ИСКАТЕЛЬ 1999

№ 10

*

© «Издательский дом «ИСКАТЕЛЬ»

Содержание:

Картер БРАУН

СМЕРТЕЛЬНОЕ ПОСЛАНИЕ

Повесть

Керен ПЕВЗНЕР

ЧИСТО ЕВРЕЙСКОЕ УБИЙСТВО

Повесть

Даниэль КЛУГЕР

СЕМЬ ПИСЕМ СТАГИРИТА

Рассказ

МИР КУРЬЕЗОВ

Картер БРАУН

СМЕРТЕЛЬНОЕ ПОСЛАНИЕ

Гостиная казалась еще просторнее из-за французских окон до пола, распахнутых на широкую террасу. В ясном ночном небе висела полная луна, совершенно безразличная к конкуренции сверкающих хрустальных люстр в роскошной квартире на последнем этаже. В дверях я задержался, чтобы прикурить сигарету и осмотреться. Одно из двух: или большинство гостей запаздывало, или намечалась вечеринка в узком кругу. В одном углу трое мужчин были увлечены беседой, а в центре комнаты одинокая брюнетка общалась со своим «Мартини». При моем приближении она повернулась и произвела на меня ошеломляющее впечатление.

Ее длинные каштановые волосы свободно ниспадали на обнаженные плечи и превосходно обрамляли овальное лицо. Затаенная чувственность в темных глазах чудесно сочеталась со страстными губами. Поскольку, если не считать медных пластин на груди, она была обнажена до пояса, ее безупречная кожа темно-бронзового цвета радовала глаз. Белые сатиновые панталоны обтягивали округлые бедра и расходились колоколом вокруг щиколоток. Мне даже глаз не надо было закрывать, чтобы представить нас с ней лениво плывущими по Нилу.

— Привет! — я показал ей мой левый профиль, который немного лучше правого и являет собой совершенство. — Я — Дэнни Бойд.

— А я — Алисия Эймс, — представилась она глубоким гортанным голосом.

— Я вас принял за Клеопатру. Кто бы еще надумал покупать лифчик в скобяной лавке?

Игривая искорка промелькнула в ее темных глазах, а пальцы ласково прикоснулись к металлическим чашечкам.

— Мне жутко нравится, как они меня держат, — ее сиплый шепот был доверительным. — Крепко как пара рук. Мужских рук, конечно. У меня исключительно гетеросексуальное воображение.

— У меня тоже, но мне впервые приходится общаться с парой жестяных пластин.

— Ну что ж, мы оба влюблены в наши профили, — усмехнулась она. — Единственная разница в том, что мой профиль расположен несколько ниже. — Ее лицо внезапно окаменело, когда она взглянула через мое левое плечо. — Спускайте спасательные шлюпки, капитан! Сюда направляется торпеда!

Я увидел подходившую к нам блондинку и вынужден был признать, что выражение ее лица чем-то напоминало боеголовку с быстро тикающим пятисекундным взрывателем. Ее волосы цвета виски были собраны высоко на голове в форме изящного конуса, и легкая челка кончалась в дюйме над ее яростными голубыми глазами. Тонкая верхняя губа и полная нижняя были плотно сжаты в обиженную гримасу. На ней было длинное, до пят, белое кружевное платье, застегнутое доверху. Оно выглядело весьма скромным. Но на близком расстоянии кружева оказались совершенно прозрачным собранием множества дырок. Сквозь них были видны белый кружевной бюстгальтер на большой полной груди, такие же трусики и восхитительная бело-розовая плоть.

— Вот так-так! — Она оскалила зубы на брюнетку. — Я и не подозревала, что Стерлинг решил организовать сегодня пикник для вакханок, пока не увидела здесь тебя, Алисия.

— Иначе зачем бы он пригласил тебя, Шари? — промурлыкала брюнетка. — Но ты должна познакомиться с мистером Бойдом. Вы двое прекрасно подойдете друг другу: судя по тому, как он разговаривает, он почти так же истосковался по сексу, как и ты, дорогая.

Блондинка наградила меня мимолетной гримасой, которая должна была означать улыбку, и сказала:

— Я — Шари Уэйленд.

— Жена по названию нашего отсутствующего хозяина, — злобно добавила Алисия Эймс.

— Но где, черт возьми, Стерлинг? — напряженным голосом спросила Шари Уэйленд.

— Новый дворецкий сказал, что его что-то задержало, но он появится позже, — лениво проговорила брюнетка. — Я и не знала, что он вернулся с Западного берега — он собирался провести там всю неделю.

— На твоем месте я бы не волновалась, даже если он привез новую любовницу, — сказала блондинка слащавым голосом. — Он наверняка положит тебе щедрые откупные!

— Ты не опасаешься надевать такое прозрачное платье, дорогая? — сочувственно промурлыкала Алисия Эймс. — Ведь через него видны эти жуткие прыщи в самых интимных местах!

Они уставились друг на друга, и я подумал, что вот-вот вцепятся друг в друга. Улыбнувшись им обеим, я быстро отступил к бару. Три больших глотка крепкого «Мартини» несколько успокоили мои напряженные нервы, и я расслабился, закурил сигарету. Через некоторое время ко мне приблизился высокий, бледный как мертвец тип.

— Меня зовут Стангер, — сказал он пронзительным баритоном, — Курт Стангер.

— Дэнни Бойд, — отозвался я.

— Хотелось бы знать, что себе думает Уэйленд, — он тщательно отмерил себе в стакан дозу шотландского виски, добавил один кубик льда и примерно ложку содовой. — Вопрос жизни и смерти, сказано в приглашении, а он даже не явился вовремя!

— Я и не знаю его намерений, — правдиво сказал я. — Я пока не встречался с мистером Уэйлендом.

Его блеклые крапчато-карие глаза подозрительно уставились на меня из-под кустистых черных бровей.

— Вы, должно быть, шутите, мистер Бойд?

— Как вы заметили, в приглашении говорилось: вопрос жизни и смерти, — я пожал плечами. — Мне это показалось неотразимым.

— Уэйленд никогда ничего не делает беспричинно, — кисло проговорил он. — Этому сукиному сыну я бы даже время не сказал без предварительной консультации со своим адвокатом.

— Он вам не друг? — уточнил я.

— Всего лишь коллега по бизнесу, — в его устах это прозвучало как название неприличной болезни. — И навязан он мне был вопреки моим желаниям и мнениям. Уэйленд пользуется ложной репутацией в деловом мире. Я же являюсь президентом корпорации «Стратегическое развитие». У нас возникла одна проблема, и Уэйленд был приглашен для ее разрешения. Против моей воли. — Он сделал быстрый, какой-то птичий глоток своего виски. — Мне его подсунул вице-президент корпорации, мистер Бойд! Мой дорогой друг Джордж Тэтчер добился своего на совете. — Он кивнул в сторону двух мужчин, оживленно разговаривавших в дальнем конце комнаты: — Иуда Джордж — слева.

Тэтчеру можно было дать за тридцать пять. Высокий, с атлетической фигурой и жесткими черными волосами. У него было суровое, темное от загара лицо, на котором ярко блестели белые зубы. Одет он был так, словно заскочил на минутку пропустить стаканчик «Мартини», чтобы затем вернуться на обложку журнала «Эсквайр».

— Кто это с ним? — спросил я.

— Эд Норман, младший компаньон Уэйленда, — тонкие губы Стангера вытянулись в ниточку. — Отвратительный маленький тип.

— Но в нем футов шесть, — возразил я.

— Прекрасно, — вздохнул он. — Отвратительный большой тип.

Безупречно выглядевший дворецкий приблизился к нам и сказал с невозможным британским акцентом:

— Извините меня, джентльмены, но только что доставлена посылка для мистера Бойда. Не соблаговолите ли пройти в кабинет, сэр?

— Я очень надеюсь, что с Уэйлендом случилось нечто ужасное, — проговорил Стангер с каким-то болезненным оттенком в голосе. — Если в посылке окажутся его пальцы или еще что-то в этом духе, обещайте, что скажете мне об этом первому, мистер Бойд.

— Обязательно, — согласился я. — А если она затикает, я даже позволю вам ее открыть.

Я последовал за дворецким через огромный холл в одну из боковых комнат. Там, на кожаной поверхности письменного стола, лежал небольшой, аккуратно завязанный пакет. Сзади меня раздался легкий щелчок, когда дворецкий затворил дверь. Я подошел к столу и вскрыл пакет. У меня в руках оказались три вещи: письмо, выписанный на мое имя чек на одну тысячу долларов и карманный диктофон.

В письме говорилось:

«Дорогой мистер Бойд!

Прилагаемый чек — предварительный гонорар за ваши услуги. Когда соберутся остальные пять гостей, я хочу, чтобы вы прокрутили им запись на диктофоне. В послании все объясняется, а также содержатся дальнейшие инструкции.

С уважением,

Стерлинг Уэйленд».

Итак, у меня был чокнутый клиент. Я аккуратно положил письмо и чек во внутренний карман пиджака, считая, что за тысячный гонорар он все же может рассчитывать на определенные усилия с моей стороны. Затем я взял диктофон и вернулся в гостиную. Стангер проявил легкий интерес, когда я положил его на стойку рядом с моим недопитым «Мартини».

— Никаких пальцев, мистер Бойд? — Он выглядел разочарованным.

— Уэйленд прислал нам послание. Он хочет, чтобы я прокрутил его для собравшихся гостей.

Он сделал еще один быстрый, птичий глоток виски.

— Очаровательно! Раз уж я не получу его отрубленные пальцы, мне придется довольствоваться его расстроенным умом. — Он отвернулся от бара, хлопнул в ладоши, и в комнате воцарилась тишина. — Все сюда, — скомандовал он. — Уэйленд прислал нам свое приветствие в форме диктофона.

Обе женщины быстро пересекли комнату с глазами, блестящими от любопытства. Двое мужчин присоединились несколько позже к собравшимся у бара. Стангер познакомил нас, и «Иуда» Джордж Тэтчер автоматически ослепил меня своими блестящими зубами. Вблизи Эд Норман оказался высоким и худым мужчиной, с лысеющей белокурой головой и светло-голубыми глазами, близко сидящими к заостренному носу. Лицо его представляло собой напряженную маску, и я невольно подумал, что могло его глодать до такой степени, что он терял вес и волосы.

— Что за шутку придумал Стерлинг? — проговорила Шари Уэйленд скептическим голосом. — Надо же прислать магнитофонную запись на свою собственную вечеринку!

— Я полагаю, что это вторая грубая шутка в его жизни, — промурлыкала Алисия Эймс. — Первую он выкинул, когда женился на тебе, дорогая.

— Почему бы нам не послушать и не узнать, в чем дело? — резко спросил Норман.

— Почему бы и нет? — Я нажал кнопку, и бобины медленно, закрутились. Стангер сделал еще один быстрый глоток и склонил голову к диктофону с таким вниманием, что я подумал: сейчас увижу, как он прядет ушами.

«Добрый вечер, — произнес глубокий мягкий голос. — Говорит Стерлинг Уэйленд. Я сожалею, что не могу быть с вами сегодня. В моих приглашениях сказано, что речь идет о вопросе жизни и смерти. Все, за исключением мистера Бойда, знают, что я находился на Западном берегу. Позапрошлой ночью кто-то попытался меня убить».

— Как жаль, что ему это не удалось! — тихо произнесла Шари Уэйленд.

— Он или напился, или сошел с ума! — проворчал Тэтчер.

— Заткнись и слушай! — зло прикрикнул на него Стангер.

«Надеюсь, вы уже покончили со своими восклицаниями? — усмехнулся магнитофонный голос. — В данный момент детали не имеют значения, но позже я их сообнту мистеру Бойду, которого, кстати говоря, я нанял как частного сыщика, чтобы обеспечить мою безопасность. — Внезапная холодная свирепость придала остроту до этого мягкому голосу. — Я убежден, что по крайней мере один из пяти человек, находящихся сейчас с вами, мистер Бойд, стоит за этим покушением».

— Он спятил! — прошептала Алисия Эймс.

«Кто-то из вас наверное предположил, что я сошел с ума? — Голос усмехнулся, и я заметил, как побледнело под загаром лицо брюнетки. — Поговорим о мотивах, мистер Бойд, — продолжил голос. — Я полагаю, что будет вежливым начать с дам. Единственное, что связывает меня и мою отчужденную жену, это чувство взаимной ненависти. Она отчаянно жаждет развода, и отказ в нем доставляет мне истинное наслаждение. Я располагаю определенной информацией о ней, из-за которой она не может подать на развод.

Может быть, ей надоело ждать, когда я умру естественной смертью?

Моя любовница Алисия Эймс так устала от меня, что сошлась с моим компаньоном Эдом Норманом. Если бы я им не мешал, им не пришлось бы скрываться. К тому же молодой и верный Эд мог бы взять в свои руки наше дело. Не обманывайтесь насчет его нервной наружности, мистер Бойд. На самом деле у моего младшего компаньона стальная воля.

Наконец, — голос стал еще жестче, — речь пойдет о двух самых некомпетентных людях, которые довели до ручки некогда неплохую корпорацию. Стангер уже знает, что единственный выход — слияние с другой компанией. Именно это я буду рекомендовать. Но когда это случится, его тут же вышвырнут. Я был приглашен в качестве консультанта благодаря усилиям Тэтчера, но не думайте, что он мой друг. На самом деле он друг Эда Нормана, хотя они чертовски стараются скрыть этот факт. Они приятели со школы и оба стремятся занять место своих хозяев».

Несколько секунд диктофон молчал, и все пятеро напряженно смотрели на него, словно желали, чтобы он сгорел синим пламенем.

«Как я уже сказал, мистер Бойд, — вновь зазвучал голос, — я скоро свяжусь с вами. В настоящий момент я занят секретным расследованием, результат которого может оказаться очень интересным. Пока же я хочу, чтобы вы сохранили эту запись в надежном месте. — В голосе послышалась насмешливая нотка. — В заключение я хочу поблагодарить всех собравшихся сегодня ночью. Я сожалею, что не могу быть с вами, ибо воображаю, что как раз сейчас и начнется настоящее веселье!»

Через секунду пленка кончилась. Щелчок нажатой иною кнопки взорвал глубокую тишину, заполнившую комнату. Стангер опять сделал быстрый короткий глоток, и я подумал, уж не растягивает ли он один стаканчик на целую неделю. Тэтчер и Норман стояли без всякого выражения на лицах, словно поджидали следующего автобуса. Шари Уэйленд повернулась к брюнетке с тигриной усмешкой.

— Я удивляюсь, как это ты не простыла, дорогая, — сказала она с глубоким сочувствием, — прыгая все время из одной постели в другую!

— Я зачарована той информацией, с помощью которой Стерлинг держит тебя на привязи, — сладко проговорила Алисия Эймс. — Я никогда не думала, что кто-то еще кроме меня может догадаться о том, что ты лишь выдаешь себя за женщину.

— Леди! — Стангер поднял руку как дорожный полицейский. — Давайте, пожалуйста, не будем отвлекаться от главной проблемы, касающейся нас всех. Уэйленд — будем к нему снисходительными — пережил, видимо, какую-то мозговую травму. — Его костлявый указательный палец указал на диктофон на баре. — Если этот клеветнический бред попадет не в те руки, он может доставить нам непредсказуемые неприятности. — Его брови сошлись в одну косматую линию. — Я считаю, что запись нужно немедленно уничтожить.

— Ты прав, Курт, — жестко сказал Джордж Тэтчер. — Представь, что случится, если хоть один из членов совета услышит об этом?

— Я согласен, — проговорил Норман, быстро моргая. — Эти дикие обвинения могут подорвать нашу профессиональную репутацию.

— Особенно репутацию Алисии! — хохотнула Шари Уэйленд.

Я закрыл крышку диктофона и положил его в карман.

— Мой клиент велел мне сохранить его в надежном месте, и это то, что я собираюсь сделать.

— Извините, Бойд, — Тэтчер сверкнул белыми зубами, — но мы не можем этого позволить.

— Вы хотите сделать ученическую попытку, попробуйте, — ответил я ему. — Прощайте.

Не успел я пройти и двух шагов в сторону от бара, как Тэтчер уже стоял прямо передо мной с застывшей ухмылкой. Я сделал еще один шаг, и он размахнулся правой рукой. Он сделал это так медленно и неуклюже, что я успел уклониться и хотел схватить его за кисть. Как бы не так! Он грациозно повернулся на одной ноге и в следующий миг врезал мне по шее ребром ладони правой руки, вернул меня в прежнее положение. У меня была лишь доля секунды на удивление, как это моя голова еще не распростилась с моими плечами, когда его напряженные пальцы вонзились в мое солнечное сплетение, и я начал складываться как перочинный ножик.

— Конечно, я дерусь нечестно, — хихикнул Тэтчер, — но главное ведь победить, не так ли, Бойд?

Я был слишком занят тем, чтобы вдохнуть немного воздуха, и даже не попытался ответить ему. Новый удар ребра его ладони по моему затылку опустил меня на колени, и я сделал отчаянную попытку опереться на исчезающий пол.

— Стоять! — раздался откуда-то издалека властный голос.

После того как я встряхнул пару раз головой, пол снова появился перед глазами. Я продолжал опираться ладонями о пол из опасения, что он опять ускользнет от меня, потом осторожно приподнял голову. Это слово произнес, сообразил я, безупречно выглядевший дворецкий, стоявший в дверях. Я даже ухитрился удивиться: на кой черт дворецкому пистолет?

— Вечеринка окончилась, — проговорил он ровным голосом, — и все, кроме мистера Бойда, идут домой. Не пытайтесь быть героем, мистер Тэтчер, иначе я всажу пулю вам в ногу!

— Они ушли, — он прошел за бар и поставил на стойку два стакана. — Как вы себя чувствуете, Бойд?

— Гангренизирую, — признался я. — Спасибо за помощь. Мне полагалось бы быть профессионалом, а он расправился со мной как с плохо чувствующей себя старушкой.

— Это может случиться с каждым, — беспечно проговорил он и пододвинул мне стакан. — Попробуйте немного шотландского тридцатилетней выдержки. Оно гарантирует лечебный эффект.

— Благодарю, — я проглотил немного выдержанного алкоголя и посмотрел на него. — Когда я увидел вас с пистолетом, меня внезапно осенило, что лакействовать для вас всего лишь временное занятие, не так ли? И что случилось с этим фальшивым британским акцентом?

Он ухмыльнулся.

— Это было заметно? Просто мне казалось, что это соответствует облику дворецкого. Я — Чак Макензи, старый друг Стерлинга, кое-чем ему обязан. Три дня назад он позвонил мне с Западного побережья, объяснил, чего он хотел, сообщил, что отправил авиапочтой магнитофонную запись, и попросил организовать эту вечеринку.

— Вы разослали приглашения?

— Кроме этого я должен был убедиться в том, что собрались все гости, прежде чем передать вам запись и инструкцию, — улыбка стерлась с его лица. — Я беспокоюсь о Стерлинге. Предполагалось, что он позвонит мне прошлой ночью, но он этого не сделал. Сегодня вечером я позвонил в его гостиницу «Амбасадор», и мне сообщили, что он не освободил свой номер и что его не видели со вчерашнего утра.

— Может быть, он занят этим секретным расследованием, которое он упомянул? — подсказал я.

— Может быть. Я понятия не имею, в чем дело, Дэнни, но я хорошо знаю Стерлинга Уэйленда. Он не подвержен причудам и не предается диким играм ради игр. Раз он говорит, что кто-то пытается убить его, я этому верю. — Макензи потер нос. — Я не должен был бы говорить вам об этом, но у меня на руках его заверенный чек на пять тысяч долларов, который я должен передать вам в случае его смерти, чтобы оплатить исчерпывающее расследование вами всех обстоятельств.

— Где именно на Западном берегу он находится?

— На небольшом курорте по названию Санта-Байя. Вы, наверное, его знаете?

— Я его знаю, — поморщился я. — Некий лейтенант Шелл из местных жандармов любит меня как брата — как брата, который украл все его сбережения и сбежал вместе с его женой!

— Стерлинг сказал мне, что у вас здесь неплохая репутация и что поэтому он решил нанять вас.

— Вы считаете, что я должен отправиться на его поиски в Санта-Байю?

— Теоретически это меня не касается, но я полагаю, что вам следовало бы сделать это, — осторожно проговорил он. — Там ведь все неприятности!

— Неприятности?

— Именно там у «Стратегического развития» серьезные проблемы. Последние два дня Стангер и Тэтчер пытались одолжить денег, чтобы выпутаться из этой ситуации, но никто и не подумал помочь им! Поэтому они снова отправятся в Санта-Байю, скорее всего завтра. Так же как и Эд Норман.

— Да что за проблемы?

— До сих пор они занимались земельными участками, — объяснил Макензи. — Но в этом случае они додумались до грандиозного плана: не только продавать участки, но и осуществить строительство. Они купили пятьдесят акров на речном берегу, расчистили и разровняли их, окружили каналом, превратив всю зону в остров. Они намеревались построить местный клуб в центре и окружить его действительно первоклассными домами, которые продавались бы не менее чем за восемьдесят тысяч долларов. Они рассчитывали на их привлекательность для снобов: покупатель будет жить на своем собственном острове, со своим собственным клубом и будет иметь возможность купаться и плавать на лодках на своем собственном дворе.

— Что же не сработало? — поинтересовался я.

— Да почти все! Скальные породы оказались там, где они их не ожидали; местные власти потребовали построить три моста вместо одного запланированного, неслыханный ливень затянул на два месяца окончание строительства. Я мог бы продолжить этот список, Дэнни. Все это вылилось в то, что у них кончились деньги прежде, чем они построили что-то, что можно было бы продать с прибылью. Все имущество корпорации заложено, и кредиторы уже готовы предъявить иск.

— Если, как сказал Уэйленд в своем послании, слияние представляет собой единственный выход, то почему Стангер так противится этому?

— Прежде всего потому, что — как и сказал Стерлинг — его просто вышвырнут. Но еще важнее другое: он обладает двадцатью процентами акций и опасается, что любое слияние, организованное Стерлингом, будет означать для него большую потерю капитала.

— О’кей, — сказал я. — Завтра я вылечу в Санта-Байю и попытаюсь найти Уэйленда.

— Где вы остановитесь?

— В «Амбасадоре», где же еще? А как я смогу связаться с вами?

— Я сам свяжусь с вами, — решительно ответил он. — Может быть, я и так уже вмешиваюсь в то, что меня не касается с точки зрения Стерлинга.

— Вы занимаетесь тем же бизнесом, что и Уэйленд? — небрежно спросил я.

На секунду в его блестящих голубых глазах промелькнула насмешливость, потом он покачал головой:

— Вовсе нет! Кстати, не забудьте надежно спрятать эту запись!

— Обязательно, — я допил виски и встал со стула. — Еще раз спасибо, Чак.

— Не за что, — ухмыльнулся он. — Вы, надеюсь, найдете сами выход, Дэнни? Мне еще нужно привести квартиру в порядок.

Я вышел на улицу, и влажный ночной воздух обволок меня как мокрое одеяло. Мне удалось быстро поймать такси, и в пять минут одиннадцатого я был уже в моей пещере на улице Сентрал-Парк Уэст. Горячий душ смягчил боль в моей шее и дал мне время обо всем подумать. Мне не составило труда припомнить в деталях лица всех пятерых гостей, но я никак не мог отчетливо представить себе Чака Макензи. Передо мной витал обобщенный стереотип дворецкого, на которого, я знал, он совсем не походил. Я вышел из душа и уже почти обсох, когда прозвучал дверной звонок.

Я зашел в спальню, надел халат, достал револьвер из верхнего ящика шифоньерки и сунул его в карман. Тяжесть оружия немного оттянула карман, ну и черт с ним! Лучше выглядеть неуклюжим, чем быть неосторожным! Затем я подошел к входной двери и, проявив настоящее мужество, приоткрыл ее на пару дюймов. Ее челн, вероятно, остался в лифте — передо мной стояла сама Клеопатра с нерешительной улыбкой на лице. Я открыл дверь пошире, дюймов на восемнадцать, и пригласил ее войти. Она зашла в прихожую и подождала, пока я закрою дверь.

— Я вытащила вас из постели? — поинтересовалась она.

— Всего лишь из душа.

— Я бы вас не беспокоила, но дело не терпит отлагательства, — она сняла с себя белый сатиновый плащ и передала мне. — Надолго я вас не задержу, мистер Бойд.

— Дэнни, — подсказал я.

— Дэнни, — ее темные глаза немного разгорелись. — Алисия — дурацкое имя. Большинство моих друзей называют меня Лиз.

— Вам налить что-нибудь, Лиз?

— Я не отказалась бы, — она обвела меня долгим, оценивающим взглядом. — Все эти волосы на вашей груди — настоящие, Дэнни?

— По утрам я их возвращаю. Я добился снижения ночной арендной платы от маленького старого парикмахера, который выращивает грибы в подвале.

Мы прошли в гостиную, и я налил пару стаканчиков, вручил ей ее, а со своим вернулся в спальню, где быстро переоделся в рубашку и брюки. Затем я проверил свой профиль в зеркале. Как всегда он смотрелся превосходно. Я наградил его дружественной улыбкой и приветственным взмахом руки, прежде чем вернуться в гостиную.

Алисия Эймс сидела на диване со стаканом в одной руке и сигаретой в другой. При виде меня она скрестила ноги с привлекательным шелестом белых сатиновых панталон. Ин-тересно> подумал я, зазвенели бы эти металлические нагрудники, если бы она повертела хула-хуп?

— Сделайте мне одолжение, Дэнни. Я хотела бы послушать эту запись еще раз.

Не так представлял я себе это свидание, но чем больше времени она оставалась в квартире, тем лучше могла оценить мой профиль. Я принес диктофон из спальни, поставил его на кофейный столик и нажал кнопку. Она внимательно слушала, прикрыв веками глаза, пока мягкий голос не попрощался с нами во второй раз. Я выключил аппарат, сел в кресло напротив нее и отпил немного бурбона.

— Благодарю вас, Дэнни, — наконец произнесла она. — Вы встречались уже со Стерлингом Уэйлендом?

— Пока нет.

— Я не думаю, что это его голос, — неожиданно сказала она. — Очень ловкое подражание, не отрицаю, но все же — подделка.

— Зачем это могло кому-то понадобиться?

— Не знаю. — Я думала над этим все время с тех пор, как услышала запись в первый раз. Этот кусок о моей связи с Эдом Норманом не просто ложь, а самое настоящее оскорбление! Я скорее бы отдалась первому попавшемуся швейцару, чем этому кролику-переростку. — Она не спускала с меня глаз. — Быть чьей-то любовницей кое-что значит, Дэнни. Если бы завтра Стерлинг потерял ко мне всякий интерес, мне остались бы те деньги, которые он положил на мой счет в начале месяца, квартира, оплаченная до конца квартала, кое-какие драгоценности и дорогой гардероб — вот и все! То же самое случилось бы, если бы завтра он умер. Так какого черта мне желать его смерти?

— Это зависит от того, кто говорит правду об Эде Нормане: вы или голос в магнитофонной записи.

— Я могу сделать вполне вероятную догадку относительно того, кто поддерживает интимные отношения с ушастым Норманом, — пробурчала она. — С этой шлюхой Шари.

— Голос сказал что-то об информации, благодаря которой Уэйленд отказывает ей в разводе. Что вы об этом думаете?

— Я не знаю, о чем речь, но думаю, что это правда. Как только я стала любовницей Стерлинга, он получал особое наслаждение, выставляя меня перед нею напоказ. К настоящему времени она могла иметь достаточно доказательств для дюжины разводов.

— Это все еще не отвечает на мой первый вопрос: зачем было кому-то подделывать голос Уэйленда и делать эту запись?

Она медленно отпила и задумчиво поглядела на меня.

— Это может прозвучать дико, Дэнни, но предположим, что Стерлинг уже мертв. Предположим, что кто-то убил его, подделал его голос и организовал сегодняшнюю вечеринку. Этот некто понимает, что рано или поздно тело будет обнаружено и что вы передадите пленку полиции. У нее сразу окажется пять подозреваемых, ведь так?

— Как вы сами сказали, Лиз, — усмехнулся я, — это — дикая идея.

— Об этом можете не беспокоиться, — холодно проговорила она, — у меня куча диких идей! Как, например, Стерлинг решил вдруг нанять вас и вашего друга дворецкого? Я всегда полагала, что частные сыщики — сильные ребята, но после того, как Тэтчер так легко вас отделал? — Ее иронический смех болезненно отдался в моих нервах. — Вы выглядели скорее учеником модельера, чем частным сыщиком!

— Я действительно недооценил Тэтчера, — проскрежетал я зубами. — В другой раз этого не случится. Но почему вы решили, что дворецкий — мой друг?

— По тому, как он наставил пистолет на Тэтчера и добился, между прочим, того, что никто не уничтожил пленку.

— Вы чертовски подозрительны, Лиз, — я достал из бумажника письмо, бывшее частью пакета, который ожидал меня в кабинете Уэйленда, и протянул его ей. — Надеюсь, вы знаете его подпись?

Она быстро прочитала записку и вернула ее мне.

— Она выглядит подлинной. Но тот, кто подделал так ловко голос Стерлинга, мог, вероятно, проделать то же самое и с подписью.

— И откуда в вас столько змеиного яда?! — вздохнул я.

— Вы легко можете доказать свою порядочность, Дэнни, — небрежно проговорила она. — Или отдайте мне пленку, или уничтожьте ее на моих глазах.

— Забавы забавами, — пробурчал я, — но — как один сиамский близнец сказал другому — то, что вы просите, невозможно.

Она пожала обнаженными загорелыми плечами.

— Не так уж и многого я прошу, Дэнни. В любом случае эта запись — подделка. — Розовый кончик ее языка смочил широкую верхнюю губу, а ее тлеющие темные глаза вдруг зажглись огнем. — Я — девушка практичная и с радостью отплачу одолжение самым практичным образом.

— Это соблазнительно, — сдержанно ответил я. — Но человек заплатил мне тысячу долларов за сохранение этой пленки от людей вроде вас.

— Ну что ж, как говорится, нельзя побеждать всегда, — Лиз поднялась. — Могу я воспользоваться ванной комнатой?

— Разумеется. Вход в нее через спальню.

Она протянула руку, чтобы взять с дивана украшенную камнями сумочку, и на какое-то время, казалось, остановилась. Я видел, как ее пальцы охватили край сумочки, и ждал, когда она ее поднимет, но какую-то долю секунды ничего не происходило. Затем она подняла сумочку' обеими руками и прижала ее к своей оголенной груди. Неожиданная пауза объяснялась, видимо, каким-то оптическим обманом, подумал я. Может быть, мне следовало срочно обратиться к врачу и проверить свою печень?

— Я не задержусь, Дэнни, — она одарила меня снисходительной улыбкой и вошла в спальню.

Я воспользовался паузой, чтобы налить еще, и снова уселся в кресло. Через пару минут я услышал, как она позвала меня мягко и ласково. Я повернул голову в тот момент, когда она вышла из дверей спальни и направилась в мою сторону. Скромное выражение ее лица было притворным. Она все еще прижимала сумочку к груди, но общий ее вид отличался в корне от прежнего: металлические нагрудники исчезли.

— Иногда они начинают жать, — прошептала она, — и мне хочется побыть на свободе.

Ее конусообразные груди выступали вперед почти под прямым углом, а их молочная белизна была в разительном контрасте с окружающим бронзовым загаром. Они мягко покачивались в такт каждого ее шага, и я обратил внимание на упругую твердость маленьких сосков. Она остановилась в двух шагах от меня, и неожиданно для самого себя я поднялся на ноги.

— Я подвержена неожиданным решениям, — произнесла она грудным голосом. — Сейчас я решила сделать вам одолжение, Дэнни, не требуя ничего взамен. Просто чтобы показать, что я не сержусь на вас за пленку.

— Вы подсмотрели мои мечты, — просипел я.

— Отвернитесь на минутку, — прошептала она. — Девушка чувствует себя чертовски неудобно, снимая штаны на глазах у мужчины.

Я отвернулся, и через долю секунды объяснение той доли секунды, когда время, казалось, замерло, взорвалось в моей голове. Мои рефлексы опередили мое сознание, и я очутился на четвереньках. Над головой у меня что-то страшно просвистело, затем послышался прерывистый вопль Лиз, ее колено задело мое плечо, и она растянулась лицом вниз на сиденье кресла. Сумочка вылетела из ее рук и грохнулась на пол с тяжелым хрустом. Когда я поднял ее и взвесил в руке, меня охватила радость от того, что она не попала туда, куда метила Алисия. Внутри сумочки оказалась куча серебряных долларов.

Брюнетка оставалась все в том же положении: с лицом, погруженным в подушку кресла, и торчащим вверх задом. Она неожиданно разразилась шумными рыданиями. Я же подумал, что, если кто-то и имел право расплакаться от облегчения, так это был я.

— Заткнись! — сказал я и с силой ударил ладонью по ее белому сатиновому заду.

Она испустила пронзительный вопль, и ее рыдания стали еще громче. Я сел на диван и, чтобы скрасить ожидание пока она успокоится, выпил сначала содержимое своего стакана, а потом и ее. По прошествии чертовски долгого времени рыдания перешли в сопение. Она наконец поднялась на ноги и медленно прошаркала в мою сторону. Выглядела она так, как могла бы выглядеть героиня «Тысячи и одной ночи» на тысяча второе утро. Ее глаза покраснели, щеки были покрыты пятнами и слезами, она съела почти всю губную помаду. Ее нагота уже не казалась сексуальной, а лишь выражала жалкую уязвимость. Я бросил ей белый сатиновый плащ. Она быстро накинула его на себя, затем охватила свою грудь руками, словно пыталась защититься таким образом от ненормального насильника.

— Это было очень больно, — пожаловалась она.

— Ты чуть не убила меня своей сумочкой, — резонно отпарировал я.

— Если бы только ты отдал мне пленку, этого бы не случилось и мы могли бы заниматься сейчас любовью, — проворчала она.

Логика, подумал я, имеет для женщины примерно ту же ценность, что лифчик для мужчины: и та, и другой знают об их существовании, но какой, черт возьми, им от этого толк?

— О Боже! — простонала она. — Я, должно быть, выгляжу так, что даже кошка на меня не польстилась бы. Дайте мне мою сумочку — я пойду приведу себя в порядок.

Вынув прежде кучу больших монет, я неохотно вернул ей сумочку.

— Не задерживайтесь надолго в ванной комнате, Лиз. По возвращении вы мне расскажете, почему так жаждете заполучить эту пленку.

— Хорошо! — ответила она усталым голосом. — Все, что, черт возьми, тебе будет угодно, Дэнни!

Уже через пять минут она вышла из спальни. Волосы ее были тщательно причесаны, лицо — чисто вымыто, а губы — накрашены. Ее белая сатиновая накидка была распахнута, и я мог видеть, что металлические нагрудники вернулись на свое место.

— Может быть, это письмо объяснит тебе, в чем дело.

— Письмо?

Она сунула руку в украшенную драгоценными камнями сумочку и достала… револьвер. Это был «Магнум» 38-го калибра, и я мог бы назвать его серийный номер. Черт возьми, это был мой собственный револьвер! Тот самый, который я оставил в кармане халата, брошенного на постель, с горечью припомнил я. Пришло, похоже, время оставить работу частным сыщиком и заняться иной работой, с которой я мог бы справиться, например, расчисткой тротуаров от снега.

Лиз Эймс попятилась к кофейному столику, не переставая целиться мне в грудь. Поняв, что не может удержать в свободной руке сумочку и диктофон, она положила сумочку и взяла диктофон.

— Раздевайся! — приказала она.

— Ты, должно быть, спятила! — пробурчал я.

— Ты меня слышал! — огрызнулась она. — Я воспользуюсь револьвером, если ты не подчинишься, Дэнни.

Выражение ее глаз свидетельствовало, что она не шутит, и мысль о том, что могла бы наделать пуля в моей мужественной груди, превозмогла мое возмущенное тщеславие. Я разделся до трусов и просительно посмотрел на нее.

— Сними и их! — проскрежетала она зубами.

Она сказала что-то о том, как чертовски глупо выглядит девушка, снимая штаны на глазах у мужчины. В той же ситуации мужчина не только выглядит и чувствует себя чертовски глупо, но и… Я мысленно захмыкал и перестал думать, спустив трусы на пол.

— Так! — ее глаза осмотрели меня сверху донизу с дотошным вниманием к каждой детали. — У тебя неплохое телосложение. — Она издала сиплый непристойный смешок, который как раскаленное железо опалил остатки самолюбия. — Но ты меня немного разочаровал, Дэнни — я, оказывается, совсем тебя не вдохновляю. — Она снова хихикнула. — Это видно невооруженным глазом!

Она повернулась и быстро выбежала из комнаты. Через секунду я услышал, как захлопнулась входная дверь. Едва я оделся, бормоча непристойности, когда зазвонил телефон.

— Чак Макензи, — прознес веселый голос. — Я разговаривал со Стерлингом Уэйлендом и решил сразу же позвонить вам.

— Он в порядке?

— Похоже, он добился определенного успеха в своем секретном расследовании. Я рассказал ему, что случилось на сегодняшней вечеринке. Он все еще хочет встретиться с вами завтра в гостинице Санта-Байи.

— Прекрасно, — пробурчал я.

— Он также попросил меня проверить, достаточно ли надежно вы спрятали пленку.

— Я оставил ее у… — я чуть не поперхнулся на следующем слове… — друга, которому полностью доверяю.

— Это хорошо, — он заколебался. — Поймите меня правильно. Я знаю, что вы — профессионал и все такое. Но я хотел бы предупредить вас относительно этой Эймс. Она не только ловка, но и порочна!

— Спасибо, Чак, — пробормотал я сквозь зубы. — Я постараюсь не забывать об этом.

— Может, не стоило бы об этом и говорить, — он издал смешок. — Вы, вероятно, справились бы с ней со связанными за спиной руками.

Кладя трубку, я вспомнил, что кроме пленки Лиз Эймс забрала еще и мой револьвер, что можно было бы назвать запредельным оскорблением. Вспомнил я и то, что взамен она вынуждена была оставить свою сумочку. Я вытряхнул ее содержимое на кофейный столик и нашел пару интересных вещей: ее водительское удостоверение, из которого я узнал ее адрес, и несколько ключей на изящном платиновом кольце. Среди них наверняка был и ключ от ее квартиры, так что ей придется просить портье открыть ей дверь. Конечно, она припомнит, где осталась ее сумочка, и первое, что сделает по возвращении домой, это запрет дверь на засов. Но все же я мог попытаться, ибо мне нечего было терять кроме сна.

Минут через двадцать я вышел из такси у ее дома. Это была пятиэтажка без лифта, которая располагалась между Первой и Второй авеню и, казалось, вовсе не соответствовала образу Клеопатры. Ее квартира находилась на верхнем этаже. Когда я добрался до ее двери, в моем желудке было ощущение тошноты: мое воображение разыгралось и нарисовало ее ожидающей за дверью с моим 38-м калибром в руке. Я мог себе представить газетные заголовки: «Частный сыщик, решивший стать вором-взломщиком, при первой же попытке грабежа получил пулю в голову». Мысленно я опять захныкал.

Лишь третий ключ подошел к замку. Повернув его, я легко толкнул дверь, и она широко распахнулась. Войдя в квартиру, я мягко затворил дверь и облокотился на нее. Яркий свет проникал в гостиную через открытую дверь. Я скрестил пальцы в надежде, что Алисия находилась в душе или в похожем месте. Кошачьими шагами я пересек прихожую, подошел к гостиной, прижался спиной к стене с одной стороны открытой двери, потом бросил быстрый взгляд в освещенную комнату.

Лиз Эймс лежала на кровати с лицом, погруженным в подушку. Она все еще была одета как Клеопатра. Когда я пересекал комнату, моя нога задела какой-то твердый предмет на полу, и я почувствовал себя гораздо лучше, увидев, что это был мой револьвер. Я поднял его и сунул в карман, потом подошел к постели. Она никак не отреагировала, когда я потряс ее за плечо. Поэтому я перевернул ее на спину.

Ее широко открытые глаза невидяще уставились на меня. Кровь все еще струилась из пулевого отверстия в ее левом виске. Какое-то время я стоял и разглядывал ее тело, потом мой мозг заработал снова. Я выхватил револьвер из кармана и через пару секунд убедился в правильности своего предчувствия. Под бойком была пустая гильза, и оставалось только пять пуль. Не нужно было быть гением, чтобы догадаться, что шестая пуля находится в голове Лиз и что я держу в руках орудие убийства.

За десять минут я тщательно обыскал квартиру и не нашел ни диктофона, ни пленки. Значит, их почти наверняка забрал убийца. Так у меня появилось чертовски много вопросов и ни одного ответа. Скорее всего убийца был ее сообщником. Поэтому она не беспокоилась об оставленной в моей квартире сумочке — она знала, что сообщник ожидает ее дома и впустит ее. Или у него был другой ключ и он пришел в ее отсутствие? Да и какая, к черту, мне разница? В любом случае я оказался в жуткой ситуации. Единственное, что я мог сделать, это убраться оттуда побыстрее.

Санта-Байя вдруг показалась мне привлекательным местом, и я едва дождался самого раннего самолета. Но почему я выбрал Санта-Байю? Почему не отправился дальше, скажем, в Рио-де-Жанейро или Буэнос-Айрес? Была лишь одна возможность выйти из положения — найти убийцу Лиз Эймс прежде, чем полицейские Нью-Йорка найдут меня!

— Комната семьсот двадцать восемь, — весело проговорил дежурный. — Вам она понравится, мистер Бойд. Из нее открывается прекрасный вид на берег. — Он обернулся к ячейкам для ключей. — Для вас есть пара посланий. — Улыбаясь, он положил их передо мной на стол. — Приятно снова видеть вас здесь. Санта-Байя — пасмурный городок после вашего последнего посещения.

В первой записке говорилось, что мистер Уэйленд собирается позвонить мне около шести вечера. Во второй меня просили позвонить сразу же по прибытии мисс Милн в семьсот семнадцатой комнате. Кто это? — удивился я, потом отреагировал на шутку дежурного:

— Как может быть пасмурным калифорнийский курорт, когда у вас здесь солнце светит?

— Поверьте мне, мистер Бойд, он может быть очень пасмурным, — он склонился над столом и понизил голос до доверительного шепота. — Теперь, когда вы снова появились здесь, я уверен, что дела пойдут веселее. Лейтенант Шелл, похоже, тоже так считает.

— Шелл? — уставился я на него. — Он-то тут при чем?

— Разве я сказал «Шелл»? — его глаза широко раскрылись, изображая невинность.

— Это — шантаж, — проворчал я, — и за десять долларов я хочу знать все о Шелле и мисс Милн.

— Вы только что произнесли отвратительное слово, мистер Бойд, — укоризненно сказал он. — Но если вы хотите двойную информацию, вы должны заплатить двойную цену.

— Кто сказал, что пиратство умерло? — Я достал из бумажника две десятидолларовые бумажки, и дежурный аккуратно извлек их из моих пальцев.

— Лейтенант приходил в обеденное время, — сообщил он. — Он хочет знать, когда точно вы прибудете, и просил меня следить за вашими приходами и уходами и фиксировать, с кем вы встречаетесь здесь.

— Он что, акционер гостиницы, коли требует такие услуги? — прорычал я.

— Он — коп, — просто ответил дежурный, — и нам может потребоваться его ответная услуга.

— А что с этой Милн?

— Блондинка, — мечтательно проговорил он, — прекрасно сложена, с ногами, как… — он покачал головой… — их надо видеть, мистер Бойд! Она прибыла пару часов назад из Лос-Анджелеса.

— Это я мог узнать, просмотрев журнал постояльцев и взглянув на нее, — проскрежетал я зубами.

— Есть еще кое-что. Она сразу же спросила, заказали ли вы комнату, затем попросила в качестве особой услуги дать ей комнату напротив.

— Вы, наверное, решили сделать свой первый миллион за один день!

— Согласен, — улыбнулся он, — это был один из лучших моих дней, мистер Бойд. Если будет еще что-то, представляющее для вас интерес, я вам сообщу. Меня зовут Сэм Врикхаус.

— Хорошо, Сэм. Обязательно сделайте это.

Он бросил ключ ожидавшему посыльному.

— Мистер Бойд в семьсот двадцать восьмом, Пит. — Он тепло улыбнулся мне. — Люди вроде вас делают привлекательную работу в гостинице, мистер Бойд!

Через пять минут я остался один в комнате, наслаждаясь видом побережья и пытаясь не думать о возможности того, что в Нью-Йорке уже нашли тело Алисии Эймс. На моих часах было десять минут пятого. В Нью-Йорке уже наступил вечер. Оставалось ждать еще два часа до звонка Уэйленда. Поэтому я поднял трубку и попросил гостиничную телефонистку соединить меня с семьсот семнадцатым номером.

— Джеки Милн, — ответил после второго звонка теплый контральто.

— Дэнни Бойд, — представился я.

— Я так рада, что вы уже здесь, мистер Бойд. Вы хорошо долетели?

— Не знаю. Во время полета я всю дорогу держу глаза закрытыми.

Она легко рассмеялась.

— Вам, очевидно, было бы неплохо выпить. Заходите, и я вам налью. Моя комната через коридор от вашей.

— Мне пришлось заплатить десятку, чтобы узнать, как вы это организовали. Сколько заплатили вы за организацию?

— То же самое, — быстро ответила она. — Мне сразу следовало понять, что этот дежурный — предатель.

— Я выпью «Мартини».

— Уже наливаю.

Скоро я уже стучал в ее дверь. Роскошное контральто пригласило меня войти. Блодинка. ожидавшая меня с улыбкой на лице в гостиной люкса, была такой, какой ее описал дежурный, и даже еще роскошнее. Ее волосы земляничного цвета были коротко подстрижены и гладко очерчивали ее голову. Ее сапфировые глаза сверкали над высокими скулами. а ее рельефно очерченный рот был гимном чувственности. На ней была голубая шелковая рубашка, облегавшая ее полные, широко расставленные груди, и миниатюрная юбочка, наклеенная на бедра. Подол прикрывал не более четырех дюймов ее бедер и оставлял красивые загорелые ноги на обозрение такого закоренелого развратника, как я.

— Я знал, что какая-то важная причина заставила меня приехать на Западное побережье, — сказал я. — Теперь она мне ясна.

— Уже давно я не встречала мужчину, который заставил бы меня почувствовать себя так, словно я в прозрачном платье без нижнего белья, — задумчиво произнесла она. — Это приятно моему самолюбию. Почему бы нам не перейти на «ты», Дэнни. Я надеюсь, мы станем друзьями, если даже у нас и противоположные интересы. — Она показала жестом на ближайший стул: — Присаживайся.

Я сел и получил от нее «Мартини». Она села напротив меня, баюкая в руках свой стакан. Подол мини-юбки немного задрался, когда она положила ногу на ногу, и обнажил еще пару дюймов ее округлых бедер.

— Противоположные интересы, Джеки? — спросил я.

— Вы работаете на Стерлинга Уэйленда, — ровно проговорила она, — то есть на сукиного сына. Я работаю на его жену, то есть на шлюху. — Шари позвонила мне рано утром и рассказала, что случилось вчера вечером. Она была уверена в том, что вы приедете в Санта-Байю и что вероятнее всего остановитесь в той же гостинице, что и Уэйленд.

— Вы занимаетесь частным сыском? — недоверчиво спросил я.

Она покачала головой.

— Скорее вы могли бы назвать это промышленным шпионажем, но это кажется столь мелодраматично. У нас небольшая избранная группа, которая действует через людей и не прибегает к подслушивающим устройствам и всему такому прочему. Если кто-то желает узнать, что так тщательно скрывает его конкурент, он приходит к нам. Мы аккуратно изучаем людей, непосредственно связанных с тайной организации конкурента, и подбираем ключ к одному из них. В общем, все это довольно просто, хоть и сложно бывает подобрать этот самый ключ.

— Вы хотите сказать, что шантажируете кого-нибудь из конкурирующей организации?

— Ни в коем случае! — она рассмеялась. — Скорее мы предлагаем им более высоко оплачиваемую работу у нашего клиента. Трюк заключается в том, чтобы найти подходящего человека. При неудачном выборе кандидат может предупредить свою организацию о наших попытках.

— Как это связано с Шари Уэйленд?

— Никак, — решительно ответила она. — Я посчитала целесообразным сообщить вам свою подноготную, Дэнни. Шари — моя старая подруга и клиентка с сегодняшнего утра. Она обеспокоена тем, что намеревается, сделать ее муж. Поэтому она попросила меня приехать сюда и узнать об этом.

— Как вы думаете это сделать?

— Не забывайте, что я занимаюсь промышленным шпионажем, — самоуверенно проговорила она. — Как только узнаю о взаимоотношениях компании «Стратегическое развитие» и Уэйленда, мне нетрудно будет понять намерение последнего.

— Предположим, что он действительно озабочен чьей-то попыткой убить его и что только по этой причине он сделал ту запись.

— Тогда я скажу об этом Шари и грациозно исчезну со сцены, — она тепло улыбнулась мне. — Я не буду и пытаться конкурировать с таким профессионалом, как вы. Это единственное, что привело вас сюда? Защитить Уэйленда от того, кто старается его убить?

— Что же еще?

— Я надеялась, что вы мне скажете, — она отпила свой «Мартини». — Если нет иной причины, мы могли бы работать вместе по этому делу. Пока я копаюсь в делах корпорации, у меня есть приличный шанс обнаружить причину, по которой кто-то желает смерти Уэйленда. Я даже могу узнать имя этого человека.

— Конечно, почему бы нам и не поработать вместе? — согласился я и поднял свой стакан. — За товарищество Бойда и Милн!

— Милн и Бойд! — ухмыльнулась она и в ответ подняла свой стакан. — Теперь, когда мы об этом договорились, скажите, что вы собираетесь делать?

— Пока ничего. Подожду, когда в шесть мне позвонит Уэйленд.

— Сегодня вечером у меня свидание с человеком, который многое мне может сообщить о здешних планах развития и о причинах их крушения. Почему бы нам не встретиться попозже и не сравнить добытые нами сведения?

— Прекрасная мысль, — признал я. — Часов в одиннадцать?

— Здесь, в моей комнате, — согласилась она. — А теперь вы должны извинить меня, Дэнни. Я должна принять ванну и нарисовать новое лицо к своему свиданию.

— Разумеется, — я поднялся, допил «Мартини» и поставил пустой стакан на шифоньер. — Прежде чем уйти, мне захотелось бы узнать еще одну вещь, Джеки. Вы знаете, чем Уэйленд вынуждает свою жену отказаться от развода?

Она встала, и ее руки небрежно огладили мини-юбку на полных бедрах.

— Он ее вынуждает? — в ее сапфировых глазах блеснул внезапный интерес. — Она мне об этом ничего не говорила.

— Об этом было сказано на пленке. И я полагаю, что это правда, поскольку он, очевидно, щеголяет все время перед ней своей любовницей.

— Алисией Эймс, — кивнула она.

— Вы знаете ее?

— Только со слов Шари, которая выпускала пар по этому поводу. Алисия только-только развелась, когда Стерлинг познакомился с ней. — Ее губы расплылись в улыбке. — Ее муж неожиданно вернулся из дальней поездки и застал у себя дома нечто вроде римской оргии в полном разгаре. В ней участвовали четыре здоровых молодых человека и Алисия!

— Муж, по-видимому, был чертовски шокирован? — ухмыльнулся я в ответ.

— Еще бы! Как рассказывала Шари, он прошел прямо в кабинет, взял пистолет и фотокамеру, заставил их продолжить оргию и сделал кучу снимков. Затем он выбросил из дома молодых людей и дал Алисии время одеться, прежде чем выкинул и ее, не выдав ей денег даже на такси!

— Так вот взял и выбросил ее на холодный снег?

— В Санта-Байе никогда не бывает снега. Но Чарльз Макензи сделал бы это, даже если бы на улице разыгрался настоящий буран.

— Чарльз Макензи? — повторил я.

— Вы его знаете?

Я покачал головой.

— Я думаю, что где-то слышал раньше это имя.

— Он руководит здесь чуть ли не самым большим строительным предприятием. Я тоже никогда его не встречала. Всю эту историю мне рассказала Шари, которую она любит повторять со всеми скабрезными подробностями, — улыбка увяла на ее лице. — Теперь вы должны уйти, Дэнни, или я не успею на свое свидание.

— Увидимся около одиннадцати. Желаю вам хорошо повеселиться.

— Свидание чисто деловое, — ответила она тихим голосом. — Я предпочитаю веселиться частным образом после окончания рабочего дня. — Она взглянула на меня с невинным выражением. — В нашей профессии мы оба должны быть благоразумны в том, что касается с кем и как мы веселимся. Вы согласны, Дэнни?

— Конечно, — кивнул я, — в следующий раз, когда я приду к вам, я войду в дверь задом. Если кто-то увидит меня, он подумает, что я выхожу.

Я вернулся в свою комнату и заказал в номер бутылку бурбона и лед. Когда их доставили, я налил себе стаканчик, нашел в телефонной книге номер компании «Строительство Макензи» и набрал его. Когда ответила телефонистка, я назвался Милном и попросил соединить меня с Чарльзом Макензи по личному вопросу. Секунд через пять грубый мужской голос рявкнул мне в ухо: «Макензи».

— Моя фамилия Милн. Я — частный детектив, веду расследование, в котором фигурирует ваша бывшая жена, и надеюсь, что вы мне подскажете, где я мог бы ее найти.

— Мы развелись чуть больше года назад, — прорычал голос. — С того момента, когда я вышвырнул из дома эту дешевую девку, мне было наплевать, жива ли она или сдохла! Единственное, что я могу вам подсказать, вы скорее всего найдете ее в положении на спине. Таково ее главное хобби! — И он бросил трубку.

Обладатель этого голоса вовсе не походил на дворецкого-любителя, с которым я познакомился накануне в доме Уэйленда. Итак, или существовали два Чака Макензи, или дворецкий-любитель предпочел воспользоваться этим именем вместо своего. Как и все остальное, случившееся до сих пор, это мне ничего не давало.

В седьмом часу зазвонил телефон. Дежурный сообщил, что мистер Уэйленд ждет меня через пять минут в баре. Когда я выходил из своей комнаты, из двери напротив появилась Джеки Милн. На ней было обалденное миниатюрное черное платье: облегающий креп на шнурках, с низким квадратным декольте, открывавшим глубокую ложбинку меж грудей. Платье кончалось на середине бедра. Сверкающие серебристые чулки подчеркивали элегантные формы ее длинных ног.

— Я уже опаздываю! — с мимолетной улыбкой она пролетела по коридору как великолепный черно-серебристый шквал.

Когда я вошел в бар «Луау», то тут же убедился в том, что он продолжает неплохо зарабатывать на фальшивых гавайских напитках, подававшихся в имитации кокосовой скорлупы. Я заказал бурбон со льдом и успел сделать первый глоток, когда кто-то тронул меня за плечо.

— Привет, Бойд, — послышался насмешливый голос. — Надеюсь, вы не проиграли больше ни одной драки?

Эд Норман выглядел так же, как и в доме Уэйленда. Это и понятно: не мог же он постареть за одну ночь! Все тот же высокий, костлявый парень с начинающейся лысиной и светло-голубыми глазами, слишком близко сидящими к тонкому, заостренному носу.

— Я думал, что вы умерли, — ответил я, изображая удивление. — Умерли от сердечного приступа в тот момент, когда дворецкий наставил пистолет на собравшихся гостей.

— Если бы он промедлил секунд десять, вы бы еще не оправились от побоев, нанесенных Джорджем Тэтчером, — огрызнулся он. — Какого черта вы делаете в Санта-Байе?

— Навещаю трущобы.

— Если хотите знать мое мнение, Стерлинг просто спятил! — он громко фыркнул. — Кто кроме чокнутого мог бы организовать вчерашнюю вечеринку и заставить своих гостей слушать эту безумную запись? — Его светло-голубые глаза с ненавистью уставились на меня. — Вы знаете, что его никто не видел уже три дня!

— Вы сообщили об этом полиции? — тихо спросил я.

Норман сердито пожал плечами:

— После всей той лжи, которую он наговорил на своей пленке, мне плевать на то, что могло с ним случиться. Если его уже пришили, значит, справедливость восторжествовала!

— Я полагаю, что вы займете его место. И дадите «Стратегическому развитию» свой собственный совет.

— Его могут и не принять, — огрызнулся он. — Только имя и репутация Стерлинга заставили совет директоров отвергнуть позицию Курта Стангера.

— Но вы же старые приятели с Джорджем Тэтчером. Разве он не замолвит за вас словечко?

— Окажите мне небольшую услугу, Бойд, — прошептал он. — Как только допьете, умрите!

Он повернулся и поспешно покинул бар, так что я смог относительно спокойно допить мою водку. Когда я выпил половину второго стаканчика, было уже без четверти семь, и меня начала беспокоить возможность того, что Стерлинг Уэйленд не появится вообще. Тут я увидел знакомую фигуру, пробиравшуюся в мою сторону через толпу выпивох. У него лицо хамелеона, подумалось мне, и поэтому я никак не мог его вспомнить прошлой ночью. Тогда это было лицо дворецкого, сейчас — повесы в загуле.

— Привет! — он широко улыбнулся, подойдя ко мне. — Вы меня еще помните?

— Конечно, но вы вовсе не Чак Макензи, ибо пару часов назад я разговаривал с настоящим Макензи.

— Вот как? — Это совершенно его не обеспокоило. — Но почему бы вам не продолжать называть меня Чаком? Чтобы мы не путались.

— Хорошо. Что будете пить?

— Ничего. Стерлинг решил, что здесь слишком шумно для беседы, и попросил меня доставить вас к нему.

— Куда же? К черту на кулички?

— Вы отвратительно подозрительны, Дэнни, — усмехнулся он. — Он ждет нас на строительной площадке. Там теперь никто не появляется — кому нужна эта зона бедствия. Это всего пятнадцать минут на машине.

— Я буду счастлив встретиться с ним, — сказал я, допив водку. — Я уже начал сомневаться, существует ли вообще Стерлинг Уэйленд.

— Он существует, — заверил тот, кто не был Чаком Макензи. — Вы сами в этом убедитесь.

Мы проехали на север от города вдоль побережья миль пять, потом повернули направо на совершенно новую дорогу, которая через четверть мили превратилась в разбитый проселок. С минуту мы подпрыгивали на ухабах, затем пересекли новейший мост, и Чак остановился сразу за ним. Он включил внутренний свет и расслабленно откинулся на спинку сиденья.

— Мы находимся в центре кладбища, где похоронена мечта Курта Стангера, — сообщил он. — Больше, чем хорошая идея, человеку нужны деньги для ее осуществления. — Его указательный палец ткнулся в ветровое стекло. — А вот и Стерлинг!

Я посмотрел в указанном направлении, но ничего не увидел в быстро сгустившихся сумерках.

— Я никого не вижу, — сказал я и вдруг уставился в дуло револьвера в шести дюймах от моего удивленного лица.

— Стерлинг считает меня более хладнокровным, чем он сам, — тихо проговорил Чак. — Поэтому он попросил меня встретиться с вами, чтобы задать вам пару важных вопросов. И если я не получу на них ответов, вы — мертвец, Дэнни!

Он не шутил, инстинктивно почувствовал я и ощутил холод внизу живота. Чертовски трудно было отвести взгляд от ствола. Его лицо преобразилось в холодную, беспощадную маску, а слабый блеск в прикрытых веками глазах свидетельствовал, что он был не прочь всадить мне пулю в голову.

— Вы меня убедили, — постарался я сказать таким беспечным голосом, словно он принадлежал хозяину похоронного бюро. — Так что задавайте ваши вопросы.

— Почему вы убили Алисию Эймс прошлой ночью? — резко спросил он. — И что вы сделали с магнитофонной пленкой?

— Я ее не убивал.

Дуло приблизилось на пару дюймов к моему лицу, и мне пришлось скосить глаза.

— С самого начала вы оказались не тем человеком, который был нужен. Мне пришлось раскрыть себя, чтобы не дать Тэтчеру растоптать вас и уничтожить запись. Потом вы попытались словчить. Кто вас перекупил так быстро?

— Алисия Эймс, — пробормотал я.

— Вы не могли придумать что-нибудь получше?

— Это правда. — Я рассказал ему, как она появилась в моей квартире и как в конце концов ушла от меня, забрав и пленку, и мой револьвер, оставив, однако, свою сумочку. О том, как я поехал к ней домой и нашел ее мертвой.

— А запись?

— Ее там не оказалось. Я решил, что убийца забрал ее.

— А ваш револьвер?

— Он валялся на полу.

— Орудие убийства? — Он застонал, когда я кивнул. — Вы занимаетесь не своим делом, Бойд. Вам следовало бы приобрести принадлежности чистильщика сапог и попробовать себя в этой профессии!

— Я подумал об этом, — устало проговорил я. — Если бы с самого начала Уэйленд или вы правильно проинструктировали меня, все могло бы быть иначе.

— Терпеть не могу, когда плачет мужчина! — насмешка в его голосе вызвала у меня во рту ощущение горечи. — С вами все кончено, Бойд! По возвращении в гостиницу, вам следует упаковать ваш чемодан и вернуться в Нью-Йорк первым же самолетом. Если вы завтра все еще будете в Санта-Байе, я явлюсь по вашу душу с этим пистолетом! Вам заплатили тысячу долларов, а вы полностью провалили дело. Так что считайте, что вам повезло, что вы до сих пор живы! — Дуло отодвинулось на пару дюймов. — Выходите из машины.

— Что? — уставился я на него.

— Конечно, до города восемь миль, — резко сказал он. — Может, прогулка пойдет на пользу вашей глупой башке!

Тщеславие никогда меня особенно не занимало. При моем-то профиле, зачем мне оно? Но за последние двадцать четыре часа меня выставили последним молокососом. Сначала Тэтчер вздул меня, затем Алисия Эймс наставила на меня мой собственный револьвер и унесла магнитофонную запись, а теперь вот фальшивый Чак Макензи хотел нанести мне последнее оскорбление, заставив прошагать пешком восемь миль. Мое терпение лопнуло.

— Выходи! — нетерпеливо повторил он.

— Уже выхожу, — жалобно захныкал я и открыл дверцу машины. — Значит, обратно через мост, потом по проселку до нового шоссе, так?

— Сам найдешь дорогу! — прорычал он.

— Хорошо, хорошо! — я изобразил нервную улыбку. — Как насчет небольшого одолжения? У меня кончились сигареты, не угостите ли вы меня одной?

— Я ошибся насчет чистильщика, — он засунул револьвер под пиджак и полез в карман за сигаретами, — вам следует попрошайничать на Бродвее!

Ребром ладони я врезал ему по кадыку и, пока он задыхался, схватил обеими руками за шевелюру и вытащил из машины. Как только мои ноги оказались на земле, я резко опустил его голову вниз и не менее резко поднял свою коленку. Раздался глухой, хлюпающий звук. Его тело внезапно обмякло, и он рухнул лицом в грязь.

Его револьвер валялся на полу машины, а ключи все еще торчали в замке зажигания. Сунув револьвер в карман пиджака, я запустил двигатель, развернулся и двинулся через мост. Может быть, подумал я радостно, восьмимильная прогулка пойдет на пользу его глупой башке.

Через пятнадцать минут я припарковал машину в квартале от гостиницы, дошел до нее пешком и поднялся в свой номер. Револьвер фальшивого Чака Макензи был той же марки, что и мой собственный, и этот факт подал мне неплохую идею. Я бросил его револьвер в верхний ящик шифоньерки, положил в карман свой собственный и вернулся к машине. Тщательно стерев все отпечатки с револьвера, я засунул его за водительское сиденье так, чтобы был виден кончик его рукоятки. Я очень надеялся, что Чак обнаружит, что стал обладателем орудия убийства, когда будет слишком поздно и револьвер подвергнут баллистической экспертизе. Вернувшись в гостиницу, я неспешно пообедал и в одиннадцатом часу поднялся в свой номер.

Я принял душ и побрился — ничто так быстро не гасит страсть, как щетина, трущаяся о нежную женскую кожу. Затем напялил на себя наряд, специально предназначенный для Западного побережья: жемчужно-серую рубашку в стиле принца Феррари, рыжевато-коричневые брюки, шелковый спортивный пиджак цвета мяты и замшевые мокасины с кисточками. Вот так! Потом налил себе стаканчик, поскольку у меня оставалось еще тридцать минут до свидания с Джеки Милн. Через пару минут зазвонил телефон, и я поспешно схватил трубку.

— Я убью вас, Бойд! — прозвучал сдержанно-свирепый голос. — Знайте это!

— А, Чак, — любезно ответил я. — Прогулка пошла вам на пользу? — Подождав, пока смолкли прерывистые всхлипывания, я продолжил: — Ваша машина стоит на Океанской улице в квартире от гостиницы. А револьвер я засунул за переднее сиденье. Примите добрый совет: вам пора стать чистильщиком сапог! — Я повесил трубку, поскольку он опять начал всхлипывать.

Я успел проглотить еще немного водки, когда раздался стук в дверь. Я открыл ее — мне улыбнулось черно-серебристое видение, и мой язык прилип к гортани при виде этой изумительно глубокой ложбинки.

— Я вернулась раньше со своего свидания, Дэнни, и подумала, что и мы можем встретиться пораньше.

— Прекрасная мысль, — согласился я. — В конце концов, чем скорее мы закончим наш рабочий день, тем скорее можем предаться веселью, не так ли?

Она неопределенно улыбнулась и пересекла коридор. Я последовал за ней, и она заперла за нами дверь. Разочарование охватило меня, когда я увидел третью персону, удобно расположившуюся в кресле. Пшеничные волосы были все еще собраны в высокий конус, но ее голубые глаза выглядели скорее раздраженными, чем яростными. На ней было шикарное бирюзовое платье, усыпанное большими белыми завитками, с декольте почти до пупка.

— Вы ведь помните Шари Уэйленд? — спросила Джеки.

— Мы познакомились прошлой ночью, — без всякого восторга ответил я.

— Садитесь, Дэнни, — пригласила она. — Я вам налью, пока Шари объяснит, зачем она приехала в Санта-Байю.

Я сел лицом к пшеничной блондинке, чувствуя себя настолько удрученным, что даже не проследил за очаровательным упругим шевелением обтянутой черным крепом попочки земляничной блондинки, когда она пошла к бару.

— Об этом сообщили вечерние нью-йоркские газеты, — тихо проговорила Шари Уэйленд. — Я так испугалась, что не раздумывая прилетела сюда первым же самолетом. — Зрачки ее глаз расширились. — Алисия Эймс была убита прошлой ночью, мистер Бойд. Ей прострелили голову!

Я постарался выглядеть достаточно удивленным и шокированным. Так что мы двое сидели, молча уставившись друг на друга, пока Джеки не принесла мне стакан.

— Я думаю, что это многое меняет, Дэнни, — сказала Джеки Милн. — Я знаю, что вы работаете на Стерлинга Уэйленда, но…

— Больше не работаю — сегодня ночью меня уволили.

— Вы видели сегодня Стерлинга? — взволнованно спросила Шари.

— Его дворецкого, который вовсе не дворецкий и который называет себя Чаком Макензи, хотя он даже не Макензи, — объяснил я.

Пока они беспомощно смотрели на меня и пытались сообразить, в чем дело, я сделал пару глотков.

— Вы говорите о новом дворецком, — осмелилась спросить Шари, — который был вчера в квартире Стерлинга и с помощью пистолета вынудил нас всех уйти?

— После он назвался другом Уэйленда, очень ему обязанным. Позже позвонил мне и сообщил, что разговаривал с Уэйлендом, который попросил меня приехать сюда. Предполагалось, что сегодня я встречусь с Уэйлендом здесь в баре, но вместо него явился Макензи. Мы поехали с ним на строительную площадку, где он объявил мне, что я уволен, и предупредил, что меня ожидают большие неприятности, если я не улечу отсюда первым же самолетом завтра утром.

Блондинки обменялись долгим взглядом, после чего одновременно улыбнулись.

— Ты думаешь о том же, что и я? — прошептала Джеки.

— Я даже тебя опережаю, дорогая, — промурлыкала Шари. — Может быть, ты объяснишь?

— Дело вот в чем, Дэнни, — сказала Джеки. — Шари очень боится, что убийца Алисии может попытаться убить и ее. Она нуждается в охране и поэтому прилетела сюда. Но я для этого не гожусь — я сомневаюсь, что смогу защитить даже саму себя! Поскольку вы уже не работаете на Стерлинга Уэйленда, не возьмете ли вы на себя эту миссию?

— Деньги не имеют значения, мистер… Дэнни, — Шари ослепительно улыбнулась. — Я с радостью заплачу вам столько же, сколько собирался заплатить Стерлинг.

— Вы хотите, чтобы я стал вашим телохранителем? — спросил я.

— Именно так, — она потянула за переднюю часть платья, обрисовывая во всех деталях свою потрясающую полную грудь. — Я буду вам очень благодарна, Дэнни!

— Почему бы и нет? — Поскольку в любом случае мне необходимо было найти убийцу Алисии Эймс, мне не составило бы труда приглядеть за пшеничной блондинкой. — Но почему вы думаете, что убийца Алисии Эймс попытается убить и вас?

Она пожала плечами.

— Я не могу дать никакого логического объяснения. Просто меня снедает это жуткое предчувствие. Поскольку кто-то убил любовницу Стерлинга, я единственная женщина, оставшаяся у него. Может быть, это и кажется безумным, но после всей той лжи, которую наговорил Стерлинг на диктофоне, у меня такое ощущение, что за всем этим стоит он сам.

— Вы думаете, что он убил Алисию Эймс?

— Или кто-то сделал это за него, — напряженно ответила она.

— Из каких побуждений?

— Как я уже сказала, у меня нет логически обоснованных причин. Я просто это чувствую, — она сильно сжала свою левую грудь, — вот здесь!

— Может быть, Дэнни и я сможем найти объяснение, сравнив нашу информацию, — спокойно проговорила Джеки. — Ты, должно быть, устала с дороги, да и от волнения, Шари. Почему бы тебе не пойти и не выспаться как следует? — Она улыбнулась мне. — Шари остановилась в комнате, соседней с моей.

— Я полагаю, ты права, дорогая, — Шари встала и потянулась. — Вы идете, Дэнни?

— Что? — удивился я.

— Поскольку вы теперь мой телохранитель, я вас не отпущу от себя ни на шаг, — решительно сказала она. — Я не буду чувствовать себя в безопасности, если вы не будете все время рядом!

— Дорогая, — быстро проговорила Джеки Милн, — ты будешь в соседней комнате. Если случится что-либо, тебе достаточно только крикнуть, чтобы Дэнни поспешил к тебе на помощь. Нам необходимо обменяться информацией!

Убийственное выражение глаз Шари изменилось, и она наконец ответила:

— Пожалуй, ты права. Только не отвлекай Дэнни надолго. Я хочу, чтобы мой телохранитель был постоянно настороже. — Она опять ослепительно улыбнулась. — Ваша комната ведь расположена напротив?

— Да, — кивнул я, — номер семьсот двадцать восемь.

— Просто я хочу быть уверена, что не ошибусь комнатой, если вдруг меня что-то напугает среди ночи, — доверительно сказала она.

— Тебе не о чем беспокоиться, — Джеки была резка, — я же в соседней комнате.

— Разумеется, дорогая, — улыбнулась Шари, направляясь к двери. — Но я не хотела бы нарушить твой покой. Я же знаю, как тебе нужно отдохнуть.

Дверь за ней закрылась, и в комнате воцарилась мертвая тишина.

— Как это ни смешно, — напряженным голосом проговорила Джеки, — но я совсем забыла, какая шлюха эта Шари!

— У нее действительно интересное декольте, — подумал я вслух. — Хотелось бы мне знать, что случилось бы, если бы я опустил туда серебряный доллар.

— С Шари вам не нужны деньги, — проворчала она, — достаточно вашей молодости и вашего неотразимого профиля.

— Почему бы нам не сравнить нашу информацию? — тактично намекнул я.

— Ладно, — она села в кресло, которое освободила Шари, и скрестила свои сверкающие ноги. — Вы знаете о положении «Стратегического развития»?

— Немного. Они перерасходовали средства и попали в тяжелое финансовое положение. Тэтчер убедил совет директоров призвать на помощь Уэйленда вопреки желаниям Курта Стангера. Самое вероятное то, что Уэйленд предложит слияние, которое оставит Стангера не у дел.

— Вы, похоже, знаете больше, чем я предполагала, Дэнни, — брови ее приподнялись. — Что еще?

— На пленке Уэйленда говорится о сговоре Тэтчера и Нормана. Стангер и Тэтчер отправились в Нью-Йорк в последней попытке — во всяком случае, по мнению Стангера — найти нужные деньги, но у них ничего не вышло.

— Я потратила сегодня вечером пару часов на то, чтобы узнать это и кое-что еще, но не вижу в этом никакой пользы для нас.

— Кое-что еще?

— Вы помните, что я говорила о том, как Уэйленд познакомился с Алисией после ее развода с Чарльзом Макензи?

— Конечно. А также, как он вышвырнул ее, когда застал развлекающейся с четырьмя атлетами.

— Основная часть строительных работ для «Стратегического развития» была выполнена компанией Макензи, и сейчас он самый крупный их кредитор. Судя по тому, что я услышала сегодня, он обанкротится, если в ближайшее время ему не заплатят.

— Да, ему не позавидуешь, — пожал я плечами.

— Это таинственный человек, который сыграл вчера ночью роль дворецкого и так близок к Уэйленду, — медленно проговорила она, — хотелось бы мне знать, почему он назвался Макензи?

— Может, чтобы запутать меня? Он мог воспользоваться любым липовым именем, не так ли?

— Пожалуй, — не очень убежденно сказала она. — Я бы с большей радостью согласилась с вами, Дэнни, если бы вчера ночью не была убита эта Эймс.

— Это мог сделать и дворецкий, — моя улыбка тут же увяла. — Вы имеете в виду, что бывшая жена Макензи стала любовницей Уэйленда?

— Потребовалось время, — прошептала она, — чтобы до вас наконец дошло.

— Так какая связь между Уэйлендом и Макензи, кроме Алисии? — пробурчал я. — Судя по всему, Макензи было наплевать, что случилось с его бывшей женой после того, как он вышвырнул ее из дома.

— Согласна, — поспешно сказала она. — Но я думаю, что нам следует прозондировать, есть ли еще какая-нибудь связь между ними.

— Как вы себе это представляете?

— Я покручусь около деловых людей, с которыми меня сможет связать мой здешний контакт. А вы могли бы с утра посетить Макензи и сказать ему, что все еще работаете на Уэйленда, жизни которого угрожает опасность. И что его бывшая жена была убита. Ну, вы понимаете?

— Вы собираетесь стать мозгом нашего товарищества и держать меня на посылках? — холодно спросил я.

— Но вы будете иметь определенную компенсацию, — мягко заверила она, — и даже кое-какую прибыль.

— Например?

— Например, налить вам еще?

— Пожалуй, это можно назвать своеобразной компенсацией, но никак не прибылью.

Она взяла пустой стакан из моей руки, подошла к бару и приготовила напиток.

— Ну что ж, — произнесла она, стоя ко мне спиной, — я полагаю, наш рабочий день закончен?

— Только не мой, — как можно более небрежно ответил я. — Как вы помните, я получил новую работу в качестве телохранителя.

Ее спина окаменела.

— Вы шутите? Ведь я в соседней комнате, а вы напротив. Шари достаточно икнуть, чтобы мы оба бросились бегом ей на помощь.

— Ей даже не нужно икать, чтобы прибежал я.

Она повернулась с наполненным стаканом и посмотрела на меня долгим задумчивым взглядом. Затем преднамеренно разжала пальцы, стакан упал на ковер и окропил его прекрасным напитком.

— Как я неосторожна! Я уронила ваш стакан, а налить больше нечего!

— Об этом не беспокойтесь, — оскалил я зубы. — Так или иначе, но мне, я полагаю, уже пора приступить к работе. Посмотреть, как там устроилась Шари. Может быть, ей нужно помочь с «молнией» или еще что!

Сапфировые глаза наградили меня долгим немигающим взглядом, а белые зубки впились в полную нижнюю губу. Затем она медленно и глубоко вдохнула и попыталась расслабиться.

— Очень кстати вы упомянули о «молнии», Дэнни, — беззаботно сказала она. — Я испытываю затруднения с моей «молнией». Не поможете ли мне с ней, прежде чем заступите на ночную смену?

Она повернулась ко мне спиной, всем своим видом выражая ожидание. Я встал со стула, подошел к ней и расстегнул молнию до углубления ниже талии.

— Спасибо, Дэнни, — вежливо поблагодарила она.

— Обычная учтивость, все равно что помочь старушке перейти улицу.

Все та же застывшая улыбка была на ее лице, когда она повернулась ко мне и встряхнула плечами. Бретельки скользнули по ее плечам, и черное мини-платье упало к ее щиколоткам. Голубой полулифчик едва сдерживал натиск ее полных, торчащих в стороны грудей, а крошечные трусики любовно обтягивали ее чресла. Сверкающие серебристые чулки держались на причудливых черных подвязках, обнажая очаровательные четыре дюйма бронзовых бедер.

— Я чувствовал, что где-то уже видел вас, — торжественно произнес я. — Вы та девушка, которая выпала из последнего номера журнала для мужчин!

— Здесь так жарко! — в голосе ее сквозила детская непосредственность. — Не испортился ли аппарат кондиционирования воздуха, Дэнни?

— Наверное. Мне самому стало трудно дышать.

— Вообразите, каково бы вам было, если бы на вас был лифчик, как на мне? — Ее руки скрылись за спиной. — Но от него нетрудно избавиться.

От умелого встряхивания плечей бретельки лифчика скользнули йо ее рукам, и он плавно опустился на пол словно флаг капитуляции. Она слегка сжала руками свои прекрасные груди, выпятив коралловые соски.

— Уж не пытаетесь ли вы отвлечь меня от моей новой работы? — с тревогой спросил я. — Уж не хотите ли, чтобы меня уволили прежде, чем я к ней приступлю?

Мне и в голову не пришло сделать вам такую пакость, Дэнни, — мягко проговорила она. — Я только что вспомнила, что у меня есть еще одна бутылка. Поэтому, если вы не спешите приступить к работе… — Она села напротив меня, положила одну сверкающую ногу на другую и начала развязывать свои подвязки. — Заодно вы можете налить и мне.

Я подошел к бару, быстренько налил два стакана, повернулся и обнаружил, что она исчезла.

— Я здесь! — позвал ее голос из спальни, и через дверь пролетели голубенькие мини-трусики как неопровержимый намек.

Она возлежала на постели с руками, заведенными за голову. Две узенькие полоски белого были в замечательном контрасте со сплошным загаром всего остального тела. Я дал ей ее дозу, и она, сделав большущий глоток, улыбнулась мне неуверенно.

— Знаете что? — сказал я. — Вы правы насчет Шари. — Какого черта она волнуется, если вы находитесь в соседней комнате?

— Так вы не думаете, что ей все время нужен телохранитель на расстоянии руки? — прошептала она.

— Конечно же нет! — согласился я.

— Вы хотите сказать, что я соблазнила вас настолько, что вы готовы забыть о вашей новой работе?

— Еще как! — глубоко вздохнул я.

— Я так рада! — Свободной рукой она выдернула из-под себя покрывало, быстро подсунула под него ноги и натянула его до плеч.

— Спокойной ночи, Дэнни!

— Как это? — пролепетал я.

— Вы можете допить свой стакан, пока выходите, — она протянула мне свой стакан, и я автоматически взял его. — Да и мой заодно.

— Куда это все делись? — в отчаянии спросил я. — В частности, я имею в виду одну прекрасную обнаженную блондинку!

— Я не могла устоять перед таким вызовом, — ровно проговорила она. — Все начала Шари. Потом вы продолжили, и я не могла не убедиться наверняка.

— О чем, черт возьми, вы говорите?! — сердито проворчал я.

— Могу ли я все еще соблазнить, — ее губы расплылись в самодовольной и отвратительной улыбке. — Похоже, что пока еще могу!

— Знаете что? — проскрежетал я зубами. — До этого момента я никогда не замышлял изнасилования.

— Да и сейчас не можете его замышлять, — уверенно сказала она. — Вы, Дэнни, никогда не сможете стать насильником!

— Я бы не делал такой ставки! — воскликнул я.

— Дело вовсе не во врожденной порядочности и не в вашем уважении к женскому полу. Человек с вашим колоссальным самомнением никогда не смог бы навязать себя силой отказавшей ему девушке, — она издала отвратительный самодовольный смешок. — Ваше непомерное тщеславие никогда не позволит вам сделать это!

Свой стакан я опорожнил двумя большими глотками, а ее — тремя. Джеки Милн издала долгий и очень слышный зевок, повернулась на бок спиной ко мне и закрыла глаза. Все мои мышцы были предельно напряжены, когда я вышел в гостиную, поставил пустые стаканы на столик и направился к двери.

У себя в комнате я налил гигантскую дозу бурбона и добавил льда, надеясь, что алкоголь в конце концов избавит меня от сексуального расстройства, от которого мои нервы все еще дрожали как струны контрабаса. Через пару минут я услышал тихий стук в дверь. Слепое и безумное желание подсказывало, что живущая напротив блондинка пришла обнаженная, чтобы пасть передо мной на колени и умолять о прощении, поскольку поняла наконец, что безумно влюблена в меня. Мое же страстное желание выжить предупреждало, что явился фальшивый Чак Макензи, чтобы довести до конца свое намерение убить меня.

Я взял свой револьвер из ящика шифоньерки и, предусмотрительно встав сбоку от двери, внезапно распахнул ее. Какая-то фигура стремительно влетела в комнату и остановилась как вкопанная. Я заметил, как голубые глаза расширились от ужаса, увидев пистолет в моей руке.

— Не стреляйте, Дэнни, — завопила она. — Я заплачу вам вдвое больше того, что обещал вам Стерлинг за мое убийство!

— А, замолчите! — с отвращением ответил я, захлопнув ногой дверь. — Вместо вас мог быть кто угодно, даже убийца Алисии Эймс, неужели не понятно?

Робкая, трепетная улыбка появилась на лице Шари Уэйленд, когда я положил пистолет обратно в ящик шифоньерки. Она была в черном шелковом халатике, туго подвязанном поясом на талии и достигавшем середины бедер. Ее пшеничные волосы были теперь расчесаны, ниспадали на плечи и смягчали резкие черты лица.

— Этот ваш пистолет так напугал меня, — сказала она дрожащим голосом, — что я чуть не умерла от страха.

— Вам неплохо бы выпить, — предложил я.

Она закивала головой.

Я налил стаканчик и протянул ей. Шари погрузилась в ближайшее кресло и начала поглощать с неимоверной быстротой неразбавленную водку.

— Я просто не могла больше оставаться одна в своей комнате, — прошептала она.

— И вы решили, что ваш телохранитель должен быть к вам как можно ближе?

— Вы правильно догадались, Дэнни.

— И тут ни при чем возможность того, что я мог остаться наедине с Джеки Милн на всю ночь? — настаивал я.

— Вы сошли с ума! — недоверчиво произнесла она. — Ни один мужчина в здравом уме не предпочел бы Джеки мне.

— Почему вы так уверены в этом? — усмехнулся я.

В ее голубых глазах засверкали молнии, ее узкая верхняя губа плотно прижалась к пухлой нижней, и обе они свирепо выпятились. Она поднялась на ноги, положила сжатые кулаки на бедра и пристально уставилась на меня.

— Я, вероятно, неправильно вас поняла, — промурлыкала она. — Так что повторю более отчетливо: ни один мужчина в здравом уме не предпочел бы эту безвольную яйцеголовую телку женщине, которая, как я, действительно женщина!

— Почему? — пробурчал я.

— Сейчас я представлю вам небольшое доказательство, — напряженно проговорила она.

Повторяется все то же, устало подумал я, наблюдая, как ее пальцы стали развязывать пояс. Только на этот раз это была другая блондинка. Через секунду я сообразил, что было и другое отличие: Джеки Милн проделала полный стриптиз, начиная с черного мини-платья, кончая голубыми мини-трусиками; Шари же не теряла времени на мелочи. Когда она вновь положила руки на бедра, халат распахнулся сверху донизу, обнажив под собой лишь Шари. Это было подобно поднятию занавеса на бродвейской премьере. Ее тело было щедро на богатые формы от гордой пухлости грудей до выпуклости бедер в виде песочных часов. Ноги ее были, быть может, несколько короче, чем у Джеки, но имели ту же элегантную конусообразность, как я заметил, пристально рассмотрев их от тонких щиколоток вплоть до треугольника пшеничного цвета.

— У вас перехватило дыхание? — насмешливо спросила она.

— Всего лишь еще одно женское тело. Достаточно увидеть одно из них, чтобы иметь представление обо всех остальных.

Она разинула рот и моргнула пять или шесть раз подряд.

— Вы хотите сказать, — заикаясь, произнесла она, — что не желали бы провести со мной ночь?

— Было бы нормально, если бы речь шла об одном мужчине и одной женщине, — проскрежетал я зубами. — Но когда дело идет об одном мужчине и двух женщинах, у него могут быть только неприятности. Поскольку они начинают рассматривать его в качестве трофея — этакого скальпа, который одна из них могла бы повесить на свой пояс, чтобы доказать другой, что она более привлекательна. Так что запахнитесь и идите к чертовой матери!

— Дэнни! — углы ее рта беспомощно опустились. — Вы даже не представляете, какое большое впечатление произвел на меня ваш профиль в первый же раз, только тогда я подумала, что вы были с Алисией, и поэтому вела себя так холодно. Как только я вошла в комнату Джеки, я начала планировать кампанию, которая закончилась бы нашим соединением в одной постели!

— Вот еще! — огрызнулся я.

Ее глаза злобно сверкнули.

— Я должна была понять это, как только увидела эти ваши дурацкие туфли. Беда в том, что иные педики выглядят мужественнее настоящих мужчин!

— Вы считаете меня педиком? — поперхнулся я.

— Или еще хуже — импотентом! — усмехнулась она.

— Позвольте мне представиться, — весело проговорил я. — Меня зовут Дэнни Бойд, и по профессии я насильник.

— Я бы посмеялась, если бы это не было так патетично, — проворчала она. — Это, кажется, называется мания возмужания?

Наступило время действовать — иначе наполнявший мои вены адреналин начал бы брызгать из кончиков пальцев. Я схватил ее за кисть, завел руку за спину, протащил через всю комнату, пока ее коленки не натолкнулись на кровать. За секунду до того, как она рухнула лицом вниз на постель, я отпустил ее кисть и ухватился за халат. Это было все равно, что очистить банан. Бросив халат на пол, я дал по звонкой пощечине по каждой славно округленной щечке ее зада, чтобы показать, что я не шучу, и быстро скинул свою одежду.

Много времени спустя она лежала на спине, задумчиво глядя на потолок, а прикроватная лампа извлекала теплое свечение из молочной белизны ее тела.

— Выпить не хочешь? — спросил я ее.

— Почему^7 бы и нет? — прошептала она.

Я налил два стаканчика и вернулся с ними к постели. Она осторожно поднялась, и болезненная гримаса исказила ее лицо.

— Не так-то легко поставить мне синяк, но тебе это удалось. Насильник Дэнни Бойд, говоришь? — В ее голубых глазах промелькнуло горячее одобрение. — Знаешь? Ты сможешь разбогатеть в этой своей новой ипостаси!

— Разве смогу я найти еще такую отзывчивую клиентку?

— Тебе никогда не понадобится другая клиентка, Дэнни, — она издала похотливый смешок. — Я готова подписать пожизненный контракт.

Приятное тепло все еще не покидало мое тело, а бурбон имел вкус нектара. Но проклятие мужчины в том, что он — животное думающее. И теперь, когда страсть была утолена, мой мозг снова затикал.

— Как долго ты была замужем за Уэйлендом?

— Этот вопрос в такой момент похож на грязную шутку. Что-то около пяти лет.

— Для меня он сплошная фантазия, — правдиво признался я. — За какие-то сутки он втравил меня в совершенно безумное дело, которое включает даже убийство, а я даже его не видел! Как он выглядит?

Шари слегка вздрогнула и стремительно опорожнила свой стакан.

— Мне совсем не хочется говорить о Стерлинге, — произнесла она низким голосом. — Но я полагаю, что мой телохранитель должен знать, с кем имеет дело. Ему сорок семь, он сложен как профессиональный борец и только начинает полнеть. Почти все женщины увлекаются им с первого взгляда. Он сохранил еще все свои волосы. Они лишь слегка по-серебрились. У него светло-карие глаза и такие длинные ресницы, которые нам, женщинам, приходится покупать в магазинах красоты. Он обладает притягательной силой пещерного человека, из-за которой даже женщины, счастливые в замужестве, стремятся заполучить его. Я почувствовала то же самое, когда впервые увидела его. За его спокойным внешним видом скрывается сильный, решительный, действительно мужественный мужчина. Лишь после свадьбы начала я понимать, насколько он безжалостен. Но было уже поздно!

Она рассмеялась, но как-то нервно.

— Налей мне еще, Дэнни.

— Сию минуту.

Когда я налил два стакана и повернулся к ней, она сидела уже в кресле, успев накинуть и плотно запахнуть халат. Она взяла у меня стакан, и ее губы растянулись в усмешке.

— Почему ты не оденешься, Дэнни, — промурлыкала она. — Так ты выглядишь смешно!

— Вот спасибо! — прорычал я и в момент натянул на себя рубашку и брюки.

— Ты был неотразим, — почти извинилась она, — не менее, чем я сама. К тому же я думаю, что более прилично мне позавтракать в своей комнате, не так ли?

— Пожалуй, — согласился я. — Что случилось в отношениях между тобой и твоим мужем?

— Первые два года мы прожили неплохо, но затем стало очевидным: ему нужна была не жена, а рабыня, а я не собиралась ею становиться. Какое-то время он пытался всяческими способами, прибегая даже к физическому насилию, покорить меня. Наконец он понял, что не добьется своего, и оставил свои попытки. Он отселил меня в другую квартиру, назначил щедрое содержание и объявил, что заведет себе любовницу. На сцене появилась Алисия Эймс!

— Он не потребовал развода?

Губы ее искривились словно от горького.

— Ты слышал, что он сказал по этому поводу вчера!

— Я слышал и то, что он сказал об информации, с помощью которой он препятствует вашему разводу. Это правда?

— Это правда, но мы не будем углубляться в это, — ответила она ледяным голосом. — Я понятия не имею о том, что сейчас замышляет Стерлинг, и мне было наплевать на это, если бы не убийство Алисии.

— Ты подозреваешь, что это он убил ее?

— Он вполне способен на это, — она нетерпеливо пожала плечами. — Если он не убивал, то очень даже может подозревать меня. Поэтому я попросила Джеки приехать сюда из Лос-Анджелеса — попытаться обнаружить, в чем тут дело.

— Но ты позвонила ей до того, как узнала об Алисии Эймс?

— Вся эта штука с магнитофонной записью заставила меня нервничать! Никогда раньше Стерлинг не занимался подобными делами. — Она попыталась рассмеяться, но неудачно. — Мне даже пришла в голову сумасшедшая мысль, что он готовил самоубийство и хотел так все подстроить, чтобы можно было заподозрить меня в его убийстве. Он — самый большой ублюдок в мире. Трудно вообразить, как сильно он может ненавидеть другого человека.

— Джеки Милн — твоя старая подруга?

— Со школьной скамьи. Она очень смышлена и работает в блестящей компании.

— Она рассказала мне историю развода Алисии. Как вы ее узнали?

— От Стерлинга, конечно же. Он считал это забавным. Кроме того, таким образом он показывал мне, что готов предпочесть мне любую шлюху. Я не понимаю сути его борьбы со Стайгером, да и со всеми остальными. Одно я знаю твердо: Стерлинг всегда имел свою отличную точку зрения и умел наносить неожиданный удар. И своей вчерашней вечеринкой он преследовал определенную цель. — Она покачала головой. — В том, что я говорю, похоже, нет никакого смысла?

— Не знаю, — пожал я плечами. — Может, как раз есть большой смысл. Расскажи мне об Эде Нормане. Как ты думаешь, Уэйленд сказал правду о его связи с Алисией?

— Возможно, — она зевнула и усмехнулась. — Прошу прощения. Я и не подозревала, что так устала. Все же не каждый день меня насилуют. — Она наморщила лоб. — Алисия переспала бы даже с дворником, была бы охота. Так что почему бы ей не переспать и с Эдом Норманом? Ты же его видел вчера, Дэнни. Он как та рыба, которую рыбак выбрасывает обратно в реку, поскольку одна мысль о том, чтобы ее съесть, вызывает тошноту. Я всегда считала, что он был под каблуком у Стерлинга и поступал так, как тот ему приказывал. Но кто знает, что скрывает его омерзительная физиономия?

— Ты уверена в том, что на пленке записан голос Стерлинга?

— Уверена. — решительно подтвердила она. — Я слишком долго его слушала, Дэнни. Это точно голос Стерлинга.

— Нанять меня в качестве телохранителя — это ведь просто хохма, не так ли? На самом деле вы с Джеки придумали что-то для меня еще до моего появления в ее комнате?

— Ты был врагом, поскольку работал на Стерлинга, — ухмыльнулась она. — Мы хотели попробовать наши женские чары на тебе, чтобы выудить что-нибудь из тебя. Но ты сообщил, что уволен, прежде чем мы успели приступить. Поэтому мы не могли упустить шанс привлечь тебя на нашу сторону. — Ее голос внезапно протрезвел. — Не думаю, чтобы мне нужен был телохранитель здесь в гостинице. Но я хочу, чтобы ты работал с Джеки, пока мы не узнаем, что задумал Стерлинг. Это моя единственная страховка от того, чтобы со мной не случилось то же самое, что и с Алисией.

— И я не против, — подтвердил я.

— Итак, — ласково проговорила она, — ты сотрудничаешь с Джеки и спишь со мной!

— Это надо понимать как указание клиента наемному работнику? — спросил я мрачным голосом.

— Всего лишь намек, Дэнни, — она встала с кресла и опять зевнула. — Прошу прощения, но я должна пойти в постельку, чтобы не заснуть прямо здесь.

— Спокойной ночи, Шари.

Она посмотрела на меня долгим взглядом своих светящихся голубых глаз, потом обхватила мою шею руками и поцеловала так, словно завтра могло никогда не наступить.

— Спасибо, Дэнни, — прошептала она, прижавшись к моей шее. — Я так давно этим не занималась, что почти забыла, что такое секс.

— Ты меня было одурачила, — не скрыл я.

— Это похоже на умение ездить на велосипеде, — она издала короткий похотливый смешок. — Раз научившись, уже не разучишься! — Она отпустила меня и отступила к двери. — Спокойной ночи, Дэнни.

— Так чем он тебя шантажирует, Шари? — мягко спросил я.

— Ты от своего не отступаешься? — Она оперлась спиной о дверь, опустив плечи. — Я уже сказала тебе, что это не твое дело.

— Я должен это знать, — настаивал я, — ради твоей же безопасности.

— Трудно припомнить то время, когда я не была еще Шари Уэйленд, — проговорила она усталым голосом. — Когда я была одинокой и свободной, меня звали Шари Эймс.

— Ты родственница Алисии?

— Она моя младшая сестра, на два года моложе меня. Я говорила ей, как глупо было ее намерение выйти замуж за Макензи, который был старше ее на тридцать лет и уже дважды до этого женат.

— Она, должно быть, сошла с ума?

— Что ты! — неожиданно голос ее стал страстным. — Алисии нельзя было сказать ничего подобного. Когда ей было девятнадцать, она провела целый год в санатории. Врачи говорили, что у нее нервное расстройство, но все считали, что они были просто вежливы. После этого никто не пытался перечить ей, когда она что-нибудь задумывала, например, замужество за Макензи. — Она покачала головой. — Я сделала ужасную ошибку, рассказав Стерлингу всю эту историю в первые дни после нашей свадьбы. Я полагала, что он проявит сочувствие. Я даже попросила его помочь мне следить за ней. О Боже! Он следил за ней как за выгодным капиталовложением. На следующий же день после того, как Макензи вышвырнул ее из дома, он ее утешил и сделал своей любовницей.

— И если бы ты попыталась развестись с Уэйлендом, то должна была назвать свою собственную сестру в качестве ответчицы?

— Макензи поступил очень порядочно, дав Алисии развод под предлогом душевной жестокости. Стерлинг пригрозил мне, что, если я подам на развод, он огласит в суде всю историю Алисии: ее психическую неустойчивость, причину ее развода с Макензи. Одним словом, все! А значит, и газеты узнали бы обо всем этом.

Страх промелькнул в ее глазах.

— Она бы это не пережила — ее голова не выдержала бы. Это означало бы приговорить ее к пожизненному пребыванию в сумасшедшем доме. Такого я не пожелала бы никому, — ее голос прервался, — особенно своей сестре.

— Но сейчас, после ее смерти, ничто не мешает тебе развестись с ним?

— Мне не хватает храбрости. Ты ведь не знаешь Стерлинга, как я, Дэнни. У него страсть распоряжаться чужими жизнями, делать из людей рабов. До сих пор он держал в руках двух рабынь. Прошлой ночью он внезапно потерял одну из нас. Ты думаешь, он выпустит из своих рук другую?

Чарльз Макензи оказался крупным мужчиной, лет около шестидесяти, с каким-то избитым лицом. Он выглядел подходящим человеком для руководства строительной компанией. Солнце и ветер оставили глубокие морщины на его коже и пучки морщинок в уголках пытливых глаз, придали его лицу постоянный цвет красного дерева. Он сидел за письменным столом еще более побитым, чем его лицо, с массивной сигарой между короткими толстыми пальцами. Он долго изучал мое лицо, прежде чем заговорить грубым голосом:

— Бойд? Частный сыщик из Нью-Йорка, расследующий убийство моей бывшей жены?

— Совершенно верно, мистер Макензи.

— Мне показался знакомым ваш голос, — ухмыльнулся он. — Вчера вечером вы были частным сыщиком по имени Милн, который надеялся, что я подскажу, где ее можно найти?

— Правильно, — признался я. — Тогда я только что узнал о вас и хотел проверить, существуете ли вы в действительности или лишь плод чьего-то воображения.

— Теперь ты удовлетворен? — рявкнул он.

— Вы действительно существуете, — подтвердил я, — и могли бы мне очень помочь, если захотели бы.

— Скажи мне это по складам, сынок, — проворчал он, — я решу, стоит ли тебе помогать.

Я остановился на главных пунктах. Уэйленд нанял меня потому, что считал, что кто-то пытался его убить. Один из пяти человек: его жена, любовница, компаньон, Стангер или Тэтчер. Позапрошлой ночью Алисия была убита, и Шари Уэйленд поспешила в Санта-Байю в страхе, что может оказаться следующей на очереди. Прошлой ночью я получил известие о моем увольнении, а его жена наняла меня, чтобы найти убийцу ее сестры. Она рассказала мне почти всю подноготную Алисии, истинную причину, по которой Макензи развелся с ней, и историю ее психической неустойчивости. Уэйленд был приглашен как консультант корпорации «Стратегическое развитие» против желания Стангера при соучастии Тэтчера. Макензи осуществил основную часть работ на строительной площадке корпорации и был ее основным кредитором.

Некоторое время он затягивался сигарой после того, как я закончил. Его проницательные глаза тщательно все рассчитывали, но ничего не выдавали.

— Ты знаешь почти столько, сколько и я, — наконец произнес он. — Я помогу, если смогу, хотя бы потому, что считаю: убийца не должен остаться безнаказанным. Но я не думаю, что знаю больше тебя.

— Как я слышал, с самого начала все пошло наперекосяк в строительстве на этом острове. Они попали на скальные породы там, где не ожидали их. Округ отказался от строительства одного моста и потребовал построить три. Компания Стангера осталась без денег, не построив и половины намеченного.

— Все правильно, — его голос снова стал жестким. — Я лично уволил двух компетентных прорабов, которые должны были обнаружить скалу, но по какой-то причине не сделали этого. Кто-то убедил муниципалитет в необходимости трех мостов вместо одного. Рекордный ливень в самое неподходящее время был, пожалуй, единственным природным катаклизмом, который нас подкосил.

— Как получилось, что вы так глубоко увязли со Стайгером? — поинтересовался я.

— Речь шла о самом крупном строительстве в этом городе, а я здесь самый крупный строитель, так что все было естественно. Как всегда, я оказался последним, кто узнал о серьезных финансовых затруднениях «Стратегического развития»! — Он провел тыльной стороной ладони по губам. — Нет никакого секрета в том, что, если они не достанут где-нибудь денег, со мной все будет кончено.

— Вы могли бы подать на них в суд.

Он иронически рассмеялся.

— У них нет денег, чтобы заплатить гонорар моему адвокату. Единственная надежда, что Уэйленд придумает одну из своих корпоративных сделок и достанет им деньги.

— Он говорил с вами о положении дел?

— Разумеется. Он был у меня с неделю назад и объяснил односложными словами, в каком отчаянном положении они оказались. Затем он предложил организовать слияние моей компании с их корпорацией. По его задумке, я получил бы контрольный пакет акций, а Стангер вылетел бы с треском. Оставалась только одна маленькая проблема: для этого я должен был достать где-то три миллиона долларов. Я сказал ему, что у него отвратительное чувство юмора. Он пообещал найти кого-то, кто одолжил бы мне эти деньги. С тех пор я его не видел.

— И никто его не видел.

— А ты? — проворчал он. — Как он тебя уволил?

— Через своего доверенного, — усмехнулся я. — Этот доверенный изображал из себя дворецкого позапрошлой ночью в его квартире в Нью-Йорке. Такого дворецкого еще свет не видывал! Потом он сказал мне, что он друг Уэйленда и был ему обязан. По его словам, его зовут Чак Макензи.

Сигара застыла на полпути к его рту, его серые глаза уставились на меня со свирепой сосредоточенностью.

— Как он выглядит? — рявкнул Макензи.

— У него трудно запоминающееся лицо. Ему около тридцати. Его внешность скрывает отвратительное неистовство.

— Это похоже на Чака Макензи, — пробурчал он.

— Как? — вытаращился я на него.

— Не такой уж ты сообразительный для частного сыщика, Бойд, — проворчал он. — Ты знаешь, сколько раз я был женат?

— Три.

— Я выгляжу импотентом?

— Надо же! — простонал я. — Это же так очевидно, а я-то проглядел! Он ваш сын?

— Работающий с Уэйлендом, — прошептал он. — Чак Макензи-второй, мой единственный сын. Когда он сдохнет, я плюну на его могилу!

Он резко отодвинул свой стул, прошел к окну и уставился на двор, стоя спиной ко мне.

— Моя первая жена сбежала с иностранным кинорежиссером, и я один воспитывал Чака с двенадцатилетнего возраста. Всеми силами я старался сблизиться с ним, но так и не добился этого. С его образованием ничего не получалось, и, когда ему было двадцать лет, я уже не пытался найти колледж, который принял бы его. Пару лет я прилагал усилия, чтобы обучить его строительному делу. Но единственное, чему он научился, это подделывать бухгалтерские книги. В конце концов я обнаружил, что он крал у меня пару сотен в неделю. — Макензи замолк на довольно долгое время, потом пробурчал: — Ты слышал, почему я развелся с Алисией?

— Вы неожиданно вернулись домой и застали там нечто вроде римской оргии, — проговорил я нейтральным голосом. — Алисия с четырьмя атлетически сложенными молодыми людьми?

— Трое из них были близкими друзьями Чака, — он с силой повел плечами, — а четвертым был он сам.

Я промолчал, ибо какого черта мог я сказать? Он повернулся от окна, окутанный облаком сигарного дыма, губы его были растянуты в напряженном, безрадостном оскале.

— Ты слышал, что я убедил их продолжить в том же духе и сделал несколько снимков?

— Я слышал об этом.

— Трем парням я посоветовал убраться подальше от Санта-Байи, пообещав, что в противном случае отправлю фотографии туда, где они нанесли бы им наибольший ущерб. У них были родители, у одного была даже жена, и они меня прекрасно поняли. Но мой сын, решил я, заслуживал большего. Я его избил. В этом я мастер, ибо прошел жесткую жизненную школу. Я ничего ему не сломал, но отделал так, что и через две недели он не мог ни сесть, ни лечь. Затем я поднялся в его комнату и уничтожил все, что у него было, от одежды до коллекции пластинок, стоившей в то время около тысячи. Наконец я дал ему пятидолларовую бумажку и велел отправиться искать счастья где-нибудь еще. Если я когда-нибудь увижу тебя, сказал я ему, я тебя убью. И я намеревался сделать это, Бойд!

— Я вам верю.

— Так какого черта он снова появился в Санта-Байе? Да еще связался со Стерлингом Уэйлендом? — Он сделал пару быстрых шагов и с силой ударил кулаком по письменному столу, от чего весь кабинет, казалось, подпрыгнул. — Я слышал, что он занялся каким-то подозрительным строительным бизнесом где-то в районе Сан-Диего пару лет назад и едва избежал ареста. Знаете что, Бойд? — он свирепо посмотрел на меня. — Теперь-то я не сомневаюсь, кто подкупил тех землемеров и купил пару голосов в мэрии, когда решался вопрос о мостах!

— Очень может быть, но повремените прыгать в седло и вызывать отряд, мистер Макензи. У вас нет доказательств того, что ваш сын организовал этот саботаж, если это действительно был саботаж, а не несчастный случай. Так же как у меня нет доказательств того, что он работает на Уэйленда. Пока я не увижу Уэйленда, я знаю об этом лишь со слов вашего сына, а вы мне уже объяснили, чего они стоят.

— Ты прав, — неохотно согласился он. — Я все еще имею определенное влияние в этом городе и начну задавать вопросы. Где ты остановился, Бойд?

— В «Амбасадоре».

— Когда я узнаю что-нибудь стоящее, я тебе позвоню, — проворчал он. — Надеюсь, ты поступишь так же?

— Конечно, — я поднялся. — Спасибо за встречу, мистер Макензи.

— Зови меня Чарли, — медленная улыбка украсила его лицо. — Пара таких простаков, как ты и я, должна называть друг друга по именам ради собственной безопасности!

— Зовите меня Дэнни, — улыбнулся я в ответ, — и вы правы.

У двери я остановился и повернулся к нему.

— Я забыл задать вам один важный вопрос, Чарли.

— Сейчас я не мог бы одолжить тебе и десяти центов, — пробурчал он.

— Ваш сын знаком со Стайгером и Тэтчером?

— Этого я не могу знать.

— А с Эдом Норманом, младшим компаньоном Уэйленда?

— Тот же ответ. Почему ты спрашиваешь?

— Все они присутствовали в доме Уэйленда позапрошлой ночью, когда Чак изображал дворецкого. Похоже, они его не знали, раз они не признали его. То же самое, видимо, можно сказать и о моей клиентке Шари Уэйленд?

— Я ни разу не видел ее в те восемнадцать месяцев, что был женат на ее сестре.

— Это оставляет один интересный вопрос, — размышлял я вслух. — Почему Алисия не признала его? Почему она сделала вид, что не знает его?

— В одном можно быть уверенным, Дэнни, — пожал он плечами. — Ее уже об этом не спросишь!

Я потратил десять минут на то, чтобы добраться от конторы Макензи до корпорации «Стратегическое развитие». Неприглядная белокурая секретарша с сильным насморком прогундосила мое имя в переговорное устройство и сказала, что мистер Стангер примет меня незамедлительно. Нервное выражение ее глаз свидетельствовало о том, что она приняла меня за судебного исполнителя. Кабинет Стангера был большим, но имел вид поблекшей элегантности, словно шесть месяцев назад началась кампания за экономию и поэтому никто уже не полировал письменный стол.

— Привет, Бойд, — проговорил человеческий скелет пронзительным баритоном. — Знаете, я почти уже убедил себя в том, что, вы были частью фантазии, которую я выдумал в Нью-Йорке, а вы взяли и появились в Санта-Байе! — Его тонкие губы немного растянулись. Это проходило у него, понял я, за улыбку. — Это нечестно с вашей стороны!

— Почти все собрались в Санта-Байе, — небрежно бросил я, — включая Шари Уэйленд и Эда Нормана. Алисия Эймс составляет единственное исключение.

— Я слышал о ней, — сказал он и аккуратно щелкнул костяшками двух пальцев левой руки. — Ужасная трагедия! Я полагаю, что Стерлинг обезумел от горя?

— Не могу знать — я все еще не встретился с ним. Вчера вечером он меня уволил через одного из своих коллег, поэтому меня даже не интересует, как это на него подействовало.

— Это человек, который принимает неожиданные, сбивающие с толку решения, — лениво бросил он. — Могу ли я задать вам прямой вопрос, Бойд? Что заставляет вас оставаться в нашем прекрасном городе?

— Шари Уэйленд наняла меня, чтобы найти убийцу Эймс.

— Как интересно! Потребовал ли Стерлинг возвращения этой странной записи, когда отказался от ваших услуг? — Его карие в крапинку глаза внимательно наблюдали за мной из-под кустистых бровей, пока он ожидал моего ответа.

— Может быть, он забыл о ней в шоке от известия об убийстве Эймс и все такое прочее? — предположил я. — Она все еще в надежном месте.

— Я восхищаюсь вашей честностью, мистер Бойд, — сказал он спокойным голосом. — Многие на вашем месте попытались бы заработать на этом.

— Например, продать пленку тому, кто предложит наивысшую цену, — усмехнулся я. — Это мысль, мистер Стайгер. Сколько предложите вы?

Он протрещал еще парой костяшек, а лицо его приобрело горестное выражение.

— Я думаю, что вы в курсе моего финансового положения, мистер Бойд, — он медленно повел головой из стороны в сторону, словно подчиняясь ритму невидимого метронома. — Я смог бы набрать не более пятисот долларов, и то мне это будет стоить больших трудов. — Голова его вдруг перестала двигаться, когда он бросил быстрый взгляд на меня. — Наличными, конечно!

— Я это запомню. Мне еще надо поспрашивать другие заинтересованные лица. Может быть, Джордж Тэтчер предложит больше?

Лишь через пару секунд я сообразил, что сухой шорох, похожий на шелест старых газет под ветром, проходил у Стайгера за смех.

— Очаровательная мысль, мистер Бойд. Почему бы нам его не спросить? — Он нажал кнопку на переговорном устройстве, и ему ответил еле слышный голос. — Зайди в мой кабинет, Джордж, немедленно! — почти ликующе проговорил он. — У меня здесь твой старый приятель, который жаждет тебя видеть. — Его указательный палец отпустил кнопку. — Сейчас я не уверен, кто из нас с вами хитрее, мистер Бойд. — Он наклонился вперед на своем стуле, приподнял плечи и тщательно переплел пальцы рук. — Но посмотрим!

Через некоторое время в кабинет вошел Тэтчер. Увидев меня, он резко остановился с выражением изумления на лице. Затем его блестящие белые зубы сверкнули в насмешливой улыбке. Он все еще выглядел суровым, но справедливым управляющим, словно сошедшим с рекламы.

— Кого я вижу! Чемпиона в тяжелом весе! — он отвратительно хихикнул. — Вы не боитесь рисковать, Бойд, разгуливая без этого ручного дворецкого, который мог бы прикрыть вас с помощью своего пистолета в случае непредвиденных неприятностей?

— У вас сильно развито чувство юмора, Джордж, — мягко ответил я. — Вчера я видел вашу строительную площадку и должен вам признаться, что давно уже так не смеялся!

— Противно видеть, как взрослые мужчины ведут себя как избалованные дети, — вмешался Стангер. — Поговорим по делу! — Он взглянул на Тэтчера без всякого выражения. — Мистер Бойд только что информировал меня, что вчера вечером Уэйленд отказался от его услуг. Сейчас он работает на миссис Уэйленд, которая наняла его найти того, кто убил Эймс.

— С большим успехом она могла бы потратить деньги на гадалку, — усмехнулся Тэтчер.

— Нас, Джордж, интересует другое: у мистера Бойда все еще в руках магнитофонная запись, и он готов продать ее тому, кто больше заплатит. Я предложил ему пятьсот монет, но его интересует, сколько заплатишь ты.

Тэтчер пробежал рукой по своим жестким черным волосам, внимательно наблюдая за мной.

— Это правда? — резко спросил он. — Есть только одна пленка? Вы ее не переписали? Это честная сделка?

— Именно так, — заверил я его.

— Тысяча долларов наличными, — быстро произнес он.

— Таким образом, в общей сложности «Стратегическое развитие» предлагает полторы тысячи, мистер Бойд, — прошептал Стангер.

— Кто, черт возьми, говорит о предложении корпорации? — прорычал Тэтчер.

— Спасибо за разъяснения, Джордж, — сказал Стангер мягким голосом. Его возбуждение проявилось в том, что он прохрустел тремя пальцами подряд. — Чтобы быть справедливыми по отношению ж мистеру Бойду, нам следует пригласить сюда Эда Нормана и дать ему возможность сделать свое предложение. Не позовешь ли ты его?

Какое-то время Тэтчер колебался и, судя по его хмурому виду, готов был возразить, но потом повернулся и быстро вышел из кабинета. Стангер вновь переплел пальцы и сидел молча, как замечательное олицетворение. Я закурил сигарету и откинулся на спинку стула, поддерживая молчание.

— Это настоящие джунгли, мистер Бойд, — произнес Стангер шипящим голосом. — Конечно, это избитая фраза, характеризующая корпоративный мир большого бизнеса. Но мне понадобилось больше тридцати лет, чтобы убедиться в несомненной правильности этого выражения. Не удивительно ли это?

— Я полагаю, вам приходило в голову, что все несчастья, свалившиеся на ваше строительство, необязательно связаны с простым невезением? — спросил я.

— Вы подразумеваете промышленный саботаж? — он кивнул. — Я много думал об этом, мистер Бойд. Но где доказательства?

— Я слышал, — пробормотал я, — что Чарли Макензи тоже думал об этом последнее время.

— Неминуемое разрушение всего того, ради чего ты вкалывал долгие годы, — прекрасный стимул для размышлений. Меня не удивляет, что Чарли отреагировал так же.

— Скажите мне, мистер Стангер, — внезапно попросил я. — Вы акционер со значительным капиталом в корпорации, которой грозит банкротство. Единственное, что может спасти ее, это слияние. Но когда это случится, по словам Уэйленда на пленке, вы окажетесь не у дел. Но ведь ваши акции сохранят свою ценность. Разве это не предпочтительнее, чем банкротство, в случае которого у вас останется лишь куча обесцененных бумажек?

— Вы были бы абсолютно правы, мистер Бойд, если бы не одно обстоятельство, — холодно ответил он. — Стерлинг Уэйленд — настоящая акула. Любое слияние, организованное им, будет весьма непростым. В нем будут некоторые неопределенности. Он уговорит совет директоров не обращать на них внимания, пока не станет слишком поздно. Скорее всего простое на первый взгляд слияние двух организаций окажется запутанной спиралью с участием четырех и даже больше корпораций. При таком исходе первоначальные акции «Стратегического развития» полностью потеряют свою стоимость!

Дверь распахнулась, и в кабинет вошел Тэтчер. За ним следовал Эд Норман, который все еще выглядел так, как будто он был не в ладах со всем миром.

— Привет, Эд, — весело приветствовал его Стангер. — Я полагаю, что Джордж уже объяснил вам, в чем дело?

— Конечно, — светло-голубые глаза Нормана, казалось, наполнились ядом, когда он посмотрел на меня. — Сейчас, видимо, бесполезно говорить об этичном поведении Бойда?

— Вы знаете, приятель, как бывает на аукционной распродаже? — оскалился я на него. — Платите деньги или помолчите!

Его пальцы непроизвольно сжались, а тонкий нос заострился еще больше.

— Как я понимаю, самая большая цена, предложенная вам, — тысяча долларов? — спросил он приглушенным голосом.

— Верно, — ответил я.

— Советую вам принять это предложение, Бойд, — его лицо исказилось победной гримасой. — Я не собираюсь участвовать в торгах!

— Жаль, — я поднялся со стула и направился к двери. — Спасибо за ваше время, джентльмены.

— Постойте, Бойд! — рявкнул Тэтчер. — Я предложил больше всех, вы помните?

— Пока, — сказал я через плечо. — Есть еще пара заинтересованных лиц, до которых я пока не добрался.

— Кто? — проревел он.

— Ну, Джордж! — упрекнул я его. — Это некрасивый вопрос. Вам следует попросить вашего старого школьного товарища Эда, чтобы он натаскал вас по части морали. Это было бы нечто совершенно новое для вас.

Когда я вернулся в гостиницу, портье протянул мне записку, в которой сообщалось, что Джеки Милн ждет меня в ресторане. Она сидела в угловой нише, потягивая «Мартини». И выглядела сверхэлегантно в белом кружевном платье. Я проскользнул на сиденье рядом с ней, и официант быстро придвинул столик. Я заказал «Мартини» в пропорции семь к одному, без фруктов и овощей, затем наградил земляничную блондинку своей самой солнечной улыбкой.

— Сегодня вы выглядите тоже очень соблазнительной, Джеки, — сказал я. — Но это, наверное, уже привычно для вас.

— Дэнни! — сапфировый цвет ее глаз потемнел от возбуждения. — Я прошу прощения за вчерашнюю ночь! Даже и не знаю, почему я это сделала. Я понимаю, что сыграла с вами дешевую и отвратительную шутку, и действительно сожалею об этом.

— Забудем. Между нами только деловые отношения. — Официант своевременно поставил передо мной «Мартини», и я поднял стакан. — Давайте выпьем за успешное содружество по раскрытию преступлений.

— Не разыгрывайте меня, — с горечью произнесла она. — Мне не до того. Представляю себе, как вы меня ненавидите.

— Я подумываю посвятить себя насилию на профессиональной основе, — я наградил ее еще одной солнечной улыбкой. — Я должен поблагодарить вас за вчерашнюю тренировку.

Она надолго прикусила нижнюю губу, потом произнесла дрожащим голосом:

— Если вы не прекратите сейчас же, я расплачусь прямо здесь, в присутствии всех этих людей!

— Это было что-то! — ностальгически вздохнул я. — Как ты вырвалась из этого мини-платья, а потом и из голубого неупоминаемого. Клянусь, я был так возбужден, что мог начать стрелять пуговицами в любой момент!

Она зажмурилась, схватила стакан и в момент проглотила его содержимое. Выдохнув с большим трудом, со стуком поставила стакан на стол.

— Извините меня, — прошептала она, — я должна выйти.

— Расслабьтесь. Я всего лишь шутил. Все сошло прекрасно после того, как я вернулся в свою комнату. — Я помолчал несколько секунд, потом добавил: — Вы видели сегодня Шари?

Джеки кивнула.

— Я подумала, что она пообедает с нами. Но когда я заглянула к ней с полчаса назад, она все еще была в постели и сказала, что не собиралась вставать раньше вечера, поскольку была так изнурена после… — она взглянула на меня с неожиданным подозрением. — Она не… Я имею в виду, вы не… — Челюсть ее отвисла. — Вы свое получите, Дэнни Бойд! — сказала она убийственным голосом. — Из всех подлых, распутных, лживых сукиных сынов, которых я имела несчастье знать, вы…

— Я вам очень благодарен, Джеки, — сказал я искренне. — Без вашей помощи я так никогда бы и не узнал, что насилие может быть забавным.

Какой-то миг она, казалось, собиралась отломать от стола ближайшую к ней ножку и разбить ею мою голову, но тут ее плечи неудержимо затряслись, и она беспомощно расхохоталась. Возле столика материализовался официант, который бросил нервный взгляд на корчащуюся Джеки, сунул меню в мою руку и исчез.

— Это своеобразное поэтическое правосудие, — ухитрилась она вставить между нескончаемыми взрывами смеха. — Итак, я оказалась сводницей и поставила вас другой женщине! Как вы думаете, Дэнни, я смогу преуспеть в этой профессии? — Эта мысль показалась ей столь забавной, что она вновь разразилась истерическим смехом. Я велел нервному официанту, суетившемуся поблизости, принести куриные котлеты и пару «Мартини». Джеки наконец успокоилась и тщательно промокнула глаза. — Я рада, что это случилось. Теперь я не чувствую себя виноватой, — она немного выпятила нижнюю губу. — Я, может быть, немного завидую Шари, но уже не чувствую за собой вины. — Она вздохнула с облегчением. — Как прошло утро?

— Интересно, но запутанно, — правдиво ответил я. — А у вас?

— Скучно. Никто не мог сообщить мне ничего нового, — она пожала плечами. — Может быть, ничего другого и нет?

— Я повидал Чарли Макензи, поинтересовался, почему фальшивый дворецкий назвал себя эти именем, и получил очень простой ответ: он так себя назвал потому, что так его зовут.

— Знаете что? — призналась она. — То, что вы сказали, имеет, видимо, какой-то смысл, но не для меня!

— Он был трижды женат, — пробурчал я, — и это сын от первого брака.

— О! — произнесла она и повторила: — О!

— Вот именно. Мягко говоря, Чарли совсем не любит своего сына. Последнее, что он ему сказал, было: «Если я тебя увижу еще раз, я тебя убью».

— Понятно, — медленно проговорила земляничная блондинка, пытаясь выглядеть смышленой.

— Ничего тебе не понятно, — сердито проворчал я. — Его сын и Алисия состояли в интимной связи. Так почему той ночью в квартире Уэйленда они сделали вид, что не знают друг друга?

Джеки подождала, пока официант поставил «Мартини», потом холодно посмотрела на меня и сказала:

— Откуда, черт возьми, могу я знать, почему они не узнали друг друга?

— Есть только один человек, который, быть может, знает все ответы, — сам Уэйленд, но где искать его?

— Ответ — тот же, — проскрежетала она зубами.

— Он должен быть в Санта-Байе, поскольку здесь поле его действия, — настаивал я. — Если он оттянет это слияние, все дело может прогореть.

— Мы можем начать обходить все дома, — мрачно предложила она. — Вы начнете с одного конца города, я — с другого, и мы, может быть, встретимся через пару недель.

— Вы опять будите во мне насильника, — предостерег я ее, — а это выглядело бы нелепо здесь, посреди куриных котлет и всего прочего.

— Вы правы, — напыщенно проговорила она, — к тому же это дисгармонировало бы с моим нижним бельем цвета шартреза. — Ее веки затрепетали. — Шелковое, тончайшее, почти прозрачное. Я даже могла бы простудиться.

Я поперхнулся своим «Мартини» и еле проглотил его.

— Что-то вас расстроило, Дэнни? — заботливо спросила она.

В этот момент официант подал куриные котлеты, но они показались мне очень странными, словно были цвета шартреза! Совершенно очевидно: нами двигало одно и то же — голод, поэтому беседа умерла до тех пор, пока не подали кофе.

— Я забыл сказать еще кое-что. Макензи встретился с Уэйлендом неделю назад. Тот предложил ему слияние его строительной компании с корпорацией развития и гарантировал контрольный пакет акций. Для этого не хватало всего лишь трех миллионов долларов. Чарли спросил, где их взять, а Уэйленд обещал найти того, кто одолжит их ему. Чарли попросил его сделать это и не видел Уэйленда с тех пор. — Я допил кофе. — Вы находите в этом какой-нибудь смысл, компаньон?

— Помолчите, — холодно проговорила она. — Я думаю.

— Кто я такой, чтобы мешать этому новому опыту в вашей жизни? — огрызнулся я.

Я выпил еще чашечку кофе и выкурил сигарету, пока она сосредоточенно думала. Уж не подложил ли официант какое-нибудь одурманивающее средство в ее котлеты? Я больше не мог этого выдержать, поэтому сунул ей под нос пальцы и громко щелкнул ими.

— Отец и сын ненавидят друг друга. Сын работает с Уэйлендом, который предлагает отцу слияние с корпорацией развития, — проговорила Джеки тихим голосом. — Он знает, что отец вот-вот обанкротится из-за долга корпорации и что он не может достать даже трех тысяч, не говоря уже о трех миллионах! Он также знает, что строительный инженер — всего лишь ребенок в финансовых джунглях, в которых он чувствует себя королем! — Ее глаза взволнованно заблестели, когда она взглянула на меня. — Если Уэйленд найдет для него деньги, он легко сможет поставить его в тупик договором о слиянии, таким образом у Макензи не останется даже его обанкротившейся строительной компании. Если принять за основу эту гипотезу, Уэйленд может одолжить деньги только у самого себя!

— Одно могу сказать о климате Калифорнии, — позволил я себе замечание. — Здесь на квадратный метр вырастает больше чокнутых, чем во всей остальной стране. Кстати о чокнутых…

— Неужели вы не понимаете, Дэнни? — взволнованно сказала она. — Уэйленд сообщает совету директоров «Стратегического развития», что Макензи нашел финансовую поддержку, и предлагает слияние с ним. Директора будут так благодарны, что вышвырнут Стангера в ближайшее окно и одобрят действия Уэйленда. После того как слияние состоится, в силу хитрого пункта, вставленного Уэйлендом в соглашение, Макензи обнаружит, что корпорация, одолжившая ему деньги, имеет право изменить время выплаты долга и в случае, если он не сможет этого сделать, лишить его участия в новом объединении. А эта корпорация будет лишь прикрытием для самого Уэйленда!

Она покачала головой.

— Конечно, все будет гораздо сложнее! Уэйленд же непревзойденный мастер в такой игре. Многие адвокаты корпораций не осмеливаются выступать против него, ибо он все еще придумывает правила этой игры.

— Вы не просто смышлены, — проговорил я с восхищением, — вы — гениальны.

— Работа у меня такая, — скромно сказала она с ярким румянцем удовольствия на лице.

— Это объясняет, почему Чак сотрудничает с Уэйлендом, — добавил я. — Он получит дьявольское удовольствие, наблюдая, как его старик проваливается в яму и исчезает со сцены! Очень может быть, что он с самого начала организовал саботаж всего плана строительства.

— Что это оставляет нам? — почти радостно спросила она.

— То, что было с самого начала, — проворчал я. — Мы должны найти Стерлинга Уэйленда. Но где его искать?

— Я чувствую, как съеживается мое шелковое белье цвета, шартреза от одной попытки найти вразумительный ответ, — прошептала она.

— Вы опять сводничаете? — холодно спросил я. — Хотите организовать мне дневной сеанс с Шари?

— Только проверю, — лениво проговорила она. — Вы дергаетесь каждый раз, когда я заговариваю об этом. Это свидетельствует о том, что я все же произвела на вас впечатление прошлой ночью, — она перевела взгляд в зал. — Так что как знать? Может, Шари проспит до завтрашнего утра?

— Вернемся-ка к Уэйленду! — решительно потребовал я. — Только один человек знает, где его искать. Это — Чак Макензи.

— Если вы думаете, что его будет легче найти, я готова отправиться на поиски.

— Прошлой ночью он обещал убить меня. Так что все шансы за то, что нам не придется его искать — он сам найдет меня.

— А вы выдумщик, Дэнни! — она нежно улыбнулась мне. — В чем дело? Героический комплекс маленького мальчика заставляет вас выдумывать такие дикие вещи?

— Это даже ублажает насильника, живущего во мне, — проскрежетал я зубами. — Мой психиатр настаивает на том, чтобы я никогда не спорил с определенным типом женщин, ибо под прилизанными земляничными волосами нет ничего, кроме вакуума!

— Разве это так? — Она внимательно наблюдала за чем-то происходящим в зале ресторана и, очевидно, не слышала ни одного слова.

— Именно так! — я углубился в тему. — Этот тип легко узнать, сказал психиатр; его отличает бессмысленный взгляд сапфировых глаз и маленькая родинка на правой ягодице.

— Я и не подозревала этого! — рассеянно прошептала она. — Дэнни!

— Он ушел пять минут назад! — прорычал я. — Пять минут назад я был всего лишь остатками куриных котлет!

— У вас есть друзья в Санта-Байе? — поинтересовалась она.

— Я забыл значение этого слова.

— Они направляются прямо к нашему столу, а я никогда раньше их не видела, — она возбужденно хохотнула. — Может, они обалдели от моей неотразимой красоты и идут, чтобы попросить у меня свидания?

— Кто? — я проследил за ее зачарованным взглядом и почувствовал себя так, словно получил удар в живот. — Легавые! — поперхнулся я.

Они остановились у стола, и старший из них сунул мне под нос свою жестянку.

— Мистер Бойд? — спросил он голосом, напомнившим мне шакала, преследующего добычу.

— Вот мистер Бойд, — весело сказала Джеки прежде, чем я успел назваться Смитом, хозяином антикварного магазина из штата Невада. — А я — Джеки Милн, — доверительно сообщила она сексуальным шепотом, который не произвел никакого впечатления на копов.

— Сержант Донован, — представился тип с голосом шакала. — Мы хотели бы, чтобы вы прошли с нами, мистер Бойд.

— Он натворил что-нибудь ужасное, сержант? — взволнованно спросила Джеки.

— Откуда мне знать, леди? — Его глаза медленно стянули с нее платье. — Может быть, вам легче ответить на этот вопрос?

— Уф! — Джеки сглотнула, лицо ее покраснело, а глаза казались взбешенными. Она сделала еще одну попытку. — Уф! Ух!

— Не волнуйтесь, сержант, — я отодвинул стол и поднялся на ноги. — У нее просто слишком тесное шартрезовое нижнее белье, и оно ее душит.

— Ух! — Джеки с трудом сглотнула еще раз, глаза ее завращались, и она забарабанила кулаком по столу.

Сержант безразлично смотрел на нее пару секунд, потом пожал плечами.

— Чего только не бывает. У меня была тетка, которая во время дождя выбегала на задний двор и посыпала солью червей, полагая, что так они станут вкуснее для птиц. Пошли, Бойд!

Мы вышли из гостиницы к машине, в которой сидел водитель. Пришедшие за мной полицейские усадили меня между собой на заднее сиденье. Такое уважение копы оказывают особо опасным преступникам, и это меня не порадовало.

— Знаю, что глупо спрашивать, — сделал я тщетную попытку, когда машина влилась в уличный поток, — но все же: что это значит?

— Скоро узнаете, — ответил Донован, и следующие двадцать минут прошли в молчании.

Мы выехали на грунтовую дорогу, которая, казалось, вела в никуда первые две мили, а потом резко поднялась по обрыву каньона. Наверху была одинокая хижина, вокруг которой собралось целых шесть машин, в том числе одна «скорая помощь». Донован выбрался из машины и придержал дверцу открытой для меня, а его партнер неспешно обошел багажник, но поспел вовремя на случай, если бы я выкинул какую-нибудь глупость. Группа полицейских в форме освободила нам проход, когда мы поднялись на крыльцо и вошли в дверь.

Внимание присутствующих было сосредоточено на трупе посреди гостиной. Тело крупного мужчины лежало на спине с головой, повернутой набок. Над его левым ухом было кровавое месиво. Я припомнил описание, которое дала мне Шари накануне: около пятидесяти, телосложение как у профессионального борца, густая шевелюра, слегка тронутая сединой, а широко раскрытые глаза, пялившиеся на дальнюю стену, были светло-карими.

— Вы узнаете, кто это, Бойд? — спросил Донован.

— Никогда раньше его не видел, — правдиво ответил я.

Его товарищ начал смеяться, но прервал смех под взглядом сержанта. Мы долго, как показалось, стояли молча. Никто вроде никуда не торопился. Наконец сержант заговорил снова:

— Это — Стерлинг Уэйленд. Кто-то всадил в его голову четыре пули с расстояния двух футов. Этот кто-то, видимо, нервничал. — Он качнул головой в сторону двери и повторил фразу, которая должна была стать, как я подозревал, мучительно привычной: — Пошли, Бойд!

Время лишь усилило бесконечное отвращение, которое вызывал у меня кабинет лейтенанта Шелла. Стены были все того же мало привлекательного цвета высохшей крови, а упаковочный ящик, служивший стулом для посетителей, выглядел еще более неудобным, чем раньше. Сам лейтенант оставался все тем же высоким и жилистым типом с коротко подстриженными седыми волосами и прикрытыми веками темными глазами, выглядевшими еще более злыми, чем всегда.

— Мы взяли его в ресторане гостиницы, лейтенант, — доложил Донован. — Он только что кончил обедать. С ним была какая-то чокнутая блондинка.

— Это-то понятно, — сказал Шелл.

— Мы немного поговорили с ним в хижине перед телом Уэйленда, — продолжил сержант. — Он утверждает, что никогда в жизни не видел Уэйленда.

— Спасибо, Пит, — Шелл экономным жестом отпустил сержанта, и тот вышел из кабинета, тихо затворив за собой дверь. — Садись, Бойд, — лейтенант кивнул на упаковочный ящик.

Я сел с большой осторожностью, опасаясь, как бы он не развалился под моей тяжестью, и достал пачку сигарет.

— Одно я могу сказать, лейтенант, — оскалил я на него зубы. — Вы оставили позади все остальные полицейские управления страны. Везде копы — представители закона; здесь же, в Санта-Байе, они считают себя самим законом!

Его прикрытые веками глаза казались сбитыми с толку, пока он молча и пристально рассматривал меня. Это меня ничуть не обеспокоило — три спички подряд я сломал чисто случайно. Напряжение достигло предела, когда он наконец вздохнул.

— Как давно ты сошел с ума, Бойд? — спросил он почти сочувственно.

— О чем, черт возьми, ты говоришь?

— Почему ты выбрал именно Санту-Байю для убийства?

— Ты думаешь, что это я убил Уэйленда?

— Я это знаю, — уверенно сказал он. — После всего того шума, который ты наделал в этом городе в свои прошлые наезды, мы, естественно, держали тебя под контролем с того момента, как ты зарегистрировался в гостинице.

— Еще бы! Я об этом знал.

— Ты также должен знать, что у нас есть твое досье, — он выставил большой и указательный пальцы, — вот такой толщины.

— Ну и что?

— То, что мы не могли узнать от тебя самого, мы узнали в Нью-Йорке, — он покачал головой. — Тебя, видно, за это время здорово стукнули по башке, и с тех пор ты не в себе?

— Ты не мог бы сказать что-нибудь определенное? — проворчал я. — Тогда я смогу наконец понять, о чем, черт побери, ты говоришь.

— Почему бы и нет? — Он открыл верхний ящик письменного стола, достал револьвер и подтолкнул его по столешнице ко мне. — Вот оружие, и это определенный факт!

Мои пальцы привычно охватили рукоятку и начали поднимать револьвер. Тут я понял, в чем дело. Как будто молния ударила меня в голову и прожгла меня до пят.

— Орудие убийства, — голос Шелла раздался, казалось, с расстояния в пару миль. — Это твой револьвер, Бойд! Его номер совпадает с тем, который зафиксирован в твоем досье.

— Итак, мой револьвер был использован в качестве орудия убийства. Это автоматически доказывает, что я — убийца?

— Нет, черт возьми. Может, ты его потерял или у тебя его украли? — голос его прозвучал слегка цинично. — Жаль, что ты был так занят, что забыл сообщить об этом нам.

Его уже дважды использовали в качестве орудия убийства, вспомнил я, и мой желудок съежился так, словно никогда не видел куриных котлет. Рано или поздно кто-нибудь догадается сличить пулю, извлеченную из головы Алисии Эймс в Нью-Йорке, с четырьмя пулями, извлеченными из головы Уэйленда здесь, в Санта-Байе. Когда это случится, у меня останется единственный выбор — между газовой камерой и электрическим стулом. Я бы разрыдался не сходя с места, если бы не опасение, что Шелл принял бы это за верный признак вины.

— Револьвера достаточно, чтобы арестовать тебя по обвинению в убийстве первой степени и добиться осуждения, — он приветливо улыбнулся. — Хочешь кофе?

Я кивнул. Он позвонил и заказал его, потом удобно откинулся на стуле.

— Я уверен, что ты взглянешь на это моими глазами, Бойд. У тебя нет иного выхода, как рассказать все. — Подождав секунд десять, он пожал плечами. — Можешь не торопиться. У нас весь вечер впереди, а если не хватит его, то и вся ночь.

— Установлено время смерти? — спросил я.

— Между четырьмя и пятью утра.

— В это время я был в постели в гостинице.

— Один?

Шари ушла в три часа, самое позднее, мрачно припомнил я, но решил, что не стану оказывать добровольную помощь этим удачливым копам.

— Не один.

— С этим тебе, может быть, повезло, Бойд! — его сочувствие было таким же неподдельным, как и цвет волос Джеки Милн. — Таким образом, у тебя есть что-то вроде алиби? Кто эта счастливая леди, которая разделила с тобой постель?

— Знаешь что? — хмуро посмотрел я на него. — Меня тошнит от твоего дружеского сочувствия! Мне больше нравится твое обычное омерзительное и придурковатое поведение.

— Ее имя? — прорычал он.

— Я его забыл. Ты не будешь против, если я позвоню своему адвокату?

— Я против, — ребро его ладони резко опустилось на мою руку, протянутую к телефону. — И при этом я не нарушаю твоих конституционных прав. Хочу, чтобы ты это знал, — он оскалился по-волчьи. — Просто управление полиции Санта-Байи так и не признало конституцию.

Полицейский в форме принес кофе и прервал тем самым мои страдания. Мне не нравился ни самодовольный вид Шелла, ни то видимое наслаждение, с каким он пил кофе. Он мог говорить и правду о том, что готов провести со мной весь вечер и всю ночь, пока я не заговорю.

— Не думаю, что ты найдешь психиатра, который подтвердил бы твои подозрения относительно моего сумасшествия, — осторожно сказал я. — Конечно, я знаю, что у вас на меня досье вот такой толщйны и что вы узнали в нью-йоркской полиции все то, что я от вас скрыл.

— И что же?

— Ты полагаешь, что, убив Уэйленда, я бы по глупости оставил на месте свой револьвер?

— Может, ты занервничал?

— При обычных обстоятельствах я бы не упомянул об этом, лейтенант, — скромно сказал я. — Но ты ведь помнишь, что. когда я был здесь в последний раз, я застрелил человека. Исключительно в порядке самообороны, как ты сам признал. А в предыдущий приезд сюда…

— Одно дело застрелить кого-то в порядке самообороны и совсем другое — хладнокровно убить!

— Если ты веришь, что я мог оставить свой револьвер на месте преступления, я сдаюсь! — я схватил кофейник и нагнул его над своей чашкой, но из носика вылились лишь несколько капель гущи.

— Об этом не волнуйся, — весело проговорил Шелл. — Где-нибудь около полуночи у нас будет перерыв на кофе.

— Кто нашел тело?

— Анонимный звонок. Тот, кто позвонил, отказался назвать себя.

— Это был я, — торжественно возвестил я. — Мне хотелось, чтобы тело было обнаружено до того, как ржавчина разъест номер на револьвере!

Его лицо слегка потемнело, и мне показалось, что до него начало наконец доходить.

— Не пытайся острить, Бойд! — прохрипел он.

— Ну, лейтенант! — простонал я. — Та хижина затеряна черт знает где! Никто в здравом уме не появился бы там во веки веков. Но какой-то неизвестный натыкается на хижину меньше, чем через двенадцать часов после убийства, забирается в гостиную и находит тело. Он что, ясновидец?

Он резко поднялся со стула и распахнул дверь.

— Донован! — проревел он так, что где-нибудь в Майами могли подумать, что надвигается новый ураган. Сержант появился через несколько секунд, и лейтенант показал на меня пальцем. — Засунь его в какую-нибудь камеру, — прохрипел он. — Мне надоела его физиономия.

— Я еще не позвонил своему адвокату, — напомнил я.

— Мы проверим номер его телефона, — усмехнулся он. — Как его зовут? Смит?

— Вы меня еще даже не арестовали! — завопил я.

— Предварительное заключение. Это не так уж плохо, Бойд: когда ты устанешь лежать, то сможешь постоять; устав стоять, ты можешь…

— Я могу подсказать тебе, что можешь сделать ты, лейтенант, — зло проговорил я. — Сначала ты…

Донован схватил меня за локоть и вытащил из кабинета лейтенанта прежде, чем я успел высказать самую интересную часть своего совета. Через полминугы Донован запихнул меня в камеру, и надзиратель запер ее. Было уже поздно поменять мое имя на Дьявола Бонанзу и отправиться в Аргентину, чтобы стать гаучо и скакать по пампасам, размахивая лассо над головой! Или это лассо скачут по пампасам, размахивая гаучо над головой? Вопрос этот представлял в тот момент академический интерес.

Через час я понял, как прав был Шелл относительно ограниченности выбора в камере. Как он и говорил, можно было полежать, а для разнообразия и постоять. Можно было и прогуляться — маленькими шажками, меняя направление каждые три секунды. Через два часа я уже слышал, как мой мозг бормотал что-то невнятное самому себе, и это лишало присутствия духа, поскольку подразумевало раздвоение личности. Потом появился надзиратель и со звоном отпер решетку.

— Выходи, Бойд, — прогудел он.

Повторять ему не пришлось. Я вылетел из камеры быстрее, чем стриптизерша, которую ущипнул настоящий гусь, и последовал за ним по сложному лабиринту к кабинету лейтенанта. Шелл стоял в дверях, опираясь на косяк, с руками, глубоко засунутыми в карманы, с выражением лица, которое можно было бы назвать загадочным.

— Сама вдова? — он медленно покачал головой. — И как ты поспеваешь, Бойд?

— О чем ты? — подозрительно уставился я на него. — Что еще за шуточки?

— Один совет. Не пытайся покинуть город, или я пришпилю тебя к ближайшей стене пулями 38-го калибра. И никаких нарушений, даже правил уличного движения, или я запихну тебя туда, откуда ты только что вышел. Не переезжай в другую гостиницу без моего разрешения. Было что-то еще, — пару секунд он пялился на засиженный мухами потолок. — Ах да. Как-нибудь, когда ты будешь не очень занят — например, не будешь отсиживать свой девяностолетний срок, — ты мне расскажешь секрет супермужчины, — он медленно покачал головой. — Моей жене это бы понравилось.

Я пропустил мимо ушей его болтовню, ухватил главное: — Ты хочешь сказать, что отпускаешь меня отсюда?

— Очень надеюсь, что ненадолго! — пробурчал он.

Когда я вышел на тротуар, меня охватило такое пьянящее ощущение свободы, что я прошел бы мимо двух ожидающих меня блондинок, если бы они не подхватили меня под руки и не потащили к стоявшей рядом машине. Джеки Милн села за руль, я посредине, а Шари Уэйленд с другой стороны от меня.

— Вы это проделали? — я оглядел их выпученными глазами. — Вы великолепны! Но каким образом?

— Шари услышала по радио, что тело Уэйленда было найдено в заброшенной хижине, — объяснила Джеки. — Она прибежала ко мне и рассказала об этом. Когда она сказала, что полиция уже задержала кого-то, чтобы допросить в связи с убийством, я догадалась, что речь шла о вас.

— Они объявили, что Стерлинг был убит рано утром, — тихо проговорила Шари. — Мое затруднение…

— Наше затруднение, дорогая, — поправила ее Джеки.

— Конечно, дорогая, — примирительно сказала Шари. — Наше затруднение состояло в том, чтобы представить себе, как рано. Насколько мне помнится, я вернулась в свою комнату около трех. — Ее голос вдруг стал мечтательным. — Такая восхитительно-усталая после великолепной…

— Без интимных подробностей, пожалуйста, дорогая, — жестко сказала Джеки. — Придерживайся фактов!

— Мы чувствовали, что тебе нужно было очень прочное алиби, Дэнни, — продолжила Шари. — В смысле того, что тебя бы не устроило алиби до трех часов утра. Поэтому мы решили сказать полиции, что я провела с тобой всю ночь.

— Даже в этом случае алиби не было безупречным, — вставила Джеки. — Вдова убитого, дающая постельное алиби подозреваемому?

— Вы понимаете ход наших мыслей, Дэнни?

— Кажется, — оцепенело проговорил я. — И как же вы вышли из положения?

— Вообще-то это оказалось просто, — сказала Джеки старательно-благопристойным голосом.

— Очень просто! — взвизгнула Шари. — Это придумала Джеки. Гениальная идея!

— Мы представили двойное алиби, — прошептала Джеки.

— Прекрасно придумано, — до меня наконец дошло. — Что? Что значит двойное алиби?

— Ну… — Джеки кашлянула. — Даже самый недоверчивый полицейский не поверил бы, что какой-то мужчина, проводящий ночь с двумя роскошными блондинками вроде нас, нашел бы время или силы, чтобы выпрыгнуть рано утром из постели и поехать убивать кого-то!

Мы проехали три квартала прежде, чем ко мне вернулся голос.

— Вы сказали это лейтенанту Шеллу? — медленно спросил я.

— Конечно, — ответила Джеки. — Он, кажется, здесь самый большой начальник, поэтому мы разговаривали с ним.

— Я думаю, что он был бы неплохим человеком, — сказала Шари благожелательным тоном, — если бы не был полицейским.

— Как он реагировал? — поперхнулся я.

— Никак, — ровно ответила Джеки.

— Я считаю, что он вел себя очень грубо, — неприязненно вспомнила Шари. — Он стоял и пялился на нас минут пять, ничего не говоря.

— При этом присутствовал кто-нибудь еще? — поинтересовался я.

— Этот ублюдок сержант, который оскорбил меня в ресторане, — пробурчала Джеки, — и еще двое или трое полицейских в форме.

— Они сказали что-нибудь?

— Ничего особенного, — она заколебалась. — Донован пробормотал про себя что-то про боль в спине, но я даже не посочувствовала такому грубияну, как он.

— Дэнни, — спросила через минуту Шари встревоженным голосом. — Ты не заболел?

Я ухитрился покачать головой, но даже это показалось мне слишком большим усилием.

— По-моему, у него жар или что-то в этом роде! — продолжала тревожиться Шари. — Он трясется как листок!

— Может, они применили силу при допросе или нечто не менее скотское? — взволнованно проговорила Джеки. — Животные!

Может быть, я и выдержал бы все это, если бы, когда я выходил из машины, Шари не поставила последнюю точку.

— Джеки, дорогая, — решительно сказала она, — самое лучшее — это сразу уложить бедного Дэнни в постель.

Я споткнулся и свалился на тротуар к ногам швейцара, умирая от истерического смеха. Позже, уже в комнате Джеки, после того как я извинялся в течение десяти минут, они все еще не видели в этом ничего смешного.

— Даже не могу сделать вид, что смерть Стерлинга расстроила меня, — сказала Шари. — Я скорее испытываю страшное чувство облегчения. Этот идиот лейтенант был шокирован, когда я сказала ему об этом!

— Он, наверное, задал кучу вопросов? — поинтересовался я.

— Поэтому-то тебе и пришлось провести столько времени в камере, — подтвердила она. — Я думала, он никогда не остановится. Когда же я говорила ему что-нибудь важное, он лишь искоса поглядывал на меня с таким видом, словно я чокнутая!

— Особенно когда ты рассказала ему, что случилось в Нью-Йорке, — подсказала Джеки. — Я тоже обратила на это внимание. Он реагировал так, словно никогда раньше не слышал о такой вещи, как магнитофон.

— Ты рассказала ему об Алисии? — спросил я небрежным голосом.

— Конечно, — кивнула Шари. — Все-все, кроме той семейной тайны, о которой я поведала тебе прошлой ночью.

— Просто удивительно, как такой тупой человек занимает столь ответственный пост, — напряженно проговорила Джеки. — Я объяснила всю теорию Стерлинга относительно слияния и о том, как он мог провести Чарли Макензи и лишить его всего — во всех подробностях, точно так же, как объяснила тебе, Дэнни, и знаешь что? — она горько рассмеялась. — Он не понял ни одного слова! Только смотрел на меня затуманенными глазами, потом задал какой-то дурацкий вопрос о том, не прибыл ли ты в Санта-Байю на следующий день после того, как была убита Алисия Эймс.

— И ты сказала?.. — почти застонал я.

— Конечно, я же была уверена, что ты прилетел на следующий день. Я прекрасно помню, как Шари сказала тебе, что об убийстве сообщили нью-йоркские вечерние газеты, и ты старался выглядеть удивленным и шокированным.

— Ты именно так ему и сказала? — в ужасе спросил я.

— Именно так, — она весело улыбнулась. — Ты выглядишь совершенно изнуренным, Дэнни. Уж не били ли они тебя резиновыми дубинками?

— Они припасли их на следующий раз, — я медленно поднялся. — Надеюсь, вы меня извините…

— Разумеется, — ответила Шари теплым голосом. — Отправляйся прямо в постель, Дэнни, и выспись как следует!

— Ты не хочешь горячего бульона, молока или еще чего-нибудь? — спросила Джеки. — Может быть, аспирин?

— Ничего не нужно, — заверил я их. — Спасибо за все. Если я не появлюсь утром, позвоните лейтенанту Шеллу. Он наверняка будет знать, где я.

Я вошел в свою комнату и налил себе стаканчик. Что за парадокс, подумал я. После того как две блондинки придумали дикое алиби, спасшее меня, они разболтались и подвели меня под монастырь по другому вопросу. Шелл наверняка уже отправил в Нью-Йорк пару пуль, извлеченных из головы Уэйленда, для баллистического сравнения с пулей, извлеченной из головы Алисии Эймс. Кошмар, привадившийся мне в кабинете Шелла, становился реальностью. Сколько времени это мне оставляло? Если повезет, то до угра, если нет, то не больше шести часов. Я быстро допил свой стакан, достал из чемодана кобуру, надел ее под пиджак и сунул под мышку револьвер, который забрал у Чака Макензи.

— Добрый вечер, мистер Бойд, — приветствовал меня знакомый голос, когда я положил свой ключ на конторку портье.

— А, мой друг-шантажист Сэм Врикхаус! — улыбнулся я ему. — Вас прогнали в ночную смену?

— Нет, просто услуга приятелю, — ответил он с большим достоинством.

— Вы слышали о чем-нибудь, что представляет для меня интерес? — вежливо спросил я.

— В обед полиция искала вас, — доверительно прошептал он.

— Она меня нашла! — проскрежетал я зубами. — Что еще нового?

Он беспомощно пожал плечами.

— Ночная смена лишает меня всякой возможности, мистер Бойд!

— Вы давно здесь работаете, Сэм?

— Около пяти лет. Я прожил в Санта-Байе всю жизнь и не поменял бы этот город ни на что на свете.

— Прекрасно, — проворчал я. — Вы знаете некоего Чака Макензи?

— Конечно, — кивнул он. — Он глава самой крупной строительной…

— Не этого Макензи, — терпеливо поправил его я. — Я имею в виду его сына.

— Я даже не знал, что у него есть сын.

— Прошлой ночью он был в баре «Луау». Очень может быть, что он частый гость здесь. Парень лет тридцати, среднего роста и веса, с лицом тоже средним? — Увидев его ошеломленный взгляд, я усмехнулся. — В том-то и беда, Сэм, что он слишком средний мужик!

— Миллион таких парней проходит каждый день через наш холл, — беспомощно сказал он.

— У каждого человека есть какое-нибудь уникальное качество, — в отчаянии настаивал я. — Вы опытный исследователь человеческой природы, Сэм. Если бы я только смог назвать это уникальное… — я прищелкнул пальцами. — Его голос! Даже когда он улыбается и говорит очень вежливо, это присутствует: ощущение врожденного насилия. Каким-то образом это напоминает поведение тигра в зоопарке: он почти не смотрит на решетку, но прекрасно знаешь: стоит только убрать пару прутьев, и через долю секунды тигр окажется снаружи.

Портье снял свои очки без оправы и стал тщательно полировать стекла носовым платком. Лицо его было неподвижно.

— Забудьте об этом, Сэм, — устало сказал я.

Он снова надел очки на нос, и его глаза вдруг сверкнули как фары машин.

— Знаю, кто это! — взволнованно воскликнул он. — У вас дар на точную характеристику, мистер Бойд: ощущение глубоко запрятанного насилия, — он радостно хихикнул, — и у него глаза прикрыты веками?

— Верно, — подтвердил я.

— Он появился здесь, как только я заступил на дежурство в два часа, и спросил номер комнаты миссис Уэйленд.

— Что точно он сказал?

— Он попросил меня позвонить ей и сказать, что старый друг ее сестры просит принять его на несколько минут, чтобы поговорить о семейных фотографиях. Она была страшно удивлена, когда услышала все это, но велела послать его к ней.

— Спасибо, Сэм, — я положил пятерку на конторку.

— Приятно иметь с вами дело, мистер Бойд.

Я нашел домашний адрес Макензи-старшего и попросил швейцара вызвать такси. Через десять минут оно остановилось у солидного особняка на тихой улочке. Я попросил водителя подождать, взбежал на крыльцо и позвонил. Через несколько секунд Чарли Макензи открыл дверь, и легкая усмешка появилась на его поношенном лице, когда он узнал меня.

— Заходите, Дэнни, — проскрипел он. — Я как раз собирался выпить.

Гостиная была приятно обставлена, но вызывала ощущение, что ею не пользовались — верный признак того, что мужчина живет один. Среди обстановки выделялся один предмет, которым несомненно пользовались — встроенный в угол и богато украшенный бар. Макензи протиснулся за стойку и вопросительно посмотрел на меня.

— Немного бурбона и много льда, — сказал я. — У меня мало времени, Чарли, так что слушайте меня внимательно.

Я рассказал ему теорию Джеки о том, как Уэйленд собирался одолжить три миллиона у самого себя и — в результате слияния — оставить с носом Макензи. Он беззвучно выслушал меня, однако его серые глаза постепенно потемнели.

— Кто-то убил ублюдка сегодня рано утром, вы знаете? — Я кивнул, и он пожал своими массивными плечами. — Если бы вы рассказали мне это вчера, я сам бы мог его убить. У вас есть соображения о том, кто бы это мог сделать?

— Тот же, кто убил Алисию.

— Что это за ответ? — Он поднял брови и подарил мне любезную улыбку.

— Я не знаю, как вы это воспримите, — проговорил я нейтральным голосом, — а мне очень нужна сейчас ваша помощь.

— Все же попытайтесь, — проворчал он.

— Я считаю, что Чарльз Макензи-второй убил их обоих.

Он поднял стакан, не спеша осушил его, поставил на стойку и наклонил над ним бутылку.

— Какая помощь вам нужна?

— Что случилось со снятыми вами фотографиями Алисии с четырьмя атлетами?

— Я уничтожил их на следующий день после развода.

— Все? — настаивал я.

Он сосредоточился на разворачивании целлофана одной из своих чрезмерно больших сигар.

— Не хватало одного комплекта. За пару месяцев до того кто-то вломился в мой дом днем, когда я был на строительной площадке. Поскольку ничего не было тронуто, я не обратил на это особого внимания.

— Это мог быть Чак?

— Почему бы и нет? — Он быстро провел тыльной стороной руки по губам. — Вы помните, что я избил его до полусмерти, уничтожил все его вещи, дал ему пятерку и велел исчезнуть до конца жизни? — Он не стал ждать моего ответа. — Это было не совсем так. До его вещей я добрался лишь через пару недель. Я обнаружил тетрадь с написанными им стихами, — на его лице появилось смущение. — Никогда в жизни я не читал ничего подобного. Все они были посвящены Алисии. Парень сходил с ума по ней! Та оргия не была единичным случаем, понял я. Это продолжалось почти все время, что я был на ней женат. — Он медленно покачал головой. — Чтение этих стихов вызвало у меня странное ощущение. Словно я заглянул человеку в душу — там были и устремленные ввысь вершины, и бездонные пропасти.

— Вы полагаете, что если он так ее любил, то не мог убить ее? — подсказал я.

— Пожалуй, да. Поскольку он так ее любил, это кажется невозможным.

— Предположим, что она разлюбила его? Это объяснило бы случившееся?

— Может быть, — он не казался убежденным. — Но если бы я знал всю правду, скорее всего я бы не поступил с ним так жестоко.

Я поставил стакан на стойку и уставился на него. Через несколько секунд его веки задрожали, и он смущенно улыбнулся.

— Так чем могу вам помочь, Дэнни?

— Вы его видели, — медленно проговорил я. — Между нашей утренней и этой встречами.

— Кого? — пробурчал он.

— Вашего блудного сына. Поэтому вы выдали мне всю эту чепуху насчет его стихов, а также о том, что кто-то забрался в ваш дом и выкрал комплект фотографий. — Мне в голову внезапно пришло очевидное объяснение. — Он пришел к вам после убийства Уэйленда, потому что ему очень нужны были эти фотографии — без них он не мог бы добиться своего от Шари Уэйленд, не так ли?

— Что за бред? — прохрипел он. — Почему-то вы мне уже не нравитесь в качестве собутыльника. — Его левая рука смахнула все со стойки на пол, наделав много шума и звона. — Я даю вам пять секунд, чтобы убраться к чертовой матери из моего дома!

— Уже ухожу. Но передайте кое-что Чаку от меня. Его соучастник совершил сегодня утром ошибку, которой я не премину воспользоваться, ибо этот соучастник — слабое звено в их команде. — Я оскалился на Макензи.

— У вас осталась лишь пара секунд, — проскрежетал он.

— Что он предложил в обмен на фотографии, Чарли? Занять место Уэйленда после его смерти? И вы согласились на это, Чарли? Я полагаю, именно поэтому вы так стараетесь убедить самого себя в том, что он не мог убить Алисию?

Из горла его вырвался животный рык. Он схватил с полки наполненную бутылку и бросился вокруг стойки бара в мою сторону. Я выхватил из-под мышки револьвер и резко сунул ствол ему в живот. Это его остановило, но какой-то отвратительный момент я боялся, что его уже ничто не могло остановить.

— Я уже ухожу, Чарли, но не забудьте передать мое предупреждение Чаку!

— Знаете что, Бойд? — он сплюнул пенистую слюну на ковер. — Если мой сын не достанет вас, я сам убью вас!

Мысль об этом сопровождала меня в ночи. Я попросил таксиста довести меня до ближайшей аптеки и опять подождать. Я позвонил по домашнему телефону Стангеру. Усталый женский голос сказал, что его нет дома. Я спросил, где его найти, и она сказала, что у него срочное собрание на работе. Таксист облегченно вздохнул, когда я сообщил ему, что следующая остановка будет последней. В восемь тридцать он высадил меня у здания корпорации «Стратегическое развитие».

Ночной сторож попытался не пустить меня, но я сказал ему, что у меня срочное сообщение, которое ожидал мистер Стангер, и что его уволят, если он меня не пустит. Он тут же предложил проводить меня в зал заседаний, но я удовольствовался устными указаниями. Добравшись до зала, я остановился в дверях и оглядел присутствующих. Их было трое. Стангер сидел во главе длинного полированного стола. Кожа так обтянула его лицо, что оно походило на череп, посаженный на ворот рубашки. Норман и Тэтчер сидели по обеим сторонам стола. Норман говорил так страстно, что они не заметили, как я вошел.

— … вот так задумал это Стерлинг, — произнес его пронзительный голос с неожиданной уверенностью. — Положить деньги на отдельный счет в банке, чтобы Макензи не догадался, что он одалживает у самого Стерлинга.

— Все очень интересно, Эд, — проворчал Тэтчер. — Но теперь это уже история, поскольку Уэйленд мертв!

— Ты не прав, Джордж, — выпуклый кадык Нормана вдруг подпрыгнул, когда он страстно произнес: — Ничего не изменилось! Проделать все будет еще легче, раз теперь я организую слияние вместо Стерлинга.

— А деньги, Эд! — раздраженно воскликнул Тэтчер. — Ты говоришь, что Стерлинг положил деньги на отдельный счет? Кто, к черту, теперь сможет их взять, кроме его попечителей, и то после уплаты налога на наследство?

Норман победно хохотнул:

— Ты плохо меня слушал, Джордж. Достаточно будет, если тот, кто унаследует его состояние, даст твердую гарантию, что эти деньги будут вложены в наше дело.

— Кто наследник, Эд? — мягко спросил Тэтчер.

— Не я, конечно, — снова хихикнул Норман, — его две женщины: жена и любовница!

— Алисия мертва, — напомнил Тэтчер.

— Значит, практически все состояние достанется Шари, — Норман опустил с легким шлепком свою ладонь на стол. — Уверяю вас, что она гарантирует деньги для слияния! — Он резко поднял голову, и победная улыбка вдруг застыла на его лице, когда он увидел меня в конце стола.

— Привет, Эд! — я посвятил ему особенно теплую, дружескую улыбку. — Сегодня утром вы совершили маленькую ошибку, но чего иного было ожидать от такого мелкого чело-вечешки, как вы?

— Какого черта вы явились сюда, Бойд? — прорычал Тэтчер. — Здесь частное собрание, так что убирайтесь к чертовой матери или я вас вышвырну отсюда!

— Помолчите! — сказал я ему и сосредоточился на Нормане. — Вы помните какую?

— Ну что ж, вы на это напросились! — Тэтчер сделал быстрое движение в мою сторону, но был остановлен Стайгером.

— Перестань играть в героя, Джордж, — заунывно прозвучал его пронзительный баритон. — Уж не кажется ли тебе, что любую проблему можно решить ударом по носу? Мне очень интересно, что скажет мистер Бойд.

— Знаешь что, старик? — Тэтчер чуть не задохнулся от ярости. — В ближайшие четыре недели состоится слияние, и тебе придется искать место уборщика!

— Пока это время не наступило, я остаюсь президентом корпорации, — ядовито ответил Стангер. — Так что присаживайся, Джордж. — Тэтчер скользнул обратно на свой стул, а Стангер хрустнул двумя пальцами, празднуя небольшую победу. — Пожалуйста, продолжайте, мистер Бойд.

— В ту памятную ночь в Нью-Йорке я привез домой диктофон и пленку. Примерно через час меня навестила Алисия Эймс и пыталась заверить меня, что голос на пленке не принадлежит. Уэйленду и что кто-то ловко подделал его. Она нашла мой револьвер в спальне и унесла, его вместе с диктофоном, оставив, однако, свою сумочку. В ней я нашел ключи от ее квартиры и той же ночью отправился к ней. К моему приезду она была уже мертва. Ее убийца воспользовался моим револьвером, который он оставил на полу. Но диктофон и пленка исчезли.

— Выводы, мистер Бойд? — спросил Стангер тихим голосом.

— Кто мог знать о том, что я лишился пленки? — Я, конечно, убийца Алисии и, может быть, его соучастник.

— Какой толк выслушивать эту истерическую нелепость? — провизжал Норман. — Этот человек или болен, или пытается нас шантажировать!

— После обнаружения трупа Алисии никто из упомянутых на этой пленке не захотел бы, чтобы она оказалась в руках полиции. Даже будучи совершенно невиновным. И каждый был бы готов заплатить деньги за ее уничтожение. Вы решили заплатить за нее пять сотен.

— Все, что я могу наскрести наличными, — сухо сказал Стангер.

— Джордж удвоил вашу ставку и предложил тысячу, — напомнил я.

— Что, черт возьми, вы хотите этим сказать? — зло спросил Тэтчер. — Судя по тому, что вы говорите, это свидетельствует о моей невиновности, ведь так?

— Совершенно верно, — согласился я. — Кто из вас, джентльмены, помнит, сколько предложил Норман?

Во время воцарившегося молчания Норман неподвижно сидел на своем стуле. Слепой страх исказил его лицевые мышцы в некое непристойное подобие мертвой маски.

— Эд? — удивленно произнес Тэтчер. — Он сказал, что торги его не интересовали, и не поставил ни цента!

— Выражение лица Нормана — бесспорное доказательство вашей правоты, мистер Бойд, — проговорил Стангер. — Но не предполагаете же вы, что он убил Эймс?

— Эд всего лишь младший компаньон, — не без презрения ответил я, — как всегда!

Норман положил руки на стол и спрятал в них голову странным детским манером, словно, закрыв глаза и уши, он мог отгородиться от жесткого окружающего мира.

— Так кто же убил Алисию? — резко спросил Тэтчер.

— Вы хотели спросить, кто убил и Алисию, и Стерлинга Уэйленда? — поправил я его. — Это сделал Чарльз Макензи-второй, известный как Чак — сын Макензи.

— Я и не знал, что у него есть сын, — слегка удивился Стангер.

— Вы с ним встречались, — сказал я. — В квартире Уэйленда в ту ночь, когда мы слушали пленку. Вы помните дворецкого, так ловко обращавшегося с револьвером?

— Он? — у Тэтчера отвалилась челюсть. — Но каким образом? Разве он был не заодно с вами?

— Такое впечатление было навязано всем, в том числе и мне. — Я отодвинул стул и сел на конце стола лицом к Стайгеру. — У меня был очень трудный день. Нельзя ли здесь чего-нибудь выпить?

— Конечно, — Тэтчер быстро поднялся. — Я налью. Я и сам не откажусь. А ты, Курт?

— Не сейчас, — Стангер покачал головой.

— Одну минуту, — сказал Тэтчер. — Виски вас устроит?

— Со льдом, — попросил я.

Как только он вышел, я достал из кобуры револьвер, положил его на стол и толкнул. Он легко скользнул по полированной поверхности, и Норман даже не пошевелил головой, когда он проскользил мимо. Стангер легко поймал его и вопросительно посмотрел на меня.

— Я надеюсь, что это не тонкий намек на то, что мне пора застрелиться?

Я усмехнулся.

— Это нечто вроде страховки! Не положите ли вы его в свой карман, мистер Стангер?

— Как пожелаете, мистер Бойд, — он спрятал револьвер в карман пиджака. — Все это начинает выглядеть весьма драматично. Вы всерьез ожидаете взрыва насилия здесь, в зале заседаний?

— В любой момент, — правдиво ответил я.

Тэтчер вошел в зал, неся в руках поднос со стаканами. Выглядел он так, словно его только что разбил паралич. Сзади него, уперев ему в затылок дуло револьвера, стоял Чак Макензи.

— Я пришел, как только получил твое послание, Бойд, — он коротко хохотнул. — Что такое ты сказал моему старику? Я никогда не видел его таким рассвирепевшим с тех пор, как он застал меня и моих дружков с Алисией!

Он остановился футах в пяти от меня и быстро перевел ствол в мою сторону. Тэтчер поставил поднос на стол, потом рухнул на ближайший стул и начал промокать платком пот, выступивший на лице.

— Осторожно, рукояткой вперед, передай мне свой револьвер, — жестко потребовал Чак.

— У меня его нет.

— Меньше часа назад ты угрожал им моему старику, — его холодные, прикрытые веками глаза изучали мое лицо. — Что с ним случилось? Ты его проглотил?

— Я его выбросил. У меня и так большие неприятности с местной полицией! Если я застрелю кого-нибудь в порядке самообороны даже в присутствии десятка свидетелей, лейтенант Шелл все равно не поверит этому, — я распахнул пиджак и показал ему пустую кобуру. — Я выбросил его в кусты перед главным входом.

— Может быть, — он кивнул в сторону Тэтчера. — Я знаю, что у него нет оружия, поскольку я его обыскал. — Тяжелым взглядом он посмотрел на Стангера, безмятежно сидевшего во главе стола — руки Стангера лежали на столешнице.

— Ты отдал его старику, Бойд? — мягко спросил Чак.

— Конечно! Мистер Стангер считает, что артрит вовсе не мешает его меткости. Ему, правда, немного трудно согнуть пальцы на рукоятке, но ведь никто не совершенен!

Стангер прохрустел всеми пальцами в быстрой последовательности, что прозвучало как небольшая перестрелка.

— Мистер Бойд велел мне прострелить вам затылок, как только вы отвернетесь, — сказал он Чаку. — Я надеюсь, что вы подойдете поближе к этому краю стола.

— Хорошо, Бойд, — проговорил Чак почти дружелюбным голосом. — Вполне понятно, почему ты боишься местных копов — ведь Стерлинга я убил из твоего револьвера, — он свирепо оскалился. Ты вовремя обменял наши револьверы. Ты, наверное, посчитал меня настолько тупым, что я этого не замечу? Орудие убийства годилось только для того, чтобы использовать его для второго убийства и оставить его рядом с телом с тем, чтобы копы нашли его хозяина! — Усмешка вдруг исчезла с его лица. — На что же ты надеялся, будучи безоружным, когда пригласил меня на эту встречу?

— Заговор может иметь успех, когда он сохраняется в тайне. Я же только что раскрыл ваш заговор, Чак. — Я кивнул в сторону Тэтчера и Стангера. — Они уже все знают.

Он взглянул на Нормана, который все еще прятал голову в руках.

— Сломать Эда было, видимо, очень сложно. Бойд, иди и сядь рядом со стариком, а то у меня разовьется косоглазие.

Я сделал, как было приказано, прихватив по дороге свой стакан. Как только я занял стул, на котором до этого сидел Тэтчер, Чак взял второй стакан и сел на другой, тот, что я только что освободил в конце стола.

— Я недооценил тебя, Бойд, — задумчиво проговорил он. — Сейчас я хотел бы, чтобы ты рассказал, как ты до всего додумался. — Его голос приобрел своеобразную мечтательность. — Думается, нет нужды говорить, как много будет зависеть от твоего рассказа.

— Стерлинг Уэйленд женился на девушке по фамилии Эймс, — начал я. — Затем твой отец женился на ее сестре Алисии. Через некоторое время Уэйленд начал ненавидеть свою жену, поскольку она отказалась быть его рабыней, как он хотел. Когда она еще доверяла ему, то попросила его приглядывать за ее младшей сестрой, и он делал это. Наверное, с твоей помощью?

— Я попал в беду, и мне срочно понадобились деньги, — подтвердил он. — Мой старик рассвирепел бы, если бы я обратился к нему. Зная, что Уэйленд деверь Алисии, я пошел к нему. Для него деньги — не проблема, и он завоевал мою дружбу. Немного времени спустя он понял, как сильно ненавижу я своего старика, и сделал мне предложение. Он хотел заполучить Алисию, чтобы досадить своей жене, которая ничего не могла с этим поделать. Он обещал мне двадцать тысяч долларов и премию в пять тысяч, если я подстрою все так, что мой старик разведется с Алисией. — Он пожал плечами. — Это было нетрудно, ведь Алисия была на тридцать лет моложе старика. Мне стоило только намекнуть, и она меня «соблазнила».

— И ваших трех дружков? — спросил я.

— Вы знаете, что у нее не все были дома? — Небрежный тон его голоса выдавал жестокость его вопроса. — Когда же она выпивала, то становилась совсем ненормальной. Я подготовил ее соответствующим образом в тот день и попросил своего приятеля известить об этом по телефону старика. Как вы знаете, он вышвырнул нас обоих из дома после того, как сделал несколько гнусных фотографий. Я отвез ее прямиком к ожидавшему Уэйленду, получил мои двадцать пять тысяч и организовал небольшой строительный бизнес.

— В районе Сан-Диего. — подсказал я.

— У меня были неприятности, — признал он, — и я потерял там почти все деньги. Потом я узнал о большом строительстве здесь на острове и о том, что его в основном вел мой старик. В Сан-Диего я узнал, как можно провалить любой строительный проект. Мне пришло в голову, как довести старика до банкротства. Но потом я решил не останавливаться на этом. Со своей идеей я пришел к Уэйленду, и она ему понравилась. — Он вдруг нахмурился. — Постой! Я же хотел, чтобы ты рассказал все, что знаешь!

— Ты составил план, как саботировать весь проект, довести и отца, и «Стратегическое развитие» до банкротства и передать все дело Уэйленду. Последний знал, что его младший компаньон Эд Норман старый друг Тэтчера, исполняющего обязанности вице-президента «Стратегического развития», который согласится участвовать в заговоре за часть прибыли и пост президента новой компании, которая образуется в результате слияния.

— Неплохо, — кивнул Чак. — Что еще?

— Ты всегда отличался тщеславием, — продолжил я. — Ты начал размышлять, почему самый жирный кусок должен достаться Уэйленду. Поэтому ты подружился с Эдом Норманом и внушил ему, как несправедливо было его положение младшего и подчиненного компаньона. Так Норман стал твоим соучастником или думал, что стал им. Все это время ты поддерживал особые отношения с Алисией.

— Тут я немного запутался, мистер Бойд, — вставил Стангер своим пронзительным баритоном.

— Мы только начинаем! — сказал я ему и снова сосредоточился на Чаке. — Как ты узнал о содержании завещания Уэйленда? С помощью Алисии?

— Разумеется. Я велел ей закатить истерику Стерлингу и узнать таким образом, что ей достанется, если он внезапно умрет. Она так насела на него, что он показал ей завещание.

— Я догадываюсь, что ты подготовил покушение на Уэйленда, чтобы напугать его до смерти? — спросил я.

— Я неплохо владею оружием, — он коротко усмехнулся. — Однажды ночью, когда я якобы играл в покер с моими друзьями, которые подтвердили бы мое алиби, я дождался его у мотеля, в котором мы остановились, и пустил пулю над его ухом. Когда через час я вернулся домой после выдуманной карточной игры, он все еще заикался от страха.

— Ты его убедил в том, что его пытался убить кто-то из пяти человек и что единственным средством устрашения было бы что-то вроде магнитофонной записи, так?

— Я привез бы ее с собой в конце недели в Нью-Йорк, где, как мы знали, будут все пятеро, изобразил бы из себя дворецкого на вечеринке, на которую они были бы приглашены, и проиграл бы там запись. Поскольку пленку нужно было сохранить в надежном месте, я предложил нанять для этого хорошего частного сыщика.

— Почему выбор пал на меня?

— Я посоветовал Уэйленду спросить у местных копов, не знают ли они хорошего сыщика в Нью-Йорке. Твой дружок Шелл порекомендовал тебя.

— Разве вы не рисковали, пригласив для участия в вашей схеме профессионала? — спросил Стангер.

— Чак так все задумал, что я был просто необходим, — мрачно сказал я. — Ему был нужен готовый убийца!

— Вы знаете, что случилось в ночь вечеринки? — добродушно проговорил Чак. — Когда ты, Бойд, ушел, я позвонил Алисии и велел ей заполучить любым способом пленку, оставив специально свою сумочку с ключами от квартиры. Я ждал ее в ее квартире, и, когда она передала мне твой револьвер, это было как рождественский подарок.

— Почему ты ее убил, Чак? — вежливо спросил я.

— Она была уже не нужна, — просто объяснил он. — Она была бы жуткой обузой после смерти Уэйленда! — Он наклонился вперед над столом с невероятно напряженным лицом. — Самое главное в таком деле, Бойд, — это продумать все наперед. Разделение наследства Уэйленда между женой и любовницей означало бы ненужное осложнение! Поэтому очевидна была необходимость избавиться от одной из них до убийства самого Уэйленда. Неважно от кого из них — тут я мог выбирать. И выбор естественно пал на Алисию. Никогда нельзя знать, что выкинет под давлением психически неуравновешенная женщина. К тому же я знал, что смогу использовать ее историю для того, чтобы перетянуть потом Шари на свою сторону.

— Итак, ты застрелил ее из моего револьвера и забрал магнитофонную запись. — Но почему ты не вызвал полицию, чтобы она схватила меня на месте преступления?

— Потому, что ты еще не совершил второго убийства, — терпеливо объяснил он словно ребенку. — Я хотел, чтобы ты приехал в Санта-Байю, уже зная, что кто-то пытался навесить на тебя убийство Алисии. Мне нужно было, чтобы ты сходил с ума от страха, Бойд! Мне было легко убедить Уэйленда, чтобы он укрылся в той хижине, пока я проверял бы обстановку, будучи уверенным, что он ничем мне не сможет помешать. Прошлой ночью я специально сказал тебе, что ты уволен, чтобы напугать еще больше. — Он потер лоб свободной рукой. — Я не забыл тот эпизод на строительной площадке, Бойд! Потом, когда я обнаружил, что ты поменял наши револьверы, это стало еще одним подарком!

— Ты застрелил Уэйленда из моего револьвера и опять оставил его рядом с трупом, но на этот раз, в отличие от Нью-Йорка, ты позвонил копам?

На его лице появилось легкое недоумение.

— Чего я не могу понять, так это почему ты не за решеткой?

— У меня есть алиби. Вот почему твой замысел полностью провалился, Чак!

— Нет! — он уверенно покачал головой. — Его лишь надо немного подправить. Мне пришлось пойти к моему старику, чтобы попросить комплект тех фотографий, которые помогли бы мне убедить Шари гарантировать финансирование слияния после официального утверждения наследства. Ты и понятия не имеешь о том, как меняются представления о морали человека, находящегося на грани банкротства! В обмен на кусок в новой компании старик полностью перешел на мою сторону. — Его прикрытые веками глаза быстро пробежали по моему лицу, и он довольно ухмыльнулся. — Я так понял, что и у тебя создалось такое же впечатление, когда ты недавно посетил его?

— Даже так у тебя ничего не получится. Как я уже говорил, заговор хорош, пока он сохраняется в тайне. Но он ничего не стоит, когда о нем узнает кто-то лишний. Например, я или мистер Стангер.

— Когда я сказал, что придется пересмотреть мой план, я имел в виду полный пересмотр, а не какие-то поправки, — он выглядел даже обиженным. — Не недооценивай меня! Позволь мне обрисовать, как это будет выглядеть в глазах копов. Уэйленд был убежден, что его любовница пыталась убить его, потому он нанял тебя убить ее раньше. Но потом Уэйленд отказался платить, и ты в отчаянии или гневе убил его. Им пришлось тебя отпустить, поскольку у тебя оказалось алиби. Но ты-то знал, что как только копы сравнят пули, убившие Алисию в Нью-Йорке и Уэйленда в Сантз-Байе, твоя песенка будет спета. Поэтому в отчаянии ты пришел сюда, к Стангеру, и сказал ему, что, убив Уэйленда, ты спас его от жуткого мошенничества. В обмен ты потребовал несколько тысяч, необходимых тебе для бегства. Стангер, естественно, отказал тебе, и ты застрелил его в припадке ярости и нервного расстройства.

— Ты не в своем уме, Чак! — я широко улыбнулся. — Это никак не пройдет!

— Говори, говори, дружок! — ровно произнес он. — Я буду рад услышать о слабостях своего замысла.

— Следует предположить, что ты собираешься застрелить Стангера прямо здесь, в присутствии свидетелей?

— И тут же убить тебя, — холодно добавил он.

— И убить потом двух присутствующих свидетелей? — я иронически усмехнулся. — Четыре трупа весьма сложно объяснить!

— Мне эти свидетели очень нужны. Почти так же, как я им. Ты же знаешь, Бойд, что без моего влияния на бедную вдову Шари Уэйленд не состоится никакого слияния, не появится новая компания. Если не будет новой компании, и Джордж, и Эд окажутся не у дел, не будут соответственно ее президентом и вице-президентом, как и акционерами!

— Надежных же свидетелей ты себе выбрал! — прорычал я. — Они будут держать твою жизнь в своих скользких, потных руках, Чак!

— Я уверен, что могу положиться на Джорджа, — эта непонятная мечтательность вновь проявилась в его голосе. — Я, естественно, могу положиться на другого свидетеля, ибо им буду я сам.

— А что же Норман? — пробурчал я.

— Разве я этого не сказал? — он сделал паузу. — Эд окажется героем этой маленькой мелодрамы. Храбрецом, который, к несчастью, опоздает лишь на долю секунды в попытке спасти жизнь Стангера, пытаясь застрелить тебя.

— Посмотри-ка на него, — показал я на Нормана, чья голова все еще была спрятана в руках. — Он выглядит героем?

— Мало же ты знаешь о героях! — его голос опять стал жестким. — Эд как раз выглядит как герой — обычный человек, не склонный к насилию, но совершает героический поступок, дабы предотвратить убийство.

Оставался только один шанс.

— Что вы скажете, Джордж? — спросил я. — Вы с этим согласны?

Тэтчер медленно провел рукой по жестким черным волосам, затем с ослепительным блеском обнажил белые зубы в нервном оскале.

— Назовите мне убедительную причину, почему бы мне не быть на стороне Чака, — сказал он.

— Таким образом вы становитесь прямым соучастником убийства, — произнес я. — Это означает одинаковую вину и одинаковую ответственность.

— Я пойду на этот риск, чтобы стать президентом и акционером новой компании, — медленно проговорил он. — Иначе я останусь вице-президентом компании на грани банкротства. С такой рекомендацией не займешь другой руководящей должности. — Он пожал плечами. — Мне жаль Курта и тебя, Бойд, но бессонница не будет меня мучить в связи с этим…

— Какие-нибудь последние пожелания, Бойд? — вежливо спросил Чак. — Может, ты станешь умолять меня? Может, поплачешь? Выкуришь сигарету?

Стангер громко хрустнул одним пальцем и сказал церемонным голосом:

— Я хочу быть уверен, что правильно вас понял, Макензи. Вы убили Алисию Эймс, а потом и Стерлинга Уэйленда?

— Говори, говори, старик! — прорычал Чак. — Скоро у тебя уже не будет такой возможности!

— А сейчас вы собираетесь убить меня и мистера Бойда? Все ради денег?

— И власти, — прошептал Чак. — Деньги я всегда могу достать. Но власть — это иное.

— Надеюсь, вам все ясно, мистер Стангер? — спросил я.

— Да, конечно, — тихо отвечал он. — Я полагаю, пришел конец нашей судьбе, мистер Бойд?

— Может, нам стоит узнать еще одно мнение? — я наклонился над столом и прокричал: — Эй, Норман!

Он медленно поднял голову и с вялым отсутствующим выражением глаз рассеянно посмотрел на меня. Я вскочил со стула, схватил его левой рукой за лацкан пиджака, притянул через стол к себе и врезал по челюсти правым кулаком, вложив в удар всю силу. Его глаза остекленели, он упал на стол.

— Ты тупая скотина, Бойд, — голос Чака дрожал от ярости. — Это ничего не изменит!

— Как знать? — я отступил от стола, схватил стул и поднял его над головой. — Тебе придется быстро вызвать полицию после того, как ты застрелишь нас, ибо ночной сторож тут же прибежит на выстрелы. — Я медленно начал двигаться в его сторону со стулом, высоко поднятым над головой. — Так что не так-то просто теперь нажать на курок.

— Ты слабоумный! Я просто поменяю героев — теперь Джордж станет храбрецом. Нормана же обуял такой страх, что он потерял сознание. Об этом ты подумал, Бойд? — напряженная усмешка на его лице превратилась в жуткую гримасу. Дуло его револьвера целило мне прямо в грудь. — Надеюсь, тебе будет адски больно.

Прогремели два выстрела, и на лице Чака появилось выражение полного неверия. Револьвер выскользнул из его руки, стукнулся о стол и упал на пол. Его левая рука схватилась за грудь, тут же окрасившись в красновато-коричневый цвет. Он рухнул лицом на стол и замер.

Стангер аккуратно положил револьвер перед собой и неспешно прохрустел четырьмя пальцами.

— Я надеялся, что вы отвлечете его внимание, и вы меня не разочаровали, мистер Бойд, — произнес он своим пронзительным баритоном. — Вы это прекрасно проделали!

— Это все Окинава? — спросил я.

— Пехотный полковник, — его рот немного растянулся. — Когда-нибудь я вам покажу мою медаль за меткую стрельбу.

Тэтчер попытался еще раз промокнуть свое лицо совершенно мокрым платком.

— Я бы ни за что не подтвердил его версию, — сказал он дрожащим голосом. — Вы ведь понимаете это? Я сообразил, что вы двое что-то замышляете, поэтому сделал вид, что согласился с ним!

— Я должен кое-что сказать вам, мистер Стангер, — я постарался игнорировать отчаянно умоляющий взгляд Тэтчера. — За последние два дня я хорошо изучил Шари Уэйленд. Теперь нет смысла ни в каком-то слиянии, ни в создании новой компании. Но я уверен, что она одолжит «Стратегическому развитию» деньги, необходимые для окончания строительства, и даст письменную гарантию этого до утверждения ее прав на наследство.

Я подошел к телу Чака и осторожно обшарил его карманы, пока не нашел комплект фотографий. Одного взгляда на первую из них было достаточно. Я положил их во внутренний карман пиджака и вновь посмотрел на Стангера.

— У Чарли Макензи могут еще оставаться такие фотографии. Я уверен, что он отдаст их вам в надежде на то, что «Стратегическое развитие» заплатит ему долг. — Я пожал плечами. — Надеюсь, случившееся повлияет на ваше отношение к вице-президенту корпорации?

— Еще бы! — на его мертвенно-бледном лице появилось почти ласковое выражение, когда он посмотрел на Тэтчера. — Беги из этого здания, Джордж, — мягко сказал он. — Завтра утром пришлешь по почте заявление об отставке, но не надейся на выходное пособие! И не ищи даже места уборщика — вакансии для тебя не найдется!

Тэтчер широко раскрыл рот, но увидел выражение глаз Стангера и захлопнул его. Потом он поднялся и как лунатик вышел из зала.

— А где же ночной сторож? — спросил я.

Стангер взглянул на свои часы.

— Сейчас он должен быть в другом конце здания и не мог услышать выстрелов.

— Хорошо, что Чак этого не знал, — ухмыльнулся я.

— Мне бы следовало сердиться на вас за то, что вы вынудили меня застрелить человека, — задумчиво проговорил он. — Но я почему-то не сержусь — нажав на курок, я как бы оказал услугу обществу. Теперь… вы позвоните лейтенанту Шеллу или мне это сделать?

— Уж лучше вы, — простонал я. — Пожалуйста!

Я таращился на стену над его головой, и цвет высохшей крови совсем меня не вдохновлял.

— Который час? — спросил я.

— Два десять, — прорычал Шелл. — Почему ты спрашиваешь?

— Утра?

— А ты что хотел?

— У меня такое ощущение, словно я проторчал тут уже пару дней. Все эти дурацкие твои вопросы, — сердито проворчал я.

Его пальцы отбили короткий ритм по столу.

— Придет мой день, Бойд! — он зажмурил глаза на пару секунд. — Одно не дает мне покоя: откуда Стангер взял револьвер, из которого он застрелил Макензи.

— Разве он не сказал? — беспечно спросил я.

— Он отвечал очень неопределенно, — Шелл свирепо уставился на меня. — Я спрашивал его пять раз, и он дал пять разных ответов. И все они неопределенные!

— Кстати, о револьверах, — небрежно вставил я, — могу я получить мой обратно?

Он тяжело сглотнул и ответил:

— Только по завершении дела!

— Если бы он был у меня сегодня ночью, — скорбно произнес я, — я бы одолжил его Стангеру.

— Благодари свою несчастную судьбу за то, что сегодня у тебя не было никакого оружия, — проскрежетал он зубами. — Если бы это ты застрелил Макензи, я бы не поверил ни одному слову, сколько бы свидетелей ни было!

— Я могу уже идти? — устало спросил я.

— Пожалуй. Меня уже тошнит от твоей тупой физиономии. И как можно скорее убирайся к черту в свой Нью-Йорк. Ты меня слышишь, Бойд?

— Ты так орешь, что тебя, наверное, слышит полгорода, — я поднялся и двинулся к двери. — Не хотелось бы видеть тебя еще раз, лейтенант, поэтому я рад распрощаться с тобой. Я собирался было подать на тебя в суд за незаконный арест, но потом решил, что у тебя и так хватает неприятностей.

— Скажи мне одну вещь, пока не ушел.

Я не сразу этому поверил, но его лицо бесспорно выражало смущение.

— Ну что ж, — пожал я плечами, — думаю, что в одном вопросе вреда не будет.

— Насчет этого алиби, которое тебе дали две дамы, — ему, казалось, трудно было произносить слова, — оно же фальшивое?

Я холодно посмотрел на него.

— Ты меня удивляешь, лейтенант! Как ты можешь сомневаться в правдивости двух таких честных женщин, как они?

— Ты хочешь сказать, — он почему-то тяжело задышал, — что обе они… и ты… были в одной… всю ночь?

— Главное, я полагаю, в физической готовности, — скромно сказал я, — а также в определенном складе ума.

Он со стуком поставил локти на стол, положил голову на руки и проговорил сквозь зубы:

— Уходи. Сейчас же! Пока я окончательно не спятил.

До своей комнаты в гостинице я добрался уже около трех часов утра. Пожалуй, никогда еще в своей жизни не чувствовал я себя таким разбитым. Простояв довольно долго под теплым душем, немного расслабился. Накинув халат, решил, что один стаканчик крепкого поможет ослабить ощущение усталости в костях.

Не стоило ждать, пока принесут лед. Я вылил оставшуюся в бутылке водку в стакан и добавил немного воды. Когда выпил половину, раздался негромкий стук в дверь. Меня начало подергивать, но потом я вспомнил, что Макензи уже замерзал в морге, так какого черта мне было дергаться?

Я открыл дверь, и в комнату вошли две блондинки. Закрыв дверь и посмотрев на них, я ощутил тревожное покалывание в затылке. Это, видимо, было связано с тем, как они глядели на меня — с одинаково самодовольной, почти хищной улыбкой. Пшеничная блондинка была в туго завязанном на талии черном шелковом халатике, в котором она приходила накануне.

На земляничной блондинке был голубой шелковый халатик, тоже туго завязанный на талии.

— Мы тебе дали около шести часов, Дэнни, — промурлыкала Шари.

— И мы были правы, — проворковала Джеки. — Ты выглядишь вполне отдохнувшим и свежим!

— Это прекрасно! — восторженно произнесла Шари.

— Замечательно! — откликнулась Джеки.

— Мне доставляет большое удовольствие ваш визит, — пролепетал я. — Но у меня кончилась выпивка, и я собирался…

— Не беспокойся о выпивке, — сказала Джеки пренебрежительным голосом. — Кому она нужна?

— Нам не нужна, — промурлыкала Шари. — Это точно.

— Если вы не хотите выпить?.. — я нервно улыбнулся, оставив вопрос повисшим в воздухе.

— Мы начали думать, — произнесла Шари очень серьезным голосом. — После того, что случилось прошлой ночью, кто знает, что может произойти сегодня?

— Нельзя рисковать, — согласилась Джеки. — Дело за нами, решили мы. Раз Дэнни Бойд нуждается в защите от этого ужасного Шелла, мы не можем его подвести в час нужды!

— Ради этого не жалко никакой жертвы! — взволнованно воскликнула Шари. — Ведь я права, Джеки?

— Ты права как никто на свете! — ласково промурлыкала Джеки. — Начнем?

— Давай! — Шари медленно выдохнула.

Она развязала пояс на халате, сняла его и небрежно бросила на подлокотник ближайшего кресла. Под халатом оказалась только Шари во всей своей великолепной наготе. Пока я все еще стоял с отпавшей челюстью, Джеки развязала пояс своего халата, сняла его и небрежно бросила на другой подлокотник того же кресла, оставшись во всей своей великолепной наготе. Потом они обе прошли к кровати, и вид их изящно покачивающихся попочек наполнил меня почти безумным ощущением умершей надежды. Если бы только я не чувствовал себя совершенно разбитым! Они откинули покрывало и улеглись рядом на постели, заведя руки за голову и тепло улыбаясь мне.

— Это… ух! — У меня вдруг пересохло во рту, и я поспешно проглотил остатки водки. — Я хочу сказать…

— Все этот жуткий полицейский, который явно считает, что мы ему солгали, — предложила Джеки своеобразное объяснение.

— Вдруг тебе понадобится алиби на сегодняшнюю ночь, Дэнни? — мягко сказала Шари. — Этот ужасный лейтенант! Меня не удивит, если он явится сюда для проверки.

— Если он это сделает, — победно хихикнула Джеки, — он найдет нас троих вместе.

— Так что будь пай-мальчиком и иди сюда, Дэнни, — пригласила Шари. — От этого света больно глазам.

— Я погашу, — вызвалась Джеки и выключила свет. В темноте она хохотнула: — Он, наверное, очень стесняется и поэтому не снял халат раньше?

— Сейчас нагрянет вихрь! — хихикнула Шари. — Сейчас он прыгнет прямо на нас!

Моя ищущая рука нашла дверную ручку, неслышно повернула ее и распахнула дверь. Я стремительно ринулся через коридор в комнату Джеки. Захлопнув дверь, быстро запер ее на ключ, оперся на нее спиной и попытался восстановить дыхание. Тут мне послышался очень странный звук. Понадобилось время, чтобы сообразить, что он раздавался у меня в мозгу. Во всяком случае, таково было впечатление. Ведь я никогда не слышал, чтобы лейтенант Шелл хохотал так неудержимо!

Перевел с английского Виктор МЕДНИКОВ

Керен ПЕВЗНЕР

ЧИСТО ЕВРЕЙСКОЕ УБИЙСТВО

Я абсолютно уверена: на вершине преступной классификации стоит чисто английское убийство.

Утонченные сэры встречаются в уединенном месте. На следующий день покойник лежит на своей постели, чинно-благородно одет, не оскорбляет ничьего взора кровавыми ранами, вывалившимся языком и прочими неприличными подробностями. Сэры, собранные вместе в завьюженном замке или на роскошной яхте, спускаются к месту происшествия, затянутые во фраки и корсеты. Никто не бросается на хладный труп, не падает в обморок — проявлять эмоции неприлично для истинных леди и джентльменов. И что самое главное — каждый знает, что покойник был подлец редкостный и убийца виден невооруженным взглядом, а вот однако же… Не выдают его и все! Ведь эти грубые бобби, расследующие преступление, — люди не их круга, а выдавать своего, может быть, не меньшего подлеца, чем убитый, как-то не принято. Словом, эстетическая сторона дела вызывает невольное восхищение.

И есть антипод этой элегантности, который можно определить как чисто еврейское убийство.

В этом последнем случае жертву находят в месте, никак не предназначенном для совершения преступления. Например, в ванне. Из одежды на нем исключительно тапочки. Причем он именно в них и лежит в этой самой ванной. Непонятно, то ли он забыл их снять, то ли у него привычка такая, чтобы ноги не замочить…

Жена жертвы (уже вдова) ведет себя странно. Она, растрепанная, бегает кругами вокруг дома, рассказывая любопытствующим прохожим на двух языках — русском и иврите — о том, что у нее в этой самой ванне лежит. Народ выстраивается возле низенькой ограды, некоторые — понахальнее — вваливаются внутрь, затаптывая следы и отпечатки, цокают языком и поминутно вопрошают: «Ну что, вызвал кто-нибудь полицию?»

Так продолжается длительное время. К моменту приезда полиции у каждого уже есть собственное мнение насчет того, кто убил и зачем и почему тапочки. Число подозреваемых растет по экспоненте, а количество свидетелей происшествия неуклонно приближается к количеству подозреваемых.

Если при этом дело происходит поздним вечером, в пасхальную ночь, когда на землю, по мнению большинства жителей нашей страны, льется на землю божья благодать, то можно себе представить, что чувствовала я, приехавшая туда на отдых и в данный момент также глядящая на растрепанную (см. выше) женщину, мою недавнюю знакомую по имени Тамара.

— Валерия! — истерически кричала она. — Нет, ты видишь, что происходит?! Йоси там, в ванной, — она добавила еще что-то, чего я не расслышала из-за внезапно прорезавшегося визга полицейской сирены.

Зеваки расступились, бравые ребята высыпали наружу и побежали в сторону дома. Все это выглядело так, будто взвод российских омоновцев шел на штурм чеченских террористов, засевших в глубине домика (я недавно видела что-то такое по телевизору).

Сирена утихла, и я услышала обрывок ее речи:

— …в ванной, мертвый, сердце.

Подойти ближе мне не дали. Двое полицейских огородили участок широкой желтой лентой с надписью «Полиция Израиля». Количество зевак все увеличивалось на глазах — мы находились в типичном израильском кибуце, то есть в поселении, где восемьсот постоянных жителей считают себя одной семьей. К месту происшествия вся эта, с позволения сказать, семья явилась в полном составе, немедленно забыв о праздновании пасхального седера.

Я никак не могла решить, что же предпринять: незаметно пролезть под лентой за задней стенкой дома или громко заявить, что я хорошая знакомая Михаэля Борнштейна, старшего следователя ашкелонской полиции. Правда, узнав, что я так разбрасываюсь его именем, Михаэль прибавил бы к уже наличествующему еще один труп — мой, относительно появления которого ни у кого никаких сомнений не возникло бы. Но он там, а я здесь, в кибуце «Сиртон», и умираю от любопытства узнать, что же все-таки произошло.

Нырнуть под ленту я не успела. Меня схватили за руку, и знакомый до боли голос угрожающе произнес:

— Ты опять за свое?.. Ну-ка, вылезай оттуда!

Мне не нужно было даже поворачивать голову, чтобы понять, кто это. Мой ненаглядный Денис уже извлек меня из-под ленты и потащил в сторону гостевого домика кратчайшей дорогой. При этом он вещал:

— Мы зачем сюда приехали? Мы приехали сюда отдыхать. А не влезать во всякие авантюры, на которые у тебя нюх, как у борзой собаки! — тут он обнаружил, что мы далеко отошли от места происшествия, и нехотя выпустил мое запястье. — Ты взрослый человек. Какого черта тебя все время заносит в дела, не имеющие к тебе никакого отношения? — Денис раскраснелся от гнева и от быстрой ходьбы. Это ему шло. — Неужели ты думаешь, что полиция не разберется без участия такой полоумной?! Ты попала в одну авантюру с маньяком — тебе повезло. Во вторую, с мафией — и опять все завершилось без проблем. Но везение не может продолжаться бесконечно. В один прекрасный день твоя дочь останется сиротой — в полном соответствии с теорией вероятности!

— Но я только хотела спросить у Тамары, что случилось! — наконец-то мне удалось вставить пару словечек в его бурный монолог. — А тут ты меня и схватил!

— Знаю я твои только… Хватит! Полиция сама разберется, где прятался убийца. Мы уезжаем немедленно.

— А ты откуда знаешь, что в доме был убийца? — подозрительно спросила я. — Я, между прочим, ничего не успела сказать!

— Б-бож-же мой… — Денис схватился за голову и рухнул ничком в зеленую траву. Плечи его тряслись. Я было заволновалась, но потом поняла, что он смеется.

Отсмеявшись, Денис разлегся на траве и сказал, глядя в вечернее небо:

— Кажется, я уже имел удовольствие быть героем двух криминальных историй. Не хватит ли?

— А что? — с вызовом спросила я. — Ты хочешь сказать, что я была не права?

— Значит, так, — он схватил меня за край штанины и дернул. Я шлепнулась в траву рядом с ним. — Для начала: я — не убийца, ты — не сыщик. Это во-первых. А во-вторых, мы идем собирать вещи. Вопросы есть?

Какие там вопросы… Я покорно поплелась за ним.

А ведь все так славно начиналось…

Приближались пасхальные каникулы. Обычно в эти весенние дни половина населения страны в организованном порядке направляется на природу. Государственные учреждения работают в режиме «экономии», то есть прием не ведут, для срочных, из ряда вон выходящих случаев работает дежурный чиновник, время делится на «приходите к нам после праздников» и «вы разве не видите, сколько у нас работы накопилось с праздников»…

Как правило, у меня в эти дни всеобщего помешательства на почве уборки квартиры (к Песаху дом должен быть вылизан до блеска) практически не бывает работы. Никто не посылает ко мне замороченных репатриантов срочно перевести документы, никому не нужны мои услуги «по сопровождению», и я решила отдохнуть.

Денис целиком и полностью поддержал мою идею. Всех работников его фирмы послали в отпуск, и он был не прочь пожить недельку в совершенно другом режиме: вставать не спеша утречком, попивать парное молоко, потом выходить на пленэр и любоваться пейзажами. Пастораль, пейзане и пейзанки…

Неожиданно воспротивилась моя пятнадцатилетняя дочь Дарья: коровы ее не прельщают, и вообще: в первый день Песаха у нее дискотека, а в третий — коллективный поход в кино на очередного кумира. Короче говоря, насыщенная культурная программа. Пришлось оставить ее у Элеоноры, матери Дениса. И все остались довольны: я — тем, что ребенок под присмотром, Дашка — тем, что у Дениса классный компьютер, а Элеоноре, в прошлом работнику Академии Педагогических Наук (именно так, с прописной буквы), достался объект воспитания и приложения сил. Поскольку Денис уже давно, с тех пор как пошел в армию, уклонялся от этой почетной привилегии.

Мы сняли домик для приезжих в кибуце «Сиртон», который расположился у подножия горы Гильбоа в живописной галилейской долине. Было время цветения маков, и все открытое пространство, которое можно было обхватить взглядом, было покрыто красным ковром.

Когда мы вошли в домик, то поразились — нас встречали как дорогих гостей. На столе стоял букет цветов, а холодильник был заполнен разнообразными йогуртами местного производства.

В домике была одна большая комната с альковом, в котором помещалась двуспальная кровать. Немудреная мебель, кондиционер, без которого невозможно в знойном израильском климате, ванна, туалет и маленькая микроволновая печка в кухонном уголке.

Больше и не надо. Кибуцники не готовят дома. Три раза в день они едят в столовой. Попав туда, я была приятно удивлена качеством и разнообразием.

Когда мы разложили наши вещи по местам, за нами пришла пожилая женщина и повела нас в столовую. По дороге Кира рассказала нам свою историю. Кирой ее назвали, потому что она родилась, когда убили Кирова. Ее мать-коммунистка, еврейка из Польши, была сослана за Урал, потом с огромными трудностями вернулась в Польшу и уже оттуда, до войны, репатриировалась в Палестину. Поэтому ужасы войны не затронули эту семью. Конечно, было другое: другие войны, голод, тяжкий труд, но одно Кире было ясно — она на своей земле, и гордилась ею всей душой. Она показала нам компьютеризированный коровник, где бело-черные буренки с огромным выменем дают до двенадцати тысяч литров молока в год, лабораторию, где готовят вкуснейшие сыры, небольшую фабрику по производству электрических аппаратов, ведь в последнее время кибуц — это не только сельское хозяйство.

Проходя мимо детских садиков, я спросила у Киры, почему во дворе стоят газовая плитка и телевизор, а также еще куча бытовых электроприборов, как видно, неисправных.

Ответ поразил меня своей простотой. Кира сказала:

— Родители приносят сюда неисправные вещи, чтобы дети спокойно могли их крутить и ломать. Ведь запрещать бесполезно. Все равно доберутся и открутят. Так пусть лучше ломают здесь, чем дома.

Я очень пожалела, что моя Дашка не ходила в такой детский садик. Меньше энергии бы осталось на всякие домашние проказы.

К моему великому сожалению, за восемь лет пребывания в Израиле в местных кибуцах мне пришлось побывать только раз, во время учебы в ульпане. Все, что я о них знала, было известно мне из сохнутовской пропаганды, призывавшей новых репатриантов пополнить ряды коммунистических поселений и бороться за достижение светлого сионистского будущего. Эти деятели, писавшие свои рекламные проспекты в зажигательном духе «великого кормчего», по всей вероятности, именно тогда и приехали из Союза сюда и не понимали, что у нынешнего поколения выработалась стойкая идиосинкразия к подобным ассоциациям.

Потому я и не спешила с посещением местной израильской достопримечательности — кибуцов, так как колхозов я и в Ленинградской области навидалась предостаточно, а разницу в материальном уровне принципиальной не считала.

Но когда многие мои знакомые стали приезжать из кибуцов, где провели несколько дней в неге и покое, и рассказывали об условиях отдыха, и это все при том, что не надо платить за полет в какую-нибудь там Пальма-де-Мальорка, я призадумалась и, наконец, решилась.

Поехали мы компанией из восьми человек. Мы с Денисом, моя знакомая Тамара с мужем Йоси. Друг Йоси, Давид, журналист и художник-любитель, с подругой Паолой, скандинавкой, плюс еще одна пара молодых людей, Рон и Марк, музыканты, о которых мы подозревали, что они гомосексуалисты, но кому это интересно…

Тамара работала в агентстве путешествий и поэтому, как только у меня возникла идея провести отдых в кибуце, я позвонила ей. Она тут же нашла для нас пару мест в живописном кибуце «Сиртон», что в переводе обозначает отмель, и сообщила, что подвозка входит в стоимость путевки.

Мы все набились в небольшой микроавтобус, принадлежащий Йоси, и поехали. Рон щипал струны гитары, Паола курила с невозмутимым лицом, а Денис вовсю спорил с Давидом о каких-то компьютерных проблемах (ну не надоело ему на работе?). Марк все время копался в своей объемистой сумке, доставая поминутно то бритву, то носки. Наконец он нашел то, что искал — сотовый телефон, и стал названивать на протяжении всей дороги, ведя абсолютно бессмысленные разговоры. Что поделаешь, мобильник — это бич современного общества. Хорошо бы запретить пользоваться им в общественных местах. Ну вроде курения. Хочешь поговорить — иди в курилку, там травись и трепись на здоровье…

Я сидела возле Йоси, и он, влюбленный в север Израиля, не переставал показывать мне великолепные места. Родом он был из Афулы, вокруг которой расположена добрая сотня кибуцных хозяйств, поэтому он прекрасно знал местные достопримечательности. Проехав банановые плантации, карповые пруды, мы выехали на главное шоссе под названием «линейка». Иоси крикнул:

— Пристегните ремни, иду на взлет! — и мы помчались навстречу приятному недельному ничегонеделанию.

Вечером, нарядившись в самое-самое, вся наша компания направилась в спортивный зал на окраине кибуца, чтобы участвовать в пасхальном седере.

Зал преобразился. Во всю его ширину стояли длинные столы, накрытые белоснежными скатертями. По центру расположились большие тарелки, на которых лежали традиционные кушанья: кусок курицы, обжаренной до золотистой корочки, половинка яйца, тертый хрен, салат-латук. Все это были символы изгнания евреев, напоминание о десяти казнях египетских и прочее, и прочее. Рядом с тарелками, на равном расстоянии высились бутылки со сладким пасхальным вином для благословения.

Нам достался столик в четвертом ряду от импровизированной сцены. Напротив сидела большая семья, состоящая из родителей и семи детей. Младшая была больна болезнью Дауна. Вместе с тем девочка была наряжена, как кукла, и невооруженным взглядом было заметно, что она является любимицей семьи.

Мы разговорились. Уже немолодую кибуцницу звали Анат, оказалось, что у нее пятеро детей своих и двое приемных. Муж работает скотником в коровнике, а она — воспитательница в детском садике. Все у них хорошо, вот только дочку приходится часто возить к врачу в город.

— Вся ваша семья живет в кибуце? — поинтересовалась я.

— Нет, — ответила она, привычным движением вытирая дочке рот, — мужа родственники — в Америке, а моя мама умерла год назад, и теперь сложно покидать кибуц.

— Почему?

— Раньше мы останавливались у мамы, когда ездили к доктору. А сейчас в квартире живут другие люди…

— Понимаю, — кивнула я, — у вашей мамы было съемное жилье.

— Да нет, — она пожала плечами, — у ней была своя квартира. Просто кибуц приказал отдать ее.

— Что? — от удивления у меня пропал дар речи.

— По нашим правилам, кибуцник не имеет право иметь свою квартиру и машину. Если квартира досталась по наследству, то наследник обязан ее продать, а деньги отдать в общий котел…

— Но это же ваша квартира! — возразила я.

— А вы знаете, сколько стоит кибуцу содержание такой семьи, как наша? Мои дети смогут учиться бесплатно в университетах. Могла бы я дать им образование, если не кибуц?

Ее дочка стала громко бить ложкой по столу, Анат повернулась к ней, а я сидела ошеломленная. Передо мной во всей своей красе предстала психология муравейника. Кибуц — вот основа, процветанию которого должны посвятить себя его члены. А совсем не семья. Не папа с мамой. Каких же винтиков растят здесь, в этой обстановке всеобщего равенства и благополучия?!

На сцене в правом углу зала уже началось представление. Девочки в коротеньких юбочках из соломки и в черных париках-каре исполняли египетский танец на музыку из клипа с Майклом Джексоном. Ладони танцовщицы держали параллельно полу и резко поворачивались во время танца так, что сидящим в зале были видны их профили, точь-в-точь как на фресках, украшавших саркофаг Тутанхамона.

Им вторили мальчики в золотых нагрудниках и с плетками в руках. Как я поняла, это были надсмотрщики на пирамида*. Танец почему-то принял эротическую окраску, и с последними тактами музыки подростки оказались лежащими друг на друге. Зал разразился аплодисментами.

Не знаю, что имел в виду постановщик танцев, но Денис глубокомысленно заметил: «Плодитесь и размножайтесь…» — и потянулся за куском мацы.

Когда Йоси, извинившись, вышел из зала, на сцене началась кутерьма. Все запели традиционную песенку, состоящую из тринадцати удлиняющихся куплетов: «Кто знает, что у меня есть? Я знаю, что у меня есть один бог, две скрижали завета, три праотца, четыре прародительницы, пятикнижие Моисеево…» ну и так далее. Песне не было конца, на сцену с каждым куплетом поднималось все больше и больше народу, и Тамара первой обратила внимание, что Йоси отсутствует уже более трех четвертей часа. Она пошла за ним. Спустя некоторое время народ стал потихоньку тянуться к выходу из зала. Я тоже пошла, оставив Дениса доедать пасхальные пироги, ну а потом случилось то, о чем я уже рассказывала.

Войдя в дом, мы стали собирать вещи, но тут кто-то постучался в дверь и вошел, не дожидаясь приглашения. Это был секретарь кибуца, Боаз. Увидев, что мы сидим на кроватях рядом с распахнутыми сумками, он произнес, не отводя от них глаз:

— Следователь просил не покидать пределы кибуца, он должен вас расспросить. Прошу всех собраться в клубе завтра в восемь утра.

И он, удовлетворенный собственной значимостью, вышел из нашего домика.

Мы с Денисом переглянулись.

— При чем тут следователь? — мрачно спросил Денис. — Насколько я понял, Йоси хватил инфаркт. Или у них теперь принято проводить расследование по каждому случаю?

— А что ты у меня спрашиваешь? Я не больше твоего знаю, — хотя мне уже было понятно: все не так просто и инфарктом, видимо, дело не обошлось.

Денис был мрачнее тучи. На часах полночь, надежды на то, что удастся приятно провести отпуск, никакой. Этот Боаз своим поведением четко показал отношение кибуцников к пришельцам из города. А ведь нам с утра придется завтракать в столовой, идти по тропинкам и встречаться ежесекундно с хозяевами этого пасторального местечка. И в глазах каждого из них мы будем читать: «А может быть, ты убил?» Дернул же меня черт купить эти несчастные путевки! Восемь лет не ездила и дальше не надо было. Ведь предупреждали меня, что кибуцники — снобы и образуют замкнутую касту. Хотя его мне бояться, я не убивала, через час расскажу следователю все, что мне известно, и уеду домой. Денис прав, не стоит влезать ни во что.

Стук в дверь повторился, и к нам снова ввалились без приглашения. На этот раз это была Тамара. Растрепанная и опухшая, она упорно твердила:

— Валерия, что мне делать? Что мне делать?

Обняв ее за плечи, я произнесла дежурные фразы:

— Успокойся, Тамара, все образуется, надо сообщить родственникам твоего мужа…

Резко отбросив мои руки, она зарыдала в голос:

— Да не муж он мне, не муж! Муж сейчас в Кишиневе, у матери!

В наступившей паузе мы с Денисом пытались переварить услышанное. Во всяком случае, я пыталась.

«Нормально, ничего особенного, — подумала я, — ну не муж. Приехала не с мужем, умер не от инфаркта, а я — не детектив. Мне нет до этого никакого дела».

И тут же, в полном соответствии с собственными мыслями, осторожно поинтересовалась:

— Так что же с ним произошло? Сердечный приступ?

Высказав свою страшную тайну, Тамара сразу успокоилась. Слезы высохли, на щеках появился румянец, она взяла с моей прикроватной тумбочки зеркало и спросила:

— Нет ли у тебя помады?

При этих словах мрачный Денис направился к двери, бросив на ходу: «Пойду проветрюсь…»

Мы остались одни. Тамара полезла в карман джинсов, достала сигареты и жадно закурила. Я протянула ей помаду, но она лишь махнула рукой, словно говоря, что уже без надобности, и сделав глубокую затяжку, сказала:

— Ну надо же, чтобы так все вышло! Облом! В сущности, ведь я его совсем не знаю… Он был жутко богатым. Видишь, — она потрогала массивную цепочку на шее, — это его подарок. Что ты хочешь, строительный подрядчик. Он стал обхаживать меня с самого начала.

— А муж?

— А что муж? Вечно хнычет, что его, инженера высшей категории, не берут на работу. Что иврит не дается. Вместо того чтобы как-то подняться, поступить на курсы, сесть за книжки — взял и укатил к мамочке на заработанные мною деньги. Я что, гнала его работать дворником? Работаю — и хорошо, ты только учись. Мне повезло с работой, и тебе повезет. Я же до сих пор люблю его!.. А может, и нет, — она махнула рукой. — По крайней мере, разводиться не хочу, у нас дети.

— А где они сейчас?

— У моей мамы.

Мы замолчали. Тамара докурила сигарету, но уходить не спешила. Я решила выпить чаю.

— Чай будешь?

— Буду, — она кивнула.

Выложив на стол пачку печенья, шоколад, я бросила в чашки с кипятком по пакетику чая и протянула Тамаре.

— Расскажи, как это все случилось, — попросила я.

— В принципе это Йоси был инициатором нашей поездки сюда. Я только сняла коттеджи и собрала людей.

— А кто выбрал этот кибуц?

— Все получилось совершенно случайно. Йоси читал рекламные объявления. Многие кибуцы предлагали свои услуги: дома отдыха, пляж, поездки на джипах. Он выбрал «Сир-тон», так как здесь прекрасные условия, природа и недорого.

«Если не считать такого маленького дополнения к сервису, как убийство», — подумала я про себя.

Тамара снова затянулась и продолжила рассказывать:

— Ты вспомни, Валерия, какой он был веселый и довольный, когда мы ехали. Все время шутил, даже прошептал мне на ухо, что вечером покажет мне класс. Только когда мы уже выходили из домика, он стал нервничать и торопить меня. Мужики всегда нас погоняют, когда нужно выходить из дома.

— Ага, а сами рыщут по дому в поисках носков и орут как оглашенные, — добавила я.

— Я заволновалась уже в зале, когда Йоси отсутствовал почти час. В комнате его не было. Я позвала его, но он не отвечал. Тогда я заглянула в ванную и… Он лежал на полу, голый, а рядом валялась крышка от баночки с лекарством. А сама баночка — она небольшая, там было всего три таблетки — стояла на полке под зеркалом.

— И что это было за лекарство? — я была заинтригована.

— Виагра…

Да уж, история. Все, что я знала об этом новомодном лекарстве, только то, что оно жутко дорогое и принимать его нужно за час до полового акта. Видимо, у Йоси были проблемы, он не хотел о них рассказывать. А кому захочется об этом говорить? Вышел с праздника, пошел приготовиться, чтобы быть во всеоружии и… что-то произошло. Но, убейте меня, я не видела во всем этом никакого криминала. Может быть, виагра спровоцировала сердечный приступ, иди знай, как она действует на пятидесятилетних импотентов! А может быть, ее нельзя употреблять после мацы, она с мацой в какую-нибудь реакцию вступает?

— Что было потом? — спросила я, не желая делиться с Тамарой своими умозаключениями.

— Я повела себя, как последняя идиотка. Схватила баночку, потом подняла с пола крышку, потом выскочила на улицу, стала орать, звать на помощь. Тут же набежали люди, потом приехала полиция… Ну а дальше ты сама знаешь.

— А где эта злополучная баночка?

— Она там, я ее оставила. Нельзя же трогать улики, — пожала она плечами. Надо же, криминалистическое воспитание путем просмотра детективов дает иногда положительные плоды.

В тот момент, когда я хотела продолжить «допрос», вошел Денис. Тамара встала и, попрощавшись, вышла.

— Что надумала, сыщица? — спросил он, откидывая в сторону одеяло.

Вместо ответа я спросила:

— Слушай, Денис, что ты знаешь о виагре?

— Что-о?! — картинно возмутился он. — Мадам в депрессии? Мадам хочет допингу? Это на тебя так влияют последние происшествия?

— Глупости! — рассердилась я и бросила в него подушку. — Я тебя как человека спрашиваю, а ты на личности переводишь!

— А что? — удивился Денис. — Я тоже личность… А ты в нашу первую ночь в отпуске заводишь речь о средствах, повышающих потенцию. Как прикажете вас понимать?

— Тамара сейчас мне рассказала, что Йоси за час до смерти принял таблетку виагры.

— Тогда этот Йоси не только импотент, но и идиот! Кто же говорит своей любовнице о том, что идет принимать виагру?!

— А он и не говорил, — возразила я, — она сама увидела. Он с собой привез баночку.

— Ладно, — Денис притянул меня к себе, — иди ко мне. Надеюсь, виагра нам сегодня не понадобится…

На следующее утро я с опасениями, терзавшими душу, направилась в столовую завтракать. Денис лишь спросонья пробормотал: «Принеси мне чего-нибудь» — и уткнулся в подушку. Весеннее солнышко припекало, как будто на дворе стоял июль, цвели пионы на клумбах, кибуцные пенсионеры сновали туда-сюда на моторизированных трехколесных велосипедах, и ничто не напоминало о трагедии пасхальной ночи.

В фойе здания столовой висел большой траурный плакат в черной рамке. «Неужели успели так быстро? — подумала я. — Не может быть!» Подойдя поближе, я увидела фотографию пожилого незнакомого мужчины.

Под фотографией черными буквами было написано: «От тяжелой продолжительной болезни в Нью-Йорке, на семьдесят восьмом году жизни, скончался известный писатель, лауреат Пулитцеровской премии, автор романов «Ветер Иудеи» и «Мост через реку Йордан», Исаак Брескин (да будет память о нем благословенна). Кибуц «Сиртон» выражает соболезнование своему товарищу, Аврааму Брескину по поводу смерти отца».

«Вот это да! — изумилась я. — Жизнь преподносит сюрпризы один за другим. Как интересно жить на белом свете, когда вокруг умирают другие…»

Народ спешил в столовую, некоторые останавливались около плаката, другие мельком бросали взгляд и шли дальше. Возле меня остановился пожилой кибуцник.

— Ай-ай-ай, — покачал он головой, — ведь наш Абрам-чик — единственный сын своего папы. Какие он писал рассказы на идише! Ди рецц аф идиш? — спросил он меня.

— А биселе.

Откуда я могла знать идиш, если на нем говорили лишь бабка с дедом, да и то так, чтобы внучка не поняла.

В большом обеденном зале стоял ровный гул. Большие подносы из нержавейки были заполнены творогом. Я насчитала четыре вида. Взяв немного сырковой массы с изюмом, я добавила крутое яйцо, апельсиновый сок, несколько черных маслин и села за большой стол, за которым уже сидели четверо кибуцников. На столе в двух плетенках лежали маца и свежие булочки. Взяв одну из них, я принялась за еду.

Разговаривали степенно и неторопливо. Не сильно вслушиваясь в беседу и поняв по отрывкам фраз, что речь идет о сыне лауреата премии Пулитцера, я решила внести свою лепту:

— Насколько мне кажется, ваш кибуц скоро разбогатеет…

— Почему? — удивились мои соседи.

— Ну как же, из ваших слов я поняла, что у покойного писателя был только один сын? Значит, все наследство и авторские права останутся ему и он отдаст их в кибуц. Верно? У вас же такие правила?

Кибуцники переглянулись. По выражению их лиц я поняла, что ляпнула что-то не то. В очередной раз… Как бы спохватившись, один из них пробормотал: «Возможно, возможно…» — и они быстро перевели разговор на нечто нейтрально-тракторное.

Ковыряясь вилкой в сырке, я кляла себя за очередную глупость. Ну разве можно быть такой наивной? Поверила во всеобщее равенство и братство! «Что положено цезарю, то не положено воспитательнице Анат…»

Израильское разгильдяйство не действует выборочно. Поэтому следователь приехал не в восемь, а в начале одиннадцатого, и мы тем временем слонялись вокруг местного клуба, топтали траву и ругались по поводу испорченного отдыха.

Следователь явился в сопровождении уже знакомого нам секретаря кибуца Боаза и зашел в клуб.

Нас впускали по одному. Первой Боаз пригласил Тамару.

Белесая Паола удивленно спросила по-английски:

— О чем он будет меня спрашивать? Я же не знаю иврита.

Давид, обнимая ее за плечи, мрачно добавил:

— Ты еще шведского консула позови. Пусть полюбуется.

— Что вы волнуетесь? — не выдержала я. — Он только спросит и все.

— Как долго это все будет продолжаться?.. — простонал Рон. — Я уже видеть этот кибуц не могу! Скорей бы домой.

Дверь отворилась, и из клуба вышла заплаканная Тамара. Мы бросились к ней:

— Что случилось?

— Тебя что, обвиняют?

Тамара замахала на нас руками:

— Женю арестовали!.. — зарыдала она в голос и упала ничком на траву. Ее плечи мелко тряслись.

— Что она сказала? Валерия, переведи, — просили меня мои ивритоязычные друзья. Денис перевел, но от этого легче не стало. Кто такой Женя, они не имели понятия.

— Это мой муж! — сквозь всхлипы пробормотала Тамара.

— Как муж? — я была в недоумении.

— Ничего не понимаю. — Давид подошел поближе. — Твой муж не умер?

— Муж в Кишиневе. Это город такой в бывшем Союзе, — пояснила я, опасаясь, что мои друзья не слыхивали о существовании Молдовы.

Некоторое время Давид молчал. По лицу было видно, что он пытается увязать Кишинев с покойным Йоси.

— Тогда как его арестовали? — поинтересовался Денис. — Или молдавская полиция действует настолько оперативно?

После Тамары на допрос позвали почему-то Рона — видимо, его длинные патлы вызвали у секретаря кибуца подозрение. Рон нехотя поднялся с пальмового пенька и направился в клуб. Мы проводили его взглядом и снова повернулись к Тамаре.

— Он здесь, — Тамара понемногу приходила в себя, — уже два дня. И арестован по подозрению в убийстве Йоси. У не^1 с нет алиби.

— Постой, — остановил ее Денис, — так Йоси все-таки убили?

— Отравили, — отрешенно сказала она, — цианистым калием. Или он сам отравился.

Догадка молниеносно пронеслась у меня в мозгу:

— Так это было не лекарство! — торжествующе произнесла я. — Яд!

— Понесло… — сокрушенно заметил мой друг.

Рон вышел, за ним с промежутками в пять минут зашли все остальные. Я была предпоследней.

Процедура оказалась скучной и тривиальной. Следователь, небольшого роста плотный мужчина с залысинами, задал мне несколько ничего не значащих вопросов. Ответив: «Нет, не видела, не была знакома, не имею понятия, кто убил и за что…», — я расписалась в протоколе и вышла на свежий воздух.

Последним зашел Денис, и через несколько минут допрос был закончен. Тем временем новость, которую сообщила Тамара, захватила всех.

Мы уселись вокруг пенька и начали обсуждать. Пришлось Тамаре выложить и про виагру, и про баночку. Я только молилась, чтобы она не сказала, что одну таблетку дала мне.

— А откуда ты его вообще знаешь? — вдруг спросил Тамару Давид.

— Он иногда заглядывал в наш предвыборный штаб. Там и углядел меня.

— Интересно, — произнес в раздумье Марк, — что «марокканцу» делать в «русском» штабе? Уж не думал он, что у него есть шансы?

— Много ты знаешь, — возразила она ему. — Откуда ты взял, что он «марокканец»? Его фамилия Шлуш, и его предки совсем не из Марокко, а из Алжира, очень богатая семья, они даже построили один из кварталов Тель-Авива. А «марокканцев» в штабе, между прочим, тоже было видимо-невидимо…

— А вот именно на него ты и обратила внимание, — я поспешила внести свою лепту.

— Ну и что! — ответила Тамара с вызовом. Видимо, ей неприятно было находиться в центре нашего внимания. — Йоси совсем не был похож на выходца из Северной Африки.

Мне, чтобы не усугублять, осталось лишь кивнуть в ответ.

Было время обеденного перерыва. Мимо нас сновали кибуцники, изредка бросая равнодушный взгляд. Нам тоже было пора собираться и идти в столовую.

— Кажется, я видел того, кто выходил из вашего домика, Тамара, — вдруг неожиданно сказал Марк.

— Как?! — мы все встрепенулись.

— У меня зазвонил телефон… — начал Марк.

Мы переглянулись. Нам всем была известна страсть Марка говорить часами по своему мобильнику.

— Чтобы не мешать, я вышел из зала и пошел вниз по тропинке. Я так увлекся разговором — звонила моя подруга. Она обиделась на то, что я встречаю Песах без нее. Из-за моих оправданий я и не заметил, как очутился возле гостевого домика. В одном из них горел свет. Это был ваш домик, Тамара.

— И что было дальше?

— Свет потух, потом я услышал какой-то неясный шум. Это не произвело на меня никакого впечатления, так как я был увлечен разговором. А через несколько секунд после того, как погас свет, дверь тихонько отворилась и оттуда вышел человек…

Мы затаили дыхание.

— Причем, это я сейчас понимаю, а не тогда, он вышел совершенно не торопясь, не оглядываясь, и пошел прочь от домика.

— А как он выглядел? — я не смогла удержаться от вопроса.

— Не знаю, темно было, — ответил Марк. — Он среднего роста, это единственное, что я могу сказать. Ах, да… Еще на нем была белая ермолка.

— Ну, — хмыкнул Денис, — разве это примета? Да в пасхальную ночь все надевают ермолки.

— А сейчас он ее снимет, и все… — задумчиво протянул Давид. — Иди знай, кто это был.

— Марк, а следователю ты сказал об этом? — спросила я.

— Черт! Надо же — забыл! — он хлопнул себя по лбу. — Ведь я вспомнил об этом, когда достал телефон. Где он?

— Уже ушел, но ты можешь взять у Боаза его номер телефона и позвонить, — предложил Давид.

— Не хочу, — Марк вдруг комично скривил физиономию, — он такой противный…

— Что значит не хочу?.. — продолжал настаивать Давид. — Это же не просто так! Убит человек, ты, вероятнее всего, видел потенциального убийцу, и не сообщить в полицию? Где твое чувство ответственности?!

— Что ты ко мне прицепился?! — Марк не на шутку разозлился. Он вскочил с места, лицо его покраснело, он был готов наброситься на журналиста. — Если ты такой правильный, то сам и иди, а я сюда отдыхать приехал и причем за свои деньги.

Вокруг начали собираться кибуцники. Марка принялись успокаивать со всех сторон. Он вроде бы поостыл, махнул рукой и в сопровождении Рона направился в столовую.

Настроения что-то проглотить не было никакого. Денис сидел напротив и читал газету. Газета была вчерашняя, поэтому об убийстве в кибуце в ней ничего не говорилось.

Он отложил газету в сторону и внимательно посмотрел на меня.

— Ну что, Лерочка, поедем домой или останемся отдыхать?

Меня обуревали противоречивые чувства. С одной стороны, тут убили человека и все наши попутчики уже паковали чемоданы. А с другой стороны, я этого отпуска ждала неизвестно сколько. Все эти предвыборные баталии, преподавание иврита пожилым бывшим деятелям, стремящимся на командные посты в муниципалитете какого-нибудь Тель-Мухосранска, отняли у меня столько сил и здоровья, что я просто была обязана хорошо отдохнуть. Приближалось суровое лето, со зноем и суховеем. Буду потеть и страдать от жары. Так почему не насладиться приятными деньками на природе, если к тому же и «уплочено», как сказал бы кот Бегемот. Ведь я — Телец, а Тельцы к деньгам относятся трепетно…

— Остаемся, — твердо сказала я, хотя в глубине души сознавала, что лукавлю. Уж больно мне хотелось досмотреть драму, где главным действующим лицом был покойный Йоси.

Неожиданно в зал вошла целая делегация, наряженная строго и торжественно. Мужчины в галстуках, дамы в костюмах и на каблуках. Они составляли разительный контраст с кибуцниками, одетыми в рабочую одежду. Все они цепочкой потянулись к солидному человеку, примерно пятидесяти с небольшим лет, сидящему за угловым столиком. У него была странная борода клочьями двухнедельной давности. Делегация подошла к нему, мужчины наклонялись и жали руку, дамы целовали бородатого, и все оживленно говорили по-английски.

Несмотря на шум в столовой, мне удалось разобрать отрывки. Это были американские евреи, гостившие в Израиле. Они приехали в кибуц, чтобы выразить соболезнование сыну покойного писателя. Все уселись за большой стол и принялись беседовать. Я пристально разглядывала бородача. Если бы не эта ужасная борода, которую он не сможет сбрить до окончания траура, он был бы вылитый папочка-лауреат. Мне вдруг жутко захотелось проверить на нем свою теорию — подойти и спросить, отдаст ли он папенькины гонорары в кибуцный фонд, но я сдержалась. Учили меня в детстве не заглядывать в чужие карманы, но, похоже, безуспешно.

После обеда к нам подошли Давид с Паолой, попрощаться. Они уезжали через полчаса. Так как мы все приехали на машине Иоси, которую забрали полицейские, то Давид вызвал такси. Тамара присоединилась к ним. Рон и Марк, неразлучные друзья, решили уехать утром, потому что сегодня автобусы не ходили.

Распрощавшись с Тамарой, я почувствовала облегчение. В ней всего было чересчур: и пышные перегидроленные волосы, и бюст, постоянно вываливающийся из маечек на лямочках, и слезы водопадом… Нет, в подруги она мне не годилась!

После сиесты, которая закон для кибуцников (даже звонить им по телефону с двух до пяти считается моветоном), мы с Денисом пошли поплавать в бассейне, полежали на солнышке и, вернувшись в наш домик, улеглись в алькове.

Примерно около одиннадцати вечера мне вдруг захотелось пройтись и подышать воздухом. Я принялась уговаривать Дениса, но этот лежебока не захотел себя утруждать, и мне пришлось идти гулять одной.

Воздух был напоен ароматом цветущего жасмина. Широкая асфальтовая аллея внезапно закончилась и привела меня на развилку, от которой отходили три дорожки, усыпанные гравием. Встав в позу «распутный витязь, то есть витязь на распутье», я принялась рассуждать, по какой дорожке продолжить свой путь. Одна вела к бассейну, другая — к коровнику, а вот по третьей я еще не ходила. Она углублялась в заросли авокадо.

Подумав, что хорошо бы пойти и нарвать авокадо, я решительно двинулась по третьему пути. Никаких плодов я не увидела, острые концы листьев царапали мне руки, и вскоре мне стало совсем неясно, чего я полезла в эти заросли. Ведь не могу гулять просто так, обязательно надо «со смыслом»…

Вскоре мне надоело это занятие. Я повернула назад, так и не найдя авокадо, видимо, не сезон, как вдруг неожиданно зазвонил теле^юн. Схватившись за ремень джинсов, куда я обычно вешаю свой мобильник, я обнаружила, что его там нет, видимо, оставила дома. Но где-то же он звонил?! Причем звук был глухим и доносился с земли.

Ориентироваться на звонок я не могла, казалось, что телефон звонит отовсюду. Я вертелась, раздвигая руками заросли авокадовых кустов, пока не заметила в нескольких метрах от себя мерцающий огонек. Поспешив ему навстречу, я вдруг споткнулась и упала на что-то большое и мягкое.

— Марик! — в ужасе заорала я.

Телефон прекратил звонить и погас. В мозгу отчаянно заколотилась только одна мысль: «Найти, это очень важно!» Видимо, сработали защитные системы организма. Если бы не сверхзадача — найти телефон, я просто бы окочурилась от страха, лежа на бездыханном теле. И тогда следствие запуталось бы еще больше. Они бы подумали, что имеет место коллективное самоубийство, отягощенное сексуальным подтекстом. Или еще чего-нибудь…

Вскочив на ноги, я бросилась к тому месту, откуда несколько секунд назад раздавался звонок, и стала шарить руками по траве. За считанные мгновения нашла телефон и припустилась бежать, не разбирая дороги. Ворвавшись в домик, я одним прыжком подскочила к кровати и принялась трясти Дениса, лежавшего носом к стене:

— Денис, проснись, вставай! — я содрала с него одеяло.

— Отстань, ненормальная! Ты убьешь меня! — он ничего не соображал со сна.

— Пока еще тебя никто не убил. Но если будешь себя так вести, убьют непременно. Будешь третьим!

Денис окончательно проснулся:

— Ты можешь объяснить по-человечески, что случилось?

— Марк убит! — выдохнула я.

— Как?! — он был ошеломлен. — Откуда ты знаешь?

— Наткнулась на тело, когда гуляла по кибуцу.

— И кто еще об этом знает? — Денис спросил меня, на ходу натягивая джинсы.

— Думаю, что пока никто. Надо сообщить.

Денис присел на кровать и задумался. На его лице были муки сомнения. Видимо, он вспоминал историю с Татьяной и чем все это закончилось. Наконец он решился:

— Пошли!

И мы пошли искать Боаза, так как он был единственным из администрации кибуца, с кем мы были знакомы.

Боаз жил в небольшой приятной вилле, окруженной цветущим садиком. Он вышел нам навстречу и отогнал здорового лохматого пса, намеревающегося облизнуть нас. Удивительные в кибуце собаки — беззлобные, позволяющие любому ребенку трепать себя как угодно.

— Ну хватит, хватит, Робин… — Боаз пихнул пса коленкой и вопросительно посмотрел на нас. — Чем могу?..

— Говори, Валерия, — подтолкнул меня Денис.

— Там, — я безвольно махнула рукой, — в кустах авокадо — Марк.

— Какой Марк? Ваш товарищ?

— Он не товарищ, просто приехали вместе… — и помедлив немного, я решилась. — Он мертвый.

— Как мертвый? Еще один? Где он?

— Пойдемте с нами.

— Кто его нашел? — спросил Боаз, и в его голосе промелькнуло подозрение.

— Я…

Наступило молчание. Денис сказал:

— Ну мы идем или нет?

— Нет! — решительно возразил Боаз. — Я вызываю полицию. Заходите в дом.

Он не верил нам ни капельки. И в дом пригласил не из-за особого гостеприимства, а просто чтобы были на виду. Мы потоптались и зашли.

Полиция приехала на удивление быстро. Казалось, что полицейские только и делали, что ждали у кибуцных ворот, когда мы еще что-нибудь сотворим.

Опять собралась толпа кибуцников. Выходя из дома Боаза, я почувствовала, что в воздухе сгущается атмосфера негодования. Не хватало еще, чтобы они подвергли нас суду Линча.

До места происшествия мы дошли быстро. Полицейские включили два мощных фонаря и стали осматривать тело. Марк был убит выстрелом в голову. Интересно, кто слышал выстрел?

— Кто нашел тело? — спросил знакомый следователь.

Толпа вокруг меня расступилась, и я осталась стоять одна под слепящими фонариками.

— Я, — ответила я.

— М-да, — процедил он, — сначала ничего не вижу, ничего не слышу, а потом находитесь в центре событий.

— Что вы имеете в виду? — Денис решил за меня заступиться.

— А то, что сначала вы все находитесь с краю. Нет, чтобы предупредить преступление, объяснить властям, что и как… А вместо этого нарушаете покой и праздник!

— Ну знаете! — возмутился мой спутник. — Никогда доносчиком не был и не буду! Все эти ваши разговоры противозаконны и напоминают мне тот режим, от которого мы уехали!

А я подумала, что этот неприятный следователь — точно кибуцник и на всех городских он смотрит с подозрением.

— Вы никуда не поедете! — сказал следователь. — Пока я не допрошу вас как полагается. И вас тоже, — повернулся он ко мне.

Денис схватился за голову, а я принялась его утешать. Но он только отмахнулся и пошел прочь.

— Завтра в восемь жду вас в управлении, и только попробуйте куда-нибудь улизнуть!

Приехала «скорая», тело забрали, толпа понемногу разошлась, и мы с Денисом поплелись домой.

Когда мы уже подходили к дому, неожиданно зазвонил телефон у меня на поясе. Я поспешила ответить.

— Алло! Кто это?

Но никто не ответил. Я пару раз еще крикнула: «Алло!», но без толку. Собираясь повесить его снова на пояс, я так и замерла на месте.

— Что случилось? — забеспокоился Денис. — Кто звонил?

— Денис, это не мой телефон, — дрожащим голосом проговорила я.

— А чей же?

— Марка…

— Что?! Как он попал к тебе? — Денис рывком выхватил телефон из моих рук.

— Я нашла его около тела. Он так похож на мой, что я машинально повесила его на пояс. А мой — дома. Что же мне делать? — я чуть не ревела.

— Что делать? — передразнил он меня. — Ты еще спроси: «А судьи кто?» Что делать… Пойдем завтра в полицию и сдадим его. Вот и все.

— А они спросят, почему не отдала сейчас?

— Так и скажешь: была в шоке и совсем забыла о нем…

Я раздумывала, играясь с кнопками приборчика. Нажав определенную комбинацию, я вызвала на экран список последних четырех телефонов. Первые три номера оказались одними и теми же. Причем по цифрам я поняла, что звонили из Кирьят-Шенкина, соседнего с Ашкелоном городка. А вот последний был явно местным.

Мне тяжело было удержаться от того, чтобы не набрать этот номер, но я себя пересилила. Просто записала телефоны на бумажку и положила ее в сумку.

Спать в эту ночь нам так и не пришлось, потому что в дверь постучались, и, не дождавшись приглашения, в наш домик ввалился Рон. Лица на нем не было.

Пришлось вставать, отпаивать его чаем и по новой объяснять, как я нашла бедного Марка.

Рон сидел на стуле и бездумно раскачивался из стороны в сторону. Он без передышки повторял: «Я буду следующим…»

— Да что с тобой, Рон, — уговаривала его я, — успокойся. Завтра пойдем к следователю, и он разберется. И мы тут же уедем отсюда.

— Как же, он разберется! — закричал он. — Посадит нас всех, а настоящий убийца тем временем будет гулять на свободе!

На Рона тяжело было смотреть. Смерть приятеля так подкосила его, что он просто ничего не соображал.

Мы с Денисом тоже притихли. Убийца кружил вокруг нашей группы, и кто знает, кого он выберет следующей жертвой. Надо было срочно уносить отсюда ноги. Но пока нас не допросят в управлении, уезжать было нельзя.

Денис тем временем крутил в руках сотовый телефон. Вдруг он спросил:

— Рон, тебе известны эти номера? — и показал на высвеченное окошко прибора.

Рон оторвал руки от головы и непонимающе взглянул на Дениса.

— Это телефон Марика, Валерия нашла его около тела…

— Ну-ка дай мне его, — Рон протянул руку, глянул и тут же ответил: — Последний номер мне неизвестен, видимо, какой-то местный. А вот предыдущий — это телефон нашего ресторана, где мы с Марком работаем… работали.

— А кто мог звонить ему? — я решила включиться в беседу.

— Рафаэль, скорее всего.

— Кто это?

— Наш бармен, из ресторана «Малахит». Он часто звонил Марику.

— У них что — общие дела? — заинтересовался Денис.

— Нет, просто Марик встречался с Лилей, сестрой Рафаэля, а тому это не нравилось.

— Почему? — удивились мы оба.

Рон внимательно посмотрел на нас, взвешивая, говорить или нет, и, наконец, решил, что мы достойны доверия. Он сказал:

— Есть несколько причин… Прежде всего Лиля из семьи горских евреев, а они не любят, когда их девушки встречаются с ашкеназами. В их семьях до сих пор силен патриархат и женщины не имеют права на собственное мнение.

— Ты не преувеличиваешь? — спросила я — мой бывший муж Борис был грузинским евреем из Баку, но ничего подобного за ним я не замечала.

— Что ты! — возразил Рон. — Оказывается, они уже обручили Лилю с каким-то вдовцом на двадцать лет старше ее. Она его и не видела даже. А Марика встретила и полюбила, когда немного помогала брату в ресторане — убирала, мыла посуду. Если бы вы знали, как он играл на гитаре — как бог!..

— Так почему они были против?

— Мы работаем в ресторане по вечерам. А по утрам играли на Мидрахов — это пешеходная улица в Тель-Авиве, где собираются музыканты, художники, керамисты и продают свои работы.

— Арбат… — заметила я.

— Что? — не понял Рон.

— Она говорит, что в Москве тоже есть подобная улица, — пояснил Денис мою короткую реплику.

— Ну хорошо, играли на Мидрахов, ну и что? — я ничего не понимала.

— А то, что однажды там проходил отец Лили. Марк издали увидел его, громко поздоровался, но тот отшатнулся и прошел мимо, как будто мы были прокаженные. А вечером Лиля не пришла на работу. Рафаэль объяснил нам, что для их отца отдать дочь замуж за человека, который попрошайничает на улице… Лучше убить ее собственными руками. Вот такая история…

Рон вздохнул, видно было, что, рассказав нам о Марке, он немного успокоился.

— Как вы приехали в кибуц? — спросила я, чтобы нарушить паузу.

— Случайно… Это все Марк. Он, разговаривал с Рафаэлем, когда Йоси зашел в ресторан. Йоси и сказал, что едет через пару дней в кибуц.

— Так вы были знакомы раньше? — удивился Денис.

— Только шапочно. Йоси иногда обедал у нас, как-то привел с собой Тамару. И в тот день он предложил Рафаэлю поехать, так как у него в минибусе было два места. Рафаэль отказался — он Песах привык в семье встречать, а вот Марк быстро ухватился за эту идею, да еще меня уговорил.

— И все же я не понимаю, — сказал Денис, видимо размышляя вслух, — кому понадобилось убивать их обоих? Это же совершенно разные люди: один — богатый подрядчик, а другой — нищий музыкант.

— Марк — это Лизавета… — неожиданно сказал Рон.

— Кто?

— Раскольников убил Лизавету после старухи-процентщицы только за то, что она его видела.

Я восхитилась. Здорово все-таки в израильских школах преподают русскую литературу. Вот недавно, например, я шла по улице и услыхала, как один эфиопский подросток насвистывал «Половецкие пляски» Мусоргского. Придя домой, я тут же рассказала Дашке, какого образованного мальчика я встретила. На что моя дочь ответила со здоровым скептицизмом:

— Мамочка, эта музыка из последнего хита на MTV.

И все же израильтяне в большинстве своем знают, кто такие были Чехов, Достоевский и Толстой. А вот многие ли мои бывшие соотечественники знают имена Шмуэля Агнона (между прочим, нобелевского лауреата) или Амоса Оза?

— Согласен, — кивнул Денис, — другими словами, убийца убрал нежелательного свидетеля.

— А кто знал, что Марк что-либо видел? Убийца же не видел его, когда тот вышел с праздника.

— Нет, Валерия, я все-таки удивляюсь, глядя на тебя. Одна моя тетушка любила повторять: «Такой умный, аж дурной»…

Денис сказал это с такими комичными местечковыми интонациями, что мы с Роном невольно рассмеялись.

— А если серьезно, ты вспомни, сколько людей проходило за нашими спинами, когда Марк рассказывал об увиденном…

— Значит, кибуцники услышали и передали убийце, либо убийца проходил сзади нас, а мы ничего не видели! Если бы я только знала! — воскликнула я.

— Что же, выходит, убийца — кибуцник? — спросил Рон.

— Может быть, — согласился с ним Денис. — А может, и нет…

— Почему?

— А почему не гость кибуца? Сколько их приехало на праздник? Не менее двух сотен. Маловероятно, чтобы это сделал кибуцник. Они живут в замкнутом мире, и в большинстве случаев их интересуют лишь внутренние проблемы. А вот кто может поручиться, что один из туристов, имеющий что-либо к Йоси, не захотел расправиться с ним на чужой территории? Ведь гораздо проще приехать сюда под чужим именем, ведь никто не спрашивает номера удостоверения личности. Вызвать Йоси с праздника, убить и спокойно вернуться на свое место. Без проблем!

Эта версия показалась мне убедительной. Узнать, что Йоси будет здесь, приехать, убить и уехать. А потом ищи-свищи его.

— Нет, не получается, — заявил Рон. — Если бы убийцей был кто-то из приезжих, он бы уехал из кибуца сразу же после совершения преступления. А он остается на следующий день и убивает Марка. Это точно кибуцник!

— А я думаю, — я решила встать на позицию Дениса, — что не такой он дурак, этот приезжий. Кого полиция будет искать в первую очередь? Того, кто утром не пришел на завтрак. А вот уехать после того, как станет известно об убийстве, да еще выразив свое возмущение, дескать: «Мы отдыхать приехали, а тут такие вещи творятся!» — можно безо всяких проблем. Скорее всего он так и сделал.

— Иди знай, сколько народу уже уехало, — печально произнес Рон.

И это было чистой правдой.

Утром мы с Денисом сидели на автобусной остановке. Автобус должен был прийти через двенадцать минут, а пока мы разговаривали с дедулей в шортах по колено и в полотняной панаме. Деда звали Яков, было ему девяносто лет, и ехал он в городскую поликлинику.

— Присаживайтесь, барышня, — сказал он на чистом русском языке, совершенно без акцента. — Автобус вот-вот подойдет.

Усевшись рядом с занятным стариканом, я спросила:

— Вы кибуцник?

— Да, уже шестьдесят один год.

— Неужели? — восхитилась я, а Денис подошел поближе.

— Вы, наверное, были среди основателей этого кибуца?

— Да, — вздохнул старик, — знаете, что было здесь, когда мы пришли?

— Что?

— Болота. Сплошные болота, — старик смешно произнес слово «болота» с ударением на последнем слоге. — А нас — восемнадцать человек, из Москвы и из Питера. Нет, двое были из Варшавы. Мы купили эту землю у местного бедуинского шейха.

— А в Бунде состояли? — спросил Денис тоном: «В каком полку изволите служить?»

— Конечно, — кивнул Яков, — но потом решил, что мое место в Палестине. Я был завзятым сионистом. Твердо знал, что евреям незачем жить среди других народов. Место еврея — в своем государстве.

— Согласен, — Денис был невозмутим, — но в двадцатых годах и речи не могло быть о еврейском государстве. Ведь здесь была подмандатная британская территория.

— А мы ехали и ехали, — упрямо сказал старик. — Строили кибуцы, был энтузиазм и вера.

Подошел автобус. Старик показал карточку кибуцника и прошел вперед. Мы заплатили и уселись неподалеку от него.

— Все началось с чайников, — вдруг сказал он.

— Каких чайников? — спросила я.

— Приватных. Раньше у нас было все общее. И все были равны. Надо кому нибудь одеяло — пожалуйста, тебе дадут. Но если у тебя одно уже есть, то извини, второе получишь тогда, когда дадут всем. Это справедливо.

— А при чем тут чайники?

— Мы пили чай в столовой. Кто хотел, приходил, наливал. Всегда была заварка, сидели, общались. Разве это плохо? А потом… Проголосовали, что кибуцник может иметь свой электрический чайник дома. И все. Уже появилось что-то мое, а не общее. Пили чай и общались в своих комнатах. Так оно и пошло.

— А что в этом плохого? — удивилась я. — Может быть, мне неохота ради стакана с чаем выходить из дома, идти в столовую? Мне хочется пить чай дома, даже лежа в постели.

— То-то и оно, — покачал головой Яков, — а общение?

— Да в течение дня можно так наобщаться, что вечером захочется побыть одному.

— А потом вам захочется отдельного дома, зарплаты. Зачем тогда кибуц? Зачем тогда мы его строили? Хотелось жить счастливыми…

Старик задумался и до конца пути не проронил больше ни слова, а у меня всю дорогу до конечной остановки вертелся в голове глупый шлягер: «А мы его по морде чайником…»

Выйдя из автобуса, мы с Денисом заспорили. Он настаивал на том, что идея кибуца уже изжила себя, что методика военного коммунизма не подходит для нынешнего времени. А я с ним не соглашалась. Я не видела ничего плохого в том, что люди живут вместе, сообща готовят еду, смотрят за детьми и работают в поле. Если это им нравится, так что? Разве плохо чувствовать себя социально защищенным от таких напастей современной жизни, как безработица, высокая плата за университет и дорогая больничная страховка. А кибуцники защищены от всего этого.

Мы уже дошли до управления. Девушка-полицейский провела нас внутрь и постучала в дверь кабинета.

— Войдите, — услышали мы.

Мы вошли. За столом сидел тот самый лысенький следователь, с которым мы уже имели честь видеться дважды за последнее время.

— Присаживайтесь, — он показал на стулья, — я хочу кое-что спросить.

— Прежде всего хотел бы узнать, с кем имею честь… — церемонно произнес Денис. Видимо, он до сих пор находился под влиянием беседы со старым кибуцником.

— Следователь Ривлин. Я навел о вас справки. Вас зовут Денис Геллер, и вы были задержаны по подозрению в убийстве русской гражданки. Верно?

— Если вы действительно все обо мне выяснили, — Денис сделал ударение на слове «все», — то могли также узнать, что настоящих преступников нашли и не без нашей помощи, — он кивнул на меня.

— Верно, — как бы нехотя заметил следователь, — просто я хочу отметить вашу способность попадать в криминальные ситуации.

— Ничего не попишешь, — развел руками Денис. — Это не наказуемо, хотя и доставляет некоторые неудобства.

— Что вы можете сказать об этом деле? — Ривлин повернулся ко мне.

— Вот это, — я выложила на стол сотовый телефон.

— Откуда он у вас?

— Нашла неподалеку от тела покойного Марка.

Следователь взял в руки телефон, покрутил его, но батарейка к тому времени уже разрядилась и понять что-либо было невозможно.

— Почему вы вчера не сказали мне об этом?

— Забыла. Я была в шоке, а этот телефон точь-в-точь такой же, как мой, поэтому я машинально повесила его на пояс.

— Как вы нашли его?

— По звонку. Кто-то звонил, а никто не отвечал. Я пошла на звук, думая, что телефон выронили и я смогу вернуть его владельцу. Но туг споткнулась и упала прямо на несчастного Марка.

— Понятно, — пробормотал Ривлин. — Отпечатков пальцев, конечно же, нет, вы все затерли. Ну хотя бы запомнили, кто звонил?

— Да, там был последний местный звонок, а до этого три звонка из Кирьят-Шенкина, с его работы. Марк работал в ресторане «Малахит», играл на гитаре.

Следователь отложил телефон в сторону.

— Ну хорошо. Кто приехал с убитым в. кибуц?

— Рон, его друг. Он тоже музыкант.

— Придется его вызвать тоже, — Ривлин вздохнул. Чувствовалось, что он был раздосадован. У него своих дел невпроворот, местные воры и дебоширы не дают успокоиться. И тут нате вам, два убийства приезжих. Иди знай, кто они, зачем их убили, убийца из местных головорезов или тоже явился откуда-то на голову следователя Ривлина. Тяжело.

Он поднял трубку и отдал короткое распоряжение, касательно Рона. Потом повернулся к нам:

— Что собираетесь делать дальше?

— Уехать домой, разумеется… — ответил Денис.

— Ну что ж, — кивнул Ривлин, — если понадобитесь, я дам знать в ашкелонское управление. Вы оба там живете?

Мы кивнули.

— Ну тогда не смею задерживать.

В кибуцной столовой не было свободных мест. Видимо, мы вернулись в самый пик обеда. В зале было шумно, закончившие есть относили подносы на мойку, на их место тут же устремлялись желающие насытить свои желудки.

Выбор был очень даже приличный. Денис взял куриный бульон, шницель с рисом и салат из сладкой консервированной кукурузы со свежими огурцами, а я предпочла грибной суп, тушеное мясо и пшеничные проростки в оливковом масле. Говорят, что в них прорва витаминов и стимуляторов.

Нам повезло. За угловым столиком в конце зала никого не было. Мы удобно устроились, Денис сходил за хлебом и принес кроме него еще и кувшин ледяного апельсинового сока.

— Все-таки жалко отсюда уезжать… — мне действительно нравился кибуц. Четкий порядок, каждый выполняет свои обязанности и при этом у всех — улыбка на губах. Чувствовалось, что это выражение лица не наносное, как у американцев «Keep smile» — «Держи улыбку», а внутреннее настроение людей. Они такие спокойные, добродушные, умеют радоваться своим мелким радостям, и никто после этой ужасной трагедии не посмотрел на нас с подозрением.

От размышлений меня оторвало легкое покашливание.

— Вы позволите присесть?

Подняв глаза, я увидела уже знакомого человека с клочковатой бородой.

Денис тут же среагировал:

— Да, да, конечно, присаживайтесь.

Это оказался тот самый сын лауреата, к которому вчера подходили американцы.

— Вы взяли селедку? — спросил он нас.

— Нет, — ответила я, — я не увидела.

— Ее только что поднесли. Прекрасная сельдь. Ее вымачивают в красном вине, и она приобретает изумительный вкус. Вот возьмите, попробуйте, я взял много.

С удовольствием отправив в рот нежный ломтик, я согласилась со своим собеседником, что селедка действительно отменная. Денис отказался.

— Простите, вы сын писателя Исаака Брескина? — спросила я.

— Да, — он наклонил голову, — Авраам Брескин.

— Мы приносим вам искренние соболезнования, — Денис, как всегда, оказался на высоте. Что-что, а хорошим манерам его Элеонора научила прекрасно.

— К сожалению, я ничего не читала из произведений вашего отца, но обещаю, что обязательно прочту, когда вернусь домой.

— Вы читаете на иврите?

— На иврите, на английском, на русском — это не проблема. Ваш папа писал на идише, как я поняла?

— Да, он прекрасно знал идиш. Его сравнивали с Шолом-Алейхемом, но это, конечно, неверно. Папа писал в совершенно другой манере.

— А как так получилось, что он прожил много лет в Америке, а вы здесь?

— О! — горько улыбнулся Авраам. — Вы не знали моего папу. Он был одним из основателей этого кибуца.

— Легендарные восемнадцать идеалистов? — вступил в разговор Денис.

— Вы уже знаете эту историю?

— Нам рассказывал Яков, старичок в панамке.

— Верно, они прибыли вместе. Но через двадцать лет, когда моему отцу было тридцать восемь, а мне — восемь, он уехал из Израиля. Он не смог взять меня — кто там будет за мной смотреть. А здесь, в кибуце — садик, школа. Я чувствовал себя в семье. Потом прошло много лет, он не вернулся. Начал писать, прославился, ну и так далее…

— А ваша мама? — конечно, это было нескромно, но я ничего не могла с собой поделать.

— Мама умерла совсем молодой, поэтому отца ничего здесь не задерживало.

Авраам отпил немного из стакана и спросил:

— Вы надолго к нам?

— Нет, — ответил Денис, вот сейчас пойдем собираться.

— A-а, понимаю, из-за этих убийств. Чудовищно! У нас никогда не было ничего подобного. Жаль, что был омрачен светлый праздник.

— Да, — согласилась я. — Вот поэтому мы и уезжаем.

— Я слышал, это вы обнаружили тело молодого человека? Уж простите меня за любопытство, в кибуце слухи распространяются быстро.

— Совершенно случайно. Я просто гуляла…

Договорить мне не удалось. К столу подбежала прелестная девчушка с огненно-рыжими кудряшками и закричала:

— Деда, вот ты где! Пойдем к нам!

— Простите меня, я должен идти… Видите, внучка зовет.

Взяв со стола свой поднос, Авраам Брескин направился в сторону посудомоечного конвейера вместе со своей внучкой.

Вещи мы собрали быстро. Последней, кого я видела из кибуцников, была Кира — ей я отдала ключи от домика. Коротко попрощавшись и поблагодарив ее за прекрасную экскурсию, мы двинулись на выход и через полчаса были уже на автобусной остановке.

С пересадкой в Тель-Авиве, мы оказались в Ашкелоне через три с половиной часа. Денис поехал к себе, пообещав привезти Дарью, а я, бросив вещи нераспакованными в своей комнате, забралась в ванну.

Телефон — это не только благо, но и бич современного общества. Ты привязан к нему, как к наркотику. У редкого индивидуума хватает силы воли отключить его, когда он (этот вышеозначенный индивидуум) отдыхает или занят более важными делами, нежели болтовня по телефону. От решительных действий нас всегда останавливает боязнь не успеть, не принять новый звонок, от которого мы ждем перемены в жизни, но чаще всего — это вновь пустышка…

К чему это я все? К тому, что не успела я понежиться в ванной, как раздался резкий, требовательный звук. Даже пар в ванной комнате не смог его приглушить.

Чертыхаясь и путаясь в полотенце, вся в пене, я выскочила в прихожую и дернула трубку с рычага.

— Валерия? Это ты? Слава Богу! Я звонила в кибуц, но там сказали, что ты уже уехала, — Тамара не говорила, а выливала в трубку потоки энергии. — Я сейчас еду к тебе! Немедленно! Говори адрес.

Презирая саму себя, я продиктовала в трубку адрес. Ну почему я не могу ответить нет?! Это так просто. Хотя нет, не совсем… Если этому учат на курсах психологической поддержки, то значит — это совсем не просто: уметь сказать нет, когда тебя так и тянет в обратную сторону.

Но я не училась на этих курсах, я только о них слышала… Вновь зайдя в ванную, я растянулась в полуостывшей воде. Настроение уже совсем не то, и оставшееся время, проведенное там, было посвящено не неге, а вполне прозаичной гигиене. Наскоро сполоснув волосы, я вышла из ванной комнаты и уселась за туалетный столик, надеясь до приезда незваной гостьи привести их в порядок.

Наверное, из своего Кирьят-Шенкина Тамара летела на самолете. Не прошло и двух минут, как она уже звонила мне в дверь таким же требовательным звонком, как и по телефону. Кляня себя, судьбу, Тамару и всех ее присных, я пошла открывать дверь. Она стояла на пороге, громоздкая и пылающая.

— Проходи, — сухо сказала я.

Тамара, казалось, не замечала моего недовольства. Она вошла, направилась прямиком к креслу и с размаху шлепнулась в него так, что я испугалась за свое имущество.

— Мне сейчас звонил адвокат! — выпалила она.

Я молчала.

— Валерия, ты слышала? Мне звонил адвокат!

— Ну адвокат… Дальше что?

— Нет, ты не понимаешь! Он позвонил и сказал мне, что Йоси оставил завещание и что обо мне в этом завещании тоже сказано.

— Поздравляю. Только не могу понять, при чем тут я?

— А при том, что я прошу тебя поехать со мной. Я плохо говорю на иврите, а завещание, как пить дать, составлено на крючкотворном языке, и я ничего не пойму. А так ты мне поможешь.

— Извини, Тамара, такие вещи входят в непосредственный круг моих обязанностей на работе, и я привыкла получать за свою работу соответствующую плату.

— А я что, отказываюсь? — Тамара даже слегка обиделась. — Я же знаю, что у тебя собственное переводческое бюро. Вот я и хочу тебя нанять. И заплачу, сколько надо.

— Все это хорошо, Тамара, но я обычно принимаю в своем бюро, а не дома, поздно вечером. К чему такая спешка?

— К тому, что ты знаешь, какой Йоси был богатый? А если кто-нибудь перехватит? Нужно немедленно ехать к адвокату.

Поняв, что мне от Тамары никак не избавиться, я набрала номер телефона, услужливо подсунутый мне назойливой клиенткой.

Поговорив пару минут с адвокатом, я записала время встречи, завтрашнее утро, в десять и буквально выпроводила Тамару из дома, наказав ей завтра как штык быть у моей конторы.

Приемная у адвоката была роскошная, с мягкими креслами, картинами маслом и фикусом в кадке. Мы с Тамарой уселись на широкие диванные подушки и взяли в руки по журналу. Ей достался «Мир женщины», а мне «Интерьер». Из соседней двери высунулась головка миловидной секретарши и предложила нам кофе. Мы вежливо отказались.

Ровно в десять другая секретарша, постарше, пригласила нас в кабинет.

Адвокат, грузный мужчина с выпуклыми глазами, привстал и пригласил нас садиться. Между нами находился массивный стол из темного дуба, вполне подходящий своему хозяину. На противоположной от нас стене висели дипломы в изящных золотых рамочках, а в углу роскошного кабинета цвел пышный цветок с кружевными листьями.

— Вас зовут Тамара Гриншпан? — спросил адвокат.

— Да, — кивнула она.

— А вас?..

— Это Валерия Вишневская, она будет переводить.

— Хорошо, — согласился он, — хотя перевести смогла бы одна из моих секретарш.

— Моя подруга вчера не расслышала ваше имя, — вступила я в разговор.

— A-а… меня зовут Джакоб Горенци, и я уполномочен сообщить вам нечто, госпожа Тамара.

— Прошу вас.

— Как давно вы знакомы с Йосефом Шлушем?

— Примерно восемь месяцев.

— Простате, вы замужем?

— Да.

— У вас есть дети?

— Да, двое. А к чему вы это спрашиваете?

— Дело в том, что господин Шлуш, интересы которого я сейчас представляю, попросил меня передать вам следующее: если вы согласитесь развестись со своим мужем и родить ему ребенка, то этот ребенок получит по наследству все состояние моего клиента.

— Но как? — мы с Тамарой были поражены. — Он же умер!

Адвокат принял это известие со стоическим спокойствием. Видимо, он уже знал, что Йоси второй день находится в лучшем из миров.

— Да, умер. Но он предвидел это. Поэтому господин Шлуш оставил в медицинском центре несколько порций своего генетического материала. Если вы соглашаетесь, то мне остается только позвонить туда.

Тамара вдруг начала хихикать. Потом ее плечи затряслись все сильнее и сильнее, она схватилась рукой за грудь и далее зашлась в истерическом смехе.

— Ой, не могу! Я сейчас лопну! — причитала она сквозь смех^и слезы. — Ну почему все так не по-человечески?! Что ты, Йоси, не мог поговорить со мной? — Тамара уставилась взглядом поверх моей головы, кажется, в диплом юридического факультета. — Обязательно надо приплетать сюда адвоката? Ты что думал, что я не пойму тебя, если даже я плохо говорю на иврите? Валерия, переведи этому крючкотвору, чтоб не лупил на меня зенки, скажи, что мне на фиг не нужны ни его деньги, ни его замороженная сперма. Мужа бросить? Детям моим братика родить от покойника? Нет уж, пусть кому-нибудь другому предложат, вот хотя бы этим длинноногим в приемной — те сразу побегут в холодильник…

— Тамара, остановись, успокойся, — увещевала я ее. — Зачем же ты так?

— Вы не волнуйтесь, — это я уже обратилась к адвокату, невозмутимо сидящему за столом, — она сейчас успокоится и скажет свое решение.

— Ничего, ничего, — благодушно ответил он, — вы можете продолжать…

— Что продолжать? По-моему, все и так понятно! Пойдем, Валерия.

И Тамара поднялась с места.

— Подождите, — остановил нас Джакоб Горенци, — возьмите вот это.

Он протянул нам длинный конверт.

— Это письмо Йосефа. Он просил меня передать вам его в случае его смерти.

Тамара нерешительно взяла конверт. Повертев его в руках, она спросила:

— А что там написано?

— Не знаю, — ответил адвокат, — меня просили передать, а не прочитать.

— Открой, Валерия, — Тамара буквально сунула мне в руки письмо.

Конверт был обыкновенный, с маркой внутренней почты. На нем корявым почерком на иврите было написано: «Уважаемой Тамаре». И все — ни фамилии, ни адреса.

Вскрыв конверт, я обнаружила в нем сложенный вчетверо лист бумаги и старую фотографию. На ней была изображена молодая пара. Одетые по моде тридцатых годов, они сидели на садовой скамейке и серьезно смотрели в объектив. Я развернула письмо, надеясь там найти объяснение, при чем тут эта фотография, но тут меня постигло разочарование. Послание было написано на незнакомом мне языке. Вероятнее всего это был французский.

— Ну что там? — спросила Тамара.

— Не знаю, кажется, написано по-французски.

— А ты не знаешь этого языка?

— К сожалению, нет.

— Тогда надо обращаться к переводчику.

— Простите, что я вмешиваюсь, — сказал адвокат, — но найдите для перевода человека, которому вы всецело доверяете. И лучше заверьте перевод нотариально.

— Как нотариально? — опешила Тамара. — Нотариусы переводят на иврит. Что же мне за два перевода платить? Еще переврут. Мне нужен перевод с французского на русский. Где я такого найду?

«Элеонора! — вдруг вспыхнуло у меня в мозгу. — Она же знает французский». И обращаясь к адвокату, проговорила:

— Большое спасибо за заботу, у нас есть переводчик. Мы пойдем.

Схватив Тамару за руку, я буквально вытащила ее из кабинета.

Решив не откладывать дело в долгий ящик, я собралась набрать номер телефона Дениса, но тут, как всегда, аппарат зазвонил у меня в руках и знакомый голос произнес:

— Валерия, шалом, говорит Михаэль Борнштейн.

— О! Михаэль! Как я рада! Здравствуйте. Как поживаете?

— Спасибо, у меня все в порядке. А вот у вас, я слыхал, снова приключения?

— Да, вы совершенно правы. Я только что вернулась из кибуца.

— Вот по этому поводу я и хотел бы с вами поговорить. Когда вы сможете приехать ко мне — дело очень срочное, не терпящее отлагательства.

— Одну секундочку, Михаэль…

Зажав телефон ладонью, я прошептала Тамаре:

— Это следователь.

— Какой следователь, — испугалась она, — из кибуца?

— Да нет же, просто мой знакомый следователь, и он срочно зовет меня к себе. Так что давай встретимся попозже, я тебе позвоню. Ладно? Не обижайся.

И вновь обратившись к телефону, я почти прокричала в трубку:

— Михаэль? Я еду к вам.

— Я буду ждать вас в кафе «Магриб» на площади царей Израиля.

— Буду через четверть часа.

После того как разговор был завершен, я подумала, что, может быть, Михаэлю будет интересно встретиться и с Тамарой тоже, но она отказалась от предложения и попросила меня высадить ее около автовокзала.

Автоматически сунув Тамаре письмо, я помахала ей рукой и, сев в машину, поехала на площадь царей Израиля.

Михаэль сидел под полосатым тентом. На столике перед ним уже стоял кофе-капуччино с пышной пенистой шапкой. Увидев меня, он улыбнулся и сказал:

— О, Валерия, вы прекрасно выглядите! Отдых в кибуце пошел вам на пользу.

— Вы шутите, Михаэль, — улыбнулась я в ответ, — такой отдых не пожелаю своему злейшему врагу.

— Да, я слышал, — он вдруг посерьезнел, — и мне хотелось бы задать вам несколько вопросов…

— По поводу этих двух убийств?

— Да, и не только. Убийствами в кибуце «Сиртон» занимаются наши сотрудники, а я хочу спросить вас…

Он сделал паузу и неожиданно поинтересовался:

— Какие у вас отношения с нынешними деятелями партии репатриантов?

Вопрос поставил меня в тупик. Я уже приготовилась рассказывать о том, как увидела кричащую Тамару, бегающую вокруг домика для приезжих, как я, споткнувшись, упала на бездыханного Марка. Но чтобы о партии? Тем более что выборы уже закончились и депутаты муниципалитета вовсю принялись растаскивать портфели в разные стороны.

— Хорошо, Михаэль, я попробую рассказать. Дайте только вспомнить…

Знаете, как в Израиле отвечают на вопрос: «Почему израильтянин работает на трех работах?» — «Потому что не может найти четвертую». Я не исключение. Несмотря на то, что мы с Дашкой представляем собой так называемую неполную семью и вполне могли бы рассчитывать на социальное пособие от государства, я не получаю от Института национального страхования ни копейки, то есть шекеля, так как являюсь свободным предпринимателем. Но всех моих доходов по переводам документов, романов и прочих полезных советов хватает разве что на самые насущные траты, и поэтому я была очень обрадована, услышав по телефону следующее предложение:

— Госпожа Вишневская? Добрый день. Меня зовут Валерий Искрин, я представитель комитета партии «Репатриация на подъеме» в Кирьят-Шенкине и хотел бы с вами встретиться. У меня есть для вас интересное предложение.

— Хорошо. Приходите ко мне в офис. Я работаю с девяти до четырех, там и поговорим.

Он подъехал в тот же день. Кирьят-Шенкин — это небольшой городок неподалеку от Ашкелона, в котором я живу. Я иногда бываю там по делам. Из-за недорогих квартир в Кирьят-Шенкине поселилось большое количество репатриантов из бывшего Союза, и город стремительно развивался. По последним сообщениям из газет, несколько десятков тысяч человек прибыло туда за последние пять лет и треть населения уже составляли люди, говорившие исключительно по-русски. Ранее глухая провинция Израиля, если вообще можно в нашей маленькой стране говорить о провинции — до любой границы четыре часа езды на автомобиле, сейчас Кирьят-Шенкин стал вполне современным городом с новостройками, широкими бульварами й расширяющейся промышленной зоной. Даже был свой лесопарк на южном выезде из города, что само по себе для Израиля является ценным местом отдыха, так как у нас все леса — рукотворные. Мы с Дарьей однажды собирали там очень приличные маслята в феврале. Только с работой в Кирьят-Шенкине было плоховато. Это известное дело — где квартиры дешевые, там работы нет и наоборот. Вот такие реалии.

Вошедший ко мне в кабинет мужчина имел благообразную седую бородку, на вид ему было около пятидесяти лет и говорил он с характерным московским аканьем.

— Добрый день, — поздоровался он, — я Валерий Ис-крин, я звонил вам сегодня.

— Да, да, — сказала я, — здравствуйте, присаживайтесь.

— Спасибо. Я вот по какому делу. Как вы знаете, через несколько месяцев будут местные выборы, и наша партия имеет хорошие шансы войти в муниципалитет Кирьят-Шенкина.

— Я желаю успеха вашей партии, но я не понимаю…

— Дело в том, что мы плохо говорим на иврите, а нам придется сидеть в муниципалитете на заседаниях, участвовать в обсуждении, принимать решения. Нам нужен язык.

— Вам нужно, чтобы я сидела на заседаниях и переводила вам?

— Нет, нет, что вы. Нам нужен учитель иврита, и мы предлагаем вам взяться за это дело.

— Да, но я переводчик, а не учитель. Вон сколько преподавателей обучают репатриантов.

— Но они не говорят по-русски, а вас нам порекомендовал Натан Мордухаев. Он у нас председатель секции ветеранов и очень вас хвалил.

Я помню господина Мордухаева. Я переводила на иврит его опус под названием «Мафия бессмертна!». Денис очень даже любил почитывать сей роман в туалете.

— Да, я помню его, он написал роман, который я перевела. И как роман? Вышел где-нибудь в свет?

— Пока нет, Натан ведет переговоры. Но мы отвлеклись от нашей темы. Мы просто обязаны за три оставшихся месяца до выборов набрать словарный запас и заговорить.

— Кто это мы? Сколько человек желают изучать иврит?

— По данным института «Геокартография», которому наша партия заказала опрос общественного мнения, мы можем рассчитывать на семь мест из пятнадцати в местном совете. Так что группа будет состоять из семи человек, претендующих на реальные места.

Речь его была гладкая и лилась плавно. Я подумала, что у Валерия Искрина есть действительно опыт работы в какой-либо партийной организации еще на «доисторической родине».

В принципе я не учитель. Мне легче что-либо сделать самой, нежели объяснить другому, как это делается. Но как я уже говорила, никто не отказывается от лишних денег, тем более что они совсем не лишние, и я начала работать.

Мы с моими перезревшими учениками долбили спряжение и правописание, уроки они делали с завидным прилежанием, и только с одним я не могла бороться — с немыслимым количеством заседаний.

Вскоре из учительницы иврита я превратилась в ведущую протоколы собраний, и моим работодателям всегда требовались протоколы на двух языках — русском и иврите. Я не роптала, просто иногда было сложно придавать той чуши, которую будущие народные избранники выдавали вслух, видимость деловых предложений.

Не знаю почему, я остановилась и внимательно посмотрела на Михаэля.

— Валерия, мне очень интересно то, что вы рассказываете.

Он ободряюще кивнул, и я продолжила:

— Я совсем оставила преподавание — переводила на иврит и на русский различные письма, лозунги. Было даже открытое письмо нынешнему вице-мэру. Руководитель местного партийного центра, который сам хотел занять это место, обвинил его в том, что тот переманивает голоса репатриантов, обещая им молочные реки и кисельные берега.

Михаэль засмеялся:

— Нет, здесь говорят о земле, текущей молоком и медом.

— Согласна. Но вы посмотрите, выбрали обоих, и эти непримиримые враги сейчас вместе заседают в муниципалитете Кирьят-Шенкина.

— Такова суровая правда жизни и ничего не попишешь, — вздохнул следователь.

Отпив из высокого бокала немного опавший Капуччино, он задал мне следующий вопрос:

— Скажите, Валерия, у вас сохранились копии переводов, которые вы делали для партии?

— Не знаю, часть, конечно, находится в моем компьютере на работе, но многие небольшие документы я переводила прямо в штабе, на ходу. Это же были лозунги, которые не требовали печати.

— Нет, речь идет не о них.

— А что, собственно говоря, вы ищете?

— Знаете, у меня возникла безумная мысль: может быть, среди тех документов, которые вы переводили, найдется ниточка, ведущая к убийствам в кибуце.

Мысль действительно была безумной. Какое отношение могли иметь эти предвыборные баталии к убийству выходца из Алжира и рускоязычного музыканта? Но почему не помочь, если Михаэль просит.

И я ответила:

— Хорошо. Когда вам нужны эти документы?

— Если можно, я съезжу с вами на вашу работу и перепишу на дискету. У вас найдется лишняя?

— Поехали.

Файлов набралось около двадцати. Это все были письма, предвыборные материалы. Михаэль перекопировал их на дискету, поблагодарил и откланялся. А я осталась сидеть напротив включенного компьютера.

И тут мне пришло в голову, что, может быть, стоит очистить память моего Пентиума от разного хлама, накопившегося за время работы. Процесс был нудный и вечно откладываемый на потом, но я решительно за него взялась.

Каждый файл, прежде чем стереть, я открывала и просматривала. Если это был черновик перевода, то я его ликвидировала, а если уже законченный документ, то архивировала.

Один файл, с названием «restoran», привлек мое внимание. Это был проект проведения предвыборной кампании в различных залах торжеств и, в частности, в зале ресторана «Малахит». Ответственным за сбор в этом помещении был некий Рафаэль Сагеев. Дальше шли названия других залов и имена других ответственных, но их я не знала. А вот Рафаэль из «Малахита» был мне знаком по рассказу Рона.

В конце документа шло резюме: не подходит по причине высокой стоимости аренды.

Вдруг вновь раздался звонок, и опять это была Тамара:

— Валерия, куда ты пропала?

— У меня были дела, извини, — странно, зачем я еще извиняюсь?

— Когда ты приедешь?

— Скоро. Может быть, через час.

— Буду ждать.

Тамара уже собралась положить трубку, когда я спросила:

— Тебе знаком такой парень по имени Рафаэль Сагеев?

— Нет, а что? Кто он такой?

— Он работает в ресторане «Малахит» барменом.

— A-а, Рафик. Ну конечно. Йоси же с ним договаривался…

— О чем договаривался?

— Ну…

— Ладно, дома расскажешь, а сейчас еду к тебе. Говори адрес.

Положив трубку, я подумала, что игра в горячо-холодно начала уже немного припекать.

Выводя машину на трассу, я вспомнила тот единственный раз, когда видела Рафаэля Сагеева — в день празднования победы на выборах.

Партийное начальство решило отметить ее широко, хотя вместо обещанных семи мест получили только пять. Мы с Денисом сидели за столиком, неподалеку от стойки бара, и я буквально залюбовалась четкими и быстрыми движениями бармена. Он ловко орудовал шейкером, подливал туда разноцветные жидкости, бросал кусочки льда, и при этом с его губ не сходила улыбка. В сочетании с тонкими усиками она выглядела, как нарисованная. Рафаэль часто выходил из-за стойки, чтобы поднести коктейль одному или другому партийному бонзе. Подобострастно наклонялся так, что его ермолка плыла параллельно полу. Стой, Валерия, ведь и на убийце тоже была ермолка. Хотя кого в Израиле удивишь этими шапочками?..

До Кирьят-Шенкина я доехала за двадцать минут. Еще десять ушло на то, чтобы найти дом Тамары, и вскоре я уже звонила в ее дверь на четвертом этаже.

— Входи, — Тамара широко распахнула дверь, — я детей кормлю, садись за стол.

— Нет, спасибо, я не голодна.

— Как тебе нравится, Валерия, — возмущенно сказала она на ходу и туг же, не меняя тона, прикрикнула на детей: «Почему не едите?»

— Что нравится? — спросила я и посмотрела на детей, сидящих за столом. Черт! Совсем забыла. Надо было купить по дороге какую-нибудь шоколадку.

За столом сидели два юных отпрыска шести и восьми лет. Толстощекие, светловолосые, мальчишки как две капли воды походили на Тамару и, завидев нас, принялись дружно работать ложками.

— У меня прекрасный украинский борщ. Но я не буду класть сметану.

— Почему? — машинально спросила я, хотя есть не собиралась.

— Я поняла необходимость кашрута и теперь не буду смешивать мясное с молочным.

Мне стало интересно. Судя по внешнему виду Тамары и ее детей, еврейского в них была одна фамилия — Гриншпан, принадлежащая ее мужу.

Словно угадав мои мысли, она сказала:

— У Димки, — она показала на младшего, — нашли анемию, ну мало кровяных шариков, и выписали железо.

— Это действительно неприятно, но при чем тут кашрут?

— А при том, что железо находится в мясе. Надо есть говядину и индюшку. А таблетки нельзя запивать молоком — от них железо сворачивается. Мне это аптекарша сказала.

— Ну и что?

— А то, что молоко, если его положить в мясную пищу, свернет в нем железо, и никакой пользы от еды не будет. Поняла? — торжественно заключила Тамара.

— Это логично, — кивнула я в ответ. — Только скажи мне такую вещь. Насколько мне известно, в состав украинского борща, как один из ингредиентов, входит толченое сало?

— Ну ты, Валерия, даешь! — чуть не обиделась моя собеседница. — Как же без него? Ведь совсем не тот вкус получится.

— Так вот, давным-давно один раввин уже ответил на этот вопрос…

— На какой?

— Можно ли в борщ класть сметану?

— Ну и как, можно?

— Можно, если борщ свиной. Так что ты со своим гемоглобином изобрела велосипед.

— Ох, Валерия, больно мудреная ты для меня. Ведь слова простого не скажешь, все с вывертом. Не поймешь, ты смеешься или правду говоришь.

Дети тем временем доели борщ и встали из-за стола. Тамара сложила посуду в мойку и включила чайник. Я молчала, не мешая ей хлопотать.

Когда она поставила на стол две чашки с чаем и коробку «Зефир в шоколаде» — изделие бывших соотечественников, — я спросила:

— Где твой муж, Тамара? Помнится, ты говорила^ что у него были неприятности с полицией из-за убийства Иоси.

— Там, — она махнула рукой, — лежит в спальне. У него депрессия. Золовка настучала.

— Какая золовка?

— Сестра его. Я, когда с Йоси, ныне покойником, ехать собралась, детей ей оставила. Мало, что ли, они у нас три месяца жили, когда приехали в Израиль. Четверо, плюс собака. Еле поворачивались, пока они квартиру не сняли. И ничего. Так она, выдра, у детей прознала, куда я поехала, и тут же позвонила в Кишинев. Женька у меня еще тот ревнивец, — Тамара сказала это с одобрительными интонациями, — сразу заметался, в аэропорт, и первым рейсом сюда. Приехал домой, меня нет, а через полчаса полиция нагрянула, и его взяли. Только тогда отпустили, когда бедного Марика убили. Поняли, что он ни при чем. Вот с тех пор и лежит. Эх… — она отхлебнула из своей чашки.

— Кстати, о Марике, он же работал вместе с Рафаэлем, помнишь, я спрашивала?

— Ну да.

— Когда я работала перед выборами, мне попался один документ на перевод, там была его фамилия.

— А чего тут удивительного? — пожала плечами Тамара. — Этот Рафик еще тот жук. Крутился у нас в штабе чуть ли не каждый день.

— Что он хотел?

— О! Таких деловаров поискать… Денег хотел, чего же еще. И Йоси ему давал.

— Что? — моему удивлению не было предела. Кажется, дело раскручивалось еще быстрее, чем я того ожидала. — Какие деньги? За что?

— Валерия, ну ведь ты умная баба и не понимаешь… Йоси — подрядчик. Он хотел от нашей партии выгодных заказов на строительство. Вот и давал деньги на предвыборную борьбу с тем, чтобы потом получить от членов муниципалитета голоса в свою пользу. А Рафаэль был казначеем, давал ему расписки, все честь по чести.

— Тамара, — почти простонала я. — Ты проверяла? Или Йоси? А может быть, этот Рафаэль — жулик!

— Не может быть! — воскликнула она и схватилась знакомым жестом за грудь. — Ведь Йоси ему столько денег передал! Все же расписки у меня. Этот прохиндей их по-русски писал.

— Ты можешь их показать?

— Ну конечно! — Тамара вскочила со стула и пошла в салон. Нагнувшись, она вытащила из нижнего ящика комода тоненькую пачку бумажек. Это были расписки на суммы от тысячи до десяти тысяч долларов. Всего на сумму около двадцати пяти тысяч долларов.

— Ничего себе! — присвистнула я. — Как же Йоси ему поверил? Тамара, неужели ты не понимаешь, что за такие деньги вполне можно убить человека?

— Да-да, я припоминаю. В последний раз, когда мы были в ресторане, Йоси увел Рафаэля в сторону. Они долго разговаривали, а потом Йоси вернулся за столик злой и раскрасневшийся. Я еще спрашивала его, в чем дело, но он только отмахнулся. Он не любил жаловаться.

— Тамара, я буду звонить в полицию.

— Только не из моего дома! — вдруг послышался мужской голос.

Из спальни вышел тщедушный человек небольшого роста. Одет он был в полосатую пижаму, седые волосы торчали вертикально.

— Женя! — укоризненно сказала Тамара.

— Что Женя, я тридцать девять лет уже Женя и спрашиваю тебя, когда ты прекратишь вмешивать семью в твои отношения с любовником?!

— Замолчи, стыдно перед гостьей! Иди к себе в спальню!

Мне стало нехорошо, я вообще не люблю скандалы — я от них засыпаю. И сейчас меня одолела зевота, которую я тщетно пыталась скрыть.

А выяснение отношений тем временем вышло на новый виток:

— Меня все предупреждали: не связывайся с гойкой! А я дал тебе свою фамилию, привез сюда, дрянь неблагодарная!

Маленький супруг наскакивал на свою дородную половину, и хохолок на голове делал похожим его на бойцового петушка, побитого в боях.

— Это ты привез меня? — заорала Тамара в ответ и принялась подталкивать мужа по направлению к спальне. — А кто бегал по ОВИРам? Кто сейчас работает и не транжирит денежки на поездки в Кишинев? Кто сидит и учит иврит? Ты, что ли? Да в тебе еврейского, как у Макашова в заднице! Здесь, видите ли, ему не нравится! Некультурные ходят и Пушкина не читают, сплошные эфиопы! А ты когда Пушкина последний раз читал? Вон, стоит, пылится, — она махнула одной рукой, другой продолжая неумолимо давить мужу на грудь, — и эфиоп, между прочим, на четверть!

С этими словами она все-таки впихнула его в спальню, закрыла дверь и повернулась ко мне:

— Нет, ты видишь? Детей жалко, иначе давно уже духу его здесь не было. Его еще в убийстве заподозрили! Да Женька комара не сможет прихлопнуть, не то что человека, сил не хватит!

Было непонятно, она гордится последним обстоятельством или сожалеет…

— Тамара, мне пора, — я взялась за сумку.

— Подожди, я с тобой.

— Куда со мной?

— Как куда? В полицию. Ты что, совсем забыла, — она схватила с комода пачку расписок.

«С твоими представлениями все на свете забудешь», — подумала я про себя, а вслух сказала:

— Хорошо, я только позвоню следователю.

Набрав телефон Михаэля Борнштейна, я сообщила ему, что буду через четверть часа, так как у меня есть новые документы по делу Йоси, и завела машину.

По дороге пришлось выслушать взволнованный монолог Тамары о ее муже, свекрови и иже с ними. Она у своего Евгения — вторая жена. Он оставил первую, потому что увлекся красотой Тамары (так выходило по ее словам, и я была склонна верить. Известно, что тщедушным мужчинам нравятся полногрудые весомые дамы). Его первая жена училась вместе с ним в институте — не то мелиорации, не то горного дела, в общем, в таком, профессия выпускников которого не требовалась в Израиле. Тамара сказала это с легкой брезгливостью.

Ну а потом, когда разразилась война в Приднестровье, все начали собираться в Израиль, в Америку, куда глаза глядят, только бы быть подальше от этих ужасов. Многие родственники Тамары жили в Тирасполе, и она знала обо всем из первых рук.

Так, полтора года назад, семейство Гриншпан оказалось в Кирьят-Шенкине. Дети пошли в садик, Тамара училась в ульпане языку и по вечерам подрабатывала на уборке, а ее муж обложился русскими газетами и стал искать вакантную должность инженера по мелиорации или горному делу. Ни на что меньшее он не соглашался.

Вскоре Тамара перестала убирать чужие квартиры, так как нашла небольшую работу в турагентстве — там требовалась русскоязычная сотрудница. В этом агентстве она и познакомилась с Йоси, пришецшим покупать неделю в Эйлате. В результате знакомства Йоси купил две путевки в Эйлат, и это был первый отпуск Тамары в Израиле.

Она рассказывала, я вела машину, и мне совершенно не хотелось ни осуждать ее, ни одобрять. Просто «се ля ви». Кстати о французском…

— Тамара, а где письмо, которое передал тебе адвокат?

— Вот оно, — Тамара порылась в сумочке и протянула его мне.

— Хочешь, оставь мне, я заеду к Элеоноре, матери Дениса, и переведу тебе его?

— Конечно.

— Просто сейчас главное — выяснить связь между этими деньгами и убийством Йоси.

Михаэль ждал нас в своем кабинете.

— Валерия, мы сегодня не расстанемся, — улыбнулся он.

— Вот, — я положила ему на стол расписки.

— Что это? — он осторожно взял одну бумажку и повертел в руках. — Вы знаете, Валерия, я все больше и больше сожалею, что не владею русским языком. Хотя жаль, что приходится его изучать, чтобы расследовать преступления, совершенные новоприбывшими гражданами.

— Ну почему только для этого, — я усмехнулась, хотя слова Михаэля несколько задели меня, — можно ведь и классиков читать в оригинале.

— Нет, Валерия, на классиков времени уже не остается. Все больше приходится читать вот это, — он показал на бумаги, лежащие на столе.

— Это расписки, которые Рафаэль Сагеев, бармен из ресторана «Малахит» и по совместительству казначей штаба выборов, давал Йоси. Здесь всего на сумму около двадцати пяти тысяч долларов.

— А зачем Йоси давал ему такие деньги?

— Йоси хотел выгодных контрактов после того, как к власти придут члены партии репатриантов, а Рафаэль обещал ему помочь.

— Откуда вы знаете об этом, Валерия?

— Я сама слышала, — Тамара вступила в разговор. — Рафик при мне писал эти расписки. А потом Иоси с ним ругался.

— Вот как? — удивился следователь. — Почему же он с ним ругался?

— Так ведь выборы прошли. А ничем этот бармен Йоси не помог. Вот Йоси и сказал ему.

— Скажите, Михаэль, а почему бы вам не вызвать этого Рафаэля и не спросить его обо всем?

— Уже вызвали, Валерия…

— Когда?

— Рафаэль Сагеев задержан по подозрению в убийстве Йоси Шлуша и Марка Файнгольда.

— Как?! — воскликнули мы с Тамарой в один голос.

— У него нет алиби. В пасхальную ночь, когда он должен был сидеть за праздничным столом, в кругу семьи, его не было. Родственники поначалу хотели покрыть его, но потом признались, что Рафаэля не было дома. А сам он не говорит, где был.

— Неужели? — Тамара так и впилась взглядом в следователя.

— Более того, при обыске, на его рабочем месте, в ресторане «Малахит», обнаружено несколько баночек с лекарством виагра, которыми он торговал подпольно и без рецепта. Точно такая же баночка обнаружена и на месте преступления.

— Ох, говорила я ему, — простонала Тамара, — Йоси, зачем тебе это нужно, я тебя люблю таким, какой ты есть. А он боялся. Все-таки возраст. Ему было под пятьдесят. Может, он думал, что если не будет сильным мужчиной, то я его брошу! Глупости какие! Бедный Йоси!

— Успокойся, Тамара, — я обняла ее, — видишь, убийцу нашли, он получит по заслугам, ну что же делать…

— Теперь, после того как вы принесли эти расписки, стал понятен мотив убийства, — сказал Михаэль. — Шлуш, по-видимому, стал требовать назад свои деньги, а Сагеев не отдавал. Они повздорили, и Сагеев решил убить Шлуша. Он подъехал в кибуц, заменил таблетку виагры другой, заранее припасенной. Ведь сделать это было просто — это не таблетки, а желатиновые капсулы с порошком. Вполне можно спокойно, в домашних условиях, открыть одну, всыпать туда цианистый калий и закрыть. А в баночке оставалось всего две таблетки. Значит, смертельная попалась бы если не сегодня, то завтра… Просто Шлушу она попалась первой.

— А Марка как он убил? — спросила Тамара.

— Марк видел убийцу, но не только. У нас уже есть показания свидетелей, слышавших, что он угрожал убить его, если Файнгольд будет домогаться его сестры. Другое дело, что нужно раскрыть еще одну загадку — найти оружие, но я думаю, что это дело техники. Сагеев вполне может сознаться и сотрудничать со следствием.

— А он что, не признался?

— Нет, Валерия, пока нет. Говорит, что не был в ту ночь в кибуце, а где был — не говорит…

Михаэль посмотрел на часы и поднялся с места.

— Дорогие дамы, прошу меня простить, мне пора.

Мы тоже поднялись с места.

— Всего хорошего, Михаэль.

— До свидания.

Я предложила Тамаре отвезти ее домой. На протяжении всей дороги она молчала. Около дома она сказала:

— Спасибо тебе, Валерия. Ты много для меня сделала.

— Подожди, я еще не перевела тебе письмо. Потом сочтемся.

И я поехала обратно в Ашкелон.

Дарья уже была дома. Она кинулась ко мне:

— Мамуля, где ты была? Меня Денис привез.

— Ну как было у Элеоноры? Не скучала?

— Не-а. Я за компьютером сидела. А она ничего, только нудная немного.

— И в чем это проявлялось?

— Элеонора заставляла меня вилку в левой руке держать. А в правой — нож. Я пробовала, совсем невкусно получается. И для хлеба руки не хватает.

— Она верно говорит. Не научишься правильно есть, привезут тебя на бал, где принц Золушку будет выбирать, вот и опозоришься.

Дашка фыркнула:

— Очень мне надо, чтобы меня выбирали. Знаешь, сколько я по интернету сама могу найти — миллион! Какие-то у тебя устаревшие представления.

Все, пиши пропало, я уже для своей дочери предок пещерный, не поспеваю за техническим прогрессом.

— Есть будешь?

— Да, — крикнула она мне из соседней комнаты. Там уже мерцал экран.

На скорую руку разогрев в микроволновке рыбные котлетки, я приготовила салат, сделала пюре из картофельных хлопьев и позвала Дарью обедать.

— Мам, что это? Гамбургеры?

— Это котлеты из «Принцессы Нила».

— Рыба? Не хочу. Дай мясо!

— Ешь что дают, рыба полезная, в ней много фосфора.

— Я что, светиться буду, как собака Баскервилей?

— Нет, умная будешь, фосфор полезен для клеток мозга.

— То-то я вижу — чукчи самые умные, — пробурчала моя дочь и принялась за еду.

В десять утра я была дома у Дениса. Он уже ушел на работу, но, собственно говоря, мне нужна была его мать, а не он.

Как всегда, седые волосы Элеоноры были тщательно уложены, на ней был длиннополый халат с отложным воротником. Неяркая помада тронула губы.

— Садитесь, Валерия, я заварю вам чаю.

— Спасибо.

— У вас замечательная дочь. Она напомнила мне Дениса в детстве.

— У Дарьи появились хорошие манеры. Это ваша заслуга.

Элеонора засмеялась.

— Ну, это только начало. Там есть еще над чем работать. Жаль только, что вы так рано вернулись и вам с Денисом не удалось отдохнуть.

— Оставаться там не было никакой возможности.

— Кошмарное убийство! Даже два. Как вы полагаете, Валерия, кто убийца?

— Убийца уже пойман, наша доблестная полиция оказалась на высоте.

— Да что вы говорите?!

— Им оказался бармен того ресторана, где играл на гитаре бедный Марик. Бармен взял с подрядчика много денег, обещая поспешествовать в получении выгодных контрактов, но обещания своего не выполнил, а деньги возвращать не захотел. Вот он и отравил Йоси.

— Какой ужас! Сколько преступлений совершается в этом мире из-за денег!

Элеонора отпила из своей чашки и произнесла уже другим тоном:

— Почему вы спросили меня, знаю ли я французский? Вы расширяете свое переводческое бюро?

— Вы знаете, это мысль… Но меня привело к вам не это.

Достав из сумки письмо, я положила его на стол и тщательно расправила. От многократных перекладываний оно несколько потеряло свой товарный вид.

Элеонора взяла очки, похожие на перевернутые полумесяцы, и водрузила их на нос.

— Дайте-ка я посмотрю…

Она раскрыла письмо и стала внимательно его проглядывать. Мельком взглянула на фотографию и отложила ее в сторону. Потом сказала мне:

— Валерия, письмо написано не на чистом французском, а на каком-то из его диалектов, поэтому некоторые слова мне не совсем понятны. Более того, его писал не очень образованный человек, который, может быть, учился этому языку только в детстве, а потом практически на нем не писал. Но скудость словарного запаса в данном случае нам только на пользу, — она встала с места и принесла мне несколько журналов. — Вы пока просмотрите это, а я займусь переводом.

— Вы все сказали совершенно правильно, Элеонора. Йоси — выходец из Алжира, подрядчик по профессии. Это послание даме сердца — Тамаре. Письмо она получила от его адвоката.

Примерно около сорока минут я читала «Огонек», «Зеркало» и еще около пяти различных журналов. А Элеонора поскрипывала пером, изредка заглядывая в толстый французско-русский словарь. Наконец она отложила ручку и сказала:

— Ну все, кажется. Прочитать вам?

— Конечно…

И она начала читать перевод своим хорошо поставленным голосом:

— «Здравствуй, дорогая Тамара. Если ты читаешь это письмо, значит, меня нет уже на свете. Все, что здесь написано, я никогда бы не решился сказать тебе лично и поэтому пишу на языке моей матери, так, как она разговаривала со мной в детстве. Я надеюсь, что ты найдешь среди своих знакомых образованного человека, который переведет тебе мои последние слова. Ты — необыкновенный человек. Я полюбил тебя в тот же миг, когда увидел тебя. Ты — замужняя женщина, у тебя двое детей, и зачем я нужен тебе со своими горестями. Но когда ты ответила мне на мои ухаживания, я полюбил тебя еще больше! Ты никогда не требовала от меня денег и подарков — напротив, мне казалось, что я мало дарю их тебе, никогда не устраивала мне скандалов и не таскала по своим родственникам…» — тут Элеонора сделала паузу, а я подумала, что, видимо, у Йоси был несчастливый опыт общения с женским полом, по сравнению с которым Тамара выглядела просто ангелом.

— Продолжайте, пожалуйста…

— «Ты знаешь, Тамара, что я не женат и никогда не был женат. А мне скоро пятьдесят. Как я хотел создать семью, но от меня отшатывались, как от прокаженного! Я стал богатым, но и это не помогло — я по-прежнему не находил ту, которая захотела бы стать моей женой. И я даже ослаб, как мужчина. Открою тебе причину, которая навлекла на мою голову эти несчастья — я мамзер, и если бы у меня были бы дети, то еще семь поколений моих потомков страдали бы от этого!..» — Элеонора оторвалась от письма и посмотрела на меня. В ее взгляде сквозило недоумение.

— Страшное дело, — сказала я ей. — Я интересовалась этим вопросом. Хотите, расскажу?

— Да, пожалуйста, Валерия. Ведь насколько я знаю, мамзер — это незаконнорожденный, то есть сын женщины, которая родила его вне брака? Но что в этом постыдного, я имею в виду — для него?

— Нет, это весьма распространенное заблуждение. У меня на работе был подобный случай. Мамзером человек называется только в двух случаях: либо он — сын замужней женщины, которая родила его не от мужа, либо он родился от связи между прямыми родственниками, то есть в результате кровосмешения или инцеста.

— И что тогда?

— Очень плохо! Мамзер ущемлен во всех правах, ему не разрешается жениться. А если он все-таки женится, то это определение переходит на его потомков, вплоть до седьмого колена. Проклятие висит над ними всю жизнь. Именно об этом и пишет Йоси. Видимо, поэтому он и не хотел заводить детей.

— Валерия, но мы на пороге третьего тысячелетия! Все, о чем вы говорите, отдает средневековьем!

— Вы же знаете, Элеонора, мы живем в государстве, где в ходу религиозные законы, изданные три тысячи лет назад. И современное судопроизводство старается подлаживаться под них.

— Каким образом?

— Например, в ответ на такое обвинение суд просто дает направление на генетическую экспертизу. Берут кровь у ребенка и родителей и сличают на общность ДНК. И все. И никаких лишних разговоров и огульных обвинений. Кстати, так и получилось в том случае, который попался мне в моей практике. — Я засмеялась, так как вспомнила, как муж, который обвинил свою жену в том, что она забеременела от другого, после проверки заявился ко мне с огромным букетом роз и с шампанским и слезно просил походатайствовать перед женой, чтобы она его простила. Но они, в конце концов, развелись.

— А если проверка доказывает, что это ребенок любовника?

— Тогда дело плохо. Даже если после этого супруги разводятся, то ни один раввин не поженит эту женщину с отцом ее ребенка, так как, по религиозному закону, она для него становится запрещенной. Так карается порок, — философски заметила я и вздохнула. — Жаль, что Йоси не родился во Франции.

— Почему? — удивилась Элеонора.

— Потому, что в кодексе Наполеона было записано: «Ребенок, рожденный в браке, даже если имеется подозрение, что он зачат не от мужа, считается его сыном». Так Наполеон боролся с массовыми изменами.

— Я вижу, Валерия, вы здорово подкованы в этой области.

— И в этой, и в другой… Что вы хотите, Элеонора, конкуренция. Если я не буду лучше всех, клиент пойдет к другому борзописцу. Знаете, как нас много?

— Понятно. Давайте, я буду читать дальше.

И она вернулась к письму:

— «Я не предлагал тебе выйти за меня замуж, хотя и видел, что ты с мужем живешь плохо. Вместо этого я обратился к адвокату и попросил его передать тебе то, что я хотел сказать тебе, но не решался. Я хочу от тебя ребенка. И ему оставлю все свои деньги. Я очень обеспеченный человек, Тамара. А в последнее время стал еще богаче. Дело в том, что я нашел своего отца. В конверт, вместе с письмом, я кладу самую драгоценную вещь, которая у меня есть — единственную фотокарточку моих родителей. Моя мать была замужем, и у нее, кроме меня, есть дети. Но когда она встретила моего отца, то забыла обо всем на свете. Он не был похож на ее мужа, простого алжирского купца, — я невольно улыбнулась Элеонориному переводу. Ведь она, по-видимому, назвала купцом рыночного торговца, — хотя мамин муж был достойный человек, он ни разу не попрекнул меня моим происхождением. Это сделала его мать, свекровь моей мамы.

Мой отец был высокий, светловолосый, с серыми глазами. Поэтому я и не похож на выходца из Северной Африки. Только перед самой смертью мама рассказала мне о нем и подарила эту фотографию. А мама была красавицей! Они познакомились в Яффском порту, когда с риском для жизни встречали суда с беженцами и устраивали их на земле Израиля. Их любовь была сильной и быстротечной. Вскоре отец поехал в Европу, как агент Сохнута, агитировать евреев переселяться в Палестину. Дело было перед войной. Все, кого ему удалось уговорить, были спасены. Многие сгинули в Катастрофе. А мой отец так и не вернулся назад, в Израиль. Так вот, я нашел его! Мы встретились, и он признал меня. Я рассказал ему, как страдала моя мать, любившая его до последнего своего дня. Как обзывали меня мамзером и почему я не женился. Я даже рассказал ему о тебе, Тамара. Мой отец оказался богатым человеком. У него, кроме меня, есть наследники, но он включил меня в свое завещание. И все это будет твое, если ты выполнишь мое условие — родишь мне ребенка. И вот еще — там, в доме отца, я нашел брата. Если тебе понадобится помощь или разъяснения, ты всегда сможешь обратиться к нему. Его зовут Эйб, и ниже я оставляю тебе номер его сотового телефона. Не стесняйся — звони, Эйб — очень хороший человек, и я жалею, что не встретил его раньше.

Я прощаюсь с тобой, Тамара. Если ты согласна, то все подробности найдешь у адвоката Джакоба. Целую тебя. Твой Йоси».

Элеонора закончила читать и отложила перевод. Мы обе молчали. Я взяла фотокарточку и принялась ее рассматривать так и эдак. Лица были тусклые и блеклые.

И тут я подумала, что фото можно увеличить. Не зря я училась на курсах компьютерной графики, а Денис там преподавал.

— Элеонора, вы позволите, я немного поколдую за компьютером?

— Пожалуйста.

Настроив сканер, я перенесла фотографию на дискету. Открыв свою любимую программу «Фотошоп», я принялась ретушировать фотографии на максимальном увеличении. Добавила резкости, контрастности, прибавила парочку фильтров. Лица стали ярче и четче.

Скопировав на отдельный файл лицо мужчины, я принялась его старить. Хотелось понять, как этот человек выглядел в наше время. Прорезала морщины, добавила бородку, посеребрила волосы. Я так увлеклась, что не заметила, как открылась дверь и в комнату вошел Денис. Наклонившись, он поцеловал меня в ухо и взглянул на экран компьютера.

— Над чем колдуешь? — спросил Денис.

— Да так, пытаюсь сделать нечто вроде фоторобота, но ничего не получается. Да ладно…

Решив прекратить это бессмысленное занятие, я спросила:

— Хочешь почитать письмо покойного Йоси?

— Угу, — кивнул он, — только сначала поем, я голодный, как сто чертей.

— Письмо у Элеоноры. Она его переводила с французского.

— Ох, еще и с французского, ну прямо «тайны парижского двора». Вот что, я есть хочу. Пойдем поедим, а за столом и поговорим о письме. Хорошо?

Пока Элеонора наливала Денису суп, он бегло просмотрел письмо. Принимая тарелку, он сказал:

— Ну что ж, письмо написано человеком, страдающим излишней восточной цветистостью слога, со средиземноморской ментальностью…

— Ты опять за свое принялся, — передразнила я его, — опять психолингвистика с графологией!

Денис доел суп и отложил письмо в сторону.

— Ну и что ты об этом думаешь? — мне не терпелось узнать его мнение.

— Подожди, успокойся. Прежде всего об этом письме должен знать Михаэль. Ты звонила ему?

— Нет, еще не успела. Твоя мама только сейчас перевела его.

— Так вот, ты ему позвонишь и скажешь. Скорее всего это письмо выведет следствие на убийцу.

— О чем ты говоришь?! — возмутилась я. — Убийца уже сидит! Полиция нашла его!

— Очень интересно… — сказал Денис, но, по-моему, его реплика относилась скорее всего к куриной ножке, которую он в данный момент разделывал, а не к моей информации. — И кто же он?

— Это Рафаэль, бармен из ресторана «Малахит»! — торжествующе доложила я, как будто сама поймала убийцу.

— Это что же, убийство на почве кровной мести? — поинтересовался мой друг. Ей-богу, он начинал выводить меня из себя. — Что, Йоси тоже ухаживал за его сестрой?

— При чем тут его сестра? Ты не понимаешь!

— Как же я пойму, если ты толком ничего объяснить не можешь.

— Хорошо, я объясню, — сказала я кротким голодом, что было равносильно подвигу, — Рафаэль задолжал Йоси двадцать пять тысяч долларов, обязуясь после выборов сделать ему выгодные подряды в муниципалитете, а когда выборы прошли, а подрядов не было и нет, Йоси потребовал вернуть деньги.

— Он что, совсем дурак? Такие деньги отдавать неизвестно кому? — удивился Денис.

— Почему — «неизвестно кому»? — обиделась я почему-то за убийцу. — Он был казначеем партийного штаба.

— Пустили козла в огород… А если серьезно: откуда ты знаешь, что этот бармен был действительно казначеем?

— Мне Тамара сказала.

— A-а, Тамара, очень надежный источник информации. Ты же без нее можешь узнать — у тебя приятели в этой партии, твои ученики. Позвони и спроси.

Денис продолжал обгладывать куриную ножку, а я сидела и думала о том, что, когда, наконец, повзрослею, перестану доверять всему, что мне скажут.

— Знаешь что, я сейчас пойду и позвоню Искрину, — сказала я и встала из-за стола.

— Валерия, подождите, а чай? — спросила Элеонора.

— Потом…

У меня слова не расходятся с делом. Как-то я была на психологическом семинаре. Там нам рассказывали про окно Джо-Гарри и что если ты хочешь что-то изменить, то это надо делать здесь и сейчас. Этот постулат мне понравился, и поэтому теперь, если мне что-то приходит в голову, я дважды не думаю. Иду и делаю, считая первое впечатление самым верным.

— Валерий? Добрый день. Это Валерия. Помните меня?

— Ну конечно, учительница первая моя. Как поживаете?

— Все хорошо, как вы устроились на новом месте?

— Все дела, дела, вздохнуть не дают.

— А вы через раз дышите, время экономьте, — я решила, что вступительной части достаточно, и перешла к делу. — Хотела вас кое о чем спросить…

— Давайте.

— Валерий, какую должность в вашей организации занимал Рафаэль Сагеев?

На том конце трубки воцарилось молчание. Я пару раз деликатно кашлянула, показывая, что связь не прервалась, и наконец услышала:

— Сагеев был добровольцем, иногда помогал при штабе — и все, — приветливости в голосе как не бывало.

— Так он не был официальным казначеем?

— Он вообще даже не член нашей партии. И если вы хотите еще что-либо узнать, обращайтесь к нашему пресс-атташе в Иерусалиме.

— Ну зачем вы так со мной, Валерий? — я была сильно удивлена. — У меня есть личные мотивы спрашивать. Я хорошо знала Марка, музыканта. Он хотел жениться на сестре Рафаэля. А сейчас Марк убит…

— Да, я знаю, — ответил Искрин, и его голос смягчился. — Но поймите меня правильно, Валерия, с утра приходят из полиции, задают массу разных вопросов. Я понятия не имею, кем он был, этот Сагеев. Да мало ли нам людей помогало во время выборов?.. А теперь еще вы спрашиваете. Я же не знал.

— Валерий, весь ужас происходящего заключается в том, что именно я обнаружила тело несчастного Марка во время пасхальных каникул в кибуце «Сиртон», и мне просто из чистого любопытства и ничего более захотелось узнать, какую роль во всем этом играет Рафаэль Сагеев.

— Ничем не могу вам помочь, Валерия. Я с ним практически не знаком…

— Все равно — спасибо, вы мне очень помогли. Всего хорошего!

— До свидания.

Положив трубку, я повернулась к Денису:

— Никаким казначеем партии Рафаэль не был. Все это блеф и туфта.

— Вот и скажи об этом своей Тамаре, — предложил Денис.

— Да ну тебя, лучше давай подумаем, как он мог совершить два убийства.

— А ты уверена, что это он?

— Больше некому! Его же не было в пасхальную ночь за праздничным столом. А где он был — не говорит! Что отсюда вытекает?

— Правда? — удивился Денис. — А я и не знал…

— Это мне Михаэль сказал.

— Ты уже и с ним успела встретиться? Молодец! Как же ты успела?

— А вот так…

— Слушай, Валерия, я тебя уже не в первый раз прошу: оставь эти дела полиции. Как видишь, они без тебя отлично справляются!

— Согласна. Давай поговорим о чем-нибудь более приятном.

И мы углубились в афишу гастролей.

Напрасно я думала, что на пасхальных каникулах у меня не будет работы. Было, да еще как. Стоило только вернуться на работу и снять объявление, что я в отпуске, как клиенты потянулись чередой.

Я приехала на работу. Все было как обычно. Оглядев свой небольшой кабинет, я поняла, что лучшее — враг хорошего и совсем не стоит пренебрегать им. Мое дело здесь, тихое, спокойное, бумажки-промокашки. Только я так подумала, как в дверь постучали и в кабинет вошла семья, как позже я узнала, прибывшая три дня назад с Украины — дородная мать и пятеро отпрысков в возрасте от двадцати до года — парень и четыре девицы мал-мала меньше. Она шла впереди, как ледокол в фарватере, одетая в сарафан на тонких бретельках, еле удерживающих массивную грудь. Ее выражение лица было довольным и добродушным. Семье требовался перевод документов. Они были у меня вчера, но не застали. Дама расположилась напротив меня в кресле для клиентов, остальные домочадцы столпились позади нее. Все они, плюс коляска с малышкой, заполнили мой кабинет до отказа. Говоря с характерным украинским гэканьем, сдобная мадам вывалила на мой стол кучу документов. Я отобрала необходимые, договорилась о цене и обещала закончить работу к среде.

Разложив перед собой свидетельства о рождении всей семьи, я принялась бойко щелкать по клавишам компьютера. Работка была что надо, у всех одинаковые фамилии и место рождения — какое-то село Лозовики в Житомирской области. Так что можно было вовсю использовать опцию «Сору».

Но вдруг я стала тихо съезжать с катушек. Из документов оказалось, что молодой человек, которого я считала старшим сыном многодетной мамаши, был ее мужем. Девочка в коляске — это их совместный ребенок, а новоиспеченный папаша был старше взрослой мамашиной дочки всего на четыре года. В свидетельстве о браке, спрятавшемся в самом низу вороха документов, было указано, что молодой человек сменил свою украинскую фамилию на фамилию жены — Лейбович.

Да, воистину, жена-еврейка — это не роскошь, а средство передвижения… Я просто ею восхищалась. Предложила парню переехать на историческую родину, но, видно, он ей так понравился, что тут же родила от него ребеночка. Решительная дама, уважаю. А я со своими комплексами: «Ах, Денис моложе меня на семь лет!» Вот с кого надо брать пример! Живет в свое удовольствие во всех прямых и переносных смыслах.

Когда за грудастой мадам закрылась дверь, я вдруг вспомнила и хлопнула себя по лбу: черт! Я же забыла передать письмо Тамаре! Оно так и лежало, забытое в моей сумочке и ждало своего часа.

Позвонив ей и условившись, что заеду к ней вечером, я опять взялась за переводы. Нужно было наращивать темп.

У Тамары, в Кирьят-Шенкине я оказалась около семи вечера. Мужа дома не было — он находился у сестры вместе с детьми. Тамара поставила на стол чай, конфеты и присела рядом.

Я протянула ей письмо. Дрожащими руками взяв конверт, она раскрыла его и принялась читать перевод, написанный четким почерком Элеоноры. В это время я молчала и прихлебывала чай.

Тамара закончила читать и, отложив письмо в сторону, посмотрела на меня. Вдруг, как волны, перехлестнувшие плотину, хлынули слезы. Тамара рыдала навзрыд. Мне оставалось только успокаивать ее, так как я знала, что этот поток не остановишь. У Тамары слез было, как у клоуна с клизмочками на глазах. Держа в руках почему-то не оригинал, написанный Йоси, а Элеонорин перевод, она причитала, обильно смачивая бумагу:

— Что ж ты мне раньше-то не сказал, милый мой, что так меня любишь? Стеснялся, что ли? А я-то, дура, думала, что ты такой, как все эти — им лишь бы русской бабе подол задрать. Ты у меня совестливый был, стеснительный. Ну не силен, ну и что из этого? А в Америку поехал — сказал мне, что полечиться да родственников навестить. А каких — не сказал… Зачем же молчал? Да разве я бы не поняла? Боялся небось? Чего боялся, дурачок? Что я тебя этим поганым словом назову? Мамзером? Да я и слыхом не слыхивала таких слов! Глупости какие ваши попы придумали, а тебе и твоим правнукам жизнь ломать?! Нет уж! — Тамара оторвала ладонь от лица и, сжав кулак, погрозила кому-то невидимому. — Не выйдет!

Мне стало боязно, что Тамара выплачет всю влагу из организма и помрет от обезвоживания, поэтому я протянула ей носовой платок и, не найдя ничего лучшего, принялась постукивать ее по спине, как будто прогоняя застрявший в горле кусочек. Как ни странно — это помогло. Она прекратила рыдать и вдруг с решимостью сказала:

— Я убью его! Найду и убью!

— Кого, Тамара? — я не на шутку испугалась за ее голову.

— Убийцу. Он же мне всю жизнь поломал! Жили бы мы сейчас с Йоси…

— Не понимаю тебя, Тамара, — опять влезла я, не в свое дело, — то ты мужа бросать не собираешься, то с Йоси хотела жить. Что же получается?

— Ой, Валерия, тебе хорошо так рассуждать, у тебя вон какой — молодой, красивый, образованный. А я ведь сама все тяну, всю жизнь! Когда же отдохнуть приведется?

Странно, вот уж не думала, что моя жизнь может еще служить поводом для чьей-то зависти.

Вообще-то Тамара начала меня понемногу утомлять. Ее буйная энергия, направленная на подавление всех и вся, уже выводила меня из себя. Но я терпела, так как она из разряда подруги превратилась в разряд клиентки, а за выездные дела я беру дороже, плюс расходы на дорогу.

— Тамара, у меня дела. Если тебе еще что-то нужно, звони мне на работу.

Дарья на каникулах совсем отбилась от рук. С самого раннего утра пропала и пришла только в шесть вечера, причем от нее жутко пахло костром и уксусом. Оказалось, что весь ее класс собрался в национальном парке отпраздновать Песах. Моя дочь была ответственна за маринад — дети купили куриные крылышки и жарили их на мангале. Когда я спросила, почему именно крылышки, моя дочь ответила с легким недоумением:

— Потому, что дешевле их только суповые наборы из костей…

Через день она собралась в Нетанию, видите ли, в ближайшее к Нетании поселение раз в десять дней прилетают тарелки, и сегодня как раз десятая ночь…

Вот насчет тарелок я уже резко воспротивилась. Нечего дурака валять! Мне звонила учительница по закону божьему и сказала, что у Далии (так ее зовут в школе) проблемы с сотворением мира. То есть не с сотворением мира, а с тем, как это учат на уроках Библии. Она отказывается отвечать на вопросы и твердит о теории большого взрыва и о динозаврах, которые не вписываются ни в один день творенья. Придется посидеть с ребенком и объяснить ей, что, если она не хочет верить в это, никто не заставляет, но пусть обозначит себе в голове закон божий, как урок фольклора и тогда сотворение мира пройдет значительно легче.

Пасхальные двухнедельные каникулы кончились, возле пекарен выстроились огромные очереди за хлебом (в течение двух недель в Израиле запрещено торговать хлебом, мукой и макаронами, можно продавать только мацу), дети начали учиться, и я стала постепенно забывать об этой жуткой истории.

Тамара позвонила вновь:

— Валерия, как поживаешь? — я со смешанными чувствами слушала ее веселый голос.

— Спасибо, вашими молитвами, — осторожно ответила я.

— Ты мне нужна!

— Правда?

— Валерия, не обижайся, я знаю, ты потратила на меня много времени, работала. Я отблагодарю…

— Тамара, давай серьезно, никаких благодарностей за свою работу я не принимаю — у меня твердые расценки. И если ты хочешь продолжать пользоваться моими услугами, будь добра, оплати предыдущую работу.

— Ну хорошо, хорошо, приезжай, я подготовлю чек.

— А что случилось?

— Я звонила Эйбу, брату Йоси. Он согласился приехать и поговорить обо всем. У него такой приятный интеллигентный голос, но я многого не понимала, что он говорил. Так что приезжай, помоги перевести. Ладно?

— Переводить с английского?

— Нет, он говорил со мной на иврите.

— Когда он приедет?

— Сегодня к восьми. Он работает в Тель-Авиве и после работы сможет быть у меня только вечером. Мужа с детьми отправлю к золовке, все равно с ними никакого разговора не получится. Так ты будешь?

— Буду, — вздохнув, согласилась я.

К Тамаре я подъехала без четверти восемь. Зная точность англосаксов — а имя Эйб говорило, что его владелец — выходец из Америки или Англии, — я решила не рисковать. Поднявшись на третий этаж, позвонила.

Дверь открыла взволнованная Тамара. Она была принаряжена, накрашена тщательнее, чем обычно, когда ее синие тени кажутся подбитыми синяками.

— Проходи, — сказала она.

Квартира блестела. На столе, покрытом вязаной скатертью, стоял домашний торт, а вокруг него в вазочках лежали варенье, фисташки и разное печенье.

— Вижу, ты основательно подготовилась к визиту, — сказала я и взяла фисташку.

— Валерия, вот чек, я даю заранее, чтобы потом при нем не расплачиваться.

Глянув на чек, я поняла, что сумма вполне достаточная.

— Спасибо, — сказала я, пряча его в сумку.

— Ты знаешь, я должна бежать, — она виновато улыбнулась.

— Куда?

— Только что позвонили из турбюро. Там пришел клиент, которому я продала путевку, и устроил скандал. А без меня никто ничего не может решить. Ему завтра утром вылетать, а он что-то там хочет поменять. Я быстро… Хорошо?

— А как же я?

— Ничего страшного, — Тамара уже сбрасывала тапочки и надевала туфли, — примешь его, как положено, попьете чаю, все на столе, а я мигом.

И она исчезла.

Нет, все-таки эта женщина непредсказуема! Сплошной ветер в голове! И ошибка с клиентом, я уверена, тоже по ее вине, несомненно.

Высыпав на тарелку фисташки, я принялась меланхолично их грызть, не вполне представляя, о чем же буду разговаривать с этим заморским Эйбом.

Ровно в восемь раздался звонок. Я поспешила к двери, открыла ее и, несколько смущаясь, проговорила на иврите: «Проходите, пожалуйста».

Гость кивнул и вошел из темного подъезда в ярко освещенный салон Тамариной квартиры.

Без бороды его было не узнать.

— Авраам Брескин, — пролепетала я в изумлении.

— Да, — он сделал еле заметный кивок, — Авраам, или Эйб, как привыкли меня называть в Штатах.

— Проходите, присаживайтесь. Хотите чаю?

— Нет, Тамара, спасибо. Не нужно.

Только я открыла рот, чтобы сказать ему, что я не Тамара, но что-то остановило меня.

Авраам сел за стол и положил рядом с собой элегантный кейс. Без бороды он выглядел точной копией того парня на фотографии, постаревшей копией, разумеется, но все равно — сходство было очень заметно.

— Так о чем мы будем с вами говорить, Тамара? — спросил он, и я обратила внимание, что кончики его пальцев подрагивают.

— Я… я даже не знаю… — пробормотала я, кляня себя, что впуталась в эту историю. И чего сразу не сказала, что я не Тамара? А теперь было уже поздно. Он бы подумал, что я над ним издеваюсь.

— Зато я знаю, — жестко сказал Брескин, и выражение его лица изменилось. Дежурная вежливость перешла в откровенную ненависть, — вы хотите поговорить о наследстве моего отца!

— Нет, почему так сразу о наследстве? — боже, какую чушь я несу! — Хотелось бы просто познакомиться…

— Зачем? — презрительно сказал он. — Зачем мне с вами знакомиться? Для чего вы мне, нужны?

— Как для чего? Все-таки Йоси был ваш брат!

— Брат?! — в интонации Тамариного гостя прозвучала издевка. — Да зачем он мне нужен был, этот брат? И он без меня прекрасно обходился. А вот когда отцу совсем плохо стало, тут-то братец и объявился. А почему бы и нет? Писатель Исаак Брескин умер миллионером.

— Ну почему вы все переводите на деньги? А если это естественная радость сына, который нашел отца? Пусть ненадолго, но нашел…

— И все тут же распустили слюни! Как же, сын нашел блудного отца! Ах, какая встреча. Все рады и счастливы!

— Кроме вас, — констатировала я.

— Я рад, что вы понимаете это, — он как бы в шутку поклонился, и я заметила у него на затылке белую ермолку.

Вот так наступает озарение. Мне стало вдруг так горячо, что я мгновенно вспотела. Глаза увлажнились, и передо мной промелькнули все этапы двойного убийства: кричащая Тамара возле гостевого домика, рассказ Марка об убийце, сам Марк, лежащий в зарослях авокадо, отказ Рафаэля признаться в убийстве…

— И поэтому вы его убили! — выдохнула я, не понимая, что надо сдержаться.

— А ты понятливая девушка, — сказал Авраам, пододвигая к себе кейс.

Он неторопливо открыл его, достал оттуда пистолет и не спеша взвел его. Я в ужасе прижалась к стене.

— Сидеть! — рявкнул он, указывая на стул, с которого я только что вскочила. — Иначе я застрелю тебя на месте.

— Н-нет, пожалуйста, я уже сижу, — страх сковал все мои члены.

— Так вот, ты должна понять — я не маньяк какой-то, чтобы убивать и получать от этого удовольствие. Мне это противно. Но что прикажете делать, — Брескин обращался как бы не ко мне, а к суду присяжных, — если я, законный наследник своего отца, единственный его сын, находился около него все время его болезни, а в последний момент приезжает какой-то алжирец и отбирает у меня (мне казалось, он скажет: «чечевичную похлебку») моего папу!

— Как же он его у вас отобрал? Вы — старший сын, носите фамилию отца…

— Ты хочешь сказать, что он — мамзер и поэтому ему ничего не положено? Ты глубоко заблуждаешься! Может быть, по американскому праву это верно, но не по еврейскому. Еще в тринадцатом веке наш великий философ Рамбам сказал: «Отдайте наследство мамзеру, ибо он и так обойден и несчастен».

— Послушайте, Авраам, — я старалась говорить спокойным голосом, практически без интонаций, — насколько я знаю, вы живете в кибуце, обеспечены всем необходимым. Ваш папа был миллионером, да еще авторские права. Это же очень большие деньги! Ну отдали бы немного Иоси, что из этого? Неужели он половину требовал?

— При чем туг деньги? Ты что, не понимаешь, что дело тут совсем не в них?! Из-за этого мамзера я остался без отца с восьмилетнего возраста! А когда я снова обрел его, то вновь лишился сразу же!

— Извините, я не понимаю вас. Вы не могли бы прояснить? Ведь насколько мне известно, ваш отец был агентом Сохнута и много путешествовал?

— Это верно, часто ездил за границу, но всегда возвращался! А в последний раз уехал и не вернулся!

— Почему?

— Вот из-за этого самого. Родственники его любовницы, которая уже успела родить мне братика, пригрозили отцу, что убьют его, и он был вынужден бежать. А я остался сиротой. Ведь мама умерла еще раньше…

— Да, вы рассказывали, я помню.

Авраам встал и принялся расхаживать по комнате. Пистолета из рук он не выпускал.

— А что вы прикажете мне делать? — он как бы рассуждал сам с собой. — Отец, уже больной и слабый, умоляет: «Дети мои, я так рад, что вы встретились! Живите и помогайте друг другу!» Он на старости лет вернулся в лоно религии. Это Исаак Брескин, кибуцник и пламенный сионист! Вот религия и требовала от него, чтобы мы помирились. Не хочу! Понимаешь ты, не хотел я тогда ни видеть этого Йоси, ни делить с ним отца, ничего! Но я не мог… Поэтому пришлось улыбаться и делать вид, что я очень рад.

— Понимаю…

— Да что там, — Брескин махнул рукой, — эта слезливая восточная ментальность выводила меня из себя. «Ах, брат, я так рад, что наконец-то встретил тебя! Дай я тебя поцелую!» Как будто не его родственники хотели убить моего отца. Моего! Ты понимаешь это?

— Да, да, вашего отца, — а что мне оставалось делать? Только поддакивать.

— Решение избавиться от него пришло ко мне в тот же миг, как только я узнал, что, он — мой братец, — Авраам намеренно избегал называть Йоси по имени. — И я терпел. Долго терпел. Он вернулся назад, в Израиль, а я оставался с отцом до конца. И до последнего вздоха отец говорил только об этом мамзере. А когда я похоронил его, решение убить окрепло во мне и я уже не сомневался. Приехав назад в кибуц, я позвонил Шлушу и пригласил его на пасхальный седер. Только попросил никому ни о чем не рассказывать, так как я хочу сделать сюрприз и объявить об этом тогда, когда найдут афикоман…

Поиски афикомана, кусочка мацы, — это кульминационный момент праздника Песах. Я хорошо представляла себе это. Дети носятся по дому, ищут запрятанную пластинку мацы, а тот, кто найдет — получает хороший подарок. Авраам хорошо знал психологию. Йоси никогда бы не сказал никому, кто он и чей сын и брат, чтобы не разрушить внезапность и веселье праздника. Поэтому мы все и не знали об истинной цели поездки в кибуц «Сиртон».

Авраам продолжал свой монолог:

— За час до окончания праздника я вызвал его из-за стола. Мы пошли к нему в домик, чтобы договориться о деталях. У меня был припасен цианистый калий. Не стоит говорить, где я его взял — это не имеет никакого значения, но я предложил ему выпить за успех дела и бросил яд в бумажный стаканчик с вином.

Он умер мгновенно. Зайдя в ванную, чтобы прополоскать стаканчики, я вдруг увидел, что на полке стоит виагра. Мне пришла удачная мысль — пусть думают, что преступник положил яд в баночку с лекарством, и таким образом следствие пойдет по другому направлению. Поэтому я потащил его в ванную и раздел.

— Следствие так и подумало, — подала я реплику.

— Правда? — обрадовался он. — Значит, я не зря старался.

— А стаканчики?

— Что стаканчики? Ах да, я их потом сжег у себя дома.

— Ну хорошо, с Йоси вы все так хорошо обдумали, ну а с Марком почему так вышло?

— С Марком?.. — Брескин задумался. — Н-ну… Ничего нельзя было сделать, он — свидетель. Я проходил по столовой и слышал, как за одним столом говорили о том, что приезжий музыкант видел убийцу. Пришлось выследить его и убить вот из этого пистолета. Конечно, был риск, но вполне оправданный.

У меня в голове все перемешалось. Вот стоит напротив меня человек и со спокойствием мясника рассуждает о том, есть риск в убийстве из пистолета или яд лучше… А о заповеди «Не убий!» не думает вообще. Сказать, что он ненормальный — я не могу, вроде бы все логично. Свидетель — получай пулю. Но сама посылка, то, с чего начались все эти логические умозаключения, абсолютно безнравственна. Что значит: «Убью, так как не хочу, чтобы он был»? Мало ли я кого не хочу…

Как оказалось, убийца уже давно говорил на тему, касающуюся непосредственно меня или Тамары, которую я в данном случае заменяла:

— …И когда ты мне позвонила, я понял, что с мамзером пока что не кончено. У него осталась жена, дети, и все они — претенденты на наследство, фамилию и память моего отца. Поэтому я и пришел… — он не сказал: «Убить и тебя», — но я поняла именно так. И наконец произнесла — по-моему, очень глупую фразу, вертевшуюся у меня на языке с самого начала его длинного монолога:

— А я не Тамара. И к вашему наследству никакого отношения не имею.

Он застыл столбом. В глазах промелькнуло недоверие. Дескать, крутит девица…

— Тогда кто ты? — он прищурился, но пистолет не убрал. — Я же видел тебя в кибуце!

— Видели, но не с Йоси, а с моим другом. Я — подруга Тамары, а она сейчас придет.

Словно услышав эти слова, незапертая дверь открылась и на пороге появилась Тамара, собственной персоной.

— Осторожно! — заорала я по-русски. — Тамара, это убийца!

Брескин выстрелил в меня, но я успела слететь со стула и толкнуть плечом стол. Стол упал, подминая под себя торт и варенье, а пуля ударила в столешницу.

Тамара не растерялась. Схватив табуретку, стоявшую в прихожей под телефоном, она размахнулась и стукнула убийцу по голове. Он упал как подкошенный.

Осторожно вылезая из-за стола, я спросила Тамару:

— Где это ты так научилась?

— Эх, Лерка, побыла бы ты с мое челноком, поездила бы на перекладных за три моря с бебехами, еще бы не так научилась свою жизнь и добро охранять.

Телефон, конечно, был разбит вдребезги. По сотовому я позвонила Борнштейну и дала ему адрес Тамары. Он уже ничему не удивлялся, ничего не спрашивал и приехал через пятнадцать минут.

Брескин начал оживать. Ему надели наручники, и двое дюжих полицейских спустили его вниз.

— Знаете, Михаэль, а ведь Сагеева надо отпустить, — сказала я.

— Знаю, — ответил он, — у него есть алиби.

— Интересно, почему же он так долго скрывал? Это была замужняя дама?

— Валерия, — засмеялся следователь, — ну почему вы так банально мыслите? Нет, это была не дама. Сагеев растранжирил деньги Шлуша и боялся в этом сознаться. Поэтому, взяв остаток, он поехал в Иерихон, в казино, чтобы отыграться.

— Разве евреям не запрещено играть в казино на территории Палестинской автономии?

— Только солдатам и ешиботникам. Вот он и хотел поправить свои дела, но вместо этого проигрался дотла.

— Не за то отец сына бил, что играл, а за то, что отыгрывался… — это русская пословица, Михаэль. Вы же любите их собирать.

— Действительно, здесь все завязано на отце.

— Как, и здесь?

— А где еще? Что-то вы загадками говорите, Валерия, вам отдохнуть надо.

— Просто я хотела спросить, при чем туг отец Рафаэля?

— Так он не сознавался в том, где был в пасхальную ночь, только чтобы не навлечь на себя гнев отца. Вы же знаете, что Сагеев — из очень патриархальной семьи. Ну а что здесь произошло?

— Чисто еврейское убийство, Михаэль…

Домой я ехала одна, Михаэль предложил меня довезти, но я отказалась. По дороге я раздумывала о том, что если бы в тринадцатом веке Рамбам не издал закон о наследственном праве мамзеров, то и этого бы преступления не было.

На кухне горел свет. Дашка спала, сидя за столом, положив щеку на тетрадку. Рядом лежала раскрытая Библия. Я подошла ближе и прочитала: «И Господь обратил внимание на Авеля и на дар его, а на Каина и на дар его не обратил внимания; и очень досадно стало Каину, и поникло лицо его. И сказал Господь Каину: отчего досадно тебе? и отчего поникло лицо твое? Ведь если станешь лучше, прощен будешь, а если не станешь лучше, то у входа грех лежит, и к тебе влечение его, но ты будешь господствовать над ним. И сказал Каин Авелю, брату своему… И когда они были в поле, восстал Каин на Авеля, брата своего, и убил его. И сказал Господь Каину: где Авель, брат твой? А он сказал: не знаю, разве сторож я брату моему?… И сказал Он: что ты сделал? голос крови брата твоего вопиет ко Мне из земли. И ныне проклят ты от земли, которая отверзла уста свои, чтобы принять кровь брата твоего от руки твоей. Когда ты будешь возделывать землю, она не станет более давать силы своей для тебя; изгнанником и скитальцем будешь ты на земле…»

Я тихонько потрепала ее за плечо:

— Даша, вставай, иди спать к себе.

— Ой, мам, ты вернулась, а я задание по Библии делала. Надо ответить на вопрос: «Истинные причины убийства Каином Авеля».

— Ну и что ты ответила?

— Зависть.

Вот и относись после этого к Библии, как к памятнику фольклора.

Даниэль КЛУГЕР

СЕМЬ ПИСЕМ СТАГИРИТА

В конце тысячелетия — и столетия — множатся ожидания перемен. Традиционно эти ожидания имеют характер апокалиптических. Либо будет всемирная катастрофа (потоп, столкновение с кометой или астероидом, мгновенное похолодание и так далее), либо ядер-ная война, либо… Впрочем, в этой группе предсказаний диапазон невелик и практически весь многократно обыгран Голливудом.

Социопсихологи утверждают, что такие ожидания являются одним из факторов, ухудшающих климат в обществе и напрямую влияющих на рост таких веселеньких явлений, как неоправданная агрессия, немотивированные убийства, рост психических заболеваний — в первую очередь среди мужчин репликативного возраста (30–40 лет).

В этом очерке я коснулся как раз последнего аспекта. Но причины явления покажутся неожиданными. А начать хочу с сообщений о двух смертях, на первый взгляд ничем не связанных друг с другом.

15 ноября 1997 года в госпитале св. Иакова в г. Рома (Калифорния) скончался 32-летний Джордж Кавендиш. Причина смерти — отек легкого.

16 марта 1998 года погиб от несчастного случая профессор истории иезуитского колледжа св. Марка в Милане 56-летний священник Томмазо Сорди. В этих двух смертях, как уже было сказано, трудно усмотреть тесную связь (тем более что и в первом, и во втором случае никакого криминала усмотрено не было — существуют акты медицинского заключения, во втором случае карабинеры установили абсолютно однозначно — именно несчастный случай, а не инсценировка его). Тем не менее эта связь существует, и я надеюсь прояснить ее — насколько возможно.

Отец Томмазо Сорди. Год рождения — 1942-й, детство в послевоенной, постмуссолиниевской Италии. Рано остался без родителей. Учеба в Миланском университете, на факультете истории. Тогда же — постриг в иезуитском ордене. Область научных интересов — с тех еще пор — история естествознания. Первая серьезная работа — естественно-научные предпосылки атомистической теории Демокрита и Эпикура. Последняя работа — опубликованный в журнале «Historia Arcana» за два месяца до смерти перевод малоизвестного апокрифа Аристотеля, так называемых «Семи писем Стагирита». Великолепное знание древних языков— латыни, греческого, древнееврейского. Впрочем, последнее не представляет чего-либо из ряда вон выходящего для образованного священнослужителя. С момента открытия колледжа св. Марка в 1971 году и до конца жизни преподавал в этом колледже историю Древней Греции.

16 марта прошлого года отец Томмазо Сорди, во время своей традиционной на протяжении многих лет прогулки в окрестностях колледжа, сорвался с 12-метровой скалы и разбился насмерть. Через два дня он был похоронен на кладбище св. Марка, рядом с часовней.

Еще один эпизод, пока — на первый взгляд — никак не связанный с судьбами этих двух людей, живших по разные стороны Земли. Несвязанный хотя бы потому, что произошел за несколько веков до нас. Роднит его с нашей историей — опять-таки на первый взгляд — лишь сходство и общественное положение одного из действующих лиц — св. Тома (или Фома) Аквинский. Один из крупнейших католических философов. Его доктрины с некоторыми изменениями под названием «неотомизм» католическая церковь придерживается по сей день. Кроме того — человек широчайшей эрудиции, ученик известного алхимика Альберта Великого.

Есть в его биографии любопытный эпизод.

Придя в один прекрасный день к своему учителю, св. Тома обнаружил новую служанку. По не вполне ему самому понятным причинам известный богослов был повержен этой женщиной в ужас и не нашел ничего другого, кроме как напасть на нее и, в конечном итоге, убить. К счастью, заповедь «не убий» при этом не была им нарушена, ибо, как выяснилось, «дьявольское существо» оказалось искусственным, «гомункулусом», созданным его учителем Альбертом.

Так вот, именно в трудах Альберта Великого, хранившихся в Ватиканской библиотеке, отец Томмазо Сорди (тогда еще — студент католического колледжа) впервые наткнулся на упоминание о трактате Аристотеля (к слову — непререкаемого авторитета для Альберта Великого, для св. Тома, да, пожалуй, и для всей европейской средневековой науки) под названием «Семь писем Стагирита». Но получить его на руки тогда же ему не удалось. Трактат хранился в особом хранилище и выдавался далеко не всем желающим.

— Не думаю, что он тебе нужен в занятиях, — сказал заведующий библиотекой отец Михаил. — Должен тебе сказать, сын мой, среди ученых до сих пор нет единого мнения об истинном авторстве документа. Конечно, Альберт Великий считает таковым Аристотеля из Стагиры, но не исключено, что это место в книге Альберта — позднейшая вставка. Как тебе известно, многие тогдашние ученые (даже богословы) в силу известной наивности приписывали свои взгляды общепризнанным авторитетам прошлого — для весомости суждений. Думаю, то же случилось и с этим трактатом. Более того, — сообщил отец Михаил в заключение, — я считаю, что трактат «Семь писем Стагирита» был написан самим Альбертом Великим. Ему нужно было придать большую убедительность некоторым своим алхимическим взглядам. Впоследствии он, видимо, ссылался на собственноручно изготовленную фальшивку.

Несмотря на то, что молодого студента покоробило походя брошенное обвинение в нечестности одного из величайших ученых средневековой истории, до поры до времени он удовлетворился таким объяснением. Тем более что в трактате, если верить Альберту Великому, речь шла о способах создания искусственного существа — «гомункулуса». Ни в одном из официально дошедших до нас произведений великого философа о создании искусственных существ не говорится: не считать же таковым упоминание о механических помощниках бога-кузнеца Гефеста!

Не получив копию трактата Аристотеля, Сорди углубился в изучение книги Альберта Великого. Это оказалось занятием весьма сложным — язык знаменитого алхимика был в самых важных местах достаточно темен и нарочито кодирован — как сказали бы мы сейчас, рассчитан на посвященных, хорошо знающих, что подразумевает автор. Кое-что, разумеется, удалось выудить из изящной альбертовской латыни. Но общее представление — что же содержат «Семь писем Стагирита» — составить не удалось. Сорди, в конце концов, махнул рукой и переключился на другие темы.

Впервые Сорди вспомнил о «Семи письмах Ста-гирита» в конце 60-х годов. Почему — вопрос особый, и ответ на него — несколько ниже. Пока что скажем лишь, что именно тогда он вспомнил о замечаниях Альберта Великого и решил все-таки получить для работы апокриф великого древнегреческого философа.

Это оказалось достаточно трудно сделать, но профессор Томмазо Сорди, тем более священник-иезуит — уже не студент-третьекурсник Миланского университета. Ему удалось получить документ. В своем дневнике он записал: «Наконец-то мне удастся поработать с самым любопытным произведением Аристотеля! На первый взгляд язык несколько отличается от языка классических работ Стагирита. Сходство можно найти разве что с «Poetica». Впрочем, к настоящей работе я еще не приступал, а первое впечатление зачастую оказывается ложным. Во всяком случае, это очень и очень интересное дело».

Через полгода он уже оценивал «Семь писем Стагирита» в других выражениях.

Прежде всего следует сказать, что отцу Томмазо так и не удалось доказать или опровергнуть авторство Аристотеля. Сам манускрипт, полученный им в Ватиканской библиотеке, относился к X веку и представлял собою объемистый том, переплетенный в свиную кожу. Собственно апокриф занимал скромное место среди прочих произведений, переписанных неизвестным монахом. Произведения были разнообразны по жанру — от счетных записей монастырского кастеляна до весьма фривольных латинских стишков, видимо принадлежащих перу какого-нибудь ваганта. Приписываемый Аристотелю труд выглядел на первый взгляд как школярские упражнения по греческому языку. Однако после полугодовой работы отец Томмазо все-таки перевел «Семь писем Стагирита» именно как произведение Аристотеля. Хотя и опубликовал его лишь в прошлом году — почти через двадцать лет после окончания работы. Казалось бы, что могло останавливать ученого-историка предать огласке свою работу, относящуюся к столь далеким временам?

Четыре из семи так называемых «писем Стагирита» скрупулезно излагают взгляды великого философа на самые разнообразные явления. Для неспециалиста эти длинные рассуждения, хотя и изложенные прекрасным языком (профессор Сорди был, вне всякого сомнения, блестящим переводчиком), могут вызвать всего лишь душераздирающую скуку. Прибавим к этому огромные примечания, касавшиеся особенностей перевода (достаточно сказать, что сноски занимают около сорока процентов от общего объема работы Томмазо Сорди; что же до их содержания, то вряд ли они могли бы заинтересовать читателей — суждения о глаголах сослагательного наклонения, об окончаниях греческих прилагательных, о различиях синтаксиса ново- и древнегреческого языка и тому подобное). Немудрено, что те немногие, кому удалось прочесть уже названный мною номер «Historia Arcana» (в котором Сорди опубликовал свой перевод с комментариями), возможно, так и не добрались до сути, до самого интересного, интригующего и загадочного в этой истории — до пятого, шестого и седьмого писем. Просто потому, что бросили читать на первом, многие — на третьем разделе. И совершенно напрасно.

Пятое письмо Аристотель начинает с рассуждений о том, совершенно ли творение богов, то есть — род людской, и живет ли человек в гармонии с природой. И, разумеется, дает отрицательный ответ. Собственно, и сейчас, спустя две с лишним тысячи лет мы ответили бы так же. Однако вывод, следующий из рассуждений, весьма смел и неожидан: следует создать новое существо, в соответствии с понятием гармонии. И описывает подробнейшим образом, говоря современным языком, методику этого эксперимента.

Речь идет (опять-таки, в терминах современной науки) об искусственном оплодотворении и внематочном развитии плода. Правда, в нескольких местах рукопись, видимо, была повреждена, к тому же отцу Томмазо не удалось перевести некоторые термины.

Шестое письмо любопытно прежде всего тем, что именно в нем Аристотель излагает, если можно так выразиться, экспериментальную проверку предыдущей теории. Выясняется, что полученное открытым им способом существо, во-первых, весьма целеустремленно в выполнении задачи, «заложенной» создателем-ученым. Во-вторых, его способности при этом превышают средние возможности обычного человека. В-треть-их, лишено какой бы то ни было половой ориентации. И, наконец, в-четвертых недолговечно. Срок жизни «гомункулуса» — 30 лет плюс-минус два-четыре года, иногда (в исключительных случаях и при особых способах ухода) может дотянуть до сорока. После этого он погибает от обострения какой-либо болезни. Причем за несколько лет до конца срока «гомункулус» начинает страдать психическими расстройствами различного характера.

Все это излагается автором вполне спокойным, академичным тоном. Разумеется, он рассматривает первые два качества вполне положительными, последние — отрицательными.

Каким в действительности было его отношение к собственной теории (и практике), выясняется из седьмого раздела-«письма».

Седьмое письмо рассказывает, если можно так выразиться, неофициальную биографию знаменитого воспитанника Аристотеля — Александра Македонского. Вот на некоторых поразительных моментах этой биографии мы и остановимся.

Если верить трактату, Александр вовсе не был сыном македонского царя Филиппа. Собственно, об этом говорили в древности многие современники. Правда, сомнения в отцовстве в данном случае были не весьма болезненны для Филиппа, ибо отцовство подлинное приписывалось кому-то из богов-олимпийцев — то ли Зевсу, то ли Посейдону. Слухи эти не пресекались матерью Александра царицей Олимпией.

Однако Аристотель утверждает, что и матери в полном смысле у великого царя не было. Великий завоеватель был, как вы, наверное, догадались, искусственным существом. Вернее, плодом серьезного научного эксперимента. Сам Аристотель не дает подробностей, отсылая интересующихся к своим работам, большей частью не дошедшим до нас.

Итак, «Семь писем Стагирита» описывают не столько научные идеи Аристотеля, сколько крах его великого и ужасного замысла. Развитие искусственного существа следует отнюдь не тем же законам, что и развитие существа, появившегося на свет естественным путем. Несмотря на поистине сверхчеловеческие способности «гомункулуса» (вспомним, например, невероятную физическую силу великого завоевателя, его гениальные способности, легенды о длительном пребывании его под водой и т. п.), он, был полностью неспособен, к продолжению рода. Равнодушие Александра к женщинам породило массу историй. Сын Александра и Роксаны, убитый после смерти царя Кассандром, одним из его бывших соратников, потому и был убит, что не являлся в действительности его сыном.

Все остальные факты биографии тоже вполне укладывались в выведенные самим же Аристотелем постулаты. Смерть Александра была скоропостижной, на рубеже 30–33-летнего возраста, а в последние годы жизни наблюдаются различные формы психического расстройства, выражающиеся вспышками немотивированной агрессии (убийство Александром своего друга детства и молочного брата Черного Клита, сожжение во время пира завоеванной столицы Дария III — Персеполя, внезапное прекращение победоносного похода в Индию и вдруг — паническое бегство назад), приступы амнезии. Напомню — внезапность гибели Александра породила массу гипотез — от заговора до неизвестной науке болезни.

Что убеждало профессора Томмазо Сорди в подлинности апокрифа? Прежде всего — абсолютное тождество биографии Александра с теми взглядами на природу «гомункулуса», которые существовали среди средневековых алхимиков и считались безусловно верными. Теперь становилось понятно, что распространению именно таких взглядов способствовала абсолютная слепая вера в авторитет Аристотеля.

Нужно было ответить еще и на вопрос: каким образом рукопись великого философа оказалась в руках монаха? Сорди обратил внимание на то, что «Письма» адресованы другому ученику Стагирита, Птолемею Лагу — соратнику и другу Александра Македонского, впоследствии — царю Египта и родоначальнику династии Птолемеев. Некоторые другие записи, сохранившиеся в той же книге, были сделаны в одном из североафриканских монастырей не позже V века н. э., а затем, после мусульманского нашествия, вывезены в Юго-Западную Европу. Таким образом, работа Аристотеля могла попасть в североафриканский монастырь из Александрийской библиотеки, где и хранилась, по всей видимости. А произошло это скорее всего во время второго пожара библиотеки.

А вот теперь я хочу попытаться ответить на вопрос: почему же все-таки историк-иезуит вспомнил о трактате Аристотеля в конце 60-х?

Ответ прост. В 1968 году в итальянской печати впервые появились сенсационные сведения об успешных попытках искусственного оплодотворения. Именно тогда профессору истории вдруг подумалось, что, переведя язык газетных статей на средневековую латынь, можно получить нечто, весьма напоминавшее суждения средневековых алхимиков. Для начала, как видите, побудительным мотивом оказалась всего лишь суховатая академическая ирония.

Но лишь для начала.

Обратимся теперь к биографии человека, с сообщения о смерти которого я начал этот очерк.

Джордж Кавендиш, владелец магазина канцелярских принадлежностей. Всю недолгую жизнь прожил в маленьком (4,5 тыс. жителей) городке, основанном в конце прошлого века выходцами из Италии и названном в честь «столицы мира». Обычная жизнь обычного среднего американца. Несколько выделяют его из числа среднестатистических сверстников-соотечественников следующие особенности: холост (как известно, в США распространены ранние браки) и, похоже, вообще сторонился женщин. Отличался физическими способностями, превышающими способности среднего человека. По мнению школьных учителей — чрезвычайно легко управляем, поддается чужому влиянию. Правда, здесь следует особо оговорить следующее: речь идет о влиянии людей, хорошо ему знакомых с раннего детства. С течением времени Джордж Кавендиш становится ярко выраженным интравертом, после восемнадцати лет на него влиять уже практически невозможно — даже на уровне представителей власти.

Тревожный симптом: года за два до смерти с ним происходит несколько случаев, свидетельствующих о нарушениях психики — кратковременные (до суток) периоды полной амнезии (явление, вызвавшее шок у медиков, когда они узнали об этом. Увы, узнали слишком поздно). Психическое расстройство прогрессировало, появились приступы неоправданной агрессивности (однажды его даже арестовали за неспровоцированное нападение на прохожего, но выпустили под залог, а затем оправдали). Нарушения психики учащались на фоне прогрессировавшей астмы — вплоть до смерти 15 ноября 1997 года.

Наконец, то, что постарались скрыть от журналистов члены семьи Кавендиш, но что нашему брату все-таки удалось раскопать: Джордж Кавендиш был приемным ребенком. Его взяли в приюте и усыновили бездетные супруги Александр и Мэри Кавендиш.

И самое главное: в приют он попал из клиники, где 34 года назад ставились первые эксперименты по искусственному оплодотворению и внематочному развитию плода.

Параллели с биографией Александра Македонского поразительны и видны с первого взгляда.

Именно эти параллели встревожили профессора Том-мазо Сорди. Он был достаточно осведомленным человеком — католическая церковь выступала и продолжает выступать против того, что она считает противоестественным вмешательством в творение. В свое время Томмазо Сорди, по поручения руководства иезуитского ордена, собирал информацию об экспериментах, описанных выше. В картотеке, составленной им, были собраны несколько сот случаев. Практически все эти люди в той или иной степени повторяли биографию Кавендиша (то бишь Александра Македонского). После долгих размышлений отец Сорди, наконец, публикует статью о неизвестной ранее работе Аристотеля. Но ни словом не обмолвился о современных «гомункулусах».

Тем не менее кто-то усмотрел связь. Названный мною номер журнала в настоящий момент практически невозможно найти. Он исчез из библиотек.

Профессор Томмазо Сорди погиб от несчастного случая.

Почему? Кого встревожила эта история?

Известно, что во все времена великие завоеватели и диктаторы считали Александра Македонского образцом для подражания. Кому же, они подражали? Искусственному существу, послушному воле того, кто его создал?

Но в таком случае не логично ли предположить, что и они, в свою очередь, те же «гомункулусы»?

Я не хочу ничего утверждать однозначно, но…

Сталин, насколько мне известно, именно в возрасте 30 лет обнаружил признаки психического расстройства. Кто знает, каких усилий требовало от медицинской науки СССР поддержание его дальнейшего существования. И легенды о пуританском образе жизни вождя — да, в последнее время они опровергались. Но…

Гитлер встал во главе крайнего национально-шовинистического движения примерно в том же возрасте. Тогда же написал «Майн Кампф».

Достаточно уже этих двух одиозных фигур, чтобы почувствовать себя неуютно.

Единственные ли они?

Массовые эксперименты по искусственному оплодотворению и внеутробному развитию приходятся на начало 70-х. Сейчас эти люди — «рожденные в колбе», если воспользоваться терминологией алхимиков, — подходят к красной — 30-летней — черте. А дальше — конец тысячелетия, начало нового.

И внезапный, лавинообразный всплеск в этой довольно многочисленной группе населения Земли «Аристотелева синдрома» (лучше было бы назвать его «синдромом гомункулуса»). Разумеется, резкое увеличение психических отклонений среди мужчин тридцати — сорокалетнего возраста может оказаться не более чем совпадением. А если нет? Можно усматривать в росте именно агрессивных проявлений психических заболеваний влияние ужесточения условий существования, стрессов и тому подобное.

А если нет?

Некоторые считают, что граница, разделяющая двадцатый и двадцать первый век, условна. Дескать, ну придумали люди точку отсчета — для удобства. На са-мом-то деле могли придумать и другую.

Но… множество возникающих в конце века сект связывают конец света с такими вот условными точками. Что ожидает мир? Что ожидает нас?

И наконец, последнее рассуждение — просто для того, чтобы не заканчивать эту историю на чересчур пессимистической или даже трагической ноте.

Не потому ли начало жизни многих властителей столь туманно, что все они являются продуктом искусных экспериментов? Может быть, «homo sapiens naturalis», «человеку разумному естественному» инстинкт власти вообще не присущ? Может быть, все эти опыты с созданием искусственных существ связаны с инстинктивным нежеланием нормального человека сосредоточить в своих руках власть? Может быть, опыты 70-х годов связаны с попыткой искусственным образом получить некую элиту, способную управлять?

Хорошо было бы в каком-нибудь книгохранилище отыскать трактат — того же Аристотеля, — который называется, например, так: «О естественном характере общечеловеческого отвращения к власти». Хотя вряд ли Стагирит написал что-то подобное…

МИР КУРЬЕЗОВ

ЛЮБИТЕЛЯМ ЗАГЛЯДЫВАТЬ

В ЗАМОЧНУЮ СКВАЖИНУ

Укоренившуюся в США привычку шпионить за соседями ловко использовала некая фирма в Нью-Йорке, занимающаяся продажей товаров по почте. Она дала широкую рекламу изделию «Шпионский глаз», который позволяет «смотреть сквозь стены, полы и потолки толщиной до 18 сантиметров». Лица, переславшие деньги на эту новинку, получили картонную коробку, в которой лежали… детская подзорная труба и сверло длиною 18 сантиметров.

INFO

10 (249)

1999

Главный редактор Евгений КУЗЬМИН

Художники

Анатолий АДАШЕВ

Левон ХАЧАТРЯН

Компьютерный набор Людмила ЦЫГУЛЕВА

Верстка

Алексей ГРАЧ

Сергей ФИЛАТОВ

Технолог Екатерина ТРУХАНОВА

Адрес редакции

125015, Москва, ул. Новодмитровская, 5а, комн. 1607

Телефоны редакции

285-8884, 285-4706

Издатель и учредитель журнала

ООО «Издательский дом «ИСКАТЕЛЬ»

© «Издательский дом «ИСКАТЕЛЬ»

ISSN 0130-66-34

Подписано в печать 18 10.99. Формат 84x108 1/32. Печать офсетная. Бумага газетная Уел печ. л 8,4 Тираж 21000 экз. Лицензия № 071275. Заказ № 97324. Адрес редакции 125015, Москва, Новодмитровская ул, 5а Телефон: 285-88-84. Отпечатано с готовых диапозитивов в типографии АО «Молодая гвардия» 103030, Москва, К-30, Сущевская ул., 21

…………………..

Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN

FB2 — mefysto, 2025

Content

ИСКАТЕЛЬ 1999
№ 10

Содержание:

Картер БРАУН СМЕРТЕЛЬНОЕ ПОСЛАНИЕ

Керен ПЕВЗНЕР ЧИСТО ЕВРЕЙСКОЕ УБИЙСТВО

Даниэль КЛУГЕР СЕМЬ ПИСЕМ СТАГИРИТА

МИР КУРЬЕЗОВ

ЛЮБИТЕЛЯМ ЗАГЛЯДЫВАТЬ В ЗАМОЧНУЮ СКВАЖИНУ

INFO