебя, кто бы ты ни была, это не будет иметь значения, с негодованием подумала сестра Роза. Но она не могла позволить, чтобы эти восхитительные туфли исчезли без всяких объяснений, и почти невольно сказала:

— Надеюсь, вы не будете возражать, если я спрошу. По-моему, эти туфли — экстра-класс. Где вы их купили?

— Никто не возражает против комплиментов, — холодно ответила девушка. — Они сделаны во Флоренции, но купила я их в Бонне.

— В Бонне? Бонн в Германии, разве нет? О-ох, не может быть! Неужели вы Нора? Ведь Нора погибла!

Чуть раньше утром Уэксфорд цитировал Шекспира, и сейчас, разглядывая дом Джолиона Виго, он подумал, что в таком доме могли бы жить герои трагедий его любимого автора. Этот дом был не новым уже в шекспировские времена, «черно-белый», деревянный, уютный. Идеальное место для жизни. Казалось, что дом заранее дарит владельцу и благородство, и вкус, и превосходство. Вьющиеся розы с желтыми атласными лепестками поднимались по черному полосатому фронтону и гнездились в розах времен Тюдоров — цветов, вырезанных искусным ремесленником на каждом квадратном дюйме дуба. По сторонам дорожки сада с регулярно разбитыми клумбами росли низкие кусты, обрамленные ровной, как ворс ковра, травой с крохотными цветами. Трава выглядела такой аккуратной, такой неестественной, что у детектива возникло впечатление, будто она вышита по земле.

Каретный сарай еще более древний, чем дом, служил гаражом для двух машин. На крыше высился маленький бельведер с вертикальными солнечными часами у основания. Двери гаража были открыты — единственное неаккуратное место, — и внутри Уэксфорд увидел машины. И снова его позабавило это общее явление, которое он решил назвать законом Уэксфорда. В этот момент женщина как раз открывала дверцу бледно-голубого «минора». С ребенком на руках она захлопнула дверцу и протиснулась между своей маленькой машиной и огромным, великолепным синим «плимутом», стоявшим в футе от ее «минора».

Фраза «женщина с ребенком» предполагала, что речь идет о крестьянке с закутанным младенцем. Но, взглянув на нее, Уэксфорд подумал, что к ней больше подходит «леди с наследником».

— Чего вам надо? — спросила она резким, визгливым голосом местных богатых женщин. Она собиралась добавить, что ничего у коммивояжеров, продающих товар «от двери к двери», не покупает, но Уэксфорд, угадав это намерение, опередил ее, поспешно назвав и спросив, можно ли видеть ее мужа.

— Он в хирургическом кабинете. Обойдите кругом по переплетенной дорожке.

Детектив не совсем ясно представлял, как может выглядеть «переплетенная дорожка», но когда подошел к ней, то понял, что не ошибся. Мысленно улыбнувшись, он спустился по каменным ступенькам и попал в зеленый туннель. Над его головой соединялись и сплетались ветвями яблоневые и грушевые деревья, и то там, то здесь виднелись еще зеленые плоды. Дорожка вела к оранжереям, а бывшую конюшню Виго превратил в хирургический кабинет. Среди этого торжества красоты природы поразительным диссонансом казалась табличка с указанием часов работы зубоврачебного кабинета. Уэксфорд открыл половинчатую дверь лошадиного стойла и вошел в приемную.

Хорошенькая девушка в белом халате вышла ему навстречу, и он напомнил ей о назначенном свидании с Виго. Потом он оглядел помещение.

Интересно, как себя здесь чувствовал Чарли Хаттон, совсем не подходящее для него место. Стены были оклеены обоями в полоску в стиле английского ампира, и возле них стояло несколько кресел, обтянутых тканью такого же рисунка, выглядевшие, как музейный антиквариат. На окнах висели шторы из темного индийского коленкора, разрисованного альонами. Солнечные лучи, отражаясь от маленькой люстры, рисовали на потолке радугу. Уэксфорд подумал, что помещение напоминает гостиную человека, не лишенного вкуса. В этот момент девушка вернулась и сообщила, что мистер Виго готов сейчас его принять.

Уэксфорд последовал за ней в хирургический кабинет. Здесь не было ничего из ряда вон выходящего. Только обычные кресла и подносы с инструментами, всевозможные ванночки, тисочки и проводочки. Бледно-голубые жалюзи закрывали окна, не пропуская полуденное солнце.

Виго стоял возле одного из окон и перебирал пальцами инструменты. Когда детектив вошел, он не оглянулся. Уэксфорд сухо улыбнулся. Он знал эту характерную манеру некоторых врачей и дантистов постоянно принимать позу сверхзанятых, сверхпогруженных в проблемы специалистов. Это часть мистического действа. Когда Виго оглянется, он выразит удивление и уклончиво извинится за то, что так увлечен проблемами, недоступными пониманию полицейского.

У дантиста была красивая львиная голова со светлыми густыми волосами. Челюсть сильная и выступающая вперед, губы тонкие. Когда он состарится, его лицо будет напоминать щелкунчика, но до той поры еще далеко. Он вроде бы что-то подсчитывал, а когда кончил и обернулся, то среагировал точно так, как и предвидел Уэксфорд.

— Простите меня, главный инспектор. Небольшой вопрос, который надо было обдумать. Как я понимаю, вы хотите поговорить со мной о покойном мистере Хаттоне. У меня пациенты только после ленча, так что нам лучше пойти в дом.

Он снял белый халат и остался в безупречном голубом костюме из шелковистой ткани. Покрой, цвет и ткань казались не вполне мужскими и не очень соответствовали его росту и мощной мускулистой груди. У него была фигура регбиста международного класса — Уэксфорд со своим ростом в шесть футов почувствовал себя рядом с ним коротышкой.

Потом вместе с доктором Виго он снова попал под сень переплетенной дорожки, и они вошли в дом через застекленную дверь, выходящую в сад. Впечатление было такое, будто детектив попал в музей. Уэксфорд озадаченно замедлил шаг. Он слышал о китайских комнатах, о фарфоровых чиппендейловских стульях, но никогда не видел комнаты, обставленной в таком стиле. Искрящиеся цвета обстановки напоминали сад, окружавший дом, но только в монохромном изображении. Ноги утопали в ковре, голубые и кремовые оттенки которого напоминали летнее небо. И Уэксфорд, испытывая неловкость, опустился в кресло, предложенное ему Виго.

— Не знаю, что вы можете спросить у меня о зубах мистера Хаттона, — сказал Виго. — У него не было собственных зубов.

Уэксфорд пришел поговорить о деле, и никак не мог приступить к разговору. В такой обстановке обсуждать искусственные зубы? Его взгляд упал на шахматные фигурки, расставленные в дальнем углу стола. Одна против другой выстроились две армии, первая из слоновой кости, вторая из зеленого жадеита. Вооруженные пешки, белые с копьями, а зеленые со стрелами, сидели верхом на лошадях. У одного из зеленых рыцарей, закованного в доспехи, было современное лицо западного человека. Четко вырезанное лицо, совершенно абсурдно напоминавшее Чарли Хаттона. Он улыбался Уэксфорду, словно подбадривая его.

— Знаете, мистер Виго, — начал детектив, оторвав взгляд от фигурок и переведя его на тонкий, как яичная скорлупа, сервиз для жасминного чая, — удивляет нас, как человек его положения мог заказать такие превосходные искусственные зубы. Я пришел к вам, потому что хочу, чтобы вы рассказали все, что знаете о мистере Хаттоне, особенно упомянув о том, есть ли у вас догадки об источнике его доходов.

— Я знаю только, что он водил грузовик. — Виго все еще испытывал гордость и наслаждался удивлением своего визитера. — Да, я понимаю, что вы имеете в виду. Меня это тоже удивило. Я не знаю многого, но то, что знаю, расскажу вам. Мистер Хаттон записался на прием в конце мая. До этого он никогда не был моим пациентом.

В конце мая. Двадцать второго мая Хаттон положил на свой банковский счет пятьсот фунтов, несомненно, свою долю таинственного и неуловимого угона машины.

— Если хотите, могу сказать вам точную дату. Перед вашим приходом я посмотрел в книгу регистрации. Вторник, двадцать первое мая. Он позвонил мне во время ленча. По счастливой случайности в тот день один из пациентов отложил свой визит, так что я мог принять его почти немедленно. Кстати, он носил протезы с двадцати лет, но они были очень плохо сделаны. Он стеснялся открыть рот и хотел сделать новые. Я спросил его, как он потерял зубы, и он объяснил, что причина — парадонтоз. К этому времени, немного зная о его обстоятельствах, то есть я знал, какая у него работа, я спросил, понимает ли он, что это повлечет за собой значительные расходы. Он ответил, что деньги — не проблема, это были его буквальные слова, и что он хочет самые дорогие зубы, какие я могу сделать. В конце концов мы пришли к цифре двести пятьдесят фунтов, и он тут же согласился.

— Должно быть, вы удивились.

— Да, я был удивлен. И должен признаться, испытывал определенную неловкость. — Он не стал останавливаться на неловкости, и Уэксфорд подумал, что его, по-видимому, тревожило, что двести пятьдесят фунтов так никогда и не поступят на банковский счет. — Как бы то ни было к началу июня зубы были сделаны и прекрасно подошли. Это было примерно месяц назад.

— Как мистер Хаттон расплатился с вами?

— О, наличными. Он заплатил в тот же день, и сам настоял на немедленной уплате. Деньги были в пятифунтовых купюрах. Боюсь, что в тот же день, я отнес их в банк. Я понимаю, главный инспектор, что вы хотите услышать. Но я не могу спрашивать у пациента, откуда у него деньги. Вы согласны? Только потому, что он пришел ко мне в рабочей одежде, и только потому, что, как мне известно, он водитель грузовика… Как я могу задать такой вопрос?

— Вы видели его после этого?

— Он приходил за чеком. Да, еще раз, чтобы сказать мне, как он доволен.

— Не упоминал ли он в один из своих визитов человека по фамилии Макклой? — флегматично спросил детектив.

— Не думаю. Он говорил о жене и о шурине, с которым у него общий бизнес. — Виго помолчал, словно роясь в памяти. — Да, еще он упоминал друга, который собирался жениться. Предполагалось, что меня может интересовать этот парень, потому что он иногда приходит сюда, когда надо починить выключатели или что-нибудь в этом роде. Хаттон говорил, будто он собирается купить ему проигрыватель в качестве свадебного подарка. Бедный парень мертв, и я не уверен, стоит ли мне об этом говорить…

— Продолжайте, мистер Виго.

— Он постоянно говорил о том, как много он тратит денег. Не хочу, чтобы вы считали меня снобом, но я нахожу это вульгарным. Едва упомянув о жене, он тут же сообщил мне, что купил ей какую-то новую одежду. Все время пытался создать у меня впечатление, что его шурин — мелкая рыбешка, потому что едва сводит концы с концами.

— Но шурин занимается тем же самым бизнесом.

— Знаю. И это поразило меня. Мистер Хаттон говорил, что надо ковать железо, пока оно горячо, и что ему иногда удается провернуть крупные сделки. Но откровенно говоря, если бы я и задумывался над его словами, то решил бы, что он берет посторонние рейсы, белит людям дома или моет окна.

— Мойщики окон, мистер Виго, не называют свою работу крупной сделкой.

— Думаю, вы правы. Но дело в том, что я не часто встречаюсь с людьми… — Виго помолчал, и Уэксфорд не сомневался, что он хотел сказать «этого класса». — М-м-м, из среды мистера Хаттона, — закончил фразу дантист. — Естественно, вы предполагаете, что посторонние рейсы носили незаконный характер, и это может быть зацепкой в расследовании. И теперь, оглядываясь на происшедшее, я вспоминаю, что, пожалуй, когда мистер Хаттон говорил о них, у него был несколько таинственный вид. Но фактически, это всего лишь тончайший нюанс.

— Хорошо, не буду больше беспокоить вас. — Уэксфорд встал. И, наверно, это его сверхчувствительное подозрительное сознание увидело, как с облегчением расслабились мускулистые плечи. Виго открыл резную дубовую дверь.

Они вышли в холл, большую квадратную комнату с выложенным плиткой полом и с брошенными тут и там тонкими мягкими ковриками. Каждый дюйм старинного полированного дерева играл на солнце. На стенах висели гравюры Блейка: сцены ада, Навуходоносор со своим орлиным когтем, обнаженный Ньютон с золотистыми локонами. И сам Виго, облаченный в голубой шелк костюма, мог бы позировать для этих гравюр, подумал Уэксфорд.

— Вчера я имел удовольствие принимать вашу дочь, — услышал детектив голос Виго. — Какая очаровательная девушка.

— Должен признать, что многие восхищаются ею, — сухо согласился Уэксфорд, которому не очень понравился комплимент. Ему послышались в нем фальшь и заискивание. К тому же в голосе Виго прозвучали нотки удивления, как такой старый гусь ухитрился высидеть лебедя.

Парадная дверь распахнулась, и на пороге появилась миссис Виго с ребенком на руках. И первый раз с того момента, как Уэксфорд пришел сюда, он вспомнил, что есть и второй ребенок, монголоид, спрятанный в какой-то больнице. Мальчику, которого теперь взял на руки отец, было месяцев шесть или семь. И никто бы не усомнился в отцовстве дантиста. Уже и теперь так же, как у отца, у малыша выступала вперед челюсть, и так же чувствовалось атлетическое сложение. Виго высоко поднял сына и засмеялся, когда тот захихикал. Лицо отца выражало страстное безумное обожание.

— Посмотрите на моего сына, мистер Уэксфорд, разве он не великолепен?

— Он очень похож на вас.

— Все так говорят. И ведь ему дашь больше, чем семь месяцев, правда?

— Он будет крупным парнем, — подтвердил инспектор. — А теперь, когда мы обменялись комплиментами в адрес нашего потомства, я покину вас, мистер Виго.

Уэксфорд вернулся в участок, и через полчаса раздался звонок из Скотленд-ярда. В второй половине мая по всей стране были угнаны только два грузовика, и ни один из них не следовал по постоянным маршрутам Хаттона. Один грузовик угнали в Корнуэлле, второй — в Монмутшире, и соответственно они везли маргарин и консервированные персики. Перед отъездом в Дептфорд Верден оставил записку, в которой говорилось: «В Стем-форде нет сведений об ограблении грузовиков в течение апреля и мая в их районе».

Непохоже, чтобы Хаттон приложил руку к угону в Корнуэлле или в Монмутшире. Маргарин и консервированные фрукты! Даже если там были многие тонны, четвертая или пятая часть добычи не могла стоить пятьсот фунтов стерлингов. Кроме того, не уменьшает он улов Хаттона? Двадцать второго мая тот положил в банк пятьсот фунтов, двадцать пять фунтов ушли на люстру. И еще шестьдесят фунтов он заплатил за платье для жены и проигрыватель. И это при том, что Хаттон, как догадывался детектив, жил, как король. Правда, первое и, вероятно, второе поступление от шантажа пришли раньше, чем ему пришлось заплатить за зубы. Но в начале июня, когда пришло время, он без труда выложил за них двести пятьдесят фунтов наличными.

Конечно, это значит, что, хотя Хаттон положил в банк на свой счет только пятьсот фунтов, фактически у него была большая сумма. Он имел при себе в бумажнике, по меньшей мере фунтов сто.

Предположим, что в конце мая не было крупного ограбления грузовиков. Из этого следует, что все богатство Хаттона получено путем шантажа. И этот шантаж связан не с угоном грузовиков, а с чем-то другим.

В этом деле скрыто гораздо больше, чем можно разглядеть, с отчаянием подумал детектив.

— Кажется, в этом деле скрыто гораздо больше, чем можно разглядеть, — с негодованием воскликнул сержант Кэмб. — Родная сестра миссис Фэншоу опознала мертвую молодую леди как Нору Фэншоу.

— И несмотря на это, — спокойно возразила девушка, — я Нора Фэншоу. — Она сидела в холле участка на одном из красных кресел, напоминавших по форме ложку, аккуратно поставив ноги на черно-белую плитку и разглядывая собственные туфли, которыми так восхищалась сестра Роза. — Вероятно, моя тетя была потрясена, потому что, как вы сказали, девушка сильно обгорела. Наверно, она была страшно изуродована.

— Страшно, — с несчастным видом подтвердил Кэмб. Но сестра миссис Фэншоу выглядела вроде бы очень уверенной.

Но была ли она уверена на самом деле? В памяти, будто наяву, возникла сцена, как он ввел женщину в морг и открыл лицо сначала Джерома Фэншоу, а потом девушки. Фэншоу лежал лицом вниз, и огонь едва тронул его. Кроме того, женщина узнала серебряный карандаш в его нагрудном кармане, часы на запястье и маленький шрам от ножа, след какого-то мальчишеского школьного ритуала. Опознание девушки было совершенно невыносимым. Волосы полностью сгорели до черных корней, черты лица безобразно обуглились. Даже сейчас, в нынешнем своем тяжелом положении, Кэмб содрогнулся.

«Да, это моя племянница», — сказала миссис Браун, придя в себя и закрывая руками лицо. Конечно, он спросил у нее, абсолютно ли она уверена, и женщина ответила, что абсолютно уверена. Но сейчас, подумав, он засомневался, может быть, она согласилась с тем, что это ее племянница, просто по ассоциации. От ужаса и по ассоциации. Она сказала, что это ее племянница потому, что девушка была молодая и темноволосая. И кто же еще мог быть в машине с родителями, кроме Норы Фэншоу? Но кто-то был… И что теперь, черт возьми, говорить следователю?

— Вы можете, мисс, доказать, что вы Нора Фэншоу?

Она открыла большую кожаную сумку, висевшую на плече, достала паспорт и без слов протянула Кэмбу. Фотография мало походила на девушку, сидевшую по другую сторону стола. Но фотографии на паспорте редко имеют сходство с оригиналом. С чувством неловкости поглядывая на нее, а потом на документ лежавший перед ним, он прочел, что Нора Фэншоу по профессии учительница, родилась в Лондоне, у нее черные волосы, карие глаза и рост пять футов девять дюймов. Особых примет нет. У девушки в морге вряд ли было пять футов девять дюймов, но разве можно ожидать, что тетя сумеет определить рост изуродованного трупа.

— Почему вы не приехали раньше?

— А почему я должна была приехать? Я не знала, что отец погиб, а мать в больнице.

— Вы им не писали? Вы не ждали, что они напишут вам?

— У нас были очень плохие отношения, — спокойно ответила девушка. — Кроме того, мать написала. Вчера я получила ее письмо и прилетела первым же рейсом. Послушайте, мать узнала меня, и этого должно быть для вас достаточно.

— Почему я? — смутился Уэксфорд. — Почему я должен говорить с ней? Я не имею к этому делу никакого отношения.

— Понимаете, сэр, суперинтендант и инспектор Леттс уехали в Льюис…

— Тетя узнала ее голос?

— Кажется, узнала. Хотя, должен сказать, она была в растерянности. Откровенно говоря, я не очень-то верю тете.

— Ну ладно, приведите ее, — нетерпеливо перебил его Уэксфорд. — Хоть немного отвлекусь от грузовиков. И, Кэмб… воспользуйтесь лифтом.

Главный инспектор не видел ни ее мать, ни тетю, так что не мог уловить семейного сходства. Но она, несомненно, была дочерью богатого человека. Он посмотрел на сумку, на туфли, на платиновые часы… Но больше всего в ней чувствовался дух почти отталкивающего высокомерия. Он молча взял у нее паспорт, международное водительское удостоверение и письмо миссис Фэншоу. И когда возвращал их ей, то вдруг ему пришло в голову, что Норе Фэншоу, если она Нора Фэншоу, вероятно, предстоит унаследовать большие деньги. Джером Фэншоу был влиятельным биржевым брокером. И может быть, что эта девушка очень ловкая женщина, а он и Кэмб первые жертвы колоссальной жульнической операции.

— По-моему, нам лучше получить объяснения, — медленно проговорил он.

— Прекрасно, только я не совсем понимаю, чего вы хотите.

— Одну минутку. — Уэксфорд отвел в сторону Кэмба. — Кроме слов миссис Браун, ничто не подтверждало опознание тела мертвой девушки? — довольно хмуро спросил он.

— В машине была сумка с одеждой, — пробормотал совершенно растерявшийся Кэмб. — Мы просмотрели содержимое двух сумок, которые нашли на дороге. Одна принадлежала миссис Фэншоу. В другой ничего не было, кроме косметики, кошелька с двумя фунтами и какой-то мелочью и пачки сигарет. — Будто защищаясь, сержант добавил: — Сумка была очень дорогая из магазина «Мэппин и Уэбб».

— Боже всемогущий, — с отвращением пробормотал Уэксфорд. — Надеюсь, вы не обрушите на нас команду претенденток на имя Норы Фэншоу. — Он вернулся к девушке, сидевшей напротив него, и чуть кивнул. — Вы поехали в отпуск в Истовер с мистером и миссис Фэн спросил он. — Когда это было?

— Семнадцатого мая, — моментально ответила девушка. — Я учительница английского в школе в Кельне. В конце марта я ушла из школы и вернулась в Англию.

— И с тех пор вы жили с мистером и миссис Фэншоу?

Если девушка и заметила, что он не называет их ее родителями, то вида не подала.

— Нет, не сразу, — ответила она, и он почувствовал в ее голосе чуть заметные нотки неуверенности. — Некоторое время родители и я были в не совсем хороших отношениях. Я вернулась, чтобы жить с ними или, вернее, остаться с ними, в середине мая. Мать хотела, чтобы я поехала с ними в бунгало. А я хотела… Я хотела, чтобы наши отношения улучшились. И поэтому согласилась поехать с ними. — Уэксфорд безразлично кивнул, и она продолжала: — Мы ехали в Истовер в пятницу, семнадцатого мая… — Плечи у нее поникли, и она уставилась на сложенные на коленях руки. — В тот вечер у меня с родителями возникло разногласие… Ведь нет необходимости вникать в детали? — Не ожидая согласия Уэксфорда на это умолчание, она опустила рассказ о ссоре и продолжала: — Я почувствовала, что бесполезно пытаться склеить осколки. Мы принадлежим к разным мирам… мы… В результате в субботу утром я сказала матери, что меня к Англии ничто не привязывает, и я возвращаюсь в Германию, где постараюсь получить свое прежнее место. Я взяла один чемодан с одеждой, который привезла с собой, и поехала в Нью-Хейвен, чтобы успеть на корабль в Дьеппе.

— И вы получили свое прежнее место?

— К счастью, да. В Германии не хватает учителей, впрочем, как и здесь. И они очень обрадовались, увидев, что я вернулась. Я даже получила свою прежнюю комнату на Гетештрассе.

— Вас не удивило, что в прошедшие шесть недель вы не получали писем от мистера и миссис Фэншоу?

Она подняла голову, и ее прямые, черные, довольно густые брови взлетели вверх.

— Я же сказала, что мы поссорились. Уверяю вас, что отец сначала ждал от меня извинений и только потом соизволил бы написать. — Первый раз она проявила свои чувства, и это больше убедило Уэксфорда в правдивости ее истории, чем все документальные доказательства, какие она могла бы предъявить. — Такое молчание для нас обычно, — проговорила она, — особенно после неприятных сцен, как в тот вечер. Мы по полгода иногда не писали друг другу. Как я могла догадаться, что с ними что-то произошло? Я же не ясновидящая.

— Но как только миссис Фэншоу написала, вы тотчас же приехали.

— Все-таки она моя мать.

— Где вы планируете остановиться? «Олива и голубь» лучший в городе отель.

Девушка встала, и ни одной замятой складки не образовалось на юбке ее костюма. Ее самоуверенность почти ошеломляла. Кэмб открыл ей дверь, и, бросив им бодрое «до свидания», она ушла. Когда в коридоре стихли ее шаги, сержант с несчастным видом воскликнул:

— Если она Нора Фэншоу, то, ради Бога, кто же та девушка на дороге?

— Это ваша проблема, сержант, — сердито фыркнул Уэксфорд.

Лилиан Хаттон не была таким крепким орешком, как девушка, называвшая себя Норой Фэншоу, и «расколоть» ее не составило труда. Когда Уэксфорд сообщил ей, что дополнительный доход мужа поступал из криминальных источников, она горько заплакала, закрыв лицо руками. Детектив почти не сомневался, что для нее это открытие, и в печальном молчании наблюдал, как рыдания сотрясали ее тело.

— Миссис Хаттон, ваш брат дал мне путевые листы мистера Хаттона, — мягко проговорил он, когда она чуть-чуть пришла в себя. — Теперь я хотел бы знать, не сохранилось ли у вас чего-то вроде делового дневника или записей поручений.

— Только блокнот с телефонами, — всхлипнула она, — я туда почти все записываю.

— Хотел бы попросить дать его на время мне.

— Вы думаете, — начала она, вернувшись с блокнотом и вытирая заплаканные глаза, — вы думаете, что кто-то… кто-то убил моего Чарли потому, что он не стал делать… не стал делать для них работу?

— Да, примерно так. — Сейчас не время сообщать этой женщине свое предположение, что ее муж был не только вором, но и шантажистом. — Кто знал, что мистер Хаттон будет проходить тем вечером по тропинке вдоль реки?

— Все члены Дартс-клуба, — ответила она. — И я. Я тоже знала. И моя мама знала, и Джим, мой брат. Чарли всегда этой дорогой возвращался из паба.

— Миссис Хаттон, звонил ли ваш муж отсюда, из квартиры, кому-то, кого вы не знали? То есть я имею в виду незнакомых, с кем он хотел бы поговорить без свидетелей?

— Нет, никогда не звонил.

— Когда он бывал дома, я никогда не уходила. Мы всегда ходили вместе. Мы были как бы… неразделимые. Мистер Уэксфорд… — Она оперлась локтями на стул, и два огненно-красных пятна вспыхнули у нее на щеках. — Мистер Уэксфорд, я слышала, что вы сказали и должна вам верить. Но что бы мой Чарли ни сделал, он сделал это ради меня. Он был муж один на миллион, добрый, хороший человек, удивительный человек для своих друзей.

— Миссис Хаттон, я больше не хочу вас ни о чем спрашивать, — сказал детектив вдове, оставляя ее оплакивать плохую славу покойного мужа.

На Хай-стрит он встретил доктора Крокера, который выходил из лавки Гровера с номером «Британского медицинского журнала».

— И многих ты арестовал в последнее время? — бодро приветствовал его доктор. — Да, да, не забывай о своей гипертонии. Хочешь я померяю тебе давление? Сфигмоманометр у меня в машине.

— Знаешь, что сделай со своим сфигмоманометром… — ответил Уэксфорд, не уточняя детали своего пожелания. — Я пришел к выводу, что все население Кингсмаркхэма знало, что этой ночью Чарли Хаттон выберет тропинку через поле, когда будет возвращаться домой. Кто бы ни убил Чарли Хаттона, этот человек хорошо знал местность.

— Почему? Ему достаточно было услышать, что Чарли пойдет по Хай-стрит, а у моста спустится к тропинке, которая идет вдоль реки.

— Ты так думаешь? Ты считаешь, что Хаттон вдобавок еще рассказал убийце, что дно реки усыпано камнями, и один из них может служить подходящим орудием, если захочешь проломить череп собеседнику?

— Понимаю, что ты имеешь в виду. Ты считаешь, что за этим убийством может стоять одна или много голов, но, кто бы ни нанес удар, исполнитель родился и вырос в Кингсмархэме.

— Правильно, Ватсон. На лету хватаешь. Это идет мой старый друг, хотя и костоправ, — продекламировал Уэксфорд, ни к кому в частности не обращаясь. Вдруг голос у него упал, и он схватил руку доктора. — Посмотри! Туда, где магазин электротоваров.

Крокер проследил за его взглядом. На Табард-роад появилась женщина, толкавшая перед собой детскую коляску. Она вышла на Хай-стрит и остановилась перед сияющим стеклом витрины магазина электротоваров. Вскоре возле ее ног крутилось еще двое детей, мужчина вел за руку третьего и еще одного нес на плече. Они толпой замерли на тротуаре и, будто загипнотизированные, вытаращили глаза на сверкающие ручки кухонного оборудования.

— Мистер и миссис Келлем со всеми чадами, — проговорил Уэксфорд. Семья стояла слишком далеко, чтобы услышать их разговор, а, вернее, жаркую и даже язвительную дискуссию. Дети яростно вопили, принимая ту или другую сторону. Келлем встряхнул одну из дочерей, дал тумака старшему сыну, и потом вся семья ввалилась в салон магазина.

— Сделай мне любезность, — попросил Уэксфорд доктора. — Зайди в магазин и купи что-нибудь, к примеру, лампочку. Я хочу знать, что там происходит.

— Ты имеешь в виду, чтобы я подслушал их и потом пересказал тебе?

— Ты нашел очаровательную формулировку. Я этим занимаюсь всю жизнь. А пока посижу в твоей машине.

Доктор неохотно пошел. А Уэксфорд, мысленно посмеиваясь, сел в машину. Осторожность, с какой Крокер приближался к магазину, быстрые взгляды по сторонам вызвали в памяти давно прошедшие дни. Уэксфорд, тогда ученик шестого класса, видел, как этот человек, тогда мальчик десяти лет, играл в «стукни осторожно». В те дни Крокер быстро и весело пробегал по дорожке, стучал молотком в дверь или нажимал кнопку звонка, потом быстро отскакивал и с удивительной изобретательностью прятался за забором, чтобы увидеть сердитое лицо хозяйки, открывшей дверь, и услышать взрыв ругательств. Тут забора не было, и Крокеру уже пятьдесят. Интересно, когда он вошел в магазин, то тоже вспомнил те дни и почувствовал укол ностальгии по ушедшим временам?

Саманта Келлем вылетела на тротуар. Следом появилась ее мать, волоча за собой коляску. А когда весь выводок собрался, отец построил их с помощью, к счастью, плохо прицеленных ударов, и они потянулись к дороге, по которой пришли сюда. Затем появился дважды перевоплотившийся Крокер.

— Ну?

— Что Келлемы купили?

— Они ничего не купили, но он хочет холодильник.

— Собирается купить его в рассрочку?

— Деньги не упоминались. Но они страшно шумели. Мистер и миссис. Потом кто-то из детей свалил с плиты сковородку из огнеупорного стекла. Жестокий Келлем за это отнял у ребенка четыре пенни. Могу сообщить тебе, что они все просто умирают по холодильнику.

— Фирма с ограниченной ответственностью называется «Макклой», — устало произнес Верден. — Но последний член семьи, давший название фирме, умер двадцать лет назад. Это очень старое предприятие, но, по-моему, оно доживает последние дни. Публика любит покупать новые вещи, и никто не хочет ремонтировать старый хлам.

— Вряд ли кто-нибудь будет с вами спорить, — пробормотал Уэксфорд, думая о Келлеме.

— Скотленд-ярд дал мне адреса еще шести Макклоев. Все более или менее связанны с бизнесом электротоваров или с его ответвлениями. Никакой вони ни от одного из них не идет. В Стамфорде мне дали список местных Макклоев, и у них, насколько полиции известно, тоже все в норме. Но я утром поеду в Стамфорд, покручусь, разнюхаю сам. Тамошняя полиция обещала помочь, если понадобится.

Уэксфорд откинулся на спинку своего вертящегося кресла.

— Майк, — начал он, — боюсь, не взялись ли мы за дело не с того конца. Мы ищем Макклоя, чтобы он привел нас к наемному убийце. Но, может быть, лучше найти наемного убийцу и заставить его привести нас к Макклою.

— Келлем!

— Может быть. Надо, чтобы Мартин стал тенью Келлема, и если тот заплатит за холодильник наличными, мы к чему-то придем. Тем временем, ночью я займусь домашним заданием, посмотрю путевые листы Хаттона и книгу записей миссис Хаттон. Но прежде всего быть с особой в «Оливе и голубе»?

— Нет, сэр, это без меня. Всю неделю я вечерами не бывал дома. Развод — это против принципов моей жены, но она может истолковать мое поведение как законный способ жизни врозь.

Уэксфорд засмеялся, и они вместе пошли к лифту. Стоял теплый ясный вечер. Предсумеречный свет и длинные мягкие тени в отличие от безжалостного полуденного солнца словно бы льстили главной улице старинного торгового города. Старые дома выглядели красивее, их обшарпанность и трещины будто прикрыло вуалью, так при свете свечей не видно морщин на лице пожилого человека. Днем улицы, ведущие к неряшливым окраинам, были настоящими крысиными норами с ловушками из мусора, но сейчас они казались романтичными лужайками, где под висячими фонарями встречаются влюбленные, чтобы проводить заходящее солнце и встретить луну, которая, как в сказках братьев Гримм, спешит на свидание с бельведерами и остроконечными крышами.

Но пока было всего восемь вечера, и солнце неохотно шло спать, радуя своих поклонников пиротехническими эффектами — розовыми и золотыми вспышками и пожаром на всей западной половине неба.

Все выходившие на улицу окна отеля «Олива и голубь» были распахнуты настежь. Занавеси свободно вырывались из оконных рам и реяли над красными цветами фуксий. Перед отелем собралась группа исполнителей шуточных народных танцев в костюмах бабочек мотыльков, а один из них будто на игрушечной лошадке скакал по двору. К своему удивлению, Уэксфорд заметил в этой компании Джорджа Картера.

— Прекрасный вечер, мистер Картер, — приветствовал его детектив. Без смущения Картер помахал ему палкой с развевающимися лентами и зазвонил бубенчиками, когда Уэксфорд входил в бар отеля.

За столом в алькове возле стены, отделявшей обеденную комнату, сидели девушка, которую приводил к нему утром Кэмб, пожилая женщина и мужчина. Когда детектив покупал пиво, мужчина встал, словно собираясь уходить.

— Добрый вечер, — сказал Уэксфорд, проходя мимо них, — вы решили остановиться в этом отеле?

Девушка не была щедрой на улыбки. Она резко кивнула и проговорила, точно назвав его должность.

— Мне приятно представить вам адвоката моего отца, мистера Апдайка. Дядя Джон, это главный инспектор-детектив Уэксфорд.

— Добрый вечер.

— По-моему, вы не знакомы с моей тетей, миссис Браун.

Уэксфорд перевел взгляд с девушки на пожилую женщину. Просто очаровательно, ему всегда приходится выполнять работу Кэмба! Тетя выглядела бледной и взволнованной, а адвокат удовлетворенным.

— Теперь, мисс Фэншоу, я совершенно готов признать, что вы мисс Фэншоу, — чуть улыбнулся Уэксфорд.

— Я знаю Нору с тех пор, как она научилась ходить, — объяснил Апдайк. — Можете не сомневаться, что это Нора. — И он протянул Уэксфорду визитку с названием Лондонской фирмы «Апдайк, Апдайк и Сэнджер». Ава Мария-лейн». Главный инспектор посмотрел на девушку, потом на миссис Браун, которая была Норой Фэншоу в старости.

— Я удовлетворен. — И он прошел к свободному столику.

Адвокат ушел, чтобы успеть на поезд, и немного спустя Уэксфорд услышал, как тетя говорила:

— У меня, Нора, сегодня очень длинный день. Пожалуй, я сейчас позвоню в больницу и потом пойду лягу.

— Пойдемте в салон, — раздался голос за спиной у детектива.

Нора Фэншоу сняла жакет и выглядела более женственной в тонкой кофейного цвета блузке. Но все равно она оставалась женщиной слишком прямых линий, ровных плоскостей и острых углов. И она не улыбалась.

Они прошли в салон и сели в глубокие, обитые желтым кретоном кресла.

— Мистер Апдайк не рассказал мне о подробностях катастрофы. Он хотел пощадить меня. — Нора Фэншоу подозвала официанта и, не спрашивая согласия Уэксфорда, заказала два кофе. Потом достала длинную сигарету и вставила ее в янтарный мундштук. — Расскажите вы.

— Вы не хотите, чтобы вас щадили?

— Конечно, нет. Я не ребенок, и я не любила отца.

Уэксфорд чуть-чуть откашлялся и начал:

— Двадцатого мая часов в десять вечера водитель цистерны с бензином, ехавший из Стауэртона в южном направлении, увидел на скоростной полосе шоссе, ведущей на север, перевернутую, горевшую машину. Он тут же сообщил об этом, и, когда приехала полиция и «Скорая помощь», они нашли на дороге сильно обгорелые тела девушки и мужчины. Женщина, ваша мать, вылетела из машины и упала на мягкую землю. У нее обнаружили множественные травмы и ушиб черепа. Расследование отложили до того времени, когда ваша мать придет в сознание. Дорога была мокрая, и ваша мать предполагает, что ваш отец ехал чересчур быстро.

— Он всегда ездил чересчур быстро. — Она взяла принесенный официантом кофе и поставила чашку перед Уэксфордом. Он подумал, что она будет пить кофе без молока и без сахара, и оказался прав.

— Поскольку мертвая девушка не я, то кто же она? — Нора Фэншоу говорила с отвратительной грамматической правильностью учительницы английского.

— Надеюсь, вы сможете сказать нам.

— Откуда мне знать? — пожала она плечами.

Уэксфорд встретил ее жесткий прямой взгляд.

— Мисс Фэншоу, — строго начал он, — я ответил на ваши вопросы. Но вы не делаете и полшага навстречу моим. Днем, когда вы пришли ко мне в кабинет, у вас был такой вид, будто вы оказываете мне любезность. Вы не находите, что вам пора немного расслабиться?

Она вспыхнула и пробормотала:

— Я не могу расслабиться.

— Да, и я это вижу. Вам двадцать три года, ведь так? Вам не кажется, что такая высокомерная сдержанность несколько смешна?

Руки у нее были маленькие, но без колец и с коротко остриженными ногтями, поэтому они казались словно бы мужскими. Он наблюдал, как она схватила чашку, потом молочник, и на мгновение у него возникло впечатление, что сейчас она допьет кофе, встанет и уйдет. Она нахмурилась, и губы у нее вытянулись в жесткую линию.

— Я расскажу вам об отце, — после паузы выдавила она из себя. — Это может помочь. Первый раз я узнала о его неверности, когда мне было двенадцать, — начала она. — Или вернее, я поняла, что он ведет себя так, как отцы других себя не ведут. Он привел девушку и сказал матери, что она будет жить у нас. Они при мне поругались, и, когда ссора закончилась, отец дал матери пятьсот фунтов. — Она вытащила из мундштука окурок и заменила его новой сигаретой. Легкая струйка дыма была единственным признаком волнения. — Он подкупил ее, понимаете. Открыто и прямо. Разреши ей остаться — и ты получишь деньги. Так это началось. Девушка прожила у нас полгода. Два года спустя он купил матери новую машину, и в это же время я застала его в офисе с секретаршей. — Она глубоко затянулась. — На полу, — холодно уточнила она. — С тех пор мне стало понятно, что, когда отец заводил новую любовницу, он соответственно платил матери. Я имею в виду, если он считал, что девушка стоит того. Он хотел, чтобы мать оставалась, потому что она была хорошей хозяйкой и прекрасно содержала дом. В восемнадцать лет я уехала в Оксфорд. Получив диплом, я сказала матери, что теперь содержать ее буду я, и она может уйти от отца. В ответ она все отрицала и потребовала от отца, чтобы он перестал выплачивать мне деньги на жизнь. Он отказался, по-моему, главным образом потому, что об этом просила мать. Вот уже два года, как я не беру этих денег, но… — Она покосилась на сумку и часы. — Но не всегда следует отказываться от подарков, — стиснув зубы, процедила она, — в особенности, когда дарит родная мать, и в особенности, когда ты единственный ребенок.

— И тогда вы нашли работу в Германии? — спросил Уэксфорд.

— Я подумала, что лучше всего для меня уехать. — Румянец вернулся неприятными красными крапинками. — В январе, — нерешительно проговорила она, — я встретила мужчину, коммивояжера, который ездил в деловые командировки из Англии в Кельн. — Уэксфорд ожидал рассказа о любви, а вместо этого услышал в ее голосе нотки душевного потрясения. — Как я уже говорила вам, я бросила работу и вернулась в Лондон, чтобы жить с ним. Когда я сказала, что, если мы поженимся, то я смогу не брать у отца ни пенни, он… ну да он вышвырнул меня.

— И вы вернулись к родителям?

Она подняла голову, и первый раз он увидел ее улыбку. Безобразную, злую улыбку насмешки над собой.

— Вы хладнокровная рыба, правда? — удивленно воскликнула она.

— У меня, мисс Фэншоу, создалось впечатление, что вы презираете сочувствие.

— Вероятно, вы правы. Хотите еще кофе? Нет? Я тоже не хичу. Так вот. Да, я вернулась к родителям. Мне все еще было жалко мать, понимаете. Я подумала, что отец стал старше, и я стала старше… Я понимала, что никогда не смогу жить с ними… Мать встретила меня патетически, объявив, что всю жизнь мечтала быть настоящей подругой взрослой дочери. — Нора презрительно сморщила нос. — Даже у высокомерно сдержанных натур, вроде меня, есть слабые места. Я поехала с ними, главный инспектор, в Истовер. В то время мы были в удивительно хороших отношениях. Отец даже раза два назвал мать «дорогой», и у них был вид дружной немолодой пары. Они интересовались, ищу ли я новую работу, и, казалось, все искренне радуются миру в семье так искренне, что, когда мы в бунгало поужинали, немного выпили и отец ушел спать, мать сделала то, что никогда раньше не делала. Вдруг она начала рассказывать мне, какую жизнь она ведет с ним, рассказывать обо всех подкупах, унижениях и тому подобном. Она так об этом говорила, будто я и в самом деле была женщиной ее возраста, будто она исповедовалась мне. Да… Так мы проговорили час или больше, а потом она спросила, есть ли у меня возлюбленный и какие романтические планы на этот счет. Это ее буквальные слова. И я, как дура, рассказала ей о мужчине, с которым жила. Я сказала, «как дура». Но, наверное, если бы я не оказалась дурой, то валялась бы мертвой на дороге вместо той девушки.

— Ваша мать не посочувствовала вам, мисс Фэншоу?

— Она вытаращила на меня глаза. — Нора Фэншоу педантично сделала ударение на глаголе. — Потом, раньше чем я успела остановить ее, вытащила из постели отца и все пересказала ему. И они оба накинулись на меня. Мать истерически причитала, а отец обозвал меня многими неприятными словами. Я стояла и больше всего боялась, что не выдержу. И наконец сказала ему, мол, яблочко от яблони недалеко падает, но по крайней мере, я не замужем. — Она вздохнула и пожала своими угловатыми плечами. — И что вы думаете, он ответил?

— Что для мужчин это совсем другое дело, — сказал Уэксфорд.

— Как вы догадались? Во всяком случае, первый раз родители выступали единым фронтом. После того, как мать в моем присутствии охотно выдала ему все мои секреты, он заявил, что найдет этого мужчину, Майкла, и заставит его жениться на мне. Больше выдержать я не могла и заперлась в своей комнате. Утром я уехала в Нью-Хейвен и успела на корабль. С матерью я попрощалась, сохранив холодные вежливые отношения. А отца не было дома.

— Спасибо, мисс Фэншоу. Вы предполагаете, что погибшая девушка могла быть любовницей вашего отца?

— Вы считаете невозможным, чтобы отец вез в Лондон в одной машине жену и любовницу? Уверяю вас, так вполне могло быть. Для него это было просто. Он привел бы девушку и заявил матери, мол, ему надо отвезти ее в Лондон, и за такое осложнение заплатит ей кругленькую сумму.

Уэксфорд старался не смотреть в лицо Норе Фэншоу. Она так не походила на его Шейлу. Общее у них — только молодость и здоровье, и, как все женщины, они были чьими-то дочерьми. Отец девушки умер. И с необычным приливом сентиментальности Уэксфорд понял, что предпочел бы быть мертвым, чем человеком, о котором дочь говорит такие вещи.

— Мисс Фэншоу, девушка явно не могла быть просто подругой или соседкой из Истовера, которую ваши родители согласились подвезти в Лондон. Потому что иначе ее родственники принялись бы разыскивать ее и подняли бы страшный шум и плач, узнав о катастрофе.

— Но кем бы она ни была, разве это не обязательно?

— Нет, не обязательно. Она могла быть девушкой без постоянного адреса. Или особой, часто уезжавшей на уикэнды и надолго задерживавшейся, поэтому квартирная хозяйка и родственники привыкли к ее исчезновениям. Она могла наниматься на временную работу в разных концах страны или жить с разными мужчинами. Предположим, она проводила время на одном из курортов южного побережья и попыталась уговорить вашего отца подвезти ее в Лондон?

— Отец никогда не подвозил незнакомых. И он и мать не одобряли людей, путешествующих автостопом. Главный инспектор, вы рассуждаете так, будто все находившиеся в машине погибли. Вы не забыли, что мать жива? Она на пути к выздоровлению, и мозги у нее повреждены. Она настаивает, что в машине никого не было, кроме ее и отца. — Нора Фэншоу подняла глаза, и голос теперь звучал не так уверенно. — По-моему, вполне вероятно, что у нее что-то вроде психологической блокировки. Она хочет верить, что отец был другим человеком и никакой девушки в машине не могло быть. Она убедила себя, что они были только вдвоем. Это тоже возможно.

— Уверен, что так оно и есть, — Уэксфорд встал. — Доброй ночи, мисс Фэншоу.

Следующий шаг, думал он по дороге домой, изучить список пропавших лиц в курортных городах и в Лондоне, поиски которых не дали результатов. Рутинная работа, и не ему ей заниматься. И вообще, почему он расследует это дорожное происшествие, что явно не входит в его обязанности. Почему он отвлекается от неотложного дела Хаттона? Неужели потому, что подробности этого происшествия так запутаны и необъяснимы, что никто другой просто не возьмется разбирать их?

Конечно, может оказаться, что Джером Фэншоу во время уикэнда встретил девушку, которая привлекла его внимание. И ничего такого драматического, как предполагает Нора Фэншоу, не произошло. Разве не мог Фэншоу сказать жене: «Эта юная леди опоздала на последний поезд, и, поскольку она живет в Лондоне, я предложил подвезти ее в нашей машине»? Но в таком случае, миссис Фэншоу вряд ли стала бы отрицать присутствие девушки в машине.

Но был и более важный момент. Сумка. Кэмб обыскал ее и не нашел ничего, кроме пудры-помады и маленькой суммы денег. Это неестественно, размышлял Уэксфорд. Почему не было тех вещей, которые женщины обычно носят в сумках? Носовых платков, чеков на купленные платья, рецептов, билетов, ручек, писем? Вещи, оставшиеся в сумке, были анонимны. Вещи, по которым можно было опознать личность погибшей, исчезли.

Уэксфорд вошел в дом, и Клитемнестра кинулась встречать его.

— Что бы ты сделала, — спросил он жену, — если бы я привел в дом девушку и сказал, что дам тебе тысячу фунтов за то, что ты позволишь ей жить с нами?

— У тебя нет тысячи фунтов, — ответила миссис Уэксфорд.

— Правда. Всегда есть противоядие.

— И кстати, о молодой девушке и деньгах. Мистер Виго прислал убийственный счет за зуб твоей дочери.

Уэксфорд взглянул на счет и застонал.

Следующие несколько часов Уэксфорд провел, изучая путевые листы Хаттона и ежедневные записи миссис Хаттон.

Его интересовала неделя, предшествующая 21 мая. 22 мая Хаттон внес на свой счет в банке пятьсот фунтов стерлингов. А двумя днями раньше он уже обладал большой суммой денег или не сомневался, что получит ее, потому что двадцать первого мая заказал новые зубные протезы. Миссис Хаттон вела свои ежедневные записи в календаре в виде прямоугольной книги. С левой стороны были помещены фотографии красивых английских пейзажей и стихи, соответствующие картинке и времени года. А каждая страница на правой стороне была разделена на семь квадратов. Дни недели стояли слева, а оставшееся пространство от одного до пяти дюймов предназначалось для коротких записей.

Уэксфорд открыл страницу — воскресенье 12 мая.

Фотография изображала фруктовую оранжерею в Кенте, а стихи из «Как вам это понравится» гласили, что мужчины подобны апрелю, когда ухаживают, и подобны декабрю, когда женятся. А девушки, подобны маю, пока они девушки, но на небо набегают тучи, когда они становятся женами.

В воскресенье — ничего. Понедельник 13. «Чарли уехал в Лидс. К чаю пришла мама». Вторник 14. «Звонили из газовой конторы. Чарли приехал домой в 3 часа дня». Поездка в Лидс подтверждалась и путевыми листами Чарли. По дороге он останавливался в Норман Кроссе для ленча в кафе «Мэри Ингланд» и недалеко от Ретфорда, чтобы выпить чашку чая в «Дейве динер». В Лидсе он снимал комнату у миссис Хаббл на Ледисмит-роад, 21 и на обратном пути останавливался только один раз и снова в «Мэри Ингланд». Хаттон сделал рейс в самое кратчайшее время, не оставив и минуты на подпольные махинации. Уэксфорд вернулся к записям жены. Среда 15 мая. «Чарли не пошел на работу. Позвонил доктору в национальную службу здоровья. Частному не захотел». Любопытно. Хаттон болел и, очевидно, в этот момент сидел без денег. Четверг 16 мая. «У Чарли летний грипп. Позвонить Джеку и Мэрилин». Больше записей до пятницы 17 мая не было. Суббота 18 мая. «Чарли лучше. Снова звонил доктор. Приходили мама и Джим».

Так завершилась неделя. Уэксфорд перевернул страницу. Новая неделя. Воскресенье 18 мая. «Чарли уехал в Лидс. В 8 вечера будет звонить Мэрилин. Приходили Джек и Мэрилин выпить и поиграть в карты». На фотографии с левой стороны красовался большой деревенский дом, а под ним совет: истина в том, что если у мужчины хорошее состояние, то ему нужна жена. Уэксфорд мрачно улыбнулся. Понедельник 20 мая. «Чарли опять хуже. Из Лидса выехал поздно. Вернулся в 10 вечера».

Уэксфорд быстро проверил по путевому листу. Да, здесь тоже значилась запись Хаттона о том, что он так плохо себя чувствовал, что не мог отправиться в обратный рейс до полудня. Он ехал домой медленно и по пути дважды останавливался: в Ньюарке в больнице «Холлибаш» и в «Мэри Ингланд». Но действительно ли он был болен или придумал болезнь, чтобы иметь время устроить свои дела в Лидсе? Откуда бы он ни получил деньги, получить их он мог только там. И Уэксфорд не сомневался, что это произошло 19 или 20 мая. Вторник 21 мая. «Чарли поправился. У него свободный день. В 2 часа встреча с дантистом».

Какая точная маленькая женщина эта Лилиан Хаттон, и не очень многословная. Невозможно решить, знала ли она что-нибудь. И уж, конечно, не в календаре выдавала свои секреты.

Непохоже, чтобы утром в понедельник Хаттон успел многое сделать в Лидсе. Но ведь есть еще ночь с воскресенья на понедельник, которую тоже нельзя сбрасывать со счета. Уэксфорд мог вообразить только ограбление банка, которое в ночь было совершено в Лидсе. Надо будет проверить. И он не мог понять, почему случай с Фэншоу все время всплывал в памяти и мешал сосредоточиться. И вдруг он понял.

Машина Фэншоу попала в аварию в понедельник 20 мая. Неизвестная девушка погибла 20 мая. И 20 мая произошло что-то крупное с Чарли Хаттоном.

Но эти три события не имели между собой связи. Фэншоу богатый биржевой брокер с квартирой в самом дорогом районе Лондона. И, если не считать его моральную нечистоплотность, без пятна на деловой репутации. Чарли Хаттон дерзкий маленький водитель грузовика, нога которого, наверно, никогда в жизни не ступала на Мэйфэйер.

И это всего лишь любопытное совпадение, что Хаттона убили на следующий день после того, как миссис Фэншоу пришла в сознание.

— Доброе утро, мисс Томпсон, — с сердечностью, которой отнюдь не испытывал, произнес главный инспектор.

— Миссис Пертуии, если не возражаете. — Она взяла одну из корзинок, горой высившихся у входа в супермаркет, и окинула детектива сияющим, смущенным взглядом. — Мы с Джеком вчера пополудни тихо обвенчались.

— Могу я одним из первых выразить свои поздравления?

— Большое спасибо, конечно. Мы никому об этом не говорили, а сами пошли в церковь. Джек просто убит горем из-за бедного Чарли. Когда вы, наконец, поймаете его убийцу, вот что я хочу знать? Я имею в виду, не сбрасывайте этого дела в архив из-за того, что он был рабочий парень. Дело продвигалось бы совсем по-другому, если бы он принадлежал к высшему классу. Это капиталистическое общество, в котором мы живем, вызывает у меня отвращение. Мне хочется плюнуть в него.

Уэксфорд чуть попятился, опасаясь, что за словом последует действие. Бывшая невеста заморгала щетками ресниц.

— Вы хотите выйти сухим из воды, — жестко сказала она. — Кто бы ни убил Чарли — виселицы для него мало.

— Боже, ох Боже, — вяло проговорил Уэксфорд, — а я-то считал, что вы, прогрессивные люди, против смертной казни, потому что это наказание, придуманное капиталистами.

Рывком открыв дверь, она растворилась в супермаркете, а детектив, сухо улыбаясь, направился в участок. В холле с озабоченным видом его ждал Кэмб.

— По-моему, дело Фэншоу, сэр, принимает интересный оборот. По дороге сюда я встретил мисс Фэншоу.

— Такой интересный, — проворчал Уэксфорд, — что я посылаю констебля-детектива Лоринга в курортные города, чтобы проверить список пропавших лиц. И будет очень полезно, если такую же работу мы проделаем в Лондоне.

Верден уехал в Стамфорд. Уэксфорд решил сам провести проверку в Лондоне. Молодые женщины начинали действовать ему на нервы. Слишком много их было замешено в деле, и казалось, у полицейских с ними не меньше хлопот, чем с грабителями. В районе Лондона пропало несколько дюжин девушек. К ленчу он сузил поиск до трех. Первая, Кэрол Пирсон с Масуэлл-хилл, заинтересовала его потому, что работала парикмахером-стажером в салоне, расположенном в Истчипе. Офис Джерома Фэншоу тоже находился в Истчипе, а при салоне имелся и мужской зал. Кроме того, у девушки были черные волосы, и о ее исчезновении сообщено 17 мая.

Вторая девушка, Дорин Дакрес, так же, как и Кэрол Пирсон, была черноволосой и двадцатилетней. Он обратил на нее внимание потому, что 15 мая она отказалась от своей комнаты в Финчли, поскольку получила работу в Истбурне. С тех пор ни в Финчли, ни в истбурнском клубе, адрес которого она оставила, о ней ничего не слышали.

Имя третьей девушки Бриджет Калрос. Интуиция подсказывала Уэксфорду, что ею необходимо заняться особо. Ей тоже было двадцать два года, и она работала сестрой в больнице Принцессы Луизы на Нью-Кавендиш-стрит. В субботу 18 мая она уехала на уикэнд в Брайтон с другом, имя которого осталось неизвестным. Предполагалось, что она загуляла со своим любовником. Волосы у нее были темные, и жизнь она вела эксцентричную. Ее единственная родственница, тетя, жила в Ирландии в графстве Лейиш.

Длинный день тянулся бесконечно медленно и становился все жарче. Тяжелые, плотные, похожие на гриб, облака низко нависали над остроконечными крышами города, но ни капельки не уменьшали жару. Посторонний наблюдатель решил бы, что Уэксфорд, как и многие другие обитатели Кингсмаркхэма, просто ждет, когда наконец разразится гроза. Детектив стоял у открытого окна. Его никто не беспокоил, и это радовало Уэксфорда. Он думал.

В Стамфорде, где шел дождь, Берден нашел деревенский дом, который предположительно занимал Макклой. Дом стоял брошенным, с запертыми дверями и заросшим садом. Соседей поблизости не было, и никто не мог ему сказать, куда делся хозяин.

Констебль-детектив Лоринг ездил по променадам курортных городов, заезжал в полицейские участки, обращая особое внимание на те клубы, кафе и увеселительные заведения, куда приезжали девушки и откуда они уезжали, сменяя друг друга. Он нашел клуб, в который нанялась Дорин Дакрес, но куда она так и не приехала. Обрадовавшись, он даже позвонил Уэксфорду, чтобы рассказать ему об этом. Его прекрасное настроение несколько сникло, когда он услышал, что главный инспектор узнал об этом еще три часа назад.

Гроза разразилась в пять часов.

Похожая на вилку молния вдруг пронзила небо и неожиданно напомнила фейерверк и нимб над зажженной Рождественской елкой. После того, как вспыхнули эти огненные стрелы и разрезали чернильно-темные облака, на западе загремел гром.

Уэксфорд очень любил грозу, молнии, похожие на вилку, нравились ему больше, чем зигзагообразные. И сейчас он стоял, замерев, перед окном, будто перед разделенным на квадраты экраном, и смотрел, как молнии расцвечивают небо над лугами вдоль Кингсбрука. На этот раз гром грянул, точно пистолетный выстрел, и также неожиданно. И наконец пошел дождь. Уэксфорд услышал всплески воды от подъехавшей машины и хлопанье двери. Вероятно, Верден. Зазвонил внутренний телефон, и Уэксфорд поднял трубку.

— Я привез Келлема, сэр, — доложил Мартин.

Морис Келлем боялся грозы. Уэксфорду это даже понравилось. С легким презрением он смотрел на бледное лицо и костлявые суетливые руки этого человека.

— Сержант, почему вы привели его сюда?

— Он купил холодильник, — объяснил Мартин. — И обогреватель, и еще кучу мелких электрических приборов. И заплатил за них наличными чуть меньше ста двадцати фунтов.

— Келлем, где вы взяли деньги?

— Накопил.

— Понятно. Когда вы купили стиральную машину, ту самую, в которой выстирали свою одежду в ночь убийства Хаттона?

— В апреле. — Гроза уходила, и гром теперь сердито ворчал где-то вдалеке. Келлем ссутулился и поднял на детектива опухшие глаза.

— И за два месяца вы скопили еще сто двадцать фунтов. Сколько вы зарабатываете в неделю? Двадцать два фунта? У вас пятеро детей, и вам надо платить за аренду квартиры? И вы скопили такие деньги за два месяца?

— Вы не можете доказать, что я их не скопил. — Келлем вздрогнул, когда в очередной раз у него над головой блеснула молния.

Уэксфорд улыбнулся, когда зигзагообразная вспышка перешла в мягкое сияние и наполнила офис неожиданным белым свечением.

— Сто фунтов, — продолжал детектив. — Какая жалкая плата за жизнь человека. Сколько стоит ваша жизнь, сержант?

— Я застрахован на пять тысяч, сэр.

— Это не совсем то, что я имел в виду. Но ничего. Понимаете, убийце платят в соответствии с его собственной самооценкой. Не имеет значения, сколько стоит жизнь жертвы. Если разбойник с большой дороги убивает короля, он не может рассчитывать на такое вознаграждение, какое получил бы, убив короля, генерал. Да он и не будет рассчитывать. Требования у него низкие. Так что, если человек хочет нанять убийцу и если он скряга, то должен выбрать для этой грязной работы самого низкого среди низких. Но при этом не возражать, если работа будет выполнена не очень хорошо.

— Что вы имеете в виду под «самым низким среди низких»? — с агрессивным и жалким видом вскинулся Келлем.

— Вы приняли мои слова на свой счет, да? Трудно найти еще ниже павших, чем вы, Келлем. Пить с человеком, пить виски, за которые он заплатил — и потом лежать и ждать, когда удастся убить его. Чего уж ниже?

— Я не убивал Чарли Хаттона! — Келлем вскочил, весь дрожа. Молния осветила его лицо, и, закрыв глаза рукой, он в отчаянии закричал: — Ради бога, разве вы не можете отвести меня вниз?

— По-моему, Хаттон был прав, когда назвал вас старухой, Келлем. — Главный инспектор не скрывал своего презрения. — Мы пойдем вниз, когда мы все выясним. Вы расскажете, где Макклой и сколько он заплатил вам, и тогда можете спуститься вниз и спрятаться от грозы.

Все еще стоя, Келлем опустил голову, оперся на стол и прошептал:

— Все это ложь. Я не знаю Макклоя и не трогал Хаттона.

— Откуда тогда у вас деньги? Ох, садитесь, Келлем. Что вы за мужчина, если боитесь грома? Это же смешно, бояться грозы, но быть настолько храбрым, чтобы ждать в темноте у реки и бахнуть друга камнем по голове. Начинайте, вы можете рассказать нам о многом уже сейчас. Рано или поздно вам все равно придется рассказать, а гроза, по-моему, продлится несколько часов. Хаттон начал морочить Макклою голову, так? Поэтому Макклой подмазал вас, чтобы вы пошли домой вместе с Хаттоном и застали его врасплох. Орудие и способ убийства он предоставил выбрать вам. Любопытно, что вы даже сумели выбрать правильное место для удара.

— Все это ложь, — повторил Келлем, рухнул на стул и, сжав голову руками, старался не смотреть в окно. — Чтобы я бахнул Чарли речным камнем по голове? Мне бы и в голову не пришло… мне бы…

— Тогда откуда вы знаете, что он убит речным камнем? — с победным видом перебил его Уэксфорд. Келлем медленно поднял голову, и капельки пота заблестели у него на коже. — Ведь я не говорил вам об этом?

— Боже. — Голос у Келлема упал и стал едва слышным.

Черные тучи разделились, и между ними появилась полоска ярко-синего летнего неба. По стеклу, не переставая, барабанил дождь.

Полиция Стамфорда ничего не знала об Александре Джеймсе Макклое. Его имя значилось в списке избирателей как человека, живущего в Моэт-холле, то есть в том деревенском доме, который Верден нашел заброшенным. Макклой продал дом в декабре американской вдове, которая потом передумала и, не прожив в доме и часа, вернула его агенту, а сама уехала на лето в Швецию.

Мистер Макклой не оставил адреса. Его сделка с фирмой благополучно завершилась, он взял деньги американской вдовы и уехал.

Но, по правде говоря, в поведении мистера Макклоя немного было такого, что позволяло бы им верить, что он приличный человек.

— Что вы имеете в виду под «по правде говоря»? — спросил Верден.

— Только то, что он никогда не содержал дом в приличном состоянии, — сказал агент. — Правда, мистер Макклой холостяк, и насколько мне известно, он не держал прислуги.

Моэт-холл располагался в ложбине между холмами и примерно в миле от шоссе A.i.

— Он всегда бывал один, когда вы приходили к нему в дом? — спросил Берден.

— Однажды с ним было два парня. По-моему, люди совсем не его класса. Дом и пристройки были в страшном запустении, ни одного чистого места. Но мистер Макклой позволил мне осмотреть все, что я захочу, и амбар, и два больших сарая. Он говорил, что их использовали как склады, так что мне не было смысла осматривать их изнутри. На дверях висели замки, а для моих целей достаточно осмотреть их снаружи.

— И полагаю, вы не наткнулись на следы грузовиков?

— Нет, этого я не видел.

— Но они могли бы уместиться в сараях?

— Вполне, — задумчиво протянул агент. — Один из них большой, как ангар.

— Да, я тоже заметил. — Берден мрачно поблагодарил агента. Он почти не сомневался, что нашел того Макклоя, какой им нужен.

— Вы хотите обвинить меня в убийстве? — подавленно спросил Келлем.

— Вас и Макклоя и, вероятно, еще двух-трех парней, когда вы расскажете нам, кто они. Обвинение будет в заговоре в целях совершения убийства. Но разницы никакой нет.

— Ведь у меня пятеро детей!

— Отцовство еще никого не спасало от тюрьмы, Келлем. Начинайте, рассказывайте, ведь вы не хотите один отвечать за всех? Ведь вы не хотите, чтобы Макклой смеялся над вами, когда вы будете отбывать свои пятнадцать лет? А знаете, ведь он получит такой приговор. Ему не будет никакой скидки, хотя он только велел вам убить Хаттона.

— Я не убивал! — Голос Келлема звенел в опасной близости к рыданию.

Уэксфорд выключил свет, и на мгновение комната показалась очень темной. Но потом глаза постепенно привыкли, и он понял, что сейчас не темнее, чем в любой летний вечер после проливного дождя.

— Послушайте, Келлем, — снова начал детектив, — вы были там. Вы спустились с моста на десять минут раньше Хаттона. Двадцать минут одиннадцатого вы попрощались с Хаттоном и Пертуии. Вы обещали быть дома к одиннадцати. Но попали домой только в четверть двенадцатого. На следующее утро вы выстирали рубашку, брюки и пуловер, которые носили накануне. Вы знали, что Хаттон убит речным камнем. И сегодня вы, человек, получающий двадцать фунтов в неделю и никогда не имевший за душой и пенни, тратите сто двадцать фунтов на роскошное кухонное оборудование. Объясните это, Келлем, объясните. Гроза прошла, и вам не о чем беспокоиться, разве что о пятнадцати годах тюрьмы.

Келлем положил на стол большие неказистые руки и сжал их. Потом наклонился вперед. Пот на лице высох. Ему не удавалось контролировать мышцы, которые дергались на лбу и в уголках губ. Уэксфорд терпеливо ждал. Он догадался, что в тот момент Келлем просто не способен говорить. Страх парализовал его голосовые связки. Детектив ждал терпеливо, но без тени сочувствия.

— Сто фунтов и конверт с зарплатой, — наконец хриплым, дрожавшим голосом выговорил Келлем, — я… я взял из кармана убитого.

— За что он получал такие деньги, этот проклятый Чарли Хаттон? Я был у него дома и знаю, как он живет. А жену его вы видели? Ходит, как пирожное, в своих новых тряпках и драгоценностях и с краской на лице. И за весь день палец о палец не ударит, только смотрит цветной телик да звонит своим подругам. У них нет детей, которые вопят и виснут на тебе в ту же минуту, как ты вошел в дом. А потом еще всю ночь орут, потому что у них режутся эти проклятые зубы. Хотите знать, когда у моей миссис последний раз была новая юбка? Хотите знать, когда мы последний раз вместе вечером куда-то ходили? Ответ — никогда, с тех пор как появился первый ребенок. Если моя миссис хочет купить детям новую одежку, она ждет распродажи. А если ей нужна пара чулок, она идет на «блошиный» рынок. Это, черт возьми, справедливо, да? У Лилиан Хаттон больше платьев, чем у звезды в роскошном фильме, а она еще идет покупать за тридцать фунтов новый костюм к свадьбе Пертуии. Сто фунтов? Да она даже не заметит, что они пропали. Они для нее, что бумага для прикуривания сигарет.

Шлюзы открылись, и теперь Келлема, напуганного и подавленного, несло без остановок и помех. Он говорил то, что у него накипело. Уэксфорд сосредоточенно его слушал, но с таким видом, будто и вовсе не слушает. Если бы Келлем не потерял голову и мог наблюдать за поведением главного инспектора, он бы, наверно, решил, что тот скучает или погружен в собственные мысли. Но теперь Келлему надо было выговориться.

— «Я могу заработать еще», всегда хвастался Чарли. «Возьми, Морис, — сказал он как-то, — тебе они нужнее, чем мне».

И потом похвалился новым ожерельем, которое купил своей миссис. «Там, откуда пришла эта пачечка, еще много осталось», — сказал он. Боже, а я не могу найти денег, чтобы купить детям новые ботинки! Когда я прожил с женой столько, сколько Хаттон, у меня было уже двое детей. Это справедливо? Это правильно? Скажите мне.

— Я все это слышал в передачах политических партий, — проворчал Уэксфорд. — Мне даже проклятия жаль на вашу зависть. Зависть вроде вашей — это чертовски хороший мотив для убийства.

— Да? Зачем мне его убивать? Меня же нет в его завещании. Я же сказал вам, что я сделал. Я взял деньги, когда Хаттон был уже мертв. Пятеро детей, а молочник приходит только к одиннадцати утра. Вы когда-нибудь пробовали без холодильника в жару сохранить для пятерых детей молоко? — Он помолчал, а потом с бегающим, беспокойным взглядом начал снова: — Знаете, что бы делал в субботу Чарли, если бы его не убили? Сначала свадьба. Свадьба Пертуии. И Чарли был бы на высоте со своей женой-пирожным. Потом они бы ходили по магазинам. Не для того, чтобы делать покупки, а так, по мелочам. Там бутылку вина, здесь краску ей для лица. Потом они бы еще выпили в «Оливе» и пообедали. Вечером в кино и на лучшие места. А у меня что? Я, если хочу расслабиться, иду в огород. Туда не долетает рев детей.

— Вы католик, Келлем?

Вопрос удивил его. Он, наверно, ожидал грубых комментариев на свою исповедь и, пожав плечами, с подозрением пробормотал:

— Я ничего не говорил против религии.

— Так и не гоните мне эту баланду про детей. Никто не заставляет вас иметь детей. Вы когда-нибудь слышали о пилюлях? Боже мой, люди умели планировать семью за двадцать, за тридцать лет до вашего рождения. — Голос Уэксфорда стал резче, когда он обратился к своей любимой теме. — Иметь детей — это привилегия, это радость, по крайней мере так устроено Богом. Если я еще раз увижу, как вы бьете своего мальчика по голове, я напущу на вас весь совет графства, понимаете? Вы проклятое животное, Келлем, без животных инст… Ох, да что пользы говорить? Какого черта вы загромождаете мой офис, отнимаете у меня время? Прекратите все эти всхлипы и расскажите мне, что случилось той ночью. Что случилось, когда вы оставили Хаттона и Пертуии на мосту?

Полиция Стамфорда обещала Вердену оказать любую помощь, какую только сможет, и они сдержали слово. Сержант и констебль поехали с ним в Моэт-холл и сорвали замки с двух сараев.

Внутри на бетонном полу они нашли масло и отпечатавшиеся на нем следы шин грузовиков. Кроме этого, им не удалось обнаружить никаких признаков занятий, вызывавших бы подозрение. Правда, в углу валялись две смятые картонные коробки. Обе из-под консервированных персиков.

Верден подошел к порогу и посмотрел на пустынный двор. Так ясно, будто он их видел, инспектор представил украденные грузовики, въезжавшие во двор. Широкие двери сарая открываются для них и закрываются за ними. Макклой и два парня разгружают их и складывают здесь товар. Похлопывая их по спине и довольно посмеиваясь, Чарли Хаттон, заходит в дом, чтобы выпить и перекусить перед тем, как отогнать грузовик и где-нибудь его бросить.

Келлем встал и подошел к окну. Он съежился, словно ожидал, что Уэксфорд сейчас прикажет ему сесть на место. Но тот молчал.

— Он без конца в «Драконе» размахивал этими деньгами и потом всю дорогу, пока шли до моста, говорил о них. — Келлем все стоял у окна, уставясь на улицу, по которой они шли с Хаттоном и Пертуии. — Пертуии сказал, чтобы я подождал Чарли Хаттона, — продолжал Келлем. — А я не стал ждать. Боже, меня уже тошнило от него и его денег. — Он провел рукой по жидким, цвета пакли волосам. — Ну, я уже говорил вам, я не очень-то хорошо себя чувствовал, когда шел по тропинке в темноте.

Потому что ты представлял, что ждет дома тебя и что ждет Хаттона, подумал Уэксфорд. Снизу не доносилось ни звука, только однотонное постукивание капель. И на Келлема, и на сплетение темных ветвей спокойно смотрела сверху галактика с бесчисленным множеством звезд. Жадность и зависть высушили сердце человека.

— Вы подождали его?

— Никого я не ждал, — с жаром возразил Келлем. — Почему я должен ждать? Я ненавидел его до самых кишок. — Уэксфорд попытался вспомнить, сколько прошло времени с тех пор, как кто-нибудь делал в его кабинете столько опасных для себя признаний и за такое короткое время. Келлем взорвался от возмущения. — Меня вырвало. Вывернуло под деревьями. Могу вам сказать, я почувствовал кровь. Я не привык к виски. Пиво — это для меня.

— Вы там были не один, — резко перебил его главный инспектор. — Что случилось потом? Вы слышали, как подходит Хаттон?

— Я его все время слышал. Слышал, как он свистит где-то далеко позади. Он насвистывал дурацкую старую песенку о человеке, который боялся в темноте идти домой. — Уэксфорд перехватил взгляд бегающих глаз Келлема. Тот быстро отвел их в сторону, заморгав покрасневшими веками. Понимает ли Кел-лем, как чудовищны его слова, или он совершеннейший болван? Только полностью лишенный воображения человек не впал бы в благоговейный страх и ужас от случившегося.

Верден, слышавший, как они распевали эту песенку, запомнил ее и повторил своему шефу. «Мейбл дорогая, в парке грабят…» Что дальше? Что-то о том, мол, тут нет места, похожего на дом, но он не мог идти домой в темноте. Теперь пришла очередь Уэксфорда вздрогнуть. Несмотря на свой опыт и возраст, он не мог сдержать смертельного ужаса, пронзившего его.

— И тут это случилось, — вдруг дрожавшим голосом проговорил Келлем. — Свист прекратился, и я услышал какой-то звук. — Келлем не обладал способностью описывать пережитое, он пользовался несколькими прилагательными и банальными непристойностями вроде как чмокание, когда засорилась раковина. — Ну, ох, Господи, это было ужасно! Мне стало так чертовски плохо… Ну, потом я чуть оклемался и пошел назад. Я испугался. Там жутко было, ни черта не видать, и я… споткнулся об него. Он лежал на тропинке. Я чиркнул спичку. У Чарли вся голова была разбита. Я перевернул его и испачкался в крови. — Слова у него цеплялись за язык, и он почти нечленораздельно бормотал себе под нос. — Не знаю, что нашло на меня. Я сунул руку ему под куртку и вынул бумажник. В нем было сто фунтов, только сто. Он был еще теплый…

— Но он был мертв? — Уэксфорд с брезгливостью смотрел на Келлема.

— Не знаю… не знаю… Боже, да, он был мертвый. Он должен был быть мертвым. Что вы хотите сделать со мной? — Келлем сжал голову руками, плечи у него тряслись. Уэксфорд грубо схватил его за куртку и встряхнул так, что дернулась голова.

— Вот и все, что было, — дрожа, прошептал Келлем. — Тело покатилось по склону в воду, а я побежал домой. Я бежал, как из ада. — Он, как ребенок, вытирал кулаками глаза. — Это правда.

— Камень, Келлем. Что скажете о камне?

— Он лежал рядом. У ног. Не знаю почему, но я бросил его в воду. На нем была кровь и волосы, комки волос и еще комки… другие…

— В тот день было поздновато думать о брезгливости, да?

В голосе Уэксфорда слышалась дикая ярость, и она произвела эффект ударившей молнии. Келлем вскочил и заорал, стуча кулаками по столу.

— Я не убивал его, не убивал, не убивал!.. Вы должны мне верить.

Верден только что вошел, промокший и раздраженный, когда из лифта, словно бык на корриде, выскочил Уэксфорд.

— Где Мартин?

— Меня не спрашивайте, я только что проехал двести миль и…

— Неважно. У меня наверху Келлем, и он рассказывает занимательные сказки. — С трудом сдерживая голос, главный инспектор в двух словах выложил Вердену суть дела. — Говорит, что взял деньги, когда Хаттон был уже мертв. Может быть, это действительно так. Я хочу, чтобы вы, Лоринг и кто-нибудь еще поехали в Сьюингбери и переворошили дом Келлема.

— На случай, если он получил и спрятал деньги Макклоя?

— Майк, я как раз начинаю подозревать, — устало проговорил Уэксфорд, — не миф ли Макклой, не фикция ли это. Келлем проклятый лжец, а все, что мы знаем о Макклое, это только оброненное им слово. Почему мы клюнули на Макклоя и пошли по ложному следу? — Он вздохнул. — Хотя у этого дурня вообще нет воображения.

— Макклой существует, это правда, — с жаром возразил Верден. — Он скользкая птичка, его трудно поймать, но он существует.

Домой Уэксфорд вернулся только в одиннадцать вечера. Они обыскали дом Келлема, перетрясли неубранные постели с грязным бельем, перебрали запачканную едой одежду в шкафах и просмотрели все ящики, заполненные рваным хламом. Деньги они нашли только в сумке миссис Келлем, два фунта и восемь пенсов.

— Добрый аптекарь, дай мне унцию цибетина, чтобы усладить мое воображение, — обратился детектив к Клитемнестре. Она поняла его слова как похвалу в свой адрес, мол, она хорошая собака, и помахала своим толстым серым хвостом. Дверь открылась и вошла Шейла.

— Почему ты в среду дома? — нелюбезно спросил ее отец.

— Все из-за зуба. Я ела «милки уэй», и он сломался. Мне пришлось опять пойти к мистеру Виго. — Она одарила отца обезоруживающей улыбкой и поцеловала в щеку. Шейла причесала волосы в виде высокой пирамиды из локонов, выложенных толстыми колечками, она походила на служанку XVII века времен Реставрации, на девушку, которую в комедиях целуют, зажав в углу.

— И он починил твой зуб?

— В момент. Он сказал, что не будет утруждать меня счетом.

— Утруждать тебя? Ты имеешь в виду меня. Надеюсь, больше не будет. Теперь, когда у тебя искусственный зуб, — усмехнулся он, — тебе не надо есть это мексиканское тофи с орехами.

— У меня не искусственный зуб, а всего лишь коронка. Хочешь мой кофе с шоколадом? Это растворимый кофе и жидкий шоколад, и все смешивается в миксере. Потрясающе.

— Не уверен, душа моя, но все равно спасибо.

— Мистер Виго и я стали совсем друзьями, — тараторила Шейла. Она опустилась на пол, легла на живот, оперлась на локти и смотрела снизу в лицо отцу. — Он угостил меня чаем в своей китайской комнате. Я боялась пошевелиться. По-видимому, он просто помешан на своей коллекции. Его жена вошла и хлопнула дверью, а он пришел в ярость, потому что фарфор зазвенел на полках. Он пожаловался, что она ничего не понимает.

— Как оригинально. Ты можешь назвать это новостью номер один.

— Ой, папа, это вовсе и не новость. А вот, когда я уходила, регистраторша тоже закончила работу и уходила. И мы шли в центр города вместе. Она рассказала, что мистер Виго фактически женился на деньгах. Она богатая наследница, и у нее было сто тысяч фунтов стерлингов. А ему нужны были деньги для коллекционирования фарфоровых вещиц. А сейчас он остается с ней только из-за ребенка. И каждый уикэнд он уезжает и иногда не возвращается до вечера понедельника. Регистраторша думает, что у него в Лондоне девушка. По-моему, она ревнует. Знаешь, мне пришло в голову, что она, наверно, тоже спит с ним.

У главного инспектора на лице не дрогнула ни одна мышца, он надеялся, что мгновенную вспышку в глазах можно принять за утонченную насмешку. Его не шокировало то, что она рассказала. Его удивило, что это рассказала ему собственная дочь. В некотором смысле он даже гордился этим и чувствовал благодарность. С тех пор, как он был в возрасте Шейлы, прошло без малого сорок лет. Разве посмел бы он выговорить такие слова в присутствии отца? Он бы скорее умер.

Шейла легко поднялась и потянулась.

— Поскольку я дома, то могу выполнить свой долг. Хочешь прогуляться к реке минут на десять? — обратилась она к Клитемнестре.

— Нет, нет, душа моя. — Зачем разрешать ребенку гулять возле этой темной воды? — Я выведу собаку.

— Правда?

— Угу. Иди спать. Прическа твоя выглядит так, будто ее скопировали со старинной картины.

— Сейчас устрою тебе сюрприз. — Шейла захихикала, а он чуть ли не с ужасом вытаращил глаза, когда она, словно шляпу, сняла парик и надела его на хрустальную вазу.

— Боже всемогущий, и это мудрый отец, знающий своего ребенка! — Он с подозрением разглядывал ресницы и длинные ногти. Какие еще части своего лица и тела дочь может снять и положить на стол? Уэксфорд, сталкивавшийся с дьявольскими хитростями преступника, почти никогда не терял головы, но постоянно бывал ошеломлен собственной дочерью. Сухо улыбаясь, он взял поводок и поднял Клитемнестру из лучшего в доме кресла.

Омытый грозой ночной воздух дышал свежестью и прохладной чистотой. Едва ли хоть одна звезда виднелась на небе, затянутом вуалью кружевных барашков, ослепительно белых в свете восходящей на безоблачном горизонте луны.

Уэксфорд свистнул собаке и быстро зашагал вдоль кромки воды. Невдалеке виднелся мост, его камни отсвечивали серебром, а острые языки папоротника, подрагивая в расщелинах, сверкали будто капли металла. Кто-то стоял, облокотившись на парапет, и глядел вниз. Прошло несколько секунд, прежде чем Уэксфорд смог определить, мужчина это или женщина. И когда понял, что это женщина, то быстро бодрым голосом пожелал доброй ночи, чтобы она не испугалась.

— Доброй ночи, главный инспектор, — донесся до него низкий, ироничный голос, который он моментально угадал. Детектив подошел к Норе Фэншоу, и она повернулась к нему лицом.

— Прекрасный вечер после дождя, — проговорил он. — Как себя чувствует миссис Фэншоу?

— Будет жить, — холодно ответила девушка. Детективу был знаком этот взгляд. Он видел его сотни раз на лицах людей, мучившихся от того, что чересчур разоткровенничались с ним, слишком широко открыли ему свои сердца. По-видимому, им казалось, что их признания позволят ему относиться к ним с презрением, жалостью или сочувствием.

— Ничего нового она не вспомнила?

— Если вы имеете в виду девушку в машине, то она продолжает утверждать, что девушки там не было. Я знаю, когда она говорит правду.

— Люди никогда не помнят того, что случилось перед тем, как их стукнуло по голове, — бодро проговорил Уэксфорд. — Особенно, когда у них поврежден череп. Это медицинский факт.

— Да? Не смею задерживать вас, главный инспектор. Вы знаете, что ваша собака выскочила на дорогу?

Детектив вытащил Клитемнестру почти из-под колес проезжавшей мимо машины. Водитель опустил окно и выругал его, добавив, что об этом безобразии он расскажет в полиции.

— Ты у меня занозой торчишь в ладони, — проворчал Уэксфорд, пристегивая поводок к ошейнику Клитемнестры. — От тебя одни только унижения.

Констебль-детектив Лоринг пришел в восторг от перспективы провести день в Лондоне. Он мечтал о том, чтобы ему удалось найти именно ту девушку, какую надо, и, может быть, услышать, как Уэксфорд назовет его Питер. Это будет высшим одобрением. При росте в шесть футов он выглядел худым, как четырнадцатилетний подросток, хотя ему уже исполнился двадцать один год. Лоринг с нетерпением ждал того дня, когда наконец повзрослеет и избавится от прыщей на лице.

Лоринг был удивлен и даже чуть огорчен тем, как его приняли в парикмахерской Истчипа. Он расследовал дело пропавшей девушки Кэрол Пирсон и даже съездил к ее матери в Масуэлл-хилл. Кокетливая леди лет сорока, с умом и вкусом восемнадцатилетней девушки, жеманно приняла Лоринга и предложила ему выпить джина. Бог знает, ведь молодой бываешь только раз, тараторила она, но сама выглядела так, будто собиралась быть молодой несколько раз подряд. И если Кэрол решила месяца два повеселиться со своим другом, она никогда не встанет у нее на пути. Ее друг женат, так что же еще остается бедняжке Кэрол? У друга Кэрол есть деньги, он коммивояжер и много ездит, неуверенно закончила миссис Пирсон. Она не в состоянии вспомнить его фамилию и уже сказала об этом полиции, когда они еще раньше расспрашивали ее. Джек, так называла его Кэрол. И дочь никогда не писала писем. Миссис Пирсон одарила констебля чарующей улыбкой. Она хотела бы вернуться в один из тех прекрасных дней.

После этого Лоринг на метро добирался до Тауэр-хилл. Он прошел пешком в Истчип и нашел офис покойного Джерома Фэншоу. Об этом говорила медная табличка на мраморной стене. «Рома», парикмахерская, где работала Кэрол располагалась по диагонали напротив. Лоринг вошел в нее.

Никогда в жизни он не видел никого похожего на встретившую его девушку, записывавшую к мастерам. Она не принадлежала к тому сорту девушек, которых, если захочется, можно поцеловать. Волосы искусно уложены в восхитительную спутанную массу рыжих локонов. Лицо с обведенными тенями карими глазами и полуоткрытым ртом — чудо художественной работы визажиста и шедевр, созданный кремами и янтарным освещением. Черная юбка, доходившая почти до лодыжек, не закрывала красных сапожек с вырезанными пятками. Короткий, тоже красный, кафтан был вышит золотом.

Когда Лоринг вошел, одновременно зазвонили два белых телефона. Она подняла трубки, и проговорив в каждую: «Доброе утро. Рома. Подождите минутку». Потом, доставая огромную книгу для записи клиентов, обратилась к Лорингу: «Чем могу быть полезной?»

Лоринг объяснил, что он сотрудник полиции и показал свое удостоверение. Она не выказала удивления. «Пожалуйста, одну минутку». Потом она закончила разговоры по обоим телефонам, записав клиентов в книгу.

— Если вы пришли насчет Кэрол Пирсон, — презрительно сказала девушка в красном кафтане, — вам нужно к мистеру Понти. Подождите, пожалуйста, минутку. — Под левой рукой у нее снова зазвонил телефон. — Доброе утро. Рома. Пожалуйста, подождите минутку. Он в салоне для джентльменов и делает стилистическую правку, так что вы не можете… Еще минутку. — Она подняла вторую трубку. — Доброе утро. Рома. Пожалуйста, минутку…

— Благодарю вас за помощь, — проговорил Лоринг, вышел на улицу и через несколько шагов открыл дверь помещения, которое он бы назвал мужским залом. И оно не очень отличалось от мужских парикмахерских в Кингсмаркхэме. В мире моды женские вкусы меняются быстрее, чем мужские.

Мистер Понти больше напоминал учителя общеобразовательной школы, чем парикмахера. Высокий, худой, он носил безукоризненный, простой, почти аскетический темный костюм. Единственным показателем «стилистической правки» были круглые ручки ножниц, засунутых в нагрудный карман пиджака. А грозное «педагогическое» выражение, бросившееся в глаза Лорингу, ему придавала оправа очков.

— Кэрол? — повторил он. — К нам уже приходила полиция, и я объяснил им, что мы ничем не можем помочь. — Он взял черную кожаную сумку, которую протянул ему Лоринг, и оценивающе помял ее пальцами. — Прекрасное качество, очень хорошее. Понимаете, у нее не могло быть такой сумки. Мне неприятно быть жестоким, но она была дешевая маленькая девица. Ни стиля, ни элегантности. Ха! — Он вытащил из сумки компактную пудру и помаду в грязноватом металлическом футляре. — Эти вещи могли у нее быть, дешевый хлам.

— Есть ли среди ваших клиентов мистер Фэншоу?

Имя очевидно было знакомо.

— Биржевой брокер с противоположной стороны улицы? Мне говорили, что он погиб в автомобильной катастрофе? — Лоринг кивнул. — Нет, он никогда не бывал у нас. Я не забываю фамилии клиентов. Все мои клиенты лично знакомы мне.

— Я подумал, что мисс Пирсон могла бы знать его, — заметил Лоринг, отступая назад, чтобы спастись от запаха лосьона после бритья. — Возможно, она упоминала его имя, или вы видели, как она входила в его офис?

— Я ничего не знаю. — Понти еще на дюйм потянул дверь и щелкнул пальцами. — Там есть снимки Кэрол, — хозяйским тоном добавил он. — Я показывал их полицейским, приходившим до вас. Вы тоже можете посмотреть. — Холодные карие глаза Понти уставились на Лоринга. Задумчиво и с легким презрением он изучал его голову.

Фотографии лежали на выступе возле двери, и Лоринг взял их.

— Однажды я использовал ее как модель, — пояснил Понти. — Она совсем не подходила для этого.

Лорингу фотографии не показались плохими. Он не требовал многого от женской красоты. Его вполне удовлетворяло, если девушка была хорошенькой, свежей и улыбалась. На снимках волосы Кэрол Пирсон представляли собой фантастическую пирамиду из длинных как сосиски, локонов, спиралью падавших ей на плечи. Видно, чувствовала она себя неловко, будто на голову ей водрузили вместо собственных волос шлем Британии, и она согнулась под его тяжестью, с нервной полуулыбкой наклонившись вперед. Ей смешно раскрасили глаза диагональными линиями, идущими от нижних век. А мочки ушей оттягивали инкрустированные подвески. Но под макияжем скрывалась хорошенькая девушка, классически очаровательная, и у Лоринга заныло сердце, когда он вспомнил, что, может быть, это она лежала мертвая, изуродованная, в крови, в огне и в воде.

Дорин Дакрес нашлась.

Эту любопытную историю рассказала Лорингу ее замужняя сестра, живущая в Финчли. Дорин отправилась в Истбурн, чтобы приступить к своей новой работе в клубе. Она приехала рано и сидела в пустом холле. Хорошо информированная уборщица просветила, в чем могут состоять некоторые из ее обязанностей. Дорин испугалась и поскорее выбралась на улицу.

У нее было на все про все только пять фунтов. Работу и комнату в Лондоне она оставила и теперь попала в тупик. Замужняя сестра ясно дала понять, что не хочет, чтобы она жила в одном доме с ней и ее мужем. Родители остались в Глазго, в городе, куда Дорин поклялась никогда не возвращаться. Наконец она отнесла свои вещи в меблированные комнаты и, опасаясь, что клуб может ее найти, записалась там как Дорин Дэй и под этим же именем нанялась продавцом в магазин.

И только когда ей понадобились платья, которые она оставила у сестры, она позвонила ей по телефону. Это произошло через шесть недель после ее отъезда. Лоринг с удовольствием вычеркнул ее из списка.

И последний его визит — клиника Принцессы Луизы на Нью-Кавендиш-стрит. Он прямо направился к портье дома, где жили сестры. Это было красивое четырехэтажное здание времен Регентства, то есть начала прошлого века, с белыми колоннами, обрамлявшими голубую парадную дверь, украшенную начищенными медными полосами. Женщина, назвавшая себя сестрой-хозяйкой, вышла к нему и раньше, чем он успел отрыть рот, приложила к губам розовый палец.

— Пожалуйста, тихо как мыши. Нельзя забывать, что персонал после ночного дежурства сейчас досматривает лучшие сны. Вы согласны?

Он на цыпочках шел за полной женщиной в темно-синей форме, которая казалась ему полу-кастеляншей полу-матерью-наставницей. Они вошли в маленькую комнату, где стояли обтянутые вощеным ситцем стулья и на старом телевизоре цветы.

— Лучше всех вам может помочь девушка, живущая в соседней комнате с сестрой Калрос, — сказала сестра-хозяйка. — Ее зовут сестра Льюис. Но, конечно, не может быть и речи о том, чтобы побеспокоить ее, если она еще спит. Пойду узнаю, но обещать ничего не могу.

От клиники отходила пристройка — родильный дом, который хотя и примыкал к главному зданию, но был от него изолирован. Пока Лоринг ждал, он увидел, как подъехал «бентли», из него вышел молодой мужчина и на его руку тяжело опиралась жена. В огромном неповоротливом теле, видимо, уже началась работа. Десять минут спустя появился «ягуар», и повторилась та же картина. Но в этом случае будущая мать выглядела старше, и ее платье яснее говорило о кутюрье, придумавшем его. Клиника Принцессы Луизы деловито выполняла свою функцию — пополнять высшие классы.

Было уже почти пять часов, когда дверь медленно отворилась и вошла сестра Льюис. Веки у нее напухли, и она выглядела так, будто только что проснулась.

— Простите, если я заставила вас ждать. Понимаете, я после ночного дежурства.

— Все нормально, — ответил Лоринг. — Мне самому иногда приходится работать ночами, так что я знаю, что это такое.

— Что вы хотите узнать? Я уже разговаривала с полицией, — она тепло улыбнулась, — и сказала им все, что знаю о Брай-ди Калрос. Но понимаете, это совсем немного. Брайди не заводила близких подруг среди девушек. Она любила мужское общество.

— Я бы хотел услышать все, что вы можете сказать, мисс Льюис. Что она была за человек? Много ли у нее было друзей среди мужчин?

— Эта клиника не больница, где проходят практику, поэтому здесь нет студентов-медиков. Получив диплом, она проработала здесь год. И встречалась со всеми мужчинами, которые здесь есть.

Лоринг записал ее слова.

— Мужчина, который больше всех ее интересовал… да, я никогда не знала его фамилии. Брайди называла его Джей.

— Вы полагаете, это его инициалы? Или это уменьшительное имя от Джона или Джеймса… или Джерома?

— По-моему, уменьшительное имя. Я уже говорила об этом полиции, но они не заинтересовались. Я никогда его не видела.

— Она скрестила свои длинные голые ноги. — Он женат. Боюсь, Брайди не особенно беспокоили такого рода тонкости. О, вспомнила, она говорила, что его жена была пациенткой клиники.

Очаровательно, подумал Лоринг, навещать больную жену и на обратном пути подцепить одну из сестер.

— Я знаю, о чем вы подумали, — вздохнула сестра Льюис.

— И это не очень приятно. У него много денег и красивая машина и все такое. Брайди… — Она замолчала и покраснела. — Да, Брайди фактически жила с ним.

— И значит, в субботу восемнадцатого мая она поехала провести с ним уикэнд? Наверно, в Брайтон?

— Правильно, с Джеем. — Сестра Льюис, все еще залившись краской, вспоминала события той недели. — Она не вернулась. И я слышала, как старшая сестра говорила, что, если Брайди приедет, в этот раз она ее не примет.

— Вы хотите сказать, что она делала так и раньше?

— Да, она много раз опаздывала, а иногда не возвращалась после ночи и не выходила на дежурство. Брайди говорила, что не собирается всю оставшуюся жизнь носить костюм операционной сестры и выливать горшки. Она говорила, что хочет легкой жизни. Я думала, что она собирается уехать и жить с Джеем, как полагается. Ну не как полагается… вы понимаете, что я имею в виду.

— Скажите мне, делал ли он ей подарки? Была ли у нее очень хорошая черная сумка с ярлычком магазина «Маппин энд Уэбб»? Вот эта?

— О да! Он подарил ей эту сумку на день рождения. Ей исполнилось двадцать два… Но послушайте… — Она нахмурилась и подалась к нему. — Что это? Вы нашли ее сумку, но не нашли ее саму?

— Мы пока не уверены, — успокоил ее Лоринг, хотя сам не сомневался, что они нашли Бриджет Калрос.

Если он вернется назад только с этими фактами, Уэксфорд будет недоволен. Лоринг с радостью бы провел еще день в Лондоне, но удовольствие не стоило столкновения с гневом главного инспектора, а предварительные предупреждения гарантировали взрыв. Лоринг направился к главному зданию клиники и нажал кнопку звонка справочного отдела. Ожидая ответа, он разглядывал здание, размышляя о том, что ему еще не доводилось видеть такой больницы. У него создалось впечатление, что он первый человек с доходом меньше пяти тысяч в год, переступивший порог этой клиники.

Лоринг посмотрел вверх на лестницу, разделявшую отдел на две половины, и подождал, пока спустится регистратор. Он попросил список всех пациентов, поступавших в клинику Принцессы Луизы в прошлом году. Его запрос вызвал нескрываемое возмущение.

Пришлось потратить полчаса на переговоры с официальными лицами, каждый из которых адресовал его к другому. И наконец ему дали разрешение ознакомиться со списками.

Список оказался длинным и внушительным. Почти половине имен предшествовали титулы, а в простых мистерах и миссис он узнавал крупнейших промышленников, бывших министров, телевизионных знаменитостей, чье слово слышали в каждом доме. Среди женщин встречались герцогини, балерины, известные фотомодели. Но среди них Лоринг не нашел Дороти Фэншоу. Он был так уверен, что ее имя должно быть в списке, что просмотрел его еще раз. Но Дороти Фэншоу среди пациенток не было.

Джей — это может быть Джером, но также Джон, Джеймс, Джереми, Джонатан и Джозеф. Был ли любовник Бриджет Калрос мужем достопочтенной миссис Джон Фрезер-Беннет из Уилтон Кресчент, или мужем леди Джеймс Файн из Болтонса? Лоринг пришел к заключению, что ее любовником был покойный муж Дороти Фэншоу, и он полагал, что такой же вывод сделает и Уэксфорд.

Молодые Пертуии проводили медовый месяц в доме отца Джека. Их квартира должна была быть готова через две недели. И Джек отказался от заказанного в отеле номера. Им некуда было поехать и нечего было делать. И молодые Пертуии чувствовали, что если бы они в этот период придерживались своего прежнего образа жизни и отказались бы от праздничного безде-лия и привилегий любви, то это было бы своего рода профанацией медового месяца. Джек говорил, мол, нельзя же целый день лежать в постели. Поэтому они сидели в редко используемой гостиной, держались за руки, и Мэрилин ораторствовала на политические темы, а Джек, человек не болтливый, слушал. Ни один из них не привык читать книги, и оба ужасно скучали. Сейчас они заполняли свое молчание печальными размышлениями о Чарли Хаттоне. И хотя это тоже не тема для медового месяца, но они делились своими воспоминаниями о нем, выражая их в банальных и сентиментальных фразах.

В таком состоянии и нашел их Уэксфорд.

— Я пришел поговорить с вами о Макклое, — коротко сказал он Джеку.

— Вы уже говорили. Вы все сказали мне.

— Это не совсем подходящая тема для вашего медового месяца.

— Хорошенький медовый месяц, — проворчал Джек. — Думаете, я так планировал его провести?

Уэксфорд сел и посмотрел на них.

— Я не убивал Чарли Хаттона. Я даже не знал его. Вы его знали. Предполагается, что вы даже были его другом. У вас несколько странный способ выражать свою дружбу.

Болезненная судорога стерла румянец с лица Джека.

— Он умер. Нельзя быть другом мертвого. Можно только беречь память о нем.

— Поделитесь со мной частицами вашей памяти, мистер Пертуии.

Джек посмотрел в глаза детективу, кровь снова прилила к лицу и пульсировала под кожей.

— Вы всегда играете словами, крутите ими, и как умный…

— Хвалитесь вашим проклятым образованием! — перебила Джека жена.

— Не надо так, любовь моя. Я так же чувствую это, как ты, но не хорошо, не надо… Вы вбили себе в голову, что Чарли мошенник, разве нет? Чего хорошего, если я стану вам говорить, какой он был на самом деле щедрый, добросердечный. Но это ведь не то, чего вы хотите?

— Сомневаюсь, чтобы это очень помогло найти, кто убил его.

— Он нашел нам квартиру. Тот, у кого была эта квартира, хотел деньги вперед. Двести фунтов. Вот, что он говорил. И Чарли выложил ему двести фунтов. Нам в долг, конечно. Но он не требовал никаких процентов. Это было двадцать первого мая. Сколько буду жить, никогда не забуду этой даты.

Двадцать первое мая. В тот же день Хаттон заказал себе зубы. После грабежа, которого не было. Вот еще один пример того, как Хаттон распорядился своим маленьким состоянием, за что-то полученным от Макклоя.

— Где он брал деньги на такую щедрость, миссис Пертуии?

— Я могла задать ему такой вопрос, да? Конечно, я простая женщина из рабочего класса, но меня воспитывали правильно. Меня учили манерам. Так что, ради Бога, избавьте меня от ваших вопросов.

— Мистер Пертуии? — Ему придется отвечать на мой вопрос, подумал Уэксфорд. Он уже наговорил слишком много и вполне контролирует себя, так что не сможет отвертеться, ссылаясь на горе, как в прошлый раз. — Где он брал деньги? Двести пятьдесят фунтов за зубы, двести фунтов вам… Деньги, которые он неделя за неделей вносил на свой счет в банке. Он зарабатывал двадцать фунтов в неделю. Сколько вы зарабатываете, мистер Пертуии?

— Чуть больше, — сказал он. — В удачную неделю чуть больше.

— Вы можете одолжить вашему лучшему другу двести фунтов?

— Мой лучший друг умер.

— Пожалуйста, не увиливайте, — резко бросил Уэксфорд. — Вы знаете, как Хаттон жил. Не говорите мне, Пертуии, что вы не задавали себе вопрос, откуда приходят деньги? Вы спрашивали себя, и вы спрашивали его. Каким образом двадцать первого мая Хаттон стал богатым.

Теперь лицо Пертуии прояснилось. Он вздохнул, и в глазах сверкнула крошечная искра триумфа.

— Не знаю. Можете спрашивать меня хоть до Судного дня. Ничего не могу вам сказать, потому что я не знаю. — Он в нерешительности помолчал. — Вы спрашивали меня о Макклое. Двадцать первого мая Чарли не получал деньги от Макклоя. Просто не мог их получить.

Уэксфорд продолжал расспрашивать его, используя все уловки, какие накопил за долгие годы работы. Пертуии держал руку жены, качал головой и односложно уходил от ответа. Наконец Уэксфорд иссяк.

В специальном суде, куда было передано дело Мориса Келлема, прошло предварительное слушание, его признали виновным в краже ста двадцати фунтов из карманов мертвого Хаттона и оставили под стражей. Верден намекнул, что ему могут быть предъявлены дальнейшие обвинения. Но сам Верден не верил, что Келлем совершил убийство. Его дом обыскали сверху донизу, но никаких денег не нашли. У Келлема не было банковского счета, и его состояние исчислялось несколькими шиллингами. Единственный результат, какой дал обыск, это следы жестоких побоев на ногах Саманты Келлем. Ее пришлось передать под опеку властей графства. В связи с этим могли быть выдвинуты дальнейшие обвинения в адрес ее отца, но они бы не имели ничего общего с делом об убийстве и краже.

— Какой ваш следующий шаг? — лениво спросил доктор Крокер Уэксфорда и Вердена.

— Келлем не убийца, — хмуро взглянул на друга Уэксфорд.

— Вероятно, нет. Он предпочитает иметь дело с жертвами маленькими и слабыми. — И доктор разразился гневной тирадой в адрес арестованного Келлема.

— Ох, меня тошнит от этого проклятого дела! — неожиданно взорвался Уэксфорд. — Я провел все утро, пытаясь раскачать Пертуии. Сентиментальный дурак! Каждый знает, что Хаттон вор и обманщик. Но Пертуии молчит, потому что не хочет пачкать память о покойнике.

— Не плохой принцип, — заметил Верден.

— Любой принцип, Майк, становится плохим, если претворение его в жизнь оставляет убийцу на свободе. Хаттон выполнял работу для Макклоя и однажды решил выжать побольше из своего бывшего работодателя. Двести фунтов для Пертуии, двести пятьдесят фунтов для Виго… Ох, не могу опять все прокручивать.

— Тогда брось, — посоветовал доктор. Верден выглядел глубоко шокированным словами доктора, но, словно старая дева, прикусил язык. А Уэксфорд уже спокойно продолжал:

— Теперь я попробую ухватиться за другой конец, и надеюсь, ты расчистишь мне тропинку. В конце концов, ведь предполагается, что ты доктор.

Когда они вернулись в больницу, миссис Фэншоу была одна, но не лежала в кровати. Закутанная в черный нейлоновый халат — Крокер потом назвал его пеньюаром — она сидела в кресле и читала «Фанни Хилл».

— Вас пришли навестить главный инспектор, инспектор и доктор, — сообщила ей сестра Роза. Миссис Фэншоу всунула «Фанни Хилл» под журнал «Дом и сад», поспешно схватила горсть колец из шкатулки, которую принесла ей миссис Браун, и грациозно протянула Уэксфорду роскошно украшенную золотом и камнями руку. Уэксфорд увидел недовольное лицо с отвисшим подбородком и с морщинами идущими книзу от уголков рта. Глаза у миссис Фэншоу жестко сверкнули, и она ядовито объявила:

— Видите, я не сумасшедшая. Все считали меня сумасшедшей, когда я говорила, что моя дочь жива. Теперь я жду, что мне захотят принести извинения.

— Конечно, миссис Фэншоу. Мы приносим вам свои извинения. — Тем более, что они ничего не стоят. Уэксфорд вежливо улыбнулся и, глядя в раздраженное лицо женщины, вдруг вспомнил рассказ ее дочери, как отец платил матери за то, что она позволяла ему водить в дом своих любовниц. — Разумеется, никто не считал вас безумной, — возразил главный инспектор, — но вы пережили очень серьезную катастрофу. — Она согласно кивнула, и Уэксфорд подумал, правильно, она не стала безумнее, чем была всегда. Но, решил он, она никогда и не блистала умом.

— Вы находите эту палату не такой комфортабельной, как в клинике Принцессы Луизы? — сухо спросил Уэксфорд. — Насколько мне известно, в прошлом году вы лежали в клинике Принцессы Луизы на Нью-Кавендиш-стрит.

— Ничего вам неизвестно. Я была в больнице только один раз, когда родилась моя дочь. — Она сердито вздохнула. — Открылась дверь, и в комнату вошла сестра Роза с чаем для четверых. — По-моему, у вас не хватает персонала? Эти джентльмены официальные лица. Они пришли не со светским визитом.

— Спасибо вам, дорогая, — смягчил ее ворчание доктор Крокер, страстно пожиравший глазами сестру Розу. — Вы не окажете нам честь, миссис Фэншоу?

Когда она наливала чай, кольца позвякивали на пальцах.

— Ну, моя дочь жива, и я никогда не лежала в клинике принцессы Луизы. Чего вам еще надо?

— Ваша дочь жива, но была погибшая девушка. Она лежала среди обломков вашей машины. Имя Бриджет Калрос вам ничего не говорит?

— Абсолютно ничего.

— Она была медсестрой. — Миссис Фэншоу фыркнула, красноречиво выразив этим, какого она мнения о медсестрах. — Ей было двадцать два года. Девушка, которая, как мы предполагаем, могла бы быть мисс Калрос, лежала мертвой на дороге рядом с вашим мужем.

— Живой она не была в машине с моим мужем.

— Миссис Фэншоу, — осторожно начал Уэксфорд, — вы совершенно уверены, что никого не подвозили из Истбурна или из Истовера?

— Меня уже тошнит от этого, — взорвалась Дороти Фэншоу. — Не знаю, сколько раз надо повторять. Кроме меня и мужа в машине никого не было.

Уэксфорд посмотрел на нее и подумал: разве ты скажешь? Неужели ты до сих пор стыдишься того, что муж выставлял перед тобой своих женщин и платил тебе за это?

Как глупы эти мужчины. Какие у них ханжеские и озабоченные лица. Неужели они и вправду считают, будто ее волновало, что делал Джером? Джером мертв и глубоко закопан в землю. Счастливое избавление. А все деньги теперь ее и Норы. Больше денег, чем мужчины с дурацкими лицами все вместе заработают за жизнь.

— Эксгумация! Это невозможно! — воскликнул Верден.

— Вполне возможно, Майк, — спокойно проговорил Уэксфорд. — Полагаю, мы можем получить разрешение. Только она уже давно мертва, и лицо превратилось в сплошную кашу и… Боже, я готов свернуть шею проклятому Кэмбу!

— Тетя была так уверена, — примирительно заметил Верден.

— Нам лучше привезти сюда эту девушку, Льюис, из клиники Принцессы Луизы, показать ей одежду. Но если погибшая девушка Бриджет Калрос, что она делала в машине Фэншоу, где была его жена?

— Я верю миссис Фэншоу, сэр.

— Я тоже, Майк. Я тоже, — Уэксфорд повторил слова второй раз, чтобы убедить себя. — По-моему, Фэншоу был способен привести девушку в бунгало и спать с ней и тогда, когда там была миссис Фэншоу. Думаю, миссис Фэншоу выдержала бы это. Но что касается девушки… Мы ничего о ней не знаем, и тут трудно сказать. Но Нора Фэншоу тоже ничего не знает о ней. И Нора Фэншоу до субботы оставалась с ними. И они считали, что она пробудет в бунгало весь уикэнд. Так откуда же взялась Калрос? И где она находилась в пятницу вечером? Чем больше я слышу деталей, тем больше склонен вернуться к моей старой версии.

— К какой?

— В свете наших новых фактов она звучит так: Бриджет Калрос не знала Фэншоу. Его жена не была пациенткой клиники Принцессы Луизы, и, следовательно, Фэншоу не Джей. Вероятно, Калрос поехала в Истбурн или в Брайтон с Джеем, там поругалась с ним и решила уехать в Лондон одна. Может быть, она воспользовалась автостопом. Водитель грузовика довез ее до Стауэртонской развилки. Там она подняла руку, пытаясь остановить Фэншоу. Возможно, она вышла на дорогу. Он не смог остановиться, сбил ее и сам перевернулся. Как вам эта версия?

— Это значит, она должна была стоять на самом краю разделительной полосы в центре шоссе, — с сомнением протянул Берден.

— И любой нормальный путешественник автостопом стоит поближе к проезжающим машинам и ждет, когда кто-нибудь со скоростной полосы перейдет на медленную. Разве не так?

— М-м-м. С другой стороны, мы знаем, что миссис Фэншоу слышала, как ее муж перед самым крушением воскликнул: «Бог мой!» Фактически, это последнее, что он сказал.

— Надеюсь, — согласился Уэксфорд, — его крик был услышан Провидением и истолкован как мольба о прощении. — Он мрачно усмехнулся. — Итак, он видит, что на дороге стоит девушка, кричит, сворачивает и сбивает ее. Но почему у нее была практически пустая сумка, ни ключей, ничего, позволяющего установить ее личность? Почему водитель грузовика высадил ее на развилке, а не довез до города?

— Это ваша версия, сэр.

— Знаю, будь она проклята! — воскликнул Уэксфорд.

Но он продолжал думать о водителе грузовика. Чарли Хаттон проезжал по этой дороге минут за пятнадцать до аварии. Он не мог ее видеть. А мог ли он видеть девушку, поднимавшую руку, чтобы остановить машину? Или мог ли он быть тем водителем, который вез ее туда? Беда была только в том, что Чарли Хаттон ехал в другом направлении.

Машина перевернулась 20, а 21 мая Чарли Хаттон стал богатым человеком. Тут должна быть какая-то связь. Но какое имеет к этому отношение Макклой?

Все полицейские силы Англии и Уэльса искали Александра Джеймса Макклоя, светло-русые волосы, роста среднего, сорока двух лет, последнее местожительства Моэт-хилл, недалеко от Стамфорда в Линкольншире. Из-за недавнего открытия Вердена теперь искал его и Скотленд-ярд.

На этот раз Уэксфорда впустил в дом мистер Пертуии-старший. Молодые сидели, держась за руки, и смотрели телевизор.

— Господи, что нам делать? — сердито воскликнула Мэрилин, когда муж встал и выключил передачу политических партий. — Что вам надо в этот раз?

— В ноябре прошлого года, — начал Уэксфорд, — ваш друг устроил так, что угнали грузовик его работодателя, мистера Бардслея, который сам Хаттон вел. Когда я говорю «устроил», то имею в виду, что он выполнял инструкции своего другого работодателя, Александра Джеймса Макклоя. Чтобы картина выглядела правдоподобной, Хаттон получил легкий удар по голове, и его связали. К счастью, груз был застрахован мистером Бардслеем. Но когда это случилось во второй раз, в марте, мистеру Бардслею не повезло, он не застраховал груз, и ему пришлось выплачивать ущерб из своего кармана. Естественно, он не знал, что хороший процент от реализации украденного товара попал прямо в карман Хаттона.

Главный инспектор замолчал и взглянул на бледное лицо Джека Пертуии. Джек моментально отвел глаза и закрыл лицо руками.

— Ни в чем не признавайся, Джек! — в ярости выкрикнула Мэрилин.

— Девятнадцатого мая, — продолжал Уэксфорд, — Хаттон отправился в Лидс. Он болел и на следующий день медленно возвращался домой. Это был понедельник двадцатое мая. Пока он был в Лидсе или по дороге он встретился с Макклоем. Он встретился с Макклоем или узнал о нем что-то такое, что ставило того в опасное положение. Во всяком случае в такое положение, когда Хаттон мог шантажировать Макклоя и получить у него за свое молчание несколько тысяч фунтов.

— Это совершенная ложь, — потрясенно воскликнул Джек.

— Очень хорошо, мистер Пертуии. Я бы хотел, чтобы вы сейчас прошли со мной в полицейский участок, будьте любезны…

— Но он же только что женился! — перебил главного инспектора отец Джека.

— Если миссис Пертуии желает, она может сопровождать мужа. Возникло такое положение, что информация намеренно скрывается от следствия по делу об убийстве. Вы готовы, мистер Пертуии?

Джек не шевелился. Руки, сжимавшие голову, начали дрожать. Мэрилин, словно защищая, обхватила его руками, но совсем не нежно, она скривила губы, будто собираясь плюнуть в лицо Уэксфорда.

— Шантаж, — запинаясь бормотал Джек. — Чарли! — Он опустил руки, и Уэксфорд увидел, что он плачет. — Это безумие!

— Не думаю так, мистер Пертуии.

— Он не мог… — Джек проглотил слово, и Уэксфорд не разобрал его.

— Что вы сказали?

— Я сказал, что он не мог. Макклой в отключке. Вы полицейский или нет? Вы понимаете, что я имею в виду. Макклой в тюрьме.

Новости из Скотленд-ярда пришли почти в то же самое время, что и признание Джека Пертуии. 23 апреля Александра Макклоя осудили на два года по обвинению в организации вместе с двумя другими ограбления супермаркета в Данди. Они украли товаров на тысячу двести фунтов стерлингов. Во время ограбления был легко ранен сторож, поэтому Макклой, несмотря на свое незапятнанное прошлое, получил суровый приговор.

— Таким образом, когда Хаттон в конце мае ездил в Лидс, Макклой уже месяц благополучно сидел под замком, — подвел утром итог Уэксфорд. — А это значит, что Макклой стал недоступен для шантажа, но не только. Главное в том, что Хаттон потерял… я чуть было не сказал законный источник дохода. Фактически Хаттон в мае оказался без денег и, вероятно, впервые после женитьбы.

— Миссис Хаттон говорила, что, когда он на предыдущей неделе болел, то не решился послать за частным доктором, — вспомнил Берден. — Примерно к этому времени он растратил все, что получил, когда они угнали грузовик Бардслея в марте.

— Это вполне возможно при его образе жизни и тратах, — подтвердил Уэксфорд, — И он, наверно, отвратительно себя чувствовал. Я бы даже сказал, впал в панику.

— Могу представить, что он быстро стал искать другой источник пополнения доходов.

— А сейчас мы поедем на Стауэртонскую развилку, — сказал Уэксфорд, вставая, — и сделаем рекогносцировку. Наши две машины сближаются, Майк, и если я не ошибаюсь, вот-вот столкнутся.

— Вы думаете, дело Хаттона и дело Фэншоу как-то связаны? — догадался Берден.

— Чемодана не было, — сказал сержант Мартин, — но я хочу, чтобы вы взглянули на ее одежду. Она в ужасном состоянии, мисс Льюис. Постарайтесь оставаться спокойной.

Она была медсестрой и научилась держать себя в руках. Мартин повел ее в другую комнату, где на столе лежали обгорелые клочки одежды, похожие на разбросанный мусор. Маргарет Льюис вздрогнула, сжав руки за спиной. Потом коснулась оранжевых туфель и белых ажурных чулок, тонких словно сетка из волос и с такой же крупной ячеей, и заплакала.

— Я подарила ей эти чулки, — прошептала она, — на день рождения.

Верхняя часть чулок едва обуглилась, на одном из них, там где пламя лизало ногу, вниз к колену тянулась коричневая полоса. Мартин взял девушку под локоть и вывел из комнаты.

— Я расскажу вам все, что знаю о Брайди. — Она жадно отпила чай, который принес ей Лоринг. — И все, что она говорила мне о Джее. Брайди встретила его в октябре, когда ухаживала за его женой. Жена очень долго лежала в клинике с токсикозом, и Брайди часто уходила с ним после того, как он навещал жену. Когда жена вышла из клиники, он бросил Брайди, и я думала, что на этом все кончилось. Но оказывается, не кончилось. В мае он вернулся, и все пошло по-старому. Брайди начала поговаривать о замужестве.

— Вы когда-нибудь видели его, мисс Льюис? — спросил Мартин.

Маргарет Льюис покачала головой.

— Так вы не можете сказать, не он ли это? — И Мартин показал ей фотографию Джерома Фэншоу. Лицо жесткое, уверенное, с тяжелой нижней челюстью. Но несмотря на возраст, его надменность и сила могли быть привлекательными для женщин.

Мисс Льюис с презрением очень юной особы взглянула на фотографию и, не отвечая на вопрос, продолжала:

— Я говорила вам, что восемнадцатого мая они поехали в Брайтон? — Лоринг кивнул. — Брайди собиралась встретиться с ним у Мраморной арки. Я видела, как она выходила из дома в желтом плаще и в этом платье. Она говорила, что днем ей придется развлекаться самой, потому что Джей должен быть на конференции. Понимаете, почему он поехал в Брайтон? Чтобы быть на конференции.

Лоринг ободряюще улыбнулся ей. Уэксфорд считал, что надо дружески относиться к полезным свидетелям. Потом он вспомнил, что дважды проверил список пациентов клиники.

— Я не нашел среди пациентов клиники жены человека, которого мы подозреваем, — осторожно начал он. — И эта женщина отрицает, что когда-нибудь находилась в клинике Принцессы Луизы.

Девушка придвинула фотографию и смущенно разглядывала ее.

— Ради Бога, сколько ей лет?

— Жене? Лет пятьдесят, пятьдесят пять.

— Простите. — Маргарет Льюис покраснела. — Это моя ошибка. Жена Джея лежала в родильном отделении. Понимаете, они совершенно отделены от других пациентов, а родильный дом от больницы. Брайди получила диплом акушерки, она ухаживала за женой Джея перед родами и потом, когда та лежала там со своим младенцем.

Берден остановил машину. Уэксфорд держал на коленях план аварии, нарисованный Кэмбом, и смотрел на дорогу.

«Ягуар» Фэншоу врезался в одно из деревьев, перевернулся и загорелся.

Большой участок травы выгорел, и его уже заменили новым дерном. И кроме обломанного почерневшего пня, ничто не показывало, в какое дерево врезалась машина.

— Сначала проработаем версию, что девушка была в машине вместе с четой Фэншоу, — начал Уэксфорд. — Она лакомый кусочек для Джерома, и он везет ее в Лондон. Кто где сидел? Миссис Фэншоу сзади, а ее соперница рядом с Дон Жуаном или наоборот?

— Уверен, что в таком случае, сэр, они соблюдали определенные приличия, — предположил Верден. — Это не должно было быть напоказ, чтобы все видели. Девушке отвели место сзади.

— Майк, место слева от водителя называют креслом самоубийцы. И как бы то ни было, девушка погибла, а миссис Фэншоу жива. Если девушка и находилась в машине, то она сидела впереди. — Уэксфорд махнул правой рукой, будто отметая возражения. — Пойдем дальше. Фэншоу водил машину, как маньяк, он ехал со скоростью восемьдесят миль или больше. Но у нас нет сведений о разрыве шин, и лобовое стекло не разбито. Что такое увидел Фэншоу, когда вскрикнул «Бог мой» и резко свернул в сторону? Большой обломок металла или деревянный ящик? Он ехал прямо вдоль бортика разделительной полосы. Правда, потом на дороге ничего не нашли.

— Значит, он увидел девушку, — осторожно проговорил Верден. — Она сошла с разделительной полосы, чтобы заставить его остановиться.

— Но мы исходим из предпосылки, что девушка была в машине. Теперь допустим, что ее не могло там быть?

— Если девушка появилась отсюда, — Берден сделал несколько шагов в сторону скоростной полосы, — и Фэншоу испугался, что собьет ее, почему он не повернул влево, к средней полосе? Почему он повернул вправо? Дорога в тот момент была свободной, потому не нашлось свидетелей катастрофы. Но он повернул к центру, вправо, налетел на разделительную полосу и врезался в дерево.

Уэксфорд пожал плечами. Мимо них по скоростной полосе промчалась машина со скоростью семьдесят миль в час.

— Хотите поэкспериментировать, Майк? — усмехнулся Уэксфорд. — Несколько шагов на шоссе, взмах рукой, и посмотрим, что получится.

— Если вам интересно, можете попробовать сами. — Берден невольно отступил от края разделительной полосы. — Я хочу остаться живым.

— Полагаю, что в этом все дело, — задумчиво пробормотал Уэксфорд. — Допустим, она не знала Фэншоу. Допустим, она отправилась на Южное побережье с другим парнем, который до крайности разозлил ее, и ей пришлось возвращаться в Лондон автостопом. Водитель, который привез ее сюда, мог высадить девушку по ее собственной просьбе. Она перешла шоссе, встала на разделительную полосу и ждала, пока на скоростной полосе появится машина, и потом неожиданно оказалась перед ней. Но конечно, это не объясняет, почему Фэншоу свернул вправо, а не влево. Почему все, что позволяло опознать ее личность, оказалось вынутым из сумки. Если она собиралась покончить жизнь самоубийством, то все равно нет причины, почему бы она сама могла выбросить из сумки документы, ключи и тому подобное. Да, кстати, вы, кажется, забыли нашу главную задачу, зачем мы сюда приехали. Авария произошла без десяти десять. Хаттон проезжал в противоположном направлении приблизительно без двадцати минут десять. Обедневший Хаттон отчаянно искал, как заполнить пустые карманы. Предположим, он проезжал по шоссе немного позже и увидел, как девушка сошла с разделительной полосы. Если бы Фэншоу был жив, и если бы он убил девушку и сам бы не врезался в дерево, а просто поехал дальше, Хаттон мог бы его шантажировать. Но Фэншоу, Майк, мертв.

— А если они вели какую-то глупую игру, — задумчиво начал Верден, — или, к примеру, девушка оказалась вытолкнутой на дорогу… О, понимаю, это фантастическое предположение, но разве не мелькает что-то подобное и у вас? Если ее вытолкнули из машины, и Хаттон в это время как раз поднялся на вершину холма и стал свидетелем того, как это происходило. Я имею в виду, что выталкивавший мог увидеть Хаттона первым. У него грузовик большого размера и фургон очень высокий. И если бы кто-то здесь стоял, то он бы увидел поднявшийся на гребень грузовик на несколько секунд раньше, чем водитель грузовика этого человека… Смотрите, вот как раз проезжает грузовик.

Уэксфорд повернулся в ту сторону, где дорога поднималась на холм. На гребне сначала показалась крыша грузовика, и вроде бы прошло несколько секунд, прежде чем появилась кабина.

— Уже было темно, — возразил главный инспектор.

— Любой стоявший там, где мы сейчас, мог увидеть свет фар грузовика в ту же самую секунду, как водитель увидел его.

Одна и та же мысль одновременно пришла обоим, и они, не сговариваясь, направились к вершине холма. Под ними лежала половина Суссекса с просторными лугами, зелеными и золотистыми, с бледно-голубыми тенями лесов, в складках между ними виднелись долины фермеров, и кое-где подпирали небо острые шпили церквей. И по этому пасторальному ландшафту двумя широкими белыми лентами проходила дорога, то поднимавшаяся на холмы, то падавшая в ложбины, а порой полностью сливавшаяся с выпуклой зеленой землей.

Не больше чем в двадцати ярдах от гребня шоссе с движением в южном направлении расширялось, и там, на стоянке для отдыха, теперь виднелись две машины, пассажиры которых завтракали на воздухе.

— Вероятно, он здесь остановился на несколько минут, — сказал Верден, — и немножко прошелся… для естественных надобностей или просто, чтобы подышать воздухом. Ведь он еще плохо себя чувствовал.

— Здесь все дышит добротой, и только человек — мешок с подлостью, — глядя вдаль неожиданно заключил Уэксфорд.

Рядом с огромным американским лимузином с косыми плавниками крыльев все другие машины на стоянке отеля казались карликами. Проходя вместе с Верденом по двору «Оливы и голубя», Уэксфорд мысленно отметил, что при ближайшем осмотре лимузин оказался новым и неухоженным.

— Напоминает одно из доисторических чудовищ, — усмехнулся Уэксфорд. — Мышц много, а мозгов нет.

— И при этом когда-то считался великим.

— Так говорят о динозаврах.

Они заняли столик в салоне бара. В дальнем углу в кожаном кресле сидела Нора Фэншоу рядом со светловолосым гигантом с маленькой головой, скучным выражением лица и плечами широкими, как у Мистера Вселенная. Еще один динозавр, подумал Уэксфорд и догадался, что это и есть владелец лимузина.

— Мы постоянно встречаемся с вами, мисс Фэншоу.

— Это вы постоянно встречаетесь со мной, — сухо отрезала она. Нора Фэншоу была в одном из своих прекрасно скроенных и отлично сшитых костюмов, на этот раз в темно-синем, делового покроя, выглядевшем словно униформа. — Это Майкл Джеймсон. Может быть, помните, я говорила вам о нем. Мы как раз собирались уезжать, — сказала Нора Фэншоу. Ее строгий, почти мужской голос немного смягчился: — Ты готов, Майкл?

И вдруг она превратилась в беззащитную женщину. Уэксфорду был хорошо знаком этот жалобный, умоляющий взгляд. Он видел его и раньше в глазах некрасивых женщин. В этом взгляде мольба и страх, что их отвергнут, и тогда они лишатся уверенности и станут еще некрасивее.

Джеймсон лениво и неохотно поднялся и подмигнул Уэксфорду. И это подмигивание было красноречивее слов.

— Вы хотите навестить свою мать, мисс Фэншоу?

Девушка кивнула, а Джеймсон добавил:

— Старушка держит ее на коротком поводке.

— Пойдем, Майкл. — Она взяла его за руку и крепко держала. Уэксфорд проводил их взглядом, ругая себя за то, что его огорчила эта сцена. Девушка была резкой, неприветливой, неженственной, но она была исключительно честной и полностью лишена таланта обмана. Уэксфорд ни минуты не сомневался, что она знает — этот парень по интеллекту, по честности, по характеру не стоит ее мизинца. Но у него приятная внешность, а у нее деньги.

— Я хочу, чтобы вы сосредоточились. Не говорите, что это было давно и вам трудно вспомнить. Это было всего семь недель назад. Вы сами удивитесь своей памяти, если только попытаетесь вспомнить.

Все трое сидели на софе в квартире Лилиан Хаттон, Уэксфорд напротив них. Миссис Хаттон надела черное хлопчатобумажное платье и все драгоценности, которые подарил ей Чарли за время их совместной жизни. Она была бледной и напряженной. Когда главный инспектор открыл ей источник доходов покойного мужа, она заплакала, и слезы еще не высохли на щеках. Но открыл ли он ей, как Чарли доставал деньги, или она всегда знала? Уэксфорд так и не сумел понять этого. При всех своих коротких юбках, мейк-ап и современном оборудовании кухни, она в глубине души оставалась женой викторианской эпохи, беспомощной, преданной, пассивно и без сомнений воспринимавшей все причуды мужа. Она так же никогда бы не спросила Чарли, не куплена ли брошь, которую она носила, на нечестно полученные деньги, как и ее прабабка в XIX веке не попросила бы своего повелителя и хозяина признаться, что брошь ему досталась в результате шулерской игры в карты. Миссис Хаттон не видела причины, почему она должна задавать мужу такой вопрос. Ее назначение — принимать, ценить и обожать. Сейчас, глядя на нее, Уэксфорд удивлялся, как такой анахронизм сможет существовать в мире, который Чарли называл полем битвы.

— Он всегда говорил, что если чего-то хочешь, то надо за это бороться, — дрожащим голосом начала она. — Что надо в драке быть сверху. Планировать свою стра… стра… Что-то стра…

— Стратегию?

— Да. Будто он был генералом.

Солдат удачи, подумал Уэксфорд, наемник. Двое других, молодые Пертуии, конечно, были в курсе многих дел Чарли. Они наконец признались, что Мэрилин часто говорила: «Он будет большим человеком. Что значит для этих буржуев потерять груз? Они и сами все грабители. Капитализм — это организованное ограбление трудящихся классов. Чарли просто отбирал у них то, что они не додавали ему».

— Вероятно, миссис Пертуии, это была его месть обществу?

— Да. А почему бы нет? Когда в этой стране будет настоящее народное правительство, то такие люди, как Чарли, начнут получать свою справедливую долю, и преступлений не будет. Или вернее, того, что вы называете преступлением. Когда у нас будет реальный социализм.

— Чарли всегда голосовал за консерваторов, — возразила Лилиан Хаттон. — Не знаю, Мэрилин, не думаю…

— Давайте отложим политические дискуссии, хорошо? — прервал их Уэксфорд. В этой квартире не было места смеху, но ему очень хотелось смеяться. — Миссис Хаттон, у вас было время подумать, надо, чтобы вы рассказали все, что помните, об отъезде вашего мужа в воскресение девятнадцатого мая в Лидс и о его возвращении двадцатого мая.

Она прокашлялась и неуверенно взглянула на Джека Пертуии, видимо, ожидая от него мужского руководства и мужской поддержки.

— Миссис Хаттон, не беспокоился ли он о деньгах?

— Чарли никогда не говорил мне о таких вещах. Ох, постойте-ка… Он сказал, что придется подождать с оплатой доктору. Я помню, как он это сказал. Вы хотите, чтобы я вспомнила то воскресение? — Уэксфорд кивнул. — Приходили Джек и Мэрилин поиграть втроем в двадцать одно.

— Правильно, — подтвердила Мэрилин. — И когда мы были здесь, Чарли звонил тебе из Лидса.

Миссис Хаттон с восхищением посмотрела на нее.

— Да, он звонил. Правильно, звонил.

— Что он сказал?

— Ничего особенного. Главным образом… ну, он спросил, как я, и сказал, что скучает без меня. — Она всхлипнула и закусила губу. — Мы не любили быть врозь. Мы не могли спать вдалеке друг от друга.

— Они больше походили на влюбленных, чем на мужа с женой, — добавил Джек и обнял ее за плечи.

— Муж сказал вам, что все еще плохо себя чувствует?

— Немного, из-за погоды. Он вернулся той же ночью.

— Был ли он доволен, взволнован?

— Хандрил из-за чего-то.

— Теперь я прошу вас быть очень точной. Точное время, когда ваш муж вернулся домой следующей ночью, в понедельник?

— В десять часов, — без колебаний ответила она. — Он утром сказал, что приедет в десять, и я приготовила ему цыпленка в скороварке. Чарли купил мне на кухню таймер еще в марте, но часы неправильно показывали время, и мы вернули таймер в магазин. И в этот вечер я первый раз пользовалась новым. Я поставила его на десять часов, и только он начал звенеть, как Чарли вставил в дверь ключ.

— И каким он вошел?

— Обычным, если вы это имеете в виду? Он сказал, что болезнь вернулась и ему пришлось по дороге несколько раз останавливаться. Он сказал, что в кабине грузовика душно и ему пришлось на Стауэртонской развилке выйти подышать свежим воздухом.

— Постарайтесь вспомнить, миссис Хаттон, не рассказывал ли он, что пока гулял по полям, увидел что-то интересное?

— Нет, он только сказал, что от прогулки ему стало хорошо. Он сказал, что прекрасно себя чувствует. И я видела, что это правда. Той ночью он чувствовал себя на вершине мира. Стал совсем другим человеком. Он поел, а потом мы говорили о свадьбе Джека. Чарли хотел, чтобы я была на свадьбе во всем новом. В новом плаще, в новом платье, шляпе — во всем. Он сказал… он сказал, что я его жена, и он хочет, чтобы я создавала ему репутацию.

— Что произошло на следующий день?

— Мы встали немного позже обычного. — Она закусила губу. — Чарли встал в девять и сразу позвонил парню. Он знал, что тот съезжает с квартиры. Чарли сказал, что позавтракает и поедет посмотрит ее. Он так и сделал. Теперь, Джек, ты рассказывай. Твоя очередь.

Джек высвободил свою руку и погладил пальцы вдовы.

— Чарли приехал ко мне на работу, но я не мог уйти. Мне надо было делать проводку в новых домах на Помфрет-уэй. Он сказал, что вроде бы нашел для нас квартиру. А я посоветовал, чтобы Мэрилин поехала с ним. Я как сейчас вижу его, старину Чарли, довольный, как призер, и улыбается.

Уэксфорд нетерпеливо повернулся к жене Джека.

— И вы поехали с ним?

— Я и Чарли поехали смотреть квартиру. И там был этот старикашка, настоящий чайник, если вы меня спросите. Но он потребовал вперед двести фунтов. Мол, хотите квартиру — давайте деньги. Мне так и хотелось вмазать ему в рожу и еще раз, и еще. Он разгуливал в халате, а рабочий класс на таких, как он, в прекрасные летние дни должен вкалывать. И я уже собралась уходить, как вдруг Чарли сказал, что все в порядке, и обещал заплатить деньги. Он видел, что мне ужасно понравилась эта квартира. Когда мы вышли на улицу, Чарли сказал: «Я заплатил деньги, а вы с Джеком вернете мне, когда устроитесь». Что вы на это скажете?

— Да, что вы на это скажете? — повторил Джек.

— Хаттон проводил вас?

— Конечно, не проводил. Он же не мой телохранитель. Мы с ним вместе дошли до «Оливы», и он вспомнил, что ему надо позвонить. Он зашел в будку возле отеля, и потом я его дня два не видала.

— Почему он звонил из будки, когда у него есть дома телефон?

Оба новобрачных подумали то, что в таких случаях обычно приходит на ум. Женатый мужчина, имея в квартире телефон, звонит из автомата любовнице. Миссис Хаттон выглядела невинной, покорной, защищенной своими воспоминаниями. Наконец Мэрилин хрипло рассмеялась.

— У вас, наверно, крыша поехала, если вы подумали о том, о чем, я уверена, вы подумали! Чарли Хаттон!

— Что ты имеешь в виду, Мэрилин? — спросила вдова.

— Я ни о чем не думаю, — прервал их Уэксфорд. — Ваш муж вернулся к ленчу, миссис Хаттон?

— Примерно в половине первого. Я спросила, что он собирается делать после ленча. И вот тогда он сказал, что собирается заняться своими зубами. Понимаете, он обычно ел, закрываясь рукой, и очень стеснялся, что у него искусственные зубы. Он думал, что мне не нравится. Мне не нравится? Мне было бы все равно, даже если бы… Да что пользы? Я говорила вам, что он пошел заказывать протезы. Он давно хотел заказать хорошие искусственные зубы. И тут он сказал, что думает, надо пойти к мистеру Виго.

— В некотором смысле это я ему порекомендовал, — сказал Джек.

— Вы? — рявкнул Уэксфорд.

Джек поднял голову и залился краской густого винного цвета.

— Я не имею в виду, что ходил к нему заказывать себе зубы, — пробормотал Джек. — Я раза два был в его доме, делал разную работу с проводкой и выключателями. Ну и я вроде как описывал Чарли, что это за дом. Какой там сад и какие у этого доктора разные старые вещи и комната с фарфоровыми вещичками.

— Чарли и Джек так смеялись, когда он рассказывал, — добавила она. — Чарли сказал, что ему хотелось бы обязательно посмотреть. Просто бросить взгляд, сказал он, а Джек говорил, что мистер Виго купается в деньгах. Ну, он, должно быть, хороший дантист, если заработал все это, правда? И Чарли подумал, что именно такой человек ему нужен. И он позвонил ему и раз и другой. У мистера Виго один клиент отменил свой визит, и он сказал, что примет Чарли в два часа.

— И потом?

— Чарли вернулся к четырем и сказал, что мистер Виго сделает ему новые протезы. Мистер Виго был сладкий, как пирожное, смеялся Чарли, и угостил его вином в этой самой китайской комнате, и Чарли сказал, что, когда будет богатым, он тоже устроит такую комнату со всякими вещами и с вазами, и с украшениями, и… с маленькой армией шахматных солдат, и… Ох, Боже мой, у Чарли уже ничего не будет там, куда он ушел!

— Не надо, Лили. Не надо, любовь моя.

— Когда мистер Хаттон дал вам деньги на квартиру?

— Мы брали деньги в долг, — возмущенно воскликнула Мэрилин.

— Хорошо, когда он одолжил их вам?

— Он пришел с деньгами в дом папы Джека в среду.

— То есть двадцать второго?

— По-моему, так. Мы отнесли деньги этому типу, и на следующий день квартира была наша. — Джек Пертуии тупо уставился на Уэксфорда. Пустые глаза и мертвенно бледное лицо с красными пятнами на лбу и на щеках. Главный инспектор с трудом подавил дрожь. Боже, помоги человеку, убившему Чарли Хаттона, если Пертуии выйдет на него раньше, чем мы, подумал детектив.

— Разве уже не пора избавиться от этого создания?

Шейла быстро сняла с отцовского кресла Клитемнестру и собрала массу волос, которые собака оставила на подушке.

— Мне она тоже уже начинает надоедать, — призналась Шейла. — Себастьян собирается приехать за ней сегодня вечером.

— Слава Богу.

— Ничего, если я возьму машину отвезти его на станцию?

— Он боится один идти через поля? — Мейбел дорогая, слушай меня, здесь в парке грабят… — Мне может понадобиться машина. Он молодой и здоровый. Пусть пройдется пешком.

— У него вскочила бородавка, — объяснила Шейла. — Когда две недели назад он привез собаку к нам, ему пришлось идти от станции и назад пешком. Сейчас я хотела его встретить, — она бросила на отца сердитый взгляд, — но тебе постоянно нужна машина.

— Это моя машина, — глупо уперся Уэксфорд, но, вспомнив, что это игра, которой они с Шейлой забавлялись, добавил: — Это была моя бирюза еще в те времена, когда я был холостяком. И я не собираюсь отдавать ее…

— …бородавкам пустыни! Ой, папа, ты настоящий ангел. А вот и Себастьян.

Миссис Уэксфорд невозмутимо накрывала на стол.

— Ничего не говори о его волосах, — предупредила она мужа. — У него очень странные волосы, а ты сам знаешь, какой ты.

Волосы Себастьяна очень походили на шерсть Клитемнестры, правда, они были не серые, но тоже свисали на плечи жалкими завитками.

— Надеюсь, эта античная собака не очень докучала вам, мистер Уэксфорд.

Уэксфорд уже открыл было рот, чтобы выразить вежливое отрицание, но восторги Клитемнестры при виде хозяина на время сделали невозможным любой разговор. Она крутилась между его длинных ног, подпрыгивала и прижималась к пиджаку, увидев который, Уэксфорд сначала не поверил собственным глазам, а потом определил как часть мундира офицера в королевском флоте Норвегии.

— Вы останетесь и пообедаете с нами? — предложила миссис Уэксфорд.

— Если это не доставит вам дополнительных хлопот.

— Как вам Швейцария?

— Нормально. Дорогая страна.

Уэксфорд уже начал вынашивать недобрую мысль о том, что отдых друга дочери обойдется ему дороже, чем просто кров и еда для собаки, но Себастьян обезоружил его, достав из рюкзака большую коробку шоколада для миссис Уэксфорд.

— «Зухард», — обрадованно назвала фирму миссис Уэксфорд. — Как мило.

Ободренный Себастьян быстро расправился с ростбифом и Йоркширским пудингом, время от времени лаская под столом уши Клитемнестры.

— Я отвезу тебя на станцию, — сказала Шейла, заговорщицки улыбаясь отцу.

— Потрясающе. Мы можем взять Клитемнестру и посидеть в «Оливе». Она любит пиво, и это будет для нее удовольствием.

— Не в моей машине, — твердо отрезал Уэксфорд.

— О, папа!

— Прости, любимая. Или пить, или сидеть за рулем.

Лицо Себастьяна выражало смешанные чувства: восхищение дочерью и желание снискать расположение отца. Он пожал плечами.

— Тогда пойдем пешком. Но дорога к вокзалу — это настоящий ад. — Он посмотрел на заварной крем с бананом. — Да, спасибо, я возьму еще немного. Дело в том, что мне придется провожать Шейлу назад, если она не пойдет домой по дороге, — не совсем по-рыцарски, заявил он. — Даже в Швейцарии мы слышали об убийстве в ваших местах. Где-то за городом, среди полей, да?

Уэксфорд редко говорил дома о делах. Скорее всего этот молодой человек не собирается выкачивать из него сведения о ходе следствия, но все же… Детектив равнодушно кивнул.

— Странно, — продолжал Себастьян, — две недели назад я шел на станцию этим же путем, через поля.

Уэксфорд перехватил взгляд жены и словно бы попросил ее молчать. И сам тоже ничего не сказал. Но вместо него спросила Шейла:

— В котором часу это было, Сэб? Часов в десять?

— Чуть позже десяти. Я не встретил ни одной живой души и не могу сказать, что бы жалел об этом. — Он взъерошил кудрявую шерсть собаки. — Если бы мне не удалось вовремя отскочить в сторону, ты бы, Клитемнестра, больше не увидела своего папу. Огромная американская машина промчалась чуть ли не у меня по ногам.

— Они спешат занять стоянку возле вокзала, — заметила Шейла.

— Возле вокзала это ничего. Он чуть не сшиб меня среди полей, на тропинке, которая идет от стильного моста. Огромная зеленая машина промчалась, наверно, со скоростью миль сорок. Мне практически пришлось влезть в кусты. Я записал номер, но, конечно, со всеми пертурбациями вокруг отпуска бумажку с номером потерял.

— Вот моя версия, — сказал Берден, — послушайте, она стоит того. Я долго думал, и это единственно возможное решение. Мы много говорили о наемных убийцах, но в этом деле только один наемный убийца — Чарли Хаттон. Его нанял любовник Бриджет Калрос.

— Плодотворная версия, — согласился Уэксфорд. — Но я хотел бы услышать доказательства.

— Джей человек богатый. Он мог оплатить трехмесячное пребывание жены в дорогой клинике только потому, что у нее трудная беременность.

— Напрасная трата денег, — заметил доктор Крокер. — Эта клиника ничем не лучше больниц национальной службы здоровья.

— И он достаточно богат, чтобы заплатить человеку за убийство, а самому остаться в стороне. Можете держать пари на собственную жизнь, что этот тип одновременно и друг Макклоя. Он договорился с Чарли Хаттоном встретиться на развилке, где собирался оставить девушку на обратном пути со своей конференции.

— С какой конференции, Майк? Мы выяснили, какие конференции проходили в Брайтоне во время того уикэнда?

— Три конференции. Национального союза журналистов, общества по изучению творческого наследия Уильяма Блейка и Гиббонитов, — не без торжества ответил Берден.

— А что означает последнее? — удивился доктор. — Сборище обезьян?

— Не гиббонов, а Гиббонитов, — без улыбки объяснил Берден. — Их тема — «Нисхождение и падение человека», это историки. Не рискну сказать, что это собрание чокнутых.

— И Джей привез девушку в Брайтон, но оставил ее на целый день одну ради того, чтобы перемывать косточки гиббонам? — задумчиво протянул Уэксфорд. — Странные вещи происходят в мире. Продолжайте.

— На обратном пути в Лондон он начал с девушкой ссору и в ярости вышвырнул ее из машины. Хаттон ждал ее, ударил по голове, забрал содержимое сумки и вернулся к своему грузовику. На следующий день Джей заплатил ему проклятые деньги. Можете не сомневаться, что из телефонной будки Хаттон звонил именно Джею, чтобы сообщить, мол, задание выполнено. И никто бы ничего не узнал, будь Хаттон мудрее. А его погубила жадность, он начал каждую неделю сосать Джея.

— Простите мой непрофессионализм, — доктор состроил насмешливую гримасу, — но это же просто куча старого хлама. Я не хочу сказать, что девушка не могла быть мертвой, когда ее ударила машина. Могла быть. Но зачем же Хаттону тащить ее на дорогу? Он же мог с уверенностью знать, что там проедет машина и ударит ее. Кроме того, с таким же успехом его тоже могли увидеть. И он был маленького роста. Скорее всего у него не хватило бы сил протащить ее через шоссе, идущее в южном направлении. Зачем так утруждать себя? Если, как предполагалось, ее смерть должна была выглядеть как работа бродяги-маньяка, то почему бы не убить ее за кустами и не оставить там? Ваша беда в том, что вы верите всему, что вам говорят. А я не верю. По опыту я знаю, что люди искажают правду потому, что боятся ее, или потому, что их сдерживает психологический барьер, или потому, что хотят быть сверхполезными. Они многого не замечают, а потом, когда вы говорите, что хотите знать все, они начинают сортировать свои воспоминания. Когда задаешь им вопросы, не обязательно считать их экспертами.

— Я все это знаю, — нетерпеливо прервал его Уэксфорд.

— Итак. Миссис Фэншоу говорит, что девушки не было в машине не потому, что она стыдится признать этот факт, а потому, что она забыла о нем. Конечно, девушка была в машине. Ее взяли в машину за несколько миль до катастрофы, но этот отрезок времени для миссис Фэншоу — белое пятно. Естественно, она не хочет заполнить это пятно воспоминаниями. Само слово «девушка» для нее все равно, что красная тряпка для быка. Вас смущает, что в ее дорогой сумке не было ключей и других предметов, позволяющих опознать личность погибшей. Она держала их в чемодане, а чемодан остался в машине Джея.

— Почему?

— Потому что Джей должен был вернуться за ней. Чемодан лежал на сиденье, и через несколько миль Джей одумался и поехал назад, чтобы забрать ее. По крайней мере так считала она. Когда же он не вернулся, она решила, что может забрать чемодан позже. Предположительно она знала, где живет Джей. В худшем случае это бы позволило выяснить с ним отношения и столкнуться с его женой.

— Но Джей так и не приехал, а она, пресытившись ожиданием, помахала рукой перед машиной Фэншоу.

— Это естественное решение, разве нет?

— Из сказанного вами выходит, что Джей всего лишь более или менее безвредный бабник. Почему он не проявился, когда мы нашли девушку?

Доктор с явным превосходством посмотрел на детективов и саркастически усмехнулся.

— Кто-то из вашей братии действовал крайне неумело, и вы передали в прессу сообщение, что погибшая девушка Нора Фэншоу. Почему Джей должен был подставлять свою шею? Он вышвырнул ее из машины на подъезде к Стауэртону потому, что хотел отделаться от нее. Зачем же ему снова влезать в это дело и помогать вам в вашем расследовании?

— А в какой момент в дело вступает Чарли Хаттон? — спокойно спросил Уэксфорд.

— Если ты не возражаешь, я отвечу на этот вопрос собственным вопросом. Что заставляет тебя думать, будто у него не было другого источника доходов, никак не связанного ни с Мак-клоем, ни с Фэнщоу, ни с Джеем?

Уэксфорд взглянул на Вердена и увидел на лице инспектора смущение и неуверенность. Главный инспектор не мог допустить сомнения такого рода. Они должны быть полностью исключены.

— Чарли Хаттон стоял за кустами, — уверенно произнес он. — И видел, как девушка вылетает на шоссе.

— С обочины!

— О нет, с центральной разделительной полосы. — Для пущего эффекта он сделал паузу. Тени трепетавших листьев играли, танцевали и исчезали, попадая в солнечный луч. — Из машины, — пояснил он. — Ее выбросили из машины.

Солнечные лучи будто по расписанию появлялись и снова пропадали. Оставшись один в кабинете, Уэксфорд наблюдал, как плывут над крышами Хай-стрит облака, отбрасывая тени то на фронтоны домов, то на крыши.

Наконец главный инспектор достал из ящика письменного стола расписание поездов и поискал дневные маршруты на Лондон. Самым подходящим был скорый в два пятнадцать.

Лифт ждал его, и двери приветливо раздвинулись. К этому времени Уэксфорд уже утратил недоверие к удобному дополнению к лестнице. Он вошел и нажал кнопку нижнего этажа. Дверь зашелестела и закрылась с подавленным вздохом.

Должно быть, кто-то на первом этаже тоже вызвал лифт, потому что кабина задрожала и часть пола словно бы поднялась. Затем лифт вздрогнул и остановился. Уэксфорд ждал, что дверь откроется, но этого не произошло.

Это была прочная дверь, без стекла или решетки. Уэксфорд нетерпеливо притопывал ногой. Потом посмотрел на контрольную панель и удивился, почему не загораются цифры этажей, мимо которых проезжает кабина. Наверно, кто-то вызвал лифт и, не дождавшись его, пошел по лестнице. В таком случае, почему же не вспыхивает свет? Он еще раз нажал большим пальцем на кнопку нижнего этажа, но ничего не изменилось.

Похоже, что худшее, чего он всегда опасался, случилось. Проклятая машина сломалась. Становилось душно. Наверно, лифт застрял между этажами. Паническая дрожь закралась в один из закоулков мозга, но он подавил ее страстными ругательствами. Потом яростно забарабанил в дверь. Может, эта штуковина звуконепроницаемая?

Прижатое к стене виднелось маленькое кожаное сиденье, похожее на откидное место в такси. Уэксфорд опустил его, и сиденье заскрипело под его тяжестью. С наигранной беспечностью он оглядел кабину и оценил ее кубатуру: семь на четыре и на четыре. Насколько он мог видеть, воздуху неоткуда было поступать, а углекислому газу некуда выходить. Он прислушался. Стояла мертвая тишина, или он стал глухим как камень.

Сколько времени такой крупный человек, как он, может пробыть замурованным в пространстве семь на четыре и на четыре? Он не имел ни малейшего представления. Сейчас десять минут второго. Он встал, сиденье со щелчком ударилось о стенку, и детектив вздрогнул от резкого звука. Двумя кулаками он в ярости стучал в дверь и в стены. Лифт вздрогнул, и это встревожило его. Он знал об этой штуковине только одно — она висит на канате.

Может быть, лучше кричать? Но кричать что? «Помогите! Выпустите меня!» Даже думать об этом было унизительно.

— Есть кто-нибудь? — позвал он и вспомнил, что эти же слова произносил медиум на спиритическом сеансе. — Эй, лифт сломался!

В таких обстоятельствах мудрее беречь дыхание. Вероятно, что большинство кабинетов сейчас пустые. Верден, Мартин и Лоринг ушли. А Кэмб скорее всего сидит внизу у лестницы (у лестницы!) за своим столом. Кто-то обязательно там сидит. Но это все потому что его крики никто не услышит.

Два часа. Если он не выйдет из лифта через пять минут, то пропустит поезд. Но это не имеет большого значения. Даже без проверки в клинике Принцессы Луизы он был почти уверен, что нашел ответ. Возможно, только догадка, но вдохновляющая догадка. Если он умрет, они не узнают…

Устав от крика, он снова откинул сиденье. Наверно, это всего лишь игра воображения, но он чувствовал, как в маленьком ящике сгущается воздух. Он пытался подавить страх, но ужас напоминал, что он был крысой, попавшей в капкан, лисой, угодившей в западню. На мгновение он подумал о Шейле. Хватит об этом. Подобные мысли ведут к сумасшествию…

Два пятнадцать. Уэксфорд достал блокнот и карандаш. Во всяком случае он может все написать.

— Не понимаю, откуда он берет свои безумные идеи, — непочтительно воскликнул доктор. Верден улыбнулся. — На вашем месте, я бы попытался отбросить эту затею. У вас есть еще работа на сегодня?

— Мартин и Лоринг не смогут ничего посмотреть без меня.

— Тогда мы возьмем мою машину?

— У вас сегодня нет операции? — спросил Верден, считавший весь план, не соответствующим правилам.

— Вторая половина дня у меня свободна. Мне нравится заниматься случаями судебной медицины вроде этого.

— Ладно, — неохотно согласился Верден. — Только ради Бога не на развилке.

— На летном поле Черитона, — предложил доктор.

Поле не использовалось уже много лет. Оно лежало за дальним концом Черитонского леса и за Помфретом и было любимым местом начинающих водителей. Подростки, которые по возрасту еще не могли получить водительское удостоверение, заставляли родителей возить их сюда. А тут в сравнительной безопасности они прыгали, как кенгуру, на заброшенных взлетно-посадочных полосах.

Сегодня бывший аэродром пустовал. Площадь между взлетно-посадочными полосами была вспахана и засеяна турнепсом и сахарной свеклой. За ровными рядами свеклы по пологим холмам поднимался вверх сосновой лес.

— Вести машину будете вы, а я предпочитаю роль жертвы.

— Мне роль жертвы не нравится, — согласился Верден, который как раз сегодня надел новый костюм.

Он передвинулся на место водителя. Взлетно-посадочная полоса была такая же широкая, как Стауэртонская развилка в том месте, где начинается объезд на северное направление.

— Предполагается, что она сильная здоровая девушка, — начал Крокер. — Из движущегося транспорта нельзя вышвырнуть такого человека, как эта девушка, если она полностью владела собой. Сначала он должен был ударить ее по голове.

— Вы думаете, что рядом с ним сидела девушка без сознания?

— Они поссорились, и он ее пристукнул, — лаконично объяснил доктор. — Так вот, теперь я — это она, и я без сознания. На дороге никого нет. Ведь вы не будете выбрасывать тело со скоростной полосы, правильно? Какая-то машина могла мчаться следом за вами и это уже опасно. Значит, со средней полосы. Поехали, трогайтесь.

Верден свернул на середину взлетно-посадочной полосы.

— Ряды свеклы будут заменять нам центральную разделительную полосу, — сказал он. — Фэншоу свернул вправо, чтобы не раздавить тело.

— Это ОН так говорит, — усмехнулся доктор, имея в виду Уэксфорда.

— Что я должен делать? Оставить дверь со стороны пассажира не запертой?

— По-моему, так. Теперь выталкивайте меня.

Крокер свернулся в клубок, обхватив руками колени. Верден не рискнул ехать быстрее улитки. Скорость была пять миль в час. Он перегнулся через доктора, широко открыл дверь и чуть толкнул Крокера. Тот легко выкатился на дорогу, остановился и вскочил.

— Видите? — Крокер, гримасничая, отряхивался от пыли. — Я же говорил вам, что он сумасшедший. Вы видите, где я приземлился? Правильно, на медленной полосе. А у вас машина едва двигалась. Наш таинственный незнакомец оправдан. Девушка должна выкатиться только влево, почти на траву.

— Не хотите еще раз попробовать на скоростной полосе, для рекорда?

— Одного раза достаточно, — твердо ответил доктор. — Во всяком случае, вы сами видели, что там должно было случиться. Девушка не могла выкатиться на медленную полосу, но она должна была оказаться на СЕРЕДИНЕ дороги. Невозможно выбросить тело на скоростную полосу из движущейся машины.

— Совершенно верно. Поскольку тело может быть выброшено только через левую дверцу, то оно и летит влево. В таком случае Фэншоу мог бы по скоростной полосе благополучно миновать тело, объехав его справа.

— Или если таинственный незнакомец действительно ехал по скоростной полосе, то тело должно было плюхнуться на эту полосу. И Фэншоу, свернув влево, спокойно бы проехал и не врезался в дерево на разделительной полосе. Это единственная возможность, мы доказали ее логичность.

Вердена уже тошнило от того, что ему рассказывали азы его профессии.

— Точно, — поспешно проговорил он. — Только если девушка была выброшена из правой дверцы, ее голова могла лежать на средней полосе, а ноги оказаться направленными к центральной разделительной полосе. И только в этом случае Фэншоу должен был свернуть вправо. Он свернул бы инстинктивно, чтобы не наехать на голову.

— Но как мы теперь знаем, это невозможно. Если вы ведете машину, то можете выбросить человека только с пассажирского сиденья слева, а не с одного из задних сидений. А это значит, что жертва во всех случаях приземляется только слева.

— Я вернусь и расскажу ему, — задумчиво пробормотал Верден и уступил доктору место за рулем. И они снова поехали по взлетно-посадочной полосе между рядами высоких листьев свеклы и турнепса.

— Главный инспектор ушел? — Выходя из кабинета Уэксфорда, Верден столкнулся с Лорингом.

— Не знаю, сэр. В кабинете его нет?

— Вы думаете, что он спрятался под столом, или, может быть, вы думаете он заперся изнутри в шкафу с делами?

— Простите, сэр. — Лоринг поднял желтые венецианские жалюзи. — Его машина здесь.

— Знаю. — Верден пошел к лестнице и, проходя мимо лифта, нажал кнопку, чтобы вызвать его. Подождав минуту, он пожал плечами и спустился вниз по лестнице.

— Мистер Уэксфорд? Он не выходил, — сообщил сержант.

— Так где же он, черт возьми? — Верден никогда не ругался, даже такими нейтральными словами, как сейчас. Кэмб вытаращил на него глаза. — Он собирался в Лондон. По-моему, поездом в два пятнадцать.

Сейчас было половина четвертого.

— Может быть, он вышел через черный ход?

— Зачем ему выходить через черный ход? Он никогда так не ходит, если у него нет во дворе дел.

— Сказать вам правду, — вздохнул сержант Кэмб, — я устал, весь день я пытался вызвать мастеров, чтобы они проверили лифт. Инспектор сказал, что лифт не пришел, когда он нажал кнопку. По-моему, он застрял между этажами.

— А по-моему, мистер Уэксфорд застрял в нем, — почти выкрикнул Верден.

Вторая половина дня в Стауэртонской больнице предназначалась для посещений больных и для консультаций. Это означало наплыв сотен машин, с которыми женщина из дорожного патруля обычно прекрасно справлялась. Но сегодня огромная сине-зеленая машина с широкими крыльями-плавниками, припарковавшись, заняла половину подъездной дорожки ко входу в больницу и заблокировала выезд.

Четверо санитаров «Скорой помощи» напрасно старались сдвинуть ее с места и втолкать на бугор возле будки портье. Даже дантист Виго вышел из собственной машины, чтобы помочь им. Он был крупнее и гораздо сильнее любого из санитаров, но их совместные усилия тоже не сдвинули машину и на дюйм.

— Наверно, она принадлежит кому-то из посетителей частных пациентов, — сказал Виго гинекологу-консультанту, чья машина стояла прямо позади его.

— Надо, чтобы портье позвонил в частное крыло.

— И поскорей, — добавил Виго. — Эти люди должны проехать. У меня пациент назначен на четыре часа.

Но было уже пять, когда сестра Роза постучала в дверь миссис Фэншоу.

— Простите, мистер Джеймсон, но ваша машина загородила дорогу. Не будете ли вы любезны подвинуть ее в сторону. — В голосе прозвучали умоляющие нотки. Ей удалось подавить возмущение. — Это личная просьба мистера Виго и мистера Делоне. Так что, если не возражаете…

— Я не знаю этих парней. — Майкл Джеймсон лениво встал и окинул сестру Розу оценивающим взглядом. — Но я не хочу, дорогуша, чтобы у вас были с ними неприятности. Я подвину ее.

— Но ты вернешься за мной, Майкл? — Нора Фэншоу тронула его за рукав.

— Конечно, не устраивай сцену. — Сестра Роза открыла ему дверь, и он вышел первым. — Смертная скука эти визиты в больницу, — услышали мать и дочь Фэншоу его слова.

Первый раз после того, как она пришла в сознание, миссис Фэншоу покрасила лицо. Она провела по тонким губам ярко-алой помадой и наложила грим на глаза. Серые полосы туши скопились в морщинах век.

— Ты собираешься выйти замуж за этого никчемного мота?

— Собираюсь, и тебе придется привыкнуть к этому.

— Если бы отец был жив, он бы никогда не разрешил тебе.

— Миссис Фэншоу крутила кольца на пальцах.

— Если бы отец был жив, Майкл бы на мне не женился. Как ты понимаешь, у меня бы не было денег. Я с тобой совершенно откровенна. Я думала, что родителям нравится, когда дети откровенны с ними. — Нора пожала плечами и сняла светлый волос с рукава своего синего костюма. Голос звучал неприятно, свободный от условностей и претензий. — Я написала ему, что отец умер. — Она засмеялась. — И он пулей примчался сюда. Я купила его. Я проверила его реакцию, и она мне понравилась, а теперь хочу сохранить то, что есть.

Миссис Фэншоу не была шокирована и не отвела взгляда от лица дочери и не ушла от неприятной темы.

— Ладно, — проговорила она. — Я не могу тебя остановить. И не хочу, Нора, ссориться с тобой. — Ее голос чуть дрогнул. — Ты все, что у меня осталось, все, что у меня есть.

В четыре пятнадцать лифт опустился на нижний этаж. Двери чуть раздвинулись, и Верден почувствовал приступ тошноты, в кишечнике забурлило. Он не смог заставить себя посмотреть на лифт. Два механика бегом спускались по лестнице.

В холле собрались все: главный констебль Гринсуолд, инспекторы Льюис и Леттс, Мартин, Лоринг, Кэмб и ближе всех к лифту доктор Крокер. Двери открылись. Верден наконец посмотрел в кабину и шагнул вперед, расталкивая остальных.

Уэксфорд вышел с посеревшим лицом, и доктор обхватил его за плечи.

— Замуровали, — проговорил Уэксфорд, — как блудную монахиню.

— Боже, сэр. С вами все в порядке?

— Все здесь, в этом блокноте, — выдохнул Уэксфорд. — Я все записал в блокнот… Ничего… — начал он, — ничего так не помогает работе мозгов, как разреженная атмосфера. Дешевле посидеть в лифте, чем подниматься на Эверест.

С этими словами он рухнул на подставленные руки Крокера и Леттса.

— Я как раз ухожу с дежурства, — сказала сестра Роза, — а ночной персонал в кухне. Вы не будете возражать, если сами найдете палату?

Верден поблагодарил ее и, завернув за угол, столкнулся с миссис Уэксфорд и Шейлой.

— Как он?

— Прекрасно. Никаких последствий. Его оставили на ночь на всякий случай, для безопасности.

— Слава Богу!

— Вы в самом деле так беспокоитесь о бедном старом папе? — Когда Шейла улыбнулась, он готов был расцеловать ее: она выглядела точно, как отец. Настоящее безумие, это очаровательное, правильное лицо было копией тяжелого морщинистого лица, все время стоявшего у него перед глазами, пока он выписывал ордер на арест и зачитывал обвинение. Не желая казаться сентиментальным, Верден выдавил из себя бодрую улыбку. — Он очень хочет видеть вас, — продолжала Шейла. — А мы были только временной заменой.

Уэксфорд лежал на кровати в старом клетчатом красном халате, между лацканами пижамы просвечивала путаница седых волос. В уголках рта и в глазах играла усмешка.

На цыпочках Верден подошел к кровати. В больнице все, кроме персонала, ходили на цыпочках, и Верден не считал себя исключением. Он нервно взглянул на шефа. Благодаря гвоздикам, которые миссис Уэксфорд принесла мужу, в палате почти не чувствовался запах кухни и дезинфекции, наполнявший коридоры.

— Как вы себя чувствуете?

— Конечно, прекрасно. Все в порядке, — нетерпеливо бросил Уэксфорд. — Эти проклятые цветы. Из-за них комната похожа на часовню в погребальной конторе. Я попал сюда только потому, что этот чертов Крокер и санитары навалились на меня и силой притащили сюда. Вы нс откроете пиво? Эти банки принесла мне Шейла. Она хорошая девушка, осколок старого камня.

— Частная палата, да? Грандиозно.

— Это не моя идея, Майк, — хихикнул Уэксфорд. — Эта палата — восемь фунтов в день. Хорошо, что я не просидел в лифте дольше. — Он выпил пиво и вытер губы «клинексом» мужского размера. — Ну, когда вы это сделали?

— В пять тридцать.

— Жаль, что меня не было. — Он внезапно вздрогнул. — Пиво для моих зубов… — Уэксфорд засмеялся. — Зубы! — повторил он. — Забавно.

В коридоре раздались шаги. Это топал Крокер и совсем не на цыпочках.

— Кто тебе позволил здесь пьянствовать?

— Садись, только не на постель.

Доктор принес из соседней пустой палаты стул и рухнул на него.

— До меня дошли слухи, кто таинственный незнакомец. Бог мой, ну и ошеломил же ты меня.

— Это не я, — усмехнулся Уэксфорд. — Есть такие невыдержанные парни. Чуть что, хватаются за камни. — Он встретился взглядом с доктором и угадал в его глазах то, что так любил видеть: изумление и нетерпеливое желание скорее услышать подробности. — Убийства не редкость среди медиков, — добавил детектив. — Достаточно вспомнить Криппена или Бака Рекстона. На этот раз им оказался дантист.

— Всегда проблема — сообразить, откуда начинать, — продолжал Уэксфорд. — Где начало? Я часто думаю, что у романистов, наверно, такие же трудности, как у меня. Думаю, мы вернемся на десять лет назад. Но не беспокойтесь, вы не заметите, как пролетит время.

— Десять лет назад здесь не было Виго, — уточнил доктор.

— Десять лет назад он женился. Женился на богатой девушке и, наверно, не только ради ее денег. Но деньги позволили ему развернуть здесь практику и купить дом. У них родился ребенок.

— Монголоид, — пояснил доктор. — С шести месяцев он находится в специальной клинике. Виго очень тяжело это переживал.

— Кто бы не переживал? — согласился Уэксфорд. — Посмотрите на Виго. Гитлер посчитал бы его идеальным типом арийца, да к тому же еще и умным. И на месте Виго разве бы вы не ожидали получения великолепного потомства?

— Каждый надеется на великолепное потомство.

— Может быть. Каждый надеется, но разрешите уточнить, иногда те, кто меньше всего надеются, оказываются самыми удачливыми. — Уэксфорд мысленно улыбнулся и допил последние капли пива, принесенного Шейлой. — По-моему, Виго винил жену. Не говорите, что несправедливо. Жизнь всегда несправедлива. Потом в течение восьми лет у них не было детей.

Доктор подался вперед.

— Но теперь у них сын. Несчастный ребенок, — вздохнул он.

— Если ребенок и несчастный, то это вина его отца, — фыркнул Уэксфорд. — Мне не нравится эта сентиментальная дребедень. Вот здесь и лежит истинное начало. Вторая беременность миссис Виго. У нее было высокое кровяное давление и токсикоз.

— Только угроза токсикоза, — педантично поправил доктор.

— Как бы то ни было, за два месяца до родов ее поместили в клинику Принцессы Луизы на Ныо-Кавендиш-стрит. Легко представить состояние Виго, опасавшегося повторения трагедии с первым ребенком.

— Токсикоз не ведет к появлению монголоидного младенца.

— Ох, оставь! — раздраженно воскликнул Уэксфорд. — В таких случаях люди не руководствуются разумом. Он боялся и был в подавленном настроении. И тут, посещая жену, он встретил одну из сестер и сблизился с ней. Вероятно, он всегда был немного бабником и у меня есть основания так думать.

— В ваших записках сказано, — заметил Верден, державший на коленях раскрытый блокнот, — что он бросил Бриджет Калрос, когда родился здоровый и нормальный ребенок.

— Это только догадка. Можно предположить, что он был просто захвачен ребенком, сходил по нему с ума и потерял все посторонние интересы. Вы проверили в клинике?

— Да, проверил. Миссис Виго поместили в клинику в конце октября, и она вышла из роддома в декабре через две недели после рождения ребенка. Бриджет Калрос работала в отделении, где находилась ее палата, с пятнадцатого ноября до пятнадцатого января.

— Понимаете, мы искали человека, чье имя, полное или уменьшительное, начиналось с буквы Джей. — Уэксфорд откинулся на подушки. — Сначала мы предполагали, что это Джером Фэншоу. Но это не мог быть он, потому что миссис Фэншоу уже пережила возраст, в котором возможно рождение ребенка. Я серьезно подумывал о Майкле Джеймсоне. Меня бы не удивило, если бы оказалось, что у него есть где-то жена. — Он понизил голос, потому что палата миссис Фэншоу была через две двери по коридору. Майкл Джеймсон мог с таким же успехом называть себя Джей, как и Майк. И у него была такая же машина. Но к этому мы вернемся позже. Впрочем, это не был ни один из них. Им оказался Джолион Виго. Человек с таким именем порой бывает рад, что в языке приняты аббревиатуры.

— У вас сказано, что он бросил девушку. Почему он снова начал с ней встречаться?

— У человека появился ребенок, — ответил Уэксфорд. — Если он обожал сына, то это могло, хотя бы на время, сблизить его с женой. Но такая близость быстро проходит. Разве может леопард изменить свою окраску? А девушка решила, что у нее есть шанс заставить его жениться. Нет сомнений, что он не помышлял об этом и тогда, когда не надеялся, что жена родит ему ребенка. Сейчас же он хотел время от времени развлекаться на стороне, но вовсе не собирался ради этого терять сына. Ни за что на свете. И в этом главный вопрос. Время от времени Виго и Калрос встречались. Это не была регулярная связь, вероятно, потому, что девушка давила на него насчет женитьбы, а он увиливал.

— Пожалуй, вы не можете этого знать, — возразил Верден.

— Я знаю человеческую натуру, — высокомерно ответил Уэксфорд. — Восемнадцатого мая у Бриджет Калрос появилось несколько свободных дней. И случайно в это же время общество по изучению творчества Блейка в течение трех дней проводило свою конференцию в Брайтоне. Виго забрал Калрос в районе Мраморной арки и в своей машине, в большом «плимут-седане», отвез в Брайтон.

— Откуда ты знаешь, что это было общество Блейка? Почему не Гиббониты?

— У Виго в холле все стены завешены репродукциями Блейка. Вы проверили, как они снимали в отеле номера?

— Они сняли два соседних номера в «Маджестике», каждый на свое имя. И освободили их в понедельник в полдень. Это было двадцатого мая.

Уэксфорд кивнул.

— Вероятно, это был первый уикэнд, который они проводили вместе. Бриджет Калрос использовала его, пытаясь заставить Виго развестись с женой. Или пыталась убедить его. Не знаю, что у них случилось. И как я могу знать? Я только высказываю догадку. По-видимому, она решила воспользоваться тем, что, возвращаясь в Лондон, они будут проезжать Кингсмаркхэм или близко от него. И она попыталась убедить Виго вместе поехать в дом на Плугменс-лейн и вдвоем встретиться с его женой. — Уэксфорд прокашлялся. — Мужчины терпеть не могут таких вещей, — заметил он. — У них началась ссора. Хотите знать, где? Я предполагаю, что она особенно сильно давила на него, когда они достигли того участка, где дорога ближе всего подходит к Кингсмаркхэму. Примерно в трех милях южнее места, где было найдено тело. Несомненно, они вышли из машины, и, как я догадываюсь, девушка заявила, что сама приедет на Плугменс-лейн, если он не хочет взять ее с собой. Виго большой, сильный мужчина. Они дрались, она упала и ударилась головой. У него на руках оказалась девушка без сознания, а, может быть, и мертвая. Вы представляете, какая перед ним возникла дилемма? Он начал лихорадочно думать. Первое — вынуть все, позволяющее опознать ее, из дорогой сумки, которую сам подарил Калрос. Естественно, очень многие знали, куда она поехала. Но девушка уверяла его, что никому не говорила фамилии своего возлюбленного. Виго, умный человек и медик, конечно, кое-что знал о методах полиции. Полицейские не станут искать девушку с репутацией Бриджет Калрос, а близкие родственники не шевельнут и пальцем по поводу ее исчезновения. Предположим, ее найдут мертвой на дороге, сбитой проходящим транспортом. Тогда придут к заключению, что она поссорилась со своим другом, автостопом добралась до Стауэртона, и тут была сбита машиной, когда переходила шоссе или пыталась остановить очередной автомобиль, чтобы попасть в Лондон. Он положил ее на пассажирское сиденье, поместив голову себе на колени, чтобы на обшивке не осталось следов крови. Вероятно, он накрыл колени газетой или старым пледом. Чем-то таким, что, вернувшись домой, можно сжечь. Он выехал на развилку, где в это время ночи в течение всей недели сравнительно мало машин. Теперь он не рискнул ехать слишком быстро, на большой скорости нельзя открыть дверцу машины и выбросить тело, так что он выбрал медленную полосу. Он ехал со скоростью двадцать или тридцать миль в час, и, когда дорога опустела, и не было видно другого транспорта, выбросил девушку, и она приземлилась именно так, как он ожидал. Голова упала на скоростную п…

— Подожди минутку, — резко перебил его доктор. — Это невозможно. Этого сделать нельзя. Мы пробовали и…

— Нет, это ты подожди, — усмехнулся Уэксфорд и на отвратительном французском добавил: — Не лезь впереди санитаров.

— Чай, кофе, овелтайн или горликс, — спросил бодрый голос, и девушка постучала в стеклянную филенку двери.

— Овелтайн был бы очень кстати, — вяло проговорил Уэксфорд. — Благодарю вас.

— Ищите и обрящете, — вздохнул Уэксфорд. — Другими словами, Чарли Хаттон. — С загадочным выражением он потягивал свой овелтайн. — Хаттон припарковал свой грузовик на придорожной стоянке почти на вершине холма и пошел подышать свежим воздухом в поле, отгороженное от дороги кустарником.

— Ты имеешь в виду, что он видел, как Виго выбросил из машины девушку и ничего не сделал?

— Все зависит от того, что ты подразумеваешь под ничего. Мой опыт говорит, что Чарли Хаттоны этого мира меньше всего хотят иметь дело с полицией, даже в роли возмущенного свидетеля. Хаттон сделал то, что считал нужным. Он стал шантажировать Виго.

— Он знал Виго? — спросил доктор.

— Думаю, видел его. Или, вернее, он знал его машину.

— Что было дальше?

Уэксфорд взял другой «клинекс» и вытер губы.

— Хаттон вернулся домой к жене. А пять минут спустя появился Джером Фэншоу. Он мчался как угорелый и слишком поздно заметил на дороге девушку, успев только крикнуть: «Бог мой!» Помните, как она лежала. Тело и ноги на средней полосе, а голова на скоростной полосе. Фэншоу свернул. Сделал ли он это инстинктивно, чтобы в данных обстоятельствах любой ценой объехать голову? Кто знает? Но как бы то ни было, он свернул вправо, въехал на травяную разделительную полосу и врезался в дерево. На этом, по-моему, кончается участие в деле семьи Фэншоу. Единственный раз в жизни Фэншоу оказался невинной жертвой.

Берден согласно кивнул:

— На следующее утро Хаттон обдумал все увиденное. Он позвонил насчет квартиры для Пертуии и с девушкой, Мэрилин, отправился ее смотреть. И немедленно там потребовался его кошелек. Владелец квартиры хотел получить аванс в двести фунтов.

— И это окончательно решило дело, — продолжил Уэксфорд. — Он оставил Мэрилин в «Оливе и голубе», и она видела, как он вошел в телефонную будку. Мы можем с уверенностью утверждать, что он позвонил Виго и договорился о встрече во второй половине дня.

— По-моему, ты говорил, что он назначил встречу позже, из своего дома? — перебил его доктор.

— Он снова позвонил из дома. Для отвода глаз. Чтобы слышала жена. Не сомневайся, он уже объяснил Виго, чего он хочет, и предупредил, что будет звонить еще раз, чтобы официально записаться на прием. Конечно, все так и было. А если иначе, неужели ты думаешь, что Виго согласился бы принять его в тот же день через час после звонка? Он занятый человек, и к нему на прием записываются за недели вперед. А Чарли Хаттон даже не был его пациентом. Конечно, еще утром Чарли сказал ему, что хочет получить за молчание деньги и самые лучшие протезы, какие делает Виго. И естественно, бесплатно.

— Должно быть, его звонок для Виго был страшным ударом, — задумчиво проговорил Крокер. — Предыдущей ночью он рисковал и действовал под влиянием минуты. По-моему, вряд ли была велика вероятность того, что все откроется. Аварию Фэншоу он, наверно, воспринял как подарок судьбы. И увидев в утренних газетах сообщение, что в девушке опознали Нору Фэншоу, он почувствовал себя в безопасности. А к тому времени, когда появилась настоящая Нора Фэншоу, все следы так запутались, что правда скорее всего никогда бы не всплыла. Кто бы мог вообразить, что его действиям есть свидетели?

— Естественно, он заплатил, — продолжал Уэксфорд. — Он платил и платил. Как я догадываюсь, позвонив первый раз, Хаттон попросил его немедленно взять из банка тысячу фунтов, именно эту сумму Виго должен был отдать Хаттону. И Виго отдал ее, когда Хаттон пришел на Плугменс-лейн во второй половине дня двадцать первого мая. Можно ли представить более странную картину, чем этот визит Хаттона к зубному врачу? Как говорят в таких случаях, опасная игра. Вообразите только, шантажист лежит в кресле, широко открыв рот, а его жертва в отчаянии, если хотите, загнанная в угол, снимает мерку, чтобы сделать ему новые протезы. Мы знаем, что на следующий день, двадцать второго мая, Хаттон положил на свой счет в банке пятьсот фунтов, оставив двести, чтобы отдать аванс за квартиру Пертуии, и триста на мелкие расходы: мебель, туалеты для жены и на другие легкомысленные траты. Вскоре последовала и еженедельная выплата в пятьдесят фунтов. Я предполагаю, что Хаттон договорился с Виго, чтобы тот каждую пятницу оставлял вечером деньги в заранее обусловленном потайном месте возле реки, а Хаттон мог, возвращаясь домой из Дартс-клуба, забирать их. И вот однажды вечером в пятницу…

— Да, но почему именно в эту пятницу? — спросил доктор.

— Кто может сказать, в какой момент у жертвы шантажа лопнет терпение?

— Миссис Фэншоу, — неожиданно вставил слово Верден. — Видите ли, это было не совсем точно, когда вы сказали, что с гибелью Джерома Фэншоу участие этой семьи в деле закончилось. Миссис Фэншоу пришла в сознание накануне убийства Хаттона. Об этом сообщалось в утренних газетах. Всего несколько строк, но они были напечатаны.

— Вы это правильно отметили, Майк. Нора Фэншоу еще не появилась, но миссис Фэншоу могла говорить. И Виго, наверно, боялся, что она расскажет нам, как произошла авария и что это тело неизвестной девушки, а не ее дочери. Теперь Хаттон превратился в очень важного свидетеля, потому что его показания могли быть подкреплены и другим свидетелем. И, получив от Виго все, что он хотел, Хаттон…

Доктор встал, с минуту разглядывал гвоздики, принесенные миссис Уэксфорд, а потом сказал:

— Очень хорошая версия, но нереальная. Так все произойти не могло. — Уэксфорд улыбнулся. Крокер раздраженно продолжал: — Почему ты ухмыляешься? Я повторяю, в этой версии есть явный изъян. Если выбросить из машины тело, даже ногами вперед, то оно упадет с левой стороны. Для того чтобы голова девушки оказалась на скоростной линии, Виго пришлось бы ехать по траве разделительной полосы. И поэтому твоя версия о том, что он положил голову к себе на колени, чтобы не запачкать кровью сиденье пассажира, абсолютная чепуха. При этом ее ноги оказались бы на скоростной полосе, и Фэншоу пришлось бы свернуть влево, чтобы не задеть ее голову.

Доктор замолчал и, победно сияя, фыркнул, когда вошла сестра со снотворными таблетками.

— Мне они не нужны, — сказал Уэксфорд, лег и натянул до подбородка простыню. — Я устал и буду спать. Так приятно, что вы оба пришли навестить меня. — И потом пробормотал, будто уже засыпая: — Да, кстати, это была иностранная машина. С левосторонним управлением. Спокойной ночи.

— Электромонтер, — сказал Джек, — вы хотели проверить рубильник.

— Не я, — возразила девушка. — Я тут только работаю. Подождите минутку. Это здесь? — Она перебрала на столе, стоявшем перед средним окном, несколько нескрепленных листков бумаги и даже покраснела от возмущения. — Вы должны были прийти на прошлой неделе.

— На прошлой неделе у меня был отпуск. Сегодня я первый день вышел на работу. Не утруждайте себя. Я уже был здесь раньше. Я сам найду, куда идти.

Первый день. Первая работа в первый день. Первое возвращение к нормальному распорядку после землетрясения. Джек и сам не знал, почему он выбрал этот дом. Список вызовов электромонтера состоял из двенадцати фамилий людей, нуждавшихся в нем. Наверно, он пришел сюда из-за смутной и не понимаемой им самим жажды подсознания найти утешение и облегчение в красоте, которую он увидит. Наверно, он пришел сюда, потому что для него это было уникальное место, совершенно чуждое и непохожее на все другие, где он бывал с Чарли.

Но, как всегда, когда он попадал в дом на Плугменс-лейн, у него дрожали от неуклюжести ноги и немели пальцы. Он походил на варвара, влезшего в брошенную виллу римлянина и ошеломленного и подавленного благоговейным страхом невежества. Он пересек комнату и, притворяясь перед самим собой, будто точно не знает, где ящик с переключателями, (в этом не было необходимости, его никто не сопровождал) открывал дверь за дверью, всовывал голову и изумлялся увиденным сокровищам. Если бы в комнате оказалась хозяйка, он бы пробормотал «Пардон, леди», и это было бы его защитой. Но в комнатах никого не было, и никто не мешал Джеку любоваться бархатом и шелком, темными столами, украшенными слоновой костью, картинами в позолоченных рамах, разноцветными фарфоровыми вазами с живыми цветами, бронзовыми бюстами, ароматическими шариками.

Впоследствии Джек не смог объяснить, что неожиданно и так живо вызвало в памяти Чарли. Видимо, память о мертвом друге никогда не покидала его сознания. А может быть, вспышка боли, такой острой и реальной, какой он еще никогда не чувствовал. Это случилось, когда он открыл дверь китайской комнаты. Ящик с переключателями находился здесь, прямо за дверью, работа ждала его. Джек на мгновение, оцепенев, остановился на пороге, пораженный странным богатством красок. Он пришел рано, и солнце еще не добралось до этой части дома. Но и в затененной комнате ослепительно сияли красные и золотые цвета, неземные и зеленые, как море, и цитрусово-желтые. Он поставил на пол ящик с инструментами и потрясенно огляделся. Джек бывал здесь раньше, но ему казалось, что до этого момента он никогда не видел этой комнаты. Он чувствовал себя так, будто его нервы вырвали, выставили наружу и незащищенными соединили с этими роскошными и в то же время нетерпимыми красками. Его словно бы подставили под удары электрического тока, от которых вибрировало все тело.

Почти в трансе он подошел к шахматам, которые Чарли назвал армиями, и увидел лицо одного из воинов, зеленого рыцаря. Точная копия лица его умершего друга. Резкое, хитрое, умное и доброе. Джека охватило страстное желание завладеть этим рыцарем, но он боялся даже прикоснуться к искусно вырезанной из жадеита фигурке. Джек услышал собственные глухие рыдания.

Это его благоговейное и, наверно, детское описание китайской комнаты привело Чарли в дом Виго. Как он, Джек, пошел бы к бакалейщику, так Чарли Хаттон пришел сюда. Чтобы купить лучшее. Печаль Джека растворилась в восхищении отвагой друга. Чарли был в этом музее. Но не в качестве слуги или рабочего, а как покупатель. Виго принимал его в этой комнате и пил с ним. Джек легко представил дерзкую позу Чарли, его огрубевшие загорелые руки, которыми он рискнул поднять чашку или потрогать пальцем шелк картины. И конечно, Чарли с непочтительной бесцеремонностью еще и рассуждал об их качестве и о желании иметь такие же. Узнал ли он себя в этом рыцаре зеленой армии.

И филистимляне окружили Ионатана… Как падает могущество и предается забвению оружие войны!

Джек отвернулся от резких маленьких лиц, которые будто бы разглядывали его, открыл свой ящик с инструментами и встал на четвереньки, чувствуя себя усталым и разбитым. Это в десять-то часов утра. За спиной у него раздался голос девушки, и он вздрогнул.

— Я подумала, может, вы захотите выпить чашку чая?

— Мистер или миссис дома? Я бы лучше поговорил с ними.

— Разве вы не слышали? Она уехала и забрала мальчика. А его вчера арестовала полиция за убийство водителя грузовика.

У Джека в глазах стояли слезы, но сейчас вдруг перед глазами вспыхнул яркий свет, как бывало, когда он вместе с Чарли весь вечер сидел в наполненном дымом баре «Дракона». Он уставился на кучку инструментов, но не видел их. Джек вскочил на ноги, и в руке у него оказался молоток, хотя он не помнил, как выбирал его среди других инструментов.

Красный свет перед глазами превратился в спектр безумно красного, золотого и зеленого, как море, и все это ревело, крутилось и прыгало вокруг него. Сзади до него эхом доносился какой-то резкий пронзительный шум. Девушка начала визжать.

— Слон в фарфоровой лавке, — сказал Уэксфорд.

Он выбирал, куда наступить, среди осколков, усыпавших ковер, время от времени останавливаясь, чтобы двумя пальцами поднять кусок прозрачного фарфора. Выражение лица бесстрастное и холодное. Оно чуть-чуть потеплело, когда он подошел к столу с шахматными фигурками. Ни одна из них не сохранилась. Но то здесь, то там среди белого и зеленого крошева виднелось или крохотное копье с обломком руки, еще крепко сжимавшей его, или остаток кружева из слоновой кости, или лошадиное копыто. Верден стоял на коленях, собирая клочки шелковой картины. Большой круглый отпечаток ноги, словно шрам, торчал на плавниках нарисованной рыбы. Отпечаток той же самой ноги, что растерла в пыль тонкие, прозрачные чашки.

— Пугающе, не правда ли? — проговорил Уэксфорд. — Я рад, что не знаю…

— Сколько могла стоить такая картина? — озадаченно спросил Верден.

— Не так много, как все содержимое комнаты. Я хотел сказать, как хорошо, что я не знаю ни уникальности этих вещей, ни их возраста, ни их реального качества. По-моему, так бывает с награбленным, бессмысленно, мстительно.

— Вы называли Чарли Хаттона солдатом удачи.

— Да. Есть ли смысл разговаривать с его товарищем по оружию? Полагаю, нам придется побеседовать с ним.

Джек Пертуии с сержантом Мартином находился в кухне. Он сидел обмякший, с бессильно повисшими руками, опираясь телом на стол. Уэксфорд грубо встряхнул его, и голова откинулась назад. На мгновение их глаза встретились, а Уэксфорд все держал электромонтера за воротник и чуть встряхивал. Так человек заставляет слушаться агрессивную собаку, вырвавшуюся из-под контроля. Челюсти у Джека тряслись, зубы стучали.

— Вы дурак, Пертуии, — печально произнес Уэксфорд. — Из-за этого вы потеряете работу. И ради чего? Ради мертвого друга, который даже не сможет вас поблагодарить?

— Самый лучший… — произнес Джек почти неслышным голосом. — Самый лучший друг, какой только когда-нибудь был у человека. И это я послал его сюда. — Он сжал кулак и с силой ударил им по столу.

— Ох, уведите его, сержант.

Джек встал. Кулак разжался, и что-то упало на пол, покатилось и остановилось у ног Уэксфорда. Главный инспектор посмотрел вниз. Перед ним лежала отколовшаяся голова зеленого рыцаря. Полоса солнечного света падала на хитрое, резкое лицо и словно оживила его выражение. Теперь он широко усмехался и показывал зубы.

— Чарли, — прошептал Джек. Он пытался повторить имя друга, но вместо этого отчаянные рыдания сотрясли его тело.

Перевела с английского Д. Прошунина

МИР КУРЬЕЗОВ

Издержки демократии

Верховный суд Оклахомы подтвердил победу на выборах ранее занимавшего должность судьи Фрэнка Огдена III (91 %) над Джошем Эвансом. Начиная предвыборную кампанию, Эванс был уверен в победе, поскольку, по его словам, он является «компетентным юристом и живым человеком». Последнее обстоятельство, казалось бы, давало ему преимущество перед Огденом, который скончался за три месяца до выборов. Однако симпатии избирателей остались на стороне старого судьи, и демократия победила.

Что упало, то пропало

Владелец кегельбана «Каунти Лейнз» из города Бозмана (Монтана) Гэри Герхардт рассказал о происшедшем недавно странном случае. В кегельбанвошел мужчина и сказал кассиру, что его сегодня выпустили из тюрьмы, где он отбывал срок за совершенное им несколько лет назад ограбление «Каунти Лейнз». Он обронил тогда бумажник где-то на чердаке и теперь хотел бы его поискать. Герхард велел ему убираться, в ответ на что бывший грабитель только пожал плечами и ушел.

INFO

1 (240)

1999

Главный редактор Евгений КУЗЬМИН

Редактор Ирина БАХМЕТЬЕВА

Художник Александр ШАХГЕЛДЯН

Компьютерный набор Людмила ЦЫГУЛЕВА

Верстка Алексей ГРАЧ

Технолог Екатерина ТРУХАНОВА

Адрес редакции

125015, Москва, ул. Новодмитровская, 5а, комн. 1607

Телефоны редакции

285-88-84, 285-47-06

Телефоны для размещения

рекламы285-88-07, 285-47-06

Служба распространения 285-88-07

Издатель и учредитель журнала

ООО «Издательский дом «ИСКАТЕЛЬ»

© «Издательский дом «ИСКАТЕЛЬ»

ISSN 0130-66-34

Подписано в печать 10.01.99 Формат 84x108 1/32. Печать офсетная. Бумага газетная Усл. печ. л. 8,4. Тираж 25 000 экз. Лицензия № 071275. Заказ № 99028. Адрес редакции. 125015, Москва, Новодмитровская ул, 5а. Телефон: 285-88-84. Отпечатано с готовых диапозитивов в АО «Молодая гвардия» 103030, Москва, Сущевская ул., 21.

…………………..

Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN

FB2 — mefysto, 2025

Примечания

1

Выделение р а з р я д к о й, то есть выделение за счет увеличенного расстояния между буквами здесь и далее заменено жирным курсивом. — Примечание оцифровщика.

2

Пифагор

3

Душа Ионафана прилепилась к душе Давида, и полюбил его Ионафан как свою душу и больше женщин. (Ветхий Завет. Первая книга Царств, 18—1. — Прим. перев.).

4

В 1066 году войска герцога Нормандии Вильгельма, высадившиеся на Британских островах, разгромили под Гастингсом короля англосаксов Гарольда II — Прим. перев.

Content

ИСКАТЕЛЬ 1999
№ 1

Содержание:

Дорогие подписчики!

Василий ГОЛОВАЧЕВ ЗАМИНИРОВАННЫЙ

Рут РЭНДЕЛЛ КАК УБИТЬ ЛУЧШЕГО ДРУГА

ТАЙНА ИНСПЕКТОРА УЭКСФОРДА

МИР КУРЬЕЗОВ

Издержки демократии

Что упало, то пропало

INFO

Примечания