ИСКАТЕЛЬ 1999

№ 9

*

© «Издательский дом «ИСКАТЕЛЬ»

Содержание:

Олег СУВОРОВ

ВСКРЫТИЕ ПОКАЖЕТ

Роман

Кир БУЛЫЧЕВ

ГОЛОВА НА ГРЕНАДИНЕ

Рассказ

МИР КУРЬЕЗОВ

Олег СУВОРОВ

ВСКРЫТИЕ ПОКАЖЕТ

Я любил вас так, что теперь мое сердце мертво, моя вера поколеблена, мои глаза угасают. Я любил вас так, что теперь все стало для меня пустыней — и на земле, и на небе.

А. Дюма. «Виконт де Бражелон»

Глава 1. Умереть от любви

— Какой кретин надел ему цветной презерватив? — возмутился патологоанатом, помогая вынимать труп крупного семидесятилетнего старика из машины и перекладывать его на носилки. — Пошутить захотелось?

Дело происходило поздней летней ночью в одном из московских моргов, приписанных к судебно-медицинской экспертизе.

— Да никто ему ничего не надевал, — отозвался один из санитаров — крупный, головастый детина с кривыми и желтыми зубами. — Как взяли из дома, так и привезли.

— Вы что — хотите сказать, что он перед смертью трахался? — изумился патологоанатом.

— Да не просто трахался, а умер, так и не кончив, — заявил второй санитар — молодой, прыщавый парень, по виду студент медицинского института. — Вы бы, Платон Васильевич, видели, какая у него жена! На такой бы даже я мог умереть не кончив!

— Что — такая сногсшибательная красавица? — патологоанатом уже взялся за ручки каталки, намереваясь направить сексуального ветерана прямым ходом в открытые двери морозильной камеры.

— Да не то чтобы красавица или молодка, но дама чертовски сексапильная, — откликнулся молодой. — Ее бы воля — так после этого старика она бы изнасиловала всех нас троих, включая шофера. На такой даме и я бы умереть не отказался, разумеется, когда мне будет столько же, сколько этому старперу!

— Болтаешь много, — сурово заявил патологоанатом. — Ладно, вскрытие покажет, от чего он умер. Давай, выезжай, я за вами ворота закрою.

Закатив каталку в камеру и плотно закрыв двери, он направился к воротам, где, уже урча мотором, стояла «трупо-возка». Выпустив ее наружу, он аккуратно прикрыл ворота, повесив на них замок, после чего направился в подсобку.

Платон Васильевич Антонов был высококлассным патологоанатомом, но поскольку даже к сорока годам семейная жизнь его явно не задалась — он постоянно ссорился то с тещей, то с женой, причем по причинам самым незначительным, — ему пришел в голову идеальный выход: не разводиться ради детей, а подрабатывать дежурным в морге на полставке и, в случае очередной ссоры, ночевать там, тем более что к нему частенько заходили туда старые приятели по мединституту.

В данный момент в подсобке сидел его давний приятель одних с ним лет — нейрохирург и генетик Филипп Сергеевич Коновницын. К моменту доставки «сексуально озабоченного старца» оба медика уже успели «принять» по 150 граммов чистого медицинского спирта, поэтому весь последующий разговор происходил весьма сбивчиво, если не сказать сумбурно. Если патологоанатом представлял собой весьма некрасивого, да в придачу еще и сутулого человека с большими руками и невыразительными глазами, то нейрохирург был гораздо более симпатичной личностью — смуглый, усатый, прекрасно сложенный и, в отличие от приятеля, с живыми карими глазами. Связывало обоих друзей кроме давнего знакомства только одно — проблема смерти.

Если патологоанатом искал ее в трупах, то нейрохирург, «изменив» своей прежней специализации с генетикой, пытался решить гораздо более глобальную проблему — понять, почему вообще все живые организмы обречены на умирание? То ли смерть запрограммирована в генах, то ли она наступает в результате неизбежных ошибок при многократном синтезе белка, то ли все смертоносные процессы связаны с возрастным ослаблением иммунной системы, а то ли вообще эта величайшая загадка кроется в том, до чего современная медицина еще даже не додумалась.

— Представляешь себе, Фил, — заговорил Платон, садясь заполнять журнал, — привезли сейчас старика и уверяют, что буквально сняли его с молодой жены.

— Это он что же — умер от сердечного приступа в момент наивысшего блаженства? Счастливая смерть…

— Вот это еще неизвестно.

— Что ты имеешь в виду?

— Он мог умереть не только от блаженства, но и от боли — и это еще предстоит выяснить. В таком возрасте опасен не столько максимальный кайф, сколько внезапная боль, точнее, болевой шок. Ну, представь себе, что его дама в самый неподходящий момент вдруг с силой сдавливает ему мошонку. От такой адской боли и со здоровым-то мужиком может черт-те что случиться, а если старик, да еще больное сердце…

— Ты подозреваешь какой-то криминал?

— Утром на вскрытии увидим, — уклончиво заявил Платон.

— Ну-ну, — довольно равнодушно откликнулся Коновни-цын, разливая остатки спирта. — А впрочем, какая на хрен разница, как умереть — все равно ты будешь копошиться во всех нас своими кривыми волосатыми руками, до тех пор пока тебе на смену не придет тот, кто будет копошиться в тебе самом.

— Ну и что? А кто меня только что уверял, что несчастная любовь убивает, зато счастливая — заставляет забывать о смерти?

— И это действительно так, — кивнул Филипп. — Вопрос лишь в том, в какие моменты нашей жизни нас застает то или другое…

— Ну, тебя-то твоя несчастная любовь застала в самом расцвете жизненных сил, — мельком оглядываясь на приятеля, заявил патологоанатом. — И теперь вместо того, чтобы продолжать поиски бессмертия, ты своим идиотским пьянством и развратом гробишь собственную жизнь.

— Гроблю? — удивился нейрохирург. — Да если бы не «спиритус вини», я бы давно стал пациентом ближайшей психушки. Сколько раз я тебе говорил, насколько я ревнив! Я дико ревную буквально ко всему — к тому, как ее муж ласкает волоски на ее лобке, к тому соку, который истекает из нее, когда она кончает от наслаждения, к ее страстным вздохам, набухшим соскам…

— Ну, хватит, хватит, а то опять начнешь рыдать, а спирта у меня больше не осталось.

— Плевать на спирт, хотя без него я не прожил бы сейчас и дня!

— Но она не так уж и красива!

Филипп усмехнулся.

— И это говорит бывший специалист по убийствам из ревности! Ты что — забыл, что самую дикую и отчаянную ревность вызывают не самые красивые женщины, а самые стервозные! Кроме того, ты забываешь о самом удачном определении любви, которое дал твой древнегреческий тезка — старик Платон. Любовь — это стремление к бессмертию, поэтому, утратив любовь, я потерял и интерес к бессмертию… Вот что самое печальное. А ведь до этого даже в ее невыносимом упрямстве мне виделся призрак вечности!

— Ну, раз философствуешь, значит, успокоился! Кстати, для большего успокоения вот тебе цитата из сочинений одного средневекового монаха: «Телесная красота заключается всего-навсего в коже. Ибо если бы мы увидели то, что под нею, — подобно тому как беотийская рысь способна видеть человека насквозь, — то уже от одного взгляда на женщину нас бы тошнило! Привлекательность ее составляется из слизи и крови, влаги и желчи. Попробуйте только помыслить о том, что находится у нее в глубине ноздрей, в гортани и чреве: одни нечистоты. И как не станем мы касаться руками слизи и экскрементов, то неужто может возникнуть у нас желание заключить в объятие сие вместилище нечистот и отбросов?» Что скажешь?

— Для морга эта цитата — в самый раз.

— Для жизни — тоже.

Платон захлопнул журнал и взял свой стакан. Приятели чокнулись и, выпив, дружно поморщились. Закуска была самой скромной — «докторская» колбаса и соленые домашние огурчики. Патологоанатом прекрасно знал любовную историю своего приятеля, но искренне сочувствовать ей ему мешали проблемы в собственной семейной жизни.

Несколько лет назад Филиппа Сергеевича Коновницына уговорили поработать на полставке в его родном медицинском институте, после чего он неожиданно — и весьма страстно! — влюбился в одну из студенток — стройную и симпатичную молодую девицу, моложе его как минимум лет на двадцать. Поначалу — особенно когда он принимал у них зачеты и экзамены — она весьма благосклонно принимала знаки его внимания и даже отчасти гордилась этим на виду у остальных подруг.

Однако по окончании института — а он лично готовил ее ко всем экзаменам — роли переменились. Теперь уже Филипп буквально вымаливал каждую новую встречу, с ужасом думая о том, что будет, если она вдруг познакомится с каким-нибудь молодым человеком и…

Это «если» произошло на шестой год их знакомства. Накануне Восьмого марта Филипп, как и все мужчины, мучился проблемой подарка для своей возлюбленной. Идею ему подсказал последний по времени разговор.

«Я не могу сейчас с тобой встретиться, — заявила тогда Вера, — поскольку должна заботиться о своем детеныше».

«Что за детеныш?» — замирая от ужасного предчувствия, осведомился Филипп.

«Китайский пекинез».

«Ох, лучше бы мы с тобой завели маленькую красивую девочку, — облегченно вздохнул врач. — В отличие от мальчиков, которые, когда подрастут, обязательно начнут пить, курить, нюхать клей «момент», ругаться матом и заглядываться на публичных женщин, девочку можно воспитать такой же целомудренной, как ее мать, а затем выдать замуж за человека, который бы так же боготворил ее, как я боготворю тебя».

«Ну и как ты собираешься заводить такую девочку?» — ехидно поинтересовалась Вера, после чего Филипп тут же решил проблему подарка. Он купил два комплекта красивого постельного белья и послал ей его через посыльного из магазина. Не прошло и десяти дней, как он узнал, что это белье уже вовсю используется по назначению. В тот вечер он позвонил Вере домой, и ее мать (которую, кстати говоря, как и всех других родственников, Филипп лечил абсолютно бесплатно) самым невозмутимым тоном произнесла убийственную фразу: «А Вера вышла замуж, и теперь они с мужем снимают квартиру!»

После этого в жизни сорокалетнего врача начался период сплошного безумия. Он пил почти два месяца подряд, а выпив, встречался с продажными женщинами, неизменно жалуясь им на жестокость своей юной возлюбленной. На «оплаченный» период это помогало неплохо, но затем начиналось похмелье и все повторялось снова. Более того, в перерывах между приступами душевных страданий он еще ухитрялся ходить на работу, чувствуя себя совершенно разбитым.

Давно известно, что лучшее лекарство от душевных мук — это время, но когда это время проходит в непрерывном пьяно-похмельном угаре, то оно не отдаляет нашу память от страшного события, которое мы пытаемся пережить, а кажется скомканным в одно большое мгновение, из которого «торчат» обрывки смутных воспоминаний. Поэтому, по прошествии этих двух месяцев Филипп почти не успокоился — ему казалось, что та самая роковая фраза, с которой и началось его добровольное безумие, была произнесена всего пару дней назад. И от этой мысли все вновь вокруг стало болезненным и бессмысленным.

Именно в один из таких, самых невыносимых в его жизни периодов он и появился в морге у Платона.

— Ну, что — допиваем и пора спать? — осведомился тот, которому уже изрядно надоело смотреть на постоянно унылого приятеля.

Филипп кивнул, выпил и вскоре, выпущенный Платоном через заднюю дверь, оказался на улице.

Добравшись до дома ровно в полночь, он еще какое-то время уныло бродил по комнате, пил пиво, курил и размышлял о том, не вызвать ли ему на ночь очередную «девочку». Дважды он подходил к телефону, но чувство сильной физической усталости мешало снять трубку. И тут телефон зазвонил сам.

— Да? — пробормотал удивленный столь поздним звонком Филипп и через мгновение удивился еще больше, узнав голос отца. Они не виделись почти пять лет — то есть именно столько, сколько прошло со времени похорон его матери. Причиной столь долгой разлуки послужила нелепая ссора во время прощания с усопшей.

— Привет, сынок, — как ни в чем не бывало бодрым голосом заявил отец. — Извини, если тебя разбудил.

— Здравствуй. Нет, я не спал. А что-нибудь случилось?

— Да вот решил, наконец, уладить с тобой все наши давние недоразумения и пригласить тебя на свою свадьбу.

— Куда? — Филипп поначалу не поверил услышанному, поскольку его отцу уже перевалило за семьдесят.

— На свадьбу, — невозмутимо повторил отец. — Пойдешь ко мне свидетелем? Она состоится через два дня.

— Ну и на ком же ты женишься? — пьяно усмехнулся сын.

— Сколько лет твоей старушке?

— Двадцать шесть.

Филипп едва не выронил трубку, мгновенно вспомнив сегодняшний случай в морге.

— Ну так что, придешь? — довольный произведенным впечатлением, переспросил отец.

— Приду, однако… Зачем ты на ней женишься? Неужели у тебя хватило глупости думать, что она тебя любит?

— Дурацкий вопрос… Не ожидал от тебя! Впрочем, я отвечу на все твои вопросы, но потом. А пока — спасибо и спокойной ночи. Завтра я тебе перезвоню и скажу, куда нужно будет подъехать.

— Но…

— Потом, все потом, — резко оборвал отец и повесил трубку.

— Потом — это когда? — пробормотал ошарашенный Филипп. — Когда «вскрытие покажет»?

Глава 2. Старые знакомые

Отец Филиппа — Сергей Александрович Коновницын — принадлежал к старинному и знаменитому дворянскому роду, в состав которого входил один из героев Отечественной войны 1812 года и участник Бородинского сражения генерал П. П. Коновницын. Кстати, именно он командовал 3-й пехотной дивизией, оборонявшей знаменитые Семеновские флеши, а после их взятия французами и ранения Багратиона принял на себя командование всей 2-й армией, отведя ее на новые позиции.

Кровь благородных предков сказалась и в облике рядового советского журналиста — Сергей Александрович имел импозантную внешность, крупные и благородные черты лица, вальяжные манеры и бархатистый, хорошо поставленный баритон.

Получив два образования — медицинское и журналистское, — Сергей Александрович всю жизнь проработал в разных медицинских журналах. Пиком его карьеры стало место заместителя главного редактора «Медицинской газеты», откуда он был с треском уволен за то, что соблазнил жену своего шефа. Да, не имея никаких особых талантов или дарований, кроме примечательной внешности, Сергей Александрович по-настоящему преуспел только в должности альфонса. За всю свою жизнь он сменил пять официальных жен, последней из которых была мать Филиппа, а число гражданских жен и любовниц превысило полторы сотни.

Естественно, что с возрастом количество «побед» уменьшалось, что неизбежно портило характер Сергея Александровича (как, впрочем, в свое время испортило и характер самого Казановы!), зато количество проблем нарастало. Даже выйдя на пенсию, Сергей Александрович по-прежнему продолжал живо интересоваться молодыми женщинами, и только после серии обидных неудач, нарвавшись на пренебрежительное обращение типа: «Да куда ты лезешь, дедуля?» — он, наконец, осознал, что время покорения женских сердец ушло, зато осталось время для покупки женских тел!

Но пенсия рядового члена бывшего Союза журналистов СССР явно не была рассчитана на неизбывное сладострастие ее обладателя, и тогда, истощив все свои сбережения и не желая отказываться от прежнего образа жизни, Сергей Александрович принялся распродавать фамильное имущество, чем вызвал справедливый гнев своего единственного законного сына — Филиппа.

Первым «ушел» старинный диван конца XIX века, когда-то стоявший в родовом поместье Коновницыных. На полученные за него пятнадцать тысяч долларов Сергей Александрович блаженствовал почти три года, после чего настало время дорожного несессера, принадлежавшего его прадеду. В состав несессера входило множество серебряных предметов с гербом рода Коновницыных, поэтому отец ухитрился продать его еще дороже — почти за двадцать пять тысяч долларов, причем несессер был приобретен каким-то музеем.

Оставались еще старинные каминные часы, несколько антикварных книг, картина Айвазовского, портрет самого генерала Коновницына в старости, написанный неизвестным художником с натуры, и личное оружие — парадная позолоченная шпага в замечательно инкрустированных ножнах.

К великой ярости Филиппа, почти все полученные деньги уходили у отца на молоденьких шлюх, и лишь изредка он снисходительно отстегивал несколько сот долларов бывшей жене и сыну. Впрочем, надо отдать ему должное — когда она умерла, то все расходы на похороны матери своего единственного ребенка он взял на себя. При этом Сергей Александрович вел себя настолько равнодушно — он даже отказался подойти к гробу и проститься с покойницей, что вызвал всеобщее возмущение родственников и гнев сына. Все кончилось тем, что он невозмутимо пожал плечами и просто ушел в тот момент, когда гроб уже грузили в машину, чтобы везти на кладбище.

Именно после этого возмутительного случая Филипп перестал звонить или заезжать к отцу. При этом он сам немало тяготился подобным положением дел — как-никак, но они оставались единственными ближайшими родственниками, поэтому с радостью воспринял поздний звонок отца и в назначенный день явился к нему на свадьбу.

— Вот, милейшая Полина, познакомься с моим родным сыном, — отец с явной гордостью представил ему свою молодую невесту — высокую и стройную блондинку с неправильными, но свежими и весьма приятными чертами лица.

Дело происходило в зале ожидания Краснопресненского загса, где уже находилось несколько приглашенных гостей — приятели Сергея Александровича со своими старыми и весьма раздраженными женами. Причина этого раздражения лежала на поверхности — а вдруг и все остальные мужья последуют примеру этого «старого хрыча» и переженятся на молоденьких?

Девушка изумленно взглянула на Филиппа, вспыхнула — то ли от смущения, то ли от ярости, а затем повернулась к будущему мужу.

— Но ты мне раньше никогда не говорил, что у тебя есть сын!

— А разве это что-нибудь меняет? — удивился Сергей Александрович.

Филипп смотрел на Полину во все глаза. Их изумление было взаимным, ибо он с первого взгляда узнал в ней одну из «девушек по вызову», услугами которой весьма активно пользовался примерно месяц назад, во время своего длительного загула.

— Ну вы хоть руки друг другу пожмите или поцелуйтесь, что ли… — засуетился отец, удивленный холодностью и едва скрываемой враждебностью между будущей женой и сыном. — Все-таки через пятнадцать минут породнитесь!

«О черт, вот положение!» — думал про себя Филипп, пожимая теплую руку Полины и цедя сквозь зубы:

— Очень приятно.

«Сказать ему, что она — шлюха, и сорвать свадьбу? А если он и так это знает, но не хочет, чтобы об этом знали другие? Вдруг он тоже выписывал ее по телефону той же фирмы, что и я?»

— А как, интересно, вы познакомились? — осторожно поинтересовался он, не зная, на что решиться.

— На улице, — охотно пояснил отец, — Полина спросила меня, как найти меховое ателье, которое находится в соседнем с моим доме, и я вызвался ее проводить.

«Ага, значит, он ничего не знает…»

В этот момент распахнулись двери, заиграла музыка, и пышная белокурая дама-распорядитель в нарядном голубом платье пригласила «брачующихся» пройти в зал бракосочетаний, с трудом скрывая изумление от вида столь странной пары — со стороны это выглядело так, будто бы дедушка женился на своей внучке.

— Но ты хоть помнишь историю собственного отца, а моего деда? — в последний момент успел спросить Филипп. — Неужели не боишься ее повторения?

Сергей Александрович зло взглянул на сына, но не успел ответить.

— А что это за история? — тут же заинтересовалась Полина, беря под руку своего суженого. — Впрочем, сейчас не время, потом расскажешь…

Филиппу ничего не оставалось, как последовать вслед за ними. Переводя взгляд с седого затылка отца на белокурый, тщательно завитой затылок невесты, он задумчиво покусывал губы…

А история его деда — Александра Павловича Коновницы-на, о которой он тщетно пытался напомнить своему отцу, была настолько примечательной, что, благодаря воспоминаниям современников, даже вошла в анналы истории начала XX века.

Дело в том, что где-то в перерывах между первой и второй русской революциями, примерно в 1909–1912 годах, молодой дворянин Александр Коновницын в одно и то же время увлекся революционными идеями и юной русоволосой красавицей, происходившей из мещанского сословия. Собственно говоря, именно эта девица, впоследствии оказавшаяся членом РСДРП, и пробудила интерес своего возлюбленного к самым «порочным» идеям двадцатого века.

Они любили друг друга, дело шло к свадьбе, как вдруг однажды, к немалому изумлению Коновницына, его юная возлюбленная явилась к нему вся в слезах и заявила, что не только не может выйти за него замуж, но ее родители категорически настаивают на том, чтобы они никогда больше не встречались.

«Но почему, почему? — недоумевал молодой дворянин. — Ведь я достаточно богат и могу обеспечить тебе достойную жизнь! Кроме того, ты сама признавалась, что любишь меня!»

В ответ он получил бурю вздохов, водопад слез и массу совершенно невнятных объяснений, самым вразумительным из которых была ссыпка на некие таинственные «интересы революции». Несмотря на все его усилия и уговоры, это свидание оказалось для них последним. Велико же было изумление покинутого любовника, когда вскоре он случайно узнал о том, что его двадцатилетняя возлюбленная вышла замуж за семидесятилетнего богатого купца!

Через год, кое-как утешившись, Коновницын женился на другой, продолжая ломать голову над тем, что помешало ему быть счастливым со своей первой любовью. Он встретился с ней спустя пятнадцать лет, уже в советские времена, и лишь тогда узнал потрясшую его до глубины души разгадку всей этой истории!

После загса все приглашенные расселись по трем машинам и отправились на квартиру Сергея Александровича праздновать свадьбу. Филипп оказался в одной машине с «новобрачными», однако ни малейшей возможности поговорить наедине или с отцом, или с Полиной ему так и не представилось. И лишь уже глубоко под вечер, когда все изрядно охмелели, Полина, проходя мимо сидевшего за столом Филиппа, вдруг наклонилась к его уху и быстро шепнула:

— Пригласи меня потанцевать.

Он кивнул, встал и сделал приглашающий жест. Отец в тот момент беседовал с кем-то из гостей, а потому поначалу не обратил на них внимания.

— Не говори отцу о том, чем я раньше занималась, — попросила Полина, оказавшись в объятиях Филиппа. В этот момент они находились в другой комнате, где гремела музыка и никто из присутствующих не мог их услышать.

— Но зачем ты это сделала? — слегка опьяненный Филипп вдруг вспомнил их недавние развлечения и ощутил сильнейшее вожделение. До чего же глупый вопрос он задает, если именно сейчас искренне завидует отцу и предстоящей ему ночи!

— Только не думай, что из-за прописки. Я — коренная москвичка, и у меня есть своя квартира, — быстро ответила Полина.

— Но тогда зачем?

— А ты не думаешь, что мне могут нравиться старички? — усмехнулась она.

— На твоей работе они должны были тебе нравиться, поскольку не слишком утомляли, — ответно усмехнулся Филипп, — но по жизни в это трудно поверить.

— Ты ничего ему не скажешь?

— Не скажу, если ответишь на мой вопрос.

— Мне надоело жить с родителями и захотелось самостоятельности.

— И квартиры по наследству?

— Не говори ерунды. Я здесь не прописана и прописываться не собираюсь.

— Так я тебе и поверил.

— Короче, — отстраняясь от него, вдруг зло сказала Полина, и глаза ее угрожающе блеснули, — если ты что-нибудь разболтаешь отцу, то очень пожалеешь. Среди моих бывших клиентов есть такие типы, которые, по моей просьбе, изувечат тебя как бог черепаху!

Угроза была более чем реальной — Филипп прекрасно помнил того могучего «быка», который в свое время и привез ему Полину.

— Да ладно, не скажу, — отвечал он, пожимая плечами. — Какое мне дело до отцовских затей. Пусть развлекается старикашка…

— Спасибо, — и вновь Полина сделала совершенно неожиданный жест — прильнула к нему и быстро поцеловала в губы, одновременно с этим медленно проводя рукой по ширинке его брюк. Затем она быстро вышла из комнаты, оставив Филиппа в совершенной растерянности. Или он чего-то не понимает, или здесь дело нечисто…

Надо бы предпринять какие-нибудь шаги, что-то сделать, выяснить, упредить. Но, в конце концов, какое ему до всего этого дело! Эх, почему это свадьба отца, а не его собственная? Где там сейчас его драгоценная Вера и чем она занимается… со своим проклятым мужем? Одна только мысль об этом заставила Филиппа стиснуть зубы и почувствовать, как на глазах в очередной раз закипают слезы.

Глава 3. Медовый месяц

Выйдя замуж в 27 лет совершенной девственницей, не так-то легко впервые познавать «науку любви»! Впрочем, все это настолько быстро утратило свою новизну, что Вера практически ни о чем не жалела. От природы она была достаточно равнодушна к вопросам секса, практически никогда не испытывала острого возбуждения или вожделения и даже очень редко видела эротические сны. Поэтому «так получившееся» воздержание давалось ей весьма легко.

Главных причин у этого воздержания было две — стеснительность и самоуверенность. С одной стороны, она не любила смотреть порно, хотя при этом охотно выслушивала рассказы замужних подруг об их интимной жизни с мужьями; с другой — не могла представить себя в пассивной роли возлюбленной, когда какой-то мужчина будет вытворять с ней нечто «непристойное», а ей придется все это терпеть. Кроме того, где найти достойного ее «принца на белом «Мерседесе», перед которым бы она охотно согласилась раздеться?

Все намеки на секс или эротику вызывали у нее смешанные чувства сдержанного любопытства пополам со смехом. Возможно, сам вид мужского члена был потому для нее смешон, что вызывал одну очень забавную ассоциацию.

Однажды зимой они с подругой катались на лыжах. Первой по лыжне, проходившей по опушке леса, шла Вера, за ней, стараясь не слишком отставать, подруга. И тут произошло неожиданное — откуда-то из-за поворота показался лыжник — высокий мужик лет тридцати пяти. Увидев девушек, он остановился, одним движением сдернул лыжные штаны до колен, обнажив на морозе свое мужское достоинство, после чего не спеша двинулся им навстречу.

Подруги застыли от изумления, одновременно подумав об одном и том же: «Ну вот, даже здесь на маньяка нарвались!» Но им повезло — сзади их догоняли еще двое лыжников, заметив которых эксгибиционист поспешно развернулся и, даже не надевая штанов, помчался вперед по лыжне, сверкая на солнце голым задом. Все это выглядело настолько смешно, что подруги долго не могли прийти в себя от хохота.

Закончив институт и проработав около двух лет, Вера случайно познакомилась с понравившимся ей молодым человеком, который был всего на год ее старше. Вадим являлся специалистом в области компьютеров и работал в одной частной фирме. После полугодового ухаживания Вера все чаще стала задумываться о замужестве. Перспектива остаться старой девой ее не устраивала, все подруги давно были замужем и имели детей, так что положение «белой вороны» тоже стало надоедать. Но больше всего ей надоело однообразие жизни — работа, родители, вечерние прогулки с подругами и непрекращающееся преследование Филиппа.

В конце концов, лучшего способа изменить устоявшийся образ жизни и избавиться от своего бывшего преподавателя, чем замужество, вряд ли можно было найти. Поэтому Вера легко согласилась на предложение Вадима, они вместе подыскали и сняли квартиру, неподалеку от ее места работы, подали заявление и сыграли скромную свадьбу, на которую пригласили только родственников и самых ближайших друзей.

Первая брачная ночь прошла на удивление обыденно — Вера разделась первой, легла и с любопытством стала следить за действиями своего мужа. Он был нежен, тактичен, проворен, уважал ее застенчивость и неопытность, так что все прошло как нельзя лучше — и практически безболезненно.

Медового месяца у них не получилось — оба работали, встречались только вечерами, и муж почти сразу после ужина весело и нежно подводил ее к постели. Вера не разделяла его пылкости, но и не противилась ей, надеясь на то, о чем писали в разных сексуальных пособиях, что рано или поздно в ней проснется настоящая женщина и тогда она начнет испытывать оргазм. Пока же ей были всего лишь приятны его ласки и поцелуи, но и только.

Сначала Вадим удовлетворялся пассивной ролью своей молодой жены, однако потом осторожно начал приучать Веру к ее доле активности. Для начала она научилась ласкать его член рукой, потом позволила сменить уже привычную «миссионерскую позу» на более эротичную, встав на четвереньки и повернувшись задом, а затем, по просьбе мужа, осторожно и неумело стала заниматься с ним оральным сексом.

К этому времени она уже начала чувствовать возбуждение от его предварительных ласк, вздыхала, трепетала, охотно подавалась навстречу его движениям и, наконец, почувствовала нечто похожее на оргазм. Это блаженное ощущение вызвало у нее полувсхлип-полустон и при этом породило одну смешную мысль — а что, если в один из таких моментов позвонить Филиппу и дать ему послушать собственные стоны и вздохи? Представление о том, как он будет метаться, мучиться, а затем побежит напиваться, вызывало у нее дополнительное возбуждение, смешанное с каким-то странным злорадством. «Так ему и надо!» Почему и за что? — об этом ей думать не хотелось. Да за долгое и нудное ухаживание и постоянные предложения выйти за него замуж — вот за что!

Несмотря на явный прогресс, она по-прежнему оставалась достаточно равнодушной к сексу и еще ни разу сама первая не предложила мужу заняться с ней этим процессом, на котором были словно помешаны все остальные…

— Ну все, а теперь давай покурим, — раскрасневшаяся Вера сдула со лба волосы, осторожно отстранилась от разгоряченного мужа, который никак не мог отдышаться после достаточно бурно проведенного полового акта, и потянулась за сигаретами.

Они закурили, легли рядом и накрылись прохладной простыней.

— Тебе понравилось то, как у нас сегодня получилось? — первым делом поинтересовался Вадим.

— Да.

— Ну вот и замечательно, тогда давай заниматься этим почаще!

На это Вера лишь неопределенно пожала обнаженными плечами, что можно было расценить как знак согласия, и обрадованный муж тут же потянулся, чтобы поцеловать ее в щеку.

— Ты у меня такая целомудренная и стеснительная, что я одно время даже не знал, как с тобой обращаться.

— А разве это плохо?

На этот раз пожал плечами Вадим.

— Понимаешь, — затягиваясь и выпуская дым в потолок, заговорил он, — хорошая жена должна не только хорошо готовить, но и быть в постели страстной любовницей, то есть уметь делать все, причем делать это с удовольствием. Давай, чтобы отучить тебя от застенчивости, я буду приносить домой самую крутую порнуху, а ты будешь смотреть — и учиться.

— Ну вот еще!

— А что? — и он удивленно повернулся к жене, которая в тот момент стряхивала пепел со своей сигареты.

— Ты же знаешь, что я не люблю порнуху, — решительно заявила Вера.

— А жаль. Знаешь, сейчас, когда я хожу по квартирам… — к тому времени Вадим уже уволился из разорившейся фирмы и устроился в другую, которая занималась ремонтом компьютеров и телевизоров на дому, — то иногда попадаю к старикам, у которых есть видео и множество порнографических кассет. Представляешь — человеку уже под семьдесят, а он с удовольствием смотрит подобные фильмы…

— И что — возбуждается при этом?

— Наверное, а иначе зачем смотреть?

— Ну, а меня это не возбуждает.

— А я тебя возбуждаю?

— Более или менее.

— Но ты меня любишь?

— Да, — усмехнулась она.

— А чему ты усмехаешься?

— Ты спрашиваешь меня об этом так же часто, как в свое время Филипп предлагал выйти за него замуж.

— Так ты все еще помнишь этого своего врача?

— Да нет, только сейчас вспомнила, — Вера загасила сигарету и, заметив, что в глазах мужа вновь вспыхнули сладострастные огоньки, поспешно добавила: — Давай спать, а то и тебе и мне завтра рано на работу.

— Давай, — со вздохом согласился Вадим. — Как все-таки жаль, что мы поженились в такое неудачное время. Эх, если бы мы могли одновременно уйти в отпуск!

— И что тогда, — уже поворачиваясь на бок, поинтересовалась Вера.

— Тогда бы мы могли целые дни проводить в постели!

— Это было бы ужасно… — сонно пробормотала она с нескрываемой иронией в голосе.

— Добрый день, мастера вызывали?

— А как же, — лениво протянула красивая пышнотелая брюнетка не старше двадцати лет, в белом махровом халате, окидывая Вадима оценивающим взглядом. — Видак сломался, и теперь делать не хрена стало. Проходи, чего встал…

«Ух, какие груди, — успел подумать Вадим, прежде чем девица ленивым движением запахнула халат, который, впрочем, тут же распахнулся снова, — не то что у Веры», — с сожалением добавил он, вспомнив маленькие, девичьи груди жены.

— Ну, проходи в комнату, долго ты на меня будешь пялиться? — поторопила хозяйка.

— Обувь снимать?

— Ага, и штаны тоже.

Голос у нее был волнующе-хрипловатого тембра, а вся лениво-циничная манера разговаривать выдавала если и не откровенную шлюху, то весьма развратную женщину. И это не на шутку взволновало Вадима, который за три месяца своей женитьбы имел опыт совсем иного общения…

«Интересно, если ли у нее кто дома?» — подумал он, снимая ботинки в передней.

Оставшись в одних носках, он подхватил с пола чемоданчик с инструментами и прошел в гостиную, где царил весьма красноречивый беспорядок — диванные подушки валялись на полу, вперемешку с предметами женской одежды, а на журнальном столике громоздилось несколько пустых бутылок и стаканов. Но еще больший бардак царил в спальне, дверь в которую была распахнута настежь, так что Вадим не сумел удержаться от любопытствующего взора. Постель разобрана и сильно смята.

«Не слабо здесь кто-то порезвился вчера вечером», — подумал Вадим, оглядываясь на хозяйку квартиры, которая тем временем плюхнулась на диван, обнажив красивые голые ноги, и закурила.

— Что, нравлюсь? — заметив его взгляд, усмехнулась она и, не дожидаясь ответа, добавила: — Ты давай-давай, делай свое дело, не отвлекайся.

— Да я не отвлекаюсь, — буркнул Вадим, чувствуя непонятное раздражение. Странно — человек, можно сказать, только что из постели любимой жены, и вот на тебе… Черт, но ведь до чего соблазнительна, стерва!

Он подошел к телевизору, на котором стоял видеомагнитофон, снял его и повернулся, ища место посветлее, где бы можно было вскрыть корпус. Такое место нашлось только на кухонном столе, грязную посуду с которого хозяйка лениво переставила в раковину, но даже не подумала вымыть.

Пока Вадим копался во внутренностях видеомагнитофона, выискивая неисправность, хозяйка квартиры какое-то время постояла в дверном проеме, выдыхая сигаретный дым ему прямо в спину, а затем, когда ей это надоело, вернулась в гостиную, оставив его одного.

— Скажи, когда закончишь, — крикнула она ему оттуда.

— Ладно, — ответил он, сосредоточенно орудуя отверткой и стараясь при этом думать о Вере. Все-таки они вчера очень даже славно трахнулись…

Через какое-то время хозяйка вновь появилась в кухне и тут же полезла в холодильник.

— Пивка хочешь?

— Нет, потом, — покачал головой Вадим.

— Ну, а я сейчас выпью, а то голова трещит после вчерашнего, — она с треском открыла банку «Баварии» и тут же выругалась, неосторожно пролив пиво себе на халат: — О, бля, ну что за невезуха!

Сделав несколько жадных глотков, она прошла в ванную и включила воду.

Тем временем Вадим заменил неисправную деталь, закрыл корпус и, взяв в руки видеомагнитофон, направился в гостиную. По дороге он едва не наткнулся на открываемую дверь ванной.

— Что, уже готово? — поинтересовалась хозяйка. — Быстро же ты!

— Да тут неисправность пустяковая… Пойдем проверим, как работает.

— Сейчас, только воду выключу.

Пока Вадим устанавливал и подключал видеомагнитофон, девица вышла из ванной и встала за его спиной. Убедившись, что техника работает нормально, она удовлетворенно хмыкнула и скрылась в спальне.

— Эй, мастер, сколько я тебе должна?

Вадим назвал сумму.

— А у тебя сдачи со ста баксов найдется?

— Откуда, это же мой первый визит.

— О черт, а что же тогда делать? — девица вышла из спальни и остановилась в дверях. — У меня из наших денег только мелочевка…

— Сходи разменяй или давай я схожу, — предложил Вадим.

— Ну вот еще, разбежался, — хмыкнула она. — Так я тебе и поверила.

— Сама иди, раз не веришь.

— Да лень мне куда-то тащиться… настроение не то, — она в очередной раз внимательно взглянула на Вадима и вдруг спросила: — Слушай, а может, натурой возьмешь?

От столь откровенного предложения он внутренне затрепетал, почувствовав дрожь в коленях и холод в ладонях.

— Ну, че молчишь? Не нравлюсь, что ли? — глядя на него в упор, допытывалась брюнетка.

— Да нет, нравишься.

— Ну тогда договорились? — и она взялась обеими руками за пояс халата.

Вадим нервно кивнул, и через минуту халат слетел на пол, полностью обнажив стоящую перед ним женщину. Он глубоко вздохнул и сделал шаг к ней, стягивая на ходу куртку.

— Погодь, погодь, — вдруг задумалась брюнетка, — а у тебя гандоны есть?

— Откуда?

— Тьфу, черт, и у меня вчера кончились.

Вадим уже начал было расстегивать рубашку, но, заметив нерешительность в глазах женщины, остановился.

— Так что теперь делать? — растерянно спросил он.

— Ты женат?

— Да.

— Давно?

— Да уж почти три месяца.

— От жены по бабам еще не начал шляться?

— Нет.

— Ну тогда ладно, обойдемся без гандонов, — решительно заявила брюнетка, поворачиваясь к нему спиной и направляясь к постели. — Раздевайся в гостиной и заходи сюда… Но, учти, только один раз — не больше!

Через полчаса Вадим, покинув квартиру, спускался по лестнице и все еще испытывал чувство сожаления, что все кончилось так быстро. Какая, черт подери, классная телка и как она умеет заводить мужчин! Эх, если бы его жена вела себя столь же соблазнительно…

Глава 4. События начинаются

Одно дело — когда в порыве неистового отчаяния ты сам готов умереть от несчастной любви, и совсем другое — когда кто-то пытается тебе в этом помочь, хотя ты его об этом вовсе не просил!

Спустя примерно две недели после свадьбы отца Филипп едва не лишился жизни в результате более чем странного покушения. Это произошло поздно вечером, когда он, возвращаясь домой с работы, задумчиво прогуливался по пустынному перрону станции «Семеновская» и в ожидании поезда продолжал размышлять о загадке естественной смерти.

«…Простейшие одноклеточные организмы способны к бесконечному делению, потому их можно назвать бессмертными, если только не считать смертью деление материнской клетки на две дочерних. Клетки же многоклеточных организмов утрачивают подобную способность, но зато обретают специализацию. В сущности, человек — это сообщество высокоспециализированных клеток. К бесконечному делению способны только простейшие клетки типа соединительной ткани и раковые — то есть больные клетки. Специализация возникает для наилучшего приспособления к окружающей среде, одновременно с этим возникает и запрограммированность организма на конечный рост. Что же получается? Окружающая среда бесконечно развивается, оказывая на нас воздействие даже при самых благоприятных условиях — например, в виде космического излучения, а организм прекращает свое развитие в момент достижения пика репродуктивного периода. Именно это противоречие — между конечностью развития организма и бесконечностью развития среды — и является основой для понимания смерти. Все конечное в мире рано или поздно «изнашивается» и гибнет — об этом говорит второй закон термодинамики.

Но если деятельность разума и жизни ограничена материальными законами Вселенной — то есть бессмертие индивидуального разумного организма «упирается» в конечность его развития, — то идеально-свободная сфера деятельности нашего самосознающего «Я» не ставит, да и не может ставить ему никаких ограничений. Поэтому, поместив себя на место Бога, самосознание должно взять на себя и решение проблемы бессмертия, в каком бы виде это в данный момент не представлялось — клонирование и пересадка мозга, постоянное восстановление иммунной системы, исправление генетических ошибок и «зацикливание» организма и т. д. Бессмертие должно, наконец, стать не предметом религиозной веры, а научной проблемой. Религия утверждает, что существует только одна вещь, которая равносильна вечности и имеет в ней смысл — это любовь. На самом же деле эта вещь — познание!»

Из туннеля донесся гул приближающегося поезда. Филипп повернулся в его сторону, задумчиво следя за приближающимися огнями. И тут краем глаза он вдруг заметил какого-то парня довольно бомжеватого вида, небрежно прислонившегося к ближайшей колонне. Филипп на мгновение обернулся, встретился с внимательным взглядом мутных глаз этого парня, пожал плечами: «Какого черта он на меня так уставился!» — и отвернулся навстречу подходящему поезду. От неминуемой смерти его спасло только какое-то чисто интуитивное чувство опасности, выработанное еще во времена службы в Афганистане. Все дальнейшее заняло не более пяти секунд. Поезд уже выходил из тоннеля, а поскольку Филипп стоял в конце платформы, постольку уже через мгновение с ним должен был поравняться головной вагон.

Но именно в этот момент он решил снова обернуться на следившего за ним парня. Тот уже резко оторвался от колонны и бежал к Филиппу с самым безумным взглядом. Отпрыгивать в сторону было слишком поздно, и тогда Филипп стремительно проделал именно то, что неоднократно проделывал в Афгане после крика «мина» или «граната» — то есть проворно бросился на перрон, распластавшись у самого края платформы.

В последний момент нападавшему все же удалось затормозить, и хотя он буквально уперся в лежащего Филиппа подошвами грязных кроссовок, но устоял на ногах и не перелетел через него прямо на рельсы, навстречу поезду. Филипп приподнял голову, опасаясь, что тот все же постарается столкнуть его в щель между платформой и быстро проносящимися вагонами, но увидел только спину — парень быстро бежал в сторону выхода из метро и через секунду уже скрылся за колоннами.

Коновницын проворно поднялся на ноги, отряхнулся и ошалело покачал головой. Следуя традициям боевиков и детективов, ему бы следовало броситься за нападавшим, поймать его и заставить признаться в том, «на кого он работает». Это был самый верный способ если и не обезопасить себя от дальнейших покушений, то хотя бы приготовиться к ним заранее, узнав об источнике опасности. Однако он был настолько потрясен случившимся, что подобные мысли пришли ему в голову лишь тогда, когда он уже сидел в почти пустом вагоне и понемногу приходил в себя.

Что за чертовщина? Неужели он ухитрился чем-то не понравиться какому-нибудь психопату, который, накачавшись наркотиков, уже не отдает себе отчет в своих действиях? Иных объяснений не находилось — кому нужна жизнь скромного кандидата медицинских наук и заместителя заведующего лабораторией генетики при Медицинской академии?

Открывая ключом входную дверь, Филипп услышал звонок телефона и заторопился. В прихожей он метнулся к тумбочке и сорвал трубку.

— Да, я слушаю.

— Филипп, это Полина. Где ты пропадаешь, я тебе звоню, звоню!

— А что случилось?

— С отцом беда.

— Что именно? Говори конкретно! — встревоженно потребовал Филипп.

— А я что врач, что ли? — огрызнулась женщина. — Пятнадцать минут назад захрипел, дернулся и отрубился. Я его пыталась откачать, как могла, но ни хрена не получилось.

— Но он еще жив? Пульс есть? Дышит?

— Да не знаю я!

— Так что ж ты, дура, мне звонишь? — не выдержал Филипп. — Скорее вызывай «скорую».

— Но ты ведь тоже врач.

— Вызывай «скорую», а я немедленно еду!

Сидя в машине, быстро мчавшейся по ночным улицам, и нетерпеливо подгоняя шофера, Филипп мучился от томительного нетерпения. Его мозг сверлила страшная мысль: а вдруг все это неспроста, вдруг та давняя история повторяется, и его отца убили одним из самых дьявольски изощренных способов, какой только можно представить? Неужели Полина оказалась на это способной? Но ведь и тот старик в морге умер при подобных обстоятельствах — поздно ночью, в постели с молодой женой… Вдруг это действует целая шайка? Но тогда… — и он невольно похолодел от страха — вполне возможно, что сегодняшнее покушение на него организовано теми же людьми, ведь он является наследником отца и должен получить одну четвертую часть имущества, даже если тот успел написать завещание и переписать все на жену!

А что, если даже этот звонок — ловушка и сейчас там его ждут сообщники Полины, чтобы поскорее прикончить?

От всех этих мыслей ему стало не по себе, и он уже даже решил, прежде чем подниматься к отцу, вызвать милицию. Но когда машина подкатила к самому подъезду, то возле него уже стояла «скорая» — и Филипп немного успокоился. Возможно, отца удалось спасти, а все его подозрения не более чем плод воспаленного воображения…

Выскочив из лифта, он устремился к квартире отца, дверь в которую была слегка приоткрыта. В гостиной столкнулся с молодым, но уже начинающим лысеть врачом, деловито сматывавшим шнур от стетоскопа. Медсестра лет сорока собирала несессер с инструментами.

— Ну что?

Врач недоуменно вскинул глаза.

— Это мой отец, — торопливо пояснил Филипп. — Что с ним?

Врач оглянулся на медсестру и пожал плечами.

— Говорите членораздельно, — повышая голос, потребовал Филипп, — тем более что я тоже врач и даже кандидат медицинских наук, — зачем-то добавил он.

— Острая сердечная недостаточность, — сочувственно заявил врач. — Крепитесь, коллега, мы сделали все, что могли…

— А что могло ее вызвать? — продолжал допытываться Филипп, не обращая внимания на Полину, которая появилась откуда-то из кухни, держа в руке дымящуюся сигарету. Она была в длинном белом халате, из-под которого выглядывала кружевная ночная сорочка.

— Ну, это вы не хуже меня знаете, — удивился врач. — В данном случае, мне думается, что смерть наступила во сне.

— Вы уверены?

— Не так чтобы на сто процентов. Но, судя по положению тела… Впрочем, пройдите сами и взгляните.

Филипп мельком, зло глянул на Полину, быстро прошел в спальню и так же быстро вернулся. Собственно говоря, с отцом могло произойти все, что угодно, и его спокойная поза — посреди постели, с закрытыми глазами и лежавшими вдоль тела руками — ни о чем не говорила.

— Я думаю, вам не надо рассказывать о том, что делать дальше, — обратился к нему врач, в то время как медсестра говорила по телефону. — Вызовите спецмашину, но лучше дождитесь утра — тогда это обойдется дешевле. При наших с вами зарплатах разница окажется довольно существенной. Впрочем, поступайте как знаете, а мы уходим — поступил новый вызов.

Он протянул руку, и Филипп ее машинально пожал.

— Мои соболезнования.

— Спасибо.

Закрыв дверь, Филипп медленно прошелся по гостиной, заложив руки за спину и напряженно размышляя.

— Что будем делать? — не выдержав его долгого молчания, поинтересовалась Полина.

— У тебя выпить есть?

— Да, разумеется. Виски хочешь?

— Виски? — удивился Филипп. — Вы что с ним пили виски?

— Да, по чуть-чуть, а что?

— Ничего. Налей полстакана.

До предела напряженные нервы настоятельно требовали хотя бы малейшего послабления, поэтому Филипп залпом проглотил поданный ему стакан. Затем он продолжил расхаживать по комнате, а Полина, предварительно закрыв дверь в спальню, села на диван и прикурила новую сигарету.

— Вы сегодня занимались с ним любовью? — вдруг спросил Филипп, резко останавливаясь прямо напротив нее.

— С чего ты взял? — равнодушно пожала плечами она. — Да у твоего с этим делом были большие проблемы. Раз в неделю, да и то… — и она пренебрежительно взмахнула рукой, — сплошные мучения.

— Врешь, он был достаточно крепок и нередко выписывал себе девушек по вызову!

— Неужели? И давно это было последний раз?

Филипп вспомнил, что до момента свадьбы не видел отца четыре года, поэтому ничего не может утверждать наверняка.

— Расскажи, как все это произошло, — чуть смягчив тон, попросил он.

— Я не знаю. Мы разделись, легли спать, погасили свет, и вдруг он начал хрипеть и дергаться. Я испугалась, тут же вскочила, начала допытываться, что с ним, хотела дать ему валокордин, но он так стиснул зубы, что ничего не получилось.

— Ну и?

— А дальше он затих, и глаза закатились. Тут уж я сообразила и бросилась звонить тебе. Ты что, меня в чем-то подозреваешь?

— Он оставил завещание? — вопросом на вопрос ответил Филипп.

Полина совершенно равнодушно пожала плечами.

— А я знаю? Он мне никогда ни о чем подобном не говорил. Да брось ты, Филипп, расслабься… Ты думаешь, мне его не жалко?

Сейчас ее голос прозвучал настолько искренне, что Филипп присел рядом, после чего произошло уж совершенно неожиданное — Полина бросила сигарету в пепельницу, прильнула к его груди и разрыдалась.

Растерянный Филипп неуверенно и неловко принялся ее утешать, одной рукой поглаживая по разметанным волосам, другой — придерживая за вздрагивающие плечи. В этом своем халате Полина была такая теплая, уютная, упругая, благоухающая… В какой-то момент она вдруг приподняла заплаканное лицо, и Филипп, не соображая, что делает, стал целовать ее мокрые щеки. Внезапно она вздохнула, чуть приподнялась и приоткрыла свои соблазнительные губы. Окончательно потеряв голову, он прильнул к ним поцелуем и тут же вздрогнул, почувствовав, с какой страстной жадностью ее горячий язык проник в его рот.

— Что ты делаешь? — с трудом отрывая ее от себя, пробормотал он в тот момент, когда ее рука начала уверенно расстегивать его брюки.

— А что?

— Постой… при мертвом!

Как бы это ни было в данный момент неуместно, но Филипп вдруг вспомнил сцену между Дон Гуаном и Лаурой из пушкинского «Каменного гостя», после того как Дон Гуан заколол Дона Карлоса. Что за бред!

— Ну и что? Я хочу тебя! — требовательно произнесла Полина, повторяя свою попытку.

— Не сходи с ума!

— Да что в этом такого?

— А ты не понимаешь?

Филипп оттолкнул ее и рывком поднялся с дивана.

— Куда ты? — испуганно воскликнула Полина, заметив его движение по направлению к входной двери. — Ты же не собираешься оставить меня здесь наедине с покойником?

Он на мгновение задумался, а затем не слишком решительно и довольно холодно ответил:

— Не хочешь оставаться здесь — собирайся, поедем ко мне.

Про себя он подумал, что это не слишком удачная идея — во время их отсутствия отцовскую квартиру могли обокрасть. Но его и самого отнюдь не привлекала перспектива провести ночь наедине с мертвым отцом. Ведь если смерть отца носит неестественный характер, а его собственные подозрения в отношении Полины имеют определенные основания, то…

Филипп оглянулся на девушку, но та радостно, словно бы только и ждала этого предложения, бросилась собираться. Нисколько не стесняясь присутствия Филиппа, она быстро сбросила халат и ночную сорочку, нагишом прошлась по комнате и, подойдя к платяному шкафу, стала копаться в ящиках. Не в силах сдержаться, Филипп жадно, но украдкой поглядывал на нее. Черт, но в этом адском сочетании смерти и секса была такая неистовая взрывная сила, что ему хотелось овладеть Полиной прямо сейчас, здесь, немедленно, и он стискивал зубы, не позволяя себе окончательно поддаться этому сатанинскому желанию. Чтобы хоть немного успокоиться, он плеснул себе еще виски, залпом выпил и вдруг поймал себя на странной мысли: интересно, а как бы повел себя его сладострастный отец в подобной ситуации? А ведь наверняка бы не сдержался, старик!

— Сейчас, сейчас, скоро я буду готова, — словно понимая его чувства, пообещала Полина, стоя босиком на ковре и натягивая свитер, — вот только джинсы надену и немного накрашусь…

— Краситься-то зачем? Кто тебя сейчас увидит?

— Да, верно.

Она вела себя настолько естественно, что слегка захмелевший Филипп почти успокоился. Ну не похожа эта девушка на сообщницу бандитов! Да, развратна, да, цинична, но ведь есть же в ней и вполне естественные человеческие чувства! Кстати, именно этим она понравилась ему еще во время их первого свидания, когда он вызвал ее к себе домой через одну из «фирм досуга». Возможно, именно это и привлекло к ней его покойного отца…

Внезапный телефонный звонок заставил его вздрогнуть и машинально посмотреть на часы — без четверти два. Кто это может звонить так поздно?

Полина натягивала джинсы, поэтому Филипп успел поднять трубку первым.

— Да, я слушаю.

Звонивший, видимо, не ожидал услышать мужской голос, поэтому промолчал.

— Я слушаю, говорите, — повторил Филипп, в то время как Полина замерла на месте, не сводя с него настороженных глаз.

— А ты кто, мужик? — неожиданно прорезался хриплый мужской баритон.

— Вам кого надо?

— Это номер 356-18-91?

— Да, верно.

— Извини, брат, кажись, не туда попал.

Филипп медленно положил трубку на рычаг, чувствуя, как сильно колотится сердце. Несмотря на последнюю фразу, произнесенную после небольшой паузы и с явной запинкой, он почувствовал фальшь в голосе собеседника. Неужели все-таки его подозрения верны и это звонил сообщник Полины? Филипп посмотрел на нее.

— Кто это звонил? — спросила она, энергично двигая бедрами, чтобы влезть в обтягивающие джинсы.

— Кажется, один из твоих знакомых…

— Моих знакомых? Я никого не жду! — решительно заявила она.

— Н-да? Так ведь и он тоже никого не ждал, кроме тебя, поэтому и повесил трубку.

— Не валяй дурака! — с внезапным раздражением заявила она. — И поехали скорей к тебе, может быть, хоть там ты, наконец, успокоишься.

«Почему она торопится? — с ужасом подумал Филипп. — А вдруг эти ее сообщники уже сидят внизу, в машине? Стоит нам только выйти и… Черт, а не остаться ли здесь?»

— Ну, ты идешь? — уже выходя в прихожую и рассматривая себя перед зеркалом, поторопила Полина.

— Иду, — упавшим тоном подтвердил Филипп, медленно переставляя ватные ноги и чувствуя себя как человек, ведомый на казнь…

Глава 5. Взрыв на кладбище

Тяжело за одну неделю дважды побывать на одном и том же кладбище. Но когда в одном случае этого требует сыновний долг, а в другом — дух боевого товарищества, то поневоле приходится стать «завсегдатаем» этого невеселого места.

В понедельник Филипп похоронил здесь отца, а уже в четверг вновь приехал на Троекуровское кладбище, чтобы поприсутствовать на встрече ветеранов Афганистана, которые пришли на могилу руководителя союза ветеранов, погибшего ровно три года назад после того, как под днище его новенького «Ниссана» была заложена радиоуправляемая бомба.

Возле одной из могил, расположенных в глубине аллей, под молодой березкой собралась компания, состоявшая из примерно трех десятков тренированных людей среднего возраста, одетых в основном в кожаные куртки или неприметные плащи. Расставив на крошечном, вкопанном в землю столике три огромные бутылки водки, они чокались пластмассовыми стаканчиками, вопросительно поглядывая на своего нового начальника — крупного седовласого мужчину лет сорока с бледным, суровым лицом, на котором резко выделялись пышные темно-русые усы.

— Ну что, братцы, помянем нашего незабвенного Александра Петровича, — сказал он. — И поклянемся в том, что, пока хоть один из нас останется жив, он будет искать тех гадов, что подложили ему мину, тем более что на наших родных ментов в этом отношении надежда слабая.

Произнеся этот мелодраматичный тост (кстати, псевдоромантика с неизбывным оттенком пошлости вообще свойственна любым представителям «сурового мужского братства», не избалованным высокой культурой), он первым опрокинул в рот содержимое своего стаканчика. Его примеру последовали остальные. Странные это были поминки — некоторые из присутствующих здесь ветеранов подались в «братву», другие — в правоохранительные органы, однако перед «боевым афганским братством» принадлежность к противоположным лагерям отходила на второй план. Впрочем, вполне возможно, что дело было отнюдь не в пресловутом братстве, а в том, что разница между «ментами» и «братвой» на сегодняшний день являлась настолько несущественной, что бойцы переходили из одного противоборствующего лагеря в другой с той же легкостью, с которой футболисты соперничающих команд могут менять свои клубы. Кстати сказать, только «братва» и «фээсбэшники» способны ходить повсюду в тренировочных «адидасовских» костюмах — в том числе и в рестораны со своими девицами.

Не теряя темпа, «афганцы» выпили по второй, после чего почти все закурили и начали вполголоса переговариваться. Присутствующие вели себя достаточно чинно, равнодушно поглядывая то на дорогой мраморный обелиск с фотопортретом погибшего руководителя, переснятым с его служебного удостоверения, то на нового «командира», ожидая сигнала об окончании торжественной церемонии.

Филипп взглянул на часы и решил позвонить Полине. Той ночью, когда умер отец, они благополучно добрались до дома Филиппа и легли спать вместе. Однако на следующий день, когда тело отца было отправлено в морг, она решительно выставила Филиппа из квартиры, заявив, что «ей надо побыть одной». После этого на все его предложения о встрече неизменно следовал отказ, так что им удалось увидеться снова лишь на похоронах. Полина вела себя весьма пристойно, хотя и крайне сдержанно. Но теперь следовало решить вопрос о наследстве, а она вновь говорила по телефону: «Перезвони попозже, сейчас у меня нет времени это обсуждать».

Найдя в толпе знакомое лицо — это был представительный мужик примерно его лет, с которым он в свое время находился в довольно приятельских отношениях, Филипп тронул его за плечо.

— Здорово, Борис.

— А, привет, Фил, — довольно радушно откликнулся тот, энергично пожимая его руку. — Давненько не виделись. Как жизнь?

— Ничего, нормально. Сам-то как?

— В порядке.

— А чем занимаешься?

— Глава фирмы проката видеофильмов. Вот, кстати, моя визитка, если что-нибудь понадобится — звони, не стесняйся.

— Уже понадобилось, — усмехнулся Филипп, беря визитку и пряча ее в карман. — Одолжи на пару минут свой мобильник.

— Нет проблем, — и Борис тут же протянул ему телефон.

Филипп отошел подальше от остальных, углубившись в одну из аллей кладбища. Через минуту оказалось, что именно это спасло его жизнь.

Стоило ему набрать номер, как позади раздался оглушительный взрыв. Не успев понять, что произошло, но почувствовав, как под ногами содрогнулась земля, он упал ничком, инстинктивно прикрывая голову руками. Через несколько десятков секунд, когда отзвенело в ушах и прошел первый испуг, Филипп приподнялся и сел, оглянувшись назад. Первое, что его поразило — это вид чьей-то оторванной и окровавленной ноги, лежавшей не далее чем в метре от него. Нога еще слегка подрагивала, напоминая гигантского, перерубленного пополам червяка. И лишь затем до сознания донесся отчаянно-жалобный вопль кого-то из пострадавших:

— Братва, а ведь меня убили!

Делом о взрыве могилы на Троекуровском кладбище занималась целая бригада следователей. Предварительные результаты показали, что взрывное устройство было неглубоко зарыто прямо под обелиском и приведено в действие звонком на пейджер, подключенный к детонатору. В результате взрыва восемь человек погибли на месте, еще пятеро были тяжело ранены, а остальные получили ранения разной степени тяжести. Некоторые из легко раненных успели разбежаться до приезда милиции, и в этом не было ничего удивительного, поскольку они уже успели «засветиться» в милицейской картотеке!

Когда оперативники подняли кладбищенские документы — надгробие было расколото вдребезги, — то выяснилась весьма любопытная вещь: помимо бывшего руководителя союза ветеранов Афганистана Александра Петровича во взорванную могилу были подзахоронены еще две урны — одна с прахом его матери — Серафимы Ивановны, умершей полгода назад в возрасте шестидесяти лет от рака молочной железы, и ее мужа — некоего Дмитрия Алексеевича Полутвы. Самое удивительное состояло в том, что этому самому Дмитрию Алексеевичу к моменту смерти было всего-навсего двадцать семь лет от роду, причем он умер за год до смерти своей престарелой супруги!

Получалось как в остроумнейшей фразе одного современного юмориста: «Молоденький мальчик женился на старушке, и когда он умер, ей досталось все его состояние».

Обычно известие о массовой гибели «братвы» вызывает у оперативников чувство «глубокого удовлетворения», но в данном случае потери понесли обе стороны — среди восьми погибших трое были штатными сотрудниками милиции. Следователи рьяно взялись за дело, справедливо полагая, что если не удастся вовремя докопаться до истины, то оно будет непрерывно пополняться все новыми и новыми трупами.

Филипп был приглашен на Петровку в числе прочих, оставшихся целыми и невредимыми свидетелей взрыва. Переговорив полчаса со следователем и, в сущности, не сообщив ему ничего нового, он подписал пропуск и, выйдя в коридор, уже направился было к выходу, но по дороге призадумался.

Раз уж он попал сюда, то почему бы ему не поговорить с каким-нибудь толковым следователем и не рассказать о недавнем покушении в метро и своих подозрениях относительно смерти отца? Вот только к кому обратиться… или просто постучать в первую попавшуюся дверь?

«Старший оперуполномоченный майор Прижогин Л. И.» — гласила табличка на двери кабинета номер 16.

Коновницын решительно постучал в дверь.

— Войдите, — послышался приглушенный, чуть дребезжащий голос, и Филипп решительно вступил в кабинет.

— Вы ко мне? — с сомнением посмотрел на него следователь с бледным лицом, на котором выделялись кустистые брови и бледно-голубые глаза. Лет ему было примерно столько, сколько Филиппу, и врач про себя решил, что не ошибся.

— Да, если позволите.

— Отчего ж не позволить? Садитесь.

Коновницын направился к стулу, но не успел присесть, как в кабинет буквально ворвался молодой следователь.

— Леонид Иванович, хотите посмеяться? — сам давясь от хохота, еще с порога спросил он.

— В чем дело, Петр, ты же видишь — я занят.

— Ну, всю эту историю можно рассказать за минуту. Представляете, только что у меня был мужик с заявлением о пропаже мертвого младенца.

— То есть? — вскинул бровь Прижогин.

— У мужика горе — жена долго не могла разродиться, а когда родила, то сын был уже мертвым. Вчера мужик пришел забрать труп из роддома, положил в сумку и поехал домой, но по дороге завернул в пивной бар, чтобы помянуть «невинную душу», как он сам выразился. Ну, и в итоге набрался до такой степени, что не заметил, как сумку украли.

— И что же здесь смешного? — кисло заметил Прижогин.

— Как что? — удивился его молодой коллега. — А вы представьте себе рожу, кто это сумку украл, когда он обследует ее содержимое.

— Все ясно. Ладно, Петр, иди к себе и не мешай мне поговорить с товарищем… Как, кстати, вас величать?

— Филипп Сергеевич Коновницын. Если хотите, могу показать паспорт.

— Да нет, зачем же, я верю, что вас зовут именно так, — усмехнулся следователь и, дождавшись, пока за Петром закроется входная дверь, предложил: — Ну, рассказывайте, с чем пожаловали.

— Недавно на меня было совершено покушение, — произнеся эту фразу, Филипп сделал паузу и испытующе взглянул на следователя, но тот лишь равнодушно кивнул:

— Уже интересно. А теперь давайте во всех подробностях — кто, где, когда…

Врач заговорил и, радуясь способности своего собеседника внимательно слушать, проговорил ближайшие полчаса, подробно рассказав и о покушении, и о свадьбе и смерти своего отца, и о его жене, а теперь вдове. Он так разошелся, что рассказал даже про случай в морге.

— Так-так, — пробормотал следователь, когда Филипп, наконец, умолк. — А что, этот ваш друг патологоанатом, производил вскрытие в обоих случаях?

— Да, производил, причем я сам попросил его вскрыть отца, хотя его жена была против.

— И что — он нашел какой-нибудь криминал?

— Видите ли, в чем дело, Леонид Иванович… Естественно, что никаких следов отравления, асфиксии, механических травм, уколов, передозировки лекарств или тому подобных вещей не было. Но мне почему-то кажется, что в обоих этих случаях криминалом скорее всего могло стать нечто внешнее, какое-то событие, которое и спровоцировало сердечный приступ или внезапную остановку сердца.

— А конкретнее, какое событие?

— Да практически любое, связанное с большой нагрузкой на сердце. Это может быть активный половой акт, сильное волнение в результате ссоры, холодный душ после того, как пожилой человек сильно разгорячится, или, напротив, горячая ванна, принятая в состоянии сильной усталости. Кстати, оба старика были сердечниками — мой так вообще уже перенес два инфаркта.

— А зачем же он женился на молоденькой?

— Ну, если отвечать в двух словах, то, наверное, можно сказать так: не хотел отказываться от привычного образа жизни.

— А он что — всю жизнь увлекался женским полом?

— Да, и даже выйдя на пенсию, продолжал пользоваться услугами проституток, распродавая фамильные вещи.

— Ага, значит, после него осталось какое-то наследство, на которое и могла позариться эта молодая особа? — насторожился следователь.

— В том-то и дело. Причем если учесть трехкомнатную квартиру в Центральном округе, то весьма значительное. Кстати, возможно, в том, первом случае тот старик тоже что-то имел.

— Ваш отец оставил завещание?

— Нет.

— Значит, по закону вы получаете одну четвертую часть всего имущества?

— Да.

— А вы уже разговаривали об этом с его вдовой?

— В том-то и дело, что она всячески уклоняется от подобного разговора.

— Что значит — уклоняется? Действуйте решительнее, тем более что вы имеете на это право.

— Постараюсь, — кивнул Филипп.

— Кстати, эта девица имеет московскую прописку?

— Да, имеет. Она москвичка.

— И вы знаете ее прежний адрес?

— Нет, но я думаю, это несложно узнать — достаточно заглянуть в ее паспорт.

— Да, конечно. Но признать ее брак фиктивным ради получения московской квартиры и прописки уже не удастся, — вздохнул Прижогин. — А ведь это было бы самым простым выходом из сложившейся ситуации.

После этого наступила небольшая пауза. Врач вопросительно смотрел на следователя, ожидая «диагноза», который тот должен был поставить его делу.

— Ну что ж, — наконец, вздохнул Прижогин. — Я поразмыслю над вашей историей и постараюсь разобраться… «Парабеллум» я вам дать не могу, — неожиданно усмехнулся он, — только свой телефон и совет быть поосторожнее — например, стараться пораньше возвращаться домой, избегать поздних прогулок и случайных встреч, особенно когда вы один.

— Хорошо, — кивнул Филипп, весьма обнадеженный найденным взаимопониманием. Он уже вставал с места, когда Прижогин, не глядя на него, вдруг произнес одну фразу, после которой у врача упало сердце:

— Вчера поступило сообщение, что еще один старик был найден мертвым в своей квартире. Впрочем, он не был женат, и на его шее имеются совершенно очевидные следы удушья…

Глава 6. Дела семейные

Погода была по-летнему великолепной, поэтому после ужина они вышли прогуляться перед сном. Вадим вяло обнимал жену за талию, однако смотрел куда-то в сторону, имея крайне задумчивый вид.

— Куда ты все время смотришь? — наконец, не выдержала Вера, когда они молча обошли уже подрайона. — А, понимаю, — тут же усмехнулась она. — Тебе понравилась вон та брюнетка в короткой юбке и с длинными ногами?

Вадим поднял голову и попытался усмехнуться, однако вместо усмешки издал нечто похожее на тяжелый вздох.

— Какие ноги, какая брюнетка… Я тебе уже много раз говорил, что ты обладаешь самыми красивыми и пикантными ножками на свете.

— У тебя какие-то неприятности на работе? — осторожно поинтересовалась жена.

— Не то чтобы на работе… Хотя это, конечно, имеет отношение к моей работе.

— А почему ты мне ничего не рассказываешь?

— Честно говоря, не хочу тебя впутывать, — и Вадим, взглянув на Веру, обнял ее чуть плотнее. — Сам должен разобраться.

— Ну, а все-таки!

— Ты настаиваешь?

— Конечно.

— Ладно, сейчас расскажу. — Вадим отпустил жену, достал сигарету и, остановившись, прикурил. — Понимаешь, какое дело, — начал он, когда они медленно двинулись дальше. — Пару дней назад я приехал на вызов к одному старику — у его телевизора кинескоп забарахлил. Все было как обычно, я устранил неисправность, получил деньги, выписал квитанцию и…

Он замолчал, выдыхая сигаретный дым.

— И что дальше?

— А вчера я узнал, что этот старик был найден в своей квартире мертвым — его задушили.

— Какой кошмар! — довольно равнодушно произнесла Вера. — Ну и что из этого? На тебя так подействовала его смерть?

— Нет, ты не поняла… — покачал головой муж. — Вчера меня прямо с работы вызвали на Петровку, к следователю, который ведет это дело, некоему майору Прижогину. И там сняли отпечатки пальцев!

— Зачем? Тебя подозревают?

— Разумеется, ведь я, вполне возможно, был последним, кто видел его живым.

— А сразу после тебя пришел убийца?

— Не знаю, — замялся Вадим, уже жалея о том, что затеял этот разговор. Дело в том, что он не мог рассказать жене всего…

Как ему сообщил следователь, экспертиза установила, что старик был убит приблизительно в шесть часов вечера. Вадим был у него в три часа дня, но после ухода поехал не на работу, а к той самой путане, которая ему так понравилась во время первого посещения, и оставался у нее до семи. Если бы он явился на работу или хотя бы позвонил и поехал по очередному вызову, то у него было бы «железное» алиби. В принципе алиби было и теперь, но он боялся даже представить себе последствия того, что Вера узнает о его измене, — ведь они женаты всего три месяца и он очень любит свою молодую жену!

— Короче говоря, мне нужно объяснить, где я был с трех до шести часов вечера — именно в этот промежуток времени и произошло убийство.

— А где ты был? — тут же спросила Вера.

— Ездил по делам, потом почувствовал себя усталым и, перед тем как поехать домой, немного погулял в сквере, выпил там бутылку пива.

— А что за дела?

— Это неважно, неинтересно и не имеет отношения к делу, — довольно сухо отвечал он. — Ну что, пойдем домой?

— Пойдем, — согласилась жена.

Распахнутые окна их квартиры выходили на южную сторону, поэтому после целого дня жары в комнатах царила сильная духота.

— Что, если мы сегодня будем спать на балконе? — неожиданно предложил Вадим.

— Но нас там могут увидеть соседи!

— Ну и что?

— А ты не будешь там ко мне приставать? — тут же усомнилась Вера.

— А если даже и буду, то что? — усмехнулся муж.

— Как это что? А вдруг я начну вздыхать и стонать от страсти на всю округу?

Вадим с любопытством глянул на улыбающуюся жену.

— Пока что ты не делала ничего подобного, но если это произойдет именно сегодня, то я буду очень рад!

— Тебе так хочется меня окончательно развратить? — засмеялась она.

— А почему бы и нет? — в тон ей отвечал Вадим.

Вера постелила им на небольшом диванчике, стоявшем на балконе, после чего ушла в глубь комнаты; он быстро разделся первым, а затем лег и закурил, прислушиваясь к доносившейся откуда-то сверху музыке.

— Во многих окнах еще свет горит, — почему-то шепотом заявила Вера, появляясь на балконе в одной ночной сорочке и тут же ложась рядом с ним.

— Ну и пусть! — пробормотал Вадим, обхватывая жену обеими руками и начиная целовать. Через минуту он, уже задыхаясь, спустил с плеч сорочку и повернул ее на спину. Как все это было замечательно и волнующе, а то, что она тоже волновалась, он понимал по учащенному биению ее сердца.

— Давай же скорее, — не открывая глаз, сквозь зубы пробормотала она. Вадим привстал, на какой-то миг застыл над томно раскинувшейся перед ним женой, а затем вскочил на ноги и бросился в комнату. Недоумевающая Вера приподняла голову.

— Ты куда?

— Сейчас, минутку, — пробормотал муж, возвращаясь с каким-то небольшим предметом в руках.

— Что это?

— Неважно, — и он наклонился, пытаясь ее поцеловать, но она тут же отстранилась.

— Ты хочешь надеть презерватив?

— Ну, да, а что? — смущенно пробормотал Вадим, трясущимися руками пытаясь надорвать упаковку.

— Но зачем?

— Да просто так, ради интереса…

— Ты что — мне изменил?

Пораженный ее твердым и негодующим тоном, он поднял голову и поймал напряженный взгляд жены.

— Нет…

— Честно?

— Разумеется.

— Тогда брось это, — и она, проворно выхватив надорванную упаковку из его пальцев, выкинула ее вниз.

Поначалу Вадим чувствовал себя очень скованно, словно бы уже заранее тяготился будущим и крайне тяжелым объяснением, но вскоре горячее и нежное тело жены, ее прерывистое дыхание и закушенная нижняя губа заставили его забыть обо всем. А когда она вдруг коротко вскрикнула и издала приглушенный стон, он, обрадованный этим долгожданным порывом страсти, упоенно прильнул к ее губам…

— Тебе было хорошо? — спросил он, когда они, обливаясь потом, наконец оторвались друг от друга.

— Да, — тихо и чуть смущенно ответила она и тут же добавила: — Очень.

— Ну и прекрасно.

— Дай сигарету.

— Держи.

— А где зажигалка?

— Вон там, на тумбочке.

Обнаженная Вера встала с дивана и взяла зажигалку. Прикурив, она повернулась к лежащему мужу и вдруг застыла на месте — на балконе соседнего дома курил молодой парень, с интересом разглядывая ее груди. Первым ее желанием было прикрыться или быстро пригнуться, но затем она усмехнулась и, выпрямившись в полный рост, показала ему язык.

На этот раз Филипп не стал звонить, а сразу поехал на квартиру отца, горя желанием немедленно поговорить с Полиной. Лишь надавив кнопку дверного звонка, он вдруг спохватился — а вдруг она не одна? Зная, что из себя представляет новоиспеченная вдова, вполне можно было застать ее, как это пишется в любовных романах, «в объятиях другого мужчины».

— Кто там? — послышался из-за двери голос Полины.

— Это я, Филипп.

— И чего тебе надо?

— Поговорить, и немедленно! — как можно решительнее произнес он.

— О чем?

— Сама знаешь.

Полина немного помешкала, но через минуту раздался звук открываемого дверного замка.

— Проходи, — кивнула она Филиппу, впуская его в прихожую.

Первым делом он быстро прошел в гостиную, огляделся и облегченно вздохнул — судя по всему, она была одна.

— Ты чего это такой вздрюченный? — усмехнулась Полина, входя в комнату и насмешливо оглядывая гостя с ног до головы.

— А ты сама не догадываешься? — раздраженно воскликнул Филипп. — Как это все понимать? — и он потряс перед ее лицом газетой рекламных объявлений «Все из первых рук».

Какая-то тень пробежала по ее лицу, и Филипп, заметив это, еще более насторожился. Вчера вечером ему случайно попался в руки один из номеров этой газеты, где он и наткнулся на объявление о продаже квартиры. Это объявление дала Полина — она собралась продавать квартиру его отца! Более того, поскольку номер газеты оказался не самым свежим, оказалось, что это объявление она поместила еще неделю назад!

— Чего ты от меня хочешь? — огрызнулась она.

— Зачем ты собралась продавать квартиру?

— Затем, что мне нужны деньги!

— Так иди работай, черт бы тебя подрал! Слушай, а где картина Айвазовского? — только сейчас спохватился он, увидев, что на стене висит не привычный морской пейзаж, а какая-то дурацкая картинка с лесным водопадом, прилепленная прямо на обои. — Ты что — уже наши фамильные вещи начала распродавать?

— Это мое дело!

— Э нет, голубушка, — Филипп даже покраснел от негодования, распаляясь все сильнее и сильнее. — Этот номер у тебя не пройдет, — и он быстро прошелся по всем комнатам, внимательно осматривая обстановку. Все остальное, начиная от каминных часов и кончая парадной позолоченной шпагой генерала Коновницына, пока было на месте. — Так где картина? — снова повторил он, подходя вплотную к Полине.

— Отнесла в музей, чтобы оценить ее стоимость, — на этот раз она ответила достаточно спокойно.

— Значит, ты собралась продать и ее, и все остальное?

— Слушай, Фил, не ввязывайся ты в это дело, — внезапно попросила она. — Честное слово, когда я так говорю, то для твоей же пользы.

Удивленный ее тоном, он на какой-то момент замер, но так и не поняв выражение ее глаз, снова начал распаляться.

— Я не позволю тебе распродать вещи, принадлежавшие моим предкам!

— А что ты можешь сделать? Твой отец не оставил завещания.

— Ну и что? По закону мне все равно полагается четверть всего наследства.

— Так ты хочешь получить свою долю? Так бы сразу и сказал! Ну, и сколько же ты хочешь? Говори, не стесняйся.

— А чего мне стесняться? Я хочу забрать все старинные вещи и не хочу, чтобы ты продавала квартиру. Живи здесь — пожалуйста, я не возражаю, но продавать-то зачем?

— Значит, есть зачем, — упрямо возразила она. — А вещи я тебе не отдам.

— Тогда я подам на тебя в суд!

— Делай что хочешь, мне плевать!

Последнее замечание, высказанное самым небрежным тоном, окончательно вывело его из себя.

— Чертова шлюха! — закричал он, подступая к ней вплотную и сжимая руки в кулаки.

— Заткнись, идиот, и не вздумай меня ударить! — сидя на диване, она надменно вскинула голову и презрительно прищурилась.

— Я не бью женщин, даже если они этого заслуживают, — отступил Филипп. Немного поостыв, он добавил: — Ладно, давай поговорим спокойно. Если уж так все получается, сделаем как нормальные люди — оценим все имущество, включая квартиру, и я возьму себе четвертую часть. Причем в эту часть в первую очередь должны войти мои фамильные вещи.

— Я подумаю, — кивнула Полина.

— Тут не о чем думать! — снова взвился он. — Как я сказал, так и будет.

— Да ладно тебе, угомонись. Если хочешь, можешь пока взять книги, они мне все равно не нужны.

Тут Филипп вспомнил о Прижогине. Черт, надо было перед приходом сюда посоветоваться с ним! Ведь можно же пока наложить какой-нибудь арест на все имущество отца, до тех пор, пока не будет произведен его окончательный раздел.

— Да, я возьму книги, но завтра же приду снова, и мы продолжим этот разговор, — пообещал он.

Полина равнодушно кивнула и все то время, пока он упаковывал книги в свою объемистую кожаную сумку, сидела молча. Но стоило Филиппу покинуть квартиру, как она тут же бросилась к телефону…

Глава 7. Покушение и дуэль

Едва узнав о том, что Филипп Коновницын ранен в результате повторного покушения на его жизнь и сейчас находится в Боткинской больнице, Леонид Иванович Прижогин немедленно выехал туда, прихватив с собой пару сержантов, чтобы организовать охрану.

По дороге следователь непрерывно размышлял, покуривая любимые сигареты «L&M». Итак, в тот момент, когда он едва только приступил к делу об очевидном убийстве старика, задушенного в собственной квартире, на него случайно свалилось еще два «старческих» трупа: история, рассказанная Филиппом, и история самого Филиппа. Но если дело о старике, умершем в объятиях сладострастной жены, еще можно было отнести к разряду курьезов — впрочем, как только у него появится свободное время, он обязательно побеседует с его вдовой хотя бы из чистого любопытства! — то дело самого Филиппа начинало представляться все более серьезным.

Вчера Прижогин допрашивал телемастера, который, судя по всему, видел задушенного старика последним. Этот молодой человек, несмотря на отсутствие у него какого-либо алиби, произвел на следователя достаточно благоприятное впечатление. На роль жестокого убийцы он никак не подходил, кроме того, он был молодоженом и у него полностью отсутствовал мотив для совершения данного преступления. Леонид Иванович редко ошибался в людях, поэтому даже не стал брать с него подписку о невыезде, ограничившись отеческим внушением на тему: «Да, я вам верю, но все же подумайте о том, как обеспечить себе алиби».

И все же интересно — нет ли что-то общего во всех этих трагических происшествиях? Это — три разных дела, с разными мотивами или за всем этим стоит одна преступная воля?

Оставив обоих сержантов в холле, где дежурила хорошенькая молодая медсестра, Прижогин поднялся на второй этаж и быстро нашел палату Коновницына. Тот выглядел довольно бодро и даже попытался приветствовать следователя, приподнявшись на подушке.

— Лежите, лежите, — успокоил его Прижогин, садясь на стул, стоявший рядом с кроватью и кладя на колени свою любимую папку, делавшую его похожим на бухгалтера из ДЭЗа. — Вы здесь один?

— Пока да, соседа только вчера выписали, — отвечал Филипп, глядя на следователя с откровенной радостью во взоре — почти как на своего спасителя.

— Ну что ж, давайте поговорим о том, что с вами случилось. Расскажите мне все как можно подробнее.

Филипп кивнул, откинул голову на подушку и, глядя в потолок, начал рассказывать.

Все это произошло на следующий день после его бурного разговора с Полиной. Он возвращался домой около девяти часов вечера, когда на улице было совсем светло.

— А ведь я вам советовал избегать прогулок в одиночестве! — укоризненно напомнил Прижогин.

— Так уж получилось, — с трудом пожал плечами Филипп, после чего продолжил. Неподалеку от его дома находился небольшой сквер, точнее, даже не сквер, а так — несколько разросшихся кустов и деревьев, между которыми пролегала узкая тропинка. Навстречу Филиппу, направляясь к автобусной остановке, двигалась подвыпившая компания, состоявшая примерно из десяти мужчин и женщин. Чтобы пропустить их, он остановился и отступил вбок, оказавшись посреди кустов. И вдруг его буквально пронзила острая боль, исходившая чуть ниже левой лопатки. Примерно такую же адскую боль, только имевшую, так сказать, душевное происхождение, он испытал в свое время после известия о свадьбе Веры.

Не понимая, в чем дело, Филипп покачнулся, облокотился о ствол ближайшего дерева и медленно сполз на землю. Никто из горланивших песни людей не обратил на него никакого внимания, и через минуту он остался один, чувствуя, как рубашка на спине быстро смачивается кровью и прилипает к телу. Несмотря на сильнейшую боль, он ухитрился не потерять сознание. Возможно, именно это обстоятельство, а также находившийся при нем мобильный телефон, который он в свое время одолжил у приятеля незадолго до взрыва на Троекуровском кладбище, да так и не смог отдать, и спасли его жизнь. Лежа на земле, Филипп холодеющими пальцами быстро набрал номера «скорой» и милиции, после чего на какое-то время отключился, очнувшись в тот момент, когда уже лежал на носилках и его грузили в «скорую». Отвечать на вопросы приехавших почти одновременно со «скорой» милиционеров он не мог — все тело словно бы одеревенело, перед глазами стоял кровавый туман, а все звуки были максимально приглушены, доносясь до сознания словно бы издалека.

Уже в больнице, после вовремя проведенной операции, он узнал о том, что его кольнули шилом в спину.

— Метили в сердце, как сказал мне лечащий врач, — пояснил он Прижогину, — но на мое счастье шило наткнулось на ребро, скользнуло по нему, порвав кожу и неглубоко вонзилось в бок.

— Да, это покушение выглядит посерьезнее, чем предыдущее, — кивнул следователь.

— Это вы намекаете на то, что следующее может оказаться роковым? — совсем не весело усмехнулся Филипп. — Сначала меня пытались убить голыми руками, затем их вооружили шилом, в следующий раз у них будет пистолет?

— Я постараюсь принять необходимые меры, чтобы этого не произошло, — постарался успокоить собеседник. — Итак, вы не видели того, кто напал на вас сзади?

— Нет, не видел, но его мог видеть кто-то из той пьяной компании, что шла мне навстречу.

— Если только он не шел среди них, а потом зашел к вам сзади. Н-да… Ну, а как вы сами — склонны связывать это покушение с вашим посещением вдовы отца?

— Спросите что-нибудь полегче. В принципе, она не возражала против моих требований.

— Да, но ведь насколько я понял из вашего рассказа, даже четвертая часть может составить более чем приличную сумму. Трехкомнатная квартира в центре города, антикварные вещи — все это может потянуть на несколько сот тысяч долларов.

— Возможно.

— А если на это имущество уже найден выгодный покупатель и некто понуждает вашу невестку продать все как можно скорее, то ваша жизнь находится в серьезной опасности.

— Логичный вывод, который я уже ощутил на своей порванной шилом шкуре!

— Я рад, что вам не изменяет чувство юмора — значит, вы быстро поправитесь. А чтобы процессу излечения никто не мешал, я привез с собой двух милиционеров, которые будут круглосуточно охранять вас, не допуская никаких посетителей.

— Да? — обрадовался Филипп. — Вот за это спасибо!

— Не стоит благодарности. Кстати, в самое ближайшее время я собираюсь побеседовать с вашей небезопасной родственницей… Если не ошибаюсь, вы только что называли ее Полина?

— Не ошибаетесь.

— А что она из себя представляет? Я имею в виду характер, а не биографию.

Филипп на какое-то мгновение задумался, а затем довольно лукаво усмехнулся.

— Помните миледи из «Трех мушкетеров»? Так вот, совершенно аналогичный тип женщин. Молода, хороша собой, абсолютно беспринципна и развратна, обладает холодным и расчетливым умом, презирая всякие сантименты и эмоции. Кроме того, хорошо знает, чего хочет, и будет стремиться к своей цели несмотря ни на что.

— Любопытный портрет, — призадумался было Прижогин. — А это еще что такое? — и следователь недоуменно вскинул голову — снизу, из холла, послышалось два выстрела.

— Стреляют…

Леонид Иванович проворно выскочил из палаты и, с грохотом захлопнув за собой дверь, побежал вниз. Когда он, держа пистолет наготове, выскочил в холл, то застал следующую картину — один из сержантов ничком лежал на полу, второй, яростно матерясь, корчился в кресле, прижимая правую руку к левому плечу, а побледневшая от ужаса медсестра как зачарованная застыла на своем месте.

— Что тут произошло? — быстро спросил ее Прижогин.

— Пока вас не было, сюда явились два подозрительных типа — по виду натуральные бандиты. Ваши сержанты хотели проверить у них документы, тогда один бандит отнял автомат у милиционера и трахнул его прикладом по голове, а второй выстрелил вон в того, что в кресле, — обрадованная его появлением, четко отрапортовала медсестра.

— О черт, ну что за раздолбаи! — выругался Прижогин, окидывая красноречивым взглядом поверженных сержантов. — Вы видели, на чем уехали те двое?

— Нет, я даже не видела, на чем они приехали.

— Проклятье! Дайте мне телефон.

Медсестра послушно переставила аппарат со своего стола на стойку, и следователь принялся яростно крутить диск.

— Я могу сбегать за дежурным врачом? — почему-то шепотом спросила девушка, кивая на раненого милиционера. Прижогин молча кивнул.

— Алло, Петр? — спросил он, услышав голос сотрудника своего отдела. — Немедленно бери нашу опергруппу и дуй в Боткинскую, работа есть.

— Хорошо, Леонид Иванович, щас будем. Кстати, мы тут пока кое-что раскопали по поводу взорванной могилы…

— Раскопали могилу? — удивленно переспросил Прижогин, на минуту отвлекшись.

— Да нет, я имею в виду — выяснили историю того, кто в ней захоронен…

Мало того, что эта история оказалась весьма занятной, но она еще имела самое непосредственное отношение к «миледи»! Поэтому Прижогин ожидал появления Полины в своем кабинете с вполне понятным любопытством: что же это за юная дама, вокруг которой постоянно разгораются самые «роковые» страсти да еще со смертельным исходом?

Полтора года назад на квартире, находившейся в районе Жулебино, «оттягивались» несколько представителей местной «братвы», среди которых был и новоиспеченный муж богатой шестидесятилетней старухи — двадцатисемилетний Дмитрий Алексеевич Полутва. Естественно, что не обошлось без вызова девочек, причем одной из приехавших проституток оказалась Полина. Бандиты были уже изрядно пьяны и, видимо, именно поэтому не сумели поделить между собой понравившуюся путану, хотя та, во избежание скандала с мордобоем, готова была обслужить их по очереди.

Но пьяный кураж и стремление к лидерству сделали свое дело — между Полутвой и еще одним «братком» по фамилии Дергачев разыгралась бурная ссора. Полина напрасно уговаривала их успокоиться и помириться — исходя из чисто меркантильных соображений, ей самой хотелось иметь двух богатых клиентов, а потому разгоравшаяся ссора вызывала в ней только раздражение на возможную потерю заработка. Но поскольку здесь было затронуто «дело принципа», каждый претендовал на «эксклюзив» и не соглашался ни на какие другие варианты, несмотря на уговоры друзей и путан.

Закончилось все самым неожиданным образом — Полутва фактически вызвал соперника на дуэль, правда, заменив это старинное слово более современным — «стрелка». Договорились на следующий день, чтобы успеть приготовиться.

Однако из этого ничего не получилось — стоило обоим дуэлянтам отоспаться, протрезветь и поговорить со своими секундантами, как они втайне запаниковали. Никому не хотелось сдуру получать пулю от недавнего напарника, однако ни тот, ни другой не мог первым предложить помириться — это было бы понято, как проявление слабости, и тогда уже роль «шестерки» была бы гарантирована пожизненно. В итоге в ночь перед «стрелкой» оба дуэлянта снова «нажрались», на этот раз независимо друг от друга, так что на место встречи — в ближайший подмосковный лесок — сумели прибыть лишь с помощью верных «секундантов».

Те же «секунданты» договорились об условиях дуэли — каждому из противников вручили «волыну» с тремя патронами, после чего развели на двадцать метров, поставив на краю опушки и предложив «мочить» друг друга до первой крови. Сами секунданты укрылись за деревьями, после чего один из них выстрелил в воздух, подавая сигнал о начале дуэли.

Поединок не затянулся, окончившись более чем неожиданно — со второго выстрела Полутва ухитрился угодить в своего секунданта, прострелив ему правую ляжку. От неожиданной боли тот пришел в такую ярость, что выхватил собственный «пугач» и с одного выстрела, произведенного навскидку, уложил насмерть незадачливого дуэлянта. Именно со слов его подельников, арестованных в тот момент, когда они привезли раненого секунданта в больницу, в милицейских протоколах и была восстановлена вся картина дуэли. Кстати, убийцу Полутвы судили по двум статьям — «незаконное хранение оружие» и «убийство, совершенное в результате необходимой обороны».

— Так, значит, это из-за вас произошла дуэль? — не удержался от вопроса Прижогин, когда перед ним на стул уселась высокая и статная блондинка, одетая в черную кофту и обтягивающие белые брюки до колен, открывавшие стройные икры. Дама была чертовски хороша собой, своей гибкостью, стройностью и какой-то лениво-кошачьей томностью напоминая молодую пантеру.

— Из-за меня, — довольно усмехнулась Полина. — Жаль только, что эти козлы не взяли меня с собой — интересно было бы посмотреть.

После этих слов следователю вновь вспомнилась характеристика, данная этой даме Коновницыным — действительно, «миледи» — удачнее не скажешь!

Нахмурившись, он приступил к допросу, задавая поначалу самые простые и невинные вопросы. Полина отвечала охотно и вела себя совершенно свободно — ни малейших признаков смущения или страха.

Но самое интересное ждало Прижогина впереди.

— В каких отношениях вы находились с сыном вашего покойного мужа — Филиппом Сергеевичем Коновницыным? — строго спросил он.

— В прекрасных, — тут же ответила молодая женщина и с самым невозмутимым видом добавила: — Мы были с ним любовниками, как до моей свадьбы, так и после.

— Серьезно? — не удержался удивленный следователь.

— А он разве вам этого не говорил?

— Гм!

— Вот видите, значит, Филу нельзя доверять, во всяком случае больше, чем мне. И вообще, я не понимаю — зачем вы меня вызвали? Ведь не из-за той дурацкой «стрелки»?

— Нет.

— Значит, это он вам обо мне что-то наговорил?

— Послушайте, кто кого здесь должен спрашивать? — возмутился Прижогин.

— Нет, но вы мне скажите, это из-за него вы меня вызвали? — так и не дождавшись вразумительного ответа, Полина начала возмущаться: — Но какие, к черту, у него могут быть претензии? Мы же с ним уже обо всем договорились! Хочет получить четвертую часть наследства — я согласна. Если ему нужно его фамильное старье — пусть уносит, какие проблемы?

— А вы знаете, что его уже два раза пытались убить?

— Филиппа? Да кому он на хрен нужен?

Восклицание было настолько искренним, что следователь почти поверил. Ругая себя за то, что так плохо приготовился к беседе, а потому столько времени потратил впустую, он быстро задал еще несколько малозначительных вопросов, дал Полине подписать протокол, а сам, в свою очередь, подписал ей пропуск.

— Я могу идти? — радостно поинтересовалась она.

— Идите, — сухо кивнул Прижогин и вдруг добавил: — Но имейте в виду, если с Коновницыным случится нечто такое, что помешает ему получить свою долю наследства, то первой изо всех подозреваемых будете именно вы!

Глава 8. Нежданные встречи

Сразу после выхода из больницы Филипп решил съездить к своему приятелю — Борису Семеновичу Выжляеву — и, наконец, отдать ему тот самый мобильный телефон, который уже дважды спас его жизнь — первый раз во время взрыва на кладбище, второй — во время последнего покушения. Странно, что сам Борис до сего дня так и не озаботился судьбой собственного телефона, хотя, казалось бы, чего проще — позвонить по его номеру и попросить вернуть. Возможно, он был ранен во время взрыва на кладбище, размышлял про себя Коновницын, разыскивая дом, в котором должна была находиться видеофирма его приятеля.

Как оказалось, этот дом стоял в непосредственной близости от одного из московских рынков, а сама фирма находилась в подвале. Коновницын уже спускался по ступеням, когда дверь открылась, и оттуда вышел молодой человек. Стоило ему поднять голову и встретиться взглядом со взглядом врача, как оба замерли от изумления. Коновницын мгновенно узнал того, которого никогда не называл про себя иначе как «подлым мерзавцем» или «убогим ничтожеством», — короче, это был счастливый обладатель его юной возлюбленной. Но какого черта он здесь делает?

Вадим тоже узнал бывшего поклонника своей жены и насторожился. Если Коновницын сейчас обрушится на него сверху, то он окажется в невыгодном положении — здесь слишком тесно, поэтому увернуться от «этой туши» никак не удастся.

Действительно, первым движением Филиппа было желание броситься на соперника и бить, бить, бить «этого гада», пока тот не взмолится о пощаде. Однако стоило ему судорожно сжать руки в кулаки, как он ощутил острую боль под лопаткой — проклятая рана еще давала о себе знать. В таком состоянии ему не то что драться — ничего тяжелее стакана нельзя поднимать.

Он тяжело вздохнул и, с ненавистью глядя на молодого соперника, начал медленно спускаться вниз. Тот, чуть помедлив, стал подниматься ему навстречу. Поравнявшись, они вынуждены были повернуться лицом друг к другу, чтобы разминуться.

— Убить бы тебя, гада! — неожиданно для самого себя прошипел Филипп, с ненавистью глядя в бледно-голубые глаза противника.

— Ничего у тебя не выйдет, дядя, — нагло ухмыльнулся тот и вдруг показал ему язык. — Твое время уже вышло, и все, что ты мог в этой жизни, ты уже проиграл.

— Заткнись, щенок!

— Да пошел ты!

Они еще чуть помешкали, а затем Филипп первым отвернулся и продолжил спускаться вниз, в то время как его счастливый соперник в два прыжка достиг верха.

— Ты чего такой вздрюченный? — изумился Борис, радостно приветствуя приятеля на пороге своего кабинета. — Что случилось?

— Да встретил тут на лестнице одного молодого негодяя, — буркнул Филипп, не желая вдаваться в подробности и думая про себя о том, что этот же вопрос он уже недавно где-то слышал.

Однако Борис был так настойчив в своих расспросах и так подчеркнуто дружелюбен, что врач все же не удержался и, после второго стакана виски, поведал приятелю всю историю своей несчастной любви. Вообще, Борис нравился ему своей абсолютной уверенностью в себе — такого крепкого, осанистого, сильного мужика невозможно было представить в отчаянии или безвыходной ситуации. Как бы ему самому хотелось быть таким! Но, увы, теоретические размышления и постоянная углубленность в собственные мысли не слишком способствуют развитию цепкой деловой хватки и выработке ощущения себя «хозяином жизни».

— Ага, — понимающе изрек приятель, терпеливо выслушав все до конца. — И ты говоришь, что встретил этого раздолбая, когда он выходил из моей фирмы?

— Да. Кстати, а ты его случайно не знаешь? Заурядный, круглоголовый белобрысый паренье наглыми глазами и белым налетом на языке…

— Нет, не помню, — покачал головой Борис и засмеялся.

— В отличие от тебя я не осматривал его столь подробно. Возможно, это один из покупателей. Ты же, когда входил, видел — у меня справа находится небольшой торговый зал. Но ты мне лучше другое скажи — неужели из-за этой своей Веры ты так дико переживаешь?

— А разве может быть иначе? — искренне удивился Филипп. — Как я могу не переживать при виде этого ничтожества, которое каждый день имеет мою любимую женщину во всех видах, в то время как мне она, в свое время, не каждый раз позволяла поцеловать ей руку!

— Да, это, конечно, трагедия! — настолько выразительно заявил Борис, что Коновницын мгновенно вскинул на него негодующий взгляд:

— Издеваешься?

— Наоборот, думаю, как тебе помочь… Ну, хочешь, мы его убьем?

Филипп вытаращил глаза.

— Ты это серьезно?

— А что тут такого? — хладнокровно парировал владелец видеофирмы. — Жизнь какого-то паршивого телемастера стоит не больше десяти штук баксов. Если у тебя нет таких денег, то я могу одолжить.

— С ума сошел! И вообще, я чего-то не понимаю: у тебя что — под рукой целый штат киллеров?

— У меня под боком рынок, на котором всегда можно найти и нанять кого угодно. Так что?

— Да нет, ну все это дикость какая-то, — глотая очередную порцию виски, поморщился Филипп. — Чтоб я нанимал киллеров… Бред собачий! К тому же все это без толку.

— В каком смысле?

— В очень простом. То, что случилось — это уже необратимо… я имею в виду ее предательство. Даже если представить, что она вдруг разведется с мужем и выйдет за меня, то все равно — я уже никогда не смогу ее простить и никогда не смогу быть по-настоящему счастлив. После стольких лет столь преданного ухаживания я должен был стать ее первым мужем… или мужчиной, все остальные варианты — это уже сплошные мучения. Это совсем не тот случай, когда ты сходишься с какой-нибудь достаточно опытной женщиной, влюбляешься, затем она тебе изменяет — или ты ей, вы расстаетесь, но затем прощаете друг друга и снова начинаете жить вместе. Это совсем не тот случай, старик, именно поэтому я так тяжело переживаю необратимость всего произошедшего…

— Что-то я не очень понимаю — ты ее любишь или только ревнуешь?

— Вот так вопрос! — усмехнулся Коновницын. — А разве может быть одно без другого? Впрочем, если подумать, то я и сам толком не знаю. С одной стороны, я люблю ее и хотел бы видеть несмотря ни на что — пусть даже она станет настолько темпераментной стервой, что они с мужем будут брать в постель и его приятеля. Но, с другой, представляя себе нечто подобное, я бы недолго выдержал нашу встречу — и, прокляв все на свете, убежал бы страдать.

— Я где-то читал, что наркоманов пытаются лечить, вымораживая жидким азотом участок мозга, в котором хранится память о том кайфе, который они получают от наркотиков.

— Во-первых, нельзя так точно выморозить именно этот участок — всегда есть риск затронуть другие места, где хранятся необходимые для жизни воспоминания. А во-вторых, неужели ты думаешь, что я бы на это согласился? — и в голосе Филиппа послышался непритворный ужас. — Навсегда забыть о Вере!

— Значит, тебе нравится страдать?

— Нет, но с этим связан столь важный отрезок моей жизни. А как можно добровольно уничтожать воспоминания о своей жизни, какой бы она ни была?

— Ну и что же ты все-таки собираешься делать?

— Не знаю. А что тут сделаешь? Давай выпьем еще, если не возражаешь.

— О чем речь! Но выпивка — это все же не дело.

— Почему? Она разбила мне сердце, а уж печень я разобью себе самостоятельно.

— А хочешь, я тебя познакомлю с какой-нибудь красивой телкой?

— Я за этот год уже переспал с таким количеством телок, красивых и разных, что теперь это уже все бесполезно, — кисло поморщился Филипп и, желая сменить тему, спросил: — Кстати, а что же ты сам не позвонил и не попросил вернуть свой мобильник?

— Честно сказать, я просто забыл о том, что одолжил его тебе, а потом решил, что потерял во время взрыва на кладбище, — усмехнулся Борис. — Поэтому просто завел себе новый — только и всего. Кстати, если хочешь, можешь оставить старый себе.

— Хочу, но последние дней десять он почему-то не работает.

— Наверное, его просто отключили за неуплату или возникла какая-нибудь мелкая неисправность. Дай-ка мне его на минутку, я пойду покажу своим ребятам, и они тут же все наладят, — взяв из рук Коновницына телефон, Борис удалился в соседнюю комнату.

Пока он отсутствовал, Филипп мелкими глотками пил виски и задумчиво размышлял. Черт, и угораздило же его встретить сегодня мужа Веры! Угасшее было страдание вдруг дало новые — и весьма болезненные рецидивы. Странное дело — но после трех месяцев страданий от любви он вдруг почувствовал, что как-то само собой, помимо своей воли, начинает ее ненавидеть! В принципе это было вполне естественно, более того — справедливо. Душа, уставшая от страданий, начинает пылать ненавистью к их источнику. Однако в отличие от любви ненависть неизменно становится источником самых страшных чувств. Разве это не страшно, когда ты начинаешь желать боготворимой когда-то женщине самых страшных несчастий, мечтая увидеть ее униженной и угасшей на фоне собственного цветения и благополучия? Разве именно в этом состоит так называемое торжество справедливости?

— Ну вот, все готово, — бодро заявил Борис, возвращаясь в кабинет и протягивая Филиппу телефон, застегнутый в кожаный футляр, — мои ребята заодно футляр подобрали, так что пользуйся на здоровье.

— Спасибо, старик, — растроганно произнес Филипп, поднимаясь с места и протягивая руку, — но и ты, если не дай Бог что-нибудь со здоровьем, сразу звони мне.

— Договорились, — заверил Борис, похлопывая его по плечу.

Проводив приятеля, он закурил, какое-то время задумчиво ходил по кабинету, а, затем сел в кресло. В этот момент в дверь постучали.

— Да? — и Борис поднял голову. — Чего тебе? — тут же переспросил он, увидев одного из молодых сотрудников своей фирмы.

— Шеф, вам тут подарок доставили, — и юноша разжал ладонь, показав небольшой прямоугольный сверток, аккуратно заклеенный со всех сторон в плотную бумагу.

— Это еще что за хреновина? — подозрительно поморщился Борис. — Кто доставил?

— С почты.

— Ты уверен?

— Я сам расписался в получении.

— Ну, раз сам расписался, то сам и вскрывай, — хмуро скомандовал Борис, — но только не здесь, а за дверью.

— Хорошо, — и несколько побледневший юноша послушно вышел, а Борис замер в кресле, ожидая результатов «вскрытия». Если бы раздался взрыв, то он бы удивился этому значительно меньше, чем раздавшемуся за дверью воплю ужаса.

— Шеф, — завопил его помощник, врываясь обратно, — вы только взгляните на эту гадость!

В небольшом, плотно закупоренном флаконе плавал заспиртованный, укоризненно покачивающийся указательный человеческий палец.

Желание услышать неповторимый, милый голос Веры с таким чудным тембром оказалось настолько сильным, что, придя домой, Филипп не удержался и поспешно, словно боясь передумать, набрал знакомый номер. Но стоило прозвучать так хорошо знакомому: «Алло?» — как он тут же взволнованно повесил трубку, отирая испарину со лба. Не прошло и минуты, как раздался телефонный звонок.

— Да? — произнес Филипп, поднимая трубку, и тут же задрожал, услышав строгий голос Веры:

— Это ты мне сейчас звонил?

— Нет, с чего ты взяла? — проклиная собственную слабость, пробормотал он. — И не думал даже…

— Не ври, у меня новый телефон с определителем номера. Зачем ты звонил?

— Голос твой хотел услышать, — отчаянно признался несчастный врач.

— Ну и как — доволен, что услышал?

— Доволен.

— А увидеться у тебя нет желания?

От такого предложения у Коновницына голова пошла кругом. Ведь только сегодня, буквально час назад, он говорил Борису о том, что если Вера вдруг вздумает развестись с мужем и выйти за него замуж, то он… О черт, неужели он стал пророком?

— Что ты молчишь?

— Да, то есть, разумеется, хочу.

— Чего ты хочешь?

— Увидеться.

— В таком случае жду тебя на нашем старом месте ровно через час.

Ошеломленный Филипп машинально повесил трубку, затем взглянул на часы, даже не поняв, сколько сейчас времени, наконец, осторожно присел на край дивана. Через несколько минут он как ужаленный вскочил с места, снова кинул быстрый взгляд на часы и бросился собираться.

В свое время они чаще всего встречались на выходе со станции метро «Дмитровская» — Вера работала рядом, да и жила неподалеку. Он увидел ее, еще поднимаясь на эскалаторе, — она стояла у аптечного киоска и что-то высматривала. При первом же взгляде на свою «роковую» любовь Филипп мгновенно оказался во власти нахлынувших чувств — Вера словно бы нарочно оделась как нельзя более соблазнительно. Обтягивающие джинсы, черные туфельки на высоком каблуке, короткая кожаная куртка, из-под которой выглядывал длинный белый свитер. Волосы распущены, надменные глаза накрашены, губы чуть тронуты розовой помадой.

Зайдя сбоку, Филипп не решался заговорить до тех пор, пока она сама, почувствовав на себе его взгляд, не повернула голову.

— Привет, — с трудом выдавил он из себя. — Давно ждешь? Но я, кажется, не опоздал…

— Давай выйдем на улицу, — сухо кивнула она и первой направилась к дверям.

Филипп уныло поплелся сзади — судя по манере поведения, это свидание не сулило ему ничего хорошего. Но тогда зачем она его позвала?

Они вышли из метро и медленно пошли рядом, направляясь в близлежащий двор, где стояла скамейка и детские качели.

— Ты уже знаешь, что сегодня я случайно столкнулся с твоим мужем? — первым заговорил Филипп, желая хоть как-то сломать этот невыносимый лед отчужденного молчания.

— Да? — довольно равнодушно переспросила она, думая о чем-то своем. — И где же это произошло?

Филипп пересказал ей недавнюю сцену, разумеется, опустив при этом как свое желание наброситься на Вадима, так и возникшую между ними словесную перепалку.

— Понятно, — все так же холодно заметила Вера, опускаясь на скамейку и доставая сигареты. — Садись, чего ты стоишь?

Филипп неуверенно опустился рядом.

— У вас с ним возникли какие-нибудь проблемы?

— Нет, с чего ты взял?

— Но тогда зачем же ты меня вызвала?

— Повидаться захотелось, — усмехнулась она, не поворачивая головы.

— Не лги, пожалуйста, ведь ты совсем на меня не смотришь. У тебя что-то случилось?

— А если и так, — и тут она наконец-то подняла на него внимательные глаза, — ты сможешь мне помочь?

— Да, конечно, все, что смогу, сделаю… Ты же знаешь, я никогда и ни в чем тебе не отказывал.

— Значит, ты обещаешь выполнить одну мою просьбу?

Это был типично женский подход к делу — и он это понял. Сначала поставить его в такое положение, когда он сам предлагает свои услуги, затем взять с него обещание, похожее на подпись под чистым листом бумаги, и лишь потом, наконец, снизойти до подробных объяснений. Таким образом, он окажется загнанным в угол, а она, несмотря на всю потребность в его услуге, будет еще и диктовать ему свои условия! Сколько раз за все время их знакомства Вера поступала с ним подобным образом! И он никогда не осмеливался возражать, боясь, что она попросит кого-то другого… Но теперь-то чего ему бояться? После всех адских мучений, причиненных ему этим невозмутимым и стройным чудом, неужели он снова покорно склонит голову и начнет выполнять все ее прихоти? Неужели даже ее измена его ничему не научила?

— Сначала объясни, что от меня требуется, — глухо заявил Филипп, поворачиваясь боком и смотря себе под ноги.

Казалось, Вера поняла, что происходит в его душе, поэтому не стала продолжать эту игру.

— Мой муж попал в скверную историю… То есть пока не попал, но может попасть. Короче, мне требуется справка о том, что 14 июня с трех до шести часов вечера он находился на обследовании в твоей больнице. Ты можешь это для меня сделать?

— Для тебя бы я это, разумеется, сделал, — кивнул Филипп, — но ведь речь идет о твоем муже.

— А это не одно и то же? Ведь это я тебя об этом прошу!

— Это далеко не одно и то же… С какой стати я буду рисковать своим положением и изготавливать фальшивые справки, ради того, чтобы обеспечить алиби какому-то придурку, который неизвестно во что вляпался? Только потому, что ты имела глупость в него влюбиться?

— Он не придурок, а мой муж!

— Одно другого не исключает!

— Ты хочешь со мной поссориться и никогда меня больше не видеть?

— А ты думаешь, видеть тебя вот такой — по-прежнему неприступной да еще разговаривающей самым холодным тоном — доставляет мне безумное блаженство? А ты знаешь, о чем я при этом думаю?

— О чем же?

— О том, сколько раз в день он стягивает с тебя трусики, чтобы заняться сама знаешь чем!

— Какая пошлость! — поморщилась Вера, бросая окурок и вдавливая его в землю носком туфельки. — В общем, ты отказываешься?

— Нет, я согласен, но у меня есть одно условие.

— Какое еще условие?

Филипп поднял глаза и криво усмехнулся, ощущая себя в этот момент самым откровенным подлецом. Но, в конце концов, какого черта! После того, что она с ним сделала, неужели он не может позволить себе легкий шантаж?

— А ты сама не догадываешься?

— Не собираюсь ни о чем догадываться.

— Догадываешься, любовь моя, догадываешься, — покачал головой Филипп, ощущая себя в тот момент герцогом Анджело, пытающимся воспользоваться просьбой Изабеллы, которая пришла к нему просить за жизнь своего брата. — Тем более что все очень просто. Первый раз ты изменила мне со своим мужем, так что ничего страшного не будет в том, если теперь ты изменишь именно ему…

— Это с тобой, что ли? — Вера вскочила на ноги, презрительно глядя на него сверху вниз.

— А почему бы и нет? — Филипп порывисто встал, чтобы избежать этого унизительного положения.

— Какой же ты дурак! — фыркнула она и вдруг быстро пошла прочь.

Он дернулся было, чтобы по привычке побежать за ней, но вовремя спохватился — хватит с него этих проклятых унижений! Пора вести себя как настоящий мужчина… впрочем, разве то, что он только что сделал — это по-мужски? Но ведь если бы он без звука выполнил ее просьбу, она первая бы презирала его да еще посмеялась бы над ним в постели со своим ненаглядным муженьком!

Филипп смотрел вслед уходящей Вере до тех пор, пока вдруг не почувствовал, как глаза подернулись влажной пеленой. Проклятье, неужели это опять слезы? Совсем недавно, в самый разгар своих переживаний, он вдруг размечтался о том, что его научные опыты принесут фантастический результат — он найдет способ исправлять генетические ошибки, возникающие в процессе синтеза белка и, таким образом, обретет если не бессмертие, то возможность надолго продлить свою жизнь. И вот он будет оставаться сорокалетним, в то время как Вера и ее муж перешагнут через этот рубеж и постепенно начнут стареть и угасать… Неужели даже тогда она не пожалеет о том, что в свое время променяла изобретателя эликсира «вечной молодости» на какого-то паршивого радиоинженера?

О чувствах Веры можно только гадать, зато свои чувства он знает наверняка. Да он сам бы предпочел стареть вместе с любимой женщиной, чем оставаться молодым, но одиноким неопределенно долгое и бесконечно несчастное время!

Глава 9. Секс наяву и по телефону

Давно замечено, что на определенный тип людей — сейчас, как правило, это натуры нервные и романтичные — вид смерти действует крайне возбуждающе. Как уверяют историки, на закате Средневековья эта тенденция имела всеобщий характер. Так, на некогда знаменитом парижском кладбище Невинноубиенных младенцев «кости и черепа были грудами навалены в склепах, а также в верхней части галерей, обрамлявших кладбище с трех сторон… Среди непрерывно засыпаемых и вновь раскапываемых могил гуляли и назначали свидания. Подле склепов ютились лавчонки, а в аркадах, украшенных изображениями Плясок смерти, слонялись женщины, не отличавшиеся чересчур строгими нравами…».

Как ни странно, но образы смерти и разложения выражают не столько людской страх перед смертью или потусторонним миром, сколько являются признаками самой страстной и неистовой любви к миру земному и болезненного осознания неизбежной гибели, на которую обречен каждый из нас. И это осознание максимально возбуждает человеческие чувства, придавая им исключительную остроту.

Именно этими соображениями и можно объяснить то обстоятельство, что подавляющее большинство патологоанатомов — это или мрачные, спивающиеся шизофреники, или сладострастные и циничные жизнелюбцы. Причем разница между ними заключена не столько в психологическом типе, сколько в возрасте — первые уже достигли предпенсионной стадии, вторым до нее еще далеко. Поэтому, как несложно догадаться, рано или поздно «вторые станут первыми».

Платону Васильевичу Антонову недавно исполнилось ровно сорок, так что он пока относился ко второму типу. Если исходить из основного фрейдистского мотива, согласно которому поведением человека движут бессознательные комплексы, заложенные в раннем детстве, то гинекологов можно считать сексуально озабоченными, хирургов и стоматологов — потенциальными садистами, а патологоанатомов — врожденными некрофилами. Самое забавное, что Платон полностью соответствовал этому определению, мало того — он весьма гордился как своей нетривиальной профессией, так и уровнем достигнутого в ней профессионализма, а подвыпив, любил похваляться следующим образом: «Фразу великого русского классика, которую так часто любят повторять строители дорог и не слишком умные люди: «В России две беды — дороги и дураки» — сейчас можно несколько сократить. Главная беда России — это непрофессионализм ее граждан, то есть стремление заниматься тем, к чему нет ни таланта, ни умения. Большинство или занимается тем, что им неинтересно, или тем, к чему нет призвания. И лишь немногие самородки-профессионалы еще поддерживают былую славу русской науки и культуры! Короче, главное — это не то, чем человек занимается, а то, насколько профессионально он это делает».

Помимо профессионализма в любимом деле Платону нравилось хвастаться и своим сексуальным талантом. Правда, поскольку он был сутул и некрасив, подобные похвальбы малознакомые собеседники обычно воспринимали с вполне понятным недоверием — а зря! Это лишь писаные красавцы могут позволить себе «постельный эгоизм», снисходительно позволяя женщинам удовлетворять себя и не слишком заботясь об ответной любезности; зато таким уродам, как наш патологоанатом, приходилось дорожить каждой, с огромным трудом завоеванной женщиной и для того прилагать немало умения и терпения, чтобы доставить своей партнерше максимум удовольствия.

И, надо сказать, Платон весьма преуспел в «науке любви», так что среди медсестер близлежащей больницы о нем уже ходили целые легенды. Он знал это — и пыжился от гордости, хотя редко какая медсестра — при этом не самая молодая и отнюдь не самая красивая — решалась испытать его легендарные способности. Но в последний раз ему повезло — тайком от жены он ухитрился сдать свой старый деревенский дом, доставшийся ему по наследству от отца и находившийся сразу за Кольцевой дорогой, тридцатилетней тетке и ее восемнадцатилетней племяннице. Обе они приехали в Москву из Бурятии, причем тетка устроилась в больницу медсестрой, а племянница — продавщицей в ближайший магазин.

Поначалу он брал квартплату деньгами, но потом, после продолжительной серии намеков и комплиментов, Грета согласилась расплачиваться «натурой», при этом жестко оговорив размеры «оброка». Однако воочию убедившись в сексуальных талантах своего невзрачного любовника, она добровольно увеличила «плату».

Более того, когда однажды случилось так, что племянница Анна вернулась домой слишком рано, застав обоих работников медицины в самый интересный момент их любовных игр, Грета совершенно в стиле «Декамерона» предложила ей попробовать, «как бодается этот выдающийся мужской рог». Заинтригованная племянница не заставила себя долго упрашивать, и в итоге счастливый Платон обрел двух любовниц сразу. Отныне свои постельные подвиги он мог описывать словами Казановы: «Опьяненные сладострастием и возбуждающим питьем, мы все втроем в непрестанных порывах желания произвели опустошение во всем, что даровала нам природа зримого и осязаемого, впиваясь взапуски во все, что являлось нашему взору, и в трио, которое мы исполняли, казались все одного пола».

Однако если кто-то мог подумать, что с тех пор он ходил, светясь от счастья и напевая веселые песенки во время вскрытия очередного покойника, то он глубоко ошибся. Став любовником двух прелестных молодых буряток, Платон постепенно начал приходить в отчаяние. У него было всего две зарплаты — за преподавание в институте и работу в морге, зато на них активно покушались сразу шесть женщин: теща, жена, двое дочерей и две любовницы!

Правда, Грета вскоре нашла себе московского старика и вышла за него замуж ради прописки для себя и племянницы, но не это приводило в уныние Платона, тем более что их регулярные встречи продолжались. Все чаще и чаще он хмурился и надолго задумывался. Подрабатывать больше он физически не мог — полторы ставки в институте и полторы в морге отнимали свыше шестидесяти часов в неделю. Никакими побочными навыками, кроме досконального знания человеческой анатомии, не владел. Таким образом, чтобы ухитриться изыскать новые источники денежных поступлений, надо было придумать какой-то нетривиальный выход.

После долгих поисков такой выход нашелся. Однажды, когда Платон рассуждал на тему: «Мы живем во времена всеобщей коммерциализации — все продается и все покупается, в моем распоряжении имеется лишь один «материал», но именно он-то для продажи не годится. Точнее сказать, до сего дня покупателей на него не находилось», — к моргу подъехала машина, а вскоре перед ним появились и покупатели…

— Здравствуй, милый, — с такой сладострастной интонацией произнес молодой женский голос, что Леонид Иванович Прижогин слегка опешил. — Я так рада, что ты мне позвонил!

— Правда?

— Конечно, правда. Ты себе даже не представляешь, как я ждала твоего звонка! О чем бы ты хотел со мной поговорить? У тебя есть какие-нибудь особые фантазии?

У растерянного следователя никаких «особых фантазий» не было — он всего-навсего решил уделить время делу о смерти «сладострастного старца» и набрал номер его вдовы — некоей Греты Жердевой, которая работала медсестрой в одной из московских больниц. Странно, неужели она еще и подрабатывает в службе «секс по телефону»?

— Простите, но это номер 573-19-91? — уточнил Прижогин.

— Да, разумеется. Кстати, меня зовут Камилла, а тебя?

— Леонид Иванович, — буркнул следователь, еще не решив, стоит ли продолжать эту занимательную игру или же сразу признаться в своих далеко не сексуальных намерениях.

— А можно я буду называть тебя просто Леня? — продолжал ворковать женский голос.

— Можно.

— Ты хочешь узнать, как я выгляжу?

— Хочу.

— Ну, тогда слушай внимательно. Я высокая, метр восемьдесят, стройная брюнетка с тонкой талией и длинными красивыми ногами. У меня пышный бюст, длинные волосы и очень сексуальный загар. Глаза — большие, зеленые, губы сочные и алые, нос прямой, классический…

«Какой банальный портрет! — успел подумать следователь. — А ведь скорее всего это низкорослая и кривоногая дура с бледным и прыщавым лицом…»

— Тебя интересует, во что я одета?

— Угу.

— На мне короткая белая юбка, белые чулки на резинках и белые трусики. Сверху — розовая кофта на пуговицах и золотой медальон в виде небольшого сердечка. Сейчас он какраз прячется между моими грудями. Тебе не хочется достать его оттуда, тем более что он уже согрет теплотой моего тела?

— В принципе хочется, — слегка откашлявшись, согласился заинтригованный Леонид Иванович.

— В таком случае доставай и заодно можешь поцеловать меня там. Ты чувствуешь, как бьется мое сердце?

— Еще как чувствую!

— Это потому, что меня очень волнует твоя близость. Если хочешь, можешь расстегнуть мою кофточку, тем более что под ней у меня ничего нет.

— Будем считать, что я это уже сделал.

— Подожди, не торопись, не так быстро. О, как меня обжигает твое горячее дыхание! Ну, поцелуй же мою грудь, тебе нравится, какая она теплая и упругая?

— Да, безусловно.

— А тебя волнует аромат моей кожи? Это — «Кристиан Диор»…

«На самом деле ты наверняка пахнешь потом и застарелым запахом табака».

— Подожди секунду, я сама сниму кофту… Вот и готово! Ого, какой ты шалун! Ты уже забрался рукой под мою юбку и теперь ощупываешь мои тугие бедра.

«Никогда не ожидал от себя подобной прыти!»

— Ах, как же мне с тобой приятно! О, ласкай же меня, ласкай, ты видишь, я даже слегка раздвинула ноги, чтобы тебе было удобнее это делать. Если тебе уже захотелось снять с меня юбку, то имей в виду — «молния» сбоку. Но почему ты все время молчишь?

— А что говорить?

— Тебе хорошо со мной?

— В общем, да.

Самое забавное, что Леонид Иванович не лгал — его действительно настолько увлек этот интимный разговор, что он курил уже третью сигарету подряд и все никак не решался прервать этот «сеанс», заявив о цели своего звонка.

— Ну вот, — удовлетворенно заявила телефонная красотка, — теперь, когда я осталась в одних чулках и трусиках, тебе тоже пора что-нибудь снять!

— Гм!

— Как, неужели ты меня стесняешься? Ну, смелее, мой милый, сними же хоть что-нибудь, я же вижу, как тебе жарко!

— Хорошо, — «поддался на уговоры» Прижогин, — погоди минутку, сейчас я сниму парик, отстегну протез и выну вставную челюсть.

На какой-то миг его собеседница замолкла, но тут же весело рассмеялась.

— Ах, какой ты у меня шутник! Впрочем, мне всегда нравились остроумные и обаятельные мужчины.

— Но ты же даже не спросила, сколько мне лет!

— А зачем спрашивать? Ты мне нравишься — и это главное! У тебя такой волнующий, чуть хрипловатый баритон, что я млею, когда слышу твой голос.

«Наконец-то я узнал правду о своем голосе, — насмешливо подумал следователь, — а то жена постоянно язвит — то скрипучий, то дребезжащий…»

— Ну как, ты уже расстегнул рубашку? Снимай ее, я тебе помогу и заодно поласкаю ладонями твою мускулистую грудь. Не правда ли, у меня очень нежные и мягкие руки?

— Что есть, то есть.

— А теперь, когда ты снял рубашку, можешь бросить ее на мой персидский ковер.

— Я так и сделал.

— Ничего, если я сяду к тебе на колени?

— Ничего, если ты весишь меньше ста килограмм.

— Ах, ты опять шутишь! Что ты, я стройная и легкая. Если тебе хочется это проверить, можешь взять меня на руки и поносить по комнате. А теперь опусти меня на постель и садись рядом. Теперь я стою перед тобой, ты осторожно целуешь мой загорелый живот и медленно стягиваешь с меня белые шелковые трусики. Вот ты уже спустил их до колен, теперь еще ниже… я опираюсь на твое плечо и перешагиваю через них. Не поднимай, не надо, пусть лежат на ковре рядом с твоей рубашкой.

— Пусть лежат, — глухо пробормотал Прижогин, испытывая неведомые доселе ощущения. Кто бы ему сказал, что телефонная беседа может быть столь живописной!

— Ничего, если я останусь в одних чулках?

— Нормально.

— Что мне теперь для тебя сделать?

— По твоему усмотрению.

— О, я чувствую, как ты на меня смотришь и по одному твоему пламенному взору угадываю твое желание. Сейчас я опущусь перед тобой на колени, медленно расстегну твои брюки и возьму у тебя в рот…

«Пора кончать это безобразие!» — злясь на себя за то, что позволил этому разговору зайти «в столь пошлые дебри», решил Прижогин, а вслух решительно произнес:

— Минуту. Прежде чем ты это сделаешь, помоги мне снять форменные милицейские сапоги и размотать портянки. Надеюсь, тебя не смущают крепкие мужские запахи?

— Опять шутишь? — на этот раз интонация была неуверенно-напряженной.

— Какие шутки, если вы почти раздели старшего уполномоченного Московского уголовного розыска майора При-жогина. Кстати, могу я хоть теперь поинтересоваться вашим настоящим именем?

— Меня зовут Аня, — испуганно выдохнула собеседница.

— А фамилия?

— Жердева.

— А кем вы приходитесь гражданке Грете Жердевой?

— Я ее племянница.

— Замечательно. Это ваше постоянное место работы?

— Ой нет, что вы, товарищ Прижогин, это я просто так шучу, — испуганно залепетал женский голос. — Я знала, что сегодня моей тете должен позвонить один мужчина, и решила его разыграть. Атак я работаю продавщицей в ночном магазине «Корсар» — сами можете проверить.

— Обязательно проверю. Кстати, а где в данный момент находится ваша тетя?

— На работе. У нее сегодня дежурство в больнице, и она придет только завтра утром. Ей что-нибудь передать?

— Да. Передайте, чтобы она постаралась, пока не поздно, отучить вас шутить подобным образом, — сухо заявил Прижогин, вешая трубку и кивая своему младшему коллеге Петру, который в этот момент уже входил в его кабинет.

— Приветствую, Леонид Иванович, — радостно улыбаясь, заявил тот, — а я к вам с новым трупом!

— Очередной старик? — озадачился Прижогин.

— Возможно, хотя личность пока не установлена и, боюсь, это будет не так-то просто сделать…

— Долго пролежал в своей квартире, прежде чем обнаружили соседи?

— Нет, причина совсем другая. Во-первых, дед был найден не в квартире, а за рулем чужой иномарки; а во-вторых, он умер как минимум неделю назад!

Глава 10. Супружеская верность

Борис Семенович Выжляев не боялся угроз. Во-первых, человека, прошедшего самое пекло Афганистана, не так-то легко запугать; во-вторых, занимаясь частным бизнесом, он уже столько раз сталкивался со всевозможными наездами, что научился сохранять хладнокровие при любых обстоятельствах; ну и, наконец, он был слишком уверен в себе, чтобы поддаваться панике. Перефразируя фразу одного «ясновельможного» польского пана, произнесенную в адрес собственных холопов, можно сказать, что Борис Семенович придерживался того же принципа: «рэкетиров надо не бояться, а остерегаться».

Поэтому полученный по почте палец, покачивавшийся в спирту то ли с намеком, то ли с угрозой, не слишком его обеспокоил. Да, «ребята» нынче пошли изобретательные — вместо банальных звонков с угрозами предпочитают начать с психологической атаки — ну и что? Неужели они даже не знают, на кого собираются наехать? Мало ли он повидал в Афгане крови и всевозможных оторванных конечностей, не говоря уже о растерзанных человеческих внутренностях? Щенки паршивые! Да попадись ему в руки тот, кто это сделал, он лично вставит ему этот проклятый палец в одно место! Пусть только позвонят и заикнутся о плате за «крышу» или еще о чем-то подобном…

Гораздо больше его сейчас занимал другой вопрос — действительно ли эта девица, которая «разбила сердце» его приятелю Филиппу, настолько привлекательна, что из-за нее стоит сходить с ума даже такому солидному ученому мужику, как бывший нейрохирург?

Когда Борис уверял Филиппа, что не знает никакого телемастера по имени Вадим, то откровенно лгал — на самом деле они были хорошо знакомы, и именно с Вадимом он беседовал в своем кабинете незадолго до прихода приятеля. Однако у них были свои дела, о которых Коновницыну знать не следовало. И все-таки интересно — неужели у этого «пацана» настолько очаровательная женушка?

Задаваясь каким-то вопросом или решая какую-то проблему, Борис предпочитал не тратить время зря, а действовать самым непосредственным и решительным образом. Вот и сейчас, в разгар рабочего дня, он покинул помещение своей фирмы, сел в припаркованный у входа «Шевроле» и направился по известному адресу. Предварительно он приказал своей секретарше позвонить Вере и предупредить, чтобы та находилась дома — ибо «вскоре к ней заедут от мужа».

Быстро найдя дом и квартиру, он без раздумий нажал кнопку звонка, а когда за дверью послышался женский голос: «Вам кого?» — самым уверенным тоном произнес:

— Открывайте, Вера, меня послал Вадим, чтобы вам кое-что передать.

— Но Вадим на работе…

— Знаю, поскольку именно на меня он и работает.

— А, значит, вас зовут Борис Семенович?

— Ну, вот видите, мы уже наполовину знакомы.

Дверь открылась, и Вера, одетая в белоснежный халат с аппликацией в виде алой розы на левом плече, пригласила его войти. С первого же взгляда она очень понравилась Борису — симпатичное, хотя и слегка сонное лицо, красивые карие глазки — его любимый цвет глаз! — и чуть припухлые розовые девичьи губы. Да и фигурка, скрытая под складками халата, манила загорело-соблазнительной стройностью.

— Странно, почему это Вадим мне не позвонил и не предупредил? — оглядывая Бориса с не меньшим любопытством, подумала вслух Вера.

— Видимо, замотался и не успел, — усмехнулся Борис, — я, знаете ли, не позволяю своим сотрудникам прохлаждаться. Куда можно пройти?

— В большую комнату, пожалуйста. Кофе хотите?

— А вы умеете варить? — спросил он, усаживаясь на диван.

— Да, конечно. Только мне придется размолоть зерна…

— О нет, тогда не стоит терять времени. Присядьте рядом.

Она села в кресло напротив него и плотно запахнула халат, зажав его между колен руками. После этого возникла небольшая пауза — Борис с откровенной усмешкой посматривал на молодую женщину, а та терпеливо ждала, когда нежданный гость заговорит снова. Самое нелепое состояло в том, что он и сам теперь не знал, что говорить — понадеявшись на свое умение «действовать по обстоятельствам», Борис вдруг ощутил некоторую неловкость. Собственно говоря, он приехал сюда, чтобы поглядеть на жену своего сотрудника — она ему понравилась, ну и что дальше?

Да, ему чертовски хочется сорвать с нее халат и завалить на диван, но как это сделать, не вызвав особо упорного сопротивления с ее стороны? По словам Филиппа, Вера вышла замуж три месяца назад, а до того была девственницей, следовательно, если последнее обстоятельство является истиной, то наиболее возможны два варианта — «распробовав» мужские ласки, она уже вошла во вкус и теперь у нее нет причин отказывать другим мужикам; или же морально-психологические устои, не позволявшие ей «давать» раньше, продолжают действовать и поныне, а потому она будет всячески изображать из себя верную жену, и в этом случае без крика не обойдешься.

Борис знал людей, однако не особенно любил вдаваться в женскую психологию, предпочитая действовать «нахрапом». Впрочем, до сегодня он имел дело с женщинами, по которым с первого взгляда было видно, чего они хотят, в данном же случае…

— Так что вы хотели мне сказать? — не выдержала Вера. — Что вас просил передать мой муж?

— Да черт с ним, с мужем, — небрежно отмахнулся Борис, — честно сказать, но он вас не стоит. Меня так заинтересовал рассказ моего старого афганского приятеля Филиппа Коновницына, что я решил взглянуть — что же из себя представляет та девушка, которая буквально сводит с ума таких взрослых мужиков, как мы с Филом.

Услышав это имя, Вера заметно насторожилась.

— Вы — друг Филиппа?

— Можно сказать и так.

— Это он вас прислал?

— Меня никто никогда не присылает, — надменно усмехнулся Борис. — Это только я могу кого-нибудь куда-нибудь послать.

— Так зачем вы пришли?

— А ты не догадываешься?

— Не догадываюсь и не собираюсь догадываться, — холодно заявила Вера, нетерпеливо передергивая плечами. — Знаете, у меня сегодня еще много дел, поэтому…

— Нет, детка, так не годится, — усмешка Бориса постепенно становилась все более цинично-зловещей, — ты, видимо, просто не понимаешь, с кем имеешь дело. Меня нельзя просто так выгнать — я ухожу только по своему желанию.

Выражение лица молодой женщины заметно изменилось — она явно напряглась, хотя и не испугалась.

— Если вы не уйдете, то я вызову милицию или начну кричать!

— Во-первых, я тебе просто не позволю ни того, ни другого. А во-вторых, если ты все же попытаешься это сделать, то доставишь своему паршивому муженьку очень большие неприятности. Неужели тебе хочется, чтобы его принесли домой с переломанными конечностями? Нет, не хочется? — заметив, как исказилось лицо Веры, Борис властно протянул руку: — Ну, тогда иди ко мне, а по дороге можешь снять свой халат.

— Да вы просто бандит! — испуганно прошептала она.

— Еще раз назовешь меня подобным образом — и я сломаю тебе челюсть, — хладнокровно пообещал Борис. — Ну же, живо, делай, что я говорю!

Но Вера, несмотря на весь свой испуг, отнюдь не собиралась сдаваться. Она стремительно вскочила с места и бросилась в прихожую. Борису удалось схватить ее сзади за шею лишь в тот момент, когда она уже открыла замок и потянула дверь на себя. Та приоткрылась, Вера раскрыла было рот, чтобы закричать, но рассвирепевший Борис действовал крайне грубо и жестко. Одной рукой он зажал ей рот, другой сдавил шею с такой силой, что она задохнулась и обмякла. Оторвав девушку от двери, Борис толчком ноги захлопнул ее, после чего, похожий на паука, опутавшего попавшую в паутину муху, потащил свою жертву обратно в комнату.

Прекратив ее душить, но по-прежнему зажимая ей рот, он быстро схватился за воротник халата и попытался сдернуть его с плеч Веры. Попытка удалась только наполовину, поскольку девушка ухитрилась вывернуться и даже несильно лягнуть его ногой. Но все это лишь дополнительно раззадорило Бориса.

— Не хочешь расставаться с халатом? — прохрипел он. — Да и черт с ним!

Он проворно подхватил ее в объятия, развернул к себе лицом и, бросив на диван, мгновенно навалился сверху.

— Помогите! — успела вскрикнуть она в тот момент, когда он распахнул полы ее халата и на мгновение замер, оценивая красоту обнаженных грудей, — Вера была без бюстгальтера, в одних белых трусиках.

— Не ори, дура! — отвешивая ей увесистую оплеуху, пробормотал Борис, начиная расстегивать пояс брюк. — Иначе я тебя изувечу так, что муж не узнает!

В глазах молодой женщины мелькнул испуг, она замерла, а довольный произведенным эффектом Борис замедлил свои действия. Одной рукой расстегивая «молнию», он принялся проводить другой по грудям Веры, не столько лаская, сколько причиняя ей боль. И вдруг она порывисто оттолкнула его руку и, снова закричав, принялась яростно извиваться. Он ударил ее еще раз, но даже это не остановило ее яростного сопротивления, в результате которого они скатились с дивана на пол.

— Я тебе шею сверну, сука, если не прекратишь орать, — прошипел Борис, с силой сдавливая хрупкое женское горло и с ненавистью глядя в обезумевшие глаза Веры сверху вниз. — Неужели ты всерьез думаешь со мной справиться?

Она с трудом покачала головой.

— Что, поняла, наконец?

Уловив нечто похожее на кивок, он слегка ослабил свою хватку.

— Значит, теперь ты заткнешься и будешь вести себя, как послушная девочка? Ну?

— Отпусти меня, — с трудом произнесла она, — и давай поговорим спокойно. Неужели тебе приятно насиловать женщин, когда они сами того не хотят?

— А ты что — так еще и не захотела? — гнусно ухмыльнулся он.

— Дай же мне, наконец, вздохнуть спокойно, и тогда я выскажу тебе свое предложение.

— А какое у тебя может быть предложение? — удивился Борис. — Чего, ну чего ты мне можешь предложить?

— Дай мне сесть на диван и покурить, тогда и узнаешь.

— Валяй, только не вздумай повторять все снова, ибо ты меня уже и так порядком разозлила, — не застегивая брюк, Борис приподнялся, сел на диван и, схватив Веру за руку, одним рывком подтянул к себе. — Ну так что?

— Неужели тебе так сильно хочется меня изнасиловать? — с трудом прикурив сигарету, спросила Вера, потирая покрасневшее горло.

— Считай, что так. Что дальше?

— Но ведь я потом могу заявить в милицию!

— В этом случае вас с мужем похоронят в одной могиле, а менты спишут это дело как «висяк». Еще вопросы есть?

— Допустим, я соглашусь тебе уступить…

— Никаких допустим!

— Подожди, я еще не договорила.

— Так договаривай побыстрей, пока у меня еще стоит!

— Короче, — и Вера, последний раз выдохнув длинную струю дыма, загасила сигарету, — я согласна с тобой трахнуться, но только за деньги!

— Вот это уже деловой разговор! — оживился Борис. — С этого бы и начинала! Сколько возьмешь?

— Десять тысяч баксов!

— Это за что же? — поразился он.

— За один раз.

— С ума спятила, сучка дешевая? Да ты и штуки баксов не стоишь!

— В таком случае найди себе кого-нибудь получше, чего ты ко мне привязался? — огрызнулась Вера.

Борис, удивленный такой логикой и пребывая в некотором замешательстве, посмотрел на нее, после чего потянулся за сигаретами. Стоило ему отвернуться, как Вера закричала изо всех сил и снова бросилась к входной двери.

Но на этот раз Борис успел схватить ее за полу халата и, разъяренный этой новой попыткой, тут же принялся избивать ногами.

— Проклятая стерва, ты долго со мной будешь играть в эти игры? — рычал он, немилосердно пиная распростертую на полу женщину. — Сколько можно тебя учить, дура?

Она пыталась увернуться и приглушенно стонала, но стоило ей вскрикнуть чуть громче, как Борис затащил ее в комнату и стал бить по лицу. Прежнее вожделение прошло — теперь он даже не обращал внимания на то, что халат распахнулся, обнажив женщину почти полностью, — и его сменило слепое бешенство. До чего коварная, хитрая, лицемерная стерва!

В приступе накопившейся от неудовлетворенного желания злобы он мысленно отказывал ей даже в праве слабого на защиту любыми доступными средствами. Нет, ему надо ее проучить, и он не остановится, пока она не будет целовать ему ноги, умоляя его об этом!

— Прекрати же, ты меня убьешь! — отчаянно вскрикнула девушка и залилась слезами.

— Ага, получила свое? — удовлетворенно заметил он, останавливаясь и склоняясь над своей беззащитной жертвой.

— А ну, снимай трусы, блядь, и ложись на диван! Убери руки, — в этот момент она прикрывала лицо руками, — и делай, что я говорю!

— Сволочь, — простонала она и тут же съежилась, ожидая нового удара.

— Что ты там вякнула? — Борис с силой отвел ее руки, желая заглянуть ей в глаза. И тут произошло неожиданное — увидев искаженное болью и унижением, залитое слезами и кровью, обильно сочившейся из разбитых губ и носа, лицо женщины, Борис вдруг почувствовал, что у него пропало всякое желание ее насиловать.

— Вот крыса паршивая! — выругался он, злясь не столько на себя, хотя было очевидно, что он явно переусердствовал со своими «воспитательными мерами», сколько на ее проклятое упрямство, не позволявшее проявить покорность даже в самой безнадежной ситуации. — Из-за тебя теперь все желание пропало… Ладно, черт с тобой, трахайся со своим ублюдком и дальше, если не желаешь иметь настоящих мужиков. Но помни — вздумаешь жаловаться — и никому из вас не жить!

Широкими шагами он вышел в коридор, открыл замок и покинул квартиру, раздраженно хлопнув за собой дверью. Когда он спускался вниз, ему вдруг пришла в голову мысль, которая не только сняла раздражение, но даже породила нечто вроде гордости, если только в данном случае уместно это слово, за только что совершенное насилие — он отомстил «этой стерве» за унижение и страдания своего «боевого друга» — Филиппа Коновницына!

При этом Борису даже не пришло в голову, что мстить женщинам подобным образом не только не по-мужски, но являет собой крайнюю степень подлости, ибо нет ничего более подлого, чем проявлять насилие по отношению к слабым. Да, в характере женщины могут присутствовать подлость, стервозность и другие неприятные качества, способные отравить жизнь любому достойному мужчине, но мстить им за любовные измены и издевательства можно только таким же образом, но ни в коем случае не прибегая к своему преимуществу в силе.

Выйдя из подъезда, он направился к своей машине, причем если сначала двигался неторопливо, то по мере приближения начал все более убыстрять шаг. Черт возьми, но за рулем явно обрисовывался какой-то силуэт — неужели кто-то пытается средь бела дня угнать его «Шевроле»?

Борис с силой дернул за ручку, но дверца была заперта. Тогда он порывисто полез за пультом сигнализации, и лишь после этого дверца открылась.

— Ах ты, гнида…

Слова замерли на губах, поскольку зрелище было не для слабонервных — за рулем, уронив голову на руки, сидел труп бедно одетого старика с аккуратной дыркой в голове — явным следом от пули. Крови вокруг раны не было — это Борис осознал на удивление четко. Второе, что бросилось ему в глаза — это отсутствие указательного пальца на правой руке. Третье — это крайне омерзительная вонь, исходившая от трупа.

Пока он брезгливо морщился и вполголоса чертыхался, не зная, как поступить дальше — то ли сразу вызвать милицию, то ли сначала выкинуть «эту падаль» в кусты, чтобы не провонял весь салон, в кармане куртки требовательно затренькал мобильник…

Глава 11. Преследование

Тем временем в жизни Филиппа почти одновременно произошли два полярных события — одно радостное, другое печальное. За свои работы в области биологии старения он удостоился гранта от фонда имени Сороса, так что теперь мог не заботиться о ближайшем будущем и с головой уйти в работу. Однако даже подобное признание научных заслуг не слишком повлияло на психологическое состояние Коновницына. Странное дело, но радость от гранта то отходила на задний план, уступая место воспоминаниям о Вере и рождая горестные сентенции типа: «Что толку в продлении жизни, если это жизнь отвергнутого возлюбленного!» — то вновь выходила вперед, наполняя ничего не значащей гордостью: «и на кого же она меня променяла!» Странно в этом было то, что воспоминания словно танцоры постоянно менялись местами, практически вне зависимости от желаний наблюдавшего за ними самосознания.

Второе событие по своей материальной значимости с лихвой перекрывало первое. Что там какие-то 12 тысяч долларов в год, если он единовременно потерял примерно 45 тысяч! Дело в том, что, позвонив недавно Полине, он наткнулся на чужой мужской голос, который заявил ему о том, что «эта квартира принадлежит мне, так что ищите свою даму в другом месте».

Это был удар! Филипп сразу сообразил, что сбылись его худшие опасения — «чертова шлюха» сумела на удивление быстро продать отцовскую квартиру и скрыться со всеми денежками. Впрочем, что он мог сделать, чтобы помешать этому — поселиться вместе с ней? Но где теперь ее искать, чтобы потребовать вернуть свою долю?

За всеми этими вопросами Филипп, разумеется, пришел на Петровку к майору Прижогину. Тот внимательно выслушал, посовещался с уже знакомым Коновницыну сотрудником по имени Петр и, в конце концов, предложил врачу следующее:

— Поскольку мы наверняка знаем только адрес родителей этой коварной дамы, постольку нам остается лишь одно — устроить там засаду и ждать, пока она не появится. Однако лишних людей у меня нет, поэтому…

— Поэтому я буду помогать вашему Петру, — обрадованно заявил Коновницын. — Мы будем сидеть в засаде, сменяя друг друга!

— Вообще-то это не положено, — заметил Прижогин, — но поскольку явного криминала пока нет, а вы кровно заинтересованы в успехе поисков, я не стану возражать.

В результате всех этих событий Коновницыну пришлось взять недельный отпуск за свой счет, и теперь, вместо того чтобы неустанно работать в лаборатории, отыскивая ответ на самую величайшую загадку в истории человечества, он целыми днями просиживал рядом с молодым сыщиком в его «Жигулях», внимательно наблюдая за подъездом номер семь в доме по улице Юннатов.

Вполне естественно, что долгое ожидание приходилось скрашивать долгими разговорами. В итоге врач и сыщик прониклись взаимной симпатией, достигнув определенной степени дружеской откровенности. Коновницын подробно рассказал заинтересованному Петру как обо всей истории с отцовским наследством, так и о своей научной работе.

— Всегда завидовал людям, наделенным каким-нибудь ярким талантом! — вздохнул молодой сыщик. — В детстве я тоже мечтал стать выдающейся личностью, но увы…

— Почему же — увы? — перебил Коновницын. — На мой взгляд, вы смешиваете две вещи — талант и личность. Если первое можно считать свойством врожденным, то личностями мы становимся сами — и именно поэтому два этих качества довольно слабо связаны друг с другом. Да, мы не можем стать талантливыми по своему желанию, но стать выдающейся или хотя бы сильной личностью вполне в нашей власти.

— Что-то я не очень вас понимаю.

— А что тут понимать? Из великих, но бесталанных личностей вырастают герои, чье единственное призвание — это пожертвовать жизнью за какую-нибудь идею. Талантливые люди, но жалкие и безвольные личности губят себя сами, спиваясь или сходя с ума под гнетом собственной одаренности — как Мусоргский или Ницще, а также многие художники и поэты. А вот когда в одном человеке соединяется и великий талант, и великая личность, то человечество обретает нового гения — например, такого, как Леонардо!

— Занятно, — задумчиво пробормотал Петр, потягиваясь в кресле водителя. — Кстати, мне тут вспомнилась ваша история с наследством, и я вот что подумал… Неплохо бы вам рассказать ее одному моему знакомому журналисту — Леонид Иванович его тоже хорошо знает.

— А что за журналист и зачем мне ему все это рассказывать? — недоверчиво поинтересовался Коновницын.

— Затем, что он парень толковый и всегда сможет что-то посоветовать или придумать. Возможно, вы читали его статьи в «Столичных известиях», это — Михаил Ястребов.

— Может быть, и читал, да только что он мне может посоветовать, кроме того, что мы сейчас делаем? Нам надо найти Полину — только и всего.

— Согласен, но все равно мне хочется вас познакомить. Он как раз недавно вернулся из командировки в Баку, так что сейчас находится в Москве, — Петр вдруг засмеялся.

— Это вы над чем?

— Да вспомнил, как он рассказывал о столкновении с бакинским таможенником. В момент прилета тот с ходу поинтересовался: «Отблагодаришь?» Михаил, не задавая лишних вопросов, спрашивает: «Сколько?» — «Сто рублей». А когда он уже улетал, тот же таможенник задал ему другой вопрос: «Уважение окажешь?»

— Ну и что?

— «Уважение» обошлось ему в ту же сумму.

— Да, каждый сейчас зарабатывает как может, — вздохнул Коновницын, — а если не может, то использует свое служебное положение… Постойте, да вот же она!

— Полина?

— Именно!

— Высокая блондинка в голубом платье и белых туфлях, которая сейчас входит в подъезд?

— Да она это, она, — нетерпеливо заерзал Коновницын, не отводя возбужденного взора.

Стоило молодой женщине скрыться в дверях, как он вопросительно посмотрел на сыщика.

— Что мы теперь будем делать?

— То же, что и раньше, — невозмутимо отвечал Петр. — Ждать, пока она выйдет обратно, после чего проследим, куда пойдет.

— Но зачем?

— Такое задание мне дал Леонид Иванович.

— О, черт возьми, а если мы ее упустим? Не проще ли подняться вслед за ней и поговорить с пристрастием?

Петр невольно усмехнулся последнему выражению врача.

— Разговор с пристрастием — это что-то новое. Допрос с пристрастием знаю, а вот разговор…

— Да подождите вы острить, дело же серьезное! — разозлился Коновницын.

— Короче, упустить мы ее не упустим, на то я и профессионал. Но ведь чтобы прищучить вашу милую родственницу, нам необходимо выяснить, чем она сейчас занимается. Вы же сами высказывали предположение, что за ее действиями кто-то стоит, иначе зачем бы она стала столь поспешно продавать такую дорогостоящую квартиру. Вот мы и попытаемся проследить — с кем она будет встречаться. Вы со мной согласны?

— В принципе да, — вздохнул врач. — Но что будет, если мы ее упустим?

— Этого не произойдет, — столь уверенным тоном заверил его сыщик, что Коновницын замолчал, и оба погрузились в напряженное ожидание.

Прошло около полутора часов, прежде чем Полина вышла излома. Ступив на бровку тротуара, она призывно махнула рукой, и возле нее тут же остановились белые «Жигули». Молодая женщина перекинулась парой слов с водителем и села в машину.

— Такую красотку каждый рад подвезти, — заметил Петр, заводя мотор и направляясь вслед за белыми «Жигулями».

Первый этап преследования происходил недолго — не прошло и десяти минут, как «Жигули» притормозили у станции метро «Динамо», Полина вышла и направилась в сторону летнего кафе.

Сев под зеленым тентом, она заказала себе бокал пива и лениво закурила. К ней тут же попытался подсесть высокий полупьяный парень в потертых джинсах и белой майке с надписью «Johnny», но она пренебрежительно покачала головой и сделала красноречивый жест рукой с дымящейся между пальцев сигаретой: «Отвали».

Парень разочарованно пожал плечами и, слегка покачиваясь, отошел.

— Она явно кого-то ждет, — заметил Коновницын.

— Разумеется, — флегматично откликнулся Петр и полез за сигаретами. — Ну что ж, подождем и мы.

Минут через пять небольшая площадь перед кафе взорвалась раскатистыми звуками двигателя, и откуда-то из-за поворота вылетел мотоциклист. Лихо притормозив, он молодецки лягнул своего «железного коня», поставил его на распорки, после чего не спеша снял шлем и, держа его в руках, направился в сторону Полины.

— Да ведь это же он! — воскликнул Коновницын, хватая Петра за рукав. — Тот самый парень, который пытался столкнуть меня в метро под колеса поезда.

— Вы уверены?

— С такого расстояния трудно ошибиться. Кроме того, на нем те же самые джинсы — вон, видите прореху на правом колене… Да и куртка, кажется, та же.

— В таком случае мы уже можем быть уверены в том, что не зря затеяли эту слежку.

Парень присел рядом с Полиной, бесцеремонно взяв сигарету из ее пачки. Стоило им заговорить, как Петр оживился.

— Пойду-ка я подсяду за соседний столик и попытаюсь подслушать, о чем они там воркуют, — пояснил он Коновницыну, открывая дверцу.

Тот молча кивнул, продолжая сосредоточенно наблюдать за беседующей парой. Петр ошибся — они не «ворковали», а явно ссорились. В порыве раздражения Полина неудачно стряхнула пепел со своей сигареты, угодив на подол собственного платья. Сыщик успел только зайти под тент, когда мотоциклист резко вскочил на ноги, уронив легкий стул. Наклонившись к молодой женщине, он сказал ей нечто обидное — даже издалека было видно, как она вспыхнула и тоже начала вставать.

Дальнейшие события развивались стремительно — мотоциклист выбежал из кафе, на ходу одевая шлем; Полина отбросила сигарету и вышла с другой стороны, а Петр, так и не успев присесть, поспешил обратно.

Пока он пересекал улицу, мотоциклист успел завести мотор и рванул с места, а его собеседница, выйдя на проезжую часть, стала нетерпеливо оглядываться в поисках машины.

Мельком оглянувшись на нее, Петр распахнул дверцу и, даже не успев сесть за руль, отрывисто скомандовал Конов-ницыну:

— Выходите!

— Зачем?

— Я поеду за ним, а вы поймаете тачку и постараетесь проследить за ней.

— Вы думаете, у меня получится?

— Выходите и действуйте, — раздраженно отвечал сыщик, — сейчас не время спорить.

Стоило Коновницыну оказаться на тротуаре, как Петр выжал сцепление и погнался за удалявшимся мотоциклистом.

Филиппу повезло — едва Полина, находившаяся в ста метрах от него, села в машину, как ему тут же удалось остановить другую. Не торгуясь, он сел рядом с водителем и, невольно удивившись повелительным интонациям собственного голоса, приказал:

— Поезжайте вон за тем синим «Опелем».

А Петр уже почти догнал мотоциклиста — тот промчался вдоль ограды стадиона, но перед выездом на Ленинградский проспект вынужден был притормозить. Сыщик пристроился рядом, но в тот момент, когда он чуть пригнулся, пытаясь получше рассмотреть своего «подопечного», в его машине вдруг заработала рация.

Не услышать этот характерный треск, вырывавшийся из открытых окон, было невозможно. Мотоциклист яростно оглянулся на сыщика и, взревев мотором, сорвался с места, но тут же вильнул в сторону.

Глухо выругавшись, Петр повторил его маневр, едва не столкнувшись с новеньким «Рено», водитель которого выразительно покрутил пальцем у виска. С трудом разминувшись, сыщик поискал взглядом мотоциклиста, который уже въезжал в подземный тоннель под Ленинградским проспектом.

— Ну, теперь ты от меня не уйдешь, — пробормотал он, одной рукой держа руль, а другой беря рацию, — видать, за тобой водятся какие-то грешки, если ты удираешь от меня, как черт от ладана…

Коротко ответив на вызов — это его шеф, Леонид Иванович Прижогин, на редкость некстати вздумал поинтересоваться тем, как идут дела, — Петр бросил рацию на сиденье и сосредоточил все внимание на погоне.

Мотоциклист уже мчался по Беговой улице, направляясь в сторону центра. Впрочем, у него еще была возможность свернуть перед мостом на Хорошевку, поэтому Петр заранее перестроился в крайне левый ряд, чтобы быть готовым к этому. Здраво рассуждая, удирать от погони надо на окраины города, однако в данном случае логика мотоциклиста была вполне понятна — в конце рабочего дня, когда Садовое кольцо представляет одну сплошную пробку, оторваться от преследующей машины легче всего именно на мотоцикле.

Но ему не суждено было добраться до Садового кольца! В тот момент, когда мотоциклист, имея на хвосте «Жигули» Петра, проезжал мост, налетел резкий порыв ветра и как-то сразу, почти без разгона, полил дождь. Ветер был настолько сильным, что струи воды заливали ветровое стекло не вертикально, а почти горизонтально. «Дворники» не справлялись с ливнем, и именно поэтому Петр не сразу понял, что произошло с его «партнером», а когда понял, резко нажал на тормоза, свернул к тротуару и поспешно выскочил из машины.

Зрелище было фантастическим — огромный рекламный щит, на котором были изображены стройные ноги какой-то красотки и надпись «В ногах правды нет», не выдержал одного из ураганных порывов ветра и упал прямо на проезжую часть, прихлопнув злополучного мотоциклиста как муху!

«И как раз напротив Ваганьковского кладбища!» — машинально отметил про себя сыщик, крайне изумленный подобной развязкой.

Глава 12. Первый след

— Насколько я могу понять из нашего, не слишком-то плодотворного диалога, вы упорно отказываетесь помочь следствию? — Прижогин даже не пытался скрыть своего раздражения. — А ведь это в ваших же интересах.

— Я не отказываюсь, а всего лишь утверждаю, что мне ничего не известно, — процедил Борис, лениво развалившись на стуле в кабинете следователя.

— И вы даже не можете предположить, кто бы вам мог прислать столь зловещий подарок?

— Предполагать-то я могу все, что угодно, да что толку?

— И вам никто не звонил и ничего не требовал?

— Вы меня спрашиваете об этом уже третий раз, уважаемый Леонид Иванович!

Прижогин поморщился — ему настолько не нравился этот самодовольный тип, что он предпочел бы более официальное обращение.

— И все-таки?

— Ну, хорошо, если вы так настаиваете, то я могу признаться в том, что да, действительно, звонили мне какие-то отморозки, — устало заявил владелец видеофирмы.

— Когда это было?

— Сразу после того, как я открыл машину и увидел труп этого старого бомжа.

— То есть вам звонили на мобильник?

— Именно.

— И что говорили?

— Да все то же самое, что обычно говорят в подобных случаях. «Ну как, нравится подарочек? Учти, это всего лишь наглядное пособие. Если не согласишься отстегнуть бабки, то сам окажешься на его месте» — ну и все остальное в том же духе.

— Они звонили вам раньше?

— Да, звонили.

— А вы что же?

— Послал куда подальше.

— Так-таки ничего и не боитесь?

Борис усмехнулся.

— А что — это очень странно, что находится человек, который не боится каких-то гундосых придурков?

Прижогин неопределенно пожал плечами.

— Вообще-то в таких случаях рекомендуется самому обращаться в милицию, а мне пришлось вызывать вас повесткой.

— Это потому, что никаких заявлений я оставлять не собираюсь и никакая защита мне не нужна.

— Сами разберетесь?

— Считайте, что так.

— Кстати, а много они с вас потребовали?

— Сто тысяч баксов.

— Ясно, — со вздохом подытожил Прижогин. Перебирая листы протокола, он призадумался. Дело в том, что благодаря опросу соседей удалось выяснить следующее — рядом с «Шевроле» Выжляева на короткое время припарковывался черный «Джип», в котором сидело трое молодых людей. Один пенсионер даже обратил внимание на номер, запомнив первые три знака: «в 31». Этого оказалось достаточно, чтобы установить владельца «Джипа» — им оказался неоднократно судимый представитель одной из самых жестоких московских преступных групп. Более того, по предположению следователей, ведущих дело о взрыве на Троекуров-ском кладбище, к нему скорее всего была причастна именно эта группировка.

Таким образом, если это предположение является верным, то на владельца видеофирмы «наехала» настолько серьезная братва, что отказываться от помощи милиции было просто самоубийственно. Но, с другой стороны, нормальные люди от такой помощи в подобных ситуациях не отказываются, следовательно, Борис Выжляев либо имел контакты с мощной «крышей», либо сам возглавлял еще не установленную преступную группировку, а потому и надеялся разобраться со своими делами самостоятельно. Так стоит ли навязывать ему свою помощь и, соответственно, рисковать жизнью своих сотрудников?

В конце концов, размышлял Прижогин, зачем вмешиваться в такие дела, где в качестве благодарности можно получить автоматную очередь? Другое дело — надо ли предупредить Выжляева о том, с насколько серьезным «наездом» он имеет дело?

— Ну так что, Леонид Иванович — может быть, я пойду? — бесцеремонно прервал затянувшиеся раздумья следователя владелец видеофирмы.

— Давайте вашу повестку, — холодно кивнул Прижогин, — уже поставив свою подпись, он все же не удержался и, не глядя на Выжляева, добавил: — Советую вам быть предельно осторожным и в случае чего сразу звонить мне. Мой телефон вам известен.

— Надеюсь, что до этого не дойдет, — скупо улыбнулся Борис и покинул кабинет.

Проводив его взглядом, Прижогин закурил и продолжал размышлять. Пожалуй, теперь стоит вплотную заняться установлением личности трупа, подброшенного в «Шевроле». Тем более что экспертиза установила довольно любопытные подробности — этот пока неопознанный старик умер неделю назад от самой естественной в его возрасте причины — инфаркта, поэтому выстрел в голову был произведен явно из «хулиганских побуждений». Кроме того, у трупа отсутствовал указательный палец на правой руке, который — и это тоже установила экспертиза — был отрезан уже после смерти. Но зачем? И, самое главное, откуда эти «отморозки» взяли труп старика — неужели ради того, чтобы запугать Выжляева, выкрали из морга?

Все эти размышления были прерваны телефонным звонком.

— Следователь Прижогин слушает.

— Добрый день, Леонид Иванович, это говорит Коновницын.

— Я слушаю вас, Филипп Сергеевич. Вам удалось что-то выяснить?

— Да, вы знаете, мы с Петром разделились, и я поехал за Полиной…

— Это я знаю, он мне уже звонил. Так что вы хотели сказать?

— Она приехала в офис одного моего приятеля — Бориса Выжляева! — Коновницын был явно возбужден. — Честно сказать, я даже не знал, что они знакомы! Он владеет фирмой видеозаписей, которая находится…

— Я все это знаю, — нетерпеливо перебил Прижогин. — Ваш приятель только что был у меня. Что вы сделали потом?

— Я прождал около получаса, затем увидел, как она вышла вместе с Борисом и они сели в его машину. И вот после этого, как мне ни стыдно признаться, я их упустил.

— Ничего страшного, — утешил следователь. — Кстати, у вас есть какие-нибудь предположения по поводу того, какие дела могут быть у вашей родственницы с господином Выжляевым?

— Честно сказать, — после секундной паузы заговорил Коновницын, — сначала я подумал, что она взялась за старое — то есть вновь стала девочкой по вызову.

— Это с теми-то деньгами, которые она должна была получить за квартиру вашего отца?

— О, Леонид Иванович, я лично знал немало таких путан, которые занимались этим ремеслом исключительно из «любви к искусству». Помнится, одна такая дама подъезжала к месту сбора на собственном «Опеле», а потом…

— Ладно-ладно, это к делу не относится. Надеюсь, они вас не видели?

— Я спрятался в кустах, так что думаю, нет. Что мне делать дальше?

— Езжайте домой, отдыхайте. И, как я вас уже неоднократно предупреждал, будьте предельно осторожны…

Придя домой и увидев распухшее, покрытое синяками лицо жены, Вадим испытал страшное потрясение.

— Что с тобой случилось? — от волнения у него осекся голос. — Кто это сделал?

— Твой начальник, — глухо отвечала Вера, и ее глаза наполнились слезами.

— Кто?

— Ты знаешь Бориса Семеновича Выжляева? Какая же он скотина, сволочь…

— Да, разумеется, знаю. Неужели он заезжал к нам?

— Как видишь.

— Ничего не понимаю, — Вадим начинал волноваться все сильнее и сильнее. — Но зачем? И с какой стати он посмел поднять на тебя руку?

— А ты не догадываешься?

— Н-нет, — запинаясь, пробормотал муж, явно опасаясь строить какие-то догадки — слишком страшной могла оказаться неизвестная пока истина.

— Какой же ты дурак в таком случае! — выкрикнула Вера.

— Он хотел меня изнасиловать!

— И что?

— Ах, тебя интересует, что у него получилось?

— Подожди, не волнуйся, расскажи обо всем по порядку.

— О чем тебе рассказывать по порядку? О том, как он мне угрожал: «Если откажешь, сука, то будешь лежать с мужем в одной могиле»? Или о том, как он срывал с меня халат и оттаскивал от двери, когда я пыталась выбежать из квартиры? Или о том, как он разозлился и начал меня избивать?

— О Боже! — Вадим взволнованно заметался по комнате. Затем, остановившись прямо напротив заплаканной жены, неуверенно спросил: — Ну, а дальше? Чем все кончилось?

— А сам ты не видишь? — и она, отняв руки от лица, гневно взглянула на него.

— Я не о том…

— Тебе непременно хочется знать все до конца? Ну, а что ты сделаешь, если я тебе скажу, что он меня изнасиловал?

— Убью этого гада, — стиснув кулаки, сквозь зубы процедил муж.

— Ах, вот, значит, ты какой грозный? Где только ты раньше был!

— Но, погоди, ты мне так и не ответила…

На какой-то миг их глаза встретились, после чего у Веры началась истерика:

— Нет, нет, нет! — закричала она. — Можешь не волноваться, у него ничего не получилось. Он меня отпустил.

Вадим с трудом подавил вздох облегчения, но жена это тут же заметила.

— Ну и что теперь? — с горькой издевкой спросила она и даже перестала плакать. — Раздумал убивать «этого гада»?

Реакция мужа оказалась для нее совершенно неожиданной.

— Да замолчи же ты, наконец! — отчаянным голосом закричал он и бросился вон из комнаты. До растерянной Веры донесся звук хлопнувшей входной двери. Она бросилась следом за мужем, распахнула дверь и крикнула в лестничный пролет:

— Куда ты? Вернись!

Но Вадим, торопливо сбегая вниз, даже не ответил.

Тогда Вера вернулась в квартиру и прошла в ванную, чтобы смыть слезы. Немного успокоившись и покурив, она решила, что была несправедлива к мужу. Разве он виноват в том, что произошло? И как бы он смог этому помешать? Но кто же тогда виноват? Возмущение, обида и боль требовали непременного виновника…

И тут ей вспомнились слова Бориса о том, что они с Филиппом являются старыми приятелями — еще по Афганистану. Неужели это он, не в силах смириться с тем, что она вышла замуж за другого, подослал к ней этого насильника? Однако, как ни велико было ее желание свалить всю вину на своего несчастного поклонника, которого она в глубине души презирала, подобный вариант представлялся крайне маловероятным — «этот проклятый жлоб» слишком мало походил на человека, которого можно куда-то «подослать» или заставить выполнять чью-то волю…

Тем временем Вадим заскочил в ближайший бар и с ходу заказал двести граммов водки. Торопясь проглотить эту «омерзительную», обжигающую горло жидкость, он поперхнулся и закашлялся. У него не было привычки пить водку стаканами, да он вообще очень мало пил, равнодушно относясь даже к пиву, поэтому, чтобы справиться с заказанной дозой, ему пришлось взять еще стакан сока и бутерброд.

Зато потом, когда стакан опустел, наступило блаженное расслабление. Впрочем, до полного успокоения было еще далеко… Какой же чудовищный у него сегодня выдался день, это просто невероятно! Именно в тот момент, когда Борис пытался изнасиловать и избивал его жену, Вадим находился в гостях у той самой путаны, которая однажды расплатилась с ним «натурой» и которую он после этого еще несколько раз навещал — уже за «живые» деньги.

На этот раз она встретила его в дупелину пьяная и сразу попыталась выгнать. Когда же Вадим, удивленный подобной неприветливостью, попытался выяснить в чем дело, его ждал чудовищной силы удар:

— Я тут сдавала кровь на анализы, — сообщила женщина, — а сегодня позвонила, и мне сказали, что реакция на СПИД положительная.

— Это точно? — Вадим был потрясен.

— Еще не знаю. Завтра пойду сдам кровь еще раз…

Едва не шатаясь, он вышел из ее дома и целый час гулял по улицам, не решаясь предстать перед глазами жены. Его воспаленное воображение рисовало картины одна чудовищнее другой. Сколько уже раз после этой проклятой шлюхи они с Верой занимались любовью — и, разумеется, без презерватива. Как им жить дальше, если окажется, что они оба заражены? А как она поведет себя с ним, когда об этом узнает? Вдруг немедленно бросит и уйдет?

Завтра же он сам отправится в анонимный пункт проверки на СПИД, а до того времени и пальцем больше не притронется к своей жене! Нет, ну что за чудовищный день у него сегодня выдался!

Когда поздно вечером, слегка пошатываясь, Вадим снова вернулся домой, Вера встретила его на удивление спокойно и даже ни словом не попрекнула за подобное состояние.

— Ты очень переживаешь по поводу того, что сегодня случилось? — спросила она, когда они сидели на кухне и тихо беседовали.

— Да, конечно.

— А что будешь делать завтра, когда увидишь своего начальника? Надеюсь, ты не собираешься его убивать?

— Не знаю, — и Вадим горестно покачал головой, — то есть убивать-то, конечно, не собираюсь, но дело в том, что… Нет, не хочу я тебе сегодня этого говорить.

— Нет уж, скажи, — мягко, но настойчиво попросила Вера.

Вадим взглянул в ее глаза и вдруг почувствовал себя таким разбитым, усталым и несчастным… А тут еще от проклятой водки, выпитой два часа назад, начала немилосердно болеть голова. Сам того не ожидая, он вдруг ощутил настоятельное желание — вызвать сочувствие у жены, для чего принялся немилосердно лгать:

— Понимаешь, девочка, мой шеф может запросто обеспечить мне кучу неприятностей, самой минимальной из которых будет тюрьма. Ведь это он причастен к убийству того старика — я в этом почти уверен! — но ему ничего не стоит свалить это убийство на меня, поскольку у меня нет алиби. Сегодня я опять был у следователя и дал подписку о невыезде…

Глава 13. Странные сцены

Ночью операционная морга представляла собой жуткое зрелище — нечто среднее между камерой пыток и лабораторией по изготовлению Франкенштейна. Все было залито бактерицидным фиолетовым светом, который излучали две специальные лампы. В стеклянных шкафах притаились зловещие инструменты — пилы для вскрытия черепов и грудных клеток, скальпели всех видов и размеров, крюки для извлечения внутренностей и многое другое. На полках, расставленных вдоль стен, находились большие банки с заспиртованными человеческими органами, пораженными разными ужасными болезнями — там было и сердце человека, умершего от инфаркта, и раковые легкие заядлого курильщика, и циррозная печень, и мозге огромной опухолью.

Впрочем, самое гнетущее впечатление производило неподвижное тело, лежащее на одном из операционных столов и закрытое окровавленной простыней.

— Ау! Платоша, ты где? — из коридора в открытую дверь операционной заглянула невысокая и слегка полноватая брюнетка лет тридцати. У нее были большие, слегка раскосые азиатские глаза, смуглые пухлые щеки и яркие губы. — Куда ты спрятался?

И тут, словно в ответ на ее вопрос, неподвижно лежащее тело вдруг начало медленно приподниматься, сбрасывая с себя простыню.

— Ай! — вскрикнула брюнетка. — Опять ты меня пугаешь!

— Молчи, женщина, — замогильным тоном отвечал Платон Васильевич Антонов, который в часы своих ночных дежурств обожал дурачиться подобным образом, — и молча подойди ко мне.

— Ну, хватит тебе, перестань, — улыбаясь, отвечала собеседница, проходя вдоль шкафов и приближаясь к столу. — Вставай и пойдем в дежурную комнату. У нас там еще шампанское осталось. Ай, что ты делаешь?

Последнее восклицание было вызвано тем, что длинные руки патологоанатома вдруг выпростались из-под простыни и ловко обхватили ее за талию.

Притянув женщину к себе, Платон сел и попытался ее поцеловать. Она охотно отвечала на его поцелуй и даже слегка откинула назад голову, однако стоило ему начать расстегивать ее кофту, как началось легкое сопротивление.

— Ну, в чем дело, Грета? — отрываясь от ее губ, недовольно поинтересовался патологоанатом.

— А зачем ты это делаешь?

— Затем, что лучшего места, чем этот стол, нам не найти!

— Совсем спятил? — и женщина недовольно высвободилась. — Ты бы еще в морозильной камере предложил!

— Тоже неплохой вариант, — глухо согласился Платон, резко спрыгивая на пол и снова заключая женщину в объятия. Слегка наклонившись, он одним рывком задрал на ней юбку и попытался стянуть колготки, жадно елозя руками по плотному, горячему заду.

— Ну, хватит, я сказала! Пойдем в дежурку, там и позабавимся.

— Но почему не здесь? Ты же медсестра, ко всему привыкла, и тебя ничто не может испугать.

— Я и не боюсь, но на диване намного лучше, чем на этом столе, где ты вскрываешь своих покойников! Отпусти меня, я все равно здесь не буду!

— Черт! — флегматично выругался патологоанатом, отпуская женщину, которая немедленно принялась оправлять юбку. — Как жаль, что здесь нет твоей милой племянницы Ани — уж ее-то точно ничем не смутишь… Нет, ну почему я, в отличие от какого-нибудь начальника, раскладывающего секретаршу на столе в кабинете, не могу заниматься любовью на своем рабочем месте?

— А если бы ты был могильщиком, то трахался бы прямо на могилах? — лукаво поинтересовалась Грета.

— А что в этом такого? — выходя следом за ней из операционной, поинтересовался Платон. — Любовь неотделима от смерти, поскольку это две, вечно сражающиеся между собой силы. Что такое любовь, как не стремление сохранить ту чудесную искорку, которая оживляет сложнейшее устройство, называемое человеческим телом, и исчезает неведомо куда в момент его разрушения? Ты только представь себе, каким фантастическим парадоксом является жизнь — ведь живой организм содержит в своих биологических структурах такую информацию, которая позволяет ему существовать в условиях той температуры, при которой он должен бы разрушиться!

— Ничего не понимаю из того, что ты сейчас говоришь! — буркнула Грета, открывая дверь дежурной комнаты и входя в нее первой.

— Да что же тут непонятного? — удивился Платон. — Я говорю о том, что материальная структура содержит информацию, позволяющую ей сохраняться в тех условиях, при которых ее сохранение невозможно! Именно эту, невесть откуда взявшуюся информацию, я и называю искоркой жизни. Недаром один средневековый схоласт называл тело «душой, труп на себе таскающей». Кстати, именно поэтому живой организм нельзя смоделировать — ведь носитель подобной информации должен был бы существовать при такой температуре, при которой он существовать не может!

— Если ты решил сегодня философствовать, то надо было приглашать не меня, а своего друга Филиппа, — довольно холодно заявила Грета, поочередно доставая из холодильника бутылку шампанского и легкую закуску в виде икры, мясной нарезки в вакуумной упаковке и фруктов. — Кстати, давно хотела у тебя спросить — ты теперь стал намного больше зарабатывать?

— А в чем дело? — насторожился Платон, беря из ее рук бокал и присаживаясь сбоку от стола, на котором стоял телефон.

— Как это в чем? Могу я узнать, откуда у тебя взялись деньги на все эти деликатесы?

— Не все ли равно?

— Нет, но ты скажи, мне же интересно, — не унималась женщина. — Ты стал брать взятки со своих студентов или сдаешь помещение операционной сексуальным извращенцам и некрофилам?

— Считай, что угадала, — нехотя кивнул патологоанатом.

— Давай лучше выпьем.

— За что?

— Да хотя бы за то, что мы пока еще здесь, а не там, — и он кивнул в сторону холодильной камеры.

— А у тебя нет тоста повеселее?

— Какова жизнь, таковы и тосты…

— Между прочим, Платоша, — снова заговорила женщина, когда с шампанским было покончено и патологоанатом, пересев на диван, принялся ее раздевать. — Мне вот что стало интересно — если бы со мной, не дай Бог, что случилось и тебе бы пришлось вскрывать мой труп, то как бы ты это делал — так же, как всегда, равнодушно или же ты что-нибудь при этом бы испытывал?

— Не знаю, — на секунду отрываясь от ее обнаженных тяжелых грудей, пожал плечами Платон. — Обычно я испытываю только профессиональный интерес…

— Значит, ты меня совсем не любишь?

— Ты сделала этот вывод из равнодушия, которое я, возможно, буду испытывать к твоему трупу? Но ведь я же тебе говорил — разница между жизнью и смертью заключена в той неуловимой искре, которая исчезает…

— Да ладно тебе, лучше помолчи, — с досадой прервала Грета, притягивая любовника к себе и властно целуя в губы.

Вскоре с раздеванием было покончено, и худое тело патологоанатома оказалось заключено между толстых бедер его возлюбленной, чем-то неуловимо напоминая сосиску в тесте. Стоило ему совершить несколько мощных и властных толчков, как Грета вздрогнула, заерзала и застонала.

— Э, нет, — тут же застыв над ней, требовательно заявил Платон. — Лежи спокойно, не двигайся и не стони!

— Может, еще и не дышать? — язвительно спросила женщина, открывая глаза. — Да если бы я всегда вела себя подобным образом, то никогда бы не стала вдовой!

На следующий день Вадим нехотя отправился на работу, так и не решив окончательно, как ему вести себя при встрече с шефом. Хорошо бы, если бы его в этот день не оказалось на месте!

Однако чем ближе он подъезжал, тем больше заводился. А вдруг жена его обманула и шеф добился, чего хотел? От этой мысли Вадим свирепел и стискивал кулаки.

В своем знаменитом философском трактате «Этика», написанном по образцу математических трактатов сухим и скучным стилем, Бенедикт Спиноза обронил совершенно удивительную, резко выделявшуюся из всего остального, фразу: «Ревность возникает тогда, когда любящий представляет себе предмет своей любви на фоне срамных частей и извержений своего счастливого соперника». Вот и Вадим, представляя себе нечто подобное, свирепел от безумной и дикой злобы. Да этого гада Выжляева за то, что он посмел осквернить своим гнусным членом его нежную и целомудренную женушку, убить мало!

Однако последняя мысль несколько расхолодила Вадима. Он слишком хорошо знал своего шефа, поэтому прекрасно понимал — убив его, ему даже не придется рассчитывать на снисхождение суда и сравнительно небольшой срок, ввиду несомненного состояния «аффекта». Никакого суда не будет, более того — у него нет никаких шансов дождаться приезда милиции и собственного ареста, поскольку подельники Бориса немедленно рассчитаются с ним самым жестоким образом.

И все же надо же что-то предпринимать, ведь не может же он делать вид, что ничего не случилось! Задыхаясь от быстрой ходьбы, Вадим сбежал по лестнице и сразу же направился в кабинет Выжляева. Резко распахнув дверь, он ворвался внутрь и подбежал к столу.

— Ты почему не стучишься? — надменно спросил Борис, отрывая взгляд от папки с документами.

— Я увольняюсь! — выдохнул Вадим первое, что пришло ему в голову.

— Ну и скатертью дорога! Иди к бухгалтеру за расчетом и не вздумай хлопнуть за собой дверью.

От этого высокомерно-презрительного тона у Вадима голова пошла кругом и он окончательно потерял самообладание.

— Как ты посмел, сволочь! — неожиданно для самого себя рявкнул он, яростно стукнув обоими кулаками по столу прямо перед носом у своего врага. — Да тебя убить за это мало!

— Что-что? — Борис одним, четко рассчитанным прыжком вскочил на ноги, опрокинув кресло.

— То, что слышал!

— Уймись, щенок!

После этой резкой фразы он одним ударом, почти без замаха, заставил Вадима отлететь к входной двери. Тот свалился на пол и глухо ударился о нее головой.

Затем не торопясь вышел из-за стола и приблизился к поверженному сопернику. Вадим попытался было встать на ноги, но Борис ловко зацепил его мыском ботинка и вновь опрокинул на спину.

— Лежать! — холодно приказал он, возвышаясь над ним всей внушительной массой своего отлично тренированного тела. — Ты на кого орать вздумал, падаль вонючая? Забыл, кто я такой? — и, в порыве внезапной злобы, с такой силой пнул лежавшего Вадима ногой в бок, что тот вскрикнул от боли. — Молчать! — последовала новая команда. — Еще раз вякнешь — я тебя как клопа по стенке размажу.

Он не торопясь отошел от Вадима, затем глянул на него через плечо. Униженный, готовый застонать и даже заплакать не столько от боли, сколько от бессилия, тот пошевелился и привстал, опираясь обеими руками об пол.

— Вставай, вставай, — уже довольно спокойным тоном разрешил ему Борис, присаживаясь на край стола. — И послушай, что я тебе скажу.

Подавленный Вадим встал на ноги, да так и остался стоять возле двери, стараясь не встречаться глазами с холодно-презрительным взглядом Выжляева.

— Твоя жена — самая подлая сучка, каких мало. И если ты, козел, сам ее не учишь, то должен только благодарить за то, что ее немного поучил кто-то другой.

Произнеся эту фразу, Борис вперил взгляд в стоявшего перед ним молодого человека и замолчал, ожидая возможной реакции. Если бы тот снова бросился на него, то он бы вырубил его с одного, хорошо поставленного удара в солнечное сплетение. Однако Вадим не двинулся с места и лишь глухо пробормотал:

— Не смейте оскорблять мою жену.

— Да кому она на хрен нужна! Можешь успокоиться — я лично ее больше не трону. Меня даже удивляет: что вы оба в ней нашли?

— Кто это — вы? — Вадим удивленно поднял голову и лишь затем сообразил, что речь, видимо, идет о нем и о Филиппе. Недаром он не так давно встретил его на пороге фирмы…

Выжляев не думал отвечать на его вопрос. Спокойно обойдя стол, он аккуратно поднял кресло, сел и, откинувшись, спросил:

— Так что ты там говорил по поводу увольнения? Я разве тебе мало плачу?

— Дело не в этом.

— Ну, а насчет остального считай, что мы обо всем договорились. Кстати, как у тебя дела со следователем? Он по-прежнему подозревает тебя в убийстве того старика?

— Да… — Вадим был весьма озадачен столь резкой сменой темы разговора.

— А ты так и не нашел себе алиби?

— Где же я его найду?

— Вот с этого и надо было начинать, — пробурчал Борис, — а то забился в истерике как придурок, у которого отнимают любимую игрушку. Ладно, так и быть, найду я способ тебя отмазать, так что за это можешь быть спокоен. Чего молчишь?

— А я что — должен благодарить? — не удержался Вадим.

— Может быть, ваш перстень поцеловать?

— Ха! — усмехнулся Выжляев. — Острить начал? Ну ладно, иди к диспетчеру за заказами, а то у меня и без тебя дел много. А жене можешь передать: лучшее средство от синяков — это троксевазин.

Вадим молча проглотил эту издевку и поспешил выйти, боясь выдать распиравшую его злобу. Нет, он этого так не оставит… Все, что угодно, но такого прощать нельзя!

Глава 14. Причуды любви

Странное дело — но, оказывается, мечты о будущем могут быть приятны даже тогда, когда в этих мечтах мы предстаем значительно старше, чем есть сейчас. Все дело в том, о чем мечтать!

Филиппу снился удивительный сон — будто бы он в канун своего пятидесятилетия получил известие о присуждении ему Нобелевской премии в области медицины за его работы в области физиологии старения. И вот уже телефон раскалывается от многочисленных звонков — это звонят из крупнейших мировых информационных агентств с просьбой об интервью.

Облаченный в элегантный серый костюм и голубую рубашку, он выходит к журналистам и вдруг говорит, глядя в ближайшую телекамеру:

— Прежде всего я бы хотел послать проклятие одной особе, которая десять лет назад сделала меня несчастным на всю оставшуюся жизнь! Что мне вся эта слава и признание — несчастье в любви обесценивает любые достижения!

Момент всеобщего оторопения, а затем журналисты начинают забрасывать его вопросами, главный из которых звучит так:

— Назовите имя, господин Коновницын!

— Зачем? — небрежно пожимает плечами Филипп. — Вы хотите сделать из нее героиню? Не стоит, право, не стоит…

— То есть вы считаете, что она этого недостойна? — допытывается самый дотошный журналист.

Филипп снисходительно улыбается и пожимает плечами.

— Но ведь вы ее до сих пор любите! — восклицает все тот же интервьюер.

— Да, люблю, — чуть погрустнев, соглашается нобелевский лауреат, — но не ту женщину, которой она является теперь, а ту, какой она была в возрасте двадцати семи лет. Эта женщина существует только в моих воспоминаниях, а к той, какой она стала ныне — постаревшей супруге ничтожного мужа — я не испытываю никаких чувств, даже презрения.

Затем эта упоительная сцена внезапно сменилась другой, и Филипп увидел Веру — толстую, некрасивую и неопрятную пожилую женщину. Причем в этом сне она была едва ли не старше его — и куда только делась их двенадцатилетняя разница в возрасте!

Вот она, скучая, сидит на балконе и сварливо покрикивает на играющих под окном мальчишек; вот, покрасневшая и разъяренная, ругается с соседкой; а вот затевает громкий, на весь двор, скандал с подвыпившим мужем, который явился домой заметно навеселе. Ничтожная жизнь ничтожных людей, единственным упоительным развлечением которых являются постоянные ссоры. И где она теперь — та непреклонная и чудная богиня, которая когда-то разбила сердце будущей мировой знаменитости…

Невыносимо-щемящее чувство ностальгии оказалось настолько сильным, что Филипп проснулся. Лежа в постели и вспоминая свой сон, он призадумался. Ну, разве это порядочно и красиво представлять свою неповторимую любовь в столь жалком виде? Да, время постепенно избавляет нас от всех наших чудных достоинств — страстей, вдохновений, красоты, порой и ума, но зачем же злорадствовать по этому поводу? Что за мелкое, пакостное и рабское чувство — радоваться, а не сочувствовать унижению своего кумира?

Но, с другой стороны, разве будет справедливо, если эта женщина, причинившая ему своей глупостью и упрямством столько невыносимых страданий, будет счастлива всю свою жизнь? Ведь сколько уж раз говорилось о том, что нельзя построить собственное счастье на несчастье других — так разве это не тот случай? Разве справедливо, что сейчас, когда он по-прежнему не может думать о ней без болезненных содроганий, она где-то ходит, смеется, кокетничает, по ночам регулярно трахается со своим проклятым мужем, постепенно внося в это занятие все более утонченный разврат, и даже не вспоминает о нем, Филиппе? При этом ей глубоко плевать на все его страдания, сокращающие жизнь будущего нобелевского лауреата! Как жаль, что она неспособна на неожиданные, нетривиальные, порывистые поступки, вроде тех, на которых строится множество литературных сюжетов. Например, вспомнить о нем, ощутить острую жалость к его страданиям и приехать «утешить», подарив незабываемое счастье пусть даже всего только на один час…

Когда эти, весьма жалкие размышления внезапно прервал телефонный звонок, Филипп вспыхнул от волнения. Он настолько верил в предзнаменования и совпадения, что почти не сомневался — это звонит Вера! Собравшись с духом, он поднял трубку лишь на пятом звонке и тут же вздрогнул, услышав женский голос. Впрочем, через мгновение душевный трепет сменился чувством изумления — это звонила Полина.

— Здравствуй, — самым деловито-будничным тоном сказала она. — Ты сегодня свободен?

— Да, а что?

— Нам надо встретиться и поговорить.

— Разумеется, — Филиппу пришла в голову мысль, что она хочет отдать ему его долю от продажи отцовской квартиры, и он обрадованно присел на постели. — Говори, где и когда?

— Ты не хочешь навестить могилу отца?

— Честно говоря, пока еще не возникало такого желания… — он был несколько удивлен. — А нельзя ли выбрать место поближе и повеселее? Например…

— Нет, — с излишней торопливостью и категоричностью перебила Полина, — давай встретимся там, где я сказала. Через сколько ты сможешь там быть?

— Часа через полтора.

— Постарайся приехать побыстрее, я буду тебя ждать.

Только повесив трубку, Филипп вдруг понял возможную причину столь странного поведения молодой женщины. Она могла опасаться, что ее подслушивают, а потому назвала то место, о котором, за исключением немногочисленных родственников, бывших на похоронах, знали только они двое. В этом случае ее предложение можно было назвать не только логичным, но даже хитроумным.

Но что, если… и тут Филипп вспомнил предостережение следователя. Вдруг это ловушка — после двух неудачных покушений, да еще если его враги узнали о том, что он обращался в милицию, с ним решили покончить окончательно? Правда, сейчас всего десять часов утра, так что встретятся они в полдвенадцатого — не самое удачное время для убийства. Впрочем, могила отца находится в отдаленном конце кладбища и со всех сторон окружена деревьями и кустами…

Торопливо побрившись и одевшись, он позвонил Прижогину и, к счастью, застал его на месте.

— Я пришлю к вам Петра, — внимательно выслушав Коновницына, сказал следователь, — поедете с ним и, если вам дорога жизнь, будете выполнять все его указания.

— Хорошо, — согласился Коновницын. — Только ради экономии времени скажите ему, что я буду ждать его возле станции метро — так будет быстрее.

— Договорились.

Через полчаса Филипп был уже на месте. Усевшись в машину Петра, он радостно пожал ему руку и первым делом поинтересовался:

— Ну что? Кем оказался тот тип, которого придавило рекламным щитом?

— Мелкой сошкой, — отвечал молодой сыщик. — В свое время отсидел несколько лет за квартирную кражу, а потом, видимо, решил переквалифицироваться в киллера, но, на ваше счастье, не слишком удачно.

— Это-то меня и беспокоит!

— Не понял?

— Лишившись этого малоквалифицированного киллера, те, кто его нанимал, попытаются найти другого, — озабоченно пояснил Коновницын. — И что со мной будет, если он окажется более удачливым?

— Да, это проблема, — согласился Петр. — Поэтому будем предельно осторожны. Когда вы пойдете на встречу, я ни на минуту не выпущу вас из вида.

— Нет, так мы их просто спугнем. Тем более что в такое время народу там очень мало и нас сразу заметят. Будет лучше, если вы высадите меня у входа, а сами войдете на кладбище минут через двадцать после меня.

— Но это опасно, ведь я могу и не успеть.

— Ничего страшного, — отважно усмехнулся Филипп и показал сыщику небольшой приборчик, свободно умещавшийся в ладони.

— Что это? А, сирена, — сразу догадался тот.

— Совершенно верно.

— Откуда у вас эта дамская игрушка?

— В свое время купил для одной… — Филипп запнулся и мгновенно помрачнел, — ну, не важно. Главное, что подарить не успел. Так что теперь вы сразу услышите, если мне потребуется ваша помощь.

— И если они не прибегнут к услугам снайпера!

— Да плевать, — воспоминание о Вере, которой он когда-то хотел подарить этот «антинасильник» — сирену, слышимую за пять километров, — сразу настроило Филиппа на мрачный лад. Какая горькая ирония судьбы — он хотел уберечь любимую девушку от изнасилования, но не смог уберечь от добровольной «сдачи»! Да будь оно все проклято!

Подобное настроение сохранилось у него до самого кладбища и придало отчаянной решимости. Быстрым шагом миновав главную аллею, он свернул в боковое ответвление, ориентируясь по большому белому надгробию с барельефом какого-то Синичкина.

Еще издали он заметил Полину, медленно прогуливающуюся в тени старой березы. Молодая вдова выглядела в полном соответствии со своим статусом — и при этом чертовски соблазнительно! Черное, расшитое бисером, платье открывало стройные колени, зато большое декольте было прикрыто легким черным газом. Все это удивительно изящно сочеталось с красными лакированными туфельками, красной сумочкой, небрежно перекинутой через плечо, и красной ленточкой на открытой шее.

Н-да, все-таки его стерва-родственница очень соблазнительная девица! — даже облизнулся Филипп, на какое-то время полностью забыв обо всех своих опасениях.

— Привет, — первым произнес он, — надеюсь, ты меня не слишком давно ждешь?

— Нет, не слишком, — и Полина внимательно взглянула ему в глаза. — Ты один?

— Да, разумеется, — неискренне удивился Филипп. — А с кем я могу быть?

— Ну, мало ли… Вдруг ты решил, что я заманиваю тебя в ловушку, и взял с собой охрану?

«Черт, ну надо же, как угадала!»

— Подобное удовольствие мне не по карману.

Полина поняла намек и мгновенно сменила тему.

— Давай присядем и покурим, — и она первой опустилась на шаткую скамейку, вбитую внутри ограды. — Будешь?

— Спасибо, — Филипп, осторожно присев рядом, извлек сигарету из ее пачки. Мельком оглянувшись на могилу отца, он слегка удивился: — Это ты принесла цветы?

— Да, я.

— Не ожидал от тебя такой сентиментальности.

— Значит, ты меня плохо знаешь.

— Возможно.

Они закурили и какое-то время молчали, не смотря друг на другу. Наконец, Филипп мельком глянул на ее красивые, плотно сжатые колени и спросил:

— Так что ты хотела сказать?

Ответ Полины оказался для него неожиданным:

— Я хочу предложить тебе уехать вместе со мной.

— Куда и зачем?

— Да куда угодно. Можно даже за границу.

— Но зачем?

— Понимаешь, я попала в трудную ситуацию, и мне надо где-то ее переждать — желательно подальше от Москвы.

— А я тебе зачем?

Она лукаво оглянулась на него:

— А разве мы теперь не самые близкие родственники и не должны помогать друг другу?

— Хорошо, что ты вовремя об этом вспомнила, — сухо кивнул Филипп. — Но тогда, может, поделишься своими проблемами? Что за трудная ситуация?

— На меня «наехали», — коротко отвечала Полина, но заметив недоумение собеседника, тут же пояснила: — Кто-то узнал о том, что я продала квартиру твоего отца, и теперь требует поделиться.

— Ты получаешь звонки с угрозами?

— Да.

— От кого?

— От каких-то отморозков с гнусавыми голосами.

— Но как они могли узнать?

— Возможно, у них есть осведомитель в той нотариальной конторе, через которую я оформляла сделку.

— Кстати, — и Филипп озабоченно пошевелился. — А со мной ты не хочешь поделиться?

— Разумеется, — спокойно кивнула Полина. — Я давно собиралась это сделать, но все не было подходящего случая. Если мы с тобой обо всем договоримся, то я завтра же заплачу тебе твою долю.

«Вот чертова кукла! — мысленно возмутился Филипп. — Она мне еще условия ставит, как будто делает одолжение!»

Ему давно хотелось задать ей один вопрос, и сейчас, не в силах больше сдерживаться, он спросил:

— А какие у тебя дела с Борисом Выжляевым? Только не говори, что вы с ним незнакомы!

— А ты тоже с ним знаком? — заинтересовалась Полина.

— Откуда?

— Мы вместе были в Афгане… Однако ты не ответила.

— Одно время я на него работала — до тех пор, пока не вышла замуж за твоего отца.

— А в чем заключалась эта работа?

— Неважно, главное в другом. Когда я недавно попросила его защитить меня от угроз, он категорически отказался.

«А, так вот зачем она ездила в фирму Бориса! Любопытно…»

— А мой отец имеет к этому какое-то отношение?

— К чему — к этому?

— Ну, к твоей работе на Бориса.

— Нет, — Полина бросила сигарету, даже не потрудившись загасить ее концом туфельки, и взглянула на Филиппа. Ее взгляд был настолько задумчиво-интригующим, что он ощутил легкое волнение.

Они были совсем одни среди крестов и надгробий. Солнце стояло высоко в небе, но здесь, в уютном и тенистом уголке, образованном тремя разросшимися кустами сирени, было совсем не жарко. Тишина — и лишь далекий гул автострады. Легкий ветерок — и пьянящий аромат духов сидевшей рядом женщины с такими загадочными глазами…

— Так что ты надумал? — слегка касаясь его плечом, спросила она.

— Не знаю, — с запинкой отвечал Филипп, — пока ничего. Во-первых, твое предложение слишком неожиданно, во-вторых, у меня же есть срочная работа, которую я не могу бросать, в-третьих…

— Разве ты забыл, как нам было хорошо вместе? — слегка понизив голос, произнесла Полина.

От этого вопроса, звенящего напряженной струной сладострастия, сердце Филиппа сразу начало биться, как будто он попытался приподнять ближайшую могильную плиту.

— А хочешь, я тебе это напомню? — с этими словами она положила руку на «молнию» его брюк и потянулась к нему улыбающимися губами.

Окончательно ошалевший Филипп затравленно оглянулся по сторонам и через мгновение уже яростно целовал эти порочные губы, наслаждаясь упоительной игрой кокетливо-откровенного языка.

Дальнейшее сопровождалось таким адским и все более возраставшим возбуждением, что задыхающийся Филипп на какой-то миг испугался повторить судьбу своего отца. Полина села на него верхом и, пока он придерживал ее за талию, быстро стянула через голову платье, небрежно бросив его на куст. Пока Филипп жадно целовал изумительно полные груди, белый кружевной бюстгальтер медленно покачивался на кресте из черного мрамора.

Оторвавшись на мгновение, чтобы расстегнуть пояс собственных брюк, он обнаружил, что на Полине остались лишь черные чулки да пояс для резинок. Ах, черт, значит, она предусмотрела подобную сцену заранее!

Впрочем, это было едва ли не последней сознательной мыслью, поскольку потом все его внимание сосредоточилось на подпрыгивавшей и сосредоточенно работавшей бедрами женщине. Филипп кусал губы, в изнеможении вертел головой, зарывался пылавшим лицом в пышные груди, — короче, блаженствовал по полной программе.

В какой-то миг изрядно вспотевшая Полина взяла паузу. Остановившись, она обеими руками отвела назад распущенные волосы, лукаво взглянула на Филиппа сверху вниз и томно произнесла:

— Мне кажется, он нас ревнует.

— Кто? — не понял Филипп.

— Твой отец!

— Не говори глупостей, а лучше продолжай, умоляю…

Тем временем Петр, которому давно наскучило ждать, пригибаясь и прячась за ограды могил, осторожно подкрался сзади и в изумлении остановился. Сквозь просветы кустов он увидел стройную женскую спину, грациозно изгибавшуюся и страстно подрагивавшую длинными белокурыми волосами. Доносившиеся ахи, охи и стоны служили замечательным звуковым дополнением этой очаровательной картины.

«Ай да ученый! — не без зависти подумал молодой сыщик, — а еще талдычил: «опасное свидание», «опасное свидание». Как ловко он принял эту «опасность» на себя…»

Глава 15. Засада

Выйдя из квартиры и уже собираясь запереть за собой входную дверь, Борис вдруг заметил какой-то странный предмет, лежавший в двух шагах от металлической решетки, отгораживавшей лестничную площадку от лифта. Оставив дверь открытой, он осторожно приблизился и в первый момент непроизвольно содрогнулся — это была отрубленная человеческая голова! Она была явно мужской — с окровавленной шеей и открытыми, остекленевшими глазами.

Испуг и брезгливость мгновенно прошли, стоило ему присесть на корточки и рассмотреть голову повнимательнее. Оказалось, что это всего-навсего искусно сделанный муляж. Проклятье, неужели эти ублюдки надеются запугать его с помощью макетов из папье-маше? На правой стороне лестничной площадки находилась только его квартира, поэтому в том, что «подарок» адресован именно ему, сомневаться не приходилось. Те, кто его принес, сумели легко вскрыть замок решетки — значит, его стоит сменить на более надежный…

Глухо выругавшись, Борис поднялся и уже занес было ногу, чтобы с силой пнуть «эту мерзость», как вдруг остановился. Врожденная осторожность и приобретенный еще в Афгане опыт советовали никогда не делать резких движений, особенно когда сталкиваешься с чем-то неожиданным. Тем более ему вспомнились рассчитанные на неистребимое человеческое любопытство мины-ловушки в виде ярких предметов, начиненных взрывчаткой.

Вернувшись в квартиру, он вызвал милицию, сразу предупредив, что «здесь потребуются саперы». Интуиция не обманула Бориса и спасла его жизнь. Обнюхав голову, специально обученная собака показала наличие взрывчатки, после чего за дело взялись специалисты. Поскольку никакого робота или водяных пушек применять было нельзя, работа велась вручную, крайне осторожно и медленно, в результате чего затянулась на целый день.

«Эвакуированный» из собственной квартиры Борис какое-то время вместе с другими соседями по этажу слонялся по двору, проклиная все на свете. Затем, отзвонив по мобильнику и отменив все назначенные встречи, он отпустил своего водителя-охранника и теперь мрачно размышлял в салоне своего «Шевроле», мелкими глотками потягивая шотландское виски из металлической фляги.

Главный вывод был очевиден — пора всерьез разобраться с этими «отморозками», тем более что в следующий раз его может встретить не мина, а автоматная очередь. Они явно решили пойти до конца — ну что ж, он им этот конец и устроит! Теперь осталось только дождаться очередного звонка и договориться о встрече.

Долгожданный звонок раздался уже под вечер, когда милиция уехала и Борис вернулся в свою квартиру.

— Ну что, падла, — с наигранной веселостью поинтересовался наглый молодой голос, — получил подарочек? Что же ты не взял его в руки, а? Брезгуешь?

— Кончай этот паскудный базар, гнида, — с ненавистью рявкнул Борис, — я согласен встретиться, но только там, где сам назначу.

— Ах ты, сука, ты еще условия нам ставишь… — говоривший неожиданно осекся и, судя по всему, вступил в переговоры со своими компаньонами. Борис терпеливо ждал. — Ну, ладно, где ты предлагаешь?

— Завтра в полночь, на заброшенной стройке, которая находится напротив дома номер двенадцать по Чапаевскому переулку.

— А где этот долбаный переулок?

— По карте посмотришь, — холодно усмехнулся Борис, но потом все же добавил: — В двух шагах от «Сокола», там еще есть сквер, который тянется от Ленинградского проспекта и до самой стройки.

— Бабки будут с тобой?

— Конечно.

— Столько, сколько надо?

— Да.

— Ну-ка погоди… — и говоривший снова вступил в совещание со своей «братвой». — Ладно, мы там будем. Но чтобы нам не искать тебя по всей стройке, ты должен будешь стоять прямо напротив входа.

— Разумеется. Как только войдете в ворота, вы меня сразу увидите.

— И никаких ментов в кустах, а не то…

— Заткнись, мудак! — и Борис раздраженно дал отбой.

Через полчаса он осторожно вышел из дома и отсутствовал всю ночь, явившись обратно только под утро.

— Они приехали. Тачку оставили на дороге, прямо напротив входа. Это черный «Джип» типа фургон.

— Сколько их?

— Сейчас посчитаю, пусть сначала выйдут. Так, судя по всему, семеро. Шестеро вышли, водила остался. Будьте осторожнее, у них автоматы.

— Услышишь стрельбу — действуй, как договорились.

— О’кей.

Человек, говоривший по мобильному телефону, прятался в кустах возле дома номер двенадцать. Закончив разговор, он остался на месте, внимательно наблюдая за действиями подъехавших бандитов.

Главным среди них был невысокого роста парень лет двадцати пяти. Своим довольно хрупким телосложением он заметно отличался от окружавших его «быков» с крутыми плечами и бритыми затылками. Приблизившись к полусор-ванным с петель металлическим воротам, он обернулся к соратникам и негромко скомандовал:

— Как только вошли, сразу рассредоточились по кустам. При малейшем шорохе стрелять на звук. Все, вперед!

На стройке царила тишина, прерываемая лишь легким шелестом кустов, росших по периметру забора. Всюду валялись куски бетона и арматуры, лежали штабеля плит, стоял одинокий кран, а непосредственно из самого котлована торчали высокие и огромные железобетонные сваи.

Двое из бандитов сразу метнулись вправо и влево, остальные трое осторожно двинулись вверх по дороге, стараясь держать дистанцию позади своего главаря. В свете полной луны был отчетливо виден силуэт человека, сидевшего на плитах прямо напротив ворот. Рядом с ним стоял черный «кейс».

— Эй, ты! — негромко окликнул его старший из бандитов.

— Подходи ближе, не бойся, — взмахнул рукой сидевший, говоря каким-то странным, слегка приглушенным голосом.

— Хрен ли мне тебя бояться, — отвечал бандит и, держа в руке пистолет, не спеша приблизился. — Открывай «кейс» и давай посчитаем бабки, — приказал он, подходя еще ближе.

Сидевший не отвечал, и тогда бандит угрожающе наклонился к нему и вдруг с воплем отшатнулся:

— Да это жмурик!

В тот же момент откуда-то из-за плит раздался одинокий пистолетный выстрел. Главарь молча рухнул на землю, и сразу после этого выстрела раздались три короткие автоматные очереди. В ответ не прозвучало ничего — засада, организованная Борисом, оказалась настолько эффективной, что все пятеро бандитов были мгновенно сражены на месте.

Более того, Выжляев не отказал себе в удовольствии отплатить главарю рэкетиров «той же монетой», посадив на самом видном месте труп, которым можно было управлять из-за плит с помощью привязанного к нему троса.

— Все кончено, шеф, — сказал один из трех его людей, выходя из кустов и небрежно пиная ногой раскинувшийся на земле труп ближайшего к нему бандита.

— Вижу, — коротко кивнул Борис, покидая свое место среди плит и пряча пистолет, — расходимся, как и договорились.

После этого четыре быстрые тени метнулись в разные стороны, и стройка снова опустела.

Тем временем снаружи разыгрывалась трагикомичная сцена. Едва загремели выстрелы, как человек, предупредивший о приезде бандитов, покинул свое укрытие и бросился было через дорогу, чтобы прикончить водителя. Но тут, на свою беду, он не заметил торчавшего из земли пня, споткнулся о него с разбегу и, застонав, остановился.

Водитель, услышав выстрелы и не дождавшись возвращения своих соратников, не на шутку обеспокоился. Открыв дверцу «Джипа», он нервно поглядывал по сторонам, не зная, на что решиться. В это время откуда-то сбоку к машине приблизился высокий и явно нетрезвый мужчина.

— Слушай, друг, — обратился он к водителю, запуская руку в карман куртки, — огонька не найде…

— Не убивай, братан! — заметив его движение, отчаянно завопил водитель, после чего проворно выскочил из машины и, петляя, словно заяц, стремительно бросился в сторону парка.

Пьяный недоуменно пожал плечами и буркнул нечто вроде: «Ну до чего народ нервный пошел». Заглянув в освещенный салон «Джипа», он заметил зажигалку, лежавшую возле ветрового стекла, и с самым невозмутимым видом закурил. Затем положил ее на место и не спеша направился по дорожке к дому, слегка пошатываясь и что-то удивленно бормоча.

Споткнувшийся о пенек человек какое-то время наблюдал всю эту сцену с другой стороны шоссе, но после бегства водителя сам заковылял в другую сторону.

А в окнах близлежащих домов уже засветились огни, и услышавшие звуки стрельбы граждане принялись названивать в местное отделение милиции.

После того как от одного из вышестоящих начальников поступил звонок с «просьбой» поскорее закрыть дело о квартирном убийстве старика, которое явно подходило под категорию «висяка», Леонид Иванович Прижогин заторопился. До этого момента подавляющую часть своего времени он занимался расследованием двух других смертей, тем более что в этих случаях — это ему подсказывала интуиция — в любой момент можно было ждать каких-то необычных продолжений, но теперь решил переключиться на «классическое» убийство, которое, по всей видимости, произошло на бытовой почве.

Задушенного в собственной квартире старика звали Афанасий Александрович Твердохлебов, жил он бедно и одиноко, поэтому, в результате предварительного расследования и опроса соседей, не удалось выяснить даже такой элементарной вещи, как факт пропажи из квартиры каких-то мало-мальски ценных вещей. Кстати, поскольку никто из возможных наследников так и не объявился, квартира должна была отойти государству.

О старческом времяпрепровождении догадаться было несложно — на обшарпанной кухне осталось с десяток бутылок из-под самой дешевой водки. Следовательно, надо было искать собутыльников, и Прижогин внимательно прочитал протоколы опросов соседей.

Самое поразительное состояло в том, что и Твердохлебов ничуть не уступал в сладострастии двум другим своим «ровесникам по несчастью»! Семь лет назад, когда ему было «всего-навсего» шестьдесят четыре, он еще был женат на двадцатипятилетней женщине, имевшей от него двоих детей-близнецов. В те времена он являлся бравым и молодцеватым подполковником в отставке, работавшим начальником охраны какой-то частной фирмы. По словам соседей, между супругами нередко возникали скандалы, причем по весьма удивительной причине: молодая женщина яростно — и отнюдь не беспочвенно! — ревновала своего «шаловливого старичка».

В конечном итоге эта ревность привела к криминалу. Однажды, когда Твердохлебов дежурил в ночную смену, жена явилась к нему на работу и застала его в самом разгаре адюльтера. Она не стала устраивать скандала, а всего лишь попросила разрешения взглянуть на свою не менее молодую соперницу. Пьяный муж выполнил ее желание, после чего бесцеремонно вытолкал жену на улицу, приказав ей идти домой.

Она подчинилась, но, вернувшись в пустую квартиру — дети в тот момент были у ее матери, — первым делом зарядила охотничье ружье мужа. Не умея с ним обращаться и боясь осечки, женщина решила потренироваться, для чего прострелила пустую детскую кроватку. Затем перезарядила ружье и терпеливо принялась ждать возвращения мужа.

Однако Твердохлебову повезло — дело было под утро, дворник услышал выстрелы и на всякий случай предупредил возвращавшегося домой подполковника. Тот решил не рисковать и вызвал милицию. Жена была обезоружена и арестована. Впрочем, при наличии малолетних детей и трудно доказуемого покушения на убийство ее вскоре освободили. Она развелась с Твердохлебовым, через год вышла замуж за иностранца, уехала с детьми в Канаду, и на этом ее следы теряются.

Как ни странно, но после развода бравый подполковник начал резко сдавать. За пьянство его выгнали с работы, и он стал жить на одну военную пенсию, понемногу распродавая имущество. Ближайшим его собутыльником стал тот самый, спасший ему жизнь, дворник. Кстати, именно этот дворник в своих показаниях сообщил о том, что видел, как телемастер выходил из квартиры Твердохлебова.

Прижогин уже общался с молодым телемастером и, хотя у того не было алиби, усомнился в его причастности к убийству. Впрочем, после вчерашней встречи он для порядка взял с него подписку о невыезде.

Теперь стоило поближе познакомиться с самым ценным свидетелем, и следователь отправил ему повестку. Дожидаясь прихода дворника, он тщательно изучил анкетные данные, полученные на него из информационно-справочного центра.

Василию Носенко лишь на днях исполнилось двадцать пять лет. Дворником он работал с девятнадцати, после того как приехал в Москву из Вязьмы и дважды не поступил в автодорожный институт. От армии он был освобожден с диагнозом «неврастения» и одно время состоял на учете в психоневрологическом диспансере. Однако никаких отклонений за ним не замечалось, напротив, это был весьма спокойный, задумчивый и даже меланхоличный юноша, носивший очки в тонкой металлической оправе.

Но что за странная дружба связывала его с человеком, который был старше его более чем на сорок лет?

Глава 16. Предложение Клеопатры

— А самому тебе не в чем себя упрекнуть?

— Пожалуй, только в одном — я слишком часто оставлял тебя одну, слишком редко с тобой встречался. Но ведь и на этот счет у меня есть оправдание — я все-таки ученый и был просто не в состоянии развлекать тебя каждый день. Как жаль, что у тебя не было никакого занятия, никакого хобби, которым бы ты могла заниматься после работы! Я безумно боялся того, что рано или поздно ты найдешь себе какого-нибудь бездельника, который сможет уделять тебе гораздо больше времени! Увы, но именно так все и произошло…

— Во-первых, Вадим не бездельник, — сухо отвечала Вера, — а во-вторых, все было не так, как ты себе это представляешь…

— А как? — грустно поинтересовался Филипп.

— Сейчас это уже не имеет значения.

Вторая, с момента выхода Веры замуж, встреча вновь состоялась по ее инициативе, но на этот раз Филипп был к ней готов и потому не слишком волновался. Тяжелая, могильная плита безысходности и безнадежности давила его грудь, и он с трудом сдерживался, отводя взгляд от той, на которую ему хотелось смотреть бесконечно долго. Нарочно она, что ли, его дразнит, одеваясь и накрашиваясь столь соблазнительно?

Когда-то Вера приходила на свидания обязательно в джинсах, зато сейчас вдруг надела удивительно эффектную юбку, фиолетовые колготки, лакированные вишневого цвета туфельки и легкий белый свитер. Каштановые волосы красиво распущены по плечам, а глаза холодные, настороженные, задумчивые…

Эх, черт, лучше бы она была без макияжа, да и одета как-нибудь небрежно! Проклятая ревность, неотделимая от самой дикой зависти к ее «паршивому мужу», буквально брала Филиппа за горло.

«Сука ты неприступная, — со злобой думал он, — попробуй я сейчас поцеловать тебе руку, так снова отдернешь с гримасой брезгливости. Зато своему придурку небось сама целуешь все, что он только захочет. Что за проклятая жизнь, что за идиотская женщина, что за невыносимое несчастье…»

Они сидели в полупустом кафе неподалеку от ее дома. Перед Верой стояла чашка кофе, перед Филиппом — бокал с коньяком.

— Как же все-таки жестоко, глупо и подло ты со мной поступила! — не выдержав напряженной паузы, выдохнул он, глядя в окно, выходившее на Дмитровское шоссе.

В глубине души он надеялся, что она начнет оправдываться, но Вера равнодушно пожала плечами и прикурила легкую ментоловую сигарету, взяв ее из пачки, лежавшей перед ней на столике.

— А ведь ты же меня боялась! — не унимался Филипп.

— С чего ты взял?

— А почему даже о твоей свадьбе я узнал только от твоей матери?

— Я тебя пожалела.

— Неужели? Да если бы это было так, то ты бы не стала вести себя подобным образом… Проклятье!

— Что же мне из-за тебя вообще нельзя было выходить замуж? Но ведь я тебя предупреждала, что рано или поздно могу полюбить другого.

— И кого!

— Это мое дело.

— И мое несчастье. Но как же плохо ты меня знала, если боялась каких-то безумных действий с моей стороны.

— Я и сейчас боюсь. Ты знаешь, что со мной сделал твой друг? — она взглянула ему прямо в глаза, но он поспешно потупился и глухо пробормотал:

— Он мне больше не друг.

Филипп обо всем знал — ему уже звонил Борис, с ходу заявивший о том, что «слегка проучил эту надменную стерву, которая доставила тебе столько горя». Изумленный Филипп принялся выяснять подробности, после чего пришел в такую ярость, что проклял Бориса и повесил трубку. Впрочем, через десять минут тот перезвонил снова и, к удивлению Коновницына, искренне извинился, после чего попросил об одной услуге. Когда Филипп понял, что это за услуга, то удивился еще больше…

— Я больше не желаю знать эту сволочь, — спустя минуту, продолжал он. — И именно за то, что он сделал. Сам я всегда буду любить тебя — и ненавидеть одновременно! — но никогда не посмею хоть чем-то тебе повредить. А убивать из ревности то ничтожество, которое ты почему-то решила сделать счастливым, крайне глупо. Он настолько зауряден… как бельевая пуговица… что на его месте всегда мог появиться кто-то другой.

— Мне неприятен этот разговор.

— Тогда начни другой. Зачем ты меня опять вызвала?

— А ты не догадываешься?

Филиппу незачем было догадываться — он знал наверняка, но отрицательно покачал головой. Ему была хорошо знакома эта милая женская уловка — когда от мужчины требуется какая-то услуга, то не надо просить о ней, напротив, надо сделать так, чтобы он сам предложил ее оказать. А для этого следует для начала заинтриговать, чтобы кавалер сам начал расспрашивать. После этого дама с наигранной неохотой признается в своих трудностях и тут же получает галантное предложение разом их все разрешить.

Черт, но неужели Вера настолько невысокого о нем мнения, что начнет сейчас разыгрывать весь этот спектакль?

— Может, и догадываюсь, — с глубоким вздохом произнес он. — Но будет лучше, если ты сама обо всем расскажешь.

— А о чем, ты догадываешься?

— Давай прекратим играть в эти игры, умоляю! Тебе по-прежнему нужна справка для мужа, о которой мы с тобой говорили во время нашей первой встречи. Так или не так?

— Допустим.

— Но ты, я надеюсь, помнишь весь наш разговор на эту тему?

— Ты опять об этом… Но разве ничего не изменилось?

— А что могло измениться?

— Я думала, что ты осознал, насколько оскорбительным для меня было твое предложение.

— А ты не осознала, насколько смертельным для меня было твое поведение?

— Но ты же не умер!

— Да и ты не выглядишь особенно оскорбленной…

— Короче, ты по-прежнему хочешь, чтобы я с тобой переспала?

— Наконец-то мы подошли к самому главному, — вяло усмехнулся Филипп. Не веря в то, что она согласится, он с большим интересом ждал продолжения — что-то она предложит взамен?

— И ты выполнишь все мои условия?

— В каком смысле?

— Ну, — и тут она слегка замялась, — мы сделаем это именно так, как я тебе предложу.

— Не очень понял, — покачал головой Филипп, поневоле начиная волноваться, — но если мы действительно займемся этим, то какая разница как? Что ты имеешь в виду?

Вера отвела глаза в сторону, но все равно он просто физически чувствовал, насколько тяжело ей давалось каждое слово.

— Мой муж заразился СПИДом и скорее всего уже заразил меня…

— Это точно? — перебил ее потрясенный Филипп.

— Точно, — кивнула Вера.

— А откуда ты это знаешь? Ты сдавала анализы?

— Неважно, не перебивай.

На самом деле она сильно лукавила. Два дня назад она взялась гладить мужу брюки и случайно нашла в кармане бумажку с двумя телефонами, напротив которых стояли какие-то непонятные буквы. Позвонив по одному из них, она наткнулась на развратный женский голос, позвонив по второму, услышала дежурную фразу: «Пункт анонимного обследования на СПИД слушает».

Сопоставив все это со странным поведением Вадима — то он пытался надевать презерватив, хотя она пользовалась спиралью, то просто уклонялся от занятий любовью, — Вера пришла к ужасному заключению и решила как можно скорее заставить мужа рассказать ей обо всем. Что касается ее предложения Филиппу, то ничего для себя не решив, она прежде всего хотела посмотреть на его реакцию…

— Ну, что скажешь? — издевательски поинтересовалась она. — Хочешь, займемся этим без презерватива? Ведь ты же столько раз говорил, что готов умереть ради меня!

— Ты это все серьезно?

— Можем пойти ко мне прямо сейчас. Вадим на работе и вернется не раньше пяти. Ну так что?

Филипп оцепенел. Сколько раз она издевалась над ним и сколько раз обманывала! Неужели сейчас все это правда? Нет, не может быть! Даже если история со СПИДом имеет под собой какие-то основания, Вера все равно не согласится… Насколько он ее знал, она никогда не была способна на какие-то решительные и нетривиальные поступки, вроде «предложения Клеопатры», которое сделала только что. В ее голосе и блеске глаз ощущалась какая-то наигранность, какой-то подвох… Стоит ему согласиться — и она мгновенно откажется, в очередной раз жестоко над ним посмеявшись. Однако ей действительно нужна эта справка, иначе бы она не позвонила второй раз по одному и тому же поводу!

Не зная, на что решиться, Филипп взглянул на Веру и вдруг ощутил столь невероятную любовь и нежность, что у него увлажнились глаза. А вдруг все это правда? Совсем недавно он желал ей всяческих несчастий, считая, что это будет справедливым воздаянием за причиненные ему страдания, но теперь, когда нечто подобное, возможно, произошло, неужели он будет так жесток, чтобы этим воспользоваться?

— Так ты согласен?

Он взглянул ей в глаза и грустно покачал головой.

— Я мечтал о том, чтобы прожить с тобой всю свою жизнь, а не о том, чтобы умереть после десяти минут удовольствия.

— Какая же ты сволочь! — неожиданно вспыхнула она и, явно раздосадованная, резко поднялась с места.

— Подожди! — Филипп с силой удержал ее за руку. — Вот та справка, которая тебе нужна, — и он достал из нагрудного кармана рубашки сложенный вдвое листок бумаги.

Вера недоверчиво взяла его, развернула, потом перевела взгляд на Филиппа, который в этот момент запрокинул голову, допивая свой коньяк.

— Спасибо… — растерянно пробормотала она.

— Не надо меня благодарить.

— Ну, тогда я пойду?

— Иди.

Она медленно, словно ожидая, что он ее окликнет, двинулась к выходу из кафе, но Филипп даже не повернул головы. Впрочем, дойдя до дверей, Вера быстро вышла, даже не став оглядываться.

— Ну, наконец-то! — обрадованно воскликнул Прижогин, услышав в телефонной трубке голос своего старого знакомого — журналиста Михаила Ястребова. — Где ты пропадал? Я тебе уже неделю не могу дозвониться.

— Работал в архиве, — коротко отвечал тот. — А что — у вас что-нибудь случилось?

— Требуется твоя консультация. Через сколько ты сможешь подъехать?

— Через час.

— В таком случае я заказываю тебе пропуск.

Вскоре оба приятеля уже обрадованно пожимали друг Другу руки.

— В такую жару — и такой бледный, — усмехнулся Прижогин, указывая гостю на стул. — А что ты там искал, в своем архиве?

— Да понимаете, Леонид Иванович, — закуривая, охотно объяснил Ястребов, — устал я что-то от всей нашей современной истории, да и надоело писать про всяких нынешних прохвостов и авантюристов, тем более что все мои статьи являются не чем иным, как «гласом вопиющего в пустыне». Короче, решил взять творческий отпуск и написать настоящую книгу. Надо же оставить свое имя потомству!

— А о чем книга?

— Скорее всего это будет документально-художественное историческое расследование. Я вдруг окончательно понял, что события, происходившие в начале нашего века, дают ключ к пониманию всего того, что случилось потом. Более того, порой возникают настолько удивительные совпадения и параллели…

— Ладно, когда напишешь — с удовольствием прочитаю, — нетерпеливо перебил следователь, которому явно не терпелось приступить к расспросам. — А у меня тут сразу три любопытных дела, по одному из которых требуется кое-что уточнить. Ты знаешь, что такое «новая хронология»?

— Конечно, — без всякого удивления кивнул журналист.

— Неужели вы заинтересовались этой ахинеей?

— Пока я еще толком не понял, что это такое, а потому терпеливо жду твоих объяснений.

— Но зачем вам все это надо?

— Давай так, — и следователь нетерпеливо стукнул ладонью по крышке стола, — сначала ты отвечаешь на мои вопросы, а уж потом я — на твои.

— Ну что ж, давайте поиграем в эту игру, — с улыбкой согласился Михаил и начал рассказывать.

Глава 17. «Новая хренология»

— Теорию «жидомасонского заговора» знаете? — первым делом спросил журналист.

— Ну, в общих чертах…

— Так вот, «новая хронология» — это модифицированная версия данной теории, точнее, ее продолжение и развитие.

— Объясни поподробнее.

— Согласно первой теории, некие «сионские мудрецы» когда-то составили грандиозный план, рассчитанный на много веков вперед, — без особого воодушевления начал рассказывать Ястребов, — финальная цель — установление мирового сионистского господства. При этом главным препятствием на пути его осуществления якобы является великая Россия. Естественно, что эту самую великую Россию надо всеми способами принизить, а то и изничтожить. Но изничтожить не удавалось, поэтому начиная с восемнадцатого века всячески пытаются принизить.

— Как принизить? — спросил Прижогин.

— А вот на этот мнимый вопрос и дает ответ «новая хронология». Способ самый простой — надо переписать историю в таком свете, чтобы скрыть от русского народа его истинное величие, внушив ему рабскую психологию. На самом деле — уверяют нас эти новые «хронологические мудрецы» — никакого монголо-татарского ига не было, а была великая российско-татарская империя — Татария Магна, как они вычитали на какой-то средневековой европейской карте. Причем эта империя была самой грандиозной в истории человечества, оставив свой след буквально повсюду. Достаточно сказать, что они всерьез уверяют, будто Рим был основан русскими, да и египетские пирамиды, кажется, тоже наши предки построили.

— Но ведь им же около четырех тысяч лет! — удивился Прижогин.

— Это согласно официальной хронологии, — усмехнулся журналист, — а на самом деле им не более шестисот. Знаете, Леонид Иванович, — с досадой добавил он, — мне довольно скучно пересказывать весь этот бред, и я не совсем понимаю, зачем вам это нужно…

— Поверь, что нужно, и продолжай!

— Ну, согласно каким-то там математико-астрономическим расчетам, подлинная история человечества якобы короче на целую тысячу лет — то есть нам предстоит отпраздновать не две, а всего лишь тысячу лет со дня рождения Христа.

Вообще говоря, метод этих доморощенных «историков» очень прост — они находят аналогии между описаниями различных исторических персонажей и событий, после чего немедленно делают вывод об их тождестве. Например, Батый — это, если не ошибаюсь, Ярослав Мудрый, ну и так далее. Честно сказать, но больше всего во всей этой галиматье меня поражают ее авторы. Они математики, следовательно, должны были бы мыслить максимально строго и логично — но ничего подобного! Их мышление не просто нелогично, но я бы сказал, алогично и дологично. Если Тамерлан говорил, что действовал как казак, то они тут же делают вывод, что он и был казаком, а следовательно, русским. Интересно, что бы они сказали, если бы он сравнил себя с тигром?

— Но ведь их же как-то опровергают?

— Леонид Иванович! Опровержению поддаются лишь такие теории, которые в принципе допускают существование противоречащих им фактов. Здесь же для любого противоречащего факта имеется однотипное объяснение: «это — результат целенаправленного переписывания истории в угоду тогдашним идеологическим соображениям». Сказки, знаете ли, опровергнуть в принципе невозможно — и этим они отличаются от научных концепций. Да вот вам еще один пример — эти господа всерьез уверяют, что никакой древней Греции и древнего Рима, какими мы их знаем, не было, и все потому, что до нас не дошли подлинники исторических источников! Более того, в те времена даже живописи якобы не было, поскольку до нас не дошли картины древнегреческих или древнеримских художников.

— Но ведь за столько лет и холсты, и папирусы…

— Разумеется, — кивнул Ястребов. — Но это их не смущает. Им вынь да положь рукопись, написанную, например, Платоном или Аристотелем, а иначе они отказываются верить в существование этих философов или делают их чуть ли не современниками Ньютона. Ну, что вас еще интересует?

— Насколько я понял, главная идея этой самой «новой хронологии»…

— Точнее сказать — «хренологии», — съязвил Ястребов.

— …Состоит в том, чтобы возвеличить российскую историю?

— Совершенно верно. Россия — родина слонов, Тамерлана, основателей Рима и много чего еще.

— Ага, — задумчиво пробормотал следователь. — Ну, тогда мне кажется ясен основной мотив данного преступления.

— Какого преступления? Которое совершают против здравого смысла авторы этой «хренологии»?

— Нет, я говорю всего лишь об убийстве одного одинокого старика.

— Расскажите, — тут же потребовал журналист, — вы меня заинтриговали. Как эта бредятина может стать мотивом преступления?

— Всех подробностей я пока не знаю, но, судя по всему, дело было так…

— Нет, Вася, — решительно заявил Афанасий Александрович Твердохлебов, наставительно воздев к небу корявый палец, — если такая молодежь, как ты, всерьез интересуется политикой, то это лишь потому, что вам девки не дают.

— Да я в этом и не нуждаюсь, — пробормотал Василий Носенко, упираясь взглядом в пол.

— Врешь! Ты нуждаешься, но ничего не можешь, кроме того, как талдычить «Спасай Россию!», «Хвала России», «Великая Россия»… Вон, даже порток себе не в состоянии приличных купить, — и он с презрением оглядел ветхие джинсы собутыльника. — Где уж тебе за девками ухаживать, а ведь они красивые подарки любят!

— Так потому и не могу себя обеспечить, что кругом одни жиды, которые нарочно держат русских людей в нищете!

— И это ты врешь! — гневно загремел Твердохлебов, после чего поднял стакан и опрокинул его в рот. Выпивка происходила на его кухне. — Никаких жидов не хватит, чтобы заниматься такими придурками, как ты, и мешать им жить.

— А для этого много жидов и не надо! — запальчиво возразил юный дворник. — Достаточно тех, что в правительстве и финансовой элите.

— Да при чем здесь они? Ну, какое отношение они имеют к твоим неудачам с бабами? Ты вот, когда мы этот пузырь допьем, выйди на улицу и попытайся познакомиться с какой-нибудь симпатичной девкой. Так нет ведь, струсишь, постесняешься. Зато когда тебе позвонят из твоей банды по борьбе с «жидомасонами» и пригласят на очередное сборище, сразу вскочишь и побежишь.

— Да, побегу, — с вызовом отвечал Василий.

— А все почему? Да потому, что там собираются такие же закомплексованные ничтожества, как ты сам, и только среди себе подобных вы чувствуете себя свободно. Нажретесь той же водяры и будете орать под руководством какого-нибудь доморощенного фюрера: «Слава России! Слава России!» Орать, братец ты мой, просто, а ты вот подойди к девушке да отпусти ей какой-нибудь изысканный комплимент — небось не сможешь?

— А вы не любите Россию? — отпив из своего стакана и тяжело морщась, поинтересовался дворник.

— Ну, завел старую пластинку, — Твердохлебов снова взялся за бутылку. — Допустим, не люблю — что дальше?

— Значит, Запад вам дороже?

— Нет.

— То есть как? Что-то я вас не пойму.

— Пушкина не читал, — усмехнулся старик, — потому и не поймешь. Да где тебе его читать — ведь он тоже из инородцев! Александр Сергеевич что говорил: «Я презираю свое отечество с головы до ног, но мне досадно, когда подобные чувства разделяет иностранец». Вот и я также — никого не люблю. Русских — за их вороватость, дикость, бестолковость, а западных — за ханжество, занудство, организованность. Возможно, мы никогда не будем жить так хорошо, как они, зато у нас никогда не будет скучно — всегда что-нибудь отчебучим, на удивление всему миру. Я в свое время поездил по свету, так что имею возможность сравнивать. А вот ты, вместо того чтобы хаять Запад со слов своего фюрера, скопил бы деньжат да съездил в Европу — посмотреть, как там люди живут.

— Я никуда не хочу уезжать, мне и здесь хорошо.

— Да тебе везде будет плохо, — презрительно заявил пенсионер, глядя в упор на своего молодого собеседника, — и все потому, что ты на хрен никому не нужен.

— Оскорбляете, Афанасий Александрович!

— Да брось, не кипятись, лучше послушайся дельного совета.

— А что мне там смотреть, если все лучшее было создано русскими?

— А, ну конечно… И Рим ими основан?

— Разумеется, — у Носенко заблестели глаза, и он впервые за весь разговор поднял голову и распрямил плечи. — Я же вам столько раз рассказывал про «новую хронологию». А ведь согласно этой теории…

— Христос был русским?

— Нет, почему? Об этом там ничего не говорится, хотя и это вполне возможно. Главное в другом — не было никакого монголо-татарского ига, а Куликовская битва — это всего лишь междоусобная стычка между русскими князьями.

— Да, помню, помню, что ты мне плел, — поморщился Твердохлебов. — Все это — херня! Какая тебе разница — было иго или не было? Ты себя от этого лучше чувствуешь, что ли?

— Да, конечно! — гордо вскинул голову Василий. — Ибо горжусь тем, что я русский, а Россию никто и никогда не покорял!

— А вот я не горжусь даже тем, что подполковник, ибо все это уже в прошлом, а теперь я просто пьянь, — откровенно признался пенсионер. — Да и тебе советую — соблазни-ка ты какую-нибудь красивую длинноволосую телочку с длинными волосами, пышным загорелым бюстом и упругой попкой, у которой даже в жару такая прохладная шелковистая кожа, что на ней можно спать как на подушке. А ведь ты, поди, еще ни одной голой женской задницы живьем не видел… И вот когда ты будешь гулять с такой телкой по улицам и на тебя будут завистливо оглядываться другие такие же юноши, вот тогда ты и почувствуешь настоящую гордость… Впрочем, где тебе! — и разомлевший пенсионер безнадежно махнул рукой. — Эх, был бы я хотя бы на десять лет моложе, я бы показал тебе, как это делать на личном примере.

— Какой же вы пошляк! — возмутился Носенко. — Почему, когда я вам говорю о великих вещах — подлинной истории России или ее великом предназначении, — вы все время все опошляете, рассказывая мне о каких-то блядях, да еще плотоядно облизываясь?

— Во-первых, потому, — на удивление рассудительно отвечал Твердохлебов, — что не тебе об этом говорить. Великую историю России творили эфиопы и грузины, татары и хохлы, евреи и немцы, но с какой стати ты, «тупой и жалкий выродок», вздумал ею гордиться? — не дождавшись ответа от краснеющего на глазах собеседника, пенсионер продолжал: — А во-вторых, лучшее, что есть в России — это ее красивые бабы! За них мы воевали и воевать будем — это я тебе как бывший подполковник, награжденный боевыми орденами и медалями, говорю!

— Вы просто пьяны и несете сами не знаете что, — дрожащим от гнева голосом заявил Василий, — и, если бы вы не были старым человеком…

— То что бы ты сделал, а? — Твердохлебов встал из-за стола, тут же качнулся, но, упершись обеими руками о кухонный стол, сумел удержаться на ногах. — Ну что?

— Я бы вас убил!

— Мудак ты… и дворник! — презрительно захохотал подполковник. — Таким всю жизнь и останешься!

Красный от злости и унижения Василий несколько минут смотрел в пьяные глаза собеседника, а затем вдруг неловко, но достаточно сильно толкнул его в грудь. Пенсионер удивленно охнул и, с грохотом опрокинув табуретку, свалился на пол.

— Ах, ты бляденыш! Да я тебе…

Договорить он не успел, поскольку Носенко метнулся к нему, оседлал верхом и принялся душить. Пенсионер хрипел, ругался, ерзал, но, ослабев от выпитой водки, долго сопротивляться уже не мог…

— Неужели все так и было? — спросил Ястребов. — Он сам вам все это рассказал?

— Да, причем в письменном виде, — кивнул Прижогин, закуривая любимые «L&M». — И мне даже не пришлось на него особенно давить.

— Но зачем? Неужели ему так хочется загреметь на нары?

— А что ему делать? Знаешь, что он мне неоднократно повторял? Жить скучно, делать нечего, все вокруг надоело.

— Ну да, — и Ястребов сокрушенно покачал головой, — зато теперь, наконец, почувствовал себя героем, расправившись с одним из врагов русского народа и хулителем его великой истории.

— Примерно так, — согласился следователь. — А героем он, хотя и ненадолго, действительно станет.

— Каким это образом?

— Да ты же о нем и напишешь!

— С чего это вы взяли, любезный Леонид Иванович?

— А то я тебя мало знаю! — усмехнулся Прижогин. — Ну, признайся честно, еще не придумал заголовок для своей будущей статьи?

— Придумал, — не стал упрямиться журналист. — И даже не один. «Ядовитая интерпретация истории» или нет, еще лучше — «Убийственная «хронология». Вот только стоит ли о нем писать? Дурные примеры ой как заразительны!

— Ничего, в лагере именно таких вот «героев» «опускают» в первую очередь…

Глава 18. Кольцо сжимается

Весь следующий день Прижогин тоже планировал проработать в своем кабинете. Надо было окончательно оформить дело дворника для передачи его в суд, после чего браться за два остальных, тем более что и там уже маячили определенные перспективы.

Каково же было его изумление, когда, целиком погрузившись в работу с документами, он вдруг услышал, как за дверью его кабинета, в коридоре, послышалась какая-то сдавленная возня, затем приглушенная ругань и глухие звуки ударов.

Прижогин покачал головой, поднялся с места и направился к двери. С первой попытки открыть ее не удалось, поскольку кто-то навалился на нее снаружи.

— Эй, кто там, что задела? — разозленно окликнул следователь. — Что там происходит?

Ответа не было, если не считать таковым сдавленно-матерное рычание двух мужских голосов. Леонид Иванович с силой приналег плечом на дверь и сумел отжать ее примерно на метр. Этого пространства ему, с его худощавой фигурой, вполне хватило, чтобы выбраться в коридор.

Прямо под его ногами, на полу, яростно катались двое мужчин, причем каждый из них при малейшей возможности пытался ударить другого кулаком в лицо.

— Отставить! — рявкнул следователь. — А ну, встали оба и успокоились!

Однако драка была в самом разгаре, а потому никто не отреагировал. Более того, тот из дерущихся, что был постарше и покрупнее, вдруг ухитрился оседлать своего соперника и, выпрямив спину, занес кулак для удара. Леонид Иванович вовремя перехватил его руку и только теперь с крайним изумлением узнал Филиппа Коновницына.

— Стойте! — снова потребовал он. — Слезьте с него и встаньте.

— Дайте мне ваш пистолет, и я пристрелю этого гада! — прохрипел врач.

В ответ на это его противник, которым оказался телемастер Вадим, привстал и яростно лягнул Коновницына по ноге. Тот вскрикнул от боли, издал воинственный вопль и, в свою очередь, попытался ответить тем же, но Прижогин был начеку и с такой силой оттолкнул врача, что тот едва не упал.

— Прекратите, не то я вызову конвой и посажу обоих в разные камеры!

К счастью, это предупреждение подействовало, заметно охладив пыл обоих драчунов. Теперь они стояли в метре друг от друга, тяжело дыша и обмениваясь ненавидящими взглядами.

— В чем дело? — спросил Прижогин, но так и не дождался ответа. — Ладно, тогда сделаем так. Вам, Филипп Сергеевич, придется немного подождать, а вас, — и он кивнул Вадиму, — я прошу пройти в кабинет.

Но даже этого не удалось сделать. Едва его молодой противник повернулся к нему задом, как врач сделал то, чего от него, при всей его солидности, трудно было ожидать — резко метнулся вперед и с силой впечатал ботинок в задницу соперника. Вадим резко развернулся и снова бросился на врага. Прижогин глухо выругался, но тут в конце коридора показался Петр.

Сразу поняв, что происходит, он с ходу бросился в гущу драки и через минуту разъединил обоих соперников, как самый опытный рефери по боксу. Пока он, по приказу шефа, держал за руки Коновницына, сам Прижогин почти силой втолкнул в кабинет телемастера.

— Садись и успокойся, — скомандовал он, захлопывая дверь и кивая на стул. — Что вы тут оба — с ума посходили?

— Он первый на меня напал.

— Но почему?

— Никак не может смириться с тем, что моя жена Вера предпочла выйти замуж за меня, а не за него.

— Вот как? — Леонид Иванович вскинул бровь. — Они были знакомы?

— Он преподавал в ее институте и ухаживал за ней несколько лет…

— Ага, теперь понятно! Появился молодой и счастливый соперник в вашем лице и… Впрочем, оставим личные дела и перейдем к уголовным. С чем пожаловали?

— Я принес справку из больницы, — неуверенно произнес телемастер, и эта его неуверенность не ускользнула от внимания следователя.

— И что в ней?

— В момент убийства я находился там на обследовании.

— Понятно. Ну, показывайте.

Развернув справку и внимательно прочитав, Прижогин изумленно вскинул брови.

— Но, позвольте, она же подписана Коновницыным!

— Да, — и телемастер буквально съежился в кресле.

— Странные у вас отношения, — прокомментировал следователь, откладывая справку в сторону, — впрочем, теперь необходимость в вашем алиби отпала. Убийца арестован и во всем признался.

— Правда? — Вадим вскинул голову и издал вздох облегчения.

— Что-нибудь еще? — поинтересовался Прижогин, видя, что тот продолжает сидеть.

— Да, я бы хотел сделать заявление.

— По поводу нападения на вас Коновницына?

— Нет, по поводу нападения на мою жену.

— Так он и на нее нападал?

Вадим уловил легкую иронию, сквозившую в тоне следователя, и укоризненно посмотрел на него.

— Я говорю серьезно. Мой начальник — Борис Семенович Выжляев… Он совершил… Как бы это сказать…

— Четко и ясно! — потребовал Прижогин, услышав знакомое имя. — Так что он сделал?

— Пытался изнасиловать мою жену.

— А вы что же?

— Меня он просто избил.

— Да? В таком случае это действительно серьезно. Но заявление по первому поводу должна будет оставить ваша жена. Она на это согласна?

— Не знаю, — замялся Вадим, — но, надеюсь, мне удастся ее уговорить.

— Обязательно уговорите, — с этими словами Прижогин нажал кнопку вызова дежурного милиционера. — Проводите до выхода, — сказал он, когда в дверь постучали.

— Зачем? — пожал плечами Вадим.

— Затем, что хватит с меня этой корриды под дверью!

— Подумать только, — тем временем жаловался Филипп, успокаивавшему его Петру, — но до чего все несправедливо получается! Какому-нибудь, извиняюсь за выражение, мудаку повезет раз в жизни — он будет обладать одной-единст-венной, но зато любимой женщиной и даже до конца не сознавать всей полноты своего счастья! Зато другой, гораздо более достойный, будет без конца искать, соблазнять, покупать — и все без толку! Того единственного и самого счастливого в жизни момента близости с самой желанной на свете женщиной ему никогда не добиться. И никаким количеством даже самых привлекательных женщин этого прискорбного обстоятельства не искупить!

— Ну, в этом тоже есть своя прелесть, — с улыбкой заметил Петр, вспомнив подсмотренную сцену на кладбище. — Кстати, мне вот что интересно — а если бы ваш счастливый соперник был бы во всех отношениях человеком достойным, вам бы от этого легче было?

Удивленный подобным вопросом, Коновницын пожал плечами. В этот момент мимо них прошел милиционер, поздоровавшийся с Петром. Скрывшись в кабинете При-жогина, он уже через минуту вышел обратно, причем за ним следовал Вадим, злорадно посматривавший на Филиппа.

— Неужели его арестовали? — обрадованно спросил тот, глядя, как противник удаляется по коридору.

— Если бы его арестовали, то он шел бы впереди конвойного, заложив руки за спину, — откровенно засмеялся Петр.

— Пойдемте, Леонид Иванович вас, наверное, уже ждет.

— Я надеюсь, вы пришли сюда не только для того, чтобы выяснять личные отношения в стиле подвыпивших подростков? — сухо поинтересовался Прижогин, стоило Филиппу занять стул, еще не остывший от седалища соперника.

Коновницын почувствовал упрек, содержавшийся в тоне вопроса.

— Извините, что не сдержался, но он, наверное, уже рассказал вам, в чем дело.

— Рассказал. Так что у вас?

— Я тут уже говорил Петру, — и Филипп оглянулся на молодого следователя, — что Полина обещала позвонить через пару дней после встречи, чтобы узнать, согласен ли я уехать вместе с ней. Но вот прошла уже неделя, а от нее ни слуху ни духу. Я звонил ее родителям, но они ничего не знают.

— Вы думаете, это серьезно?

— Я понимаю ваш вопрос — да, дамы легкого поведения не отличаются обязательностью, но здесь случай иной. Если она действительно так боялась Бориса, как говорила мне на кладбище, и твердо решила от него скрыться, то возникает два варианта.

— Первый — что она решила уехать без вас?

— Да, — кивнул Коновницын, — но в таком случае зачем было звонить и встречаться? Мне лично более вероятным кажется другой вариант — Борис мог выследить ее и похитить. Тем более — это я вам уже рассказывал — деньги за отцовскую квартиру были у нее. И это очень приличная сумма — свыше полутораста тысяч долларов!

— Н-да, — после небольшого раздумья кивнул Прижогин.

— Это действительно серьезно. Надо немедленно организовать ее поиски и попутно установить слежку за Выжляевым, — приказал он Петру, который понятливо кивнул и быстро покинул кабинет. — Кстати, насколько я знаю, у вас есть один друг, который работает патологоанатомом в морге?

— Да, есть, — вспомнив о Платоне, с которым уже давно не виделся, кивнул Филипп и тут же полюбопытствовал: — А как вы об этом узнали?

— Неважно. Вы не могли бы мне рассказать, что это за человек?

— Своеобразный.

— А поконкретнее?

— Замкнутый, хитроумный, профессионал высочайшего класса… Я не очень понимаю, Леонид Иванович, в каком плане он вас интересует?

— Он очень нуждается в деньгах?

— А кто в них сейчас не нуждается? — усмехнулся Коновницын. — Да, он работает на двух работах и чертовски загружен.

— А что вы знаете о его отношениях с женщинами?

— Леонид Иванович! — в голосе врача послышалась укоризна, и тогда следователь терпеливо пояснил:

— Вы уже давно могли понять, Филипп Сергеевич, что я никогда не задаю праздных вопросов. Если человек увлекается дорогостоящими удовольствиями, то будет искать необходимые для этого средства всеми доступными способами.

— С этим я согласен, — вспомнив своего отца, кивнул Коновницын. — Ну, а насчет Платона… В общем, не Дон Жуан, это точно, хотя жене периодически изменяет.

— А вам известно, что помимо семьи он содержит сразу двух любовниц, которые являются между собой родственницами — одна тетка, другая племянница?

— Платон? — воскликнул Коновницын, тараща глаза на невозмутимого следователя. — У Платона сразу две любовницы? Ну, не ожидал… И сколько же лет этим почтенным дамам? — после ответа Прижогина его изумление возросло еще больше.

— Тетке около тридцати, племяннице — девятнадцать.

— Вы это серьезно? Ну и дела…

— У меня к вам настоятельная просьба — не говорить ни слова вашему другу о нашем сегодняшнем разговоре.

Коновницын заколебался, почувствовав, что подобное обещание будет явно противоречить его понятию о дружбе.

— Но почему вы заинтересовались Платоном? Ведь не из-за его половой жизни, я полагаю?

— У меня имеются для этого более серьезные основания. Вы даете мне честное слово, что все останется в тайне?

— Даю, — со вздохом отвечал Коновницын. — Мне можно идти?

— Пожалуйста. Как только станет что-нибудь известно о местонахождении Полины, я вам немедленно сообщу.

Выйдя из кабинета следователя, Филипп тут же уперся взглядом в красивые женские ноги, открытые весьма короткой кожаной юбкой. Подняв взгляд повыше, он увидел хорошо развитый бюст, обтянутый белой шерстяной кофтой, дерзкие голубые глаза и гриву пышных, темно-каштановых волос. Девушка была так хороша, что у врача немедленно «взыграло ретивое».

— Вы тоже сюда? — ласково осведомился он.

— Да, а что?

— К Леониду Ивановичу Прижогину?

— Да.

— А по какому делу?

— Сама не знаю.

— А как вас зовут?

— Аня, — судя по тому, с какой охотой девушка отвечала на его вопросы, она принимала Коновницына за следователя.

— Можно я вас подожду?

— Зачем?

Ответить он не успел, поскольку за его спиной приоткрылась дверь и показался Прижогин. Мельком взглянув на Филиппа, он обратился к девушке:

— Анна Жердева?

— Да, я.

— Заходите.

— Я вас подожду на улице, — успел прошептать Филипп, улыбаясь и подмигивая синеглазой красотке.

Глава 19. Все на продажу

— А не пора ли тебе подумать о расширении ассортимента?

Вопрос оказался настолько неожиданным, что Платон привстал на кушетке и изумленно воззрился на свою возлюбленную.

— Что ты имеешь в виду? — насмешливо спросил он минуту спустя. — Изготавливать пепельницы из черепов или ожерелья из мелких костей и зубов?

— Нет, но можно продавать не только отдельные уши или пальцы, но и некоторые внутренние органы, — невозмутимо отвечала Грета.

— Ты серьезно? Да кому нужна эта требуха?

— Тем же, кому нужно и все остальное. Например, твои клиенты могут посылать тем, кого они хотят запугать, сердце — «не заплатишь долг, сердце вырву»; а жены устрашать мужей-алкоголиков видом циррозной печени — «вот, что с тобой станет, если не бросишь пить».

— Нуда, а те, кто узнал об измене, присылать мужьям отрезанные фаллосы — «вот что с тобой станет, если не бросишь изменять!»

И Платон, пораженный буйством фантазии своей подруги, иронично покачал головой. Как и всякий влюбленный мужчина, он не смог слишком долго таиться от своей возлюбленной и недавно рассказал ей обо всем. Грета призадумалась, и поначалу патологоанатом пожалел о своей откровенности, решив, что женщина пришла в ужас от его «бизнеса». Однако как же мало он, оказывается, ее знал!

— Мне кажется, что это уже слишком, — видя, что она всерьез ждет ответа, осторожно отвечал Платон. — Ты забываешь о необходимости соблюдать максимальную осторожность.

— Продавать внутренние органы гораздо безопаснее, чем внешние, — возразила женщина, и Платон не нашел что ответить.

В это время в дежурной комнате прозвенел звонок, кнопка от которого была выведена на улицу, к воротам.

— Ты сегодня ждешь покупателей? — спросила Грета, едва Платон вскочил с кушетки и стал торопливо одеваться.

— Да, — натягивая штаны, кивнул он. — На этот раз кому-то потребовался целый труп для организации фиктивных похорон.

— А ты уверен в тех, кому ты его собираешься продать?

— Как я могу быть в них уверен? — резонно заметил Платон, шнуруя ботинки. — И что я должен был для этого сделать — попросить их предъявить удостоверения членов организованной преступной группировки?

— Но откуда они узнали о том, чем ты занимаешься?

— Видимо, от предыдущих покупателей… — Платон закончил одеваться и, стоя в дверях, оглянулся на Грету. — Будет лучше, если ты дождешься меня здесь и не будешь никуда выходить.

— А вдруг тебе понадобится моя помощь?

— В чем?

— Придать покойнику товарный вид!

Платон только присвистнул. Выйдя из здания, он миновал небольшой открытый двор и подошел к воротам.

— Кто? — спросил он, стоило водителю стоявшего в переулке «Лендровера» несколько раз просигналить.

— Бессмертные!

Платон усмехнулся придуманному им самим паролю и, отодвинув засов, распахнул обе створки ворот. Красавец «Лендровер», отделанный красивыми, «под дерево», панелями, медленно въехал во двор, и из него тут же выскочил энергичный разбитной парень, сидевший рядом с водителем.

— Привет, дядя! — махнул он Платону. — Так это ты тут жмуриками торгуешь?

Подобного рода веселость сразу не понравилась патологоанатому, однако в нем уже заговорил дух продавца, а потому он заставил себя угодливо улыбнуться и попытаться сострить в ответ:

— Оптом и в розницу!

— Ну так веди в кладовую!

— Прошу!

— Минуту, только шефа позову, — парень распахнул заднюю дверцу и помог выйти довольно бесцветному господину в ярком галстуке, золотых очках и с тонкой сигарой в зубах. Он молча окинул бесцеремонным взором Платона Васильевича.

— Прошу, — повторил тот, направляясь к зданию морга.

«Покупатели» последовали за ним, причем молодой весельчак все никак не мог угомониться.

— Ну и как идет торговля? — донимал он Платона. — Товар хорошо расходится?

— Торгуем помаленьку, — замороженным голосом отвечал патологоанатом. Войдя в здание, он повернул налево и вскоре уже открывал тяжелую дверь холодильной камеры.

Внутри находилось пять обнаженных старческих трупов — три старушки и два старика, недавно скончавшихся в окрестных больницах. Помимо них, лежал тридцатилетний работяга, утонувший спьяну в Москве-реке, немолодой бизнесмен, погибший в автомобильной катастрофе, давно высохший и никому не нужный бомж и сорокалетняя женщина, отравившаяся по неизвестной причине.

— Выбирайте вот из этих, — как можно любезнее предложил Платон, откатывая в сторону три тележки — с бомжом, старухой и стариком — и ощущая себя как-то виновато, ввиду скудности и «некондиционности» предлагаемого выбора. И это обстоятельство немедленно подметил весельчак:

— Залежалый товар подсовываешь, дядя! — наставительно произнес он.

— А свежий вы и сами можете изготовить, — не без иронии откликнулся Платон. — Кроме того, вы собираетесь хоронить или экспонировать?

— Экспо… чего?

— Экспонировать, то есть выставлять напоказ.

— Не, этого мы делать не будем, — покачал головой парень, после чего обратился к господину в золотых очках: — Ну так что, шеф, который берем?

— А почему нельзя выбрать вон из тех? — глуховато поинтересовался тот.

— У них есть родственники, которые их заберут, — пояснил Платон.

— Но мне нравится вон тот, — и господин указал на бизнесмена.

— Что вы, что вы! — замахал руками Платон. — У него жена и дети, а на послезавтра уже назначены похороны.

— Пять тысяч, — холодно отвечал господин.

— Долларов? — зачем-то уточнил Платон.

— Нет, юаней, — захохотал парень. — Давай, дядя, соглашайся.

— Не могу, хоть убейте!

— Ну, за последним дело не станет, — неожиданно сменив тон, зло сплюнул парень, но его босс вдруг снова подал голос:

— Десять.

На патологоанатома было жалко смотреть. Два предыдущих трупа он сплавил всего по тысяче долларов за каждый, однако там не было никакого риска — это были никому не нужные и давно забытые неопознанные трупы.

— Я никак не могу этого сделать, — буквально простонал он. — Ну, сами поймите — приедут родственники, будут прощаться, его же никем не заменишь.

— Да ладно тебе ломаться, придумаешь что-нибудь, — подбодрил его парень. — Например, убьешь кого-нибудь, чтобы пополнить свою коллекцию…

Но Платон, сознавая всю безвыходность ситуации, заупрямился. При этом ему в голову вдруг полезли странные мысли. Как быть, если подобные предложения будут поступать в дальнейшем? Проводить вскрытие черепа самым варварским образом, неузнаваемо уродуя лицо? Нет, это не годится… Но тогда, может быть, действительно «пополнять запасы», как выразился этот молодой прохвост, тем более что это есть где сделать. Прямо от морга начиналась длинная дорожка, ведущая от остановки, мимо многочисленных гаражей, к стоявшим в отдалении жилым домам. Сколько раз, находясь на дежурстве, он слышал голоса подгулявших прохожих, возвращавшихся домой мимо его морга…

— Ладно, берем этот, — неожиданно прервал его размышления господин в золотых очках, тыкая пальцами с зажатой в них сигарой в направлении голого старика.

— Заверни в бумажку и завяжи ленточкой, — тут же подхватил его подручный, в то время как Платон уже взялся за ручки каталки.

— Сколько? — остановил его вопрос покупателя.

— Полторы тысячи.

— Но по телефону мы договаривались на штуку! — возмутился его молодой коллега.

— Разве? — деланно изумился Платон. — Ну, извините, забыл.

Остановившись перед солидным господином, он вытер о штаны внезапно вспотевшие в предвкушении долларов ладони. Каково же было его потрясение, когда вместо так хорошо знакомого портрета Бенжамина Франклина он вдруг увидел двуглавого российского орла, правда, больше похожего на мутировавшую курицу, который был вытиснен золотом на красном удостоверении сотрудника МУРа.

— Я вам ничего такого не предлагал! — отчаянно воскликнул Платон.

— Вы в этом уверены? — не без ехидства спросил Петр, извлекая из-за пазухи включенный диктофон, в то время как Прижогин торопливо снял изрядно надоевшие ему очки, небрежно сунув их в нагрудный карман пиджака.

— Леонид Иванович, разрешите пригласить свидетелей!

Весь этот только что разыгранный спектакль был поставлен по идее Ястребова, которую он, в свою очередь, почерпнул в фильме одного знаменитого польского режиссера.

— Со мной дежурит медсестра, — упавшим тоном взмолился Платон. — Могу я пойти с ней проститься?

— Можете, — кивнул Прижогин, в то время как Петр пристегивал правую руку понурившегося патологоанатома к своей левой руке.

— Ты знаешь, что Платон арестован! — взволнованно закричала Грета, вбегая в квартиру и прямо в коридоре натыкаясь на свою племянницу, которая прихорашивалась у зеркала.

— Уже? — деловито спросила та, не выказывая ни малейших признаков удивления.

— Что значит — уже? Ты что — об этом знала?

— Конечно.

— Откуда?

— От верблюда, — и Анна показала раскрасневшейся тетке язык. — Вчера я была у следователя и все ему рассказала.

— Что ты ему рассказала, тварь?

— Сама тварь. Чего обзываешься, я же ради тебя старалась!

— Говори толком, иначе я сейчас с ума сойду! — простонала Грета, возмущенная хладнокровием племянницы.

— А чего тут говорить? — и Анна снова отвернулась к зеркалу, продолжая лениво расчесывать свои пышные волосы. — Пришла к следователю, милый такой дядечка…

— Подожди, как пришла? Добровольно, что ли?

— Нет, зачем, он меня сам вызвал повесткой.

— Да с какой стати?

— А мы с ним по телефону познакомились. Я думала, он клиент, а он оказался мент.

— Ну и что дальше?

— А дальше он стал меня расспрашивать о Платоне. Дескать, к ним поступают сигналы от родственников, что от некоторых трупов пропадают уши или пальцы, вот они им и заинтересовались.

— Ну, а ты что?

— А я и рассказала, что он всем этим торгует.

— Зачем, дура ты этакая? — буквально застонала тетка, в то время как обиженная племянница непонимающе оглянулась на нее.

— Да ради тебя, Грета! Надоел мне этот дурацкий Платон, да и тебе, я думаю, тоже. В конце концов, он женат и у него дети, а тебе надо устраивать свою личную жизнь, пока ты еще молодая. Вот я и решила, что таким простым способом мы обе от него избавимся.

— Что же ты наделала, кретинка! — и, размахнувшись, тетка залепила племяннице столь могучую пощечину, что та вскрикнула и схватилась за лицо. — И кто только тебя научил лезть не в свое дело!

Глава 20. Похищение

Вскоре после встречи с Филиппом Полина откровенно заскучала. Да, теперь у нее имелись большие деньги и она могла позволить себе целыми днями ходить по магазинам, однако одного этого «удовольствия домохозяек» ей было мало.

Привычка к разгульной и развратной жизни давала о себе знать, тем более что в свое время Полина стала «девочкой по вызову» отнюдь не из-за угрозы голодной смерти, а из-за неистребимой любви к приключениям и многочисленному мужскому обществу.

Ей нравилась ее «работа», нравились новые партнеры, нравились ночные поездки по вызовам, особенно когда это происходило в разгар московского лета. Затихшие улицы, романтичный свет фонарей, редкие прогуливающиеся пары и темно-синий бархатистый плащ неба, в котором драгоценной застежкой сияет серебристая луна…

И вот они всем своим «экипажем» — водитель и три ярко накрашенные путаны — подъезжают к ночному магазину, из которого доносится музыка или звуки телевизора, которым развлекается охранник.

Машина останавливается, они закуривают, лениво перебрасываются словами и небрежно поглядывают по сторонам в ожидании заказавшего их клиента. Наконец, откуда-нибудь из глубины дворов появляется высокий, широкоплечий, длинноволосый парень в белой майке и потертых джинсах. Он красив, вальяжен, слегка пьян и весел. Впрочем, чаще всего клиентов бывает двое.

Подойдя к машине, парень лукаво здоровается, наклоняется к окнам и, жадно вдыхая запах бензина, смешанный с запахом духов сидящих в полутемном салоне девушек, начинает выбирать.

Некоторые из ее подруг в этом случае принимали невозмутимо-скучающий вид, в глубине души испытывая определенную неловкость от столь циничной ситуации. Однако Полина, напротив, откровенно наслаждалась этим выбором — ничуть не смущаясь, она вызывающе смотрела прямо в глаза клиенту и томно улыбалась. Как правило, выбирали именно ее, и это преисполняло ее гордости за собственную неотразимость.

Разумеется, в каждой работе были определенные минусы — порой среди клиентов попадались откровенные скоты, жлобы или уроды. Впрочем, после года работы в «фирме» она сумела себя поставить таким образом, что могла позволить себе отказаться от самых тошнотворных типов, тем более что владельцы фирмы ценили ее как один из самых красивых «кадров» и старались приберегать для наиболее выгодных клиентов.

Скучая в пустой квартире, которую она сняла, чтобы спрятаться от Бориса — а скрывалась она именно от него, а не от неких мифических «отморозков», как говорила Филиппу! — Полина вспоминала наиболее симпатичных клиентов — и начинала скучать еще больше. Оказывается, образ жизни богатой вдовы гораздо менее интересен, чем образ жизни путаны!

Эх, вот бы ей позвонил кто-нибудь из ее старых клиентов! С каким удовольствием она бы сейчас съездила по вызову. «Работа» для души — это совсем не то, что работа из необходимости…

И тут, словно угадывая ее желания, мелодично затренькал мобильник, лежавший на тумбочке перед телевизором. Однако вместо того чтобы обрадоваться, Полина насторожилась — а вдруг это Борис? Правда, мобильник она купила совсем недавно и он не мог знать его номера, но осторожность не повредит.

— Да? — нажав кнопку и постаравшись изменить голос, глухо спросила она.

— Привет, подруга, где пропадаешь?

— Ах, это ты, Светка, — сразу обрадовалась Полина, узнав одну из своих «коллег», с которой они неоднократно работали вместе. — Привет-привет.

— Чем занимаешься?

— Дурака валяю.

— По постели? — тут же уточнила неугомонная подруга. — И хорошо платит?

— Кончай острить, я и так уже обалдела от скуки.

— А чего скучать, поехали поработаем. Клиенты проверенные, никакого риска. По триста баксов за ночь обещали.

— А где это?

— Какая тебе разница? Встретимся возле метро, они подъедут на тачке, заберут нас — и вперед. Я уже обо всем договорилась, только не знала, кому сначала звонить — тебе или Маринке. Но у той сегодня «гости», так что, считай, тебе повезло. Ну как, согласна?

— Ага. Через сколько встречаемся?

— Через час на «Тульской». Место прежнее, надеюсь, не забыла?

— Не забыла.

Полина отложила мобильник в сторону и бросилась собираться. Как же здорово, что позвонила Светка! Теперь проблема сегодняшнего вечера решена — и не придется куковать одной у телевизора, постепенно «накачиваясь» любимым «Мартини».

Правда, когда она подъехала к метро, поздоровалась со Светкой и села в темно-синий «Мерседес», клиенты ей не слишком понравились, поскольку это были типичные «быки» — с тупыми и циничными взглядами, жирными загривками и бесцеремонными манерами. Особенно насторожило Полину выражение лица одного из них — того, что сидел рядом с водителем. Как правило, подобные типы смотрят цинично, как бы уже мысленно прикидывая: «Ух, и трахну же я тебя, стерва!» Этот же смотрел взглядом охранника-садиста, в котором не было ни малейших признаков пусть даже самого грубого животного вожделения.

— Не бойся, это не клиенты, а их телохранители, — шепнула ей Светка, уловив озабоченный взгляд подруги. — Я сама разговаривала по телефону с тем, кто нас заказал, и это был очень вежливый дядечка лет пятидесяти.

— Правда? — обрадовалась Полина, начинавшая было подумывать над тем, как бы ей половчее выскользнуть из машины. — Ну тогда ладно… А куда хоть едем? Эй, мальчики, — возвысив голос, поинтересовалась она, — вы нас случайно не за город везете?

— Нет, — не поворачивая головы, ответил водитель.

— А кто ваш шеф?

— Владелец фирмы.

— Какой?

Ответа не последовало, но Полина не обиделась — тем более что они могли не слышать вопроса из-за громко орущего магнитофона. Снова забеспокоилась она лишь тогда, когда машина въехала в обычный московский двор, окруженный многоэтажными домами, но не остановилась, как она ожидала, у одного из подъездов, а проехала дальше, вскоре оказавшись на пустыре.

— Куда это вы нас везете? — снова спросила она, постаравшись придать своему голосу самое невозмутимое выражение.

— В гараж, — отвечал водитель.

— Зачем? — против желания голос ее предательски дрогнул.

— Чего ты волнуешься, подруга? — негромко заметила Светка. — Ты только посмотри, что за гараж, у него там даже «тарелка» есть!

Полина выглянула в окно и увидела двухэтажный каменный особняк — иначе его и не назовешь! — стоявший чуть в отдалении от остальных, самых обычных гаражей. На первом этаже были только металлические ворота, зато на втором приветливо светилось большое окно, сбоку от которого торчала параболическая антенна.

Машина остановилась, сидевший рядом с водителем охранник достал из «бардачка» пульт управления, после чего ворота, чуть дрогнув, медленно раскрылись. «Мерседес» осторожно въехал в ярко освещенный гараж.

Мельком оглянувшись назад, Полина увидела, что ворота снова закрылись. «Все, — с какой-то отчаянной веселостью подумала она, — клетка захлопнулась, так что теперь пеняй только на себя, подруга!»

И тут ее снова окатило заставившее содрогнуться воспоминание о недавнем деле, о котором сообщили все средства массовой информации. Двое владельцев автомастерской ради иномарок убивали своих клиентов, после чего закатывали их в бетон в подвале собственного гаража.

— Вылезай, — скомандовал охранник и первым открыл дверцу.

Полина послушно выбралась наружу и хотела было осмотреться, но все тот же охранник с противно-подозрительной рожей не дал ей этого сделать.

— Пойдем наверх, шеф уже ждет, — нетерпеливо сказал он, хватая ее за руку.

— А как же Светка? — забеспокоилась Полина и оглянулась на подругу, которая открыла дверцу, но из машины так и не вышла. — Эй, Свет, ты чего там сидишь?

Та в этот момент разговаривала с водителем, а потому лишь нетерпеливо отмахнулась:

— Иди-иди, я скоро приду.

Полине все это не слишком понравилось, но спрашивать ее мнения здесь никто не собирался.

— Да иду я, иду, — сердито сказала она, — руку-то отпусти! — и стала подниматься по обрамленной перилами каменной лестнице, которая вела из гаража на второй этаж. Охранник шел следом и — Полина была в этом абсолютно уверена — упорно пялился на ее пышный зад. Поднявшись на верхнюю площадку, она еще раз оглянулась на «Мерседес» и усмехнулась — знакомая картина ее сразу успокоила. Водитель, положив обе руки на крышу, стоял возле открытой задней дверцы, блаженно закатив воловьи глаза. Что делала Светка, не было видно — она по-прежнему сидела в салоне, но в том, чем занималась ее подруга, сомневаться не приходилось.

Толкнув дверь, Полина первой вошла в комнату, чувствуя за своей спиной дыхание охранника. Все дальнейшее напоминало скверный боевик, что, впрочем, ничуть не удивительно, если учесть, что так называемые «крутые» книг не читают, а свой досуг проводят за бесконечным просмотром этих самых боевиков. Смешно, но даже на разборки они теперь ездят с бейсбольными битами, хотя данной игрой в России по-прежнему никто не увлекается.

Короче говоря, человек, сидевший напротив телевизора во вращающемся кресле, медленно повернулся к Полине, и она мысленно прокляла свою подругу: «Продала, шалава!»

— Привет, — спокойным тоном сказал Борис и, не дожидаясь ответа, сделал знак охраннику. Тот грубо схватил Полину за обе руки, заломил их назад и подтащил к гладкому деревянному столбу, подпиравшему кровлю.

— Эй, полегче, — пробормотала она, ударившись спиной о столб, в то время как охранник защелкивал сзади наручники. Оказавшись прикованной, Полина вдруг ощутила прилив какого-то отчаянного бесстрашия, что позволило ей вскинуть голову и презрительно улыбнуться подходившему к ней Борису: — Ну и что дальше?

— Я рад, что у тебя хорошее настроение, — зловеще усмехнулся он, — так нам будет легче договориться.

— Нам не о чем с тобой догова…

Полина не договорила, поскольку Борис резко, не меняя выражение лица, с такой силой ударил ее по правой щеке, что у нее мотнулась голова.

— Где деньги?

— Какие?

— Прикидываться вздумала? — за этим вопросом последовала вторая, не менее сильная пощечина. — Забыла, с кем дело имеешь?

— Пошел к черту, скотина! — даже в такой безнадежной ситуации Полина не смогла справиться с приступом самой бешеной злобы. — Это мои деньги! Я их честно заработала тем, что ложилась под всяких скрипучих стариков…

— А кто тебя с ними знакомил, а? Кто надоумил тебя этим заниматься? Кто подыскивал для тебя самые дорогостоящие варианты?

Все эти вопросы были абсолютно справедливы, а поэтому Полина замолчала, собираясь с мыслями.

— Ну, в общем, так, — сказал Борис, — я не хочу тебе ничего плохого, но наказания ты заслуживаешь. Раньше я обещал тебе десять процентов от общей суммы, теперь же обойдешься пятью. Где деньги?

— В банке!

— Врешь! — в его глазах мелькнули огоньки бешенства. — Ты не настолько глупа, чтобы отнести их в банк. Говори по делу, или я тебя опять ударю!

— Половина тебе, половина мне! — Полина почувствовала, что настал момент уступить.

— Никакого базара, — поморщился Борис. — Как я сказал, так и будет.

— Тогда хрен ты что получишь!

— Неужели? Зою Космодемьянскую из себя вздумала разыгрывать? — он иронично вскинул бровь и принялся расстегивать ее белую кофту. — Посмотрим, на сколько тебя хватит…

Не понимая, что он задумал, Полина молча следила за уверенными действиями его сильных, волосатых пальцев. За этим же занятием со все более возраставшим интересом следил и молчаливый охранник, вышедший для этого почти на середину комнаты.

— Ты думаешь — насиловать тебя будем? На это не надейся — такую блядь, как ты, хером не испугаешь, — Борис закончил расстегивать кофту, а затем, просунув толстый палец, одним рывком разорвал ее тонкий кружевной бюстгальтер. Несколько мгновений он любовался красивыми, налитыми грудями Полины, которые, несмотря на ее род занятий, не утратили еще спелой упругости, и даже немного поласкал соски, которые мгновенно набухли и напряглись — у Полины была очень чувствительная грудь, и он это знал. — Так где наши деньги? — снова спросил он, закуривая и выпуская дым в лицо Полины.

Она молчала, следя за концом его дымящейся сигареты. Понимая это и явно наслаждаясь создавшимся напряжением, Борис взял Полину свободной рукой за подбородок, и заставил посмотреть ему прямо в глаза и, внезапно сменив тон, ласково попросил:

— Давай, детка, колись быстрее.

— Я буду кричать!

— Ну что ж, послушаем, — и он медленно поднес горящую сигарету прямо к соску ее левой груди.

— Помогите! — почувствовав нестерпимое жжение, отчаянно закричала Полина, и в этот момент где-то в комнате зазвонил телефон…

— Леонид Иванович! — Прижогин сразу узнал по телефону взволнованный голос Филиппа. — У меня есть срочное сообщение, а меня к вам не пускают!

— Но в чем дело? Я же заказал вам пропуск.

— Дело не в пропуске… У меня с собой мобильный телефон, и не пускают именно из-за него. Представляете, говорят, что он фонит!

— То есть?

— Радиоактивен! — Коновницын был не на шутку взволнован. — Они у меня его даже пытались отобрать, но я сказал, что отдам только вам.

— А откуда у вас этот телефон?

— Так вот в этом-то все и дело! В свое время мне его подарил Борис Выжляев, но, к счастью, я о нем забыл, и он валялся у меня дома, пока вдруг сегодня не зазвонил. Тогда я решил научиться им пользоваться и…

— Оставьте его на проходной и поднимайтесь ко мне! — перебил Прижогин.

— Да нет же, как вы не понимаете! — Филипп был так взволнован, что глотал слова, глубоко вздыхал, запинался. — Все дело именно в этом проклятом телефоне! У него есть память, в которой после Бориса осталось записано несколько номеров. Сегодня я решил прозвонить по ним просто из любопытства… И вдруг какой-то мужик поднимает трубку, говорит «Але», а с заднего плана доносится отчаянный женский вопль: «Помогите!» Клянусь, что я узнал голос Полины!

Глава 21. «Старая история»

Когда Филипп пришел навестить Платона в тюрьме, то сторонний наблюдатель вряд ли бы смог определить, кто из двух приятелей выглядел более мрачным.

— Спасибо, что пришел, — первым заговорил патологоанатом, вглядываясь в задумчивое лицо Коновницына. — Что-нибудь случилось?

— Я только что от следователя, — нехотя сообщил Филипп. — Он уже закончил твое дело и передает его в суд. Тебе может грозить до пяти лет тюрьмы.

— Знаю. Но ведь не из-за этого ты такой мрачный?

— Точнее сказать, не только из-за этого. Я застал у следователя Веру с мужем.

— Понятно… — протянул Платон. — Старая история продолжается. А они-то там как оказались?

— Давали показания по делу Бориса. Неделю назад он был арестован со всей своей бандой. Представляешь, они ухитрились похитить Полину, привезли ее в свой гараж и стали пытать, добиваясь возвращения денег, которые она получила за квартиру моего отца. Полина какое-то время упрямилась, но потом согласилась показать свой тайник. Борис усадил ее в тачку между двух своих охранников, а сам сел за руль. Но стоило им выехать из гаража, как их тут же повязал ОМОН — знаешь, как это обычно делается? Блокируют машину, выскакивают из засады с автоматами наперевес, распахивают дверцы, вытаскивают наружу, пнув пару раз ногой, кладут на землю, наручники, обыск и все такое… Полине исключительно повезло в том плане, что в памяти мобильника, который мне подарил Борис, надеясь, что я рано или поздно отдам концы, оказался записан телефон его гаража. По этому телефону милиция все и вычислила. Теперь Бориса ждет суд по полной программе — похищение, попытка изнасилования, покушение на мое убийство и так далее.

— Я не понял, каким образом он на тебя покушался?

— В подаренный мобильник он заложил кусок какого-то сильно радиоактивного материала. При постоянном использовании мне была бы гарантирована лучевая болезнь или злокачественная опухоль мозга. К счастью, у меня нет привычки к подобного рода вещам, поэтому я им почти не пользовался.

— Однако обследование тебе все же стоит пройти.

— Сам знаю, — отмахнулся Филипп. — Пройду, но позднее. Сейчас мне не до того… Понимаешь, когда я увидел, как она уходила под руку со своим мужем да еще оглянулась на меня с таким выражением лица, словно бы проверяла, насколько сильно на меня подействовало это зрелище, то…

— Стерва она, вот и все! — не выдержал Платон.

— …То мне адски захотелось кого-нибудь убить… Ее или себя…

— А мужа?

— Да при чем тут это ничтожество? Не было его, был бы кто-нибудь другой. Все дело не в нем, а в ней и во мне! Знаешь, сейчас я даже начинаю завидовать своему отцу — он умер, держа в объятиях любимую женщину. А ведь сколь многим людям, включая и меня, этого не удалось сделать ни разу в жизни! Кстати, — и Филипп вскинул глаза на приятеля. — Я тут случайно познакомился с твоей Анной, и мы даже уже один раз встретились. Надеюсь, ты ничего не имеешь против, тем более что она тебя предала?

— Ухаживай, но зачем? — пожал плечами патологоанатом. — Она же блядь!

— А кто из них не бляди? И что более смертельно для мужчин определенного возраста — женитьба на молоденькой бляди или полное одиночество?

— Но ведь ты до сих пор любишь эту чертову Веру!

— Да, возможно… Хотя, с другой стороны, можно ли назвать любовью эту непрекрашающуюся душевную боль? Сначала, как только я все узнал, это было похоже на сильнейший удар — и два месяца я корчился от совершенно невыносимой боли. Затем, благодаря сильнодействующему болеутолительному, она утихла, уступив место тупой и ноющей боли. О ней можно периодически забывать, время от времени она покалывает рецидивами, но главное все же не это… Я чувствую, что никогда в жизни ее не прощу! Даже если она разведется с мужем, что очень маловероятно для подобного типа женщин, и вздумает вспомнить обо мне. Лучше умереть от любви, чем жить с погибшей любовью!

По надрыву, прозвучавшему в последней фразе, Платон решил, что пора сменить тему.

— А как твоя работа?

— Что? — рассеянно откликнулся Филипп и, уразумев суть вопроса, вяло махнул рукой. — Моя работа все чаще представляется мне более относящейся к философии, чем к медицине. Чем больше я узнаю о разных попытках сохранить организм бессмертным путем постоянного самообновления или поддержания иммунной системы за счет введения каких-то естественных или искусственно синтезированных реагентов, тем более думаю о другом пути. Фактически благодаря клонированию современная наука уже научилась сохранять тело бесконечно долго. Главный же вопрос в другом — что такое «Я», какая часть мозга за него отвечает, так ли неразрывно оно связано с родным телом и не может ли каким-либо образом существовать вне его?

— Мне этот вопрос кажется надуманным, — покачал головой патологоанатом.

— А мне нет.

— До окончания свидания осталось пять минут, — крикнул охранник, и все люди, сидевшие в зале, засуетились.

— Черт! — выругался Филипп, торопливо оглянувшись по сторонам. — А ведь я еще не сказал тебе самого главного. Мы с Полиной разделили деньги за квартиру отца, и теперь я, можно сказать, разбогател…

— Поздравляю!

— Да погоди ты! Короче, я всерьез начал подумывать о том, чтобы пожить где-нибудь за границей в спокойной европейской стране. И Веру легче будет забыть, и условия для работы будут в сто раз приличнее, да и вообще, — Филипп гневно скрипнул зубами, — мне чертовски надоел весь этот беспредел!

— Что ты имеешь в виду?

— Все! Начиная от телерекламы одного из самых одиозных политиков, где он величается «будущим России» и ставится в один ряд с Пушкиным и Толстым, и кончая эстрадой, где шепелявит отвратительный «голубой» юноша в шлепанцах и трусах… Может ли быть что-нибудь гнуснее? Да и вообще… — тут Филипп прикусил язык, но они уже обменялись взглядами, и Платон понял мысль, которую не захотел произносить вслух его друг: разве торговля трупами — это не беспредел?

— Ну-с, теперь вы можете рассказать мне обо всем по порядку? — спросил Ястребов, с максимальными удобствами устраиваясь в скромном кабинете следователя.

— Что я обычно и делаю в конце каждого романа, где мы с тобой являемся действующими лицами, — усмехнулся Леонид Иванович, — а таких уже набралось, дай Бог памяти…

— Этот — шестой.

— Да, верно. Итак, все началось с того, что ко мне в работу почти одновременно поступили три дела, причем в каждом случае жертвой являлся старик лет примерно семидесяти, являвшийся собственником квартиры. Поскольку аферы с жильем имеют самое широкое распространение, постольку я попытался, если можно так выразиться, привести все эти три случая к одному знаменателю, но потерпел поражение.

Ну, с первым делом ты уже знаком — молодой дворник убил своего собутыльника не из-за квартиры, а из идеологических разногласий на почве «новой хронологии». Второй случай более любопытен. Некий патологоанатом, кстати, человек женатый и отец двух дочерей, никак не мог удовлетворить свою сладострастную натуру, а потому ухитрился завести сразу двух любовниц — сначала тридцатилетнюю тетушку, а затем и ее девятнадцатилетнюю племянницу. Обе дамы явились в Москву из Бурятии, причем тетушка ухитрилась выйти замуж за московского старика, который сделал прописку им обеим. Однако через какое-то время он явно надоел своей молодой жене, которая обратилась за помощью к новообретенному любовнику — им оказался наш патологоанатом.

Благодаря своим обширным медицинским познаниям он придумал совершенно замечательный план. Угрожая разводом, его любовница должна была потребовать от своего престарелого мужа более активной половой жизни. Если же попытается увильнуть от своих супружеских обязанностей, сославшись на возраст, то ей следовало предложить ему воспользоваться искусственными возбудителями типа «виагры», женьшеня, шпанской мушки, а то и обыкновенной выпивки. Когда человек трезв, то он может почувствовать, что дошел до предела, и суметь вовремя остановиться. Но когда он находится в состоянии искусственного возбуждения, он ничего это не чувствует и в итоге получает инфаркт.

— То есть эта милая дама, попросту говоря, заездила своего мужа? — перебил Ястребов.

— Можно сказать и так, хотя твой жаргон отдает бульварной журналистикой, — согласился следователь. — Впрочем, я арестовал патологоанатома не за подобный совет, а за торговлю трупами и их частями. Однако самая интересная история произошла в случае с третьим стариком — Сергеем Александровичем Коновницыным. Здесь уже имел место самый настоящий заговор, составленный неким владельцем видеофирмы по имени Борис Семенович Выжляев. Этот предприимчивый господин создал целую сеть своих агентов — телемастера, путаны, продавцы видеокассет, которые должны были сообщать ему о тех стариках, которые или увлекались просмотром порнофильмов, или, как тот же Коновницын, развлекались, так сказать, живьем. Согласно плану Выжляева, если у этих сладострастных старцев имелось дорогостоящее имущество или хотя бы собственная квартира, то он женил бы их на путанах. Дальше все становилось делом техники — новоиспеченные супруги доводят своих мужей до инфаркта одним из вышеописанных способов, продают квартиры и передают львиную долю выручки своему шефу.

— Стойте, стойте, стойте, — закричал Ястребов, до этого слушавший с неотрывным интересом, — да ведь это старая история!

— Что ты имеешь в виду?

— Так когда-то действовали большевики! Я обнаружил это, когда собирал материалы для своего исторического романа.

— В таком случае, — усмехнулся следователь, — теперь твоя очередь рассказывать.

— Это было в начале века, когда большевики испытывали большую нужду в деньгах, которые надо было тратить на марксистскую пропаганду и содержание партийных вождей, безбедно обретавшихся за границей, а потому не брезговали никакими способами. О самом известном из них — так называемых экспроприациях или, попросту говоря, ограблениях, знают все. Второй способ тоже достаточно известен — это сбор пожертвований с богатых, но считавших себя прогрессивными миллионеров, типа Саввы Морозова, которые, как впоследствии оказалось, оплачивали услуги своих будущих могильщиков. Кстати, самому Савве Морозову не довелось узнать будущее — отличаясь неустойчивой психикой и больше всего боясь сойти с ума, он пустил себе пулю в сердце. Это произошло в мае 1905 года, в одном из самых шикарных номеров каннской гостиницы.

Впрочем, речь не о нем, а о третьем — и весьма эффектном способе! — получения денег большевистской партией, который стараниями партийных пропагандистов остался почти неизвестным.

— И что это за способ? — заинтересовался Прижогин. — Получение наследства супругой или супругом покойного?

— Совершенно верно, — кивнул журналист. — Все началось с юного племянника Саввы Морозова — Николая Павловича Шмита, который владел лучшей в России мебельной фабрикой, располагавшейся на Пресне. Видимо, именно под влиянием дяди юноша тоже увлекся революционными идеями, причем до такой степени, что поначалу помогал едва ли не всем существовавшим тогда партиям — начиная от кадетов и эсеров и кончая меньшевиками и большевиками. Во время подавления декабрьского восстания в Москве фабрика Шмита была разрушена до основания — причем правительственная артиллерия громила здания даже после того, как стало ясно, что фабрика никакого сопротивления больше не оказывает. Сам Шмит был арестован и после умело проведенных допросов сообщил жандармам массу сведений — например, фамилии рабочих, получавших от него оружие.

Когда до него дошло, что он их предал, его психика просто не выдержала. Он был помещен в тюремную больницу, где в феврале 1907 года, мучимый угрызениями совести, последовал примеру своего дяди — разбил окно и осколком перерезал себе горло. Его огромное состояние должно было перейти двум сестрам и пятнадцатилетнему брату. И тут большевики проявили незаурядную сноровку, женив двух своих товарищей на этих самых сестрах. Правда, с одним из них впоследствии возник конфуз — внезапно разбогатев, он как-то сразу расхотел передавать наследство жены в партийную казну, откупившись довольно скромной суммой.

Но главное в другом — вся эта история натолкнула одного из самых циничных большевистских вождей, имя которого осталось неизвестным, на гениальную мысль. Она состояла в следующем — сначала подбиралась кандидатура богатого и сладострастного старика — для этого революционеры не брезговали даже такой «агентурой», как публичные женщины, рассказывавшие им о визитах таких стариков и даже снабжавшие их адресами, — а затем этих стариков как бы случайно знакомили с молоденькими девушками — как правило, или членами РСДРП, или дочерьми наиболее преданных членов. Через какое-то время старик умирал, завещая все свое имущество молодой жене, а уже она «отписывала» его в партийную кассу. Представляете, а вдруг ваш клиент — я имею в виду Выжляева — случайно узнал обо всей этой истории и решил ее повторить?

— Все на свете рано или поздно повторяется! — вздохнул следователь.

— Да, но только почему-то скверные истории имеют обыкновение повторяться намного чаще хороших, — подытожил журналист.

Кир БУЛЫЧЕВ

ГОЛОВА НА ГРЕНАДИНЕ

— Корнелий, посмотри в окно! — приказала Ксения. — Вчера этого не было.

Корнелий Иванович Удалов подошел к окну и поглядел во двор.

Двор дома № 16 по Пушкинской улице, свидетель стольких событий, некоторые из них мирового значения, смотрелся обыкновенно.

Недавно прошел дождь, обыкновенный майский дождь, столь полезный при посадке овощей, листва на деревьях была еще свежей, сирень только собиралась расцвести, крупные капли, собравшиеся на блестящей поверхности стола для домино, отражали солнечные лучи. Стол был вчера покрашен белой масляной краской, сделал это старик Ложкин, который готовился к своему девяностолетию и думал, что именно за этим столом его будут чествовать.

Поодаль от стола, ближе к сараю, возвышалось неземное растение, похожее на небольшой баобаб с листвой голубого цвета и сиреневыми плодами, схожими с грушами.

— Ну что, это пришелец? — спросила Ксения.

— Вернее всего, пришелец, — согласился Удалов. — Мичурину такого не вынести.

Ксения, которая, как известно, лишена чувства юмора, спросила:

— Это какой Мичурин? Из Сельхозуправления?

— Пойду вниз, — сказал Удалов. — Погляжу, зачем они прибыли.

— Странно, что прибыли, — заметила Ксения. — У них же ног нету.

— Все может быть.

— Ты к ним близко не приближайся, а то еще какую заразу домой притащишь.

— Скорее всего они к нам прилетели с добрыми намерениями, — ответил Удалов. — Видишь, на него голубь сел. И хоть бы что.

— А вдруг они мерзавцы замедленного действия? Через полчаса подохнет твой голубь.

Удалов не стал спорить с Ксенией. Она ведь женщина неумная, но если начнет спорить, за ней всегда остается последнее слово.

Спустившись на первый этаж, Удалов постучал к профессору Минцу.

Тот уже не спал, занимался зарядкой.

В последние недели Минц решил сгонять вес. Конечно, он мог изобрести радикальное средство — неделя и пятьдесят килограммов долой! Но Минц, как серьезный исследователь, предпочел сначала испробовать уже испытанные способы похудания, а потом уж изобрести что-нибудь свое.

Так что когда Удалов постучал к Минцу, тот стоял на голове и читал газету.

— Выходи, Лев Христофорович, — позвал Удалов профессора. — К нам опять пришелец залетел. Надо выйти на контакт, понять, в чем цель ихнего визита.

Минц даже не стал задавать ненужных вопросов. Рухнул всем телом на пол, восстановил дыхание и, запахивая халат, присоединился к Удалову.

Они вышли во двор. Было прохладно, даже зябко.

Странное растение по-жестяному шуршало листьями.

— Как оно тебе? — спросил Удалов.

— А как они прилетели, если ног нет? — спросил Минц.

— Опять двадцать пять! — возмугился Удалов. — Что вы, сговорились, что ли?

Он дотронулся до листика. Листик был холодным и скользким.

— Осторожнее! — крикнула из окна Ксения. — Может, он жжется.

— Нет, не жжется, — возразил Удалов.

И хотел сорвать грушу.

Но груша не сорвалась.

— Корнелий! — предупредил его Минц.

И тут груша рассыпалась в руке Удалова, и из нее прыснуло во все стороны облако микроскопических семян.

Минц отскочил. Удалов даже и не пытался отскочить. Махонькие семечки как комариные укусы вонзились в его подбородок, щеки и даже небольшой нос.

— Футы! — возмутился Корнелий Иванович. — Это еще что за агрессия. Так себя братья по разуму не ведут.

Он интуицией понял, что имеет дело с братьями по разуму, хоть и в растительной форме.

Растение, назовем его космическим гренадином, потому что его как-то надо назвать, а настоящего названия мы не сможем выговорить, думало примерно так:

«Как приятно попасть на гостеприимную и теплую Землю, как славно увидеть аборигенов, таких здоровеньких и бойких. Как желательно включить их в собственную суть, сделать их одними из нас, чтобы мы вместе могли радоваться наполненности жизни, мирно философствовать и осваивать во благо местного населения все новые и новые космические тела. Вот этот, лысенький, курносенький, с проседью — он уже пронзен нашими стрелами любви, он скоро станет одним из нас, он присоединится к Мировой Яблоне. И счастье, владеющее нами, станет и его счастьем!»

Из этого внутреннего монолога нетрудно сделать вывод, что на Землю действительно угодили братья по разуму, готовые дружить с нашим населением и ждущие взаимопонимания. Сколько раз в ее истории приходилось сталкиваться с агрессорами, извергами, а то и просто скотами, но вот, наконец, повезло!

Удалов склонен к идеализации космической дружбы, он тянулся к растению, хоть и сердился на уколы.

Минц устроен иначе. Он ученый, он ищет сути. Он допускает, что под личиной друга может таиться враг.

Поэтому он вытащил свой большой носовой платок, прикрылся им от летучих семян пришельца, а когда тот истощил их запас, свернул платок вместе с захваченными орудьями агрессии и понес к себе. В это время во двор вошел новый редактор газеты «Гуслярское знамя» Михаил Стендаль, сменивший ушедшего на пенсию товарища Малюжкина. Он публиковал с продолжением в своей газете мемуары Корнелия Удалова, Гражданина Вселенной. Писал их он сам — благо жизнь Корнелия Ивановича прошла на глазах горожан, а у Удалова лишь уточнял детали.

— Что? — спросил он. — К Корнелию Ивановичу гости из космоса?

— Нет, — сказал Минц, который уже почти ушел со двора, — это, боюсь, агрессия.

— А красивое дерево, — заметил Стендаль.

Минц его не слышал. В дверях он столкнулся с некогда персональным, а теперь обыкновенным пенсионером Ложкиным. Тот и в девяносто лет держал себя орлом и строчил кляузы в центральную печать, на которые никто не отвечал.

— Милицию вызвали? — спросил Ложкин, который пришельцев не терпел и к космической дружбе относился враждебно. — Весь двор загадили.

Он подошел к растению и сказал ему в лоб:

— Чего расселся! Тебя звали? А ну, сматывай манатки и мчись на свой Альдебаран. Небось оттуда тебя метлой выгнали!

Растение мысленно поежилось.

«Странное существо», — подумало оно.

Оно попыталось мысленно дотянуться до Ложкина и поведать ему о вселенской любви, но не дотянулось, потому что до Ложкина еще никто не смог дотянуться.

Ложкин подобрал с земли камень и кинул его в дерево. Дереву не было больно, и оно отнеслось к поступку Ложкина с пониманием, так как увидело в нем мятущуюся душу одинокого старика.

Ложкин выругался нецензурно и пошел домой вызывать милицию.

Он так спешил, что растение не успело выпустить по нему серию острых стрелок — семян. Михаил Стендаль наблюдал за этой сценой, не скрывая сардонической усмешки. Он подумывал о том, как напишет фельетон о г. Л., который площадно ругался с непонимающими его инопланетянами.

Улыбаясь, он поднялся на второй этаж, не заметив, что ему в затылок вонзилось несколько стрелочек — семян пришельца.

Инопланетное растение огляделось. Оно впервые попало в земную квартиру и было потрясено, как сложно, неудобно и даже бессмысленно живут люди на этой планете.

Глазами Удалова, ставшего уже фактически частью растения, оно обежало мебель, столь ненужную разумному существу, посуду, различные вещи и даже жалкие растения на окнах. А одежда — зачем же таскать на себе эти тряпки? Антигигиенично, некрасиво и унизительно!

Ксения спросила:

— Ты чего, Корнелик?

— Думаю, — ответил муж. — Думаю о том, что мы с тобой неправильно прожили жизнь.

— Начинается! Где ты еще этого нахватался?

— Мы мелочились, суетились, куда-то стремились. А зачем?

— А затем, чтобы до зарплаты дотянуть, — разумно ответила Ксения.

— Не опускайся на грузную землю, — попросил Корнелий супругу. — Ничего ты там не найдешь, кроме мелочности. Смотри вдаль.

— Корнелий, не заболел ли?

— Спустись вниз, подойди к посланцу Истины, убедись, насколько ты не права.

— Только этого мне не хватало! А кормить тебя, оболтуса, кто будет, Пушкин?

Удалов вздохнул, но не отчаялся. Как настоящий миссионер, он понимал, что миссии легкими не бывают. Сколько святых людей кончило свои дни на кострах, а то и в желудках каннибалов! Мысль Удалова хоть и была подсказана растением, частью которого он уже становился, сохранила некоторую земную самобытность, потому что понятия каннибализма среди гренадинов не существовало.

Пришел Стендаль.

Он, конечно, значительно отстал от Удалова в процессе превращения в инопланетное растение, но был на верном пути.

— Будем трудиться? — спросил он.

Удалов посмотрел на него ясным взором и спросил:

— А есть смысл вообще в воспоминаниях? Разве не отвлекают они нас от слияния с космосом?

— Странно, — ответил Стендаль. — С одной стороны, я положил немало сил для того, чтобы запечатлеть для потомков ваши героические деяния…

— Ах, оставьте! — ответил Корнелий Иванович. — Мне теперь даже постыдно думать о том, на что ушла моя жизнь, вернее, ее первая половина.

— Понимаю вас, понимаю, — согласился Стендаль. — Но жалко, а?

— Нет, не жалко!

Ксения смотрела на мужа и Мишу, не понимая, чем они заразились. Разумеется, она не связывала это поведение с прилетом во двор инопланетной штуки. Но была встревожена. Тем более что и Корнелий и Миша категорически отказались поесть.

Тут со двора донеслись голоса.

Внутренним чутьем — а ведь Корнелий был теперь связан невидимыми нитями с главным деревом — Удалов понял, что шум связан с инопланетным гостем.

Оказывается, пришел милиционер Пилипенко-млад-ший, тут же к нему присоединился Ложкин.

Милиционер был в бронежилете, с дубинкой и автоматом.

Это не означает, что такое вооружение ему было необходимо в мирном Гусляре, но раз такое завели в Москве, то мы ведь не хуже? Мы этого достойны? Милиционер обследовал дерево, не подходя к нему близко, за ним ходил Ложкин и громко ругался за то, что во двор уже выйти стало нельзя, так все загадили, а спросить надо Удалова, потому что тот приманивает непрошеных гостей.

Дерево, конечно же, слушало этот разговор и не все понимало, однако ему было неприятно ощущать отрицательные эмоции Ложкина, и потому оно принялось кидать в Ложкина стрелки, не забыв, конечно, и о милиционере.

Ложкин пострадал почти сразу, но не заметил в пылу битвы, а вот сержант Пилипенко-младший устоял, так как был в бронежилете, а его семенам, даже космическим, не пробить.

Вышел Минц.

— Я согласен с Ложкиным в одном, — сказал он милиционеру, — мы не знаем действительных целей этого синего монстра. Хочет ли он нас любить или будет порабощать?

— Любить! — крикнул со второго этажа Корнелий.

— Я согласен с мнением предыдущего товарища! — поддержал его редактор газеты.

— В любом случае пускай знает свое место, — сказал Ложкин, который еще не переменился, а продолжал упорствовать. — Пускай убирается на площадь или к музею, чтобы не создавать угрозы.

— Ну что ты говоришь! — крикнул сверху Удалов. — Ведь оно прилетело к нам, чтобы научить нас любви и покою, а ты говоришь — не создавать угроз!

— Корнелий! — строго окликнул его профессор. — Что это означает? Ты почему с нами за инопланетянина говоришь?

— Что чувствую, то и говорю, — ответил Корнелий.

— Надо убирать, — согласился Пилипенко.

Растение немного встревожилось и выпустило в него весь запас семян.

Но втуне. Зато в душе Ложкина шевельнулись сомнения, правильно ли делает, нападая на это красивое инопланетное создание?

Это означало, что семена пустили корешки и душа Ложкина постепенно проникалась благородными чувствами, свойственными растению гренадину.

Пока сомнения шевелились в Ложкине, приехала пожарная машина, пожарники были одеты в брезентовые робы, растение было бессильно обратить их в свою веру, так что пришлось вмешаться Удалову, а уж потом на помощь к нему пришел Стендаль.

Но Пилипенко-младший был неумолим. Ему давно уж надоели инопланетяне. Они нарушили порядок в городе. В любой момент могло приехать начальство из области, а кому тогда отвечать? Пилипенко!

Так что пожарники для видимости порубили растение топорами, топоры затупились, а результаты были нулевыми.

Приехал бульдозер.

К тому времени в душе Ложкина произошли перемены, и он полностью перешел в стан защитников инопланетянина. Он кричал на пожарников, бульдозериста, а также грозил написать куда следует.

Шла с работы Гаврилова, в нее растение пустило несколько стрел, а также попало Ксении, которая пошла в магазин за молоком.

Бульдозер опустил лопату и пошел на растение гренадин штурмом. Растение покачнулось, но выдержало этот удар. Ему было больно и горько сознавать, что в ответ на любовь и ласку люди стараются сделать растению больно.

Правда, оно не отчаивалось, так как среди людей у него были верные друзья.

С третьей попытки бульдозер сломал лопату, бульдозерист Кравченко вылез из машины, пошел к растению, поддал по нему сапогом и получил свою порцию семян.

Пилипенко пошел звонить в воинскую часть, чтобы прислали танк с огнеметом, а также вертолеты. По наущению Минца он полагал, что Земля подверглась нашествию хуже Батыева.

Смеркалось. В небе над Великим Гусляром прошел военный вертолет, подготавливая план штурма.

Удалов и его товарищи расставили стулья вокруг инопланетянина, решив провести так всю ночь и если нужно, закрыть дерево уже не очень нужными телами.

Они молчали, потому что за последние часы научились передавать на расстояние мысли и читать мысли своих товарищей.

И мыслили они едино.

Удалов, а с ним вместе Стендаль, Ксения, Ложкин, Гаврилова, Кравченко, дети из второго подъезда, почтальон и еще восемь человек, включая супругов Савичей, которые пришли в гости к Минцу, но потом раздумали у него пить чай, размышляли:

«Насколько наивны потуги личностей, недовольных той внутренней свободой, гармонией и миром, которые принесли на Землю добрые посланцы Вселенной! Ведь они неизбежно потерпят поражение и станут частью всемирного братства духа и благородства. Что такое буддийская нирвана? Это и есть цель освобождения от стремлений, чувств и, главное, желаний. Главное — быть одним телом и одной душой. И ничего не хотеть, кроме того, чтобы заполнить мир морем благожелательности. Нужны ли привязанности? Нет, конечно! Они нарушают гармонию покоя! Нужна ли сама жизнь? Только постольку, поскольку она не мешает слиянию душ в полном бездействии. Вот, оказывается, к чему стремилось человечество! И оно этого достигнет».

Лишь профессор Минц понимал, что терпит поражение, что его друзья и соседи мысленно сдались перед растением и даже готовы отдать ему все, что есть у них дорогого.

Профессор вышел во двор и увидел, как Корнелий Удалов подошел к растению, потянул руки и вошел в его ствол.

— Ах! — воскликнул профессор.

Но ничего не смог поделать. Исчез Удалов. Словно его и не было.

Тут поднялась Ксения Удалова. Она не смотрела по сторонам, да и на нее никто не смотрел. Словно робот она двинулась следом за мужем.

— Какое счастье, — произнесла она в тот момент, когда ее грудь коснулась ствола растения гренадин.

Итак, один за другим в дерево вошли шестнадцать жителей Великого Гусляра.

Минц ничего не сделал. И не мог ничего сделать. Он понимал, что бессилен победить законы Галактики.

Только немые горькие слезы медленно стекали по его тугим щекам.

Снова затрещал мотор вертолета. Он шел низко, словно собирался пустить ракету.

И тогда, опомнившись, Минц побежал к себе, набрал номер секретного телефона воинской части и потребовал, чтобы приготовления к штурму инопланетного растения были прекращены. Там, в растении, люди.

— Оно их сожрало? — в ужасе спросил дежурный по части.

— Нет, — ответил Минц, глотая слезы, — они сами с ним слились. Теперь мы имеем дело не только и не столько с пришельцем, как с коллективом, в котором на каждого пришельца приходится больше десятка наших граждан.

Дежурный по части не поверил, и Минцу пришлось дозваниваться до Министерства обороны, благо у него там были друзья.

Бомбардировку Великого Гусляра было решено отложить до утра, а пока выслать квалифицированный десант.

Ах, как сладко и мирно было Удалову в чреве растения. Словно он, пожив на свете больше шести десятков лет, вернулся в утробу матери. Его мысли, слившись с мыслями растения, устремились к совершенству. Он понял, будучи частью Великой Яблони, какова высшая цель овладения Вселенной — всеобщее счастье, лишенное желаний и мелкой житейской суеты.

Удалов знал, что рядом с ним наслаждаются нирваной его соседи и иные жители Гусляра, которые, конечно же, уже не жители этого безумного городишки, а атомы, молекулы великого Растения.

Коллективным взором Удалов и прочие молекулы Растения увидели, как с первыми лучами раннего солнца из дома вышел удрученный профессор Минц. Он был в драповом пальто, надвинутой на глазах шляпе и черных очках — ох, и трудно добраться до него нашим семенам!

А Минц, в свою очередь, увидел такое, что чуть не рухнул на землю в беспамятстве.

За ночь дерево обзавелось плодами.

На его ветвях росли плоды, имевшие явное сходство с головами известных Минцу людей. Вот висит груша-головка Корнелия Ивановича. А в том, еще зеленом плоде можно угадать черты старика Ложкина. Плоды висели с выражением сладкой отрешенности на лицах и с закрытыми глазами. А улыбки! Улыбки у всех были схожи — это были улыбки небезызвестной Джоконды.

Минц осторожно постучал костяшкой пальца по щеке Удалова.

— Корнелий, ты меня слышишь? — спросил он.

Плод не прореагировал.

Минц подергал за грушу. Удалов крепко сидел на черенке, который поднимался из его темечка.

Сильнее дергать Минц не решился, а вдруг повредит старому другу.

Тут над двором снизился вертолет и из него по веревочной лесенке спустилось несколько генералов.

Они долго стояли вокруг растения и качали головами. С одной стороны они признавали, что гуманность требует оставить растение в покое, с другой — что гуманность требует уничтожить растение огнеметами или направленным ядерным взрывом, чтобы оно не поймало в свои сети других российских граждан.

Решено было перенести обсуждение этого вопроса на Совет Безопасности при президенте, засекретить явление, ввести карантин в пределах домовладения № 16 по Пушкинской улице и подтянуть к Великому Гусляру отдельную парашютную бригаду.

После этого на дворе был накрыт походный стол для генералитета, за который пригласили профессора Минца и замгорпреда Лидию Ли, железную женщину и корейскую мисс Пхеньян, о чем разговор как-нибудь состоится особый.

Напившись, генералы стали срывать плоды с дерева, но не преуспели, зато, так как гуляли они без бронежилетов, к концу пира три генерал-полковника и один генерал армии Гремящий были безусловно заражены сознанием всеобщего мира и покоя и отказались улетать в Москву. Вместо этого они ринулись к дереву и влились в него.

Дерево склоняло ветви под тяжестью земных плодов, а в Министерстве обороны было решено скрыть от общественности и президента исчезновение ряда руководящих военачальников, благо на их места были желающие.

Генералы, влившиеся в общую песнь счастья, также превратились в плоды яблони и, покачиваясь под налетевшим ветерком, спокойно и отстраненно размышляли о ненасилии.

Сама же яблоня была преисполнена счастьем, потому что еще вчера и мечтать не могла о числе и качестве неофитов с Земли.

В этом месте нашего рассказа читатель почти наверняка ждет парадокса. Он понимает, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке, а космические яблони прилетают к нам, чтобы завоевать нас и превратить в рабов. Вот-вот, понимает читатель, яблоня проявит свою истинную дьявольскую сущность и лишь профессор Минц с газовым баллончиком в руке будет противостоять страшному нашествию.

Я должен разочаровать читателя.

В глубинах Вселенной существует не только злобный разум, стремящийся всех завоевать и растоптать. Выше его и порой сильнее его расположен уровень всеобщего счастья и благоденствия. Разумеется, внедрение счастья проходит не всегда гладко, но уже есть положительные сигналы. И не исключено, что в обозримом будущем вся наша Галактика станет великим садом нирваны.

Яблоня, которая стояла во дворе дома № 16 по Пушкинской улице, желала людям только добра.

И те, кто стали ее плодами, осознали это счастье, ни к чему не стремились, не ждали пенсии, не желали купить путевку в Анталию, не желали окрошки или жениться.

За последующий день в яблоню влились три кота, собака Жулик, затем ее хозяйка, которая искала Жулика, несколько любопытных прохожих и ворона, севшая нечаянно на голову Ксении Удаловой.

В оцепленном войсками дворе было тихо, на скамеечке сидел последний не превращенный и не эвакуированный жилец — профессор Минц. Ему было жарко в пальто, но осторожность не мешала. И хотя Лев Христофорович уже пришел к тем же выводам, что и мы с вами, его настроение не улучшилось.

Ведь он потерял лучших друзей, он потерял добрых соседей, он был на грани того, чтобы потерять всю нашу планету. Вон они, свежие ростки, что появляются рядом с яблоней. Ведь ей тоже приходится расширяться, чтобы поглотить население Российской Федерации.

Минц гулял вокруг яблони, увертываясь от семени, вглядываясь в лица плодов. Нет, они все также безмятежны. Яблоню можно, наверное, взорвать, выжечь, но это и приведет к убийству. И вернее всего, она поглотит человечество раньше, чем оно решится ее уничтожить.

— Детей жалко, — сказал Минц.

Яблоня ответила ему телепатически:

— Вы их не жалейте, радуйтесь за них, профессор. Вместо опостылевшей школы, вместо перспективы унизительных лет в институте, вместо пустых переживаний юных лет они получат покой сразу, без промежуточных ступеней. Они окажутся мудрее вас, Лев Христофорович. Они уже с детства избавятся от желаний и связанных с ними страданий. И человечество не будет знать ни болезней, ни смерти…

— Ни радостей, — вставил Лев Христофорович.

— Каждая радость кончается разочарованием и горем, как каждая любовь завершается разлукой, а жизнь — смертью, — мудро ответила Космическая Яблоня, и все многочисленные плоды на ее ветвях закачались, подтверждая неизбывную мудрость этих слов.

Минц понял, что потерпел поражение.

— А что дальше? — спросил он.

— Дальше — расширение числа счастливых. Добровольное, неспешное, радостное.

— Но начнутся конфликты!

— Мы и это предусмотрели. Ведь ребенок отказывается принимать пилюли, потому что не понимает, что они принесут избавление от болезни.

— И что же вы придумали?

— Мы думали все вместе, — ответила яблоня. — И по совету генералитета, что висит на моих ветках, мы решили принять участие в парламентских выборах в России. Мы приведем к победе партию Счастья. Партию Безмятежности. Партию Изобилия.

— Какое уж тут изобилие!

— Вы не поняли нас, профессор, — ответила терпеливо яблоня. — Изобилие определяется не абсолютным количеством вещей, а желанием их иметь. Абсолютное изобилие достигается тогда, когда людям ничего не нужно. Нет у них желаний и все тут!

— Парламентские выборы… — произнес Минц. — А потом?

— Если они не дадут нам полного охвата счастьем всего населения, выдвинем себя в президенты, — ответила яблоня.

И тогда Минц махнул рукой и пошел домой.

Он решил присоединиться к друзьям.

Он прошел в свой скромный кабинет, выключил факс, отсоединил компьютер, кинул в корзину неотправленные письма и недописанную статью. Ведь статьи не нужны в мире, где все проблемы решены, а цели достигнуты.

Тут его сморил сон, и он задремал на диване, не снимая драпового пальто.

И он не знал о том, что происходило в то время во дворе дома № 16.

Если ты находишься в состоянии полного счастья, то тебе не требуется не только окрошки и пальто, но и сна.

Так что все плоды находились в состоянии сладкого полусна и могли бесконечно рассуждать о личном счастье и ненужности движений.

Этим занимался и Корнелий Удалов.

Висел и наслаждался.

Потом вдруг, сам не понял, как это произошло, его посетила совершенно чужая и ненужная мысль: а как там Ксюша, не дует ли ей?

— О, нет! — ответила яблоня, услышав, разумеется, и мысль Корнелия Ивановича. — Ваша бывшая супруга, а ныне равноценный плод Ксения, наслаждается нирваной, как и вы сам.

Этот ответ, конечно же, порадовал Удалова, но тут до него, как сквозь сугробы и большие расстояния, долетела мысль Ксюши:

«А выключила ли я холодильник? Ведь так до конца месяца счет придется платить». И тут же мысль перетекла в другую — как там сын Максимка, который отъехал в Томск и давно не пишет.

«А какое нам с тобой дело до Максимки, Томска и холодильника, — мысленно сказал бывшей жене, а ныне яблоку Корнелий. — Никакого!»

«Никакого!» — согласилась Ксения и обеспокоилась — ведь кошка не кормлена.

А тут еще все плоды пронзила мысль генерала армии Гремящего: «Завтра придут мастера делать туалетную комнату на даче! Кто их встретит?»

— Кому нужны твои мастера! — почти закричала яблоня. — Ты же наконец достиг счастья.

— Так точно, — согласился генерал, зато другой генерал, интендантский, пожилой, подумал, что его молодая любовница что-то дурно и подозрительно улыбалась адъютанту Смирнову. Но пока яблоня гасила эту глупую и ненужную мысль генерала, замельтешили мысли нескольких мальчишек, которым почему-то понадобилось лезть на стрельбище за пульками, а тут еще Гаврилова возмутилась поведением сына, который вознамерился снова жениться и разменивать жилплощадь.

— Ну на что тебе жилплощадь, женщина! — закричала, мучаясь, яблоня.

— И то дело, — согласилась Гаврилова. — А где же я жить буду?

И тут свершилось!

Оказывается, все плоды, насладившись счастьем, принялись думать неправильно. Всю жизнь эти люди стремились к счастью и покою, а вот получили — и на тебе!..

Проснувшись на рассвете, профессор Минц сбросил пальто, костюм и даже ботинки и в одних трусах пошел сдаваться Счастью.

Было зябко, и дул пронзительный ветер.

Яблоня съежилась, почернела и дергалась под порывами ветра.

Последние плоды с глухим стуком падали на землю.

И подобно тем, что упали раньше, превращались в сонных жителей Гусляра и других городов.

Люди поднимались, отряхивали с себя пыль и, не глядя на дерево, уходили прочь.

Даже Минца никто не узнал, кроме Корнелия, который, спеша домой, кинул обнаженному профессору:

— Иди, иди в тепло. Простудишься! Космический эксперимент, к счастью, провалился.

— Ты сорвался с яблони! — догадался Минц.

— Разумеется! — ответил Удалов. — Ведь завтра с утра на рыбалку!

Космическая Яблоня крикнула телепатически:

— Вы еще об этом пожалеете, дикари!

Она подобрала ветви и, превратившись в маленький космический корабль, ринулась к звездам.

Этого тоже никто не заметил.

Да и кому замечать, если все уже ушли со двора.

Даже профессор Минц.

МИР КУРЬЕЗОВ

ВСЕГДА НА ПОСТУ!

Дежурный полицейский из Рима, пожелавший остаться неизвестным, «принял роды» по телефону у двадцатилетней студентки.

Родители молодой женщины в панике позвонили в полицию и сказали, что их дочь заперлась в ванной и кричит там от боли. Он резонно предположил, что она скрыла от родителей свою беременность, а теперь у нее начались схватки. Он велел родителям выбить дверь и перенести дочь на кровать.

Через несколько минут, раньше, чем успела приехать «Скорая помощь», на свет появился мальчик весом 3 кг.

«Родители были очень испуганы, так как младенец не кричал, и они решили, что он мертвый. Я объяснил им, как перерезать пуповину, и посоветовал слегка шлепнуть внука по попке», — рассказывал полицейский. Наконец ребенок, которому уже дали имя Анджело, закричал.

«Для всех дежуривших в тот день у телефонов этот сигнал был самым приятным», — добавил полицейский.

INFO

9 (248)

1999

Главный редактор Евгений КУЗЬМИН

Художники

Анатолий АДАШЕВ

Иван ЦЫГАНКОВ

Компьютерный набор Марина ГРЯЗНОВА

Верстка Алексей ГРАЧ

Технолог Екатерина ТРУХАНОВА

Адрес редакции 125015, Москва,

ул. Новодмитровская, 5а, комн. 1607

Телефоны редакции

285-4706, 285-8884

Издатель и учредитель журнала

ООО «Издательский дом «ИСКАТЕЛЬ»

© «Издательский дом «ИСКАТЕЛЬ»

ISSN 0130-66-34

Подписано в печать 20. 09. 99. Формат 84x108 1/32. Печать офсетная. Бумага газетная. Усл. печ. л 8,4. Тираж 20 500 экз. Лицензия № 071275. Заказ № 97139. Адрес редакции 125015, Москва, Новодмитровская ул, 5а. Телефон 285-88-84 Отпечатано с готовых диапозитивов в АО «Молодая гвардия» 103030, Москва, Сущевская ул, 21.

…………………..

Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN

FB2 — mefysto, 2025

Content

ИСКАТЕЛЬ 1999
№ 9

Содержание:

Олег СУВОРОВ ВСКРЫТИЕ ПОКАЖЕТ

Глава 1. Умереть от любви

Глава 2. Старые знакомые

Глава 3. Медовый месяц

Глава 4. События начинаются

Глава 5. Взрыв на кладбище

Глава 6. Дела семейные

Глава 7. Покушение и дуэль

Глава 8. Нежданные встречи

Глава 9. Секс наяву и по телефону

Глава 10. Супружеская верность

Глава 11. Преследование

Глава 12. Первый след

Глава 13. Странные сцены

Глава 14. Причуды любви

Глава 15. Засада

Глава 16. Предложение Клеопатры

Глава 17. «Новая хренология»

Глава 18. Кольцо сжимается

Глава 19. Все на продажу

Глава 20. Похищение

Глава 21. «Старая история»

Кир БУЛЫЧЕВ ГОЛОВА НА ГРЕНАДИНЕ

МИР КУРЬЕЗОВ

ВСЕГДА НА ПОСТУ!

INFO