Кодрянская Наталья

Сказки

Наталья Кодрянская

Сказки

казка — это полевые цветы среди белой зимы; мечта на прогорклом пожарище посреди нагроможденных неперелазных развалин; это песенный подъем, когда усталые невольно закрываются глаза, а руки висят плетью, или как в осенний вечер, без пути-дороги, под непроглядный дождь, прилетит ветер — ветрова песня: поет о богатом минувшем и горечью пронизанном, единственном и неизгладимом — что было, что будет и чего не бывает.

Сказка — воздух: небылью жив человек. Сказка — дыхание и крылья. В сказке забыться и пробуждение.

Сказка — наше детство и наше прошлое в веках, что никогда не бесследно и живет до последнего мига. И туда, на «тот свет», мы понесем каждый свою любовь и свою сказку. Да и сама любовь только сказка: как в сказке, волшебством подымет гору на пустом месте и огоньками рассветит и самую поддонную темь.

Один только сказочник своей сказкой передаст аромат, звук и цвет видимой и невидимой природы — от звездных сверкающих путей и звездных песенных гнезд до подземного «грибного» гномьего царства и подводных зеленых русалочьих «хором».

В чем правда природы?

Правда природы в ее до краев изобилии и в ее очаровании: неиссякаемый ключ жизни — безудержно; покой и тишина, а в глубине буря — чего не передаст и точнейшее описание, и никакие «красоты» тургеневского слова не выразят, и что так легко и просто скажет сказка.

Какое счастье — дар сказывать сказки!

Сказка и сон ходят вместе.

В старину, когда были непроходимые леса, а зрению человека большой простор, их встречали по дорогам: один — косматый, другой — косатый.

А я их вижу: за плечами крылья, а глаза огненно-черные, трехгранной звезды, а по голосу не отличаю: уводящий и ласкающий в мои бессонные ночи.

Ни о какой житейской правде в снах и в сказке. Пространство без границ, время без годов. И все совершается не по нашему, а по щучьему веленью без необходимого, непременного в деловых буднях почему. Но в этом беспорядке все по-своему стройно и нерушимо.

Сон снится, сказка складывается.

Сон не проверить и не повторить: передаешь, как умеешь. Сказка, и самая как сон волшебная, всегда складка с непременным запевом и заключением.

Есть сказки-сказывают сон. И есть сны — снится сказка.

В сказке-сновидении можно точно показать, каким словом начинается сон. А в снах-сказках — на каком прерыве сон переходит в сказку.

Источник сказки — видение в состоянии одержимости, что по-русски зовется «не в себе». Глазам открывается волшебный мир за трезвыми будничными явлениями жизни.

Выдумывать сказки может человек только в таком «не в себе». И это ничего не значит, что я не лунатик, но моя «Посолонь» из лунатизма. Тут все на какой-то грани вывиха из обыкновенного порядка в строй без расчета и без оглядки.

Непременное условие для сказочной выдумки: перекрой глаз — душевный вывих, но и имея этот редчайший дар, не значит еще уметь складывать-сказывать сказку, надо словесный дар и мастерство — руку набить.

При словесном даре и мастерстве, сказка — вершина искусства. Из песни слова не выкинешь, а к сказке ничего не прибавить.

Живая жизнь сказки — чудесное. Ее действие — волшебство. Вспомните ваше детство: слушая сказку, помните, как стучит сердце, а улыбка радости несется, как весенний дождь — а какие бедовые обстоятельства, гроза и опасность, и сквозь сурь, как светик, чудное, и опять улыбнешься.

В сказке поэзия (не путайте со стихами). Сами красятся краски и звучат. В сказках все формы: от трагедии до водевиля, подлинно докука и балагурье. И ничто так не вызывает душевное волнение-встрепет, как сказочный образ и сказочные лады.

Доля сказочника — завиднее не найти.

Но взглянув на стену трезвости и благоустройства, призадумаешься: такое ли это счастье родиться на земле сказочником? Без бури может прожить только порядочный, а всю жизнь под грозой карабкаться — хватит ли духу?

Сказочник — странник.

Приютят — хорошо; турнут — щелкни языком и иди дальше. Но никого не встречают с такою любовью, как только сказочника. И за эти миги любви я благословляю мою долю и вашу — богатую словесным вымыслом, теплотою сердца и взлетом воображения. Обрадовать человека и приласкать зверя, какое это счастье.

Родина сказки — Индия. Память о зверях-людях и о человеке-звере: Панчатантра («Калила и Димна», «Стефанит и Ихнелат»).

О житье-бытье живой природы до разделения на словесных и бессловесных хранят память черные сказки Африки. И уходящие с лица земли народы необъятной Сибири. Помнят много в Египте, греческая мифология и исландские саги.

Из зверо-человеческого выделится человек-зверь со всеми чертами человека и зверя. Шакал у кабилов, лиса у китайцев, заяц в Тибете, а у нас медведь — Михайло Иваныч.

К первой памяти о зверях уходит память и о жизни невидимой природы: не звери и не люди — «они самые»: все навыворот и наоборот, не на месте и без места, вкось и накось — нарознь.

Природа видимая и невидимая живет дружно, обиды не знали. Рога не для бодки, клыки не для рубки, а чтобы помолчать. Слон, какие губищи, а великий молчальник, а леший — крадет дорогу, да он только тешится, и человека встретишь — пасется с леопардами.

Что нарушило этот вселенский союз? И распря и война станут отцом-матерью жизни.

Огонь — слово — и - сновидение.

Человек, по древней легенде, начинается со смешения языков. Заоблачную башню строили и люди и звери и духи. И все разбрелось, и никто никого не понимает: язык зверей и язык духов звучат невнятно человеку, и звери с духами не перекликаются.

Тогда сновидения прорвали явь и нагородили страхов. Страх и боль, и само солнце пронизано горечью, и не звездная музыка, а обреченность и разлука взволновали землю.

Сказка восстанавливает нарушенное, потерянное и забытое.

Непрерывность нашего существования на земле воссоздается в образах сказок.

Сказка складывается по наитию — сказка выдумывается — сказочник, как шаман, уходит в другой мир и потом сказывает, что там видел, о своих встречах и о житье-бытье не-нашем.

Выдумка сказок, как весенняя капель: или хватит мороз, или истает под солнцем. Но душу не забьет ни книга, ни житейская суета. Сказочником не делаются, а родятся. Заглушить в себе охоту сказывать нельзя. И невольно потянет сказывать на новый лад старое сказанное, или подхватить, как песню, и ее разделать по-своему.

Так случилось со мной после моей «Посолони», я перешел к сказочным матерьялам, я прислушивался к голосам из веков и продолжал эти голоса, наполняя своим. Я больше не мог писать по-посолонному, где-то почуял, что неизбежно будут повторения, если уйду куда-то в свое, на свой страх. На мою долю Норны отмерили мне только видения «Посолони»- пройтись по земле, как солнце ходит, с весны на зиму — по-солонь.

Гоголя, от которого пошла вся русская литература, Норны одарили богатыми Вечерами. С «Вечеров близ Диканьки» начинается Гоголь. В них и глубочайшая память наития и подхват с голоса — матерьялы и записи.

И как странно — как мало мы себя знаем! — сам он застесняется этих своих вечеровых сказок — не захотел включать в собрание своих сочинений. А между тем, и это будет завершение его творчества, напишет он сказку, продолжая вечеровую свою «Ночь под Ивана Купала», пустит ощипанного Басаврюка колесить по русским дорогам.

Оркестр Гоголя — С. Т. Аксаков, Тургенев, Писемский, Достоевский, Мельников-Печерский, Салтыков — и представить себе не могли, под какую чудовищную «натуральную» музыку настроили они свои инструменты.

В Гоголе, как и у Гете, величайшая лунатическая память и пример работы по матерьялам — по сказанному, вековому откровению.

Наши первые русские сказочники: Афанасьев и Даль.

Собрание Афанасьева — основа матерьялов по русской сказке. Неисчерпаемый источник для сказочников. Но был у него соблазн исправлять народную речь — лад речи — на книжную для понятности. Даль выступил со сказками Казака Луганского (псевдоним). Почитатель Сведенборга, спирит, он был лишен всякого сказочного дара и останется навсегда памятен своим Толковым Словарем.

Одновременно с Далем, Гоголь и Пушкин. Гоголь осыпается звездами. Пушкин летит в лазурь.

До Гоголя «Гоголь» — Орест Мих. Сомов, соредактор «Северных Цветов» — познакомил Гоголя с Пушкиным — его повлекла тайна гоголевской черной земли, а пути ему нет. И та же судьба: Вельтман, автор «Лунатика»; у Сомова нет камушков мальчика-с-пальчика, а у Вельтмана каменный дождь слов забил выход на черную волю.

И Даль и Гоголь и Пушкин и Сомов и Вельтман — источник сказок — русские или обруселые до неузнаваемости. Другое дело, тоже современники Гоголя и Пушкина: Погорельский («Лафертовская маковница» и «Черная курица») и Одоевский («Пестрые сказки Иринея Модестовича Гомозейки») — в их сказках веяние Гофмана, Тика и Новалиса, а русское — имена, да Москва с Петербургом.

И тоже современник Гоголя и Пушкина — Сенковский, универсальный, как Одоевский; его сказки — по монгольским и арабским источникам.

Этими именами и замыкается круг русской сказки. Чудесное покидает русскую землю. И снова возвращается в сказках Толстого и в Лесковских легендах.

«Сказки» Щедрина и всех, кто за ним потянулся, продолжают традицию московских «дураков» царя Алексея Михайловича, «Живописец» и «Трутень» Новикова. Конечно, веселит показать Льву, что он Осел, а набожной Вороне, что она Стервятник. Только и в самой хлесткой сатире сказка не ночевала.

Толстой, как и Лесков, сказок не выдумывали — гоголевское исступление им чуждо. Сказки Толстого, как апокрифы Лескова — с голоса.

Толстой начинает свою сказку трезво, всурьез, насупясь, все, как бывает в жизни, а вот где-то прорвет — и подлинное чудо — сказка засветит.

Толстой, отвергавший всякие чудеса, своими сказками показал, что он ближе к чудесному, чем сам о себе думал. Его душа открыта в мир сновидений, подлинно страну чудес.

Если имена живут по их житию, только прохлаждаясь в жизни, а не трудясь (по-русски: оттрудить — отболеть), имени не наживешь в веках. Чудесное не в самом слове, а в напевности, а без этой напевности — одни слова.

Сказка странника, который рассказывал Толстому, и взволновала Толстого не словами, а интонацией; в чудесном всегда чувство: радость и обрадование.

Тоже и у Лескова, когда из прописных истин апокрифов вдруг вспыхивает чудесность, это чудесное исходит от теплоты сердца, ею одухотворяются слова книжных записей.

Из современников два дорогие мне имени: Пришвин и Кодрянская. Пришвин будет мне сын, а Кодрянскую назову внучка. Как я радовался встрече с Пришвиным: леший! Как радуюсь всегда Кодрянской: лесавка.

Настоящий природный сказочник от земли и от леса — елецкий-еловый, Пришвин, как Гоголь от своего колдовского черноземья, «Гоголь» до-мирной птицы апокрифов вийного мира.

И всю-то жизнь затурканный: какой только доброжелатель не говорил ему: «Михайло Михайлович, бросьте, пишите из жизни!» Так и Гоголя точили человеком и религией, и в конце-концов заточили: к ужасу своему он понял, что ни для человека, ни для религии он не годится, и заморил себя голодной смертью.

А ведь чем в сказке несообразнее, тем сказочнее, а сказочнее — значит чудеснее.

Кодрянская — лесавка, по глазу и слуху ближе всех к лесавому Курымушке-Пришвину: у обоих на уме лесные встречи и не наши умные разговоры.

Я каменный: природа для меня по картинкам, птицы в клетках, звери в зоологическом саду, но я родился с «Посолонью»: «Посолонь» меня и соединяет и с Пришвиным и с Кодрянской.

«Посолонь» — это дар, это клад, это ключ, это посвящение. И Пришвин и Кодрянская пришли в мир со своей «Посолонью». Так это надо понимать, когда я говорю о нашей общей доле.

Душа Кодрянской овеяна сказкой. Откуда в ее сказках такая неправдашная жизнь и неожиданное в нашем дневном понимании? Сказке — никакая книга не научит. Сказка идет не из головы, а прямо от сердца. Она и сама не знает, какой омут ее сердце.

Сказки Кодрянской — поэзия и волшебство. Ее глаз проникает в жизнь вещей — другой такой сказки, как «Деревянная палка», я нигде не встречал. Так мог рассказать только тот, кто в своих жизнях однажды был превращен и понес судьбу «Деревянной палки»: одеревенение всего живого состава — пропад; но в свой черед — приходит весна — и она зазеленеет, покрытая душистыми листьями ветка.

Кто прожил деревянную судьбу, может рассказать и о скрытых веках первоздания, чего не решить никаким разумом, ни житейским судом разумения: сказка «О сотворении вороньего мира». Стоит подумать, не простой человек этот сказочник.

Кодрянскую можно было бы назвать блаженной. В старинном понимании этого слова: блаженный, он тоже и блажной, несуразный. Это человек «то-светного» знания и тайн природы, а в жизни растерянный, да и как же иначе быть такому в этом мире порабощенной природы и немых вещей. Сказка о «Мышке-золотой усик» и сказка о «Глаше-кротихе» — сколько любви и какая неутолимая горечь!

Проницание вещей идет об-руку с проникновением в судьбу родины. Какой вихрь русских образов и слов, какая гроза чувств в сказании о «Русской земле» и о «Матери городов русских». Безразличное квелое сердце так не горит и не отзовется. Кодрянская — русская сказочница.

И память — не найти концов! — о людо-зверях и о людо-птицах: вороньи сказки, медвежьи, ежиные, заяшные, петушковые и русалочья — «Тень луны».

Природой видимой и невидимой не замыкается круг Кодрянской. И из лесов и полей ведет ее ум пораздумать — сказки: «Голубая лошадка», «Король вермишелей», «Белый ворон», и тут она встречается с северным мудрецом-сказочником. По в ее сказках с детским запыхом — нет и тени Андерсеновской грусти. Все еще вновь, и горечь жизни не отравила ее душу.

Из сказок три написаны по матерьялам: «Оса и ласточка», «Голубь и воробей» и «Рогатый верблюд». Тут она прикоснулась к монгольской земле, и вспомнив, передала русским словом мудрость одного из тысячелетних бурханов.

Мир Кодрянской безгрешен. Все чисто и просто, как ее лесавая душа.

Дети ее будут звать Подсолнушек, а другие Ежиком. Но если им попадет сказка о чудесных лапотках: в ней столько раздумья и сосредоточенности и такое умиление — Лескову впору, и не подымается сказать «ежик». Ну, пусть уж будет «лесавка», согласны? И я читаю в цветнике детских глаз: ладно! согласны!

Кодрянская и ходит не по-нашему: человек идет-давит, а она стремится, чуть касаясь земли.

Помнит ли она или не помнит, знаю, чует, что под ногами не сыпучий песок, а полная жизни земля, и каждый камушек неморгающим глазом следит, и это не так — себе сказано: камни вопиют!

В счастливый путь! От сердца говорю. Мой вам завет — люблю сказку, а слову я отдал жизнь.

Париж

1950

ПЕТУШОК

ил-был петушок. Кафтанишка на нем рыжий на черной шелковой подкладке.

Смородинный гребень, а сапожки из набивной китайки.

Не мал, не велик петушок, а против отца и братьев и вовсе чепушный. Братья крыльями похлопывали себя о бока в лад, в пору пропоют зарю, а петушок как вскочит на метлу, во все горло заорет, когда еще солнцу не вставать, или со сна, когда уже спеты три петушиные песни, вдруг захлопает крыльями.

Жил петушок с отцом и братьями на конюшне и частенько ему от них доставалось: то прибьет отец, то щипнут братья.

Раз поколотили петушка здорово, и раздумался он: какая это жизнь? И решил: сбегу из родной конюшни.

А дверь не пускает, и только больно прищемила петушку хвост. И метла и уздечка и хомут в один голос: стой! И велят вернуться.

Скрепя сердце, взлетел петушок на насест. Нахохлился.

Журили петушка и конь Савраска, и метла, и хомут, и уздечка:

— Что ни на есть бестолковый ты петух. Надобно тебе до зари умыть росой лапы и клюв. И первым ты встретишь солнце.

Сколько раз отец и братья кликали петушка с собой на волю а никогда не выходил он из конюшни, и где же ему знать, какое это солнце.

К белой стенке притулился петушок, прикрыл один глаз: ждет зарю, умыть росой себе клюв и лапы.

— Как бы только не заснуть, — тревожился петушок, — не проморгать солнце.

Дверь без скрипу отворилась, и входит в конюшню мужик мужичком в тулупе, не больно казистом, где дыра, где заплата, на ногах онучи, с лица рябой. Развязал кушак, по-хозяйски оглянул конюшню, улегся в углу на душистом сене и захрапел во всю. От пару, что над ним поднялся, облако стоит.

Сам того не замечая, заснул и петушок.

Вдруг он очнулся и видит: закопошился в углу на сене мужик, встал, взнуздал Савраску, приладил хомут, запряг. А как на телегу вскочит, тут и Савраска стал золотым, и уздечка и сбруя в миг озолотились; да и метла и дверь золотом полыхают.

Поглядел петушок на мужика и ахнул: у мужичка золотое лицо. И понял петушок, что мужик-то и есть солнце. Как закукурекал!

И в самую пору: как раз золотой Савраска домчал на небо солнце.

А какой петушок теперь старательный, на заре сам будит мужичка: наряжайся в золото, погоняй золотого Савраску! А то ведь солнце не надежно: то облачком прикроется, то за тучу спрячется, и частенько на небо позже выезжает, чем полагается.

Без петушка порядку нет.

КРОТИХА ГЛАША

кротихи Глаши шубка бархатная, серебром отливается. Когда бабушка хочет ее похвалить, то всегда говорит, что на базаре за такую шубку пятиалтынный дадут.

Ни бабушка, ни Глаша не знают, какой из себя пятиалтынный, и каждая по разному его себе представляет: Глаша — как ржаной кругленький хлебец, а бабушка — как целое кротовое поместье; обе они с почтением к пятиалтынному относятся и втайне его побаиваются, ведь это цена дорогой кротовой шубки.

Жили кроты под землей, от всех запершись: на окнах решетки, ворота на запоре, чтоб солнце не вошло ненароком, не зажгло окон, не распахнуло б дверей, мрак — злость кротовую — золотою метлой не вымело.

Жили кроты, промышляли охотой, разбоями. На землю редко хаживали.

Глаша у кротов юродивой слыла. Все о том дне мечтает, когда солнце золотым странником и к кротам станет захаживать, и они заживут, как вся Божья тварь.

Когда наступала весна, выходила слепая от солнца Глаша в поле. Притрагивалась лапкой к каждой былинке, к каждому листику. И знала, мак зацвел! И толстыми лапками водила по шелковому платьицу мака, и вытаскивала на память о лете черные булавки — тычинки мака. Она любовалась, как поутру мать-и-мачеха собирала полно до верху в свои золотые чашечки утреннюю росу, а потом поила сладкой водицей и рыжую пчелку и всякую муху-пострекуху.

Каждый цветок, каждый куст знает Глаша и любовно зовет по имени. В сухое лето, вместе с поникшим от зноя колокольчиком, просила она у неба дождя земле, и в мечтах своих крылышки голубых бабочек принимала за небо.

Пели птицы и сквозь чириканье настойчиво с запахом душистых трав приходил звон кузнечиков, и за их беспечную трескотню больше всех любила их Глаша, и без них мир для нее сразу бы опустел.

Гудел шмель, носился по полю, пил жадно с каждого цветка, и все мало казалось ему, ненасытному, а сколько цветов помял, покалечил за день! Был шмель в поле не как равный в семье, а как больший. Пуще огня боялась его Глаша, а шмель и не знал, что есть на свете Глаша: бархатную ее шубку принимал он за камень. И правда, каменела Глаша при его приходе на поляну.

Под землей ей все постыло: и кротовая жестокость, и тьма, и холод. А на земле, где с утра до ночи пели птицы, трещали кузнечики, росла трава, все для нее было песней.

Она любила в сумерки посидеть при дороге на камушке; с муравьем, что с работы спешит домой, словечком перекинуться, и с другим всяким прохожим потолковать: ведь сколько новостей за день наберется в поле!

И только когда ночь расстилала по полю свою черную юбку, и не оставалось больше нигде ни одного светлого пятнышка, только тогда шла Глаша домой.

А как-то сидела она на камушке и видит, идет по дороге черный жук: верно издалека пришел, вся одежа серая от пыли. И сразу, не присев даже с дороги, не осмотревшись по сторонам, принялся он точить всходы. Поди весь хлеб перепортил. А Глаше жалко пшеницу — так сочно, так зелено подымалась она в цветах с песней. В самом хлебе вили свои гнезда птицы.

Забиралась иногда Глаша на серенькую от одуванчиков полянку. Брала в лапу одуванчики и дула на них, пока вся поляна не вздымалась к небу кружевным облачком. Это облако было глашино.

Гулял ветер по полю, уносил бабочек с цветов, развеивал с одуванчиков пух. И думала Глаша о доме, где ветер живет.

«Нет в его доме окон, размышляла она, и как холодно должно быть ему бедному!»

И видела на земле ковер, сотканный из трав и цветов, что понесет она ветру.

— У него в доме птицы никогда не поют, — вздыхала Глаша. Шла навстречу ветру, кланялась низко:

— Ветер, я тебе на зиму шубку сошью.

И хоть знала Глаша, что не из чего сделать ей шубу ветру, но так хотелось чем-то его утешить: она спускалась к себе в норку, выносила на поле свои любимые игрушки — засохшие листья, и принималась из цветных лоскутков мастерить шубу ветру.

— Я люблю солнце! — говорила Глаша и тихонько от радости смеялась, чтоб бабушка не слыхала: любить солнце в кротовом мире смертный грех.

А луну ей никогда не доводилось видеть: кроты в эту пору спят, и ни от кого даже не слыхала про такое. А когда ей довелось увидеть луну, она в памяти Глаши осталась навсегда лихой чаровницей, это луна помогла злому кроту Онуфрию из родного дома ее похитить. Когда все кроты спали, луна своим лучом открыла Онуфрию ворота в их кротовый поселок. И взял Онуфрий Глашу себе в жены.

Не пускал Онуфрий Глашу по полю гулять, на камушке при дороге в сумерки посидеть. Засадил злой крот Глашу в темный чулан, велел ей сапоги ему чинить.

Заплакала Глаша. Ее горячие слезы прошли сквозь землю, вырыли ложбинку, потекли прямо в речку.

Видят лягушки, серебряные пузырьки выходят из воды. Слышат утки, слезы глашины жалостно выговаривают:

— Бедная, бедная Глаша! Муж-то ее Онуфрий по росту лишь крот, а по норову кровожаднее шмеля. День-деньской на охоте, а домой придет, только чтоб поострее отточить когти, зубы пересчитать: все ли целы у него в пасти. С родных братьев, прежде чем съесть, шкуру снимет: на базар повезет на возу продавать. Косточки оглоданные в сторонку складывает: знать затеял дом строить из кротовых костей.

— Виданое ли дело, — возмутились утки, — из костей своих братьев дом строить!

И в тот же вечер отписали на село Котофеевичу: унять и расправиться с безобразником, кротом Онуфрием.

Умылся кот, велел кузнецу сапоги себе подковать, и в поле.

А навстречу ему Онуфрий. От солнца глаза щурит, на спине у него мешок, а в мешке полно полевых мышек.

Осердился Котофеевич:

— Мало тебе, Онуфрий, братьев своих есть, на мое добро польстился. Уж лучше ешь своих кротов. А мышей мне отдай, на том и покончим!

А у Онуфрия завертелось в голове: много ль дадут на базаре за шубу Котофеевича? Да почитай, пятиалтынный. — Взял да и убил кота. А шкуру понес на базар продавать.

Тут, понятно, народ сбежался. Обидно всем, что Онуфрий кота зарезал. Скрутили грубияна, да в острог — в колодки.

И вышла на волю ослепшая Глаша — не от солнца, а от тьмы подземной. И шмеля больше не боится: окаменело сердце у Глаши. В сумерки все одна при дороге сидит и в сотый раз пересказывает прохожему и про злого крота Онуфрия, и про долю кротовую и про то, как луна, на зная того, жизнь Глаше испортила.

О ДВУХ БРАТЬЯХ ЗЕЛЕНЫХ СЕЛЕЗНЯХ

егодня Еремей, зеленый селезень, идет свататься к серой утице.

Поднялся до зари и стал так неистово на дно болотца нырять, что неугомонностью своей даже лягушек удивил. А вышел на берег, серебряным гребнем на косой пробор голову себе расчесал, а на груди перышко к перышку приладил. Долго гляделся в ставок, расправлялся, раскланивался, думал, как попригожей перед невестой показаться.

Дружки для него постарались, нарвали для невесты букет желтых кувшинок.

От балагурья дружек, да от хлопанья утиных крыльев на ставке шумно и празднично. Как же! Еремей женится: не чета другим селезням — всех-то он краше, разумней, никто ему не в версту.

Кирюха же — селезень другого порядка: тоже ладный, да непутевый, забубенная головушка. В это утро как поднялся, лица не умыл, не причесан, за вихор заломил шапку, потуже стянул малиновый пояс, долго смотрел, как дружки Еремея цветы на берегу рвали. Усмехнулся, крякнул во все горло:

— Выходи, Еремей, драться будем! Кто кого одолеет, тому и достанется серая утица.

Как услыхала про то серая утица, горько заплакала. Зовет подружек:

— Милые подружки, что мне делать, чем отвести ссору родных братьев: люблю Еремея, как Кирея, а Кирея, как Еремея. Бедная моя головушка на двух лапах!

Да нечестно поступил Еремей в бою, подставил брату ножку: сорвался Кирей с берега, в воду бухнулся. А Еремей с дружками понес цветы серой утице.

А серая утица, наплакавшись вволю, поплыла с подружками на прогулку — камышами, между желтых кувшинок, плывет она на самую середку ставка.

Кружил над ставком черный сокол: серую утицу высматривал. А как завидел ее, стрелою вниз кинулся и только на лету чуть крылом по воде черкнул, и уж несет ее за облака к звездам. И стал черный сокол звать серую утицу милой женой. По сизым дождевым облакам плавает утица. Сокол крепко стережет, чтобы никто ее не обидел.

Счастливо жила серая утица у черного сокола, все реже вспоминала ставок, а о братьях — зеленых селезнях, если и вспомнит когда, усмехнется; не налюбуется, не нарадуется она на черного сокола.

Не стерпел Кирей братниной обиды, а от тоски по серой утице жить ему стало невмоготу. Решил Кирей: одна дорога — утоплюсь! Развязал он малиновый кушак, распоясался, не пропадать же добру. Шапку хотел скинуть, да раздумался — много затаенных дум было под ней спрятано — решил вместе с другом-шапкою смерть принять.

Долго выбирал Кирей на берегу камень побольше да поглаже, а стебелек подлиннее да покрепче. Привязал камень себе на шею и не Бог весть с какой крутизны бухнулся в воду.

Поджидали его там лягушки, вытянув лапы ладошками вверх. Вытащили его на бережок, камень отобрали, а стебелек поделили между собой на счастье.

И самая большая, самая лупоглазая лягушка, лягушечья королева, ухватила его за чуб и пребольно стала таскать, да таская, приговаривать:

— Не знала я, не ведала, что ты, Кирей, зеленый селезень, окажешься таким дурнем, чтобы с размаху в воду вниз головой бросаться, да моим лягушкам сверхурочную работу давать. Что братец нечестно с тобой поступил, не твоя вина. И все же серая утица ему не досталась, а живет за облаками царицей у черного сокола. Погляди вокруг, какой светлый день, порадуйся! Сколько серых утиц на ставке гуляет. Счастье твое ближе к тебе, чем ты думаешь.

Еще долго, для острастки, лягушка за чуб его таскала. Наконец, утомившись, левой ногой лягнула и отпустила.

Плывет Кирей мимо камышевых теремов. Приостановился, слушает, о чем в теремах утицы говорят. Открылось оконце — и тут одна утица — утица серая уронила голову на крыло и горько заплакала: «Эх, Кирей, зеленый селезень, и зачем ты только жизнь свою сгубил, мы бы с тобой по ставку плавали, малых утят за собой водили!»

Пооткрывали соседки, серые утицы, свои окна и слушают жалостную речь. И заплакали: над своей ли судьбой, над Киреевой, кто знает?

Разбудили плачем черепаху.

Черепаха Черепаховна стала с боку на бок ворочаться, взбивать свои каменные подушки, да видит, не уснуть ей. Высунулась она по пояс из воды и стала уткам выговаривать:

— Дуры вы, дуры, серые утки, и стыда на вас нет убиваться так по Кирее. Его малиновый кушак нашли приятели на берегу, а шапка и по сей час посреди ставка целехонько плавает, кличет Кирея добра молодца, и кому не лень слушать, рассказывает, как Кирей на дно пошел, да за царевну лягушку и просватался.

Как услышала серая утица, подняла с крыла голову, и от обиды за Кирея замахнулась было желтой рукавицей на черепаху, вдруг видит — сам Кирюха перед ней, он хоть и больно взлохмаченный, а живой.

Коль мимо того ставка пройдете иль проедете, что нежится в зеленых камышах, где ввечеру сизый туман завесой стоит, а по весне расшитые белыми шелками лилии разбросаны, вы непременно встретите Кирея с Киреихой: по ставку гуляют, малых утят за собой ведут.

Красным летом на ставке стрекозы пели песни, хоровод водили. А по осени вместе собирались, чтобы парами к небу подыматься.

А Еремей все один живет — бобыль. Стряпухой у него старая утица, готовит ему кушанья утиные: то на солнце шмелей позолотит на сковородке, то серебряных рыбок наловит и под зеленым соусом на обед подаст. А вечерами постель ему постелет, взобьет под голову камышевых бархатных шишек. В долгий зимний вечер за пряжей песни ему старинные утиные поет про бывалое, как и в старину жили были два брата, два гоголя, тоже ссорились, дрались за серую утицу…

Но разве это жизнь для доброго молодца? И то сказать, свахи у его дома порог отбили, да все без толку: не может забыть Еремей утицу серую, утицу милую, что однажды увидел по весне.

ГРАЧ

стал грач от долгого перелета. Дождик идет, гнездо вить нет охоты. Сидит грач на ветке, нахохлился.

— Да что ты нынче не весел? — спрашивает белка.

— Скука одолела, — говорит грач.

— Скука, — удивляется белка, — что бы это могло быть?

А грач и сам не знает.

Белка ему говорит:

— Давай-ка, грачик, пойдем по свету и разузнаем, где это скука живет.

Уговорила — пушистый хвост. И они пошли. Под теплым дождем путешествовать одно удовольствие.

Навстречу им заяц. Остановились путники, спрашивают:

— Скажи, косой, где это скука живет?

— В нашем лесу, — и заяц стряхнул с усов дождинки, — этим моя бабка всю жизнь хворала, уж как дед ни старался ее развлечь, а она, бывало, сидит на медвежьем балу и все свое повторяет: «скучно». Так на балу от этой самой скуки и померла.

— Ты, косой, чепуху городишь.

— Да я ничего, — сказал заяц и скакнул от дождя под елку.

Идут они дальше, а хорошо под дождичком прогуляться. Заяц и вправду ничего не понимает, думает белка. Навстречу еж. Остановили колючего, и к нему про скуку.

— Скука? — еж поймал розовой лапкой дождинку, — да это грач все сам выдумал: у него просто зубы болят!

Еж еще дождинку поймал.

— Всех не переловишь! — сердито заметил грач.

— Ну прощайте! — и еж пошел по заячьему следу, то спрячется под кустом, то снова покажется: видно дождик его очень прохватывал.

А путники дальше идут. У грача из-под шляпы один клюв торчит, а с клюва капель. Раньше с белкой по приятельски, а тут неразговорчивый, насупился.

— Да в чем дело? — спрашивает белка.

— Какое дело, — ворчит грач, — иду я и думаю, к чему бы это еж о зубах заговорил: ведь зубов у меня нет!

— Иносказательно, — смеется белка, — надо все понимать наоборот.

— Я и сам так думаю, — ободрился грач, — у ежа иглы острые.

— Еще бы, — подхватила белка; видит, грач чуть повеселел, обрадовалась, — ты, грачишка, как по лесу летать будешь, где орешник замечай, мне потом скажешь.

— Ладно, белка, а про зубы я все-таки не понимаю.

На поле крестьянин просо сеет. Не сказали и здравствуй, а прямо про скуку.

— Ты все знаешь, — говорит белка, — растолкуй, и рассказала ему, как грач, сидя на ветке, хохлился, а потом о скуке: скука, вишь, его одолела, почему бы это?

Усмехнулся мужик:

— Наконец-то и к вам, звери, скука пришла; значит, не все разлюли-малина. Кто ее знает, откуда она, эта скука, а надо полагать, что это и есть скука, когда всю жизнь дело не по душе, а делать надо, или когда загвоздка и концов не найти. Очень бывает скучно. А вам для чего это?

— А так, — сказала белка, — только посоветоваться…

— Пойдем, — тянет за лапу грач, — мне от его слов еще скучнее.

А из лесу издалека слыхать кто-то прет, ветки ломает. Наддали шагу. Так и есть: Михайло Иваныч.

— Что ты такая распаренная? — спрашивает медведь белку.

— Да с той поры, как я с грачом связалась, и меня скука одолела, — говорит белка, — скучно мне, Миша, вот что.

— Эна скука! а вот посмотри.

Взял медведь в одну лапу платок, а другой подбоченился, и пустился в пляс: повернется направо, рожь ему в пояс поклонится, налево, полевым цветам подмигнет; а пошел в присядку, зашумели придорожные тополя, завели тополиную песню. Не выдержала белка, да за Мишей, пыль с дороги хвостом метет, запыхалась.

— Спасибо, — говорит, — тебе, Михайло Иваныч, у меня вся скука через лапы вон вышла.

— Ну, а ты, грачок?

— Скучно, брат Миша, скучно мне!

Миша насупился:

— Уведи, белка, этого чернушу куда подальше, мне от одного его вида неприятно чего-то.

Белка скорее грача под ручку — с Мишей шутки плохи!

Дождь прошел. За облаком синело. С дороги подымался пар. И вдруг выкатилась из тумана сама плутовка — лиса.

— Что это вы, други-приятели, — спрашивает лиса, — будто даже похудели?

— Грачу все на свете немило, — сказала белка, — скука его одолела.

— Да чего проще, — щелкнула зубом лиса, — я ему зараз всю скуку как рукой сниму!

И безо всяких открыла пасть: ей самое время закусить после дождика.

— Стой, лиса, — испугалась белка, — не ешь грачонка: в нем скука сидит, захочешь его проглотить, а скука у тебя поперек горла и станет.

— Что правда, то правда, — сказала лиса, — как-нибудь в другой раз… съем без скуки, — путалась лукавая, точно оказывала одолжение, — ну прощайте, пойду покурю!

И только что лиса за куст, из-за куста волк.

— Волк уж наверно знает, — шепчет белка грачу, — как от скуки избавиться можно.

— Волк Волкович, — оробев, не своим голосом обратился грач к серому, — скажи пожалуйста, как мне от этой безобразной скуки избавиться?

— Знаю, конечно знаю, — сказал волк, — да только нынче мне некогда, у кумы баню топят, попариться охота, в другой раз я тебе все растолкую. Прощай! — и побежал.

Грач, как раскрыл клюв — волка слушать, так и стоит дурак дураком.

— Я тоже было настроилась послушать серого, — сказала белка, — чего только волки не знают; ну, видно, в другой раз.

И опять идут приятели.

Грач совсем нос повесил. На свет бы ему не глядеть!

«Я и летать-то, верно, разучился!» думал грач, смотря как весело его ореховая спутница перепрыгивает через дождевые канавки.

Туман, как рядно, расползся: снова печет солнце. Дорога подсохла. И все стало, как было, когда грач поутру летал да перелетывал, про скуку еще ничего не зная.

Глянул грач на небо и показалось ему небо до чего близко, совсем у него под крылом. Одним взмахом отделился он от земли и привычно, будто ничего и не произошло, полетел к себе в лес.

Попробовала белка окликнуть грача, да уж куда, его и не видно. Поглядела ему вслед, порадовалась за него, и свернув с большой дороги, знакомыми тропками пошла к своему елошному зеленому дому.

МЫШКА ЗОЛОТОЙ УСИК

олько размахнулся кот положить свою когтистую лапу на голову мышки, как мышка и говорит коту:

— Не ешь меня, кот, я мышка — золотой усик.

И с того часа стал кот у мышки стричь ее ус: что пострижет за день, вырастет за ночь втрое длиннее. А золото не простое, а серебряное.

И живет кот припеваючи, накупил себе: и сафьяновые серебром подкованные сапоги, и настоящую расшитую золотом егерскую куртку. Захотелось дворец — вырос на горе и дворец. Все за мышкин ус дают, ни в чем не отказывают.

Так жил кот, котовал: чего только душе захочется, все ему само под морду тычется. И стало коту скучно — и вправду, какое веселье, сиди у себя дома у теплой печки, да наевшись с золотых блюд, мурлыкай. А ходить по задворкам такому тоже не стать.

А мышка, кот придет к ней поутру ее усик остричь, мышка всегда весела.

И говорит кот мышке:

— Иди, мышка, ко мне жить: хоромы у меня большие, печь теплая, всего вдоволь!

Мышка с радостью: почему не пойти!

Перевязала она себе шелковинкой золотой ус и за котом пошла. Да не легко это мышке за котом следовать — и не хочет, да все забегает вперед, а коту неприятно, сердится. Кое-как, наконец, поладили, дошли, и водворилась мышка у кота.

Мышка только всплеснула лапками: чего только нет, и куда коту ее золото!

А кот на радостях подарил ей раковинку — кум, морской кот, на именины принес: хорошая раковинка, никогда б не расставался, и только вот для мышки.

Уселась мышка в раковинку и под синюю песню покатила-поехала по морю: ей волна с волной перевивается, ей тростник шумит и камень о камень перескальзывает.

Диву дался кот, и сам было залез в раковинку, уж и хвостом помогал, и лапами и усом — ни с места, только бока себе оцарапал.

И так во всем: у кота ничего не выходит, а мышка что ни затеет, ей во всем удача и всегда она веселая.

И задумался кот: с чего бы это мышка такая веселая? Или и сердце у нее из того же золота, что и усик? не иначе.

И пристал кот к мышке, проходу не дает:

— Отдай да отдай ему золотое сердце!

А мышка понять ничего не может, только золотым усиком поводит.

— И что тебе, кот, за корысть в моем простом, в моем мышкином сердце?

А коту что ни говори, все без толку, и только видит и только слышит: золотое сердце.

Без мышки было коту скучно, а и с мышкой тоску не размыкать. Одно на одно выходит — небольшое веселье. А мышка попрежнему веселая.

И решил кот погубить мышку и завладеть ее сердцем.

— А какой длины у тебя вырастет ус, — спрашивает кот мышку, — если не трогать.

— А должно с аршин, — говорит мышка.

Насупился кот:

— Слушай, коли до конца недели не вырастет в косую сажень, я тебя съем.

Мышка все поняла.

— Что там ждать неделю, — сказала она, если тебе это в радость, бери мое сердце!

И в ответ без раздумья кот убил мышку.

Не из золота, а живое сердце растерзал он своей лапой — и тайну веселого сердца с собой унесла мышка.

Неприкаянный бродит кот по миру — не избыть ему скуку.

А золотой мышкин усик сам без мышки пошел жить на белом свете. И там, где золото, заметьте, редко нет слез: как градинки чистые — мышки, и тяжелые кота.

ЛУННЫЙ КОНЬ

тояла как-то луна против окошка и смотрела, что за окном делается. И видит, в тесной каморке конь о трех ногах, а в углу две белые мышки: хвостиками узоры по зеркалу выводят, сон коню нагоняют.

— Ровно б этого коня я где-то видела! — подумала луна и вошла в окно. И только ступила на пол, как выросли у нее руки и ноги, и она превратилась в маленькую девочку. И до чего настоящую, что мышки, приняв ее за хозяйскую дочь, шмыгнули под половицу, и как не бывало!

Поглядела луна на себя в зеркало. Что за чудеса! Она совсем не она, а смотрит на нее румяная пресмешная девочка: за плечами у нее две русые коски, на ней розовое бумазейное платье, а поверх еще и клетчатый передник. Испугалась луна, да скорее назад к окну.

А трехногий конь и говорит:

— Не дело прыгать! Еще, как я, без ноги останешься.

И вправду, голова у ней закружилась, как глянула она вниз через окошко, страшно!

А звезды, не зная что и думать, в поисках за луной рассыпались по всему небу. И напрасно, высунувшись по пояс из окна, луна звала их, махая своими детскими ручками.

Звезды, глядя на курносую девчушку, никак не могли догадаться, что это и есть сама светозарная луна.

Скрылись звезды, и луна поняла, что помощи ей от них ждать нечего.

Уныло расхаживала она из угла в угол, раздумывая как бы ей выбраться из комнаты и попасть к себе во дворец.

— То-то и оно-то, — сочувственно скосив глаз на девочку-луну, сказал трехногий конь, — у нас тут не очень весело, поди скоро сто лет, как о трех ногах мыкаюсь. Кабы лунные подручные вернули мне мою ногу, я бы и сам давно ускакал отсюдова.

Луна живо обернулась.

— Как лунные, — удивилась она, — ты был в лунном царстве?

— Случалось бывать и в лунном королевстве, — снисходительно глядя на девочку, сказал конь, — вишь, без ноги остался. И все это за то, что осмелился открыть золотую дверь в опочивальню луны. А кто ж его знал, что не велено чужаку переступать порог.

— Так это был ты! — перебив коня, воскликнула луна, — и как мне было самой не догадаться, увидя тебя в окне. Как ты смел, бездельник! Пока я в баньке парилась, ты забрался в мою горницу, и скача будто по лугу, сожрал вместо травы мое новое изумрудное платье! Ни разу так и не успела его примерить.

От негодования луна багрово вспыхнула, лицо ее округлилось.

— Да что ты, хромой увалень, стоишь, вези меня немедленно во дворец! — говорила луна, а сама взбиралась к коню на спину, — дорожка, небось, не впервой! А ногу, так и быть, получишь обратно.

Рванулся конь, как услыхал о ноге: а вдруг и вправду, не какая самозванка, а луна! Уж больно грозна круглолицая девочка!

И понес он луну — от радости не чуя, на трех ли, на четырех бежит. С крыши на крышу перескакивал лунный конь, а конца пути не видно. Заблудились. Надобно было коню где-то свернуть и спуститься по жолобу, про это он точно знал, но по которому, никак не мог вспомнить.

А луна торопит. На дворе светает.

Зажмурился конь, напрягся, и кинулся наугад, да споткнулся.

Луна не удержалась — упала.

И куда девались руки и ноги, а ее клетчатый передник зацепился за трубу и повис.

Луна поднялась из-за синих крыш и полносветной луной поплыла по небу.

Ослепленный конь сразу и сообразить ничего не мог. А как опамятовался, глянул, а на трубе, из кармана клетчатого передника, торчит его пегая нога.

Не обманула луна, сдержала слово.

И весело стуча по крышам четырьмя копытами, конь пустился в путь-дорожку.

ЗЕЛЕНАЯ ОСЕНЬ

ришла осень, пожелтели листья. И только в одну тихую окрайную улицу осень забыла заглянуть. И на этой улице деревья остались по летнему зеленые.

Вскоре из соседних улиц перекочевали на нее голуби, потом воробьи, а за ними и все городские зверюшки. И не найти было незанятого уголка. Хоть по разному, но все радовались зеленым деревьям и у всех появилась уверенность: раз осень не пришла на эту улицу, то не будет у них и зимы.

И только рыжему коту все это было не по сердцу.

Кот жил испокон века на этой улице, считал ее своей собственной, и пришлых зверей не хотел признавать. Как-то ночью залез он в хозяйскую лавку, стянул мешок с желтой краской, и за работу.

Кот взбирался на верхушку каждого дерева и по очереди густо осыпал охрой. Но как ни зорок рыжий глаз, а проглядел на одном дереве листок, и этот листок, спрятавшись под другими листьями, так и остался зеленым.

А утром улицу ничем не отличить было от соседних. Засохшие желтые листья лежали на земле. И все пришлые звери в тот же день ворчливой толпой угрюмо отправились на свои старые места.

То-то кот обрадовался.

Про улицу зеленой осени прослышала одна степная птичка и ничего не подозревая, прилетела.

Нелюдимо стояли деревья, дул холодный сквозной ветер.

Увидя обнаженные деревья, птичка смутилась. «Уж не ошиблась ли я улицей?» — подумала она. Она испуганно перепархивала с дерева на дерево, не зная что ей делать: еще вчера ее подружки улетели в теплые края и догнать их было ей не под силу, да и лететь одной так далеко она не решалась.

Зеленый листок, глядя на нахохлившуюся птичку, пожалел ее, и ему захотелось ей помочь. Это был тот самый листок, что в зеленую осень спрятался под листьями, не пожелтел и не упал.

— Я зеленая осень, — сказал листок, — возьми меня в клюв и лети.

Птичка встрепенулась, перепорхнула на ветку. «Так вот она, зеленая осень!» И сердце ее крепко забилось. Бережно она взяла его в клюв и с зеленым листком полетела.

Они летели так быстро, что догнали осень. Закутанная с ног до головы в багровых листьях, вся измокшая, шла осень домой.

И видит, несет птичка в клюве не в пору зеленый листок. Удивилась осень. Тогда листок ей все рассказал и о себе и как птичка, поверив в зеленую осень, чуть не погибла.

Тут осень надула свои желтые обветренные щеки. И осенний ветер понес птичку с зеленым листком. Они летели быстро, все быстрей, и оставили далеко за собой перелетные стаи.

Скоро они очутились в теплых странах, где деревья и в зиму зеленые, и они были там как свои, и зеленый листок навсегда остался зеленым.

А рыжий кот, чтобы никому впредь не обмануться, взял ведерко, развел оставшуюся желтую краску, и на дощечке у своего дома вывел крупными буквами:

УЛИЦА РЫЖЕГО КОТА

БЫВШАЯ ЗЕЛЕНАЯ ОСЕНЬ

ТЕНЬ ЛУНЫ

Как только солнце выкатится в полдень золотым мячиком на середину неба — выйдет из своей норы Еж Ежович, выберет пень на припеке и усядется на нем поудобнее, старые царапины залечивает. А как ждет того часу зайка Марфинька! Незаметно вслед за ежом прокрадется и пристанет: расскажи да расскажи сказку!

Много сказок знает еж — не зря выдумщик. И не прочь сказывать, так было и на этот раз. Огляделся еж по сторонам, заднюю лапу, больше для порядку, к солнцу вытянул — пусть греется! — да и за сказку.

Жила-была русалочка, купается она в реке с подружками. А как луна взойдет, русалки в прятки играют, за кусты, что у речки, прячутся, на весь лес аукаются.

Как-то подружки-русалки от игры утомились, спать полегли. А русалочке не спалось. Вылезла она на берег, сидит на камне, а хвост у нее, словно у карпа, золотой. И вдруг видит, как круглолицая серебряная тень луны легла на воду.

Стала тут лунная тень плескаться, то рыбкой нырнет, то под камни спрячется; ну точно как на небе госпожа ее луна в облаках играет.

Сплела русалка из ивовых прутьев венок, нагнулась над водой и поймала тень луны. И как ни отбрыкивалась лунная тень, на дно реки русалочка ее утащила, да под лежанку и спрятала.

Ждет луна и день и другой, а лунной тени все нет. На третий день обернулась луна попроще, прикрыла лицо платком, чтобы никто на земле ее не узнал, и прямо к реке, где русалка как раз забавлялась с тенью луны. Ухватила луна шалунью за длинные косы и вытащила на берег. А русалка изловчилась, карпьим хвостом взметнула, да на дно реки, только пузыри пошли. И нечаянно, как в воду нырнуть, выронила она из рук свою серебряную игрушку — упала лунная тень на берег на острые камушки и разбилась на тысячу осколков.

Опечалилась луна, сняла с головы платок, разостлала на берегу и принялась собирать осколки. Да не заметила, как один осколок в воду шлепнулся.

Начал тут еж позевывать, солнце совсем его разморило: ко сну клонит.

— А что же дальше? — пристает к ежу Марфинька.

— Ну да сказка длинная, конца не видать, сам плету, — посмеивается еж, — жди до завтрашнего!

И ушел в свою ежиную нору.

И запало в сердце Марфиньки, как бы ей встретить ту самую русалку. В путь-дорогу собралась и ввечеру пришла на речку.

Рыбки чинно плыли в свои песчаные спаленки. Утки, на ночлег готовясь, громко крякали — сказки детям на сон сказывали. Лесовик под кустом дрему на лес наводил. Сладко пели под кочкой полуночницы — шершавые в крапинках лягушки.

А в лесу в колыбельке хныкал Мишка: во сне лапу сося, поперхнулся — мамку свою звал. А лиса чесала у лисят малых за ушком: чтоб им не приснился водяник. У волчонка зуб за ночь на вершок растет — от боли бедняга как взвоет! Старый волк возле полынь на мяте готовит, к зубу прикладывает. Да скоро и волчонок заснет, тогда и волку покой. Травка со сна запуталась — светляки по ней словно звезды гуляют.

А как вышла луна, прилегла и Марфинька, и ее манит сон, вместо подушки кулак под щеку подложила.

И видит: на берегу поднялась во весь рост белая ромашка. Цветок затряс головой, растрепались лепестки, и льняные волосики по спине рассыпались; зажглись синие незабудки-глаза, а из листьев две тонкие ручки выдернулись; стебель в лунном луче заблестел серебряной чешуей — и русалка прыгнула в воду, золотым рыбьим хвостом волну всплеснула.

Схватилась Марфинька за нос: ой, больно! Ранняя пчелка будит Марфиньку: Утро! — вставать пора.

Побежала Марфинька домой сказку слушать. А еж сидит на пне, шкурку на лбу морщит: сказку выдумывает. Уселась подле него Марфинька.

Вытянул Еж Ежович переднюю лапу, да поближе к солнцу, пусть греется. Расправил складки на лбу, да и за сказку. Слушай!

Собрала луна осколки и поднялась на небо. А осколочек, что не доглядела, опустился на самое дно реки. И прямо в прозрачный перламутровый дворец к русалкам. Ярко осветился тут русалочий дом — все лестницы, опочивальни, залы. И не было песчинки, что не вспыхнула бы самоцветом. Играют русалки осколком — месяцем ясным.

Не может от яркого света заснуть Водяной Царь. Забрался в самый темный чулан, а и там свет. Стал тут царь с боку-на-бок ворочаться, волны на реке подымает. Ходят волны, ворчат, седой пеной закипают. А спать-то царю охота — как зевнет, река через край переливается, по лугам расплескивается, в камышах гудом гудит.

Зовет Водяной Царь старого слугу водяника. Старый водяник — руки, ноги коряга, глаза лупленые, хвост осочий — тут как тут.

— Иди, — говорит ему царь, — к дочкам к русалкам, вели им свет потушить: поздний час — спать пора, да скажи им, коли со светящейся заморской рыбкой играют, пусть под камень ее схоронят; коли в сети звездочку-блестунью заманили — отпустят на волю, коли у рыбака фонарь стянули — на дно лодки кинут: хорошего мало русалкам с людьми знаться!

А как скажут русалки грозному подводному царю, что самая маленькая русалка, его младшая дочь, серебряную тень луны разбила, а теперь лунным осколком они забавляются.

Но тут загорелась заря. И прямо в речку полезла освежить себе холодной водой лицо. Вокруг — и река и небо — все ало. А вот и солнце — и день поднялся. Тусклым стеклышком мутится лунный осколок. Угомонились русалки, спят. И Водяному Царю вольготно: спи, сколько спится, наверстывай ночь.

На другую ночь, только что Водяной Царь завел глаза на ворчунью сонную волну, опять весь подводный дворец осветился — и был такой свет, ровно все звезды с неба в реку упали.

Зовет Водяной Царь своего старого слугу водяника-корягу и велит идти к дочкам-русалкам: чтобы свет потушили.

— Да скажи им: коли с рыбкой светящейся заморской играют, пора отпустить ее в дальние края, да наградили б рыбку из царской жемчужной казны; коли звездочкой тешатся — пока еще ночь, пусть отпустят на небо, а коли с фонарем рыбака забавляются, худо будет, сам приду.

Ни с чем вернулся к Водяному Царю водяник: как признаться русалкам, что это не фонарь, не звезда, не рыбка-огонек, а серебряная тень луны, и всего-то осколок, а светит как сама луна!

Заря лицо свое небесным полотенцем вытерла, и все вокруг — и река и небо — розовеет, а лунный осколок, бесцветное стеклышко, на дне реки лежит.

Пораздумали русалки, жалко им перламутровых ушек: надерет отец. И закопали лунный осколок в глубокий песчаный колодец.

Потянулся еж, порасправился: больно солнце горячо.

— А как звали ту русалочку? — спрашивает Марфинька. — Ромашка.

У Марфиньки сердце екнуло: прошлою ночью и вправду из ромашки русалка вышла. Лапы у зайки смирно не сидят: к реке побежать, еще разок взглянуть на русалку.

Пришла Марфинька к речке. А на берегу ромашек видимо-невидимо, поди узнай, в какой ромашке днем прячется русалка.

И стала Марфинька изо всех сил цветы трясти. Заплакали ромашки: невмоготу им стало. Вот бы тебя кто, Марфа, за уши так отдергал! — И стыдно зайке и обидно тоже, на русалку сердится: гордая эта русалка, дружить со мной не хочет!

А серебряных рыбок в речке полно. Любуется на них Марфинька, гадает: вот бы мне хвост золотой, карпий — сама бы не хуже русалок плавала, на самое дно реки нырнула б, с тенью луны играть!

Да так размечталась, распрыгалась, словно и впрямь русалка — да в воду и хлопнулась. Хорошо, что не глубоко было, да спасибо еще ивовый куст за уши вытащил ее на берег.

Продрогшая пошла Марфинька домой. Запечалилась: и хвост не поможет золотой карпий — не быть ей подружкой русалки, у которой русалочки белыми лепестками волосики на спине играют, а глаза — незабудки. Да и очень в воде холодно и страшно.

Нагрел еж на солнце хорошенько лапы. А Марфиньки все нет. И пошел еж на розыски. Сидит Марфинька у себя на пороге, на солнце глаза щурит.

— Почему не пришла сказку слушать?

— Не хочу твоей сказки, — отвечает Марфинька, — злая твоя русалочка, не захотела мне показаться.

— Вот как! А зачем ей с тобой дружить? Это ты злая, сколько ромашек помяла!

Все знает Еж Ежович, ничего от него не скроешь.

— Ты наперед заслужи дружбу.

А как заслужить — ни слова, а загадал загадку:

— Кто на коне, кто пеш идет по той же дороге, но не всегда приходит первый тот, кто на коне едет. — А теперь слушай сказку.

Вернулась луна к себе во дворец, и в тот же час призвала волшебную птицу Каду — первая она советница у луны, и строго-настрого наказала ей склеить лунную тень, а сроку — три года и три дня.

Три года и три дня промучилась птица Каду над осколками, но как ни мудрила, складывая да перекладывая, а одного осколка все нехватает, и нет полной тени луны. Измаялась, да и срок на исходе. Провела тут птица Каду волшебным крылом по лицу лунной тени. Как от глубокого сна, очнулась лунная тень и принялась потягиваться да охорашиваться. Глянь, а кончика носа и нет.

Заплакала лунная тень, пошла к луне.

— Не тужи, — говорит луна, — то ли на свете случается! И в тот же час отправила ее на землю — искать осколок. Стояла поздняя осень. Грустно гляделись в воду обнаженные деревья, дрожала от холода травка, валилась на землю, туман серым неводом покрыл реку. Русалки не подымались на берег, а спали в своем студеном подводном царстве.

Хрустальной рыбкой нырнула лунная тень на дно реки и поплыла к русалочьему дворцу. Там одну за другой переворачивала она певуньи ракушки, под все камни заглядывала. В зарослях вся ободралась, а осколка нигде нет. У рыбок стала было допытываться, ну да рыбки, известно, не очень разговорчивы, тайну крепко держат. А русалок разбудить боязно: не заметишь, сцапают. Как в самом дальнем углу наткнулась она на слепых мышек. Мышки все ей и рассказали про осколок: каждый год осколочек подымается со дна реки чудесным стеклянным цветком, да так ярко светится, что вот они, мышки, залюбовавшись, ослепли.

— Достань нам новые глаза, — сказали мышки, — а как осколок со дна реки подымется, мы тебе его живо доставим.

— Что это ты, Марфинька, ушами все прядешь?

— Да больно жалко слепых мышек!

Солнце бочком с горы съезжает, ежик потягиваться стал.

— Завтра, пообещал, доскажу сказку, прощай!

Разорвал во сне свою пуховую подушку беспокойный ветер. Не видать солнца. Белыми перьями покрылось небо.

Все глаза Марфинька проглядела, а ежа все нет. И пошла она к своему однолетку к розовому кусту — к шиповнику, чтобы разгадал ей ежиную загадку. Марфинька считает, что деревья, они самые мудрые в лесу, а мудрее всех ее сверстник шиповник.

Подумал шиповник и говорит:

— Нелегкую загадку загадал тебе, Марфинька, еж. В день не разгадаешь и в два дня трудно. Дай сроку три дня. А ты и сама загадай ему, вот послушай: — Одна половина дома под землей, а другая на земле, не ходит, хоть лапами машет, как птица крыльями, и нигде не бывая, больше знает, чем все перелетные птицы, чем трава, что всякий год новая, чем земля, что все покроет. — А ну-ка, пусть скажет!

Пришел по вечеру еж к Марфиньке чайку попить.

— Сказывай сказку! — ластится Марфинька.

— Ну ладно, — ухмыльнулся еж, — слушай.

Вернулась лунная тень на небо затуманенная. Шутка сказать: достань восемь пар мышиных глаз! И встретила птицу Каду — птица, сидя на завалинке, алмазные лунные туфельки чистила, тут лунная тень все ей о мышках и рассказала.

— Во дворце русалок, в самом дальнем углу, скучают слепые мышки: требуют за осколок восемь пар мышиных глаз, да таких, чтобы от яркого света не полопались, днем светили, как ночью, да сквозь землю все бы им видеть.

— Не тужи, — говорит птица Каду, — не такое еще на свете бывает.

И поднялась Каду во дворец к луне. И пока луна спала, тихонько отпилила у нее ноготок с безымянного пальца, и с ноготком прямо к себе в башенку, мастерить мышкам глаза. И постаралась: глаза вышли на диво, да что, лучше настоящих, и светлее и зорче и заманчивее — на то она и волшебница, птица Каду.

Утром, чуть свет, серебряным лучом скользнула лунная тень на самое дно реки прямо в заброшенный угол к слепым мышкам. И подает каждой мышке за номерком по два глаза. И наказала мышкам крепко беречь их: пока-то у луны отрастет ноготок, ждать полвека.

От радости мышки чуть не защекотали лунную тень своими длинными усиками. И передали ей из лапок в лапки осколок. Поднялась лунная тень на небо, рада-радешенька. И в тот же час птица Каду приклеила ей к носу осколок.

— Да глянь, вот она! — и еж показал на бледную тень лупы, что вдруг из-за леса выглянула, — должно, на речку ходила к мышкам в гости.

— И впрямь, — думает Марфинька, — у тени луны нос будто длиннее стал.

— Спать пора, скоро сказка сказывается, да не скоро на свете все делается, — почесав лапой за ухом, задумчиво промолвил еж.

Прошел, чуть шурша листом, через лес ветер: прогуляться по полю. Погасла на небе лунная тень, и на ее место вышла светлоокая красавица луна.

Марфиньке так и не удалось повидать русалку, но память о ней — о ромашке — запала ей в сердце. А загадку ежа о пешем и конном на третий день разгадал ей шиповник: кто идет прямо к цели, всегда будет первым. И Марфинька поняла, что дружба так не дается, а надо заслужить: она непременно увидит русалку и подружится с ней, но когда это будет?

Не забыла Марфинька и ежу загадать шиповникову загадку.

— Да тут нет ничего мудреного, — сказал еж, — и кто это лапами машет, а не летает? — да только одни деревья. Загадка лесная, тебе ее шиповник загадал. Твоего ежа пытать — только время терять.

ЗВЕЗДЫ ЕЖИКА

асцвела на поле мать-и-мачеха — желтые цветики. Засинел в лесу подснежник. А по багряным зорям длинным черным караваном торопились журавли из-за моря.

Чинили грачи свои старые гнезда, а жаворонки — те и дрались с песнями, и подымалась песня с земли за облака. И от пения, суетни, немолчного гомона, проснулся лес.

Еж, как и все лесные жители, занялся весенней уборкой: очищал от талого серого снега травяной коврик. А ежиха сидела на заваленке: ждет, когда еж кончит работу.

— Вот что, еж, — говорит ежиха, а были они бездетные, — пошел бы ты за детками. Сходи хоть сегодня, глянь-ка день-то какой — благодать!

Протер еж чистой тряпкой каждый лист у папоротника, что жил у самого дома. Посмотрел вокруг, все ли блестит для приема гостей и пошел на речку. Там, на берегу, нарвал красных прутиков ивы и принялся ладить корзину. И с корзинкой прямо в лес. Выложил дно подснежниками, оторвал у фиалки листок, тряхнул легонько рябину — и посыпался в корзину рябиновый цвет. Все для деток хотел еж покраше да помягче сделать. А для себя только палку у вербы выпросил. И как наказала ежиха, пошел за детьми в стеклянный дворец, а по нашему в самый настоящий огородный парник.

Искал еж малых ежат и в цветной капусте, и под красным кустом герани. Перемял весь салат толстыми лапами, да нет, что-то не видать. Решил, другие ежи опередили. Собрался было ни с чем домой уходить, как у самой дороги наткнулся на опрокинутую лейку. Заглянул в нее на всякий случай — а в лейке и впрямь ежата: пять сереньких веселых колючих шариков. Выгреб еж всех ежат до последнего на свет — на ласковый Божий, бережно в корзинку положил и понес домой: то-то ежиху порадует!

А как раскрыла ежиха корзинку, а ежата все, как один, не отличишь. И повязала она каждому лапу цветной шерстинкой.

У сына красной шерстинкой перевязана лапа, и назвала его ежиха Ваней, что по-ежиному: алый цветок. А дочек — Катюша, Нютка, Дуня, Тося. Все имена будто по нашему, а у ежей — по цвету.

Ежиха нагнулась над корзинкой взглянуть на ежат, да так взглянула, что они сразу полюбили ее словно родную мать. И пищат в один голос жалобно: «есть хотим!»

Поила их ежиха сладким молоком, пеленала, баюкала, песни им пела ежиные.

Растут ежики, обрядились в шубки из колючих иголок; а при опасности знают в клубок свертываться, и как у ежей заведено, дочки матери по хозяйству помогают, а сын вместе с отцом лес сторожит.

Поздним вечером, когда в лесу все спит, повел отец Ваню в ночной обход.

А как увидел Ваня звезды, так они ему полюбились, и идти никуда не хочет. Сел на пенек, на небо уставился. И только когда последняя звезда погасла, вернулся домой.

И на завтра тоже.

Как-то вышел ежик во двор. Глухая темень — ни неба, ни звезд. Хотел было назад в норку, да ненароком глянул на землю — а у самых его ног в траве на кустах звезды. Побежал Ваня домой за кувшином, был у них кувшин, в который мать собирала поутру росу ежатам рыльца мыть, и стал он в кувшин, не считая, звезды класть. Набрал до краев, а как вернулся домой, высыпал звезды па пол. Осветился ежиный дом — в окно если б кто заглянул, решил бы: пожар.

А звезды взялись за лапки, хоровод завели, лопочут меж собой, а голоса у них тоньше тоненьких, пискливые.

Прислушался Ваня: все о скучном говорят звезды. Не стал и слушать. А когда уходили, не задерживал.

Утром сестрицам рассказывает, как целый кувшин звезд набрал, и какие звезды вблизи смешные да глупые.

— Какие ж это звезды, — говорят сестрицы, — это светляки!

И спрятались под иголочки, чтоб посмеяться вволю над незадачливым братцем.

Загрустил Ваня.

— Неужто, — думает, — все звезды такие?

И с той поры из дому ни на шаг. Ровно старик, все у печки, у огонька, лапы и в самую жару греет.

Захотелось матери развлечь Ваню и повела она его ежиной тропкой прогуляться по саду.

В царстве роз, голубых стеклянных шаров очутились они. Ежик ахнул — он не рвал цветов, не помял травы; осторожно ступая по разноцветным камушкам, шел он за матерью волшебным садом. А как увидел астры — в сияющих желтых цветах узнал звезды. И тут же отпросился у матери сад стеречь.

Хоть круглый год сидеть бы ему под яблоней караулить яблоки! Янтарным грушам счет вел. Не наглядится он на звезды-астры.

Как-то садовник увидел ежика и принялся выгонять самозванца сторожа.

Засуетился Ваня, как бы весь сад с собой унести. Взвалил на колючую спину три яблока — три красные солнышка. На ходу потянулся достать хоть одну астру, да очень высоко звезды растут: не достал.

— И не надо, — думает Ваня, — а вдруг опять светляки.

И побежал домой.

Дома бережно расставил он яблоки на подоконнике, чтобы не скучно им было, в окошко глядеть могли. Да сестрица обжора Тося, когда Вани не было дома, не вытерпела и съела одно солнце. И сколько в этот несчастливый день пролилось ежиных слез: таскал Ваня Тосю за иголочки, плакала Тося, а Ваня от обиды еще того пуще заливался. А два другие яблока, сидя на окошке, заскучали: со щек румянец сошел, пожелтели, сморщились — да взяли и померли.

На Ваню новая блажь нашла: с лисой вздумал дружить. Начал он с нею вместе гулять — где лиса, там и ежик. И все потому, что у лисы в глазах две зеленые звездочки прыгают. Не наглядится Ваня, прямо влюбился в лису.

Пошел он с лисой на речку, на берегу посидеть. Предложила ему лиса — «давай, еж, на лодке кататься!»

Забрался ежик на корму, лиса села за весла. И поплыли они.

Чуть только от берега отъехали, лиса и говорит:

— Вот что, еж, у меня, видишь, аппетит разыгрался, я тебя съем!

Глаза у лисы не звезды, а по совиному на ежика смотрят.

Ваня от страха назад подался, и кувырком прямо в воду.

Лиса за ним. Да уключина за хвост ее придержала:

— Постой, лиса, за прокат уплати, не то хвост оторву.

Пока лиса с уключиной торговалась да ерепенилась, подплыл еж к берегу. А на берегу из-под каждой кочки серенькие бодатые сумерки лезут, да лягушка лениво квакает.

Отряхнулся еж и поскорей домой. На пенек сел и задумался. Стал иглы оттачивать — давно пора за ум-разум взяться: в лесных дозорах отца заменять.

Светляки по ночам ежу путь освещают. Неслышно идет он по густой траве, раздвигает кусты, зорко смотрит, все ли в порядке в лесу!

А в предутренней мгле усталый, счастливый, возвращается ежик домой, в шубке усыпанной блестящими росинками — и как ими гордится Ваня! Теперь-то он точно знает, что эти росинки и есть настоящие звезды, и других звезд ему не надо.

ДИКИЙ ГОРОШЕК

- А знаешь ли ты, — спрашивает еж зайку Марфиньку, — почему горошек цветет на одном стебле всякой краской? А было когда-то совсем не так.

Смеется зайка: чего еж не выдумает!

А еж пригладил себе колючки и за сказку — слушай.

Ранней весной, как отцветет подснежник, с горки на горку все выше идет солнце на солнцеву гору, и запестрят в лесу среди других цветов цветы горошка.

А был когда-то горошек синий, синее лунных теней, а красный — вечерняя заря, и белый — белые, в теплый день проходящие облака.

Говорят цветы друг другу: кто из нас краше, какой цветок богаче? Слышали деревья и туда же — вмешались в спор: лапчатый клен, береза, понурый орешник, терн-колючка — кто из вас краше, какой цветок богаче?

Соловей в лесу волшебник — бывало, как зальется, в миг порешит все нелады, и позабудешь обиду. А был соловей в отлете. Шумел листвой ворчун дуб; надрывалась ольха: остановитесь! Да все ни к чему. И попало ж клену от терна, а папоротники так и валятся валом. Березы сбились тесней, подняли вверх узорчатые рукава, и белые, дрожат от страха: сдаемся! Орешник в сторонке и никак не решит за кого.

Бьется горошек, градом наземь сыплется — не устоять!

И чем бы кончилось лесное побоище, кто знает! Потом говорила бродяжка улитка, будто верх взял синий горошек. Но тут из чащи вышла чаровница Ульнара.

Ты слыхала о чаровнице Ульнаре? Она никем в лесу не судима, ей самой судить и решать ссоры леса.

На кленовых качелях качается Ульнара. Серый волк лапой подталкивает качели. Укачал серый, убаюкал. И видится Ульнаре не волк, а лесной царевич Урман стоит перед ней, сияя. Берет царевич перстень, камень ночью без луча светит, самоцвет играет. И только хотел надеть ей на палец, как по лесу скрип, и стук, и топот, будто в несмазанных сапожищах ходят. Ульнара и проснулась.

В сердцах вышла Ульнара из чащи. Паутинкой сон еще вьется. Подняла она волшебную палочку — чары судьбы — и в тот же миг все затихло. И лес, как вкопанный, не шелохнется.

Сказала Ульнара горошку:

— Никогда меж вас больше не будет расчета, нераздельно до века на одном стебле будете цвесть всяким цветом.

— Как обездолеет лес! — вздохнул странник ветер.

Ульнара прикрыла свои земляничные ушки, не слышит.

А цветы молчанки просят:

— Сжалься, помилуй горошек! — И цепляются за ее берестяные легкие ноги, за ее золотые змеиные косы.

И в тот же миг вместо душистых молчанок стал при дороге скучный репейник.

Горошек в слезы, и особенно плакал белый — белые, в теплый день проходящие облака.

Ульнара вспомнила серого волка — не волк, Урман царевич, и еще вспомнила — в глазах горят самоцветы. Она обернулась тоскою-птицей, взмахнулись вечерние крылья, и улетела.

Расступились клены, поднялся с земли папоротник, охорашивались березы, а орешник так и стоит в сторонке: ничей.

С той поры горошек цветет всеми красками на одном стебле. Судьба лист крутит, придорожной вьется пылью — и мало ль во что еще может превратить чаровница Ульнара! А репейник, как неотступно цепляется за каждого прохожего и ветру беспрестанно кланяется. И разве можно в живом погасить надежду? Я уверена — кто-то придет, снимет чары, и опять из колючего синеносого станет репейник нежным цветком — молчанка.

— Смотри, Марфа, будь довольна тем, что есть. Или не отчураешься: превратит тебя волшебница в мухомор.

— Хорошо говорить, мухомор! — думает Марфа, — а изволь неподвижно грибом на одном месте торчать!

Ухватилась за лапу ежа, так спокойнее, и пошла его проводить до ежиного дома.

ЕЛКА В ЛЕСУ

Идет Миша по свеже-протоптанной тропке: топ-топ. Да поскользнулся. Хвать за ветку, что пониже, еле на ногах удержался. Хрустнула ветка, чуть не сломалась, а дерево обиделось на такую Мишину неучтивость и засыпало ему за ворот снегу:

— Вот тебе, получай, косолапый!

А Мише и горя нет, ему сегодня весело: нынче в лесу для зверей елка. Хлопотала медведиха со своим черно-бурым, зато расчудесная елка получилась: сластей, игрушек, разноцветных шаров поразвесили, даже хлопушки с сюрпризами. Белке в хлопушке настоящее ружье досталось; то-то смеху было! Не попадись теперь белке охотник, не сдобровать.

На соседней елке разместился хор: снегири, зяблики, чижи; совы и безголосые, а в хор тоже попали. Ждут дирижера сороку. Хоть и с опозданием, а все же явилась. Оно и понятно: на то она и знаменитость!

Привели звери своих деток зверят: развлекайтесь! Тут же и хоровод завели.

Как ни мучились с сыном дикого кабана, а и самой простой песни не одолел: все свое хрю-хрю повторяет, просто срам в такую ночь. А лягушка так расквакалась, что пришлось ей игрушечной бабочкой рот закрыть. Да и поделом тоже: вместо того чтобы в эту пору под землей спать и летние сны видеть, она на елке квакать и плясать захотела! Звездочка, как увидела такое — не долго думая, в путь на землю собралась, да за верхушку елки и зацепилась.

Блестит звезда яркая, глаз оторвать невозможно.

Рыжик от восхищения так и присел на задние лапы, уставился на звездочку; боится и ухом пошевельнуть: а вдруг, думает, все исчезнет? А звездочку страх как хочется потрогать, подержать в руке!

Рыжик прыг-прыг вокруг елки:

— Елка-елочка, наклонись, милая, хочу на звезду поближе посмотреть!

А елка протягивает Рыжику ветку, на ветке медовый пряник:

— На, Рыжик, забавляйся! Звезда гостья залетная, нездешняя.

— А что сделать надо, — спрашивает Рыжик, — чтобы звезда земной стала?

Как услыхала звездочка, тоненько так рассмеялась, тысяча серебряных колокольчиков зазвенело, разнесся звон далеко по нолю, по бору, прокатился по речке и притаился у берега.

Говорит звезда:

— Только раз в году схожу я с неба на землю, на звериную елку: хочу вас зверюшек потешить и самой на земле побывать. Но мне пора в путь собираться к моим сестрам звездам, заждались, поди, ждут моей сказки о звериной елке.

— А ты останься, звездочка, с нами жить!

— Не могу, Рыжик, — отвечает звезда, — но коли охота, возьму тебя с собой.

Потянулся Рыжик к звезде лапами и полетел.

Летит Рыжик, крепко за звездочку держится. Путь дальний. Звезд не счесть, не перечесть, красным тюльпаном Марс горит. Все так ярко, громадно, и краю не видно. Нагляделся косой, в глазах зарябило, и стало Рыжику скучно: домой на землю хочется. — Отпусти! — просит он звездочку. — Теперь нельзя, — говорит звезда, — а ровно через год, как на землю спущусь, и тебя с собой возьму. — Заплакал Рыжик, вспомнил свою маму зайку, тихий ельник, полянку, вся-то в снегу, белая. И на что променял он свою веселую жизнь!

— Да проснись ты, Рыжик! — будит его мать зайчиха, — елка кончилась, пора домой. Не стыдно тебе: заснул! — и сует ему в лапу медовый пряник и игрушки: серого кота в красных сапожках и большую серебряную звезду.

А Рыжику стыдно признаться матери, как он затеял на небо летать, когда на земле так чудесно.

ПОД ОБЛАКА

тал Рыжик подрастать, а чтобы лучше сделаться, да умнее, ан нет, будто даже поглупел. А все зависть!

У мамы-зайки работы по горло, а Рыжик к ней как пристанет:

— Почему, мол, у братца уши длиннее и пушистей, чем у меня, а у сестренки нос утюгом, да еще в крапочку?

Что тут ответишь? А он свое, прямо изведет. Даже похудел заметно: на штанах пояс стягивать надо. И таким гоголем сделался, все в лужицу, как в зеркало смотрится.

— Вот нарву тебе, Рыжик, уши, — пригрозил ему отец, — если еще перед зеркалом вертеться будешь! Так-то!

Печалилась мама-зайка: уговорами да наказаниями пробовала Рыжика образумить. А ему все нипочем. Что ни увидит, ко всему зависть.

Увидит автомобиль на большой дороге, Рыжик за ним наперегонку: кто скорей? А в сердце закипает: «не я, пыхтун быстрее бежит!» А когда над верхушками деревьев пронеслась стальная птица, у Рыжика чуть сердце не разорвалось: «как это так, и почему не я?» Воронам он, видите, не завидовал, другим птицам тоже нет, все свои, неинтересно как-то, а вот чужаку позавидовал.

И задумал Рыжик: «влезу на дерево, и что твоя стальная птица, взовьюсь и полечу».

Помогали Рыжику зайчишки приятели, поразвесили плакаты и в лесу и на поляне. Всех зверей оповестили, и своих и дальних:

Мышь да филин,

Зверь и птицы,

На полянку всех прошу,

Где с березы без усилья,

И без страха, для веселья

Я полет свой совершу.

Первый зверь в лесу,

Я без крыльев полечу.

На такое необыкновенное зрелище всякий лесной и полевой житель спешит: кто пеший, кто конный, а кто и воздушным порядком. Всякому охота на первого лесного летчика поглядеть.

Которые звери издалека, те накануне расположились на ночь табором. Какой-то зверюшка, с очень смешной острой мордочкой, втихомолку сплетничал, уверяя черепаху, что у зайца про всякий случай припрятан парашют-лопух. Тут же и ворона-ворожейка: подходи, кому любо судьбу свою узнать. Тут же и Миша бесплатно «медвежью комедь» зверям в утеху разыгрывает. Много собралось зверей: у кого шуба побогаче, у кого зубы подлиннее, а у кого когти острые; известно, народ разный.

— Ой, батюшки, совсем задавили! — закрякала уткой гусыня, что приехала из соседнего села со своим семейством.

— А ты, тетка, — учит Миша, — не лезь на самую середку, ты бочком.

— Держи, лесной народ, левее! — кричит в рупор распорядитель петушок, серебристый голосок.

А зверь идет и идет. Народищу на поляне, негде яблоку упасть.

У какой-то хвостатой длинноперой франтихи шляпку стяпали, кому-то лапу отдавили, а лягушка, так та в общей давке деток своих лягушат растеряла.

— Ничего, — утешала лягушку цапля, — ноги длинные, доскачут.

Всеми правдами и неправдами звери, наконец, разместились: ждут с нетерпением полета.

Увидя своих и чужаков, что запрудили поляну до отказа, возгордился Рыжик, да так задрал голову, что почитай не голова у него на плечах, а полено торчит.

Карабкается он на березу, а ветви под его лапами хрустят, уговаривают:

— И куда ты, косой, не за свое дело взялся, упадешь ведь, неровен час! слезай, да поскорей, пока ребра целы, пока ветки держат тебя, да поддерживают.

А Рыжик ничего и слышать не хочет: еще крепче лапой по веткам, по листьям бьет.

— Нате, знайте меня, зеленогубые. Вам ли, глупым, мне совет давать!

А случилось, что мама-зайка последняя узнала о затее сынка. Рыжик как раз поднялся на самую верхушку березы и готов был размахнуться, чтоб начать свой полет.

«Спасти своего Рыжика!» — думает мама-зайка, бежит, вот-вот душа вон выскочит. О ветки шкуру себе изодрала, через рвы лягушкой прыгает, ласточкой несется…

Летит Рыжик с березы, да не вверх, как думал, а вниз головой. И убился б до смерти, не догадайся мама-зайка: вовремя подставила свой передник.

Ни слова не сказала ему мать, поняла, что и так сынок ее жестоко наказан. И ни живого ни мертвого понесла домой, да поскорее уложила в постель.

А звери, между тем, собрались вокруг заячьего дома, требуют героя: ведь неважно, что Рыжик полетел не вверх, а вниз, полет-то он совершил.

— Хвала герою, — кричат, — хвала первому лесному летчику зайцу Рыжику за полет со спуском по прямой без остановки!

Скрыла мама-зайка, в каком неприглядном виде сынок-герой. Подходит к окошку, благодарит всех зверей и птиц за честь.

— Извините, мол, очень устал, как-нибудь в другой раз.

А Рыжик в клубок свернулся и глаза ушами прикрыл от стыда.

И куда девалась спесь и зазнайство! Стал с той поры Рыжик умнее да задумчивей, матери и отцу в помощь. А березка ему вроде как родная тетка, частенько он бегает к ней полдничать, берестой объедается.

ЛИСИЧКА КАТЮША

- Мама, милая, — просит лисичка Катюша, подержи меня немножко на руках!

— Да как же это можно, Катя, — отвечает мать, — ты уже большая.

— Нет, никогда, мама, мне большой не быть: такая вот, как есть, навсегда останусь.

Больна лисичка: как пригнется к земле да заведет кашель, маме лисе солнце вовсе серым кажется, а родной лес вражьей пущей. Слезы незаметно лапами утирает.

Пришел заяц Рыжик, уселся на скамейку у самых дверей, не надолго, значит, не утомить, не надоесть Кате. В руках букет душистых полевых цветов мнет.

— Что это ты, Рыжик, — журит его мама лиса, — опять цветов нанес!

Не очень-то ей нравился заяц, как приятель для дочки. А Катюша взяла у Рыжика цветы и просит:

— Свари мне, мама, из цветов чаёк: может, в груди полегчает.

Варится цветочный чай, вода пузырьками ходит.

Говорят ромашки: «Мы Катюше грудку облегчим!» А колокольчики позванивают: «Уши промоем!» Лопух поет: «А я, что я могу, лопух!» Отвечает лопуху вода: «Ты, лопух, варись — разварись в зеленом цвету. Мы Катюше брюшко разотрем». А маки слезают с печи: «В нас много дурману: можем только голову Катюше повредить!» И самым что ни есть коротким путем через оконце пошли в поле рожь украшать.

Напилась Катюша теплого чаю, и всю хворь как рукой сняло.

Знакомый мужик повез Катюшу в стоге сена на ярмарку кумач покупать: вишь, Катюша заневестилась, да не за простого, за самого Лиса Патрикеевича. Не верит своим ушам Рыжик, спешит к лисьему дому.

Лисьи хоромы ровно солнце светятся. Мама лиса все в окошко глядит, протирает тряпочкой: не едет ли дочка? Не замечает, видно, что косой гостюшка пригорюнился.

Вышел Рыжик тихонько из лисьего дому. Переполнилось горем заячье сердце: некого больше милой сестрицей звать, подарками тешить. И закапали заячьи слезы на цветы полевые.

Поднял голову мак, улыбнулся:

— И не стыдно тебе, косой, убиваться! Пойдем лучше другую невесту искать из рода ушатого-усатого серозаяшного.

Протер себе Рыжик глаза, приосанился, махнул лапой:

— Прощайте! — крикнул лисам, и с пунцовым маком в путь-дорогу пустился — зайцам голову дурить и себя дуровать: жених!

СЕРЕБРЯНЫЙ ОДУВАНЧИК

идела как-то зайка Марфинька под березой. А береза была такой белой да кудрявой, и расставаться с ней не охота.

— А знаешь ли ты, Марфинька, куда вечером солнце из нашего леса уходит? — вдруг спрашивает береза.

Нет, не знает зайка.

— Разве что спит где-нибудь в овраге за лесом?

— А вот и нет. Послушай, что говорит ворон: «Когда солнце уходит от нас вечером, оно идет в другие страны, что по ту сторону горы». Если бы я умела прыгать как ты, я давно побежала бы посмотреть, что там за горой.

Марфинька долго не раздумывала, а прямо от березы пустилась в путь-дорогу.

Шла она шла, конца-краю дороги не видно.

Навстречу ей черепаха:

— Куда ты, Марфа?

— А иду в страны, куда солнце уходит светить ночью.

— Не дело это, — говорит черепаха, — непутевое ты затеяла.

И рассказала ей черепаха о смелом как Марфинька, серебряном одуванчике.

В некотором царстве, далеком государстве правил цветочным народом царь Золотой Одуванчик. И был у него сын, Серебряный Одуванчик. Такой пушистый, что все на поляне им любовались и все его любили: перекати-поле ему за коня было, мотыльки ему сказки сказывали, а пчелы его не трогали. И захотелось Одуванчику повидать новые страны. Снарядил он корабль, попрощался с отцом, Золотым Одуванчиком, и покинул цветочное царство.

В первый же день подул на море сильный ветер, сорвал с одуванчика всю его серебряную одежду. Приближенные, видя его таким жалким и общипанным, не захотели ему больше служить. И выбросили его за борт прямо в море. Поплыл, как умел. Одуванчик. И добрался, наконец, до неведомого берега. Тут подобрала его синица и принялась вить из него гнездо. И какое хорошее гнездо получилось! Оно было ярко-зеленое и никогда не увядало. Вывела в нем синица лазоревых деток, но синички, даже когда научились летать, и то с неохотой покидали свое нарядное гнездышко. Осенью, собираясь в теплые края, синички упросили мать взять с собой и гнездо, и полетели они, держа его в своих тоненьких клювах. А пролетая над морем, нечаянно уронили гнездо в воду. Волны подобрали его и понесли высоко над водой. И так Одуванчик им понравился, что сами серебряные, одарили они и его серебряной одеждой. Долго плыл по волнам Одуванчик, и наконец, прибило его к родной стороне.

Царь, Золотой Одуванчик, как узнал, что сын его, Серебряный, воротился, прибежал со всей своей пестрой свитой на голубой берег. Но сын, хоть и был таким же пушистым как раньше, а глядит строго.

— Что с тобой, — спрашивает царь, — что ты видел в заморских краях, чему научился?

— Многому, — говорит Одуванчик, — а главное тому, что всего лучше быть дома.

И вспомнил он, как на чужбине синицыным гнездом был и вниз головой висел.

— Эх, — думает Марфинька, — а вдруг синица из меня тоже гнездо вздумает вить? И понесут меня синички в клювах через синее море? А плавать-то я не очень умею. Пойду-ка я лучше домой под березу.

Так и сделала.

ЗАЯЧИЙ РАЙ

Повесила Марфа замок, золотой лопух, на дверь своей норки, и с узелком немудреного заячьего добра в одной лапе, а в другой корзинка с гостинцами, вышла в путь-дорогу к заячьему раю проведать отца.

— За синими долами, где в одну алую стежку небо с землей сходится, прямой путь, — напутствовал Марфу еж.

— О! о! о! — пела по заячьи Марфинька, скача по лесу.

И размечталась зайка: «как бы мне попасть в незнаемые страны: за волчьи тропы, за утиные болотца, за барсучьи леса, где заячий рай раюет?» И не заметила, как встал вдруг перед ней белый песчаный город, окружен высоким валом.

— Кто там ходит? — окликнул Марфиньку черный карлик, нос пупыркой.

Весь закован в блестящие латы, он грозно расхаживал по валу.

— Я странница Марфа, иду в заячий рай к отцу в гости, — и потянулась лапой куда-то за солнце, где этот рай раюет.

— Не махать лапами! — заорал на Марфиньку черный часовой: он еле на ногах удержался от поднявшейся песчаной тучи.

— Ты покалечила своими лапами немало нашего народу, и за это ответишь! — грозно пальцем указывая на Марфу, добавил подошедший к черному часовому тощий, ровно иссохшая былинка, носатый карлик, и спесиво принялся поправлять высокий, как сахарная голова, острый колпак.

Зайка от страха просто окостенела: перед ней на валу было видимо-невидимо черного народу.

— Да это никак самые настоящие муравьи! — подумала Марфа, разглядев под высокой сахарной головой недобрый муравьиный глаз.

Одним прыжком переметнулась Марфа за белую стену муравьиного царства и снова шла к небу, в дорогу недальнюю-неблизкую, туда, где заячий рай раюет.

Она бежала все быстрей на своих длинных заячьих ногах, прыгая через кусты и кочки. Незаметно пришел вечер, вышла луна, и обернувшись серебряным яблоком, медленно покатилась по небу.

В тихий вечер на сон грядущий рассказывают птицы деревьям сказки. Слушать их-не переслушать, Марфинька уж как навострила уши. И тихий вечер собирал эти сказки и укладывал, как в колыбель, в сердце зайки.

Но когда за большими птицами и самая малая пичуга, начав страшную сказку про одноглазого великана, перепискнула свое «жили-были» — незаметно поднялся ветер, собирая со всех четырех концов ветрова царства черные тучи. И полил дождь.

В лесу стало так темно, в закопченной трубе и то веселее.

А как клюнула, сверкая меж черных стволов, молния, зайка до того испугалась, земля и небо гремят! И у первой попавшейся лачуги принялась колотить в дверь кулаком:

— Отворите!

Дверь неслышно, пятясь, раскрылась, и два медвежьих глаза щелкой глянули на зайку. Это был годовалый медвежонок, против зайки великан.

— Где твоя мамка? — оробев, спросила Марфинька.

— Нет у меня мамки, охотники уволокли, пропала: один в лесу управляюсь. А ты кто такая, чего по лесу ночью бродишь?

— Я странница Марфа, иду проведать отца, ищу заячий рай.

— Ну ладно, ступай отогревайся. Ишь, водица-то с тебя ровно с рябастой березы.

Медвежонок обошел вокруг зайки и заковылял к огоньку греть чайник. Марфинька уселась на лавку. Лавка была крыта красным ковром — вышито мелким крестиком: медведихи работа.

Медведь уселся на табуретку, и растопыря лапы, как в зеркальце гляделся в свои горячие ладошки; его никакая гроза не пугала.

Сверчок за печкой чурикал, продолжая прерванную песню:

Бу-у-бу,

Ужо все вы, медведи,

Носолапы-мохнаты,

Нету на вас пропаду,

Уйму.

— А ты скажи, странница, ты что видела, или чуем знаешь, на что глаза востришь, уши сучишь? — говорил медвежонок, подкидывая в печку сосновые шишки.

— А вот послушай, ведьмедюшка, — подала голос, отогревшись, Марфа, — скажу тебе, что птицы на ночь деревьям сказывали.

— Я люблю неправдашные сказки! — медвежонок подцепил коготком с уголька золотую искру, и в его лапах заиграли, переливаясь, разноцветные огоньки.

— Да уж чего, не наши. Я с птичьего голоса записала, боюсь спутаться, — Марфинька полезла в свою корзинку и вытащила кленовый листок.

— Козий! — обрадовался медвежонок, — кленовый! Козы клен любят. Ну, сказывай!

Но свалявшийся листок был таким неказистым, весь измятый, разорванный, и в чем только держалась его кленовая душа! Самой козе не прочесть.

За печкой пел сверчок:

Бу-у-бу,

Ужо все вы, медведи,

Косолапы-мохнаты…

— Мо-ох-наты-косо-лапы, — подхватил медвежонок, в лад раскачиваясь на табуретке, — бу-у-бу.

Сверчкова да медвежья песня пуще всякой подушки ко сну клонит.

Свернувшись в трубочку, кленовый листок скатился с колен Марфиньки под лавку. Под лавкой расправился. И вся пичужья сказка ярко на нем выступила, как печатная.

В саду, у короля желтых роз, родилась дочь — белая роза. И уж как берёг, как лелеял ее король. Махровые маки, зоркие нянюшки, день и ночь склонясь над ней, жались друг к другу стеной. И медовой пчелке не дозволено было до нее касаться. А садовику-клопу велено за сто верст обходить ее травяную постельку. И было у нее три брата, нет четыре, и пять сестер, но по красе им было далеко до сестрицы — белой розы.

— А у меня, поди, тысяча братьев и тысяча тысяч сестер, — вспомнил кленовый листок своих сестер и братьев в блестящих зеленых одеждах, и всех их сразу увидя, улыбнулся.

Как-то в полночь в сад короля роз прилетел северный ветер, и на вьюжных крыльях унес белую розу в страну полярной ночи, где умирал юный принц, последний из рода Нойдов.

А как взглянул он на белоснежную королеву, потеплело у него на сердце. И в тот же час злой недуг ушел от него за льды, за ледяные скалы, и там рассеялся. И прижал счастливый принц к груди белую розу — свою невесту.

— И что так Марфиньке в сказке полюбилось? — недоумевал кленовый листок, — ничего необыкновенного, и без всяких медвежьих огоньков.

— Меня тоже сорвал северный ветер и унес от родимого клена, и не попадись я на пути в лапы к зайке, я, кленовый царевич, давно бы женат был на прекрасной принцессе, на белой розе! — засыпая под сверчковую колыбельную, хрустел кленовый листок.

Давно отгрохотала гроза. Прошла ночь. Сверчок перепел в который раз свою песню, и подвали к брюшку перинку из медвежьих оческов, спал под теплой печкой.

И только одному медвежонку не заснуть было во всю ночь.

— Подымайся! — говорил он, легонько тряся за плечо зайку, — а то я тебя нечаянно съем, время завтракать!

Марфинька оправила себе уши. За ручку попрощалась с медвежонком. И дальше в путь к заячьему раю.

А тут поднялось солнце, озолотило верхушки дерев, проснулись птицы, поползли букашки кто куда, всякий зверь раскрывает окна и двери своего жилья.

— С добрым утром, красное солнце!

Еле-еле бредет Марфа, зуб на зуб не попадает. Небось вчера в грозу лапы промочила. Замаялась, села на траву и заплакала:

— Заячий рай, где ты, заячий рай?

А лапы идти дальше отказываются.

Хорошо, что знакомый грач сжалился над Марфинькой и уговорил заячьи лапы отвести Марфу домой.

— А в рай? — плакала зайка.

— В другой раз, я сам тебя поведу, — обещался грач.

У постели зайки сидит Еж Ежович.

— Хорошо еще, только носом хлюпаешь, — выговаривал Марфе еж, — а то, долго ль, трясовица схватит!

— А я ее не схвачу!

— Она тебя схватит! — сердился на зайку еж.

— А расскажи мне, Еж Ежович, какой такой этот заячий рай? — просит Марфа, а глаза у зайки как два вареных бурачка.

— Да какой же еще, известно: капустка там, что твоя береза, такая высоченная, и лапами кочан не обнимешь, а морковка рыжая, скачет по дорожкам, чтобы зайцам вдоволь лакомиться. Да и веток еловых и вербочек вороха нарублены, то и знай грызи.

— А солнце ярко светит? — не унималась зайка, а у самой нос пунцовой редиской полыхал.

— Уж так светит, что… — поглядывая не без тревоги на пунцовый нос зайки, сказал еж, — что просто невтерпеж.

Марфинька и еще хотела бы ежа расспросить, но еж поднялся, закутал зайку потеплей, чего-то пошептал, подул, и пошел в свою нору.

— Ишь, егоза, чего задумала, — ворчал еж себе под нос, — покажи ей заячий рай, отца проведать. Да ведь без пропуска все равно в заячий рай не пустят. Сидела б лучше дома, у птиц песни перенимала. А то «о! о! о!» и вся твоя заячья музыка.

В норе, не зажигая света, улегся еж, протянул лапу, вытащил за зеленый хохолок из земли дикий лук, поел, и спать.

Сны ежиные, что райские, чудами и дивами через край полны.

СВАДЬБА МАРФИНЬКИ

ел заяц Рыжик по знакомой тропке, где каждый куст ему брат, каждая травка сестрица, и как-то равнодушно смотрел по сторонам — или мир для Рыжика тесен стал? Как вдруг слышит: стонет кто-то. Рыжик на зов бегом. В двух шагах от проезжей дороги в ушастых лопухах лежала зайка Марфинька. На перегонки скача с лихим кузнечиком, зашибла ногу, двинуться не может. Рыжик, не долго думая, взвалил зайку себе на плечи и понес домой. Мама-зайка Марфиньку приласкала, нос ей вытерла платком, утешила, дала поесть и уложила на печку отлеживаться.

А как лето пришло, нарядной толпой высыпали на свет Божий цветы: пройтись, погулять и на поле, и по лесу, и у самой реки — кто посмелей, те и в воду полезли. А Марфинька, хоть и вылежалась, но быть навсегда ей хромой. Ну, не беда — много бед и не таких еще по миру бродят. Марфинька не только на заячий глаз красотка: небольшая, в меру толстенькая, вся-то мордочка в круглых рыжих веснушках, а глаза такие раскосые, даже зайцам на удивление.

Думаешь, Марфинька вербами любуется, ан вовсе нет: Марфинька одуванчиком увлеклась. Жизнь у Марфиньки полна неожиданностей. Вот за ее раскосые глазки, да за круглые веснушки, влюбился Рыжик в Марфиньку без ума. Знать, скоро быть свадьбе: идти Марфе с Рыжиком под венец.

Постирала Марфинька свой единственный передник и повесила на куст, пускай сушится. А передник и расскажи все ветру про Марфиньку, что и сирота она и бесприданница, только и есть у нее, что он, передник.

А ветер взял да и вывел о том лисе узор на окошке, прожужжал медведю уши, всполошил бабочек, растрогал до слез ромашки. Вышли слезы росинками, солнце их выпило, да все про Марфиньку и проведало.

И пошла та весть от цветка к цветку, от птицы к зверю, и тут каждый стал готовить приданое Марфиньке, кому что по душе и по силе.

Что ни день стали прибывать подарки в заячью норку.

От лисы перина, тем и дорогая, что собственная лисы работа. Барсук, запершись у себя на ключ, чтобы ему не мешали, из собственной щетины сделал целый набор щеточек и щеток: одну Марфиньке для непослушного вихорка на макушке, другую Рыжику для усов; зубных щеток тоже не забыл. Вылез барсук на волю заметно полысевший, особенно на темячке, откуда легче всего ему было щетину вырывать: благо не каждый день подарки делать. От вороны сафьяновый кушак с заговором от боли в ушах, от злых собак, да от лихого охотника. А волк так ни до чего и не додумался, а только дал себе честное слово, что если встретит Рыжика, то его не съест, и вообще никого из их заячьей породы никогда и ни за что не тронет.

Были еще и другие подарки попроще, но Марфинька всему искренно дивилась и радовалась: знала, что ведь от чистого сердца.

А всех больше удивил Михайло Иваныч. Много ему пришлось помыкаться с подарком. Миша долго ломал себе голову, чего бы такого достать для Марфиньки, чтоб всех удивить. Да так ничего и не придумал, только башка затрещала, стал затейник охать, кряхтеть и решил маленько соснуть.

И снится Мише, идет он по незнакомой тропе. Кругом скалы, кручи и пропасти. Упадешь — не выберешься. А тут вышла луна. То серебряным рукавом махнет, то высоко над горами из-за туч выглянет и поманит к себе. Все выше да выше по самому небу идет Михайло Иваныч. В пять рядов горы-облака, потонул было он в облаках, еле-еле выкарабкался. Теперь никак по радуге тропа, по красным, зеленым ступеням подымается Миша. Как вдруг прямо перед ним стеклянный дворец, все насквозь видно. Приложил Михайло Иваныч лапу к глазам, больно свет яркий. И видит, в одном углу лунной пряжи целые полотнища набросаны, а ткут пауки: на голове короны, усыпанные алмазами, а животики и спинки из драгоценных камней, да таких ярких, спящей царевне не снилось.

И только подумал он о царевне, как выходит луна, милая девица. Глянула на Мишу, усмехнулась, ночь серебром одарила. Берет его за лапу и повела в свои лунные хоромы. А в тех хоромах вырублено четыре оконца, на все четыре ветровы стороны. Много работы у луны, как не замаяться, да и сбиться с толку легко: к кому выйти в какой час, кому просто показаться. Да и то иной раз случится, сонная с лежанки вскочит, да по ошибке подбежит не к тому окну: в такой день солнце с луной вместе среди бела дня встретить можно. Подвела луна Мишу к окну, пальчиком водит и объясняет:

— Гляди, Миша, видишь: идет по пустыне караван, ночь-то какая темная, устали небось, и люди и звери все на небо глядят, где я — а мне еще не пора выходить, я еще только косы на ночь заплетаю.

Высунулся Миша из окна: темь, зги не видать.

Эх, думает, вот и луна чудит, не хуже моей медведихи! Хотел было глаза зажмурить, нос сморщил, как когда на свою медведиху дуется, да луна торопит: скоро ей срок выходить.

Ведет она Мишу к другому окну, и опять объясняет:

— А эта страна, Михал Иваныч, называется Восток, для нее я всегда золотой выхожу, это страна сказок!

Хотел было Миша из окошка высунуться, на сказочную даль посмотреть, и вдруг вспомнил Марфиньку.

Попрошу, думает, у луны для Марфы подарок: авось луна не откажет.

А висел у луны на голубом атласном поясе серебряный ключик. Вот, думает Миша, лучшего подарка для Марфиньки не сыскать — и попросил для зайки ключ.

— Вижу, не дурак ты, Миша, — говорит луна, — а за выбор хвалю, поверни ключом в любую сторону, и что задумаешь, то и сбудется.

Тут Миша проснулся. Огляделся по сторонам, и только радости, что голова не трещит, а в лапе пусто.

— Ну, — думает, — сон неспроста.

И пошел Михал Иваныч к вороне: ворона ворожейка все ему докажет.

— Да, — говорит ворона, — коль луна приснится, значит к богатству, а ключ, так это просто сказано: к твоей кладовой. Не скупись, Михайло Иваныч, вынь да положь Марфиньке самое ценное, что имеешь. Что поделать, сон вещий. Не исполнишь — луну разобидишь.

Пошел Миша к себе в берлогу, засветил фонарь и спустился в кладовую. А как стал отпирать, видит, ключик-то тот самый, что у луны за поясом висел, сон в руку.

А в кладовой целая мастерская-пасека, под строгим дозором работают денно и нощно пчелы, весь мед Мише отдают, только что царицу свою голодом не морят.

Присел Миша на табуретку в последний раз своим добром полюбоваться, медку отведать.

— Вот что, — говорит, — пчелы-пчелки, жить нам вместе больше не пристало. Сон мне был вещий. Летите к Марфиньке, ей служить будете, как мне служили, верой и правдой.

Накинули пчелы своей царице плащ на плечи, прикрепили, да покрепче, корону к голове и полетели к Марфиньке.

— Сели нас, — говорят, — где знаешь; Михайло Иваныч кланяется тебе медовой мастерской.

Марфинька, чтоб не рассмеяться, лапкой рот прикрыла.

И на что ей, Марфиньке, медовая мастерская?

— Милые пчелки, живите по своей воле, селитесь, где сами выберете. Я зайка серая, мне под кустом жить, кусок неба среди веток беречь, на полянке ушами прясти, с ветром незнамо над чем посмеяться.

Проводила Марфинька пчелок, помянула о свадьбе. Улетели пчелы: прилетят, не забудут. Осталась она одна и задумалась: и кажется ей, что и межа поет, и ромашки, что стоят при дороге, тоже поют. Прислушивается Марфинька к звону-гомону земли, где кузнечики трещат, птички поют.

— Да, столько радости и песен в мире, что двумя заячьими лапами не захватишь. Вот разве превратиться в одуванчик и понести радость по миру и рассеять ее светлыми пушинками в каждой норке, в каждой лачуге, в каждом уязвленном сердце!

Настал день свадьбы, и какой славный выдался вечер! Сладко пахло липой, цвел шиповник. Светляки собрались спозаранку и расположились с двух сторон поляны: кто на кустах, кто на деревцах, то-то будет освещение, когда спустится ночь.

И кого только не было! Конечно, все зайцы с ближайших полян и полянок; бабушки-зайчихи, и те побросали свое вязанье, и им охота поплясать на свадьбе Марфиньки. Среди почетных приглашенных выделялась лиса в розовом облаке, оно как нельзя лучше шло к ее рыжей красоте. Сорока боком не прыгала, а преважно сидела между барсуком и белкой, и крылом, как веером, прикрывала глаза от соблазна стащить чего. Пришел волк со своим серым семейством и так тряс зайцам лапы, что и без слов было понятно — с добром пришел.

Оркестр пчел исполнил в честь Рыжика и Марфиньки свадебный марш, на смену им вышел хор кузнечиков в новых лаковых мундирах. И начался настоящий бал.

Михайло Иваныч, хоть и дулся на Марфиньку за пчелок — еще бы, распустить такое добро! — но под конец не выдержал, помирился: пускай себе — и пригласил Марфиньку на кадриль. На балу царило необычайное оживление, и все от души веселились.

Оркестр сыграл туш, и ежик, раскланявшись на все стороны, начал читать стихи, посвященные Марфиньке:

Ваша, Марфинька, душа —

Это летний садик…

— Что значит душа? — дергала Рыжика за рукав польщенная Марфинька.

— А это такая птичка, — ответил Рыжик, не желая перед молодой показаться неучем.

Хотя гости ничего и не поняли в стихах ежика, но всякий считал своим долгом похлопать в ладоши, и вышло так выразительно, что еж не на шутку испугался, наежился да бежать, хорошо еще — мама-зайка образумила: ежик вернулся смущенный. Но читать его больше не просили, и танцы продолжались.

Засыпали уставшие светляки, один за другим гасли огни: светает. Гости нехотя начали расходиться по домам. Каждый думал, что уже давно не было такой веселой свадьбы.

И я там была,

с лягушками весь вечер провела

за мудреной игрой

в свои козыри.

СЕМЕЙСТВО РЫЖИКОВ

авайте пойдем и сегодня в лес.

Жатва уже отошла. Хлеб связан в снопы. Из торчащей щеткой жнитвы синеют васильки, горят маки. Белые ромашки веселыми растрепанными кустиками стоят при дороге. Думаешь ты один, как вдруг вспорхнет целая стайка птиц, чтобы сейчас же еще веселее ринуться на другие снопы. Вдали синеет лес.

Вот мы и в лесу.

Сразу посвежело, о жаре и помину нет. Деревья, кусты, трава от теней и солнечного блеска в мигающих радужных переливах.

Вдруг проберется сквозь густую листву яркий луч и сверху донизу осветит елку. И увидишь ее всю насквозь: стройный ствол, дрожащие иголочки на ветвях и весь тот маленький мир, что живет у ее ног. Копошатся труженики муравьи, а красные букашки зацепились друг за дружку и идут караваном. Еловые шишки, наполненные душистой смолой, крепче пахнут, а высокая лесная ромашка подымает к солнцу опущенную головку и еще больше вытягивается на своем тоненьком стебле.

В терему в орешнике живут наши старые друзья: Рыжик, Марфинька и их дети. Зайдем проведать ушатых.

За то время, что мы с ними не встречались, Марфинька ничуть не изменилась: все те же золотые одуванчики-веснушки рассыпались на мордочке. А у Рыжика на шерстке взблеснула седина.

Деток у них трое: старшая Акуля, а какая она рукодельница, ни у зайцев, ни у белок другой такой не сыщешь: как примется вязать, всей семье на зиму штанов навяжет.

Толстый паук, развесивший под самым заячьим домом свои сети, позавидовал акулинину мастерству. «Какова работа! И краше и прочнее чем у меня получается. Попадись муха или комар, из такой сети не уйдешь!» Созвал паук своих сыновей паучат. «Ступайте, говорит, дети, к Акуле, да постарайтесь выведать ее тайну: как бы нам такие сети сплести. А не то, просто этащите». Пошел старший сынок, по дорожке прыгал, по веткам летал и добрался до заячьего дома. И прямо к пряже-лежала на столе перед Акулей. Увидела Акуля: большенный паук пряжу к себе тянет, испугалась, а Марфинька щелк его в нос. Испугался паук пуще Акули, да скорей на попятный — во двор; влез на пенек, выпустил нитку, и через сучки и ветки домой.

Пошел второй сын. Шел он шел, вот и заячий дом, да очень устал, и уснул на пороге. Подметала в ту пору Акуля избу, вместе с сором вымела паука из избы. Ждать-пождать, нету сына. Небось от пыли отряхивается! Подумал старый паук, и посылает меньшого: этот был самый проворный, и какие жужливые мухи, все его боялись. Шел паук по веткам, летел, перебрасывался, выглядывал да высматривал. А когда в заячьем доме все уснули, влез в окно, и из-под подушки у Акули вытащил голубой чулок, и долго не разваживаясь, потащил в свое паучье гнездо. Сграбастал старый паук акулин чулок, развесил между веток, сел в сторонке, и ждет улова.

Долго ждать не пришлось, две глупые мухи, увидя голубой коврик, поплясали на нем, покружились, лапки вытерли, и улетели. Глазам не верит паук, что за особенная пряжа: с виду и прочнее и гуще паутины, а муха не вязнет. И остался паук ни с чем! Поутру проснулась Акуля, лапу под подушку сунула, хвать, а чулка нет, и в рев. «Маманя, чулок пропал! новенький, голубой, нету!» Обыскали весь дом, все углы и щелки, и мышкину норку обыскали, нет чулка. Вышли во двор, глядь, а чулок меж кленовых веток висит-болтается. И как его туда угораздило — зайцы так и не узнали, чьи это проказы. С той поры стала Акуля на ночь свое вязанье на ключ запирать, а чулки под себя прятать — умница!

Вторую рыжикову дочь зовут Параша. И какая Параша затейница кушанье готовить, такие щи на бузинном цвету сварит, зайцы ели, не нахвалятся, а случись гости, который-нибудь да непременно объестся, так все и знали. А какие ставила соленья и варенья, лесничего Мишу не проведешь, в этом у него понятие, как у выдры на рыбу. На заячьих именинах уписывал он горшки, да и на дом еще дадут.

Позавидовала Параше лиса и взялась испортить повариху. Позвала ее к себе в гости, накормила и напоила лисичьей ботвиньей, а на загладку поднесла ковшик противного зелья, будто помогает от сглазу, хоть Параша на сглаз и не жаловалась, а так наперед — от лисьего чистого сердца. С той поры Параша сама не своя: варенье так насолит, что и в рот не возьмешь, а в соленье сахару навалит, тоже и с перцем путала и с луком ошибалась. Сколько добра извела. «Видно, лиса чем лихим тебя опоила!» говорит ей мать, а Параша как завоет, не только по всему лесу, а и за лесом слышно.

Лесничий Михайло Иваныч зайцев приятель, да и для лесного порядку, «это не дело, говорит, лисам зайцев обижать не полагается». Пошел к лисе и напрямик: «Чем ты, рыжая, девку опоила?» А лиса и говорит: «Ботвинья была на первое, потом гречневая каша, а на загладку поднесла ковшик полынного квасу. Я ничего плохого не думала». Медведь сразу понял, что это от наговорного полынного квасу: Параша ему жаловалась на горький вкус, и бегают в глазах звездочки. Лисе он кулаком погрозил: «доберусь!» А сам к Рыжикам. Ухватил Парашу за лапу и потащил за собой на речку. Параша рада и в речку, только б от лисьего квасу очухаться.

Поплевал Михайло Иваныч себе на ладоши, пошептал чего-то, потом зачерпнул полную горсть воды из речки и велит Параше выпить и горло прополоскать не дыша. Параша исполнила наказ медведя, и все как рукой сняло: ни горького вкуса, и звездочки не прыгают. И сразу повеселела повариха: среди заячьего народа нет веселее Параши, а ее стряпня на весь лес гремит.

Есть и сынок у Рыжика, звать Афанасий.

Афанасий выдумщик, так не только у зайцев, но и у волков говорят об Афанасии. Сделал Афанасий из деревяшек ну точь в точь две заячьи лапы. Примется Марфинька за стирку, а деревянные лапы в корыто полезут: и трут, и перевертывают. А Марфинька только воду подливает. Так в четыре лапы работа куда спорее. А примется Марфинька печку топить, деревянные лапы тут как тут, им своя работа: знай солому в печку подкладывай, а потом золу загребут, у Марфиньки руки всегда чистые, и мыла меньше выходит. Ай да сынок!

На дворе стемнело, кто-то бродит. Это там, за речкой, вышла ночь: слышны ее шаги по лесу.

Тут Афанасий проделал щелку в занавеске, впустил лунный луч, и заячий теремок вдруг осветился.

Надо прощаться и уходить. Да и хозяевам дать отдых.

Марфинька все чаще стала ладошкой рот себе прикрывать, позевывала, косит больше обычного, на нас Рыжику украдкой глазком показывает — гости, мол, засиделись, зайцам спать пора.

ЗВЕЗДЫ

- Мама, расскажи нам сказку! — пристают зайчата.

А зайчиха давно уже все сказки пересказала и знает, не отделаться старой сказкой: такой народ, все новое говори.

Смотрит зайчиха на вечернее небо и говорит зайчатам:

— Гляньте, как по лесенкам ступенька за ступенькой взбираются звезды на небо, а там расцветают целыми полями цветиков. А те звезды, что на север путь держат, мчатся на салазках, осыпаны снежною пылью, а те что к нам направляются, в русские степи, катят в кибитках из синего бархата, тот же самый бархат, из которого небо сшито. А как войдет звезда в кибитку, сразу становится вдвое больше и ярче. От быстрой езды и от страха на небесных ухабах вывалиться, переливаются звезды всеми цветами, глазками мигают, голосами, тоненькими как колокольчики, позванивают.

Слушают зайчата мать, и с неба глаз не сводят: не пропустить бы ни одной звезды на небе, ни одного словечка матери.

И кажется зайченку Саше, что и его мама, зайчиха, большая звезда.

— Мама, а мама, — тянет зайченок мать за передник, — смотри не улети на небо!

Смеется зайчиха. И видит Саша, как у мамы усики над верхней губой весело топорщатся, и он, успокоенный, засыпает. — Что за звезда его мать, раз у нее усы?

Если бы знал Саша, что на самом деле все звезды от большой до маленькой — все усатые, оттого-то в переливном блеске и сияют!

ЗАЙКА КУСАЙКА

ил-был зайка-кусайка, был он сирота и совсем еще маленький. Не умел хорошо прыгать и не мог достать до лакомых кустиков грызть ветки. Да и разгрести землю к заячьим амбарам-приберушкам ему тоже не под силу. Был он всегда голоден и оттого больно кусался — кусайка! И все его сторонились, а пролетной птичке — вздумала погулять возле его норки — он чуть лапку не оттяпал. А птичка, увидя какой он грустный, пожалела его.

— Зайка-кусайка, — говорит птичка, — сяду я к тебе на ухо, буду петь, а ты играй на дудочке. И станем мы с тобой бродячие музыканты. И будет у нас всего вдоволь.

Орешник дал кусайке дудочку; распластал зайка-кусайка ухо блином, вспорхнула птичка на ухо к зайке, и пошли музыканты.

Какие чудесные песни распевала птичка на атласном зайкином ухе! Сложила она песню и про самого кусайку:

Жил-был зайка-кусайка,

Играл на дудочке-тили-тили.

Плясал на пяточках — били-били!

Зубками щелк-щелк,

Всякого куснет,

Никого не искусал.

Тили-били!

А зайка-кусайка подыгрывал птичке в лад на своей ореховой дудочке:

Тили-били! плясал на пяточках,

Били-били! коготком пристукивал.

Зубками щелк-щелк,

Всякого куснет,

Никого не искусал.

Били-тили!

И был он добрый, потому что был счастливый. Все лето ходят музыканты, и куда ни заглянут, везде они желанные гости.

— Повесели мою докуку! — скажет птичке медведь.

— А ты, зайка, поиграй-ка! — добавит лиса.

«Тили-тили!» — поет птичка; пристукивал зайка коготком: «Били-били!»

Пришла осень. Надела птичка свою зимнюю шапочку ушанку и улетела.

Одна рябина в рдяных бусах красит серый день.

Рано ввечеру лесной народ расходился по домам. И только зайка-кусайка и в дождик и в ветер бегал весь день до ночи со своей дудочкой. Но никто больше не хотел слушать его песенок, и не приглашали его к столу. Сунулся было зайка к ежику, не раз летом у него в гостях бывал, но еж сердито, перед самым заячьим ухом, захлопнул дверцу.

Без птички дудочка фальшиво звучала. И зайку все теперь принимали за самого обыкновенного зайца.

Скрепя сердце, спрятал кусайка дудочку себе за пазуху и пошел в свою норку. Сел у окна, стал терпеливо дожидаться весны: когда синий подснежник высунет из-под земли свою зеленую лапку, чтобы идти им вместе встречать птичку.

ЗИМА

Ох как холодно!

Зима свирепая. В поле ветер воет, насыпает снег холмами да горками.

Холодно, зверюшки, ох как холодно!

Поскачет заяц и присядет; лапу под щеку подставит, ровно старая баба, и задумается: и чего это зима так рассвирепствовалась?

Ну что там гадать — на снегу, да на ветру замерзнуть легко. А есть хочется.

Ох как хочется! Погрыз заяц ветку, всю шкурку с нее ободрал. А ветка как заплачет: холодно мне, зайка, холодно! Отгреб заяц снежку, прикрыл ветку: отогревайся!

Холодно! Голодно! Ох как голодно! — сквозь пургу слышит заяц, или это ветер воет. А что делать, где еду зайчатам раздобыть? Все кладовые в лесу закрыты, ничего на земле, под землей не достать: ледяным ключом крепко запер мороз и леса, и поля, и реки. «Сбегать, что ли в соседнюю деревню?» думает заяц.

И бежит. Одно ухо к земле — не даст ли земля совет, какой тропой идти, далек ли охотник? А другое ухо у зайца по ветру: что за весть несет ветер по полю?

Крепчает мороз, лютует; покрываются кусты и деревца стеклянной корой.

Холодно зайке, ох как холодно!

Видно, помирать мне, зайцу, срок пришел!.. думает косой и уж готов сложить лапы, а как зайчата? как им быть, холод и голод переждать?

Бежит заяц. Вдали зачернела избами, задымилась деревня. Ветер разносит по полю лай собак.

«Подождать когда псы заснут, при лунном свете легче в огород пробраться, забытых кочанов откопать».

Не заметил заяц, как снег пошел и прикрыл его с головой, только уши торчат. Стало вдруг тепло. И чудится зайцу, дома он, в своей норе, а вокруг него зайчата сидят. Перед каждым по капустке по целой белым сахаром блестит.

И опять пришла весна, заиграло солнце. Нежно-зелено окропились кусты, а из-под черной земли вылезла чубастая травка.

На бугре под можжевельником спит горемыка-заяц беспробудным сном.

О СОТВОРЕНИИ ВОРОНЬЕГО МИРА

Вылез вороненок Петя из яйца. И думает: «куда я попал, что за страна такая?» На лапах — шатунах перешагнул через пропасть-ложбинку, и угодил прямо в море-лужицу.

Вытащила его из воды ворона бабушка, на солнце перышко за перышком принялась сушить. А вороненок смотрит на бабушку и думает, что за распрекрасная волшебница перед ним?

Невдомек ему, что это родная бабушка. И видит, за спиной у бабушки дорога выросла — и куда только ведет она. А деревья, чем больше он голову задирает, все выше и выше на его глазах растут, скоро в великанов превратятся. И куда он ни глянет, мир чудес открывается перед ним.

А голова у него еще слабая, как у пьяного, во все стороны качается. А к небу нос задирает:

— Смотри, бабушка, сколько серебряных пуговичек на небе горит. А это что? — и в луну клювом тычет.

— Это луна, — учит бабушка, и все, что ты видишь на тысячу вороньих верст (воронья верста в пять с половиной раз длиннее нашей), при дяде Пете сотворено.

И рассказала ему бабушка о сотворении вороньего мира.

Кроме горы и камней — а в камне дыра, где родился дядя Петя — куда ни глянешь, ничего не было. Пропасть и наверху и внизу. Собирал вороненок с камней росу, чтобы не умереть от жажды, а по вечерам зеленый ящер заходил к нему, в разговорах душу отвести. И кроме них, вороненка да ящера, никого больше на свете не было.

Наскучил ящер вороненку: ведь каждый вечер одно и то же. «Дай, думает вороненок, полетаю: не на ящере одном мир сошелся, есть, должно, еще и другое на белом свете».

Глянул он на все четыре стороны. Попрощался с горой, что ему матерью-отцом была, простился с камнями-сестрами — и поднялся над горами. Но сколько он ни поднимался, никого не повстречал, один свистун ветер дул ему в лицо.

Устал вороненок, да и наскучило: только летать! — и вернулся к сестрам-камням. Не раз уговаривали его сестры: «не стой над пропастью, не гляди вниз». Не удержался вороненок от соблазна, глянул вниз и свалился в пропасть.

Весь день пролежал вороненок на слепом поле бездыханной чучелкой. И трудно сказать, был то один день, а может, век — сто годов.

Проходили мимо серые рожицы-сумерки, подивились на вороненка. И одна рожица провела ладошкой по глазам вороненка, и стал ворон зрячим. Другая серая рожица брызнула на него росой из зеленого лопуха, и тогда стал ворон долголетним. Третья рожица оторвала кусок от своего подола и прикрыла спящего — и сделался ворон серо-черным.

Ушли серые рожицы, туман рассеялся.

А когда ворон очнулся, лежит он — места незнакомые — и под ним и вокруг зацветает земля муравой-цветами, а вдали колышется-шумит лес.

Поднялся ворон, глядит неуверенно.

Из облака выползает косматая гора, по пояс своей тенью прикрыта. А назад гляди, там его вороньему царству-государству конца не видать.

И пока золотые птицы вышивали на небе луну, дядя Петя взял да и полетел посмотреть поближе на лес.

А как весело было ему ввечеру под синим куполом — все небо зажглось красными огоньками и осветило гнездо, что из веточек свил себе ворон.

И вспомнил ворон о своем друге — скучном, но верном ящере. Да слышит, кто-то по дереву карабкается. Посмотрел, а это ящер — легок на помине: и смеется и плачет чудище от радости, что нашел друга, с кем коротать вечер, истосковался. А приволокся ящер из дальнего-далека с поклоном от отца-матери горы, да от сестриц-камней, с просьбой не забывать их.

С той поры стал ворон на ту гору, где родился, летать, и с ветром думу думать, как получше устроить воронье царство.

ЛАВКА ЧУДЕС

Бабушке вороне сто годов с хвостиком, а держалась она молодцом. А нападет хворь — это и с воронами бывает — схватит бабушка кого из воронят, Сеню или Липу, и вместо грелки на живот себе положит. А чтобы воронята лежали тихо да смирно, рассказывает сказку: знала их бабушка столько, сколько годов прожила на белом свете — сто с хвостиком.

— В те времена, когда я была молодая и красивая, глаза у меня были с поволокой, а нос розовой шишечкой, начала как-то бабушка сказку.

Лавка чудес находилась тогда за морем и была куда богаче нашей теперешней мелочной лавки. Все поручения исполнялись перелетными птицами.

И чего только в этой лавке не было: и синь-трава — туман над лесом разводить; и лунный камень, чтобы на лисаньку сон напускать, и стеклянный глаз — никогда этот глаз не спит — верный сторож от воров. А от Медведь Медведича бывало всем перелетным приказ: порошок от моли ему поставлять, оптом и в розницу — на зиму чтобы мех ему пересыпать, а то моль заведется и шкуру медведю испортит.

Были еще коробейники-сороки, из леса в лес ходили с товаром на спине: почти все можно было достать у них на лотке. И какая была в старину чудесная краска для перьев, звалась она «вакса», — оживилась вдруг бабушка, — в те времена перья у меня были с глянцем.

— А что это тебе, бабушка, намедни сорока принесла? — пищит грелка Липа.

Бабушка недовольно закашлялась и поправила у себя на груди два перышка: они вчера у нее выпали и она приклеила их сорочьим клеем — у сороки купила.

— Ты что-то плохо греешь сегодня, — вместо ответа пробурчала бабушка.

И Липа прикусила свой длинный язычок.

РАССКАЗ СЕРОГО КАМНЯ

амушек сипло покашливал, желая обратить на себя внимание бабушки вороны.

— Ты что, простужен? — участливо спросила сонная ворона, приняв камушек за свою грелку — вороненка Степу.

— Нет, — ответил камень, — я о таком и не слыхивал. Это я вспоминаю.

— Вспоминай, камушек! — поправилась бабушка.

— Да вот теперь, когда я стал камнем и странствую по свету, все чаще я думаю о прошлом, о моей тогдашней счастливой жизни. Сейчас я нагрет солнцем, — хитро вставил камушек, — и еще немалый срок буду горячим. Ты успеешь меня выслушать, только не перебивай: в голове и без того путается — время отшибло у меня память.

Я был скалой. Большой серой скалой. Узенькая горная тропа проходила мимо меня и терялась в густой траве. По скату горы золотыми и лиловыми ступенями спускались виноградники. А внизу шла белая дорога: она никогда не останавливалась — все бежала вперед, проносясь мимо меня в облаке пыли вместе с теми, кого сквозь солнечную пыль я не мог хорошенько разглядеть.

— Должно быть ослы, — равнодушно зевнула ворона, — их тут много проходит с большими корзинами сочного винограда на спине. А то и люди… — ворона от скуки прищурила глаза: она любила, чтобы ее слушали и считала, что рассказывать сказки — только ее право.

— Меня солнце любило, — продолжал камень. — Как только показывалось оно на небе, все тотчас менялось, да и я сам менялся. Я вдруг становился прекрасным дворцом из мрамора и гранита. Незабудки голубыми прудами плескались у моего подножья, а маленькая невзрачная земляника, которая лезла на тоненьком стебле из травы, сама становилась вдруг солнцем, и ярко горя, освещала все вокруг себя. Так я жил до тех пор, пока в меня не ударила молния, и я рассыпался по земле каменным дождем.

— Это, верно, было очень страшно, — участливо сказала ворона и подумала: «теплый камень греет, в общем, не хуже вороненка».

Камень приободрился и разлегся поудобнее на животе у бабушки вороны.

— В мой дворец, — продолжал камень, — изо дня в день приходил зеленый ящер: он был так чудесен, более прекрасного существа я никогда больше не встречал во всех моих странствиях. Целыми часами ящер, не отрываясь, глядел на солнце. Иногда он причмокивал языком и чему-то бесшумно смеялся. Однажды приползла змея, долго глядела она на ящера, и позавидовала его счастью. «Скажи мне, ящер, что это ты увидел там на солнце?» вкрадчиво спросила змея, когда ящер блаженно улыбался. «Разное», нехотя отвечал ящер. «Расскажи мне хоть что-нибудь!» приставала змея. «Я только что видел, сказал ящер, целое поле махровых маков, над ними порхали золотые бабочки, такие блестящие, что я должен был зажмурить глаза, чтобы не ослепнуть». Стала тут змея просить ящера хоть на минутку уступить ей место. «Может быть я увижу солнце, как ты его видишь», не отставала змея. Скрепя сердце, ящер уступил ей свое место. Пришла ночь, змея заползла в расщелину и проспала там до утра. А как только взошло солнце, она опять выползла и расположилась на том самом месте, где обычно проводил дни ящер, и неподвижно уставилась прямо на солнце. А когда появился ящер и стал просить змею, чтобы она вернула ему место — змея высунула свое длинное жало и умертвила ящера. Я спросил змею, почему она так вероломно поступила? «Видишь ли, ответила мне змея, ящер обманул меня: на солнце в золотом саду на золотых ветках качаются красные птицы. Ящер не сказал мне о птичках. Он хотел сам завладеть всем этим богатством, и за это поплатился. А я буду глядеть на красных птичек, пока не заворожу их, и тогда они все, одна за другой, слетятся ко мне. И я их съем».

Камень замолк.

— Что же, — спросила ворона, — змея птичек съела? Но камень был нем: луч солнца, что оживил его, погас.

СКАЗКА О КОРОЛЕ ВЕРМИШЕЛЕЙ

Вороненок Петя очень любит сказки вороны-бабушки, но еще больше любит сам сказывать. Клювом вверх, как заправская грелка, улегся он на животе у бабушки-вороны и начал свою воронью сказку.

— Слыхала ли ты, бабушка, о короле вермишелей?

Король вермишелей жил на кухне в деревянном ящике, как в крепости, со своими солдатами. А попал он в эту крепость из своего картонного замка против своей воли: коробку с расписанной по ней королевской эмблемой — белые полоски на голубом поле — швырнула в ящик злая волшебница кухарка.

И, что ни день, приоткрыв ворота крепости и набрав горсть бравых вермишелевых солдат, волшебница бросала их в кипящий котел. И случилось так, что однажды очутился король в своей, когда-то переполненной солдатами, крепости один одинешенек.

До тех пор, несмотря на уговоры приближенных, он ничего не предпринимал для своего спасения, он хотел мужественно разделить участь своего верного войска, но теперь, оставшись один, решил бежать. После долгих поисков он отыскал в своей крепости щелку и вышел на свободу.

И только что он поднялся на полку к кастрюлям, как услышал шаги. Приотворилась дверь, и в кухню вошло незнакомое королю вермишелей чудовище: из-под насупленных бровей блестели зеленые глаза, свирепо шевелились усища. Очень было страшно, но и любопытно, что же дальше.

По тому, как это чудовище воровато оглядывалось по сторонам и то и дело косилось на оставленную им полускрытую дверь, было видно, что пришел он не с добром. Все до макушки у вермишеля похолодело:

— А ну как это разбойник?

А между тем грозный незнакомец, ловко вскоча на стол, принялся с удовольствием лакать молоко и не успокоился до тех пор, пока не вылизал своим длинным огненным языком всю миску дочиста.

— Кот! Вы сразу догадались, бабушка, — заметил вороненок Петя, — и никакой разбойник, а самый настоящий кот, только королю вермишелей невдомек было.

Кот обтер лапой свои страшные усища, сладко потянулся, и ни к кому особенно не обращаясь, сказал:

— Вот в этом и есть истина жизни! — и шмыгнул за дверь.

— Истина жизни… — задумчиво протянул склонный к философии король вермишелей, — что бы это значило?

Вывезенный из Англии серебряный кофейник, что занимал на кухне почетное место, оглядев короля с ног до головы, прозвенел голосом Шелли:

— Ничто не вечно, кроме перемены.

— Понятие растяжимое, — возразила большая кастрюля, — пожалуй, как расстояние от моей полки до плиты, и меня мало касается. От жара у меня постоянно болит голова и никакой перемены, я единственная из всех кастрюль целая.

— Никто не может выкупаться дважды в той же реке: все течет. Вот истина! — отозвалась соседняя кастрюля с течью. Это изречение она слышала от одного старого грека, который не раз лудил ее.

— Да, вы правы, — согласился молоток, он никогда ничего до конца не продумывал, — всю мою жизнь я только и делаю, что долблю в одну точку.

Мясорубка расхохоталась:

— Какая наивность, где же тут истина, раз все течет? Истина значит то, что есть. Для меня, как и для всех вас, этой истиной была и будет наша волшебница-кухарка: она дает нам постоянную работу, так мы и существуем.

О чем они спорят? подумал король вермишелей, и все говорят одно: о постоянстве перемены. А может быть, это правда, что истина жизни — только плыть без всякой задержки.

Он решил пуститься в странствование и самому дознаться в чем истина жизни. Легко спрыгнул с полки на подоконник, и через открытое окно очутился на воле.

Пели птицы. И этот необычайный звучащий мир сразу оглушил его. А от мелькания разноцветных крылышек перед самым его носом, от дурманного запаха цветов, от встреч с чудищами — его особенно поразила зеленая лягушка — он потерял голову.

Куда там спрашивать, он и сообразить ничего не мог. И вдруг кто-то укусил его за пятку. От неожиданности и боли он потерял последние силы, не удержался и упал.

Муравью только того и надо было. Орудуя железными челюстями, он готов был умертвить свою несчастную жертву, как появились два рослых муравья-санитара, и понесли еле живого короля к себе в муравьиное царство.

Король вермишелей не сразу пришел в себя. Он очнулся в белом великолепном зале. Стены были покрыты светляками: они то открывали, то закрывали глаза, и зала, сияя, колыхалась мигающими огоньками. Никогда не покрывал ее мрак; на смену засыпавшим от усталости светлякам в окна лился холодный зеленый свет луны или малиновый теплый солнечный день.

На высокой воздушной из мельчайших прутиков трибуне, на белых расшитых золотом стульях сидели муравьи в длинных брусничных тогах и голубых остроконечных колпачках. Вермишель сразу сообразил по цвету одежды, что это муравьиные судьи.

А еще выше на яшменном кресле сидела усатая дама в лиловом бальном платьи; в ее руке сияла, переливаясь всеми цветами, палочка.

— Обман, — сказала она, — умышленная ложь, выдаваемая за истину! — и она ударила своей палочкой виновного по голове.

Король понял, что идет суд.

У ног усатой дамы лежало немало наказанных ею вероломных муравьев.

Подходила очередь и королю.

Но в чем была его вина, он не мог понять. Вся его жизнь была только цепь потерь: его выгнали из неприступного картонного замка, съели всех его верных солдат; потерять собственную жизнь ему не представлялось ни неожиданным, ни страшным. И только хотелось, хотя бы в последнюю минуту, решить, в чем истина этой превратной жизни.

Наконец, подвели его к яшменному креслу и поставили перед лицом усатой дамы, а это была сама муравьиная королева. В руках ее, высоко поднятая, сияла самоцветная палочка.

— Любезные господа муравьи, — и король вермишелей длинно улыбнулся, знак полного равнодушия к своей судьбе, — перед тем, как покинуть этот прекрасный мир, — и он почтительно поклонился муравьихе и еще ниже ее палочке, — я хотел бы знать, в чем истина жизни: в самом деле, нельзя же висеть в воздухе, не зацепившись за что-то.

И то, о чем он говорил, и как бесстрашно смотрит он, король, который все имел и все потерял, и теперь в свою последнюю минуту добивается какой-то истины — все это судьям показалось и странным и удивительным, и они, сбившись в кучку, шумели, а карающая палочка, не склоняясь, горела самоцветом: никакого, значит, обмана!

На совете судей при одном воздержавшемся, а это был богатый и скупой мураш, всякий день поставлявший во дворец драгоценный муравьиный спирт, человек придирчивый и раздражительный — постановили: королю вермишелей даровать жизнь и поселить до конца его дней в муравейнике в сравнительно теплом помещении — пускай себе доискивается истины, беспокоить его никто не будет.

Чудное дело, а и до сих пор король вермишелей живет у муравьев. Он нисколько не изменился, все та же длинная улыбка, нет, пожалуй еще длинней, до самых пят. Он ничего не делает, ничего не ищет, и это только муравьи для собственной славы звонят по всем муравьиным дворцам и клетушкам, что живущий в их самоцветном муравейнике знаменитый мудрец — король вермишелей ищет истину. За его знатное происхождение, а это видно по его походке и по тому, как он раскланивается, его приглашают довольно часто в состав муравьиных судей, и на суде он всегда остается при особом мнении.

За свой чудаковатый суд, для него ведь не может быть виновных, он пользуется всеобщим уважением, и говорят, усатая муравьиха, само олицетворение справедливости, не совсем к нему равнодушна и мечтает его съесть.

— Конечно, кот хотел сказать, что самое главное в жизни быть сыту, — пробурчала бабушка-ворона, — да приплел ни к селу, ни к городу «истину» и все перепутал, и только смутил этого бедного рехнувшегося короля вермишелей, или все это ты сам, Петя, напутал. Я думаю, что истина жизни, — бабушка задумалась, — истина жизни это любить, и эту любовь ты должен иметь не только к твоим братьям и сестрам, но и к серому придорожному камушку, к каждой ветке на дереве и даже к этому глупому коту.

И вороненок Петя страсть как боялся котов, но в угоду бабушке и желая показать свою полную готовность любить весь мир, в тот же час полетел на розыски кота, что так удивил короля вермишелей.

БЕЛЫЙ ВОРОН

В некотором царстве, в вороньем государстве правил белый ворон. Раз в году в просторном зале под синим дубом устраивался маскарад. В этот день король разрешал всем своим подданным зверям, зверюшкам и птицам, становиться такими кто как хочет. Сам король превращался из ворона в человека. Вид у него был необычный: человек с вороньим клювом, а на спине, из-под складок богато-расшитом одежды, торчали белоснежные крылья.

Королева — белая ворониха, косо и даже враждебно смотрела на затею короля: ее душе была чужда всякая веселость — сухарь с набитым зобом. В день маскарада с утра она запиралась в свою неподступную берестяную башню и на все уговоры короля принять участие в маскараде она, вместо ответа, только зловеще каркала: — Ни за что!

Король устраивал маскарад не только для развлечения, он надеялся, что его подданные, наряжаясь в свою мечту, станут лучше и счастливее. Ведь никогда не вспоминается как был плох, всегда помнится как был хорош. Так от маскарада до маскарада жила память об этом дне, и всякий раз хотелось быть еще лучше.

Маскарадные празднества расцвечивали трудные будни. С каким нетерпением ждут ряженых вечеров!

Сколько приготовлений и изобретательности и самого неожиданного. Подумайте, лягушки превращались в птиц, птицы в драгоценные камни, а самоцветы в музыкальные инструменты. Все это по-своему светится, движется и летит. А какая музыка! Это были всех пород драгоценные камни: от синих сапфиров до огоньков рубина. Небывалое сочетание звуков и красок — были использованы все песни и перепевы ветра.

Кто же мог быть несчастливым в эти часы превращений! А всех счастливее был король — белый ворон в обличьи человека.

Но черство сердце злой воронихи-королевы, ее мучит зависть и злая дума не дает покоя. Она была волшебница и только дожидалась случая погубить короля.

Праздник на этот раз был на редкость удачный. Музыка гремела. В небо блестящим фейерверком взлетали светящиеся бегемоты и полосатые тигры. Головы пятнистых жираф на длинных шеях качались в небе цветными букетами, белки, вертясь веселыми шутихами, рассыпались на головы восхищенных зрителей серебряными звездами. Уходить не хотелось.

Но наступил час, когда каждый принимал свой обычный облик. Музыка погасла. Звери обрели свое звериное, птицы свое птичье и только король — он был особенно счастлив и весел в этот вечер — все еще в одежде человека, прощался с гостями.

В эту торжественную минуту неожиданно вошла в зал королева-ворониха и на глазах у всех застывших от ужаса приближенных, волшебным лебяжьим пером коснулась короля и обратила его в заправдашного человека.

Занималась заря, надо было спешить, и волшебница второпях не обратила внимания на белые крылья, торчавшие из-под одежды короля. Крылья так и остались за его плечами.

При свете дня ворон-человек показался таким жалким и безобразным, что никто не признал в нем своего любимого короля. Под насмешки и брань затолкали его к двери и выгнали из дворца.

Ему оставалось одно: запрятав крылья под человеческую одежду, покинуть свое воронье царство. Так он и сделал. И пошел куда глаза глядят.

Он шел по пыльной дороге, непривычно было ему идти, и не сам он управлял своим шагом, а дорога вела его за собой, передвигая его ноги.

Грусть струилась из его вороньих, по-человечески глядевших глаз.

Ему пока еще трудно разбираться в этом потоке новых образов другого, ему незнакомого мира. Ошеломленный, он старался понять почему все так вышло и так круто повернуло его судьбу ворона-короля.

И вдруг слышит голос из покинутого им вороньего мира. Он очнулся.

Перед ним сверчок, королевский казначей. Этот сверчок был единственный из всех подданных короля, который добровольно последовал за ним в изгнание.

— Ваше величество, я ваш верный сверчок, — повторял он. Его пугало, что король, превращенный в человека, не поймет его. — Вы идете к людям. Не унывайте. Я не с пустыми руками, — и он показал на порядочный мешок, полный драгоценных камней, — когда королева спустилась из берестяной башни, я видел, как поднялось целое облако каких-то странных существ. Летучими мышами они вились над ее головой; их горящие красным карбункулом глаза светили ей путь. И я подумал: «летает беда»! И сейчас же, на всякий случай, забрал из казны все сокровища. Эти светящиеся камни в человеческом мире вам пригодятся.

Сверчок развязал мешок, и драгоценные камни засверкали, стрекоча как тысяча сверчков.

И король-ворон стал жить среди людей, словно бы век с ними жил. Вечерами король или в собрание, или в театр, или сидит книжку читает, а то придут гости. А сверчок дни и ночи один и не с кем ему слова сказать. Долго он так терпел, все ждал: король опять обратится в ворона. Но когда белый ворон за утренним кофеем стал читать газету и курить сигары, тут сверчок не выдержал и сбежал в воронье царство.

Королева простила ему и побег и пропажу драгоценных камней — с таким казначеем все быстро наверстаешь.

За годы изгнания белый ворон много видел и многому научился. Он не забыл, как когда-то, рядясь человеком, хотел стать лучше, и видя, сколько повсюду горя и нужды, старался своим богатством, где только мог, помочь. И человеческая жалость расцвела в его вороньем сердце. Так живя, белый ворон мог быть счастлив, если бы не его крылья, что постоянно ему напоминали о его вороньем царстве. Когда он оставался один, ему хотелось поскорее сбросить с плеч неудобную человеческую одежду, порасправить онемевшие крылья, полетать. Но крылья больше его не слушались. И если бы ему пришло в голову и в самом деле полететь, возможно что и поднялся бы, но не иначе как с подсадкой.

А по ночам, чтобы не каркнуть и не выдать себя, он принимался глухо откашливаться. Живя в постоянном обмане, он был глубоко несчастен. Полуворон-получеловек!

Так шли годы, и вот однажды в обществе таких же богатых и знатных как и он сам, белый ворон попал на загородный праздник. Много было всяких развлечений. А как стемнело — музыка, танцы, песни. И он запел. Но не он пел, а кто-то другой, который был в нем. Он чувствовал, что тот другой взял его голос и вот теперь поет — точно кличет.

Он поднялся и пошел, и не помнит, как сквозь толпу вышел из сада. Всю ночь он был в пути. А как занялась заря, алый свет пробудил его память.

Он идет по пыльной знакомой дороге, а ему все та же песня и навстречу и вдогонку. Это в нем, в его сердце эта песня.

И память его все яснее: здесь однажды он шел из вороньего царства, а теперь возвращается.

Вот знакомые при дороге три клена: у зеленых стволов их он привязывал своего золотого коня. А тут у ручейка пил воду — источник мудрости. Как хорошо было, сидя на голубом ясени, слушать проносящийся в листве ветер.

Но как все изменилось в его царстве! Ничего от прежнего белого сияния. Стоят угрюмо почерневшие дубы, все тускло, словно золой посыпано. На голых ветках, нахохлившись, чахлые лысые вороны, а глаза — выеденная скорлупа.

Повстречалась ему слепая белка — она винила во всем короля: обернувшись человеком, он покинул воронье царство и вся власть перешла к злой волшебнице королеве.

Она обложила тяжкими податями птиц и зверей, — рассказывала белка, — и обрекла всех на голод. Задумав завладеть подземными сокровищами, злая волшебница обратила всех зайцев королевства в кротов. Ночь и день они неустанно под землей сверлят и роют и не радуются косые больше солнцу. И лисы — с подвязанными к подбородку слоновыми хоботами, выкачивают бездонные колодцы, где под водой играет серебряное серебро без соринки. И закованные в железные цепи медведи — водовозы и пильщики; косматые волки и калеки птицы, тоже день и ночь на работе, и все поскорее и без передышки, а что заработаешь — в казну.

Тут слепая белка поднесла лапу к своим глазам и утерла блеснувшую росинкой слезу: она потеряла зрение на службе у королевы.

А как легко и привольно жилось нам при короле — белом вороне, — рассказывала белка. — Как было весело. На маскарадах я рядилась в красный мак. А теперь ничего уж не вернуть! Зачем он покинул — забыл нас?

У короля сжалось сердце: разве не знает белка, что не по своей воле он ушел к людям, и разве не хочет он стать прежним вороном, но крепки чары королевы и никакие ястребиные когти не могут содрать с его лица клеймо человека. Он готов на все унижения и даже смерть, но больше никогда не покинет свое царство.

Он поднял валявшуюся на земле палку. Слабые, но все еще белые крылья выбивались за его плечами. И с посохом, крылатым странником он пошел по своей земле.

Никто в лесу, ни зверь, ни птица, не узнал в страннике любимого короля.

Король поселился под синим дубом, где когда-то было столько веселья, а теперь одни развалины.

Звери и птицы с любопытством смотрели на него. Он их расспрашивал о их житье-бытье, а сам говорил о человеке.

У человека есть дар: жалость.

— Мы тоже любим, — сказали звери.

Но жалеть, это не то, сказал странник, — можно полюбить жалея и жалеть не любя. Ваша любовь не как у человека, в ней нет ни середины, ни «или», ни «больше», ни «меньше».

— Согласны, — сказали звери, — мы обознались.

— Жалеть, это и значит быть человеком, — продолжал странник, — и еще, и это дано только человеку: ложь.

— Мы не виноваты, — сказали звери.

— Да вы и не поймете, — грустно улыбнулся странник, — да так, пожалуй, и лучше.

— Уж очень лиха королева! — сказали звери.

И каждый рассказывал о своей беде.

Каких-каких зверей и птиц не манил к себе дуб. И чем больше приходило к страннику зверья, тем шире и гуще разрастался дуб, точно хотел под своими ветвями приютить всех, в чьем сердце было желание послушать голос человека, не простого, а с мудростью нечеловеческой.

Скоро и до королевы — белой воронихи дошла весть, что синий дуб занял пол царства и с каждым днем растет и вверх и вширь. И читает она в черных книгах, что король, обращенный ею в человека, вернулся в свое воронье царство. Остается еще три дня и три ночи: ее чары разрушатся — человеческое с ворона развеется, и снова он станет властителем вороньего царства.

Гнев взорвал сердце воронихи: «погубить короля или погибнуть».

Срывая злость, она велела схватить сверчка и живьем изжарить в печке. Но как ни кликали королевского казначея и как ни шарили по всем уголкам и щелям, его и след простыл: сверчок устреконул под синий дуб предупредить короля.

И когда запыхавшийся сверчок рассказывал королю какая надвигается беда-под дубом, на своем алом коне появилась королева.

Ее лицо от гнева синее синего дуба.

Она сразу, по белым, торчащим за спиной, потрепанным крыльям, признала короля. И подняв волшебное лебяжье перо, велит королю в трехдневный срок достать ей живой воды.

— А не то, — пригрозила она, — не только вас, она разумела короля и сверчка, а и всех ворон белого царства превращу в кротов.

И пришпорив коня, взвилась прямо к себе в берестяную башню.

Король с трудом расправил крылья, но даже и взмахнуть не было сил, где уж там летать! Он взял в руку посох.

Где найти живую воду? А надо. Он должен спасти свой народ.

И вдруг та самая песня, как там, на гуляньи в последний вечер среди людей. И как тогда из сада, увлекаемый песней, так и теперь на голос этой песни он шел, удаляясь от дуба. А ему и вслед и навстречу пелась эта песня, освобождая его скованную душу.

Ему казалось, что он идет, а на самом деле он никуда не шел, а с посохом в руке, прислонясь к дубу, спал.

Прошла ночь, и другая, и третья на исходе. А странник все спит. И спать бы ему до зари. Как чудный звон пробудил его. Глянул странник — дуб словно ожил, звенит и сияет. Поднял он голову — а на дубе на каждой ветке качаются человечки в изумрудных халатах, на головах расшитые золотом тюбетейки; и у каждого в руках жолудь, и в каждом жолуде играет живая вода.

Дуб тряхнул своей курчавой макушкой, и светлыми дождинками оросил странника с головы до ног.

И все как один — птицы, звери, зверьки и зверюшки, стрекозы, гусеницы, цветы, травы, грибы и сломанные ветки и палый лист — видели как странник превратился в ворона, черного ворона.

II в знак восхищения перед смиренной мудростью своего любимого короля, все вороны его царства выкрасили свои белые перья в черные.

А белая ворониха, дав королю неисполнимую задачу достать ей живую воду, заперлась на двенадцативинтовый замок в своей берестяной башне.

Алый конь ее стоял наготове.

В башне жарко топилась печка.

Весь первый день ее душило желание мести: ей все представлялось, как она берестовым прутом ударит короля по глазам, и веки его сомкнутся, а пальцы заблестят кротиными когтями, и она его погонит в подземелье безвыходно рыть землю. А предателя-сверчка она схватит за шиворот и живьем кинет в раскаленную печь, и его гнусный стрекот навеки замолкнет.

Она одна — единственная королева вороньего царства, и нечего ей больше тревожиться и опасаться.

Но утром посмотрев в окно, она содрогнулась: ветви синего дуба, торжествуя победу, подходили к башне. Как обожженная, она металась по терему. Предчувствие неизбежного охватило ее.

Всю вторую ночь она, как затравленная, жалась у печки. Ветви синего дуба подошли к самой башне и стучали в окно. Ржал на привязи и подымался на дыбы ее нетерпеливый алый конь.

Куда бежать, где скрыться? и нет таких колдовских чар остановить и повернуть судьбу!

А на третьей заре, когда у синего дуба взблеснула живая вода и совершилось чудесное превращение — огонь охватил башню.

Пожар начался не сверху, не с терема, а с земли, с основания. Как потом рассказывали, вся берестяная башня как костер запылала.

И все сгорело: и королева и все ее сокровища, и колдовские черные книги, и лебяжье волшебное перо, и алый конь.

Вернувшись во дворец, король нашел только пепел. А кругом чадило: черная намять о злой королеве.

И все ее чары развеялись.

И тогда из-под земли вышли все порабощенные звери и силой живой воды стали снова зрячими. И все деревья ожили, и трава поднялась и зазеленела, и цветы расцвели. А уж как птицы поют, самим на удивленье откуда взялись такие голоса, и какие чудесные песни!

Все ждали, что король на радостях устроит маскарадный вечер. Но первое что он сделал, он отменил маскарады. На собственной судьбе он испытал, что вообразить себе можно все и даже на короткий миг стать лилией из гипопотама, львом из робкой овцы, но никаким и самым изумительным маскарадом себя не переделаешь. А надо, чтобы каждый оставался самим собой — какой он ни есть, и не гонясь за чужим обличьем, что-то сделал бы со своей душой. И только когда огненной жалостью расплавится сердце, и забыв себя, отдашь его людям и зверям, станешь больше льва и прекраснее лилии.

ОТЛЕТ

ервыми замолкли соловьи, и в лесу сразу стало темнее и глуше.

Судили, рядили птицы кому куда лететь.

Мудрец ворон, запасшись гербовой бумагой, писал неизвестно кому прошение о въезде в заморские страны. И так из осени в осень разрисовывал бумагу трехгранным вороньим письмом и ходил с лапами в чернильных пятнах. Птицы пробовали было над ним посмеяться, да он без труда зажал им клюв.

— Я, мол, лицо государственное, как же мне обойтись без бумажной волокиты. А вы глупые птицы, вы только горло дерете, а я пишу, да и ответа ждать мне дано сроку сто лет с лихвой!

Дятел только пожимал плечами.

— Да ну их, пусть уезжают. Надоели мне страх как. Вот другое дело, как снег выпадет, небо станет серым, соберется вся наша братья вечерять, тут и речи пойдут не такие. А эти перелетные — ужасные брехуны: вы слыхали, намедни журавль врал, будто страна есть, где солнце не садится за горку, а все на горке сидит и нет-нет для забавы огнем в кого попало швырнет.

От веселых сборов, от суеты, что подымали отлетные, было как-то особенно грустно.

Лиса угрюмо бродила по лесу и с досадой думала:

— Сколько снеди крылатой улетает. Только будущим летом, небось, случится полакомиться.

Просила белка проезжих журавлей:

— Милые жури, возьмите меня с собой. Страсть как хочется путешествовать.

Где там, засмеяли:

— Не беличье дело, — говорят, — да и глаза у тебя не так устроены. Никакой дали не увидишь, а все дело в панораме.

А дикие утки от белки только отмахивались.

Совы были в большом волнении, надели дорожное платье, и даже на ночь не раздевались, все ждали приглашения в заморские страны.

Еж, что не спал по ночам, слышал, как падал на землю каждый лист, как ломалась каждая сухая ветка, как под лапой загулявшего зверя вздыхала трава.

Грибы уходили до будущего лета в свое подземное грибное царство. А рябина в предутренних заморозках стояла в серебряной броне. В паутине запуталась муха и даже не пыталась освободиться, и только сердито на кого-то жужжала, что лето прошло слишком быстро.

Миша целыми днями сидел на заваленке, глядя в небо: ждал условного знака, чтобы завалиться спать.

Сначала ровными черными треугольниками пронеслись журавли. А потом аисты, нескладно размахивая крыльями, стали забирать высь и скрылись за войлочными облаками.

Рыжик уселся на дорожке и грустно глядел на ласточек, что подолгу отдыхали на перепутьи. Папа заяц начал вставлять в окна зимние рамы, а мама зайка, озабоченная и хлопотливая, принялась набивать обручи на бочку со свеже-просоленными огурцами.

А потом уныло зашумел голыми верхушками лес. Сперва пошел мелкий скучный дождь, а к вечеру его сменил холодный ветер. Это ты, осенняя пора, размывая черные дороги, прокладываешь путь белой зиме.

СКАЗОЧНИК ВОРОНЕНОК

ыла рождественская ночь, счастье разливалось по земле, заглядывая во все углы, и не только к людям, а и к зверям.

Бабушка-ворона принарядилась, но не пошла на медвежью елку: у Михайлы Иваныча в медовом терему, как всегда, собрались звери и птицы. Сидя у себя дома, бабушка мечтала и видела елку, осыпанную блестящими звездами, видела и лису — старая завистница, готовясь на елку, вертелась перед зеркалом, и скаля от удовольствия зубы, любовалась на свой кумачевый праздничный кушак.

Представляла себе бабушка-ворона, как ее внуки и правнуки пляшут вокруг елки. И задумалась: кому из внуков передать свой дар сказывать сказки? И вдруг видит, перед ней вороненок Степа. К бабушке Степа всегда прилетает с веревочкой, сам себя и привяжет: боится, что и нехотя, а улетит, такой непоседа! А для бабушки-вороны нет большей обиды, когда кто из внучат сказку плохо слушает.

Проверив крепко ль Степа завязал узелок, бабушка-ворона принялась было за сказку, но видя, что Степа хмурится, сказала:

— Как же ты не на елке, Степа?

— Вот, бабушка, — сказал вороненок, — летел я сегодня по полю, а шли двое: большой человек и маленький — и только маленький хотел меня зашибить палкой, большой и говорит:

«Нехорошо, брат, да еще в сочельник, грех на душу берешь!» А маленький отвечает: «Разве у них душа есть?» Тут я и улетел.

— И хорошо сделал, — пробурчала одобрительно ворона.

— А у тебя, бабушка, что за душа? — лукаво спросил Степа, — какая она?

— Моя душа, друг мой Степа, звезда! — важно проговорила бабушка.

— Настоящая?

— Еще бы не настоящая! Моя душа одна из самых крупных звезд на небесах. В августе, когда звезды ближе всего к земле, я с ней перемигиваюсь. Громадная! Все жду как она спустится ко мне на ветку. Хочется мне хоть разок ее клюнуть: очень, должно быть, твердая. Да какая же звезда не твердая! — глубокомысленно заключила бабушка, отвязывая Степу: у нее совсем пропала охота сказывать, — пойди, Степа, на елку погляди.

Но вороненок Степа, прижавшись к бабушкиной ноге, прекрепко спал.

В эту счастливую рождественскую ночь приснился вещий сон вороненку. Ему снится, он поднялся до самых небес. А навстречу, играя, плывет пурпурная звезда. И звезда спрашивает: «Хочешь, Степа, я буду твоей душой? Смотри, какая блестящая твоя душа, какая сказочная доля!» — Хорошо, — отвечает Степа, — будь моей душой. Но я не маленький человек со снежного поля, я не бабушка-ворона, я вороненок. Ты меня не покинешь! — «А разве душа может покинуть?» И она блеснула таким светом, что Степа проснулся.

И с той счастливой рождественской ночи вороненок Степа стал сказывать сказки. Да такие, что сама сказочница бабушка заслушается.

НЕЗЛОБУШКА

В некотором царстве — далеком государстве жил царь с царицей и была у них дочь царевна Незлобушка. И уж как хороша и умна царевна, одно горе: в радости не улыбчива, а в беде не горестна.

Тужили немало царь да царица, а поделать ничего не могли. Посоветовали им добрые люди позвать знахаря, так они и сделали.

Долго колдун выслушивал да выстукивал Незлобушку, все будто в порядке, а как навел свою волшебную лампу, да глянул насквозь, только диву дается.

— Нет, — говорит, — у царевны сердца, а на месте сердца стеклянная бутылочка.

Опечалились отец и мать:

— Как прожить жизнь без сердца!

А знахарь и говорит:

— Поправить все можно. Если бы нашелся человек, что но доброй воле отдал бы царевне свое сердце!

Кличет царь по всему царству: не найдется ли охотник отдать царевне свое сердце. Долго кликал — да кому охота с жизнью расстаться? Никого не нашлось во всем царстве. Тем и кончилось.

Колдун колдует, царь царствует. Царевна все то же, не улыбнется, не взгрустнет: ровно тихий пасмурный день — безулыбная по дворцу бродит.

От горя или так, от болезни, померла царица. Царь потужил, поплакал, да на другой женился. Не взлюбила мачеха Незлобушку: чего это скуку наводишь, ясный день печалишь! Известно, не родное дитя — и выгнала Незлобушку вон из дворца: ступай куда знаешь!

Незнакомой дорогой шла царевна. Идет она полем, и вдруг из придорожной норки выходит мышка, струйчатый хвостик.

— Здравствуй, царевна, — говорит мышка, — дело или беда привела тебя в наше чистое поле?

Царевна ей все без утайки рассказала.

Поднялась мышка на задние лапки, коготки себе в грудь тычет:

— Бери, царевна, мое сердце!

— Не надо мне, мышка, твоего быстрого сердца, — отвечает царевна, — об одном тужу: некому мне ввечеру постель постелить, утром сапожки надеть.

— Я тебя не покину, — сказала мышка.

И пошли они вместе, царевна да мышка.

Идут они, одно поле, другое, и забрели в лес. И выходит к ним навстречу олень. Не простой олень: сам белый, рога из серебра и копыта серебряные, а глаза человечьи.

Не царевна, мышка рассказала оленю о стеклянной бутылочке — царевнином сердце, и как ее выгнала мачеха из дому.

Пожалел олень Незлобушку и говорит:

— Отдам я тебе, царевна, мое сердце!

— Не надо, олень, мне твоего горячего сердца, — отвечает царевна, — об одном тужу: некому ввечеру мне косу заплести, утром кофей подать.

Олень ничего не сказал. Но уже втроем идут они в незнакомый путь: царевна, мышка, олень.

Вечерами мышка стелет царевне постель: гору взгромоздит подушек — большие, поменьше, еще поменьше, а сверху думка. Олень расчесывает царевне косы: заплетает в мелкий плет, да сказку сказывает, а поутру подаст кофей. Мышка умоет царевну, нарядит и в сапожки обует.

Так и живут они душа в душу.

По лесам, по пестрым лугам день гуляют, а где застигнет ночь, постель царевне стелют.

Ночи напролет думают и мышка и олень как помочь царевне, чем снять с нее напасть: что в радости не улыбчива, а в беде не горестна — Незлобушка.

— Знаю я такой ручей гремучий, из всех самый звонкий, — шепчет мышке олень на ухо, — вот бы испить царевне из этого ручья водицы, да зарочен ручей на три клятвы.

А какие это клятвы, олень никак не может вспомнить.

Наутро рассказали они царевне о заклятом ключе, и уж как просят идти вместе и разыскать ручей.

— Даст тебе ручей человечье сердце!

А царевне невдомек — какое еще там сердце? — ей, Незлобушке, и так хорошо. И если она согласилась пойти, то потому что уж очень докучали олень и мышка — мышка, та даже башмаки бросила царевне по утрам чистить.

Шли они ржаным полем, синим можжевельником, зеленым лопушником, малиновыми овражками, как слышат, близко звенит да погромыхивает.

Олень к ручью, и сразу его узнал: тот самый!

А как глянула в ручей царевна — до чего прозрачна и чиста вода! — глаз оторвать не может. И вдруг почувствовала Незлобушка, ровно от толчка бултыхнулось у нее в груди пустое сердце-стеклянная бутылочка. И смутно захотелось ей настоящего сердца с человеческим горем и человеческой радостью.

Сложила она горсткой руки, набрала воды, по только поднесла к губам, как вся вода утекла меж пальцев. И сколько она ни черпала — мелким бисером рассыпалась вода обратно в ручей.

Вечером мышка куда-то шмыгнула и пропала. А олень, засветив рога, заплел царевне в последний раз косу и ушел.

Дни и ночи у ручья проводит царевна.

Падают листья; гриб боровик стал при дороге; бродит по лесу скучная осень.

На замутившийся ручей глядит царевна. Не в догадку ей куда ушла мышка и где олень. Раздумалась царевна, и видится ей как по лесу идут олень и мышка, и у каждого встречного о трех ручьевых клятвах выспрашивают. Да никто ничего не знает. А из чащи волк скалит зубы, вот прыгнет — и от мышки и оленя не останется и звания. Тут как закричит царевна, волк и сгинул. Но и олень и мышка пропали. И показалось царевне, мышка махнула ей струйчатым хвостиком: до скорой встречи!

Пришла зима, снежной лапой потянулась к небу и белым пологом закрыла лес. В теплых заячьих шубках деревья, серебром запорошил мороз рукавицы у елей, берега в ледяных самоцветах. На полянах порасставила зима ивовые кусты-заставы: на них стража красными пузырями — хохлятся снегири.

Не отрывая глаз, глядит в ручей царевна. Как разгадать ей три клятвы! И только безответно пенится ручей. И до чего ей захотелось иметь настоящее человеческое сердце!

И снова видится царевне — чуть живые плетутся олень да мышка. У оленя сбились серебряные копыта, посшиблены рога, а у мышки струйчатый хвостик осекся. Сколько стран обошли, сколько приняли горя, а о трех клятвах так ничего и не узнали. И стало царевне вдруг жалко оленя и мышку.

— Вернитесь поскорее, — закричала она, — не надо мне человечьего сердца! И так проживу!

И показалось царевне: олень засветил рога — не беспокойся, вернемся.

Пришла весна, вокруг все посинело. А синий ручей синее весны зазвенел серебром.

С гневом говорит царевна:

— Как долго гляжу я в твои бездонные глаза, хочу разгадать три клятвы. Зачем мне человечье сердце, когда из-за этого сердца столько горя приняли и олень и мышка.

И только она поднялась, чтобы идти искать оленя и мышку, как зашумел ручей, запенился:

— Не тужи, царевна, ты отдай мне свое сердце — стеклянную бутылочку, а зато будут с тобой и олень и мышка!

Уже хотела царевна отдать ручью свое сердце, да раздумалась: без сердца — хоть и пустая стеклянная бутылочка — как ей жить?

— Дай мне сроку до ночи, — сказала царевна, — а не разгадаю твои клятвы, возьмешь мое сердце.

— Ладно, — сказал ручей, — до полночи подожду.

Поглядела царевна вокруг себя и видит — за верхушками деревьев заходит солнце.

— Быть всегда щедрой как солнце! — подумала она.

А уж на небе показался месяц.

И подумала царевна:

— Служить всем равно, как светит месяц.

А вон и звезды — одна другой ярче.

— Быть как звезды чистой! — подумала царевна.

И слышит, гукает филин полночь.

Наклонилась царевна низко к ручью, распахнула свою алую душегрейку, хочет ручью свое сердце отдать. Но ручей не дал ей и слова молвить, зашумел, запенился:

— Ты отгадала мои три клятвы, царевна: быть щедрой, быть светлой, быть чистой. Испей моей воды, не бойся!

Набрала царевна полную горсть и всю до капельки выпила. И сердце — ее стеклянная бутылочка — доверху наполнилось ключевой водой. Ровно пламенем обожгло царевне грудь — расплавил огонь стекло, и забилось у царевны настоящее человечье сердце. И стала она как солнце щедрая, как месяц светлая, как звезды чистая.

Легко поднялась с земли Незлобушка, и впервые в своей жизни закружилась, запрыгала, запела. Олень и мышка, как услышали песню, со всех ног прямо к ручью.

То-то была радость.

А какие три клятвы, как ни пытали, царевна ни слова, а у ручья нечего и спрашивать: хоть всю его воду выпей, не скажет.

Щедрость, свет, чистота — без слов сияли на лице Незлобушки.

МАТЬ ГОРОДОВ РУССКИХ

ак вошел трехголовый Змей-супостат в Киев, сняла мать городов русских с головы своей золотой венец — покачнулись киевские церкви. С белой шеи сорвала она жемчуг крупный-ровный в три ряда — рассыпался жемчуг, покатился по земле тяжкими слезами. Сапожки сафьяновые с ног скинула — зашумели рощи-дубравы, ровно земля под ними сдвинулась.

Наклонилась она над синим Днепром, и в ясном его зеркале не такая она, как обычно — чернобровая с пламенеющим мечом в руке, а смотрит простоволосая во вдовьем платьи, с косами летящими по ветру. Еще ниже нагнулась она и перешла реку вброд. И Днепр на том месте, где мать ноги свои окунула и замочила подол, с горя высох — мелью со дна поднялся.

И пошла она странницей куда глаза глядят!

Падал снег, заметал дороги-пути, и не раз пуховый платок страннице на плечи накидывал, не замерзла бы.

А на свинцовом небе стыло желтое солнце.

Тише шаг по снегу — глуше горе.

Вышла странница на столбовую дорогу. На перекрестке трех путей остановилась. Задумала-загадала: кого первого она повстречает, тот и порешит ее судьбу.

Выскочил на дорогу заяц, увидел странницу — от страха на задние лапы присел, сердца не чует, а над верхней губой ледяные сосульки дрожат — усы.

— И куда ты, косой, путь держишь? — спрашивает странница.

— В лес, — осмелел заяц, — там нынче у зверей сходбище… — и сгинул.

Глянула странница: и впрямь — по правую руку лес. Часовым перед странницей ворон маячит, взад и вперед шагает — а по снегу след, ровно полчища шли этой дорогой.

Подняла она хворостинку — сухой валежник, на ворона замахнулась:

— Уходи, гость непрошеный, еще накликаешь новую беду!

Не уходит черный, взад-вперед шагает.

Шел волк, не простой — белая пометина на лбу, съесть хочет странницу. А как вскинула она на него глаза, будто два солнца взошло. И вспомнил волк, что над Киевом каждый день два солнца встают: одно для сирых, другое зверям.

Ужель пал город Киев?

И зорко смотрит: у странницы трех пальцев не хватает на левой руке, а на пятках горит чистое золото — время не смоет, путь не сотрет.

Проходили полевые мыши — в каждом кустике, что метелкой из снега торчал, они видели врага, и от страха всем тельцем тряслись, а от долгих стоянок на холоде носы себе отморозили. Так быстро прошмыгнули они мимо странницы, она их и не приметила.

Старый вепрь возвращался с прогулки: клыки давно были подломаны, на ногах копытца стерты, а ярость все та же — лютая. Как увидел он странницу, вспомнил старые обиды, как сыновья ее не раз по лесу его травили. Только хочет вепрь на странницу кинуться, как налетел на него черный ворон — глаза ему выклевал.

Поднялась в поле пурга, плотной снежной стеной окружила странницу. А ворон взмахнул крылом и улетел.

И не то снится ей, не то наяву: заяц, усы — ледяные сосульки, за рукав ее тянет в лес, охрипшим со страху басом зовет:

— Тебя, мать, звери на совет пожаловать просят! — и косым глазом подмигивает.

Спохватилась странница: ведь зайца-то первого на перекрестке дорог встретила; с ним, значит, и дальше идти судьба.

Пришли они в лес к зверям в их становище.

Тут поднялся медведь, за медведем поднялись все звери, до земли страннице поклонились.

Говорит медведь:

— Тебе, мать, первое слово.

Расступился лес, и предстал перед зверьми в дыму, в пожарище, город Киев.

— Сынов и дочерей моих враг убил. Трава, что из-под камня вылезла, и та от горя под землю ушла и там повяла, повысохла. Дома кирпичными горками повалились, из синих окон души повылетали, из труб дыму уж не подняться. Мостовые залиты кровью, по ночам полыхают пожары и до утра горят.

Унес ветер голос, и снова сомкнулся лес.

Стоит перед зверями странница, горестно подперши культяпкой исплаканную щеку.

Вырывал каждый зверь у себя по клоку шерсти, наряжали странницу — говорили-приговаривали: будь шуба волчьей.

— В час, как покроет землю ночная темь, беги, мать, волком под Киев, от твоего грозного завывания враг дрогнет!

Обрядили звери странницу в волчью шкуру, и только хвоста не было. И тогда волк с белой пометиной на лбу, обливаясь черной кровью, отгрыз себе хвост и отдал страннице.

Серым волком рыщет мать по разоренной русской земле.

А когда через Днепр перепрыгнуть серый волк хотел — передние лапы его до берега не достали — видно, не пришел еще час.

Тут обернулся волк утицей, и серая высоко в небо поднялась.

Белые облака по небу ходят, а меж них серым облачком утица. Жалостно плачет она, причитает:

— Что, земля, маком нынче по весне не убрана, не украшаешься? Руки, кровью залитые, из недр твоих подымаешь. Напрасно заря красным кумачом небеса зажигает, на земле ночь. Мой город разрушен, рощи и дубравы сожжены. Кладбища высоким земляным холмом поднялись, в неубранных могилах сорок братьев спят. Я летала над могильным холмом, звала каждого брата по имени — ни один не откликнулся, из темной могилы не встал. Будь, земля, им матерью нежной и милостивой. Сорок дней перед каждым ставь стакан с водой — как их душенькам пить захочется.

На перекрестке трех дорог, где бурей расщепленный дуб стоит, в чугуне ворон живую воду копит: немного еще, и до краев наберет.

— Вы, ветры, на ваших крыльях ворона несите, подымайте мертвых; пусть зашумят дубравы, звонко защелкает соловей, и широкое небо раскинется над русской землей!

И опять в золотом венце высоко над Днепром стоит мать городов русских: в руке у нее архангелов меч, а в глазах два солнца — одно для сирых, другое для зверей.

РУССКАЯ ЗЕМЛЯ

арубили мужики в лесу дров и оставили до будущего лета-пусть сушатся. Отвязалось от одной вязанки полено, отвязалось от другой такое же; досочка изрядная, гладкая тут же оказалась: вскарабкалась, легла на те поленца — чем не саночки!

И полетели сани по первопутку.

Где ни пролетят, снег с елок так и валится, яркими звездами засыпает землю. Косой только хотел на санки прыгнуть, прокатиться, да не рассчитал, перемахнул, и носом в сугроб зарылся. Больную лисаньку сани подобрали и повезли к самому лисьему лазарету, подождали пока два лисьих санитара ее на носилки не уложили, и дальше — только по снежку полозья поблескивают.

Под санями не раз серый волк сиживал, от охотника хвост хоронил. Деда-Мороза на елку возили. И хоть страсть как хотелось — ни серебряной звездочки, ни золотых карасей бумажных для себя не просили: знают, все елочное для деток.

Повезли и Весну-красну, да в лесу ее кинули — уж очень тяжела. В одной руке несла она целый мешок рыжих веснушек, а в другой солнечный луч — буравить промерзлую землю, и алмазный ключик — реки вскрывать. А в ногах сундучок, полон трескучего граду; тоже птичек заморских клетка; масляных и водяных красок большая коробка, и ведерко и кисти — лес красить; из бересты лукошко, полное писанок к Христову дню: рябенькие и в затейливых узорах; кукушкины серые, и золотое неведомой птички — да всего, что с собою Весна привезла, не счесть.

Катят санки, легко им и весело.

А как Весна вышла по полю прогуляться, санки — что им делать? — решили в тележку обернуться.

Ездили они в турецкую землю, у самого султана на кузнице дней пять простояли: кузнецы турецкие лили и выковывали колеса из чистого серебра. Не санками, а тележкой вернулись они домой на русскую землю.

Случайно прикатила тележка на ярмарку. Остановилась поглазеть, ярмарочной сутолокой полюбоваться. Да так раззевалась, и сама не заметила, как украл ее какой-то горе-человек. Три года она ему служила, пока по-миру не пустила: не к добру, знать, не на пользу краденое.

В первый год повез купец мешки с овсом, да градом овес побило; во второй год купец вез сено — огонь от несмазанного колеса пошел, и все сено сгорело; только тележке хоть бы что, так и блестит, как новенькая; на третий год вез купец муку — в воду тележка ее всю и перекинула. А как разорила купца, ушла, и дальше катит, не то в пермскую, не то во владимирскую.

В это лето засуха была страшная. Колос на поле не подымется, ветер сухим листом не колыхнет.

Шел попик по огненной от солнца земле, тряс серой козлиной бороденкой, широко оловянным крестом махал слева направо, осеняя поля; дымно чадил ладаном дьякон — в кадиле огоньки все никак не могли разгореться, а сухость дикая. Певчие только тявкали, не пели — в глотках пересохло. Хоругви на солнце горели золотой путеводной звездой, а за ними черная голодная саранча — толпа. А небо чистое, ни одной тучки.

Повстречала тележка монашка в черной скуфейке, сам белехонький, с лица смирный, глаза в землю опущены, будто ищет чего, а в руках облако, в три раза больше чем сам он. Пожалела его тележка, вместе с облаком на себя усадила. Да как рванула, понеслась — на глубокой колдобине монашка с облаком и вывалила. Что тут стало! Гром грянул, молния к небу взвилась, дождь из облака так и полил.

На дороге воды стало по пояс; места, что пониже, залило, по канавкам так и булькает. Освежило землю, поднялись всходы — луга позеленели.

Так и не узнала никогда тележка, что самого Громовника Илью везла: у него, вишь, на небесах колесница в починке стояла. Вот Илья над людьми сжалился, выбрал в небесной кладовой облачко побольше, что на холодке держал, и на землю сошел пешим. Благо тележку встретил, без ее порухи гром у него никак не получился бы.

С горки на горку мчится тележка. В лесу очутилась. Красная Шапочка ей навстречу. Хотела тележка от волка ее увезти, а потом раздумала: ведь и так в сказке все хорошо кончается. Хрюшке как-то в хлев зеленых скрипучих арбузов повезла — почему не помочь Божьей твари!

Войны были, горе везла — тряслось на тележке горе-гореваньице, человеческими костями постукивало, земле не преданными, дождем моченными. Как тяжко земля под колесами вздыхала, кровью захлебываясь. По тряской дорожке растеряла их тележка — по земле их рассеяло, память у оставшихся ветер стер, слезы высушил.

Встретила тележка древнюю старуху: просила старая довезти ее до избы, что стоит в лесу на курьих ножках, на собачьих пятках. Не знала тележка, что это Баба-Яга. А она, подлая, нарочно тележку в лес к себе заманила. И как с ягиного двора уезжать тележке, подкинула в нее мешок с бедой — пусть, мол, по миру катается.

И куда ни поедет тележка — чего только беда не натворит!

В селе скотина мрет, в городах хворь, а в поле жучок такой черный завелся — весь хлеб съедает.

Думала-думала тележка, как ей от беды избавиться — решила ее в овраг сбросить. Да беда, видно, почуяла: из мешка клещи выпростала и за обочья крепко уцепилась — не перекинешь. А надо от нее избавиться, а то, гляди, дощечек своих не соберешь, не сосчитаешь. Тоже хитростью хотела тележка ее донять. Так по рытвинам начнет трясти, что у другого душа бы давно вон выскочила, а беде хоть бы что: еще пуще ярится, хохочет — занятно ей, и тележку, значит, доняла.

Решила тележка назад к Яге ехать — отвезти беду — и поехала. Яга о ту пору спать залегла, семь дней не евши. Стала тележка ей тут небылицы всякие рассказывать: про серого козлика, что у бабушки волк съел, про свинку-золотую щетинку, да и о детках злых и непослушных поведала ведьме, не пропустила и озорного мальчика Степку-растрепку — а мешок с бедой Яге под нос подсовывает.

А как начала тележка сказку про сестрицу Аленушку, какая она была из себя пухленькая да румяная, не выдержала Яга, разинула пасть, да мешок с бедой и проглотила. И сама, хоть и ведьма, тоже не вынесла, бедой объевшись — велика беда на русской земле была! — и окачурилась.

Что тут было радости! Вербы в поле прослезились, и во второй раз, не дождавшись весны, кудряшками расцвели. В полях, по лесу синие колокольчики звенят на тысячу разных голосов-перезвонов. И летела тележка по высоко взошедшим хлебам мимо лугов — мирно на них паслись стада; летела она и в города, где из каждой трубы дым валил; мчалась тележка, отмеряла время.

Высокими золотыми солнцами-подсолнухами в это лето качалась Русь. Из разорванных в клочья облаков жесткое желтое солнце хмурилось. На площадях, на заборах — галок целое нашествие. В поле от них черно было.

— Не к добру, — хрипел юродивый с паперти, — не к добру! — и захлебывался кровью, что струилась по разбитому лицу, — не к добру!

И мелко крестясь, повторял в сотый раз в своем сердце:

— Пугай нас, Господи, но не наказывай!

За тележкой подымалась грозной тучей пыль, и несло ее ветром из края в край по всей русской земле. Из-под колес одни скользкие ужи на дорогах успевали в кольца свертываться. Леса на закате полыхают ярким костром, красной медью горят — расплавленным золотом. Из овса по ночам растут стальные штыки: шли к рубежу. С белками вывороченными к небу, приносили присягу — красной сплошной стеной. II серебряный серп, ясный месяц — над всем.

Как попала тележка в зыбучие пески да в болота непроходимые — дальше ей идти некуда. Глянула она, и видит: меж светлых берез по русским кочкам серым три богатыря навстречу идут. Глаза их широко открыты, на груди руки крестом не сложены; над высоким лбом не шапки заломлены — расстелился туман белым саваном.

Говорят богатыри:

— Подняла нас из могил мать сыра-земля-идти Русь спасать. Как ни свистали мы на четыре все стороны — зовем наших быстрых коней — их громкого ржанья мы не услышали, один ветер унывный на поле ковыль подымал. На наших мечах вражья кровь еще не высохла — черным жадным псом в овраге воет, красной птицей, гогоча, плещется в море.

И велят они тележке себя на Москву везти: родной земле еще раз послужить.

Все еще не хотелось верить тележке, что на русскую землю супостат идет. Небо чистое, ни тучи, ни облачка, птицы перекликаются, муравей соломинку тащит дом чинить, медведица одеяло себе на зиму из полосатых листьев в охапке несет, солнечные зайцы по веткам прыгают, тишь да гладь, и только стук дятла грозным эхом отдавался в лесу.

— Уж не рехнулись ли старые богатыри, — раздумывает тележка, — или им страшный сон про войну снится?

К земле притулилась отдохнуть малость, прислушалась: и точно — из-под земли сквозь шипенье-свист нечисти раздавался звон колоколов, но не тот благостный, что по земле рассыпался синими колокольчиками, а заунывный похоронный звон.

И опять летит — прямой путь на Москву. Да не под силу стало тележке под тяжестью мертвых богатырей, середняя дощечка переломилась — и пошли поленца, каждое само по себе, звать живых богатырей: спасайте Русь!

Много на Руси богатырей, почитай каждое дерево. Да как знать, кому под силу нести меч-кладенец Ильи Муромца? Вдруг видят, идет простой мужичок — дрогнули поленца, а как в глаза ему глянули, гром в них гремел.

Поняли тут поленца, что перед ними сам богатырь русской земли, в ноги ему поклонились, меч-кладенец ему дали. Молнией в руке мужика блеснул меч. Меч Ильи Муромца. И пошел колоть и рубить!

ЦАРЕВНА ЗАМОРУШКА

царевны Заморушки одна нога короче другой. Когда она наряжалась в парадное платье, под ногу ей ставили подпорку, чтоб никто не заметил, что она хроменькая. А лицо себе обсыпала она мукой — скрыть рябины. И хоть дурна была Заморушка, но за свой веселый лад и за приветливость всем мила.

И были у царевны два брата, одного звали Петром, другого Иваном.

Петр играл на дудочке, а Иван из лука стрелял. И всякий в своем искусстве был первым и равного ему не было.

Однажды пустил Иван стрелу — и там, где упала стрела, заплескалось синее озеро. Заиграл Петр на дудочке — и на синих волнах появились расписные корабли с мачтами до самого неба.

И говорит братьям царевна Заморушка:

— Охота мне, милые братцы, на этих корабликах покататься по синему озеру.

Сплели братья из ивы корзинку, усадили в нее Заморушку и понесли к кораблям.

И как будут они у пристани, навстречу им злой волшебник Карабей.

— Куда, — говорит, — вы путь держите?

А от его волшебного взгляда вдруг язык у братьев пропал, и они чего-то лопочут, сами не понимают. А уж их схватили и заковывают, назавтра им объявлена казнь.

Опечалилась царевна: по моей вине братья погибают. И зачем ей только вздумалось на корабль соваться, сидела бы она себе дома, братьям гладью сорочки вышивала. Пусть лучше ей пропад, только спасти братьев!

— Не тужи, царевна, — говорит ей ивовая корзина, — повыдергай из меня прутья, отточи колышки и посади их вокруг пристани, где стоят твои братья прикованы. Да смотри, никому о том не сказывай, запомни!

Пообещала царевна: она никому не скажет. А как ночь пришла, колышек за колышком она отточила, пошла на пристань, и там колышки в землю вокруг столба натыкала.

А на утро видит, густой лес стоит, а из леса выходят братья, посмеиваются:

— Спасибо тебе, сестрица, что нас выручила. Да скажи, как это ты умудрилась, в ночь лес вырастила?

Забыла Заморушка, что обещалась держать язык за зубами, все братьям о корзинке и рассказала. И еще не кончила она рассказа, как поднялся ветер, повалил деревья — и опять братья на виду у всех на пристани закованные стоят, ждут казни.

Заплакала царевна, не знает что ей делать.

— Не плачь, царевна, — говорит ей платьице ее кисейное, — сними меня, да кинь через голову.

И как только Заморушка скинула платьице, нашло на озеро облако и закутало пристань.

Братья свободны, никому за облаком не найти их, а сестры нет как нет, пропала, и как ни кликали, нет ответа.

«Как же, думают они, жить им без сестры и как признаться отцу и матери: не уберегли сестру?»

Оседлали они коней и поехали. Петр направо, Иван налево. Весь свет объехали, а сестры не нашли. Так ни с чем и вернулись.

Страх рассердился отец и велел кинуть сыновей в тюрьму. Сидят братья в темной тюрьме и не придумают, как искупить вину. Раз ночью слышат, кто-то под полом скребется. Провертели они в полу дырочку, и выходит к ним серая мышка.

— Милые братцы, — говорит мышка, — сижу я в заточении у волшебника Карабея под тремя камнями серой мышкой. Поезжайте скорей в Заозерье и прямо идите в замок к волшебнику Карабею, в третьей комнате в переднем углу три камня. Как первый камень подымете, скажите: «Быть тебе, сестрица, снова девицей!» Как второй камень подымете, платье мне на плечи накиньте. А как третий камень подымете — за белые руки меня берите. Да смотрите, ничего не перепутайте.

Братья рассказали отцу. Обрадовался отец и наказал им немедленно ехать в Заозерье.

Чуть свет приехали они во дворец, когда Карабей еще спал, проникли в его покои, и ничего не перепутав, из-под камней вызволили царевну. И с царевной вернулись домой.

Отец их простил, и зажили они по старому: царевна Заморушка тонкую пряжу ткет, Петр на дудочке играет, а Иван все стрелы точит — первый стрелок. И теперь еще они живут. И Карабей живет, но больше зла никому не делает, всю его волшебную силу забрала с собой Заморушка, да в сине море кинула.

БЕЛАЯ ДУБАВА

некотором царстве, неведомом государстве жила царевна Скороглазка. С малых лет наслушалась она сказок. И задумала — возьму себе мужа не по воле и выбору родителей, а по сердцу. А будет ей суженым тот, кто разгадает загадку.

И тотчас, как объявила царевна о своем решении, со всех четырех концов слетелись царевичи загадку разгадывать. А кто не разгадает, тому, против прежних времен, не голову долой, а в руки дают лопату, изволь сажать в царском саду райские яблоки.

Приехал и царевич Бессон из своего Бессонова царства на Скороглазку посмотреть. Походил вокруг дворца, и в сад.

А в саду царевичи черными от злости редьками стоят, у каждого в руках лопата; не разгадав загадки, сажают деревца. А царевна золотым подсолнушком в окно нет-нет да и выглянет, одним глазком на женихов посмотреть.

Бессон, как увидел царевну, от жаркой любви огненным георгином расцвел.

П царевне до чего он мил показался. П из всех царевна его выбрала.

И раздумался Бессон, зачем ему разгадывать загадку, только время терять. А как стемнело, скликал он из соседних садов рыжих лисиц, и по лесенке — по лисьим лапочкам — поднялся Бессон к царевне и спящую ее похитил. Легко, как воздушную кисею, он поднял ее и понес. Под окном сторожил его бурый конь. Сел Бессон на коня и помчал царевну, суженую свою Скороглазку, к себе в свое Бессонное царство. А дорога вела густым лесом, и только конь разошелся — дорога знакомая — как навстречу идет волк.

— Стой, царевич! — говорит волк, — а не то зарежу твоего бурку — виданое ли это дело! Да и редко какое похищение царевен без меня совершалось! Ты у меня не только хлеб отнял, а и славу серого волка.

Запечалился царевич: как ему пешему с царевной — и даль не дальняя, да темен лес.

И коню тоже какая там радость волку на зуб попасться.

И говорит конь Бурка:

— Отдай, царевич, серому зубарю туфельку царевны, ему и одной за глаза довольно, будет чем по лесу хвастать — я де помог царевичу похитить царевну.

— И то правда, — подумал царевич.

А царевне хоть и не охота остаться об одной туфельке, да коня пожалела, сняла с левой ноги туфельку. Подхватил туфельку себе в лапы волк, да и был таков.

И только что собрались они дальше в путь, откуда ни возьмись медведь. Посередке дороги стал и ни с места: ни пройти, ни проехать.

— Ничего не поделаешь, — говорит конь, — через леса и моря перепрыгнуть могу, а через медведя как-то неловко, заказано.

А медведь и говорит добрым голосом:

— Куда вас, путники, несет ни свет, ни заря? Сказку хочу вам рассказать. Три ночи сочинял, а рассказать некому. Такое время: все куда-то спешат.

«Мы тоже спешим», хотел сказать царевич, но взглянув на косматую лапу медведя, покорно слез с коня, а за ним и Скороглазка.

Уселись они при дороге, и медведь начал сказывать свою сказку.

Жили два друга Дуб и Дубище. И была между ними дружба, никакой и цепкой траве не заглушить. Они стояли рядом и жили тесно, их корни сплетались под землей, а ветвями они касались друг друга. И каждый только и думал, что бы такое сделать приятное другу. Прилетит ли соловей к которому из них, а тот сейчас же позовет к себе соседа. Дубище, скажет, иди соловья послушать. А тому только пошире разметнуть свои зеленые лапы, охорошиться, и он уже в гостях у друга. И вместе слушают и радуются любимой птичке.

Дубище скажет Дубу:

— А давай представимся, будто мы едем путешествовать в незнакомые нам страны.

— Хорошо, Дубище, поедем.

И они закроются с головой ветвями, и едут. И в каких только чудесных краях они не побывали и чего только не насмотрелись! Ездили и в Брусничную страну — там дубы красные, их корольковые ветви и червленые листья так и пышут огнем, по ветвям золотой нитью снуют насекомые народы, проходят хитрую науку от рукоделья до чистописания: их учитель — красный дуб.

Побывали они и в Ручьевой стране, дальше Брусничной, за озером — за круглым Перевесьем, золотыми желудями блестит дуб. В беззвездную темную ночь потерянный путник сорвет жолудь, и дубовой золотой звездой дорогу себе освещает.

Каждый раз как вернутся Дуб и Дубище из странствия, сколько у них разговору. Наперерыв пойдут рассказы. И долго всему лесу было потом что вспомнить.

Под ветвями, как под шапкой, плотно прикрыв головы, и так путешествуя из страны в страну, они попали в царство Муравые Холмы. И там прогуливаясь, встретили белую царевну Дубаву. И эта встреча стала концом их дружбы.

Оба они полюбили белую царевну, и с первых же слов поссорились друг с другом. И чем ярче разгоралась любовь к белой царевне, тем сильнее вскипала вражда.

Дуб и Дубище, два друга, превратились во врагов.

А белой Дубаве было не до них — она любила глядеть на муравые высокие холмы, проводя дни среди белых, как она сама, братьев.

Тут, казалось бы, вражда двух дубов должна кончиться, а случилось, что дубы того пуще возненавидели друг друга. И жить так тесно, как они жили, стало им нестерпимо.

А ссориться, когда хочешь, всегда легко. И то, что прежде соединяло и красило их дружбу, стало поводом к раздору.

Прилетит к одному попеть соловей, так другой все сделает: переманит к себе птичку или просто прогонит прочь. В непогоду, бывало, их руки переплетались, чтоб одним сердцем встретить грозу, а теперь каждый норовил исподтишка сломать другому палец, а то и руку.

Неподалеку от дубов жила елка. Она помнила какая дружба соединяла соседей, и как весь лес радовался, глядя на них.

С каждой ссорой, с каждой перебранкой пышные дубы редели, их крепкий свежий лист черствел. До срока пришла к ним старость: гнула ветви, осыпала листья.

Глядеть на них — тоска берет! И жалостливая елка решила пойти и помирить соседей, веря, что на земле нет ничего выше дружбы. С трудом выдернула елка из земли свои корни. Она шла длинноногой взъерошенной птицей, спотыкаясь на каждом шагу, и хваталась то и дело за ветки, чтобы не упасть. Усталая, она наконец доплелась к дубам.

— О чем вы все спорите? — сказала она деревьям. Но дубы молчали. И она подумала — не слышат! и поднялась на цыпочки.

С непривычки так стоять, ей было очень больно: ее ноги-корни беспомощно сгибались под тяжестью ее тела.

Но дубы молчали, притворяясь, будто не слышат елку.

А елка винила себя, свое бессилие убедить прежних друзей помириться, и тянулась все выше.

Так прошла ночь.

Ноги ее окоченели, голос пропал. На ее глазах, при свете утренних лучей, Дуб таскал за вихор Дубище.

Начинался постылый всему лесу день враждующих соседей. И елке ничего не оставалось, как вернуться к себе домой. Но двинуться с места она не могла и рухнула на землю. Ее игольчатый наряд, зависть соседок и восхищенье птиц, превратился и жалкую верюжку. Она почувствовала, что наступил ее последний час.

И глядя на елку, до чего горько и стыдно стало дубам. И как прежде, как когда-то, дубы потянулись друг к другу, и руки их сплелись. И вдруг из окостенелых глаз дубов серой тучей полились слезы и оросили засохшие ноги елки.

Елка ожила, поднялась, быстро пошла к себе домой, и как в ночные туфли, сунула в землю свои озябшие ноги.

— Вот вам и вся сказка, — сказал медведь, и во всю пасть заулыбался.

Растроганные Бессон и Скороглазка не могли удержаться и расцеловали медведя в обе колючие щеки.

Отдохнувший Бурка помчал их так быстро, не поспеть за ним и самому бурному вихрю. И перепрыгнув через три горы и два леса, примчался в Бессоново царство.

А в царском дворце Бессона все уже было готово к свадьбе: пока медведь сказывал сказку, волк всем распорядился.

И зажили Бессон и Скороглазка куда как дружно — подстать медвежьему Дубу и Дубищу.

ДЕРЕВЯННЫЙ ОСЛИК СВЯТОГО ИОСИФА

ыла рождественская ночь и ангелы сошли на землю. А среди них был ангел-большой охотник поспать.

И велено было этому ангелу идти в пустыню, и в полночь из рук в руки передать деревянного ослика одному праведному старцу. Смирением и многолетним трудом вымолил старец у Бога эту память о Младенце Христе: ослик, которого нес ангел, был точное изображение того самого осла, что в жестокую вифлеемскую ночь увез Богородицу с Младенцем в Египет. Та же сбруя, масть, и все отличие от настоящего только в том, что был он деревянный.

А сделал ослика по повелению Господа сам небесный плотник Иосиф.

Молчаливыми полями, покрытыми снегом, встретила ангела святая ночь на земле.

Не выдержал ангел соблазна: ему бы дальше лететь, а он опустился на белое поле отдохнуть. И одолела его дрёма, и не спохватился: полночь, а он спит. Только когда стало светать, очнулся.

— Еще поспею, — подумал ангел, — донесу в пустыню ослика и передам старцу.

Захотел подняться и не может: крылья за ночь примерзли и держат его крепко прикованным к земле.

В страхе перед Господом затужил ангел, каясь в своей нерадивости, что не утешил он старца — лишил его в светлую ночь вымоленного ослика.

И слезы огнем полились из глаз ангела. Где падала слеза, таял снег. И на месте пролитых слез, вдруг видит — выросла деревушка.

Вон на горе церковка с высокой колокольней, около — дом священника, полон всякого поповского добра; на кровати за ситцевой занавеской сладко похрапывал рыжекудрый поп; хорошо и в избе пономаря, в окно-поле и присмиревший ельник, а у окна в клетке прыгает чиж, а за печкой пасется свинка. Рядком стоят новенькие крепко срубленные избы, за избами сараи, амбары, хлева.

Куда ни повернись — добро, порядок, довольство.

Совсем рассвело, оттаяли у ангела крылья, но лететь в пустыню к старцу было уже поздно. Да и как вернуться на небо, не выполнив Господнего указа, и чем искупить ему свой грех? Он шел по деревне и было ему тяжко на сердце. Но невольно глядел он по сторонам и любовался, такое всюду было богатство и во всем довольство. Ожидая себе Господнего указа, он заходил в каждый дом, из клети в клеть. Так обошел всю деревню, не находя куда бы ему приткнуться.

И вдруг он понял, что у всех, кого он ни встречал, всего вдоволь и даже излишек, а души не было. И еще открылось ангелу, что ни у кого нет души потому, что под куполом деревенской колокольни нет колокола. Ужаснулся ангел, глубокая жалость проняла его, и он решил стать колоколом, и звоном пробудить душу.

Ангел поднялся на колокольню, обвязал себя веревкой, и распустив крылья, повис под крепкой дубовой перекладиной.

И повелел он ветрам дуть со всей силой. И слетелась на зов ангела вихревая сила. Небо вдруг почернело, и в черном как ночь закрутила метель, хлеща и завывая.

Ветры шли чередой, вырастали до небес, и с гулом, как колокол, раскачивали ангела.

Его желание пробудить душу было так исступленно и жарко, что он не замечал, как все глубже врезалась в его тело веревка.

На нем не было живого места. Весь расцарапан, до костей избитый, он безропотно сносил все муки, веруя, что простит Господь и спасет родившуюся из ангельских слез деревушку — даст всем душу! Еще и в последний раз рванул ангела ветер, будто хотел подкинуть его до самого неба. И отдав ему все свои силы, затих.

Из синих глаз ангела ручьями текла кровь.

И сквозь кровавую пелену вдруг он увидел, как небо из черного стало золотым. И синекрылые ангелы, небесные звонари, спускаются к нему на землю, а в руках у ангелов колокол.

Скрутившая ангела веревка сама собой развязалась и упала к его ногам. Он весь преобразился. Лицо его снова бело и чисто. Праздничные ризы блестели на нем. С другими синекрылыми ангелами подвесил он колокол. И ударил. И от удара ангела дрогнула земля, покачнулись избы, и покатился колокольный звон, благовествуя. Весь народ высыпал на улицу, славя Христово Рождество. У всех была душа. И деревянный ослик ожил. У него выросла настоящая гривка. И ослик поспешил в пустыню к уже не чаявшему его увидеть старцу.

Оглядев в последний раз деревушку, ангел с легким сердцем покинул землю.

ЛАПОТКИ

Отпросился вдовый Захар у своих детей на богомолье: в Киевские пещеры к угодникам пойти задумал. Пообещал большую свечу перед Спасом за весь свой род и племя поставить.

— Довольно, — говорит, — я в своей жизни себе да людям служил, хочу теперь послужить Господу Богу.

Да так завертелся за домашней работой, и сам того не заметил, как на землю по утрам стал ложиться иней, а солнце за облака все чаще пряталось.

Сложил Захар в мешок кой-какого белья на смену, сунул походную баклажку, да вдруг спохватился, лаптей-то у него нет! Правда, что есть, да больно худые. Пошел к зятю одолжаться.

— Ладно, коли так, — говорит ему зять, — только мне недосуг, пойди сам в чулан, да новых-то не бери, все равно тебе помирать скоро.

А у Захара то-ли обида взыграла на зятево слово, то-ли просто лукавый попутал, только как он увидел новые лапти, не удержался: взял один новенький липовый лапоть, а другой, видно совесть руку толкнула, поплоше, кленовый, обношенный. Сунул в суму, и на двор. Выдрал из плетня суковатую палку двурогую, чтобы удобнее было подпираясь идти.

А перед тем как с домом проститься, сошел Захар в овражек неподалеку за гумном и долго молился, просил у Господа Бога на путь истинный его направить, и обет дал, что кого в пути ни повстречает, всякому поможет.

Идет Захар по лесу и видит, будто куст по дороге ему навстречу движется, приседает да ушами прядет; а потом в сторонку при дороге, и стал.

— Что за притча? — удивился Захар, и скорее к кусту. Подошел поближе: куст как куст, а в середке раненый заяц лежит. Пожалел Захар зайца. Тоже, думает, Божья тварь. Вытащил у зайца из ноги все двадцать семь дробинок, из баклажки свежей водицы подал испить, оторвал от рубахи кусок, обвязал хорошенько рану. И тут же под кустом возле зайца спать улегся. Да видно, за ночь полегчало зайцу, и когда Захар проснулся, зайца и след простыл.

По тропинкам малохоженым шел Захар, хотел путь скоротать.

Когда припекало солнце, земля еще крепко пахла дурманными травами, прыгали на тропках убогими калеками кузнечики, да не высоко, не на аршин, как летом, а так, шаркали больше по земле ослабевшими задними ножками.

В поредевшем воздухе кружились желтые бабочки с черной вдовьей каемкой на крыльях. На пустых полях вразброд стояли золотые деревца, и точно такими же золотыми кущами на небе горели облака. По дороге чернел лес, краснела рябина. В полдень грелись на солнце ужи, и не верилось, что теплой поре последние дни.

Так зима и застала его в пути, не рассчитал Захар. А зимой кто ходит, разве неволей гонят. И пришлось зазимовать. Лесник приютил в сторожке.

А как малая птичка трясогузка прилетела из-за моря, вскрыла своим беспокойным хвостиком реки и озера, лед зеленой горой вздулся, а по лесу прокатилась звонкая песня малиновки — сломил Захар свежую палку, и дальше в путь.

На дороге нагнал Захар других богомольцев. Обул свои новые лапти и пошел. Легко, хорошо идти артелью, и дорогу не чувствуешь, ноги сами несут.

Да вдруг, словно кто подменил его: и чего-чего только Захар ногами не выкручивает, то один лапоть больно о другой бьет, то так побегут ноги врозь, и не соберешь. Просто срам на людях. Не понять, разве что пьяный человек. Крестили старухи свои широко зевающие галочьи рты, укоризненно поглядывая на Захара, а странники товарищи только отплевывались. И как ни божился Захар, что ни капельки во рту с Троицы не было, не верили. И как на грех, ноги опять вдруг пойдут отплясывать, а при этом лицо самое разнесчастное сделается: слезы по щекам текут, а ног остановить не может.

Захар не вытерпел, стал на Бога роптать, жалуется:

— И за что, — говорит, — Господи, дурь такую мне в ноги послал? Не для того ли иду, чтобы Тебе послужить, свечу перед образом Спаса поставить?

И не слышит за своей жалобой Захар, как лапотки меж собой спорят. Липовый лапоток говорит: — Я, липа, земле больше радости принесла. — А кленовый только за собой и славу и честь видеть желает. И весь путь у них перекоры да потасовка. И никому невдомек, что дело совсем не в Захаровых ногах, и сваливать все на ноги — далеко не уйдешь. И не то стоит Захар, не то идет.

Запела птицей, звенит кузнечиками земля. Как зелена и нежна мурава и каким глубоким голубым простором открылась даль!

Спешат богомольцы попасть в Киево-Печерскую лавру к Светлой Заутрене, один Захар, из-за лапотков своих, поотстал. И только па красную горку на Фоминой поспел в Киев.

Шел по монастырскому саду Захар на цыпочках, словно по райскому саду, всему радуясь, а в сердце росло умиление. И сквозь слезы, как через серебряное сито, он все видел. И казалось ему, Богородица улыбается белыми цветами яблони. Лужайка, цветы, все сияет вокруг. А по дорожке шли в черных клобуках, колебля длинными рукавами-крыльями, черные птицы-монахини и не сворачивали на поворотах, прямо на небо поднимаются: собирались там черными тучками, и на землю, из скорбных монашеских глаз, лились слезы. А на монастырском дворе, вымощенном серым булыжником, будто павлин расстелил свой семицветный хвост и затмевал самое небо.

Не помнит Захар как ночь пришла и как заснул он.

На заре с заалевших небес будто посыпались звезды: загудели в Лавре колокола.

Поднялся Захар, хотел лапотки надеть, ан их нет. Шарил Захар по всем углам, у странников и богомольцев расспрашивал, да лапотков и след простыл. Вздохнул Захар, вслух уста не посмели сказать в святом месте, что думал: не иначе, конечно, лапотки кто-то из богомольцев ночью стащил!

Развязал он суму, вынул старые свои потрепанные лапти, и вот чудеса! куда ногу ни поставит, так она и стоит, вся блажь вон вышла. Обрадовался Захар, видя в том руку Божью, и отправился к заутрене. Теперь он как все люди, никто не осудит и не подымут на смех.

Поставил, как обещал, толстую свечу перед Нерукотворным Спасом, а своему святому, праведному Захарию, свечку потоньше. И долго кланялся перед образами, просил для себя и своих всякого благополучия. А когда слов больше не стало, повторял про себя Верую.

И когда так, крестясь, отдавался только молитве, вдруг вспомнил о своих украденных лапотках, и слово «украденные» прозвучало через Верую. И стал глядеть по сторонам на других молящихся и сам себя поймал, что ищет он вора, и в этом все его любопытство… И снова, глядя на Спаса, старался собрать свою душу, но лапотки застилали ему глаза и никаких молитвенных слов не было.

Перед обедней Захар исповедывался у старца. Старец Иоанн, прозорливец и рассудительный, обет Захара помогать в пути страждущим похвалил, а о лапотках украденных сказал:

— Ищешь вора, да ты сам-то кто? ты и есть вор!

Захар на эти прямые слова как бы очнулся, и ему стало стыдно и за свой ропот и за свое осуждение. Но старец его ободрил:

— Разные бывают грехи, но всякая вина оттруждается! — и благословил его в путь, — а лапотки, — и старец сказал это так, как с детьми говорят, — к тебе воротятся.

Повеселел Захар, кротко простился с богомольцами и пошел, но не домой, а в мир: вернется домой, когда отыщет лапотки.

Дни сменялись ночами, зима летом, а он все шел. И кого только в беде ни повстречает, всякому поможет. Но помощи своей не замечал, все мысли его о лапотках: вернутся, значит оттрудил, а раз не возвращаются, значит надо еще трудиться.

Идет он раз ночью. Густой лес. И сквозь листву ослепительный свет. Прямо на свет и пошел. Выходит на поляну, все сияет вокруг. Сидит на пеньке луна, на ногах у нее вместо лаптей две серые совки крыльями трепыхают, а в руках у нее веретено, тонкая пряжа. И столько напряла, что раскинулась пряжа, и на деревьях, и на кустах и на поле полыхает.

Спрашивает он луну:

— Не видала ли ты, ясная, моих лапотков?

— Как же, видела, — отвечает луна, — давеча проходили: идут рядышком, нога в ногу. Да чтобы догнать их, тебе супротив трех полных дней три ночи лишних надо.

И дает ему в руку серебряный клубок, а в другую золотой ларец.

— Бросай клубок перед собой, и не будет тебе ни гор, ни рек, ни леса на твоем пути. А ларец только в крайней нужде открой.

Слышит Захар луну, а за ее голосом другой голос тихо на ухо:

— Не бери. Не по тебе. Еще не пришел срок. Далеко не уйдешь. Иди своим путем.

Не послушал Захар, кинул наземь клубок и провалился в пропасть. Стоит на дне, выбраться по скользким скатам не может. И видит, у его ног золотой ларец блестит. Вспомнил слова луны, чего уж крайней нужда! Поднял он ларец, открыл, а в ларце лунный слиток. Не вынес Захар яркого света и ослеп.

И слезы потекли из его погасших глаз.

— Каюсь, Господи, поспешил, хотел без труда лапотки достать, поделом мне. Только не допусти слепому окончить свой век!

И чувствует, как земля под ногами пухнет и становится все выше да выше, как на дрожжах подымается. А пропасти как и не было, сравнялась с остальной землей.

Поднял Захар свою палку, что обронил, и тихонько побрел.

И весь мир ему по другому представился: слышит он, о чем говорит земля, зверей понимает, и чуток к свисту змей.

— Вот только что шел я зрячим, — раздумывает Захар, — и никто мне не мог сказать про мои лапти, а теперь будто даже слышу, как под их шагом гудит земля, вот где-то близко тут.

И он пустился догонять. И вдруг лоб в лоб стукнулся с прохожим. А тот человек принялся ругательски ругать его, да в сердцах еще и по роже смазал:

— Не видишь, на слепого полез!

— Откуда мне видеть твое счастье, — отвечает Захар, — когда я сам слепой!

Разминулись странники.

И тот прохожий раздумался: что за чудак попался, слепоту за счастье принимает, не простой, видно. И сердце у него отошло. И уж назад идет, нагнал Захара:

— Прости, — говорит, — добрый человек, сослепу тебя стукнул.

— Ну что там, — смеется Захар, — подживет.

— Да все-таки неладно, — сказал странник, — к святым местам иду. И не метил ведь, а угодил, поди, прямо в глаз: вот оно, наше темное счастье!

Идет Захар мимо дуба, как окликнул его ворон.

Приостановился Захар, склонил голову набок, прислушался.

— Лапоточки твои, — говорит ворон, — только что тут проходили, спешат на небо взобраться. Да только ночь нынче воронья, черная. — И учит Захара: — прямо иди, а как услышишь шум воды, остановись: их путь через речку, у речки все и выспросишь.

Поблагодарил Захар ворона, и дальше пошел.

Захар не дьячок, знал он Богородицу, Отче, Достойно, а тут все псалмы поет, откуда что взялось, и что за слова! И голосом не мастер, а как выводит, и по разному, на гласы.

Так под песнопения и не заметил, как у речки очутился.

А речка тихо воды льет и луне рябое личико омывает.

Отпил Захар водицы и спрашивает:

Не видала ли ты, серебряная, моих лапотков?

— Как же, видела, — говорит река, — что-то малость приутихли: вброд переходя, замочили себе подошву. Теперь их след легче найти будет.

Шарит Захар рукой по траве, влажные следы лаптей ищет. И стал пробираться.

Совсем рассвело, как очутился Захар у малого оврага; сучями да листьями прикрыт. И слышит как на дне оврага лапотки друг с другом разговаривают.

— Уж немного нам осталось мучиться. Завтра в ночь на Алексея, человека Божьего, с гор вода, а звезды к земле приблизятся. Как первая звезда на небо выглянет, по ее лучу надо будет спешить подняться, чтобы на небо загодя попасть.

Спустился в овражек Захар:

— Так вот вы где, братцы! — и ухватился за лапотки.

Но только что хотел надеть, как лапотки враз в слезы:

— Для того ли мы, Захар, полсвета исходили, чтобы ты нас остановил! Дай нам три дня сроку: коли до неба не доберемся, к тебе обратно служить придем. Отпусти нас, Захар, чего тебе стоит!

Что же, думает Захар, сколько времени ждал, подожду еще!

Отпустил он лапотки, а сам расположился в овражке ждать.

Три дня прошло, не вернулись лапотки. Еще три дня и еще три, нет лапотков.

Вышел Захар из оврага. Кругом птицы поют, А ему смутно: упустил, поверил в свою удачу, а они не вернулись. И зачем им понадобилось на небо, не понимает: простые лапоточки — липовый и кленовый.

Сделал Захар себе дудочку, стал приманивать птиц. И птицы к нему слетались и спрашивают: что тебе, Захар, надо? А он у всех расспрашивал о лапотках: видел их кто, взаправду поднялись лапотки на небо, или в каком краю застряли?

Говорит журавль:

— Слышал я про твои лапотки, да только не знаю, правда ли. На Алексея попали будто твои лапотки по звездному лучу на небо, и угодили там к самому громовнику Илье, да стали его спрашивать: кто из них больше радости земле принес, липовый или кленовый? Илья подумал и говорит: кто у вашего хозяина на небе святой? — Захарий, — ответили лапотки. Так идите к нему, пусть он вас и рассудит. Долго они по небесным кельям стучали, наконец-то нашли пророка-серповидца и ему, как Илье, о своей жизни выложили, и о чем спорят. Захарий ничего не сказал, а отправился с ними на землю, две ямки выкопал, и опустил в одну липовый лапоть, а в другую кленовый, притоптал ногами, да и вернулся на небо. И стали будто те лапотки деревьями и растут те деревца неподалеку отсюда.

Просит Захар:

— Журя, возьми меня к ним!

Поднялся и полетел журавль. А Захар взмахнул руками, одной ногой отпихнулся от земли и тоже летит. И не чудно ему это, а только радостно.

Прилетели они к тем деревцам: отдельно от всех на поляне стоят. Усадил Захара журавль под их тенью послушать, о чем деревья будут друг с другом разговаривать.

И говорит липе клен:

— Вижу, милая сестрица, как мы были неправы!

— Да, — отвечает липа, — мы оба радуем нашу мать: ты, братец, своим свежим кленовым листком, а я своим липовым цветом. Радость одна, нет ни больше, ни меньше.

И притулилась липа к клену, сестра к брату.

Умилился Захар и подумал: я искал лапти, чтобы оправдать себя, а лапти искали правды.

И только это он сказал себе, а в руке у него острый нож. И невольно рука потянулась к дереву. И сам не заметил, как принялся он лыко драть и лапти плести. И сплел один кленовый лапоть, другой липовый, вертит в руке, не знает, что с ними делать, и ко сну его клонит. Так с лапотками в руках он и заснул.

И снится Захару тот самый заяц, двадцать и семь дробинок в ноге. Говорит заяц: помнишь, Захар, тот день, как на богомолье вышел, ты пожалел меня, — и вдруг заяц у него на глазах в старца превратился-небольшой, сухонький, ну точно как тот печерский Иоанн, только верхняя губа заячья осталась. И так ласково на Захара поглядел и по плечу его потрепал: а ведь это ты меня, Захар, спас. Хочет Захар расспросить старца, хочется ему понять, что же такое было в его жизни, почему так случилось, что должен был ослепнуть, чтобы оправдать себя. Да не решается спросить. А старец ему все уже сам рассказывает. II от этого чувство у Захара, как при журавлином полете: не чудно ему это, а только радостно.

Проснулся Захар, хочет вспомнить, о чем ему старец во сне говорил, и не может. И видит: на ногах лапотки, липовый и кленовый. А на том месте, где липа и клен стояли, два бугорка: на одном сума его, на другом двурогая палка, посох странника. И все это видит Захар, но как-то издалека, сверху, видит другими, не нашими глазами, не теми, которые потерял в жизни.

СТАЛЬНАЯ ПТИЦА

Уж не раз выходил апостол Петр за ворота, все поглядывал: не летит ли ангел с душой? А ангела все нет. И ворчал апостол сокрушенно:

— Ах, беспорядки, прости Господи. И что это с ним приключилось.

И вдруг слышит небесный ключарь стук в ворота: не по райскому громыхает. Открыл он небесные ворота, да так и ахнул: стоит перед ним ангел с пустыми руками, а за левым плечом поломанное крыло висит и с крыла перья словно снежные хлопья сыплются.

Бережно усадил святой Петр ангела на воздушную скамейку-облачко и стал его расспрашивать:

— Где тебя так угораздило? И почему душу не принес? — строго говорит, а у добрых стариковских глаз снопы золотых морщин светятся.

— Летел я на землю, — отвечает ангел, — было мне велено по душу воина. А буран такой сильный поднялся, ничего не видать. Как вижу, летит диковинная птица, вместо глаз изумруды, а на хвосте рубин сияет. И только хотел на нее присесть путь скоротать, а она как взовьется, ну вот крыло и повредило. Еле домой добрался.

Поник ангел кудрявой головой и заплакал.

Перепугался апостол Петр, в дрожащих руках райские ключи позванивают.

— Что ты! как это можно, без души вернулся! Какая такая птица, глаза изумруды, а па хвосте рубин? Нe бывает таких птиц…

И не договорил апостол, как из небесных сугробов вынырнула стальная птица. И стала у райских врат.

Видит Петр, все правда, как сказал ему ангел, и велит ангелу:

— Ты посторожи у ворот, а я сам все разберу.

Взлез апостол Петр на стальную птицу, быстро смекнул что к чему, и решает самому слетать за душой воина.

Понажал на кнопки, дернул за рычажок, а птица как взвоет, как рванется, и вместе с небесным ключарем кувырком да кубарем прямо на землю.

Вылез апостол Петр и стал осматриваться. Давно на земле не бывал. А па земле тьма кромешная, стужа, попенял себе апостол, что теплых валенок не захватил. Вьюга крутит, снег валит, ветер со всех четырех концов гудит.

«Да, па земле не то, что у нас в раю, думает Петр, где незакатное солнце и райская благодать. Круглый год босиком ходи, разве по особо торжественным дням сандалии для благопристойности».

Идет Петр, а снегу намело, самого себя не видать, не то что света Божьего. О стальной птице забыл, бережется, как бы в снегу не потонуть.

И вдруг слышит: кто-то сквозь лютую вьюгу кличет, а кто и где, не разберешь, такая темь. Только голос уж больно душевный да горестный.

Остановился Петр, сложил руки ковшиком и как закричит — через завирюгу, свист и вой слыхать.

— Где ты, Божья душа, отзовись!

И слышит у самого уха:

— Святой апостол, разрешите явиться. Я душа летчика, что к вам в рай на своем самолете залетел, а части какой, сообщить не имею права: военная тайна.

— Ах, так это ты! — говорит святой апостол.

И начал тут выговаривать:

— Так зачем же в предел, недозволенный людям, вторгся? Ангела Господня крыло повредил?

— Да что поделать, — оправдывается душа, — я был тяжко ранен, а мой самолет вишь чего натворил. Да и ангел твой до чего неловкий, прямо беда!

— Суетный ты был человек, хоть и храбрый воин, — вздыхает святой Петр, — пойми, совсем это не порядок душу в облаках принимать: ангела Господня только смутил.

Бережно поднял он заблудшую душу; по старинке ногой от земли оттолкнулся, и развевая свои белые воздушные одежды, полетел прямо на небо.

Пели, славословя, херувимы. И стоял в их крылатом хоре ангел с поломанным крылом, крепко держа за руку обретенную лётную душу еще крохотного, словно пузырь, ангелка. У ангелка звездами блестели глаза, на толстых щечках морковкой горел румянец. И тоненько детским голоском он подтягивал хору, молившемуся о мире на немирной земле.

ЛАМПАДЫ

а краю леса у дороги стояла ветхая часовня. В монастырь идти или в город, ее не минуешь.

Как-то, совсем под вечер, шли мимо два разбойника. А было это зимой. Замело, закрутило. Вьялица-выога взвивала белые хлопья, городила сугробы — не пролезть, не подступиться.

Спасаясь от стужи, забрались разбойники в часовню, и стоят как вкопанные, неземным светом была озарена часовня. И попутал грех: никогда раньше не грабили Божьего храма, а тут глаза разбежались, не знают за что хвататься. Простой деревянный крест им показался золотым, а что образа стерты и без всяких риз и окладов, тоже не различить было. Сорвали с аналоя шелковую пелену и заплаканную воском парчевую покрышку, попалась старенькая епитрахиль, и ее туда же к поломанному подсвечнику и дырявому кадилу. Связали все в узлы. В последний раз оглядели часовню, и вдруг в глаза им полыхнули две лампады: так вот откуда светит в темной часовне, вот что сияло, превращая дерево в золото, а ржавый гвоздь в драгоценный камень! Серебряные на серебряных цепочках висят лампады. Одна лампада зеленым светом мерцает — перед образом Спаса, другая красная — перед Николой. Сдернули их разбойники с крюков, и не гася, каждый с лампадой в руке, кинулись в бушующую ночь.

А за ними как заплакало: вошла в часовню грозная тень архангела и печалью крепко кутала стены, углы — Спаса и Николу не видно.

Метет метель, в глаза пурга. А лампады не гаснут — зеленый огонь и красный ярко горели сквозь темь и бездорожье…

Идут разбойники. Все больше загрузают в снегу. И чувствуют, давит ноша. Побросали узлы, но легче не стало. А бросать лампады чего-то боязно. И странное дело, смертельная стужа, а их палит жаром. Тут сбросили они с себя все, разулись, а ничего не помогает. С каждым шагом все тяжелее становятся лампады, уж не под силу разбойникам держать их, еле волокут за собой.

Как вдруг, сквозь вой и свист пурги слышат — погоня.

Не иначе, думают, свет лампад выдал. Хотели погасить огонь, кинуть лампады в снег, и не могут — лампады приросли к их рукам; и огонь не гаснет.

Обезумев, бросились разбойники бежать, а пламя в лампадах разгоралось все ярче — прожигает до костей. Нестерпима стала их мука: руки горят, глаза жжет, под ногами снег, а жжет — земля их больше не держит.

Из-за деревьев, из оврагов, из-за снежных сугробов подымались загубленные ими души и со стоном протягивали к огню лампад оледенелые руки. Вспомнилась разбойникам вся их окаянная жизнь: сколько крови пролили, сколько неправды делали. А тут еще самого Господа Бога ограбили.

Ужаснулись разбойники, обуял их страх и раскаяние — ровно б треснули их лютые сердца! И на первом же дереве оба повесились — один против другого.

И две лампады, как были перед Спасом и Николой, горят в их опущенных, скрюченных руках.

Говорит Никола Спасу:

— Спас милостивый, пощади Божью тварь: их сердца ужаснулись и сами себя они покарали. Посмотри, какое неутолимое горе в их белых глазах.

— Все б тебе за злодеев жалобиться, — сказал милостивый Спас.

Но взглянув на пригорюнившегося Николу, увидел как весь он вдруг согнулся, будто не разбойники, а сам он совершил злодеяние, и винясь, замучил себя.

— Пощади хоть глаза, птицы выклюют! — молит Никола.

— Не выклюют, птицам я дам другой корм! — сказал милостивый и поднял молнию.

И среди белой зимы ударил гром.

И небесным огнем выжглись горемыки, и торчали на дереве, как горелый сук. А лампады остались, висят на обугленных костяных крюках — человеческих пальцах.

Но огонь погас.

А дерево, на котором повесились разбойники, обратилось в грушу. Не забыл Спас своего обещания, дал птицам корм.

Летнее время. Людям страда, а страннику любо по земле шататься. Днем жарковато. Зато в теплые ночи как легко идти, ног не чуешь. Дорога птицей подымается и без шелеста летит к звездам.

Пробирался странник лесом: спешит в монастырь на праздник — открыть Господу свое сердце в молитве, да и охота ему потолкаться среди богомольцев, послушать о чудесах.

По свежей утренней росе идет странник.

А как сворачивать ему на дорогу, видит: стоит перед ним горбатая груша. И вся-то, как цветами, осыпана мелкими грушами.

Загляделся странник:

«Дай, думает, попробую грушку!» и швырнул на дерево свою палку.

Дождем попадали на землю груши. И послышалось, будто звякнуло. А нагнулся подбирать, и глазам не верит: среди груш в траве на серебряных цепочках две лампады, и такое чистое серебро, как только что начищено.

Удивился странник, обрадовался: откуда ему такое? И к грушам в суму положил лампады: то-то будет чем удивить в монастыре!

Идет странник, ест грушу за грушей; хоть и лесная груша, а до того сладкая, и в садах такого не пробовал.

А за странником птицы летят и меж собой переговариваются.

Дивится странник. С каждым шагом сума убывает, а с чего-то тяжесть, точно камни в суме. Развязал странник суму, повыбрал все груши, бросил птицам. И птицы подхватили груши — дар Спаса. И вытянув шеи, кружились над странником, показывали ему дорогу к часовне — а он не понимает.

Идет странник — пустая сума, одни лампады, а до того замаялся, едва ноги волочит. И вдруг увидел: на краю леса часовня сгорбилась, как та чудесная груша.

«Зайду-ка передохну», думает странник. И только что он это подумал, легко ему стало. Не заметил, как и часовня перед ним, и как толкнул дверь, и как вошел.

А вошел, сердце дрогнуло: какая бедность! И прямо в глаза ему: на голой стене два образа — Спас и Никола. А над образами два железных крюка торчат.

И осенило странника: развязал он суму, вынул лампады. Казалось, такая тяжесть, а тут в его руках как воздух. Легко поднял. И каждая на своем крюке повисла.

И вся часовня осиялась: зеленый огонь от Спаса, красный от Николы.

Не голые стены — тихо светятся лики святых, и не холстинка на аналое — парча играет. И почудился страннику стрепет множества крыльев.

«Никак гуси летят!» и подумалось: или то ангелы Божии? И с умиленным сердцем тихонько вышел он из часовни.

ПОДСОЛНУШЕК

На поле, повернув голову к солнцу, стоит подсолнух: тысячью благодарных глаз он смотрит на солнце.

С какой жадностью льнут к подсолнуху пчелы, каким шумливым хороводом они вьются вокруг его золотой головы! Да посторонитесь вы, Божьи пчелки, дайте мне поглядеть и надышаться подсолнушком! Где там, не сговоришь: улетели одни, а по теплым лучам на подсолнечный свет гонят другие.

Золотой цветок, я тебя выбрала из всех цветов и трав на поле. А был ты когда-то не такой, помнишь?

Моя память уходит по широким дорогам в глубь леса, там на поляне среди цветов белела моя бедная ромашка. Какими глазами глядит она на солнце! Или его пурпуровый плащ, расшитый золотыми лепестками, зачаровал ее? А как ей хотелось быть похожей на солнце. И под солнцем лепесток за лепестком осыпался ее белый наряд. Какой жалкой кикиморушкой среди других цветов глядела теперь обожженная солнцем ромашка. Ранним утром я проходила по полю. Чистое поле, ты моя колыбель. Мои глаза обращены к цветам, не обойду и головастого заброшенного одуванчика. Какой болью сжалось мое сердце, когда среди звенящих колокольчиков я увидела кикиморушку. И чего бы только я не дала, чтобы оживить ее нежный наряд. Не знаю, желание ли ромашки, или то была сила моего голоса, дошедшего к солнцу, но я помню как на глазах всего чистого поля солнце наряжало кикиморушку в золотые лепестки своего лучистого плаща, а на солнечной мельнице слышно было, как перемалывали желтые тычинки на семена и в каждое семя вливали каплю заревого света. И не белая ромашка, а золотой подсолнух вдруг поднялся на лугу.

И я тихонько коснулась твоих еще сонных глаз, и в сиянии золотых лучей пошла своей дорогой.

СЛИВЫ И ГРУШИ

Это случилось в Гоби, теперь пустыня, а когда-то сад. Какие только цветы не цвели, а деревья, таких и не встретишь. Среди цветов — на длинных стеблях, бледнее утренней звезды — цветы смерти. По вечерам их аромат разносился далеко за пределы сада.

Сад охраняли два свирепых пса: Асар и Васар. С виду очень страшные, но никогда никого не трогали и сговорчивые — попросишься в сад, пустят, и только скажут: «не топчите траву». И конечно, цветок смерти велено было всем обходить не задерживаясь.

В сад вечерами прилетала птица. Слышали имя: Начин — такой больше нет. Сад ее очень любил. Сливы и груши только ее и ждали, только о ней и думали, только ею и жили. И она их любила: и сливы и груши. И в своей любви равняла: клюнет сливу, а за ней грушу, не обойдет.

Что случилось, оттого ли, что за день под солнцем сливы блестели особенно сочно и янтарно, или у птицы были другие мысли, только в этот вечер она наклевывала сливу за сливой, и не прикоснувшись к грушам, улетела.

А когда улетела птица, какая наступила тишина в саду.

Есть тишина покоя, а есть тишина затаенной обиды. Мудрое сердце без горечи примет обиду.

«В мире все совершается так, как тому быть по судьбе и участи каждого!» Так нас, зверей, учили псы Асар и Васар. Но что спросить с груши?

Сладкие косточки — грушевое сердце — точил белый червь с жадными глазами: обида. Его боится сон и далеко отходит; боятся вещи — они валятся из рук; и самый яркий свет меркнет в глазах. А червь, не отрываясь, точит; не прекратит свою работу, пока не вспыхнет сердце, не запылает огнем мести.

Среди ночи, когда сливы спокойно спали, груши поднялись и пошли по саду.

Где в эту ночь были псы, никто не знает, но уже после этой ночи ни Асара, ни Васара больше не услышим, и сад запустеет.

В темноте грушам ничего не видно — и только в лунном блеске, переливаясь, манят цветы смерти.

У мести верный глаз, это она, горя, рвала цветы. Набрав ядовитых цветов, груши вернулись на дерево.

И там на дереве — поцелуем смерти — прикоснулись к сливам сестрам, переходя от сливы к сливе: так вчера клевала птица.

Вечером прилетела в сад птица Начин.

Как она радовалась дереву — своим сливам и грушам, и с какой любовью клевала их вперемежку — сколько слив, столько груш.

Но когда собиралась улетать, распустила крылья — в глазах у нее потемнело. И мертвая она упала к корням любимого дерева.

Падение ее было как гром. Зазубренной молнией раскололо дерево с верхушки до основания.

С той поры раздельно растут два дерева: слива и груша.

И груша, если вы вглядитесь, редко не кривобока. А сливы — в память любимой птицы — зреют в ее цвет: синие как горлышко, зеленые как крылья, малиновые как подрукавка, желтые как клюв, и как ее глаза — красные.

ПОДЗОРНАЯ ТРУБА

Все мы знаем какое теперь солнце, этот щедрый золотой дед. Раньше всех он на ногах, всем с ним светло, всякого согреет. А шутить не очень-то любит: попробуй, поваляйся в полдён на солнце, он тебе живо наморковит нос и подмалюет щеки.

А давным-давно, когда царь солнце был молодой прекрасный принц, он влюбился в луну. Устроив день поярче и попригожей, он отправился свататься к луне. Сам ехал на белом быке, а за ним приближенные в золотых кафтанах шли, постукивая каблучками. Шествие замыкали драконы: они несли на малиновом облаке солнцеву подзорную трубу. Без нее и шагу не делал принц. Ему достаточно было поглядеть в эту трубу, чтоб на земле в тот же миг все ожило и засияло.

Выйдя за солнцеву ограду, солнце и его свита затеяли сделать привал, подкрепиться и отдохнуть, а белому быку дать попастись на лунных пастбищах.

Не терпелось принцу, он взошел на холм и смотрит в подзорную трубу; маня, поблескивал, приближаясь к его глазам, волшебный лунный замок. Никогда до того принц не видел луну, но много наслышался о ее красоте. И день и ночь он мечтал о ней.

Знает луна: всякий, кто осмелится средь бела дня заглянуть ей в глаза, ослепнет навек и окаменеет. Остерегаясь, не погубить бы солнце, она надела на свое нежное девичье личико серебряную маску. А солнечный принц, взглянув на мертвую маску, подумал, что это и есть лицо луны. Опечаленный, он выронил из рук свою драгоценную трубу, сел на быка, и не сказав ни слова, повернул назад в свой огненный дворец.

А за ним в тревоге, толкая друг друга, побежали вприпрыжку пузатые царедворцы и пунцовые пажи. Драконы, онемев, так и остались на серебряном лунном поле.

Луна все видела и с горя захолодела. И с той поры не снимает с грустного побледневшего лица серебряную маску. А царь солнце так никогда и не женился, навеки сохранил верность своей мечте, и попрежнему своими лучами освещает луну.

А солнцева подзорная труба, выпав из дрогнувших рук принца, засияла звездой — непохожая ни на какие другие звезды. Ею не раз любовались волхвы и чародеи — как один из звездочетов наконец догадался, что это за звезда. И уж не по ней ли построили нашу подзорную трубу?

ЛИМОН ПАНТЕЙ

евелик Лимон Пантей, не выше карликового кактуса, уродец.

Голова и без бритвы голая, весь сморщенный, лицо и без охры желтое, ну вылитый лимон. Раскосые глаза хитро поблескивают, а нос у него чайником.

Сходство с лимоном еще усиливала и улыбка: на все и неизменно он улыбается кисло, и это его сходство с лимонами давало ему возможность как-никак существовать. Иначе хоть погибай! Из-за карликового роста, и уж очень он был уродлив, его ни на какую службу не брали. Да и ни на что он не был годен, разве что кактусом торчать на клумбе у какого-нибудь знатного хакима.

Хорошо еще, что одежда ему ничего не стоит: серебряные листики лимонного дерева обеспечивали ему круглый год щегольской наряд.

С утра до ночи, сидя под лимонным деревом, Лимон Пантей зазывал прохожих. А прохожие по рассеянности, а то и шутки ради, положат и его с лимонами в мешок. Очутившись в мешке под незнакомой кровлей, он жиденьким голоском давал о себе знать. Для забавы поморя Лимон Пантея и помуча, его наконец освобождали. А в награду за кротость его всегда угостят, дадут и денег. А случалось, оставят у себя, живи сколько хочешь. Затейник на сказки, как примется сказывать, забудешь и самое горькое горе.

Так жил Лимон Пантей, и уж до больших годов дожил, правда частенько терпел от жестокой людской повадки, но и знал, какое утешение он приносит людям своей сказкой.

А дерево, которое облюбовал Лимон Пантей, и впрямь было чудесное: круглый год в цвету, и всякий получал диковинных лимонов сколько душе захочется, а на месте сорванного лимона в тот же миг появлялся новый — еще свежее, слаще и душистее.

Хаким Абдал Бала, охотник до всяких диковин, немало наслышался о необыкновенном дереве, о растущих на нем плодах — по сладости превосходят и гилянский цукат. И вот однажды, без свиты, на своем быстром коне, он отправился поглядеть на это диво. И так восхищен был и деревом и лимонами, что тут же набрал чудесных плодов полон мешок.

С лимонами в мешок Абдал Балы проскользнул и Лимон Пантей. И не успел он опомниться, как очутился за спиной хакима на горячем как огонь скакуне Койхеле.

Напуганный близостью к такой важной особе и дикой ездой, Лимон Пантей совсем растерялся, и на него напал жестокий чох. Всю дорогу до дворца хакима он безостановочно чихал, орошая лимоны, словно садовая лейка на вечерней заре, и все лимоны вдруг съежились и зачахли.

В тот день у Абдал Балы собрались друзья. Хозяин, похваляясь находкой и желая удивить гостей, велел подать чудесное яство. Но каково было удивление его и гнев, когда вместо цветущих и сочных плодов глянули из корзинки сморщенные лимоны. Абдал Бала, не разбирая дела, велел и своего гулям баши и слуг, приставленных беречь драгоценную находку, кинуть в клоновью яму.

Тогда вышел Лимон Пантей и во всем сознался.

— Не моя вина, — сказал Лимон Пантей, — а вот чья! — и пальцем ткнул в свой и без того задорный нос-чайник.

Абдал Бала, пораженный неслыханной дерзостью карлика, велел его тут же на месте казнить.

Услыша жестокий приговор и не видя себе другого спасения, Лимон Пантей со всех ног бросился к корзинке и с головой зарылся в лимоны.

A когда слуги кинулись его схватить, на них глянули из корзинки, лукаво подмигивая раскосыми глазами, триста сморщенных желтых карликов, у всех нос чайником, и все как один Лимон Пантей.

Это было подлинное чудо, о каком даже не мог мечтать и сам хаким Абдал Бала, охотник до всяких диковин.

Тут хаким поднялся и торжественно, обращаясь к невидимому Лимон Пантею, во всеуслышание сказал:

— Прощаю. Милосердный Аллах над тобой! выходи!

Лимон Пантей не заставил себе это дважды повторить; гордо задрав нос, он вылез из корзинки, и но лимонному кисло улыбаясь, глубоко поклонился хакиму и его гостям. И в наступившей тишине, под взгляды озадаченных гостей, вышел из дворца и пошел потихоньку к себе домой, под лимонное дерево.

А как только Лимон Пантей скрылся за дверью, все другие лимон-пантеи, что были в корзинке, все триста сморчков вдруг превратились снова в лимоны, и вправду гилянский цукат, нет, пожалуй, еще душистей, чем были, когда срывал их с дерева Абдал Бала.

Праздник продолжался. И гости, отведав чудесных лимонов, eщe долго потом удивлялись их необыкновенному аромату.

Но когда вы разрезаете лимон, будьте осторожны: а вдруг в нем притаился Лимон Пантей — покровитель лимонов и великий чудодей.

НЕУДАВШЕЕСЯ ПУТЕШЕСТВИЕ

окне синее небо, глухая стена и широкий, в летней пыли, каштан, а на мостовой мальчик в синей куртке и красных штанах играет с серой кошкой.

Я с удивлением вдруг замечаю, как все бывшее снаружи переместилось, перешло в комнату: моя чернильница — синее небо; книги — как та глухая степа на дворе; на пыльных обоях — зеленый пышный каштан, а под столом кто-то, не вижу лица, в синей куртке и красных штанах играет с кошкой. — У меня есть сабля и шапочка, — говорит он, словно почувствовал, что я думаю о нем, — пожалуйста возьми меня в свою пьесу.

— Посмотрим, может быть возьму тебя для второго действия, а пока ты мне не нужен.

— А все-таки возьми! буду тебе за кучера или лошадь, как ты захочешь, — не отстает подстольный человечек и протягивает мне свою паучью лапку.

— Не твой выход! потерпи немного, и разве ты не видишь, что я рисую автомобиль. Для дальних расстояний это куда удобнее.

— У меня есть еще очки в черепаховой оправе, — просительно тянет человечек.

Я не отвечаю и старательно доделываю колеса.

— Смотри, теперь я лошадь! — не унимался голос.

Из-под стола вскружился и рос на моих глазах человечек, и впрямь все больше походя на лошадь. А на голове у него качается шляпа-лодочка.

— Какая смешная лодочка! — подумала я.

А человечек сует мне в руку весло. И лодка выплыла на стол. А в лодке мой подстольный человечек. Как он нарядно одет и как уморительна его ореховая рожица.

— Да ты возьми меня, — просит он, — на какую угодно роль, я на все согласен.

Я уже и сама подумала, не ввести ли его в первое действие. Как вдруг широко раскрываются ворота, и придворные лакеи, или то были министры, низко кланяясь, обратились к важно рассевшемуся в лодке человечку:

— Ваша светлость, вы изволили прибыть в Венецию. Все готово для вашего приема: вот вам голубиная площадь, дворец дожей и солнце из венецианского стекла!

Человечек осторожно, не помять бы свой наряд, выскакивает из лодки.

— Благодарю вас, — сказал он, обращаясь ко мне, — вы мне доставили возможность вернуться на родину.

Я была убеждена, что рисую автомобиль, но удивительное дело, получилась самая настоящая карета. И сколько в ней понасело! А на козлах кучер в высокой шляпе, мой венецианский человечек.

— Как это так, — говорю, — уж не путаю ли я, ведь вы уехали на родину в Венецию?

— К сожалению, венецианское солнце мне больше не подходит! — в подтверждение своих слов он вынул из кармана клетчатый платок размеров чайного полотенца, — у меня насморк. Кроме того, ведь вы решили ехать на север, — говорит он, расправляя вожжи, — если не ошибаюсь, в Норвегию, и там приняться за второе действие вашей пьесы?

Странно, как он мог догадаться о Норвегии, ведь я и сама еще твердо не решила.

— Но как же с вашим насморком ехать в Норвегию?

Человечек только пожимает плечами: и правда, теперь уже поздно менять решение.

Приезжаем на границу. У полосатой будки таможенный чиновник: краснолицый, тоненький, как рождественская свечка, с повисшими веревочкой усами.

— Ваш паспорт!

Я вынимаю из кармана картинку из-под шоколада, на ней бенгальский тигр.

Таможенный в восторге: как раз этого тигра ему недоставало в его коллекции картинок, и теперь он получит бесплатно целую плитку шоколада.

— А где ваши пассажиры и товар? — говорит он, не глядя.

В карете пусто, одни клеенчатые подушки.

— Где же, — кричу кучеру, — две обезьяны, слон, медведь и жираф, мы их везем в Норвегию.

— Вы забыли нарисовать лошадь, — говорит, смеясь, кучер, — кроме вас и меня в карете никого нет.

Меня берет досада: из-за таких пустяков расстроилась поездка. А ведь с лошадью мы давно были бы в Норвегии.

Начинаю второе действие.

Человечек идет через разлинованный лист бумаги: он единственный герой моей пьесы. В его руках лошадиная подкова.

— На счастье! — громко крикнул с улицы мальчик, который играл с кошкой.

И вдруг все затихло.

С пыльных обоев сошел пышный зеленый каштан, и обои потемнели.

ЛЬВИНАЯ ЛАПА

Ктесифоне славилась одна девушка, большая искусница: вышивала она шелком и золотом. Склонившись низко над работой, она заканчивала ковер для самого Ануширвана.

С какой любовью она вышивала каждый завиток, каждую узенькую тропку. Не забыла и горный ручей — живой струился ручей из высокого каменного утеса, где из тени высоких трав и зарослей глядели дружно лев, буйвол и баран. И тут же с ветки широкого платана глядел на них сокол.

Целый день она трудилась, работа подходила к концу, ковер готов, и только похватало доделать лапу льву.

Час был поздний, да и от мелкой кропотливой работы глаза устали. И тут же у ковра она прилегла и задремала. А сон обманчив: коснулся ее век и улетел. Так лежала она, ворочаясь с боку на бок.

И чудится, подходит к ней лев: его правая лапа повисла обрубком. «Видишь, сказал он, я лев, а вынужден ходить па трех лапах! закончи мне лапу!» И так жалостно смотрит.

И она вдруг очнулась, а видно крепко заснула. Зажгла свет. И принялась за работу. И скоро у льва ошерстилась его правая лапа, только еще когти оставалось сделать. И как на грех, нет больше шерсти. Не откладывать же до утра. Взяла она что первое попало под руку, а это был золотой моток. И вышила льву золотые когти.

Ковер был закончен. И впрямь, царский ковер.

Она спокойно заснула. И спала до позднего часа.

Утро выдалось тихое. По небу ходили серые тучи, молча прогуливались. Тихо было и в комнате.

Она поднялась и подошла к ковру полюбоваться своей работой. В ее широко раскрытых глазах сверкнул ужас.

На ковре ничком лежали помятые цветы, была вытоптана трава, ветки поломаны, вместо ручья сырой песок. Лев стоял посреди все опустошившей бури, а у его ног растерзанные его лапой — баран, буйвол и сокол.

И она горько заплакала.

Во всем она обвиняла себя — загублено столько жизней! Она поняла и не оправдывалась. Для каждого живого существа есть мера силы: дать льву золотые когти, это сверх львиной меры. И не во льве вина. Ей отвечать за поступок льва.

И она не могла остановить слез.

Но и для слез есть мера: сверх выплаканных слез только раскаленный песок.

И зрение ее померкло.

Жалко стало льву слепую.

Что он наделал! И как поправить? Как сапоги, скинул он со своей лапы золотые когти. И вышел из ковра.

И не стыдясь — когда себя винишь, стыда уж нет — волоча правую лапу, пошел лев в пустыню.

В пустыне лев устроился в пещере жить одному.

Перед ним неустанно стояли погасшие глаза девушки. И мощью своего львиного сердца, живым огнем он освещал тьму — черные ямы ее глаз.

И свершилось.

Ктесифонская вышивальщица ковров, слепая нищая, однажды после своей слепой ночи, пробудясь, прозрела: так велика и жива была сила светящегося львиного сердца.

Она не знала что и думать: девять лет длилась ее темная и безнадежная ночь. И не диковинный ковер, над которым она когда-то трудилась для царя Ануширвана Справедливого, а ее, прозревшую, как диковинку, повели к царю.

Царь сказал ей:

— Отвечай!

И она рассказала как она мучилась и от слез ослепла.

— Твое жалостливое сердце, — сказал справедливый царь Ануширван, — твоя совесть и твоя кротость спасли тебя. Ступай!

И в тот час, как ослепшая прозрела, в пустыню к львиной пещере пришел буйвол и с ним баран, и прилетел сокол, а вслед за ними и буйволы, и бараны, и сокола.

И сказали льву;

— Выхоли!

И когда из пещеры показался лев, они низко поклонились ему — его милосердному жертвенному сердцу.

Лев понял: свершилось.

И увидел на своей правой бескоготной лапе львиные когти.

С той поры лев, царь пустыни, стал царем всех зверей.

ОЧКАТАЯ МЫШЬ

ила мышь в поле. Все у нее есть: и норка и сытный корм. Так бы и жить ей и радоваться и своему ржавому брюшку и вострым глазкам. Да кто это скажет, чего еще надо для полного счастья, чтобы сказать себе: «довольно».

И чего надо мыши, она и сама не знала: всего у нее вдоволь, а ей все не так; и из думы не выходит, что придумать, чего еще попробовать.

А как раз о ту пору открыла лиса лавку. Звери думали овощная, а оказалось, нет ни репы, ни моркови, ни заячьей капусты, а продаются очки, на всякий нос.

Скажут: что за вздор, откуда могли к лисе попасть в лапы очки? А было так: шел лесом недотёпа, нес из города короб со всяким товаром, и среди иголок и ниток, очки; зазевался, полкороба по дороге и посеял. «Не пропадать же добру», решила лиса, «подыму очки, тоже не грех, все равно брошено».

Много лес знает всяких лисьих приманок. Да только такое как очки — для певчих пичуг невидаль небывалая: расселись на ветках вокруг лисьей лавки и ждут что будет.

Прослышала мышь о лисьих очках.

— Не пройти ль, — думает, — к лисавочке, в очки посмотреть?

И пошла.

А у лисы на прилавке разложены, в глазах рябит, очки на очках, всех цветов: от розовых до перламутровых.

Мышь выбрала себе розовые.

Лиса ей на нос очки надела, и заушники пригнала к ушам, и так все ловко и с таким проворством, ровно б на очках выросла.

И размечталась лиса: то-то будет торговля, приманка, всякого зацапаю.

Тут пичуги замечают, как лиса себе лапы потирает и хвостом кружит, смекнули — не к добру, и запели на все голоса:

Э-э, ты, зуб,

костяной зуб,

не бери очки,

не гляди в очки:

не по носу.

Обозлилась лиса: отваживают покупателя. Подошла к окошку, задернула занавеску. Пугливые пичуги язычок прикусили.

Заплатила мышь за очки медовый пряник. И пошла от лисы. Да не прытко, не по мышьи: в очках ей все не так. И уж назад в лавку.

— Не нравится, — говорит, — а что кочка розовая, даже очень глупо.

— Так бери красные, — за лисой дело не станет, на сказ лиса большая модница, — красные все тебе скрасят.

Мышь согласна:

— Давай красные.

Сняла с головы узорный полушалок, сует лисе в лапу. Да в красных как глянет, земля багровая, а сосны черные, будто в огне горят. Завопила тут мышь: «батюшки, пожар!» И со страху очки наземь как шваркнет. Еле очухалась.

— Не хочу красных, в них, чего доброго, весь лес спалишь. Подавай зеленые!

— Бери зеленые, — порылась лиса и достала зеленей изумруда: так и блестят и сверкают.

Ей мышь с пальца заветный перстенек сняла, и в зеленых вышла из лавки.

— И причем тут очки, — недоумевала мышь, — трава как была зеленая, никакой метаморфозы.

— Да ты не так смотришь, — говорит лиса.

— Да как же не так!

— А ты садись ко мне на нос, живо научишься. Первое дело глаз наметать.

Мышь послушалась. И как была в зеленых очках, уселась лисе на нос. И ждет: «вот-вот все по другому увижу».

А лиса тихонько, будто соринку снять у себя с носа хочет, не сморгнув, схапала мышь, и вместе с зелеными очками проглотила.

Э-э, ты, мышь,

костяной зуб,

серое поле,

зеленая трава:

прощай!

Пели отходную пичуги.

Говорю медведю:

— Смотрите, какие у вас в лесу порядки. Надо было пожалеть мышь, а не хватать обманом. Пресыщенный, вот кто несчастный из несчастных: ему никакие очки не помогут.

— А вольно было мыши перед лисой уши развешивать, — нахмурился медведь, — не мышонок, сама виновата.

И все же для порядку пошел медведь к лисе и расшвырял всю ее очковую лавку до последнего стеклышка.

А лисе не до медведя! как проглотила она очки, все-то в ее глазах позеленело: и медведь малахитовый, и сама зеленая, глядеть на себя противно, ну хоть бы нечаянно мелькнула где на шубе рыжая полоска.

Голодный ворон с ветки видел, как лиса хапнула мышь, да очками и подавилась, закашлялась хитрюга, и как тут мышь незаметно шмыг у нее из пасти, и давай улепетывать. Видел ворон и то, как расправлялся медведь, наводя свои медвежьи порядки, и еще как лису скоряжило и она превратилась к зеленый куст.

— Самый большой грех полевой и лесной, — каркал ворон, — коли кто с жиру бесится!

Снялся с ветки, полетел черный в поле корм себе добывать у богатой мышиной норы. С перепугу стала мышь щедрая да приветливая: «иди ко мне, ворон, обедать!»

СТАРАЯ БЕРЕЗА И МУХА ОДНОДНЕВКА

Это была старенькая, сгорбленная годами береза. Солнце греет, идет ли дождь, а береза нее у земли просит: скажи да скажи такое слово, чтобы мне помереть.

А земли не пускает:

— Никак не могу тебе, береза, помочь: сроку твоей земной жизни еще пять годов.

Однажды так горько жаловалась береза, так стонала и скрипела, пригибаясь реденькой макушкой к земле, что сжалилась над ней земля.

— Хорошо, отпущу я тебя на покой, коли сыщется кто и возьмет назначенные пять лет за тебя прожить.

Услышал белый грибок, только что вылез на свет.

— Хорошо на воле! — поглядел он на синее небо, оторвал голубую ленту, повязал себе стан. И просит у березы дать ему ненужную ей жизнь.

А получив у березы лишние пять лет, белый грибок раздумался, как повеселее провести ему эти березовые годы.

И пустился грибок по белу свету. Где только не был. Не раз попадал он и в лукошко, и на царскую кухню, и к бедняку, но всегда уходил жив и невредим. А все оттого, что пять лишних годов бесповоротно закрепила за ним земля.

Состарился белый гриб, не до путешествий! И вернулся в родные места, где когда-то береза стояла и сам он когда-то вылез на свет.

В память о березе рос пышный куст папоротника. И говорит гриб папоротнику:

— Взял я у березы пять лет себе на дожитие, а сейчас и не знаю, что с ними делать, состарился я, всякий лишний день для меня тягота, не хочешь этот лишек себе взять?

А папоротник и говорит:

— Тем я и счастлив, что не знаю срока моей жизни. Глупо ты поступил, гриб, вот и торчи!

Полз муравей. Гриб и муравья просит, муравей отвечает:

— Нам, муравьям, дано семь лет полной жизни. И без того длинный срок, куда там брать больше!

Божья коровка не стала и слушать, распустила свое красное платьице и улетела.

А вот мухе однодневке стало жалко: уж больно гриб был трухлявый да старый.

— Все лишние годы у тебя, гриб, взять я не могу, не под силу. А вот последние твои два дня, так и быть, возьму.

С той поры муха однодневка живет три дня. И эти-то два последние дня, что взяла у гриба, она особенно докучлива и зла — чужая жизнь!

ЧЕРЕПАХА ШИНЬ-ШИНЬ

ассердился знатный старый мандарин на свою дочь Шинь-Шинь за непомерную гордость. И велел ей работать на рисовом поле простой работницей. Не посмела Шинь-Шинь ослушаться отца: собирает рисовые зерна, а солнце страх как печет. Но когда длинные бамбуковые тростники, пожалев Шинь-Шинь, задумали прикрыть ее от палящих лучей, она гордо отстранила их.

— Мне ничья помощь не нужна, я и сама справлюсь с этим противным солнцем!

— Сквернавка! — сердито сказало солнце и пустилось еще пуще печь, и вся кожа на спине у Шинь-Шинь скоробилась и слезла.

И вырос у Шинь-Шинь на спине костяной горб, и она превратилась в черепаху. Но гордая, даже слезинки не проронила.

А как пришла ночь, забралась Шинь-Шинь в первую попавшуюся норку, думала пустая, но там испокон веков жила старая-престарая черепаха, хозяйка норки.

Увидав незнакомую черепаху с золотым перстеньком на пальце, хозяйка норки очень удивилась. Внимательно осмотрела она гостью.

— Ты не похожа на других черепах, — сказала она, — у тебя такие колючие глаза. А колечко у тебя точно такое, как на пальце у гордой дочки мандарина. Как оно к тебе попало? Пошла прочь, воровка!

И выгнала она Шинь-Шинь в темную страшную ночь.

Села Шинь-Шинь на камушек и заплакала. Она плакала от стыда и обиды, что все ее считают такой гордой и злой. Первый раз в своей жизни так горько плакала она. И там, где слезы упали, вырос розовый куст с такими чудесными розами, каких никогда еще не было в саду мандарина.

Утром старый мандарин вышел погулять в сад, и увидя необыкновенный розовый куст, залюбовался.

— Красотой своей эти розы достойны только моей маленькой Шинь-Шинь! — подумал он.

И вспомнив о дочке, пошел посмотреть, как она работает на рисовом ноле. Он объехал все ноля, спрашивая каждого встречного о Шинь-Шинь, во никто не мог сказать ему где его дочь.

Тогда он разослал гонцов во все концы своих необъятных владений, приказав найти Шинь-Шинь.

Прошла ночь, а Шинь-Шинь все нет.

Наутро мандарин принес жертву солнцу. Ничего не хочет знать солнце: и так еще мало наказана гордая дочь мандарина.

Опечалился мандарин и велел своим слугам выложить в саду чистым серебром басейн и наполнить его хрустальной водой, чтобы луна, гуляя по саду, могла любоваться своим круглым прекрасным лицом и чтобы сжалилась она над бедной Шинь-Шинь и не оставила ее. в темноте.

А бурям он разбросал весь урожай со своих нолей, чтоб не. раскидали бури косточек Шинь-Шинь далеко за моря и горы.

А Шинь-Шинь все нет.

Ходил мандарин но рисовому полю, горько звал Шинь-Шинь.

— Не плачь, — шелестел тростник, — слезами горю не поможешь. Не ветру кланяйся, мы за тебя довольно перед ним гнемся. Не солнцу молись, солнце все сжигает. Не луну ублажай, луна забывчива. А поклонись первой черепахе, что повстречаешь на своем пути.

Удивился мандарин. Не почудилось ли ему? Не смеется ли над ним тростник? Как вдруг видит, перед ним черепаха.

Низко, до самой земли, поклонился старый мандарин черепахе. И стал расспрашивать про Шинь-Шинь. Но как ни просил, как ни кланялся, ни слова не сказала ему черепаха.

В гневе мандарин позвал слуг и велит им схватить черепаху и кинуть в железную клетку. А как первая звезда блеснет на небе — казнить ее смертью!

Услыхала про то Шинь-Шинь, жалко ей черепаху, ровно сестру родную. И пустилась она во дворец: как бы поспеть до первой звезды.

Просит она ветер:

— Помоги мне, ветер, быстрее бежать!

И ветер задул сильнее.

Просит она солнце:

— Солнце, задержись подольше на горе! Да скажи луне, чтобы луна в эту ночь не выпускала звезд так скоро!

Наконец-то добралась Шинь-Шинь до отцовского дворца. И только-только успела выпустить черепаху из клетки, как взблеснула на небе звезда.

А тут бегут слуги, и не заметив подмены, схватили Шинь-Шинь и повели на казнь. И вдруг видят, золотой перстенек блестит на пальце у черепахи. Удивились слуги, испугались, и поспешили скорее к мандарину.

Мандарин как услыхал про золотое колечко, да бегом, даже косы не успел прибрать. Прибежал, запыхался, смотрит: точно, на пальце у черепахи перстенек его дочери.

Ужаснулся мандарин: понял, что черепаха и есть Шинь-Шинь. И просит остаться навсегда во дворце, не покидать его: она и черепахой, все равно, будет ему любимой дочкой.

Вздохнула тихонько Шинь-Шинь, сняла с пальца золотой перстенек, подает отцу: не место ей, черепахе, в богатом дворце!

Но только так подумала, как вдруг на глазах у отца и всех слуг превратилась из черепахи в стройную девушку.

С той поры стала Шинь-Шинь покровительницей черепах и прославилась по всей поднебесной стране добротой и мудростью.

ВАНГ-КИ

мер старый портной Ванг-сан-ки и оставил в наследство своему единственному сыну Ванг-ки двух заказчиков: это был богатый толстый Ли, на халат которому требовалась целая штука материи, и худущий — бедняк Ли-ту-и, ему на одежду довольно обрезков от халата Ли. И еще досталась Ванг-ки от отца портняжная игла, моток разноцветных шелковых ниток и зеркальце: в это зеркальце старый Ванг-сан-ки, вечерами отправляясь в храм, гляделся, чтобы стереть с лица утюжную копоть — печать трудового дня.

И принялся Ванг-ки за работу, да видно не в отца был, работал спустя рукава. И так разленился Ванг-ки, какая уж там работа. Ляжет под фиговую тень, дерево под боком у самого дома, и лежит, распластавшись лепешкой.

Однажды, лежа по обыкновению под деревом, глядел Ванг-ки в отцовское зеркальце: тайная мысль увидеть хотя бы тень отца не покидала его. И вдруг отчетливо видит, и это как оклик из зеркальца, кусок синего неба, а под небом уходящую вдаль дорогу. Он смело ступил на дорогу и пошел.

Долго идет Ванг-ки; дорога, то затуманясь, пропадала, то сверкая, опять появлялась, а он все шел без оглядки. И видит, прямо перед ним хрустальный дворец. Остановился Ванг-ки, любуясь. Как вдруг раскрылись двери, и выходит девушка: в руках у нее шкатулка.

— Ванг-ки, — говорит она, ему улыбаясь, — возьми эту шкатулку, а как вернешься к себе, тотчас и открой.

Ванг-ки забрал шкатулку, пообещав все точно исполнить. Заглянул в свое зеркальце и очутился у себя дома под фиговым деревом.

Да так умаялся, «дай, думает, вздремну, с дороги не мешает!» Не раскрывая, поставил у себя в головах шкатулку, потянулся, и заснул крепким сном.

И видит Ванг-ки: шкатулка сама собой раскрылась, и выходит из нее девушка. Сама печаль в ее глазах.

— Ах, Ванг-ки, — сказала она, — не открыл ты шкатулку, не исполнил моей просьбы, быть мне за то навек пленницей стеклянного царства.

Уж как огорчился Ванг-ки, что не исполнил просьбу девушки. Открыл глаза, и первое — к шкатулке.

Но ни девушки, ни шкатулки не было, все развеялось и как сон ушло.

Рису оставалось на самом донышке в глиняной миске всего-то одна рисинка, но китайцу и одна рисинка что нам полная тарелка с верхом. Ванг-ки подцепил рисинку на палочки и насытился. И опять лег под фиговую тень лежмя лежать. И стало его морить. А он в зеркальце уставился; глядит, не оторвется.

И видит, озеро, а на озере лодка качается. Он в лодку, и поплыл.

Плывет Ванг-ки по озеру мимо хрустальных берегов, а над головой пестрым облачком бабочки, из настоящей чесучи. Поманило его: «дай-ка, думает, поймаю одну». Протянул руку схватить, и сорвался. Лодка опрокинулась. И он пошел ко дну.

А там, на самом дне, стоит дворец, и такой яркий, не сравнить с хрустальным, что ему на зеркальной дороге попался. Вдруг раскрылась дверь, и выходит к нему девушка. И как давеча, так и теперь, подавая шкатулку, она улыбнулась ему.

— Ванг-ки, — сказала девушка, — если до первой звезды не откроешь шкатулку, я навсегда останусь пленницей у злого волшебника в стеклянном царстве. Сегодня последний срок!

Взял Ванг-ки из ее рук шкатулку и уж как обещался: «не забуду, до первой звезды открою». И заглянув в свое зеркальце, в тот же миг очутился под деревом у себя дома.

А уж вечер. Уступая небесный простор вечерней заре, разомлевшее солнце плывет на покой.

Загляделся Ванг-ки на зарю: как далека, а хороша! А за алой зарей, глянь, звезды.

«До первой звезды!» — он вдруг вспомнил. И прямо к шкатулке. А никакой шкатулки: все пропало.

Над ним синяя ночь. И сквозь синь ночи звезды смотрят на него тысячью глаз. А из тысячи глаз укор. Не знает Ванг-ки куда ему от стыда деваться. Еле дождался рассвета.

Под деревом в палых листьях найдешь ссохшиеся ягоды. Нам подавай связку, а китайцу и одной ягодки довольно. На заре Ванг-ки пошарил в листьях, и из собранной горстки пожевал сладкий хвостик. И насытился. И снова улегся по дневному лежать палым листом среди листьев. И все глядит в свое зеркальце, не сморгнет.

И видит он: поле, на поле конь, сверкают копыта; конь грызет удила, золотой глаз косит. Вскочил Ванг-ки на коня. И понес его конь среди стеклянных гор и хрустальных скал.

На пути дворец, ни с чем не сравнить, краше хрустального и подводного.

Конь остановился.

Раскрылись двери, и выходит корявый замшелый пень. Вгляделся Ванг-ки, а это не пень, а стоит перед ним старик, весь согнут, от злости зеленой бородой трясет.

— Зачем, — говорит, — в мое царство пожаловал?

А смотрит, будто хочет жизнь из Ванг-ки лютым глазом выпить.

Не сробел Ванг-ки:

— А вот зачем пришел: отдай мне шкатулку и твою пленницу!

Не сразу ответил старик: его грозная бровь на бровь находила — туча на тучу.

— Ладно, бери и шкатулку и мою пленницу, а взамен… — и пальцем, как корень, не переломишь, он ткнул в зеркальце.

А зеркальце — единственная у Ванг-ки память о отце. Как ему с ним расстаться? Но вспомнив свою вину, дважды нарушенное слово, Ванг-ки сунул в корневище черных пальцев старика волшебное зеркальце.

И такой грянул гром, содрогнулось с конца в конец стеклянное царство до самой глуби, где дремлют подземные огненные драконы. И раскололся хрустальный дворец надвое.

А когда Ванг-ки очнулся, стены дворца сомкнулись, и Ванг-ки оказался заперт за семью заклятыми замками.

И выходит к нему девушка. Он не мог не узнать ее: дважды брал у нее шкатулку и дважды нарушил клятву. Улыбка ее поблекла, и укор в глазах.

— Вот что ты сделал, — сказала она, — ты погубил и себя и меня, — но видя отчаяние Ванг-ки, пожалела его: — не печалься. Над всем должна быть надежда. Только смотри, не плошай, или быть нам до конца жизни в заточении у злого старика. А теперь слушай: наступит ночь, придет колдун, хозяин стеклянного царства, станет играть со мной в кости, тут ты потихоньку зеркальце и стяни. В игре он как слепой, ничего не заметит. Вот тебе в помощь игла, нитки, ножницы, авось пригодятся, но только помни: что ни увидишь, что ни услышишь, не прислушивайся и не оглядывайся.

Удивился Ванг-ки: в руках девушки были те самые ножницы, нитки, та самая игла, он не мог ошибиться, отцовское наследство.

Наступила ночь. В воздушной кисее китайская луна тихо подплыла к дворцу и приплюснулась лицом к окну. В стеклянном дворце стало светлым-светло, куда в солнечный день! И от лунного серебра замелькали у Ванг-ки в глазах черные, чернее пекинского чая, комары. А как пробила полночь, появился волшебник, расстелил на полу цыновку, уселся поудобнее, а зеркальце возле себя положил у правой коленки. Да ненароком и загляни, а в зеркальце Ванг-ки торчит, вот он: спрятался за занавеской, жмурится от света.

Сразу разгадал старик тайную мысль своей пленницы, но и виду не подал.

Нынче уговор, сказал волшебник, — кто проиграет, тому сказывать сказку! — и подкинул кости.

Девушка не перечила: она привыкла, мало ли еще какой дури под старым пожелтевшим черепом!

А Ванг-ки больше всего на свете любил слушать сказки. Забыл он, совсем забыл, что во время игры должен стянуть зеркальце. Развесил уши, ждет сказку.

И поняла девушка, что волшебник своими чарами отшиб у Ванг-ки память. Нарочно проиграла старику, хоть и была в игре ловка, как белка в ветках. И за сказку.

— Есть на свете добрый юноша Ванг-ки, — так начала она свою сказку, — душа его из мира сказок.

— Ванг-ки! — перебил старик, — это тот лодырь и лежебока.

— Нет, он прилежный работник, — живо сказала девушка, — искусный портной. Встанет до зари и работает до заката. И только когда скроется солнце, он подымается с цыновки, чтобы поблагодарить Бога за хороший день.

Колдун недоверчиво покачал головой:

— Как мне помнится, этот лодырь никогда не держит слова: ни толстяк Ли, ни кощей Ли-ту-и больше не дают ему заказов.

— Все это верно, и такое с ним бывало, — усмехнулась девушка, — но зато Ванг-ки всегда был отзывчив и храбр: однажды, чтобы наказать злого волшебника, у которого томилась пленницей молодая принцесса, он не побоялся отрезать ему косу.

Эти слова были для Ванг-ки как жало. До краев переполнилось его сердце отвагой. Смело вышел он из своей засады, ухватил старика за косу, крепко намотал ее на кулак. А у того с перепугу глаза на лоб; не своим голосом, а долгим песьим воем, запросил пощады.

— Не режь мою косу, не позорь мою старость. Бери что хочешь, хоть полцарства отдам. А не то оставайся со мной, будем вместе царствовать.

— Ладно, — говорит Ванг-ки, — там видно будет.

Да за иглу, и пришил волшебника к цыновке, и руки, и ноги, и голову, старик и пальцем пошевельнуть не может.

Схватил тут Ванг-ки поскорее свое зеркальце, и только поднес к глазам, как за его спиной, слышит, кто-то смеется. Забыл Ванг-ки, совсем забыл, как ему девушка наказывала: «что ни увидишь, что ни услышишь, не прислушивайся и не оглядывайся». Обернулся Ванг-ки посмотреть, и в тот же миг все исчезло.

Нет ни дворца, ни девушки, ни волшебника старика. А лежит он у себя дома под смоковницей.

Никогда Ванг-ки не встречал солнца с такой тоской. В его волшебном зеркальце проплывали пурпуровые облака, те же что плыли над ним по небу. Как брошенный и всеми забытый камень лежал он. Шопот листвы не манил мечтой его сердце. Птицы перепархивали с ветки на ветку, кружились над ним и пели. Но душа его была наглухо закрыта для всякой радости.

Как ему искупить вину?

Мучась стыдом и раскаянием, задумал Ванг-ки бросить дом и идти искать девушку. Он узнает ее среди тысячи других, и пока не отыщет, не вернется домой.

Поручив духам Мынь-Шинь охранять двери своего жилья, горячо помолившись духам покровителям в пути, спрятал он за пазуху свое единственное сокровище — заветное зеркальце, и вышел в путь.

Высоко взбирался Ванг-ки туда, где горы в воздушных сиреневых чехлах. Не там ли стеклянный дворец, не распахнутся ли двери, не выйдет ли девушка со шкатулкой, не улыбнется ли ему как прежде?

А проходя озерами, не отрываясь, как когда-то в свое зеркальце, глядит он в прозрачную синеву: а вдруг там стеклянный дворец, раскроются двери и выйдет к нему девушка?

В лютые морозы шел он по тайге, где рыщут одни хищные чанги и нет следа человека. И в летний зной по горячим пескам; пылала земля неугасимой жаровней, а он все шел.

И кого ни встречал он на своем пути, всех расспрашивал о стеклянном царстве. На него смотрели подозрительным глазом: или недоброе что затеял, или рехнулся человек. А больше смеялись, случалось и поколачивали.

Но его желание найти стеклянное царство было ему как броня — жалели, смеялись, били, а он все шел вперед дорогой и бездорожьем.

Как-то под вечер очутился Ванг-ки в большом городе.

Меру своего пути и меру дней не помнит. И поблагодарил он духов, что оберегли от напасти и сохранили ему жизнь. А на милостыню, что подавали ему в дороге, принес он жертву покровительнице всех влюбленных, прекрасной Ненкин; ведь это любовь ворожила над ним: для любви нет преград и меры, она выше белых гор, а глубока, не дойти до дна.

Войдя в город, Ванг-ки очень удивился: вместо веселых огоньков и обычной вечерней толкотни, город был погружен во мрак. На его расспросы по ком это траур или что случилось, ему рассказали о прекрасной дочери правителя, доброй Люнь-хо: грустный загадочный случай.

Четвертая весна идет, как злыми чарами околдована Люнь-хо. Все сидит в своем дворце и не отрываясь смотрит в окно. Но не видит Люнь-хо белого света за окошком, не видит неба и улиц родного города. И чудится ей, что она в стеклянном дворце и нет ей выхода из ее темницы. Зеркальные стены, колеблясь, светят и угасают, и из их лучевых изломов возникали шестиглавые синие драконы и диковинные, с чешуйчатыми хвостами, оранжевые птицы. Моля о спасении, она прикасалась к ним своими тонкими пальцами. И эти диковинные птицы и драконы от ее прикосновения переливались самоцветными огнями, и тихо звеня, влекли ее по стеклянному царству с горы на гору среди ослепительных ручьев и водопадов. И не в силах Люнь-хо освободиться из волшебного плена.

Напрасно каждый вечер собиралась вся семья и с дымом ладана возносили молитвы. По ночам в саду перед дворцом правителя подымали неистовый шум — разогнать злую нечисть: гудела под ударами свиная толстая кожа барабанов, звенели гонги, все напрасно. Серебряный дождь фейерверков не мог озарить печаль, и треск хлопушек не отпугивал темных духов.

А сколько подвигов совершили знатные принцы, чтобы снять чары с прекрасной Люнь-хо, но никакие жертвы и ничья доблесть не могли победить заклятия. В отчаянии отец обещал отдать несчастную Люнь-хо в жены тому, кто ее вылечит, будь то даже простой кули.

Когда пришла ночь, Ванг-ки тихонько прокрался в сад правителя: его неудержимо тянуло поглядеть на принцессу.

И видит он: сидит у окна девушка, она подобна мерцающей на жертвеннике благовонной палочке. Прозрачными руками закрыла лицо. Если б она заплакала! Но не слезы, под ее пальцами кипит тоска.

— Уж не в моем ли зеркальце заключена принцесса? — с глубокой жалостью подумал Ванг-ки.

И от всего вдруг вспыхнувшего сердца он бросил на землю свое сокровище. И зеркальце разбилось на тысячу осколков.

Принцесса вздрогнула и отняла от глаз руки. И в зеркальном блеске ее глаза раскрылись. Ванг-ки так и замер.

Да это она: его любовь, его мечта, пленница стеклянного царства. И она его узнала, и как тогда, ему улыбнулась.

— Долго ты меня заставил ждать, — сказала Люнь-хо, взяла его за руку и повела к отцу.

— Вот, — говорит, — мой суженый.

А отец от радости чуть не рехнулся. И только ртом, как рыба на суше, лопочет «благословляю». И тут же велел сыграть свадьбу.

Слава о Ванг-ки еще быстрее, чем он сам, добралась до его родного селенья. И когда он со своей Люнь-хо вернулся домой, под смоковницей его уже ждали с отрезом материи два его наследственных старых заказчика: богатый толстяк Ли и бедняк Ли-ту-и.

С той поры каждый уважающий себя китаец того фигового округа считает за особую честь наряжаться у Ванг-ки.

И зажил Ванг-ки со своей доброй Люнь-хо в мире, труде и согласии. А вскоре под фиговым деревом запищали и маленькие ванг-ки-ки, от них-то у нас и пошли лучшие на всем свете гладильщики.

ТИМОШКА

ежала белая медведица куда как быстро, а волны шли еще быстрее. Притомилась медведица, стала сдавать. А волны взыграли, вспенились, поднялись на дыбы, ровно дикие кони, и понеслись еще быстрее, унося льдину с Тимошкой.

Кричала белая медведица, аж охрипла. Пожалел ее ветер, напружился и донес на крыльях Тимошке последние слова матери и утешение.

— Смотри не простудись, Тимошка, — кричала белая медведица, — зубы чисть как дома, да еще кланяйся рыбе-киту, с первой проезжей льдиной тебя догоним.

Думал Тимошка в воду броситься, вплавь к матери добраться. Но рыба таймень не советовала: течение между двух льдин больно сильное.

Плывут льдины, просится на них медведица.

— Льдины вы быстроходные, серебром кованные, снежным ковром крытые, алмазами да яхонтами расшитые, возьмите меня с собой.

Да одной льдине некогда, другая больно высока да узориста, а на третьей полно пассажиров: понасел зверной народ.

Заламывает лапы медведица, просит проезжих потесниться, ей местечко дать. Где там!

Проходили льдины одна другой выше, одна другой краше, блестели уборами и нарядами.

И вдруг видит медведица, рыба-кит на всех парусах прет.

— Cтой! — кричит медведица, — не видал ли ты моего Тимошку?

— Видел, как же, видел твоего Тимошку, — отвечает рыба-кит, — еще свеж на моем боку отпечаток его лапы. Весело плывет! Зубы обещал чистить моржовой косточкой, а от простуды на ночь пятки рыбьим жиром растирать.

Поглядела медведица на кита, и точно, на боку у него отпечаток тимошкиной лапы! Попрощалась с рыбой-китом, села на берегу, пригорюнилась.

Так день прошел, и другой прошел, третий день идет. А медведица все сидит на берегу, дожидается свободной льдины — Тимошку догнать.

Проходили, хоронясь от белых медведей, тюлени, окликала их медведица:

— Не видали ли вы, тюли, моего Тимошку?

— Видели, видели, — отвечали тюлени, — важно в лодке на корме за рулем сидел. Только чудно нам показалось: ноги и руки у него толстыми веревками опутаны.

Не поверила медведица, осерчала:

— Брешете вы, тюли, па моего Тимошку, славного белого медведя.

Пролетали чайки, окликала их медведица, спрашивает:

— Чайки, пухлявенькие мои хозяюшки, не видали ли вы моего Тимошку?

— Видели, видели твоего Тимошку, — отвечали чайки, — как с другими белыми медведями в клетке грузили его на большой пароход.

Тут упала медведица на лед, по льду скребет когтями, приговаривает:

— Расколись, отколись, льдина, вези меня к Тимошке.

— Подожди солнца, — отвечает лед, — сильно скован я, самому мне не отколоться.

Уж хотела медведица в воду броситься, вплавь Тимошку догнать, как видит, моржи идут.

— Не ешь нас, белая медведица, радостную весть тебе несем. Тимошка в клетке сломал железные брусья и с корабля убёг.

Быстроногий олень быстрее ветра летел через снежные горы, спешил в два дня доставить Тимошку домой. Нырял в глубоких сугробах, скользил по зеркальному льду, а где па облачке проедет, там засветится от полозьев золотой след.

Как приехал Тимошка домой, вылез из саней, и первым делом за подарки: вытащил из подмышки метелку-подарок матери, а из-под сиденья новенькие лыжи. И в тот же час принялся учить мать на лыжах бегать.

А как исхудал Тимошка! Шкура на нем обвисла, вся в складках, ровно гармошка. Не узнала сразу своего сынка белая медведица, спрашивает:

— Где твои ушки, сынок?

— Остались мои уши позади слушать да подслушивать, чего злые люди надумают.

— А где твои коготки, сынок?

— Остались мои когти точиться о железные брусья.

— А где твои силушки, сынок?

— Ушла моя силушка на Сарынь-реку, обещала но весне вернуться.

И стал тут Тимошка в снегу кувыркаться, шубу свою чистить, нос да лапы на льду прохлаждать.

МИХАЙЛО ИВАНЫЧ В ГОСТЯХ У БЕЛЫХ МЕДВЕДЕЙ

иша в эту весну должно поднялся с левой ноги, а не то — старость пришла. Проснувшись, перво-наперво вынул лапу из пасти, и только что хотел оскалить зубы, легонько напугать свою медведиху, чтобы почтение к мужу было должное, как видит, медведиха во всю рожу усмехается и сует ему в пасть ложку с кашей: «переходи мол на мясопуст!»

Ну, не горе, не обида? Пока Миша спал, два передних зуба у него выпали. И стало ему так скучно, что и сказать нельзя.

А чего, спрашивается, скучать, когда что ни день, солнце дольше в гостях засиживается, спешит всех порадовать. «Вот, думает, посвечу, погрею, откроются набухшие почки па деревьях, поди истомились, бедные, моего прихода дожидаясь».

Вербы в бархатных серых кацавейках, в золотых сережках, во все стороны качаются, боятся, что не всякий их, нарядных, заметит. Но шмель только и ждал их пробуждения и уже впился в золотую сережку. Больно затейнице, а молчит, все еще хорохорится. Старый музыкант ветер тихо движется с кипой нот — весенних песен. А от земли идет такой дурман, надо иметь крепкую голову, чтобы не опьянеть и не закружиться в весеннем воздухе вместе с жуками и бабочками.

А Мише все-то скучно, и сказать нельзя.

— Тебе бы, Миша, — смеется трясогузка, — и лето сидеть в берлоге, прохлаждаться!

А Мише от этих слов обидно стало: поймал неосторожную вертушку и зажал в кулак.

— Миша, — взмолилась птичка, — в лапе у тебя жарко, как в африканской пустыне, неба не вижу, выпусти!

Приоткрыл Миша лапу, да так, чтобы трясогузка могла только голову высунуть.

— Вот что, — говорит Миша, — расскажи мне что-нибудь веселое, да поскорее: скучно мне!

А у птички головка малая с заводом ровно на год, негде старым мыслям хорониться. Как вдруг вспомнила:

— Вот что, Михал Иваныч, совет тебе: путешествуй! Самое что ни на есть веселое. Да еще белых медведей увидишь.

Тут Миша от изумления пасть раскрыл и кулак разжал. А птичка порх, и улетела, да повыше к небу.

— Ну и чудеса, — думает Миша, — вот мы народ какой знатный: не только черные и бурые, а еще и белые медведи водятся!

И чует, горелой кашей запахло.

— Ну и дура баба, не доглядела! — сердится на свою медведиху Миша, — как же можно горелую кашу есть? поди, белые медведи кутьей объедаются, брагой запивают.

И опять одолела скука, просто беда! И с тех пор птицам от Миши житья не стало.

Целые дни проводит Миша то на поле, то в лесу: как бы ту птичку встретить и толком порасспросить про белых медведей.

Как-то в потемках вместо трясогузки поймал Миша ворону за хвост. Хоть и здорово его поклевала ворона, а все же он выпытал у нее, как добраться до белых медведей.

И захватя тайком от медведихи шапку, ни с кем не попрощавшись, пустился в дальний путь.

Будило солнце поутру Мишу, и шел он целыми днями, без устали. А как приходила ночь, устраивался на ночевку, сладко похрапывал. И во сне видел то свою медведиху, то белых медведей, а чаще всего родной лес. Долго шел Михайло Иваныч, аж мозоли натер на лапах, сорвал у березы шкурку, сплел себе лапти, и в березовых идет дальше.

А лапти ему и говорят:

— Ни к чему тебе, Миша, к белым медведям ходить, все это блажь, да и только! Нет края лучше, страны милее, чем Россия. Сам себя изведешь, нас износишь, по пыльной дороге, по кремнистым камням, сквозь кусты пробираясь. Только чур, уговор: не бросай нас на чужбине! Коль возвращаться станешь, иди тем же путем, возле сирой березы остановись, да нас подкинь: охота нам на своей стороне покой найти…

Осерчал Миша, скинул лапти.

— Без вас, — говорит, — тошно, а с вами прямо тоска. Возвращайтесь к себе, авось и без вас дойду!

И пошли лапотки. Идут по пыльной дороге, во все горло орут песни, возвращаются в свой лес под свою родную березу.

Постоял, поглядел им Миша вслед, нахлобучил шапку, и пошел через море-океан пытать судьбу.

И чем дальше идет, тем сумрачнее и небо и земля. Куда ни глянет, дичь да дебрь.

— Не пойму, — удивляется Миша, — дома лето, а тут холодина. Да и леса настоящего нет, все колючий кустарник, и еды подходящей нет, изволь грызть камни да мох.

Видно, звери побаиваются Михайлы Иваныча, никого на пути не довелось ему повстречать. От скуки на привалах стал Миша с эхом аукаться.

Как пошли, потянулись ледяные поля, стало солнце среди бела дня зевать да потягиваться, да такого зевуна дало, на ногах не удержалось и провалилось за снежную гору. Сделалось вдруг так темно, пришлось Мише идти ощупью, падать, подыматься. И ну ругать и кликать солнце!

Хоть шуба на Мише и важная, а холодновато небось. Не хочет он в том себе признаться, но здорово чихать стал на русский манер: как чихнет, получается «здрасте».

Повылезли из воды белые медведи, все, почитай, на голову выше Михайлы Иваныча. И стали его спрашивать: откуда родом, кто такой и почему такая грязная шуба?

— У меня шуба совсем не грязная, а считается куда знатной, — отвечал им Миша, — коль охотник на медведя с рогатиной идет или с вострым ножом, то целится прямо в сердце, чтобы шубу не испортить. А пришел я к вам издалека, посмотреть какие вы из себя, как живете. Да и о себе рассказать.

— Ну что ж, — отвечают белые медведи, — будь нашим гостем, поживи у нас. Тебя охотно послушаем и о себе расскажем.

Варили медведи уху и янтарной ухой Мишу потчевали.

— Не стану, — хмурится Миша, — такой ерунды есть. Где у вас тут лес, охота соснуть и поесть чего путного.

— Лес? — удивились медведи и все в голос закричали: — что это? где это водится? и как это есть надо? — белые медведи никогда леса и в глаза не видали.

— Да что же вы такие разнесчастные! — пожалел их Миша, — да всего, пожалуй, сразу не съешь, — добавил он с важностью, — вот идешь по лесу, окунешься в прохладу, в тишину. Только сук иногда под ногой крякнет, или дятел застучит по дереву, отбивает время. Нагнешься пошарить в траве, наберешь полную горсть синих, черных ягод, а то землянику красную. Под кустом сладкий гриб сорвешь, на лету золотого шмеля поймаешь. А самое чудесное в лесу, это дупло, не всякое, но частенько запустишь лапу в дупло, а другой прикроешь морду, и вытянешь соты сладкого меда. Полакомишься вдоволь, и поскорее от злых пчел заберешься подальше в густой кустарник, да завалишься спать. А как по лесу идешь топ, топ! — рябина, так та сама тебе полную шапку ягод накидает, только б ее не ломали. А то сядешь под орешник, время скоротать, примешься орехи щелкать. Да заглядишься на дуб и подумаешь: эко диво, огромный такой, пять медведей, взявшись за лапы, с трудом ствол обнимут. Подымешь голову, до верхушки никак не достать, только зря шею заломит. II каждую весну нарождаются у дуба дети-жолуди, сидят на ветках, мудрости отцовской набираются. А как подрастут, окрепнут, посходят с дерева и пойдут искать по свету себе удачи. У каждого своя доля, своя судьба. Кто обернется в орла и прямо к солнцу летит. Кто в добра молодца — и такому молодцу все нипочем: не берет его пуля, не рассечет меч. И побродив по свету без цели и без толку, странником вернется он к себе домой, станет снова жолудем, велит земле расступиться, ему местечко дать. Ляжет поудобнее, сверху землей да сучьями прикроется, и забудется богатырским сном. Нераз ту землю дождь оросит и смочит, ветер по лесу сухие листья разнесет, а там глянь, из-под земли выйдет молоденький дубок, гордо станет на сотне ног, задерет голову к небу: «далеко ли мне, спросит, до тебя?» И начнет расти не по дням, а по часам, пока макушкой в самое небо не упрется. А березки кудрявые…

Тут Миша вспомнил про лапти, плюнул с досады и заснул. Проснулся Миша от писка пингвина:

— Где вы этого чернокожего раздобыли? — пищал пингвин.

Зло взяло Мишу:

— Не желаю, — говорит, — чтобы ко мне всякая птица с разговорами обращалась: достаточно я от этой породы на своей земле натерпелся.

Хотелось белым медведям расспросить Михайлу Иваныча, что за обиду он претерпел от птиц, да не посмели гостя беспокоить: были они по нраву куда кротче Михайлы Иваныча.

Гостит Миша у белых медведей. Помог им строить из граненого льда медвежьи хоромы, натаскал простынь, одеял снежных полные горницы. Перенял рыболовную хитрость. К ухе страсть как пристрастился: ест ее и утром и вечером и в полдень. Наслушался немало сказок полярной ночи, любуясь как играют на небе багровые пазори. И нашел, что у белых медведей не такое уж плохое житье, как предсказывали березовые лапти. А вот что леса нет, свыкнуться никак не мог.

— Да что у вас тут за жизнь, — жаловался частенько Михайло Иваныч, — тьма да холод.

— А вот подожди, — отвечали ему белые медведи, — придет и к нам солнце. Усядется посреди неба золотым тюленем и станет день и ночь освещать наш край. Тут вздыбятся, встанут ледяные горы и пойдут гулять по широкому морю. От грохота да от треска смотри не оглохни, хватай багор, да гляди в оба, не то льдинами затрет. А то море примется петь песни: бывает не выдержишь и вместе с морем заголосишь. Морские песни все разбойничьи. А то сядешь на берегу посмотреть на проезжих, и кого только нет: и наш брат медведь, и круторогий олень, и семья пингвинов, моржи и тюлени вперемежку дружно плывут, не ссорятся. Чайки, так те с льдины на льдину спешат перелететь, чтобы поскорее до открытого моря добраться. А то пустишься вплавь: идет на тебя волна в корабль вышиной, а тебе все нипочем, зажмуришься, лапой загребешь, а откроешь глаза, и уж на другой волне еще выше качаешься, не разберешь где море, где небо, по волнам ли плывешь, по небу ли ходишь. Ну, да тебе не понять: для этого надо родиться белым медведем.

Собрался было Михайло Иваныч домой, да простудился. Трясет его лихоманка злая. Ланы со льда поднять не может.

Слушает Миша: воет ветер.

«Ужель, думает, смерть и за мной придет?»

А шла смерть, древняя карга. Буря не раз с пути ее сбивала, снег глаза слепил, вырывал ветер мешок из рук, да крепко его старая держит: не вырвешь! Как увидела Михайлу Иваныча, то-то обрадовалась, что нашла кого с собой забрать. Развязала мешок и велит медведю в него лезть. Взмолился Михайло Иваныч: «оставь меня, смертюшка, я лесной медведь, тут я только в гостях!» Да слышать ничего не хочет старая, трясет головой, и Мишу костлявым пальцем насильно в мешок пихает. Да мешок-то мал, не по мерке оказался, так по всем швам и разлезся. И пришлось ей уйти ни с чем. Да по пути, вот не ждала, она своему старому приятелю буруну в лапы попалась, вместе с ним плясала, чудила, и далеко он ее от тех мест с собой увел.

«Эх, думает Миша, дома и умирать не так страшно, чай медведиха меня заждалась».

И как только оправился, попрощался Михайло Иваныч с белыми медведями, к себе звал медку отведать и обратно в путь в свой родной лес.

МЕДВЕЖЬЯ ШКОЛА

нем невидимкой, а в темень горя светляками, стоит в лесу не простая, а медвежья школа.

То-то житье медведям!

Поди все медвежьи мастера и ученые вышли из дупляного училища.

Старшего Михайлу Иваныча ничем от других учителей нс отличишь: паука везде одна, разве что больнее других за ухо дернет, зато на его уроках сидели на мошкару не заглядывались.

Михайло Иваныч учил медвежат разным медвежьим паукам: как распознавать ловушку-яму от обыкновенной ямы и от ям ручьевых, выземленных гремучим весенним разливом, и яму — заячью лежанку, яму лисью — хвостяную номерку, да подземный провалившийся дом крота.

Нарисует Михайло Иваныч вострой тростинкой на нежной синеватой бересте железный капкан с приманкой, глубокую яму, заботливо прикрытую хворостом и палыми листьями, и заковыляют медвежата к доске, изволь сам рисовать. А не выходит капкан, или спутал, за такие соты-меды учитель больно смажет медвежонка еловым веником по лапе.

Как-то после урока вышел Михайло Иваныч пройтись за зеленую околицу.

Идет Миша в папоротниковой тишине, теплынь, благодать, цвели белые цветы можжевельника. И о чем-то своем лесном раздумался он. Как видит сквозь зелень кусок говядины. Невольно потянулся Михайло Иваныч к приманке и угодил лапой в капкан.

Завыл тут несчастный учитель, только бы вырваться ему на волю. Из всей силы дернул он лапу и провалился в яму.

Вот тебе и дупляная наука!

Еще громче взвыл Михайло Иваныч.

На вой прибежанe заячья, не лисья, а настоящая западня. Все до самых мелочей, как на доске в школе. Хотели медвежата вытащить медведя, да виданое ли дело: яма больно глубока, Mишa тяжел, и пустились косолапые врассыпную кликать на помощь.

А Михайло Иваныч только и успел прокричать им вдогонку: «Прощайте». И подумал, жизнь-то, знать, ни ухом, ни ноздрей, ни зубом, ни лапой не охватишь!

И напал на него морок.

Пришли люди, видят медведь в яме, то ли спит он, то ли притворяется, да это не меняет: прощайся с лесом!

А когда Миша очнулся: странное дело, земля движется под ним и без его помощи, и куда несет его, неизвестно. Любя порядок, вынул Михайло Иваныч из своей шерстяной сумки записную книжку и записал по медвежьему счислению год, месяц и день случившегося с ним приключения.

В поезде с Мишей было немало таких же как и он мохнатых. Были и с крыльями, и с рогами.

Лиса бахвалилась: «везде жить можно!» Она еще не знает, что ей придется коротать свой век в домике за колючей изгородью в соседстве с рябенькими цесарками, павлином и другими вкусными птицами.

А пингвин не замечал дороги: так был поражен своим сходством с человеком, о котором раньше ничего не слышал.

И все эти звери, такие непохожие друг на друга, ехали чтобы поселиться в зоологическом саду и зажить вместе.

Там, где живет нынче Миша, все размерено, все по часам, и все дни как один. Редко что и происходит.

Да вот как-то сторож забыл запереть за собой дверь, этим воспользовалась семья обезьян. В два прыжка очутились обезьяны в саду и взобрались на самое высокое дерево. Пока глава семьи раскидывает умом, как добраться до своей жгучей родины, мать обезьяна показывает детям на движущееся по голубому небу запыхавшееся облачко, на тенистые деревья, на зеленую лужайку, на рассыпавшихся по саду, без устали поющих птиц. Обезьянкам все бы хотелось потрогать, подержать в цепких лапах. И вдруг видят солнце. Захотелось им на солнце, затормошили мать: «как бы нам на солнце взобраться?» Попробовали полететь, да мало чего вышло. Решили, всему виной хвост: за все без толку цепляется. Незаметно прошло время, наступил обеденный час, и проголодавшиеся обезьянки запросили есть. Мать обезьяна весь сад обшарила, да только нет нигде ни бананов, ни фисташек. Понурые ждали ее дети, жалея о клетке, где у них было всего вдоволь. А когда с пустыми руками вернулась мать, они не выдержали, и мелкие обезьяньи слезинки заблестели на их грустных глазах. А на вопрос матери: «далеко ли до Африки?» отец только пожал плечами. «Пора возвращаться в клетку, сурово сказал он, Африка детям не нужна!»

Слоны работали целыми днями, давая представления, у них не было и минуты на раздумье. Слоны ждали ночи, чтобы забыться сном, и видели свои тростниковые сны: эти сны прибавляли им силы так жить сто и еще сто лет.

Лев с завистью смотрел на бабочек. Вот они только что были в его тюрьме, и казалось, останутся навсегда, как и он, пленниками, но вдруг, одним взмахом крылышек, становились свободными: падали перед ними скалы, рвы превращались в лужицы. «Стать бабочкой!» Вот о чем в неволе мечтал царь зверей.

Страус, не желая менять привычек пустыни, при всяких пустяках зарывал голову в песок. И удивлялся, как это его дети обходятся без этой верной защиты. А страусята считали своих родителей отсталыми провинциалами, пекли из песка пирожки и были похожи на всех городских детишек.

Верблюд весь день расхаживал взад и вперед без дела, мечтал, как он построит себе дворец. «Крыши не надо, рассуждал верблюд, неба на всех хватит, и двери ни к чему, и так их тут достаточно». Но тайной его мечтой была пальма. Пальма росла тут же в саду в стеклянной теплице. Не раз проходил он мимо ее окон. «Когда-нибудь ночью, думал верблюд, в мой дворец придет пальма и будет любоваться па золотые звезды, рассеянные по синей крыше моего дома, в нить каплю за каплей прохладную воду колодца. А я под топот ее листвы проснусь в пустыне».

Жираф забавлялся им самим выдуманным миром, где и люди и дома и деревья стояли вниз головой, а облака плыли по голубой земле, стелясь пестрым ковром у его ног.

Миша в неволе жил, как все звери, в постоянной тоске и безделки, по мечта о побеге не покидала его. Однажды, когда он так топтался по своей темнице, высматривал лазейку, дверь неожиданно под его лапой подалась и он очутился па воле.

Поначалу Миша пустился было бежать, да опамятовался и пошел с оглядкой: на глаза кому нс попасть! А сердце так и бьется.

И слышит, кто-то тоненьким голоском причитывает. Огляделся и видит: в уголку в клетке сидит белка, орехов не грызет, а заливается горючими слезами.

— Знать, и тебе неволя тяжка? — удивился Миша.

— Я жила в сосновом бору, — говорит белка, — хорошо по весне в лесу: в лощинах от талого снега ручьи, деревья в прозрачных озерцах купаются; па каждой елке лучи солнца цветными леденцами висят, наберешь их полон подол, и с солнцем по лесу гуляешь.

Слушает Миша, чудно ему: о чем это белка рассказывает.

— Ты, белка, что-то путаешь. Я сам в лесу родился, ничего такого не бывало!

Л белка не то смеется, не то плачет.

Попрощался Миша с белкой, пообещал ей синей бересты серебряные стихи писать, и пошел дальше.

Идет Миша, а его из каждой клетки зверь кличет.

— Освободи нас, Михайло Иваныч, от горького плена, тяжкой неволи!

Хорек уж на что мелкий зверюшка, а и тот просит:

— Михайло Иваныч, у тебя такая лапища, ну что тебе стоит, открой мой железный куток!

Кенгуру, услыша разговор на улице, подошла на цыпочках к забору. А когда увидела медведя, скорей к себе в домик за решетку, и там заперлась на ключ.

Зайчиха клала зайцу на брюшко припарки из капустных листьев усатый объелся! — и уверяла зверей, что Миша ненастоящий!

А.жираф, увидя Мишу, до того испугался, что позабыл про свой выдуманный мир: все, и дома и деревья и небо, предстало пред ним в своих неприкрашенных буднях, и он загрустил.

Призадумался и Михайло Иваныч. До тех пор он был занят своим несчастьем, а теперь видит: и у других та же напасть-беда. Освободить зверей! Вот что остановило Михайлу Иваныча и он передумал спасаться в одиночку.

Весь день ходил Михайло Иваныч по зоологическому саду от клетки к клетке, толковал со старшими зверями что делать, да не наобум, а чтобы все сообща.

Вечером Михайло Иваныч говорил слонам:

— Обезьяны согласились, они стянут у сторожа ключи и откроют все двери, львы обещали, что они перегрызут всех, кто только вздумает вернуть нас силой. Сигнал даст павлин: голос у него не из приятных, но по силе не уступит ламаитской трубе. А медведи пойдут впереди прокладывать кулачищами дорогу. Но главная работа предстоит вам, слоны.

Тут Миша заговорил очень тихо, и лани как ни вострили уши, вытягивая шеи, ничего не могли расслышать.

Всю ночь, по походному, с сумкой через плечо, Михайло Иваныч ждал условного знака.

Шли часы, ночная темь побелесела, а павлин все не подает голоса.

«Не вышло ли какой ошибки, думает Миша, прислушиваясь к каждому шороху: может, обезьяны перепутали, или сторожам кто донес? Да нет, не может этого быть. Не подведут его звери братья».

И только когда совсем рассвело и наступило утро, Михайло Иваныч понял, что надеяться больше не на что.

С той поры стал Миша сумрачный да задумчивый. Весь день стоит у решетки, башкой мотает, хочет понять что же это случилось, почему ничего не вышло, ведь как хорошо обо всем договорились. И по ночам ему не спится. Все ждет: вдруг закричит павлин, подаст знак.

Однажды вечером, когда Миша укладывался спать, кто-то его покликал. Сразу и не признал он: в неволе зрение ослабело, да и слух не тот.

А это была большая обезьяна: в ее лапе поблескивал ключ.

— Михайло Иваныч, — виновато говорила обезьяна, — давно это было, помнишь, наша встреча, наш уговор. С тех пор не раз мы, обезьяны, крали у сторожей ключи. Но наши братья звери никак не могут сговориться и назначить день побега. Сколько споров, драк и потасовок! Кенгуру, как увидела тебя на свободе, каждый вечер сама запирается на ключ: все боится, что ты ее съешь. А волк чуть меня не загрыз: «что это, говорит, за бунт такой обезьяний, разве вас плохо кормят? Не про тебя, обезьяна, свобода писана, вот что!» и велел немедленно ему все ключи отдать и готовиться к съеденью. Да я его слушать больше не стала: дай такому свободу, не обрадуешься. А лиса как просила дать ей ключ от птичника! Обещалась за это: «как, говорит, на волю выйду, построю тебе, обезьяна, дом из фисташек».

— Да ведь она всех птиц сожрет! — возмущается Миша.

— Не съест! — весело подмигнула медведю обезьяна, — их клетка не запирается на ключ, так-простая задвижка, только лиса этого не знает. Да вот еще насчет слонов, ты к ним больше не ходи, долго ль до греха, еще ножищами затопчут. С тех пор, как ты у них побывал, они перестали сны видеть. Как подумать, Михайло Иваныч, свобода: да всякий ли со свободой может справиться? Свобода требовательна. Вот тебе ключ от твоей тюрьмы, делай что тебе по душе. Прощай.

Отпер Михайло Иваныч дверь своей темницы и вышел. Как прямо нос к носу столкнулся со сторожем. Тут Михайло Иваныч учтиво на самом изысканном медвежьем языке принялся объяснять сторожу, что он не против него, и в мыслях дурного нет. И зря его сторож задерживает. «Да вот не набрехала ли чего обезьяна? Надо сейчас же повидать ему всех зверей и дознаться правды».

Что и говорить, Михайло Иваныч горячился. И речь его была бессвязна, а сторож, как ему казалось, явно не хотел его слушать, грубо толкая обратно в клетку.

Медведь поднял лапу.

Тогда сторож обороняясь выстрелил — и Михайло Иваныч повалился наземь.

Сторож любил строптивого медведя, да и все звери и птицы любили его, и на похоронах Михайлы Иваныча был весь зоологический сад.

МЕДВЕДИХА

ыглянуло осеннее солнце, и в лесу всех поманило хоть коготком, хоть крылышком зацепиться за уходящий теплый луч. И в последний раз перед зимовьем задумала и старая медведиха погулять.

Вышла темнобурая, смахнула с глаз паутину — паук завесил поутру вход в ее жилище — глянула она вокруг, залюбовалась.

Жарко в поредевших листьях горит рябина.

Тяжело переваливаясь, шла медведиха меж черных стволов. Шумел ветер, шелестя по земле листвой, старые деревья крякали. Без птиц было пустынно и грустно.

Медведиха, нагибаясь, шарила по смятой траве, искала ягод. Колючки больно драли ей лапу, ныла спина.

Как вдруг из-под ее ног выскочил заяц.

Она не была голодна, но по привычке замахнулась — а заяц уж скрылся в кустах.

Недоумевая, она глядела, то на свою косматую лапу, на желтые обломанные когти, то себе под ноги, откуда только что выскочил заяц. Не всегда и раньше бывала удача, промахнется, но никогда не чувствовала она такой досады и чего-то забеспокоилась.

Она глубоко вздохнула и почуяла совсем близко опасность.

Неуклюже ворочая головой, медведиха топталась на месте и думала, уж не лучше ли ей повернуть к себе в берлогу. Но одумалась. И пошла вперед, зорко смотря по сторонам, с тревогой прислушиваясь к стуку дятла. И сама не знала, чего она боится.

Забралась в самую гущу где потемнее и опустилась на землю. Громко сопя, она то ворочалась с боку на бок, то опять подымалась; подле нее стояла медвежья смерть. Медведиха ее не видела, но чувствовала каждой шерстинкой на своем мохнатом теле.

Вдруг ее глаза встретились с желтыми сверкающими глазами рыси: рысь глядела на нее в упор.

А разве кто смел в лесу подымать глаза на чернобурую?

Во весь рост, огромная, грозная, поднялась медведиха, оскалив зубы; в бешенстве бросилась она, расшвыривая и топча все на своем пути. Ее забавляли и поломанные ею ветки и разбросанные вокруг нее, вырванные с корнем кусты, и она радовалась вернувшейся силе.

От ее рева все смолкло в лесу.

Медведиха шла напрямик, не выбирая дороги.

Поредел лес. Рои черных мошек в лучах скупого заката вились слепящей заставой. Пошел мелкий кустарник. И забелело поле.

Медведиха остановилась: с ветром донесло к ней дразнящий запах поживы. Ее и без того вывороченные ноздри еще шире раздулись, в глазах забуравил голодный огонек.

Забирая вправо, пошла она ходче. И очутилась у обрыва, где лес спускался в ложбину.

Осторожно ступая, раздвигала она ветви.

И видит пастушка в широкополой шляпе, его голые сбитые коленки; вороны над полем; собака, задрав голову, с любопытством следит за их полетом; худые рыжие телки, целое стадо, нехотя щиплют обожженную солнцем траву.

Воздух прозрачен, грустно звенит колокольчик.

Смотрит медведиха на мухортого подтелка, который забрался от докучливых мух в кустарник, и уронив губатую голову, спит.

И уж не хочется медведихе броситься на добычу. И чувствует, как этот блеклый мир клонит ее ко сну.

Она шла задремывая; очнется, а в помутневшие глаза глядят черные стволы, голые ветки.

И потянуло медведиху к себе в берлогу.

Шатаясь, нетвердо шла она. Острее шипа судорога вонзалась ей в ногу. Беспомощно озираясь, медведиха все чаще останавливалась. Все ждала чего-то, а силы покидали ее.

Как вдруг увидала, что идет не той дорогой, тяжело охая повернула назад, обошла какое-то ей незнакомое, заросшее до самой глуби желтыми цветами болотце, и вышла в поле.

Чувыркали сверчки, свистел дупель.

Медведиха ничего не слыхала, она была далеко в своих мечтаниях: теплый летний день, только что убрали хлеб, и она, молодая, здоровая, по этой самой дороге идет с детьми.

Медведиха остановилась, и тихо урча, позвала медвежат.

Но никто влажным носом не ткнул ее в брюхо, жадные губы не впились в сухие отвислые соски.

Медведиха была одна. В сгущающихся сумерках поле было непомерно велико и казалось враждебным. В красных зарницах играло вечернее небо. Черной громадой упирался в небо лес.

Спотыкаясь, бежала к нему медведиха.

Ошалелый носился по лесу ветер.

Растрепанные березы гнулись к земле. Сосны подымали чередом вверх свои колючие лапы. Тополя совсем по весеннему, под порывом ветра, мелко дрожали голыми сучьями, будто все еще блистая серебром своих нарядных листьев. Тощая осина начинала трястись, и не в силах была остановиться. И только дуб, задумчиво уставившись в небо, чуть качал поредевшей макушкой. А у его ног билась, плача, поломанная сухая бузина.

Удивленно шелестели по земле листья, и силясь приподняться, с тоскливым шумом падали обратно наземь; и тихо шурша, переворачивали с боку на бок свои позолоченные шкурки.

Крепчал ветер. Ему навстречу глухо роптали деревья. Пробираясь по лесу, еще невнятный, по сучкам и веткам подымался шум, и у самых верхушек развертывался в грозный гул. Спеша, словно одни капли хотели перегнать другие, ливнем обрушился дождь, наполняя мутной водой рвы, ложбины. И так же внезапно остановился.

Деревья отряхивали ветки; выпрямлялись кусты. Фыркала и медведиха, стряхивая стекающие с шубы холодные капли. И вдруг видит, прямо перед ней берлога.

Угрюмо и раздумчиво походила медведиха вокруг берлоги. Но не вошла.

На воле, над ее головой, знакомое небо. Шумит лес. Деревья, давнишние друзья, охраняют ее покой.

И чувствует медведиха, как земля уходит из-под ее лап. Судорожно когтями она впилась в землю, но обессиленные ее лапы скользили по мокрой земле, вздымая мертвый лист.

А земля все уходит куда-то в сторону.

И последнее, что увидела медведиха — была ее берлога. Крепко лапой провела она по глазам, будто смахивала паутину, что закрывала поутру вход в ее жилище.

В эту ночь луна так и не вышла. После грозы все притаилось, лес будто вымер. И только слышно было как в канавках что-то двигалось, булькало — это, просачиваясь, проходила под землю вода.

ПИСЬМЕННЫЕ ПРИНАДЛЕЖНОСТИ

комнате писателя было холодно и одиноко. Он тяжело поднялся из-за стола, и закутавшись потеплее, вышел на улицу.

На его письменном столе все зашевелилось, послышались восклицания и смех, как будто вещи очнулись от долгого сна.

— Вот бедняга наш хозяин, — сказала ручка, — опять он потерял целый день. Боюсь, что больше он ни на что не способен: ведь ни одной строчки, ни одного слова за весь день. Конечно, если б он догадался взять меня в руку, все пошло бы по иному. Я бы сумела повести его за собой.

— Вот оно как! — прервала ручку бумага, — может-быть вы скажете, что это вы пишете за писателя?

— Без меня ни одной буквы не удалось бы написать ручке, — вставили чернила, — я источник той жизни, что рождается под пером писателя.

— А я его совесть, — задумчиво сказала бумага.

— Разве вы не заметили, — сказала ручка, — писатель последнее время хандрит. И что за манера постоянно описывать в своих повестях богатую беззаботную жизнь хорошо одетых людей, а сам так одет, на улицу стыдно выйти.

— Как он изменился, осунулся, — вмешался графин, — он даже перестал напевать, а это всегда помогало ему в работе.

— Конечно, он часто пишет о вещах всем известных, и выраждется общими местами: небо голубое, деревья зеленые, и само собой, у него все красиво, — заметила ручка, — да если бы он постоянно не сдерживал меня, каким чудесным я могла бы представить все это затасканное, приевшееся, а главное, ничего не говорящее. Я уверена, я писала бы куда ярче!

— Вот куда приводит избыток воображения, — насмешливо сказала промокашка. — А еще большой вопрос, кто из нас нужнее писателю.

— Конечно, я! — и ручка высокомерно оглядела своих собеседников, — а ваше мнение, милая промокашка, с ним кто же считается: ведь вы все видите шиворот-навыворот!

— Но мы — мы не согласны, — взволнованно перебивая друг друга, заговорили чернила и бумага, — с нами вы обязаны считаться.

— Да и кто вы такая? Кто знает, чем были ваши предки и были ли они у вас? А я могу насчитать четыре поколения, по крайней мере, — уже сердито добавила бумага.

— Чего же проще, — миролюбиво сказал графин, — пусть каждый из вас напишет свою биографию. Тогда и узнаем, кто тут первый и главный для писателя.

— Начнем с меня, — сказали чернила, — дело в том, что меня хватит только на мою биографию, и то если ее рассказать в самых кратких словах.

— В таком случае, не согласитесь ли вы, чтоб вас разбавили водой, как это делает наш хозяин, когда у него нет денег купить новую банку чернил, — предложила ручка: ей очень хотелось заняться своим собственным литературным трудом.

Чернила нехотя согласились. И из черных обернулись бурыми. Ручка обмакнула перо, и никого не спрашивая, решительно принялась за свою биографию.

РУЧКА

— Я родилась в средней чиновничьей семье, — так начала ручка, и сейчас же остановилась.

Что за чепуха, подумала она, ведь это просто слова из рассказа нашего писателя, и это совсем не то, что и хочу сказать. Она принялась усиленно думать.

Как странно: теперь, когда я могу писать самостоятельно, у меня все путается, и нет ни одной собственной мысля. Возможно, что служа так долго писателю, я растратила всю мою фантазию, а без воображения, не проникал в сердце вещей, нельзя ничего описать. Или я такой родилась просто ручка с железным копьем вместо носа.

Все эти мысли ручка оставила про себя. Она только вздохнула и уступила очередь чернилам.

ЧЕРНИЛА

— Когда писатель набирает меня на перо, мне всегда хочется упасть на бумагу кляксой. Только тут я могу проявить самостоятельность и выразить то, что живет во мне. Очень часто мне это удастся, и я неизменно вспоминаю деревенский палисадник, а в нем большой куст бузины. На бумаге цветут гроздьями белые душистые цветы, и я один на этих белых цветков. Потом я вижу себя черной ягодкой. Как хорошо мне было висеть среди тысячи тысяч братьев и сестер.

— Вы будете чернилами! — дразнили нас всезнайки-воробушки.

Вы натворите много зло и бед в вашей жизни, — вторили малиновки, занятые устройством своего гнезда.

— Какие вы все странные, и что за манера запугивать несмышлёных детенышей бузины! — строго обрывал их серый попугай: он сидел на жердочке в золотой клетке у распахнутого окна.

Но птицы еще веселее подхватывали свои шутки: ведь они искренно любили куст бузины, а старого попугая только жалели и не обращали внимания на его ворчню.

Однажды к нам и палисадник пришел маленький горбун с огромной корзиной на плечах. Он поставил корзину наземь и принялся снимать нас с дерева одну за другой.

— Какие прекрасные книги напишет вами человек, — приговаривал горбун, бережно укладывая нас в корзину.

Тут с пера упала клякса.

На этом и окончились записки чернил.

Промокашка была краснее обыкновенного, и явно дулась. Подумайте, ведь писатель не мог обойтись без нее, а между тем, ручка, чернила и бумага, казалось, совсем забыли о ее существовании, и это ее глубоко уязвило. Только когда чернила упали кляксой на бумагу, ручка заметила промокашку:

— Не угодно ли вам впитать в себя кляксу?

Но промокашка и не подумала сдвинуться с места.

— Не сердитесь, — продолжала ручка, видя, что ей не обойтись без промокашки, — я напишу и вашу биографию.

— Мою биографию, — рассердилась промокашка, — вас об этом никто не просит. Мне просто хочется рассказать о моей теперешней жизни.

— Прекрасно, — согласилась ручка, — мы вас слушаем.

ПРОМОКАШКА

— Я живу фантазией, — начала свой рассказ промокашка, — и все зависит от моей прихоти. Иногда я впитываю в себя всю фразу, другой раз только ее конец или начало. Из кляксы я могу создать самые фантастические фигурки, рожицы, зверей, цветы. При моем даре впитывать чернила, мне часто достаточно одной завитушки, чтобы передо мной возник весь мир, описанный на бумаге. Возьмем для примера биографию ручки… Странно! я ничего не могу разобрать. Уж не виноваты ли в этом водянистые чернила? И почему бы мне самой не пофантазировать и рассказать, чем была ручка в своей прошлой жизни.

— Слушайте, — вслух сказала промокашка, — много-много лет назад ручка была крепкой добротной дверью. За дверью жили добродушные старички. Они бережно обращались с дверью, часто смазывали ее петли, а к праздникам еще чистили и бронзовые украшения. И все было хорошо до того дня, когда дверь вдруг сошла с ума.

— Сошла с ума? — удивленно прервал промокашку графин, — никогда я о таком не слыхивал.

Все хором подтвердили, что они тоже никогда о таком не слыхали, и только ручка, вне себя от негодования, молчала.

— Что поделать, сошла с ума! — повторила промокашка, — кажется ли вам естественным, чтобы двери, при такой спокойной жизни, вдруг стало скучно? А именно так и случилось: двери стало скучно. Она беспрестанно хлопала, не желая ни на секунду оставаться спокойной, и громко скрипела. И в одну особенно тихую ночь дверь, без всякой причины, так вдруг разбушевалась, что сорвалась с петель, и упав на каменные плиты, разлетелась в щепы. Из такой вот щепки и была сделана наша ручка.

— Я все это запишу, — сказала ручка, — не только для того, чтобы присутствующие, но и весь свет знал, какая бессовестная лгунья промокашка: до чего она плоска и как она может впитывать в себя всякую чушь!

— Как вы нетерпимы, — сказал графин, — а ведь в рассказе промокашки есть доля истины, поскольку вы деревянная.

Ручка сделала вид, что не слышит, и обратившись к бумаге, принялась записывать ее повествование.

БУМАГА

— У меня такое чувство, — начала бумага, — будто я голая. Попробую наперед одеться в те мысли и чувства, какими я жила до того, как стала чистым листом бумаги. Из хлопка я волею судьбы превратилась в материю. Из добродушного мечтателя я вдруг стала легкомысленной вертушкой. Не только вкусы и привычки, но и жизнь моя переменилась — ничего общего с той жизнью, которой я жила, когда была хлопком. В огромном платяном шкапу мы висели в несколько рядов: тут были и нарядные платья и совсем простые. От одного их шуршанья могла закружиться голова, но к счастью у меня ее не было. Ах, что за прекрасная жизнь это была!

— Если позволите, я зачеркну «ах», — вставила ручка, — это восклицание давно потеряло свой первоначальный смысл и остроту, оно стало просто ничего не выражающим звуком.

— Ах, нет, — возразила бумага, — у меня без «ах» ничего не получится. Но я вам обещаю не злоупотреблять им в моих других жизнях. Я постоянно ездила с бала на бал, в рестораны, на концерты…

— Постойте, — прервала опять ручка, — насколько я понимаю, это ваша хозяйка выезжала…

— Ах, конечно, хозяйка, — раздраженно сказала бумага, — но все это она делала только для того, чтобы блеснуть мною, всем показать меня. Да и любезности, что ей говорили, относились главным образом ко мне. Эти постоянные выезды все-таки меня под конец начали утомлять, и однажды, вернувшись с бала, я вдруг лишилась чувств.

— Просто вас выбросили, — заметила ручка.

— А когда я пришла в себя, — повысив голос, продолжала бумага, — я уже была книгой. На мне была изумительная обложка, и все, кто проходил мимо витрины магазина, где я лежала, останавливались, чтобы полюбоваться мной. Еще бы! Я получила на конкурсе премию: меня объявили самой лучшей книгой за год. Все книги вокруг меня мне завидовали. Когда я стала книгой, целый мир вдруг оказался запертым во мне: в этом мире время было неподвижно, старики не умирали, а молодые не старели. Из книжного магазина я попала на полку в библиотеку. Прошло много лет. Я переходила от одного читателя к другом, перебывала во многих руках. Особенно мне запомнился один критик. Вот нахальный народ! И это после того, как я получила премию, он вздумал меня критиковать! Он нес такую белиберду, и мне стоило большого труда сдерживать одну из героинь романа, которая все грозилась пойти к нему и окатить его холодной водой. Годы шли. Меня стали все реже брать из библиотеки и я могла свести немало знакомств с другими книгами, моими соседями по полке. «Вы вышли из моды, сказала мне старая грамматика, моя ближайшая соседка: почитали вас, и вы надоели». Меня это очень уязвило. «Ангелы больше не в моде, говорила грамматика, вот философия, это еще куда ни шло. Но ваша философия какая-то тощая». В это время в библиотеку вошел уже не молодой человек, он был бедно одет и казался утомленным. Улучив минутку, когда в библиотеке никого не было, он направился к полке, где я стояла. «У меня нет даже собственной книги, что я написал двадцать лет тому назад!» бормотал он с горечью, и оглядевшись, незаметно взял меня с полки и сунул в карман. Мы жили душа в душу. Уже давно моя нарядная обложка была заменена серой бумагой. Каждый вечер, присев к столу, мой хозяин принимался меня читать; иногда он плакал, перелистывая памятные ему страницы. Я скоро узнала его тайну: во мне жила девушка, которую он когда-то горячо любил.

Помню, был канун Рождества, с улицы доносился смех, поскрипывали полозья, звенели бубенцы. На каждом углу стояли елки в снежных хлопьях. Прохожие, с красными носами, несли в руках праздничные кульки и свертки. По соседству с нами жил бедный мальчик, его звали Питер. Писатель очень любил этого мальчика и все думал, чем бы его порадовать на Рождество. Хотел купить серого в яблоках деревянного коня, он давно уже облюбовал его в витрине, но денег совсем не было, и он решил продать что-либо из своих вещей. За окном крутились светлые снежинки, робко заглядывая в нашу пустую комнату. Было холодно и одиноко. Как вдруг распахнулась дверь и вошел «заштопанный» человек, так называл его, шутя, писатель, у нас он и раньше бывал: на спине у него висел мешок, набитый старьем. Быстро и зорко оглядел он нашу комнату, под его взглядом все мы вдруг стали самыми обыкновенными и скучными вещами, а я знала, как каждый из нас был дорог нашему хозяину. Старые калоши (они были волшебные, только об этом мало кому было известно!) первые потонули в мешке, за калошами исчез подсвечник. Не успела я опомниться, как и сама очутилась в мешке — по ошибке, заметьте! — писатель меня нарочно отложил в сторонку: «заштопанный» меня просто украл. В мешке было очень тесно и темно, и калошам захотелось выйти, и только они об этом подумали, как «заштопанный» в тот же миг развязал мешок. II калоши очутились на воле. А я от огорчения заснула, и очнулась только на бумажной фабрике. Меня положили под пресс. Маленький ангелок, что жил во мне, белокурая красавица, кусок синего неба, зеленая лейка, высокий именинный торт, все они, один за другим, сходили с моих страниц: «Прощай, милая книга!» кричали они мне на прощанье, улетая в открытую форточку. Мысли вылетели огромной ракетой и рассыпались за окном блестящим фейерверком. Последним вышел маленький человечек в синих очках, он держал под мышкой огромную папку, и хоть по виду он был очень тощ, но папка была так тяжела, что человечек не мог улететь за другими через форточку. Потребовалось вмешательство чернил. Превратившись в ручеек, они унесли с собой и чудака-философа и его увесистую папку. А после того, как все существа, которые жили во мне, меня покинули, я вдруг превратилась в белый лист бумаги.

— Какая странная судьба, — задумчиво промолвил графин, — в новой жизни очутиться на столе у того же писателя.

— Все вы мне одинаково нужны, — перелистывая одну за другой исписанные страницы и задумчиво улыбаясь, сказал писатель, — только мальчика звали не Питер, а Феликс, и вместо деревянной лошадки, что оказалась слишком дорогой, я подарил ему тогда коробку оловянных солдатиков. Но как это все было давно. Да, не забыть сказать издателю, что я когда-то получил премию за одну из моих первых книг, авось повысит гонорар.

ДЕРЕВЯННАЯ ПАЛКА

кучно мне было у старого торговца цветными зонтиками и палками. Уже больше года, как я без толку все лежала на той же самой полке, и никто не хотел меня купить: одним не подходила цена, для других я казалась слишком тяжелой, да и дерево, из которого я была сделана — орех, выкрашенный под палисандр — не всем нравилось.

Среди вещей, что находились в лавке, мое внимание как-то привлек красный зонтик. И хотя это был самый обыкновенный дождевой зонтик, но почему-то именно он возбудил во мне жгучее любопытство, и с тех пор постоянно занимал мое воображение.

Иногда в нашу лавку косыми лучами заглядывало солнце, тогда красный зонтик оживал, и тихо вздыхая, шелестел шелком. В ненастные дни я представляла себе, как, сутулясь, летит этот зонтик по улицам, а веселый дождик гулкой дробью отбивает на его мокрой спине уличные песни. Когда хозяин лавки раскрывал его перед покупательницей, зонтик, вдруг ярко вспыхнув, зажигался красным светом и освещал всю лавку. Он будил во мне какие-то смутные воспоминания: передо мной неизменно вставала длинная, без конца, дорога, веяло жарким ветерком, и ко мне доносился запах поля, спелой ржи, в которой красными перевернутыми зонтиками колыхались маки, а вдали, зеленея, покачивались ветки.

В чем же его волшебство? — часто думала я, а длинная, без конца, дорога манила меня все больше и больше.

Однажды хозяин, выйдя зачем-то на улицу, забыл запереть дверь лавки, и я увидела выступающие большим караваном облака с золотой и красной поклажей — длинная белая дорога с идущим по ней солнцем вдруг предстала передо мной. Не раздумывая, я спустилась с полки и поспешно направилась к выходу.

Я вышла из лавки и смело застучала моим железным башмаком по панели, избегая тысячу препятствий, что попадались на моем пути. Какой-то пьяный схватил меня поперек туловища и безжалостно швырнул на фонарь; я еле оправилась от удара и уже сама, как пьяная, качаясь во все стороны, пошла дальше. Не зная правил уличного движения, я попадала прямо между ног прохожим, сбрасывала людей, и вместе с ними сама неразпадала на каменную мостовую. Два или три раза, когда я переходила улицу, я уж думала, что буду раздавлена несущимся железным чудовищем, но всегда каким-то чудом спасалась, счастливо отделываясь незначительными царапинами. Наконец, свет и шум больших улиц остался далеко позади, воздух посвежел, я почувствовала запах воды — где-то поблизости протекала река. Стало так темно, что приходилось идти ощупью. Вдруг земля ушла из-под меня, я потеряла равновесие и погрузилась в воду. Мне было холодно и неприятно. Одно меня утешало: оказалось, что я умела хорошо плавать и мне не грозила опасность утонуть.

С нетерпением я ждала утра, чтобы выбраться на берег.

Несколько дней я плыла по довольно широкому каналу и все мне не представлялся случай попасть на сушу. Да я пока этого и не желала: передо мной открывалось столько интересного и неожиданного. Дома и люди отражались в воде вниз головой, и их отражение было куда занятнее, чем они сами. Я плыла волшебными парками, цветными садами; я весело протыкала дома, проходя ряд сонных комнат; я пробивала высокие зеркальные окна, и они не разбивались, только лукаво мне подмигивали, а стены домов тотчас же, после того как я проходила сквозь них, сходились снова. Канал становился все шире и вскоре перешел в настоящую реку. С двух сторон побежали зеленые берега. Мне было приятно плыть и мечтать о новых краях, которые я должна была скоро увидеть. Как вдруг на воде я заметила человеческую тень: она меня схватила и бросила на дно лодки.

Я стала удочкой, вооруженной железным крючком на конце длинной лески.

Тень, ставшая моим хозяином, крепко зажав меня в руке, закидывала леску в воду и вытаскивала блестящих трепещущих рыбок. Мы сидели часами на берегу. Мой хозяин любил думать вслух, и я понемногу узнала всю его жизнь, довольно грустную: кроме берега, где он ловил рыбу, и кабака, где по вечерам он играл в кости, его ничто не занимало. Мне было очень скучно слушать его вялое бормотанье. Я все время была занята мыслью, как бы мне освободиться от лески: она опутывала меня со всех сторон и мешала продолжать мои странствования.

Вместе с нами глядели в воду берега. Часто они почти сходились посередине реки. Они кивали друг другу своими темными отражениями, еще больше наклонялись к воде, совсем сходились и опять уходили. Большие белые облака качались на воде вместе с легкими зелеными стрекозами, а шершавые шмели то вспыхивали, то гасли золотыми огоньками в прозрачной глубине реки. Цветы глядели в воду, но их воздушное изображение не надолго удерживалось. Стоило придти ветру, чтобы все стереть, замутить воду, частой рябью прогуляться по ней. Подуть ветру сильней, и тогда черной веселой качелью раскачивалась во все стороны река, рассыпалась серебряными бусами. Оттого лодку, где мы сидели, сильно качало, и меня несло всегда не в ту сторону, куда хотел мой хозяин.

Солнце всякий вечер, уходя, окуналось в студеную воду, тогда и река и наша лодка тонули в красном зареве. Вода выходила из берегов, всю ночь шуршала в высоких камышах, разливалась по зеленому лугу.

Время, то солнцем, то луной, отражалось в воде.

Наконец настал день, которого я так долго ждала. Было слишком светло и плохо клевало, наши черные тени на воде спугивали рыбу. Мой хозяин задремал. Вдруг меня, что есть силы, потянула леска. Я почувствовала, что она способна меня сломать, если я тотчас же не пойду за ней в воду, и я задрожала от негодования: неужели она до сих пор не отдает себе отчета, какой помехой она была в моей жизни и что я только и думала, как от нее избавиться? Мой хозяин, видно со сна, неловко дернул меня. Тут ненавистная леска соскользнула с моего туловища и скрылась под водой. Я была свободна!

В ту же ночь я выбралась из лодки на берег и двинулась в путь.

Я шла так долго, что наконец свалилась от усталости и крепко заснула.

Отблеск солнца лежал на дороге, когда я очнулась, а дорога уже давно пробудилась, и теперь сладко зевала и потягивалась всеми тропинками, что разбегались от нее во все стороны. Радостное восклицание прохожего привело меня в себя.

— Какая чудесная палка, какая изумительная находка!

И два больших запыленных сапога стали рядом со мной. На сапогах я заметила много заплат, много старых и свежих царапин. Но как заносчиво глядели они на мир своими рыжими носками!

Когда владелец сапогов наклонился меня поднять, я увидела самый красивый помидор, какой я когда-либо встречала, это был его нос; на меня лукаво блеснули синие, вымытые солнцем глаза. На его тонких длинных губах повисла довольная улыбка. С котомкой на широкой сутулой спине, с лицом обросшим золотой рожью, которую трепал ветер, веселым полевым сусликом глядел прохожий. Он схватил меня и повертел в своей огромной руке. Потом, легко опираясь на меня, пошел.

Он оказался таким же бродягой, как я — без роду, без племени. Мы спали там, где нас заставала ночь, чаще всего в придорожной канаве, а то в овраге, а то, бывало, приютят у себя добрые люди. Обычно я стояла, прислонясь к стенке, или, лежа на лавке, смотрела вокруг себя всеми трещинками и царапинами, что были на мне, и без конца слушала разные истории, которые так занятно рассказывал мой хозяин.

Он много странствовал в своей жизни. И я все больше проникалась к нему уважением. Мне часто бывало тоскливо и одиноко, и я всегда удивлялась, как немного нужно моему хозяину, чтобы чувствовать себя счастливым. Полосатый закат заставлял его просиживать целыми часами на краю дороги и любоваться красными, синими, фиолетовыми лентами, покрывавшими небосклон. Свеже умытый поутру блестящий анютин глазок, или золотая дорога, с танцующими по ней нашими черными длинными тенями, все приводило его в восторг. Я жадно глядела вокруг, жалея, что не умею радоваться так искренно, как это делал мой беззаботный хозяин.

Алые маки, что попадались нам на поле, напоминали мне о красном зонтике. После таких встреч мне бывало всегда грустно и чего-то жаль. Мне казалось: будь зонтик со мной, я была бы куда счастливее. Не вернуться ли мне в лавку? — думала я, ведь это он пробудил во мне мечту о счастье и толкнул идти на поиски другой жизни; и вот я оставила его; и не он ли, тоскуя, посылает мне весть о себе, алея на дороге полевым маком?

Моему хозяину часто снились сны, и он любил рассказывать их мне, потому что в этих снах я всегда играла главную роль. То ему снится, что я волшебная палочка и привожу его в какие-то изумительные города, жители которых, узнав о нашем приходе, наперерыв приглашают нас к столу, где столько всякой еды, что можно было бы есть не переставая, целыми днями: это, однако, не мешало моему хозяину просыпаться очень голодным. То ему снится, что мы поднимаемся на какие-то высокие, неприступные горы — и от моего прикосновения они открывают свои недра: там стоит чудесный деревянный конь, что в одну ночь может объехать вокруг света, там живет и рыба-кит, она берется в три дня все моря и реки переплыть; но чтобы завладеть конем и китом, мой хозяин должен кинуть меня, а ему жаль со мной расстаться. С тобой, говорил он смеясь, никогда не бывает скучно, а всю землю мы и так обойдем.

— Как жаль, — говорил он мне, — что ты не слышишь топота листьев, травы, пения птиц.

И правда, я видела как колыхалась трава, как трепетали на деревьях листья, как птицы, смешно надув зоб, открывали клювы, но ни единого звука не вылетало из их горлышка. Зато я слышала как на дороге, по которой мы шли, пьяными голосами пели камни, а по вечерам я глядела на падающие звезды и — прислушивалась к их тоненькому свисту; однажды мне даже показалось, я уловила мотив песни, что напевала луна и что на земле уже все позабыли.

Мы ходили во всякое время года. Только когда начинались настоящие морозы, и опасность замерзнуть была большая, мы забирались в какую-нибудь деревушку, чтобы покинуть ее с первым запахом весеннего талого снега.

Пахло гарью, белый густой дым поднимался над овином, сладко выедая глаза; блестящие черные галки возились в свежем навозе, что золотился на большаке. Из мокрого рассыпающегося снега торчали красные твердые прутики ивы. А в больших, по весеннему светлых лужах, яркой синей звездой вспыхивало небо.

От горячего молодого солнца, от брызжущего хрустального дождика, проникавшего в мои трещинки, у меня сладко ныло внутри: я разбухала, а ветерок, что вдруг срывался и принуждал идти быстрее, меня страшно расслаблял. Иной раз, идя рядом с хозяином, я на ходу засыпала и видела всегда один и тот же сон.

Это был лес, но не тот, которым не раз мы проходили с хозяином, когда он, как мне казалось, особенно крепко держал меня в руке; неуловимая связь устанавливалась тогда между нами и делала меня какой-то рассеянной — я шла по лесу, не замечая его. В лесу моих снов птицы пели, трава и листья говорили между собой на понятном мне языке, а каждое дерево было чем-то странно повторено во мне. И только я хотела подойти ближе к какому-нибудь из них, узнать, в чем же это мое сходство, как тотчас же и неизменно просыпалась.

Много ль таких вёсен-снов было в нашей жизни, я никогда точно не могла сосчитать. А верно, очень много, так как уже давно мой железный башмак стерся, и я шла, чуть прихрамывая.

Мой хозяин стал все. чаще останавливаться в пути, крепче опираясь на меня, и подолгу жаловался на какие-то наросты — они мешали ему ходить с прежней легкостью — которые, он называл смешным именем: ревматизм.

Как-то вечером мы попали в лесное царство. Мой хозяин избегал проводить ночи в лесу, по на этот раз, против, обыкновения, мы остались на ночевку. Он вскоре заснул, а я все ворочалась с боку иа бок, сон бежал от меня. И вдруг меня неудержимо потянуло походить по лесу.

Я переходила от дерева к дереву, и только теперь поняла, какой жалкой калекой была среди них. У меня нс. было ни головы, ни ног, ни рук. Мне стало стыдно и страшно моего безобразия, я решила бежать из этого мира, где мне, уроду, не было места.

Внезапно я почувствовала, что я не могу больше двигаться. Мурашки забегали по моему туловищу, я начала испытывать нестерпимую муку. Мне казалось, что мое тело разрывается надвое: одна половина стремилась ввысь, к самому небу, а другая, пробиваясь сквозь толстый покров слежавшихся листьев, с силой углублялась в землю, и там вытягивалась, искривляясь все новыми ростками, которые между собой сплетались, расходились во все стороны, опять сходились, и лезли, настойчиво лезли все глубже и глубже, пока не добрались к набухшим твердым сосцам матери-земли и жадно к ним прильнули.

По всем моим жилам разливался горячий сок, вливая в меня все новые силы. Каждый нарост, каждый сучок на моем теле набухал, наполнялся жизнью; и от избытка ее, материнский сок густым янтарем вытекал из всех царапин и трещин на моем теле.

Вдруг я почувствовала резкий толчок изнутри, и меня потрясло всю до корней. Я ощутила страшную боль в плече, словно меня кто-то пронизывал чем-то тонким и острым насквозь. Обезумев от боли и счастья, я увидела, как из меня лезет маленькая палка, еще жалкая и тощая, но живая, и совсем, совсем такая же, как я. Еще и еще толчок, пронизывающий, обжигающий нутро — и одна за другой косо, прямо, вверх, во все стороны выходили, выпирали, росли из меня похожие друг на друга палки.

Пот катился с меня росинками, покрывая испариной все мое тело, и я вдруг начала дышать. Зуд скреб меня всю от корней до макушки, становился все нестерпимей и продолжался все время, пока я одевалась в прекрасную одежду из золотистой плотной парчи, по которой были разбросаны зеленые бархатные шишечки-почки. Я замерла от восхищения — смотрела и не могла налюбоваться своим новым обликом. Будто от сна я вся встрепенулась под нежными, раскрывающимися листиками; вздох облегчения вырвался из моей груди, и таким же трепетно-радостным вздохом ответил мне лес.

С посветлевшего неба уходили звезды. Первой проснулась кукушка, и разрывая туман, закуковала непомерно звонко сто раз — сто лет. Радостно осветился лес, зашевелился, замахал ветками.

Рьяно зарумянилось, синееет мое первое утро, золотым зайцем присело у ног моих солнце, а проходивший мимо мой бывший хозяин меня не узнал.

ГОЛУБАЯ ЛОШАДКА

ереже сегодня пять лет, — сказал деревянный ослик: каждый день на его спине Сережа катался. — В пять лет, — продолжал ослик, — я знал сложение и вычитание, да и по складам умел читать немножко.

Ослик правда преувеличивал свои знания, но все-таки был он несравненно ученее Сережи.

— Пять лет! — весело отозвались из всех углов игрушки.

— Пять лет! — пробасил большой красный мяч.

И все в один голос прокричали:

— Поздравляем!

Сережа проснулся и с удовольствием вспомнил, что сегодня его рожденье.

Первой пришла крестная.

— Поздравляю, — сказала она и протянула ему небольшую коробку: — на, держи крепко.

Сережа проворно открыл коробку. Из коробки глядела зеленая собачка.

— Зеленых собак нет, — сказал Сережа, ставя собачку на пол, — она ненастоящая.

Посошок, так звали зеленую собачку, почувствовал себя очень обиженным. Крестная, как несла его, всю дорогу рассказывала ему о Сереже. И он уже любил Сережу, только и ждал с ним поиграть.

У песика задрожало сердце.

— Ненастоящий? и что это значит: «зеленых собак нет!» Верно злой этот Сережа, и зачем только я сюда попал? И все эта крестная!

Мне стало очень жалко зеленого песика. Ведь Сережа был совсем не злой, а все дело в том, что Сережа ждал от крестной по крайней мере плюшевого слона. Но только я хотела помирить собачку с Сережей, как появились совсем неожиданные для меня препятствия и разрушили все мои замыслы.

В тот же вечер жестокие слова Сережи, что песик «ненастоящий» и «зеленых собак не бывает», повторила и синеглазая кукла, и кошка с ведовским именем Грималка, серая, в юбке из шотландского пледа и в такой же шапочке, ловко надетой набекрень.

Эта макбетовская кошка Грималка прилетела к рожденью Сережи прямо из Лондона. Она страшно важничала и своим перелетом, и что она в этом доме иностранка, да еще из Шекспира.

— Ни в Англии, ни в Шотландии, на моей родине, зеленых собак нет и не бывало! — сказала она довольно невнятно, проглатывая слова.

Но все ее поняли и кивком головы одобрили.

А белая завитая болонка заявила во всеуслышание, что с зеленой собакой она играть не намерена. И так взглянула на Посошка, что бедняга, сжавшись в комок, забился в самый темный угол — там и провел всю ночь, горько раздумывая что бы все это значило?

Он вспомнил каким радостным криком его встретила добрая волшебница, когда из-под ее рук он появился на свет на заваленном кусками разноцветного бархата столе, и как она уверяла, что тот мальчик или девочка, к кому песик попадет в руки, будут его беречь и любить.

— Что же случилось, — думал Посошок, — почему все от него отвернулись, за что? — и Посошок принялся скулить.

Тут пузатый красный мяч круглым животом больно-пребольно ударил его в нос.

Утром Сережа играл со своими солдатиками, катался, как всегда, на деревянном ослике, и хоть бы раз взглянул на Посошка.

Да и никто в детской не вспомнил о собачке, как будто Посошка и на свете не было.

А Посошок все видел из своего пыльного угла.

Больше всех ему понравился среди сережиных солдат бравый капрал с длинной саблей и колючими шпорами, но подступиться к нему не было никакой возможности: то он учил солдат, то сражался.

Наконец, воспользовавшись перерывом, Посошок не утерпел и обратился к капралу с предложением своих услуг:

— Не могу ли я, — сказала зеленая собачка, — быть вам полезным: служить в вашем отряде санитаром?

Капрал сразу не мог сообразить чего от него хотят. Но смерив с головы до ног несчастную собачку, рассмеялся и притом очень обидно:

— Зеленым собакам нет места под моим командованием! — презрительно сказал он.

Посошку ничего не оставалось, как вернуться в свой темный угол.

И я опять подумала: за что же гонят собачку? И готовилась объяснить этому самонадеянному завоевателю, что в его же выгоде не пренебрегать услугой пусть зеленого — не все ли равно — но верного Посошка. Но в детской поднялся такой шум, не до моих рассуждений и разговора!

Был еще в комнате клоун: он выделывал такие жуткие сальтомортале и до того уморительные антраша, что даже синеглазая красавица-кукла поощрительно ему аплодировала, а шотландская кошка Грималка мурлыкала от удовольствия.

Посошок поддался всеобщему веселью и за другими сунулся похлопать клоуну.

Это заметил клоун, и став из мучного-белого пунцовым, яростно крикнул:

— Вон! сейчас же из комнаты вон! тебе нет места с нами: твой зеленый цвет делает тебя недостойным звания честной собаки, а твой угрюмый вид, этот вечно нахмуренный лоб, мешает нашему веселью. Убирайся немедленно прочь!

— Прочь! — подхватили все, какие только находились в комнате, игрушки.

— Прочь! — подтвердил из золотой клетки бисерный попугай.

А ослик, хваставший своими знаниями из арифметики, попробовал даже лягнуть и без того затурканную собачку.

Посошок ответил только вздохом. И проходя мимо синеглазой куклы, робко ей поклонился: он надеялся на ее сочувствие, думая что у такой прекрасной дамы должно быть доброе сердце. Кукла, надменно отвернув голову, пристально глядела в окно.

Птицы, заглядывая в комнату, пели:

Сегодня весна.

Сегодня солнце.

Солнце нарядилось в свое лучшее

весеннее платье.

— Красное в золотых звездах, — сказал бисерный попугай, — солнце его как — раз перелицевало, а то оно малость поблекло.

Все подошли к окну посмотреть на перелицованное солнцево платье. А Посошок выбежал на улицу.

Как только Посошок очутился на улице, целая свора разноцветных собак — серые, черные, рыжие — выскочили из подворотни.

— Зеленый-зеленый! — рычали они, набрасываясь на Посошка, а большой черный пес вцепился ему в ухо.

Только чудесный случай спас истерзанную собачку: выскочил на улицу вихрастый Петька, вооруженный дворниковой метлой, одним махом расшвырял остервенелых собак, и из хряпающей пасти черного пса вытащил за хвост Посошка и понес несчастного к себе.

В комнате у Петьки не больно густо: одна облезлая жирафа тоскливо примостилась на этажерке, а больше никого нет.

Петька старательно перевязал тряпками раны Посошку, стянул у бабушки из комода штопальную иголку и принялся за надорванное ухо. И до чего ловко смастерил: ухо торчало как новенькое.

Отдышавшийся Посошок высунул было язык, намереваясь в знак благодарности лизнуть руку своему спасителю, но Петька предупредительно запустил обе руки в свои непокорные рыжие вихры, и оглянув собачку с высоты своего самого задорного вихра, сказал:

— Вот что, как тебя…

— Посошок! — со всей мягкостью и готовностью отозвалась натерпевшаяся собачка.

— Так помни, Посошок, — продолжал Петька, — хоть ты тресни и разлетись на мелкие кусочки, я никогда тебя не полюблю. Чудно любить то, чего нет: зеленых собак не бывает. И почему ты все хмуришь лоб? Я поставлю тебя на полку, там и стой. Да не высовывайся, не попадайся мне на глаза!

С явным пренебрежением Петька взял Посошка двумя пальцами за шиворот и поставил на полку к жирафе.

Тут я опять хотела вступиться за зеленую собачку. Мне казалось, что Петька должен был понять: правда, зеленых собак не бывало, но вот Посошок есть, и он имеет право быть на свете, как все другие собаки. А если невесело смотрит…

Но тут я заметила, что Петька как поставил собачку, так в ту же минуту и забыл про нее. Сколько затей и проказ под вихрами у Петьки: какое там до Посошка!

А Посошок ничего не позабыл.

Посошок затаенно думал:

— За что? в чем его вина? Неужели его зеленый цвет? — и как ему захотелось быть как все собаки!

Жирафа была до того старая, просто язык не повернется потревожить ее расспросами.

— А стоять на полке тоже радости мало! — подумал Посошок.

— Тебя никто знать не хочет и никто не любит! — пропищала мышь: она вдруг появилась на столе из-за шкапа.

Посошок вздрогнул.

— Жаль, что ты из бархата, — пищала мышь, — а то бы я тебя обязательно съела. Страсть как люблю полакомиться. Вчера у соседей попался мне сахарный башмак, — мышь почистила себе лапой усик: лапа была сладкая, вчерашняя, — да ты и не настоящий, есть ли глупее цвет для собаки, чем твой зеленый! — и ехидно рассмеявшись, скрылась в щелку.

Посошок решил бежать.

Спозаранку тихонько вышел Посошок из петькиной комнаты. И с большой опаской пробрался на улицу: главное было не попасться на глаза злым уличным собакам.

Все обошлось благополучно. И он шел куда глаза глядят.

Вечером, когда зажгли огни, Посошок проходил мимо ярко освещенной лавки. И видит в витрине: голубая лошадка.

Чуть наклоня голову, голубая лошадка как будто стояла неподвижно, и вместе с тем это нисколько не мешало ей весело бежать. И потому, что она была голубая — необыкновенная, как и сам он, ни на кого не похожая, и было в ней столько веселья и жизни — Посошок сразу почувствовал, что такая не оттолкнет, если он обратится к ней за советом. Он быстро юркнул в лавку, влез в витрину и запрятался там под какую-то шляпу.

А когда пришла ночь, он вышел из-под шляпы и без всякой робости доверчиво обратился к голубой лошадке:

— Голубая лошадка, — сказал Посошок, — я вижу, в твоих глазах светится любовь, ты меня поймешь и не прогонишь. Скажи, что бы такое мне сделать, чтобы стать как все собаки на свете?

— Зачем? — удивилась голубая лошадка.

— Меня никто не любит, — сказал Посошок, — за то, что я зеленый. И все гонят.

— А я? — сказала голубая лошадка, — где ты найдешь голубых лошадей, я как и ты, среди всех одна единственная, а на меня любуются. И я заметила, что снимаю хмурь и скуку с озабоченных и равнодушных одним моим взглядом! Тебе совсем не надо меняться.

— Откуда ты? — смелее спросил Посошок.

— Я появилась на свет в игрушечной мастерской из-под пальцев доброй волшебницы. На прощанье, любуясь мною, она сказала: «Не знаю будешь ли ты счастлива, но ты голубая, единственная на всем свете, покажи, что ты прекрасней и лучше других!»

— Да это та самая волшебница, — перебил Посошок-, - это она создала и тебя и меня. Но мне она обещала, что я буду счастлив: «тот мальчик или девочка, к кому ты попадешь, говорила она, будут тебя беречь и любить». А случилось совсем не так! — и Посошок грустно поник головой.

— Сделал ли ты что-нибудь такое, чтобы тебя полюбили? — спросила лошадка.

Посошок задумался: об этом он никогда не думал. И в первый раз он испытывал себя, повторяя: что ты сделал, чтобы тебя полюбили?

— Ты думаешь, — продолжала голубая лошадка, мне далось все так легко? Когда я очутилась в витрине, поначалу мне было очень трудно. Все, начинай с той шляпы, под которой ты скрывался, встретили меня не очень дружелюбно, тыча «голубой», что таких как я не бывает. И все они были, или мне так казалось, очень скучные, ворчливые, и все ссорились, не доверяя друг другу, а от этого, ты еще не знаешь сколько беды идет в мире. И я подумала: если я единственная, значит и не такая как другие, но мне не пришла мысль меняться и стать как все, напротив. А когда они увидели мою веселость и ведь хочу всем только счастья! то сразу, а такое бывает всегда вдруг, все изменилось. Да та же шляпа со мной приветливо раскланивается. И это я, в одну из моих поездок, привезла нашей скучающей купле золотые ножницы, и она теперь все дни проводит за работой: шьет приданое не только себе, а и всем куклам в магазине, и веселая улыбка больше не покидает ее малиновых губ. А посмотри на негра, как он счастлив. Для него я раздобыла талисман у великана — великаны еще нс перевелись, я встретила одного в Нью-Йорке и подружилась с его сыном. От этого великанова сына у меня голубое стеклышко от разбитого окна самого высокого на свете, как уверял он, небоскреба. И всякий раз, как этот опечаленный разлукой негр задумывает побывать в своей родной Дагомее, ему стоит только заглянуть и это волшебное стеклышко, и тотчас же он попадает к своим цветным попугаям, и поперчив, ест бананы. Посмотри, с какой жадностью он смеется. Я убеждена, что сию минуту, вставив в глаз стеклышко, он там, на полях белых лилий, едет верхом на носороге и обмахивается пальмовым веером от назойливых африканских мух. Для птиц я превратила нашу витрину в чудесный сад: всякий вечер я им рассказываю о самых великолепных садах на свете, какие только были, какие есть и каких не бывает. И оттого поют они таким свежим голосом, как пели свою первую песню… Да перестань ты хмуриться.

Но хмурь уже рассеивалась, морщинки расправлялись на повеселевшей мордочке Посошка: глядя на лошадку, Посошок вдруг понял, что его гнали не за цвет и необыкновенность, а оттого, что ни в нем самом, ни в Сереже, ни в Сережиных игрушках, ни в вихрастом Петьке не было этой веселости голубой лошадки, этой легкой дорожки души к душе.

За разговорами незаметно пронеслось время. Петух, отдернув полог ночи со своего красного гребня, пел в третий раз. Кукла, со сна приоткрыв глаза, улыбалась лошадке — в руках ее поблескивали золотые ножницы. Негр, все продолжая смеяться, принес белую атласную подушку — голубая лошадка склонила над ней голову и тихо задремала.

Птицы, слетевшись из садов на тротуар под витрину, тихо пели предутренние песни — о лошадке, о ее нежной голубой шерстке, о сказке — о том, чего не бывает.

Посошок тут же, неподалеку от лошадки, свернувшись калачиком, в первый раз спокойно заснул.

С непривычки Посошок так разоспался, что потерял всякие сроки, а когда наконец проснулся, было самое утро.

Его голубой лошадки в витрине больше не было. Купил ли ее кто, или сама ушла — кто знает. Голубой лошадки не было, но Посошок, как бы пронзен ее силой, был не тот Посошок.

Кому попадет в руки, тот будет его беречь и любить: нет, он сам всякого, кого встретит, будет беречь и любить.

С таким чувством он вышел на улицу и весело, едва касаясь бархатными лапками земли, побежал прямо к Сереже.

Все сережины игрушки встретили его если не с восторгом, то во всяком случае благожелательно.

— А ведь он совсем ничего! — подумала синеглазая кукла и кивнула ему, — какая веселая рожица!

Грималка-кошка попыталась протянуть свою шотландскую лапу:

— Ты, дружок, — сказала она, глотая слова, — мне сегодня напомнил одного незабвенного кошачьего беса: он так же был прыток, как ты, и в ваших глазах блестит та же искра.

Старый знакомец капрал — за этот срок ему успели надоесть все солдаты на свете и все победоносные сражения — ласково махнул Посошку клетчатым носовым платком.

Клоун — сегодня он был в особенно ярком зеленом парике — не нашел ничего странного в зеленом цвете Посошка. А то, как открыто взглянул на него Посошок, совсем расположило клоуна.

— Любезный, как тебя?… — окликнул он зеленую собачку.

— Посошок, — радостно ответила собачка.

— А давай, Посошок, сделаем всеобщее сальто-мортале.

Тут подвернувшийся Посошку красный мяч предложил попрыгать вместе. А бисерный попугай очень вежливо, насколько в попугайном голосе звучит мягкость, прокричал:

— Здравствуйте!

Не остался равнодушным и математик-ослик.

— Извините пожалуйста, — сказал ослик, — вы на меня не сердитесь, ведь я тогда шутя… — и он сделал такое движение, будто сам себя лягнул.

Сережа как раз вошел в комнату, и увидя такого живого, с такой лаской в глазах, Посошка, встретил его как старого знакомого и очень удивился: где это он так долго пропадал.

— А что голубая лошадка? — вдруг спросил Сережа.

Сережа вспомнил, что ночью к нему приходила голубая необыкновенная лошадка и рассказала ему о Посошке — как Посошок мучился из-за своего цвета и дошел до отчаяния. «Да это все равно, вспомнил Сережа слова голубой лошадки, как если бы олень застеснялся своих развесистых рогов, слон своего рассудительного хобота, мышка струйчатого хвостика, а человек своего великодушного сердца».

— Зеленый песик, Посошок, — сказал Сережа, — я люблю тебя за то, что ты зеленый.

И Посошок остался жить у Сережи и был ему верный друг.

Время идет не на костылях, а катится. Не успеешь оглянуться, как начинаешь вспоминать. И сережин любимый мячик куда-то закатился, искали — нет нигде. А зеленая собачка — в ее глазах попрежнему сияет доброта.

Наш верный Посошок стоит теперь в шкапу на полке: Сережа давно не играет в игрушки, но с Посошком он не хочет расставаться.

Как-то весной, вспоминая далекие годы, Посошок вышел из шкапа, и прямо к окну: ему захотелось проверить — все ли как прежде в пунцовом платье солнце, или сшило себе новое красное с вишенками.

Птицы, заглядывая в комнату, пели:

Сегодня весна.

Сегодня солнце.

Солнце нарядилось в свое лучшее

весеннее платье.

И что-то грустное прозвучало в этой песне.

С замеревшим сердцем Посошок вскарабкался на подоконник и поглядел в окно — а в глаза ему солнце — не золотое, не красное — черное солнце отбросило его на пол.

И крестная и Сережа, как потом ни искали, не нашли Посошка — зеленую собачку. Как не нашелся и закатившийся неизвестно куда сережин красный мяч.

А голубая лошадка? Да такой никогда и не было. Это я ее выдумала, чтобы зеленого песика сделать счастливым!

РОГАТЫЙ ВЕРБЛЮД

огда и свет был не такой: свет солнца, свет месяца и еще — пурпуровый. И звери были не такие. И из всех зверей первым был верблюд: он был прекраснее всех и добрее.

Я серой мышью жила в золе.

Всякое утро, как первые лучи солнца осветят вершины гор, я первой встречу восход. И всякий день вижу, но дороге к озеру проходит верблюд: белые в розовых лучах играют его ветвистые рога, и в золото переливается на гладкой спине шерсть.

Верблюд попьет воды. И долго не уходит, стоит па берегу, сияя: любуется на солнце, на горы. А юры и небо, глядя в озеро, да и все звери и птицы, не налюбуются на нею.

Шел берегом олень — какая уродливая пришибленная голова! Остановился.

— Сегодня именины, — сказал олень, — у мышки пир. Все серые сбегутся. Приглашены и лесные, и луговые, и с озера которые. Обещала и лиса притащиться с музыкой. Тебе хорошо, верблюд, а каково мне? Если бы я имел хоть приблизительно такие, как твои, рога. Очень тебя прошу, одолжи их мне хотя бы на час.

Какой жалостной прозвучала оленья просьба. Как отказать! — Бери, — сказал верблюд, — к вечеру вернешь, не потеряй! И скинув рога, укрепил их на голове оленя.

Олень не медля ускакал.

Навстречу оленю конь.

— Откуда у тебя рога? — удивился конь.

— Рога? — сказал олень, — мои!

И все без утайки коню: как попрежнему верблюд любуется на солнце и на горы, и как он выпросил у верблюда на часок рога.

— Что бы мне попросить у верблюда? — задумался конь: в те времена все кони были горбунками.

— А ты проси, пусть заберет твой горб.

Приплелся и конь к озеру. Мнется.

— Иду на именины, — жалобно начал по-оленьи.

— К мышке, — сказал верблюд.

— К ней к самой. Хочу тебя попросить, не поносишь ли на себе, пока я на вечере, мой горб?

— А как же мне с горбом? — удивился верблюд. И взглянув на спину коня, искренно пожалел его.

Как отказать! Согласился верблюд.

И тут же на озере конь положил ему на спину, как седло, свой горб.

Прошел час. И прошел вечер, а ни оленя, ни коня.

Мышь поутру не узнала верблюда.

Но и с горбом на спине и без рогов, как величаво шел он на озеро, не замечая своего безобразия.

И стоя на берегу, попрежнему он любовался на горы и на небо.

А как засмеяли верблюда и звери и птицы: «горбун безрогий!» И в первый раз он глянул на себя в озеро. Но не увидел своего уродства: его щедрое сердце чудодейными руками завивало ему на комолой голове оленьи рога, выпрямляя ему спину.

А когда звери спрашивали что случилось, почему он такой, верблюд отвечал кротко:

— Олень говорит, когда у тебя со спины снимется конский горб, я тебе обязательно верну рога.

Звери всякие: одни верили, другие не верили.

Мы, серые мыши, верили: мы очень любили нашего горбатого верблюда.

ВОРОБЕЙ И ГОЛУБЬ

или-были два брата: голубь и воробей. И затеяли братья лететь в Тибет.

— Увидим Далай-Ламу, — сказал воробей.

И голубь повторил: «поклонимся Далай-Ламе».

И полетели.

Они летели над горами. А под утесом, видят, юрта. Спустились отдохнуть. И слышат стон.

Юрта им помахала космой:

— Входите, не испугайте.

И они тихонько вошли.

В юрте на лавке сидела больная. Она не плакала: ее слезы до слезинки давно сожглись — край человеческого горя.

Воробей заглянул и полетел: воробей торопился в Тибет.

А голубь остался: не мог примириться, что нельзя помочь.

В юрту вошла старуха — седая горная мать. Она вырвала у себя из космы единственный золотой волос и прикоснулась к чистым, как озеро, уходящим из мира глазам — и золотой волос на ее глазах поседел.

Подняв костлявые руки, не глядя, она пошла из юрты: ее чары бессильны.

И тогда из угла, копошась, поднялось: это была одна-нога-одна-рука. Нога наступила на ноги больной, и в тот же миг рука вцепилась в горло.

В юрте все затаилось.

Три лопатые остренькие рожицы сунулись по углам, искали душу. А душа улетела.

Полетел и голубь, унося, как память, стон.

Голубь летел не в Тибет, а домой, горькуя.

А тут и воробей вернулся — он видел Далай-Ламу.

— Дни и ночи слушал я молитвы! — чирикал воробей, подражая голосу тибетских лам.

ОСА И ЛАСТОЧКА

ыло время, когда и оса была птицей, а ласточка ей родная сестра.

Пожалела ласточка: — Как хорошо в Божьем мире, а умирают люди — сколько разлучных слез — в темь ночи безответно бродят усталыми глазами!

И летит ласточка на тот цветок, из которого родятся чистые души. И с живой водой возвращается на землю: не дождем, а живой водой оросит обреченных смерти.

Ей навстречу оса с уносящей в забытье раздольной песней. Не посторонились сестры, не уступили друг другу дорогу: одна несет бессмертие, другая забвение.

И оса-птица злобно клюнула сестру. И полетела, но уже не птицей, а докучной осой.

Вскрикнула от боли ласточка, широко открыла клюв, и живая вода разлилась по земле.

Там, где упала живая капля, ничто не стареет, не умирает — зелено и в юную весну и в зимние туманы.

Ты видишь, почему зеленый кедр, почему зеленый мох, почему зеленая сосна. А оса — моя бедная певунья! твои о забвении песни забыты, ты только невнятно жужжишь.

ТЕАТР ДЛЯ ДЕТЕЙ

КАК ХИТРАЯ ЛИСА САМА СЕБЯ ПЕРЕХИТРИЛА

I

В лесу. Небольшая лужайка. Сумерки — кудлатые образины — выглядывают из-за кустов.

Лиса и Заяц. Заяц в красном берете и в синих бархатных штанах на помочах.

Лиса Зайцу

Где твой брат?

Заяц

Он только что тут был.

Лиса

И прекрасно. Ты будешь мне свидетель: когда мы встретились, брат был с тобой.

Заяц рассеянно

Да, да. — Убегает за кусты.

Лиса потирая себе лапы

Ну и чудесно. Такой свидетель! — смеется.

Заяц возвращается; взволнованно

Как странно! где мой брат?

Лиса успокаивая

Если был, то и найдется. А теперь идем к Медведю. И так запаздываем!

II

В глубине леса, полянка. На пне сидит Медведь. Вокруг звери, на ветках птицы. Светит луна.

Медведь увидя Лису и Зайца

Вот и отлично, все на лицо. — Зайцу: А где придворный брадобрей — твой брат?

Лиса выступая вперед, отвешивает Медведю поклон

Зайчишка мне свидетель: когда я его встретила, его брат был с ним.

Заяц ища глазами брата

Да, да, конечно. Но куда он исчез?

Медведь повыся голос, к зверям

Теперь спокойствие. Мы собрались, чтобы обсудить ряд важных вопросов.

Лиса в судейской шапочке, звонит в колокольчик

Тише, не шумите!

Медведь

Как вам известно, сгорела оленья пуща. К нам сбежалось столько всякого народу, разместить их — нелегкая задача. А главное: соседство не всегда приятное. — Подумав: А для некоторых И не безопасно. — Берет со стола кувшин с ежевикой и принимается за ягоды. Сороке — она в поварской шапке, под крылом суповая ложка: Хорошо бы, мать, сварить варенье, пока ягода еще крупная.

Сорока кланяясь

Беспременно.

Волк в лапах перо и бумага, читает врастяжку

Лисиц забеглых…

Лисы возмущенно

Сам ты беглый!

Волк поперхнулся

To-есть гостей трое. Зайцев…

Медведь

Лисиц ко мне — в мой зимний сад. — про себя: Будет меньше в лесу плутней.

Волк

Семейство Оленей: отец, мать, двое оленят и безрогая тетка.

Медведь

Отдать им пустующий козий сарай.

Волк старается скрыть, что недоволен решением, но хвост выдает его, отбивая дробь по земле; читает

Сто перелетных Птиц…

Лиса

У меня как раз пустует дровяной сарайчик.

Птицы, в ужасе вытянув шеи, повернули головы к Медведю. Смотрят на него умоляюще.

Медведь

Успокойтесь! Птицам достаточно места на деревьях!

Птицы хлопая крыльями, разлетаются по лесу

Спа-си-бо!

Медведь

Читай дальше, Волк.

Волк

Барсук…

Барсук выступая вперед

В одну ночь я берусь вырыть себе домишко.

Медведь Зайцу

Пойди, косой, с Барсуком и покажи ему место у старой липы. Да и речка близко. — Задумчиво: Чудесный вид!

Ежи их двое; низко кланяясь Медведю, в один голос

Мы тоже беремся этой ночью разместиться.

Медведь

Ладно.

Волк

Тут еще в списке шесть пар ушей — Зайцы и две Белки.

Медведь

Ну и чудесно. — Зайцам: Не найдется ли среди вас брадобрея? Мой придворный куда-то запропастился.

Зайцы виновато переглядываясь

Нету.

Заяц который отвел Барсука к старой липе

Приказ твой исполнен: липа кланяется! Барсук благодарит. Не пожелаешь ли, пока брат не вернется, я буду твоим брадобреем?

Медведь

Вот это славно. И клянусь моей пятипалой лапой, не успокоюсь, пока твой брат не отыщется.

III

Та же лесная поляна. Утро.

Заяц над Медведем, помахивая полотенцем, любуется на свою работу

Вот и готово: ни перышка, ни пушинки, ни волоска.

Медведь

Спасибо. А что, пришли понятые?

Заяц

Сейчас. — Бежит за дерево. И возвращается. А за ним выступают гуськом Дикая Утка, Еж и Ястреб.

Дикая Утка

Я Дикая Утка.

Еж

Я Еж.

Ястреб

Я Ястреб.

Медведь

Я вас вызвал, чтобы найти Зайца, моего брадобрея, вчера пропал. — Утке: Ты, голубушка, лети на ставок: может он там о камушки оттачивает мои новые бритвы.

Дикая Утка

Слушаю.

Медведь Ежу

А ты, молодчага, обшарь все кусты: не заболел ли Заяц неизлечимой болезнью — беспробудной спячкой.

Еж

Слушаю.

Медведь Ястребу

Ты, Ястреб, полетай по полю: может увидишь где зайчонка с такими же бездельниками, как и он сам; скажи, чтобы сейчас же явился ко мне на медвежью прогалину.

Ястреб

Слушаю.

Кланяясь, они уходят, так же гуськом; теперь Ястреб в голове шествия.

Медведь вдогонку

Да сами-то не мешкайте!

IV

Та же лесная поляна. Пусто.

Лиса озираясь, не встретить бы кого, высматривает куст погуще; в лапе у нее узелок. Наконец, облюбовала смородинный куст. Остановилась, вынула из платка косточки, и кладя их под куст, бормочет себе под нос.

Медведь успокоится и бросит ненужные поиски. Как бы только ловчее объяснить почему косточки очутились тут — под самым его домом. А как еще вчера все было чудесно: свидетель сам брат! — Услыша шорох, кидается в сторону и прячется за дерево.

Заяц входит пригорюнившись

И куда он мог деться!

Лиса выглядывает из-за дерева; по ее морде видно, что она придумала что-то каверзное. Быстро перебегает полянку и прячется возле смородины, где лежат косточки. Тоненько, под голос Зайца, и жалобно.

Зайка, Зайка, сложи мои косточки все вместе, вырой ямку, да прикрой землицей.

Заяц испугался и не решается подойти к кусту.

Кто тут?

Лиса

Не бойся меня, Зайка, меня больше нет, остались одни мои белые косточки. Сожрали меня за беглые лисы. Век не забуду твою братнину услугу.

Заяц

Так это ты, мой бедный братец! — С плачем бросается к кусту, собирает косточки, и сложив все вместе, устраивает могилку. Присел, запечалился, и не заметил, как Лиса, довольная своей проделкой, скрывается за деревьями.

Сон, маленький, хроменький старичок в зипуне, весь будто из дыма, поблескивая светляками, окутывает Зайцу паутиной уши, потом лапы. У Зайца со щеки скатились последние слезинки.

Сон Зайцу шопотом на ухо.

Я все забываю, баю-баю…

Заяц-Брадобрей входит, тормошит за плечо спящего брата.

Очнись!

Заяц протирая глаза, смотрит на брата с удивлением и радостью.

Да ведь ты помер!

Заяц-Брадобрей смеясь

Разве ты видел, чтоб с того света кто вернулся?

Заяц

Не — ет.

Заяц-Брадобрей

Так вот я самый и есть твой родной брат. А косточки — лисья проделка. Умна Лиса, а на этот раз прошиблась: сама себя перехитрила.

Заяц

Чьи же это кости, неужто волка?

Заяц-Брадобрей

А вот послушай. Как Лиса меня поймала, хотела сразу съесть, да чего-то передумала, и спрятала меня в сарайчике. А сегодня, как проснулась, стала собирать у себя на дворе косточки, да помельче: три дня тому назад она съела козленка и рассчитывала надуть Медведя и всю нашу братью, уверив, что это мои косточки, а потом уж безнаказанно меня съесть. Да второпях забыла запереть ворота, я и сбежал.

Заяц

А Медведь за тобой понятых послал.

Заяц-Брадобрей

Знаю. От меня им все известно. Да вот смотри, идут. — Впереди Медведь и Волк и вся медвежья свита и те три забеглые Лисицы в придворных нарядах. А за ними Еж, Ястреб, Крякуша — понятые. Смотри! смотри! Лису связанную ведут: на шее из репья цепь.

Медведь

Нам стало известно о проделках Лисы, она натворила много бед, и ей нет места среди нас, честных зверей.

Общипанный Зверек

Волк очки надел, чего-то читать собирается. И какой длинный свиток в его руках!

Волк

Законы Леса.

Общипанный Зверек

Оковы леса! Мы и без тебя знаем.

Волк

Звери! На наших сборищах, сходбищах, собраниях — праздничных, увеселительных, семейных — первое и нерушимое: неприкосновенность личности. Говоря просто, никого не цапать и не кусать.

Медведь

Лиса нарушила законы: через нее пострадала неприкосновенность личности Зайца — нашего славного брадобрея. Лиса приговаривается к изгнанию без права на возвращение.

Лиса

Во всем виноват козленок.

Медведь

Вот кто виноват! — Срывает с нее судейскую шапочку: Понятые, развяжите Лису… И выгнать ее из леса вон!

Лиса

Это не я, а все этот глупый Заяц!

Медведь

Вон!

Общипанный Зверек

Братцы, гляньте, Черепаха катит.

Медведь Черепахе, которая, наконец, добралась по лесенке к самому трону.

А тебе чего? Кто ты такая?

Черепаха

Я публика.

Пораженные появлением неожиданной гостьи, все кто как был пристыли к месту. Среди зверей и Лиса с оборванной веревкой в лапе, а возле Лисы съеденный ею Козленок, и два брата — потерпевшие Зайцы.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Кодрянская Наталья Сказки

Наталья Кодрянская Сказки

ПЕТУШОК

КРОТИХА ГЛАША

О ДВУХ БРАТЬЯХ ЗЕЛЕНЫХ СЕЛЕЗНЯХ

ГРАЧ

МЫШКА ЗОЛОТОЙ УСИК

ЛУННЫЙ КОНЬ

ЗЕЛЕНАЯ ОСЕНЬ

ТЕНЬ ЛУНЫ

ЗВЕЗДЫ ЕЖИКА

ДИКИЙ ГОРОШЕК

ЕЛКА В ЛЕСУ

ПОД ОБЛАКА

ЛИСИЧКА КАТЮША

СЕРЕБРЯНЫЙ ОДУВАНЧИК

ЗАЯЧИЙ РАЙ

СВАДЬБА МАРФИНЬКИ

СЕМЕЙСТВО РЫЖИКОВ

ЗВЕЗДЫ

ЗАЙКА КУСАЙКА

ЗИМА

О СОТВОРЕНИИ ВОРОНЬЕГО МИРА

ЛАВКА ЧУДЕС

РАССКАЗ СЕРОГО КАМНЯ

СКАЗКА О КОРОЛЕ ВЕРМИШЕЛЕЙ

БЕЛЫЙ ВОРОН

ОТЛЕТ

СКАЗОЧНИК ВОРОНЕНОК

НЕЗЛОБУШКА

МАТЬ ГОРОДОВ РУССКИХ

РУССКАЯ ЗЕМЛЯ

ЦАРЕВНА ЗАМОРУШКА

БЕЛАЯ ДУБАВА

ДЕРЕВЯННЫЙ ОСЛИК СВЯТОГО ИОСИФА

ЛАПОТКИ

СТАЛЬНАЯ ПТИЦА

ЛАМПАДЫ

ПОДСОЛНУШЕК

СЛИВЫ И ГРУШИ

ПОДЗОРНАЯ ТРУБА

ЛИМОН ПАНТЕЙ

НЕУДАВШЕЕСЯ ПУТЕШЕСТВИЕ

ЛЬВИНАЯ ЛАПА

ОЧКАТАЯ МЫШЬ

СТАРАЯ БЕРЕЗА И МУХА ОДНОДНЕВКА

ЧЕРЕПАХА ШИНЬ-ШИНЬ

ВАНГ-КИ

ТИМОШКА

МИХАЙЛО ИВАНЫЧ В ГОСТЯХ У БЕЛЫХ МЕДВЕДЕЙ

МЕДВЕЖЬЯ ШКОЛА

МЕДВЕДИХА

ПИСЬМЕННЫЕ ПРИНАДЛЕЖНОСТИ

ДЕРЕВЯННАЯ ПАЛКА

ГОЛУБАЯ ЛОШАДКА

РОГАТЫЙ ВЕРБЛЮД

ВОРОБЕЙ И ГОЛУБЬ

ОСА И ЛАСТОЧКА

ТЕАТР ДЛЯ ДЕТЕЙ КАК ХИТРАЯ ЛИСА САМА СЕБЯ ПЕРЕХИТРИЛА