ИСКАТЕЛЬ 1999

№ 12

*

© «Издательский дом «ИСКАТЕЛЬ»

Содержание:

Станислав ЗОТОВ

ЧЕЛОВЕК БОЖИЙ

Исторический рассказ

Святослав ЛОГИНОВ

ВО ИМЯ ТВОЕ

Рассказ

Наталия СОЛДАТОВА

*СЛИШКОМ ИЗЯЩНОЕ УБИЙСТВО

Рассказ

*МИЛАЯ АЛЛЮР

Рассказ

*НА ПАРКЕТЕ

ВОСЕМЬ ПАР…

Рассказ

Александр РЫБАЛКА

ПОХОЖИЙ НА ДРАКОНА

Рассказ

ДОРОГИЕ НАШИ ЧИТАТЕЛИ!

Мы рады, что вы вместе с нами перешагнули в третье тысячелетие. Не изменяйте нам и впредь — обещаем, мы не обманем ваших ожиданий. По волнам захватывающих приключений наш корабль отправляется в дальнее плавание, в котором вас ждут встречи с героями произведений А. Марининой, К. Булычевым, Д. Клугером, Д. Корецким, В. Головачевым и многими другими уже известными, а также новыми талантливыми писателями. А чтобы путешествие было более комфортным, мы постепенно изменим вид журнала: 1-й номер выйдет с обложкой, отпечатанной на финской бумаге, а внутри увеличится количество иллюстраций. В дальнейшем предполагается издавать «Искатель» с цветными иллюстрациями на более качественной бумаге.

В 2001 году мы будем отмечать 40-летие журнала «Искатель». К этой дате готовятся выпуски сборников лучших детективных, приключенческих и фантастических произведений, опубликованных в «Искателе» в разные годы. Войдут в них и новые, наиболее интересные повести, рассказы и романы. Подписка будет объявлена чуть позднее. Пока же с любого месяца можно подписаться на уже известные вам издания.

В 1-й номер «Мир «Искателя» включен новый захватывающий роман Василия Головачева «Регулюм».

С Новым 2000 годом!

Станислав ЗОТОВ

ЧЕЛОВЕК БОЖИЙ

Моему отцу— Сергею Борисовичу Зотову

посвящаю

Зима 1570 года выдалась малоснежная и ростепельная. Частые оттепели следовали друг за другом, реки не замерзли, и даже, как доказывают очевидцы, такая северная и студеная река, как Волхов, в середине зимы была свободна ото льда. Дороги между Новгородом и Псковом представляли собой раскисшее осеннее болото, только чуть припорошенное снегом. И по этим непролазным дорогам брели и брели от Новгорода к Пскову несчастные русские люди, бегущие от государева гнева. Ибо в ту зиму огневался великий царь на всю северную Русь, заподозрил народ Твери, Новгорода и Пскова в измене, в том, что хотят эти древние твердыни переметнуться под руку литовскому королю, и поднял государь свое верное опричное войско да и двинулся с великой карой на людей русских. В Твери казнили каждого десятого, зорили монастыри, снимали колокола со звонниц, грабили церковные ризницы. Но самое страшное, что не жалели и иерархов церковных, епископов и митрополитов — главных молитвенников перед Богом за род человеческий. Малюта Скуратов-Бельский, главный царев палач, задушил собственноручно подушкой митрополита Филиппа, давнего царского недруга и обличителя. Напрасно посылал Филипп к царю посыльных с письмами своими, где увещевал царя укротить свой нрав, грозил ему бедами многими и гневом Божьим. Но государь сам давно уже считал себя воплощением Божьего гнева, сам рядил суд и расправу, а людишек своих числил холопами и рабами бессловесными. Князю Курбскому Андрею, что давно уже в Литву сбег и оттуда тоже царю увещевательные письма писал, царь отвечал, что «государь волен холопов своих казнить или миловать», а Филипповы послания он и в руки не брал и звал их презрительно «филькиными грамотами». Не видел государь в людях образа Божьего и подобия Его. Ну, а если человек не по образу и подобию Божьему создан, то кто он? Тварь бесчувственная, ее и казнить не грех.

Напал в ту зиму на жителей России великий страх. Никто не смел поднять оружие против мучителей царских. Люди со всеми семьями, с чадами и домочадцами выходили к воротам усадеб своих, становились на колени, земно кланялись опричникам песьеголовым, а в ногах у них хлеб-каравай на блюде лежал и топор с плахою — дескать, и смерть с радостью от царя-батюшки примем. Закусите, кромешники окаянные, хлебушком нашим, а после и головы нам рубите — на все готовы безмолвно. Самые храбрые убегали в леса, шли на север в скиты к Студеному морю. Многие мерли в бегах от голода, а более того от отчаяния великого. Бывало, опричники заедут в какой двор при дороге, а там уже и казнить некого — жена с детишками зарубленные мужем и отцом своим лежат, а сам хозяин их в овине в петле ременной висит, несчастный. Поедят опричники, что найдут съестного в доме, пограбят что ценное из вещичек, а после запалят строение, и долго еще потом при дороге будет торчать черная русская печь с трубой, пока не рассыплется, кормилица, от вихря буйного, от времени окаянного.

Такой-то страх овладел и жителями древнего и гордого Господина Великого Новгорода. Отворили новгородцы ворота свои царскому войску, и пошло-поехало. Сначала опричники, как водится, разорили храмы Божии, разграбили Святую Софию. Сшибли колокола со звонниц, казнили иерархов. После принялись за богатых новгородцев — разорили усадьбы гостей торговых, разбили амбары великие, что возле пристаней на торговой стороне стояли. Простой люд новгородский сидел по домам своим — думал, этим и обойдется. Не обошлось. Приказал государь казнить каждого третьего. И вот с утречка, а в середине января это было, пошли опричники облавой на новгородский посад. Окружат какой городской конец, так что и птица не пролетит, мышь не проскользнет, да и начнут всех людишек из домов выгонять — дескать, идите на государев суд, на каменный мост, на Волхов — там узнаете, почто государь на вас гневается. Кто не пойдет, тот, стало быть, изменник, того живым в домах попалим. Что ж, народ идет, государь ведь требует. А на каменном мосту уже стоит Малюта Скуратов с князем Вяземским да с прочими. Один конец моста открыт — заходи народ православный! — А другой конец перекрыт возами да частыми кольями. Люди на мост идут. Иные в шубах, иные в кафтанах, отороченных мехом, — народ в Новгороде испокон века не бедный, мастеровитый, промыслительный народ. Жены в душегрейках на собольем меху, в сапожках красных, в шалях пуховых. Детки и те в кожушках, в шубейках беличьих да заячьих, поясками узорными перепоясанные. Всем охота поглядеть на государев суд…

Тут и начинается. Напрасно люди ждут суда или приговора какого. Нет. Оцепят опричники малую толпу людей, пики на них наставят…

— Раздевайся!

Люди плачут, а раздеваются. Все трясутся как припадочные, кто плачет, кто молиться пробует, да сил и на молитву нет. Опричники собирают одежду всякую и на возы ее складывают. Потом Малюта в черном кафтане с железом на груди к людям подойдет, усмехнется.

— Что, страшно! — скажет так, а сам улыбается. Хвать у матери дитя. Мать в слезы, кричит, за рубашонку детскую хватается. А Малюта ребенка за ножку в воздух подбросит и прямо в воздухе саблей напополам. Потом махнет ручищей: отделывай их! Пошла потеха… Опричники копьями мужиков колют, женщин саблями рубят, детей в Волхов кидают. Многие жены сами вслед за ребеночками своими в реку кидаются. Когда всех отделают да в реку тела сбросят, то новую толпу на мост заводят и все с самого начала. Денек зимний короток. Вот уж и смеркается, а народу живого, не казненного — ой-ей сколько! Тут уж начинают живьем в реку кидать всех — и мужиков и жен. Волхов не замерз, а все же вода холодна, в такой воде долго не покувыркаешься. Люди плывут, пытаются берега достичь, но на реке лодки с кромешниками — людей кольями топят, по головам бьют — крик, плач, стоны. Тяжко народ умирает. Тяжел ты, гнев государев.

Иван с Ярославова городища на потеху эту зрит, бороду оглаживает. Хорошо дело идет. Смиряется Господин Великий Новгород, никнет как трава перед грозой.

Не всех людей опричники дотемна успевают убить. Кого не успели, тех обдерут как липку да и отпустят: идите покуда! Все едино — далеко не уйдете.

И действительно, побредут люди к своим домам, в свой конец, а там уж ни домов, ни сараев — одни пожарища. Покуда суд государев шел, весь конец спалили опричники. Не осталось у людей ни одежки, ни обувки, ни пропитания. Соберут новгородцы погорелое, что на пепелище найти можно, в санки ручные сложат, потянут к воротам. А у ворот государева стража: не велено! Снимут люди с себя последнее, отдадут опричникам. Стражники еще всех обшарят, с девок серьги сорвут, с мужиков сапоги стянут; после, ободранных и раздетых, выгонят взашей в ворота — идите, идите, все равно околеете!

Кого пускают, а кого и нет. Если девка красовитая, на лицо пригожая да в теле — ту тянут в общую избу, там с ней потешиться. Девка плачет, на снег падает, а с нее рубаху последнюю рвут, а родичи ее на все это смотрят, головы поднять не смеют — все словно мороком обморочены, страхом великим объяты. Выйдет народ за ворота… Куда идти? У многих родные в Пскове, давнем новгородском пригороде, но до Пскова далеко. А ночь сырая да стылая, кругом ветер пополам с дождем, под ногами грязь непролазная. Бредут старики родители, а все слышится им, как дочка их красавица кричит за городскими воротами, кобелями-опричниками терзаемая. И вправду, уж не потеряли ли люди обличье свое человеческое, душу свою, Богом данную, уж не обронили ли где случаем… Господь не отступился ли от людей?… Страшно в таком мире жить, где люди — не божьи, где человек — хуже скотины бессловесной.

Государь Иван тоже любил с девками потешиться. Для него отбирали самых пригожих. Любимец царский Федька Басманов сам отбирал. Уж это был знаток всех сладких забав. Сам он царю давно подстилкой стал, сам давно уже душу нечистому продал, и нравилось ему теперь чистых и юных портить, на муки их смотреть. Потому отбирал он для забав царя девиц не просто пригожих, а чтоб лицом тонких, чтоб лоб был ясный да высокий, чтоб не разбитные были, не языкастые, а скромные и стыдливые. И сладко ему было видеть, как ломают их гордость девичью, как ставит их пьяный царь раком, как насильничает. Царь потешится, а после и слугам своим дает. А кто гнушается, тех Иван запоминает, а после вспомнит нежданно для ослушника. Нет уж, коли ты около дерьма ходишь, так со всеми марайся, нос не вороти! На то ты и царев холоп, человек подневольный. А то что ж ты, червь, хочешь чище своего государя быть?

К середине февраля казни утихли. Большая часть города была сожжена, сорок тысяч человек убиты или утоплены в Волхове, еще столько же разбежались кто куда или умерли с голода. От большого стотысячного торгового города остались одни обгорелые развалины, среди которых только белые каменные столпы новгородских храмов да суровая Святая София говорили о том, что это была столица всей северной Руси, оплот русского вольного духа, гордой былинной удали. По обгорелым улицам шлялись пьяные опричники, а жителей вовсе не было видно — кто еще уцелел, те прятались по окраинам, пухли с голода в темных землянках.

Наступил великий пост. Царь будто очнулся от адских забав, надел черное скромное платье и сразу стал похож на старого игумена какого-нибудь строгого северного монастыря. Он повелел более никого не бить, не грабить, вина опричникам не пить и для острастки даже казнил нескольких своих слуг, пойманных в лихом деле. Теперь он с утра до вечера ездил по окрестным новгородским монастырям, стоял длинные службы, клал земные поклоны и кромешников своих заставлял делать то же и строго следил — не ленится ли кто. Так же строго, как давече он следил за уклонявшимися от попоек и разврата. Особенно государь полюбил ездить в Рождественский монастырь на торговую сторону Новгорода. Жил в этом монастыре тогда один удивительный инок — отец Арсений, прославившийся детской добротой души и непреклонным подвижничеством. Вел он неукоснительную затворническую жизнь, редко когда выходил из своей кельи, а все больше молился, и молитвы его были, видно, угодны Богу, потому как открыл Господь отцу Арсению многое такое, что не ведомо было простым смертным. Так, задолго еще до прихода царя с опричниками в Новгород старец Арсений уже знал, что будет сия великая беда, и предрекал то архиепископу Пимену — главному новгородскому иерарху. Ведомо было Арсению, что казнят каждого третьего жителя, а еще треть жителей умрет с голода. Но не верили ему ни начальники градские, ни иерархи церковные, ни простой люд. Диким казались людям такие предсказания, а сам старец казался безумным. Тогда плакал отец Арсений, проливал горькие слезы на виду у всего людства. Так и запомнили его — плачущим. Хоть то вроде и не вместно христианину. Не должно ему впадать в отчаяние. Отчаяние — великий грех. Да только, видно, простился этот грех отцу Арсению. Известно, плохо, когда на похоронах даже одного человека никто не заплачет, а уж если хоронят целый город… Понял тогда инок, что избрал его Господь плакальщиком за весь убиенный народ, потому и монастырь его пощадили опричники, словно и не заметили его.

Слух об этом святом человеке дошел и до царя. И вот, как наступил великий пост, повадился государь ездить ко храму Рождества Богородицы, что в этом монастыре находится, стоять там службы, а после непременно заглядывать к старцу в келью. Келья отца Арсения располагалась отдельно от прочих монастырских строений в крохотном бревенчатом срубе, утонувшем по самую крышу в земле, и ход в эту келью был особый, закрывался тяжелой дощатой дверью с железным засовом. Сам инок Арсений обычно никого в свою келью не допускал, но царя пустил, после того как государь на вопрос монаха — кто тревожит отшельника, ответил: «Раб божий Иван!»

— Не тот ли это Иван-кровопийца, — сухим, надтреснутым голосом вопросил Арсений, — который аки вурдалак проклятый кровь человеческую пьет и аки зверь лютый мясо человечье ест?

Опричники из ближней государевой охраны переглянулись между собой, а князь Черкасский уже положил руку на наборную рукоять кавказской сабли. Но государь со смиренным и постным выражением лица промолвил:

— Червь недостойный Иван я, грешный и развратный человек. Ныне скорбит душа моя, святой отец. Ведомо мне, что открыл тебе Господь многие тайны, близок ты, отец Арсений, ко Господу. Удели мне малое время, прими покаяние мое…

Арсений откинул тяжелый засов и допустил в свою бедную келью царя, а опричников не пустил, и те остались стражей на монастырском дворе.

В келье старца была только одна широкая деревянная лавка, на которой монах спал, да стоял еще стол, грубо сколоченный на крестообразных ножках. Висела икона пресвятой Богородицы, перед иконой теплилась лампадка. Малое окошко в келье было под самым потолком на уровне земли. В келье не было печки, но земля хранила тепло, и толстые бревенчатые стены, выложенные мхом, и дверь, обтянутая изнутри войлоком — все позволяло старому человеку не замерзать и в студеные зимы. Ну а эта зима и так была тепла, и даже в келье чувствовался запах талого снега.

Царь присел на лавку, а инок, прежде чем говорить с государем, встал на колени перед иконой Богородицы и долго молился, повторяя привычные слова молитвы сухими белыми губами. Царь терпеливо ждал, поставив свой высокий посох между ног. Он искоса смотрел на согбенную фигурку монаха перед иконой, на скорбный лик пресвятой Девы сурового новгородского письма.

«Ишь ты, — думал царь, — крамольники да гордецы новгородские и Святую Деву писали по-своему, по-мужичьи. Словно и не ангельское это лицо, а обыкновенное бабье, как у женки какой с плотницкого конца. Разве ж то можно… Богов к себе примеряли, словно святые христьянские не на небесах, а тут в ихнем мужичьем Нове граде обретались, ворванью да салом торговали. Вот и наказал Господь это мужичье царство за гордыню. Через меня наказал. Я же есть первый слуга его на земле».

— Совсем ты ума лишился, Иване, — вдруг донесся до царя тихий, сухо шелестящий голос инока Арсения, — какой же ты слуга Божий, коли ты людей Божьих, словно собак, давишь… Коли слуги твои окаянные младенцев неповинных саблями рубят, а ты, срамотник грешный, девиц бесчестишь на глазах у родителей их…

Монах еще хотел что-то сказать, но задохнулся, закашлялся свистящим страшным кашлем, а после заплакал горько и безнадежно.

Царь с изумлением смотрел на старца и даже привстал чуть с лавки.

— Ты что же это, мысли мои прочел, отец преподобный? — с дрожью в голосе вопросил он.

— Мысли твои, Иван, прочесть нетрудно, — ответил Арсений и поднялся с колен. Он был небольшого роста, и если бы царь Иван Васильевич стоял, то монах едва ли достиг бы ему до груди. Но царь сидел, и седовласый старец казался вовсе не маленьким рядом с ним. Он скрестил руки на груди ладонями вверх и чуть наклонился к царю. — Слабый я человек, Иван, — продолжал Арсений, — видишь, плачу все время, а ты думаешь, я над собой плачу, или над близкими своими, коих опричники твои в Волхове потопили, или над богатствами новгородскими, кромешниками твоими расхищенными. Нет… Я над тобой, Иване, плачу, над душой твоей загубленной. Ведь многих ты людей христианских умертвил, но погубил только тела их смертные… А души их вечные ты не погубил, души их ко Господу отправились. Ты же, Иван, душу свою погубил совсем. Дьяволу душа твоя достанется. Вот о ней-то, о душей твоей погубленной, я и плачу и рыдаю безысходно.

Царь тогда не нашелся что сказать святому затворнику, так он был поражен словами его и впервые, может быть, усомнился в глубине души в своей правоте. До ночи он сидел один в своих покоях, ничего не вкушал, соблюдая строгий пост, а на следующий день снова поехал в Рождественский монастырь, ибо почувствовал в словах старца Арсения какую-то такую правду, какую он, может, везде искал да уж не чаял найти.

— Ты — человек Божий, — сказал он Арсению, — но ведь и я, аз многогрешный, тоже под Богом хожу. Кто же возложил на меня венец царский? Кто даровал мне государство это великое со всеми народами его в полную мою волю? Не дьявол же, не враг же рода человеческого. То Бог избрал меня во властители земные! Не как в иных еретических странах, хоть в той же Польше кафолической, где царя простые смертные меж собой избирают многомятежным своим и грешным человеческим хотением… Нет. Меня на царство Божье произволение возвело, потому и волен я в душах людских, в животе и смерти их!

— Волен ты только в смерти их, Иване, — отвечал ему старец Арсений, — а в животе их не волен, не ты жизнь человекам даешь и не можешь ты возродить к жизни убитых по повелению твоему. Попробуй, попробуй оживи хоть кого… Хоть девку какую, которую опричники твои надысь ссиловали и в ров наш монастырский сбросили… Попробуй, великий царь Иван!

Когда царь в тот раз уезжал из монастыря, то остановился возле черного рва, заглянул в его глубину и там увидел синее, распухшее девичье тело. Оно было уже обезображено тлением, но длинные светлые волосы убитой девушки были по-прежнему хороши и словно погребальный саван прикрывали ее белой волной.

— Кто?! — грозно спросил царь, обернувшись к начальнику своей личной охраны князю Черкасскому.

— Это из сотни Гришки Грязного, — отвечал князь с равнодушным выражением на своем смуглом восточном лице, — известные охальники.

— Я же приказал: пост сейчас! Никого более смертью не казнить, с девками не охальничать! А они, что ж, царя не слушают… Ну-ка, князь, веди десятских той сотни, а я здесь погожу.

Вскоре к монастырскому рву привели десять человек в черных кафтанах, без шапок, без оружия, руки скручены за спиной.

Царь сидел на вороном коне, гладил рукой шелковую гриву. Черные смоляные волосы конской гривы заплетались между пальцев царской руки, унизанных золотыми перстнями. Вдруг конь испуганно мотнул головой, заржал. Это царская рука неистово сжала гриву и дернула ее.

— Ну вы, — захрипел Иван, — песье отродье! Запрета моего не слыхали! Ваши люди девку ссиловали? — обратился он к связанным десятским. Те только головами мотнули: наши… — Ну так и вы в ров пойдете… Грязной!

— Здеся, государь, — тяжело бухнулся в грязь перед царем Гришка Грязной, — задушевный друг Мал юты, сам мнящий занять его место.

— Руби им головы!

— Будет сполнено, государь!

Грязной самолично ставил безропотно повиновавшихся опричников на колени перед рвом, рвал на каждом ворот кафтана, так что видна становилась голая шея с шнурком от креста нательного, после примеривался кривой своей саблей и одним взмахом ссекал буйные головушки в ров. Туда же лилась кровушка, туда же царевы охранники сталкивали тела. После, ночью придут их дружки, стянут с мертвецов сапоги, не пропадать же добру, а кафтаны брать не будут — они кровью замараны, не отмоешь…

А царь после той казни долго еще смотрел в ров и чего-то никак уразуметь не мог. А потом дошло до него — жизни-то я их лишил, а вернуть ее им не могу, не волен в том, хоть и помазанник Божий!

Со следующего дня опричное войско стало собираться к отходу из Новгорода в новый поход — на Псков. Псков был более всего виноват в измене, как думал царь Иван. В Пскове сидел давний царский недруг — архимандрит Корнилий, игумен Печерского монастыря, человек, близкий к бывшему новгородскому архиепископу Пимену — главному, как мнилось Ивану, заговорщику. Царю попалась в руки тайная грамота, которую как будто бы Пимен слал литовскому королю. А в ответной грамоте литовские власти будто бы обещали Пимену прийти со всеми силами в Новгород, но сомневались насчет Пскова — главной военной твердыни Российского царства на северо-западе. Так Пимен вроде бы в ответе литовцев успокаивал, говорил, что в Пскове у него надежный друг и товарищ сидит — архимандрит Корнилий. Он-де да еще наместник Пскова боярин Юрий Токмаков ворота города литовцам да полякам откроют. Так ли это все было или не так — Бог весть. Грамоты те до нас не дошли, но ведь не открыли же псковичи ворота своего города славному польскому королю Стефану Баторию. А уж то был полководец, не чета иным! Да нет, не покорился ему Псков. То короли хоть и славные, да чужие. Русь своим царям покорна, были бы цари добрые да разумные — была бы и Русь сильна да богата.

Накануне выступления из Новгорода царь Иван снова поехал в Рождественский монастырь к отцу Арсению. Государь многое передумал, что-то решил в глубине души своей и теперь пришел к Арсению со словом покаянным и обещанием, что в Пскове его людишки никого не тронут, конечно, если не обнаружится явной измены. Старый инок молча выслушал царя, а после и говорит:

— Слаб я стал, царь Иван, чую, скоро помру, но верю, что даст мне Господь силы сопроводить тебя во Псков, проверить правдивость речей твоих.

После таких слов Иван в другой раз рассвирепел бы — как же, его, его — царя — проверять! Да кто он такой, монах этот дремучий, весь как гриб высохший. Кто власть ему дал такую — царя уличать да за руку хватать… Но не возмутился тогда Иван, а был он на удивление тих и рассудителен.

— Даю слово свое царское, отец, — уверенно говорил царь, — что не трону никого во Пскове и тебя с собой возьму, вот завтра с утречка, до света еще и собирайся. Сам заеду за тобой.

Потом государь помолчал немного, словно тяжело ему было просить о чем-то старца, но он решился и со вздохом произнес:

— А теперь… Благослови меня, отче!

И тут со старым монахом что-то произошло. До этого он был тих и негромкословен, но после царской просьбы он поднялся во весь свой рост, разогнулся весь, так что, к удивлению государя, стал едва ли не с него самого, и прямо в лик государев, в темные очи его промолвил, как выдохнул:

— Нет! Нет, великий царь Иван, не будет тебе моего благословения! Ты, зверь кровожадный, кровью христианской весь облитый. Многие души безвинные ты послал в царствие небесное, а сам не узришь его… — Старик задохнулся, снова закашлялся своим свистящим кашлем, опустился на лавку, а после тихо добавил: — Да и сейчас ты замышляешь новое кровопролитие, не верю я тебе.

Царь стоял холодный, прямой как столб, и чуялось, что все вокруг него леденеет от какого-то запредельного ужаса. Он снова, ровным голосом, спросил у Арсения:

— Так не благословишь ты меня, человек Божий?

Арсений искоса, снизу вверх посмотрел на него и сказал тихо:

— Я не Божий, я грешный человек. Божьего человека ты, Иван, после встретишь.

— Как же я узнаю его я, червь неразумный? — все так же ровно, но с какой-то издевкой в голосе спросил царь у монаха.

— А тебе и узнавать его не надо, — устало ответил Арсений. Он закрыл глаза и сидел на лавке, немного раскачиваясь вперед-назад, как это делают иногда старые люди. — Это ты здесь, для нас — рабов твоих великий царь, а для человека Божьего — ты так, прохожий только. Все мы в этом мире у Господа прохожие… Упокой, Господи, душу мою…

Он что-то бормотал, все тише и тише, а после и совсем замолк и сидел так с закрытыми глазами, весь согнувшись и подрагивая своим иссохшим телом. Жидкие седые пряди волос его из-под клобука упали ему на грудь, он, казалось, умер или застыл.

Царь выскочил из темной кельи на свет Божий и, ни на кого не глядя, вскарабкался на коня, подсаженный одним из стольников своих, а после громко объявил монахам Рождественского монастыря, собравшимся тут же у кельи своего игумена:

— Собирайте отца Арсения в дорогу! Заутре он едет со мной во Псков. Буду слушать его, как отца своего… — Царь помолчал. — Если Господь так рассудит!

Разбрызгивая грязь из-под копыт, опричная сотня царской стражи выезжала из ворот монастыря и мчалась вслед за своим властелином через разгромленный город, через каменный мост над седым дымящимся Волховом, где со дна, из-под свинцовой воды, еще всплывали распухшие человеческие трупы. Редко гудели колокола на уцелевших церквях. Поредевшие вороньи стаи — нечем стало питаться в ограбленном городе, где умерли все рынки, — сыпались черным горохом к окрестным лесам. Опять чавкало под ногами — зима началась и кончалась опостылевшей оттепелью. Шел великий пост.

Любили во Пскове колокола, звон их серебряный да стройный любили, потому и звонницы свои строили чудные, веселые — не как в иных русских местах, где каждый город тщился высотой своей колокольни превзойти иные города. Нет, во Пскове звонницы не высоки, но затейливы и напоминают собой скорее чудной инструмент какой, чем каланчу пожарную. Строили во Пскове много и добротно и все из камня — а как же иначе? Край-то ведь порубежный. За Печерами уже чужая земля, ливонцы, латиняне с железными крестами, что ни год зарятся на русскую землю, тут без крепостей не обойтись. Потому из дикого полевого камня, из валунов огромных сложены стены псковского детинца, и стоят эти пузатые башни века, словно воины в железных шлемах на берегах речки Великой. Славен край псковский и людьми. Из этой земли ведь вышла великая княгиня Ольга, что первая сплотила древнерусское государство и первой принесла веру христианскую на русскую землю. Псков рано отделился от своего богатого старшего брата — Господина Великого Новгорода и зажил своей жизнью. Но в лихие годы звали псковичи на помощь к себе и братьев новгородцев, и дальних суздальцев. И вот уже спешил на помощь к плененному меченосцами Пскову сам святой князь Александр Невский со своей переяславской дружиной и новгородским ополчением. И прежде чем разбить немцев на Чудском озере, он освободил Псков. И после не раз случались военные тревоги, потому Псков знал, что без всей русской земли ему не выстоять против иноплеменников, и рано, и по доброй воле вошла псковская вечевая республика в состав московского царства. По доброй воле приняли к себе псковичи посадников московских и покорны были воле великого князя московского и государя всея Руси. Когда начинал царь Иван Грозный воевать Ливонию, то Псков был надежной опорой и базой русских войск. Но не заладилась у царя эта война. Ливонцев-то разбили, а тут вмешались шведы и поляки с литовцами. Уходили русские ратники из ливонских земель, и Псков оставался последней твердыней, закрывавшей путь королевским польским жолнерам в глубь России. И уж не безумие ли черное охватило царя, что задумал он сам сокрушить эту твердыню, сам открыть путь иноземцам? Нет, тут был хитрый и дальновидный заговор многих западных сил, соединившихся вместе ради расчленения и окончательного покорения России. Известно, что первым советником у царя во время новгородского и псковского похода был хитрый и лукавый немчин Штаден. Он хорошо изучил подозрительный нрав царя, и не он ли подкинул под скорую царскую руку те изменные грамоты, в коих и Новгород и Псков будто бы предавались под власть литовского короля? Не он ли оклеветал иерархов православных Пимена и Корнилия, дабы сокрушил царь сам своей рукой Печерский монастырь возле Пскова — главный оплот православия на северных рубежах земли русской… Бог весть. Но замысел этот хитрый вполне удавался врагам России, и торопился уже царь со своим черным карательным войском из разоренного Новгорода ко Пскову, где призывно и тревожно на чудных узорных звонницах голосили колокола главной псковской святыни — Троицкого собора.

Снился блаженному Николке, что обитал в тесной и холодной каменной каморке, под самой Троицкой колокольней, чудной сон. Будто ребенок он еще и пасет коров на весеннем лугу. А хороши луга весной за Печерами — зелено все, холмы вокруг веселые, овражки между холмами, в овражках ручейки звенят. Весна… И вот идет по лугу к Николке навстречу чудной старичок — совсем седенький, горбатенький и в белой одежде. Думает Николка, что это инок из близкого монастыря, но почему он в белой, а не в черной одежде и простоволос. Чудно… Вот подходит старичок к Николке и крестит его по-православному — двоеперстным крестом. Значит, все-таки инок. Кланяется Николка божьему человеку, принимает его благословение. А старичок и говорит ему:

— Ступай, Николка, во Псков, там ныне беда великая, идет на город страшный прохожий человек. Силен он, и злобен, и лют. Всех людей он христианских бьет, старикам головы рубит, малых детишек в речке топит. Нету в людях силы ему воспротивиться. Один ты, Николка, можешь путь-дорогу прохожему этому из Пскова указать.

Удивляется Николка, как же он, малец, сможет страшному прохожему перечить, как путь ему укажет.

— Слаб я, святой отец, — говорит он старику, — да и мамка с батей не пустят меня во Псков, да и хозяйство у нас. Сам я не волен в себе, мамкин я и батькин.

А старичок этот вдруг положил ему руку на голову, по головке погладил да и слезами горючими залился.

— Нету, — говорит он, — у тебя, Николка, ныне ни батьки, ни мамки, всех латиняне мечами порубили, а оставшихся в церкву согнали и там сожгли. Ныне ты, Николка, ничей, а значит, Божий. Божий ты человек, Николка, и сил у тебя много… много, как у Отца нашего небесного!

В этом месте сна блаженный Николай проснулся и долго еще лежал на лавке, покрытой соломенной подстилкой, и все вспоминал убогим своим умом свою прошлую жизнь. Родом он точно был из Печер, и действительно убили у него иноземцы из ливонской земли всех родных. Тогда приютили его печерские монахи, но стали замечать в скором времени, что ребенок этот чудной. Мог он долго стоять и смотреть на солнце, и не слеп при этом, мог он брать голой рукой раскаленное железо, а боли не чувствовал и рука у него не горела. По зиме надевали на него теплую шубейку, а шубейку он скидывал и ходил в одной сорочке и не мерз. Речь мальчика этого была непонятной, невразумительной, и мог он иногда беспричинно смеяться, а иногда вдруг плакал неизвестно из-за чего. Поняли тогда монахи, что блаженным растет Николай, что не стать ему никогда ученым иноком, или покорным трудником, или тихим молитвенником перед Богом, а уготована ему другая стезя — стезя трудная, неблагодарная. Быть ему всегда ребенком уготовил Господь, дитем малым всю жизнь с умом чистым, с помыслами безгреховными. Такие-то ближе всего ко Господу. Более всего возлюбил Господь малых сих. Но трудно это! Давно заметили святые отцы, что трудно и монаху в монастыре душу свою спасти, а во сто раз труднее в миру блаженному спасаться. Люди-то в миру злы, неблагодарны, завистливы, насмешливы. Юродивый живет, как Бог велел — не пашет, не жнет и кормиться как птицы Божии только тем, что люди подадут. А люди-то ведь они жадны, кто подаст, а кто и плюнет, — а все терпи! Знамо, ты человек Божий, все должен принимать безропотно.

Коли определилась Николаю такая судьба, то уж невместно стало ему жить в монастыре, юродивые в монастырях не живут — обитель иноческая место тихое, благостное. Юродивый же всегда с народом, на миру. Он ведь есть образ Христа, надевшего по доброй воле на себя вериги тяжкие, страдания принимающего за грешный и лукавый род человеческий. Вот идет в церковь купчина толстопузый, али барыня какая вся разодетая, со слугами своими, с чадами да домочадцами. Хорошо им жить на Божьем свете, привольно. Денег много, забот мало. Чуть какая нужда — слуги проворные тут как тут, только мигни — все выполнят. За деньги хоть птичьего молока достанут. Согрешат богатые люди — и тут богатства их выручают. Пожертвуют на украшение храма али свечу поставят пудовую — богатства их от этого не уменьшатся, а попы уж поют им славу перед ликом Божиим, отмаливают грехи их. Богатому и солнышко светит ярче, и жизнь кажется милее, и уж как жалко с этой жизнью расставаться, уж как жалко! Ведь много согрешил богатый за свою жизнь, ох много. Известно ведь, где злато — там и бес рогатый. А Христос где? А Христос вот он — на паперти церковной, на морозе в одном рубище сидит, вериги на нем тяжкие железные к телу его истощенному прилипли. Как и прежде, принимает он страдания за весь род человеческий, искупает грехи людские. Понимают эго богатые люди и хотят отблагодарить юродивого — денег ему дают, золота да серебра, пищу ему со своего стола жертвуют. Но не берет юродивый тех денег, бросает их обратно господам богатым, пищу их птицам скармливает, а сам смеется при этом, ругается, да иной раз и зазорными словами, что приличному христианину и слушать невместно. А вот подойдет к безумному какая бедная старушка в платочке да с узелочком, богомолка какая тихая, да подаст ему копеечку али хлеба кусок, так ту лепту принимает юродивый, да еще кланяется земно, да еще слезы льет.

Невозможно купить юродивого, задобрить его. Блаженный он весь во Христе, он с Христом напрямую говорит, ему поп не нужен. Потому не входит юродивый в храм, а больше на паперти обретается. А уж коли войдет в церковь, так то знак тревожный для священства. Значит, что-то не так в храме Божием. Что-то нечисто здесь. Слишком много людей, бывает, приходит в церковь с греховными мыслями. Многие молятся с мыслью стяжать себе что-то от Бога, свечи ставят с умыслом недобрым. Тут юродивый начинает в храме шуметь, свечи те тушить, прихожан пугать. Бывает, что и выводят блаженного человека под руки, дабы не смущал народ. Но священник умный поймет, в чем тут дело, догадается, что имел в виду Божий человек, и после на проповеди обличит нечестивых прихожан, обелит юродивого.

Так служит Богу блаженный, берет на себя грехи людские и мир тем от гибели окончательной спасает. А ныне, видно, настали последние времена, не стало на Руси юродивых, святых людей с душой чистою. Некому грехи перед Богом замаливать. Может, и гибнет и чахнет оттого земля русская…

Грозный царь Иван к концу февраля, на второй неделе великого поста был уже со своим карательным войском недалеко от Пскова, верстах в пяти, в Любятове. Он остановился там в местном монастыре и выслал к псковскому наместнику нарочных с известием о том, что уже идет, что близко, чтоб встречали его люди псковские со смирением да с покаянием во всех делах своих изменных. Вечером 19 февраля собралась в покоях наместника псковского градская дума. Псковичи — народ не робкого десятка. Стены Пскова крепки и высоки, житницы изобильны. Был глас от многих на свете, чтоб не открывать царскому войску ворота, чтоб сесть в осаду, но доказал им наместник боярин Токмаков, что это и будет ведь лучшим подтверждением тому, что изменил Псков российскому государству. Тогда государь пойдет войной на всю псковскую землю, разорит ее совсем, а далее что? Не возьмет Иван Псков в этот раз, отступит, а потом придут ляхи с литвою, немцы-латиняне, шведы. Псков уж истощит свои силы, государь от него отступится, и достанется он задешево иноземцам, и отторгнут они его от всей русской земли.

— Нет уж, — порешил наместник, — лучше мы от своего государя претерпим, чем чужим господам достанемся. Будет Россия — будет и Псков. Потерпим, братия, может, переменит Бог царя.

Зашумели гости торговые, купцы богатые псковские на такие наместниковы речи. «Не твои, — кричали они, — родичи сгибли от опричников в Новгороде! Не твою жену с дочерью насиловал Малюта окаянный! Не твоего сынка рубил саблей Гришка Грязной! Нет! То наших родичей топили в Волхове, наши амбары грабили да жгли кро-мешники…»

— Вы купцы только об амбарах своих и думаете, — вдруг раздался сильный, низкий мужской голос.

Все обернулись на архимандрита Корнилия, главу псковской епархии, который до того момента сидел молча и только перебирал пальцами агатовые четки. Был Корнилий уже не молод, но был он сильный, высокий человек, и под монашеской одеждой угадывался в нем бывший воин. И то сказать: Печерский монастырь больше крепостью всегда был на самом передовом пограничном рубеже русской земли, чем смиренной обителью монашеской. Корнилий же вышел из его стен, и не раз приходилось ему сидеть в осаде и держать не крест в своей деснице, а рукоятку меча или древко сулицы.

— А ведаешь ли ты, отец Корнилий, — обратился к нему один из градских бояр, — что более всего гневен на тебя государь и что кого первого казнит — так это тебя же.

— Ведаю, — помолчав, отвечал архиерей. Он встал со своего места, подошел к иконам в красном углу, тяжело перекрестился, потом обернулся к собравшимся: — А что, люди псковские, — решительно сказал он, — коли виноват я перед царем, так пусть и казнит он меня. Меня казнит — Псков помилует.

— В Новгороде-то иное вышло, — снова послышался из угла чей-то строптивый голос, — Пимена-то, твоего дружка, архиепископа, не казнили, выслали только, а новгородцев побили сколько… Тьма!

— Так будет же во Пскове по-иному! — воскликнул Корнилий. — Пусть меня казнит царь, а град помилует. В том прошу у Господа милости!

Он рухнул на колени перед иконой Спаса, и в тот же миг качнулось пламя свечей от неизвестно откуда прихлынувшего порыва ветра, и темный лик Спаса на золотом поле иконы тоже словно бы качнулся навстречу молящемуся.

Все молчали, пораженные, а потом начали понемногу расходиться, так и не договорившись ни о чем, а только столковались несколько бояр с наместником идти завтра к воротам градским с хлебом-солью, просить милости у грозного царя.

Наместник Токмаков после того совета ходил на вечернюю службу в Троицкий собор, а как выходил из собора, то подал, по своему обычаю, копеечку юродивому Николаю, взглянул на смутное, заросшее редкими белесыми волосами лицо его, хотел что-то сказать ему, но не решился и прошел мимо. Дом наместника располагался тут же, напротив собора, и были палаты эти построены еще при князе Довмонте и вначале были хоромами псковских князей, а после заняли их царские наместники, присылаемые из Москвы.

Боярин сел ужинать, а к ужину выходили обычно все его домашние, кланялись главе семейства. Жена боярина подносила мужу первую чару, боярин выпивал ее, целовал жену, сажал за стол, после садились и дети. Но в этот раз подивился хозяин дома, что не встречал его никто из родных и ужин подали слуги. На вопрос же: где они — ответили, что боярыня с дочерью поднялись в горние покои и там закрылись. Наместник поднялся наверх, но, не найдя жены в спальне, прошел в светелку к старшей своей дочери и там увидел любимых своих людей.

Дочери наместника было шестнадцать годов, и была она невестой на выданье и даже уже перестарком. Но родители не торопились отдавать свою любимицу на сторону. Девушка росла красавицей, и приданое за ней богатое — не всякому жениху чета. Сейчас наместник застал родных своих в великом горе. Объяснять тут было нечего, завтра в Псков вступало карательное войско, и что будет с родичами знатных людей города, можно было видеть по судьбе новгородцев. Жена наместника надеялась, что муж отошлет ее с детьми подалее от Пскова, но боярин, скрепя сердце, не делал этого, ибо понимал, что отъезд его родных не пройдет незаметно, многие семьи знатных людей ударятся в бега, обо всем этом донесут догляды московские, которых много в городе, до царя. Царь же беглецов карает без милости, тогда уж всем пропадать. Но теперь, в кругу своих близких людей, боярин пожалел, что не упас хотя бы дочь свою от судьбы лютой, страшной.

— Что ж, отец, — обратилась к хозяину дома его жена, — ждать ли нам с дочерью до утра, бежать ли не поздно?

— Куда ж бежать… Всюду заставы опричные… — глухо в бороду отвечал наместник. — Царь уже в Любятове. Ныне гости наши торговые хотели гуртом идти в Остров, да куда там… Салазки на первой же версте им заворотили. В город тоже никого не пускают. Дров привезти неможно. Рынок уже три дни пуст.

Мать погладила свою дочку по светлым, словно из лучшего льна волосам и горестно вздохнула:

— А раз так, отец, то пойдем мы сейчас со Светланкой на троицкую звонницу да бросимся с ней на камни… Или ты желаешь, чтоб дочь твою Малюта ссило-вал, а после еще и кромешникам своим дал?

Боярин молчал. Вопрос был напрасный, но именно этот отчаянный, на пределе уже души человеческой вопрос вдруг привел его к одной необычайной мысли, и он торопливо взял жену за локоть, прошептал ей что-то и сбежал быстро из верхних покоев по крутой деревянной лестнице прямо к заднему крыльцу большого своего дома. Там он оделся не в бобровую важную свою шубу, в которой ходил на градскую думу или по иным чиновным делам, а надел он неприметный овчинный тулуп дворни-чий, в коем иной раз выходил на рынок потолкаться по торговым рядам, послушать речи простого люда. В затрапезном этом тулупе, да не в боярской высокой шапке, а в простом деревенском треухе, он был непохож на градского голову, но все же важностью и дородностью внушал встречным простолюдинам нешуточное уважение к своей персоне, так что, бывало, и шапки скидывали, и кланялись вслед. Человека ведь не только одежка красит, стать, порода — она завсегда видна. Если человек с малолетства никому не кланялся, да от подачки или норова сильных мира сего не зависел жизнью своей, то такой человек ходит прямо, голову держит высоко, спина у него не сутулится, грудь широка, взгляд не лукав. А тот людин, что всю жизнь у господских хлебов проедается, да жалованья своего отработанного ждет не дождется — тот вечно согнутый, как стручок, ходит бочком, семенит, головка у него в плечи вдавлена, движения суетливы, речь плачущая, взгляд как у собаки побитой. Такой-то народ что смазка для барских колесниц — вечно ему в грязи да в нищете обретаться суждено.

Боярин шел к Троицкому собору и дивился, что город Псков будто вымер — ни единого человека на улицах, никого, хотя было еще не позднее время — только смеркалось. Псковичи народ оживленный, беспокойный. Все с утра до ночи бегают, работают, по хозяйству суетятся, а ныне не так стало, тяжело, невесело… Что-то завтра будет?.. В тесных переулках возвышенной части Пскова — Крома городовая стража уже ставила рогатки, готовясь к ночному бдению, но градского голову узнавали и пропускали с поклонами. А вот возле самого собора было пусто — службы не было. Тяжелые кованые двери храма были закрыты, и блаженного Николая не видно было на паперти, но наместник знал, где его найти. Он прошел к соборной звоннице, и там, под самой колокольней была нора — не нора, а так — вроде маленького закутка, или кельи, холодной и неуютной, словно будка дворовой собаки. Это было жилье блаженного человека.

В жилище юродивого боярин снял свой простонародный, но теплый треух, однако вскоре вынужден был снова надеть его — так здесь было зябко и промозгло. Подивился наместник — как здесь можно жить в лютую зиму, когда и этой, теплой зимой здесь так морозно. Но блаженному человеку все было нипочем — он и в студеную зиму появлялся иной раз на улицах по пояс голым с тяжелым железным крестом на груди и железными веригами перепоясанный крест-накрест. От обилия носимого им железа градские жители прозвали его Николкой Железным — Залозным на местном говоре, так и в историю он вошел под прозвищем Николая Залоза — божьего человека.

Юродивый встретил большого начальника равнодушно. Он только что поел хлеба, запил его водой из треснувшей глиняной крынки и теперь осторожно собирал хлебные крошки с дощатого стола. Он смахивал крошки в большую грубую свою ладонь с ломаными грязными ногтями, а после пересыпал их в чистую тряпицу. На вопрос пришедшего, для чего это, ответил коротко:

— Птичкам божьим.

— Эх, Николка, — начал разговор наместник, — ты и сам, как птичка божья: не пашешь, не сеешь, не жнешь… Отчего это?

— Христос так велел, — все так же кратко молвил божий человек.

— Нешто Христос не велел трудиться? — продолжал боярин. — Ежели бы люди не пахали не сеяли, кто бы и тебе что подал, божий человек?

— У каждого своя нива, боярин, — отвечал блаженный, — у кого нива плотская земная, а у меня нива небесная.

Он помолчал немного, посмотрел, щурясь, на пришедшего важного человека и усмехнулся чему-то.

— Вот сильный ты человек, боярин, многое ты можешь в мире сем земном, много людей тебе подвластно, а нашлась и на тебя сила, нашелся сильней тебя человек. Вот идет он, прохожий этот — и где сила твоя, боярин? Что можешь ты руками своими сотворить, чтоб прохожего этого прочь завернуть? Нет у тебя силы, вышла вся.

— Умен ты, Николай, — изумляясь прозорливости блаженного, отвечал наместник. — Я не силен против царя, ты прав, но кто же сильней его, помазанника божья в мире сем?

— Едино Господь. — Краток был блаженный.

— Истинно! Истинно говоришь, святой человек! — воскликнул боярин и аж встал во весь свой рост перед Николкой. Встал он резво и едва не расшиб голову о низкий каменный свод кельи. — Господь. На него одного уповаю. Ты же, Николай, человек божий, человек странный, на иных людей не похожий. Таким людям государь внимает, слух свой к ним преклоняет. Известно это давно. Вот на Москве был блаженный Василий. Государь, как всякий раз к Покрову шел, с ним милостиво разговаривал, совета его просил. Сам государь божественное любит, сам в церкви служит. Будет беспременно он в Троицком соборе и тебя, Николай, увидит. Так ты, Николай… — Тут наместник замялся. Он не знал, как назвать то, что он просил у блаженного, уж больно странное это было пожелание.

— Чудо, что ли, сотворить, боярин? — с невеселой усмешкой спросил юродивый. Он сидел на скамье и чуть раскачивался взад-вперед. Глаза его закрылись, он что-то бормотал, а после вскинул голову и так с закрытыми глазами пропел:

Христос Боже шел в Иерусалим

В храме помолиться…

В храме помолиться, Отцу поклониться…

Наместник стоял, склонив голову над блаженным человеком, и не знал, что ему еще делать, что еще сказать этому убогому и зачем он вообще пришел сюда. Какой помощи можно ожидать от этого несчастного нищего.

Блаженный продолжал петь тоненьким голоском:

В храме Божьем сидели менялы,

Меняли гроши, меняли динары…

Христа Боже они не узнали.

Человека прохожего гнать они стали…

Вдруг юродивый широко открыл свои мутно-голубые слезящиеся глаза и, глядя снизу вверх на боярина, закончил:

Ты иди, прохожий, ты иди мимо…

В нашем доме много срама и дыма.

Бога здесь нету, Бог от нас далече…

Ты иди, прохожий, иди, человече…

Боярин все понял. Он молча поклонился блаженному человеку и вышел на воздух.

Чуть подморозило. Над Псковом темнело зимнее, но уже чуялось, что и весеннее ночное небо. Уж больно крупны и ярки были звезды над древними башнями старого города. Воздух был какой-то такой необыкновенно вкусный, какой бывает только самой ранней весной, когда начинают сходить снега. Наместник ни о чем не договорился с юродивым, но в душе его отчего-то поселилось какое-то странное спокойствие после этого разговора. Он шел к себе домой, спускаясь от возвышенного Троицкого собора, и ему было хорошо и покойно.

— Будь что будет… Будь что будет, — говорил он себе. — А переменит Бог царя, святые заступники не выдадут, ведь коли падет Псков, то и не стоять всей русской земле. А того не станет на свете, чтобы русская земля закончилась!

Часов в шесть утра двадцатого февраля 1570 года, на второй неделе великого поста царь Иван Грозный выступил из сельца Любятова, что в пяти верстах от Пскова, и во главе своего опричного войска направился к Гремячей башне — восточным воротам в город Псков. Еще черным-черно было зимнее утреннее небо, но морозец был не силен, воздух свеж, мысли царя ясны и беспощадны. Собственно, дело было сделано. Великое дело! Окончательно искоренена измена в новгородских землях, бунтовщики казнены, а то, что и невинного народа немало скосили — ну так ведь когда сорную траву косят, то не разбирают злаков. Зато поле чисто и можно не беспокоиться, что на нем вновь взойдут семена измены и мятежа. Так казалось царю. Но осталось поставить в сем великом деле последнюю точку, и точкой этой должен быть Псков. Так или примерно так нашептывал царю его ближайший советник в этом походе хитрый немчин Генрих Штаден. Был этот немчин вельми образован и по-русски изъяснялся чисто, но, пожалуй, слишком правильно выговаривал слова неродного ему языка, так что было понятно — нерусский это человек, чужой. Штаден особенно сблизился с царем после выезда из Новгорода. Во время новгородских казней его не особенно было видно около государя, он больше со стороны наблюдал за всем происходящим, но когда, после разговоров со старцем Арсением, царь засомневался в нужности разорения Пскова — тут Штаден взвился, аки адский дух из подполья, и не уставал толкаться около царя, всякими мелкими услугами или вовремя данным толковым советом направляя мысли Грозного в сторону неукоснительного довершения важного дела, начатого им.

— Государь, — толковал он царю все дни, пока ехал рядом с ним на пути от Новгорода к Пскову, — не сам ли Господь рассудил ваш спор с этим монахом? Этот затворник изъявлял сильное желание сопровождать персону царя в походе на Псков, чтобы (о, мой Бог!) проверить, выполнил ли он данное ему слово. Но ведь это возмутительно, государь, как может червяк проверять действия орла? — Тут он подобострастно склонил голову перед царем. — Зная высокий ум вашего величества, конечно, было не удивительно, что вы снизошли до общения даже с таким низким человеком, как этот… Арсений, но Господь (а ведь Господь все видит) не допустил поношения вашего царского достоинства и прибрал этого нечестивого монаха. Вспомните, государь, — продолжал Штаден, близко склоняясь к самому уху Ивана, а сидели они вместе в царском возке, обитом малиновым бархатом с вызолоченными на нем византийскими двуглавыми орлами. — Вспомните, когда вы в день вашего отъезда из Новгорода самолично заехали за этим простецом в его монастырь, воздав тем самым ему неслыханную честь, то оказалось, что келья его заперта изнутри, а когда сломали дверь кельи, то нашли его мертвым на коленях перед иконой. Значит, Господь лишил его жизни в тот самый момент, когда он, видимо, молился о будущей своей поездке с вашим величеством. Господь же, прибрав его, тем самым дал понять, что всякая попытка мешать воле царя есть преступление не только перед царем, но и перед Богом! — торжествующе заканчивал хитрый немец.

— Ты вот все верно толкуешь, латинянин, — задумчиво отвечал царь, мерно покачиваясь на мягких подушках сиденья, — верно толкуешь и ведь как плетешь! Словно узоры словами ткешь. Да только сухо все это у тебя получается. Правильно как-то очень… Слишком правильно.

— О, государь, — сладко улыбаясь, говорил на это Штаден, — это есть великое искусство логики. Логика учит нас, что всякое дело, один раз начатое, должно быть доведено до конца. Вот и ваше великое дело реформации дикарской страны должно быть доведено до конца. Теперь осталось только укротить Псков. О, это очень опасный город. Известно, что именно там имеет место находиться сердце измены. Пока Псков, эта твердыня вольнодумства, остается непокорным вашей священной воле — вы, ваше величество, не можете считать дело реформы законченным.

— А что есть реформа[1]? — неожиданно спросил царь, оборотясь резко к ученому немцу.

— Реформа — сиречь перестройки, то есть, ваше величество, переустройство на новых началах общества, государства, всей страны, — как по писаному отвечал Штаден с важным, но в то же время подобострастным видом и неизменной своей сладкой улыбочкой.

— Русь на своих началах веками стояла, — задумчиво заметил Иван, — зачем начала менять… Я, немецкая твоя душа, не начала Руси меняю, я измену искореняю да величие царства своего еще более возвышаю, — решительно закончил он, сурово глянув на своего собеседника.

— Вот-вот, — торопливо зачастил Штаден, — это именно я и имею в виду, когда говорю о великом деле реформы, сиречь перестройки, которая обязательно должна быть доведена до конца. Ведь ваше величество на путях искоренения измены и созидания нового, более совершенного своего царства не остановились перед тем, чтобы пролить кровь многих своих врагов, чем вызвали еще большее ожесточение с их стороны и открытый мятеж целых городов. Как же теперь поступать вам, ваше величество? Остановиться, отступиться от жестоких мер — это значит не только не искоренить измену, но дать повод вашим врагам говорить, что вы слабы и что дело, начатое вами, проиграно. Нет! Тысячу раз нет! — Тут Штаден аж привскочил со своего места и трахнулся головой о низкий потолок возка. Он ошеломленно упал вновь на подушки и под громкий смех царя начал смущенно потирать больное место.

— Что, больно, немчин? — смеясь, спросил Царь. — Это ты только головку ушиб, а вот ежели ее отсечь… — Он ласково похлопал немца по шее. — Не боись, антихристова твоя душа, такая голова мне нужна. Ладно ты все толкуешь, и логику эту твою я одобряю. Конечно, коли уж занесли топор — так надобно его опустить… А не жалко тебе людей русских, немчин, а? — неожиданно спросил царь и пристально впился взглядом в глаза Штадена.

Немец уже пришел в себя и, несколько натянуто улыбаясь, разъяснил Ивану:

— Жалость — это не есть понятие цивилизованного человека. Жалость присуща дикарям, не ведающим целесообразности. Надобно, ваше величество, поступать так, как велит нам целесообразность. Целесообразно искоренять своих врагов? Целесообразно. Так надо и искоренять их до конца. Здесь не важно, сколько черного народа будет умерщвлено. Великое дело перестройки нецивилизованной страны требует великих усилий и великих жертв. Даже если будет истреблена половина русского народа, то ради перестройки — это ничто. Зато оставшаяся половина позабудет свои самобытные туземные привычки и станет мягкой глиной в руках цивилизованной власти. То есть я хотел сказать, — торопливо закончил Штаден, — в руках вашего величества.

Царь задумчиво смотрел в узорное окошко возка, за которым уже смеркалось и только видна была где-то далеко, на краю необозримой снежной равнины невысокая белая церковь, которая при свете вечерней зари сама вся светилась как белая свеча.

— Что есть цивилизация? — спросил он, медленно повторяя звуки мудреного слова.

— Цивилизация — есть разумный порядок построения общества, когда раб есть раб, а господин — всегда господин, — кратко, но точно ответил немец.

— А дух? — все так же медленно спросил царь.

— О духе должны судить ученые люди, пресвитеры церкви или философы. Подлый же народ должен всегда вовремя получать свою жвачку, прилежно исполнять свою работу и знать свое место — это есть неукоснительные начала правового цивилизованного государства. — Штаден был тверд и сух в ответе. Но ответ этот был честный.

Царь уронил головушку на грудь и криво усмехнулся чему-то.

Такие-то разговоры вели между собой царь и его немецкий советник, пока ехали тягучими раскисшими дорогами все четыре дня пути от Новгорода до Николаевского монастыря, что в сельце Любятове у Пскова. Там опричное воинство сделало последний привал, перед тем как вновь засучить рукава своих черных бешметов и взяться за топоры. Холодная логика штаденовских рассуждений вытравила в Иване последние семена сомнений в правоте своего дела, что посеял в его душе праведный инок Арсений. И теперь ранним февральским утром 20-го числа царь был спокоен, холоден, тверд. Он только усмехался накануне, когда вдруг в полночь зазвонили колокола всех псковских церквей и чудный этот полночный звон удивил и встревожил опричников. Возникли подозрения, что Псков желает сражаться и церкви звонят для того, чтобы призвать жителей на градские стены — на битву. Но царь отмел все эти сомнения, заметив, что так жалостно, так покорно судьбе перед битвой не звонят.

— Так звонят, когда хотят испросить для себя милость, — размышлял государь за утренней трапезой в Николаевском монастыре перед выступлением на Псков. — А хитер этот черноризец Корнилий, собака! Так нет, не будет тебе милости, изменная твоя душа. Знаю все твои помыслы тайные, как ты Изборск ляхам сдавал, как ты под королевскую руку предавался. Все, все донесли мне догляды да дослухи мои верные. Не уйдешь теперь, змей!

Так государь растравлял свою душу, заводил себя перед кровавым делом. Но и на самом высоком взводе он иногда словно осекался в глубине души своей, словно что-то тягостное, нудное сидело в нем и тягость эта не уходила, томила его. Вспоминался ему отец Арсений из Новгорода, вспоминались слова его, что будет он с ним во все дни пути до Пскова. И верно ведь — хоть и помер Арсений, а ведь царь его не забывал, мысленно каждодневно спорил с ним, убеждал сам себя в своей правоте, а убедить до конца не мог. Тогда звал он умного немца Штадена, и тот быстро и складно разъяснял царю все его недоразумения, как по полочкам все раскладывал, действуя неотразимой своей логикой — и, глядишь, царю действительно становилось легче, он вновь обретал уверенность в себе и своих действиях и вновь появлялась у него решимость доделать великое дело казни изменных русских людей до конца.

Опричники надвигались на Псков тремя неудержимыми потоками. Но все потоки эти сливались у Гремячей башни — восточных ворот Пскова. Опричную рать возглавлял особый отряд из шестисот наиболее преданных царю слуг. Это был монашеский орден, где сам царь был игуменом, а князь Вяземский келарем, Малюта же был звонарем, и иные прочие опричники все имели монашеские чины. С раннего утра эта братия прилежно молилась, а после принималась за свое кровавое дело. День обычно заканчивался жуткой попойкой, на которой царь раздавал награды любимцам своим и наиболее отличившимся в деле палаческом, а которым из опричников подносилась из рук царя и смертная чаша. Все принимали это безропотно, все в этом товариществе были повязаны кровью несмываемой.

Этот передовой отряд карателей, где находился и сам царь, возглавлял его вернейший человек, начальник его личной охраны, родственник второй жены его, черкешенки Марии — князь Михаил Темрюкович Черкасский. Человек беспощадный, с душой темной и холодной. Истинный сын Кавказа, он служил царю как его преданнейший мюрид и внушал ужас всему царскому окружению, и даже Малюта (Малюта!) и тот терялся перед ним. Сам Малюта Скуратов-Бельский, как правая рука царя, возглавлял правый отряд. Внешне он был полной противоположностью суровому кавказцу. Из-под монашеского черного охабня выглядывала рыжая борода. Сам он был толстоват, мясист, тяжеловесен. Круглое лицо его было покрыто рябью, взгляд был мутен и плутоват. Недобрая усмешечка не покидала его лица. Умел Малюта так терзать врагов царя, такие придумывать им немыслимые пытки, так неутомимо многочасно мучить людей, что заслужил тем у царя глубокое уважение и даже почтение некое к его скромной персоне.

Отряд левой руки опричников вел другой, но не менее знаменитый палач — Василий Грязной. Василий во многом походил на Малюту, но был, пожалуй, дурнее его, непонятливей и потому заменить совсем его перед ликом царя не мог. Однако силищей обладал он несусветной. И любо было смотреть государю, как одним взмахом перерубал Грязной человека от плеча до паха. Как мгновенно обращал он гордого своевольца да царева ослушника в куски кровавого мяса. Был у Грязного брат — Григорий, и тот в этом деле был очень сноровист, ходил в первых государевых палачах.

Такое-то войско надвигалось на Псков утром 20 февраля 1570 года. Не оттого ли и звонил Псков всеми своими колоколами, стонал и плакал всю ночь.

Жидкая зимняя заря уже начинала разливаться по студеному северному небу, когда Иван узрел воочию суровые тяжеловесные очертания неприступных псковских стен и башен. Сложенные из циклопических глыб дикого белого камня, эти стены могли выдержать любую осаду. Башни псковской крепости даже на первый взгляд ужасали любого супротивника своей чудовищной тягостной силой. Крытые железными шатрами с узкими бойницами зубчатого верха, с особыми стрельницами подошвенного боя, окруженные рвами, они словно кричали непрошеному гостю:

«Не подходи! Задавим!» — И враги внимали этим сугубым угрозам и стороной обходили русскую твердыню.

Но на сей раз безвольно и бессильно открыл Псков свои железные ворота у Гремячей башни, опустил подъемные мосты у речки Псковы, с незапамятных времен гремевшей здесь на каменистом пороге, и вышли псковские жители во главе с наместником своим боярином Юрием Токмаковым встречь грозному царю просить у него милости для себя и своего города. Духовенство псковское стояло с крестами, с хоругвями, с иконами в драгоценных окладах, а начальники градские вынесли царю хлеб-соль на серебряном блюде. Потому узревшей это царь, оторопевший вначале от вида грозных псковских твердынь, усмехнулся довольно в седоватую бороду, мигнул своим верным слугам и подъехал подбочась на кровном своем иноходце к коленопреклоненным псковским боярам. Наместник в дорогой бобровой шубе с длинными рукавами, свисавшими почти до земли, держал в руках, просунутых сквозь особые разрезы под рукавами шубы, серебряное блюдо с пышным караваем, только что испеченным и еще парившим на легком утреннем морозце. Каравай украшала чудная золотая солонка, выполненная в виде царской короны и с крестом на крышке. Вид этой солонки испортил настроение царя, направил мысли его в сторону гнева и раздражения.

— Ты что это, наместник, — с ехидцей в голосе спросил государь, перегнувшись с луки седла и близко всматриваясь в лицо Токмакова, — никак спутал меня с польским крулем али ливонским магистром, что подносишь мне латинскую корону… А! — вдруг завопил он не своим голосом. — Собака, изменник, пес, пес! — Он выхватил плеть и начал хлестать боярина, стоявшего простоволосо, без шапки и потому ничем не защищенного от ударов тяжелой витой плети. Кровь текла уже по рассеченному лбу городского головы, но он все также продолжал стоять и держать серебряное блюдо с хлебом. Царь еще больше рассвирепел и, вырвав ногу из золотого стремени, ткнул острым носком сапога в висок наместнику. Токмаков упал не охнув под ноги царского коня. Хлеб повалился на снег, и соль из золотой солонки рассыпалась по утоптанному насту.

И это вдруг отрезвило царя! Все же он был русский человек, а нет страшней приметы для русского человека, чем просыпанная соль, и нет позорней, чем хлеб, брошенный в грязь. Отродясь такого не терпели на Руси. Царь чуть опомнился и не приказал слугам своим добить наместника, а только махнул рукой, — ладно… погодь! Токмаков остался лежать на снегу, опричники объезжали его стороной, кони их шли вслед царскому коню, а между ними валялся весь грязный уже, вдавленный в снег псковский хлеб.

И тут некая бесстрашная рука в рваном рукаве холщовой рубахи сунулась между конских ног и вытащила все, что осталось от пышного праздничного каравая.

Царь во главе огромного своего войска медленно продвигался по Запсковью. Запсковье — бедная псковская сторона. Не далее как полвека до того была взята она в черту стен Окольного города. Тогда, в 1524 году, была возведена неприступная Гремячая башня. Царское войско вливалось в Псков с низменной правой стороны речки Псковы, а далее дорога, именуемая Новгородской, переходила по каменному мосту на возвышенную левую сторону, и это был уже Срединный город, где располагался великий псковский торг и жило именитое и богатое псковское купечество. Следующий пояс стен — и вот уже открывались приземистые каменные строения Довмонтова города, именуемого так в память знаменитого литовского князя Даумантаса, что в свое время съехал из Литвы во Псков и здесь псковскими жителями принят был на княжение. Зваться стал он князем Довмонтом, прославился в войнах с ливонскими немцами, не раз отстаивая от их набегов древнюю русскую твердыню. И то сказать — двадцать шесть раз отбивали они приступы жестокого врага, но ни разу не сдали родной город, не отворили ворота ворогу.

На самом возвышенном месте, на холме у слияния рек Псковы и Великой стоит детинец Пскова, его кремль — Кром, а сердце Крома — Троицкий собор, где и ждал царя преподобный отец Корнилий — глава псковского духовенства.

Любил царь Иван действовать обстоятельно, осматривать все самому, не упуская никакой мелочи. Потому решил он проехать все концы Пскова, начиная от бедного Запсковья, где жил ремесленный трудовой люд, после осмотреть Срединный купеческий город, побывать у приказных палат Довмонтова города, въехать в Кром, отстоять обедню у Троицы, а после уже решить — кого казнить, кого миловать. Так бы и шло все своим чередом, но гнев на наместника Юрия Токмакова, не сдержанный царем у городских ворот, испортил ему настроение, и теперь он шел по Пскову «аки лев рыкая, хотя растерзати неповинныя люди». И началась бы сейчас кровавая каша, начали бы сейчас опричники ломить дворы псковичей, но только вот Запсковье — бедная сторона, тут особо ничем не поживишься, да и жители сами открыли свои дворы, распахнули настежь ворота, вышли на дорогу с хлебом-солью, в праздничных одеждах. Стали коленопреклоненно у домов своих — и хоть сейчас начинай рубить головы, да только не с чего вроде, зачина нет. И тут еще все колокола псковских церквей раззвонились празднично, как на Пасху, да и денек разгуливался погожий — эх, в такой бы денек в баньку сходить, да после блинов бы со сметаной, да квасу яблочного, ядреного испробовать… Живи — не хочу! А тут надо людей казнить. Морока.

С такими-то мыслями подъехал государь к Богоявленской церкви, что в Запсковье, и собрался было уже перекреститься на золотой ее крест, как тут сунулся под ноги его коню человек какой-то непонятный — оборванный весь, лысый и с седой бородой. Лицо его заросло жидкими белыми волосами, глаза водянистые, сам он высок, худ как палка, в рваной рубахе, подпоясанной вервием, и с железными веригами поперек груди. Человек этот непонятный стал посередь дороги, и конь царский (вот чудо!) встал перед ним как вкопанный. Царь с минуту смотрел молча на странного этого человека и не сразу признал в нем юродивого. А признав его таковым, смягчил гнев в сердце своем и как мог ласково спросил:

— Что тебе, божий человек?

Юродивый молча смотрел на царя, и только смутная улыбочка оживляла его дикое лицо. Вдруг он вытащил что-то из дерюжной своей сумки, котора> болталась у него через плечо и, подавая эту вещь царю, низко поклонился ему. Царь снисходительно преклонил лицо свое к блаженному, протянул руку, дабы взять этот предмет, как вдруг отдернул руку, как от змеиного жала. Человек божий протягивал ему… хлеб, тот самый хлеб, что затоптал царский конь только что у городских ворот.

— Ты что, полоумный?! — вскричал царь в бешенстве. — Али хочешь остаться без головы?!

— Иванушка, Иванушка, — тоненьким голоском пропел юродивый, — покушай хлеба-соли, а не человеческой крови.

— Что?!! — не своим голосом орал царь. — Как смеешь, холоп! Рубите его, ребята! — вскричал он, оглянувшись к своим опричникам. Сам он шарил рукой, пытаясь найти рукоять сабли, но не находил ее, а конь царский между тем переступал, как неживой, все назад да назад, и юродивый отдалялся от царя и как бы уменьшался в размерах, таял сам по себе.

— Тьфу! Тьфу! Нечистая сила! — крестился царь и вдруг узрел, как юродивый вскочил на палку и словно дитя малое заскакал на этой палке по площади перед храмом Богоявления, ловко увертываясь от царских слуг. Потом он вовсе исчез куда-то, извернувшись немыслимым скоком прямо из рук опричников. Те только кружились в замешательстве. Народ псковский смотрел на все это в оцепенении, и царь опомнился, наконец, и, сохраняя остатки приличия, поехал далее по Запсковью. Он ехал, но рука его дрожала, нога как-то странно начала подергиваться в судороге, и самого его пробрал какой-то мерзлый озноб. Мысли царя смешались окончательно, и вместо того чтобы переправиться через речку Пскову в Срединный город, он проехал далее по низкому правому берегу до самого впадения Псковы в Великую. Здесь на стрелке он стоял некоторое время, любуясь на Плоскую башню Крома — самую неприступную башню города, запирающую устье Псковы. Величественная и круглая как кита, эта башня, казалось, не руками людей строена, а испокон века стояла здесь, словно скала, поставленная Богом на рубеже Святой Руси. Перед твердыней этой царь снова почувствовал свое ничтожество, а когда Грозный испытывал это чувство, то вместе с тем приходила к нему слепящая ярость на врагов, которые радовались, конечно, ничтожеству царя. А тут еще из-за стен Крома выглянули купола возвышенного Троицкого собора, и на куполах этих сверкнул золотой луч зимнего солнца.

— А высоко сидит Корнилий-то, — ехидно заметил некто из ближних опричников.

— Высоко… — хрипло повторил царь, — ничего… окоротим!

С этими словами он резко повернул коня и поехал быстро и теперь уже, не останавливаясь, на мост через Пскову и далее в гору.

Обедня в Троицком соборе подходила уже к концу. Служащий ее преподобный Корнилий вошел в алтарь, дабы совершить там последнее таинство превращения вина и хлеба в Кровь и Плоть Господа, когда царь, стоявший всю службу молча и неподступно, как неживой, сошел с царского места в правом крыле собора и сам направился в алтарь. Никто не двинулся за ним, в храме прекратилось пение, слышен был только треск оплывающих свечей. Государь прошел царские врата, тяжело опираясь на высокий посох, преклонил голову перед священником.

— Отец, благослови…

Корнилий в одетом на нем тяжелом золотом сакосе стоял у престола Господня и держал в руках чашу с кровью Христа.

— Благословен будь, царь русский, — проговорил он глухо, — да воздастся тебе по заслугам твоим, да будет тебе по вере твоей.

Два человека стояли друг перед другом и оба они были равны во всем. Один был владыкой земным, другой служил владыке небесному. Ростом оба они были высоки, но один, в одежде опричника, был черен как ночь, другой — в золотой одежде священника, был светел как день. Похоже было, что на золотое солнце надвигается черная туча. Недалеко было и до молнии.

И молния сверкнула!

Когда отец Корнилий приблизился к царю, то государь резким движением разъял свой дивный посох, так что навершие его отскочило в сторону, а из посоха вышел тяжелый стальной кинжал, зеркальное лезвие которого сверкнуло необычным голубоватым отливом. Царь сильно ударил этим кинжалом священника в горло, вонзив острие в самое адамово яблоко. Преподобный Корнилий захрипел и рухнул вперед на царя, заливая потоками крови алтарь и одежду государя. Золотая чаша, бывшая в его руках, опрокинулась, и Кровь Бога смешалась с кровью человеческой.

Царь брезгливо отряхнулся, вложил кинжал обратно в посох и вышел из алтаря. Там, стоя перед аналоем, он объявил высоким своим трубным гласом:

— Ныне я, помазанник Божий, свершаю суд свой над городом Псковом и его изменными жителями. Собаку Корнилия уже прибрал Господь. Ныне говорю вам, опричники, берите все, что есть в этом соборе, пустошите его, зорите место это, да будет здесь смрад и тлен!

После этих слов он прошествовал важно к дверям, а сзади его уже поднимался дьявольский гул, раздавались стоны прихожан, вопли кромешников. Слышались удары падающих со стен икон, разбиваемых золотых сосудов, разрушающегося иконостаса.

Пока опричное воинство грабило собор, выносило из ризницы драгоценные одежды и утварь, царь прогуливался по паперти, и состояние духа его явно улучшилось. Словно он сделал какую-то тяжелую, но необходимую работу и теперь мог и поразмышлять и поговорить с кем-нибудь. На удивление свое, он заметил невдалеке от себя того самого юродивого, блаженного дурачка, что давеча так сильно прогневил его. Но теперь царь был настроен благодушно и, подозвав простеца, решил пошутить над ним.

— Вот, человек божий, — сказал он ему, милостиво подавая копеечку, — ты живешь истинно, как Христос велел. Не нужно тебе ни одежд золотых, ни курений заморских ароматных. Вот коли бы все попы мои такими скромниками были, то сколь богато царство мое сотворилось бы. Тебе ведь, человече, и хором никаких не нужно, ты небось во дворе как собака живешь, а питаешься чем?

— А ты зайди, Иванушко, ко мне в келию, — ласково улыбаясь, отвечал блаженный Николай, — там у меня и угощение тебе приготовлено.

— Ну пойдем, пойдем, — довольно усмехаясь, согласился государь и прошествовал с юродивым в его жилище.

В тесном и убогом этом жилище на столе была разостлана чистая белая полотняная скатерть, а на скатерти лежал огромный кусок сырого мяса, весь окровавленный и еще дымящийся.

Царь остановился как вкопанный и непонимающе посмотрел на блаженного.

— Покушай, покушай, Иванушко, — распевно повторял Николай, — хорошее мясо, сочное.

— Я христианин, дурак, — строго сказал царь, — и в пост мяса не ем.

— Ты делаешь хуже, — грустно тянул блаженный, — ты ешь плоть и пьешь кровь человеческую, забывая и пост и Бога.

В величайшем раздражении Иван выскочил из кельи, влез на коня, подсаженный своими рындами, и приказал кончать быстрей дело с Троицким собором.

— Сшибайте колокола, — распорядился он. — Учить вас, что ли.

Кромешники вынесли из ризницы последнее добро, и на колокольню полез сам Малюта Скуратов, так как колокольное дело было ему хорошо знакомо.

Царь сидел на коне и смотрел вверх, задрав свою бороду. Вокруг него полукругом располагалась охрана и знатнейшие опричники. Солнце закатилось за облака, похолодало, задувал сиверко, закипала поземка. Опричники рубили цепи, на которых висел главный колокол. Колокол глухо гудел, словно жаловался на судьбу. К царю подошел строгий и суровый человек в рубище и веригах. Это был юродивый Николай, но на этот раз он не улыбался, а был прям и сух. Царь непонимающе смотрел на него.

— Уйди от нас, прохожий человек, — грустно сказал блаженный. — Коли не уйдешь сей же час, то не на чем будет тебе уйти. Конь твой падет, ноги твои отнимутся. Ведомо мне это сейчас стало.

Царь хотел что-то ответить, но в этот момент словно тяжелый вздох пронесся по площади. Это главный колокол, наконец, сорвался со своего места и со страшным утробным воем полетел вниз.

— Ах! — Громовой удар оглушил всех, собравшихся у собора. Колокол разбился как яйцо на две половинки. Кто-то из толпы повалился навзничь, кто-то упал на колени, а конь под царем вдруг прянул в сторону, а после рухнул как подкошенный в снег.

Государь Иван лежал несколько мгновений оглушенный. Народ разинул рты, даже царские слуги оцепенели в ужасе. Царь пытался встать, но ноги его не слушались. Он стонал, пытался подняться на руках, слезы заливали его лицо. Он просил помощи, умолял. Никто не шел к нему.

Блаженный Николай тихо-тихо подошел к поверженному царю, дотронулся до его ноги, прошептал что-то, и царь почувствовал свою ногу. Поддерживаемый Николкой, он встал и заковылял вниз от собора к Довмон-тову городу и далее прочь из Пскова. Николка вел оглушенного царя, как ведет поводырь нищего слепца. Он вел его и напевал негромко:

Христос Боже шел в Иерусалим

В храме помолиться…

В храме помолиться, Отцу поклониться…

В храме Божьем сидели менялы,

Меняли гроши, меняли динары…

Христа Боже они не узнали.

Человека прохожего гнать они стали…

Ты идти, прохожий, ты иди мимо…

В нашем доме много срама и дыма.

Бога здесь нету, Бог от нас далече…

Ты идти, прохожий, иди, человече…

Через пять дней грозный царь Иван уехал из Любятова, чтобы больше никогда уже не появляться в псковских землях. А еще через два года, после разорения Москвы крымским ханом Девлет-Гиреем, опричнину упразднят окончательно, и даже упоминать это слово будет запрещено.

Блаженный Николай, признанный чудотворцем, проживет еще шесть лет и умрет в такой же февральский день 1576 года. Его похоронят в Троицком соборе рядом с могилами князей и епископов.

В 1581 году под стены Пскова подкатятся войска польско-литовского короля Стефана Батория. Год будет бороться Псков, и чужеземное войско обломает зубы о его несокрушимые стены. Жители Пскова узрят тогда видение блаженного Николая и преподобного Корнилия, коленопреклоненно молящих Богородицу о милости к русским людям. После отражения Батория псковичи напишут икону Богородицы с изображенными на ней двумя этими святыми и установят день поминовения блаженного святого чудотворца Николая. День этот отмечается 1 октября.

Святослав ЛОГИНОВ

ВО ИМЯ ТВОЕ

Да будет воля твоя, яко на небеси, и на земли…

Молитва Господня

Глава 1. РЕНАТА

И все-таки на душе неспокойно. Кажется, что особенно страшного произошло? Было так и будет, со многими хуже бывает, а маркиз Д’Анкор — сеньор добрый и щедрый. Вот оно, золото, хоть сейчас можно пойти и достать, спрятано в погребе, не закопано, боже упаси, там всегда в первую очередь ищут, а замазано в стену, у самого потолка. Полный кошель золота! Чтобы заработать столько, ему пришлось бы десять лет таскать хворост на нужды святой инквизиции. А сколько бы он проел за эти десять лет? Нет, никогда он не сумел бы скопить таких денег. Другой бы радовался удаче, а у него в груди тоска.

Рената спит на чердаке. Вокруг так тихо, что кажется, будто слышно ее дыхание. Бедняжка! Он так и не сумел объяснить ей, что она теперь богатая невеста, любой почтет за честь жениться на ней. А изъян? Кто нынче обращает на него внимание? Золото заменит невинность. К тому же право первой ночи все равно за Д’Анкором. И лес, где все произошло, принадлежит маркизату.

— Ты моя самая прекрасная добыча, — сказал маркиз и кинул кошелек. Глупышка сбежала, бросив деньги на земле, он потом долго разыскивал то место. По счастью, золото не пропало, в лесу мало кто бывает, только свита маркиза, лесничие и еще он с Ренатой, потому что он поставляет дрова доминиканцам.

Святые отцы прижимисты и платят не больше чем горожане, но их можно понять, все-таки здесь не монастырь, а только небольшая община, ютящаяся по милости маркиза в одной из старых башен замка. Все вокруг — владения Д’Анкора, даже дрова инквизиторы должны покупать — сбор и продажа дров поручены Рено.

Конечно, хотелось бы получать за свой труд побольше, хотя ему и так удивительно повезло: не надо таскать хворост в город и платить дровяную пошлину за право собирать вдоль дорог ветки. Да и много ли наберешь там, где промышляют все бедняки округи? То ли дело в лесу! Хотя и туда порой забираются браконьеры. Он не любил, но никогда не выдавал их; с этими отчаянными людьми, рискующими шеей из-за пары бревен, лучше не ссориться. И без того его недолюбливают и считают связавшимся с дьяволом. Мужланам даже неизвестно, что дьявол не может войти в святые стены иначе как с разрешения инквизитора. А он, Рено, бывает там ежедневно, ибо пыточные горны горят день и ночь.

Хотя и ему бывает не по себе, когда он попадает в низкие сводчатые подвалы святого суда, где жутко дробятся крики, а на углях наливаются вишневым вычурно-зловещие предметы. Он скидывает вязанку около очага, быстро распутывает ремешок, стягивающий поленья, и уходит, стараясь не смотреть туда, где свисает с потолка петля дыбы и громоздятся по краям топчана большие и малые колодки с округлыми вырезами для ног и шеи. Он идет за следующей охапкой, и ему все время кажется, что с дыбы слышится судорожное дыхание и слабый больной стон. Слава Богу, он не имеет права присутствовать при испытаниях, но стоны из-за дверей он слышал. Стоны оттуда, куда он только что приносил дрова.

Во всем виноваты проклятые еретики! Пусть дьявол строит козни, но если ходить в церковь, платить подати, исповедоваться и получать отпущение грехов, то все его старания пропадут втуне. А эти слабые, прельстившись ложной бесовской властью, отдали свои души, так что надо теперь спасать их, как бы ни было то страшно и жестоко. Он никогда не мог представить, каково приходится отцам-доминиканцам, если даже ему, не бывавшему при испытаниях, так жутко. И как надо любить заблудшие души, чтобы спасать их, не смущаясь жалостью и рискуя впасть в грех ожесточения.

Но что надо нераскаянным? Откуда в них такая злоба? Ведь все беды идут от них. Если бы не было ведьм и колдунов, инквизиции не пришлось бы жечь свои горны, и Рената не имела бы доступа в проклятый лес. Но не было бы и золота, и домика в тени крепостных стен, и отец Шотар не кивал бы ему при встречах столь ласково.

Нет, это суетные мысли, церковь все равно не оставила бы верного сына. Надо молиться… и еще надо успокоить Ренату, а то девочка слишком несчастна. Пойти, что ли, посмотреть, как она там…

Рено поднялся, взял глиняную плошку с салом, в котором плавал горящий фитиль, и полез на чердак по крутой внутренней лестнице. Там, прикрыв ладонью огонек, чтобы не погас, да и Ренату чтобы не беспокоить, вошел в комнатушку дочери…

В первый миг показалось, что кто-то чужой забрался в комнату Ренаты и стоит у ее кровати, длинный, тонкий, страшный, с черным безобразным лицом, залитым темной пеной, текущей из носа, стоит, не касаясь пола вытянутыми ногами. Огонек прыгал на конце фитиля, и казалось, что самоубийца еще бьется в петле.

Плошка упала на пол, сало расплескалось, огонек, фукнув, погас. В темноте способность действовать вернулась к Рено. Он бросился вперед, выхватил нож, ударил им по туго натянутой веревке, подхватил Ренату. Она была теплой, Рено даже показалось, что сердце бьется. Узел от веревки врезался глубоко в шею под правой щекой, его тоже пришлось резать на ощупь. В темноте было почти ничего не видно, и Рено изо всех сил внушал себе, что лицо у дочери вовсе не такое безнадежно страшное, что она жива. Он вдувал воздух в распухшие прокушенные губы, растирал руки, а она холодела, тело ее становилось мертвым и неподатливым.

Он понял это и, оставив дочь, присел на корточки, шаря руками по полу. Нащупал осколок плошки, повертел в пальцах, бросил и, выпрямившись, спросил, обращаясь к едва светлеющему квадратику окошка:

— Господи, за что?!

* * *

Отец Шотар был скорее доволен, нежели разгневан. Проповедь на тему о самоубийцах была его любимым детищем, а тут еще покончила с собой молодая красивая девушка, так что здесь открывались необозримые просторы для догадок, а вместе с тем и пастырского красноречия. Отец Шотар, войдя в раж, стучал кулаком по кафедре, скрипевшей под его грузным телом, и громил грехи собравшихся, давно забыв о тексте проповеди да и о священном писании, в котором он никогда не был слишком тверд:

— …и только впавшему в грех самоубийства нет спасения. Ничье заступничество не убережет его от ада, от его огненных рек без единой капли воды, от адских мук, не оставляющих ни на одно мгновение. Она уже там, я говорю вам это! Взгляните на ее почерневшее лицо — это дьявольская морда! Жак Патен, не ты ли говорил, что нет в мире ничего красивее ее глаз? Пойди, взгляни в ее глаза — они лопнули! Олив, Жак Тади, Пьер, я знаю, вы все мечтали о ласках проклятой грешницы, бегите, посмотрите на нее, дотроньтесь до ее груди — там адский лед, а если бы вы могли узреть ее душу, ощутили бы адский пламень. Спешите увидеть грех, как он есть, и наказание за него, понять гнусность прелюбодеяния и жалкую тщету мирского. Спешите, ведь завтра ее крючьями стащат на свалку и бросят там вместе с падалью на пожрание бездомным кошкам, этим верным слугам дьявола! Даже тело ее не избегнет кары и, оскверненное грехом, распадется в скверне. Никогда ее душа не найдет покоя, и тело ее никогда не упокоится в освященной земле, ибо запрещено хоронить самоубийц. Такова дорога зла, ее итог. И все вы, сосуды скудельные, с самого рождения стоите в ее начале, а многие и на полпути. Рожденным в грехе и вожделении — можно ли быть чистыми? Но ужаснее того быть рожденным в грехе смертном, горе тому, чье зачатие не освящено таинством брака! Трепещите, прелюбодеи, ибо это ваш путь! Да, да, я не оговорился. В моих книгах записано, что мерзкая грешница родилась на десятый месяц после свадьбы своих родителей, а из трудов святых отцов мы знаем, что женщина может носить плод до двенадцати. Пусть Рено ответит, истинно ли в законном браке зачал он преступную дочь свою?..

Отец Шотар остановился, оглядел прихожан и вопросил:

— Но почему я не вижу здесь Рено?

* * *

Молодой только что народившийся месяц выглядывал порой из-за облаков и, словно испугавшись чего-то, прятался назад, не осветив земли. Теплый ветер порывами рвал верхушки деревьев, неровный шум гнущихся ветвей заглушал шуршание песка и стук заступа. Рено торопливо копал, стараясь не смотреть туда, где, завернутое в белое полотно, лежало тело Ренаты.

Полотно когда-то давно ткала Анна. Самое тонкое белое полотно маленькой дочурке на брачную простыню, чтобы не стыдно было людям показать. Только пошло полотно на саван дочурке. Без гроба хоронит Рено единственного своего ребенка. Но все-таки здесь, на кладбище, в освященной земле, рядом с могилой матери. Пять серебряных монет утишили гнев священника, и хоть не разрешил он хоронить Ренату, но сказал как бы невзначай, что этой ночью на кладбище сторожа не будет. И тут же добавил значительно:

— Надеюсь, никто не посмеет осквернить последний приют рабов божьих. Но если увижу утром следы нечестивых трудов, то святая инквизиция найдет богохульника и сурово покарает.

— Господи, помилосердствуй, — шепчет Рено. Никогда за всю жизнь не брал он на душу столько греха. Но иначе никак. Каков бы ни был грех, он не мог остановить Рено после того, как прозвучали страшные слова: «…влачение тела и бесчестное погребение».

Рено отложил заступ, ладонями разровнял дно и выбрался наружу. Он поднял Ренату на руки и опустил в могилу, так и не осмелившись приподнять простыню, последний раз взглянуть на изувеченное лицо. Белая фигурка лежала в яме, казавшейся страшно глубокой, и Рено сначала присыпал ее опавшими листьями, потому что не мог сбрасывать землю прямо на грудь Ренате.

Еще минуту он смотрел вниз на желтые и красные листья, выглядевшими в темноте серыми и черными, потом начал осыпать вниз песок. Разровнял место, аккуратно уложил назад срезанный дерн, поцеловал пожухлую траву, вытер грязным пальцем сухие глаза и пошел к дому. По дороге его качало словно пьяного.

* * *

Наутро Рено был у ворот замка. Он не мог бы сказать, что привело его сюда, просто ночью он вдруг решил пойти и вот пришел. На Рено была лучшая куртка, новые штаны, а на ногах вместо обычных сабо — башмаки грубой кожи, с носками, подбитыми медью. Шапку он держал в руках. Сначала вовсе хотел идти без шапки, но потом решил, что шапка в руках яснее покажет его покорность.

На ночь замок запирался, в округе пошаливали, но весь день ворота были распахнуты, а мост опущен. Несколько арбалетчиков охраняли вход; серебряная монетка, попавшая в кошель одного из них, позволила Рено пройти во двор. Как трудно ему доставались эти монетки и как легко и быстро начали они исчезать!

Рено прежде не приходилось бывать дальше крепостного двора, и он замешкался, не зная, куда идти. Тут-то и подошел к нему господин Д’Ангель. Господин Д’Ангель был знатным барином и ученым человеком. Он долго жил в столице, знал толк в нарядах и учтивом обращении. Он приехал однажды в замок погостить и гостил уже третий год подряд.

— Мюжик! — произнес господин Д’Ангель. — Что ты здесь делаешь? Ступай прочь!

Рено смял шапку в руках и низко поклонился.

— Припадаю к стопам вашей милости, господин Д’Ангель, — сказал он, — и прошу прощения за дерзость, но мне обязательно нужно увидеть маркиза.

— Ты подл и грязен, — промолвил Д’Ангель, — ты даже не можешь правильно обратиться к благородному человеку. Своим варварским языком ты уродуешь мое благородное имя. Я дворянин, мой род восходит к Анжелюсу Гальскому, который был квестором еще во времена Юстиана! К сожалению, обстоятельства не позволяют мне достойно поддерживать честь рода, древностью равного императорским.

— Я понял, господин Д’Анжель, — Рено достал из кошелька несколько серебряных монеток, протянул Д’Ангелю. Тот встряхнул их на ладони, деньги тонко звякнули.

— Мюжик, что ты мне даешь? — возмутился он, пряча монеты. — Разве ты не знаешь, что вам, смердам, прилична медь, серебро горожанам, а нас, дворян, достойно лишь золото? Хотя откуда оно у тебя? Ступай прочь.

Золото было тут же, но не в кошельке, уже почти опустевшем, а зашито в пояс тонким рядом, чтобы было незаметно. Рено надорвал уголок пояса и вытащил три монеты. В глазах Д’Ангеля мелькнул огонек, он уже не подкидывал деньги на ладони, а тут же засунул их поглубже. Затем он приосанился и промолвил:

— Не думай, что ты подкупил меня. Это невозможно. Я взял деньги, чтобы восстановить справедливость, ибо, как я уже говорил, тебе неприлично иметь золото, а мне нужно поддерживать достойный образ жизни. Пусть это послужит тебе утешением. Ступай… Хотя погоди! Длина твоего пояса не соответствует тем деньгам, что ты мне дал. Стяжательство, согласно Фоме Аквинскому, есть смертный грех, и поэтому, для спасения души ты должен вернуть все. Живо!

— Господин Д’Анжель, эти деньги мои, — возразил Рено.

— Ты бунтовать?! Мерзавец! Смотри, казематы доминиканцев примыкают прямо к стене замка. Вот через эту дверцу тебя потащат прямо в подвалы. И для этого мне достаточно всего лишь кликнуть стражу.

— Ваша милость, — сказал Рено, выпрямляясь, — вы верно изволили сказать, что грехи мои велики, но осмелюсь заметить, что если меня схватят, то все мое достояние отойдет церкви, вам же не достанется ничего. А если вы проведете меня к его сиятельству маркизу Д’Анкору, то получите еще три золотых.

Уголком разума он понимал, что говорит жуткие, невозможные вещи, но уже не владел собой. Глаза застилал красный туман, тело чуть заметно дрожало, и по спине полз сладкий холодок отчаянности, как в юности перед большой дракой.

Господин Д’Ангель налился пунцовой краской и прошипел:

— Негодяй!.. — потом брезгливо передернул плечами и высокомерно бросил: — Ступай за мной.

Они прошли по узкому, несколько раз круто поворачивавшему коридору, остановились возле тяжелой пыльной портьеры, закрывавшей вход. Оттуда доносился звон посуды и голоса.

— Маркиз завтракает, — прошептал Д’Ангель, — я из-за тебя опоздал к столу, и ты мне за это ответишь. А сейчас давай деньги.

Рено осторожно выглянул в щелку. Посредине обширного зала стоял стол, и за ним лицом к Рено сидел маркиз. Рядом с ним сидела маркиза, которую Рено видел пару раз, когда она выезжала из замка. Несколько дворян из самых мелких вассалов маркизата стояли в стороне и наблюдали за трапезой. Места для Д’Ангеля за столом не было.

Д’Ангель больно ткнул Рено в бок и снова прошипел:

— Деньги давай!..

Рено отсчитал три золотых, отдал их, широко перекрестился, вздохнул, словно перед прыжком в воду, потом, откинув занавесь, выбежал на середину зала и пал в ноги маркизу.

При виде Рено маркиз удивленно вскинул голову, брови его полезли вверх, а острая бородка, по-модному загнутая вперед, уставилась в потолок.

— Что это? — спросил он.

— Ваше сиятельство! — срывающимся голосом выкрикнул Рено. — Выслушайте меня!

— Говори, — бросил маркиз, склоняясь над блюдом.

— Я холоп ваш, Рено, по вашему милостивому повелению собираю в ваших лесах хворост для продажи монастырю…

— Они давно хотят приобрести лес в свое владение, — заметил маркиз, повернувшись к супруге, — но я предпочитаю, чтобы они были мне обязаны. Кроме того, сводить охотничий лес с земель майората было бы варварством. Там попадаются такие секачи…

— Ваше сиятельство! — воззвал Рено. — Третьего дня на охоте вы изволили встретить в лесу мою дочь!..

— Как же, помню, — оживился маркиз. — Очень хорошенькая девчонка.

— Она умерла.

— Как жаль! Будь моя воля, красивые женщины не умирали бы никогда. Однако Бог думает по-другому. Ему, конечно, тоже было бы скучно среди одних старух. Но что ты хочешь от меня?

— Ваше сиятельство, вы забрали у меня единственную дочь. Как же мне теперь жить?

— Ведь я же дал!.. — с досадой воскликнул Д’Анкор, но в этот момент его перебила маркиза.

— Тео, — мягко сказала она, — ты обещал не заводить девок среди деревенских.

— Это было случайно, — отозвался маркиз и снова, повернувшись к Рено, быстро сказал: — Бедняжка умерла. Жаль. Такая хорошенькая! Но теперь, конечно, ничего не поделаешь. Возьми и постарайся утешиться.

Маленький мешочек веско упал вниз, ударив Рено по пальцам правой руки. Машинально Рено поднял его, встал с пола и, пятясь, выбрался из зала. Д’Ангеля за стеной уже не было. Рено сделал несколько шагов, прислонился к стене. Ноги казались набитыми тряпками и не держали его. Холодок ужаса пропал, только перед глазами плавал туман, но уже не красный, а какого-то гнусного коричневато-зеленого цвета. И было отрешенное от всего удивление. Что он делает здесь? Зачем пришел? Что хотел услышать и получить?

Рено развязал мешочек. Там лежало золото. Шесть полновесных золотых. Ровно столько, сколько он потратил, чтобы попасть сюда. Рено расправил шляпу и надел ее. Он было двинулся к выходу, но за изгибом коридора послышался голос Д’Ангеля, вышедшего откуда-то сбоку:

— Ждать его будешь в кустах у развилки. У него полный кошель серебра. Кроме того, от меня ты получишь золотой. Ты понимаешь, что должен это сделать сразу, без шума и криков.

— Ясно, — коротко ответил невидимый собеседник.

Двое вышли из замка, и Рено, подождав немного, вышел за ними следом. Он не испугался, что его собираются убить, это само собой разумелось. Он только тряс головой и досадливо морщился, стараясь разогнать стоящую перед глазами зелень.

На улице Рено огляделся, пересек двор и потянул на себя тяжелую, окованную железом дверь, за которой, по словам Д’Ангеля, находились давно знакомые ему подземелья.

* * *

Низкий коридор, почти подземный ход, такой же извивающийся, как в замке. Нависающие сводчатые потолки с древней округлой аркой, и на каждом колене прохода по нескольку дверей. У самого входа две каморки. В одной Рено держал запас дров, в другой мастер Шуто хранил свой страшный инструмент. Чуть подальше комната заседаний трибунала, потом коридор нырял вниз, где в толще камня вырублены тесные норы для нераскаявшихся. А в самом конце — обширная пыточная камера.

На пятьдесят лье в окружности это единственное место, где заседал священный трибунал. Преступников привозили отовсюду, а потом отправляли в город для аутодафе. Одни отделывались покаянием и позорным столбом, другие, более опасные, вырывались из лап дьявола, пройдя через цепи костра или виселицы.

Из замка Рено попал в помещение трибунала. Раньше он и не подозревал об этом пути, которым ходили судьи. Рено побрел в коридор и снова прислонился к стене. Из-за непослушных ног приходилось то и дело останавливаться. К тому же к зелени в глазах присоединилось дикое ощущение, что все это уже было с ним, что это не в первый раз. Рено даже мог сказать, что сейчас произойдет: снизу поднимется добрый отец Де Бюсси и скажет что-то очень важное, от чего сразу переменится жизнь.

Отец Де Бюсси вышел из-за поворота.

— Рено, — сказал он, — тебя нет третий день. В камерах кончились дрова, а нам привезли несчастного, погубившего свою душу. Срочно принеси дров в дальнюю камеру. Враг уже там, но я разрешаю тебе войти.

— Господин… — робко сказал Рено.

— Я знаю, о чем ты хочешь поведать, — внушительно произнес отец Де Бюсси. — Знаю и скорблю с тобой вместе. Но даже скорбь не может угасить священного гнева при мысли о ее грехе. И о твоем грехе тоже, Рено. Где ты ее закопал?

— В лесу.

— Покаяние, сын мой. Я думаю, если ты сегодня всенародно покаешься, то епитимья не будет слишком суровой.

— Но святой отец, — дрожащим голосом спросил Рено, — как же я буду жить, если она никогда ко мне не вернется?

— Молись, Рено. Проси Господа, это единственный путь. Спаситель сказал: «Встань и иди», — и мертвый ожил. Если молитва твоя будет горяча, как моления первых праведников, то Господь может явить чудо и дать твоей дочери возможность искупить грех. А теперь ступай и принеси дров.

Рено двинулся к каморке. Все вокруг казалось зыбким как во сне. Тихий шелест плыл в ушах, сливаясь в причудливую мелодию, звуки проходили сквозь него, теряя свою привычность, касались мозга таинственной значительностью и исчезали, не оставив в памяти следа. Только голос Де Бюсси еще звучал, и Рено знал, что потом он вспомнит и поймет, что ему было сказано. Туман, ядовито-зеленый, с просинью, кисеей закрывал глаза, смазывал очертания предметов, обтекал тело, щекотал, вылизывал колени, заставляя их дрожать; Рено обратился в марионетку, которую ему приходилось дергать за нити, чтобы она, шаркая, переставляла ноги.

Он спускался по ступеням с вязанкой за плечами, когда снизу донесся рев Шуто — пыточных дел мастера:

— Дрова будут?! Самому мне за ними идти, что ли?!

Голос грохнул и пропал. Рено не вздрогнул, не поднял головы, не ускорил шага. Он твердо знал, что все это уже было, а потом будет снова, что это навсегда.

Он вошел в камеру, не думая, что первый раз заходит туда во время пытки.

И вдруг из угла, с топчана, из завинченных колодок раздался голос. И голос называл его по имени!

— Рено! — звал человек. — Рено, взгляни на меня, слышишь, это я, Рено!

Голос незнакомый, хриплый, острый как лезвие, он рассекал зеленый туман и, казалось, резал уши. Рено повернулся спиной к углу, нагнулся, путаясь пальцами в петлях ремешка.

— Рено!.. — кричал лежащий. — Ты должен посмотреть на меня! Немедленно подними голову!

Рено выдернул ремешок, поленья рассыпались с глухим стуком. Ссутулившись и шаркая ногами, Рено пошел прочь.

— Рено!!! — Железная дверь захлопнулась, отрезав крик.

В коридоре Рено остановился и поднял голову. Туман исчез, руки и ноги звенели усталостью, но были своими, послушными. Рено выбрался из подвалов и, сойдя с дороги, перелесками, прячась среди кустов, двинулся к дому.

В доме кто-то побывал до него. Дверь была сорвана с петель, вещи разбросаны по полу, а большое посеребренное распятие исчезло совсем. Рено поднял табурет и уселся. Вот здесь он должен молиться горячо, как первые праведники. Молиться и поминутно ожидать удара в спину. Он должен покаяться. В чем?.. Солгать? Какое же это будет покаяние? А правда положит конец и молитве, и самой жизни. И разве не молился он вчера? Да от его слов небо должно было обуглиться. И все-таки молитва не была услышана. Легко было первым праведникам, они видели Христа, могли схватить его за одежды и стоном заставить себя выслушать. А он? Далеко до неба…

И тут Рено ясно понял, что он должен делать. Пусть далеко, пусть как угодно трудно, но он пойдет к краю земли, туда, где она кончается, он поднимется на небо, дойдет до врат и припадет к стопам Спасителя. Он будет молиться Богу у его ног, и, когда вернется назад на землю, Рената встретит его, и они вместе споют хвалу Всевышнему.

Рено вскочил. В ногах появилась упругая сила, в глазах молодой блеск. Он начал собираться.

Под утро сборы были закончены. Рено оделся во все старое, на ногах привычно сидели сабо. Башмаки и праздничная куртка уложены в узелок вместе с несколькими кусками хлеба. Тощий кошелек крепко привязан к поясу и хорошенько прикрыт полой. Золото Рено перепрятал еще раз. Все двадцать две монеты он вшил в грудь старой куртки и надел эту драгоценную кольчугу.

Еще до света все было готово. Рено взял сальную коптилку и полез на чердак. Он не поднимался туда с той страшной ночи. Но теперь и здесь все изменилось. Так и не разобранная постель Ренаты сброшена на пол, сундучок с ее приданым разбит. И только с потолка по-прежнему свисает обрезанная веревка.

Рено постоял, глядя в никуда, потом подошел ближе. Язычок пламени качнулся на фитиле, лизнул веревку и перескочил на нее. Он полез вверх, на чердаке стало светлее, и было видно, как веревка поднимается под потолок к балке и обнимает ее, раздвигая потемневшие пласты старой дранки.

Рено спустился вниз. Огонек, обвившись вокруг веревки, метался, отбрасывая на стены пляшущие тени.

На кладбище Рено заходить не стал. Все равно он скоро вернется, и живая Рената будет его ждать. Оглянулся Рено, только выйдя на дорогу и поднявшись на первый холм. Его дом горел. Издали казалось, что это просто большой костер.

Глава 2. ДОРОГА

Первую ночь своего путешествия Рено провел в овраге. Ему было очень неприятно сознавать, что он, имевший право доступа в лес, должен скрываться, что он больше не зажиточный крестьянин, а преступник, бежавший от своего сеньора, бездомный бродяга, каких ловят, секут плетьми и кладут на щеки клеймо.

Овраг густо зарос орешником, но до леса было довольно далеко, так что появления лесничих можно было не бояться. До дороги тоже было далеко, значит, и дозоры сюда не заглядывают. Рено набрал сухих сучьев и разложил костер. Он сидел, смотрел на низкое бездымное пламя и ни о чем не думал. Ни о чем не думать оказалось очень легко и приятно. Черные ветки ложились на угли, и угли вокруг чернели, словно потухая. Но вот ветка начинала куриться белым паром и вдруг вспыхивала. Желтые языки танцевали в воздухе, постепенно опадая, пока от ветки не оставалась цепочка длинных угольков, а пламя не превращалось в голубой мерцающий огонек. Тогда Рено клал новую ветку.

Легкий ветерок проникал в лощину, трепал кусты. Листья, облетая, шуршали тысячью осторожных шагов, то были шаги осени, и из-за них Рено не расслышал шагов человека. Старуха, сгорбленная, морщинистая, такая древняя, что казалась бесформенным узлом, перетянутым шалью, возникла из отблесков огня на трепещущих ветвях и шагнула к костру. Рено заметил ее, когда она уже садилась, тихо постанывая и с трудом сгибая ноги.

Рено ничего не сказал, только положил на угли сразу несколько прутьев. Пламя взвилось, осветив лицо старухи: морщинистые щеки, провалившуюся пуговицу носа, острый подбородок в редких длинных волосинах, черную яму рта и какое-то драное тряпье, надвинутое на самые глаза, поблескивающие двумя искрами.

— Плохо, — проскрипела старуха. Густые тени морщин дернулись и вернулись на место.

Рено продолжал молчать, а старуха, протянув к огню скрюченные пальцы, вдруг заговорила:

— Совсем плохо стало. Нынче последняя теплая ночь. Больше погреться не придется, разве что в аду. А в теплых краях нынче голодно, там не подадут. Хорошо, у кого свой домик есть, забился в него — и зимуй. И чего тебя, дурачок, дернуло из дома в такую пору уходить?

— А ты откуда знаешь? — испуганно спросил Рено.

— Хе-е… милый, — протянула старуха. — Я седьмой десяток доканчиваю и много чего знаю. Ну зачем ты удрал? Перезимовал бы, а по весне — беги, коли ноги чешутся. Только куда бежать? Свою могилу все одно не перепрыгнешь.

И тогда Рено, поддавшись необъяснимому порыву, начал рассказывать. Обо всем: о себе, об умершей Анне, убитой Ренате, о том, как плохо стало жить. Старуха, почти слившаяся с воздухом, молча слушала, глаза ее светились красным, как у бездомной собаки. Рено увидел эти огни и замолк.

— Тяжело тебе, — глухо произнесла старуха. — Большую тяжесть ты поднял и далеко несешь. Только не туда ты пошел! — старуха вскинула голову, раскаленные глаза описали дугу над потухающим костром. — Не туда! — выкрикнула она. — Дочь твоя не у него! Проси настоящего хозяина, того, кто правит миром! Он добр, он отдаст. Проси!..

Старуха протянула руку и кинула что-то на угли. Полыхнуло пламя, в воздухе повисла тяжелая вонь. Где-то вдалеке зазвенел колокольчик.

— Нет! — прохрипел Рено. — Изыди!

— Не глупи! — прикрикнула старуха. — Лучше подумай, ведь дочь вернется!

— Это будет не дочь! — сказал Рено твердо. — Это будешь ты, ведьма, оборотень. Я иду к истинному Богу, и враг меня не остановит! Пусти!

Рено хотел подняться, но не смог.

— Полно тебе орать, — негромко сказала старуха. — С дороги услышат. Не хочешь — не надо. Все равно никуда не денешься. А на дьявола не ругайся. Он-то ни в чем не виноват.

— Он на Бога восстал, — сказал Рено.

— Как можно восстать на того, без чьей воли не смеет упасть даже волос? Значит, сам Бог того хотел. Дочь твою снасильничали по воле Бога, вся беда — от Бога! И ты идешь к нему?!

Последние слова она провизжала, визг стегнул Рено, он вскочил и побежал.

— Вернись! — кричала вдогонку старуха.

Рено бежал сквозь темноту. Он налетел на большой куст, и тот вдруг превратился в ведьму.

— Вернись к костру! — прошипела она, вцепившись в Рено. Рено судорожно дергался, стараясь освободиться. Густой смрад шел от колдуньи, заставляя его задыхаться. С трудом он вырвался и побежал дальше.

— Куда ты? — голос дребезжал совсем рядом. — Все равно не убежишь! — ведьма расхохоталась странным кудахтающим смехом. — Беги! — закричала она. — У-лю-лю!.. Не хочешь — так беги! Все равно вернешься! Так и будешь бегать по всей земле! Дарю тебе это!..

Рено поднял голову. Приближалось утро, легкий туман стоял в лощине, потухшие угли густо серебрились росой. Рено быстро сел, припоминая события ночи. Песок вокруг был испещрен следами копыт. Невдалеке слышалось блеяние уходящего стада, звякало ботало на шее вожака.

Рено глубоко вздохнул и перекрестился. Наваждение отступало. И только на самом дне души осело сомнение, и занозой застряли слова: «сам Бог того хотел».

* * *

Чем дальше от дома уходил Рено, тем больше менялась земля вокруг. Поля лежали пустыми черными ладонями, все чаще попадались дома с растасканными соломенными крышами. И даже дома побогаче, крытые красной черепицей, глядели не так весело. А ведь наступала осень, время, когда урожай собран и уже обмолочен, и на всех дворах варят пиво.

«Осенью и воробей хлеба вдоволь ест», — повторял Рено поговорку, все больше убеждаясь, что нынче и воробью не прокормиться в здешних местах. Безнадежное запустение ясно говорило, что недород приходит сюда не первый год подряд.

Рено смертельно устал. Уже несколько дней ему не удавалось ничего купить, работники, несмотря на осеннее время, тоже никому не были нужны, а сухари, взятые из дому, кончились два дня назад. Обычно Рено ночевал на улице, но теперь, окончательно измученный, решился зайти в гостиницу, выстроенную посреди большого пригородного села.

Обширный низкий зал производил мрачное впечатление. Заходящее солнце, заглядывая в окно, разбрасывало по засаленным стенам кровавые блики. Ржавые крюки, вбитые в черные балки, были облеплены нитями паутины и бахромой копоти. Под выложенной из фигурного кирпича аркой расположился прямоугольный очаг, закрытый стальной решеткой. Конец каждого прута был украшен бронзовой головой дьявола.

Когда-то в этой комнате готовили и ели, на прутьях очага жарилось мясо, по огромному столу растекались лужицы вина, здесь пили, разговаривали и порой дрались, по скрипучей винтовой лестнице уходили в комнаты на втором этаже, подозвав коротким кивком миловидную служанку. Теперь тут было пусто и холодно. Возле кучки углей, тлеющих в очаге, грелся единственный посетитель — старый монах в заплатанной сутане. Он был покрыт пылью и выглядел очень усталым, очевидно, делал пешком большие переходы, стремясь поскорее выйти из голодных мест.

Рено почтительно поклонился монаху и присел на краешек скамьи. Из узкой двери, ведущей на хозяйскую половину, вышел трактирщик. Он был невысок ростом и когда-то, вероятно, толст. Излишне просторная кожа свисала на щеках дряблыми складками. Его передник был девственно чист, а руки, привыкшие возиться с вином и мясом, праздно лежали на нем.

— Еще один! — воскликнул трактирщик, завидев Рено. — Клянусь бородами всех лжепророков, сегодняшний день принесет мне состояние! Садитесь, сударь, поближе к очагу, тепло нынче слишком редкая штука, чтобы пренебрегать им. Что изволите откушать? Могу предложить прекрасные печеные желуди. В этом году необычайный урожай желудей. Вся округа собирает желуди, а мельник Огюст делает из них муку. Можете также получить желудевые лепешки.

Хозяин вышел и вскоре вернулся с противнем, полным горячих, лопнувших на огне желудей.

— Жена жарит их там, — объяснил он. — Готовить на виду у всех стало опасно.

Рено и монах подсели к противню и начали разламывать коричневые, подгоревшие скорлупки.

Входная дверь хлопнула, в трактир ввалился еще один гость. Это был мужик огромного роста с редкой черной бороденкой на плутоватом лице. Выражение лица так не вязалось с мощной фигурой, что казалось, будто к плечам богатыря приставлена чужая голова. Вошедший был одет в просторную суконную куртку и штаны, подшитые в паху кожей.

— А, Пети! — радостно вскричал хозяин. — Откуда ты таким франтом?

— Из города, — ответил крестьянин, придвигаясь к огню.

— Что ты там потерял? — спросил трактирщик.

— Зерно идет по пятнадцати монет за меру, — проговорил крестьянин, не слушая его. — Но никто не продает. На площади кричат приказ магистрата, чтобы не смели прятать излишки, а везли их на рынок. А откуда они? Все вымокло еще весной, я не собрал даже семян.

— Прогневали Господа… — вздохнул монах. — «Был голод на земле во дни Давида три года год за годом».

— За кочан капусты дают три медяка, — сообщил крестьянин.

— Кому теперь нужны деньги… — пробурчал трактирщик.

Он вышел и вернулся с четырьмя большими кружками.

— Пейте, — сказал он. — Я угощаю. Здесь вино. Вино еще осталось. Оно нас переживет.

Рено приоткрыл металлическую крышку и осторожно понюхал. Вино было темно-красным, совсем не таким, как дома. Сладости в нем не чувствовалось вовсе. Оно терпкой струйкой стекало в пустой желудок, заставляя его сжиматься.

— В городе сегодня сожгли ведьму, — рассказывал крестьянин. — Узнали, что она насылала дождь.

— Это толстуху-то Мариетт? — спросил трактирщик. — Да она такая же ведьма, как я апостол Петр!

— А я говорю — она ведьма! — крестьянин ударил кулаком по краю стола, так что кружки подпрыгнули, звякнув крышечками. — Я уверен в этом, как в самом себе! Это была мокрая ведьма. Подумать только, третий год льют дожди, урожаи вымокают на корню, все мрут с голоду, от людей одни тени остались, а эта баба разжирела, как сентябрьский боров! И добро бы была богачка, у которой припрятан хлеб, нет, нищенка, рваная шкура! Вот и спрашивается, откуда в ней такая толщина, если она не ведьма? Она насылает дождь, чтобы вся земля обратилась в болото.

— А я думаю, у старухи была водянка, — сказал трактирщик. — Она часто начинается с голодухи.

Крестьянин потер лоб, соображая, а потом выдавил:

— Если и вправду водянка, то ей все равно скоро помирать. А так она на небо попадет, — он затряс кудлатой головой, отгоняя непрошеную мысль, и уже другим тоном продолжал: — Все-таки она мокрая ведьма. Я видел все своими глазами. Ей стянули руки за спиной и приковали к столбу длинной цепью. Огонь разгорелся с одного конца, она убежала на другой и все дергала цепь и кричала совсем по-человечески. А вот когда и там заполыхало, то она завыла так, что я сразу понял, кто она. И забегала, и забегала, а сама все воет. Выскочила туда, где пламени уже нет, зато там уголь жарче, чем в аду; она туда прибежала и давай прыгать как лягушка, а сама все воет, но уже не громко и с хрипотцой. А как упала, то угли вокруг погасли, сколько в ней воды было. Через час все еще шипела. Так и не сгорела, только вроде как сварилась. А вы говорите — не ведьма!

Трактирщик с сомнением покачал головой.

— Может, оно и так, — сказал он, — и сожгли ее правильно, меньше голодных будет, но, думается, беда не в этом. Сам посуди, надо ли дьяволу на нас такое насылать? Когда всего было вволю, то грешили больше. Огонь горел не на площади, а в моем очаге. Черти с решетки купались в пламени, на них капал жир от жаркого. А теперь черти такие же голодные, как и мы. Значит, нечистая сила не виновата в наших бедах.

— Кто же тогда? — с угрозой спросил крестьянин.

— Сейчас покажу, — трактирщик встал и вышел, прикрыв дверь.

— Голод насылается Господом в наказание за наши грехи, особенно за несоблюдение постов, — вполголоса сказал монах.

— Нам и в сытые годы не больно скоромничать приходилось, — проговорил Пети.

Вернулся хозяин. Он уселся и положил на стол перед собой большую, грубого чекана медаль.

— Вот, — хрипло сказал он. — Тут все разъяснено, самому неграмотному понятно. На этой стороне написано «дороговизна». Сам я читать не могу, но мне прочитал один верный человек. Вот нарисован скупщик, он уносит мешок с зерном, а на мешке сидит дьявол. На другой стороне написано «дешевизна». Скупщика повесили, вот он висит на дереве, и мешок остался у нас. А черт все равно сидит на мешке. Очень понятно — во всем виноваты скупщики. Если бы ты, Пети, не возил хлеб на рынок, то сейчас не умирал бы с голоду.

— Ве-ерно!.. — протянул Пети. — Ведь сколько я этого хлеба перевозил в город, а теперь хоть бы горстку назад вернуть! Ну, мы до них еще доберемся!

— Великий грех в людях злобу будить, — нравоучительно пропел монашек. — Спаситель сказал: «Не судите, да не судимы будете».

— Больший грех хлебом торговать, — веско возразил трактирщик. — Христос торгующих из храма выгнал.

— Странно слышать такое от того, кто сам торгует снедью.

— Я хлеб не скупаю! — заревел трактирщик. — Я голодных кормлю и бездомных обогреваю! Насильно не зову, без денег не даю, но и рубашку последнюю не снимаю!

Трактирщик грохнул по столу кулаком и выбежал вон. Через минуту он ввалился с бочонком на плече.

— Нате!.. — прохрипел он. — Все равно скиснет: некому вино пить! Да не пугайтесь вы, деньги возьму только за тепло и желуди…

— Вот истинно христианский поступок! — быстро проговорил монах, придвигая ближе к бочонку опустевшие кружки.

В дверях мелькнуло испуганное женское лицо.

— Сильвен! — послышался умоляющий голос.

— Молчать! — рявкнул трактирщик и запустил в дверь медалью.

Остальное Рено запомнил плохо. Красная струя била из бочонка, кровавые пятна как встарь растекались по выскобленному дереву стола. Винный дух ударял в нос, несытная сладость желудей не могла утишить его. Огромный Пети плясал, распахнув куртку, а хозяин швырялся желудями в дверь всякий раз, как там показывалась его жена.

На какое-то время Рено вовсе забыл самого себя. И вдруг неожиданно увидел, что стоит на коленях перед монахом, ухватив его за край рясы, и твердит:

— Как же за такую малую вину столь невыносимое наказание?

А монах, силясь отпихнуть его ногой, кричит:

— За четверо меньшее сера и огонь излиты на Содом и Гоморру!

Ему удалось вырвать полу из рук Рено, он, громко икнув, сполз под стул, и оттуда послышался слабеющий голос:

— Прийди, малютка, вечерком!..

Рено метнулся к выходу, выбежал на улицу. Он бежал по качающейся ускользающей из-под ног дороге. Ему казалось, что сзади приближается нутряная икота монаха, и гнусавый голос выводит:

— Истинно говорю, Содому и Гоморре в день страшного суда будет легче, чем всем вам!

— Не верю! Бог милосерден! — закричал Рено, оборачиваясь.

Сзади никого не было. Уже темнело, на небо набежали тоскливые размазанные тучи. Начал накрапывать дождик. Дороги под ногами тоже не было, в угарной спешке он сбился с пути и забрел в лес.

Рено пошел наугад, время от времени захватывая горстью мокрую ивовую ветку и вытирая ею пылающее лицо.

* * *

Домик стоял в глубине леса, приземистые буки скребли ветками ставни, ежевика плотно обступала тропинку. Дом казался брошенным — ни шума, ни дымка, но в сердечко на одной из ставень пробивался тоненький лучик света.

Рено постучал. В доме послышалась тихая возня, что-то звякнуло острым стальным напевом, потом хриплый мужской голос спросил:

— Кто там?

— Прохожий, — сказал Рено, — пустите переночевать.

— Я лесник его величества, — предупредил голос.

— Я сам был лесником, — ответил Рено, — и не хочу дурного.

— Я открою дверь, — донеслось из дома, — и если вы грабители, то войдите и посмотрите, есть ли тут что грабить. В доме ни тряпки, ни корки, король забыл, что у него есть слуга по имени Гийом.

Послышались удары, хозяин выбивал клинья, запиравшие дверь. Дверь распахнулась, на пороге появилась фигура во рваном охотничьем кафтане и ночном колпаке.

— Заходите! — воскликнул хозяин. — Заходите все, сколько вас там есть! Заходите и берите все, что найдете! Забирайте четыре стены и меня заодно! Можете утащить в преисподнюю!

— Я один, — испуганно сказал Рено.

— Надо же! — удивился хозяин. — Этак он еще и за ночлег заплатит. Заходи, что на дожде стоять.

Рено вошел. Ему было страшно оставаться в одном доме с сумасшедшим, но бежать по тропинке между двумя рядами колючих кустов, подставив спину под этот взгляд и сталь, звеневшую за дверью, было страшнее. Кроме того, в доме горел огонь.

Лесник запер дверь, глухие удары по дереву заставляли Рено вздрагивать.

— Вот, — сказал хозяин, появляясь в комнате, — в этом углу мох и сено, в том — сено и мох. Ложись, где нравится.

Сам он сел на чурбан посреди комнаты. Из-под обтрепанных краев кафтана торчали голые ноги, покрытые рыжим волосом.

— Штаны продал, — сообщил хозяин, — а кафтан никто не берет. Боятся. Поймают бродягу в одежде королевского лесничего — повесят, не спросивши, как зовут.

— С чего у тебя такая бедность? — не выдержал Рено. — Королевские угодья, лесник…

Хозяин захохотал. Он смеялся долго, со всхлипом, потом закашлялся.

— Лесник!.. — прохрипел он. — Лес-то бедный! Красного зверя нет, а где нет красного зверя, там держат в черном теле. И раньше платили кое-как, а теперь и вовсе забыли. Но я им — тоже! Гляди, бревнами топлю! И вообще!.. Входи в лес, кто хочет! Руби! Трави! Стреляй! Я сам цельный день в лесу. И ничего… Ни одного дрозда не осталось. Пичужек жру.

— Ох, плохо! — выдохнул Рено.

— Плохо, — согласился лесник.

Он поник, стал вроде бы ниже ростом и словно обвис на своем чурбачке.

— Спать ложись, — сказал он тихо, сполз с чурбачка и улегся на куче сена в углу.

Рено помолился перед деревянным распятием, приколоченным к стене, лег в другом углу и тоже уснул.

Среди ночи Рено неожиданно проснулся. В доме стояла непроглядная, густая, бархатная темень. Не было видно абсолютно ничего, хотя Рено до боли широко раскрывал глаза, стараясь высмотреть, что его разбудило. Потом он понял. Это был шепот. Неподалеку от Рено что-то бормотал прерывистый голос. Рено недвижно лежал, боясь зашуршать соломой, и слушал.

— Ты ведаешь, Господи, — шептал невидимый лесник, — ты знал и тогда, а с тех пор легче не стало. Пресвятая Богородица, дева чистая, перед твоим лицом все мои грехи, ни одного умалять не стану, грешен я и мерзок, но прошу, попусти и на этот раз, укрепи мою руку…

Рено лежал, замерев от безотчетного ужаса, напружинив мышцы, чтобы не выдать себя случайным движением.

Лесник встал. В темноте его шаги звучали неуверенно. Слышно было, как он ведет рукой по стене, пробираясь вдоль нее. Он добрался до очага и начал дуть, отыскивая огонь. Рено слышал сопение, ощущал пресный запах горячей золы.

В очаге засветились пятна непогасших углей, догоравших под пеплом. Хозяин бросил на угли клок соломы, несколько веток, придвинул погасшие головни. Огонь, возродившись, осветил помещение. Рено прикрыл глаза, наблюдая из-под ресниц. Лесник вытащил из-за пазухи нож и шагнул к Рено.

Нож был длинный и широкий с волнистым голубоватым лезвием, на котором змеились отблески огня. Такими ножами доезжачие забивают раненую дичь. Рено сам не заметил, как широко раскрыл глаза.

Лесник встретил взгляд Рено, вздрогнул и попятился было, но тут же, передумав, кинулся, занося руку с ножом. По счастью, Рено уже много ночей подряд надевал перед сном башмаки, чтобы не украли случайные попутчики. Удар окованного медью носка пришелся леснику по пальцам: нож отлетел к дверям.

Лесник, ослабевший от голода, сопротивлялся отчаянно, но силы были неравны. Рено свалил его и скрутил локти тем самым ремешком, которым когда-то связывал дрова. Потом, тяжело дыша, встал и отошел на два шага, чтобы лучше разглядеть противника. Лесник ворочался в углу, стараясь сесть. На его лбу вздувалась ссадина, из разбитого носа на спутанную бороду капали черные капли крови.

— Зачем ты хотел меня убить? — спросил Рено. — Ты же видишь, что у меня ничего нет, только куртка и башмаки. Неужели из-за башмаков можно погубить душу?

Леснику, наконец, удалось сесть.

— Мне не нужны твои башмаки, — часто шмыгая носом, сказал он, — мне нужен ты сам. Сто фунтов мяса, из которого можно сварить похлебку с чесноком и тмином. Его можно засолить и есть, когда другие будут умирать с голоду. Не башмаки мне нужны, из-за них я душу губить не стал бы. Я погубил ее, когда понял, сколько мяса ходит вокруг…

— Я убью тебя, — сказал Рено, поднимая с пола нож.

— Нет! — живо воскликнул лесник. — Ты не можешь меня убить. Я обязательно должен дожить до хороших времен и разбогатеть. Иначе кто закажет заупокойную мессу о тех пятерых, которые были до тебя?

Рено расширенными глазами глядел на человека, сидящего на полу, а тот говорил, с каким-то особым сладострастием вспоминая подробности:

— Первый-то год я неплохо прожил, охотился, с браконьеров поборы брал, да и деньжонки кое-какие оставались. А на второй меня скрутило. Барахло продал, проелся весь и начал помирать. Тут он мне и подвернулся. Я за дровами отправился, утро было раннее, снег уже сошел, и по всему лесу капало. Я его издали углядел, он у самой дороги лозняк резал. По одежде вроде не мужик, а подмастерье или купчик из небогатых, голод-то всех прижал. Я его за ворот и хапнул — попался, мол! Теперь на виселице покачаешься! И ничего-то у меня в мыслях такого не было, куском хлеба откупился бы, а он, дурак, на меня с ножом кинулся. Забыл, видно, что у меня топор в руках. Я его как жамкну! Все лицо разрубил, словно по пустому месту топор прошел, и ногу еще надвое развалил, вдоль по ляжке. Он и упал. Еще не умер, подергивается тихонько, а я на ногу его смотрю, как там мясо кровью сочится, словно парная говядина. Поначалу я убежал, но потом вернулся. Он все также лежит, только лицо лисицей объедено. Я его засолил и ел всю весну. Второго я не убивал. Это был скупщик. Он привез хлеб и начал его продавать, только очень дорого. Мужики взбунтовались, караван разбили, а самого повесили посреди деревни. Я его ночью с виселицы украл. Мясо у него черное от крови было, но вкусное, очень жирное. Так я их всех одного за другим и съел. Последнего я связал сонного, потом разбудил и сказал, чтобы он помолился. Он сначала не хотел и все звал на помощь. Только я сказал, что все равно зарежу его, он тогда смирился и умер просветленным, потому что сначала помолился. За этого человека меня совесть не мучает, но я все равно обещал заказать заупокойную мессу о нем…

Рено выронил нож, бросился в сени и начал остервенело дергать дверь. Он больше не мог слушать, как людоед печется о душах пожираемых.

— Эй, прохожий! — звал из дома лесник. — Сначала развяжи меня! Ты слышишь? Я же не могу сам освободиться! Дева Мария обещала мне, что я исправлюсь, не смей идти против ее воли!

Рено вышиб дверь и побежал по дорожке.

— Развяжи-и-и!.. — несся из дома вой.

Рено бежал, пока с маху не ударился о какое-то дерево и не упал оглушенный. Холод привел его в себя. Рено сел, обеими руками сжимая разламывающуюся от боли голову.

«Странно, — подумал он, — как много мне приходится бегать. И все, от кого я бежал, говорили о воле божьей. Хотя ведьма на то и ведьма, чтобы искажать его волю, да и лесник тоже не человек, а сам дьявол в обличье Богомольца. Но как же монах?»

— Нет! — громко сказал Рено. — Это не священник, это переодетый еретик, паральпот, ессей! То враги Бога, они хотят остановить меня!

Ночь наконец закончилась, солнце появилось над ближними холмами, и бесцветно серевший лес ожил и заиграл всеми оттенками красного и желтого. Ярко алел боярышник, оранжевые кисти рябины светились среди засохших скрючившихся листьев, осины трепетали багровыми кронами, лишь где-то на самом низу еще сохраняющими зеленый цвет. Ольха выделялась черными пятнами, а все остальное казалось единым желтым телом, выкупанным в тумане и искрящимся от росы.

Утро, пришедшее в мир божий, смыло с души страхи и сомнения. Рено шел, раздвигая кусты, осыпавшие его светлыми каплями, и на душе становилось чисто как от звуков органа.

Он поднялся на холм, круто обрывавшийся с противоположной стороны, и остановился. Внизу плавными изгибами лежала серебристая лента реки, большая деревня расположилась на одном из ее берегов, домики улыбались небу красными крышами, каменная церковь стояла среди них словно мать, окруженная многочисленными детьми. Рено перекрестился, глядя на ее острую башенку.

А те хотели уверить его, что Бог жесток! Не Бог, а они жестоки! Небо никогда не пошлет наказания без достойной его вины!

— Бум-м!.. — удар колокола, тоже смягченный и очищенный утренним воздухом, прервал мысли Рено. Из церкви вышла странная процессия: белые фигуры в остроконечных балахонах, маски с огромными, различимыми даже из такой дали, носами. В руках кресты и большие крючья. Процессия медленно двигалась, останавливаясь возле домов. В некоторые дома белые фигуры входили.

Рено в ужасе попятился.

— Чума! — пробормотал он.

* * *

Неделю Рено метался по округе. В селения он не заходил, но иногда встречал больных, идущих неведомо куда. Они умирали прямо в поле, трупы бесформенными кучами лежали в бороздах. Скот без присмотра бродил по лесу, его тоже косил мор. Однажды следом за Рено долго тащилась худая коровенка. Она надрывно мычала и иногда кашляла странным перхающим звуком. Кровавая слюна свисала с ее морды тонкими нитями. Рено кричал и кидал в корову камнями, но она продолжала, пошатываясь, идти за ним. И только когда Рено совсем выбился из сил, коровенка, остановившаяся попить из разлившейся лужи, вдруг шумно вздохнула, передние ноги у нее подломились, она опустилась сначала на колени, а потом повалилась на бок в грязную воду.

Вечером того же дня у Рено произошла еще одна встреча. Он шел по меже вдоль длинных канав, вырытых жителями во время отчаянных попыток отвести воду с затопленных полей. По прихоти осенних ручьев эта канава оказалась пустой. Совсем рядом, в двух шагах, точно такая же канава была до краев наполнена мутной желтой водой, а в этой не было ничего, кроме слоя жидкой грязи на дне.

Рено шел, выдергивая босые ноги из чвакающей навозной почвы. Сабо он нес в руках, потому что при каждом шаге они спадали с ног, завязая в глине. Ноги замерзли, Рено устал и шел только чтобы выбрать для ночлега место посуше. Теперь он шел днем, а ночами грелся у костров, не боясь, что его поймают. В чумной области некому было ловить бродяг. К тому же по ночам случались заморозки или начинал падать мокрый снег.

Не найдя никакого пригорка, Рено решил ночевать где придется. Он перепрыгнул через канавку и остановился, услышав стон.

— Пить! Иезус, Мария, пить!

Еще один несчастный! Ренб настолько привык к ним, что проходил мимо умирающих не оглядываясь. Но этого человека не было видно. Рено, испугавшись наступить на чумного, попятился и ухнул в соседнюю канаву. Он почти по пояс провалился в ледяную воду и, чертыхаясь, полез на берег.

— Пить! — донеслось до него.

Подумать только, в двух шагах от этакого потопа кто-то умирает от жажды! А ведь говорят, это страшная мука, когда у чумного нет воды.

Рено надел сабо и несколькими ударами деревянного каблука прорыл канавку. Тоненький ручеек побежал вниз, вода быстро промыла себе дорогу, и скоро уже небольшой водопадик журчал на месте ручейка. Пустая канава начала заполняться.

— Матерь божья, что же это? — донеслось до Рено сквозь плеск бурлящей воды.

«А ведь потонет, — подумал он. — Ей-богу, потонет».

Он мог пройти мимо умирающего, потому что все равно ничем не сумел бы помочь, но уйти, зная, что человек гибнет из-за него, было свыше сил. Рено спрыгнул в канаву, нащупал безвольно лежащее в воде тело, приподнял его и потащил на траву. Под деревьями было темнее, чем в поле, но Рено все-таки успел набрать сучьев и развести костер. Больной лежал без движения и все время просил пить, так что Рено несколько раз пришлось ходить к канаве, чтобы намочить тряпку и выжать ее в приоткрытый рот.

Рено, то и дело встававший, чтобы подкинуть в костер хворосту, под утро заснул и проснулся поздно. Его сосед уже не лежал, а сидел у кострища. Он был страшно худ, на щеках сквозь грязь проступали темные пятна, мосластые дрожащие руки далеко высовывались из рукавов непонятной войлочной хламиды, накинутой на плечи. Серая войлочная шляпа была надвинута на брови, а на ногах красовалось что-то вовсе неразборчивое, густо заляпанное глиной.

— Благодарствую пану, — сказал он, заметив, что Рено проснулся и разглядывает его. — Пропал бы, коли не ваша милость.

— Не все ли равно, сейчас помирать или через два дня? — просипел Рено.

Сказывалось давешнее купание: голос пропал, только иногда сквозь натужный шип прорезывалась неожиданно высокая нота.

— Хе, пан, — сказал новый знакомец, — коли я зараз не умер, так уж не помру. Пупыри-то у меня еще вчера лопнули, а это точненько известно, что, у кого кровь глоткой пойдет, тот помрет к вечеру, а у кого пупыри в подмышке выскочат да сами и лопнут, тот уже не помрет, разве что дюже ослаб. То ж мне один ксендз сказал, шибко святой, чтоб я не ложился, а все шел, пока ноги держат. Я и шел до той самой ямины. А уж натерпелся в ней, не приведи Господи! Всю жижу языком вылакал землю ел. И ведь, благодарение святым угодникам, жив. Ноги только как чужие. А надо бы сходить, барахло подобрать.

Рено встал, пошатываясь, добрался до канавы, нашел узелок с вещами и сильно закопченный медный котелок странника. Зачерпнул котелок воды, поставил на угли. На опушке выбрал упавшую олыиину, волоком притащил к костру. Огонь оживился, пожирая трухлявые сучья. Рено согрелся, и его тут же разморило.

Он не мог сказать, долго ли спал. Сон превратился в непрерывный кошмар, полный гнилой мокрой гадости, страшных чумных харь, ломаного оскала известковых холмов среди бесконечного болота. Тысячи раз лесник, благочестиво читая молитвы, закалывал его, как рождественскую свинью, а ведьма, улыбаясь беззубым ртом, говорила:

— Гляди, Бог милосерден, никого зря не накажет, — а потом расползалась по углам пауками и мокрицами.

Они схватили его и потащили туда, где в широком черном котле медленно кипела смола. Он упал в смолу, тело охватил жар, горячее благодатной струей хлынуло в горло, сразу стало удивительно легко и свободно, и Рено очнулся.

Он лежал все под тем же деревом на пригорке. Солнце было низко, но Рено не помнил, с какой стороны восток, и не мог сказать, утро сейчас или вечер. Странник сидел рядом с Рено и из котелка вливал ему в рот мутную горячую жидкость. Воздух был напоен сладким запахом вареного мяса.

— То ж глупо, — сказал странник. — Вокруг черная смерть, а он задумал погибать от простуды. Второй день лежит и глаз не открывает. Право слово, глупо.

— Как тебя зовут-то? — с трудом спросил Рено.

— Казимиром.

— Хорошо, — сказал Рено, закрывая глаза. — А меня зовут Рено.

— Будем, значит, знать, о ком молиться, — согласился Казимир.

Рено снова начала обволакивать сонная дремота, но вдруг тревожная мысль мелькнула в его голове. Рено вздрогнул и, мгновенно проснувшись, спросил:

— Откуда у тебя мясо?

— Достал, — лениво ответил Казимир. — Поросеночек к костру пришел. Мужички-то в деревнях перемерли, а скотина, какая вживе осталась, по полям бродит.

— Чумной мог быть, — сказал Рено, успокаиваясь.

— Так он и был чумной, — откликнулся Казимир. — Я ж его сварил, значит, и хворобу сварил. Да и так все одно, воду из ямины пьем, а он в ту ямину, может, гадил.

Рено не слушал его, он спал.

* * *

А немного дней спустя они уже шли по большой дороге, поддерживая друг друга.

— И куда ж ты идешь? — рассудительно говорил Казимир. — Экая тьма народа по свету бродит, и никто не знает куда. А земля без мужичка скучает.

— На восток иду, — отвечал Рено. — К Богу ближе.

— Какой же там Бог? На востоке схизма, греческая ересь, а дальше Махмуды и татарва. Нечисть всякая считается, грифоны да песьи головы.

— Ты-то откуда знаешь? Вроде не монах, такой же бесштанник, как я, а говоришь мудрено.

— Приучен, — Казимир улыбнулся. — Ксендз у нас был интересный. Бывало, кто у него ржицы в долг попросит, так он даст, а потом говорит: «Осенью вернешь вдвое, а пока все одно, зима длинна, приходи ко мне на двор». Соберутся должники, кто пану ксендзу снаряд кожаный правит, кто по дереву режет, а пан промеж ними ходит и всякие мудрости рассказывает. Сильно ученый был и любил красно поговорить. Я с малолетства его слушать приобвык. Хитрости тут особой нет, не ученый я, а наслышанный. Это с тобой, Рено, хитро выходит: смотрю я на тебя, вроде ты не немец, а с немцами по-ихнему калякаешь — голова закружится. И по-польски разумеешь. Я потому к тебе и привязался, что ты мне вроде родного стал, как я твой голос услышал.

— Не знаю я ничего, — сердито сказал Рено, — ни польского, ни немецкого.

— Не знаешь? — переспросил Казимир. — Так по-каковски мы с тобой сейчас беседуем?

— По-человечьи, — ответил Рено.

Казимир помолчал, соображая, а потом весело воскликнул:

— Ведь верно выходит: мы с тобой по-человечьи говорим!

Дорога поднималась в гору. Вокруг: нова начали появляться холмы, сначала пологие, они собирались в группы, чтобы где-то за горизонтом взметнуться в небо стеной снежных вершин.

— Незачем тебе идти на восток, — сказал Казимир. — Пошли лучше вместе хоть и не к самому Господу, а все же в Рим, где первосвященный папа обретается.

— Пойдем, — неожиданно легко согласился Рено.

Что-то странное происходило с ним последнее время. Главная цель паломничества — Рената — отходила куда-то в полумрак. Боль уже не рвала сердца, лишь постоянно и монотонно сжимала его. Так колет прочно вросшая в плоть и не нагноившаяся заноза. И вместе с тем Рено ежеминутно помнил, что он идет к Богу, идет не останавливаясь, и каждый шаг, хоть бы он и был в сторону, приближает его к цели.

Несколько шагов они прошли в молчании, потом Рено спросил:

— А тебе-то зачем в Рим? Неужто святейшему папе хочешь предстать?

— Не-е!.. То нам невместно. Иду на поклонение по обету за чудесное исцеление от холеры…

— Одного в толк не возьму, — перебил Рено, — кто будет кормить твою чудесно исцелившуюся семью, пока ты замаливаешь грехи?

— Так то ж не я! То ясновельможный пан Стародубенский исцелился! Пока хворал — обет дал, пешком в Рим сходить, а как поднялся, то и помстилось ему, что для такого дела холопей вполне достаточно. А я вдовый, и панской воле мне противиться не можно. К тому же грехов на душе меньше останется, когда за чужие дела пострадаешь. В Риме и за себя помолиться можно.

С каждым поворотом дороги лес редел, все чаще попадались деревеньки, окруженные заброшенными полями. Жителей вовсе не было видно.

— Хлеба мало уродилось, — заметил Казимир, — всем бы ни за что не прокормиться, так Господь мор послал и подравнял народушко по хлебу. Теперь, кто жив остался, сыт будет.

Дорога вышла к реке и потянулась берегом. Рено остановился, тревожно огляделся и потянул носом воздух. Ветром несло сильный запах гари, острый аромат горящей смолы неприятно щекотал ноздри.

— Никак лес горит, — сказал Рено.

— Нет, — Казимир покачал головой. — То город. Поветрия берегутся. Я таких уж сколько видел, никого в стены не пускают, у ворот костры палят. Только все одно получается, захочет Господь, так черная смерть и через костры пролезет. А все ж молодцы, лучше хоть что-то делать, чем так смерти ждать. Я еще в наших краях раз прибился к двум школярам, вместе от лихого человека легче оборониться. Вот они идут и все-то друг с дружкой лаются. Один говорит, что мор идет от заразы, и потому надо беречься людей и нюхать уксус. А другой ему, что мор от миазма, значит, надо беречься плохого воздуха и нюхать цитрус. Первый озлился и давай латинскими словами говорить, а второй еще хлеще: и на латинском, и на каком-то другом, может, по-жидовски. Кричали, покуда не подрались. Так я и не спознал, отчего черная смерть приключается. Только, думаю, людям то знать вовсе без надобности. Зараза ли, миазма — в огне все сгорит. Вот и жгут у ворот высокие костры, а когда кто с чумных мест идет, то в город отнюдь не пускают, а прямо на дороге из самострелов спать кладут. Пойдем-ка, кум Рено, дальше кустами.

Они свернули с дороги. Пройдя немного, вышли к городу. Город стоял на берегу реки, которая плавно огибала его с двух сторон. Приземистые стены и полоски рвов защищали город с суши. За стеной плотно кучились дома, взлетали к небу стрельчатые арки церквей. Звонили колокола.

Рено перекрестился на звук.

— Как давно в церкви не бывал, — сказал он, повернувшись к Казимиру.

Тот мелко крестился, глядя в синеющую даль. Шапку он держал в левой руке, но Рено почудилось, что он и не снимал ее, такие свалявшиеся, запутанные, грязные волосы росли у него на голове.

— Казимир, — позвал Рено, — что у тебя с волосья-ми?

Казимир поднял руку, с трудом загнал пальцы в перепутанный сальный клубок и равнодушно ответил:

— Да ничего. Немножко колтун одолел. В нашей деревне половина народу так ходит. Мы ж не паны ясновельможные, чтобы гребнями чесаться. Вот у пана так нарочно девка заведена. Днем она его чешет, ночью — тешит. А мы по-простому.

— Больно страшно-то, — признался Рено.

— Привыкнешь, — пообещал Казимир. — Так оно лучше. Тепло и в дождь не промокает.

* * *

Чужой южный город непривычно широко раскинулся среди холмов. Крепость стояла отдельно от города, и домам не приходилось тесниться под защитой ее стен. Сам же город закрывался валом, протянувшимся от одного здания к другому. Башнями этому сооружению служили необычно низкие церкви, дворцы с плоскими крышами и даже чудовищной величины ворота, построенные, как сказали Рено, еще до рождества Христова.

Но ни одно из этих чудес не могло развлечь опечаленного Рено. В его ушах еще звучал орган, слышались латинские фразы заупокойной мессы, перед глазами двигались фигуры священников, и стоял открытый гроб, в котором лежал Казимир.

Происшедшее никак не укладывалось в голове Рено. Они с Казимиром благополучно перевалили через горы к этому городу, где никто не подозревал об ужасах, царящих по ту сторону хребта. Правда, и здесь жили не сытно, а болели часто, но не было ни голода, ни чумы. Вечерами люди на улицах пели и смеялись. Их говор казался Рено родным, хотя Казимир утверждал, что это какой-то новый язык, еще непонятнее, чем прежде.

Первый день они провели, осматривая город и заходя помолиться во все попадающиеся церкви. На второй день решили искать работу. Деньги у них кончились, а идти, прося милостыню или просто подбирая, что плохо лежит, как они делали в опустошенных местах, было нехорошо и опасно. Правда, у Рено оставалось зашитое в куртку золото, но он не мог тратить его. Это была цена Ренаты, он шел выкупать ее.

Работы найти не удалось. По старой привычке они ночевали за городом, забившись в придорожные кусты, а когда утром вошли в город, их окружили вооруженные люди и, направив в грудь Казимиру арбалеты, приказали остановиться. Казимир не понимал, что ему говорят, и Рено пришлось объяснять. Арестовавшие их люди почему-то очень боялись Казимира и шли на почтительном расстоянии, держа заряженные арбалеты наготове.

Их привели в просторный зал, напоминавший церковь. Сходство еще усилилось, когда явилось несколько господ в длинных мантиях и принялись с важным видом переговариваться на непонятной Рено латыни. Рено, слыхавший от Казимира о любви ученых к бесконечным диспутам, приготовился к длительному ожиданию, но собравшиеся удивительно быстро пришли к единому выводу и объявили, что Казимир болен проказой.

Рено был так поражен, что даже не разъяснил другу, в чем его обвиняют.

— Не может того быть! — воскликнул он громко и так уверенно, что его стали слушать. — Что я, прокаженных не видел? Они в балахонах белых и с колокольчиками. Говорят, у них пальцы отваливаются, кожа с живых слезает, а Казимир вон какой здоровый! Ну не понимает по-вашему, так не всем же понимать. — Рено вдруг смутился, сообразив, что не годится ему, мужику и беглому крепостному, спорить с важными господами.

Однако господа были скорее удивлены, чем разгневаны, и один из них снизошел до того, чтобы человеческими словами сказать Рено:

— Представленный на наше рассмотрение пациент страдает самой опасной и заразительной формой проказы, именуемой lepra polonika. Если взглянуть на его голову, то можно увидеть устрашающего вида коросту, образованную из волос и мозгового вещества. Черепная коробка у пациента расплавлена, мозг изливается наружу через обширные и многочисленные язвы. Так учат нас многие великие наставники.

Казимир, когда Рено пересказал эту речь, был совершенно уничтожен. Он покорно шел, куда ему указывали, и только поминутно восклицал, запустив пальцы в колтун:

— Вот же голова, целая! У нас полдеревни таких!

Казимира привели в собор, заставили лечь в приготовленный гроб. Зазвучал орган, началась заупокойная месса. Люди, заходившие в церковь, в испуге смотрели, как отпевают живого человека. Казимир лежал, даже не пытаясь пошевелиться, и только временами постанывал:

— Иезус, Мария! За что же? Целая голова-то!

Священник тоже пугался Казимира и спешил поскорее закончить обряд. Он подал знак, четверо крючников подняли гроб на длинные палки и понесли на кладбище. Рено бежал за ними, страшась, что сейчас Казимира живьем закопают в могилу.

Но До этого не дошло. Священник пробормотал еще несколько фраз, набрал лопату земли, высыпал на ноги Казимиру и, облегченно вздохнув, отошел. Теперь Казимир считался похороненным, и ему позволили встать. Служка издали кинул длинный балахон с прорезями для глаз, трещотку и палку. Казимир оделся и, сопровождаемый арбалетчиками, пошел по улице, нерешительно постукивая трещоткой. Народ мгновенно расступался.

Казимира привели на берег к лежащей на песке лодке, и Рено, тоже смертельно перепугавшийся, когда увидел друга в одежде прокаженного, передал слова начальника стрелков, что лодку ему дарит магистрат и что он должен немедленно уплыть вверх или вниз по течению и никогда больше не показываться в окрестностях города.

Казимир столкнул лодку на воду, сел на корме, безвольно опустив руки. Лодка, медленно поворачиваясь, поплыла вниз по реке.

Когда лодка скрылась за ближайшей косой, священник подошел к Рено и сказал:

— Тебе, сын мой, тоже лучше покинуть город.

— Я не могу, — ответил Рено. — У меня нет денег, я не успел здесь ничего заработать.

— На, возьми, — священник бросил на мостовую несколько монет и ушел.

Теперь Рено сидел у подножия невысокого плоского холма, разглядывал древнюю триумфальную арку, превращенную горожанами в крепостную башню, и пытался собрать разбегающиеся мысли.

Раньше он шел с Казимиром, а теперь идти некуда. В Риме делать нечего, а на востоке… В самом деле, не к песьим же головам идти.

На вершине холма что-то сооружали, оттуда слышались громкие голоса и стук топоров. Пара лошаков, тяжело поднимаясь в гору, провезла мимо Рено телегу с бревнами. Рено поднялся и пошел посмотреть. Он увидел массивный столб, опутанный старыми цепями. Четверо человек, нестройно стуча топорами, кололи толстые поленья, еще двое складывали вокруг столба костер, чередуя слои дров со слоями мелкого хвороста. Монах-доминиканец стоял рядом с рабочими и что-то указывал им.

«Ведьму жечь будут», — сообразил Рено.

За свою жизнь он перетаскал столько дров, что их могло хватить на тысячу аутодафе, но сам он еще ни разу не видел этого действа. Ему захотелось узнать, кого и за что будут жечь, но подойти к доминиканцу он побоялся. Среди начавших собираться зевак Рено заметил странствующего монаха-францисканца. Тот сидел на камне, босые ноги высовывались из-под перепоясанной грубой веревкой рясы.

— Святой отец, за что ее будут жечь? — спросил Рено.

— Кого? — не поворачивая головы, переспросил монах.

— Ведьму.

— Будут жечь не ведьму, а еретика, — поправил монах.

— А-а-а!.. — разочарованно протянул Рено, боявшийся и в то же время желавший увидеть что-то вроде того, о чем рассказывали ему в гостинице. — И чем же он согрешил?

— Безбожник, — коротко ответил францисканец.

Он подтянул ноги, сел прямо и, увидев, что послушать подошло еще несколько человек, начал рассказывать:

— Еретик учил, что Земля наша кругла как шар, и будто бы половина людей, антиподами именуемая, ходит по ней вверх ногами. (В толпе раздался смешок.) Утверждал также, что не Солнце совершает свой путь по небу, а напротив, вся Земля вокруг Солнца вертится, что, конечно, неверно, ибо тогда головы у людей кружились бы как на потешной карусели. Солнце, подчиняясь слепым стихиям, носится по Вселенной, неустроенной и не имеющей себе никаких границ. Все на свете устраивается вихрями, в коих усматриваем бесовские силы, Бога же нет нигде.

— Как так нет Бога? — громко спросил Рено. — Зачем же жить, если нет Бога?

— Мерзкое и зловредное учение, — подтвердил монах. — Давая ложное представление о мироздании, не оставляет в нем места для Господа. Истина же говорит обратное. Земля наша круглая, но плоская, наподобие лепешки, покоится на спинах трех китов. Над Землею расстилается твердое и плотное небо. В том легко может убедиться каждый, кто не поленится поднять глаза ввысь. Выше тверди небесной расположены семь подвижных хрустальных сфер: Солнца, Луны и блуждающих планет. Над ними лежит сфера неподвижных звезд, и это предел, до которого может проникнуть взор человеческий, ибо еще выше вознесены райские кущи, обитель господа Бога нашего, а также сферы неземного огня, музыки и гармонии..

— Святой отец! — прерывающимся голосом спросил Рено. — Раз Земля похожа на блин, значит, где-то у нее есть край, с которого можно перейти на небо и подняться на него. Знаете ли вы, где такое место?

— Такого места нет, ибо небесная твердь не просто стоит на земле, но опускается на дно морское, и проплыть туда нельзя — сильные бури и ветры топят и отгоняют дерзкий корабль. Но впрочем, на востоке, на берегу моря Сирийского, где небо уже весьма невысоко, есть скала, с которой можно до неба допрыгнуть. Только трудно это, потому как грехи наши тяжкие тащат вниз. Души же безгрешные на небо и без того попадут, а прежде времени и без воли божьей туда не стремятся. Так что можно с уверенностью сказать…

Рено незаметно отошел. Он узнал все, что хотел, и понимал, что если дослушает до конца, то придется подавать францисканцу милостыню, а тратить полученные от священника медяки надо было более разумно.

Костер был совсем готов, его оцепили вооруженные гвардейцы, отовсюду на холм стекался народ. Уже не один, а несколько доминиканцев ходили вокруг, раскладывая на поленьях листы каких-то рукописей, должно быть, еретических сочинений. Рено разглядел на листах рисунки со страшными хвостатыми звездами и многочисленными концентрическими кругами, вероятно, теми самыми бесовскими вихрями.

Рено с отвращением плюнул и пошел прочь. Он уже не хотел смотреть на казнь еретика, опасаясь, что тот своими страданиями пробудит в нем жалость. И без того его душа очистилась и утвердилась в первоначальном решении. Он все-таки поднимется на небо. Путь он теперь знает.

Возле городских ворот Рено повстречалась процессия, везущая еретика. Еретик, одетый в желтое санбенито, расшитое пляшущими чертями, сидел на осле. Руки его были стянуты за спиной.

— Злодей! — крикнул ему Рено. — Злодей! Бога у людей отнимаешь! Последнюю надежду!..

Еретик поднял голову и взглянул на Рено. Ни злобы, ни отчаяния не было в его взгляде. Так смотрят добрые, но бесконечно усталые люди, когда им вместо отдыха приходится снова вставать и куда-то идти. Еретик не казался старым, но его волосы и борода густо серебрились сединой.

Рено поспешно отвернулся.

— Маска! — пробормотал он. — Дьявольские козни!

Глава 3. КОНЕЦ ПУТИ

Азиатский берег смутной чертой темнел на востоке. Слабое дыхание теплого ветра доносило оттуда пряные запахи. Пахло листвой, цветами. Не верилось, что сейчас середина зимы.

Наступал тот час ночи, когда тьма особенно сгущается, поэтому Рено греб, ориентируясь по звездам, стараясь не смотреть на линию берега, которая могла обмануть взгляд.

Ему сильно повезло, что он, совершенно сухопутный человек, сумел попасть на генуэзский корабль, торгующий с восточными странами. Просто купцу был нужен плотник, и Рено понравился ему. В залог пришлось отдать все деньги, что Рено скопил за месяц работы в порту, зато теперь он был в виду сирийского берега и плыл на похищенной шлюпке, гребя ладонями, потому что весел в шлюпке не оказалось.

Скорее всего ему не удалось бы добраться до берега, но ветер вскоре переменился и стал дуть с моря все более резкими холодными порывами. Зубчатая стена скал постепенно вырастала, закрывала звезды, лодку ударило о камни и перевернуло.

Избитый волнами Рено выбрался на берег. Вокруг вздымалось к близкому небу множество скал. Оставалось только найти самую высокую.

Наверху росли кусты, и Рено на ощупь наломал сухих веток. Но трут промок и не загорался, костра развести не удалось. Рено сидел мокрый, мелко дрожа. Потом ветер прекратился. Сразу усилился пьяный запах незнакомых трав, закружилась голова. Тьма еще больше сгустилась, небо надвинулось совсем близко, казалось, до звезд можно достать рукой. И Рено вовсе не удивился, когда одна из звезд тихо упала и подожгла собранные ветки. Бледное пламя взвилось, рассыпая сотни новых звезд, улетающих на небо, и осветило самого Рено и темную фигуру, сидящую напротив.

— Рената… — позвал Рено.

Она сидела неподвижно, не отвечала и глядела сквозь него отсутствующим взглядом.

— Вот видишь, дочка, как получается, — сказал Рено. — Далеко я зашел. Так долго шел, что даже забыл о тебе. Только это неправда, что забыл. Я все время за тобой шел, потому что ты счастье. Людям нельзя жить на свете без дочерей, и это не дело, когда дочери умирают раньше отцов. Вот и пошел я за счастьем. Пусть не себе, но хотя бы другим людям счастье принесу. Не знаю только, по той ли дороге иду, — добавил он чуть слышно.

Костер вспыхнул ярче и высветил еще одну фигуру.

— Нет, не по той, — сказала ведьма. — Верный путь тебе указан, еще не поздно.

— Уйди, — сказал Рено, и пламя снова поднялось лиловым призрачным столбом.

— Молись и делай свое дело, — произнес отец Де Бюсси. — Как исправим людей, если погаснут наши костры?

— Счастье — бред! Бойся ада! — прогнусавил пьяный монах.

— Будь благочестив, и все простится, — посоветовал лесник, обнажив в плотоядной усмешке длинные желтые зубы.

— Будь покорен, Бог тебя не оставит, — прошептал Казимир, а белый балахон опустился сверху, навсегда скрыв его.

Снова полыхнул огонь, вновь раздвинулись призраки, освобождая место новой фигуре. С неожиданным удивлением узнал Рено лишь однажды на миг мелькнувшие перед ним темные глаза и седину, бегущую по волосам и бороде.

— Думай, — сказал еретик. — Думай сам.

— Иди за мной! — позвала ведьма.

— О чем думать? — спросил Рено.

— О себе, о жизни, о том, куда идешь и как дошел сюда…

— Я привела тебя! — ведьма приподнялась, и темная шаль невидимой птицей забилась на проснувшемся ветру.

— Меня вел Бог! — сказал Рено и сам удивился, как неубедительно прозвучали его слова.

— Думай…

Костер медленно погас. Небо над головой алело яркой утренней краской. Скалы острыми зубцами вставали из тумана. Одна из них была его.

* * *

Скала возвышалась над морем, белым острием вгрызаясь в голубизну утреннего неба. Она была по крайней мере на сотню шагов выше окрестных пиков, за ее вершину зацепилось случайное облачко. Со стороны моря скала круто обрывалась, мелкие волны лизали ее подножие.

Рено осторожно выбрался на вершину, встал и огляделся. Здесь не было ничего, кроме душного влажного воздуха и белой стены тумана впереди. Снизу тускло просвечивали размытые очертания берега.

Наверное, сейчас он должен помолиться. Вот только поможет ли молитва? Снимет ли с души хоть один грех, прибавит ли веры? Да и нужно ли ему замаливать грехи? Именно таким земным человеком должен он предстать перед глазами небесного владыки.

Рено, стараясь не глядеть вниз, перекрестился и что есть сил прыгнул вперед и вверх. Плотная стена тумана расступилась, скрыв мир. И в ту секунду, когда Рено показалось, что он падает, он ударился грудью обо что-то твердое и покатое, упал на него, прижавшись всем телом, вцепившись скрюченными пальцами. Он неизбежно соскользнул бы, сорвался вниз, если бы не золото. Монеты сквозь тонкую обветшалую ткань впечатались в поверхность и удержали Рено. Один золотой вывалился в расползшуюся дыру и, звякнув, скатился вниз.

Рено отполз от края пропасти и немного передохнул. Но и потом он не решился встать на ноги, а пополз вперед на четвереньках.

Туман понемногу рассеялся. Рено поднял голову, бросил взгляд окрест.

Он был на небе!

Бескрайняя равнина расстилалась перед ним. А над головой вздымалось уже не небо. Там угадывались бесконечные сферы, полные великой музыки и света. Музыка сотнями голосов охватила Рено. Причудливая мелодия, чуть шелестящая, казалось, проходила сквозь него, очищала и нежила. Хрустальная дымка восхитительного голубеющего оттенка поднималась снизу, смягчала глаза, притупляла острый свет. Но видно было далеко и ясно. И там, в безбрежной дали, чудесно сияла цель его путешествия: дворец, построенный из света и чистого огня.

Семь дней Рено шел, поднимаясь на небесный купол. Свод под ногами опалово мерцал, временами становясь почти прозрачным, и тогда можно было видеть лежащий внизу темный земной круг. Там люди мерли от голода на истощенных, залитых водой нивах, а здесь, сколько видел глаз, расстилались поля, покрытые густой и тяжелой пшеницей. Там умирали в черных корчах среди грязи и смрада, а здесь лазоревый туман укреплял тело, журчащая музыка нежила душу. Внизу в тесных городах истощенные мастеровые день и ночь готовили все, что может понадобиться земле и небу, пьяные бароны грабили их, сами не становясь богаче, и не было видно смысла земной работе и конца земной бедности. Здесь же всякий камень стоил дороже целой деревни, но не было никого, чтобы поднять этот камень.

— Кто сделал все это? — спросил Рено, и удивительная мысль пришла в его голову: быть может, Господь столь озабочен украшением и прославлением вертограда своего, что забыл о земле, изнывающей без его мил остей. Значит, надо напомнить создателю о земной скудости.

Рено ускорил шаг, ему казалось, что он стоит на месте, но огненные стены становились все ближе, вздымаясь на недостижимую высоту, и вот, наконец, Рено добрался к их подножию.

Здесь он первый раз остановился в затруднении: дверей не было.

Врата были словно нарисованы на стенах струящимся пламенем, пройти сквозь них Рено не мог. Растерявшись, он стоял, не зная, как быть дальше.

Тут-то и подошел к Рено Ангел. Настоящий Ангел в одеянии из снежно-белого виссона, с огромными изогнутыми крыльями за спиной и прозрачным нимбом вокруг головы.

— Мюжик! — произнес Ангел. — Что ты здесь делаешь?

Рено, уже готовый пасть ниц, при этих словах медленно выпрямился и, глядя в знакомое лицо, проговорил:

— Прошу прощения за дерзость, господин Ангел, но мне нужно попасть во дворец.

— Ты подл и грязен, — промолвил Ангел, — ты даже не можешь правильно обратиться к благородному духу…

— Я все понял, господин Д’Анжель, — перебил Рено.

Он поклонился так низко, что Ангел не мог видеть, что он делает, и, нащупав монету там, где куртка протерлась всего сильнее, дернул. Выпрямившись, он показал Ангелу поблескивающий золотой. Ангел попытался выхватить его, но Рено был наготове и мгновенно зажал кулак.

— Золото будет вашим, — твердо сказал он, — как только я смогу поговорить с Богом.

— Мерзавец! — прошипел Ангел. — Понимаешь ли ты, что, стоит мне позвать силы небесные, и ты будешь ввергнут в ад?

— А деньги достанутся кому угодно, но только не вам, — закончил Рено.

— Негодяй! — великолепное лицо Ангела исказилось гримасой. Потом он, словно отряхивая что-то, похлопал крыльями и презрительно бросил: — Ступай за мной.

Они прошли через раскрывшуюся стену, и Ангел повел Рено по блестящим коридорам небесного дворца. Медные скобки на башмаках Рено звонко цокали по бриллиантам, устилавшим пол.

— Не думай, что ты подкупил меня, — не оборачиваясь, говорил Ангел. — Я беру эти деньги потому, что мне нужно поддерживать достойный образ жизни. Древностью я равен Архангелам, я создан в один миг с ними. Чтобы стать Архангелом, мне недостает только золотого нимба. К сожалению, на небесах есть все, кроме золота…

Рено не слушал. Он шел за Ангелом, кроша каблуками бриллианты, шел, уже зная, что его опять обманули, и все-таки шел, чтобы пройти путь до конца. Глаза застилал кровавый туман бешенства, он мешался с небесной дымкой, превращая ее в гадкую коричневую зелень. Вновь нахлынуло ощущение, что это не в первый раз, но теперь Рено знал, когда так было.

Они остановились возле занавеси из прямых разноцветных лучей, и Ангел прошептал:

— Господь там. Давай золото…

Рено осторожно выглянул. Стены из сапфиров и кованого серебра окружали, казалось, целую площадь. Витые колонны из лилий и нарциссов поддерживали теряющийся в высоте купол. Зал был полон небесных духов. Серафимы, Силы и Херувимы окружали престол владыки. Господь восседал на троне — Рено сразу узнал его, он был очень похож на изображения в храмах, только остроконечная бородка по-модному загнута вперед.

— Деньги давай! — просипел Ангел.

Рено оттолкнул его и, отдернув взвихрившуюся северным сиянием занавеску, выбежал на середину зала.

Его появление было подобно камню, врезавшемуся в гладкую поверхность цветущего пруда. И как ряску раскидывает от упавшего камня, так духи отшатнулись от человека, и Рено один очутился напротив Бога.

Десятки раз за свое долгое путешествие Рено представлял, как он припадет к ногам спасителя, как вместе с рыданием вырвется из его груди крик: «Господи!», и как остановятся на нем обжигающие и бесконечно добрые глаза.

Казалось, сбылись все мечты, он стоял перед Богом, но то ли слишком много прошел он по земле или слишком долго жил свободным человеком, но колени не сгибались, а глаза, видевшие бездну неправды, не опускались ниц. Рено стоял, широко расставив ноги, и прямо смотрел в лицо вседержителя.

— Ты видишь, — сказал он наконец, — ты все видишь и знаешь, а мы на земле темны и немощны разумом…

При первых звуках человеческого голоса сидящий на престоле вздрогнул, брови его изумленно поползли вверх.

Рено говорил, сначала глухо, потом все громче и тверже:

— Я пришел, чтобы спросить тебя: «Почему?» Почему умирают дети, даже безгрешные младенцы? Почему на свете так много злых, ведь ты создал всех, значит, и их тоже. Зачем голод и мор, для чего костры и убийства? Страшно жить в царстве твоем, Господи!

Наконец тот, к кому обращался Рено, сумел, ухватившись скрюченными пальцами за подлокотники, встать. Рено замолк, почувствовав вдруг, какая глубокая, сверхъестественная тишина повисла вокруг.

— Это же… — растерянно произнес Господь, — это же прямо я даже не знаю что… Откуда ты взялся? Что тебе надо?

— Господи, крик мой — вопль всей земли…

— Так и вопили бы себе внизу. Места, что ли, мало? Ох, знал я, что и сюда доберетесь, настырное племя! А ты подумал, для этого ли я спускался на землю, для того ли проповедовал смирение, муки принимал? Понимаешь ли ты, — голос его сорвался, — что трое суток моей вечности пришлось отдать страданиям! Взгляни, шрамы еще можно рассмотреть. А как безбожно скучно там! Но я терпел! И велел терпеть вам. Меня никто не заставлял, я сам пошел на это, чтобы вы, мужичье, серое быдло, жили смирно, повиновались власти, ибо власть есть опора, чтобы не лезли грубыми лапами куда не просят. Какое мне дело до ваших хвороб? Лучше всего было бы, чтобы все вы передохли, да только тогда работать будет некому. Ах, непокорные скоты! Почему ты здесь, а не на барщине? Когда последний раз платил десятину? Забыл?! Богу — Богово, — говорю я, — а кесарю — кесарево.

— А людям? — спросил Рено.

На минуту вновь воцарилась тишина, потом Господь уверенно и даже с некоторым удовлетворением заключил:

— Еретик. А может, и вовсе безбожник. Ты подумал, на что покусился? Ведь на том мир стоит! — Бог пожевал губами и уже тише добавил: — Откуда иначе у имущих богатства возьмутся?

Злая бессильная ярость захлестнула Рено. Он попытался скинуть куртку, словно перед схваткой, но под пальцы все время попадали золотые кругляки, которые он так бережно нес, чтобы показать небесному Богу цену земной несправедливости. Тогда Рено стал рвать куртку, выдергивая давящий металл.

— Богатства?! — выкрикивал он. — Зачем они? Зачем это золото, которым можно купить любое злодеяние, а заодно и прощение, но нельзя купить и минуты счастья?! Почему в царстве небесном золото также сильно? Я его проклинаю!

Рено взмахнул рукой, монеты покатились в разные стороны, и скудный блеск нержавеющего металла затмил сияние дворца. На долгое, почти бесконечное мгновение настала тишина, только монеты тянули свое разноголосое «Дзинь!». Потом тысячи крылатых фигур стремительно метнулись, ловя падающее золото.

— Назад!!! — прогремел голос Бога, и духи всех девяти ангельских чинов были отброшены этим гневным воплем.

Рено еще сам не понимал, что он сделал. Думать было невозможно, ярость подступала к горлу. И вдруг он увидел то, чего не мог бы представить в самом кошмарном сне: Господь-вседержитель, покинув престол, ползал по полу, подбирая рассыпавшиеся монеты.

— Ты не Бог, — сказал Рено и повернулся, чтобы уйти.

Он не успел сделать и двух шагов. Сзади на него обрушился тяжелый удар, в глазах померкло.

Сознание вернулось сразу, словно кто-то грубо выдернул Рено из небытия, не дав для отдыха даже блаженной секунды, пока человек еще не осознал себя. Рено не пришлось ничего вспоминать, он сразу знал, где он и что с ним. Он был связан, перекошенное лицо Бога склонялось к нему.

— Бунтовщик! — проскрипел Господь. — Так ты за этим пришел? Подкупить моих слуг? Тварь! Самая грязная и гадкая из тварей!

— Ответь, — сказал Рено, — почему ты не уничтожил род людской, раз ты так его ненавидишь?

Однако Бог уже успел овладеть собой.

— Мои пути неисповедимы, — молвил он, — а вот о своих преступных замыслах ты расскажешь сам. Возьмите его.

Сильные руки схватили Рено и поволокли прочь. Последнее, что он увидел, был Господь, воссевший на престол, и потрепанный ангельский хор, грянувший осанну.

Как разительно изменилось царствие небесное! Уже не причудливая мелодия звездных сфер мерещилась ему, а сухой треск, и шелест, словно стая саранчи пролетала над ним. Следа не осталось от прозрачной дымки, вместо нее колыхалось нечто цвета старой плесени, обтекающее со всех сторон, лишающее сил и воли. Рено чувствовал, как туман вылизывает колени, заставляя их дрожать, как руки становятся слабыми, как весь он превращается в марионетку, которую можно дергать за нити.

Рено притащили в комнату со сводчатыми потолками, кажущимися особенно низкими после обители Бога. Невидимый конвоир опрокинул Рено на твердые доски, раздался долгий скрип: вокруг шеи и ног сомкнулись брусья колодок. Пахло как в кузнице: гарью и железом. Рено лежал на спине, связанные сзади руки больно давили поясницу. Было особенно страшно лежать незащищенным животом вверх.

Кто-то возился неподалеку: приглушенно звякало железо, шумно дышали мехи. Потом дверь скрипнула, и звероподобный, совершенно не райский голос проревел:

— Дрова будут?! Самому мне за ними идти, что ли?

Тогда Рено, царапая подбородок о шершавое дерево, повернул голову.

Достаточно было одного взгляда, Рено сразу узнал это место. Он повернул голову сильнее и увидел тяжелую железную дверь. Дверь отворилась, в камеру, неся на спине вязанку дров, вошел человек. У Рено захватило дыхание. Он увидел самого себя. Тот, другой Рено, двигался, еле переставляя ноги, голова у него была опущена, а лицо не выражало ничего, кроме покорности и тупого отчаяния.

Рено, зажатый в колодки, задрожал.

— Рено! — выдохнул он. — Рено, взгляни на меня, слышишь, это же я, Рено!

Рено с вязанкой за плечами, не меняя шага, подошел к очагу, сбросил вязанку. Рено лежащий вдруг до ужаса отчетливо вспомнил, как это было с ним. Он неожиданно осознал, как нужно, чтобы тот, с дровами, узнал его. Тот Рено казался бессловесной скотиной, послушным рабом, но Рено чувствовал, какая боль, отчаяние и готовность действовать теснятся в груди ничтожного с виду человека. И все это уйдет на то, чтобы идти к пустому Богу и бесславно погибнуть здесь!

— Рено! — кричал он, уверенный, что если тот сейчас поднимет голову, то все мгновенно изменится, станет понятным и выход найдется. — Ты должен посмотреть на меня, Рено! Немедленно подними голову!

Другой Рено стоял у очага, спина его чуть заметно дрожала. Рено казалось, что сейчас он повернется, но тот выдернул ремень из-под поленьев и пошел к приоткрытой двери.

— Рено!!! — отчаянно выкрикнул Рено.

Дверь лязгнула.

В бешенстве Рено начал извиваться в колодках. Так вот почему он чувствовал тогда, что это навсегда! Но для чего же он шел, зачем все муки и великое знание, пришедшее к нему?!

— Ты не Бог! — закричал Рено в серый потолок. — Ты лгал, будто твои пути неисповедимы! Я их знаю! Даже полена дров ты не можешь принести сам! Ты ничтожен, все, что у тебя есть, сделали люди, а ты крадешь их труд и потому ненавидишь их, но уничтожить не можешь, потому что без них не сумеешь прожить. Ты бессилен!

Он изо всех сил напрягся, колодки, хрустнув, соскочили, Рено, упав с топчана, ударился грудью в полупрозрачный голубой пол. Долгий звон наполнил вселенную, по голубой тверди прошла трещина. Рено бился кулаками, головой, всем телом, бессвязно-негодующе крича, бился так отчаянно, что небо не выдержало. Оно раскололось, Рено полетел вниз.

Ослепляющее пламя охватило его, потом он звонко ударился о твердое, разбившееся от удара на миллионы осколков. Словно рой искр метнулись в разные стороны тучи звезд. Рено падал, пробивая одну за другой стеклянные сферы; освобожденные планеты срывались с них и уносились в пространство, закручивая сложные спирали, которые уже видел Рено на сожженных листах.

А снизу надвигался огромный шар Земли. Он вырастал, загибался чашей, неудержимо тянул к себе. Внизу обозначились пятна лесов и полей, узкие дорожки рек. Величественно синело море. На какое-то время Рено показалось, что падение прекратилось и он просто висит на огромной высоте, а Земля тихо вращается внизу. Но потом он различил дома, дороги и отдельные деревья, земля вдруг оказалась устрашающе близко, а верхушки деревьев, выросшие до нормальных размеров, прыгнули ему навстречу.

Рено упал на маленькую полянку возле бьющего из-под камня родника. Почва вокруг была усыпана мелкой галькой, и Рено в кровь разбил колени и локти. Он поднялся, обмыл холодной водой ссадины и огляделся. Место было знакомое: над голыми вершинами деревьев поднимались башни замка, а совсем неподалеку стоял его дом. Обгорелые стропила тянулись к небу, словно бессильно грозящие, сведенные судорогой руки. Небосвод возвышался над миром незыблемый как всегда, но за его кажущейся твердью Рено угадывал иное.

Рено зашел в дом, перебрал уцелевшие остатки барахла, на которые не позарились соседи, потом вышел на дорогу. Он не скрываясь пошел мимо замка и дальше, через леса и болота, через деревни, разграбленные войной, голодом или эпидемиями, через заваленные снегом горы, в солнечный просторный город, где ветер уносил с холма остывший прах седого еретика. Шел искать его учеников и последователей — должны же у него быть ученики и последователи!

Шел, потому что твердо верил в его правоту и знал, что нет в мире Бога.

Наталия СОЛДАТОВА

СЛИШКОМ

ИЗЯЩНОЕ УБИЙСТВО

НОВЫЕ ИМЕНА

Солдатова Наталия Валентиновна

Родилась 14 марта 1942 г. в г. Иваново. Закончила историко-филологический факультет Костромского педагогического института. Работала в театре — актрисой, зав. лит. частью, диктором и корреспондентом на радио, а с 1970 года — в газетах «Индустриальная Караганда», «Профсоюзная газета», «Русский Север», «Красный Север», где публиковала рассказы, стихи, басни.

Общество у Маргариты Сергеевны всегда претендовало на звание изысканного. Судите сами — здесь, у бывшей известной журналистки, ныне пенсионерки, собирались редактор самой крупной в городе газеты Ефрем Бородов, собственный корреспондент одной из центральных газет Гелий Борисов, журналист Глеб Гордый по прозвищу «третий глаз», библиотекарь Глафира, обладающая знаниями по парапсихологии и имеющая некоторые способности в этой области — сейчас она опаздывала, физик Альберт Вчерасов, врач Валентин Доброхотов, верная подруга и бывшая соседка Маргариты Сергеевны, женщина на первый взгляд ничем не примечательная Зоя Алексеевна и, конечно же, Валентина. Как доктор Ватсон мог бесконечно рассказывать о Шерлоке Холмсе, как капитан Гастингс умел увлеченно описывать способности Эркюля Пуаро, так и я могу с нескончаемым восторгом говорить о Валентине — верной помощнице нашей службы 02, о Валентине, не раз выручавшей обманутых, обворованных, а то и осиротевших от самых страшных потерь граждан. Причем нельзя думать, что роль эта досталась Валентине от жизни случайно — нет, ее великолепно развитая интуиция, умение оказываться на месте другого человека, будь то преступник или потерпевший, позволили ей не однажды дать добрый совет и указать верный след нашей доблестной милиции в самых запутанных и безнадежных делах. И это общество, сплоченное общими интересами, состоящее из знающих и любящих друг друга людей, всегда с удовольствием слушало рассказы Валентины, пытаясь вначале самостоятельно разгадать очередную загадку, а потом, сдавшись, анализировать решения. Это вошло в традицию. О детективных историях здесь говорили с тем же удовольствием, что и об астрологии, экстрасенсах, иных измерениях, вещих снах и прочих необъяснимых явлениях. Но на сей раз получилось несколько иначе.

Все еще раз поинтересовались у Валентины, как это ей удалось увидеть в лицо людей, в считанные минуты ограбивших банк в самом людном месте города, причем увидеть сразу после ограбления. А главное — определить, где спрятаны деньги.

— Но это вышло случайно, я ведь уже говорила, — как бы оправдывалась Валентина. — Мы с подругой зашли в роддом — он же рядом с банком. У подруги племянница только что родила.

Ефрем взглядом нашел Глеба и показал на записную книжку:

— А ты записывай, записывай! Завтра в номер дадим.

Глеб кивнул и, правда, принялся записывать.

— Мы стояли в вестибюле и не знали, кому отдать передачу — ни души. Заглянули в окошечко для передач — стоят пустые корзинки с номерами отделений…

— Прямо как у нас в больнице. Персонала не хватает, — заметил Валентин.

— И тут в дверь кто-то стал осторожно протискиваться. Крадучись. Мы инстинктивно спрятались за колонну. А человек этот швырк к окошечку — и обратно в дверь… Мы, конечно, снова туда головы засунули. А в корзине — сверток… Ну, а потом уж нетрудно было все это раскрутить, хотя сверток тогда сразу же исчез… Мы с подругой, помню, вышли оттуда как ни в чем не бывало, что-то напевая, и увидели их всех, четверых. Один из них стоял с детской коляской…

— Да, деньги в роддоме — это они умно пристроили, — заметил Глеб.

И тут ставшая в последнее время набожной Маргарита Сергеевна вдруг спросила:

— Валечка, а как вы думаете — вам Бог помогает?

— В каком плане, Маргарита Сергеевна? Помогает ли напасть на след? Определить, кто, зачем и почему?

— Нет, я немножко не то имела в виду. Есть простые слова, мы их часто произносим — Бог накажет… За плохой поступок, за преступление. И человек внутренне должен быть готов к этому наказанию. К справедливой развязке. Он как бы сам себя выдает…

— К сожалению, я человек не религиозный…

— Да тут дело не в религии, а в психологии, — заметил Гелий.

— Это уже что-то похожее на непротивление злу насилием, — начал философствовать Альберт. — Давайте ждать, когда он покарает. И ничего не предпринимать против подлецов, негодяев…

— Против убийц, — продолжил Ефрем. — Мы пишем о добре, красоте, а за углом калечат женщину, убивают ребенка, отнимают последнее у старика…

— Страну грабят. Уничтожают Россию. — Валентин понуро сидел в углу и говорил словно нехотя, будто огромный груз давил ему на плечи. — Мы больного на простыню не можем положить — нет простыней, матрасы все дырявые, одеял не хватает, койки железные стоят с тридцатых годов… А медикаменты, инструменты, аппаратура… я уж и не говорю!

— Но ведь и за это Бог должен покарать виновных, — утвердительно произнесла Маргарита Сергеевна.

И тут молчаливая Зоя Алексеевна, которая всегда робко сидела в сторонке и как бы вбирала в себя мнения других, реагируя на это то выразительным взглядом, то жестом, вдруг неожиданно обратилась сразу ко всем с вопросом:

— А вы действительно верите, что Бог обязательно накажет виновного? Виновного в страшном грехе, я имею в виду… Я вот не верю…

Валентина посмотрела на нее с интересом, остальные — тоже… Маргарита Сергеевна даже отложила в сторону свое вязанье, сняла очки и стала изучать Зою Алексеевну так, будто видела ее впервые, а потом вдруг заговорила:

— Постой-ка, Зоенька… Ты говоришь о страшном грехе. Ты что, имеешь в виду… убийство?

— Ну, в общем-то да, хотя страшным грехом можно назвать не только убийство…

Зоя Алексеевна говорила медленно, с трудом подбирая слова, потому что все смотрели на нее как-то по-особому, с подозрением, что ли, и она это прекрасно видела. — Впрочем, я ведь только спросила…

— Нет, Зоя, — не оставляла ее в покое Маргарита Сергеевна, — ты ведь имела в виду что-то конкретное, да? Какой-то случай? Расскажи, Зоя, расскажи нам!

Зоя Алексеевна побледнела, улыбнулась через силу и еле слышно произнесла:

— Да нет, это я так, поверьте… Решила пофилософствовать, да неудачно.

Валентина не была бы Валентиной, если бы не пришла ей на выручку.

— А я вот хочу вас всех спросить, — бодро начала она, — вы Ильина читали? Философа русского, Ивана Александровича?

Глеб, который был специалистом по части НЛО, мистики, открытия третьего глаза, а также ядовитых замечаний в любой адрес, тут же спросил:

— Швейцарский богомол?

— Перестань! Его же выслали из России в двадцать втором… Да, у него смысл философии — в познании Бога, божественной основы мира. Я почему о нем вспомнила. Мы говорили о непротивлении злу, об этой толстовской идее. А Ильин говорил о сопротивлении злу силой и мечом, если это необходимо, если нет других средств. И правильно!

Зоя Алексеевна встала. Она очень волновалась, как перед выступлением на сцене, хотя сцену оставила уже давно и много лет после этого была скромным диктором на радио.

— Подождите, — сказала она, — я читала Ильина, но хочу сказать о Толстом. Если человек борется со злом и применяет при этом силу, то Толстой считает это насилием, вмешательством в жизнь другого человека, ибо жизнь эта находится в божьих руках. Ему, значит, виднее, всевышнему. Он сам распорядится. И человек, не препятствовавший злу, может чувствовать себя спокойно? А? Как по-вашему?

— О, боже мой! Ну конечно, не может! — взорвался Ефрем. — А вот если он убивает преступника — с благой целью, разумеется, — препятствовать злу, — то это уже моральная трагедия человека. Противоречие между хорошей целью и несовершенными средствами.

Зоя Алексеевна помолчала, а потом вновь собралась с силами и спросила:

— А если он не препятствует злу, потому что не имеет такой возможности? То он виновен?

Маргарита Сергеевна уже давно ерзала в своем кресле от того, что никак не могла понять свою подругу. Наконец, она не выдержала:

— Зойка, что ты темнишь! Что тебя мучает? Скажешь ты, наконец, или нет? Мы все ждем.

— Ну, что ж… Хотя сделать это мне трудно, дело происходило не со мной. Я недавно встретила женщину, которая видела… убийство.

Гелий, разливавший всем чай, вздрогнул от неожиданности, и на салфетке появилось несколько темных чайных пятен. Чувствовалось, что аудитория вся напряглась и ждала, что же последует дальше. Зоя Алексеевна немедленно отреагировала на сотни немых вопросов:

— Она видела убийство… как бы вам сказать… издалека. Один человек хладнокровно, ловко и даже… изящно убил другого и… вышел.

— Вышел? Значит, дело было в комнате? — не выдержав, спросила Валентина.

— Хм… Ушел, — поправилась Зоя Алексеевна. — Убил и ушел. Убийца не знает, что его видели. И вообще никто не знает, что ее убили. Это была женщина. Все думают, что она сама умерла — намеренно или по неосторожности. Но эта моя… знакомая чувствует себя сейчас в крайней опасности…

— Но почему же… — начала Маргарита Сергеевна, но ее прервал Альберт, успешно аккумулирующий не только знания по физике, но и по психологии:

— А потому, что вникните в психологию преступника. Он-то знает, что убил. И он подозревает, что кто-то все же мог что-то заметить. Он боится, он осторожен и… опасен. А эта женщина, эта ваша очевидица могла бросить на него взгляд… Иногда ведь и полвзгляда достаточно, чтобы знать, о чем человек думает. Вот он и понял, что она что-то знает, видела. Возможно, он и следить за ней начал… А потом…

Зоя Алексеевна побледнела, прошептала: «Откуда вы все это знаете?» и упала в кресло. К ней подскочил Глеб, стал успокаивать горячо, как-то по-мальчишески:

— Ну, что вы! Тут просто не только передача мыслей на расстояние, тут и передача состояния… Альберт Иванович принял ваше состояние…

Маргарита Сергеевна не выдержала:

— Но почему ее состояние? Ведь это же происходило не с ней… Не с тобой ведь, Зоя?

— Но почему, почему?

Никто не понял этого вопроса Валентины, а она подошла к Зое Алексеевне, обняла ее и стала успокаивать:

— Выбросьте это из головы. Не бойтесь. Пусть преступник боится.

А затем тепло улыбнулась Гелию:

— А ты как только разволнуешься, так обязательно чай прольешь.

Гелий, чьей главной специализацией среди друзей были вещие сны и предвидения, вдруг неожиданно встал посреди комнаты и заговорил:

— Люди, я потрясен. Несколько месяцев назад я увидел, как один человек, мой знакомый, убил женщину…

— Где? — спросили чуть ли не все хором.

— Во сне… Но дело в том, что женщина действительно умерла, а человек этот страшно переменился. И представляете, что мне пришло в голову? Что мы с Зоей Алексеевной говорим об одном и том же лице…

— Так, может, вы это лицо и назовете? — предложил Ефрем.

— Ну, во-первых, вы все равно его не знаете. А во-вторых, это неэтично. Дело-то было во сне.

— А этот ваш мужчина… Он имеет отношение к… искусству? — дрожащим голосом спросила выглянувшая из-за Валентининого плеча Зоя Алексеевна.

— Да… Господи, ну конечно, имеет! — воскликнул Гелий. — Он играет… Он сочиняет… А что, ваш убийца тоже причастен к этому?

— Мой… Да, кажется…

— Становится все интереснее и интереснее… — произнес Ефрем. — Глеб, это надо дать в газету!

— Что вы, что вы! — с ужасом запричитала Зоя Алексеевна.

— Я тут немного подслушала из прихожей, пока раздевалась, — сказала появившаяся наконец Глафира. — Мой вам совет, Гелий и Зоя Алексеевна, — опишите друг другу этих ваших мужчин — из сна и из действительности. Кто знает…

— А как? — спросила Зоя Алексеевна.

Тут все посмотрели на Валентину, и она взяла бразды правления в свои руки.

— Лица, Зоя Алексеевна, бывают круглые, прямоугольные, трапецией, треугольные, пятиугольные… Вот такие…

И она нарисовала на бумаге образцы.

— Вот! — Зоя Алексеевна сразу указала на треугольник.

— Точно, — тихо произнес Гелий. — И брови этакими дужками. На Чичикова похож.

— На знак червей. Ну, в картах есть черви… — добавила Зоя Алексеевна.

— Ну и ну! Так мы что, раскрываем убийство? — спросила Маргарита Сергеевна.

— Конечно, мы раскрываем убийство! Настоящее! — воскликнула Глафира. Она подошла к Зое Алексеевне, хотела ей что-то сказать, но вдруг остановилась и поежилась. Руки ее забегали по воздуху, вокруг головы Зои Алексеевны, она вся напряглась, помрачнела и вдруг сказала страшное:

— А ведь тут есть сила. Посторонняя. Около вас, Зоя Алексеевна. Это не подруга ваша видела убийство, а вы сами, так я думаю. И убийца это подозревает. Его мысль, часть его самого всегда с вами. И сейчас.

Глеб спросил у Глафиры то, что хотели сейчас знать все:

— А как тебе кажется — он все это слышит? Он знает, что мы о нем говорим?

— Нет, конечно. Хотя в нашем мире ни в чем нельзя быть уверенной.

— Ты имеешь в виду подслушивающие устройства?

— Я имею в виду мысленное общение. На каких-то особых волнах. И почему мы уверены, что так же нельзя передавать и звук? И чувства? Мне кажется, что возможно все. Но тут другое. Если человек совершил убийство, то душа его — потемки, и не в смысле нашей поговорки, а — она невежественна, корыстна. Ей неподвластны тонкие материи. Так что нас он не воспринимает.

— Глаш, а ты можешь его прогнать? — жалобно спросил Валентин. — Как хорошо, что во время операций у меня не бывает всей этой чертовщины!

— Возможно, могу. Но не надо. А то вдруг он и впрямь что-то почувствует? Зоя Алексеевна, что с вами?

Валентин подсел к дивану, на котором полулежала Зоя Алексеевна, взял ее за руку, сосчитал пульс, тревожно покачал головой, затем нашел в кармане какие-то таблетки и, велев ей проглотить сразу две, дал запить.

— Сейчас будет все хорошо, сейчас, — утешал он ее как ребенка. — И мы больше не будем говорить ни о каких плохих дядях. Все поняли, да? Чтобы не доводить человека до… ни до чего не доводить. Сейчас вы уснете, Зоя Алексеевна, совсем ненадолго. Но за это время снимется все напряжение, все эмоциональные наслоения последних дней, уйдут на задний план все переживания…

Зоя Алексеевна лежала с закрытыми глазами, она дышала глубоко и спокойно.

— Она недолго проспит. Валя, надо решать, что делать, — сказал Валентин.

— Я уже решила. Ее нельзя оставлять одну. Если убийца и впрямь что-то знает, он может пойти на все.

— Вы правы. И эта его энергия, которая здесь присутствует… этот его дух… он какой-то агрессивный, я это ясно чувствую, — заметила Глафира.

— Мы мало знаем, — с сожалением сказала Валентина, — но если налечь на нее сейчас всем скопом, она не сможет рассказать нам всего с теми подробностями, от которых многое зависит, слишком тяжелы переживания… Лучше давайте сегодня ее проводим домой все вместе, и я с ней останусь. Идет? А завтра можем собраться снова, если обстоятельства позволят. Я вам все доложу.

— И милиции? — уточнил Ефрем, который не любил, когда Валентина подвергала себя опасности.

— Ну конечно! — заверила она.

В одиноком жилище Зои Алексеевны было две комнаты, очень приличная прихожая, кухня и все удобства, полагающиеся стандартной квартире в стандартной пятиэтажке.

— Проходите, Валечка. Это хорошо, что вы решили побыть у меня. Мне последнее время и впрямь очень неспокойно, — призналась Зоя Алексеевна.

— Я это поняла. И я побуду с вами сколько надо до… конца. Ну, до того момента, когда наступит ясность и… спокойствие.

— Боюсь, Валечка, что этого не будет…

— Я только об одном вас прошу, Зоя Алексеевна, — будьте со мной откровенны. Вы боитесь, вы в опасности. Я ведь почти сразу поняла, что убийство видела не ваша знакомая, а вы сами.

— Тише, Валечка, тише! Не произносите этого слова, прошу вас! Если б вы знали, как я живу последние недели… Я баррикадируюсь, я боюсь пройти возле окна — а вдруг в меня выстрелят! Смотрите, с чем я хожу по улице!

Зоя Алексеевна показала Валентине самодельное примитивное, но, очевидно, вполне стре.»1яющее устройство, похожее с виду на толстую авторучку.

— Племянник сделал. Ты, говорит, тетя, хоть и не боишься ничего, а на-ка тебе на всякий случай… Вот тут отогнешь, тут нажмешь, и — выстрел. Я взяла, потому что уже боялась…

— Надеюсь, вы не… стреляли? — спросила Валентина, рассматривая «авторучку». — Этой штукой можно запросто убить человека…

— Пока не стреляла.

Немного перекусив на кухне и на эти несколько минут забыв о главной теме своей беседы, они прошли в большую комнату, обсудили цвет обоев, портьеры — кстати, плотно закрытые, посмотрели новые книги, и только после этого Зоя Алексеевна повела Валентину в спальню. Это была маленькая комнатка, и окно в ней так же зато ражи-вали плотные шторы. Зоя Алексеевна посадила Валентину на единственный здесь стул, а сама села на кровать. Видно было, что она еще не переступила через ту черту, за которой начинается настоящее откровение, что какая-то незримая сила старается удержать ее от этого, и не просто удержать, но и сковать ее волю, подчинить кому-то или чему-то неведомому ее поступки. Валентина это почувствовала.

— Зоя Алексеевна, прошу вас — не останавливайтесь на полпути. Сейчас я вам помогу. Вы это — будем называть это просто это — видели со стороны? В чьей-то квартире? На улице? В подъезде? В каком-то учреждении?

— Ох, Валечка, нет. Здесь видела. Дома, — как-то просто и буднично сказала Зоя Алексеевна.

— Дома? Как? Это было… у вас? Ваши гости повздорили?

Зоя Алексеевна с какой-то тихой полуулыбкой отрицательно покачивала головой. И тут до Валентины дошло.

— Господи! Я ведь догадалась, почему вы меня именно сюда привели! Окно! Вы все видели в окно!

Валентина хотела броситься к окну, но Зоя Алексеевна ее удержала:

— Не надо! Поверьте, это… опасно.

— Мне бы и раньше можно было понять! Ведь те ваши окна, кухни и большой комнаты, смотрят во двор. А это — на соседний дом, он совсем рядом. Окна в окна. Если мы везде выключим свет, то можем открыть здесь штору, и… восстановить всю картину, а? Впрочем, нет. Там тоже смогут все восстановить, так сказать.

— Да. Я тоже так думаю. Поэтому и согласилась взять чужие ключи. От соседской квартиры. Соседка уехала, просила цветы поливать.

— Замечательно! Этажом или двумя выше?

— Одним.

— Так вперед!

Обе женщины осторожно, оставив свет в комнатах, вышли в коридор, поднялись на этаж и без труда вошли в чужую квартиру.

— Не зажигайте света. Только вам придется меня вести, — попросила Валентина. — Надеюсь, днем вы шторы оставили приоткрытыми, чтобы сейчас ничем не привлекать внимания, если за окнами следят?

— Правильно надеетесь.

Они ощупью пробрались в такую же, как у Зои Алексеевны, спальню, медленно, осторожно подошли к окну. В доме напротив уже мало где горел свет. В темноте же рассмотреть, что делалось за окнами, было совершенно невозможно. Единственно что удалось увидеть Валентине — это огромное зеркало в окне второго этажа. Оно сияло так близко, будто было вставлено не в шкаф, а прямо в оконную раму. Зоя Алексеевна заметила, что заинтересовало Валентину, руки ее задрожали.

— Я правильно смотрю, Зоя Алексеевна?

— Правильно, Валечка.

— Но как же он… убил, если видел, что это могут заметить из окон напротив?

— А он и не делал это перед окном. Валюша, он убил ее — свою бывшую жену — вон там, в уголке, задушил шарфиком газовым — длинным таким, розовым. Она его вокруг шеи закручивала, собиралась с ним идти куда-то. Вот и ушла…

— А вы… О, дело тут в зеркале, да?

— Да. Шкаф был полуоткрыт. И все это отразилось в зеркале. Тут зайчик сыграл свою роль.

— Какой зайчик?

— Солнечный. Я как раз у окна сидела, писала, а этот зайчик из зеркального шкафа отражался — представляете? — вон на том щите, где реклама, видите? — а оттуда — ко мне, ходил у меня по бумаге — туда-сюда. Ну, я и посмотрела, в чем дело. И увидела. Я все увидела. Он как-то очень легко и быстро ее задушил. Сзади скрутил этот шарфик… Я знаю, что вы сейчас спросите — почему я не кричала, ведь, может, ее можно было спасти… Но поверьте, тогда я не знала, что это убийство. У него были такие изящные движения, как в… балете. А когда она упала, а он обернулся…

— То понял кое-что… про зеркало.

— Думаю, что да.

— А вас он уже видел?

— Да. У нас ведь в подъезде висит список жильцов. Все просто. Да мы и раньше были знакомы — я много лет курировала самодеятельность, а он все пытался поставить какие-то танцы, балетные номера суперсовременные, — кажется, что-то восточное. И музыку для этого особую написал или хотел написать, не помню… Но это все и неважно. Все думают, что она сама себя задушила… Закрутила вокруг шеи шарфик и наступила на его конец… На похоронах даже сравнивали ее смерть со смертью Айседоры Дункан — помните, ее длинный шарф попал под колесо автомобиля, в котором она же и ехала…

— Я слышала, что подозревали самоубийство…

— Да. Но следствие, кажется, уже закончилось. На него не пало подозрений — они жили порознь, хотя и не были разведены.

— Но зачем он это сделал? В чем смысл?

— Смысл? Как интересно, что вы, всегда и все знающая, спрашиваете меня об этом.

— Но вы стояли и стоите близко к этому. В данном случае ближе, чем я.

— Я думаю, материальный интерес. Около него сейчас молодая дама, нужны деньги, а у жены они были. Поговаривали, что она удачно вложила сбережения — кажется, в «Газпром». Квартиру приватизировала. Теперь у него и деньги, и квартира. И образ любящего, скорбящего мужа. Только я порчу всю картину. Одно время мне казалось, что он про меня забыл, а недавно поймала его цепкий, тяжелый взгляд…

Еле слышно скрипнула входная дверь. Возможно, женщины бы этого и не заметили, если бы не полоска света, которая прорезала тревожное, темное пространство. Зоя Алексеевна прижалась к Валентине и крепко сжала ее руку… Валентина сделала знак молчать, не шевелиться, не пугаться и спокойно вытащила из сумочки пистолет, потому что точно помнила — войдя в квартиру, они заперли за собой дверь… Шаги раздались совсем рядом — осторожные, шаркающие, чем-то шаркали и вверху по стене. И только когда напротив, в туалете, загорелся свет, Валентина поняла, что у незваного гостя не было фонарика и он искал рукой выключатель… Она оценила свою осторожность — как хорошо, что они догадались не зажигать свет и ничем себя не выдали. В маленькую щель им трудно было наблюдать за непрошеным гостем, однако было понятно, что он забрался на сиденье, вытащил вентиляционную решетку и что-то спустил в открывшийся люк, а затем привязал это к поставленной на место решетке. Потом он погасил свет и выскользнул из квартиры, не забыв ее запереть. Все это заняло три-четыре минуты, не больше. Зоя Алексеевна перевела дыхание:

— Валечка, что это было? Зачем он проник в чужую квартиру? Я-то ведь живу этажом ниже…

— Вот он вам и послал подарок. Я думаю, что он спустил в вашу квартиру какой-то яд. Возможно, чтобы завтра вы уже не проснулись…

— Я ждала чего-то подобного…

— Быстро ведите меня к телефону!

Так же неслышно они добрались до аппарата, и Валентина позвонила Володе, своему другу и наставнику из милицейского управления. После короткого рассказа-отчета на другом конце провода ее заверили, что сейчас в квартиру Зои Алексеевны под видом разносчика телеграмм придет специалист, который все и проверит. Валентина положила трубку.

— Так. Дело сделано. Теперь нам с вами, дорогая Зоя Алексеевна, надо вернуться на исходные позиции. Интересно, чем он открыл дверь? Ключи, что ли, специально сделал? Наверное, да, повреждений нет никаких…

Женщины благополучно добрались до квартиры Зои Алексеевны… «Телеграфист» вырос на пороге минут через десять, можно сказать, молниеносно, а вслед за ним в квартиру шмыгнул бравый молодец, который вроде бы случайно шел по коридору.

— Господи, как мы к вам мчались! — сказал он. — Шеф боялся, как бы вы тут не отравились…

— Думаю, что он боялся не зря, — уверенно сказала Валентина, провожая оперативников к месту нахождения неожиданного и нежданного «подарка»…

— Ну и конечно, это был какой-нибудь страшный яд, усыпляющий, а потом убивающий человека! — сказала Глафира, когда на следующий день все общество вновь собралось у Маргариты Сергеевны и слушало рассказ о ночных приключениях. — И подбросил его этот убийца! Чтобы убрать свидетеля! Недаром я чувствовала вокруг вас, Зоя Алексеевна, какую-то страшную силу… Гелий, а ты что-нибудь подобное чувствовал?

— Да. Я даже хотел пойти с ними… переночевать.

— Ну и что же не пошел? — ехидно спросил Глеб.

— А, вы же знаете мою жену. Скандал на всю Европу.

Зоя Алексеевна, сидевшая все в том же кресле и охраняемая Валентином и Ефремом, вдруг повернулась к Глафире и спросила:

— Глашенька, а сейчас?

— Что — сейчас?

— Господи, ну она вас спрашивает, чувствуете ли вы эту силу сейчас? — «перевел» Альберт. — И я не вижу тут ничего сверхъестественного. По законам физики это можно объяснить…

— Сейчас? — Глафира подошла к Зое Алексеевне, сосредоточилась, протянула к ней руки…

— Ищи-ищи. А то убийца-то ведь на свободе. Разгуливает. И доказательств никаких нет. Тебе, Валя, надо было его из пистолета — паф! — заметил Ефрем.

— Может, и надо было. Ну что, Глаш?

— Да ничего. Ну, совершенно ничего. Словно этот негодяй вообще исчез.

— Словно его стерли с лица земли…

— Глеб, не мешай. Лучше проверь, продублируй меня.

Глеб пошел на Зою Алексеевну словно слепой, вытянув вперед свои худые руки, остановился, вращая кистями и пальцами, «прощупал» пространство и сделал тот же вывод:

— Чисто.

— Что ж, возможно, он уехал, — предположила Валентина.

— Но почему его сразу не схватили? — возмутился Ефрем.

— Потому что он скрылся… Да и доказательств тогда еще не было… Никто не знал, яд это или не яд, покушение или не покушение… Но он все равно вернется, — спокойно подытожила Валентина. — Он ведь должен знать, удалось это его злодейство или нет…

— А… телефон у вас звонил утром, Зоя Алексеевна? Он мог ведь и по телефону узнать? — спросил Ефрем.

— Звонил. Но Валентина не велела мне брать трубку.

— Но, судя по всему, для него это еще не доказательство, — продолжал накалять обстановку Ефрем.

— А вы, судя по всему, не учитываете психологии преступника. Вы вообще не думаете о психологии, — начал свою речь Альберт. — Совершить преступление, да еще не одно — это взять на себя тяжкую ношу. Как бы ни был человек жесток, а лишить жизни себе подобного — это переступить черту, за которой такая бездна, что страшно становится. Не всякий удержится, чтобы не упасть. И когда человек летит в эту бездну, зачастую становятся ненужными и деньги, и другие вещи, ради которых и совершалось зло. Рядом поселяется ужас. Человек общается с людьми, улыбается, он вроде бы полон сил, что-то обсуждает, что-то делает, но знает одно — этот ужас может его поглотить… И он не остановится, как не остановился бы…

— Но вы говорите о бумеранге — если пожелаешь человеку что-то плохое, это первым делом придет к тебе, как бы вернется, — заметила Глафира.

— Примерно так, но… Человек, переступивший черту, живет в другом мире. Перевернутом, изуродованном…

— Но порой такие люди всемогущи. У них власть, деньги, — твердо сказала Маргарита Сергеевна.

— Да не всемогущи. Их нравственность, духовность на нуле — какое уж тут всемогущество! — заметил Ефрем.

— Это узкомогущество! — вставил Глеб.

— Постойте, постойте… Но разве убийца не может быть… поэтом? — Зоя Алексеевна смутилась от своего вопроса.

— Конечно, не может, — спокойно вмешался молчавший Валентин. — Он может писать стихи, но поэтом ему не быть. Для этого должна быть высокая душа. А у него может получиться что-то вроде:

Под перезвоны ресторанные

Смотрю я на часы карманные.

О, время, как оно летит!

А снег за окнами валит…

— Ну, это вы каждого бездарного поэта сделаете убийцей, — заметил Альберт. — Кстати, а какого вы мнения о… — и он назвал известного и много публикуемого поэта, редактора толстого литературного журнала.

— Ну, я бы назвал его поэзию… поэзией одного шага. Шагнул — стихотворение, еще раз шагнул — второе… Все просто, понятно, но как-то все смешно — обратная реакция. У него-то это серьезно, а получается юмор…

— Черт! Как это точно! — Глеб даже оставил свой ядовитый тон. — Вам бы критиком быть. Литературным.

— И театральным, — подсказала Маргарита Сергеевна.

— А я и хотел. Но тут у нас в семье произошло несчастье — у племянницы церебральный паралич. Я и решил, где нужнее… Но я не раз видел настоящее искусство. Помните Федора, фехтовальщика, который ставит все бои в театре? Когда он показывает бой, то среди сотен его движений — и резких, и плавных, и безжалостных, и одухотворенно-романтичных…

— О, стихи в прозе!

— Не перебивай, Глеб, я его люблю! Так вот, у него есть один момент — он снимает свой плащ, свое одеяние фехтовальщика, и бросает его на пол, на тело поверженного. Федор делает это тридцать лет, и тридцать лет плащ ложится у него всегда одинаково, тютелька в тютельку!

— Заметает следы… — «мяукнул» Глеб.

— Мы все время отклоняемся от темы! — заметила Маргарита Сергеевна. Неожиданно рядом с ней зазвонил телефон, издавая какие-то хриплые, простуженные звуки. Она сняла трубку и, не слушая, что говорят на другом конце провода, передала ее Валентине. Все навострили уши.

— Привет, Володя!

Зажав ладонью мембрану, она пояснила, что звонят из милицейского управления, и стала произносить что-то на первый взгляд малопонятное:

— Море? Черное? Пространственное расслоение… Газ… Так я и думала. Не надо медлить. Можем. Мы все можем…

Только для постороннего уха это было бы ребусом. Каждый же из присутствующих прекрасно понял, что преступник спешно уехал на юг, где его уже и обнаружили, что он плещется в Черном море, ни о чем не подозревая, что Зою Алексеевну он пытался отравить сильнодействующим ядом, что ни для кого не было секретом, а еще — Валентина и Зоя готовы выехать туда в любой момент, чтобы, отбросив все милицейские протоколы и версии, воочию посмотреть, как вытянется в удивлении лицо этого хитроумного подонка, когда он увидит перед собой гордо плывущую мимо цветочных клумб Зою Алексеевну в сопровождении Валентины и непременно еще кого-нибудь, кто властен задержать преступника и доставить его по назначению.

— Надо же… удивительно, — заметил Альберт.

— А я не вижу ничего удивительного в том, что он сбежал… Инстинкт самосохранения. Но от себя не убежишь… — довольно грозно добавил Гелий.

— Меня не это удивило, а… пространственное расслоение. Я эти слова даже вслух не произносил. Только мысленно. И нигде об этом не слышал. Но меня это занимало так же, как параллельные миры. То есть я всегда связывал эти явления.

— Я тоже думала о чем-то подобном, — сказала Глафира.

Валентин оживился:

— Но ведь вы это связываете с психологией, ребята, да? У вас же тут не голая мистика…

— Конечно, — ответила Глафира. — Ефрем, Глеб, у вас в газете есть какая-то корреспондентка, все мистические стихи пишет. Фамилия у нее военная…

— Бойцова! — подсказали оба.

— Да, она близко подошла к этому пространственному расслоению. И она помогла мне оформить, что ли, мою теорию… — с волнением говорил Альберт. — У каждого человека, у каждого поступка, у каждого чувства есть свое пространство, своя, так сказать, полочка во Вселенной.

— Своя ниша, — услужливо подсказала Маргарита Сергеевна.

— Пусть ниша. И одна отгорожена от другой. Что-то на что-то может, вероятно, влиять, но не смешиваться. Инстинкт подсказал преступнику, что надо уйти в другое пространство, иначе можно погибнуть от собственного зла. И он ушел. От места преступления его отделяют тысячи километров, другой климат, другой воздух, другая память…

Валентина не выдержала:

— А ведь мы с Глафирой давно говорили о чем-то подобном. И у Володи, что звонил мне из управления, мысли работают в этом же направлении. Но оставим пока это. Зоя Алексеевна, мы… летим?

— Как скажете, Валечка.

— Значит, летим. Володя сейчас заказывает билеты. Убийца в Сочи, санаторий «Радуга». Далеко не самый лучший, старый, но в стороне от других, незаметный. Не волнуйтесь за нас. Мы будем там не одни.

Зоя Алексеевна засобиралась, но Валентина твердо сказала:

— Нет. Одна — никуда. Сейчас будет машина, сначала — к вам, потом — ко мне и — в аэропорт. Нищему собраться — только подпоясаться.

Машина не заставила себя долго ждать. Все искренне пожелали путешественницам мужества и удачи.

Через неделю, когда Валентина и Зоя Алексеевна сидели, как на сцене в театре, перед той же публикой, посвежевшие, загоревшие и ничуть не уставшие, Маргарита Сергеевна искренне возмущалась:

— Опять вы все сворачиваете на мистику! При чем здесь призрак? Расскажите, как он вас увидел, особенно Зою, как его арестовали, в конце концов!

Валентина улыбалась.

— Я и пытаюсь это сделать. Со всеми подробностями. Мы прилетели к вечеру и остановились в соседнем санатории. За забором, так сказать. Оставили вещи и решили хоть один вечер ни о чем не думать, сбросить с себя все напряжение последних дней и просто пойти на море, посидеть на берегу. Ну, и пошли. Там спуск очень крутой, мы лестницы не увидели, и Зоя Алексеевна чуть не упала. Хорошо, с нами были провожатые…

— Менты, — опять вставил свое Глеб, — Небось целый менталитет с вами послали…

Все расхохотались над присвоением этому слову чужих функций.

— Так вот, — продолжала Валентина. — Поскольку Зоя Алексеевна чуть не упала, а вернее будет сказать — почти упала, то ей захотелось окунуться в море, чтобы смыть всю пыль и усталость. И она окунулась. Мы и не заметили, что со стороны моря кто-то плывет. И вот картина: она ныряет, он подплывает, она выныривает, подпрыгивает, так сказать, во всей красе, а он с криком кидается прочь! Я не сразу сообразила, что это именно наш герой, а ребята это вмиг поняли и — к нему. Он прямо у них на руках повис, кричит: «Привидение! Она… она умерла! Это — призрак, видите?!» А они ему тихо так, уверенно: «Видим, дядя, видим. Вы разве не знаете, что в этом месте живым всегда являются убиенные? А?» Тут он совсем дар речи потерял, а ребята давай дальше крутить: «И они не просто являются, а с собой затягивают. Это вам повезло, что тут мелко, что вы остались целым и невредимым. Правда, вам придется сейчас пройти с нами и объяснить, за что и как вы пытались убить человека…» И тут он начал что-то понимать. Одевается под присмотром ребят, а сам по сторонам смотрит. Наконец, нас увидел. Я Зою Алексеевну заслонила, а то, кажется, испепелил бы взглядом…

— А тюрьма — это месть? — спросила вдруг Маргарита Сергеевна.

— Это справедливое наказание, — ответил Ефрем.

— А я все же думаю, что это месть общества преступнику!

— О, я уверена, что вы ошибаетесь, — заметила Валентина. — Я знаю, что такое месть… И как-нибудь я расскажу вам одну историю… Но это будет в следующий раз…

И это было правильное решение, потому что чувствам и эмоциям тоже нужен хоть маленький, но отдых…

Но точку поставила вездесущая Глафира:

— Кажется, я знаю, что это будет за история. Убийство на убийстве. Я это чувствую. У меня уже сейчас мороз по коже… И всего вероятнее, что это будет нераскрытое убийство…

— Нет, пора покупать диктофон. У меня уже не хватает на все это бумаги и пасты в ручке, — сказал Глеб, вопросительно глядя на Ефрема.

— Завтра же принеси счет, я подпишу, — ответил редактор.

Занавес, как сказали бы в театре!

МИЛАЯ АЛЛЮР

Алла Юрьевна снова надела парик и взглянула на себя в зеркало — белые кудри не спускались на плечи, как это было вначале, а милым хвостиком жались у шеи. Кожа на лице, подтянутая невидимой, хорошо загримированной клейкой лентой, взятой у знакомой актрисы, казалась гладкой, блестящей и мягкой, от морщин не осталось и следа. «Все так, все так… — говорила она негромко, почти шепотом, словно уговаривая кого-то невидимого, кого немного боялась или стеснялась. — Что ж, это ведь ненадолго, я только пройдусь по улице, чтобы уловить прежнее ощущение молодости, свежести, полета… Раз уж я пишу рассказы, вспоминаю те прежние годы… — Алла Юрьевна подошла к зеркалу и заговорила уже не просительно, а строго. — Подожди, дорогая, подожди… Это я тебе говорю… И не делай удивленного лица. Сейчас я надену платье… Вот это… О, боже, похоже, я в него не влезу… Ничего, влезла. Уважаемый живот, вам надо немного подтянуться, иначе все скажут, что это платье мне мало… Молодец, именно так. А остальное все о'кей! Так, а теперь… Ты лучше не пугайся, я все равно возьму с собой вот это… — и Алла Юрьевна показала своему зеркальному отражению вынутый из коробки пистолет, купленный по примеру многих одиноких женщин для самозащиты. — Это для уверенности. В себе. Я же никого не собираюсь убивать. Я только проедусь на троллейбусе. Пройдусь немного. Посмотрю, как это может быть в действительности. Нет, нет, я не буду спешить — спешить мне теперь некуда… Я буду нормально прогуливаться, смотреть витрины и что-нибудь там еще…»

Спешить Алле Юрьевне действительно было некуда — год назад она вышла на пенсию, и газетно-редакционная братия лишилась одного из своих способных и добросовестных воинов. Причем последние два года в газете она, уставшая воевать перед опубликованием критических материалов и после объясняться с высоким начальством, когда ее вызывали «на ковер», работала простым корректором, и это оказалось благом для газеты — грамотнее не было в редакции человека, и счастьем для нее — успокоились нервы, пришли в порядок мысли, более четко обозначились способности, которым стоило отдавать все силы и время — она стала писать стихи, рассказы, мечтала о далеких путешествиях…

Конечно, можно было и раньше жить спокойно, как это умели делать десятки других журналистов. Но разве была она виновата в том, что именно к ней, да еще к одному-двум корреспондентам обращались люди в критических ситуациях, замордованные неправедными делами власть имущих.

Еще в молодости муж Аллы Юрьевны ушел к другой женщине, довольно страшненькой и сварливой — все думали, что это на время, но оказалось, что навсегда. Сын же ее, единственный и горячо любимый, жил в другом городе и даже в другом государстве, писал и звонил часто, но не приезжал уже несколько лет. Звал к себе, но Алла Юрьевна никак не решалась спросить у него о многих деталях ее возможной поездки — например, сможет ли он оплатить ей дорогу, где лучше и дешевле брать билеты — там или здесь, сколь долго ей предстоит погостить и не будет ли все это для него и его жены слишком тяжелым бременем. И вообще сейчас, больше чем когда-либо, ей хотелось свободы действий, независимости, вольной воли, которой не было у нее всю жизнь. Только какая уж тут свобода, когда пенсия так мала, а небольшой заработок — Алла Юрьевна иногда помогала предприятиям делать рекламу, сочиняла тексты — мало что улучшал в ее финансовом положении.

А между тем в душе ее зрело одно качество, корни которого подспудно, видимо, жили в ней всегда, иначе откуда бы оно взялось на шестом десятке ее скромных лет. В ней пробуждался авантюризм в самом его положительном, насколько это возможно, понимании. Способность к риску. Смелость. Хитрость. Мгновенная реакция, умение принять верное решение. Однажды, в годы бурного расцвета предпринимательской деятельности, она тоже решила заняться своим делом и договорилась со столичными поставщиками о продаже товара. Товаром этим были хорошие книги, детективы, которые стране тогда разрешили читать. Много часов она ехала в грузовой машине за книгами, но, прибыв на склад, узнала, что их продали другим, более ловким товарищам. Она плакала, ибо поездку эту сотворила в долг, искренне веря в порядочность московских дельцов-издателей, дававших ей слово. И вот тогда один из них произнес заезженную фразу: «Кто не рискует, тот не пьет шампанское!», но слова эти вдруг вывели ее из состояния шока, показались значительными, многообещающими, ведущими к какой-то другой жизни, которой она еще не знала. Может, это был первый толчок к сегодняшнему ее состоянию. Думая о себе в этом новом качестве, ощущая неведомые доселе силы, уверенная, что сумеет направить эту энергию туда, откуда к ней придет все, чего ей не хватает, она часто анализировала свое прошлое — откуда? Да от редакционной муштры, которую она выносила многие годы. От партийного рабства, когда малейшее слово против могло лишить ее должности заведующей отделом, а значит, и хорошего заработка, гонораров. И тогда, и потом, сидя за скромным корректорским столом, она понимала — так жить нельзя.

И вот сейчас она решила перехитрить мир. Путеводной звездой ей служила книга, которую в качестве извинения подарили ей московские деятели — шведский детектив «Запертая комната», где молодая дева чудесным образом грабит банк и преспокойно уезжает за границу, причем на нее не падает и тени подозрения. Справедливость в детективе не торжествует — в конце повествования дева нежится на южном пляже, а за нее отдувается другой подозреваемый, закоренелый мошенник. Впрочем, выводы со справедливостью здесь довольно относительны — на самом деле грабительница — это женщина, одна воспитывающая ребенка, без работы, без помощи в джунглях большого города, отчаявшаяся до степени преступления. Детектив был настолько хорош и так поднимал настроение Аллы Юрьевны, что в минуты ощущения себя в подобной роли для нее было огромным удовольствием читать его заново: «Церковные часы пробили два, когда она вышла из метро… Дрожащий колокольный звон напомнил ей о безрадостных воскресных днях детства… Понемногу ей удалось справиться с нервами, и она сказала себе, что все должно получиться, как задумано».

Нет, Алла Юрьевна не ограбит банк, как героиня этого детектива, у нее не получится. Ее ограбление должно быть тихим, незаметным, как бы случайным. Никому и в голову не придет, что серьезная, милая, исполнительная и, возможно, талантливая Алла Юрьевна, эта для многих уже бабушка, может запросто взять то, что ей не принадлежит. На днях был комичный случай — она ехала в троллейбусе с соседкой, которая везла из больницы малыша, мальчика, которого все в доме любили. На одной из остановок Алла Юрьевна увидела в киоске музыкальный пистолет, упросила водителя подождать, выбежала и, купив игрушку, влетела в троллейбус с пистолетом в руке. Она села на сиденье рядом с соседским малышом и принялась объяснять, как надо стрелять, а потом подарила ему эту штуку. А мальчишки, сидевшие сзади, хохотали до слез — как это, бабушка — и с пистолетом! Э-э-э, не знаете вы бабушек, милые, хорошие мальчики! Однажды Алла Юрьевна брала интервью в тюрьме у семидесятилетней женщины, отбывавшей не первый срок, которая заколола вилкой знакомую на улице за неосторожно сказанные ею два слова: «Тюремная рожа…»

Но — не будем о мрачном! Мир любит хитрых, немногословных, уверенных и чистых. И разве это труд — спрятать пепельно-русые волосы за белый парик? Морщины — за липкую ленту? Глаза — за темные очки? Стареющую фигуру укрыть модным платьем, которого на Алле Юрьевне никто не видел? И пройтись, просто посмотреть, а может, и выбрать, угадать тот единственный момент, который сделает ее независимой, богатой, сильной, достойной увидеть Париж, Италию, Гавайские, нет, лучше Канарские острова, махнуть в Аргентину, где живет родственница — седьмая вода на киселе, в Америку, в Швейцарию, и… От этого полного разброса стран закружилась голова, но она еще вспомнила о многих своих коллегах, которые разбрелись по всей Европе, особенно по Германии — в их редакции было много немцев, о том, что мама ее всегда мечтала побывать в Индии и, отлично зная древнерусский язык, утверждала, что он необычайно сходен с санскритом, что у этих великих языков одни славянские корни и что в северной Индии, например, ее поймет каждый встречный… Ну, что ж — Германия, Индия, и — аллюр! Алла Юрьевна захохотала — это было ее редакционное прозвище, составленное из первых букв имени и отчества. Но составилось оно так потому, что при своей быстрой, буквально летящей походке она умела так рассчитывать силы, что практически никогда не уставала.

Аллюр так аллюр! Пистолет в сумочке — законный, зарегистрированный, придавал уверенности, но в то же время и волновал. Запирая дверь, Алла Юрьевна думала лишь о том, чтобы ее не увидели соседи. В надвинутой на лоб шляпе-панаме она буквально выбежала из подъезда, быстро села в троллейбус, бросила скрученную в трубку шляпу в сумку и поехала на другой конец шумного большого города, к своей бывшей редакции, куда и теперь заходила довольно часто — попить чаю, повспоминать прошлое, помочь кому-нибудь в чем-нибудь, даже если ее об этом никто и не просил. В последний раз, сидя в корректорской, вычитала целую полосу, просто не могла оторваться, горько было и обидно — столько ошибок! Люди забывают русский язык… Винно-водочный магазин пишут с одним «н». Продают уже крема для рук, а не кремы. Торта, а не торты. Агентство пишут без первого «т». А уж если кто-то потерял документы, то «нашедших просьба позвонить»… Исчезают хорошие корректоры, а журналисты становятся все безграмотнее. В университетах их прекрасно учат английскому, французскому, а русский, видимо, сами не знают…

Алла Юрьевна вышла за одну остановку до редакции и быстро, размашисто зашагала в сторону магазинов и магазинчиков, опоясавших привокзальную площадь. Часы пробили два, и она вздрогнула, подумав: «Совсем как в том детективе»… Это ее удивило, ибо она совершенно забыла о времени и вышла из дома, не взглянув на часы. В галантерейный магазин она даже не зашла — продавцов там было больше, чем покупателей, и все они от нечего делать пялились в окна, на палатки, где такой же, как у них, товар продавался в два раза дешевле и никто не жаловался на отсутствие желающих его купить. Из овощного люди несли апельсины — наконец-то их завезли в город! Навстречу шла редакционная уборщица тетя Шура с этой оранжевой экзотикой — шла и прошла, не узнав Аллу Юрьевну. Еще несколько магазинов не привлекли ее внимания, но вот апельсинов купить ей захотелось, и она отправилась в свой родной овощной, где каждая собака ее знала. Там закрывались на обед и, выпроводив последнего покупателя, занялись своими делами. Алла Юрьевна с удивлением увидела за прилавком и кассой новые лица. Кассирша сидела на своем возвышении и считала деньги — очевидно, ждала инкассатора. Две продавщицы что-то ей говорили, и она постоянно отвлекалась, а потом снова начинала свой счет. Алла Юрьевна скользнула взглядом по деньгам — их было много, крупнокупюрных, красивых, сияющих, желто-серых и зеленоватых, ласкающих глаз и греющих душу. Наконец кассирша перетянула посчитанные стопки черными аптечными резинками и стала сползать со своего стула. Алла Юрьевна равнодушно отвернулась от окон — на другой стороне, наискосок, стояло девятиэтажное здание редакции с примыкающей к ней типографией. Ее радость, опора. Ее убежище. И входа соответственно тоже было два — в редакцию и в типографию, хотя эти два здания соединялись между собой специальным переходом. При входе в типографию за железными воротами стояла будка милиционера, в которой дежурили обычно хорошо знакомые Алле Юрьевне женщины. В редакционном корпусе тоже дежурила милиция.

Думая о родной редакции, типографии, о том, что всегда, во все времена ничего не стоило пронести мимо этой охраны хоть всю типографию по частям, а не то что какой-нибудь шрифт, Алла Юрьевна обогнула овощной магазин и очутилась рядом с его служебным входом, куда не раз бегала за дефицитными яблоками и другим товаром для сына. Однажды продавцы попросили ее написать поздравление их директрисе, она отказывалась, ибо не уважала эту мошенницу, но девчонки ее все же упросили, и когда она его принесла, отпечатанное, в стихотворном варианте, женщины, не зная, как выразить свой восторг, усадили ее за стол и напоили чаем с шикарными конфетами.

Двор оказался пуст, дверь приоткрыта. Откуда-то сбоку были слышны голоса. Женщины — кажется, трое — о чем-то тихо спорили. Алла Юрьевна чуть качнула дверь и осторожно вошла внутрь, чтобы не привлекать внимание во дворе. Дверь не заскрипела, голоса стали слышнее. Похоже, они все сидели в комнате отдыха. Алла Юрьевна знала, как она расположена. Если дверь там хоть немного прикрыта, то можно проскользнуть в торговый зал незамеченной, а если нет… Что ж, придется сделать вид, что ей дозарезу нужны апельсины — в больницу, подруге, в реанимацию! В реанимацию не носят апельсины… Ну и пусть! Нужны, и все! И Алла Юрьевна стремительно, но тихо, как по воздуху, шагнула дальше в коридор. Собравшись в струну, мысленно сделав саму себя легкой и невидимой, она буквально перелетела в зал, едва не задев по пути таз с гнилыми овощами, поставленный почему-то посреди дороги. Боковым зрением она видела, что все три женщины пьют чай, обсуждая, надо ли отдавать кому-то несколько ящиков апельсинов. Алла Юрьевна прошла к кассе, надела белые перчатки, подаренные ей одной из сотрудниц в редакции, открыла боковую дверку и сразу ухватилась глазами за оставленный в замке ключ… Эго было невероятно! Возможно, его каждый день оставляли вот так, в замке, но сейчас это выглядело роскошным рождественским подарком. Ключ, лязгнув, повернулся, и перед Аллой Юрьевной открылись все сокровища мира! Спокойно, уверенно, совершенно не дрожащими руками она положила в специально приготовленную холщовую сумку все крупнокупюрные пачки, опустила сумку в большой полиэтиленовый пакет, на котором были изображены две девочки с бантиками, и так же быстро, сняв по пути перчатки, направилась к выходу, отказавшись от соблазна взять пару апельсинов. Обсуждение в комнате отдыха продолжалось, но за эту минуту или две кто-то запер входную дверь. Алла Юрьевна, стоя в коридоре в двух шагах от ветра свободы, снова надела перчатки и тихо отодвинула засов…

Все! Вольный ветер! Покой и уверенность! Париж и Канары! Она дошла уже почти до угла здания, она уже видела окно своего бывшего кабинета, когда чья-то холодная — или ей показалось, что холодная? — рука легла ей сзади на плечо. Ноги онемели, налились свинцом, она вся покрылась липким потом, стало трудно дышать. Заставив себя повернуть голову, она узнала этого мужчину. Он работал здесь грузчиком, видел Аллу Юрьевну десятки раз, но сейчас ее явно не узнал, да и не мог узнать. Он был пьян.

— Я знаю… я знаю все… про всех вас… — покачиваясь и едва не падая на нее, говорил он.

Секундное облегчение вновь сменилось тревогой, Аллу Юрьевну затошнило, говорить она не могла. В голове стучало как молот: «Это конец… конец… позор и унижение… Это тюрьма. Это смерть». Но, пересилив себя, по какой-то неведомой ей инерции она медленно пошла дальше. Дальше, дальше! Грузчик не отставал.

— Я знаю… у тебя есть. Есть ведь, а? — Он пытался схватить ее за руку. — Дай на пузырь!

И тут до нее дошло — Господи! Человек просит на бутылку! Человек хочет выпить! Дрожащими руками она достала из кошелька деньги и, засунув их в карман его рубашки, бросилась через улицу к типографии. Высокие кусты акации. Спрятавшиеся в них скамейки. Следы пребывания парочек и пьяных — мусор, пустые бутылки… Сев на скамейку, Алла Юрьевна сдернула парик, отклеила все свои «подтяжки» на лице, отстегнула верхнюю часть платья, отчего оно превратилось в сарафан, из-под которого выглядывала зеленая футболка, и, став знакомой сослуживцам Аллюр, вошла в железные ворота… Собственно, она бы не стала туда входить, она бы поехала домой и, спокойно обдумав происшедшее, спрятав деньги, начала бы готовиться к отъезду. Но одна немаловажная деталь заставила ее нырнуть в типографию, как цыпленка — под крыло курицы: к овощному магазину подъехала инкассаторская машина…

— Ура! Ура! Ура! Нашей Маше — сор… тридцать лет, пригласила на обед, будь же счастлива всегда…

— Года! Года! — хором закричали все разом.

— Хоть летят твои года! — закончил ответсекретарь Ваня, всегда отличавшийся подобным стихоплетством. — Аллюр, у тебя вилка есть? Все чокаемся, все!

Алла Юрьевна не ожидала попасть в корректорской прямо на день рождения. Она постаралась сесть поближе к окну, чтобы видеть, что происходит напротив, но окно было слишком высоко, приходилось вставать, и она плюнула на эту затею. Будь что будет! А почему, собственно, она должна смотреть в окно, переживать, чего-то бояться? Никуда не заходила, ничего не брала, вышла из дома погулять и вот решила проведать девочек…

— Раз тебе э… э… э… семнадцать лет, мы подарим…

— Пистолет! — грянули за столом.

Алла Юрьевна вздрогнула — при чем тут пистолет, о чем они? Инстинктивно она ринулась к окну, но тут же себя одернула — да что с тобой, это шутка, Ванина шутка, включайся, наконец, в разговор, иначе себя погубишь!

— Мы подарим… сей букет! — закончил Ваня и вручил Маше, старшему корректору, огромный, изумительный букет роз. Все знали, что Маша безумно любила розы, она прижала букет к груди, щеки у нее порозовели, глаза благодарно сияли.

— Машенька! Вот сейчас с тебя можно картину рисовать или стихи для тебя писать бессмертные, — заметил редактор Эдуард. — Поэзия — это сказка. Согласны? И Мария у нас сейчас — сказка. Говорю тост — выпьем за сказку для взрослых, за волшебство, чтобы его как можно больше было в Машиной жизни!

— И не только у меня — у нас у всех, — заметила, чокаясь, Маша.

За окном что-то зашуршало, Алла Юрьевна и Нина, секретарша редактора, вскочили и буквально легли на подоконник.

— Дождь! Грибной, — закричала Нина.

— А листья-то как блестят… — Алла Юрьевна медленно отходила от объявшего ее ужаса и вновь возвращалась в эту уютную комнату с вкусным и хмельным столом. — Красота-то какая…

Глеб, заместитель ответственного секретаря, философ и мистик, умевший в любом разговоре уводить компанию в страшные дебри, задумчиво произнес:

— Вот вы говорите — красота… Розы, листья в каплях дождя… А как прозрачен воздух после ливня! Но возьмем оружие — вы сами тут про пистолет говорили. Ведь оружие, придуманное для того, чтобы убивать, — подумать только, убивать! — всегда стремились делать красивым… Красота — и убийство, насилие… Как это совместить?

— Но это уже совместили! — заметил Ваня. — Насильственно так вот и соединили.

Алла Юрьевна тревожилась, но и недоумевала — почему они не вспомнят о Федорове! Этот потрясающий философ, который, к сожалению, сжег почти все свои рукописи, видел решение таких проблем в совершенствовании человечества, он говорил, завещал, как это надо делать… Эдуард словно прочел ее мысли:

— Да, Федоров прав — мы еще не достигли совершеннолетия. Человечество, я имею в виду. Мы еще в глубоком детстве… Убиваем, жжем, грабим, сеем зло…

Алла Юрьевна всегда чувствовала, когда к ней приближалась настоящая опасность. Именно в такие моменты интуиция заставляла ее бежать, пригнуться, скрыться, зайти в чужой подъезд, постучать в чужую спасительную дверь — словом, как-то себя обезопасить. Вот и сейчас она, не глядя в окно, была уверена, что милиция вот-вот нагрянет в типографию. Надо срочно спрятать ту сумку…

— Вы меня извините, — сказала она, вставая. — Я ведь зашла только проведать… Рада, что у вас все хорошо. А я все прибаливаю, но как вас увижу, вроде и хворь проходит. Ну, будьте здоровы! Маша, целую!

И Алла Юрьевна вышла из корректорской, притворив за собой дверь, загородившись от летящего ей вслед: «Аллюр, милая, ну, посиди еще!» Итак — куда? Корректорская размещалась в типографии. Из коридора на первом этаже можно было по переходу попасть в редакцию, но в редакционных кабинетах практически нельзя ничего спрятать. Она шла по цеху, где газета версталась в металле, шла мимо огромных столов, высоких железных полок, на которых, словно книги на стеллажах, лежали металлические гранки. Возле каждого стола стояли большие железные ящики, в которые сбрасывались — тоже в металле — ненужные строки, а то и целые абзацы, если дежурный по номеру или сам редактор решали убрать их из статьи. Ящики эти были заполнены примерно наполовину. В линотипном цехе такие ящики, пожалуй, еще больше. Но там кто-то был, кто-то не пошел обедать, и лязганье линотипа — этой огромной машины, напоминающей ткацкий станок, однако с клавиатурой пишущей машинки, — раздавалось на всю типографию.

В коридор явно вошли посторонние, ибо кто-то сказал: «Сюда, пожалуйста!» Вихрь, ураган, тайфун мыслей пронесся в голове, подхватил первый попавшийся ящик, высыпал из него все на пол — под звуки линотипа этот грохот не так бросался в глаза, затолкал на дно сумку и вновь стал собирать все эти железяки, чтобы прикрыть то, не знаю что, сохранить капитал — не зная, сколько Бог дал. Господи, хоть бы не перепутать потом эти ящики, хоть бы суметь снова прийти в этот грязный цех со всем его содержимым — последний вздох старой типографии, не сумевшей вовремя из-за нехватки денег перейти на компьютеры. Алла Юрьевна развернулась и побежала в туалет отмывать свои черные руки. О, нет, в прямом, не в переносном смысле. В переносном смысле она вовсе не считала дело своих рук черным и грязным. Это было, по ее мнению, праведное дело. Всю жизнь государство платило ей гроши за труд, которым она поддерживала это самое государство. Долгие годы и в этом магазине, и во многих других ее обвешивали, обсчитывали, обжуливали продавцы с ведома своего начальства, с ведома той Системы, которая царила в торговле и во многих других наших делах. Вот пусть теперь Система и платит ей за нанесенный урон.

— Милая Аллюр вернулась! Молодец! — искренне радовалась Маша.

— Я вернулась потому, что… очень хочется прочесть стихи.

— Свои?

— Свои!

— Давай! Давно не читала. Давно не публиковали, — заметил Эдуард.

Алла Юрьевна сконцентрировалась, собралась на одной мысли — стихи. Надо отвлечь себя, не думать о том, что сюда вот-вот могут войти, спросить о краже, обыскать всех, в конце концов!

О, Машенька! Добрее человека

Не так легко отыщешь на Руси!

И не забудь же в двадцать первом веке

Нас на свое столетье пригласить!

Что ж, такие стихи всегда рождались у нее мгновенно и принимались на аплодисменты. Так было и сейчас.

— Приятный подарок, — сказал Иван. — Но это… не стихи ведь, Аллюр? А?

— Стихи. Но — не поэзия. — Алла Юрьевна сознавала, что ей нельзя останавливаться, чтобы не выдать себя, сохранить спокойствие и уверенность, что все пройдет, все образуется и содержимое железного ящика вновь перейдет в ее сумку. — Вот у нас был недавно знаменитый поэт из Москвы… Я пришла на встречу с ним в библиотеку, все его хвалят, превозносят, а я говорю — мы в молодости о ваших стихах не спорили! Вот журнал, который вы редактировали, нас воспитывал, это да!

— Он обиделся? — поинтересовался Глеб.

— Не знаю. Но я не могу об этом врать!

— И я когда вру, меня тошнит, — сказал Иван. — А то льстят им все, стотысячными тиражами их издают…

— Вообще-то я все больше убеждаюсь, что одно из условий поэзии — это слияние с природой, — продолжала Алла Юрьевна, явно заинтересовав аудиторию. — Я это поняла недавно, но произошло это со мной еще в институте, когда нас осенью посылали в колхоз теребить лен и копать картошку. Лес. Речка. Озеро. Сосны. Березы. Звезды яркие по ночам. Я тогда стала писать стихи. И только недавно раскопала одно из тех стихотворений, вот послушайте! Это в честь тебя, Мария, ты так же прекрасна, как то мое давнее ощущение природы…

— Нет, мы утонем в комплиментах! — воскликнул Эдуард. — Ты давай стих, да еще тост, и пора расходиться, а то мы что-то засиделись. Еще половина рабочего дня, не забывайте!

Над рекой туман расправил перья,

Сосны наклонились, чуть дыша…

Серебристый, быстроногий, хмельный

Ветер в перелеске задрожал…

Дверь распахнулась. На пороге стояли два милиционера и тот пьянчуга, что выманил у Аллы Юрьевны деньги на бутылку. Они сделали свое дело, он стоял, покачиваясь, и обалдело смотрел на стол с напитками и закусками. То, что в комнате были люди, его мало интересовало. Молоденький страж порядка тихо спросил:

— Никто не знает этого мужчину? Может, вы в окошко его с кем-нибудь видели?

Все молчали.

Из-за спины милиционера показался директор типографии и внушительно, с укором глядя на стол и на смутившегося Эдуарда, важно произнес:

— Они тут одно происшествие расследуют. Отнеситесь, пожалуйста, повнимательнее. Посерьезнее.

— А что за происшествие? — разом воскликнули Иван и Глеб.

— Кражу, — просто ответил милиционер. — А вы, мужчина, никого тут не узнаете? Здесь нет той женщины?

Пьянчуга, едва удостоив их всех взгляда, быстро ответил, что нет, и потянулся к столу. Не ведая, что творит, Алла Юрьевна схватила со стола яблоко и поднесла, протянула ему.

— А ты… ты… ты! — пьянчуга указывал на нее пальцем, а глаза его смотрели не просто насмешливо, а издевательски!

— Что? Она? — спросил мальчик-милиционер. — С ней вы столкнулись на улице? Отвечайте же, помните, что вы — единственный свидетель!

Алла Юрьевна похолодела, и потому ей нетрудно было сохранить хладнокровие.

— Ты… ты! А ты… добрая, — наконец закончил свою тираду пьянчужка. — Добрая! Яблоко дала! А бутылку кто мне даст, а? Без бутылки никуда больше не пойду! — и он уселся на первый же свободный стул, опустил голову и приготовился уснуть.

— Так. Можно расходиться? — осведомился Эдуард.

— Да, пожалуйста, — ответили милиционеры.

Вслед за всеми выскочила и Алла Юрьевна…

В корректорской было темно. Белые ночи уже кончились, и Алле Юрьевне приходилось на ощупь находить все нужные предметы. Правда, иногда на вокзале включалась какая-то реклама, и ее отсвет позволял Алле Юрьевне устроиться поудобнее. Самое интересное, что теперь, тайком оставшись здесь на ночь, чтобы утром до прихода уборщиц успеть освободить свои сокровища, она не могла отсюда выйти — лестницы с обеих сторон здания, оказывается, после рабочего дня блокировались решетками и запирались на банальные висячие замки. Жаль, что нельзя было зажечь свет. Накануне, помотавшись по редакционным кабинетам, пообщавшись со всеми, кто был, сто раз пробежав по цеху, Алла Юрьевна так и не смогла вызволить спрятанную сумку — в этот день газета переверстывалась несколько раз и в цехе все время кто-то топтался. Что ж, утром она и вида не покажет, что здесь ночевала, — можно же зайти к девочкам с раннего утра, чтобы отдать написанный к юбилею стих! Алла Юрьевна, бывший член профкома, помнила, что вслед за Машиным всегда справлялся день рождения подчитчицы Эли. Поздравить Элю надо обязательно, ведь подчитчик, помощник корректора по сверке текстов, чтобы в газете не оказались пропущенными слова или целые фразы, — профессия уходящая, компьютеры такие вещи будут делать сами.

Ах, Эля!

Ты родилась не в метели,

Отсюда— весела и горяча!

«Горяча» отлично рифмовалось с «лампочкой родного Ильича», и Алла Юрьевна засмеялась. Чего только не придет в голову! Со смехом она отмела и «кто-то просит кирпича». Строфа закончилась достойно —

Мужчины тают пусть в твоих лучах…

Следующие несколько четверостиший сложились легко и свободно. Когда будет светать, Алла Юрьевна спокойно перепишет это с ночных каракулей нормальным почерком и «только что принесет» в корректорскую Маше для оценки, а уж потом отдаст редактору…

Уснуть на сдвинутых стульях она никак не могла, разместиться на полу боялась — в корректорской раньше были тараканы и мыши. Забралась на стол, но там оказалось еще хуже, чем на стульях. Впрочем, это и хорошо, утром надо не пропустить нужный момент. Неожиданно на этаже послышался какой-то шум и железный скрип, и Алла Юрьевна подумала, что так отдается, отражается в помещении уличный шум.

Наверное, было уже далеко за полночь, когда она поняла, что находится здесь не одна. Осторожные, крадущиеся шаги проследовали в туалет… Впервые за весь этот день Аллу Юрьевну объял настоящий ужас. Она на цыпочках подошла к двери и заперла ее на задвижку. Не успев отойти на свои позиции, она услышала, как человек из туалета направился прямо к ее дверям… В туалете он, очевидно, искал ключ, который вешали там на гвоздик все корректоры и который лежал сейчас у Аллы Юрьевны в кармане… В углу корректорской стояли шкафы, как бы отгораживая собой маленькую комнатку от всего этого большого пространства. В шкафах была кое-какая одежда девочек, чай, кофе, посуда, а в самых больших хранились «куклы» — свернутые в трубочку машинописные тексты уже вышедших газет. Аллу Юрьевну так и тянуло спрятаться за этими шкафами как за надежной стеной, но какое-то десятое чувство заставило ее отойти, а вернее, почти отползти к противоположной стене и разместиться там на четвереньках за одним из столов. И вовремя, ибо неизвестный как-то легко отодвинул задвижку, осторожно вошел в комнату и направился именно к шкафам. По тому, как свободно он ориентировался, Алла Юрьевна поняла, что этот человек бывал здесь не раз. И только там, за шкафами, он зажег фонарь… По звукам, шорохам Алла Юрьевна поняла, что он перебирает «куклы». Господи, зачем? По опыту она знала, что целей здесь может быть несколько, но идентичных — установить автора какой-нибудь критической публикации, скрывшегося за псевдонимом, или же причину проскользнувшей ошибки, если кажется, что она сделана намеренно… Такие случаи уже бывали в редакции, но раньше «поисковики» были хорошо осведомлены и искали не в корректорской, а в отделе фельетонов или в отделе писем, в архиве, куда сдаются оригиналы всех статей, письма, жалобы и так далее. Этот же товарищ был исключением из плохих, совсем не джентльменских правил. Неожиданно из-за шкафов раздался тихий свист, и приятный мужской голос стал варьировать на разные мелодии одну и ту же фразу: «Кому кирпич на голову спустить…» Голос показался ей знакомым. Ба, мужчина явно что-то нашел, бумага за шкафами отчаянно зашелестела, и тот же голос уже без песни растерянно произнес: «Какой знакомый почерк…» Что ж, очевидно, уже отпечатанный материал дали на проверку автору и он, несмотря на псевдоним, при правке оставил там свой настоящий «автограф»… Судя по звукам, ночной гость свернул нужные ему бумаги и засунул их в карман. Обратно к дверям он пробрался как кошка, но, уже схватившись за ручку, вдруг застыл без движения, обернулся и внимательно посмотрел вокруг. Алла Юрьевна поняла — он недоумевал, почему дверь была заперта изнутри; видимо, от волнения он только сейчас задался этим вопросом. Но особого страха у Аллы Юрьевны теперь не было, ибо в щель между столом и стеной она увидела его лицо, на миг освещенное рекламой, и теперь знала, что это Алик Фишер, бывший работник радио, по слухам — замешанный в каких-то махинациях, но явно неспособный на серьезное преступление, тем более — на убийство… Поняла она и то, за чем он приходил — несколько дней назад в газете был опубликован фельетон, где Алик выглядел далеко не в лучшем свете. Он вышел и, забывшись, хлопнул дверью, а вскоре до Аллы Юрьевны донеслось и лязганье решетки… Интересно, как он выйдет из здания незамеченным? Стражи на постах, скорее всего спят. Но дверь редакции на ночь запиралась изнутри еще и на обыкновенную большую доску, которую невозможно было вытащить без шума — Алла Юрьевна испытала это на себе, когда подолгу задерживалась во время дежурств, — а выход из типографии через двор блокировался железной калиткой, управляемой автоматически, как и ворота, из постовой будки. Стоп! Вероятнее всего, он знает какой-то другой, третий путь… Алла Юрьевна хотела подняться из-за стола и посмотреть в окно, где же он все-таки выйдет, но ее остановила некая странность — она не услышала шагов на лестнице и благоразумно решила еще посидеть в своем уголке, хоть это и становилось уже мучительным… Бах! Дверь в корректорскую снова открылась, и Алик каким-то зловещим шепотом произнес:

— Ну, ты где? А? Выходи!

Дрожащими, начавшими неметь руками Алла Юрьевна залезла в свою сумку, на которой почти сидела, нащупала там парик и стала натягивать его на голову, думая об одном — только бы не задом наперед! Пистолет она решила оставить в покое. Он почувствовал ее присутствие. Так же, как и она, он не мог включить свет, поэтому по согнутой спине и кудлатой голове Аллы Юрьевны прошелся тусклый луч фонарика… В голове билась одна мысль — только бы не узнал! Собственно, давно, очень давно они некоторое время, совсем немного, работали вместе на радио, но с тех пор, кажется, ни разу не встречались…

— Ты чего… тут?

— Надо, — просто ответила Алла Юрьевна, стараясь быть к ночному гостю вполоборота. Это было излишне, так как лохмы неприбранного парика скрывали почти все ее лицо. Она не задала ему встречного подобного вопроса, и он молчал.

— Ну, я пошел…

— Ага.

— Может, тебе помочь? Ты украсть здесь что-то хочешь, да? Не бойся, я не осуждаю. Книги из типографии? Так это на втором этаже.

— Нет.

— Что — нет? Не книги?

— Не книги.

И тут к Алле Юрьевне прямо-таки ворвалась очень простая и интересная мысль, подгоняемая неуверенностью в утренней операции — во-первых, кто-то может помешать вытащить деньги, во-вторых, внизу запросто проверят содержимое сумки… Зато сейчас никто ничего не проверит. И, помня о диссидентских наклонностях Алика, она просто сказала:

— Не книги. Шрифт.

Алик даже подпрыгнул от неожиданности и… восторга.

— Для подпольной газеты?

— Да.

— Слушай, так это, наверное, вы… Взрыв-то на заводе, когда люди погибли. Би-би-си через двадцать минут уж передало. А по нашему радио — через два часа… Это вы для них отстучали?

— Может быть…

— Тебе надо помочь?

— А ты как сюда вошел?

— Да замок же обыкновенный. Проволокой открыл.

— Нет, ты в типографию как вошел?

— А-а-а… Через столярную мастерскую. Там окно открыто.

— Что, специально для тебя открыли?

— Может, и специально.

— А чего ты тут искал?

Вопрос был явно запоздалым, но Алик почему-то не обратил на это внимания.

— Не твое дело. Но тебя могу взять с собой в обратный вояж, так сказать… Где твое добро?

— Оно еще в цехе. Я жду, когда рассветать начнет. Дай мне фонарь, я быстро…

— Я с тобой.

— Не надо, прошу. Постереги лучше, вдруг еще кому-то придет в голову сюда залезть… Постой в коридоре, а то я боюсь…

Алла Юрьевна вошла в цех, поставила фонарик возле заветного ящика и… боже, забыла надеть перчатки! Голыми руками она стала вытаскивать одну за другой металлические пластины, стараясь, чтобы они не звенели. Вытащив пакет с сумкой, она засунула пластины на прежнее место, потом, опомнившись, положила часть их в пакет, прямо на сумку с деньгами — воровать шрифт, так воровать! Завязав пакет неуклюжим узлом, чтобы Алику не пришла охота туда заглянуть, она еще раз проверила, не оставила ли каких-нибудь подозрительных следов, и пошла в коридор. Алик честно стоял на посту и был неподдельно рад, что она вернулась. Алла Юрьевна поняла — ему на какое-то мгновение стало страшно, и вот теперь он готов ее чуть ли не обнять…

— Давай я помогу, металл — это больше для мужчин…

— Нет, нет, — поспешно отвела его руку Алла Юрьевна. — Тебе еще с замком возиться, и вообще…

Они прошли мимо открытой решетки, Алик быстро и благополучно повесил замок на прежнее место и запер его одним движением пальца. «Как изящно работает, — отметила Алла Юрьевна. — Кажется, мне повезло…» Быстро, но осторожно спустились на первый этаж. Столярка находилась в углу, противоположном типографским воротам, но довольно близко от входа в редакцию, где бдительный страж не должен был спать. Алик уверенно открыл дверь — запахло свежими досками, опилками, смолой… С этой комнатой у Аллы Юрьевны были связаны страшные воспоминания — когда в редакции кто-нибудь умирал, то столярам давали заявку на гроб, ибо в городе их всегда не хватало, и посланцы из специальной комиссии бегали сюда, подгоняя рабочих. Бегала и она. От этих мыслей о прошлом ей стало нехорошо, она схватила Алика за руки и инстинктивно прижалась к нему сбоку, чтобы почувствовать его тепло.

— Ты чего?

— Я боюсь…

— Да тут осталось-то… Раз, два — и в дамках!

— И в милиции…

— Не каркай!

Он тихо открыл окно — нигде ничего даже не скрипнуло — и начал опускать туда лестницу, которая через мгновение чуть слышно стукнулась об асфальт.

— А вдруг кто-нибудь увидит? Вон магазины почти напротив. Охрана…

— Ни фига там нет! Сигнализация. Ну, я иду, там тебя подхвачу.

Он взлетел на подоконник, помог вскарабкаться и ей, схватил ее пакет — она и опомниться не успела, хотел схватить и сумочку, но та держалась прочно, ибо была надета через голову, и быстро сошел вниз, словно вышел из парадного подъезда. Алла Юрьевна бросилась вслед за ним и буквально упала ему на грудь, не забыв вновь обрести свою драгоценную поклажу. Алик отправил лестницу назад в столярку, поискал палку, чтобы прикрыть окно, и в это время на тротуаре показался мужчина. Нетвердой походкой, но уверенно он приближался к ним.

— Пьянь подзаборная. Бомж. Не бойся, — сказал Алик, поднимая очень даже неплохую палку.

Алла Юрьевна не боялась, она уже поняла, что этот постоянно сваливающийся ей на голову пьяный мужик — ее судьба. И что лучше — снять парик, чтобы пьянчуга ее не узнал, но зато дать возможность узнать ее Алику, или оставить все как есть, было неизвестно. Она отвернулась, следя боковым зрением за пьяными передвижениями. И когда Алик справился с окном, схватил ее за руку и потянул по тротуару к вокзалу, мужик, которого она, казалось, уже пролетела, вдруг обернулся ей вслед и сказал совершенно трезвым голосом:

— Мало дала. Дай еще.

Она остановилась как вкопанная, а потом побежала вперед. Алик теперь бежал сзади нее, а за ними летел крик этого идиота, который все готов был погубить:

— Я узнал тебя! Я и тогда знал! Я все знаю! Это ты магазин ограбила!

Алик заставил Аллу Юрьевну остановиться.

— Ты магазин ограбила? А где…

Но в это время камень, запущенный им вслед пьянчугой, шаркнул Алика по затылку. Подняв вверх палку, с которой еще не расстался, с криком: «Ах ты, тварь!» Алик бросился назад. Алла Юрьевна не стала ждать конца этого последнего действия и скромно удалилась. Она быстро обогнула типографию и оказалась во дворе профилактория, среди деревьев, которые сажали ветераны, в том числе и их, редакционные. Здесь она знала все тропки и сейчас, хоть они и слабо были освещены уличными фонарями, уверенно шла по ним на центральную улицу, вдоль которой, тоже дворами, она могла пройти в свой дом, в свою спасительную квартиру…

Она одна в ночном городе, где калечат, грабят, убивают… При всем понимании этого страха за жизнь не было, ибо страх позора был сильнее, но она его уже пережила… Дорожка шла мимо небольшого озера. Она присела на берегу и опустила ладони в воду. Улыбнулась — как в песне. «Свои ладони в Волгу опусти»… Вода не смоет типографскую краску, если та осталась на ее пальцах. Но она смоет налипшие переживания, сделает быстрее шаг, увереннее — действия. Оторвавшись от воды, она пошла, побежала дальше, мимо чужих домов, детских качелей и горок, мимо цветочных клумб и мусорных ящиков, мимо холодно поблескивающих машин и мрачных металлических гаражей… Город спал, ей никто не встретился на пути, и не напрасно она совершенно забыла про свой пистолет.

В их подъезде всегда горел свет. Здесь, на финише, вновь пришло волнение, и она не сразу смогла отпереть дверь. Войдя в квартиру, Алла Юрьевна заперлась и упала прямо в прихожей. Ей было нехорошо, ее тошнило. Потом, кое-как раздевшись, она вошла в ванную и, поскольку летом горячую воду всегда отключали, встала под холодный душ… Отмыв от черных пятен руки, растеревшись полотенцем, Алла Юрьевна достала сумку, при этом металлические пластины упали на дно пакета, положила ее на ковер и стала вытаскивать оттуда пачки, перетянутые черными резинками…

Денег было слишком много, Алла Юрьевна никак этого не ожидала. Можно подумать, что в овощном магазине продавали холодильники или компьютеры. А может, они там оружием приторговывают? Или наркотиками? Впрочем, мысли эти были второстепенными и проплывали мимо, не особенно цепляясь за разум. Тревожнее было другое — Алла Юрьевна смотрела на это несметное богатство и не испытывала никакой радости. Ничего! В душе была пустота, ее словно вытрясли, не оставив в ней ни крупицы надежды на лучшее, ожидания праздника, да просто даже обыкновенного покоя, который пахнет домашним теплом и благополучием. Тихо, но уверенно к ней приближалась — да что там приближалась, уже просто прижала ее к стене такая тоска, что хотелось броситься на пол и выть по-волчьи или по-собачьи! Одна, с этими никому не нужными деньгами, от которых исходила опасность — собственно, ведь не исключено, что какая-нибудь мелочь может навести милицию на след… А что, если и обратиться в эту самую милицию? Нашла, мол, пакет, кладу там-то, получите…

Столетиями можно рассуждать о том, какая сила толкает людей на подобные поступки, но испокон веков ясно одно — каждому человеку изначально даются чувства сострадания и вины. Вопрос другой — живы они или нет, спят или бодрствуют… Не раздумывая более, боясь остановиться, Алла Юрьевна оделась так, чтобы не бросаться в глаза, сунула пакет с деньгами в обычную хозяйственную сумку, а типографский металл в пакет из-под хлеба и отправилась к первому троллейбусу, который направлялся в центр города, к главпочтамту и молодежному парку. Она намеренно не думала о том, что везет, умоляя всевышнего, чтобы хватило сил сделать все так, как решила. У главпочтамта опустила в урну металл, зашла в телефонную будку и набрала 02. Вышла, спокойно положила пакет на садовую скамейку и спряталась за деревья — а вдруг за эти минуты, оставшиеся до прибытия стражей порядка, сверток возьмет случайный человек? Оглянуться не успела — загрохотал мотоцикл. Город еще только просыпался, и этот грохот резал слух. Мотоцикл подкатил к самой скамейке, молоденький милиционер схватил пакет, бросил его в коляску, прикрыл чем-то кожаным и уже хотел было исчезнуть, как возле него остановилась милицейская машина. Диалог автомобилиста и мотоциклиста вывел Аллу Юрьевну из себя.

— Ну, что, нашел?

— Ничего, — ответил мотоциклист.

— Так я и думал. Пустышка. Чокнутая баба. Или пьяная.

— Поехали!

— Нет, давай все-таки осмотримся хорошенько. Четы-ре-то глаза — оно лучше.

И он шагнул в кусты — хорошо, что не в сторону Аллы Юрьевны. Мотоциклисту явно не хотелось оставлять приобретенные ценности без пригляда, но он вынужден был пойти вслед за сослуживцем. Когда они удалились на значительное расстояние, Алла Юрьевна быстро пошла по направлению к почте и, проходя мимо мотоцикла, одной рукой, не глядя, нащупала заветный пакет и, мгновенно положив его опять в свою сумку, скрылась за почтой, села там на враз подъехавший троллейбус и через минуту была уже далеко. Она не могла ответить на вопрос, почему милиционер хотел заграбастать ее деньги — может, дома у него плачут голодные дети?

Мысль о детях ей явно подсунул кто-то там, наверху, чтобы она больше не маялась от разброса своих желаний и решений. Алла Юрьевна вспомнила свою знакомую Клаву Халову, работавшую в детском доме. Клава жила с родителями, была еще не замужем и каждый месяц на всю свою зарплату покупала детдомовским ребятишкам соки — яблочный, томатный, персиковый… Со слезами говорила она о том, что им ничего не хватает — ни любви, ни заботы, ни еды… Господи, как же будет справедливо отдать эти деньги или хотя бы пока часть их в детдом! Она с улыбкой вспомнила Деточкина из «Берегись автомобиля» — вот пример, почему это сразу не пришло ей в голову?! А чтобы не было вопросов, откуда деньги, она договорится с сыном — может же он давать ей большие суммы, мать все-таки.

Алла Юрьевна сошла в березовой роще, почти рядом со своим домом. Над городом вставало солнце. Оно слегка золотило верхушки уже чуть начавших желтеть березок, и казалось, что они покрыты сверху воздушно-золотистым куполом. Под этот купол, как в храм, шагнула и Алла Юрьевна. Она шла среди протянувшихся к ней солнечных нитей, она подставляла им лицо, и ей казалось, что это утро соткано специально для нее из света, воздуха и чего-то еще теплого, едва ощутимого, что позволяло ей шагать легко, свободно и чувствовать себя такой пронзительно-счастливой, какой не была она уже многие годы. Вперед, Аллюр! Жизнь продолжается! И в разных местах лежит масса неправедных денег! Она еще скажет свое справедливое слово в этом жестоком, бушующем мире! Она еще пройдет по краю обрыва! Риск и победа — хорошая пара!

НА ПАРКЕТЕ ВОСЕМЬ ПАР…

Анна опять опоздала на свой автобус. Подумала, что теперь уж, наверное, ее обязательно уволят. Ну и хорошо, ну и ладно — это лучше, чем работать с утра до вечера за жалкие гроши, набирать на компьютере бездарные тексты, которые потом будут опубликованы в бездарной газете, и знать, что на все заработанное нельзя купить даже приличную одежду. Не себе — о себе она давно уже не думает, — подрастающему сыну. Ей всегда жилось трудно, но раньше была хоть какая-то надежда на профком и прочие комы, на новую квартиру, на материальную помощь, подарки к праздникам, путевки — однажды она с Ванюшкой отдыхала даже в санатории матери и ребенка, и совершенно бесплатно! Сейчас жить стало тоскливо — очередь на квартиру до нее так и не дошла, и теперь жилье надо покупать, учебники и многие дополнительные занятия в школе стали платными… Стоп, этот перечень может тянуться до вечера, и что толку? Надо лучше подумать, как зарабатывать деньги…

Это лето было прохладным, и Анна положила в сумку куртку и платок из натурального шелка, который согревает не хуже шерстяного. С конечной остановки шел полупустой автобус. Именно в таком полупустом виде, но только уже вместе с Анной он проехал несколько остановок, и тут в дверь влетел мужчина с обезумевшими глазами. Он пробежал по салону, выкрикивая: «Вы тут ничего не видели?», оглядел всех каким-то отсутствующим взглядом и тупо уставился себе под ноги. Все смотрели на него с видом зрителей в цирке, когда на арене идет веселый аттракцион. И только когда он обреченно произнес: «Я, наверное, перепутал автобус», кондуктора вдруг осенило:

— А не дипломат ли вы ищете?

— Да! Где он?

Мужчина вдруг весь побелел, его затрясло, впору было вызывать «Скорую помощь».

— Ну, слава богу! Нашелся хозяин! Он — на конечной, водитель не едет, хочет милицию вызывать, думает, там бомба. Поезжайте скорее туда!

Она нажала на кнопку возле двери, и автобус, только что отползший от остановки, остановился, выпустил мужчину и тихо пополз дальше. Мужчина кинулся через дорогу к автобусной остановке, на которой было пусто — очевидно, автобус в противоположную сторону только что ушел. Анин же автобус уткнулся носом в пешеходный переход перед светофором. Стало тихо. Анна не переставала думать об этом мужчине с бледным лицом и обезумевшими глазами. О его дипломате, лежащем где-то на конечной остановке автобуса, то есть практически рядом с ее домом… Мысли, предположения, догадки набегали словно волны, задерживались на секунду-другую и вновь уходили в подсознание, в этот огромный бушующий океан, наполненный большими и маленькими тайнами бытия. И вдруг она оцепенела — там, внутри нее, в самых дебрях ее родного, привычного и теплого мира словно раскололись молнии и страшный грохот потряс каждую ее клетку — да ведь там… Господи, там, в дипломате — деньги, иначе и быть не может, там много-много денег, и этот мужчина… Анна оглянулась — он все еще стоял на остановке, но теперь от него к ней словно тянулись какие-то нити, связывавшие их мысли — деньги, деньги, деньги!

О, есть на свете огромная, словно из глубин Вселенной идущая сила, которая поднимает и поддерживает нас в нужные минуты, давая совершить задуманное, сила, которая сметает все на пути и ведет к одной-единствен-ной, самой нужной и желанной в этот миг цели. Анна уже не раз в этом убеждалась. Так было и сейчас. Пассажиры видели лишь то, что Анна вскочила с сиденья и бросилась к дверям — на самом деле ее подхватила эта сила, бросила вниз, на ступеньки, заставила с ужасом и в то же время жалобно сказать кондуктору, что она забыла выключить газ и ей надо немедленно выйти, чтобы вернуться домой, хотя выходить здесь и не положено… Автобус только-только зарычал, чтобы ринуться наконец на зеленый свет, но вдруг фыркнул, чихнул, приоткрыл двери и, как выбившаяся из сил лошадь сбрасывает лишний груз, выбросил на асфальт Анну. И когда она вышла на свободу, то всем существом своим почувствовала — вот сейчас, с этого самого момента, с этого шага, с этого порыва ветра у нее начинается другая жизнь. И тоска, нищета, это жалкое существование, эта вечная забота о куске хлеба остаются там, позади, вот в этой грязи, по которой она идет, в этой страшной луже, в этом открытом гниющем колодце — вечном уделе бедных городов с мерзкими хозяевами…

Все эти мысли заняли секунды — Анна не дала себе времени на раздумье. Она быстро остановила первую попавшуюся машину с молодым человеком за рулем и, рассказав ему про газ, упросила поехать в обратную сторону. Когда машина разворачивалась, краем глаза она увидела хозяина дипломата, все еще торчащего на остановке.

Молодой человек подвез Анну к одиноко стоявшему на конечной «Икарусу», отказался от денег и тут же уехал. Автобус стоял немного в стороне, там, где начинались сады и огороды. Анна вбежала в открытые двери — никого, пусто. Выскочив, побежала к кабине — там тоже никого не было.

— Вы кого-нибудь ищете? — осведомился голос из кустов.

— Не кого-то, а что-то. Я оставила в автобусе свой дипломат.

Анна готова была заплакать.

— Ну, наконец-то! Идите сюда! Этот? — спросил мужчина, в котором она узнала водителя автобуса. Он сидел на бревнах, предназначенных для сруба, а на приличном расстоянии от него лежал дипломат.

— Этот, этот! Можно взять?

— Ну, вы даете! У меня кондуктор пошла вон в магазин милицию вызывать — вдруг взрывное устройство! Маша! Маша! — закричал он.

В дверях магазина, что находился почти рядом с остановкой, показалась Маша.

— Вызвала?

— Вызвала! Едут! — отрапортовала она.

— Отбой давай! Нашелся хозяин!

— Тьфу ты! Сейчас позвоню!

И Маша снова скрылась в магазине.

— Спасибо вам! Извините, я на работу опаздываю! — с трудом ворочавшимся языком произнесла Анна и, схватив дипломат и прикрыв его сверху огромным белым полиэтиленовым пакетом, бросилась через кусты к домам, за которыми стояла и ее жалкая панельная пятиэтажка. Уже когда входила во двор, увидела свернувший на ее улицу автобус. Что ж, перед конечной у него есть еще одна остановка, и Анна решила, что, пока хозяин дипломата поднимет тревогу, она вполне успеет добежать до дома, спрятать что надо, переодеться и выйти как ни в чем не бывало. Неожиданно, когда Анна уже подходила к своему дому, показалась мчавшаяся на всех парах милицейская машина. «Не успела, значит, Маша дать отбой», — лихорадочно подумала Анна и прикинула расстояние до подъезда. Не одолеть! А скрыться надо немедленно… Тут она наткнулась на картонку, которая торчала из-за бордюра, огораживающего кусты возле дома. Ба! Вчера мальчишки строили здесь шалаш из досок и картона — под окнами у одинокого мужчины, работающего в таможне и любящего покой. Он их прогонял, но тетя Нюра со второго этажа, тоже одинокая пожилая женщина, защитила мальчишек, и таможенник смирился. Туда и нырнула Анна, почувствовав на себе чей-то взгляд. Что ж, может, смотрел кто-нибудь из соседей! Но разве не может она зайти в кусты, чтобы, скажем, что-то на себе поправить? Какую-то часть туалета?

Все та же необъяснимая сила заставила ее открыть дипломат и, не глядя, переложить все его содержимое, завернутое в грубую бумагу, к себе в сумку. Эта же странная, думающая и решающая за нее сила одела на нее куртку, которая вылетела из сумки, уступая место неизвестному свертку, и платок на голову. В таком переоблаченном виде Анна вылезла из кустов и пошагала… нет, не домой, это было бы слишком рискованно — вдруг устроят обыски? — а к больнице и поликлинике, которые находились неподалеку, через два двора, и там, кстати, тоже была автобусная остановка… Уже подходя к самым дверям поликлиники, она заметила, что сверток прямо-таки стремится вылезти из ее малогабаритной сумки. Затолкать его поглубже было невозможно, она просто сорвала с себя платок и накрыла им сверток, а волосы распустила по плечам. Что ж, если кому-то придет в голову спросить, кто заходил в поликлинику, то свидетели могут сказать, что — молодая женщина в синей куртке с распущенными волосами… А кто брал дипломат? Портрет несколько другой. Но Анна понимала, что все это для дураков, и потому из поликлиники через переход только для медицинского персонала и больных, по которому она не раз ходила, когда здесь лечилась, прошла в больницу. Там на первом этаже размещалось стоматологическое отделение, в котором она была давним и постоянным пациентом, и даже когда приходила к врачу только для профилактического осмотра, он тоже заканчивался новой пломбой.

Анна быстро посмотрела расписание — ее врач как раз вела прием. Но для того чтобы к ней попасть, надо получить талончик. В регистратуре, как всегда, ответили, что талончиков уже нет. Анна изобразила сильную боль, и так необходимый в эту минуту пропуск в кабинет оказался в ее руках. Людей в коридоре почти не было, врач за отсутствием больных приготовилась было к чаепитию, но Анна, поставив сумку как всегда у стены, ибо для вещей пациентов здесь не было ни столика, ни стула, уселась в кресло. Сумка находилась в поле ее зрения. Но что еще лучше — перед ней за окном была большая часть улицы и автобусная остановка… Правда, наблюдать с открытым ртом было неудобно, но необходимо. Подошел автобус — тот самый… Видимо, милиция не стала его задерживать, не сочла нужным. Значит, особого значения происшедшему не придали. Интересно, будут ли обыскивать квартал? Опрашивать людей? А что, если… если мужчина не скажет о деньгах, а кто будет искать просто дипломат! Но не скажет он о деньгах только в одном случае — если деньги эти криминальные. Тогда страшно другое — искать будет сам мужчина и его подельники и, не дай Бог, найдут… Тут ей пришла в голову интересная мысль — а с чего это она, собственно, взяла, что там именно деньги? А вдруг в свертке — оружие, наркотики или что-то наподобие этого?

В кабинет кто-то заглянул и совершенно будничным голосом произнес:

— Там спрашивают, не заходила ли к вам девушка с дипломатом…

Врач даже не выключила бормашину, только отрицательно покачала головой. Анна впилась руками в кресло: «Все. Ищут. Не паниковать! Выше голову!»

— Выше голову! Вы что, не слышите? — врач держала в руках какие-то железки и не решалась ими действовать. — И пошире — рот!

Хорошо, что починка зуба требует времени, и это мягкое кресло, и эта бормашина, и эти стены защищают тебя от того ужаса, в котором ты оказалась. Анна снова вросла в кресло, она готова была сидеть здесь весь день!

— Вам больно?

Голос врача она услышала словно издалека.

— Нет, мне не больно. Все хорошо.

— Тогда почему вы так побледнели? О, да вам плохо! Вы так дрожите… Даша, принеси-ка сюда что-нибудь успокоительное.

Медсестра, очевидно, была страшная копуша из племени черепах, но все же она вернулась с какой-то склянкой и Анна, стуча зубами, выпила всю эту горечь, еле выдавив из себя:

— Простите, каждый раз вот так… Я столько пережила из-за этих зубов…

И тут в докторе проснулся юмор:

— Ничего, немного осталось!

Действительно, у Анны, сильно болевшей в детстве, зубов оставалось все меньше и меньше, но это состояние рта было скрыто за искусно сделанными протезами.

А в углу хохотала медсестра. Сначала она старалась это скрыть, но потом ее судорожные всхлипывания достигли такой отметки, за которой все присутствующие не могут оставаться безучастными. И уже через минуту вслед за Дашей и врачом хохотала и пришедшая в себя Анна. Наконец врач сумела спросить, над чем это все смеются, и Даша, все еще захлебываясь от хохота, произнесла:

— Да там на улице какая-то дева мужика ограбила. Дипломат с деньгами стащила. Вот все с ума и сходят, ищут. Милиция бегает.

— А… откуда у него целый дипломат денег? — разумно спросила врач.

— Все тоже, как и вы, интересовались. Новый русский. Говорит, поставщику деньги приготовил. За какой-то товар. И вез их в автобусе.

— В автобусе? А где его машина?

— Вы опять спрашиваете то же, что и все! А у него сынок, говорят, машину из гаража укатил. Без спроса.

— Но если он вез деньги в автобусе, то как они оказались у… девы?

Поистине врач была самым разумным существом на свете. Даша торжественно встала.

— Объясняю все до конца, как слышала сейчас от ментов, когда за вашим лекарством ходила — пардон, от дядей милиционеров, — весело рисуясь, говорила медсестра. — Этот новый русский дипломат в автобусе забыл…

— Как забыл?

— Не перебивайте! Что-то его отвлекло — предполагают, что из окна он увидел собственную машину с собственным сыном и собственной… любовницей. Это такие слухи. Ну, и выскочил из автобуса на остановке, бросился за ними. А дипломат доехал до конечной, где бдительные граждане сообщили о нем водителю с предположением, что это может быть бомба. Водитель поставил его в сторонку на улице, кондуктор пошла в магазин вызывать милицию, и тут появилась дева и спокойно забрала дипломат, сказав, что это ее. И смылась. Исчезла. Бесследно.

— Ну и дела! — произнесла врач.

— Бывает же! — сочла своим долгом подать голос и Анна. — Мне идти?

— Что вы, а пломба? Сейчас пломбочку поставим. Постоянную. Этот зуб вам еще послужит. Хорошо?

— Хорошо, — покорно ответила Анна и вновь укрепилась в спасительном кресле. Мысль заработала четко, как никогда. Домой идти опасно, мало ли какие подозрения могут возникнуть — в конце концов ее наверняка запомнил водитель. Хотя скорее всего — не ее как таковую, а какие-то детали одежды, волосы, глаза… Значит, одеваться и причесываться так же больше не стоит. Надо ехать на дачу! Временно в ее владении была теткина дача, а сама тетка вышла замуж и перебралась в Москву. Слава Богу, там крепкий домик в два этажа, стоящий среди лиственниц и не бросающийся в глаза…

— Не больно? Вот так стучу — не болит?

— Не болит. Ой, спасибо вам, доктор!

— Очень хорошо, что вы сегодня пришли. Рекомендую показываться хотя бы раз в три месяца. Иначе — сами понимаете…

В холле больницы Анна дождалась, пока освободится телефон, которым можно было пользоваться без жетончика — главврач позаботился! — и позвонила в пригородный пионерский лагерь, или, как теперь называли — лагерь отдыха, — как там ее Ванечка. Все было в порядке, директриса радостно сообщила ей, что мальчишки сейчас на речке, рыбачат. От этой ее радости улыбнулась и Анна. С этой улыбкой, с тяжелой своей сумкой и гривой волос, закрывавших пол-лица, она торжественно вышла из больницы и старательно спокойно пошла на автобусную остановку в другом конце своего микрорайона — оттуда автобусы ходили в садоводческое товарищество…

И когда автобус выехал за черту города, когда холодный, едкий, берущий за душу страх остался позади, когда неимоверное напряжение последних часов и минут сменилось обволакивающим, теплым покоем, Анна заснула. Проснулась она уже в поселке, от которого было рукой подать до дач…

Отчаянно сияло солнце — так, что в комнате было все желто-оранжевым. Раскаленное светило протягивало свои лучи всем — для жизни, радости, счастья и улыбки. И в этом солнечном море покоился лазурный островок, до которого так нелегко было добраться! Но она добралась, она стала богатой, и… Со счастьем потом разберемся! А пока… Анна еще раз перебрала руками свой «островок» — стодолларовые купюры и вновь стала считать, раскладывая их по кучкам и записывая каждую. На все это ушло много времени, но когда она все посчитала, то почувствовала, что к ней подползает, ее охватывает прежний ужас — на диване лежало пятьдесят тысяч долларов! Она с удивлением посмотрела на свои руки — они были грязные. Тут ей пришло в голову, что на дипломате она оставила отпечатки пальцев. Эх, надо было его убрать! Но теперь поздно, его уже наверняка увидели мальчишки и, возможно, не только они. И еще одна мысль не давала ей покоя — а вдруг кто-нибудь видел, как она шла с дипломатом от автобуса? Из окна, например? Правда, ее скрывали кусты, да и дипломат был закрыт пакетом, но был момент, когда она почувствовала на себе чей-то взгляд…

Анна сложила деньги в льняную сумку, купленную недавно в универмаге на дешевой распродаже, засунула ее еще в одну и спустила это все в холодный погреб, который с трудом открыла — несколько лет им никто не пользовался. Вышла на улицу, заложила в кирпичи, где обычно жарили шашлыки, бумагу, в которой были завернуты деньги, и быстро ее подожгла. Все!

Перед уходом Анна хотела набрать зелени, огурцов, но подумала, что зайдет на работу — почему бы и нет, объяснить, что была в стоматологии, и совсем не надо, чтобы сослуживцы гадали, с чего это она утром вдруг подалась на дачу. С пустой сумкой и тяжелым сердцем она побрела к поселку…

В компьютерной все обедали — эх, пригодились бы Анины огурцы! Ее тоже усадили за общий стол. Но Анна показала всем свою новую пломбу — нельзя есть два часа. Волновалась она зря — девчонки набрали за нее текст, начальство ничего не заметило.

— Я отработаю, — заверила Анна.

— Да уж не успеешь. Ты же в отпуск уходишь…

Эти простые слова открыли для нее какую-то новую страницу. Анне давно уже не было важно, в отпуске она или нет — все равно вечно торчит в городе, лишь этим летом иногда на теткиной даче. Сейчас же она посмотрела на предстоящий отпуск другими глазами — Господи, да ведь теперь она сможет поехать с Ванечкой в любой конец света. Только вот как это объяснить? Как сказать тем же девчонкам, откуда деньги?

— Да, в отпуск… Кстати, мне тетка решила… первый раз в жизни… подарок сделать… Путевки нам с Ванечкой в какой-то круиз…

Риска не было никакого — ее московскую тетку никто здесь не знал и координат ее ни у кого не было.

— А куда?

— Да я не разобрала. Плохо было слышно по телефону.

— А чего ты не радуешься?

— Я радуюсь! Как-то еще не успела осознать…

— Давно бы твоей родне надо было о вас подумать. Бьетесь, бьетесь…

Анна была благодарна девчонкам за такие слова. Они все про нее знали и всегда ей сочувствовали. Как жаль, что она не может им дать хотя бы по тысяче рублей… Сразу спросят — откуда?

Отработав кое-как — в голову лезли пестрые мысли, — Анна уже в третий раз за день переоделась, найдя на работе в шкафу свою когда-то здесь оставленную и вполне еще приличную кофточку, и тихо, медленно, с трудом переставляя ноги, пошла домой.

Всю дорогу она шла пешком, обдумывая свое теперешнее состояние и подготавливая себя ко всему, что может случиться. К вопросам, которых она хотела бы избежать. К взглядам, с которыми не хотела бы встречаться. К отражению подозрений, обвинений. К обыску — как знать?

Подойдя к дому и увидев, что ее никто не ждет и вокруг все спокойно, Анна сразу нырнула в свой подъезд, открыла дверь, заперлась и включила свет… Все нормально, все на своих местах, словно ничего и не произошло. Анна автоматически, словно робот, приготовила себе ужин, села за стол, и. вдруг ее тихое, зыбкоспокойное пространство прорезал дверной звонок. Так же механически, повторяя про себя написанные когда-то стихи «Я робот, я машина, автомат, не уникум — обычное явленье, я следую банальным повеленьям — вперед и вправо, влево и назад», Анна открыла дверь… На пороге стояла тетя Нюра. Анна всегда любила эту добрую, мудрую женщину, которая не раз нянчилась с Ванечкой, выручала ее деньгами, и теперь ей было приятно, что пришла именно она.

— Проходите, Анна Михайловна! Как хорошо, что зашли. А то мне сегодня как-то неспокойно, — призналась Анна, усаживая соседку.

— У меня, Анюта… как бы это сказать… утешение тебе есть… предложение. Ты только прими все спокойно. Хорошо?

— Господи, да что случилось-то, теть Нюр? Вы сидите, сидите. Ужинайте со мной.

— Спасибо. Послушай-ка меня внимательно, старого человека. Я весь день сегодня думала. И решилась. Мало у тебя было радости в жизни. У меня еще меньше. И впереди — ничего, труба дело. Вот почему я пришла. Мы ведь всегда с тобой ладили, да?

— Да…

— И сейчас поладим! Только если ты будешь не согласна — скажи сразу. И ничего тогда не надо…

— Я ничего не понимаю. Пока.

— Мне недавно на бывшей работе плитку электрическую подарили. С двумя конфорками. К юбилею. Ну, они спросили, что надо, знаешь, как это всегда бывает, я и говорю — плитку, а то у нас перебои с газом. А плитка в коробку большую упакована. Я эту коробку сегодня утром взяла, вышла из дома, зашла с ней в шалаш, а сама будто бутылки пустые ищу, засунула туда дипломат — он, зараза, еле влез, да и пошла за огороды, на пруд. Там — ни души. Бросила его в воду. То есть — коробку эту. А она плывет. Я тогда ее под водой немного подержала — и все. Вот и будь спокойна. Они тут все искали, бегали. Описания твоего нормального у них нет. Так что дама ты у нас теперь богатая. Сколько там? Много?

— Тысячи…

— Чего?

— Долларов. Господи, да что же теперь будет-то?

— Успокойся. Хорошо все будет. Хорошо. Да, вот еще что, Анюта — вдруг у них номера переписаны? Вот чего бойся. Хочешь, я одну бумажку возьму и в банке поменяю на рубли? Проверим. Если переписаны номера, скажу — нашла в кустах, ничего не знаю. И в том месте покажу, где ты шла…

— Еще кто-нибудь знает?

— Думаю, нет. Уверена. Многих опрашивали, у кого окна на остановку смотрят. Никто ничего.

— А вы… пришли только за тем, чтобы это сказать? Предупредить?

— Не только. Я пришла… в компаньоны к тебе проситься. Возьми меня с собой, куда поедешь. Я знаю, ты обязательно поедешь. С Ванечкой. Я вас люблю. Нам втроем будет лучше, чем вам вдвоем. И Ванечка ко мне будто к родной бабушке… Я тебе и потом помогу. Вот квартиру вам надо покупать. А спросят — откуда денежки-то? Я и здесь помогу, что-нибудь придумаю. У меня родня в чудесном городе на Волге. Можем там расположиться. Ты жизнь начнешь заново. Я все маялась — как тебе это скажу, вот и сказала. Ты плохо обо мне не подумала?

— Нет. Я всегда о вас только хорошо думала. Я согласна, теть Нюр. Все хорошо. А то уж извелась вся…

— И помни — если что, я все на себя возьму. Мне все равно уж немного осталось…

— Да что вы! Мы еще поживем! Пошумим еще, как деревья на ветру.

— На попутном…

— На попутном!

Они обнялись и неожиданно расхохотались.

— А вы хитрая, Анна Михайловна! Я ведь тогда чей-то взгляд почувствовала, только не знала, что это вы…

— Да не хитрая. Я случайно тебя увидала. У меня окна-то и на ту, и на другую сторону, знаешь. Гляжу — ты пробираешься с дипломатом, а потом — из шалаша выходишь уже без него и переодетая… Ну, тебе спокойнее стало?

— Стало.

— Давай завтра с утра я пойду поменяю купюру. Там крупные?

— Очень. По сто.

— Давай сейчас. Ты с утра — на работу, а я — в банк.

— Нету.

— Чего? Закопала?

— Ага. В погреб спустила.

— Вот дура-то! Да ведь на дачах по погребам шарятся, продукты ищут!

— Да уж теперь дело сделано… У тетки там погреба-то не видно, никто и не догадается, что он там есть…

Тетя Нюра ушла, и Анна буквально всей кожей ощутила приблизившийся покой. Уже не шумело в ушах от напряжения и страха, не дрожали до онемения руки, не ухало сердце от страшных картин, которые она гнала от себя — свершенное правосудие, одинокий Ванечка… Она знала, что мысль материальна, а значит, даже мысленно нельзя допускать провала, поражения, иначе произойдет катастрофа. Кто знает, как в нашем непознанном мире борются между собой черные и светлые мысли — возможно, как воины на поле брани. И если в реальном земном сражении вполне может победить черный воин, то кто даст гарантии, что в незримом нашем пространстве черные помыслы тоже не смогут победить? И вот теперь ей не надо было себя одергивать, сдерживать — тетя Нюра ее успокоила так же, как в детстве — мать. И вместе с покоем пришла уверенность — все будет хорошо, прекрасно, замечательно!

Следующие несколько дней прошли в каком-то чаду — Анне Михайловне после «пробного камешка» — первого обмена удалось поменять две тысячи долларов, не привлекая ничьего внимания. Анна же в турагентстве, да не у себя в городе, а в Москве заказала две путевки, два тура — один, естественно, с ребенком, — во Францию, Италию и Португалию, на Азорские острова. Выбирали долго, решающей оказалась информация об экологии пляжных зон стран Евросоюза. Для всех троих была куплена подобающая одежда, и Ванечка, срочно привезенный из лагеря, обомлел, когда увидел свой новый летний костюм, отличные босоножки и много других вещей, необходимых для отдыха.

И когда обе Анны — старая и молодая, держа с двух сторон за руки Ванечку, тихо, не привлекая излишнего внимания, сели в поезд и поехали в Москву, где для них открывался иной, беззаботный и радостный мир, наполненный новыми ощущениями и впечатлениями, то обе они отлично сознавали, что их справедливо можно считать самыми счастливыми людьми на всем белом свете…

Над пляжем проносились звуки танго. Анна сидела под удобно устроенным тентом и смотрела на море, которое было здесь особенно бархатным, ласкающим, мягким и теплым. Она его любила. У самой воды играл Ванечка. У него были шарики, которые двигались сами по искусно устроенному пластмассовому кругу, и легкие, изящные самолетики, которые тоже умели описывать круги. Эти игрушки Анна купила ему в Риме, в магазине недалеко от собора святого Петра. Анна Михайловна плавала в очень смешной резиновой шапочке, похожей на ежа. Анна улыбнулась. Что ж, ей с этой женщиной легко, удобно, спокойно и удивительно хорошо. И для Ванечки семья стала на одного человека больше. Анна Михайловна помахала ей из воды. Анна ответила тем же, вскочила, подбежала к Ванечке и вместе с ним ринулась в воду. Втроем они взялись за руки и запели так, как Анна пела в детстве, когда они всей дворовой оравой купались в реке:

На паркете восемь пар,

Мухи танцевали,

Увидали паука,

В обморок упали!

И все трое бросились с головой в воду, чтобы тут же вынырнуть и снова запеть, захохотать, обнимая друг друга, и всю эту землю, это небо, весь этот удивительный мир, все это блаженство, которое было рядом, вокруг них и в них самих…

Александр РЫБАЛКА

ПОХОЖИЙ НА ДРАКОНА

Глава 1. Говорите ли вы на блазоне?

— Признаться, сколько лет я работаю в полиции, а вижу такое в первый раз, — произнес Вильям Лимбург, наклонившись над изуродованным трупом.

— По всей видимости, его пытали, хотя умер он от сердечного приступа, — сказал врач. — Не выдержал болевого шока.

Следователь Вильям Лимбург еще раз внимательно оглядел кабинет погибшего, барона фон Раппарда. Старый барон жил в доме один, если не считать немногочисленной прислуги. Как назло, в эту ночь в большом баронском доме осталась ночевать только немолодая уже горничная Марта (ее труп, найденный внизу, у лестницы, полицейские сейчас грузили в машину).

«На ограбление непохоже, — подумал Лимбург. — В комнате немало безделушек, за которые можно было бы взять неплохие деньги». Эту мысль подтверждали несколько купюр, оставшихся в ящиках стола, из которого выгребли все остальное.

Кабинет погибшего был довольно интересен — большая библиотека, в которой изрядно порылись (однако искали не купюры, иначе перетряхивали бы все книги страницами вниз, здесь же обыску подверглись определенные разделы — Лимбург сразу же решил посмотреть, какие), стена вокруг камина, украшенная мечами и пестро расписанными щитами… В углу кабинета стоял манекен, на который был аккуратно накинут белый шерстяной плащ (не новомодный макинтош для защиты от дождя, а вроде тех, которые носили средневековые рыцари). Плащ украшал лишь вышитый черными нитками контур щита, перечеркнутый черным же крестом. На безголовой шее манекена покоилась черная муаровая лента, на которой висел железный крест.

— Барон сотрудничал с Германией? — спросил следователь у местного полицейского, указав на крест.

— Отчасти, — усмехнулся тот. — Барон являлся ланд-коммандером Утрехтского отделения Тевтонского ордена.

Лимбург ничего не понял, но зато подумал, что в этом надо будет разобраться позднее. Он подошел к полкам, чтобы рассмотреть, какие книги подверглись обыску. Большинство литературы, как он заметил, составляли книги по истории, генеалогии и геральдике, причем неизвестные преступники переворошили именно геральдические книги.

— Барон увлекался геральдикой? — спросил следователь.

— Являлся советником Королевского Голландского департамента геральдики, — ответил полицейский, — а также, по совместительству, герольдмейстером отделения Тевтонского ордена.

— Вы явно хорошо осведомлены о жизни барона, — заметил Лимбург.

— Что вы хотите, — почему-то начал оправдываться полицейский, — Утрехт — город тихий, маленький, и фон Раппард был заметной фигурой. Если вы задержитесь у нас на несколько дней, до похорон барона, то увидите, какие люди приедут на похороны. Весь цвет голландского дворянства.

— Да, конечно, задержусь. Я задержусь в Утрехте до тех пор, пока не распутаю это дело… Выносите! — крикнул он полицейским, которые уже погрузили труп горничной в машину. Они вошли в комнату, сдернули с барона белую простыню и принялись отвязывать его от кресла.

Останки барона представляли собой жуткое зрелище. Его руки и ноги были привязаны к креслу, рубаха на груди разорвана, и грудь покрывали жуткие шрамы, которые оставила раскаленная кочерга. Правое ухо фон Раппарда было наполовину отрезано и болталось на небольшом лоскуте кожи.

— Вы знаете, — заметил вслух Лимбург, как бы сам для себя (на самом деле для местного начальника полиции, когда его подчиненные уже вышли), — дверь-то не была взломана. Ее открыла горничная — значит, барон дал ей приказание впустить ночных гостей. Фон Раппард, несмотря на старость, был крепким человеком — меньше, чем двоим людям, его вряд ли бы удалось связать. То есть с этим бы справился и один силач, но тогда точно комната сохранила бы следы отчаянной борьбы. Горничная была убита в своей комнате внизу — для этого хватило бы и одного человека, то есть барона навестило не менее трех человек. А теперь давайте подумаем — где в Утрехте могли остановиться три человека (это наверняка должны были быть приезжие)?

— Почему? — удивился утрехтский полицейский.

— Потому, что три человека из одного города — это уже банда. А вы ведь ничего не слышали о банде, разбойничающей в Утрехте?

Полицейский не смог не согласиться с железной логикой амстердамского следователя.

— Так куда вы сейчас? — спросил он. — Остановитесь в какой-нибудь местной гостинице? Я порекомендовал бы «Льва и Корону».

— Я думаю, господину следователю удобнее будет остановиться в моем замке, — раздался на лестнице властный голос, и в комнату вошел высокий мужчина.

— Кто вы такой? — недовольно спросил Лимбург. — Почему вас впустили внутрь?

Полицейский уже раскрыл было рот, приготовившись давать объяснения, но мужчина объяснился сам:

— Я барон зо Слоотен, заместитель покойного фон Раппарда.

— Заместитель? — удивленно переспросил следователь.

— Если хотите точнее, то коадъютор ландкоммандера, но ведь это вам ничего не скажет.

— Почему, скажет. Вы коллега покойного по Тевтонскому ордену, я правильно вас понял?

— Так точно.

— Тогда, может быть, вы поможете мне осмотреть книги и бумаги барона, я вижу, что у ночных посетителей они вызывали немалый интерес.

— С удовольствием.

Труп фон Раппарда тем временем отвязали от кресла, положили на носилки и вынесли из комнаты. Зо Слоотен по-хозяйски подошел к книжным полкам и принялся их осматривать — из этого Лимбург понял, что барон бывал тут неоднократно, а также, скорее всего, не имел никакого отношения к ночному визиту — иначе он не бросал бы осторожные взгляды по комнате, прикидывая, что пропало. Следователь сделал местному полицейскому незаметный знак удалиться — ему хотелось побеседовать с таким важным свидетелем наедине.

— Как вы думаете, что могло послужить причиной убийства? — спросил Лимбург у барона, перебиравшего книги.

— Понятия не имею. Ландкоммандер не был богат, кроме того, свои основные сбережения хранил в банке, и все это знали.

— Романтическую историю я исключаю сразу — барону было за семьдесят. Может быть, месть?

— Месть? — удивился коадъютор. — За что? Фон Рап-пард в жизни мухи не обидел, и врагов у него не было. Тем более таких, которые стали бы пытать беспомощного старика.

«Ладно, — решил про себя Лимбург, — отложим пока беседу».

— А что это за книги, которые заполняют баронскую библиотеку?

— Фон Раппард был герольдмейстером отделения Тевтонского ордена, а кроме того, личным советником Нидерландского Короля Гербов. Большинство книг, находящихся в этом шкафу, у которого мы стоим, — учебники по блазону. Вы понимаете блазон?

— Блазон? — удивился Лимбург. — Что это такое? И откуда у нас в Голландии Король Гербов?

— Значит, вы не дворянин? — строго спросил зо Слоо-тен.

— Нет, мои родители были купцами, и даже образования приличного не получили.

Барон слегка нахмурился (а впрочем, может быть, это только показалось следователю) и сказал:

— В таком случае воспользуйтесь возможностью пополнить свое образование. Блазон — это язык геральдики. Он был создан как средство, позволяющее подробно и точно описать герб, и представляет собой смесь французских и англосаксонских слов. Само слово, кстати, произошло от немецкого «блазен» — трубить в рог. На старинных рыцарских турнирах рыцарь, желавший принять участие в состязании, подъезжал к месту турнира и трублением в рог вызывал к себе герольда. Герольд выходил, брал щит рыцаря и относил в компанию герольдов, которая под предводительством старшего герольда разбирала рисунок на щите и генеалогию рыцаря в результате чего последний либо допускался к турниру, либо исключался из участия в этом благородном занятии.

— А вам самому приходилось участвовать в турнирах? — пошутил следователь, возможно, несколько бестактно, но ему хотелось отомстить барону за вопрос о дворянстве.

— Нет, — просто ответил коадъютор. — Согласитесь, в двадцатом веке с мечом я выглядел бы глупо. Современные рыцарские ордена давно уже не устраивают ристалищ.

— А чем же занимаются рыцари сейчас?

— Так, вы меня перебили, — как ни в чем не бывало продолжил барон. — В наше время существует три категории людей, имеющих право определять герб, — это Короли Гербов, герольды и пурсуиванты — то есть, попросту говоря, ученики герольдов. Процедура описания герба называется блазонированием. Она проходит в определенном порядке — сначала описывается тинктура, потом рассечение щита, потом элементы…

— Все это прекрасно, дорогой барон, — несколько фамильярно сказал следователь, — но мне хотелось бы все же знать — могу ли я рассчитывать на ваше гостеприимство, несмотря на отсутствие дворянского происхождения и рыцарских корней?

Зо Слоотен рассмеялся:

— Мы, Голландия, страна купцов, а не рыцарей. Пока вы в Утрехте — можете чувствовать себя в моем замке, как у себя дома. Сейчас мы туда поедем.

Барон и следователь вышли из дома (Лимбург дал приказание стоящему у дверей полицейскому никого не впускать в дом) и сели в роскошный «Опель-адмирал», принадлежащий барону.

— В замок, — коротко приказал он шоферу.

Несколько минут они ехали молча, после чего Лимбург спросил у барона:

— Похоже, вы также неплохо разбираетесь в этом… в блазоне. Изучали его?

— Специально — нет, — ответил барон после небольшой паузы. — Просто покойный был моим близким другом.

— Возможно, вам мой вопрос покажется несколько неприличным, — сказал наконец следователь после некоторого молчания, — но мне все же хотелось бы знать — где вы провели эту ночь? В своем замке?

— Нет, — усмехнулся барон. — В лесу. Мы с егерем завалили дикого вепря. Так что если вы интересуетесь моим алиби, его вряд ли можно считать удовлетворительным.

— Откровенно говоря, у меня и в мыслях не было вас подозревать, — извинился перед бароном Лимбург, — но мне все же хотелось бы знать, кто, где и как — из связанных с этим делом лиц — провел нынешнюю ночь. И кроме того — какие причины могли привести к убийству фон Рап-парда? Его даже пытали перед смертью — вероятно, хотели выведать какие-то тайны?

Зо Слоотен промолчал, но его молчание было многозначительным.

— Возможно, это связано с делами ордена? — наконец, напрямую спросил Лимбург, выжидательно глядя на барона.

— В последнее время в нашем отделении ордена действительно творятся какие-то странные вещи, — наконец сказал барон. — Смотрите, мы уже приехали. Давайте лучше поговорим обо всем за обедом.

«Опель-адмирал» остановился, шофер вышел из машины и открыл дверцу. Замок барона представлял собой странное зрелище — начатый еще где-то в 15-м веке (о чем свидетельствовал мощный квадратный донжон, собственно и представлявший собой левое крыло замка), он постепенно достраивался, в соответствии со вкусами новых хозяев и стилями эпох, при этом более старые его части никто не осмеливался сносить.

Барон, сопровождаемый шофером и вышедшим навстречу слугой, прошел вместе со следователем до входа в замок (видно было, что и вход тоже перемещался в более новые части замка).

— Вам покажут вашу комнату, — сказал зо Слоотен, — а потом спускайтесь в столовую.

— Извините, но мне необходимо связаться с полицейским комиссариатом в Амстердаме, — сказал Лимбург. — Где я это мог бы сделать?

Барон рассмеялся:

— Вы прямо считаете меня каким-то музейным экспонатом! В замке есть телефон, и вам его сейчас покажут.

В покоях для гостей (это оказались две просторные комнаты, с камином и имевшейся при них ванной) следователь привел себя в порядок, после чего его проводили к одному из имевшихся в замке телефонных аппаратов.

— Лимбург, это вы? — наконец раздался в трубке голос комиссара Лейдена. — Как нам повезло, что вы оказались в Утрехте. — Комиссар понизил голос, так что его стало едва слышно. — Нам звонил представитель королевского двора, там уже стало известно об убийстве. Просят по возможности ускорить расследование.

— Я сделаю все, что в моих силах, — пообещал следователь. — А вы попросите, пожалуйста, чтобы в моей квартиры взяли мой выходной костюм и срочно прислали в Утрехт.

— Что вы там собираетесь делать? — удивился комиссар. — Зачем вам выходной костюм?

— Мне придется вращаться в самом высшем обществе, — с гордостью ответил Вильям Лимбург. Предки следователя, по правде сказать, были купцами всего в третьем поколении, а дед его, разбогатевший зажиточный крестьянин, был похоронен неподалеку от Утрехта (это его могилу ездил привести в порядок Лимбург, не зная еще, что звонок из комиссариата оставит его в Утрехте, ввергнув в круговорот старинных тайн и рискованных приключений). К столу следователь опоздал, извинившись при этом перед бароном. В огромной столовой, главной достопримечательностью которой был великолепный камин, украшенный гербом хозяина дома, зо Слоотен за столом сидел один. Приборы сверкали фарфором и хрусталем, а посередине стола расположилось громадное блюдо дымящегося мяса.

— Садитесь, господин следователь, и скрасьте мой одинокий обед. Супруга моя сейчас находится в Англии у родственников, а сын обучается в университете. Признаться, он считает Тевтонский орден чудачеством, пережитком с ре дне вековья…

Тем временем оказавшийся за спиной Лимбурга лакей положил ему в тарелку мяса и поставил перед гостем. Следователь начал перебирать разложенные около прибора многочисленные вилки, пытаясь догадаться, какую ему взять. Барон улыбнулся.

— Это тот вепрь, которого я завалил нынешней ночью. Его полагается есть, как уже сотни лет рыцари едят мясо диких кабанов — руками.

С этими словами зо Слоотен взял кабанью ногу и вцепился в нее зубами.

Глава 2. Тевтонский крест

Насытившись, барон откинулся на спинку стула и закурил толстую голландскую сигару, сразу окутав себя облаком ароматного дыма.

— Утрехтское отделение Тевтонского ордена существует с 1580 года, — начал он свою лекцию. — В 1637 году мы получили практически полную автономию, а в 1809 году, когда были конфискованы земли Тевтонского ордена, Утрехтское отделение стало полностью независимым. Практически сейчас мы представляем собой независимый рыцарский орден, тем более что год назад, в 1938 году, деятельность Тевтонского ордена в гитлеровской Германии была запрещена. Признаться, наше отделение тоже знало подобные времена — в 1811 году, когда Голландию оккупировали наполеоновские войска, орден был запрещен и его земли конфискованы. Только в 1815 году, при благословенном правлении принца Вильяма Нассау, орден был восстановлен как Голландский Королевский орден, так что вы можете считать нашу связь с германскими сюзеренами чисто формальной.

— Все это чрезвычайно интересно, дорогой барон, — вставил, воспользовавшись паузой, Лимбург, — но только мне хотелось бы знать в первую очередь — у вас есть подозрения, из-за чего ландкоммандер ордена подвергся столь жестоким пыткам, сведшим его в могилу?

Зо Слоотен пожал плечами:

— Это вам и предстоит установить, мой милый друг. В настоящее время орден не обладает сколь-нибудь существенными богатствами, земли его более ста лет назад были отчуждены в пользу нидерландской короны…

— Возможно, — перебил следователь барона, хотя это и нарушало этикет, — кто-то охотится за тайнами ордена? Я ведь знаю, что все три ордена крестоносцев — тамплиеров, госпитальеров и Тевтонский — хранят какие-то тайны?

Барон пристально посмотрел на Лимбурга:

— Тайны ордена коммерческой цены не имеют. Тот, кто внутри — получает их бесплатно. А в глазах профанов они не стоят ни гроша.

С этими словами зо Слоотен поднялся.

— Простите, я вынужден вас покинуть — мне нужно отдать распоряжения по организации похорон.

Остаток дня прошел у следователя достаточно бестолково — он снял отпечатки пальцев с трупа, после чего обследовал весь кабинет покойного. Единственной находкой стал тот факт, что ночные гости не оставили отпечатков пальцев. Они вообще не оставили никаких следов, из-за чего Лимбургу пришла в голову странная мысль — в доме поработали профессионалы. Причем не профессиональные грабители — они наверняка польстились бы на дорогие безделушки из кабинета ландкоммандера ордена, а профессиональные полицейские. После этого следователь, ругая весеннюю сырость, обошел все утрехтские гостиницы — просто для очистки совести, — расспрашивая, не останавливались ли в какой-нибудь из них трое мужчин, один из которых высокого роста (книги на верхней полке переворошили, не вставая для этого на стул), а еще один курил сигареты (это Лимбург установил по диаметру ожогов на груди фон Раппарда). Естественно, ни в одной гостинице таких гостей не видели. Следователь подумал, что в Голландии гораздо чаще курят трубку или сигары, чем сигареты. Возможно, гости барона прибыли из-за границы?

К вечеру Лимбург вернулся в замок. Хозяина еще не было, и гость решил осмотреть старинный дом, начав, естественно, с донжона — четырехэтажной каменной башни. Первый этаж, ныне совсем заброшенный, видно, когда-то занимался под склад. На второй этаж (Лимбург понял, что когда-то там жили первые хозяева замка) вела изрядно выщербленная каменная лестница. Центральное положение на этаже занимал большой зал — со всеми следами запустения и навечно потухшим камином в одном из его концов. Зал огибался коридором, от которого отходили двери некогда жилых комнат — следователь туда заходить не стал, удовлетворив свое любопытство осмотром зала. Центр его занимал огромный круглый стол, живо вызвавший в памяти следователя истории о короле Артуре. Из стен торчали ржавые крюки, на которых когда-то давно висело оружие, а стену над камином украшал герб — правда, не такой, какой висел в новой столовой. Это заинтересовало Лимбурга, и за ужином (барон был настолько любезен, что пригласил его к ужину) спросил у зо Слоотена:

— Скажите, раньше замок принадлежал другой семье?

— Почему вы так решили? — удивился барон.

— Я зашел в старую часть замка и обратил внимание, что герб над камином отличается от того, который я вижу здесь, — объяснил Лимбург.

— Вы наблюдательны. Нет, это герб нашей семьи. Просто в начале прошлого века несколько дворянских семей, главы которых были членами Тевтонского ордена, изменили свои гербы.

— Что же послужило причиной этого?

— Это одна из тайн ордена, — с улыбкой ответил зо Слоотен. — Так потребовал тогдашний ландкоммандер, а рыцари — всего лишь солдаты, которые вынуждены подчиняться.

— Но ведь, насколько мне известно, герб в аллегорической форме отображает историю семьи, — сказал следователь, — так что с изменением герба символика пропала?

— Отнюдь. Смотрите, изображенный на гербе, к примеру, лев может быть стоящим на задних лапах — тогда он будет называться на блазоне «рампан», идущий с поднятой правой лапой — блазон такого льва именует «пассаном», лев же обычный называется «гардантом». Орел также может быть изображен либо с распростертыми крыльями, либо в горизонтальном полете — такой орел будет называться «волантом».

— Просто поразительно, сколько вы знаете о геральдике, — польстил Лимбург барону. Его и в самом деле заинтересовал этот разговор, поскольку ночные убийцы перетряхивали геральдическую литературу — хотелось бы узнать, с какой целью.

— Мои знания не идут ни в какое сравнение с познаниями покойного ландкоммандера ордена, — отмахнулся зо Слоотен (однако следователь заметил, что ему было приятно). — Вам еще не наскучил этот разговор?

— Что вы, я очень внимательно вас слушаю, — искренне ответил Лимбург, и барон продолжил:

— Все многокрасочье гербов создается всего лишь двумя металлами и пятью цветами, которыми оперирует геральдика. При этом еще учтите, что строгие правила запрещают при составлении гербов накладывать металл на металл и цвет на цвет. Два металла — это золото (оно называется на блазоне «ор») и серебро — «арджент». Цвета — красный («польз»), синий («лазурь»), черный («траур»), зеленый («верт») и пурпурный — он так и называется пурпуром. В позднем средневековье добавили еще три цвета позора — для рыцарей, запятнавших свою честь. Это «тенне» — темно-желтый, «сангуин» — кроваво-красный, и «мюррей» — багровый. Можете быть уверены — на гербах рыцарей нашего ордена вы этих цветов не найдете. Кроме того, — продолжал барон свою лекцию (а Лимбург слушал его внимательно, хотя по лицу следователя можно было заметить, что он думает в этот момент также и о чем-то постороннем), — каждый орден имеет свои орденские цвета. Например, орден тамплиеров — белый с красным, те же цвета соответствуют и Мальтийскому ордену. Цвета Тевтонского ордена — черный и белый.

— Извините, барон, — сказал Лимбург, — мне показалось, что вы назвали одни и те же цвета для Мальтийского ордена и ордена тамплиеров.

Зо Слоотен улыбнулся.

— Возможно, я не такой знаток геральдики, как покойный ландкоммандер, но в таких простых вещах ошибки не сделаю. Кроме цветов, ордена различаются еще формой креста. У ордена тамплиеров это был простой красный крест на белом фоне, у нас такой же крест черный, а у госпитальеров-мальтийцев — мальтийский, каждая сторона которого расширяется к концу.

— А что, даже кресты на гербах могут иметь различную форму?

— Конечно! И каждый из них будет иметь свое название. Например, крест, каждая из сторон которого будет оканчиваться стрелой, называется барбе. Из пяти кружков тоже можно составить крест — такая фигура в геральдике называется безантом. Свастика, которую рисуют сейчас на своих знаменах наши соседи-немцы, известна в геральдике еще со средневековья и называется крестом-крампоне. Правда, согласно правилам, она должна быть повернута в другую сторону…

— В таком случае, — наконец высказал следователь уже давно мучившую его мысль, — с помощью гербов можно было бы зашифровать какое-то послание, которому практически не грозит уничтожение! Сколько существует семья, столько времени и будет дублироваться этот герб — а аристократические семьи так быстро со сцены не уходят. И даже если фамилия прекратит свое существование, все равно описание ее герба останется в многочисленных книгах по геральдике.

— Отличная мысль! — одобрил барон. — Тем более, я вам скажу одну вещь: в последнее время кто-то усиленно интересуется геральдикой ордена — причем люди, не имеющие к этому никакого отношения. Например, покойный фон Раппард рассказывал мне, что в департамент геральдики пришло письмо с просьбой выслать описания гербов рыцарей ордена — с их подробной расшифровкой. К счастью, письмо попало сначала не к Королю Гербов, а к ландкоммандеру.

— А кто интересовался гербами? — Лимбург аж подскочил на месте. — Ведь в комнате барона тоже были пересмотрены все книги по геральдике!

Зо Слоотен пожал плечами.

— Я даже не спросил. Признаться, я не придал этому рассказу никакого значения, однако теперь я смотрю на него совсем другими глазами.

— Ведь возможно, что в гербах рыцарей зашифрована какая-то тайна, которую кто-то хочет разгадать.

— Вот только какая? Кстати, если уж считать, что в гербах членов ордена хранится тайное послание, то только в тех, которые были изменены в 1809 году по приказу Великого Магистра. Потому что все остальные фамильные гербы складывались на протяжении столетий.

— Господин барон, — тут тон следователя стал полуофициальным, — я бы просил вас приготовить мне список рыцарей, в чьи гербы были в свое время внесены изменения. И репродукции самих гербов, естественно.

— С удовольствием, — ответил зо Слоотен. — Вот только давайте лучше займемся этим с утра — ведь всю прошлую ночь я провел практически без сна, гоняясь за этим проклятым кабаном, от которого мы так лихо поубавили за обедом.

— Естественно, господин барон, естественно.

Пожелав гостю спокойной ночи, хозяин замка удалился в опочивальню. А в покоях для гостей уже было жарко натоплено, чтобы даже к утру, когда со стороны каналов на Утрехт наползает тяжелый влажный туман, посетитель замка не замерз в своей постели. Однако следователю не спалось. «В самом деле, — думалось ему, — почти совершенно точно можно утверждать, что тайна этого дела связана с гербами. Возможно — с гербами рыцарей, которые были изменены в 1809 году. Какая-то информация, важная для разгадки тайны, может быть зашифрована в этих обозначениях. Вот только какая?»

Пережевывая некоторое время эту мысль, Лимбург решил что наверняка покойный ландкоммандер имел подобную информацию, записанную в каком-то месте. «Человек смертен», — любит говорить полицейкомиссар Антверпена, непосредственный начальник Лимбурга, когда следователь опаздывает к сроку с отчетом. Правда, Лимбург всегда отвечает ему, что если он погибнет от руки карманного воришки (а более серьезные дела в тихом Амстердаме бывают редко), то это будет такая трагедия, по сравнению с которой меркнет несданный в срок отчет (и каждый раз видит в лице комиссара скрытое несогласие). Если ландкоммандер знал, что у него больное сердце, то он наверняка должен был хранить записанную тайну где-нибудь в тайнике. Лимбург, не выдержав, встал и оделся. «Пойду посмотрю еще раз в доме», — решил он про себя. Тихо, неслышно, он вышел из баронского замка и прошел к дому покойного ландкоммандера. Там по приказу следователя были оставлены двое полицейских, один из которых клевал носом в вестибюле.

— Ты чего спишь! — прикрикнул на него Лимбург.

— Извините, господин следователь, задремал. Да и кого принесет сюда в такую туманную ночь?

— Тебя не для того сюда поставили, чтобы спать. Дрыхнуть можно и дома. А где твой сменщик?

— Отсыпается в комнате для прислуги, возле вестибюля.

— Перед чем отсыпается, перед сном? — С недовольной миной на лице следователь прошел наверх, в кабинет барона. Почему-то он решил, что тайник (если таковой вообще имелся) должен был находиться именно в кабинете. Тщательно, как учили в полицейской школе, он стал осматривать комнату, обстукивая половицы и обшивку стен в поисках пустот. В этот момент он подумал, что это наверняка делали и ночные убийцы и нашли бы тайник, если бы их не спугнула утренняя молочница, принесшая ландкоммандеру сливки (аристократы любят по утрам чай со сливками).

Панель над камином показалась Лимбургу подозрительной. Возможно, там проходил дымоход, а возможно, за ним что-то скрывалось. Какая-то пустота. Осторожно следователь стал нажимать на разные финтифлюшки, торчащие из панели. Ни одна из них не поддавалась. Внезапно внизу что-то тяжело упало на пол. Лимбург замер, а затем задул стоящую перед ним свечу. Несколько человек стали подниматься по лестнице. «Черт», — выругался про себя следователь. Пистолета у него с собой не было, да и странно было бы брать с собой пистолет, отправляясь привести в порядок родные могилы. Лимбург пошарил глазами по темному кабинету и выбрал небольшой, но ухватистый меч (он пришелся как раз по руке), а также длинный кинжал. «Лучше бы на моем месте был коадъютор ордена, — подумал он. — Уж ему-то меч был бы более к лицу».

Следователь присел за высокий письменный стол, чтобы его не было видно. Тут дверь в кабинет открылась, и внутрь проник узкий луч потайного фонаря. Луч метался из стороны в сторону, мешая рассмотреть, кто за ним стоит. Только по шагам Лимбург понял, что в комнате находятся несколько человек. Они начали осматривать комнату молча, не переговариваясь, как это и надлежит делать профессионалам. Не дожидаясь дальнейшего развития событий, следователь выскочил из-под стола и нанес одному из пришельцев, держащему фонарь, сильный колющий удар мечом. Меч буквально пригвоздил того к деревянной панели стены — как булавка пригвождает бабочку. Фонарь упал на пол и погас — очевидно, разбился, судя по звуку.

— Полиция! — что было сил заорал Лимбург.

Один из оставшихся в живых нападавших сунул руку за пазуху и вытащил пистолет (по крайней мере, так показалось Лимбургу. А еще он заметил, что нападавших, включая пригвожденного к стене, было трое). Однако следователь нанес ему по руке удар кинжалом — на этот раз плашмя, используя его, как палку, и вышиб при этом пистолет из руки. Снизу раздался оглушительный свист — это наконец-то проснулся сменщик дежурного полицейского. Нападавшие, бросив все, кинулись к двери и затопали вниз по лестнице, на ходу опрокинув местного полицейского, который даже не догадался вытащить пистолет. Лимбург в полумраке зацепился за упавшего, и когда он выскочил на улицу (почему-то при этом подумав, что с рыцарским кинжалом в руке вместо пистолета он выглядит глупо), то ночные пришельцы успели раствориться в густом тумане. Пришлось вернуться в кабинет, где следователь наконец-то включил свет и услал полицейского в участок.

Глава 3. Небывалые звери

В кабинете следователя ожидал главный сюрприз. Приколотый к деревянной ошибке кабинета человек в черном плаще оказался женщиной! Это была высокая, мускулистая блондинка с длинными волосами, уложенными веночком на голове. Никаких документов при ней не оказалось, только в кармане плаща лежал новенький «парабеллум». Такой же «парабеллум» Лимбург нашел под столом — именно туда отлетел пистолет одного из нападавших. На этом следователь осмотр результатов сражения прекратил, взял столь полюбившийся ему длинный кинжал и отодрал панель над камином. За ней, как он и предполагал, оказался тайник (наверняка его можно было открыть и каким-нибудь хитроумным способом, но сил на разгадки средневековых секретов уже не оставалось). В просторном тайнике оказалось несколько кожаных папок, наполненных бумагами — частью новыми, частью пожелтевшими, а были и такие, которые казалось опасно взять в руки — они могли тут же рассыпаться из-за ветхости. Про себя Лимбург тут же решил, что отдаст бумаги зо Слоотену, потому что самому разбираться в них все равно недостанет времени. Снизу по лестнице кто-то громко затопал. Лимбург вначале насторожился, но потом на слух понял, что поднимаются человек пять — это вряд ли могли быть недавние посетители, разве что они успели сбегать за подкреплением. Да и в любом случае они бы не стали так топать — профессионализм своих противников следователь уже успел оценить.

— Что здесь произошло?! — прямо с порога спросил начальник местного отделения полиции.

— Ваши подчиненные слишком крепко спят на работе, — недовольно заметил Лимбург.

— Полицейский, бывший внизу, убит. Мне кажется, вам тоже лучше как можно скорее покинуть это место. Я приставлю к вам охрану.

— Ваша охрана… — недовольно скривил губы Лимбург. — Ладно, забирайте отсюда трупы, и пускай кто-нибудь отвезет меня в замок зо Слоотена.

Была уже глубокая ночь (впрочем, работящие люди называют это время ранним утром), когда следователь вернулся в замок. У входа оставили одного полицейского, кроме того, Лимбург выпросил из сейфа начальника полиции пистолет, за который ему пришлось оставить расписку. В замковых покоях для гостей следователь прежде всего закрыл и запер на крючок ставни, подпер двери мощным дубовым стулом, а пистолет положил под подушку (он не сомневался, что его местонахождение уже вычислено). И только после этого следователь позволил себе ненадолго забыться сном. Утром Лимбург сразу же передал папки барону, который долго колебался, имеет ли он право в них заглядывать.

— Все равно до выборов следующего ландкоммандера его место занимаете вы, — убедил в конце концов зо Слоотена Лимбург. Барон признал этот аргумент веским и взялся за папки, предварительно поручив своему секретарю подготовить гербы, о которых со следователем было договорено с вечера. То ли барон просматривал папки быстро, то ли секретарь его возился медленно, но к тому моменту, когда были подготовлены гербы, коадъютор ордена нашел то, что надо.

— Мы с вами как в воду смотрели, — сообщил барон следователю. — Здесь одна из тайн ордена, которая должна была передаваться от ландкоммандера к ландкомманде-ру. В 1809 году, когда Наполеон запретил деятельность Тевтонского ордена и конфисковал его земли, сокровища ордена (рыцари справедливо опасались, что они тоже могут подвергнуться конфискации) были спрятаны в одном из замков. Точнее, в Тевтонском замке города Кенигсберга. Тайну сокровищ должно было хранить Утрехтское отделение ордена.

— Очевидно, покойный фон Раппард догадался, что эта тайна может быть связана с измененными гербами, — сказал Лимбург. — Но мне понятно, что об этом догадался кто-то еще.

— Вот это гербы, — зо Слоотен разложил перед собой на столе пять красочных листов. Лимбург смотрел на них с изумлением. Странные твари и необычные рисунки украшали геральдические щиты.

— Ну как можно из этих рисунков получить хоть какую-то информацию? — Следователь задумался. — Возможно, каждый из элементов герба представляет собой зашифрованное послание, например, одному рисунку соответствует что-то совершенно другое, может быть, какое-то место в замке… Нет!

— Почему нет? — спросил барон.

— Потому что тогда нарушится принцип неуничтожимости информации. Ведь если к этим гербам должно храниться пояснение — где гарантия, что это пояснение не канет в Лету и с ним навеки не сгинут сокровища? Нет, вся информация должна содержаться в самих гербах. И быть при этом недоступной для посвященного.

— Ну, этого здесь предостаточно. Посмотрите, названия многих из этих тварей неизвестны абсолютному большинству людей. Вот видите, животное с головой лисицы, грудью собаки и передними лапами орла. Как, по-вашему, оно называется?

— Чудовище, — усмехнулся сыщик.

— Ничего подобного. Такой зверь в геральдике называется энфилдом.

— Позвольте, господин барон, но ведь каждый зверь, даже самый простой, имеет в геральдике свое название, — осенила Лимбурга идея. — И если каждому элементу герба поставить соответственно его имя на блазоне, а потом взять, ну скажем, первые буквы, то мы можем передавать таким образом какие угодно шифровки. Правда, это могут быть и последние буквы…

— Ну что же, давайте попробуем. Возьмем для начала мой герб — он самый простой. После перемены гербов моя семья получила зеленого энфилда, держащего в лапах крест-крампоне на белом фоне.

— Белый — это…

— Белым цветом в геральдике обозначается серебро, арджент. Итак, у нас есть арджент, верт (зеленый), крампоне и энфилд… — барон задумался. — Смотрите, у меня получилось слово «cave»! Хотя, возможно, это не более чем совпадение.

— Что это такое? — удивился Лимбург.

— На старофранцузском языке это значит «погреб».

— Разве тевтонские рыцари не должны были говорить на немецком языке?

— В официальных бумагах ордена они пользовались французским — из уважения к памяти тамплиеров и госпитальеров, ведь эти первые ордена были основаны французами. На французском же языке тевтонцы общались со своими союзниками-рыцарями в Палестине. Однако продолжим наш эксперимент. Вот герб фон Раппарда — на золотом фоне («ор») черный (цвета «траур») лев-рампан с крестом «юлиан» в руках. Да это же «tour» — башня!

— Я так понимаю, что сокровища должны храниться в подвале одной из башен Кенигсбергского замка, — заметил следователь.

— Когда рыцарь говорит «башня», обычно под эти словом он подразумевает донжон — центральную башню, в которой находилось его жилье. А вот барон ван дер Борх тот Вервольде — у него герб посложнее, но его я тоже без труда прочту. Видите, вот в центре главного щита находится маленький внутренний щит. Сверху он украшен крестом-трононне, внизу находится дельфин — он так и называется на блазоне, а окружают внутренний щит («инескутеон») энфилд и лев-рампан. Это будет… это будет… «Droite» — справа!

Со следующим гербом барон бился подольше, ему даже пришлось дважды посылать слуг в библиотеку, пока из двух золотых крестов «небуле» и лазурного энфилда, держащего крест-«круассанте», не составилось слово «colonne», колонна. Лимбургу тут принадлежала честь открытия, что если предмет на гербе изображен дважды, то и в искомом слове буква должна встречаться два раза. С последним гербом барон бился долго, но так и не смог его расшифровать. На щите ван Серооскерена маленький внутренний щит-инескутеон украшал крест-рагуле, а внизу находился дракон, и все это на золотом фоне. Ни в какое слово они складываться не хотели.

Чтобы не заснуть, следователь вышел погулять (конечно, если работу над делом можно назвать прогулкой). В полиции по его настоянию сделали фотоснимок с трупа убитой женщины (как уверяли полицейские, она не была местной жительницей, по крайней мере в лицо ее никто не знал). С этой фотографией Лимбург стал обходить местные гостиницы, задавая уже другой вопрос — не видел ли кто супружескую пару (и показывал фотографию мнимой «жены»). Логика простая — группа из двух мужчин и одной женщины может привлечь к себе внимание, поэтому прибывшим в Утрехт лучше всего разбиться на пару и одиночку. Относительно гостей у следователя уже также появились кое-какие соображения. Это не обычные искатели сокровищ — иначе откуда у них стандартные новенькие «парабеллумы»? И не зарубежная разведка Германии — потому что корни всей истории лежат внутри страны, а эта разведка направлена наружу. Скорее всего гестапо — именно они занимались разгромом Тевтонского ордена, и именно в их руки попала часть архивов. В одной из гостиниц Лимбургу наконец повезло. Портье вспомнил, что мужчина и женщина остановились у них два дня назад, а сегодня утром мужчина съехал, сказав, что его жене пришлось срочно покинуть город. Коридорных еще удивило — как это она уехала без вещей?

— Давно он выехал из гостиницы? — спросил следователь.

— Да, пожалуй, часа два будет.

Значит, гестаповцы еще где-то в городе. Лимбург тут же, из гостиницы, позвонил в замок барона, предупредив, что возможен визит непрошеных гостей. После чего, отдав распоряжения полиции блокировать выходы из города, вернулся в замок. Замковый двор был заполнен автомобилями — Лимбург догадался, что на похороны ландкоммандера приехали члены ордена. Зо Слоотен расхаживал по двору, беседуя с гостями.

— Мне кажется, — сказал ему Лимбург, — что за сокровищами ордена охотится гестапо, чтобы сделать подарок фюреру.

— Это будет не так уж легко, — усмехнулся барон, — последний герб я так и не смог расшифровать. А вот и барон ван Серооскерен, хозяин герба.

Коадьютор ордена подошел к барону.

— Я вас приветствую. Знакомьтесь, это следователь Лимбург из амстердамской полиции. Скажите, барон, мы сегодня утром беседовали о геральдике и никак не могли прийти к выводу — что все-таки означает дракон на вашем гербе?

— Эго не дракон, — улыбнулся ван Серооскерен. — Вы, наверное, помните, как были изменены гербы некоторых рыцарей нашего ордена. Подобное заменялось подобным, например, лев лежащий — львом стоящим, лисица — этим зверем…

— Энфилдом? — подсказал Лимбург.

— Благодарю, энфилдом, — сказал барон, а по его лицу пробежала тень удивления. — Дракон же в нашем семейном гербе был заменен на симплициссимуса. Эго очень редкий геральдический зверь, похожий на дракона, но с двумя орлиными ногами и хвостом в виде наконечника пики, закрученным петлей.

Зо Слоотен, услышав это, переменился в лице, однако нашел в себе силы поблагодарить барона, после чего дал знак Лимбургу отойти с ним.

— Если это так, то надпись на щите фамилии Серооскерен означает «trois» — три. Если вспомнить, что в то время его предок был ландкоммандером ордена, то ничего удачнее симплициссимуса на свой щит он поместить не мог. Об этом геральдическом звере мне однажды рассказывал ландкоммандер. Симплициссимус означает войну, бедствие, сатану — но также и бдительность.

— Так, значит, нам в Кенигсбергском замке нужно всего лишь найти в подвале донжона третью колонну справа… Точнее вам, господин барон.

— Это так, однако сейчас не так просто добраться до Кенигсбергского замка.

Тут внезапно барона осенила какая-то мысль.

— Пойдемте срочно в замок! — сказал он громко, устремившись по направлению к входу. Лимбург и несколько рыцарей двинулись за ним.

— А что случилось? — спросил следователь.

— Заговорив о симплициссимусе, я вспомнил о бдительности. Сегодня прибыли двое посланцев из немецкого Тевтонского ордена, якобы присутствовать на похоронах барона.

— Вы хотите сказать, что орден в Германии не распущен?

Барон покачал головой.

— Орден распущен, но люди остались. Однако наши германские гости, увидев на гербе одного из рыцарей крест-крампоне, приветствовали его возгласами «Хайль, Гитлер!»

— Вы хотите сказать, что они не разбираются в геральдике?

— Я хочу сказать, что настоящие рыцари не могут присягать австрийскому выскочке, — вполголоса сказал барон.

— Если это те люди, о которых мы с вами думаем, то у одного из них должна быть перевязана рука — я ему ночью здорово наподдал кинжалом.

— Точно.

Барон остановился, остановились и шедшие за ним рыцари.

— Тут рядом оружейная комната, — сказал коадъютор. — Ружей у меня всего два, зато есть отличные арбалеты.

Процессия вооружилась и двинулась дальше.

— Барон, у меня есть пистолет, — шепотом сказал Лимбург. — И вообще — дальше это дело полиции. Вы же сами говорили, что с мечом будете выглядеть глупо.

— А это не меч, а арбалет, — ответил барон, он действительно вооружился арбалетом. — Кроме того, рыцари в двадцатом веке — разве это не одна сплошная глупость?

Неслышно ступая, подошли к кабинету барона — он считал, что гости должны быть именно там. Так оно и оказалось — замок был сломан. Барон резко дернул дверь на себя — и тут же чуть не получил пулю в живот. К счастью, Лимбург успел его отдернуть. Двое немцев, которые вовсю хозяйничали в кабинете, бросились к окну, прикрывая свой отход беспорядочной стрельбой, и выскочили на заднюю часть двора — второй этаж, на котором находился кабинет, был невысокий. Кто-то из шедших позади пустил стрелу из арбалета, но она, не достигнув цели, угодила в высокий дубовый шкаф резной работы.

— Оседлать коней! — крикнул барон и тут же отпрянул от окна — пуля впилась в ставню. Немцы бежали в сторону леса. Лимбург заметил, что правая рука одного из них была перевязана (и это к счастью, потому что стрелять с левой не так удобно). Следователь вытащил из кармана пистолет, но барон сказал:

— Не надо. Это частное дело ордена.

Тем временем внизу оседлали коней, и толпа рыцарей, вооруженная мечами и арбалетами (правда, ружья барон тоже достал) двинулась в сторону леса. Гестаповцев привезли только к вечеру — точнее, принесли, живыми они не сдались. Их, утыканных стрелами, точно дикобраз иглами, привязали к шестам, принеся, как охотничью добычу.

— Ну, как я теперь это опишу в отчете? — сказал Лимбург барону.

— Как хотите, мой дорогой друг. Кстати, у меня для вас есть приятная новость. Вы помогли нам сохранить тайну ордена — и не только сохранить, но и раскрыть. Вы не можете быть рыцарем, для этого вам не хватает благородного происхождения. Но сегодня, возвращаясь с охоты, мы решили посвятить вас в сан оруженосца. Это тоже очень почетно. Сегодня, после похорон, мы проведем церемонию, и вы сможете с полным правом носить серебряные шпоры оруженосца.

— Благодарю вас, господин барон, — ответил Лимбург. — Я обязательно буду надевать их на работу.

Это он сказал с такой серьезной миной, что зо Слоотен так и не понял — смеется следователь или же просто шутит.

Эпилог

Драгоценности Тевтонского ордена так и не удалось найти — вскоре началась война, и во время Кенигсбергской операции замок был полностью уничтожен советской авиацией. Не осталось ни башни, ни подвала, и уже невозможно установить, в каком месте находилась третья колонна справа. Возможно, не надо было на гербе изображать симплициссимуса — зверя, который символизирует войну, бедствие и самого сатану.

Список произведений,

опубликованных

в журнале «ИСКАТЕЛЬ» в 1999 г

1.

Василий Головачев Заминированный (рассказ)

Рут Рэнделл Как убить лучшего друга (роман)

2.

Станислав Родионов Возмездие (повесть)

Кир Булычев Чума на ваше поле (повесть)

Роберт Силверберг Ева и двадцать три Адама (рассказ)

Эд Макбейн Содовая для Донны (рассказ)

3.

Керен Певзнер Исповедь убийцы (повесть)

Елена Хаецкая Избрание Амьеля (повесть)

Владимир Гусев Недокументированная функция (рассказ)

Павел Амнуэль Клуб убийц (рассказ)

Артур Конан Дойл Последнее дело подсудимого (рассказ)

4.

Рут Рэнделл Заклание волков (роман)

Андрей Шаров Подозреваемый — Эдгар По?

(историческое расследование)

Джозеф Ридинг Да исторгнется сердце неверное (рассказ)

5.

Олег Суворов Чаша терпения (роман)

Ярослав Астахов Убийца из пустоты (рассказ)

6.

Юрий Маслов Белые волки (роман)

Кир Булычев Вирусы не отстирываются (рассказ)

7.

Олег Суворов Око змеи (роман)

Айзек Азимов Истинная любовь (рассказ)

Анатолий Ковалев Кошелек (рассказ)

8. Картер Браун Шелковый кошмар (роман)

Робин Скотт Подключение к основному источнику

(рассказ)

Генри Л. Олди

*Восьмой круг подземки (рассказ)

*Монстр (рассказ)

9.

Олег Суворов Вскрытие покажет (роман)

Кир Булычев Голова на гренадине (рассказ)

10.

Картер Браун Смертельное послание (повесть)

Керен Певзнер Чисто еврейское убийство (повесть)

Даниэль Клугер Семь писем стагирита (рассказ)

11.

Даниэль Клугер Убийственный маскарад (повесть)

Кир Булычев Золушка (рассказ)

12.

Станислав Зотов Человек божий (исторический рассказ)

Святослав Логинов Во имя твое (рассказ)

Наталия Солдатова

*Слишком изящное убийство (рассказ)

*Милая аллюр (рассказ)

*На паркете восемь пар… (рассказ)

Александр Рыбалка Похожий на дракона (рассказ)

INFO

12 (251)

1999

Главный редактор Евгений КУЗЬМИН

Художники

Левон ХАЧАТРЯН

Иван ЦЫГАНКОВ

Верстка Сергей ФИЛАТОВ

Технолог Екатерина ТРУХАНОВА

Адрес редакции

125015, Москва,

ул. Новодмитровская, 5а, офис 1607

Телефоны редакции

285-8884, 285-4706

Издатель и учредитель журнала

ООО «Издательский дом «ИСКАТЕЛЬ»

© «Издательский дом «ИСКАТЕЛЬ»

ISSN 0130-66-34

Подписано в печать 2 12.99. Формат 84x108 1/32 Печать офсетная. Бумага газетная Усл. печ. л. 8,4 Тираж 21000 экз. Лицензия № 071275. Заказ № 97585. Адрес редакции. 125015, Москва, Новодмитровская ул, 5а. Телефон: 285-88-84. Отпечатано с готовых диапозитивов в типографии АО «Молодая гвардия» 103030, Москва, К-30, Сущевская ул., 21.

…………………..

Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN

FB2 — mefysto, 2025

Примечания

1

Выделение р а з р я д к о й, то есть выделение за счет увеличенного расстояния между буквами здесь и далее заменено жирным курсивом. — Примечание оцифровщика.

Content

ИСКАТЕЛЬ 1999
№ 12

Содержание:

ДОРОГИЕ НАШИ ЧИТАТЕЛИ!

Станислав ЗОТОВ ЧЕЛОВЕК БОЖИЙ

Святослав ЛОГИНОВ ВО ИМЯ ТВОЕ

Глава 1. РЕНАТА

Глава 2. ДОРОГА

Глава 3. КОНЕЦ ПУТИ

Наталия СОЛДАТОВА СЛИШКОМ ИЗЯЩНОЕ УБИЙСТВО

НОВЫЕ ИМЕНА

МИЛАЯ АЛЛЮР

НА ПАРКЕТЕ ВОСЕМЬ ПАР…

Александр РЫБАЛКА ПОХОЖИЙ НА ДРАКОНА

Глава 1. Говорите ли вы на блазоне?

Глава 2. Тевтонский крест

Глава 3. Небывалые звери

Эпилог

Список произведений, опубликованных в журнале «ИСКАТЕЛЬ» в 1999 г

INFO

Примечания