Гуров Валерий Александрович

Спартак

Пролог

8Пролог

Карта, перемещения войск, локации и пр. будут меняться и отображаться от главы к главе

Ублюдки шли хоронить меня.

Я чувствовал, что мне не хватит сил отступить или развязать драку. Несколько минут назад враг выскочил, как черт из табакерки и ударил из пзрк, когда мы летели на вертушке на низкой высоте. Вертолёт пролетел ещё с километр и упал. Хорошенько трухнуло, рвануло и я думал, что на этом все…

Теперь же я не чувствовал чудовищной боли, тело восстановилось, собравшись по кускам. Происходящее вокруг виделось отчетливо.

Я не мог понять, откуда на мне взялся шерстяной плащ пурпурного цвета[1]. Под плащом железный панцирь. На ногах башмаки, заправленные рваными тряпками. Поножи из железа.

Их было пятеро.

Высокие, крепко сложенные, укутанные в лохмотья, вооруженные. Я разглядел главного. Смуглая кожа, длинные волосы, лицо в грубых шрамах, тяжелый взгляд. Большой нож вместо автомата в ножнах на поясе. В левой руке утырка мешок, пропитанный кровью. Я сглотнул, стиснул зубы — животные…

Остальные тоже без автоматов…

За спинами приближающейся ко мне группы в небо подымались столпы дыма. Похоже, что покрошили ещё ребят.

Пятерка подошла ко мне вплотную и остановилась. Главный скрестил руки на груди. Я уже прикидывал, как выдавлю ему глаза прежде, чем остальные прирежут меня на месте, как вдруг главный вскинул свободную руку, испачканную в запекшейся крови.

— Все в порядке, Спартак? — совсем сухо спросил он.

Я искал возможности грохнуть его и вгрызся бы в глотку зубами, но тело откатывалось слушаться. Однако смутило то, что враг говорил не на русском языке, не на пушту и не на дари[2], он говорил на неизвестном мне наречии. При этом я отлично понял каждое сказанное слово. Посмотрел на своего собеседника внимательней, силясь понять, откуда он знает мой позывной — Спартак. Главарь, укутанный в красный плащ, оскалился и обнажил зубы, сколотые и сгнившие. Четверо остальных, угрюмые и с тяжелым взором рассматривали меня в упор. Я вдруг понял, что эти люди вовсе не намерены меня убивать. Будь иначе, и они бы давно это сделали.

Один из пятерки с рыжей бородой и ранней пролысиной снял с пояса тесак, протянул его мне, рукоятью вперед. Я смутно припомнил его название — гладиус[3].

— Негоже выходить без оружия за пределы лагеря, — сказал он.

Его ладонь с растопыренными пальцами обтекала затертую костяную рукоять. Я взял клинок из его рук. Подержал холодный тесак в руках, привыкая, все также чувствуя на себе пристальные взгляды. Рукоять лежала в руке, как влитая.

Решили поиграть? Испытывали?

По глазам не скажешь, что под наркотой. Ладно… мне в любом случае нечего терять. Не знаю на что они рассчитывают, вручая мне тесак, но я показал его кончиком на мешок в руках главного

— Покажи, что там, — процедил я, понимая, что тоже говорю на незнакомом языке.

— Покажи ему, — сказал рыжий.

Я заметил, что с мешочка в руках главного падают крупные капли алой крови. Главный поймал мой взгляд и выпотрошил мешок мне под ноги. На холодный снег выпала отрезанная человеческая голова. Невидящие зрачки уставились в небо. Я внимательно всмотрелся в лицо, понял, что не знаю этого человека и не видел его прежде.

— Тит Лавриний. Его обезглавили, а тело распяли, — со странной ухмылкой пояснил рыжий. — В лагере у него жена и ребенок. Ты должен помнить его, Спартак, Тит присоединился к нам у Везувия[4] Легион Висбальда, вторая когорта Дионеда…

— Первая когорта! — поправил молчавший до этого здоровяк с пышными седыми бородой и усами, делавшими квадратным его лицо.

Это не боевики, вдруг понял я. А я нахожусь не в Афганистане. От осознания бросило в холодный пот. Лицо главного исказила гримаса ярости. Он выхватил из ножен свой тесак и вонзил рядом с отрубленной головой.

— Пора возглавить наступление, — процедил он.

Я смотрел на тесак, торчавший из земли, раза в полтора длиннее моего. Позже я вспомнил, что клинок называется спата[5], а забрал его головорез в бою, отрубив вместе с тесаком вражескую руку. Я еще не знал, что передо мной один из лучших гладиаторов Кампании[6] и Южной Италии гопломах [7]Рут[8]. А эти люди пятерка ликторов[9], членов моей личной охраны!

Я боец взвода специального назначения ВДВ с позывным «Спартак», умер, подстреленный из пзрк боевиками и оказался заброшен в далекое прошлое, чтобы возглавить восставших рабов, оказавшись в теле их лидера Спартака.

* * *

Я вживался в новую роль и по пути в лагерь дотошно расспросил ликторов, заставив тех предоставить всю имеющуюся на данную минуту информацию.

Некто Марк Лициний Красс[10] отрезал рабов от материковой суши, развернув линию фортифицированных укреплений на протяжении 160 стадиев[11] вдоль Регийского полуострова[12]. Рут уверял, что если ничего не изменить, то повстанцев ждет показательная порка и казнь через распятие на холодных, вбитых в землю столбах[13]. Красс брезгливо отказывался от переговоров и после полного разгрома восставших грезил признания сенатом своих заслуг.

Слушая расклад, я ловил себя на том странном ощущении, что слова по типу «стадии», «триумф»[14], «венок»[15] оказываются мне знакомы, при том, что слышал я их впервые.

По приходу в лагерь, я уже примерно понимал где оказался и насколько катастрофична судьба того человека, в теле которого мне довелось оказаться.

В лагере я застал крайне опасные настроения. Люди потрошили повозки с остатками провианта, выворачивали тюки с оружием. Долгая блокада, упадок сил, подстрекательства толкали людей в зубастую пасть римлянина… Обстановка накалилась и требовала незамедлительного вмешательства. Я соображал, что могу изменить и с какой стороны следует подойти к решению обрушившихся на меня проблем.

Опыта управления массами за моей спиной не оказалось, зато имелся колоссальный военный опыт. Его то и было решено пустить в ход.

Я пригласил к себе Ганника[16] и Каста[17], командующих костяком армии восставших. Мы долго разговаривали, я выслушал доклад о готовности войска. Расспросил о римлянах, об их позициях и о том, что представляет из себя вражеская армия. Осознал, что легионы[18] Красса славятся тактикой и выучкой, победить эту машину для убийств невозможно, не противопоставив ей маневренность и дисциплину. Из слов Ганника и Каста, я отчетливо понял, что ни первого, ни второго у войска повстанцев нет. Но главное, что я понял — не стоит тягаться с римлянами там, где они объективно превосходили нас. Следовало найти сильные стороны повстанцев и обратить их в ночной кошмар для римского войска. То, отчего у римлян начнут трястись поджилки, как у нашкодивших пацанов. Такой сильной стороной рабов я видел мастерство ведения гладиаторского боя. Оставалось понять, как достать свой козырь в нужный момент из рукава и надавать им римлянам по заднице. В голове начал складываться план.

Я вызвал Рута и отдал приказ собрать с дюжину рубак из числа лучших.

— Мы сделаем вылазку из лагеря, — сказал я. — Я хочу убить Марка Красса.

Записки Марка Красса

Центурион-примипил[19] Гай Тевтоний и шестеро его прихвостней, именующих себя военными трибунами[20], в том числе трибун латиклавий[21] Август Таций пытались оспорить мое, Марка Красса решение на военном совете. Призывали созвать общевойсковой совет, пригласить командиров армии. Пришлось прервать весь этот, казавшийся нескончаемым, бред и напомнить, что решение Марка Красса не подлежит обсуждению. Напомнить, что у меня, Марка Красса, есть чрезвычайный империй[22], выданный не абы кем, а сенатом[23].

Август Таций пришел в ярость, угрожал послать в сенат посыльного и даже говорил о том, что откажется брать командование легионом на себя. Меня пытались убедить, что сейчас не время бить по лагерю восставших и предлагали выждать капитуляцию. Однако прямо на совете я заявил, что не намерен ждать и вообще не прочь повторить децимации[24] каждому, кто выскажется против. Я потребовал немедленно разбить когорту[25] Тация на контубернии[26], чтобы легионеры смогли бросить жребий. Это вынудило изменить решение моих оппонентов.

Сломленная горстка рабов не сможет противостоять обученному войску римлян!

Я знаю, что трибуны уже отправили намедни письмо в Рим за моей спиной, в котором и просят сенат прислать на подавление бунта Гнея Помпея Магна[27] и Марка Варрона Лукулла[28]. Эти мерзавцы жаждут забрать лавры победителей в свои руки. Поэтому я не терплю более отсрочек — армия восставших должна быть уничтожена немедленно. Марк Красс станет человеком, переломившим хребет восстанию.

Без жертв и крови не выигрывалась еще не одна война. Марк Красс не откажется от задуманного — это не в моих правилах.

П.с. Фларенское[29] здесь довольно-таки вонючее, несмотря на заверения в выдержке. Но лучше дрянное вино, чем его отсутствие.

[1]Пурпурный плащ (Паладаментум (лат. paludamentum)), затканный золотом, мог носить полководец-триумфатор.

[2] Официальные языки Афганистана.

[3]Гладиус или гладий (лат. gladius) — короткий меч в Древнем имел, длину до 68 сантиметров.

[4]Сражение при Везувии — первое сражение (73 г. до н. э.) между между римскими и повстанческими войсками.

[5]Кавалерийский меч, перенятый римлянами во II в. до н. э., длиной до 1 метра.

[6]Низменные окрестности в центральной Италии, площадью около 2100 кв. км. Во времена Древнего Рима важный сельскохозяйственный и жилой район.

[7] Гопломах (лат. hoplomachi) — тип гладиатора в Древнем Риме, вооружением напоминающий греческого гоплита (воин с тяжелыми доспехами и шлемом, небольшим круглым вогнутым щитом, копьем и мечом).

[8] По задумке — начальник конницы взамен павшего Маммилия

[9]Ликтор (лат. lictor) — особый вид госслужащих; упоминаются с времен в этрусских царей (VII век до н. э.). Первоначально исполняли распоряжения магистратовcum imperio. Позже осуществляли только парадные и охранные функции при них. Вооружались фасциями

[10]Марк Лициний Красс — древнеримский полководец и политический деятель, консул 70 и 55 годов до н. э., участник Первого триумвирата, один из богатейших людей своего времени. Подавил восстание Спартака.

[11]1 аттический стадий = 185 метров.

[12]Линия укреплений Марка Лициния Красса на Регийском полуострове преследовала цель запереть повстанцев и вынудить их сдаться.

[13]Основной вид жестокой, позорной и мучительной смертной казни в Древнем Риме. Так казнили особо опасных преступников (бунтовщиков, изменников, военнопленных, разбойников, беглых рабов). После подавления восстания Спартака все взятые в плен рабы — около 6 тысяч человек — были распяты на крестах вдоль Аппиевой дороги.

[14]Триумф (лат. triumphus) — гражданская церемония и религиозный обряд, проводимый для публичного празднования успеха военного командира, приведшего римские войска к победе на службе государству (первоначально и традиционно успешно завершившему иностранную войну).

[15]Венок триумфатора (лат. corona triumphalis) получали полководцы, удостоенные триумфа. Чаще всего из лавровых листьев, триумфатор носиле его все время триумфа.

[16] Ганник — гладиатор дома Лентула Батиата, один из лучших гладиаторов Капуи своего времени. По происхождению, по некоторым данным, был кельтом. В 73 г. до н. э. вместе со Спартаком, Криксом, Кастом и Эномаем стал лидером восстания рабов на юге Италии. По задумке руководитель остатков второго корпуса армии воставших (7,8,10 легионы)

[17]Каст (лат. Castus) — гладиатор из Капуи, соратник Спартака, галл по происхождению, по задумке руководитель остатков первого корпуса армии восставших (3, 5 легионы)

[18]Легион — основная организационная единица в войске Древнего Рима, времён поздней республики и империи.

[19]Примипил — самый высокий по рангу центурион легиона, стоявший во главе первой центурии первой когорты. Центурион занимал должность примипила в течение года, после чего-либо выходил в отставку, либо получал более высокий пост. Пост примипила

обычно получали люди не моложе пятидесяти лет.

[20]Военный трибун (лат. tribunus militum) — командная должность в составе легиона. В эпоху Республики в каждом легионе было обвчно 6 военных трибунов, командующих легионом по очереди, каждый в течение двух месяцев. Как правило, военные трибуны происходили из знатных семей. Часто не имели опыта, поэтому высшие военачальники передоверяли руководство легионом легатам. Трибунам оставались вспомогательные, совещательные функции и командование отдельными выделенными подразделениями в одну или несколько когорт.

[21]Трибун латиклавий (лат. Tribunus laticlavius) — старший военный офицер легиона во времена поздней Республики и принципата, происходивший из сенаторского сословия. Должность была учреждена в ходе реформ Мария (107 год до н. э.). Назначался сенатом, позже императором

[22] Тот, кому давался империй, мог действовать от имени государства во всех областях.

[23]Римский сенат (лат. Senātus rōmānus) — руководящее и консультативное собрание в Древнем Риме.

[24]Децимация — высшая мера дисциплинарных наказаний в армии Рима, представляющая смертную казнь каждого десятого по жребию.

[25]Кого́рта (лат. cohors) — одно из главных тактических подразделний римской армии, составлявшее основу когортной тактики. 10 когорт было в составе каждого легиона. Когорта включала в себя в разное время от 480 до 960 воинов.

[26]Контуберний (от лат. contubernium, букв. «сопалатники») — мельчайшее боевое и административное подразделение древнеримской армии. Комплектовался контуберний 8 — 10 солдатами.

[27]Гней Помпей Великий, или Гней Помпей Магн (лат. Gnaeus Pompeius Magnus) — многократный триумфатор, победиль множества воин, консул, член триумвирата и пр.

[28] Марк Теренций Варрон Лукулл — младший брат Луция Лициния Лукулла, сулланец. После консулата получил в управление провинцию Македония. За два года войны разбил бессов, подчинил Риму всю Фракию, Мёзию и греческие города на западном побережье Чёрного моря, за что был удостоен триумфа.

[29]Фалернское вино — сорт вина, производимого в Древнем Риме. Фалернское вино происходило из северной Кампании, с области, пограничной с Лацием — известной как ager Falernus (лат. Фалернская земля) — у подошвы и на склонах Массикской горы

1

Рут привел лучших элейских и каподокийских скакунов, каких удалось достать. Скакали парами, копыта лошадей попадали в сугробы, животные недовольно ржали. Я понимал, что на обратную дорогу у животных не останется сил — лошади будут загнаны. Сильная пурга и снег, поднявшиеся в эту ночь, не оставляли гнедым шанса. Но на кону стояли человеческие жизни, поэтому я подгонял Рута, выступавшего всадником в нашей паре.

— Прибавим! Рут! — кричал я.

Мое новое тело великолепно чувствовало себя верхом на лошади.

— Загоним коней, Спартак! — откликнулся ликтор.

— Ходу, гопломах!

Мы мчали к видневшейся на горизонте фортифицированной линии римских укреплений. Десять человек, из числа тех, кто не раз проходил по тонкой грани между жизнью и смертью. С их помощью я намеревался сделать большое дело.

Я всматривался в ночную мглу и немало удивился, когда впереди показались огни факелов римского легиона, вышедшего за укрепления. Первой я увидел когорту, охраняющую аквилифера[1], державшего серебряного аквила[2], возвышающегося над головами солдат. Когорта строилась. Легион был переведен в полную боевую готовность и ожидал сигнала о переходе в атаку. Центурионы[3] и опционы[4] прикрикивали на своих солдат. Удалось разглядеть горнистов, стоявших чуть поодаль знаменосцев. От души отлегло, когда я не увидел Красса и старших офицеров. Я не знал причины, по которой Красс вывел за стены свой легион, но такой подарок со стороны римлян придавал моему плану все более реальные очертания.

— Ходу, брат! Не жалей лошади! — прокричал я.

Гопломах что-то выкрикнул, но ветер развеял его слова. Ударил коня по бокам и изнеможенное животное, вложив в свой рывок последние силы, поскакало быстрее. Видя, что наша связка с Рутом в очередной раз взвинтила темп, коней принялись подгонять остальные гладиаторы. Получалось скверно, копыта гнедых утопали в рыхлом вязком снегу.

Мы приблизились к территории римлян вплотную. Я приказал Руту перейти с галопа на спокойный шаг. Линию фортифицированных укреплений я видел впервые и, надо сказать, картина впечатляла, заставляя проникнуться уважением к врагу. Огромный ров шириной и глубиной на вскидку в три средних человеческих роста был укреплен земляным валом, как мне показалось в высоту не меньше самого рва. Высокая стена, на вид прочная и надежная. На стене через равные расстояние стояли башни дозорных. Память прежнего Спартака подсказывала, что легионеры воздвигли укрепления, перекрывшие перешеек от Ионического до Тирренского морей, за считанные дни. Я поймал себя на мысли, что увидь я раньше всю эту конструкцию, то отчаялся бы не меньше восставших!

— Ума не приложу, почему римская свинья решила высунуть свой нос, Спартак? — так Рут отреагировал на мой приказ обходить римский легион. Для гопломаха, как и для меня, стало откровением, что враг выдвигает свои войска нам навстречу.

Действительно, за такими укреплениями не страшен любой штурм. Стало понятно, почему Красс до последнего момента избегал боя в открытую, а брал восставших измором. Но что изменилось сейчас?

— Сколько дозорных на каждой башне? — спросил я, когда мы отдалились от римского войска.

— Пять на каждую, — заверил гопломах.

Я сосчитал башни из тех, что находились в пределе видимости. Снежная буря сужала римлянам обзор и развязывала нам руки. Две башни, дозорные на которых могли заметить нас, располагались в сорока шагах друг от друга. Я обвел взглядом свою группу и уиде в глазах этих людей решимость.

— Пара по левую сторону, пара по правую. Остальные остаются со мной, — скомандовал я.

Гладиаторы двинулись в указанных мной направлениях. К сбруи каждого скакуна была привязана связка хвороста, обернутая в ткань, пропитанную смолой. Пожар в лагере и последующий за ним сигнал тревоги наведет сумятицу в римских рядах. К месту пожара стянется охрана лагеря, что откроет нам прямую дорогу к палаткам высших офицерских чинов.

Рядом со мной остались Рут, парфянец Крат и галл Галант, славившиеся в моем лагере как одни из лучших стрелков. Мы приблизились к башням, я нахмурился, покосился на гопломаха. В карауле на каждой башне стоял только один человек.

— Ты говорил, что караульных пятеро? — прошептал я.

Гопломах пожал плечами, не зная, что ответить на упрек.

— Все верно, каждый легион выдвигает на караул по одной когорте, ночью сменяются каждые три часа. — подтвердил Галант слова германца.

Однако на башне стоял только один человек. Похоже, Красс решил собрать людей из караула и усилить войско в канун решительной атаки по нашему лагерю. Я отдал короткий приказ.

— Начинаем!

Свистнула тетива. Послышался глухой хлопок, затем еще один. В первый пролет V-образного рва упало тело легионера с первой башни, из его горла торчала стрела. Второму легионеру стрела попала в глаз — он сделал несколько неуверенных шагов и вывалился с дозорной башни. Я почувствовал прилив адреналина — необходимо перебраться через вал до того, как дозорные с соседних башен обнаружат прорыв.

— Рут!

Германец метнул в башню тяжелый пилум[5], обвязанный крепкой веревкой на деревянном древке. Острый наконечник с зазубринами вонзился в щель между сколоченных досок, словно влитой. Я схватился за веревку, дернул, проверяя насколько крепко застрял наконечник в дереве. Намертво.

Я оказался у башни, проворно вскарабкался по достаточно высокой стене укрепления в будку дозорного. Гладиус плавно выскользнул из моих ножен. Снег усилился, способствуя тому делу, которое мы затеяли. Вокруг не оказалось ни души, и я бросил веревку Руту. Через несколько минут на башне стояли остальные члены моей группы.

Крат внимательно всмотрелся в темноту вдоль линии укреплений. Рука парфянца потянулась к колчану, он вытащил стрелу и полез через оградку башни, когда я положил руку на его плечо.

— Что ты задумал?

— Подстрелю еще одного, только подойду поближе, — проскрежетал он.

— В темноте, сквозь снег не видно соседней башни, а значит дозорный не видит нас. Мы потеряем время.

— На то чтобы убить свинью, заслуживающую смерти, у меня время найдется, — на лице парфянца застыла усмешка.

Крат снова полез через оградку, но я выхватил стрелу из его рук и выкинул в ров.

— Отставить! — лезвие моего пугио[6] коснулось шеи Крата. — Ты погубишь план.

Парфянец замер поднял руки, а я убрал кинжал. Рут схватил Крата за шкирку и хорошенько встряхнул своего бойца, что-то разъясняя тому на смеси германского и латинского. Я не понял ни единого слова, но парфянец покорно склонил голову. Он побледнел, посмотрел на меня с недоумением, поправил колчан и ничего не сказал, но затаил обиду. Стрелок не понял, почему нельзя расправиться с римлянином, когда выпадает возможность подкрасться к нему незамеченным. А ведь я объяснял чего делать категорически нельзя. Но сложно объяснить человеку, почему он не имеет права мстить ублюдку, сделавшему его рабом. Ненависть к римлянам сидела глубоко в крови многих племен. Мне следовало с этим считаться и вносить в действия группы корректировки.

С башни отчетливо, как на ладони, виднелся вражеский лагерь. Он выполнял функцию «волнореза» и защищал базировавшиеся немного выше легионы на случай нашей внезапной атаки. К лагерю подводила главная улица, на вскидку не меньше семи перчев[7] в ширину, которая тянулась через весь лагерь. Главная улица пересекалась рядами прямых улиц, тянущихся поперек стены, вдоль которых стояли небольшие палатки легионеров тентории[8], искусно сделанные из телячьих шкур на деревянном остове, высотой с человеческий рост. Как и во всем у римлян, в расстановке палаток прослеживалась планировка, что гарантировало маневренность при обороне на случай внезапного нападения. Среди палаток мелькали силуэты легионеров.

Каждому из нас следовало уяснить — чтобы пробраться к шатру Красса[9], спрятанному в самом сердце римского лагеря, нам придется совершить подвиг…

С минуты на минуту две пары гладиаторов из моей группы должны вступить в дело. Чувствовалось приятное напряжение, растекающееся по всему телу. Наконец, сначала слева, а мгновение спустя справа от нашей башни, раздались приглушенные крики. Небо озарили вспышки полыхающей ярким пламенем стены. Поступил наш сигнал к действию. Две пары гладиаторов подожгли башни и часть стены. Римляне из числа тех, кто остался в лагере, все как один бросились к полыхавшим пламенем башням. Слышались сбивчивые команды, топот ног, брань и скрежет доставаемого из ножен оружия.

— Все за мной!

Я спрыгнул с дозорной башни, выхватил меч и бегом пересек первую улицу, когда передо мной появились двое караульных. Совсем молодые, еще юноши, которых крики тессерария[10] застали в палатке за уединением друг с другом. Один не сразу понял, что происходит или сделал вид, что не понимает ничего. Попытался заговорить.

— Как ты сюда попал? — нахмурился караульный с непритворным удивлением.

Второй оказался менее разговорчив и потянулся к мечу. Я ударил наотмашь, угодив круглой рукояткой гладиуса в мясистый нос караульного и превратив его носовую перегородку в кашицу. Юноша со стоном опустился на колени. Я докончил дело точным ударом рукояти в подбородок. Второй караульный попятился, косясь то на меня, то на своего лежащего в отключке товарища. Скривились его губы, он собрался звать на помощь, но издал булькающий звук — в горло караульного вонзился метательный нож Галанта. Бездыханное тело сползло в сугроб. Рут коротким ударом в грудь добил первого караульного. Галант вытащил из горла второго свой метательный нож. Крат заволок тела в палатку. Снег заметал следы борьбы…

Мы двинулись дальше. Передвигались короткими перебежками и очень скоро оказались на главной улице, где затаились. Я смотрел на небольшую квадратную площадку в самом центре римского лагеря. На претории[11] расположились жертвенники, трибуна для обращения к солдатам и палатки высшего офицерского звена. Большая палатка, в которой с легкостью поместилась бы целая центурия принадлежала Марку Крассу. По правую сторону от нее стояла палатка квестора[12] немногим меньших размеров. Слева расположилась более скромная, нежели первые две, но не менее помпезная, палатка трибуна латиклавия. Палатки военных трибунов ангустиклавиев[13] соседствовали с палатками латиклавия и квестора, расположившись по обеим сторонам от них.

План сработал, а внезапный вывод римского войска из лагеря, сыграл нам на руку. Единственная палатка, в которой горели факелы, была палатка самого Марка Красса. Офицеры уже отбыли к войску. Оставалось поставить точку — мы выдвинулись к палатке Красса.

[1]Аквилифер (лат. aquilifer — «несущий орла») — почётная должность в армии Древнего Рима, знаменосец, нёсший легионного орла.

[2]От лат. aquilа — орёл

[3]Центурион (лат. centurio — сотник) в римской армии — командир центурии

[4]Опцион (от лат. Optio — свободный выбор) в Древнем Риме являлся помощником центуриона и даже, в случае ранения последнего, его заместителем

[5]Пилум — метательное длинное железное копьё, с крючкообразным концом, для бросания с близкого расстояния, состоявшее на вооружении легионов Древнего Рима

[6]Пугио (лат. pugio) — древнеримский обоюдоострый широкий кинжал. Использовался как личное оружие легионеров, ауксилариев

(солдат вспомогательных частей) и младшего командного состава римской армии (центурионов, опционов, знаменосцев).

[7]Единица длины, альтернативное название рода (rod). 1 перч = 16,5 футов или 5,0292 м

[8]Тенторий (лат. tentorium) — походная палатка в армии Древнего Рима. Предполагается, что палатки шились из ткани или кожи, крепясь веревками железными или деревянным кольями к земле. В каждой палатке помещалось 8-10 человек (контуберния), а их надзиратель назывался деканом

[9] Палатки офицеров были больших размеров, поскольку в них проводились военные собрания. Личную палатку имели военные офицеры, начиная с центуриона. Чем выше должность, тем больше палатка.

[10]Tesserarius (Тессерарий) Помощник опция. В его обязанности входили организация караулов и передача паролей часовым

[11]Преторий или Преториум — место размещения палаток высшего офицерского звена в лагере римской армии

[12] Квестор (лат. quaestor < quaerere — буквально «расспрашивать; расследовать») — один из римских ординарных магистратов. В описываемый период существовало 20 квесторов, часть из которых прикомандировывались к военачальникам для ведения финансовых дел их армий (выдача сумм на содержание, уплата жалованья и т. д.)

[13]Трибу́н ангустикла́вий (лат. Tribunus angusticlavius) — старший военный офицер во времена поздней Республики и Принципата. В каждом легионе имелось 5 трибунов ангустиклавиев из сословия всадников. Чаще всего, это были профессиональные военные, которые занимали высокие административные посты в легионе, а во время боевых действий могли, при необходимости, командовать легионом. Им полагались туники с узкими пурпурными полосами (лат. angusticlava), откуда и происходит название должности.

2

Энергичный мужчина меривший шагами палатку сразу привлек мое внимание. Судя по интонации, с которой он вел разговор с окружающими его людьми, он был крайне раздражен и едва сдерживался. Я несколько раз слышал его имя — Гай Тевтоний. Мы застали его за выступлением перед внимательно слушавшими его военными трибунами, о должностях которых узнали из слов Гая. Речь его сопровождалась обильной жестикуляцией. Трибуны слушали этого человека с открытыми ртами, по чему можно судить, что Тевтоний занимал в легионе особое положение.

Именно занимал…

Я смотрел в помутневшие, исказившиеся от боли глаза умирающего Гая Тевтония. В ответ на мой вопрос «где Красс?», он схватился за острие моего гладиуса и наделся на него, словно на шампур. Поступок следовало назвать достойным настоящего мужчины, чего нельзя сказать об остальных собравшихся тут. Несмотря на то, что нас в палатке было двое — я и Рут, а их шестеро, трибуны не захотели принять бой. Они подскочили со своих мест, попятились к другому выходу, смекнув, что охрана палатки, мертва, а те, кто сумел проникнуть в хорошо охраняемый римский лагерь, умеют держать оружие в руках. Вот только с другого выхода их уже поджидали Крат и Галант.

Началась драка. Я перехватил гладиус и бросился на застывшего у стены латиклавия, который в отличии от Гая Тевтония, разгуливавшего по палатке в тоге[1] успел облачиться в полное военное обмундирование. Голову его защищал шлем монтефортино[2], на тело был одет мускльная лорика[3], левую ногу защищал единственный понож[4], на поясе висел ремень-балтеус[5] с бронзовой накладкой. В руках трибун держал пугио. Он быстро смекнул, что на кону стоит его собственная жизнь и с трудом, но отразил мой первый выпад, нацеленный ему в горло. Следующим ударом свободной руки я врезал ему в пах. Он загнулся и жалобно застонал. Я приготовился добить поверженного врага, но боковым зрением увидел летящий в мою голову табурет, прикрылся локтем. Трибун, с которого слетел шлем, бросился к столу, на котором лежал легкий пилум[6] и запустил им в меня. Наконечник просвистел в двух пальцах от моего плеча и пилум безучастно повис в шкуре палатки. Я заметил, что трибун смотрит мне за спину.

— Прикончи его! — заверещал он.

Сзади меня вырос горе-воин, кидавший табурет, вооруженный гладиусом. Вдвоем, они попытались оттеснить меня к краю палатки, лишить маневра. Отступая, я перевернул стол, используя столешницу в качестве оборонительного заграждения. В разные стороны полетели чашки, свечи с подставками, тарелки, по полу разлилось недопитое вино. Надо признаться, эти двое знали с какой стороны держаться за меч и ничуть не порочили свои сословия всадников[7]. Единственное, о чем я сожалел сейчас, что вместо привычного боевого ножа в моих руках оказался гладиус, имевший совсем другой центр тяжести, иначе лежавший в руке, по-другому реагировавший на движения. К новому клинку следовало привыкнуть, а навыки Спартака распространялись на мышечную память со скрипом. Но где еще, как не в бою следовало приобретать новый опыт? Видя, как замешкались оба мои визави, я уперся в перевернутый стол и резко ударил по столешнице ногой, вместе со столом оттолкнув от себя одного из нападавших. Он отшатнулся, не устоял на ногах, завалился на пол, придавленный увесистым столом.

Второй по инерции отскочил ко входу. Окажись нападавший самую малость расторопнее, он бы получил шанс бежать, вызвать в палатку подмогу или, по крайней мер, сохранить себе жизнь. Однако я одним прыжком оказался у выхода и пригвоздил врага лезвием гладиуса к земле. Лорика, одетая на бедолагу на поверку оказалась совсем непрочной.

Рут точным ударом пилума раз и навсегда пресек попытки выбраться из-под стола незадачливого противника. Гопломах, разобравшийся с остальными офицерами, выпрямился и с высоко поднятым подбородком смотрел на меня, а затем провел кончиком гладиуса по своему языку. По губам, вниз к подбородку гладиатора заструилась кровь. Я знал, что последует за этим и не хотел смотреть на жестокий обычай племени, из которого был родом Рут, поэтому отвернулся.

Галант и Крат притащили корну[8], найденный в одной из соседних палаток. Я смотрел на странный изогнутый русской буквой «С» инструмент, чувствуя, что дело, ради которого мы пришли, сделано только наполовину. Со старшими офицерами личного легиона Марка Красса было покончено. Мертвы примипил Гай Тевтоний и все шесть трибунов, оказавшиеся в большинстве своем последними трусами. Но среди них не оказалось того человека, чья голова стоила дороже всех вместе взятых — Красса…

Несколько минут я стоял в замешательстве, слыша, как забавляются за моей спиной гладиаторы с отрезанной головой одного из трибунов. Гадать куда подевался Марк Лициний, не было времени, а рисковать и продолжать поиски я не мог. Следовало забраться на стены римских укреплений и сделать то о чем мы договорились с Ганником и Кастом — дать сигнал к наступлению войска повстанцев.

[1] Тога — верхняя одежда граждан мужского пола в Древнем Риме — кусок белой шерстяной ткани эллипсовидной формы, драпировавшийся вокруг тела.

[2] Монтефортино — римский шлем, предназначенный для защиты от ударов, направленных на верхнюю часть головы. Использовался с IV века до н. э. по 50-е годы н. э.

[3]Лорика мускулата (лат. Lorica musculata, букв. — «мускулистый панцирь») — тип древнеримского панциря — Лорика, анатомическая кираса Древнего Рима.

[4] Считается, что поножи массово производились римлянами с использованием прессов на листах металла, а затем прикрепляли подкладку, обычно кожу или ткань. Хотя принято считать, что поножи всегда носили парами, есть свидетельства того, что многие носили только один понож на левой или правой ноге. Многие скелеты найдены похороненными с одним понож, включая гладиаторов и солдат.

[5]Балтеус — военый пояс. Имел форму простого ремня, носимого на талии и украшенного серебряными или бронзовыми накладками, или двух перекрещенных ремней, связанных на бедрах

[6] hasta velitaris, — как правило, короткий метательный снаряд с укороченным наконечником и более тонким древком, длиной до 180 см. Современные реконструкции пилума весят от 1,7 кг

[7]Всадники, иногда — эквиты (лат. equites, от лат. equus, «конь») — одно из привилегированных сословий в Древнем Риме.

[8] Корну (лат. cornu рог), иначе римский рог. Имел закруглённую форму (по виду напоминавшей латинскую букву G), длиной до 3 метров. Использовался вместе с трубами для сигнала в римской армии.

3

— Эй, Спартак! Смотри! Смотри, кому говорю! — истошно верещал Рут.

Гопломах схватил меня за плечо и тряс так, что я чуть не упал с земляного вала. Показывал Рут на римский легион у линии укреплений. Я нахмурился, опустил корну, потому что в следующий миг до моих ушей донесся лязг металла.

— Наши! — охрипшим голосом вскричал Крат.

Несмотря на плохую видимость, мне удалось разглядеть, как одна из когорт повстанцев стремглав врезалась в оборонительные редуты римлян, застав легионеров врасплох. На землю упали пилумы, послышался хруст ломаемых скутумов[1]. Раздались стоны и крики римских солдат, дрогнула одна из когорт вражеского легиона. Лопнули шеренги, нарушился строй первой центурии. Часть легионеров бросилась врассыпную, в сторону высоких стен собственного лагеря, казавшихся им непреступными, готовыми укрыть дезертиров.

Что творили мои полководцы?

В полной тьме, не дождавшись сигнала корну, повстанческая армия совершила марш-бросок и нанесла сокрушительный удар по легионерам Красса у стен вражеского лагеря. Атака произошла в тот миг, когда лучший легион Марка Лициния лишился «головы» в виде офицерского состава, а многочисленные центурионы не решались брать полноту ответственности за принятые решения в свои руки… Неужели они ослушались мой приказ…

За отсутствием примипила, остальные центурионы всерьез перепугались за аквила легиона и пытались на ходу перестроить трещавшую по швам когорту.

Все встало на свои места, стоило мне взглянуть на горизонт. Я видел стягивающиеся вдоль горизонта основные легионы Марка Красса. Вот почему Красс вывел личный легион за стены укреплений и одновременно не спешил начинать наступление. Римский полководец готовил единую масштабную атаку всем фронтом. Выходит поступок Каста, ослушавшегося моего прямого приказа, позволил восставшим выиграть драгоценные минуты, до того как случилось объединение легионов врага.

— За мной! — бросил я.

Я устремился к полю боя. Ноги проваливались в сугробы, стопы, стертые в кровь от непривычной обуви, обжигало, но усилием воли я заставил себя ускорить свой бег, потому что не имел права опоздать. Я с ужасом осознал, что подступающие силы римлян, превосходящие нас умением и числом, намереваются взять армию восставших в котел. Используя свои знаменитые метательные машины и конницу, легионы врага сомнут обескровленное войско повстанцев и сварят в образующемся котле. Я знал, что Спартак вложил много сил в подготовку солдат в своем лагере, будучи запертым на полуострове, но понимал, что мое войско по большей части — дилетанты, недавно взявшие в руки меч.

От мыслей меня отвлек римский дезертир, капитулировавший с поля боя, который при виде меня замедлился, а потом и вовсе попятился. Выглядел легионер паршиво. Скутум остался на поле боя, куда-то подевался кулус[2], а из раны на голове сочилась кровь. Лорика хамата[3] у правого бедра оказалась порвана и окрашена в красный цвет. Он выставил перед собой гладиус, за который схватился обеими руками и совершенно безумным взглядом уставился на меня.

— Назовись? Кто такой? Ты римлянин? — затараторил он вибрирующим от страха голосом.

Я одним прыжком сблизился с бедолагой, обезоружил его. Марать руки о человека, показавшего спину на поле боя, я не стал, поэтому ударил точно в висок дезертиру, лезвием плашмя. Таким ударом можно оглушить человека, но я не рассчитал силы — у римлянина из ушей пошла кровь, тело свело судорогой. Оказавшийся рядом Рут, особо не церемонясь, вонзил свой меч в его грудь и провернул лезвие. Мы двинулись дальше.

Впереди показались знамена римских манипул[4]. Вскоре перед глазами возникло поле боя и спины римлян. Полководцам, управляющим уцелевшими легионами повстанцев, удалось окончательно внести суматоху в первую линию римских когорт из трех. В оборонительных редутах появилась брешь, куда, сминая вражеский легион яростным напором, ударили силы одного из моих лучших полководцев — Висбальда[5]. Понимая, что здесь и сейчас силы рабов превосходят по численности силы римлян, центурионы командовали отступление, опасаясь, что противник зайдет с флангов или ударит в тыл. Личный легион Красса, собранный из лучших римских солдат, поплыл, отступая под невероятным натиском всех моих трех корпусов. Совсем немного не хватило для того, чтобы отступление римлян обернулось поголовным бегством. Сразу пять шеренг первой линии четырех когорт лопнули, как грецкий орех. Я лично видел, как распалось несколько манипул, началась давка. Восставшие с неведомой доселе яростью заставили легионеров Красса показать спины. Несколько сот человек бросилось в беспорядочное бегство, сбивая друг друга с ног, моля о пощаде и падая на колени, будучи готовыми сдаться в плен тем, кого презирали и над кем чувствовали свое превосходство. Земля усеялась трупами, а центурионы зря кричали Percute[6].

В этот момент нагнавший меня Рут, схватился руками за голову и завопил.

— Что ты творишь, Нарок? Я тебе бороду оторву!

Седовласый Нарок, замещавший Рута во главе кавалерии на время отсутствия гопломаха, совершал непростительную для полководца ошибку. Вместо того, чтобы довершить разгром когорт первой линии фланговым ударом, кавалеристы бросились в погоню за дезертирами. Вслед за всадниками теряли самообладание многие пехотинцы. Одурманенные успехом, они покидали строй, бросались вслед за дезертирами, дабы не позволить уйти тем, кто показал спину. Я видел в их глазах лишь одно желание — не сражаться, а убивать.

Римляне сумели выдержать чудовищную атаку Висбальда и приступили к перестроению, несмотря ни на что командованию врага удалось сохранить свои головы холодными. Были слышны яростные выкрики центурионов, зычные команды опциев:

— Vos servate[7].

— Movete[8].

— Redi[9]!

И вот уже очередная атака рабов, сделавшаяся в одночасье беспорядочной, разбилась о римские щиты второй линии когорт. Будто из-под земли, с флангов выросли резервные когорты врага из третьей линии, стремительно зашедшие с тыла легионов Ганника и Каста.

— Pila tollite! Pila jactate[10]!

Римляне беспрепятственно расстреляли спины гладиаторов пилумами. Выверено, четко, как фигуры на шахматной доске. Практически не встречая сопротивления со стороны восставших, когорты соединились с центром личного легиона Красса. Удар фланговых когорт посеял панику в рядах повстанцев. В отличии от римлян, атаки восставших казались все менее осознанными и более сумбурными. Боевой порядок моего войска затрещал по швам, к нулю близилась маневренность, росла разобщенность.

Римляне, несмотря на то, что они значительно уступали восставшим в численности, крепко забрали инициативу в свои руки, работая как единый слаженный механизм, перемалывающий в своих жерлах повстанцев. Понимая, что никак не смогу повлиять на ход битвы, если останусь стоять в стороне, я бросился в самую гущу сражения. Рядом со мной пробежал один из гладиаторов, командующих центурией повстанцев, в составе вновь сформированной когорты рабов, присоединившихся к движению Спартака в Бруттии[11]. Вся центурия бросилась в погоню за показавшими спину легионерами, которых насчитывалось всего-то дюжина человек.

— Мидий!

Грек, заслышав свое имя обернулся, но лишь на миг, даже не поняв, кому принадлежит голос, позвавший его. На его лице застыла гримаса ненависти, в глазах читалось предвкушение. Он был перепачкан в крови римских дезертиров и казалось не видел ничего вокруг себя. Я стиснул кулаки, понимая, что ничего не смогу поделать с глупостью центуриона, отводившего своих людей оттуда, где они действительно нужны. Рут, увидев мой яростный взгляд, бросился вслед за греком, но я остановил гопломаха.

— Оставь его!

— Сверну ему шею! — прорычал германец и в сердцах сплюнул себе под ноги.

Мое внимание переключилось на линию горизонта. Свет факелов, по которому можно было различить приближение легионов Красса, стал отчетливым, ярким. Котел закрывался, времени оставалось в обрез.

Первым из своих полководцев, я увидел Висбальда, который плечом к плечу с солдатами вверенного ему легиона, яростно сражался с римлянами из шестой когорты. Перепачканный в крови врага, нумидиец выкрикивал в небо ругательства на своем родном языке, звучащем в этот миг особенно зловеще. Он скинул с себя шлем, выбросил на землю щит и дрался с одним из легионеров, решившим принять неравный бой. Вскоре я увидел еще одного полководца — македоняниа Эростена[12], собравшего вокруг себя сразу троих легионеров и с отчаянием, присущим загнанному к самому краю гладиатору, дрался с одним кинжалом в руках. Напрочь позабыв о командовании легионами, эти двое сводили счеты с римлянами. Сражение превратилось в кровавую резню, опьяненные отчаянием, злостью, большинство восставших хотели расправы над римлянами любой ценой.

Наше наступление окончательно захлебнулось. Римский легион перегруппировался и стойко сдерживал все удары восставших. Легионеры забирали жизни повстанцев с поразительной легкостью, делая короткие, жалящие, смертельные выпады. Тысячи копий римлян из-за стены щитов единым механизмом разили восставших. Земля впитывала горячую кровь.

Я с ходу оседлал брошенного на поле боя жеребца, и чтобы не упасть прижался всем телом к шее лошади. Конь встал на дыбы, заржал, попытался сбросить меня на землю, но быстро успокоился, почувствовав, что я не собираюсь отступать.

На моих глазах префект эвокатов[13] выхватил из рук аквилифера аквил и что было сил запустил знамя легиона в самую гущу восставших[14], заорав.

— Ad arma[15]!

Центр личного легиона Красса, который включал центурии эвокатов, отреагировал незамедлительно. Ветераны перешли в ожесточенное наступление, сминая бойцов Висбальда. Вместо того, чтобы попытаться взять строй, совершить маневр, нумидиец с горсткой солдат перегородил ветеранам Суллы[16] путь, пытаясь своей отвагой и мужеством дать остальным восставшим личный пример. Однако умелые ветераны, участвовавшие не в одном десятке битв и считавшие ниже своего достоинства показать спину, успешно отбили атаку повстанцев, забрали инициативу и принялись вытеснять Висбальда с его головорезами. Сражавшийся в первых рядах префект подгонял эвокатов, напоминая, что на кону стоит честь легиона и достоинство ветеранов.

Отчаянная попытка Висбальда с треском провалилась, несмотря на то, что гладиаторы ничем не уступали в боевых навыках прославленным эвокатам, а многие в схватке один на один и вовсе превосходили их. Префект, надрываясь, перекрикивая, умело перестраивал свои ряды.

— Selerate! Gradum servate![17]

Маневренность ветеранов не оставляла Висбальду и его людям ни единого шанса. При виде брошенного в стан врага серебряного орла, в наступление двинулись остальные когорты личного легиона Красса. Я понимал, что центр легиона, который до сих пор не удалось сдвинуть моему войску ни на фут, мог стать тем камнем преткновения, который сыграет с нами злую шутку. Ветеранов нельзя взять одним навалом, здесь требовались маневр и выучка. Увы, Висбальд, слывший отличным гладиатором и безупречным воином, все же не видел дальше своего носа, когда дело касалось тактики. Я не знал, чем руководствовался прежний Спартак, когда ставил такого человека сначала во главу целого легиона, а потом во главу третьего корпуса взамен павшего Арторикс[18] а. Однако ничего подобного нельзя было сказать о Ганнике и Касте, впитавших в себя много римского и не считавших зазорным перенимать республиканские секреты военного ремесла. Но куда сейчас делись те, кому я поручил командование армией восставших, кто допустил царивший на поле боя бардак!

Мои полководцы, занялись травлей дезертиров. Войско оказалось брошено на произвол! Один легион Красса сражался на равных с тридцатитысячным войском рабов, рассеянным по полю боя и не имеющим единой цели!

Что-то прокричал Рут, но я не разобрал слов. Гопломах последовав моему примеру оседлал коня. Германец, показывая мне какие-то непонятные жесты ускакал прочь. Думать о том, что это могло значить, не было времени.

В этот момент я услышал, как на горизонте, вдоль линии фортифицированных укреплений затрубили наступлении горнисты римлян. Легионы Марка Красса приближались на поле брани. Ганник, Икрий[19] и Тарк[20] прямо на моих глазах начали перестроение и двинулись в сторону вала и рва, напрочь разрушая привычны порядок действия корпусов. Эти сумасшедшие собирались принимать бой у наступавших римских легионов!

Я поскакал во весь опор к Висбальду, сцепившемуся с ветеранами, чувствуя, как приятно отяжеляет гладиус мою руку.

— Висбальд!

Могучий нумидиец, тяжелым ударом двуручного меча разбил в щепки щит одного из легионеров, но тут же отступил, тяжело дыша. Эвокаты сомкнули ряды, спрятали раненого. На груди Висбальда растеклось багряное пятно крови.

— Спартак! — вскричал он, завидев меня, и тут же отразил выпад.

Его лицо скорчилось от боли. На ходу я атаковал, помогая гладиатору, отбиться от римских ветеранов. Мой гладиус крепко лежавший в руке нашел твердый панцирь римлянина и вскрыл его, как консервную банку. Римлянин, вскрикнув, завалился на землю замертво. Копыта моего коня растоптали обездвиженное тело врага.

— Я знал, что все это только лишь слухи, брат!

— О чем ты говоришь, нумидиец? — закричал я, стараясь перекричать шум толпы.

Висбальд не успел ответить и вряд ли услышал мой вопрос. Ветераны перешли в контрнаступление. Я наотмашь рубанул первого выглянувшего из-за щита легионера, рассек артерию на незащищенной шее, перевернул на землю второго римлянина увесистым ударом ноги и обернулся в поисках Висбальда. Нумидиец сражался сразу с тремя противниками в десятке шагов от меня. Не успел я перевести взгляд, как щиты легионеров разомкнулись, мне пришлось извернуться, чтобы парировать удар, пришедший в грудь. Время ускользало из моих рук. Оставаясь здесь, погрязнув в рукопашном бою, я не мог управлять ходом битвы. Несмотря на то, что на моих глазах разворачивались ключевые события сражения между легионерами Красса и восставшими, пришлось отступить.

— Висбальд, строй легион! Висбальд! — закричал я.

Глаза нумидийца сверкнули озорным блеском. Показалось, что он услышал мои слова, но не подал виду, что слышит. Этот здоровяк с двуручным мечом бросился с яростным воплем в гущу противников. Я понял, что требовать от Висбальда выстроить сейчас строй, равнозначно тому, что биться головой об стену. Этот человек грезил свободой, боролся за нее и готов был отдать ради нее жизнь. Он не любил приказы, он слишком долго был рабом, чтобы, получив свободу продолжить их исполнять и в этом заключалось ключевая проблема войска восставших, с которым мне еще предстояло столкнуться… Но, увы, если нумидиец не возьмет строй — дело дрянь!

— Отойди в тыл, полководец, построй легион и ни шагу назад, если хочешь победить! — прорычал я.

Висбальд вздрогнул от моих слов. Нумидиец взревел и наотмашь рубанул гладиусом подвернувшегося под руку легионера. Нехотя, он все же начал пятиться в тыл, за спины своих бойцов.

— Перестроиться, — бросал он приказ своим солдатам. Затем вдруг остановился и громко несколько раз прокричал мои слова так, чтобы их услышали другие бойцы. — Ни шагу назад!

Повстанцы громогласно принялись скандировать мой приказ, вдруг ставший лозунгом сотен человек. Я, не теряя времени понапрасну, поскакал во весь опор к коннице. Кавалерия ожесточенно сражалась в двух стадиях от основного очага сражения, расправляясь с римскими дезертирами, которых удалось взять в плотное кольцо. В голове прочно засели слова нумидийца о слухах, распространившихся среди восставших.

По пути меня отвлек выросший будто из-под земли старый римский центурион, решивший своим примером поднять боевой дух своей центурии. Его посеребренный шлем примятый ударом одного из повстанцев, сполз набок. Изображение виноградной лозы[21], свернутой в кольцо на лорике сквамата[22] на груди окрасилось кровью. Ценутрион был тяжело ранен, но все еще крепко держал меч.

— Собака! — вскричал он и отчаянно атаковал прямым ударом мне в грудь. Я ответил молниеносным выпадом на опережение и вонзил острие гладиуса в горло римлянину. Центурион со вскриком упал на колени и плашмя завалился наземь.

— Мёоезиец[23]! — окликнул меня кто-то. Я увидел Нарока. Седовласый гладиатор скакал ко мне и орудовал своей спатой с такой легкостью, словно держал в руках хворостину. — Ты жив! О боги!

Его седые усы и борода были измазаны в крови. Ликтор спрыгнул с лошади и хищно улыбаясь бросился ко мне в объятия. Я выхватил гладиус и, с размаху врезав рукоятью меча Нароку в лоб, схватил гладиатора за грудки.

— Что ты вытворяешь? — прорычал я, чувствуя, как лицо мое наливается кровью. — Ты погубишь нас!

Нарок побледнел. Я видел, как догорала бушующая в его взгляде ярость. Он вызывающе посмотрел на меня.

— Если я заслужил смерть, убей меня прямо сейчас, Спартак! Но я и мои братья имеем право на месть, коли все потеряно! — прошипел он.

— Ты… — я разжал пальцы и оттолкнул гладиатора. — Что ты несешь! — проскрежетал я, пытаясь унять полыхавший внутри гнев.

Что за слухи поползли по лагерю, пока меня не было здесь? Что с войском? Я немедленно озвучил свои вопросы. Гладиатор сглотнул слюну, пытаясь сбросить сковывающее его напряжение. Он тяжело дышал, но смотрел мне прямо в глаза.

— Я думал ты того, Спартак! Все так думали! — осторожно начал ликтор.

— Ты думал, что я мертв? — изумился я.

— Предал нас, — Нарок заставил себя выдавить эти слова. Он произнес их дрожащим голосом, опустил взгляд и гулко выдохнул. — Прости, брат, что я посмел допустить такую мысль, но так говорили все!

— Все? — я с трудом сдержался, чтобы вновь не схватить своего ликтора за грудки и прямо здесь не придушить.

Нарок только лишь растерянно пожал плечами.

— И вы поверили? — рассвирепел я.

— Верь не верь, а тебя нет. Никто не говорил ни слова, а в лагере на каждом углу шептались, что ты отправился в римский лагерь, к Крассу, чтобы подписать нашу капитуляцию! Поговаривают, что Красс стал разговорчивее с тех пор, как освободился Помпей со своими легионами и у сената появилась возможность выбирать, чьими руками закончить эту войну! — на одном дыхании выпалил седовласый ликтор.

— Нарок… — я всплеснул руками, не найдя слов.

— Сам пойми Спартак, когда нервы на пределе, ты готов поверить во что угодно!

Я сделался хмурнее тучи. Вот почему ударили раньше. Но кто пустил по лагерю слухи? Не владея собой от подступившей ярости, я вновь схватил ликтора за грудки и принялся отчаянно трясти.

— Кто это сказал? — закричал я.

— Тебя спохватились люди, Спартак! Пошли домыслы, — выдавил растерявшийся ликтор.

Похоже, что люди в лагере, заметив мое отсутствие, начали интересоваться обо мне, но никто из полководцев не смог внятно объяснить где я. Еще бы, никто из них понятия не имел куда я иду и зачем! Пошли домыслы, расползлись слухи. Я просчитался и теперь расплачивался за свою безалаберность!

Я хотел спросить Нарока почему он бросился в погоню за горсткой дезертиров, увлекая за собой всю конницу вместо того чтобы участвовать в сражении, но вдруг понял, что знаю ответ. Восставшие шли сюда умирать, а перед смертью жаждали забрать на тот свет как можно больше жизней римлян. Никто из них не хотел оказаться распятым, опозоренным и униженным. Они считали, что потеряли вождя, а вместе со мной потеряли веру. Успех восстания у рабов олицетворялся с именем Спартака, ассоциировавшимся с успехом. Никто не хотел снова лишиться свободы и вновь обретенной семьи.

— Тебя нашел Рут? — наконец, приведя мысли в голове в порядок, спросил я.

Нарок покачал головой. Нарок начал что-то говорить, но мое внимание переключилось на поле боя, где дела восставших падали камнем вниз. Висбальд держался из последних сил. Его центурионы несколько раз тщетно пытались взять строй, однако окрыленные успехом ветераны напрочь забрали инициативу в свои руки. Гай Ганник вместе с Икрием и Тарком вплотную подвели свои легионы к римским укреплениям. Время утекало, я хотел остановить это безумие и искал пути решения этой непростой задачи. Мой взгляд упал на пилум, зажатый в руке мертвого римлянина, рядом догорал факел… Не дожидаясь, пока Нарок закончит свой монолог, я со всей силы влепил ликтору пощечину, заставляя его сконцентрировать свое внимание на мне. Нарок подпрыгнул на месте и уставился на меня, потирая ушибленную щеку.

— Послушай меня, — прошипел я. — Я хочу, чтобы ты прямо сейчас разыскал Рута и слово в слово передал ему мои слова!

Я медленно, так, чтобы Нарок запомнил, рассказал план, вдруг появившийся в моей голове. Глаза Нарока блеснули, он закивал и как-то совсем по-дурацки заулыбался хищной улыбкой с оскалом. Я смотрел на него исподлобья, испытывающе, пока улыбка не сошла с его лица. Седовласому ликтору следовало понять, что от исхода дела, которое я ему поручил, во многом зависит наша судьба.

— Постарайся ничего не перепутать, потому что если начудишь, то клянусь я убью тебя, — предупредил я ликтора.

— Все сделаю, — пообещал он.

Гладиатор бросился выполнять мое поручение, по пути подобрал с земли пилум, схватил факел. Я проводил Нарока взглядом.

Безумие продолжалось — тысячи восставших будто рой пчел, словно бесчисленные стаи волков кружили вокруг остатков римских дезертиров. Ганник готовился начать бессмысленную осаду римских укреплений с тремя легионами своего корпуса[24], помощи которых так не хватало единственному одинадцатому легиону третьего корпуса Висбальда. Рабы сбивались в кучки, толпой нападая на одного. Где-то дезертиры брали боевой порядок, смыкали скутумы и отражали выпады разъяренной толпы рабов. На какой-то миг я даже подумал, что римляне вполне себе сознательно использовали тактику отцепления от легиона. Дюжины отдельных вексилляций[25] мнимых дезертиров рассредоточивали внимание моих сил. Я мотал на ус, на случай, если судьба даст мне шанс применить нечто подобное тактики римлян в будущих сражениях.

Наконец мой взгляд остановился на знаменах легиона Каста. Лучший, третий легион армии повстанцев устроил настоящую расправу над одной из римских когорт, ударив легионеров в тыл. Под горячую руку рабов попал тот самый резервный левый фланг личного легиона Красса, который до того удачно оттеснил Икрия со своими бойцами. Я мог понять Нарока, понимал Висбальда, которые толком не разбирались в тактике и маневре. Но как подобный хаос в своих рядах допустил мой лучший полководец, способный тягаться в военном искусстве с римлянами? И главное, почему Каст не воспрепятствовал Гаю Ганнику, Икрию и Тарку, которые собственными руками решили соорудить себе и своим солдатам эшафот[26]? Я не успел найти ответ на этот вопрос, как увидел изувеченное тело своего полководца. Несколько рабов уносили своего вождя с поля боя. Каст весь покрытый множественными ранениями испустил последний дух. Его голова запрокинулась, тело обмякло в руках товарищей. Галл был мертв, но меч все еще был зажат в окровавленной руке.

Тот, кто должен был поберечь себя во благо своего легиона, допустил непростительную оплошность. Вместо того, чтобы управлять своими бойцами, держать в ежовых рукавицах дисциплину легиона, Каст вышел сражаться с римлянами в первых рядах! Галл пал в бою, где обязан был побеждать!

Не найдя ничего лучше, я поскакал к горнисту основного третьего легиона Каста и на ходу выхватил буцину[27] из его рук. Дунул изо всех сил в узкую цилиндрическую трубу, чтобы привлечь к себе внимание толпы обезумевших рабов, которые лишились своего брата и полководца. Над полем боя разнесся тяжелый протяжный звук, каким горнист обычно отдавал команду на сбор у легионного знамени. Толпа восставших, в которую превратился мой лучший легион, собранный целиком и полностью из гладиаторов, замерла. Я видел совершенно дикие, полные ненависти глаза людей, которые готовых растерзать врага голыми руками и отомстить римлянам за смерть Каста. На секунду показалось, что вся злость, которая сосредоточилась в их сердцах, выплеснется на меня. Я увидел на себе множество недоуменных взглядов.

— Строиться! — закричал я.

Я поднес руки, сложенные рупором ко рту и прокричал свой приказ несколько раз, срывая голос.

— Взять строй! — я пытался изо всех сил перекричать шум битвы, удавалось это едва.

Показалось, что все рухнет. Гладиаторы не расслышат моих слов, наплюют на приказ, бросятся в погоню за остатками резервной когорты римского легиона, солдаты которой воспользовавшись промедлением бросились в рассыпную. Но из всей многотысячной толпы в погоню отправились лишь несколько человек. Остальные вскинули вверх мечи и громогласно закричали:

— Спартак вернулся! Да здравствует Спартак!

Центурионы принялись отдавать приказы деканам[28], которые сделали шаг вперед и выделились из многоликой толпы. Восставшие собирались в контубернии. Контубернии в центурии. Растянулись шеренги, формировались когорты.

Я увидел среди гладиаторов молодого галла Тирна и направил к нему коня. Тирн был правой рукой Каста в третьем легионе и по сути выполнял функции, аналогичные должности примипила в римском войске. Галл с воодушевлением раздавал приказы своим бойцам, помогал деканам и центурионам навести порядок в строю.

— Тирн! — я спешился, подбежал к галлу и резко развернул к себе.

— Мое почтение Спартак! — отчеканил галл, как заправский офицер.

Я схватился за плечи юного галла, которому было не больше двадцати, строго посмотрел ему в глаза.

— Каста больше нет! Корпусом будешь управлять ты! — заявил я.

— Спартак…

— Отговорок не принимается! Каст доверял тебе как себе! Ты справишься! — я легонько хлопнул ладонью по его щеке. — Я верю в тебя!

Тирн коротко кивнул в ответ. Я не знал, справиться ли этот пацан, но другого выхода, как доверить легион молодому центуриону, у меня не было. Да и Каст вряд ли бы выделил бестолкового бойца из множества своих офицеров.

Тирн вернулся к бойцам. Я с ходу запрыгнул на своего коня и не жалея гнедого сразу перешел на галоп. Сердце бешено колотилось в груди. Я что было мочи дул в буцину и привлекал к себе внимание толпы повстанцев. Хотелось показать им, что я здесь, что я жив и ничего не потеряно. Центурионы останавливались при виде меня и салютовали.

— Строй! — я кричал настолько громко, насколько мог позволить мне севший голос, чередуя свои выкрики со звуками буцины. — Взять строй!

Рабы прекращали погоню, отпускали показавших спину легионеров. Разношерстная толпа восставших из легиона Эростена начала построение. Тирну удалось навести порядок в вверенном ему третьем легионе Каста. Я галопом скакал к римским укреплениям, где замерли легионы Ганника, Икрия и Тарка, готовые встретиться с мощью легионов Красса лицом к лицу. Ни один из полководцев у стен укреплений, не обратил на сигнал буцины совершенно никакого внимания. Они готовились встретить врага лицом к лицу. Капкан Марка Лициния почти захлопнулся. Мне показалось, что я отчетливо слышу топот тысяч ног и различаю в темноте силуэты вражеских легионеров. Последние минуты нещадно таяли!

Римские эвокаты личного легиона Красса, будто прочитав мои мысли, ринулись в наступление с двойной силой. Префекту удалось вернуть в ряды ветеранов серебряного орла, вид которого придал мощи атаки эвокатов. Легион Висбальда к этому моменту понес чудовищные потери. От некогда бравого легиона осталось лишь несколько разбросанных по полю боя манипул, взявших наконец строй. Однако те рабы, кто еще мог держать в руках оружие, сражались изо всех сил. До моих ушей донеслось громогласное скандирование.

— Свобода! Спартак! — хором кричали со всех сторон.

Я знал, что эти храбрецы будут держаться до последнего. Но куда же подевался Висбальд, которого не было видно среди сражавшихся. Не хотелось верить, что еще один храбрый воин пал на поле боя, повторив судьбу Каста. Мой взгляд тщетно мелькал среди сражающихся и трупов в поисках храброго нумидийца, когда юный Тирн, силами легиона Каста, ударил в тыл римским ветеранам. Разъяренные, желающие отомстить за смерть галла, гладиаторы из первой когорты чудовищным ударом смели две центральные центурии эвокатов, не оставляя тем ни единого шанса выжить. Раненых добивали на месте. Возможно, ветераны смогли бы прийти в себя, вновь перестроиться, но на попытавшиеся замкнуть дыру фланги, обрушил удар Эростена. Легион Красса лопнул как мыльный пузырь.

[1]Скутум (лат. Scutum, мн.ч. Scuta) — распространённый в античное время тип ростового или башенного щита, использовавшийся изначально некоторыми народностями италийского полуострова, а затем с 4 в. до н. э. — армией Древнего Рима.

[2] Семейство шлемов. Шлемы этого типа, являются представителями "жокейского" типа шлема — на это указывают наличие более отчетливо выраженных, сплюснутых козырьков и затылочных пластин.

[3] Лорика хамата (лат. lorica hamata, «лорика с крючками», от лат. hamus — «крючок») — тип древнеримского кольчужного доспеха. Служил стандартным доспехом вспомогательных войск (ауксилий).

[4] Мани́пул (manipulus — горсть, пучок)[3] — основное тактическое подразделение (формирование) и единица легиона, в период существования манипулярной тактики.

[5] Командующий 11 легиона, по задумке — единственно уцелевшего в третьем корпусе армии восставших.

[6] Percute — наступление, быстрое сближение с противником боевым шагом, закрывшись щитами

[7] Закрыться щитами.

[8] Вперед марш.

[9] На исходную.

[10] Подготовить пилум к броску, прицелиться! Метнуть пилум!

[11] Бруттий — историческая область в южной части Италии на территории современной итальянской области Калабрии. Граничил на севере с Луканией.

[12] Командующий 10 легионом в составе второго корпуса Гая Ганника

[13] Эвокат — солдат Римской армии, отслуживший срок и вышедший в отставку, но вернувшийся на службу добровольно по приглашению (лат. evocatio) консула или другого командира. Префект эвокатов лат. Praefectus evocatorum — начальник эвокатов

[14] Потеря знамени считалось жутким оскорблением и солдатам полагалась его вернуть во чтобы то ни стало

[15] К оружию!

[16] Ветераны гражданской войны 83–82 годо́в до н. э. (лат. Bella Civilia; 83–82 годы до н. э.), выступающие на стороне Корнеллия Суллы.

[17] Быстрее! Держать шаг!

[18] Павший командир третьего корпуса (11,12,13,14 легионы)

[19] По задумке возглавляет 5 легион первого корпуса Каста

[20] По задумке возглавляет 8 легион второго корпуса Ганника

[21] Из виноградной лозы делали палку центуриона, как знак власти над солдатами.

[22] Лорика сквамата (лат. Lorica squamata) — чешуйчатый доспех, использовавшийся в римской армии

[23] Согласно самой распространенной версии, Спартак был фракийцем. Однако достоверное происхождение Спартака неизвестно, мёоезиец — один из вариантов. Мёзия (лат. Moesia) — историческая область между Нижним Дунаем и Балканскими горами, населённая фракийскими племенами (мёзы, геты, бессы и др.). В настоящее время территория Мёзии принадлежит в основном Болгарии, некоторые её части — Сербии, Румынии и Украине.

[24] Ганник командовал вторым корпусом из 7,8,9,10 легионов

[25] Вексилляция (вексилия, лат. vexillatio, от vexillum — «знамя», «штандарт») — особый, относительно небольшой отряд легиона, реже когорты, манипулы или нумерия, выделенный для участия в боевых действиях, когда сам легион выполнял другие задачи, либо нёсший гарнизонную или патрульную службу.

[26] Каст управлял первыми 6 легионами после смерти Крикса

[27] Буцина (лат. buccina/bucina, от bucca — «щека», по-гречески — βυκάνη) — медный духовой инструмент в Древнем Риме. Использовалась в армии для подачи сигналов, была меньше корну.

[28] Декан — звание в армии Древнего Рима, командир контуберния, небольшого пехотного подразделения из 8-10 человек в составе центурии легиона.

4

Тени кавалеристов мелькали на взрыхленном копытами снегу. Рут, вернувший командование конницей, вел всадников к стенам римских укреплений. Наконечники пилумов, обмотанные шерстяными лоскутками от плащей, вымазанные смолой, ярко горели в ночи. Ветер доносил запах горелой смолы до моих ноздрей. Подгоняя своего коня, я скакал за турмами[1] Рута, желая обогнать Ганника. Кельт оставил позади себя легионы Икрия и Тарка, приблизившись к лагерю врага на расстояние вытянутой руки. Обстановку накаляли шесть легионов Марка Красса, дыхание которых ощущалось по ту сторону лагерных стен. С минуты на минуту, когорты римлян начнут строится на позициях вдоль рва.

Ганник шел в первых рядах, в обеих руках мечи. Как и большинство гладиаторов в сегодняшней битве, кельт пренебрегал щитом и смотрел смерти в глаза, полный решимости довести начатое до конца. Ганник не обратил внимания на конницу Рута, вихрем обогнавшую с левого фланга легион галлов и германцев. Сделал вид, что не слышит свое имя, когда я попытался его окликнуть.

В тоже время, легионеры, в числе которых были командующие Икрий и Тарк, косились на конницу, явно не понимая, что происходит. Я не стал догонять Ганника, верхом на жеребце обогнул легион Тарка, перегородил путь первой когорте восставших.

— Хвала богам, Спартак! — воскликнул Тарк.

— Останавливай легион! — выпалил я вместо приветствия.

За моей спиной послышались удивленные, взволнованные голоса повстанцев. Многие, завидев меня, в растерянности опускали щиты и мечи.

— Спартак вернулся!

— Это Спартак!

К нам, спотыкаясь, бежал Икрий, самовольно уведший легион от первого корпуса. Лицо грека было перепачкано в крови врага, я видел в его глазах смятение.

— Спартак? — он удивленно смотрел на меня.

— Сейчас же поверните назад! — прокричал я.

Я видел, как вздрогнул Тарк от этих слов, лицо берберийца осунулось. Икрий выслушал мои слова холодно. Смятение, которое я разглядел в его глазах сперва, теперь растворилось. На смену пришел холодный ничего не выражающий взгляд.

— Поворачивайте! — твердо повторил я, обращаясь к центурионам, располагавшимся на правом фланге центурий, манипул и когорт. — Поворачивайте, безумцы!

Мне приходилось пятиться на своем скакуне, так как легион Тарка продолжал идти вперед.

— Если бы ты, мёоезиец возглавил наше наступление сегодня, мы поставили бы жирную точку в этой войне, — вдруг выпалил Тарк, его глаза зловеще блеснули. — Я не могу знать, как закончится сегодняшний бой, но знаю, что война не может продолжаться.

— У нас нет сил, брат, — Икрий гулко выдохнул. — Уступи дорогу или присоединись к нам в этом бою!

Когорты напирали, я отступал, понимая, что никакие убеждения и слова не остановят это безумие. Однако следовало задержать их, Рут выступит с минуты на минуту!

— Наша война — война свободы. Если мы проиграем сегодня, то сотни тысяч человек по всей Италии останутся в цепях рабства! Вы хотите этого? — напирал я.

— Все кончено, — покачал головой Тарк. — То, о чем мы мечтали в Капуи[2], так и останется мечтой!

— Отойди с дороги, мёоези…

В глазах полководцев блеснуло отражение первых ярких вспышек пламени. Из-за моей спины раздались крики и брань. Ветер принес дым и отчетливый запах гари. Кавалеристы вплотную приблизились к земляному валу и принялись метать зажженные пилумы в стену римских фортифицированных укреплений. Огонь нехотя, медленно, даже брезгливо, не желая браться за влажное дерево, перекидывался на стену. Жуткий ветер, бушевавший всю сегодняшнюю ночь напролет, выступил в роли кузнечного горна, раздувая пламя из малейшей искры. Загорелась первая вышка. Ветер разносил пламя и очень скоро вспыхнули палатки легионеров. По ту сторону стены поднялись столпы черного дыма. Воздух наполнился копотью. Горела кожа и шерсть.

Сквозь язычки бушующего в лагере пламени я увидел войско римлян. Солдаты из пожарной когорты бросились тушить пожар. За сплошной пеленой дыма и огня, я не видел сколько солдат врага собралось в лагере. Пламя предоставляло нам шанс избежать боя. Горящая стена обдавала жаром, огонь сдерживал любой порыв.

— Спартак… — Тарк попытался что-то сказать, но я резко пресек его.

— Поворачивайте, — теряя терпение, повторил я.

В глазах берберийца застыл вопрос, который остался не задан — я схватился за рукоять меча. Послышались крики центурионов, недовольный ропот гладиаторов, но шеренги и когорты начали перестроение. Тарк бросил последний взгляд на пылающий римский лагерь и вместе со своим легионом зашагал прочь, подгоняя центурионов отборной бранью. Начал отступление Икрий. Грек с опаской косился в спины легионеров Ганника. Недовольно загудела когорта галлов, их поддержали кельты и германцы. Однако остальные легионеры принялись бить мечами о щиты, высказывая одобрение. [3]

В четверти лиге от римского лагеря отступали гражданские, бежавшие из капкана Красса. Женщины, дети и старики, число которых по ходу восстания постоянно росло и вскоре приблизилось к отметке в несколько тысяч человек. Они тащили с собой фашины[4], которыми следовало забросать ров.

Наконец остановил свой легион Ганник. Гладиаторы резервных когорт озадаченно наблюдали за отступлением легионов Икрия и Тарка. Послышался ропот в рядах солдат. Ганник бледный как полотно стоял в двух перчах[5] от пылающей пламенем стены, но не решался подойти ближе, чувствуя жар огня, пожирающего древесину. Рукоять меча убийственно медленно легла в ладонь кельта. Пальцы сжались, рука побелела. Он проводил взглядом Рута, который вместе со своими кавалеристами удалялся от стены прочь. Дело гопломаха сделано. Он выполнил приказ «от» и «до». Губы Ганника скривились, он выдавил ругательство на кельтском, а в следующий миг я поймал его взгляд на себе. Тяжелый, томный, но все же удивленный.

— Это твоих рук дело, Спартак? — проскрежетал он, вздрогнув от неожиданности при моем виде.

Я не ответил. Передо мной стоял ослушавшийся приказ полководец. Неважно какие цели преследовал этот человек. Я понимал, что нам предстоит серьезный разговор. Но разговор следовало начинать не здесь и не сейчас. Интересно понимал ли свою вину Ганник? Или жажда мести настолько заполонила его разум, что он не отдавал отчет своим поступкам? Кельт долго, с вызовом смотрел на меня, его ладонь так и осталась лежать на рукояти гладиуса. Дым от пепелища больно резал мои глаза, но несмотря ни на что, я не отводил взгляд и принял вызов.

— Отступай, Ганник, — скомандовал я. Несмотря на холод, моя ладонь, на рукояти гладиуса взмокла. Заходили желваки, я сказал: — Ты разочаровал меня.

Ганник молча проглотил эти слова. Медленно потянул рукоять гладиуса на себя, обнажил лезвие на целый пальм[6], а потом резко разжал руку. Меч нырнул обратно в ножны. Гладиатор вытер вражескую кровь со лба и смачно высморкался себе под ноги.

Развернулся и отдал громкий приказ стоящим чуть в стороне центурионам.

— Поворачиваем!

Я остался сидеть верхом на своем жеребце. Затем, когда гладиатор придет в себя у нас состоится разговор. Крови на сегодня достаточно. Я заставил себя убрать руку с гладиуса. Несколько раз сжал и разжал кулак. Поскакал прочь.

В голове застряла новая мысль — как только римляне потушат пожар, Красс отправит в погоню за восставшими свои легионы. Повстанцы, среди которых раненные, женщины, дети и старики, вымотаны и истощены. Римляне, преодолевавшие до шестнадцати лиг[7] за один дневной переход форсированным маршем, настигнут нас в один бросок.

Записки Марка Лициния Красса

Спартаку и его рабам удалось бежать из-под самого моего носа. Рабы поэтому называются рабами, и то их отличает от настоящих мужчин, что они боятся принять битву и умереть, как подобает истинному воину. Единственное, чего они добились — избежали полного разгрома уже на Регии. Увы, есть и обратная сторона того, что тот же Публий Лонг[8] оценочно называет неудачей — я не успею допить чашу вина до дна, как в Риме станет известно о прорыве Спартака из оцепления. И в чем-то мой легат прав, у завистников найдется лишний повод отказать мне в триумфе, а если пойдут дальше, то в сенате будет рассмотрен вопрос о моей способности раздавить рабов без помощи Лукулла и Помпея. Но я хочу доказать, что мне не зря выдали чрезвычайный империй! И пусть закроют рты те завистники, которые указывают на мою преторскую роль, ставя меня, Марка Красса, в один ряд с недоумком Муммием[9]. Пусть свою пасть закроют Публий Корнелий Лентул[10] Сура и Гней Ауфидий Арест[11], по моему разумению, недостойные консульских полномочий!

Я приказал пустить в ход фаски[12] и хорошенько проучить юношу, принесшего дурную весть. Остальным бездарям я раздал приказы. Первое, что необходимо сделать сейчас — перехватить письмо трибунов, которое они послали в Рим. Если такое письмо отправлено на самом деле, это приведет к некоторым неприятным последствиям для меня, Марка Красса. Некоторые из трибунов славятся своими связями в аристократической сенатской верхушке и вполне могут настроить сенат против меня, Марка Красса, в мое отсутствие в Риме. Ну а я пошлю в сенат свое письмо, в котором приведу искрометные доводы о том, что справлюсь с восставшими собственноручно. Мое письмо должно попасть в руки сенаторов до того, как слухи о прорыве Спартака на Регийском полуострове доберутся в Рим. Если все сложится, остается шанс, что сенат проголосует против привлечения Лукулла и Помпея к подавлению восстания. А у меня в таком случае останется шанс занять кресло консула на следующий год.

Пока же следует догнать восставших, выскользнувших из моих, Марка Красса, рук. Пора стереть с лица земли недоразумение, которое называется Спартак на манер жалкого смердящего пса[13]. Победителей не судят. Рабов ждет немедленная кара.

[1] Турма (лат. turma) — конный отряд из 30–32 человек, 1/10 (алы) в армии Древнего Рима. В Римской республике конница набиралась из римлян или их союзников и входила в состав легиона

[2] Именно в этом городе началось восстание Спартака в 74 г. до н. э.

[3] Цезарь: все множество [воинов] кричит и по своему обычаю гремит оружием, что они обыкновенно делают в честь того, чью речь одобряют» (De bell. gall., VII, 21, 1).

[4] Фашина — перевязанный пучок прутьев, обычно цилиндрической формы. Использовалась в том числе в фортификации для укрепления стенок фортификационных сооружений.

[5] Перч в Риме был равен 10 футам (3,0 м)

[6] Название римской меры длиныпальма происходит от греческого слова ладонь и равняется 22,18 см.

[7] Лига использовалась в ДревнемРиме и определялась как 1+1⁄2 римские мили (7 500 римских футов, современные 2,2 км или 1,4 мили).

[8] Легат в армии Марка Красса.

[9] Легат армии Марка Красса. Разгромно проиграл Спартаку, когда был послан с двумя легионами следить за войском восставших, но имел приказ не вступать в бой. Приказ ослушался, в бой вступил, потерял знамя и чудом не попал в плен. Отличался ненавистью к рабам. Именно после разгрома Муммия Марк Красс провел децимации в своем войске и показал Спартаку и всему Риму, что Марк Красс не остановится ни перед чем.

[10] Римский военный и политический деятель, член знатного рода патрициев Корнелиев — консул 71 г. до н. э. вместе с плебеем Гнеем Ауфидием Орестом, наместник Сицилии, обвиняется в поддержке Сергия Катилины

[11] Конслу 71 г. до н. э. вместе с Публием Корнелием Лентулом Сурой, выходец из плебейского рода.

[12] Фасции (лат. fasces) иначе фаски, фасцы, также ликторские пучки — пучки вязовых или берёзовых прутьев, перетянутые красным шнуром или связанные ремнями.

[13] Спарт или Спартак звали одну из трех собак, растерзавших своего хозяина — превращенного Артемидой в оленя Актеона

5

Ночь выдалась жуткой. Мы то и дело останавливались и прерывали свой марш. Не выдерживали тяжелый переход старики, умирали раненные и пленные. Восстание теряло людей и оставляло за собой след из тел несчастных повстанцев и захваченных при прорыве пленных римлян. Я отдал приказ закапывать тела в снег, силясь спасти моих людей от надругательств римлян и хищников. Почти каждая смерть сопровождалась рыданиями, мольбами и криками. Однако после событий, случившихся на полуострове, в лагере появились те, кто молча провожал людей в последний путь. На их лицах я видел облегчение. Многие не находили в себе сил досматривать раненных.

Ужас вызывало осознание наших потерь. Безумный прорыв ударил по армии восставших сильнее всякой чумы. Смерть в одночасье забрала в свои цепкие лапы тысячи жизней повстанцев, которые полегли у римских фортифицированных стен. Чего стоил легион Висбальда, от которого осталась лишь несколько неполных центурий! Отныне третий корпус некогда прославленного Арторикса перестал существовать.

Нервозности добавляли нависшие на линии горизонта островки вражеских костров, которые римляне палили всю минувшую ночь, напоминая нам о своем присутствии. Однако с каждой пройденной лигой, римский лагерь отдалялся от нас, растворялся в ночи. К рассвету свет костров исчез вовсе. В моем лагере поползли первые слухи, что римляне дадут нам уйти и мы сможем прикрыться пленными, как живым щитом… Но я в отличии от своих людей понимал, что Красс скомандует наступление на рассвете, дав легионам ночной передых. Свежие хорошо обученные к марш-броскам легионы нагонят нас к завтрашнему утру. Красс не станет жалеть римлян, попавших в плен.

Шли тяжело. Снег местами доходил до колена. Приходилось останавливаться, чтобы убрать бурелом после вьюги. Я понимал, что римляне, которые выдвинуться следом получат преимущество в скорости и пойдут по расчищенной дороги. Наткнувшись на бурелом в очередной раз, принял решение свернуть с дороги и идти по холмистым полям, чтобы остановиться там на перевал. Сквозь растущие небольшими островками чащи деревьев мы свернули на северо-запад, вышли в поля. Я пытался схитрить и оставил в месте нашего схода три центурии, велев им взрыхлить снег и забросать участок ветками. Вряд ли это собьет римлян со следа, но запутает, что даст нам драгоценные минуты.

В поле войско замедлилось, но сильные порыва ветра поднимали с земли снег. Следы они не заметали, но хорошенечко запорашивали проложенный войском повстанцев проход. Это затруднит легионерам Красса переход, верил я.

Солнце медленно вскарабкивалось на небосвод. Мы покинули полуостров в спешке. В лагере остались палатки, провиант, часть арсенала и доспех, потому что весь мирняк нес фашины, чтобы забросать ими ров линии Красса. Изредка слышались стоны раненных, но теперь никто не останавливался и даже не поворачивал головы, когда раненные падали наземь не в силах продолжить путь. Шлейфом за нами тянулись всхлипы измученных женщин, потерявших на поле боя своих мужей. Туманными, ничего не видящими глазами, люди бросали на меня взгляды вскользь. Шли дальше, искали себе место, где бы мы могли расположиться на перевал. Из всей многотысячной толпы только один мальчишка лет десяти вдруг остановился, внимательно посмотрел на меня, его взгляд прояснился. Он вскинул руку в знак приветствия, пока его не одернула мать, ищущая место для перевала. Я тяжело вздохнул, чувствуя, как ходят желваки на моих скулах.

Я объявил перевал. Обессиленные люди садились на холодный снег, многие сразу засыпали, кутаясь в затертые до дыр плащи, снятые с тел римских солдат или плеча доминуса[1]. Размещались солдаты, снимали с шестов-фурков[2] последние запасы продовольствия и делились ими с женщинами, детьми и стариками. Вяленое мясо, черствые черные сухари, остатки начавшей цвести воды. Гладиаторы охотно отдавали последнее слабой части моего лагеря, во многом потому, что среди этих людей были их дети, жены и родители.

Я ловил завистливые взгляды пехотинцев, которые те бросали на кавалеристов, преодолевших мучительный переход верхом. Никто не высказывал своего возмущения вслух, понимая какую роль играет конница в нашей войне. Впрочем, я понимал, что вскоре мне придется пустить лошадей под нож. Это только вопрос времени, когда мы перейдем на конину.

— Ты в порядке, мёоезиец? — Рут поглядывал на меня, когда я не без труда спешился с коня.

— Порядок.

Рут был обязан жизнью тому, прежнему Спартаку и поклялся, что будет защищать его до конца своих дней. Гопломах был со мной везде и повсюду. Именно Руту пришла в голову мысль окружить ликторами прежнего Спартака из числа военных офицеров.

— Я отведу Фунтика! — он погладил бок моего нумидийского коня, которому я успел дать имя и придерживая рукой овечью шкуру, выполнявшую роль седла, повел лошадь к дереву на привязь.

Чтобы прийти в себя я умыл снегом лицо, взбодрился. На руках остались кроваво-черные разводы, следы копоти погоревшего римского лагеря и крови врага… Мое войско, раздираемое противоречиями, напоминало ладонь с растопыренными пальцами, где каждый отдельно взятый палец представлял легион. Непослушный, своевольный. Ударь открытой пятерней, и я услышу хруст ломаемых пальцев, разобщенные легионы будут разбиты. Чтобы победить Красса я должен сжать ладонь в кулак, после ударить.

Перед привалом я назначил экстренный военный совет, куда пригласил своих офицеров. Позиции Спартака в войске подорвались, мне следовало их восстановить. Мне было что сказать, я все для себя решил. Вопрос следовало ставить иначе — найдется ли что сказать моим офицерам? Я хотел посмотреть каждому из них в глаза.

Военный совет должен был начаться с минуту на минуту. Местом встречи с полководцами я выбрал небольшую опушку, что скрывалась за чащей в реденькой роще сразу за холмом, где мы остановились на перевал. Могло случиться всякое, и мне следовало позаботиться о том, чтобы встречу с полководцами видело как можно меньше посторонних глаз.

— Идут, — пропыхтел Рут.

Германец привязал лошадей, присел на корточки и растирал снегом измазанные грязью ладони. Я оперся о валун и смотрел на приближающиеся силуэты военачальников, четыре фигуры гладиаторов, первым среди которых шел македоняни Эростен. Пятой фигуры все еще не было видно и, поначалу, я насторожился, опасаясь, что Ганник проигнорировал приглашение. Однако вскоре увидел одинокий силуэт кельта, нарисовавшийся за спинами остальных военачальников. Каждый из гладиаторов приветственно вскинул руку, но я остался недвижим. Обвел полководцев тяжелым взглядом красноречивее любых слов. Надо признать ни один из этих мужественных людей не опустил своего взгляда, никто не дрогнул.

Повисло молчание.

Ничего не сказал Ганник, вставший по левую руку Тарка и скрестивший руки на груди. Выглядел он отвратительно. Лицо осунулось, ничего не выражало, под запавшими глазами набухли мешки. На руках запеклась вражеская кровь, которую он и не думал смывать. На шее виднелась свежая рана, только-только затянувшаяся кровавой корочкой, не глубокая, но болезненная.

Я обнажил свой гладиус, небрежно положил его на валун, затем встал по одну сторону камня, по другую сторону остались стоять мои полководцы. Военачальники переглядывались, не понимая, что я задумал.

— Тот, кто из вас больше не хочет видеть меня своим вождем, возьмет этот меч себе и станет вождем, — мои глаза вспыхнули озорным блеском. — Для чего ему придется убить меня!

Трудно представить, как проводил советы прежний Спартак, как мёоезиец справлялся с неповиновением, но для себя я твердо решил, что выберу собственный путь. Я предлагал сразиться со мной на равных в честном бою и оспорить мое право называться вождем. Почувствовал приятный жар, растекшийся по всему телу. Моя жизнь повисла на волоске, но я был готов дорого заплатить за то, чтобы посмотреть в глаза предателю, как несомненно стоило называть человека, пустившего слух о моей измене.

Предстоял узнать, кто из этих людей все еще оставался на моей стороне, а кто нет. Зная какой огонь горит в сердце каждого из гладиаторов, не приходилось сомневаться в храбрости моих военачальников. Тот из них, кто больше не считает меня вождем, подойдет к валуну, возьмет меч в руки и сразится насмерть.

Мои глаза сузились и не видели никого кроме застывшего будто статуя Ганника, которому, по сути, предназначался мой вызов. Гладиатор взглянул на меч на валуне, перевел взгляд на меня. В его совершенно безжизненных глазах что-то блеснуло. Каждая мышца на моем теле напряглась, в струну вытянулись сухожилия, глазами я измерил расстояние, отделяющее нас, прикинул время, которое понадобится Ганнику, чтобы меч оказался в его руках и попытался просчитать возможные варианты развития событий. Но вместо того, чтобы сделать шаг вперед, Ганник сказал.

— Начинай совет, мёоезиец, предатель мертв! — проскрежетал он.

Оживились полководцы, все как один уставились на Ганника.

— Я говорю о Висбальде, командире третьего корпуса и одиннадцатого легиона… — с пренебрежением в словах сказал гладиатор.

— Ты обвиняешь покойника, подумай, прежде чем скажешь что-то еще, — твердо сказал я.

— Ты хотел знать, кто ослушался приказ? Я назвал имя! — уверенный в своих словах, но уже раздраженный, продолжил Ганник. — Висбальд бил первым! Он должен был пошатнуть римский строй, после отступить, чтобы ударил Икрий и Каст! Мы намеревались измотать врага непрерывными атаками. Каст увидел, что Висбальд не отступает, начал бить дезертиров… — Ганник не договорил и отчаянно махнул рукой.

Я перевел взгляд на Икрия, бывшего в подчинении Каста, если кто-то и видел то о чем говорил Ганник, то это грек.

— Висбальд должен был отступить, а я ударить по флангам, чтобы поддержать кавалерию до того, как с тылу римлян зайдет корпус Ганника! — пожал плечами Тарк.

— Задача моего седьмого легиона заключалась в том, чтобы задержать легионы Красса у стены! — заверил Ганник. — После провала наступления, мне на помощь выдвинулись Икрий и Тарк. Но именно Висбальд разворошил улей, зная, что Рим — это красная тряпка, да кому я говорю, мёоезийский вождь! Мы вышли на поле боя умирать, но не проигрывать, Висбальд же превратил сражение в рубку и обрек нас на поражение! Впрочем… — кельт запыхался, поэтому ненадолго прервался. — Впрочем, о покойнике говорят хорошее, либо не говорят никак!

Ганник замолчал. Я переваривал сказанное полководцем. Гладиатор открыл для меня картину минувших событий с нового ракурса. Однако сказанное не отменяло того, что полководцы ослушались мой приказ.

— Почему вы не отступили, когда я отдал приказ! — спросил я.

— Коли я виноват в чем-то, то готов понести наказание, — это были слова Икрия, давнего сторонника Спартака, командира пятого легиона из первого корпуса Каста, на поле боя лишившего поддержки третий легион. Икрий вместе с Тарком присоединился к восстанию у Везувия и достойно показал себя в бою с отрядом римской милиции Глабра[3]. — Но ради всех богов, ради чего стоило отступать? На наших глазах гибли наши соратники! Римляне забрали жизни целого легиона! Нас было тридцать тысяч, когда их было всего шесть! Что нас ждет в этой войне дальше?

— Из-за тебя погибли Каст и Висбальд! — прорычал я.

— О нет, Спартак, Каст перед началом наступления сказал, что каждый сам за себя! Хочешь знать, почему я пошел за Ганником, Спартак? Да потому что вернуть долг грязным римлянам за отобранную свободу для меня важнее мнимой новой жизни! — вскричал с волнением Икрий.

— То что вы называете свободой, я называю лошадиным дерьмом! — прошипел Ганник, не скрывая свое пренебрежение. — В Тибр такую свободу, вот что! Нам не вернуть то, что у нас отняли римляне! Признайся, что мы проиграли эту войну. Так почему не остановится и как подобает настоящим войнам принять свое последнее сражение…

— Как фракийцы, вырезавшие марианцев в Пренесте, могут говорить о чем-то человеческом и свободе![4], и нет дела до наших чаяний! — взъярился Эростен, сплевывая себе под ноги.

Я помнил, что командир десятого легиона второго корпуса Гая Ганника остался сражаться с личным легионом Красса и прикрыл Каста и Висбальда.

Ганник зашипел, давясь от ярости и поспешил выхватить свой клинок. Рут и Эростен схватились за свои мечи. За рукояти гладиусов схватились Икрий и Тарк.

— Отставить! — я сделал шаг вперед.

Ганник и Рут замерли. Отступили схватившиеся за мечи Икрий и Тарк. Остановился Эростен. Рут с физиономией, перекошенной от гнева убрал свой меч. Для меня стало откровением, что внутри моих полководцев существуют жесткие противоречия.

— Говори, Гай Ганник! Каждый имеет права говорить то, что посчитает нужным, мы свободные люди! — отрезал я. — Вот только теперь, мне кажется, что дело вовсе не в Висбальде, кельт! Кто пустил в лагере слухи о моих переговорах с Крассом?

— Ты искал перемирия, Спартак и сам начал разговоры несколько недель назад… — его взгляд скользнул по гладиусу оставленному на валуне. Он продолжил. — У нас изначально не было шанса в войне, мы прогнулись от одного доминуса к другому, купились на лестные речи и поддержку! Ты знаешь, что я против этого, мёоезиец! Нам не вернуть себе семьи, убитые подлым римлянином, не вернуть земли, родину, а значит счастье! Римляне играют нами, а ты, Спартак, веришь каждому их слову словно малое дитя! Ну уж нет! Я и мои люди разорвем оковы и станем по-настоящему свободными! Шанс покарать поработителей… — Ганник поднял руку, сжал кулак настолько сильно, что хрустнули его костяшки. Лицо кельта исказилось в гримасе отвращения. — У меня не может отнять никто, даже ты.

Прежняя память Спартака смутно подсказывала, что еще в Капуи, когда восстание только набирало ход, среди повстанцев были широко распространены слухи о связях прежнего Спартака с марианцами, якобы оказавшими рабам всяческую помощь. Силами рабов, сторонники Мария с одной стороны хотели вернуть себе политическую инициативу в республике, с другой жаждали расквитаться с обидчиками сулланцами[5]. Спартак же искал возможности достичь цели, не брезгуя любыми средствами и готов был получать помощь отовсюду.

Повисло молчание.

Мы смотрели друг другу в глаза, не моргая. Мне казалось, что я чувствую исходящую от Гая Ганника энергию, способную разрушить любое препятствие на пути.

— У тебя будет шанс поквитаться со свиньями, если ты не сойдешь на полпути! — прохрипел я.

Слова повисли в воздухе. Ганник презрительно пнул меч, лежавший у валуна, к моим ногам. Ни говоря больше ни слова, он выхватил свой клинок и обрушил на меня яростную атаку. Я кувыркнулся, схватил свой гладиус и с трудом ушел от выпада кельта. Гладиатор целил мне в шею. Следующий его удар пришелся по дуге и вскользь коснулся моего плеча. На коже остался порез. Однако, теперь я уже твердо стоял на ногах. Наши мечи встретились в воздухе, раздался противный скрежет, в воздух взлетели искры. Ганник отступил и тут же пропустил от меня удар прямой ногой в область коленной чашечки. Он вскрикнул, захромал на одну ногу, но нанес прямой удар мне в лицо. Я уклонился, поймал его запястье и ударил по локтю. На этот раз с губ кельта сорвался приглушенный стон. Рука разжалась, меч выпал. Я потянул обезоруженного Ганника за руку на себя и подсек опорную ногу. Гладиатор грузно завалился наземь и уткнулся лицом в снег. Добивать его я не стал, поэтому убрал свой меч, присел рядом с Ганником на корточки и взял в руки холодный рыхлый снег.

— Я разобью римлян! А твои клятвы стоят ровно столько же, сколько этот снег, — я сжал кулак, снег в ладони расстаял и закапал талой водой. — Будь ты предан нашему делу, то спрашивал бы о наших планах, а не рассказывал о том, что я проиграл войну и отошел от идеалов! У тебя будет шанс проявить себя и вернуть доверие в том случае, если ты засунешь в задницу свои амбиции, — я говорил быстро, с трудом справляясь с злостью. — Но если ты, Икрий или Тарк, считаете, что наша борьба проиграна, убирайтесь. Выбор за вами! — холодно прошипел я.

— Пусть убираются в Испанию[6]! Теперь там им самое место, — напыщенно прошипел Эростен.

Я резко выпрямился. Слова дались тяжело. Я предложил Ганнику два пути, перед кельтом встал выбор. Мне не хотелось терять людей, но я должен сохранить в лагере единомышленников. Раскол начался при мёоезийце и сейчас я уже не могу ничего сделать с наметившейся тенденцией. Я не знал покинут ли наш стан Ганник, Икрий и Тарк, но первыми с тонущего корабля бегут крысы. Если они примут решение уйти, то так тому и быть. Я вознамерился перерубить гордиев узел противоречий внутри собственного лагеря.

Ганник проглотил мои слова. Он тяжело поднялся на ноги, отряхнулся от снега, забившегося за шиворот, и вытер рукавом сочащуюся из носа кровь. Переглянулся с Икрием и Тарком. Поднял свой гладиус, спрятал клинок в ножны.

— Моя клятва — этой клятва свободы! — процедил он. — Я дал ее в Капуи, когда увидел непоколебимую волю в твоих глазах! На полуострове мне показалось, что ничего от прежнего Спартака в тебе нынешнем нет. Я ошибся! Говори, что следует делать, мёоезиец!

Про себя я восхитился Ганником, который только что показал все свое мужество. Злоба которую я испытывал все это время начала угасать.

— Начнем совет, — отрезал я.

Я вытащил карту Лукании[7] из-за пазухи, положил их на валун, захлопал в ладоши, подзывая офицеров. Пора дать первые указания. Я больше не хотел слышать о расколе внутри моей армии. Фракционные противостояния ослабляли мои ряды перед лицом врага. Войско следовало перекроить «от» и «до». Иначе, раздираемая противоречиями и разобщенностью взглядов на понятие свободы, армия затрещит по швам. Первый приказ, который я озвучил, ошарашил военачальников и вогнал в ступор.

— Необходимо расформировать корпуса и оставшиеся легионы. Сейчас. Мы создадим новые!

— Не проще доукомплектовать легионы центуриями Висбальда? — приподнял бровь Эростен.

— Не проще, Эростен, каждый из вас получит в распоряжение новый легион, с новыми солдатами! Я не хочу слышать, что твой легион или легион Ганника преследует разные цели на этой войне, но воюет в составе одного корпуса, — пояснил я. — Цель у всех отныне одна! Борьба против поработителя за свободу человека! Кто считает иначе, покинут лагерь! Передайте это своим бойцам! Никаких коалиций, в каждом легионе будет десять когорт из десяти разных народностей!

— Ты говоришь чушь, мёоезиец… разношерстный легион? На каком языке они будут говорить? — возмутился Тарк.

— Мы пришли сюда не говорить, бербериец! Язык легиона — это язык его офицера, язык войны! — отрезал я.

Я видел озадаченные лица своих полководцев, которым не могла прийти в голову идея расформировать собственный легион. Однако решение принято. Я покосился на Ганника, тот молча кивнул. Впереди предстоял серьезный объем работы, которую требовалось выполнить в кратчайший срок.

Растопыренная пятерня должна собраться в кулак. Я видел удовлетворение на лице Ганника, обретшего прежнюю веру в вождя. Видел блеск в глазах Икрия и задор Тарка. Хотелось верить, что распри остались позади, потому что сегодня-завтра римляне нагонят нас.

Записки Марка Лициния Красса

Луций Квинкций[8] командир конницы, с утра доложил, что восставшие движутся на северо-запад. Но днем Спартак допустил тактическую ошибку и резко повернул на восток. Он следует в Кротон[9], городишко на западном берегу Тарентского залива. Мне и моим командующим известно, что ценность со стратегической точки зрения город не представляет ввиду своих незначительных размеров.

На совете поднималось предположение, что голодные рабы бросились к Кротону в поисках продовольствия, однако городок слишком мал и не то чтобы не прокормит рабов, но даже не вместит этих свиней внутри своих стен. К тому же лютая зима, что обрушилась в этот год на Бруттию, наверняка истощила те запасы провианта, что еще могли храниться в амбарах и жители Кротона не отдадут провиант просто так.

Немаловажный фактор, который сыграет злую шутку с рабами, станет то, что у Кротона есть свой гарнизон, а жители вот уже много лет находятся под протекторатом Рима. Слава Республики! Местные, знающие о том, что беглых рабов преследует сам Марк Красс, наделенный сенатом чрезвычайным империем, вряд ли пустят стаю собак внутрь даже под угрозой смерти.

Мои офицеры предлагают нанести разящий удар с ходу. Мы загоним рабов, как стаю собак, коими они, без всяких сомнений, являются.

[1] Доминус — латинское слово, обозначающее хозяина или владельца.

[2] Фурка или походный шест для переноски припасов и снаряжения.

[3] Римский претор в 73 году до н. э., известный тем, что проиграл битву при Везувии в ходе восстания Спартака. Он собрал силы из 3 000 человек, но не как легион, а как милицию, состоявшую «не из граждан, а из всяких случайных людей, набранных наспех и мимоходом» (Аппиан. Гражданские войны. 1. 116)

[4] После победы в Союзнической войне 83–82 гг. до н. э., закончившейся сдачей в Пренесте и самоуйбиством Гая Мария младшего, Сулла уничтожил военачальников Мария, а затем приказал защитникам города построиться в поле без оружия, разбившись на три группы — римлян, самнитов и пренестийцев. Римлян Сулла простил, остальных приказал вырезать.

[5] Гражданская война сторонников Мария и Суллы закончилась победой последнего, но не все сторонники Мария смирились с поражением. Марийцев довольно много оставалось в сельских областях. Есть предположение, что Восстание Спартака нельзя расценивать как простое выступление рабов, по воле случая переросшее в крестьянскую войну. Судя по всему, это отголосок гражданской войны 83–82 годов до н. э. И такая трактовка во многом объясняет и метания Спартака по Риму.

[6] Здесь в Эростене играет обида на Квинта Сертория (руководитель мятежа против сулланского режима в Испании в 80–72 годах до н. э., разгромленный Помпеем Гнеем), якобы оказавшего армии Спартака поддержку. Так, некоторые объясняют движение Спартака на север желанием соединиться с Серторием в Испании, а возвращение обратно на юг — известием о смерти Сертория и разгроме его армии. Поэтому часть гладиаторов в войске Спартака считали, что Серторий, пусть и косвенно обрек армию повстанцев на колосальные потери.

[7] Лукания — в древности значительная область в южной Италии или Великой Греции, между Самнием, Кампанией, Бруттием и Апулией.

[8] Народный трибун, претор. В 71 году до н. э., Луций служил легатом в армии Марка Лициния Красса, участвуя в подавлении восстания рабов

[9] Кротон основан греками-ахейцами в 710 г. до н. э. (по легенде — Мискелом, назвавшим его в честь Кротона, которому Геракл

предсказал, что на месте его дома внуки построят город). Несмотря на изъяны бухты, служил единственной гаванью на отрезке побережья от Тарента до Регия, благодаря чему быстро достиг процветания. В период римского владычества стал римской колонией и утратил свое было влияние.

6

По пути к Регийском

у полуострову прежний Спартак обошел Кротон своим вниманием, поэтому городок стал одним из немногих бруттийских городов, ускользнувшим из-под цепкого взора римлян. Красс, стремительным маршем преследовавший Спартака и грезивший о скором разгроме, не удосужился выставить в Кротоне свой гарнизон, как делал в большинстве других городов[1].

На карте Бруттия, доставшейся прежнему Спартаку от аборигенов, Кротон отмечался расплывшейся выцветшей точкой. Название читалось трудно, писали корявым почерком, по-гречески, а Тарентский залив на карте именовался Ионическим[2]. Идея свернуть к небольшому городу-порту зажглась в моей голове во время разговора с представителями остатков древнего племени энотров[3], присоединившимся к повстанцам на Регийском полуострове. Они знают местность как свои пять пальцев и уверили меня, что Кротон, населенный враждебными римлянам бруттами[4], встретит нас с распростертыми объятиями. Город-порт доживал последние деньки в ненависти к Риму, а жители вынашивали планы жестокой мести. Тогда то и родился мой план, а заодно принято решение идти к Кротону.

Форсированным маршем, изнемогая от усталости, мы подошли к Кротону до темноты. Горожане узнали в нас восставших против несправедливости римлян рабов и выслали делегацию к нам навстречу. Как выяснилось позже, эта делегация насчитывала все население города-порта и составила всего несколько сот человек, ютившихся в немногих целых домах. Жители с ходу объявили, что испытывают к римлянам неприязнь, ведь именно Рим разрушил Кротон, лишил город былой славы, а их процветания. Они заявили, что им нечего терять и высказали желание помочь нам и далее присоединиться к нашему освободительному движению. Тогда я и озвучил собравшимся вокруг меня людям свои намерения. Зная, что город представляет по большей части развалины, я предложил инициировать разгром.

Несколько сот пленников, захваченных нами при прорыве с Регийского полуострова вывели на улицы Кротона, дали оружие из арсеналов порта. Я обещал своим бойцам вдоволь насладиться римской кровью и они получили этот шанс, потому что я привык держать свое слово. Гладиаторы из моей армии потянули жребий. Улицы Кротона залила кровь. Пленные пытались укрыться от возмездия в домах, затеряться среди улиц, но не прошло и часу, как все было кончено. В бою пало только семеро гладиаторов, среди них, к моему огромному сожалению полководец Эростен. Все до одного пленники были мертвы. Тела пленных оказались разбросаны по всему городу. Полуразрушенный Кротон в одночасье превратившийся в большую братскую могилу, должен был предстать перед Марком Крассом во всей своей пугающей жестокости. Специально для него мы «восстановили из пепла» кротонский гарнизон, перенеся часть пленных на разрушенные городские стены. Теперь все выглядело так, будто злые неотесанные варвары разгромили Кротон, разрушили гарнизон и перерезали жителей после кровавого штурма.

После несколько когорт во главе со мной проследовали в порт, где у пристани стояли лодки местных. На них кротонцы вывезли часть повстанцев, оставшихся со мной в городе и укрыли в ночной мгле морских вод от римских глаз. Рут со своей конницей спрятался в близлежащей чаще. Город опустел. Легионы Иркия, Тарка и Ганника взяли форсированный марш, разойдясь из Кротона в трех разных направлениях и приступив к реализации второй части моего плана. Мною было принято принципиальное решение расформировать легион Эростена после его скоропостижной кончины. Число бойцов в контуберниях было решено довести до десяти, вместо существующих на тот момент восьми. К каждому легиону добавлялась резервная когорта в третью линию строя. Легионы Икрия, Тарка, Ганника и Тирна «разбухли» и теперь превосходили римские легионы числом почти в полтора раза. После того, как было принято решение разделиться, Ганник, Икрий и Тарк оставили меня вместе с Тирном и Рутом. Отныне я имел за спиной всего один легион и несколько турм кавалеристов.

Водворять план в действие я начал незамедлительно. Гарнизон Кротона ощетинился, ярко осветился факелами, на стенах появлись восставшие, а я наблюдал за развернувшимся действом со стороны…

Горнисты врага протрубили сигнал. Легаты командовали наступление. Стройные когорты легионов двинулись к гарнизону. Тяжело перекатывались баллисты. Враг посчитал, что восставшие захватили город и теперь готовы держать оборону при римском штурме.

Первый удар нанесла артиллерия. Легаты рассчитывали внести сумятицу в стан врага и не дать возможность восставшим организоваться при сопротивлении. Вперед выступило с десяток баллист[5]. Огромные, весом в тысячу фунтов установки, управлялись четырьмя легионерами и били точно в заданную цель. Расправились упругие жилы, в действие пришли метательные рычаги. В воздух по настильной траектории метнулись крупные круглые ядра, вес которых достигал тридцати фунтов. Первые удары ядер взорвали стену фонтаном каменных брызг. Поеденные плесенью укрепления дрогнули, но устояли. Огонь баллист поддержали скорпионы[6] и внушительного размера стрелы, пробивавшие навылет самую крепкую броню, точечно попадали в цель на стене. Вскоре пришел черед зажигательных смесей[7]. Небо озарилось яркими вспышками пламени. Горшки разбивались о гарнизон, огонь охватывал укрепления…

Выступала пехота. Легионеры сомкнули щиты черепахой[8], приблизились к стенам гарнизона, принялись метать пилумы. Показались тараны[9], которые легионеры успели подготовить для удара по полуразрушенным стенам укреплений и решетке ворот. Штурм происходил в полной темноте, вряд ли римлян обратили внимание, что с кротонских стен не слышно криков раненных и не оказывается сопростивление. Воздух взрывался топотом тысяч и тысяч сапог, да зычными командами центурионов.

В стену ударил первый таран, посыпался ветхий камень. От следующего удара слетела решетка на воротах. Одна из двойных центурий первой когорты легиона Ария[10] стремилась в проем ворот. Пилумы попадали в повстанцев, а те, не издавая не единого звука падали навзничь, все также держа факела в руках.

Послышался четкий приказ забираться на городские стены. Легионеры закинули штурмовые лестницы[11]. На стену укреплений взобрались пехотинцы, обнажившие гладиусы. Они вдруг замерли, медленно опустили свои мечи. Легаты крыли благим матом своих центурионов, требуя, чтобы захлебнувшееся наступление было продолжено. Однако пехотинцы подходили к восставшим, которые не изменили своих поз с тех самых пор как начался штурм. Касались их кончиком гладиуса, кто-то пинал защитников ногой. Несколько тел упало со стены в ров. Послышались хлопки, с которыми тела бились о влажную землю. Осознание, что их обвели вокруг пальца, пришло слишком поздно…

Сквозь открытые нараспашку ворота гарнизона, виднелся силуэт города-порта. На улицах лежали трупы горожан, сломанная мебель, разбитые кувшины, предметы утвари. Многие дома оказались разрушены, многие сожжены. Амбары с запасами испорчены. Из небольшого порта исчезли корабли. Римляне прошли через город и обнаружили след рабов на дороге, ведущей из Кротона на северо-запад, вдоль побережья Ионического моря. След, вытоптанный тысячами ног, вдруг расходился в трех разных направлениях…

То, что произошло в Кротоне привело Красса в бешенство. Тела несчастных погибших так и остались лежать на улицах города. Никто не удосужился сжечь трупы и отдать людям последний долг. Злость Марка Лициния привела к тому, что легионеры не отдохнули во время ночного перевала — Красс на отрез запретил доставать палатки и строить лагерь, нарушая военный закон. Не успели первые лучи солнца осветить промерзшую землю, как римские горнисты протрубили сбор. Полулигой севернее Кротона, в месте где разделялся след моих легионов, могучее войско Рима приступило к построению. Единая армия римлян разделилась на три части. Я впервые видел армию римлян так близко и признаться честно от вида десятков тысяч вооруженных легионеров, в полном обмундировании, захватывало дух.[12] Имея в своем распоряжении такую армию, Красс мог покорить полмира, но не мог справиться с толпой рабов. Наверняка эти мысли, вкупе с присущей каждому римлянину самоуверенностью, заставляли римского полководца сделать свой следующий шаг.

Разделившись, легионы начали марш. Два легиона выступили по следу Тарка, который увел свой легион к стенам Консенции[13] в западном направлении. Еще два легиона отправились за Икрием, след легиона которого уводил на север, в сторону Петелии[14]. Марк Красс, лично возглавивший оставшиеся легионы и конницу, двинулся по следу Ганника, который вел на северо-запад, в Копии[15], не подозревая, что Ганник делает небольшой крюк, чтобы заставить римлян разделить свои войска.

Римские легионы форсировали свой марш, подгоняемые легатами и лично Крассом. Огромная многотысячная армия вскоре начала превращаться в слабо различимые точки на горизонте, затем эти точки скрыла утренняя дымка. Только теперь Рут, который не сводил с меня восхищенных глаз заговорил.

— Невероятно Спартак! — вскричал он.

— Рано радуешься, брат! — остудил я его пыл.

—Я никогда не сомневался в тебе, даже когда римляне загнали нас в петлю на Регии, но сейчас, — гопломах замолчал не в силах подобрать слов, чтобы выразить свое восхищение. В конце концов Рут сдался и смешно наморщил лоб, показав мне «козу» и высунув язык, жест которым я научил его накануне.

Я рассмеялся. Коза в исполнении гопломаха стоило дорогого. Рут смутился от моего смеха и принял серьезный вид. Все верно, пора переходить к делу.

— Мне нужны лучшие кавалеристы. Сколько в твоей коннице таких же бравых воинов как ты, брат?

— Все, — выпалил Рут и тут же ударил себя кулаком в грудь.

Я окинул гопломаха взглядом, переспросил.

— Кому из них ты дашь шанс в бою против себя?

Рут задумался, принялся загибать пальцы на руке, губы зашептали имена гладиаторов. Наконец, вслух сказал.

— Нас двенадцать, включая меня. С некоторыми ты уже знаком. Это Норт, Киргат, Залин, — гопломах перечислил всадников по именам.

Я кивнул, припоминая большую часть имен, названных гопломахом. С этими бойцами мне довелось познакомиться во время вылазки в римский лагерь, где они отлично зарекомендовали себя. Несколько имен я слышал впервые, но был уверен, что это отличные бойцы, на которых можно положиться в трудную минуту.

— Из этих людей сформируй отряды по два на каждое направление. Один из них ты возглавишь сам, для других выбери командиров, — приказал я.

Два мобильных отряда конницы должны незамедлительно выступить к Петилии и Консенции, чтобы предупредить Икрия и Тарка о наступлении римских легионов и дать по ним исчерпывающую информацию. При благоприятном стечении обстоятельств мои военачальники будут в городах к полудню, поэтому выдвигаться стоило прямо сейчас. После, интервалом в час, в Петилию и Консенцию направятся еще два отряда конницы, которые выберут иной маршрут следования и прибудут в города несколько позже. На случай если первый конный отряд в пути настигнет беда, второй отряд принесет военачальникам важную весть. Ситуация, в которой мы оказались, обязывала учитывать мелочи, поэтому я перестраховывался.

Еще два отряда направятся в Копии. Выбор Крассом этого направления обязывал меня взять в свои руки контроль за положением Гая Ганника. Я решил возглавить один из кавалерийских отрядов и лично предупредить кельта о надвигающейся опасности. Помощниками в этом нелегком деле, я хотел видеть кавалеристов Крата и Галанта. Парфянец и галл с момента нашего первого знакомства-вылазки в регийский лагерь римлян, отлично зарекомендовали себя и заслужили мое доверие сполна. Мы с ребятами выступали второй волной, после того, как в Копии выдвинется первая тройка кавалеристов Рута..

— Теперь я скажу тебе кое-что, что ты просто должен запомнить. Подойди ближе, — попросил его я.

Рут закивал, подошел ко мне вплотную, приготовился слушать.

— Faber est suae quisque fortunae[16], — шепнул я старую пословицу.

Гопломах странно посмотрел на меня, не понимая зачем ему знать эти слова.

— Ты запомнишь, Рут? Повтори!.

— Faber est suae quisque fortunae! — гопломах без запинки воспроизвел пословицу.

Я показал германцу большой палец.

— Передай их своим бойцам. Хочешь — запиши, главное слово в слово передать это Икрию и Тарку!

— Ни я, никто из моих братьев не умеем читать! Но клянусь мёоезиец, мы не забудем эти слова! — заверил Рут.

Рут бросился выполнять поручение, бубня под нос старую пословицу. В незамысловатых словах скрывался код, который давал понять моим военачальникам как действовать дальше.

Я назначил сбор у морского берега, где сейчас строился легион молодого Тирна, единственный оставшийся со мной легион. На берегу стояла когорта, чьи центурии ушли в море на кораблях и несколько когорт, что ночевали в городе в полуразрушенных затхлых зданиях. Могло показаться, что ночь, которую мои бойцы провели в тесных погребах и на мокрых палубах для многих окажется бессонной. Но на удивление, большинство беглых рабов выглядели выспавшимися и отдохнувшими. Восставшие все еще пребывали в эйфории после событий минувшей ночи, но держались молодцом и с нетерпением ждали выступление. Минуло чуть больше часа с тех пор как армия римлян, разделенная на три части, покинула город. Нас с римлянами разделяло меньше лиги по прямой. Расстояние казалось достаточным, чтобы не отстать, но остаться незамеченными. Настораживал туман, расстелившийся вдоль горизонта, сужавший видимость. Я понимал, что туман может рассеяться и если мы к тому моменту подойдем к войску Красса слишком близко, то окажемся в поле зрения его легионов, которые даже после разделения превосходят нас числом. Не хотелось подставляться под удар кавалерии Квинкция и завязывать никому не нужный бой. Однако Красса нельзя отпускать далеко. Я дождался, когда Кротон покинет первая волна всадников Рута и бросил взгляд на берег, где заканчивал свое построение последний оставшийся в Кротоне легион. Возможно, Ганнику понадобилось бы гораздо меньше времени на то, чтобы привести в порядок войска, но Тирн был молод. В распоряжении юного галла был легион, собранный только вчера. Галл старался изо всех сил и уже через полчаса мы выдвинулись по следам Марка Красса. Все у молодого полководца было впереди.

[1] После разгрома от Красса под Фуриями, Спартак осенью 71 года до н. э. был вынужден отступить на юг через Луканию, теша себя надеждами договориться с киликийскими пиратами, обещавшими перевезти мятежников на Сицилию, где бы они смогли разжечь новые восстания рабов и собрать подкрепление. Так Спартак и оказался на маленьком Регийском полуострове, запертым в капкане Марка Красса.

[2] Берега залива в древности являлись частью Великой Греции, на его берегах располагались греческие колонии Тарент, Метапонт, Гераклея, Сибарис, Турия, Кротон. Греки назвали залив Ионическим (греч. Ionios Kolpos), отсюда надписи на греческом на карте.

[3] Энотры — древний италийский народ, населявший в ранеримский период довольно крупную территорию, известную как Энотрия (греч. Οἰνωτρία) на юге Италии.

[4] Бруттии, бреттии — одно из италийских племён, народ, обитавший на крайнем юге Италии, от границ Лукании до Мессинского пролива (лат. Fretēnse mare, fretum Siculum) на территории, приблизительно соответствующий современной Калабрии. Подчинены Риму. В течение нескольких лет по завершении Второй пунической войны один из преторов ежегодно посылался с войсками для наблюдения за бруттиями.

[5]Баллиста (лат. balista, от др. — греч. βαλλιστης ← βαλλειν «бросать»), Балиста — античная двухплечевая машина торсионного действия для метания камней.

[6]Скорпион (лат. scorpio) или эвтитон — древнеримское название небольшого стреломёта.

[7] Горшки со смесью сырой нефти, серы и масла

[8]«Черепаха» (лат. testudo) — боевой порядок римской пехоты, предназначенный для защиты от метательных снарядов во время полевых сражений. и осад.

[9]Таран (от лат. taurus) — стенобитное орудие (бревно), снабжённое на конце железным или бронзовым наконечником

[10] Претор 73 г. до н. э. По истечении полномочий должен был отправиться на Сицилию, чтобы сменить там наместника Гая Верреса. Но вместо этого принял участие в борьбе со Спартаком. Согласно эпитоматору Тита Ливия, Аррий разгромил 20-тысячный отряд повстанцев Крикса. Есть мнение, что в конце 72 года до н. э. отправился на Сицилию, но умер в дороге. Здесь рассматривается мнение, что Арий продолжил сражаться в рядах Красса.

[11] Штурм крепости с лестницами был первым средством, которое применяли осаждающие. Если он не приносил успеха, тогда переходили к длительной блокаде. Служат для перехода через крепостной ров при штурме долговременных укреплений и употребляются в том случае, когда ограждающие ров высокие каменные стены

[12] У Красса было 40–50 тыс. подготовленных римских солдат.

[13] Консенции (Конзенца) — древний город в Бруттие, где жили племена бруттиев, некогда был центром греческой метрополии в регионе, но был захвачен Римом и стал одним из пунктов на римской дороги в Реджио.

[14] Петелия — древний город в Бруттии, который во время Второй Пунической Войны остался на стороне Рима, когда как все другие бруттийские города перешли к Ганнибалу.

[15] Копии — древний город в Лукании, в свое время выступившие на стороне Ганнибала а в последствии ставший колонией римлян.

[16] Лат. Каждый сам кузнец своего счастья

7

Вновь сформированный легион Тирна включал одиннадцать когорт, каждая из которых представляла отдельно взятую народность. Идея с легионами, которые я набирал, смешивая три противостоящие друг другу группировки рабов, дала плоды. Я хотел искоренить инакомыслие и хотел вернуть этих людей к единой цели, которую ставил перед восстанием Спартак. По итогу, в войске исчезли распри. Интерес легиона стал выше интересов отдельных народно-племенных групп. Люди, стоявшие в строю друг с другом независимо от расовой принадлежности, понимали, что в бою их объединяет дисциплина и военная выучка. Чем выше сплоченность легиона, тем выше шанс солдата выжить. Мне удалось сплотить друг с другом гладиаторов из числа бывших марианских ветеранов, повстанцев, которые поддерживали идею Ганника о независимой борьбе за свободу и повстанцев, считавших, что цель всегда оправдывает средства, а протянутая рука помощи римлянина-оппозиционера не всегда рука врага. Теперь, каждая из сторон понимала, что единственно верное решение в нашем лагере принимаю я. К восставшим вернулась вера в меня, как полководца и вождя.

Красс шел быстро, но после событий Кротона мне казалось, что у восставших выросли крылья. Несколько раз мне даже приходилось сдерживать наш пыл. У Красса было три легиона солдат и две тысячи кавалеристов против одного моего легиона восставших. Я просил Тирна делать небольшие перевалы, понимая, что, если сражение между моим легионом и римлянами произойдет сейчас, у нас не останется шанса. Галл делал все возможное, чтобы остаться незамеченным и посылал вперед разведгруппы, которые помогали держать дистанцию. Дело оставалось за моими полководцами и за всадниками Рута, которые везли кодовые слова. Значение их знали лишь четыре человека во всем Древнем Риме. Вместе с Ганником, Икрием и Тарком мы обговорили их прежде чем разделиться у Кротона. Я выбрал три хлесткие, запоминающиеся на слух пословицы, первая буква которых обозначала бы название города. В данном случае поговорка начиналась с буквы «F», что обозначало Фурии, как раньше назывались Копии[1]. Пословица должна была оповестить моих военачальников и прежде всего Ганника, что Красс с частью войска выбрал это нарпавлени, как следующую точку своего пути.

Я понятия не имел приняты ли подобные методы работы в римской армии, но знал, что пока римляне будут биться над разгадкой, они потеряют драгоценное время. Впрочем, заглядывать столь далеко вперед я не хотел и держал свой план в голове. Сейчас я отталкивался от обстоятельств и действовал «от врага», вероятность получения желаемого конечного результата зависела от множества факторов.

Размышляя, я вел под узду Фунтика, давая животному отдохнуть перед предстоящим рывком. Крат и Галант держались неподалеку. Легион шел свободно, безо всякого строя. Впереди работала лучшая группа разведчиков из тех, кого я обучил лично, на своем примере. Возглавлял ее Драмий, бывший римский легионер, незаконно порабощенный в гладиаторы за промарийские взгляды. Повода для беспокойства не было. Тылы надежно прикрыты, поэтому Тирн дал своим полевым бойцам возможность отдохнуть и насладиться свободой — тем ради чего они взялись за оружие. Увы, многие из тех, кто шел в наших рядах за те три года, что шла война так и не успели почувствовать ее вкус. Я знал насколько важны ощущения близости к цели и насколько притупляется хватка, когда цель становиться зыбкой, неосязаемой. Поэтому среди восставших царило прекрасное настроение.

Вокруг тянулись просторные пастбища северной Бруттии, которым, казалось бы, не было конца и края из-за расстелившегося в этих землях тумана. Снег здесь почти растаял и мои насквозь мокрые ноги хлюпали по щиколотку в воде. Тут и там мелькали редкие деревья, с востока в наши спины дул холодный морской ветер, будто подгоняя вперед. В такие моменты душа хотела петь и несколько бойцов одной из манипул когорты галлов вдруг затянули песню. Четверо галлов пели на своем родном аквитанском языке[2]. Пели громко, вкладывая в слова всю свою душу. Песню четверых галлов подхватили соплеменники из других манипул, она разнеслась над когортой, а потом песню подхватили племена из других когорт. Пели невпопад, кто-то запаздывал, кто-то не знал слов, а кто-то вовсе повторял за галлами, не зная их языка. Но песнь четверых галлов, показавшаяся мне печальной, распространилась над легионом повстанцев.

В глазах молодого Тирна появился задор. Он возбудился, возгордился за вверенный ему легион, который предстояло впервые повести в бой без плеча старших товарищей. Меня не покидала уверенность, что галл справиться и я оставляю легион в надежных руках. Следовало сообщить ему, что мы уходим. Я поравнялся с Тирном и коснулся его руки.

— Нам пора, — тихо сказал я.

— Ты присоединишься к нам на поле боя, Спартак? — спросил галл..

— Зачем тебе я, hanna[3], если за тобой твой легион?

Галл замялся, я крепче сжал его плечо, чувствуя, что мышцы Тирна напряжены.

— Поступай по совести, и ты придешь к победе, — сказал я.

Тирн ответил искренней широкой улыбкой. Позади нас уже выросли Крат и Галант. Настал черед выступать нашему конному отряду. Я нехотя убрал руку с плеча Тирна, мы крепко обнялись напоследок. Я, Крат и Галант запрыгнули на своих коней и резко свернули с протоптанной ногами римлян дороги. Легион за нашими спинами взорвался громким криком «Свобода!».

Записки Марка Лициния Красса.

Грязный раб устроил спектакль на стенах кротонского гарнизона! Хитрец! Он переодел захваченных пленных и выставил их тела на городской гарнизон! Рабу вздумалось водить за нос меня, Марка Красса. Ничего, теперь мы упали на их след. Похоже, что среди восставших произошел раскол, они разделились на три разные группы, что совершенно бесмысленно с военной точки зрения. Я отдавал должное военному гению Спартака, но теперь убедился, что это собака недостойная человеческой смерти! Он дорого поплатится за то, что посмел со мной играть и за то, что из-за этого безродного пса я опозорился на всю Италию… Представляю, как смеется надо мной Гней Помпей. Да что там смеется, этот выскочка послал мне свиток, который содержит всего одно слово, но оно красноречивее любых предложений. «Возвращаюсь».

Похоже, что слухи о прорыве Спартака, вкупе с письмом трибунов, отправленном в сенат накануне, сыграли свою роль и сенат принял решение прислать Помпея ко мне на помощь. Он подавил восстание Квинта Сертория в Испании, хотя это крайне сомнительное утверждение, и теперь получил новое задание из столицы[4].

Я отчего-то не сомневаюсь, что следующим решением станет снятие с меня, Марка Красса, полномочий. Я этого не допущу. Возможно, сенат попросит присоединиться меня к Помпею и потребует выступить с отчетом…

Я выкинул этот свиток. Сильные поднимаются, стряхивают с себя пыль и идут дальше. Что с того, если в игру вступил еще один заносчивый варвар?

[1] До того как город стал римской колонией, он имел название Фурии и местное население продолжало называть свой город старым названием. Тут важно отметить, что на латыни Фурии читается Thurii, Thurium, но первый звук созвучен букве «Ф», поэтому герой максимально постарался закодировать свое послание

[2] Аквитанский язык — язык аквитанов, населявших территорию Аквитании (между Пиренеями и Гаронной) до римского завоевания. Сохранялся до раннего Средневековья, потом вымер.

[3] Брат в пер. с аквитанского

[4] Марк Красс имеет в виду, что Помпей не одолел Сертория в бою, Квинт Серторий пал от рук заговорщиков. Справедливости ради, есть мнение, что Серторий избоегал генерального сражения, за что и был убит.

8

— Спартак! Ты загонишь коня! — который раз за последний час выкрикнул Крат.

Галант и Крат каждый раз остужали мой пыл, когда я переводил Фунтика на полный галоп. Для себя я решил, что рискну своим жеребцом, если сумею выиграть несколько часов у Марка Красса и помочь Ганнику подготовиться к взятию Копии. Уже сейчас Фунтик тяжело дышал, пусть и справлялся. Я знал, что Крат и Галант не посоветуют плохого, но едва сдерживал горевшее внутри меня пламенем.

— Ведите! — бросил я, придерживая коня и выпуская Крата и Галанта вперед.

— Доверься, мёоезиец! — бросил на ходу парфянец.

Я ждал, что Копии, Петелии и Консенции окажут моим полководцам ожесточенное сопротивление. В таком случае кошмар Кротона, бывший большой иллюзией для города-порта, мог стать чудовищной реальностью для Копии, Петелии и Консенции. Но таковы правила игры, в которой сделать шаг назад значило проиграть. В случае схватки с римлянами на стенах гарнизона, разъяренные планами мести повстанцы могли оставить на месте городов руины.

С такими мыслями, мы покрыли большую часть пути. Наконец, Галант указал на небольшую сосновую рощицу и предложил сделать перевал, чтобы наши кони отдохнули и набрались сил для завершающего рывка.

— Останавливаемся, — скомандовал я.

Мы свернули к чаще, спешились. Привязали лошадей к стволу сосны и бросили наземь сена из локулуса[1], который предусмотрительно взял с собой Крат. Кони довольно заржали. Я показал гладиаторам как следует разминать затекшие в пути мышцы, чтобы нормализовать кровообращение. Оба принялись усердно повторять упражнения за мной.

— Действительно помогает, — пробурчал Крат, разминая затекшую шею.

— Спартак, подкрепись, — Галант протянул мне кусок вяленого мяса.

Закончив гимнастику, он вытащил из своего локулуса бурдюк[2] с водой, несколько кусков мяса и сухари.

— Не голоден, — отрезал я.

Есть действительно не хотелось. Я не знал как обстоят дела у других кавалерийских групп и сходил с ума. Крат пожал плечами, бросил мой кусок мяса обратно в локулус, а сам отряхнул соль, которой тщательно сдобрили мясо и вгрызся зубами в небольшой кусок. Поморщился, когда кристаллики соли попали на потрескавшиеся губы. Галант разломал сухарь, бросил кусок чавкающему парфянцу.

Пока соратники ели, я обратил внимание, что охапка сена, которую высыпал для своего коня Галант, осталась нетронутой. Живототное фыркало и нервничало. Нетронутым осталось сено и у других лошадей. Я сел на корточки, потупил взгляд, попытался расслабиться, ожидая, когда наш перевал подойдет к концу. Гладиаторы покончили с мясом и сухарями, но оставили мою порцию нетронутой. Галант сложил остатки в локулус.

— Ба! Они не стали жрать, ты посмотри! — заворчал Крат и не преминул поддеть Галанта. — Небось, сам устал, раз захотел остановиться, а брат?

— Пошел ты! — фыркнул Галант.

— Собери сено, лошади поедят в следующий раз, — предложил я.

— Кто ж будет жрать сено с землей?

— Жрать захотят, не то проглотят, — не преминул вставить пять копеек Крат.

Я заметил, что часть сена жеребцы втоптали в землю копытами, часть разнесло ветром среди сосен. Беспокойство лошади Галанта передалось Фунтику и лошади Крата. Животные фыркали и ржали. Так жеребцы не смогут отдохнуть, только вымотаются. Ждать, когда лошади поедят не было времени. Я погладил Фунтика, ноздри жеребца надулись дугой, он фыркнул и мотнул головой, когда почувствовал на своем боку мою руку. Я принялся отвязывать поводья от ствола сосны, как вдруг уловил едва различимый запах гари. Нахмурился, силясь понять не показалось ли мне. Откуда взяться запаху гари в сосновой рощице, если мы не разводили костер? Запах почувствовал Крат. Он выразительно посмотрел на меня, видя, что я заколебался и не отвязываю поводья от ствола дерева.

— Чуешь? — прошептал он.

Теперь с очередным порывом ветра, запах почувствовал Галант. Все трое, мы схватились за мечи. Не оставалось сомнений, неподалеку разводят костер. Я огляделся, пытаясь увидеть дым, но нас окружали ряды сосен. Костер могли жечь местные, чего нельзя исключать, но следовало проверить. Я не мог позволить, чтобы нам упали на хвост.

Мы двинулись сквозь сосны, идя на запах горящей смолы, который с каждым пройденным футом становился отчетливее. Немного углубившись в чащу, увидели поднимающийся в небо столп дыма. Послышались голоса, пока неразличимые. Вскоре, я заметил первые силуэты. Рядом с поваленной сосной лагерь разбили какие-то люди. Когда удалось рассмотреть их ближе, крепкий хват, которым я держал рукоять гладиуса, ослаб. Крат и Галант опустили свои спаты, вернули клинки в ножны. У костра сидели гладиаторы из легиона Ганника. Лучшие бойцы кельта. Каждого из них я знал лично. Кого-то из них отправлял в разведку, кто-то не раз нес караул.

— Что они здесь делают? — шепотом спросил я.

Мелькнула мысль о том, что Ганник выставил своих лучших бойцов на караул, чтобы те смогли сообщить своему военачальнику о приближении войск Красса. Но как опытные вояки удосужились развести костер, дым и пламя которого выдаст их с потрохами римлянам. Пока я переваривал свалившуюся информацию, Крат и Галант шагнули вперед, к лагерю у поваленной сосны. Мой приказ заставил галла и парфянца остановиться.

— Отставить!

— Ты чего? — Галант вопросительно посмотрел на меня.

— Обождем.

Я привык доверять интуиции, а что-то внутри меня в этот момент неприятно сжалось липким комом.

— Что не так? — шепнул Крат.

Я поднес палец к губам, прося гладиатора заткнуться. Семерка у костра выглядела чересчур беззаботно для караульных. Разговаривали на повышенных тонах, спорили, как будто привлекая к себе внимание. Один из гладиаторов, исполнительный и верный Берт, хохотал во всю глотку. Окажись рядом римляне, так этот дикий хохот враги услышат за милю. Второй гладиатор, имя которого я забыл, подкидывал дрова в костер. Палили сосну. Поэтому, от костра шло столько дыма. Не оставалось сомнений, семерка привлекала к себе внимание!

Мой взгляд остановился на тройке гнедых, в отличие от наших животных, спокойно евших сено в стороне от кучковавшихся вокруг костра гладиаторов. Осмотрелся, но больше не нашел лошадей. Указал на кляч Галанту и Крату.

Следовало выйти из укрытия, обозначиться и выяснить, что происходит. Рука, все еще сжимала гладиус, но я решил спрятать клинок в ножны.

— Выйду, узнаю, что происходит. Пойду один, — заверил я.

— Уверен? — насторожился Крат.

— Прикроете!

— А что может произойти? — уточнил Крат, которому казались странными мои слова.

— Чтобы не произошло, не вздумайте выходить из укрытия и мчитесь к Ганнику!

Крат и Галант озадаченно переглянулись, но оба кивнули. Я попросил обоих повторить слова пословицы, которые следует передать Ганнику. Галл и парфянец без ошибок повторили слова на латыни.

Я выпрямился, уверенно вышел к костру. Гладиаторы, весело проводившие время и смеявшиеся во весь голос, вдруг резко замолчали, как будто увидели перед собой приведение. Переглянулись. Поспешно вскочили на ноги. Я окинул взглядом каждого из них, остановился на Берте, смеявшемся громче всех.

— Кто объяснит, что происходит? Ты Берт? — проскрежетал я.

Берт насупился, пожал плечами, ехидно улыбнулся.

— Да вот, остановились на перевал! Присоединишься? — улыбаясь, ответил он.

Я не успел ответить — за спиной раздался хруст ломаемой сосновой ветви. Я насторожился, схватился за гладиус, но замер. В затылок уперлось острое лезвие. Гладиаторы у костра выхватили оружие, но вместо того чтобы наброситься на врага, угрожавшего мне расправой, все семеро остались стоять на месте с невозмутимыми физиономиями.

* * *

— Поднять руки. На колени! — сухо скомандовал незнакомец твердым голосом, со знанием дела.

Я подчинился, не отпуская из рук меча. Стоило человеку, лезвие которого больно упиралось в мой затылок, сделать одно неверное движение, и я прикончу его на месте. Однако незнакомец был не так глуп, чтобы подставляться.

— Бросай оружие, Спартак, — язвительно скомандовал он.

Он надавил сильнее. По затылку потекла кровь. Я нехотя разжал ладонь. Гладиус свалился у моих ног. Незнакомец приказал убрать меч одному из гладиаторов у костра. Тот повиновался. Я почувствовал, как заходили мои желваки. Предательство! Ловушка, подстроенная моими людьми.

В чаще послышались голоса, к лагерю у костра вытолкали обезоруженных Галанта и Крата. Оба держали руки над головой. Я узнал лица бойцов, приставивших клинки к спинам моих товарищей. Предателями оказались кавалеристы конного отряда Рута, из числа тех, что гопломах рекомендовал для сложной вылазки в Копии! Так вот откуда взялись три лошади у пехотинцев Ганника…

Кавалеристы, грубо подталкивая, сопроводили Крата и Галанта к костру. Выходит, нас заметили до того, как я велел мужикам не вмешиваться… Так просто галла с парфянцем не взять, к ним подошли со спины. У костра их усадили на колени, заставили держать руки над головой.

— Сейчас ты сядешь на колени рядом с друзьями и поднимешь руки над головой, — послышалось из-за моей спины.

Ничего не оставалось, как подчиниться. Я твердо знал, что если тебя не убивают сразу, то у тебя остается шанс спастись, поскольку ты представляешь интерес для захватчиков. До тех пор следовало выполнять распоряжения, как бы не хотелось обратного. Я опустился коленями на холодную, подтопленную от таявшего снега землю, оказавшись по левую сторону от Крата и Галанта.

— Извини, мы подвели, — шепнул Крат

— Все в порядке.

Мне, наконец, удалось встретиться глазами с незнакомцем, угрожавшим мне клинком. Я узнал в нем старшего отряда всадников, выехавших в Копии на час раньше нас. Теперь уже предсказуемо.

Галант, для которого происходящее стало ударом, громко обвинял гладиаторов в предательстве. Когда галла подвели к костру, и он увидел среди предателей Берта, своего партнера по игре в кости[3] во время регийского стояния, то вскричал.

— Убью!

В ответ прилетел увесистый удар рукоятью гладиуса. Галант завалился наземь. Слышалось его хриплое дыхание. Никто не собирался церемониться. Но как я уже подмечал, никто не собирался убивать. Мы зачем-то понадобились предателям.

— Я говорил тебе, что он никуда не денется, Утран? — говорил Берт, обращаясь к всаднику, угрожавшему мне своим клинком.

Я пометил имя одного из них в своей голове. Утран довольно хмыкнул, потер руками, выпачканными в саже.

— Выдели людей, чтобы забрали их лошадей, — распорядился он. — Сразу говорю, что коня Спартака заберу себе!

Берт отдал приказ. Трое гладиаторов направились вглубь рощицы, там оставались наши скакуны. Минус три человека из десяти. От внимания не ушло, что двое лучников из отряда Берта устали держать луки на изготовке, их руки расслабились, прицел сбился. Я знал, что сумею нанести удар прежде, чем враг снова прицелится. Но остальные пятеро предателей оставались на чеку.

— Не жирно будет? — приподнял бровь один из всадников, приложившийся Галанту рукоятью по голове.

— Если бы не я, ты бы получил кусок корьвего дерьма, а станешь римским гражданином! Думал когда-нибудь о том, что такое пить фалернское на свободе, в придачу на своей земле? — усмехнулся Утран.

— Пусть забирает, — с легкостью согласился второй всадник, — За Спартака мы смело сможем потребовать что-то большее, чем личная свобода и кусок отвратной земли, на которой не прорастет даже ячмень! Отчего не попросить квартиру в инсуле[4] в самом Риме! — всадник уставился на меня. — Плохенько выглядишь, брат мёоезиец! Небось не ожидал, что все так выйдет?

Я не стал вступать в разговор, отвел взгляд. Провоцировать вооруженного человека, ставившего перед собой цель унизить тебя, крайне глупо. Но одни только небеса знали каких это мне стоило трудов! Выходит, предатели намеревались выгодно обменять меня римлянам? Серебро Марка Красса вскружило их головы! Интересно сколько еще предателей в моем войске, когда я крепко уверовал, что мне удалось сплотить силы повстанцев в кулак!

— Не провоцируй, — грубо пресек всадника Берт.

Всадник с усмешкой в глазах покосился на пехотинца и недовольно фыркнул.

— Ха! Скажи спасибо, что тебе удастся урвать свой кусок! Будем считать, что тебе крупно повезло, что ты оказался в нужное время и в нужном месте! — пропыхтел он возбужденно.

— Главное, чтобы ты своим не подавился, — холодно ответил Берт, его лицо не выражало никаких эмоций.

— Не подавлюсь, а еще от твоего куска свое возьму. Помнишь, как проигрался мне в кости? Ты должен мне двадцать асов[5]! — всадник скорчил гримасу умиления.

— Заткни свою пасть, Занак, — рявкнул Берт.

— Заткни, не заткни, а долг отдавать придется! Незачем играть, коли проигрывать не умеешь! Я не виноват, что мне выпадала «Венера», а тебе «собаки»[6]. Надо было лучше башенку[7] трясти!

Берт отмахнулся. Словесная перепалка между всадником и пехотинцем, натолкнуло меня на мысль атаковать, пока отвлечены Берт и Занак. Мое тело послушно отозвалось мышечным напряжением, связки натянулись в струну, я приготовился к прыжку — Занак, отвлекшись на перепалку показал спину. Но не успели мои ладони коснуться земли, чтобы сделать отчаянный прыжок, ставший бы последним для одного из предателей, как к лагерю вышла троица гладиаторов, ведущих под узду наших коней. Занак опять вернулся к Крату. Его щеки залила краска гнева. Шанс упущен. Я стиснул зубы настолько сильно, что услышал хруст в челюсти.

Кони, среди которых был мой Фунтик, заржали, им не нравился запах смолы. Видя это, Утран затушил костер. Представление с дымящим костром и дружными разговорами создавалось для одного человека — меня. Они четко знали, что я не пройду мимо.

Теперь, когда лезвия меча Утрана не было рядом с моей шеей, а раздраженный Занак стоял чуть поодаль, я счел возможным нарушить свое молчание.

— Что вам нужно? — осторожно спросил я.

— Заткнись, — взвизгнул Занак, не успевший прийти в себя после стычки с пехотинцом. Он перекладывал спату из одной руки в другую, вытирая мокрые ладони о свой плащ.

— Сам когда-нибудь заткнешься, достал, — фыркнул один из пехотинцев.

— Тебе лучше действительно помолчать, Занак, — в разговор вмешался Утран, по всей видимости не хотевший, чтобы из-за одного неврастеника вспыхнул конфликт.

— Что значит заткнись, ты слышал, как со мной разговаривает осел Берт? А долг? Кто отдаст долг в двадцать асов за проигрыш в кости, скажи-ка Утран? Не ты ли?

— Не сейчас, брат! — рявкнул Утран.

Теперь я уже отчетливо ощущал царившее у костра напряжение. Как пехотинцы, так и всадники буквально не находили себе места. Создавалось впечатление, будто предатели не до конца понимали, что делать дальше. Очень скоро в низине у костра поднялся галдеж. В стороне от меня полушепотом спорили Утран и Берт, я слышал обрывки их разговора.

— Что, если римляне обманут, чего им это стоит? — спрашивал Утран пехотинца.

— Поздно проснулся! — прошипел Берт.

— Поведешь его сам? — спросил всадник.

— Сам и получу свободу, олух! — огрызнулся пехотинец.

Занак по правую руку от меня по третьему кругу начал покрывать проклятиями должника-обидчика, и я не услышал, чем закончился занимательный разговор. Однако через минуту рядом со мной выросли Утран и Берт. Всадник направил свою спату мне в грудь и произнес вслух слова, которые должен был передать Ганнику. Вопрос, который я ждал с тех пор, как оказался в заложниках.

— Что это значит, Спартак? Отвечай? — грубо спросил он.

Я гордо вскинул подбородок и посмотрел предателю в глаза. Отлегло. Выходит, Гай Ганник не имел никакого отношения к происходящему у костра, иначе предатели не задавали бы этот вопрос. Мысль о том, что ничего еще не потеряно приятно согрела.

— Отвечай! — повторил Утран, он присел на корточки, коснулся кончиком спаты моей шеи.

— Это значит, что Красс отправляется в Копии, — сказал я с усмешкой.

— Что за бред? — хмыкнул всадник. — Причем здесь Копии!

— Убери спату, ты получил ответ на свой вопрос! — отрезал я.

Берт, стоявший немного в стороне побелел от гнева.

— Чего непонятного в том, что Красс идет в Копии, — он сверкнул глазами. — Он лжет!

Я промолчал.

— Этот вопрос может стоить мне свободы, Спартак, — голос Утрана отдавал металлом.

— Ты свободный человек, разве нет? — холодно спросил я.

Теперь уже промолчал всадник. Я почувствовал, что задел Утрана за живое и продолжил говорить.

— Разве не ради свободы мы подняли свои мечи, чтобы разрубить оковы доминуса? Не ради свободы мы бросили вызов Риму? — напирал я.

На помощь растерявшемуся всаднику пришел Берт.

— Молчи! Твоя свобода приведет нас к казни, ты сам это знаешь! — зарычал он.

Оживился Утран. Возбужденный, он поднялся, убрал острие меча от моей шеи и принялся размахивать руками.

— Ни у одного из нас нет ни единого шанса выжить в войне без конца и края, а если случиться так, что мы подпишем с римлянами договор, то никто за исключением кучки твоих приближенных не получит свободу!

— Мне не нужна такая свобода, — отрезал я и парировал словами, услышанными в споре. — Я лучше умру свободным человеком, защищая себя и своих близких, чем буду пить ваше поганое фалернское на клочке земли, которое даст мне твой доминус!

Берт отмахнулся, показывая, что ему больше не интересен наш разговор, но посчитал необходимым оставить последнее слово за собой.

— Я всегда уважал то, что ты делаешь, восхищался, но наше дело погибло, у нас не остается другого выхода. Прости, мёоезиец. Я привык отвечать в этой жизни только за себя. В отличие от Красса, Гней Помпей Магн не оставит нам шанса в этой войне! — он запнулся, справляясь с возбуждением. — Faber est suae quisque fortunae! Еще раз, что это значит, Спартак?

— Помпей? — я нахмурился, пропуская его вопрос про пословицу..

— Он не будет ничего говорить, Берт! — взвизгнул Утран.

Берт не обратил внимание на слова всадника и нагнулся ко мне.

— Тебе еще ничего не известно, мёоезиец? Сенат направил Магна на помощь Крассу. В Лукании спят и видят, когда полководец заберет у Красса венок! В Копии выставлен римский гарнизон…

Я уже не слушал. Неужели сенат подключил в эту войну Помпея? Появление третьей могущественной силы путало мои планы. Пора ставить точку в затянувшемся спектакле у костра. Утран и Берт, к этому моменту потерявшие концентрацию, продолжали нести какую-то чушь. Я ударил.

Берта согнуло пополам. Удар пришелся в пах, яйца гладиатора стали всмятку, глаза вылезли на лоб, послышался приглушенный стон и Берт теряя сознание начал заваливаться на бок. Я подскочил на ноги, схватил помутневшего гладиатора как щит и прикрылся от двух пущенных его лучниками стрел. Один наконечник вонзился в спину пехотинца, другой пришелся в руку. Берт вскрикнул последний раз и обмяк. Голова безжизненно упала на грудь. Надо сказать, мне повезло, Берт был гораздо мельче меня и окажись его лучники проворнее, исход мог оказаться другим. Чтобы не дать лучникам второго шанса, я отбросил труп Берта наземь и рванул вперед. Лучники попятились, не успевая выхватить стрелу из колчана, не то чтобы прицелиться. Обескураженный Утран попытался перегородить мне путь, но взвыл и схватился за ногу, которая вдруг заболталась будто переваренная сосиска. Каким хитрецом оказался Галант, когда сделал вид, что потерял сознание! Гладиатор тяжелым ударом ноги, обутой в сапог, сделал из колена Утрана труху, порвав к чертям связки, выбив мениск. Галанту понадобился миг, чтобы свернуть всаднику шею. Он выхватил спату из рук Утрана и издал боевой клич. Четверо пехотинцев Берта, завидев галла, бросились на гладиатора со всех сторон. Не спал Крат. Он подхватил гладиус Берта, выполнил им в воздухе невообразимый пируэт. Начался бой. Четверо пехотинцев и двое всадников против двоих моих людей, вставших спина к спине.

Я на всех порах влетел в лучников. Стрелки завалились наземь, бросили луки и схватились за кинжалы, понимая, что бой придется продолжить в рукопашную. Я попятился — гладиус остался лежать у костра, когда как клинок Берта достался Крату. Видя это, стрелки с перекошенными от гнева лицами набросились на меня, стремясь нанести разящий удар.

Крат с Галантом отбивались от шестерых окруживших их бойцов. Лицо Крата исказила гримаса боли — на плече парфянца появился глубокий порез. Четверо из шестерых бойцов, окруживших моих ребят — гладиаторы и имеют не один десяток боев за плечами, не уступая в мастерстве Крату и Галанту. Еще двое не выступали на арене, но явно не понаслышке знали с какой стороны взяться за меч. Силы в этом бою были не равны, поэтому галлу и парфянцу приходилось отступать. Они ушли в глухую оборону и выжидали возможность для контрудара. Благо опыт подобных сражений у Крата и Галанта был колоссальный.

Между тем, лучники, на поверку оказавшиеся не самыми лучшими стрелками из тех, что мне доводилось видеть, показали себя отвратительными мечниками. Я с легкостью уклонился от удара первого из них, заставил его провалиться и по инерции уйти вперед. Руку второго стрелка, занесшего кинжал над моей головой, поймал на лету. Короткий удар в солнечное сплетение усадил врага на пятую точку, он начал задыхаться, хватать воздух ртом. Сломав лучнику запястье, я его же кинжалом перерезал бедолаге горло. Первый лучник бросился наутек, но я одним прыжком сократил дистанцию между нами и вонзил кинжал ему в спину между лопатками. Лучник вскрикнул и упал замертво.

Я подбежал к костру, где подобрал свой гладиус. С оружием в обеих руках, устремился к Крату и Галанту из последних сил сдерживающих вражеский натиск. Подкрался сзади и отчаянно атаковал двух пехотинцев, ударами наотмашь перерезав им ахилловы сухожилия. Пехотинцы вскрикнули и лишившись под собой ног, рухнули. Галант предпринял отчаянную попытку контратаковать, но просчитался. Меч врага рассек гладиатору шею, обоюдоострое лезвие чудом не задело артерию. Галл истекал кровью. Он зажал рану на шее одной рукой, но из другой не выпустил спату.

Вид истекающего кровью Галанта привел меня в ярость. Гнев — враг бойца в любом бою, вырвался наружу. Я взревел и с силой пригвоздил гладиаторов с перерезанными ахилами к земле, пробив на вылет их лорики. Удачливее Галанта оказался Крат. Покрытый ранами, парфянец контрударом убил одного из всадников. Троица оставшихся в живых предателей не выдержала напора, отступила. Хлестким ударом гладиуса с разворота, я обезоружил второго всадника и прямым ударом в глаз, поставил в нашем споре жирную точку. Предатель рухнул навзничь у моих ног. Оставшиеся двое гладиаторов бежали без оглядки. Крат и Галант бросились в погоню, но я решительно остановил своих бойцов.

— Пусть бегут! Они наказали себя сами! — сказал я.

— Что ты такое говоришь, Спартак? — вскричал галл.

Галант держался за шею и живот, пытаясь остановить кровь. Меч предателя пробил лорику галла в подвздошной области. Он опустился на присядки, дышал сипло и часто, каждый вдох причинял боль. Крат держался на ногах, но парфянца шатало от усталости и многочисленных ранений, полученных в неравном бою.

— Пусть бегут! — повторил я и указал на растекшуюся по земле кровь. След, оставленный ранеными беглецами. — Они недостойны умереть от меча!

Крат и Галант не спорили, на слова у моих бойцов не осталось сил. Я не тешил себя пустыми надеждами. Увы, раны гладиаторов несовместимы с жизнью

Галант уселся на землю, оперся о ствол сосны, закрыл глаза. С каждой каплей пролитой крови гладиатора покидали последние силы. Я с трудом заставил себя отвести взгляд, когда почувствовал на своем плече руку Крата. Парфянец смотрел на меня помутневшим взглядом, в котором читались доверие и безграничная благодарность

— Доведи наше дело до конца! — выдавил он.

Я стиснул зубы, чувствуя, как увлажнились мои глаза. Крепко обнял Крата, понимая, что делаю это в последний раз. Подошел к Галанту и взял в свою ладонь его руку, показавшуюся мне неестественно холодной. Галл, превозмогая боль сжал мою ладонь в ответ. Мы стояли еще несколько минут. Никто не проронил ни слова. Наконец, Крат положил руку мне на плечо и кивнул. Даже когда мой гладиус вонзился смертельным ударом в его тело, в глазах парфянца я видел лишь веру и безграничную благодарность тому, кто дал шанс рабу вновь почувствовать запах свободы и умереть свободным от оков.

[1]Локулус (лат. loculus) — древнеримская разновидность сумки, предположительно был частью походного снаряжения легионеров.

[2]Бурдюк — мешок из цельной шкуры животного (козы, лошади, овцы и других), предназначен для хранения жидкостей.

[3]Наиболее известен вариант игры, в которой каждый игрок бросает по три кости, выигрыш равен разнице в количестве выпавших очков.

[4]И́нсула — многоэтажный жилой дом с комнатами и квартирами.

[5]Асс (устар. «ас», лат. as, assarius) — название древнеримской медной монеты. Все монеты древней Италии представляли собой асс или помноженный, или разделённый на известное число. Не только при разделе монет, но и при определении меры, веса, наследства и процентов — за единицу брался асс. Разделялся асс на 12 долей — унций.

[6] Лучшая и худшая из возможных выпадающих в игре кости комбинаций.

[7]Специальный стаканчик для костей, в котором они перемешивались для броска, назывался «Turricula» (башенка)

9

Я несколько раз мысленно возвращался к словам Берта о Гнее Помпее Великом. Неужели сенат, получив вести о неудаче Красса на Регийском полуострове, отправил на помощь Марку Лицинию одного из своих лучших полководцев. Верилось с трудом. Помпей вместе со своими легионами находился в Испании, купаясь в лучах славы и ожидая с Метеллом Пием[1] заслуженный триумф. Что могло принести Гнею возвращение в Италию? Ненужная и бесславная борьба с рабами не прибавит полководцу дивидендов. Я не хотел доверять слухам, а о том, что это всего лишь слух говорило поведение Марка Лициния Красса, который сломя голову нагонял повстанцев вместо того, чтобы дождаться Магна и объединить республиканские силы, как в свое время сделал Метелл Пий. Вернее всего, появление слуха о переправе Помпея в Италию стало попыткой части италиков оправдать свой отказ впредь помогать рабам в войне.

Из-за проросших в Лукании слухов, впереди меня поджидало немало неприятных встреч с теми, кто купился на кривотолки о Помпее. Это были отнюдь не римляне, а враждебно настроенные рабы, дезертиры и предатели, покинувшие легион Гая Ганника! Страшно представить сколько потерял легион кельта после того как слух о выдвижении в Италию самого «великого и ужасного»[2] Помпея взорвал сознания многих моих соратников! Оставалось верить, что сам Ганник стойко выдержал эту новость, не дрогнул и сумел выдержать свалившиеся на его голову неприятности в виде дезертирства бойцов. В пути мне приходилось лично встречать дезертиров трижды. Сейчас же я видел отряд рабов, бежавших из-под моих знамен четвертый раз кряду.

Дюжина вооруженных людей, на лицах которых я не сумел прочесть ничего кроме уныния, двигалась на юго-запад. Они были измотаны долгой дорогой, шли молча. До этого я встречал группы по пять, четыре, девять человек, но это самый крупный отряд из двенадцати человек, встретившийся на моем пути. В первый раз пятеро дезертиров лишь проводили меня взглядами, даже не узнав вождя, от знамен которого отвернулись. Вторая группа дезертиров устроила перевал у обочины, и я остался незамеченным. В третий раз меня окликнули. Дезертиры схватились за мечи, но я вихрем проскочил сквозь их ряды на своем жеребце, до того, как предатели вытащили клинки. Один из рабов пал под копытами Фунтика, второго я резанул гладиусом наотмашь. Я сдерживал себя каждый раз, чтобы не перевести схватку в рукопашную. Несмирение и боль, которые я испытывал после потери Галанта и Крата, просились выплеснуться всепоглощающей яростью.

Двенадцать дезертиров увидели меня, тут же начали живо переговариваться, потянулись за шлемами, принялись снимать скутумы с шестов-фурок, обнажили гладиусы. Поначалу я решил, что вновь не буду останавливать галоп своего коня! Прорвусь сквозь цепочку из двенадцати человек. Но дорога оказалась чрезвычайно узка, количество дезертиров выросло, к тому же теперь предатели заранее подготовились встретить мой отчаянный бросок. Пехотинцы сомкнули скутумы перед собой. Построение выглядело неумело, между щитами оставались большие расщелины, куда можно было нанести удар, когда как пространство, оставшееся для ответного удара пехоты, напротив было через чур узким. Передо мной застыла кучка недоумков и дебилов, ничего не почерпнувших из уроков прежнего Спартака во время стояния на Регийском полуострове.

Фунтик при виде стены из щитов и острых лезвий гладиусов встал на дыбы. Я мог отступить, свернуть на обочину в паре сотне футов ниже, чтобы сделать небольшую петлю и избежать ненужного боя, но ярость взяла верх над разумом и не позволила мне развернуть коня! Истошно вопя, на меня набросились двое предателей сразу, забывших о строе — это стало последней каплей моего терпения. Я атаковал, вкладывая в удары всю злость, что сидела внутри. Первого нападавшего остановил ударом рукояти меча в голову сверху вниз. Бедолаге не помог шлем, он упал замертво. Я отчетливо услышал, как хрустнули кости его черепа под тяжестью увесистой рукояти. Второй нападавший успел ударить, его меч столкнулся с моим мечом, раздался лязг стали. Дезертир не в силах удержать свое оружие, выпустил гладиус из рук. Я прикончил его коротким ударом в сонную артерию. Оставшиеся в строю предатели замерли. Я спешился, некоторое время молча смотрел на прячущихся за щитами пехотинцев. Теперь, когда двое из двенадцати предателей повержены, а на землю пролилась первая кровь, их осталось десять человек против одного.

— Спартак…

— Вождь…

За щитами пехотинцев поднялся ропот. Беглецы узнали во мне вождя. Один из них опустил щит и меч, испуганно взглянул на меня исподлобья. Это был тронутый сединой раб-сицилиец. Некогда, беглый раб бил в грудь, кричал, что умрет за наше дело и не за что в жизни не оденет оков грязного доминуса. Сейчас же с впалыми глазами, бледным лицом, он выглядел жалко и нелепо. Он не был гладиатором, а большую часть жизни пробыл гребцом на торговых судах и впервые взялся за меч лишь в моем лагере. Удивительно, что такой человек возглавил решивших бежать из легиона Ганника дезертиров. Похоже не один из них понятия не имел о том, что значит война.

— Все не так как ты думаешь, мёоезиец! — нерешительно выдавил он.

Щит опустил второй пехотинец, тоже сицилиец, судя по плавным чертам лица, аккуратному носу и густым черным бровям. Он был молод, я не мог припомнить, чтобы встречался с ним в своем лагере.

— Спартак, нам ничего не вернуть, из Испании идет Помпей Магн! — дрожащим голосом сказал он.

— Что можем сделать мы против армий двух римских полководцев, окружающей нас с двух сторон? — спросил седовласый дезертир.

— Тот, кто играючи перебил марианцев в Африке и Сицилии[3], справился с Квинтом Серторием в Испании, что он сделает с нами!

Скутумы начали опускать остальные пехотинцы, им принадлежали все эти слова. Я чувствовал, как тяжелеет гладиус в моей руке. Я не ошибся передо мной стояла горстка рабов-сицилийцев, бежавших от римского гнета в мой лагерь. Вся это ставшая в один миг безликой толпа начала говорить какие-то слова, все это свалилось к галдежу. Я не слушал. Может оно и к лучшему, что эти люди показали свое нутро до того, как вышли на поле боя бок о бок с теми, кто никогда не покажет спину врагу? Когда предательство не переломило ход битвы, не решило исход войны? Я поймал себя на мысли, что все до единого, напуганные до смерти бывшие гребцы на римских кораблях, вызывают жалость.

Седовласый раб сделал шаг вперед, опустился на одно колено и начал говорить умоляющим голосом.

— Мы отправляемся в Сицилию, чтобы присоединиться к киликийским пиратам[4] и разделить с ними их нелегкий труд! — он сделал паузу пытаясь угадать мою реакцию на свои слова. — Присоединяйся к нам, великий вождь!

Возможно, стоило прямо сейчас снести голову вон с плеч этого мерзавца. Расправиться с остальными, выпотрошить наружу их внутренности и утопить узкую дорогу в крови. Но я остался недвижим. Эти люди достойны своей участи. Все до одного! В Киликии Трахеи[5] поднимут гребцов на смех. Вряд ли среди пиратов найдутся те, кто захочет принять на борт предателей. Я вскочил на коня, обвел эту толпу взглядом полным презрения. Даже находиться рядом, не то чтобы продолжать с ними разговор, противно.

— Пошли вон, — проревел я.

Ни один из них не поднял щит и меч. С секунду поколебавшись, рабы расступились. Я проскакал через образовавшийся коридор, чувствуя на себе взгляды предателей. Сицилийцы не ударили в спину, хотя я готов биться об заклад, что дезертиры тешили такую мысль, чтобы отомстить за павших в бою со мной товарищей. Но даже на это ни у кого из предателей не хватило смелости. Такова суть этих людей. Я направил галопом Фунтика, желая, как можно быстрее избавить себя от дурной компании. Я пустил кровь и притупил жажду мести, пожиравшую меня изнутри после смерти Крата и Галанта. Остальное стоит оставить до прибытия в Копии.

[1] Квинт Цецилий Метелл Пий (лат. Quintus Caecilius Metellus Pius.) — военачальник и политический деятель из плебейского рода Цецилиев Метеллов, консул 80 года до н. э. и верховных понтифик в 81–63 годах до н. э. В Союзнической войне одержал ряд побед над восставшими италиками (89–88 годы до н. э.). В гражданской войне занял невнятную позицию до тех пор, пока на политической арене не появился Луций Корнелий Сулла, бывший его родственником. Одержал ряд побед над марианцами в Северной Италии, что привело его к возвышению. В 79 году до н. э. стал командующим в войне с марианцем Квинтом Серторием в Испании.

[2] Great and Terrible. Из сказочного романа "Волшебник Изумрудного города"

[3] О военных действиях на Сицилии источники ничего не сообщают; по-видимому, полководец Марк Перперна Вентон оставил остров, когда узнал о размере армии Помпея. Что касается Африканской кампании, ее Помпей закончил за 40 дней, разгромив Гнея Домиция Агенобарба и пленив царя Нумидии Гиарба.

[4] Киликийские пира́ты занимались разбоем на Средиземном море (особенно в его восточной части) со II века до н. э. до их разгрома Помпеем Великим в 67 году до н. э.

[5] Киликия Трахея (греч. Κιλικία Τραχεία — Киликия Суровая) или Киликия Аспера (лат. Cilicia Aspera — Киликия Грубая) — западная гористая часть Киликии со столицей в Аназарбе.

10

Я спешился. Лихорадочно стучал в висках пульс, перед глазами мелькали блики. Конечности сводило от холода. Еще по пути сюда я проклял все, что на перевале, до нашей встречи с предателями Утраном и Бертом, не подкрепился вяленым мясом и куском сухаря. Желудок сводило, во рту пересохло, затылок сжала головная боль. У Фунтика, которого я загнал за последний час езды, проступила пена, бока лихорадочно вздымались в частом дыхании, глаза налились кровью, но конь гнал вперед, пока впереди не показался городской гарнизон.

До ворот Копии отсюда не больше трех стадиев. Я разглядел городские стены с воротами, замер, всмотрелся. Попытался понять, что висит на стенах вдоль неглубокого рва. То, что показалось мне сперва какими-то нелепыми мешками, оказалось подвешенными на крючки человеческими телами. Следом увидел дозорных и почувствовал, как больно кольнуло в груди. Чтобы понять, кто находился передо мной на копийском гарнизонной стене, следовало подойти ближе. Я отверг подкравшуюся мысль о том, что Ганник не сумел взять Копии и двинулся к городским воротам. Пошатываясь, опираясь на своего жеребца. Будь что будет. Когда до городских стен оставалось меньше двух стадиев, решетка на воротах поползла вверх. В проеме показался небольшой конный отряд, на всех порах поскакавший в мою сторону. Я остановился, приготовился вступить в свой возможно последний бой и из-за своего паршивого самочувствия не сразу узнал в первых рядах кавалеристской турмы Гая Ганника!

Ганник на ходу спрыгнул со своего жеребца и бросился ко мне в объятия.

— Спартак! Боги не отвернулись от меня! — вскричал он, дрожащим голосом.

— Легче, брат, легче, — выдохнул я, чувствуя, что еще немного и Ганник раздавит меня в своих объятиях. — Я едва стою на ногах, путь был тяжелым.

Гладиатор нехотя разжал объятия, окинул меня взглядом и принялся засыпать вопросами.

— Как ты? Почему ты один, мёоезиец?

Признаться честно, я пропустил его вопросы мимо ушей. Все до одного гладиаторы из его декурии[1] захотели обменяться со мной рукопожатиями, казавшимися совсем необязательными сейчас, но никому из них мне не пришло в голову отказать. Я погладил своего запыхавшегося коня, отдавшего все свои силы, чтобы последним рывком донести меня к стенам Копии. Передал вороного одному из гладиаторов, который тут же увел Фунтика в стойло, чтобы привести в порядок.

— Сколько предателей покинули наше войско, брат? — хмуро спросил я.

Лицо Ганника вытянулось, одна только мысль об этом доставляла ему дискомфорт.

— Более тысячи человек… — процедил он.

— Тысяча! — вскричал я, но тут же взял себя в руки.

— Это так брат, после того, как среди нас распространилась весть о назначении Помпея сенатом, в моих рядах началась смута! — в его словах сквозила горечь.

— Ты делал что-то для того, чтобы это прекратить?

Ганник молча указал в сторону городских стен, на изувеченные тела, подвешенные на крюки. Я нахмурился. Участь предателей оказалась незавидной. Ганник проявил себя жестоко, но вполне справедливо. Однако, если дезертирство не пресек столь жесткий шаг, значит мысль о Помпее и крахе нашего освободительного движения крепко засела в головах беглых рабов. Она пугала гораздо сильнее угрозы быть повешенным с выпотрошенными наизнанку внутренностями на копийской гарнизонной стене.

— Там все те, кого хотя бы на миг посетила мысль, о том, что наше дело может проиграть! Это лучшее наказание для такой твари, — отрезал Ганник. — Триста семнадцать изменников, из них двадцать один гладиатор, шестнадцать женщин… Остальные бежали под покровом ночи! И это те люди, которым я безгранично доверял во всем! Те, с кем я ел из одного котла, играл в кости и делился накипевшим!

— Ты отправил людей в погоню? — уточнил я, понимая, что полководцем может завладеть жажда мести.

Ганник только медленно покачал головой.

— Все верно, — я поспешил потушить вспыхнувшую в его глазах искру сомнения.

— А следовало, Спартак, отряд Берта подготовил на Ганника покушение! — вспылил один из гладиаторов конной декурии. — Центурион Берт хотел устроить переворот! Но ему удалось уйти! Он…

— Берт с его прихвостнями мертв! — перебил я. — Не называй этого мерзавца центурионом!

Глаза Ганника яростно блеснули, а рука непроизвольно потянулась к клинку. Я коротко рассказал гладиаторам о встрече с Бертом и его пехотинцами в лагере у поваленной сосны.

— Гиена! — вскричал кельт.

— Собаке — собачья смерть! — добавил гладиатор, рассказавший о покушении Берта на Гая Ганника.

— Рут знает о предательстве Утрана? — поинтересовался, взяв себя в руки, Ганник.

— Нет.

Ганник усмехнулся. Я знал, что Утран пользовался уважением и повышенным доверием Рута, не зря гопломах поставил его во главу конного отряда, да еще самого важного направления из трех.

— Вот так предать своего соплеменца, брата, с которым ты вместе отбивал от римлян родные края, а затем многие годы выступал в цирках Италии бок о бок! — кельт пренебрежительно фыркнул. — Что с ними Спартак?

Ответ на этот вопрос у каждого был свой, каждый решал — были ли оправдания для человека, предавшего боевых товарищей. У меня таких оправданий не находилось и не найдется впредь. Поэтому я не ответил.

— Как вам удалось зайти в город? — спросил я.

Ганника переглянулся с гладиаторами из декурии, улыбнулся.

— Нам открыли ворота и запустили внутрь! — сказал он.

— Как так? — я насторожился. — А римский гарнизон? Я знаю, что Красс выставил в здесь своих бойцов!

— Выставил — самодовольно хмыкнул Ганник и указал на стену, на которой висели дезертиры. — Они на противоположной стене! Там висят те, кто стал римской сучкой после встряски, устроенной жителям Копии Крассом, а также те, кого он поставил в городской гарнизон!

— Сколько их? — спросил я.

— Не приходило в голову считать этих подлецов. И ты меня не заставишь, но увесить стену хватило!

— Думаю, Красс оставил в Копии одну из своих когорт, — фыркнул один из гладиаторов. — И всю ее выдали местные с потрохами, как только узнали о приближении Гая Ганника!

Я знал, что прежний Спартак удачно штурмовал Копии прошлой осенью и разбил вблизи городских стен лагерь. Повстанцам удалось взять под контроль серебряные рудники и торговые потоки, что позволило пополнить запасы арсенала и провианта. Казалось, это должно настроить горожан категорически против повстанцев.

— Красс настроил жителей Копии против себя, — сказал Ганник. — Не мне тебе говорить, брат, чтобы у них давняя вражда с римлянами и шаткие отношения. Но в прошлый раз нам не удалось договорится с Копиии, а Красс не расценил поступок горожан и досталось копийцам больше всех в Лукании!

— Расплатились за свою прыть! Будет тебе! — хохотнул один из гладиаторов.

— Поначалу он грозился стереть Копии с лица земли, а остыв, обещал лишить город самоуправления, когда покончит с нами! — заверил Ганник.

— У горожан остался зуб на эту римскую свинью, — заверил один из гладиаторов. — Массовые казни, римские надсмотрщики, штраф, разоривший городскую казну, ну ты знаешь!

— Теперь Красс для копийцев враг номер один и они воспользуются первой попавшейся возможностью, чтобы оскалится, — подмигнул кельт.

Слова гладиаторов стали для меня приятной неожиданностью. Будучи уверен, что копийцы не подпустят нас на пушечный выстрел к воротам города, я полагал, что город придется брать силой во второй раз подряд.

Мне не раз приходилось слышать, что ряд городов Южной Италии активно поддерживали прежнего Спартака во время марша мёоезийца к Сицилии. Местные снабжали рабов провиантом, живой силой и данными о передвижении римских войск. Решала ненависть к Риму со стороны италиков и попытка вернуть старые долги за поражения в союзнической войне, принесшей множество потерь и лишений. Но теперь, когда Помпей поставил точку в споре с марианцами, я полагал, что италики не рискнут выступить против Марка Красса в открытую. Тем более в условиях, когда по Апенинам витали слухи о возвращении великого полководца. Рискнули. Руками повстанцев копийцы хотели ослабить Красса и лишить его возможности обрасти политическим жирком? В таком случае угрозы Марка Лициния о лишении города статуса самоуправления остались бы пустой трепотней.

— Где остальные горожане? — спросил я.

— Я приказал разместить копийцев под стражу в амбары для зерна! — заверил Ганник.

— Зачем, если они помогли нам? — удивился я.

— Ха! Таково их условие сдачи Копии!

Я переварил слова своего полководца. Хороши фурийцы, хороши черти! Настоящие партизаны! Помогли укрепить позиции восстания, выдали римских псов, увеличили наши шансы в бою с Крассом! Сами же сдались в плен, чтобы не участвовать в бою, дождаться развязки в тылу, а заодно обелить себя перед Крассом на случай проигрыша восстания.

Ганник в очередной раз поймал мой взгляд, который я то и дело бросал на гарнизон.

— Снять тела? — осторожно спросил полководец.

— Пусть висят… Как в войско попали слухи о Помпее?

— Горожане, мёоезиец, — пожал плечами гладиатор.

— Те, у кого длинный язык Спартак, приходится укорачивать! — хмыкнули из декурии.

— Ганник, что удалось сделать, чтобы наладить в городе оборону?

Военачальник задумался, по всей видимости вопрос поставил Ганника в тупик.

— Почему не выставлен усиленный караул? Почему люди не копают…

Я запнулся. Усталость, которую я старался не замечать наконец сказалась. В голове что-то щелкнуло, ноги предательски подкосились и если бы не вовремя подставленная рука кельта, я бы наверняка рухнул наземь. Глубоко задышал, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Прошло несколько долгих минут прежде чем я пришел в себя и отказался от помощи. Гладиаторы смотрели на меня с настороженностью во взгляде.

Практически полное отсутствие часовых на гарнизонных стенах, небрежность в обороне города, который, впрочем, так легко достался моим людям, могла выйти боком. Вскоре у городских стен появятся легионы Красса, а Копии еще совсем не готовы к отражению атаки врага. Мысль об этом отняла последние силы. Но винить в чем бы то ни было Гая Ганника я не мог. Кельт не подвел, он выполнил приказ до конца. Мне предстояло превратить Копии в крепость, у стен которой Красс найдет свое последнее приста… мысль оборвалась. Я вдруг понял, что спрашиваю с Ганника, когда как мой военачальник не знает ровным счетом ничего! Из головы вылетели слова кодовой римской пословицы, а из-за каши, в которую превратились мои мысли я отчего-то решил, что Ганник в курсе всех дел! Я попытался взять себя в руки. Не затем я мчался в Копии сломя голову, чтобы сейчас терять время и вести себя как размазня! Спешка стоила смерти двоих боевых товарищей! Я валился с ног от усталости, но сказал:

— Faber est suae quisque fortunae, Гай Ганник!

[1] Здесь речь идет о конной декурии. Конница в легионе составлялась из 300 человек, которые делились на 10 взводов — турм, по 30 всадников в каждой, a турма — на три десятка, то есть декурии.

11

Я решил оставить городские ворота открытыми. До того, как я возьму Копии в ежовые рукавицы, необходимо дать шанс покинуть городскую черту всем, кто не сделал этого раньше. С горожанами встретились у амбаров, там мы ввели копийцев в курс о событиях Кротона. Копийцы имели право знать, что Красс не будет церемониться. Сдача горожан в плен после моего представления с убитыми пленными в Кротоне, будет воспринята римским полководцем как предательство. Я объяснил, что к полуночи Копии превратятся в ад на земле. Здесь не выжить ребенку, женщине или старику. Пока же у горожан оставался шанс покинуть город незамедлительно.

Большая часть мужчин высказали пожелание остаться в Копии, чтобы сражаться до конца, готовые умереть или выйти с поля боя победителями. Колоны неспособных держать оружие потянулись к городским воротам.

Вслед за копийцами состоялась встреча с легионерами. Мы с Ганником предложили покинуть наши ряды тем повстанцам, кто не готов умереть сегодня в бою. Я пообещал, что не стану расценивать уход как предательство, потому что самое больше предательство — стать обузой для защитников и братьев по мечу. Уйди сейчас и у каждого из них останется шанс построить жизнь заново, попытаться вернуться на родину или найти себе применение в Италии, пусть даже в статусе беглого раба. Я не хотел вводить в заблуждение этих людей. Если Красс выиграет эту битву, всех нас ждала мучительная позорная смерть на столбе.

Проход был открыт.

Позже мне сообщили, что наряду с сотнями горожан, Копии покинули несколько десятков бойцов легиона.

Ганник все-таки уговорил меня пройти к столу и подкрепиться. Я трапезничал и рассказывал кельту свой план.

— Faber est suae quisque fortunae, Спартак! — время от времени, как заведенный повторял военачальник. — Признаться честно такая новость может вскружить голову! Но веришь, брат, я ее ждал!

Мы сидели в небольшой каупоне[1], которых в Копии можно пересчитать на пальцах одной руки. Управлялся здесь старый толстый грек с неприятной бородавкой на лбу, один из немногих римских приспешников, кто остался цел и не оказался подвешен на гарнизонной стене. Несмотря на это, свобода принесла хозяину каупоны мало радости — легионеры Ганника с остервенением опустошили его запасы и к моему приходу у хозяина остался только один кувшин дряного вина, из которого грек приготовил неплохой мульсум[2]. Ко всему прочему грек отменно готовил пульс[3], а заслышав о моем приходе, изловчился подать горячий отвар на потрошках, сырную пасту, несколько варенных яиц и бобовые. Я был настолько голоден с дороги, что выпил чашку отвара залпом, не замечая, что обжигаю губы и горло. Ганник прежде чем отведать своего отвара, размочил в нем черный твердый хлеб из муки грубого помола. Он взял мой ломоть и также размочив его в горячем бульоне, протянул обратно мне.

— Попробуй с сырной пастой.

Я не преминул воспользоваться его советом. Хлеб, об который обычно можно было сломать зубы, сейчас показался восхитительным. Чтобы протолкнуть вставший поперек горла жирный комок, я выпил залпом мульсум, но несмотря на добавленный в вино мед, почувствовал кислинку. Ганник отказался от мульсума и пил вино вчистую, не разбавляя и даже не морщился, только лишь попросил у хозяина уксуса, чтобы после ужина у кельта не свело желудок.

Вскоре Ганник заказал у грека добавку похлебки и попросил принести еще хлеба, а также поискать в закромах маслин. Грек, обещавший подать луканскую колбасу[4], молча удалился и когда за толстяком хозяином закрылась дверь, гладиатор вернул взгляд на меня.

— Битве быть, Спартак! — выпалил он.

— Быть, — согласился я. — Но для того, чтобы выиграть битву, ты должен дослушать меня до конца.

— Слушаю! Так ты говори, не молчи только!

Мой взгляд остановился на небольшом ноже, лежавшем за соседним столом. Я потянулся за ним, принялся рисовать на столешнице карту Лукании.

— Помнишь, что я говорил перед тем, как разделиться?

— Будет лучше, если напомнишь, мёоезиец! Голова идет кругом! — честно ответил Ганник.

Я охотно начертил на столешнице четыре точки, подписал каждую из них. Нижней точкой на моей импровизированной карте стал Кротон, у которого наше войско разделилось. Еще две точки, находящиеся на одной линии, по левую и правую сторону обозначали Консенцию и Петелию, города в которые отправились Икрий и Тарк. Самая верхняя точка карты обозначала Копии. Я убедился, что полководец внимательно наблюдает за тем, что я рисую на столе, продолжил. Воткнул нож в столешницу рядом с точкой, обозначающей порт и медленно, пунктиром провел линию до условного Кротона. Вернулся в начало, провел еще три пунктирные линии в точки Консенции, Петелии и Копии.

— Передвижение наших войск, — уточнил я.

Кельт охотно закивал, показывая, что вопросов нет. Тогда я еще раз воткнул нож в столешницу, провел сплошную линию.

— Римляне, — сухо пояснил я для Ганника.

Быстро прочертил три расходящиеся сплошные линии от порта к трем оставшимся на столешнице точкам. Добавил пунктирную линию, которая вышла из Кротона, пошла в параллель со сплошной линией в Копии. Ганник сгорал от любопытства.

В комнату зашел грек, несший в руках поднос с колбасой, новой порцией отвара из потрошков и миской маслин. Хозяин каупоны поставил поднос на стол, рассыпался в извинениях и удалился. Я заметил, что он косится на исчерканный мною стол и прикрыл нарисованное рукой. Ганник не притронулся к отвару и даже не обратил внимание на колбасу, но долил себе вина, снова не посмотрев в сторону мульсума.

— Легион Тирна в тылу римлян! — сухо пояснил я. — Красс ведет три лучших легиона.

Ганник прекрасно знал преимущества римской армии, силы которой за свою военную историю брали не один город, в числе прочих Кротон, о который лишь по счастливой случайности споткнулся римский полководец накануне.

— Продолжай, мёоезиец! — взмолился кельт. — Как обстоят дела у Икрия и Тарка в Петелии и Консенции?

— Помимо Копии, я направил конные отряды в Петелии и Консенции. Люди Рута должны обогнать римлян и передать Икрию и Тарку кодовые слова…

Я перехватил нож во взмокшей ладони и медленно, с наслаждением, провел пунктирные линии от точек, обозначавших Петелию и Консенцию. Линии соединились у Копии. Эту точку я обвел кругом и воткнул в нее нож.

Гай Ганник уставился на рукоять ножа, торчащего из точки на столешнице, что обозначала Копии.

— Ну мёоезиец! — то и дело вскрикивал он, от восторга хлопая в ладоши, будто малое дитя.

— Тише, Гай, веди себя сдержаннее, теперь я не так уверен в своем окружении, как прежде, даже у стен могут быть уши! — зашипел я, пресекая гладиатора. — Единственное чего я опасаюсь — как бы кодовые слова не не затерялись на полпути!

Кельт вздрогнул от этих слов.

— На то есть опасения? — спросил он с опаской.

— В Копии из Кротона выдвинулись два отряда по три всадника в каждом. Шесть человек, когда как добрался один я. Как думаешь, нам есть чего опасаться? — ответил я вопросом на вопрос.

Гладиатор задумался, закивал. С лица Гая Ганника сошла улыбка.

— Надеясь на лучшее, будь готов к худшему, — вспомнил я старые мудрые слова.

— Сколько у нас есть времени до того, как ударит Красс?

— Не знаю, — честно ответил я. — Следует подготовить город к осаде как можно скорее.

[1]Каупона (лат. caupona) — общее название древнеримских постоялых домов или гостиниц в городах и на больших дорогах, а также питейных заведений, где также продавали закуски

[2] Мульсум (лат. mulsum) — древнеримский винный напиток с мёдом. Пользовался особой популярностью, так как считался полезным для здоровья. Соотношения вина (перезревших виноградных лоз) и расплавленного меда составляли 1:4 или даже 1:10. Вино смешивали по вкусу со специями и хранили в течение нескольких недель в керамических сосудах для брожения

[3] Пульс (puls, также pulmentum) — основное блюдо всех слоёв населения. Готовили чаще всего из спельты, проса, иногда из размельчённого нута. С течением времени спельта сменилась на ячмень, позже на пшеницу «эммер» (полбу). Кашу варили на воде (реже молоке), с добавлением растительного масла или животного жира.

[4] Этот сорт колбасы известен со времён античности, её, возможно, привезли легионеры из Южной Италии (колбаса названа в честь региона Лукания) в Рим.

12

Время, которое я дал на раздумье колеблющимся истекло. Городские ворота захлопнулись. Пошел обратный отсчет. Ни шагу назад! Теперь без личного разрешения Ганника или моего согласия никто не должен въезжать или выезжать из города. Кипели приготовления. Я мобилизовал легион Ганника, отдал первые распоряжения. Чтобы не терять в людской силе, мы сняли с гарнизона большую часть выставленной туда стражи, оставив лишь часовых, одного на десять перчей стены. Тех копийцев, которые не покинули город, но с упорством продолжали распространять слухи о приближении к Копии сил Гнея Помпея, я велел посадить в амбары, чтобы исключить возможность новых саботажей среди повстанцев. В тоже время на экспресс-собрании для центурионов, я озвучил тезисы «нескольких часов», за которые нам придется превращать Копии в неприступную крепость. Многим тезисы показались излишне жесткими, но я знал, что поступи иначе, смягчи свою позицию и мы не успеем сделать задуманное в срок.

Два главных тезиса звучали следующим образом. Отныне любая попытка ослушаться будет пресечена задержанием, а при сопротивлении ослушавшегося ждет повешение на городской стене. Неявка на командный сбор в оговоренное время расценится как дезертирство. Для того, чтобы перевести город на военное положении за считанные часы, мне необходимо взять дисциплину в легионе в ежовые рукавицы. И эти приказы — первый шаг на пути. В совершенно новом легионе Гая Ганника наряду с когортами гладиаторов галлов и фракийских ветеранов Мария, полно рабов эфиопцев, египтян, нумидийцев и прочих народностей. Это самые обыкновенные рабы, присоединившиеся к восстанию с разных уголков Аппенин и решивших попытать свою удачу. Я верил, что никто из них не покажет спину в предстоящем сражении. Однако каждый из них должен знать, что теперь единственный выход из города в случае малодушия на поле боя — верная смерть.

Первые приготовления проходили в сумерках. Когда стемнело, я разрешил жечь костры и факела, пренебрегая мнимой безопасностью и понимая, что в темноте работа замедлится. Последовал приказ очистить ров вдоль гарнизонной стены, после чего углубить его вдвое. Сейчас на месте рва находилась канава, мало чем напоминающая защитное сооружение и, учитывая военное искусство римлян, вряд ли она могла стать препятствием на их пути. Кучи земли решили использовать для возведения линии вала. Несколько манипул занялось приготовлением кольев, которыми я намеревался усеять ров и вал. Город за гарнизонными стенами избороздили вдоль и поперек ямами. Позже появилась идея вбить острые колья на улицах Копии. Одновременно в городе запылали сотни костров, кипело приготовление зажигательных смесей.

Римлян ждал горячий прием.

К полуночи разведка сообщила, что Марк Лициний во главе трех легионов пехоты и двух тысяч кавалеристов подошел к Копии ускоренным маршем. Красс решил взять город нахрапом.

Добро пожаловать в ад.

Записки Марка Лициния Красса

Накануне штурма Копии я заявил, что буду сечь розгами тех, кто сделает шаг назад. Центурионам известно, что я разжалую их до опция и не выплачу жалование за этот месяц, если их центурия не выполнит поставленную задачу. Легионеры из этого подразделения будудт переведены на тяжелые работы и ячмень! Тех же, кто покажет спину, я лишу римского гражданства!

Однако за каждую голову жалкого раба я выплачу месячное жалованье в десятикратном размере! За каждую! Тем же, кто принесет мне голову одного из свинячьих офицеров, я заплачу буду платить жалованье в десятикратном размере до следующих ид марта![1]

Сегодня ночью я, Марк Красс, должен поставить жирную точку в этой истории. Спартак находится за городскими стенами. Я предвкушаю

* * *

Волосы на моей голове встали дыбом. То, что вытворяли римляне по ту сторону гарнизона нельзя передать словами! Жестокости, которая в эту ночь творилась у городских стен нет оправданий. Опьяненный яростью Красс выловил горожан, покинувших Копии накануне и устроил прилюдную казнь через отрубание головы. Обезглавленные копийцы сваливались в кучи. Головы дезертиров римляне использовали вместо снарядов. И если первый залп таких снарядов ударил по городским стенам в «молоко», римлянам требовалось время прицелиться, то вторым залпом артиллерия ударила в цель. Несколько голов угодило в приготовленные котлы с кипящим маслом, стоявшие рядом со мной на стене. Одна из голов принадлежала седовласому старику, другая подростку лет двенадцати. Очередной снаряд шмякнулся о стену и подкатился к моим ногам. На меня смотрели мертвые немигающие глаза старухи, застывшие в предсмертной муке. Лицо женщины перепачкалось в крови, изо рта торчала лента. Поначалу я подумал, что это кляп, но на ленте нанесли надпись. Я присел на корточки, присмотрелся внимательней.

Sacer[2].

Такие же ленты торчали из ртов остальных летевших в сторону Копии голов. Большинство гладиаторов не умело читать, но те, кто понимал на латыни с отвращением рассматривал надписи, слухи о которых быстро распространились по войску и оставили неприятный осадок. Гладиаторы, забыв о строе и порядке пытались сбросить головы, которыми римляне засыпали гарнизон и ров. Чего уж говорить о местных, которые в искаженных очертаниях отрубленных голов, узнавали близких людей. Многие теряли сознание, кто-то рыдал, кричал и вскидывал руки к небесам. Красс бил по больному и знал, что делает. Возможно римский полководец мстил за Кротон, возможно Красса привел в бешенство вид вздернутых на стене римлян, оставленных в Фуриях для поддержания порядка… Как бы то ни было, действия римлян вызвали бурю негодований и оставили неприятный осадок. Разом вышли из строя горожане, которых Ганник собрал в отдельную манипулу. Не прибавилось боевого духа у гладиаторов. Я не собирался соревноваться с Крассом в жестокости, но действия римского полководца добавили мне решимости и хорошенько разозлили. Пора затягивать Марка Лициния в глубокие воды.

Три римских легиона уже во всю трубили наступление. Щиты легионеров сомкнулись черепахой. По стенам гарнизона ударили первые настоящие снаряды артиллерии. Римляне использовал тридцати фунтовые ядра и тяжелую керчь. Ядра с грохотом били по гарнизонным вышкам, за два выстрела приводя укрепления в негодность. Залп полуфунтовых свинцовых шариков тяжелой керчи слизал со стены несколько десятков моих бойцов.

Я оценил расстояние, разделяющее защитников Копии и первые шеренги римских когорт. Схватил лук, поджег стрелу и выпустил в небеса не целясь. Это был сигнал Ганику, который со своей манипулой покинул город накануне, нашел укрытие в тылу римлян и ожидал дальнейших распоряжений.

— Лучники! — рявкнул я.

Лучники заняли позиции на стене, вскинули луки, достали из колчанов стрелы. Очередной залп артиллирийских снарядов римлян вновь не оставил камня на камне от части нашей стены. Свинцовые шарики тяжелой керчи засвистели над нашими головами. Мгновение спустя я увидел, как за спинами наступающих легионеров вспыхнуло. Горели баллисты римлян, по которым выполняя мой приказ ударил Гай Ганник! Теперь хотел этого или нет, но Красс будет вынужден штурмовать Копии голыми руками или отступит! Моя задача была продержаться до тех пор, как в небе за спинами римских легионов загорится огненная стрела, на этот раз пущенная руками самого Ганника. Я верил, что мой расчет сработает верно!

— Начали! — холодно скомандовал я.

Стрелки один за другим подожгли стрелы, вымазанные зажигательной смесью в разведенных прямо на стене кострах. Звякнули тетивы и первый залп стрел угодил в щиты мчавшихся на все порах римских легионеров. Стрелы, вымазанные зажигательной смесью, воспламеняли сухое дерево. Легионеры, чувствуя жар бросали скутумы наземь. Часть легионеров сумело укрыться за щитами товарищей, тогда как большинство тут же полегло, сраженные новыми выстрелами восставших. Стрелы вонзались в скутумы, пробивали лорики, уносили десятки жизней. Все это лишь раззадорило римлян. Легионеры предприняли первые попытки бросить пилумы во врага, но большинство пилумов упало в ров, часть наконечников сломалось о крепкие стены гарнизона. Расстояние оказалось слишком велико. Пехотинец ничего не мог противопоставить лучнику. Полет стрелы превосходил дальность броска пилума в разы. Лук и стрелы, опыт использования которых прежний Спартак перенял у парфянцев, оставляли в шеренгах римских когорт проплешины.

Разъяренные промахами, римляне из тысячной когорты бросились на гарнизон. Легионеры перешли на бег, опасаясь получить огненную стрелу и одновременно желая сократить дистанцию, чтобы перебить точными бросками пилумов моих стрелков. Это было то, чего я добивался, раззадоривая римлян своей по сути бессмысленной атакой стрелами, не несущей в себе настоящего урона. Благодаря обстрелу легионеры прятались за щитами, сокращая себе обзор в свете тускло горящих факелов и влетели в ловушки у вала и рва! Я подготовил для Красса нечто новенькое и судя по воплям, которые начали доноситься до моих ушей, не прогадал. Ловушки нанесли римлянам значительный ущерб и привели к потерям в живой силе.

Имея всего несколько часов на подготовку города к штурму, я велел валить деревья из крупных, которые нашлись в округе и принести их стволы к стенам. Легионеры, мчащиеся с шашками наголо к гарнизону, не замечали огромные стволы под ногами, спотыкались, падали. Другая моя идея вырыть ямы и разбавить рыхлый грунт водой, пришла римлянам по вкусу. Сапоги легионеров застревали в болотцах, глубина которых доходила до колена, ломался строй, началась давка. Вторая линия когорт напирала на первую, распались первые центурии, плешь появилась в когортах. Остановились резервные когорты третьей линии. Строй легиона рушился.

Я то и дело бросал взгляд на небосвод, но видел лишь ночное небо, заполненное мириадами звезд. Ганник молчал. Впрочем, мы только начали свою игру и впереди войско Красса ждало много интересного! Сейчас же, несмотря на все мои хитрости, римляне подошли к линии вала и рва, потеряв не больше трехсот человек. Что значила эта цифра, когда ты имеешь дело с тысячами и первый рубеж нашей обороны пройден!

— Горшки! Приготовиться! — скомандовал я.

Шаг вперед сделали горожане, большинство которых впервые сражались в настоящем бою. На лицах копийцев застыла решимость. В их ногах стояли небольшие глиняные горшочки с узким горлышком. Несколько человек тут же упали на стену. Пилум римского легионера не знал пощады. Еще один залп легионеров пилумами унес жизни дюжины лучников, не успевших спрятаться в укрытие. Место павших заняли другие, трупы унесли со стены, освобождая пространство.

Легионеры из первых шеренг карабкались на вал и я поспешил дать отмашку пращникам и метателям. На головы римлян обрушился град из камней, накануне притащенных на городские стены восставшими. Успели перевести дух лучники, воспользовавшиеся заминкой римлян на валу. В довесок к камням, в легионеров летели стрелы. На помощь лучникам подоспели гладиаторы, принявшиеся метать обратно пилумы римлян, из тех, чьи наконечники не были повреждены. Тактика Рима играла против легионеров. Пилумы попадали в скутумы, отягощали щиты, тянули руки римлян к земле. Солдаты, не найдя ничего лучше бросали скутумы наземь и открывались под стрелы парфян. Кто-то останавливался, пытался достать пилум из щита, но погнутые наконечники прочно застревали в осиновых досках. Прочие вовсе впадали в ступор и застывали на месте, прячась за щитами. Легионеры из задних шеренг поддавливали, поэтому зазевавшиеся солдаты падали с вала в ров или, теряя равновесие, заваливались в строй на ряды товарищей. Я видел, как на щиты своих солдат рухнул красный от гнева примипил тысячной когорты.

— Так держать! Продолжаем! — я захлопал в ладоши, подбадривая своих бойцов, схватил тяжелый пилум валявшийся у моих ног и запустил его в одного из легионеров, который несмотря на то, что защитился от броска щитом полетел кувырком в ров, где сломал себе шею.

На секунду мне показалось, что я увидел в небе за спинами легионеров свет, но этим светом оказался блик огня. Легкое беспокойство усилилось. Несмотря на сумбур в рядах, римляне вплотную подходили к гарнизонной стене, основательнее занимая позиции. Потеряв еще несколько сотен человек, легионеры наконец сумели взобраться на вал. В руках их появились лестницы и веревки. Штурмовая когорта приготовилась брать стену. Я не медлил и отдал поджидающим все это время горожанам приказ.

— Ваш выход!

В римлян полетели горшки, часть которых были наполнены горячим маслом, а часть кипятком. Слышались глухие хлопки, вслед за которыми у стен раздавались душераздирающие крики — перевернулись первые «жаровни», горючая смесь вылилась на легионеров, подступивших в плотную к гарнизонной стене. Римляне, которым не посчастливилось столкнуться с горшками, бросали оружие, щиты, пытались содрать с себя лорики и заваливались на землю, чтобы хоть как-то смягчить ужасную боль. В ров падали новые трупы и в этот момент я пожалел, что не приказал копать глубже.

Я почувствовал неприятный запах, резанувший мой нос. На парапете показались первые пропитанные смолой фашины. Хворост, сено вперемешку с навозом, прутья.

— Быстрее! — закричал я и бросился к замешкавшимся гладиаторам, носившим сено на гарнизон.

Схватил первую попавшуюся фашину, забросил в ров. Один из гладиаторов бросил вторую. В ров полетели десятки фашин. Римляне, поначалу оцепеневшие от происходящего, вскоре попытались перейти ров используя фашины как ступень на своем пути, позабыв о лестницах и веревках. Сено оказалось слишком мягким, легионеры не могли устоять на ногах и валились, теряя шаткое равновесие.

Горожане, выкинув все имевшиеся в распоряжении горшки, отступили. Вперед выступили лучники, которые вновь подожгли свои стрелы, не дожидаясь мой приказ. Огненные стрелы полетели в ров, вонзаясь в фашины, воспламеняя сено и хворост. Гладиаторы принялись кидать в ров факела. Не прошло и минуты, как ров вспыхнул ярким пламенем. Вместе с сеном вспыхнули оказавшиеся в этот момент у рва римляне, те же, кто стоял дальше бросились от огня как черт от ладана, получив множественные ожоги. Отступили не сразу, легион давил, требуя идти вперед на городские стены, поэтому множество римлян погибли до того, как центурионы сумели отвести солдат на достаточное расстояние от огня. Римляне кашляли и задыхались от едкого дыма.

Как я и предполагал, ров забрал больше всего жизней римских легионеров и как бы парадоксально это ни звучало, огонь остудил их пыл. Однако, беспокойство сидевшее глубоко внутри меня перерастало в тревогу. Ганник все еще не подал свой сигнал. Что-то истерично кричали римские центурионы. Откуда-то появились пожарные когорты, принявшиеся тушить охваченный пламенем ров. Я понимал, что не пройдет и пяти минут, как войско Красса продолжит наступление. Их таран окажется у городских ворот, лестницы и веревки будут закинуты на стены, а гарнизон в самое ближайшее время падет.

Сердце бешено колотилось в груди. Я всматривался в небосвод. Ганник! Он же так хорошо знал мой план! Неужели все пошло наперекосяк? От размышлений меня отвлекла стукнувшаяся о парапет лестница. Одна, другая. С новой силой начали бросать пилумы. Я попятился, но команда на отступление застряла поперек горла. В небо устремилась горящая стрела. Ганник подал сигнал! Камень, тяготивший мою душу рухнул! Настало пора переходить к следующей части плана

— Поднимай! — распорядился я.

Решетка на городских воротах поползла вверх, открывая проход перед изумленными штурмовым когортами. Сотни солдат устремилось через открывшиеся ворота внутрь города, на узкие улочки, влекомые внезапным подарком судьбы.

Я терпеливо ждал, пока штурмовые когорты римлян хлынули внутрь.

— Опускай!

Решетка с грохотом упала обратно, пустив штурмовые когорты, но перегородив остальным римлянам вход в город. Копии, усеянные вдоль и поперек рвами с торчащими остро заточенными и окровавленными кольями, начали собирать свой урожай.

А потом раздался сигнал корна, прозвучавший трижды с разных сторон…

[1] Легионеру платили примерно 225 денариев в год. В одном денарии на тот момент (после денежной реформы 141 г. до н. э.) было 16 ассов, так что выходило 3600 ассов в год или примерно 10 ассов в день.

[2] Проклятый с лат.

13

14

Я видел, как легион Тирна ударил стремительно, как будто не было за спинами восставших изнурительного перехода, отнявшего много сил. Когорты первой линии врезались в тыл врага до того, как римляне успели перестроиться. Будто консервный нож повстанцы вскрыли оборонительные редуты резервных когорт римлян. Тирн не стал завязывать рукопашную, скомандовал отступление. Целью выпада было отвлечь войско Красса от копийски стен.

Легат Квинт Марций Руф[1], командующий легионом, на который пришелся удар восставших, воспринял пропущенный удар как личное оскорбление. Руф взъярился и скомандовал наступление, желая сойтись с рабами в бою. Действие было не согласовано с другими легатами, командиром армии Суллой и Крассом. Но Марций Руф, человек горячий, амбициозный, что мне о нем было известно от своих бойцов, твердо решил, что должен ответить на брошенный ему вызов. Это сыграло с легатом злую шутку. Шашки на голо, Руф атаковал отступавшего Тирна, когда с фланга по его легиону ударил Икрий, сея сумятицы в ряды римлян. Началась рукопашная, римляне переключили все свое внимание на бойцов Икрия и в этот момент с другого фланга ударил Тарк. Атака восставших пришлась в спины ничего не подозревающих легионеров и прежде чем те успели что-либо понять, бойцы Тарка растерзали римский фланг на части, как тузик грелку, сминая ряды когорт. Легионеры попытались сопротивляться, несколько манипул ветеранов сумели не растерять строй. Для остальных фланговая атака Икрия и Тарка обернулась катастрофой. Римляне принялись бросать щиты и оружие, бежали, показывая спины бойцам Тирна, который ни секунды не колеблясь приказал стрелять по убегающим солдатам.

Позорно спасающийся бегством легион в первой же лобовой атаке лишился двух манипул, а после флангового разгрома вовсе потерял несколько когорт. Ошибка Марция Руфа была непростительной. Восставшие забрали штандарт легиона. Повстанец, державший в руках древко с серебряным орлом, издевательски переломил его пополам.

Публий Сулла, видя безрассудный поступок Руфа, пытался выправить ситуацию и избежать разгрома легиона незадачливого легата. Квинт Арий принялся раздавать команды своим офицерам. В стан повстанцам выдвинулись четыре манипулы эвокатов, вставшие между отступающими легионерами Руфа и преследующими их бойцами Тирна. Манипулы прикрыли отступление беглецов. Луций Квинкций ударил конницей, отогняя лучников.

Я видел, что бледный как полотно Марций Руф, от стыда готов был провалитбся сквозь землю, но к своей чести офицер не выпустил из рук меч. Легион незадачливого легата лишился четверти солдат, многие оказались безоружны после позорного бегства. Сулла, репутация которого повисла на волоске, распорядился объединить легионы Марция Руфа и Квинта Ария под командованием последнего.

Теперь уже два римских легиона вместо трех, начали растягивать силы вдоль копийских стен. Когорты распадались на манипулы, когортный строй сменялся манипулярным. Вытянулась первая линия манипул, за ней вторая. Конница Квинкция вдруг разделилась ровно пополам.

Одновременно в атаку бросились основные силы рабов, не давая возможности римлянам окончательно перестроиться. Три легиона с небывалой легкостью сократили дистанцию и ударили разом. Удар отбросил первую линию манипул римлян к валу и выгоревшему рву, смял. В последних рядах, у стены, где римляне не могли взять строй, началась давка. Многие не могли устоять на ногах, падали, их втаптывали в рыхлую землю сапоги боевых товарищей. Офицеры римлян, силясь покончить с беспорядком в задних рядах и боясь, что восставшие вынудят римлян перейти через вал ко рву, скомандовали выставить перед собой щиты.

— Unum, duo, tres, State[2]! — орал какой-то центурион, его шлем сполз на бок, он схватил щит и своим примером показал, что нужно делать солдатам своей центурии, втиснуd щит в спины пятившимся боевым товарищам, пытаясь прекратить отступление. — State!

Легионеры, следуя примеру сообразительного центуриона вскинули щиты, встали как вкопанные и уперлись в спины товарищей из передних шеренг. Справиться с давлением спереди не удавалось, многие ослушались приказа во чтобы то ни стало сдерживать строй и спасались бегством. Сулла, понимая, чем может обернуться дезертирство, приказал расправляться с показавшими спину солдатами на месте. Я видел, как он лично покончил с одним из легионеров, покинувших строй. Несколько десятков человек упало наземь, пронзенные руками товарищей. Мера военачальника позволила сохранить строй, пусть и ненадолго.

Мои офицеры стремились лишить римлян маневра. Манипулярная тактика, примененная Публием Суллой в этом бою, была незнакома Икрию, Тарку и молодому Тирну. Мелькали мечи, лилась кровь.

Я впервые увидел Красса. Его ликторы во главе с Лицием Фростом (лицо которого тоже хорошо знал прежний Спартак) сомкнули вокруг Марка Лициния плотное кольцо.

В этот момент со стен копийского гарнизона на римлян полетели отрубленные головы легионеров, что сопровождалось громким уханьем тысяч голосов.

— Свобода! Долой Рим! — голоса отражались от стен гарнизона Копии и разносились эхом над полем боя.

По коже пробежали мурашки. Подбадривая себя выкриками, восставшие собрались в кулак и нанесли самый ожесточенный удар, клином вспарывая редуты римского войска. Легионеры дрогнули, натиск моих ребят дал плоды. Первым не выдержали манипулы из скроенного впопыхах легиона Квинта Ария. Легионеров втиснуло в вал, ставший костью поперек горла легатов. Римляне падали в ров, где все еще тлели угли, обжигались, вопили не своим голосом, но замолкали, когда сверху на них наступали сапоги товарищей. Понимая, что войско не устоит, легаты скомандовали офицерам из манипул второй линии отступить вдоль стены и попытаться зайти восставшим во фланги. Затея с треском провалилась.

Римлян спас удар Луция Квинкция, чья конница вихрем зашла в тыл восставших. Однако, даже стремительная атака Квинкция не переломила ход этой битвы. Кавалерия выиграла лишь миг, прежде чем тактическое отступление легионеров превратилось в позорное всеобщее бегство. Тучи над римскими легионами сгущались. Земля перед городским гарнизоном усеялась телами павших в сражении людей. Всюду были трупы восставших, но еще больше вокруг было римских тел. Повстанцы не жалели себя в этом бою, но забирали с собой жизни римлян.

Когда казалось, что нам осталась самая малость до полного разгрома… я всмотрелся в горизонт и почувствовал, как у подгибаются мои колени.

— Отступление… — прохрипел я не своим голосом. — ОТСУПАЕМ!

Поползла вверх решетка копийски ворот. Выпучив глаза, я смотрел на горизонт, обливаясь холодным потом.

[1] Руф из патрицианского рода Марсия, легат Красса во время войны со Спартаком. В 71 г. до н. э. вместе с легатом Луцием Помптином разгромил Ганника и Каста в решающем сражении под Кантенне, что я вилось одним из последних сражений для рабов.

[2] Один, два, три, стоп!

14

Помпей вырос из ниоткуда, угроза превратилась в реальную опасность. А ведь я так тщательно отметал слухи о появлении Гнея Помпея Магна, игнорировал доводы! Подвела интуиция, на которую я так часто полагался в последнее время. С треском провалился казавшийся удачным план. Но самое главное — уцелел Красс, который по всем законам логики и здравого смысла должен был пасть на поле боя в эту ночь…

Стоя на гарнизоне, я вматривался в лагерь Помпея и видел, как гордо развивались по ветру серебряные аквилии непобедимых легионов, прошедших военные кампании Сицилии и Африки. Помпей, в отличие от Красса, не намеревался брать нахрапом городские стены и не спешил атаковать. Видя, что повстанцы скрылись в городе, Магн отменил атаку. Возможно, полководец хотел прояснить, что произошло накануне у копийски стен, прежде чем перейти к решительным действиям. В душе я понимал, что стоит Помпею отдать приказ и Копии падут до полудня. Легионам Магна не помешает наша отвага и ловушки, которыми усеян город вдоль и поперек. На одного вымотанного ночной схваткой повстанца приходилось несколько свежих головорезов Помпея, профессионалов своего дела…

Я не вешал нос. Отчаянные, готовые умирать гладиаторы, заберут с собой не одну душу профессионального, но холодного римлянина! Красс не даст соврать, думается римский полководец хорошо усвоил сегодняшний урок! Перцу добавляли две тысячи легионеров-заложников, томившихся в копийски амбарах в ожидании своей судьбы. Среди легионеров штурмовой бригады не нашлось идиотов, между пленом и смертью, выбравших смерть. Оказавшись внутри городских стен, отрезанные от остальных, римляне незамедлительно сдались.

Помпей, как и Красс претендовал на нечто большее, чем роль цербера на границах Рима и, безусловно, хотел сделать широкий шаг на пути укрепления своих политических позиций. Таким шагом могло стать освобождение заложников. Тщеславие Магна наверняка тешило его надеждами показать себя во всей красе накануне испанского триумфа[1] и сделать свои позиции в Риме непросто прочными, а непоколебимыми. Помпей спал и видел, чтобы лучами своей воинской славы затмить лучшего полководца того времени Луция Лукулла[2]. Наш настрой был прост — именно головы пленных легионеров сотнями полетят с городских стен в ряды римских когорт победоносного полководца, если тот не захочет идти с нами на диалог. В тоже время я осознавал, что Помпей не станет тянуть. Он желает в кратчайшие сроки покончить со взбалмошными рабами, чтобы красиво поставить точку там, где у Красса получалось ставить многоточия. Помпей из кожи вон полезет, чтобы оправдать свое прозвище Магнус [3]

Как бы то ни было теперь судьба столкнула меня лоб в лоб с одним из величайших полководцев древности. Я принял вызов.

* * *

Меня поднял голос Рута. Гопломах с выпученными глазами забежал в комнату, где я отдыхал.

— Спартак! Вставай мёоезиец! — закричал он.

Я вскочил с кровати, с трудом разлепил глаза, ища рукой меч, который оставил рядом с кроватью на столе.

— Рут? Что случилось? — спросил я, видя возбуждение на его лице.

— Помпей прислал Варрона Реатинского[4], который желает говорить только с тобой! — заявил гопломах.

Мне понадобилось время, чтобы переварить эти слова. Сон как рукой сняло. Я поднялся с кровати, размял затекшие мышцы, схватил свой меч.

— Кто такой этот Варрон?

— Легат!

— Где он? — серьезно спросил я.

— У ворот! — выпалил Рут. — Их там шестеро!

— Заводи!

Рут бросился выполнять приказ. Я знал, что выгляжу отвратительно. Не найдя ничего лучше, я попросил у хозяина каупоны воды. Умылся, привел себя в божеский вид. Несколько минут ушло на то, чтобы уложить сальные волосы. Мокрыми руками я расправил свою консульскую тогу[5], в которой завалился спать. Не хотелось показывать людям по ту сторону стены, насколько паршиво выглядит сейчас вождь восстания.

— Как я выгляжу? — строго спросил я у толстого грека, когда тот появился в дверях, чтобы узнать нужно ли мне что-то еще.

Старик многозначительно улыбнулся. Выглядел я действительно паршиво.

Через несколько минут в дверях послышался шум и топот сапог. Я услышал голоса.

— Заходит тот, кто будет говорить, — голос принадлежал Руту.

— Я, — высокий голос, говоривший поставленным голосом на чистом латинском без всякой примеси.

— Тогда заходи, остальные подождут здесь, — отрезал Рут.

В проеме показался Рут, за ним в дверях вырос невысокий римлянин с надменным взглядом и презрительной улыбочкой. Он застыл на пороге, осмотрелся и, по всей видимости, оставшись удовлетворенным увиденным, шагнул в мою комнату. На вид ему было чуть больше сорока лет. Черные как вороново крыло кудрявые волосы, борода, белоснежная кожа, но нездорово бледные губы и ровный нос. Он кутался в плащ пурпурного цвета, под которым можно было различить торакс.

— Значит ты Спартак? — писклявым голосом надменно спросил он, с любопытством рассматривая меня. Я видел как перекосило его рожу после того, как я не удосужился подняться и поприветствовать Варрона. — Ты тот самый раб, наделавший так много шума?

На лице Рута появилось возмущение, и гопломах потянулся к гладиусу, но я остановил его взглядом. Не стоило начинать разговор с угроз и оставлять о себе неприятные впечатления. Посол мог говорить что угодно и вести себя ровно так, как пожелает! Оставалось только, чтобы его слова в полной мере отражали суть разговора, с которым он пришел.

— С кем имею честь говорить?

— Марк Теренций Варрон! — представился римлянин. — Если тебе конечно что-то говорит мое имя! Впрочем, неважно! Надо признать, я не зря бросил свои дела в Риме и вновь встал под знамена Магна! Именно здесь пишется история! А я люблю Историю, раб! Во многом поэтому я здесь.

Варрон усмехнулся, одернул плащ.

— Я давно вынашиваю мысль написать труд, в котором расскажу своему читателю о лучших деятелях нашего времени! О мире эллинистическом, о Риме[6]! — поделился он.

— Туда попадет Спартак? Помнится, один Варрон уже попал в историю. Под Ганнибала при Каннах[7]! — подколол римлянина Рут.

Варрон побледнел от гнева и буквально просверлил Рута взглядом.

— Туда попадет тот, кто покончит с недоразумением рабского бунта и этим человеком будет триумфальный Гней Помпей Магн, от имени которого я имею честь говорить! — процедил ученый сквозь зубы. — Вот только вы уже не сможете прочитать эту книгу!

Я переглянулся с Рутом.

— Ближе к делу! — сказал я, изумляясь наглости этого мужика.

Я подошел к столу, отодвинул стул, пригласил своего гостя присесть. Варрон заколебался, считая, что ниже чести римлянина садиться за стол переговоров с варваром и жалким рабом, но все же сел на подставленный мною стул. Я сел рядом. Положил на стол свой гладиус.

— О чем хочет говорить со мной Помпей? — поинтересовался я.

— Великий Помпей выдвигает условие, раб, — ответил Варрон, косясь на гладиус. — Помпей Магн знает о том, что у вас томятся в плену доблестные римские войны из легионов Марка Красса! — заявил посол.

— Никто не будет выдвигать нам условия! — фыркнул Рут, но я поднял руку, сдерживая гопломаха.

— Наш полководец желает, чтобы все до одного эти люди получили свободу. Не вам рабам лишать свободы римских граждан! — глаза Варрона сузились.

— Не вам свиньям лишать свободы других людей! — вспылил Рут.

— Не тебе варвар открывать рот, когда разговаривает доминус!

Рут позеленел от злости. Понимая, что если разговор не уйдет в другое русло, германец прирежет легата, я попросил Рута покинуть комнату. Рут нехотя ушел, осыпая Варрона проклятиями. Легат усмехнулся, когда дверь за его спиной хлопнула. Для меня это стало последней каплей. Я схватил Варрона за шиворот.

— Клянусь богами, что еще одно слово, и ты не закончишь свой трактат! Подумай дважды, прежде чем что-то говорить! — выпалил я и грубо оттолкнул римского легата.

Рука Варрона метнулась к поясу, но лишь схватилась за пустоту. Гладиус у него отняли при входе в город. Было видно, как тяжело давалось оскорбленному римскому легату взять себя в руки, но он все же успокоился и гулко выдохнул.

— Продолжим, Спартак. Не в моих правилах марать руки о варвара и раба! — небрежно проронил он.

Я проглотил оскорбление, понимая, что бредовые идеи, крепко накрепко засевшие в голове этого человека ничем не искоренить.

— Мне кажется странным, что Помпей выдвигает условие, когда за его спиной десятки тысяч солдат, способных обрушиться на стены Копии по одному только приказу!

— Ничего странного в этом нет. Как я говорил выше, Помпей Магн хочет спасти легионеров, томящихся в вашем плену, которые помимо всего прочего являются римскими гражданами! Только поэтому он озвучивает вам, рабам…

— Говори прямо, — пресек я его витиеватые речи.

Варрон усмехнулся.

— Ты прав, варвар, слишком много времени я трачу на то, чтобы донести до тебя то, что донести в любом случае не получиться! — фыркнул он, разглаживая помятый плащ. — К вечеру заложники должны быть освобождены!

— Что ты предлагаешь взамен?

Варрон приподнял бровь.

— Вы сдадите оружие, выйдите из города и будете молить богов о справедливом суде, как о высшем благе! Восстание зашло слишком далеко, презренный и теперь многие из вас будут казнены. Мы оба знаем, что народ требует жестокой расправы, но сенат не настолько глуп, чтобы перебить рабов. Многие из вас вернутся на арены цирков, чтобы тешить чаяния толпы. Возможно, у кого-то появится шанс выжить… Всяко лучше, чем умереть поголовно за этими стенами или быть распятыми! Правда, Спартак? — глаза Варрона блеснули озорным блеском.

Я вскочил из-за стола, схватил его за грудки и швырнул к дверям. Посол потерял равновесие, упал и ударился о дверной косяк. Но на лице его застыла улыбка.

— У тебя есть время подумать, Спартак! — прошепелявил он, вытирая кровь с разбитых губ.

— Пошел вон! — взревел я, хватаясь за гладиус на столе.

Я понимал, что если этот деятель не закроет рот, то Рим навсегда лишится одного из ярчайших своих представителей культуры. Варрон поспешно поднялся, с гордым видом одернул задравшийся плащ и вышел через дверь. Одни Боги знали каких трудов мне стоило отпустить этого человека восвояси. Кисть, сжимавшая рукоять гладиуса побелела от напряжения. Я раздосадовано отбросил меч на пол и опустился на стул, закрыв лицо руками. Прошло несколько минут, прежде чем я сумел взять себя в руки. Что еще мог ожидать я, когда приглашал легата к столу переговоров?

— Рут! — взревел я.

Гопломах стоявший в дверях, забежал в комнату

— Собирай совет!

[1] это второй триумф из трех

[2] Луций Лициний Лукулл — римский военачальник и политический деятель из плебейского рода Лициниев Лукуллов, консул 74 года до н. э с Марком Аврелием Коттом, триумфальный полководец.

[3] Магнус с лат. Великий — в честь Александра Македонского

[4]Марк Теренций Варрон (лат. Marcus Terentius Varrō) — римский учёный-энциклопедист и писатель, по месту рождения именуемый Варрон Реатинский. Авторитет Варрона как учёного и оригинального писателя уже при жизни был неоспорим. На государственной службе прошел все должности до претуры. Верный сторонник Помпея.

[5]Консульскую тогу (toga palmeta) украшали пальмовым узором

[6] Варрон Реатинский напишет эту книгу. В книге «Образы» («Hebdomades vel de imaginibus»; 15 книг) Варрон представил 700 портретов великих личностей Греции и Рима. В ней он доказывал равноправное положение греческой и римской культур.

[7]Битва при Каннах — крупнейшее сражение Второй Пунической войны, произошедшее 2 августа 216 г. до н. э. около города Канны в области Апулии на юго-востоке Италии. Карфагенская армия полководца Ганнибала нанесла сокрушительное поражение превосходящей её по численности римской армии под командованием консулов Луция Эмилия Павла и Гая Теренция Варрона.

15

Мы сидели за тем самым столом, на котором я рассказывал свой план Ганнику. Я, Ганник, Тирн, Икрий, Тарк и Рут. Выжатые как лимон, бледные, с лиловыми мешками под глазами, но возбужденные. Совещание с самого начала готово было свалиться в сумбур, но я каждый раз вмешивался, требуя тишины и дисциплины. Сейчас, один за другим военачальники с кислыми минами отсчитывались мне об объеме проделанных работ. Удалось сделать многое. Ганник укрепил городские ворота, вырыл в проходе глубокий ров, очистил от трупов римлян ров у внешней стены гарнизона, углубился. Тела перекинули на вал, тем самым возвысили его и сделали линию укреплений прочнее. Тирн со своими бойцами освежил колья и упрочнил рогатки. Икрий и Тарк внесли в оборону города последние штрихи, превратив домики копийцев в мини-крепости, ощетинившиеся кольями и непроходимыми рогатками. Подобные конструкции должны были сыграть ключевую роль, когда схватка с легионерами Помпея переместится в Копии. Рут выполнил свой приказ. Теперь между домами повисли валуны и бревна, готовые в любой момент упасть на голову римских легионеров. Колоссальная работа осталась позади. Вид неприступного города вселял уверенность в сердца восставших, ждавших наступления Помпея с особым воодушевлением. Повстанцы верили, что вечером я откажусь от предложения римского полководца и тяну время, чтобы иметь возможность подготовиться к атаке римлян тщательнее. В отличии от своих военачальников, я не разделял точки зрения подавляющего большинства и пытался объяснить почему.

— Помпей не пойдет внутрь, — я врезал ладонью по столешнице, за малым не перевернув чашки с мульсумом.

— С чего бы! — всплеснул руками Рут. — Пойдет как миленький!

Ганник приподнял бровь.

— Почему ты так считаешь, Спартак? — спросил он.

Я выдохнул, забарабанил пальцами по столу.

— Странные вещи ты говоришь! — Икрий нахмурился. — А как же он будет выигрывать войну, если воевать он, по твоим словам, не собирается?

На лице грека застыло искренне удивление.

— У Магна за пазухой тридцать баллист. Отдан приказ валить леса и строить новые единицы! Как думаешь, для чего это делает Помпей, пошевели мозгами, Икрий!

— Спартак, просто скажи, что он задумал, — вмешался Ганник.

— Смотри сюда, — немного резче чем следовало сказал я. Взял кинжал и, как и в прошлый раз, принялся рисовать на столе. Легким движением вычертил круг. — Это Копии, то есть мы!

— Угу, — охотно кивнул Ганник.

— А это, — я прочертил прерывистую линию дугой. — Артиллерия Помпея. Тридцать единиц плюс то, что будет введено в строй к вечеру, как раз до того момента, как истечет время на принятие нами решения.

— Хочешь сказать, Помпей начнет расстреливать нас…

— Он просто сметет Копии до того, как ты успеешь досчитать до ста, кельт! — перебил я Ганника. — У нас нечем ответить со стен, нечем вывести из строя его баллисты. Единственное, что мы можем сделать — выйти из города и дать бой. Он этого и ждет!

— Ты говорил, что он не станет трогать нас до тех пор, пока у нас есть две тысячи римлян? — уточнил Тирн.

Галл, несмотря на свою молодость умел задавать интересные и правильные вопросы. Я действительно считал, что Гней Помпей не тронет нас до тех пор, пока в амбаре томятся пленники. Но предполагать не значит располагать. Помпей блефовал, и я не знал, что сделает полководец в действительности.

— Я верю, что Спартак что-нибудь придумает, — выдохнул Рут.

— Хорошо бы, до вечера осталось не так много времени, — нервно улыбнулся Ганник.

— А чего думать? По мне, все просто — либо мы принимаем бой, либо сдаемся Помпею, — пожал плечами Тарк. — Могу сказать одно, если римляне вынудят нас покинуть город, то сильно об этом пожалеют, — он ударил кулаком по столу.

— Не торопись с выводами, — пресек я Тарка.

— Не все потеряно, мёоезиец, я прав? — спросил Рут.

Я промолчал, погруженный в размышления.

— Безвыходных ситуаций не бывает, — выпалил Икрий.

Не бывает то не бывает, но ничего вразумительного не приходило в голову. Будто песок сквозь пальцы, уходило время. Я уткнулся лицом в ладони и помассировал веки, прогоняя сон. Военачальники начали бубнить, спорить, но я не слушал, а лихорадочно размышлял. Взгляд упал на горевший на стене факел, я вздрогнул от посетившей меня мысли, холодком пробежавшей телу.

* * *

Варрону хватило нашей первой встречи. Во второй раз к стенам Копии пришли другие люди — Помпей подослал центурионов. Все до одного седовласые солдафоны в начищенных лориках, из тех, кто знал военное дело на зубок. На это раз встреча состоялась прямо у городских ворот. Разговор складывался непросто, но я твердо настаивал на своем, когда дал понять центурионам, что пленники покинут Копии лишь в том случае, если за ними явиться лично Помпей. Другие варианты и предложение я отметал с порога, чем поначалу вызвал бурю негодования послов. Озадаченные моей твердостью, они стояли у рва, явно не рассчитывая на такой ответ и лихорадочно соображали в какую колею им следует вывести переговоры, чтобы не опростоволоситься и не получить в римском лагере нагоняй.

— Одно уточнение Спартак! — пролаял твердым поставленным голосом полевого офицера центурион. — Ты сказал, что хочешь поставить Магну свое условие — он должен подойти к стенам Копии лично, так?

Я отрывисто кивнул.

— Значит так, — я заметил, как дернулся от напряжения глаз центуриона. Мои слова явно пришлись ему не по душе, ну еще бы — ставить условия триумфальному полководцу, это затея так себе. — Мы передадим Магну твои пожелания слово в слово.

Разговор подошел к концу. Четверо послов поскакали обратно к своему лагерю. Я проводил их взглядом, чувствуя, как неприятно тянет на душе. Заигрывая с Помпеем, пытаясь навязать свои правила в его игре, я шел по острому лезвию. Оставалось ждать, что из всего этого сумбура выйдет в сухом остатке. Сейчас я не имел ни малейшего представления о том, как воспримет мое предложение Гней Помпей. Со стен гарнизона я видел римскую артиллерию, тридцать единиц которой пополнилось двенадцатью новыми баллистами. Сорок две боевых машины со смертоносными снарядами растянулись широкой линией у наших стен. Вполне вероятно, что через несколько минут отдадут приказ и в Копии полетят первые снаряды. Я помнил на что способны римские баллисты и тяжелая картечь.

— Что теперь, Спартак? — Рут озадаченно чесал макушку, всматриваясь в спину удаляющимся послам. — Думаешь, Помпей примет предложение?

— А как бы поступил ты, брат? — покосился я на гопломаха.

— Подошел бы! — твердо заверил он.

Я положил руку на его плечо, крепко сжал, взглянул в уставшие глаза полководца.

— Ты выполнил мой приказ?

— Мы сломали мебель в домах и собрали ее в кучи. Ганник и другие заняли позиции, — подтвердил он.

— Что с заложниками?

— Я сделал все как ты велел… Что ты задумал?

— Сам не знаю, — честно ответил я.

— Но мы ведь не сдадимся, Спартак? Не затем мы воевали, чтобы склонить головы без боя, верно брат? — не унимался гопломах.

— Верно, Рут, мы не сдадимся, — ответил я.

Германец, на глазах которого появились слезы обнял меня и прижал к груди своими огромными ручищами. Я слышал, как быстро, отчаянно, колотилось сердце этого храброго человека, веру которого не могла сломить ни одна неудача. Он был тверд и непоколебим.

Дневики Марка Лициния Красса

Встреча с Помпеем не входила в мои планы. Но я засвидетельствую сей факт для потомков, чтобы ни у кого из вас не было сомнений, что я, Марка Красс, руководствовался сегодня интересами Республики!

Помпей встретил меня у самого входа и тут же крепко обнял, показав свою недюжинную силу. Помпей был физически крепким мужчиной в полном рассвете сил, на вид ему можно было дать около сорока лет[1]. Мягкие волосы, аккуратно зачесанные, пробивала первая седина. Лоб складками разрезали глубокие морщины. И живые блестящие глаза.

Он предложил мне вина, я отказался, а поприветствовав его, намеренно упустил прозвище из своего обращения. Тогда Помпей посетовал, что я не хочу выпить и заверил, что не держит дурного вина, а отдает по десять ассов за бутылку вина янтарного цвета. Он сказал, что знает, что переплачивает, но ему важно, что вино имело двенадцатилетнюю выдержку, а виноград был собран на склонах Массикской горы. Когда я спросил у него почему он это делает, Помпей ответил, что фалернское имеет вкус победы и напомнил, что восемьдесят третьем году Сулла вручил ему почетный титул императора. После он предложил выпить за его победу в Испании. После этих слов я пригубил вина и назвал Помпея успешнейшим человеком, покончившим с восстанием Сертория. Тогда-то Помпей и поправил меня, заявив, что люди называют его Магн. Я не удержался и сказал, что думал, будто Магнами кличут грязных ланист. И сказал, что Тремеллий Скрофа[2] рассказывал мне, что наш общий знакомый Марк Туллий Цицерон[3] придерживается такого мнения, а от того мне неудобно называть Помпея Магном. Он предположил, что мне неудобно по той причине, что я убиваю рабов, когда как он бил марианцев. Я тоже не остался в долгу и поинтересовался — уж не под Лавроном[4] ли он их бил! Мы выпили. Но если Помпей сделал внушительный глоток, то мне не доставляло удовольствие пить за успехи конкурента, которые, по моему разумению, успехами можно назвать лишь с оговорками и натяжками. Поэтому я лишь смочил вином губы, что не ушло от внимания Гнея, но сказать он ничего не сказал. Тогда я спросил прямо, что ему здесь нужно и зачем он привел к Копии войска. На мой вопрос он ответил, что хотел услышать благодарность, поскольку бросился мне на помощь вместо того, чтобы идти в Рим и праздновать триумф после пяти лет войны. Он сказал, что видел городские стены, увешенные телами моих легионеров и испугался увидеть среди казненных самого Марка Красса. А потом добавил, что я наломал дров и якобы из-за меня легионерам Помпея придется разгребать дерьмо, которое я оставил! Заодно он поинтересовался, что я напишу в своем следующем послании в сенат.

Надо ли говорить, что я воспринял его слова, как оскорбление и напомнил, что у меня, а не у Помпея есть полномочия от сената в этой войне… что ответил Гней, я даже не хочу вспоминать. Нес какую-то нелепицу, что сенат единогласно проголосует за то, чтобы лишить меня полномочий и передать полномочия в руки Помпея, как это было в Испании!

А потом наш спор прервал центурион, принесший вести со стен Копии. Посол принес ответ восставших на предложение выпустить заложников и незамедлительно сдастся. Он сказал, что Спартак требует явиться Помпея на переговоры к городским стенам. Помпей пришел в ярость и обвинил меня еще и в том, что я распустил рабов, возомнивших себя полномочными вести переговоры с Римом. Я попытался объяснить Помпею, что Спартак это грязная свинья, но крайне опасно не считаться с его военным талантом. В ответ Помпей заявил, что пастух обскакал римского полководца и назвал меня «возомнившим из себя воина богачом, купившим расположение сената». Он пообещал, что заберет венок за победу над Спартаком себе, а мне достанется вечный позор, который не смыть ничем. Следом он распорядился собрать эвокатов, чтобы подойти к стенам Копии и лично забрать оттуда римлян, которых грязные рабы взяли в заложники. Каждой центурии он велел нести аквилу легиона. Меня же он пригласил пойти к стенам Фури вместе с ним, чтобы в последний раз взглянуть на город, ибо как только заложники вернутся в лагерь, Помпей сотрет Копии с лица земли.

[1] На самом деле Гнею было немногим больше тридцати, но суровая жизнь в бесконечных походах брала свое.

[2]Гней Треме́ллий Скро́фа (лат. Gnaeus Tremelius Scrofa) — римский военный и политический деятель из плебейского рода Тремеллиев. В 71 году до н. э. был квестором Марка Лициния Красса во время восстания Спартака.

[3] Марк Туллий Цицерон — (лат. Marcus Tullius Cicero) — политический деятель, оратор, философ, учёный. Выходец из незнатной семьи, сделавший благодаря своему ораторскому таланту блестящую карьеру: в сенате с 73 г. до н. э., консулом 63 г. до н. э.

[4]В 76 г. до н. э. город Лаврон осадил Серторий. Помпей решил помочь городу, имея 30 тысяч легионеров и тысячу всадников, но угодил в засаду, потеряв 10 тысяч человек. Когда Помпей вывел из лагеря основные силы, Серторий продемонстрировал противнику свою тяжёлую пехоту, готовую ударить в тыл. В результате Помпей отказался от битвы и ушел.

16

С моей стороны было бы глупо рассчитывать, что Помпей придет к городским стенам один. Я ожидал, что вместе с ним к гарнизону подойдет целый легион, однако римский полководец ограничился всего тысячной когортой бойцов, каждая центурия которой несла аквилу легиона, будто на параде, устроив у копийски стен целое представление. Вместе со штандартами аквилиферы несли белый флаг, чтобы у восставших отпали сомнения о намерениях переговорщиков. Что же, ход Помпея выглядел разумным. Вряд ли он рисковал, учитывая, что та тысяча человек, которая отправилась вместе с ним к городским воротам была лучшей в составе его легионов и наверняка включала закаленных боем ветеранов. В случае чего когорта могла отступить, не понеся особых потерь. Как бы то ни было, колебания и сомнения остались позади. С минуты на минуту, Помпей со своей когортой подойдет к городским воротам.

Наши пленники стояли у городской стены. Понурые, ожидавшие своего часа икс, кода будет отдан приказ выпустить их на свободу, как и было оговорено ранее. Две тысячи человек.

Мысль о том, что я должен на шаг опередить Помпея гложила. Почувствуй римский полководец что-то неладное и все пойдет крахом. Этого нельзя допустить ни в коем случае.

— Выпускайте пленников! — скомандовал я, когда когорта Помпея приблизилась на расстояние полета стрелы.

Поднялась решетка и за городские стены, навстречу центуриям римлян потянулись пленники, каждому из которых на выходе возвращалось оружие.

— Думаешь получится? — Икрий, крутившийся возле меня уже десятый раз за последние полчаса задал мне этот вопрос.

— Молись богам, — ответил я.

Икрий махнул рукой и принялся мерить шагами стену. Я нашел глазами Тарка.

— Приготовьтесь!

Тарк ответил коротким кивком. Я спустился со стены, встретил Тирна и вместе с ним и двумя сотнями гладиаторов галлов, мы вышли вслед за заложниками за стены города. Центурии Помпея остановились, не приближаясь к гарнизону ближе чем на полет стрелы и не доходя до наших оборонительных редутов в виде рогаток, вала и рва. Я дождался пока к центуриям подойдут пленные. Напряженно наблюдал за тем, как расступились помпейские центурии, пропуская легионеров Красса.

— Наш выход, — шепнул я Тирну.

Мы миновали ров, перелезли через вал, осторожно преодолевая ловушки и обходя стороной рогатки, когда когорта Помпея начала медленно отступать назад. Я замер, вскинул руку, призывая остановиться своих бойцов. В этот момент исчезли белые флаги, которые держали аквилиферы, а все сорок две баллисты римлян почти одновременно дали залп по стенлам Копии, на которых в это время находились бойцы Икрия.

— Назад! — закричал я.

Когорта римлян стройно отступала к своему лагерю. Неужели Помпей вовсе не собирался вести переговоры, а лишь хотел забрать заложников и, получив искомое, тотчас атаковал! Хитрый римлянин пытался обвести меня вокруг пальца? Ну-ну…

— Тирн! Сигнал! — прокричал я.

Тирн поднес корн к губам и дунул что было сил. Раздался протяжный утробный звук. Я поспешил взобраться на вал, чтобы оттуда лучше видеть события, развернувшиеся перед моими глазами в следующий миг. Две тысячи заложников, одетые в одежду римских легионеров, выхватили мечи и с криками «Свобода» ударили в спину отступающей когорте Помпея, застав ветеранов врасплох и подавляя почти двукратным численным превосходством. Аквилиферы побросали серебряных орлов, древки которых затрещали под ногами римских солдат. Гладиаторы, успевшие взобраться вместе со мной на вал, дружно расхохотались, хватаясь за животы. Две тысячи пленников все также сидели в амбарах, связанные и полуголые. Их одежду, доспехи и оружие, я приказал примерить на себя гладиаторам легиона Тирна, принявшим мою идею с воодушевлением.

Со стены за моей спиной раздались аплодисменты, свист и выкрики.

— Позор Риму! Позор Помпею! Да здравствует Спартак!

— Гони его! Собака!

— Вошь!

Однако ликование продлилось недолго. Снаряды римской артиллерии изрешетили гарнизон копийски стен тяжелой картечью из массивных свинцовых ядер. Полетели одиночные крупные снаряды. Били прицельно и там, куда снаряд попадал дважды, рушилась стена. В гарнизоне появились первые дыры, через которые часть солдат штурмовых когорт могли запросто проникнуть в город, скомандуй Помпей наступление. Впрочем, решительный и вероломный римский полководец, вряд ли ожидал столкнуться с решительностью и вероломством по ту сторону баррикад. Эвокаты отступали, а на помощь им только сейчас выдвинулся один из легионов легат которого оказался не готов к подобному развитию событий и мешкал.

Первоначальная идея провести в лагерь Магна повстанцев и ударить по баллистам врага, рухнула. Я обналичил все свои козыря. С целой и невредимой артиллерией римлянам не будет смысла идти на молниеносный штурм. Дерзкая вылазка моих гладиаторов теряла ценность. Увы, но другого выхода у меня нет. С другой стороны, обескураженному Помпею потребуется время, чтобы осознать происходящее. Как только полководец придет в себя, то захочет расквитаться за звонкую пощечину, пропущенную от раба. Вот тогда Магн обрушит на нас всю свою мощь. Самое время помочь Помпею в его начинаниях! Если мне удастся отвлечь римлянина, поддержать ярость внутри полководца и даже разжечь ее, тогда нам удастся спастись.

— Тирн, заводи людей! — крикнул я.

Тирн принялся отдавать распоряжение. Повстанцы, прячась под щитами от летящих со стен осколков и не знающих пощады свинцовых шариков, забежали через ворота в город. Опустел гарнизон — Икрий увел своих людей, понимая, что ничего не может противопоставить ударам артиллерии. В город возвращались две тысячи гладиаторов, одетых в доспехи римского легионера — урожай с лучших легионеров Помпея был собран.

В городе я нашел Рута. Гопломах словно сумасшедший носился от дома к дому и поторапливал своих людей.

— По позициям, мы начинаем! — скомандовал я.

— Есть! — рыкнул гопломах в ответ.

— За свободу, мой брат!

— За свободу!

Записки Марка Лициния Красса.

Я знал, что Спартак не даст добровольно защелкнуть кандалы на своих руках. Спартак, этот помойный пес, пытающийся испортить мне, Марку Крассу, жизнь, приготовил Помпею сюрприз из тех, от которых стынет кровь. Я подозревал, что пастух отвесит Помпею, называющему себя Великим, увесистую оплеуху. Так и произошло! Однако хочу отметить кое-что, что возмутило меня и заставило проникнуться ненавистью к Помпею. Когда мы подошли к городским стенам и из ворот вышли пленники, Помпей наклонился к своему ликтору и сказал, что хочет присоединить этих пленных к своему войску. Я своими ушами слышал, как он сказал, что хочет ослабить меня, Марка Красса до того, как мне удастся воссоединиться с Муммием и Квинкцием! При этом добавил, что в войске ему не нужны те, кто хотя бы раз показал спину в бою, а неудачники и дезертиры — удел Марка Лициния Красса. А потом вовсе сказал, что покончив с рабами, он будет требовать, чтобы его имя шло первым в списке триумфаторов, перед Метеллом Пием!

Ну а потом, когда вывели пленников, я сразу понял, что Спартак в очередной раз пытается дурить и выставляет за пленых своих солдат. Помпею я ничего не сказал и ждал, что произойдет дальше. Однако Помпей со своей стороны тоже пытался запутать пастуха. Он велел убрать белый флаг и по стенам Копии ударил первый залп помпеевской артиллерии. Гладиаторы во главе со Спартаком, вышедшие навстречу полководцу для переговоров, остановились в нерешительности. Неужто ход Магна стал для варваров неожиданностью, а Помпей сумел оставить в дураках Спартака? Как бы не так! У стен Копии раздался сигнал корну. Две тысячи пленников оказались волками в овечьих шкурах, как я и предполагал! Повстанцы выкрикнули лозунги восстания и атаковали центурии эвокатов римлян сзади….

По войску ходят слухи, что стало с Помпеем, но я, Марк Крас, видел все собственными глазами, да. Помпея забили рабы, всадив клинок между его лопаток. Как так получилось, что удар пришелся в спину Гнея? Ну, так я собственными глазами видел, как он пытался бежать. И хочу заверить, что все эти кривотолки о том, что Помпей не показывает спину — это не более чем слухи. Показывает… Но теперь у меня будет еще больше причин, по которым я должен покончить с рабами незамедлительно! Сразу после смерти Гнея, прямо на поле боя, я сказал, что принимаю командование над его легионами и мой первый приказ звучал кратко: Копии должны пасть к вечеру.

* * *

Убийственный залп римской артиллерии, сравнивающий с землей стены городского гарнизона, стих. На моих глазах легионы начали перестроение. Я долго пытался раскусить маневр Помпея, поведшего себя тактически безграмотно. Вместо того, чтобы довершить обстрел копийски стен и взять город голыми руками, Помпей скомандовал наступление и яростно повел на Копии свои многочисленные легионы. Возможно, я счел бы сумасшедшим Помпея, но слова одного из моих центурионов, из тех, кто сражался с римлянами в обличье римского легионера и наблюдал за происходящим в стане врага, быстро вернули все на свои места. Центурион тяжело дышал после схватки и держался за раненный бок. Он прокричал мне.

— Спартак, Красс убил Помпея и возглавил его легионы!

Дважды повторять не пришлось. В голове в одно мгновение закружилась тысяча и одна мысль, но усилием воли я пресек размышления. Все неважно сейчас.

Легионы римлян взяли строй и двинулись к стенам копийского гарнизона. Со стороны огромная, ощетинившаяся мечами многотысячная армия врага напоминала плотно затянутое грозовыми тучами небо. С минуты на минуту над нашими головами разразится гром. С новыми силами, Красс, восставший будто феникс из пепла, пройдет сквозь наши полуразрушенные баллистами стены. Мои военачальники бросались выполнять поручения еще до того, как успевали дослушать последние слова приказа.

Когда могучие легионы подошли к стенам на расстояние выстрела из стрелы, в городе одновременно вспыхнули тысячи факелов. Повстанцы принялись бросать факела в заранее собранные фашины. Стены, двери, мебель, все было пропитано гремучими зажигательными смесями, горевшими не хуже бензина при соприкосновении с огнем. Не прошло и двух минут, как улицы Копии вспыхнули, будто спичечный коробок. Пламя устремилось в небеса, с крыш домов валили черные столпы дыма. Я велел жечь улицы через три, где-то через четыре, чтобы сохранить возможность для повстанцев передвигаться внутри городских стен, а в случае необходимости дать бой врагу.

Несколько сотен гладиаторов остались на гарнизоне, при первой же возможности намереваясь обстрелять шеренги легионеров. Стоило отдать должное их мужеству как бойцов, но жертва, которую повстанцы хотели принести небесным богам в виде своей смерти стала бы напрасной. Перестрелка с одной, максимум двумя манипулами римских штурмовых когорт продлится лишь мгновения, прежде чем тысячи римских пилумов изрешетят тела храбрецов.

Я запрыгнул на пустой котел, еще теплый, в котором некогда шипело кипящее масло и обвел взглядом лучников на стене.

— Где ваш центурион? — выкрикнул я.

На меня тут же устремились десятки глаз, горящих яростью, предвкушением боя. Шаг вперед сделал высокорослый, кудрявый блондин, державший наготове стрелу.

— Я имею честь быть центурионом! — выпалил он.

— Веди людей в город! — распорядился я.

Глаза блондина сверкнули, он покачал головой.

— Ни шагу назад, Спартак!

— За свободу! — закричал кто-то из гладиаторов.

— Свобода! — крик подхватил другой боец, перепачканный в саже, один из тех, кто помогал Руту поджигать город, а теперь решивший встретить римлян на гарнизоне.

Боковым зрением я видел, как сокращается расстояние между гарнизонными стенами и легионами римлян. Меньше минуты и начнется ожесточенный бой. Я выхватил сгладиус и, понимая, что любые слова будут излишними, сблизился с центурионом и перерубил его стрелу. Высокорослый блондин даже не успел понять, что произошло.

— Я хочу, чтобы из этой схватки вы вышли не просто свободными, но живыми людьми, поэтому в город, прочь с гарнизона! Если вы так хотите умереть, то ваша смерть должна стать полезной делу свободы! — прорычал я.

Далее оставаться на стене я не мог. Римляне подошли в плотную, внизу меня ждали военачальники, зрели новые распоряжения. По тому, как гладиатор грубо выбросил со стены кончик переломленной стрелы, оставшейся в его руке и тут же достал новую, я подумал, что лучники останутся на городских стенах. Однако не успел я сделать и десяти шагов, как за моей спиной раздался рык кудрявого центуриона.

— Отступаем!

Я многое бы отдал, чтобы увидеть лицо Красса при виде вспыхнувшего города. Однако горящие дома Копии не остановили полководца. Римляне добрались до укреплений, но не встретив сопротивления, принялись сваливать трупы в ров. Я допустил грубый просчет! Не прошло и минуты, как первые тысячи легионеров, перебегая заваленный телами ров, ломанулись в ворота. Те, кому невтерпеж ждать, забрасывали на стены лестницы и веревки. Крики, ругань, приказы… Я бежал не оглядываясь, сплевывая появлявшуюся во рту горечь, от дыма слезились глаза. Приходилось прикрывать нос и рот, чтобы не задохнуться, но именно такого эффекта я ждал, когда отдавал приказ поджигать Копии.

— Спартак! — послышалось со стороны.

Я разглядел в одном из домов силуэт гопломаха. Гладиатор махал мне рукой, зазывая, чтобы я скорее укрылся в доме, в котором прятался сам германец.

Раздался противный скрип и дверь, запертая на засов изнутри, распахнулась. На пороге вырос Рут, с ног до головы перепачканный в саже.

— Да скорее же! — закричал он и, не дожидаясь, пока я отвечу, силой заволок меня в дом.

Дверь за нашими спинами захлопнулась.

— Порядок? — спросил Рут.

Я кивнул, прильнул к заколоченному досками окну, попытался разглядеть то, что происходило в этот миг снаружи.

— Где остальные? — спросил я.

— По позициям, ждут распоряжений, — заверил Рут.

Щели между досками были через чур узкими, но мне удалось разглядеть городские ворота. Копии встретили римлян жаром пылающих улиц, замедлившим порыв наступающих, сбившим с толку. На пятачке у городских ворот легионеры попытались взять строй, но пространство для маневра оказалось слишком мало, подпирали горящие дома. Я видел, как легаты отдали приказ трибунам дробить когорты легионов на вексилляции всего по четыре контуберния в каждой. Во главе каждой вексиляции становились опционы с центурионами. Надо сказать, трудности, с которыми столкнулись римляне внутри города озадачили их, но не сбили с толку. С мечами наголо, первые вексилии легионеров, потерявшие когортный строй, лишенные главного козыря — тактического преимущества, ринулись в город, частично охваченный пламенем. В воздухе не хватало кислорода, поднялась копоть и сажа, что сужало кругозор. Римлян слишком много, выгляни мы сейчас из укрытий, дай о себе знать и легионеры задавят нас числом. Даже один лев ничего не сможет поделать со стаей окруживших его гиен. Безусловно мои гладиаторы думали совсем иначе. Однако надо отдать должное закаленным в боях рубакам, никто не ослушался приказ и не высунул головы из прикрытия раньше намеченного срока. Рано! Слишком рано! Я осознавал, что сегодня мы не сможем взять верх над этим чудовищем, который ради достижения своей цели ставил на кон жизни десятков тысяч людей.

Я ждал, когда обезумевший, ведомый жаждой мести Красс заведет римских легионеров вглубь города, когда стройные ряды римлян растянуться по городским улочкам, рассеются, ослабнут. Только тогда я возьму инициативу в свои руки. Пока же легионеры заполняли узкие улицы Копии, набивая город словно килька бочку. Солдаты не успевали перестраиваться, подпирали, толкали своих братьев по оружию на острые колья рогаток, сбрасывали во рвы. Из-за дыма многие ловушки остались незамеченными до того, как унесли первые жизни римских солдат. По улицам Копии разносились вопли и крики боли. Когда же огонь начал медленно перекидываться на соседние улицы, когда начали вспыхивать один за другим дома, я больше не мог позволить терпеть, пусть римляне еще и не зашли так глубоко, как я хотел. Я отдал приказ. На крыше нашего дома появился белый флаг, прихваченный после сорвавшихся переговоров с Помпеем.

Не знаю, что подумали о белом флаге римляне, подошедшие к дому, где прятались я, Рут и еще несколько отвязных рубак, но Ганник, которому я доверил старшинство в операции, отреагировал незамедлительно. В начале улицы полыхнуло восемь домов. Полетели зажженные факела, упали на крыши. Огонь, поглотил старые конструкции меньше чем за минуту! Улицу, в одном из домов которой спрятался наш небольшой повстанческий отряд, в один миг отрезало от гарнизонных стен. Около тысячи римлян изолировало огнем. Десяток отчаянных умельцев попытался прорваться сквозь огненное оцепление, но отступили. Горючие смеси знали свое дело. Теперь обратного пути нет.

Мы вооружились луками, поднялись на крышу. Слышались крики — с крыш соседних домов начался обстрел римских легионеров. Каждая стрела забирала новую жизнь. Не спасал доспех, мало кто успевал поднять щит. Враг пытался бежать, поднялась суматоха, приведшая к давке. Спасаясь от смертоносных стрел, римляне падали во рвы, надевались на рогатки, хватались за мечи, которые ничем не могли помочь. Впрочем, римские офицеры быстро смекнули, что происходит и принялись отдавать команды своим бойцам.

— Movete[1]!

— Vos servate[2]!

— Gradum servate[3]

Такой ход позволил наладить дисциплину. Солдаты поняли, что стрелы восставших не могут больше причинить им урон, воспряли духом.

— Уходим! — послышался грубый голос моего центуриона.

Наша атака захлебнулась, часть стрелков бросили луки и колчаны со стрелами, исчезли в проемах, спрятались в домах. Другая часть двинулась на север, перепрыгивая с одной крыши дома на другую. Дюжина гладиаторов продолжили обстрел, прикрывая отступление товарищей.

Легионеры бросились в погоню, попытались выбить двери ногами, не вышло. Солдаты посмекалистей сломали рогатку и, используя бревно как таран, врезались в дверное полотно. Дверь поддалась, треснула. Их примеру последовали другие легионеры, принявшиеся выламывать рогатки и превращать их в подобие ручного тарана, чтобы проникнуть внутрь домов. Я выпустил последнюю стрелу, вонзившуюся в щит римского солдата, выбросил лук и пустой колчан.

— Отходим, к северному выходу! Быстрее! — прорычал я замешкавшимся повстанцам, которые побросав оружие, принялись поливать дом зажигательной смесью из горшков.

Я выхватил гладиус и перерубил веревку, державшую подвешенное между домами бревно. Тяжелое бревно с грохотом рухнуло на головы столпившихся внизу врагов. С дюжину римлян придавило тяжелым стволом к земле.

Дверь нашего дома не выдержала очередного удара. Толпа легионеров хлынула внутрь, но было поздно. Бросая мечи, выбрасывая щиты, толкаясь, римляне бросились к выходу. В доме не было никого, только лишь рука Рута сбросила зажженный факел на кучу пропитанных горючкой отходов.

Полыхнуло.

Не дожидаясь, пока пламя начнет пожирать стены, а затем и крышу, мы начали прыгать по крышам домов вдоль улицы, удаляясь. Рут с каменным, ничего не выражающим лицом. Я, взмокший от жара, покрытый пеплом. Гладиаторы, бежавшие позади меня и гопломаха, поджигающие оставшиеся за спиной дома.

Ряд зданий по ту сторону улицы уже полыхал. Ганник знал свое дело. Римляне понявшие, что попали в западню, побежали вслед за нами на север, но остановились. На их лице читалась только одна эмоция — безысходность. Улицу прерывал ров. Глубокий, десяти локтей в длину и около семи в глубину. Ганник, Тирн и другие мои военачальники сумели выполнить мой приказ. Вне себя от ужаса римляне прыгали в ров, но поздно. Дома вокруг пылали. Я слышал душераздирающие вопли, но не оборачивался. Боковым зрением видел, как полыхали соседние улицы. Мы не оставляли за собой живого места, уничтожая город, проходя по нему огнем и мечом, превращая некогда цветущие Копии в руины. Огонь беспощадно отрезал Марка Лициния вместе со своим огромным войском от восставших.

Примерно через час Копии сгорели дотла. Начало смеркаться, когда мне удалось вывести своих людей в северной части города, где Икрий демонтировал часть стены. Я понятия не имел что делать дальше, но знал, что Красс не отступит, он будет идти за мной по пятам. Этот человек злым роком преследовал восставших по всей Италии. Я знал, что со дня на день к Марку Лицинию должны присоединиться четыре легиона, с которыми римский полководец расстался у Кротона. Тревожно, настойчиво, в голову все чаще наведывалась мысль, что с гибелью Помпея, Рим обратит на проблему восставших все свое внимание.

[1] На исходную с лат.

[2] Закрыться щитами с лат.

[3] Держать шаг с лат.

17

Мы спрятались у небольшого холма. Я запретил жечь костры и покидать лагерь без моего ведома. Оплошность сейчас стоит слишком дорого, я не мог ее допустить. Времени было до рассвета, чтобы отдохнуть, подкрепиться кониной, пусть и сырой и на рассвете двинуться в путь…

— Это последнее мое слово! Я не собираюсь менять решение из-за письма какого-то почтальона, — огрызнулся я, понемногу теряя самообладание.

Рядом со мной сидел бледный как моль, трясущийся всем телом римлянин, которого накануне поймали разведчики. При обыске у него обнаружили свиток, скрепленный внушительно печатью. Единственное, что сумел поведать бедолага — свиток приказали доставить лично в руки Гнею Помпею.

— Уверен, что это благоразумно, мёоезиец? — спросил Рут.

— Если есть другие варианты, выкладывай, если нет, закрой рот! — я кинул Руту тот самый сверток.

Гополомах поймал его, повертел, пожал плечами. Других вариантов у Рута, как и ни у кого из моих военачальников, собравшихся на совете, нет. Все смотрели на меня красными от недосыпа глазами. Я не стал жалеть никого и поднял своих офицеров на ноги сразу, как только разведка перехватила почтового с бесценным свитком в руках.

— Брундизий[1]! — к бурному обсуждению присоединился Ганник, до этого момента отмалчивавший и только слушавший. — Я за, и глупо что-то менять! Отчего вдруг вам разонравился этот вариант?

На Ганника уставились Тирн, Рут, Икрий и Тарк. Кельт поспешил объясниться.

— Вариант с Брундизием кажется мне наиболее безопасным, — сказал он.

— Безопасным? — усмехнулся искренне Икрий. — Позволь тебя спросить Ганник, ты сделал вывод до того, как узнал, что в Брундизии высадятся силы Марка Лукулла?

— Именно так, — не повел головой Ганник. — Идти в Цизальпинскую Галлию[2] у нас не хватит времени и сил, Красс со свежими легионами Помпея нагонит нас в лучшем случае у Реате[3], если не раньше. Тарк, твои доводы о том, что мы дойдем до Мутины[4] лично мне кажутся притянутыми за уши! На это оснований! К тому моменту на хвосте у нас повиснет не только Красс, но и Лукулл, который захочет отомстить за Помпея! Мне думается не зря до Италии доходят слухи о его делах в Македонии?[5] Стоит считаться с Лукуллом!

Тарк вместо ответа уставился на карту.

— Мне думается, что среди не знает, что Помпея убил Красс, — пробубнил Тирн себе под нос.

— Если бы знали, то ни один его легионер не встал бы под знамена предателя-убийцы, уж поверь мне, чхать они хотели на чрезвычайный империй! — подхватил Ганник. — Но что знаю я — нам не надо идти к горе Гаргана[6], где потерпел поражение наш брат Крикс[7], да почтим его память!

— Не уверен, что идея такая бредовая, какой кажется на первый взгляд, — перебил Ганника Рут. — Если ты раскинешь мозгами, то вспомнишь, с чего началось наше восстание! Тебе ни о чем не говорит Везувий и Гай Глабр? Не ты ли был среди тех шестидесяти сорвиголов, разбивших в пух и прах несколько тысяч римских милиционеров? Да, теперь подлых римских свиней не три тысячи, но и нас больше чем шестьдесят! Я не прочь утереть нос Лукуллу! Где он был два года назад, когда началась наша война? Сбежал в Македонию! Знавали мы таких проходимцев, звавших себя консулами. Помнишь Лентула[8], а Спартак? Что мы с ним сделали у Атерна[9]…

— Ты в своем уме, гопломах? — резко перебил германца Ганник. Он сплюнул на землю, но не посчитал нужным спорить и доказывать, что между кучкой неумех Глабра и профессиональной армией Красса, разница как между опытным гладиатором в цирке и уличным драчуном. А разбитый прежним Спартаком Лентул был взят врасплох.

Я не вмешивался в спор полководцев. Для меня ответ лежал на поверхности. Гаргана могла дать неплохую естественную защиту, которая при правильно расстановке сил делала тебя практически неуязвимым для врага. Но существовал один огромный минус. У нас нет ничего, что позволит держать полноценную осаду, выстроить оборону, после чего разбить врага. Провиант, палатки, оружие, инструмент… Всего этого не достать на Гаргане из без этого мы не сможем занять оборонительные позиции. В тоже время, одним из главных и очевидных козырей Марка Лициния, была возможность мобильного пополнения запасов римской армии через сеть хорошо развитых республиканских дорог и мостов, в строительство и содержание которых римляне вкладывали немалые деньги. Вариант горы Гарганы к огромному сожалению отпадал, и я не рассматривал его всерьез.

— Так может повернем на Рим, братья? — всплеснул руками молодой Тирн, с трудом справляясь с охватившими его эмоциями.

— Дело говорит малый! — Икрий искренне рассмеялся. — Не думаю, что хоть кто-то из этих паршивцев допускает мысль, что мы двинемся к сердцу этой республики. Сколько нас, братья? Вот будет подарок для сената!

— Хочешь вырвать сердце волчицы[10]? — оскалился Тарк.

— Хочу вырвать сердца ее волчат! — ухмыльнулся Икрий.

Вряд ли идею поворачивать на Рим можно было расценивать всерьез.

Если отбросить варианты, многие из которых звучали заманчиво, но на поверку имели цену в грош, то раз за разом я склонялся в пользу Брундизия, хоть и казавшегося неприступным со стороны. До последнего я отдавал предпочтение этому городу, но новость о высадке в калибрийском порту сил Лукулла спутала карты. Марк Варрон был консулом на момент начала нашего восстания и наверняка имел на нас зуб. Сейчас Лукулл возвращался из Македонии с внушительным войском верных ему легионеров, закаленных в боях и дисциплинированных. Появление Лукулла могло значительно осложнить жизнь восстания. Велика вероятность, что как только в Риме разузнают о гибели Помпея под Копиии, сенат решит направить Лукулла в помощь Крассу. Впрочем, наверняка я знал одно — Лукулл намеревался высадиться в порту Брундизия в ближайшее время. Город, видившийся мне следующим пунктом нашего пути и еще час назад казавшийся той спасительной соломинкой, за которую я мог ухватиться, превратился в призрачный оазис.

Что же представлял из себя Брундизий и почему именно туда я так хотел отвести свои войска? Брундизий являлся крупнейший городом-портом по всей округе, что говорило о богатстве города, многочисленных запасах на его складах и всех тех благах, которые подразумевает под собой понятие зажиточного города, через доки которого проходит множество товаров со всего света. Город хорошо укреплен, имеет внушительный гарнизон, а горожане не скупятся на обученных бойцов, которые охраняют их покой днем и ночью. Простым нахрапом город взять не удастся, чтобы завладеть Брундизием, придется провести полноценную осаду, по всем правилам военного ремесла.

Безусловно, мысль о штурме не вселяла оптимизма, но я считал, что для любого замка обязательно найдется свой ключ. Конечная цель в данном случае оправдывала любые средства. В наше распоряжение достанется огромный порт, на кораблях которого я смогу доставить повстанцев в любую точку мира… Именно так я думал до тех пор, пока в мои руки не попал свиток злосчастного почтальона, а в обстоятельства в очередной раз вмешалась судьба.

Спор между военачальниками иссяк. Рут что-то бубнил себе под нос. Ганник скрестив руки на груди стоял чуть в стороне от остальных. Тирн, Икрий и Тарк сидели красные, как вареные раки. Повисли немые вопросы, царило напряжение. От Рута я не раз слышал, что в спорных ситуациях прежний Спартак прибегал к голосованию и мог изменить свою точку зрения. Самое время предложить военачальникам проголосовать? Никогда прежде я не перекладывал ответственность на чужие плечи. Не будет этого и сейчас.

— Мы идем в Брундизий… — выдохнул я, прерывая затянувшееся молчание.

Рут перестал бубнить себе под нос, коротко кивнул, по всей видимости, выражая согласие. Икрий, Тарк и Тирн смотрели на меня с каменными ничего не выражающими лицами. Ганник улыбнулся кончиками губ. Возможно, его забавляла одна только мысль о том, что в Брундизии он получит шанс схватиться с силами Лукулла лицом к лицу. Вряд ли Ганник видел разницу между Крассом, Помпеем или Лукуллом. Все они римляне, а Ганник испытывал ненависть ко всему римскому и слыл настоящим варваром из тех, кого не исправит ничего и никогда. В свою очередь я не знал, когда произойдет высадка римлянина в порту. Не исключаю, что корабли Лукулла уже вошли в порт, а может в эти часы полководец только объявляет мобилизацию в Македонии. Приходилось идти на риск. Если нам удастся взять город до того, как в нем окажется римский полководец со своими легионами, то…

— Совет окончен! — рявкнул я, пресекая размышления, которые терзали голову.

Пора переходить к делу.

[1]Брундизий (лат. Brundisium, Brundusium, Brindisium) — город и морской порт в итальянском регионе Апулия,

[2]Цизальпийская Галлия (лат. Gallia Cisalpina — «Предальпийская Галлия») — провинция Римской республики с центром в Медиолане, заключённая между Альпами, Апеннинами и Рубиконом. Также именовалась «Ближней Галлией» (лат. Gallia Citerior) или Галлия Тогата (лат. Gallia Togata), поскольку её жители, как и римляне, носили тоги, в отличие от других галлов.

[3]Реата — древний город в Средней Италии. Родина М. Теренция Варрона

[4]Mutĭna, городвцизпаданскойГаллии, надорогеотМедиоланачерезИталию; с 184 г. до н. э. цветущая римская колония

[5] Марк Лукулл после консулата получил в управление провинцию Македония. За два года войны (72–71 годы до н. э.) разбил бессов, подчинил Риму всю Фракию, Мёзию и греческие города на западном побережье Чёрного моря, за что был удостоен триумфа.

[6]Монте-Гаргано (Monte Gargano) — изолированный горный массив в Апулии на полуострове Гаргано («шпоре итальянского сапога»), вдающемся в Адриатическое море.

[7]Крикс (лат. Crixus; погиб в 72 до н. э.) — один из предводителей рабов во время восстания Спартака. Вместе со Спартаком он был гладиатором в школе Лентула Батиата в Капуе. Весной 72 г. до н. э. римский консул Луций Геллий Публикола вступил в бой с отрядами Крикса возле горы Гарган, где Крикс был убит.

[8]Гней Корнелий Лентул Клодиан (лат. Gnaeus Cornelius Lentulus Clodianus) — древнеримский военачальник и политический деятель, консул 72 года до н. э., цензор 70 года до н. э. Во время своего консулата неудачно пытался подавить восстание Спартака.

[9]Спартак напал напал на два легиона Лентула, которые ещё не завершили свой поход через Апеннины у Атерна. Затем Спартак укрепился в лагере, а легаты Лентула попытались окружить лагерь восставших, но были разгромлены и потеряли обоз.

[10] Волчица вскормила молоком Ромула и Рема, легендарных основателей города Рима.

18

Курс на Брундизий был взят. Я никого не хотел видеть и шел в полном одиночестве. Глубоко в душе я понимал неотвратимость, зрелость мер, но нутро выражало протест. Впрочем, если я хотел спасти тех, у кого остался шанс в этой войне, которую нельзя закончить, мне необходимо действовать решительно. Отговорки, сомнения, все это следует оставить далеко позади.

Повстанцы, истерзанные тяжелым противостоянием с Крассом, плелись вдоль побережья Адриатического моря. Уставшие, голодные, раненные, но не сломленные. Шел дождь, размывший дорогу, превративший землю в грязь, затрудняя наш переход. Холодные капли дождя действовали на восставших отрезвляюще. Копийский прорыв, как поспешно окрестили события минувшего дня острые на язык галлы, собрал кровавый урожай. Счет убитых римлян приблизился к отметке в несколько тысяч человек, но даже самые лучшие из нас теперь походили скорее на живых трупов, нежели на способных дать бой солдат. Дисциплина дышала ладаном, марш отнимал последние силы, но офицеры понимали, что выпади восставшие из строя и мы остановимся совсем. Промокшие до нитки, повстанцы шли, твердо видя свою цель всего в двух дневных переходах, у стен казавшегося неприступным Брундизия. Ни один из тех, кто вырвался из ада Копии не жаловался. Каждый понимал, что происходит и почему. Доведенные до точки кипения, мои люди отдали движению сопротивления свои сердца, отвагу, гнев, который они обрушили на врага.

Наружу вылезли долгое время копившиеся проблемы. Проблемы напоминали большие гнойники на измученном теле больного, которым представлялось в моем воображении наше движение. Увы, для того, чтобы победить в этой войне, усилий, прикладываемых нами до сих пор, недостаточно. Гнойники пора вскрыть. Я понимал, что, взвалив на свои плечи ответственность за результат, я брал ответственность за повстанцев. Если я хотел, чтобы открытые раны, откуда хлынет гной вперемешку с кровью, зажили, вскрывать гнойники придется мне самому. Делать это следует здесь и сейчас. Проблем накопилось слишком много и любое неосторожное движение могло привести нас к краху. Неправильный надрез прикончит восстание до того, как я доведу операцию до конца. Эти мысли вселяли уверенность, но одновременно приводили в ужас — я понимал, что речь идет о жизня тысяч людей, а не о самобичеваниях перед зеркалом накануне важной встречи.

Отрезанные от связей с внешним миром, мы были лишены провианта, коммуникаций, оказавшись никому ненужными, брошенными на произвол судьбы изгоями. После судьбы Копии, глупо и впредь рассчитывать на поддержку италийских городов, чья посильная помощь была бы сродни глотку живительной воды. Я всерьез обдумал слова Ганника, предложившего совершить набег на расположенные севернее по побережью города-побратимы Гераклею[1] или Метапонт[2], но отмел эту мысль. Вылазка в северные города, которые первыми бы повстречались на пути, могла расшатать дисциплину, которую мне с таким трудом удалось взять в кулак. Более того, задержавшись в городках, мы рисковали быть настигнутыми римлянами прямо в лагере у городских стен. Взвесив все за и против, я пришел к выводу, что шаг отправиться в Гераклию или Метапонт, выглядит для Красса наиболее логичным с нашей стороны. С другой стороны, Красс понимал, что я ни за что не сунусь на северо-запад, в сторону Капуи, Минтурны[3] или Синуессы[4]. Россыпь городов хорошо укреплена, имела внушительные гарнизоны и поддержку Рима, расположенного всего в пару днях пути. Сунуться туда значило застрять у гарнизонных стен и позволить нагнать себя Крассу. Исходя из этих соображений, я отмел идею с Гераклией и Метапонтом, посчитав ее абсурдной в своей логичности и даже не рассматривал вариант идти в Капуи, Минтурны или Синеуссы.

Несмотря на возражения Рута, я приказал снова резать коней, чтобы накормить людей. Если, покидая Регий, нам удалось унести из брошенного лагеря хоть что-то, то в Копии огонь забрал у нас последние крохи. Тара, провиант, запасы которых нам удалось частично восполнить в Кротоне, все это кануло в Лету, охваченное пламенем. В ближайшее время мы не имели возможности восполнить резервы и вынуждены были выживать.

Не оставалось сомнений, что Красс возьмет наш след как можно скорее. Мысль о бое с римлянами, сбивала спесь даже у моих военачальников. Чего говорить, Ганник, всегда и во всем высказывавшийся за необходимость схватки с римлянами, теперь хотел отстрочить час боя с врагом. Остальные были солидарны с нашим общим мнением — позволить Крассу навязать нам бой сейчас значило разгромно проиграть.

Среди нас все еще полно тех, кого гладиаторы называют «найденышами»[5] — рабы плантаций, имений и прочие беглецы, не умеющие толком обращаться с оружием и присоединившиеся к Спартаку в надежде на успех восстания. Многие из них плохо обучаемы и с военной точки зрения не представляют ценности, отяжеляя легион своим присутствием. В отличии от мёоезийца я не стал бы терпеть подобных людей в своих рядах хотя бы потому что это лишняя обуза для воинов профессионалов, которым в сражении приходилось подставлять себя, прикрывая от удара врага «найденышей». Прибавь к этому необходимость кормить таких сомнительных воинов, потерю мобильности и многое прочее, как становилось понятным, что затея из сомнительной превращается в отвратительную.

Прежний Спартак допускал в ряды повстанцев каждого, кто искал свободу. Мёоезиец искусственно раздувал количество повстанческой армии, численно сравниваясь с войском Рима, преследуя цель вступить в переговоры с сенатом. Тактика определенное время приносила плоды. Варвар одержал ряд ошеломляющих побед и заставил говорить о восстании сенат, но когда повстанцы оказались под лупой Рима, почувствовавшего прямую угрозу, а на подавления восстания были выдвинуты лучшие армии республики, говорить об успешности тактики сопротивления не приходилось. Римляне на момент передачи полномочий по подавлению восстания Крассу превосходили рабов численно, что уж говорить теперь, когда в дело вступили армии Лукулла и Помпея. Я понимал, что тактика мёоезийца изжила себя и если я ничего не предложу взамен, то движение восставших изживет себя.

Римлян не победить римским оружием. Глупо выставлять необученных рабов, выстраивать их в римский же строй, копировать римский военный досуг и быт. Римляне делают все это лучше. Даже самая лучшая франшиза уступит оригиналу. Что делать с этим? Где-то глубоко внутри я принял однозначное решение, но пока не осмеливался озвучить его. Знал, что мое решение не понравиться очень многим.

Записки Марка Лициния Красса

Жестоко? Если я хочу сохранить в войске железную дисциплину и уважение, следует идти на крайние меры. Я велел обезглавить мерзавцев и развесить их тела на ветвях деревьев вдоль дороги. Сколько их здесь? Тысяча? Те, кто позволил себе показать на поле боя слабину, проявит свою мерзкую сущность вновь, чего хуже покажет спину. Я достаточно слушал Публия Суллу, когда менял пшеницу на ячмень в их рационе, они достаточно спали вне лагеря. Хватит! Никакие наказания и уговоры не действуют, стоит это признать. Из-за таких недолегионеров, я рискую проиграть еще один бой Спартаку, на что он уже не имею права. Сегодня всех до одного, кто дрогнул в схватке у Копии, ждет смертная казнь!

Я, Марк Красс, обновил свое войско — из тех, кто вышел в погоню за рабами у Кротона остались лишь несколько сотен человек. Тысячи пали в бою, остальные получили свой жестокий урок, встретившись лицом к лицу со смертью, в назидание легионам Помпея и моим собственным легионам, наконец вновь соединившимся в двух лигах от сгоревших Копии. Но если кто-то скажет, что Марк Красс срывает гнев на простых легионерах, то я возражу — Публий Сулла отстранен от командования центром. Отстранен легаты Квинт Марций Руф и Луций Варгунтей[6]. Луцию Квинкцию объявлен строгий выговор. Единственный, кто избежал наказания это Квинт Арий. Легат проявил прыть, задор и мужество, доказав, что достоин возглавлять войско. Никто из солдат Ария не показал под Копиии спину, поэтому оставшаяся в живых когорта вместе со своим легатом влилась в один из двух легионов правого фланга, где командовал Лонг. От самого войска, каким оно было до прорыва Спартака с Регийского полуострова, осталось четыре легиона вместо семи. Зато я принял решение, решение непопулярное, но я соединил левый и правый фланги своего войска с левыми и правами флангами войска Помпея, оставив во главе флангов своих военачальников. Исключение сделано для центра, где командир у помпеянцев Луций Афраний[7]. Квестором объединенного войска останется Гней Тремеллий Скрофа.

Если в Риме приняли решения сложить мои полномочия, передав права на подавления восстания Помпею и мчавшемуся на всех порах Лукуллу, то не бывать этому! Я должен доказать сенату, что мнения их ошибочно, а суждения о том, что подавление восстание вышло из-под контроля — поверхностно.

Спартак! Его войско, как раненный зверь бежит на север, вдоль побережья Адриатического моря, истекая кровью, передвигаясь медленно, источая свои последние силы. Разведка сообщает, что войско восставших находиться на подходе к Гераклию. Один бросок и за дневной переход мои, Марка Красса, легионы настигнут пребывающее в агонии войско Спартака, чтобы разбить рабов в чистом поле наголову. Близится час расплаты. Легионы Помпея, станут тем самым оружием, которое не оставит варвару шанса. Озлобленные, ожесточенные, ненавидящие варвара всем своим нутром за смерть своего любимого полководца, римские легионеры безустанно маршируют, чтобы настичь врага и преподать диким неумелым повстанцам жестокий урок.

[1] Гераклея в Лукании, у юго-вост. побережья Италии (ныне Поликоро). Основана Тарентом в 433 до н. э.

[2] Метапонт — древнегреческий город-колония в Южной Италии, на берегу залива Таранто, в древней области Лукании.

[3] Минтурны — город в Лациуме, на границе с Кампанией, по обеим сторонам реки Лирис, с важной гаванью

[4] Синуесса — город на побережье Тирренского моря.

[5] Изначально в войске Спартака большинство составляли галлы, германцы и фракийцы, отличные воины. Уже во время восстания к нему присоединялись сельскохозяйственные рабы и рабы-пастухи, причем количество этих людей росло как снежный ком и оценивалось до 70 тыс. человек

[6] Луций Варгунтей, римский сенатор и политик, участник заговора Катилины с целью анулировать консульские выборы. Легат армии Марка Красса при подавлении Восстания Спартака

[7] Лу́ций Афра́ний (лат. Lucius Afranius) — древнеримский военачальник и политический деятель, соратник Гнея Помпея, консул 60 года до н. э.

19

— Что скажете? — хмуро спросил я.

Военачальники выстроились в линию. Повисла тишина. Признаться, я ожидал другой реакции на свои слова. Протеста, непонимания, но по мере того, как я говорил, лица полководцев ни капельки не изменились. Я чувствовал, что нахожусь не в своей тарелке. Мое предложение звучало просто, говорил его я холодным голосом и надо сказать, чтобы озвучить эти слова мне пришлось собрать все свои силы в кулак.

— Тебя не устраивает войско? — прямо спросил Икрий.

— Войско в таком виде, в котором оно есть сейчас — балласт, — горько ответил я.

Понимая, что нам не за что не добраться до Брундизия до того, как Красс настигнет наше с трудом передвигающееся войско, я предложил рубить с плеча. Можно назвать задуманное реформой или встряской наших рядов, но мне казалось, что не сделай этого и мы непременно потерпим крах. Реализация задуманного, напротив, виделась мне единственным возможным вариантом, который приведет нас к успеху. На подходе к Гераклию, нам следовало пойти на казавшийся безумным шаг. Тщательно прошерстить ряды, чтобы выделить и, наконец, отделить созревшие зерна от плевел. Я вкратце обрисовал военачальникам мое мнение о так называемых «найденышах» из-за присутствия которых наша армия с каждым часом обретала все больше недостатков, теряя последние достоинства.

— Говори дальше, мёоезиец, — теряя терпение, сказал Ганник, когда молчание затянулось.

Я коротко кивнул и продолжил речь, которая давалась с таким трудом.

— Мне нечего скрывать, братья, — заверил я. — В нашем войске большинство тех, кто понятие не имеет о том, что такое война и уже сейчас жалеет о том, что они ввязались в эту дурную историю. Получи они возможность вернуть время вспять, то вряд ли бы взялись за меч снова. Я говорю так не потому, что хочу назвать этих людей трусами, а потому, что каждый из них понимает, что он абуза, тянущая нас с вами вниз.

— Не поспоришь, — Икрий склонил голову.

— Эти люди, — продолжил я. — Некогда пахари, виноделы из латифундий[1] своих доминусов, всей душой ненавидящие римлянина, увы, переоценили себя. Из отличного пастуха не всегда получается столь же отличный мечник, вам братья, это известно как никому. В составе ваших легионов полно тех, кто сердцем и душой готов поддерживать наше движение, но на деле эти люди лишь создают трудности нам в достижении целей. Эти люди тормозят нас, лишают мобильности, сковывают тактически, — я принялся загибать пальцы, но бросил эту затею, понимая, что у меня не хватит пальцев, да и не к чему перечислять очевидное. — Я верю, более того, я знаю, что каждый из них не хочет быть обузой, все чего они желают — помочь. Но увы…

Военачальники молчали. Можно начать спорить, заверять, что именно на таких людях, как пахари, виноделы и кузнецы держится наше движение, но факты оставались неопровержимыми. Имея в составе войска таких людей, мы медленно, но верно шли к самому дну, крайней точкой которой станет наша капитуляция Марку Лицинию Крассу. Икрий почесал затылок и пробубнил себе под нос.

— В моем легионе найдется с половину таких «найденышей», сбежавших из римских латифундий! Вторая половина будут те самые пастухи, ради которых мы в свое время свернули в Брутию[2]! Все до одного это храбрые люди, за которых я готов ручаться лично. И все они мечтают только об одном! Быть свободным и умереть за свободу… Но ты прав в одном Спартак, никто из них не готов к настоящей войне!

Он переглянулся с Тарком, который выразительно кивнул в ответ.

— Это те люди, ради которых мы взялись за мечи, разве нет? Что ты предлагаешь? — сухо спросил Тарк, по его лицу я видел, что полководцу не нравится это разговор.

Я замялся, но на выручку пришел Ганник.

— С ними нам не выиграть войну! Спартак прав от начала и до конца.

Икрий тяжело вздохнул.

— Я не идиот, братья и прекрасно понимаю все сам. Но как быть тогда? — он покосился на Ганника, перевел взгляд на меня. — Вы сможете взять на себя такое решение?

От вопроса полководца кожа на моем теле покрылась мурашками, но взгляд Икрия я выдержал.

— У меня нет другого выхода, — процедил я.

Икрий промолчал, взорвался Тарк.

— Безумие… Я не прощу себе этого! — прорычал он.

— Стоит каждому из нас наступить на горло своим принципам и пойти дальше, как у сотен тысяч ни в чем неповинных невольников по всей Италии, большинство которых женщины и дети, появиться шанс обрести свободу! Не думал об этом, Тарк? Не думал, что твои соплеменники больше не узнают, что такое рабство и жизнь во имя доминуса?

Моя пламенная речь тронула Тарка, он спрятал лицо в ладонях.

— Прости, Спартак, я забыл о людях, которые верят в нас и молятся за наши успехи, — прошептал он.

— Прикажите деканам подготовить списки «найденышей». У Гераклия мы раскинем лагерь, к этому моменту деканы должны подать списки центурионам, а центурионы вам, — я поочередно обвел взглядом полководцев. — Далее, каждый из вас зачитает список перед своим легионам. Тот, чье имя попадет в него должен покинуть наши ряды.

Я заметил, как поежился юный Тирн от этих слов. Галл, не так давно принявший командование легионом, вряд ли представлял, как будет зачитывать список с именами тех, с кем наши пути разойдутся раз и навсегда.

— Куда им идти? — насупился Рут.

Я предполагал, что под Гераклием нас покинет до десяти тысяч человек. Эти люди не имели возможности вернуться на родину, будь то Галлия или Фракия[3], и оказывались в подвешенном состоянии. Ответа на вопрос, заданный Рутом, я не знал, но и другого выхода кроме как распустить большую часть войска, не видел.

— С нами останутся те, кто хорошо обучаем. Это могут быть как гладиаторы, так и закаленные в боях против римлян ветераны, некогда служившие в составе римского легиона, но оказавшиеся в кандалах, — резюмировал я.

Те, о ком я говорил имели недюжинную выносливость, выучку — качества, которые позволят мне сформировать полновесные диверсионные боевые группы, способные действовать молниеносно и оперативно. По предварительным подсчетам таких бойцов насчитывалось всего несколько тысяч человек, но с этими людьми я мог брать целые города.

Ганник несколько раз ударил кулаком в ладонь.

— Прав, мёоезиец, нечего сказать. Прав во всем. — вздохнул он и задумчиво наморщил лоб. — Только к чему гнать готовых пойти до конца, ради блага нашего дела? Если эти люди не могут идти дальше и тормозят нас, то почему не оставить их у Гераклия? Здесь они могут показать себя и встретить римлян лицом к лицу? — напыщенно фыркнул он. — Отчего «найденышам» не дать выплеснуть свою ярость на легионы Красса?

Я задумался, он продолжил с еще большим напором.

— Или считаешь, что никто из них не способен взяться за гладиус? Им некуда идти, нечего терять, никто из них не вернется в римский дом и не возжелает вновь сделаться рабом доминуса. Путь на родину отрезан… Их выбор — большая дорога, либо, — Ганник затаил дыхание прежде, чем продолжить. — Либо встать спина к спине и забрать на тот свет как можно больше жизней этих грязных римских свинопасов!

Ганник закончив свою пламенную речь тяжело дышал. На лбу выступили крупные капли пота, которые скатываясь терялись между складками морщин.

— Ты себя слышишь? — выдавил побледневший Тарк. — Кто будет управлять этой толпой? Я понимаю, о чем говорит Спартак, но я против выводить на убой людей, отдавших последнее, что у них есть, чтобы поддержать знамя свободы!

Тарк попал в точку. Я отнюдь не видел в людях, которые должны отделиться от нас у Гераклии, нового военного формирования. Пахари, пастухи и кузнецы, которые окажутся в списках деканов, вряд ли сумеют взять строй и провалят любые защиту и наступление. Это обыкновенные люди, не так давно впервые взявшиеся за меч. Лишенные поддержки полевых офицеров и братского плеча более опытного товарища, они станут беспомощными и уязвимыми в бою и превратятся в громоздкую толпу смертников. Новых деканов и центурионов взять не откуда, поэтому Красс переедет неорганизованное войско народников, каким вполне себе являлись наши «найденыши».

— Не заставляй думать, что ты идиот, Тарк. Я не ослышался? Предлагаешь просто так распустить людей? Не знаю, как в твоем легионе, но за своих бойцов я ручаюсь — никто из тех, кого вы называете «найденышами» не покажет спины и будет драться до конца! — прошипел Ганник.

— Попридержи язык! — рявкнул Тарк.

Ганник сплюнул себе под ноги, не считая нужным скрыть раздражения.

— Возьми себя в руки! — я одернул Ганника, готового сорваться.

В спор Тарка и Ганника вступил Рут.

— Прежде чем принимать решение, хочу сказать следующее. Что станет с людьми без офицеров, а уж тем более без тебя, Спартак? Кто сдержит толпу вдруг получивших свободу рабов? Как думаете, что они захотят сделать, когда их больше не будет сдерживать офицерский приказ? Куда упадет их взгляд?

— Поясни, — сухо попросил я, хотя уже знал ответ.

— Рут имеет виду, что мало кто в нашем войске обладает должной дисциплиной, — ответил за гопломаха Икрий. — Далеко не каждый поймет, почему должен голодать или терпеть холод, если под боком находиться та же Гераклия. Ладно Гераклия, но если их взор упадет на северо-западные города? Шансов у них не будет, но прав Ганник по своему! Терять часть войска за просто так — глупо. А если толпа сунется к северо-западным городам, это будет глупее вдвойне! В сенате не будут разбираться и чем не шутят боги, выдернут из войны с Митридатом Луция Лукулла с его легионами! Оставлять «найденышей» на самоуправлении крайне рискованно, — заключил он.

Доводы казались логичными.

— Для тех, кто не понял, повторяю еще раз! Город хорошо укреплен и много тысячное население Брундизия легко переведет гарнизон на военное положение задолго до того, как мы нанесем первый удар! Наше измотанное войско не сможет захватить порт прежде, чем в Брундизии высадится Лукулл, а к городским стенам подойдет Красс. Наверное, будь у нас другая возможность, кроме как разделиться, мы непременно бы ей воспользовались! Но время больших армий прошло, брат! — слова принадлежали Ганнику, практически один в один повторившему мои мысли на этот счет. — Я предлагаю если не зарезать, то выщипать перья курице, несущей золотые яйца, обернувшей тогу пурпурной лентой, — Ганник пожал плечами, а затем медленно провел кончиком большого пальца по шее у кадыка. — Предлагаю облегчить вам задачу под Брундизием, братья.

Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, о чем говорит мой самый опытный полководец, только что вызвавшийся возглавить часть войска, которая отделится от нас у Гераклии. Тех самых пахарей, кузнецов и пастухов.

— Ганник…

Полководец улыбнулся еще шире и хлопнул меня по плечу.

— Я хорошо все обдумал, — заверил он.

Бросить большую часть повстанцев на растерзание Крассу, выглядело безумием. Передвигающийся форсированным маршем Марк Лициний, будто мясорубка, перемолит легионы восставших за считанные часы. Однако, задержка римского полководца под Гераклием даст нам шанс выиграть время и замылит Крассу глаза. Есть шанс, что он не догадается сообщить в Брундизий о назревающей опасности.

Ганник из всех моих полководцев выделялся лучшей тактической выучкой и обладал проницательным умом, но при этом славился не в меру жестоким нравом и чрезмерной жаждой римской крови, которую готов был испить до самой последней капли. Два последних фактора зачастую перевешивали очевидные таланты полководца. Мне хотелось услышать доводы остальных.

— С таким же успехом мы могли отправить людей на убой еще на Регии! — вспылил Рут.

— Ты не прав, гопломах, — отрезал Ганник напыщенно.

— В чем же? — рявкнул Рут. — Коли войско, что есть у нас ничего не сможет сделать с крепостью Брундизием, что это войско предложит Марку Крассу… Вот это я отказываюсь понимать! Не станет ли жертва напрасной, а пролитая кровь почем зря увлажнит землю? Что противопоставят неумехи из наших рядов легионерам Рима?

— Невдомек понять, что это война, а на войне умирают люди? — ухмыльнулся кельт.

— Рут! — взревел Икрий, заведенный доводами Ганника. — Как ты не поймешь, доблестный гопломах, что никто не желает повстанцам смерти! Но война не знает пощады! Нет шанса выиграть малой кровью! Римляне не пощадят никого из нас!

Рут не ответил, опустил взгляд, медленно закивал, странно улыбаясь. Прописную истину порой тяжело принять. Не менее тяжело мириться с жертвами, которые забирала любая война.

— Но ведь у тебя нет шанса остановить римлян, — слова Тарка прозвучали обжигающе холодно.

—Те кто не согласен, кто не готов умереть, смогут уйти, — сказал Ганник

Икрий промолчал. Тарк спрятал лицо в ладонях, помассировал пальцами веки, слипающиеся от усталости.

— Спасибо, что честен с нами, Ганник, — как-то растерянно сказал он.

Молодой Тирн молчал. Возможно, галл не хотел сболтнуть чего-то лишнего, о чем бы потом пришлось пожалеть. Молчал Рут, которому требовалось время переварить услышанное. Я никого не торопил, а тем более не праве был кого-либо осуждать. Когда молчание затянулось, спросил.

— Кто-то готов присоединиться к Ганнику? Добровольцы?

Мне казалось, что желающих поддержать Ганника не найдется.

— Это кажется безумием… — выдохнул Рут. — Но я готов. Можешь рассчитывать на меня, брат Ганник!

— Отставить! Твои всадники понадобятся Спартаку под Брундизием! — воскликнул кельт.

Рут покосился на меня, я покачал головой. Гопломах вздрогнул. Упоминания о том, что от его конного отряда осталась жалкая горстка всадников, приносили ему боль. Но Ганник прав. Если кто и должен помочь моему самому опытному полководцу в его нелегком начинании, то не поредевшая конница, едва насчитывающая сотню всадников.

Я обвел взглядом своих полководцев. Икрий, Тарк, а затем и Тирн практически одновременно шагнули вперед, в один голос, выражая желание присоединитсья к безумной затее.

— Не люблю римлян, мёоезиец, — коротко пояснил свое решение Тарк.

— Мне нечего терять, — улыбнулся Икрий.

Тирн гордо промолчал, но его щеки залило краской, молодой галл высоко вскинул подбородок.

Все трое смотрели на меня с вызовом. Для победы им потребуется показать все свое умение и военную мысль, чтобы сделать из кучки неумех единое, способное держать удар войско. Впрочем, Гай Ганник прав — другого выхода у меня не оставалось.

[1] Латифу́ндия—землевладение, занимающеебольшую площадь. В Древнем Риме латифундиями (лат. lātus «просторный» + fundus «ферма, недвижимость») назывались обширные поместья, специализирующиеся на экспортных областях сельского хозяйства: выращивании зерновых, производстве оливкового масла и виноделии.

[2]

[3]Фракия-географический и исторический регион в Юго-Восточной Европе, ныне разделенный между Болгарией, Грецией и Турцией, ограниченный Балканскими горами на севере, Эгейским морем на юге и Черным морем на востоке.

20

Мы остановились в двух лигах южнее Гераклия. К вечеру деканы подали центурионам списки «найденышей», которые были благополучно доставлены военачальникам. По войску расползлись слухи, начались волнения. Чтобы пресечь разного рода псевдо толкования, я облачился в консульскую тогу и лично выступил перед людьми из списков, подробно рассказав о состоянии дел в нашем войске и необходимости скорейших перемен во благо общего дела. В лоб последовал прямой вопрос — с какой целью делается разделение. Я честно признался, что вижу единственный шанс продолжить нашу борьбу в том, чтобы попытаться сдержать прорыв Красса и уйти в отрыв к Брундизию. Бойцы встретили мою речь с ликованием. Каждый осознавал в каком тяжелом положении мы оказались, а подавляющее большинство восставших ожидало перемен, подоспевших в виде принятого мною решения о разделения войска под Гераклием. Замученные войной и тягостями, рабы охотно согласились встретиться с римскими легионами, значительно превосходящими их в численности, лицом к лицу. Не нашлось ни одного человека, кто бы бросил меч и покинул войско, услышав свое имя в списках, поданных деканами.

Я испытывал смешанные чувства. Гордость за людей, вставших под знамена нашей общей борьбы, сочеталась с горечью непреодолимой потери. Глубоко в душе я чувствовал себя предателем, бросавших своих людей на убой. Я понимал, что все до одного попавшие в списки рабы — смертники. Несколько раз будто волной на меня накатывало желание бросить все, встать у Гераклии лагерем и дать Крассу бой. Да пропади оно пропадом! Но я отметал подобную мысль. Красс слишком силен сейчас и мой ход приведет лишь к нашему полному разгрому. Все, что оставалось — набраться мужества и мириться, быть военачальником, а не человеком. А для военачальника из всей этой истории оставались сухие факты. Так, по спискам, приготовленным деканами, от нашего войска отделялись ровно девять тысяч восемьсот семьдесят три человека.

Настал час прощаться с полководцами. Мы были немногословны. Давила обстановка, чувствовалась нервозность, в небе над головой повис дух предстоящего сражения. Передо мной стояли Ганник, Икрий, Тарк и Тирн. Бледные, измотанные, но как никогда уверенные в себе. Я предложил бросить жребий и определить, кто вместе с Ганником останется под Гераклием, чтобы встретить войско Красса. Тянули все трое, так все до одного мои военачальники хотели попытать свою судьбу. Я нашел три прутка, один из которых надломал и показал полководцам. Договорились, что тот, кто вытащит надломленный пруток останется под Гераклием вместе с Гаем Ганником. Первым тянул Тирн, ему достался длинный пруток. Молодой галл отреагировал болезненно и не говоря ни слова переломил пруток пополам, я видел, как полыхнули гневом его глаза, настолько мой военачальник хотел остаться у Гераклия, чтобы хоть как-то оправдать мое доверие и доказать, что я не зря поставил Тирна во главе легиона. Тарк тянул вторым, ему, как и Тирну достался длинный пруток. Полководец тяжело вздохнул, зажал свой пруток в кулак и отступил, уступая место Икрию. Икрий огляделся и подмигнул Ганнику, который подмигнул ему в ответ. На лице Икрия появилась усмешка, в глазах мелькнула искра безумия.

— Damnatio ad bestias[1], — Гай Ганник погладил рукоять своего гладиуса.

— Сделаем это, — спокойным голосом ответил Икрий, на лице которого не дрогнул не один мускул, ему достался последний, сломанный пруток.

Тарк медленно покачал головой, протянул мне свой пруток

— Я останусь под Гераклием, — сказал он. — Икрий мой брат, я не оставлю его одного, — прошептал гладиатор.

Он смотрел на меня не моргая. Во взгляде Тарка читалась боль и одновременно решимость. Икрий и Тарк за последние годы, что шло наше восстание сблизились и не представляли друг без друга и дня. Я крепко сжал его плечо, некоторое время мы смотрели друг другу в глаза, после чего взял пруток из его рук и переломил его пополам.

— Оставайся, — твердо сказал я.

Боковым зрением я видел, как заколебался Тирн, наши глаза встретились. Я увидел в его взгляде желание протянуть мне свой обломок прутка и остаться вместе с другими полководцами под Гераклием, но только лишь покачал головой. Тарка я отпустил лишь потому, что в отсутствие Икрия он скиснет. Впереди тяжелый переход к Брундизию и никто не знает, как для нас сложится штурм порта. Тирн с его отвагой и мужеством нужен мне там, а не здесь. Понявший все без слов галл, выбросил обломки своего прутка и тяжело вздохнул. Ко мне подошел Ганник, мы обнялись.

— Успехов! — прорычал полководец своим низким голосом.

— Я жду тебя в Брундизии, — ответил я.

Кельт загадочно улыбнулся в ответ и еще раз крепко обнял меня. Я обнялся с Икрием и Тарком, пожелал успеха в нелегком деле и пообещал полководцам взять казавшийся неприступным узловой порт. Морально я был готов к тому, что это наша последняя встреча. Еще несколько минут стояли молча. Ганник первый развернулся и зашагал прочь, не говоря больше ни единого слова. Медленно, как-то нехотя развернулись Икрий и Тарк. Я заставил себя отвернуться от их удаляющихся спин и вместе с Тирном, мы зашагали прочь к ожидающему нас отряду. Вскоре небольшой холм, за которым Ганник решил устроить засаду на войско римского полководца скрылся из виду. Легионы тех, кого я прозвал «найденышами» замерли в безмолвном ожидании, готовые встретить лицом к лицу своего самого большого врага.

Сегодня во мне оказалось больше человечного, немного больше, чем следовало. Я оставил Ганику всех своих лучших военачальников, глубоко в душе надеясь, что еще увижу этих ставших мне братьями ребят. Каждый из них теперь возглавит этакий мини легион в составе трех тысяч человек. Со мной же остался начальник конницы Рут, да Тирн, который с трудом справлялся со своим легионом. Впрочем, я больше не собирался играть в римскую игру, где были легионы, манипулы, когорты.

Записки Марка Лициния Красса.

Те факелы, на которую мы наткнулись, складывали надпись «Mors meta malorum[2]». Свиньи неучи вместо буквы «о» в слове «malorum» написали «с», хотя я не исключаю, что у них попросту не хватило факелов. Но это неважно, куда как важнее то, что на факелах, вбитых в землю, насажены головы моих разведчиков…

Рабы рассчитывают вывести меня и набрались наглости настолько, что устроили покушение. Свиньи убили трех моих ликторов и устроили засаду! На нас накинулась огромная толпа, не имеющая совершенно никакого строя. Так мне показалось сначала, потому что как иначе объяснить тот факт, что рабы не перешли в наступление, как только поняли, что застали мое войско врасплох? Но вместо атаки эти мерзавцы засели на холме, откуда я приказал вышвырнуть их Квинту Арию, а Афронию велел готовить артиллерию, чтобы не оставить от грязных собак и мокрого места. Арий выстроил легион в две линии по пять когорт, когда восставшие вдруг принялись скатывать бревна со склона холма, к ногам моих легионеров. Гигантские бревна смяли первые четыре шеренги моего войска, заметно проредили пятую и остановились лишь на шестой, когда усилиями легионеров, подставлявших под катящиеся бревна скутумы, их удалось остановить. Восставшие следом двинулись в неподготовленную, полную эмоций атаку. Тогда Квинт разделил свой легион надвое, по центру образов проем-петлю, куда легат хотел заманить восставших, чтобы сомкнуть фланги, как тиски. Рабы отсупили и снова принялись скатывать свои бревна.

Я велел легату Марку Петрею[3], одному из ветеранов Помпея, подвести свой легион в обход холма и зайти в тыл этих мерзавцев. Рабы стояли насмерть. На моих глазах мой великолепный Квинт Арий сражающийся на своем жеребце в первых рядах сошелся в схватке с неотесанным варваром, сумевшим отразить стремительный удар Ария и одним ответным ударом убил Квинта… Я видел, как варвар обезглавил полководца и поднял голову Ария на вытянутой руке. Я слышал крики.

— За свободу! Спартак!

Они могли кричать, что угодно, мои великолепные воины перемололи их в порошок, сомкнув ряды моих великолепных легионов!

П.с.

Нам удалось пленить несколько грязных свиней. Среди тринадцати пленных рабов особо выделялись трое, прозванные легионерами безумцами. Все трое высокого роста, бородатые, с длинными, спадающими на плечи волосами. Громилы и опытные гладиаторы, наверняка игравшие заметную роль в иерархии восставших, прихвостни Спартака. Теперь они горько сожалели, что подняли оружие против своих господ, плакали и умоляли о пощаде. Звали их так, как я бы назвал корову или пса — Ганник, Икрий и Тарк. И один из них был убийцей Квинта Ария. Один из моих ликторов пригвоздил ладонь этого пленника к земле кинжалом, будто гвоздем, вонзив его по самую рукоять. Обнажил меч и отрезал все пальцы на руке раба, который кричал, плакал и просил о пощаде, видя как его пальцы падают наземь, а из ран льется кровь. Потом пригрозил обрубить подлецу обе кисти, ноги и язык, если он не скажет где находится свинья Спартак. Очень действенно, если ты хочешь заставить говорить своего собеседника. В общем, без лишних подробностей — они сознались и сдали «вождя» с потрохами.

[1] Damnatio ad bestias (букв. с лат. «предание зверям») — вид казни посредством бросания осужденного на растерзание зверям на цирковой арене.

[2] Смерть — конец страданий с лат.

[3] Марк Петрей (лат. Marcus Petreius) — римский военачальник и политический деятель, занимавший должность претора до 62 года до н. э, легат армии Гнея Помпея с войны в Испании.

21

Несмотря на отговорки Тирна, в первое время наотрез отказывающегося остаться во главе целого войска в наше отсутствие, было решено, что я и Рут соберем конную турму, которая направится к Брундизию вперед остальных. Я загорелся этой идеей, собрал диверсионную группу и во главе ее верхом двинулся к порту. За час с небольшим мы преодолели разделяющее нас с Брундизием расстояние. Я, Рут и еще несколько десятков отобранных мной бойцов, которые должны помочь мне в осуществлении задуманного плана. Когда я подгонял своего жеребца и покрикивал на отстающих, мной двигало нежелание попасть впросак у укрепленных городских стен, за которыми нас встретит переведенный на военное положение город, недружелюбный и готовый к отпору. Вместе со своим отрядом я решил взвалить на свои плечи ношу, многим казавшуюся непосильной. Открыть городские ворота и проникнуть внутрь порта, следовало прежде, чем к воротам Брундизия подойдет Тирн, а горожане переведут гарнизон на военное положение.

Перевалило за полночь, когда мы остановились в чаще, в нескольких стадиях от стен Брундизия. Я спешился, оглядел величественный вид города, погрузившегося в ночную тьму. Спокойствие спящего Брундизия было обманчивым. Мое внимание тут же привлек внушительный городской гарнизон с крепкой стеной, угловыми и рядом промежуточных башен, не выходившими за линию укреплений. Две прямоугольные башни у ворот. Вала и рва у Брундизия не оказалось, но и без того город хорошо охраняем, а основные силы стражников стянуты к центральным воротам. Вдоль стен крепкого гарнизона подвешены факела, ярко освещавшие массивные въездные ворота с подъемной решеткой, у которых столпилась большая часть стражи. На подъезде к городу, на специально отведенной для того площадке, чуть поодаль от самих ворот, несколько десятков купеческих повозок, рядом кружат люди. Судя по внешнему виду и достоинству — рабы.

Рабы держали в руках свитки, которые показывали сонным стражникам. Стража осматривала повозки, ставила в свитках печати, возвращала рабам в очереди. Потом решетка на воротах ползла вверх, из города выходил купеческий отряд. Тянулись телеги с товаром, сопровождаемые внушительным отрядом охранников. Не успевали торгаши выйти, как решетка на воротах захлопывалалсь, но почти сразу поднималась вновь…

Слова Рута, предупреждавшего меня о загруженности порта круглые сутки, оказались чистой правдой.

— Как-то так, Спартак, — сдавленно произнес Рут.

Я коротко кивнул, продолжив задумчиво наблюдать за городскими стенами. Значит, в Брундизии круглосуточно шла погрузка и разгрузка товара. Стражников не удастся застать врасплох и первоначальный план можно смело отправлять в топку. Если мне ничего не стоило разбить кучку охраняющих городские ворота недоумков силами своей группы до того, как стража сможет оказать внятное сопротивление, то удержать занятые позиции получится едва. Звуки сражения привлекут к гарнизону дополнительные силы брундизийцев. Обо всем этом не раз твердил Рут, откровенно называвший мою идею провальной и сейчас поджав губы, гопломах разочарованно рассматривал открывшийся перед ним гарнизон.

— Ты был прав, — наконец, прошептал я.

— Прав, не прав, — усмехнулся гопломах. — Я хорошо знаю тебя Спартак, ты бы все равно не изменил своего решения!

Я промолчал. Мы обязаны брать инициативу и занимать гарнизон. Я наблюдал за тем как то и дело открывались городские ворота, как на площадку пребывали все новые купцы, ожидающие своего корабля в порту. Город покидали те, кто успел разгрузиться и спешил к утру заполнить товарами рынки Италии. Когда городские ворота открылись и закрылись в очередной раз, мой взгляд упал на крупный купеческий отряд. Шестнадцать тяжело груженных телег скрипя колесами медленно двинулись на юг, проходя мимо небольшой рощицы в которой укрылись мы. Обращала на себя внимание внушительная охрана купцов, насчитывающая не меньше пятидесяти человек. Все до одного хорошо вооруженные, охранники, покинув город принялись внимательно осматриваться, но быстро потеряли бдительность и начали о чем-то переговариваться друг с другом. Отряд единственный двинулся в эту ночь на юг. Я переглянулся с Рутом. Гопломах понял меня без слов.

* * *

— Следующий! — фыркнул стражник усталым голосом и не глядя протянул руку, ожидая, что в ней окажется свиток, в котором как удалось выяснить накануне, вынесен перечень перевозимого товара и величина пошлины, причитавшаяся городской казне. — Показывай документы!

Рут вложил в пятерню стражника мешочек с серебренными монетами, настолько увесистый, что руку стражника потянуло вниз. Серебро звякнуло в ночной тишине.

— Вот тебе документы! В сестерциях[1]! Достаточно? — ухмыляясь, спросил гопломах.

Стражник подкинул мешочек с серебряными монетами в руке, нахмурился, перевел полный удивления взгляд на Рута.

— Привет от Марка Лициния Красса! — хмыкнул Рут, улыбнувшись беззубым ртом.

Стражник вздрогнул при упоминании римского полководца, чье имя было на слуху по всей республики в связи с последними событиями вокруг восстания рабов. Замер в нерешительности, явно не зная, что дальше делать.

— Как так, от Марка Лициния? Ты это серьезно? — он покосился на гладиус, висевший на поясе гопломаха, обвел взглядом форму римского легионера, в которую был облачен Рут.

Видя все это, гопломах похлопал его ладонью по щеке.

— Да вот так! Щедрость Красса не знает границ, — Рут, будучи выше ростом стражника на две головы, нагнулся и шепнул ему на ухо. — Особенно тогда, когда Марк Лициний празднует победу в затянувшейся войне. Поэтому открывай ворота и дай проехать победителям Спартака!

Стражник, явно обескураженный бросился к городским воротам, по пути пряча мешочек с сестерциями за пазуху, но вдруг остановился на полпути. Задумчиво почесал макушку и осмотрел шестнадцать торговых повозок, которые сопровождал я и Рут.

— А там что? — робко, нехотя спросил он, поглядывая на наше с Рутом облачения римских легионеров. — Может какие документы есть? Старший сожрет ведь…

— Как-то не приходилось на такие вещи документами обзаводиться! — Рут расхохотался. — Давай сюда своего старшего, да хоть голову Брундизия подавай, коли тебе так спокойней будет…

— В повозках везем привет самому Лукуллу, — ответил я, перебивая Рута, видя, что вопрос стражника поставил гопломаха в тупик.

— Лукуллу? — стражник приподнял бровь. — Это который Марк Варрон?

Я в ответ кивнул.

— Ну не Луцию же! Он как известно упражняет свои легионы в войне с Митридатом[2]!

— От Марка Лициния? — уточнил караульный.

Стражник нахмурился, было видно, что он изо всех сил пытается разобраться как ему следует поступать. Он замялся, переступил с ноги на ногу.

— Можно взглянуть? — наконец выдавил он.

Мы с Рутом переглянулись, и я увидел легкую обеспокоенность в глазах гопломаха. Напрягся и я, но в отличие от Рута, на лбу которого выступила предательская испарина, лишь улыбнулся стражнику и указал на одну из повозок.

— Ваше право, но признаться честно, любите вы пощекотать себе нервишки, раз лазаете по чужим подаркам, добрый человек! Как никак все упаковано!

Стражник на секунду подвис, но все же двинулся к телеге, на ходу принявшись оправдываться

— Извините, такая работа, не могу не посмотреть. Хочу выразить глубочайшее почтение Марку Крассу, — забубнил стражник.

— Консулу Марку Крассу! Вот увидите, что Марк Лициний оденет консульскую тогу на следующий год! — перебил его Рут. — Сразу после того как отпразднует триумф!

Они говорил что-то еще, однако я уже не слушал, а незаметным движением коснулся рукояти своего гладиуса, готовый в случае надобности обнажить клинок и пустить оружие в ход. Монеты в купе с упоминанием имени римского полководца, а также вид победоносной формы римских легионеров играли немалую роль, но увидь стражник то, что скрывалось в повозках и это могло сбить малого с толку. Стражник подошел к повозке, аккуратно приподнял ткань, скрывающую от посторонних глаз ее содержимое. Дрогнула его рука, коленки за малым не подкосились, и он чуть не плюхнулся на пятую точку, но надо отдать должное, устоял.

— Как это понимать? — прошептал он едва различимо. На лице заблестели мелки бисеринки пота.

В повозках лежали перепачканные кровью тела. Он встретился взглядом с усмехающимся Рутом.

— Тебе же сказано, Марк Лициний передает привет Лукуллу! Чего не ясно?

— Эта тела военачальников грязных рабов, — поспешил объяснить я.

Стражник сглотнул подкативший к горлу ком, опустил тряпку, скрывая тела в повозке, и покачал головой.

— Может тебе еще объяснить, что это значит? — все также усмехаясь, спросил Рут.

— Нет, нет, понял! Не надо ничего объяснять! Красс разбил рабов, помощь Лукулла ему больше не потребуется! Политика ведь оно такое дело. Вчера претор, сегодня проконсул, завтра консул. Марк Лициний человек большой… — затароторил он себе под нос всякую чушь.

Руту надоело слушать стражника, он крепко схватил его за плечо, приводя в себя.

— Давай ка открывай ворота, если не хочешь оказаться в подарочной упаковке, любезный!

Перепуганный стражник наконец бросился к воротам, где уже некоторое время за происходящим не без интереса наблюдал старший караула. Стражник в красках принялся обрисовывать старшему ситуацию, тот внимательно слушал и также внимательно рассматривал наш караван. Рут помахал стражникам рукой.

— Думаешь получится? — шепнул гопломах.

— Уверен!

В этот момент со стены гарнизона спустился старший караула. Человек большого роста со внушительным животом и задубевшим рубцом на левой щеке, напоминанием о боевом прошлом. Он расплылся в улыбке и, задолго до того как сравнялся с нами, протянул руку, чтобы обменяться рукопожатиями. Рут нехотя пожал руку римлянину, после настал мой черед. Старший словно тисками сжал мою руку и затряс.

— Каний Герт! — представился он. — Поздравляю! Лично вас и конечно же доблестного Марка Лициния Красса со столь впечатлительными успехами. Будем надеяться, что триумф ему обеспечен! Как это было?

— Можешь посмотреть в повозки, это красноречивее любых слов, — фыркнул Рут, не скрывший в этот миг своего пренебрежения, что, впрочем, не насторожила Герта, посчитавшего, что пренебрежение Рута связано с упоминанием рабов.

К моему удивлению, начальник караула двинулся к повозкам и принялся внимательно осматривать их содержимое. По очереди подошел к пяти из шестнадцати телег, поднял в каждой из них ткань и заглянул внутрь, каждый раз вскрикивая громкое «БА!». Наконец, оставшись удовлетворенным, вернулся к нам.

— Знатно! Говорите, Марк Красс передал привет покорителю Македонии Лукуллу младшему? — спросил он.

— Как видишь, — пожал плечами я.

— А сами то вы кто? — расплылся в улыбке Герт.

Я вздрогнул. Рут, стоявший за спиной начальника караула тут же потянулся к гладиусу, но к нашему огромному облегчению Герт добавил.

— К чему спрашиваю, как записать вас на воротах, только лишь, — пояснил он.

Я назвал первые пришедшие мне в голову имена, которые наверняка не повторил бы через минуту. Герт довольно кивнул.

— Вас всего двое? — уточнил он.

— Зачем охрана мертвецам? — ответил вопросом на вопрос я.

— Тоже верно! Но везет кого, мятежные полководцы, как никак! — рассмеялся он со своей шутки.

— Ты бы открыл ворота, негоже держать путников с дороги, да к тому же ветеранов, — заметил раздраженно Рут.

— Доблестный, я сам ветеран, служил у Суллы еще со времен его наместничества в Киликии[3]. Опцион! — гордо вскинул голову Герт. — Поэтому как один римский офицер другому римскому офицеру, могу сказать, что не имею права впустить в город повозки, набитые трупами рабов, если на них нет сопроводительной документации.

— Марк Лициний Красс будет очень недоволен… — начал было я, но начальник караула перебил меня.

— Он будет еще более недоволен, если окажется так, что тела рабов пронесут в город никому ненужную заразу и город парализует. Ему же первому ударит по карману выход из строя порта на неопределенный срок. Вы же знаете, что порт в Брундизии имеет крытую гавань и один из лучших во всей Италии? Задумайтесь, какую он приносит прибыль, — он ехидно улыбнулся.

— Хочешь сказать, что не пустишь нас внутрь? — теряя обладание, спросил Рут.

— Извините…

Я не слушал, а потянулся за пазуху туда где у меня лежал еще один мешочек с деньгами, аккуратно вытащил его наружу и вложил мешочек в карман начальнику караула. Лицо Герта залило краской, и он изо всех сил попытался изобразить что не заметил туго забитый серебряными монетами мешочек, оказавшийся в его кармане. Герт запнулся, закивал, выдавливая из себя какие-то полуслова и удалился к городским воротам.

— Сейчас… Все будет сделано… Одну секундочку, — пропыхтел он.

Я поймал себя на мысли что несмотря на огромную пропасть времени, разделяющую мой реальный мир и древний Рим, мир в котором оказался сейчас, любые принципы и убеждения уходили на задний план, стоило завести речь о деньгах. Деньги правили миром, именно поэтому Красс, будучи богатейшим человеком древности, сосредоточил вокруг себя такую власть.

Ворота Брундизия медленно открылись.

— Заезжаем! — крикнули с парапета грубым, охрипшим голосом.

Мой спонтанно созданный план сработал. Избежав боя, мы оказались в Брундизии. Когда решетка на воротах за нами захлопнулась, и мы углубились в город, Рут постучал по колесам повозок, в которых лежали тела. Оттуда послышался шорох, смешки. Наружу в ночной тьме появились повстанцы, измазанные в крови купеческих охранников. Стража Брундизия осталась в дураках. Оставалось сделать главное — к моменту, когда Тирн подведет к Брундизию наши войска, решетка на воротах должна быть поднята вверх, а городская стража порта не должна ни о чем подозревать.

Впереди нас ожидала длинная ночь и судьба сдала мне карты в руки, сдала в масть. Накануне мы не оставили места на месте от каравана купцов и овладели обозом повозок с оружием, доспехами и одежды, высланных Марком Лукуллом Крассу в качестве помощи и демонстрации благих намерений. Отсюда родилась идея с ответным приветом Красса Лукуллу.

Рут принялся доставать из одного из повозок одежду римских легионеров, которую начали разбирать мои бойцы. Я доставал оружие, раздавал указание. Гладиаторы разделились на три равных отряда. Отряд Рута двинулся к восточной части гарнизона. Я с отрядом направился к западной части стены. Остальные должны отвернуть купцов от городских ворот обратно в порт, чего бы им это не стоило.

[1]Сестерций — древнеримская серебряная монета (со времён Августа — из медного сплава) достоинством в два асса и один семис (½ асса), что и зафиксировано в её названии

[2]Царь Понта, правивший в 120-63 годы до н. э. Августин называет Митридата «царём Азии».

[3] Датируется условно 92 г. до н. э. После преторства в Риме Сулла отправился в Киликию, где был наместником (возможно, в ранге проконсула).

22

Мы действовали бесшумно и незаметно подкрались к дюжине стражников, охраняющих Брундизий к западу от центральных ворот. Мгновение и все двенадцать стражников, пронзенные гладиусами, рухнули. Я пресек зазвучавшие среди моего отряда плоские шуточки. Следовало проявить бдительность и не упускать из виду мелочей, чтобы по итогу не оказаться у разбитого корыта, поэтому я приказал сложить тела в кучу у одного из факелов в углу. Двое гладиаторов заняли место убитых — получить удар в спину хотелось меньше всего. Эти же двое подадут Тирну первый сигнал. Уверенности, что войско галла уже стояло под Брундизием у меня нет, но по моим расчетам, повстанцы рядом. Поэтому я велел гладиаторам смотреть в оба и считать до тысячи, вставляя между каждым числом имя нашего общего ненавистного врага Марка Лициния Красса. С сигналом следовало потянуть до конца. Арабскому счету я научил разведчиков накануне.

Мы двинулись дальше, бесшумно прикончили еще несколько стражников, так чтобы у начальника караула не появилось оснований поднять тревогу. Двое из них отправились на тот свет после точных бросков метательных ножей, рухнув со стены. Раздался хлопок, когда их тела ударились о землю с расстояние в два человеческих роста. Я огляделся, прислушался, поднес указательный палец к губам, прося гладиаторов тишины, но не услышал ничего кроме потрескивания факелов на стене.

— Двое, останьтесь здесь, — скомандовал я, указав на бойцов, которым необходимо остаться. — Спуститесь со стены, спрячьте тела и не провороньте сигнал на нашем первом посту.

Оставалось надеяться, что Рут приступил к исполнению своей части плана и к воротам мы подойдем одновременно. Тогда станет известно, удастся ли третьему отряду остановить бесконечный поток торговцев к воротам Брундизия. Я скрещивал пальцы за то, чтобы гопломах обычно аккуратный и осторожный, не совершил ошибок на восточной части гарнизонной стены.

Мы подошли к городским воротам, полные решимости довести начатое до конца. Затаились, площадка для осмотра повозок оказалась пуста, что вызывало обеспокоенность караульных… Судя по всему, третья группа успешно достигла поставленных целей и пресекла торговый поток. С востока к воротам подшли Рут и его бойцы. Я последний раз взглянул в темноту на горизонте, где должен был стоять Тирн, когда за нашими спинами западнее и восточнее ворот Брундизия начали тухнуть факела. Гладиаторы, как положено, подали сигнал. Мои глаза поймали глаза Рута, который коротко кивнул. Почти одновременно мы отдали один и тот же приказ своим бойцам.

— Начали!

Всей гурьбой, с двух сторон мы навалились на ничего не подозревающих стражников, тщетно ожидающих на проверку очередной купеческий караван. Послышались первые крики, разлетевшиеся по ночному городу. Высекла искры холодная сталь. Мои бойцы умело блокировали выходы стражникам, которых удалось застать врасплох. Несмотря на численное превосходства караула, сражение закончилось разгромом городских защитников. Я приказал не оставлять никого в живых и лично прикончил начальника ночного караула Кания Герта. Все кончено.

— Открыть ворота! — прорычал я.

Несколько гладиаторов во главе с Рутом, у которого чесались руки, бросились выполнять указание. Решетка на воротах Брундизия поднялась вверх. Я выбежал на мостовую, где все еще толпились рабы, сопровождавших купеческие обозы. Завидев людей в форме римских легионеров, устроивших резню у главных городских ворот, рабы бросились врассыпную, позабыв о товаре.

Я всмотрелся в темноту на горизонте, чувствуя, как холодеет сердце и тяжелеют ноги от осознания того, что Тирн не успел подвести к Брундизию войска, но в этот миг воздух пронзил затяжной гул походного корну. Мрак, обволакивающий горизонт разрезали тысячи вспышек ярко загоревшихся факелов. Словно снежная лавина войско двинулось на гарнизонные стены Брундизия, главные ворота которого оказались открыты, а сам город спал спокойным ночным сном.

* * *

К моменту, когда на крыши домов Брундизия упали первые лучи утреннего солнца, город полностью контролировали наши силы. Горожане не сумели или не сочли нужным оказать повстанцам сопротивление. Я отдал руководство войском на откуп Тирну, чтобы тот в полной мере попробовал победу на вкус. Ничего не смогла поделать городская стража, при всей своей многочисленности взятая врасплох и лишившаяся главного козыря — возможности перевести город на военное положение и защищаться из-за крепких стен. Брундизий ждала неминуемая полная капитуляция. Я, Рут и Тирн принимали сдачу города у дуумвиров[1], для которых случившееся этой ночью стало страшным кошмарным. Признаться, я ожидал увидеть перед собой трусливых и напыщенных мерзавцев из числа тех, кто намертво держит в своих руках денежные потоки торгашей, туго набивая карманы серебром и ловко управляясь портом. Однако передо мной стояли два пожилых римлянина, крепко сложенных и не испытывающих страху перед лицом врага. Вряд ли кто-то из них мог представить, что Брундизий с его умопомрачительными расходами на гарнизон, падет за считанные часы и причиной того станет кучка рабов, сумевших без боя проникнуть за стены города, а затем открыть двери. Но ни один, ни другой дуумвир не подавали виду и к их чести, держались мужественно, что сразу вызвало мою симпатию.

Именно с ними предстояло решать судьбу горожан и порта. Разговор шел битых полчаса. Дуумвиры внимательно слушали. Я сразу обозначил свою позицию. Первое, что следует сделать немедленно — сдать все имеющееся в городе оружие в одно из складских помещений, которых в порту предостаточно. Разоружению подлежала городская стража, после сдачи оружия и доспех, имевшая скудный выбор — покинуть городские стены в течение получаса, либо умереть от рук моих бойцов. Я дал приказ расценить присутствие стражи в городе как неповиновение нашим условиям сдачи. Второе указание касалось детей, женщин, стариков и неработоспособных мужчин, должных покинуть город вслед за стражей в спешном порядке. Несмотря на уговоры восставших, я наотрез отказался оставлять в городе шлюх и владельцев винных домов. Третье указание касалось работяг, честно трудившихся в порту, ремесленников и мастеров своего дела. Все эти люди должны остаться в Брундизии и помочь нам освоиться прежде, чем к стенам Брундизия подведут войска римляне. В случае, если горожане не станут вставлять палки мне в колеса, я пообещал оставить Брундизий целым. В обратном случае, я прямо заявил, что сравняю город с землей.

— Спартак, видите ли, мы готовы беспрекословно выполнять одно за другим все требования и понимаем ситуацию от начала и до конца, — один из дуумвиров, с виду иллириец, говорил сбивчиво, тщательно подбирая слова. В наспех одетой на себя тоге, небольшого роста, широкоплечий, все еще сонный, он никак не мог взять себя в руки. — Но и вам стоит учесть моменты, многие из которых можно назвать определяющими.

Он переглянулся со вторым дуумвиром, которого звали Корнелий Летул. В глаза бросалась его пышная рыжая борода, не менее пышные брови и поросячьи глазки. Летул. пригладил бороду, внушительно прокашлялся.

— Если выпрямить сказанное Титом Артий вы не учитываете, что в одном морском переходе от Брундизия находятся легионы Марка Варрона, а к стенам вот-вот подойдет Красс, — прямо заявил он.

Было видно, как изменилось лицо Рута после этих слов, но я положил руку на плечо гопломаха. По последним данным, Марк Варрон Лукулл на прошлой неделе провел войска по Эгнатиевой дороге[2] в гавань Диррахия[3] и начал подготовку к погрузке легионов на корабли. Оттуда всего девяносто морских миль[4] до гавани Брундизия или как правильно сказал дуумвир, всего один морской переход.

— Что с того? — спокойно спросил я.

Рыжебородый пожал плечами.

— Наслышан о тебе, Спартак, поэтому уверен, что разговариваю с настоящим мужчиной. Скажу прямо, это вы загнаны в тупик в Брундизии, вовсе не мы.

Он впился в меня своими поросячьими глазками. Я не отвел взгляд. Стоило посмотреть на ситуацию со стороны и становилось понятным, что, укрывшись за прочными стенами Брундизия, мы попадали в капкан. Подступал Красс с ветеранами Помпея. С моря в порт Брундизия со дня на день ожидались силы Лукулла, который ничем не уступал Крассу, если не превосходил его. Со стороны ситуация казалось безвыходной. Грамотно проведенная осада, с лучшими традициями которой наверняка знакомы оба полководца, превратит жизнь обороняющихся рабов в ад. Если даже предположить, что мне удастся отбить штурм лучших полководцев Рима, имеющих в своем распоряжении более ста тысяч легионеров, и отстоять свои позиции, то нам придется выбросить белый флаг. Брундизий казался жирным куском, склады которого набиты доверху, но рано или поздно не восполняемые запасы истощатся, начнется голод, когда как армии Лукулла и Красса продолжат бесперебойно получать провиант. Так все выглядело со стороны.

— Сейчас у стен Брундизия нет Марка Красса, а на горизонте не видно кораблей Марка Варрона, зато в городе есть несколько тысяч недовольных людей, готовых пойти на все, лишь бы вернуть себе свободу, — твердо сказал я. — Я бы на вашем месте более трезво оценивал ситуацию и не делал опрометчивых выводов.

— Можете спросить у копийцев, насколько быстро горят города, — напыщенно фыркнул Рут.

Корнелий Летул побледнел, опять начал приглаживать свою бороду.

— Что с Копиии? — наконец, спросил он.

— Пришлось сжечь город, понадеявшийся на помощь Красса дотла, — холодно ответил Тирн. — Копийцам не помог ни чрезвычайный империй Красса, ни римский гарнизон, ни Помпей.

Рыжебородый нахмурился. Дуумвиры переглянулись, пытаясь понять, не блефует ли молодой галл. Наконец, Корнелий Летул вернул взгляд на меня, выше вскидывая подбородок.

— Это правда? — спросил он.

— Чистая правда, — заверил я управленцев. — Мне ничего не стоит спалить ваш город вместе с портом до того, как Красс или Лукулл на которых вы надеетесь, подойдут сюда ближе, чем на лигу. Я не позволю высадиться Марку Варрону, вы должны это понимать.

— Да и море сейчас беспокойное, знаете ли! — проскрежетал Рут.

Уже в который раз дуумвиры переглянулись.

— Они блефуют, — покачал головой Тит Артий.

— Спартак, отдай приказ, и я со своими ребятами сейчас же подожгу…

— Не надо поджигать! — перебил гопломаха рыжебородый дуумвир. — Верю!

Было видно, как изменились лица дуумвиров. Я не видел в их глазах страха, но из взгляда пропала уверенность. Говорить вновь начал рыжебородый.

— Понимаешь, что если мы выполним условия, то окажемся казнены? — сухо спросил он.

— Вот-вот. Мы верстаем себе смертный приговор собственными руками, — поспешно закивал Тит Артий — Как прикажешь изъясняться с Крассом или Лукуллом, когда все закончится… — он вдруг запнулся, понимая, что сболтнул лишнего и махнул рукой. — Не хочется становиться врагами республики, чтоб вы знали, ай как не хочется.

Я видел, как покраснел от гнева Рут, как заходили желваки у Тирна. Внутри меня тоже полыхнуло.

— Уверены, что Красс или Лукулл станут победителями? — я сверкнул глазами.

— Не гневайся, Спартак! Плевать я хотел на Лукулла, а тем более на Красса, но мы имеем права знать на каких условиях принимаем капитуляцию города, за который отвечаем и который любим! — ответил Корнелий Летул.

— Скажу прямо! — вмешался Тит Артий. — Мы не хотим, чтобы Брундизий пострадал и это для нас главное, а не триумф Красса или Лукулла, или судьба вашего восстания! Все это неважно для брундизийцев, это не наша война!

— Если вы сделаете все ровно так, как я велел, то я в свою очередь сделаю все для того, чтобы Брундизий остался цел, а с голов горожан не упал ни один волос! Это мое слово! — отрезал я.

— Что будет посмей кто-то ослушаться, Спартак? — спросил Тит Артий.

— Прольется кровь, а город повторит судьбу Копии, — резко ответил я.

Дуумвиры одновременно вздрогнули, но быстро взяли себя в руки.

— Мы поможем подготовить город к обороне. Мое слово взамен твоего слово, Спартак. Все пройдет гладко, обещаю.

Корнелий Летул протянул мне руку. Я видел решимость в его взгляде. Мы обменялись крепкими рукопожатиями с дуумвирами.

— Ты поступаешь разумно, Корнелий Летул, — сказал я.

— Никто из горожан не хочет, чтобы от города остались руины, — заверил рыжебородый.

— Ступайте, мои командиры нагонят вас в порту и отдадут первые распоряжения.

Дуумвиры, по всей видимости, оставшись удовлетворенными исходом переговоров, засеменили прочь. Сделка действительно выглядела успешной. Дуумвиры оказались неплохими дипломатами и зрели в корень. Брундизий, как и любой другой торговый город, искал выгоду во всем. Не зря именно брундизийцы в свое время не оказали сопротивления войскам Корнелия Суллы, без боя открыв ворота города [5]…

Я понимал, что дуумвиры рассчитывают на прибытие республиканской армии в лице Красса и Лукулла, которая сотрет нас в порошок, после чего о сотрудничестве брундизийцев с рабами ничего не будет известно римлянам, а город останется цел. Как известно, ласковый теленок двух маток сосет. Так и дуумвиры, заигрывая со мной, желая сохранить в целостности город, одновременно ожидали скорейшего спасения Брундизия от оккупации повстанцами. Впрочем, главное во всем этом то, что Тит Артий и Корнелий Летул согласились сотрудничать. Я же дал дуумвирам слово, что Брундизий останется цел и собирался ему следовать при условии, что горожане останутся верны своему слову и выполнят все до одного мои требования.

— Рут, в течение ближайшего часа организуй оборону, выставь караул, вышли в окрестности разведгруппы. Далее переведи город на военное положение. Исполняй! — проскрежетал я.

— Что делать мне? — спросил Тирн.

— Проследи за тем, чтобы город покинули все те, кому здесь нет места. Собери работоспособных мужчин, раздели по группам и приведи в порядок порт с имеющимися в наличии кораблями. Организуй выдачу суточного пайка, выдели места под казармы.

Тирн вслед за Рутом бросился выполнять мой приказ, но я остановил его.

— И еще!

Он обернулся.

— Если кто-то окажет сопротивление или попытается уклониться от своих обязанностей, то убей всю группу, будем пресекать неповиновение на корню.

Тирн удалился, а я остался один. Следовало многое обдумать и понять, каким будет мое следующее решение. Красс, Лукулл, лучшие римские полководцы мчались к Брундизию на всех порах. Оба спали и видели, что именно они станут теми, кто заслужит право называться спасителем государства. Республика выслала мне черную метку. Изо дня на день, смерть должна прийти за моей головой.

Я развернул перед собой карту и погряз в думы. Теперь все зависело от того, смогу ли я переступить через себя снова.

Записки Марка Лициния Красса

Рабам удалось завладеть Брундизием! Подробности взятия города неизвестны, но это чистая правда — я велел перепроверить разведчиков, потому что не поверил своим ушам. Как это произошло и почему кавалеристы не сумели обойти плетущиеся силы восставших, все это неважно сейчас. Брундизий в руках рабов. Все остальное теперь не имеет значения.

Что же… если Марк Теренций хочет забрать мою, Марка Лициния славу в этой войне, а Спартак так ищет встречи с Лукуллом, то я не стану мешать и более того — поспособствую скорой встречи.

Спартак не должен покинуть Брундизий до того, как в городе окажется младшенький[6]. У меня, Марка Красса, отныне совсем другие планы. Как известно из одной старой поговорки — Tutte le strande partono da Roma[7], а ради этого можно уступить право мести кому-нибудь другому. Зная Спартака, можно предположить, что раб не сдастся Лукуллу за просто так. Раб обязательно потрепет полководцу нервы, хочет этого Лукулл или нет. Осада затянется, как пить дать.

Я приказал выслать к стенам Брундизия три легиона. Остальные легионы выдвигаются со мной в Рим.

[1] Duumvĭri, так назывались в римских муниципиях и колониях оба высших должностных лица, сменявшиеся ежегодно.

[2] Эгна́тиева доро́га, также Ви́а Эгна́ция (лат. Via Egnatia), — римская дорога, проложенная через Балканы вскоре после завоевания римлянами Греции (146 год до н. э.) и соединявшая Диррахий и Аполлонию на Адриатическом побережье с Фессалониками на берегу Эгейского моря. Впоследствии была продлена до Константинополя и служила основным путём сообщения между двумя столицами Римской империи, старой и новой, а также важным экономическим путём в Древнем Риме

[3] Основан в 627 году до н. э. под названием Эпида́мн (Επίδαμνος) греческими колонистами из города Коринф и с острова

Керкира на иллирийском побережье. Эпидамин был переименованвДиррахий (Dyrrachium), воизбежаниесозвучияпрежнего имени

городаслат. словомdamnum — поражение, потеря.

[4] Порядка 166 км

[5] Сулла высадился весной 83 г. до н. э. в Брундизии после четырехлетнего отсутствия на земле Италии, которая стала ареной одной из кровопролитных гражданских войн римской истории.

[6] Речь о том, что Марк Теренций Варрон Лукулл — младший брат триумфального полководца Луция Лициния Лукулла, хотя младше не на много.

[7] «Все дороги начинаются в Риме», что является более правильным переводом, чем широко известная «Все дороги идут в Рим». В Риме дорога заканчивалась начиналась на Форуме — «foro romano», большой площади рядом с Колизеем.

23

Римляне задержались. Минуло более суток с тех пор, как мы заняли Брундизий и Тирн с Рутом занялись фортификацией. Я не знал причин задержки Красса, но вести о прибытии римлян к городским стенам застали меня на рассвете следующего дня. Я лежал в полудреме, тщетно пытаясь заснуть и сбросить сковывающую меня усталость. К тому времени все приготовления по фортификации завершились. Горожане выполнили свои обещания. Тирн и Рут пункт за пунктом донесли брундизийцам и торговый город, напоминавший одну огромную барахолку, за считанные часы превратился в неприступную крепость. Мы ждали появление Красса во всеоружии.

Взибраясь на городские стены и ожидая скорый штурм в духе Марка Лициния, я приказал гладиаторм принять повышенную боевую готовность. Однако римляне не торопились штурмовать Брундизий и расположились лагерем в миле от нашего гарнизона. Я тут же скомандовал отправить к лагерю разведгруппы, чтобы разузнать о намерениях врага. Вскоре выяснилось, что римляне не собираются переходить в наступление в ближайшие часы и заняты постройкой лагеря. Новость стала немалым сюрпризом. Время затянулось. Римляне, стоявшие лагерем у наших стен, не принимали видимых попыток взять город силой, а с первыми лучами солнца поступило сообщение о появлении у гарнизона делегации, несшей с собой белый флаг.

Красс решил вступить с нами в переговоры, что изумило меня куда больше, чем все остальное. Я появился на гарнизоне немедля, теперь уже в компании Рута и Тирна, чтобы оценить обстановку и принять правильное решение. Землю устилала утренняя дымка, почти туман, заметно сужавший кругозор и нам долгое время нам не удавалось разглядеть войско римлян. Однако небольшую группу легионеров с белым флагом, увидели сразу. Шли неспеша.

— Что скажешь, мёоезиец? — спросил Рут, с хмурым лицом рассматривающий небольшое шествие римлян.

— Подстрели главного, — скомандовал я.

Рут потянулся за стрелой в колчан, прицелился и спустил тетиву. Раздался свист и в стадии от городских ворот наземь рухнул римлянин, гордо шагавший к гарнизонной стене. Именно он нес белый флаг. Стрела вонзилась в шею и легионер. Запрокинув руки, он уронил белый флаг, мигом выпачкавшийся. Шедшие вместе с ним бросились в рассыпную, опасаясь получить свою стрелу. Рут медленно опустил лук.

Разговаривать с римлянами мне не о чем. Если это все, к чему пришел Красс, решивший послать своих псов с белым флагом под наши стены, то пусть катится к черту!

— Пусть приходит лично, если ему есть, о чем с нами поговорить! — поддержал меня Тирн, рассматривающий убегающих римлян пустым взглядом. — Клянусь, он тянет время!

— Зачем? — я покосился на молодого галла.

— Не могу знать, Спартак, но чувствую!

Все утро Марк Лициний бездействовал, не решаясь штурмовать Брундизий, а теперь подослал к воротам переговорщиков. Похоже, римлянин действительно тянул время, как и предположил Тирн. Вот только от чего? Красс, отличавшийся горячим пылом, ищущий обострений, вдруг выжидал не пойми чего. Я мог лишь предполагать, но разрушить планы врага, мне единственно верным решением, что я и сделал, прикончив посла. В отличие от Красса, у меня не было возможности терять время и впустую слушать трепотню его гончих псов о капитуляции на условиях римлянина. От слов я перешел к делу. Бою быть.

— Я что думаю, братья, наш петушок оказался хорошо общипан под Копии, потеряв тысячи солдат, за что наверняка получил подзатыльников от сената. Не с этим ли связана такая осторожность нашего голубчика? — подобные мысли доставляли Руту удовольствие, и он расплылся в широкой улыбке, когда озвучивал их.

— Сильно сомневаюсь, что это так, брат! — покачал головой Тирн.

— С чего сомневаешься? Хочешь сказать не крепко досталась этой свинье? — возмутился Рут.

Тирн решил не разжигать спор. Я молчал. Глупо отрицать, что Брундизий чьи стены крепки, башни высоки, а городские ворота неприступны, так или иначе подталкивал к осторожности и взвешенности. Даже такой твердолобый и безбашенный человек как Красс наверняка подумает трижды, прежде чем бросится в опрометчивую атаку. Тем более, неприятная переписка с сенатом наверняка имеет место быть. Не зря на помощь Марку Лицинию выдвинули свои армии Помпей и Лукулл — в Риме посчитали, что Марк не справляется с восстанием и разочаровались в его полководческом таланте. Будь так, то логично, что Красс проявляет осторожность. Теперь на карте его политическая судьба.

— Брундизий настоящая крепость! Гарнизон, ворота, готовность к длительной осаде — это уравнивает наши с римлянами шансы, — запыхтел Рут. — Тирн? Спартак? Ставлю суточный паек, что Красс не сунется к стенам Брундизия дотемна!

Я не мог знать намерений Красса, поэтому в отличие от разгорячившегося германца не был готов рискоать суточным пайком. Недостающим звеном в логической цепочке, был маленький, но немаловажный фактор. Его то я и озвучил полководцам.

— Я успел изучить Красса и могу с уверенностью сказать, что он наплюет на всех, пожертвует каждым для достижения цели! Все, что интересует его — могущество и власть, которые можно получить лишь грубой силой. Ты, Рут, не берешь в расчет Марка Лукулла, войско которого в ближайшее время высадится в порту Брундизия.

— Для Красса крайне нежелательно делить лавры победителя восстания с кем-либо, тем более с Лукуллом, старший брат которого Луций такой же напыщенный и набитый золотом олух, как сам Красс![1] — возразил Тирн.

— Если, конечно, Красс хочет сохранить имеющийся у него политический вес в республике, — согласился я. — Но Марк Лициний прекрасно осознает, если штурм Брундизия провалится и перерастет в осаду, то вмешательство Лукулла станет неизбежным. Со стороны это будет выглядеть так, будто Красс вместе со своим объединенным войском сломал о стены Брундизия зубы, когда как с появлением Лукулла город падет! Этого и боится Красс, что вместо триумфа ему достанутся в лучшем случае овации[2]. Вы сами не раз твердили о крепких стенах Брундизия, которые не так уж и просто взять, даже имея с огромное войско!

— Так вот почему он шлет своих послов! — расхохотался Тирн.

— Не удивлюсь, если он предложит нам капитуляцию на новых условиях. Возможно, даже согласиться на амнистию, а кому-то из нас предложит статус римского гражданина и землю в провинции! Но! — я покачал головой. — Их можно было принять, когда среди нас шли дети женщины и старики! Я готов был обсуждать условия вместе с Икрием, Тарком, Ганником и с тысячами ныне покойных братьев! Сейчас переговоров не будет! Я обещал нашим братьям, что наше дело умрет с последним вышедшим на поле боя гладиатором!

— Так тому и быть, брат! — вскричал Рут.

— Так тому и быть! — повторил слова гопломаха Тирн.

Пока я говорил свою пламенную речь, на горизонте появилась еще одна группа легионеров, несшая с собой белый флаг. Настырные. Рут без колебаний вытащил из колчана стрелу и второй по счету посол рухнул наземь. Я положил руку на плечо гопломаха и крепко сжал.

— Думаешь, они пошлют третьего, Спартак? — спросил Рут.

— Если пошлют, ты знаешь, что делать!

Переговоры остались в прошлом. Кровь можно смыть только кровью. Я принял решение и повернулся к Тирну.

— Собери разведгруппу и отошли к лагерю римлян! Когда появится информация, в любое время суток доложишь лично мне!

Молодой галл окрикнул кого-то их караульных. Я уже не слушал, о чем шел их разговор, уставился на горизонт где в постепенно рассеивающейся утренней дымке виднелись очертания римского лагеря. Часть войска заняла позицию лицом к стенам Брундизия, охраняя строящийся лагерь на случай нашей внезапной атаки. Остальные с головой погрузились в строительство лагеря, который следовало построить до темна. Возводили ров, земля ссыпалась в высокий вал, укреплявшийся камнями. Строился частокол. За линией укреплений появились первые палатки. Нет, римляне не собирались наступать на Брундизий. Красс оттягивал час битвы. Он темнил и играл в одну понятную ему игру. Как бы то ни было, действию римлянина я найду противодействие. Оставалось дождаться разведчиков…

* * *

Кровь прилила к моим вискам, потемнело в глазах. Я коснулся стола, борясь с наваждением.

— Спартак? На тебе нет лица!

Рут подбежал ко мне и попытался коснуться моего локтя, но я раздраженно одернул руку.

— Отставить боец!

Чувствовал я себя действительно паршиво и валился с ног от усталости. Последнюю неделю спал в лучшем случае по три часа в сутки, зачастую на ногах, что не могло не сказаться на общем самочувствии скопившейся усталостью. Понадобилось собрать все силы в кулак, чтобы взять себя в руки. Я не отпустил край столешницы, опасаясь, что мне может стать дурно вновь.

— Повтори… — приказал я одному из разведчиков, вместе с Тирном и Рутом явившемуся ко мне ровно через два часа, как я покинул гарнизон и завалился спать беспробудным сном.

— Разведка доложила, что в лагере, разбитом в миле от стен Брундизия, расквартирована лишь часть сил Марка Лициния Красса, — затараторил он. — Самого полководца среди них нет! Мы предполагаем, что часть римского войска в лагере возглавляет квестор Скрофа. На данный момент в лагере римлян не замечено приготовлений, по внешнему периметру выставлены дозорные, да и только. Ничего, что указывает на штурм.

— Уверен в этом? — спросил я, взглянув на Тирна. — Приказываю перепроверить.

— Мною было послано четыре вексил… разведгруппы! — Тирн запнулся и поправился, зная, что я прошу называть вексиллярии разведгруппами. — Все твердят тоже самое.

— Есть какая-нибудь информация по Крассу? Где остальная часть войска? — спросил я.

Разведчик только озадаченно развел руки. Никто ничего не знал.

— Я рассказал все, что моим людям удалось узнать, другой информации у меня нет, — заверил он.

— Можешь идти! Передай своим, что на сегодня им положен двойной паек! — скомандовал я.

Разведчик просиял, дверь хлопнула за его спиной. Я понятия не имел, что могло все это значить. Куда подевался Красс с большей частью римского войска. Да еще этот странный маневр Красса, преследовавшего ему одному понятные цели, с невнятной попыткой переговоров. В любой войне важно чувствовать своего врага, физически ощущать его присутствие, чтобы иметь возможность первым нанести удар. Сейчас Красс лишал меня такой возможности и заставлял действовать вслепую. Марк пропал из зоны видимости. В любой момент можно ожидать от него удара исподтишка.

— Интересно, куда делся наш золотой петушок, — фыркнул Рут.

— Не нашим и не вашим. Подогнал к стенам легионы, запер нас в порту. Чтобы мы никуда не делись до прихода Лукулла? — сказал Тирн.

— Действительно разве что Лукулла дожидается, — согласился Рут. — Я что предлагаю, выйти бы нам, да бабахнуть разок по рожам мерзким, глядишь и спугнем? Да пойдем дальше, пока Лукулл с опарышами не пристал в порт?

И вправду, выглядело так, что, прислав часть легионов, Красс блокировал нас в Брундизии до прихода Лукулла. Где сам Красс в то время как у Брундизия решается его судьба? Отстал? Легионы разделились? Допускать мысль о том, что Марка Лициния с большой частью римского войска нет в регионе, глупо. Но что если римский полководец действительно изменил маршрут, поэтому и отправил к стенам Брундизия часть своих легионов вместе с квестором Гнеем Тремеллием Скрофой? Я подошел к столу, уставился на лежавшую там карту. Коснулся пальцем точки, где произошло наше последнее сражении. Куда? Луцерия[3]? Самний[4]? Кампания? Мысль в этот миг посетившая мою голову перевернула все с ног на голову, но только за тем, чтобы все разом встало на свои места. Что если пока мы заперты в Брундизии частью войска Марка Красса, пока Лукулл озадачен рабской войной, сам Красс устремился в Рим! Не надо быть провидцем, чтобы понять планы Марка Лициния. Лишившись доверия сената, имея под рукой внушительную армию, полководец решил двинуться на Рим, чтобы разместить свои легионы у городских ворот и взять ускользающую власть в свои руки!

Красс убивал двух зайцев одним выстрелом. Мы в капкане, брошены на растерзание Лукуллу. Помпея, как единицы, на политической арене больше не существует. Луций Лукулл воюет с Митридатом…

Вот чем объяснялось мнимое бездействие легионов, стоявших лагерем неподалеку от нашего гарнизона. Вот почему Скрофа подсылал переговорщиков, вместо того, чтобы немедленно штурмовать порт!

— Братья! — обратился я к молодому галлу, не без интереса наблюдавшему за тем, как я рассматриваю карту на столе и к гопломаху, погрязшему в своих думах. — К карте! Я расскажу вам план!

Рут и Тирн подбежали к столу, склонились над картой. По мере того как я озвучивал полководцам свой план, их глаза вновь заблестели лихорадочным пламенем.

[1]Луций Лициний Лукулл не уступал по уровню состояния даже Марку Крассу. Нажито оно, по большей части, путем захвата военной добычи. Но надо сказать, что Луций Лукулл был щедр и устраивал регулярные пиры, откуда в историю вошло выражение «Лукуллов пир»

[2]Овация (лат. ovatio от лат. ovāre «торжествовать, ликовать») — уменьшенная форма триумфа в ДревнемРиме. Присуждались припобеденадврагом, ноневслучаевойны, объявленнойнауровнегосударства, авслучаеменеезначительныхврагов (рабы, пираты), иликогдаконфликтбылразрешенснебольшойкровьюилинебольшойопасностьюдляармии.

[3]Луцерия — город в Апулии. Во время самнитских войн был сначала покорен самнитами, затем взят и разрушен римлянами (римляне в дальнейшем восстановили его в качестве колонии).

[4]Са́мний (лат. Samnium) — историческая область древней Италии, населённая преимущественно самнитами (гирпины, пентрии, карацены). Территория Самния находилась между Апулией, Кампанией, Лацием, Пиценом и областями марсов и других небольших народов.

24

Я ждал Тирна и Рута неподалеку от порта у неприметного здания одной из каупон, где некогда кипела городская ночная жизнь, рекой лилось вино и плясали легкодоступные женщины. В обветшалом здании с яркой манящей вывеской сейчас не было ни души. К порту размеренно стекались последние отряды моего войска, из тех, кому пришлось провести минувшую ночь в карауле на холодных и неприветливых гарнизонных стенах. Всякий раз при моем виде гладиаторы приветственно вскидывали руки, я, сосредоточенный, весь погрязший в свои мысли, отвечал на любые приветствия короткими кивками, стараясь не обделить никого вниманием. Пусть малое для меня, но я знал, что это значило очень много для гладиаторов, посвятивших делу борьбы за свободу свою жизнь.

За прошедшие двое суток, которые мое войско провело в безопасности за стенами Брундизия, гладиаторы восстановили растраченные силы, затянули полученные раны и оказались готовы к новым свершениям. Как нельзя кстати, именно сейчас судьба бросала нам новый вызов. Я мог ошибаться, когда пытался просчитать Красса, но так или иначе, римлянин своим бездействием, подтолкнул к действию меня. Приказы отданы, и я ожидал, когда мне доложат о ходе их исполнения.

Впрочем, ждать пришлось недолго. Рут и Тирн подошли в назначенное время. Мы обнялись и сразу перешли к делу. Слишком много неотложных дел, требующих скорейшего разрешения висело в воздухе. Я пристально посмотрел на Рута, который в отличии от своих подчиненных, практически не видел сна последние несколько дней. Его глаза покраснели от недосыпа, щеки впали, показалось, что гопломах похудел.

— Ты в порядке? — обеспокоенно спросил я.

— Чувствую себя отвратительно, — усмехнулся гопломах. — Мне станет лучше, когда от слов мы перейдем к делу, брат.

— Рассказывай, что удалось сделать!

Рут пригладил бороду и начал говорить.

— Все готово! Как ты велел к римскому лагерю ходят разведгруппы, усилен караул на гарнизоне, втрое увеличено число патрульных внутри города и у городских ворот. Местные загнаны в порт! Мне зачитали списки горожан в порту, поданные центурионами с теми, которые мы сделали два дня назад. Утечки не может быть!

— Что у тебя? — этот вопрос предназначался Тирну, который отвечал непосредственно за гавани, доки и пристань.

— Мои люди дали понять брундизийцам, что до тех пор, пока корабли не сойдут на воду, из порта можно выйти только вперед ногами. Пришлось провести разъяснительные работы, Спартак, потому что поняли далеко не все, — сбивчиво заявил Тирн.

— Возникли сложности? — насторожился я.

— Горожане делали все, что от них требовалось до тех пор, пока не узнали, что ты приказал забивать доки сеном с горючкой! Видел бы ты их рожи!

— Ты объяснил, что я не собираюсь без надобности палить доки? — спросил я.

Тирн показал мне ладонь, которую медленно сжал в кулак с такой силой, что хрустнули костяшки его пальцев.

— Собаке собачья смерть, Спартак! Не собираюсь никого уговаривать и считаю лишним что-либо объяснять, если они не вразумили с первого раза! Горожане верят, что оправдаются перед Марком Лукуллом, а заодно смогут потушить доки, чтобы помочь римлянину высадиться в порту!

— Глупцы! — я покачал головой. — Но ты, пожалуй, прав, мы не будем никого из них переубеждать.

Накануне, когда я разговаривал с дуумвирами в последний раз, Артий и Летул, крайне болезненно, но все же согласились поджечь доки, понимая, что для меня это единственный шанс отрезать Марка Варрона Лукулла от Брундизия, а для них отвести боевые действия от Брундизия подальше. Все было обговорено и закреплено рукопожатиями.

— Где дуумвиры? — поинтересовался я, закрывая тему уговоров.

— Летула разорвала толпа, Артий скрылся, но потом покончил с собой, — хмыкнул Рут.

— Выбросился в море, — добавил Тирн.

Я выругался, не сдержав эмоции.

— Горожанам, у которых осталась хотя бы капелька здравомыслия предложено покинуть город до того, как вспыхнут доки и склады! А такие брундизийцы есть, не у всех в этом городе поехала крыша при виде серебра! — заметил Тирн.

Наверное, мои военачальники правы. Горожан, большая часть которых за свою жизнь сделала целое состояние на торговле, сборах и пошлинах, удерживала в Брундизии небывалая алчность. Купцы ставили свои материальные блага выше человеческой жизни и судьбы. Их сундуки доверху набиты серебром, а дома наверняка обставлены не хуже особняков самого Красса. Лишившись складов в порту, купцы лишались жирного куска своей прибыли. Но в погоне за серебром, они вряд ли понимали, что еще больше стоит их жизнь, за остаток которой они вполне смогут сохранить и приумножить свой капитал. Встав перед выбором — спасти собственные шкуры или спасти склады, они предпочли второе, даже не раздумывая ни один миг.

— Что с флотом, Тирн? — я взял себя в руки и перевел взгляд на молодого галла, светившегося от предвкушения. На щеках Тирна выступил румянец.

— Как ты велел, Спартак. Кораблей не так много, как хотелось бы. Местные подготовили десять либурн[1], но все с закрытой палубой, что увеличивает их вместимость. Также в гавани стоят птички покрупнее — четыре квинкверемы[2]. Один богатенький купец выкупил их и сделал товарняками, теперь гоняет туда-сюда по морям. Неделю назад все четыре квинкеремы прибыли в порт и нам крупно повезло, что отгрузка на них подошла к концу и сейчас они стоят в гавани пустые, а товар лежит на тех самых складах, о которых говорил Рут. Есть еще один децимрем[3], тихоход, его строили для береговой охраны, но как по мне, так гораздо проще втиснуться в быстроходки, чем терять время с децимремом, не выходившим из гавани несколько лет. Он вполне может дать течь и пойти на дно на полпути.

Я внимательно выслушал молодого галла.

— Значит обойдемся без децимрема. Все корабли готовы к погрузке?

— Готовы, большинство из них пригнали в гавань на ремонт, но триерархи[4] утверждают, что все они на ходу и с легкостью преодолеют нужное нам расстояние. Плыть тут недалеко. Ну и экипаж кораблей оказался посмышленей купцов, — заверил Тирн. — Наверное, потому что моряки работают здесь по найму! Это в основном греки с островов, которые за монету мать родную продадут.

— Лучше синица в руках, чем журавль в небесах, — Рут расхохотался, ввернув в наш разговор пословицу, которую несколько раз до этого слышал из моих уст. В этом плане Рут единственный из всех гладиаторов был хорошо обучаем и впитывал все новое как губка. Даже молодой Тирн не успевал за гопломахом, а галл очень хорошо обучаем.

— Сколько времени уйдет на переброску людей? Сколько вмещают корабли? — продолжил я задавать вопросы.

— На либурну вместиться манипула, на квинкверемы влезет когорта, но это как заверяют триерархи, а там будем смотреть по ситуации, может чего лишнего выкинем с палуб, — пожал плечами Тирн. — Думаю, что реально перебросить людей в два подхода, сам знаешь, Спартак, нас осталось не так много, — виновато улыбнулся он.

Я хлопнул молодого, полного задора галла по плечу, когда тот закончил свой доклад. Присел на присядки и начал рисовать на земле. Гопломах и молодой галл превратились во внимание, сели на присядки рядом и уставились на корявые геометрические фигуры, начавшие выходить из-под моего пальца. На земле появился один большой квадрат, левее и правее его я изобразил два круга, еще один круг поменьше втиснул внутрь квадрата. Ниже квадрата нарисовал треугольник и взглянул на полководцев.

— У нас не будет карты, поэтому запоминайте! — твердо заверил я.

Рут и Тирн наперебой закивали. Я ткнул пальцем в квадрат.

— Это Брундизий, а это, — я указал на малый круг внутри него. — Та часть нашего войска, которая останется в городе после того, как мы покинем город на кораблях!

— Спартак, но зачем… — Рут перебил меня, но я повысил голос и пресек гопломаха.

— Не перебивай!

После того как Рут символично повесил на рот замок, я продолжил.

— Два круга левее и правее Брундизия — наши войска, — я медленно провел две стрелки-дуги от квадрата, символизирующего порт до двух кругов, расположенных по левую и правую сторону. — Сюда высадятся по пять либурнов и по два квинкерема. Я хочу, чтобы на берегу было 16 полновесных центурий. Справа ты, Тирн, слева ты Рут. Я с остальным войском останусь в Брундизии, — я указал на маленький круг внутри квадрата.

На импровизированной карте появились новые стрелки, на треугольнике ниже квадрата появился крест.

— Есть возражения? — спросил я.

— Может стоит оставить Брундизий? Высадимся на берегу, отступим… — Рут озадаченно почесал затылок.

Я поднялся, отряхнул руки от пыли, гулко выдохнул.

— Помнишь, как говорил Ганник, брат? Нам выпал шанс выщипать перышки из этого золотого петушка. Время воспользоваться подарком, который на блюдечке тебе преподносит судьба. Если не сейчас, то потом нам все равно придется принимать этот бой. Вот только не уверен, что в следующий раз судьба будет также благосклонна. Отправляйтесь в порт. Мы начинаем.

В порту кипели приготовления. Через два часа закат. Рут и Тирн начнут посадку своих людей на корабли, а я останусь с остальным войском в Брундизии, чтобы подать полководцам сигнал к атаке со стен гарнизона. Все это произойдет глубоко за полночь, когда лагерь римлян погрузится в сон.

* * *

— Пора? — я то и дело косился на грека, старого матроса, бывшего триерархом на тот самом корабле, что остался в гавани в эту ночь.

Корабль между прочим оказался цел, осмотр не выявил течи и в случае необходимости мог переправить кучу людей на берег.

— Думаю, стоит выждать, — прочмокал старик беззубым ртом.

Я, не находя себе места зашагал взад-вперед по стене. Старик уже не в первый раз объяснил мне, что места высадки западнее и восточнее Брундизия, где пролив напоминал охвативший город клешню краба, не пригоден для подхода кораблей к берегу вплотную в темное время суток. Лоцманам потребуется время, чтобы вывести либурны, а уж тем более квинкверемы к берегу, чтобы корабли не сели на мель. Только после этого, восставшие смогут высадиться и взять строй. Я слушал, все понимал, но каждые пять минут задавал один и тот же вопрос. Нервы оголились, казалось, что с тех пор как корабли покинули порт, минула вечность, пусть на деле прошло чуть больше часа.

Я сделал не меньше тысячи шагов прежде чем снова подошел к старику.

— Что скажешь?

— Еще чуть-чуть, — расплылся он в беззубой улыбке.

Я сжал кулаки, набрал полную грудь ночного воздуха, гулко выдохнул, успокаиваясь. Ну почему в моих руках нет рации, по которой я смог бы связаться с Рутом и Тирном, да узнать, как обстоят у них дела! Не надо зажигать никаких факелов и костров!

— Ты уверен, что они высадятся? — выпалил я.

— Хех, если бы наши хлопцы не были уверены, то не повели бы туда свои корабли, — с безразличием на лице пожал плечами грек. — Ты ж сам не далее, как два часа назад заявил, что первый, кто посадит корабль на мель или разобьет его, лишится головы. Заверю тебя, что среди нас нет таких героев, мы люди практичные, товар возим.

Слова старого триерарха немного успокоили. Я всмотрелся сквозь ночную мглу на горизонт, где располагался лагерь римлян. О присутствии легионов Красса напоминали яркие красные точки горевших костров. Разведгруппы, которые я посылал к римскому лагерю каждые пятнадцать минут, сообщали, что за последние часы ничего не изменилось. Прозвучал отбой, легионеры выставили караульных и главное — никаких признаков присутствия Красса в ближайших двух лигах от Брундизия. Четыре конных отряда прочесали все близлежащие окрестности в поисках затаившихся легионов римлян, но тщетно. Несмотря на хорошие новости, я все же решил обезопасить Рута и Тирна, отправившихся в логово спящего льва, и приказал конным разведчикам занять выгодные позиции на возвышенностях. Оттуда они могли подать сигнал, если войско Красса появится на горизонте.

От мыслей меня отвлек старик, который внушительно прокашлялся.

— Думается мне, что они высадились и уже минут так двадцать ждут твой приказ, — хмыкнул он.

Я подскочил к старому греку и схватил его за грудки с такой силой, что даже приподнял бедолагу от земли.

— Так чего ты молчишь? — прошипел я.

— Вот, говорю, — прошептал испуганный старик и тут же затараторил. — А молчал, потому что ты сам сказал, абы что и без головы останусь. А мне без головы оставаться нет желания, Спартак. Потому то и выждал время, что все будет готово наверняка и вопросов чтобы ко мне потом не было..

Я отпустил триерарха, который упал наземь и застонал, ударившись о голый камень бедром. Не теряя времени, я бросился к одному из гладиаторов который должен подавать сигнал, оттолкнул растерявшегося бойца и закричал.

— Тушите факела! Сейчас!

С этими словами, потушил факел. Моему примеру последовали несколько десятков гладиаторов, принявшихся тушить факела на стене гарнизона. Не прошло и минуты, как левая, а потом и правая части стены потухли, погрузившись в мрак. Я отчаянно всмотрелся в темноту, но не смог рассмотреть центурии своих полководцев, передвигавшихся во мраке.

Сигнал подан. Оставалось ждать ответного сигнала Рута и Тирна. Я еще некоторое время тщетно всматривался в огни римского лагеря, но прекрасно понимал, что Тирну и Руту потребуется время, прежде чем они подведут к лагерю римской армии войска. Знал, что полководцам непросто. По канонам римского военного мастерства в караул выставлялись два человека из каждой палатки и сегодня ночью в лагере вполне могло быть с тысячу человек дозорных. Стоило успокоиться, оставить ждать сигнал караульных, а самому закончить приготовления.

Возле меня вырос старый триерарх, все ещё потиравший ушибленный бок.

— Я могу идти, Спартак? — осторожно спросил он.

— Валяй! — буркнул я и отмахнулся от навязчивого грека, больше не испытывая желание лицезреть его перед собой.

— Может старику причитается немного серебра за хорошую службу? — триерарх потупил взгляд и произнес эти слова жалобным тоном, будто извинялся заранее.

Я вложил в его руку пригоршню медяков, часть которых рассыпалась на стене, поблескивая изображением двуликого Януса[5] на аверсе и корабельного носа на реверсе. Старик, скрючившись в три погибели принялся собирать выпавшие ассы, рассовывая их по карманам.

— Пошел вон! Серебра ему! — закричал стоявший рядом центурион, прогоняя старика и оборачиваясь ко мне. — Прикажешь строиться, Спартак?

Я коротко кивнул, наблюдая за тем, как старик, убегая со стены, ронял медяки. Именно такие люди, как этот старик триерарх, мелкие и корыстные, решили, что имеют право поработить других людей, у которых гораздо более широкая душа и светлые взгляды.

[1] Либурны — лёгкие быстрые суда с двумя рядами вёсел.

[2]Квинквирема (лат. quinquiremis, от quinque «пять» + remus «весло») или пентера (от греч. πέντε «пять») — боевой корабль с пятью рядами вёсел

[3]Децимрем — представляет собой двух или трёх ярусный боевой корабль, имел два ряда весел по пять гребцов, либо три ряда, из которых, к примеру, на двух нижних могло размещаться одновременно по четыре гребца, а на верхнем — по двое гребцов на весло.

[4]Триерарх — должность в древнеримском морском флоте, соответствующая капитану корабля. Изначально триерархами называли только капитанов триер, однако со временем название должности перешло на капитанов всех типов кораблей.

[5]Я́нус — знаменитый двуликий бог в древнеримской мифологии. Изначально был богом-демиургом. Затем уступил место верховного божества Юпитеру.

25

— Спартак! Спартак! — один из моих центурионов буквально силой уволок меня от края стены, где я ожидал сигнала полководцев.

— Чего тебе?

— Караульный из порта сообщил, что в море на горизонте видны корабли, — центурион говорил быстро, утирая струящийся по лбу пот. — Я решил проверить все сам и отправился в порт лично. Так вот, Спартак, на горизонте флот! Идет Марк Варрон Лукулл! — вскрикнул он.

Я выругался. Новость обескураживала. Флот Лукулла, на бортах корабля которого размещалась армия из многих тысяч легионеров, явился в самый неподходящий момент. Именно тогда, когда мы решили сделать вылазку на лагерь Красса.

— Сколько им понадобиться времени добраться к порту? — спросил я.

— Я не спрашивал, — развел руками центурион.

— Друт, ты идиот! — гулко выдохнул я.

— У меня не было время на расспросы, Спартак! Как только я узнал об опасности, тут же бросился к тебе!

Он говорил что-то еще, но его слова растаяли в криках гладиаторов, стоящих на гарнизоне.

— Рут подал сигнал!

— Сигнал!

Кричали со всех сторон. Я вздрогнул от этих слов и оглянулся. В полулиге от Брундизия, левее лагеря римлян, темноту озарил свет сразу нескольких десятков факелов. Рут подал сигнал первым! Восемь центурий гладиаторов, ведомые гопломахом прибыли на место назначения и с минуты на минуту готовились обрушить на лагерь римлян свой гнев. Гопломах давал понять Тирну, что он на месте и через несколько минут появился ответный сигнала галла. Я схватился за голову. Лукулл, следом за которым шла громадная армия, высадится в порту и ударит нам в тыл до того, как сражение у римского лагеря будет закончено.

Факела потухли, горизонт вновь растворился во тьме, если не считать костров римского лагеря, как и прежде горевших яркими точками. Скорее всего, римские караульные увидели факела и в лагере поднята тревога. Из-за Лукулла в план срочно необходимо вносить корректировки. Мой взгляд упал на потухший факел, дымившийся на гарнизонной стене. Снизу слышались вопрошающие крики моих офицеров, не понимавших почему я не отдаю приказ поднимать решетку на воротах. Несколько гладиаторов даже попытались открыть ворота сами, но получили нагоняй от деканов и вернулись в строй. Я выхватил дымящийся факел из стены, перевел взгляд на примипила первой когорты, несколько минут тщетно пытавшегося докричаться до меня.

— Открывай ворота! — проревел я.

Гладиаторы бросились выполнять мое поручение. Я впихнул факел в руки Друта с такой силой, что бедолага едва устоял на ногах. Он посмотрел на факел в своих руках, потом на меня.

— Собери людей и сожгите порт!

— Что делать с горожанами, Спартак, если они полезут на наши мечи?

Я промолчал, но мой взгляд был красноречивее всяких слов. Друт, зажав факел, бросился к порту. Я сбежал со стены. Офицеры начали вывод из гарнизона войск. Центурии гладиаторов ринулись через широкие городские ворота вон из города. Слышались удары сапог о камень, побрякивание металла, да скрип металлических доспех. Иногда незатейливую мелодию войны прерывали зычные команды деканов, следивших за тем, чтобы сохранялся строй. Через несколько минут гладиаторы оказались по ту строну гарнизонных стен. Четыре центурии. Все, что осталось у меня от некогда многотысячной армии рабов, вместе с которыми я вырвался из регийского капкана.

Тяжело дыша, с высоко поднятой головой я стоял напротив своих когорт, когда ноздри уловили запах дыма. Горел порт. Я глубоко вдохнул запах жженного дерева, а затем с яростью выхватил гладиус и поднял его над головой.

— В атаку!

Гладиаторы, ответив мне дружным ревом, двинулись в наступление.

* * *

Тирн и Рут ударили практически одновременно. Прежде, чем внушительный караул лагеря Скрофы сумел сосредоточить силы в месте удара, бойцам Рута и Тирна удалось смять легионеров и прорвать линию укреплений. Нашпигованные гневом и яростью гладиаторы, выросшие буквально из-под земли, перемахнули через вал и начали перепрыгивать ров, поджигая факела и закидывая ими палатки римлян. Гладиаторов попытались встретить караульные. Сонные, утомленные переходом римские солдаты, дрогнули и вместо того чтобы объединить усилия под натиском врага, бросились врассыпную. Кто-то сумел подать сигнал тревоги, но походные палатки уже полыхали огнем. Многих легионеров смерть застала во сне лапами удушья. Те же кто высунулся из палаток в эту ночь оказались лицом к лицу с разъяренными гладиаторами, не знавшими пощады.

К моменту, как к полю боя прибыл я, несколько тысяч римлян, которых удалось застать врасплох молниеносной атакой, оказались повержены. Из лагеря сломя голову бежали целыми группами дезертиры, каких насчитывалось сотни и сотни человек. Остальные, будучи зажатыми в тиски с двух флангов, несли огромные потери. Римляне пытались отступать из пылающего лагеря к стенам Брундизия, чтобы в чистом поле искать возможности взять строй и дать отпор атакующим. Сонный Тремеллий Скрофа наравне со всеми сражался с врагом в первых рядах и успевал отдавать распоряжения. Я понимал, что пощечина, пропущенная молодой квестором, не сможет уложить его на лопатки. Потеряв людей нелепым образом, Скрофа сумеет выстроить свои когорты и, несмотря на все старания моих полководцев, контратаковать. Численное преимущество римлян слишком велико. В этот момент на поле боя и появились мои когорты.

Учитывая теперь уже реальную опасность появления Лукулла, нельзя позволить римлянам взять строй, что затянет бой и изменит его тактический рисунок. Словно стая диких оголодавших псов, ведомые природными инстинктами, восставшие бросились на пытавшихся собраться римлян. Удар пришелся в тыл и внес смятение в ряды врага. Несмотря на всю ярость наших атак несколько центурий сумели построиться и пытались сдерживать наступление, тем самым, давая перевести дух остальным легионерам, но ничего путного из этой затеи не выходило. В отличии от легионеров гладиаторы отнюдь не боявшиеся сегодня умереть, навалом продавливали плотные построения римлян, заставляя легионеров отступать.

Я видел в глазах своих бойцов решимость довести начатое до конца, когда как в глазах римлян видел страх и отчаяние. Скрофа никак не ожидал, что подлый раб со своим единственным легионом рискнет высунуть нос из-за брундузийских стен. Более не менее организованное отступление легионеров в один прекрасный момент захлебнулось и превратилось в неконтролируемый сумбур. Среди легионеров нарастала паника, послышались первые вопли, мольба о пощаде. Я видел, как Рут отчаянным броском прорвался к Тремиллию Скрофе и лично расправился с римских полководцем…

Для тех, кого подослал Красс к стенам Брундизия все было кончено, никто из них в это раннее утро не уйдет с поле боя живым. Мои люди выплескивали всю накопившуюся за долгое время ярость, пожиравшию их изнутри.

Сам Красс не появился. Все время непродолжительной схватки, превратившейся в резню, я наблюдал за происходящим со стороны, решив не вмешиваться и иметь возможность сохранять нити контроля за ситуацией в своих руках. Слева от меня огнем пылал римский лагерь, ветер приносил неприятный жженный запах со сладковатым привкусом жаренного мяса. Палатки легионеров, охваченные огнем прогорали, досчатые остовы, превращаясь в пепел, падали наземь, в небо устремлялись брызги огненных искр и густые столпы дыма. Справа от меня горел Брундизий, та его часть, где располагался порт. Друт поджег гавань и перекрыл для Лукулла все возможные входы в город. Пламя, охотно пожирающее доки, перекинулось на склады. Возможно, уже через час Брундизий окажется охвачен пламенем, а к вечеру город будет лежать в руинах, после того как выгорят дома за гарнизонной стеной. Меня это волновало едва. Я нарушил свое обещание данное горожанам, но оставил этим людьми право выбора. Кто-то из них мог попытаться помешать Друту спалить порт и тем самым выписать себе смертный приговор, а кто-то мог попытаться сделать так, чтобы пламя с порта не перекинулось на остальные дома. У каждого был свой выбор и каждый имел право им воспользоваться по собственному разумению.

Сегодня мы покинем окрестности Брундизия и двинемся дальше. Здесь у нас больше нет дел. Принимать бой у Лукулла сейчас — сумасшествие. Я достал из колоды все козыри, да и Марк Варрон Лукулл отнюдь не главный источник неприятностей, которые нас могли поджидать.

Красс!

Вот где крылся главный подвох. Красс представлял реальную угрозу. Он с легкостью мог захватить единоличную власть в Республике, когда рядом больше нет тех, кто мог воспрепятствовать его утверждению как самодержца. Увы, но я прекрасно понимал, что с теми жалкими остатками, которые остались от моего войска, я ничего не поделаю с восхождением Красса на самый вверх. Мысли об этом добавляли победе, добытой сегодняшним утром неприятный привкус и горечь. Я понимал, главные сражения нас ожидают впереди.

Записки Марка Лициния Красса.

У Рима крепкие, высокие, способные выдержать не одну осаду стены[1]. Из туфа[2] вырезали массивные блоки и выложили крепостную стену в поперечной конусообразной кладке снизу-вверх, что придает конструкции прочность. Внешняя сторона блоков туфа тщательно стесана, изнутри стены блоки спускаются ступеньками, что облегчает оборону. Выглядит римский гарнизон внушительно, но для организации обороны огромного крепостного пояса необходим значительный людской запас, время и военный талант обороняющейся стороны.

Ни того, ни другого, ни третьего у Рима в запасе нет.

Эти олухи в сенате не могли знать, что я Марк Красс, намедни отстраненный ото всех занимаемых должностей, не отдам свое. Они хотят меня судить и изгнать[3], лишив статуса и состояния. Никто из этих толстых, напыщенных жирдяев, не догадался, что вместо покаяния и явки с повинной, я, Марк Красс, подведу к стенам Рима свои легионы. А я предупреждал сенат о поспешности их выводов в своем письме, пусть пеняют только лишь на себя. Я действую исходя из тех условий, которые мне надиктованы, не больше и не меньше.

Мои офицеры перекрыли важные транспортные развязки Рима, блокировали его сообщение через такие крупнейшие пути, как Аппиевая[4] и Лабиканская[5] дороги. Я, Марк Красс, лично возглавил один из легионов, остановившись у Капенских ворот[6], с выходом на Целий[7]. Остальные легионы блокировали Целимонтанские[8], Эсквилинские[9] и прочие ворота[10]. Рим отрезан от внешнего мира. Посмотрим, как будут говорить сильные мира сего теперь, когда я заставил их почувствовать свою слабость. Я, Марк Красс, выдвинул ультиматум, но оставил за сенатом право выбора. На Форуме[11]наверняка понимают, что опущенные решетки на воротах городских стен лишь мираж. Своими решения толстосумы обрекают меня на диктаторскую власть[12].

[1]Сервианская стена — древнеримский оборонительный барьер, построенный в нач. 4 в. до н. э. из вулканического туфа. Достигала 10 м (33 футов) в высоту, 3,6 м (12 футов) в ширину у основания, 11 км (6,8 миль) в длину, окружая площадь в 608 акров. В 3 в. н. э. была построена более крупная Стена Аврелиана поскольку город Рим вырос за границу Сервианской стены.

[2] Туф — пористая горная порода, желтоватого цвета.

[3] Изгнание (лат. exilium) — вид наказания, заключающийся в перемещении лица или группы лиц с места обычного проживания под страхом тюремного заключения или казни.. В ДревнемРиме правом приговаривать осуждённого к изгнанию обладал римский Сенат. Юридически отличалось от ссылки (лат. relegatio), при которой наказанному назначается конкретное место проживания.

[4]А́ппиева доро́га (лат. Via Appia) — самая значимая из античных общественных римских дорог. Проходила из Рима в Капую, позднее была проведена до Брундизия. Через неё было налажено сообщение Рима с Грецией, Египтом и Малой Азией.

[5]Лабиканскаядорога (лат. Via Labicana) — античная римская дорога, соединявшая Рим с юго-востоком Италии. Она начиналась в Риме у монументальных Эсквилинских ворот (лат. Porta Esquilina) и вела сначала до Тускула, затем была продолжена до города Лабик.

[6]Капенскиеворота (лат. Porta Capena) — античные городские воротаРима вблизи Целия, являвшиеся частью Сервиевой стены. Ворота получили название в честь Капенской рощи. От этих ворот начиналась Аппиева дорога и виа Латина. Название ворот происходит, возможно, от города Капуя, в который вела Аппиева дорога, или от этрусского слова Capena

[7]Целий, Кайлий — один из семи холмовРима в древнем Риме. Плебейский район на момент описываемых событий. Находился в юго-восточной части города. Расположен юго-западнее Эсквилина. Выступал с востока на запад длиной в 2 и шириной в 1/2 км.

[8]Сквозь ворота проходила дорога Via Caelimontana. По всей вероятности, ворота располагались южнее от Эсквилинских ворот

[9]Находились на Эсквилинском холме, из города к воротам вела clivus Suburanus, главная дорога Субуры. За стеной начиналась Лабиканская дорога. В республиканский период у ворот находились места для захоронения

[10] Всего на Сервианской стене было 16 ворот

[11]Центр политической, религиозной и экономической жизни Рима, расположенный между Палатином, Капитолием и Эсквилином.

[12]Дикта́тор в Древнем Риме — чрезвычайно уполномоченное должностное лицо (магистрат) в период Республики (V — 2-я половина I вв. до н. э.), назначавшееся консулами по решению сената максимум на 6 месяцев при крайней опасности (внутренних неурядицах, военной опасности и т. д.), когда признавалось необходимым передать власть в руки одного лица. В период поздней Республики, при Сулле и Цезаре, назначенных диктаторами без ограничения срока (лат. dictator perpetuus), должность диктатора приобрела монархический характер.

26

После разгрома части легионов Красса и блокировки высадки Лукулла, мы взяли форсированный марш, прочь из Брундизия, к северо-западу. Через несколько лиг свернули с Аппиевой дороги, обогнули побережье Адриатического моря, остановились в устье Ауфида[1]. Передвигались стремительно, налегке, уложившись в три полных дневных перехода. На берегу реки я принял волевое решение останавливаться.

Наш лагерь расположился всего в десятке миль от небезызвестной римской колонии Канны[2], и местные, помня легенды о Ганнибале,[3] долгое время опасались покидать город, несмотря на мой строгий запрет гладиаторам трогать мирняк.

В лагере вырос гарнизон с внушительным частоколом, глубокий двойной ров и вал. Несколько сот палаток из крепких коровьих шкур спрятались за массивной стеной из бревен молодого дуба. Строили на римский манер, палатки делились на сектора, были выделены две центральные улицы и несколько переулков. На четвертый день гарнизонная стена замкнула лагерь кольцом, выросли дозорные башни, по типу тех, что я видел на линии Красса в Регии.

Очень скоро к нашим стенам начали стекаться менялы и шлюхи, их я замечал выходящими из палаток своих бойцов. Прав Веспасиан, деньги не пахнут[4]. Местные охотно брали монеты из наших рук, заключали сделки и за две недели пребывания в устье Ауфида повстанцы обустроились, закипел быт. Карманы многих гладиаторов были забиты сестерциями под завязку. Как я не запрещал, но в Копии и Брундизии процветало мародёрство

Вечером пятого дня разведка сообщила, что мы оторвались от Лукулла. Варрон предпринял неудачную попытку захода в брундизийский порт, после чего высадился в порту одного из прибрежных городов, обогнув побережье. Там полководец готовился к выступлению и сподручно собирал информацию о нашем местоположении и возможностях. Поступило подтверждение, что Красс подвёл свои войска в Риму и вступил в жесткие переговоры с сенатом, лишившим богача полномочий в этой войне. Стоило Крассу выправить свое положение, вернуть себе прежние регалии, как он вновь с головой окунется в нашу незаконченную войну. Тщеславный, самонадеянный, Марк Лициний не даст Варрону Лукуллу шанса поставить точку в подавлении восстания. С Крассом у нас остались личные несведенные счеты.

Размышляя, я понимал, что скоро невидимые тиски сомкнуться. Подход римлян отрежет нас от продовольственной подпитки италиков. Последует осада, голод вынудит нас открыть ворота и принять схватку в открытом бою. Я знал, что Красс не поведет свои легионы на пролом, не рискнет брать лагерь штурмом. Слишком свежи раны Марка Лициния, он хорошо помнил горечь своих поражений. Назвать же дураком Лукулла не поворачивался язык. Римлянин выжидал, готовился и ударит наверняка… Мне понадобился не один день, чтобы смириться с мыслью — наш лагерь, размером и размахом не уступавший лучшим римским образцам, скоро станет единой братской могилой повстанческого движения.

Ну что ж… настал мой час расплачиваться по долгам.

— С рассветом мы покинем лагерь…

Непродолжительная речь стала эмоциональной. Я ловил на себе недоуменные взгляды и хотел донести до полководцев, что мое решение окончательно, но как только я предложил собрать к рассвету десяток мобильных групп, которые разойдутся по Апулии[5], слова восприняли в штыки.

— Мёоезиец, — Рут смотрел на меня в упор томным взглядом исподлобья. — Ты уверен?

Полководцев выдернули из-за стола, где они коротали время в компании других гладиаторов и каннских шлюх. Все до одного, военачальники были поддаты.

— Я отдаю отчет своим словам! Выдвигаемся на рассвете! — подтвердил я.

— Спартак… — Тирн поймал на себе мой тяжелый взгляд, осекся, не стал развивать свою мысль.

— Не кажется ли тебе, что мы возвращаемся к прежним позициям?

Рут понятия не имел, почему я предлагал выступать, но готов был биться головой о стену, чтобы доказать свою правоту. Черта, за которую мне так нравился гопломах, сейчас раздражала.

— К Гераклию? Хочешь сказать, я возвращаюсь к Гераклию, Рут? — вспылил я.

— Твои слова! — безразлично кинул гопломах в ответ. — Я не видел смысла разделяться под Гераклием, не вижу необходимости сейчас. Ты убедил меня, что на войне нет места пахарю или кузнецу.

— Выслушай до конца! — возразил я.

Со стороны выглядело так, будто собственные принципы загнали меня в тупик. Я осознавал это не хуже полководцев и смирился с тем, что совет превратился в базар. Главное показать, что между нашим разделением под Гераклием и моим теперешним стремлением высвободить невольников с латифундий Апулии — пропасть. Пока же военачальники не давали мне высказаться и продолжали галдеж.

— Рут, ты…

— Не надо, Спартак, — гопломах завелся, лицо его покрылось красными пятнами. — Ты решил пополнять наши ряды пахарями и свинопасами?

— Дослушай и не станешь задавать глупых вопросов! — также спокойно, но твёрдо, я перебил гопломаха, готового говорить без умолку.

Он замолчал, оперся на стол.

— Спартак, каковы слова, такова реакция, — в разговор вступил Аниций.

Высокий галл имел рельефную мускулатуру, туловище от ключицы до бедра рассекал рваный шрам. Украшение, как заверял интересующихся сам Аниций, гордившийся своим шрамом и выставляющий его напоказ. Так и сейчас, сагум[6] Аниций накинул на голый торс, каждый желающий мог поглазеть на шрам своими глазами. По слухам, ходившим среди гладиаторов, за бой, в котором Аниций получил этот шрам на арене, гладиатору преподнесли рудий[7].

Я буквально просверлил Аниция глазами, но не торопился с ответом. Помимо меня в просторной палатке собрались Тирн, Рут, Аниций и Лукор, мое ближайшее окружение. Последние двое появились в совете уже в лагере, бывшие центурионы Ганника, отлично показавшие себя в Брундизии. Их же двоих я выдернул из-за игрального стола. Аниций и Лукор коротали время за игрой в кости и пили местное вино. У Аниция заплетался язык, он не далеко ушел от Рута по части выпитого. Неудивительно, кувшин на игральном столе оказался наполовину пуст, еще несколько пустых кувшинов стояли под столом.

Сидя на бревне, я медленно водил подушечками указательного и большого пальцев по лезвию гладиуса, когда Рут грузно поднялся и положил свою мозолистую ладонь на мое плечо.

— Красс в Риме, Лукулл на восточной границе Апулии, брат! Лагерь — надежное место, я не вижу причин его покидать.

— Продолжим, — сухо ответил я.

Все четверо переглянулись. Наконец, видя, что я не намерен переносить совет, гладиаторы насторожились.

— Мы готовы слушать, даже если ты станешь говорить до утра! — пожал плечами Аниций, смирившийся, что ему не удастся доиграть в кости и допить вино.

— Спартак, что-то произошло? — Рут, знавший меня лучше всех, нахмурился, забеспокоился.

Хорошее настроение, с которым Рут зашел в мою палатку, мигом улетучилось. Показалось, гопломах разом протрезвел. Гладиаторы разместились на бревнах, все как один сложили руки на коленях, приготовились слушать. На высушенных жестокой холодной зимой лицах вновь появился здоровый блеск, затянулись раны на теле. Возможность сообщения с италиками и тайные контакты с каннскими купцами обеспечили нас провиантом в достаточном количестве, чтобы быть сытыми и вернуть утраченные за зиму силы. Комфорт объяснял негативный настрой Рута, Тирна и остальных и нежелание покидать насиженное место.

— Я просчитался, разбивав на берегу реки лагерь, — объяснил я.

Мои слова завели гладиаторов в тупик. Рут чесал макушку. Тирн заерзал на бревне. Аниций прочистил горло, а Лукор приподнял бровь на своем единственном целом глазе и сказал:

— Мне казалось, что за крепкими стенами, за рвом и валом шансов в борьбе с римской тварью у нас больше, нежели на открытых равнинах и холмах?

— Полагаешь, Лукулл сломя голову полезет на наши стены? — я насупился. — Не потому ли он тянет с маршем, что до мелочей просчитывает каждый последующий шаг и понимает, что понесет при штурме потери?

— Много чести римлянину! Лукулл обделался, когда узнал, что Красс подошел к Риму со своими легионами. Теперь Лукулл ждет, кому достанется власть в Республике и как верный пес готовится вылизать хозяину яйца, а сейчас стоит на задних лапках и машет хвостом! — отмахнулся Аниций.

— А если он ждет Красса, чтобы ударить по нашему лагерю с двух сторон и просто перемолоть? — зашел я с другой стороны.

Аниций вздрогнул. Мысль не приходила в голову храброго воина и стала для него откровением.

— Не думал, — честно ответил Аниций.

— Пусть попробует, ничего не выйдет, — Лукор наморщил лоб.

Вновь поднялся галдеж. Гладиаторы перебивали друг друга, не давали высказаться.

— Рут! Тирн! Лукор! Аниций! — я врезал кулаком по столешнице, привлекая внимание военачальников.

Разгром Скрофы под Брундизием и оставление флотилии Лукулла в дураках дали повод гладиаторам рассуждать о своем превосходстве над римлянами на всех фронтах. Самоуверенность играла с гладиаторами злую шутку. Они не боялись своего врага и утратили способность мыслить трезво. Это было той непростительной ошибкой, за которую мы все могли поплатиться дорогой ценой. С гладиаторов следовало сбить спесь, римляне отнюдь не мальчики для битья. Уверенность ни в коем случае не должна переходить в самоуверенность. Теми силами, что есть, мы не справимся с римлянами. Полководцам стоило принять этот факт и намотать себе на ус.

— Когда римляне подведут к лагерю войска, как ветром сдует италиков, исчезнут каннские торговцы! Кто тогда скажет, сколько времени мы проведем за стенами лагеря, не высовывая носа? — терпеливо начал объяснять я. — Наших сил едва ли хватит для полноценной обороны лагеря! А кто прикроет нас, если понадобится совершить вылазку за стену, прорвать оцепление?

Ответов на мои вопросы не оказлось. Споры закончились, военачальники слушали внимательно.

— Римляне утонут в крови у стен нашего с вами лагеря! Сколько их умрет здесь? Десять тысяч, двадцать тысяч? — при озвученной мной цифре полководцы гордо задрали подбородки, но я поспешил остудить их пыл. — Что делать с остальными? Аниций? Тирн?

— Не знаю, Спартак, — ответил Аниций.

Тирн промолчал.

— Я тоже не знаю, — заверил я. — Не затем мы громили Красса и ускользнули из-под носа Лукулла, чтобы бездарно проиграть свою войну в устье Ауфида.

— Что исправит появление невольников с латифундий? Это неумехи… — недоверчиво спросил Рут.

— Дай мне карту, — попросил я.

Гопломах развернул на столе карту полуострова, я подозвал гладиаторов. Широкие апулийские просторы с севера омывались водами Адриатического моря, на востоке граничили на юге с Луканией, а на западе с Самнием, Кампанией и Умбрией[8]. Регион славился громадного размера пастбищами для выпаса скота и землями, на которых выращивали лучший на Апеннинах хлеб. Апулию издревле населяли мессапы, педикулы и певцеты, народы, долгое время сопротивляющиеся романизации, помнящие римскую несправедливость. Именно эти италийские племена помогали нам противостоять Республике, на их землях возникли первые латифундии в Апулии. На карте, лежавшей на столе, латифундии были обведены линиями. Я провел несколько часов, чтобы рассчитать примерные расстояния, разделяющие наш лагерь и виллы[9] латифундистов[10], но время не было потрачено попусту, это стоило того. Мой палец остановился на точке, неподалеку от Канн и устья реки, в том месте, где мы остановились лагерем.

— Наш лагерь, — кивнул Рут, озадаченно растирая испарину на лбу.

— Все верно, — согласился я.

— Рядом с Тарентом[11] и Каннами целая куча римских латифундий, на которых еще трудятся невольники, — заметил Лукор, с любопытством рассматривая карту единственным глазом.

— Тебе что-то известно о них?

— Не думаю, что мне известно больше твоего, Спартак, но скажу, что это типичные римские угодья, — Лукор начал загибать пальцы. — Вилла, поля, охрана, куча невольников.

— Бывал там? — поинтересовался я.

— Бывать не бывал, но слышать слышал, — заверил кельт и оскалился. — Рабам там не сладко. Хозяин ценит жизнь свиньи выше человеческой жизни!

— Люди там быстро гибнут, а выжившие превращаются в дикарей, у которых остается мало чего человеческого. Для раба это самая незавидная участь, — пояснил Рут.

Мои знания о латифундиях складывались из разговоров, которые доводилось слышать в лагере. Услышанного хватило, чтобы понять — рабы на латифундиях влачат жалкое существование. Доминусы относились к невольникам как к инвентарю и обращались с ними как с вещьми. У человека на латифундии нет личного времени. Если раб не спал, он работал, что было золотым правилом римского латифундиста, распоряжавшегося десятками, а то и сотнями рабов единовременно. Латифундисты боялись, что будь у раба свободное время и в голову невольника обязательно придут дурные мысли, потому раба следовало чем-то занять. Доля раба-латифундиста, если речь не шла о вилике-управленце[12], самая страшная из тех, что могла выпасть на невольника. Даже гладиаторы, постоянно доказывающие свое право жить перед многотысячной возбужденной толпой, имели шанс выжить и обрести свободу. Шанс раба с латифундии виделся в избавлении от мук посредством скорейшей смерти. Но и трудился в полях самый настоящий сброд. Я знал, что на латифундии попадали в основном те, кто совершил страшные преступления, включая убийство и изнасилование.

Мой палец заскользил по карте, к Гидрунтуму[13], городу-порту в самой восточной части региона на побережье Адриатического моря.

— Здесь Лукулл высадился, форсировал переход к Аппиевой дороге, встал лагерем неподалеку от Тарента. Известно, что он готовится к выступлению, которое может произойти в любой миг, — палец скользнул в другой конец карты. — Красс с легионами стоит у стен Рима и решает одному ему известные задачи. Мы понятия не имеем, когда они захотят выступать. Ошибочно считать, что они не знают, как обстоят дела в нашем лагере!

— Мы ловили разведчиков, — подтвердил гопломах.

Лукулл и Красс лезли из кожи вон, дабы получить подобные сведения и не жалели на это ни сил, ни денег, ни жизней своих людей.

— Мы понятия не имеем, что римляне предпримут дальше, когда как наши действия для них кажутся очевидными! — продолжил я. — Логично, что если мы выстроили лагерь с прочным гарнизоном, то именно отсюда захотим принять бой? Тирн охотно кивнул, соглашаясь с моими словами.

— Оба полагают, что мы готовимся к осаде и даже вы на начало совета были уверены в этом на все сто! Но главное здесь другое — ни Красс, ни Лукулл не пошевелили пальцем, чтобы перекрыть нам поставки провианта из Канн! Они сознательно позволяют нам сделать запасы, боятся, что иначе мы уйдем. Лукулл и Красс подталкивают нас закопатся за стенами и держать осаду. Оба римлянина спят и видят, что мы передохнем, как крысы за стенами с валом и рвом! Но мало того, в их руках право ударить первыми, так мы лишены всякого маневра! Тебя это устраивает, Аниций? А тебя Лукор?

Гладиаторы молчали, превратившись во внимание.

— Это никого не устраивает, — заверил Тирн. — Что ты предлагаешь?

— Я действительно собираюсь освободить невольников. Своим бездействием римляне дают нам время, я не собираюсь тратить его впустую! Я предлагаю развязать нам руки, чтобы у восстания появилась возможность маневра!

Я хлопнул в ладоши, призывая военачальников вернуться к карте.

— К рассвету разбейте войско на вексилляции от тридцати до пятидесяти человек, назначьте командующих! Утром каждая из таких групп выдвинется в римские латифундии, которые я обозначу на карте…

Распоряжения были отданы. Совет, который с самого начала складывался непросто, закончился, а безумная идея казалась все более реальной. Глаза моих военачальников озорно блестели. Гладиаторы покидали мою палатку, толком не понимая сути нашего плана, но они прониклись главной идеей моего послания. Уже завтра апулийские невольники должны быть освобождены из плена римских господ. Что же, осталось посмотреть, что из всего этого выйдет.

Порой самый крупный пожар мог начаться со случайной искры.

Записки Марка Лициния Красса

Сенат решил провести переговоры и прислал делегацию. Члены делегации были безоружны и приветственно вскинули руки. Во главе делегации пришли консулы Публий Корнелий Лентул Сура и Гней Ауфидий Орест. Сура нарек меня победителем Спартака и назвал себя моим другом. Я знал, что этот напыщенный идиот верит в идею своей исключительности, утверждая, что по Сивилинным книгам[14] трем представителям рода Корнелиев[15] уготована царская власть[16], которой уже удостоились Цинна[17] и Сулла. Он даже попытался меня обнять, но Лиций Фрост указал этому идиоту его место рядом с остальными. Тогда Сура спросил меня — уверен ли я, Марк Красс, что поступаю правильно и заверил, что в этом мире не так много друзей, а тем более тех, на кого можно положиться в трудную минуту! Потом же он спросил у меня ради чего я пришел в Рим. Я попросил Лиция Фроста наглядно показать, ЧТО мы тут делаем. На глазах Ореста и Суры мои ликторы, словно свиньям перерезали глотки людям из окружения консулов. После я прямо сказал, что являясь законопослушным гражданином, я явился по первому требованию сената! Эти двое начали заверять меня, что в сенате действительно есть недовольные, озвучивающие самые, что ни на есть бредовые идеи. Предложили назвать их имена, чтобы я знал врага в лицо. Клятвенно начали убеждать меня, что сенат, действующий в интересах Республики, не может допустить такую оплошность, как отстранить от командования легионами лучшего полководца Марка Красса! На кого еще может рассчитывать сенат, в отсутствии Лукуллов, после смерти Магна, убеждали меня они. Распыляясь, консулы сказали, что сенат уже сегодня проголосует за то, чтобы я возглавил легионы Помпея! Они клятвенно убеждали меня, что слухи о цензорах[18], а уж тем более об изгнании, на то и слухи, чтобы занять умы плебса[19]. В конце они вовсе предположили, что я пришел отпраздновать свой триумф.

Меня некоторое время забавляла их трепотня… Но я явился в Рим отнюдь не для того, чтобы вести пустые разговоры.

[1] Ауфид (лат. Aufidus) — древнее название одной из крупных рек в юго-восточной Италии — Офанто. Длина ее — около 145 км. Русло ее пролегает через земли областей Кампания, Базиликата и Апулия.

[2] Канны (Canne; лат. Cannae) — селение в Юго-Вост. Италии, в Апулии

[3] Ганнибал разбил здесь римлян в 216 г. до н. э. Битва происходила на вост., правом берегу Ауфида

[4] Возникновение крылатого выражения связано с именем римского императора Веспасиана (I век), который ввёл налог на общественные уборные, получающие доход от продажи мочи (идущей на дубление кожи, стирку и отбеливание одежды)

[5] Апу́лия — область на юго-востоке Италии. Расположена на «каблучке», самый восточный регион, с восточной стороны омывает Адриатическим морем, с западной и южной Ионическим

[6] Сагум (лат. sagum) — плащ римских солдат. Обыкновенно сагум закреплялся на плече фибулой, но бывали исключения. Он изготовлялся из плотной шерсти и обычно был длинной до колен. Это позволяло ему служить необходимой защитой от холода при длительных переходах римских войск. Сагум носили все римские граждане, кроме консулов

[7] Рудий (лат. rudis) — деревянный меч, которым награждались гладиаторы, заслужившие свободу своим выступлением на арене

[8]Регион в средней Италии. В северо-западной части омывался Адриатическим морем, береговая полоса у моря называлась Галльское поле (ager Gallicus), а на севере река Рубикон отделялся от Циспаданской Галии, на западе река Тибр отделяла регион от Этрурии, на юге и востоке река Нар отделяла от Сабинской области.

[9] Вилла (Villa rustica) в данном случае резиденция с фермерскими функциями и работниками — слугами или рабами

[10] Латифундия (лат. lātus «просторный» + fundus «ферма, недвижимость») обширные поместья, специализирующиеся на экспортных областях сельского хозяйства: выращивании зерновых, производстве оливкового масла и виноделии

[11] Та́ранто (лат. Tarentum, Taras), в древности Таре́нт — город в Апулии в Тарентском заливе на берегу Тибра. Согласно мифу, название связано с именем сына Посейдона Тараса (Таранта).

[12] Вилик (лат. villicus) — раб или вольноотпущенник, являвшийся управляющим villa rustica и всего сельского хозяйства виллы, за исключением скота

[13]ОдиниздревнейшихгородовБруттиянавосточномберегусотличнойгаванью; онбылпозжеримскиммуниципиемислужилместомпереправывГрецию.

[14] Книги Сивилл — название нескольких античных стихотворных сборников, написанных гексаметром на древнегреческом языке, которые, как считалось, содержали произнесённые сивиллами пророчества. По легенде были куплены у сивиллы последним царем РимаТарквинием. Сохранились только фрагменты, остальные утеряны или намеренно уничтожены.

[15] Корне́лии (лат. Cornelii) — один из знаменитейших древнеримских родов, из которого вышло много выдающихся государственных деятелей и полководцев.

[16] абсолютная власть над людьми, как у первых 7 царей

[17] Лу́ций Корне́лий Ци́нна (лат. Lucius Cornelius Cinna) — четырёхкратный консул (87, 86, 85 и 84 годов до н. э.).

[18]Це́нзор (от лат. censor, от censere «оценивать») — должностное лицо в Древнем Риме, осуществлявшее главным образом проведение ценза. Цензоры выбирались из бывших консулов; никто не мог занимать эту должность дважды

[19] Плебс (от лат. plebs, plebejus — «простой народ») — бедная часть римлян, включавшая свободных ремесленников, крестьян и мелких торговцев в противовес всадникам

27

Наш небольшой конный отряд замер на возвышенности, откуда как на ладони открывался вид на равнину, переливающуюся в последних ласкавших землю лучах солнца. В низине расположилось громоздкое, неуклюжее строение загородной усадьбы знатного и богатого римского нобиля[1]. Блеклый свет двух догорающих факелов, разбросанных по периметру виллы, освещал вход с угла, рядом расположились комната управляющего хозяйством вилика. Чуть поодаль стойла. Остальные помещения скрылись за небольшим забором. На вилле не спешили зажигать свет, для себя я сделал вывод, что комната вооруженной охраны пустует до сих пор, а значит рабы в поле на изнурительных работах. Подтверждая мои слова, Рут первым увидел внушительную колонну невольников, которые валясь с ног от усталости, возвращались после с пахоты. На вскидку, их не меньше ста человек. Рабов сопровождали вооруженные охранники. Дюжина седовласых солдат, облаченных в лорику хамату, носивших гладиусы и вполне возможно некогда служивших в легионе. Охранники непринужденно болтали, когда как рабы шли молча, понурив голову.

— Полная боевая готовность! — отрезал я.

Бойцы выхватили мечи. Я осмотрел свой конный отряд из тридцати человек, в подавляющем своем большинстве кавалеристов Рута и нетерпеливо уставился на небосвод. С минуты на минуту солнце скроется за горизонтом, и я дам гладиаторам отмашку выступать. В нескольких десятках миль отсюда выступит Тирн, а вместе с нами еще несколько десятков отрядов гладиаторов, прежде разбитых на вексилляции у лагеря при Каннах. Меня не покидала уверенность, что у каждого из разбросанных по округе отрядов, задуманное выйдет от и до.

Колонна двигалась медленно. Изнуренные пахотой рабы, с трудом передвигали ногами. Многие спотыкались, получали нагоняй от охранников и едкие комментарии вилика. Маленького роста старикашка выскочил навстречу рабам и охранникам из виллы и с тех пор не затыкал рот. Фактически являясь таким же бесправным рабом как остальные, вилик все же имел гораздо большие полномочия. Наверняка, единственное, о чем думали сейчас несчастные — быстрее оказаться в своей комнатушке размером с мышиную конуру, съесть положенную порцию ячменя на ужин и забыться сном. Но прежде им следовало вытерпеть издевательства, которые позволял себе сделать один человек в сторону другого. На моих глазах вилик навис над упавшим на колени рабом, принялся кричать несчастному прямо в лицо:

— И вот на таких как ты хозяин переводит ячмень и воду[2]! — верещал он, а потом, обращаясь к старшему охраннику добавил. — Этого завтра в кандалы, толку от него на пашне не будет!

Раб попытался подняться на ноги, но обессиленный рухнул. Товарищи, стоявшие рядом, безучастно наблюдали за происходящим. Охранникам даже не пришлось касаться рукоятей своих мечей.

— Выведи его из строя и помести в кандалы! Сегодняшнюю ночь проведет в подвале, без ужина.

Вилик довольно закивал, схватил исхудалого раба за предплечья, силясь поднять с колен, но быстро задохнулся в отдышке. Управляющий усадьбой, несмотря на положение невольника имел солидный животик, второй подбородок и не напоминал человека, страдающего от недоедания. Он с трудом поднял раба на ноги, влепил ему оплеуху.

— Сегодня без ячменя! — просипел вилик гордо.

Когда несчастный покинул строй, колонна с рабами двинулась дальше. Расстояние между нами сократилось. Солдаты из-за сумерек и собственной невнимательности не замечали укрывшийся на холме отряд. Вилик оторвался от основной колонны, волоча за собой раба. То и дело слышались его возгласы, управленец угрожал изнеможенному невольнику скорой расправой. Охранники продолжили прерванный разговор, краем глаза поглядывая на рабов в колонне.

Я медленно вытащил гладиус из ножен. Меч приятно тяготил руку. Пора покончить с беспределом на этой земле.

— Начали! — прошипел я, и первый отправил своего нумидийского скакуна в галоп.

Двадцать девять бойцов моего отряда рванули с места в карьер. Жеребцы озорно заржали, прохладный весенний ветер развеял густые гривы и отряд гладиаторов в сумерках спустился к подножью холма. При виде приближающихся из темноты всадников с клинками наголо, солдаты замерли, замолкли, с секунду всматривались в наши силуэты, а затем по команде старшего, обнажили мечи. Надо отдать должное этим головорезам, никто из них не собирался отступать. Рабы, при виде нашего конного отряда безразлично наблюдали за происходящим, не проронив ни единого слова, опасаясь получить нагоняй от надсмотрщиков.

Я скакал первым и когда расстояние между нами сократилось, старший среди охранников сделал уверенный шаг вперед. С гладиусом наперевес, охранник одарил меня взглядом исподлобья, но слова, которые хотел сказать головорез, застряли поперек его горла. Мой удар чудовищной силы рассек старшему ключицу, а копыта моего нумидийского жеребца втоптали истекающее кровью тело в грязь.

Все происходило стремительно!

Гладиаторы с остервенением бросились на попытавшихся защищаться охранников возле колонны с рабами. Жизни обрывали смертельные удары спат и гладиусов. Силы охранников таяли на глазах, когда из углового входа в виллу показались еще несколько десятков человек, услышавших звуки сражения и решивших выяснить, что происходит снаружи. С тех пор как восстание приобрело размах, многие крупные рабовладельцы усиливали охрану кратно. Вилла, на которой остановился мой выбор, не оказалась исключением. Хозяин латифундии стянул на охрану своих владений без малого центурию отборных вояк. Большинство из них не были одеты в доспех, но успели похватать гладиусы и сики[3]. Среди них тот самый вилик, который завидев происходящее, вскрикнул и схватился за голову.

— Да вы понятия не имеете чья эта вилла! Безумцы! — верещал он, отступая.

Яростные крики вилика, смешенные с угрозами, только раззадорили моих бойцов! Один из гладиаторов подскочил к колонне невольников, остановил своего гнедого, всучил одному из рабов гладиус павшего охранника.

— Теперь вы свободные люди! — прорычал гладиатор.

Раб недоверчиво посмотрел на меч, неуверенно взял гладиус из рук всадника, переложил клинок из руки в руку и вскинул гладиус над своей головой. С мечом наголо он бросился в самую гущу сражения, к воротам виллы, где численное большинство оставалось за охранной. Примеру брата по несчастью последовали остальные невольники. Рабы в колонне хватали мечи павших и бросались в гущу сражения. Рабов было слишком много, мечей на всех не хватало, но отчаявшиеся люди хватали с земли палки и булыжники. Невольники, которым выпал шанс сбросить с себя оковы господина, хотели воспользоваться им сполна. Первые камни полетели в сторону углового входа в виллу. Несколько человек из охраны нырнули в проход виллы, вскоре оттуда появились щиты. Римляне наспех строились, отбили шквал обрушившихся на них булыжников и двинулись в лоб обезумевшим рабам, позабывшим об изнурительном дне на пашне.

— Бейте! Бейте пакостников! — вилик прятался за стеной щитов охраны.

Рабы ударили. Ударили неумело, неподготовленно, но отчаянно, поэтому охрана дрогнула. Римляне прижались к выходу из виллы, всеми силами сдерживая напор невольников. Успех рабов не удалось развить, римляне контратаковали, наземь упали первые невольники, сраженные ударами мечей охраны. Я скомандовал гладиаторам поддержать захлебывающееся наступление. При виде гладиаторов, охранники укрылись в вилле. Входная дверь с грохотом захлопнулась, скрипнул засов. Несколько рабов, осмелевших, с мечами в руках, безуспешно попытались выломать дверь.

Рабы лупили по двери, а один из них просунул лезвие гладиуса в щель между дверью и стеной. Лезвие зашло почти наполовину и раб, найдя упор, приложил усилие. Сделал он это с такой силой, что клинок лопнул, а в руках невольника остался огрызок. У него, как и у каждого из рабов, получивших возможность расплатиться с римлянами по счетам, безумным светом горели глаза. Двигала этими людьми неутолимая жажда мести.

Рут с гладиаторами ожидали распоряжений. Гопломах кружил верхом на своем гнедом в нескольких десятках футов от заблокированного входа виллы, где толпились освобожденные рабы.

— Не вмешивайтесь! — отрезал я.

Рабы у дверей затеяли стаскивать к запертой двери тела павших товарищей, блокируя проход. Несколько человек обогнуло виллу, возможно, зная о наличии в здании дополнительных выходов. Еще с дюжину невольников скрылись в стойлах, когда как остальные вскарабкались на крышу, к отверстию дымохода со стогами сена из стойл. Сено забрасывали поджидавшим их на крыше товарищам. Вернулись рабы, обогнувшие здание по периметру, с зажженными факелами.

— Они хотят выкурить свиней, — бросил Рут, безразлично наблюдавший за происходящим. — Может поможем?

Я покачал головой. Нет, наша помощь не требовалась. Рабы справялись. Да и не выкуривать они собрались охрану, невольники решили удушить своих поработителей угарным газом, живьем. В помещение, в котором римляне искали спасение заблокировали единственный выход. Окон в вилле не было, а значит у охраны, забаррикадировавшейся внутри, не было возможности спастись. Извергая ругательства, что-то крича на россыпи разных языков, рабы потрошили плотно набитые стога сена, поджигали их, пропихивали в отверстие дымохода.

В небо устремились густые столпы дыма, сумерки озарили вспышки пламени. К сражающимся у виллы невольникам присоединялись все новые рабы, выбегавшие из других зданий, некоторые заключенные в кандалы. Я видел людей, кто проводил большую часть своей жизни в грязных душных подвалах. Людей, ходивших на виноградники и ремесленников. Они скидывали с себя оковы и присоединялись ко всеобщему, охватившему виллу безумию.

Из здания, в котором оказались заперты охранники послышались требования, перемешанные с угрозами. В дверь застучали, затем на полотно обрушился первый удар. Невольники навалились на тела своим весом. Дверь не открыть. Ругательства и угрозы сменились криками, мольбой, раскаянием и призывами выпустить живых людей.

Тщетно!

Ответом стал громкий, дружный хохот рабов, подносившим сено к проему дымохода.

[1]ВдревнемРиме: аристократ, представитель знати, нобилитета. [От лат. nobilis — знатный, благородный].

[2]Основу рациона сельского раба составляла пшеница. Ячмень римляне также выращивали, но считали его кормом для скота, ячменной кашей кормили только гладиаторов, для укрепления мускулатуры.

[3]Сика — короткий меч или кинжал, который использовали древние фракийцы и даки, а также гладиаторы в ДревнемРиме. Изготавливался из меди, бронзы, позднее — из железа.

28

Сегодняшняя ночь поднимет с самого дна Республики гниль, копившуюся здесь веками. Я ловил на себе взгляды разных людей с разными судьбами, в которых запечатлелась боль и разочарование долгих лет рабства. Сложные люди, у многих из них не осталось ничего человеческого. Я понимал, что освобожденные жаждат утопить Рим в крови, эти люди принесут разрушение и смерть.

Мои диверсионные группы гладиаторов прямо сейчас ставили Республику с ног на голову, выбрасывали на обескровленные римские земли сотни и тысячи сорвиголов, неорганизованных, готовых убивать и крушить все вокруг.

— Спартак! — вскрикнул один из невольников.

Я обратил внимание, что несколько бывших рабов о чем-то переговариваются, с любопытством поглядывая на меня. Ко мне вышел один из этой компании, ему поручили говорить от лица всех остальных. Как и остальные, этот невольник имел запущенную бороду и усы, слипшиеся комьями. Волосы спадали по плечи, в прядях встречалась седина, густые брови выцвели. Кожу местами покрывала короста. Он впился в меня взглядом.

— Это правда? — коротко спросил он.

— Ты не задал вопрос, — сказал я.

— Тебя правда зовут Спартак? — пробурчал невольник.

— Вежливее, бородатый или останешься без усов! — Рут гоготнул.

Не ушло от моего внимания и то, что бородатый, как назвал бывшего невольника с латифундии Рут, напрягся при словах гопломаха, его руки сжались в кулаки.

— Меня зовут Спартак, это правда.

Бородатый коротко кивнул, еще некоторое время пожирая глазами Рута.

— Чего хочешь? — вдруг спросил он.

— Хочу дать тебе и твоим братьям то, чего ты заслуживаешь! Свободу!

— Хм, а тебя кто просил? — бородатый принялся чесать голову коросту на щеке, застывшую жесткой желтоватой коркой.

— Тебе не нужна свобода?

Бородатый усмехнулся, мотнул своей гривой.

— Предпочитаю обладать тем, что могу себе позволить, смекаешь? Расплачиваться нам с тобой нечем! Поэтому зря ты все это затеял, ой как.

— Нам нечем отблагодарить вас! — послышалось из-за спины бородатого.

— Да вас никто и не просил нас освобождать! — подхватил другой невольник.

— Опомнись, — я схватил бородатого за руку, схватил сильно, так, чтобы вернуть его в чувства. Казалось, этот человек не в себе. — Ты больше не раб, а я не собираюсь требовать денег за твое освобождение!

Из-за спины бородатого опять послышались недовольные возгласы.

— А если бы были деньги, ты бы взял? — напирал бородатый, потянув свою руку и высвобождаясь.

Видя, что мои гладиаторы напряглись, я попросил их не вмешиваться, приложив указательный палец к губам.

— Твоя свобода не стоит никаких денег! — заверил я.

Неужели эти люди всерьез не понимают, что произошло? Мы не на рабском рынке, мне нет необходимости называть цену выкупа, я возвращаю людям то право, которое их не может лишить никто. Впрочем, мой ответ пришелся бородатому не по вкусу. Его глаза, прячущиеся за нестриженной челкой впились в меня, вопрошая.

— Хочешь сказать, что раб на латифундии не стоит даже вонючего медяка? — прорычал он, теряя самообладание. — Хочешь сказать, раб латифундист не ровня гладиатору?

Он продолжал нести чушь про мнимое неравенство, про выкуп и развернулся вполоборота, будто обращаясь к толпе застывших поодаль невольников латифундистов. Я увидел, как в его руках мелькнул осколок камня, зажатый между пальцами в кулаке. Он приготовился нанести удар, но я ударил на опережение. Наотмашь, тыльной стороной ладони по покрытому коростой лицу. Бородач рухнул наземь, плюясь кровью и осыпая меня проклятьями. Осколок упал у его ног. Бывшие рабы, не отпускавшие палки и камни, замерли. Мои бойцы обнажили свои клинки. Какая же каша творилась в головах тех, кто только что не оставил камня на камне от виллы своего доминуса. На лицах бывших невольников застыла ярость. Животное, неконтролируемое желание убивать, бросило рабов в отчаянное наступление с палками и камнями против холодной смертельной стали. Я отбил несколько брошенных в меня камней, на ходу оседлал Фунтика и отступил к своему отряду.

— Заберем у них лошадей!

— Доспехи!

— Оружие!

Несколько невольнико пали, сраженные точечными ударами моих гладиаторов, захлебываясь в собственной крови. Остальные буром перли вперед. Ничего не стоило выпотрошить из этих неблагодарных людей кишки. Но их высвободившаяся ярость, это именно то, что мне нужно, именно то, чего я ждал.

— Уходим! — выкрикнул я.

Гладиаторы не стали задавать вопросов. Мы развернули своих коней и сразу перешли на галоп. Копыта жеребцов подняли с земли пыль, облако которой скрыло от наших взглядов обезумевшую, дикую толпу рабов, выкрикивавшую нам вслед проклятия и угрозы. Теперь их оковы спали… Очень скоро крики растворились в ночи. Время спустя мрак поглотил догорающую виллу.

Хотелось верить, что начальники отрядов не ослушаются мой приказ и не утопят апулийские латифундии в крови рабов. Мне необходимо, чтобы шайки неконтролируемых невольников, захлебывающихся в собственной ярости, вырвались на земли Апулии.

Записки Марка Лициния Красса

Я вошел в Рим без приглашения, с отрядом конницы. На улицы выходил народ, люди приветственно вскидывали руки, выкрикивали мое, Марка Красса, имя, выражая свое расположение[1]. Мы вихрем обогнули Целий, оказались на Велии[2] у Палатина[3], на всем ходу устремилась к площади Форума и Капитолию[4], к курия Корнелия[5], где седал сенат. Впереди показался храм Ларов[6], рядом очертания Священной дороги[7]. Миновали здание Регия[8] с тремя огромными арками, (в каждую из которых мог запросто заехать слон с груженной колесницей) и храм весталок[9].

На Форуме подгоняемая криками кавалеристов толпа отступила к Этрусской улице[10], в район Велабра[11], кого-то согнали к Аргилету[12], в долину Субуру[13]. Я, следуя традиции остановился у храма Диоскуров и напоил лошадей в источнике Ютурны[14].

Римский форум…

Некогда первые римляне хоронили на месте будущего Форума своих предков. Неправда ли символично, что на костях предков решалась судьба Республики?

Через ростры комиций[15] виднелось здание курии, носившее имя Счастливого Суллы. Я спешился, вошел в курии и сообщил, что Марк Лициний Красс прибыл в Рим, как меня просили. С этими словами, я выпотрошил к своим ногам мешок с отрезанными головами консулов. Я встал на голову Суры одной ногой, оперся локтями о колено и устремил взгляд на старика, лысого и исхудавшего — первого среди равных, принцепса[16] Луция Валерия Флакка[17], Флакк сказал, что он, потомок рода Валериев одного из основателей Республики Публия Валерия Публиколы[18], не узнает меня и ему стыдно наблюдать, как один из лучших государственных сынов рушит республиканские устои нашего государства! Одумайся, Красс, пока еще не поздно что-либо изменить — таковы были его слова.

Под сводами большого зала курий Суллы разнесся одобрительный гул. И я не стал молчать, а ответил, что с легендарным предком Флакка объединяет только фамилия, когда как сам Флакк в должности интеррекса[19] наделил диктаторскими полномочиями Счастливого Суллу вместо того, чтобы избрать консулов[20]. Не он ли, Вислоухий[21] Публий наплевал однажды на республиканские устои? За Флакка вступились, начали пенять мне, что последнее дело запугивать сенат, требовали объяснить зачем я привел к Риму войска и предположили, что мне не дает покоя судьба диктатора Суллы, коего я так часто упоминаю! Посыпались угрозы. Я же, как будто бы невзначай сказал, что, если Марк Красс не появится перед своими легионами на закате, они имеют приказ войти в Рим и выяснить, что со мной стало. То, как разговаривали со мной эти бездари, привело меня в ярость. Я схватил голову Ореста за волосы и закинул на трибуны сенаторам. Все это заставило их мигом сменить свой тон, они начали распинатсья, заверяя, что в Республике наступили тяжелые времена и у власти как никогда нужны сильные люди! Они уповали, что сенат не сразу разглядел, что за рукой, в которой лежит меч, протянута вторая рука, помощи! Флакк сказал, что теперь, когда с нами более нет Ореста и Суры, он может говорить от лица всего сената и лично он, Валерий Флакк, видит меня лучшей кандидатурой на пост одного из консулов и именно меня, Марка Красса, сенат предложит центуриатным комициям[22]! Он сказал, что знал моего отца Публия Лициния[23], отличного человека — консула, цензора и видного сенатора и нисколечко не сомневается, что сенат сделает правильный выбор. Уверил, что сенат назовет имя интеррекса, который созовет комиции[24] на Марсовом поле[25] и в виду близости ид[26], никто не будет оттягивать с решением, а благодаря Счастливому Сулле на это решение не сможет наложить вето ни один трибун. В конце концов, он заявил, что сенат станет крепчайшим оплотом политики, которые вздумается мне проводить и предложил мне самому назвать кандидатуру второго консула и имя начальника конницы…

Потом Флакк говорил еще много чего. Вспомнил, что знает меня еще с тех времен, как я был розовощеким мальчишкой, спрашивающим его советы, а он сам брал советы у моего деда Марка Агеласта[27] в начале своего пути… Я прервал этого несносного старика и велел собрать комиции немедленно, чтобы объявить.

[1] Красс скупал недвижимость в Риме небывалыми темпами. Неудивительно, что арендаторы жилья и многие должники Красса, хотели заполучить его расположение.

[2] Велия — небольшой холм, не входит в число 7 холмов Рима.

[3] Палатин (40 м) назван в честь богини Палес — покровительницы пастухов и скотоводов. Палатин — колыбель Рима, именно здесь Ромул заложил фундамент великого города. На холме издревле селилась высшая знать.

[4] Высота Капитолийского холма — 46 м, в древности здесь располагались храмы Юпитера и Юноны

[5] Построенная в 80 г. до н. э. Суллой для сената, численнось которого увеличилось вдвое. Здание занимало видное место на Форуме, перестроено Гаем Юлием Цезарем

[6]Ларов Моря (храм D, AreaSacra). Воздвигнут был в начале 2 в. до н. э. в честь древнеримских божеств-духов — ларов, «живущих» в море и покровительствующих морякам

[7] Священная дорога (лат. via Sacra) — главная дорога Римского форума, ведущая с Капитолия на Форум. О том, куда она проходила далее, единого мнения нет, так как она неоднократно перестраивалась. По этой дороге в Римский форум въезжали почётные гости Рима, проходили триумфальные шествия и религиозные празднества.

[8] Ре́гия (лат. Regia) — располагалось на римском форуме. В описываемый период — местопребывание верховного понтифика. Здание находилось на Священной дороге, у подножия Палатинского холма

[9] Храм Весты (лат. Aedes Vestae) — храм римской богини домашнего очага. Располагается на римском форуме, в южной части Священной дороги. Храм вместе с Домом Весталок составлял единый комплекс (лат. Atrium Vestae), функционально соединённый с Регией. В храме постоянно поддерживался Священный огонь жрицам-весталками.

[10] Соединяла Форум с Велабром. По одной из версий улица получила название благодаря этрусским мастерам, которые обосновались здесь для строительства храма Юпитера Капитолийского. По мнению римских антикваров, в это место поселили этрусков, бежавших в Рим после поражения Порсены в Битве при Ариции (506 или 504 до н. э.). Кроме того, существует версия, что на этой территории поселились этруски, пришедшие на помощь римлянам против Тита Тация. Здесь шла торговля ладаном и другими ароматическими товарами. Улица пользовалась дурной репутацией.

[11] Велабр — в античномРиме название некогда болотистой местности, которая располагалась между северо-западным склоном Палатина и Капитолием, с одной стороны, и Тибром, с другой.

[12] Аргилет (лат. Argiletum) — одна из центральных улиц (жилой район) между Эсквилином и Виминалом. Между Субурой и Форумом. Здесь располагались лавки ремесленников, книготорговцев, сапожников, храм Януса. Недалеко от улицы находились глиняные карьеры, и улица, возможно, от них получила своё название (лат. argilla — «глина»)

[13] Субура (лат. Subura) — район Древнего Рима в низине между холмами Эсквилин, Виминал, Квиринал и Циспий. Населялся в основном бедняками, с большим количеством притонов.

[14] Источник Ютурны — некогда источник и алтарь, посвящённые латинской нимфе Ютурне и расположенные в Риме на форуме, у подножия Палатина. Диоскуры («отроки Зевса») — в мифологии близнецы Кастор и Поллукс, дети Леды и Юпитера (так назвали Зевса римляне). Эти божества почитались греками, этрусками и римлянами как идеальные представители воинской доблести. По легенде Диоскуры появились в Риме, чтобы помочь в битве на озере Реджилло в 499 году ДО н. э. и защитить Рим. Своих лошадей они напоили в источнике Ютурны перед битвой.

[15] Комиций — место на римском форуме для народных собраний в республиканском Риме.

[16] При́нцепс (лат. princeps — первый) — первый в списке древнеримских сенаторов (принцепс сената (princeps senatus)), обычно старейший из бывших цензоров.

[17] Лу́ций Вале́рий Флакк (лат. Lucius Valerius Flaccus) — из патрицианского рода Валериев, консул 100 года до н. э., цензор 97 года до н. э. Во время диктатуры Луция Корнелия Суллы начальник конницы (82–79 гг. до н. э.).

[18] Публий Валерий Публикола или Попликола (лат. Publius Valerius Publicola) — один из легендарных основателей Римской республики, возглавивший восстание против последнего римского царя Тарквиния Гордого в 509 до н. э.

[19] Интеррексы назначались патрицианскими чинами сената без жребия. К избранию интеррекса прибегали, когда по каким-нибудь обстоятельствам не было консулов, например, если оба они умерли, или пали в битве, или сложили с себя полномочия.

[20] После победы Суллы в гражданской войне в конце 82 года до н. э. Луций Валерий был избран интеррексом. Вместо того, чтобы организовать выборы новых консулов, он внёс законопроект о наделении Суллы полномочиями диктатора «для принятия законов и приведения республики в порядок» (legibus faciendis et rei publicae constituendae causa), причём не на полгода, как это делалось во времена классической Республики, а на неограниченное время.

[21] Прозвице Луция Валерия Флакка

[22] Центуриатные комиции (лат. Comitia centuriata) — один из видов народного собрания, состоявшее из патрициев и плебеев, способных носить оружие. Распределялось по принципу имущественного ценза. Каждая центурия имела один голос в комициях, поэтому общее число голосов равнялось количеству центурий. Однако, большинство центурий принадлежало первому классу (крупным землевладельцам) и перевес принадлежал часто именно ему. Всего имелось 193 центурии, голосование останавливалось, если первые 97 центурий голосовали единым мнением. Созывать могли только высшие магистраты, обладавшие империем: консулы, преторы, диктаторы, интеррексы. Объявляли войну и заключали мир, выбирали всех высших магистратов.

[23] Пу́блий Лици́ний Красс (лат. Publius Licinius Crassus) — древнеримский военачальник и государственный деятель из плебейского рода Лициниев Крассов, консул 97 г. до н. э., цензор 89 года до н. э. После консулата был наместником Дальней Испании (95–93 годы до н. э.) и отпраздновал триумф над лузитанами. Во время Союзнической войны сражался против восставших италиков. Сторонник Луция Корнелия Суллы, как и Флакк.

[24] Центуриатные комиции собирались на Марсовом поле

[25] «Марсово поле» (лат. Campus Martius) — на левом берегу реки Тибр, в описываемое время здесь происходили военные и гражданские собрания. Поле посвящено было древнеримскому богу Марсу, который имел в его центре свой алтарь. Этот центр поля остался и впоследствии свободным, под именем собственно Campus, тогда как остальные части поля были застроены.

[26] И́ды (лат. Idus) — день в середине месяца. На 15-й день месяца иды приходятся в марте, мае, июле и октябре; на 13-й — в остальных восьми месяцах. В этот день жрец Юпитера (лат. flamen dialis) приносил в жертву овцу.

[27] Марк Лици́ний Красс Агеласт (лат. Marcus Licinius Crassus Agelastus) — из плебейского рода Лициниев Крассов, претор 127 или 126 года до н. э.

29

Отряды вернулись в лагерь на рассвете. Уставшие, разбитые, вымотанные и промерзшие до ниточки. Прибывающие один за другим командиры докладывали, что не оставили камня на камне от охраны вилл и освободили рабов. Однако те срывались с катушек и принимались грабить, насиловать и убивать своих бывших господ…

Результаты вылазки обсудили за завтраком. Полководцы, члены моего военного совета Тирн, Рут, Аниций и Лукор уплетали за обе щеки вареные яйца, жареное мясо, хлеб и все прочее, чем радовали нас каннские торгаши-спекулянты за огромные деньги. Аниций и Лукор были заняты игрой в кости, Рут одну за другой пропускал чаши вина, Тирн вырезал кинжалом на столешнице рисунок. Все ожидали, когда я начну разговор.

— Подай-ка сырку, — Лукор проиграл в очередной раз, свернул игру и обратился к Тирну, рядом с которым лежала головка сыра.

— Угощайся, — Галл отломил от головки ломоть.

— Благодарю, — наверняка Лукор хотел улыбнуться, но вместо улыбки на его лице застыл хищный оскал. С такой варварской ухмылкой он уставился на меня. — Не тяни, Спартак, я проиграл уже пятую партию, а все потому, что ты не ешь, молчишь, толком не пьешь вино и сверлишь меня взглядом.

— Я тоже жду, когда ты начнешь, — согласился Аниций, варвар выковыривал из зубов куски застрявшего мяса.

Я поставил на стол свою чашу с вином, и вправду оставшуюся полной.

— Обсудим нашу вылазку, — сказал я.

Лукор откусил от своего ломтя сыра огромный кусок и пережевывая его, забурчал.

— Чего обсуждать? Одни отморозки захотели надрать нам задницы, другим задницы надрали мы, третьи вовсе бежали… — гладиатор закашлялся, подавившись сыром.

— Жуй лучше, — раздраженно фыркнул гопломах, перебивая Лукора.

— Я что-то сказал не так? — Лукор прокашлялся, запил вином и зыркнул на Рута. Крошки повисли на его бороде и усах.

Аниций, поняв, что Лукор больше не будет играть с ним в кости, включился в наш разговор. Сложил руки на стол, немного подался вперед, готовясь слушать.

Тирн оторвался от своего рисунка. Из-под лезвия кинжала вышел измалеванный кучей пересекающихся линий квадрат. Тирн поймал мой взгляд на своем рисунке и прикрыл его рукой.

— Теперь мы знаем на что рассчитывать, — заверил он.

— Ба! На что же? — Лукор принялся за сухарь, размачивая его в вине, чтобы не сломать свой единственный передний зуб.

— Сам подумай, — предложил Тирн. — Помощи искать больше негде, с Лукуллом и Крассом мы остались один на один.

— Дело говорит, — кивнул Аниций. — Самое время сосредоточиться на обороне лагеря.

Настроив офицеров на нужный лад, я достал из-за пазухи карту Италии, сдвинул чаши с тарелками, расстелил ее по столу. Карты я использовал регулярно и также регулярно дополнял. На карте точками были обозначены с десяток латифундий, те самые, на которые мы совершили набеги минувшим вечером. Большая часть вилл на этих землях принадлежала Луцию Лукуллу, покорителю Азии.

— Посмотрите на карту, братья, — призвал я.

Полководцы нехотя уставились на карту, я продолжил. Я очертил границу латифундий. Получался большой круг диаметром с десяток лиг, охватывающий в большей части восточную Апулию. Наш лагерь получался крайней западной точкой этой границы, когда как на востоке граница не много не доставала до города-порта Бари[1] на адриатическом побережье.

— В этих местах проведены вылазки, тысяча сорвиголов обрели свободу, на которую не рассчитывали.

— И не заслуживали, — вздохнул Рут.

— Ты прав. Это люди не то, чтобы не заслужили свободу, они не заслужили самого права называться людьми, — охотно согласился я с гопломахом. — Но факт остается фактом, озлобленные рабы оказались на свободе. Здесь, здесь и здесь, — я указал на точки. — У кого какие предположения, что произойдет дальше?

Гладиаторы склонились над картой, тыкали пальцами в точки-латифундии, выдвигали предположения. Аниций заявил, что рабы, пожелают сохранить свободу как можно дольше, поэтому двинуться к Барию, откуда покинут Италию на кораблях. Открывался мореходный сезон, и невольники способны переплыть Адриатическое море, оказавшись на другом берегу, в Далмации[2] или Македонии[3], откуда открывался путь во Фракию[4], Мезию[5] и множество других мест. Лукор предположил, что рабы двинуться на юг, к бескрайним просторам Лукании и Бруттия, где затеряются от римского взора. Тирн поддержал Лукора, но продвинулся еще дальше, считая, что невольники минуют Луканию и Брутию, а после переправятся на Сицилию или вступят в ряды киликийских пиратов.

Предложения имели право на жизнь, но мои полководцы размышляли с точки зрения обычных людей, коими не являлись бывшие невольники с латифундий. Выброшенные в реальную, свободную жизнь, эти люди оказались не готовы к ней. Они действовали агрессивно, считая, что это единственно правильно. Убийцы, насильники, они помнили беспощадный мир до попадания в рабство, и мир этот стал еще более жесток, когда на их руках сомкнулись оковы неволи. Озверевшие, безумные, многими из них двигала жажда мести и желание легкой наживы. Я помнил жестокость в глазах этих людей, когда они расправлялись с охранниками на вилле и был уверен в своих выводах, а потому знал — невольники не постесняются своих намерений. Они начнут крушить, жечь, насиловать и убивать без цели и логики.

— По мне все очевидно, Спартак, — говорил Рут, наконец решивший озвучить свое предположение на сей счет. — Рядом Аппиева дорога, сброд вывалит туда. Там жизнь, там деньги, гуляй не хочу. Они объединяться в кучу. Таких притягивает друг к другу.

— Надеюсь, у них хватит мозгов обойти стороной наш лагерь? — рассмеялся Аниций.

— Обойдут, если они совсем не выжили из ума, — наконец вмешался я, водя пальцем по карте, останавливаясь на галочках, обозначающих апулийские города. — А вот на месте жителей Канн или Венузий[6] я бы обеспокоился за свою безопасность! В этих городах есть чем поживиться, но нет толкового гарнизона.

— Точно Канны! — хлопнул себя по лбу Лукор, уставившись на галочку, под которой была надпись на латыни.

— Бери больше Спартак, где Канны с Венузией, там и Аускул[7], — заметил Тирн.

— Луцерия? — предположил Аниций. — Вот бы дошли до Тарента, где лагерь Марка Лукулла!

— Не думаю, что Лукулл вмешается. С несколькими сотнями сорвиголов справится народное ополчение и городская стража, если отморозки сунутся в Тарент. — покачал головой Аниций.

Я обвел на карте еще один круг гораздо шире предыдущего.

— А если так, Лукулл вмешается? — спросил я.

Черта охватывала добрую треть апулийского региона, доходила до Тарента, а значит лагеря римского полководца. Офицеры задумались, рассматривая новую черту.

— Боюсь представить, что было бы, соверши мы еще одну вылазку вчерашней ночью, — озадаченно прошептал Аниций. — Это сколько будет дураков на свободе…

Гладиатор осекся. В нашей палатке повисло молчание. Гладиаторы пересматривались друг с другом, осознавая только что прозвучавшие из уст Аниция.

Аниций схватил со стола чашу с недопитым вином, один глотком осушил ее, с грохотом поставил на стол.

— Предлагаю выдвигать к латифундиям новые конные группы!

Слова его встретили громкие и одобрительные возгласы военачальников.

[1] Ба́ри (лат. Barium) — город-порт на юге Италии области Апулия. В V веке до н. э. город был греческой колонией. Римляне овладели побережьем в ходе войны с Пирром.

[2] Далмация (лат. Dalmatia), историческая область на восточном побережье Адриатического моря, на территории Хорватии. Название связывают с иллирийским племенем далматов. В 5–4 вв. до н. э. объект греческой колонизации. Во 2 в. до н. э. попала в зависимость от Рима и стала провинциейДалмация.

[3] Македония — провинцияРимской империи, включавшая территорию бывшего Македонского царства Антигонидов, которое было завоевано Римом в 196 г. до н. э. по окончании Третьей Македонской войны. Провинция создана в 146 году до н. э., после того как Квинт Цецилий Метелл победил Андриска Македонского, последнего самозваного царя Македонии, в Четвертой Македонской войне.

[4] Фра́кия (лат. Thracia) — территория современной Болгарии, Сербии, Греции и Турции.Притязания Рима на Фракию начались со времён Македонских войн (конец III — середина II века до н. э.). Ослабление правящей партии в Македонии позволило местным фракийским царям добиться независимости. После победы римлян в 168 году до н. э. в битве при Пидне Македония была разделена на 4 части под протекторатом Рима, но ни македоняне, ни фракийцы не считали себя римскими подданными, что привело к ряду восстаний. В начале I в. до н. э. фракийцы находились в союзе с Митридатом VI Евпатором, gосле его поражения в 3-й Митридатовой войне (74–63 годы до н. э.) оказались в сфере влияния Рима.

[5] Мёзия (Лат. Moesia)[3] — древний регион на Балканах к югу от р. Дунай. В 75 г. до н. э. К. Скрибоний Курио, проконсул Македонии, довел армию до Дуная и одержал победу над жителями, которые были окончательно покорены М. Лицинием Крассом, внуком персонажа этой книги. Регион, однако, не был организован как провинция.

[6] Венузия ("Город Венеры "), римляне приписывали его создание гомеровскому герою Диомеду. Город был взят римлянами после Третьей Самнитской Войны в 291 году до н. э. и стал колонией благодаря своему стратегическому положению между Апулией и Луканией

[7] Город известен тем, что в его окрестностях неоднократно проходили сражения: Битва 279 г. до н. э. во время Пирровой войны; Битва 1041 года между Византией и норманами.

30

Ближе к полудню я получил первые данные от разведчиков. Мои опасения развеялись. Догадка о поведении латифундийских невольников напротив оказалась верна. Получившие свободу рабы за минувшую ночь начали объединяться в крупные группы вместо того, чтобы уничтожить друг друга. Эти группы двинулись к Аппиевой дороге в поисках провианта и ночлега. Там встретились, на рассвете случились первые стычки, не обошлось без жертв, но за всю ночь погибло лишь несколько десятков человек. Не так много, как я рассчитывал сперва. Крупные группы после подобных стычек пожирали малые, объединяясь. У каждой группы появлялся лидер. Лидеры быстро сменялись, и я понимал, что в конечном итоге невольники собьются в одну большую группу, у нее останется один лидер или возможно нечто наподобие совета.

По итогу на следующий день по Апулии бродила объединившаяся толпа в несколько тысяч человек, движимая жаждой мести, разрушения и наживы. Голодные, не спавшие, на одном только адреналине, невольники двинулись к Каннам. По заверениям моих разведчиков, вооруженные чем попало рабы атаковали городские стены. К вечеру, терпя чудовищные потери, невольники прошли незначительный городской гарнизон, охраняемый одной центурией. Всю ночь, они грабили, убивали, насиловали и издевались над горожанами, немногим из которых удалось бежать из самого настоящего ада. Рабы опустошали склады, завладели арсеналом и остались в Каннах до рассвета. За один вечер процветающие Канны были превращены в затхлый городишка. Я знал, когда в Каннах кончиться вино, иссякнут запасы хлеба, а невольникам наскучат местные женщины, они покинут город, чтобы заново испытать эмоции в другом месте. Он считали себя смертниками, брали от жизни все, что могли взять и понимали, что смерть придет за ними в любой момент. Страх смерти остался далеко позади, вместе со сброшенными рабскими оковами.

Теперь я мог озвучить задачу, которую преследовал. Юго-Восток Италии должен погрязнуть в гражданской войне. Бездействие Лукулла могло объясняться его нежеланием вмешиваться в игру до того, как будут обозначены игроки. Я должен заставить Лукулла сорваться из лагеря при Таренте, что будет расценено Крассом, как проявление агрессии и вобьет клин в отношения между двумя полководцами. Но главное — это задержит Марка Лукулла в Апулии. Я не знал каковы запасы провианта в его войсках, но если беглецы с латифундий паразитируют регион и перекроют Аппиеву дорогу, положение войск Лукулла сделается катастрофическим, что подтолкнет полководца к решительным действиям и утопит в распрях с невольниками.

Стояла глубокая ночь. При свете костров и факелов в нашем лагере кипели приготовления. Температура близилась к нулю, поэтому я кутался в плащ, изо рта шел пар. Никто не затягивал, решили выдвигаться утром. Готовили коней, собирали снаряжение, заправляли мечи. После недолгих прений, вспыхнувших между моими полководцами, увеличили число конных отрядов втрое. Основной аргумент выдвинул Аниций, благоразумно посчитавший, что нам не следует размениваться, а стоит выдвинуть отряды ко всем апулийским латифундиям разом, чтобы выплеснуть в Юго-Восточную Италию тысячи отмороженных безумцев.

Я закутался в плащ, выпустил изо рта пар, наблюдая как он растворяется в воздухе. Я отдал Тирну приказ, который молодой галл приведет к исполнению после того, как латифундиийские невольники Апулии будут освобождены до конца… Что касается меня, я не поеду освобождать латифундии. Вместе со своим отрядом сорвиголов у нас совершенно другие планы.

Записки Марка Лициния Красса.

Разведка сообщает, что Спартак прорвал оцепление Скрофы, наголову разгромил моего квестора и увильнул. Варрон Лукулл, не имея прямого приказа к действию, снялся с лагеря под Таррентом и стремительно перемещает свои войска! Этот человек не желает признавать новую власть Марка Красса, за что жестоко поплатиться. Я докажу Марку Варрону Лукуллу, а если понадобится, то и его брату, что с новой властью им придется считаться…

* * *

Когда в нескольких милях от нас показались огни небольшого городка Апры, мы остановились на перевал. Я с Рутом сооружали костер, остальные трое бойцов занялись лошадьми и провиантом. Всех распирало от любопытства, я до сих пор не озвучил целей вылазки, чтобы не допустить распространение слухов в лагере. Переход продлился более трех часов, все это время бойцы молчали, изредка косились на меня, но не задавали вопросов. Покинув наш лагерь у берега реки Ауфид, мы проскакали несколько миль на восток, стремглав проскочили между Каннами и Венузией, прямёхонько по Аппиевой дороге, подгоняя лошадей в галоп, чтобы не нарваться на латифундийских невольников, готовых высунуть из Канн свой нос. После перевели лошадей на рысь и я, ведущий группу, начал медленно уходить на север, к Адриатическому морю, сворачивая с дороги гораздо раньше намеченного. Скоро повернул западнее, по сути обогнул Канны, вернулся к Ауфиду. Рут молчал, но я видел, как его лицо сделалось мрачнее тучи. Остальные мои бойцы скакали позади нас, но до меня то и дело доносились обрывки брошенных ими фраз. Наверняка гладиаторы пытались понять, что происходит и куда я их веду. После переправы через реку неподалеку от морского побережья, мы оказались у городка Арпы[1], где и решил сделать перевал.

Я знал, что перевал совершенно необязателен, но настала пора удовлетворить любопытство гладиаторов. Молчание, царившее все время пока мы с Рутом разжигали костер, а остальные возились с лошадьми, изматывало пуще всякого перехода. Наконец костер воспылал. Нарок раздал тормозки с провиантом, мы расположились вокруг костра. Митрид грел руки, подставляя ладони к язычкам пламени. Тукран устало зевал. Мы с Рутом молчали.

— Когда продолжим дорогу? — поинтересовался Тукран.

— Через час, — ответил я, рассчитывая, что за час наши животные отдохнут и наберутся сил.

— Честно говоря ни я ни моя скотина не успели устать, зачем нужен этот перевал, мёоезиец? Не думал, что латифундия так далеко! — Митрид одернул руки от костра, чуть было не обжегшись, принялся растирать ладони. — К чему спрашиваю, все ли в порядке?

— А где эта латифундия, мёоезиец? — ухмыльнулся Нарок. — Мне одному кажется или мы наматываем круги вокруг лагеря?

Я открыл мешочек, брошенный мне ликторами, достал мясо.

— Никакой латифундии нет, — коротко ответил я.

Надо было видеть, как изменились лица гладиаторов. Ждали они этих слов или нет, но мой ответ застал их врасплох. Я как ни в чем не бывало принялся за свой кусок мяса.

— Как? — растеряно спросил Нарок.

— Много мы освободим рабов, пойди на латифундию впятером? — ответил я вопросом на вопрос гладиатору.

Он нахмурился, силясь для себя ответить на мой вопрос. Но, судя по тому, что промолчал ничего не вышло.

— Я понял сразу, Спартак, — в разговор вступил Рут. — Куда мы идем?

— Мы идем в Рим, — спокойно ответил я.

Гопломах одернул руки от костра и уставился на меня.

— Чего? — переспросил он. — В Рим?

— Следующий перевал сделаем у Беневента[2], там по Аппиевой дороге, через Кавдий[3], Капую…

— Я знаю, как добираться в Рим, Спартак, — перебил Митрид. — Объясни-ка лучше, что мы впятером забыли в Риме!

Митрид переломил ветки для розжига, бросил в разгорающийся костер.

— Я хочу проведать Красса, брат, только и всего, — сказал я.

— Убить Красса? Ты сам себя слышишь?

— Успокойся, Рут! — я схватил гопломаха за руку, пытаясь остудить его пыл. — Успокойся. Я знаю, что делаю.

Я обвел ликторов суровым взглядом.

— Я никого не держу, вы это знаете. Лагерь в трех часах отсюда, возвращайтесь! Но сейчас единственный шанс ослабить Рим — помочь сохранить Республику в том виде, в котором она существует.

— Возвращайтесь… не смей так даже думать, Спартак! — запротестовал Рут. — Я могу говорить за себя, но уверен, что и остальные пойдут с тобой, куда бы то ни было! Велишь скрестить клинок с самим Марсом, я сделаю это, не задумываясь!

— Твоя затея кажется мне безобразной, но это не значит, что я не пойду за тобой до конца… — сказал Тукран.

Ответом Митрида и Нарока стали глухие удары в грудь. На их лицах застыло непонимание, несогласие, но я знал, что никто из них не отвернется. Ликторы подтвердили мои предположения. Что бы я не затеял, какой бы выбор не сделал, моя личная стража, пойдет со мной до самого конца. В этом я мог понадеяться на Рута и еще трех оставшихся в живых ликторов — Тукрана, некогда бывшего правой рукой Эростена, седовласого Нарока и рыжего Митрида. Увы, остальные ликторы, некогда давшие клятву прежнему Спартаку, пали, а собирать вокруг себя новых головорезов я не желал.

Мы свернули на Аппиеву дорогу, когда начался проливной дождь. Пришло понимание, что ливень размоет обходные тропы, затруднит переход и украдет драгоценное время. Чтобы не говорили мои ликторы об опасностях главной римской дороги, каждый названный риск оправдывала последующая выгода. Я вел группу, скакали рысью, там, где дорога была разбита переходили на шаг. Копыта коней увязали в размокшей почве, застревали, животные недовольно фыркали, ржали. Меньше всего хотелось, чтобы конь подвернул ногу или кто-нибудь из нас свернул себе шею. В очередной раз, когда дорога заставила отряд перейти на шаг, а затем спешиться и вести коней за собой, я смачно выругался. Теряем время. При таком ливне доберёмся к Беневенту в лучшем случае к полудню следующего дня. Перепачканные в комках грязи, летевших из-под копыт, промокшие до ниточки, мы шли вперед без перевалов и пауз. Размокшая почва превращалась в болото, появлялся риск наглухо застрять на перевале не на один час, дожидаясь пока высохнет земля. Однако с каждым шагом, с каждым пройденным футом мы оказывались ближе к заветной цели.

В окрестностях Беневента оказались на рассвете. Там подкупили городскую стражу, чтобы не делать крюк и идти по Аппиевой дорого прямиком.

Очень скоро нам пришлось расстаться с лошадьми. Животные взмылились, не выдержав заданного темпа. Мне пришлось собственными руками умертвить Фунтика, который за все время стал мне другом. В Капую прибыли до темна. Там, не заходя в город, я приобрел новых лошадей. Животные не шли ни в какое сравнение с прежними и взмылились задолго до того, как мы оказались у Анция. Лошадей также пришлось умертвить, но сил продолжать путь к городу, где бы мы могли приобрести новых кляч, уже не было. Переход дался тяжело. Голодные, сонные, мы заночевали в поле, когда до Аниция оставалось всего несколько миль пути. Уже утром в Аниции я выкупил новую четверку лошадей, мы отзавтракали в одной из каупон, разбудив хозяина, которому пришлось заплатить вдвойне. На этом деньги закончились. Новые клячи не внушали доверия, но именно они должны были довести нас в Рим. Последний рывок, последние несколько часов, которые нам предстояло провести в пути и конечная точка нашего маршрута будет достигнута. Несмотря на то, что наш темп значительно упал, уже к полудню на горизонте появились стены величественного вечного города. Рим, при его виде захватывало дух.

[1] один из городов в Апулии

[2]Беневент — (Beneventum). Древний город в Самниуме, по преданию, основанный Диомедом (ныне Беневенто).

[3]Кавдий, в древности город самнитов на Аппиевой дороге, недалеко от Кавдинского ущелья, где в 321 до н. э. римские легионы попали в засаду, устроенную самнитами, и сдались.

31

Капенские ворота были наглухо закрыты, снаружи выставлена целая центурия солдат. Я готов биться об заклад, что эти имеют приказ не впускать и не выпускать из города людей, а в Риме действует комендантский час.

Я объявил перевал. Был полдень. Пытаться что-то предпринимать до наступления темноты нет смысла. Если у нас и оставался шанс проникнуть незамеченными в Рим, то сделать это можно лишь под покровом ночи. Сейчас же моим ликторам стоило восстановить силы, подкрепиться и по возможности выспаться. Я же после небольшого перекуса и получасового отдыха намеревался отправиться на поиски лазейки, способной привести нас этой ночью за стены города. Если входа в Рим не существовало, нам следовало его создать…

Стемнело, когда я вернулся к месту нашего перевала, проведя весь день у городских стен в поисках лазейки. Отужинав и пропустив большую часть вопросов ликторов, я велел им следовать за мной. После целого дня, проведенного у стен Рима, мне было что им показать. Под покровом ночи мы вчетвером очень скоро оказались вблизи городских стен.

— Мы обойдем город и выйдем к Тибру, — пояснил я.

Бóльшую часть пути мы передвигались трусцой, местность была холмистой, подъемы чередовались со спусками, что затрудняло переход, сбивалось дыхание. Обогнув стену римских укреплений у Авентина, мы вышли к извилистому берегу Тибра, по ту сторону которого виднелись холм Яникул[1] и Марсово поле. Пройдя несколько сот футов вдоль берега, я остановился, вслед за мной остановились ликторы. У городских стен Рима в священную реку Тибр из проема, свод и стены которого были выложены камнем, лилась мутная и вонючая вода. В канал, откуда выливалась вода, мог без проблем пройти человек даже такой богатырской комплекции, как Рут.

— Мне кажется, что через тоннель мы пройдем в город в обход городских стен, — сказал я.

Митрид подошел ближе к сливу, внимательно осмотрел свод.

— Это Большая Клоака[2], — заявил он. — Тоннель, с его помощью римляне осушают болотистую местность между холмами Палантин и Капитолий, — пояснил ликтор. — Вода сливается в Тибр. Если я все правильно понял, это либо сама Клоака, либо одно из ее ответвлений.

— Куда выходит канал? — Нарок подошел вплотную к своду, откуда стекала мутная вода.

Митрид, не раз выступавший на столичной арене, почесал макушку.

— Если не сворачивать, тоннель выведет в низину между холмами, — пояснил он.

— На Форум? — уточнил Рут.

— В том числе, — подтвердил Митрид

Именно на Форуме заседал сенат, там располагались курии и там наверняка развернулись главные события. Стоило выдвигаться немедленно. Впрочем, мой пыл остудили слова Нарока:

— Да мы с ног по макушки перепачкаемся в римском дерьме, Спартак! Я, конечно, не против испачкаться в римском дерьме ради дела, но как ты представляешь нас мокрых и вонючих в Риме?

Главное сейчас попасть в город, неважно в каком виде.

— Другие варианты?

— Ну если ты все уже решил для себя, чего стоим? — Нарок подмигнул мне.

Не дожидаясь приказа, ликтор ловко скинул с себя тогу, которую повязал узлами и перекинул через плечо. Выхватил свой меч, воткнул его между камнями, используя лезвие как рычаг, забрался через свод в широкий тоннель Большой Клоаки. Вода, вытекающая из тоннеля, чуть не сбила Нарока с ног, но ликтор сумел изловчиться и ухватился за небольшие расщелины между камнями в стене.

— Догоняйте, я никого не буду ждать! — выкрикнул он.

Его голос глушил шум падающей воды. Бросив эти слова, Нарок скрылся в тоннеле Большой Клоаки.

— Я всегда говорил, что вместо головы у него котел!

Митрид скинул с себя тогу, последовал примеру Нарока, перевязав ее в один большой узел, и полез вслед за товарищем в темный вход. Следом под сводом Клоаки исчезла широкая спина Рута. Я огляделся, убедился, что вокруг нет ни души, которая могла стать свидетелем нашей совершенно безбашенной вылазки, и, скинув тогу, отправился в тоннель вслед за своими ликторами.

В тоннеле сомкнулась кромешная тьма. Приходилось идти наугад, вокруг грохотали потоки воды. Я поспешил убрать гладиус, чтобы не наткнуться в темноте на одного из ликторов. Брели по пояс в воде, что значительно снижало скорость нашего передвижения, отнимало силы. Стоило отпустить камни, в расщелины между которыми я вставлял пальцы, чтобы удержаться, как водяной поток медленно, но верно потащит меня обратно к Тибру. Канал был достаточно широк, я старался придерживаться одной из его стен, шел не спеша и эти несколько стадиев, которые пришлось одолеть в римской Большой Клоаке, были, пожалуй, самыми сложными в моей жизни.

Наконец перед нами появился блеклый лунный свет, после темноты тоннеля показавшийся невероятно ярким, даже слепящим. Мы на месте. Грязные от нечистот, промокшие и замерзшие.

Нарок, который первым забрался в тоннель Большой Клоаки, первым же выбрался из него. Гладиатор спрятался под сводом системы дренажа и поджидал нас. Не теряя времени даром, ликтор осматривался.

— Весело тут, Спартак, — Нарок развязал свою тогу, кое-как напялил ее. — Тебе бы взглянуть?

Все вчетвером мы оказались на площади Форума. Я осмотрелся, чувствуя, как волосы на моих руках становятся дыбом.

— Что здесь произошло? — прошипел я, не веря своим глазам.

На главной республиканской площади царил погром. Перевернутые столы со съестным, тела римлян, лежащие на холодной земле, кровь… Сожженные дотла здания. Где в таком случае проконсул со своими легионами, устроивший бесчинства на Форуме, в самом сердце Рима?

— Что теперь? — осторожно поинтересовался Митрид, видя, что я не в себе от увиденного. Он указал на одно из сгоревших зданий. — Это курии, здесь заседал сенат.

Митрид, лучше всех ориентировавшийся на площади, указал на подножье скалы[3].

— Сенаторы? — спросил Рут.

Митрид кивнул.

— Наверняка.

У подножья лежали окровавленные тела пожилых людей в белых тогах с пурпурной каймой. Красс устроил на Форуме жестокую расправу, утопив площадь в крови. Мы бросились к выгоревшему зданию курий, от которого все еще исходил жар, но внутри на полуразрушенных трибунах не было никого.

Из темноты навстречу нам вышел человек, по габаритам ничем не отличающийся от моего ликтора Рута. Такого же богатырского телосложения, высокий, закутавшийся в красный плащ. Завидев, что я обратил на него внимание, незнакомец приветственно вскинул руку. При виде оружия в руках ликторов, незнакомец остановился и поднял руки.

— Если бы я хотел вашей смерти, Спартак, то, наверное, пришел бы сюда с войсками, — сказал он.

Наконец удалось увидеть его лицо. Мужественное лицо, на котором застыла усмешка.

— Я пришел поговорить. А если ты посмотришь внимательней, при мне нет оружия. Поэтому предлагаю опустить ваши клинки и начать разговор.

Незнакомец не соврал, он действительно пришел без оружия. Рут осмотрел его, после чего кивнул мне. Я попросил ликторов опустить мечи, но в то же время не убирать их. Я не знал, кто стоит передо мной, какие цели он преследует. По-хорошему стоило немедленно расправиться с ним, но останавливало меня то, что незнакомец назвал мое имя. Задевала нелепая усмешка, не слезавшая с его лица. Да и надо отдать должное римлянину, дорогого стоило выйти к группе невольников безоружным, будучи римским гражданином. Стоило его выслушать.

— Кто ты такой? — спросил Рут.

— Меня зовут Луций Сергий Катилина[4], если мое имя вам о чем-то говорит.

Катилина… Я понял, что слышу это имя впервые.

— Спартак, — продолжил Катилина. — Знаешь, я тебя представлял иначе…

— Как ты узнал? — перебил его я.

— Что именно?

Римлянин изобразил настороженность, делая вид, что не понимает, о чем я говорю.

— Как ты узнал, что мы будем здесь? — терпеливо пояснил я.

Глаза римлянина сузились, он внимательно посмотрел на меня.

— В Беневенте тебя узнали на карауле, — подмигнул Катилина. — Далее тебя было легко просчитать; уж извини, но это так. Начальник местной стражи спохватился слишком поздно, не узнал тебя сразу, однако затем он послал вести в сенат и лично Марку Лицинию Крассу!

— Из Беневента мы могли повернуть куда угодно, — сказал Нарок.

— В том то и дело, что не могли. — Улыбка Катилины сделалась еще шире.

Я обернулся к скале, у подножья которой лежали тела сенаторов. Похоже, новость о моем приближении ускорила переговоры Красса и сената. Красс понимал, что никакие легионы не уберегут его от лезвия гладиуса, которое я приставлю к его шее. Он просчитал, что я выступлю на «стороне» Республики, видя в этом единственный шанс движения свободы?

Повисло молчание. Создавалось впечатление, будто Катилина давал мне возможность переварить сказанное. Мне действительно требовалось время, чтобы пропустить через себя информацию.

— В городе больше нет ни Красса, ни его легионов, да и как вы заметили теперь, прежнего Рима тоже нет. За время, проведенное вами в пути, многое изменилось.

— Тебе лучше рассказать об этом немедленно! — прошипел гопломах.

— Предлагаю прогуляться в мой дом, где вы сможете отдохнуть, выпить и переодеться!

Я колебался лишь мгновение, прежде чем согласился с предложением римлянина. Похоже, в нашей с Крассом игре появился новый человек, с которым приходилось считаться. Перед глазами стояло содержание свитка, врученного Тирну перед нашим расставанием. Я приказал выводить наш легион повстанцев к Риму форсированным броском, как только будет развязана гражданская война в Апулии. Я действительно хотел защитить Республику, убив Красса и полагал, что за смертью Марка Лициния последует роспуск его легионов. Это бы ослабило Рим, и пока Марк Лукулл будет втянут в гражданскую войну, восставшие ударят единым кулаком по столице. Все сложилось куда проще. Красс увел из Рима войска, по сути открыв перед Тирном столицу на растерзание…

Записки Марка Лициния Красса

Ко мне заявился Публий Лонг. Он потребовал с меня объяснений, заявив, что я могу делать дураков из солдат, из офицеров помпеянцев, но не из него, Лонга. Тут же заявил, что он, Лонг, Квинкций и другие мои офицеры ни за что не отвернутся от меня, но Лонг хочет знать — почему легаты не в курсе моих, Марка Краса, планов и не в курсе происходящего. Я объяснил, что не проводил военных советов потому, что принимал решения стремительно и добился искомого результата. На это Лонг повторил, что мне не стоит считать его идиотом, и высказал мнение, что сенат, имея в юго-восточной части Италии легионы Лукулла, не позволит мне диктовать свои условия и ни за что не вернул бы мне полномочия. Лонг сказал, что знает Марка Лукулла лично и этот вояка пересечет землю вдоль и поперек, если у него будет соответствующий приказ. Поэтому стоит сенату приказать Лукуллу выдвинуться к Риму, и он сделает это незамедлительно! Но отчего-то он не делает это, когда под Римом стоят войска и сенаторам диктуют условия. Закончив свою пламенную речь, Лонг спросил прямо — что произошло в Риме? Он попросил меня отвечать честно, потому что по его, Лонга, мнению, я, Марк Красс, не должен был получать разрешение на то, чтобы довести борьбу со Спартаком до конца. А если и получил, то только лишь запугав сенат, но если так, отчего тогда я, Марк Красс не оставил у Рима легион, чтобы сенат не передумал! Лонг итого сказал, что чувствует подвох, а если подвоха нет, то я, Марк Красс, должно быть безумец, не отдающий отчет своим делам.

Я внимательно выслушал своего офицера и задал единственный вопрос — чего он, Публий Лонг, ожидал, когда вместе со мной подводил легионы к Риму? А потом, не получив ответ, я поинтересовался — думал ли Лонг, что сенат простит мою наглость, когда войска Лукулла стоят всего в нескольких дневных переходах от Рима! Я сказал, что не в интересах Марка Красса подчиняться, в моих интересах властвовать! Я рассказал своему офицеру, что… поговорил с сенатом по-свойски. Сказал, что отные мы и есть власть, мы и есть Республика! На это Лонг ответил, что я прекрасно знаю без него, глупец. Говорил, что власть держится на нобилях, которые оторвут ее у меня, Марка Красса вместе с руками и выразил уверенность, что нобили собирают легионы, а к Лукуллу отправлены гонцы… Я не стал дослушивать его, перебил и сказал, что Лонгу пора кое-что уяснить для себя. Это новый Рим, Новая Республика и совершенно новые правила. Я предложил ему хорошенько подумать — на чей стороне он будет воевать, и попросил сделать выбор, держа свой гладиус у его глотки. Лонг сообщил, что если он не выйдет живым из моей палатки, то через час новость о том, что убийцей Гнея Помпея Магна был Марк Красс, разлетится по всему лагерю. Дешевая манипуляция, ясное дело я никого не убивал! И я уже хотел перерезать горло Лонгу, когда он слезно заявил, что мои легаты — единственные в этой войне останутся верны мне до конца. Он объяснил мне и объяснил доходчиво, что в глазах нобилитета мои полководцы проиграли рабам войну и оставили на поле боя значительную долю своих политических акций. В среде нобилитета редко кому дается второй шанс, это правда. Вместо ожидаемого триумфа их ожидают косые взгляды и осуждение. Мы не помпеянцы и прошли с тобой путь от начала и до конца, заверил Лонг.

Я понял, что Лонгу известно все, что произошло в Риме. На мой прямой вопрос, Публий сказал, что узнал это от одного нобиля, представившегося… Катилиной!

П.с. позже я озвучил решение офицерам Помпея. Отныне и далее управление помпеянскими легионами переходит моим, Красса, офицерам. Афроний, Гальб, Петрий и остальные помпеянцы тотчас заверили, что я наживаю себе врагов и мне не видать триумфа и даже оваций, потому что меня будут судить за произвол. Грозили, что их легионы ослушаются. Я улыбался им в ответ. Легионеры любят своих легатов, но еще больше они любят деньги. Ради денег затевается любая война.

П.п.с. ко мне явились гончие Марка Лукулла. Разговаривал с неким Милием Андроником. По заверению Андроника, Лукулл возмущен бездействием Рима, на что я ответил, что сенат… нет, даже не сенат, а Рим послал меня на юго-восток Италии, чтобы взять ситуацию под полный контроль. Мои слова удивили Андроника, считавшего, что Лукулл справится самостоятельно с очагом восставших! На это я спросил у Андроника — думает ли он, что в Риме отдает приказы кучка идиотов? Я велел ему заворачивать обратно и сообщить Лукуллу, что я, Марк Красс, действуя из полномочий, врученных мне сенатом, беру руководство операцией на себя!

[1] Холм Яникул (82 м) получил имя в честь Януса, коварного и двуликого римского бога дверей.

[2] Обширная система канализации для осушения низины между Палатином и Капитолием, где возник форум, созданная при Луции Тарквинии Приске (правил с 616 по 579 год до н. э.). Первоначально открытая система, позже все каналы были облицованы каменными плитами, перекрыты каменными сводами, и их стали использовать для удаления из города нечистот и дождевых стоков.

[3] Тарпейская скала (лат. Saxum Tarpeium) — отвесная скала с южной стороны Капиталийского холма. С этой скалы сбрасывали осуждённых на смерть преступников, совершивших предательство, инцест, побег (рабов от хозяина). По легенде, название утёса происходит от имени Луция Тарпея, которого сбросили оттуда за выступление против царя Ромула. По другой легенде, Тарпеей звали весталку, дочь начальника Капитолийской крепости Спурия Тарпея, которая во время войны с сабинами показала врагам тайный ход и была сброшена со скалы.

[4] Лу́ций Се́ргий Катили́на (лат. Lucius Sergius (Silus) Catilina) — известен как глава заговора против республиканского строя. Принадлежал к древнему, но потерявшему былое значение патрицианскому роду Сергиев, предположительно, начал карьеру во время Союзнической войны 91–88 гг. до н. э. В гражданской войне примкнул к Луцию Корнелию Сулле, принял активное участие в проскрипционных убийствах (в частности, расправился с Марком Марием Гратидианом), заслужил репутацию человека жестокого, алчного и распутного. В 73 г. до н. э. его привлекли к суду по обвинению в святотатстве, но приговор был оправдательным.

32

— За ваше здоровье! Не устану повторять этот тост! — хмыкнул Катилина.

Как выяснилось, Катилина был должником Красса и одновременно квестором. Тем человеком, который поглядывал за финансовыми интересами Марка Лициния в Риме в его отсутствие. Он сыграл не последнюю роль в событиях, случившихся в Риме за последние дни.

И вот этот человек выкладывает нам планы своего босса, вместо того чтобы покончить с нами тотчас. Не укладывается в голове. Луций Сергий чересчур изворотлив и имеет в общении с нами собственный интерес. Понять, что за интерес двигал квестором, не так-то просто.

Светало. Луций Сергий говорил охотно и много, одновременно он также много пил и ел. На столе стояли отменные блюда, подавалось лучшее вино. Сам дом Катилины отличался изысканностью и роскошью, несмотря на малые размеры, совсем не подходящие для того статуса, которым, должно быть, обладал этот человек. Луций Сергий жил на широкую ногу и вряд ли собирался отказывать от своих привычек даже в эту ночь, когда за стенами его дома происходило черт знает что. Мы слышали крики, шум и лязг стали. Несмотря на все это, римлянин, любезно разделивший с нами стол, выглядел умиротворенно и спокойно, не замечая или притворяясь равнодушным к тому, чтó происходит на улицах.

Выяснилось, что Марк Лициний две ночи назад стер сенат в порошок после получения статуса диктатора. Красс низверг существующий государственный строй, то есть управление нобилитета, наобещав плебсу, вольноотпущенникам[1] и даже рабам кучу благ, что позволило ему создать платформу для проведения собственного политического курса. Понимая, что за его спиной теперь стоит целая социальная прослойка, Красс покинул Рим, заслышав о движении войск Марка Лукулла в Апулии. Катилина пояснил, что братья Лукуллы, в распоряжении которых имелись вышколенные легионы, закаленные в кровавых боях и готовые идти за своими полководцами до конца, вполне могли вмешаться в передел власти, чтобы не допустить отстранения от управления Республикой нобилитета, к которому они, безусловно, относились. Поэтому опасения Красса вполне имеют под собой почву. Я только улыбался.

— Самое удивительное, что легионы Красса, стоявшие в этот миг у стен Рима, дававшие присягу рьяному служке нобилитета Помпею, обожающие его, понятия не имели, чтó происходит, и что только лишь благодаря им стало возможным все, что произошло! — Глаза Катилины озорно блеснули, и он, схватив свою чашу вина, расплескав напиток через края, поднял ее вверх. — Если бы в легионах Помпея узнали, чтó здесь произошло, войско в ту же секунду вошло бы в Рим и не оставило от города камня на камне, подвесив Красса на одной из стен за яйца. Сейчас же солдаты, а главное — офицеры считают, что они борются за правое дело.

— В легионах считают, что Красс получил полномочия продолжить войну с восстанием? — спросил я.

— Понятия не имею, что они там считают.

Катилина развел руками и улыбнулся.

— Я остался в Риме, чтобы по поручению Марка собрать новые легионы из плебса, вольноотпущенников и рабов, — вкрадчиво проговорил Катилина, чуть ли не пропев эти слова. — Целая армия, готовая сражаться за идею, а не за пригоршню монет! Люди, которые на себе почувствуют изменения, умрут, но отстоят свои права. Эта армия станет новым оплотом римского могущества, новой прослойки граждан…

— Что станет с помпеянскими легионами? — перебил я.

Катилина запнулся, загадочно посмотрел на нас, хотел продолжить, но Рут вдруг выхватил свой гладиус и, как пантера, бросился к Катилине, приставив клинок к его горлу. Луций Сергий не шелохнулся, однако, несмотря на всю его напускную невозмутимость, я увидел, что с его щек сошел привычный румянец.

— Зачем все это Крассу? — прошипел Рут. — Зачем ты разговариваешь с нами? Почему не приказал схватить и убить? Говори, или клянусь, я перережу тебе горло.

— Пока ты не уберешь меч, я не скажу ни единого слова, — прошептал Катилина.

— Рут, отпусти его, — попросил я.

Гопломах, крепко державший квестора, не сразу внял моим словам. Я буквально чувствовал, как могучий воин сдерживает себя, чтобы не натворить беды. Он силой заставил себя убрать холодный клинок от шеи квестора, отпустил Катилину, принявшегося разминать шею.

— Учти, в следующий раз я не посмотрю на то, что ты мой гость, — заверил Катилина. — Тебе придется смириться с тем, что я, как и ты, умею держать меч в руках.

— Вернемся к нашим баранам, — предложил я.

Катилина кивнул, уставился на гопломаха.

— Мне ничего не стоило расправиться с вами, ты прав. Но с чего вы взяли, что мои цели совпадают с желаниями Красса?

— Это не так? — холодно спросил я.

— Нет, — так же холодно ответил Катилина, как обычно насмешливо, надменно. Катилина, наконец, отодвинул от себя чашу вина, сложил руки на столе. — В Риме больше нет места для Марка Лициния Красса. Он выплеснул наружу гниль, копившуюся в нашем государстве веками, при его помощи удалось сломать укоренившиеся устои римского общества. Но когда эмоции улягутся, когда люди посмотрят на происходящее трезво, им нужен будет новый вождь, — мягко проговорил Катилина.

— Этот попользовался Крассом как портовой шлюшкой! — усмехнулся Митрид.

Ликторы рассмеялись, я же задумался. Красс всю жизнь выжимал соки из плебса, наживался на малоимущих. Слишком многих он заставил страдать, слишком многое отнял и слишком много жизней сломал. Сейчас Красс воспользовался случаем, потому как плебс представлял огромную скороварку, готовую вот-вот лопнуть от давящего изнутри давления. Если нобили до того попросту выпускали из нее пар, то Красс сломал разом вентиль. Однако в глазах народа Красс ничем не отличался от свергнутых нобилей. Почувствовав свои силы, плебс не станет терпеть этого человека во главе, Катилина прав. Марк Лициний мог диктовать свои условия лишь до тех пор, пока имел с собой свои легионы, но, как выяснялось, легионы не разделяют взглядов Красса на происходящее. В тоже время, поручив квестору собрать новые легионы, Красс не подозревал, что собственными руками кует основу политического могущества Луция Сергия, а себя самого опускает на самое дно. Единственная нестыковка, делавшая план Катилины сырым, сводилась к тому, что сам Луций Сергий, как и Красс, был нобилем, но если Красс был плебеем[2], то Катилина — патрицием[3]. Аргументов, заставивших бы плебс, вольноотпущенников, а тем более рабов, получивших свободу поверить патрицию, у квестора нет.

Катилина подался вперед, опершись руками о столешницу.

— Может, Красс, как портовая шлюха, сам задрал юбочку? Он не рассчитал последствий, в которые вылились его дела, — прошипел он.

— Ответь мне на один вопрос, Катилина, — попросил я.

Катилина согласно кивнул, показывая, что готов слушать.

— Чего ты хочешь? — спросил я.

Катилина напрягся, забарабанил подушечками пальцев по столешнице.

— Спартак, — прошептал он мое имя. — Нобили годами отвоевывали свое право на власть, это стоило им слез, боли и крови плебса, от страха забившегося за эти годы на самое дно. Сейчас, когда невидимая грань нарушена, когда нобили посрамлены, а плебс показал, что все еще в состоянии бороться за свои права, наружу вылезут страхи людей, помнящих, что такое ярость власть имущих и к чему она может привести. Я могу собрать тысячи людей в легионы, мы можем объявить революцию, но стоит Лукуллам подвести к Риму свои войска, стоит нобилям собраться в кулак, пригрозить, как все это многочисленное войско канет! Как только эти люди поймут, что они лишены поддержки, что некому защищать их интересы, они откажутся продолжать борьбу! Эта воистину могучая сила ничего собой не представляет сама по себе, увы, но это так, и ты испытал это на себе, Спартак.

Я помнил о печальном опыте прежнего Спартака, когда его войско восставших насчитывало около ста тысяч человек. Эта огромная, не обученная военному ремеслу толпа ничего не могла противопоставить искусным легионам, а истинные цели восстания тут же были отодвинуты на второй план. Катилина прав, с его словами тяжело не согласиться.

— Говори прямо, Луций Сергий, — заверил я.

Катилина подскочил из-за стола, зашагал по комнате. Я буквально чувствовал, как кипит энергия внутри этого человека.

— Не ты ли со своими легионами восставших громил тех, кто некогда глумился и унижал людей, вышедших на улицы сейчас? — спросил квестор. — Боюсь даже представить, чтó начнется, когда эти люди узнают, что в городе появился Спартак, готовый протянуть им руку помощи! Я хочу предложить тебе возглавить новые легионы, мёоезиец!

Предложение Луция Сергия звучало громко и пафосно, а еще смешно. Спартака в Риме боялись и ненавидели. Для римлян раб был сродни сорвавшемуся с привязи псу.

— Предлагаешь разгрести дерьмо за Крассом?

— То, что ты называешь дерьмом, Спартак, я называю желанием обездоленных, несчастных людей вернуть свои права! Плебс, вольноотпущенники, рабы, это все люди, такие же люди, которых возглавил ты три года назад! — вскричал Катилина, не в силах справиться с охватившим его возбуждением.

— Наш враг не нобиль, а римский народ, — процедил я. — Я не возглавлю тех, кто может приравнять человека к скоту.

— Глупец! Я предлагаю выстроить Рим заново! — взревел Катилина, ни на миг не собираясь отступать. С каждым словом квестор распалялся все сильнее. — Ты единственный во всем Риме, кто способен справиться с этим! — рычал Катилина. — В новом Риме не будет места рабству! Здесь не будет места долгам, неравенству… Я знаю своих врагов в лицо, и верю, что вы таковыми не являетесь, потому что у нас с вами общие цели и намерения! Мы сможем идти одной дорогой. — Луций Сергий съездил кулаком по столешнице, да так, что перевернулись чаши с вином. — Пока жив хотя бы один нобиль, не готовый отказаться от своего имущества, от знатного рода и всего, что возвышает его над остальными людьми, Рим не поднимется с колен! Вы со мной?!

Я переглянулся с ликторами.

Записки Марка Лициния Красса

Сумасшествие. Вот таким кратким, емким словом можно описать происходящее вокруг. Разруха, опустошение и хаос твортся в некогда процветающем регионе. Рабы действуют жестоко, нахраписто, не оставляя за собой ничего живого. Парализовано сообщение, отрезана логистика Лукулла, что всячески ослабляет его. Это поистине грамотный тактический ход Спартака. Тела римлян разбросаны на обочине обычно оживленной Аппиевой дороги. Область опустошена, те же, кто поселил здесь разруху, сидят в лагере на берегу реки Ауфид, неподалеку от Канн.

Мы вышли к Аускулу до темноты. Город в отвратительном состоянии. Пустые улицы, сожженные дома, тела горожан начали разлагаться и гнить. Жестокости рабов нет предела, как и нет ей здравого объяснения. Чего стоят тела венузийцев, обезглавленные, со вспоротыми животами и свисающими к земле кишками с крыш домов… В Аускуле произошла моя встреча с Варроном Лукуллом. Лукулл не подозревает ничего о случившемся в Риме и как верный пес сражается с восставшими. Я предложил двинуться к лагерю Спартака в решительное наступление…

[1] Рабы, отпущенные с соблюдением законных формальностей. Получали родовое имя бывшего господина и становились римскими гражданами (либо латинскими) без права отправлять магистратуры и служить в армии. Но рабы, во время нахождения в рабстве совершавшие преступления или подвергавшиеся позорящим наказаниям, по закону Элия Сенция от 4 года переводились в дедитиции, что исключало всякую возможность получения ими римского гражданства. Раб, выкупившийся на свободу, обязан был проявлять к патрону «почтительность», завещать ему часть (1/3—1/2) своего имущества и т. п. Раб, освобождённый «по милости господина», должен был, кроме того, часть времени работать на патрона или выплачивать ему долю своего заработка. Эксплуатация вольноотпущенников была нередко выгоднее эксплуатации рабов, и число вольноотпущенников всё возрастало. Иногда вольноотпущенникам давались участок земли, мастерская, лавка, долю дохода с которых он вносил патрону. Большинство вольноотпущенников сливалось с низшими слоями римского общества.

[2] Плебеи — население Древнего Рима, первоначально не наделённое политическими правами, в отличие от патрициев. В начале III века до н. э. патрицианская и богатая плебейская верхушки слились в одно сословие — нобилитет, и в 287 году до н. э. был принят закон о том, что решения плебейских собраний (плебисцитов) являются обязательными для всех граждан вне зависимости от происхождения. С этого времени патриции и плебеи перестали быть различными классами-сословиями.

[3] Патри́ций (лат. patricius, от pater — «отец») в Древнем Риме — лицо, которое принадлежало к исконным римским родам, составлявшим правящий класс и державшим в своих руках общественные земли

33

— Спартак, одно твое слово, и я перережу ему глотку, а мы забудем это недоразумение, — заявил Нарок, потянувшись к мечу, но я тут же одернул его:

— Возьми себя в руки, брат.

Я пресек болтовню своих ликторов. Мы стояли на Марсовом поле, где Катилина собрал огромную толпу. Народ созывали глашатаи, роль которых сегодня выполняли римские кавалеристы. Я быстро понял, что оставшиеся в городе легионеры — всадники союзных войск, имевшиеся в каждом римском легионе. Красс не хотел рисковать и оставил в городе тех, у кого происходящее в Риме не вызовет особого интереса. Факт присутствия алы кавалеристов заставлял нервничать. Успокаивала меня простая мысль — нас не хватают, а Катилина не обвинен в измене.

Отступать теперь, когда договоренности с Катилиной достигнуты, поздно. Я шел в Рим рисковать и, если у меня не получилось убить Красса, это еще не значило, что я не смогу как-то иначе помочь Тирну, мчавшемуся к столичным стенам на всех порах.

Забавно, что Катилина, предлагавший рубить сплеча, не оставляя за собой пепла и возможности отступить, указывал на тот самый шанс, который люди, доверившиеся идее восстания, искали годами. Катилина ратовал за свободу и равноправие. Это был главный довод, отбросивший мои сомнения. Я не ведал его истинных побуждений, но прямо сейчас мы смотрим с ним в одну сторону. Мою позицию не разделяли ликторы.

— Опасный он тип, — задумчиво протянул Рут. — Дорогого стоит оставить в дураках самого Красса.

— Ловко он, надо отдать должное, — согласился Нарок.

— Такое чувство, что он собрал эту толпу для нашей публичной казни, — сказал Митрид.

Я понимал логику Митрида, но для реальной казни Катилине вовсе не обязательно выстраивать столь сложную цепочку. По сути мы находились у квестора в заложниках с тех самых пор, как встретились на площади Форума. Да и в чистой одежде, любезно предоставленной нам Катилиной, вымытые, выбритые, мы вряд ли походим на восставших. Поэтому речи о ловушке нет.

— Думаю, Красс не понимает, что его использовали, — задумчиво произнес Нарок, внимательно рассматривая толпу, заполняющую Марсово поле. — Послушайте этих бедолаг, они все еще выкрикивают его имя! Не думаю, что кто-то из них после попойки понимает, чтó происходит!

Люди из толпы действительно выкрикивали имя Красса, возможно, не зная, что Марк Лициний покинул Рим. Возгласы, прославлявшие Катилину, были не столь популярны, и выкрикивались только тогда, когда горожане видели богатырский силуэт Луция Сергия. Я покосился на взмыленного квестора. Хотел Катилина этого или нет, но своими действиями он как на ладони обнажал передо мной слабые стороны нынешнего Рима. Рима, пойманного врасплох появлением Марка Красса, расколотого ожесточенной межклассовой борьбой и теперь представляющего собой легкоуязвимый объект. Взять столицу в таком виде не составит труда даже бездарному полководцу! Как бы не кичился Луций Сергий, но не только Катилина загнал Красса в тупик. Красс загнал в тупик Катилину.

— Если Луций действительно отдаст нам новые легионы, то мы нагоним Красса, прежде чем он доберётся в лагерь! — заметил Нарок.

В ответ я коротко кивнул. Одно я знал твердо — шансом, который предоставлял мне Луций Сергий Катилина, следовало воспользоваться, вгрызться в него, не отпускать.

Луций Сергий выглядел запыхавшимся, его широкая грудь вздымалась в частом дыхании, но несмотря ни на что, он улыбался своей ослепительной улыбкой.

— Спартак! — Он подошел ко мне, кивнул в сторону одного из римских офицеров, расставлявших оцепление. — Вы знакомы? Боюсь, неудобно получится…

Улыбка Катилины сделалась еще шире.

Я всмотрелся в лицо солдата, на которого указал Катилина, медленно покачал головой. В этот миг сам офицер почувствовал на себе взгляд, обернулся, посмотрел на меня. Его взгляд впился в мои глаза, но я отвернулся, а офицер, видимо, также не узнавший меня, выкрикнул:

— Мы готовы, квестор!

— Вижу его впервые, — сказал я.

— Ну и славно, признаюсь, это меня беспокоило больше всего! — Луций Сергий хлопнул меня по плечу.

— Кто он? — спросил я.

Катилина отмахнулся и зашагал к статуе Марса, где стоял тот самый офицер.

Я еще раз измерил незнакомца взглядом. Облачен в торакс и, судя по всему, имеет не последний чин в войске Красса.

— Что он хотел? — поинтересовался гопломах.

— Спрашивал, не знаю ли я этого римлянина, — ответил я, кивнув в сторону офицера.

Рут уставился на римлянина, я заметил, как округлились его глаза, а рука непроизвольно потянулась к рукояти гладиуса, и мне даже пришлось схватить гладиатора за запястье.

— Что ты вытворяешь?

— Ты не узнаешь его, Спартак? — прошипел Рут.

— А должен?

— Лиций Фрост, ликтор Красса! — выпалил гопломах.

Это имя я слышал не один раз. До меня не раз доходили слухи о жестокости Лиция Фроста и его умении обращаться с мечом, но, признаться, я ни разу не видел римского военачальника в лицо. Выходит, Красс оставил одного из своих ликторов в городе? Похоже, Марк Лициний перестраховывался, не желая оставлять всю власть в Риме в руках Катилины. Безусловно, Луций Сергий прав, Лиций Фрост мог узнать меня в лицо. Тут стоило остеречься.

Квестор приготовился говорить речь, для чего приветственно вскинул руку. Толпа откликнулась гулом. Его громкий, поставленный бас разнесся над Марсовым полем, заставляя людей мигом замолкнуть и слушать оратора. Мне оставалось только удивляться, как в эти времена политики умудрялись обходиться без микрофона, выступая перед многотысячной толпой. Катилина узнавал у пришедших на Марсово поле людей, кто из них уже записался добровольцем в легионы. В ответ из толпы показался целый лес рук.

— Я собрал здесь всех вас, чтобы сообщить важную весть, которая не оставит равнодушным никого!

Судя по тому, как внимательно его слушали римские солдаты, в их числе Фрост, они не в курсе происходящего.

— Прежде я хочу спросить у вас, граждане Рима, довольны ли вы? — вскричал Катилина.

Толпа ответила громогласным «да». Еще бы! Нищие должники — плебеи, вольноотпущенники, едва сводящие концы с концами, рабы, в один миг получившие шанс стать римскими гражданами. И Луций Сергий еще спрашивал, довольна ли толпа? Да эти люди не могли о таком даже мечтать!

— Тогда у меня другой вопрос, братья. — Голос квестора вновь разнесся над полем, заставляя людей замолчать. — Хотели бы вы большего!

Толпа ахнула, только потом взорвалась еще большими овациями, от которых заложило уши. Катилина, искусный оратор, умел зажечь пламя в сердцах обычного народа, не подозревающего, что им, словно куклой, крутит умелый кукловод. Свое брал хорошо поднятый градус. Вина за прошедшие дни выпито столько, сколько некоторые из присутствующих людей вряд ли выпьют за целый год. Причем не просто вина, опустошались запасы нобилей, отнюдь не имевших привычки хранить в своих погребах дурнину.

— Хотели бы, Луций Сергий!

Возгласы слышались из людской массы за реденьким оцеплением стражников. Я заметил, как Лиций Фрост покосился на Луция Сергия, но Катилина даже не повел взглядом. Толпа неистово шумела, не давая Катилине продолжать, квестор вскинул руку.

— Достаточно, я услышал вас! — Он выдержал паузу, ожидая, когда волнение стихнет. — Вы, как и я, как и любой честный человек, несомненно, хотите большего! Вы хотите жить в равенстве, не разделенные серебром, не оскорбленные гнетом происхождения или несчастьем родиться не гражданином Рима! Все вы, как и я хотите этого!

Катилина с особым рвением принялся рассказывать народу о благах, поджидавших Республику на новой странице ее истории.

— Я готов сообщить вам важную весть! Весть эта кажется мне отвратительной!

— Нобили?

— Лукуллы?

Из толпы посыпались предположения, Катилина давал народу высказаться. Пуще прежнего напрягся Лиций Фрост.

— Враги! — выдохнул Катилина. — Наши враги собирают в кулак свои силы, чтобы помешать нам достигнуть целей, которые мы перед собой поставили! Чтобы казнить каждого из нас! Вновь сделать рабами! Вернуть в долговую яму и нищету!

— Катилина, как же теперь быть? — вопрошали из толпы.

— Принять бой! Отныне у нас есть легионы, в которые вы вступили, у нас есть силы, и главное, у нас есть желание изменить этот мир к лучшему! — вскричал Катилина.

Толпа замолкла. Мысль о том, что легионам, собранным накануне, придется вступать с армиями нобилей в бой, не впечатлила. Над Марсовым полем распростерлась давящая тишина. Я видел, как презрительно посмотрел на Катилину Лиций Фрост, когда из толпы послышались выкрики, сначала одиночные, а затем каждый пришедший на Марсово поле горожан уже вовсю глотку голосил имя Марка Лициния Красса.

— Где Красс?

— Мы хотим увидеть Марка Красса!

— Слава Марку Лицинию и его легионам!

Я заметил, как на лице Катилины проскользнула его фирменная усмешка.

— Марк Красс! — Катилина обвел толпу властным взглядом. — Красс предал нас.

— Катилина, что ты несешь?

Эти слова принадлежали одному из офицеров, стоявших рядом с Луцием Сергием.

Катилина пропустил выпад офицера.

— Красс отвел от Рима свои легионы и оставил нас лицом к лицу с нобилями! Красс понял, что рискует лишиться своих миллионов, и не готов идти с нами! Он нобиль! Это клеймо поставлено на его лбу.

— Если ты прямо сейчас не закроешь свою пасть, квестор…

Лиций Фрост сделал шаг вперед, но Катилина по-прежнему не обращал на него внимания.

— К победе нас может привести человек, у которого нет ничего за душой! Он знает, как побеждать нобилей, и делал это не единожды! Первый среди равных, гражданин Новой Республики — Спартак!

Катилина подался назад, открывая перед толпой меня и ликторов. На меня смотрели тысячи удивленных глаз, испуганных и недоверчивых.

Лиций Фрост при виде набросился с клинком наголо на Катилину. Возможно, ликтор рассчитывал одним ударом покончить с выскочкой квестором и потом вступить в схватку с нами. Не тут-то было. Квестор подался назад, выхватил скрытый за складками тоги гладиус и искусно парировал удар ликтора, который по всем правилам боя должен был оказаться смертельным. Однако, как бы ни был хорош Катилина, как бы ни превосходил он Фроста в силе и росте, он ничего не мог противопоставить природному инстинкту ликтора-убийцы. Лиций Фрост извернулся, въехал локтем в челюсть Катилине с разворота, могучий квестор рухнул наземь, роняя гладиус. Фрост бросился добивать поверженного Луция Сергия. Я прыгнул на занесшего клинок ликтора, сбил его с ног. Боковым зрением увидел, как к нам скачут кавалеристы, но толпа будто сошла с ума. Люди, завидевшие, что ликтор Красса пытается расправиться с Катилиной, бросились на несчастную алу. Все разом позабывали, что восхваляли Марка Лициния Красса. Теперь, когда Катилина обвинил полководца в предательстве, народ был готов разорвать людей Красса на куски. Трое офицеров из окружения Фроста атаковали меня со спины, но дорогу им перегородили Митрид, Рут и Нарок. Завязалась рукопашная.

Фрост стоял в нескольких десятках футах от меня. Держась за ушибленный бок одной рукой, вторую руку с гладиусом он вытянул вперед.

— Спартак! — процедил он, с уголка его рта стекала слюна, подкрашенная кровью. — Убью!

Фрост прыгнул прямыми ногами в ноги мне. Обутые в тяжелые башмаки ступни ликтора жестко вспахали землю, я переперыгнул через него, но когда мне уже казалось, что Фрост окажется за моей спиной, Лиций схватил меня за лодыжку. Я рухнул, не успев перегруппироваться, выронил гладиус, моя рука лишь заскользила по земле. Казалось, что в этот миг я не слышу шум толпы и крики сражения, но слышу собственное тяжелое дыхание, да дыхание ликтора с присвистом. Фросту понадобилось мгновение, он поднялся на ноги, атаковал, желая пригвоздить меня лезвием гладиуса к земле. Я дождался, когда клинок, занесенный над головой ликтора, начнет стремглав опускаться. Чтобы переломить сражение, требовалось не дать Фросту возможности менять свои решения по ходу, что он делал прежде и весьма успешно. Я крутанулся, почувствовал, как больно обожгло левую руку. Лезвие гладиуса ликтора вошло в землю у моего левого плеча. Но сам Фрост, не поняв, чтó произошло, попытался выдернуть клинок из земли. Лежа на спине, я ударил ногой в коленную чашечку ликтора. Фрост зашипел, опустился на колено, бросил возиться с мечом и навалился на меня сверху. Я ударил ногой точно в его челюсть, он медленно сполз на колени и со всего маху ударился лицом о грунт. Я тяжело поднялся. Из руки, в которую по касательной пришелся удар ликтора Красса, текла кровь. Голова кружилась.

Ко мне подскочил Рут, лезвие его спаты было испачкано в крови. Офицеры, попытавшиеся расправиться с моими ликторами, лежали без сознания.

— Что с рукой? — выпалил гопломах.

Я отмахнулся, хотя кровь из раны просачивалась через пальцы, следовало скорее обработать рану и остановить кровотечение.

— Ерунда! Все целы?

Я осмотрел Рута; внешне на гопломахе не было ни одной царапины.

— Все в порядке. — Рут взглянул на лежавшего на земле Фроста. — Не думал, что ты так быстро справишься! Фрост рудиарий и был одним из лучших!

Рут отрезал от своей тоги кусок ткани, которым обернул мою рану.

— Такие люди не должны ходить по этой земле, мёоезиец!

Это был голос Катилины, который, прихрамывая, подошел к нам и прямо на моих глазах вонзил свой гладиус в затылок Фроста, прикончив ликтора Красса одним ударом.

Я видел бушующую толпу. В нескольких десятках футов от статуи бога Марса люди сводили счеты с кавалеристами Марка Лициния. Их сбрасывали с лошадей, избивали, втаптывали в землю. Толпа горожан, словно обезумев, кричала мое имя. Катилина поймал мой полный изумления и одновременно удивления взгляд и подмигнул. Перепачканный вражеской кровью, он ухмылялся совершенно хищным нечеловеческим оскалом. Квестор смотрел за мою спину, и когда я обернулся, то чуть не выронил свой меч. На Марсово поле маршировали когорты повстанцев, впереди которых на вороном жеребце скакал молодой галл Тирн.

Записки Марка Лициния Красса

Лагерь повстанцев выглядел внушительно. Высокие стены, непроходимый частокол, рвы. Спартак учел ошибки прошлых сражений. Помимо классической системы укреплений, окольцевавшей гарнизон, варвар вынес рвы поодаль от самого лагеря. Обстрел лагеря повстанцев из орудий практически полностью исключен. Спартак свел тактику нападавших к попытке хаотичного штурма. Чем заканчивались подобные вылазки, я помню очень хорошо… Не буду скрывать, я рассчитываю устроить помпеянцами и лукулловцам братскую могилу под этими стенами.

П.с. Спартак бежал! Выясняется, что это пес ведет свои войска в Рим. Моя задумка устроить под стенами лагеря повстанцев братскую могилу помпеянцам и лукулловцам трещит по швам. Решение следует принимать незамедлительно. Я решаю оставить Лукулла в лагере под Ауфидом, а сам выдвигаюсь в Рим! Марку Лукулл ничего не знает о моих планах. Когда все будет кончено, у него возникнет вопрос — отчего я, Марк Красс, не поддержал атаку легионов проконсула и покинул поле битвы. Что же, я, Марк Красс, отвечу на все вопросы лично у стен Рима, но сперва сведу с грязным рабом войско помпеянцев. Победителя в кровопролитной схватке определят мои, Марка Красса новые легионы, которые собирает Катилина.

34

— Ты позволил им собрать легионы… — всплеснул руками Тирн. — Брат, это римляне! Римляне! Как ты этого не можешь понять! У нас не может быть ничего общего с этими людьми!

— Ты неправ, галл! Они точно так же ненавидят нобилей и готовы сделать все, чтобы ни один из нобилей больше никогда не оказался на улицах Рима! — возразил я. — Это не те люди, кто направил против нас легионы, не те, кто развязывал войны, обратившие в рабство ваши семьи! Эти люди испытывали гонения и тяготы, как и мы…

— Довольно, Спартак! Я знаю, кто эти люди! Ради них устраивались бои на аренах цирков! С ними ты предлагаешь объявить союз? — Рут побелел от ярости. — Может, рассадим их по стенам гарнизона, раздадим хлеб, устроим представление? О чем ты думаешь, мёоезиец? Ты говоришь о сброде, развязавшем всю эту рубку, пойдя за Марком Крассом на поводу!

— Тебе говорит что-то донесение разведчиков, Рут? Легионы Красса выдвинулись к Риму! — выпалил я.

Наш разговор проходил на повышенных тонах. Одна только мысль, что нам придется выступить в союзе с горожанами против Красса, а возможно, и Лукулла, приводило Рута и Тирна в бешенство. Это казалось им немыслимым, долгое время мои военачальники наотрез отказывались слышать доводы, способные убедить их в необходимости сотрудничать с горожанами. Несмотря на заверения Катилины, горожане по сути своей мало чем отличались от латифундийских беглецов. Они не знали морали, не имели ценностей и шли за сильным, потому что только сильный мог уберечь их от необходимости нести ответственность за совершенные поступки. Стоило показать, что сила теперь за мной, как весь этот разношерстный сброд оказался на моей стороне, тут же приняв меня за своего предводителя. В большей своей части пьяницы, лентяи, безработные, откровенно говоря, эти люди заслужили ту жизнь, которую проживали. Новый класс, о котором твердил Катилина, на который опирался, вряд ли мог справиться с возложенными на него задачами. Но существовало «но», которое заставляло меня проявлять лояльность.

— Силами, которые есть у нас, мы не справимся при штурме! В городе множество ворот, Красс разделит войско и ударит сразу с нескольких направлений. Не знаю, как для вас, для меня это серьезная проблема! Может, расскажете, как держать оборону, имея всего несколько тысяч человек и гарнизон протяженностью не в одну милю?

Рут и Тирн замолчали. Мой довод казался достаточно веским.

— Рим слишком большой город. Без Катилины и его людей нам не обойтись, это факт! Они знают город как свои пять пальцев, между тем мы не знаем о Риме ровным счетом ничего!

— Как-то неправильно, Спартак, — покачал головой Тирн.

— В моей голове не укладывается, что человек, который провернул переворот в Риме с помощью Марка Красса, предаст его… Не случится так, что Катилина ударит нам в спину новыми легионами?

Сергию ничего не стоило ударить нам в спину, как только Красс подведет к Риму свои войска. Окажись победа на стороне римлян, никто не станет вспоминать жертвы при достижении главной цели.

Я задумался. Рут медленно провел большим пальцем вдоль горла.

— Предлагаю перерезать их! — буркнул гопломах.

— Он говорит дело, Спартак! — кивнул Тирн. — Потом, когда они ударят нам в спину, ты горько пожалеешь, что не перебил их сразу…

Тирн умолк, потому что рядом с нами появился тот, из-за которого и происходил сыр-бор. Катилина скрестил руки на груди, встал рядом с нами, и, судя по тому, что сказал квестор, он прекрасно слышал, о чем шел наш разговор.

— Эти непременно ударят в спину, если увидят, что у Красса больше легионов, а значит, больше шансов выйти победителем! Горожане напоминают необузданное стадо! У стада же, как вы знаете, свои инстинкты. Оно хочет выжить!

Я видел изумление на лицах Тирна и Рута. Не буду скрывать, слова Катилины застали врасплох и меня.

— Хочешь сказать, что ты собираешь легионы предателей? — прошипел Тирн.

— Он сам пойдет в первых рядах к Крассу! — вспылил Рут.

Я вскинул руку, призывая Тирна и Рута успокоиться. Стоило выслушать квестора. Катилина кивнул, выражая благодарность за возможность высказаться. Он говорил долго, терпеливо, проглатывая замечания Рута и Тирна, но очень скоро замолчали и они, начав внимательно слушать. Когда квестор закончил, мы переглянулись, я с удивлением обратил внимание, что мои полководцы обменялись с Катилиной рукопожатиями.

— Одна команда? — Квестор расплылся в улыбке и теперь протянул руку мне.

— Одна команда, — подтвердил я, крепко пожав руку Сергия.

* * *

Приготовления кипели по полной. Мои полководцы знали свое дело, «от и до» выполняя полученные распоряжения. Рут истязал тренировками вновь сформированные легионы горожан, тогда как Тирн бросил все силы на укрепление города. Я знал, что все будет сделано на высшем уровне и в срок.

Луций Сергий сдержал слово. С последними лучами солнца на Марсово поле были выведены четыре легиона горожан. Тренировки проходили в максимально реалистичных боевых условиях. Задача виделась не из легких, но опытный гопломах справится с возложенной на него ответственностью.

Я долго думал над словами Катилины. Решение квестора выглядело единственно правильным. Учитывая опасность дезертирства, Катилина видел выход в слиянии сил горожан и моих гладиаторов. Я прислушался к квестору, назначив своих гладиаторов на офицерские посты, начиная с деканов в контуберниях, кончая легатами. В общей сложности получалось, что я отдавал в легионы горожан треть своего боевого состава.

Мы ожидали войско Красса у римских стен к завтрашнему вечеру. Проконсул гнал свои легионы, будто спасаясь от огня, по всей видимости, узнав, что лагерь у Ауфида брошен. По данным разведки, претор свернул на Аппиеву дорогу, даже не предприняв попытки атаковать лагерь, за стенами которого укрылись латифундийские беглецы. Возможно, разведка Красса уже донесла римлянину о захвате Рима гладиаторами. О Лукулле пока было известно лишь то, что полководец приступил к штурму нашего лагеря. Такой ход развития событий подкреплял мои выводы, что Красс и Лукулл нашли общий язык. Иначе, Лукулл сломя голову бросился бы за Крассом, а не задерживался для штурма лагеря беглецов. Но одно я знаю точно — Красса ждет фееричное представление под стенами Рима.

Записки Марка Лициния Красса.

Спартак попытался дать мне, Марку Крассу, бой у стен Рима, но сокрушительно проиграл. Он напал на нас со спины у городских ворот, но атака рабов быстро скатилась в навал, мы обернули это стадо в бегство и разгромили.

Мне доложили, что Катилина ранен. Квестор разумно не рискнул отправлять на убой мои новые, еще не обученные легионы народного ополчения и спрятал в римской канализации порядка десяти тысяч человек. Мы обнаружили в Большой Клоаке людей, которые падали на колени при моем, Марка Красса, появлении и просили пощады за то, что не сумели уберечь Рим для меня! В ответ я велел устроить большой праздник, чтобы вернуть этим людям веру в себя… а заодно я хочу не допустить, чтобы у легионеров Помпея полезли в голову мысли о том куда подевались из Рима нобели…

35

На Марсовом поле шумел праздник. В кратчайшие сроки удалось сколотить помосты для театральных выступлений, притащить столы со скамьями, приготовить еды и натаскать вина. Солдаты, которые к наступлению темноты изрядно поддатые, шутили, что если разлить вино из всех бочек и амфор, которые беспрерывно тащили на праздник горожане, то Тибр изменит свое течение, а из глубин Рима всплывет все дерьмо, что осело в городских канализациях за долгие годы. Вино тащили из погребов нобилей, но помпеянцы предпочли на время торжества не вспоминать о хозяевах винных погребов. Легионеры рассуждали просто: сенат обещал им триумф еще за Испанию, и теперь, когда они освободили Рим и победили терроризирующего Республику варвара, заработав себе еще один триумф, а заодно обессмертив свое имя, они вправе устроить праздник сами. Не меньше здесь было и еды. Разгоряченные градусом солдафоны были непривередливы. Последние годы легионеры радовали себя разве что отвратительным походным хлебом, зажаренным дочерна на костре, вяленым мясом, да поской[1]. Теперь столы ломились от лакомств, начиная от запеченных страусовых яиц и кончая хорошо прожаренными поросятами.

Музыканты, поэты, актеры и философы сооружали себе сцены, откуда происходили выступления, весь вечер без устали развлекали толпу. Именно толпу, потому что рассеявшиеся по полю солдаты теперь отнюдь не напоминали легионы, это были самые обыкновенные люди, которые пришли на торжество. Между делом многие легионеры подзывали за свои столы понравившихся музыкантов или поэтов, и те продолжали вечер уже в компании хорошо выпивших вояк. Сложнее всего приходилось горожанам, благодаря усилиям которых стал возможен сегодняшний пир. Бедолагам пришлось изрядно попотеть, они валились с ног от усталости, но хотели угодить новому хозяину Рима, проявить себя.

Помпеянцы, разгоряченные вином, начали обращать внимание на женщин, услужливо следивших за тем, чтобы на столах солдафонов не кончались еда и вино. Многие из легионеров заигрывали пощипывали молодых девчат, хватая за руки, задорно смеясь. Девчата понимали, что очень скоро солдафоны, в своих походах почти не знавшие близости с противоположным полом, захотят чего-то большего.

Катилина, с тех пор как начался пир, не притронулся ни к одной чаше вина. Он следил за тем, чтобы алкоголя на столах было достаточно, а желания солдат становились все более развращенными, пропущенными сквозь призму алкогольного опьянения.

Все до одного ждали появления Квинкция, который отправился нагонять бежавших рабов и должен появиться на празднике с головой Спартака. Поэтому, когда на Марсовом поле появились кавалеристы, легионеры встретили их овациями. Кавалеристы держали в руках пропитанные кровью мешки. Не оставалось сомнений, чтó хранилась внутри каждого из них! Подскакав к Марсову поле, конница вихрем промчалась между столами, бросая наземь мешки. Один из мужчин кинул окровавленный мешок в руке Катилине.

Красс глубоко вдохнул свежий ночной воздух полной грудью.

— В мешках у ваших ног головы повстанцев! А в этом мешке, — Луций Сергий поднял над головой мешок, с которого все еще стекала свежая кровь и крупными каплями падала на землю, — в этом мешке голова вождя повстанцев Спартака!

Толпа, услышав слова квестора, вскочила, зашлась ликованием. Никто не задумался о том, почему голову Спартака вручает Крассу Катилина, а не Квинкций. Не придал этому значения и сам Красс, впившийся глазами в окровавленную ткань.

Люди пустились в пляс, кричали. Солдаты, словно те самые варвары, чьи головы принесли на Марсово поле люди Квинкция, извлекали головы гладиаторов из мешков… Никто не обращал внимание на всадников, так и оставшихся стоять неподалеку от столов, прогибающихся под тяжестью вина и яств.

Пришла пора. Луций Сергий растворился в толпе. К столам поднесли новые бочки и амфоры. Горожане, довольствовавшиеся куманским, которое скоро должно было уже превратиться в уксус, завистливо наблюдали за легионерами помпеянцами, черпающими вино из амфор и бочек массикского, принесенных к столу.

— Покажи голову варвара!

— Покажи Спартака, Красс!

Призывы обезумевших солдат доносились со всех сторон. Красс поднял мешок над головой.

— Победа!

Под скандирование легионеров, Красс извлек из мешка голову Спартака. Полководцы поддержали своего главнокомандующего аплодисментами. Марк поднял голову за волосы… На него смотрели мертвые застывшие глаза полководца Квинкция. Пальцы разжались, голова Квинкция упала, закатилась под стол. Красс искал взглядом Катилину, но среди толпы горожан увидел гопломаха Рута, принесшего голову начальника конницы. В следующий миг всадники, которые, как полагал Марк Лициний, служили Квинкцию, а по факту руководимые Рутом, обрушились стремительной атакой на столы легионеров.

* * *

Переворачивались столы, разлетались скамьи, в щепки рушились помосты актеров и музыкантов. Очень многие легионеры были пьяны настолько, что с трудом удерживались на ногах и падали под копыта лошадей гладиаторов, не успевая даже выхватить мечи. В отличие от полностью смятых и дезориентированных легионеров, кавалерия Рута знала свое дело. Смертельной косой она прошлась между столами празднующих. Римляне сотнями отправлялись в свой последний путь. Рут вместе со своим бойцами прошелся сквозь ряды легионеров.

— Тирн, разделимся, — бросил я своему полководцу.

Наши отряды стояли наготове, мы зашли в Рим, ликвидировав стражу на воротах. Повинуясь моему приказу, Тирн отделил от войска шесть когорт, ровно половину из тех, что остались в моем легионе в отсутствие бойцов гопломаха. Оставшиеся шесть когорт отправились за мной. Я заходил во фронт легионерам, поддерживая натиск Рута, вернее, прикрывая его отступление. Тирн шел римлянам в тыл. Именно атака молодого галла должна нанести наибольший урон в тот самый миг, когда внимание римлян будет отвлечено на кавалеристов гопломаха и моих бойцов.

Мои гладиаторы обрушили на римлян всю свою мощь, прошивая разношерстный сброд, в который превратилось войско Красса. Однако на флангах отдельные римские центурии умудрялись собирать когортный строй, и я приказал отступить, чтобы не оказаться в клещах. В любой момент пространство за нашими спинами могло захлопнуться. Мои офицеры разнесли приказ, когорты начали отступление, которое прикрыли кавалеристы. Гопломах озорно ударил по попытавшимся было окружить нас центуриям, сбивая с тех спесь и наступательный порыв, обращая в бегство.

Наконец, с другой стороны Марсова поля послышались крики и звон стали. В дело вступил Тирн, зашедший легионерам Красса в спину. Когорты Тирна резали римские ряды, не замечая, как угрожающе смыкается пространство за их спинами. Гладиаторы галла вращались волчком, бились будто в уличной заварушке, спина к спине. Каким бы чудовищным ни был размен, сколько бы жизней ни уносили мои бойцы, но численно бойцы Красса многократно превосходили нас. Пока бойцы Тирна расправлялись с легионерами в центре, на флангах, с тыла, с угрожающей быстротой брали строй основные тактические единицы римской армии — когорты, готовые вот-вот раздавить наглецов гладиаторов. Тирн, рассчитывая на действие алкоголя на римлян, на который мы делали ставку, совершил оплошность и вклинился в ряды легионеров слишком глубоко. Я бросился на помощь молодому галлу. Стоило промедлить, и ровно половина моего войска будет раздавлена римлянами прямо на моих глазах. Моя атака, неподготовленная, сумбурная, но своевременная, не позволила офицерам Красса довершить окружение Тирна и его когорт.

Тирн был залит кровью врага, он держал в руках меч и при виде меня только улыбнулся. Мои когорты вспороли римский строй, открыли проход для отступления. Ударил Рут, отвлекая внимание еще нескольких центурий на себя. Я выругался, видя, как конница гопломаха увязает в постройневших рядах легионеров, словно в болоте, неся потери.

— Тирн! Рут! Отступаем! — взревел я.

Не могу сказать, услышал ли кто-то меня, но римляне, не сумев взять нас в кольцо, выдавливали нас с Марсова поля, закидывая пилумами, ощетинившись непроходимой стеной щитов. Построение было закончено, на нас смотрели десятки вышколенных когорт, действовавших единым слаженным механизмом.

— Переворачивай столы! Рушь помосты!

Я подбежал к одному из столов, с трудом перевернул массивный стол набок, ножками к себе. Второй стол подтащил к первому, перевернул его напротив ножками от себя. Скоро конструкция разрослась, я ставил столы в шахматном порядке. Черные клетки занимали столы, перевернутые ножками вперед, а белые столы стояли ножками назад. Завидев мой трюк, столы переворачивали другие гладиаторы. Учитывая, что на Марсовом поле проходил пир, здесь нашлось сотни столов, длинных, массивных, широких, которые, становясь ребром, могли послужить защитой.

— Ближе! Плотнее друг к другу! — вместе с остальными я переворачивал столы и принялся ломать помосты поэтов и музыкантов. Из дерева делали некое подобие частокола, который не подпустит римлян к нашим укреплениям из столов.

Гладиаторы хватали продолговатые скамьи, подпирали ими столы, поставленные ножками вперед, чтобы с противоположной стороны стол невозможно было сдвинуть. Все происходило стремительно, частокол из столов и скамеек рос будто на дрожжах. Но мне казалось, что прежде чем римские легионы сомкнут когорты на флангах Тирна и Рута, прежде чем гладиаторы отступят, нам не удастся осуществить задуманное.

Видя, что наступление кавалеристов захлебнулось, Тирн разделил свои когорты на три одинаковые части. Две когорты слева и еще две справа ударили по касательной, будто вскользь, сминая первые ряды римских когорт, сея в них смуту и беспорядок. Еще две когорты ударили в центр, освобождая кавалеристов Рута из западни. Замысел галла заключался в том, чтобы парализовать первый ряд когорт, лишить их мобильности, тем самым дать себе и Руту возможность беспрепятственно отступить. Не тут-то было. Римляне, в крови которых играло вино и снизилась концентрация, все же сделали то, чего я одновременно опасался и ждал. Легионы Красса перешли в решительное наступление, больше не собираясь отсиживаться у алтаря бога Марса. С моей души упал камень, когда я увидел, как Рут через образованный гладиаторами Тирна живой коридор уводит своих всадников. Удар, который обрушили легионеры на моих бойцов, первыми приняли две центральные когорты Тирна. Галл скомандовал отступать. Римские офицеры не стали сдерживать солдат, бросившихся в погоню за гладиаторами. Если кавалеристов Рута им не достать, то гладиаторам Тирна далеко уйти.

Я оседлал жеребца одного из павших кавалеристов и уже верхом на коне встретил Тирна, вместе с когортами гладиаторов отступающего к баррикадам из перевернутых столов.

— Укрывайтесь за столы! — закричал я, размахивая руками и привлекая внимание галла.

Я попытался найти глазами кавалеристов Рута, скрывшихся в полумраке на Марсовом поле, но гопломах отвел кавалерию, чтобы перегруппироваться. Потери, которые понес Рут после последней атаки, просто катастрофические. Однако тем и хороша конница, что, обладая бешеной скоростью и мобильностью, она могла обрушить на римлян свой удар стремительно, а главное, неожиданно.

Тирн с когортами подошел к линии баррикад. На хвосте гладиаторов повисли римские легионеры, опрометчиво бросившиеся на добивание варваров. Первые ряды когорт Тирна резко разомкнули центр в тот момент, когда до линии баррикад оставалось не больше сотни футов. Когорты, умелыми командами галла разрезанные у начала линии баррикад пополам, обошли препятствие в лице столов с флангов. Происходило это настолько стремительно и организованно, что застало врасплох римлян, сломя голову мчавшихся по пятам отступающих гладиаторов. И если когорты Тирна плавно обогнули препятствие, то римляне со всего маху врезались в столы. Ошарашенные легионеры в первых рядах, попытались остановиться, но следующие ряды солдат выбросили их на столы, за которыми укрылись гладиаторы из моих когорт. Последовал разящий удар невольников. Офицеры Красса попытались повернуть наступление, перестроиться, но в пылу схватки когорты первой линии легионов уже не слышали приказов. На лицах римлян застыло отчаяние, когда попытка перевернуть несколько первых столов провалилась. Мои гладиаторы не зря укрепляли столы перегородками из скамеек. Несколько сотен римлян полегло от мечей моих бойцов, когда легионеры предприняли попытку перебраться через столы.

Однако скоро напор римлян принес плоды, легионеры ценой своих жизней выкорчевывали столы из земли, освобождали проход, образуя пустоты в наших баррикадах. Римляне не обращали внимания на потери, под давлением многие тела оказывались проткнуты ножками столов, кто-то был задавлен и растоптан. Теряя строй, рассыпаясь, терпя катастрофические потери, они продолжали давить на нас. Изматывающее сражение отнимало жизни, и если легионеры имели людские резервы, то таких резервов у гладиаторов не было! Словно прочитав мои мысли, а скорее понимая, чтó происходит, внезапный удар на римлян обрушил Тирн. Галл был среди тех первых гладиаторов, кто, сея на поле боя смерть, ворвался во вражеские ряды. Рут с остатками кавалерии ударил по левому флангу врага.

Называть римские когорты напротив моих баррикад легионом не поворачивался язык. Офицеры римлян выстроили свое многотысячное войско вопреки привычному когортному строю. В первой линии войска, штурмовавшего наши баррикады, было не меньше дюжины когорт. Столько же когорт насчитывалось во второй линии, за которой следовал резерв. Именно между первыми двумя линиями огромного римского легиона завел свои когорты молодой галл, и именно во фланг войска Красса ударил Рут.

Я понимал, что не пройдет и нескольких минут, как офицеры римлян раздадут команды, и войско Красса сотрет гладиаторов вместе с бесстрашными Тирном и Рутом в порошок. Но отчаянный прорыв моих полководцев позволил защитникам баррикад вдохнуть свежего воздуха полной грудью. Я дал отмашку центурионам, и гладиаторы схватились за столы, которые стояли ножками назад. Невольники, используя столы как тараны, двинулись на римские когорты, оттесняя солдат, затыкая образовавшиеся щели в нашей линии баррикад. Массивные деревянные столы, толкаемые десятками сильных рук гладиаторов, сметали римлян, вминая легионеров в трещащий по швам строй, заодно толкая их на оголенные мечи гладиаторов из когорт Тирна. Попытка сомкнуть ряды на когортах галла провалилась. Гладиаторы из-за линии баррикад выдавили несколько когорт из первой линии вражеского войска, оставив в центре армии Красса проплешину. Я мог приказать бойцам бросить теперь уже ненужные столы, ударить по дрогнувшим римлянам, но сумятица, начавшаяся в рядах врага, была обманчивой. Римляне придут в себя, мы не успеем моргнуть глазом, как легионеры перестроятся.

Несмотря на чудовищные потери, которые нес Красс, его войско все еще превосходило нас в разы, пусть ошарашенные римские офицеры трубили тактическое отступление. Соваться следом за врагом, задние линии войска которого уже начали перестроение, стало бы моим тактическим провалом. Я посмотрел на виднеющиеся в нескольких сотнях футах узкие городские улочки, которые ни за что на свете не вместили бы не то что когорты, но даже центурию. Именно туда следовало затащить Красса, чтобы выиграть этот последний решающий бой.

— Отступаем! В город! — скомандовал я.

Римляне, пятясь, молча смотрели на наше отступление, пока наконец Красс или кто-то из его офицеров не понял, чтó происходит. Войско римлян, не успевшее заново построиться, бросилось за отступающими гладиаторами. Я должен заманить Красса на узкие городские улочки, в дома, где численный перевес его легионов над гладиаторами перестанет иметь значение. Красс, хорошо помнивший, чем закончился подобный трюк в прошлый раз, сейчас не мог допустить драмы Копии. Удар, неподготовленный, взбалмошный, был направлен на то, чтобы отрезать нам отход с Марсова поля. От городских улочек нас отделяло не больше полумили по прямой. Римлянин вылезет из кожи вон, лишь бы не выпустить нас с Марсова поля. Я спешился, подбежал к одному из столов, служивших нам баррикадами, вырвал скамью, подпирающую столешницу. Одну, другую, перевернул стол.

— Освобождайте столы!

Дюжина гладиаторов из когорты Тирна схватила мой стол, укрывшись за ним словно за одним большим щитом. Остальные начали ломать с таким трудом возведенные баррикады. Скамьи, теперь разбросанные по Марсову полю, полетели в наступающих римлян. Сотни столов, на которых еще час назад римляне праздновали свою победу в схватке с рабами, теперь использовались невольниками как щиты, сдерживающие войско Красса. И даже когда легионеры обрушили на отступающих гладиаторов свой самый сокрушительный удар, гладиаторы дрогнули, но устояли, продолжая размеренно отступать к спасительным улочкам.

В ожесточенной схватке, фут за футом пятясь, орошая Марсово поле кровью, первые гладиаторы скрылись в узких проходах между домами, растворяясь в ночи. Мои бойцы, обеспечивающие отступление остальных, бросали столы в наступающих по пятам легионеров и скрывались на улицах и в домах Рима. Я приглашал Красса продолжить бой в городе. Марк Лициний скомандовал наступать. Огромное римское войско распадалось на части, все более мелкие.

[1] Поска (лат. Posca) был популярным напитком в Древнем Риме, приготовленным путем смешивания кислого вина\уксуса с водой. Обычно пили солдаты. Помогал предотвратить цингу, обеспечивая витамином С. Его кислотность убивала вредные бактерии и преодолевала неприятный вкус воды. Кроме того, уксус заставляет чувствовать себя более сытым после употребления хлеба.

36

Марка Лициния Красса выдавал пурпурный плащ, в который он был облачен. В точно такой же плащ был одет сопровождающий проконсула полководец, которого я не узнал, да и имя его вряд ли имело значение сейчас. Важно другое: Красс вместе со своим полководцем спешно покидали Марсово поле, не собираясь продолжить сражение бок о бок со своими легионерами. Я не мог позволить Крассу уйти и перевел своего жеребца на галоп, двинувшись вслед за растворяющимися в темноте силуэтами всадников.

Прежде мне ни разу не предоставлялся шанс застать Марка Лициния без окружения его ликторов и легионеров. Жеребец, доставшийся мне от одного из павших в бою кавалеристов Рута, не шел ни в какое сравнение с породистыми жеребцами Красса и его спутника, но мне повезло, римляне скакали рысью. Очень скоро, загоняя свое животное, я вновь увидел их силуэты в кромешной тьме на подступах к площади Форума. Не доехав до Форума, они спешились и продолжили путь пешком. Спешился и я, отпуская своего жеребца, на ходу доставая из ножен свой меч. Велика вероятность, что на Форуме Красса встретят, и тогда убить его не получится. Подобной оплошности я не мог допустить, поэтому пригнувшись, рысцой начал обходить небольшую компанию слева, чтобы до того, как эти двое окажутся на площади Форума, перегородить им путь.

Я огляделся, удостоверился, что в месте, выбранном мной для засады, никого нет, а единственный свидетель затеянного одинокая луна. Гладиус тяготил руку, взмокла ладонь, на спине выступил липкий холодный пот. Бешено колотилось сердце, пульс отдавал в виски, грудь сжалась. Я дождался, когда силуэты Красса и его спутника появились рядом с сожженным дотла зданием курий Суллы. Теперь я мог хорошо разглядеть Марка Лициния. Он был старше меня, навскидку ему было около сорока. Каштановые волосы с проседью, грубые черты лица, крупный, но не массивный нос. Большой рот с узкими губами, широко посаженные, выразительные карие глаза. Скрипучий, высокий голос, полный пренебрежения и раздражения одновременно.

— … Каждого, Лонг! Хочу, чтобы каждый грязный раб был казнен! — надрывался богач. Он остановился и врезал кулаком в стену. — Но главное, я хочу, чтобы ты нашел Катилину!

— Сделаю все возможное, — заверил спутник, которого Красс назвал Публием Лонгом.

Как и Красса, так близко я видел Лонга впервые. Советник Марка Лициния, опытный полководец и известный в Республике мечник. Красс и Лонг еще некоторое время стояли у пепелища, затем, оглядываясь, двинулись к скале. Марк Лициний негодовал и клялся, что как только с рабами будет покончено, он развесит тела невольников вдоль Аппиевой дороги сначала до Капуи, а оттуда до самого Брундизия. Я скользнул вслед за двумя римлянами, ища своего шанса атаковать. Красс и Лонг снова остановились, и тогда я понял, чтó собирается делать Марк Лициний. Он указал Публию на канализационный сток, тот самый, через который в Рим проникли я и мои ликторы.

Лонг огляделся. Удостоверившись, что они, как им казалось, одни, Публий указал на канализацию.

— Спускайся, я прикрою, — бросил он, и это были последние слова полководца.

Я выскочил из-за своего укрытия, бесшумно подкрался к Лонгу со спины и перерезал советнику Красса сонную артерию, не оставляя шанса выжить. Красс не дрогнул, но нарочито медленно переложил гладиус из одной руки в другую.

Между нами сохранялась дистанция в несколько десятков шагов. Он сделал шаг мне навстречу, вновь перекладывая меч из руки в руку и стремительно атаковал, в два прыжка сократив разделяющую нас дистанцию. Я блокировал нанесенный римлянином сверху вниз удар такой силы, что гладиус в моих руках чуть не лопнул. Руки обожгло, я отступил. Следующий удар Красса пришелся в переносицу. Марк Лициний нашел брешь в мой обороне, хлынула кровь. Теряя равновесие, я попятился, размахивая руками. Удар сандалии римлянина пришелся в солнечное сплетение, впечатав меня в каменную стену свода Большой Клоаки. Перехватило дыхание. Ловя ртом воздух, я сполз на землю. Где-то вдалеке послышался лязг стали, я выпустил из рук свой гладиус, оставшись безоружным перед врагом.

— Хотел отменить рабство, Спартак? — Передо мной сипло дыша, вырос Красс, не торопившийся кончать со мной. — Теперь ты понимаешь разницу между рабом и доминусом? — кончиком сандалия, Красс перевернул меня на землю и наступил подошвой на грудь. — Раб никогда не станет доминусом, а доминус никогда не станет рабом, а все дело в том, что варвар навсегда останется варваром!

Красс схватился обеими руками за рукоять своего гладиуса, решив пригвоздить меня лезвием к земле. Я сгреб охапку земли и бросил ее в лицо Марку Лицинию. Земля попала ему в глаза, лезвие меча стремительно рухнуло вниз, туда, где еще мгновение назад был я. Красс, сбитый с толку моей внезапной атакой, перенес вес своего тела на опорную ногу, и я сумел высвободиться. Красс взревел, бросил гладиус, отшатнулся и принялся растирать глаза, в которые попала земля. Лежа на земле, я ударил его в пах, согнув Красса пополам, и, вывернувшись, ударил с разворота пяткой в висок. Послышался глухой хлопок. Тело римлянина грузно рухнуло, подняв пыль. Моя голова кружилась, нестерпимо кололо в груди от пропущенного удара, поэтому я с трудом поднялся, но каково же было мое удивление, когда поднялся Красс! Пошатываясь, он смотрел на меня, словно бык на красную тряпку. Взгляд его вдруг скользнул по гладиусу, торчащему из земли, но я сделал перекрестный шаг, перегородил ему путь к мечу.

Схватка перешла в рукопашную. Еще минуту назад пребывавший в состоянии грогги Марк Лициний теперь уверенно держался на ногах и выбросил страшной силы левый хук. Я сделал неуклюжий нырок, ответил коротким, сильным и точным ударом в корпус. Попытка развить успех и бросить Красса в партер провалилась, римлянин схватил меня за шиворот и поволок к арке Большой Клоаки, впечатав спиной в каменный рельеф. Занес руку для удара, но со всего маху въехал кулаком по голому камню — я увернулся. Пыхтя, Красс прижал меня к каменному рельефу, ударил коленом по ребрам.

— Свобода, Спартак, а? Как тебе такая свобода? — кричал он мне прямо в ухо.

Я схватил Красса за ноги, попытался повалить, но все что удалось, это оттеснить римлянина от арки. Я бросил попытку свалить Красса, резко выпрямился и угодил ему головой в подбородок. Клацнули зубы, ослабела хватка римлянина, а я вновь обхватил руками его ноги и без труда опрокинул. Он обхватил меня за корпус, не давая мне возможности подняться и сменить позицию. Я ударил вскользь по надбровной дуге, рассчитывая рассечь бровь римлянина и заставить ослабить хватку. Он зашипел от боли и въехал мне ударом головы в губу. Я ответил тяжелым ударом колена по ребрам, от которого Красс содрогнулся всем телом. Развивая успех, я прижался лбом к его голове и свез его левую бровь. Кровь алого цвета лилась по его лицу, заливая рот и нос. Давясь от собственной крови, он ослабил хватку. Я ждал этого и сменил гард на маунт, прижав коленями руки Красса к земле. Что было силы, я обрушил на Марка Лициния удары сверху. Из последних сил Красс буквально сбросил меня с себя. Его лицо опухло и было изувечено множеством пропущенных ударов. Он едва удерживался на ногах и только чудом сделал несколько шагов в мою сторону. Я посмотрел на меч, валявшийся у арки Большой Клоаки. Красс, раскусив мою задумку, бездумно кинулся ко мне навстречу, пытаясь схватить и снова повалить наземь. Я сделал кувырок и оказался возле гладиуса. На ватных от усталости ногах, двинулся навстречу Марку Лицинию и с ходу ударил его гладиусом в грудь. Лезвие вошло в тело Красса по самую рукоять, выйдя из спины. Он растерянно посмотрел на меня, медленно опустил руку, занесенную для удара, сполз.

Все кончено. Я закрыл глаза и сел на землю, сил не осталось. Красс оказался хорош, очень хорош. Вот только я ему не по зубам… Я закинул голову, издал вопль в ночное небо, усеянное мириадами звезд. Это было последнее, что я запомнил, прежде чем упасть без сознания.

Эпилог

Я пришел в себя от мерных покачиваний и не сразу догадался, что мое израненное тело несут на носилках. Меня ослепили первые лучи солнца. Судя по всему, я пробыл без сознания всю ночь и теперь чувствовал себя будто выжатый в соковыжималке апельсин. Не осталось сил и эмоций. Тело ломило и трясло. Воспоминания минувшей ночи нахлынули на меня одной сплошной лавиной. С трудом я узнал несших меня гладиаторов, и по моему телу растеклось приятное жжение.

Победа…

Это слово обласкало меня изнутри. Мы одержали победу в этой войне, Рут и Тирн справились? Моим военачальникам удалось затянуть римлян в глубокие воды городских улиц, в замкнутом пространстве которых гладиаторам не было равных? Уверенности добавляли искромсанные тела легионеров, застелившие улицы Вечного города. Кровь, залившая каменную кладку. Перевернутые прилавки уличных торговцев, разбросанный товар, амфоры… От многих домов все еще подымались столпы дыма, уходящие в небеса, на которых сегодня нет ни единого облака. Судя по тому, что творилось этой ночью на столичных улицах, Тирн с Рутом перевернули Рим наизнанку.

Из окон и с крыш домов на нас смотрели испуганные глаза горожан из тех, кому повезло остаться в живых в эту ночь. В основном старики, женщины да детвора. Те, кто посмелее, выходили на улицы и стаскивали в кучи тела гладиаторов и горожан, обходя стороной трупы легионеров, будто прокаженных.

Двое гладиаторов, несших меня, заметили, что я пришел в себя. Оба были ранены, перепачканы не только в своей, но и во вражеской крови, но держались молодцами.

— Спартак, ты жив! — ласково проговорил один из них. — Мы победили!

Когда он произносил эти слова, я не увидел на его лице радости. Я велел остановиться и слез с носилок, чтобы встретиться со своим войском на своих двоих. Мы вышли к небольшой площади на перекрестке двух широких дорог, и я увидел, что от моего легиона осталась горстка гладиаторов во главе с Тирном и Рутом. Сердце сжалось. На полководцах, как, впрочем, ни на ком из гладиаторов, собравшихся здесь, не было лица. Среди этих людей я не сразу узнал Луция Сергию Катлину.

Тирн, Рут и Катилина торопливо спешились, подошли ко мне, мы обнялись.

— Теперь я тоже знаю, чтó значит победа любой ценой, — сказал римлянин.

Он опустил глаза и вручил мне пропитанный кровью свиток. Я развернул свиток и пробежал глазами по его строкам. Строки, адресованные Варрону Лукуллу, в которых римский нобилитет обличал Марка Лициния Красса в государственной измене.

— Свиток вернулся вместе с отрубленными головами послов Красса, — объяснил Катилина.

Я скомкал свиток и бросил его наземь.

Самым разумным мне виделось отвести оставшихся в живых в Галлию, и оттуда продолжить тяжелую битву. Новое сословие, как с легкой подачи Катилины были названы те, кто не побоялся восстать против существующего порядка в Республике, и несколько сотен гладиаторов, мои бойцы, которые и заварили всю эту кашу. Я не знал, как поведет себя Рим, но твердо знал, что прежнего Гладкова больше нет. Я стал настоящим варваром, настоящим вождем. Отныне я стал мёоезийцем. Я стал Спартаком.

Nota bene

Опубликовано Telegram-каналом «Цокольный этаж», на котором есть книги. Ищущий да обрящет!

Понравилась книга?

Не забудьте наградить автора донатом. Копейка рубль бережет:

https://author.today/work/192691

Content

Гуров Валерий Александрович Спартак

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

Эпилог

Nota bene