Ведун

Глава 1

Ведун

Бурый сидел на лавке, прикрыв глаза. Но все равно видел и стол, и чашку с зельем, и свою беспалую руку на черной столешнице. А кабы и не видел…

Черные стены, черные руки, черное зелье… Все черное.

Всегда черное. Черная изба, где жил мальчонкой. Черные растрескавшиеся бревна, черный, клочьями, мох.

Такой путь. Такая слава. Черная.

Жалел ли он? Нет. Теперь — нет.

Кому-то должно стоять между Явью и Навью. Тяжко, но любо. И любо знать, что ты не колдун-кощун, бормотун заклятий, варщик зелий. Когда ты — Сам. Когда ты — Бурый.

Добра ушедшему за Кромку Дедке, что углядел его среди прочих и не погубил: вылепил, выковал, как куют меч из крицы болотной руды.

Бурый улыбнулся. Он редко улыбался. А кто видел его улыбку, не улыбался в ответ — вздрагивал. Но тут как не улыбнуться. Все черное, а он — Бурый.

Вспомнилось давешнее. То, как продали его еще мальчонкой страшному ведуну…

Глава первая

Рядились батька с ведуном не на подворье, за воротами. И Малец, тут же стоял. Не разумел ничего. Не понимал: почему с гостем — на улице?

А вот батька знал, верней, думал, что знал. Смердье поверье: кто колдуна на подворье пустит — беду накличет.

Знал не знал, а, как углядел Малец Дедку, сердечко в пятки ушло. До того перепугался, что ручонку из батькиной ладони выдернул и дал бы деру, да пойман был за вихры. Пойман и вытолкнут наперед.

Ох и страшный Дедко. Сутулый, ручищи мало не по земле метут, космы — шерсть медвежья, рожа, что блин. От оберегов страшных шея гнется. Ясно, чужак! А уж глазищи! Чисто прижмурившийся филин. У людей таких не бывает…

— Этот? — Батя отвесил Мальцу подзатыльник.

— Угу, — проскрипел чужак. — Уговор?

В заскорузлой, как сухая земля, ладони блеснуло серебро.

— Уговор, — сипло дохнул батя, принял монеты, оглядел подозрительно: вроде настоящие. Не колдовские.

— А то, может, еще кого возьмешь? — спросил он. — Сей шестой у меня, да не последний. Может, еще девку? До пары?

— Нет, человече, мне этот нужон… — и, помедлив, спросил: — Не жаль сынка‑то?

— А чё жалеть? — батька нахмурился.– Все одно за зиму один умрет. Может, он как раз… Бери, слышь! — Он толкнул Мальца вперед, и тут же клешнястая, без двух пальцев, лапа замкнула тощую ручонку.

— Да ты, это, хоть не убьешь его? — вдруг обеспокоился батька.

И сам тут же смутился. Уже ведь продал…

— Там поглядим,– буркнул Дедко. — Мож, и выживет.

И пошел.

Малец упирался, босые ноги елозили по мокрой траве, а колдун словно и не замечал. Шел себе и шел.

— Ну тады ладно! — крикнул вслед батька и воротился во двор.

Малец перестал сопротивляться, смирился и полушагом‑полубегом потрусил рядом. Только раз, перед поворотом, оглянулся, впитал взглядом родное: кривоватый частокол с узкими воротами, пятна огородов, желтые поля подальше, дюжину овечек, каждую из которых знал поименно, младшего братца Нишку, глядящего вслед, раззявивши рот…

Глянул и заплакал.

Шли долго. Весь день. Лугами, бором, болотом. Сначала знакомым лесом, потом — чужой чащобой. Такой, что неба совсем не видать.

Чужой лес шептал и ворчал, давил и путал, трогал затылок лапками вьющейся нежити.

Дедко давно отпустил его руку, но Малец и не думал сбежать. Поспевал за Дедкой изо всех сил. Сжимал в руке Мокошев оберег: заговоренную заячью косточку, шевелил губами непрестанно: защиты просил. Вслух — боялся. Дедко услышит и осерчать может. Такие, как он, за Кромкой ходят. У них свои боги.

А может и он теперь уже за Кромкой?

От этой мысли Малец весь потом покрылся, замер в ужасе…

Но тут же опомнился. Увидел, как удаляется сутулая спина в грязно-белой меховой безрукавке, и сообразил: в Нави они или в Яви, а Дедко сейчас — его единственная защита.

К вечеру Малец совсем уморился. Так устал, что даже страх куда-то подевался.

Хотя понятно куда. Он теперь — Дедкин. А Дедко в лесу — как баба в своей избе. И тропы ему открываются, и нечисть, и нежить от него прочь бежит, как мыши от метлы.

А когда на отдых встали, Мальцу совсем хорошо стало. Дедко его покормил и богато. Лепехами медовыми, копченым мясом, даже бражки глотнуть дал.

От бражки Малец развеселился. Должно быть, не простая бражка была, потому что от нее бодрость пришла, и побежал Малец за Дедкой легко, как олененок за мамкой.

До Дедкиной избы добрались за полночь.

Изба Мальцу не показалась. Покосившаяся снаружи, внутри же пустая и черная.

Внутрь не хотелось совсем. Внутри казалось страшней, чем в лесу.

Дедко хрюкнул недовольно, ухватил за руку, втянул в избу, толкнул на лавку, затворил дверь, подошел к печи, высек огонь.

Вот что значит ведун-колдун. Совсем богов не боится. Сам домашнее пламя творит. У людей-то в домах огонь — летошний. Настоящий. А угаснет по нерасторопности — у своих возьмут. Такой же.

А этому божье благословение — ништо.

— Гори, гори жарко, дровишек не жалко, — ворчал‑напевал колдун.– Со мха на лучинку, с лучинки на сучок, с сучка на полешко, разгорайся, не мешкай!

И загорелось. Удивительно быстро. Видать, от наговора колдовского.

От большого огня Дедко затеплил и малый. Да не лучину, а медную, наполненную жиром мису с ровным фитильком. Поставил на стол, сам сел напротив. Так, чтоб огонь был между ними. Высыпал на стол остатки дорожной еды, бурдючок с бражкой. Набулькал в чашку, подвинул Мальцу.

Тот не отказался. Кто ж от бражки откажется, да еще такой духовитой, сладкой?

Тем боле что раньше никто Мальца бражкой и не поил. Только понюхать.

— Знаешь, кто я?

— Колдун,– пробормотал Малец.

— Ведун, — строго поправил Дедко. — Не боишься, что съем тебя?

— Не-а.

Дедко хохотнул:

— Откуда знаешь?

— А знаю вот! — От его смеха мальчик слегка приободрился. — Глаза, чай, есть.

Нахально ухватил со стола кус лепехи. Разгрыз с хрустом.

— Вижу, что есть… — проскрипел Дедко. — Но это — покуда.

Малец замер. Крошки просыпались изо рта. Испугался.

Подумал сам себе: кто ж купленного раба портить станет?

Не помогло. Страх пришел, аж живот скрутило. Есть совсем расхотелось.

Дедко из-за стола встал, к печке подошел, возился там, готовил что-то. Малец не видел, что. Но точно не снедь.

Дедко сидел на корточках к Мальцу спиной, и тот, решившись, встал и потихоньку двинулся к двери. В чужом лесу страшно, но здесь — еще страшней. В лесу он уж как-нибудь. Серый, чур ему, не съест, а от нечисти у Мальца знак тайный есть. Братья старшие показывали. А тут — пропасть.

— Сел назад! — хлестнул окрик.– Рез' о в! Сел, сказано! Я тя и спиной вижу!

Малец поспешно вернулся на лавку.

— И запомни, — продолжал Дедко. — Вдругорядь говорить не стану: в рака обращу да в кипяток брошу. А потом съем.

— Ты ж батьке обещал не убивать… — робко напомнил Малец.

— А что мне твой батька? — усмехнулся Дедко. — Я и батьку твоего могу — в рака! — И, вставши, снял со стены ремень.

— Драть будешь? — испуганно спросил мальчик.

— Драть? Хм‑м… То батька с мамкой тебя драли. А я, ежели забалуешь, ножик возьму да таких вот ремешков со спины твоей нарежу и на сучок повешу. Токо ты не забалуешь. Без глаз‑то…

— Чё? — скорее удивился, чем устрашился Малец.

И тут колдун ловко опрокинул его на лавку, придавил коленом и прикрутил ремнем. Накрепко. Даже лоб перехватил.

Привязал, взял нож и сунул в огонь.

Скосив глаза, Малец видел, как постепенно наливается красным искривленное острие.

— Ты что ж, впрямь очи мне выткнешь? — догадался Малец. — Ой не надо, дедушка миленький!

— Надо, — Колдун глядел на нож.

Решив, что накалилось достаточно, вынул лезвие из огня, подошел к мальчику.

— Ой, дедушка, добрый, хороший! Не буду я бегать! Ой, не надо!!! — истошно завопил Малец.

— Не надо, баишь? — Раскаленный кончик ножа, источая жар, застыл у переносицы.

Мальчик перестал рваться, замер, глядя на красное жало скошенными глазами.

— Молодец! — неожиданно одобрил колдун. И отодвинул нож от лица. — Коли не заплачешь — резать не буду. А все ж очи твои надобно перетопить. Больно ярки, сини. Мне такие не надобны. — Помолчал. Затем продолжил: — Больно тебе будет. А ежели закричишь или заплачешь — быть тебе слепу. Разумеешь?

Мальчик не отвечал.

— Ну?

Малец моргнул, не в силах слова вымолвить. Белый стал, как снятое молоко.

Дедко бросил нож на стол, шагнул к печи, взял горшочек.

— Не кричать! — напомнил еще раз. — Не то — без очей!

И, зачерпнув вязкого грязно‑бурого месива, вдруг, с размаху плюхнул на глаза Мальца.

Мальчик успел зажмуриться, но все равно жгучая боль достала. Содрогаясь, он вцепился в края лавки. Он помнил: кричать нельзя. А боль была такая, что никак не сдюжить. Заполнила всю голову. Показалось, глаза расплавились и вытекли на щеки. Что эта жижа кипит в глазницах вместо глаз…

Но Малец не кричал. Прокусив губу, сжавшись, выдавливал из себя вопль, выпускал его чрез зубы, обращая в тихий жуткий вой…

Сколь длилось, Малец не помнил. Долго. Он то проваливался куда-то, то выныривал, приходил в себя. Иногда старик вливал немного воды в рот и напоминал: нельзя кричать. Да он бы уже и не закричал. Боль притупилась. Больше пугала мысль: глаза все-таки вытекли от жара и он ничего больше не увидит, кроме этой красноты.

Глаза не вытекли.

Колдун умыл его водой, что тоже было ужасно больно. Потом взял его руку, положил на лицо:

— Потрогай.

Малец потрогал и убедился с облегчением: глаза на месте. И веки на месте. Только трогать больно. И не видно ничего, всё красное.

— Молодец! — одобрил ведьмак. — Не кричал. Вот и глаза сохранил.

— А видеть смогу? — набравшись смелости, спросил Малец.

— То подождем, — раздался будто издаля голос колдуна. — Может — да, может — нет. От тебя зависит.

«Как же от меня?..» — хотел спросить Малец, но вдруг уснул.

Зрение вернулось. Только глаза уж не были прозрачно синими. Потемнели.

Глава 2

Глава вторая

Видение померкло. Ведун сидел потупясь. Теперь то он знал, почто пытал его Дедко. Крицу тоже в огне жгут да молотом бьют. Чтоб шлак выбить, чтоб форму правильную обрела. Так и Дедко — с ним. Глаза — первое испытание. Первое и не самое тяжкое. Были и иные. Пострашней.

Но после того, первого, Дедко его долго не мучил. Хотел, чтоб окреп Малец. Так что жилось ему поначалу хорошо. Совсем хорошо. Кушай, сколько влезет, спи вволю. А к зиме ему Дедко одежу подарил. Дорогую. Такой у них в сельце даже у старосты не было. А еще сапожки теплые купил. В таких и мороз — не мороз.

От сытой жизни Малец сразу в рост пошел. Сил прибавилось изрядно.

Когда Малец с прежней родней жил, они в холода больше в избе сидели, в духоте, темноте да копоти. А на улицу выбегали по нужде или на чуть-чуть. Пробежаться — и обратно. Валенки у них были — одни на троих, и полушубок тоже.

С Дедкой — не так. В избе они и зимой не сидели. Дедко Мальца по лесу водил. Много. Ходить учил, глядеть правильно. Не по‑людски, по‑ведьмачьи. Научил немного.

В общем, хорошо жилось. Дедко, хоть и грозился, а бил Мальца редко. За тугодумие, разве. Да и то не каждый день.

Работать, правда, тоже приходилось немало. И работа была не та, что в отчем доме. Скотины у Дедки не было никакой. Ни скотины, ни живности. Даже пса во дворе. Зачем пес тому, кого волки днем и ночью сторожат? Выйдет утром Малец из дому облегчиться, глядь, а на подворье — следы. И вокруг хутора тоже. Всегда одни и те же. Но большая стая. Сорок три серых. Малец теперь хорошо считать научился. В ведовском деле без этого никак. Всё по счету, что в заговорах, что зелья варить. А варить — приходилось. И варить, и травы да порошки растирать в пыль мелкую, и зверье потрошить правильно, чтоб нужную часть взять.

Зверье Дедке волки носили. Делились. Раньше Малец думал, что это Дедко их прикармливает. Ошибся.

Волков Малец боялся. А как не бояться? Это Дедко с ними — как с псами домашними, а Малец для них — пища. Дедко так ему и сказал. «Ты — пища. Но ты — моя пища, потому без моего дозволения тебя не тронут».

С намеком сказал. Если вдруг вздумается Мальцу сбежать.

Бежать, однако, не хотелось. У Дедки сытно, интересно, а порой и весело. А что страшно, так это пока. Вот выучится Малец, станет ведуном, тогда уж его все бояться станут.

Эта мысль грела не хуже меховой шубки. И забылось понемногу, как Дедко ему очи запекал.

И уже не верилось, когда Дедко внушал, нацелив Мальцу в глаз палец: «Страх, он теперь навсегда с тобой, малой. У волчка — вой, у ведуна — страх. И в нем, внутри, и вокруг него. Как он уйдет, так и ты уйдешь за Кромку».

«Ты, что ли, тоже смерти боишься?» — спросил Малец.

«А то. Я ведь живой покуда. Иль ты думаешь, не я это, а мертвец костеногий?»

И захихикал. Пошутил, значит.

А Мальцу — не смешно. А вдруг Дедко и в самом деле — мертвец? С ним ведь ничего не знаешь доподлинно. Он же ведун. Ведуны за Кромку шастают, как блудливый кошак — на соседний двор. Хоть по Калинову мосту ходят, хоть напрямки. Им людской покон не указ. У них — свой. Помер, ожил — и снова по земле живых ходит.

Такой вот он, Дедко. Не поймешь, то ли врет, то ли пугает, то ли правду говорит. Хотя его правда такая иной раз, что лучше бы врал. Вот как тогда с ведьмой было.

А было так.

Дедко разбудил Мальца среди ночи.

Молча бросил ему свиту, шапку и шубу.

Малец так же молча оделся. Обул меховые сапожки, которые Дедко ему справил к зиме, черпнул ледяной водицы из кадушки, мазнул по лицу, прогоняя сон.

Уже выходя, увидал, как Дедко вгоняет в притолоку заговоренный ножик.

Ножей у Дедки много. Но три — особенные. Один жизнь пьет, другой силу, третий — храбрость. На каждом — заговор, в каждом — душа скованная, голодная. Так Дедко говорил. И трогать эти ножи без дозволения никому нельзя. Не то умрешь смертью страшной, а душу Морена проглотит.

А еще Малец видел, как ведун ножи зельями смазывал.

В притолоке Дедко оставил тот, что от храбрости. Значит, уходят они нынче надолго.

Нет, не уходят, уезжают.

Во дворе ждали большие санки, запряженные парой мохнатых лошадок. При санях трое: вой в полушубке, с копьем и надетым поверх шапки круглым шлемом, муж из господ, важный, с серебряной гривной на шее, и еще возничий. Этот, похоже, из холопов.

— Малого зачем? — проворчал недовольно тот, что с гривной.

— Ведьме на приманку, — отозвался Дедко, закрывая дверь в дом и подпирая ее полешком. — Ведьмы, они до молоденьких лакомы! — И подмигнул Мальцу.

Тот как всегда не понял: шутка или вправду, но всё же решил не пугаться. Дедко — хозяин рачительный. Стал бы он Мальца пестовать, чтоб после скормить какой-нибудь гадине?

— Садись, сиротинка, — вой шуйцей подхватил Мальца за ремешок и усадил внутрь саней. Заботливо прикрыл овечьим одеялом. — Он, небось, шутит, хозяин твой?

Лицо у воя широкое, борода — во все стороны, усы в сосульках, глазки маленькие, плечи широченные.

Малец дернул плечом.

— Шутит, шутит, — заверил вой, прыжком перемахнув через бортик саней и устраиваясь рядом. — Стал бы он тебя как боярича наряжать, если б ведьме подарить мыслил.

Малец закивал. Точно так и он думал.

А вот Дедко — нет.

— Вот тут ты верно сказал, человек, — проскрипел ведун, устраиваясь с другой стороны мальца. — Одежку-то снять придется. Не то замарается.

Возничий свистнул, лошадки тронулись не спеша.

Малец тут же задремал, прислонивший головенкой к воевой руке…

И проснулся от недовольного ворчания Дедки:

— Что они у тебя как дохлые, человек? Кормишь плохо? Этак мы до послезавтра ехать будем.

— Притомились коники, ведун, сам, что ли, не видишь? — так же ворчливо отозвался возничий. Щелкнул кнутом раз, другой.

Без толку. Сани так же неторопливо тащились по лесной дороге, ныряя в ямы, подскакивая на буграх.

— Мы к тебе еще засветло выехали, — словно извиняясь за что-то, проговорил вой. — Как узнали про ведьму, так и поспешили.

— Ко мне, значит, спешили, а теперь — не торопитесь, — буркнул Дедко.

— А что теперь спешить? — вой смял бороду, раскрошив сосульки. — Вот если бы тебя не застали, тогда пришлось бы еще кого искать. А теперь точно поспеем. Ведьма нам сроку до следующего заката дала. Откуп собрать.

— Так и откупились бы, — лениво проговорил Дедко. — Я, чай, тоже не за «благодарствую» помогать буду.

— Так тебе дашь — и ты уйдешь, — вмешался муж с гривной. — А ведьма как присосется, так пока досуха не высмоктает, не отпустит.

— А может, и не ведьма она, — так же лениво продолжал Дедко. — Может, дурит вас?

— Не-е! — уверенно возразил муж с гривной. — Чаровница исконная. Батя мой, староста наш, ей княжьим гневом пригрозил, так она на него палкой махнула и испортила. Слег батюшка и не встает, хотя допрежь крепок был. Она, дрянь такая, на всех в деревне пообещала порчу напустить, ежели не откупимся.

— А ну как она на меня палкой махнет — и я тоже слягу? — поинтересовался Дедко.

— Не будет того. Ты ж ведун. Вас ни яды, ни порча не берут! — уверенно заявил муж с гривной. И вдруг усомнился: — Иль вранье это?

— Правда, правда, — успокоил Дедко. — Ущучим мы ведьму. Верно, малой?

— Ага! — охотно подтвердил Малец. — Ты, Дедко, кого хошь заборешь! Без всяких приманок.

— Спужался всё же, малой, — хихикнул Дедко. — Ну за испуг я тебя после спрошу, а нынче надо бы коняшек поторопить. Этак мы до завтра в санках трястись будем.

— Не побегут они шибче, — буркнул возница. — Сказал же: притомились. Устал — так на лыжи встань да беги рядом.

— Холоп у тя больно разговорчив, человек, — с легкой угрозой процедил Дедко. — Давай я ему язык отрежу? Забесплатно.

— Он верно говорит, — поддержал возницу муж с гривной. — Устали лошадки. Идут как могут.

— Да ну? — прищурился Дедко.

Малец знал этот прищур. И еще знал: недоволен Дедко. А когда Дедко недоволен, лучше сразу запрятаться куда-нибудь и сидеть тихонько.

— Показать тебе, как они могут? — поинтересовался Дедко у мужа.

— Ты, ведун, это… — начал тот, но закончить не успел. Дедко сложил руки у рта ковшиком и завыл. Да так похоже. Будто вожак стаю скликает.

Лошадки всхрапнули разом и дружно перешли с шага на рысь.

— Видишь? — спросил Дедко. — Могут они и лучше. И еще лучше могут, — удовлетворённо произнес Дедко, когда из чащи откликнулось сразу несколько волчьих голосов. Да сразу так близко, что лошадки рванули со всех ног, едва ли не галопом. Понесли.

Санки уже не качались, а взлетали и падали, мотаясь из стороны в сторону.

Возница, вставши на ноги, вцепился в вожжи.

Дедко тоже встал, держась за бортик. Власы его, выбившиеся из-под шапки, развевались на ветру. Дедко захохотал.

Вой тоже вскочил. С копьем наизготовку.

Привстал и Малец. Сидеть в несущихся санях было очень неудобно.

Вот они!

Малец увидел мелькающие меж деревьев серые тени. Волки мчались высокими прыжками, утопали в снегу, пока не выскочили на дорогу.

— Прочь, прочь! — заорал вой, размахивая копьем.

Лошади храпели, Дедко хохотал. Малец тоже засмеялся. Он тоже так сможет, когда выучится.

Если ведьма не сожрет.

Ведьму деревенские поселили в лучшем доме. У того самого мужа с гривной, что сейчас из-за волков сам на Дедку волком смотрел. Пахло из сеней вкусно. Малец сразу учуял, как они с Дедкой во двор вошли.

А ведьма — ждала. Стояла в дверях. Лицом — строгая. На голове плат расшитый, обереги на платье — жемчугом да серебром. Сапожки синие, сафьяновые. Такие жалко о грязный дворовой снег марать.

Она и не стала. Остановилась на крылечке.

Дедко присел на корточки рядом с Мальцом, заглянул в глаза, спросил ласково:

— Как она тебе? Чуешь что?

От ласки в голосе Дедки Мальцу совсем страшно стало, ответил, что в голову пришло:

— А я думал: ведьмы — старухи страшные, — прошептал он. — А эта — красивая. И зубы все, и морщин нету.

— А что ж ей красивой не быть? — отозвался Дедко. — Кровушки напилась, силушкой напиталась.

Дедко закряхтел, распрямляясь, а Малец подумал: если Дедко его ведьме отдаст, может, и не съест она его, а тоже в ученики возьмет. И будет он тогда не в лесной развалюхе жить, а в таком вот справном доме, кушать вкусно, а вокруг все ему кланяться станут.

Но мысль эта пропала, когда ведьма открыла рот. Потому что голос у нее был… Нет, тоже красивый, звучный. Но от него в нутре у Мальца будто змей ледяной прополз.

— О! Глянь, кто пожаловал! Волчий пастырь! Обзовись хоть, чтоб я знала, за кого Хозяйке слово молвить.

— Хозяйке мое имя ведомо, — проскрипел в ответ Дедко. — А вот твое, милостивица, я бы узнал. Не поделишься?

Ведьма засмеялась в ответ.

И Дедко тоже закашлял, заперхал.

Мальцу почудилось: он нарочно хочет казаться старше и слабей телом, чем на самом деле.

— Знала я, что за тобой пошлют, — сообщила ведьма. — Смерды, дурачье. Думают: дряхлый лесной колдунишка от их деревеньки меня отвадит.

— А ведь и отважу, — сообщил Дедко.

— Ты? — ведьма презрительно фыркнула, и Мальцу показалось: из гладкого личика молодицы выглянула жуткая рожа, складчатая, уродливая. — Смешно. Ты, чай, со скоморохами в юности не бродяжничал?

— А ведь угадала, старая! — Дедко заулыбался. — Хочешь знать, как я тебя отважу?

— Да уж не томи, повесели напоследок, покажи силушку скоморошью! — Ведьма сделала шажок вниз, поставив ножку на припорошенную снегом нижнюю ступеньку.

Дедки она не боялась нисколько. А вот он ее — опасался. Да еще как. Санек видел, как дрожит у Дедки за спиной сжатая в кулак рука. Та, которая без двух пальцев.

— Нет, драться я с тобой не стану, — мотнул головой Дедко. — Ты ж меня щелчком за Кромку отправишь и медком запьешь. Подарок у меня для тебя есть, старая. Возьми его и уходи.

— Что ж за подарок такой, что я из-за него от отступного откажусь? И от такой гостеприимной деревеньки?

— А вот, — Дедко погладил Мальцову шапку. — Вот его тебе подарю. С виду-то он неказист, но сила в нем есть. Спит покудова, но тебе и проще.

«Это что ж, он меня ей в ученики отдает?» — подумалось Мальцу.

И эта мысль уже не казалась ему такой пригожей, как прежде.

Ведьма Дедки покрасивше будет, но и пострашней.

Малец сам не понял, как шагнул Дедке за спину. Спрятался.

Дедко снова присел на корточки, глянул Мальцу в глаза, двинул шуйцей и в руке у Мальца оказался ножик из Дедкина сапога. Тонкий, узкий, хищный. Заговоренный на жизнь.

— Один удар у тебя будет, — зашептал Дедко. — Всё равно куда, лишь бы до крови достал. Промахнешься — сожрет она тебя, попадешь — будет у тебя три мгновения. Как раз отбежать успеешь. И смотри, сам не порежься. Это ведьма из-за Кромки запросто вернуться может, а тебя в Навь навечно отправит. Будешь там ничейной душой, какую всяка тварь мучить будет. Да ты на ножик-то не глазей, малой. Учует ведьма. В рукав спрячь и держи крепко. Один удар, понял? Не то оба пропадем.

Снова закряхтел, распрямляясь… И вдруг с силой толкнул Мальца к ведьме.

Малец от неожиданности вскрикнул, засеменил, споткнулся обо что-то под снегом, плюхнулся на живот, оцарапал щеку о мерзлые комки, но даже не пискнул. Только и думал о том, чтоб о ножик в рукаве не порезаться.

А потом увидел прямо перед лицом сапожок сафьяновый, а над собой услыхал:

— Не врешь, ведун. Есть в нем сила, и немалая. Не боишься, что с тебя за его погибель спросят?

— А я причем? — раздался неподалеку Дедкин голос. — Ряда меж нами нет. Госпоже не посвящен. Я его купил. Мой он. Если годен, бери.

— А возьму, — подтвердила ведьма. — Деревенек много, а такой подарок — редкий. Где ж ты его нашел, волчий пастырь?

— Сказал же — купил, — недовольно буркнул Дедко.

— А отдавать — не жалко?

— А чего жалеть? Бестолковый он. Что ни скажешь, сразу забывает. Хоть ножом его режь, без толку.

Тут Малец будто очнулся, вспомнил, что велено. Жалко, конечно, такой ладный сапожок портить, но себя — жальче. Так что Малец выпростал из рукава ножик и ударил, сколько было силы.

Ведьма завизжала. От визга этого и Малец заверещал, будто заяц в когтях, и как зверь, на четвереньках, засеменил прочь по грязному снегу, уперся головенкой о твердое, но продолжал в беспамятстве перебирать руками-ногами и верещать, пока его не взяли крепко за шкирку и не поставили на ноги, а потом жесткая ладонь раз-другой больно хлестнула по щекам.

— Всё уже, — рявкнул Дедко. — Умолкни!

Малец захлопнул рот и уставился на ведьму. На мертвую ведьму, которая лежала на снегу, раскинув в стороны руки и ноги в синих сапожках, в одном из которых торчал ножик с невзрачной костяной рукояткой. Его ведун забрал потом. Вместе с сапожками.

Откуп, что для ведьмы готовили, Дедко тоже забрал. Так что зиму они прожили, как бояре. Хорошо быть ведуном. Только страшно.

Глава 3

Глава третья

Лучина погасла. Но ведуну свет — без надобности. На то он и ведун. Да. За Кромкой ведь темней, чем самой темной ночью. Но видеть и там можно. Если правильную цену Госпоже заплатить.

Бурый заплатил. И не раз. Но тот, первый, он крепко запомнил. Весной это было. Первой весной, которую он встретил у Дедки.

В деревне приход весны знатно праздновали. Малец три таких праздника хорошо помнил, остальные — смутно. Но кто видел один праздник, тот все видел. Все они — по покону. За этим волох следит и родовичи старшие. Кто от порядка отступит, хоть веточку не туда положит, хоть ленточку не ту повяжет, того боги не увидят и беречь не станут.

Ведун — не праздновал. Зиму не гнал, богов за приход Весны не благодарил, подарков не дарил.

— Пустое это, — оборвал он заикнувшегося о празднике Мальца. — Я ведун, а не волох. А богов благодарить за что? И девок по земле валять нам без надобности. Празднуй, не празднуй, а весна все равно придет. Смерды суетятся, понятное дело. Им зерно земля дарит, одно за три или сколько там вырастет. Мне ж ясти и так принесут. У нас, малой, другие жертвы и боги эти, смердьи, над нами власти не имеют. Хоть Сварог старый, хоть Христос новый.

— Так это что же, и Сварога уважать мне теперь не нужно? — не на шутку взволновался Малец.

— Я сказал, дарить их ни к чему, а не уважать я б тебе не советовал. И дразнить тоже.

— Но ты ж сказал: они над нами власти больше не имеют?

— Надо мной, — тут же уточнил Дедко. — А ты им как был ни во что, так и остался. А чтоб тебе понятней было, вот идёшь ты по лесу и лося встречаешь? Есть у него над тобой власть?

Малец помотал головой и засмеялся. Какая у лося над человеком власть может быть, если он травой да листвой питается?

— А если ты его дразнить станешь? Палкой кинешь, за шерсть дёрнешь, лосёнка побьёшь?

— Что я, дурной совсем? — нахмурился Малец. — Он же меня враз стопчет.

— Вот и с богами так! — Дедко щёлкнул Мальца по лбу. — Уразумел.

Малец уразумел: праздника не будет.

С весной народишко к колдуну потянулся. Всякий. И чёрный, и чистый. Даже княжий муж однажды заявился. Здоровенный, усищи до груди, весь в блескучем железе.

А Дедко над ним посмеялся. Зачем, сказал, перед моей избенкой бронь натянул? Ратить меня вздумал, аль боишься?

Малец думал, вой осерчает да и зарубит Дедку. А княжий муж, наоборот, побледнел, пробормотал что‑то невнятное.

Малец не понял, а вот колдун понял: построжел и выставил ученика за дверь.

Хотелось Мальцу подслушать, да не рискнул.

После они ушли. Вдвоём, Мальца не взяли. А вернулся Дедко один. И сразу видать: за Кромку ходил. Мертвецом смотрелся, а не живым человеком. Вернулся, упал на лавку и проспал три дня.

Малец же эти три дня роскошествовал. Ничего не делал, только ел вкусно из Дедкиных запасов.

Через три дня колдун проснулся и отходил Мальца березовыми прутьями. За лень.

До самой осени Мальцу хорошо жилось. Трудно, конечно. Сколько всего выучить пришлось да запомнить. Дедко учил крепко и спрашивал тоже крепко. Чуть что не так, сразу кулаком или палкой. И даже не сказать, как больней.

Зато Малец каждый день мясо ел, хоть Дедко и не охотился. Верней, охотился, но по-своему, по-ведьмачьи. Выйдет на полянку, позовет, рта не раскрывая, глядь — косой скачет. Подбежит, присядет, Колдун его по головке погладит, в длинное ухо шепнет, зайчишка — хлоп! — и помер. Или, бывает, выйдут утром из избенки — а на пороге парной кабаний окорок. Сам‑то колдун мяса почти не ел, но ученика кормил хорошо.

Малец уже знал: волки мясо приносят. Хотя пару раз Малец углядел след медвежий. Подивился. Великий зверь, матерый, а у ведуна в слугах.

Что матерый, это Малец теперь с легкостью определил. Он нынче следы разбирал запросто. По отпечатку мог сказать не только что за зверь, но и сколько ему зим, в каком настроении бежал или шел, здоров ли. И всякой травы место знал и имя. И что с ними делать.

Так и жили. Дедко учил. Малец учился. Не то чтобы в охотку, да приходилось. Ну и сердце грело: такой могучий, такой страшный человечище, ведун… А Мальцу — Дедко.

Хорошее было лето.

А потом пришла и прошла осень.

И настала пора испытания.

Это Дедко Мальцу позже пояснил. А тогда просто взял Мальца за руку и по первому снежку увёл на заимку.

Малец там еще не разу не был, видать — тайная.

Изба та была старая-престарая. Но крепче той, в которой они жили.

Дух внутри стоял сырой и холодный. Нежилой.

Дедко запалил сальную свечу, велел:

— Оглядись!

Малец послушно осмотрелся, стараясь, чтобы — по‑ведунски, важного не упуская. Ничего толком не разглядел, однако еще больше струхнул. Нехорошее место. Злое, голодное.

Дедко полез в ларь, выволок железную штуку на цепи. Бурую от ржавчины, тяжелую, топор выковать хватит. А ежели с цепью — два топора.

И снова удивился Малец, какой богатый Дедко. Столько доброго железа у него в сарае просто так валяется. Ржавеет.

Дедко грохнул добро на лавку. У штуки оказалось две дуги. Как жабья пасть. С дыркой посредине. Дедко взял Мальца за мизинец левый, покрутил, прикинул что‑то, кулак Мальцу сжал, а мизинец оттопырил. Затем поднатужился, растянул дуги.

— Клади палец!

Малец замотал головой:

— Откусит!

— В дырку клади, живо! — рявкнул, осерчав, Дедко.

Перепуганный Малец тут же сунул в ложбину мизинец.

Дедко медленно опустил дуги. Палец зажало. Больно, но терпеть можно.

— Жди,– велел колдун.– Вынуть и не пробуй, не выйдет.

Малец кивнул, и Дедко ушёл.

Вернулся не вскорости. Малец маялся. Ущемлённый палец разболелся, распух. Да и холодно. Дедко даже обуться не дал. «Первый снежок надоть босой ногой трогать». Сам-то в валенках!

Когда Дедко вернулся, Малец вмиг позабыл и о пальце, и о холоде. Дедко привел серого. Тощего-тощего. Не из их стаи. Привёл, посадил посередь избы. Волк сидел понурившись. Пахло от него скверно. Совсем никудышный зверь.

Дед ещё порылся в норе, вытянул собачий ошейник с цепью, надел на серого. Конец цепи примотал просмолённой верёвкой к высокой скобе в противоположной стене, схватил волчину за ухо, как зайцев брал, пошептал. Только серый не помер, а, наоборот, оживился, попятился от колдуна, поджав мокрый хвост. Шерсть на загривке — дыбом.

Подмигнув Мальцу, Дедко приладил под веревкой длинную лучину. Зажег щепкой. Волк скульнул. Дедко вынул из‑за пазухи ножик с белой костяной ручкой, положил на стол:

— Тебе. Да поспеши. Как огонь до веревки дойдет — перегорит враз. А серый — голодный.

Малец непонимающе поглядел на колдуна.

Дедко усмехнулся, потрогал заскорузлым перстом ножик, потом распухший зажатый палец, показал на волчару.

— Он, — сказал,– сперва живот тебе вспорет, кишки жрать начнет, очень кишки любит…

Малец с ужасом поглядел на притихшего волка.

Дедко, словно сжалившись, потрепал мальчика по голове.

— Ведун даром ничё не берет,– сказал он. — За все мукой платит. Хочешь стать ведуном?

Малец отчаянно замотал головой: не хочу!

— Тады он тя сожрет, — кивнул Дедко на серого, еще раз потрепал спутанные вихры Мальца и ушел.

Как только дверь затворилась, волк прыгнул.

Натянувшаяся цепь отбросила зверя назад. Этого оказалось довольно. Серый второй раз прыгать не стал. Умный. Уставясь на Мальца горящими глазами, волчара на брюхе пополз к мальчику. Не достал. Опять цепь не пустила.

Малец закричал на серого, но тот не больно испугался.

Ох беда! Лучина длинная, в две пяди, толстая. Кинуть бы в нее чем, огонь сбить… Нечем. Обувки нету. Ножиком? А ну как промахнешься? А если этого — ножиком?

Волчара скалился, слюну пускал. Зубищи‑то какие! Сожрет. Как есть сожрет! Малец поглядел на зажатый ноющий палец, слезы навернулись на глаза. А ножик‑то совсем маленький. Хоть бы топор дал, ведун проклятый! Малец покосился на зверя. С топором он бы, может, и железку разогнул, и этого… Покосился на волка — тот ждал. Заклясть бы его, как Дедко.

Малец заругался, закричал на серого, да что толку!

Лучина горела.

Малец взял ножик, провел по пальцу. Кожа разошлась, и разрез тут же наполнился кровью. Вроде терпеть можно. Малец резанул сильнее — и вскрикнул. Нож чиркнул по кости. Больно! Кровь пошла, закапала на пол. Волчина потянулся вперед, заскулил совсем по-собачьи. Учуял…

Рана разошлась, но косточки не видать. Из-за крови. Малец поглядел на ножик, на красные капельки на лезвии, попробовал резнуть кость — не вытерпел. Очень больно! Слезы текли по щекам, но Малец не плакал. Смотрел, как ползет огонь по лучине. Левая рука онемела.

«Вся кровь вытечет, и я умру, — подумал малец. — Пусть тогда жрет!»

А если не умрет, только ослабеет? Малец вспомнил, что колдун сказал про волка, и задрожал от страха. Схватил нож, замахнулся и ударил изо всех сил, взвизгнул от боли — попал! Повезло. Мог бы и в руку воткнуть, и в другой палец. Но попал точно в тот. Нож воткнулся в кость, почти перерубил ее, застрял. Вслед за болью накатила слабость, тошнота. Колени согнулись, Малец навалился на стол, сползая на пол… Волк подался вперед, струной натянув цепь…

Новая боль резанула палец раньше, чем Малец обеспамятел окончательно. Нож выпал, стукнув рукояткой. Слезящимися глазами мальчик посмотрел на лучину. На волка он старался не смотреть, но все равно чуял вонь хищника. Внезапно что-то произошло в брошенном доме. И в самом Мальце. Смрадное дыхание зверя стало почти нестерпимым. Жаркая пасть приблизилась, увеличилась… но уже не пугала. Малец почуял запах собственной крови, запах ржавого железа, мокрого старого дерева, запах дыма от горящей лучины. А потом все еще раз перевернулось, и Малец увидел себя глазами серого. Понял: серый любит его. Понял, как дурманит запах крови, как сладко ощущать движение теплого кровавого мяса в горле…

Длилось это какой-то миг, а потом Малец снова стал человеком и еще понял: волком он не будет никогда. Но что-то от волка в нем осталось. Поэтому он твердой рукой взял нож и с силой провел лезвием по окровавленной косточке. Звук был ужасен. Хуже боли. Боль как бы притупилась. Но ни звук, ни боль не останавливали. Малец резал, и боль смирялась. Может, еще и от холода. Рука совсем онемела…

Сколь всё длилось?

…Лучина почти догорела до веревки, когда ножик рассек последний лоскут и Малец освободился. Поглядел на красную лужицу на столе, на кусок своего пальца, зачем-то обтер о штанину нож, задумался. Что дальше-то делать? Сообразил и, обходя серого, двинул к двери и вышел в морозную ночь. Свежий снег хрустнул под босыми ногами. Теплые капли крови пробивали его насквозь.

Сбоку возник Дедко. (Выходит, ждал?) Взял Мальцеву шуйцу, пошептал, останавливая кровь, замотал чистой холстиной, присел, обул Мальца в валенки, накинул тулупчик. Затем зашел ненадолго в избу, но сразу вернулся:

— Ты был хорош, малой.

Хвалил Дедко нечасто. Можно сказать, вообще не хвалил, так что Малец сразу загордился.

Вслед им из избы полетел жалобный волчий вой.

Мальцу стало жаль серого.

— Отпусти его, — попросил он.

Дедко — первый раз! — погладил его по голове и вернулся в избу.

Малец, пошатываясь от собственной легкости, стоял на снегу, искрящемся в лунном свете, смотрел. Дверь, скрипнув, отворилась, мелькнула и канула серая тень.

— Теперь поспешим, — сказал Дедко. — Довершим дело.

Малец напрягся, но Дедко тут же «успокоил»:

— Ты бояться бойся, но шевелиться и кричать не вздумай. Не то уже не палец, а душу твою вместе с нутром вырвут. Пожалеешь, что волк тебя не сожрал!

У Мальца и вовсе ноги подкосились, но Дедко упасть не дал. Сунул в зубы деревянное горлышко фляги:

— Три глотка!

Малец сделал один — и поперхнулся. Будто кипятка хватил.

— Три глотка! — рявкнул Дедко, схватив Мальца за ухо.

Давясь и задыхаясь, Малец сделал еще два глотка. Второй был легче, третий и вовсе запросто. Потому что огонь внутри итак полыхал вовсю.

Но сил прибавилось, а палец и вовсе забылся. В животе — как угольев наглотался.

Малец терпел. Уже знал: кричать нельзя. Будет только хуже.

Шли недолго. Или долго… Малец времени не чуял. Но когда пришли, сразу это понял. Потому что место это было пострашней, чем изба, где он палец резал. Если бы не огонь внутри, Малец, может, и не сдюжил бы.

Курган. Лесом зарос, будто дикий холм, но Малец почему-то точно знал: людская работа. Древняя. Сосны — вековые.

— Глаза закрой, — велел Дедко. И потянул Мальца за руку.

Тот пошел. Сначала по земле, потом — по твердому, потом — холодом прихватило, будто в прорубь окунулся. Но ненадолго, и хорошо вышло: огонь внутри уже не так жег.

— Глаза открой!

Вокруг все серо. И не как в сумерках. По-нехорошему серо. А прямо из земли туман клубится. Как густой пар над кипящим котелком. Но такой… Склизкий.

— На, — Дедко сунул Мальцу что-то маленькое.

Палец отрезанный!

— Туда отнеси. И скажи: доброй волей жертвую тебе, Госпожа хранящая.Открой мне очи и запечатай уста. Прими меня, как жертву мою, дозволь, ходить путями твоими. Молю! Запомнил?

— Ага, — пробормотал Малец. Губы — будто чужие.

— Повтори!

Малец повторил.

— Скажешь, потом стой и терпи. Хоть на части рвать будет, терпи. Это значит: приняла тебя берегиня наша. Чем дольше выдюжишь, тем больше силы сможешь принять, когда срок придет. Пошел! — Дедко с такой силой толкнул Мальца, что тот пробежал шагов пять, чтоб не упасть и едва не угодил в самое туманово нутро.

В лицо пахнуло такой жуткой дрянью, что Мальца едва не вывернуло. Кабы не огонь внутри, не удержал бы.

Но справился. Швырнул палец в туман и громко-громко, от страха, выговорил, что Дедко велел.

И тогда его накрыло…

Очнулся Малец уже дома, на скамье, в тепле. Подумалось: сон это был. Но в шуйце дернуло болью, Малец глянул: замотана рука. Но видно: нет у него больше мизинчика.

Дедко спал на соседней скамье. Похрапывал.

— Дедко, а Дедко, а где это мы были, за Кромкой, что ли?

— Не-а, — Дедко взял Мальца за руку, и та сразу перестала болеть. — Нет для тебя больше Кромки, малый.

— А что есть?

— Путь.

— Значит я теперь, как ты, тоже ведун? — замирая сердцем, спросил Малец.

Дедко захихикал, потом шлепнул по макушке, сказал добродушно:

— Невеждой ты был, им же остался. Вставай, вечеря поспела.

Бурый почесал косматую голову. Смешной он тогда был, да. Не понимал, что в заклад отдал не откромсанный палец. Собственное посмертие. Страшная цена для глупого мальчишки. Но не для него, Бурого. Особенно теперь, когда он узнал: заклад можно выкупить.

Все можно выкупить за подходящую цену. Вот только подходящая не значит — справедливая.

Глава 4

Глава четвертая

Культяпка, оставшаяся вместо мизинца, зажила на удивление быстро. Малец заметил: теперь на нем все быстро заживает: ушибы, порезы, ссадины, ожоги. Вечером спать лег, а утром — кожица розовая или легкая желтизна на месте здоровенного синячищи.

Малец спросил у Дедки: почему так?

Тот хмыкнул, но все же пояснил:

— А потому что ты теперь — немного мертвый. И вода у тебя в нутре — тоже немного мертвая. А мертвая вода, малой, она всякое телесное заживляет.

— Это что ж, я теперь, к примеру, слюной своей могу раны лечить? — оживился Малец.

Да такому цены нет. Такому лекарю только лишь в княжьих хоромах жить и горя не знать.

— Размечтался! — вернул его из грез Дедко. — Твоей мертвой воды только-только на тебя самого достанет. Да и то — на мелочь мелкую.

Малец поглядел на культю мизинчика:

— А к примеру, палец новый вырастить — это мелочь?

И схлопотал от Дедки такого леща, что с чурбака слетел.

— Даже и не думай, бестолочь! — прорычал Дедко, нависая. — Палец твой…

И вдруг махнул рукой, враз остыв:

— Да все одно пока не поймешь. Просто не думай, и все.

Зато с того дня взялся Дедко учить Мальца всерьёз. Наговорам, покону-обычаю ведуньему, сути живой и вещной.

* * *

— Вот,– сказал Дедко, наклонясь к земле.– Болботун‑трава.

Он оторвал листок, протянул ученику.

Тот взял, и на лице его выразилось удивление.

— Так это ж…

— Молчи, дурень! — цыкнул ведун, да так громко, что Малец от неожиданности обронил лист.

Дедко дернул его за ухо.

— Всякий побег два имени имеет! — строго произнес он.– Одно имя для дурачков навроде тебя. Другое — тем, кто видит. То — ключ власти. К примеру, как черный люд волка кличет? — и опять дернул за ухо.

— Серый, — сказал Малец. — Пусти, больно ведь!

— Терпи. Еще как?

— Ну, бирюк. Или еще — злодеем.

— Еще?

— Разбойником… Да по‑всякому зовут!

— А волком?

— Могут и волком. Токо нечасто.

— Отчего так? — Дедко упустил намятое ухо, ухмыльнулся.

— А боятся! — захихикал Малец. — Дурные. Думают, скажешь «волк» — и прибежит.

— А прибежит?

— Не! То ж не его имя!

— Ага. А ну‑ка кликни мне его, быстролапого!

— Дедко, как?– воскликнул Малец. — Я ж имени не знаю!

— Знаешь же, что не «волк»!

— Ну!

— А я позову «Волк!» — и прибежит! — сказал Дедко.

— Так то — ты!

— А прибежит — не испугаешься?

— Не! Пускай он пугается! — и заявил гордо: — Я — ученик твой!

— Дурень ты! — (Малец увернулся от Дедкиных пальцев, спас ухо.) — Допреж времени с тобой говорю. Закрой варежку и запоминай. Болботун‑трава. Для чего? Для лиха. Вари с приговором в собачьей крови от заката до первой звезды. Залей в след с приговором, и станет человек злой да на слово грубое скорый, да не к месту. А сие, бывает, и к смерти ведет, а уж к хуле — наверное. То для лиха. Теперь — для добра. Хочешь лешего от ульев отвести, в меду вари да с хлебом положи на пенек. Леший придет, понюхает и боле приходить не станет. Еще ежели на живот или на горло порчу навели, мешай с лунным цветом да золой да с простым приговором «помянись‑оборотись, прямо да навыворотись» по телу разотри. И порча на другого перейдет.

— Дедко! — перебил Малец.– Разве ж это — доброе? Всё ты мне про нехорошее, про порчу да чары злые. А как попросту людей лечить да помогать им безвредно — никогда.

— А ты што ж, лечить удумал? — сощурился ведун.

— Да не то чтобы… Ты ж лечишь!– нашелся Малец.

— Ха! Ты сперва шесть личин смени да семь сил накопи.

— Это как? — озадачился Малец.

— А так. Одна у тебя есть. Та, что от страху. Да только одна. Вторую получишь в срок, однако толку она тебе не прибавит. Сперва разума наберись. Пусть людишки под тобой походят. Пусть всё злые их обвычки твоими станут. Пути властей и пути холопьи познай. А не то не лечить станешь, а мучить. Да сам не заметишь.

— А не врешь ли ты мне, Дедко? — и приготовился увернуться от оплеухи.

Однако ведун не ударил. Поглядел одобрительно и согласился:

— Вру.

У Мальца аж челюсть отвисла: не ожидал такого ответа.

— А потому вру, — продолжал Дедко, — что ты дурень. Ну‑ко, скажи мне приговор, чтоб кабан поле попортил.

Бурый задумался, затем начал не слишком уверенно:

— Зверь-зверь-клыкан-веперь-каменнобок-иди-на-лужок-с-лужка-на-дорожку-с-дорожки…

— Побежал! — насмешливо перебил Дедко. — Ток не к тебе, а свиней гонять иль в болото — спать! Голос, голос делай! Силы у тебя в наговоре — сколь у комара в грудке. Давай снова…

А на следующий день они отправились в город.

Стража на воротах сначала удивилась: старец оборванный, кудлатый, дикой бородой по глаза заросший, но не из жрецов. Знаков бога нет.

Зато оберегов всяких — на рынке за седьмицу не распродашь.

А с ним — мальчишка. В справной одежке, добрых сапожках, личко умытое, шапочка алая, власы льняные, чистые. Думалось сразу: может, дед при мальце — холоп услужный?

Однако слишком властно лежала на плече мальчишки клешнястая лапа с пальцами-корнями. Не по-холопьи. А кто тогда? Может, на продажу мальца ведет, потому и приодел?

Пока отроки привратные думали, старший подошел:

— Пропустить!

Гридень-десятник. Сам. Да еще главу склонил, уважение проявляя. Знает, видать.

Дедко тоже кивнул. С достоинством.

Малец не особо удивился. Вои к Дедке приходили, и не единожды. С подарками, с просьбами, за помощью.

— Сначала поснедаем горячего, потом — на рынок. Купим кой-чего.

Малец в городе — в первый раз. Дивился всему. Стенам вокруг повыше медвежьего роста, домам, заборам, тесноте, толпе людской, что спешит не пойми куда.

Дедке, впрочем, дорогу уступали. Кто — сразу, кто — помедлив. А вот псы за заборами брехать начинали пуще. Не нравился им Дедко.

Вышли на площадь. Ну как площадь… Иной огород попросторней будет. Зато за ней дом знатный. Большой, в два этажа и этот второй — выше ограды. А еще выше — башенка деревянная, а на башенке — вой в сверкающем шлеме. И вниз не смотрит, только вдаль.

Малец так загляделся, что едва на конское яблоко не наступил. Дедко поддёрнул, спас сапожки.

Сам-то ведун уверенно шагал. Как по лесу своему. Гордо вышагивал. Посторонился только раз, всадника пропуская.

Но этому всаднику все дорогу давали.

— Посыл княжий, — пояснил Дедко Мальцу. — К наместнику нашему приезжал. — Кивок на дом с башней, что выглядывал из-за частокола. — Всё, пришли. Сейчас горячего похлебаем, домашнего мясца поедим, попьём сладкого.

Изба была просторная и вонючая. Однако сквозь вонь пробивалось и хорошее: едой пахло.

Дедко выбрал стол почище, уселся на лавку, хлопнул по ней ладонью. Это Мальцу, чтоб сел рядом.

Напротив два мужа, по виду из смердов-селян, хлебали из миски уху. Чинно, по очереди. Покосились на Дедку и задвигали ложками побыстрее.

Дедко вынул из чехла ножик, простой, не ведунский, и трижды стукнул рукоятью о столешницу.

Подошел парень. Босой, в серой рубахе и таких же серых портах. Видно, из холопов.

— Меда, — потребовал Дедко. — Хорошего. Ухи той же, что эти, — кивок на смердов, — едят, чесноку покидай побольше. Поросенка такого, — Дедко отмерил ладонями примерно локоть. — Овощей пареных, хлебушка, только чтоб мягкий, из печи. А там поглядим. Ну что встал, бегом!

— А заплатить чем есть, старый? — нахально спросил холоп.

Дедко, не вставая, ухватил его за штаны спереди. Холоп охнул, глаза у него выпучились. Малец ему посочувствовал: хват у Дедки, как у кузнечных клещей.

— Хочешь, я твоему хозяину делом заплачу? Охолощу раба одного наглого забесплатно. Хочешь?

— Не-не-не… — заблеял холоп. — Отпустите, господин! Помилуйте! Всё сей миг будет!

— То-то, — пробурчал Дедко, разжимая пальцы. — Все не надо. Поросенок спешки не любит. Ну-ка стой! — крикнул он попятившемуся холопу. — Вижу, мысль у тебя дурная появилась. Так ты ее забудь. Сгадишь как пищу или питье наше, я проведаю и накажу. Пшел!

Холоп убежал. Смерды заработали ложками еще быстрее.

Принесли мед в большом глиняном кувшине и две деревянные кружки.

Малец раньше никогда не пробовал хмельной мед. Думал, он слаще.

Потом принесли хлебушек. Горячий. И котелок с ухой, в которой ложка стояла, столько в ней было крупы, овощей и жирной баранины.

Дедко на уху особо не налегал, уступив первенство Мальцу. Как позже оказалось: ждал поросенка.

Смерды ушли, но больше к ним за стол никто не садился. Впрочем, и людей в харчевне было немного. В середине светлого дня.

Поросенка Малец сначала учуял, а потом увидал. Его несли на большом деревянном блюде. Поджаристый, сочащийся жирком, пропитавшим лепешку, на которую был уложен, нашпигованный чесноком и ароматными травками, поросенок был прекрасен.

Малец пожалел, что так туго набил живот ухой…

— Мы вовремя! — удаленным громом пророкотало над ними.

Стукнули прислоненные к скамье щиты, грохнули положенные на столешницу мечи в ножнах. Напротив Дедки и Мальца уселись двое.

Один тут же ухватил кувшин с медом, глотнул, скривился и выплюнул мед на пол.

— Эй ты, смерд! Пива неси!

Выговор у него был гавкающий, чужеземный. И лицо тоже плохое. Грубое, злое, заросшее снизу рыжей, заплетенной в две косицы бородой.

Другой, такой же могучий, злой и бородатый, ухватил грязной лапищей поросенка, вгрызся в него крепкими зубами, с хрустом перекусил поросенков хребет, оторвал половину, протянул первому, а сам, отхватив поросенков румяный окорочок, вовсю заработал челюстями, уставившись на Дедку взглядом, который недвусмысленно говорил: ну, скажи что-нибудь! Дай мне повод!

— Нурман, — проскрипел Дедко. — Жадный и глупый. И храбрый.

— Да, старик, так меня зовут, — согласился нурман невнятно, поскольку рот его был занят. — Свен Храбрый. Ты назвал меня глупым, но я тебя прощу, если пиво будет не хуже, чем это мясцо. А если ты, старик, заплатишь за всё, что мы с братом съедим и выпьем, то я даже оставлю тебе твою никчемную жизнь.

Малец испугался. Этот вой выглядел страшнее любого другого из виденных Мальцом. Страшнее тех, что приезжали к Дедке за пособничеством. Малец как-то сразу почуял: этот убивает так же просто, как Малец ест. Только быстрее.

— Ты назвал мне свое имя, — раздельно произнес Дедко, и Малец понял, что ведун ничуть не испуган. Напротив, он в ярости. — Ты назвал его сам, добровольно. Это значит, что ты еще глупее, чем я подумал, когда увидел, как ты ешь собственную смерть.

— Что ты знаешь о смерти, старик? — Нурман захохотал. Ошметки поросенка полетели у него изо рта. — Я сплю с ней в обнимку, — он похлопал по ножнам. — Я…

— … собственную мучительную смерть, — перебил Дедко без угрозы, скорее задумчиво. — Чувствуешь боль в желудке? Пока еще слабую, но уже к вечеру она станет нестерпимой. К этому времени ты уже выблюешь то, что сожрал, но это не поможет.

Нурман глянул на Дедку. Иначе, чем прежде. Остановил взгляд на руке беспалой, потом — на оберегах… Перестал жевать, замер, будто прислушиваясь к чему.

— Болит, — проговорил он почти жалобно.

И, отшвырнув недоеденный кусок, взревел:

— Ты отравил мою пищу!

И заругался по-своему.

— Это была моя еда, — напомнил Дедко. — Тебе не стоило ее трогать. Она всё равно не пошла бы тебе впрок, но ты был настолько глуп, чтобы назвать свое мне свое имя. И теперь всё произойдет быстрее. У тебя, однако, будет целая ночь, чтобы показать своим богам, как ты храбр и терпелив, а заодно выблевать и высрать свои кишки. Ты умрешь утром, и смерть твоя будет подобна смерти от загноившейся раны в животе. Плохая смерть, если ты понимаешь, о чем я.

Глаза нурмана сузились. Рука легла на рукоять меча. Его брат тоже перестал жевать и уставился на Дедку с беспокойством.

— Твоя смерть будет плохой, — по-доброму, даже с сочувствием произнес Дедко. — Но твоя судьба после смерти будет куда хуже.

— А твоя наступит прямо сейчас! — рявкнул нурман, выдергивая меч из нож. Но ударить не успел. Брат вскочил, перехватил его руку и быстро заговорил по-своему.

— Всё так, — снова подал голос Дедко, который, как оказалось, понимал по-нурмански. — Я он и есть. Этот дурень назвал мне свое имя, и теперь он — в моей власти, жив я или мертв. Прав ты и в том, что мертвый я даже неприятнее. Потому что к вашей Хель он точно не попадет. Я уйду к своей богине, и он уйдет со мной. У меня много рабов там, за Кромкой, но такого, как твой брат, еще нет.

Назвавшийся Свеном вырвал из хватки брата руку, прорычал по-своему, замахнулся…

Дедко собрал пальцы в щепоть, ткнул воздух… И нурмана скрутило по-настоящему.

Он побелел, согнулся и принялся блевать себе на колени.

— Что ты хочешь за его жизнь, колдун? — с ненавистью выкрикнул брат Свена.

— За его жизнь — немного, — Дедко ухмыльнулся, в точности как это делает волк, когда готовится вцепиться в горло добыче. — Всего лишь серебряный браслет, что у него на правой руке. И второй браслет, твой — за твою. Ты ведь тоже ел мою пищу, верно? Так что…

— На, забирай! — Нурман сорвал с руки браслет и швырнул на стол. Потом наклонился к скорчившемуся на полу брату, и второй браслет лег рядом с первым.

Дедко сдвинул их Мальцу:

— Прибери.

Свен перестал корчиться и метать блевотину. Но вставать не торопился. Лежал как неживой.

Брат ухватил его за одежку, поднял с легкостью, усадил на лавку.

«Вот же силища!» — восхитился Малец.

Свен Храбрый не возражал. Молчал. Глядел пустым взором.

— Ты же получил плату, колдун! — возмутился его брат.

— За жизнь — да. Но не за душу.

Кулаки нурмана сжались, лицо исказила ярость. Ему очень хотелось убить Дедку. Очень.

— За душу… сколько? — прошипел он сквозь стиснутые зубы.

— А все, что у него при себе есть, — Дедко показал желтые зубы в подобии улыбки.

Нурман заскрипел зубами так, что и в самом дальнем углу харчевни услышали бы. Если б там был кто-то. Малец и не заметил, как она опустела. Никого, кроме них и холопа-разносчика, укрывшегося за печкой.

Малец втянул голову в плечи: таким страшным стало лицо нурмана. Мальцу показалось: сейчас он Дедку и убьет.

Не убил.

Тугой кошель глухо звякнув, лег на стол. Рядом — второй браслет, перстень с печаткой, серебряная гривна с шеи, кинжал с украшенной смарагдом рукоятью, меч в ножнах из черной тисненой кожи с серебряным наконечником.

— Верни ему душу, колдун!

— Верну, — кивнул Дедко, пододвигая к себе всё, кроме меча и кинжала. — Это не нужно. Оружие мне без надобности. Душу я верну, но учти, нурман: теперь между нами связь. Вижу, ты еще брата назад не получил, а уже думаешь, как бы отомстить.

Нурман дернулся… Но ничего не сказал.

— Вижу, хочешь. Не стоит. Душу я отпущу, но веревочка от нее — здесь, — Дедко сжал кулак. — Мне теперь ее забрать легче, чем лягухе комара сметнуть. — Дедко приподнялся, выбросил руку и ткнул Свена в лоб. Звук — будто деревяшкой о деревяшку.

Взгляд нурмана прояснился, упал на оружие на столе, десница тут же сцапала меч, шуйца — кинжал…

Но сделать он ничего не успел.

Брат схватил его, выволок из-за стола и потащил к выходу, выговаривая что-то по-нурмански.

Свен упирался, но как-то вяло. Блевотина с его штанов капала на пол.

Дедко взял с блюда кус поросенка, который не успели сожрать нурманы, с явным удовольствием ободрал и зажевал шкурку.

Малец глядел на него, разинув рот.

Дедко засмеялся и сунул мальцу в рот поросячью ножку:

— Ешь, дурачок, пока время есть.

— А потом — что? — спросил Малец, вынув ножку изо рта.

— А потом за нами дружинные прибегут. От наместника. И этот тебя точно не накормит.

Малец совет принял, замолотил челюстями, мешая поросятину с лепехой и овощами, сдабривая медовухой. Ух, вкусно! А от медовухи еще и весело!

— Ну ты, Дедко, могуч! — пробормотал он восхищенно. — Все тебя боятся!

— А то! — отозвался ведун. — У меня — истинная сила потому что. Башку-то снести всякий может, а вот в душу людскую залезть и все понятия наизнанку вывернуть, это, малой, только мы, ведуны, и можем. Не то чтоб только мы, — уточнил он через некоторое время, проглотив очередной лакомый кусочек. — Ведьмы, волохи, колдуны да колдуньи всякие, нелюдь лесная тоже… Но мы — лучше всех! — И постучал пустым кувшином о стол, приглашая холопа подать еще медовухи.

— Слышь, Дедко, а ты зачем нурманам зброю отдал? — чуть заплетающимся языком спросил Малец. — Она ж немалых денег стоит!

— Да уж подороже того, что в кошеле, — согласился Дедко. — Только нурманы те — не сами по себе. Они — из гриди. Их мечи — они не только ихние. Они еще и княжьи. А на княжье посягать — нельзя.

— Так выходит с князем тебе не потягаться? — с разочарованием проговорил Малец, которому только что казалось, что наставник его сильней всех.

— Потягаться можно бы, да зачем? — Дедко пожал костлявыми плечами. — С князьями тягаться — накладно. С ними лучше дружить.

— Служить? — не расслышал Малец.

— Не, служить нельзя. Служить нам никому нельзя. Госпожа обидится, — он поглядел на Мальца и вдруг отвесил ему подзатыльник. — К тебе не относится. Ты пока что не ведун, а личинка неразумная. Будешь глупить или лениться, я тебя зажарю и съем. Как вот поросенка этого!

— За что? — Слова Дедки, в общем обычные, неожиданно обидели и расстроили Мальца. Да так, что аж слезы потекли. — Я ж тебе, Дедко, как сын теперь!

— Сын, ага! — хохотнул Дедко. — Не сын ты мне, а щен мелкий, бестолковый, да еще и пьяный к тому ж. Дай-ка сюда! — Он отобрал у Мальца кружку с медовухой. — Нам еще к наместнику, а ты… Наблюешь в покоях, я с тебя шкурку живьем спущу и вельвам чухонским продам. На бубны!

— Почему — на бубны? — не понял Малец.

Но ответа не получил. В харчевню забежали сразу четверо воев и — к их столу.

— Колдун!

— Ведун, — поправил Дедко. — Мы не просим, мы ведаем.

— Да нам без разницы, — пробасил старший из воев. — Мы тоже не просим. Ругай тебя видеть хочет.

— Что ж, — Дедко неторопливо поднялся, кинул на стол монетку из кошеля нурманского, кивнул Мальцу: — Наместника княжьего уважить — надо. Верно, малой?

— Ага, — охотно согласился Малец, с удивлением понимая, что встать не может. Зачаровали его, что ли? — Дедко, меня ноги не слушают! — пропищал он жалобно.

— Помоги ему, — приказал ведун одному из воев.

Дружинник глянул на старшего. Тот кивнул. Вой вынул Мальца из-за стола и поставил на ноги, придерживая за шкирку.

И они пошли к наместнику.

— Слыхал о тебе.

Ругай. Наместник княжий. Годков под тридцать. Могуч, бывал, статен.

— А я о тебе нет пока что, — Дедко уселся на скамью, не дожидаясь разрешения.

Княжьи отроки дернулись поднять, однако наместник двинул бровью, и те остались на месте.

Дедко покачал косматой головой:

— А ты в своем хорош, — одобрительно проворчал он. — Месяц как воеводить назначен, а уже всех прибрал.

— Не всех. Тебя вот к вежеству пока не принудил… ведун.

Дедко хмыкнул, и Малец сообразил: хозяин доволен. Рад даже. Хотя чему тут радоваться? Двинет еще разок бровью наместник — и порубят их на кусочки мелкие. И ничего Дедко ему не сделает. Потому что не боится наместник Дедку. Сам храбр иль на Перуна надеется, чьи молоньи у наместника на лапах вытатуированы… Важно ли? Нет страха — нет власти. Понятное дело, можно и храбреца согнуть: выпытать важное, зацепить за больное, да хоть зельем опоить.

Но нынче нет у Дедки тайной силы против этого Ругая. А у Ругая сила есть. Явная. Вон, на поясах у дружинников висит.

Испугался Малец. И с испугу не сразу дошло, как наместник Дедку назвал. Не колдуном, как обычно, а правильно. Неужто разбирается?

— Не думал, что для тебя пустое важно, — проскрипел Дедко. — Но коли важно, то — пусть, — и поднялся со скамьи. Неловко, изображая старческую немощь, которой у него и в помине не было. Поднялся, покряхтывая, и поклонился. Неглубоко.

— Садись уж, — махнул рукой наместник. — Разрешаю.

— От спасибо, господин, — проскрипел Дедко, падая на скамью и пряча лукавую улыбку.

Наместник прошелся туда-сюда, к узкому окошку, к стене, стойке, в которой оружие покоилось, обратно к столу мимо Мальца. На того пахнуло мужским: железом, кожей, потом конским. И кровью.

— Веселый ты, — сказал наместник. — Люблю. Но за дурня меня не держи.

— И в мыслях не было! — Дедко не очень старательно изобразил испуг.

— И не наглей, — наместник остановился, навис над Дедкой и льнувшим к нему Мальцом. — Человек ты полезный. Но место свое знать должен.

— Ведун, — не поднимая головы буркнул Дедко.

— Что?

— Не человек я, воевода. Ведун.

— Да хоть лешак косматый. Княжью гривну — на стол! Живо!

— Откуда у меня? — Дедко ссутулился, даже голову в плечи втянул. — Не может у меня такого быть.

— Вот и я о том же. Гривну, что ты у Храброго отнял.

— Ах это? — Дедко глянул снизу. Хищно. Недобро. — Так нурман твой сам мне ее отдал. По доброй воле.

От наместника пыхнуло гневом так, что Мальцу захотелось под стол спрятаться. Счас как рубанет сплеча…

Не рубанул.

Метнулся мимо Мальца так быстро, что того ветром обдало, обогнул стол, уселся в высокое кресло, утвердился в нем, глянул сверху:

— Вот и ты верни. По доброй воле.

Мягко так сказал. Вкрадчиво даже. Но Мальца ознобом пробрало.

Нельзя, нельзя бояться, напомнил он себе. Дедко осерчает!

— С чего бы? — не сдавался Дедко. — Было его, теперь мое. Считай по-вашему — с бою взято.

И захихикал.

— Не балуй, ведун, — так же ласково попросил Ругай. — Ты ряд правильно понимаешь. Меч ведь не тронул. Знаешь, что он княжий. Гривна тоже княжья, пусть и дареная. Не серебро простое — знак.

Малец видел, как Дедко и наместник бодаются взглядами. И уже не боялся. Гордился хозяином своим: вот он каков! Даже наместник княжий у него не требует — просит.

Беспалая рука нырнула в суму, стукнула по столу тяжкая гривна.

— Добро, — кивнул Ругай. — Иди теперь. Понадобишься — позову.

— Зови, — уронил Дедко, поднимаясь. — Я приду.

— Силен перунов сын, — проворчал Дедко, когда они покинули воинский двор. — И осерчал сильно. Думал, не отпустит. Обошлось.

— Накажешь его теперь, за гривну-то? — тихонько спросил Малец. Привык, что Дедко никому не спускает.

И схлопотал подзатыльник.

— Дурной ты. Видел, как он гнев обуздал? Молод, а духом мне не уступит. Да и княжий он, не сам по себе. С таким дружить лучше, чем тягаться. Целее, — он помолчал немного и вдруг добавил: — А смерть он плохую примет. Но не скоро. На мой век его жизни хватит.

— А на мой? — пискнул Малец.

И заработал еще один подзатыльник. Несильный.

— До зимы доживи сперва, ледащий!

А в городе Мальцу понравилось. Интересно тут. Так что когда Дедко сказал, что, возможно, они останутся ночевать, Малец обрадовался.

Глава 5

Глава пятая

Этот двор был совсем рядом с подворьем наместника и размерами первому не уступал: шагов сто в поперечнике. Одну половину заняли возы, другую — люди и свиньи. Людей было больше, и шума от них было много. И еще много лошадей. Их поили, чистили, кормили… Еще по двору слонялись куры, то и дело с квохтаньем уворачиваясь от ног и копыт, и лежали две огромные лохматые собаки. Каждая — весом с Мальца, а то и поболе.

Учуяв Дедку, псы тотчас вскочили. Малец испугался и спрятался за ведуна. Знал: не любят псы Дедку. Сразу начинают брехать и яриться.

Эти, однако, не кинулись. Напротив, отбежали подальше, к раскрытым дверям конюшни, и уже там залились истошным лаем.

На лай этот, перекрывший прочий шум, из большого дома выглянул здоровяк с дубинкой, гаркнул на псов и, расталкивая народ, двинулся к ним с Дедкой. Глядел нехорошо и дубинкой по ладони похлопывал.

Дедко, понятно, не испугался. Даже не сказал ничего, только одежку слева приподнял немного, один из ножей своих показав. Тот, что для души.

С виду ведунов ножик не страшный. Чай, не меч, не секира боевая. Но — особенный. Те, кто силу чует, его ой как боятся. И поделом.

Этот, видать, чуял. Или понимал. Сразу попростел лицом, дубинку прибрал и с вежеством Дедке поклонился.

И обратно в дом ушел, слова не сказав.

Внутри было просторно и пахло вкусно: дымом и жаренкой. Люда было немного. Вдесятеро меньше, чем во дворе.

Дедко уселся и ему сразу понесли яства. И медовуху тоже. А Мальцу — воды ягодной. Тоже с мёдом, но не хмельной. Сладенькой.

Малец наелся, напился и уснул прямо на лавке.

… А проснулся от крика.

— Ты, колдун грязный, убирайся прочь!

Двое. Но кричал один. Дородный, с расчесанной на две стороны бородой, в богато вышитой рубахе.

Второй, большой, похожий на воя, только не вой, потому что тоже в рубахе, молча нависал над Дедкой и Мальцом.

А спал Малец, видать, не долго, потому что Дедко еще не докушал.

— Да ну? — Дедко окунул в мед ломтик яблока. — Почему это я грязный? Нынешним утром в речке купался.

Малец сел. Дедко этих двоих не боялся, и он не будет. Есть не хотелось совсем. Вот меду разве что…

— Пошел прочь, говорю! Тут тебе не леший правит, а княжий наместник! А я его человек!

— Ругаю, значит, служишь… — Дедко закинул ломтик в рот, огляделся… И вытер руку о рубаху второго, здорового.

Тот так удивился, аж глаза выпучились.

— Ругай — муж правильный, — как ни в чем не бывало продолжал Дедко. — Что до тебя, так тебя я не знаю… — И совсем другим, угрожающим голосом, здоровому: — Ты ударь меня, ударь. Враз рука отсохнет. — И снова прежним, ласковым: — Караван твой мне не мешает, да и люди твои. Я ж наверху спать буду.

— Я наверху спать буду! — завопил дородный. — А ты — в навозе за воротами. Пшел прочь! Эй ты! Выкини его отсель.

Это он — хозяину здешнему, который самолично им яства подносил, когда Дедко ему горсть серебра отсыпал.

— Уважь просьбу, колдун, — тон у хозяина просящий, но твердый. — Он — княжий человек и товары у него — княжьи. Всегда тут останавливается. А ты… — решившись: — Тебе я деньги твои верну, за то, что съел, возьму только.

— Вот же пиавки, — обращаясь исключительно к Мальцу, сообщил Дедко. — И поесть не дают, и денег требуют.

— Да ты уж сожрал… — начал хозяин двора.

И осекся.

И попятился от Дедкиного взгляда:

— Ты не понял меня, человек, — с угрозой протянул Дедко. — Мне тут хорошо сидеть. И спать мне у тебя хорошо будет. А по-другому — не будет. Потому что когда мне хорошо, тогда всё ладно, а когда мне плохо… — Дедко поднял палец с кривым сплющенным ногтем и нацелил на дородного: — Это значит, всем плохо. Всем. Ты меня понял, княжий холоп?

— Ну всё теперь! — выкрикнул дородный. — Не хотел по-хорошему, будет по-плохому.

И кинулся наружу. Большой — за ним.

— Зря ты с ним так, — злобно пробормотал хозяин двора. — Сейчас с гридью вернется и в поруб тебя! А мне от наместника — укор!

Дедко усмехнулся:

— Дерзишь. И за то будешь наказан, — сказал он. — Не твоя ль там женка? — Палец указал на молодку, прибиравшую со столов.

— Моя, а тебе…

— Со мной ночью будет, — перебил Дедко. — Соскучился я по бабьему мясцу!

И потянулся с хрустом.

— Да ты…

Вернулся давешний крикун. С ним — пара воев. Обоих Малец сегодня видел. Из тех, что отвели их с Дедкой к наместнику.

— Вот этот! — закричал дородный, указывая на Дедку. — Всыпьте ему да в поруб!

Вои глянули на Дедку… И остановились.

— Этого не будем, — пробасил тот, что постарше. — Батько велел этого не замать.

— Да как же… Княжье добро…

— Добро — твоя служба, — строго произнес старший. — Не наша.

Кивнул Дедке. Уважительно. И Дедко ему — так же. Но сидя.

И оба воя ушли.

— Ах ты ж… Да я… — Дородный поискал, на кого выплеснуть гнев и нашел: — Чтоб я к тебе еще раз! — заорал он на хозяина двора. — Ты… Больше ни грошика, ни резана!

— А я что? — возмутился хозяин. — Я ж…

— Надоели! — по-особому, по-медвежьи зло рявкнул Дедко.

Крикуны осеклись.

— Не будет у тебя еще раза, — колдовской ножик оказался в руке Дедки. — Мары придут за тобой. Я сказал. А ты… — поворот к хозяину двора: — Тебе урок назван. Будет исполнен — прощу.

И пошел наверх, в комнатку, за которую заплатил. Спать.

Малец хотел за ним, но Дедко за рогожу не пустил. Бросил на земляной пол тюфячок, набитый соломой, мол, здесь будешь спать, снаружи.

Малец, понятно, не спорил. Устроился и заснул сразу. Устал.

Проснулся от крика. Баба кричала. Надрывно так, будто рожала. Там, за рогожей, где Дедко ночевал.

Малец вскочил, хотел сунуться, глянуть, чего там?

Но его крепко ухватили за рубаху и обратно, на тюфячок.

Хозяин двора.

Баба вновь заверещала, а у хозяина морда скривилась, будто больным зубом твердое прикусил.

Малец вспомнил, какую плату потребовал с него Дедко — и пожалел мужа. А тот, словно угадав жалость, обнял Мальца, прижал, по голове погладил.

Мальцу такое непривычно было. Его кроме мамки никто не одарял лаской. Да и мамка — редко и давно.

Баба перестала орать… И вдруг замычала по-коровьи, густым басом. Раз, другой, третий…

— Дядька, больно! — вскрикнул Малец.

Хозяин двора тут же ослабил хватку.

— Бедняк ты бедняк, — жалостно пробормотал он и снова погладил по голове.

Малец не понял, почему он — бедняк. Но спорить не стал. Видел в темноте, какое у мужа лицо.

За рогожей стихло. А потом Дедкин голос четко так произнес:

— Вишь какая у меня коряга бравая!

Внутри захлюпало. Будто кто белье мокрое о доску отбивал, и баба заухала сначала, а потом опять заревела.

И так до самого рассвета.

— Бабы они как: видят, чего им желается. Хошь князем стань, хошь первым волохом, — сказал Дедко Малому за завтраком.

Подумал немного и добавил:

— Да и мужи не лучше.

А еще попозже:

— Все такие: людь, чудь, кривь, все. Кроме нас. Однако ж ни мы без них, ни они без нас — никак.

* * *

Бурый поглядел на лежанку, где раскинулась вольготно жопастая девка, пришедшая под новый месяц ворожить справного жениха и удумавшая, что Бурый примет в уплату девкины потешки.

Бурый не отказал. Теперь девка его и тешит, и нежит, и хозяйство ведет. Пока не наскучит.

А жених у нее будет, и прибыток. Уговор есть уговор.

Он, Бурый, к женскому телу лаком. Куда там Дедке. Хотя кто знает, каким был старый ведун, когда еще не был старым?

Хотя Бурый всяко покрупней Дедки вырос. Ну, так на то он и Бурый.

Бабы, девки… Все они одинаковы. Видят, что желается.

Хотя была одна.

Была.

Морена ревнива.

Глава 6

Глава шестая

Мальца разбудил звук шагов снаружи. Он замер, прислушиваясь. Храп Дедки на соседней лавке мешал слушать, но одновременно успокаивал.

А время было нехорошее — между полуночью и восходом.

Кто‑то шастал под дверью, но Малец не встал. Лежал тихо, будто овечья шкура, которой накрыт.

К прежним шагам прибавились другие, погромче, поувереннее. И еще одни. Не зверь, не нежить — люди. Кто? Воры? Дедкины недруги?

У двери, не запертой по Дедкову обыкновению, неведомые люди замешкались. Теперь Малец слышал уже и дыхание. Да, трое.

Дедко храпел во всю мочь.

Малец осторожненько скинул овчину (холодно, однако, давно прогорело в печке) и как был, без всего, приготовился нырнуть под лавку.

…Удар твердого сапога распахнул ветхую дверь, три могучие фигуры ввалились в избенку. Ввалились, встали плечом к плечу, острые навершия шеломов — под низкий потолок, ручищи — на мечах. Снаружи — луна, а в избенке, ясно, темень. Ничего не видать простому глазу.

Малец тихонько сполз на пол, примерился забраться под лавку, да не успел. Должно, глаза незваных гостей пообвыкли к мраку, а может, звук услыхали, только один из них метнулся рысью, сцапал парня. Плечо как клешней прихватил. Малец не вырывался. Пискнув, повис пойманным зайчонком.

— Колдун! — рявкнул здоровый.

— Не замай! — раздался тут голос Дедки. Ясный, словно и не спал. — Не замай малого! Меня ищете.

Железная ручища разжалась. Три воя повернулись на голос.

Дедко кряхтя слез с лавки, сунулся к печи, отыскал уголёк, раздул, затеплил фитилек в плошке с жиром.

Оранжевый лепесток подвинул тьму, и Малец разглядел пришлецов получше.

Гридь. Ширины саженной, в кольчугах, в шеломах. Из-под чешуйчатых наланитников — густющие бороды. Незнакомые. И не варяги. И не нурманы. Все трое — в годах, но не старые. И каждый таков, что Малец ему ниже плеча. Грозные все, аки Перун варяжский.

Да Дедко, по всему видно, не испугался. Он бы и самого Перуна не испугался.

Малец устыдился. Ишь, хотел под лавку забиться. Как дитё малое!

Дедко страху не выказал, а вот гости держались сторожко.

Худо. Малец чуял: у таких осторожность — это когда чуть что, и голову долой.

— Вижу, не нашего князя вы люди. — Дедко накинул на костлявые плечи доху, уселся. Велел Бурому: — Меду принеси. Мне. Одному. Да сперва порты надень. — И опять воям, так и оставшимся на ногах: — Так чьи будете, мужи ратные? Послал вас кто или сами?

— А тебя, колдун, не касаемо! — густым басом, грубо отрезал один. — Узнаешь в срок.

Дедко враз насупился.

— Не так со мной говоришь, человече! — буркнул он. — Что с колдуном меня попутал — прощаю. Вам, людям, в нас разницы нет. Однако ежели вежеством не проникнешься, увидишь разницу и ты. — И ляскнул зубами и рыкнул. Точь-в-точь как волк.

Бородач вмиг, Малец даже сморгнуть не успел, выдернул меч, напружил ноги. Двое других — тоже.

— Ну! Оборотись! — заревел страшно первый. — Вишь, на клинке насечка серебряна! Переполовиню!

От рыка его Мальца пробил пот. Но учуял он: богатырь тоже вспотел. Страшно и ему.

А вот Дедко не испугался. Подержал тишину сколько надо, а потом молвил негромко:

— Мне в зверя перекидываться невместно. Я — ведун. Я вот тебя, пожалуй, обращу. Поревешь зиму мишкой-шатуном, может, по-людски со старшими говорить научишься. А может, и не научишься, ежели на рогатину кто возьмет.

— Врешь! — усомнился богатырь.

Меча он не опустил.

— Доводилось тебе, человече, видеть, как топор сам собой пляшет? — спросил Дедко. — Знаю, не видел. Но слыхал. Так вот знай: и меч сплясать может. Хоть он с серебряной насечкой, хоть без. — Так что ты гордость прибери, человече, и железо спрячь, — и, внезапно подбавив в голос силы: — Спрятать мечи немедля!

Богатырь вложил клинок в ножны. Другие — тоже.

И переглянулись, удивляясь, что послушались.

А чему тут удивляться. Дедкову слову нечисть да звери повинуются. Хотя с людьми иной раз посложнее.

Но не с этими. Только с теми, в ком страха нет.

— Где мед? — прикрикнул Дедко на Мальца, а когда тот подал наставнику кружку, ведун спросил уже вполне добродушно: — А теперь говори, почто нужен я князю изборскому.

— Коли знаешь, кто послал, так должен знать и почему! — недовольно проговорил старший из воев. — Мне не ведомо.

— А что ж тебе ведомо?

— А взять тебя да привести пред кньяжи очи!

— Взять меня не в твоей власти. — Ведун усмехнулся недобро.– Меня и здешний-то князь только попросить может.

Вои мрачно молчали. Видно, прикидывали, как Дедку обратать да при этом самим не сгинуть.

— Что ж, у вашего‑то своих ведунов нет? — спросил Дедко.

— Есть, как не быть, — ответил старший. — Да куда им до твоей славы.

Подольстился.

— Ладно, — смягчился Дедко. — Приду. Только уж сам. А вы ступайте. Да передайте князю вашему: благодарность должна быть по труду моему. Уразумел?

— А, может, с нами поедешь? — не сдавался воин.

— Поехали с нами, мудрый человек! — вступил второй.– Повозку те наймем. Поить‑кормить будем от пуза. Поехали!

— Не человек я — ведун! — отрезал Дедко. — Пешком приду. Сам! Князя своего обнадежьте. Да не бойтесь, ничё дурного он вам не содеет. Простит. А теперь — вон. Пока не передумал!

И три богатыря поспешно покинули избу. Бежали оружные — от старика.

«А я — под лавку!» — устыдился Малец.

— Чё ж от тебя надо изборскому князю? — чуть погодя спросил ученик. — Ведаешь?

— Да все то ж, — Дедко махнул рукой. — Небось, сгубить кого замыслил тишком. Потому и за мной послал, дальним. Свои-то могут и проболтаться.

— А вдруг он тебя убьет? — испугался Малец. — Чтоб ты не проговорился…

— Не убьет, — уверенно ответил Дедко. — Тех, кто при жизни за Кромку ходит, людишки и по смерти боятся. Думают: такого убьешь, а он после смерти из Нави выйдет и отомстит.

— Правда, что ли?

— Может, и правда, может, и нет, — пожал плечами Дедко. — Умру — узнаю. А ты собирайся давай. Поснедаем и пойдем. Надобно нам от этих не сильно отстать. А то они конные, а мы нет. Поторопимся.

— Конные? — удивился Малец. — А где ж их лошадки?

— В сельце оставили, — сказал Дедко. — Ко мне — побоялись. Вдруг испорчу? Вои, малой, лошадей своих пуще женок любят.

* * *

Бурый поглядел на черный комок на дне глиняной плошки. Глянешь: кусок смолы, не более. А истинным зрением посмотришь… Страшно.

Правде научил его Дедко. Страх повелевает всеми. Внятный, невнятный, видимый, невидимый. Страх — он везде и всегда. Явь — его мир. Мир страха. А в ком страха нет, тот ей, Яви, не подвластен. Ни силам ее, ни властям, ни богам. Однако ж и явь — не его. И живым такого назвать нельзя. Не жизнь он, а нежить.

Глава 7

Глава седьмая

Идти до Изборца пешком всю дорогу не пришлось. Обоз подвернулся. Купец ведуну не отказал. Дал место на повозке и даже кормить обещался. Взамен Мальца обязали помогать с лошадьми. Дедку ни о чем не просили, однако он сам отплатил: вылечил язву у одного из холопов и заговорил больной зуб самому купцу, за что тот подарил Дедке хорошие новые сапоги. Тоже сам. Дедко платы не просил.

— Люди торговые, — сказал он после Мальцу, — бывают двух нравов. Одни за резану удавят и каждой медяшке счет ведут. Другие верят в свою удачу, по мелочам не выгадывают и одаряют щедро. Они думают: барыш и так не мал, а будет еще больше. Так зачем крохоборничать?

— А кто богаче? — заинтересовался Малец.

— То по-разному, — ответил Дедко. — Но щедрые — счастливее. А нашему повезло, что он такой. Спросил бы серебра за подвоз, получил бы серебро. И только. А теперь жизнь получит.

— Это что ж, он от своего больного зуба помереть мог? — спросил Малец.

— От зуба — нет. Но мог. Метка Морены на нем. Была.

— Ты снял! — восхитился Малец. — А ему почто не сказал?

— А зачем? Он — человек. Ничего такого не видит, не чует. Решил бы, что вру я. Да и не снимал я ничего. Сама ушла, как только он нас принял. Видать, провинился он в чем-то перед Хозяйкой. А может судьба поменялась. Там поглядим, что выйдет.

Вышло второе.

Изловить купца хотели. Семеро корел. Подкрались ночью. Хотели тишком, да не получилось. Дедко учуял, разбудил вовремя купца обозных. Встретили стрелков стрелами. Шестерых подбили, седьмой корел ушел. Недалеко. Дедко его заплутал и в топь завел. Подарил болотнику.

Ладно получилось. А без Дедки взяли бы обозных врасплох.

Издали Мислав изборский, Сволотой[1] прозванный, гляделся грозно: борода широкая, шапка высокая, бархатная, жемчугом шитая, рубаха верхняя — из неведомой блестящей ткани, плащ красный, сапоги узорчатые, пояс золотой, а на поясе меч в ножнах, что камнями так и сверкают.

А вот вблизи князь оказался — не очень. В плечах перекос, глаз дергается, суставы пальцев раздуты и покорежены. Такой рукой меч не удержать.

Дедко князю поклонился… сдержанно. Мальца, однако, заставил — в пояс.

— Ученик мой, — сказал. — Помру, на мое место станет.

Первый раз он так — о Мальце.

Только без толку. Князь все равно всех выгнал и Мальца — тоже. Оставил только Дедку.

О чем говорили, ведун пересказывать не стал. Посадил Мальца травы растирать для зелий, а сам ушел куда-то и явился только к ночи, злой-презлой.

— Дедко, я голодный, — всё же не утерпел, пожаловался Малец.

Дедко зыркнул зверем, выскочил из клети, а когда вернулся, рявкнул:

— Со стола всё — прочь!

Малец поспешно прибрал всё со стола на ларь.

Только закончил, как появились княжьи челядины. Яств принесли — на десятерых. И не простой снеди, а, видать, с княжьего стола, потому что приправами пахло такими, коих Малец никогда не нюхал. Да еще стол льняной скатертью застелили.

Только вот воняло от челядинов страхом так, что даже этот диковинный запах перебивало. А Малец даже загордился. Видел, что не только Дедку боятся, но и его тоже. Пусть немного совсем, но то ли еще будет.

— Вот мне более делать нечего, как о твоем брюхе радеть, — проворчал Дедко, глядя на лопающего всё подряд Мальца. — Сам не мог холопов позвать?

— Ну я…

Малец хотел сказать: «Да кто ж меня слушать станет?»

Но понял: стали бы.

— Поешь и со мной пойдешь, — буркнул Дедко. — Думал: брать тебя, не брать, но вижу — пора. Скоро тебе силу принимать. Пора тебе поглядеть, каково это: Морене служить. И каковы есть власти-правители тебе поглядеть полезно. И как с ними управляться — тоже.

— Как будто земляной зверь выел, — пробормотал Малец, разглядывая лоснящиеся от влаги стены и вдавленные в почву круглые камешки.

— Не зверь, — отозвался Дедко. — Вода это. Река.

И верно. На дно похоже. Такое жарким летом бывает, когда речки превращаются в ручейки.

— А куда вода делась?

— Увели ее.

— Кто ж реку может увести, да еще подземную? — не утерпел старший из воев. Любопытный оказался.

— Ранешние могли, — снизошел до ответа Дедко. — Что тут допрежь жили. Были среди них… умельцы. Не нам чета.

— Ужель тебя посильней? — с уважением спросил гридень.

— Куда мне, — усмехнулся Дедко.

— Далеко еще? — недовольно проговорил князь.

«Вот нетерпеливый, — подумал Малец. — На руках несут, а он все равно ворчит».

Не нравился Мальцу князь изборский. Воняло от него. Болезнью, страхом, злобой. Как от больного старого зверя.

— Уже, — Дедко остановился, пропуская воев вперед. И Мальца придержал. — Здесь, княже.

Факелы высветили пещерку шагов полсотни длиной и чуть поменьше — поперек. Посреди — большой плоский камень. Вокруг — с дюжину поменьше.

Вои закрепили факелы, поглядели на князя.

Было их пятеро. Четверо — гридь, пятый — молодой совсем, безусый. Но странный. Старается глядеть гордо, будто сам князь, но уверенности в нем нет, и остальных вроде как побаивается.

— Бери! — коротко приказал князь.

И пятеро матерых набросились на шестого, молодого. Скрутили вмиг, раздели догола, опрокинули на большой камень животом вниз.

— Это что ж они творить будут? — Малец попятился, но был остановлен цепкой хваткой Дедки.

— Не они, — проскрипел ведун. — Мы.

— Ты, ведун, помни: никому ни слова! — строго произнес князь.

— Я — ведун, — хмыкнул Дедко. — Твои б не проболтались.

На лицах у воев выразилось: была бы их воля — порвали бы Дедку на четыре части. А потом каждую — еще на четыре.

Только воля — не их.

— Руки, ноги, голову держать, не отпускать, — велел Дедко воям. — Упустите — пропал ваш князь. Душа его в Ирий не уйдет. Здесь навек останется. — Потом ухмыльнулся: — Угадайте: из кого он тогда силу тянуть станет?

Князь захихикал. Ему понравилось. Вои еще больше помрачнели. Видать, представили, какой из их князя дух получится. Ох и злющий. Нет, эти не отпустят.

Дедко присел на большой камень, похлопал молодого по голой спине:

— Больно будет, — пообещал он. — Душу вынуть — не занозу. Но ты кричи. Госпоже моей боль да крики — любы. Малый, зелье давай!

Окунул палец в горшочек и проложил коричневую дорожку вдоль хребта меж лопаток.

Молодой закричал.

Малец ему посочувствовал. Он знал, что это за кашица. Похожей ему Дедко когда-то глаза запекал. Только вот зачем он молодому спину мажет — непонятно. Зелье это душу из тела никак вывести не может. Наоборот, от него, если с приговором правильным и в правильное время, душа только крепче в тело прорастает и открывает в нем то, что прежде затворено было. Вот как, к примеру, Мальцово умение в темноте видеть.

Но жжется оно знатно. Будто железо раскаленное. А Дедко — хоть бы что. Пальцем берет — не поморщится даже.

Дедко рисовал, молодой орал, но биться не мог. Пристращенные ведуном вои держали его крепко.

Старый князь глядел и слушал с неподдельным интересом.

Молодой умолк, когда Дедко дорисовал последний знак.

— Сомлел? — осведомился князь.

— Ушел, — строго сказал Дедко. И воям: — Всё. Отпускайте. Бездушные не трепыхаются. — И уже князю: — К Морене ушел. В Ирий отправлять я не умею, я тебя предупреждал.

— Да хоть куда! — махнул князь искривленной кистью. — Давай уже скорей меня — в него!

И распахнул рубаху, обнажая белую грудь, покрытую редким седым волосом.

— Ну это просто.

Дедко достал нож. Свой, ведуний. Но к удивлению Мальца, не тот, что душу вытягивает, а тот, который — жизнь.

Дедко воткнул ножик князю в грудь. Рот у того открылся, глаза стали какие-то удивленные… Но сразу потускнели.

Вои глядели настороженно. Предупрежденные видно, убить князя они не помешали. Но руки держали на мечах.

Дедко наклонился к груди убитого, пошептал чуток и медленно вытянул нож.

Крови не было, хотя попал нож точно в сердце.

Вои удивились. Малец — нет. Дедко у живых кровь заговаривал. У мертвых — еще проще.

— Эй, ведун, а этот чего? — спросил любопытный вой, что спрашивал о прежних людях. — Когда он встанет?

— Экий ты быстрый, — проворчал Дедко. — Ты когда на ногу отсиженную встанешь, и то она не сразу вес примет. А тут — тело целое. Да еще не чужое. Три дня не менее, пока встать сможет. А соображать начнет не раньше новолуния. Да и то вряд ли всё вспомнит. Помогать ему надо будет, подсказывать. Вы ж не дураки. Сами должны понимать.

— Да ясно всё, — пробасил один из воев. — Что ж не понять. Вот мне когда руку щитом сломали, я две седьмицы в лубках ходил, а потом наново меч держать учился.

— Вот и… — начал Дедко, но тут тело молодого содрогнулось, и гридни мгновенно вцепились в него, прижав к камню.

— Вы полегче, — недовольно проскрипел Дедко. — Это ж князь ваш. А еще лучше — отпустите его. Обряд не закончен. Новое тело душу держит слабо. Перейдет в кого из вас — станет двоедушцем. Я, понятно, лишнюю душу могу Морене отдать, да только какая окажется лишней, и сам не знаю.

Вои разом разжали руки и отодвинулись от камня подальше.

— Может, нам выйти, пока ты тут всё это… — предложил любопытный гридень. — Без нас справишься?

— Век без вас управлялся, уж и теперь как-нибудь, — проворчал Дедко, и вои быстренько убрались.

В пещерке остались Малец, Дедко, мертвый князь и живой непонятно кто. Малец разумел немного, видел и того меньше, однако в то, что Дедко перетащил душу старого князя в новое тело, он не верил. Неведомо как, но он точно знал: душа старого князя ушла. Совсем.

— Сюда подойди, — велел Дедко, кладя руку на затылок молодого. — Догадался, вижу. Молодец. Помоги-ка этого перевернуть…

Глаза у молодого были открыты. И пусты.

Но душа в теле была, Малец чуял.

— Это от муки, — угадал Дедко не высказанный Мальцом вопрос. — Когда мука сильней, чем человек вытерпеть может, суть его сама себе говорит: не мое это тело, и я — не я. Вот и с ним так же. А для чего надобно, сообразил?

Малец мотнул головой.

— А вот слушай, что я ему сейчас скажу… — Дедко наклонился пониже и проговорил повелительно, Силы подбавив: — Ты — князь изборский Мислав Сволота. Ты переродился в новое тело и будешь жить в нем еще сто лет. Я сделал это для тебя и потому ты мне благодарен будешь, добр и щедр. А теперь… Спи! — Дедко провел ладонью лицу молодого от лба вниз, закрывая тому глаза.

— Вот и всё, — сообщил он Мальцу. — Теперь того, — кивок на мертвеца, — сжечь, а этого — княжить.

— А примут его? — усомнился Малец.

Пусть он не разбирался в делах княжьих, но знал: хоть кого на княжий стол не посадишь. У каждого князя есть бояре, дружина, люд уважаемый. Не захотят — не примут. И четверо гридней, что были здесь и, похоже, поверили, что Дедко пересадил княжью душу в новое тело, других в том не убедят. А убедят, так еще хуже. Не пойдут люди за тем, кому Морена новую жизнь подарила. Знают, какую цену хозяйка за помощь берет. Она ж Госпожа Смерти, а смерть забирает всё. Без остатка.

Дедко захихикал.

— Уже приняли, — сообщил он. — Это ж не кто-нибудь, — ведун похлопал спящего по животу, — а сын его урожденный. Пусть от девки теремной, но других не осталось. Вчера Мислав его признал и наследником своим назначил. И вся старшая гридь и бояре изборские в верности наследнику поклялись. Ох и хитрый был Мислав изборский. А уж кровь лить как любил… Госпоже такие любы.

— Сын его? — Малец удивился. — И это он — природного сына? К Госпоже? Не пожалел?

— Князья — они такие. Запомни, малой. Если сын для них, что мясо для волка, то мы с тобой кто? Всё. Зови дружинных. Скажи: кончено. Теперь нам только плату получить и — домой.

Малец кивнул, сделал шаг… Но не выдержал, обернулся и всё же спросил:

— Дедко, а ты бы мог? На самом деле, а не притворно?

— Душу перенести? — Дедко покрутил головой туда-сюда, хрустнул шеей: — Мог бы, да. Но зачем? Иди уже, рассвет скоро.

И Малец отправился за воями.

Но подумал при этом вот что: не только у князей такая повадка волчья. Ведь его, Мальца, отец родной тоже, считай, Морене отдал. И даже не за жизнь, а за жалкую горстку серебряков, на которые даже пару овец не купишь.

Вот она, порода людская. Скорей бы уж ведуном стать и от рода людского отойти. Навеки.

[1]Отмечу, что старинное значение этого слова было другим. От «волочить». А негатив, предположительно, возник от прозвища разбойников, промышлявших на волоках.

Глава 8

Глава восьмая

Малец сравнялся ростом с Дедкой, когда встретил четырнадцатую осень. Вытянулся за лето. Нескладный, длиннорукий, тощий, хоть лопал, считай, за двоих.

Рост ростом, а старый ведун по-прежнему кликал его малым и держал за несмышленыша.

Малец не спорил. Ростом они сравнялись, но не ведовством и не силой.

Малец Дедку даже полюбил. Страха в его жизни не стало меньше, но как-то пообвыклось. Да и сам страх стал другой. Голову не дурил, сил не отнимал, а напротив, делал мысль быстрее, а кровь — горячее.

Дедко жил господином. Никому не кланялся, кроме княжьего наместника, но даже ему даров не носил, а если помогал, то за плату. Ни богов Дедко не боялся, ни кормителей божьих. А когда пришедшие за помощью поминали Рода, Перуна или еще кого, только фыркал.

— Дурачье, — говорил он потом ученику. — Деревяшке губы кровью намазали и чают: деревяшка их убережет.

Малец знал, что Дедко сам — окормляет. Морену. Но не так, как иные божьи жрецы. Знал, что у Дедки с Мореной ряд. И даже догадывался, какой, ведь рядиться с Хозяйкой Нави об одном только можно.

Однако как Дедко ей служит, не ведал. Радовался только, что мимо него это проходит. Пока. Он ведь тоже — ее, пусть за Кромку и не ходил ни разу.

А тех, кто за Кромку ходит, Дедко тоже не боялся. Это они его боялись. Называли Дедку Волчьим Пастырем и в его угодья не совались.

А Малец уже знал: не только волками и иными зверьми Дедко помыкает. Вся нелюдь да нежить — под ним.

Два года назад Малец, еще совсем глупый, обнахалившись, завел смердьи сказки про навей да полуденниц, коими стращали друг друга братья и сестренки в отцовом доме. Да еще поважничал: «заклятьями тайными» поделился.

Думал, коли брехня, посмеется Дедко, да и всё.

Дедко, однако ж, не посмеялся.

Послушал внимательно, даже еще и сам порасспросил. Обрадованный Малец выложил тут же и про леших, и про русалок, и про духов всяческих, все, что помнил, до кучи накидал.

Дедко дослушал, бровью не поведя, а потом взял Мальца за руку и повел в чащобу. Да прямо к лешему в нору.

Привел, посвистел по‑особому — леший и вылез.

У Мальца душа в пятки ушла, как увидел. Огромный, мехом, словно медведь, оброс. Да и с медведя ростом. Зенки круглые, красные, так и горят в темноте. Колдун рядом с ним — крошка. А уж о Мальце и говорить нечего. А вонь от страхолюдины!..

— Га! Ты! — ухнуло чудовище. (Малец так и подпрыгнул: ишь ты, по-людски разговаривает.) — Кушать? — и лапищу к Мальцу.

— Цыть! — цыкнул Дедко. — Я те дам! Мой!

— Га‑а‑а… — разочарованно проворчало чудище.

Но лапа убралась.

— Присядь, — велел Дедко, — пущай он на тебя поглядит.

И страшила послушно опустился на корточки, а Малец в очередной раз преисполнился гордости за своего хозяина. Одно дело — зверьми повелевать, а другое — нелюдью.

— Потрогай его, — приказал Дедко. — Да не бойся, давай, за шерсть подергай, ну! Во, вишь, теплый, живой!

Шерсть у лешего оказалась не грубая, как у медведя, а помягче. Наподобие лисьей.

Страшила терпел, пыхтел только.

— Кушать! — напомнил он.

Дедко порылся в сумке, достал завернутую в лист медовую лепешку. Страшила сцапал — какой быстрый, однако, — и сожрал. Морда стала довольная. Дедко же в нору заглянул, принюхался…

— Опять собак таскал! — сказал строго.

— Кушать! — отозвался лешак.

— Я тя! — Дедко замахнулся, страшила, оскалясь, отпрыгнул назад. На корточках он был аккурат в один рост с Дедкой.

— Помнишь, из Мшанки мужики вчерась приходили? — повернувшись к Мальцу, спросил ведун. — На энтого жалились. Просили: изведи нечисть.

Страшила еще более втянул башку в плечи.

— Гляди! — строго сказал ему Дедко. — Не балуй! — И ученику: — Пойдем, Малец.

— Ну, — спросил ведун, когда отошли подале, — страшный?

— Угу!

— Дурень! Энтого одни дураки боятся. А нам…

Малец насторожил слух. Но Дедко боле ничего не сказал. Все же по особому его молчанию Малец догадался: есть такие, кого и ведуну нужно бояться. Вот это жалко! Не выйдет, значит, всех сильней стать.

* * *

Бурый вздохнул: да уж. Есть кого ведуну бояться. Ох, есть. И каждому срок отмерен.

Но — не ему. Если только он, Бурый, решится. И не идти ему по той дорожке, по которой Дедко ушел. И Дедкин Дедко, о котором Бурый только один раз и слышал. Когда однажды Дедко взял Мальца за левую руку, положил на стол да рядом свою пристроил. Тоже левую, но без двух пальцев. Такие же култышки. Только две, а не одна.

— Мой‑то Дедко построжей был,– сказал тогда ведун. — А может, и не строжей. После сам решишь. Через три лета.

— Почему через три? — спросил тогда еще Малец, а не Бурый.

— Срок мой такой. Как уйду к своим, так и уяснишь: добрый я был иль злой.

— Как это уйдешь? — озадачился Малец. — Куда?

— Помру.

— Ты? — Малец удивился и испугался. — Рази ведуны мрут?

— Все мрут, — отозвался Дедко. — Но иные просто мрут, а иные уходят. Знамо куда.

— А куда? — с жадным интересом спросил Малец.

Дедко покачал головой.

— Ты ж ведун! — крикнул Малец. — Ты ж все знаешь!

— Знаю, — согласился Дедко. — Но я ж еще не помер.

— А я… А я… Никогда не помру! Вот! — запальчиво заявил Малец.

Дедко поглядел на него внимательно… и промолчал.

Потому что — ведал.

Глава 9

Глава девятая

В начале месяца травня, когда снег повсюду уже сошел, кроме вовсе лишенных света овражков, когда заструился под нежной березовой корой сладкий сок, Дедко повел Мальца в дальнюю сторону. Пешком повел, седла не признавал.

У Мальца в ту пору нога была целехонька, но поспевал за ведуном еле‑еле, хоть и умел по лесу ходить получше иного охотника.

Дедко пер, будто лось по весне. Напрямик, без тропок, по липкой, влажно чавкающей прошлогодней листве, по пружинистой хвое, шел, тьмы и света не разбирая, молча. Только что разок показал ученику мелькнувшую в разрыве крон синюю прибывающую луну:

— Притомишься — у ней силу бери.

Спали мало, в середине дня. И даже во сне перед глазами Мальца маячила белая спина Дедкина полушубка. Днем, ночью…

На третьи сутки Малец окончательно из сил выбился, ноги путались, цеплялись за всё подряд. Малец падал, вставал и снова падал, вымок весь, себя не чуял. На луну уж и глядеть перестал: без толку. В последний раз упал, решил: не встану. Уйдет Дедко, пускай.

Дедко вернулся, отыскал в темноте… да и огрел клюкой поперек спины. Враз силы у Мальца прибавилось.

Теперь ведун шел позади, а Малец трусил первым. Дедко то и дело его направлял. Словом, а чаще клюкой. Приговаривал:

— Меня земля сама носит. И тебя понесет. Сколь надо, столь и пройдешь. Ныне легко, ныне земля проснулась и всей грудью дышит. Чуешь как?

На седьмой день Малец уразумел, что есть «земля дышит». И сам с ней задышал. Тогда стало легко. Малец обрадовался и едва не побежал.

— Молодец, — похвалил Дедко.

И опять пошел первым.

Пришли на одиннадцатый день. Деревья вдруг отшагнули назад, и Малец увидал большую поляну. А на поляне — огороженную тыном избу. Тоже большую. Луна, полно округлившаяся, висела в небе, и в сизом свете ее отрок разглядел: на заостренных кольях тына надеты черепа. Звериные и человечьи.

Малец враз перетрусил, но Дедко уверенно подступил к воротам и забарабанил клюкой.

В ответ раздался свирепый лай и еще более свирепое рычание.

Не собачье — кого‑то покрупней собаки.

Дедко заколотил еще неистовей.

Поначалу по ту сторону никто, кроме бесновавшегося зверья, не отзывался. Однако время спустя бедлам затих и голос, не понять, мужской или женский, проскрипел:

— Кого лихо несет?

— Открывай, колченогая! — взревел Дедко, и псы за воротами вновь зашлись от ярости.

— Нишкнить! — прикрикнул на них тот же скрипучий голос.

Застонал отодвигаемый засов. Ворота, однако ж, остались неподвижны. Отворилась махонькая калиточка. Дедко пихнул Мальца вперед, тот с разбегу влетел в калиточку, запнулся и упал бы, кабы не сгребли его две мощные мохнатые лапы. Вонючий хищный дух жаром обдал лицо. Малец увидал над собой раззявленную пасть и заорал от ужаса.

— Брось, Топтун! Брось его! — раздался окрик, и медведь с очень большой неохотой отпустил отрока.

— Затворяй, любезная моя! — веселым голосом гаркнул за спиной Дедко.

Малец во все глаза глядел на распатланную старуху, шуганувшую мишку.

А старуха, подбоченясь, глядела на Дедку.

— Раскомандовался! — вороной каркнула она. — За чем пожаловал, старый?

— От те и здрасьте! — закричал Дедко еще погромче и веселее. — Мы с дороги, устали, а ты!.. Ни воды помыться, ни еды поесть. Пшел, мохномордый! — Дедко замахнулся клюкой на медведя. Зверь так и шарахнулся. Не клюки испугался, ясное дело, а ведуна. Этакую зверюгу не то что клюкой, оглоблей огреешь — не заметит. Здоровущий. Такого в лесу встретить — лихое лихо.

— Помыться вам… — проворчала старуха.

Иль не старуха? Малец никак не мог взять в толк, сколько ей лет. При луне‑то много не разглядишь…

— Помыться… Сама он сколь не мылась, а иные, знаш, вон и вовсе не моются — и ничё!

— Сёдни помоешься! — заявил Дедко. — Вишь, кого я привел? — Дедко подтолкнул Мальца наперед. — Видный отрок!

— Не больно‑то виден! — буркнула хозяйка. — Только визжать здоров. Мало не оглохла!

— В дом веди, старая! — повелительно сказал Дедко. — Хорош лясы точить!

— Да уж как прикажете, гости нежданные! — Старуха фыркнула и, поворотясь, пошла к крыльцу. Заметно прихрамывала. Колченогая.

Дом был старый‑престарый. И большой. В сенях на полке горела толстая свеча. Хозяйка взяла ее на ходу и похромала вверх по лестнице. Малец углядел: стены да перильца сплошь покрыты затейливой резьбой и черным‑черны. Закопчены, что ли?

— Холодно у меня! — недовольно сообщила старуха.

— Ничё! — бодро отозвался Дедко. — Отрок протопит, коли дрова есть.

— Дрова есть, да печь холодна!

— Ничё! Он у меня мастак!

Малец слушал эти речи и чуял: за обычными словами что‑то упрятано. Словно бы и слова эти заранее сговорены, кому что сказать…

Что‑то мягкое прижалось к ноге. Малец аж подпрыгнул от неожиданности. И застыдился, углядев кота. Кот, черный, жирный, пушистый, тоже шарахнулся от Мальцева прыжка и фыркнул недовольно.

Старуха тем временем отворила новую дверь, впустила Дедку с учеником в просторную комнату, поставила свечу.

— Ну, мастак, счас печь топить будешь! — обратилась к отроку. — А там и в баньку. То я сама. Мое дело!

— Твое ж! — поддакнул Дедко.

Тут отрок разглядел хозяйку получше. Разглядел, да не много увидел. Власы, то ли седые, то ли пыльные, — как мех линючий. Платье — ворох тряпья. Не скажешь даже, худа или телиста. Лицо в саже да земле, только и видно, что нос горбатый, ломаный да глаза черные.

В сказках смердьих такими ведьмы виделись. Но Малец помнил ведьму. Она была не такой. Страшной, но по-другому. Однако Малец нутром чуял: эта — похуже ведьмы. Пострашнее.

— Мышеед, — сказала карга коту, — удружи, милай, сведи мастака к дровам. Да покажи, что где. — И уже Мальцу: — Иди, он те все покажет. — И ловко сощелкнула нагар длинным ногтем.

Малец покосился на Дедку. Тот кивнул:

— Слушай ее, она — хозяйка.

Черный кот призывно мяукнул с лестницы.

— На‑ка. — Хозяйка вынула вторую свечу, запалила и всунула в руку Мальцу. — Ить ноги переломаешь, будешь как я шкандыбать.

И захихикала.

Свечка оказалась теплой на ощупь, словно ее грели в ладони.

Кот с мурчанием поскакал по ступеням. Внизу остановился, подождал. Малец шел по пустому темному дому, вдыхал пыльный, тяжелый дух его и гадал, чей он? Кто строил? Для чего? И ведь крепко строил!

А умный кот и впрямь привел к печи. Да какой печи! В широкий ее зев Малец мог войти, едва наклонясь. И поленница рядом. Малец скинул полушубок, взял топор. Ах, какой топор! Шершавое топорище так и приросло к ладони. Только вот легок.

Поставил Малец на колоду чурбан. Для начала поменьше, примериться. Топорище длинное, непривычное. Махнул — и чурбан пополам. Будто не топорик в руке, а тяжеленный колун. Да еще в колоду врубился на три пальца.

И пошло. Топор летал, как и не железный, почти не утруждая руку, а уж рубил!…

Ясное дело, не простое орудие. Жалко, у Дедки такого нету. Стянуть бы!

Наконец решил Малец, что дров довольно. На растопку хватит, а уж как такая пещь разойдется — в нее хоть цельные бревна пихай.

Печь оказалась огромна. У наместника в тереме и то поменьше.

Разгоралось туго, хоть Малец и сделал все как надо. Перед тем как за огнем сбегать, ладони к ней прикладывал, слова правильные говорил, добра просил, как положено.

Долго не просыпалась печь. Должно, давно не топили. Малец вдосталь дыма наглотался, пока раздул. Наконец печь уступила, зашлась, загудела басом, по-великаньи. Дрова вспыхнули ярко, озарив весь огромный залище. Дым горький враз вверх утянуло. Теперь можно и оглядеться.

А глянуть было на что.

Поперек зала — три длинных стола. У столов — сиденья. Да не лавки, а высокие кресла с гнутыми спинками. Малец таких и не видал никогда. На пробу Малец уселся в одно из кресел — не впору оказалось. Ноги до пола еле доставали.

Хозяйкин кот недовольно мяукнул. Не понравилось, что отрок в кресло уселся. Малец погладил резные потертые поручни. В углублениях — остатки лака. Дуб однако. Старый‑престарый.

Вдруг почудилось Мальцу: полон зал. Сидит за длинными столами прорва мужей. Все — оружные. Пьют, кричат, песни орут…

Кот снова мяукнул недовольно, царапнул по штанине. Малец очнулся. По черным стенам гуляли черные тени. Пламя в печи пылало и ревело, вытягиваясь к дыре дымохода. Малец встал да принялся одно за другим вбрасывать в печь поленца. Сбоку бросал — к самой печи от жара уже и не подойти.

— Верно старый сказал: мастак! — раздался рядом скрипучий хозяйкин голос.

Припадая на ногу, она обошла отрока, приблизилась едва ль не к самому зеву. Малец оторопело глядел на хозяйку: та даже лица от жара не прикрыла, только щурилась. Черный котяра сиганул ей на плечо и тоже уставился в середку огненного вихря. Так они и стояли, кидая на дальнюю стену скрюченную, на них не похожую тень.

Потянуло паленым волосом. Кот задом, неловко, не по‑кошачьи, соскочил на пол, отбежал от огня. А хозяйка всё стояла. Неумытое лицо ее само походило на головешку. Красное от близкого пламени, будто тлеющее изнутри.

Неторопливо, будто бы нехотя, ведьма отодвинулась от очага, повернулась:

— Исть хочешь?

Малец кивнул. Дедко в пути кормил не по обычаю скупо.

— Пошли.

Шибко, хоть и хромая, хозяйка засеменила прочь из зала, воздух в котором уже заметно прогрелся. Малец метнул напоследок несколько полешек в печь и побежал за ней.

В комнате сидел Дедко и дул из деревянной кружки приправленный мед. Медовый дух плавал в воздухе. Малец сглотнул. Дедко покосился на ученика, подмигнул. Видать, затеял что‑то. Мальцу, однако, Дедковы затеи известны. Страх холодком прополз по спине. А может, и не страх вовсе, а просто захолонула вспотевшая от работы и печного жара спина: полушубок‑то внизу остался.

Хозяйка сняла с полки такую же, как у Дедки, кружку, заглянула в нее, вытрясла мусор, еще раз заглянула, хмыкнула и налила черпаком из бочонка.

— Пей, малый, чтоб сердце не упало! — напутствовала она, вручая кружку отроку.

Мед был пряный, сладкий. После первых же глотков голова приятно закружилась.

— Не налегай, — посоветовал Дедко.

— Цыть! — перебила его хозяйка. — Не встревай! Мое дело! А ты, мастак, пей сколько хочешь!

Ведун, к удивлению Мальца, не осерчал на окрик, а молча припал к кружке.

— Пей, малый! — Хозяйка потрепала отрока по голове, одарила улыбкой. Зубы у ней оказались вовсе не старушечьи — ровные, белые, как молоко. Так и взблеснули. — Пей веселей! — и заковыляла прочь.

— Чой‑то она хромает? — поинтересовался Малец.

— Чой‑то ты разговорился! — шикнул Дедко. — Сказано: пей да помалкивай!

Глава 10

Глава десятая

Хозяйка вернулась не скоро. Дедко успел осушить две кружки да принялся за третью. Отрок налить себе не решался, так сидел, блаженствуя от внутреннего тепла. Голод от меда притупился, потянуло в сон.

Неровный хромой топоток вывел его из дремоты.

— Пойдем, мастак! — Хозяйка дернула его за рукав.– И ты, старый, пойдем! Пособишь.

— Эт не мое дело! — отмахнулся Дедко, тоже порядком разомлевший.

— Твое иль не твое, а одной мне не управиться! — сварливо заявила хозяйка. — Разок пособишь — и гуляй.

Дедко, недовольно ворча, поднялся, скинул полушубок, потащился следом.

Банька, не в пример всему дому, оказалась невелика — поперек шагов двадцать. Но хороша. Даже пол не земляной, а из досок просмоленных.

— Сюда сядь! — приказала хозяйка Дедке, поставив сальную свечку на полку повыше. — А ты, мастак, скидай одежку, счас я вернусь.

В баньке тоже была печь, но маленькая, с каменьями для пару и здоровенным, вделанным прямо в печь котлом под крышкой. Малец проворно разделся — в баньке жарко. Дедко на него не глядел, делал вид: что будет, его не касаемо. Малец прошелся по мокрому деревянному полу, заглянул в кадушку, потрогал холодную водицу. У двери на стене висели дубовые венички.

Воротилась хозяйка, принесла два ушата. Вместо прежней одежды на ней теперь был кожаный длинный передник на голое тело. Порченая нога — в деревянных лубках, здоровая — голая. Руки у хозяйки оказались по-мужски мускулисты. Капли пота прочертили полоски на грязном лице.

Подковыляв к котлу, хозяйка голой рукой, бесстрашно, скинула горячую крышку. Вверх прянул пар.

Подхромав к Мальцу, оглядела его пристально, как ощупала.

Отрок незнамо от чего смутился.

— От и добро, мастак, — скрипучим голосом выцедила хозяйка. — В саму пору тебя привели. — И Дедке: — Давай, старый, пособляй. Не забыл, как надо?

— Што забывать‑то… — проворчал ведьмак, поднимаясь и берясь за один из ушатов.

— Ты стань тут, — велела хозяйка Мальцу. — Да стой смирно!

Черпаком она вмиг накидала во второй ушат. От воды в нем густо поднимался пар. Малец про всякий случай отодвинулся, не ошпариться бы ненароком.

— Смирно стой, сказано! — крикнула хозяйка.

И вдруг с невероятной быстротой подхватила ушат и опрокинула кипяток прямо на голову Мальца.

И прежде чем отрок успел сообразить, что произошло, прежде чем он успел даже вскрикнуть, с другой стороны на него обрушился поток ледяной воды.

Малец застыл ни жив ни мертв. Даже язык у него отнялся.

— От молодец добрый, — похвалила хозяйка. — Ну, старый, иди теперь, боле не надобен!

Малец опасливо ощупывался. Потрогал лицо: больно, но ничего. Кожа не сошла, пузыри не вздулись.

Теплая вода струилась по смоленому полу, с ворчанием уходила в круглую дыру.

— Ай не боись! — закричала хозяйка. — Цел‑целехо‑нек!

Она ухватила Мальца за щеки, приблизила лицо в грязных потеках. Глаза у ней стали шалые.

— Вон в прежние времена, — страшным шепотом прошипела она, — таких, как ты, само в котел сажали.

— И что? — с дрожью в голосе спросил отрок.

— А по‑всякому! — Хозяйка захихикала. — Кто сварился, а кто, вот как я, — три века живет не тужит!

— Три века! — ахнул Малец. — Врешь!

— От за такие слова надо б тебя точно в котел! Да сваривши — и съесть! Ам! — Она клацнула крепкими зубами. — Да уж больно грязен — варить. Сперва отмыть! — и захохотала.

— А сама‑то… — пробормотал Малец.

— Ах ты цуцик! — оскалилась хозяйка. — Думаешь, я мясца человечьего не едала? Да получше твоего! — Она больно дернула Мальца за причинное место. — Еще рот откроешь, скажу старому, что сбежал, а сама тебя в дубову клетку посажу, откормлю, да и съем!

Малец от ее грозного голоса еще сильней задрожал да попятился.

— Ну‑ко, сядь! — Хозяйка толкнула его на лавку. Подкинула полешко в печь, достала длинные ножницы.

Малец шарахнулся, но хозяйка сцапала его за власы:

— Сидеть, малый!

Забормотала невнятно, отхватила прядь да бросила в огонь. Вторую — прямо на пол и притоптала ногой. Третью — снова в огонь.

Так, приплясывая да приговаривая непонятные слова, она быстро щелкала ножницами, пока не обстригла порядком отросшую шевелюру Мальца. А после за ногти принялась. Покончив и с этим, разложила отрока на лавке, окатила водой, на этот раз просто горячей, и принялась охаживать в два веничка. В последнюю очередь вымыла остриженную голову, окатила холодной водой да, завернув в льняное полотнище, выставила из баньки вон.

Сидя в темноте на лавке за дверью, Малец слушал, как хозяйка, стучит и фыркает под плеск воды. Хлесткие удары сменялись бормотанием и топотом. Или повизгиванием вовсе уж звериным.

Прискучив ждать, Малец вслепую пошарил вокруг, нашел кувшин с теплым травяным чаем и выхлебал весь, пока ведьма куролесила в баньке.

Распахнулась дверь, и в облаке пара и розового света явилась замотанная в лен хозяйка. Сразу сунулась к кувшину и, обнаружив, что пуст, недовольно заворчала. Однако ж нашелся еще один кувшин, а под столом — корзинка, полная всякой снеди.

Но разглядеть еду Малец не успел. Хозяйка цыкнула, и свеча, дотоле горевшая в баньке, погасла. Отрок забеспокоился, привстал, но хозяйка нажала ему на плечо:

— Сиди! Я тя вижу, а тебе меня — без надобности! — и запихнула ему в рот кус теплого мясного пирога. Тут только Малец понял, до чего голоден. А пирог‑то вкусный до невозможности. За пирогом последовала другая еда, да под питье хмельное сладкое. Отрок ел, и ел, и ел, пока живот не раздулся.

Накормив его, хозяйка взялась есть сама. Ела шумно, чавкая и хлюпая. Малец слушал, слушал да и задремал от тепла и сытости…

И свалился с лавки, больно ударясь плечом.

— Ты что? — раздалось в темноте, пока отрок спросонья соображал, где он и что. — Чего балуешь?

— Упал вот, — пробормотал Малец, потирая ушибленное место.

Пошарил в темноте, отыскивая простыню, но ткань выдернулась у него из пальцев.

— Обойдешься, — заявила хозяйка. — Теперь не застынешь.

В рот ему ткнулся край посудины. Да не кувшина глиняного — гладкий край, твердый. Малец нечаянно стукнул о него зубами, и чаша зазвенела. А питье оказалось горькое, с неведомым тухловатым запахом. Отрок попробовал отпихнуть чашу, но цепкая рука охватила его плечи, мягкий горячий зверек прижался к шее. Малец оттолкнул его рукой, задел за сосок и сообразил: не зверек это, а ведьмина грудь.

— Пей! — фыркнула ему в ухо хозяйка.

Густая жидкость из посудины с гладким краем потекла по подбородку. Малец глотал, а мягкая молочная грудь ерзала у него на плече, затуляла ухо. Отроку вспомнились ровные и блестящие хозяйкины зубы.

Посудина опустела, и хозяйка отпустила Мальца, отошла. А тот вдруг обнаружил, что тьма вокруг уже и не тьма, а сумрак зеленовато‑синий, в котором видятся очертания предметов и фигура ведьмы, испускающая зеленое, как у светляка, свечение. Малец поднял руку, и его рука тоже оказалась зеленой, самосветящейся.

Хозяйка, монотонно бормоча, раскачивалась на одной ноге. Зеленый свет трепетал вкруг нее, наподобие тонкой ткани. Вдруг она подпрыгнула, как укушенная, выхватила невесть откуда бубен, замахала рукой, точно крылом, затряслась. Власы ее вспушились облаком, частый стук пальцев по твердой коже смешался со звяком бубенцов.

— Ой‑ба! Ой‑да‑ба! Гу‑у‑у! — подвывала хозяйка. — Шемсь, шемсь, хар‑хар, у‑у‑у!

Припадая на хворую ногу, она вертелась и взвизгивала, а зеленый свет мерцал, как крылышки мотылька.

— Кавала, ойба‑да, шемсь, шемсь, гу‑у‑у! И‑и‑и‑и!..

Босые пятки неровно и часто шлепали по полу. Медно рассыпался бубен.

Малец впал в оцепенение. Только глядел, как разгорается в комнате синий навий свет. В нем померкло зеленое свечение тел, зато стала видна сама хозяйка — мертвеннокожая приземистая женщина со вставшими дыбом волосьями, с раззявленным ртом, подпрыгивающая по‑птичьи, трясущая телесами. Голос ее выкрикивал неведомые слова, пальцы колотили в маленький черный бубен. Вихрем моталась она по комнате, словно не было лубков на ее ноге, моталась, сотрясалась, ляскала зубами. Малец еле головой успевал вертеть.

А она разыгралась не на шутку. Пихнула Мальца в спину так, что тот слетел с лавки на пол, на карачки. Разбуянившаяся хозяйка перемахнула чрез него, захохотала, вспрыгнула прям на спину Мальца, больно ударив пятами, соскочила, подхватила на ноги, завертела вкруг себя.

А он и вовсе перестал соображать, только кряхтел да охал. Комната вертелась каруселью, хозяйка вопила, бубен тарахтел, свет неведомый горел все ярче…

Хозяйка притиснула Мальца к стене, схватила за подбородок, вздернула его голову вверх, схватила зубами за горло и сжала так, что дыхание остановилось.

Малец затрепыхался, хозяйка разжала зубы, отпустила… и вдруг цапнула, резнула клыками, как собака, прокусив кожу до крови. Малец пискнул, но, прижатый к стене, и ворохнуться не мог. Хозяйка фыркнула, провела языком, широко, от ключицы Мальца до уха, слизнув кровь. И опять подхватила, закружила, заражая своим неистовством. Малец и сам не заметил, как тоже начал покрикивать да попрыгивать в такт рывкам и уханью бубна.

Хозяйка взвизгнула, бросила отрока, прыгнула на лавку, оттуда — на стол, топча остатки снеди, а со стола, растопырив ноги, махнула прямо на плечи Мальца, сжав пятами его бока, а руками — голову. Малец от ее тяжести едва не грянулся на пол, но устоял как‑то. А хозяйка заголосила уже обычными словами:

Ах конек ты мой конек!

Ладный коник‑быстроног!

Острые копытца!

Ты лети как птица!

И от ее песни Малец тяжелым прискоком пошел вокруг стола, а хозяйка пинала его, елозила у него на шее, подпрыгивала и распевала.

— На волю, на волю, на вольный воздух! — завопила она, и ошалевший отрок кинулся к двери. Они выбежали в сени, причем всадница едва не расшибла голову о притолоку, из сеней — во двор. Во дворе белый огонь померк, осталось лишь зеленое свечение тел. Разгоряченные подошвы Мальца охладила сырая земля. Медведя во дворе не было, только собаки. Лохматые, ростом с годовалое теля псы с лаем запрыгали вокруг них. Хозяйка вопила и лупила Мальца пятками, и он, тоже войдя в раж, носился кругами, вприпрыжку, оскальзываясь на мокрой земле.

Хозяйка вдруг сиганула вниз. Малец от толчка кубарем покатился по земле, а когда опомнился, то увидел, что ведьма, стоя на четвереньках, совокупляется с кобелем, а второй вертится тут же и тоже норовит пристроиться. Земля под Мальцом раскачивалась, а черепа на частоколе, обернувшись, глядели сверху и смеялись.

Хозяйка вскочила, отпихнула кобеля, подбежала к Мальцу, мокрая, грязная, опять взобралась на плечи, пинками подняла и погнала обратно в дом. Да еще вверх по лестнице. Наверху соскочила, и Малец в изнеможении повалился на пол. Последнее, что услышал, — невнятное скрипучее пение и позвякивание бубна.

Пришел в себя он тоже под скрипучее бормотание. Малец лежал на чем‑то мягком, а хозяйка сидела на корточках около. Голая, но тело больше не светилось. Зато горела сальная свечка.

Не переставая бормотать, она запихнула Мальцу в рот кусочек соленого кровоточащего мяса и тут же, приподняв ему голову, влила горького травяного настоя. Малец наконец‑то разглядел ее лицо. Нет, не старуха, но и не сказать, что молода. Не красивая и не уродливая. Непонятно какая, но не похожая ни на одну из виденных Мальцом женщин.

От питья Малец опять «поплыл», зато ноги перестали болеть. Хозяйка между тем встала над ним на четвереньки и тихонько заскулила. Мальцу казалось: она раскачивается вместе с полом и комнатой, и только черные затененные глазницы — неподвижны.

Хозяйка на четвереньках же начала пятиться. Отвисшие груди проволоклись по животу и ногам Мальца. Поскуливая и повизгивая, ведьма принялась вылизывать ему пах. Сердце отрока ударило, дважды подпрыгнуло и остановилось. Он перестал понимать: жив или умер. Чувствовал только жаркий мокрый язык да то, как распирает изнутри.

Сердце не билось, но грудь и плечи будто раздались. Малец хотел спросить: что с ним? Но в горле заклокотало рычание. Невиданная мощь толкнула вверх. Малец вскочил… и тут же повалился на карачки. Стоять на ногах стало трудно. Тут Малец глянул на свои руки и ужаснулся. Толстые, как корни старого дерева. Жесткий бурый волос, густой, как мех, ладони — с медвежью лапу. Четырехпалые, с желтыми кривыми когтями. Но все же ладони, а не звериные лапы.

Впереди маячило‑белело бабье тело. Оно как-то уменьшилось, умалилось…

Ноги толкнулись сами и бросили вперед. Когти рванули шкуру на полу. Хозяйка обернулась, глянула снизу, из-под руки, и прижалась к полу. Лицо испуганное.

В горле опять родилось рычание, хозяйка поспешно задрала зад, и чужое мохнатое могучее тело рванулось вперед, упало на нее сверху. Окостеневший уд воткнулся с маху, как рогатина. Хозяйка заверещала. И завыла, когда бушующее внутри мохнатого тела пламя скрутилось до копейного жала и выплеснулось красным огнем в самое нутро.

И враз сгинул могучий зверь. Мощь покинула Мальца, он соскользнул с бабьей спины и вытянулся на замаранной шкуре.

Хозяйка тоже легла рядом, повернула к себе его голову, поцеловала мокрыми, солеными от крови губами.

— Бурый, — прошептала она. — Ты — Бурый!

Малец враз ощутил: так и есть. Могутное имя. Страшное. Его.

— Быть те Бурым отныне! — Хозяйка прижималась к нему, ластилась. — Не забудь меня, грозный. Не забудь, кто тебя нарек!

— Нет, — хрипло сказал Малец. Нет, не Малец. Бурый. — Не забуду, тебя, навия. Коли не забоишься.

Кромешница вскрикнула радостно, захохотала, набросилась, затормошила, разожгла и соединилась с ним уже в человечьем облике. Вышло совсем не так, как прежде. Но хорошо.

Однако ж навия баловала его, кормила, поила, плясала для него, уже не хромая, и нога без лубков.

Бурый, подивился, куда делась ее колченогость:

— Где ж хромота твоя?

— Нету, избавитель! — Кромешница захихикала, завертелась, а потом зажгла еще целых три свечи. Чтобы увидел Бурый, как помолодела она, и порадовался.

И он порадовался, не зная еще, что взяла навия его юность. Себе взяла. Вытянулась ею вся из-за Кромки, явилась в людской явий мир.

Но после, узнавши, не обиделся. Потому что к тому времени брал то же у других. Научился.

Утром ведьма вывела его к Дедке.

Меньшим показался ему и ведун. Много меньшим, чем ране.

А Дедко ухмыльнулся широко.

— Ну? — спросил.

— Бурый! — сказала ведьма. — Бурый он! Чуешь, старый?

— Ох, чую! — Дедко прикрыл ладонью глаза и попятился.

Но то был притворный страх. Не скоро еще сравняется с ним ученик. А когда сравняется, Дедки уж в сем мире не будет. Так установлено.

Ели в огроменном зале, где Бурый давеча печь топил. Он сидел за длинным столом, в центре. Справа — Дедко, слева — хозяйка. Да та не столько ела, сколько прислуживала. Подкладывала Бурому, подливала, вилась вкруг него ужицей.

— Пей, любезный, ешь, любезный…

И он наворачивал. Добрая еда, а питье — и того лучше.

— И как ты, мать, зелье духмянишь? — спрашивал по третьему разу Дедко. — Чисто июльска роса!

— А то! — Хозяйка расплывалась улыбкой.– Мне лешак тутошний сам корешочки‑травки тягает, а уж варить‑дарить за сто лет научилась. Хошь, такое зелье сделаю, старый, что юнаком обернешься? Али такое, что козлом толсторогим заделаешься, ась?

Дедко захихикал.

— Не, — сказал, — молодым мне навроде ни к чему. А уж козлом, так тут твое зелье против меня слабо!

— Спробуем? — сощурилась ведьма. — Я теперича молоденькая, надоть третьего кобеля завесть!

Дедко отставил чарку, запустил персты в нечесану бороду, тоже сощурился… и сложив из изуродованной руки кукиш, наставил на хозяйку.

— Нутко, мать, зачинай плясать! Подолом крутить, меня веселить! — пропел он высоким голосом. И застучал правой рукой по черным доскам, так же припевая:

Ой‑хо! Ой‑хохо!

Скачет милка высоко!

Высоко‑высоко!

Милка черноока!

Личко красное!

Губки ласковые!

И к изумлению Бурого, навия тотчас принялась кружить да подпрыгивать на месте пьяным тетеревом. А лицо у нее стало злое‑презлое. Дедко же поколачивал по столу шибко и весело да подпевал:

Ой‑хо! Ой‑хохо!

Скачет милка высоко,

Легки ножки пляшут,

Нету милки краше!

Наконец хозяйка изловчилась совладать с руками‑ногами да сотворить противные чары. Пыхтя и отдуваясь, она плюхнулась в деревянное креслице и злобно плюнула в сторону обидчика. Не достала.

— А ты мне подначки не кидай! — ухмыльнулся ведун. — Я те не мужик черный.

— Сподтишка меня достал! — обидчиво прохрипела навия. — Другой раз ужо поплачешь!

— И другой раз, и третий! — Дедко захихикал. — Ладноть, чё нам с тобой пихаться, праздник губить? Пошутил я. Посчитаемся, не серчай!

— Ыть тебя, старый! — Хозяйка махнула рукой. — Посчитаемся! Уймись! За него от, — кивок на Бурого, — все долги с тебя вон на сто лет вперед!

Встала, обняла голову отрока, проворковала на ушко:

— Пусть энтого Дедку лиховина пожрет, брось его! Останься со мной! Нежить тя, холить да ласкать буду, как никто!

— Чё, шепчет с ней жить? — поинтересовался Дедко. — Ты ее слушай‑слушай, так бестолком и помрешь. Да я ить тебя и не оставлю! — Встал, поклонился: — Благодарю, Хозяйка, за угощенье да наученье. Время — в дорогу, к своему порогу.

Малец, ставший отныне Бурым, сообразил: не навию он благодарит, а истинную свою Хозяйку.

— Пойдем, малый! — бросил Дедко и вышел в сени.

Бурый встал. Навия фыркнула, обняла его, прижалась мяконько:

— Приходи ко мне, слышь, приходи! Как надумаешь, только в лес выдь да меня вспомни. И ступай, куда ноги ведут. Без дороги ко мне и придешь.

— Малый! — донеслось уже со двора. — Сколь тебя ждать!

Навия еще крепче прижалась, присосалась губами к губам, но оторвалась почти сразу, явно нехотя.

— Старый козел! — проворчала. И тут же ласково добавила: — Не забывай меня, Бурый, слышь, не забывай!

— Не забуду! — пообещал он, не лукавя.

Когда ступил на залитый весенним солнцем двор, Дедко был уже за воротами. Черепа на кольях понуро глядели в стороны.

Пока шел через просторный двор, услыхал позади топоток. Повернулся — и обомлел. Тяжким скоком летел на него ведьмин мишка. Отрок перепугаться толком не успел, как вскипело внутри властное, толкнуло вперед. А мишка встал на задние лапы, передними над головой затряс. Кобели с боков подскочили, залаяли. Тут до Бурого дошло: провожают его.

— Сядь! — махнул он мишке.

И зверь, рыкнув, упал на четыре лапы, пихнулся огромной башкой. Бурый запустил пальцы в жесткий клочковатый мех. Один из кобелей тут же взгромоздил лапы на медвежью холку, лизнул Бурого в лицо.

— Брысь, шелудивые! — гаркнул из-за ворот Дедко. — Сколь мне ждать, малый?

Звери отпрянули, а Бурый, махнув на прощанье дивному дому, потрусил за ведуном, туда, где пел встревоженный весной лес.

Когда Бурый оглянулся, не было уже ничего: ни ограды с черепами, ни ворот, ни дома за ними.

Но он знал: захочет — дорога откроется. А он захочет. Судьба у него — по Кромке ходить. И за Кромку.

Глава 11

Глава одиннадцатая

— Зима люба, да, зато летом мне вольнее, — Дедко уселся на пень и принялся собирать веничек. Раньше Мальца припряг бы, но теперь Мальца нет. Есть Бурый. И теперь жить им бок-о-бок следует сторожко. Бурый ныне — как подросший кобель, у которого сила наружу просится, тянет спробовать вожака на клык.

Умом Бурый понимает: дурное это. И опасное. Прибьет его Дедко, коли пожелает: хлопнет в ладоши — и дух из Бурого долой. Но — тянет.

Дедкой Бурый старого только в мыслях зовет. Вслух — нельзя. Вслух — как все величает. Ведун. Или по промыслу: Волчий Пастырь. Бурому таким не быть. Он — иной. Дедко зверью господин, а Бурый зверью — страх.

И не только зверью.

— Почему летом вольнее? — спросил Бурый. — Тепло потому что?

Если ты ведун, страхов смердьих, зимних: голода, стужи, набега — у тебя нет. Но тепло, оно всякому телу приятно.

— А то мы с тобой зимой шибко мерзнем, — Дедко захихикал.

Верно сказал. Мерзнуть Бурый еще Мальцом перестал. Как отдал палец, так и перестал. Холод чувствовал, но не как врага. В метель, в самую стужу, бывало, трудновато приходилось, но даже без огня они с Дедкой в лесу добре ночевали. В снегу. Это птичка мелкая на лютом морозе окоченеть может, а зверь — никогда. Если сытый.

— Тогда почему вольнее?

— Она летом дальше, — пояснил Дедко.

— Госпожа? — уточнил Бурый.

— Она. Госпожа моя Морена. И твоя тож. Но немного. На мизинчик! — Дедко захихикал. — Потому и не чуешь.

Когда Бурый стал Бурым и они с Дедкой от Мертвого Дома шли в свою избушку, Дедко Бурому растолковал, что с тем стало.

А стало так, что победил он навью, кромешницу, служку Моренову. И победить ее мог только тот, в ком особая сила жила. Волохова. Потому и нарекла его навья Бурым, одним из Волоховых имен. И мишку этим именем кличут, потому что сила у него такая ж. Не ярая, как у тура или зубра. Хотя тур с зубром тоже его, Волоховы. Все, что от земли — его. Звери, скот, змеи, даже лягухи. И Бурый. А дар кромешный Волоху не нужен.

— Люди говорят: Волох и есть Кромка, — сказал Дедко. И все, что до нее, и что за ней. Потому клятва Волоху что в мире, что в Нави одинаково крепкая.

— Люди говорят… — Бурый уловил подвох. — А ты?

— А я попусту не болтаю, — уклонился от ответа Дедко.

Он так частенько делал, когда говорить не хотел. Бурый привык.

Но разговор этот случился позже, а тогда, после навьи, Бурый другое спросил:

— А ты, значит, не победил навью, когда силу принимал?

Дедко хмыкнул, похлопал Бурого по плечу:

— А я юнаком в Мертвый Дом не ходил. Я тебя привел, где твоей силе открыться, а мой Дедко — где моей. И так скажу: повезло тебе. И со мной, и с силой.

На том разговор тогда и закончился. Дальше — по крупицам вызнавал. Скупился на правду Дедко. А почему — не говорил.

Следующий раз разговор о навьях зашел, когда вода сошла и луга цветами осыпало. Дедко сам его завел. И не дома, а там, на живом лугу.

— Пора тебе, парень, навий народ узнать, — сказал Дедко, когда они, разувшись, вышли босиком на просторный пойменный луг и прилегли на мягкую травку.

Бурый удивился. Думал: навьи ж нелюди, в ночи им должно играть, а тут полдень. Подумал и сразу о том сказал. Мол, где кромешники, там холод и тьма, а не тепло и солнце.

Дедко не поленился, привстал и перетянул Бурого палкой поперек спины.

— Знаешь — молчи, — проворчал он. — Не знаешь — тем паче.

— Так я ж с тобой, не с людом, — пробормотал Бурый, почесав ушибленную спину.

— Запомни, бестолочь: нелюди и кромешники — то разное. Леший, вон, нелюдь. И мелочь всякая вроде домовушек, что в людских домах обитает, тоже нелюдь. Они в мире родились и миром живут. А что дух человечий им лаком, то кому он не лаком? Богам что ли? — Дедко хмыкнул. — Столько веков силой людской кормятся, что уже и от людей не отличить.

— А почему тогда — навьи, если в мире живут? — спросил Бурый.

— А почему вои княжьи княжьими зовутся?

— Так князь их окормляет!

— Ага. Что дружина у смердов, своих иль чужих, изымет, тем и кормится. Но князю непременно отделит. Потому что — княжья. Вот и навьи так: от людей кормятся и Нави навью часть непременно отделят.

— Нави? Самой Нави? Как это?

— Ну не то, чтобы самой… Тем богам, кто над ними заместо князя.

— А боги им что? Защиту?

— А то князь дружинников защищает, скажешь тоже.

— А разве нет? — удивился Бурый.

— Нет. Это дружина князя защищает, а не князь — дружину.

Удивил. Бурый думал: наоборот. А теперь ясно стало: прав Дедко.

— А зачем им тогда князю служить? — спросил он. — За прокорм?

— За Покон, — сказал Дедко. — На том мир стоит: есть люди, есть боги, а меж ними — князь. Испокон так было и так будет. Над людьми — князь, над князем — боги.

— А жрецы? — спросил Бурый.

— Люди непонятливы. Надо им растолковать, что боги хотят. Жрецы богов кормят, потому знают, чего боги хотят. Но вот скажут ли правду? Как думаешь?

— Когда как, — ответил Бурый, вспомнив, что даже ему от Дедки правды добиться непросто: — Получается: жрецы, они вроде псарей в княжьей псарне?

— Поважней, — сказал Дедко. — Но сходство есть. Однако о богах сегодня не будем. Все одно не поймешь. С навьями проще. Умолкни и внимай, говорун.

— Все они навьи повадкой схожи, — начал Дедко, устраиваясь поудобнее. — Кто в поле живет, кто в речках, а кто по лесам кроется. И ликом схожи, и повадкой, хотя полевые, полуденницы да луговицы, мне боле иных любы. Сисясты, жопасты, игривы: что с бабами, что с мужами, но мужи им желанней. Они ж как то поле, где живут, а поле семенем сеять след.

— И что, родят кого? — не удержавшись, спросил Бурый.

— Родят? Да как же! Они ж навьи! — Дедко поглядел на отрока как на дурня. — В семени сила, — сказал он. — Навьи без силы чахнут. А заполучат — рады-радешеньки. Но эти, полевые, не губят. Вот лесные или речные — те русалки. Уцепятся и тянут, пока неосторожного не иссушат. Но и русалки все же лучше, чем кикиморы.

— Чем лучше?

— Так красивые. Тем и манят. Ну да что болтать попусту. Солнце на самую вершину неба взобралась. Луговицы да полуденницы такое любят. Самое их время. Чую: непременно парочку ныне отыщем.

Поднялся и пошел. Да так, что не знал бы Бурый, где искать Дедкину спину, не разглядел бы.

Сам он тоже старался: ступал мягко, думать не думал, дышал миром вокруг, впустил его в себя, укрылся в нем. Может не так ловко, как Дедко. Ну как умел.

Дедко остановился. Знаком велел: присядь. И сам уселся, скрестив ноги, проговорил негромко:

— Пришли.

— Куда? — шепотом спросил Бурый.

— Туда глянь.

Бурый глянул. И не сразу, но сумел разглядеть в колышущейся траве и дрожащем воздухе два почти прозрачных силуэта.

И стоило ему их увидеть, как они налились плотью, превратившись в двух зелеватокожих статных дев с волосами цвета молодой травы.

Луговицы.

Они танцевали. Кружились, изгибаясь, то приникая друг к другу, то отстраняясь. Падали в траву, вскакивали-взлетали легко, как скачущие олешки…

Бурый засмотрелся и пока Дедко не пихнул, так и глазел, завороженный.

— Что, хороши? — спросил ведун.

— Дивно хороши! — и, озаботившись: — Не услышат нас.

— Они сейчас как глухари на току. Пока солнце на макушке мира, пляшут самозабвенно. А чего им бояться? Увидит кто — значит попался. Вон даже ты засмотрелся, дурачина.

— Попался? — Бурый сообразил, что в этом слове ничего хорошего для подсмотревшего пляску луговиц нет. — А что потом?

— Подманят и залюбят. Может досуха, а может и нет. Как повезет.

— И что, никакого от них спасу? — спросил Бурый, глядя на кувыркающихся в траве полудениц и размышляя: не попросить ли у Дедки разрешения — туда, к ним. И страшновато и хотелось ну очень.

— Отчего ж нет спасу? — Дедко поскреб бороду, выдернул волосок… И выбросил. Седой оказался, негодный. — А мы с тобой зачем? Волохи тоже. Луговые, они все — волоховы, даже те, кто симаргловы. Да многие могут пособить, кто силу имеет.

— То есть мне их волшба не опасна? — немедленно уточнил Бурый.

Опять удостоился взгляда: ты не дурак, нет?

— Ты берегиню мужеска Мертвого Дома отымел. Эти тебе — что белки соболю. — И внезапно: — А поймай мне одну!

— Как поймать? — озадачился Бурый.

— Как, как… Каком! — рассердился Дедко. — Руками!

Бурый поглядел на полудениц. Те перестали играть. Присели на корточки. Груди на коленках лежат, волосы распущенные лона прикрыли, с травой смешались. Бурый заметил: трава, на которой навьи играли, ничуть не примята.

Дедко выдернул из бороды еще один волосок, русый, пошептал на него, облизнул, подтянул голову Бурого, ухватив за ухо, и спрятал обслюнявленный волос у него в шевелюре.

— Теперь не учуют тебя, — сообщил он. — Давай, лови и тащи сюда.

— А ты мне что? — нахально поинтересовался Бурый.

— А я тебя за то научу как силу от ведающих и кромешных прятать.

— Так все равно научишь, — проворчал Бурый.

Но пал на живот и пополз к навьям. Самому хотелось их потискать. А может и еще чего.

Трава лезла в лицо. По щеке, щекоча, пробежал муравей. На влажный лоб уселся слепень. Бурый его придавил тихонько.

Остановился, когда подполз шагов на семь. Луговицы его не замечали. Чирикали по-своему. Как птички. Разглядеть их не получалось. Ту, что подальше, закрывала ближняя. А ее саму — распущенные волной зеленые волосы.

Бурый метнулся зверем, не вставая. Схватил.

Он ждал: испугается, станет вырываться, но нет. Луговая навья не испугалась. Напротив, прильнула, обнимая, будто обволакивая. Глаза желтые, солнечные, сама мягкая, манкая. А личико… Личико будто потекло, задрожало, словно отражение в воде… И неожиданный рывок — едва не выпросталась. Не ждал Бурый рывка. Не ждал, но не отпустил. Сдавил, навалился, пригнув, приник к округлившемуся рту, вдохнул жадно… И навья обмякла, даже как-то уменьшилась, будто усохла.

— Пощади…

Если бы не этот жалобный стон-всхлип, Бурый не удержался бы.

— Отпусти, не забирай…

Глаза круглые, как у совы.

— Не заберу.

Глянул: что вторая? Но той уже не было.

Правду сказал Бурый. Не себе навью полевал, Дедке.

Подхватил на руки (легонькая), понес.

— Вот, — сказал, ставя на ножки. — Сгодится тебе такая?

Навья увидела ведуна, дернулась сильней прежнего (но Бурый держал крепко), вскрикнула тоненько, запричитала:

— Нет, нет, нет… не отдавай… не губи… сам… сам… не отдавай… ты… твоя… не губи!

— Сгодится! — Дедко сцапал луговицу, выдрал из рук Бурого, буркнул: — Тебе не надо. Не время. Иди себе.

Вечером, когда заночевали уже в своем лесу, Дедко спросил:

— Жалеешь ее?

— Да, — не стал врать Бурый.

— Зря. Она б тебя не пожалела. То ж нелюдь.

— А мы кто? — спросил Бурый.

Дедко не ответил.

* * *

Бурый пошевелил палкой подернувшиеся серым угли. Теперь он знал ответ. Да что в том проку?

Глава 12

Глава двенадцатая

К боярской вотчине, невеликому, но крепкому городку на берегу Десны, подъехали к полудню. Дорога шла поверху, мимо щетинящихся стерней полей. Ниже, на заливном лугу, паслись мелкие грязные овцы. Пастушок помахал палкой вознице, тот в ответ поднял руку, пояснил:

— Племяш мой.

— Вперед гляди! — прикрикнул на него младший из дружинников, сидящий на краю телеги со стороны реки. — Мерин твой с утра кадь овса выжрал, а тащится как дохлый.

Кони самих воев топали налегке. Опаски не было и дружинники предпочли валяться на сене, а не трястись в седлах.

— Дохлые не ходят, — возразил возница.

— У кого как, — меланхолично заметил Дедко, приоткрыв один глаз.

Возницу передернуло, и он тут же щелкнул кнутом, понуждая мерина прибавить шагу.

Миновали ворота, вкатившись на площадь, на которой расположился небольшой рыночек. Старший из дружинных слез с телеги. Приехали. Боярский терем высился напротив.

— За мной давай, — сказал дружинник Дедке.

Тот не спорил.

Серебро за то, чтобы приехать сюда, он взял. Дальше как пойдет.

Встречал их боярин. Сам. Дородный, в годах, одетый по-домашнему — без брони и меча. За ним стоял молодой. Не из дружинных. Судя по богатой одежке и некоторому внешнему сходству, сын или близкий родич. Был он в кольчуге и при мече. Собой хорош: высок, плечист, кудряв. Глаза синие, нос мясистый, на руке браслет-змеюка. Мамка, похоже, из нурманов.

— Ты звал, я здесь, — сказал Дедко.

— Да, ведун, звал.

Голос у боярина низкий, тяжелый. И усталый. Речь медленная.

— Сын у меня младший… Умом возмутился. Двух холопов сгубил… Горла порвал… Зубами.

— Рычал? Выл? Силу явил?

— Все было, — подтвердил боярин. — И рычал, и кусался, и скрутили вчетвером еле-еле. А как в ковы взяли — выть начал. Только к утру угомонился.

— Что ж, взглянем на беду твою, — сказал Дедко. — Но сначала медку бы испить? Гостям с дороги.

— А с чего ты взял, что гость? — подал голос боярич. — Не гостевать тебя привезли, колдун…

— Ведун я, — перебил Дедко. Не любил, когда колдуном звали.

— Принеси ему меду, — вмешался боярин.

— Им, — уточнил Дедко, кивнув на Бурого.

— Им, — подтвердил боярин. — Живо.

Мед в больших деревянных кружках принесли мигом. Хороший мед, стоялый, духмяный. Дедко пил, не спеша. Смаковал. Бурый тоже.

Молодой буравил их взглядом. Сердился. Зря. Дедко такое любил: сильных да родовитых злобить. Чем больше нетерпения выказывал боярич, тем неспешнее становился Дедко. Смаковал медок, причмокивал одобрительно. На приплясывающего от нетерпения боярича даже не глядел. Допил, поставил на ларь рядом с пустой кружкой Бурого, похвалил:

— Уважил, господин, добрый медок.

— Бочку такого подарю, — пообещал боярин. — Идем уже.

По короткой лесенке спустились в клеть с узкими, прорезанными поверху окнами.

Под ними, у дальней стены стояла лежанка, застеленная холстиной. На ней, боком, свернувшись, отрок зим шестнадцати-семнадцати. Босой, в одних исподних портках. На лице его запеклась кровь, руки в синяках. Надо думать, отметили, когда крутили. Ковы были железные, тяжкие. В коих ярых злодеев держат. Эти, однако, мехом заботливо обернули, чтоб запястья о края не поранились. Отходящая от ков цепь обвивалась вкруг опорного столба и была заперта замком. На полу, между ложем и входом сидела старуха с прялкой. При виде боярина старуха вскочила. Тот махнул рукой: пошла прочь.

Увидев вошедших, отрок встрепенулся и негромко зарычал.

Глаза у него оказались необычные. Желтые, как у волка.

Дедко подошел к ложу. Остановился шагах в четырех.

Отрок заскулил, пустил слюну.

Дедко глянул на Бурого, спросил одними губами: Кто?

— Оборотец? — также беззвучно предположил Бурый.

Предположил, потому что никаких других знаков перевертыша, кроме желтизны в глазах, на отроке не было. Да и время для оборотцев неподходящее. Месяц в небе — узким серпиком.

— Что скажешь, ведун? — хрипло поговорил боярин. — Сумеешь помочь сыну?

Дедко неопределенно пожал плечами.

Старший боярич скрипнул зубами, но смолчал.

«Как бы не вскипел…» — с опаской покосился на него Бурый.

Это Дедко может лучшим людям всякое говорить, а Бурому страшновато. Смердья кровь в нем еще не вытравилась до конца.

— Что твой сын ел перед тем, как убивать начал? — спросил Дедко.

— Да что все, — пожал тяжкими плечами боярин.

— Может, пил что необычное?

Боярин переглянулся со старшим сыном, сказал:

— Не припомню.

— Ничего такого брат не пил, — сказал боярич. — Что обычно. Что все.

Дедко призадумался. Подошел на шаг ближе, принюхался:

— До меня тут кто был?

— Травница моя, — ответил боярин. — Ты видел. Не помогла, нефыря старая.

— Вот этого не скажу, — возразил Дедко, кивнув на пучки сушеных растений. — Травки верные развесила. Токмо травками кровных чар не усмирить. — Чужие в дом приходили?

— Такие, чтоб по вашему колдовскому делу — нет.

Дедко покивал. Потом спросил:

— А не было ли у тебя в роду, боярин, пращуров, что в бою бешеными становились? Такими, у кого руда из ран не течет?

Бурый удивился. У нурманов, что в бою мишками да волками себя мнят, глаза не желтеют, а светлеют. Вдобавок они после брани с вечера до вечера пластом лежат. А этот — шустрый. Кабы не ковы, уже бросился бы на Дедку. Но не бросается. А это тоже кое-что значит. Например, что понимает болезный: людей грызть цепь не пустит. Понимает и ждет, когда кто-то поближе подойдет. Разумный, значит. Только не людской то разум, звериный. И сила его не человеком, а зверем пахнет. Что не так уж плохо. Вот если бы нежитью воняло…

Боярин произнес требовательно:

— Не было таких! Говори, что с сыном? Говори, ведун!

Дедко ответил не сразу. Взял с груди оберег, лунницу серебряную с колечком, посмотрел сквозь колечко на одержимого.

Бурый сначала не понял, зачем. А потом сообразил: играет Дедко с боярином. Цену свою набивает. Не оборотца изучает, а богатство кажет. В луннице серебра на гривну.

— Зверь в нем проснулся, — наконец сказал Дедко. — Дух волчий.

— И что теперь? — нетерпеливо воскликнул старший боярич. — Как его расколдовать?

Тут Бурый понял: не от спеси боярич ярится. Брата любит, а помочь — никак.

Понял — и сам удивился: откуда пришло?

— Пока жив, пособить всегда можно, — сказал Дедко. — А вот как — покуда не ведаю. Раз не было у него в роду таких, что дух волчий принимали или волков в праотцах числят…

— Мамка его — из лютичей, — вздохнул боярин, враз поникнув и обмякши телом, словно свою вину ощутил. — Из простых она была. Ходили мы с батюшкой князя нашего к лютичам-велетам на зажитье. Вот тогда ее и взял. Наложницей, потом женкой младшей. Хороша была баба. Родами померла, — Боярин вздохнул. — А он вот остался, — Кивок на сына, — Лютобор.

— Ошибся ты, боярин, — уронил Дедко. — С именем ошибся. Знал ведь, какая кровь в нем и кого лютым зовут.

— Вот тебя не спросили, ведун! — влез боярич.

— А лучше б спросили, — Дедко глянул исподлобья, вызывая боярича на новую грубость.

Бурый угадал: ведун ищет повод, чтобы уйти.

То ли понял, что помочь не сможет, то ли не хотел помогать.

Одержимый лежал на боку тихо. Глядел желтыми волчьими глазами то на отца, то на Дедку. Не по-человечьи. Так зверь глядит.

— Прав он, — сказал сыну боярин. — Ошибся я. Думал: имя поможет с лютым бороться, а вышло наоборот, — боярин помолчал, потом добавил: — Как понял сие, я сына чужому бога отдал. Христу. Купил жреца его, монахом звавшегося. Велел провести обряд. Монах его крестил его, иное имя дал. Думал я: новым именем сын зваться будет, защитит его распятый бог. Не вышло, вишь.

— Вижу, — согласился Дедко: — От меня чего хочешь?

— Тебя Волчьим Пастырем зовут, — в голос боярина вернулась обычная властность. — Прогони зверя. Или убей.

— Для такого не меня звать надо было, — буркнул Дедко. — Я Пастырь, не Палач. Разумеешь разницу?

— Ты, ведун, или забылся или страх потерял?– Опять влез старший боярич. — Обнахалился?

Дедко ухмыльнулся криво:

— А чего мне бояться, вой? И кого? Я Кромкой хожу, смерть по шерстке глажу. А вот ты боишься. Но не меня. А напрасно.

Одержимый перевернулся на живот. Привстал, насколько позволяли ковы. Теперь он глядел на брата-боярича.

— Я? Боюсь? — Боярич засмеялся. — И чего же?

Но он боялся. Не за себя, за брата. Но Дедку он рассердил. Зря.

Дедко повернулся к боярину:

— Внука хочешь? — спросил он. — Первенца от первенца? — кивнул на старшего боярича.

— К чему ведешь? — снова напрягся боярин.

Допрежь перепалка ведуна и сына его развлекала. Теперь нет.

— К тому, что теперь сие будет стоить виры, — сказал Дедко. — Мне. Сынок твой с мечом лих. А вот другой меч у него теперь… — Ведун продемонстрировал согнутый книзу палец. — И бояричу: — А ты как думал? — И, когда тот схватился за меч: — А рубани давай. Так скопцом и помрешь.

Рука боярича замерла на оружии.

Бурый знал: Дедко победил. Он всегда побеждал, когда в другом жил страх. Этим нутряным страхом ведун мог любого согнуть. И Бурого тому учил.

— Говорили мне, что с тобой трудно, — тяжким басом прогудел боярин. — Не думал, что настолько.

— Со мной просто, — возразил Дедко. — И поговорить можно и пошутить. Если храбрости достанет шутки шутить с Хозяйкой, то и со мной можно.

Боярич перекрестился. Видать, не только младшего крестил боярин, но и старшего.

Боярин покачал лысеющей, под шлем стриженой головой.

— Признаю вину. Откуплю старшего. Виру дам, не скупясь. Стрибог тому свидетель. С младшим что?

— Изгонять не стану, — мотнул гривой Дедко.

Бурый видел: обещание боярина его задобрило. И даже не вира, а то, что боярин его силу признал.

— Изгонять не стану. Затворить могу. Ведом мне знак, коим волчьи оборотцы силу обуздывают. И тот, что в знак сей силу вольет, тоже есть. Только надо ли?

— Что не так, ведун? — насторожился боярин. — К чему вопрос?

— Сила же, — пожал плечами Дедко. — Какой вой от дармовой силы откажется?

— Делай, — не раздумывая, решил боярин. — Мне людоед в роду не нужен. Хоть слабый, хоть сильный.

Дедко кивнул. Потребовал:

— Как было расскажи. Кого убил, как, почему?

— Давай ты, — боярин кивнул старшему сыну. И пояснил: — Он видел.

— Ничего я не видел! — воскликнул старший боярич. — Как он конюху горло порвал, я не видал. Только как девку-холопку угрыз!

— И за что он их? — напомнил вопрос Дедко.

— А ни за что, — отмахнулся боярич. — Они на конюшне тешились, а братко их и… — Боярич махнул рукой.

— Откуда знаешь, что тешились? — спросил Дедко.

— Так это сразу ясно было. А то сам не знаешь!

— Девка-то хороша была?

Боярич пожал плечами:

— Девка как девка.

— И все?

— А… — вспомнил боярич. — Еще крови у нее были. Женские.

— Может не женские, а он постарался? — Дедко кивнул на оборотца.

— Нет, мотнул головой боярич. — Он конюха сразу угрыз. Кусок шеи у него вырвал и проглотил. А ее задушил. Раздавил горло. Крови, считай, и не было, задохнулась.

Даже Бурый почувствовал: недоговаривает боярич. А Дедко и подавно.

— Сын твой лукавит, — сказал он, поворачиваясь к боярину. — Не зная всей правды, могу не помочь сыну твоему, а вовсе сгубить. Так что пойду я…

— Постой! — крикнул боярич. — Я правду сказал. Женская-то кровь была. Скинула баба!

— Вот теперь ближе, — удовлетворенно проговорил Дедко. — Вот теперь знаю, кто в твоем брате волка разбудил. И почему знаю.

— Он же крещеный, — сказал боярин. — Как?

— А где крест его? — прищурился Дедко.

Верно. Креста на оборотце не было.

— Еще я думаю: может крестили его неправильно, — сказал Дедко. — Христианский бог силен. Его сила все другие пересиливает. Сминает, аки лодья боевая — лодки рыбачьи. Но в сына твоего она не вошла.

— Как так? — удивился боярин. — Монах тот точно настоящий был. Черный, как ворон, с крестом и плешью выбритой на маковке. Я за него две марки серебром отдал!

— Тут ничего не скажу, — покачал головой дедко. — Может не принял его Христос, а может жрец его с обрядом напутал. Мне христианские пути незнамы. Но это пускай. Главное: я теперь точно знаю, каким знаком сковать зверя. Бересту мне принесите. Рисовать стану. — И, Бурому: — А ты готовься. Я знак нарисую, а резать на нем, — кивок на оборотца, — резать будешь ты.

Держали младшего боярича опять вчетвером. Даже в ковах он бился, как на роду его матери положено: люто. Прижатый к ложу прижатый четырьмя крепкими мужами, рвался так, что ложе тряслось и хрустело: вот-вот развалится.

«Такого даже отваром не напоишь, прольется. Как на таком знак резать?» — озаботился Бурый.

Дедко, однако, поить болезного не стал. Положил бояричу калечную клешню на лоб, пошептал в ухо. Тут оборотец желтые глаза закатил и утих.

И ни разу не вздрогнул, пока Бурый ему тавро резал и краску втирал. А краска болючая! Это Бурый на себе испытал.

Заканчивал рисунок Бурый, когда уже смеркаться начало и в клети лампу зажгли.

Устал, будто камни в гору таскал. Непростое это дело: знак сильный рисовать.

Но вышло добре. Бурый полюбовался на божье тавро: заклятую печать, красную бычью голову. Это пока красную, позже почернеет. И запечатает собой накрепко волчью часть в младшем бояриче. А через него уже иным до его до звериной сути не дотянуться. Даже богам.

Кроме, может, Перуна.

Но Перун не станет. Они с Волохом мир не делят. Поделили уже.

Глава 13

Глава тринадцатая

Беда пришла, когда ушел Дедко. Куда ушел, не сказал. Зачем — тоже. Сказал: поживи один пока. Добавил: «На заимку не ходи, на реку не ходи. Вообще в воду не заходи ни речную, ни озерную, коли беды не хочешь, разве что попить набрать и только засветло. В сараюшку, ту которая не на подворье, а за лужком, тоже не заходи. Там нужное мне зреет».

Так-то Бурый никуда и не собирался. Ни на заимку, ни в речке купаться. А в сараюшку и вовсе не тянуло. Дух оттуда шел неприятный. Даже нехороший.

Однако как ушел Дедко, так прям зачесалось у Бурого: в сараюшку заглянуть.

Да он заглядывал туда уже. Допрежь. Даже приносил разное. Дедко в сараюшке хранил то, что на подворье не поставишь. Навроде летнего нужника она была в хозяйстве.

Так думал Бурый. Прежде.

«Нужное зреет…» звучало любопытно. Очень.

Бурый крепился два дня. На третий — не стерпел. Но сдуру не полез. Он, Бурый, умный. И знает теперь, что да как. Дождался, когда солнце на верхушку неба взошло и пошел.

В сараюшке было темновато. Щели хорошо проконопачены, свет только от дверей. Но его хватало. Солнце в зените, и Бурый недурно видел в темноте.

Поначалу ничего необычного он в сараюшке не сыскал. Пахло травами и зельями, запах коих никакой пробкой не удержать, оттого здесь и хранились. Бурому даже подумалось: проверить его Дедко решил.

Что ж, коли так, то испытание Бурый провалил. Теперь жди наказания.

Ну чему быть, того не… Погоди-ка! А это что за диковина?

Пол в сараюшке был обычный, земляной, ровный, сеном присыпанный. Однако у дальней стены, там, где была сложена всякая утварь вроде корзин, горшков глиняных и деревянных мис, словно бы болотные огоньки играли. Бурый пригляделся и понял: никакие это не огоньки. Это сила сквозь вещи сочится.

Бурый обрадовался. Не зря пришел. Быстренько раскидал утварь. Ух ты! А здесь, оказывается, подпол имеется!

Поднатужась, сдвинул дубовую крышку… И обнаружил под ней другую, каменную, испещренную знаками, большая часть коих ему была неведома, а среди меньшей преобладали цепи, запирающие дорогу нежити. С этой преградой пришлось повозиться. Ни поднять, ни подцепить ее обломком копейного древка, служившего сараюшке засовом, не получалось. Бурый попробовал подкопаться сбоку и тут ему повезло. Ну или не повезло, если бы он знал о том, что последует далее. Но сейчас он не сомневался: ухватился за петлю, поднапрягся и вершок за вершком стащил в сторону каменную крышку.

Под ней оказался подпол в сажень глубиной. Внутри — домовина. Или что-то вроде. Сундук деревянный с железными углами. В середке крышки — камешек невеликий, но важный: так и сиял. А еще от него сила растекалась, наполняя покрывшие стенки резы-обереги. Изрядная сила. Если сравнить с той, что у самого Бурого была, то будто чашка малая и бочка в два аршина высотой. А светлячки, что заметил Бурый наверху — из той бочки мелкие брызги. И была эта великая сила заперта в сундуке железными углами. Знать, тоже непростые те углы. Ай да Дедко! Не знал Бурый, что ведун так умеет.

По простой лесенке, палке с набитыми поперечинами, Бурый спустился в подпол.

Обошел вокруг сундука. Чем больше Бурый на него смотрел, тем крепче становилась уверенность: внутри кто-то есть. А еще его привлекал волшебный камешек. Если смотреть на него обычным взором — ничего особенного. На кровавик похож. Только не с красным отливом, а с зеленым. Иное — если глядеть по-особому, по-ведьмачьи. Словно маленькое солнце сияет.

Потрогать сундук Бурый не рискнул. Чутье предостерегало. Так ничего и не сделав, Бурый вылез из подпола, надвинул каменную крышку, положил сверху деревянную, посыпал сверху сеном и вернул обратно утварь. Сложил в точности, как лежало. Первое дело для ведьмака: запоминать.

Снаружи ярко светило солнышко. Летний Ярило еще не вошел в полную силу, то пригревало так, что хотелось искупаться.

Однако нарушить второй запрет Дедки Бурый не рискнул. Оплетенный сетями волшбы сундук будто стоял перед глазами. Да, не знал он, что у Дедки такая силища. И все будет его, Бурого, когда старый уйдет за Кромку.

Эта мысль и радовала и пугала. А еще больше пугало то, что внутри сундука.

«Нужное мне зреет», — сказал о нем Дедко.

Что ж там такое, что его такая сила держит?

Сон к Бурому пришел худой. Тварюка мутная, пустоглазая в горло вцепилась, запустила когти… Бурый хотел ее оттолкнуть, да во сне руки занемели, хотел рвануться — и ослаб. А тварюка уже и в грудь влезла по локоть, шарила ледяной лапой, искала…

И нашла. Да не то, что искала, потому что заверещала придавленным зайчишкой, отпрыгнула…

И Бурый ее сам за шею схватил. Левой беспалой рукой. Вернулась сила.

Бурый проснулся. Сел, не выпуская твари из хвата. Та уже и не билась. Висела тряпочкой. Пищала. От обрубка мизинца на шуйце Бурого тянулась вниз серая дрожащая ниточка. По ней текла сила. Из твари в никуда.

— Пусти, пусти, пусти…

Вот что пищала тварь.

— Ты еще кто? — спросил Бурый.

— Пусти, пусти, пусти…

Писк все тоньше, тварь все меньше и — хлоп! — совсем истаяла.

И Бурый проснулся. Снова.

В доме — серый сумрак. И баба. Голая баба. Красивая. Распустеха — волосы до бедер. Сами бедра округлы и белы. Груди тяжкие сосками вверх смотрят. У Бурого сразу уд торчком. Будто не убивали его только что. Забылось все.

— Спаси меня, молодец.

Голос у бабы негромкий, хрипловатый, певучий. Как-то сразу ясно стало: не бывает таких голосов у простых баб. Их родовитых она. Боярских кровей, а то и княжеских.

— Спаси меня, молодец, освободи. За то вечно верна тебе буду.

Тут-то Бурый заметил кое-что. Не настоящая баба-то. Призрачная. Хотя из тех духов, что потрогать можно. Бурый это как-то сразу понял. И сразу захотел. Потрогать.

Баба будто почуяла. Враз рядышком оказалась. Ручка полупрозрачная, зеленым огнем играющая просочилась сквозь шкуру, которой Бурый укрыт, и ухватила уд… Холоднющая.

Похоти как не бывало. Бурый толкнул бабу шуйцей, ощутив на миг ладонью упругую сиську. Крепко так толкнул. Испугался потому что. Уж больно холод знакомый. Как у той твари.

Баба от толчка отлетела сажени на полторы. Хорошо, уд отпустила. Видать, у призраков хватка не сильная.

Бурый вскочил с ложа.

— Сгинь!

Не пропала. Стояла на коленях на полу. Глядела снизу. Глаза зеленые, сияющие, личико жалобное:

— Помоги, мне молодец! Я тебе отплачу. Хочешь, богатым станешь? Хочешь — князем сделаю? Хочешь в князья, молодец?

— Не хочу, — мотнул головой Бурый. — Сама чего хочешь?

— Свободы! Свободы хочу, молодец! Отпусти меня и любое твое желание…

Ага. Любое. Ищи дурня.

— Три, — сказал Бурый. — Три желания.

— Согласна! — немедленно согласилась прозрачная баба.

— Клянись!

— Клянусь небом землей и водой, что исполню три желания, как только отпустишь!

Похоже, она Бурого за деревенского дурачка держит.

— Три моих желания! — четко сказал Бурый. — И не водой, землей, а силу свою ставь в заклад, а свидетелем в том зови Морену.

Обрадовалась, Даже не скрыла, заулыбалась.

— Будь по-твоему! Три твои желания — за мою свободу! Коли не исполню, сила моя и судьба моя и сила твоими станут, молодец! Мать моя Морена-владычица слышит меня. Принимаешь ли ряд, молодец… Как тебя кличут?

Ух! Мать Морена… Вот это кто! Мара! Получается, не врала, когда сказала, что князем сделать может. Мара — это великая сила.

— Младшим меня зовут, — не поддался на уловку Бурый. — Да, принимаю. Говори, что сделать?

— Перво-наперво проснуться…

И Бурый проснулся уже по-настоящему.

Стояла ночь. И он был один. Неужели приснилось?

Вторую половину ночи Бурый спал без кошмаров и мар. А проснувшись, сразу вспомнил о заключенном во сне ряде. Правда сие или приснилось?

Наверное все же сон.

Бурый оправился, умылся дождевой из кадки, поставил вершу, сунув внутрь пол-лепешки, привязал снасть к деревцу на берегу. Позаботившись так об обеде, вернулся в дом, позавтракал наскоро, уделив толику Волоху с просьбой пособить и наконец поспешил к сараюшке.

На этот раз он подготовился как надо. Надел все обереги, взял оба ножа, нарисовал обережные знаки на лице груди и животе.

Дальше просто. Разобрал кучу, снял обе крышки, спрыгнул к сундуку…

Замок противился недолго. Простой оказался: крючком поддеть, провернуть и готово. Откинулась крышка.

Вот только внутри сундука оказался еще один, поменьше. И на нем тоже камень волшебный, и сеть оплетающая.

И тоже с замком, на этот раз — непростым. Бурый провозился с ним до полудня и понял: не откроется. Понял и задумался.

Внутри боролись два желания: узнать, что внутри, и чтобы ничего не узнал Дедко.

Пока что все еще можно повернуть вспять. Закрыть большой сундук, запереть его, затворить подпол и сделать, как было.

Гневить Дедку страшно.

Но вскрыть малый сундучок тянуло нестерпимо. Руки так и тянулись…

Так что Бурый поддался: вылез и пошел в дом. За топором. Не пошел — побежал. Подхватил топор, но в спешке не тот, которым дрова кололи, а другой, оставленный Дедке пару лет назад кем-то из полоцких воев — заговорить, да так и забытый владельцем. А может убили воя.

Знаки, однако, Дедко на оружие наложил и силой укрепил добре. До сих пор не погасли.

Эти-то знаки Бурого и выручили. Только взялся за топор — наваждение и спало. Сразу расхотелось бежать вскрывать сундучок.

Нет, так-то желание поглядеть, что там внутри, не пропало. Но оно было обыкновенное, не наведенное.

Бурый остановился, положил топор… Нет, не вернулось. Должно быть, вдали от сундучка чары слабли.

Нет, не станет он сундук ломать. Вернет все, как было. Гневить Дедку нельзя. Может в лягуху и не оборотит, но накажет крепко. Лучше не думать как. Во всяких пакостях Дедко великий затейник…

Бурый сунул заговоренный топор за пояс и зашагал к сараюшке.

Вернуть все как было оказалось делом уже привычным. И наведенное желание разломать сундучок больше не сказывалось. Ну и хорошо.

Заброшенная утром верша принесла пару линьков и трех некрупных карасей. Бурый почистил их тут же, выпотрошил, обезглавил, собрал все в кучку и, загрузив привадой, вернул вершу на дно.

Рыбку поджарил на уличном очаге, сначала так, потом густо обваляв в муке и жалея, что нет сметаны. Зато соли было вдосталь и обед вышел недурен.

На сытый желудок очень захотелось бабу: ночной сон растревожил. Подумалось: не пойти ли поляницу половить?

Не рискнул. А ну как перехитрит навья? Без Дедки-то.

Чтобы отвлечься, взялся изучать резы на топоре. Разобрал почти все. Даже возгордился малость. Но потом сообразил, что дело не в самих знаках-узорах, а в том, как они в дерево легли и как соразмерно силой напитаны. С этим сложнее оказалось. Но тоже кое-как разобрал. Однако повторить не взялся бы.

Снова сходил к озеру. Верша оказалась пуста. Ну ничего. К утру поймается кто-нибудь. А на ужин мясо будет. Зайчатина.

Позвать косого, как это делал Дедко, или велеть добыть кому-то из зубастых, Бурый пока не умел. Зато учуять зайчишку — запросто. И далеко ходить не требовалось. Один попрыгун кормился тут же, на берегу, шагах в двадцати.

Бурый сосредоточился и позвал. Косой перестал грызть. Бурого он не видел, но боялся. Длинноухие вообще всего боятся. Но сейчас пугать было нельзя. Бурый представил себя морковкой. Большой красной спелой морковкой. Сочной и хрустящей. Нестерпимо желанной.

Получилось. Зайчишка не стерпел. Запрыгал к Бурому. Все, как Дедко учил. Тот, кто сильно желает, во всем видит желаемое. Зайчишка желал морковку очень сильно. Он помнил ее вкус. Дикая морковь — не редкость. Но эта была особенная. Очень большая, очень сладкая!

Бурый сцапал зайца за уши раньше, чем тот оттяпал ему палец острыми зубками. Только тут косой сообразил, что к чему. Заверещал, забил лапами. Бурый драться с ним не стал. Поблагодарил Волоха за будущий ужин и тюкнул обухом топора, с которым так и не расстался, по ушастой головенке. Затем, подрезал шкуру на задних лапах, подвесил на ветку, и вскрыв жилу на шее, слил наземь кровь, сопроводив правильным наговором, чтобы сила отнятой жизни не пропала, а вернулась к Волоху и Мокоши, а от них — обратно в мир. Затем, подрезая где надо ножом, ободрал и выпотрошил тушку, попутно сжевав горячую еще печенку, напихал внутрь зайца чеснока, обмазал тщательно глиной, отнес домой и сунул в оставшиеся с обеда уголья.

К вечеру заяц дошел. Бурый съел половину. Остальное завернул в листья и оставил на завтра.

Спать ложился довольным. Жить без Дедки было неплохо.

А ночью опять пришла та. Мара.

— Мы договорились, — сказала она, гладя лицо Бурого полупрозрачными пальцами. — Я поклялась, ты обещал. Почему ты меня не освободил?

— А-а-а… — Бурый почему-то сразу понял, что не спит. И понял, о чем она. — Так это ты там, в сундуке!

— Выпусти меня, — пальцы уже гладили не щеку, а горло. — Выпусти меня, молодец.

Стало трудно дышать. Бурый попытался сжать руку нежити, но та была бесплотна.

Бурый не испугался. Он умел не бояться. А еще он знал: мара его не убьет. Они договорились, но не на срок. Морена не позволит нарушить ряд. А еще: если нежить его погубит, кто тогда ее освободит? Точно не Дедко.

— Не мешай мне спать, — прошептал он, когда способность дышать к нему вернулась.

— Это желание? — прошелестела нежить.

— С чего бы? Я человек. Мне нужно отдохнуть. Или не хочешь, чтобы завтра тебя освободил?

— Да, — шепнула нежить.

И пропала.

Но вернулась, когда Бурый снова заснул. И это был прекрасный сон, потому что мары умеют порождать не один только страх.

— Пожелаешь — и я буду с тобой каждую ночь, — пропела нежить напоследок.

— Даже не надейся, — уже просыпаясь, пробормотал Бурый. — Знаю, что вы с человеками делаете.

Мара засмеялась:

— А ты человек?..

И растаяла окончательно.

Проснувшись, Бурый прислушался к себе… И не нашел изъянов. И слабости тоже. И вещных следов бурных сновидений. Стоило задуматься над предложением нежити…

Нет, не стоило. Может быть позже, когда он, Бурый, в силу войдет. Сроков в их уговоре нет, так что с желаниями можно не торопиться. А вот выпустить нежить из плена пора. Тогда мара уж точно не сможет ему навредить.

Торопиться, однако, не стал. Доел зайчатину. Запил водицей, закусил орешками в меду из Дедковых запасов. Любил старый сладкое. С учеником делиться не любил. Ну да в сравнении с тем, что Бурый намерен сделать, орешки — сущая мелочь.

И все же торопиться Бурый не стал. Проверил вершу: пусто. Видать, обиделся на него водяной дедушка.

Бурый раскрошил ему пол-лепехи с просьбой не серчать.

Вторую половину спрятал за пазухой. Не то, чтобы он верил в силу хлеба (то для смердов), но — пригодится. Дождался, когда тени стали короткими, сунул в петлю на поясе заговоренный топорик и пошел освобождать мару.

Привычно разбросав утварь, снял первую крышку…

И тут напала лень. Даже не лень, непонятная усталость. Словно силы утекли. И силы и сила. Даже и думать не хотелось, что придется сдвигать тяжеленную каменную крышку. Еще и голова закружилась.

Бурый опустился на перевернутую корзинку. Это что получается? Все же подсушила его ночью мара? Вот же глупая…

Бурый сидел на корзинке и… И задремал.

И тут же пришла она.

«Проснись, дурной! — визжала нежить. — Живо просыпайся! Обоих нас сгубишь!»

Бурый очнулся. Во сне он свалился с корзинки и лежал на земляном полу сараюшки. Двигаться не хотелось. Хотелось спать, спать…

Но нельзя. Маре верить тоже нельзя. Однако у них ряд. И если она говорит «сгубишь», очень может быть что и так.

Все еще плохо соображая, Бурый кое-как воздвигся на ноги. Где там эта петля?

Сдвинуть каменную крышку оказалось неожиданно просто. Это только казалось, что Бурый ослаб. На самом деле… Непонятно.

Замок на большом сундуке тоже открыть оказалось проще. Тем более, когда он взялся открывать, непонятная леность куда-то пропала. Вернулся привычный азарт. Поковырявшись немного в замке малого сундука, Бурый понял: нет, этот не открыть.

Значит придется топором.

Страшновато. Разворотит сундучок — обратно не починить. Дедко не спустит.

А может спустит. Если первым желанием будет: избавиться от Дедки?

Нет, этого точно мара не сможет. Дедко — Моренин. Оба Хозяйке служат.

А если не сгубить, а просто успокоить? Да, такое можно. Тем более Дедко первый начал: заточил нежить.

Или это не он? А что, если мара в сундуке оказалась по воле Госпожи⁈

Последняя мысль прогнала остальные. И в голове очистилось. Нет, не может такого быть. Если мара оказалась здесь по воле Госпожи, то не стала бы клясться ее именем. Не посмела бы.

Ну все.

Как-то само собой пришло: не надо ничего рубить. Если внутри нежить, то держат ее не стенки деревянные, а крепкая волшба.

Бурый вынул из петли топор и решительно поддел им волшебный камешек, от которого кормилась сеть чар.

Камешек из гнезда вышел легко. И в руку дался.

Был он наощупь прохладный, гладкий. Неопасный.

Бурый сунул его в сапог и увидел, как угасает зеленая паутинка силы. Сразу на обоих сундуках.

Значит правильное то было решение.

— Выходи, — сказал он маре. — Я свою часть уговора исполнил. Теперь твой черед.

— Или мой, — раздалось сверху.

Бурый запрокинул голову…

Над подполом стоял Дедко.

Борода и власы распущены, на одеже пыль. Дышит тяжко: должно, спешил, запыхался. В руке посох, коего прежде Бурый не видел. Из черного, сразу видно, старого древа. И не просто старого — сильного.

«Дуб, — вдруг понял Бурый. — И не просто дуб, а молоньей пробитый. Из него палка».

Еще на конце посоха была вырезана морда. Не так — Морда. Страшенная, пустоглазая. Внутри, в сердцевине, тож пусто. И пустота эта непростая, выстланная изнутри густыми чарами, кои виделись Бурома даже сквозь дерево.

— Дай сюда, — велел Дедко, протягивая руку.

Бурый сразу понял, о чем он. Вынул из сапога камешек и отдал. Дедко приладил камешек к посоху.

— Сколько? — спросил он.

На этот раз Бурый не понял.

— Чего сколько?

— Желаний, дурень! Сколько желаний у кромешницы выторговал? Одно, два?

— Три!

— Умник, — похвалил Дедко.

И Бурый понял: ведун не серчает. Ведун доволен.

Неужто сам Дедко все и затеял? С него станется. Ведун же.

Бурый поглядел на сундук. Ничего не изменилось. Вылезать нежить не спешила.

— Пусть пока посидит, — сказал Дедко, указывая посохом на сундук. — Теперь никуда не денется. — Твое первое желание, Младший: чтоб страхолюдница из сундука вот сюда забралась, — он похлопал по навершию посоха. — Здесь ей уготовано. Самое ее место. Желай давай, пока Госпожа не учуяла!

Бурый вздохнул и покорно пожелал, что потребовал Дедко. Проверять, что будет, когда Морена прознает о том, что происходит, желания не было.

Сквозь крышку сундучка потек синеватый туман. Неужто мара так на самом деле выглядит?

Вытек, свился в петельку, потянулся к Бурому:

— Помоги… — скорее угадал, чем услышал он.

— Исполняй давай! — рявкнул Дедко. — Сама подрядилась, никто не неволил.

Ага, не неволил. А в сундуки посадить — это как?

Но вслух Бурый этого не сказал. Он себе не враг.

Повиновалась нежить. Втянулась внутрь навершия. Глаза Морды вспыхнули. Почему-то красным.

— Вот теперь ладно! — удовлетворенно произнес Дедко. — Вылезай, ученик. Дело для тебя есть.

— Какое дело? — уточнил Бурый, когда они вышли на солнышко.

— Важное, — Дедко заглянул в погасшие на свету глаза Морды и довольно хмыкнул. — Портки мои постирать. И свои заодно. Не замарал?

— С чего бы? — буркнул Бурый. — Ты ж сам это все и придумал.

— Сам, — согласился Дедко. — Ты, однако, мог бы и не предавать.

— Я не предавал, — мотнул головой Бурый. — Ничего против тебя просить бы не стал.

— Значит не полный дурень, — сказал Дедко. — Не забыл же: вскорости все мое твоим станет. И он тоже, — Дедко приподнял посох. — Так что остатние два желания прибереги. Страхолюдница и тебе тоже пригодится. Такую из-за Кромки приманить тебе не скоро удастся. Тут силы мало. Еще умишко требуется поболе твоего нонешнего!

Дедко отвесил Бурому подзатыльник и зашагал к подворью.

Ведун.

«Когда я еще так сумею», — подумал Бурый и поплелся за ним.

Бурый потянулся, хрустнув уже немолодыми суставами. Теперь он может не хуже. И даже лучше. И оставшиеся два желания марой давно исполнены. Эх, Дедко, Дедко. Все-то ты провидел. Кроме себя

Глава 14

Глава четырнадцатая

— Я — Сноп, — белобрысый парень с намечающейся курчавой бородкой уселся на лавку рядом, потрепал косящегося на Бурого пса, вынул мимоходом пару репьев из шерсти. — Когда папка помрет, все огнище моим станет. Как тебя звать?

Бурый усмехнулся. Он дурной или хитрый?

— Если надо, зови Младшим.

— А вы там с ведуном вдвоем живете, в лесу? Даже без баб?

— Да.

— Во как. Это ж… А уху там приготовить тогда или прибраться?

— Справляемся.

— А это… Огород?

— Нет огорода.

— Ух! А пашня? Пашня есть?

Бурый покачал головой: вот же дурень.

— Что? И скотины нет?

Бурый кивнул.

Сноп ненадолго задумался, потом изрек:

— А я б так не смог. Я люблю, чтобы все свое вокруг, чтобы родня. Это ж с тоски помереть можно — вдвоем-то. Аще разом работу робить — доля мужеска.

Последнее он сказал с важностью. Ясно, не сам придумал. Услышал.

Бурый опять промолчал. Тоже задумался: а по нраву ли ему было бы вот так жить, по-смердьи? Решил: нет. Ведуном — лучше. Зачем ему родня, у которой одни валенки на всех?

— А что ж вы там делаете, Младший, если нет у вас ничего? — не унимался Сноп.

Экий любопытный.

— Что мы делаем? — Бурый повернулся, глянул в глаза дурачине. — Ты и впрямь хочешь это знать?

— Пожалуй, нет, — Парень отвел глаза и заткнулся.

Ненадолго.

— Слышь, Младший, как думаешь: помрет дед?

— Помрет, — Бурый усмехнулся. — И ты тоже.

— Я⁈ — Сноп аж подпрыгнул, так перепугался. — А я — почему⁈

Кобель оскалился, зарычал. Понял, кто хозяина настращал.

— Все помрут, — равнодушно ответил Бурый.

— Так это не сейчас?

До парня дошло. Он выдохнул облегченно, признался:

— Спужал ты меня, Младший. Я уж подумал…

«И что я с ним лясы точу, как с ровней?» — внезапно пришла мысль.

— Молока мне принеси, Сноп. И лепешку медовую.

— А? Чего? — Парень не понял.

— Молока. И медовую лепешку, — Бурый подпустил в голос силы.

Первым ее учуял кобель. Припал на брюхо, поджавши хвост. Потом и до парня дошло.

Глянул на Бурого по-иному. Не как на юнца безусого, ведунова услужика. Углядел и одежку справную, и штаны крашеные и сапоги, кои впору бояричу носить.

— Так это… Младший… Нету медовой. Не спекли.

— Тогда другое неси. И поживей.

Ушел. Почти бегом. Правильно Дедко говорит: в ком страх живет, тот — как телок на поводу.

Сноп не вернулся. Девку мелкую прислал. И снедь. Молоко, сметану, лепешки теплые еще. И молоко теплое, парное. Бурый достал из сапога ложку. Серебряную. Из даров изборских.

Девка глядела, как он ест. Тоже боялась. Тискала оберег со знаком Мокоши. Пустой, без наговора. Бурому вдруг пришло, почему Сноп эту девку послал. Потому что не жалко. Если наведет Бурый на нее порчу, так и пускай. И смотрит она, не как он есть, а что. И сглатывает.

Бурый сложил лепешку ковшиком, закинул внутрь густой жирной сметаны. Протянул. Не поняла девка. Не поверила в счастье.

— Ешь, — велел Бурый.

Не потому, что жалко девку. Захотелось Снопа поучить. Глядит, небось, ждет, что с девкой будет.

А та мялась:

— Я, это…

— Кровь еще не роняла? — догадался Бурый. — Жри! Сдалась ты мне, малохольная.

Ела девка быстро. Жрала. Но аккуратно. Ни капли не уронила, ни крошки.

— Сюда дай, — Бурый указал на оберег-пустышку.

Сняла, протянула дрожащей лапкой, грязной, в цыпках.

У нее, кроме оберега этого и нет ничего, догадался Бурый.

Взял заветную косточку-клык, даже и не клык, а так, кусочек коровьего рога под клык сточенный, соскоблил ножом негодную метку Мокоши, начертил поверх волоховы рога, дохнул, наполняя. Оглядел: не сказать, что сильно вышло, но не впусте. Сгодится.

— Бери, — протянул он оберег девке. — Сколь зим тебе?

— Тринадцать, — пискнула.

— Долг на тебе, — сказал Бурый. — Через три зимы вернешь. Своим скажешь: оберег этот — теперь Волоха благословение. На скотину. Будешь теперь при ней. Долгом оберег к тебе привязан. Отнимут — проклятьем станет. Так Снопу и скажи. А тот пусть старшим передаст.

Прижала косточку к впалой грудке. Глазенки засияли.

— Беги! — разрешил Бурый, с удовольствием представляя, как Сноп выслушает его наставление. И что будет думать при этом. Хотя понятно что. Гадать, чем бы Бурый одарил его. И терзаться упущенным.

— Зачем девку отпустил?

Дедко подкрался и болюче сунул кулаком в спину.

Бурый не обиделся. То наука. Задумался и забыл, что ведун всегда начеку.

— Что в ней проку? — пробормотал Бурый. — Твоим волкам на один зубок. Кожа да кости.

Дедко захихикал. Понравилась шутка.

— Пошли, — сказал. — Телега загружена.

— Телега? — удивился Бурый.

До огнища пешком добирались.

— Так подарки же, — хмыкнул Дедко.

— Вылечил? — спросил Бурый.

— Не-а! — доволен, как кот, стянувший сазана. — Госпоже отдал.

Бурый так удивился, что даже встал.

— И за это подарки⁈

— Еще какие! — Учись! — назидательно произнес ведун. — Сынок дедов на радостях, что теперь старший в роду, расщедрился. Огнище ж теперь его. И весь скот[1], и вся чать, и женки старого. Молодшую он уже спробовал, пока батька отходил. Так что пока ты квелую девку сметаной кормил, я добром пудов на десять разжился. И сметанкой тож, — Дедко подмигнул.

Новый глава рода и впрямь расщедрился. Мешки с зерном, крынки, кувшины. Отдельно тканины рулон саженей на пять… И мрачная-мрачная баба.

Дедко мимоходом щипнул бабу за пухлую щеку, скомандовал вознице:

— Трогай.

Растянулся на сене и сразу уснул.

— А правду говорят: хозяину твоему серые служат? — спросила баба.

— Он мне не хозяин, — недовольно проговорил Бурый.

— А кто?

Бурый поглядел на бабу, понял: болтает, чтобы страх перебороть.

— Пестун.

Помолчали. Потом баба решилась, спросила:

— А со мной что будет?

— Да обычно. Будешь по вашему бабьему делу. Пока не надоешь.

— А тогда что? Серым отдаст? — Глаза бабы расширились.

— А то им есть нечего, кроме тебя! — хмыкнул Бурый.

Еще раз оглядел бабу, решил: не нравится. Квашня квашней.

— Хотя будешь ледащей, может, и скормит. А будешь справная, вернет в род, еще и с подарком.

— Ты ему скажи: я буду! — истово проговорила баба.

Дальше ехали молча. Бурый пытался дремать, но не получалось. Тряско.

Ехали недолго. Узкая, неровная, в корягах стала вовсе непроезжей. Кто-то перегородил ее стволом-сухостоем.

Сон с Бурого слетел. По приметам понял: ствол недавно приволокли. И понятно, зачем.

Угадал. Вышли четверо. Смерды. Двое с рогатинами, двое с луками. Глядели не по-доброму.

— Э-э…Сом! Вы тут зачем? — удивился возница.

И, охнув, повалился на спину. В груди — цветок из полосатых перьев.

— Слезай с телеги, мам! — крикнул названный Сомом и убивший возницу. И, Бурому: — Деда своего буди. И тоже слазьте. Тогда не убьем.

— А и убей! — крикнул Бурый. Голос дал петуха, но не от испуга, от азарта: — Развлеки меня. Знаешь, что тогда будет?

Сом промолчал.

— А я расскажу, — со злым весельем сообщил Бурый.

Он чуял: все четверо пахнут страхом. Такие для ведуна не враг, а добыча. Этому его Дедко не первый год учил.

— Убьёшь меня, я опечалюсь маленько. Стану к тебе ночами ходить, душить во сне, жизнь пить. Будешь ты спать бояться. Хиреть будешь, обезумеешь. Мать свою убьешь. Братьев тоже захочешь, да не успеешь. Прибьют тебя раньше, на части порубят и реку бросят, раки плоть твою съедят, а душа твоя беззащитная за Кромку уйдет. Тогда уж я ее обратаю и начнется настоящая твоя мука.

Проникся смерд. Взмок. Древко лука сжал: аж пальцы побелели. Теперь можно и остальных попугать.

Тем более Бурый заметил: Дедко проснулся. Виду не подает. Наблюдает. Не справится Бурый, он пособит. Но Бурый справится. Кто страх поймал, того тот уже не отпустит. Изгнать нельзя, только победить. Бурый свой страх побеждал не раз. Бурый умеет. Эти — нет.

— А вы, трое, думаете, что вас забуду? — спросил он. — Не забуду. Тоже накажу, раз дурное против нас задумали. До седины в бородах точно не доживете. Но коли вины иной на вас не будет, как умрете души неволить не стану.

Переглядываются: верить — не верить?

Уж больно молодо выглядит ученик ведуна. Может брешет?

Дурни грязнопятые. Ведун ведает, как слабость в силу оборотить. А он, Бурый, ведун. С именем!

— Я добрый, — сказал он. — Молодой потому что. Но то я. А коли наставника моего разбудите, вот тогда совсем вам худо. Слыхали, как его зовут? Лютых Пастырем! А за что — ведаете?

— Так это… волками водит? — предположил один из тех, что с рогатинами.

— Не-е-е… Волки за ним ходят, потому что он любого серого лютее. А ты у него добычу отнять решил? У-у-у… храбрец!

— То не я! То он! — Смерд быстренько отодвинулся от Сома. — Это он сгоношил! Чур мне видак! «Мамку заберем, добро отымем!»

— Да ты… — начал Сом, но остальные поддержали приятеля.

Когда боишься, найти виноватого и трусость свою на него свалить — первое дело.

— Поверю вам, — снисходительно произнес Бурый. — Отпущу. Бегите. А ты сиди! — прикрикнул он на бабу. — А ты, Сом, сбежать и не думай, — бросил он убийце возничего, проводившего тоскливым взглядом давших деру приятелей. — Тебе теперь оплошку свою отслуживать. Скидывай этого наземь, — Бурый показал на возницу, — и сам на его место садись.

Повиновался. Сбросил покойника, уселся на передок телеги. О том, чтобы стрелу вырезать, даже не подумал. А ведь по этой стреле убивца сразу спознают.

— Теперь что? — спросил смурным голосом.

— Повезет: станешь рядным холопом, — сказал Бурый, устраиваясь поудобнее. — Не повезет: наставник мой шкуру с тебя снимет и мать твоя из нее ему одежку сошьет какую нито, на какую хватит. Но ты не трухай, холоп. Я ж сказал, что добрый. Заступлюсь за тебя. Трогай давай, а то лошадку уже слепни совсем заели.

Сом послушно подхватил кнут и пустил коняшку рысью.

Бурый покосился на Дедку. Тот приоткрыл один глаз и подмигнул. Одобрил.

Бурый тоже чувствовал себя молодцом. Похолопить того, кто хотел тебя убить — это славно. Хорошо быть ведуном.

[1] Скот в старой традиции это не только животные, но и все имущество вообще.

Глава 15

Глава пятнадцатая

— Чародейство от того так и зовется, что наговоры простые над чарами шепчут, — Дедко накрыл ладонью варево, горячее еще, пар меж пальцами поднимался. Но Дедке все равно. Он угли из костра этими пальцами вынимал. — Почему так?

— Так хмельное же! — не раздумывая, выпалил Бурый. — Напьется человек и такое творит, что после сам удивляется!

Дедко снял ладонь с котелка, облизнул, сказал:

— Еще потомить надоть, — вернул на огонь, и добавил: — А ты меньше про пива-меды думай. Вода — всего основа. На воде мир стоит, с водой жизнь в мир приходит. Даже младенчик прежде воды из утробы не вылезет. Вода все примет, и она везде. Волохов жрец через нее с тучами говорить может…

— Точно? С тучами? — изумился Бурый. — Там же Перун со Сварогом молоньи мечут!

— Ну так пусть себе тешатся, кто мешает, — на подернутой желтой пленкой поверхности варева медленно вздувались пузыри. Вздувались и опадали, не лопаясь. Верный знак, что доходит зелье как надо. — Вои княжьи, вон, тоже по земле скачут, мечами блещут, а земле от того что? Да ничто. Родить лучше не станет.

— Хуже. Всходы вытопчут, — вспомнил, как бывает, Бурый.

— Вот, — удовлетворенно произнес Дедко. Правда, непонятно что одобрил: слова ученика или то, как зелье варится. — О живой воде слыхал?

— Слыхал, — подтвердил Бурый.

— А видел?

Бурый замотал головой:

— Только мертвую.

— Мертвую ты и сам теперь сотворить можешь. Плохонькую, но так и должно быть. Мало в тебе от Морены. Ну как расскажи, как.

— Так просто же! — воскликнул Бурый. — Любой смерд так сумеет. Поставил глечик рядом со свежим покойником, душа уходящая в воде той умылась, земное с себя смыла, вот и готово.

— Верно, — согласился Дедко. — А что непросто?

— Непросто смывки те в воде удержать, — сказал Бурый. — И чтоб не стухли. Не то не целить такая вода будет, а гадить. Потому воду надо брать чистую и текучую, ветку омелы в нее опустить. А как душа омоется, ветку вынуть с сильным наговором «Вода-водица, сладка родо…»

— Довольно, — перебил Дедко. — Важные слова впусте не говорят. Дальше что?

— Дальше — зелье нужное добавить, — сказал Бурый. — Ежели рану зарастить, то…

— А что в каждом зелье непременно? — снова перебил его Дедко.

— Крепь-трава. Не то уйдет сила из воды.

— Верно, — подтвердил Дедко. — Такова вода: примет легко, а отдаст еще легче. Если мы ей не помешаем. А почему мертвая вода мертвой зовется?

— Так с мертвеца же!

Дедко покачал головой:

— Не быть тебе ведуном.

— Как это? — испугался Бурый. — Я ж уже ведун! Ты сам сказал!

— Я сказал: сила в тебе проснулась, — поправил Дедко. — А сила без ума — это не ведун, это баран дурной. Толку от него — шерсть да мясо. А поскольку шерсти в тебе чуть, то тебя, малой, сожрут вскорости. Как уйду я, так тебя и схарчат. Будут косточки твои глодать и меня благодарить, что такого упитанного барана вырастил. Хочешь так?

— Не хочу, — буркнул Бурый обиженно.

— Тогда думай, недоумок, что душа уходящая в смерть, с себя смывает?

— То, что в смерти ей не нужно.

— А что в смерти ей не нужно?

— Жизнь? — предположил Бурый. — Жизнь она с себя смывает? Остатки?

— Может ты и не так туп, как кажешься, — проворчал Дедко. — Может и не сожрут тебя ведьмы, духи или еще кто. Верно, жизнь. Самую основу ее. Зерно. Так устроено. Пока душа основу эту не отдаст, ни в Навь, ни в Ирий ей пути нет. Кромка не пропустит.

— А как тогда нас пропускает? Мы ведь живые!

— Так мы ж не навсегда, — пояснил Бурый. — Мы — в гости. Вот позовет меня князь в терем свой для дела, я и войду. И назад выйду, если хозяин дозволит. Но жить в княжьем тереме и гостить — не одно и то же. И, заметь, впустят меня только если дело у меня, а не так, побродить. А не то меня княжья гридь скрутит и за ворота выкинет. Но мы сейчас о другом толкуем. А о том, почему мертвая вода называется мертвой, а сама раны живит, к примеру. Скажешь?

— Так сам же сказал: мы в ней зерно жизни силой своей запечатали! Зерном этим и живим. Так?

— Так да не так. Не зерном мы живим, а его смертью.

Бурый почесал затылок. Запутал его Дедко. Теперь уж и непонятно, что сказать.

Но Дедко сжалился: спрашивать не стал. Сам ответил:

— Когда зерно умирает, жизнь от его смерти сразу в рост идет, поднимается колосом. Ну все, созрело зельецо. Не хочешь спробовать?

— Чур меня! — отмахнулся Бурый. — У меня и без него уд чуть что — торчком! — и добавил с укором: — А ты мне с бабами не дозволяешь!

— Не время, — строго сказал Дедко. — Придет время, будешь пахтать, когда захочешь.

— И когда оно придет? — вздохнул Бурый. — Когда из тебя мертвую водицу сделаю?

— Не-е-е… — Дедко снял с огня котелок и накрыл березовой плашкой. — Раньше.

— Когда — раньше? — оживился Бурый. — Скоро?

— Того не ведаю.

— А должен. Ты ж ведун!

Дедко фыркнул:

— Так это не мое, это твое. Как созреешь, так и проведаю. Бабу зови. Будем уху варить, пока печь не остыла.

Во дворе работа спорилась. Сом перекладывал крышу на сараюшке. Мамка ему помогала. Старались. Ведун обещал обоих через седмицу отпустить. Эти верили. Дурачье. Зелья Дедко наварил: до серпня хватит. Хотя, может, Сома и отпустит. Только на его месте Бурый в огнище не возвращался бы. Не надо ведуном быть, чтоб понять: там с него за убитого родовича непременно спросят.

Бурый хлопнул бабу по заду. Так что оба подпрыгнули: и баба и зад.

— Ведун зовет, — сказал, — вечерю готовить.

Поначалу эта дура решила: раз Дедко ей промеж ног сует, то она тут хозяйка. Может теперь не только сынком своим помыкать, но и им. Бурый ее тогда маленько поучил: зуб наговорил. Простое дело: зубную боль наговором унять. А наоборот еще легче. Дура к Дедке кинулась, да он только посмеялся. День помаялась и Бурому в ноги поклонилась: прости. Бурый простил. Он же не со зла ее учил, для вежества.

Больше ни мать, ни сына укорить было не за что. Трудились честно. Баба в избе каждую досочку, каждый столбик от сажи отмыла-отскребла, все щели свежим мхом набила, все трещины в глиняном полу промазала. Прям посветлело в доме. И сын ее трудничал с рассвета до заката. Он бы, может, и по ночам работал, да ночью он даже по нужде во двор старался не выходить. Боялся, что схарчат волки или духи злые. Бурый его еще и попугивал, когда вдвоем оставались. Дедко ночь через ночь в лес уходил. С бабой тешиться. Любил он лес по ночам. Никого в чаще не боялся. Его боялись. Что зверье, что нелюдь. Кто с Мореной дружит, тот по-особому пахнет. Так, что даже комары ближе, чем на сажень не подлетят. Бурый так пока не мог.

Когда на ведуново подворье дух заложного мертвеца притащился, того самого возницы, которого Сом сгубил, Дедки тоже не было…

Неупокоенного Бурый сначала не увидел, почуял. Но только когда проснулся. А проснулся потому, что Сом во сне застонал.

Проснулся, почуял особый духов дух, глядь — сидит. На груди у Сома. И обе ручищи призрачные холопу в грудь запустил.

Нет, ну наглый какой! Дом Дедки обережными чарами с порога до крыши оплетен. Не от таких вот мелких, как этот. В него даже мары без спросу не войдут. А на таких, как этот никудыка, пучка полыни хватит. Правда, полыни в доме не было. В сарае, что в стороне от подворья, ее хватало: полезная травка, а в доме — ни к чему. Мелкой нежити сюда близко подбираться не стоит. Дедко языком щелкнет — и развеется. Духи сие чуют. Берегутся.

У Бурого такой силы нет, чтоб на тридцать шагов шибало. Но обратать захудалого заложного — много силы и не надо.

— Сюда иди! — велел он.

Дух не пошел. Даже рук из Сома не вынул. Повернулся только. Бурый ощутил его удивление: что видят его, да еще в темноте.

Пришлось встать и взять неупокоенного за шкирку. Понятно, не просто рукой, а рукой, напоенной силой. Взял, поднял, пихнул Сома коленом: гляди. И проявил духа. Сом как его увидел, так заверещал дико, в угол забился. Бурый испугался, как бы холоп со страху с ума не спятил, и духа в себя вдохнул. Дух, ясное дело, развеялся, а сила его по телу Бурого прохладой разошлась. Хотя столько той силы… Чуть.

— Не трясись, — сказал он Сому. — Не придет он больше. Съел я его.

И лег спать. Но спал плохо. Сначала Сом мешал скулежом своим, потом Дедко с бабой вернулись и ведун, Бура разбудив, и велел рассказать, что было. А потом отругал за торопливость. Мол, надо было духа не жрать, а заклясть и ко двору привязать оберегом.

Так они и жили до жатвы. Вчетвером. Повеселей, чем вдвоем с Дедкой. И еда была вкусней, чем сам Бурый стряпал. Одно плохо: Дедко пахтал бабу, а Бурому — некого. Даже собирался к Мертвый Дом сбегать, но потом передумал.

А как пришло время жать, Бурый Сома с матерью отпустил, дом заклял от воров и двинул в большой город. Смоленск. Бурый — с ним.

Бурый размял в пальцах травяной пучок, понюхал… Слабовата вышла. Не станет в таком сила держаться долго. Верно, где-то оплошка вышла. С тем, что из земли растет, так бывает. Одна и та же травка может и спасти и сгубить, сорви ты ее не в срок. Сорвешь не в нужный день, не в нужное время, а дальше, может, и верно все сделаешь, а выйдет не лекарство, а яд. И так во всем. Сорвал травинку, облизал… А на ней еще роса не высохла. И от слюны твоей проку не будет. Ведун на то и ведун, чтобы ведать все обо всем. Ведь иной раз и сделал все как надо, а вышло не так. Ведать о том, что вышло и что будет — это и есть ведовство. Крепко его Дедко учил. Вбил в голову главное: в любом деле точность важна. Сказано «с первым лучом», значит с первым, а не со вторым. Сказано: варить при малых редких пузыриках, значит так и варить. Иная травка без наговора не дастся, а иная сама в руки пойдет да силу свою отдавать не захочет, а, напротив, чужую отнимет. К иному цветку как в человеку отнестись надо. А человек — он разный. То жрет, то гадит. То козлом прыгает, то без сил валяется. И брать его надо, когда он для твоей нужды подходящий. И человека брать, и цветок, и заячью лапку. Такой мир. Течет, переливается, переплетается, рвется. Ведун же ведает, какие струи сильнее, какие нити порвать надо, а какие соединить. Сила дерева — вдоль волокон. Порвешь их — и сломается твоя лыжа. Или хуже: треснет корабельная доска от удара волны и все. Гибель. А вот резать-рвать как раз поперек волокон и надобно. И то, что он Бурый, намерен сделать, как раз такое и есть. Против волокон. Против всего.

Бурый еще раз понюхал травку… Да, слабенькая, но ничего. С заката для восхода продержится. А больше для снадобья и не надо…

Глава 16

Глава шестнадцатая

До тракта шли пешком. Дальше — попутчиками в большом новгородском караване. Ведуну кто откажет? Кормились тоже от щедрот купеческих. Не за так. Бурый болячки людям и коням целил, чары малые накладывал, гадал на удачу. Трудился. А Дедко валялся на сене и поучал. Всех. Не только Бурого. Полезное сделал только раз, уже на смоленской заставе, когда мытарь восхотел лишнее вытянуть. Встрял, когда смоленские уже за копья схватились.

— Они дадут, — пообещал Дедко мытарю, сморчку из младших тиунов, — В том тебе слово мое, Волчьего Пастыря. Сколько скажешь, столько и дадут. Но за каждую куну, что ты с них сверху от положенного стребуешь, моя Госпожа с вас, — Дедко кивнул на дружинников, — ну и с тебя, конечно, по году жизни возьмет.

— А кто твоя Госпожа, смерд? — спросил мытарь. Вот дурачок.

— А ты угадай! — ухмыльнулся Дедко, приподняв посох так, чтобы глаза Морды глядели в глаза мытаря.

Тот испугался. Закрестился часто. Думал, бог Христос ему в воровстве поможет.

Дружинники поумней оказались. Копья опустили. Десятник взял мытаря за плечико, пошептал в ухо… И тот аж побелел. Видать не так уж сильна в нем была вера в распятого бога.

Не взяли с новгородцев лишку. Даже положенное не все взяли. Купцы поняли и отблагодарили. Справили Бурому новую одежку, взамен старой, из которой вырос. Дедке тоже хотели, но он от обновок отказался. И от серебра тоже. Еды только взял мешок и баклагу медовухи. Новгородские расстроились. Не хотели в долгу у ведуна оставаться. Выход, однако, нашли. Уже в городе на подворье, где они жили, зашел новгородец и оставил двух коней. И сразу ушел, потому отказаться Дедко не успел.

Коней потом продали хозяину подворья. Не любил Дедко верхом. Умел, но не любил. И Бурый так же. Когда ногами землю не чуешь, слабеешь. Бурый потом и так и сяк пробовал, даже горсть земли со своего двора в мешочек клал и за пазуху прятал — без толку. Нет, родная земля всегда в радость. И от сглаза обережет, и путь домой покажет, если заплутаешь, но все одно земли под ногами не заменит. Да и ни к чему ведуну в седле трястись. Бурый, если надо, побольше верхового пробежит. В лесу уж точно.

А подворье, на котором они загостевали, интересное. Хозяин его из словен радимичских. Был при прежнем князе из лучшей гриди, сотником. Очень его князь ценил, иначе не приблизил бы радимича. Сам-то варяг.

А потом беда случилась. Стрелу словил сотник в шуйцу. И стрела та плохой оказалась. Загнила рука. Отрезать пришлось. И то не помогло. Огневица в тело уже вошла, сгорал сотник. Помог Дедко. Вылечил. И, как нынче, серебра не взял.

— Я его у Госпожи отнял, — пояснил он Бурому. — Взял бы плату, получилось бы: продал я ее. А так получается, что даром. А за дар и отдариться можно. Я и отдарился. А Войнята мне другом с тех пор стал. Это подороже серебра.

Интересный город Смоленск. Богатый. Сам град невелик, но крепок. А посады и пригороды разошлись просторно. Мастера здесь знатные. Не хуже новгородских. И меч добрый скуют, и утварь ценную сладят, и украшения драгоценные. А еще корабли. Диво дивное — глядеть, как деревянный скелет обрастает плотью, как тешут из выдержанного дерева тонкие крепкие доски. Тонкие, да попробуй сломай. Чуют дерево мастера, словно ведают его суть. А, может, и ведают. Тесла у них в руках так и летают. Лишнего не срежут, ненужное не оставят.

К корабельщикам они не просто так ходили. Дедко им знаки обережные, мастерами вырезанные, силой полнил. Так-то сами знаки любой плотник или столяр сделает даже и лучше, чем, к примеру, Бурый. Быстрей уж точно. Иные так и делали. Вырезали, кровью жертвенной мазали и на том и все. Не разумели, что не всякая сила — на пользу. А уж та, что на крови и смерти — особенно. Вот нурманы под кили боевых кораблей, что на воду спускали, раба подкладывали. И в этом был толк. Если раб из пленных воев, сильный и храбрый, то и душу корабля он правильным собой напитает. А если раб никудышный, то и душа у него такая. Урожденно-холопья. Зачем такая боевому кораблю? А если, допустим, лодья не военная, а мирная, торговая. Зачем такой воинственный дух, что будет в море врага для битвы искать?

Потому даже достойная да значимая жертва может беду навлечь.

Иное дело, если знающий за труд возьмется. Он и силу правильную призовет, и вложит ее, куда надо. Корабль — не телега. Он — как зверь живой. А у живого плоть разная. Где твердая, где гибкая, где воду удержит, а где и пропустит. Дедко видел, где что требуется. И делал. И Бурого учил. Это важное дело: правильно научиться. Как из лука стрелять. Каждый может тетиву натянуть и стрелы бросать наловчиться. И стрелы полетят. Но недалеко и неточно. И так во всем.

Хорошее дело. Но было и нехорошее. Как-то утром Дедко отвел Бурого на постоялый двор. Кликнул хозяина, сказал:

— Лишка нужна. Где она?

— Спит.

Дедко смотрел на него. Молча.

— Ну чего? — забеспокоился тот. — Умаялась вечор дочка.

— Умаялась? Или перебрала?

— Ну так…

— Веди!

Бурый видел: хотелось хозяину Дедку прочь отправить. Но не рискнул. И правильно.

Внутри, в трапезной, было по раннему времени пустовато и не дымно. Печь еще не растопили. Трое мужей, по виду небогатых купчиков да двое воев городских с ночной сторожи. Эти Дедке кивнули уважительно. Надо думать, знали кто он и у кого живет.

Минователи трапезную, прошли коридором мимо нескольких дверей, за которыми комнаты для постояльцев побогаче, не желающих ночевать в общем зале. У одной такой двери остановились.

За незапертой дверью оказалась небольшая клеть с узким оконцем и разворошенным ложем саженной ширины. На ложе дрыхла девка.

— Нравится? — спросил Дедко.

Бурый присмотрелся. Да, девка понравилась. Не сказать, что молодая: годов двадцати, но ликом бела, губками ала. Власы белокурые по ложу разбросаны, рубаха исподняя задрана выше колен.

Бурому даже неловко стало.

— Дочка его, — Ведун кивнул на хозяина двора. — Глуповата, ледаща, зато до ласк зело охоча. — И уже хозяину: — Не себе, вот молодому.

Тот сразу перестал хмуриться, проворчал:

— Сказал бы сразу, что ему. Это ж другое дело…

— Не особо, — возразил Дедко. — Не гляди, что юн, то мой ученик. — И уже Бурому: — Ты ее бери ласково, не зверей. Баба хорошая, пригодится еще.

— Как это — не зверей? — воскликнул хозяин. — Он что с ней делать станет?

— Что с бабами делают, то и станет, — успокоил Дедко. — Молодой же, игривый.

— Ну тоды пускай, — успокоился хозяин. — Она ж кровная мне.

— У тебя таких кровных от каждой дворовой холопки, — Дедко хлопнул хозяина двора по спине. — Пойдем, человече, меду мне нальешь да расскажешь, кто в городе хворями бедует…

Дверь закрылась. Бурый присел на ложе, погладил девку по голой коленке. Коленка была гладкая и прохладная.

Девка открыла глаза и сразу заулыбалась:

— Ты кто такой хорошенький? — Она села, подобрав ноги, взяла Бурого ладошками за щеки. — Какие у тебя глазки забавные! Дай-ко поцелую!

И клюнула Бурого в губы.

Изо рта у девки пахло как у волчицы из пасти, но Бурому было все равно. Он ее хотел.

— Любить меня будешь? Тогда погоди! — Девка вывернулась, спрыгнула на пол, вытянула из-под ложа ночной горшок, присела. Густо завоняло мочой. И тут же в Буром что-то переменилось. Вонь в клети перестала быть вонью. То был хороший запах. Запах самки.

В горле сам собой родился тихий рык.

Девка накрыла горшок деревянной крышкой, задвинула под ложе, показала ровные белые зубки:

— Так меня хочешь, милый?

Бурый слова услышал, но не понял. Улыбку он тоже принял иначе, не по-человечьи. Как вызов или угрозу.

Дальше получилось само. Бурый схватил девку, швырнул ее на ложе, навис над ней.

Она пискнула: испугалась, Личико сделалось милое и беззащитное.

Бурый опомнился. Увидел, как покраснела белая кожа там, где он схватил. Смутился.

— Какой ты быстрый… — пробормотала девка. — Быстрый…

Ее пальчики тем временем ловко расстегнули ремень, потом развязали гашник портков, нашли, что искали…

— О-о-о… — только и успела сказать девка.

Бурый приподнял ее, задирая подол рубахи, собрал в ладони мокрое мохнатое лоно…

Зверь внутри опять заворочался, заворчал, просясь наружу, но Бурый не пустил. Сегодня не как в Мертвом доме, сегодня все по его воле будет…

— Хорошо кричит, стараются, — одобрительно проворчал Дедко, осушая шестую чашку меда. — Аж самому захотелось.

— Позвать кого? — предложил хозяин. — Холопка у меня новая, во такая! — Он развел руки аршина на полтора. Тебе понравится.

— Может и позвать, — Дедко набулькал новую чашку, оглядел пустую трапезную, вздохнул: никого. Сейчас бы задрался кто, так некому. Даже купчики ушли. Самому за питье-яства-девок платить не хотелось. То есть можно было и не дать ничего, этот стерпел бы. Но так неправильно. Дедко Покону следовал строго, а по нему за дар отдариваться должно. Иначе нельзя. Сила слабнет. Госпожа серчает.

— Сам-то здоров? — спросил Дедко. — По мужеску делу как?

— Не жалуюсь, — коротко ответил хозяин.

— А бабы твои?

Смольнянин глянул искоса, с опаской…

— Не боись, — успокоил Дедко. — Мы ж с тобой друзья. Друзьям — токмо хорошее. Друзья же?

— Друзья, друзья! — поспешно заверил хозяин двора. И будто угадав: — Ты уж меня не обижай, это все… — кивок на стол, — … и остальное, ну, угощение, — денег не возьму, даже и не думай!

Дедко кивнул, дождался нового женского вопля, полез в кошель и достал оттуда кусочек кости длиной полвершка. — Держи, друг! Это морского клыкача кость. Особая, из уда его. А знаки на ней не я, ученик резал. Он у меня не одной лишь Госпоже близок, еще и Волоху вашему. Хоть ты и не жалуешься, а этого дела много не бывает.

Хозяин двора осторожно взял косточку.

— Вот же диво какое! — восхитился он. — Соромная кость. Скажи другой кто — не поверил бы.

— То-то.

Дедко был доволен. И отдарился щедрей щедрого, и слух теперь пойдет, что есть у него этакое средство. Этот язык за зубами держать не будет, всем разболтает. И другие кусочки Дедко уже на золото по весу менять станет. А золото это после Госпоже принесет. Недолго ему осталось с этой стороны Кромки ходить. А с той стороны золото ой как пригодится. Оно там заместо солнца. Тепло от него. Важное дело тепло, когда вокруг один лишь стылый туман. Да и сам ты такой же.

Глава 17

Глава семнадцатая

Когда они подходили к волочанскому острогу, Бурый ждал: сейчас Дедко к старшему пойдет, но нет. Дедко вообще от острога свернул в посад, к подворью, которое ничем особым от семи других не отличалось.

И вел себя необычно. Встречным кланялся во ответ на приветствия. Иным смердам даже говорил что-то в ответ. Это Дедко, который на черный люд глядел как хозяин на овечье стадо. Это с пастухом он мог парой слов перекинуться, а с овцами о чем толковать?

Подворье, к воротам которого подошли, выглядело богатым.

Ну да волочан бедных не бывает. Разве ограбит кто. Да таких попробуй ограбь. В остроге непременно малая дружина стоит, да и сами волочане не только кабана на рогатину взять умеют. А как иначе? Живут на виду, при реке. А по рекам всякие ходят. Иной раз купца от разбойника не отличить. Хотя иные купцы хуже разбойников. Когда видят, что в беде-нужде человек, ссужают иной раз с тройным возвратом. А не вернет, сразу похолопят.

Бурый задумался и едва не вступил в свежее дерьмо, лежавшее прямо в воротах. А за воротами низенький мужичок распрягал воловью упряжку из четырех голов. Такими по волокам корабли тягают. Волов на подворье было много. Десятка полтора. Стояли у яслей, кормясь свежей, судя по виду и запаху, только что скошенной травой.

Дедко огляделся, цыкнул на подскочившего и сразу отпрянувшего кобеля, залившегося лаем, помахал рукой.

Дородный муж в чистой рубахе с вышивкой, увидав Дедку, не насторожился, как обычно бывало, а разлыбился, тоже замахал рукой и поспешил навстречу, ловко обходя воловьи лепешки.

Обнялись. От пропыленной одежки Дедки на белых рукавах хозяйской рубахи остались грязные следы.

— Здрав будь, Здравень, — сказал Дедко.

— И тебе здравия, Пастырь.

— Вот знакомься, ученик мой, Младшим зови.

Бурый поклонился. Кто его знает, что за смерд такой. Если Дедко с ним обнимается, значит непростой.

— Прошу в дом! — махнул рукой Здравень. — Что вперед: помыться с дороги или перекусить? Лучше б помыться, а я пока велю стол накрыть! Ах, Пастырь, сколь мы с тобой не видались? Вот радость!

Дедко заулыбался по-доброму, что с ним бывало редко:

— Два года, друже! Два полных года! Пожалуй, ополоснемся сперва.

— Орейко! — гаркнул хозяин. А когда названнный прибежал: — Проводи гостей к баньке, помоги там.

Баня Здравня стояла наособицу, у скудноватого по летнему времени ручья, впадающего в реку. Но бадьи были полны и вода в них, нагретая солнцем, была теплой. Орейко положил на скамью чистые рушники, подал Дедке завернутое в тряпицу мыло, духовитое, заморское. Расщедрился Здравень. Небось и вправду обрадовался.

Дедко, прежде чем мытье начать, в баню войдя, огляделся, показал Бурому пару мелких духов. Женский и детский. Видать, при родах померли. Показал и тут же сотворил знак, приоткрывая Кромку. Духи порскнули щель. А Дедко покачал головой. Русалии случились недавно и духи всех заложных, то есть неправильно померших, должны были уйти за Кромку.

То ли жрецы тут нерадивы, то ли плохие роды случились недавно.

Бурый поискал взглядом банника… Не нашел. Видать, мелкая вредная нежить спужалась ведуна и схоронилась.

Орейко старался: тер им спины мочалой, поливал водой. Дедкина спина — вся в бледных узорах-шрамах. От души постарался кто-то. Кое-что Бурый мог разобрать, но уразуметь все знаки разом не выходило. Интересно: а ему Дедко такие резать будет?

Бурый задумался. Глядя на голого Дедку не скажешь, что старый. Кряжистый, весь жилами перевитый, уж точно не дряхлый. Волос седой только на голове. Такому еще жить и жить. Лет двадцать.

— Иди уже, — отпустил Дедко холопа. Уселся на скамью, потянул носом, велел: — Покажись. Сыщу — хуже будет.

Явился. Толстый, как колобок. Отъевшийся. Банник. Прижался к дальней стеночке. Трусит.

— Виноваться! — велел Дедко.

Банник враз побледнел: аж бревна сквозь видны. Пискнул, замотал головенкой.

— Не пил, говоришь? А с чего так насосался?

Еще один короткий писк. Бурый опять не разобрал. С нелюдью так бывает. Кому говорит — слышит, а другие нет. Бурый и видит его только потому, что глаза у него теперь особые. Хотя сквозь Кромку глядеть пока не выходит, если сам за нее не шагнет. А вот Дедко умеет. Там нелюдь мелкую и высмотрел.

— Само, говоришь? Само даже брюхо у бабы не надуется. Мне врать?

Выплеснувшаяся сила смахнула банника, как жабий язык — муху. Раз — и он уже висит перед Дедкой жалким мешочком.

— Я говорил тебе: все людие здесь мое? — прошипел Дедко. — Я говорил, всем вам, клопам навьим, говорил: кто меру привысит, выпью досуха?

Банник трепыхнулся жалко, пискнул.

— А то я заложных не видел? — грозно насупил брови ведун. — Не ты? Кто тогда?

Еще один писк, тоненький, слабый.

— Меня бойся! — рявкнул Дедко.

Банник еще больше съежился. Треть о прежнего. Пропищал чуть слышно.

Но Дедко разобрал. Разжал хват. Нелюдь стек вниз и канул.

— Спросить хочешь? — Ведун повернулся к Бурому.

— Что тебе в здешних? — выпалил Бурый. — Что за долг?

— Долг, — Дедко взял костяной гребень. Грива у него хоть и седая, а густющая. — Кровный.

— Как так? — удивился Бурый. — Ты ж ведун. Нет у тебя рода!

— Рода нет, а кровь есть, — Дедко вздохнул. — Батьки Здравнева кровь. Даром данная.

— Расскажи! — вскинулся Бурый.

— Не сейчас. И не сегодня.

Бурый огорчился. Но потом вспомнил, что есть еще одна загадка:

— А что тебе банник поведал, скажешь?

— Гадина в селище завелась. Знак мой похерила, на запретное позарилась. И мы с тобой ее изведем. Но позже. Сначала поснедаем.

— Травница, говоришь? И давно ли?

Поели сытно, но на медовуху Дедко не налегал. Так, для разговора. И не торопясь. Сначала выслушал все новости за год. Новости были простые. Кто родился, кто умер, кого взяли в род, кого отдали. Что нынче на полях уродилось, сельчан тревожило мало. Волочане же. Единственное важное событие: поднимавшиеся с полдня хузарские купцы отказались платить полную цену. Мол, они уже мыто заплатили и довольно. Только за еду и девок дали. Могло и выйти при них. Охрана у хузар сильная,. Но по счастью с нижней стороны волока ждали купцы полоцкие. А с ними младший их княжич с десятком дружинников. Пристыдили хузар. А волочан поучили: с незнакомцев плату вперед брать. Вот у полоцкого князя больше дел нет, как только потом их жалобы слушать.

Дедко согласился: прав княжич. С чего бы чужим доверять? Вы б еще нурманам доверились. А кто, говоришь, новый в селище поселился?

Здравень принялся перечислять без спешки. Не так уж мало вышло. Тут и родня дальняя, и женки, в род взятые…

— Травница, говоришь?

— Ага. Пользы немало от нее. Летось Кринька с лодьи свалился да ногу поломал. Залечила добре. Даже хромоты не осталось. А Валушу ногу зашила, кабаном пропоротую. И тоже зажила, не загноилась. Не зря кормим, выходит.

— А живет где? — спросил Дедко.

— А тебе зачем? — насторожился хозяин. — Эту бабу обижать не надо! Нужная баба! Вишь, даже для тебя нынче болезных нет. Добре все.

— Так травница же, — добродушно ухмыльнулся Дедко. — Может и мне пригодится. Добре значит? А скажи мне, друже, мерли ли роженицы у вас?

— Было такое. Ну так обычное дело…

— То да, — согласился ведун. — Обычное. А много ли?

— Ну… — хозяин принялся считать, загибая пальцы. — С зимы трое. А до того…

— Не много ль — трое? — спросил Дедко.

— Да не. У меня первая женка тож роды первенца не пережила. Жалко. Было бы парню уже девятнадцать зим.

— А те, что с зимы ушли, у них роды тоже первыми были?

Здравень вновь задумался, покачал головой.

— А что спрашиваешь-то?

— Да так, по делам своим.

Дедко поднялся. Подхватил посох:

— Пойду прогуляюсь до травницы вашей.

— Мож тебя проводить? — спросил Здравень. — Орейка!

— Ни к чему, — отказался ведун. — Есть у меня проводник.

И погладил оголовье посоха.

Здравень глянул на Морду и передернулся:

— Не будь ты нам свой, Пастырь, я б тебя дальней дорогой обходил.

Дедко захихикал:

— Был бы я добрым, так уже и не был бы.

И двинул со двора. Бурый — за ним.

На сей раз Дедко ни с кем не здоровался. Шагал широко: Бурый еле поспевал. Очень хотелось знать: кто за драка предстоит? Что миром не обойдется, он уже догадался. И кто такая здешняя травница — тоже догадывался. Но не тревожился. Помнилось, как он мальцом достал ножиком колдунью. Вот тогда да, страшно было. Нынче — только радостное предвкушение. Нет больше Мальца, есть Бурый. А Бурому любая баба, хоть колдунья, хоть кто — дичина. Вот бы такая ж красивая была, как та.

Беспокоило одно: допустит ли Дедко или как допрежь, все себе заберет?

Двор, в котором поселилась злыдня, был невелик. Рядом огородик, где рядом с брюквой росли чаровные травки. Не сказать, что огородик ухоженный. Сорняком зарос. Это у травницы. Сила, однако, от земли шла. Чужая. Вязкая, влажная, горячая, как летняя грязь в луже.

Дедко огородик топтать не стал, прошел тропкой, к калитке.

Псины на подворье не чуялось и не слышалось. Зато на заборе сидел кот. Непростой, с навьей невидимой опушкой. Нежить. Увидел Дедку, зашипел, подобраться: напрыгнуть.

Дедко поднял посох.

Кот прыгнул.

Но не на Дедку, а внутрь, во двор. И уже изнутри заорал мерзко: хозяйку звал.

— От хорошо, — порадовался Дедко. — Дома убивица. — И Бурому: — Сюда глянь.

Ого! Знаки. Бурый таких не видал. Незнакомые, но, понятно, что нехорошие. Сила в них злая. Кто ворота тронет — несдобровать.

— Снимешь? — спросил Дедко.

Бурый замешкался. Не хотелось трогать. Грязные они, эти знаки, липкие. Тронешь — не отмоешься. И в единую сеть завязаны. Задеть — как осиное гнездо пнуть. Можно попробовать выжечь. Мох подпалить и силой огня.

— Я б их сжег… — проговорил он, потянувшись в мешку на поясе, где огниво лежало.

— Можно и так, — согласился Дедко. — Но долго.

Он полез за пазуху и вынул краюху ржаную. Самую обычную. Подмигнул Бурому, дунул на краюху… И размазал ею знаки на калитке. Запросто, как сажу по стене, и швырнул краюху наземь. И все. Силу, что на хлеб перешла, с хлеба в землю и утянуло.

— Понял? — спросил Дедко.

Бурый закивал. Вот так просто. Всегда ломоть хлеба с собой носить. Нужное это: и перекусить и от чар оборониться.

Но открывать калитку Дедко не спешил. Сначала Морде ее показал. Та обрадовалась, потянулась к дереву… И всосала разом двух мелких духов-пакостников. Третьего, ускользнувшего, Дедко перехватил. Но не поглотил. За Кромку отправил. Пояснил:

— Госпоже долька. А теперь и войти можно.

И вошел.

Ах ты ж досада какая. Бурый надеялся: красавицу увидит. Как ту, что мальцом ножом уколол. Ан нет. Бабища дряхлая, горбатая, беззубая, простоволосая. Космы седые ниже пояса висят, нос вислый, рожа жирная в бородавках. Старуха с клюкой. Самая и есть колдунья, какой детишек пугают. И силы в ней — на неполную горсть.

Ах ты ж… Морок. А под мороком — другая. Тоже не сказать, что красивая, но моложе и много опаснее. И клюка у нее не клюка, а посох вроде Дедкиного, в котором нежить сидит… Рука сама потянулась к ножу. Тому, который силу тянет.

— Веду-ун… — протянула колдунья. — Два веду-уна. Старый да мелкий. Чего забыли?

— Тебя! — осклабился Дедко. — Ты метки мои видела? Видела, видела, не отпирайся! А воровски на мое поле залезла, мое стадо портишь! Чем расплатишься за воровство, а?

— А чего ты хочешь? Давай поторгуемся!

— А давай! — охотно согласился Дедко. — Сердце твое хочу! Съесть! Сама вынешь или как?

Ответ колдуньи был дивно быстрый. И махнула клюкой и голодная нежить метнулась стрелой. И не в Дедку, а в Бурого. Он как знал: принял неупокоенную на вынутый нож. Хотя мог бы и ладонью. Хилая оказалась. До трех досчитать не успел бы, как обвисла мокрой рубахой, а потом и вовсе пропала. Квелая какая-то. Видать жабилась хозяйка силой делиться. А, может, это он, Бурый, так силен?

Ну так теперь еще малость прибавилось силы. Так-то неупокоенная — Морены, но ведь не Бурый ее из-за Кромки украл. Так что и ответ не его. И ответ этот скоро.

Дедко у колдуньи клюку посохом вышиб и оголовье убивице в живот воткнул. А уж Морде дважды предлагать не надо: вцепилась в нутро, потянула силу. Колдунья так и села. Даже кричать не могла.

Дедко посох убрал, воткнул в землю, взял колдунью за щеки, сказал почти ласково:

— Порадуешь меня — отпущу. Нет — сделаю, как обещал. Вырву сердце, сварю и съем. Будешь мне служить-мучиться, пока не истаешь. Ну!

— Все отдам… — колдунья расползлась по земле коровьей лепехой. — Клад у меня. Скажу, где и как открыть без проклятья.

— Мне твое проклятье — тьфу! — заявил Дедко. — Дурная ты. Со Змием вязаться. Я ж тебя и не узнал сразу, Горява. Молодой помню. А как пестунью свою извела, тоже помню. Ух сильна была Калена. А ты ее обошла. А теперь что? Труха одна. Почто?

— Я тебя тоже узнала, Волчий Пастырь, — прохрипела колдунья. — Почто, говоришь? Так ла-акомо!

И захныкала.

— Ладно, — Дедко отпустил ее лицо. — Отпущу тебя, так и быть. Говори, где клад твой?

— Она знает, — Колдунья показала на клюку, которая, оказалось, не опустела. Еще одна нежить в ней, посильнее той, что Бурому досталась. — Она же и заклад снимет.

— Пастырь! — окликнули снаружи.

Бурый оглянулся.

На подворье входили волочане. Суровые и недобрые. И первым — Здравень.

— Не обижай травницу, Пастырь! — сказали они хором, как по сговору.

— Травницу? Травницу⁈ — Дедко захохотал. — Глядите и радуйтесь, что у вас есть я!

Хлопнул колдунью по голове и…

Волочане отпрянули. Там, где сидела на земле колдунья, образовалось змеиное кубло.

— Догадались, кого пригрели? — вопросил Дедко сурово. — А кто ее владыка, ведаете? А я ведаю! Лёт-Змий, коего Прелестником зовут. Восьмерых баб ваших она ему отдала. Последняя осталась. До того жили вы, горя не мыкая. А после кончилось бы доброе житье ваше. Летал бы Змий меж вами, баб да девок ваших пленял-изнурял, а вы б только затылки чесали: с чего женки да дочки ваши сохнут да мрут!

Дедко сплюнул, подобрал посох, проворчал:

— Что ж, коли по нраву вам змеенышей кормить, то ваша воля. Не трону блевотину зиеву, уйду отсель. — Выждал немного, и спросил равнодушно: — Ну что? Уйти нам?

Волочане замотали головами. Опять разом. Потом так же, разом, согнулись в поясах, скинув шапки, да так и остались. Один только Здравень разогнулся и попросил слёзно:

— Прости нас, Пастырь! Темны очи наши, не ведали, как оно есть. Не попусти!

— Да ладно вам гривами пыль мести! — смилостивился Дедко. — Ясно, что не ведали. На то у вас я есть. Оберегу, как иначе. А сейчас геть со двора! И калитку затворите! Змий силен. Малой волшбой не отгонишь. А большую кто увидит — впросте ослепнуть может. Или есть кто любопытный — рискнуть?

Любопытных не сыскалось. Волочане, толкаясь, полезли через калитку наружу. Когда калитка захлопнулась, Дедко сказал Бурому:

— Засовом запри.

И только после этого убрал морок.

— Они ж и есть темные, — пояснил он Бурому добродушно. — И упрямые. Начни таким объяснять, что да как, до ночи бы не управился. — Ну что, сластолюбица, теперь мой черед тебя потешить! — Подхватил посох и упер в грудь колдуньи. Та зашлась в беззвучном крике. Ненадолго. Морда выпила ее быстрей, чем Бурый только что — слабую заложную.

— Там поленница, — сказал Дедко Бурому. — Закидай дровами да подпали, пока в пустое тело кто-нить с той стороны не приманился. А я пока в избе пошарю. Может и найду что полезное. Ну, что не так?

— Ты ж обещал ей, — сказал Бурый. — Она тебе — клад, а ты ее — за Кромку.

— Дурень! — добродушно проговорил Дедко. — Колдунье поверил. Нет никакого клада. Ничего у нее не осталось. Баба есть баба. Что с силой, что без. Как повелась баба на змиеву сладость, с горя, со скуки, хоть с чего — считай, сгинула. И сама пропала, и все ёё. Уразумел?

— Ага. Расскажешь как-нибудь про Змия этого?

— Непременно, — пообещал Дедко. — Давай пошевеливайся! Я у Здравня и малой доли не выпил, сколь должен.

Прихватил посох и пошел в избу.

А Бурый еще некоторое время глядел на то, что было колдуньей, а теперь ничем не отличалось от обычной мертвой бабы. Ни силы, ни души.

О том, что и с ним может случиться также, думать не хотелось.

«Обязательно расспрошу Дедку», — пообещал он себе.

Ведь если есть где-то Змий бабий, так и для мужей такая ж дрянь может быть.

Глава 18

Глава восемнадцатая

Осень пришла незаметно. Без значимых дел.

Дедко, прихватив Бурого, бродил по лесам, выбираясь только когда припас заканчивался. В княжестве ведуна знали, делились охотно. Понимали: в долгу не останется. Бурого тоже узнавать начали. Обереги у него хорошо выходили. А целить получалось едва ль не лучше, чем у Дедки. Сила Бурого больше от жизни шла, чем от смерти.

Но без Дедки у Бурого плоховато получалось. Потому что ведал Дедко много лучше Бурого. Дедко говорил, Бурый творил. Дедко варил, Бурый приправлял.

А вот за Кромку водить ученика старый перестал. Сказал: моя тропа — не твоя. Как свою отыщешь, так сам ходить станешь.

Бурый не спорил. Знал уже: Дедко всегда прав. Бурому до такого еще годы и годы.

Что еще интересного было? Русалок лесных Дедко ловить учил. Попроще оказалось, что полудениц и луговиц полевать. Легче только болотную кикимору изловить. Болотные глупые и жадные. Лесные все же умнее. Так-то они все больше по древам прячутся. У каждой — свое. А у старых, силы поднабравших, так и роща своя может быть. Главное: сперва с лешим договориться. Это если Бурому. У Дедки с лесным дедом разговор короток. У него сия нелюдь с ладони кормится. И страшится тоже. Волчьим Пастырем за подачку не становятся.

А вот с самим русалками у Бурому проще. Он из них силу не тянет. Может и своей поделиться. Только не интересно с ними. Холодны. Нежить же. Это Дедке любая навка — пища или Госпоже в дар. А Бурому иная пища нужна.

Бурый учился всему. И копил силу. И упражнял. И леший к нему стал — с уважением. Тоже испытание было. Дедко устроил.

Леший — нелюдь сильная. Этот, с которым Бурого Дедко свел, в стародавние времена богом был. Подношения принимал от людей. И людей тоже. Огромен был тогда, аки старый дуб. Дубом мог оборачиваться. Особенным. Таким, что даже ходить мог. И место себе в те времена избрал знатное: на высоком берегу, где излучина. На поприща окрест видный тот дуб стоял. В иных местах он тоже верховодил. Бог же.

Бурый был на том берегу. И дуб там видел. И дары людские на нем и под ним. Только этот дуб другой и другому богу рос. Перуну варяжскому. А от старого даже пня не осталось. Изошел прахом во времени.

А леший лешим стал. Был хозяин мира явного и неявного, а стал нелюдью, что путников кружит да собак ворует. Дедко сказал: потому так, что боги верой людей живут и ею же крепнут. А кто жизнь-живу из древ да зверей тянет, тот таким и становится: дуреет, теряет разум и власть. Но даже так быти лучше, чем — в забвение.

С богом силой меряться Бурый бы не осмелился. А с бывшим — рискнул. Да Дедко его и не спрашивал. Он велел, Бурый исполнил.

Мерялись, понятно, не телесной силой. Леший въяве матерого мишку за три счета подминал. Потому сошлись на Кромке. Там не плоть решает, а дух. Там леший уже не мохнатой коряжливой нелюдью был, а собой прежним: статным воем в живой броне и шеломе цвета утреннего солнца. Правда ликом не человек, а зверь лютый, клыкастый.

А Бурый стал Бурым. Лица своего не видел, зато все остальное — любой богатырь обзавидуется. И еще шерсть на всем теле. Не густая, не длинная, зато гладкая и такая плотная, что мечом не разрубишь. Бурый такое не пробовал, мечом, просто знал.

Дымка на Кромке серая, мутная. За десять шагов уже ничего не видать. Все кромешные пути такие. Их не видят, их ведают. И тем, кто ведает, они открываются. Еще силой можно открыть. Или попросить кого-нибудь. Хоть Морену-Госпожу.

Не в этот раз. Наряд им ведун такой наказал: кто другого в живой мир выкинет, тот и победил. А если кто по ошибке другого в Навь толкнет, того Дедко своей силой госпоже даром сделает.

Как леший, незнамо, а на Бурого с навьей стороны хладом тянуло. Тут не ошибешься.

Сошлись.

Сначала Леший давил: навалился горой, стиснул толстенными ручищами.

Не вышло. Бурый стерпел. И с места не сошел. В землю врос ногами.

Леший, осерчал, когти выпустил, начал спину Бурому драть, в шею вцепился…

И тут не получилось. Даже пары клоков не выдрал.

Бурый осторожничал поначалу, а когда уяснил, что не может ничего ему сделать забытый бог, тогда осмелел. Взял лешего под мышки, поднатужился и поднял. Испугался нелюдь. Душить перестал, руками, ногами замахал.

Бурому его удары совсем слабыми показались. Будто не толстенными лапами с полувершковыми когтями бьют, а листом лопушка хлопают. Подержал супротивника Бурый на весу да и выбросил в явный мир. А затем и сам вышел. Присел рядом с поверженным лешим.

Тот лапами морду прикрыл. Стыдился.

А Бурый, уже в человечьем облике присел рядом, погладил по заросшей зеленым мхом-шестью башке, проговорил утешно:

— Ты сильный, ты очень сильный. Токмо я не абы кто. Я Бурый.

Леший притих, глянул зеленым глазом, меж пальцев… Потом вздохнул, приподнялся и лизнул руку Бурого. Признал старшинство.

* * *

После испытания ведун двинул в город.

— Нужда там во мне, — пояснил он Бурому. — Поспешим.

А тому только в радость. В городе еда вкусная, медовуха, бабы… Если Дедко позволит.

Сразу пошли в ту харчевню, что у Детинца. Дедку там знали. Сразу понесли, что тому любо.

Однако поесть-попить толком не успели.

— Воевода хочет тебя видеть, ведун!

Гридень и два отрока. Экое уважение.

— Хочет — пусть поглядит, — лениво отозвался Дедко, словно и не торопился давеча. — Я здесь покуда.

Отроки за спиной старшего переглянулись. Один скривился, словно кислое прикусил.

Гридень вздохнул. Стянул с головы шлем вместе с подшлемником, поскреб вспотевшую голову, произнес раздельно:

— Мы тебя знаем, Пастырь. Уважь. С вежеством просим. По нужде.

— Я тебя тоже знаю, Лихо. Пойдем, коли так. Только ты вот что: этого, — Дедко указал на кривящегося отрока, — здесь оставь. За кладью нашей присмотрит.

— Еще чего! — тут же вскипел отрок. — У тебя для того свой холоп есть!

— Говорливый он у тебя, Лихо, — вздохнул Дедко. — И глупый. Из уважения к Ругаю учить его не стану. Прощу по первому разу. А ты что скажешь? — Дедко поглядел на Бурого.

Тот работал ложкой. Наедался впрок, потому что кто знает, когда окажешься за столом в следующий раз.

Однако на слова Дедки следовало ответить, так что Бурый облизал ложку, оглядел, чисто ли, потом спрятал в отдельный кошель на поясе и завязал ремешок. Была б деревянная, можно было бы так сунуть, а это — серебро. Всё сделал не спеша, без суеты. Знал: Дедко того и ждет. Потом поглядел на отрока, произнес степенно, баском:

— Можно и простить дурачка. Если повинится, что холопом меня, ведуна, назвал, то так и быть, милую.

Отрок побагровел, начал:

— Ах ты п…

— Цыть! — рявнул гридень. — Винись живо, пока до беды не договорился!

Под яростным взглядом старшего отрок присмирел, процедил сдавленно:

— Виноват. Не держи зла… Ведун.

— Вот и ладно, — Дедко повеселел, поднялся со скамьи, взял посох и распорядился: — Присматривай тут. Надеюсь, не вороватый. В сумы наши не полезешь? А то, знаешь, без пальцев ни меч удержать, ни лук натянуть. И, это… Что мы не доели, можешь подкрепиться. — Поманил хозяина двора, кивнул на красного от обиды и ярости дружинника: — За стол он заплатит. Пойдем, Младший.

Лихо опять оказался быстрее своего подопечного. Метнул на стол резаную половинку дирхема раньше, чем отрок успел что-то сказать.

Развернулся и пошел к выходу. Бурый с Дедкой — за ним. Второй отрок — следом. Первый остался. Бурый, однако, за пять шагов услыхал, как у отрока зубы скрежетнули.

В первый раз, когда Бурый увидел Ругая, тот был суров и взволнован. С тех пор Бурый воеводу-наместника взволнованным не видел. Только суровым. И спокойным.

До сегодняшнего дня. Сегодня назвать воеводу спокойным было никак нельзя. Печаль, страдание, гнев — это было.

— Благодарю, что пришел. Очень вовремя.

— Я ведун, — напомнил Дедко. — Я всегда прихожу вовремя. Или не прихожу. Кто?

— Племянник, — воевода тяжко вздохнул. — Сын старшей сестры. Первенец. Пойдем.

И они пошли. Без вопросов. Итак понятно, что не на пир и не на свадьбу. Ведуна зовут, когда беда и больше звать некого.

Светлица. Ложе. На нем — вой почти перешагнувший второй десяток. Беспамятный.

Рядом волох. Жжет что-то в плошке. Но даже курение не может перебить тяжкий дух болезни. Или смерти?

Бурый присмотрелся. Нет, живой покуда. Душа не ушла. Но странная какая-то. Словно кто-то ее углем попачкал.

Бурый оглянулся на Дедку.

Тот смотрел не на больного, а на волоха. Молча.

Волох от этого взгляда поежился, поставил курительницу и поднялся. Тяжело, как старик, хотя был лишь на пару-тройку зим старше Бурого. Тот понял: волох очень устал. И не спал, наверное ночи две. Силы в жреце осталось — чуть. На донышке.

— Ведун, — равнодушно сказал волох. — Ну я пойду тогда.

Жрецы не любят ведающих. Потому что хотят, чтобы и боги и сила божья были только для них и через них. Так Дедко говорил и это была правда.

— Постой, — Дедко поднял посох, преграждая путь. — Рассказывай.

— Сам не видишь? — проворчал волох. — Порча это. Хозяйки твоей. Смертной вонью тянет. Или не чуешь?

— Ты, волосатый, меня еще учить станешь, — проворчал Дедко, не убирая посоха. — Не хозяйка она мне покуда, госпожа. И не от нее сие. И не прислужников, что вроде вас, жрунов, при ней кормятся. Бестолочь ты, волосатый. Толку от тебя как с сороки мяса. Проваливай.

Волох промолчал.

И ушел.

Дедко повернулся к Ругаю.

— Рассказывай, воевода, что твой сестрич сотворил, что духи его обсели, как мухи — кусок гнилого мяса.

Точно, сообразил Бурый. Не грязь это. Духи мелкие, незнакомые. Но сильные.

— С нурманами в вик сходил к лопям, — буркнул Ругай.

— Вот как. А что ж не с варягами?

— Свояк у меня нурман из свеев. Ярл. Убили его в том вике.

— Проклял кто? — оживился Дедко.

— Нет. Стрелой ядовитой. За седмицу сгорел.

— Силен, — похвалил Дедко. — Мог бы и жить, кабы кто умелый рядом оказался.

— Оказался да отказался, — проворчал воевода.

— Ого! И кто рискнул нурманам перечить? — На воеводу Дедко не смотрел: изучал болящего.

— Кебун лопский. Как что было, не знаю, но отказал.

— Кебун… Ну тогда ясно. И что же твой свояк? — Дедко присел на край ложа, потрогал лоб болящего, потом вытер о штаны влажную ладонь

— Как что? — Ругай даже удивился. — Убили кебуна. Как такого принудишь? Он же вроде тебя. Втемяшилось что, не вышибешь. Пытать такого — как воду варить. Попусту.

— Ну если меня пытать, попусту не выйдет, — и посулил: — Как помру, спрошу непременно. За все и с лихвой. Свояк твой сам кебуна убил? Собственноручно?

— Задушил, — сказал воевода. — Он, говорят, от яда уже ум потерял.

— Что обезумел, это точно, — кивнул Дедко. — Кебуна не всякий прикончить рискнет. И не всякий сможет, — Ведун повернулся к Ругаю, глянул остро: — Ты бы смог. Однако, проясняется кой-что.

— Поможешь? — напрямик спросил воевода.

— Пожалуй.

Некоторое время они мерялись взглядами. Дедко, похоже, ждал, что еще скажет Ругай. Но тот молчал. И Дедко уступил первым.

— Сестрич твой — не варяг, — сказал он.

— Нет, — качнул головой Ругай. — Сам же видишь, — он указал на серебряный молоточек-оберег на цепочке, какие носили нурманы, что лежал сейчас на потной груди племянника.

Бурый присмотрелся… Пустой. Если и была в обереге сила, то вся уже вышла.

— Что с ним, говори! — потребовал Ругай. — Что вызнал?

— Духи, — сказал Дедко. — Те, что тому кебуну не разрешили свояка твоего лечить.

— Но почему?

— Тебя только это беспокоит? — ухмыльнулся Дедко. Но до ответа снизошел: — Кровь. Твоего свояка духи тронуть не рискнули. Или не захотели, потому что не жилец. А вот его… — Дедко поглядел на воеводина племянника. — Обсели. Однако силен воин. Терпит муку нестерпимую, а не дается. Столько дней он уже так? Сюда его кто привез?

— Сестра.

Дедко встрепенулся:

— Где она сейчас?

— Уехала. У нее еще два сына, но малые. Удел не удержат.

— А сестра — удержит? — заинтересовался Дедко.

— Да, — коротко ответил воевода. — С сестричем моим что?

— Хорошо, что сестра твоя уехала, — сказал Дедко. — Не то духи эти лопские могли б на ее перейти. Теперь пусть кого из своих ищут. Если не выйдет у нас.

Дедко встал.

— Зови своих воев, — распорядился он. — Пусть сестрича твоего выносят. Прямо так, на ложе и понесут.

Воевода посмотрел на отрока в дверях, показал четыре пальца.

Вскоре тот вернулся. С четырьмя содружниками.

— Берите ложе, — велел Дедко. — Да осторожней. Руками бедолагу не троньте, не то проклятье на вас перейдет.

Лица всех четверых стали одинаковыми. Очень им не хотелось браться за дело.

— Выполнять! — рыкнул воевода. И Дедке: — Куда нести его? Покажешь?

— Ты покажешь, — сказал Дедко. — И врачевать его тоже ты будешь. А как, я скажу.

Бурый глядел на Перуна. Перун на Бурого. Не страшный был взгляд. Потому что — деревяха. Красивая. Умелый мастер лик резал. И меч у бога в руке сразу видно дорогой. Верней, тот, с которого делали, был из лучших. И усы вызолочены у идола. И пояс. И молоньи на могутных ручищах. Но — пустой. Нету силы. Впору было усомниться: будет ли толк?

Бурый поглядел на Дедку. Дедко не сомневался. Распоряжался уверенно: сюда положить, сюда встать. Всех зарядил своей уверенностью. Воевода уж на что властный, а повиновался, не прекословя. Бронь скинул, поддоспешник, рубаху. Порты остались на нем, сапоги, пояс воинский и два меча в руках.

И сестрича его тож разоблачили. И меч вложили в руку.

Тому все равно. Как был беспамятным, так и остался.

Дедко вещал:

— … Как почуешь, что здесь твой бог, так проси его, как я сказал. А потом руби! Со всей силы. Так чтоб напополам! — И угадав неуверенность Ругая: — Не бойся. Не примет ваш бог твоего племянника, уйдет тогда сестрич от твоего меча. Знаешь, каково ему? Так я тебе скажу: пытают, режут его сейчас, куда там твоему зятю убиенному! А так сразу уйдет и в место доброе. Зря что ль оружье у него в деснице? В наш Ирий уйдет или в нурманский. А не то растёрхают его духи, высосут и утащат в свою навь, дальше терзать. Заложному при кладе и то лучше, чем так. Куда лучше. А примет его ваш Молниерукий и вовсе хорошо будет.

Бурый видел: все же сомневается воевода. Не просто своей рукой пролить свою же кровь.

Дедке уговаривать надоело:

— Или верь мне, варяг, или мы пойдем.

Бурый видел: не верит. И правильно. Верить Дедке? Ха! Уж кто-кто, а Бурый знал: Дедке наврать, напутать, наговорить всякого — запросто. Шутки у него такие… Ведунские. Но не отпустит Дедку воевода. Потому что прижало его крепко. Хочется ему верить.

И Дедко все по уму вывел. Где еще варягу уверенным быть, если на Перуновом капище. Так что сколь бы Ругай не сомневался, а сделает, как Дедко говорит.

Другое дело: Дедке зачем эта игра? Он же видит: нет в идоле силы. Ну зарубит воевода сестрича, а дальше как? Ясно же, что. Осерчает. На Дедку. Вои — они такие. Если что не по-ихнему, враз карать. И коли до виновного не достать, то гнев — на того, кто рядом. То есть на них с Дедкой.

Однако Бурый знал: Дедко ничего не делает попросту. И ведает. Потому не будет ни с ним, ни с Бурым ничего худого. Если это худое сам Дедко и не задумал…

Оттого беспокойно Бурому. Беспокойно, любопытно и поэтому весело. Он тоже шутки такие любит. Особо если подшутить выдастся на теми, кто властью и силой от людей наделен. Заставить таких приплясывать по-скоморошьи слаще любого меда.

Бурый увидел, как поменялось у воеводы внутри. Решился Ругай. Ноги согнулись, напряглись, а плечи, напротив, расслабились. Руки с мечами повисли плетями… И вдруг полетели.

Ругай завертелся детским волчком, запел что-то. И клинки его запели-загудели, размазались стрекозиными крыльями: не углядишь. И уже казалось: не воин повелевает мечами, а они — воином. Сами пляшут, как им любо, а воин крутится по их воле, как кукла скоморошья на веревочках.

Красиво то как! Глаз не отвесть. Глядишь — и кровь внутри вскипает. Так и тянет — в пляс.

Засмотревшись, Бурый упустил миг, когда мечущийся меж идолом и сестричем Ругай вскинул оба клинка и те, сверкнув особенно ярко, разом упали на племяша…

И тут случилось.

Доселе пустой идол варяжского бога засиял, будто солнце. И ударил из него свет в Ругая, в руки его, в мечи. И те полыхнули так, что Бурый зажмурился.

А когда открыл глаза, то увидел, что сестрич цел-невредим, а облепившие его духи истлевают, словно сухая листва в пламени костра.

Не мудрено. Такая силища.

— Такая силища! — пробормотал кто-то их гридней позади Бурого.

Это он, глядя, как отроки пытаются вытащить прорубившие ложе и глубоко ушедшие в плотую утоптанную землю мечи Ругая.

А сам Ругай сидел рядом на земле и плакал.

А сестрич его лежал на покосившемся ложе и спал. Просто спал. Но такая благость и тишина была в его чертах, что у Бурого перехватило горло.

— Это тебе урок, — раздался за его спиной скрипучий голос.

Дедко.

— Ни Волох, ни Сварог, ни Стибог. Он, Перун, здесь первый.

— А Госпожа как же? — сглотнув, пробормотал Бурый.

— А она не здесь, — сказал Дедко. — Она там, за Кромкой. А здесь… Слыхал, небось, как смерды мишку лесным хозяином зовут? — И, дождавшись кивка: — Они, варяги, мишку одним только ножом берут. Помни об этом… Бурый.

Глава 19

Глава девятнадцатая

— И кто он? — спросил Дедко.

— Лехит. Лыцари. Так они свою старшую гридь именуют.

— Рыцарь, — поправил Дедко, удивив Бурого. — Знаю сие. И что ж с ним такое приключилось?

— Ранили его.

— Эка невидаль! — фыркнул Дедко. — Воя ранили. Тебя самого, что ль, ни разу не ранили?

Дружинник помотал головой.

— Что, неужто ни разу?

Даже Бурый удивленно вскинул брови. Небывальщина же.

— Да не, я не про то, — еще раз мотнул головой дружинник. — Его баба ранила.

— Ну тут да, редкость, соглашусь. Опять же не понимаю, зачем мы? Лекарей у вашего князя не осталось?

— Так порча же! — воскликнул дружинник.

Его спутник, доселе молчавший, решил вступить:

— Мы к тебе, ведун, с почтением…

— Еще бы вы ко мне без почтения, — проворчал Дедко.

Дружинник сказанное им пустил мимо ушей, продолжил спокойно:

— Я тебе, ведающий человек…

— Я не человек, — перебил Дедко.

И дружинник опять его «не услышал»:

— Я тебе расскажу, как было, а ты уж сам решай: твое дело, не твое. Коли решишь, что не твое, так мы тот же час сядем на коней и уедем.

— Не уедете, — сказал Дедко. — Куда вам — на ночь глядя. И коням вашим передых требуется. Кони у вас добрые. Заморите — обидно будет. Потому ночевать вам всяко у меня. Так что расседлывайтесь, поите коников и гоните их на тот лужок.

— Может лучше овса им задать? — предложил первый дружинник. — У тебя тут волчьими следами все окрест испятнано.

— Ясно, что испятнано, — подтвердил Дедко. — Зря что ли меня Волчьим Пастырем кличут? Слыхали, небось?

Оба гостя кивнули.

— За коников не бойтесь. Сегодня волчки мои сюда не придут. Травка нынче сочная, пусть порадуются животинки. А овес с утра им зададите, когда в обратный путь отправитесь.

— А ты? — спросил первый дружинник. — Ты — с нами?

— А это уж как мне ваш рассказ зайдет, — отозвался Дедко. — Вот разберетесь с конями, в озере ополоснетесь, поснедаем… Медовуха есть у вас?

— Пиво есть, — сказал первый дружинник. — У меня пол-баклажки в суме.

— У меня тоже, — добавил второй. — Не скажу, что много, но горло смочить хватит.

— Вот это дело! — оживился Дедко. — Под хмельное любая повесть веселей станет. Младший, добуть-ка нам пару уточек.

— Мож лебедя? — предложил Бурый. — Оне нынче за старицей…

— Уточек, — твердо сказал Дедко. — У лебедя мяско жесткое, а у меня зубы, чай, не твои, стар уже! — И ухмыльнулся, показав два безупречных ряда.

Ну уточек, так уточек. Еще проще.

Бурый снял со стены лук, прихватил колчан со срезами и пошел со двора. Проходя мимо дружинниковых жеребцов, ненароком похлопал ближнего по храпу, когда тот сунулся к нему.

И остановился. Положил лук с колчаном наземь, взял жеребца за заднюю ногу…

Оба дружинника так и застыли, открыв рты. Тронуть боевого коня чужому…

Бурый их изумления не видел. Зато он заметил, что коню неловко и хотел узнать, почему. Узнал. Колючка. Ранка невелика, но уже нагноилась, начала беспокоить…

Бурый вытянул колючку, нажал, чтобы спустить гной…

Жеребец всхрапнул, но и только. Ногу не отнял.

Бурый оглядел ранку, решил: так заживет, без мази. Поднял лук с колчаном и вышел.

— Ну как так-то? — проговорил первый дружинник, чьего коня только что обиходил ученик ведуна. — Гнев же только меня одного признает.

— Отдариться не забудь, — деловито произнес Дедко. — Младший твоему коню ногу спас.

Дружинник только головой помотал. И полез в кошель.

— Не мне, — остановил его Дедко. — Ему. Когда вернется. Зовут вас как?

— Честан, — сказал первый.

— Войнята, — назвался второй. — Гридень князя пильского Лудслава.

— Меня можете Пастырем звать, — разрешил Дедко.

Бурому пива не досталось. Выдули, пока он уток бил. Нет, управился он быстро, но Дедко — еще быстрее. Похоже и дружинникам пильским тоже не особо перепало.

— Мож за бочонком сходить? — тихонько поинтересовался Бурый.

Мед этот он сам ставил. На сильных травах. Любопытно, что получилось.

Дедко сердито мотнул головой. Угощать гостей не любил. Любил, когда гости его угощали.

А как поужинали, Войнята рассказал печальную историю лехитского рыцаря.

Звали рыцаря Винценцием. И был не лехитского рода, а саксон. Оттуда и имя такое, что не выговоришь. Даже у Войняты только с третьего раза получилось. Приехал сей воин не просто так, а посланцем от лехитского великого князя — брать Пильск Залесский под великокняжью руку.

Лудслав, насколько ведомо было Войняте, под лехитскую руку идти не особо хотел. Пильское княжество невеликое. С десяток деревень, два городка и сам Пильск. Зато вольный.

Тут у Дедки и Войняты завязался дюже интересный разговор о землях, что лежат на заходе солнца, о людях тамошних, о владыках. О том, как знамено распятого бога Христа эти самые рыцари ставят там, где прежде капища тамошних богов стояли. О богах, идолов коих рыцари христовы рубили да сжигали совместно с теми, кто их защищал…

Слушал Бурый и удивлялся поначалу: откуда Дедке все это ведомо? А потом вспомнил, кто он есть, Дедко, и стал удивляться только тому, о чем говорили.

— … Сначала заорал, потом сам выскочил, голый. Орал, будто его шершень в уд укусил!

— Так и укусил же!

Дружинники переглянулись, ухмыльнулись одинаково.

«А не любят они этого Венценция», — подумалось Бурому.

— Укусил, — согласился Войнята. — Только не шершень. Мы-то сперва подумали: кровь это девицына. Лыцари этот мудя свои в жменьку зажал и воет. Откуда кровь — угадай спробуй. Только когда сомлел, разобрались. Будто тварюшка его за уд тяпнула. Мелкая, навроде крыски.

— Ага, — согласился Честан. — Была б покрупней, отхватила бы начисто, а эта так, понадкусала.

Оба заржали.

— Ублажил, значит, ваш князюшка гостя дорогого, — хихикнул Дедко. — Не помог ему его Христос.

— Христос ему эту пакость и устроил, — возразил Войнята. — В свите у саксона жрец его, ворона черная, так он так и сказал: наказал их бог грешника за грехи его. Так вот и сказал, все слышали.

— И все поняли? — засомневался Дедко.

— Так ворона эта не из немцев. По-нашему, по-словенски говорит, — пояснил Войнята.

— А что же дочка князя вашего? — спросил Дедко. — Что-то не верится мне, что у ней в нутре крыса живет.

— Не дочка, — уточнил Честан. — Не признал же ее Лудслав.

— И то. У него таких ублюдков дюжины три, — вставил Честан.

— Он в этом деле — могута! — с гордостью подтвердил Войнята.

— Хорошие вы мужи, — сказал Дедко. — Только вот не уразумею я все-таки: почти князь вас за мной послал?

— Так не вылечится никак Винцец… Винценс… тьфу, лыцари этот! — воскликнул Честан. — Порча ж на нем! А он знает: ты такое убрать можешь.

— Можешь же? — спросил Войнята.

— Мочь-то могу, да ведь не от наших богов порча. От Христа. Что ж жрец его рыцаря своего не излечил? Не захотел?

— Ага, — подтвердил Честан. — Глянул на уд покусанный и сказал: теперь Винценцу этому не блудить более. За то, что похоти поддался и с язычницей возлег наказал его Христос. Потому, грит, надобно отрезать болящую часть, пока на загнила. Однако, говорит, если язычницу сжечь, может, Венцика и попустит. Но тут уж князь воспротивился.

— И правильно! — поддержал Войнята. — Одно дело предложить гостю непорченую девицу, а другое — принести ее в жертву чужому богу. Тем более кровь-то в ней все одно Лудславова. Выйдет, что князь своей кровью чужого бога жерит. Да я тогда первый от него уйду. Ясно же: после такого удачи у Лудслава не будет!

— Выручай нас, Пастырь! — истово попросил гридень. — А то откуда не зайди, всё беда! Сделает князь, как ворона сказала, уйдет от него удача. А помре Венцик этот, лехитский великий князь на нас осерчает. И родня этого лыцари тоже. А родня у него сильная! Княгине лехитской он брат.

— А что сам рыцарь? — спросил Дедко.

— Не хочет отрезать. Говорит: лучше помру. А еще лучше: девку сжечь. Колдунья она, говорит. Таких он, лыцари, дюжинами жег. Вот одна ему и отмстила.

— Так она колдунья, девка ваша? — построжел Дедко. — Тогда без меня. С этой породой у меня дружбы нет.

— Да какая колдунья! — воскликнул Честан. — Всего колдовства в ней что собой красна! Таких колдуний у нас в Пильске — через две на третью!

— А меня ваш рыцарь сжечь не захочет? — поинтересовался Дедко.

Оба дружинника разом замотали головами.

— Князь у нас хитрый, — сказал Войнята. — Но не дурной. Ведуна убивать не станет. И другим не даст.

— Верю вам, — покивал Дедко. — Но вам, не князю вашему. Его я не знаю. Так что вы оба сей же час поклянетесь богами своими, что станете меня и Младшего защищать отныне и от любой беды, пока мы снова домой не вернемся. От любой! — с нажимом проговорил ведун. — Даже и от князя вашего! Клянетесь ли?

Дружинники снова переглянулись…

И поклялись.

Бурый после спросил у Дедки: а если этого рыцаря и впрямь его бог покарал? Вылечат они его и осерчает на них Христос.

— Не осерчает, — успокоил ведун. — Христос — бог особый. Он только своих, христиан, оберегает и наказывает. До других ему дела нет.

Утром, уже вчетвером, двинулись к Пильску. Дружинники — конно, Дедко с Младшим — пеше, за стремена держась.

А как до селения добрались, Дедке повозку взяли. И еще прежде заметил Бурый: хужее Дедко бегать стал. Хотя кто его знает? Может и прикидывался. А вот Бурому бегать — в охотку. С конями дружинников состязался легко. Есть не на быстроту.

А жеребец, которому он занозу вынул, поправился. Зажила ранка.

Глава 20

Глава двадцатая

В Пильске Бурый прежде не бывал. Однако если видел один такой городок, то, считай, видел все. Холм над рекой в удобном месте, где в нее приток впадает, тесноватый град, охваченный двойным частоколом. Посередке — княжий Детинец с дозорной вышкой, с которой и река на десяток перестрелов в обе стороны видна, и поля окрестные, и дорога, что бежит меж нив к лесной опушке.

По этой дороге они в Пильск и въехали. Дружинники конно, Бурый пеше, Дедко на телеге. Полпути проспал старый. Проснулся, когда уже ворота миновали. За ними все, как у всех. Подворья за высокими заборами, тяжелый дух многолюдства и суета. Кто-то что-то тащит-везет, кто-то препирается с соседом. Смерд тащит на рынок подсвинка. Тот визжит. Догадывается, что с ним станет. Псы за заборами брешут, иные попросту по улицам шляются. Но — с опаской. Жеребец лягнет или цапнет — мало не будет.

Дружинникам уступали дорогу. Многие здоровались. На Дедку зыркали с опаской. Ведун же приосанился. Строгий стал аки князь. Глядел только вперед, пока до рынка не доехали. Там Дедко с телеги слез и пошел меж рядов, поглядывая по сторонам с важностью.

Так и в Детинец вошел. С достоинством. Два дружинника конных по сторонам, Бурый — в хвосте.

А в Детинце интересно получилось. Помимо своих, пильских, на княжьем дворе чужие были. Те самые, что с укушенным рыцарем приехали. Четверо воев в разноцветных одеждах и жрец бога Христа. Ну точно ворона. Черный скукоженный, нос острый, голова на маковке лысая… Нет, не лысая, бритая. Поросла черной щетинкой. Как увидел Дедку монах, аж подскочил. Закричал, заплевался, замахал руками на пестрых воев. Хотел, должно, чтобы выгнали Дедку со двора.

Те, однако, ввязываться не стали. Понимали: не дадут. Ясно же, что не их тут сила. Однако знак свой крестовый сделали все. И помногу раз.

Князь Пильский Лудслав чиниться не стал. Сам вышел встречать на крыльцо, сказал с достоинством:

— Блага тебе, ведун, что уважил мою просьбу. Желаешь ли отдохнуть с дороги? Поесть?

Бурый удивился. Такое от князя услышишь редко. Обычно они говорят, чего хотят сами, а до прочих им дела нет.

Дедко такое любил: чтобы уважали. Потому и сам уважил пильского владыку: поклонился, прижав ладонь в груди, поблагодарил степенно… И попросил воды.

И тут Бурый догадался: не вежество это. Побаивается князь ведуна. Оттого и величает как гостя. Гость же, по покону, вредить хозяину не может. Правда и хозяин гостю тоже обязан: кормить, оберегать…

Воду принесли тотчас. Дедко испил, поблагодарил и с достоинством поднялся по ступеням в княжьи хоромы. Бурый — за ним.

И тут мимо него протиснулся монах. Грубо так отпихнул. Бурый стерпел. Негоже в чужом доме, едва войдя, свару устраивать.

Но монах не только Бурого оттолкнул. Он еще и вперед князя полез. Встал поперек пути, закричал громко и невнятно.

Бурый слов толком не разобрал, хотя орал черный жрец по-словенски. Так догадался: не хочет монах князя с Дедкой пропускать.

Бурый восхитился отвагой лехитского жреца. Владыке в его собственном доме указывать… Не всякий хоробр на такое решится.

Лудслав, однако, не разгневался. Поморщился только и указал своим на монаха.

Те взяли черного под локотки, понесли (Бурый посторонился, пропуская) и выкинули монаха с крыльца.

Тот сразу вскочил и, прихрамывая, отчего еще больше стал похож на ворону, побежал к чужим воям. И снова завопил, размахивая руками.

Досматривать Бурый не стал. Итак ясно, что не станут вои его слушать. Куда интереснее на укушенного рыцаря поглядеть.

Привычная картина. Ложе и человек на нем. И нехороший запах.

Но в этот раз ни лекаря рядом, ни волоха, ни иного умелого сидельца. Холоп, который в углу — не в счет. Этот разве что воды подаст или горшок ночной вынесет.

Вот интересно: а каково рыцарю теперь оправляться, подумал Бурый. С ехидством подумал, потому что болящий ему сразу не понравился. Нехороший у того взгляд. Недобрый. Будь воля Бурого, он бы такого лечить не стал. Несмотря на рубаху из заморской гладкой ткани и золотые перстни на пальцах.

— Это кто?

По-словенски рыцарь говорил почти как нурман. С собачьим таким подгавкиванием.

— Лекарь, — соврал князь. — Может тебе помочь.

— Резать не дам! — сердито заявил Винцен или как его там. И уже Дедке: — Вылечишь — награжу. — Пять, нет, десять денье!

Бурый удивился. Видел он эти денье. Таких из одной гривны сотни три отлить можно. Недорого рыцарь свой уд оценил.

Князь поспешил вмешаться:

— Не беспокойся, друг мой! Я лекарю сам заплачу.

Друг. Ха! Взгляд, который рыцарь метнул на Лудслава, уж точно не дружеский. Но спорить не стал.

— Показывай, — сказал Дедко и рыцарь скинул одеяло.

Ну что сказать… Лечили его правильными травами. Но, видать, все же прогневал рыцарь своего бога. Впрок не особо пошло.

Дедко задумчиво изучил пострадавшую часть, потом повернулся к Бурому:

— Волчица, — сказал он.

— Точно! — воскликнул рыцарь. — Так грызанула, что я…

— Я не про то, — перебил Дедко. — Не бывает зубов в женском месте. Баечки это. А вот схватить может, это да. У волчиц завсегда так. И у наших баб бывает. Ежели сильно болюче сделал или напугал дюже. И великой беды в том нет…

— Что болтаешь, дурень! Как же нет, если у меня кровища так и хлынула! — возмутился рыцарь. — Да я как на ноги встану, ее на кусочки пущу и псам своим скормлю!

Бурый подумал: сейчас Дедко осерчает и уйдет. Но нет. Сказал спокойно:

— Ее вины в том нет. Только твоя.

— Вот и монах ваш так же сказал! — не медля поддержал ведуна князь. — Он что говорил? Бог ваш тебя наказал! Не виновата девушка!

— А еще он сказал: сжечь ее надо! — злобно процедил рыцарь. — Колдунья она! Ди бёзе хекса!

— Ну коли так, то трогать ее никак нельзя, — проговорил Дедко, отвернувшись, чтобы спрятать усмешку. — Иль не знаешь, что мертвая ведьма много опасней живой? А если дурной смертью ушла, так и вовсе и тебя и весь твой род изведет до шестого колена.

— Бог меня сохранит! — Рыцарь быстренько обмахнулся крестом и пробормотал что-то по-своему. — Бог не позволит, чтобы род мой угас! Recte et salvare!

— Бог твой тебя уже направил, — сказал Дедко. — И тебя он сохранит. А вот уд твой — нет. Ежели я не пособлю.

Рыцарь встрепенулся:

— Так что ты болтаешь попусту! Врачуй меня живо!

— Не могу, — покачал головой Дедко. — Я тебя исцелю, а твой бог на меня осерчает. Охота мне, чтобы такой сильный бог на меня рассердился за каких-то десять мелких монет!

Бурый увидел, как напрягся пильский князь. Но не обеспокоился. Дедко ведает. И сам же сказал: для бога христиан тех, кто не крещен будто бы и нет.

— Я во дворе жреца вашего видел, — сказал ведун рыцарю. — Пусть его позовут и он поклянется, что ваш бог не станет на меня гневаться, если я тебя исцелю.

Тут уж и Бурый отвернулся, чтобы улыбку скрыть.

Рыцарь проворчал что-то непонятное. Хулительное, надо думать. Потом глянул на Дедку, угадал, что тот не передумает и заорал по-своему на холопа.

Тот подскочил и убежал.

Вернулся уже с монахом и одним из чужих воев. Портки у воя красивые: одна половина красная, другая синяя. И шапка на голове с длинным желтым пером. А так от словенского дружинника отличий немного. Бороду и здесь многие подстригают, да и серьги в ушах тоже кое-кто носит. Вой, видать, опытный. Кожа на рукояти меча сильно потерта и взгляд особый: и никуда и во все стороны сразу.

Рыцарь с монахом заговорил по-словенски. Сообщил о требовании ведуна.

Монах не удивился. Сообщил немедленно, что тот прав: покарает того Христос, если посмеет благородного рыцаря околдовать.

— Ну нет, так нет, — охотно согласился ведун. — Как почернеет отросток, сразу тогда режьте под корешок. Корешок под корешок! Ха-ха!

Пошутил Дедко. По-своему. От таких шуток только одному смешно: самому Дедке.

Рыцарь заорал на монаха. Велел немедля дать добро на лечение от божьего имени.

Монах заорал на рыцаря. Визгливо так, противненько. Мол, тому надлежит язычников искоренять, а не поощрять.

Оба так распалились, что невзначай выдали, зачем в Пильск приехали. Если коротко: обратить пильского князя к Христу. А ежели не обратится, то…

Монах опомнился первым. Зыркнул на Лудслава: понял ли, о чем речь.

Понял, понял. По глазам видно. Но так-то виду не подал, промолчал.

— Что тебе дороже, сир? Уд твой или душа? — вопросил монах. И утешил: — Сиречь прими свой удел от Господа и покайся! Кабы мне таково испытание пришло, я б не усомнился.

Тут рыцаря прорвало. На монаха полился такой ругательный ливень, что Бурый заслушался. И не он один. Дедко тоже внимал, даже губами шевелил, повторяя, чтоб запомнить.

Так-то рыцарь прав: монаху уд и впрямь ни к чему, а рыцарю он не только тешиться, но и род продолжить…

Монах выслушал терпеливо, а потом возразил кротким голосом: мол, у батьки рыцарева еще три сына есть, причем оба старше, чем болящий. Есть кому род продолжить. А колдовство вершить колдуну он, монах, не позволит, хоть огнем его жги.

Вот эта мысль рыцарю по душе пришлась. И он тут же велел вою взять монаха в оборот и прижечь его как следует. Поставить, к примеру, пятками на угли. И держать, пока не примет нужное решение.

Монах еще более кротко заявил, что готов пострадать. Богу Христу это любо. Вой же заявил, что мучить жреца не станет. Ему душа дорога, и уд у него в порядке, так что выбирать не требуется.

Тут все трое умолкли и в наступившей тишине Дедко изрек свое любимое:

— Я не колдун!

Быстрее всех спохватился монах:

— Ты язычник!

— Верно, — согласился Дедко. — Ты тоже.

И показал язык.

Монах заругался.

Рыцарь снова заорал.

Чужой вой смачно высказался об обоих. Тихонько.

Дедко наслаждался.

Рыцарь переключился с монаха на князя. Обвинил его в том, что подсунул неправильную девку.

Монах поддержал. Какой-то он злой для жреца бога, который, как слыхал Бурый, прощает всё.

Князь молчал. Хотя видно: ярился. Вот кто всё прощает. Будь на его месте Бурый, он бы за охульные слова Венцика этого кату отдал. И монаха. А воев их попросту убил. Или к себе взял. Вои ж добрые. Точно не хуже Честана.

В воинском деле Бурый понимал мало, а силу духа чуял безошибочно.

— А ведь ты меня боишься, — вдруг сказал Дедко, когда рыцарь перестал орать.

И сказал он это не рыцарю, а монаху.

Тот не нашелся, что ответить. Потому что Дедко правду сказал.

— Я никого не боюсь! Только бога! — Наконец выкрикнул монах.

И закрестился, забормотал.

— Не бога ты боишься, — сказал ведун. — А того, что не любит тебя твой бог. Оттого и жертву ему принести хочешь. Не потому, что думаешь, что ворожила, а от того, что красивая.

Монах сказал неожиданное:

— Красота женская есть искус бесовский!

Важно так сказал. Уверенно.

«А ведь верно», — подумал Бурый. Знал: бесами христиане навий и навьев именовали. Вспомнилось, как манила его навья, что сейчас у Дедки в посохе обретается, а до того Бурого красой своей льстила.

Дедко похлопал монаха по бритой макушке.

— Тут твой искус, дурень. Не в девках. Вижу я, рыцарь, что от жреца твоего только шум глупый. Не слышит он твоего бога. И бог его тоже слушать не станет. Потому как пустое болтает, да и врет. Хотя… Если на кол его посадить, — Дедко подмигнул. — Тогда уж он правду голосить станет. Не колу все правду кричат. Видел многажды. А твои срамные ранки я вылечу. Вот он вылечит, — Дедко показал на Бурого. — И с богом вашим я тоже сам договорюсь.

Позже, когда они с князем остались втроем, Лудслав спросил важное:

— Обо мне что ведаешь, Пастырь, скажи.

— Что скажу, и сам знаешь, — отозвался Дедко. — Не быть тебе более вольным. Ищи, кому под руку пойти.

— А к кому? — посмурнел Лудслав. — К лехитам?

— И опять ты ответ знаешь, — заметил Дедко. — Сожрут тебя лехиты. Вот это Венценций и сожрет. Он твое княжество уже своим мнит. Тебе не ублажать его надобно было, а убить.

— От этого только хуже сделалось бы, — вздохнул Лудслав. — Думал бога их принять…

— Не примет тебя бог христиан, — уверенно произнес Дедко. — Не веришь же ему.

— А как ему верить, когда у него такие… Сам же видел.

— Вот. — поднял палец Дедко. Покачал им в воздухе. Князь неотрывно глядел на загнутый, желтый ноготь.

А Бурый только теперь правильно понял, почему князь так расположен к Дедке. Потому что худо Лудславу. Куда не кинь взгляд, всюду клин невсходный.

— К Роговолту иди, — сказал Дедко.

— Так говоришь, потому что Роговолт — твой князь. — В его уделе живешь.

— У меня нет князей, — сказал Дедко. — И не в уделе я живу, в мире. Я сказал, ты услышал.

— А чем мне Киев плох? Или Новый город?

— Жадностью плохи. Пойдешь под них — отнимут твое княжество.

— А Роговолт не такой, что ли?

— Такой, — согласился Дедко. — Все вы, владыки, такие. Только то вас и сдерживает, что другие такие же не хотят, чтоб вы сильнее стали. Потому и не дадут Роговолту тебя сожрать. Однако если под Киев пойдешь, может, и уцелеешь. Станешь из князя наместником киевским. Князем-воеводой. Вот как смоленский.

— Все-то ты знаешь… — проворчал Лудслав.

— Я — ведаю! — Дедко поднял палец. — И за это ты мне заплатишь. И ему заплатишь. За Венценция. И за дочку свою непризнанную. Спортил ее саксонец. По-плохому спортил. Надо поправить. Не то руки на себя наложит и тогда совсем худо станет. И ей, и всей крови твоей. Веришь мне?

— Только тебе теперь и верю, — проворчал Лудслав.

Тремя днями после, когда возвращались домой, вчетвером, поскольку клятву с Честана и Войняты никто не снимал, Чеслав спросил у Дедки:

— Говорят люди: ты с богом Христом договориться сумел. Правда ли?

— Неправда, — ответил ведун. — Не наш это бог. Нет ему до меня дела, пока я в его дела не лезу. А я не лезу.

— Получается, не он этого Венциску покарал? — спросил Войнята.

Дедко пожал плечами:

— Может и он. Мне без разницы.

— Потому что не ты, а твой Младший его врачевал? — спросил гридень.

Бурый встрепенулся. Если так…

Не так.

— За все, что Младший по моей воле творит, я в ответе, — сказал ведун. — Но тут отвечать нечего. Что жрец Христов сказал? Богу его не нравится, что Венценций блудит много. Ну так не будет он больше блудить.

— Как это не будет? — удивился Честан. — Вы ж его вылечили.

— Вылечили, — согласился Дедко. — От ущемления.

— И чего?

— А того, — передразнил Дедко, — что первый наговор слабящий, которому меня мой пестун научил, как раз на это дело и есть. Не станет больше рыцарь бога своего блуднями огорчать. И любой не станет, если я того захочу, — Дедко со значением поглядел на Честана.

Тот понял. И на всякий случай отъехал от воза.

А ведь Дедко ничего худого ему не обещал. Но пугнул наверняка не просто так. Что-то ему от этого Честана надо.

А Бурому надо у Дедки этот наговор вызнать. Полезная штука.

Глава 21

Глава двадцать первая

Бурый полюбил зиму. Раньше не любил. Раньше если зима — то голод и холод. Дымная тесная изба, потеки дряни у отхожей ямы. Волчий вой по ночам, слабый плач младенчиков и страх: а ну как вынесут братика или сестренку на мороз помирать. Или их илитебя.

Повезло Бурому, что Дедко его отыскал и выбрал. И из Мальца Бурым сделал. Теперь не он волков боится, а они его. И в теплой меховой одежке мороз уже не мороз, а так… бодрит. Нос замерзнет, снегом растереть и добре. А на лыжах по лесу бежать, или еще пуще — по озеру, ой как весело.

— У зверей учись, — говорил Дедко. — Коли сыт зверь, нипочем не замерзнет. Только мех гуще станет. А если уж совсем холод лютый, так побегал и тепло ему. А метель-пургу в снегу пересидеть можно. А то и вовсе в берлогу и до весны, как косолапый. А уж нам с тобой — и того легче. В нас сила живет. Она и согреет и развеселит. И матушка-стужа нам не ворог. В нас своя стынь живет. Во мне побольше, в тебе поменьше, но что признать — хватит. Ни одна нежить зимняя к тебе не подступится, ни тут, ни за Кромкой. Если Госпожу не рассердишь.

Бурый и сам это чуял: силу, что от хлада пробуждается и кипит внутри. А он и рад. Выбежит из дома на простор и летит. Вся озерная снежная гладь следами его лыж исчерчена. Зайца за уши ловил. Как-то оленя загнал. Бежал за ним по сугробам, пока тот не пал. Они с Дедкой того оленя седмицу ели. Еще и серым перепало.

Дедко тоже в стенах не сидел. Люба и ему зима. То ведь Госпожи время. Зима и ночь. Время ее и его силы. Шастал по лесу попроворней ученика. Однако скромничал.

— Я что? — говорил он Бурому. — Вот наставник мой, тот великую силу в холода обретал. Иной раз даже божком прикидывался, Морозкой. Выходил на санный путь: с купцов мыто сребовать.

— И давали? — усомнился Бурый.

Он сам не дал бы. Морозко — не настоящий бог. Измельчавший. Иной леший и то сильнее. Годный оберег от Волоха или иного крепкого бога надень — и не сунется.

— Давали и щедро, — заверил Дедко. — А кто артачился, так дохнуть на него стужей — и делов. Мой пестун в таком горазд был. Давали и нахваливали. Любил он, когда хвалили.

— Так это все любят, — заметил Бурый.

— Все, — согласился Дедко. — Но более прочих те, кого хвалить не за что. А пестун мой — не как я. От него добра люди не видели. Только худое да скверное. Времена тогда были другие. Это нынче князь наш Роговолт на своей земле порядок держит и покон пращуров хранить велит. А тогда всяк, что мог, отнимал, что мог. И скот, и жизнь, и посмертие тоже. Князьки, что за стол бились, пример все казали. Братья братьев резали, бабы — мужей, мужи — баб. Грады огнем горели. Люд по лесам хоронился, нищал, слабел. Не люд, а сыть волчья.

Дедко умолк, задумался. Бурый тоже молчал. Старался представить: каково это, когда ни правду, ни закон, ни покон не чтят.

Получалось плохо. Однако и без того ясно: в хорошие времена он, Бурый, живет.

А потом Дедко о другом заговорил. Об особых днях, кои есть праздники.

Мальцом, еще до Дедки, Бурый тоже праздникам радовался. Праздник — это значит сытым спать ляжешь. Теперь он каждый день ел досыта и праздники для него стали иное значить. Понял он: есть такие, какие сами люди устраивают. Вроде пиров княжьих. А есть те, что от века и суть — единение миров, явных и неявных, мира живых и мира мертвых. А то и того мира, где светлые боги обитают и до солнца, что по небу катится, рукой подать. И те, кто там обитает, могут само солнце-Ярило ладонью прикрыть, а то и остановить потехи ради.

Но есть жизнь, а есть праздник. Особенный день, когда Кромка становится тоньше, боги могут сесть с тобой за один стол, а навьи обретают плоть и ходят меж людей, от людей неотличимы.

Ну да праздник на то и праздник, чтобы обычный мир стал другим. А как иначе человеку, смерду ли, холопу, даже и воину выглянуть за ограду мира, который нурманы обоснованно называют Мидгардом, то есть Срединной Крепостью.

Праздник, который нурманы называют Йолем, а словене Солнцеворотом, Дедко решил провести среди людей. И не где-нибудь, а в стольном городе княжества — Полоцке.

А как решил, то счел нужным вразумить Бурого что есть сам праздник.

— Иные думают, что праздность — это безделье, — сказал Дедко, удобно прилегши на застеленную медвежьей шкурой лавку. — Лежи себе и медок попивай.

— А что не так? — спросил Бурый.

— Да все не так! — Дедко даже с лавки привстал и чашу с медом отставил. — Душа человечья свободы хочет!

С этим Бурый спорить не стал. Пусть он более не человек, а ведун, но неволить себя тоже не любил.

— А свобода, она не у всякого есть, — продолжал Дедко. — У кого ее больше, как думаешь?

— У князей, — осторожно предположил Бурый.

Дедко захихикал.

— Хороша свобода, если ты, к примеру, дщерь свою любимую за старого злыдня отдать должен! — заявил ведун, явно подразумевая кого знакомого.

— Зачем же отдает? — спросил Бурый.

— А затем, что не задобрит злыдня, так тот с войском на землю его набежит.

— У князя ж свое сильное войско есть, — осторожно возразил Бурый.

— Сильное, да у врага посильней.

— Тогда сбежать можно, — предложил Бурый. — Князь же, богатый. Прихватил мошну, родных-близких да и утек.

— Так-то да, — согласился Дедко. — Только землю с данниками с собой не заберешь, а от них — сила княжья. Выйдет так, что был ты князем, а стал ватажником. Иному лучше умереть, чем так.

— Тоже ведь выбор, — заметил Бурый. — Жить в беде или умереть в гордости.

— Ну такая свобода у любого холопа есть: башку о камень расколотить, — усмехнулся Дедко. — Тебя послушать, так у обельного холопа ее и больше. Князю о своих родичах, о пращурах-потомках думать надо, а у холопа ничего нет.

Бурый смутился. Не то сказал. Ясно же, что у холопа свободы нет. У холопа нет. А у смерда? А какая у того же смерда свобода? Спину гнуть да хлев чистить? Да головой по сторонам крутить: вдруг набежит ворог и все, что годами нажито, отымет? И самого смерда то ли прибьет, то ли похолопит? И его, и родовичей. Каково так людям жить? А женам каково? Даже и княжнам. Вспомнилось, как купчина один рассказывал. Был у них князь. Не сказать, что добрый, но не зла лишнего не творил. И набежали на их землю викинги. Морской ярл из эстов. Князя убили, сыновей, а жена князева по доброй воле женой ярлу этому стала. А за это ярл ее воям своим не отдал, себе взял. И ее и дочерей.

— Выходит, свобода у того, кто сильнее, — сказал Бурый.

— Что есть сила? — вопросил Дедко, подливая себе из кувшина. И сам же и ответил: — Истинная сила у Госпожи. У богов сила. А у людей — обманка одна. Лишат тебя боги удачи, и будь ты хоть сам великий князь, конец известен. Конь в битве оступится, случайная стрела в глаз ударит, а то и просто хворь в могилу сведет. Хотел бы ты таким князем быть?

— Ну… Я бы не хотел, — пробормотал Бурый.

— Да ты и не будешь! — махнул рукой Дедко, едва не опрокинув чашу. — Ты ведун. Да и разговор не о том. Он — о людях. Каково им так жить? В трудах тяжких и вечном страхе? А всей свободы: женке или холопке подол задрать. А у иных и того нет. И так день за днем, безысходно. Одно и то ж поле, одна и та ж околица.

— Ну… Кому не по нраву, может охотой промышлять, — предположил Бурый.

— Так то да, охотой — веселее, — согласился Дедко. — Но там другие страхи. Там удача нужна. И опаски там свои. Не задобришь лешего, закружит да в топь заведет. Болотнику в подарок. А он того кикиморам отдаст. Сам знаешь, каки в болоте кикиморы. С теми, что по амбарам озоруют да с домашней нелюдью дерутся, даже и не сравнишь. Таки твари: овинника в клочки порвут и всю скотину сгубят.

Бурый кивнул. Он знал. И с болотником у него тоже не ладилось. Как раз из-за такой кикиморы…

Прошлой осенью сие случилось. Послал его Дедко травку одну взять. Травка простая, да только брать ее не всегда и не везде можно, а только чтобы рядом непременно болотная бочага была. Тогда в травке должная сила и будет. И брать следует непременно до первого света, потому что от света та сила уйдет. До света, но незадолго до него, поелику чем сильней она тьмой болотной напитается, тем гуще выйдет из нее снадобье.

Место Дедко указал. Бывали уже там. Путь неблизкий, но за полдня добежать — пустяк. Бурый, однако, отправился уже к ночи. Без опаски. Кто его в своем лесу тронет? Мишка ему свой, волки — Дедковы. Разве кабан какой сдуру, есть Бурый на него наступит. Только ведь не наступит. Ну и нелюдь лесная тоже его замать не рискнет. С кем сам не управится, того Дедко, случись что, после отыщет, из шкурки вытряхнет и голышом на солнышко выложит. А шкурку на стену повесит и заговорит, чтобы после через нее из духа глупого силу тянуть, пока весь не истает.

Так думал Бурый, потому что привык быть при ведуне. Забыл, что сам еще не ведает, а только учится. Вот и не ведал, что ждет.

Поспел затемно. Травку сыскал в неудобном месте. Зато сильном: меж двух бочажин. И тропка к ней непростая. Вроде от края и близко, шагов двадцать, зато кочек мало и все ненадежные. Время позволяло, так что рисковать зазря Бурый не стал. Вырезал слегу, заговорил на легкость и прочность и пошел, не поспешая.

Как и ожидал, травка оказалась сильная. Такой для зелья раза в три меньше надо. И силу такое снадобье будет держать не седмицу, а полный месяц. Рвать траву полагалось голыми руками, с приговором: виноватясь, что забираешь. Будь тут не болото, а лес, довольно было бы лешему подарок поднесть, но с болотником не так. С ними по-хорошему нельзя. Ненависти в них много. Не задарить. Но и сил у них поменьше, чем у полевых да леших. Как раз потому, что не дарят их.

Травка собиралась, поясной кошель толстел, Бурый успокаивался. Считай, закончил уже… И едва не оплошал.

Выручил волчок.

Как оказалось: Дедко предчуял недоброе, ведун же, и отправил за Бурым пригляд.

Волчок взвизгнул, Бурый встрепенулся, поднял голову… И на полпяди только разминулся с когтистой лапой, метившей в шею.

Кикимора болотная. Невеликая тварь с россомаху размером. Но не в размере дело, а в том, что быстрая и лютая. Когти рысьи, зубы волчьи…

Ну может и поменьше, если с тем сравнить, что с берега на нее рычал. Только не сунется серый в топь.

Да и не надо.

Он же Бурый!

Как зверя удержал, и сам не понял. Видать, оберег кто. Зверь бы тут, в топи, и сгинул. Утоп.

Удержался. Только рявкнул.

От рявка того кикимора шарахнулась: трусливы они. Бурый же подхватился на ноги, слегу взял половчее и когда тварь снова бросилась, вдарил с двух рук, всей силой.

Отбросил. Кикимора плюхнулась в топь, но, ясное дело, не утопла. Кто утоп, вдругорядь утопнуть не может. Но пока выбиралась, Бурый успел на твердое отбежать и теперь ждал: пойдет к нему иль нет? На сухое-то.

Пошла. Даже оборотиться не поленилась. В красну девицу в мокром сарафане. Ой, хороша! Грудка торчком, сосочки — как два грибочка малых ткань топорщат. Добрый морок. Сильна кикимора. Но глупа.

Бурый слегу положил, руки раскинул: приди ко мне, девица.

«Девица» и сунулась. На берег, где силенок у нее впятеро меньше. Пришла. На нож, который силу пьет. И на тот, который жизнь вымает.

Жизни в кикиморе не было, нежить же, но острое железо никто не любит. Если вскрыть им шею от одного острого уха до другого. Сила из кикиморы ушла и нож срубил гнилую голову не хуже топора. Покатилась голова, зубищами щелкая, к болоту, но не докатилась. Волчок раньше успел: метнулся, ухватил и только ошметки в стороны разлетелись. Есть у серых особая сила: против нежити. Не зря Дедко Волчьим Пастырем стал.

Вот только не ушла навьина сила к Госпоже. Вся Бурому досталась. По справедливости.

А болотник тогда так и не показался.

Но обиду затаил.

Да и пускай. У него этих обид, что у паршивого лиса — блох. Его же самого и жрут.

… — Праздники для людей — это время вкусить то, чего у них нет, — продолжал между тем Дедко.

— А чего у них нет? — спросил Бурый, уйдя в прошлое, забыл, о чем они говорили.

— Свободы у них нет! — сердито сказал Дедко. — Забыл, о чем речь моя? А свобода нужна. Без нее жизнь не жизнь, а тоска смертная. Радость-свобода всем нужна. Даже корова иной раз по лужку скачет-пляшет. Вот и праздник для людей — для пляски. Чего весь год желал да нельзя, то в праздник можно. Хоть подраться всласть, хоть с чужой бабой возлечь, если той тоже охота. Напиться без меры, наесться до отвала, не думая, что завтра пусто будет. Сам князь с дружиной в праздник спляшут, богам на радость, людям на потеху. Деды старые в снежки станут играть, как детишки, женки мужние распустехами хороводы закружат… В праздник людям все можно! — Дедко аж прижмурился, предвкушая.

— Всем можно? И мне? — с надеждой спросил Бурый.

Дедко перестал жмуриться, глянул строго:

— Тебе — нет.

— Почему ж нет? — не удержался Бурый.

— Так ты и сам, считай, нелюдь! — сообщил Дедко и захихикал.

— Шутки твои… — пробормотал Бурый.

Хотя не был до конца уверен, что ведун шутит.

— Мои, — согласился Дедко. — Они, когда уйду, и твоими станут. Потому то пред тем я шутить перестану.

— Что ж тогда переменится? Ты ведь и нынче близ смерти ходишь. Иль собой быть перестанешь?

— Что ж я, по твоему, хуже дохлого смерда, что в чуры вышел? — возмутился Дедко. — Как был ведуном, так и буду. Что там под Госпожой, что здесь. Однако и разница имеется.

— И какая? — спросил Бурый напряженно.

— А сам скажи!

— Сил у тебя прибавится? — предположил Бурый: — Мертвый колдун сильнее живого?

Дедко снова захихикал.

— Сказка сие есть, — сообщил он. — Мы ж, близ Кромки ходящие, ее и придумали. А зачем, сам понимаешь

Бурый понимал. Надо же как просто. И как полезно.

— А что тогда за отличие? — повторил он.

— Так мертвый же буду, — воскликнул Дедко, раздосадованный несообразительностью ученика. — Кто смеется, тот живой, запомни, дурень! Нежить, нечисть никогда не смеется. Смех значит жизнь твоя. Людь сие знает. Иные думают: от смеха девка понести может. Суженый пошутит, она посмеется и — непраздна. Оттого коли влюбится, так всякому слову лады своего смеется. Другие и не поймут, отчего так, а вот.

— Что, правда? — заинтересованно спросил Бурый.

— Про «понесет» нет, а вот про жизнь да. Готовься, Младший. Завтра в путь.

И Бурый отправился в сарай: собирать дорожное пожитье. Собирал и думал: а ведь и с Дедкой так же: сам пошутит, сам же и посмеется. Получается: он сам в себя влюблен, что ли?

Глава 22

Глава двадцать вторая

Полоцк. Большой город. Высокие стены, много дворов внутри. Посад тоже изрядный. И место хорошее. Врагу подступиться непросто. А если и решится недруг, пускай на себя пеняет. Сильный князь у Полоцка. Варяг. И дружина крепкая: бронные, оружные. Хоробры. Бурый даже загордился немного: они с Дедкой тоже ведь здешние, полоцкие.

А народу вокруг — множество. И все веселые, разноцветные, красивые. А запахи какие вкусные! Попробуй выбери, у кого яства лучше.

А вот Дедку обилием не смутишь. Он выбирал дотошно. Осматривал, обнюхивал…

Казалось бы, что тут вызнавать? Мясо соком исходит только-только с огня, лепешки горячие пышные…

Но Дедко есть Дедко. Ему самое лучшее подавай.

— Бери, бери, добрый человек! — лыбился во всю ширь продавец. — Барашек молоденький, полугодок!

— Был бы добрый, непременно взял бы! — буркнул Дедко. — Иль думаешь, что я по запаху барана от ягненка не отличу? Свезло тебе, что праздник ныне, не то извел бы тебя за лжу! Сегодня ж пожалею. Так, накажу маленько, чтоб людей не обманывал.

Продавец, ражий мужичина с заправленной за ворот бородой, разглядел наконец-то, кому снедь торгует, и губы у него задрожали. И есть, с чего. Дедко к празднику вырядился. Шапка соболья, шуба лисья, пояс серебряной нитью шит. Да не в богатом наряде дело, а в тех оберегах, что на шубе лежат, в знаке Морены на серебряной луннице. А более всего — в посохе с Мордой.

— Прости, прости, божий человек… — забормотал жалобно торговец. — Милости прошу: не хули! Бери угощение, так бери, не побрезгуй! На вот, сбитню испей! Пожалей дурня!

— Ну ладно, — смилостивился Дедко. — Давай свои пироги! Ему вот давай. А баклагу — мне.

Взял даром и пошел.

Принявший мясные пироги Бурый, прежде чем отойти, глянул на торговца: не гневен ли?

Нет. Одно лишь облегчение на лице, и нешуточное. Минула беда. Ништо. Сейчас оклемается и снова начнет народ дурить.

— Дай-ка! — Дедко забрал у Бурого пирог, остановился, глядя на хороводящихся детишек. Тем тоже было весело: бегали вкруг парнишки с повязкой на глазах, уворачиваясь от его объятий. Не у всех выходило. Вот одного поймал «мертвец» и теперь тот тоже «помер»: завязал глаза и принялся ловить «живых».

— На того глянь, в кожушке с кочетами… — пихнул Дедко.

Бурый глянул. А интересный малец. Внутри — будто зернышко темнеется. Проклятье?

— Оно самое, — подтвердил ведун. — Родовое.

— И что?

— А то, что такое нам и надо, — он решительно направился к мальцу.

Детский хоровод распался: шарахнулась ребятня от Дедки. Это взрослые могут злую силу ведуна не заметить, а детишки не проморгают. Кто из мелких сторожко жить не умеет, тот до возраста не доживет, к заложным присоединится.

Разбежались все, кроме «мертвяков». Те продолжали бродить по утоптанному снежку внутри очерченного кола, поводя руками. Они да порченный малец. Этот замер, как придавленный кошачьей лапой воробышек. Один из «мертвяков» коснулся его, обрадовался, было, стянул повязку…

И увидел Морду. Шарахнулся и дёру!

— Папка твой кто? — спросил Дедко.

— Князя нашего корабельный мастер! — пискнул малец. — Прочицем кличут. Я у него Первак!

— Ты меня не бойся, Первак, — сказал Дедко, опускаясь на корточки и отворачивая Морду в сторону. — К батьке веди.

— А я и не боюсь! — соврал малец. И кинулся в толпу. Удрал бы, если бы Бурый его за шкирку не поймал.

— Не так шустро, — сказал он, приподнимая мальца. — Мы тебе добра хотим. Потеряешься — пропадешь, а старому за тобой не поспеть.

Малец глянул на Бурого… И поверил. Протянул лапку.

Двор у корабельного мастера не бедный оказался. Но в посаде. Близ пристани, меж двух корабельных сараев. Ворота настежь.

Во дворе — суета. Посреди — высокий костер, зажженный от небесного огня. Праздник!

Дедко прошел через двор (перед ним расступались) к крыльцу. Бурый с мальчишкой — за ним.

В доме вошедшие первым делом увидели длинный стол, накрытый по случаю праздника чистой скатертью. На ней — яства богатые и кувшины многочисленные. За столом — родичи. Во главе — дедушка. Седовласый, важный… И какой-то перекошенный.

— Добра дому сему! — Дедко легонько пристукнул посохом по дощатому полу.

— И тебе, прохожий человек, — Старец во главе стола глянул на Дедку без радости, даже недобро. Как гостя Дедку не приветил, угощения не предложил, только и спросил:

— Что внучок мой? Набедокурил?

Мальчишка испуганно шмыгнул за Бурого. Видать, суровый нрав у главы рода.

— Не он, — надменно уронил Дедко. — Ты нагадил. И ему. И всем своим отпрыскам.

Тут Бурый пригляделся и заметил у старца такую же мету, как у мальца. Только не крохотную, а здоровенную, расползшуюся по всему нутру.

И многие из мужей за столом тоже оказались мечены. Ну да, родовое ж проклятье.

— Что за пустомеля? Ты кто? — вскипел старец. — Как смеешь меня… в моем доме…

И закашлялся, затрясся…

— Смею! — грянул Дедко, поднимая посох. — Ибо покон забыт в доме сем! Гость в дом, радость в дом! А и не быть теперь тут радости!

Старец чаял возразить, но не смог. Вдруг изошел рвотой. Точно, проклят. Опаскудил стол праздничный. А ведь нынче это не просто стол трапезный. Нынче люди совместно с богами пищу вкушают. После такого все яства со стола — только свиньям, а стол — на дрова.

Родня ахнула дружно. Погубил праздничное застолье глава рода.

А блевотина-то непростая. Кровавая.

— Отпусти дитенка, Младший! — велел Дедко. — Быть дому сему впусте!

Бурый не послушался. Угадал: Дедко уходить не собирается. Ждет, когда упрашивать станут.

А они станут. После такого-то.

Не ошибся. Старец во главе продолжал корчиться, исходя кровавой желчью, а один из мужей уже подскочил к Бурому, ухватил за руку, которой тот держал ладошку мальца, выкрикнул:

— Что? Что с сынкой моим⁈

О как! А на этом-то проклятия и нет. Как так?

Бурый настолько удивился, что упустил миг, когда вокруг засуетились. Старца уволокли куда-то, подоспели две девки с чашами и хлебами. Далее — по обычаю.

Мед был хорош. И губки у девки. А вот хлебушек пресноват.

Ну да не важно. Потому как их тут же за стол позвали.

Дедко принял как должное. Бурый подозревал: старый с самого начала, когда заметил мальчонку с порчей, ведал: будет им в Полоцке гостеприимный дом, где станут ведуну угождать-потакать. А ему и отдариться за добро будет чем. Проклятье-то на роду не смертное, и наложено не родным богом, а чужедальним. Так что снимет его хоть Стрибог, хоть Волох, да с охотой. А можно и Перуна попросить, ежели папка мальца и впрямь князю служит. Может оттого и нет на нем самом порчи, что Перун облегчил?

Оказалось, неправ Бурый. Не кровный родич Прочиц, взятый. И знак Перуна носит. Правда не на коже, на ремешке, но может потому и не перебежало проклятье. А вот всех сыновей того старца, что стол, «божью ладонь» заблевал, оно забрало. Остались только дочери. Остальная родня за столом — либо дальние, либо принятые. Прочиц — первый в ряду. А сын его — первый из кровных. Наследники.

А наследовать есть что. Двор богатый. Одних коней — два десятка. Да что кони… Три лодьи торговые у рода, холопов — полсотни, из которых половина Прочицу на верфи пособляет, умельцы то есть.

Богатый род. И Дедку уж так обхаживали и сяк. Бурому тоже перепало. И со стола и другого сладкого. Проснулся утром в теплом месте: по одну руку девка и по другую. Как оказались, не помнил. Но тоже не упустил. Облегчился, напился водицы, разбудил подруженек и порадовались.

А потом опять за стол. А вечером — на гулянье. Дедко пропал куда-то, но Бурый не опечалился. Без Дедки веселее.

И было весело. Бурый забыл, что он не человек, а ведун. Катался со всеми с горки на лед замерзшей Двины, швырялся снежками, плясал-кружился с парнями из киевского каравана, шедшего в Новгород, но не успевшего до праздника и свернувшего сюда, в Полоцк. Встречать Солнцеворот в лесу, где нет ни небесного огня, ни сильных жрецов, ни очерченного людьми и обозначенного стенами земного града — дело опасное.

Славный вышел день. Вечером стало еще веселее. Появились ряженые, нахальные, аки скоморохи. А может и впрямь скоморохи, потому что двое таких, спрятавшись под цельной бычьей шкурой, довольно таки ловко гонялись за девками и норовили поддеть их подолы рогами. Еще одна ватажка, образовавши «лошадь», топтались по снегу, неся на себе всадника с двумя деревянными мечами, обряженного шутовским князем.

А другие ряженые, попроще, безобразили без изысков. Пугали девок из незамужних, норовили закружить, запутать матерых мужей с проседью в бородах. В иное время за подобное бесчинство шутникам бы крепко влетело, а в этот день можно. Все можно. Сорвать со степенного купца шапку и перебрасываться ею, дразня сердитого дядьку. Тискать чужих баб, да и не только тискать, если те не против. Бурого самого едва не затискали. Две веселые молодки схватили за руки и поволокли… И уволокли бы, поскольку Бурый и не сопротивлялся. Да только одна заметила Бурого на груди по соседству с другими оберегами серебряный серпик Морены, отпустила руку, пискнула подружке: «Это ж жрец Смерти!» и обе бросились наутек. Бурый не успел и слова сказать. Ну да и пусть их, дурочек! Засмеялся и пошел к реке, туда, где на холме у дуба, внутри образованного зажженными от небесного огня кострами круга творили таинство варяги.

Вот что было по-настоящему дивно: огонь, железо, белые, ловкие, блестящие от жира полуголые воины — и нависающий над ними страшный Перун с золотыми усами и серебряным грозным ликом. Воины сии, пляшущие вкруг своего бога — вот кто были настоящие жрецы смерти.

А еще они были словно ложки, мешающие незримое людям варево ослепительной божьей силы, что бурлила на холме, поднимаясь волнами над серебряной головой идола и уходя ввысь, в подсвеченную снизу кострами крону векового дуба.

Ух ты! Выходит, не просто так вывело сюда Бурого. В десяти шагах от очерченного огнем варяжского круга стоял Дедко.

Сам неподвижный, будто идол, рука на оголовье посоха и ладонь, как заметил Бурый, лежит так, чтобы закрыть Морду. А с Дедкой — Прочиц-корабел, одетый по-воински, с мечом на поясе. А на плече его — сын. Тот самый порченый малец, которого они встретили вчерашним днем. Другие родичи здесь же. Стоят, сцепив руки, лежащие на плечах друг друга. И сила Перунова, что выплескивалась за огненный круг, сквозит меж ними и в них.

Бурый, не видя издали, все равно знал: когда воинская пляска завершится, не останется в тех родовичах цепкого проклятья чужедальнего бога.

Бурый вздохнул. Очень хотелось ему сейчас туда, к дубу. В кипящую серебряную метель мощи варяжского бога.

Но нет. Не примет.

Бурый вздохнул, повернулся и пошел прочь. Туда, где бесчинствовал, ликуя, мирный люд и где он, Бурый, мог пусть и недолгое время Солнцеворота, но побыть простым человечьим отроком. Тем, кем мог бы стать, если б не забрал его Дедко. Сей ночью — можно. На то и праздник, чтоб на недолгое время стать тем, кем никогда не будешь.

Глава 23

Глава двадцать третья

— Ведун, — сказал князь полоцкий Роговолт. — Зачем пришел?

— Долю принес, — ответил Дедко. — Твою долю. Княжью.

— Я не просил.

Роговолт молод. Для князя. Третий десяток. Но слово его весомо. Стол полоцкий взял силой.

Люд, однако, не противился. Прежнего князя не любили. Не уважали. И не только в княжестве, но и соседи.

Полоцких купцов новгородские в грош не ставили.

Что ни год, то с захода лихие люди набегали, смердов полоцких грабили.

Князь не защищал, не мстил. Не хотел ссориться с теми, кто ниже по Двине живет.

Роговолт другой. Вернул княжеству уважение. Ливов и прочих приструнил, новгородцам кулаком погрозил. Указал место. Цены на волоке поднял. И мыто. А когда пришла новгородская рать под стены сам из ворот вышел и миром дело решил. Понял, что новгородцы не биться пришли, а грозить. Зазвал в гости новгородских мужей лучших, сказал, как дальше намерен с ними жить. Где будет его, князя полоцкого, а где — новгородское. Так по справедливости. А если не согласны бояре новгородские, то значит будет у них война.

Из-за моря вернулся Роговолт. Но прежде здесь жил. Имя его в Новом городе — не пустой звук. Войны с таким князем Новгород не хотел. Не потому что боялся, а потому что ратовал лишь тогда, когда выгода ясна. А тут одни убытки ожидались.

Попробовали Роговолта Киевом попугать, не вышло. Роговолта в Киеве тоже знали и уважали. Он и данью Киеву кланялся и ратовать с русью ходил.

Посчитали новгородские, прикинули, как для мошны лучше и заключили с Полоцком правильный ряд. Обязали Роговолта одним: чтоб бортников его там не было, где уже новгородские есть. Роговолт согласился. Знал: за восковый доход и земли, издревле примученные, новгородцы биться будут яро.

И стало на кривской земле мирно. В городках Роговолт своих людей посадил, таких, как Ругай. Жадных соседей вразумил болюче: воздал их же мерой.

Все это Дедко Бурому рассказал пред тем, как в княжий терем пошли.

— Зачем нам к нему? — спросил Бурый.

Знал: не любит Дедко с владыками говорить. И не без основания. Эти не просят — требуют. И отблагодарить не спешат. Думают: одно лишь то, что цельный князь к смерду снизошел, уже награда. И страха в них не было. За князьями боги стояли. Дарили избранников своих удачей. Нет, отдать положенное Дедко даже князей принуждал. Ведун же. А вот чтоб свое князю отдать…

— … Я не просил.

— А я вот принес, — Дедко прошел мимо настороженных дружинников к подножию помоста, на котором стояло княжье кресло и положил на доски кошель. Большой кошель, тяжелый. Девять гривен серебра.

Роговолт сделал знак дружиннику, тот поднял и подал князю дар.

Полоцкий владыка взвесил кошель на ладони и, не развязывая, передав дружиннику, распорядился:

— Прибери.

После обернулся к Дедке:

— Хорошо в моем княжестве ведунам живется.

— Не жалуюсь, — отозвался Дедко. — Ты — славный князь, посему и люду твоему скота хватает. Это за семь годов. С тех пор, как ты вокняжился, откладывать начал.

— А предшественнику моему что, не подносил? — спросил Роговолт.

— Да за что ему, — пожал плечами Дедко. — Ты — истинный князь, а он… — Дедко еще раз пожал плечами.

— Ругай о тебе говорил, — сказал Роговолт. — Не сказать, что хорошее.

— Но и не плохое, — отозвался Дедко.

— Так и есть. Вижу теперь: прав воевода.

— Он хорош, Ругай, — равнодушно изрек Дедко. — Умеет слушать.

— А не хочешь моим ведуном стать? — неожиданно предложил Роговолт. — Кто мне служит, беды знать не будет.

— До времени не будет, — Дедко загадочно прищурился.

— Напугать меня хочешь? — ответно сузил глаза Роговолт.

— Даже и не мыслил. Но на службу к тебе не пойду. У меня одна Госпожа, — Дедко коснулся лунницы. — А вот Младший мой, — кивок на Бурого, — тебе послужит. А паче — сыну твоему, пока не родившемуся.

— Обещаешь мне трех сынов? — оживился князь.

— Четырех вижу, — сказал Дедко. — Но набольшая слава рода твоего — не в них.

— Ясно, что не в них, а во внуках! — самодовольно произнес Роговолт. — Я начал, они продолжат.

Дедко не стал спорить. Бурый, однако, почуял: не согласен с князем ведун. Но спорить с тем, кто верит, глупо. И убедить трудно, а убедишь, сам будешь в случившемся виноват. Накаркал.

— Как звать тебя? — спросил Роговолт.

— Волчьим Пастырем, — ответил Дедко. — Знаешь же.

— Знаю, — согласился полоцкий владыка. — Я у меня в княжестве все знаю. Обо всех.

Прозвучало угрозой. Но Дедко даже и не подумал пугаться.

— Дозволь идти, княже?

— Иди, Пастырь, — разрешил Роговолт. — И приходи вечером. На пир.

Бурый удивился. Праздник кончился. Теперь князь лишь со своими пирует: с дружиной, с ближниками.

А вот Дедко и ухом не повел. Спросил:

— Одного зовешь или… — Он кивнул на Бурого.

— Бери и его, — разрешил Роговолт. — Ступай, ведун. И знай: хоть не можешь ты мне служить, но я о тебе помню.

— Что о нем скажешь? — спросил Дедко, когда они покинули Детинец.

— Сильный. Храбрый. Чует за собой силу, — Бурый задумался, что еще сказать… Но вместо этого спросил:

— Что у него на роду увидел:

— Для него — ничего доброго, — сказал Дедко. — Смерть.

— И как скоро? — заинтересовался Бурый.

— На мой век хватит, — сказал Дедко. — А на твой… Того не вижу.

— А-а-а, — протянул Бурый, успокаиваясь.

Понравился ему Роговолт. А что до смерти, так все умирают. Даже князья. В свой черед.

А вот княжий пир — это интересно. Кто б мог подумать, что смердов последыш за один стол с самим князем сядет?

Нет, быть ведуном — великое благо.

За княжий стол Бурого посадили. Но в самом низу, с молодшими из княжьих отроков.

Отрок у смердов — это ништо. Безъязычный молодший, коему за столом больших подобает внимать и помалкивать. Отрок дружинный тоже молодший. Однако он — уже воин. Опоясанный. Посему рот открывать за столом ему никто не возбраняет. Главное: чтоб старшим его болтовня не мешала.

Бурый не был старшим. И болтовня отроков ему не мешала. Напротив, интересно. Младшая княжья дружина болтала о своем, Бурого будто не замечая. Посадили, значит так надо. Что не воин, тоже понятно. Ведуна в нем соседи по скамье не признали. Не было их сегодня, когда Дедко к князю заявился. Бурый понял: приняли его за младшего жреца. Младший же жрец для воина — пустое место. Всякое разное за старшими таскать да пособлять в служении.

И хорошо, что так. Бурый помалкивал, но впитывал каждое слово. И лица запоминал. Это сейчас они — молодшие. А пройдет годков пять — и в гридни выйдут. Кого до той поры за Кромку не отправят. И придет по какому-нито делу такой гридь к Бурому, а тот его — по имени…

— Пильский князь под мою руку хочет, — сказал Роговолт. — Тебя упомянул.

— Было, — согласился Дедко. — Пособил я Лудславу, было дело. И о тебе говорил. Сказал: ты его под себя возьмешь.

— А не нагло тебе, ведун, за князя решать? — с легкой угрозой произнес Роговолт.

— А я не решаю, — сказал Дедко. — Я ведаю. Возьмешь ты его. Княжество пильское к твоей земле примыкает. К тебе и к землям плесковским. А с третьей стороны от него недруги твои вразумленные, латы. А за ними — вороги исконные, лехиты. Вот им княжество пильское более всех надобно. Через него они смогут и к тебе ходить, и к плесковским. Только к плесковским через их топи поди доберись, а к тебе…

— Взял я его под себя! — перебил Роговолт. — Все, что сказал, верно. Однако я — князь, у меня люди свои по всяким землям ходят, вести приносят. А вот откуда сие ты знаешь?

— Я не знаю, я ведаю, — привычно заметил Дедко. — Морена — моя Госпожа. Ты еще только думаешь, как идти ворогов бить, а там, за Кромкой, уже души воев твоих побитых ждут.

Роговолт поставил на стол недопитый кубок.

— Души воев, ведун, не к Морене уходят, а в Ирий возносятся! — холодно процедил он.

— Ни одна душа мимо Госпожи моей Кромку не минует, — так же холодно произнес ведун. — На то она и Кромка. А кому какое посмертие уготовано, то не мы с тобой решаем. Вам, варягам, ее Перун определит. Кто в Ирий, а кто и через Реку Забвения.

— Пустое говоришь, — отмахнулся Роговолт. — Мой путь мне ясен! Я все свое мечом взял и пока рука тверда и удача со мной, никто моего не отнимет! Ни в жизни, ни в посмертии. А после все мое сыновьям уйдет. Пусть приумножают славу рода варяжского! Вот счастье воина, ведун! — Роговолт подхватил со стола кубок, дорогой, византийский, из стекла, заправленного в серебряную вязь, выпил махом, утерся, и сказал удовлетворенно: — Вот моя жизнь, ведун. Кто посмеет сказать, что она не удалась?

— Никто не может сказать, что жизнь его удалась, пока он жив, — возразил Дедко.

Будь Роговолт трезвее, он бы обратил внимание на эти слова. Слова ведуна. Но он выпил уже пять кубков красного хузарского вина и видел мир лучшим, чем он есть. Потому спросил другое:

— Я знаю, ведун, что кровь моя будет жить в веках, но я… Как долго будут люди помнить имя князя Роговолта?

— Все в руках вечных прях, — сказал Дедко. — И слава людская, и память о ней. Твоя будет жить очень долго.

— Ты ведаешь! — обрадовался Роговолт. — Держи! — Он протянул Дедке кубок, из которого пил. — Твоя правда заслуживает награды!

Дедко принял тяжелый кубок. Дорогой подарок. За такой и десять весов серебра отдать не жалко. И он больше ничего не сказал князю. Не сказал, какая о нем будет память.

Глава 24

Глава двадцать четвертая

— Чуешь? — спросил Дедко.

Бурый отложил ножик, с которым возился уже вторую седмицу: все никак наговор правильно не ложился. Противилось железо. Не любило оно чародейства. Толково было бы бронзу взять, но не нашлось у коваля бронзы. Дедко говорил: колдуны умеют чары еще в литье вплавлять. Да так, что потом при ковке не выбьешь. Но сам он так не умел. Вот и пришлось Бурому стараться: уговаривать клинок, чтоб принял резы. Без них в железо духа на вложишь. Сбежит.

Бурый прислушался:

— Гость к нам.

— Кто?

Бурый прислушался еще раз, уже не ухом, потом внутри.

— Баба,– сказал уверенно.– Боится.

— А то! — удовлетворенно кивнул Дедко.– Ясно, боится. Ко мне ж идет. И какое дело ее ведет в таку пору, как мыслишь?

— Тайное,– ответил ученик.– Кабы явное — засветло пришла бы.

— Баба… — задумчиво пробормотал Дедко, глянул на ученика, велел: — Иди рожу вытри, сажа на носу.

Бурый удивился: никогда прежде Дедко чистотой не озабочивался. Однако нос вытер. Дедко между тем напялил на голову волчью лохматую шапку, сапоги обул, уселся на лавку. Важный, ноги расставил, рядом — посох резной. Грозен видом.

Ученику сие казалось пустым скоморошеством. Ведун и в рваных портах страшен. Как‑то даже сказал о сем Дедке, а тот лишь ухмыльнулся.

— Умный,– сказал,– дуракам кулак кажет, а лёза за пазухой таит.

Гостья под дверьми топталась недолго. Лишь Дедко разместился — стук.

— Отвори,– велел он ученику.– Да не сразу. Вот, хотя бы сперва в печку подбрось.

Бурый исполнил в точности.

Вошедшая, баба средних лет, высокая, крупная, с лицом властным, но сейчас оробевшим и беспокойным, поздоровалась (Дедко не ответил), сбросила овчину и, не решаясь присесть или заговорить, переминалась ногами в валяных сапогах да прятала руки за спину.

Бурый, отойдя в тень, глядел, как Дедко учит бабу. И сам учился.

— Я… — не выдержав, начала пришелица, но Дедко хлопнул ладонью по скамье, и она осеклась.

Дедко держал молчание, пока не счел, что властолюбство гостьи полностью схвачено страхом. Только тогда махнул на соседнюю лавку:

— Сядь!

Лавка просторна, но гостья, хоть задом широка, пристроилась на самый краешек.

— Там в сенях корзиночка маленька… — робко сказала она.

Дедко кивнул Бурому:

— Прибери.

Бурый принес корзинку, скинул припорошенный снежком холст. Дедко кивнул, но по виду его ученик догадался: недоволен. Не велико подношение.

Гостья между тем сняла с головы меховую круглую шапку, поправила красный убрус, сколотый под подбородком. Концы убруса, богато расшитые, лежали на высокой груди. Гостья приосанилась, кокетливо зыркнула на Дедку. Дура.

— Малешихой меня зовут,– сообщила она.

— А допрежь как звали? — хмурясь, спросил Дедко.

— Сластей! — и слегка порозовела.

— И за каким делом ты, Сластя, в ночну пору ко мне заявилась?

Баба встрепенулась. Слова посыпались из нее, как зерно из худого мешка. Половина проходила мимо уха, но и оставшегося оказалось довольно.

Дело у бабы простое. Есть у ней муж. У мужа — дочка‑малявка. Вредна, глупа да лядаща. Вот ее, падчерицу, и надобно известь. Потому как нету у бабы из‑за нее жисти никакой. Изводит, да объедает, да…

— Не ври! — оборвал Дедко.– Объедает! Таку телисту!

— Ну не объедает,– сразу согласилась баба.– А все одно жисти нет…

— А что ж сама? — спросил ведун.– С невеличкой не управишься?

— А как муж прознает? — Баба поглядела на Дедку, как на неразумного. И снова, скороговоркой: — Да я придумала все! Ты, колдун, хворь на нее наведи! Ты можешь, бабы сколь раз говорили. А уж хозяин‑то мой сам ее к те приведет, полечить. Ну и ясно, как ты ее полечишь!

Дедко фыркнул, покосился на корзину.

— Ты не гляди, что мало! — с ходу угадала баба.– Сколько могла, тишком же. Я еще принесу, ты не думай! Я…

— Помолчи! — рыкнул колдун, зыркнул из‑под бровей грозно, он умел.

Баба вмиг осеклась, заерзала на лавке, забегала пальцами по подолу.

Дедко подумал, подумал да и выдал:

— А что, Сластя, глянь на Младшего моего. Нравится?

Баба глянула мельком, подняла арки бровей:

— Красный молодец,– и улыбнулась, но не Бурому, а Дедке.

— Вот и добре.– Дедко подвинул на затылок волчью шапку.– Подсядь ко мне.

Баба проворно вскочила, подбежала, плюхнулась рядышком да еще прижалась потесней. Бурый про себя усмехнулся.

Дедко взял посох, поднял вровень с бабьим лицом:

— Глянь‑ко сюда!

Морда на навершии полыхнула с красными глазами‑каменьями. Баба глянула, и румянец с ее щек вмиг сошел.

— Ты гляди, гляди! — строго прикрикнул Дедко, придвинув Морду прям к ее носу, и — раз! — хлопнул бабу свободной рукой по лбу. Да не просто хлопнул, а так, что умишко ее бабий враз перевернулся, а глаза под лоб закатились. Ведун хлопнул бабу еще раз, по затылку, и глаза ее вернулись на место. Но смысла в них уже не было, одна пустынь.

— Любит муж дочку? — спросил ведун строго.

— Любит,– пустым мертвым голосом ответила баба.

— А тя любит?

— Любит.

— А дочка, чай, добра девка?

— Добра.

— Чо ж те от ней надо?

— Мониста.

— Каки‑таки мониста?

— Ожерелки самоцветные. Мать, помирав, ей оставила.

— За них хочешь девку сгубить?

— Как помрет — муж мне отдаст. И меня шибче любить станет, потому как одна у него останусь.

— У самой, что ж, дитёв нет?

— Нету.

Дедко подмигнул ученику.

— Встань,– скомандовал бабе.

Та поднялась и застыла, ровно деревянный истукан.

Дедко ухватил гашник ее поневы, развязал, сдернул запашную юбку, завалил бабу грудью на стол, полез пальцами в сокровенное место. Баба дернулась.

— Ты чё?

— Больно,– скучным голосом сказала гостья.

Бурый глядел во все глаза, в портах у него зашевелилось.

Дедко щупал бабу, словно корову. Баба терпела, только вздрагивала и негромко вздыхала.

Наконец Дедко распрямился.

— Сочна и утробна,– изрек он с удовлетворением. И ученику: — Подь сюды и гляди.

Бурый охотно приблизился. А Дедко взял бабу за срамное место и принялся мять, да уже не так, как ране, а полегоньку. Баба тихонько засопела, потом пискнула и дернула задом.

— Вишь как,– произнес Дедко, отнял руку и обтер о бабью исподницу.– Навострил хотелку-то? Ну дак скидай портки да заправляй.

— Ага,– пробормотал Бурый, поспешно разоблачаясь.

— От так,– похвалил Дедко.– Да не шустри, не шустри, бабы, они крепких любят, а не шустрых. Ты сперва так посунься, потом эдак. Вот не пойму, чем ты навье с Мертвого Дома полюбился. Волчок-двухлетка и то ловчее тебя.

— Так у волков оно иначе… — возразил Бурый, пытаясь делать, как Дедко учит.

Но видно как надо не выходило, потому что Дедко запыхтел сердито и принялся показывать руками, как и чего.

Бурый плюнуть на Дедковы поучения, не решался, покорно двигался и раскачивался.

Баба вдруг охнула, закряхтела, застонала тонко.

Бурый остановился.

— Давай, дурень, давай! — гаркнул Дедко.– Теперя бей, не жалей!

Бабье нутро стиснуло Бурого, он аж охнул. Жар вскипел в копчике, воздух потемнел, тело налилось яростью, бурав его обратился в тяжкое свирепое долото.

Баба завизжала. Бурый почувствовал, как руки ведуна тянут его назад, махнул рукой в гневе — и руки пропали. Бабий визг еще боле взъярил его. Он зарычал яростно и страшно, навалился на мягкие ягодицы…

Что‑то твердое воткнулось Бурому в промежность, он содрогнулся в последнем усилии… и все кончилось.

Свирепый и могучий зверь ушел, остался безусый отрок с дрожащими коленями.

— Ну, малый, ты учудил,– прохрипел Дедко даже с каким‑то восхищением.

— Да я… — пробормотал ученик.

Дедко перетащил бабу со стола на лавку. Баба была — как тюфяк с соломой. Только что дышала часто и телом подергивалась.

— Ну ежели она и теперь не понесла, то я не я, а смерд глупый,– пробормотал он.

Потом глянул искоса на ученика и сказал строго:

— Впредь‑то не забывайся. Живая баба же. С ней лаской надо, терпением. И силу не отпускай. Понесет — беда будет.

Потом наклонился к бабе, убрал в сторону растрепавшуюся прядь, сказал прямо в ухо:

— Мониста падчерицы трогать не смей. Помрешь. — И, распрямившись, Бурому: — Порты надел? Пойдем глянем, что там у нее в корзинке.

Глава 25

Глава двадцать пятая

Этого отрока Бурый знал. Видел на пиру у Роговолта на зимнем празднике. Тогда вой был пьян и храбр. Сейчас заробел. Вспомнил, надо думать, что о Дедке слышал, увидел и следы волчьи во множестве. Не то, чтобы княжий отрок Веснян боялся волков, но колдовство — другое дело.

— Князь тебя просит, — сообщил отрок.

Сначала он собирался сказать: требует, но поглядел на Дедку, на посох с Мордой…

И не решился.

— Дальше говори! — приказал ведун.

— Тварь в реке завелась, — сказал отрок. — Змеюка огроменная на лапах. Смерды говорят: из черного болота выползла. Сперва животину таскала, а после повадилась рыбаков хватать.

— А почему ко мне? — спросил Дедко. — Тварей хищных бить — это ж исконно ваше воинское дело.

Так ведь стрелы ее не берут, копья тож! — воскликнул отрок. — Не наша эта змеюка. Кромешная. Не язвит ее людское оружие!

— Сам видел? — уточнил Дедко.

Отрок помотал головой, пробормотал:

— Смерды говорят.

— А что князь?

— Сам сходил. На лодье. Бажилось ему ту змеюку добыть.

— Что ж не добыл? — спросил Дедко.

— Не вылезла к нему змеюка, — помотал головой Веснян. — Видать, спужалась. В князе сила Перунова. Страшна она для кромешных.

— А ко мне, думает, вылезет? — усмехнулся Дедко. — А и вылезет, как я ее, такую грозную, осилю?

— Так тебе и не нужно! — обрадованно сообщил отрок. — Ты вымани только, а мы уж ее прибьем!

— Что, опять сам князь сподобится? — уточнил Дедко.

— Не. Отбыл князь. В Киев. Да мы и сами управимся! Какие у смердов копья? Наши-то повострей!

— Охотницкую зброю не хули, — строго произнес Дедко. — Кабана иль тура брать не легче, чем воина бронного.

— Тоже верно, — подумав, согласился Веснян. — Не пойдешь?

В ответе Бурый не сомневался. Помнил, как Дедко давеча жаловался, что скучно лето проходит.

— Пойду, — сказал Дедко. — Раз князь просит, как не пойти? Путь-то далек, что с собой брать?

— Свое бери только, — обрадовался отрок. — Да еды на день. До лодьи нашей только дойти. А там уж все наше будет.

Хорошо идти на лодье. Бурый за весло просился: не пустили. Сказали: только дружинные могут. Может, врали, а, может, и впрямь. Легко идти по воде. Разве что на необустроенных волоках тяжко. Там самим приходится идти. Веснян сказывал: в иных реках течение сильное. Порой ветра попутного днями ждать требуется. Или вервие конопляное на плечи и тащи по берегу.

Ну а кому легко?

— Это что! — Веснян черпнул шлемом воду из бочонка, выплеснул на голову, встряхнулся, как собака, разбросав брызги. — Наше дело, воинское, понятное. — А потом спросил, понизив голос:

— А как там, за Кромкой?

Бурый оглянулся: что Дедко?

Ведун дремал, развалившись на набитых шерстью мешках, что свешивали с бортов, когда приставали к причалам.

— Тяжко, — Бурый тоже понизил голос. — Страшно. — Вспомнил, слова, что сказал как-то Дедко одному боярину: — Лучше тут обельным холопом, чем за туманной рекой княжить.

Сам-то Бурый знал: неправда сие. Нет в пределах Морены князей. Но слова сильные. Полезные.

— Слава Перуну, что мы, вои, в Ирий уходим! — Веснян сотворил знак Молниерукого. И тут же спросил: — А как там, в Ирии? Весело ли? Вон нурманы говорят: у них в Валхалле каждый день пиры и битвы! И раны ровно в полдень зарастают. И девы еще, воительницы прекрасные, им постели греют. Так ли сие?

— В Ирии не бывал, — честно признался Бурый. — Как души воинов за Кромку уходят, видел.

«И тех, кто не ушли, тоже видел», — добавил он мысленно, но промолчал. Среди воев тоже заложных хватало. Месть, она по эту сторону крепко держит.

— А о нурманской Волхалле так думаю: не хотелось бы мне каждый день от ран умирать, пусть даже после они и зарастут. Я, Веснян, муку знаю, а еще больше чужих мук видел. Нас, — кивок на Дедку, — тогда зовут, когда боль да ужас страшней, чем мы покажутся. И к нурманам тоже звали. Может, видел я и меньше, чем наставник мой, однако ж ни разу не видел я радости у тех, кому кишки наружу выпустили.

— Это потому что ты не воин! — снисходительно заявил Веснян. — Не знаешь ярости Перуновой! Это такая сила, такая правда!

— Правда, — согласился Бурый. — Когда за Правду, тогда, ясно, дело другое. А когда веселья ради руки-ноги рубят? Весело ли?

— Бывает и весело, — ответил Веснян. — Когда татю какому.

— Но не тебе, — уточнил Бурый.

— Нет, не мне! — И оба рассмеялись.

Им было легко вместе. Пусть один отрок дружинный, а другой — младший ведун, но почти погодки и жизнь впереди — как дорога к вершине заповедного холма.

— Глянь-ка, Комышино сельцо! — воскликнул Веснян, привставая. — Там и переночуем. А завтра уже и Болотье будем. Страшно ль тебе, ведун, на змея многоголового идти?

— Уж не страшней, чем на навку, — усмехнулся Бурый. — Чуял ту, что у моего наставника в посохе живет?

Проняло. Улыбка враз сошла с лица отрока. Даже веснушки проступили ярче.

— Вот то-то. Я ее приваживал. А ты… Змей, змей. Видел бы ты, что мне довелось… А-а-а… Ни к чему тебе. У каждого свой путь через Кромку, дружинник. Держись своей и будет с тобой удача.

Опять слова Дедки повторил, но хорошо вышло.

— Ведаешь ли сие?.. — Веснян замялся, не зная, как теперь обратиться в Бурому. Проняло отрока.

— Ясно, ведаю, — уверенно произнес Бурый. — На то я и ведун.

А видел он сейчас одно: власть. Воин, умелый, оружный, варяг — теперь его. Что он, Бурый, скажет, так тому и быть.

И похорошело.

— Что, привадил дружинного? — поинтересовался Дедко, когда они, поснедав, вышли поглядеть на реку.

— Что, нельзя было? — насторожился Бурый.

— Отчего ж нельзя, можно. Помни только: вои не смерды. У них свои покровители там, — Дедко ткнул пальцем в сереющее небо. — И там, — палец показал на заросший свежей травкой берег. — Вои их исправно кровью жерят. Это не как у смердьих богов, когда петушок, овца и редко когда холоп никудышный. Кровь, Младший, это самое сладкое питие что для богов, что для мертвых. В ней сила. В ней сама сладость жизни, вот это все, — Дедко обозначил рукой окоем. — Нам, живым, это даром дается: только глаза пошире открой да дыши поглубже… — Дедко вздохнул. — Скучать по сему буду, когда уйду.

— Так не уходи! — жарко произнес Бурый. — Ты ж в силе еще. Вон как девок валяешь! А там, за Кромкой… Что тебе там? Туман смертный?

— Там другое есть, — возразил Дедко. — Морене служить — лепо. Сила иная приходит. А когда ты год за годом Госпоже своей служил верно, она награждает щедро. За каждую бродячую душу, кою ты в покон вернул. Думаю, и в посмертии не закроет мне тропку в мир явный. Буду иной раз к тебе заглядывать, — Дедко хмыкнул. — Опекать да допекать.

— Ты наставник мой! — с волненьем воскликнул Бурый. — Пестун! Приходи, сколь хошь! И кровью тебя напою, коль восхочешь! Только скажи!

— Поглядим, — Голос Дедки дрогнул. Или показалось? — На воду глянь. Что скажешь?

Бурый подошел ближе к берегу. Присел. Вода была черной, илистой. Только особым зрением виделись в глубине тени.

— Позвать кого? — спросил Бурый. — Навью водяную?

— Глупая нежить, — отмахнулся Дедко. — Водяник бы пригодился, да не чую его. Нехорошо это.

— Ушел, спит?

Дедко помотал головой.

— Почто ему спать в свое лучшее время? И куда бы ему из своего места уйти?

— А если… вовсе ушел? — дрогнувшим голосом предположил Бурый.

Если нелюдь вроде Лешего, Водяника или иного из старых из мира уходит, то ой какой недобрый знак. Значит, пришел кто-то в большой силе. И этот сильный, он чужой!

Бурый слыхал об этом. От Дедки. Как о великом бедствии. Когда один покон рушится, а другой пока еще настанет.

— Не о том думаешь, — угадал его мысли Дедко. — То бывает, когда вои чужие на землю приходят. Со своими богами. Щедро кормят из кровью, напитывают силой, чтоб стали заместо местных. Нурманы тако творят. Варяги тож с Перуном своим здесь не исконные. Но Перун с исконными поладил. Варяги ж много крови не лили, поздорову примучивали. Однако дружбы у Перуна с тем же Волохом нет. И с Госпожой моей тож. Дружбы нет, а лад есть. От воев много силы идет, да самих воев много меньше, чем смердов. Да и воям кровь лить не всегда вместно. Потому и лад меж Волохом и Перуном. В жизни много всего есть, опричь битв. Да и целить после сего тож надобно. И людей, и землю. И из смерти жизнь рождать, как колосок из ржаного зернышка… Ну да то долгий разговор, — осек себя Дедко. — Не ушел Водяник. Заныкался. И что это значит?

— Змей?- предположил Бурый, поскольку то было единственное объяснение.

— Он, аспид. Или еще кто. Пока не ведаю.

Вот как? А ведь то места, где видели гада, целое водное поприще. Такой сильный?

— Управимся? — осторожно спросил Бурый.

— Должно бы, — без особой уверенности отозвался ведун.

— А если… Если нет?

— Значит нет. Тако бывает. Иной раз охотник зарогатит тура, а иной — тур охотника. — И, подбодрив: — Не боись, Младший! Твоей смерти не вижу покуда.

— А своей? — напряженно спросил Бурый.

— А свою я вижу.

Бурый еще более напрягся.

Зря. Потому что Дедко тут же успокоил:

— Своя смерть, она по-другому к нам приходит. Как мишка, что за оплошным охотником крадется. По пятам. Цап — и все. А коли охотник мишку видит, так это еще ничего. Может, обойдется.

Вышли с утра. Вниз по реке хорошо. Еще и ветерок. Весла сложили на палубу. Дружинники сбросили одежу, разулись, грели спины на летнем солнышке. Не бездельничали: у воя для рук всегда работа есть: оружие точить, бронь чистить, прочее чинить, смазывать.

На кормиле — Роговолтов полусотник. Этот поблажки себе не давал, только бронь с подкольчужником скинул и шлем на пояс повесил. Суровый. Даже с Дедкой едва парой слов обмолвился. Веснян о нем хорошо говорил. Умелый, к своим заботливый. А что мрачен, так первенец его весной помер. В детских у Роговолта был. Бился на бревне с таким же детским да и сверзился. Да так неловко, что шею сломал. Какая такая шея у шестилетки. Как у цыпленка.

Так бывало. В дружине о таких говорили: удачи не достало. В ином случае десятнику попенять можно было, но тут точно удача. С бревна того по двадцать раз на дню детские падают и ничего. Там, внизу, и сено набросано, и земля не утоптана. А вот же ж…

Мимо боевой лодьи медленно проползла лодья торговая. Ливы. А может и латы. Бурый покуда их не разбирал. Покричали с борта: приветствовали лодью с княжьим знаком. Дружинные не ответили. Не любят этих в Полоцке. Накопилось при прежнем князе. Но у Роговолта с соседями мир. Такой себе… С мечом у подушки.

Это тоже Веснян рассказал. Расположен он нынче к Бурому. Даже предложил оружному бою поучить.

Бурый лишь усмехнулся. Ведуну мечом махать… Потом, ответным откровением, вынул из чехла тот нож, что для жизни. Предложил в руку взять.

Веснян взял… И чуть не уронил. Обожгло морозом.

— То-то, — сказал Бурый, отнимая ножик и пряча его обратно в заговоренный чехол.

— Что это было? — севшим голосом спросил Веснян.

— Клинок ведовской, — пояснил Бурый. — Этот слабый еще, молодой. Старый лучше был, но этот по ладони выковали… — Бурый помахал в воздухе подросшей за пару лет рукой. — Только зимой его заговорил. Не окреп покуда. Жадный. У наставника моего, вот у того ножик. На полвершка войдет — и нет человека. А тот и не заметит ничего. Стоял — и лег. — И тут же поправился: — Только не против людей это наше оружье. Люди что. Нет такого воя, чтоб ведуна убить рискнул. Слыхал, должно, что тогда с убивцем и его родом бывает?

Веснян помотал головой.

— А ничего, — усмехнулся Бурый. — Ни убивца, ни рода. Все за Кромкой ведуну служить-угождать станут.

Веснян проникся. Больше страха — крепче верность.

— А против кого тогда? — спросил дружинник робко.

— Нелюдь, — пояснил Бурый.

— А нежить если? С ней как? С заложными, с навьями?

— Для них другое имеется, — пояснил Бурый. — А этот еще против колдунцов хорош, против колдуний, против тех, кто духам служит, кабунов, нодьев и иных. Против жрецов суротивных тоже хорошо бывает. Но это я сам не пробовал.

— А против колдунов?

— То было. Одну погубил, когда годков мне было сколь сынку полусотника вашего. Ножик, правда, не мой был, его. — кивнул на Дедку. — А колдунья та страшная была. Сильная очень.

— И ты все равно…

— А как иначе? — пожал плечами Бурый. — Иначе прибрала б она меня. Выпила. Как ты — чарку сбитня.

— Как страшно у вас все… — пробормотал Веснян.

— Так и у вас непросто, — отозвался Бурый.

— У нас как раз просто, — возразил Веснян. — Вот други мои, там — враги. Щит, меч…

— И Перун, — напомнил Бурый.

— И он, — согласился Веснян. — Бог наш молниерукий, — добавил дружинник, погладив рисунок на руке.

— Вот и у нас так же, — сказал Бурый. — Есть враг, есть ты и есть Госпожа наша.

Тут он слукавил немного. Все же не Морена была его главной в его ведовстве. Но не было в этом мире никого, кто не трепетал бы пред Госпожой.

Глава 26

Глава двадцать шестая

К нужному сельцу подошли засветло. Выглядело обычно. Частокол сажени полторы, набитый в один ствол, ворота. Внутри дома с малыми дворами, хлевами и амбарами. Всего числом семь. Тесновато. Зато лугов-полей вдосталь и огороды. На берегу лодок с десяток. Сетей много. Бурый потрогал: сухие.

Как лодья подошла, к ней сразу народ сбежался. Зашумел. Полусотник рявкнул — притихли.

Велел одному говорить. Взялся старший в роду. Сам седой, скрюченный, но глаза ясные. А вот речь шепелявая. Зубов у деда — без двух один. Жаловаться начал. Мол, великие беды они претерпевают уже какую седмицу. Вылезает из реки змей громадный. Сам — с амбар, головы три, у каждой пасть с во-от такими зубищами. Лап — как у паука. Когти — с локоть. Враз по три овцы хватает: каждой пастью по одной. Считай совсем без скотины скоро род будет.

— Людей с той поры, как мы были, сколько сгубила? — спросил полусотник.

— Людей, не! — замотал головой старший родович. — Мы с той поры в реку не ходим. Люди ратные, спасайте! Убейте змея лютого!

И снова все заголосили, завопили. И снова полусотник рявкнул строго. Велел расходится и своими делами заняться. Но сначала овцу доставить и репы пару мешков — на ужин дружинникам. А своим велел прямо на берегу располагаться. Если сунется чудище, тут его и встретят. Хотя осторожность тоже проявил. Приказал лодью на берег вытащить. Если не врут смерды о зубищах-когтищах, то как бы не попортили корабль.

— Что про чудище сие скажешь? — спросил полусотник Дедку.

— Скажу, что небыль это, — фыркнул тот.

— Врут что ли? — враз посуровел полусотник. — От дани уклониться хотят?

— Не врут, — сказал Дедко. — Привирают. Три головы! Еще бы три уда к нему приделали! Нет, бывают и такие. И с тремя головами, и с девятью. И с лицами многими бывают. Но то сильные боги. Или нежить сильная. Те Госпоже моей служат или иным богам, что в Нави обитают. Там всякое водится. Только сюда, к нам, им хода нет, так что не бойся. Не порвет вас чудище.

— Было б кого бояться, — проворчал полусотник. — Доброе железо над любым гадом властвует.

Дедко спорить не стал. Только усмехнулся и пошел вдоль реки, поманив за собой Бурого.

Окрестности сельца они обошли кругом. Хорошее место. С одной стороны лес, с другой болото, из которого в реку приток. Болото чистое, без нежити. Так-то тоже богатство. Грибы, ягоды, и враг с этой стороны точно не подберется.

Дедко искал следы чудища. Когда у тебя когти пусть не с локоть, а хотя бы с полпяди, следок точно будет.

Не нашлось.

Зато обнаружилась распанаханная тушка ягненка. Старая, зачервившая, но зверьем не тронутая.

— Отрава в ней, — сразу опередил Дедко. Покачал головой. — Вот хитрые людишки. Отравить нашу змеюку возмечтали.

— Не вышло? — спросил Бурый.

— А сам не видишь?

Вернувшись, Дедко с Бурым поели ухи из общего котла. Потом Дедко сказал полусотнику:

— Сию ночь спите спокойно, а завтра за излучину отойдете.

— Не придет чудище?

— Не придет, — покачал головой Дедко. — Не зверь это дикий. Тут другое. Я с двумя охотниками тутошними говорил, что в ночи его видали. Не с амбар оно, а так, с коняшку мелкую в холке, только ширше раза в три. Следы показали. Дерн там вывернут, да. И когти имеются. Однако покороче мечей. С палец, может.

— Тоже немаленькие, — заметил кто-то из дружинных. — Поболе, чем у зверя лютого.

— Не боишься, что задерет? — спросил полусотник, прищурясь.

Дедко прихлопнул пару комаров, разом севших на лоб, смахнул с ладони:

— Хочешь, с нами останься, — предложил он. — Поглядишь, каково это: нечисть за Кромку изводить.

— Ну уж нет! — мотнул головой полусотник. — Не хочу.

— На том и договорились, — кивнул Дедко. — Пошли, Младший, на палубу. Там ветерок, спать легше.

Спалось на лодье, хоть и на сушу выволоченной и впрямь приятней, чем на земле. Так что не одни они на ней расположились.

— Значит, думаешь, нечисть это? — негромко спросил Бурый. — Может тоже бог из прежних? Иль болотник в тварюку такую разожрался?

— То вряд ли, — отринул предположение Дедко. — Тут болото мирное. Хотя… Может ты и прав, молодой. Это оно сейчас мирное, а сколь в него крови допрежь пролилось, то нам не ведомо. Ну да гадай, не гадай, скоро узнаем. Само нам и расскажет, да, моя сладость? — Дедко подтянул посох и поцеловал полыхнувшую зеленью морду.

— Так оно, думаешь, в разуме? — Младший даже голос повысил.

— Даже и не сомневаюсь.

— Но как?

— А так, что за отравленного ягненка здешних рыбаков наказало, хоть прежде людей не трогало.

— Вот тоже мне не понятно, — пробормотал Бурый, уже борясь со сном. — Не трогало… Почему?

— Да потому, дурень, что за овцу мстить князь с дружиной мстить точно не придет, а за людишек — сам видишь. Спи давай. Завтра ночь бессонная будет…

Последних слов Бурый не услышал. Уснул. Не ощутил и то, как твердая ладонь Дедки ласково прошлась по его волосам.

А потом и сам Дедко уснул.

Хорошо человеку летом. Уютно. И человеку. И ведуну, пусть даже и не его это время.

Полночь. Теплынь. Лягушки квакают. Бывает, рыба всплеснет или ночная птица ухнет. А потом опять один лишь насекомий скрип. Такая ночь, что, кажется, слышишь, как трется о берега текучая вода реки.

А на самом берегу, сочном, пойменном, невеликий лужок. На лужке, посередке, столб деревянный вбит. При нем, козленок. Веревкой обвязан крепко. Особой веревкой, в молоке вываренной, кровью сдобренной. Тихонько лежит, мамку больше не зовет. Но страх источает на полста шагов вокруг. Страх да смешанный запах молока и крови, которой побрызгали травку у берега. И сам берег тоже. Кровь на воде — как звук. Далеко идет. Манит.

Бурый с Дедкой затихарились. Нет их здесь. Никого нет. Ни людей, ни нежити. Даже Морда у Дедки в посохе тени наружу не кажет. Не балует. Ей с нынешней охоты тоже кой чо обещано. Если выгадается.

Луна уходит. Почти спряталась в камышах. Дорожка светлая гаснет.

О! Плеснуло сильнее. И еще раз. Ужель идет?

Бурый даже дышать перестал. Представил сам себя камнем невеликим, круглым, прохладным, с меховой опушкой…

Козленок тихо лежит. Задремал что ли?

Хлюпнуло, всхлипнуло. На берегу — песок, а вот дальше — ил. Черный, мягкий, нежный…

Бурый думает об иле, потому что о главном нельзя. Мыслей кромешные не угадывают, зато все чувства для них — как запах пота для волка. В нем все. Голод, страх, азарт, похоть. Нюхнет и понимает, кто рядом. И кто кому еда, ты ему или он тебе.

Темно в ночи. Непроглядно. Не ведуну. Еще мальцом выжег Дедко Бурому светлое небо из глаз. Зато теперь видят они ночью если не как рысь, то как тот же волчок. Разве что глаза красным не горят.

Еще плеск. Дедко рядом вовсе пропал. Похоже, отошел частью за Кромку. Бурому даже захотелось оглянуться: здесь он, нет? Ну да он и так знал: живым телом за Кромку не ходят.

Идет. Вернее, ползет. Не соврали сельчане: широченная тварюка. Плоская, как лесной клоп. Только с корову весом, поди.

Не понять, кто. Дед сказал: нечисть. Похоже на то. И Кромкой от твари тянет и жизнью тоже. На проклятье похоже, да только не оно.

Козленок тоже учуял. Подскочил, замемекал жалко, заметался.

Не змей. Жаба. Как есть жаба. Огроменная. Лапы растопырены, пасть щучья — как лопатой прорубили. В пасти язык прыгает. Длинный, черный, шарит по траве, лижет кровь, с молоком смешанную.

Бурый смотрит. Как Дедко учил смотрит. Не видя. Так отраженье в воде на тебя смотрит. Бестрепетно.

О! Теперь интересно стало. Докатилось до Бурого от чудища. Проявилось. Алчба. И опаска. Нет, не бог это выродившийся. Что-то иное.

И тут будто красным от чудища пыхнуло. Алчба победила страх. Метнулась тварь. Да так быстро. Хап — и нет козленка!

Попалась!

Бурый рванулся, было, но Дедко придержал.

— Погодь.

Теперь можно и не прятаться. Не до них чудищу. Попалось.

Бурый наконец-то понял, что за погань это.

Вселенец. Это когда с живым мертвое срастается. И не обычная навья, а сильный дух. Бессмертный. Из богов старых, забытых или еще кто из прежних времен. Такое единство веками существовать может. И сничтожить его ой как трудно. Потому что тело плотское за века крепче дуба налилось. Да и рубить такое — без толку. Дух в нем во всем живет. И везде и нигде. В каждом кусочке, даже самом махоньком. Спрячется и ждет, пока новое вместилище не сыщется.

Однако и старое тело ему дорого.

Если это то, о чем Дедко рассказывал… Эх! С такой тварью им не совладать. Надо к высшим взывать. К Госпоже. Должна пособить. Не по покону, когда такое в мире явном обитает.

Дедко встал. Потянулся, хрустнув суставами. Бурый восхитился. Опаски в ведуне — никакой.

— Не боись, — сказал он Бурому. — Не то, что ты подумал. Сами управимся. Пойдем-ка потолкуем с ним покуда. А там может и отпустим. По приговору. Как пойдет.

Когда подошли, чудище притихло. Страшно оно видом. Не удивительно, что смердам его трехголовым привиделось. Такой башки на три точно достанет. Спина — как бревно огромное старое обгорелое. Из-под брюха когтистые лапы торчат.

Когда Дедко подошел, навстречь ему метнулся язык. Черный, быстрый, как плеть. Дедко не шелохнулся. Меж ним и чудищем — посох. Морде только позволь…

Однако не успела. И язык отдернулся, и тень жадная. Само чудище тоже шарахнулось, дернуло башкой… Куда там. Не зря козленка веревками оплели крепче корабельного якоря. Только вместо якоря — крюк железный, двойной. Такими чужие корабли в бою притягивают. Дедко его у полусотника попросил. На время. И крюк этот теперь в нутре у чудища сидит, а поводок его на крепкий березовый ствол накинут. Ловко вышло. Такие вот, как эта, железа боятся. Чуют его. Но Дедко хитер. Кровь с молоком забили железный дух.

— Служишь кому? — строго спросил Дедко.

Нет ответа.

— А служила кому?

Опять ничего. Сила в твари немалая накопилась. Тяжелая, темная, древняя. Чужая. И почему-то сонная.

— Не понимает она нас, — вздохнул Дедко. — Откель такая взялась?

Бурому-то откуда знать?

— И что с ней теперь? — спросил он.

— Что, что, — раздраженно проговорил Дедко. — То, что у ней внутри, даже Госпоже не надобно.

Бурый понимал: расстроен ведун. Видать, надеялся некую пользу от чудища получить. Может, служить заставить, Госпожу побаловать или хоть для снадобий что-то нужное.

Показалось Бурому: нет в чудище ничего. Ни от явного мира, ни от навьего. Дедко рассказывал: нойды соамские, у коих небеса не одни, а множество, прыгают по ним туда-сюда, влекомые духами, как блохи по дохлой собаке. Вот только тех небес, под коими родилась живая основа чудища, и нет вовсе.

— И что теперь делать? — спросил Бурый растерянно.

— Что, что… Силу вырвать, тушу сжечь, — буркнул Дедко. — Давай, не стой столбом, делай. Своим ножом делай. Все равно новый ладить. Не жалко.

Так и вышло. Силу чудище отдавало, не противясь. Бурому показалось: даже с охотой. Но все равно было тяжко. Уж больно чуждой была та сила. Вязкая, липкая, как смола. И все же Бурый кое-как сумел ее вытянуть, хотя почти до рассвета провозился.

Когда закончил, почудилось: словно прилипло к душе что-то. Черночинка. Мелкая такая. Так бывает, когда глянешь на ладонь: кажется, что грязь прикипела. А потрешь пальцем: нет, не грязь, царапина это.

«Блазнится, — подумал он тогда. — От усталости».

И выкинул из мыслей.

А о ноже Дедко верно сказал. Пропал нож. Проржавел, будто год в воде пролежал. Ну да не жалко. Все равно и этот новый под руку ковать пора.

Поутру на лужке собрался народ. Поглазеть на чудище. При свете дня оно уже не казалось страшным. Оплыло, обмякло. Валялось на траве, будто кусок болотной гати. Пахло от нее тоже неправильно. Не падалью, а черной топью.

Дружинники негромко переговаривались: прикидывали, как бы они такое били.

И побили бы наверняка. Кабы изловить сумели. Смерды тем временем, по велению Дедки, завалили чудище дровами и подожгли. А потом смотрели, как оно горит. Хорошо горело, ярко. И не осталось ничего, только железный крюк посреди кострища.

Потом был пир. Ну как пир: покушали, чем сельцо богато, выпили, что нашлось.

Этой ночью Бурый тоже не выспался. Девка, которую Дедке подсунули, ему досталась. Тогда только и понял Бурый, как сильно расстроила ведуна бессмысленная охота.

Утром снялись и двинулись в обратный путь. Дружинники гребли против течения, но в охотку. Застоялась силушка.

А Бурый проспал два полных дня. И сам не понял, как.

Глава 27

Глава двадцать седьмая

— Можно тебя спросить… — Бурый замялся. — Ну о тебе…

— Спроси, — разрешил Дедко. — Спросить можно. А уж как я тебе отвечу, покуда не знаю. Может и прибью, если вопрос твой шибко не понравится.

Прежде Бурый испугался бы. Теперь нет. Шутит Дедко. Значит и впрямь можно спрашивать.

— Зачем ты людям пособляешь?

— Долго думал? — поинтересовался Дедко. — Вижу: долго. А отчего ж сразу не спросил?

— Ну так это…

— Похоже поучить тебя надо, — задумчиво проговорил Дедко. — Силу почуял, обнахалился?

Бурый примолк. Подумалось: не угадал Дедкова настоя.

Нет, все же угадал. Дедко заперхал, закхекал. Смеялся.

— Верно ты заметил, — сказал он, прополоскав рот медовухой, которая и привела его в игривый настрой. — Помогаю я людишкам. И много. И понял уже, что не из-за даров?

— Ясно, понял, — подтвердил Бурый. — На страхе куда больше добыть можно, чем на добре. За добро люд отдаривается, как сам пожелает, а когда напугаешь — как сам велишь.

— И тут верно, — согласился Дедко. — А что тебе не так? Что не ясно? Я ведун. Хочу — помогу, хочу — придавлю.

— А как же Госпожа Морена? — спросил Бурый. — Ты полечишь того, кто к ней попасть должен, и, получается, душу у нее увел?

Дедко вдругорядь захихикал.

— Глупость сказал, — сообщил он и потянулся выдать Бурому леща, но не попал. Баклага меда — не чашка водицы.

— Почему ж глупость?

— Да потому что мимо Морены ни одна душа не пройдет. Даже в светлый Ирий через нее уходят. Смерть никого не минует, даже богов. Но не смерть убивает, Младший. Убивают живые живых. Даже если кто от мора помер, так мор этот ему от живых достался. Смерть не убивает. И не спешит. Все живое рано ли поздно, но к ней придет. Так что ежели я пособлю кому еще год-другой по эту сторону погулять, Госпожа меня не накажет. Она знает, что я ведаю, что ей любо, а что нет.

— И что же? — спросил Бурый.

— А не любо ей, когда те, кому должно за Кромку уйти, по миру живых шастают. Заложные, к примеру. Или навьи беглые. Еще не любит она, когда в ее уделе чужие боги души наши исконные к себе тащат.

— А ты как же? — Бурый показал на посох с Мордой.

— А мне можно, — ухмыльнулся Дедко. — Мы с пестуном моим немало для Госпожи потрудились. И сам я тоже. Даже и ты постарался. Помнишь колдунью, что ты моим ножиком достал? За одну только ее нам Морена многое отпустила и еще отпустит.

— Ага, — сказал Бурый, хотя и мало что понял.

— Что Госпожа не любит, я понял. А что ей надо, ну, вообще?

Он не знал, как спросить, но Дедко все равно понял.

— То же, что и все наши боги, — сказал он. — Покон, закон и устои. Для того пращурам и позволено потомкам помогать. Чтобы было, как издревле. — Дедко вздохнул: — Только не будет так.

— Ведаешь? — спросил Бурый.

Дедко снова вздохнул. И не ответил.

* * *

Наждана у папки первой родилась. Пережила мамку, которая родами и ушла. Четырнадцатой своей весной ушла. Столько, сколь Наждане нынче.

Наждану ж, как народилась, в сельцо забрали. Папка ейный — из охотников. Что ему с крохой в лесу делать.

Обиходила Наждану папкина мамка. Той весной у кобылки, что в роду была, жеребеночек родился. Вот и с ним Наждану и выкормили. Думали: помрет махонька, ан нет. И лето пережила, и зиму, а потом еще. А на третий год ей и имя дали. Видать. Пособляла мамка дочке с той стороны.

Папка вдрогорядь да поспешно жениться не стал. Пошел с воеводой на латов. Не ополченцем-воем, а кем был: охотником-добытчиком. Зато со своим конем.

Из похода папка с добычей вернулся. Поход удачен был.

Пятый год Наждане пошел, когда папка новую женку взял. С приданым добрым: тремя козами и утварью медной. И еще дочкой, погодкой Нежданы.

В тот же год папка из большого рода вышел, стал наособицу жить, в посаде городском.

Новая мамка Наждану невзлюбила. То пнет, то щипнет, то кусок из рук вырвет. Не явно, украдкой. На виду же ласкова была. Когда папка в лес уходил, старшей в доме бабушка оставалась.

Бабушка мамку вторую не любила даже побольше, чем та — Наждану. Не принесла папке ни сына, ни дочки. Бесплодна вышла. Бабушка выгнать ее хотела, но папка не дал. Красивая вторая мамка. И с ним ласковая. И работящая. Папка сказал: вторую жену возьмет, да так и не взял.

Принял к себе братаню от сестры бабушкиной. Родне помогать — хорошо. С ним и с артелью плотницкой поставили двор на берегу лесного озера. Стали своим малым родом жить. Там же, в своем дворе, в конюшне, родила вторая мамка папке сыночку, а Наждане братика.

Как тринадцатый год Наждане пошел, кровь у нее упала. Бабушка сказала: замуж пора. Хороший род нашли, куда ее отдать. Мастеровые кожемяки. Папка с ними не один год дела делал. Считай, товарищи.

У второй мамки дочка тож в пору вошла, но ей, бабушка сказала, другое назначение будет. Так папка решил. А какое, не сказала.

По весне пришли соседи — Наждану смотреть. И другие люди — второй мамки дочку. Те, другие, Наждане не понравились. Ей-то ничего, а сестру обижали. Щупали, будто козу. Говорили меж собой по-чужому.

После вторая мамка и дочка ее плакали.

Наждана их жалела.

А потом как папка в лес ушел, дядька-братаня Наждану продал.

Она и не поняла сразу, что да как. Пошла на озеро постираться, а тут дядька с чужими. Теми, что сестру щупали. Чужие с дядькой перемолвились, а потом Наждану хвать и в лодку. И рот зажали, чтоб не кричала…

— … Пропала! — закончил смерд, глядя в сторону, потому что на Дедку ему глядеть не хотелось совсем. — Схитили ее. Только портки на мостках остались, а ее — нет. Братаня мой не видал ничего. Матушка тож. Приболела она в тот день. Хорошо, я быстро обернулся. Был бы следок, я б ее сам сыскал, так нет же. Помоги, Волчий Пастырь! Справная девка. И сговорена уже. Не отыщем — обида будет. Слова не сдержал!

Дедко отвечать не торопился. Думал.

Так-то смерд не с пустыми руками пришел. Полдюжины шкурок лисьих принес, выделанных, и меда крынку. И сразу сказал: отыщем дочку его, серебром расплатится. И три монетки показал, чтоб Дедко не сомневался.

Бурый не понимал, в чем у Дедки сомнение. Смерд как смерд. Охотник из кривичей. Не бедный, а лук так и вовсе хорош. Серебро явил. И понятно все. Раз следов на земле нет, значит водой увезли. До того места, где девка пропала, от них пол-поприща лесом, а на лодке и того быстрей. А там водянику иль навьям его прикорм дать…

— Добро, — наконец согласился Дедко. — Поищем твою девку.

Наждане было страшно. Одна. С чужими. Никогда с ней прежде такой беды не бывало. Всегда родня рядом. И родня же и предала. Дядька. Вот как так? Свою кровь? Или может…

Нет, папка запродать ее не мог. Он ее в хороший род уже сговорил. Первой женой. жених у нее отроч, даже помладше Нажданы. Сваты сказали: на рожке играет.

Эти — мужи. Один старый, страшный, другой на мертвого похож. Лицо скучное такое, недвижное. Еще один — противный. Когда рот ей закрывал, чтоб не кричала, палец туда засунул. Наждана не укусила, потому что ее словно бы пеленой накрыло. Как во сне.

Лодка к берегу повернула. Чужие парус опустили, на веслах в затон вошли.

— Вылезай, — по-словенски велели Наждане.

Двое, страшный и противный, костром занялись, а серый к Наждане подошел, толкнул в грудь. Наждана упала, задохнулась. Скучный ее снизу, под коленки подхватил и разом обе рубахи задрал. И в укромное полез. Наждана закричала, затрепыхалась. Скучный ее в живот кулаком сунул. Тут у Нежданы весь воздух из груди вышел и в глазах почернело…

Глава 28

Глава двадцать восьмая

Звали смерда Удовол. Жил своим двором и богато: лошадь, корова, три козы, овечек десяток. Дом ладный, за крепким тыном, на взгорке над озером.

А вот чати у Удовола оказалось немного: мать, брат да жена. Одна. Еще сынишка-двухлетка да девка небаская на пару лет помладше Бурого.

Вошли, огляделись, извара ягодного испили по обычаю. Удовол сразу к мосткам потянул, где девка пропала, но Дедко не пошел.

Сначала родовичей Удовила изучал-разглядывал. Долго. Молча. Особо жену охотника. Баба Бурому понравилась. Издали чуялось, как горяча. И собой пригожа.

Дедко, однако, в ней что-то другое углядел. Нехорошее. И показал сие. Бабе. Только ей одной.

Испугалась. Попятилась. Но не к мужу, а к свекрови почему-то… Нет, не к ней. К братане мужнину.

Дедко на корточки присел, поманил к себе одного из псов хозяйских, вожака. Пес подошел неохотно, еле лапы переставляя. Хорошего не ждал. Зубы показывал, но так, не всерьез.

Дедко пса за уши ухватил, в глаза уставился.

Пес попискивал тихонько, но терпел, покуда Дедко его не отпустил и на встал. А затем поманил братаню, пальцем ему в грудь ткнул и изрек:

— Я все знаю.

Братаня побледнел, губами задрожал…

Жена Удовилова перепугалась нешутейно. На колени упала, заскулила

— Говори! — велел Дедко и наказ силой приправил.

— Я… Меня… Она… — замямлил братаня.

— Ему винись! — Дедко сунул посохом братаню в живот.

Братаня тож на колени рухнул, к Удовилу пополз, ткнулся в ноги, лбом в пыльные онучи, заскулил тихохонько, как пес давеча.

Удовил смекнул: нехорошее случилось. Осерчал. Ударил братаню ногой сильно, наземь опрокинув. Потом за власы ухватил, приподнял:

— Ну!!!

И братаня забормотал. Быстро, быстро, не разобрать половину слов, но и так понятно.

Сговор у братани с женой Удовиловой и сговор тот худой. Подлый.

Кошель появился. Тощий. И четверти гривны серебром не наберется.

Тут мать Удовилова разобрала, о чем толкуют, закричала, ухватила лопату деревянную и начала невестку лупцевать. Та не противилась, только голову руками прикрывала и визжала свиньей. Двухлетка хозяйский тоже ревел. Но его за шумом почти не слышали.

А Дедко удивил. Бурый знал, что Дедко у волков и иных зверей многое вызнать может. Иной раз и чужими глазами зрит. Но чтобы пес глуповатый охотничий целую историю ему рассказал… Такого Бурый допрежь не видал.

Невестка притомилась орать. Свекровка — ее колотить. Под обоими глазами братани мешки кровавые налились, а нос в сторону ушел: в охотку потоптал его брат старший.

Дочка женкина ревела в три ручья, хотя ее никто не трогал. Псы вокруг Удовила прыгали, лаяли. Не понимали, чего старший хозяин младшего казнит.

Дедко поманил Бурого, велел:

— Уйми гвалт.

Бурому и самому надоело. И проголодался тоже. Набрал воздуху побольше, силы добавил и рыкнул мишкой:

— Умолкли все!!!

Умолкли. И псы тоже. Даже сынок хозяйский. Тихо стало. Хорошо.

— Скажи мне, Удовил, ты ведь не дочку, а эту девку мерянам продать хотел?

— Ее, — подтвердил Удовил и сунул братаню пяткой в живот.

— А она тебе не дочь?

Удовил помотал головой:

— Не. Не принял я ее. На что она мне? Чернява, нетелиста. Была б моя, я б ее в лес вынес, но эта упросила, — показал на жену, на земле свернувшуюся. — Выкормил. Да не впору корм. А меряне ее брали.

— Холопкой? — уточнил Дедко.

— Не. Богу своему дарить. У них бог озерный, полезный. Рыбу в сети наводит. За то ему летось девку непорченую дают. Вот ее должны бы…

Тут закричали обе бабы. Женка побитая подскочила, свекровку ударила (та лопатой прикрыться хотела, да не успела) и на Удовила кинулась.

Дура же. Удовил только и ждал. Двинул раз-другой и повалилась женка рядом с братаней.

И опять тишина. Только псы поскуливают, да девка безродная плачет и мальца хозяйского, на руки взявши, баюкает. А тому хорошо. Затих.

Дедко откашлялся, поглядел на раскрасневшегося Удовила и спросил спокойно:

— Дочку твою искать будем или передумал?

* * *

Наждану не ссильничали. Помучил ее чужак. Пальцем промеж ног потыкал и отпустил.

А Наждане все одно худо. Трясло, как в лихоманке. Зубы о зубы колотились. Даже слез в глазах не стало.

А чужим — хоть что. Костер развели, стали рыбу жарить.

А Наждану будто позвал кто-то. Из воды. И она пошла. По травке, потом по песочку, потом в воду. Подол намочила: ноги сразу по колено в иле утонули. Зеленая вода. Теплая. У камышей будто щука хвостом ударила. Уточка проплыла с утятами. Махонькими такими. Наждана умилилась. Забыла даже, зачем в воду вошла.

А вспомнить ей не дали.

Ухватили за плечи, выволокли из воды, на траву бросили.

Чужие ругались громко. Но не на нее.

Друг на друга.

Потом скучный к воде подошел. Хлеба в воду накрошил, поговорил по-своему, будто виноватясь.

После ели. Наждане тоже давали, но кусок в рот не лез. Взвару попила только. От взвара ли, от чего другого, но развезло Наждану. Всю, почитай, ночь проспала. Проснулась в предрассветье от того, что над ней кто-то стоял.

Наждана сначала подумала: из чужих это. Скучный. А потом… А потом… Вчера она думала: чужие — страшные. А теперь поняла: вот этот. Он и есть самый страшный.

И тогда она закричала…

* * *

— Гребень! — протянул руку Бурый.

На ладонь легло требуемое.

Дедко поручил ему приохотить водных навий-русалок. Пояснил: Бурому скорей ответят.

То правда. Радели к нему души кромешные, в миру прижившиеся. Это от того, что власть здесь над ними не Морены, а Волоха. А Бурый Волоху не чужд.

Дедко говорил: надо б ему на капище волохово сходить. Но не нынче. И без Дедки. Тому на капище Скотьего бога хода нет. Госпожа ревнива.

«Вот уйду я за Кромку, тогда и сходишь», — сказал Бурому Дедко.

«А не обидится Волох, что я его бегаю?» — спросил Бурый.

Дедко тогда долго смеялся. Потом пояснил:

— Бог не волк, а ты не зайчишка. От него не побегаешь. Захочет: враз пред ним и встанешь'.

Бурый опустил гребень в воду.

Гребень для русалки — как медовые соты для дитятки. Девки им волосы чешут, красой своей любуются. И все их мечты, чаянья, сладость жизни юной в порезанную кость входит. Само собой, без чар, рез и волшбы. Тронет навья гребень — и так ей сла-адко. Словно снова жива.

Пришла. Нет, сразу три пришли, но первой — эта юница. Красивая. Очень ей хочется Бурому понравиться. Не так, как они мужей завлекают, иначе. Видит навья, кто у кромки воды присел. Тот, кто за настоящую Кромку ходит, силу в себе хранит. Захочет — приоткроет тропку и уйдет навья к Морене. А захочет — сам выпьет. И не будет больше навьи, души заложной, замученной злыми людьми и скинутой в озеро — ракам на корм.

Не повезло тогда губителям. Отвернулась удача. Все, что претерпела от них юница, не разрушило ее душу, не разметало, как обычно бывает. Все зло, что претерпела юница от насильников, в ненависть оборотилось.

Смыла вода кровь с мертвого тела. Приступили к мертвой плоти речные жители, а душа юницы, муками напоенная, тьмой облекшаяся, одной лишь жаждой ведомая призрачной тенью на берег вышла.

Спали губители. Сытые, довольные, наблудившиеся, кровью девичьей натешившиеся. Не ведали, что за тень над ними.

Во сне человечья душа беззащитна. Потому и обереги нужны. И молитва. Чтоб, если есть у человека бог или иной хранитель, то не подпустил к спящему недоброе.

Забыли о том тати. И пришла расплата.

Первого навья выпила быстро. Слишком быстро. Не смогла удержаться. Не искупил он содеянного. Попросту истаял.

Со вторым лучше вышло. В его сон навья вошла правильно. Как мары входят, мстительницы Мореновы. И испытал он все, что она испытала. Но крепости в нем не достало: претерпеть. Не выдержал. Очнуться, очнулся, но разумом помутился. Когда юница к третьему, последнему, приступила, этот только и мог, что под себя гадить да пищать, как брошенный в лесу младенец…

Бытность навью Бурый проведал, когда она гребень взяла. Но не пожалел юницу. То, какой она стала, не жалеют. Да и не за этим звал.

— Знаю я, где они ночевать встали, — поведала навья. — Не близкий путь, но мне ведом. Пойдете за мной — покажу. — Поласкала гребень немного, а потом добавила: — Может и так показала бы. Девку ту я сызмала знаю. Здешняя она. Помнит нас. Одаривала.

Соврала русалка. Нет в навьях благодарности. Не для отдарки их прикармливают, а чтоб не пакостили.

Ну да не важно.

Погрузились впятером в лодку Удовилову. Взяли братаню — весла ворочать, и девку безродную: на дочку менять. Иначе никак. Братаня хоть и подлец, а родович. С ним меряне по ладоням ударили, серебро он принял. Боги видели.

Бабы Удовиловы провожать не вышли.

Братаня на весла сел. Охал, кривился, но от берега выгреб. Дальше легче. Удовил мачту поднял, парус поставил. И пошли. Впереди, рыбкой серебристой, никому, кроме ведунов незримой, навья-русалка.

Большую часть ночи Бурый спал. Разбудили его только раз: на лицо брызги упали. Это братьям пришлось на весла сесть, потому что ветер стих.

За русалкой Дедко смотрел. Сидел недвижно на носу лодки, словно идол деревянный, и сила над ним завивалась и струилась серебром, словно снежная поземка.

Совсем же проснулся Бурый в предрассветье, оттого что вода под бортом ворчать перестала. Сел, огляделся, увидал русалку. Та стояла на воде, на лунной бледной дорожке, прижав к щеке дареный гребень. Вода под ножками прогибалась немного. Красота необыкновенная. Высока, стройна, в бедрах широка, волосы прямые, густые, ниже коленок стекают, грудь юная, твердая налитая. Такую бы в ладони взять, а еще лучше — младеничика выкормить. Да не одного. Бурый знал-понимал: заложная это, навья, а не любоваться не мог. Может от того, что он сам немного такой, кромешный.

Пока смотрел, еще русалки всплыли. Пятеро. Закружились мертвым хороводом, то девами обёртываясь, то рыбами в чешуе. Играли.

Лодка между тем в берег уткнулась. Рядом с кормой другой лодки, побольше.

Пришли.

Удовил соскочил на берег первым. Ловкий, бесшумный. Охотник же. Вытянул лодку на носом на песок. За ним братаня полез. И худо ему. Внутри горит все. Однако не помрет, оклемается. Молодой. Если не прибьют.

Бурый тоже на песок сошел, Дедке руку подал, помог. Ведун на ноги встал, потянулся с хрустом: задеревенел сидючи.

Эти спали вокруг затухшего костерка. Два человека и не пойми кто.

Не кебун: духов вокруг не вьется. Сие хорошо: духи бы прислужника своего предупредили. Не жрец тоже. Если кто богу иль богам служит, на них отметина видится. А тут метки нет, а сила есть. И немалая.

Пока Бурый непонятного изучал, Дедко к девке подошел. Не соврал Удовил: справная у него дочка. Дедке тож понравилось. Бурый своего пестуна хорошо знал. Когда так смотрит, значит хочет ее. Ну хочет, так получит. Не откажет ему Удовил.

Но это если с чужими сладится. Беспокоил Бурого этот, непонятный.

Бурый взялся за костяную рукоять ножа. Того, который для силы. Уверенности не прибавилось. Нет, в руке нож лежал хорошо. И выкован и зачарован добротно. И не Бурым, а самим Дедкой. Сказал: ведаю, нужда есть мне самому порадеть.

Бурый не спорил. В таких делах он — отрок, а Дедко — вой матерый, из старшей гриди.

Нож вышел — загляденье. Что на простой глаз, что на ведовской. Если б Бурый творил, вместил бы ножик силы… Ну, если на воду посчитать, на пару горстей. А в этот полный бочонок войдет. Только пуст пока бочонок. На самом донышке пара ложек. Так, смочить, не более.

Дико, по-звериному завопила девка.

Чужаки подскочили разом. Все трое. И за копья. Двое. Непонятный не схватился.

Удовил уже с луком стоял, со стрелой наложенной: целил их.

У Бурого ножик сам собой в руку нырнул. Но не на виду хоть, за рукавом спрятан.

А вот у братани ноги отказали. Плюхнулся задницей на мокрый песок.

Непонятный руку вскинул, пальцы сплел. Да так нехорошо, что у Бурого в нутре заворчало, наружу попросилось: рвать.

Но тут вступил Дедко. И мирно так:

— Поздорову ли живешь, Неясыть?

— Пастырь?

Узнал, получается. И пальцы сразу расплел.

И вдруг поклонился.

Дедко ответил. Но так, кивнул только.

— Мы по ряду здесь, — скромно, будто винясь, проговорил Неясыть.

Не настоящее это имя, понял Бурый. Прозвище. Но сильное.

— Знаю, — сказал Дедко. — Ряд, однако, нарушен. И я здесь. Опусти лук, охотник. Здесь я решаю, кому жить.

Бурый видел: двое людей-чужаков с ним бы поспорили. Но Неясыть кивнул, и они положили копья на траву.

— По ряду — не согласен, — ровно произнес Неясыть. — Рядились с ним, — он указал на Удовила. — Расплатились по уговору, по рукам ударили. Девка наша.

— Не ваша, — качнул головой Дедко. — Ваша — там, — он указал на лодку, где безродная сидела. — Ты видел. Ты знал. Почему принял?

— Видел, — неохотно признал Неясыть. — Но не знал. Про тебя.

— А надо бы знать, — наставительно проговорил Дедко. — Моя земля. Мой покон.

— Твой, — согласился непонятный чужак, пожал плечами: — Взял ее, потому что сам видишь. Кто откажется, когда вместо овцы кобылицу предлагают?

Дедко захихикал:

— Мне такое говоришь. Ты.

— Я не вор, — с достоинством возразил Неясыть. Указал на братаню на песке: — Он вор. С него спрашивай.

— Он — никто, — отмахнулся Дедко. — Ты видел. Ты взял. Ты должен. Мне. Признаешь ли долг?

Неясыть ответил не сразу. Думал. Долго. Потом вдруг встрепенулся:

— Зачем тебе…

— Затем! — перебил Дедко. — Не вернешь, ему перейдет, — и указал на Бурого.

Теперь Неясыть молчал еще дольше. Разглядывал Бурого. Но с вежеством. В нутро не лез. Наконец кивнул, соглашаясь:

— На мне. Принимаю. Как ты сказал. — И уже Бурому: — Время придет, спросишь.

— Ведаю, спросит, — вместо Бурого ответил Дедко. — Забирай свое и уходи. Сейчас.

— Твоя земля. твой покон, — согласился Неясыть.

Бурому показалось, с облегчением сказал.

Три чужака забрали безродную, сели в лодку и ушли.

— Ты доволен? — спросил Дедко Удовила.

Тот покачал головой. В думах своих погряз.

Ну да, с чего ему радоваться? Дочку выручили, верно. Но с братаней что теперь? И с женкой как?

Все по-людски. Когда главную беду отвели, меньшие главными становятся. Вот только зря он так, с Дедкой. Не подумавши.

— Что ж, — сказал Дедко. — Раз ты недоволен, я с тебя еще одну плату возьму.

— Доволен я, доволен! — спохватился Удовил.

Поздно.

— Девку твою я у тебя возьму, — сказал Дедко.

Охотник аж подпрыгнул. Хорошо, за лук не схватился. Не успел. Даже сболтнуть ничего не успел.

— Не на всегда, — успокоил Дедко. — На время. Убытка ей не будет… Прибытка тож… — Дедко хмыкнул. — На дочку глянь.

Удовил глянул. Взволновался. И было, с чего. Трясется вся девка, глаза как монеты, по подбородку слюна течет.

— Уразумел? — проскрипел Дедко. — Я помогу. А за это ты мне отдашь, что тебе меряне за пащенку дали. И то мало за такое, да уж ладно. Уговор?

Удовил кивнул. Бездумно.

Бурый же разглядывал девку и никак не мог решить: есть ли на ней порча или так, обычное людское, со временем наладится?

Не разобрался. Эх! Когда еще он так ведать научится, как наставник?

— Вот и ладно, — одобрил Дедко. — Тогда поснедаем и в обратный путь. Вижу, от мерян рыбка осталась? Пни увальня своего, — кивок на братаню. — Пусть разогреет. А я с девкой твоей в лесок отойду покуда… — И добавил строго: — За нами не суйся!

Вчерашнюю рыбу есть не стали. Замуравьилась. Братаня свежей наловил, Удовил взял стрелой гуся. Когда Дедко с девкой вернулись, гусь как раз запекся, а половину рыбы они втроем уже съели.

Девка больше не тряслась, успокоилась. Шагала, правда, не так, чтоб удобно, но то понятно. И Дедки она больше не боялась. И покушала хорошо.

Ну и ладно.

— Кто он, Неясыть этот? — спросил после Бурый. — Как мы?

— Как они, — загадочно ответил Дедко. — Время придет — узнаешь. Но слово его крепкое и тебе пригодится.

Так и вышло.

Глава 29

Глава двадцать девятая

Седмицу жили спокойно. Травы собирали, сушили, томили. Обереги ладили. Бурый в озеро нырял. Учился под водой быть. Не по воле Дедки, сам. Нравилось. Присядешь на дно и сидишь. Не дышишь, не думаешь, даже не живешь. Будто за Кромку полшага сделал и замер. Навьи озерные ему колечко дали. Каменное, древнее. С чарами неведомыми. Дедко и тот не вызнал ничего. Сказал: сила ушла вся почти. Не проведать. Но оставить колечко разрешил.

Дважды гости приходили. За снадобьями. Расплатились припасами и историей.

Полоцкие с новгородскими разодрались. Новгородские Роговолту железо не продали, а тот их через волок не пустил. До крови дело дошло. Из Киева воевода приезжал именем Асмуд. Замиривал. Замирил. А после по реке Двине сходил уже вместе с Роговолтом. Тоже замиривали. Верней сказать, примучивали тамошних, заставили данью поклониться и тавро полоцкого и киевского князей принять.

— Чтой-то я по людям заскучал, — заявил Дедко, когда гости отбыли. — Собирай в дорогу. Идем в Плесков, Бурый. Там нынче весело будет.

Почему в Плесков, а не в Полоцк, о котором говорили смерды, Бурый спрашивать не стал. Дедко попусту не выберет.

В Плесков путь не близкий. Но и не далекий. Два дня шли по своим лесам, обычно-привычно. Нелюдь-нежить здесь своя, знакомая. А если незнакомая, то спит. Дедко Бурому на таких указывал, если попадались. Леса здешние дремучие. Иные чащи от века стоят, а человека не видели. Или видели, да так давно, что от костей тех людей даже пыли не осталось. И твари тут болотах дремлют, о каких и прадеды нынешних людей только в сказках и слыхивали. А сказки, ясное дело, врут. На то они и сказки.

Были и такие места, куда не то что люди, боги не заглядывали. И если какое лихо разбудить, то чудище, что Бурый с Дедкой летось прибили, овечкой покажется.

Дедко, однако, такие пропащие места проведывал и Бурому указывал: чтоб тоже узревал и не совался. Сказал, однако, что наставник его, напротив, такие урочища ныкал. Жадный был до силы.

— И мне в том урок был, — наставительно говорил Дедко Бурому, когда они сидели у костерка и ели мяско принесенного серыми олененка. — Кто рьяно ищет силы, тот ее найдет.

— Это как? — Не понял Бурый.

— А так, что есть в явном мире и посильней нас с тобой. Упорствуй — и непременно такого сыщешь. Вот мой и сыскал.

— И что? — насторожился Бурый, чуя недоброе.

— А то, что за Кромкой я его не встречал, — сказал Дедко, обгладывая косточку. — И сила его, что должна была ко мне отойти, не отошла. Может, при нем осталась, а может… И не при нем.

— А потом что? — Бурый даже жевать перестал.

— Таился я, — сказал Дедко. — Восемь лет странствовал, меж людьми скрытничал. Пока своей не достало за себя постоять. Да то не твоя докука. А мне, думаю, так и по судьбе стояло. Я ж Волчий Пастырь. А волку и должно по младости бегать-скитаться. Вот из этих двухлеток, — Дедко кивнул туда, где расположилась стая, — кто из них до матерого доживет? Один из пяти, не боле.

На следующий день они вышли в реке. За ней уже не их земля была. И ходить по ней тайными путями Дедко не захотел.

— С людьми дальше пойдем, — решил он.

Так, вдоль берега, дотопали до дикого волока, там пожили немного, три дня, пока не подошла к порогам плесковская торговая лодья с зерном. Дальше уже на ней шли, с удобством и кормом. Не за так. Дедко купцу-плесковичу больной зуб вылечил и другим разное, а Бурый с плесковичами мазью поделился, что комаров-мошку-слепней гонит. Хорошая мазь. И не сильно вонючая. А без нее в таких местах мокрых прям беда.

Еще Дедко Бурого по пути учил: своей силой в чужую душу входить. Так навьи губят, если нет у человека оберега от них. Но ведун — не нежить кромешная. У него сила живая. Оттого ее не всякий оберег удержит. Втечет, как вода в горло, растечется в нутре, облечет там все. Вреда от того человеку не больше, чем от воды колодезной. Холодит и только. Даже польза кой-какая есть: проведать можно, все ли в нутре у человека добре. Вот только Бурый — это Бурый. Есть в нем и другая сила, пострашнее. И коли есть у человека в груди, допустим, часть ведовской силы, то та, другая, незримая лапа медвежья, по ней проскользнет-протиснется, как рыба через перекат. И тронет когтем человечье сердце, наполнив плоть болью, а разум — ужасом.

— Волки силу мою знают, — сказал Дедко. — Потому и послушны, что каждого я могу вот так… — Дедко сжал кулак. — Но волки, они с пониманием. А люди глупы и упрямы. Потому с ними надо и строже и бережнее. Не то погубишь.

Бурый делал, как Дедко говорит. Пробовал на плесковских корабельщиках. Втечь у него получалось. И подержать силу внутри тоже. А вот выпустить того, который настоящий Бурый, никак не выходило. Не шел. Дедко утешал: будет нужда, сам вылезет. Мишка же. Ленив. Если привады настоящей нет, ухом не шевельнет.

В Плескове у Дедки проживал знакомец. Купчина важный, именем Загнета, что снетком, рыбкой мелкой сушеной торговал. Рыбка ничтожная, а доход с нее изрядный. Двор у купчины побольше иного огорода. Пристань своя, при ней корабельных сараев двадцать шесть. По летнему времени пустых.

Редко так бывало, но Дедке Загнета обрадовался. Обнял, сам угощение поднес. И не квас в ковше, а пиво в чаше серебряной заморской. И Дедко тож переменился: не стращал никого, не грозил Мордой. Словно родича встретил. Сразу за стол сели. Разговаривали. Старшие. Бурый помалкивал, ел да пил. Вкусно. Пиво у купчины плесковского не хуже, чем у князя за столом. Вчера сварили и на ночь в ледник поставили. Кубок серебряный Бурому поставили, чашу с икрой стреляжьей, солененькой. Ложку дали тоже серебряную. Не в подарок, тут поесть. Бурый и ел. А за спиной — холоп в готовности. Только опустеет кубок, сразу подольет…

…Проснулся Бурый новым утром. На ложе чистом. Сам разут-раздет до исподнего. Один. И женщиной в клети не пахло. Пахло мочой из горшка. И было Бурому… Не очень хорошо. Эх!

Ну да сума своя тут же, на ларе. И кувшин с водой брусничной — рядом. Руки у Бурого дрожали, во лбу жила боль, на глаза давила: не сразу нужное нашел. Напился, оправился, упал на ложе и лежал, пока не полегчало. А полегчало вскорости. Хорошо быть ведуном.

Во дворе была суета. Но глядел на нее Бурый недолго. Потрогали за плечо. Отрочь. И не холоп. Рубаха с вышивкой, пояс с ножом и топориком в петельке.

— Батюшка велели, как проснется, кормить-поить, ни в чем не отказывать, — вежливо сообщил отрок.

Заметно было: побаивается он ведуна. Но крепится, виду не кажет.

— Как звать? — спросил Бурый.

— Ладом я, сын Загнетов… — И замялся, не зная, как обращаться.

— Младшим меня зови, — сказал Бурый. — И да, поесть можно.

Поснедал попросту: пирогами да взваром кисленьким. От пива отказался. После думал по городу прогуляться, на торг сходить, но сынок хозяйский опередил:

— Пестун твой наказ оставил: к нему проводить. Пойдешь ли?

Бурый хмыкнул:

— А сам как думаешь? Веди, давай.

Пока шли, развлечения ради, Бурый глянул, что на отроке за обереги. Тех хватало. И знакомых, как знак Волоха на коже, и непонятных, вроде золотой сережки с мелким лалом. Лал-то и был зачарован. На золото чары ложится плохо, разве что смертные. Зато заложных к нему легко привязывать.

Княжий терем во Пскове оказался покрепче полоцкого. Стоял на мысу, меж двух рек. И мыс не пойма какая, а скала. И стены понизу не деревянные, а каменные на полную сажень. Грозный град. Такой попробуй возьми. Но нынче спокойно. Ворота нараспашку, вдоль берега, у пристаней корабли. Народ бегает мурашами: грузят, разгружают, тащат. Перед вратами — рынок шумный, многолюдный.

С Ладомом многие здоровались. На Бурого глядели с опаской. Молод, а одет богато. Не при мече, но держится важно. И серебром увешан, как елка — шишками. Но главное — сила в нем. Люди силу чуют и сторонятся. Она — как дух чужой. Кромкой от нее тянет. А это как для носа людского — запах падали. Кому он сладкий, тот сам или нежить или у Морены в слугах. Вот как серые. Или мишка.

В воротах стояли княжьи отроки. Поздоровались с Ладомом. Только с ним. О Буром спросили:

— Это кто с тобой?

Бурый глянул строго:

— Ведун я, вой. Младший. Волчьего Пастыря выпесток. Здесь он?

— Прости, человече! — тут же поправились отроки. — В первый раз тебя видим. Как признать?

— Теперь знаете, — надменно бросил Бурый. — И не человек я. Ведун. Наставник мой где?

— В псовом дворе он, — ответил отрок. — Ладом, проводишь? — И, Бурому: — Нам с ворот уходить не должно.

— Знаю, провожу, — отозвался купецкий сынок.

— А ну осадил! — отрок махнул древком копья перед носом смерда. — Кажи, что в телеге!

Псовый двор оказался малым двориком позади княжьего терема. И псов тут не было. Под собранными наскоро навесами лежали люди. Много. Дюжины две. И было с ними все плохо. Совсем.

Глава 30

Глава тридцатая

— Прокляли? — Бурый разглядывал песочно-бледное лицо воя и не мог уловить, к чему прицепилось дурное.

Дедко фыркнул, махнул рукой:

— Отойдем, — сказал, а когда отошли, уже Ладому: — Сыщи кого, чтоб меда мне принесли, глотку промыть. — И опять Бурому: — Чуешь, чем пахнет?

— Чую, что не медом, — ухмыльнулся Бурый.

Воняло во дворике как в три дня нечищенном свинарнике.

— Так что с ними? Помрут?

— Не. Кто жив, тот не помрет.

— Поможешь? Как?

— Уже помог, — Дедко выхватил из рук холопа кружку с медовухой, присосался.

— Расскажи! — потребовал Бурый. — Я злой силы ни на ком не вижу. Как это?

— Ясно, не видишь, — Дедко утерся рукой, отдал кружку. — Кабы ты видел то, чего нет, я б тебя уже давно прибил. Отрава это. Они кашу варили, а в зерне примесок был… особенный. Ай, хорош отравитель! Три десятка гриди одним махом! Не зря меня Госпожа сюда провела! Половина бы за Кромку отправилась, кабы не я.

— Госпожа не хотела, чтобы они к ней ушли? — изумился Бурый. — Они ж ее стали бы, получается!

— Они и так ее, — сказал Дедко, и заметив притихшего, насторожившего уши Ладома, махнул, чтоб отошел подальше. — Это не варяги. Здешние, кривские. Волоху кланяются, Стрибогу, Мокоши, Госпоже… В том походе, говорят, немало крови пролили, пока латов замиривали. Почто Госпоже забирать тех, кто ее кормит.

Что ж, теперь понятно.

— Значит нет проклятья? — уточнил Бурый.

— На них нет. А так — есть.

— Как это?

— А об этом, Младший, мы с воеводой здешним потолкуем. Должен он мне теперь, крепко должен. И скоро еще добавится. Пойдем-ка!

Боярин-воевода Пригор был стар. Для воеводы. На пятый десяток вышел.

— Говоришь, все живы будут? — пробасил он, стараясь не глядеть Дедке в глаза. — Не умрут?

Бурый мысленно сравнил его с Ругаем и подумал, что с таким дела иметь проще.

— Все умрут, — сказал Дедко. — Но не от этой отравы. Поить их станете той водой, что я приготовил. Четыре бочки уже есть. Еще две к завтрему будут. Щедро поите. Чтоб из всех дыр у них лилось. А вот еды не давать никакой. Князя вашего когда ждать?

— Не ждать, — покачал головой воевода. — На полдень они ушли, с киевскими. До осени не вернутся.

— Тогда с тобой будем, — решил Дедко. — Пошли.

— Куда? — насторожился воевода.

— Мешки смотреть?

— Мешки?

— Мешки, Пригор! Те, в которых зерно потравленное было. Или тебе злодей тот не потребен? Пускай бегает?

— Потребен! — Воевода вскочил. — Еще как потребен! Веди, ведун!

— Нет, это ты веди, — хихикнул Дедко. — Я в ваших закромах, где что лежит, не понимаю. Только в злодеях.

— Вот из этого короба брали, — показал холоп-ключник. — Чье зерно, точно не скажу. Перемешалось.

— И не надо, — качнул головой Дедко. — Попортили его здесь, не там.

— Но как? — Ключник озабоченно потер лоб. — Сюда чужим входа нет. Мож прямо в котел яд подсыпали?

Дедко зачерпнул ладонью из ларя, сверху:

— Гляди, воевода: видишь?

Пригор помотал головой. Бурый тоже присмотрелся. Ага, вот это серенькое, легкое, как пыльца. Не знаешь, не заметишь.

Дедко скинул зерно обратно в ларь, показал замаранную ладонь:

— Вот это оно и есть. Погоди-ка…

Он аккуратно сдвинул верхний слой зерна, кивнул удовлетворенно:

— Дальше чистое. Сверху сыпнули, даже не перемешали. А что это значит?

— Что? — растерянно спросил ключник.

— Торопился ваш злодей. Потому и яд сверху лежит и пробрало ваших сразу и сильно. И всех разом. А было б его поменьше, так они бы в одночасье не слегли, а помаялись сперва. Кто два дня, а кто и пять. И угадай тогда, отчего.

— И чего тогда? — спросил воевода.

— А того, что померли бы все раньше, чем новый месяц народился, — пояснил Дедко. — И никто бы на злодея не подумал.

— Думаешь, так он и задумал? — нахмурился воевода.

— Она, — сказал Дедко. — Баба это. Или девка. Но думать будем, что хотела перемешать, да не смогла.

— А если не хотела? — спросил Пригор.

— Тогда нам от розмысла толку не будет, — сказал Дедко. — Посему станем думать: помешал ей кто-то, аль спугнул.

— Точно баба? — Воевода нахмурился. — И какая?

— Какая, не ведаю. Ты сыщи, а я скажу: она, не она.

— Что ж, пойдем искать, — воевода двинулся к лестнице.

Бурый с Дедкой — за ним.

— Э-э-э… С зерном этим что? — крикнул вслед ключник. — Выкинуть? Мож свиньям скормить?

— Можно скормить. Будет тогда у вас сразу много свинины, — Дедко хохотнул. И серьезно: — В ручей его положи. Есть тут у вас ручьи быстрые? Вот в него. И оставь на ночь. А потом хоть свиньям, хоть кашу. Бегучая вода очистит.

— Спасибо, господин! — Холоп поклонился в пояс.

У входа в сухой погреб маялся отрок. Переживал. Догадывался: неспроста воевода и ведуны вниз полезли. Подозревал свою оплошку, но не знал, какую.

— Кто вниз спускался, говори! — потребовал Пригор.

— Вы. И холоп, что закрома смотрит.

— Баба иль девка была?

Отрок замотал головой.

— Не сегодня, — вмешался Дедко. — Два дня тому.

— То не при мне, — отрок облегченно вздохнул. — Надысь Ежик здесь стоял.

— Ежик, значит? — погрустнел воевода.

— Что не так? — спросил Дедко.

— Он тож потравился, — хмуро уронил Пригор. — Из тех, кто помер. К княгине надо идти.

— Зачем?

— Затем, что она над теремом и двором главная. Скажет, кто кошеварил тогда, кто помогал.

— Зерно отсюда кто носит?

— Вот он, — Воевода показал на уходящую вниз лесенку. — Но он не мог. Я…

— Знаю, что не мог, — перебил Дедко. — И что бабу ту он не видел, тоже знаю.

— К княгине надо, — повторил воевода. — Она всех баб, что в Детинце есть, соберет, ты отравительницу и признаешь.

— Можно и так, — согласился Дедко. — Идем к княгине.

Именем княгия плесковская была Милодара. И была она… юна. И двух десятков зим не наберется. А еще она была у плесковского князя третья. И теперь водимая, потому что единственная.

— Ты скажи, Пригор, что надо, я велю, — сразу заявила она. — За дружинников своих батюшка наш князь не только с тебя, с меня спросит.

— Надо всех женщин, что в Детинце живут, во дворе собрать, — сказал воевода. — Распорядишься?

Собрали быстро. Княгиня молода, но строга. Объяснять никому ничего не стала. Велела и сделали.

— А ну отошли! — гаркнул воевода на сунувшихся к женской толпе дружинников. — Полусотник! Почто у тебя вои бездельничают? Тоже больны? На передок?

Дедко обошел женщин кругом, потом стал меж ними ходить, не спеша, принюхиваясь, заглядывая в лица…

Перепугал всех.

И никого не нашел.

— Нет ее здесь, — сказал он воевода. — Точно всех собрали?

Оказалось, нет. Четверо в тереме остались, за детишками приглядывать. И еще одна, молоденькая совсем, утром не пришла.

— Найти и привести! — велел воевода отрокам. — Тех четырех сюда. Так, матушка?

— Так, — подтвердила княгиня.

Привели четвертых. Виновной среди них Дедко не нашел.

И ту, что не пришла, найти не удалось.

— Не, не возвращалась. Думали: у вас она, в Детинце.

Папаша. Охотник. Встретил в воротах. Двор невелик и в посаде. Семейство многочисленное. Дочка эта у него не одна. Как попала в услужение к князьям? Да обычно. Глянулась десятнику княжьему, тот и устроил. Сейчас десятник в поход ушел вместе с князем, но девку от службы не отставили. Трудится и трудится. Вопрос: та иль не та? А если та, то зачем ей воев княжьих травить?

Дедко думал недолго. Шагнул во двор. Папаша не пустил, было, но Дедко сунул ему в лицо посох и смерд дорогу освободил. Ну и правильно. По-хорошему. Гридь бы сразу по башке приложила. Злы они. За своих только и ищут, кого бы на ремни порезать.

Наперерез кинулись сразу три псины…

И тут же шарахнулись, поджав хвосты.

Дедко пересек двор, перешагнул через высокий порог. За ним — дружинники и воевода. Этим пришлось еще и головы наклонить, потому что здоровенные.

В доме вонюче и пустовато. Бабка старая да женка некрасивая со шкурками возятся.

Возились. Увидели гостей, подскочили, закланялись.

Дедко тронул печку, огляделся, спросил:

— Который дочки твоей?

Папаша показал на короб.

— Открой.

Внутри — одежка, подвески бронзовые, полотна льняного свиток, отдельной кучкой — убор женский, праздничный. Не сказать, что богатый, но пяток серебряных монет нашито.

Дедко поворошил внутри посохом, нагнулся и вытянул со дна кошель из простой кожи с завязкой. Встряхнул на ладони, понюхал… Усмехнулся довольно. Потом развязал кошель, высыпал, что внутри, на ладонь.

Бабка охнула. Папаша крякнул.

Серебро. Кусками и не менее гривны. А поверх — перстень золотой с красным камешком.

— То ваш дружинник ей подарил! — Тут же заголосила некрасивая баба.

Папаша поглядел на воеводу.

Пригор шевельнул плечами: ну да, возможно. Это смерду такое — богатство несметное. А княжьему десятнику сей кошель хоть тоже немало, но одарить полюбившуюся девку мог. Чтоб ласковей была или на прощание.

— Вернется, спросим, — сурово произнес воевода. Повернулся к довольному Дедке:

— Все, ведун? Уходим?

— А скажи-ка мне, красавица, — Дедко посмотрел на бабу. — Есть ли у твоей дочки полюбовник?

— Ясно, есть. Вот из них, — Баба показала на дружинников.

Врет, сразу понял Бурый. И боится. Очень.

— А не из них? — вкрадчиво поинтересовался Дедко. И, вскидывая посох, грозно: — Не лги мне, вошь! В лягуху оберну!

Баба как-то разом обмякла, плюхнулась на лавку, проговорила чуть слышно:

— Есть полюбовник. Купец латский. Гирдасом кличут.

— Живет где?

Замотала головой.

Дедко еще раз взвесил на ладони девичье богатство, потребовал:

— Руку дай!

И высыпал все в пригоршню бабы.

— Заместо дочки тебе, — сказал он. — Утешься.

Баба соскользнула с лавки, упала на земляной пол, завыла. Серебро рассыпалось. Дедко подхватил перстенек.

— Вот теперь уходим, — сказал он.

— Знаешь такого? — спросил Дедко у воеводы, когда они вышли со двора.

— Нет. Но узнаю. И пошел к реке.

Купца именем Гирдас знал княжий мытник на пристани. Проводил до места, показал на на сарай-времянку у берега:

— Вон там они живут.

Рядом с сараем сохла на берегу лодка. Небольшая, на четыре весла, но с насаженными бортами.

Воевода сунулся к завешанному кожаной дверью входу, но Дедко придержал.

— Что чуешь, Младший?

Бурый прикрыл глаза: боль, смерть, еще смерть…

Он открыл глаза.

— Там четверо. И капище. Бога своего жерят. Прямо сейчас.

— Бога?- Глаза воеводы грозно сверкнули. — Гридь, к бою!

Трое дружинников тут же вынули мечи.

— Стоять всем, — буркнул Дедко. — Вы варяги?

Двое кивнули.

— А ты? — Ведун повернулся к воеводе.

— Волоху дарю, — сказал Пригор. — И Мокоши.

— Вы двое — со мной. Младший, присмотри тут.

Встал сбоку от входа и посохом откинул завесу.

Две стрелы вылетели разом. Одна улетела в небо, вторая звонко тенькнула по шлему воеводы, который проворно отпрыгнул влево.

Дружинники ушли от стрелков еще быстрее, сошлись плечом к плечу, скинув на руку со спины щиты. Однако врываться в сарай не спешили.

Стрел оттуда больше не летело: кожаная завеса опять закрыла вход.

— Внутрь не лезть. Захотят выйти, тогда бейте, — распорядился воевода и рысцой побежал вдоль берега.

Вернулся он быстро. С факелом и толстым пуком сырой соломы. Подпалил пук, подождал, пока возьмется, кивнул гридню. Тот мечом отодвинул завесу, и воевода закинул солому внутрь.

Засуетились. Пук большой, потушить можно, но не просто. Из-за завесы, из оконец пополз дым. Внутри раскашлялись. Наружу однако, не спешили.

— Мож добавить? — предложил один из дружинников.

— Нет, — мотнул головой Пригор. — Тогда полезут. А так не рискнут. Посидят в дыму, ослабнут, а тут и мы. Испы…

— Убейте их! — перебил Дедко. — Сейчас!

Громко крикнул. Еще и силы добавил.

Повторять не потребовалось.

Воевода махнул мечом, разрубив петли, на которых висела кожа. Завеса упала. Трое дружинников кинулись в сарай. Сразу втроем, широкий вход позволил.

Бурый тоже хотел, но Дедко не пустил, ухватив за пояс.

Так-то правильно. Куда ему с дружинниками рубить?

Да и не надо.

Трое плесковских воев управились с тремя латами быстро. Самого шустрого зарубили, двоих подранили и повязали. А вот четвертый, вернее, четвертая…

— Все, что мог, — сказал Дедко, обтирая лопухом нож. — К Морене ушла.

Верно сказал. И что поторопил, тоже верно. Еще немного — и принесли бы девку, ту самую, что потерялась, богу, чей идол скалился в середке сарая. И что б дальше было, неведомо. Но ничего хорошего. А так только живот разрезать успели да матку вытащить.

Гневался чужой бог. Жертву, считай, у него изо рта выхватили. Но гнев этот слышался Бурому будто издалека. Не дотянется до них бог. Жрецы его здесь, да толку от них нет. Пока Дедко душу заложную возвращал и к Морене отправлял, Бурый по его слову наговоренной нитью, той, что для оберегов, зашил латам рты.

Вернулся дружинник, посланный в Детинец. С подмогой и со жрецом-волохом.

Тот, как водится, первым делом на Дедку зашипел, но сообразил, что было и успокоился.

И начал распоряжаться.

Первым делом велел идола чужого разрубить и сжечь. Потом пленных осмотрел- обшарил. Опоздал немного. Бурый уже все лишнее с них снял. Кошели, украшения забрал, узорочье с одежды срезал, какое заметил, и кучкой сложил, вместе со снятыми оберегами.

Дружинники не бездельничали. Обшарили лодку. Тоже добро сыскалось. И среди прочего три фигурки особенные. Махонькие, с пол-мизинца, зато золотые. И не простые. С волшбой сильной. Возьмешь такое в руку и чуешь, как сила внутри кипит, наружу рвется. Нехорошая сила. Мертвая. Человека такая скоренько сгубит, а вот Дедке пригодится. Мертвая, да, но ничья. Кто сумеет взять, того и будет. Хотя брать нужно умеючи и не в явном мире.

Дедко это золото сразу захотел. Но торопиться не стал. Ведун же. Подождал, пока волох от фигурок отнекался. Брать, мол, нельзя. Проклятое золото. Только выкинуть куда подальше, где не найдет никто. Лучше в море, а нет, так хоть в озеро глубокое.

Тогда и Дедко высказался. Что возьмет опасность на себя и позаботится о том, чтоб проклятье дальше не ушло.

Пригор отдал. Золото, оно манкое. Но воевода — матерый, с разумением. Волох сказал «нельзя», он услышал.

Волох против отдачи тоже не возражал. Бурый подозревал: надеется, что напакостит это злато Дедке. Ну, ну.

Пленных жрецов разговорили. Сначала кат дружинный поиграл с ними, потом, когда дозрели, позвал воеводу и рты зашитые распустил.

Болтали жрецы бойко. Да они даже и жрецами не были, а так, прислужниками. Главным оказался тот, кого убили. Он все и делал. И девку соблазнил, и пыль ядовитую ей подсунул. Хотя не сказал, что ядовитая. Сказал: сонная. Мол, уснут все в тереме и никто не станет им с девкой мешать сбечь. Девка, дура, поверила. А может и не просто так поверила. Этот, убитый, силен был в волшбе. Ну да уже не важно. Обманул, зачаровал… Главное, подсыпала девка отраву.

Дедко во всем прав оказался: не дали ей зерно в коробе размешать. Отрок, что за закромами присматривал, вниз спустился и приставать начал. Девка еле отбилась. Жаловалась потом любовнику. Дура. Но все одно жалко. Красивая и сгинула зазря.

А латы эти мстить пришли. Киевский воевода и плесковский князь знатно их обидели. И не только смердов, но и бога ихнего. Капище отыскали, разграбили и сожгли.

Такое не прощают.

Глава 31

Глава тридцать первая

— Сидит, — Борич вздохнул. Пришла, села и сидит.

— Давно ли? — спросил Дедко.

— Так с травня. Как вернулись гости торговые без него, так и началось. Каждый день. Не уследишь, сюда бежит. Сядет и сидит. Не плачет, не говорит. Сидит и все. На каменюке этой.

Камень, большой, в полсажени высотой, врос в берег в пяти шагах от пристани. Дева, о которой говорили, сидела на самой верхушке, поджав под себя одну босую ногу, а другую выпростав из-под рубахи. Нога была маленькая и нежная. К пятке прилип песок, но видно было, что босиком деве ходить не в обычае. Глаза у девы были пустые, ротик приоткрыт, а дышала ровно, будто спала.

— Почему тут? — спросил Дедко.

— Так отсель они отошли тогда, — сказал Борич. — Тут они прощались. Свадьбу по весне думали. Как вернется.

Годков Боричу под полсотни. Седина в бороде. Дочка — последыш. Любимица.

— А стало с ним что? — спросил Дедко. — Убили?

— Ага. Степняк подбил. Случайной стрелой да прямо в сердце угодил. Они по стрежню шли, мирно, а тут — стрела. И сразу насмерть.

— Кто рассказал? — Дедко тоже смотрел на деву. Бурый заметил: лоб пестуна пошел морщинами. Что-то ему в словах старшины не нравилось.

— Братучада мои, — сказал Борич. — От брата младшего, покойного. Они рядом были, видели.

В Новгород Дедко с Бурым пришли по осени. На ярмарку. Друзей или должников у Дедки здесь не было. Потому остановились на постоялом дворе Неревского конца. Жили седмицу. Дедко денег не жалел: пили-ели вкусно. Себе дед девку купил. Холопку. За две серебрушки. Жить, пока не наскучит.

Хозяин двора и девки думал: ненадолго. Дедко старый, полюбит день-два и устанет. Теперь вот грустил, что так мало взял.

А девка, напротив, довольством лучилась. И от утех, от жизни легкой, от кормежки доброй.

Бурый тоже себе подружку нашел. Прелюбопытную. Бабу-воительницу из служилых здешней городской сотни.

Сотня та, в отличие от дружины княжьей, каждодневно службу не несла. Собиралась, когда мужи городские решали на кого-нить войной идти. Или на них кто-то. И были в той сотне разные вои. Но женка одна. Вот эта.

Доселе Бурый не знал, что такие бывают. Женка, что силой с неслабым мужем могла потягаться, и с оружьем всяким управлялась ловко. Сам-то Бурый не видел, но верил. Отчего ж не верить, если правду говорят. По виду и не усомнишься, что сильна и ловка. Особенно, если тело ее голое обнимаешь.

Звали подружку Рода, но то было не словенское имя, а нурманское. Рода Фроддотир. Была она в воинской сотне, но в строй ее не ставили. Было для не особое дело: новгородских жен, дочерей из сановитых оберегать. Важное дело, какое не всякому мужу доверишь.

Не сказать, что Рода красива: не пышна совсем. Только волосы дивные густые белокурые, до середки бедер. Хоть завернись как в плащ, хоть в косу заплети и под шлем укладывай. Рода так и делала. Сама о том сказала.

Не пышна, не мякотна, зато Бурому — в самый раз. Когда с ней любился, не боялся, что тот, кто в нутре у него, вылезет и поломает подружку. Эту и настоящий медведь не поломал. Тоже рассказывала.

И ведунов она не боялась. Вообще ничего не боялась. Сказала: страх пропал, когда мать и брата чудины убили. А она — их.

Отец ее тогда в походе был. С княжьей дружиной. Чудины узнали и пришли. Детинец княжий взяли, побили всех и, разделившись, пошли по дворам. Двор гридня Фродо тоже не миновали.

Первого чудина Рода на нож взяла, когда ссильничать ее хотел. Легко вышло, не ждал от девки такого. А трех других из отцовского лука упокоила. По одному, когда те разбежались подворье грабить.

Ее бы тоже убили, наверное, когда стали бы этих четырех искать, но повезло. Мимо варяжская лодья шла. Увидели варяги, что в городке бедуют и остановились.

Против варягов чудины не пошли. Сразу в лес побежали.

Было тогда Роде пятнадцать зим.

Отец, вернувшись, из княжьей дружины ушел. Забрал дочь и в Новгород переселился. Стал полусотником городской рати и дочку с боевым железом обращаться научил. Не по обычаю, да, но у нурманов девы-воительницы не в диковину. Только воинское посвящение у них особое: не Тору, а темной Фрейе.

Узнавши, что Бурый и Дедко с духами знаются, она, Рода и свела с ведунами своего нынешнего нанимателя, соцкого Борича, у которого дочь любимую злой дух одержал.

Вот только как ни присматривался сейчас Бурый у деве, а чужого духа в ней разглядеть не мог. Ни злого, ни доброго. Одно тело, одна душа. И та держится на тонкой ниточке. Жить деве осталось хорошо если до зимы.

— Другие дочери у тебя есть? — спросил Дедко.

— Есть, как не быть. Замужем обе.

— Ага. А внучки? Лет сколько?

Чело соцкого разгладилось:

— Двое. Махоньки. Три да пять годков.

— Сюда их пусть ведут.

— Зачем? — вскинулся Борич. — Не дам!

— Что не дашь-то? — Дедко хмыкнул. — Не боись, новгородский. Худа им не будет. Слово в том мое.

Привели девчушек. С нянькой и матерью, Боричевой старшей дочкой. Бабы как увидели Дедку, так чуть обратно не кинулись. Сбежали бы, кабы Борич не прикрикнул.

Дедко пошарил в сумке, достал пару желтых камешков, детских оберегов от сглаза, Бурым зачарованных, дал каждой. Девчушки заулыбались. Много ль детишкам для счастья надобно?

Дедко показал им на деву, спросил:

— Знаете кто?

— Так это Прелеса! — ответила старшенькая. — Она хорошая. Красивая. А скажи, дедко, почему она так сидит, молчит, не здоровается?

Надо же, дедко. Правду говорят: детишки видят правду.

— Плохо ей, воробушки. Тоска у ней смертная. Без вас умрет Прелеса. Только вы и сможете ее спасти. Спасете, воробушки?

— Ага, — сказала старшая, а младшая кивнула.

— Тогда идите-ка сюда, — Дедко подхватил их и по очереди усадил на камень.

Дева не шевельнулась. Так же смотрела вдаль пусто.

— Любите ее, воробушки! Гладьте, зовите ласково. — сказал Дедко сестренкам. — Непременно надо, чтоб она вас услыхала. Тогда спасется.

Дедко отошел от камня, согнал с лица добрую улыбку:

— Ты, мать, с ними будь. Не вздумай мешать! Отошла душа сестры твоей, но покуда недалеко. Услышит их — вернется.

— А мож ты сам сходишь? — неуверенно предложил Борич. — Ты ж, говорят, способен?

— Учить меня ведовству будешь? — сурово спросил Дедко.

Соцкий смутился, покачал головой.

Дедко поглядел на девчушек, что гладили руки девы, смягчился, пояснил:

— Если кто ее дозовется, то они. Зов ее издаля тянет.

— Что? Этот, жених ее?

— Он, — подтвердил Дедко.

Бурый удивился. Пригляделся еще раз. Заложного не увидал. Зов, значит? Бурый прикрыл глаза особом образом, обострил чутье… Точно! Есть ниточка. Тонюсенькая. Как только Дедко разглядеть сумел. Оборвать? Нет, нельзя. Оборвать Дедко и сам мог бы. Не стал. Значит, имеется на то причина.

— Да как он, нежить поганая!… — зарычал соцкий.

— Рот закрыл! — рыкнул Дедко, прибавив голосу силы. — Заложный он! Хочешь, чтоб на тебя обернулся?

— Заложный? Здесь? — струхнул соцкий. — Так надо его туды, за Кромку!

— Опять меня учить вздумал? — Дедко осерчал. Поднял посох, сунул Морду соцкому под нос: — Мож тебя туды, за Кромку? Там ему все обскажешь. А он тебе.

От соцкого враз завоняло потным страхом:

— Не губи, ведун! Я отплачу! Что скажешь сделаю!

— Скажу! Гости торговые, что с ее женихом ходили и весть о нем принесли, они в городе нынче?

— В городе, ведун, в городе, — зачастил соцкий.

— Пастырем меня зови, — велел Дедко. — И веди к ним. Говорить с ними станем, Будут они со мной говорить?

— Непременно, Пастырь! То ж братучада мои! Что спросишь, все скажут! Они у меня вона где! — Соцкий сжал немаленький кулак.

Двор усопшего брата вплотную примыкал к собственному двору Борича, но был много меньше. И вошел в него соцкий как в свой. Холопы ему закланялись, как хозяину, а выскочившие племянники, бородатые мужи, забегали вокруг щенками, изображая радость невероятную.

Бурый, однако, видел: не очень-то они дядьку любят. Скорей, наоборот. Однако изрядно опасаются. С чего бы?

Во двор тем временем подруженька Бурого зашла. Рода. Встала за спинами.

Соцкий зашел в дом. Уселся. Молча. Обозначил жестом Дедке и Бурому: присаживайтесь.

Рода садиться не стала.

Две бабы, по одежке глядя, женки, поднесли Дедке и Боричу испить. Бурого забыли, но он не обиделся. Наблюдал.

Борич пригубил, откашлялся, сказал веско:

— Это ведун. Волчий Пастырь. Ему как мне отвечать.

Братья закивали.

Дедко поставил чашу на стол, не притронувшись.

— Тем летом вы на полдень ходили, — сказал он. — Так ли?

— Ходили, — разом подтвердили братья. — В Киев.

— А вернулись весной?

— Так, так! — одновременно сказали братья.

— А еще с вами товарищ ходил… Как его?

— Твердолик, -подсказал соцкий.

— Ага, Твердолик. Жених сестры вашей Прелесы. Верно?

— Ага! — подтвердили братья.

— И что с ним стало?

— Так убили его! Степняки убили!

— Какие? Какого племени?

Братья переглянулись.

— Так это… Откуда нам знать? — сказал старший. — Степняк и все. А кто ж еще? С берега стрельнул и беда!

— А стрела какая была? — спросил Дедко. — Перо на ней какое?

Братья опять переглянулись:

— Так гусиное, — сказал старший.

— Крашено? — спросил Дедко.

— Кто?

— Перо у стрелы.

— Так это… Не. Простое.

Это уже младший ответил.

— А шли вы как? По стрежню?

— Ага, — опять подтвердили оба: — По стрежню.

— А река та — Днепр, верно?

— Ну да.

— И было то пониже Смоленска?

— Пониже, — подтвердили братья.

— Сильный выстрел, — сказал Дедко. — Для такого особая стрела нужна. Дорогая. Такие степняки метят. А вы говорите: простое перо.

— Может и мечено было, — сказал старший.

— А может мы не стрежню шли, к берегу поближе. Сейчас разве упомнишь?

— Ну да, ну да, — не стал спорить Дедко. — Значит прямо в сердце, насмерть?

— Насмерть. Должно, судьба у Твердолика такая, — сказал старший.

— Или богов прогневал. — добавил младший. — Он нравный был, Твердолик. Чуть не по нему что, сразу серчал.

— Может и так, — кивнул Дедко. — А окромя вас кто на лодье был, когда та стрела прилетела?

Переглянулись.

— Так только мы, — сказал старший. — Под парусом же шли. Вниз по реке. Тут и двоих довольно.

— Но вы же не втроем отправились? — уточнил Дедко.

— Ясно, не втроем. Осьмнадцать нас было. Два насада и наша лодья.

— Не ваша, — подал голос Борич. — Твердолика.

— Ну да, его. Так мы ж ее и не прибрали. Как вернулись, родне отдали без спору.

— Еще б вы не отдали, — проворчал Борич.

— Значит, как убили жениха Прелесы, никто, кроме вас не видел? — уточнил Дедко.

— Никто, — подвердили оба.

— И зачем тут видоки, — сказал старший. — Мы видели, рассказали. Что еще?

— А то, — сказал Дедко, — что я вам не верю.

— Да кто ты такой, дед! — закричал старший. — Верит он, не верит! Колдун грязный! Ой!

Это меч Роды уперся ему в бороду.

«А она и впрямь хороша с оружием», — подумал Бурый.

Младший братец попятился, кося глазом в угол, где за мелким и лишенным силы домашним идолом прислонены к стене две рогатины.

— Вот значит как… — пробормотал Борич.

Растерялся соцкий. Не ждал от родни худого.

— Убери меч, воительница, — попросил Дедко. — Он больше шалить не станет.

Так и было. Бурый видел, как из Дедки потекла сила и соединясь с испугом старшего братца, растеклась у того внутри.

Рода спрятала меч. Младший замер, так и не дотянувшись до рогатины. Потому что старший осел на пол и заплакал.

— Мы не хотели… — скулил он. — Мы… Он нас ни во что не ставил… Обзывал… Помыкал… Брата щемил, по лицу ударил…

— За что? — спросил Дедко.

— У брата в Смоленске кошель украли. Серебром две гривны… Сказал: из нашей доли десять заберет! Сказал: товар в Киеве две стоит, в Новгороде поболе десяти выйдет.

И зарыдал.

Соцкий начал вставать, но Бурый положил ему руку на плечо, показал знаком: не мешай.

— Зачем? — воскликнул младший. — Что ты… — Показал пальцем на Дедку: — Ты его околдовал! Не было ничего! Стрелой убили! Степняк убил!

— Не кричи, — Меч Роды вновь длинной серебристой рыбкой выпрыгнул из ножен. — Не надо. Язык отрежу.

Спокойно сказала. Негромко. Сквозь завывания старшего, кажется, не вдруг услышишь. Однако услышали все. Отчетливо.

Дедко подошел к старшему, погладил по голове, спросил его ласково:

— Ты Твердолика убил? Как?

Новгородец замотал головой. Слюни размазались по бороде.

— Братик это. Ножом. Не обижай братика! Не трогай!

— Не трону, — пообещал Дедко. — Ножом?

— Ножом, — подтвердил старший. — Нам серебро надобно, а он… десять гривен! Разве ж это честно?

— Что? Вот так подошел и ударил? И точно в сердце? — тем же ласковым голосом проговорил Дедко. — Такой ловкий молодец?

— Да не, — старший вытер рукавом слезы. — Твердолик отдохнуть прилег. Задремал. А братик его и ткнул. А со стрелой я придумал! — заявил он гордо. — Ловко, правда?

— Ловко, — согласился Дедко.

— Ага. А ты говорил: в реку выбросим, скажем, что утонул! — Старший повернулся к брату.

Тот прикрыл рот ладонью. Бурый видел: он в панике. Но не такой, от которой бегут, а такой, когда замираешь, аки пень.

Хотя сбежать… Кто б ему дал.

— Надо б тысяцкого позвать, — заметила Рода.

— Зачем? — Борич посмотрел на нее.

— Судить, — спокойно ответила Рода. — Убийство же.

— Не надо тысяцкого, — хмуро проговорил Борич. — Мой род, мой суд. Пусть они умрут, оба.

— Как скажешь, — кивнула Рода.

Меч ее прыгнул вперед и сразу отдернулся. Глаза младшего выпучились. Он прижал ладонь к груди. Из-под пальцев тут же заструилась кровь, густо пропитывая рубаху.

— Этого не надо, — Дедко поднял руку, останавливая воительницу. — Он не в себе ныне. — Повернулся в соцкому: — Хочешь, таким останется?

— Хочу, — согласился соцкий. — Родня все же. Скажу: он умом тронулся и брата убил. Как теперь дочка моя, Пастырь? Поправится?

— Месть свершилась, — сказал Дедко. — Заложный ее отпустит. А нет, я ее сам отпущу. Теперь можно.

— Он такой, твой пестун, такой… мудрый. Я б за такого замуж пошла, не раздумывая.

Бурый улыбнулся. Такие слова услышать от женщины, которая только что билась под тобой, как вынутая из сети белуга.

— А за меня? — Бурый легонько сжал ее грудь, по-бабьи крупную, но по-девичьи упругую. — За меня пошла бы?

— За тебя нет, — Рода провела шероховатой ладонью по щеке Бурого. — Какой из тебя муж, Молодший? Зато дружок отменный. Лучше тебя никого не знаю.

«И не узнаешь», — самодовольно подумал Бурый. А вслух спросил:

— И многих знала?

— Дружину малую собрать хватит, — Рода засмеялась. Зазывный у нее смех. Глубокий, хрипловатый.

— Пестун твой мудрый, а я разиня. Могла б и сама про стрелу догадаться.

— На то он и ведун, — сказал Бурый.

Мог бы добавить: я тоже. Но не стал.

— Хочу ему подарок сделать. — сказала Рода. — За хозяйку мою. Отогрели ее племяшки. И тут он прав оказался. Кто еще сердце женское затеплит, если не детки.

— Подари, — сказал Бурый.

— Подскажешь, что?

— Дружбу, — Бурый убрал руку с груди, передвинув на живот, твердый не по-женски, но теплый, гладкий и все еще влажный.

— Соцкий твой с нами расплатился щедро, но дружбы не предложил.

— Страшится. — сказала Рода. — Пестун твой его привычное порушил, родовича убить пришлось. Не захочет он его больше видеть. И каждый раз, как на братучада глянет, что теперь аки дитя малое, так вспомнит о том, кто с человеком такое сотворил… ну и понятно.

— А ты не страшишься? — спросил Бурый, заранее зная ответ.

— Я — нет. Говорила же: нет во мне страха. Не осталось.

Но то была неправда. Бурый знал, чего она боится. И почему у нее, старой двадцатипятилетней женки нет ни мужа, ни детишек.

«Пока нет, — мелькнула мысль. — Будут».

Бурый ухмыльнулся.

«Хорошо быть ведуном», — подумал он в который раз.

Жаль только, что через три дня они уедут.

В Полоцк.

Дедко сказал: ждут их там. Так что, может, и не совсем прав Бурый. Не так уж хорошо быть ведуном. Он бы тут, в Новом городе и зимовать остался, кабы его воля.

Но воля была не его. И даже не Дедкина. Ты ведаешь судьбу, а судьба ведает тобой. По другому никак.

Глава 32

Глава тридцать вторая.

Полоцкий князь подарил Дедке двор. Невеликий, зато в самом граде. Почему, понятно. Желал ведуна под рукой иметь. Для пущей пользы.

Дедко отнекивался. Говорил: ведуну среди людей жить невместно. Тяжко от этого всем. И не так уж далеко его обитель от Полоцка. Верховой за три дни доскачет.

На сторону Дедки встали (кто бы ожидал?) волохи. Бурый сообразил, почему. Пусть Волох-бог с Госпожой в ладу, зато слуги его приношениями делиться не намерены. А останься Дедко в Полоцке, пришлось бы. Слава у Волчьего Пастыря изрядная. Пусть и нравен, зато могуч. Кто к волохам иль иным жрецам за подмогой шел, к ведуну пойдут.

Уговорили князя. Двор, однако, за ведуном оставили. Под приглядом княжьих людей. Приедет Волчий Пастырь в Полоцк и будет там жить на всем готовом.

— Опасается он, — сказал Дедко Бурому. — Думает: вдруг я к плесковскому князю отойду.

— А можно так? — спросил Бурый.

— Можно, — ответил Дедко. — Но нельзя. Это князья думают, что я на их земле живу, а так-то они на моей. Своя земля — своя сила. Мне она от пестуна отошла, а тому — от его наставника. Как ушел я, на нее чужой залез. Знахарь пришлый. Потом его колдун из земель сиверских сковырнул. Но этот сам ушел. Неуютно, когда вся нежить да нелюдь тебя ниже медной монетки держит. Не слабый колдун был, а примучить даже навий речных не сумел. Ушел обратно на полдень, а на земле моей жрецы Госпожи капище поставили.

— А можно так? — спросил Бурый.

— Можно, почему нет.

— И мы можем?

— А нам зачем? — Дедко хмыкнул. — Чтобы холопов негодящих скупать да на деревьях вешать, как нурманы делают? Иль думаешь, что Госпожа наша стервь жрать любит?

— Вот уж чего не думаю, так этого! — возмутился Бурый.

— То-то. А эти — думали. И додумались до того, что детей селянских красть начали и резать.

— И что?

— Ну, сил у них немного прибавилось, это да, — признал Дедко. — А ума — нет. Вот я тебя, к примеру, у родни купил. Прибил бы, никто б мне слова не сказал. А если б скрал? Да и зачем? А эти — жадные. Только это и переняли от Госпожи.

— И дальше с ними что?

— Ты Ругая видел?

Бурый удивился, но кивнул.

— Станет Ругай такое терпеть?

Бурый помотал головой.

— Вот и тот воевода не стал. Выследили кощеев, капище их сожгли, самих повязали и в град привезли. И принародно Перуну отдали. Но не в честном бою, как у них на тризнах принято, а по-плохому и с выдумкой. Варяги, они терзать не хуже нурманов умеют.

— А Госпожа что? Не рассердилась?

— С чего бы?

— Ее ж жрецов замучили.

Дедко шлепнул Бурого по затылку:

— Ты чем слушаешь? Эти дурни думали, что Госпоже приносят. А обряд приняли не наш, лехитский. А у тех есть божок, Кащей, коего еще Меднобородным кличут. Против Госпожи он — цыпленок. И против Черногривого тож. Но на чужое падок. А знаешь кто этих воеводе открыл?

— Кто?

— Подружка твоя колченогая! — Дедко захихикал. — На что ей здесь божок чужой, худой да жадный? Она сама в богини метит. Не понимает: ушло ее время. Но польза нам от нее есть. Тебя вот вскрыла. И как думаешь, кто мне сию историю рассказал?

— Она?

— Она. Не за так, понятно. Усладил я ее добре. Молодой был. Вроде тебя.

— Сколько ж ей самой лет? — спросил Бурый.

— А сколь силы в ней, столько и лет. Ряд у нас с ней. Потому если кто другой с силой на землю нашу полезет, в дом свой она его не пустит. Не примет. Ни она, ни нелюдь здешняя. Потому что земля сия — наша испокон. До меня с пестуном моим ряд был, а допрежь него — с его старшим. Уйду я — все мое твоим станет. Вся сила моя, кроме неотъемной, все обереги мои и даже она, — Дедко показал на посох с Мордой. — Все твоим станет. А исхитрится кто меня одолеть и силу выпить, как с моим пестуном вышло, все равно весь ряд мой на тебя перейдет.

— А если и меня — того? — спросил Бурый.

— Тогда по-всякому может быть. Смотря кто тебя прибьет. Коли будет у него сродство к здешней нелюди-нечисти, могут и принять. Нет — будут ждать, пока способный не придет. Им спешить некуда. Так что не думай, что они — за тебя. За тебя только ты сам. Ну и я немного.

На том разговор и закончили. Только Бурый и раньше знал: нет меж носящими силу дружбы. Они как звери хищные голодной зимой. Кто сильней, тот и сожрет. И еще сильнее станет. А кто слабей, тому и быть сытью сильного.

И так везде. Только у Дедки и Бурого иначе. Да и то потому, что связаны они крепко и сила у них, считай, общая. Не отнять, не поделить.

Мелкая речушка Бельчушка. В иных местах можно перейти, рук не замочив. Мелкая и не длинная. За полдня до истока дойти можно. Они и дошли. К озеру. Оно тоже не из великих. Берега по большей части заболочены. Но хорошее место для селища нашлось.

Селище невелико. Открытое, не град. Вместо града — постоялый двор. На высотке, чтоб в паводок не залило. Вот у двора частокол есть. Войско такой не удержит, но зверя остановит. И ватажку разбойничью, если подступит. От селища дорога идет еще уже, чем до него. Скверная. Возы пройти могут, но колесо потерять — запросто. Но всяко лучше, чем через чащобу или через болото.

— Здесь станем, — решил Дедко. — Дальше — с утра.

Бурый спорить не стал. Да, солнце еще на макушке неба, но куда им торопиться?

Расположились. Хозяин двора дал им комнату удобную: сухую, светлую, с узкими высокими окнами, прорубленными в толстой стене. Из таких хорошо от врагов отстреливаться.

Угостились ухой из свежепойманной рыбки и тетерева. Закусили медовыми лепешками с ягодой. Простая пища, но Бурому такая нравилась. После обеда Дедко завалился спать, а Бурому не хотелось. Побродил по селищу, поболтал с рыбаками, что готовили сети в вечернему лову. Узнал, что рыбы и зверя с каждым годом все меньше, а дань князь требует, как раньше.

Разговаривали с ним, не чинясь. Может, потому что оделся Бурый по-простому, обереги под рубаху спрятал, а что мизинца нет, так пальцев недостаток — это не диво.

Интересно Бурому: как люди живут. Казалось: смотрит он на рыб, ходящих в воде, и не ведающих, что над ними простор воздушный и из этого простора в любой миг может острога ударить или сеть упасть. Просто им жить, не ведающим. Слушал их Бурый и казалось: не вьюнош он, а старец многомудрый. Хотя какой он многомудрый? Вот Дедко, да. Хорошо бы, пожил старый подольше. А и поживет. Здоровья в нем побольше, чем в рыбаках этих. А убить… Убить ведуна? Это кому на такое храбрости хватит? Да и как убить того, что ведает? Да никак.

Забыл Бурый о том, что ему Дедко рассказывал. Забыл о том, что на всякого сильного сильнейший сыщется. А если проткнуть ведуну сердце, душа его отойдет так же неотвратимо, как у любого из людей.

Вернувшись на постоялый двор, Бурый обнаружил, что Дедко проснулся и сидит на полу, выставив перед собой посох, и глядит в тускло поблескивающие глаза Морды.

Бурый тихо присел на лавку. О чем общаются Дедко с примученной навьей, он, понятное дело, не разбирал. Но видел, что общаются бурно. Навья противится, пытается выскользнуть из ведуновой хватки, спрятаться поглубже в нутро древесное. Но у Дедки не забалуешь. Ох ты! Исчезли. И Дедко, и навья. За Кромку ушли. Тело и посох остались, но пустые.

Вот таким ведуна убить совсем просто. Дедко Бурого крепко учил: нельзя тело без пригляда оставлять в небезопасном месте. Хотя… Почему без пригляда? Он же здесь.

Вернулся Дедко только к вечеру. С навьей своей. Та сразу в посох ушла и потерялась. Ослабла. Надо думать, Дедко ее силу пил там, за Кромкой, потому что сам он был бодр и сразу велел Бурому ужином заняться. Проголодался. Но это он здесь оголодал, не за Кромкой. Там другим кормятся. А тело оставленное, считай, не живет. Дышит и то раз через двадцать.

Бурый сходил в трапезную. Людей там было немного. А пахло вкусно. Свежим хлебом и печеным мясом.

Хозяин двора знал, кто такие Дедко с Бурым. Вряд ли ему нравились ведуны. Но ему очень нравилось их серебро, так что он подбежал сразу, как только увидел Бурого, изображая радость, хотя чуялась в нем лишь алчность, смешанная с опаской. Все, что угодно важным гостям. Ах, медовухи нет! Такая печаль! Есть пиво. Может, это как-то смягчит страдания почтенных гостей от отсутствия любимого напитка?

Смягчит, кивнул Бурый.

Ему что пиво, что мед — без разницы. Хмельное и хмельное. А вот Дедко опечалится. Ну хоть не напьется.

Как-то беспокойно было Бурому. Вроде опасности не видно… А тревожно. И этому чувству Бурый доверял больше, чем глазам. Потому еще раз внимательно оглядел сначала семерых трапезничающих, а потом хозяина. Пройдоха же. Вдруг задумал нехорошее?

Нет, вряд ли. Бурый отпустил его жестом. Остальные же гости… Четверо здешних, смердов. Трое остальных — мелкие купчики. Небогатые. Один воз на троих. Везут, вроде, ячмень на ярмарку в Полоцк. На Бурого внимания не обращают. Нет, не они.

Бурый вышел во двор. И здесь ничего подозрительного.

Надо бы с Дедкой поговорить.

Не поговорил. Дедко попросту отмахнулся. Похоже, расстроился, что нет медовухи.

Поужинали сытно. От пива Дедко отказался. Точно, расстроился.

Перед тем, как лечь спать, Бурый проверил дверь. Так-то добротная, но петли кожаные. И то: откуда в небогатом постоялом дворе железо на дверные петли? Чай, не гостиница в стольном граде.

Дедко наблюдал за ним с усмешкой:

— Ложись баиньки, — велел он. — Смерть не проспишь, обещаю.

Ага, успокоил.

Но тревога, что удивительно, ушла. И уснул Бурый мгновенно.

А проснулся от того, что ладонь Дедки закрыла рот:

— Тшсс… Нишкни.

И, опередив вопрос Бурого, еле слышно:

— Убивать нас пришли. Колдуна чую. Сильного.

Что пришли с недобрым, это Бурый уже и сам понял.

Снаружи шуршали, скрипели кожей, дышали тяжко. Даже разок звякнуло что-то.

Бурый привстал, потянулся сквозь дверь…

И сразу назад подался. Там была тьма. Черные клубы с красными мутными взвихрениями. Откуда-то пришло знание: жертвы. Тот, колдун, изрядно потрудился: не менее полудюжины душ вынул и мучил при том страшно. Выжег из них все, окромя ненависти, и чарами к своему жезлу привязал. Теперь вкруг колдуна словно огонь непроходимый горел.

Бурый огорчился и порадовался разом. Огорчился, что не видит сквозь туман смертный, а порадовался, потому что о жертвах он не догадался, а проведал.

Бурый потянулся к ножу, что для силы, но Дедко перехватил руку, прошипел еле слышно:

— Нож, нет. Ты — Бурый…

А ведь верно. Он же не только Госпожи, но и самого Скотьего бога свойственник.

И сразу ушла тревога. У Морены сила главная там, за Кромкой. А Волох, он оба-два мира под собой держит. Ни одно теля без его силы в явном не родится. Да что теля, зернышко не взойдет.

— Сейчас, — шепнул Дедко.

Угадал.

Бурый думал: незваны дверь вышибут. Ошибся. Петли срубили. Много ли ремням надо: два раза топором махнуть. После — удар плечом и дверь упала с грохотом, вывернув засов.

И сразу светло стало. Факел. Тоже понятно. Это ведуны во тьме видят, люди — нет.

Факел сзади, а перед огнем — колдун. Вкруг колдуна заложные вьются, кричат от памятной муки, алчут терзать. За колдуном — люди. Трое. Вои все. С копьями двое, третий тот, что с огнем.

Заложные почуяли силу, потянулись к Бурому.

Дедко — заслонил. Частью — сам, частью — Морда. Навья завизжала неслышно.

Не были б заложные безумны, тут бы и рассеялись. А так — наоборот. Потянулись, полезли к Дедке. Колдун их будто бы с поводка спустил, а на деле не спустил, а только ослабил.

А еще в Дедку копье полетело. С пяти шагов. Редкий воин от такого уклонится. Дедко не воин, и старый он. Зато — ведун. А значит знал, когда и куда ударит. Второе копье — тож ему предназначалось. Бурого вороги в счет не ставили. Молодой, в руках ничего. С ним — позже можно.

А вот зря они так.

Второй вой еще и пальцев не разжал, сулицу бросаючи, а Бурый уже пробудился. И стал, кем есть. Бурым. Разросся, растопырился, заполонив келью. Руки-лапы в размах. В две сажени.

Вои не увидели. Куда им. А вот колдун — да. Этот уразумел. И смутился, одернул заложных к себе. Подумал, видать, станет Бурый его первым драть.

А Бурый не стал.

На свою беду вой, что первое копье метнул, шаг вперед сделал. И секирку с пояса выдернул. И тем невольно Дедку от второго воя заслонил, остановил бросок.

Хороша секирка. Так и сияет. Постарался кто-то, зачаровал. Не этот колдун. Другой. От светлых небес чары. Против нежити и нечисти. Ах как хороши чары! Даже безумных заложных пробрало, а у Морды вмиг глаза потухли: спряталась.

А вот Бурому — нипочем. Он не нежить и не нечисть. Он — Бурый. На нем обереги Волоховы, саморучно зачарованные. Только само железо и опасно. Да и лишь телу. А тела видимого у Бурого — чуть. А вот невидимое…

Отпугнул вой заложных безумных и открылся. И Бурый не попустил. Вошла в грудь воя не зримая простым глазом мохнатая лапа с когтищами в вершок длиной. Сжала душу под сердцем.

Задохнулся вой от нестерпимой боли.

А Бурый тут же все про него узнал. Кто, откуда, как звать, кому служит и сколь ему колдун посулил за пособить.

Допрежь с Бурым такого не было. Пользы, однако, от сего ведовства — никакого. А вот от силы Бурого, что в воя вошла, толк вышел.

От смертной боли потерял себя вой, оглох, ослеп, стал готов на все, ради избавления.

Бурый лишь чуть подтолкнул и прилетела секира зачарованная в грудь того, что с факелом. Нежданный удар — самый страшный. Сила от лютой боли у воя тоже лютая обрелась. Прорубила секира и бронь, и грудь, застряла в хребте.

Факел упал.

А тот, второй с копьем, не думая, не в Дедку железко нацелил, а в схваченного Бурым соратника. Может, решил: второй удар его будет. Или что тот предал.

А может вовсе не думал, так ударил в опасность по твердой выучке воинской.

Вошло железо сулицы первому вою в грудь. Простое железо. Не заговоренное. И пошла сила Бурого из пробитой груди по ясеневому древку сулицы, как вода по ручью. А следом и лапа медвежья потянулась, прихватила изнутри десницу, сжимавшую древко. И не стало у воя десницы. Стала она — Бурого.

Страх. И ненависть. Страх — от Бурого, что воя изнутри держит. Ненависть заложные точат обильно и смрадно.

Даже и принуждать не было нужды. Сам понял вой, кто его судьбу порушил. Понял и сразу ударил. Попросту, кулаком. Но кулак у воя крепкий. Колдун рухнул, не охнув. И жезл уронил, к которому заложных привязал.

Бурый вновь не упустил случая: топнул ногой. Треснул жезл, треснули знаки, ослабли чары. Заложные прочь кинулись…

Не ушли. Навья Дедкина проворней оказалась. Даже Дедки проворней. Дедко бы не позволил, но Морда опередила: пожрала заложных. И к колдуну метнулась. Но тут уж ведун не сплоховал: перехватил, скрутил-придавил силой. Навья не сразу сдалась. Окрепла от заложных, возомнила лишку. Ну да укорот не замедлил. С Дедкой не забалуешь.

Меж тем от факела, упавшего бревна занялись. Пол-то земляной в коридоре, а вот стена — деревянная.

Бурый от огня снова умалился. И растерялся: что теперь? Тушить?

— Колдуна хватай, — рявкнул Дедко, быстро сгребая пожитки, свои и Бурого. — Наружу его тащи!

Колдун повис на плечах неудобно, как мешок с репой. Тяжеленький. Но Бурый потащил, куда денешься. А впереди, обвешанный добром, как весеннее дерево, дарами, Дедко.

Благо недалече — в большую трапезную.

А там уже суетятся. Хозяин с частью. Дым учуяли.

— Там горит, — махнул Дедко. — Чужаки подпалили.

Переспрашивать его не стали. И гости и хозяева кинулись в проход. Тотчас зашипела вода, застучали топоры. А потом — вопль.

И — последний живой вой из тех, что с колдуном пришли.

Глаза бешеные, так и светятся во тьме. Навий. Не удержалась родная душа в теле. Да и Морда оплошала. Упустила заложного.

Бурый разжал пальца и беспамятный колдун повалился на пол.

Нож для силы скользнул в руку, притерся к ладони.

Дедко тоже уронил наземь пожитки. Но не успел. Кинулся навий.

Не на Дедку. На Бурого.

Нет, не на него. На колдуна.

Но теперь уж навий не успел. Сунул Бурый поднятому в грудь заговоренный ножик, поймал им клубящийся багрянец, потянул.

Руку как пламенем обожгло. Ох силен заложный. Непрост. Сам из жрецов. Посвященный. Только не разобрать, кому. Муку этот принял последним. Страшную муку.

Месть!

Да только не заложному месть эта. Он свою упустил.

Раскалился заговоренный ножик, словно вновь в пламя вложили. Растянул жар гневной души клинковы чары…

Не удержали бы. Такая ярость и жажда!

Но не в горне ножик нынче, в ведуновой руке цепкой. Скованная уже дикая сила против принятого двумя высшими ведуна.

Вырвался из груди медвежий рык. Ай, хорошо! Ай, сладко!

Захваченный навьем вой осел наземь, соскользнув с ножа.

Бурый опомнился не сразу. Хотелось еще. Еще силы, еще радости…

Дедко подошел, взял десницу ученика, разжал с силой, по очереди, скрюченные пламенем пальцы. Осмотрел ножик.

Бурый на ладонь свою глянул. Ждал увидеть ожог страшный, но ничего на коже не осталось. А вот под кожей так и бурлило-струилось. Чужая сила, колдовская, рвалась на свободу.

— Держи, не пускай! — рявкнул углядевший недоброе Дедко.

Да Бурый и не собирался. Сжал десницей волохов оберег, позвал живу живую, здешнюю…

И пропало чужое колдунство.

Прогорело и осыпалось пеплом на присыпанный соломой земляной пол.

— Владей, — Дедко протянул ножик Бурому. И добавил не без зависти: — Удачлив ты, Младший. С этакой удачей ты вскорости вровень мне станешь.

— Это вряд ли, — пробормотал Бурый.

Но слова были приятны.

Бурый закашлялся. В трапезной от дыма не продохнуть, но огня не слышно. И дым споро уходил через продух. Уняли пожар.

Бурый присел рядом с колдуном. Взял голову беспамятного в ладони, замер ненадолго, потом изрек удивлённо:

— Надо же! Лат! Да и не простой колдунец — Велсов жрец! Чем же я тебе не сподобился, чужой бог?

Колдун, понятно, молчал. А вот Бурый — догадывался.

Часть добра с убитых воев отошла Дедке. То, что сам выбрал. Из коней взяли двух. Возок хозяин двора дал. И возницу, чтоб потом повозку с конями забрать. Очень хозяин Дедке был благодарен. Думал: без ведуна погибли бы все и двор сгорел.

Дедко его не разубеждал. Зачем?

Уехали, однако, не сразу. Задержались. Была причина.

Днем к ним жрец прибежал, из стрибожьих. Судьба привела. Или воля божья.

Увидал стрибожич колдуна повязанного, аж затрясся. Признал.

Месяцем тому у жрецов четверых младших схитили, когда те с подношением на капище возвращались. Рыбаки после видели, как их в лодку грузили. Помочь не рискнули. Кто они против воев? Но колдуна сего запомнили хорошо и описали подробно. Особливо власы белые под черной повязкой, кои собраны в косу с черными лентами.

Не порадовал стибожича Дедко. Поведал: погубил колдун всех его соверцев. Скормил богу-покровителю своему именем Велс. Еще добавил: кабы не было здесь его, ведуна, Волчьего Пастыря, еще и не то наворотил бы черно-белый лат.

О Велсе стрибожич не слыхал. А вот о Волчьем Пастыре — да. Обещал: непременно на капище узнают, кто за ихних отмстил.

— Пока что не отмстил, — заметил Дедко. — Но отмщу. Он ваших своему скормил, а я его душу из крепей Велса-бога вырву и Морене отдам. Пусть поиграется с чужинцем век-другой.

Стрибожич порадовался. Участь сия похуже, чем та, что его соверцам чужак уготовил.

— А теперь, — сказал Дедко Бурому, — будет тебе урок: как надобно с колдунами и иными сильными обходиться, чтоб силу их связать и дурных хлопот избегнуть.

Первым делом сварил Дедко отвар. Ну как сварил: следил, как его Бурый варит. Схожий отвар Бурому уже знаком был. Его раненым и болящим давать полагалось, чтобы боль унять. Травы и снадобья те же, а вот чары потребны другие оказались. Посильней. И в том Бурому ножик для силы помог. Он теперь для Бурого стал как Морда для Дедки.

Сделали снадобье. И влили злыдню в глотку, вытянув у него изо рта деревяху-затычку и зажав нос пальцами.

Жрец-колдун давился, хрипел, но деться некуда: проглотил.

И вскорости подействовал отвар: потухла в велсовом прислужнике всякая сила.

И колдовская тож. Ни гнева, ни злобы, ни ясной мысли в нем не осталось. Только улыбка глупая на устах, как у того, кто хмельным упился.

Тем временем по слову Дедки челядь хозяйская стол во дворе собрала крепкий. На него колдуна и уложили, допрежь раздевши донага.

Всю одежу и прочее Дедко осмотрел дотошно, попутно поясняя Бурому, что на это и для чего.

Однако и Дедко не обо всем рассказать мог. Окромя оберегов и оружья немало было на колдуне всякого непонятного. На одежде, на самом теле, на коже его, и поверх кожи. Не во всем опасное таилось, но Дедко решил не рисковать. Всю одежку колдуна, все его повязки, ленты и иное тряпичное огню предали.

Знаки же телесные Дедко Бурому порушить велел.

Дело непростое оказалось: сперва надо понять, на что и для чего знак поставлен, а потом линии его разорвать. В иных знаках сила была, в иных — связь с Велсом-покровителем. С этими — особо осторожно пришлось. Пусть и чужой бог, а гнев его может быть неприятным. Потому не стал их Бурый ножом резать. Нагрели на огне клеймо скотье и дали его самому глупому из челяди, чтоб прижег.

Толково вышло. И холоп не пострадал. Огонь и железо разом. Умен Дедко.

Прочее добро колдуново, что из металла сделано: серебро, бронзу, медь, железо, олово, разделили по родам и по родам же обратили. Что-то расплавили, что-то и просто прокалить хватило, чтоб сила вышла.

Засим Дедко к самому колдуну приступил. Сам. Бурый только смотрел и запоминал.

Первым делом Дедко жилы подрезал, повыше пяток. Подрезал, прижег и лекарство приложил. Пояснил: ни к чему, чтоб злыдень прежде времени от огневицы ушел.

Потом взял молоток малый, кузнечный, коим тонкую работу делают, и молотком тем аккуратно размозжил суставы на колдуновой деснице. Шуйцу не тронул. Она и без того распухла. Знак на ней был, коий клеймом выжгли.

Опосля рук Дедко занялся головой.

Первым делом волосы белые состриг и в огонь кинул. На всякий случай. Силы или иного чародейского Бурый в них не увидел.

Потом Дедко взял нож острый, обычный, не заговоренный, и голову колдуну обрил. Сказал: бывалые прячут знаки особые именно под волосьями.

Но тут знаков не оказалось. Кожа белая.

Закончил Дедко к полудню. Устал. Проголодался.

Сразу и поснедали. Хозяин двора расстарался. Молочного поросенка зарезал, каши с травами наварил, меда добыл ставленного, отборного, целую баклагу. Знал уже, что Дедко любит. По покону так: за добро надо добром платить. Так заповедано.

Но Бурый и другое видел: страх. Боялись их, и Дедку и Бурого, куда больше, чем прежде. Потому что жечь, мучить, жилы тянуть-резать, это любой вой умеет. А уж терпеть такое способны только великие мужи. Те, что пред лицом богов мужество свое кажут. Но даже сильнейшие их них, претерпевая, не улыбаются. Кричат, хохочут, безумствуют, да. Но вот так улыбаться, тихо и счастливо, будто солнышку весеннему, когда раскаленное железо на тебе шипит…

Не бывает так.

А колдун-чужак — улыбался.

Орать он начал, когда они от городка порядком отъехали и никто, кроме возницы и птиц-зверей лесных его уже не слышал.

И тут уж Дедко постарался, чтоб колдун веселей кричал. Было у него снадобье подходящее. Если такое с водой смешать, то внутри все сначала огнем гореть будет, потом онемеет, а потом, наоборот, острота чувств придет необычайная. Похожим зельем Дедко когда-то глаза Мальцу из человечьих в ведовские оборачивал. Очень полезное снадобье. Смажешь им кожу, иглой кольнешь, а кажется — ножик воткнули. Слух, обоняние тоже обострялись. Дашь зелье человеку и станет у него нюх почти как у ведуна. А Дедко, бывало, баб им подпаивал, коих пахтал. Ух они и орали! Словно сам огненный змей летучий им в нутро входил.

Колдун не по-бабьи орал. Нерадостно. Но не так, чтобы долго. Охрип и засипел. Но не обеспамятел ни разу. Хорошее зелье.

Бурый видел, как душа колдунова из тела рвется. К богу, которому колдун служил. Но порваны скрепы и не видел чужой бог Велс слугу своего. И оттого мука у колдуна еще сильней становилась. Он бога своего исправно и истово столько лет кормил, а тот его… оставил. Предал?

Так и ехали.

Колдун сипел.

Дедко — о своем думал, о хорошем. Как отдаст колдуна Морене.

Возница правил. И от страха холодел, невзирая на теплое солнышко.

А Бурый — наблюдал. И запоминал. Потому что — важно. Потому что оплошай они с Дедкой, и сейчас колдун бы их в подарок своему богу готовил.

Думать о подобном исходе не хотелось, но — надо. Много в мире явном обладающих силой и друзей среди них у Бурого нет. Союзные, да, могут появиться. Должники или те, кому сам ведун задолжал, тоже. А таких, чтоб верить — ни одного.

На то она и сила, чтобы каждый ее хотел. И добыть ее как? Только отнять. Или от высших получить. От Госпожи, к примеру.

Но высшие на то и высшие, что сами силу алчут. Ты им целый пирог, а они тебе от него крошку. Однако от них и крошке радуешься. Потому что она — дар оттуда. И такая сила — особая. Она как золото заместо серебра. Вес тот же, а цена больше.

«Это потому, — говорил Дедко, — что такую силу у тебя уже не отнять. И когда за Кромку уйдешь, она с тобой вся останется».

Хотя и в этом своя особенность имелась. Останется, да. Но только если ты за Кромку своей тропой уходишь и к своему богу. А если чужой, тогда иначе. Что один бог дал, то другой забрать способен.

А еще был у Бурого кое-кто, от муки колдуна великую радость источавший. Дух заложный, что теперь в ноже для силы обитал. Прав Дедко: повезло Бурому. Но то особое везение, ведуново. Допрежь уготованное.

Глава 33

Глава тридцать третья

Эту зиму прожили в покое и достатке. Сходили в ближний городок, потом — в Полоцк, оттуда, зимником, до Смоленска добрались. Дальше не пошли. Зато познакомились с ведуном тамошним. Ну как познакомились: постояли немного друг против друга, померились взглядами. Тамошний пожиже Дедки, зато на своей земле. А вот ученик у него интересный: баба. Не ведун, а ведунья, получается?

— Не ведунья, ведьма, — поправил Дедко уже на обратном пути. — Я б ее вздрючил.

— Так что ж не того? — спросил Бурый. — Наставник ее тебе не ровня. Да и я б пособил. В обоих делах, — Бурый ухмыльнулся.

— А того, что Госпоже это не понравилось бы, — без улыбки сказал Дедко. — Жадная она. Сам знаешь. Что ее, то ее.

— А как же я? — спросил Бурый. — Я ж и ее и Волохов, получается?

— Не так, — возразил Дедко. — Ты — Волохов сначала, а потом уж ее.

— А Волох, выходит, не жадный?

— Нет. Он рачительный. Разумеет: если баба мужем попользуется, от мужа не убудет.

— А у бабы еще и прибудет! — сострил Бурый.

Настроение у него было отменное. Сила бурлила. Просилась наружу. Кабы не Дедко, он бы уже в бег пустился или волшбу какую сотворил.

— Не шути так, — строго произнес Дедко. — Не то у Госпожи и впрямь прибудет. На одного языкастого ведуна-недоучку. И станешь ты целиком ее, потому что заслуг перед Волохом у тебя и на пол-пригоршни не наберется. Давай-ка прибавим шагу. Хочу наш поезд до полудня догнать.

— Было б неплохо, — согласился Бурый.

Этим утром они замешкались и купеческий обоз, с которым шли от Смоленска, встал на зимник без них. А до следующего постоялого двора — два дня пути. Так что ежели они хотят есть горячее и ночевать не в шалаше на лапнике, то надо догонять. Купцы новгородские к ведунам расположены и щедры. Не без расчета. Это как пару княжьих гридней в охрано заполучить за ночлег и кормежку. Даже и лучше, потому что сильных ватажек разбойных нынче нет, а вот нежити всякой — в избытке. Убивали вдоль зимников, рек и трактов частенько. И убивали плохо: бросали покойников, где придется. Сию опасность княжьи дозоры не отгонят. А ведуны могут.

И отгоняли.

С торговым поездом дошли до конца, до стен новгородских. Быстро дошли, за три седмицы: по накатанным зимникам поприща длинные выходят. Вовремя успели. Аккурат к лютому месяцу. На полдне его еще студнем называют, а здесь только лютым. И это хорошо, что Дедко решил в городе его провести. В городе весело. А то сидели бы дома: без девок, без яств городских. Только и развлечения, что по лесу с голодными серыми бегать.

Жить на постоялом дворе им соцкий Борич не позволил. Заявил, что обида от того ему будет смертная.

Дедко обижать уважаемого человека не стал. А Бурому сие и вовсе в радость: можно любиться с Родой каждую ночь. Ну почти каждую. Время от времени воительница по делам уезжала.

А однажды и Бурого с собой позвала. Но огнище одном странные дела творились. Кровавые. Тысяцкий неревский, отправивший туда городскую стражу допускал, что нежить иль нечисть шалит.

Оказалось, нет. Ни при чем нежить. Люди. Ватажка нурманская решила по окрестностям пройтись. Последний месяц зимы. У добытчиков шкурки кипами лежат.

Люди похуже кромешников бывают.

Однако и против людей Бурый сумел помочь. Когда метель злая два дня кружила и все следы напрочь замела, Бурый сначала с лешим местным сговорился, угостив нелюдя, а потом стаю позвал. Новгородские вои помогли тож. Завалили лося. Такого матерого, что сами серые брать не рискнули бы. Подкормили люди вечных своих врагов, а те полусотню к нурманам привели. Волки на своей земле все и всех знают. А кого не знают, того чуют за поприще.

Нурманы — вои сильные, опасные. Холодов не боятся. Они вообще никого и ничего не боятся. Однако — люди. Им и спать надо и есть.

С этим Бурый помог. Верней, серые. Два дня вокруг нурманов кружили, уснуть не давали. И дичь вся разбежалась.

Так что хорошо их взяли. Без потерь. А были б бодры, неизвестно как обернулось бы. Да, нурманов было впятеро меньше. Но взяли бы они кровью за кровь наверняка.

Добычу на них подняли немалую и Бурому долю выделили щедрую. На шубу не хватит, но на пару шапок ему и Дедке — с лихвой. Собольих шапок.

А положенную долю воинской справы: пол-кольчуги и шлем с чеканкой на лбу Бурый передал Роде. Ни к чему ведуну пол-кольчуги, а воительнице целая очень даже пригодится.

Вернулись в город аккурат на сватовство. Десятник из княжьих Давил, варяг из уличей, сватался к Прелесе.

Сватов было много, десятка два. Шествовали шумно, с песнями, с дудками, а вошли торжественно, в тишине. Говорили слова правильные. Борич отвечал тоже правильно. Благосклонно. Давил — молодец красный. Пусть племенем улич, чужак, но братья-варяги — сила. Третий сын уличского князя опять же. Княжич, получается. Пусть у уличей князей с десяток, но звучит хорошо. Опять-таки осмьнадцать лет вою, а уже десятник. Прелесой прельстился давно. Углядел, как она на камне сидела, жениха мертвого ждала. Краса да верность. Да домовитость. Да отец — соцкий новгородский, значит богач. Потому не торопился Давил. Опасался, что откажет Борич. Княжич-то княжич, но что толку? Земли своей нет. И наследства не предвидится. А вот десятник в дружине наместника киевского — это уже другая сказка. Покажет себя — и в сотники выйдет. А Давил покажет. Лихой.

Среди сватов жениха не было. Не по обычаю. Участь молодых старшие решают. За Давила — сам наместник княжий. Такому отказать трудно. Да Борич и не собирался. Поговорили во дворе, потом сваты в дом вошли, а прочим угощение поднесли. Скромное. Не пир же.

Бурый как гость, в дом тоже вошел. Послушал, как люди договариваются. В основном речь о приданом шла. А после о том, как свадьбу играть, кого звать, кто и сколько платить станет, кому за порядком следить…

Бурому слушать сей торг наскучило, и он ушел во двор.

Там веселее. Оказалось, со сватами скоморохи были. Жених сговорился. Они-то и пели-плясали-дудели. Во дворе тоже представление устроили. И это было любопытно. Бурый допрежь со скоморохами не знался. Видел на ярмарках, но не приглядывался. А народ, оказалось, интересный. Силы настоящей в скоморохах не было, а вот заемная — имелась. И обереги на них оказались хороши. Бурый не удержался: подошел к старшему, пегобородому, но ловкому и звонкоголосому по-юношески, попросил глянуть.

Скоморох не отказал, но насторожился.

— Сродственник твой чаровал? — спросил Бурый, разглядывая костяную палочку.

— Бабушка.

Бурый пробежался пальцами по резам, проверяя на сродство. Нет, чужие ему чары, холодком отдают. Но не враждебные.

— Мена? — предложил Бурый. — Ты мне его, а я тебе… — Он вынул из кошеля оберег из козлиного рога, который сам зачаровал на плотскую силу. Такие люди брали охотно и платили серебряную монету, а, бывало, и две.

Скоморох глянул… Задумался. Потом спросил:

— А ты, человече, хозяину кто? Родич? Сын?

— Гость, — ответил Бурый. — И не человек я.

Скоморох даже назад отшагнул:

— А кто?

— Ведун. Мена?

Кто таковы ведуны, скоморох знал. Еще бы ему не знать. И от этого знания легче ему не стало.

— Поклянись, что зла мне… — оглянулся на своих, — нам не желаешь и не сотворишь?

— Больно вы мне нужны, — хмыкнул Бурый. — Нет, не желаю и не сотворю, если сами не напроситесь.

Клятву он приносить не собирался. Еще чего! Но скоморох не настаивал.

— Забирай, — сказал он.

— И ты, — Бурый протянул роговую пластину.

Скоморох глянул с подозрением:

— Это от чего?

— Это для чего, — поправил Бурый. — Чтоб уд у тебя топорщился. Не бойся, плясун. Это Волоховы чары.

— Уд у меня и так… — пробормотал скоморох, но оберег прибрал. И отошел сразу.

А Бурый пошел искать Дедку. Чтоб помог разобраться со скоморошьим оберегом.

— Колдунья, — уверенно заявил Дедко, изучив тонкую косточку. — Из пальца дитяти вынуто. Ты ему что взамен дал?

— На мужскую силу оберег.

Дедко захихикал.

— Что не так? — нахмурился Бурый.

— Все так. Так на так. Это колдовской амулет на плодовитость. Чтоб мальчик родился, — покрутил косточку в пальцах, и добавил: — Только не родится. Плохо его бабку учили. Косточку надобно у живого брать, а не у мертвого, да еще и несвежего. Хорошо еще душа у дитяти прежде отошла, а не то получил бы внучок недоброго духа. А? Каков подарочек! —

Дедко снова захихикал.

— Ну духа я б разглядел, — возразил Бурый.

— Ты — да, а он? — и сменил тему: — Что, девку нашу сосватали?

— Вроде бы. Я ушел, когда они по свадьбе торговались. Кто сколько на нее даст.

— Значит, сосватали, — покивал Дедко. — Это хорошо. Надо б о судьбе ее узнать попробовать.

— А можно?

— Попробовать-то? Запросто. Каждый второй нурман с собой мешочек с гадательными рунами носит, а каждый первый на вороньей кости гадает.

— И что, взаправду получается?

Интересно, однако. Почему ж Дедко прежде о том ничего не рассказывал?

— Взаправду — редко. Но ты ж не о том спросил? Ты спросил: можно ли попробовать? Я и ответил: можно. Пробуй, — Дедко хихикнул.

У него нынче определенно задорное настроение.

— Ты тоже на костях гадать будешь? — не сдавался Бурый.

— Я? Нет! Разве что на твоих! Ха-ха!

Тут Бурый наконец-то угадал причину Дедкиной веселости. Мог бы и раньше догадаться. Вернее, унюхать. Просто не угадал в дыму печном, что снизу шел, запах этих трав.

Что ж, раз Дедко ими надышался, значит дурного не ждет, потому что эти степные травки напрочь отбивали у ведунов дар предвидеть плохое. Зато весело от них. И спать после них легко, а сны только добрые. И вообще все всегда хорошо. В том настое, которым Дедко жреца велсова опаивал, эти травки тоже были. Немного, правда. Иначе тот жрец дня два бы миру улыбался и говорить с ним тогда было бы без толку.

Два дня Дедко радость и вкушал. А на третий добавил. И тем Бурого малость подвел. Потому что на следующий день после сватовства пришли во двор к соцкому от вуйчича его, по матери брата двоюродного. Слыхали, мол, в доме у тебя сильный ведун живет. А у вуйчича беда. Женка захворала. Похоже, прокляли ее. Вторую ночь не спит, страдает сильно. Проси гостя своего, брате, о помощи! Помоги родичу!

— Могли б и сюда привезти болящую, — проворчал Дедко.

— Не могли, — возразил посланец. — По зиме не довезли бы.

— Далеко ль ехать? — поинтересовался Дедко.

Настрой у него благостный, но куда-то ехать… Да еще и верхами…

— Вечор вчера вышли, — сказал вой-посланец. — Сей час выступим, до ночи будем. Лошадок только свежих подседлаем и в путь.

— Ага, ага… — Мутноватый взгляд Дедки упал на Бурого и оживился.

— Он поедет! Вот он!

— Я? — удивился Бурый. — Сам?

— Ясно, сам. Иль ты не ведун, Младший?

— Но почему?

— Наможется мне, — проворчал Дедко. — Не видно разве?

— Неможется? Тебе? — Бурый еще больше удивился.

— Что пялишься? Старый я! — сердито рявкнул Дедко. — Сказал: сам! Собирайся!

И пошел в свою клеть.

Бурый вздохнул. С Дедкой спорить попусту.

«Может и впрямь занемог ведун, — подумалось Бурому. — Перебрал со снадобьем веселящим. С виду ведь Дедко и впрямь стар. Пятый десяток доживает».

Но Бурый тут же отогнал мысль как не стоящую. Дедко по лесу бегает шустрей Бурого, пол-зайца за раз уминает, баб пахтает с заката до рассвета.

При мысли о бабах сладко потянуло внизу живота. Рода опять отъехала и Бурый скучал. Уже и на девок дворовых стал поглядывать…

Коих Дедко и заваливал поденно и понощно.

Бурый фыркнул сердито. Неможется ему! Да, зелье веселящее дар Дедкин замутило, но ум-то никуда не делся. Не иначе задумал что-то старый…

Бурый заглянул в сердце…

И ничего дурного не ощутил.

Ну, собираться, так собираться.

Три ножа. Тот, что силу тянет — за сапог, тот, что жизнь — сзади, за пояс. Зимой его в рукав можно, а летом нет. Заметно будет. Третий нож, простой, не посвященный, а лишь наговоренный, зато в ножнах богатых и с рукояткой наборной — на пояс. Для важности.

Котомку с травами и снадобьями можно Дедкину взять, а для снеди…

— Ясти не бери, — остановил Дедко. — Кормить-поить будут. На вот баклагу мою. Попусту не пей. Там взвар бодрящий.

Взвар — это хорошо. Три глотка — и ты как ночь поспал.

Посыл ждал снаружи. Тревожился. Конь под ним тоже беспокоился. Перенял от хозяина.

Три другие лошадки тоже спокойно не стояли, перебирали ногами. Заскучали в конюшне. Бурый выбрал ту, что покрупнее, влез в седло. Как позже выяснилось: не угадал. Тряская оказалась. Хотя его вторая — такая же.

Лошадке Бурый не понравился, но это обычно. Боятся животины ведунов. Чуют, чем пахнут. Баловать, однако, не балуют. По той же причине.

— Поехали, — велел Бурый.

— А ведун чего? — встрепенулся посыл.

— Я ведун, — буркнул Бурый.

— Не, тот, старый!

— Старый сказал: и меня довольно будет. Едем или как?

— Едем, — решился посыл.

Он, похоже, даже облегчение ощутил, что с ним не Дедко, а Бурый.

— Хозяина твоего как зовут? — спросил Бурый.

— Бирючем кличут.

О как! Интересное имя. Значит — волчий. Дедке бы — в самый раз. А вот Бурому — не очень.

— И не хозяин он мне. Вольный я, иль не видишь?

— Все мы вольные, — проворчал Бурый, пружиня ногами и понимая: поездка будет утомительной. — Пока не оседлают. — И опережая следующие слова посыла: — Помолчи, человек. Я покуда с духами поговорю.

Посыл заткнулся. Такие слова всегда действовали.

Так и ехали в молчании. Посыл впереди, за ним обе заводные, Бурый последним. Шипастые зимние подковы (железа соцкий Борич не жалел) оставляли на утоптанном снегу глубокие отметины. Зимний лес словно вымер. Бирюч, Борич. Похожие имена, однако. И скорей всего родовые. А коли так, то не простой у них род. Один — волчий, другой — боровой. Об имени соцкого Бурый раньше не задумывался.

— Слышь, свободный, а что за род у твоего Бирюча? Откуда он?

— А из дреговичей он, — отозвался посыл. — Дед его в Новом городе жил, а отец погост поставил и град при нем, и всю землю окрест под себя взял.

— Значит и дружина у него своя имеется?

— Да какая дружина! Он же не князь какой. Огнищанин по росписи. Хотя земли у него немало. Иное княжество меньше будет.

— И людей, поди, тоже?

— Ну сотни две мужей наберется. А исполчить — не менее сотни.

С гордостью сказал. Вот, значит, как дружины нет, а воев — сотня. Ну, ну.

Дальше ехали молча. Дважды меняли коней. Один раз спешились: перекусить. Посыл хотел: в седлах, но Бурый пресек. Надобно дать ляжкам и заднице передохнуть. Он жалел, что лыжи не взял. Не его это, верхом.

Однако, доехали. И как обещал посыл, до темноты.

Обосновался родич новгородского соцкого основательно. Крепкий острог на холме над озером, увиден был Бурым издали, поскольку как раз через озеро зимник и пролегал. Вокруг острога — чистые от леса поля. Ближе к стенам — дворы и дома со снежными пухлыми шапками и хвостами дымов над ними. Не княжье место, но боярское, никак не меньше.

Через сельцо проехали к воротам. Те были открыты, но не бесхозны. Рядом отрок в шубе, с копьем и щитом на спине. С посылом поздоровался дружески, на Бурого глянул и спросил:

- А где ведун?

— Он и есть, — ответил посыл.

— Чей-то молод… — скептически проговорил отрок.

Бурый усмехнулся:

— Проверить силу мою желаешь? Тогда выбирай, что тебе дороже: язык иль…

— Не-не-не! — Тут же пошел на попятный вой. — Не желаю! Езжайте по добру!

Бирюч. Высокий, пузатый, большой. Борода рыжая, широкая, а глаза коровьи. Любит жену. Страдает. Страшится худого.

И верно страшится.

Бурый враз понял: сквернавец. Дух мелкий, въедливый и злющий. Рождаются такие от обиды мелкой, но долго вскармливаемой. А могут и колдовством простым. Дедко говорил: такое колдуньи любят. Словят заложного и выпестуют на нем враз целый клубок. И уж тогда беды не оберешься. Так то со сквернавцами управиться легко. Дедко показывал не раз и сам Бурый тоже упражнялся. Пока сквернавец снаружи, прихлопнуть его легче легкого. Не трудней, чем комара раздавить. А в человека проникнуть сквернавец только через кровь способен. Нет крови и он человеку не опасней ночной бабочки. Но сквернавец терпелив. Будет виться близ жертвы, пока случай не подвернется. Ему любая ранка сгодится. Не успеет человек кровь затворить вовремя, просочится сквернавец внутрь и тогда дела плохи. Силой его в теле зацепить не легче, чем кисель ножом. Да и сила нужна особая. Вроде живца. Такая, чтоб сквернавец сам к ней потянулся, вылез и присосался-прилип. Тогда потянуть умело, вываживая нежить, как рыбешку.

Нет, Дедко и впрямь сильный ведун. Чуял, что ему тут никак не справиться. Нет в нем живой силы, только та, что от Морены. На нее сквернавец не поведется. И вытащить его у Дедки не вышло бы. Только болящей пол-ноги отсечь. По-иному не спасти. И это если поспешить А дня через три уже и вовсе никак не спасти будет, потому что сквернавец в теле живом просторно обоснуется и пока живое мертвым не станет, не выйдет. А выйдет он уже не мелким червем, а сильной нежитью. Сильной и опасной. Не червяком — змеем черным. И не надо будет уже ему ждать, пока поранится человек. Это мелкий только через кровь внутрь просочиться может, а превратившийся…

Ну да этому Бурый превратиться не даст.

— Ну что, ведун, что скажешь? Сумеешь помочь?

Смотрят оба: Бирюч и жена. Красивая она у него. И сильная. Не плачет, не стонет, только глаза влажные. Глазищи.

Бурый молчал. Прикидывал, как сказать правильно.

— Ну говори уже! — сердито вскрикнула женщина. — Я умру? Порча это? Огневица?

— Огневицы пока нет, — наконец-то нашелся Бурый. — Не пахнет рана покуда.

Ранка на пятке крохотная. Пятнышко черное. Как ухитрилась пораниться? Не холопка же какая-нибудь. Такие босиком не бегают. Тем более зимой.

— Нет огневицы. Но будет. Если порчу не снять… Не убрать.

— Откуда порча?

Бирюч. Аж рычит от сдерживаемой ярости. Укажи врага — порвет.

Ах вот как! Не один тут сквернавец. Вкруг самого Борича еще три вьются: сероватые, прозрачные еле видимые червячки…

Бурый выбросил руку, ухватил одного (Бирюч отшатнулся), втянул, осушив. Два других тотчас метнулись прочь… Ага, уже! Незримая медвежья лапа взмахнула разок-другой — и истаяла. Вместе с добычей.

— Кто-то на тебя обижен, новгородец, — сказал Бурый. — Не ее это проклятье, твое.

А вот это он зря сказал. Бирюч аж лицом потемнел, глазами захлопал, губы задрожали…

— Себя не вини! — поспешно бросил Бурый. — Врагов у всех в достатке. Иные и ворожбой балуют. Почто оберегов не носишь?

— Ношу, — Бирюч прижал ладонь-лопату к груди.

Ну да, есть там что-то такое… От сглаза отворот, похоже. И тот почти иссяк.

Бурый тем временем проведывал женщину. Увиденное не то, чтобы порадовало, но не самое плохое все же. Сквернавец пока что сидел в ноге. Не выше щиколотки. Если ступню отсечь, жить женщина будет. Но захочет ли? Без ноги. Пусть сами решают.

— Выбор у вас такой, — сказал Бурый. — Я могу порчу эту запереть. В ноге.

— А боль уменьшить сможешь? — быстро спросила женщина.

— Могу вообще унять, — ответил Бурый. — На время. А после ногу придется отсечь. Во посюда, — Бурый обозначил место.

— И она будет жить? — спросил Бирюч. — Точно?

— Будет.

— Отсекай! — потребовал Бирюч, не задумавшись ни на мгновение.

— Погоди, муж мой! — воскликнула женщина. — Ты сказал «выбор», ведун? Что еще?

— Могу попробовать порчу выманить, — пояснил Бурый. — Но получится иль нет, не знаю. Может стать хуже. Порча может выше пойти и тогда одной ступней не отделаешься. А может и вовсе…

— Отсекай! — заявил Бирюч. — Я тебя всякой любить буду, не сомневайся!

— Можно я сама решу, — мягко, но твердо сказала женщина. — И, ведун… Ты сказал, что можешь боль унять?

— Могу, — подтвердил Бурый и полез в суму.

Боль от проклятья унять даже проще, чем простую боль. Он еще не закончил втирать мазь, а болящая уже вздохнула облегченно. Тяжко ей было. Порча ведь не тело — душу терзает.

— Можешь попить чего-нибудь, — сказал Бурый. — И поснедать. Только не горячее и немного. Хочешь исти?

— Хочу, — с удивлением проговорила женщина.

Лицо Бирюча посветлело.

— Это только на время, — тут же предупредил Бурый. — Решать вам надо, не мешкая. Пусть ее напоят, накормят пока. А я по дому пройдусь.

— Зачем это? — насторожился Бирюч.

Ишь ты! Ожил. Опаска проснулась.

— А затем, что с тебя я дрянь снял, но не думаю, что единственную. Сказал же: кто-то на тебя крепко обижен. Не хочешь узнать, кто?

— Осматривайся! — пробасил Бирюч. — Я с тобой пойду! — Поглядел на жену и, спохватившись, добавил: — Ежели не помешаю?

— Не помешаешь. Кого из воев своих тоже возьми. Пригодится может.

В доме ненавистика не нашлось. Во дворе тоже. В селище не пошли. Ночь уже. До света потерпит. Опять-таки сейчас есть дело поважнее.

Болящая поела и даже чуток разрумянилась. Мазь помогала. Бурый, не поленившись, наложил ее, чтоб погуще. Хуже не будет.

А еще у него мысль нужная появилась. Как задачу себе облегчить. Проверил, все ли у него имеется для снадобья. Не хватало малости: желчи. Но это не беда. Даже человечья не обязательна. И свиная подойдет. Бурый не сомневался: Бирюч для жены раба не пожалеет, но зачем, если разницы нет.

Желчь нашлась. Бурый замешал нужное, поставил на печь, предупредив строго: не трогать! Даже и близко не подходить.

Бирюч своей волей к горшочку человека приставил: сторожить. За ночь зельецо как раз настоится на теплом. Дрянь еще та выйдет. Такой и убить запросто, если меру не соблюсти. Но Бурый меру знает. Ровно столько, чтоб кровь у болящей стала для нежити невкусной. Сквернавец покуда мелкий, разума не имеет. Хитростей не чует. Поведется.

Бурый еще раз осмотрел женщину. Уснула, бедолага. Не удивительно. Столько две ночи маялась, а сейчас отпустило.

— До утра отдыхаем, — сказал Бурый. — А утром попробую из жены твоей порчу вытянуть. Выйдет, хорошо, нет… — он пожал плечами.

— Уж постарайся, ведун, — попросил Бирюч. — Угостишься со мной?

— Не откажусь, — охотно согласился Бурый.

Поели и отправились почивать. Бурый с собой девку прихватил, одну из тех, что прислуживали. Для телесной надобности. Хозяин не возражал.

Заснул Бурый с легким сердцем.

Потому что не знал, что его ждет завтра.

Глава 34

Глава тридцать четвертая

Волохи. Один — важный, второй пожиже. Этот годами чуть постарше Бурого.

Появились чуть свет. Ночью шли, спешили. Бирюч позвал? Возможно. Волохи тоже целить умеют и с проклятьями справляются.

— Ты каков сам? — спросил старший.

— Ведун, — Бурый выпрямился, поставил чашку с отваром. — Пестун мой — Волчий Пастырь. Слыхал?

Волох поджал губы. Точно, слыхал. И, может, даже знаком.

Младший сунулся в отвару, понюхал…

— Яд! — сообщил он.

Ишь ты, разбирается.

— На место поставь, — сказал Бурый. — Отравишься, сдохнешь, а папка твой с меня спросит.

Старший фыркнул, махнул посохом:

— Пшел отсель!

Ишь ты. Размахайка какой.

Бурый не боялся. Да, он чуял в волохах силу. В старшем так и немалую. Но то была другая сила, заемная. Бога Волоха за жрецами не было. Только его сила. Обереги на старшем мало что не горели. От посоха пыхало, как жаром от костра. Бурый видел: посох сей со старшим волохом крепко связан. Словно бы та сила, что у Бурого и Дедки внутри, у волоха — в посохе. А теперь, когда волох на Бурого ярился, посох тоже гневом исходил. Вот только жар этот Бурого не язвил. Он был словно пар банный, когда на камни водицей плеснут.

А сам посох ой хорош. Резал настоящий умелец: все лишнее снял, не затронув сердцевины, той, по которой прежде текла от земли к небу древесная исконная сила. А на маковку сей умелец надел серебряный набалдашник. И тоже справный: голову зубра. Хороша: глаза выпуклые, борода с гривой дерево вкруг обнимают, уши растопырены сторожко. Сама голова почернелая, а рога блестят. Дивная работа.

Засмотрелся Бурый. Даже о волоховой грубости забыл. Словно и не слышал ничего.

От такого пренебрежения старший зело осерчал:

— Пшел, говорю! Живо!

Бурый с трудом оторвал взгляд от серебряной головы, перевел на волоха.

Тот тоже хорош. Глас суровый, лик — и того грозней. Сила кипит…

А вот не страшно Бурому и все тут.

— Не пойду, — с легкой усмешкой проговорил Бурый. — Прищепой своим помыкай. Не ты меня звал. Не тебе гнать.

— Ах ты кромешный выкормыш! — воскликнул младший, но старший его придержал жестом-знаком. Уставился на Бурого, брови кустистые седые насупил, прорычал:

— Доброй волей, разумею, не хочешь?

— Не-а, — мотнул головой Бурый. — Доброй не хочу, а злой тебе бог не велит.

— Ах не велит! — Старший волох отчего-то развеселился.

Бирюч ухватил Бурого за рукав, зашептал громко, отчаянно:

— Уходи, ведун, не перечь! Заплачу сполна, не обижу! Уступи им, человече, не гневи бога!

Бурый попробовал стряхнуть руку, но Бирюч вцепился клещом, не отодрать.

— Я. Не. Человек, — раздельно произнес Бурый. — Оберег, что на тебе, у этих брал?

— Да, да! — Бирюч тянул прочь, здоровенный. Бурому за стол пришлось взяться, чтоб устоять.

— Дрянь оберег, — пренебрежительно бросил Бурый. — Никудышный. Тебя не защитил. Каков оберег, такие и эти. Женку твою не защитили и не защитят. Но коли не жаль ее, твоя воля. Я уйду. Но если эти скажут, что из-за меня померла, не верь. Я б ее спас. А они нет. Что? Уйти мне?

Бирюч растерялся. Тянуть перестал. Переводил взгляд с Бурого на волохов и обратно. Искал, за кем правда.

А волохи на него даже не глядели. Только на Бурого.

Младший, кудрявый, статный, розовощекий, опять сунулся вперед, но опять был остановлен. Уже не знаком, а движением посоха, от которого вдруг ощутимо потянуло туманом Кромки.

В следующее мгновение жилистая, с поросшими рыжим волосом узловатыми пальцами волохова десница выбросилась вперед, и серебряная голова уперлась рогами Бурому в горло. Был бы то меч, тут бы Бурому и конец. А так только рожками кожу кольнуло.

Но не все так просто.

Нож у Бурого в сапоге силу из недруга тянет, как кровь попробует. Волохов же посох напротив, не тянет — вливает.

Горло у Бурого словно комом жарким затворило. Ни крикнуть, ни вдохнуть.

Но испугаться он не успел. Потому что сглотнул горячий ком. И тот проскользнул в нутро, расползаясь сначала тем же чужим жаром… Чуждым, но приятным. Словно с мороза сбитню горячего хлебнул.

А потом Бурый перехватил посох и по наитию взял да и поцеловал зубриную голову пониже челки.

И сразу стало хорошо. Жар обратился живой силой, потек во все члены. Будто зелья бодрящего Дедкина глотнул, только шибче. Даже порты спереди встопорщились от избытка силы. Бурый двинул шуйцей и схваченный Бирючем рукав освободился.

— О как, — озадаченно ухнул старший волох и дернул посох к себе.

Бурый мог бы удержать посох, но не стал. Хоть и хотелось.

— Это что ж такое деется, наставник? — пробормотал молодой волох. — Его ж д' о лжно было…

— Выходит не должно, — проворчал старый, глядя на Бурого будто на снесшего яйцо петуха. — Чтоб от серой масти бурый телок народился… Ох! Не люблю такого. Как бы не к лиху.

Бурый напрягся. Дедко предупреждал: никто не должен проведать подлинное имя, пока ученик в силу не войдет.

Но нет, не угадал волох. Просто к слову пришлось.

— Ты, боярин, не трясись, — сказал волох Бирючу. — Не будет от нас вреда женке твоей. Не станем мы с ведуном бодаться. С этим не станем. А ты, ведун, делай, что хотел. А мы поглядим. А то вдруг ты болезной присунуть решишь, — и показал корявым пальцем на вставшие спереди колом порты Бурого.

— А хоть бы и так, — весело (не узнал, не узнал имечко!) отозвался Бурый. — Могу и присунуть. Хоть ей, хоть… — Поглядел на злющего молодого волоха и решил не дразнить. Не до него. Сила просилась наружу, искала, куда войти. И теперь Бурому не составит труда выдрать сквернавца из тиуновой женки. И отвара не надобно.

Бурый повернулся к болящей. Ага. Дышит ровно. Спит. А пакостник-сквернавец уже не расплылся вольготно, а сморщился, затихарился в пяте, силясь быть незаметным.

Ух и посох у волоха! Небось, не одну седмицу силу копил. А теперь все его, Бурого. А нежить, хоть и неразумная, а не заметить не могла. Бурый для нее стал как солнце для филина. Ишь, скукожился мелкой черной точкой в мелкой ранке.

Был бы таким вчера, может и вовсе не разглядел его Бурый. Но теперь все. Теперь то он знает, кого и где искать. Ну, хитрован, поиграем в прятки!

Бурый полез в сапог, вынул ножик, тот, что для силы… Дух в нем забеспокоился, затрепыхался: не нравилась ему сила, Бурым принятая.

— Постой-ка! — подал голос старый волох. — На вот этот!

Бурый отказываться не стал, принял.

Ух ты. Наговор на ноже затейливый, сразу и не распутать. Ясно, что тоже на силу, и что чары на нем поискусней тех. что Дедко на ножик Бурого положил. Двойные чары. Хочешь тяни, хочешь отдавай. Такому Дедко Бурого не учил.

Что интересно: ножик волохов лег в руку как родной, сразу признал. Но тут уж Бурый сам разобрался. Это он ту силу, что в Буром, признал. Ножик сей — посоху волохову младший братишка. Ручка из того же ствола резана.

— Пользуйся, — поощрил старший волох.

«Пользуйся», не «дарю». Значит можно взять и не отдариваться.

Чуялось: есть в этом «пользуйся», подвох. Ну да и ладно. Уж больно ножик хорош. Сам небольшой, в пядь, из железа кованого, в масле каленого, в рукояти — камешек. Кровавик. И вот это славно. А нынешнему случаю и вовсе в струю.

Бурый тянуть не стал, попросту уколол пораженную пяту женки вороненым острием…

И все получилось. Легче легкого.

Сквернавец и трепыхнуться не успел, как его каленым железом через руду-кровь прихватило и втянуло. До сего Бурый думал погань расточить. Но так даже лучше вышло. Сидеть теперь сквернавцу в камне, пока Бурый его судьбу не решит.

Теперь — попроще дело. Бурый достал из сумы пахнущую плесенью мазь, ту, которая от гнили помогает, наложил густо на пяту, сухими листиками подорожными накрыл крест-накрест, в бересту завернул, закрепил.

Гниль, она такая. И без сквернавца сгубить может.

— И что теперь? — дрогнувшим голосом спросил Бирюч.

— Три дня не снимать, — сказал Бурый, зашнуровывая суму.

— А потом что?

— А потом — все. Поправится твоя женка. А обереги я тебе сам сделаю. Не такие, как этот, — Бурый показал пальцем. — Надежные.

— А ведь прав ведун, — сказал старший волох. — Пустой оберег. Никчемный.

— То не мой! — быстро ответил молодой волох. — То Наня работа.

— Не работа, а стыдоба, — проворчал старший волох. — Меня Гудиславом зовут, ведун.

— А ты меня Младшим зови покуда, — ответил Бурый.

— Ведуны они такие, — сказал старший, обращаясь к младшему волоху. — Истинное имя никому не скажут, покуда не окрепнут. Наставника его Волчьим Пастырем зовут, а имя этого только он и знает. А может и нет у него настоящего имену покуда. Ну да Младший, так Младший. Коли есть желание, приходи на капище к нам. Волох тебе имя даст.

«Уже дали, без тебя обошлись», — подумал Бурый. Но отказываться не стал. Когда такие, как этот Гудислав, в гости зовут, это дорогого стоит.

— Приду, — сказал он. — Но не нынче.

Дедко точно не против будет. Сам же велел на капище Волохово наведаться.

Старший пихнул молодого, который слушал, аж рот приоткрыв от удивления. Тот очнулся и тоже представился:

— Звенияр я.

Бурый кивнул уважительно. Когда к нему по-доброму, и он так же. Нет больше меж ними обид.

— Гостей-то примешь, боярин? — спросил старший волох, оборотясь к Бирючу.

Тот глядел на спящую жену и слезы текли по его щекам, ныряя в бороду.

Услышав вопрос, Бирюч встрепенулся:

— Сей же час распоряжусь!

И кинулся из кельи наружу.

Бурый взял чашку с ненужным теперь настоем, понюхал и вылил в ночной горшок.

— Ты прав, — сказал он. — Яд это. Только иной раз и от яда для здоровья польза бывает.

— Да ведаю я, — с досадой проговорил младший волох. — Откуда мне было знать, что ты — наш?

— А я не ваш, — усмехнулся Бурый. — Я — Волохов.

— Так и мы его!

Не понял Звенияр.

А вот Гудислав понял: прикрыл рот рукой.

Но Бурый и не собирался болтать лишнее.

Глава 35

Глава тридцать пятая.

Зима прошла, не задержавшись. Когда воды вскрылись, Дедко с Бурым из Нового города собрались уходить.

Ушли бы и раньше, но Дедко вдруг захворал. И болезнь у него была непонятная. Кто-то взялся силу из него тянуть. Кто-то, кому Дедко был не чужой. Дедко даже сначала на Бурого подумал, но понял: не он. Как не крепился Дедко, как не исхитрялся, а сила все равно уходила. Теперь помалу, но неостановимо. Словно вода из дырявой мисы. И не защититься. Будто в самой середке, там, куда никому, кроме самого ведуна доступа нет, дырочка образовалась.

Дедко за Кромку ходил, на помощь Госпожи уповая, и тоже напрасно.

Хорошо, были у Дедки Бурый и Морда. Не давали иссохнуть. Особливо Бурый. Сила ж в нем двойная. И та, что не от Госпожи, в дыру не уходила. Рассеивалась со временем, да. Но это как раз понятно. Для Дедки она — как брюква для волка. Живот набить можно, но толку чуть. И все же толк был. Очень вовремя волох Бурому ножик свой позаимствовал. Одно упование: вернется Дедко на заповеданную ему землю и закроется брешь.

Неожиданно трудным вышло прощание с Родой.

— Прикипела к тебе, — призналась воительница. — Хороший ты. Была б помоложе и не та, кто я есть, непременно замуж за тебя попросилась бы.

— А мне ты всем хороша, — возразил Бурый. — И мне… — подумал немного, добавить ли, что люба, но не стал. Вместо этого сказал: — Я ведь тоже тот, кто я есть. Ведун. Со мной ой как не просто.

— А я б рискнула, — Рода глянула прямо в глаза, нет, прямо в душу. И решилась, сказала: — Захочешь меня видеть, дай знать. Я приду.

— А если нет? — Бурый улыбнулся, показывая: не всерьез сказал.

— А не захочешь, так я сама прискачу, — Рода вернула улыбку. — Как наставник твой, оклемался?

— Дорогу выдержит.

— Вот уж не знала, что ведуны болеют.

— Мы и не болеем. Людскими хворями.

— Мож его на капище Волохово свозить?

— Лучше уж сразу добить, — усмехнулся Бурый. — Волохи ему рады не будут.

— А я думала: вы с ними дружите.

— С чего бы?

— Ну так у тебя и обереги их и ножик вот приметный.

— То я, а то Пастырь, — Бурый покачал головой. — Ничего. Дома на его недуг управу найдем. А ты… Ты и правда, коли будет случай, приезжай! Добрая это мысль.

И понял вдруг: правду сказал. Добрая мысль. Верная и нужная. «Приезжай!»

* * *

— Ну старый, и учудил, — Хозяйка сунула под мышку клюку и похромала к печи. Поболтала варево в котле деревянной длинной ложкой, принюхалась… — Не. Еще не впору.

Бурый привез сюда Дедку, потому как выхода иного не было. Дома Дедке стало еще хуже.

И правильно сделал. Если кто и может Дедке пособить, так это она. Мертвая ведьма-навия. Хранительница Дома. Та, что одной ногой в явном мире, а другой — в Нави.

И уже помогла. Уложила, согрела, запечатала. И теперь прикрывала. Верней, не она, а кот ее черный. Такой же как она, полузверь-полунежить. Лежал сейчас у Дедки на животе и не уходила сила. Когда Бурый глядел на них особым взором, то видел, что кот сей — огромен. Больше Дедки. Вровень с самим Бурым, когда тот выпускает того, кто внутри. Теперь этот незримый зверь обнимал Дедку со всех сторон, источая тот клубнистый серый туман, что скрывает изнутри Кромку.

— Не вижу я, кто к твоему пестуну присосался, — призналась ведьма Бурому. — Кабы был не ведуном, а простым, сказала б, что чур его доит. Но откель у ведуна пращуры, коли он из рода самой Госпожой вынут?

— Но ты ж его вылечишь? — с надеждой спросил Бурый, кивнув на булькающий котел.

— Так он не болен, — возразила мертвая ведьма. — Это не болезнь, малой. Это не пойми что. Хотя… — Ведьма подшкандыбала к Бурому вплотную: — Хотя пособить можно. Я его прикрыла. И впредь прикрою. Но не попросту.

— И чего ты хочешь? — насторожился Бурый.

— Сказала б, что тебя, — ведьма хихикнула, — но не скажу. Силы в тебе нынче много и сила эта мне чужая. Как бы не разорвала. Потому сыщешь ты мне добра молодца, молодого и дерзкого. Чтоб не забоялся меня, старую. Ряд?

— Ряд! — Тут же согласился Бурый и протянул ладонь.

— Не все это, погоди, — остановила ведьма. — Наставник твой должен сам на мою подмогу согласиться.

— И чего б ему не согласиться? — возразил Бурый. — Знал бы он, как по-другому уберечься, уже бы сделал.

— Сам, — твердо произнесла мертвая ведьма. — Потому что после моей подмоги сила его мало не втрое убудет. А это старому как ножом в брюхо.

— Ну так я его бужу? — спросил Бурый.

— Сначала молодец, потом помощь! — Ведьма подбоченилась.

— Не веришь мне? — возмутился Бурый.

— Почему ж, верю, — спокойно ответила ведьма. — Только не знаю, сколь тебе жить осталось. Мож и не успеешь исполнить.

Бурый напрягся:

— Что-то видишь?

— Наоборот, не вижу. Ни тебя, ни его, — она кивнула на Дедку.

— И что это значит, что потом будет?

— А то, что может и нет у вас будет того потом, — Ведьма подошла вплотную, потрепала Бурого по отросшей шевелюре. — А может и будет. Выходит, не сплелась еще ваша судьбинушка. Так что собирайся, дружок, и двигай за моим подароком.

— А с ним что?

— А за ним я присмотрю, — заверила мертвая ведьма. — Не тревожься. Мы с ним друзья давние. С тех пор, как его, молодого, глупого, ко мне врачевать привели. Для таких, как он, лучше меня лекаря нет.

Где искать того самого, молодого и дерзкого, Бурый знал.

— По здраву тебе, Сноп!

— О, ведун! А ты тут зачем? — Белобрысый наследник огнища за эти пару годков поздоровел, в плечах расширился, отрастил пристойную белесую бородку. Казист. Как есть добрый молодец.

— Да за тобой пришел, — честно сказал Бурый. — Есть для тебя подарок.

— Подарок? Давай! — Сноп протянул руку.

— Экий ты прыткий. Не тут он. И путь к нему неблизок. Пойдешь?

— Э! С чего мне тебе верить, ведун?

— Девка, коей я оберег подарил… Как, хорошо у ней?

— Подросла, — осторожно ответил Сноп. — Похорошела. Титьки отросли. Хочешь ее взять?

— На что мне девка! — качнул головой Бурый. — Я спросил: как она со скотиной управляется? Ладно?

— И тут добре, — признал Сноп. — Хороший ты ей оберег подарил. Жаль, что только ей.

— Тоже хочешь?

— Хочу! — воскликнул Сноп. Глазки загорелись.

— Ты ж наследник, верно? Зачем тебе оберег за коровенками ходить? Тебе другой нужен. На скот, на богатство. Добро к добру притягивать.

— А такой есть? — недоверчиво спросил Сноп.

— Есть, — кивнул Бурый. — Как не быть.

— Я таких не видал!

— Да кто ж тебе покажет, — усмехнулся Бурый. — Много ты с князьями, боярами якшаешься?

— Так то нет, — вздохнул Сноп. — А у них — есть?

— А как по-твоему боярами становятся? — усмехнулся Бурый. — Ладно. Вижу, не получилось у нас разговора. Дальше пойду.

— Эй, постой! — воскликнул Сноп, хотя Бурый никуда уходить м не собирался. — Так ты о таком подарке!

— А сам как думаешь?

— Не уходи! Я согласен! Дурак я по-твоему, от такого отказаться?

— Теперь вижу, что не дурак, — сказал Бурый. — Потому и понимать должен: за добрый дар и отслужить надо добре. Готов?

— А не обманешь? — В Снопе опять проклюнулась подозрительность. — Побожись!

— Волох мне видак: коли сослужишь ту службу, о коей я прошу, будет тебе оберег истовый на телесную крепость и добра умножение.

— И что боярином я стану! — не унимался Сноп.

— Вот тут клясться не буду, — отказался Бурый. — То от тебя уже зависит.

Сноп настаивать не стал. А то, что в боярстве будущем Бурый ему помочь отказал, даже помогло. Убедило, что не обман ведун затеял. Сноп услышал, что хотел. Чего жаждал. Посули желанное человеку — и он во что хошь поверит. Ну да Бурый его обманывать и не собирался. Будет Снопу оберег честный. И на крепость и на умножение. Волох всякому богатству-скоту владыка. А будет он Снопу помогать иль нет, от самого Снопа и впрямь зависит.

— Собирайся, — сказал Бурый. — Два дня пути нам. До места. Столько с собой и бери. Нам.

— Ага. Верхами пойдем?

— Верхами туда дороги нет. Только пол-пути.

— Да хоть сколько. Холопа с собой возьму. Подождет с коняшками, пока не вернемся.

— Можно и так, — согласился Бурый. — Отец-то отпустит?

— Без надобности, — отмахнулся Бурый. — В город он ушел. Я нынче за старшего… Ну почти. Не у дядьки ж мне, наследнику разрешения просить?

— И то верно, — Бурый спрятал усмешку, наклонив голову. — Иди уже. Нам за четыре дня поспеть надо.

— Так это сколь еще времени? — отмахнулся Сноп.

— А пока я сюда шел, считаешь? Два дня долой.

— Что ж ты так долго!

Бросил в сердцах и убежал собираться.

Добрый молодец. И дерзкий. А что жаден да глуповат, так об этом в их с ведьмой ряде ничего не было.

Глава 36

Глава тридцать шестая

— Куда ты меня привел, ведун? — взвизгнул Сноп. — Чье это капище? Смерти?

Так-то он неплохо держался, наследничек. Очень хотел — в бояре. А уж в князья… По лесу топотал старательно, страшился, но держался. Только что по ночам топор под руку клал. А тут — сорвался. И то: ясно же — недоброе место. Один лишь частокол с черепами, половина коих человечьи, а иные так и вовсе непонятно чьи, ужас наводит. А еще место само. Где это видано, чтоб острог в дремучем лесу стоял, без рек, без дорог? Не огнище, не заимка охотничья, а крепкое место. А над частоколом — крыша черная выглядывает. Такая терему впору, только не теремная она. Черная, мхом поросшая, будто узорами…

— Испугался что ль? — с издевкой поинтересовался Бурый.

— Испугался! — с вызовом признал Сноп. — А ты отвечай, коли спросил. Не то, гляди, повернусь и обратно пойду!

— Да ну? — ухмыльнулся Бурый. — И куда ты пойдешь, мил человек? Туда?

Сноп оглянулся. И понял… Правильно понял. Даже нос конопатый у него вспотел.

И было с чего.

Когда ты по лесу идешь-плетешься из последних сил, не видя ничего, кроме спины проводника, как-то по сторонам особо не глядишь. Да, деревья зришь, кусты, через корни корявые переступаешь… Деревья видишь, а лес — нет.

А когда не изнутри, а отсюда, с открытого места, видишь опушку, видишь столетние древа с изломанными, безлистыми почти ветвями, и кусты, сквозь которые уголья-глаза на тебя глядят….

— Стучи давай! — велел Бурый, указав на калиточку в массивных, вросших в землю (сколько лет их не открывали?) воротах. — Не ополошаешь — домой воротишься живой и с прибытком. А нет, так нет.

Сноп постучал. И впрямь молодец. Обуздал страх… Нет, не обуздал. Просто лес ему страшней, чем Мертвый Дом, ведьмина обитель. Любопытно, как ему хозяйка скажется?

Заскрипел засов. Открылась калиточка и…

Морок. Но какой справный.

У Снопа враз челюсть с куцей бороденкой отпала. И немудрено. Ай лепа! Ай красна!

Бурый провидел нивею, мертвую ведьму разом в двух ликах: истинном и намороченном, а последним впору залюбоваться.

— Входи, входи, гость желанный! — пропела ведьма. — Ждала тебя, чаяла!

Цыкнула на мишку, сунувшегося Снопа облапить, взяла за руку и повела через двор к высокому крыльцу, в истинном лике — старуха, кривоватая спиной, колченогая, в черном вся, аки ворона, а в морочном казе — юная красавица с платье шелковом, канителью шитом, с косой толстой пшеничной ниже пояса, с венце из цветов, оплетенных парчовой лентой.

Бурый прикрыл рот ладонью, чтоб не засмеяться. В истинном — парень молодой, крепкий, пойманный за руку страшнющей бабкой, в мороке — тот же парень, но простой, невзрачный — рядом с красой ненаглядной, властной княжной, никак не менее.

Так они и вошли в дом. Бурый — за ними. Уже не улыбаясь. Тревожился: как там Дедко?

А Дедки в большом зале не было. И сам зал — тоже в двойном казе: обычном и ведьмачьем. И второй поражал. Хотя его Бурый и допрежь видал. Только тогда зал был полон мужей славных, пирующих. В нынешнем мороке мужей не было. И пира.

Но стол накрыт, яств да пития — на дюжину хватит. Даже парочка лебедей на серебряном блюде.

Ведьма расстаралась: поднесла Снопу водицу в серебряном лживом тазу, рушник подала шитый — обтереться. Рушник — настоящий. И с наговором. Утер им Сноп выпученные от изумления глаза: и пропал морок. Для Бурого пропал. Что там теперь «видел» Сноп, неведомо. Но видел и восхищался. Жрал холодную, вчерашнюю, судя по виду, дичину, кашу ячменную, запивал горьким отваром ведьмовским, будто яства кесарские. Пялился на нивею и лыбился дурачком. И наверх с ней пошел с такой же глупой улыбкой. Ягненок на заклание. Бурый его даже пожалел мимолетно. Вот только Дедко ему был дороже сотни таких Снопов.

Бурый присел за стол. Да, простая еда, если без морока. Но его устраивало. А вот отвары Бурый пить не стал. Обошелся простой водичкой.

Дедко появился, когда Бурый уже успел убрать большую часть того, что наготовила ведьма.

Выглядел Дедко лучше, чем четыре дня назад. На плече у него расположился ведьмин черный котяра. Чародейский зверь, мертвый кот из Мертвого Дома, глянул на Бурого зеленым светящимся глазом и им же выразил неодобрение. Дедку кот жаловал, а Бурого только терпел.

— Решил побаловать колченогую, ученик?

— Ряд у нас, — ответил Бурый. — Я ей молодца доброго, она тебе — защиту от твоей беды.

— Не нужна мне такая защита, — проворчал Дедко. — Это ж как обе руки отдать. Сам разберусь. Тем паче кое-что уже уразумел.

— Что? — Бурый вскочил. — Ты понял, что враг?

— Не то, чтобы понял, но проведал, да. Это Госпожа.

— Госпожа? — изумился Бурый. — Да нет, не может быть! От нее же вся твоя сила!

— Ага, — подтвердил Дедко. — Потому и сделать я ничего не могу. Ее сила. Она дает, она и берет. В своем праве. А раз берет, значит надобно ей. Не стану я Госпоже противится.

Бурый его понимал. Да и бесполезно это: богине противиться. Выходит, когда Дедко говорил, что скоро придет его время уходить, он и это провидел? Забирает его Госпожа к себе? Эх! Не ко времени. Бурый чуял: ему бы еще года три хотя бы — с Дедкой побыть. И вообще…

Бурый вздохнул. Он тоже с Госпожой спорить не станет. Только и спросил:

— Когда уходим?

— Завтра поутру, — ответил Дедко. — Только тебя и ждал.

— Как скажешь. А этот, подарочек мой, тут оставим?

— Это как хозяйка наша решит.

— Тогда мне кое-что сделать надо, — сказал Бурый. — Чтоб слово сдержать.

— Что ты ему обещал, Младший? — обеспокоился Дедко.

— Пустяк. Оберег от Волоха. Быстро справлюсь.

— Токо выдь отсель, — сказал Дедко. — Тут Госпожи место. Навье.

А м верно.

Бурый прихватил суму и пошел наружу.

Воротился уже в сумерках. Мимоходом дернул за ухо рыкнувшего мишку, отряхнул штаны от налипших листьев, вошел в высокие двери и увидел всех четверых: Дедку, ведьму, кота и Снопа. Сидели за столом, будто друзья добрые. Парочками. Кот с Дедкой, Сноп с ведьмой. В огромной печи гудело пламя, духи прошлых вились теряющемся во тьме под потолком. Будь на то воля Бурого, он бы пожил здесь месяц-другой. Многие тайны были упрятаны здесь. Узнав их, изрядную силу заполучить можно. Вот только кто ж Бурому позволит? За просто так.

Сноп выглядел довольным. Жмурился точно как сидящий напротив кот, которого почесывал Дедко. Нивея тож довольна. Насосалась, порозовела, помолодела. Хотя как ты старую суку не расчесывай, щеночком она не станет. Любопытно, какой ее Сноп видит? Зримого Бурым морока более нет.

— Держи, — Бурый протянул Снопу оберег. — Ряд исполнен.

— Ага, — согласился Сноп, прибирая поделку.

На Бурого даже не глянул, на ведьму пялился.

— Твой-то исполнен, а мой? — спросила ведьма.

Бурый пожал плечами, кивнул на Дедку:

— Как он решит.

— Сочтетесь, — отозвался Дедко. — Вашего сроку не на один людской век хватит.

Это «вашего» Бурому не понравилось. Но промолчал. Непонятное происходит. И тут говорить не о чем. А вот быть начеку, да. Следует. И без устали проведывать, что ждет там, в будущем.

Он не знал, что беда придет не из будущего. Из прошлого.

Глава 37

Глава тридцать седьмая

Он явился пополудни третьего дня.

— Что-то серые мои тревожатся, — сказал Дедко. — И понять не могу, что за гость к нам? И не ворог, кажись, а может и ворог. Не разумею. — Глянул на Бурого растерянно-удивленно: — А человек ли? Чуешь его, Бурый?

Бурый покачал головой.

Но принялся обуваться. Гостя не чуял, а вот нехорошее, тревожное — да. Беда стояла за спиной, дышала холодком в спину.

Дедко тож зело встревожился. Сбирался как на истовую схватку. Мешочков всяких с зачарованными снадобьями набрал, уложил в суму с тщанием, в должном порядке. Сам перетянулся поясом со знаками серебряными, обережными. Прицепил на него оба ножа: на силу и на жизнь, а под шуйцу навесил суму с нужным припасом. Взявши посох, ведун поднес его к лицу, шепнул что-то Морде.

Та, видать, не порадовала: Дедко нахмурился.

— Лихо идет, — сказал он Бурому.

И на незаданный вслух вопрос только плечами пожал: не ведаю.

Ведун — и не ведает. Худо дело.

— Выйдем-ко во двор, — сказал Дедко. — Встретим лихо под солнышком.

Лихо, значит.

Бурый тронул нож для силы. Тот откликнулся неизменно: жаждой. И второй нож, Гудиславом дареный, что висел теперь на поясе справа, заместо ножа для жизни, спрятанного в сапог, тоже отозвался привычно: согрел пальцы.

А Дедко уже перешагнул порожок и пошел, не торопясь, ко входу.

— Серые мои тут, — сказал он, остановившись перед запертыми воротами. — Томно им. Жутко.

— А придут, если что? — спросил Бурый.

Дедко опять передернул плечами.

«Совсем нехорошо», — смекнул Бурый.

Волчий Пастырь за свою стаю не ведает.

— Ворота отвори, — велел Дедко.

Бурый вынул из прорезей дубовый брус-засов, поставил аккуратно, прислонив к ограде.

За воротами покуда никого. Ровный луг впереди до самого леса. Слева, в полусотне шагов — озерный берег. Тихий. Птичьего гомона по осеннему времени не слыхать. Улетели гуси-лебеди.

Бурый отступил от ворот и замер, глядя на идущую через выкошенный им седьмицу назад луг, через который шла неширокая, в полсажени тропа, разрезающая лесной подрост и уходящая полого вверх, в тень дубового бора. По тропе сей обыкновенно приходили гости к ведуну. Надо думать и этот, загадочный, такоже явится отсюда.

Дедко обозначил жестом: за мной встань.

Бурый послушно отступил, встал встал у ведуна за правым плечом. Втянул в себя окрестный мир, прислушался к нему…

И опять не почуял чужого. Зато Дедкины волки были здесь. Вся стая. Но чуялись непривычно. Опасливо. Как сказал Дедко? «Томно и жутко». Верно сказал. Но кого страшиться зверям Госпожи на земле своего ведуна?

Оказалось, было кого.

Бурой и сам вздрогнул, когда глянул ведовски на незваного гостя.

Вышел тот не из леса, как ждали. Сбоку зашел, справа вдоль ограды. И сразу во вратном створе оказался.

С виду — обычный человек. Одет достойно и дорого. Свита поверху зеленой парчой обшита. Такую и князь надеть не погнушается. На голове шапка бархатная, серебром шитая. Ликом немолод, суров, но не мерзок. Борода седая за пазуху спрятала. Власы из-под шапки, серыми крыльями — вдоль лица. Поверх шапки — серебряный узкий венец. А на нем, посередке, аккурат над переносицей, зеленый камешек.

Вот он-то пришлеца и выдавал сразу, потому как горел огнем зеленым нездешним чародейским ярче, чем глаза у алчущей Морды. Но камень ничто в сравнении с самим пришлецом. Сила расточалась от него словно от идола, на который божья благодать сошла. Только вовсе не благодать шла от пришлеца. Гибельная скверна расходилась от него. Наплывала волнами, тяжелыми и душными, как болотный туман.

Бурому тотчас захотелось сбежать подальше. Да только некуда бежать.

И не можно.

Потому что от Дедки к пришлецу тянулась скрученная жгутом сила. Сизая незримая плеть, прихватившая ведуна за самую середку его сути.

Тянулась… И оборвалась, когда ведун взмахом посоха пресек связь.

— Ты! — воскликнул ведун, обрывая плеть. — Ты! Так вот кто силу мою крал! — воскликнул Дедко.

— Не крал, а брал, — возразил пришлец, перешагивая линию ворот. — Свое брал. Поелику все твое — мое по праву.

Жгут силы вновь выметнулся из черных клубов, окружавших пришлеца и впился в Дедку:

— Земля сия — моя. И сила твоя — моя. Все мое, Младший. Смирись. Хозяин вернулся в дом!

— Не хозяин ты! — злобно выплюнул Дедко, вновь обрывая связь. — Кто из дому сбег, все и всех бросив чужим на поживу, тому возврата нет! Пшел прочь, изверг! Туда, откель вылез!

Пришлец засмеялся.

Смех у него был красивый. Басовитый, властный. Подстать лживому лику.

— Ишь, разошелся, волчий хвост! — сказал пришлец, отсмеявшись. — Щеришься на старшего! Лапку задрал на вожака! Сказано тебе: смирись! Отдай мое иль не быть тебе вовсе!

И выметнул уже не вервие сизое, а черный толстый канат скрученной силы. Даже не канат — копье разящее.

Однако вступила Морда. Выметнулась из посоха темной молоньей, отшибла черное копье и сама, копьем, метнулась, впилась в грудь пришлеца…

И забилась в его хватке.

— Ишь какая! — проговорил пришлец, с интересом изучая пойманную навью. — Ты ж моя хорошая! Как же этот недосилок захомутать сумел, такую красавицу?

Дедко вскинул опустевший посох, выкрикнул слова призыва, Морда забилась в руке…

И сникла.

Бурый углядел на пальцах пришлеца пару сочащихся силой колец. В одно из них тот и пытался сейчас запрятать навию.

Страшнее всего было, что жуткий пришлец спокоен. Дедко бил всей своей силой, а этот… играл.

И тут Бурый заметил: Дедко успокоился. Будто уяснил что-то важное.

— Вижу, силен ты безмерно, — сказал ведун ровным голосом. — Что ж, будем тягаться с тобой по нашему Покону. По-ведовски. И пусть Госпожа решит, кому тут быть, а кому за Кромку уйти. По Покону же мы с тобой — вровень покуда.

— Вровень? — продолжая возиться с Мордой, рассеянно проговорил пришлец. — Вровень? Насмешил, волчий хвост.

И выметнул силу в Дедку.

Но на сей раз вышло иначе, чем прежде.

Дедко перехватил жгут. И рванул к себе.

— Вровень, — прохрипел он. — Досель только ты из меня тянул, а могу ведь и я!

Славно вышло. Пришлец охнул. От неожиданности даже навью упустил. Та шмыгнула обратно в посох и укрылась в глубине.

Дедко и его враг замерли. Каждый тянул к себе. И непонятно было, кто пересилит.

Бурый глянул на пришлеца еще раз обычным взором.

Он постарел, что ли? Кожа, там где видна, сморщилась, пошла пятнами старческими.

— Кто он? — шепотом спросил Бурый.

— Кто? — прохрипел Дедко, которому противостояние давалось ой нелегко. — Пестун это мой. Сгинувший.

— Не похоже, что сгинувший, — прошептал Бурый. — Имя у него есть?

— А как же… Злым его кликали, — выдохнул Дедко. — Но то не истинное имя. Истинное же…

Тут пришлец показал, что по-прежнему играет. Хохотнул басом и дернул. Да так, что Дедко едва не упал. Бурый подхватил его под руку.

— Что я вижу! — глумливо процедил пришлец. — Волчий хвостик подхвостье завел. Назовись, малец!

— Не отвечай! — просипел Дедко.

— А ты угадай, — одновременно с ним предложил Бурый.

Он пытался разглядеть в клубах мутной силы пришлеца его суть.

А суть пряталась. Сие было непонятно. Ни ведунам, ни колдунам, ни иным, обладающим силой, прятать свое ни к чему.

— Угадать? Не, малец, я сделаю лучше, — заявил Дедкин беглый наставник. — Возьму тебя под свою руку. Любопытен ты. Интересная в тебе сила. Не могу разобрать, чья.

— Хрен тебе корявый, а не моего ученика, Живоед! — бешено выкрикнул Дедко. — Живоед! Вот его истинное!

— Ошибся, волчий хвостик, — голос пришлеца был ровен. Не похоже, что игра с Дедкой была ему в тягость: — Уже не Живоед. У меня теперь другое имя. И ты его не узнаешь. Наскучил ты мне. Не хочешь добром вернуть мое, отдашь тогда все!

Сказал и ударил. Всей силой. Как черный лебедь крыльями — утицу.

Прав был Бурый, когда думал: играется пришлец.

Но на этот раз он уже не игрался. Дедке нипочем бы не устоять…

Но вывернулся. Был — и пропал. Ушел духом за Кромку.

— Ишь ты какой! — азартно воскликнул бывший Живоед. — Под Мореново крылышко сбечь чаешь, трусишка? Не от меня!!!

Сила его метнулась, как черный жабий язык… За Кромку!

…И выволокла оттуда Дедкину вырывающуюся душу.

Бурый застыл.

Потому что увидал то, что пряталось у пришлеца в нутре.

Нечисть!

— Зря ты бегал!

Пришлец, не выпуская Дедкину изловленную душу, неторопливо шел к замершему, опустевшему телу. Подойдя, толкнул легонько в грудь. Тело упало. упало.

— Ты всегда шустрым был, волчий хвостик, — удовлетворенно произнес тот, кто был когда-то ведуном, наклоняясь к телу и вынимая нож. — Более не пошустришь.

Бурого словно изнутри толкнуло.

Оцепенение сошло вмиг.

Он прыгнул и ударил.

Волоховым ножом.

Не думая о том, что будет после.

Не думая о том, насколько сильнее тварь.

Ни о чем вообще не думая.

Прыгнул и ударил гудиславовым клинком в натянувшийся на спине нечисти гладкий зеленый шелк.

Неглубоко вошло. Будто не в тело, а в доску сосновую бил.

Но все же вошло на пару вершков.

И застряло.

И сбило нацеленный в сердце ведуна удар, пришедшийся теперь Дедкину телу в плечо.

Главное же: душа ведуна освободилась. И вошла в телесное вместилище.

Двойной крик разошелся по округе и вернулся, отразившись от опушки.

Пришлец подскочил, закрутился, пытаясь вынуть из спины нож, из которого внутрь, в черноту, истекало зеленое светящееся. Волохова сила.

Подскочил и Дедко.

— Беги! — закричал он Бурому, выдергивая из плеча нож пришлеца. — Мне не совладать!

— Нечисть! — крикнул в ответ Бурый. — Это не твой пестун! Не ведун он боле! Нечисть его одержала!

Дедко понял. Застыл на мгновение, а потом полез в сумку. Левой рукой. Десница его висела плетью. Нож пришлеца глубоко вошел. Кровь так и хлестала.

Пришлец же кинулся к изгороди. Прошелся по ней спиной, как мишка трется о дерево, избавляясь от зимней шерсти. Нож волохов выскочил.

Нечисть зыркнул страшно на Бурого, но кинулся не на него. На Дедку.

Но тот все же изловчился, выдернул шуйцей из сумы мешочек с нужным снадобьем, рванул зубами и метнул в лицо нечисти.

Пришлец отмахнулся, отбил разорванный мешочек, но напитанная силой янтарная пыльца все же достала: налипла на руку, на лицо…

Пришлец заорал. Солнечный камень, да еще правильно выдержанный и зачарованный для нечисти ой как неприятен.

Дедко и пришлец сцепились.

Бурый кинулся в гудиславову ножу.

Нечисть пересилил ведуна: впился в лицо Дедки так, что кровь брызнула из-под скрюченных когтями пальцев.

А Дедко ничего не мог, только бить кулаком здоровой руки в облепленную светлой пылью, ощеренную нелюдскую морду.

Но он был не один.

Подоспел Бурый.

И еще раз вбил волохов нож в зеленую спину. Двумя руками. Мимоходом отметив, что первая рана совсем не кровит.

И опять нож вошел неглубоко. На треть пяди, не более. Бурый выдернул его с усилием, замахнулся еще раз, целя в затылок…

Не успел. Нечисть нанес удар. Не рукой — силой. И разом вышиб душу из тела.

Бурый запаниковал, метнулся обратно…

И был схвачен, как давеча Дедко.

И тут, от страха иль от беспомощности, Бурый наконец-то опамятовался и вспомнил кто он есть. И выпустил того, кто внутри.

Пришлец не испугался. Скорей, удивился, хотя удержать этого Бурого ему оказалось много труднее. Пришлось даже отпустить Дедку, не добив.

И тогда Бурый услышал зов Дедки.

Не ушами. Откуда у души уши? Ну да и зов был не голосом послан.

Пришлец между тем одолевал Бурого. Гасил его, как дождь гасит пламя костра.

И Бурый гас. Сникал. Таял…

И пропал.

Последнее, что успел заметить: стремительные серые тела, втекшие на подворье через раскрытые ворота.

А последнее, что успел подумать: что могут звери против нечисти? Да ниче…

Глава 38

Глава тридцать восьмая

— Тише, тише, ведун, все, все уже…

Бурый разлепил глаза. Сизый туман, казалось, все еще висел перед ними. Размытое им лицо казалось знакомым… Не разберешь, муж или женщина… Рука под головой — сильная, а бороды нет.

— Г-хкде… — прохрипел он, закашлялся, рвота хлынула изо рта… Вниз, на траву, потому что неизвестный успел подхватить Бурого, перевернуть и наклонить.

Значит, муж. Женщине так ловко не управиться.

— Пей, — в зубы Бурого толкнулась миска.

Вода.

Бурый пил и пил, пока вода не кончилась.

В глазах отчасти прояснилось. Он увидел траву и на ней собственную рвоту… Судорожно вздохнул…

«Дедко!»

Бурый попытался встать. Слишком резко. Мир качнулся, опрокидываясь…

Если бы не незнакомец, Бурый ткнулся бы в собственную рвоту.

— Сесть… — прохрипел он. — Помоги мне сесть.

— Как скажешь.

Бурого крепко взяли за плечи и усадили на траву.

Ох ты…

— Забыл меня, что ли?

— Еще бы мне тебя не помнить, Рода! — Бурый не падал только потому, что женщина крепко держала его за шею.

— Ну и воняет от тебя, Младший, — воительница сморщила носик.

— Дедко… Мой пестун, где он?

— Не могу тебя порадовать, — Рода вздохнула.

— Он… мертв?

— Да. Холоден, как снег зимой. Он и еще один… Не человек.

Дедко тоже не человек, хотел добавить Бурый… Ну да с кем сравнивать.

— И этот… Что он?

— Дохлый, — Рода покачала головой. — Но…

— Что?

— Волки его погрызли. А жрать не стали, — она снова покачала головой. — Волки… Они ж все сметают, любую мертвечину… А его не стали.

— Нечисть даже лютые не жрут. Главное, сдох. Погоди… Я должен посмотреть. Далеко отсель?

— Рядом. Я помогу.

— Погоди. Дай… Накинуть что-нибудь… Холодно.

— Да тебя прям колотит, Младший.

— Уже нет.

— Как нет? Я же вижу!

— Я не Младший. Больше нет.

— А, ты об этом. И как тебя теперь звать-величать?

— Ведуном зови. Пока. Веди меня к этому… Дедко… Пестун мой там же?

— Там. Его волки не тронули. Целехонек. Только в крови весь и мертвый, — Рода развязала шнур плаща, накинула на плечи Бурого, предложила: — Может, полежишь еще?

Бурый мотнул головой и поморщился: виски пронзила боль.

— Надо глянуть, — пробормотал он. — Надо.

Нечисть же. Вдруг не подох?

— Ну пойдем, коли невтерпеж, — согласилась воительница.

Ноги слушались плохо. Бурый почти висел на Роде. Хорошо, идти далеко не пришлось.

Да, Рода не ошиблась. Дедко мертв. Лежит навзничь, раскинув руки. Лицо попорчено кровавыми вмятинами от пальцев нечисти. Огроменная лужа крови вокруг. Кровью он и истек. У Бурого задрожали губы.

«Дедко… Как же так? Я тебя не уберег, выходит?.»

Бурый сжал кулаки, задышал медленно. Не время сейчас оплакивать наставника. Вернуть самообладание, собраться…

Истек кровью… Ведун! А если не в крови дело? Если это нечисть?

Одержанный порождением тьмы бывший пестун Дедки лежал в пяти шагах от своего ученика.

Волки добре потрудились. Ноги обгрызли до костей, а кости рук вовсе перегрызли напрочь — кисти валялись отдельно. Глотку тож вырвали: в черной ране виделся расколотый позвонок. Да, звери Морены потрудились знатно. Бурый помнил, как крепко было тело нечисти и как неохотно входил в него нож.

Серые и череп пытались прогрызть. Шапку потрепали, попортили серебряный венец, подрали кожу на голове, свисавшую теперь лоскутами.

А вот сам череп прокусить не сумели.

А лицо и вовсе не тронули: залитые сплошной чернотой глаза глядели на Бурого.

И в них плескалась сила!

Проклятый не ушел!

Он был здесь.

Он ждал.

Бурый замер. Вспомнил, как высасывала его злая необоримая сила. С какой легкостью она обратала даже того, кто внутри.

Показалось вдруг: сейчас вылетит из погрызенной плоти сизый жгут, пронзит, оплетет…

Бурый попятился.

Он не готов.

Он слишком слаб, чтобы схватиться с нечистью еще раз. Один на один. Без Дедки. Верная же гибель. Силы осталось — чуть. Нечисть проглотит его, как серый — мышонка.

— Что? — напряженно спросила Рода.

Тоже почувствовала недоброе.

— Он не сдох.

Слова выходили трудно.

— И мне с ним не совладать.

— Тогда давай я, — Воительница потянула меч из ножен.

— Нет! — Бурый изо всех оставшихся сил вцепился ей в руку. — Не подходи к нему! Нельзя!

— Как скажешь, — охотно согласилась Рада.

Страха она не знала. Но это не страх. Это — жуть.

— А что тогда? — спросила воительница. — Может сжечь его?

Бурый задумался. Может… Нет, не может. Ныне нечисть привязан к останкам. А если сжечь, освободится. И за Кромку он не утечет. Нет посмертия для такого. Значит что? Значит, освободившись, он попытается одержать Бурого. Или Роду.

Будь Дедко жив и в силе, он бы совладал. Ему б хватило: расточить.

Сила, сила…

Бурый задавил тревогу. Думать. Просто думать. И вспоминать.

Что говорил Дедко? Когда за Кромку уходит наставник-ведун, его земная сила переходит к Младшему. Сам Дедко такую не получил. Теперь понятно, почему. Этот — не сдох. Верней, сдох, но неправильно. А теперь Дедко свою силу тож не передал. Или передал, но не Бурому?

«Морда!» — вспомнил Бурый.

Она теперь — его. Или нет?

Надо найти Дедкин посох и узнать. Вот только если не подчинится, что тогда? Бурому сейчас и с Мордой не совладать.

Но надо попробовать.

Голова болела. Мысли путались. Хотелось упасть на траву, уткнуться лбом в землю и не шевелиться. А еще больше хотелось — сбежать.

Но нельзя. Здесь дом его. Теперь — его. И здесь нечисть, который ждать не станет. Бурый чуял: сейчас ворогу тоже несладко. Может еще хуже, чем Бурому. Ждать нельзя! И Бурый это знал доподлинно.

— Рода! Найди посох наставника, — попросил он. — Должен где-то недалеко быть.

— Как скажешь.

Рода аккуратно усадила его наземь.

— Только ты это… Как найдешь, не разглядывай, сразу ко мне неси.

Воительница кивнула.

— И к этому близко не подходи!

— Поняла уже. А! Вон лежит!

Посох был цел. А вот навья — неизвестно. Бурый ее не ощущал. Чтобы понять, тут она или ушла за Кромку, надо ему самому — в Навь. Но вот беда — сил осталось чуть. Шагнет за грань и обратно, может, уже никак.

Хотя что он теряет? Там, в Нави, его хоть этот не сожрет. А выдернуть Бурого из-за Кромки, как Дедку давеча, нечисти ныне силы не хватит.

Самому бы — хватило. Кромка силу жрет, как сухой песок — воду.

— Рода, слушай меня. Я сейчас уйду из явного мира. Так надо.

— Как скажешь.

— И если я не вернусь…

— Как это — не вернешься? — вскинулась воительница.

— Так. Останусь в Нави. А здесь умру.

— Еще чего удумал! — возмутилась Рода. — Для чего я тебя спасала тогда? Зря, получается?

— Не зря спасала. Сарайчик тут недалеко, ну ты найдешь. Там, под левым углом, снаружи, бочонок закопан. В нем — серебро. Много. Умру — оно твое.

— Да ну твое серебро! — возмутилась Рода. — Я по чести с тобой, а ты…

— Не обижайся, ладо! Верь! Надо мне отойти. Иначе оба сгинем.

— Сгинем?

— Не объяснить. Просто верь. И сделай, как сказал, если что. И к этому не приближайся. Забери серебро и беги! Поклянись! — потребовал Бурый. — Богиней своей поклянись! Сейчас!

Рода вздохнула… И смирилась.

— Сделаю. Клянусь крыльями Фрейи. Только ты все же… возвращайся.

— Да, — Бурый сжал покрепче посох, остановил мысли и дыхание, закрыл глаза и шагнул…

Серый туман Кромки обнял его, пронизал холодом, высасывая жалкие остатки силы. Бурый понял: не сдюжить. Не достает ему силы.

Нет силы, Кромка берет жизнь. Доделает то, что не вышло у нечисти.

Ужас оледенил душу. Умирать страшно. И очень больно. Хлад, пожирающий, грызущий, терзающий…

И тут деснице стало горячо. Очень горячо! Словно в огонь ее вложил. И огонь этот потек, наполняя душу. И хлад отступил.

А сила все текла и текла в Бурого.

Навья. Это навья с ним делилась. Морда.

Значит все-таки она осталась и теперь его?

И тут Бурый прошел сквозь Кромку.

Серый туман рассеялся. Бурый был в Нави.

И напротив него стоял… Дедко.

Или кто-то на него похожий? Молодой, высоченный, черноволосый.

— Что, Ходящий, выдюжил? — спросил красавец-нивей.

'Это я — Ходящий, — подумал Бурый.

«Ходящий сквозь Кромку», пришло к нему.

Новое явное имя. Вместо Младшего.

Значит все же Дедко перед ним. Будто многопудовый груз с плеч свалился. Сразу стало легко. Даже Навь давить перестала.

— Хочешь спросить, где обещанная сила? — На лице помолодевшего Дедки появилось знакомое ехидное выражение. — Там она, с той стороны. Пойди и возьми. И силу и землю. Только дело сперва доделай.

— Мне его не расточить, — сказал Бурый и понял, что сказал правду.

Не совладать ему с нечистью. Это ведь не забытый мелкий божок, вроде Лешего. Это — сама тьма.

— И не надо тебе его расточать, — сказал молодой Дедко. — Вспомни, как мы с тобой с тем жрецом обошлись?

— Так то жрец, а это…

— А прозвище у тебя новое — зря? — перебил Дедко. — Или думаешь, Хозяйка такими прозвищами поля засевает? Иди уже, орясина!

И тычком выкинул Бурого в явный мир.

… Где Бурый сразу угодил в объятья Роды:

— Вернулся, ладо мой!

— Ага! — Бурый засмеялся.

Потому что стало ему хорошо. И не потому, что боль пропала. И не потому, что сила снова с ним. А потому что понял: да, ушел Дедко за Кромку. Но и без Дедки не одинок Бурый. Есть, за кого ему встать. И кто за него встанет.

А нежить… С ним он, Ходящий сквозь Кромку, беспременно управится.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Ведун

Content

Ведун

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Nota bene