Михаил Бондаренко

Катулл

© Бондаренко М. Е., 2025

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2025

Предисловие

Шла весна 698 года от основания города Рима, или 56 года до н. э. Лучи ослепительного южного солнца щедро ласкали плоское и каменистое побережье Троады, что в Малой Азии. На небе не было ни облачка. Над небольшим приморским некрополем, расположенным недалеко от Ретейского мыса, витали в воздухе пряные запахи южных трав и крепкий дух морской соли, а грохот морских валов и крики чаек, доносившиеся издалека, напоминали о близости великого пролива Геллеспонт.

Было уже далеко за полдень, когда на узкой тропинке, ведущей к некрополю, показался ослик, которого под уздцы вёл мальчик-подросток. Верхом на ослике сидел молодой человек приятной наружности, с любопытством обозревавший окрестности. Звали его Гай Валерий Катулл. Он знал, что на этом выжженном солнцем бедном кладбище был погребён его родной брат, несколько лет назад скоропостижно скончавшийся на чужбине, и поэтому специально приехал сюда, чтобы посетить его могилу.

Достигнув цели, Катулл спешился и, оставив мальчика караулить ослика, медленно побрёл среди могил, пытаясь отыскать последнее пристанище брата. Наконец на самом краю некрополя, неподалёку от свежих погребений, он обнаружил невысокую каменную стелу, на которой было высечено латинскими буквами знакомое ему с детства имя. Вырвав колючие растения, выросшие на неприметном холмике у основания стелы, Катулл, по римскому обычаю, совершил скромный обряд поминовения. Затем он долго стоял у могилы брата, и беззвучные рыдания сотрясали его узкие плечи. Он вспоминал своё детство, весёлые летние дни, проведённые им в совместных играх с братом, их рыбалку и купания на Бенакском озере и многое другое, что не вернётся уже никогда.

Солнце тем временем стало клониться к закату, и на жёлтую каменистую землю ложились длинные тени надгробных стел. Катулл последний раз бросил печальный взгляд на могилу брата и медленно направился в обратный путь, чтобы навсегда покинуть это унылое место.

Пройдёт совсем немного времени, и он сочинит в память о брате одно из самых пронзительных своих стихотворений:

Много морей переплыв и увидевши много народов,

Брат мой, достиг я теперь грустной гробницы твоей,

Чтобы последний принесть тебе дар, подобающий мёртвым,

И чтобы имя твоё, пепел печальный, призвать.

Рок беспощадный пресёк твою жизнь, он навеки похитил,

Брат злополучный, тебя, сердце моё разорвав.

Что же, прими эти жертвы! Обычаи древние дедов

Нам заповедали их – в грустный помин мертвецам.

Жаркой слезою моей они смочены, плачем последним.

Здравствуй же, брат дорогой! Брат мой, навеки прощай![1]

Катулл не знал, что скоро и сам он вслед за братом отправится в печальную обитель мёртвых, ведь жить ему оставалось немногим более двух с половиной лет…

Глава первая

Детство и юность

Гай Валерий Катулл (Gaius Valerius Catullus) родился в провинции Цизальпинская Галлия (Северная Италия) в городе Вероне[2]. «Гай» – это обычное римское личное имя (praenomen). «Валерий» – родовое имя (nomen gentile), указывающее на происхождение из знатного рода Валериев, весьма известного в Вероне и очень богатого. «Катулл» – семейное прозвище (cognomen), которое, вероятно, происходит от латинского слова catulus, что означает «детёныш», «щенок» или «котёнок».

Святой Иероним (347–420 н. э.) в своей «Хронике» отмечает, что Катулл родился в 87 году до н. э. в Вероне, а умер в Риме «тридцати лет отроду» – в 58/57 году до н. э.[3] Однако сам поэт в своих стихотворениях 29, 11 и 45 сообщает о первом военном походе Гая Юлия Цезаря в Британию, который состоялся в 55 году до н. э.[4] Более того, в стихотворении 113 он упоминает второе консульство Помпея – это тоже 55 год. Выходит, Катулл скончался не раньше 54 года до н. э. По мнению некоторых учёных, Иероним, указав, что Катулл умер в возрасте тридцати лет, либо округлил цифру, либо спутал даты, ведь и в 87-м, и в 84 году до н. э. консулом был Луций Корнелий Цинна. Скорее всего, поэт родился позже, то есть в 84 году, а умер, соответственно, в 54 году до н. э., в возрасте тридцати лет. Этого мнения сегодня придерживается большинство исследователей.

Верона, где появился на свет Катулл, – это небольшой город на севере Италии, уютно расположившийся на берегу полноводной реки Атесис (ныне Адидже). Точная дата основания города неизвестна. По мнению учёных, первые поселения на месте Вероны возникли ещё в доисторические времена. Катулл в стихотворении 67 (ст. 34) указывает, что Верону основали выходцы из соседней Бриксии (современная Брешия) – города галлов-ценоманов, который находится в семидесяти километрах к западу. Археологические исследования позволили установить, что галлы-ценоманы пришли на эти земли в IV веке до н. э. и прочно здесь обосновались[5]. Однако известный древнеримский учёный Плиний Старший считал, что Верона – это город, некогда принадлежащий племенам ретов и эуганеев[6].

В III веке до н. э. на территорию Северной Италии (Цизальпинская Галлия) проникают римляне, а в начале II века до н. э., после ряда войн с непокорными галлами, навечно присоединяют её к своим владениям. В это время Верона представляет собой уже достаточно крупный и динамично развивающийся город, с которым Римская республика, очевидно, устанавливает добрососедские отношения, поскольку ни о каких конфликтах между веронцами и римлянами источники не упоминают. В 89 году до н. э. Верона становится римской колонией (военным поселением) с латинским правом, а в 49 году до н. э. получает статус муниципия (все свободные жители приобретают римское гражданство) и превращается в полноценный римский город.

Как выглядела Верона во времена Катулла? Об этом почти ничего не известно. Скорее всего, она мало отличалась от других провинциальных италийских городов, окружённых, как правило, мощными крепостными стенами для защиты от врагов и имевших центральную площадь – форум, где находились общественные здания и храмы. На форуме обычно заседал городской совет, проводились выборы городских магистратов, совершались официальные жертвоприношения богам, разбирались судебные дела, велась бойкая торговля ремесленными изделиями и продуктами питания. Благодаря близости реки Адидже проблем с водоснабжением у жителей не было.

Свой расцвет Верона переживает уже после смерти Катулла, во времена ранней Римской империи. В первой половине I века н. э. здесь сооружается один из крупнейших италийских амфитеатров для гладиаторских боев – «Arena di Verona», вмещавший до 25 тысяч зрителей и хорошо сохранившийся до наших дней[7]. На берегу Адидже возводится великолепный римский театр. Также в I веке н. э. обновляется крепостная стена Вероны и воздвигаются роскошные городские ворота – «Porta Borsari» и «Porta Leoni», а также изящная триумфальная арка – «Arco dei Gavi». Украшением города являлись и великолепные мосты через Адидже, один из которых – «Ponte Pietra» (I век до н. э.) – и поныне приводит в восхищение туристов.

О семье Катулла известно очень мало. По свидетельству античного писателя Светония, сам Юлий Цезарь поддерживал с отцом поэта «обычные дружеские отношения»[8], то есть останавливался у него в Вероне на постой. Тем не менее о статусе и гражданстве отца Катулла нельзя сказать ничего определённого, но, очевидно, он был одним из самых богатых и влиятельных аристократов Вероны. О матери Катулла не сохранилось никаких сведений; возможно, она довольно рано умерла. У поэта был старший брат, который скончался в Малой Азии в 59/58 году до н. э. при неизвестных обстоятельствах[9]. О национальности Катулла нет данных. По мнению исследователей, по своему происхождению он мог быть и римлянином, и романизированным этруском, и даже кельтом.

Первые годы жизни Катулла покрыты мраком неизвестности. У римлян при рождении ребёнка не было принято пользоваться услугами врачей: считалось, что повитуха в этом деле намного искуснее. Именно она внимательно осматривала новорождённого на предмет физических изъянов и определяла, стоит ли его вскармливать. Затем, по римскому обычаю, младенца клали у ног отца, который символически поднимал ребёнка с земли и тем самым признавал его своим и как бы принимал в семью. На девятый день после рождения (или на восьмой, если это была девочка) следовало принести очистительные жертвы богам, после чего младенцу наконец давали имя. По такому случаю в дом приглашались ближайшие родственники и гости; новорождённому дарили особый амулет (буллу), защищавший от злых духов, и первые игрушки: глиняные фигурки зверей, повозочки, куклы и прочее. Устраивалось и небольшое пиршество.

Забота о младенце возлагалась на мать или рабыню-кормилицу. В зажиточных семьях мать редко заботилась о ребёнке, и весь груз ответственности ложился исключительно на кормилицу, которая обычно опекала ребенка до семилетнего возраста. Она ежедневно купала младенца в ванночке, туго пеленала в чистые пелёнки, качала в колыбели, кормила, следила, чтобы он не поранился, учила первым словам и, конечно, рассказывала сказки.

Кроме того, у римлян имелось множество божеств, заведовавших всеми действиями ребёнка с самого его рождения и, следовательно, тоже заботившихся о нём[10].

По прошествии некоторого времени к подрастающему мальчику приставляли также раба-«педагога», который опекал и повсюду сопровождал его, учил хорошим манерам и нередко наказывал за непослушание.

Катулл провёл основную часть своей жизни в Вероне. Неизвестно, правда, в каком районе города он проживал. Однако, поскольку его отец занимал не последнее место среди веронских аристократов, можно не сомневаться, что Катулл воспитывался в одном из самых роскошных домов Вероны.

Особняки знати, по сути, представляли собой сильно разросшиеся традиционные римские дома того времени. Строились они в основном из камня и обожжённого кирпича, балки были деревянными, крыши крыли черепицей. Сразу за центральной дверью дома обычно начинался небольшой коридор с помещением для привратника, ведущий в атрий (atrium) – большую залу с неглубоким бассейном для сбора дождевой воды (impluvium) под широким четырехугольным световым проёмом в крыше (compluvium), которая соединяла все остальные части жилища. Атрий считался центром дома, и поэтому в нём было принято принимать клиентов, гостей и родственников, обсуждать финансовые дела и политические новости. Не менее важным помещением, напрямую соединявшимся с атрием, был таблин (tablinum), который служил кабинетом хозяину дома, хранившим здесь важные бумаги в особом сундуке. По сторонам от таблина симметрично располагались две парадные комнаты – «крылья» (alae), где обычно устраивали родственников или гостей. Здесь же в специальных шкафчиках находились восковые маски предков. Другие комнаты, соединявшиеся с атрием, служили спальнями, столовыми или кладовыми. Особое помещение отводилось для кухни. Дома часто были двух- или трёхэтажными, но на верхних этажах обычно помещали рабов. Таблин соединялся с перистилем (peristylium) – внутренним двором, окруженным по периметру крытой колоннадой, центр которого занимал небольшой садик с бассейном, фонтанами и статуями. Вокруг колоннады располагались многочисленные комнаты: столовые, спальни, ванные, библиотеки, гостиные, залы для бесед. Особняки знати обильно украшались мраморными плитами и колоннами, бронзовыми и мраморными статуями, мозаиками, фресками и картинами.

Для обслуживания особняка был необходим большой штат рабов-слуг (familia urbana). Возглавлял их обычно домоправитель, которого хозяин выбирал из наиболее послушных и преданных ему рабов. Специальные рабы следили за мебелью, постелью, одеждой, посудой, свитками в библиотеке, ванными комнатами, кладовыми и прочим. Обязательно имелся раб-сторож и раб, встречавший гостей и докладывавший о них хозяину. Невозможно было обойтись в особняке без собственных поваров, хлебопёков, кондитеров, а также секретарей, чтецов, цирюльников, садовников, педагогов, врачей и даже музыкантов. Специальные рабы прислуживали за обеденным столом, следили за чистотой в доме, одевали и раздевали хозяина, носили его в специальных носилках – лектиках, сопровождали на улице, служили посыльными, письмоносцами и т. д. Собственный штат рабов имелся и у хозяйки: рабыни, которые причёсывали и укладывали её волосы, смотрели за её украшениями и нарядами, сопровождали её на прогулках, стирали и чинили её одежду, а также кормилицы и рабыни-няньки, которые заботились о её детях.

В семилетнем возрасте Катулл, как и другие его ровесники, должен был начать постигать грамоту. Начальные школы имелись в каждом, даже самом захолустном италийском городке, и учились в них дети из самых разных слоёв населения. Это были исключительно частные заведения, и открывали их обычно образованные бедняки (вольноотпущенники, бывшие солдаты, разорившиеся крестьяне и ремесленники) по своему желанию, без какой-либо регламентации и надзора со стороны Римского государства. Античность не знала дипломов об образовании и судила о людях по наличию подлинных знаний.

Школы, как правило, располагались в снятых внаём, тесных и неудобных помещениях, а иногда и просто на улице, под портиками городского форума, отгородившись от улицы лишь грубой занавеской. Обстановка была очень скудная: массивный стул учителя, скамьи учеников. Столов не было, так как ученики, сидя на скамьях, обычно держали письменные принадлежности на коленях.

Дети собирались в школу ещё до рассвета. Обувшись, умывшись и одевшись, собрав письменные принадлежности (они хранились в специальной деревянной цилиндрической коробке – capsa) и захватив с собой завтрак, они отправлялись в школу в сопровождении воспитателей-педагогов. Функции таких воспитателей обычно выполняли образованные домашние рабы. Они не только провожали своих подопечных в школу и несли их письменные принадлежности, но иногда сидели вместе с ними в классе, а также сопровождали их домой, зорко следя, чтобы те не шалили.

Занятия начинались с восходом солнца и длились почти до вечера, с перерывом в полдень, когда ученики уходили домой перекусить. Впрочем, иногда по пути в школу они покупали сдобные лепёшки[11]. Каникулы продолжались с 13 июня по 15 октября, то есть от июньских до октябрьских ид; по праздникам школы тоже не работали.

Перед учителем стояла непростая задача научить детей чтению, письму и счёту. Сначала ученики на слух заучивали алфавит, повторяя хором за учителем названия букв, и только после этого начинали изучать сами изображения букв, а затем слоги и слова[12]. Писать учились следующим образом: сперва выводили буквы и слова стилями (костяными или железными палочками с острой и тупой сторонами) на покрытых тонким слоем воска деревянных дощечках-табличках, которые держали на коленях. Если ученик совершал ошибку, то он мог легко затереть её тупой стороной стиля. Только освоив этот процесс, дети затем приучались использовать для письма куски папируса, на которых с помощью очиненной тростинки и чернил писали слова. Распространённой практикой был диктант. Постигнув в некоторой степени грамоту, ученики начинали знакомиться с длинными текстами, которые читать было совсем не просто, так как слова писались слитно, непрерывной строкой, без знаков препинания. Большое место уделяли в начальной школе и арифметике. Дети должны были хорошо научиться считать в уме; также для счёта использовали собственные пальцы или счётную доску (абак), с помощью которой учились складывать и вычитать, умножать и делить. За малейшее неповиновение учеников били линейкой или палкой по рукам, пороли розгами или кожаной плетью[13]. Надо сказать, что плата за школьное обучение была довольно низкой, и учителя, имевшие мало учеников, часто влачили полунищенское существование[14].

Мальчики из богатых семей, в отличие от других детей, часто получали начальное образование дома: для них нанимали учителей или покупали грамотных рабов. Уже с малых лет они знакомились с древними родовыми традициями; им рассказывали о великих деяниях их предков, восковые маски которых хранились в доме и были перед глазами каждый день. Часто сам отец показывал своим сыновьям, как ездить верхом, как обращаться с оружием, как пересечь реку вплавь; иногда даже лично учил читать, писать и считать. Катулл, как отпрыск знатной веронской семьи, скорее всего, тоже получил начальное образование дома.

Когда выдавалось свободное от учёбы время, будущий поэт вместе со своими друзьями, очевидно, отдавался всевозможным детским забавам. Известно, что дети той далёкой эпохи с удовольствием возились в песке, строили из него домики, скакали на палочках, изображающих лошадей, гоняли обручи, запрягали мышей в маленькие повозки, играли в чёт и нечет, в орехи, в кости, в мяч, который перекидывали друг другу или бросали о стену[15]. Известны были тогдашним мальчишкам игры в бабки, в орёл или решку, в кубарь – небольшой деревянный конус, обычно из букса (самшита), который вращали на земле с помощью специального ремня. Играли также в войну, в суд, в магистратов, в гладиаторов, в цирковых возниц, в прятки, бегали взапуски. И конечно же, дети мучили животных: привязывали к хвостам домашних любимцев разные предметы, ловили и выращивали лягушат, держали птиц в клетках[16].

Повзрослев, мальчишки начинали проказничать. Так, например, если они хотели посмеяться над кем-либо, то старались потихоньку привязать своей жертве сзади хвост, а затем бегали следом и дразнились[17], или же, чтобы намекнуть обидчику, что он сильно смахивает на осла, приставляли обе ладони к своим ушам и тихонько ими помахивали[18]. Иногда сорванцы приклеивали мелкую монету к камням мостовой и со смехом наблюдали, как прохожие пытаются её поднять[19].

В отличие от детей бедняков, которые проводили в начальных школах около пяти лет и образование которых на этом заканчивалось, дети из зажиточных семей, напротив, продолжали учиться дальше. В 12–13 лет они поступали в специальные грамматические школы, которые содержали люди более образованные, чем учителя начальных школ. Здесь подростки оттачивали свои знания латинского и греческого языков (например, учились правильно строить фразы), читали, разбирали и толковали поэтические и прозаические сочинения прославленных греческих и латинских писателей, учились анализировать особенности их языка и стиля, писали сочинения на заданные темы. Прежде всего изучали Гомера, а также, например, Гесиода, Еврипида, Менандра, Эзопа, Энния, Невия, Плавта, Пакувия, Теренция и, конечно же, Ливия Андроника, переведшего на латинский язык знаменитую «Одиссею».

В 15–16 лет мальчики достигали совершеннолетия и надевали белую мужскую тогу, являвшуюся символом полноправного римского гражданина. В назначенный день они снимали с себя защитный амулет (буллу), подаренный в младенчестве, и вешали его в качестве жертвы около изображения ларов – божеств, охраняющих дом. Затем юноши вместе с родителями отправлялись в ближайший храм, чтобы принести благодарственные жертвы богам.

Последней ступенью образования молодых римских граждан являлась школа ритора. Здесь примерно с шестнадцатилетнего возраста они обучались ораторскому искусству и готовились к политической или судебной деятельности (в качестве обвинителей или защитников). Это был своего рода «университет» того времени, и поэтому обучение у ритора стоило очень дорого. Ученики штудировали произведения известных ораторов, постигали особые ораторские приёмы, сочиняли речи на заданные темы из истории, литературы или мифологии, декламировали их перед соучениками. Юноши, окончившие риторскую школу, как правило, делали успешную карьеру и обеспечивали себе безбедную жизнь.

К сожалению, античные писатели не сообщают, в какой грамматической школе учился Катулл и окончил ли он риторскую школу. Впрочем, судя по его сочинениям, юноша получил в Вероне самое блестящее образование и был очень начитан.

В стихотворении 68 Катулл упоминает, что сочинять стихи он начал очень рано: «В годы, когда получил я белую тогу впервые, / Был я в расцвете своём предан весельям весны. / Вдоволь знавал я забав…» (ст. 15–17). Под «забавами» (lusus) следует понимать как раз занятия поэзией.

К раннему периоду творчества Катулла исследователи относят несколько стихотворений: 78, 97, 59, 17, 67 и 34, которые юный поэт написал, по всей видимости, в Вероне. Стихотворение 78 высмеивает неизвестного нам Галла. Катулл упрекает его в глупости и поощрении блуда. В отрывке 78b, который примыкает к данному стихотворению, поэт грозит некоему развратнику ославить его на века. Очень грубое стихотворение 97 обращено против неизвестного нам Эмилия. Катулл с юмором рассказывает о вонючем рте Эмилия и приходит к выводу, что зад этого персонажа чище и лучше, чем его же рот. Весьма ехидное стихотворение 59 направлено против Руфы из Бононии (современная Болонья), жены некоего Менения. Катулл сообщает, что Руфа изменяет мужу и состоит в любовной связи с Руфом. Более того, она настолько опустилась, что постоянно ворует на кладбище еду, оставляемую на погребальных кострах для душ умерших, и поэтому её регулярно бьёт кладбищенский раб-сторож, сжигающий покойников. Стихотворение 17 адресовано гражданам Колонии (современная Колонья-Венета) – небольшого города, лежащего в болотистой местности восточнее Вероны. Поэт сообщает, что граждане Колонии хотят устроить традиционные священные пляски на своем старом мосту, но опасаются, что он развалится. Обращаясь к горожанам, Катулл желает им, чтобы у них появился новый и крепкий мост, и просит позволения сбросить с него в болото, туда, где больше всего тины и грязи, одного своего земляка из Вероны (вероятно, в качестве своеобразной искупительной жертвы богам). Дело в том, что у этого человека есть молодая красавица жена, но он не обращает на неё никакого внимания и совершенно не следит за её выходками. И чтобы привести этого тупого чурбана в чувство, нужно обязательно искупать его в болоте, уверен Катулл.

Самым большим из ранних произведений поэта считается стихотворение 67, которое представляет собой диалог между Катуллом и дверью одного дома в Вероне, где некогда проживал старик Бальб. Поэт обращается к двери и интересуется, правдивы ли слухи о том, что раньше она верой и правдой служила своему прежнему хозяину Бальбу, а теперь, когда он умер, переменилась и стала очень плохо служить молодым хозяевам. Дверь обиженно отвечает, что она ни в чём не виновата и все обвинения в её адрес абсурдны. Тогда поэт просит дверь рассказать о семейных делах поподробнее. Она с готовностью соглашается и выкладывает всё, что знает. Оказывается, молодая вдова из Бриксии (современная Брешиа, город недалеко от Вероны), которую взял в жены нынешний хозяин дома Цецилий, отнюдь не девственница. Известно, что её первый муж страдал половым бессилием, и поэтому она была признана непорочной, но на самом деле в Бриксии с ней сожительствовал её тесть, а также ещё трое мужчин. А знает об этом дверь со слов самой хозяйки, которая по глупости всё выболтала своим служанкам.

Считается, что к раннему периоду творчества Катулла относится и стихотворение 34 – торжественный гимн в честь богини Дианы, который исполняет хор юношей и девушек. Есть мнение, что он был сочинён Катуллом по заказу властей его родной Вероны для публичного исполнения на каком-то конкретном городском празднике в честь Дианы. Но возможно, что поэт написал этот гимн просто ради развлечения. Богиня Диана (Артемида в греческой мифологии) в этом произведении наделяется несколькими традиционными именами (эпитетами), отражающими её основные функции: Латония – божественная дочь Латоны и Юпитера (ст. 5–8), Владычица гор, лесов и рек – богиня природы и охоты (ст. 9–12), Юнона-Луцина – покровительница деторождения (ст. 13–14), Тривия-Луна – богиня луны, ночи и подземного царства (ст. 15–16), Покровительница календаря («бега месяцев») – богиня сельских работ и плодородия (ст. 17–20). В конце гимна хор заверяет Диану, что её будут чтить под любым из этих имён, лишь бы она оставалась покровительницей римлян.

Детство и юность Катулла пришлись на очень тяжёлые для Римской республики годы. Не успела отгреметь Союзническая война (91–89 до н. э.), разорившая всю Италию и значительно ослабившая Рим, как началась Первая Митридатова война (89–85 до н. э.).

В 89 году до н. э. в Малую Азию с огромным войском вторгся Митридат VI Евпатор (132–63) – грозный властитель Понтийского царства, желавший изгнать римлян из этого региона. Быстро разгромив армию вифинского царя и слабые римские легионы, он захватил Вифинию, Каппадокию и римские владения в Азии. Весной 88 года до н. э. Митридат инициировал настоящую резню проживавших там римских граждан и италийцев, в ходе которой погибло около 100 тысяч человек. Местное население поддержало понтийского царя, поскольку он вернул политические свободы городам, списал долги и отпустил на волю римских рабов. Затем Митридат отправил своего полководца Архелая с войском в Грецию, где тот установил контроль над восставшими против римского владычества Афинами и многими другими городами[20].

Получив страшные вести о вторжении Митридата в провинцию Азия, римский сенат назначил консула 88 года до н. э. Луция Корнелия Суллу (138–78), проявившего блестящий полководческий талант ещё во время Союзнической войны[21], главнокомандующим в войне с понтийским царём и приказал ему набирать войско. Однако известный римский полководец и политик Гай Марий (157–86), снедаемый завистью и желавший вернуть себе былую славу, задумал отнять у Суллы командование. Он сговорился с народным трибуном Публием Сульпицием Руфом, которому, несмотря на активное противодействие консулов и сената, удалось провести через народное собрание несколько неоднозначных законов: 1) закон о распределении получивших гражданство союзников (италиков) и вольноотпущенников по всем тридцати пяти трибам, то есть о предоставлении им равных с римлянами прав; 2) закон, запрещавший сенаторам иметь долги свыше 10 тысяч сестерциев; 3) закон о возвращении изгнанников; 4) закон, лишавший Суллу всех полномочий и передававший Марию верховное командование в войне с Митридатом[22].

Узнав, что его лишили командования, Сулла тотчас отправился в военный лагерь близ города Нолы, где в это время стояли собранные им легионы. Удостоверившись в преданности легионеров, он незамедлительно двинулся с ними на Рим. Сулле удалось довольно быстро сломить сопротивление горожан и занять столицу, вынудив Сульпиция, Мария и его соратников (марианцев) бежать. Второй консул, Квинт Помпей Руф, полностью поддержал все действия своего коллеги. Однако, став хозяином Рима, Сулла не стал впадать в крайности и проявил неожиданную умеренность. Он лишь приказал сенату объявить вне закона двенадцать своих главных противников, включая Мария и Сульпиция, и отменил все законы последнего. Более того, даже позволил провести выборы консулов на следующий год. На них победили Гней Октавий и Луций Корнелий Цинна, рассчитывать на содействие которых Сулле было сложно. Но и в этом случае, смирившись, он не стал ничего предпринимать против будущих консулов и лишь заставил их дать клятву, что они не будут отменять его распоряжения[23].

Тем не менее уже в начале 87 года до н. э. Цинна через народного трибуна Марка Вергилия (Виргиния) попытался привлечь Суллу к суду, но тот не явился на судебное заседание и только посмеялся над обвинителями, пожелав им долго здравствовать. Весной Сулла посадил свои легионы на корабли в Брундизии (современный Бриндизи) и отплыл в Грецию. Целью Суллы были Афины и порт Пирей, где сосредоточились большие силы понтийской армии под командованием Архелая. В свою очередь, полководец Митридата задумал истощить и ослабить римские войска, заставив их вести долгую и тяжёлую осаду Афин, одновременно перекрыв подвоз продовольствия по морю[24].

Пока Сулла осаждал Афины, в Риме разразился новый политический кризис. Камнем преткновения продолжал оставаться вопрос о новых гражданах (италийцах), желавших быть записанными во все 35 триб. Консул Цинна был за положительное решение этого вопроса и предложил реанимировать закон Сульпиция, однако консул Октавий выступил категорически против этого. Не имея возможности достичь соглашения, оба консула вооружили отряды своих сторонников, и на улицах Рима начали происходить настоящие битвы, в ходе которых погибли тысячи граждан. В итоге Цинна со своими сторонниками был вынужден бежать из Рима, за что сенат незаконно лишил его консульской должности. Тем не менее опальный консул не сложил оружия, набрал в Италии большую армию и установил связи с беглыми противниками Суллы, в том числе с Марием, прибывшим с небольшим отрядом в Этрурию из Африки, где он ранее укрывался[25]. Первостепенной задачей для марианцев стал захват столицы.

После долгой осады, потери значительной части войск, голода и начавшейся эпидемии Рим открыл ворота перед армиями марианцев. Сенат немедленно вынес решение о восстановлении Цинны в должности консула и отменил постановление об изгнании Мария. После этого Марий устроил кровавый террор, казнив прежде всего консула Гнея Октавия, а также многих представителей знати, сенаторов и всадников, среди которых были также и сторонники Суллы. Более того, сам Сулла был лишён всех полномочий и объявлен вне закона. Все его распоряжения были отменены, его дом в Риме был разрушен, имущество конфисковано, а италийские виллы уничтожены[26].

По свидетельству Плутарха, во время марианского террора особенно зверствовали так называемые бардиеи – иллирийские рабы, служившие Марию: «Многих они убили по приказу или по знаку Мария, а Анхария, сенатора и бывшего претора, повалили наземь и пронзили мечами только потому, что Марий при встрече не ответил на его приветствие. С тех пор это стало служить как бы условным знаком: всех, кому Марий не отвечал на приветствие, убивали прямо на улицах, так что даже друзья, подходившие к Марию, чтобы поздороваться с ним, были полны смятения и страха. Когда множество граждан было перебито, Цинна насытился резнёй и смягчился, но Марий, с каждым днём все больше распаляясь гневом и жаждой крови, нападал на всех, против кого питал хоть какое-нибудь подозрение. Все улицы, весь город кишели преследователями, охотившимися за теми, кто убегал или скрывался»[27]. Консулами на следующий, 86 год до н. э. были избраны Марий и Цинна.

В течение всего 87 года до н. э. Афины стойко переносили осаду римских войск, несмотря на разразившийся в городе голод. Полководец Архелай дожидался подхода большой вспомогательной армии, которая должна была уничтожить Суллу у городских стен, но она задерживалась в Македонии. Эта задержка дала римлянам возможность воспользоваться несколькими зимними месяцами, которые они потратили на подготовку штурма Афин и Пирея[28].

В середине января 86 года до н. э. в Риме от пневмонии внезапно умер Гай Марий. По словам Плутарха, «Марий, после обеда, гуляя с друзьями, стал перечислять свои подвиги с самого начала и рассказывать обо всех счастливых и несчастливых переменах в своей участи и при этом сказал, что неразумно и дальше верить в удачу, а потом, попрощавшись со всеми, лёг и, пролежав не поднимаясь семь дней, умер. Некоторые рассказывают, что во время болезни обнаружилось всё его честолюбие, которое привело к нелепой мании: ему чудилось, будто он послан военачальником на войну с Митридатом, и потому он проделывал всякие телодвижения и часто издавал громкие крики и вопли, как это бывает во время битвы. Вот какую жестокую, неутолимую страсть к воинским подвигам поселили в его душе властолюбие и зависть. Потому-то Марий, проживший семьдесят лет, первым из римлян семь раз избранный консулом, накопивший в своём доме богатства, не уступающие царским, оплакивал свою судьбу, посылающую смерть прежде, чем он достиг всего, чего желал»[29].

На место умершего Мария консулом-суффектом был избран Луций Валерий Флакк, которому сенат передал верховное командование в войне с Митридатом и отправил в Грецию отнимать власть у Суллы[30]. Узнав об этом, Сулла понял, что ему необходимо как можно скорее взять Афины, иначе в скором времени он будет заперт между понтийской армией и легионами Флакка. В итоге 1 марта 86 года до н. э. в ходе отчаянного штурма войска Суллы взяли сначала Афины, а затем и Пирей. Культурная столица Греции подверглась страшному грабежу и разрушениям. По свидетельству Плутарха, «Сулла, срыв и сровняв с землёй стену между Пирейскими и Священными воротами, вступил в город в полночь – грозный, под рёв бесчисленных труб и рогов, под победные клики и улюлюканье солдат, которые, получив от Суллы позволение грабить и убивать, с обнажёнными мечами носились по узким улицам. Убитых не считали, и вплоть до сего дня лишь по огромному пространству, залитому тогда кровью, судят об их множестве. Ведь, не говоря уже о тех, кто погиб в других частях города, только резня вокруг Площади обагрила кровью весь Керамик по самые Двойные ворота, а многие говорят, что кровь вытекла за ворота и затопила пригород. Но сколь ни велико было число людей, погибших насильственной смертью, не меньше было и тех, что покончили с собой, скорбя об участи родного города, который, как они думали, ожидало разрушение. <…> Немного спустя Сулла взял Пирей и сжёг большую часть его зданий, в том числе и удивительное строение – арсенал Филона (морской арсенал, вмещавший почти тысячу боевых кораблей. – М. Б.)»[31].

Тем не менее Архелаю с остатками своей армии удалось ускользнуть из Пирея и соединиться с другой царской армией у Фермопил. В этой ситуации Сулла, приняв единственно правильное решение, смело двинулся навстречу превосходящим силам противника. В марте 86 года до н. э. в большой битве при Херонее римские легионы полностью разгромили царские войска. Однако Митридата это не сломило, и он стал готовить новую большую армию под начальством полководца Дорилая, чтобы вторгнуться в Беотию и вновь захватить Грецию[32].

В этой ситуации консул Флакк не стал вступать с Суллой в открытый конфликт перед угрозой нового вторжения Митридата. Но и объединить силы с врагом отечества Флакк тоже не мог, поэтому оба римских полководца, возможно, заключили некий тайный договор и, не мешая друг другу, стали вести войну против понтийского царя. Флакк перенёс военные действия в Малую Азию. Сулла же остался в Греции, дождался появления армии Дорилая, осенью 86 года до н. э. напал на неё и уничтожил в кровопролитном сражении при Орхомене, а затем увёл свои легионы на зимние квартиры в Фессалию[33].

В Риме, где после смерти Мария всю власть сконцентрировал в своих руках Цинна[34], не оценили действий консула Флакка. Зимой 86/85 года до н. э. Гай Флавий Фимбрия, один из легатов консула, взбунтовал легионеров. Они провозгласили его главнокомандующим и убили Флакка. Фимбрия, которого сенат тут же утвердил в должности, был ярым противником Суллы, и ни о каких договорённостях между ними не могло быть и речи. Весной 85 года до н. э. легионы Фимбрии возобновили военные действия в Малой Азии, захватив Пергам и многие другие малоазийские города[35].

Будучи не в состоянии бороться одновременно с легионами Фимбрии и огромной армией Митридата и не имея возможности договориться с Фимбрией, Сулла принял решение начать переговоры с понтийским царем, чтобы предложить ему мирный договор на приемлемых для обеих сторон условиях. Положение Митридата было критическим: он потерял всю Грецию и значительную часть своих вооружённых сил, а Малая Азия была охвачена восстанием. Действовать Сулла решил через подкупленного им понтийского полководца Архелая, которому предложил от его имени передать Митридату следующие условия мира: царь Понта сохраняет за собой своё царство, получает титул друга и союзника римского народа, отводит свои войска с захваченных им римских территорий в Малой Азии, освобождает Вифинию и Каппадокию, выплачивает Сулле контрибуцию в размере двух тысяч талантов и передаёт ему 70 военных кораблей. Архелаю удалось убедить царя принять эти условия, хотя тот и пытался поначалу торговаться с Суллой. Осенью 85 года до н. э. в городе Дардане в Троаде (Малая Азия) Митридат и Сулла заключили мирный договор, который фактически отдал победу в этой войне понтийскому царю и позволил ему ещё более двадцати лет угрожать Риму[36].

Теперь у Суллы были развязаны руки, и он мог триумфально вернуться в Италию. Однако оставался ещё Фимбрия, который не признал Дарданский мирный договор. Сулла нашёл довольно тривиальный выход из сложившейся ситуации: когда его армия осенью 85 года до н. э. встретилась при Фиатирах с легионами Фимбрии, он просто переманил солдат противника на свою сторону. Лишившись верных войск, Фимбрия был вынужден бежать, а затем покончить жизнь самоубийством[37].

Уладив дела в Малой Азии, Сулла надеялся договориться с римским правительством. Переправившись в 84 году до н. э. в Грецию, он стал готовить армию к вторжению в Италию и одновременно направил сенату письмо. В нём, описав все свои славные победы, он пообещал покарать всех своих врагов, но одновременно сообщал о готовности не трогать остальных и вернуть права тем, кто был изгнан марианцами. Ознакомившись с этим письмом, Цинна занял непримиримую позицию по отношению к победителю Митридата, а сенат, испугавшись, выразил готовность вести переговоры, направил к Сулле послов и даже запретил Цинне проводить набор войск. Последний проигнорировал приказ сената и всё равно отправился вместе с соратниками собирать войска по городам Италии. В итоге весной 84 года до н. э. в городе Анконе Цинна был убит взбунтовавшимися легионерами, не пожелавшими идти сражаться против своих же сограждан[38].

Проведя весь 84 год до н. э. в Греции, Сулла только в начале следующего, 83 года принял решение двинуться в Италию. Причиной этого решения, вероятно, стала внезапная смерть Цинны. Противники Суллы лишились своего лидера и были разобщены. Консулами 83 года до н. э. стали Луций Корнелий Сципион Азиатский и Гай Юний Норбан, не имевшие достаточного военного опыта. Гней Папирий Карбон, который был коллегой Цинны по консулату в 85–84 годах, получил должность проконсула и стал фактическим руководителем марианцев. Переговоры, которые послы сената вели с Суллой, в итоге ни к чему не привели, поэтому марианцы возобновили набор войск и мобилизовали огромные силы[39].

Весной 83 года до н. э. Сулла переправился со своей сорокатысячной армией через Адриатическое море и высадился в Брундизии. Не встречая на первых порах сопротивления, он беспрепятственно прошёл в Кампанию, где вступил в соприкосновение с правительственными войсками, а оттуда уже с боями стал медленно продвигаться к Риму, одновременно по всей Италии уничтожая военные отряды марианцев с помощью своих легатов[40].

Тем временем в Малой Азии началась Вторая Митридатова война (83–82 до н. э.). Новый наместник провинции Азия Луций Лициний Мурена, охваченный жаждой военного триумфа, через Каппадокию вторгся во владения понтийского царя и принялся грабить округу. Митридат немедленно отправил послов в Рим с жалобой на несоблюдение римским наместником Дарданского договора. Поскольку посольство успеха не имело и Мурена продолжал бесчинствовать, Митридат пришёл к выводу, что римляне явно начали против него новую войну. Он собрал большое войско, разгромил легионы Мурены в сражении у реки Галис, а затем полностью очистил Каппадокию от римских войск. Узнав о произошедшем, Сулла велел передать Мурене строгий приказ немедленно прекратить военные действия против Митридата и впредь соблюдать мирный договор. На этом война закончилась[41].

В Риме были проведены очередные выборы, и консулами 82 года до н. э. стали Гней Папирий Карбон и Гай Марий Младший, сын покойного полководца Гая Мария. Весной оба консула приготовились к активным военным действиям против легионов Суллы: Марий-младший ждал сулланцев в Лациуме, а Карбон – в Этрурии. В решающем сражении при Сакрипорте Сулла разгромил армию Мария Младшего и вынудил его отступить в Пренесту, где тот и был осаждён. После этого Сулла захватил Рим, а затем сконцентрировал свои усилия на борьбе с войсками консула Карбона, который в итоге бежал в Африку[42].

Собрав все оставшиеся у них войска, марианцы двинулись на Рим, под стенами которого, возле Коллинских ворот, 1 ноября 82 года до н. э. произошла самая кровопролитная битва этой войны. Победу одержали легионы Суллы. Узнав об этом, в середине ноября капитулировал гарнизон Пренесты, а Марий Младший покончил с собой (или его убили). После завершения военных действий Сулла приказал безжалостно перебить несколько тысяч пленных. Довольно быстро сулланцы поставили под свой контроль мятежные провинции. По разным данным, в этой гражданской войне погибло от 100 до 150 тысяч человек. Многие области Италии были разорены, а города разрушены[43].

Итак, Сулла стал полновластным властелином Римского государства. Чтобы законодательно закрепить свою неограниченную власть, он замыслил получить должность диктатора, назначение на которую последний раз производилось в далёком 202 году до н. э[44]. Римский диктатор – это римский магистрат с чрезвычайными полномочиями, назначавшийся на срок не более шести месяцев. Назначался он консулами по предложению сената в чрезвычайных обстоятельствах, например в условиях войны, грозившей нарушением территориальной целостности государства. Диктатор являлся главой исполнительной власти и верховным главнокомандующим, ему были обязаны беспрекословно подчиняться все магистраты, за исключением народных трибунов. Кроме того, диктатор выбирал себе помощника (заместителя) – «начальника конницы».

Поскольку оба консула 82 года до н. э. – Марий Младший и Папирий Карбон – были мертвы, необходимо было провести консульские выборы. Однако вместо этого в ноябре 82 года до н. э. Сулла заставил сенат объявить междуцарствие (interregnum). Затем сенаторы по древнему обычаю избрали на пять дней интеррекса («междуцаря») – принцепса сената Луция Валерия Флакка, который, не имея на то законных оснований, внёс в народное собрание закон о назначении Суллы диктатором на неопределённый срок[45]. По свидетельству Плутарха, «было постановлено, что он (Сулла. – М. Б.) не несёт никакой ответственности за всё происшедшее, а на будущее получает полную власть карать смертью, лишать имущества, выводить колонии, основывать и разрушать города, отбирать царства и жаловать их кому вздумается»[46]. Аппиан добавляет, что Сулла был избран «диктатором для проведения законопроектов, которые он составит лично сам для упорядочения государственного строя»[47]. Соответственно, диктатура Суллы являлась не только бессрочной, но и абсолютно беспрецедентной по своим полномочиям.

Добившись неограниченной власти, Сулла начал яростно преследовать своих противников. По совету соратников (или по своему замыслу) он составил особый проскрипционный список (tabulae proscriptionis), то есть список, в который были записаны люди, подлежащие уничтожению как враги государства и лично Суллы. Вот что пишет об этом Плутарх: «Не посоветовавшись ни с кем из должностных лиц, Сулла тотчас составил список из восьмидесяти имён. Несмотря на всеобщее недовольство, спустя день он включил в список ещё двести двадцать человек, а на третий – опять по меньшей мере столько же. Выступив по этому поводу с речью перед народом, Сулла сказал, что он переписал тех, кого ему удалось вспомнить, а те, кого он сейчас запамятовал, будут внесены в список в следующий раз. Тех, кто принял у себя или спас осуждённого, Сулла тоже осудил, карой за человеколюбие назначив смерть и не делая исключения ни для брата, ни для сына, ни для отца. Зато тому, кто умертвит осуждённого, он назначил награду за убийство – два таланта, даже если раб убьёт господина, даже если сын – отца. Но самым несправедливым было постановление о том, что гражданской чести лишаются и сыновья и внуки осуждённых, а их имущество подлежит конфискации. Списки составлялись не в одном Риме, но в каждом городе Италии. И не остались незапятнанными убийством ни храм бога, ни очаг гостеприимца, ни отчий дом. Мужей резали на глазах жён, детей – на глазах матерей»[48].

Действительно, довольно скоро проскрипции вышли за пределы Рима и охватили всю Италию, превратившись в откровенный грабеж. Дело в том, что в списки подлежащих казни часто заносились имена далёких от политики, но очень богатых людей, имущество которых жаждали прибрать к рукам соратники Суллы[49].

Отрубленные головы проскрибированных выставлялись на римском форуме. Число казнённых было велико. По данным Валерия Максима, было уничтожено 4 тысячи 700 человек, а согласно Аппиану – 40 сенаторов и 1600 всадников[50].

Сулла замыслил покарать не только отдельных своих врагов, но и целые италийские города, выступившие на стороне марианцев. По словам Аппиана, он «обрушился на города и их подвергал наказанию, либо срывая их цитадели, либо разрушая их стены, или налагая на граждан штрафы, или истощая их самыми тяжёлыми поборами. В большую часть городов Сулла отправил колонистов из служивших под его командою солдат, чтобы иметь и по всей Италии свои гарнизонные земли; принадлежавшие этим городам, находившиеся в них жилые помещения Сулла делил между колонистами»[51].

Уничтожив всех врагов, настоящих и мнимых, Сулла приступил к осуществлению своих печально знаменитых реформ. Он отменил бесплатную раздачу хлеба беднейшим римским гражданам, лишил народное собрание права обсуждать законы без одобрения сената, значительно урезал права народных трибунов, в том числе отнял у них право вносить законопроекты в народное собрание, увеличил количество преторов и квесторов, но при этом уничтожил магистратуру цензоров, запретил занимать государственные должности вне чёткого законного порядка, учредил новые судебные комиссии, пополнил поредевший сенат и вернул ему судебную власть[52]. Реформы Суллы в целом свелись к реставрации стародавних порядков, поскольку были нацелены прежде всего на восстановление авторитета и власти сената.

В 79 году до н. э. Сулла внезапно добровольно сложил свои полномочия диктатора и стал частным лицом, хотя и продолжал после этого сохранять немалое влияние на римскую политику. Он удалился в свое поместье в Кумах, где стал заниматься сочинением мемуаров, рыбалкой и охотой. В начале следующего, 78 года Сулла серьёзно заболел и умер в возрасте шестидесяти лет[53]. Плутарх пишет, что болезнь его «долгое время не давала о себе знать, – он вначале и не подозревал, что внутренности его поражены язвами. От этого вся его плоть сгнила, превратившись во вшей, и хотя их обирали день и ночь (чем были заняты многие прислужники), всё-таки удалить удавалось лишь ничтожную часть вновь появлявшихся. Вся одежда Суллы, ванна, в которой он купался, вода, которой он умывал руки, вся его еда оказывались запакощены этой пагубой, этим неиссякаемым потоком – вот до чего дошло. По многу раз на дню погружался он в воду, обмывая и очищая своё тело. Но ничто не помогало. Справиться с перерождением из-за быстроты его было невозможно, и тьма насекомых делала тщетными все средства и старания. <…> А за день до кончины ему стало известно, что Граний, занимавший одну из высших должностей в городе, ожидая смерти Суллы, не возвращает казне денег, которые задолжал. Сулла вызвал его к себе в опочивальню и, окружив своими слугами, велел удавить. От крика и судорог у Суллы прорвался гнойник, и его обильно вырвало кровью. После этого силы покинули его, и, проведя тяжёлую ночь, он умер»[54].

Бывшего диктатора похоронили в Риме на Марсовом поле, где ранее погребали только царей, в знак его высочайших заслуг перед государством. Церемония прощания прошла очень торжественно. По свидетельству Аппиана, «тело Суллы провезено было по всей Италии и доставлено в Рим. Оно покоилось в царском облачении на золотом ложе. За ложем следовало много трубачей, всадников и прочая вооруженная толпа пешком. Служившие под начальством Суллы отовсюду стекались на процессию в полном вооружении, и по мере того, как они приходили, они тотчас выстраивались в должном порядке. Сбежались и другие массы народа, свободные от работы. Пред телом Суллы несли знамена и секиры, которыми он был украшен ещё при жизни, когда был правителем. Наиболее пышный характер приняла процессия, когда она подошла к городским воротам и когда тело Суллы стали проносить через них. Тут несли больше двух тысяч золотых венков, поспешно изготовленных, дары от городов и служивших под командою Суллы легионов, от его друзей. Невозможно перечислить другие роскошные дары, присланные на похороны. Тело Суллы из страха перед собравшимся войском сопровождали все жрецы и жрицы по отдельным коллегиям, весь сенат, все должностные лица с отличительными знаками их власти. В пышном убранстве следовала толпа так называемых всадников и отдельными отрядами всё войско, служившее под начальством Суллы. Оно всё поспешно сбежалось, так как все солдаты торопились принять участие в печальной церемонии, со своими позолоченными знамёнами, в посеребрённом вооружении, какое и теперь ещё обыкновенно употребляется в торжественных процессиях. Бесконечное количество было трубачей, игравших по очереди печальные похоронные песни. Громкие причитания произносили сначала по очереди сенаторы и всадники, далее войско, наконец, народ, одни истинно скорбя по Сулле, другие из страха перед ним. <…> Когда труп Суллы был поставлен на кафедре на форуме, откуда произносятся речи, надгробную речь держал самый лучший из тогдашних ораторов, потому что сын Суллы, Фауст, был ещё очень молод. После того наиболее сильные из сенаторов подняли труп на плечи и понесли его к Марсову полю, где хоронили только царей. Траурный костёр был окружён всадниками и войском»[55]. Плутарх добавляет, что «…женщины принесли Сулле столько благовоний, что они заняли двести десять носилок, а кроме того, из драгоценного ладана и киннамона было изготовлено большое изображение самого Суллы и изображение ликтора. День с утра выдался пасмурный, ждали дождя, и погребальная процессия тронулась только в девятом часу. Но сильный ветер раздул костёр, вспыхнуло жаркое пламя, которое охватило труп целиком. Когда костёр уже угасал и огня почти не осталось, хлынул ливень, не прекращавшийся до самой ночи, так что счастье, можно сказать, не покинуло Суллу даже на похоронах»[56].

После смерти Суллы обстановка в Риме кардинально изменилась. Консул 78 года до н. э. Марк Эмилий Лепид – один из самых знатных и богатых людей в Риме, преданный соратник Суллы, – внезапно предложил отменить самые одиозные законы покойного диктатора и вернуть италийцам землю, отнятую у них и переданную сулланским колонистам. Его с энтузиазмом поддержал народ. Узнав о проектах Лепида, в Этрурии ограбленные Суллой италийцы подняли восстание против сулланских колонистов и выгнали их со своих старых земель. Сенат, встревоженный восстанием, направил в Этрурию обоих консулов с несколькими легионами. Однако Лепид, вместо того чтобы усмирять бунтовщиков, выступил против правительства и объявил дополнительный набор местных бедняков в свою армию. По соглашению с мятежным консулом собирать войска стал и бывший марианец Марк Юний Брут. Вскоре Лепид двинулся на Рим, а Брут занял Мутину (современная Модена). Лепид потребовал от сената второго консульства для себя, восстановления власти народных трибунов, возвращения изгнанников, амнистирования проскрибированных, возврата земли повстанцам и т. д.[57]

Сенат направил против мятежников легионы второго консула Квинта Лутация Катула и молодого сулланского полководца Гнея Помпея. В итоге в 77 году до н. э. армия Лепида была разгромлена на Марсовом поле в Риме, армия Брута – при Мутине. Брут сдался при условии сохранения жизни, но был вероломно казнён по приказу Помпея. Лепиду же удалось с частью своих войск переправиться на остров Сардинию, где он ещё несколько недель продолжал сопротивление, пока не умер[58].

Надо сказать, что даже после окончательной победы Суллы в конце 82 года до н. э. не все покорились его власти. Ещё в начале этого же года Квинт Серторий в ранге проконсула отправился в Ближнюю Испанию, чтобы навести там порядок и сделать эту часть Римского государства оплотом марианцев, потерпевших поражение в Италии[59]. Прибыв на полуостров, Серторий подчинил себе не только Ближнюю, но и, возможно, Дальнюю Испанию.

После того как Сулла захватил власть в Италии, Серторий принялся спешно готовить испанские провинции к обороне и отправил большой военный отряд для охраны горных проходов через Пиренеи. Однако силы оказались неравны. Сулланскому проконсулу Гаю Аннию с двадцатью тысячами легионеров удалось прорваться через горы и вторгнуться в Испанию. В 81 году до н. э. Серторий был вынужден бежать со своими соратниками сначала в Новый Карфаген, а оттуда морем в Африку[60].

Закрепившись после многих злоключений в Мавритании, которую он стал рассматривать в качестве плацдарма для освобождения Испании, Серторий в скором времени получил от испанского племени лузитанов предложение стать их вождём и возглавить борьбу против римлян (сулланцев)[61]. Он с охотой принял это предложение и, оставив небольшой гарнизон в мавританском Тингисе, в 80 году до н. э. с восьмитысячным отрядом воинов успешно высадился в Испании. Серторию удалось достичь Лузитании и в течение 79–77 годов до н. э. разгромить основные силы сулланских наместников в Испании. Этому способствовало и прибытие на полуостров в 78 году до н. э. остатков мятежного войска Лепида под командованием Марка Перперны Вейентона, присоединившихся к серторианской армии[62].

В 77 году до н. э. больше половины Пиренейского полуострова оказалось под властью Сертория[63]. Кроме лузитанов его поддерживали многие племена Испании: кельтиберы, ваккеи, илергеты, васконы, лацетаны, индигеты, цериндоны, илеркавоны, контестаны и другие. По отношению к римскому населению полуострова он выступал как проконсул, а по отношению к испанским племенам – как верховный военный вождь. Столицей Сертория стал город Оска (современный Уэска), расположенный на северо-востоке Испании. Правил Серторий не один: из своих соратников он сформировал настоящий сенат, который решал важнейшие вопросы внутренней и внешней политики[64].

В Риме были крайне обеспокоены возросшим могуществом Сертория. В итоге сенат принял решение отправить в Испанию армию молодого полководца Гнея Помпея Магна (106–48), чтобы оказать помощь испанским наместникам и уничтожить серторианцев[65]. Помпей получил полномочия проконсула, пополнил свою армию и в начале 76 года до н. э. прибыл в Испанию, не встретив, к своему удивлению, никакого сопротивления при переходе через Пиренеи. Более того, когда он вторгся в Ближнюю Испанию, некоторые местные племена с готовностью перешли на его сторону[66].

На протяжении 76–74 годов до н. э. серторианские и сенатские армии вели кровопролитные бои на территории Испании[67]. Ситуация складывалась не в пользу Сертория. Постепенно он утратил контроль над значительными территориями, ему изменили многие испанские племена, у него, наконец, кончились деньги. В этих непростых условиях Серторий принял решение заключить союз со злейшим врагом Рима – царем Митридатом VI Евпатором, благодаря которому он несколько поправил своё финансовое положение. Митридат предоставил Серторию 3000 талантов серебра и 40 военных кораблей, а Серторий в ответ признал право Митридата на Вифинию, Пафлагонию, Каппадокию и Галатию, а также послал к нему в качестве военного советника Марка Мария. Тем не менее общая военно-политическая обстановка в Испании продолжала оставаться неблагоприятной для серторианцев[68].

В 73 году до н. э. против Сертория был организован заговор. По приказу Перперны он был убит своими соратниками на пиру в городе Оске. Вот как описывает это событие Плутарх: «Заговорщики… ввели к Серторию своего человека под видом гонца, принесшего послания, в которых сообщалось о победе одного из полководцев и о гибели множества врагов. Обрадованный этой новостью, Серторий совершил благодарственное жертвоприношение; тут Перперна объявил, что устраивает пир для Сертория и для других присутствующих (все это были участники заговора), и после долгих настояний убедил Сертория прийти. Трапезы, на которых присутствовал Серторий, всегда отличались умеренностью и порядком; он не допускал ни бесстыдных зрелищ, ни распущенной болтовни и приучал сотрапезников довольствоваться благопристойными шутками и скромными развлечениями. Но на этот раз, когда выпивка уже была в разгаре, гости, искавшие предлога для столкновения, распустили языки и, прикидываясь сильно пьяными, говорили непристойности, рассчитывая вывести Сертория из себя. Серторий, однако, – то ли потому, что был недоволен нарушением порядка, то ли разгадав по дерзости речей и по необычному пренебрежению к себе замысел заговорщиков, – лишь повернулся на ложе и лёг навзничь, стараясь не замечать и не слышать ничего. Тогда Перперна поднял чашу неразбавленного вина и, пригубив, со звоном уронил её. Это был условный знак, и тут же Антоний, возлежавший рядом с Серторием, ударил его мечом. Серторий повернулся в его сторону и хотел было встать, но Антоний бросился ему на грудь и схватил за руки; лишённый возможности сопротивляться, Серторий умер под ударами множества заговорщиков»[69].

После убийства Сертория многие испанские племена, ранее поддерживавшие серторианцев, перешли на сторону полководцев сената. Кроме того, Перперне так и не удалось сплотить серторианцев под своим руководством. В решающей битве против легионов Помпея армия Перперны потерпела сокрушительное поражение, а сам он был взят в плен и казнён. Оставшиеся в живых серторианцы разбежались, часть легионеров перешла на сторону Помпея; сопротивление продолжили только испанские племена, люто ненавидевшие римлян[70].

Понтийский царь Митридат VI Евпатор, заключивший союз с Серторием, уже давно готовился к новому столкновению с Римом и только ждал подходящего повода. И в 74 году до н. э. такой повод появился: умер царь Вифинии Никомед IV Филопатор (94–74), который завещал своё царство Риму. Сенат утвердил присоединение Вифинии к Римской республике и объявил её римской провинцией. Однако Митридат не мог позволить римлянам занять эту стратегически важную территорию и, не желая терять времени, начал военные действия. Во главе огромной армии он неожиданно напал на Вифинию, а затем оккупировал и римскую провинцию Азия. Причём в последнюю Митридат вторгся в качестве союзника Сертория, эффективно использовав для этого Марка Мария[71]. Началась Третья Митридатова война (74–63 до н. э.).

В Риме поднялась паника. Для ведения войны с Митридатом на Восток был немедленно отправлен консул 74 года до н. э. Луций Лициний Лукулл (118–56), ранее уже сражавшийся против понтийского царя под начальством Суллы. В качестве наместника Киликии ему были переданы киликийские и азиатские легионы. Второму консулу Марку Аврелию Котте было поручено оборонять Вифинию[72].

Крупные приморские малоазийские города (например, Кизик) отказались открыть ворота перед войсками Митридата и остались верны римлянам. Узнав, что Котта со своим флотом и войском прибыл в Халкедон, который имел важное стратегическое значение, Митридат немедленно направил часть своей армии на штурм города. Котта выступил против врага, но потерпел сокрушительное поражение на суше и на море, потеряв почти весь флот. В итоге ему пришлось запереться в осаждённом царскими войсками Халкедоне, а Митридат спокойно вернулся назад к своей основной армии в Азии[73].

Узнав об осаде Халкедона, Лукулл решил не нападать на Митридата, а начал преследовать его армию, желая разузнать как можно больше о военных возможностях царя и заодно выиграть время, затягивая войну. Митридат, испытывая проблемы со снабжением, тем временем подошёл к Кизику – важному и богатому порту на Мраморном море, который сохранил верность римлянам, и осадил его с суши и с моря. Лукулл последовал за царём и, в свою очередь, окружил его армию, осаждавшую Кизик, лишив её подвоза продовольствия. В итоге началась своеобразная двойная осада, которая затянулась, поскольку жители Кизика стойко сопротивлялись, вдохновлённые присутствием легионов Лукулла. Армия же Митридата стала испытывать серьёзную нехватку продовольствия; дошло до того, что голодные солдаты начали поедать трупы коней и даже людей. Вскоре к голоду прибавилась эпидемия[74].

В итоге Митридат решил снять осаду Кизика и, чтобы уйти от преследования легионов Лукулла, разделил свою армию на две части. На восток в Вифинию он отослал весь свой обоз и кавалерию, а основную частью войска двинул на запад к Лампсаку, где намеревался посадить солдат на корабли. Лукулл сначала бросился на восток преследовать кавалерию Митридата и почти полностью уничтожил её, а затем немедленно повернул на запад. На берегах Эсепа половодье задержало царское войско, и римскому полководцу удалось настигнуть и разгромить врага. Уцелевшие остатки своей армии Митридат морем перевёз из Лампсака в Понтийское царство[75]. В итоге римлянам к началу 73 года до н. э. удалось снять осаду с Халкедона и почти полностью освободить провинцию Азия. Однако понтийский царь отнюдь не смирился с поражением и стал готовиться к новому этапу военного противостояния.

В 73 году до н. э. Митридат, опираясь на союзников, собрал большой флот и перенёс военные действия на море. Царский флот стал опустошать берега Мраморного и Эгейского морей, осаждать приморские города, верные Риму, осуществлять совместные операции с пиратами. В ответ римский сенат срочно выделил Лукуллу большую сумму денег для постройки флота и продлил его полномочия на Востоке, сосредоточив в одних руках высшее руководство войной на суше и на море. Благодаря обращению к союзным городам Лукуллу удалось довольно быстро собрать флот, который стал преследовать и громить царские эскадры в Эгейском море. В итоге римляне принудили Митридата с остатками флота возвратиться в своё царство. К середине 73 года до н. э. римским легионам удалось освободить от царских войск почти всю Вифинию. Воодушевлённый военными победами, Лукулл принял решение как можно скорее начать поход против Понтийского царства[76].

Пройдя быстрым маршем через Вифинию и Галатию, осенью 73 года до н. э. легионы Лукулла вторглись на территорию царства Митридата. Они не встретили почти никакого сопротивления, поскольку царь отвёл свои войска в горные области, ожидая помощи от армянского царя Тиграна и других союзников. Римляне подвергли фактически беззащитное Понтийское царство ужасному грабежу и разгрому. Затем Лукулл подошёл к Амису и Фемискире – двум самым богатым и стратегически важным понтийским городам, и осадил их. Осада затянулась надолго, так что римские легионы были вынуждены зимовать под стенами этих городов[77].

Весной 72 года до н. э. римляне возобновил военные действия против Митридата, которому удалось собрать к этому времени новую армию. Оставив Луция Лициния Мурену продолжать осаду Амиса и Фемискиры, Лукулл смело двинулся навстречу царю. В битве при Кабире римскому полководцу удалось разбить армию Митридата, в результате чего царь был вынужден бежать в Армению, предварительно приказав вырезать всех женщин своего гарема и даже сестёр. Римляне захватили лагерь Митридата и его обоз, полный сокровищ[78].

Зиму 72/71 года до н. э. Лукулл провёл в царском дворце в Кабире. Он решил не преследовать бежавшего Митридата, а прежде захватить богатые греческие города Понта – Амис, Амастриду, Синопу и таким образом взять Понтийское царство под свой контроль. Однако эти города упорно сопротивлялись и к концу 71 года до н. э. был взят, разграблен и сожжён только Амис[79].

Тем временем в Италии происходили не менее драматичные события. Ещё в 73 году до н. э. (по другим данным – в 74 году) разразилось знаменитое восстание Спартака. В Капуе в гладиаторской школе, принадлежащей некоему Лентулу Батиату, возник заговор двухсот рабов-гладиаторов с целью осуществления побега. Заговор был раскрыт, но семидесяти восьми гладиаторам всё же удалось бежать[80]. На одной из улиц Капуи они захватили несколько повозок с гладиаторским оружием. Вооружившись, беглецы пробились через городские ворота и, добравшись до Везувия, укрылись на вершине вулкана. Там они выбрали трёх предводителей – Крикса, Эномая и Спартака, но в итоге именно последний возглавил армию восставших. Власти Капуи отправили несколько отрядов, чтобы выбить беглецов с Везувия. Бойцы Спартака успешно отразили все атаки, захватили большое количество воинского снаряжения и стали устраивать налёты на сельскохозяйственные усадьбы в окрестностях вулкана, в результате чего к ним стали перебегать трудившиеся там рабы-пахари и пастухи[81].

Сенат был обеспокоен событиями в Капуе и отправил претора Клавдия для уничтожения отряда беглых гладиаторов. Клавдий собрал трёхтысячное ополчение, осадил беглецов на Везувии, надеясь, что голод заставит их сдаться[82]. Однако бойцы Спартака проявили смекалку и сплели из диких виноградных лоз, в изобилии росших на горе, длинные и прочные лестницы, позволившие им спуститься с противоположной стороны Везувия, зайти в тыл осаждавшим и уничтожить отряд претора. Восставшие разместились на месте разгромленного римского лагеря и вскоре к ним начали массово стекаться со всей округи городские и сельские рабы. После этого против Спартака были направлены два легиона под командованием претора Публия Вариния, которые гладиаторам также удалось разбить[83]. Через некоторое время уже почти вся Южная Италия оказалась в руках восставших. Им удалось взять несколько городов и увеличить свою армию до семидесяти тысяч человек[84].

Весной 72 года до н. э. войско Спартака двинулось на север. Сенат послал для окружения и уничтожения восставших две большие армии под командованием консулов Луция Геллия Попликолы и Гнея Корнелия Лентула Клодиана. Легионам консула Попликолы удалось разбить отделившийся от гладиаторского войска тридцатитысячный отряд под командованием Крикса. Тем не менее вскоре Спартак разгромил обе консульских армии[85]. После этого стодвадцатитысячное войско восставших продолжило движение на север, намереваясь перевалить через Альпы и разойтись по домам. Римляне вновь попытались его остановить, но безуспешно. Однако по какой-то необъяснимой причине, не дойдя до Альп, войско Спартака резко повернуло на юг и направилось обратно в Центральную Италию. Возможно, восставшие испугались трудностей перехода через заснеженный горный хребет или решили идти на юг, чтобы переправиться на Сицилию и продолжить свою борьбу там. Так или иначе, но Спартак, пройдя мимо Рима, устремился в южные регионы Италии[86].

Сенат был крайне взволнован поражением обеих консульских армий. Было принято решение, что борьбу против Спартака возглавит Марк Лициний Красс (115–53) – единственный опытный полководец, находившийся в это время в Италии. Под его командование были переданы шесть новых легионов и остатки консульских армий. После ряда столкновений с войском Спартака Крассу осенью 72 года до н. э. удалось запереть восставших на Регийском полуострове, откуда они, очевидно, собирались с помощью киликийских пиратов переправиться на Сицилию. Однако пираты их обманули, и восставшим ничего не оставалось, как пробиваться обратно в Южную Италию. Красс это учёл и приказал своим легионерам выкопать широкий ров с укреплениями длиной 55 километров, который надёжно перекрыл Регийский полуостров. Спартак оказался в ловушке, и его войско стало испытывать острую нехватку продовольствия. В одну из тёмных и бурных ночей зимы 72/71 года до н. э. восставшим удалось засыпать часть рва и прорваться через римские укрепления, но Спартак смог вывести из ловушки лишь треть своих людей[87].

В это же время в Италию возвратились легионы Гнея Помпея Магна, разгромившего серторианцев в Испании. Сенат приказал Помпею идти на выручку Крассу. Последний испугался, что Помпей украдёт у него всю славу победителя, и незамедлительно двинулся по пятам за войском Спартака, которое направлялось к порту Брундизия, желая, вероятно, переправиться на Балканский полуостров. Однако Спартак быстро понял, что порт, ранее уже занятый римской армией, ему не взять, и отступил. После ряда кровопролитных стычек с римлянами весной 71 года до н. э. Спартаку пришлось вступить в решающее сражение с превосходящими силами Красса возле истоков реки Силар (ныне Селе). В итоге войско восставших было полностью разгромлено, а шесть тысяч пленных по приказу Красса распяли на крестах, выставленных вдоль Аппиевой дороги от Капуи до самого Рима[88].

Считается, что Спартак мужественно сражался и геройски погиб в сражении на реке Силар. По свидетельству Плутарха, «перед началом боя ему (Спартаку. – М. Б.) подвели коня, но он выхватил меч и убил его, говоря, что в случае победы получит много хороших коней от врагов, а в случае поражения не будет нуждаться и в своём. С этими словами он устремился на самого Красса; ни вражеское оружие, ни раны не могли его остановить, и всё же к Крассу он не пробился и лишь убил двух столкнувшихся с ним центурионов. Наконец, покинутый своими соратниками, бежавшими с поля битвы, окружённый врагами, он пал под их ударами, не отступая ни на шаг и сражаясь до конца»[89]. Аппиан же пишет, что «Спартак был ранен в бедро дротиком. Опустившись на колено и выставив вперёд щит, он отбивался от нападавших, пока не пал вместе с большим числом окружавших его. Остальное его войско, находясь в полном беспорядке, было изрублено. Говорят, что число убитых и установить было нельзя. Римлян пало около тысячи человек. Тело Спартака не было найдено»[90].

Помпей, прибывший на юг Италии слишком поздно, удовольствовался лишь разгромом пятитысячного отряда восставших, уцелевшего после битвы на реке Силар. Но при этом у него хватило нахальства написать в сенат, «что в открытом бою беглых рабов победил Красс, а он уничтожил самый корень войны»[91]. Это привело к конфликту между двумя полководцами, тем более что Красс получил от сената за победу над восставшими рабами не триумф, а всего лишь овацию (или малый триумф). Помпей же имел право на полноценный триумф как победитель Сертория и покоритель Испании[92].

Консулами 70 года до н. э. были избраны Помпей и Красс. По свидетельству Аппиана, «они не распустили своих армий, но держали их поблизости от Рима. Каждый выставлял такой предлог: Помпей говорил, что он ожидает возвращения Метелла, чтобы справить испанский триумф, Красс же указывал на то, что предварительно должен распустить свое войско Помпей. Народ, видя, что начинается новая распря, боясь двух армий, расположенных около Рима, просил консулов в заседании, происходившем на форуме, покончить дело миром. Сначала Помпей и Красс отказались. После того как некоторые предсказатели стали предвещать наступление многих ужасов в том случае, если консулы не примирятся, народ снова с плачем и унижением просил их примириться, ссылаясь на бедствия, бывшие при Сулле и Марии. Тогда Красс первый сошел со своего кресла, направился к Помпею и протянул ему руку в знак примирения. Помпей встал в свою очередь и подбежал к Крассу. Когда они подали друг другу руки, посыпались на них всякого рода благопожелания, и народ оставил собрание лишь после того, как оба консула объявили, что они распускают свои армии. Так-то спокойно разрешилась размолвка между консулами, которая, по-видимому, могла повести к большой междоусобной распре»[93]. Вскоре, во многом благодаря Помпею, началась отмена многих одиозных законов, установленных в период кровавой диктатуры Суллы. В частности, были восстановлены власть трибунов и цензура, однако сенат полностью сохранил свою власть.

Несмотря на свои военные и политические успехи, Помпей желал ещё большей славы и богатств. Он страшно завидовал военным победам Лукулла на Востоке и задумал после окончания срока своего консульства отстранить его от командования, чтобы самому уже в качестве проконсула завершить войну с практически разгромленным царем Митридатом и присвоить себе все лавры победителя.

Лукулл пока не подозревал об этой опасности и, проведя зиму 71/70 года до н. э. в провинции Азия, наместником которой он был назначен, разработал грандиозный план по завоеванию всех земель, принадлежавших армянскому царю Тиграну II Великому (140–55), зятю Митридата, у которого последний нашёл убежище. Армения в тот период занимала огромную территорию, контролируя значительные части Кавказа, Киликии, Сирии, Финикии и Месопотамии. Ей подчинялись правители Великой Мидии, Мидии Атропатены и Гордиены. Однако прежде нужно было окончательно покорить Понтийское царство, чтобы не иметь врагов у себя в тылу. В течение 70 года до н. э. легионы Лукулла наконец-то взяли и сожгли Синопу, Амастриду и Гераклею. Кроме того, Лукулл потребовал у Тиграна выдачи Митридата, а когда тот ожидаемо отказал, объявил армянскому царю войну[94].

Весной 69 года до н. э. Лукулл начал завоевание Армении. Со своими легионами он перешёл Евфрат и Тигр и двинулся к Тигранокерту, чтобы осадить город. Узнав о гибели войска полководца Митробарзана, который должен был преградить путь римлянам, царь Тигран в страхе бежал на север, бросив город, гарем и сокровища. Однако вскоре он оправился от испуга и вернулся с огромной армией, желая снять осаду с Тигранокерта. Оставив Мурену с частью легионеров осаждать город, Лукулл с небольшим войском смело двинулся навстречу царю. На берегах реки Тигр 6 октября 69 года до н. э. он обратил армянскую армию в позорное бегство, хотя она значительно превосходила по численности римские войска. Вернувшись к Тигранокерту, Лукулл захватил и разграбил город, разделив царские сокровища между своими легионерами. Вскоре армия Лукулла была отведена на зимние квартиры в Гордиену, а сам римский полководец, воодушевлённый своими победами, стал разрабатывать план завоевания Парфии[95]. Однако Митридат и Тигран всё ещё не были сломлены и копили силы для реванша.

Тем временем в Риме Помпей активно интриговал против Лукулла, желая отнять у него управление Азией. Однако беда пришла совсем не с той стороны, с какой её ожидал Лукулл. Против него взбунтовались его же легионеры, наотрез отказавшись участвовать в парфянском походе, который намечался на весну 68 года до н. э. Скрепя сердце Лукулл был вынужден уступить своим солдатам и решил двинуться не в Парфию, а снова в Армению[96].

Летом 68 года до н. э. армия Лукулла продолжила завоевание Армении. Дойдя до Ванского плоскогорья, он встретился с объединённой армией Тиграна и Митридата, которая разбила укреплённый лагерь на одном из больших холмов. Цари не планировали вступать в бой с римлянами, желая вынудить Лукулла позорно отступить с приходом ранней армянской зимы. После нескольких неудачных попыток навязать царям бой Лукулл решил двинуться к Артаксате и осадить древнюю армянскую столицу, чтобы вынудить царскую армию покинуть укреплённый лагерь и броситься на помощь городу. Замысел Лукулла удался, поскольку Тигран, опасаясь за семью, гарем и сокровища, которые находились в Артаксате, снялся с лагеря и со своей армией поспешил за римским полководцем, чтобы преградить ему переход через реку Арсаний. На её берегах произошла кровопролитная битва, в ходе которой армия Тиграна была разбита, а сам царь бежал. После этого Лукулл решил продолжить поход на Артаксату, но, поскольку уже стояла осень и погода резко испортилась, его легионеры вновь подняли бунт и наотрез отказались идти на штурм города[97]. Плутарх так описывает эти события: «Уже в пору осеннего равноденствия неожиданно наступила жестокая непогода: почти беспрестанно сыпал снег, а когда небо прояснялось, садился иней и ударял мороз. Лошади едва могли пить ледяную воду; тяжело приходилось им на переправах, когда лёд ломался и острыми краями рассекал им жилы. Большая часть этой страны изобилует густыми лесами, ущельями и болотами, так что солдаты никак не могли обсушиться: во время переходов их заваливало снегом, а на привалах они мучились, ночуя в сырых местах. Поэтому после сражения они всего несколько дней шли за Лукуллом, а затем начался ропот. Сначала они обращались к нему с просьбами через военных трибунов, но затем их сходки стали уже более буйными, и ночью они кричали по своим палаткам, а это служит признаком близкого бунта в войске»[98]. В итоге римскому полководцу вновь пришлось уступить своим легионерам и повернуть назад, отводя войска на зимние квартиры. В этой ситуации против Лукулла начали интриговать многие его офицеры, возможно подкупленные Помпеем, в том числе и брат жены Лукулла – Публий Клавдий (Клодий) Пульхр[99].

В конце 68 года до н. э. Митридат с небольшой армией внезапно вторгся в своё Понтийское царство, оккупированное римлянами, и осадил находившегося в Кабире римского легата. Однако легионеры Лукулла наотрез отказались начинать боевые действия раньше весны 67 года. Лишь благодаря войску Триария осада с Кабиры была снята и легат освобождён[100].

В начале весны 67 года до н. э. Лукулл возобновил военные действия и, желая оказать помощь Триарию, двинулся на территорию Понтийского царства. Триарий же тем временем был разбит Митридатом и понёс большие потери[101]. Одновременно распространился слух, что Тигран с огромным войском идёт на помощь понтийскому царю. В довершение всего наместник провинции Азия Маний Ацилий Глабрион в соответствии с постановлением сената издал эдикт, согласно которому Лукулл лишался всех своих полномочий, а легионы его распускались. Однако Лукулл, не обращая на всё это внимания, двинулся со своими легионами навстречу Тиграну, желая воспрепятствовать объединению армянской армии с войсками Митридата. И тут легионеры Лукулла подняли третий и последний бунт. Усталые и частично подкупленные эмиссарами Помпея, они отказались следовать за Лукуллом, ссылаясь на то, что он более не их командующий, так как отозван эдиктом наместника Азии. Тщетно Лукулл пытался их уговаривать, даже умолять со слезами на глазах, – всё было напрасно. Легионеры заявили, что не двинутся с места, будут ждать неприятеля до конца лета, а если он не появится, подадут в отставку. Так и произошло: в конце лета практически все солдаты покинули Лукулла. Митридат же тем временем отвоевывал обратно своё царство, а Тигран безнаказанно опустошал Каппадокию и Вифинию[102].

В 67 году до н. э. римляне столкнулись ещё и с проблемой пиратства. Из-за ослабления Римского государства пиратство широко распространилось по всему Средиземноморью и не только стало серьёзной угрозой для мореплавателей и торговцев, но и резко осложнило снабжение Рима хлебом, что неизбежно должно было привести к голоду. По сообщению Плутарха, «могущество пиратов зародилось сперва в Киликии. Вначале они действовали отважно и рискованно, но вполне скрытно. Самоуверенными и дерзкими они стали только со времени Митридатовой войны, так как служили матросами у царя. Когда римляне в пору гражданских войн сражались у самых ворот Рима, море, оставленное без охраны, стало мало-помалу привлекать пиратов и поощряло их на дальнейшие предприятия, так что они не только принялись нападать на мореходов, но даже опустошали острова и прибрежные города. Уже многие люди, состоятельные, знатные и, по общему суждению, благоразумные, начали вступать на борт разбойничьих кораблей и принимать участие в пиратском промысле, как будто он мог принести им славу и почёт. Во многих местах у пиратов были якорные стоянки и крепкие наблюдательные башни. Флотилии, которые они высылали в море, отличались не только прекрасными, как на подбор, матросами, но также искусством кормчих, быстротой и лёгкостью кораблей, предназначенных специально для этого промысла. Гнусная роскошь пиратов возбуждала скорее отвращение, чем ужас перед ними: выставляя напоказ вызолоченные кормовые мачты кораблей, пурпурные занавесы и оправленные в серебро вёсла, пираты словно издевались над своими жертвами и кичились своими злодеяниями. Попойки с музыкой и песнями на каждом берегу, захват в плен высоких должностных лиц, контрибуции, налагаемые на захваченные города, – всё это являлось позором для римского владычества. Число разбойничьих кораблей превышало тысячу, и пиратам удалось захватить до четырёхсот городов»[103].

По предложению народного трибуна Авла Габиния народное собрание постановило наделить Гнея Помпея чрезвычайными полномочиями для борьбы с пиратами. Ему передавалась полная власть над морем и всей береговой полосой Средиземноморья почти на 75 километров в глубину, а также большой флот и войска. Плутарх пишет, что «он снарядил пятьсот кораблей, набрал сто двадцать тысяч тяжёлой пехоты и пять тысяч всадников. Помпей выбрал двадцать четыре сенатора в качестве подчинённых себе начальников; <…> Помпей разделил всё Средиземное море на тринадцать частей; в каждой части он сосредоточил определённое число кораблей во главе с начальником. Таким образом, распределив свои силы повсюду, Помпей тотчас захватил как бы в сеть большое количество пиратских кораблей и отвёл их в свои гавани. Успевшие спастись корабли, гонимые со всех сторон, начали прятаться в Киликии как пчёлы в улье. Против них выступил в поход сам Помпей с шестьюдесятью кораблями. До этого похода он за сорок дней, благодаря своей неутомимой деятельности и рвению начальников, совершенно очистил от пиратских кораблей Тирренское и Ливийское моря, а также море вокруг Сардинии, Корсики и Сицилии»[104].

Разбив основные силы пиратов в сражении у Коракесия, Помпей следом уничтожил все пиратские гнёзда в Киликии и захватил в плен около двадцати тысяч человек. Многих пиратов он пощадил и расселил по малонаселённым городам Киликии и Греции, заставив заниматься земледелием[105]. Всего три месяца ушло у Помпея на почти полное искоренение пиратства в Средиземноморье.

Успехи Помпея были по достоинству оценены римлянами. По предложению народного трибуна Гая Манилия в начале 66 года до н. э. ему была вручена верховная власть над всеми землями (Фригия, Ликаония, Галатия, Каппадокия, Киликия, Верхняя Колхида, Армения и Вифиния) и войсками в Азии, которыми ранее управлял Лукулл. Последнему же было предписано, несмотря на его сопротивление, передать власть Помпею и возвратиться в Рим[106].

Помпей, находившийся в это время в Киликии, незамедлительно начал военные действия против понтийского царя. В 66 году до н. э. ему удалось разбить армию Митридата в битве в верховьях реки Евфрат и заставить царя бежать сначала в Армению, а затем в Колхиду[107].

Преследуя Митридата, Помпей вторгся в Армению. Армянский царь Тигран не стал оказывать сопротивления и сдался на милость победителя. Армения потеряла все свои внешние владения и стала вассалом Рима. Затем Помпей двинулся в Колхиду (современная Грузия) и Албанию (современный Азербайджан), разгромил войска местных царей и заставил их признать власть Рима. Узнав, что Митридат бежал из Колхиды в Боспорское царство, он принял решение прекратить поход и в 64 году до н. э. повернул на юг[108].

Тем временем в Боспорском царстве (Северное Причерноморье) Митридат спешно готовился к новой войне с Римом: набирал армию, строил флот, запасался оружием, а также увеличивал налоги, чтобы пополнить пустую казну. Всё это крайне не нравилось жителям причерноморских полисов, которые стали поднимать восстания против царя; недовольно было и царское войско, не желавшее вновь воевать с Римом. В итоге в 63 году до н. э. Фарнак, один из сыновей Митридата, организовал заговор против отца и, взбунтовав войско, подверг осаде царский дворец в Пантикапее (современная Керчь). Когда Митридату стало ясно, что сопротивление бесполезно, он отравил свою семью и сам принял яд. Однако отрава на него не подействовала, и тогда царь попросил одного из своих приближённых помочь ему умереть[109]. Вот как описывает последние минуты его жизни Аппиан: «Митридат, открыв тот яд, который он всегда носил с собой в мече, стал его смешивать. Тогда две его дочери, ещё девушки, которые жили при нём, Митридатис и Нисса, сосватанные одна за египетского царя, другая за царя Кипра, заявили, что они раньше выпьют яд; они настойчиво этого требовали и мешали ему пить, пока не получили и не выпили сами. Яд тотчас же подействовал на них, на Митридата же, хотя он нарочно усиленно ходил взад и вперёд, яд не действовал вследствие привычки и постоянного употребления противоядий, которыми он всегда пользовался как защитой от отравлений; они и сейчас называются “митридатовым средством”. Увидав некоего Битоита, начальника галлов, Митридат сказал: “Большую поддержку и помощь твоя рука оказывала мне в делах войны, но самая большая мне будет помощь, если ты теперь прикончишь мою жизнь; ведь мне грозит быть проведённым в торжественном шествии триумфа, мне, бывшему столь долгое время самодержавным царем этой страны, я не могу умереть от яда вследствие глупых моих предохранительных мер при помощи других ядов. Самого же страшного и столь обычного в жизни царей яда – неверности войска, детей и друзей – я не предвидел, я, который предвидел все яды при принятии пищи и от них сумел уберечься”. Битоит почувствовал жалость к царю, нуждавшемуся в такой помощи, и выполнил его просьбу»[110].

Тем временем Помпей захватил в Малой Азии огромные сокровища Митридата, его чудесные коллекции, рецепты ядов, мемуары и личный архив[111]. Создав из Понтийского царства и Вифинии римскую провинцию, он вторгся на территорию Сирии и сверг с престола последнего селевкидского царя Антиоха XIII Азиатика. В итоге некогда могущественное Селевкидское царство было официально упразднено и превратилось в римскую провинцию Сирия. Затем Помпей продвинулся дальше, взял штурмом Иерусалим и подчинил Иудею римскому наместнику Сирии. В результате побед Лукулла и Помпея под власть Рима перешли значительные территории на Востоке[112].

Пока Помпей действовал в Азии, в Риме разразился очередной политический кризис. Луций Сергий Катилина (108–62), талантливый политик и бывший соратник Суллы, собрал вокруг себя недовольных властями и жаждущих реванша сторонников покойного диктатора и организовал заговор, чтобы захватить верховную власть. О характере Катилины хорошо сказал римский историк Саллюстий: «Луций Катилина, человек знатного происхождения, отличался большой силой духа и тела, но злым и дурным нравом. С юных лет ему были по сердцу междоусобные войны, убийства, грабежи, гражданские смуты, и в них он и провёл свою молодость. Телом он был невероятно вынослив в отношении голода, холода, бодрствования. Духом был дерзок, коварен, переменчив, мастер притворяться и скрывать что угодно, жаден до чужого, расточитель своего, необуздан в страстях; красноречия было достаточно, разумности мало. Его неуёмный дух всегда стремился к чему-то чрезмерному, невероятному, исключительному. После единовластия Луция Суллы его охватило неистовое желание встать во главе государства, но как достичь этого – лишь бы только заполучить царскую власть, – ему было безразлично. С каждым днём всё сильнее возбуждался его необузданный дух, подстрекаемый недостатком средств и сознанием совершённых преступлений; и то и другое усиливалось из-за его наклонностей, о которых я уже говорил»[113].

Впервые Катилина попытался добиться желаемого в 66 году до н. э., когда решил принять участие в выборах консулов на 65 год. Очевидно, он намеревался получить должность консула для того, чтобы в дальнейшем узурпировать власть и установить своё единоличное правление. Однако Катилина был исключён из избирательных списков по причине обвинений в вымогательствах и коррупции. Консулами 65 года до н. э. стали Луций Аврелий Котта и Луций Манлий Торкват. Неудача не остудила пыл Катилины, и он решил действовать более активно. По его инициативе был организован заговор, целью которого являлось убийство новоизбранных консулов в день их вступления в должность 1 января 65 года до н. э., но заговорщики действовали вяло, и поэтому у них ничего не вышло[114].

В 64 году до н. э. Катилине удалось наконец выдвинуть свою кандидатуру и принять участие в консульских выборах на 63 год, но он провалился по причине распространившихся слухов о новом подготовляемом им заговоре. Консулами 63 года до н. э. стали оратор Марк Туллий Цицерон (106–43) и Гай Антоний Гибрида (около 110–42)[115].

Тем не менее Катилина и после этого поражения не отказался от своих притязаний и в 63 году до н. э. вновь решил выставить свою кандидатуру на выборах консулов на 62 год. Помимо всего прочего, он обещал избирателям отменить все их долги, если будет избран. В итоге к нему примкнули не только обедневшие аристократы-сулланцы, но и многие разорившиеся сулланские ветераны, а также представители городской и сельской бедноты. При этом Катилина не только вербовал участников нового заговора, но и собирал деньги и оружие. Благодаря счастливой случайности Цицерон узнал о новом заговоре и постарался сделать всё от него зависящее, чтобы Катилина вновь потерпел поражение на выборах[116].

Взбешённый очередным провалом, Катилина послал своих соратников в Этрурию и другие области, приказав им набирать воинов, чтобы организовать вооружённый мятеж и силой захватить власть. Когда об этом стало известно, Цицерон 21 октября 63 года до н. э. созвал сенат, доложил сенаторам о сложившейся обстановке и добился введения чрезвычайного положения. Через несколько дней в Этрурии действительно началось восстание приверженцев Катилины под руководством Гая Манлия, и сенат спешно стал снаряжать войска. Обеспокоенный Катилина в ночь на 7 ноября тайно собрал в доме Марка Порция Леки находившихся в Риме заговорщиков и убедил их совершить покушение на Цицерона, которое, по счастью, не удалось. 8 ноября Цицерон созвал сенат и выступил со своей знаменитой первой речью против присутствовавшего там же Катилины, после чего тот посчитал разумным тем же вечером убраться из Рима и отправился в Этрурию. В начале декабря остававшиеся в городе заговорщики, планировавшие поджечь Рим и устроить резню при приближении войск Катилины, были разоблачены, арестованы и казнены 5 декабря 63 года до н. э.

Прибыв в Этрурию, Катилина возглавил армию, состоявшую в основном из бывших ветеранов Суллы, и собирался двинуться на Рим. Узнав в декабре о гибели соратников в столице, он изменил свои намерения и попытался оторваться от преследовавших его правительственных войск, но безуспешно. В сражении при Пистории 5 января 62 года до н. э. армия Катилины была полностью разгромлена, а сам он погиб в бою[117]. По словам Саллюстия, «только тогда, когда битва завершилась, и можно было увидеть, как велики были отвага и мужество в войске Катилины. Ибо чуть ли не каждый, испустив дух, лежал на том же месте, какое он занял в начале сражения. Несколько человек в центре, которых рассеяла преторская когорта, лежали чуть в стороне, но все, однако, раненные в грудь. Самого Катилину нашли далеко от его солдат, среди вражеских тел. Он ещё дышал, и его лицо сохраняло печать той же неукротимости духа, какой он отличался при жизни. Словом, из всего войска Катилины ни в сражении, ни во время бегства ни один полноправный гражданин не был взят в плен, так мало все они щадили жизнь – как свою, так и неприятеля. Однако победа, одержанная войском римского народа, не была ни радостной, ни бескровной, ибо все самые стойкие бойцы либо пали, либо покинули поле боя тяжело раненными. Но многие солдаты, вышедшие из лагеря осмотреть поле битвы и пограбить, находили, переворачивая тела врагов, один – друга, другой – гостеприимца или родича; некоторые узнавали и своих недругов, с которыми бились. Так всё войско испытывало разные чувства: ликование и скорбь, горе и радость»[118].

В конце 62 года до н. э. в Италию со своей армией возвратился Гней Помпей. Он блестяще завершил Третью Митридатову войну и привёз из Азии несметные богатства. Сенат с тревогой ожидал его прибытия, опасаясь, что прославленный полководец не распустит легионы и попытается захватить верховную власть. Тем не менее, высадившись в декабре в Брундизии, Помпей, как и положено, распустил свои войска и с небольшой свитой отправился в Рим. Он потребовал от сената права на триумф, а также утверждения всех своих распоряжений на Востоке и разрешения наделить землёй его ветеранов. Опасаясь растущей популярности Помпея, сенат всячески затягивал решение этих вопросов. Тем не менее право на триумф полководец получил и постарался сделать так, чтобы этот праздник надолго запомнился римлянам[119].

Римский триумф представлял собой чрезвычайно пышное зрелище. Провозглашённый «императором» своими солдатами и удостоенный триумфа, полководец облачался в роскошные пурпурные одежды бога Юпитера Капитолийского, расшитые золотыми нитями; лицо его покрывали киноварью (красной краской). В одну руку он брал лавровую ветвь, а в другую – скипетр из слоновой кости с изображением орла. Затем триумфатор садился в особую золотую колесницу. Рядом с ним стояли его дети, а сзади – государственный раб, который держал над его головой золотой венок и время от времени говорил ему: «Помни, что ты смертный человек». Шествие открывали магистраты и сенаторы, а за ними шли трубачи. Непосредственно перед колесницей везли трофеи и добычу, захваченную у противника; шли знатные пленники. За колесницей шествовали офицеры и легионеры триумфатора, участвовавшие в битвах. Вся эта пышная процессия медленно вступала в Рим и двигалась к Капитолию, где триумфатор торжественно приносил жертву Юпитеру[120].

Согласно сообщению Плутарха, состоявшийся в сентябре 61 года до н. э. «триумф Помпея был столь велик, что, хотя и был распределён на два дня, времени не хватило и многие приготовления, которые послужили бы украшению любого другого великолепного триумфа, выпали из программы зрелища. На таблицах, которые несли впереди, были обозначены страны и народы, над которыми справлялся триумф: Понт, Армения, Каппадокия, Пафлагония, Мидия, Колхида, иберы, альбаны, Сирия, Киликия, Месопотамия, племена Финикии и Палестины, Иудея, Аравия, а также пираты, окончательно уничтоженные на суше и на море. В этих странах было взято не менее тысячи крепостей и почти девятьсот городов, у пиратов было захвачено восемьсот кораблей, тридцать девять опустошённых городов были заселены вновь. Кроме того, на особых таблицах указывалось, что доходы от податей составляли до сих пор пятьдесят миллионов драхм, тогда как завоёванные им земли принесут восемьдесят пять миллионов. Помпей внёс в государственную казну чеканной монеты и серебряных и золотых сосудов на двадцать тысяч талантов, не считая того, что он роздал воинам, причём получившему самую меньшую долю досталось тысяча пятьсот драхм. В триумфальной процессии, не считая главарей пиратов, вели как пленников сына Тиграна, царя Армении, вместе с женой и дочерью, жену самого Тиграна, Зосиму, царя иудеев Аристобула, сестру Митридата, пятерых его детей и скифских жён; затем вели заложников, взятых у альбанов, иберов и царя Коммагены. Было выставлено множество трофеев, в целом равное числу побед, одержанных самим Помпеем и его полководцами. Но что больше всего принесло славы Помпею, что ни одному римлянину ещё не выпадало на долю, это то, что свой третий триумф он праздновал за победу над третьей частью света. До него и другие трижды справляли триумф, но Помпей получил первый триумф за победу над Африкой, второй – над Европой, а этот последний – над Азией, так что после трёх его триумфов создавалось впечатление, будто он некоторым образом покорил весь обитаемый мир»[121].

Глава вторая

Затишье перед бурей

Будучи уже достаточно взрослым молодым человеком, Катулл отправился в Рим. Произошло это, по мнению ряда исследователей, примерно в 61–60 годах до н. э.[122] Причина переезда поэта в столичный город, к сожалению, неизвестна. Однако очевидно, что деловые связи отца позволили ему достаточно быстро войти в аристократические круги римской столицы.

Оказавшись в столице, Катулл сразу же окунулся в шумную и весёлую жизнь римской золотой молодёжи. Он познакомился с такими же молодыми, как и он сам, поэтами, в обществе которых стал весьма охотно проводить время, споря о поэзии, сочиняя стихи и критикуя бездарных писак. Годы, проведённые Катуллом в Риме, – это самые яркие и важные годы его жизни, когда он создал все основные свои произведения, но одновременно это и последние годы жизни поэта.

Римская столица располагалась в области Лаций на берегу реки Тибр на семи небольших холмах: Капитолий, Палатин, Квиринал, Виминал, Эсквилин, Целий, Авентин. На противоположном берегу Тибра высятся холмы Яникул и Ватикан, ныне находящиеся на территории города. На Капитолийском холме помещались крепость и большая площадь, на которой возвышались самые известные и почитаемые римские святилища: храмы Юпитера Сильнейшего Величайшего (Капитолийского), Юпитера Феретрия, Верности, Чести и Мужества и другие.

Именно на холмах, где воздух был чище и шума было меньше, жили в своих роскошных дворцах богачи и аристократы. Между холмами, в сырых низинах, располагались жилые дома простых людей, а также форум, Коровий рынок, Большой цирк и основные торговые улицы. Форум был центром общественной и политической жизни Рима. Здесь находились храмы Сатурна, Согласия, Кастора и Поллукса, несколько базилик, где заседали судьи и размещались торговцы, курия для собраний сенаторов, специальная трибуна для ораторов (Ростры), Мамертинская тюрьма, источник Ютурны, множество статуй различных политических деятелей.

К форуму примыкали главные городские улицы, известные своими торговыми лавками и ремесленными мастерскими. Это прежде всего Священная дорога, на которой торговали золотыми украшениями, драгоценными камнями, цветами и фруктами; Аргилет, где в книжных лавках можно было купить произведения известнейших писателей; Субура, где продавали всевозможные продукты питания, ткани, одежду, обувь, притирания и туалетные принадлежности; Этрусская улица, славившаяся своими парфюмерными лавочками, дорогими тканями и роскошной одеждой. Она вела к Велабру и Коровьему рынку – двум самым известным римским рынкам. Велабр поражал разнообразием предлагаемых вин, масел, сыров, рыбы, мяса и прочей снеди, а на Коровьем рынке некогда шла бойкая торговля скотом.

Рим в первой половине I века до н. э. был уже весьма тесным и шумным городом. В центре, на форуме и на основных торговых улицах постоянно кипело и клокотало людское море. При этом улицы Рима, за редким исключением, были кривыми и узкими, на них с трудом могли разъехаться две повозки. Самая большая ширина, зафиксированная археологами, не превышала семи-восьми метров. Понятно, что на таких узких улицах постоянно царило столпотворение, и добраться до нужного места было иной раз довольно непросто[123].

Днём Рим переполняли гомон пёстрой толпы на улицах, шум из ремесленных мастерских, вопли детей и брань школьных учителей, крики многочисленных торговцев, зазывающих клиентов в свои лавки, разносчиков и цирюльников[124]. Не было покоя и ночью: громыхали по уличным мостовым телеги, везущие различные товары и продукты, кричали бурлаки на Тибре, тянувшие баржи с зерном, и грузчики, разгружавшие суда в гавани[125].

Ночью Рим страдал не только от шума, но и от бандитизма. Улицы города не освещались и, если на небе не было луны, погружались в непроглядную тьму. Люди крепко-накрепко запирались в своих домах и лавках и старались без серьёзной надобности не показываться на улицах. Если всё же нужно было выйти, то богачи обычно передвигались по ночному городу в сопровождении многочисленных вооружённых рабов с факелами, а беднякам оставалось лишь уповать на удачу при встречах с беспощадными грабителями или убийцами[126].

Не обходили Рим стороной и болезни. Ежегодный пик смертности в городе приходился на август и сентябрь[127]. Именно в это время вспыхивали опустошительные эпидемии туберкулёза и малярии (в форме опаснейшей трёхдневной лихорадки), уносившие каждый год сотни жизней римлян.

Катулл прибыл в Рим, вероятно, почти одновременно с Гнеем Помпеем, в ореоле славы вернувшимся с Востока и торжественно отпраздновавшим в сентябре 61 года до н. э. великолепный триумф. Вполне возможно, что поэт наблюдал это грандиозное зрелище, хотя, судя по его будущим произведениям, особого пиетета к триумфатору он не испытывал.

Помпей не отказался от намерения обеспечить своих ветеранов земельными наделами и утвердить все свои распоряжения на Востоке. Сенаторы продолжали этому противодействовать и, чтобы сломить их сопротивление, Помпей в 60 году до н. э. заключил негласный союз с Крассом, желавшим укрепить власть всадников в провинциях, и Гаем Юлием Цезарем (100–44), который незадолго до этого провёл успешную военную кампанию по усмирению местных племен в Лузитании (Испания)[128] и намеревался добиваться должности консула, чтобы ещё более упрочить своё политическое положение. Этот союз, инициатором создания которого был Цезарь, вошёл в историю как «первый триумвират» (союз трёх мужей)[129].

При поддержке Помпея и Красса Юлий Цезарь был избран консулом на 59 год до н. э. Это позволило триумвирам не только расширить своё политическое влияние, но и провести, несмотря на противодействие сената, несколько важнейших законов в свою пользу, в том числе тех, которые полностью удовлетворяли все требования Помпея[130]. Вот, например, что пишет Плутарх о принятии аграрных законов Цезаря о разделе земель в Кампании и выводе колоний: «В сенате все лучшие граждане высказались против этого, и Цезарь, который давно уже искал к тому повода, поклялся громогласно, что чёрствость и высокомерие сенаторов вынуждают его против его воли обратиться к народу для совместных действий. С этими словами он вышел на форум. Здесь, поставив рядом с собой с одной стороны Помпея, с другой – Красса, он спросил, одобряют ли они предложенные законы. Когда они ответили утвердительно, Цезарь обратился к ним с просьбой помочь ему против тех, кто грозится противодействовать этим законопроектам с мечом в руке. Оба обещали ему свою поддержку, а Помпей прибавил, что против поднявших мечи он выйдет не только с мечом, но и со щитом. Эти слова огорчили аристократов, которые сочли это выступление сумасбродной, ребяческой речью, не приличествующей достоинству самого Помпея и роняющей уважение к сенату, зато народу они очень понравились»[131].

Второй консул Марк Кальпурний Бибул, являвшийся представителем сенатской олигархии, фактически был лишён какого-либо влияния и власти. Он пытался противодействовать Цезарю, но столкнулся с мощным отпором со стороны триумвиров. По словам Плутарха, «во время этих событий Бибул сидел взаперти в своём доме; в течение восьми месяцев он не появлялся для выполнения своих обязанностей консула, а лишь издавал указы, полные злобных обвинений против его противников – Помпея и Цезаря»[132]. Благодаря этому консульство Цезаря фактически превратилось в его единоличное правление. Чтобы упрочить триумвират, в начале мая 59 года до н. э. он выдал свою единственную дочь Юлию замуж за Помпея, и, хотя тот был намного старше её, их брак оказался очень счастливым. По истечении срока консульских полномочий Цезарь смог добиться для себя пятилетнего наместничества в провинциях Цизальпинская Галлия, Нарбонская Галлия и Иллирик, что открывало ему огромные возможности для обогащения[133].

Значимым событием, произошедшим в начале октября 59 года до н. э., стало так называемое дело Веттия (или заговор Веттия). О Луции Веттии известно, что он был римским всадником, участником заговора Катилины и знаменитым доносчиком[134]. Вот что рассказывает о деле Веттия Цицерон в одном из писем своему другу Аттику: «Тот Веттий, тот мой осведомитель, как я понимаю, обещал Цезарю позаботиться о том, чтобы навлечь на Куриона-сына подозрение в каком-нибудь проступке. С этой целью он вкрался в доверие к молодому человеку и, как оказалось, часто встречаясь с ним, дошел до того, что рассказал о своём решении напасть вместе со своими рабами на Помпея и убить его. Курион сообщил об этом отцу, а тот Помпею. Дело было передано в сенат. Веттий, будучи введён, сначала стоял на том, что он никогда не останавливался с Курионом для беседы, но это, разумеется, – недолго, ибо он тотчас же потребовал безнаказанности. Послышались возражения. Тогда он рассказал о существовании шайки молодых людей с Курионом во главе, в которой сначала были Павел, Цепион (это Брут) и сын фламина Лентул, с ведома отца; затем, по его словам, писец Бибула Гай Септимий принёс ему от Бибула кинжал. Всё это вызвало смех: точно у Веттия не было бы кинжала, если бы консул не дал ему его? Это отвергли тем легче, что двумя днями ранее Бибул предупредил Помпея, чтобы тот остерегался засады, за что Помпей поблагодарил его. Курион сын, когда его ввели, возразил на то, что сказал Веттий, и Веттий тогда подвергся наибольшим упрёкам за то, что он сказал, будто молодые люди решили напасть на Помпея на форуме вместе с гладиаторами Габиния и будто главарём в этом деле был Павел, который, как всем было известно, находился в то время в Македонии. Выносится постановление сената о наложении оков на Веттия, так как он признался в том, что при нём было оружие; тот, кто выпустит его, совершит государственное преступление. Общее мнение следующее: считают, что дело повели так, чтобы Веттий, вооружённый кинжалом, а также его рабы с оружием в руках были схвачены на форуме, а затем чтобы он заявил о своей готовности дать показания. Так и произошло бы, если бы Курионы заранее не предупредили Помпея. Затем постановление сената было прочитано перед народной сходкой. Но на следующий день Цезарь <…> вывел Веттия на ростры и поставил его на то место, к которому Бибулу, консулу, нельзя было бы даже приблизиться. Оттуда тот [Веттий] сказал о государственных делах всё, что хотел [Цезарь], и притом как человек, пришедший туда подготовленным и обученным. В своей речи он прежде всего выгородил Цепиона, которого он оговорил в сенате самым жестоким образом, так что стало ясно, что в промежутке была ночь и ночная просьба о помиловании. Далее он назвал тех, кого в сенате он не коснулся даже самым слабым подозрением. <…> В настоящее время Веттий предстал перед Крассом Богатым, обвинённый в насилии, и в случае осуждения собирался сослаться на безнаказанность лиц, раскрывших заговор. Если он получит её, то, по-видимому, предстоит суд»[135].

Аппиан излагает эту историю по-иному: «Веттий, ворвавшись в середину толпы с обнажённым кинжалом, сказал, что он был послан Бибулом, Цицероном и Катоном убить Цезаря и Помпея и что кинжал дал ему ликтор Бибула, Постумий. Дело было весьма тёмное, но Цезарь воспользовался им, чтобы подстрекать толпу. Допрос Веттия отложили на следующий день, но ночью он был убит в тюрьме. О случившемся шли самые различные догадки и предположения, и Цезарь не преминул этим воспользоваться, говоря, что Веттия убили те, кто боялся его показаний. В конце концов он добился того, что народ дал ему право бороться против всех козней»[136].

Катулл, очевидно, был свидетелем этих событий и, как считают многие исследователи, в стихотворении 98 под именем некоего Виктия зло высмеивает как раз Луция Веттия. Поэт утверждает, что Виктий – отъявленный болтун и льстец, который вполне может погубить всех римлян, если просто раскроет свой рот.

Отбывая в провинции, Цезарь позаботился о сохранении своего политического влияния в Риме и привлёк на свою сторону одного из самых популярных среди народа политиков – Публия Клодия (Клавдия) Пульхра (93–52), избранного народным трибуном 58 года до н. э. Надо сказать, что история взаимоотношений этих двух неординарных людей весьма любопытна.

Как известно, Клодий происходил из очень древнего и уважаемого патрицианского рода Клавдиев и был третьим сыном Аппия Клавдия Пульхра (II век до н. э. – 76), консула 79 года до н. э., и Цецилии Метеллы. У Клодия было два брата и три сестры. Среди последних более всего «прославилась» его сестра Клодия Метелла – жена консула Метелла Целера, блестящая светская львица, постоянно менявшая любовников и ставшая на некоторое время возлюбленной Катулла, о чём речь ещё впереди.

Несмотря на знатность рода и полученное блестящее аристократическое воспитание, Клодий отличался весьма неуравновешенным характером, крайней беспринципностью и авантюризмом. Более того, этот яркий представитель римской «золотой молодёжи» вёл настолько распутный образ жизни, что постоянно шокировал римлян своими откровенными выходками[137]. Вот как охарактеризовал этого человека знаменитый итальянский историк Гульельмо Ферреро: «Клодий был один из тех дегенератов, которые иногда встречаются в знатных фамилиях в последней степени их падения. Со слабой и почти женственной внешностью, с движениями и вкусами женщины (ходить в женских платьях было для него одним из величайших удовольствий), он был так развращён, что находил удовольствие только в скотских наслаждениях. Откровенный и бесстыдный в своих пороках, необузданный и страстный в своих личных влечениях, он был скорее искусен в мелкой злобной борьбе, чем в разработке какого-либо обширного проекта, и слишком ненормален и неуравновешен для того, чтобы последовательно идти к какой-нибудь разумной цели, кроме ежедневного и ежечасного удовлетворения своих отвратительных страстей»[138].

Совратив одну за другой всех своих трёх сестёр, молодой Клодий не придумал ничего лучшего, как соблазнить Помпею, жену Юлия Цезаря. В начале декабря 62 года до н. э. в доме Цезаря, занимавшего в то время должность претора, должна была проводиться праздничная ночная церемония в честь Доброй Богини (Bona Dea), присутствовать на которой имели право только женщины – матроны и весталки. У Клодия же возникла дикая идея устроить свидание с Помпеей именно во время данной церемонии. По свидетельству Плутарха, «он любил Помпею, супругу Цезаря, и, одевшись кифаристкой, незаметно проскользнул к нему в дом, где в то время были одни женщины, справлявшие тайное и строго сокрываемое от всякого мужского взгляда празднество. Но Клодий, ещё безбородый мальчишка, рассчитывал остаться неузнанным и, затерявшись между женщин, проникнуть к Помпее. Однако, попавши ночью в большой незнакомый дом, он заблудился, его заметила какая-то из служанок Аврелии, матери Цезаря, и спросила мнимую кифаристку, как её зовут. Клодий вынужден был заговорить и отвечал, что ищет Абру, рабыню Помпеи, а служанка, узнав по голосу мужчину, в ужасе закричала и стала скликать женщин. Те немедленно запирают двери и, обшарив всё сверху донизу, обнаруживают Клодия, забившегося в комнату рабыни, которая провела его в дом»[139]. Разразился жуткий скандал. Клодия привлекли к суду, обвинив в страшном преступлении и ужасном святотатстве, поскольку праздник в честь Доброй Богини был общественным.

Чрезвычайное судебное разбирательство по этому делу, состоявшееся в мае 61 года до н. э., имело далеко идущие политические последствия, поскольку насмерть рассорило Цицерона и Клодия и, напротив, склонило последнего к сотрудничеству Цезарем. По свидетельству Плутарха, «Цицерон был другом Клодия, который во время борьбы с Катилиной оказывал консулу самую ревностную поддержку и зорко оберегал его от покушений. Но теперь, когда Клодий, пытаясь отвести от себя вину, стал утверждать (на суде. – М. Б.), будто его тогда (во время праздника в честь Доброй Богини. – М. Б.) и в Риме-то не было и он находился в своих самых отдалённых поместьях, Цицерон показал, что как раз накануне Клодий приходил к нему и о чем-то беседовал. Так оно и было, но все считали, что Цицерон дал показания против Клодия не из любви к истине, а желая оправдаться перед Теренцией, своею супругой. Теренция ненавидела Клодия из-за его сестры, Клодии, которая, как ей казалось, мечтала выйти замуж за Цицерона и вела дело через некоего Тулла, одного из самых близких приятелей Цицерона. Этот Тулл жил по соседству с Клодией, часто бывал у неё и оказывал ей всевозможные услуги, чем и возбудил подозрения Теренции. А так как добротою и кротостью эта женщина не отличалась и вдобавок крепко держала мужа в руках, она и заставила его выступить свидетелем против Клодия. Неблагоприятные для Клодия показания дали многие из лучших людей Рима, изобличая его в ложных клятвах, мошенничестве, подкупе народа и совращении женщин. Лукулл даже представил суду рабынь, которые утверждали, что Клодий находился в связи с младшею из своих сестёр в пору, когда та была женою Лукулла. Впрочем, упорно говорили, будто он спал и с двумя другими сёстрами – Терцией, супругою Марция Рекса, и Клодией, мужем которой был Метелл Целер. <…> Однако народ был страшно недоволен свидетелями, единодушно выступившими против Клодия, так что судьи, в испуге, окружили себя вооружённой охраной и очень многие подали таблички с неразборчиво написанными буквами. Всё же, как выяснилось, большинство голосовало за оправдание, и говорили, что дело не обошлось без подкупа. <…> Цезарь был тоже вызван в суд, но против Клодия не показывал и жену в прелюбодеянии не винил, развод же с нею объяснял тем, что не только грязные действия, но и грязная молва не должны пятнать брака Цезаря»[140].

Странное поведение Цезаря учёные объясняют по-разному. Возможно, будущий триумвир не стал выступать против Клодия потому, что хотел заполучить его в союзники, ведь тот пользовался большой поддержкой народа. Кроме того, Цезарь заботился и о собственной репутации, поэтому сделал вид, что ничего не произошло, хотя и развёлся с женой.

Оправданный Клодий был взбешён предательством Цицерона, давшим против него показания в суде, а также многочисленными обвинениями со стороны патрициев. Он решил добиваться должности народного трибуна, чтобы сплотить вокруг себя чернь и отомстить всем своим обидчикам. Однако по закону народным трибуном мог стать только представитель плебса (народа), следовательно, сначала нужно было перейти из патрицианского сословия в плебейское, что сделать было весьма непросто. В 60 году до н. э. Клодий впервые попытался отречься от звания патриция, но у него ничего не вышло из-за противодействия магистратов[141]. В 59 году до н. э. обстановка стала более благоприятной, и он обратился за помощью к Цезарю, который как раз занимал должность консула и обладал большим влиянием. В итоге Клодий был усыновлён юным плебеем Публием Фонтеем и автоматически перешёл в плебейское сословие. В связи с этим он сменил свое патрицианское родовое имя Клавдий на плебейское – Клодий. Народное собрание, где председательствовал Цезарь, почти единогласно утвердило акт перехода Клодия в другое сословие. Благодаря этому на ближайших выборах в октябре 59 года до н. э. Клодий был избран народным трибуном на 58 год и 10 декабря вступил в должность[142].

Не желая терять времени, уже в декабре 59 года до н. э. Клодий вынес на рассмотрение народного собрания четыре важных и весьма популярных закона, которые он, очевидно, предварительно согласовал с Цезарем: закон о ежемесячной бесплатной раздаче хлеба бедным римским гражданам; закон, восстанавливающий ранее запрещённые квартальные коллегии и разрешающий создавать новые; закон, позволяющий проводить народные собрания даже в праздничные дни и, соответственно, запрещающий в эти дни наблюдения небесных знамений; закон, значительно ограничивающий права цензоров при составлении списков сенаторов[143]. Все эти четыре законопроекта были утверждены народным собранием уже в самом начале января 58 года до н. э. В итоге популярность триумвиров и Клодия в народе невероятно возросла. Более того, Клодий сформировал из городской бедноты настоящие отряды «избирателей», которые по первому его приказанию готовы были голосовать за что угодно.

При молчаливом согласии Цезаря и Помпея Клодий ещё в 59 году до н. э. усилил нападки на Цицерона. Последний обратился за советом к Помпею, но тот успокоил его, заявив, что Клодий находится под полным контролем триумвиров и его не следует опасаться. Цезарь же дважды предлагал Цицерону должность своего легата в Галлии, которая обеспечила бы оратору полную безопасность. Ободрённый обещаниями Помпея, Цицерон отказался от предложений Цезаря, хотя Клодий не переставал угрожать ему, поскольку мечтал изгнать оратора из Рима. Чтобы усыпить бдительность Цицерона, новоиспечёный трибун изменил тактику и в конце года публично пообещал ему полную неприкосновенность[144].

В феврале 58 года до н. э. Клодий предложил законопроект о лишении огня и воды (то есть об изгнании из города) любого магистрата, кто осудил или осудит римского гражданина на смерть без суда и следствия, не дав ему возможности апеллировать к народу. Этот законопроект касался конкретно Цицерона (хотя имя его не называлось), поскольку именно по его приказу были казнены без суда соратники Катилины. Чтобы консулы 58 года до н. э. Пизон и Габиний не оказали противодействия принятию этого законопроекта, Клодий фактически подкупил их новым законом о назначении им в управление более богатых провинций[145].

Цицерон быстро осознал, чем грозит ему новый законопроект Клодия, и впал в отчаяние. Он и его друзья неоднократно обращались к Помпею, Крассу, Цезарю и консулам с униженными просьбами вмешаться в ситуацию и не допустить принятия законопроекта, но те только разводили руками, говорили, что ничего сделать не могут, и лицемерно жаловались на то, как ловко обманул их Клодий. В итоге уже сами друзья Цицерона стали уговаривать его добровольно отправиться в изгнание, дабы избежать ненужного кровопролития[146].

В начале марта 58 года до н. э. Цицерон покинул Рим. Клодий в скором времени подтвердил его изгнание утверждением нового закона, в соответствии с которым он приказал вдобавок конфисковать и разрушить все дома и виллы Цицерона. Тем не менее сразу же после отъезда Цицерона друзья оратора начали борьбу за его возвращение[147].

Чтобы обеспечить бесплатные раздачи хлеба бедным, утверждённые недавно принятым законом, нужны были большие деньги. Поэтому Клодий, вероятно, в марте 58 года до н. э. провёл через народное собрание закон о лишении престола царя Птолемея Кипрского, конфискации царской казны и преобразовании Кипра в римскую провинцию. Исполнителем этого важного закона назначался Марк Катон – давний приятель Цицерона. Клодий давно с ним враждовал и с помощью этого на первый взгляд важного и почётного назначения на неопределённое время удалял своего противника из столицы. Узнав о решении римских властей, Птолемей Кипрский покончил жизнь самоубийством, выпив яд[148].

Добившись изгнания Цицерона и отъезда Катона, Клодий на этом не успокоился. Он принялся нападать уже на самого Помпея, грозясь поджечь его дом и даже убить его. Возбудив несколько судебных процессов против друзей Помпея, Клодий вынудил триумвира присутствовать на них. Однажды, как сообщает Плутарх, чуть было не дошло до прямого столкновения: «Когда Помпей лично выступил на одном из таких процессов, Клодий в окружении толпы бесстыдных негодяев поднялся на возвышение и задал такие вопросы: “Кто разнузданный тиран? Кто этот человек, ищущий человека? Кто почёсывает одним пальцем голову?” На каждый вопрос толпа громко и стройно, словно хорошо обученный хор, выкрикивала, едва лишь Клодий встряхивал краем тоги, – “Помпей”»[149]. Всё это, безусловно, не могло не сказаться на сплочённости триумвирата. Помпей начал сближаться с олигархами, подозревая, что выпады Клодия против него осуществляются с согласия Цезаря. Он горько пожалел об изгнании Цицерона и предложил народным трибунам внести закон о возвращении знаменитого оратора, но из этой затеи ничего не вышло.

В конце года Клодий замыслил отменить и законы Цезаря, но не успел: 9 декабря 58 года до н. э. закончился срок его пребывания в должности народного трибуна. Сторонники возвращения Цицерона, проявив невиданную активность, добились, несмотря на противодействие Клодия, разрешения на возвращение оратора из изгнания. Борьбу против Клодия и его банд возглавил народный трибун Тит Анний Милон, собравший отряд из гладиаторов, рабов и вольноотпущенников. Именно благодаря его содействию Помпей летом 57 года до н. э. смог провести через народное собрание закон, разрешающий Цицерону возвратиться в Рим[150]. Однако и после триумфального возвращения оратора его вражда с Клодием не прекращалась ни на день, вплоть до гибели последнего в январе 52 года до н. э.[151]

Цезарь покинул Италию ещё в марте 58 года до н. э., после отъезда Цицерона, и с большой свитой друзей и приближённых отправился в Галлию. Эта страна делилась на три части: Цизальпинская Галлия, Нарбонская Галлия и Трансальпинская Галлия. Первые две уже являлись римскими провинциями, а последнюю ещё только предстояло покорить. Огромная Трансальпинская Галлия в основном охватывала современные территории Франции и Бельгии, часть Голландии и Швейцарии и была населена многочисленными кельтскими племенами, находившимися на разных ступенях развития, нередко воевавшими друг с другом и нападавшими на владения римлян. Практически сразу по прибытии Цезарь был вынужден начать военные действия. Благодаря его полководческому таланту в 58–56 годах до н. э. римские войска разбили племя гельветов, отразили нападение германских племён, покорили бельгов, венетов и многие другие племена[152]. В итоге под властью Рима оказалась огромная территория от Рейна до Пиренейских гор, а сам Цезарь благодаря большому количеству военных трофеев, попавших в его руки, стал одним из самых богатых римлян.

В период отсутствия Цезаря политическая ситуация в Риме резко обострилась. Между Помпеем и Крассом вновь вспыхнула старая вражда, и триумвират готов был распасться, что было крайне невыгодно для Цезаря, боявшегося потерять крепкий тыл в период войны против галлов. Желая примирить Помпея и Красса, а также продлить свои полномочия в Галлии, он предложил триумвирам весной 56 года до н. э. устроить встречу в городе Луке в Северной Этрурии. Предложение было одобрено, и в апреле в Луку прибыли не только триумвиры, но и многие римские сенаторы и магистраты. Состоялся большой совет, на котором было принято несколько важнейших решений: во-первых, Цезарю ещё на пять лет продлевалось наместничество в Галлии, во-вторых, Помпей и Красс становились консулами 55 года до н. э., а по истечении полномочий Помпей получал на пять лет испанские провинции и Африку, а Красс – Сирию. Решения триумвиров в Луке были негативно восприняты не только народом, но и олигархами под руководством Катона. Тем не менее, несмотря на их противодействие, консулами 55 года до н. э. всё же были избраны Помпей и Красс, а полномочия Цезаря были пролонгированы[153].

Политические методы триумвиров явно вызывали у Катулла возмущение и негодование. Некоторые его стихотворения, очень грубые и неприличные, направлены против Цезаря и его соратников, среди которых особенно выделялся начальник сапёрных частей Мамурра. Все они написаны в 55–54 годах до н. э. и относятся к последнему периоду творчества поэта.

Основания конфликта Катулла с Цезарем доподлинно неизвестны. Существует множество гипотез на этот счёт, но к единому мнению учёные до сих пор не пришли. Впрочем, если принять во внимание тот факт, что Катулл был ближайшим другом оратора Кальва и неотерика Бибакула, люто ненавидевших Цезаря и писавших на него оскорбительные эпиграммы[154], становятся понятны причины внезапно возникшей «нелюбви» поэта к покорителю Галлии.

Катулл адресовал Цезарю несколько стихотворений: 29, 54, 57 и 93. Самым знаменитым является стихотворение 29, направленное одновременно против Мамурры и Цезаря («распутного Ромула»). При этом, яростно обличая Мамурру, Катулл явно метит и в Цезаря. Поэт заявляет, что тот, кто терпит Мамурру – этого гнусного развратника и страшного расточителя, знатно поживившегося во время различных военных походов, сам является развратником, игроком и взяточником. Наделяя Цезаря этими же пороками (ст. 2 и 10), поскольку он покрывает преступления Мамурры, поэт неоднократно вопрошает: «Распутный Ромул, долго ль будешь всё сносить?» (ст. 5 и 9). Катулл искренне не может понять, зачем «тесть и зять», то есть Цезарь и Помпей, пригрели у себя расточителя Мамурру (в ст. 13 он назван ещё и «ментулой», то есть половым членом), промотавшего сначала отцовское наследство, а потом и военную добычу, взятую в Понтийском царстве, Испании, Галлии и Британии, и в итоге «всё привели к погибели» (ст. 24). По мнению ученых, это стихотворение написано или между летом 55-го и летом 54 года до н. э., или между осенью 55-го и весной 54 года до н. э. Дело в том, что в тексте фигурирует Британия (ст. 4, 12 и 20), куда Цезарь впервые отправился с войсками как раз в 55 году. А упоминание Цезаря и Помпея в качестве «тестя и зятя» (ст. 24) свидетельствует о том, что стихотворение было создано до смерти Юлии, дочери Цезаря и жены Помпея, последовавшей в начале сентября 54 года до н. э.

Что известно о Мамурре? Он родился примерно в 90-х годах I века до н. э. в Италии, в приморском городе Формии[155]. Приехав в Рим, Мамурра, вероятно, сначала получил хорошее образование, а потом, промотав отцовское наследство, поступил на военную службу. Во время Третьей Митридатовой войны он, судя по данным Катулла, служил под началом Гнея Помпея, очевидно в качестве военного инженера. После завоевания Понтийского царства Мамурра получил довольно приличную часть военной добычи. По возвращении в 62 году до н. э. в Рим он сблизился с Цезарем, а затем отправился вместе с ним в Испанию, где в 61 году участвовал в Лузитанской войне и сказочно обогатился. В 58–51 годах до н. э. Мамурра занимал должность начальника сапёрных (инженерных) частей (praefectus fabrum) Цезаря и принимал активное участие в военных походах в Галлию и Британию, где не упускал возможности присвоить часть военной добычи[156]. Однако сделать политическую карьеру Мамурре не удалось, поэтому он решил поразить всех своим богатством и выстроил в Риме роскошный дворец. Цицерон в своих письмах критикует роскошь и поступки Мамурры[157], а Плиний Старший так характеризует этого человека: «В Риме первым, как передает Корнелий Непот, облицевал мраморными плитами все стены своего дома на Целийском холме Мамурра, родом из Формий, римский всадник, префект фабров Гая Цезаря в Галлии, и это придумал, чтоб не было какого-нибудь изъяна в его бесчестии, такой зачинатель. Ведь это тот самый Мамурра, разнесённый в стихах Катулла из Вероны. Дом его сказал яснее, чем Катулл, что он, как это и на самом деле, обладает всем тем, чем обладала Галлия Комата. И тот же Непот добавляет, что у Мамурры у первого во всем доме все колонны были только из мрамора, причём все цельные и из каристийского или лунского»[158].

По мнению ряда учёных, полное имя Мамурры – Марк Витрувий Мамурра Поллион, то есть прихвостень Цезаря, всячески поносимый Катуллом, – это тот самый знаменитый древнеримский архитектор и механик, автор широко известного фундаментального трактата «Десять книг об архитектуре». И действительно, в своем сочинении Витрувий упоминает о том, что в молодости был известен Цезарю, то есть служил под его началом[159].

В стихотворении 57 (как и в 29) Катулл одновременно выступает против Мамурры и Цезаря, обливая их грязью и обвиняя в гнусном разврате. В стихотворениях 41 и 43, подспудно издеваясь над Мамуррой, поэт бесчестит его возлюбленную – гетеру Амеану, подружку «лихоимца формийского» (то есть Мамурры, который был родом из Формий). Так, в стихотворении 41 Катулл возмущается, что «защупанная всеми» Амеана требует с него за любовные услуги десять тысяч сестерциев, и советует её родственникам немедленно звать лекарей, поскольку девица не в себе и явно больна. А в стихотворении 43 поэт с юмором описывает невзрачную внешность Амеаны и возмущается, что её считают прекрасной и даже сравнивают с его возлюбленной Лесбией. Возможно, что Амеана фигурирует и в стихотворении 42, которое обращено к гендекасиллабам (стихотворным размерам), то есть к собственным стихотворениям Катулла. Поэт созывает их всех к себе и просит следовать по пятам за «дурной шлюхой», скорее всего гетерой Амеаной, поскольку она «табличек вернуть не хочет ваших» (ст. 4). Очевидно, здесь имеются в виду восковые таблички со стихами, которые поэт некогда посылал Амеане и которые она теперь отказывается вернуть. Катулл велит гендекасиллабам догнать и обступить «дурную шлюху», а затем хором громко потребовать: «Дрянь вонючая, отдавай таблички! / Отдавай, дрянь вонючая, таблички!» (ст. 11–12). Однако бесстыдница на эти призывы никак не реагирует, ведь ничто не может её смутить. Тогда поэт решает сменить тактику и теперь велит гендекасиллабам хором просить её: «О чистейшая, отдавай таблички!» (ст. 24). В этом стихотворении описывается древний римский обычай, когда вместо того, чтобы обращаться в суд, пострадавший с товарищами окружал обидчика на людной улице, а затем во всеуслышание вместе с хором своих товарищей объявлял о своих претензиях и требовал возмещения. По мнению некоторых исследователей, стихотворение 42, возможно, направлено не против Амеаны, а против его бывшей возлюбленной Лесбии-Клодии, которую Катулл безуспешно просил вернуть стихи, не стесняясь при этом в выражениях.

Отдельный цикл очень неприличных стихотворений Катулла – 94, 105, 114, 115 – адресован «Ментуле», под именем которого скрывается всё тот же Мамурра, впервые прозванный «членом» в стихотворении 29 (ст. 13). В самом начале стихотворения 94 Катулл констатирует, что Ментула пустился блудить, а затем с юмором заверяет, что так оно и есть, и завершает стихотворение пословицей: «Сам себе овощи горшок выбирает». По мнению некоторых ученых, Ментула – это, скорее всего, уличное прозвище Мамурры, которое Катулл лишь позаимствовал для своих стихотворений. Если бы поэт сочинил это прозвище сам, то публика, очевидно, не сразу поняла бы, о ком идёт речь. Стихотворение 105 также направлено против Ментулы-Мамурры. Катулл здесь потешается над попыткой Ментулы взобраться на Пимплейскую гору (в Пиерии, близ Олимпа), то есть заняться поэзией. Музы, обитающие в этом священном месте, вилами сбросили наглеца оттуда, смеётся поэт. В стихотворении 114 Катулл сообщает, что Ментула, владея замечательным поместьем близ Фирма (город в Пицене, к югу от Анконы; ныне Фермо), только слывёт богачом, а на самом деле у него «выше дохода расход». Желательно, чтобы Ментула и дальше оставался таким же «богачом», то есть по-прежнему нуждался и не получал никаких доходов со своего поместья, заявляет поэт. В следующем стихотворении, 115, Катулл с иронией описывает колоссальное поместье Ментулы, включающее в себя пашни, покосы, рыболовные угодья, «нивы, луга, леса преогромные, пади, болота», и соглашается с тем, что оно очень богато и велико. Однако не менее велик и сам владелец всего этого, который и не человек вовсе, а огромный, всем угрожающий мужской половой член (то есть большой развратник), заключает Катулл.

Стихотворение 54 вновь адресовано Цезарю, которого поэт здесь именует «первый полководец» (unice imperator)[160]. Сначала Катулл зло насмехается над самыми одиозными соратниками триумвиров – Отоном, Гереем, Либоном и Суффицием, а затем язвительно осведомляется у Цезаря: «Будешь вновь на мои сердиться ямбы / Недостойные, первый полководец?» (ст. 6–7). Скорее всего, это произведение было создано где-то в 55–54 годах до н. э., но уже после стихотворений 29 и 57.

Досталось от Катулла и другим соратникам Цезаря. Например, стихотворение 52, которое поэт адресует самому себе, направлено против продажных цезарианцев. Катулл спрашивает себя, почему он медлит умирать, коль скоро зобатый Ноний[161] сел в курульное кресло, то есть занял одну из высших государственных должностей, а Ватиний ложно клянётся своим будущим консульством. По мнению исследователей, это стихотворение было написано в 56–55 или 54 году до н. э.

Стихотворение 108 адресовано некоему Коминию. Возможно, поэт имел в виду всадника Публия Коминия из Сполетия – известного судебного обвинителя и друга оратора Цицерона[162], или же всадника Квинта Коминия – соратника Цезаря и участника его военных походов. Катулл предрекает стихийный народный суд над Коминием, который пресечёт его «седую старость». Сперва у Коминия вырвут язык и бросят его коршуну, затем глаза Коминия выклюет и пожрёт ворон, потроха достанутся бродячим псам, а всё остальное – волку. Наконец, некоего Назона («Носатого») поэт в стихотворении 112 обвиняет в позорном разврате.

Стихотворение 93 является, очевидно, последним антицезарианским произведением поэта. Катулл грубо заявляет Цезарю, что не стремится ему понравиться и не хочет знать, какой он человек – белый или чёрный (то есть хороший или плохой). Позднее Квинтилиан назвал эти слова Катулла «безумием»[163]. Считается, что стихотворение 93 было ответом на предложение Цезаря заключить мир и написано примерно в 55–54 годах до н. э., после стихотворений 29 и 57.

По сообщению Светония, Катулл впоследствии всё же помирился с великим полководцем: «Валерий Катулл, по собственному признанию Цезаря, заклеймил его вечным клеймом в своих стишках о Мамурре, но, когда поэт принёс извинения, Цезарь в тот же день пригласил его к обеду, а с отцом его продолжал поддерживать обычные дружеские отношения»[164]. И действительно, в стихотворении 11, написанном не ранее 55 года до н. э., Катулл уже с восторгом превозносит военные победы Цезаря в Галлии и Британии и именует полководца не иначе, как «великий Цезарь» (ст. 10).

Как известно, в 55 году до н. э. Цезарь предотвратил очередное вторжение германских племён в Галлию, а затем предпринял не совсем удачный поход в Британию, носивший скорее разведывательный характер. В 54 году до н. э. он подготовился более основательно и с большим флотом отплыл к берегам Британии. Покорив несколько местных племен, Цезарь обложил их данью, а потом возвратился на материк[165].

Катулл конфликтовал не только с Цезарем и его соратниками. Недоброжелателями поэта в разное время являлись известные ораторы Квинт Аррий, Марк Целий Руф, Квинт Гортензий и Марк Туллий Цицерон[166].

Например, стихотворение 84 направлено против оратора Квинта Аррия, претора 73 года до н. э. и одного из соратников Красса. Катулл высмеивает его вульгарную привычку произносить слова с придыханием, как это делают провинциалы и выходцы из простонародья. Действительно, так говорят «мать, вероятно, его и вольноотпущенник дядя» (ст. 5), отмечает поэт. Когда этот чудак был послан в Сирию, все вздохнули спокойно, но тут внезапно пришла страшная весть: «Только лишь Аррий успел переплыть Ионийское море, – / Как Хионийским уже стали его называть» (ст. 11–12). Вот что говорит об Аррии Цицерон в диалоге «Брут»: «То же самое можно сказать и про Квинта Аррия, который был как бы подголоском при Марке Крассе. Этот человек должен быть для всех примером того, как далеко можно пойти в нашем городе, если уметь многим угождать и многим оказывать услуги в делах и помощь в беде. Именно таким вот образом Аррий, несмотря на низкое происхождение, достиг и почётных должностей, и богатства, и влияния и, не имея ни способностей, ни знаний, стяжал себе признание как адвокат. Но как недостаточно обученный кулачный боец, который, возжаждав олимпийских наград, выносит натиск кулачных ударов, но подчас не может вынести солнечного зноя, так Аррий, успешно пройдя через все должности, несмотря на великие усилия, не вынес строгих требований преобразованного суда, который оказался для него полуденным солнцем»[167]. Очевидно, Аррий должен был принимать участие в парфянском походе Красса, поэтому и уехал в провинцию Сирия, судя по всему, осенью 55 года до н. э. Следовательно, Катулл написал это стихотворение в конце 55-го или в начале 54 года.

Марк Красс отправился в назначенную ему провинцию Сирия с огромным войском, поскольку намеревался завоевать Парфию. Он был завистлив, и ему, очевидно, не давали покоя лавры Помпея. В 54 году до н. э. легионы Красса форсировали пограничную реку Евфрат, овладели несколькими греческими городами Месопотамии и нанесли поражение незначительным парфянским военным отрядам. Эти победы заставили полководца забыть об осторожности, и, оставив в завоёванных городах небольшие гарнизоны, осенью он вернулся со своими легионами на зимние квартиры обратно в Сирию и тем самым опрометчиво дал парфянам время для военных приготовлений[168].

Весной следующего, 53 года до н. э. римские гарнизоны, оставленные в Месопотамии, были атакованы врагом. Близ Зевгмы Красс вновь перешёл через Евфрат, желая немедленно вступить в бой с парфянами и освободить города. Узнав о переправе Красса, парфяне пошли на хитрость и, сняв осаду с римских гарнизонов, сделали всё для того, чтобы заставить римского полководца опрометчиво отвергнуть безопасные пути через города Месопотамии или вдоль Евфрата. В итоге он двинулся по бесплодной пустыне вслед за отступавшей парфянской конницей, которая заманивала римлян всё дальше и дальше в глубь страны[169].

Близ города Карры (современный Харран в Турции) легионеры Красса, обессиленные невыносимой жарой и многодневным переходом, были внезапно атакованы основными силами парфян. Завязалась кровавая битва, утихшая лишь с приходом ночи. Парфяне отошли в пустыню, а Красс приказал своей поредевшей армии немедленно отступать к Каррам. Бросив на произвол судьбы четыре тысячи раненых, римляне закрепились в городе и напрасно стали ждать подкрепления. После попытки парфян взбунтовать деморализованных легионеров Красс отдал приказ оставить Карры и отступать. С остатками армии он решился идти через горы Армении, выбирая труднопроходимые для конницы противника места. Близ горного местечка Синнака парфяне вызвали Красса на мирные переговоры и коварно убили 9 июня 53 года до н. э. Огромная армия Красса была почти полностью уничтожена; оставшиеся в живых легионеры оказались в позорном плену[170]. Со смертью Красса триумвират перестал существовать. Цезарь потерял своего самого преданного союзника, а Помпей всё больше стал тяготиться альянсом с Цезарем, склоняясь к союзу с олигархами.

Непростые отношения были у Катулла и с Цицероном. Поэт адресовал великому оратору довольно неоднозначное стихотворение 49:

Самый Ромула внук красноречивый,

Всех, кто жил и живет ещё, Марк Туллий,

И премногих, что жить в грядущем будут,

Благодарность тебе с поклоном низким

Шлёт Катулл, изо всех поэтов худший,

Точно так изо всех поэтов худший,

Как из всех ты патронов самый лучший.

Существуют два основных толкования этого произведения, предложенные исследователями творчества поэта. Согласно первому, Катулл благодарил Цицерона совершенно искренне, поскольку действительно восхищался его ораторским талантом и был признателен ему за публичную критику своей бывшей возлюбленной Клодии (Лесбии) на судебном процессе против Марка Целия Руфа в апреле 56 года до н. э. Кроме того, Цицерон отчаянно враждовал с Клодием, братом Клодии, которого поэт явно ненавидел (см. стихотворение 79). Согласно второму толкованию, Катулл, всячески превознося Цицерона и шутливо унижая себя, просто-напросто тонко посмеялся над знаменитым оратором. Известно, что Цицерон отличался беспринципностью: в 56 году он яростно критиковал Публия Ватиния, а в 54 году до н. э. уже защищал его на суде, то есть готов был стать патроном (заступником, покровителем) для любого человека в зависимости от ситуации. Кроме того, оратор не признавал поэзию неотериков («новейших поэтов»), одним из лидеров которых и был Катулл – «изо всех поэтов худший», то есть неотерик и, следовательно, самый худший поэт с точки зрения Цицерона. Считается, что данное стихотворение было написано Катуллом в 55-м или 54 году до н. э.

Против Публия Сестия, народного трибуна 57 года до н. э. и соратника Цицерона[171], направлено стихотворение 44. Поэт сначала восхваляет свою загородную Тибурскую виллу, которая располагалась примерно в 40 километрах к востоку от Рима, между аристократическим Тибуром и Сабинской областью. Благодаря пребыванию на ней Катулл успешно вылечил отваром из крапивы простуду («лихой кашель»), подхваченную на званом обеде у Публия Сестия, где обсуждалась речь хозяина против некоего Анция, напитанная «отравой и чумой злобы». На обеде поэт объелся роскошных блюд и поэтому простудился: «Меня трепал озноб и частый бил кашель» (ст. 12). Однако в своей болезни Катулл в шутку винит Сестия, который предварительно заставил его прочесть бездарную и «холодную» речь против Анция, и на будущее желает, чтобы простуда в следующий раз напала на самого Сестия, а не на него.

Политические события первой половины 50-х годов I в. до н. э., свидетелем которых был Катулл, кажутся сейчас довольно мелкими и незначительными. По сравнению с бурными событиями последующих двух десятилетий, приведшими в итоге к падению Римской республики, этот период был настоящим затишьем перед бурей. Однако поэт, умерший в конце 54 года до н. э., не мог, вероятно, даже представить себе этого, как и того, что нелюбимый им Цезарь однажды станет пожизненным диктатором.

Глава третья

Один день из жизни поэта

Как жил Катулл в Риме? Об этом трудно судить, поскольку поэт очень мало написал о своих буднях и праздниках. Однако его образ жизни в Риме, очевидно, не так уж сильно отличался от образа жизни других римлян его круга в то непростое время.

Итак, наступает новый день. Известно, что жители Рима очень рано вставали с постели – почти на рассвете. Искусственное освещение в ту эпоху было крайне несовершенным – масляные лампы или факелы, поэтому дневным светом весьма дорожили. Например, масляные лампы были по своей конструкции очень просты, но давали мало света и нещадно коптили: в плоский керамический или металлический сосуд с дырочкой наверху наливали масло, а через вытянутый носик, находившийся сбоку, пропускали льняной фитиль, который поджигали. В богатых домах, чтобы добиться большей освещённости, использовали массивные канделябры в качестве подставок для нескольких масляных ламп.

Поднявшись утром с кровати, сначала обувались, а потом уже одевались и умывались, слегка сполоснув свежей водой лицо и руки. В спальнях у римлян было мало мебели: деревянная кровать (ложе) с тюфяком, подушкой и одеялом, стул, сундук для хранения одежды, ночной горшок.

Одежда римлян делилась на верхнюю и нижнюю. К мужской верхней одежде относилась тога (toga), которую был обязан носить каждый гражданин. Тога представляла собой большой овальный (в форме эллипса) кусок белой шерстяной материи (примерно 6 х 2 метра), в который нужно было ещё уметь завернуться. Мальчики из знатных семей и высшие сановники носили тогу, окаймлённую пурпурной полосой (toga praetexta). К верхней одежде мужчин относились также несколько видов плащей, надевавшихся по разным случаям: паллий (pallium), пенула (paenula), лацерна (lacerna), сагум (sagum) и пр.

Основной нижней одеждой и для мужчин, и для женщин служила шерстяная туника (tunica) – нечто вроде длинной рубахи с короткими рукавами, сшитой из двух кусков материи и доходившей до икр (женская туника могла ниспадать до пят). У сенаторов и всадников туники имели пурпурные вертикальные полосы как знак их достоинства: у сенаторов полосы были широкие, а у всадников – узкие. Тунику носили под тогой на голое тело и обязательно подпоясывали.

Характерной женской верхней одеждой являлась стола (stola) – длинное и широкое одеяние со множеством складок, доходившее до пят и перепоясанное под грудью и чуть ниже талии. Поверх столы женщины также носили паллу (palla) – облачение в виде большого куска ткани, покрывавшее всю фигуру.

Одежду делали в основном из шерсти (туники, тоги, плащи). Лён же главным образом шёл на паруса, тенты, охотничьи и рыболовные сети. Известен был и шёлк, но он стоил весьма дорого и редко встречался. Окрашивалась одежда, кроме белой тоги, в разные цвета, но в целом преобладали тёмные тона. Как для мужчин, так и для женщин изготавливалась самая разнообразная кожаная обувь: сандалии, туфли, башмаки, сапоги.

После несложного утреннего туалета мужчины отправлялись бриться к цирюльнику, поскольку самостоятельно никто этого не делал. Бритьё являлось весьма неприятной процедурой, поскольку цирюльники орудовали железными лезвиями, наточить которые до нужной остроты было практически невозможно (закалять сталь в ту эпоху ещё не умели). Более того, римляне не знали мыла, и кожа лица, соответственно, ничем не умягчалась – её лишь слегка споласкивали обычной водой. В силу этого большую роль при бритье играли навыки цирюльника, который старался работать не спеша, чтобы ненароком не порезать посетителя. Однако способных цирюльников было мало, и римлянам иной раз приходилось испытывать подлинные мучения. Тем не менее в тот период мужчины брились постоянно, и только очень серьёзные обстоятельства могли заставить их уклониться от этого традиционного утреннего ритуала. Естественно, богатые люди предпочитали содержать своего личного брадобрея.

Стригли и укладывали волосы мужчины тоже у цирюльника[172]. Стриг он римскими ножницами, лишёнными оси посередине и колец, за которые можно было их держать. Из-за этого у неумелого мастера стрижки часто получались неровными, что вызывало гнев римских щёголей. Вот что писал об этом Сенека: «Что? Ты считаешь свободными от забот тех, кто много часов проводит у парикмахера, выщипывая то, что выросло за ночь, совещаясь по поводу каждого волоска, приводя в порядок растрёпанные волосы или, если они поредели, зачёсывая их на лоб то так, то этак? О, как они гневаются, если парикмахер был чуточку небрежен, что случается, когда стригут мужчину! Как неистовствуют, если от гривы отрезано что-то лишнее, если что-то не лежит надлежащим образом и не всё уложено в правильные завитки! Любой из них допустит беспорядок скорее в государстве, чем в своей прическе! Красотой шевелюры они озабочены больше, чем собственным здоровьем. Они предпочтут быть красивыми, нежели порядочными. И этих людей, занятых исключительно гребнем и зеркалом, ты называешь свободными от забот?»[173]

Женщинам, конечно, не нужно было бриться, но по утрам они проводили довольно много времени у зеркала, занимаясь своим туалетом. Прежде всего специальными составами чистили зубы, делая их белоснежными. Те, у кого с зубами были проблемы, не гнушались вставными зубами из слоновой кости или даже вставными челюстями. Затем наступал черёд модной прически, которую в богатых домах делали искусные домашние рабыни-парикмахерши (ornatrix). Часто волосы требовалось не только уложить по последней моде, но и окрасить, а также завить специальными спицами, которые нагревали на огне. Женщины, имевшие редкие волосы, носили парики или накладные пряди. После этого приступали к макияжу. Сначала на лицо наносилась питательная маска, которую через некоторое время смывали. Затем лицо смазывали различными отбеливающими составами (обычно на основе мела или свинцовых белил) и румянами (из киновари, охры или красной селитры), делающими его белым и розовым, но ни в коем случае не бледным, что являлось признаком нездоровья. Чёрной сажей или углем подводили глаза и брови. Наконец, окропив кожу благовониями, женщина надевала выходную одежду и, если у неё была такая возможность, украшала себя ювелирными изделиями, выполненными из золота и драгоценных камней.

Вот как описывал утро знатной женщины античный писатель Лукиан: «И вот женщина тщательно запирается в своих покоях, чтобы ни один мужчина её не видел; старухи и служанки… окружив её, натирают всяческими притираниями злосчастное лицо. Вместо того чтобы чистой струёй воды смыть прочь оцепененье сна и тотчас взяться за неотложные дела, женщина множеством хитро составленных присыпок наводит глянец на безрадостную кожу своего лица; служанки одна за другой, будто в торжественном шествии, подносят ей – одна серебряное блюдечко, другая кружку для омовенья, третья зеркало; кругом, как в лавке, торгующей лекарствами, рой баночек, сосудов, полных всяческого злого наважденья; в них таятся сокровища: порошок, что очищает зубы, или составы, изобретённые для чернения ресниц. Но больше всего берёт времени причёска волос: одна пускает в ход те средства, что обливают волосы багрянцем полуденного солнца, и для этого, как шерсть овечью, купает кудри в золотистой краске, свершая суд над их природным цветом; другая думает, что ей к лицу вороная грива, и тратит на неё богатства законного супруга: едва ли не вся Аравия благоухает в её прическе. Железные орудия, нагретые на медленно пылающем огне, насильно завивают в кольца пышность кудрей, и волосы, праздно падая на лоб вплоть до бровей, оставляют спереди открытой лишь узкую полосу, а сзади надменно низвергаются по спине волнами локонов»[174].

После всех этих мучений у цирюльника или парикмахерши следовал лёгкий завтрак (jentaculum), который состоял обычно из хлеба, воды, сыра, солёных маслин, сушёных фруктов. Затем римляне полностью погружались в хозяйственные дела по дому или же шли к друзьям или родственникам, чтобы нанести визиты вежливости, проведать больных, поприсутствовать на свадьбах или похоронах, праздниках в честь совершеннолетия и т. п. Клиенты устремлялись к своим патронам с утренними приветствиями, государственные чиновники шли на службу, истцы и ответчики – в суд. Торговцы же и ремесленники открывали свои заведения ещё на рассвете, желая привлечь как можно больше посетителей.

Плиний Младший так писал о ежедневной занятости римлян: «Удивительно, как в Риме каждый день занят или кажется занятым; если же собрать вместе много таких дней – окажется, ничего ты не делал. Спроси любого: “Что ты сегодня делал?”, он ответит: “Присутствовал на празднике совершеннолетия, был на сговоре или на свадьбе. Один просил меня подписать завещание, другой защищать его в суде, третий прийти на совет”. Всё это было нужно в тот день, когда ты этим был занят, но это же самое, если подумаешь, что занимался этим изо дня в день, покажется бессмыслицей, особенно если ты уедешь из города. И тогда вспомнишь: “Сколько дней потратил я на пустяки!”»[175]. Кого же по утрам посещал Катулл? Очевидно, ближайших друзей[176], а позднее прежде всего свою возлюбленную – Клодию.

К полудню все старались закончить свои дела и приступить ко второму, более обильному, чем утренний, послеполуденному завтраку (prandium), состав которого был уже более существенным: вино, сыр, хлеб, холодное мясо, солёная рыбешка, яйца, различные овощи и фрукты. Затем следовал небольшой послеполуденный отдых вроде современной сиесты в южных странах. Отдохнув, обыватели часто отправлялись на прогулку по городу или же шли мыться в термы (бани).

Популярными местами для прогулок молодежи были римский форум, Священная дорога и другие крупные торговые улицы города. Форум как центр политической жизни государства привлекал самых разных горожан – богачей и бедняков, деловых людей и бездельников. Что касается Священной дороги, то на ней располагались торговые ряды и лавки, где состоятельные люди могли приобрести драгоценные камни и золотые украшения, редкие цветы и фрукты.

Излюбленным местом для променада являлось также Марсово поле – низина в излучине реки Тибр. Издревле Марсово поле (площадью около 250 гектаров) использовалось для военных и гимнастических упражнений римской молодёжи. Кроме того, здесь заседало народное собрание, устраивались выборы магистратов, проводились переписи населения и смотры войск. А среди деревьев и под роскошными портиками, где были выставлены картины и статуи знаменитых мастеров, в известное время собиралось множество самой разной гуляющей публики.

Катулл мог не только беззаботно прогуливаться по городу, но и время от времени посещать разнообразные общественные зрелища: гладиаторские игры, лошадиные бега, театральные представления. Римская столица была полна соблазнов, перед которыми неопытному провинциалу было трудно устоять.

Большой популярностью у римлян пользовались гладиаторские игры. Они произошли от поминальных игр, некогда устраивавшихся этрусками во время похорон знатных людей[177]. Согласно древним верованиям, усопший, созерцая бьющихся насмерть людей, не только упивался зрелищем схватки, но и приобретал после этого преданных спутников в подземном мире.

Самые первые гладиаторские игры в Риме состоялись в 264 году до н. э. на похоронах Брута Перы, когда сыновья покойного заставили сражаться насмерть три пары бойцов на Коровьем рынке[178]. Следующие игры, по сообщению историка Тита Ливия, были устроены только в 216 году до н. э.: «Трое сыновей Марка Эмилия Лепида, бывшего консулом и авгуром, – Луций, Марк и Квинт – устроили погребальные игры в честь отца и вывели на форум двадцать две пары гладиаторов»[179].

Гладиаторские игры очень понравились римлянам. Со временем они стали проводиться не только во время похорон, но и во время различных празднеств и постепенно превратились в отдельный вид зрелищ. В 105 году до н. э. гладиаторские игры были включены в число официальных общественных зрелищ. Они были столь популярны у римлян, что магистраты нередко специально устраивали их, дабы приобрести расположение народа[180].

Чтобы заполучить гладиаторов, магистраты и частные лица, как правило, обращались к ланистам – хозяевам гладиаторских школ, которые не только содержали и обучали гладиаторов, но и продавали или сдавали внаём своих хорошо обученных бойцов. Кроме того, многие знатные римляне устраивали собственные гладиаторские школы и тоже сдавали гладиаторов в аренду, поскольку это было весьма прибыльное предприятие.

В гладиаторские школы попадали в основном осуждённые преступники, военнопленные, рабы, не угодившие хозяину, а также свободные, но крайне бедные люди, желавшие получить пропитание и жильё. При этом, если в гладиаторскую школу, получив согласие народного трибуна, поступал свободный человек, то он по закону получал от ланисты в качестве платы ничтожную сумму в размере двух тысяч сестерциев, а также произносил перед народным трибуном и ланистой страшную клятву: «Даю себя жечь, вязать и убивать железом»[181]. Таким образом, будущий гладиатор отказывался от свободы, утрачивал гражданское достоинство и фактически становился рабом, передавая свою жизнь в полное распоряжение ланисты.

Тем не менее жизнь гладиаторов казалась многим неискушенным молодым людям довольно привлекательной. Действительно, гладиаторы неплохо зарабатывали: из рук устроителя игр победители получали ценные награды и большие денежные суммы. Они привлекали к себе восхищённые взоры женщин, об их мастерстве спорили не только уличные мальчишки, но и знатные люди, их изображения украшали здания и предметы повседневного обихода.

Когда новичок попадал в гладиаторскую школу, он сначала проходил особый курс подготовки у мастеров по разным видам оружия и выбирал для себя наиболее подходящее снаряжение. В гладиаторских школах (по сути, казармах) было принято хорошо заботиться о здоровье и питании бойцов, но при этом их держали всегда под строгим надзором (за малейшую провинность сажали в карцер) и не выпускали за пределы жилого помещения, чтобы они не сбежали. А побеги, надо сказать, были весьма часты (после одного из таких побегов началось восстание Спартака). Нередко гладиаторы предпочитали даже покончить жизнь самоубийством, чтобы не сражаться на арене[182].

Гладиаторские игры обычно устраивались в специально построенных для таких целей амфитеатрах, старейший из которых сохранился в Помпеях. В Риме амфитеатры долгое время были деревянными и лишь в 29 году до н. э. близ Марсова поля был возведён первый каменный амфитеатр Тита Статилия Тавра. Перед самыми играми на стенах домов появлялись особые «афиши» – надписи, сообщавшие о дате и устроителе игр[183].

Надо сказать, что в I веке до н. э. собственно гладиаторские бои обычно проводились во второй половине дня. Утреннее время было отдано травле диких животных («венациям»). В ней участвовали «бестиарии» и «венаторы» – гладиаторы-охотники, сражавшиеся с дикими зверями (пантерами, леопардами, львами, тиграми, слонами), привезёнными из Африки или Азии, а также с представителями местной фауны: быками, кабанами и медведями. После окончания травли на арену амфитеатра выводили приговорённых к смерти преступников и бросали их на растерзание свирепым животным. И лишь затем следовали поединки бойцов.

Как правило, игры начинались с парада гладиаторов, облачённых в самые роскошные свои одеяния. Непосредственно перед поединками бойцы разминались, затем получали проверенное оружие, разбивались по жребию на пары и начинали сражаться насмерть. Снаряжение гладиаторов было очень разным, и поэтому бойцы носили различные названия: «самниты» (с мечом и большим четырехугольным щитом), «фракийцы» (с кинжалом и маленьким круглым или квадратным щитом), «ретиарии» (с сетью и трезубцем), «галлы» или «мурмиллоны» (тяжеловооружённые бойцы, на шлеме у них изображалась рыбка) и другие.

Раненого гладиатора, бросившего оружие и просящего пощады, подняв вверх левую руку, или добивали, или оставляли в живых по желанию зрителей. Трупы с арены убирали специальные служители, облачённые в костюмы Харона (перевозчика мёртвых душ через подземную реку Стикс) или Меркурия (Гермеса Психопомпа, проводника душ в подземный мир). На специальной тележке они увозили поверженных гладиаторов в мертвецкую (spoliarium), где для верности перерезали им горло или же проверяли их раскалённым железом и, если те проявляли признаки жизни, добивали ударом тяжёлого молота.

Гладиатор-победитель получал пальмовую ветвь и торжественно обходил арену. Затем ему вручали ценные дары и золотые монеты. Но самой желанной наградой был тонкий деревянный меч (rudis), вручавшийся по требованию публики за многочисленные победы и символизировавший отпуск на свободу. Обычно, получив этот меч, избавлявший от необходимости вновь выходить на арену, освобождённый гладиатор посвящал свое прежнее оружие храму Геркулеса и начинал новую жизнь[184]. Кроме того, если гладиатору (из осуждённых преступников) удавалось выжить в течение трёх лет, его избавляли от обязанности сражаться на арене. Он становился мастером, обучающим новичков в гладиаторской школе, а ещё через два года получал полную свободу. Впрочем, довольно часто освобождённые гладиаторы продолжали заниматься своим прежним ремеслом, не в силах отказаться от славы и денег.

Бешеной популярностью в Риме пользовались и лошадиные бега, которые изначально являлись религиозным ритуалом, как и гладиаторские игры. Впоследствии их истинное значение забылось, и они превратились в популярное развлечение, регулярно проводившееся во время важных праздников. Большой цирк (Circus Maximus), где устраивались бега, был сооружён в Риме ещё в царскую эпоху в узкой долине Мурции, лежащей между Палатином на севере и Авентином на юге. По сообщению историка Дионисия Галикарнасского, «длина ипподрома составляла три с половиной стадия (около 647 метров. – М. Б.), а ширина – три плетра (около 90 метров. – М. Б.), а вокруг него вдоль длинных сторон и одной из коротких был прорыт канал для подачи воды глубиной и шириной в десять футов (примерно 3 метра. – М. Б.). А за каналом были возведены трёхъярусные портики. И на нижних ярусах были каменные сиденья, немного возвышавшиеся друг над другом, как в театре, а на верхних – деревянные. Длинные стороны сближаются и соединяются между собой короткой стороной, которая имеет форму полукруга, так что в целом все три стороны образуют единый портик-амфитеатр в восемь стадиев (около 1480 метров. – М. Б.), способный вместить сто пятьдесят тысяч человек. А на меньшей противоположной стороне, оставленной открытой, находятся арочные стартовые ворота, которые открываются все одновременным снятием стартовой веревки. И рядом с ипподромом, снаружи, есть другой, одноярусный портик, в котором располагаются лавки и над ними жилища, и около каждой лавки для тех, кто приходит на зрелище, имеются входы и выходы, поэтому нет никакого беспокойства, что столь многие люди входят и выходят»[185].

Через весь ипподром тянулась невысокая продольная каменная платформа (spina), разделявшая арену на две части. На платформе размещались статуи и алтари, а также особый «счётчик» с семью большими деревянными «яйцами», которыми отмечали этапы состязаний (в 33 году до н. э. появился второй «счётчик» – с семью дельфинами). Специальные деревянные тумбы (metae), вокруг которых поворачивали колесницы, возвышались на концах платформы.

Перед лошадиными бегами проводилась торжественная процессия, которую возглавлял организатор цирковых игр, облачённый в роскошные одежды триумфатора, с золотым венком на голове и жезлом из слоновой кости в руках. За ним шли его родственники, друзья и клиенты в белых парадных тогах, а также возницы со своими упряжками, музыканты, танцоры и жрецы с курильницами; на специальных носилках несли статуи богов и т. д. Процессия начиналась на Капитолии, следовала на форум, затем, миновав Велабр и Коровий рынок, достигала долины Мурции и торжественно вступала в цирк. После этого наступало время соревнований, знак к началу которых давал белым платком их организатор.

Колесницы запрягались обычно четвёркой (квадриги) или парой (биги) лошадей. В день проводилось десять или двенадцать заездов, в каждом из которых участвовало четыре или шесть колесниц. Каждый заезд начинался по специальному знаку организатора игр и включал семь кругов по арене, вокруг платформы. Победителем становился тот, кто первым достигал белой финишной черты.

Колесницы и лошади обычно принадлежали не устроителям-магистратам, а особым беговым обществам, владевшим конюшнями и племенными заводами, которые обслуживал огромный штат различных специалистов: объездчиков лошадей, конюхов, ветеринаров, мастеров колесниц, заготовщиков кормов и проч. Первоначально существовало два беговых общества, или «партии» (factio), называвшихся по цвету туник возниц «красные» и «белые». Во времена Римской империи сформировалось ещё два общества: «синие» и «зелёные». Во главе беговых обществ стояли весьма богатые и влиятельные люди, опиравшиеся на тысячи своих приверженцев в самых различных слоях римского общества.

На фаворитов скачек делались ставки, и часто богатая молодёжь полностью спускала на бегах свои состояния. Возницами становились люди очень низкого происхождения. Обычно это были рабы или, реже, представители свободной бедноты. За победу они получали не только венок, но и большие денежные суммы, так что со временем могли разбогатеть. Однако лошадиные бега были весьма рискованным делом, поскольку колесницы часто сталкивались друг с другом или разбивались о тумбы-меты при повороте, что нередко приводило и к гибели возниц. В этих случаях не помогал даже защитный костюм: круглый головной кожаный шлем, ремни, которыми обматывали тело до самых подмышек, ременные обмотки на ногах или специальные гетры. Известно, что очень многие возницы уходили из жизни в юности, редко доживая до зрелого возраста. Тем не менее возницы-чемпионы, одержавшие тысячу и более побед, порой сколачивали миллионные состояния и всегда были окружены толпой друзей и почитателей.

Посещал Катулл, очевидно, и театральные представления. Возникновение римского театра восходит к 364/363 году до н. э., когда в Риме разразилась страшная эпидемия и государственные власти, отчаявшись остановить мор, решили учредить сценические игры, дабы умилостивить богов. По сообщению историка Тита Ливия, «предприятие это было скромное, да к тому же иноземного происхождения. Игрецы, приглашённые из Этрурии, безо всяких песен и без действий, воспроизводящих их содержание, плясали под звуки флейты и на этрусский лад выделывали довольно красивые коленца. Вскоре молодые люди стали подражать им, перебрасываясь при этом шутками в виде нескладных виршей и согласовывая свои телодвижения с пением. Так переняли этот обычай, а от частого повторения он привился. Местным своим умельцам дали имя “гистрионов”, потому что по-этрусски игрец звался “истер”; теперь они уже не перебрасывались, как прежде, неуклюжими и грубыми виршами, вроде фесценнинских, – теперь они ставили “сатуры” с правильными размерами и пением, рассчитанным на флейту и соответствующие телодвижения. Несколько лет спустя [Луций] Ливий [Андроник] первым решился бросить сатуры и связать всё представление единым действием, и говорят, будто он, как все в те времена, исполняя сам свои песни, охрип, когда вызовов было больше обычного, и испросил позволения рядом с флейтщиком поставить за себя певцом молодого раба, а сам разыграл свою песню, двигаясь много живей и выразительней прежнего, так как уже не надо было думать о голосе. С тех пор и пошло у гистрионов “пение под руку”, собственным же голосом вели теперь только диалоги. Когда благодаря этому правилу представления отошли от потех и непристойностей, а игра мало-помалу обратилась в ремесло, то молодые люди, предоставив гистрионам играть подобные представления, стали, как в старину, опять перебрасываться шутками в стихах; такие, как их называли позже, “эксодии” исполнялись главным образом вместе с ателланами – а эти заимствованные у осков игры молодёжь оставила за собою и не дала гистрионам их осквернить. Вот почему и на будущее осталось: не исключать исполнителей ателлан из их триб и допускать их к военной службе как непричастных к ремеслу игрецов»[186].

Первую пьесу на латинском языке, созданную по греческому образцу, поставил поэт и драматург, вольноотпущенник Луций Ливий Андроник (около 282–204) на «Римских играх» в 240 году до н. э.[187] Ныне эта дата считается началом всей римской литературы. В дальнейшем на римской сцене ставили не только переведённые с греческого языка или написанные по греческому образцу «трагедии котурна» («котурнаты») и «комедии плаща» («паллиаты»), где актёры играли в греческих одеждах и действие которых происходило в каком-либо греческом городе, но и исконно римские драматические произведения с сюжетами из местной жизни. Например, в конце III века до н. э. появляется «трагедия претекста», где главные действующие лица были облачены в одеяния римских магистратов – тоги с красной каймой (претексты), а во II веке до н. э. – «комедия тоги» («тогата»), где артисты носили тоги – одежду римских граждан.

Ателлана появилась в Риме во второй половине III века до н. э.; в начале I века до н. э. она получила литературную обработку. Ателлана представляла собой одноактную комедию с традиционными действующими лицами (масками): хвастун-глупец Буккон, дурак-обжора Макк, старик-простофиля Папп и хитрец-горбун Доссен. Своим происхождением ателлана обязана, очевидно, оскскому городу Ателла (современная Аверса). Сюжеты ателлан в основном были связаны с городской или деревенской жизнью. Не менее популярным являлся мим, пришедший в Рим из греческих колоний Южной Италии в конце III века до н. э. Мим также представлял собой комедию, но ещё более короткую, чем ателлана, и не имевшую традиционных масок, так как актёры (мужчины и женщины) выступали с открытыми лицами. Основную смысловую нагрузку несли танец и жест, смешная жестикуляция и потешные гримасы. По сути, это были сценки из реальной городской жизни, иногда с острым политическим подтекстом, с грубыми и непристойными шутками. В I веке до н. э. в Риме получила распространение пантомима – сценическое представление, содержание которого выражалось только танцами и жестами солиста, без слов, а о ходе действия возвещал хор.

Как и в Греции, в Риме существовали труппы актёров, во главе каждой из которых стоял своего рода «художественный руководитель» – директор, режиссёр и главный актёр в одном лице. Он сам набирал актеров в свою труппу, выплачивал им вознаграждение, наказывал за неповиновение, часто сам обучал новичков актерскому мастерству. Именно с ним договаривались о проведении представлений эдилы, отвечавшие за программу празднеств и оплачивавшие текущие расходы, или же частные лица. За театральный реквизит, костюмы, декорации и всю бутафорию отвечал «помощник режиссёра» – хораг, который вдобавок следил ещё и за своевременным выходом актёров на сцену. Кроме актеров в труппу также входили профессиональные певцы, музыканты, статисты и машинисты сцены.

Женские роли в пьесах играли мужчины; женщины-актрисы, как правило, принимали участие лишь в мимах. Для римского гражданина играть на сцене за деньги было не только позорно, но и чревато потерей гражданских прав, поэтому в актёры в основном шли рабы и чужеземцы. Со временем благодаря своему таланту и щедрости поклонников некоторые актёры-рабы могли выкупиться на свободу и стать вольноотпущенниками.

Римские актёры первоначально выступали на временных деревянных подмостках или во временных же деревянных театрах, которые разбирали по окончании представлений. Театральные представления проводились ежегодно и приурочивались, как правило, к определённым религиозным празднествам в период с апреля по ноябрь. Это были прежде всего Мегалезии – игры в честь Великой матери богов Кибелы (апрель), Флоралии – игры в честь богини Флоры (апрель – май), Аполлинарии – игры в честь Аполлона (июль), Римские игры (сентябрь) и Плебейские игры (ноябрь). Кроме того, театральные представления часто устраивали по случаю празднования триумфа какого-либо полководца, победы политика на выборах, похорон знатного лица или освящения общественного здания, например храма. Устроителями представлений могли быть как государственные магистраты, так и частные лица.

Римский сенат очень долгое время противился возведению в городе больших и тем более постоянных театральных зданий, считая, что сценическое искусство развращает нравы граждан. Ситуация изменилась только в середине I века до н. э. Первый большой деревянный театр в Риме был возведён по инициативе Марка Эмилия Скавра в 58 году до н. э., а уже в 55-м был торжественно освящён и открыт первый каменный театр, сооружённый по приказу Гнея Помпея Магна и вмещавший около сорока тысяч зрителей. Образцом для него стал театр греческого города Митилены на острове Лесбос[188]. Вероятно, Катулл охотно посещал оба этих театра. Например, в стихотворении 55+58b, посвящённом поискам некоего Камерия, поэт как раз упоминает «гульбище Магна» (ст. 6), то есть место для прогулок рядом с театром Помпея Магна.

В отличие от греческого римский театр обычно располагался не на склоне холма, а на ровной поверхности. Места для зрителей занимали только половину «круга», при этом часть из них выделялась для всаднического сословия. Скена (здание для переодевания актёров и хранения реквизита, стоявшее позади орхестры) была отделана с большим искусством и роскошью, богато украшена колоннами и барельефами. Орхестра (круглая площадка для выступлений хора, находящаяся между скамьями зрителей и скеной) была полукруглой и меньше по размеру; часть её занимали особые места для сенаторов. Хор, актёры, танцоры и музыканты все вместе выступали на проскении (специальной площадке перед скеной). Характерной особенностью римского театра был занавес, который поднимался из особой щели в полу в антрактах и по окончании представления. Нередко театр оснащался специальными машинами, например имитирующими раскаты грома, удары молний и т. п. От палящего солнца или дождя зрителей защищал специальный тент или постоянная кровля.

Важным местом досуга и отдыха римлян были городские бани. Они получили широкое распространение в Риме еще во II веке до н. э. С каждым столетием они становились всё роскошнее и роскошнее. Философ Сенека писал: «Любой сочтёт себя убогим бедняком, если стены вокруг не блистают большими драгоценными кругами, если александрийский мрамор не оттеняет нумидийские наборные плиты, если их не покрывает сплошь тщательно положенный и пёстрый, как роспись, воск, если кровля не из стекла, если фасийский камень, прежде – редкое украшение в каком-нибудь храме, не обрамляет бассейнов, в которые мы погружаем похудевшее от обильного пота тело, если вода льётся не из серебряных кранов. Но до сих пор я говорил о трубах для плебеев, – а что, если я возьму бани вольноотпущенников? Сколько там изваяний, сколько колонн, ничего не поддерживающих и поставленных для украшения, чтобы дороже стоило! Сколько ступеней, по которым с шумом сбегает вода. Мы до того дошли в расточительстве, что не желаем ступать иначе как по самоцветам. <…> А теперь называют тараканьей дырою ту баню, которая устроена не так, чтобы солнце целый день проникало в широченные окна, не так, чтобы в ней можно было мыться и загорать сразу, чтобы из ванны открывался вид на поля и море. И вот те бани, на посвященье которых сбегалась восхищённая толпа, переходят в число устарелых, едва только роскошь, желая самоё себя перещеголять, придумает чего-нибудь новое. А прежде бань было мало, и ничем их не украшали: да и зачем было украшать грошовое заведенье, придуманное для пользы, а не для удовольствия? В них не подливали всё время воду, не бежали свежие струи, как будто из горячего источника; и не так было важно, прозрачна ли вода, в которой смывали грязь»[189].

Как правило, римляне посещали бани около двух часов дня, незадолго до обеда, уже закончив все свои насущные дела. Богачи приходили туда в сопровождении своих многочисленных рабов, которые не только раздевали своих господ и сторожили одежду, но и помогали им мыться. Бедняки же обслуживали себя сами и иной раз испытывали неудобства. Известно также, что состоятельные люди довольно часто предпочитали сооружать в своих особняках небольшие бани для личного пользования. Это было удобно и практично, а также позволяло избежать нежелательных контактов с римской чернью.

Посетители бани раздевались в специально предназначенном для этого помещении – аподитерии (apodyterium), затем шли в натопленный тепидарий (tepidarium) – своеобразную сухую парилку, где прогревали тело и давали ему вспотеть, подготавливая его таким образом к горячим или холодным ваннам. После этого направлялись либо во фригидарий (frigidarium), где находился бассейн с прохладной водой, либо в кальдарий (caldarium) с его горячими ваннами.

В банях обычно работали массажисты и цирюльники, предлагавшие свои услуги платёжеспособным посетителям, а также торговцы сладостями и прочей снедью. Рядом с общественными банями нередко размещались палестры, а также залы для бесед и отдыха. Здесь занимались гимнастикой, чтобы размяться и пропотеть перед мытьём, играли в мяч, заводили полезные знакомства, читали книги или слушали поэтов. Ежедневное омовение в банях имело очень важное гигиеническое значение, поскольку одевались римляне в шерстяную одежду и в жарком южном климате под палящим солнцем постоянно обливались потом. Закрывались бани обычно с заходом солнца.

Описание своеобразной атмосферы, царившей в банях, сохранилось в одном из писем Сенеки: «Сейчас вокруг меня со всех сторон – многоголосый крик: ведь я живу над самой баней. Вот и вообрази себе всё разнообразие звуков, из-за которых можно возненавидеть собственные уши. Когда силачи упражняются, выбрасывая вверх отягощённые свинцом руки, когда они трудятся или делают вид, будто трудятся, я слышу их стоны; когда они задержат дыханье, выдохи их пронзительны, как свист; попадётся бездельник, довольный самым простым умащением, – я слышу удары ладоней по спине, и звук меняется смотря по тому, бьют ли плашмя или полой ладонью. А если появятся игроки в мяч и начнут считать броски – тут уж всё кончено. Прибавь к этому и перебранку, и ловлю вора, и тех, кому нравится звук собственного голоса в бане. Прибавь и тех, кто с оглушительным плеском плюхается в бассейн. А кроме тех, чей голос, по крайней мере, звучит естественно, вспомни про выщипывателя волос, который, чтобы его заметили, извлекает из гортани особенно пронзительный визг и умолкает, только когда выщипывает кому-нибудь подмышки, заставляя другого кричать за себя. К тому же есть ещё и пирожники, и колбасники, и торговцы сладостями и всякими кушаньями, каждый на свой лад выкликающие товар»[190].

Сенека упоминает ловлю вора, что неудивительно. Воровство в римских банях было обычным делом и во времена Катулла. Поэт адресовал одно из своих стихотворений – 33 – как раз банному вору Вибеннию и его сыну. Катулл обвиняет отца в гнусном воровстве, а сына – в позорном разврате, а затем заявляет, что лучше бы им проваливать восвояси, так как все посетители общественных бань уже давно всё о них знают.

На вторую половину дня, на время после прогулки, зрелищ и бани, приходился обед (cena) – главный приём пищи. На него помимо родственников часто приглашались друзья и знакомые хозяина, его клиенты и вольноотпущенники. Начинался обед около трёх-четырёх часов пополудни и занимал почти всю вторую половину дня до заката солнца, а иногда затягивался до самой поздней ночи, то есть длился от трёх-четырёх до семи-восьми часов.

В зажиточных домах обедающие устраивались обычно в специальной столовой (triclinium) и принимали пищу лёжа, расположившись на трёх специальных деревянных или каменных ложах, каждое из которых вмещало по три человека. Ложа, предварительно покрытые специальными матрасами и покрывалами, расставлялись в форме подковы вокруг обеденного стола, уставленного блюдами с едой и кувшинами с вином. Четвёртая сторона стола, таким образом, оставалась открытой, что позволяло рабам беспрепятственно обслуживать гостей и менять блюда. Самым привилегированным считалось среднее ложе, которое предназначалось для почётных гостей, и самым лучшим на нём было правое («консульское») место. Каждое место для гостя на ложе отделялось от соседнего подушками или пуфиками. Гость ложился на своё место наискось, головой к столу, опираясь на левый локоть и возвышающееся изголовье ложа, где также лежала подушка. Если гостей было больше девяти, хозяева ставили новый стол и ещё три ложа вокруг него, и так далее.

Каждому гостю выдавалось специальное полотенце или салфетка, так как ели римляне преимущественно руками. Очень часто приглашённые брали с собой свои салфетки и собирали в них куски лакомых блюд, которые по окончании пиршества уносили домой[191]. Дорогие, расшитые узорами обеденные салфетки привлекали всеобщее внимание, поэтому их часто воровали. Поэт Марциал с большим юмором описывает подобную практику:

Вор на платки Гермоген такой пронырливый, Понтик,

Что даже Масса и тот денег так ловко не крал!

Хоть и за правой гляди, и держи его левую руку,

Всё же платок твой и тут он ухитрится стащить.

Змей так холодных из нор олень извлекает дыханьем,

Так же Ирида в себя воду вбирает дождя.

Раз, когда был поражён Мирин и просили пощады,

Целых четыре платка уворовал Гермоген.

А когда претор платок собирался бросить намелённый,

Преторский этот платок тоже стянул Гермоген.

Как-то никто не принёс платка, опасаясь покражи,

Скатерть тогда со стола уворовал Гермоген.

Если ж и этого нет, тогда и покрышки на ложах,

Да и на ножках столов смело сдерёт Гермоген.

Даже когда и печёт раскаленное солнце арену,

Тянут завесу назад, если вошёл Гермоген;

В страхе спешат моряки паруса убирать поскорее,

Лишь заприметят, что к ним в гавань идёт Гермоген;

И облачённые в лён, носители лысые систров

Все убегают, когда в храме стоит Гермоген.

Хоть на обед Гермоген платка никогда не захватит,

Но, отобедав, идёт вечно с платком Гермоген[192].

Катулл в стихотворениях 12 и 25 яростно обличает подобных воришек – Азиния и Талла, укравших у него «сетабский платок», то есть салфетку.

Стихотворение 12 адресовано Азинию Марруцину, старшему брату знаменитого Гая Азиния Поллиона (76 до н. э. – 5 н. э.), консула 40 года до н. э. и покровителя поэта Вергилия. Катулл настоятельно советует Азинию перестать воровать платки (салфетки) у захмелевших гостей на пирушках, поскольку поступать так – глупо и некрасиво. Марруцину это может подтвердить даже его младший брат, с которым поэт поддерживает дружеские отношения: «…Спроси хоть Поллиона, / Брата, он и талант отсыпать рад бы, / Чтоб проделки покрыть твои, – мальчишка / Знает толк в развлеченьях и остротах» (ст. 6–9). Кроме того, Азиний должен немедленно вернуть Катуллу сетабский платок, который у него украл, в противном случае воришка получит в ответ «гендекасиллаб колких триста» (ст. 10), то есть триста разоблачительных стишков. Поэт очень дорожил сетабским платком[193] – памятным подарком, присланным ему из Иберии (Испании) его друзьями Веранием и Фабуллом (ст. 12–17).

Стихотворение 25 обращено к воришке Таллу. Катулл гневно заявляет, что распутный и крайне изнеженный Талл украл у него плащ (паллий), «платок сетабский, пёстрые, узорные вифинки» (ст. 7), и грозит выпороть его плетьми, если всё это не будет возвращено. Узорные вифинки – это, по мнению учёных, какие-то предметы (перстни, ножи, шкатулки, писчие дощечки?), которые Катулл приобрёл во время поездки в Вифинию в 57–56 годах до н. э.

В качестве обеденной посуды римляне применяли большие глубокие блюда, тарелки и сосуды для питья. Богачи предпочитали, чтобы у них на пирах использовалась только самая роскошная посуда, сделанная исключительно из хрусталя, золота или серебра и украшенная драгоценными камнями. Ножи и вилки за столом не употреблялись, так как лёжа пользоваться ими было сложно; жидкие блюда ели ложками, все остальные – руками.

Большое значение придавалось и столовой мебели. Деревянные ложа в триклиниях богатых домов инкрустировались слоновой костью, черепахой, бронзой, серебром и даже золотом. Кроме того, для отделки брали фанеру из редких пород дерева. Популярностью пользовались большие круглые обеденные столы на одной массивной ножке, сделанные из дорогих сортов древесины, со столешницей, выполненной из единого куска дерева.

На званых обедах старались строго соблюдать правила сервировки блюд и тщательно следили за чистотой в столовом помещении. Правила хорошего тона требовали от гостей не дуть на еду, аккуратно брать куски пищи, не сморкаться, не рыгать, не испускать газы. Тем не менее на пирах, которые продолжались длительное время, иногда принимали рвотное, чтобы иметь возможность поглотить огромное количество разнообразной еды.

Прислуживали за столом рабы, которые обносили обедающих хлебом, меняли блюда, наливали вино, разрезали мясо и птицу, раскладывали куски по тарелкам, приносили столики с яствами, уносили грязную посуду и собирали объедки, которые было принято бросать на пол в качестве дара душам умерших предков. Рабы разносили перед обедом и воду для мытья рук. Раб-номенклатор не только представлял гостей, но и рассказывал о каждом блюде. На кухне царили рабы-повара во главе с главным поваром, рабы-кондитеры и рабы-булочники, которые в те времена стоили довольно дорого, и поэтому многие богачи, приобретя специально обученного кулинара, считали своим долгом похвастаться его искусством перед друзьями. Кроме того, каждый гость обычно приводил с собой своего раба, который стоял за ложем, на котором помещался хозяин, и прислуживал ему, подавал салфетку, следил за его сандалиями.

Обед начинался с закуски (gustatio), которая, как правило, включала в себя яйца, разнообразные свежие, варёные и маринованные овощи, грибы, солёную рыбу и варёных моллюсков, иногда пироги и жареную птицу. Затем шли три-четыре перемены основных мясных и рыбных блюд (собственно cena) и, наконец, десерт, состоявший из фруктов и сладостей. Как правило, меню обычного званого обеда состояло как раз из трёх-четырёх перемен блюд, но в богатых домах не ограничивались и шестью-семью переменами.

Вот, например, как описывается в «Сатириконе» Петрония Арбитра званый обед в небольшом южноиталийском провинциальном городке: «Перво-наперво дали поросёнка в колбасном венце, кругом колбаски кровяные и куриные потрошки – превкусно состряпано; а ещё, кажись, бураки да отрубяной хлеб, без всяких там: по мне, куда лучше белого, силу даёт, и по делам пойдёшь – не плачешь. На второе сырная запеканка холодная, а на подливку горячий мёд, политый первеющим испанским вином! Ну, запеканки-то я ни крошки не тронул, зато подливочки хлебнул достаточно! Кругом горох с волчьими бобами, орехов вволю и каждому по яблоку. <…> …было у нас, между прочим, по куску медвежатины… <…> На закуску молодой сыр был и патока, да по устрице каждому, да по куску сычуга, да ливер в формочках, да яйца под шапкой, да репа, да горчица… <…> Да ещё на блюде тминные семечки с приправой разносили, так иные бессовестные туда трижды пригоршни запускали; а уж на окорок и глядеть не хотелось!»[194]

Как правило, меню хозяина с его приятелями и меню клиентов хозяина, присутствовавших на его обеде, резко отличались. Рабы ставили еду отдельно перед каждым гостем, и еда эта часто была разной. Даже знаменитый оратор Цицерон грешил этим, разделяя своих гостей на «важных» и «не важных», и угощал их в соответствии со статусом[195]. Многие римские поэты в своих произведениях сурово осуждали этот обычай. Например, Марциал так с негодованием обращается к жадному богачу Понтику:

Если обедом меня, не подачкой, как прежде, прельщаешь,

Что ж не такой же обед мне подают, как тебе?

Устриц себе ты берёшь, упитанных в водах Лукрина,

Я же ракушки сосу, рот обрезая себе;

Ты шампиньоны жуёшь, а я свинухом угощаюсь,

С камбалой возишься ты, я же лещами давлюсь;

Ты набиваешь живот золотистого голубя гузкой,

Мне же сороку на стол, сдохшую в клетке, кладут.

Что ж это? Вместе с тобой без тебя я обедаю, Понтик?

Вместо подачки – обед? Пусть! Но такой же, как твой[196].

Ему вторит и сатирик Ювенал, описывая званый обед у жадного патрона:

Глянь, какой длинный лангуст растянулся на блюде всей грудью!

Это несут «самому». Какой спаржей он всюду обложен!

Хвост-то каков у него! Презирает он всех приглашённых

При появленье своём на руках долговязого служки.

Ставят тебе – похоронный обед: на крошечном блюде

Маленький рак, а приправа к нему – яйца половинка.

«Сам»-то рыбу польёт венафранским маслом, тебе же,

Жалкому, что подадут? Лишь бледный стебель капустный

С вонью лампадной: для вас, мол, годится и масло, какое

К Риму везёт востроносый челнок камышовый миципсов,

Из-за которого здесь не моются с Боккаром в бане:

Тот, кто потрётся им, тот и укуса змеи не боится.

Лишь для хозяина будет барвена из вод корсиканских

Или от тавроменийской скалы: при жадности глоток

Всё уж опустошено, истощилось соседнее море,

Рынок обшарил ближайшие воды густыми сетями

До глубины, и расти не даём мы рыбе тирренской.

В кухню припасы идут из провинции: там добывают

То, что закупит Лена-ловец, а Аврелия сбудет.

Так и Виррону мурену везут преогромную прямо

Из сицилийских пучин: коли Австр не даёт себе воли,

Временно сидя в пещере, и сушит замокшие крылья,

Смелые сети судов не боятся пролива Харибды.

Вам подадут лишь угря (это родственник змеям ползучим)

Или же рыбу из Тибра, всю в пятнах от холода, местных

Жительницу берегов, что жирела в пучине клоаки

И под Субурой самой проникала в подземные стоки[197].

После собственно обеда начиналась попойка (comissatio). Её участники надевали на себя венки (на голову или шею), а также умащались благовониями. Затем выбирали главу попойки, который определял, сколько каждый должен выпить, а также сорт вина и меру его разбавления. Дело в том, что вино, которое подавали за столом, перед употреблением обязательно смешивали в большом сосуде с водой в определённой пропорции. Отвечали за этот процесс специальные молодые рабы-виночерпии. Бывали случаи, когда употреблялось и неразбавленное, «чистое» вино, что приводило к быстрому опьянению. Катулл, охотно посещавший дружеские пирушки и званые обеды и, соответственно, участвовавший в попойках, описывает эту практику в стихотворении 27 – одном из самых известных своих произведений. Поэт просит мальчика-виночерпия налить в чаши горького (то есть не разбавленного водой) старого фалернского вина, поскольку так велела распорядительница попойки Постумия, «пьяных гроздьев сама пьяней налившись» (ст. 4)[198]. Катулл шутливо прогоняет чистую воду – «вина погибель» и ратует за «несмешанный сок Фиониана» (то есть бога Вакха). Великий русский поэт А. С. Пушкин так перевёл это стихотворение:

Пьяной горечью Фалерна

Чашу мне наполни, мальчик!

Так Постумия велела,

Председательница оргий.

Вы же, воды, прочь теките

И струёй, вину враждебной,

Строгих постников поите:

Чистый нам любезен Бахус[199].

Иногда смешивали разные вина, например фалернское с хиосским. Участники попойки произносили многочисленные тосты, пили за здоровье друг друга и за здоровье отсутствующих. Со временем, правда, эти попойки превратились в непристойные оргии, на которые приглашались женщины лёгкого поведения.

Главным во время обеда была всё же не столько еда, сколько приятная беседа. Ведь обед был временем отдыха после напряжённого трудового дня и житейских забот. Возлежавшие на ложах гости обменивались свежими новостями, шутками, поучительными историями, декламировали стихи, рассуждали о политике и философии, играли в кости и т. д. Довольно часто хозяин, чтобы развлечь гостей, приглашал чтецов, комедиантов, мимов, певцов, музыкантов, танцоров и танцовщиц, акробатов или фокусников.

Чем же угощались римляне на званых обедах? Прежде всего это были всевозможные мясные блюда, для приготовления которых использовалась кабанина, свинина, козлятина, баранина, зайчатина; намного реже – телятина и говядина. Среди птиц, употреблявшихся в пищу, следует назвать кур, цыплят, гусей, голубей, а также цесарок, рябчиков, павлинов, аистов, журавлей, дроздов, чёрных дроздов и белых куропаток. Известно также, что популярностью пользовались каплуны, утки, пулярки, фазаны, иволги, горлицы, винноягодники и даже соловьи. Не забывали и о яйцах.

Благодаря близости моря римляне потребляли большое количество рыбы и морепродуктов. Из рыб предпочитали угря, мурену, осетра, тунца, камбалу, кефаль, форель, барвену (иначе краснобородка, мулл, барабулька), морского карася, морского окуня, сардину, скара, лаврака, зубатку, скумбрию, треску. Нередко рыбу выращивали в специальных садках или бассейнах. Из морепродуктов на обеденных столах присутствовали устрицы, мидии, морской гребешок, морские ежи, морские жёлуди, кальмары, каракатицы, осьминоги, креветки, раки, лангусты и омары. Охотно употребляли римляне и сухопутных улиток, которых специально разводили и откармливали.

Конечно, нельзя не упомянуть и знаменитый гарум – соус, который приготовлялся из разных сортов рыбы и стоил баснословно дорого. Для его приготовления обычно использовали мелкую рыбу, которую густо засаливали в специальных ваннах или чанах и оставляли под палящими лучами солнца на два-три месяца, периодически тщательно перемешивая деревянными лопатками. Когда рыба превращалась в единую массу, в ванну опускали специальную корзину частого плетения, в которую набиралась густая рыбная жидкость – гарум. Для самых дорогих его сортов использовали различные сочетания редких видов рыб.

Мясо животных, птицу и рыбу готовили по-разному: варили, жарили, запекали, тушили, коптили, сушили, солили и мариновали. Почти всегда при готовке римляне использовали значительное количество приправ и пряных трав. Среди самых известных назовём перец, сельдерей, любисток, тмин, кориандр, укроп, петрушку, горчицу, пастернак, фенхель, мальву, мяту, руту, портулак, тимьян, майоран, мангольд, бузину, ягоды мирта и можжевельника. Самой дорогой приправой считался высушенный млечный сок, получаемый из сильфия (лазерпиция) – редкого растения, произраставшего в Северной Африке, в Киренаике. Катулл упоминает о нём в стихотворении 7: «Под Киреною, сильфием поросшей…» (ст. 4). Сильфий очень высоко ценился в Риме, но из-за неправильного культивирования и хищнического сбора вымер и исчез со столов римлян уже в I веке н. э. Последнее растение было подано на стол императора Нерона уже как диковинка.

Безусловно, нельзя представить римскую кухню также без оливкового масла и маслин. Пригородные поместья обеспечивали огромный выбор овощей на римских рынках: лук репчатый, лук-порей, чеснок, капуста, спаржа, салат-латук, кресс-салат, щавель, репа, редька, свекла, морковь, огурцы, горох, бобы, чечевица, люпин, нут и т. п. Лакомством считались грибы: трюфели, шампиньоны, белые, цезарские грибы.

Из фруктов, известных римлянам, назовём яблоки, груши, сливы, вишню, виноград, айву, шелковицу, гранаты, смоквы, финики, цитроны, абрикосы. На десерт ещё подавали арбузы и дыни, мёд в сотах, различные орехи (миндаль, фундук, лесные орехи, грецкий орех), каштаны. Пекари выпекали хлеб разных сортов, а кондитеры готовили всевозможные пироги, пирожные и печенье, для чего использовали специальные фигурные формы в виде различных животных, птиц, рыб, венков, кренделей и проч. Начинкой для пирогов и пирожных чаще всего служили мёд, а также сыр, творог, миндаль, различные сухофрукты. Присутствовали на столе и молочные продукты – молоко, творог, сыр овечий и козий.

Важной составляющей рациона было вино, без которого в Риме вообще было немыслимо сесть за стол. Вина были самых разных сортов, белые и красные, но исключительно сухие, крепостью не более 14–16 градусов. Для улучшения вкуса в вино могли добавлять лепестки фиалок и роз, листья алоэ, мирта, лавра, полыни, веточки можжевельника и даже некоторые восточные благовония. Весьма ценилось старое выдержанное вино, особенно цекубское или фалернское. Катулл, судя по стихотворению 27, предпочитал последнее. Популярностью пользовался мульс (mulsum) – свежий виноградный сок, смешанный с мёдом и водой и настоянный в тёплом месте; иногда вместо сока использовали старое вино.

В древней Италии производилось большое количество разнообразных сортов вина. Самыми дорогими были белое цекубское и фалернское. Неплохими считались также сетинское, альбанское, суррентское, массикское, статанское, каленское, фунданское, велитернское, ретийское и другие[200]. К самым дешёвым винам относились сабинское, вейентанское и ватиканское. Последнее Марциал, например, вообще называет «отравой»[201] и советует завистнику: «Пей ватиканское ты, если уксус находишь приятным»[202]. Несмотря на повсеместное потребление вина, пьянство в римском обществе всячески порицалось[203].

Устраивая роскошные обеды, римские богачи старались поразить гостей обилием яств, сложностью приготовленных блюд и мастерством своих поваров. Однако подобные застолья, где царили чревоугодие и неумеренность в еде, многие римляне справедливо осуждали. В противовес роскошным застольям богачей римская творческая интеллигенция предпочитала скромные и короткие обеды, на которые приглашались только ближайшие друзья и домочадцы, а меню отличалось простотой и непритязательностью[204]. Смысл такого обеда заключался не столько в утолении голода, сколько в приятной беседе на философские или литературные темы, в декламации стихов и прозаических произведений.

Катулл упоминает скромные пирушки, которые он устраивал со своими ближайшими друзьями, в двух своих произведениях. Так, в стихотворении 13 поэт радушно приглашает своего друга Фабулла на званый обед, но с условием, чтобы тот принёс с собой как можно больше наилучшей еды, да ещё захватил бы вина, хорошенькую девицу и солёных шуток вдобавок. В благодарность Катулл, у которого «весь кошель затянуло паутиной» (ст. 8), не только сулит Фабуллу своё расположение, но и обещает подарить настолько ароматную мазь, что, понюхав её, друг сам захочет целиком превратиться в нос. В стихотворении 50 поэт с ностальгией вспоминает, как на досуге он вместе со своим другом Кальвом забавлялся сочинением различных стихотворений за кувшином вина (ст. 1–6). Впрочем, иногда Катулла приглашали на необыкновенно роскошные званые обеды. Известно, что однажды он побывал на пиру у Публия Сестия, народного трибуна 57 года до н. э. В стихотворении 44 поэт так пишет об этом: «На днях объелся я роскошных блюд всяких / У Сестия…» (ст. 8–9).

К вечеру званый обед обычно заканчивался (иногда, правда, он мог длиться и всю ночь). Поблагодарив радушного хозяина, гости вместе со своими рабами расходились по домам.

В каком районе Рима проживал Катулл? В инсуле (доходном доме) он обитал или в собственном особняке? К сожалению, на эти вопросы нет ответов. Впрочем, многие учёные считают, что первые годы жизни в столице Катулл снимал квартиру в инсуле, затем приобрёл собственный дом, а потом уже и загородную Тибурскую виллу. Впрочем, эту виллу мог купить ему его отец.

Так или иначе, но поэт рассматривал Рим в качестве своего основного места проживания, о чём он и пишет в стихотворении 68: «Я ведь в Риме живу, там настоящий мой дом, / Там постоянный очаг, там вся моя жизнь протекает…» (ст. 34–35). Известно, что в Риме Катулл собрал довольно большую библиотеку, о чём он косвенно упоминает в том же стихотворении: «Из упаковок (то есть футляров для свитков. – М. Б.) своих взял я с собой лишь одну…» (ст. 36).

Большинство жителей Рима обитали в многоэтажных доходных домах – инсулах (insula), квартиры в которых сдавались внаём. Лишь только очень богатые люди могли позволить себе жить в особняках или дворцах, надёжно защищённых от городского шума. Первые инсулы появились в Риме еще в IV веке до н. э., а в III веке до н. э. они стали настолько распространены, что уже не вызывали любопытства. В I веке до н. э. высота римских инсул стала превышать все мыслимые размеры. Впоследствии императору Августу даже пришлось издать закон, согласно которому запрещалось строить многоэтажные дома выше 20 метров[205]. Основной причиной роста инсул в высоту была серьёзная перенаселённость города. Как писал архитектор Витрувий, «при настоящей же значительности Рима и бесконечном количестве граждан имеется необходимость в бесчисленных жилых помещениях. Поэтому, раз одноэтажные постройки не в состоянии вместить такое множество жителей Рима, пришлось тем самым прибегнуть к помощи увеличения высоты зданий»[206]. По мнению учёных, росту инсул, помимо постоянного увеличения римского населения в силу политико-экономических причин, способствовало также полное отсутствие пассажирского транспорта, лишавшее многочисленных ремесленников, торговцев и прочих жителей Рима возможности проживать в пригороде и быстро перемещаться внутри города. Кроме того, поскольку городская земля была весьма дорога, будущий домовладелец стремился приобрести земельный участок подешевле и выстроить на нем инсулу повыше.

Фасады почти у всех инсул были одинаковыми, то есть не имели особых украшений. В инсулах, как правило, было три, четыре или пять этажей. На каждый этаж с улицы вела своя лестница; окна инсулы обычно смотрели и во двор, и на улицу; на этажах иногда устраивались лоджии или балкончики, украшавшиеся растениями в горшках. На первом, самом привилегированном этаже селились зажиточные люди или размещались торговые лавки, а на остальных этажах находились съёмные квартиры. Количество комнат в квартирах варьировалось, поскольку инсулы по величине и плану отличались друг от друга и предназначались для различных слоёв населения. Были инсулы для бедняков с одно- или двухкомнатными квартирами, а были и для относительно состоятельных людей с многокомнатными квартирами. В больших квартирах обычно имелись «парадная» комната, со стенами, покрытыми росписью, где хозяин принимал гостей, а также кухня, где рабы готовили еду. При этом особого помещения для рабов даже в больших квартирах, очевидно, не предусматривалось, и они устраивались где придётся: в уголке на кухне, в коридоре и т. п.[207]

Жильцы инсул постоянно испытывали бытовые неудобства и даже рисковали жизнью. Например, инсулы часто обваливались по причине непрочности стен и фундаментов, при возведении которых домовладельцы экономили на строительных материалах[208].

Настоящим бедствием для Рима были пожары, и первыми загорались как раз инсулы, при строительстве которых широко применялось дерево (балки перекрытий, полы, стропила, перегородки, лестницы, дверные и оконные переплёты)[209]. Зимой в инсулах было очень холодно, поскольку верхние этажи вообще не отапливались, и согреться там можно было только с помощью переносных жаровен, на которых ещё и разогревали пищу. В итоге искры и горячие угли от таких жаровен часто становились причиной пожаров. Потушить начавшийся пожар в инсуле было очень сложно, поскольку отсутствовал водопровод. Если во двор или на первый этаж инсулы некоторые хозяева ещё могли провести воду, то на верхние этажи её приходилось таскать со двора, из ближайшего колодца или фонтана[210].

Канализации в римских инсулах тоже не было, и жильцы были вынуждены пользоваться соседней выгребной ямой, навозной кучей или ближайшей общественной уборной. Однако частенько отходы и мусор просто выбрасывали из окон[211]. При дефиците воды, необходимой для влажной уборки, отсутствии канализации и мусоропровода верхние этажи инсул быстро зарастали грязью, становились рассадниками инфекций, обиталищем клопов и тараканов.

Поскольку оконные стёкла были дороги и использовались в инсулах крайне редко, защититься от холода и жары, ветра и ливня можно было, лишь плотно закрыв окна деревянными ставнями. При этом жильцы оказывались в темноте и были вынуждены пользоваться чадившими светильниками, в которые наливали дешёвое масло и вставляли пару фитилей. Неосторожное обращение с ними нередко тоже приводило к пожарам.

Несмотря на всё вышесказанное, квартирная плата в Риме была очень высока из-за большого спроса на жильё[212]. Бедняки могли позволить себе лишь каморки на самых верхних этажах, «под черепицей», или же несколько семей снимали небольшую квартирку в складчину. Обстановка в каморке «под черепицей» была весьма простой: деревянная кровать с тюфяком, набитым сушеными водорослями или сеном, сундучок, столик, пара табуреток, жаровня, немного посуды[213]. Самые бедные довольствовались сырыми подвалами или грязными каморками под лестницами. В случае задержки квартплаты хозяин имел право наложить арест на имущество жильца и вынудить его покинуть квартиру[214].

Важную роль в Риме играли таверны и харчевни, которых в городе было очень много. Жители инсул, а также бедняки и ремесленники часто не имели возможности готовить еду дома и поэтому посещали эти заведения, где могли получить горячую пищу, свежие лепешки, деревенские овощи, солёную рыбешку, дешёвое мясо и подогретое вино, а также обсудить с товарищами различные дела, сыграть в запрещённые азартные игры, послушать нехитрую музыку и понаблюдать за веселыми плясками рабынь-служанок (последние часто оказывали посетителям услуги сексуального характера).

Глава четвертая

Неотерики. Друзья и враги

В Риме Катулл познакомился с молодыми и талантливыми поэтами, на творчество которых сильное влияние оказала эллинистическая поэзия. Впоследствии, уже после смерти Катулла, оратор Цицерон презрительно обозвал этих поэтов «неотериками» (νεώτεροι), то есть «новейшими» поэтами, «новаторами» или «модернистами»[215], а также «подголосками Евфориона» (cantores Euphorionis)[216] – видного эллинистического поэта III века до н. э., автора учёных мифологических поэм в стиле Каллимаха. Цицерону не нравились неотерики, поскольку он видел в их творчестве лишь слепое подражание эллинистическим поэтам и искажение родного языка. По словам философа Сенеки, Цицерон как-то заявил, «что даже если бы ему удвоили срок жизни, у него не было бы времени читать лириков»[217]. Тем не менее термин «неотерики» прижился и до сих пор используется в современном литературоведении.

Школа поэтов-неотериков сформировалась в Риме примерно во второй четверти I века до н. э. Её основателем считается поэт и грамматик Публий Валерий Катон. К школе неотериков принадлежали Гай Лициний Кальв, Гай Гельвий Цинна, Марк Фурий Бибакул, Квинт Корнифиций, Гай Меммий, Тицида[218] и некоторые другие поэты. Неотерики в основном были провинциалами, выходцами из городов-муниципиев, получившими права римского гражданства. Более того, многие из них являлись земляками Катулла, жителями Цизальпинской Галии, например Цинна и Фурий Бибакул. Большинство неотериков придерживались республиканских взглядов и поэтому яростно выступали против единовластия триумвиров, безжалостно клеймя Цезаря, Помпея и Красса в своих язвительных эпиграммах.

Неотерики прилежно изучали эллинистическую поэзию и подражали виднейшим александрийским поэтам: Каллимаху, Феокриту, Аполлонию Родосскому и другим. Александрийские поэты были учёными-грамматиками, знатоками мифологии, истории и географии. Они разрабатывали новые виды поэзии, писали небольшие поэмы и любовные стихотворения. Их произведения были перегружены «учёностью», то есть редкими мифами и преданиями, поэтому впоследствии приходилось писать к ним специальные комментарии. Кроме того, их сочинения были всегда тщательно отделаны – стилистически и метрически.

Самым известным и значительным эллинистическим поэтом по праву считается Каллимах (310–240). Он родился в Кирене (Северная Африка) в прославленной аристократической семье, затем переехал в Александрию и занялся педагогикой. Впоследствии египетский царь Птолемей II Филадельф пригласил Каллимаха к своему двору и назначил его библиографом Александрийской библиотеки, поручив ему каталогизацию её фондов. Результатом этой работы Каллимаха стали так называемые «Таблицы» – подробный каталог писателей библиотеки, насчитывавший 120 книг. Однако Каллимах не ограничивался только библиотечной работой. Он много писал, и, судя по сохранившимся заголовкам его произведений, круг интересов этого учёного был поистине поразителен. Прославился же Каллимах прежде всего как поэт, создатель поэзии малых форм. Сохранилось шесть его гимнов в честь богов, 64 эпиграммы и множество отрывков из различных произведений. Известно также, что он был автором несохранившегося стихотворного сборника под названием «Ямбы», а также эпиллия «Гекала», поэтической инвективы «Ибис» и многих других стихотворных произведений. Вершиной творчества Каллимаха считается не дошедший до нас сборник элегий в четырёх книгах под названием «Причины», включавший всевозможные редкие мифы, предания и легенды, раскрывающие происхождение различных праздников, обрядов и т. п. В этот сборник входила элегия «Коса Береники», которую через двести лет перевёл на латинский язык Катулл (стихотворение 66).

Не менее прославленным александрийским поэтом был Феокрит (310–260). Он родился и вырос в городе Сиракузы на острове Сицилия, рано начал сочинять стихи, но, не найдя признания на родине, отправился на остров Кос, а затем перебрался в Александрию Египетскую, ко двору царя Птолемея II. Феокрит считается создателем нового литературного жанра – пастушеской песни (буколики), персонажами которой являются простые крестьяне, пастухи, рыбаки или бедные горожане. Поэт оставил после себя 30 крупных стихотворений («идиллий»), из которых, правда, лишь 12 относятся к буколическому жанру, а также 26 эпиграмм. Основным источником его творчества послужили местный сицилийский фольклор и пастушеские песни Южной Италии, откуда поэт и почерпнул весьма интересный материал для своих «идиллий». В Риме произведения Феокрита стали известны только в начале I века до н. э. и сразу же стали пользоваться большой популярностью.

Александрийский поэт и грамматик Аполлоний Родосский (295–215) родился в Александрии, но долгое время жил на острове Родос, поэтому и получил прозвище «Родосский». Он был выдающимся поэтом своего времени, плодотворно занимался филологическими исследованиями и одно время даже заведовал Александрийской библиотекой. Сохранилась его большая поэма в четырёх книгах под названием «Аргонавтика», повествующая о походе аргонавтов в Колхиду за золотым руном. Аполлоний Родосский сочинял также небольшие стихотворения, эпиграммы, поэмы об основании городов, писал прозаические труды, но все они не дошли до нашего времени.

Ещё одним эллинистическим поэтом, которому подражали римские неотерики, был Евфорион (276–200). Он родился в городе Халкида на острове Эвбея, получил блестящее образование в Афинах. В поисках высокого покровителя он перебрался в Сирию, ко двору царя Антиоха III Великого. Владыка державы Селевкидов желал превратить Антиохию-на-Оронте в мировой культурный центр, соперничающий с Александрией. Вероятно, именно поэтому он охотно назначил уже прославившегося своими талантами Евфориона руководителем центральной библиотеки Антиохии и фактически главным государственным идеологом. От сочинений Евфориона до нас дошли только разрозненные фрагменты. Известно, что он сочинял не только поэмы (эпиллии), элегии и эпиграммы, но также был автором ряда прозаических произведений. Римляне считали Евфориона тёмным и трудным для понимания поэтом, поскольку в своих трудах он часто использовал вышедшие из употребления слова, малопонятные термины, игру слов, повторы и т. п. Тем не менее римские неотерики восхищались его произведениями, довольно часто цитировали и комментировали их.

В своём творчестве неотерики, как и александрийские поэты, отдавали предпочтение любовной лирике, малым стихотворным жанрам – эпиллию, элегии, эпиграмме. Кроме того, большое внимание они уделяли личным переживаниям человека, любовной страсти и повседневной жизни, а также редким историческим и мифологическим («учёным») сюжетам. Свои небольшие произведения неотерики тоже всегда тщательно отделывали, стремясь добиться изысканности, остроумия и изящества. Отвергая каноны старой римской поэзии, они пытались её реформировать, избавить от архаизмов, грубости и однообразия и таким образом поднять на совершенно новый уровень. Всё это было близко Катуллу, и он быстро подружился с неотериками, стал часто посещать их неформальные кружки и со временем сам превратился в одного из ведущих поэтов-неотериков.

Как уже говорилось выше, основателем и идейным главой школы неотериков был Публий Валерий Катон (около 95—?). Родился он в Цизальпинской Галлии; в правление Суллы лишился отцовского наследства и перебрался в Рим, где занялся поэзией и грамматикой, собрал вокруг себя многих молодых перспективных поэтов, обсуждал и комментировал их стихотворения. По словам Светония, «он учил многих и знатных лиц и считался искуснейшим наставником, особенно для тех, кто имел склонность к поэзии»[219]. В связи с этим его современник, известный неотерик Фурий Бибакул так отозвался о нём: «Лишь грамматик Катон, сирена римлян, / И читает, и создаёт поэтов»[220].

Известно, что Катон писал комментарии к произведениям древних греческих и римских поэтов, а также занимался подготовкой нового издания сатир популярного римского поэта Луцилия (180–102). Спустя десятилетия знаменитый поэт Гораций, негативно относившийся к творчеству этого сатирика, написал:

Сколько, Луцилий, в тебе недостатков, – готов доказать я,

Даже Катона в свидетели взяв, – ведь Катон, твой поклонник,

Сам принуждён у тебя исправлять неудачные строки.

Тонко работает он – понятно, что вкус его лучше,

Чем у иного, в которого смолоду палкой и плёткой

Вбили готовность прийти во всеоружье науки,

Чтобы престиж поддержать писателей древних, на коих

Мы, молодые, глядим свысока…[221]

Кроме того, в древности было известно несколько поэтических произведений Катона. Например, эротическая поэма «Лидия», в которой воспевалась возлюбленная поэта, и эпиллий «Диктинна» (или «Диана»), повествующий о роковой любви критского царя Миноса к нимфе Бритомартис, которая от отчаяния бросилась со скалы в море и была выловлена рыбацкой сетью («Диктинна» – «попавшая в сеть»). Свою биографию Катон изложил в книге с характерным названием – «Негодование»[222].

О нелёгкой жизни Катона сообщает биограф Светоний: «Кроме грамматических сочинений он писал также поэмы, из которых особенно славятся “Лидия” и “Диана”. “Лидию” упоминает Тицида: “Кто понимает, для тех ‘Лидия’ – ценная вещь!” “Диану” – Цинна: “Пусть же в долгих веках живёт ‘Диктинна’ Катона!” Прожил он до глубокой старости, но в великой бедности, почти в нищете, и ютился в убогой хижине, после того как уступил свою тускуланскую виллу кредиторам, о чём пишет Бибакул:

Кто увидит у нашего Катона

Домик, крытый раскрашенной дранкой,

С парой грядок под стражею Приапа, —

Подивится, какой такой наукой

Он дошёл до великого уменья

Полуфунтом муки, да кочерыжкой,

Да двумя виноградными гроздьями

Пропитаться до старости глубокой.

И потом:

Друг мой Галл, а Катоново именье

Всё с торгов распродал заимодавец!

Удивительно, как такой наставник,

Знаменитый грамматик, стихотворец,

Находивший решенья всех вопросов,

Не нашёл поручителя себе же, —

То-то ум Зенодота, дух Кратета!»[223]

Катулл, возможно, был одним из учеников Катона. Он адресовал учителю шутливое стихотворение 56, в котором с юмором рассказывает ему, как однажды случайно застал занимавшихся любовью молодых людей и подшутил над ними. Первые строки этого произведения являются подражанием начальным строкам стихотворения древнегреческого поэта Архилоха (Fr. 107 d).

Надо сказать, что, оказавшись в столице, Катулл сразу же окунулся в шумную и весёлую жизнь римской золотой молодёжи. Значительную часть свободного времени поэт проводил в кругу близких друзей-поэтов и по вечерам вместе с ними охотно участвовал во всевозможных кутежах, пирушках, попойках, чтениях стихов, спорах о поэзии и т. п.

Катулл был молод и поэтому отчаянно ценил дружбу. У древних римлян понятие «дружба» имело политический характер, и поэтому целью дружбы было прежде всего благо государства. Однако у Катулла дружба – это влечение сердца, душевная склонность, похожая на любовь и не имеющая ничего общего с политикой. Сердечное общение с близкими друзьями наполняло его жизнь смыслом, давало выход его духовной активности. Катулл охотно разделял интересы своих друзей, остро переживал их неудачи, восторженно приветствовал их успехи. В минуты горьких разочарований и редких удач он искал сострадания и сердечности именно у своих друзей, изливал им свои чувства, открывал свою душу и делился самым сокровенным[224]. Того же ждал он в ответ и от друзей. Собственно, поэтому тема дружбы занимает в поэзии Катулла одно из важнейших мест. Многие стихотворения поэта обращены к друзьям или к врагам, некогда бывшим его друзьями. Последних, как правило, он горько корит за предательство[225]. Ведь дружба для Катулла – это ещё и священный долг, нарушение которого является тягчайшим преступлением. Человек, согласно представлениям поэта, всегда должен рассчитывать на верность, поддержку и защиту друга.

Самым близким и преданным другом Катулла был оратор и поэт-неотерик Гай Лициний (Макр) Кальв (82–47). Родился он 28 мая 82 года до н. э. в Риме; принадлежал к старинному роду Лициниев и в юности получил блестящее образование. Умер ещё молодым, вероятно около 47 года до н. э. Жил в доме близ римского форума, над Колечниковой лестницей[226]. Внешностью Кальв (Calvus, лат. «Лысый») не блистал: небольшого роста, довольно упитанный. Чтобы сбросить вес, приучить своё слабое тело к нагрузкам и сохранить силы для умственных занятий, он носил на теле специальные свинцовые пластины. Характер у него был взрывной, горячий и вспыльчивый[227].

Отцом Кальва был Гай Лициний Макр (108–66), народный трибун 73 года и претор 68 года, несправедливо осужденный в 66 году до н. э. за вымогательство[228]. Причём на суде по его делу председательствовал сам Цицерон. Историк Валерий Максим пишет, что с «…готовностью к смерти Гай Лициний Макр, бывший претор, отец Кальва, обвиняемый в вымогательстве, поднялся на галерею, пока подсчитывались голоса. Действительно, когда он увидел, как Марк Цицерон, который вёл этот судебный процесс, снимает претексту, то отправил к нему сообщить о себе, что умер обвиняемым, но не осуждённым, а потому его имущество нельзя назначить к продаже с аукциона. Тотчас заткнув себе рот и горло платком, который случайно оказался в руке, он прервал дыхание и упредил смертью наказание. Узнав о происшедшем, Цицерон не стал оглашать никакого решения по его поводу. Так, благодаря необычному способу смерти отца оратор блистательного дарования (то есть Кальв. – М. Б.) был спасён и от бедности, и от упрёка в обвинительном приговоре члену семьи»[229].

По свидетельству Цицерона, Гай Лициний Макр, как и его сын Кальв, был известным оратором: «Гаю Макру всю жизнь недоставало настоящего авторитета, хотя адвокатом он был едва ли не самым старательным. Если бы его образ жизни, нрав и даже облик не подрывали уважения к его дарованию, то имя его как адвоката стояло бы гораздо выше. Его язык был не изобилен, но и не скуден; слог – не очень блестящ, но и не совершенно груб; а голос, телодвижения и всё исполнение чужды всякого изящества. Зато он находил и располагал доводы с такой удивительной тщательностью, что вряд ли кто превосходил его в этом старании, хоть ты и скажешь, быть может, что это – дело не оратора, а крючкотвора. Он пользовался успехом в уголовных делах, а ещё более видное место занимал в гражданских процессах»[230].

Кроме того, Лициний Макр был известен как историк: он написал «Анналы» в шестнадцати книгах (от основания Рима до войны с Пирром), которыми впоследствии активно пользовались Дионисий Галикарнасский и Тит Ливий[231].

Кальв пошёл по стопам своего отца и тоже прославился как талантливый оратор – сторонник школы аттического стиля красноречия и серьёзный соперник Цицерона. Выступать с речами он начал уже в молодом возрасте[232] и активно участвовал в различных судебных процессах[233]. По сообщению историка Тацита, «…сам Кальв, оставивший после себя, сколько я знаю, двадцать одно ораторское произведение, едва удовлетворяет меня в одной-двух небольших речах. Я вижу, что и все остальные не возражают против моего приговора: ведь кто же теперь читает речи Кальва “Против Азиция” или “Против Друза”? Но всё-таки в руках всех изучающих красноречие находятся его речи, именуемые “Против Ватиния”, и особенно вторая из них; в ней есть и слова, и мысли, всё, чему полагается быть, и она приспособлена ко вкусам судей, так что нетрудно заметить, что и сам Кальв понимал, как добиваться лучшего, и что ему недоставало не стремления выразиться возвышенней и изящнее, а дарования и сил»[234].

Как известно, в 58 году до н. э. Кальв обвинил видного цезарианца Публия Ватиния (95 – после 42), будущего претора 55 года и консула-суффекта 47 года, в противозаконной деятельности, но судебное заседание было сорвано сторонниками последнего. В начале 56 года до н. э. Кальв неудачно выступил на судебном процессе против Публия Азиция, а весной того же года защищал Публия Сестия и вторично попытался обвинить Публия Ватиния[235]. В 54 году до н. э. Кальв выступал в суде против Марка Ливия Друза, а также защищал Гая Катона и Гая Мессия[236]. Однако важнейшим событием 54 года стал для него процесс против Публия Ватиния, хотя подсудимый и был в итоге оправдан, поскольку его защищал сам Цицерон. Тем не менее Кальв выступил настолько блестяще, что Ватиний лишь чудом избежал обвинительного приговора[237].

Лициний Кальв должен был ненавидеть Цицерона, который вёл судебный процесс по делу его отца и являлся косвенным виновником его самоубийства. Вероятно, неприязнь была взаимной, поскольку Цицерон явно не питал симпатии к своему сопернику, хотя и состоял с ним в переписке[238]. Тем не менее после смерти Кальва он с некоторой похвалой отозвался о его ораторских способностях: «Но давайте вернемся к Кальву, как мы собирались. Этот оратор, более образованный и начитанный, чем Курион, имел и стиль более изысканный и заботливо отделанный; владел он им умно и со вкусом, однако был к себе слишком строг, всегда следил за собой, опасаясь малейшей погрешности, и этим сам лишал себя сочности и силы. Поэтому речь его, ослабленная такой чрезмерной щепетильностью, была ясна учёным и внимательным людям, но она не доходила до слушателей и до судей, для которых, собственно, и существует красноречие. – “Слава истинного аттического оратора – вот к чему стремился наш Кальв”, – сказал тогда Брут. – “Отсюда и эта намеренная его скудость выражения”. – “Да, он сам так говорил”, – согласился я. – “Но он и сам заблуждался и других вводил в заблуждение”»[239].

Высоко оценивал Кальва и крупнейший теоретик римского ораторского искусства Квинтилиан: «Есть люди, кои Кальва почитают выше всех наших ораторов, есть, напротив, кои думают, что он излишнею к самому себе строгостью терял настоящую силу и твёрдость. Но слог его был важен, правилен, чист, иногда и стремителен. Он писал в роде аттическом: преждевременная смерть прекратила успехи его, если бы они всегда шли возрастая и от прямого пути не уклоняясь»[240].

Кальв прославился не только как оратор, но и как выдающийся лирический поэт[241]. Античные писатели очень часто упоминают его рядом с Катуллом. Кальв писал лирические стихотворения (элегии), свадебные песни (эпиталамии), малые эпические поэмы (эпиллии), а также эпиграммы на злобу дня, в том числе против Цезаря и Помпея. Например, ему принадлежал эпиллий под названием «Ио», повествующий об аргосской царевне – возлюбленной Юпитера, которую ревнивая богиня Юнона обратила в тёлку. Несколько элегий Кальва были посвящены его жене – красавице Квинтилии, преждевременно умершей и горько оплакиваемой им. В древности были известны и его сентиментальные письма к ней. Кроме того, он сочинил и поэму о пользовании холодной водой («De aquae frigidae usu»), на которую Марциал написал язвительную эпиграмму: «Эта бумага тебе родники называет и реки, / Но ей бы лучше самой в этой поплавать воде»[242]. К сожалению, до нашего времени дошли лишь небольшие фрагменты стихотворений Кальва[243].

Катулл посвятил своему ближайшему другу, который был ему «глаз дороже», четыре стихотворения – 14, 50, 53, 96.

В стихотворении 14 поэт в шутку гневается на Кальва за то, что тот прислал ему в качестве весёлого подарка на зимний праздник Сатурналий сочинения бездарных поэтов: «Если не был бы ты мне глаз дороже, / Кальв мой милый, тебя за твой гостинец / Ненавидел бы я ватиниански» (ст. 1–3). Поэт удивляется, откуда у друга появились столь гадкие книги, и предполагает, что ему их преподнёс грамматик Сулла в знак благодарности за защиту в суде. Под конец Катулл грозится скупить в книжных лавках все сочинения самых ужасных стихоплётов (Цезия, Аквина[244], Суффена) и как ответный подарок отправить Кальву. По мнению учёных, стихотворение написано в 56-м или 54 году до н. э., когда шли процессы против Ватиния, в которых участвовал Кальв.

Следом за стихотворением 14 в рукописи Катулла стоит следующее трёхстишие: «Если вы, над безделками моими / Оказавшись читателями, ваших / Рук презрительно прочь не отведете…» (14b). Вероятно, это фрагмент вступительного или заключительного стихотворения к одному из сборников Катулла, вошедших в состав его посмертного собрания сочинений.

В стихотворении 50 поэт с ностальгией вспоминает, как они вдвоём с Кальвом вчера на досуге долго забавлялись сочинением различных стихотворений, всячески меняя их размеры. Вернувшись домой, Катулл, зажжённый остроумием и «тонкой речью» Кальва, от волнения даже не прикоснулся к еде и не мог уснуть всю ночь. Поэт вспоминал друга и с нетерпением ждал рассвета: «Чтоб с тобой говорить, чтоб быть нам вместе» (ст. 13). Под утро Катулл решил сочинить данное послание, в котором, описав все свои мучения, он просит друга не игнорировать его мольбы. Если же Кальв не будет благосклонен, его может покарать Немесида, шутливо предупреждает поэт.

В стихотворении 96 Катулл пытается утешить убитого горем Кальва, который недавно потерял свою любимую жену Квинтилию.

Особо стоит выделить стихотворение 53, которое описывает смешную сценку, произошедшую во время судебного процесса против Ватиния в 54 году до н. э. Какой-то человек из толпы, восхищённый смелой обличительной речью низкорослого Кальва, в удивлении поднял руки и воскликнул: «Боги великие, красноречивый карапузик!» («di magni, salaputium disertum!», ст. 5).

Кальва и Катулла объединяла не только взаимная симпатия и общность взглядов на поэтическое искусство, но и ненависть к Цезарю и Помпею. Кальв наравне с Катуллом сочинял крайне неприличные эпиграммы на триумвиров, две из которых дошли до нашего времени[245]. Но со временем он решил примириться с Цезарем, и тот благожелательно воспринял его инициативу. По свидетельству Светония, «Гаю Кальву, который, ославив его эпиграммами, стал через друзей искать примирения, он (Цезарь. – М. Б.) добровольно написал первый»[246].

Близким другом Катулла являлся и знаменитый поэт-неотерик Гай Гельвий Цинна (85–44), его земляк, родом из Бриксии, расположенной неподалеку от Вероны. В 57 году до н. э. он вместе с Катуллом отправился в Вифинию в свите нового наместника этой провинции Гая Меммия[247]. Местом службы Цинны стал вифинский город Пруса. Здесь он всё своё свободное время посвящал составлению сборника стихотворений, по-видимому тематически связанных с творчеством известного греческого поэта Арата Солийского (около 315–240), автора знаменитой астрономической поэмы «Явления» («Феномены»). Сохранилась замечательная эпиграмма Цинны, предварявшая этот сборник:

Эти песни в бессонных ночах при лампаде Арата

Сочинены, чтобы знать тайны небесных огней;

Их, как в книжку, вписав на листья подсушенной мальвы,

Я на прусейской ладье вёз в подношенье тебе[248].

Известно также, что в течение целых девяти лет Цинна писал небольшую поэму (эпиллий) «Смирна». В этом произведении, к сожалению не сохранившемся, рассказывалось о преступной любви царевны Смирны к своему отцу Киниру, царю Кипра, и о последующем превращении Смирны в дерево, источающее благовонную смолу – смирну (мирру)[249].

Ознакомившись с этим тщательно отделанным произведением, Катулл пришёл в восторг и написал в честь Цинны стихотворение 95. В нём он искренне радуется, что друг наконец-то опубликовал свою небольшую поэму, над которой прилежно трудился «девять посевов и жатв» (ст. 2)[250]. Поэт уверен, что «Смирна» разойдётся повсюду и прославится в веках, став вечным памятником Цинне. А вот ужасные «Анналы» историка Волюзия и бездарные стишки оратора Гортензия, которые Катулл сравнивает с чересчур многословными трудами древнегреческого стихотворца Антимаха Колофонского (V–IV века до н. э.), без сомнения, очень скоро будут преданы забвению.

«Смирна» получила восторженные отзывы не только Катулла, но и других поэтов-неотериков. Поэма стала очень популярна, но из-за трудности понимания текста, написанного в учёном александрийском стиле, уже при жизни Цинны к «Смирне» стали писать комментарии. Вот что сообщает Светоний о составителе первого такого комментария: «Луций Крассиций из Тарента, вольноотпущенник, имел прозвище Пасикл, но вскоре переименовал себя в Пансу. Сначала он был близок к сцене и помогал мимографам, затем преподавал в школе и, наконец, издав комментарий к “Смирне”, прославился настолько, что об этом писали так:

Только Крассицию Смирна доверить судьбу согласилась:

Прочь, неучёные, прочь – это союз не для вас!

Только Крассиция Смирна своим объявит супругом:

Тайна её красоты ведома только ему»[251].

Кроме «Смирны» и ряда лирических стихотворений Цинне принадлежали также несколько эпиграмм и стихотворное напутствие молодому Азинию Поллиону («Propempticon Pollionis»), собиравшемуся в 56/55 году до н. э. отправиться в путешествие по Греции и Малой Азии[252]. В этом напутствии, которое, вероятно, представляло собой стихотворный путеводитель, поэт смог показать всю свою александрийскую учёность, подробно объясняя значения названий тех или иных географических объектов. Этому Цинна мог научиться у знаменитого греческого поэта Парфения Никейского (I век до н. э.), который был многим обязан его семье. Во время Третьей Митридатовой войны Парфения взяли в плен и в 73 году до н. э. продали в рабство в Риме. Его хозяином, по-видимому, стал отец Цинны, вскоре решивший отпустить талантливого и плодовитого поэта на свободу. Некоторое время Парфений проживал в Неаполе, где учил греческому языку молодого Вергилия[253], а затем, вероятно, вернулся в Рим и примкнул к сообществу поэтов-неотериков. Впоследствии он был дружен с поэтом Корнелием Галлом и посвятил ему сборник мифологических повестей «О любовных страстях»[254].

Кроме стихотворения 95 Катулл адресовал Цинне ещё и стихотворение 113. Но направлено оно против некой распутницы Мециллы (Муциллы), которая, как пишет поэт, в первое консульство Гнея Помпея (70 год до н. э.) имела двух любовников, а во второе его консульство (55 год до н. э.) – уже две тысячи. Под именем Мециллы, как полагают некоторые учёные, скрывается Муция Терция, третья жена Помпея, с которой он развёлся в конце 62 года до н. э., поскольку она изменяла ему с Цезарем[255] и, возможно, с Мамуррой. Любопытно, что Муция была сводной сестрой Квинта Метелла Целера, мужа Лесбии-Клодии – возлюбленной Катулла. Скорее всего, стихотворение носит политический характер и является выпадом против власти триумвиров. Однако не все учёные согласны с такой трактовкой, поскольку это произведение написано много лет спустя после скандального развода, да и Муция к тому времени уже была замужем за Марком Эмилием Скавром.

Цинна лишь на десять лет пережил Катулла. В 44 году до н. э., занимая должность народного трибуна, он был растерзан толпой во время похорон Юлия Цезаря, поскольку его спутали с Корнелием Цинной, одним из участников заговора против диктатора. Вот что пишет об этом событии Плутарх: «Жил в Риме некий Цинна, поэт, не имевший к заговору ни малейшего отношения, напротив – верный друг Цезаря. Ему приснилось, будто Цезарь зовёт его на обед, он отказывается, а тот упорно настаивает и в конце концов берёт его – изумленного и испуганного – за руку и силою ведёт в какое-то обширное и тёмное место. После этого сна его лихорадило всю ночь до рассвета, но утром, когда начался обряд погребения, Цинна постыдился остаться дома и вышел. Толпа между тем уже бушевала, его увидели и, приняв не за того, кем он был на самом деле, но за другого Цинну, который недавно поносил Цезаря на форуме, растерзали в клочья»[256].

К сожалению, от произведений Цинны сохранились лишь небольшие отрывки[257]. Он был довольно знаменит среди современников, что позволило Вергилию в девятой эклоге своих «Буколик» написать:

Знаю, что песни мои недостойны Вария с Цинной —

Право, как гусь гогочу посреди лебединого пенья[258].

Поэт и прозаик Гай Вальгий Руф (I век до н. э.) даже сочинил особую элегию в его честь[259]. Однако спустя столетие слава Цинны стала постепенно блекнуть. Уже поэт-эпиграмматист Марциал (около 40–104) откровенно насмехался над его творчеством[260].

Поэт-неотерик Марк Фурий Бибакул (103—?), уроженец Кремоны[261], тоже, по всей видимости, являлся учеником Валерия Катона и близким другом Катулла. Ему принадлежала большая, не дошедшая до нас поэма «Анналы», повествовавшая о галльских походах Гая Юлия Цезаря, сатира «Ночное бдение», а также несколько десятков едких эпиграмм на злобу дня, в том числе против Цезаря и Августа, составлявших сборник под названием «Шутки»[262]. К сожалению, из всех произведений Бибакула сохранились лишь три эпиграммы, посвящённые главе школы неотериков Катону (см. выше), а также несколько разрозненных строк из поэмы «Анналы», которую впоследствии едко высмеял поэт Гораций:

Сам же вовсю хлопочи, хотя бы от зноя Каникул

Трескались статуи, или хотя бы на зимние Альпы

Фурий, распучивши брюхо, плевал бы седыми снегами![263]

Катулл, находившийся в дружеских отношениях с Фурием Бибакулом, посвятил своему земляку стихотворения 16, 23, 24, 26 и 11 (отчасти).

Стихотворение 16 адресовано одновременно Фурию и Аврелию, приятелям поэта. Катулл обрушивается на них с бранью и угрозами, поскольку они сочли его отъявленным развратником из-за игривого характера некоторых его стихотворений (особенно 48-го). Он гневно заявляет: «Целомудренным быть благочестивый / Сам лишь должен поэт, стихи – нимало» (ст. 5–6). Эта идея Катулла в дальнейшем была подхвачена другими известными римскими писателями[264].

В стихотворении 23 Катулл с юмором пишет, что крайняя бедность Фурия и его семьи имеет множество преимуществ, которые тут же охотно перечисляет. Следовательно, Фурий должен ценить свою бедность и перестать просить в долг сто тысяч сестерциев, без которых он и так абсолютно счастлив. Упоминание о бедности Фурия имеется и в стихотворении 24. Наконец, в стихотворении 26 Катулл вновь говорит об убожестве Фурия, вынужденного заложить за долги свою сельскую виллу, оценённую всего в пятнадцать тысяч двести сестерциев. Впрочем, некоторые учёные, ссылаясь на испорченный текст этого стихотворения, утверждают, что здесь говорится о заложенной вилле вовсе не Фурия, а самого Катулла, который за время жизни в Риме якобы спустил всё своё состояние и влез в долги.

Еще один поэт-неотерик и близкий друг Катулла – это Квинт Корнифиций (79–42/41). Он происходил из богатой всаднической семьи и впоследствии блестяще проявил себя на политическом поприще. Будучи сторонником Гая Юлия Цезаря, занимал высшие государственные и военные должности, считался неплохим оратором, активно переписывался с Цицероном[265]. В юности Корнифиций увлекался поэзией и прозой. Ему принадлежал эпиллий «Главк», а также несколько любовных стихотворений, к сожалению не сохранившихся[266]. Считается также, что он являлся автором большого трактата под названием «Этимологии»[267].

Катулл адресовал молодому Корнифицию стихотворение 38 – одно из самых печальных своих произведений. В нём поэт с тоской обращается к другу и жалуется: «Плохо, небом клянусь, и тяжко стало. / Что ни день, что ни час, всё хуже, хуже» (ст. 2–3). Он сердится, что Корнифиций даже не удосужился утешить его. Какой же он после этого друг? Но всё же Катулл не теряет надежды услышать от Корнифиция несколько утешительных слов, пусть даже они будут «печальнее плачей Симонида». Почему поэту было так плохо? Испытывал ли он душевные или телесные муки? К сожалению, мы об этом, вероятно, уже никогда не узнаем. Впрочем, есть мнение, что Катулл сочинил стихотворение 38 (а также 30 и 52) перед самой смертью, полностью разочаровавшись в любви и дружбе и, возможно, страдая от какой-то мучительной болезни, например туберкулёза. Некоторые учёные, напротив, полагают, что это стихотворение было написано под впечатлением от разрыва с Лесбией-Клодией.

Наконец, следует сказать несколько слов и о Гае Меммии (около 99 – около 48) – известном римском государственном деятеле, народном трибуне 66 года и преторе 58 года до н. э. Этот человек являлся приятелем Катулла, но по своему социальному положению стоял выше поэта и покровительствовал ему. Вращаясь в обществе ведущих римских поэтов, Гай Меммий, вероятно, многим оказывал поддержку, так что великий Тит Лукреций Кар даже посвятил ему свою поэму «О природе вещей»[268].

Несмотря на то что Меммий прежде всего стремился сделать карьеру и добиться высших государственных должностей[269], он был очень хорошо знаком с греческой поэзией, сам с удовольствием сочинял эротические стихи и, судя по всему, принадлежал к кружку поэтов-неотериков. Правда, ни одно из его произведений не сохранилось. Уцелел лишь один фрагмент: «В блеске Фортуна своём да не сходит с крутого уклона…»[270] Очевидно, стихотворения Меммия не пользовались большой популярностью, однако их продолжали читать и после его смерти. Например, о поэзии Меммия упоминают Овидий, Плиний Младший и Авл Геллий; впрочем, последний писал, что стихи его считались «грубыми»[271].

Кроме того, Меммий был неплохим оратором. Сам Цицерон довольно тепло отзывался о его способностях: «Гай Меммий, сын Луция, в совершенстве знавший словесность, но только греческую, так как к латинской он относился с презрением, был оратором очень ловким, с приятной манерой речи; но он избегал труда не только говорить, но и думать, и насколько он пожалел усердия, настолько сам обокрал свои способности»[272].

В 58 году до н. э. Гай Меммий занимал должность претора и активно выступал против политики Юлия Цезаря, а в 57 году в ранге пропретора был назначен наместником провинции Понт и Вифиния, куда вместе с ним отправился и Катулл[273]. Вернувшись из Вифинии, Меммий помирился с Цезарем и решил побороться за должность консула, но судьба оказалась к нему немилостива: в 54 году до н. э. его обвинили в подкупе избирателей на консульских выборах, а в 52 году он был осуждён по этому делу и приговорён к изгнанию. Последние годы жизни Меммий провёл в Греции[274].

Катулл упоминает Меммия в стихотворениях 10 и 28, где рассказывает о своей службе в Вифинии. Поэт даёт довольно нелестную характеристику бывшему покровителю, поскольку тот на посту наместника провинции занимался только собой и совершенно не заботился о своей свите.

Друзьями и приятелями Катулла были, естественно, не только поэты-неотерики, но и некоторые другие представители римской творческой интеллигенции. Например, близким другом поэта был знаменитый римский историк и биограф Корнелий Непот (около 99 – около 24). Он принадлежал к всадническому сословию и родом был из Цизальпинской Галлии, из города Тицина[275]. Непоту принадлежал ряд исторических произведений: «Хроника» («Всеобщая история») в трёх книгах, «Примеры» («Образцы») в пяти книгах, «О знаменитых людях» в шестнадцати книгах и другие[276]. Впоследствии Светоний, Плутарх, Плиний Старший и Авл Геллий часто ссылались на эти работы в своих трудах[277]. Сочинял Непот и стихотворения, в том числе эротические[278]. К сожалению, основные произведения знаменитого историка до нашего времени не дошли. Сохранилась только часть его большого труда под названием «О знаменитых людях».

Известно, что Непот поддерживал дружеские отношения с Аттиком, Варроном, Цицероном и многими другими представителями римской интеллектуальной элиты[279]. Кроме того, он состоял в многолетней переписке с Цицероном, которая впоследствии была опубликована[280]. Непот прожил долгую жизнь и умер в период принципата Августа, то есть после 27 года до н. э.[281]

Некоторые исследователи считают, что Непот на правах земляка опекал Катулла, приехавшего в чужой для него Рим, и, возможно, как раз он и познакомил поэта с неотериками[282]. Ведь не случайно именно ему Катулл посвятил стихотворение 1, а также стихотворение 102, в котором заявляет, что готов свято хранить тайны верного друга, и призывает Корнелия (Непота) отныне считать его Гарпократом – богом молчания.

Стихотворение 1 было написано Катуллом как вступительное (посвятительное) к прижизненному сборнику стихотворений («шуток», nugae, ст. 4), а после смерти поэта было поставлено во главе собрания его сочинений. Начало стихотворения очень показательно – Катулл торжественно преподносит Непоту свой сборник стихов и заодно восхваляет знаменитую «Хронику» друга: «Ты в то время, из италийцев первый, / Нам дерзнул рассказать века в трёх книгах – / Труд учёный, клянусь, и преусердный» (ст. 5–7). В конце поэт просит Деву-покровительницу (Музу), чтобы его сборник пережил века. В античную эпоху это стихотворение было очень хорошо известно читающей публике и нашло много подражателей.

Где, когда и как Катулл издавал свои стихотворения? У исследователей есть множество предположений на этот счёт. Обычно римский поэт, желая опубликовать своё произведение, обращался к издателю-книготорговцу. Если издателя заинтересовывало произведение, он покупал у автора за небольшую сумму его рукопись (папирусный свиток) и поручал рабам-переписчикам сделать с неё несколько копий, которые выставлял на продажу в своей книжной лавке. Одним из первых и самых знаменитых римских издателей-книготорговцев был Тит Помпоний Аттик, лучший друг Цицерона. Он содержал большой штат рабов-переписчиков, быстро выполнявших необходимое количество копий того или иного произведения[283]. Однако никаких «авторских прав» в современном понимании тогда не существовало, и поэтому весь доход от копий произведения поступал к издателю. Более того, любой человек, который покупал в книжной лавке папирусный свиток с произведением писателя, мог сделать с него сколько угодно копий и, в свою очередь, безнаказанно продать их.

Дружеские отношения связывали Катулла и со знаменитым юристом Публием Альфеном Варом (I век до н. э.), будущим консулом-суффектом 39 года до н. э. Родился он в Кремоне, в незнатной семье, владевшей обувной мастерской, чем впоследствии его часто попрекали[284]. Переехав в Рим, Вар получил прекрасное юридическое образование. Известно, что он блестяще учился у Сервия Сульпиция Руфа[285] – прославленного политика и правоведа. Со временем Вар стал известным юристом и написал «Дигесты» в сорока книгах, которые позднее были использованы при составлении знаменитого свода законов императора Юстиниана I. Будучи ответственным за распределение земель в Цизальпинской Галлии, он пытался помочь поэту Вергилию вернуть конфискованное в пользу ветеранов сельское поместье. В знак благодарности тот посвятил Вару шестую и девятую эклогу своих «Буколик»[286].

Катулл адресовал молодому Альфену Вару несколько своих стихотворений – 10, 22 и 30. Стихотворение 10 было написано поэтом в 56 году до н. э., сразу по возвращении из Вифинии. В нём Катулл рассказывает, как однажды он встретил на улице Вара, который отвёл его в дом своей подружки-гетеры. Во время дружеской беседы там зашёл разговор о поездке Катулла в Вифинию, и он был вынужден признаться, что не смог нажить денег на службе из-за бедности провинции и равнодушия начальника:

Я ответил, мол, мне барыши и не снились,

Не разжились ни претор, ни свита его,

Напомадить причёску дохода не хватит.

Что до претора, то он в распутстве погряз,

Ради свиты и волосом не шевельнёт[287].

Когда подружка Вара спросила Катулла, приобрёл ли он в Вифинии хотя бы рабов-носильщиков, поэт, не желая показаться совсем уж убогим, решил солгать и сказал, что приобрёл. Услышав это, она немедленно попросила их у него на время, чтобы добраться до храма бога-целителя Сераписа. Обычно такие рабы-носильщики носили лектики – специальные носилки-паланкины, часто весьма роскошные, выполненные в форме ложа на четырех низких ножках, с балдахином и занавесками. Тут уж Катуллу пришлось оправдываться, что на самом деле носильщиков приобрёл не он, а его друг Цинна, с которым он вместе служил в Вифинии. Правда, ему позволено пользоваться этими носильщиками как своими, то есть совершенно свободно. В конце стихотворения Катулл шутливо упрекает подружку Вара в том, что она глупа, раз не даёт ему «чуть-чуть забыться».

В стихотворении 22, обращаясь к Вару, Катулл довольно жёстко критикует бездарного поэта Суффена, которого они оба хорошо знают. Безусловно, как человек Суффен «умён, остёр, вежлив», но если почитать его стихи, сочинённые им в огромном количестве, окажется, что он «на деле груб, грубее мужичья». Однако в заключение поэт признаёт, что все мы немного Суффены, поскольку есть «…у каждого своя слабость. / Никто не видит сам, что за спиной носит» (ст. 20–21).

Наконец, в стихотворении 30 разгневанный Катулл обвиняет Вара в вероломстве и в измене друзьям. Он заявляет, что жестокий друг не жалеет его, лжёт ему, пренебрегает им, и, наконец, бросил его в самую трудную минуту! Поэт уверен, что грубое нарушение Варом обязанностей дружбы повлечёт за собой неминуемое возмездие со стороны богов: «Ты меня позабыл; божества – помнят, и помнит всё / Верность, карой грозя. Время придёт – горько раскаешься» (ст. 11–12). Возможно, Катулл сочинил это стихотворение незадолго до своей смерти, полностью разочаровавшись в дружбе и любви.

Близким другом Катулла был и знатный патриций, оратор и поэт Луций Манлий Торкват (около 89–46), приятель Цицерона и претор 49 года до н. э.[288] Именно он предоставил свой дом для тайных встреч Катулла и его возлюбленной Лесбии-Клодии[289]. Поэт посвятил ему стихотворения 61 и, вероятно, 68.

Стихотворение 61 – это эпиталамий (свадебный гимн), написанный Катуллом по случаю бракосочетания Манлия Торквата и юной патрицианки Винии (Юнии) Аврункулеи. Поэт начинает своё произведение с велеречивого гимна в честь Гименея, который исполняет хор юношей, приглашающий бога брака явиться на свадьбу Манлия и Винии и благословить молодых (ст. 1–75). Далее хор обращается к невесте, покидающей родные пенаты, и призывает её не плакать и не медлить, а заодно прославляет новобрачных (ст. 76–120). Затем свадебная процессия пускается в путь, дабы торжественно проводить невесту в дом жениха, освещая дорогу факелами. Во время движения процессии хор исполняет весёлые фесценнинские песни с непристойными намёками на прежние холостяцкие шалости жениха (ст. 121–155). Когда процессия достигает дома жениха, невеста, согласно римскому обычаю, аккуратно переступает порог и отдаётся на попечение посажённым матерям («добрым женщинам»), которые должны ввести её в брачный покой, где вскоре она соединится с женихом (ст. 156–190). У порога брачного покоя хор громко восхваляет новобрачных, желает им счастья и скорого появления в семье маленького Торквата, а затем велит закрыть двери, прощается и уходит (ст. 191–235). Стихотворение очень ценно тем, что содержит подробное описание римского свадебного обряда.

К этому произведению тематически близко стихотворение 62 – тоже эпиталамий, который представляет собой диалог между хором юношей и хором девушек. Катулл изобразил здесь один момент свадебного торжества на греческом острове Лесбос, когда пир в доме отца невесты уже заканчивается и присутствующие ждут присоединения невесты к процессии, которая должна сопроводить её в дом жениха. Как только на небе появляется вечерняя звезда Веспер (планета Венера), невеста выходит к пирующим. Юноши и девушки, сидящие за свадебным столом, встают и начинают петь. Хор девушек жалуется на жестокого Веспера, вырывающего дочь из объятий матери и отдающего её «воспылавшему юноше». Хор юношей, напротив, славит Веспера, который возвещает молодым счастье и своим светом скрепляет брачный союз. Затем хор девушек обвиняет Веспера в похищении невесты, а хор юношей, напротив, защищает его. Далее хор девушек уверяет, что дева как цветок обязана хранить свою невинность, а хор юношей считает, что она как виноградная лоза, обвивающая вяз, должна обязательно вступить в брак. В конце эпиталамия хор юношей настоятельно советует невесте во всем подчиниться супругу. Каждое выступление хоров заканчивается одним и тем же торжественным припевом, в котором молодые люди призывают бога брака Гименея. По мнению учёных, Катулл, создавая этот эпиталамий, активно использовал сочинения александрийских поэтов или стихотворения Сапфо. О стихотворении 68 речь пойдёт в следующей главе.

Дружил Катулл и с начинающим молодым поэтом Цецилием, проживавшим в римской колонии Новый Ком (современный Комо) на Ларийском озере (ныне озеро Комо). Юноша являлся автором поэмы «Диндимена» о Матери богов Кибеле. Катулл посвятил ему стихотворение 35, которое обращено к письму (папирусу), адресованному непосредственно Цецилию. Катулл велит письму передать другу, чтобы он приехал к нему в Верону и ознакомился с его новыми стихотворениями. Если Цецилий умный человек, то он незамедлительно отправится в путь, даже несмотря на сопротивление своей милой подруги, воспылавшей к нему страстью, после того как она услышала начало его поэмы «Диндимена». Под конец Катулл искренне восторгается поэмой Цецилия. Стихотворение 35, очевидно, было сочинено поэтом в родной Вероне, где он проживал некоторое время после возвращения из Малой Азии в 56 году. Дело в том, что Новый Ком был основан Цезарем в 59 году до н. э., и данное стихотворение не могло быть написано поэтом ранее этого времени. Некоторые учёные полагают, что Цецилий – это Гай Плиний Цецилий Секунд, предок знаменитого писателя Плиния Младшего.

Ближайшими друзьями Катулла были также Вераний и Фабулл, о которых, к сожалению, практически ничего не известно. Веранию посвящено стихотворение 9, в котором поэт выражает бурный восторг по поводу долгожданного возвращения друга из Иберии (Испании) и с нетерпением ждёт его рассказов «об иберских краях, делах, народах». Вераний отправился в Испанию, для того чтобы сделать карьеру (вместе с Фабуллом) на службе у наместника этой провинции. Стихотворение 13 обращено к Фабуллу, которого Катулл радушно приглашает к себе на званый обед. Кроме того, Вераний и Фабулл вместе упоминаются в стихотворениях 12, 28 и 47.

Стихотворение 6 адресовано некоему Флавию, вероятно приятелю Катулла, живущему с ним в одном доме. Катулл призывает Флавия не скрывать от него свою любимую и подробно перечисляет все признаки, доказывающие, что друг проводит ночи не один. Под конец поэт в шутку обещает воспеть Флавия и его любовь в своих стихах, если тот всё ему расскажет.

Стихотворение 55+58b посвящено некоему Камерию, вероятно тоже приятелю Катулла. Поэт взывает к нему и умоляет сообщить, где он прячется. Дело в том, что целый день Катулл безуспешно искал Камерия по всему Риму и совсем выбился из сил. Академик М. Л. Гаспаров приводит следующую реконструкцию маршрута поисков, основанную на тексте стихотворения: «С Малого Марсова поля на Целийском холме, через Большой Цирк к Тибру, потом к северу в центр города – форум с лавками (в том числе книжными) и храмом Юпитера Капитолийского над форумом, и, наконец, дальше в сторону Большого Марсова поля, где летом 55 года Помпей открыл большой каменный театр с портиком, сразу ставшим модным местом»[290]. По дороге поэт расспрашивал всех девиц, «кто был лицом получше», о местонахождении Камерия: «А одна приоткрыла грудь, cказала: / “Тут он, в розовых спрятался сосочках”» (ст. 11–12). Измученный Катулл сравнивает поиски Камерия с подвигом Геркулеса и уверяет, что даже будь он сам каким-нибудь быстроногим или быстрокрылым мифическим героем, всё равно ему было бы трудно отыскать приятеля. В конце стихотворения поэт настоятельно просит непутёвого Камерия не молчать и не скрывать своих любовных увлечений. Датируется стихотворение 55/54 годом до н. э., поскольку в тексте (ст. 6) упоминается место для гуляний близ театра Помпея, возведённого, как уже говорилось, в 55 году до н. э.

Стихотворение 82 обращено к некоему Квинтию из Вероны. Катулл умоляет Квинтия не отбивать у него некую девушку, возможно Авфилену (или даже Лесбию), которая для поэта намного драгоценнее глаз.

Стихотворение 100 адресовано веронцу Целию, другу и земляку Катулла. Поэт сначала восторгается любовными союзами юных веронцев, а затем, обращаясь к преданному другу Целию, желает ему счастья и успехов в любви. В тот период, когда развивались любовные отношения Катулла и Лесбии, Целий находился в Риме и всячески поддерживал поэта (ст. 5–7).

Несколько произведений – 24, 48, 81 и 99 – Катулл посвятил своему воспитаннику Ювенцию, по-видимому юноше знатного рода из Тускула. В стихотворении 24 поэт предостерегает Ювенция от общения с Фурием, которого попрекает крайней бедностью. Остальные стихотворения рассказывают непосредственно о взаимоотношениях Катулла и Ювенция. Короткое стихотворение 106 имеет форму риторического вопроса и отражает реальную сценку того времени: продажу зазывалой (глашатаем) объекта для утех. Некоторые исследователи связывают его с циклом стихотворений о Ювенции.

Естественно, у Катулла были не только друзья, но и враги. Недоброжелателей, завистников и бывших друзей поэт зло и беспощадно высмеивает или грубо и гневно обличает. Надо сказать, что из 116 стихотворений Катулла 60 носят явно обличительный характер (полностью или частично), и это не считая стихотворений, направленных против Лесбии. Большинство врагов или недоброжелателей Катулла известны лишь по именам: бывшие приятели Аврелий и Геллий, похититель салфеток Азиний, стихоплёт Суффен, историк Волюзий, воришки Талл и Вибенний, щёголь Эгнатий, прохвост Равид, грязнуля Эмилий, взбалмошная гетера Амеана, глупец Галл, доносчик Виктий, лизоблюды Порций и Сократион, сводник Силон, распутница Авфилена, прелюбодейка Мецилла, побирушки Руфа и Руф. О многих из них уже говорилось выше.

Некоторых своих противников Катулл обличает лишь вскользь, а против некоторых выступает с отдельными произведениями. Например, целый цикл очень грубых и неприличных стихотворений (74, 80, 88, 89, 90, 91) поэт адресовал своему бывшему другу Геллию, которого некоторые учёные отождествляют с Луцием Геллием Попликолой (около 75–31), консулом 36 года до н. э. Отец Геллия, тоже Луций Геллий Попликола, консул 72 года до н. э., развелся с его матерью Поллой и женился во второй раз. Некоторое время спустя Геллий-младший был уличён в порочной связи со своей мачехой, а также заподозрен в подготовке убийства своего отца. Вот что пишет об этом Валерий Максим: «Луций Геллий, занимавший все должности вплоть до цензорской, в отношении сына почти не сомневался в тягчайших преступлениях, а именно, в совершении разврата с мачехой и в замысле отцеубийства. Однако он не бросился сразу карать, но чуть ли не весь сенат пригласил на совет, где изложил подозрения и предоставил юноше возможность защищаться. Рассмотрев дело самым тщательным образом, он оправдал его как решением совета, так и своим собственным»[291].

Причина ссоры Катулла и Геллия точно неизвестна (возможно, из-за Лесбии), но поэт был так взбешён поведением друга, что стал в своих произведениях обвинять его в чудовищном разврате. Например, в стихотворениях 74, 88, 89 и 90 Катулл в издевательской манере описал любовные связи Геллия с мачехой (в тексте – матерью) и сестрой, а также с женой его дяди. Особо выделяется стихотворение 91, в котором поэт горько корит Геллия за злоупотребление его доверием и предательство их былой дружбы, вскользь упоминая о любовных связях бывшего друга с матерью (мачехой) и сестрой. Некоторые учёные полагают, что это было первое произведение Катулла, направленное против Геллия. Судя по жалобам в этом стихотворении, причиной ссоры с Геллием была злосчастная любовь поэта, то есть Лесбия-Клодия (ст. 1–6).

Тем не менее Катулл предпринимал попытки восстановить отношения с бывшим другом, о чём свидетельствует стихотворение 116. Поэт здесь пишет, что пытался примириться с Геллием и в знак заключения мира хотел преподнести ему свой перевод каких-то стихов из Каллимаха («Баттиада»). Однако Геллий не принял подарка, и примирение не состоялось. Обиженный Катулл заявляет, что готов и дальше храбро противостоять бывшему другу, которому, в свою очередь, не удастся укрыться от его стихотворных стрел. Очевидно, их дружба началась когда-то именно на почве поэзии, ведь Геллий, судя по всему, тоже увлекался стихосложением и, возможно, входил в кружок неотериков.

Несколько стихотворений Катулл посвятил некоему Аврелию – приятелю, с которым у него впоследствии явно испортились отношения. Например, в стихотворении 11 поэт одновременно обращается к Аврелию и Фурию, призывая их быть посредниками между ним и Лесбией. Стихотворение 16 также адресовано одновременно Аврелию и Фурию, которых поэт бранит за то, что они сочли его развратником из-за игривого характера некоторых его стихотворений. Стихотворения 15 и 21 обращены конкретно только к Аврелию и связаны друг с другом. Катулл, собираясь в дальнюю поездку (?), поручает Аврелию заботу о своем воспитаннике Ювенции (его имя в тексте не названо), настоятельно просит приятеля тщательно присматривать за юношей и блюсти его невинность. Если же Аврелий не выполнит эту просьбу, поэт обещает его примерно наказать. На этом заканчивается стихотворение 15. Затем, очевидно, проходит некоторое время, и в стихотворении 21 Катулл уже рассказывает о том, что из всего этого вышло. Оказывается, Аврелий очень плохо заботится о юноше, и поэтому поэт вновь вынужден угрожать ему наказанием.

Соперниками Катулла являлись многочисленные любовники его милой Лесбии-Клодии, которых поэт, естественно, люто ненавидел. Среди них выделяется некий кельтибер Эгнатий, о котором говорится в стихотворениях 37 и 39. Стихотворение 37 адресовано посетителям одной римской таверны, с которыми Катулл грозится расправиться, потому что они посмели развлекаться с его возлюбленной Лесбией. Среди них выделяется некий волосатый кельтибер Эгнатий, который чистит зубы мочой. Конкретно против него направлено уже стихотворение 39. Катулл здесь возмущается нелепой привычкой Эгнатия в любой ситуации, даже на похоронах, улыбаться, желая похвастать своими белоснежными зубами. Поэт уверен, что так может вести себя только крайне невоспитанный человек, и поэтому настоятельно советует Эгнатию, из какой бы области Италии он ни был родом, перестать скалить зубы по любому поводу, ведь это выглядит очень глупо. Однако под конец Катулл неожиданно «вспоминает», что Эгнатий – кельтибер (житель Испании), а, как известно, каждый кельтибер по утрам обычно полощет рот и чистит зубы мочой, и «Чем, стало быть, ясней блестят его зубы, / Тем, значит, больше он своей мочи выпил!» (ст. 20–21)[292]. Помимо всего прочего, в этом стихотворении Катулл впервые упоминает о том, что сам он – «транспаданец» (ст. 13), то есть родом из Транспаданской области (Цизальпинская Галлия), лежащей к северу от италийской реки Пад (ныне По).

Ещё один любовник Лесбии, на которого накидывается Катулл, – это некий Равид. В стихотворении 40 поэт грозит навечно ославить Равида в своих стихах за то, что тот попытался отбить у него подружку (Лесбию).

Стихотворение 73, адресованное неизвестному лицу, свидетельствует о духовном кризисе поэта, разочаровавшегося в людях. Катулл заявляет, что бесполезно стараться заслужить признательность или преданность людей, поскольку они – «неблагодарны все». Поэтому не стоит делать людям добро – от этого лишь одни неприятности. Например, тот, кто недавно считал Катулла своим ближайшим другом, теперь ненавидит его «и яростней всех и жесточе». Апофеозом разочарования является стихотворение 60, адресованное неизвестному нам человеку. Поэт упрекает его в крайней безжалостности и бессердечии.

Глава пятая

Любовь зла – полюбишь и… Клодию

Известно, что Катулл, обосновавшись в Риме, влюбился в некую замужнюю женщину, умную и красивую, которую стал воспевать в своих стихотворениях под именем Лесбии. Это имя, очевидно, восходит к эпитету древней греческой поэтессы Сапфо (VII–VI века до н. э.), родившейся на острове Лесбос. Спустя два столетия писатель Апулей уверенно заявил, что поэт «Клодию назвал Лесбией»[293]. Дело в том, что Катулл не мог в своих произведениях упоминать настоящее имя этой женщины, ведь она была замужем и публичная огласка вызвала бы страшный скандал.

Кто же была эта Клодия? Большинство исследователей отождествляют её с родной сестрой скандально известного народного трибуна Публия Клодия (Клавдия) Пульхра (93–52). Последний, как уже говорилось, был младшим сыном Аппия Клавдия Пульхра (II век до н. э. – 76), консула 79 года до н. э., у которого было три сына и три дочери. Два старших сына, Аппий (97–48) и Гай (96–43), успешно продвигались по карьерной лестнице, оба занимали претуру, а Аппий даже стал консулом 54 года до н. э. Одна из дочерей Аппия Клавдия Пульхра удачно вышла замуж за Квинта Марция Рекса (111–62), консула 68 года до н. э. Другая была замужем за полководцем Луцием Лицинием Лукуллом, но впоследствии он развёлся с ней. Третья состояла в браке со своим двоюродным братом Квинтом Цецилием Метеллом Целером (103–59), претором 63-го и консулом 60 года до н. э.[294] Её звали Клавдия Пульхра (95/94–44), но впоследствии она, вслед за родным братом Публием, сменила своё родовое имя (nomen gentile) Клавдия на Клодия и стала именоваться Клодия Метелла. Считается, что она и являлась той самой Лесбией, возлюбленной Катулла.

Брак Клодии и Метелла Целера был несчастливым. Цицерон писал, что «Метелл – не человек, а “берег, воздух и пустыня”»[295], то есть он был совершенно пустым человеком (mera solitudo, «чистая пустыня»), какой-то карикатурой на аристократа. С другой стороны, Метелл совершенно справедливо подозревал Клодию в многочисленных изменах, обвинял в разгульной жизни и непомерных денежных тратах. В 59 году до н. э. он скончался при таинственных обстоятельствах. Многие посчитали, что Клодия, не любившая и абсолютно не выносившая мужа, просто-напросто отравила его[296]. Более того, впоследствии её обвинили в преступном сожительстве со своим родным братом Публием Клодием, с которым она действительно была очень близка[297].

Считается, что Клодия по своему темпераменту принадлежала к тому же типу римских женщин, что и Семпрония – известная соратница Катилины, любопытный портрет которой создал историк Саллюстий. Он пишет, что «ввиду своего происхождения и внешности, как и благодаря своему мужу и детям, эта женщина была достаточно вознесена судьбой; знала греческую и латинскую литературу, играла на кифаре и плясала изящнее, чем подобает приличной женщине; она знала ещё многое из того, что связано с распущенностью. Ей всегда было дорого всё что угодно, но только не пристойность и стыдливость; что берегла она меньше – деньги ли или своё доброе имя, было трудно решить. Её сжигала такая похоть, что она искала встречи с мужчинами чаще, чем они с ней. Она и в прошлом не раз нарушала слово, клятвенно отрицала долг, была сообщницей в убийстве; роскошь и отсутствие средств ускорили её падение. Однако умом она отличалась тонким: умела сочинять стихи, шутить, говорить то скромно, то нежно, то лукаво; словом, в ней было много остроумия и много привлекательности»[298].

Надо сказать, что в отличие от более ранних времен к середине I века до н. э. положение римских женщин намного улучшилось. Теперь они наравне с мужчинами имели право посещать общественные зрелища (театральные и цирковые представления, гладиаторские бои) и религиозные церемонии, термы и рынки, присутствовать на званых обедах, выступать в качестве свидетелей в суде, самостоятельно распоряжаться своим имуществом, не подлежали телесному принуждению. Женщины стали полновластными хозяйками в семьях. Наравне с мужьями они управляли домашним хозяйством, ткали и пряли вместе со служанками, а также присматривала за детьми. Однако по-прежнему женщины были лишены избирательных прав и не могли претендовать на какие-либо государственные должности. И образование они получали только начальное и грамматическое, ведь в политической жизни они не участвовали и, следовательно, ораторское искусство им было ни к чему.

Некоторые исследователи полагают, что первое знакомство Клодии с Катуллом произошло ещё в 62 году до н. э. В это время её муж Метелл Целер занимал пост наместника Цизальпинской Галлии и, очевидно, должен был по служебным делам часто останавливаться в Вероне. Здесь Целера и Клодию мог принимать в своем доме отец Катулла. Когда молодой поэт около 61/60 года до н. э. прибыл в Рим, он, очевидно, первым делом направился в дом Целера, чтобы по рекомендации своего отца заручиться поддержкой могущественного римского аристократа. Здесь Катулл вновь встретился с Клодией и окончательно в неё влюбился. Поэт был младше Клодии на десять с лишним лет, но это не остановило его. Их любовные отношения развивались на протяжении следующих трёх или четырёх лет – с 61/60-го по 58/57 годы до н. э.

Любовные стихотворения Катулла, посвященные Лесбии-Клодии, являются, пожалуй, самыми эмоциональными и одухотворёнными. При этом они содержат тонкий психологический самоанализ любовной страсти поэта и связанных с ней душевных переживаний и горьких разочарований. В древнеримской лирике Катулл был первым, кто решился с такой беспощадной откровенностью рассказать о своей романтической любви и, более того, сумел подобрать нужные и точные слова для её описания.

Поэт, безусловно, был страстно влюблён в Лесбию-Клодию, он «томился любовью» и буквально боготворил свою возлюбленную, но говорил о ней всегда как о равной или даже низшей. Не стоит забывать, что Катулл, связавшись с замужней женщиной, вызывающе нарушил основные этические нормы древнеримского общества и поэтому более не имел права называть себя добропорядочным римлянином. Но не менее виновата была и Клодия, которая при живом муже решилась на прелюбодеяние и запятнала свою честь преступной связью с молодым человеком. Более того, эта капризная и легкомысленная женщина явно воспринимала Катулла всего лишь как очередного своего любовника, и отношения с ним были для неё только мимолётным и приятным увлечением, не более того. Очевидно, Катулл всё это ясно понимал, но, видимо, ничего не мог с собой поделать.

На основе любовных стихотворений поэта многие учёные пытались реконструировать историю развития романа Катулла и Клодии. При этом последовательность стихотворений определялась ими в основном только по имеющимся в них психологическим признакам, что, безусловно, абсолютно ненадёжно и умозрительно. Однако других данных для подобных реконструкций не существует.

Посвящённых Лесбии-Клодии стихотворений около двадцати пяти, но по имени Лесбия упоминается только в тринадцати[299] из них; в остальных поэт говорит о своей возлюбленной, не называя её. Все эти стихотворения принято условно делить на три группы: «счастливая любовь», «размолвки и примирения», «разрыв отношений».

Считается, что стихотворение 51 – это первое произведение Катулла, посвящённое Лесбии-Клодии. Оно является почти дословным переводом первых трёх строф знаменитой оды древнегреческой поэтессы Сапфо с острова Лесбос, которую она адресовала своей ученице (Fr. 2). Четвертую строфу Катулл написал заново, но две последние строки для неё позаимствовал из оды древнегреческого поэта Алкея из Митилены, что на острове Лесбос (VII–VI века до н. э.). Кроме того, в начале стихотворения он вставил обращение к Лесбии («лесбосской девушке»), восторгаясь ею, а в четвертой строфе – уже к самому себе: «Праздность, мой Катулл, для тебя зловредна, / Праздности ты рад, от восторга бредишь…» (ст. 13–14). Поэт назвал Клодию Лесбией как раз в честь Сапфо с Лесбоса, поскольку та впервые раскрыла мир любовных переживаний в своих стихотворениях.

Это стихотворение было написано, когда отношения Катулла и Клодии только начинали складываться. Затем их роман получает дальнейшее развитие, что находит отражение в последующих стихотворениях – 2, 3, 83, 92, 5, 7, 43, 86 и 70.

Стихотворение 2 обращено к ручному воробью «подруги милой», то есть Лесбии. Катулл рассказывает о том, как она всячески забавляется с воробышком, желая «свой пыл унять тяжёлый» (ст. 8). Поэт тоже хочет поиграть с этим воробьём, чтобы «удручённой души смирить тревогу» (ст. 10). Воробьи считались птицами богини любви Венеры, и поэтому молодые римляне часто держали их дома. К стихотворению 2 в рукописях примыкают три стиха (2b): «…Так мне мило, как девушке проворной / Было яблоко мило золотое, / Поясок развязавшее девичий». Катулл говорит здесь о мифической Аталанте, быстроногой деве-охотнице из Аркадии. Вероятно, это отрывок несохранившегося стихотворения.

Стихотворение 3 является одним из самых знаменитых произведений Катулла и написано на смерть вышеупомянутого воробья. Учёные полагают, что по своим характеристикам оно близко к широко распространённым в эллинистический период сентиментальным эпитафиям на смерть домашних животных. Уже в древности не сомневались, что этот воробышек принадлежал Лесбии, хотя в тексте её имя не названо. Об этом, например, пишет Марциал: «…любимая нежным Катуллом / Лесбия плакала, ласк птички своей лишена»[300]. В дальнейшем Катуллу подражали поэты Овидий и Стаций, сочинившие элегии на смерть ручных попугаев[301].

Известно, что первые свидания Катулла и Клодии происходили в доме патриция Манлия Торквата[302]. Метелл Целер, муж Клодии, либо не догадывался о её любовной связи с Катуллом, либо догадывался, но ничего не предпринимал и молчал. Например, в стихотворении 83 счастливый Катулл пишет, что Лесбия часто ругает его последними словами в присутствии своего супруга. Однако глупый муж радуется этому, не понимая, что Лесбия «молчала бы, если б забыла» поэта. Следовательно, раз она постоянно бранит и клянёт его – значит, вспоминает, раздражена и продолжает питать нежные чувства. В стихотворении 92 Катулл вновь говорит, что Лесбия всегда очень дурно отзывается о нём, но поскольку она делает это с завидным постоянством, то, стало быть, любит его. Сам же поэт тоже постоянно проклинает Лесбию и, следовательно, тоже её любит. Античный писатель Авл Геллий посвятил особую заметку в своих «Аттических ночах» значению слова «проклинаю» в третьей строке этого стихотворения[303].

Следом идут стихотворения 5 и 7, посвящённые поцелуям. Они явно относятся к периоду, когда роман Катулла и Лесбии был в самом разгаре. В стихотворении 5 поэт, не помня себя от любви, обращается к Лесбии с призывом «жить, любя друг друга» и не обращать внимания на ворчание стариков, ведь когда закончится краткий день (жизнь), наступят ночь и вечный сон (смерть). Он просит у возлюбленной сначала тысячу сто поцелуев, потом «снова тысячу… и снова сотню» и так далее. В стихотворении 7 Катулл отвечает на кокетливый вопрос возлюбленной: «Сколько, спрашиваешь, твоих лобзаний / Надо, Лесбия, мне, чтоб пыл насытить?» (ст. 1–2). Ответ поэта растягивается на несколько строк и содержит такие сравнения: «…Сколько лежит песков сыпучих / Под Киреною, сильфием поросшей» (ст. 3–4), «Сколько на небе звёзд в молчании ночи» (ст. 7). Здесь Катулл намекает на своего любимого поэта Каллимаха, который был родом из Кирены.

Затем, вероятно, следуют стихотворения 43 и 86, в которых счастливый Катулл сравнивает свою возлюбленную с другими красавицами – Амеаной и Квинтией. В стихотворении 43 поэт с юмором описывает невзрачную внешность гетеры Амеаны и возмущается, что её считают прекрасной и даже сравнивают с Лесбией. А в стихотворении 86 он приходит к выводу, что гетера Квинтия, безусловно, «всем хороша по частям», но в целом не является красавицей и уступает Лесбии, которая, напротив, «вся в целом прекрасна».

После смерти мужа Клодии в 59 году до н. э. у Катулла появилась призрачная надежда на брак с возлюбленной. Об этом свидетельствует стихотворение 70, посвящённое непостоянству женской любви. По словам Катулла, его милая (Лесбия) говорит, что хочет выйти замуж только за него, и готова отказать всем, даже самому Юпитеру. Однако поэт убеждён, что верить этому нельзя, ибо слова женщин, которые они говорят влюблённым мужчинам, «нужно на ветре писать или на быстрой волне».

Потеряв супруга, Клодия осталась вдовой, но вдовой весьма обеспеченной, с большим состоянием. Она постепенно перестала скрывать своих многочисленных любовников и принялась в упоении прожигать жизнь, ни в чём себе не отказывая. Из-за развратного образа жизни, который вела Клодия, она со временем даже получила кличку – Квадрантария Клитемнестра. Клитемнестра – это потому, что убила (отравила) своего мужа Метелла, а Квадрантария – оттого, что один из её многочисленных любовников, по словам Плутарха, однажды «вместо серебряных денег прислал ей кошелёк с медяками, а самая мелкая медная монета зовётся квадрантом»[304]. Не связанная более супружескими узами и не ограниченная никакими условностями, Клодия постепенно стала охладевать к Катуллу. Начинается период размолвок и примирений между любовниками, к которому относятся стихотворения 8, 37, 39, 107, 36, 109 и 104.

Стихотворение 8 поэт адресует самому себе. Он уговаривает себя быть твёрдым и отказаться от безответной любви к «преступнице» Лесбии (её имя в тексте не названо): «И что погибло, то и почитай гиблым» (ст. 2).

Довольно грубое стихотворение 37 обращено к посетителям римской таверны, находившейся по адресу: «Девятый столб от храма близнецов в шапках» (то есть от храма Кастора и Поллукса (Диоскуров) на форуме. – М. Б.) (ст. 2). Римские таверны и харчевни были местом, где собирались в основном бедняки, преступники и рабы. Представители же высшего общества искали здесь острых ощущений. Вне себя от ярости и обиды, Катулл грозится расправиться с посетителями данной таверны и исписать её стены похабными стишками. Дело в том, что его возлюбленная («которую любил я крепче всех в мире») – Лесбия настолько низко пала, что теперь с ней развлекаются подонки общества («голытьба, срамцы, хлыщи с глухих улиц!», ст. 16), посещающие это заведение, в том числе некий волосатый кельтибер Эгнатий, который чистит зубы мочой и которому отдельно адресовано стихотворение 39. Безусловно, поэта вывело из себя не столько развязное поведение завсегдатаев таверны с его неверной возлюбленной, сколько разнузданность самой Лесбии.

Однако вскоре следует примирение Катулла с его любимой, чему посвящено стихотворение 107. Катулл заявляет, что он безмерно счастлив, поскольку Лесбия вновь неожиданно вернулась к нему. Стихотворение 36 адресовано богине любви Венере и является как бы продолжением предыдущего произведения. Поэт сообщает, что отвратительные стихотворные «Анналы» историка Волюзия должны помочь выполнить обет его подружки (Лесбии). Дело в том, что она поссорилась с поэтом, и тогда он стал писать на неё язвительные стихотворения («ямбы», ст. 5). Через какое-то время подружка предложила ему помириться, но с условием, что по обету Венере и Купидону она сожжёт всю эту «писанину дряннейшего поэта» (ст. 6), то есть стихи Катулла, направленные против неё. Катулл согласился, но, очевидно, в последний момент решил подменить свои стихи ужасными «Анналами» Волюзия, более дрянного поэта, чем он, и теперь просит Венеру подтвердить, что обет подружки будет ею благосклонно принят. Попутно поэт перечисляет все самые знаменитые культовые центры богини любви. Считается, что под именем Волюзия скрывается римский историк Танузий Гемин[305].

Стихотворение 109 также адресовано Лесбии, правда, её имя в тексте отсутствует. Поэт очень рад, что она обещает сделать их любовь счастливой и вечной. Однако, не вполне доверяя Лесбии, Катулл тут же обращается к богам и просит их сделать так, чтобы её слова были правдивы и шли от самой души. И пусть его «дружбы святой договор» с возлюбленной сохраняется всю жизнь, до самой могилы. Иными словами, Катулл рассматривал свою любовь к Лесбии не как чувственную страсть – amor, а как foedus – договор, но не любовный, а дружеский, заключённый на основе высокого духовного чувства.

В стихотворении 104 Катулл пылко доказывает безымянному другу, что не мог оскорбить ту, которая для него «драгоценнее глаз» (то есть Лесбию), ибо пылает к ней «гибельной страстью». Нельзя верить разным чудовищным слухам, как это делает некий Таппон, заключает он. В действительности поэт не раз оскорблял Лесбию во время ссор[306], но, очевидно, рассматривал эти вспышки своего гнева в качестве признаков истинной страсти.

В конце 59-го или в 58 году до н. э. Катуллу на некоторое время пришлось покинуть Рим и вернуться в родную Верону, поскольку он получил известие о неожиданной смерти своего родного брата в Малой Азии. Об этом свидетельствует стихотворение 68, которое поэт написал, находясь в своем родном городе. Это произведение Катулла считается одним из самых сложных по своей структуре и содержанию. Оно состоит из двух (ст. 1–40, 41–160) или даже трёх частей (ст. 1–40, 41–148, 149–160). Адресат стихотворения – некто Малий (Маллий, Маний, Манлий) или Аллий. Первая часть, адресованная Малию, является своеобразным сопроводительным посланием ко второй части, представляющей собой большую элегию в честь Аллия. В связи с этим некоторые исследователи считают ст. 1–40 и ст. 41–160 двумя разными стихотворениями, одно из которых адресовано Малию, а другое – Аллию. Однако многие учёные, ссылаясь на сильно испорченный текст рукописи и возможную ошибку переписчика, совершенно справедливо полагают, что на самом деле это стихотворение целиком посвящено Манлию, то есть патрицию Луцию Манлию Торквату (адресату стихотворения 61). При этом оно состоит из двух частей, которые были написаны Катуллом в разное время, а потом соединены в единое целое.

Основные темы стихотворения 68, тесно переплетённые между собой, – это смерть брата Катулла и любовь к возлюбленной (Лесбии). Как уже говорилось выше, первая часть (ст. 1–40) – это сопроводительное послание. Катулл, находясь по семейным делам в Вероне, даёт ответ на печальное письмо Манлия, которого постигло какое-то горе и который просит поэта прислать ему для утешения давно обещанные стихи о любви («Муз и Венеры даров»). Оправдываясь перед скорбящим другом, поэт говорит, что сам тоже очень несчастен из-за недавней смерти родного брата, не оставившего наследников (ст. 19–26), и поэтому сейчас не в состоянии что-то сочинить и прислать Манлию. К тому же Катулл не захватил с собой в Верону достаточного количества книг, чтобы вдохновляться ими при сочинении стихотворений, так как основное место его жительства – столица: «Я ведь в Риме живу, там настоящий мой дом, / Там постоянный очаг, там вся моя жизнь протекает» (ст. 34–35). Поэтому поэт просит друга извинить его и не обижаться. Даже на замечание Манлия о том, что «…стыдно Катуллу / Медлить в Вероне, пока здесь из столичных любой / Греет свои телеса в его опустелой постели» (ст. 27–29), Катулл реагирует достаточно спокойно: «Это уж, Аллий, не стыд, это, скорее, беда» (ст. 30).

Вторая часть стихотворения (ст. 41–160) – это собственно элегия в честь Манлия. Её композиция имеет концентрическую структуру, напоминающую древесные кольца, в середине которой – плачь поэта о смерти брата (ст. 91–100). В начале стихотворения Катулл говорит, что Манлий много ему помогал и оказывал важные услуги и поэтому достоин прославления в веках (ст. 41–50). Когда поэт страдал от неразделённой любви (ст. 51–66), именно Манлий познакомил его с возлюбленной (то есть с Лесбией, чьё имя в тексте стихотворения не упоминается) и предоставил в их полное распоряжение свой дом, где они устраивали тайные встречи и предавались любви (ст. 67–72). Далее Катулл сравнивает приход своей возлюбленной (Лесбии) в этот дом с приходом прекрасной царевны Лаодамии, которая некогда, не принеся положенные свадебные жертвы богам, явилась во дворец к своему мужу Протесилаю, вследствие чего он первым из греков погиб под Троей (ст. 73–86). Этот город вообще стал виновником гибели многих людей (ст. 87–90), в том числе и погребённого близ Трои брата Катулла, о потере которого отчаянно горюет поэт (ст. 91–100). В своё время Троя привлекла к себе внимание многих молодых греков, желавших добиться справедливости (ст. 101–104). Среди них был и царь Протесилай, которого очень глубоко (глубже, чем прорытый Гераклом Аркадский сток близ Килленского Фенея) и сильно (сильнее, чем дед любит единственного внука) любила Лаодамия и за воссоединение с которым ей пришлось заплатить своей жизнью (ст. 105–130). Затем поэт вновь упоминает о возлюбленной (Лесбии), явившейся к нему подобно Лаодамии (ст. 131–134), и заявляет, что готов был прощать её редкие измены и довольствоваться лишь тем, что она находится рядом (ст. 135–148).

В заключительной части (ст. 149–160), которую некоторые исследователи считают отдельным стихотворением, Катулл уточняет, что преподносит эту элегию Манлию в качестве подарка за его многочисленные услуги и желает всяческого счастья ему самому, его жене и его дому, где поэт некогда встречался с возлюбленной (Лесбией). Наконец, он желает счастья и своей возлюбленной.

Стихотворения 64, 65 и 66 были написаны приблизительно в то же время, что и стихотворение 68. Очевидно, Катулл провёл в Вероне достаточно времени и нашёл силы для занятий поэзией, несмотря на смерть горячо любимого брата.

Стихотворение 64 – это самое большое произведение Катулла, представляющее собой эпиллий (малый эпос). По мнению некоторых учёных, оно, вероятно, является переводом какого-то неизвестного нам эпиллия, созданного кем-то из александрийских поэтов. Основная тема этой «учёной поэмы» Катулла – свадьба Пелея и Фетиды.

Начинается эпиллий с описания удивительного путешествия аргонавтов, плывущих на корабле в Колхиду за золотым руном. Затем рассказывается о встрече аргонавта Пелея и морской богини Фетиды, о зарождении их любви и об их браке (ст. 1–30). Далее поэт описывает богато украшенный дворец Пелея, куда на свадьбу собрались смертные гости с подарками для новобрачных (ст. 31–49). Особое внимание привлекает брачное ложе Фетиды с роскошным пурпурным покрывалом, на котором выткан миф об Ариадне и Тесее. Пересказу этого мифа Катулл уделяет значительную часть эпиллия (ст. 50–266). Затем поэт вновь возвращается к описанию свадьбы Пелея и Фетиды, повествуя об уходе смертных гостей и приходе на празднество полубогов и богов (ст. 267–322). Далее он вставляет в текст эпиллия достаточно большую брачную песнь (эпиталамий) богинь судьбы Парок, в которой они предрекают Пелею и Фетиде рождение сына – знаменитого героя Ахилла (ст. 323–381). Заканчивается эпиллий сожалением Катулла о том, что времена, когда люди были благочестивы и боги охотно посещали их, давным-давно прошли (ст. 382–408).

Стихотворение 65, по мнению некоторых учёных, адресовано Квинту Гортензию Горталу (около 85–42 до н. э.), непутёвому сыну[307] выдающегося оратора Квинта Гортензия Гортала (114–50 до н. э.), консула 69 года до н. э. Это произведение фактически является сопроводительным письмом, отправленным Горталу вместе с переводом стихотворения Каллимаха (см. стихотворение 66). Катулл жалуется на постоянно гнетущую его скорбь, вызванную смертью любимого брата, который теперь лежит «в дальней троянской земле на плоском прибрежье Ретея» (ст. 7). Из-за этого поэт потерял вдохновение и больше не может писать стихи. Тем не менее он всё же нашел в себе силы сделать перевод одного стихотворения Баттиада (то есть Каллимаха, потомка Батта, основателя Кирены), который и посылает Горталу, ранее выражавшему искреннее желание ознакомиться с новыми произведениями Катулла.

Стихотворение 66 – это как раз то самое произведение, отправленное Горталу. Оно представляет собой переведённую Катуллом на латинский язык элегию «Коса Береники» из сборника «Причины» знаменитого александрийского поэта Каллимаха (310–240). Повествование здесь ведётся от лица самой косы Береники, ставшей созвездием. В начале элегии коса сообщает читателям о том, что её открыл на небосводе знаменитый математик и астроном Конон Самосский (ст. 1–8). Береника (Береника II Киренская), молодая жена и двоюродная сестра египетского царя (Птолемея III Эвергета), дала обет, что по возвращении супруга с войны (против сирийского царя Селевка II Каллиника) посвятит богам свою косу (ст. 9–35). Действительно, когда царь вернулся с победой, Береника отрезала косу и посвятила её в дар богам (в храм богини Афродиты Зефириты, обожествлённой Арсинои, сестры и жены Птолемея II Филадельфа). Коса говорит, что против воли покинула голову царицы, и шлёт проклятия железу, отрезавшему её (ст. 35–50). Затем по велению самой Венеры-Афродиты Зефириты коса была вознесена на небо и стала созвездием (ст. 51–70). В конце элегии она скорбит, что, очевидно, навсегда разлучилась с головой царицы, и велит всем невестам приносить жертвы новому созвездию. Обращаясь к Беренике, коса просит не забывать её и жертвовать ей сирийские благовония по праздникам в честь богини любви (ст. 71–94).

А вот как описывает это знаменитое событие римский учёный Гигин (II век н. э.): «Поверх созвездия Льва, рядом с Девой, различимы ещё семь звезд, образующие треугольник близ его хвоста, которые математик Конон с Самоса и Каллимах называют Волосами Береники. Когда Птолемей вступил в брак со своей сестрой Береникой, дочерью Птолемея и Арсинои, и спустя короткое время отправился на завоевание Азии, Береника дала обет, что она острижёт свои волосы, если Птолемей вернётся победителем. Она исполнила своё обещание и посвятила волосы в храм Венеры-Арсинои Зефиритидской, но на другой день они исчезли. Это привело царя в ярость, но математик Конон, как мы сказали выше, стремясь добиться царского расположения, объявил, что он разглядел волосы среди созвездий, и указал на семь звезд, не входивших ни в одно созвездие, которые, по его словам, и есть её волосы»[308].

Уладив семейные дела в Вероне, Катулл вернулся в Рим. Здесь его ожидало крайнее разочарование, вызванное полным нравственным падением Лесбии-Клодии, которая в его отсутствие предалась самому низкому разврату. Однако поэт, даже несмотря на сильнейшие душевные муки, не мог в одночасье порвать отношения с ещё любимой им женщиной. Об этом неопровержимо свидетельствуют стихотворения 72, 87, 75, 85, 76, 79 и, отчасти, 58.

В стихотворении 72 Катулл с грустью напоминает возлюбленной, что некогда она клялась любить только его. В свою очередь, он полюбил её «…не так, как обычно подружек, / Но как родитель – сынов или дочерних мужей» (ст. 3–4). Иными словами, поэт сначала испытывал к своей возлюбленной не страсть (плотскую любовь), а патриархальные родительские чувства, высокие и одухотворённые. Вероятно, Катулл хотел, чтобы Лесбия стала частью его семьи. Ныне же он узнал её намного лучше и воспылал к ней более жаркой плотской любовью (страстью), но при этом: «Много ты кажешься мне хуже и ниже теперь. / Спросишь: как? почему? При таком вероломстве любовник / Может сильнее любить, но уж не так уважать» (ст. 6–8). Стихотворение относится как раз к тому времени, когда роман Катулла и Лесбии уже дал трещину. Поэт понял, с какой капризной и вероломной женщиной он связал свою судьбу. Однако, хотя у него исчезло уважение (benevolentia, благожелательность) к Лесбии, плотская любовь (amor) к ней пока ещё продолжала сжигать его душу.

В стихотворении 87 Катулл пишет, что ни одну женщину никто ещё не любил так сильно, как он полюбил Лесбию, и что ни в одном любовном союзе не бывало столько верности (fides), сколько было с его стороны.

Считается, что стихотворение 75 оторвано от стихотворения 87 и на самом деле является его концовкой, но доказать это невозможно. Поэт здесь упрекает любимую в том, что из-за неё была погублена его душа. Катулл (вернее, душа Катулла!) больше не сможет уважать Лесбию, даже если она станет безупречной, но и разлюбить её он тоже не в состоянии, чтобы она ни творила.

Катулл, очевидно, всё же решает расстаться с Лесбией-Клодией, но при этом вынужден бороться с самим собой, со своими чувствами, о чём свидетельствуют стихотворения 85 и 76.

Стихотворение 85 является, пожалуй, самым знаменитым произведением Катулла. Его отношения с Клодией зашли в тупик, но поэт не сразу смог справиться с собой и окончательно порвать с вероломной любовницей. Существует много переводов этого стихотворения на русский язык. Вот самые известные из них:

Хоть ненавижу, люблю. Зачем же? – пожалуй, ты спросишь.

И не пойму, но в себе чувствуя это, крушусь.

(Перевод А. А. Фета)

Любовь и ненависть кипят в душе моей.

Быть может, «почему»? ты спросишь. Я не знаю,

Но силу этих двух страстей

В себе я чувствую и сердцем всем страдаю.

(Перевод Ф. Е. Корша)

Да! Ненавижу и всё же люблю. Как возможно, ты спросишь?

Не объясню я. Но так чувствую, смертно томясь.

(Перевод А. И. Пиотровского)

И ненавижу её и люблю. «Почему же?» – ты спросишь.

Сам я не знаю, но так чувствую я – и томлюсь.

(Перевод Ф. А. Петровского)

Ненависть – и любовь. Как можно их чувствовать вместе?

Как – не знаю, а сам крестную муку терплю.

(Перевод С. В. Шервинского)

И ненавижу её и люблю. Это чувство двойное.

Боги, зачем я люблю? и ненавижу зачем!

(Перевод Я. Э. Голосовкера)

Ненавидя люблю. – Как мешаю я чувства? – ты спросишь.

Знать бы, – смешались во мне сами, размучив меня.

(Перевод М. Амелина)

Ненавижу – и всё же люблю; как – не знаю,

Но творится такое в душе, и терзает, и мучит меня.

(Перевод О. Славянки)

Стихотворение 76 – это элегия в виде монолога Катулла, подводящая итог его любовным отношениям с Лесбией (в тексте её имя отсутствует). В первой части произведения поэт обращается к самому себе (ст. 1–16), а во второй – к богам (ст. 17–26). При этом его мысль плавно движется от прошлого (ст. 1–8) к настоящему (ст. 9–16), а затем к будущему (ст. 17–26). Любовь к Лесбии воспринимается теперь Катуллом как мучительная болезнь, с которой он должен отчаянно бороться, и поэтому поэт с мольбой обращается к богам, чтобы они избавили его от этой «злой чумы». Академик М. М. Покровский предложил прозаический перевод этого стихотворения: «Если у человека при воспоминании о его прежних заслугах есть какое-нибудь наслаждение, когда он помышляет о том, что он не нарушил святости слова и ни в одном союзе не злоупотреблял волей богов для обмана людей, – то многие приобретённые тобою от этой неблагодарной любви радости остаются для тебя, Катулл, даже на долгую жизнь. Ведь всё, что люди могут кому-либо сказать или сделать хорошего, всё это тобой сказано и сделано. Но всё это погибло, вверенное неблагодарному сердцу. Поэтому зачем же тебе ещё больше терзать себя? Крепись же, отступись от этого и перестань мучить себя – ведь этого не хотят боги. Трудно сразу сбросить с себя долго длившуюся любовь. Трудно, но, как хочешь, добивайся этого. Это одно для тебя спасение, это ты должен преодолеть, возможно ли оно или невозможно. О боги, если вам свойственно сострадание и если кому-либо и когда-либо вы приносили последнюю помощь уже при самой его смерти, – воззрите на меня несчастного и, если жизнь моя чиста, спасите меня от этой заразы и пагубы! Увы мне! До такой степени это оцепенение, прокрадываясь в самую глубину моих членов, изгнало всякую радость из моего сердца. Не того уж я ищу и не к тому стремлюсь, чтобы она отвечала на мою любовь или, что невозможно, чтобы она захотела быть безупречной: сам я хочу быть здоровым и сбросить с себя эту отвратительную болезнь. О боги, воздайте мне это за благочестье мое!»[309]

А вот стихотворение 79 направлено уже явно против возлюбленной. Поскольку Лесбия – это на самом деле Клодия, то, следовательно, Лесбий, упоминаемый в этом произведении, – это её скандально знаменитый брат Публий Клодий Пульхр. Поэт язвительно замечает, что Лесбий, безусловно, красив (pulcher, от этого слова и прозвище «Пульхр», то есть «Красивый») и нравится Лесбии больше, чем Катулл вместе с его родом. Однако пусть этот красавец продаст Катулла вместе с родом, если найдёт желающих поцеловать его. Говоря о том, что Лесбий нравится Лесбии, поэт прозрачно намекает на общеизвестную кровосмесительную связь Клодии с её братом. Очевидно, это стихотворение было написано Катуллом уже после разрыва с возлюбленной, то есть, как полагают многие исследователи, в 58/57 году до н. э. В 57 году разочарованный поэт покинул Рим и отправился в Вифинию.

Расставшись с Катуллом, Клодия, естественно, не осталась в одиночестве. У неё вспыхнул роман с Марком Целием Руфом (88–48) – известным оратором, народным трибуном 52 года, курульным эдилом 50 года и претором 48 года до н. э. Он родился в богатой всаднической семье, в юности учился ораторскому искусству у Цицерона и Марка Красса[310]. Впоследствии Целий стал известным политическим деятелем, был близок к Катилине, как оратор участвовал во многих судебных процессах, состоял с Цицероном в дружеской переписке[311]. В начале 49 года до н. э. он примкнул к Цезарю, однако уже в 48 году разочаровался в нем, хотя тот и предоставил ему должность претора. Целий пытался проводить самостоятельную политику, за что был смещён со своей должности. Тогда он решил организовать антиправительственный мятеж, но был убит близ Фурий[312].

После гибели Целия Цицерон так отозвался о своём бывшем ученике: «Думаю, что и Марка Целия я не вправе обойти молчанием, каковы бы ни были под конец его судьба и образ мыслей. Пока он уважал меня и мои взгляды, он был таким народным трибуном, что никто никогда не оборонял с большей твёрдостью сенат и всех достойных граждан против безрассудного буйства пропащих крикунов и черни. Делам его способствовала речь блистательная и возвышенная и в то же время тонкая и остроумная. Он произнёс несколько важных политических речей на сходках и три очень страстные обвинительные речи, все в защиту республики; даже его защитительные речи, хотя и уступали прочим только что названным, тем не менее написаны сносно и даже достойны внимания. Однако став курульным эдилом, благодаря поддержке всех достойных граждан, он после моего отъезда почему-то сам от себя отрёкся, стал подражать тем, кого сам ниспровергал, и погиб»[313].

Катулл некоторое время дружил с Целием Руфом, поскольку тот был вхож в ближайшее окружение его возлюбленной. Но в итоге Целий стал очередным любовником Лесбии-Клодии[314], и поэт, естественно, поссорился с ним, адресовав более удачливому сопернику несколько своих язвительных стихотворений – 69, 71, 77 и, возможно, 58.

В стихотворении 69 Катулл призывает Руфа не удивляться тому, что женщины не желают делить с ним постель и даже роскошные подарки не способны соблазнить их на это. Всему виной является нехороший слух о подмышках Руфа, в глубине которых водится «страшный козёл». Ни одна красавица не согласится лечь с «козлом», уверен Катулл, поэтому Руфу следует как можно скорее избавиться от ужасного запаха или же перестать удивляться, что люди избегают его. Известно, что Целий Руф был красавцем, модником и сердцеедом, поэтому стихотворение с подобным абсурдным обвинением, как полагают учёные, должно было вызывать весёлый смех.

В стихотворении 71 Катулл вновь касается темы зловонного пота («козлиного запаха») под мышками. Этим «козлом», а вдобавок ещё и подагрой наказан некий соперник Катулла, отбивший у него девушку (Лесбию?). Занимаясь любовью, он своей вонью душит любовницу, но при этом сам жестоко страдает от подагры. Учёные полагают, что Катулл в этом стихотворении вновь обрушивается на Целия Руфа, имевшего «козла» под мышками, и таким образом лишь развивает тему стихотворения 69.

В стихотворении 77 Катулл упрекает Руфа за то, что он коварно предал их былую дружбу, а самого себя казнит за излишнюю доверчивость. Руф оказался жестокосердным и вероломным человеком, похитившим у поэта всё его «добро», то есть, очевидно, Лесбию.

Стихотворение 58 адресовано Целию, то есть Целию Руфу или, как считают некоторые учёные, веронцу Целию, другу и земляку Катулла (см. стихотворение 100). В этом произведении шокированный поэт восклицает, что Лесбия, которую он прежде любил больше всего на свете, теперь достигла крайней степени распущенности и ведёт себя как самая настоящая уличная проститутка: «Нынче по тупикам и перекрёсткам / Знаменитых лущит потомков Рема!» (ст. 4–5).

Надо сказать, что роман Целия Руфа и Клодии оказался весьма непродолжительным. У Целия хватило ума первым бросить коварную красавицу, однако она жестоко отомстила ему за измену. В начале апреля 56 года до н. э. Клодия через своих верных друзей инициировала судебный процесс против Целия. Ему были предъявлены следующие обвинения: организация беспорядков в Неаполе; участие в избиении александрийских послов; противоправные действия, касающиеся имущества некой Паллы; покушение на жизнь философа Диона – главы александрийского посольства; попытка отравления самой Клодии[315]. Защитниками Целия на суде стали Красс и Цицерон.

Отношение Цицерона к Клодии было двойственным. Считается, что знаменитый оратор, как и многие другие мужчины, не избежал чар Клодии. По мнению Плутарха, Теренция, жена Цицерона, была уверена, что Клодия «мечтала выйти замуж за Цицерона и вела дело через некоего Тулла, одного из самых близких приятелей Цицерона. Этот Тулл жил по соседству с Клодией, часто бывал у неё и оказывал ей всевозможные услуги, чем и возбудил подозрения Теренции»[316]. Тем не менее сам Цицерон ни в одном из своих сочинений не выказывает восхищения Клодией. Напротив, в письмах своему другу Титу Помпонию Аттику он называет её «волоокой»[317]. В этом прозвище скрыт прозрачный намёк на кровосмесительную связь Клодии с её родным братом Клодием Пульхром[318]. Дело в том, что «волоокой» в Древней Греции именовали богиню Геру, которая одновременно приходилась сестрой и женой верховному богу Зевсу. Более того, в одном из писем Аттику, написанном ещё в июне 60 года до н. э., Цицерон прямо заявляет: «…я ненавижу эту женщину, недостойную консула (оратор имеет ввиду её мужа Метелла. – М. Б.)»[319].

В своей речи «В защиту Марка Целия Руфа», произнесённой в суде 4 апреля 56 года до н. э., Цицерон с беспощадной откровенностью высказал всё, что думал о Клодии. Он не только прямо назвал её «распутной женщиной», но и несколько раз упомянул о её кровосмесительной связи с братом Клодием Пульхром[320]. Кроме того, оратор публично обвинил Клодию в крайней разнузданности, безрассудстве, разврате, бесстыдстве, мотовстве и даже в отравлении собственного мужа[321]. Само собой разумеется, что все её обвинения в адрес Целия Руфа были с презрением отвергнуты Цицероном. В итоге подсудимый был оправдан, а Клодия навеки опозорена. Известно, что она была ещё жива в мае 45 года до н. э., когда Цицерон хотел купить у неё знаменитые сады на Тибре[322].

Возвратившись в Рим в начале лета 56 года до н. э., Катулл, очевидно, незамедлительно узнал все подробности состоявшегося процесса против Целия Руфа. Естественно, поэт более не собирался возобновлять отношения с бывшей возлюбленной, однако она, вероятно, думала иначе, о чём свидетельствует стихотворение 11. Большинство учёных считают, что это – последнее творение Катулла, посвящённое Лесбии-Клодии, правда, имя её в тексте не фигурирует и адресовано оно приятелям поэта – Фурию (поэту Фурию Бибакулу) и Аврелию. Написано стихотворение 11 той же сапфической строфой, что и стихотворение 51 – первое произведение в честь Клодии. Катулл обращается здесь к пришедшим в его дом Фурию и Аврелию, которых, вероятно, в качестве посредников отправила к нему Клодия, желавшая возобновления любовных отношений. Рассматривая приятелей как своих верных спутников, готовых сопровождать его в странствиях по всей известной ойкумене, поэт просит их передать бывшей любимой лишь «горьких два слова»:

Сладко пусть живёт посреди беспутных,

Держит их в объятье по триста сразу,

Никого не любит и только чресла

Всем надрывает, —

Но моей любви уж пускай не ищет,

Ей самой убитой, – у кромки поля

Гибнет так цветок, проходящим мимо

Срезанный плугом![323]

Судя по этим суровым словам, Катулл окончательно исцелился от любви к Лесбии-Клодии. Написано стихотворение 11, судя по ст. 12 («далёкие британцы»), не ранее 55 года до н. э., когда Цезарь осуществил свой первый поход в Британию. Кроме того, в тексте он фигурирует как «великий Цезарь» (ст. 10), что, очевидно, свидетельствует о примирении поэта с полководцем.

Однако не стоит идеализировать Катулла. Он отнюдь не был безгрешным и не вёл жизнь праведника. Некоторые стихотворения поэта неопровержимо свидетельствуют, что Клодия не была единственной женщиной в его жизни.

Катулл охотно посещал «римских гетер», то есть проституток, ведь в Древнем Риме связь молодого мужчины с женщиной лёгкого поведения не считалась позорной. Это подтверждает, например, стихотворение 32, адресованное «гетере» Ипсифилле. Катулл просит у Ипсифиллы разрешения посетить её в полдень, и если она на это согласна, тогда пусть велит не запирать двери, сама никуда не уходит, обязательно ждёт его и приготовится «девять кряду со мной сомкнуть объятий». Интересны в этом отношении и стихотворения 41–43, посвящённые «гетере» Амеане, любовнице пресловутого Мамурры.

Тесные отношения связывали Катулла также и с «гетерой» Авфиленой, родом из Вероны. В стихотворении 110 поэт упрекает её в том, что она сначала пообещала ему свидание, а потом обманула, хотя и получила плату вперёд. Так нагло и бесчестно поступать пристало лишь алчной блуднице, которая беззастенчиво торгует своим телом направо и налево, возмущается Катулл. Стихотворение 111 тоже адресовано Авфилене, которую поэт обвиняет в кровосмесительном союзе с родным дядей. Эта девушка упоминается ещё и в стихотворении 100 (ст. 1).

Проституцией в Древнем Риме, как правило, занимались рабыни, вольноотпущенницы, дети-подкидыши или бедные свободнорождённые женщины, измученные нищетой или попавшие в безвыходное положение. В целом проституткой считалась любая женщина, которая зарабатывала деньги продажей своего тела[324]. Для полноправных римских гражданок это ремесло было делом постыдным, к тому же частично ограничивавшим их права, но оно никогда не запрещалось и никем не преследовалось. Нужно было лишь сообщить эдилам, которые вели списки проституток, о своём позорном ремесле – уже одно только официальное признание в своей порочности считалось достаточным наказанием для блудниц[325].

Проститутки обитали в Риме буквально повсюду, но особенно много их было в бедных кварталах, а также на постоялых дворах и в харчевнях. Занятие проституцией давало женщинам довольно приличный доход, который они не могли получить, занимаясь любой другой женской профессией.

Самыми известными местами для занятий проституцией являлись публичные дома – лупанары (lupanar, от слова lupa – «волчица», так называли проституток римляне). Они были настоящими рассадниками венерических и инфекционных заболеваний; пользовались ими в основном рабы и вольноотпущенники. В лупанаре обычно имелся приёмный зал, где полуголые рабыни-проститутки коротали время в ожидании посетителей. Принимали же клиентов они в крошечных грязных комнатушках с непристойными росписями на стенах, где помещалась лишь убогая кровать (деревянная или каменная), покрытая тощим тюфяком. Часто у этих комнатушек даже не было дверей – от основного помещения они отделялись лишь занавеской. Однако это, очевидно, не особо волновало посетителей, поскольку освещение во внутренних комнатах лупанара практически отсутствовало или оставляло желать лучшего.

Состоятельные люди обычно были завсегдатаями небольших «элитных» лупанаров, которые устраивали богачи в своих особняках: девицы там были более «высокого качества». В столице также проживали известные куртизанки, очень красивые, умные, обладавшие изысканными манерами и различными талантами, они обслуживали только богачей и, соответственно, брали за свои услуги огромные деньги.

Существовали ещё сводники и сводницы, которые на определённый срок сдавали за деньги принадлежащих им рабынь-проституток заинтересованным клиентам. Об определённых отношениях Катулла с этими людьми свидетельствует стихотворение 103, адресованное своднику Силону. Поэт заявляет, что Силон сначала должен вернуть ему десять тысяч сестерций (огромную по тем временам сумму!), а потом уже сколько угодно грубить и дерзить. Если же Силон любит деньги, он должен перестать быть нахальным и грубым сводником.

Большую часть заработка своих подопечных сводники, естественно, оставляли себе, поскольку обеспечивали их жильём, одеждой и едой. Тем не менее некоторым проституткам-рабыням всё же удавалось накопить необходимую сумму, чтобы выкупиться на волю. Кроме того, очень часто хозяева харчевен, постоялых дворов и бань принуждали своих служанок отдаваться посетителям за деньги под предлогом исполнения служебных обязанностей[326].

Некоторые проститутки занимались своим ремеслом самостоятельно, без посредников. Работали такие женщины, как правило, у себя дома. В поисках клиентов они бродили по улицам и площадям, особенно около театров, амфитеатров или храмов, где традиционно было много народу; не пренебрегали они и кладбищами[327]. Именно у уличных проституток искал Катулл своего друга Камерия:

И Помпеево гульбище обегал,

Там ко всем подходил девицам всяким,

Тем, конечно, кто был лицом получше,

Стал кричать, приставать к ним: «Эй, отдайте

Мне Камерия, скверные девчонки!»

А одна приоткрыла грудь, сказала:

«Тут он, в розовых спрятался сосочках»[328].

Чтобы привлечь к себе внимание, проститутки наряжались в яркие, броские, вызывающие одежды, а также щедро использовали всевозможные косметические средства. Самые дешёвые проститутки обретались на улицах Субуры[329]. Основными клиентами женщин лёгкого поведения были холостые юноши и мужчины, легионеры и моряки, вольноотпущенники и рабы.

Глава шестая

Последние годы жизни

Чтобы поправить свои финансовые дела или же просто желая забыть о своей мучительной любви к Лесбии-Клодии, Катулл решил поступить на государственную службу. Его давний приятель Гай Меммий, претор 58 года до н. э., в 57 году получил должность пропретора и стал наместником римской провинции Понт и Вифиния, образованной в 65 году до н. э.[330] Новоиспечённому наместнику была необходима внушительная свита, состоящая из преданных ему людей, поэтому Меммий предложил Катуллу отправиться вместе с ним в Вифинию. Поэт охотно принял это заманчивое предложение[331].

Известно, что вся полнота военной, административной и судебной власти в римских провинциях принадлежала наместникам. Поэтому они беззастенчиво и безжалостно грабили подвластные им территории и наживались за счёт местного населения, ведь провинции юридически считались собственностью римского народа. При этом наместники обычно не препятствовали наживаться людям из своей свиты, которые, как правило, возвращались из провинции весьма разбогатевшими.

Весной 57 года до н. э. Катулл вместе со своим другом Цинной[332] покинул Рим и в свите пропретора Гая Меммия отправился в Малую Азию. Обычно римляне передвигались по суше верхом или на повозках, а по морю – на кораблях. Повозки использовали различных типов – двух- и четырёхколесные, иногда весьма роскошные, в которые запрягали ослов, лошадей или мулов.

Во многих городах существовали гостиницы и постоялые дворы для путешественников. Находились они, как правило, близ городских ворот или в центре, недалеко от форума. Заведения поскромнее располагались вдоль больших дорог, связывавших крупные и малые города. У входа в приличную гостиницу часто помещали «рекламную» табличку с перечнем услуг, которые хозяин готов был оказать постояльцам.

Обычно состоятельные люди игнорировали гостиницы и постоялые дворы, предпочитая ночевать у своих родственников, друзей и знакомых или же на собственных виллах. Однако порой им всё же приходилось останавливаться и в провинциальных «отелях». Эти заведения были очень разными – хорошими и плохими. Однако в основном их обстановка и обслуживание оставляли желать много лучшего, так как по большей части они были рассчитаны на бедных и невзыскательных людей. Путешественникам, проезжающим мимо, предлагался скромный отдых под навесом, защищавшим от непогоды и зноя, и кружка подогретого разбавленного вина, а для их мулов или ослов – водопой и корм. Те, кто решил остановиться в гостинице на ночь, имели возможность помыться, основательно подкрепиться горячей пищей и получить в своё распоряжение крохотную комнату, в которой имелись лишь простое ложе (или топчан) с тюфяком, масляная лампа и ночной горшок. Правда, иногда о последнем предмете хозяева забывали, да и кровати в гостиничных комнатах кишели блохами и клопами, которые по ночам весьма досаждали путешественникам.

Обыкновенно при гостиницах имелись харчевни, обслуживающие не только приезжих, но и местных жителей. Они располагались на первом этаже, а комнаты для постояльцев – на первом или, чаще, на втором. Меню таких заведений в основном было следующим: разбавленное вино, лепёшки, свежий сыр, яйца, бобовая каша или похлёбка, варёный горох, блюда из мяса (например, жаркое из баранины), местные овощи и фрукты.

Хозяева гостиниц и постоялых дворов пользовались недоброй славой и ставились на одну доску с ворами, сводниками и игроками в азартные игры. Обычно они являлись вольноотпущенниками или бывшими маргиналами, а по происхождению – чаще всего греками или выходцами с Переднего Востока. Считалось, что гостинщики безбожно обманывают постояльцев, подавая им некачественную еду и сильно разбавляя вино водой, обсчитывают, а порой и убивают путешественников, польстившись на их деньги. Поэтому неудивительно, что завсегдатаями харчевен при гостиницах часто бывали самые разные тёмные личности – грабители, воры, убийцы, проститутки и беглые рабы.

Знатные люди, облечённые властью подобно Гаю Меммию, обычно брали с собой в дорогу многочисленных рабов, которые должны были обслуживать и охранять своих хозяев в пути, поскольку дороги были небезопасны, а также значительное количество ненужных в общем-то вещей. Философ Сенека совершенно справедливо высмеивал их манеру передвигаться: «Все путешествуют так, чтобы впереди них мчалась нумидийская конница и двигался отряд скороходов; стыдно, если никто не будет сгонять встречных прочь с дороги, если столб пыли не будет оповещать всех, что едет порядочный человек. У всех есть мулы, чтобы возить сосуды из хрусталя и мурры и чаши чеканки знаменитых мастеров; стыдно, если кому-нибудь покажется, что вся твоя поклажа не боится тряски. Всех мальчишек (рабов. – М. Б.) везут, вымазав им лица, чтобы нежная кожа не пострадала от солнца или стужи; стыдно, если во всей их толпе будет хоть один без мази на здоровом лице»[333].

После продолжительного путешествия в свите Меммия Катулл прибыл в Вифинию и обосновался, вероятно, в городе Никее[334]. Здесь поэт некоторое время находился на государственной службе, однако в начале 56 года до н. э. принял решение подать в отставку и возвратиться в Италию. Об этом он говорит в стихотворении 46, которое обращено к самому себе и к друзьям, вместе с которыми поэт в свите пропретора Меммия отправился в Вифинию, а теперь все они порознь возвращаются домой разными дорогами: «Так простись же, Катулл, с фригийским краем, / С изобильем полей Никеи знойной»[335].

В стихотворениях 10 и 28, написанных уже по возвращении в Рим, Катулл подробно объясняет причину своего отъезда на родину. Дело в том, что провинция Понт и Вифиния была бедна и разорена недавней войной, поэтому у поэта не получилось нажиться на службе у наместника. Кроме того, сам Гай Меммий совершенно не заботился о своих подчинённых и занимался только собой и своими делами. Однако Катулл воспринимал все свои злоключения с известной долей юмора:

Никому не пришлось принарядиться.

Да и претор – свинья: свои же люди,

А ни на волос к ним вниманья!..[336]

Или:

Меммий, здорово ж ты меня и долго

В три погибели гнул и бил дубиной!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Вот, ищи себе впредь друзей из знати!

Всех бессмертных молю, чтоб вы пропали,

Вы, позорище Ромула и Рема![337]

Надо сказать, что одновременно с Катуллом попытать счастья на провинциальной службе решили и его ближайшие друзья – Вераний и Фабулл. В 57/56 году до н. э. они отправились в римскую провинцию Македонию, которой в то время управлял проконсул Луций Кальпурний Пизон Цезонин, консул 58 года до н. э. и тесть Гая Юлия Цезаря. За годы своего наместничества (57–55 до н. э.) Пизон проявил себя не с лучшей стороны – разорил и обобрал Македонию до нитки![338] При этом, как и Гай Меммий, он не позаботился о своих новых служащих, поэтому Вераний и Фабулл, как и Катулл, в итоге возвратились в Рим ни с чем[339]. В стихотворении 28 поэт так пишет об этом:

Вы, Пизонова рать, когорта нищих

С лёгкой кладью – одни мешки пустые!

Друг Вераний, и ты, Фабулл мой милый!

Как же сладились вы с мерзавцем вашим?

Вдосталь глада и хлада натерпелись?[340]

В стихотворении 47 Катулл нападает на Порция и Сократиона – прохвостов из свиты проконсула Пизона («Приапа гнусного», ст. 4). В отличие от Верания и Фабулла им удалось очень хорошо нажиться на службе в Македонии. Поэту стало обидно, что его друзей незаслуженно обошли, и поэтому он обвинил Порция и Сократиона в воровстве, разврате и чревоугодии.

Итак, сердечно попрощавшись со своими сослуживцами, весной 56 года до н. э. Катулл покинул Вифинию[341]. На обратном пути на родину он посетил старинные греческие города, лежащие на побережье Малой Азии («К знаменитым летим азийским градам!»[342]), а также могилу своего брата, чтобы совершить скорбный обряд поминовения.

Родной брат Катулла внезапно скончался в Троаде (Малая Азия) в 59/58 году до н. э. и был погрёбен «на плоском прибрежье Ретея» близ знаменитой Трои[343]. Поэт упоминает о его смерти также в стихотворениях 65 и 68[344]; к сожалению, он не оставил наследников[345]. Результатом посещения поэтом могилы любимого брата стало знаменитое стихотворение 101, которое является своеобразной эпитафией.

В начале стихотворения 4 Катулл подробно описал свой обратный путь из Малой Азии в Италию, который он проделал весной 56 года до н. э. по бурным морям на небольшом, но быстроходном корабле:

…это подтвердит и Адриатики

Бурливой брег, и острова Кикладские,

И Родос благородный с дикой Фракией,

И Пропонтида, и лука Понтийская,

Где – нынешний корабль – стоял он некогда

Косматым лесом. На киторском темени

Широко он шумел листвой глаголющей.

Понтийская Амастра, щедрый буками

Китор, всё это знали вы и знаете…[346]

По мнению академика М. Л. Гаспарова, в этих строках «перечисляются (в обратной перспективе) этапы пути корабля: он был сделан из леса, росшего на горе Китор в Малой Азии, между Вифинией и Пафлагонией, спущен на Чёрное море (Понт) в ближнем городе Амастре (Амастриде), принял на борт Катулла, видимо в одном из портов Мраморного моря (Пропонтиды), посетил на севере Эгейского моря берег Фракии, а на юге – Родос, через Кикладские острова достиг Коринфа, здесь волоком через перешеек попал из Эгейского моря в Ионийское, а потом в Адриатическое, по которому довёз Катулла до устья По»[347].

В конце весны 56 года до н. э. корабль наконец доставил Катулла на родину, «к озеру прозрачному»[348], то есть к Бенакскому озеру (ныне озеро Гарда), где на живописном полуострове Сирмион располагалась его родовая вилла. Этому радостному событию поэт посвятил светлое и искреннее стихотворение 31.

Желая отблагодарить богов за счастливое возвращение, Катулл пожертвовал небольшое изображение своего корабля в местный храм братьев Диоскуров. Кроме того, в качестве своеобразной посвятительной надписи Катулл сочинил стихотворение 4, обращённое к неким странникам (посетителям храма Диоскуров), которым он (или храмовый сторож?) рассказывает о судьбе этого корабля (phaselus), изображение которого они видят перед собой. Поэт подчёркивает, что за всё время пути корабль выдержал множество бурь и теперь, посвящённый покровителям мореплавания братьям Кастору и Поллуксу, мирно старится в тишине[349].

Известно, что многие римские писатели часто уединялись на своих загородных виллах, где, избавленные от городского шума и суеты, предавались литературным занятиям. Очень хорошо написал об этом Плиний Младший: «Так бывает со мной, когда я в своём Лаврентийском поместье что-то читаю или пишу, или даже уделяю время на уход за телом: оно ведь поддерживает душу. Я и не слушаю и не говорю того, в чём пришлось бы потом каяться; никто у меня никого не злословит; никого я не браню, разве что себя за плохую работу; ни надежда, ни страх меня не тревожит, никакие слухи не беспокоят; я разговариваю только с собой и с книжками. О правильная, чистая жизнь, о сладостный честный досуг, который прекраснее всякого дела! Море, берег, настоящий уединённый храм муз, сколько вы мне открыли, сколько продиктовали!»[350]

По-видимому, Катулл в этом отношении не был исключением. Во-первых, поэт владел небольшой виллой близ Рима, которой специально посвятил стихотворение 44. Во-вторых, он владел или имел право полного распоряжения виллой на полуострове Сирмион (ныне Сирмионе) на южном берегу Бенакского озера, о чем свидетельствует стихотворение 31, написанное им по возвращении из Вифинии. Причём Сирмионскую виллу, которая, очевидно, изначально принадлежала его отцу и на которой Катулл провёл все свои детские годы, поэт воспринимал как свой родной дом:

Всех полуостровов и островов в царстве

Нептуновом, в озёрных и морских водах

Жемчужина, мой Сирмион! О как рад я,

Как счастлив, что я здесь, что вновь тебя вижу!

От финов и вифинов воротясь к дому,

Не верю сам, что предо мной ты вновь, прежний.

О, что отрадней, чем, забот свалив бремя,

С душою облегчённою прийти снова

Усталому от странствий к своему Лару

И на давно желанном отдохнуть ложе!

Вот вся награда за труды мои… Здравствуй,

Мой Сирмион, ликуй: хозяин твой – дома!

Ликуйте, озера Лидийского волны!

Все хохочите, сколько в доме есть Смехов!

Бенакское озеро (ныне озеро Гарда), на берегу которого находилась эта вилла, расположено на севере Италии, у южного подножия Альп, недалеко от Вероны. Оно вытянутое по форме и очень глубокое. Северная, узкая и длинная, часть озера напоминает фьорд. Её окружают высокие горные хребты, почти отвесно уходящие в воду. Южная часть озера более широкая и граничит с Ломбардской низменностью. Поэт называет озеро Лидийским (ст. 13), так как древнейшие жители тех мест – этруски считались выходцами из Лидии, одного из древнейших государств Малой Азии.

На южном побережье Бенакского озера имеется живописный, длинный и узкий скалистый полуостров Сирмион, вдающийся в озеро на четыре километра. На дне близ берегов этого полуострова имеются термальные минеральные источники, известные ещё со времен римского владычества. На северной оконечности Сирмиона сохранились грандиозные развалины большой монументальной римской виллы конца I века до н. э. – начала I века н. э. В связи с тем что Катулл в стихотворении 31 упоминает о своей вилле на Сирмионе, уже в период Средневековья эти развалины получили название «Grotte di Catullo» («Гроты Катулла»), поскольку засыпанные грунтом подвальные этажи большой виллы были очень похожи на гроты. Однако Катулл никогда не жил на этой вилле, поскольку она была сооружена между 30 годом до н. э. и 68 годом н. э., то есть уже после его смерти. Тем не менее благодаря археологическим раскопкам удалось выяснить, что на месте большой виллы существовала более ранняя усадьба, которая, очевидно, как раз и принадлежала семье Катулла.

Надо сказать, что загородные виллы знатных и богатых римлян часто поражали своими размерами и роскошью. Места для них выбирали всегда очень тщательно. Обычно это были уютные прохладные долины, склоны лесистых гор или живописные берега озёр, рек или морей. Существовали и модные места, такие как Тибур или приморские Байи.

Главный дом богатой загородной виллы обычно представлял собой настоящий дворец со множеством помещений: атрии и таблины, триклинии и перистили, спальни и библиотеки, бани и кухни, комнаты для прислуги и различные помещения хозяйственного назначения. Вокруг дома, как правило, разбивали большой парк с беседками, гимнасиями, павильонами, портиками, птичниками с экзотическими птицами, башнями для наблюдений и прочими сооружениями для развлечений хозяина. Для украшения парков римляне использовали различные породы деревьев и кустарников, но предпочтение отдавали платану, лавру, дубу, пинии, кипарису, лавровишне, мирту, самшиту и разным фруктовым деревьям. Очень любили плющ и аканф, а клумбы засаживали всевозможными видами цветов – розами, штокрозами, фиалками, лилиями, левкоями, нарциссами, гиацинтами, ирисами, анемонами, астрами, маргаритками, маками. На территории парка часто прорывали каналы и выкапывали пруды, а также большие бассейны, использовавшиеся для купания или служившие садками для различных видов рыб. Сооружали многочисленные фонтаны и живописные водные каскады, украшая их статуями из бронзы или мрамора. Устраивали длинные аллеи для прогулок, балюстрады и замысловатые дорожки.

В письмах Плиния Младшего, жившего, правда, много позже Катулла и занимавшего очень высокое положение в обществе, сохранились уникальные и очень подробные описания двух его роскошных вилл. Одна из них – «Лаврентинум» – находилась на морском побережье близ Рима: «Вилла отстоит от Рима в 17 милях, так что, покончив со всеми нужными делами, полностью сохранив распорядок дня, ты можешь там пожить. Дорог не одна: туда ведут Лаврентийская и Остийская; с Лаврентийской свернуть у четырнадцатого столба, с Остийской у двенадцатого; и там и тут начинаются пески; в повозке ехать тяжелее и дольше; верхом приедешь скорее, и дорога для лошади мягкая. Вид всё время меняется, дорогу то обступают леса, и она тянется узкой полосой, то расстилается среди широких лугов. Много овечьих отар и лошадиных табунов, много стад крупного рогатого скота: зима их согнала с гор, и животные отъедаются травой на весеннем солнце. На вилле есть всё, что нужно; содержание её обходится недорого. Ты входишь в атрий, скромный, но со вкусом устроенный; за ним в форме буквы “D” идут портики, окружающие маленькую милую площадку: в плохую погоду нет убежища лучше – от неё защищают рамы со слюдой, а ещё больше нависающая крыша. Напротив весёлый перистиль, а за ним красивый триклиний, выдвинутый вперёд к побережью. Когда при юго-западном ветре на море поднимается волнение, то последние волны, разбиваясь, слегка обдают триклиний. У него со всех сторон есть двери и окна такой же величины, как двери: он смотрит как бы на три моря. Оглянувшись, ты через перистиль, портик, площадку, ещё через портик и атрий увидишь леса и дальние горы. Слева от триклиния, несколько отступив назад, находится большая комната, за ней другая, поменьше; она освещена через одно окно утренним солнцем, через другое – вечерним (вечернее – стоит долго); море от неё дальше, и волны до неё не докатываются. Угол между стеной этой комнаты и стеной триклиния залит полуденным солнцем; нагретые стены ещё увеличивают жару. Тут мои домашние разбивают зимний лагерь: тут у них и гимнасий; здесь никогда не чувствуется ветер, и надвинувшимся тучам надо совсем затянуть ясное небо, чтобы они оттуда ушли. К этому углу примыкает комната, закруглённая в виде абсиды; солнце, двигаясь, заглядывает во все её окна. В её стену вделан, как бывает в библиотеках, шкаф, где находятся книги, которые надо не прочесть, но читать и перечитывать. Спальня рядом – через маленький коридорчик, откуда равномерно в обе стороны поступает здоровое умеренное тепло от нагретого пола и труб. Остальная часть этого крыла предназначена для рабов и отпущенников; большинство комнат так чисто, что там можно принимать гостей. По другую сторону находится прекрасно отделанная комната, затем то ли большая спальня, то ли средней величины столовая; в ней очень светло и от солнца и от моря. За ней лежит комната с прихожей, летняя по своей высоте и зимняя по своей недоступности ветру. За стеной (она у них общая) другая комната, тоже с передней. Потом баня: просторный фригидарий с двумя бассейнами, которые, круглясь, словно выступают из противоположных стен. Если принять во внимание, что море рядом, то они даже слишком вместительны. Рядом комната для натирания, гипокауст, рядом пропнигий; затем две комнатки, отделанные скорее со вкусом, чем роскошные. Тут же чудесный бассейн с горячей водой, плавая в котором, видишь море. Недалеко площадка для игры в мяч, на которой очень жарко даже на склоне дня. Тут поднимается башня с двумя подвальными помещениями и с двумя помещениями в ней самой, а кроме того есть и столовая с широким видом на море, на уходящее вдаль побережье и прелестные виллы. Есть и другая башня, а в ней комната, освещаемая солнцем от восхода и до заката; за ней большая кладовая и амбар, а под ним триклиний, куда с разбушевавшегося моря долетает только гул, да и то замирающим отголоском; он смотрит на сад и аллею, идущую вокруг сада. Аллея обсажена буксом, а там, где букса нет, розмарином (букс очень хорошо растёт под защитой зданий; на ветру, под открытым небом, обрызганный хотя бы издали морской водой, он усыхает); к аллее с внутренней стороны примыкает тенистая дорога, мягкая даже для босых ног, оставляющих в ней свои отпечатки. В саду много шелковицы и смоковниц: для этих деревьев земля очень хороша; для других хуже. Этим видом из столовой, далёкой от моря, наслаждаешься не меньше, чем видом моря. Сзади неё две комнаты, под окнами которых вход в усадьбу и другой сад, по-деревенски обильный. Отсюда тянется криптопортик; по величине это почти общественная постройка, с окнами по обеим сторонам; в сторону моря их больше, в сторону сада меньше: по одному на два с противоположной. В ясный безветренный день они открыты все; когда с какой-то стороны задует ветер, их можно спокойно держать открытыми с той, где его нет. Перед криптопортиком цветник с благоухающими левкоями. Щедрые солнечные лучи, отражаясь от криптопортика, становятся ещё горячее: он и удерживает тепло и преграждает дорогу аквилону: насколько нагрета передняя сторона, настолько же противоположная холодна. Ставит он преграду и африку: ударившись об его стены – один об одну, другой – о другую – они обессиливают. Поэтому в нём так приятно зимой, а ещё больше летом: тень от него лежит до полудня на цветнике, а после полудня на ближайшей к нему части аллеи и сада; она растёт и умаляется вместе с днём: то укорачивается, то удлиняется с той и другой стороны. В самом криптопортике солнца вовсе не бывает тогда, когда оно, пышащее жаром, стоит над его крышей. К тому же через открытые окна его продувает фавонием: воздух в нём никогда не бывает тяжёл и не застаивается. За цветником, криптопортиком, садом лежат мои любимые помещения, по-настоящему любимые: я сам их устроил. Тут есть солярий; одной стороной он смотрит на цветник, другой на море, обеими на солнце. Двери спальни обращены к криптопортику, окно к морю. Напротив из середины стены выдвинута веранда, с большим вкусом устроенная; её можно прибавлять к спальне и отделять от неё: стоит только выставить рамы со слюдой и отдёрнуть занавеси или же задёрнуть их и вставить рамы. Тут стоят кровать и два кресла: в ногах море, за спиной виллы, в головах леса: столько видов – из каждого окошка особый. Рядом спальня, где спишь и отдыхаешь. Стоит закрыть окна, и туда не долетают ни голоса рабов, ни ропот моря, ни шум бури; не видно блеска молний и даже дневного света. Такая полная отключённость объясняется тем, что между спальней и стеной, обращённой к саду, проходит коридор: все звуки поглощены этим пустым пространством. К спальне примыкает крошечный гипокауст, который, смотря по надобности, или пропускает тепло через узкий душник, или сохраняет его у себя. К солнцу обращены спальня с передней. Восходящее солнце сразу же попадает сюда и остаётся и после полудня, падая, правда, косо. Когда я скрываюсь в этом помещении, мне кажется, что я ушёл даже из усадьбы, и очень этому радуюсь, особенно в Сатурналии, когда остальной дом, пользуясь вольностью этих дней, оглашается праздничными криками. Ни я не мешаю моим веселящимся домочадцам, ни они мне в моих занятиях. При всех удобствах и приятности этого места ему не хватает фонтанов. Есть колодцы, вернее родники; они на поверхности. Природа этого побережья вообще удивительна: где ни копнёшь, сразу же выступает вода, причём чистая, ничуть не отдающая ни вкусом, ни запахом морской воды. В лесах поблизости дров сколько угодно; все припасы привозят из Остии, но человеку неприхотливому не надо ходить дальше деревни; она находится от меня через одну усадьбу. Там есть три платные бани: это большое удобство, если дома топить баню не стоит: или неожиданно приехал, или недолго пробудешь. Берег очень красят своим разнообразием усадьбы, которые идут то сплошь, то с промежутками; если смотреть на них с моря или с берега, то кажется, перед тобой ряд городов. Если море долго было спокойным, то песок на побережье становится рыхлым; чаще, однако, он отвердевает от постоянного злого прибоя. Дорогих рыб в море нет; есть, однако, превосходная камбала и креветки. Нашей вилле припасы, молоко в первую очередь, доставляет и суша: сюда с пастбищ, в поисках воды и тени, собирается скот»[351].

Однако такие большие и роскошные виллы встречались нечасто. Преобладали в основном поместья среднего размера, обслуживаемые рабским трудом и ориентированные на производство сельскохозяйственной продукции. Благодаря этому на столе хозяина всегда были свежие овощи, фрукты, маслины, хлеб, вино, масло, мясо и молоко. Излишки продуктов, произведённых на вилле, вывозились на продажу в ближайший городок и с выгодой там реализовывались на местном рынке.

Вероятно, Катулл владел как раз подобными сельскими виллами среднего размера. О его Сирмионской усадьбе уже говорилось выше. Тибурскую же виллу, которой посвящено стихотворение 44, поэт приобрёл, очевидно, когда переехал в Рим. Впрочем, есть мнение, что её купил для Катулла отец. Она располагалась примерно в 40 километрах к востоку от столицы, между аристократичным Тибуром и Сабинской областью:

Сабинская ль, Тибурская ль моя мыза —

Сабинская для тех, кто уколоть любит,

Тибурская ж для тех, кто мне польстить хочет, —

Сабинская ль, Тибурская ль она, славно

Я за городом здесь живу в моей вилле

И даже выгнал из груди лихой кашель,

В котором мой желудок виноват, ибо

На днях объелся я роскошных блюд всяких

У Сестия, когда читал тех яств ради

Писанье против Анция, тугой свиток,

Напитанный отравой и чумой злобы.

Меня трепал озноб и частый бил кашель,

Пока я не бежал сюда под кров мирный

Крапивой и покоем исцелять хвори.

Я вновь здоров – спасибо же тебе, вилла,

За то, что ты к грехам моим была доброй.

А ежели опять свой мерзкий хлам Сестий

Пришлёт мне с приглашением, – приму, что же,

Но пусть он насморк с кашлем сам теперь схватит,

Пусть у него, не у меня, стучат зубы

За то, что кормит, обязав прочесть гадость.

Тибур (современный Тиволи) – это небольшой городок на западном склоне Сабинских гор, к северо-востоку от Рима. Его окружали восхитительные сады и рощи, в которых щебетали птицы и журчали ручьи, а поблизости низвергались со скал живописные водопады реки Анио. В то время здесь было модно иметь дом или виллу, поскольку это место облюбовали римские аристократы и богачи.

К сожалению, сейчас уже невозможно определить местонахождение Тибурской виллы Катулла. Соответственно, ничего нельзя сказать и о том, что она из себя представляла. Тем не менее эта вилла, скорее всего, ничем особенным не отличалась от обычных сельскохозяйственных вилл того времени.

Установить, что представляли собой италийские сельскохозяйственные виллы, во многом помогли археологические раскопки близ города Помпеи, погибшего в августе 79 года н. э. в результате извержения вулкана Везувий, а также данные античных авторов. Обычно сельская усадьба состояла из трёх частей: villa urbana, villa rustica, villa fructuaria. Первая часть (villa urbana) отводилась владельцу и включала парадные комнаты, зимние и летние спальни, столовые, а также баню. Здесь хозяин отдыхал, занимался делами, принимал родственников и гостей. Вторая часть (villa rustica) являлась хозяйственной и включала помещения для рабов (каморки, кухня, баня, эргастул), скота (хлев, овчарня, свинарник, конюшня, птичник) и инвентаря. Третья часть (villa fructuaria) включала помещения для хранения урожая (погреба, кладовые, амбары, сеновалы) и его обработки (винодельня, маслодельня, сыроварня, пекарня). Кроме того, в состав виллы обычно входили задний двор, ток, пасека, фруктовый сад, маслинник (оливковый сад), огород, виноградник, хлебное поле, пруд, луг, ивняк[352]. Границы виллы, как правило, были чётко зафиксированы на местности либо невысоким каменным забором, либо рядами густо посаженных деревьев или кустарников, либо специальными межевыми знаками.

Все помещения усадьбы (жилые и хозяйственные) строились в основном из камня (иногда из щебня на известковом растворе или сырцового кирпича) и теснились вокруг прямоугольного двора, имевшего единственный въезд. Крыши были черепичные. Над всеми строениями обычно имелся специальный портик (широкий навес на столбах), служивший защитой от жгучего южного солнца и проливного дождя. Во дворе обязательно были колодец или бассейн для дождевой воды, очаг для приготовления пищи и большой стол.

При наличии на вилле какой-либо основной отрасли производства (такими были виноделие, маслоделие, хлебопашество, овощеводство, плодоводство, скотоводство, птицеводство, выпечка хлеба, засолка мяса, изготовление шерсти), ориентированной на соседний местный рынок, хозяева всегда старались сохранить другие отрасли, что позволяло им снабжать себя и своих рабов собственными продуктами питания. Поэтому римская вилла, по сути, была автономной многоотраслевой сельскохозяйственной единицей (с преобладанием одной-двух отраслей, ориентированных на рынок) и почти всем обеспечивала себя сама. Лишь недостающие или пришедшие в негодность орудия труда, а также одежду и посуду приходилось покупать в ближайшем городе.

Продукция основной отрасли производства виллы, предназначенная для продажи (например, вино или оливковое масло), либо самостоятельно вывозилась хозяином на соседний рынок, либо тут же на вилле продавалась местному скупщику, либо весь урожай на корню просто продавался скупщику, уже самостоятельно изготовлявшему из него продукцию для рынка.

Сельские виллы отличались друг от друга не только хозяйственной направленностью, но и размером. Учёными установлено, что размеры среднего сельскохозяйственного поместья (товарной рабовладельческой виллы) колебались в пределах 100–500 югеров (около 25–125 гектаров), причём преобладали в основном поместья в 200–300 югеров (около 50–75 гектаров).

Основными производителями в италийском сельском хозяйстве являлись рабы. Источниками постоянного пополнения их числа были войны, иностранный импорт, естественное воспроизводство (домородные рабы), в какой-то мере долговая кабала и продажа бедняками своих или брошенных детей. Во многих италийских городах и, конечно, в Риме существовали специально выделенные места, где рабов продавали с аукциона. Квалифицированные и красивые рабы стоили намного дороже, чем ничем не примечательные и необученные; на цену сильно влиял и возраст.

Рабы, постоянно проживавшие на вилле и обслуживавшие её, а также обеспечивавшие весь цикл производства сельскохозяйственной продукции, назывались familia rustica. Вся жизнь рабов проходила в постоянной круглогодичной работе, в любую погоду, без праздников и выходных дней.

Считается, что общее количество рабов, трудившихся на средней по размеру вилле, было небольшим – от 13–16 до 30 и более человек. В период сбора урожая, когда требовалось много рабочих рук, хозяева предпочитали нанимать сезонных рабочих из числа свободных бедных крестьян. Это позволяло значительно экономить и не держать на вилле лишние рты. Возраст сельских рабов колебался в пределах от 16 до 30 лет. Раб старше тридцати считался «старым», выработавшим свой ресурс, поэтому от него избавлялись, либо продавая за бесценок, либо отпуская на волю.

Работали рабы с раннего утра и до позднего вечера. Учёными установлено, что их рабочий день в среднем составлял 14–15 часов в сутки (в летнее время – 16–17 часов, в зимнее – 11–12 часов). Существовали специальные нормы дневной выработки как для хлебного поля, так и для маслинника и виноградника.

Кроме того, существовало разделение труда среди рабов. Например, широко распространены были следующие специальности: вилик (управляющий), вилика (жена вилика), старший пастух, овчар, свинопас, погонщик ослов, козопас, ветеринар, пахарь, раб, следивший за ивняком, смотритель, надсмотрщик, кладовщик, сторож, разнорабочий, жнец, косец, огородник, виноградарь, маслодел.

Спали рабы в специальных каморках – небольших помещениях с голыми стенами и глинобитными полами, рассчитанных на два-три человека. Площадь этих каморок в среднем составляла шесть-восемь квадратных метров; зимой их освещало солнце, а летом наполняла освежающая прохлада. Всё убранство этих помещений состояло из убогих кроватей и нескольких тюфяков, одеял, подушек и глиняных сосудов. Провинившихся рабов держали в колодках в специальном подвальном помещении – эргастуле.

Считается, что пища рабов сельскохозяйственной виллы и крестьян, проживавших в округе, в основном была одинаковой. Питались рабы в целом обильно, но однообразно и нерегулярно. Утром и днём они довольствовались лишь пресным пшеничным хлебом с приправой (это мог быть, например, сыр, чеснок, маринованные маслины, солёная рыба, пряные травы, сушёные смоквы). Хлеб из непросеянной пшеничной муки (около полутора килограммов в день), будучи основой рациона, выпекался самими рабами.

Горячую пищу рабы получали только вечером. В состав как крестьянского, так и рабского рациона в основном входили густые похлёбки или каши из бобов, чечевицы, гороха, люпина, полбы. Оливковое масло или сало, добавлявшиеся в каши, служили важным источником жиров. Обязательно выдавалось рабам вино – от 7 до 10 квадранталов в год на человека. Мяса крестьяне и рабы практически не видели, а если и ели его, то лишь по очень большим праздникам. Молочные продукты (молоко, творог и сыр) составляли в основном рацион крестьян, содержавших скот. Не менее важную роль в питании играли местные овощи (лук-порей, чеснок, капуста, свекла, репа, тыква-горлянка) и фрукты (смоквы, яблоки и груши, но только падалица), а также травы (кориандр, щавель, горчица, укроп, сельдерей, кресс-салат, рута, мята). В рацион также входили пшеница, ячмень, просо, могар.

Вечером рабы принимали горячую пищу на большой кухне, которая имелась на каждой вилле и служила, помимо всего прочего, ещё и местом для работы долгими зимними вечерами и в предрассветное время зимой. Именно здесь они плели корзины для сбора урожая, вили верёвки, делали факелы, обтёсывали колья для виноградника.

По праздникам рабы стирали одежду и мылись в специальной бане. Одежда сельских рабов мало отличалась от одежды бедных крестьян. Она состояла из туники – длинной шерстяной рубахи с короткими рукавами – и плотного шерстяного плаща, защищавшего от непогоды. Шерстяная туника не только не стесняла движений при сельскохозяйственных работах, что было весьма важно, но и защищала от холода зимой и от жары летом. В плохую погоду поверх туники часто надевали плащ (sagum), а на ноги – деревянные башмаки. Изношенная и пришедшая в негодность одежда шла на тряпки или же на изготовление лоскутных одеял.

Сельскохозяйственные работы требовали постоянного контакта с землёй, водой, навозом, золой, а шерсть при частой стирке быстро изнашивалась, поэтому очевидно, что рабы, как и крестьяне, работали в тёплое время в основном без одежды.

Хозяева относились к сельским рабам по-разному. Одни всячески заботились о своих рабах, а другие за малейший проступок били их, пороли розгами или плетьми, заковывали в колодки или кандалы, сажали в эргастул. За серьёзную провинность сельского раба могли продать в гладиаторскую школу, отправить в каменоломни, на мельницу или даже безнаказанно убить.

Тяжёлая и изматывающая работа под открытым небом в любую погоду, являвшаяся основной причиной повышенной усталости организма рабов, а также плохое качество пищи, питание всухомятку, отсутствие нормальных завтраков и обедов неизбежно приводили к частой заболеваемости (травмы, простуды, проблемы с желудочно-кишечным трактом). Занемогших рабов отправляли в специальное помещение, приставляли к ним врача (тоже раба) и освобождали от работ на время лечения. Если больных не удавалось вылечить подручными средствами, от них избавлялись при первой же возможности.

Управляющим виллой являлся вилик. По своему социальному положению он был рабом, но рабом сведущим и умным, способности которого замечал хозяин и доверял ему столь важную работу. Однако в силу отсутствия постоянного надзора со стороны хозяина вилик часто злоупотреблял своим положением. Он мог отлучаться в гости к приятелям, шататься по кабакам и харчевням, пьянствовать, увлекаться охотой без спроса хозяина, спать допоздна, заниматься чревоугодием за счёт хозяйских продуктов, безнаказанно унижать и бить своих собратьев, воровать хозяйский урожай и тайно продавать его скупщикам ради собственной выгоды, распоряжаться хозяйскими деньгами, отдавая их в рост. В ряде случаев всё это приводило к разорению виллы.

Обычно семей у рабов не было, лишь вилик обладал привилегией иметь жену – вилику. Исключение также делалось для других «рабских начальников» и пастухов, перегонявших стада на дальние расстояния. Вилика (или ключница) как жена вилика играла значительную роль в хозяйственной жизни усадьбы и помогала своему мужу в надзоре над рабами. Однако, даже имея первоклассных вилика и вилику, на которых можно было положиться, хороший хозяин старался почаще приезжать на виллу, а то и постоянно жить на ней. Ведь оставлять виллу полностью на попечение вилика и сельских рабов было крайне небезопасно.

Италийское сельское хозяйство включало в себя несколько важнейших отраслей: полеводство, виноградарство, садоводство, маслиноводство, огородничество, скотоводство, птицеводство и пчеловодство. Их развитию способствовал благоприятный климат Италии, который в древности был несколько иным. Из-за большей влажности лето и часть весны в Южной Италии были менее жаркими и засушливыми, а осенью и зимой шли обильные дожди. Зима вообще была очень мягкой и без снега.

Самой важной отраслью сельского хозяйства было, пожалуй, полеводство. Сеяли зерновые (пшеницу, полбу, ячмень, просо), бобовые (чечевицу, горох, бобы, нут, фасоль, люпин) и кормовые культуры (вику, могар, «греческое сено», «мидийскую траву» (люцерну), овес, чину). Выращивали лён, из которого делали одежду, а также коноплю, спарт и ситник, употреблявшиеся для изготовления обуви и всевозможных верёвок.

Обработка поля начиналась с его удобрения ранней весной, для чего использовали навоз различных животных (коз, овец, коров, ослов, лошадей, птиц), перегной, зелёное удобрение (стебли люпина, бобов, вики) и золу. На каждой вилле обязательно имелась большая навозная куча. Чистить хлев и выносить оттуда навоз полагалось зимой на рассвете или в дождливые дни, чтобы удобрение не высохло. Вывезенный на поле навоз разбрасывали и тут же припахивали.

За унавоживанием следовала весенняя пахота. В древней Италии пахали на волах, которых запрягали в одну упряжку. Ухаживали за волами специальные рабы-пахари. Они должны были обладать определёнными навыками ухода за животными, силой и сноровкой, поскольку пахать иногда приходилось землю, засаженную деревьями. Например, в виноградном саду или маслиннике принято было сеять пшеницу и прочие культуры. Основными орудиями пахоты были плуги и рала различных видов и конструкций.

Обычно землю обрабатывали несколько раз: перед посевом – в апреле и июле, и после посева – в феврале – марте[353]. Конкретные сроки обработки зависели от климата, района, качества почвы, наличия влаги и особенностей высеваемой культуры. В процессе первой вспашки взрезали и переворачивали пласты земли, а во время второй тщательно рыхлили почву, разбивая крупные комья земли. В результате третьей вспашки на засеянном поле появлялись высокие земляные гребни, перемежающиеся глубокими бороздами, куда стекала лишняя вода и по которым можно было передвигаться работникам во время боронования или прополки.

Сельскохозяйственные культуры в древней Италии сеяли главным образом осенью, обычно начиная с конца сентября и примерно по ноябрь, а также весной. Поскольку посев яровых применяли не очень часто, озимый сев был основным. Зимой, особенно в период со второй половины декабря по конец января, работы на полях почти не проводились. Днём рыли и чистили канавы, обрезали виноградные лозы, сажали деревья. Чтобы занять чем-нибудь своих рабов длинными зимними вечерами или перед рассветом, хозяева специально придумывали различные работы.

Ранней весной сельскохозяйственные работы возобновлялись. Уже в феврале – марте посевы следовало дважды обработать мотыгой, чтобы разбить образовавшуюся за зиму земляную корку, и окучить, а в апреле – мае провести прополку и поливку.

Перед каждой работой, будь то пахота, посев, жатва, подрезка или корчёвка деревьев и прочее, обязательно совершали жертвоприношения. Римляне почитали множество различных богов, причём некоторые из них покровительствовали не только каждому отдельному действию селянина, но и различным частям окружающего мира. Чтились некоторые животные (волк, козёл), камни, пещеры, водные источники, рощи и деревья (дуб, бук). Покровителями семьи и домашнего очага считались лары и пенаты. Существовали и постоянные сельские религиозные праздники: Фордицидии – плодородия и размножения скота, Цералии – плодородия полей и роста злаков, Парилии – очищения скота и избавления его от болезней, Робигалии – охраны зерновых, Виналии – сбора винограда и виноделия, Консуалии – сбора урожая зерновых, Медитриналии – пробы нового вина, Опалии – изобилия продуктов, и другие.

После того как в июле созревала пшеница, производили жатву. Италийцам было известно три способа убирать хлеб. Согласно первому, сначала срезали стебли с колосьями у самой земли, складывали, а потом уже срезали колосья и собирали их в корзины, солому же сгребали в кучу. Второй способ предполагал обрезку только колосьев, а солому косили потом отдельно. В соответствии с третьим, самым распространённым способом, сначала срезали верхнюю часть стебля вместе с колосом (солому срезали примерно посередине), а остатки соломы скашивали позднее. В качестве инструмента для жатвы использовали различные виды серпов, пиценскую палочку с железной пилкой и mergae; последними двумя орудиями колосья не срезали, а обрывали.

Солому в основном убирали уже после жатвы, в августе или сентябре, скашивая её специальной косой или серпом. Она шла не только на корм скоту, но и для утепления грядок, укутывания молодых деревьев на зиму, в качестве материала для крыш, как подстилка для скота в хлеву.

Ток для молотьбы зерна устраивали обычно на поле, на высоком месте, обдуваемом ветром. Он представлял собой круглой формы площадку с небольшим возвышением посередине, чтобы не застаивалась дождевая вода. Землю на току тщательно уплотняли и утрамбовывали, таким образом защищая от трещин, а также поливали оливковым отстоем, предохранявшим от мышей, муравьев и сорняков. Иногда ток мостили камнем. Для обмолота использовали цепы и трибулу – доску, на которую снизу набивали камней или гвоздей, или же выпускали на ток стадо вьючных животных, которые своими копытами вымолачивали колосья.

Обмолоченное зерно засыпали в специальные амбары. Чтобы уберечь зерно от мышей и червей, стены и полы амбаров обычно промазывали особым цементным составом (смесь глины, мякины и масляного отстоя). Использовались для хранения зерна и специальные земляные ямы-колодцы.

Рецепт изготовления хлеба был очень прост. Сначала, чтобы приготовить муку, пшеничное зерно мололи с помощью ручной мельницы (между двумя жерновами). Затем муку просеивали сквозь сито, засыпали в предназначенную ёмкость, подливали воды, клали закваску и хорошенько перемешивали. Полученное тесто вручную месили, раскатывали, формовали и ставили в специальную печь. Сортов пшеничного хлеба было великое множество, в зависимости от качества муки, способов выпечки и добавляемых в тесто приправ.

Широко были распространены в Италии виноградарство и виноделие. Без вина не садился за стол ни богач, ни бедняк. В любом поместье обязательно был шпалерный виноградник или виноградный сад (arbustum), где лозы вились по деревьям. Катулл упоминает об arbustum в стихотворении 61 («…как гибкая льнёт лоза / К близ растущему дереву», ст. 106–107), а также в 62-м:

Если на поле пустом родится лоза одиноко,

Сил не имея расти, наливать созревшие гроздья,

Юное тело своё сгибая под собственным весом,

Так что верхушка её до самых корней ниспадает,

Ни садовод, ни пастух о лозе не заботится дикой.

Но коль случайно сплелась она с покровителем-вязом,

И садовод и пастух о лозе заботиться станут[354].

За виноградниками очень тщательно ухаживали: лозы подвязывали, обрезали, прививали, окапывали и хорошо удобряли. В различных областях древней Италии выращивали самые разные сорта винограда. Созревшие виноградные грозди собирали осенью (в сентябре – октябре) с помощью наёмных сезонных рабочих. Собранный виноград сначала давили ногами, а потом укладывали под специальный виноградный пресс. Полученный сок (сусло) разливали по большим глиняным кувшинам – долиям или амфорам, а виноградные выжимки собирали и запасали на корм скоту. Долии закрывали крышками и отправляли в специальное прохладное хранилище, где сок бродил и превращался в вино. Иногда долии закапывали в землю. Для улучшения качества в молодое вино добавляли гипс, известь, белую глину, толчёный мрамор, камедь, соль или морскую воду.

Фруктовый сад, особенно в Кампании, был почти обязательным атрибутом сельскохозяйственной виллы. Италийцы выращивали разнообразные сорта яблонь (винная, скантиева, тибурская, скавдиева, америйская, пиценская, скептиева, круглая и другие), груш (горстевка, анициева, посевная, тарентская, винная, горляночная, сигнийская, латериева, крустумийская, долабеллова, фавониева, пиценская, севиева, турраниева и другие), айвы (простая, воробьиная, квириниева, скантиева и другие), смоковниц (африканская, геркуланова, сагунтская, зимняя, мариска, теллана, тарентская, тибуртинская, сабинская и другие), слив (ячная, ослиная, восковая, дамасская и другие), вишен (апрониева, лутациева, цецилиева, юниева, плиниева и другие), гранатов, шелковицы, рябины, миндаля и грецких орехов. На сельскохозяйственных виллах выведением новых сортов занимались специальные рабы-садовники.

За фруктовыми деревьями тщательно ухаживали, регулярно производили окапывание, окучивание, обрезку, обильно поливали и вносили удобрения (навоз, оливковый отстой). Разводили деревья в специальных питомниках черенками, отводками и семенами. Некоторые приёмы прививок деревьев, известные древним италийцам, практикуются до сих пор. В садах между деревьями часто сеяли хлеб, бобы, выращивали овощи и цветы.

Помимо фруктовых деревьев в древней Италии практически повсеместно сажали маслину (оливковое дерево). Маслинник (оливковый сад) в I веке до н. э. являлся обязательным атрибутом сельской виллы. Были известны различные сорта маслин, которые выращивали в определённых областях, например саллентинская, павсиева, сергиева, лициниева, пиценская и другие. Маринованные плоды маслины были важной частью рациона любого италийца, а без оливкового масла, широко применявшегося в быту и кулинарии, не обходилась ни одна римская семья.

Маслина не требовала особого ухода. Любой крестьянин, посадив около своей хижины несколько деревьев, лишь собирал урожай в установленный срок. Однако чтобы получить качественное оливковое масло, за деревьями нужно было заботливо ухаживать, проводить глубокую вспашку, специальную обрезку, удобрять навозом или перегноем. Если к ноябрю – декабрю созревал большой урожай, хозяину виллы приходилось либо продавать его прямо на деревьях, либо сговариваться с подрядчиком, который нанимал сезонных рабочих для сбора маслин. Чтобы сохранить товарный вид, плоды вручную обрывали с ветвей. Если же маслины были низкого качества, то их просто сбивали палкой и собирали с земли, как и падалицу. Довольно сложным был процесс получения оливкового масла, для чего на виллах устраивали специальные маслодавильни.

Важнейшим дополнением к столу были овощи (капуста, огурцы, лук, лук-порей, чеснок, щавель, салат латук, кресс-салат, свекла, морковь, редька, репа, брюква, тыква-горлянка, спаржа), а также пряные травы (укроп, сельдерей, кориандр, мальва, рута, мята, гулявник, девясил, пастернак, базилик, горчица, тмин, тимьян, мак). Очень часто рядом с крестьянскими домиками имелись огороды, на которых овощи росли в изобилии. На виллах же, особенно пригородных, огороды устраивались не столько для удовлетворения потребностей владельцев, сколько для выращивания овощей на продажу.

В древней Италии очень хорошо было развито скотоводство. Крупный рогатый скот повсеместно использовался италийцами как основная тяговая сила при сельскохозяйственных работах. Он же служил источником мяса, кожи и молочных продуктов. Летом быки и коровы стадами около сотни голов паслись на горных пастбищах, а зимой – в долинах; содержали их в хлеву с покатым полом, замощенным камнем. На корм крупному рогатому скоту заготовляли листья деревьев, вымоченные жёлуди, виноградные выжимки, сено, солому, мякину, вымоченный люпин, бобы, вику, чечевицу, могар, «греческое сено», а также специальные кормовые смеси (ocinum и farrago).

Очень широко было распространено и овцеводство, так что стадо в несколько сотен голов даже считалось небольшим. Это не должно удивлять, поскольку почти вся одежда для всех слоёв населения Италии делалась из шерсти. Овечье молоко и в особенности овечий сыр были важной частью рациона римлян.

Как известно, скотоводство в Италии было двух типов: кочевое (пастбищное) и приусадебное (стойловое). На равнинных пастбищах Южной Италии трава летом почти полностью выгорала от жары, и поэтому пастухи были вынуждены перегонять скот на горные пастбища в Апеннинах, а зимой вновь возвращать его в долины. При этом летние и зимние пастбища нередко отстояли друг от друга на сотни километров, и пастухи ежегодно совершали по стране целые путешествия. Однако если на вилле имелось маленькое овечье стадо (около сотни голов), его не имело смысла гнать в горы, поскольку можно было пасти где угодно: на лугу, в маслиннике, винограднике, в плодовом саду. В зимнее время овец выпускали на пастбище только после того, как сойдёт иней. На зиму им заготовляли специальные корма: листья деревьев, сено, ячмень, мякину, отруби, виноградные выжимки, вику, бобовник, «мидийскую траву». Держали овец в особой, вытянутой в длину тёплой овчарне, поскольку эти животные не выносили холода. Вымощенный камнем покатый пол овчарни устилали сухой травой, соломой или ветками.

Козы, как и овцы, давали молоко и мясо, а также шерсть, из которой изготовлялась не только одежда, но даже корабельные снасти. Ухаживали за козами почти как за овцами, но пасли в основном в горах или в лесах, дабы они не уничтожили посевы или травяной покров на лугах. Стадо в 50 голов считалось уже достаточно большим.

Свиноводство наряду с овцеводством было весьма популярно в древней Италии. Поскольку свинина была самым любимым мясом римлян, свиней разводили в огромных количествах и в деревнях, и на сельскохозяйственных виллах. Летом стада свиней (в 100 или 200 голов) паслись на подножном корму, а зимой с удовольствием потребляли заготовленные для них зерно (ячмень, пшеницу), высушенные желуди, бобы, горох и чечевицу, виноградные выжимки. Утром, до жары, свиней полагалось выгонять на пастбище (часто выбирали болотистое место). Когда солнце начинало припекать, их загоняли в тень, а после полудня опять отправляли пастись. Зимой свиней выпускали только тогда, когда под лучами солнца сходила изморозь. Держали их в тёплом хлеву, в раздельных закутках.

Лошадей использовали в основном для военной службы, извоза или цирковых представлений и торжественных процессий. Стоили они очень дорого, и поэтому держали их редко, так как это было по средствам только очень богатым людям. Ослов и мулов держали чаще: их использовали на мельницах или для перевозки грузов и людей. Собак держали в каждой усадьбе для охраны. Кроме того, пастухи использовали их в качестве сторожей при стадах.

Домашнюю птицу, в особенности кур и гусей, разводили повсеместно. В небольших имениях держали не более сотни птиц, размещая их в сарайчиках. Ухаживали за ними в основном женщины. В пригородных же имениях птицу часто выращивали в очень больших количествах с расчётом на городской рынок. Некоторые хозяева сооружали целые «птицефермы», где в особых птичниках содержались не только привычные всем куры и гуси, но и дрозды, голуби, утки, горлицы и даже павлины.

Часто на вилле устраивали пасеку, как правило на небольшом участке земли рядом с усадьбой или в саду. Ульи с пчёлами всегда приносили хозяину очень хороший доход, поскольку мёд потреблялся римлянами в огромных количествах, являясь единственной альтернативой дорогому и труднодоступному тростниковому сахару, изредка привозившемуся в Рим из Аравии или Индии и считавшемуся скорее лекарством, а не лакомством. Мёд ели в свежем виде, хранили в нём фрукты, использовали при изготовлении всевозможных кондитерских изделий, как приправу к мясным блюдам, добавляли в вино или виноградный сок для получения мульса и т. п.

Владея Сирмионской и Тибурской виллами (вероятно, средних размеров, сельскохозяйственными и многоотраслевыми), Катулл имел возможность не только безбедно существовать, но ещё и зарабатывать приличные деньги от продажи излишков аграрной продукции. Поэтому заявление поэта в шутливом стихотворении 13, что у него якобы «весь кошель затянуло паутиной» (ст. 8), ни в коем случае нельзя воспринимать всерьёз. Две сельскохозяйственные виллы обеспечивали надежную финансовую независимость Катулла и позволяли ему жить так, как он хочет, и ни от кого не зависеть.

Уладив семейные дела в Вероне, Катулл в конце весны – начале лета 56 года до н. э. возвратился в Рим[355]. Странно, но восточные впечатления практически не нашли отражения в его сочинениях. Единственным исключением является стихотворение 63 – эпиллий (малый эпос), в котором Катулл излагает один из вариантов популярного древнего малоазийского мифа о юноше Аттисе и фригийской богине Кибеле – Великой Матери богов, Идейской матери, Диндимене. Кибела почиталась как покровительница плодородия, материнской силы, диких зверей, горных вершин, непроходимых лесов. Изображалась она обычно в виде дородной женщины в башенной короне, с тимпаном (круглым ударным музыкальным инструментом с мембраной) в руках, иногда сидящей на троне или на свирепом льве. Главным центром культа Кибелы был город Пессинунт близ горы Диндимы в Малой Азии. Ещё одним важным культовым центром являлась лесистая гора Ида недалеко от Трои. Жрецы богини – галлы (название произошло от фригийской реки Галла), должны были вести аскетический образ жизни и поэтому подвергали себя публичному оскоплению; предводителем их являлся Аттис. Во время священных церемоний галлы бичевали себя, а также наносили тяжёлые раны друг другу. В Риме культ Кибелы был официально утвержден в 204 году до н. э. Римляне даже проводили ежегодные Мегалесийские игры в честь этой богини.

Катулл начинает стихотворение 63 с рассказа о том, как прекрасный юноша Аттис отплыл со своими друзьями во Фригию. Когда он высадился на малоазийском побережье и забрёл в дремучие фригийские леса, его внезапно охватило безумие. В этом состоянии Аттис оскопил себя и, обращаясь к своим спутникам, которые в безрассудном порыве сделали то же самое, призвал их немедленно следовать за ним в священную рощу богини Кибелы. Они ответили на его призыв дикими криками, пришли в экстаз и вместе с ним ринулись на вершину горы Иды, где их, утомлённых, сморил сон (ст. 1–38). Проснувшись на следующее утро и опомнившись, Аттис пришёл в ужас от содеянного и возвратился на берег моря. Здесь он стал громко плакать и тосковать по своей родине (ст. 39–73). Его жалобные вопли услышала богиня Кибела, которая разгневалась и отправила к нему своего любимого льва. Хищник так напугал Аттиса, что юноша вновь обезумел, укрылся в священной роще богини и навсегда остался её жрецом (ст. 74–90). Интересно, что в конце произведения сам Катулл обращается к Кибеле и просит, чтобы его дом (то есть род, семью) миновали её безумства (ст. 91–93).

Считается, что этот эпиллий, скорее всего, восходит к неизвестной нам поэме одного из александрийских поэтов. Впрочем, некоторые учёные полагают, что Катулл создал это произведение под впечатлением от поездки в Малую Азию, где он мог воочию наблюдать самые кровавые и безумные стороны культа Кибелы. Римский поэт Лукреций так описал эту богиню в своей поэме «О природе вещей»:

Греции древней её премудрые пели поэты,

Будто бы парою львов она правит в своей колеснице,

Этим давая понять, что повисла в воздушном пространстве

Наша земля, что земля опираться на землю не может,

Львов запрягли потому, что и самые дикие дети

Должны пред силой забот материнских покорно склоняться.

Голову ей увенчали венком крепостным, указуя,

Что защищает она города на местах неприступных.

В этом уборе теперь проносят по целому свету,

Ужас вселяя везде, божественной матери образ.

Люди различных племён по старинным священным заветам

«Матерь Идэя» её именуют и толпы фригийцев

В свиту дают ей затем, что из этого края впервые

Злаки расти на земле, по преданию, начали всюду.

Галлы сопутствуют ей, указание этим давая,

Что, оскорбив божество материнское и непочтенье

Выказав к родшим, никто не должен считаться достойным,

Чтобы на свет порождать поколенья живого потомства.

Бубны тугие гудят в их руках и пустые кимвалы,

Хриплые звуки рогов оглашают окрестности грозно,

Ритмом фригийским сердца возбуждает долблёная флейта:

Свита предносит ножи – необузданной ярости знаки,

Дабы сердца и умы толпы нечестивой повергнуть

В ужас священный и страх перед мощною волей богини.

Лишь колесница её в городах появилась обширных,

И одаряет она, безмолвная, благами смертных,

Путь перед ней серебром устилает и медной монетой

Щедрой рукою народ, и сыплются розы обильно,

Снежным покровом цветов осеняя богиню и свиту.

Вооруженный отряд, которому греки Куретов

Имя фригийских дают, играя оружием острым,

Тут же пускается в пляс, опьянённый пролитою кровью,

Страшно при этом тряся косматыми гребнями шлемов;

Изображают они Диктейских Куретов, на Крите

Зевса младенческий крик заглушавших, коль верить преданью,

Вместе с детьми, что вокруг дитяти в стремительной пляске

Мчались и медью о медь, кружась, ударяли размерно,

Чтобы ребёнка Сатурн не настиг прожорливой пастью

И не поранил бы тем материнского сердца навеки.

Вот потому-то Великую Мать провожают с оружьем.

Или хотят указать, что оружием люди отважно

Отчую землю должны защищать по веленью богини

И для родителей быть и опорой надежной и славой[356].

В 55–54 годах до н. э Катулл начинает активно интересоваться политикой и пишет очень грубые и неприличные стихотворения, направленные против Цезаря и его соратников, о чём уже говорилось во второй главе. В это же время он продолжает сочинять и разнообразные опусы, посвящённые его друзьям.

Одним из последних произведений Катулла является стихотворение 45, представляющее собой диалог двух влюблённых – Септимия и Акмы, о которых, к сожалению, не сохранилось никаких данных; возможно, это выдуманные персонажи. Они поочередно признаются друг другу в любви, и бог Амур, сидящий неподалёку, каждый раз чихает в знак одобрения. Катулл уверяет, что «оба любят они, любимы оба» (ст. 20), и поэтому счастливей их нет никого на свете. Поскольку в заключительной части стихотворения упоминаются Сирия и Британия (ст. 22), многие учёные считают, что оно было написано в конце 55-го или в 54 году до н. э., незадолго до смерти Катулла. Выше уже говорилось о том, что именно в 55 году Цезарь предпринял не совсем удачный разведывательный поход в Британию. Красс же в конце этого же года отправился с войском в провинцию Сирия, чтобы оттуда двинуться против Парфии. Кроме того, в 55 году Помпей устроил в Риме грандиозную травлю 600 львов[357], а в начале стихотворения поэт как раз упоминает «льва с побелевшими глазами» (ст. 7).

Большинство исследователей согласны, что Катулл умер в Риме в 54 году до н. э., скорее всего во второй половине года, возможно поздней осенью или в начале зимы, когда обостряются все хронические заболевания. В связи с этим некоторые учёные, опираясь на стихотворение 44, считают, что поэт, по незнанию принявший своё заболевание за обычную простуду, на самом деле уже давно страдал от туберкулёза: «И даже выгнал из груди лихой кашель», «Меня трепал озноб и частый бил кашель» (ст. 6 и 12). Поскольку в те времена лечить эту страшную болезнь не умели, именно туберкулёз мог стать причиной гибели поэта.

Не исключено также, что Катулла могли случайно или намеренно убить на улице, когда вечером он возвращался домой с очередной весёлой пирушки. По неосвещённым улицам Рима шаталось множество тёмных личностей, регулярно грабивших и убивавших поздних прохожих. Убийц мог и специально подослать кто-нибудь из тех, кого поэт частенько оскорблял в своих стихотворениях.

О том, как проходили похороны Катулла, мы можем только догадываться. Известно, что когда смерть настигала римлянина в его постели, а не на поле боя, вокруг него обычно собирались родственники и друзья. Самый близкий ему человек ловил его последний вздох, с которым, как верили, вылетает душа. Затем покойнику закрывали глаза и несколько раз громко звали его по имени. После этого домашние рабыни обмывали усопшего горячей водой, а приглашённые родственниками либитинарии бальзамировали тело (натирали благовониями) и покрывали лицо особым составом на основе муки, придающим покойному благородную бледность. Наконец, умершего обряжали в парадные погребальные одежды, усыпали цветами и выставляли для прощания в атрии на особом высоком ложе, отделанном слоновой костью. В рот покойному клали мелкую монету для уплаты Харону за перевоз через Стикс – мрачную реку подземного царства. Вокруг ложа расставляли бронзовые курильницы с восточными благовониями и высокие канделябры со светильниками. Перед входной дверью дома помещали ветки ели или кипариса в знак того, что в доме находится покойник. Общее число дней, в течение которых тело умершего находилось в доме, не было строго определено: бедняков, например, хоронили сразу, а богатых порой оставляли дома на семь дней.

В день погребения известного человека специальный глашатай оповещал римский народ о начале похоронной процессии. Родственники выносили ложе с телом усопшего на улицу, ставили его на специальные носилки, и затем процессия медленно отправлялась в путь. Возглавлял её обычно распорядитель похорон (dissignator), за ним следовала группа музыкантов – трубачей и флейтистов, наигрывающих печальные и заунывные мелодии. Далее шли плакальщицы, громко рыдающие и вопящие на всю округу, мимы и танцоры, изображающие сценки из жизни умершего. За ними двигались клиенты в масках знатных предков покойного, как бы символически встречающих своего потомка на пути в подземное царство. Наконец, следовали носилки с погребальным ложем, которые несли ближайшие родственники, друзья почившего или отпущенники. За носилками медленно шествовали все остальные родственники и знакомые покойного в чёрной траурной одежде, а также рабы, получившие свободу по завещанию умершего. Замыкала шествие толпа простых людей и зевак. Вдоль всей процессии, по обычаю, медленно двигались рабы с горящими еловыми факелами в руках. Катулла, очевидно, провожали в последний путь не только родственники, но и его многочисленные друзья-поэты.

Достигнув форума, похоронная процессия останавливалась у подножия ростр. Носилки с покойником устанавливали на помосте, специально сооружённом по такому случаю, а вокруг располагались клиенты в масках предков. Затем на трибуну поднимался главный наследник умершего (как правило, его сын) и произносил похвальную речь в честь покойного, в которой упоминал не только все его многочисленные заслуги перед отечеством, но и славные деяния его предков. После окончания церемонии процессия отправлялась в обратный путь – к месту сожжения (ustrina). Здесь складывали высокий погребальный костер в виде жертвенника, украшенный гирляндами, кипарисовыми ветвями, дорогими тканями и коврами. Иногда рядом была уже подготовлена и гробница.

Обряд сожжения тела был несложным. Сначала ложе с усопшим осторожно помещали на костёр. При этом тело предварительно поливали различными благовониями, осыпали ладаном и нардом, а рядом клали дорогие и значимые для умершего вещи, которыми он пользовался при жизни; производили необходимые жертвоприношения подземным богам. Затем участники похоронной процессии бросали на него всевозможные дары: кольца, браслеты, венки, благовония и прочее. После этого ближайший родственник умершего или один из его друзей подходил с факелом к костру и, по обычаю, отвернув в сторону своё лицо, поджигал его.

Когда погребальный костёр догорал, угли заливали водой. Участники процессии расходились, предварительно очистившись священной водой, а родственники, помолившись и омыв руки, осторожно выбирали из пепла несгоревшие остатки костей покойного, обливали их старым вином и молоком, а затем обтирали полотном и помещали в урну вместе с благовониями. После этого проводился обряд очищения всех родственников и устраивалась поминальная трапеза у могилы. В течение следующих девяти дней полагалось строго соблюдать траур.

После смерти Катулла его стихотворения, в особенности любовные, продолжали пользоваться большой популярностью. Многие известные современники поэта, например Корелий Непот, Азиний Поллион и другие, восхищались его творчеством и в своих трудах иногда обсуждали и цитировали его произведения[358]. Считается, что древнейшая цитата из Катулла («Веспер взошёл…») присутствует в сочинении Марка Теренция Варрона Реатинского (116–27) «О латинском языке»[359].

У Катулла со временем появились и подражатели. Среди них выделяется поэт Гай Корнелий Галл (69–26). Странно, но именно его, а не Катулла, Публий Овидий Назон (43 до н. э. – 17 н. э.) считал первым среди римских стихотворцев, начавших писать в жанре любовной элегии:

…Парка скупая

Времени мне не дала дружбу с Тибуллом свести.

Галл, он тебе наследником был, а Тибуллу – Проперций,

Был лишь по времени я в этой четвёртым чреде[360].

Галл, Тибулл, Проперций и Овидий в настоящее время считаются основными творческими наследниками Катулла.

Великие поэты «золотого века Августа», или «золотого века римской литературы», прекрасно знали произведения Катулла, но не очень высоко ценили их. Например, Квинт Гораций Флакк (65–8) относился к стихотворениям Катулла довольно пренебрежительно, игнорируя славу и достижения поэта. В одной из своих сатир он даже позволил себе прямой выпад против творчества ведущих неотериков:

Нам бы не худо последовать им, а их не читают

Ни прекрасный собой Гермоген, ни та обезьяна,

Чьё всё искусство в одном: подпевать Катуллу да Кальву![361]

Публий Вергилий Марон (70–19) в своих работах вообще не упоминает имени Катулла, хотя явно подражал ему и кое-что заимствовал из его произведений. Например, стихотворение X из «Смеси» (Catalepton), что входит в «Appendix Vergiliana», представляет собой почти дословную и очень смешную пародию на четвёртое стихотворение Катулла:

Сабин вот этот (он пред вами, странники!)

Клянется, что быстрейшим из погонщиков

Когда-то был он: по пути ли в Мантую,

Летя ли по дороге, лёгшей в Бриксию,

Двуколки обгонял и колымаги он.

Тому свидетель – Трифон, с ним соперничать

Никак не смогший, и подворье Церула,

Где он, Сабин, ещё на службе Квинтия

Стриг ножницами мулам гривы жёсткие,

Чтобы ярмо из бука Китарийского

Легко неслось выносливыми шеями.

Студёная Кремона, топи галльские,

Вы видели, вы слышали, вы знаете —

(Так говорит Сабин): во дни далёкие

На ваших бродах увязал он по уши,

В болота ваши он поклажу сваливал,

От ваших стен окольными дорогами

Гонял он мулов под ярмом, то правыми,

То левыми копытами лягавшихся.

…………………………………………….

К богам дорожным он мольбы о помощи

Не обращал: впервые им приносит он

Отцову сбрую с верною скребницею.

Всё было и минуло. Ныне в консульском

Он восседает в кресле, посвятив свой лик

Вам, двое братьев, Кастор с братом Кастора.

Вышеупомянутые Альбий Тибулл (около 55–19) и Секст Проперий (около 50–15), напротив, преклонялись перед поэтическим талантом веронца[362]. Поскольку Катулл широко использовал греческие источники, редкие мифы и легенды, подражая александрийским поэтам, поклонники наградили его эпитетом «учёный» (doctus)[363].

Среди почитателей творчества Катулла был и уже упомянутый поэт Овидий, который в своих произведениях неоднократно с восхищением называл его имя[364]. Подражая стихотворению 3, которое Катулл написал на смерть любимого воробышка Лесбии, Овидий сочинил большую элегию на смерть попугая, принадлежавшего его возлюбленной[365].

Позднее горячим поклонником Катулла стал и знаменитый поэт-эпиграмматист Марк Валерий Марциал (40–104). Во многих своих произведениях он с удовольствием упоминал Катулла и даже сравнивал себя с великим веронцем[366].

Не только поэтам был хорошо известен Катулл. Историк Веллей Патеркул (около 19 до н. э. – 31 н. э.), сравнивая его с другими римскими стихотворцами, отметил, что этот поэт «не менее великий в своём поэтическом творчестве»[367]. Учёный Плиний Старший (23–79) в посвятительном письме к своей «Естественной истории» очень тепло отозвался о Катулле как о своём земляке[368]. Римский ритор Марк Фабий Квинтилиан (35–95) указал на едкость его ямбов[369]. Историк Публий Корнелий Тацит (около 55–120) в своих «Анналах» упомянул об общеизвестных стихотворениях поэта, «полных оскорбительных выпадов» против Цезаря[370]. Писатель Плиний Младший (около 62–113) искренне восхищался веронцем[371]. В одном из своих писем, желая похвалить своего друга-поэта, он сравнил его стихи со стихами Катулла[372]. Учёный Авл Геллий (около 130–180) назвал Катулла elegantissimus poetarum, то есть «самым изысканным из поэтов»[373]. Книгу стихотворений Катулла хорошо знал римский грамматик Теренциан Мавр (II – III века н. э.)[374].

Произведения Катулла были широко известны и в IV веке н. э. Например, знаменитый римский поэт Децим Магн Авсоний (310–394) небезуспешно обыгрывал его стихотворения:

«Книжку гладкую подарю кому я?» —

Так когда-то сказал поэт веронский,

И тотчас подарил её Непоту.

Ну, а эту неглаженую книжку,

Эти все пустяки, и вздор, и мусор,

Я чьему попечению доверю?

Я придумал! (дрожите, безделушки!)

Он не меньше учён и больше кроток,

Чем был тот, кто дан Галлией Катуллу.

Мне из близких моих он всех дороже,

Девять Муз его выше почитают

Всех других, исключая лишь Марона.

«Ты, конечно, поэт, назвал Паката?»

Это он! Вы, стихи, летите смело

И свивайте гнездо в надёжном лоне.

Он же будет вас чтить, хранить вас станет,

Скроет слабое он, о дельном скажет, —

Никакого суда за ним не бойтесь![375]

Почитал Катулла и римский энциклопедист Марциан Капелла (первая половина V века н. э.)[376]. Известный политик и философ Боэций (480–524), брошенный по доносу в темницу, где он написал свой знаменитый философский трактат «Утешение философией», тоже был хорошо знаком с произведениями поэта[377]. Богослов Исидор Севильский (около 570–636) в своём произведении «Этимологии» привёл два отрывка из Катулла, но один из них ошибочно приписал Цинне[378].

В период Средневековья о Катулле забывают. На несколько столетий какие-либо упоминания о поэте исчезают вообще. Очевидно, это было связано с тем, что произведения Катулла перестали читать и, соответственно, его книгу стихотворений уже не переписывали. Лишь в конце IX века в составе французской антологии латинских лирических произведений «Codex Thuaneus» появляется одно-единственное стихотворение поэта – 62.

Во второй половине X века стихотворное наследие Катулла вновь на некоторое время возвращается из небытия. Дело в том, что в 965 году веронский епископ Ратхер случайно нашёл в местной библиотеке экземпляр стихов неизвестного ему Катулла. Затем несколько столетий мы опять ничего не слышим о поэте.

Наконец, в начале XIV века единственная уцелевшая рукопись книги Катулла вновь обнаруживается в Вероне. Однако она имеет уже французское происхождение и, скорее всего, является копией с рукописи, которую в своё время нашёл епископ Ратхер. Через некоторое время с неё делают списки, но оригинал при этом таинственным образом исчезает. Первое печатное издание стихотворений Катулла осуществляется в Венеции в 1472 году.

Сохранившаяся книга Катулла условно делится на три части: 1. Малые стихотворения – с 1 по 60 («полиметры», написанные различными размерами, или «шутки» (nugae), как называл их сам поэт); 2. Крупные стихотворения – с 61 по 68 («учёные поэмы», написанные в подражание александрийским поэтам); 3. Эпиграммы – с 69 по 116 (короткие стихотворения, написанные элегическими двустишиями). Очевидно, существовали и другие стихотворения, не попавшие в этот сборник, поскольку ссылки на них имеются у некоторых позднеантичных грамматиков[379].

Стихотворения 18, 19 и 20 в списках с уцелевшей рукописи Катулла отсутствуют: за стихотворением 17 сразу следует стихотворение 21. Однако в 1554 году известный французский гуманист М. А. Мюре вставил в новое издание книги Катулла три стихотворения из знаменитого сборника «Приапеи» (I век до н. э. – I век н. э.), посвящённых богу плодородия Приапу. Вплоть до XIX века эти стихотворения печатались под номерами 18, 19 и 20. Затем они были признаны подложными и исключены из книги Катулла, но при этом старую нумерацию издатели предпочли сохранить. Стихотворения 19–20 действительно были приписаны Катуллу совершенно безосновательно. А вот стихотворение 18, очевидно, всё же принадлежит нашему поэту, поскольку ещё Теренциан Мавр считал его произведением великого веронца[380]. Это стихотворение представляет собой небольшую посвятительную надпись в честь бога Приапа:

Эту рощу дубравную посвящаю Приапу

По закону Приапова дорогого Лампсака,

Геллеспонтского города в славном устричном крае,

Где тебя предпочтительно величают пред всеми.

(Перевод М. Л. Гаспарова)

Была ли книга стихотворений Катулла составлена самим автором или кто-то собрал все основные произведения поэта уже после его смерти? Данный вопрос до сих пор является дискуссионным, и учёные пока не могут прийти к единому мнению. Скорее всего, мы имеем дело с посмертным изданием. Одно из доказательств этого – стихотворения расположены в сборнике только в соответствии с метрическими различиями, без учёта их хронологии и содержания.

Послесловие

Декабрь 700 года от основания города Рима, или 54 года до н. э., выдался в Вечном городе необычайно снежным и морозным. Такой погоды не помнили даже старожилы. В отдельные дни Рим накрывала настоящая метель, непривычная для римлян, так что городские стражники, проходившие по утрам по обледеневшим улицам, часто находили трупы бродяг, погибших от холода.

Катулл уже несколько месяцев серьёзно болел и практически не выходил из дома. Чахотка, которую он подхватил ещё во время поездки в Вифинию, обострилась, и вместе с кровохарканьем к поэту пришло понимание, что дни его сочтены. Целыми днями он безмолвно лежал в постели в глубине комнаты и неотрывно смотрел в потолок. О чём он думал? О своей несчастной любви? О предавших его друзьях? О безвременно умершем брате? О неудавшейся жизни?

Довольно часто Катулла навещал его друг Кальв, добровольно взявший на себя все хлопоты по лечению больного поэта и уходу за ним. Катулл неизменно встречал приходящего друга слабой улыбкой. Тихим голосом, старясь не кашлять, он спрашивал Кальва об общих знакомых, о городских делах и прочих пустяках, но было заметно, что даётся ему это через силу. Кальв прекрасно видел, что друг с каждым днём всё больше угасает, но старался не подавать вида, по-прежнему шутил с Катуллом, подбадривал его.

В конце декабря состояние поэта резко ухудшилось. Несмотря на то что Кальв приглашал к Катуллу самых лучших врачей, все их попытки облегчить мучения больного оказались тщетными. Однажды посреди ночи у Катулла обильно хлынула горлом кровь, что заставило его подняться с постели. Собрав все оставшиеся силы, он подошёл к окну и дрожащей рукой открыл ставни. Непроглядная тьма окутала Вечный город, и только лишь холодные звёзды ярко светили с небес. Несчастный поэт поднял голову, со слезами на глазах в последний раз взглянул на звёздное небо, пошатнулся и замертво повалился на пол.

Неизвестно, где был похоронен Гай Валерий Катулл – в Риме или в своей родной Вероне, ведь гробница поэта не найдена до сих пор. Вероятно, человеческое равнодушие или неумолимые силы природы давным-давно стерли её с лица земли.

Приложения

Приложение 1

Основные свидетельства античных писателей о жизни и творчестве Гая Валерия Катулла

1. КОРНЕЛИЙ НЕПОТ

«О знаменитых людях»

XXV. Тит Помпоний Аттик. 12.4.

…о Калиде я осмеливаюсь с уверенностью утверждать, что после смерти Лукреция и Катулла это был первый поэт нашего времени…

(Перевод Н. Н. Трухиной)

2. КВИНТ ГОРАЦИЙ ФЛАКК

«Сатиры»

I. 10.17–19.

Нам бы не худо последовать им, а их не читают

Ни прекрасный собой Гермоген, ни та обезьяна,

Чьё всё искусство в одном: подпевать Катуллу да Кальву!

(Перевод М. А. Дмитриева)

3. АЛЬБИЙ ТИБУЛЛ

«Элегии»

III. 6.41.

Дочка Миноса, была ты воспета учёным Катуллом…

(Перевод Л. Е. Остроумова)

4. СЕКСТ ПРОПЕРЦИЙ

«Элегии»

II. 25.1–4.

Мне появилась одна прекрасная в скорби утеха.

Раз, по веленью судьбы, смолкло: «Почаще ходи!»

Пусть её образ затмит все другие в моих песнопеньях,

Если согласен ты, Кальв, если дозволишь, Катулл.

II. 34. 87–88.

Этот же слышен напев и в игривых листочках Катулла,

Лесбия милостью их стала Елены славней.

(Перевод Л. Е. Остроумова)

5. ПУБЛИЙ ОВИДИЙ НАЗОН

«Любовные элегии»

III. 9.61–62.

Там навстречу ему, чело увенчав молодое

Лаврами, с Кальвом твоим выйди, учёный Катулл!

III. 15.7.

Мантуи слава – Марон, Катулл прославил Верону…

(Перевод С. В. Шервинского)

«Скорбные элегии»

II. 427–430.

То сладострастный Катулл воспевает большею частью

Женщину, изобретя прозвище Лесбии ей,

Мало того, без стыда признаваясь в других увлеченьях,

Пишет, что изменял многим со многими он.

(Перевод З. Н. Морозкиной)

6. ГАЙ ВЕЛЛЕЙ ПАТЕРКУЛ

«Римская история»

II. 36.2.

Кому, в самом деле, неизвестно, что в это время расцвели <…> авторы поэтических произведений Варрон и Лукреций, а также Катулл, не менее великий в своём поэтическом творчестве.

(Перевод А. И. Немировского, М. Ф. Дашковой)

7. ПЛИНИЙ СТАРШИЙ

«Естественная история»

Предисловие. 1.

«Ведь ты неизменно / Безделки мои кое-чем почитал», чтобы заодно немного пригладить Катулла, моего сотоварища (ты же помнишь и это военное словцо): поскольку он, как ты знаешь, поменял порядок начальных слогов, что получилось грубее, чем он хотел бы выглядеть в глазах своих веранчиков и фабуллов.

(Перевод Е. В. Илюшечкиной)

XXVIII. 4.19.

Как Феокрит у греков, так у нас Катулл и совсем недавно Вергилий представили любовные чары [в своих произведениях].

(Перевод М. Е. Бондаренко)

XXXVI. 7.48.

В Риме первым, как передаёт Корнелий Непот, облицевал мраморными плитами все стены своего дома на Целийском холме Мамурра, родом из Формий, римский всадник, префект фабров Гая Цезаря в Галлии, и это придумал, чтоб не было какого-нибудь изъяна в его бесчестии, такой зачинатель. Ведь это тот самый Мамурра, разнесённый в стихах Катулла из Вероны. Дом его сказал яснее, чем Катулл, что он, как это и на самом деле, обладает всем тем, чем обладала Галлия Комата. И тот же Непот добавляет, что у Мамурры у первого во всём доме все колонны были только из мрамора, причём все цельные и из каристийского или лунского.

(Перевод Г. А. Тароняна)

XXXVII. 6.81.

Антонием сослан сенатор Ноний, сын Зобастого, того Нония, чей вид на курульном кресле привёл в негодование Катулла.

(Перевод А. А. Фета)

8. МАРК ФАБИЙ КВИНТИЛИАН

«Риторические наставления»

I. 5.8.

…Катулл отыскал слово ploxenum [ «старый дорожный сундук», «кузов повозки»] в области Пада (ныне река По. – М. Б.).

(Перевод М. Е. Бондаренко)

I. 5.20. (Об использовании придыхания при произношении отдельных слов – см. стихотворение 84).

…как это до сих пор можно видеть в надписях; об этом написана известная эпиграмма Катулла.

(Перевод М. Л. Гаспарова)

VI. 3.19. (О стихотворении 86).

…и Катулл, сказав об одной толстой женщине: «В сём огромном теле нет ни зерна соли», не то хотел выразить, чтобы в теле её не было ничего смешного.

X. 1.96.

Ямб римских стихотворцев не был особенным родом сочинения: некоторые мешали его с прочими родами. Едкость такой сатиры находим в Катулле, Бибакуле, Горации…

XI. 1.38.

Один стихотворец говорит, что нимало не заботится о том, «бел или чёрен собою Цезарь»: это безумие. А если бы Цезарь то же сказал о стихотворце, было бы высокомерие.

(Перевод А. С. Никольского)

9. МАРК ВАЛЕРИЙ МАРЦИАЛ

«Эпиграммы»

I. Предисловие.

Игривую правдивость слов, то есть язык эпиграмм, я бы стал оправдывать, если бы первый подал пример её, но так пишет и Катулл, и Марс, и Педон, и Гетулик, и каждый, кого читают и перечитывают.

I. 7.

Стеллы нашего милая голубка, —

Всей Вероне в глаза скажу я это, —

Воробья у Катулла, Максим, лучше.

Стелла наш твоего Катулла выше,

Так же как воробья голубка больше.

I. 61.1.

Верона стих учёного певца любит…

I.109.1.

Исса птички Катулловой резвее…

II. 71.3.

Тотчас же Марса читать начинаешь стихи иль Катулла…

IV. 14.13–14.

Ведь и нежный Катулл теперь посмел бы

«Воробья» самому послать Марону.

V. 5.5–6.

Книжкам и нашим ты дай, пожалуйста, где-нибудь место:

Там, где находится Марс, или Педон, иль Катулл.

VI. 34.7–8.

Сколько Катулл умолил дать Лесбию, я не желаю:

Жаждет немногого тот, кто в состоянье считать.

VII. 14.3–4.

Но не таких, о каких любимая нежным Катуллом

Лесбия плакала, ласк птички своей лишена…

VII. 99.7.

Мало уступит он в чём Катуллу учёному с Марсом.

VIII. 73.5–8.

Ты ради Кинфии стал певцом, игривый Проперций,

В Галле талант пробуждён был Ликориды красой,

Звучному славу дала Немесиды прелесть Тибуллу,

Ты же, учёный Катулл, Лесбией был вдохновлён…

X. 78.13–15.

Чтоб средь старых меня читал поэтов

И во множестве прежних стихотворцев

Одного предпочёл ты мне Катулла.

X. 103.5.

Большего не дал Катулл изящный родимой Вероне…

XI. 6.14–16.

Поцелуев Катулловых ты дай мне,

И, коль дашь мне их столько, сколько счёл он,

Воробья ты Катуллова получишь.

XII. 44.5.

Лесбией мог бы ты быть любим вместе с тонким Катуллом…

XII. 59.1–3.

Сколько раз тебя в Риме поцелуют,

Лишь туда чрез пятнадцать лет вернёшься,

Не сочли бы и Лесбия с Катуллом!

XIV. 77. Клетка из слоновой кости

Если б ты птичкой владел, о которой подруга Катулла,

Лесбия, плакала, здесь можно ей было бы жить.

XIV. 100. Чаша-панака

Коль не безвестна тебе отчизна поэта Катулла,

Из моего черепка вина ты ретские пил.

XIV. 152. Байковое квадратное покрывало

Пусть тебе коврики шлёт отчизна поэта Катулла,

Нас же прислала тебе Геликаона земля.

XIV. 195. Катулл

Сколько Катуллом дано его великой Вероне,

Столько Вергилий своей маленькой Мантуе дал.

(Перевод Ф. А. Петровского)

10. ПУБЛИЙ КОРНЕЛИЙ ТАЦИТ

«Анналы»

IV. 34.

Общеизвестны полные оскорбительных выпадов против Цезарей стихотворения Бибакула и Катулла, но сам божественный Юлий, сам божественный Август не обрушились на них и не уничтожили их, и я затруднился бы сказать, чего в этом больше – терпимости или мудрости.

(Перевод А. С. Бобовича)

11. ДЕЦИМ ЮНИЙ ЮВЕНАЛ

«Сатиры»

VI. 7–8.

Эта жена не такая была, как ты, Цинтия, или

Та, чьи блестящие взоры смутил воробей бездыханный…

(Перевод Д. С. Недовича)

12. ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ

«Письма»

I. 16.5.

Кроме того, он пишет стихи – такие, как Катулл или Кальв. Действительно такие, как Катулл или Кальв. Сколько в них сладостной прелести, горькой шутки, любовных слов. Он вставил – намеренно – среди нежных милых стихов некоторые грубоватые, тоже как Катулл и Кальв.

IV. 14.5.

А впрочем, я знаю вернейшее правило для таких мелочей, выраженное Катуллом:

Сердце чистым должно быть у поэта,

Но стихи его могут быть иными.

Даже блеск и солёность придаёт им

Лёгкой мысли нескромная усмешка.

IV. 27.4. (стихотворение сенатора Сентия Авгурина)

Песни я пою мелкими стишками,

Как когда-то Катулл их пел, а также

Кальв и древние. Мне-то что за дело!

Плиний лишь один пусть мне будет первым.

Он стишки предпочёл, оставив форум.

Ищет, что полюбить, и сам любимый.

Вот он Плиний, а сколько в нём Катонов!

Ну теперь, мой мудрец, любви страшися.

(Перевод М. Е. Сергеенко)

13. ГАЙ СВЕТОНИЙ ТРАНКВИЛЛ

«Жизнь двенадцати Цезарей»

Божественный Юлий. 73.

Валерий Катулл, по собственному признанию Цезаря, заклеймил его вечным клеймом в своих стишках о Мамурре, но, когда поэт принёс извинения, Цезарь в тот же день пригласил его к обеду, а с отцом его продолжал поддерживать обычные дружеские отношения.

(Перевод М. Л. Гаспарова)

14. АПУЛЕЙ

«Апология»

6. Разве только в том меня следует упрекнуть, что я послал Кальпурниану порошок из аравийских плодов, тогда как ему гораздо больше подходило бы, в соответствии с мерзейшим обычаем иберийцев, собственной мочой, как говорит Катулл, «чистить зубы и красные десны».

10. Да, но ведь в таком случае можно было бы обвинить и Гая Катулла за то, что он Клодию назвал Лесбией…

(Перевод С. П. Маркиша)

15. АВЛ ГЕЛЛИЙ

«Аттические ночи»

VI. 20.6.

Также и Катулл, самый изысканный из поэтов, [использует подобного рода зияние] в следующих строках:

Мальчик, распорядись Фалерном старым,

Наливай мне вино покрепче в чашу,

Так Постумия, правя пир, велела,

Пьяных гроздьев сама пьяней налившись.

Хотя он мог сказать ebrio (ebrius – «пьяный»), поскольку общепринято было употреблять acinum (виноградная ягода) в среднем роде, однако из любви к сладости этого гомерического зияния он использовал [слово] ebria для гармонии со следующим звуком «а». Те же, кто считают, что Катулл сказал ebriosa или ebrioso – ведь иногда встречается и такое написание, – надо думать, имели дело с книгами, сделанными на основе испорченных экземпляров.

VII. 16. «О том, что поэт Катулл употребил слово deprecor (умолять, упрашивать) несколько необычно, но надлежащим образом и в правильном значении; а также о смысле этого слова с примерами из древних писателей».

VII. 16.13.

Следовательно, Катулл говорит, что ведёт себя так же, как Лесбия, поскольку он и бранил её на людях, и отвергал, и отказывался от неё, и постоянно проклинал, и всё же всей душой любил её.

(Перевод А. П. Бехтер)

XIX. 9.7.

Тогда некоторые греки, бывшие на этом пиру, приятные люди и также весьма сведущие в нашей литературе, стали дразнить и высмеивать ритора Юлиана как совершенного варвара и деревенщину, явившегося из испанской земли, [говоря], что он – лишь крикун и мастер бешеного и сварливого слова, дающий уроки языка, в котором нет наслаждений и изящества Венеры и Музы; они настойчиво спрашивали его, что он думает об Анакреонте и других поэтах этого рода и создавал ли кто-либо из наших поэтов столь плавно льющуюся усладу стихов. «Разве, пожалуй, – говорили они, – чуть-чуть Катулл, а также немножко Кальв…»

(Перевод О. Ю. Бойцовой)

16. ДЕЦИМ МАГН АВСОНИЙ

«Книга Эклог»

Авсоний – Дрепанию. 1–9.

«Книжку гладкую подарю кому я?» —

Так когда-то сказал поэт веронский,

И тотчас подарил её Непоту.

Ну, а эту неглаженую книжку,

Эти все пустяки, и вздор, и мусор,

Я чьему попечению доверю?

Я придумал! (дрожите, безделушки!)

Он не меньше учён и больше кроток,

Чем был тот, кто дан Галлией Катуллу.

Мне из близких моих он всех дороже,

Девять Муз его выше почитают

Всех других, исключая лишь Марона.

«Ты, конечно, поэт, назвал Паката?»

Это он! Вы, стихи, летите смело

И свивайте гнездо в надёжном лоне.

Он же будет вас чтить, хранить вас станет,

Скроет слабое он, о дельном скажет, —

Никакого суда за ним не бойтесь!

(Перевод Ю. Ф. Шульца)

17. ХАРИЗИЙ

«Искусство грамматики»

(Grammat. Lat. 1. P. 97).

Но всё же эти «таблички для заметок» часто среднего рода, как утверждает тот же Катулл в одиннадцатисложных стихах.

(Перевод М. Е. Бондаренко)

18. АМВРОСИЙ ФЕОДОСИЙ МАКРОБИЙ

«Сатурналии»

II. 1.8.

Симмах поддержал [его словами]: Так как «…в Сатурналии, в самый лучший праздник», как утверждает веронский стихотворец, нам не следует ни отвергать удовольствия, как врага, подобно стоикам, ни полагать в удовольствии высшее благо, подобно эпикурейцам, давайте придумаем увеселение, лишённое игривости, и, если я не ошибаюсь, я нашёл [его в том], чтобы мы по очереди передавали друг другу шутки стародавних и знатных мужей, выбранные из многих книг.

(Перевод В. Т. Звиревича)

19. ИЕРОНИМ СТРИДОНСКИЙ

«Хроника»

Ol. 173.2. [87 год до н. э.].

Лирический поэт Гай Валерий Катулл рождается в Вероне.

Ol. 180. 3. [57 год до н. э.].

Катулл в возрасте тридцати лет умирает в Риме.

(Перевод М. Е. Бондаренко)

20. МАРЦИАН КАПЕЛЛА

«Бракосочетание Филологии и Меркурия»

III. 229.

Подобным образом и наш приверженец, который ныне зовётся грамотным, прежде именовался грамотеем. Об этом напоминает и некий Катулл, поэт не чуждый изящества, когда говорит: «Это Суллы подарок грамотея».

(Перевод Ю. А. Шахова)

21. АНИЦИЙ МАНЛИЙ СЕВЕРИН БОЭЦИЙ

«Утешение философией»

III. 4.

Еще Катулл называл Нонния злым наростом, хотя тот и восседал в курульном кресле.

(Перевод В. И. Уколовой, М. Н. Цейтлина)

Приложение 2

Основные свидетельства античных писателей о жизни и творчестве поэтов-неотериков

I. ГАЙ ЛИЦИНИЙ МАКР КАЛЬВ

ФРАГМЕНТЫ СТИХОТВОРНЫХ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

«БЕЗДЕЛКИ»

1. КВИНТ АСКОНИЙ ПЕДИАН

«Комментарии к речам Цицерона»

In toga candida. (P. 93.23. Clark).

Курий, в кости игру преизучивший…

(Перевод В. Я. Брюсова)

2. АВЛ ГЕЛЛИЙ

«Аттические ночи»

IX. 12.10.

Также Гай Кальв в стихах употребляет laboriosus не так, как обычно говорят: «тот, кто работает», но [в значении] «там, где работают»:

Он избегает грубой и требующей труда деревни.

(Перевод А. П. Бехтер)

3. ПОРФИРИОН

«Комментарии к Горацию»

Сатиры. I. 3.1.

Тигеллий Сард, прогнивший лоб, идёт с торга!..

(Перевод М. Л. Гаспарова)

ЭПИГРАММЫ

1. ГАЙ СВЕТОНИЙ ТРАНКВИЛЛ

«Жизнь двенадцати Цезарей»

Божественный Юлий. 49.1.

…и всё остальное,

Чем у вифинцев владел Цезарев задний дружок.

(Перевод М. Л. Гаспарова)

2. «СХОЛИИ К ЛУКАНУ»

VII. 726 (Ср.:Сенека Старший. Контроверсии. VII. 4.7).

Страх наводящий Помпей головку пальчиком чешет.

В чём сомненье его, кто ему надобен? Муж.

(Перевод В. Я. Брюсова)

«КВИНТИЛИЯ»

ХАРИЗИЙ

«Искусство грамматики»

(Grammat. Lat. 1. P. 101).

…а уже – буду я пепл золотой!

Будет этому рад, может быть, самый твой пепл.

(Перевод В. Я. Брюсова)

ЭПИТАЛАМИИ

1. АМВРОСИЙ ФЕОДОСИЙ МАКРОБИЙ

«Сатурналии»

III. 8.2.

Ведь и Атериан подтверждает [такое] чтение [стиха] у Кальва: «…и могучего бога Венеру», – [а] не «богиню» [Венеру].

(Перевод В. Т. Звиревича)

2. ХАРИЗИЙ

«Искусство грамматики»

(Grammat. Lat. 1. P. 147).

Ногтем белым бродящая

Режет лилию нимфа…

(Перевод В. Я. Брюсова)

3. ПРИСЦИАН ЦЕЗАРЕЙСКИЙ

«Грамматические наставления»

(Grammat. Lat. 2. P. 170).

Блеск перед собой потрясая закатный…

(Перевод М. Л. Гаспарова)

4. МАВР СЕРВИЙ ГОНОРАТ

«Комментарии к «Энеиде» Вергилия»

IV. 58.

И научила законам святым, и тела сочетала

Милые браком, и градам дала основанье великим…

(Перевод В. Я. Брюсова)

II. 632.

И Венера, властительный бог…

XI. 169.

…такого достойная дара.

(Перевод М. Л. Гаспарова)

«ИО»

1. ХАРИЗИЙ

«Искусство грамматики»

(Grammat. Lat. 1. P. 80).

…в тяжёлом носила рождение чреве…

(Перевод В. Я. Брюсова)

2. МАВР СЕРВИЙ ГОНОРАТ

«Комментарии к «Буколикам» Вергилия»

VI. 47.

Ах, несчастная дева! пастись тебе горькой травою…

(Перевод М. Л. Гаспарова)

VIII. 4.

Не забывает и Солнце в пути отдохнуть непрерывном…

(Перевод В. Я. Брюсова)

3. ПСЕВДО-ПРОБ

«О конечных слогах»

(Grammat. Lat. 4. P. 226).

Хладный бистонский край уже минуется быстро…

(Перевод М. Л. Гаспарова)

(Grammat. Lat. 4. P. 234).

Дух мой суровый, себе предвещающий всё в исступленьи…

(Перевод В. Я. Брюсова)

4. ПРИСЦИАН ЦЕЗАРЕЙСКИЙ

«Грамматические наставления»

(Grammat. Lat. 2. P. 479).

Строгий, безмерным когда был сном зрачок покоряем…

(Перевод В. Я. Брюсова)

РАЗНОЕ

«БЕРНСКИЕ СХОЛИИ К «ГЕОРГИКАМ» ВЕРГИЛИЯ»

I. 125.

Почва всё рождает сама…

II. 94.

Заплело язык и ноги / Вино…

(Перевод М. Л. Гаспарова)

СВИДЕТЕЛЬСТВА О ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВЕ

1. ГАЙ ВАЛЕРИЙ КАТУЛЛ

«Стихотворения»

14.

Если не был бы ты мне глаз дороже,

Кальв мой милый, тебя за твой гостинец

Ненавидел бы я ватиниански.

Что такого сказал я или сделал,

Что поэтов ты шлёшь меня прикончить?

Да накажут того клиента боги,

Кто набрал тебе стольких нечестивцев!

Небывалый подарок! Не иначе,

Это Суллы работа грамотея.

Что ж, оно хорошо, премило даже,

Что не зря для него ты потрудился.

Боги! Ужас! Проклятая книжонка!

Ты нарочно её прислал Катуллу,

Чтобы он целый день сидел, как дурень,

В Сатурналии, лучший праздник года!

Это так не пройдёт тебе, забавник!

Нет, чуть свет побегу по книжным лавкам,

Там я Цезиев всех и всех Аквинов,

И Суффена куплю – набор всех ядов!

И тебе отдарю за муку мукой.

Вы же будьте здоровы, отправляйтесь

Вновь, откуда нелёгкая несла вас,

Язва века, негодные поэты!

50

На досуге вчера, Лициний, долго

На табличках моих мы забавлялись,

Как утончённым людям подобает,

Оба в несколько строк стихи писали,

Изощрялись то в том, то в этом метре,

На вино и на шутки отвечая.

Я вернулся домой, твоим, Лициний,

Остроумьем зажжён и тонкой речью,

Так, что, бедный, к еде не прикасался,

Даже глаз не сомкнул мне сон спокойно:

Весь я словно горел, всю ночь в постели

Провертелся, скорей бы дня дождаться,

Чтоб с тобой говорить, чтоб быть нам вместе.

А потом, когда телом истомлённым

Нa кровати лежал я полумёртвый,

Это, милый, тебе сложил посланье;

Из него о моих узнаешь муках.

Так не будь гордецом и эту просьбу

Ты уважь, на неё не плюнь, мой милый,

Немесида тебя не покарала б, —

Берегись ей вредить: грозна богиня!

53

И смеялся же я на днях в собранье:

Там мой Кальв с удивительным искусством

Все ватиниевы грехи представил,

И в восторге, всплеснув руками, кто-то

Вдруг вскричал: – «Ну и шиш, каков оратор!»

96

Если к могилам немым долетев, от нашего горя

Может повеять на них миром и радостью, Кальв,

Страстно желаем ли мы возврата любви незабытой

Или же плачем о днях дружбы, когда-то живой, —

Верно, Квинтилия так не горюет о ранней кончине,

Сколь веселится, твою верную видя любовь.

(Перевод С. В. Шервинского)

2. МАРК ТУЛЛИЙ ЦИЦЕРОН

«Письма»

К брату Квинту. II.4.1.

Более того, наш Павел, вызванный как свидетель против Сестия, заявил о своём намерении привлечь Ватиния к суду, если Макр Лициний замедлит с этим, а Макр поднялся со скамьи защитников Сестия и подтвердил, что за ним дело не станет. Что еще нужно? Ватиний, человек своевольный и дерзкий, ушёл смущённым и угнетённым.

К близким. VII. 24.1.

Записываю в доход, что меня не переносит человек, более зачумлённый, нежели его родина, и считаю, что он уже тогда был приговорён гиппонактовым объявлением Кальва Лициния. (Здесь Цицерон намекает на стихи Кальва против музыканта Тигеллия, фаворита Цезаря. – М. Б.)

К близким. XV. 21.4.

Теперь перехожу к письму, на которое, хотя оно и написано красноречиво и приятно, у меня нет оснований отвечать многословно. Во-первых, я послал то письмо Кальву, полагая, что оно распространится не больше, чем это, которое ты теперь читаешь. Ведь то, что, по моему мнению, прочтут одни только те, кому я посылаю, я пишу в одном духе; то, что прочтут многие, – в другом. Затем я превознёс его дарование большими похвалами, нежели это, по твоему мнению, можно было сделать искренно. Во-первых, потому что я считал так: он остро переживал, он держался какого-то рода; при этом, сделав ошибку в суждении, в котором он был силён, он всё же добивался того, что он доказывал; у него было обширное и глубокое образование, не было силы; на неё я и советовал ему обратить внимание. Ведь при воодушевлении и побуждении оказывает величайшее действие, если ты похвалишь того, кого ты убеждаешь. Вот моё суждение о Кальве и моё намерение – намерение, заключавшееся в том, что я похвалил ради того, чтобы убедить; суждение – что я очень высоко оценил его дарование.

(Перевод В. О. Горенштейна)

«Брут»

81. 279–280.

«…Однако я думаю, что сперва следует упомянуть о тех двух молодых людях, которые стяжали бы великую славу в красноречии, если бы прожили дольше». – «Насколько я понимаю, ты говоришь о Гае Курионе и Лицинии Кальве?» – заметил Брут.

82. 283–284.

Но давайте вернёмся к Кальву, как мы собирались. Этот оратор, более образованный и начитанный, чем Курион, имел и стиль более изысканный и заботливо отделанный; владел он им умно и со вкусом, однако был к себе слишком строг, всегда следил за собой, опасаясь малейшей погрешности, и этим сам лишал себя сочности и силы. Поэтому речь его, ослабленная такой чрезмерной щепетильностью, была ясна учёным и внимательным людям, но она не доходила до слушателей и до судей, для которых, собственно, и существует красноречие. – «Слава истинного аттического оратора – вот к чему стремился наш Кальв», – сказал тогда Брут. – «Отсюда и эта намеренная его скудость выражения». – «Да, он сам так говорил», – согласился я. – «Но он и сам заблуждался и других вводил в заблуждение».

(Перевод И. П. Стрельниковой)

3. КВИНТ ГОРАЦИЙ ФЛАКК

«Сатиры»

I. 10.17–19.

Нам бы не худо последовать им, а их не читают

Ни прекрасный собой Гермоген, ни та обезьяна,

Чьё всё искусство в одном: подпевать Катуллу да Кальву!

(Перевод М. А. Дмитриева)

4. АННЕЙ СЕНЕКА СТАРШИЙ

«Контроверсии»

I. Предисловие. 12.

…также как [термин] «декламация» нельзя найти ни у одного прежнего автора до Цицерона и Кальва. Кальв отличает декламацию от речи, говоря, что сейчас он неплохо «декламирует», а «говорит» хорошо. Первое он считает подходящим для домашнего упражнения, а второе – для настоящего судебного процесса.

VII. 4.6–8.

Кальв, который в течение долгого времени вёл с Цицероном несправедливейший спор о первенстве в красноречии, был до такой степени свирепым и страстным обвинителем, что однажды в середине его обвинительной речи поднялся [со своего места] подсудимый Ватиний и воскликнул: «Спрашиваю вас, судьи: неужели только потому, что этот [человек так] красноречив, меня следует признать виновным?» Тот же самый [Кальв] впоследствии, когда увидел Азиния Поллиона, окружённого со всех сторон и избиваемого на форуме клиентами Катона, своего подзащитного, велел поставить себя на пирамидальный столб (ибо он был маленького роста, из-за чего и Катулл в своих одиннадцатисложных стихах называет его «красноречивый карапузик») и поклялся, что, если Катон нанесёт [малейший] ущерб своему обвинителю Азинию Поллиону, он будет готов присягнуть в справедливости ложного обвинения против него. И никогда потом Поллион ни делом, ни словом не был обижен Катоном и его судебными защитниками. Кроме того, [Кальв] имел обыкновение вскакивать со своей судейской скамьи и, уносимый порывом, быстро бежать в сторону [скамей своих] противников. И его стихотворения тоже, хотя они и шутливые, полны огромного духа. Он говорит о Помпее: «…он головку одним пальчиком чешет. В чём сомненья его, кто ему надобен? Муж». Также и композиция в его судебных речах, по примеру Демосфена, полна жизни: в них нет ничего спокойного, ничего кроткого; [напротив], все они возбуждённые и взволнованные. Однако в заключительной части речи, которую он произнёс в защиту Мессия, тогда в третий раз попавшего под суд, [Кальв] излагает не только кротко, но и покорно, когда говорит: «Поверьте мне, испытывать сострадание – не постыдно». И всё в этой заключительной части речи не только смягчает композицию, но и ослабляет её.

(Перевод М. Е. Бондаренко)

5. СЕКСТ ПРОПЕРЦИЙ

«Элегии»

II. 25.1–4.

Мне появилась одна прекрасная в скорби утеха.

Раз, по веленью судьбы, смолкло: «Почаще ходи!»

Пусть её образ затмит все другие в моих песнопеньях,

Если согласен ты, Кальв, если дозволишь, Катулл.

II. 34.89–90.

Чувством таким же полны и страницы учёного Кальва.

Так воспевал он своей бедной Квинтилии смерть.

(Перевод Л. Е. Остроумова)

6. ПУБЛИЙ ОВИДИЙ НАЗОН

«Любовные элегии»

III. 9. 61–62.

Там навстречу ему, чело увенчав молодое

Лаврами, с Кальвом твоим выйди, учёный Катулл!

(Перевод С. В. Шервинского)

«Скорбные элегии»

II. 431–432.

Равной и схожей была распущенность карлика Кальва —

Этот на много ладов шашни свои разглашал.

(Перевод З. Н. Морозкиной)

7. ГАЙ ВЕЛЛЕЙ ПАТЕРКУЛ

«Римская история»

II. 36.2.

Кому, в самом деле, неизвестно, что в это время расцвели разделённые всего несколькими годами Цицерон и Гортензий, а до них Красс, Котта, Сульпиций, а вскоре после этого Брут, Калидий, Целий, Кальв и Цезарь, наиболее близкий к Цицерону…

(Перевод А. И. Немировского, М. Ф. Дашковой)

8. ВАЛЕРИЙ МАКСИМ

«Девять книг достопамятных деяний и высказываний»

IX. 12.7.

С подобной готовностью к смерти Гай Лициний Макр, бывший претор, отец Кальва, обвиняемый в вымогательстве, поднялся на галерею, пока подсчитывались голоса. Действительно, когда он увидел, как Марк Цицерон, который вёл этот судебный процесс, снимает претексту, то отправил к нему сообщить о себе, что умер обвиняемым, но не осуждённым, а потому его имущество нельзя назначить к продаже с аукциона. Тотчас заткнув себе рот и горло платком, который случайно оказался в руке, он прервал дыхание и упредил смертью наказание. Узнав о происшедшем, Цицерон не стал оглашать никакого решения по его поводу. Так, благодаря необычному способу смерти отца оратор блистательного дарования (то есть Кальв. – М. Б.) был спасён и от бедности, и от упрёка в обвинительном приговоре члену семьи.

(Перевод А. М. Сморчкова)

9. ЛУЦИЙ АННЕЙ СЕНЕКА

«Нравственные письма к Луцилию»

XCIV. 25.

Тут к месту повторить изреченье Кальва в речи против Ватиния: «Вы знаете, что подкуп был, и все знают, что вы это знаете».

(Перевод С. А. Ошерова)

10. ЛУЦИЙ ЮНИЙ МОДЕРАТ КОЛУМЕЛЛА

«Сельское хозяйство»

I. Предисловие. 30.

Ни Брута, ни Целия, ни Поллиона с Мессалой и Кальвом не отпугнули от занятий красноречием громы Цицерона.

(Перевод М. Е. Сергеенко)

11. ПЛИНИЙ СТАРШИЙ

«Естественная история»

VII. 49. 165.

В третье консульство Гая Мария и Гнея Карбона (82 год до н. э. – М. Б.) в один и тот же день, а именно 28 мая, родились Марк Целий Руф и Гай Лициний Кальв, оба хотя и ораторы, но со столь разным успехом.

(Перевод А. Н. Маркина)

XXXIII. 49.140.

Оратор Кальв громко жалуется на то, что из серебра делаются кухонные сосуды…

(Перевод Г. А. Тароняна)

XXXIV. 50.166.

В медицине свинец сам по себе применяется для стягивания рубцов, а привязанные в области чресел и почек пластинки из него своей более холодной природой сдерживают любовные вожделения и романтические сновидения, которые вызывают самопроизвольные семяизлияния вплоть до возникновения болезни. Рассказывают, что этими пластинками обуздывал себя оратор Кальв и таким образом сохранял силы своего тела для занятия науками.

(Перевод Г. А. Тароняна, М. Е. Бондаренко)

12. МАРК ФАБИЙ КВИНТИЛИАН

«Риторические наставления»

I. 6.42.

Ибо теперь никто из нас не скажет и не напишет… ни collos с Кальвом; да они бы и сами в нынешнее время таких слов не употребили.

VI. 1.13.

Кальв, в речи своей против Ватиния, прекрасно сказал: «Вы, судьи, знаете все, что Ватиний виноват в подкупах, и все знают, что вы об этом знаете».

(Перевод А. С. Никольского)

IX. 2.25. (Исидор Севильский. Этимологии. II. 21.30).

Кальв [в речи] против Ватиния: «Сострой [подходящее] выражение лица и скажи, что ты будешь более достойным претором, чем Катон».

(Перевод Л. А. Харитонова)

X. 1.115.

Есть люди, кои Кальва почитают выше всех наших ораторов, есть, напротив, кои думают, что он излишнею к самому себе строгостью терял настоящую силу и твёрдость. Но слог его был важен, правилен, чист, иногда и стремителен. Он писал в роде аттическом: преждевременная смерть прекратила успехи его, если бы они всегда шли возрастая и от прямого пути не уклоняясь.

X. 2.25.

Но что же и худого, когда будем стараться заимствовать от Цезаря силу, от Целия колкость, от Поллиона точность, от Кальва разборчивость, где только позволит случай?

XII. 1.22.

…да и самому Цицерону Демосфен кажется недовольно совершенным: он, по мнению его, иногда засыпает; а о Цицероне Брут и Кальв так же думают, и при нём самом слог его осуждают…

XII. 6.1.

…Кальв, Цезарь, Поллион, задолго ещё не достигнув возраста, позволявшего искать квесторского звания, принимали на себя самые важные тяжебные дела…

XII. 10.11.

Начали удивляться силе Цезаря, природному уму, непринуждённости Целия, тонкости Каллидия, важности Брута, остроте Сульпиция, едкости Кассия, точности Поллиона, достоинству Мессалы, скромности Кальва.

(Перевод А. С. Никольского)

13. МАРК ВАЛЕРИЙ МАРЦИАЛ

«Эпиграммы»

XIV. 196. «Поэма Кальва о пользовании холодной водой».

Эта бумага тебе родники называет и реки,

Но ей бы лучше самой в этой поплавать воде.

(Перевод Ф. А. Петровского)

14. ПУБЛИЙ КОРНЕЛИЙ ТАЦИТ

«Диалог об ораторах»

17.

Но перехожу к латинским ораторам, из которых, как я думаю, вы противопоставляете нашим умеющим хорошо говорить современникам не Менения Агриппу, несмотря на то, что его можно счесть древним, но Цезаря, и Цицерона, и Целия, и Кальва, и Брута, и Азиния, и Мессалу; но мне непонятно, почему вы относите их скорее к древности, чем к нашему времени.

18.

Вы, конечно, прочли письма Кальва и Брута к Цицерону; из них легко усмотреть, что Кальв казался Цицерону худосочным и бесстрастным, а Брут – бессодержательным и разбросанным, да и Кальв, в свою очередь, порицал Цицерона за расслабленность и вялость, а Брут, если воспользоваться его собственными словами, – за бессилие и отсутствие мужественности.

21.

…да и сам Кальв, оставивший после себя, сколько я знаю, двадцать одно ораторское произведение, едва удовлетворяет меня в одной-двух небольших речах. Я вижу, что и все остальные не возражают против моего приговора: ведь кто же теперь читает речи Кальва «Против Азиция» или «Против Друза»? Но всё-таки в руках всех изучающих красноречие находятся его речи, именуемые «Против Ватиния», и особенно вторая из них; в ней есть и слова, и мысли, всё, чему полагается быть, и она приспособлена ко вкусам судей, так что нетрудно заметить, что и сам Кальв понимал, как добиваться лучшего, и что ему недоставало не стремления выразиться возвышенней и изящнее, а дарования и сил.

25.

Но подобно тому как первенство среди ораторов Аттики безоговорочно отводится Демосфену, а ближайшее к нему место занимают Эсхин, и Гиперид, и Лисий, и Ликург и это поколение ораторов с общего согласия считается наиболее выдающимся, так и наш Цицерон опередил в красноречии остальных ораторов своего времени, тогда как Кальв, и Азиний, и Цезарь, и Целий, и Брут по праву ставятся выше и предшественников, и тех, кто жил после них. И несущественно, что между ними отмечаются некоторые отличия, раз в основном они сходны. В Кальве больше сжатости, в Азинии – остроумия, в Цезаре – чёткости, в Целии – язвительности, в Бруте – основательности, в Цицероне – страстности, полноты и мощи.

34.

…лишь немного превосходивший его возрастом Кальв – против Ватиния, – и с такими речами, которые и ныне мы читаем всё ещё с восхищением.

(Перевод А. С. Бобовича)

15. ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ

«Письма»

I. 2.2.

Я пытался подражать, по крайней мере в оборотах речи, Демосфену, твоему любимцу всегда, и Кальву, моему с недавних пор…

I. 16.5.

Кроме того, он пишет стихи – такие, как Катулл или Кальв. Действительно такие, как Катулл или Кальв. Сколько в них сладостной прелести, горькой шутки, любовных слов. Он вставил – намеренно – среди нежных милых стихов некоторые грубоватые, тоже как Катулл и Кальв.

IV. 27. 4. (стихотворение сенатора Сентия Авгурина)

Песни я пою мелкими стишками,

Как когда-то Катулл их пел, а также

Кальв и древние. Мне-то что за дело!

…………………………………………

V. 3.5.

Побояться (я не назову никого из живых, чтобы не оказаться заподозренным в лести), что мне неприлично то, что было прилично Цицерону, Кальву…

(Перевод М. Е. Сергеенко)

16. ГАЙ СВЕТОНИЙ ТРАНКВИЛЛ

«Жизнь двенадцати Цезарей»

Божественный Юлий. 49.1.

На целомудрии его единственным пятном было сожительство с Никомедом, но это был позор тяжкий и несмываемый, навлекавший на него всеобщее поношение. Я не говорю о знаменитых строках Лициния Кальва:

…и все остальное,

Чем у вифинцев владел Цезарев задний дружок.

Божественный Юлий. 73.

Гаю Кальву, который, ославив его эпиграммами, стал через друзей искать примирения, он добровольно написал первый.

Божественный Август. 72. 1.

Жил он сначала близ римского форума, над Колечниковой лестницей, в доме, принадлежавшем когда-то оратору Кальву, а потом – на Палатине, в доме Гортензия…

(Перевод М. Л. Гаспарова)

17. МАРК КОРНЕЛИЙ ФРОНТОН

«Переписка с Луцием Вером»

I. Фрагмент 2.2.

…в судебной речи… шумно спорил Кальв.

(Перевод И. П. Стрельниковой)

18. АПУЛЕЙ

«Апология»

95. [о речи, которой будет рад] …Кальв – живости [её]…

(Перевод С. П. Маркиша)

19. АВЛ ГЕЛЛИЙ

«Аттические ночи»

XIX. 9.7.

Тогда некоторые греки, бывшие на этом пиру, приятные люди и также весьма сведущие в нашей литературе, стали дразнить и высмеивать ритора Юлиана как совершенного варвара и деревенщину, явившегося из испанской земли, [говоря], что он – лишь крикун и мастер бешеного и сварливого слова, дающий уроки языка, в котором нет наслаждений и изящества Венеры и Музы; они настойчиво спрашивали его, что он думает об Анакреонте и других поэтах этого рода и создавал ли кто-либо из наших поэтов столь плавно льющуюся усладу стихов. «Разве, пожалуй, – говорили они, – чуть-чуть Катулл, а также немножко Кальв…»

(Перевод О. Ю. Бойцовой)

20. ХАРИЗИЙ

«Искусство грамматики»

(Grammat. Lat. 1. P. 81).

Кальв: «Тех, у кого желудок не может выносить очень сладкую пищу».

(Grammat. Lat. 1. P. 229).

Также Лициний Кальв в речи против Публия Ватиния, виновного в подкупе избирателей: «Я хотел бы, чтобы Юпитер и бессмертные боги оказали мне благодеяние, судьи, поскольку я действую с уверенностью, даже если бы маленькие дети судили по делу о подкупе избирателей».

(Перевод М. Е. Бондаренко)

21. НОНИЙ МАРЦЕЛЛ

«Сжатая наука»

(P. 752.12).

Цицерон Кальву: «Ум предчувствует и каким-то образом предсказывает, какова будет приятность».

(Перевод В. О. Горенштейна)

22. ДИОМЕД

«Искусство грамматики»

(Grammat. Lat. 1. P. 376).

Кальв в другом месте к жене: «Первое письмо кажется по дороге стёртым».

(Перевод М. Е. Бондаренко)

23. ПРИСЦИАН ЦЕЗАРЕЙСКИЙ

«Грамматические наставления»

(Grammat. Lat. 2. P. 490).

Цицерон в первой книге писем к Кальву: «Я был огорчён, что письмо от тебя было доставлено мне стёртым».

(Перевод В. О. Горенштейна)

II. ГАЙ ГЕЛЬВИЙ ЦИННА

ФРАГМЕНТЫ СТИХОТВОРНЫХ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

«БЕЗДЕЛКИ»

АВЛ ГЕЛЛИЙ

«Аттические ночи»

IX. 12.12.

…и Цинна в стихах: «Смертоносного (somniculosus) аспида, как пунический псилл».

(Перевод А. П. Бехтер)

XIX. 13.5.

«…слово латинское и его можно найти в произведениях Гельвия Цинны, весьма славного и образованного поэта», – и привёл его стихи, которые, поскольку память мне случайно помогла, цитирую:

И теперь меня по Ценоманскому ивняку

Быстро мчит повозка, влекомая парой маленьких лошадок (nani).

(Перевод О. Ю. Бойцовой)

ЭПИГРАММЫ

1. ИСИДОР СЕВИЛЬСКИЙ

«Этимологии»

VI. 12.2.

Эти песни в бессонных ночах при лампаде Арата

Сочинены, чтобы знать тайны небесных огней;

Их, как в книжку, вписав на листья подсушенной мальвы,

Я на прусейской ладье вёз в подношенье тебе.

(Перевод М. Л. Гаспарова)

2. ГАЙ СВЕТОНИЙ ТРАНКВИЛЛ

«О грамматиках»

11. …Цинна:

Пусть же в долгих веках живет «Диктинна» Катона!

(Перевод М. Л. Гаспарова)

3. НОНИЙ МАРЦЕЛЛ

«Сжатая наука»

(P. 124.25).

Шлемом отважился он снабдить несчастных девчонок…

(P. 298.30).

…Альпийская камедь…

(Перевод М. Л. Гаспарова)

«НАПУТСТВИЕ АЗИНИЮ ПОЛЛИОНУ»

1. ХАРИЗИЙ

«Искусство грамматики»

(Grammat. Lat. 1. P.124).

Не подивишься на те даренья, груды которых

В неисчисляемые скопились старинные веки

С тех времен, когда рождался город Белидов,

И кекропический град, и тирийским ставленный Кадмом…

(Перевод М. Л. Гаспарова)

2. ИСИДОР СЕВИЛЬСКИЙ

«Этимологии»

XIX. 2. 10.

Ярко сияет когда верхушка мачтовой щеглы…

XIX. 4.7.

Крепкий рейный канат пусть твёрдо блюдет направленье…

(Перевод М. Л. Гаспарова)

3. «СХОЛИИ К САТИРАМ ЮВЕНАЛА»

VI. 155.

И собирает блестящий кристалл, подобие снега…

(Перевод М. Л. Гаспарова)

«СМИРНА»

1. МАВР СЕРВИЙ ГОНОРАТ

«Комментарии к «Георгикам» Вергилия»

I. 288.

Видел тебя в слезах Эой, светило рассвета,

Видел тебя по свершении дня тождественный Геспер…

(Перевод М. Л. Гаспарова)

2. ПРИСЦИАН ЦЕЗАРЕЙСКИЙ

«Грамматические наставления»

(Grammat. Lat. 2. P. 268–269).

А преступленье росло в нечистом чреве у Смирны…

(Перевод М. Л. Гаспарова)

СВИДЕТЕЛЬСТВА О ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВЕ

1. ГАЙ ВАЛЕРИЙ КАТУЛЛ

«Стихотворения»

10.28–31.

Так сказать, не мои… их мой товарищ

Цинна Гай… так сказать… себе их добыл…

Впрочем, он или я – совсем неважно:

Ими пользуюсь вроде как своими…

95.1–6.

«Смирну», поэму свою, наконец мой выпустил Цинна

Девять посевов и жатв он протрудился над ней

Триста тысяч стихов успел в то же время Гортензий…

……………………

«Смирну» везде разошлют, до вод глубоких Сатраха

Свиток её развивать будут седые века.

113

В пору, мой Цинна, когда Помпей стал консулом, двое

Спали с Мециллой. Теперь консулом стал он опять.

Двое остались при ней, но выросла тысяча рядом

С каждым из них. Семена мечет обильно разврат.

(Перевод С. В. Шервинского)

2. ПУБЛИЙ ВЕРГИЛИЙ МАРОН

«Буколики»

IX. 35–36

Знаю, что песни мои недостойны Вария с Цинной —

Право, как гусь гогочу посреди лебединого пенья.

(Перевод С. В. Шервинского)

3. ПУБЛИЙ ОВИДИЙ НАЗОН

«Скорбные элегии»

II. 435.

Цинна обоим подстать, но Цинны бесстыднее Ансер.

(Перевод З. Н. Морозкиной)

4. ВАЛЕРИЙ МАКСИМ

«Девять книг достопамятных деяний и высказываний»

IX. 9.1.

Плебейского трибуна Гая Гельвия Цинну, направлявшегося в свой дом с похорон Гая Цезаря, народ растерзал руками вместо Корнелия Цинны, полагая, что ярость обращена против последнего. Тот вызвал гнев, поскольку произнёс с Ростр нечестивую речь против преступно погубленного Цезаря, хотя был его свойственником. Под влиянием той же ошибки голову Гельвия, как будто корнелиеву, насадили на дротик и пронесли вокруг погребального костра Цезаря.

(Перевод А. М. Сморчкова)

5. МАРК ФАБИЙ КВИНТИЛИАН

«Риторические наставления»

X. 4.4.

Сказывают, что стихотворец Цинна сочинял трагедию, «Смирна» называемую, целые девять лет…

(Перевод А. С. Никольского)

6. МАРК ВАЛЕРИЙ МАРЦИАЛ

«Эпиграммы»

X. 21.4.

Если ты прав, то Марон Цинною был превзойдён.

(Перевод Ф. А. Петровского)

7. ПЛУТАРХ

«Сравнительные жизнеописания»

Цезарь. 68.

Рассказывают, что некто Цинна, один из друзей Цезаря, как раз в прошедшую ночь видел странный сон. Ему приснилось, что Цезарь пригласил его на обед; он отказался, но Цезарь, не слушая возражений, взял его за руку и повёл за собой. Услышав, что на форуме сжигают тело Цезаря, Цинна направился туда, чтобы отдать ему последний долг, хотя он был полон страха из-за своего сна и его лихорадило. Кто-то из толпы, увидев его, назвал другому, – спросившему, кто это, – его имя; тот передал третьему и тотчас распространился слух, что это один из убийц Цезаря. Среди заговорщиков действительно был некий Цинна – тёзка этому. Решив, что он и есть тот человек, толпа кинулась на Цинну и тотчас разорвала несчастного на глазах у всех.

(Перевод Г. А. Стратановского, К. П. Лампсакова)

Брут. 20.

Жил в Риме некий Цинна, поэт, не имевший к заговору ни малейшего отношения, напротив – верный друг Цезаря. Ему приснилось, будто Цезарь зовёт его на обед, он отказывается, а тот упорно настаивает и, в конце концов, берёт его – изумлённого и испуганного – за руку и силою ведёт в какое-то обширное и тёмное место. После этого сна его лихорадило всю ночь до рассвета, но утром, когда начался обряд погребения, Цинна постыдился остаться дома и вышел. Толпа между тем уже бушевала, его увидели и, приняв не за того, кем он был на самом деле, но за другого Цинну, который недавно поносил Цезаря на форуме, растерзали в клочья.

(Перевод С. П. Маркиша)

8. ГАЙ СВЕТОНИЙ ТРАНКВИЛЛ

«Жизнь двенадцати Цезарей»

Божественный Юлий. 52.3.

Народный трибун Гельвий Цинна многим признавался, что у него был написан и подготовлен законопроект, который Цезарь приказал провести в его отсутствие: по этому закону Цезарю позволялось брать жён сколько угодно и каких угодно, для рождения наследников.

Божественный Юлий. 85.

Тотчас после погребения народ с факелами ринулся к домам Брута и Кассия. Его с трудом удержали; но встретив по пути Гельвия Цинну, народ убил его, спутав по имени с Корнелием Цинной, которого искали за его произнесённую накануне в собрании речь против Цезаря; голову Цинны вздели на копьё и носили по улицам.

(Перевод М. Л. Гаспарова)

«О грамматиках»

18

Луций Крассиций из Тарента, вольноотпущенник, имел прозвище Пасикл, но вскоре переименовал себя в Пансу. Сначала он был близок к сцене и помогал мимографам, затем преподавал в школе и, наконец, издав комментарий к «Смирне», прославился настолько, что об этом писали так:

Только Крассицию Смирна доверить судьбу согласилась:

Прочь, неучёные, прочь – это союз не для вас!

Только Крассиция Смирна своим объявит супругом:

Тайна её красоты ведома только ему.

(Перевод М. Л. Гаспарова)

9. АППИАН

«Гражданские войны»

II. 147.

Этого зрелища народ не стерпел, так как это его удручало. Он вскричал и окружил сенат, где был убит Цезарь, и поджёг его, а убийц, которые заранее бежали, искали, бегая повсюду. Народ был в таком исступлении от гнева и печали, что он бывшего трибуна Цинну, носившего одно имя с их претором Цинной, агитировавшим против Цезаря, не будучи в состоянии выслушать разъяснения об этом имени, зверски растерзал на части, причём не было найдено ни одной части его трупа, чтобы предать его погребению.

(Перевод О. О. Крюгер)

10. АВЛ ГЕЛЛИЙ

«Аттические ночи»

XIX. 9.7.

Ибо Левий сочинял запутанные вирши, Гортензий – некрасивые, Цинна – неизящные, Меммий – грубые, и все они вместе – неискусные и нескладные.

(Перевод О. Ю. Бойцовой)

11. КАССИЙ ДИОН КОКЦЕЯН (КОККЕЯН)

«Римская история»

XLIV. 50.4.

…среди прочих, напрасно убили и народного трибуна Гельвия Цинну. Ибо он не только не участвовал в заговоре против Цезаря, но даже был в числе первых его друзей. Их ввело в заблуждение то, что в нападении [на Цезаря] принимал участие претор Корнелий Цинна.

(Перевод М. Е. Бондаренко)

12. ПОРФИРИОН

«Комментарии к Горацию»

Наука поэзии. 388.

В качестве примера он может использовать Цинну, чтобы спрятать своё стихотворение на девять лет, если оно плохое.

(Перевод М. Е. Бондаренко)

13. МАВР СЕРВИЙ ГОНОРАТ

«Комментарии к «Буколикам» Вергилия»

IX. 35.

Цинна также был прекраснейшим поэтом, написавшим «Смирну»: тем, кто книжку десять лет отшлифовывал.

(Перевод М. Е. Бондаренко)

14. ФИЛАРГИРИЙ

«Комментарии к “Буколикам” Вергилия»

IX. 35.

Цинна закончил писать «Смирну» по истечении девяти лет, как утверждает Катулл, и издал её.

(Перевод М. Е. Бондаренко)

III. МАРК ФУРИЙ БИБАКУЛ

ФРАГМЕНТЫ СТИХОТВОРНЫХ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

«ШУТКИ»

1. ГАЙ СВЕТОНИЙ ТРАНКВИЛЛ

«О грамматиках»

9. [О знаменитом учителе Орбилии]:

…Жил он почти до ста лет, а перед смертью потерял память, как показывает стих Бибакула: «А где Орбилий, позабывший азбуку?»

11

Лишь грамматик Катон, сирена римлян,

И читает и создаёт поэтов.

Кто увидит у нашего Катона

Домик, крытый раскрашенной дранкой,

С парой грядок под стражею Приапа, —

Подивится, какой такой наукой

Он дошёл до великого уменья

Полуфунтом муки, да кочерыжкой,

Да двумя виноградными гроздями

Пропитаться до старости глубокой.

Друг мой Галл, а Катоново именье

Все с торгов распродал заимодавец!

Удивительно, как такой наставник,

Знаменитый грамматик, стихотворец,

Находивший решенья всех вопросов,

Не нашёл поручителя себе же, —

То-то ум Зенодота, дух Кратета!

(Перевод М. Л. Гаспарова)

2. «СХОЛИИ К САТИРАМ ЮВЕНАЛА»

VIII. 16.

Оскский старик, гетера из Кум, катанийский мальчишка…

(Перевод М. Л. Гаспарова)

«АННАЛЫ»

1. АМВРОСИЙ ФЕОДОСИЙ МАКРОБИЙ

«Сатурналии»

VI. 1.31–34

Фурий в первой [книге] «Анналов»:

«Тут Океана меж тем Аврора спальню покинув».

Фурий в шестой [книге]:

«Что за народ здесь живет? Сатурна отпрыск ты честный?»

Фурий в десятой [книге]:

«Разную сеют молву и многое знают».

Фурий в одиннадцатой [книге] «Анналов»:

«Кличет по именам: приказов время приходит, —

Напоминает».

Затем ниже:

«Речью пылкой он горячит и укрепляет

Души к ратной борьбе и взбодрённых в бой возвращает».

VI. 1.44.

Фурий в первой [книге] «Анналов»:

«…и по груди нежный сон разливает».

VI. 3.5.

Фурий в четвертой [книге] «Анналов»:

«Люди, ноги, мечи теснят взаимно друг друга».

VI. 4.10.

Так [же] Фурий [говорит] в первой [книге]:

«Раной тяжёлой вконец ослабленный, он поводья

Лошади кинул и соскользнул на землю; доспехи

Медные звук глухой издавали».

(Перевод В. Т. Звиревича)

2. ПОРФИРИОН

«Комментарии к Горацию»

Сатиры. II. 5.41.

Снегом Юпитер седым плюёт на зимние Альпы…

(Перевод М. Л. Гаспарова)

3. «ВЕРОНСКИЕ СХОЛИИ К «ЭНЕИДЕ» ВЕРГИЛИЯ»

IX. 379.

Здесь, где широкие рвы вели черту межевую…

(Перевод М. Л. Гаспарова)

СВИДЕТЕЛЬСТВА О ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВЕ

1. ГАЙ ВАЛЕРИЙ КАТУЛЛ

«Стихотворения»

23

Фурий, раб за тобой ларца не носит,

Нет клопов, пауков, тепла в жаровне,

Есть родитель зато с женой, чьи зубы

Даже камень, и то глодать готовы.

Ты с подобным отцом и с этой чуркой,

То есть мачехой, жить отлично можешь.

Что ж тут дивного? – все вы трое здравы,

И желудок варит, и не дрожите,

Что ваш дом погорит иль рухнет за ночь;

Не грозит вам злодей, вам яд не страшен,

Ни иная беда, каких немало.

Тело ссохлось у вас, как роговое,

Иль, вернее, любого рога твёрже

От жары и от стуж, – к тому же голод!

Не на зависть ли всем такая доля?

Не потеете, не течёт из носа,

И слюна не бежит, и нет мокроты.

Но о том я скажу, что поопрятней,

Что любой солоницы зад твой чище:

За год десять лишь раз на низ ты ходишь,

Да и какаешь ты бобом да галькой.

Если ж их растирать начнёшь в ладонях,

Так и пальцев себе не замараешь.

Эту выгоду, Фурий, это счастье

Не считай пустяком, не презирай их!

Так каких ещё в долг тебе сто тысяч?

Брось просить: и без этого ты счастлив!

26

Фурий, домик твой сельский от всех ветров

Южных, северных, западных, восточных

Загорожен, точней сказать, заложен, —

По оценке, в пятнадцать тысяч двести.

О, ужаснейший ветер и зловредный!

(Перевод С. В. Шервинского)

2. КВИНТ ГОРАЦИЙ ФЛАКК

«Сатиры»

I. 10. 36–37.

Пусть же надутый Альпин сколько хочет терзает Мемнона

Или же грязью уродует Рейн…

II. 5.39–41.

Сам же вовсю хлопочи, хотя бы от зноя Каникул

Трескались статуи, или хотя бы на зимние Альпы

Фурий, распучивши брюхо, плевал бы седыми снегами!

(Перевод М. А. Дмитриева)

3. ПЛИНИЙ СТАРШИЙ

«Естественная история»

Предисловие. 24.

…«Ночное бдение», потому, я полагаю, что его автором был Бибакул [ «Выпивоха»], который так же и прозывался.

(Перевод Е. В. Илюшечкиной)

4. МАРК ФАБИЙ КВИНТИЛИАН

«Риторические наставления»

X. 1.96.

Ямб римских стихотворцев не был особенным родом сочинения: некоторые мешали его с прочими родами. Едкость такой сатиры находим в Катулле, Бибакуле, Горации…

(Перевод А. С. Никольского)

5. ПУБЛИЙ КОРНЕЛИЙ ТАЦИТ

«Анналы»

IV. 34.

Общеизвестны полные оскорбительных выпадов против Цезарей стихотворения Бибакула…

(Перевод А. С. Бобовича)

6. ГАЙ СВЕТОНИЙ ТРАНКВИЛЛ

«О грамматиках»

4. Назывались они также «литераторами», как указывает в одном письме Мессала Корвин, говоря, что ему нет дела до Фурия Бибакула, ни даже до Тициды или литератора Катона…

(Перевод М. Л. Гаспарова)

7. АМВРОСИЙ ФЕОДОСИЙ МАКРОБИЙ

«Сатурналии»

II. 1.13. (об одной шутке Цицерона).

Она известна мне из книги Фурия Бибакула и упоминается среди его прочего острословия.

III. 9.6.

…другое заклинание, которое, по его словам, он нашёл в старинной книге какого-то Фурия.

VI. 4.1.

…Фурий, как я помню, порассуждал о ряде и старых, и новых сочинителей.

(Перевод В. Т. Звиревича)

8. ИЕРОНИМ СТРИДОНСКИЙ

«Хроника»

Ol. 169.2. (103 год до н. э.).

Поэт Марк Фурий, по прозвищу Бибакул, рождается в Кремоне.

(Перевод М. Е. Бондаренко)

IV. КВИНТ КОРНИФИЦИЙ

ФРАГМЕНТЫ СТИХОТВОРНЫХ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

1. АМВРОСИЙ ФЕОДОСИЙ МАКРОБИЙ

«Сатурналии»

VI. 4.12.

Также у Корнифиция [читаем]:

«Негромкой речью мне лепечущей…»

VI. 5.13.

Корнифиций в «Главке»:

«Погубить кентавров двутелых».

(Перевод В. Т. Звиревича)

2. МАВР СЕРВИЙ ГОНОРАТ

«Комментарии к “Георгикам” Вергилия»

I. 55.

…как сени листвия,

Деревьями рождаемые плодными…

(Перевод М. Л. Гаспарова)

СВИДЕТЕЛЬСТВА О ТВОРЧЕСТВЕ

1. ГАЙ ВАЛЕРИЙ КАТУЛЛ

«Стихотворения»

38

Плохо стало Катуллу, Корнифиций,

Плохо, небом клянусь, и тяжко стало.

Что ни день, что ни час, всё хуже, хуже.

Но утешил ли ты его хоть словом?

А ведь это легко и так немного!

Я сержусь на тебя – ну где же дружба?

Но я всё-таки жду двух-трёх словечек,

Пусть печальнее плачей Симонида.

(Перевод С. В. Шервинского)

2. ПУБЛИЙ ОВИДИЙ НАЗОН

«Скорбные элегии»

II. 436.

А Корнифицию здесь вольностью равен Катон.

(Перевод З. Н. Морозкиной)

3. МАРК ФАБИЙ КВИНТИЛИАН

«Риторические наставления»

III. 1.21.

Предметом сим (то есть созданием пособия по ораторскому искусству. – М. Б.) довольно занимался Корнифиций…

(Перевод А. С. Никольского)

4. СЕКСТ ПОМПЕЙ ФЕСТ

«О значении слов»

[ПАВЕЛ ДИАКОН. Эпитома сочинения Секста Помпея Феста «О значении слов»].

[109]. Minerva названа так оттого, что хорошо предсказывает (monere). Действительно, язычники олицетворяли её с мудростью; Корнифиций же полагает, что названа она так оттого, что изображали и ваяли её [в облике воительницы], угрожающей оружием (minitans armis).

(Перевод А. А. Павлова)

5. АРНОБИЙ СТАРШИЙ

«Против язычников»

III. 38.

Каким же образом вы можете восстановить религию в полной силе, когда вы заблуждаетесь относительно самых богов, или склонить нас к чтимым культам, когда вы не можете сообщить нам определённого понятия о самих божествах? Ибо, не говоря о писателях, [названных нами] в середине, или первый из названных исключает и уничтожает шесть божеств (Муз), если наверняка известно, что их девять, или последний из них прибавляет шесть несуществующих, если в действительности существуют только три, так что нельзя узнать и понять, какие должны быть прибавлены и какие исключены, и в выполнении самой религии является опасность или чтить то, чего нет, или пропустить то, что, может быть, существует. <…> Корнифиций признаёт их за охранителей нового (novitatum), потому что, благодаря их попечению, всё возобновляется и продолжает существовать…

(Перевод Н. М. Дроздова)

6. АМВРОСИЙ ФЕОДОСИЙ МАКРОБИЙ

«Сатурналии»

I. 9.11.

Откуда и Корнифиций в третьей книге «Этимологий» говорит: «Цицерон именует [его] не Янусом (Ianum), а Енусом (Eanum) от [слова] eundo (хождение)».

I. 17.9.

Корнифиций полагает, что Аполлоном оно названо от [слова] «возвращаться»…

I. 17.33.

Фебом он называется, как утверждает Корнифиций… потому что [Солнце] движется по принуждению.

I. 17.62.

И потому напоминают, что в том и другом созвездии, когда проделан годичный путь, Аполлон одолел дракона, то есть [проделал] свой извилистый путь. Это мнение сообщил в [своих] «Этимологиях» Корнифиций.

I. 23.2.

Корнифиций утверждает, что под именем Юпитера [тут] мыслится Солнце, которому волны Океана служат как бы кушаньем.

(Перевод В. Т. Звиревича)

7. ИЕРОНИМ СТРИДОНСКИЙ

«Хроника»

Ol. 184.4. (41 год до н. э.).

Погиб поэт Корнифиций, брошенный воинами, которых из-за их частого бегства он называл «зайцами в шлемах». Его сестра – Корнифиция, чьи замечательные эпиграммы сохранились [до нашего времени].

(Перевод М. Е. Бондаренко)

V. ПУБЛИЙ ВАЛЕРИЙ КАТОН

СВИДЕТЕЛЬСТВА О ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВЕ

1. ГАЙ ВАЛЕРИЙ КАТУЛЛ

«Стихотворения»

56

Презабавная вещь, занятный случай!

Он вполне твоего достоин слуха,

Так посмейся, Катон, вослед Катуллу:

В самом деле, такой забавный случай!

Я мальчишку накрыл: молотит, вижу!

Девку. Я – да простит Диона! – тут же

Твёрдой палкой своей закончил дело.

(Перевод С. В. Шервинского)

2. КВИНТ ГОРАЦИЙ ФЛАКК

«Сатиры»

I. 10.[1–8].

Сколько, Луцилий, в тебе недостатков, – готов доказать я,

Даже Катона в свидетели взяв, – ведь Катон, твой поклонник,

Сам принуждён у тебя исправлять неудачные строки.

Тонко работает он – понятно, что вкус его лучше,

Чем у иного, в которого смолоду палкой и плёткой

Вбили готовность прийти во всеоружье науки,

Чтобы престиж поддержать писателей древних, на коих

Мы, молодые, глядим свысока. Итак, повторяю:…

(Перевод М. А. Дмитриева)

3. ПУБЛИЙ ОВИДИЙ НАЗОН

«Скорбные элегии»

II. 436.

…А Корнифицию здесь вольностью равен Катон.

(Перевод З. Н. Морозкиной)

4. ГАЙ СВЕТОНИЙ ТРАНКВИЛЛ

«О грамматиках»

2. <…> так обработали Лелий Архелай и Веттий Филоком сатиры своего друга Луцилия, которые, по их собственному признанию, у Архелая слушал Помпей Леней, а у Веттия Филокома – Валерий Катон.

4. Обычай закрепил за грамматиками греческое название; первоначально же они назывались «литератами». Об этом говорит и Корнелий Непот в книжке, где он устанавливает различие между «литератом» и «учёным»: он утверждает, что обычно «литератами» зовут тех, кто умеет изящно, тонко и толково говорить и писать, но, собственно, так следует именовать тех толкователей поэтов, которых греки называют грамматиками. Назывались они также «литераторами», как указывает в одном письме Мессала Корвин, говоря, что ему нет дела до Фурия Бибакула, ни даже до Тициды или литератора Катона, – ибо здесь он, несомненно, имеет в виду Валерия Катона, известного поэта и знаменитого грамматика.

11. Публий Валерий Катон, по некоторым сообщениям, был вольноотпущенником некоего Бурсена из Галлии; но сам он в книжке под названием «Негодование» утверждает, что родился свободным, в детстве остался сиротой и поэтому во времена произвола при Сулле лишился отцовского наследства. Он учил многих и знатных лиц и считался искуснейшим наставником, особенно для тех, кто имел склонность к поэзии, что можно увидать хотя бы из таких стишков:

Лишь грамматик Катон, сирена римлян,

И читает и создает поэтов.

Кроме грамматических сочинений он писал также поэмы, из которых особенно славятся «Лидия» и «Диана». «Лидию» упоминает Тицида:

Кто понимает, для тех «Лидия» – ценная вещь!

«Диану» – Цинна:

Пусть же в долгих веках живет «Диктинна» Катона!

Прожил он до глубокой старости, но в великой бедности, почти в нищете, и ютился в убогой хижине, после того как уступил свою тускуланскую виллу кредиторам, о чём пишет Бибакул:

Кто увидит у нашего Катона

Домик, крытый раскрашенной дранкой,

С парой грядок под стражею Приапа, —

Подивится, какой такой наукой

Он дошёл до великого уменья

Полуфунтом муки, да кочерыжкой,

Да двумя виноградными гроздями

Пропитаться до старости глубокой.

И потом:

Друг мой Галл, а Катоново именье

Всё с торгов распродал заимодавец!

Удивительно, как такой наставник,

Знаменитый грамматик, стихотворец,

Находивший решенья всех вопросов,

Не нашёл поручителя себе же, —

То-то ум Зенодота, дух Кратета!

(Перевод М. Л. Гаспарова)

VI. ТИЦИДА (Аттий Цецилий Тицида?)

ФРАГМЕНТЫ СТИХОТВОРНЫХ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

1. ГАЙ СВЕТОНИЙ ТРАНКВИЛЛ

«О грамматиках»

11

Кто понимает, для тех «Лидия» – ценная вещь!

(Перевод М. Л. Гаспарова)

2. ПРИСЦИАН ЦЕЗАРЕЙСКИЙ

«Грамматические наставления»

(Grammat. Lat. 2. P. 189).

О, постель, ты единая,

Столько страстью блаженная…

(Перевод М. Л. Гаспарова)

СВИДЕТЕЛЬСТВА О ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВЕ

1. ПУБЛИЙ ОВИДИЙ НАЗОН

«Скорбные элегии»

II. 433–438.

Тициду как не назвать и Меммия – в их сочиненьях

Всем именам и вещам стыд вообще не присущ!

……………………

……………………

Вспомним и книги стихов, где то воспевают Периллу,

То Метеллою вдруг верно её назовут.

(Перевод З. Н. Морозкиной)

2. ГАЙ СВЕТОНИЙ ТРАНКВИЛЛ

«О грамматиках»

4. Назывались они также «литераторами», как указывает в одном письме Мессала Корвин, говоря, что ему нет дела до Фурия Бибакула, ни даже до Тициды или литератора Катона…

11. Публий Валерий Катон <…> писал также поэмы, из которых особенно славятся «Лидия» и «Диана». «Лидию» упоминает Тицида:

Кто понимает, для тех «Лидия» – ценная вещь!

(Перевод М. Л. Гаспарова)

3. АПУЛЕЙ

«Апология»

10. Да, но ведь в таком случае можно было бы обвинить и Гая Катулла, за то что он Клодию назвал Лесбией, и точно так же – Тицида, за то что он написал имя Периллы вместо Метеллы, и Проперция, который называет Цинтию, прикрывая этим именем Гостию, и Тибулла, за то что в мыслях у него была Плания, а в стихах – Делия.

(Перевод С. П. Маркиша)

VII. ГАЙ МЕММИЙ

ФРАГМЕНТЫ СТИХОТВОРНЫХ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

НОНИЙ МАРЦЕЛЛ

«Сжатая наука»

(P. 286.30).

В блеске Фортуна своём да не сходит с крутого уклона…

(Перевод М. Л. Гаспарова)

СВИДЕТЕЛЬСТВА О ТВОРЧЕСТВЕ

1. МАРК ТУЛЛИЙ ЦИЦЕРОН

«Брут»

70.247.

Гай Меммий, сын Луция, в совершенстве знавший словесность, но только греческую, так как к латинской он относился с презрением, был оратором очень ловким, с приятной манерой речи; но он избегал труда не только говорить, но и думать, и насколько он пожалел усердия, настолько сам обокрал свои способности.

(Перевод И. П. Стрельниковой)

2. ПУБЛИЙ ОВИДИЙ НАЗОН

«Скорбные элегии»

II. 433–434.

Тициду как не назвать и Меммия – в их сочиненьях

Всем именам и вещам стыд вообще не присущ!

(Перевод З. Н. Морозкиной)

3. ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ

«Письма»

V. 3.5. (об эротической поэзии).

Побояться (я не назову никого из живых, чтобы не оказаться заподозренным в лести), что мне неприлично то, что было прилично Цицерону, Кальву, Азинию Поллиону, Мессале, Гортензию, Бруту, Сулле, Катулу, Сцеволе, Сервию Сульпицию, Варрону, Торквату, нет Торкватам, Меммию, Лентулу Гетулику, Сенеке и нашему современнику Вергинию Руфу?

(Перевод М. Е. Сергеенко)

4. ГАЙ СВЕТОНИЙ ТРАНКВИЛЛ

«Жизнь двенадцати Цезарей»

Божественный Юлий. 73.

Гаю Меммию на его свирепые речи он отвечал с такой же язвительностью, но когда вскоре тот выступил соискателем консульства, он охотно его поддержал.

«О грамматиках»

14

Курций Никий долго состоял при Гнее Помпее и Гае Меммии; но, когда он передал жене Помпея любовную записку Меммия и она его выдала, Помпей на него рассердился и выгнал из дома.

«О поэтах»

Теренций. 3.

Гай Меммий в речи, произнесённой в свою защиту, говорит: «Публий Африканский, пользуясь личиной Теренция, ставил на сцене под его именем пьесы, которые писал дома для развлечения».

(Перевод М. Л. Гаспарова)

5. АВЛ ГЕЛЛИЙ

«Аттические ночи»

XIX. 9.7.

Ибо Левий сочинял запутанные вирши, Гортензий – некрасивые, Цинна – неизящные, Меммий – грубые, и все они вместе – неискусные и нескладные.

(Перевод О. Ю. Бойцовой)

VIII. ФРАГМЕНТЫ ПРОИЗВЕДЕНИЙ НЕИЗВЕСТНЫХ НЕОТЕРИКОВ

1. МАРК ФАБИЙ КВИНТИЛИАН

«Риторические наставления»

VIII. 3.29.

…И похититель немалых словес седого Катона —

Тот Саллюстий Крисп, что про Югурту писал…

2. ГАЙ СВЕТОНИЙ ТРАНКВИЛЛ

«Жизнь двенадцати Цезарей»

Божественный Юлий. 20.2.

В консульство Цезаря то, а не в консульство Бибула было:

В консульство Бибула, друг, не было впрямь ничего.

3. ГИГИН

«Мифы»

177. Каллисто.

Та, что была рождена Ликаоновым семенем, нимфа,

И вознеслась в небеса с холодных вершин Нонакрийских,

Ты, кого к океанской волне не пускает Тефида,

Ибо осмелилась ты с её питомицей спорить…

4. ПОРФИРИОН

«Комментарии к Горацию»

Сатиры. II. 2. 50.

Известный Руф, прекраснейший из двух Планков,

Который так отменно лебедей жарит,

На выборах не смог добрать семи пунктов:

Так за лебяжьи отплатил народ души!

5. ЛАКТАНЦИЙ ПЛАЦИД

«Содержание Овидиевых “Метаморфоз”»

II. 6.

…Каллисто сияет в светилах

И обновляет свои пламена, не касаясь пучины…

6. МАРИЙ ВИКТОРИН

«Искусство грамматики»

(Grammat. Lat. 6. P. 79).

Ну что, легка ль любовь тебе, Эпидия?..

7. ЦЕЗИЙ БАСС

«О метрах»

(Grammat. Lat. 6. P. 262).

Канопические струны италийским правит смычком…

(Grammat. Lat. 6. P. 263).

Жив, резвишься и рад, любим и любишь…

8. МАРИЙ ПЛОТИЙ САЦЕРДОТ

«Искусство грамматики»

(Grammat. Lat. 6. P. 462).

…кто не знает стыда, а краснеет, —

Знать, у того под полой красная рыба зудит.

9. ХАРИЗИЙ

«Искусство грамматики»

(Grammat. Lat. 1. P. 271).

Шли, куда под силу, не шли, куда не под силу…

(Grammat. Lat. 1. P. 275).

Ежели в этом саду ты поставишь ведро из колодца

Наземь, то негде стоять будет тебе самому.

(Grammat. Lat. 1. P. 287).

Ты, Луна, ночных грехов единственный зритель,

Будь твоё имя Кретея иль будь твоё имя Диктинна…

10. «СХОЛИИ К САТИРАМ ПЕРСИЯ»

I. 86.

Крепкую шею его покрывали небрежные кудри —

Крепкая шея была светла сквозь небрежные кудри…

Сколько раз простирал я руки к движимой тени!

Сколько раз отводил я руки от движимой тени!..

11. «ВЕРОНСКИЕ СХОЛИИ К “ЭНЕИДЕ” ВЕРГИЛИЯ»

II. 173.

Ибо солёный пот в трудах проступает на теле…

(Перевод М. Л. Гаспарова)

IX. ВЫСКАЗЫВАНИЯ МАРКА ТУЛЛИЯ ЦИЦЕРОНА О НЕОТЕРИКАХ

«Письма. К Аттику»

VII. 2.1. (26 ноября 50 года до н. э.).

В Брундисий мы приехали за шесть дней до декабрьских календ, пользуясь тем же счастливым плаванием, что и ты; так прекрасно для меня: «От Эпира подул легчайший Онхесмитес». Этот спондеический, если захочешь, продай как свой кому-нибудь из новейших [поэтов].

(Перевод В. О. Горенштейна)

«Тускуланские беседы»

III. 19.45.

Как отменно пишет этот поэт, хоть на него и смотрят свысока нынешние подголоски Евфориона!

«Оратор»

20.68.

Но хотя слог иных поэтов и величав и пышен, я всё же утверждаю, что в нём больше, чем у нас, вольности в сочинении и сопряжении слов, и поэтому, по воле некоторых теоретиков, в поэзии даже господствует скорее звук, чем смысл.

(Перевод М. Л. Гаспарова)

Основные даты жизни и творчества Гая Валерия Катулла

84 год до н. э. – в Вероне появляется на свет Гай Валерий Катулл.

61–60 до н. э. – Катулл переезжает в Рим, где знакомится с молодыми поэтами-неотериками, а также завязывает любовные отношения с патрицианкой Клодией, которую начинает воспевать в своих стихах под именем Лесбии.

59/58 до н. э. – в Троаде (Малая Азия) внезапно умирает родной брат Катулла. В связи с этим поэт покидает Рим и отправляется в родную Верону, чтобы уладить семейные дела.

58/57 до н. э. – Катулл возвращается в Рим. Некоторое время спустя он разрывает любовные отношения с Лесбией-Клодией.

57 до н. э., весна – Катулл отправляется в Вифинию в свите наместника провинции Гая Меммия.

56 до н. э., весна – Катулл покидает Вифинию. По дороге домой он осматривает старинные греческие города на побережье Малой Азии, а также навещает могилу своего брата в Троаде. Затем поэт прибывает в Италию, в Верону; посещает свою виллу на полуострове Сирмион.

56 до н. э., начало лета – Катулл покидает Верону и возвращается в Рим.

55–54 до н. э. – Катулл сочиняет грубые эпиграммы против Гая Юлия Цезаря и его соратников.

54 до н. э. – Гай Валерий Катулл умер в Риме.

Словарь терминов, личных имён и географических названий

Аквилон – северный ветер.

Амастрида – древний приморский город в Пафлагонии. Ныне Амасра.

Амис – древнегреческий город на южном побережье Чёрного моря. Ныне Самсун.

Амур – древнеримский бог любви, отождествлявшийся с древнегреческим Эротом.

Анио – река в Италии (ныне Тевероне), левый приток Тибра.

Аполлон – древнегреческий бог солнечного света, гармонии и духовной деятельности, музыки и пения, отвратитель бед и врачеватель.

Апулия – историческая область на юго-востоке Италии.

Асс – древнеримская весовая, а также денежная единица.

Африк – юго-западный ветер.

Афродита – древнегреческая богиня любви и красоты.

Байи – знаменитый древнеримский курорт на берегу Неаполитанского залива.

Белидов город – город Аргос, один из древнейших на Пелопоннесском полуострове.

Бельги (белги) – одно из кельтских племен, проживавших на территории современной Бельгии.

Боспорское царство – древнее государство, располагавшееся на восточном и западном побережьях Боспора Киммерийского (ныне Керченский пролив).

Брундизий – портовый город в античной Калабрии, на побережье Адриатического моря; сейчас это порт Бриндизи в провинции Апулии.

Букс – латинское наименование самшита.

Булла – предохраняющий от злых духов амулет, который обычно носили римские мальчики.

Вакх – одно из имен бога Диониса.

Вакханки – почитательницы бога Диониса.

Велабр – болотистая низина между Палатином и Капитолием; городской квартал в Риме, где располагался популярный рынок.

Великая Матерь – наименование малоазийской богини Кибелы.

Венера – древнеримская богиня любви и плодородия, отождествлявшаяся с греческой Афродитой.

Венеты – племена, некогда обитавшие в Верхней Италии и Северо-Западной Галлии.

Веста – древнеиталийская богиня домашнего очага и очага гражданской общины. Жрицы Весты – весталки – были обязаны поддерживать вечный огонь на алтаре в храме богини, который в Риме находился в роще на склоне Палатинского холма близ Форума.

Ветераны – легионеры, отслужившие в войсках положенный срок и демобилизовавшиеся. Обычно ветераны получали земельные наделы на территории так называемых колоний – поселений, которые специально для этого основывались на территории римских провинций или в Италии.

Вифиния – историческая область на северо-западе Малой Азии; одноимённое эллинистическое государство, а потом и римская провинция.

Вольноотпущенники – рабы, отпущенные (или выкупившиеся) на волю. Их гражданские права были ограниченны. Часто они продолжали служить своим прежним хозяевам.

Восток – территория Передней Азии, включавшая конгломерат государств, часть из которых была превращена в римские провинции.

Всадники – римское сословие, второе после сенаторов. Изначально всадники составляли основу римской кавалерии; позднее именно из них формировался офицерский костяк армии. Всадники были весьма зажиточны, поскольку занимались в основном финансовыми делами: государственными подрядами и откупами, сбором податей, арендой казённых земель, банковским делом и торговлей. Нередко всадники становились юристами, судьями; занимали достаточно высокие административные должности. Политическое влияние всадников было весьма значительным, особенно в провинциях. В качестве отличительного знака они носили на пальце золотое кольцо и имели на тунике узкую пурпурную полосу.

Галатия – историческая область в центральной части Малой Азии; одноимённое эллинистическое государство, а потом и римская провинция.

Галлия – римское наименование большой исторической области в Европе; территория современной Северной Италии, Франции, Бельгии, Люксембурга, части Нидерландов и части Швейцарии.

Галлы-ценоманы – большое галльское племя, обитавшее в древности на территории Северной Италии.

Геликаон – один из героев Троянской войны.

Гельветы – кельтское племя, населявшее часть территории современной Швейцарии.

Гераклея Понтийская – древнегреческий город на южном побережье Черного моря. Ныне Эрегли.

Гермес – вестник богов, древнегреческий бог-покровитель скотоводства и странствий, торговли и рынков, воровства и красноречия, проводник душ умерших в подземное царство.

Геспер – вечерняя звезда (Венера).

Гипокауст – форма отопления, при которой горячий воздух из печи пропускался через систему каналов и труб под полом или внутри стен помещения.

Гордиена – историческая область на Ближнем Востоке, в Верхней Месопотамии; одноимённое древнее царство.

Греческое сено – пажитник сенной, растение из семейства бобовых.

Диана – древнеримская богиня животного и растительного мира, охоты, плодородия, отождествлялась с греческой богиней Артемидой.

Диктатор – римский магистрат с чрезвычайными полномочиями, назначавшийся на срок не более шести месяцев. Назначался консулами по предложению сената в чрезвычайных обстоятельствах, например в условиях войны, грозившей нарушением территориальной целостности государства. Диктатору были обязаны беспрекословно подчиняться все магистраты. Кроме того, диктатор выбирал себе помощника (заместителя) – «начальника конницы».

Дионис – древнегреческий бог виноградарства и виноделия.

Долий – большой глиняный сосуд для хранения жидких и сыпучих продуктов.

Драхма – весовая и денежная единица, одна драхма – 3,411 грамма.

Зенодот – известный александрийский грамматик (конец IV – III век до н. э.).

Зефир – западный ветер.

Иберы – древнее население Пиренейского полуострова.

Игры – культовые празднества, устраивавшиеся в определённые сроки. В период игр граждане не работали, совершали жертвоприношения богам, устраивали торжественные процессии, сценические представления, конные бега и гладиаторские бои.

Ида Фригийская – горная цепь на северо-западном побережье Малой Азии (ныне Каз-Даг).

Иды – середина месяца в римском календаре. В марте, мае, июле и октябре иды приходились на 15-е число, а в остальных месяцах – на 13-е.

Илион – второе название города Трои (Малая Азия).

Иллирик – наименование римской провинции, занимавшей территорию бывшего Иллирийского царства (северо-западная часть Балканского полуострова).

Иллирия – историческая область в северо-западной части Балканского полуострова.

Император – высший римский военный титул. Титул «император» присваивали полководцу его солдаты после одержанной им крупной победы. Никакой реальной власти он не давал и лишь предоставлял возможность полководцу претендовать на триумф. Впоследствии этот титул приобрёл чисто монархический характер. Империя – это, соответственно, территория, на которую распространяется империй высшего магистрата (императора).

Империй – вся полнота исполнительной власти; высшая военно-административная власть. Империем от имени народа Рима наделялись только высшие магистраты (консулы, преторы, диктаторы).

Иония – историческая область, лежащая на западном побережье Малой Азии.

Ирида – древнегреческая богиня радуги, крылатая вестница богов, прислужница богини Геры (Юноны).

Кабира – древний город в Малой Азии. Ныне Никсар.

Календы – первый день каждого месяца в римском календаре.

Каллисто – в древнегреческой мифологии возлюбленная Зевса и спутница богини Артемиды, которую последняя превратила в медведицу.

Кампания – историческая область на западном побережье Италии.

Каникулы – период летней жары в Древнем Риме, который совпадал с началом утренней видимости звезды Сириус, по-латински называвшейся Canicula, то есть «собачка».

Каппадокия – историческая область в Малой Азии.

Капуя – древний город в Кампании (Италия).

Карфаген – могущественный город, располагавшийся на территории современного государства Тунис. Был основан финикийцами в IX–VIII веках до н. э. и достаточно быстро превратился в крупнейший торговый и политический центр всего Западного Средиземноморья. Вёл долгую борьбу с сицилийскими греками, а позднее и с римлянами за господство в этом регионе.

Катания – древнегреческий портовый город на острове Сицилия.

Квадрантал – римская мера объёма, равна одной амфоре – 26,26 литра.

Квестор – римский магистрат, заведовавший финансами и казной города Рима. Существовали также провинциальные квесторы, отвечавшие за казну той или иной римской провинции. В соответствии с внутренней иерархией высших должностных лиц (магистратов) квесторы принадлежали к младшим из них.

Кекроп – легендарный царь Аттики. «Кекропический град» – это Афины.

Кельты – группа племен индоевропейского происхождения, занимавшая в древности обширную территорию в Западной Европе.

Кентавры – в древнегреческой мифологии полукони-полулюди.

Кибела – богиня фригийского происхождения, Великая мать, богиня плодородия и материнской силы.

Кизик – древнегреческий город во Фригии, на южном побережье Мраморного моря (Пропонтиды).

Киликия – историческая область на юго-восточном побережье Малой Азии.

Кирена – крупная античная колония, располагавшаяся на территории современной Ливии; в дальнейшем вошла в состав римской провинции Киренаика.

Клиенты (от лат. cliens – зависимый, послушный, подчинённый) – в Древнем Риме так называли людей, находившихся в социальной зависимости от патронов – богатых аристократов, бравших под свою опеку лиц более низкого достатка и положения.

Колония – поселение, основанное на завоёванной территории и населённое римскими гражданами, в основном земледельцами, ветеранами и неимущими.

Колхида – историческое наименование современной Западной Грузии.

Консул – римский магистрат. Всего было два консула, которых избирало народное собрание сроком на один год. Консулы обладали высшей военной и гражданской властью (империем), имели право созывать сенат и народное собрание, председательствовали в них; в период войны командовали армиями. Должность консула не мог занимать человек моложе сорока лет. По окончании срока должности консул получал звание проконсула и право управлять одной из римских провинций. Консулам были приданы особые знаки власти: тога с широкой пурпурной каймой, курульное кресло из слоновой кости. Кроме того, каждого консула сопровождали 12 служителей (ликторов) с фасциями (связанными пучками прутьев с воткнутыми в них топориками). В соответствии с римской системой летосчисления годы обозначались по именам консулов текущего года.

Консул-суффект – консул, которого избирали в текущем году вместо умершего или отстранённого от власти консула.

Коракесий – древний город, располагавшийся на границе Киликии и Памфилии.

Кормовая смесь (ocinum) – смесь кормовых растений (бобы, вика и др.), скошенных зелёными и не успевших завязать семена.

Кратер – сосуд для смешивания вина с водой.

Кратес (Кратет) – известный древнегреческий философ (IV–III века до н. э.).

Криптопортик – крытая галерея.

Купидон – древнеримский бог любви, отождествлявшийся с греческим Эротом.

Курия – 1) место заседаний римского сената; 2) древнейшее подразделение римского народа по родовому, а позднее и по территориальному принципу.

Лаврент – древнейший город Лация (Италия).

Лампсак – древнегреческий город на побережье Геллеспонта (Дарданеллы). Ныне Лапсеки.

Лары – духи умерших предков у римлян, боги-покровители семьи, дома (домашнего очага) и земли, на которой он стоит. Верховным жрецом культа ларов считался глава фамилии. Кроме того, ларов почитали в качестве покровителей соседской общины и добрососедских отношений и поэтому сооружали для них особые святилища на перекрёстках дорог, где соединялись владения нескольких общин или участки ряда усадеб.

Лаций – историческая область в Центральной Италии.

Легион – основное подразделение римской армии. Численность легиона в различные периоды римской истории колебалась, насчитывая несколько тысяч пехотинцев и несколько сотен всадников. Каждый легион имел своё название и номер, обладал определённым количеством боевой техники и вспомогательных войск.

Лидия – историческая область на западе Малой Азии; наименование древнего государства.

Ликаония – историческая область в Малой Азии, к западу от Каппадокии.

Ликтор – должностное лицо при высшем магистрате. Например, каждого консула сопровождали 12 ликторов, нёсших фасции – связанные пучки прутьев (розг) с воткнутыми в них топорами. Ликторы осуществляли телесные наказания (пороли розгами) и исполняли смертные приговоры (отрубали голову топором).

Лукрин – Лукринское озеро (ныне Лукрино), расположено в Кампании.

Магистраты – высшие должностные лица. В Римской республике избирались обычно на год и исполняли свои функции безвозмездно. Были курульные магистраты (консулы, преторы, цензоры, курульные эдилы) и некурульные (квесторы, трибуны, плебейские эдилы). Первые обладали бόльшими полномочиями и имели право на особое курульное кресло (лат. sella curulis), являвшееся символом их власти. Кроме того, магистраты делились ещё на старших (консулы, преторы, цензоры) и младших (эдилы, квесторы) в соответствии с объёмом принадлежавшей им власти.

Маны – духи загробного мира у римлян, обожествлённые души предков, хранители гробниц.

Мантуя – город в Италии (область Ломбардия).

Марс – древнеримский бог войны, плодородия, сельского хозяйства, частично отождествлявшийся с греческим Аресом.

Мегалезские игры – ритуальные празднества в честь богини Кибелы, проводившиеся в апреле.

Меркурий – древнеримский бог торговли и прибыли, вестник богов, отождествлявшийся с греческим Гермесом.

Мидийская трава – люцерна, растение из семейства бобовых.

Мидия – историческая область на западе Ирана; наименование древнего восточного царства.

Мидия Атропатена – историческая область на севере Мидии; одноимённое древнее государство.

Миля – древнеримская мера длины, одна миля – около 1480 метров.

Минос – легендарный царь древнего Крита.

Музы – древнегреческие богини, покровительницы различных искусств и наук.

Нарбонская Галлия – римская провинция, располагавшаяся на территории современных южных французских областей Лангедок и Прованс.

Народное собрание (комиции) – верховный орган власти в Риме. Народное собрание объединяло всех римских граждан, но верховной властью обладало лишь формально. В Римской республике существовали комиции куриатные – собрания по куриям, центуриатные – по центуриям (сотням) и трибутные – по территориальным округам (трибам). Комиции различались по своим компетенциям и функциям, но в основном избирали государственных магистратов и принимали законы. Созывать те или иные комиции имели право лишь магистраты. В I веке до н. э. народные собрания уже начали терять своё значение.

Народный трибун – римский магистрат. Всего было десять народных трибунов, избиравшихся сроком на один год и являвшихся главными защитниками интересов плебса – римского населения, не принадлежавшего к римской родовой аристократии (свободные ремесленники, крестьяне, торговцы, беднота). Народные трибуны обладали правом законодательной инициативы, могли созывать народное собрание и председательствовать в нём. Кроме того, каждый из трибунов имел право отменить любое решение сената или магистратов, если оно было направлено против плебеев. Власть, а также личность народных трибунов считалась священной и неприкосновенной.

Немесида – богиня справедливого возмездия в древнегреческой мифологии.

Нептун – древнеримский бог морей, отождествлявшийся с греческим Посейдоном.

Никея – крупнейший город Вифинии, некоторое время являвшийся её столицей.

Нимфей – небольшое святилище нимф, сооружённое над источником. Обычно включало в себя грот, алтарь и небольшой бассейн или водоём. Иногда при нимфеях сооружался павильон с нишей, где помещался медленно текущий фонтан.

Нимфы – низшие греческие божества, духи природы, девушки, олицетворявшие различные силы природы, природные объекты и явления. Различали нимф лесов, рощ, деревьев, лугов, гор, пещер, водных источников, морей, рек, озёр и пр.

Новый Карфаген – древний город на восточном побережье Испании, основанный карфагенянами. Ныне Картахена.

Нонакрида – древний город в Северной Аркадии (Греция).

Ноны – девятый день месяца до ид в римском календаре.

Олимп – горный массив в Греции, на вершине которого обитали боги.

Онхесмитес – ветер, дующий от Онхесма, приморского города в Эпире.

Оски – италийское племя, обитавшее в Южной Италии.

Остия – портовый город Рима, располагавшийся в устье Тибра.

Палестра – специальное сооружение (помещение) с открытыми площадками для занятий спортом.

Парки – три богини судьбы, равнозначны греческим Мойрам, прядущим нить человеческой жизни: Клото прядёт нить, Лахесис тянет нить, наматывая её на веретено и распределяя судьбу, и, наконец, Атропос перерезает нить, обрывая жизнь человека.

Парфия – историческая область, расположенная к юго-востоку от Каспийского моря; наименование древнего восточного царства.

Патрон – обычно богатый аристократ, бравший под свою опеку лицо более низкого достатка и положения – клиента.

Пафлагония – историческая область на севере Малой Азии, на южном побережье Чёрного моря.

Пелопоннес – полуостров, связанный с материковой Грецией Истмийским перешейком.

Пенаты – домашние боги у римлян, хранители домашнего очага и хозяйства, домашних припасов и кладовой.

Пергам – древний город на северо-западе Малой Азии; название эллинистического государства.

Пистория – древний город в Этрурии. Ныне Пистоя.

Плебс (плебеи) – римские граждане, не принадлежавшие к родовой аристократии (патрициям). В основном это были ремесленники, земледельцы, торговцы, учителя, врачи, бедняки.

Понт – 1) древнее название Чёрного моря (Понт Эвксинский); 2) историческая область на северо-востоке Малой Азии, примыкавшая к Понту Эвксинскому; древнее царство.

Портик – галерея с колоннадой, открытая с одной стороны.

Посейдон – древнегреческий бог морей и вод.

Пренесте – древний город в Лации (ныне Палестрина).

Претор – римский магистрат. Избирались преторы на один год; число их в разные периоды истории Рима колебалось. Обладали широкими судебными полномочиями; в отсутствие консулов в городе замещали их должности. Могли командовать войском или осуществлять управление провинцией.

Приап – древнегреческий бог плодородия, садов, полей и огородов.

Принцепс – самый старый и уважаемый сенатор, формально стоявший во главе сената. Он имел право высказываться первым по любому вопросу и первым подавать голос при голосовании, ибо его имя стояло первым в списке сенаторов.

Провинция – завоёванная и подчинённая Риму область, находящаяся вне Италии и управляющаяся римскими наместниками.

Проконсул – государственная должность, которую имели право занимать бывшие консулы. Проконсулы обычно назначались наместниками римских провинций и обладали всей полнотой власти консулов на их территории.

Пропнигий – парильное помещение в бане.

Пропонтида – древнее название Мраморного моря.

Пропретор – государственная должность, которую имели право занимать бывшие преторы. Пропретор осуществлял управление преторской провинцией и командовал войсками.

Пруса – древний город в Малой Азии, названный в честь вифинского царя Прусия I. Ныне Бурса.

Псиллы – древний североафриканский народ, умевший заклинать змей.

Пунийцы – латинское наименование жителей Карфагена и других североафриканских городов, основанных финикийцами.

Рем – брат-близнец первого царя римлян Ромула, основателя города Рима.

Республика (Римская республика) – (res publica – общее дело), правовое понятие. Рассматривается как совокупность интересов и прав всего римского народа. В период позднего Средневековья стало отождествляться с понятием «государство». В научной литературе под термином «Республика» подразумевается определённая историческая эпоха существования Древнеримского государства (510/509–30/27 годы до н. э.), когда его строй совмещал в себе черты аристократии и олигархии.

Ромул – основатель города Рима, первый римский царь (753 – ок. 716 до н. э.).

Ростральная трибуна (ростры) – ораторская трибуна на римском форуме, украшенная носами (рострами) трофейных вражеских кораблей.

Сакрипорт – древний город в Лации (Италия).

Сатрах – река на острове Кипр.

Сатурн – древнеримский бог земледелия, земли и посевов, плодородия и времени, отождествлявшийся с греческим Кроносом.

Сенат – совет старейшин, высший орган государственной власти в Риме. В состав сената пожизненно входили все бывшие магистраты, а также аристократы (нобили). Во главе сената формально стоял принцепс – самый старый и самый уважаемый сенатор. Сенат имел достаточно широкие полномочия: утверждал законы и результаты выборов, следил за деятельностью магистратов, решал важнейшие вопросы внешней и внутренней политики, контролировал государственные финансы и религиозную деятельность. Постановления сената имели силу закона наравне с постановлениями народного собрания.

Сестерций – древнеримская монета; чеканилась из серебра, а при императоре Августе – из бронзы.

Синоп – древнегреческий город на южном побережье Чёрного моря.

Систр – древнеегипетский ударный музыкальный инструмент типа трещотки.

Стадий (римский) – мера длины, один стадий – 185 метров.

Субура – название района и улицы в Древнем Риме.

Тавромений – древний город на восточном побережье Сицилии. Ныне Таормина.

Талант – мера массы, один римский талант – 26,2 килограмма.

Тибур – древний город в Лации. Ныне Тиволи.

Тир – древний финикийский портовый город, располагавшийся на территории современного Ливана. Ныне Сур.

Тога – древнеримская мужская верхняя одежда (типа накидки) из белой шерсти.

Трагея – сельскохозяйственное орудие в виде деревянной рамы с зубьями, применявшееся для молотьбы.

Трансальпинская Галлия – римская провинция, занимавшая в древности территории современной Франции, Бельгии, Люксембурга, части Нидерландов и части Швейцарии.

Триба – племенная, а также и территориальная единица римской общины.

Фавоний – тёплый западный ветер.

Фалерн – один из самых лучших и дорогих сортов вина, производился в Северной Кампании.

Феб – один из эпитетов древнегреческого бога Аполлона.

Фемискира – древнегреческий город на южном побережье Чёрного моря.

Фесценнины – италийские народные песни, носившие шуточный и непристойный характер.

Флора – древнеримская богиня растительности, цветов, весны и цветения.

Фортуна – древнеримская богиня счастья, удачи и счастливого случая.

Форум – главная площадь в Древнем Риме, лежащая в низине между Палатином и Капитолием.

Фракия – историческая область на юго-востоке Балканского полуострова.

Фригия – историческая область в западной части Малой Азии.

Халкедон – древнегреческий город, расположенный в Вифинии, на южном побережье Мраморного моря (Пропонтиды). Ныне район Стамбула Кадыкёй.

Харибда – мифическое морское чудовище у древних греков, обитавшее в морском проливе между Италией и Сицилией, напротив Сциллы.

Хитон – древнегреческая мужская и женская нижняя одежда из шерсти или льна.

Цензор – римский магистрат, избиравшийся раз в пять лет на срок 18 месяцев из числа бывших консулов (консуляров). Цензор проводил перепись населения с целью установления состава и имущественного положения граждан, ревизию списков сенаторов (вычеркивал недостойных и вписывал имена новых), а также осуществлял надзор за нравственностью граждан. Кроме того, он контролировал государственный бюджет и следил за использованием государственного имущества.

Цизальпинская Галлия – римская провинция, занимавшая территорию между Альпами, Апеннинами и рекой Рубикон на севере Италии.

Эдил – римский магистрат. Эдилы следили за состоянием улиц, храмов и общественных зданий, обеспечивали снабжение города хлебом, надзирали за рынками, банями, харчевнями, устраивали различные общественные празднества и игры. Число эдилов в разные периоды римской истории колебалось. В соответствии с внутренней иерархией высших должностных лиц (магистратов) эдилы принадлежали к младшим из них.

Эой – утренняя звезда (Венера). Кроме того, так величали коня древнегреческого бога солнца Гелиоса и даже самого бога.

Эргастул – специальное подвальное помещение, где содержали закованных рабов.

Эрот – древнегреческий бог любви.

Этрурия – историческая область на северо-западе Италии. Ныне Тоскана, с некоторыми прилегающими территориями.

Этруски – древний народ, некогда населявший Этрурию.

Югер – древнеримская мера площади, один югер составляет 2523,3 квадратного метра.

Юнона – древнеримская богиня брака, семьи, материнства и родов, супруга верховного бога Юпитера, отождествлявшаяся с греческой Герой.

Юпитер – верховный бог древних римлян, бог неба, света и грозы, отец богов, отождествлявшийся с греческим Зевсом.

Ямб – 1) стихотворная стопа, состоящая из короткого и долгого слогов; 2) насмешливое стихотворение.

Литература

Источники

Авл Геллий. Аттические ночи. Книги I–X / Пер. с лат. колл. авт. СПб., 2007.

Авл Геллий. Аттические ночи. Книги XI–XX / Пер. с лат. колл. авт. СПб., 2008.

Авсоний. Стихотворения / Изд. подгот. М. Л. Гаспаров. М., 1993.

Аммиан Марцеллин. Римская история / Пер. с лат. Ю. А. Кулаковского, А. И. Сонни. М., 2005.

Анней Флор. Две книги римских войн / Пер. с лат. А. Немировского, М. Дашковой // Малые римские историки / Пер. с лат. М., 1996.

Аппиан Александрийский. Римская история / Пер. с др. – греч. колл. авт. М., 1998.

Апулей. Апология. Метаморфозы. Флориды / Пер. с лат. М. А. Кузмина, С. П. Маркиша. М., 1956.

Боэций. Утешение философией / Перевод В. И. Уколовой, М. Н. Цейтлина // Боэций. «Утешение философией» и другие трактаты / Отв. ред., сост., авт. ст. Г. Г. Майоров. М., 1990.

Валерий Катулл. Стихотворения / Пер. с лат. колл. авт. // Валерий Катулл. Альбий Тибулл. Секст Проперций / Пер. с лат. М., 1963.

Валерий Максим. Девять книг достопамятных деяний и высказываний / Пер. с лат., комм., вступ. ст., прил. А. М. Сморчкова. М., 2020.

Варрон. Сельское хозяйство / Пер. с лат. М. Е. Сергеенко. М.; Л., 1963.

Веллей Патеркул. Римская история / Пер. с лат. А. И. Немировского // Малые римские историки / Пер. с лат. М., 1996.

Вергилий. Буколики. Георгики. Энеида / Пер. с лат. С. В. Шервинского, С. А. Ошерова. М., 1979.

Витрувий. Десять книг об архитектуре / Пер. с лат. Ф. А. Петровского. М., 2014.

Гай Валерий Катулл. Лирика / Пер. с лат. колл. авт.; сост., вступ. ст., примеч. М. Чернявского; ред. С. Апта. М., 1957.

Гай Валерий Катулл Веронский. Книга стихотворений / Подгот. изд. С. В. Шервинского, М. Л. Гаспарова; пер. с лат. С. В. Шервинского. М., 1986.

Гай Валерий Катулл Веронский. Сочинения / Пер. с лат., комм. О. Славянки. М., 2009.

Гай Валерий Катулл. Стихотворения / Пер. с лат., сост., предисл., примеч. М. Амелина. М., 2010.

Гай Саллюстий Крисп. Сочинения / Пер. с лат. В. О. Горенштейна. М., 1981.

Гай Светоний Транквилл. Жизнь двенадцати Цезарей; О знаменитых людях (О грамматиках и риторах; О поэтах) / Пер. с лат. М. Л. Гаспарова. М., 1964.

Гигин. Астрономия / Пер. с лат., комм. А. И. Рубана. СПб., 1997.

Диодор Сицилийский. Историческая библиотека. Греческая мифология. Книги IV–VII / Пер. с др. – греч. О. П. Цыбенко. М., 2000.

Дионисий Галикарнасский. Римские древности: В 3 т. / Пер. с др. – греч. колл. авт.; отв. ред. И. Л. Маяк. М., 2005.

Исидор Севильский. Этимологии, или Начала: В ХХ кн. / Пер. с лат., ст., прим., указатели. Л. А. Харитонова. Кн. I–III: Семь свободных искусств. СПб., 2006.

Катон, Марк Порций. Земледелие / Пер. с лат., комм. М. Е. Сергеенко. М., 1950.

Катулл. Книга лирики / Пер., вступ. ст., примеч. А. И. Пиотровского. 2-е изд., испр. и доп. Л., 1929.

Квинт Гораций Флакк. Оды. Эподы. Сатиры. Послания / Пер. с лат. под ред. М. Л. Гаспарова. М., 1970.

Квинтилиан, Марк Фабий. Риторические наставления / Пер. с лат. А. С. Никольского. Ч. 1–2. СПб., 1834.

Колумелла. Сельское хозяйство / Пер. с лат., примеч. М. Е. Сергеенко // Учёные земледельцы древней Италии / Пер. с лат. Л., 1970.

Корнелий Непот. О знаменитых иноземных полководцах. Из книги о римских историках / Пер. с лат. Н. Н. Трухиной. М., 1992.

Лактанций. Божественные установления. Книги I–VII / Пер. с лат. В. М. Тюленева. СПб., 2007.

Лукиан Самосатский. Сочинения: В 2 т. / Под общ. ред. А. И. Зайцева. СПб., 2001.

Макробий Феодосий. Сатурналии / Пер. В. Т. Звиревича. М., 2013.

Марциал, Марк Валерий. Эпиграммы / Пер. с лат. Ф. А. Петровского, М. Л. Гаспарова. СПб., 1994.

Марциан Капелла. Бракосочетание Филологии и Меркурия / Пер., комм., вступ. ст. Ю. А. Шахова. М.; СПб., 2019.

Овидий Назон, Публий. Элегии и малые поэмы / Сост., предисл. М. Гаспарова; коммент., ред. пер. М. Гаспарова, С. Ошерова. М., 1973.

Отрывки из поэтов-лириков – современников Катулла / Пер. с лат. М. Л. Гаспарова // Гай Валерий Катулл Веронский. Книга стихотворений. М., 1986.

Павел Диакон. Эпитома сочинения Секста Помпея Феста «О значении слов» / Пер. с лат. А. А. Павлова. М.; СПб., 2018.

Персий. Сатиры / Пер. с лат. Ф. А. Петровского // Римская сатира / Пер. с лат. М., 1989.

Петроний. Сатирикон / Пер. с лат. А. Гаврилова, Б. Ярхо, М. Гаспарова // Римская сатира / Пер. с лат. М., 1989.

Письма Марка Туллия Цицерона: В 3 т. / Пер. с лат., комм. В. О. Горенштейна. М., 1994.

Письма Плиния Младшего / Пер. с лат. М. Е. Сергеенко, А. И. Доватура. М., 1982.

Плиний Старший. Естественная история / Пер. с лат., комм. Е. В. Илюшечкиной. Т. I. Кн. I–II. М., 2021.

Плиний Старший. Естественная история: Кн. III / Пер. с лат. Б. А. Старостина // Архив истории науки и техники. М., 2010. Вып. 4.

Плиний Старший. Естественная история: Кн. VII / Пер. с лат., комм. А. Н. Маркина // Вестник Удмуртского университета. Серия «История и филология». 2013. Вып. 3.

Плиний Старший. Естественная история: Кн. VIII / Пер. И. Ю. Шабаги // Труды кафедры древних языков. Исторический факультет МГУ. М., 2009. Вып. 2.

Плиний Старший. Естественная история: Кн. IX / Пер. с лат. Г. С. Литичевского // Архив истории науки и техники. М., 1995. Вып. 1.

Плиний Старший. Естественная история (Кн. XIV–XV) / Пер. с лат., примеч. М. Е. Сергеенко // Ученые земледельцы древней Италии. Л., 1970.

Плиний Старший. Естественная история: Кн. XVII–XVIII // Катон, Варрон, Колумелла, Плиний. О сельском хозяйстве. Катон. Земледелие / Пер. с лат. Рязань, 2009.

Плиний Старший. [Естественная история]. Естествознание. Об искусстве. Кн. XXXIII–XXXVII / Пер. с лат. Г. А. Тароняна. М., 1994.

Плутарх. Сравнительные жизнеописания: В 2 т. / Пер. с др. – греч. С. П. Маркиша, С. И. Соболевского и др.; подгот. изд. С. С. Аверинцева, М. Л. Гаспарова, С. П. Маркиша. М., 1994.

Поздняя латинская поэзия / Пер. с лат. колл. авт. М., 1982.

Полонская К. П., Поняева Л. П. Хрестоматия по ранней римской литературе. М., 1984.

Проперций. Элегии / Пер. с лат. Л. Е. Остроумова // Валерий Катулл. Альбий Тибулл. Секст Проперций / Пер. с лат. М., 1963.

Сенека, Луций Анней. Нравственные письма к Луцилию / Пер. с лат. С. А. Ошерова. М., 1977.

Сенека, Луций Анней. Философские трактаты / Пер. с лат. Т. Ю. Бородай. СПб., 2000.

Сенека, Луций Анней. О милосердии / Пер. с лат. М. Браша, В. Дурова, Б. Ерогина и др. СПб., 2021.

Стаций, Публий Папиний. Сильвы / Пер. с лат. Т. Л. Александровой. СПб., 2019.

Стихотворения Катулла: Исследование, перевод и комментарии Фета А. А. 2-е изд. М., 2019.

Страбон. География / Пер. с др. – греч. Г. А. Стратановского. М., 1994.

Тацит. Анналы / Пер. с лат. А. С. Бобовича // Корнелий Тацит. Сочинения: В 2 т. Л., 1969. Т. 1: Анналы. Малые произведения.

Тацит. Диалог об ораторах / Пер. с лат. А. С. Бобовича // Корнелий Тацит. Сочинения: В 2 т. Л., 1969. Т. 1: Анналы. Малые произведения.

Тертуллиан. О зрелищах / Пер. с лат. Э. Г. Юнца // Тертуллиан. Избранные сочинения / Пер. с лат.; сост., общ. ред. А. А. Столярова. М., 1994.

Тибулл. Элегии / Пер. с лат. Л. Е. Остроумова // Валерий Катулл. Альбий Тибулл. Секст Проперций / Пер. с лат. М., 1963.

Тит Ливий. История Рима от основания города: В 3 т. / Переводы под ред. М. Л. Гаспарова, Г. С. Кнабе, В. М. Смирина; отв. ред. Е. С. Голубцова. М., 1989–1993.

Тит Лукреций Кар. О природе вещей / Пер. с лат. Ф. А. Петровского. М., 1983.

Фронтин, Секст Юлий. О водопроводах города Рима / Пер. с лат., вступ. ст., комм. И. П. Рушкина // Аристей. М., 2015. Вып. 11.

Фронтон. Переписка / Пер. с лат. И. П. Стрельниковой // Памятники позднего античного ораторского и эпистолярного искусства II–V века. М., 1964.

Цезарь, Гай Юлий. Записки Юлия Цезаря и его продолжателей / Пер. с лат., коммент. акад. М. М. Покровского. М., 1993.

Цицерон, Марк Туллий. Речи: В 2 т. / Подгот. изд. В. О. Горенштейна, М. Е. Грабарь-Пассек; пер. с лат. В. О. Горенштейна. М., 1962.

Цицерон, Марк Туллий. Диалоги. О государстве. О законах / Пер. с лат. В. О. Горенштейна. М., 1966.

Цицерон, Марк Туллий. Брут / Пер. с лат. И. П. Стрельниковой // Марк Туллий Цицерон. Три трактата об ораторском искусстве / Под ред. М. Л. Гаспарова. М., 1972.

Цицерон, Марк Туллий. Оратор / Пер. с лат. М. Л. Гаспарова // Марк Туллий Цицерон. Три трактата об ораторском искусстве / Под ред. М. Л. Гаспарова. М., 1972.

Цицерон, Марк Туллий. Тускуланские беседы / Пер. с лат. М. Л. Гаспарова // Марк Туллий Цицерон. Избранные сочинения. М., 1975.

Цицерон, Марк Туллий. Речь в защиту Л. Корнелия Бальба / Пер. с лат. В. О. Горенштейна // Вестник древней истории. 1987. № 2.

Цицерон, Марк Туллий. О пределах блага и зла. Парадоксы стоиков / Пер. с лат. Н. А. Фёдорова. М., 2000.

Ювенал. Сатиры / Пер. с лат. Д. Недовича, Ф. Петровского // Римская сатира / Пер. с лат. М., 1989.

Catulli Veronensis liber / Ed. G. Friedrich. Leipzig; Berlin, 1908.

Commentarii in Virgilium Serviani; sive commentarii in Virgilium, qui Mauro Servio Honorato tribuuntur. Gottingae, 1826. Vol. I–II.

Dio’s roman history. London, 1955. Vol. III–V.

Fragmenta poetarum latinorum epicorum et lyricorum / Ed. W. Morel. Stuttgart, 1963.

Fragmenta poetarum romanorum / Col. et em. A. Baehrens. Lipsiae, 1886.

Grammatici Latini / Ed. H. Keil. Lipsiae, 1855–1923. Vol. I–VII.

Isidori Hispalensis Episcopi Etymologiarum sive Originum libri XX / Ed. W. M. Lindsay. Oxford, 1911. Vol. I–II.

Nonii Marcelli. De conpendiosa doctrina / Ed. W. M. Lindsay. Lipsiae, 1903. Vol. I–III.

Pomponii Porphyrionis commentarii in Q. Horatium Flaccum. Lipsiae, 1874.

Rhetores latini minorеs / Em. C. Halm. Lipsiae, 1863.

Scholia Bernensia ad Vergili Bucolica atque Georgica / Ed. H. Hagen. Lipsiae, 1867.

Scholia in Lucani Bellum civile / Ed. H. Usener. Lipsiae, 1869.

Scholia vetera in Juvenalem // D. Junii Juvenalis. Satirae. Bonnae, 1839.

Seneque le Rheteur. Controverses et Suasoires. Paris, 1902. T. I–II.

Servii Grammatici, qui feruntur in Vergilii carmina commentarii. Lipsiae, 1881–1887. Vol. I–III.

Varro. On the Latin language. London, 1938. Vol. I–II.

Исследования

Альбрехт, фон М. Катулл // Альбрехт, фон М. История римской литературы: В 3 т. М., 2004. Т. 1.

Анджела А. Один день в Древнем Риме: Повседневная жизнь, тайны и курьезы. М., 2016.

Брагова А. М., Драгунова А. А. Образ Лесбии в стихах Катулла Веронского // Studia Humanitatis. 2020. № 4.

Буассье Г. Цицерон и его друзья. Очерк о римском обществе времен Цезаря. СПб., 1993.

Варнеке Б. В. История античного театра. Одесса, 2003.

Винничук Л. Люди, нравы и обычаи Древней Греции и Рима. М., 1988.

Вулих Н. В. Поэзия Катулла // Чистякова Н. А., Вулих Н. В. История античной литературы. М., 1971.

Гаврилов А. К. Catull. 38.7–8: упрек другу-стихотворцу // Hyperboreus. 1998. Vol. 4. Fasc. 2.

Гаврилов А. К. Crimina diserta (Cat. c. 53) // Philologia classica. 2015. Вып. 10.

Гаспаров М. Л. Поэзия Катулла // Гай Валерий Катулл Веронский. Книга стихотворений. М., 1986.

Гидулянова Ю. В. Мотив славы у неотериков и в латинской любовной элегии // Philologia classica. 2004. Вып. 6.

Гиленсон Б. А. Катулл // Гиленсон Б. А. История античной литературы: Древний Рим. М., 2001.

Гиро П. Частная и общественная жизнь римлян. СПб., 1995.

Головня В. В. История античного театра. М., 1972.

Горончаровский В. А. Гладиаторы в бою: на арене и полях сражений. М., 2008.

Грант М. Юлий Цезарь. Жрец Юпитера. М., 2005.

Гуревич Д., Рапсат-Шарлье М.-Т. Повседневная жизнь женщины в Древнем Риме. М., 2006.

Гурин И. Г. Серторианская война. Самара, 2001.

Дилите Д. Катулл // Дилите Д. Античная литература. М., 2003.

Дуров В. С. История римской литературы. СПб., 2000.

Егоров А. Б. Юлий Цезарь: Политическая биография. СПб., 2014.

Егоров А. Б. Подъем и упадок демократического движения в Риме в эпоху гражданских войн. СПб., 2023.

Жукова В. А. Жизнь и творчество Катулла: Учебное пособие по курсу античной литературы. Рига, 1987.

Забулис Г. К. Мораль индивидуализма в конце Римской республики (К вопросу о мировоззрении Катулла) // Доклады Республиканской конференции по вопросам германской, романской и классической филологии. Вильнюс, 1968.

Зелинский Ф. Ф. Столкновение Клодия с сенатом в 61 г. // Филологическое обозрение. 1902. Т. 21.

История римской литературы / Под общ. ред. проф. Н. Ф. Дератани. М., 1954.

История римской литературы: В 2-х т. / Под ред. С. И. Соболевского, М. Е. Грабарь-Пассек, Ф. А. Петровского. М., 1959. Т. I.

Каркопино Ж. Повседневная жизнь Древнего Рима. Апогей империи. М., 2008.

Кейер Д. В. Чихание Амура у Катулла (Cat. 45.8–9; 17–18) // Hyperboreus. 2002. Vol. 8. Fasc. 2.

Кифер О. Сексуальная жизнь в Древнем Риме. М., 2003.

Кнабе Г. С. Древний Рим – история и повседневность. Очерки. М., 1986.

Короленков А. В. Квинт Серторий: Политическая биография. СПб., 2003.

Короленков А. В. Первая гражданская война в Риме. СПб., 2020.

Корш Ф. Е. Чтения о Катулле. Лекции проф. Ф. Е. Корша. 5-й семестр. М., 1888.

Корш Ф. Е. Римская элегия и романтизм. М., 1899.

Котова А. В. Источники и рецепция Catull. 3 как средства определения интонации текста // Ученые записки Петрозаводского государственного университета. 2018. № 1.

Котова А. В. Veneres Cupidinesque (Catul. 3.1) // Acta Linguistica Petropolitana. Труды института лингвистических исследований. 2018. Т. 14. № 1.

Котова А. В. Лексические особенности стихов 5–10 в Catull. 3 // Universum: филология и искусствоведение. 2019. № 5.

Котова А. В. Литературный прием в системе коммуникации автор – читатель (на примере иронии в поэзии Катулла) // Наука, образование, инновации: пути развития. Петропавловск-Камчатский, 2019.

Котова А. В. Об интонации Catul. 2: Credo (Carm. 2.8) // Наука и образование: новое время. 2019. № 2.

Коуэл Ф. Древний Рим: Быт, религия, культура. М., 2006.

Кузищин В. И. Очерки по истории земледелия Италии. II в. до н. э. – I в. н. э. М., 1966.

Кузищин В. И. Римское рабовладельческое поместье. II в. до н. э. – I в. н. э. М., 1973.

Кузнецов А. Е. Благодарность Катулла // Индоевропейское языкознание и классическая филология. 2016. № 20. Ч. 1.

Кулаковский Ю. А. История римской литературы от начала Республики до начала Империи в конспективном изложении. Киев, 2005.

Модестов В. И. Лекции по истории римской литературы. СПб., 1888.

Мостовая В. Г. Имена собственные как проблема перевода (на материале русских переводов лирики Катулла) // Stephanos. 2016. № 5.

На семи холмах. Очерки культуры Древнего Рима / Ю. П. Суздальский, Б. П. Селецкий, М. Ю. Герман. М., 1965.

Нагуевский Д. И. История римской литературы: В 2 т. Казань, 1911. Т. 1.

Напп Р. Скрытая жизнь Древнего Рима. Рабы и гладиаторы, преступники и проститутки, плебеи и легионеры… Жители Вечного города, о которых забыла история. М., 2017.

Нетушил И. В. Экзегетические заметки к Катуллу // Журнал Министерства народного просвещения. 1889. Декабрь; 1890. Апрель – май.

Парамонов Д. В. Образ Дианы в Carmen 34 Катулла как отражение реалии римской культуры // Автор – текст – читатель: теория и практика анализа. Калуга, 2020.

Петровский Ф. А. Катулл // История римской литературы. Т. 1. М., 1959.

Пиотровский А. И. Лирика Катулла // Катулл. Книга лирики. Л., 1929.

Покровский М. М. Александрийская поэзия и Катулл // Покровский М. М. История римской литературы. М.; Л., 1942.

Полонская К. П. Катулл // История римской литературы / Под общ. ред. проф. Н. Ф. Дератани. М., 1954.

Полонская К. П. Катулл // Ярхо В. Н., Полонская К. П. Античная лирика. М., 1967.

Полонская К. П. Любовные эпиграммы ранних неотериков // Античная культура и современная наука. М., 1985.

Пояркова А. А. К вопросу о доминировании любовной лирики при оценке творчества Катулла Веронского // Инновации в науке. 2013. № 18. Ч. 2.

Пояркова А. А. Особенности отношения к возлюбленной в лирике Катулла в сравнении с другими римскими поэтами «золотого века» // Вестник Московского государственного лингвистического университета. 2013. № 21.

Пояркова А. А. Переводческий метод Катулла на примере сравнительного анализа фрагмента 31 Сапфо и стихотворения 51 Катулла // Вестник Московского государственного лингвистического университета. 2013. № 5.

Пронин В. А. Катулл. М., 1993. (серия «ЖЗЛ»).

Робер Ж.-Н. Рождение роскоши: Древний Рим в погоне за модой. М., 2004.

Робер Ж.-Н. Повседневная жизнь Древнего Рима через призму наслаждений. М., 2006.

Сергеенко М. Е. Очерки по сельскому хозяйству древней Италии. М.; Л., 1958.

Сергеенко М. Е. Простые люди древней Италии. М.; Л., 1964.

Сергеенко М. Е. Жизнь Древнего Рима. Изд. 2-е. СПб., 2000.

Сергеенко М. Е. Помпеи. Изд. 2-е. СПб., 2004.

Славянка О. Биография Катулла // Гай Валерий Катулл Веронский. Сочинения / Пер. с лат. О. Славянки. М., 2009.

Слугин Е. В. Gratias tibi maximas Catullus agit (Cat. 49) // Hyperboreus. 1996. Vol. 2. Fasc. 1.

Сонни А. И. К Катуллу (LXIV. 401, XXXVII. 10 sq., CXII) // Филологическое обозрение. 1895. Т. 9.

Страдымова В. И. Некоторые стилистические аспекты лирики Катулла // Теория и практика иностранного языка в высшей школе. 2014. № 10.

Стрельникова И. П. Цицерон как критик римской поэзии // Очерки истории римской литературной критики. М., 1963.

Сумм Л. Катулл многоязыкий // Катулл. Избранная лирика. Пер. с лат., примеч. М. Амелина. СПб., 1997.

Тронский И. М. Неотерики. Катулл // Тронский И. М. История античной литературы. М., 1988.

Тимофеева Н. А. Гражданская лирика Катулла // Учёные записки Московского государственного педагогического института. Т. 72. Кафедра классической филологии. 1953. Вып. 3.

Утченко С. Л. Консулат Цезаря – трибунат Клодия // Вестник древней истории. 1961. № 3.

Утченко С. Л. Цицерон и его время. М., 1972.

Утченко С. Л. Юлий Цезарь. М., 1976.

Ферреро Г. Величие и падение Рима: В 2 кн. СПб., 1997. Кн. 1.

Фет А. А. Жизнь Катулла // Фет А. А. Стихотворения Катулла: Исследование, перевод и комментарии. 2-е изд. М., 2019.

Чеканова Н. В. Римская диктатура последнего века Республики. СПб., 2005.

Чернявский М. Гай Валерий Катулл // Гай Валерий Катулл. Лирика / Пер. с лат.; под ред. С. Апта. М., 1957.

Черч А. Д. Повседневная жизнь Древнего Рима во времена Цицерона. М., 2023.

Чистякова Н. А. Эллинистическая поэзия: Литература, традиции и фольклор. Л., 1988.

Шталь И. В. О социальной направленности некоторых стихотворений Катулла // Научные доклады высшей школы. Филологические науки. 1961. № 3.

Шталь И. В. Понятие «дружба» и эволюция эстетического идеала человека в римской литературе I в. до н. э. (По произведениям Цицерона и Катулла) // Вопросы античной литературы и классической филологии. М., 1966.

Шталь И. В. Поэзия Гая Валерия Катулла. Типология художественного мышления и образ человека. М., 1977.

Шталь И. В. Поэтика литературного направления: римские «эрото-романтики» // Поэтика древнеримской литературы. Жанры и стиль. М., 1989.

A Commentary on Catullus / Ed. by R. Ellis. Cambridge, 2010.

A Companion to Catullus / Ed. by M. B. Skinner. Malden, 2007.

A Prosopography to Catullus / Ed by C. L. Neudling. Oxford, 1955.

Adami G. Breve storia di Verona. Roma, 2021.

Allen A. M. A history of Verona. London, 1910.

Bowe P. Gardens of the Roman World. Los Angeles, 2004.

Catullus. A commentary / By C. J. Fordyce. Oxford, 1978.

Catullus: Oxford readings in classical studies / Ed. by J. H. Gaisser. Oxford, 2007.

Frank T. Catullus and Horace. New York, 1931.

Grant M. Roman Cookery. London, 2015.

Macnaghten H. V. The story of Catullus. London, 1899.

Scott C. Catullus and Caesar // Journal of American Philology. 1971. Vol.66.

Skinner M. B. Catullus in Verona: A reading of the elegiac libellus, poems 65–116. Columbus, 2003.

Sirago V. La scuola neoterica. Arona, 1947.

The Cambridge Companion to Catullus / Ed. by J. du Quesnay, T. Woodman. Cambridge, 2021.

Wheeler A. L. Catullus and the traditions of ancient poetry. Berkeley, 1964.

Wiseman T. P. Catullus and his world. Cambridge, 1987.

Wiseman T. P. Roman studies: Literary and historical. Liverpool, 1987.

Wray D. Catullus and the poetics of roman manhood. Cambridge, 2004.

Примечания

1

Катулл. 101. (Перевод А. И. Пиотровского).

2

Катулл. 35.3; 39.13; 67.34; 68.27; Овидий. Любовные элегии. III. 15.7; Марциал. XIV. 195; I. 7; I. 61. 1; X. 103.5. Здесь и далее даются ссылки на произведения античных авторов. Римская цифра обозначает номер книги (или песни, если это поэма), первая арабская цифра – номер главы внутри книги (или номер стихотворения в книге, или номер строчки в поэме), вторая арабская цифра (если она имеется) – номер строчки в стихотворении (или номер параграфа внутри главы). Цитируются античные авторы по публикациям, указанным в «Источниках» (см. «Литература»), за исключением особо оговорённых случаев. Стихотворения Катулла цитируются в основном по: Гай Валерий Катулл Веронский. Книга стихотворений / Подгот. изд. С. В. Шервинского, М. Л. Гаспарова; пер. с лат. С. В. Шервинского. М., 1986.

3

Иероним. Хроника. Олимпиада 173.2; 180.3; О ранней смерти Катулла см. также: Овидий. Любовные элегии. III. 9. 61–62.

4

Катулл. 29.4, 11–12, 20; 11.12; 45.22.

5

См. также: Тит Ливий. V. 35.1.: «Затем новая орда, ценоманы, под водительством Этитовия, идя по следам первых галлов, перешла Альпы по тому же ущелью. Но им уже помогал Белловез. Они заняли те земли, где теперь находятся города Бриксия и Верона».

6

Плиний Старший. III. 19.130.

7

См. также: Плиний Младший. Письма. VI. 34.

8

Светоний. Божественный Юлий. 73.

9

Катулл. 65. 5–12; 68. 19–26, 91–100; 101.

10

Подробнее см.: Гиро П. Частная и общественная жизнь римлян. СПб., 1995. С. 330–331.

11

Марциал. XIV. 223.

12

Квинтилиан. Риторические наставления. I. 1. 24–25.

13

Марциал. X. 62. 8–11; XIV. 80; Ювенал. I. 15.

14

Ювенал. VII. 215–243.

15

Гораций. Оды. III. 24. 56–58; Сатиры. II. 3. 171–172; 247–252; 275; Послания. I. 1. 59–64.

16

См. например: Вергилий. Энеида. VII. 378–383; Сенека. О стойкости мудреца. 12; Петроний. Сатирикон. 46.

17

Гораций. Сатиры. II. 3. 53; Наука поэзии. 456.

18

Персий. Сатиры. I. 58–60.

19

Гораций. Послания. I. 16. 64; См. также: Гораций. Сатиры. I. 3. 133–135.

20

Аппиан. Митридатовы войны. 18–29; Плутарх. Сулла. 11; Тит Ливий. Периохи. 77–78; Веллей Патеркул. II. 18. 1–2.

21

Плутарх. Сулла. 6; Аппиан. Гражданские войны. I. 46; 51; Тит Ливий. Периохи. 75; Веллей Патеркул. II. 17.3.

22

Аппиан. Гражданские войны. I. 55–56; Митридатовы войны. 22; Плутарх. Сулла. 7–9; Марий. 34–35; Тит Ливий. Периохи. 77; Веллей Патеркул. II. 18. 3–5; Флор. III. 21. 6.

23

Аппиан. Гражданские войны. I. 57–64; Плутарх. Сулла. 9–10; Марий. 35–40; Веллей Патеркул. II. 19.1; Тит Ливий. Периохи. 77; Флор. III. 21.8.

24

Плутарх. Сулла. 10; 12; Аппиан. Гражданские войны. I. 64; Митридатовы войны. 30.

25

Аппиан. Гражданские войны. I. 62; 64–67; Плутарх. Марий. 41–42; Серторий. 4; Веллей Патеркул. II. 20. 2–5; Тит Ливий. Периохи. 79; Флор. III. 21.9.

26

Аппиан. Гражданские войны. I. 67–74; 77; Митридатовы войны. 51; Плутарх. Сулла. 22; Марий. 42–43; 44–45; Веллей Патеркул. II. 21. 6; 22. 1–4; Тит Ливий. Периохи. 79–80; Валерий Максим. IV. 3. 14; Флор. III. 21. 11–17.

27

Плутарх. Марий. 43; См. также: Аппиан. Гражданские войны. I. 74; Плутарх. Серторий. 5; Марий. 44.

28

Плутарх. Сулла. 12–13; Аппиан. Митридатовы войны. 30–37; Тит Ливий. Периохи. 81.

29

Плутарх. Марий. 45.

30

Плутарх. Сулла. 20; Марий. 45–46; Аппиан. Гражданские войны. I. 75; Митридатовы войны. 51; Тит Ливий. Периохи. 80; 82; Веллей Патеркул. II. 23. 1–2.

31

Плутарх. Сулла. 14; См. также: Аппиан. Митридатовы войны. 38–41; Тит Ливий. Периохи. 81; Веллей Патеркул. II. 23. 3–5; Плутарх. Сулла. 12–13.

32

Плутарх. Сулла. 15–19; Аппиан. Митридатовы войны. 41–45; 46; Тит Ливий. Периохи. 82.

33

Плутарх. Сулла. 20–21; Аппиан. Митридатовы войны. 49–51; Тит Ливий. Периохи. 82.

34

Аппиан. Гражданские войны. I. 75–76.

35

Аппиан. Митридатовы войны. 52–53; Плутарх. Сулла. 23; Тит Ливий. Периохи. 82–83.

36

Плутарх. Сулла. 22–24; Аппиан. Митридатовы войны. 54–58; Тит Ливий. Периохи. 83; Веллей Патеркул. II. 23. 6.

37

Аппиан. Митридатовы войны. 59–60; Плутарх. Сулла. 25; Веллей Патеркул. II. 24. 1; Тит Ливий. Периохи. 83.

38

Аппиан. Гражданские войны. I. 76–78; Митридатовы войны. 63; Веллей Патеркул. II. 24. 5; Тит Ливий. Периохи. 83–84; Ср.: Плутарх. Помпей. 5.

39

Аппиан. Гражданские войны. I. 79; 82; Плутарх. Сулла. 27; Тит Ливий. Периохи. 84; Флор. III. 21. 18.

40

Плутарх. Сулла. 27–28; Помпей. 6–7; Аппиан. Гражданские войны. I. 79–86; Веллей Патеркул. II. 24. 3; 25. 1–3; Тит Ливий. Периохи. 85; Флор. III. 21. 20.

41

Аппиан. Митридатовы войны. 64–66.

42

Плутарх. Сулла. 28; Аппиан. Гражданские войны. I. 87–92; Веллей Патеркул. II. 26. 1–2; Тит Ливий. Периохи. 86–89.

43

Аппиан. Гражданские войны. I. 92–94; Плутарх. Сулла. 29–30; 32; Помпей. 10–12; Веллей Патеркул. II. 27. 1–5; Тит Ливий. Периохи. 88–89; Флор. III. 21. 21–23.

44

Тит Ливий. XXX. 39. 4; Ср.: Плутарх. Сулла. 33; Веллей Патеркул. II. 28. 2; Аппиан. Гражданские войны. I. 98.

45

Аппиан. Гражданские войны. I. 3; 94; 96; 98; Тит Ливий. Периохи. 89; Веллей Патеркул. II. 28. 2.

46

Плутарх. Сулла. 33.

47

Аппиан. Гражданские войны. I. 99.

48

Плутарх. Сулла. 31; См. также: Аппиан. Гражданские войны. I. 95–96; Тит Ливий. Периохи. 88; Веллей Патеркул. II. 28. 3.

49

Плутарх. Сулла. 31; Аппиан. Гражданские войны. I. 96.

50

Валерий Максим. IX. 2. 1; Аппиан. Гражданские войны. I. 95.

51

Аппиан. Гражданские войны. I. 96.

52

Веллей Патеркул. II. 32. 3; Аппиан. Гражданские войны. I. 59; 100; Тит Ливий. Периохи. 89.

53

Аппиан. Гражданские войны. I. 103–105; Плутарх. Сулла. 34; 37; Тит Ливий. Периохи. 90.

54

Плутарх. Сулла. 36–37; См. также: Аппиан. Гражданские войны. I. 105.

55

Аппиан. Гражданские войны. I. 105–106.

56

Плутарх. Сулла. 38. См. также: Тит Ливий. Периохи. 90.

57

Аппиан. Гражданские войны. I. 107; Плутарх. Помпей. 16; Тит Ливий. Периохи. 90.

58

Аппиан. Гражданские войны. I. 107; Плутарх. Помпей. 16; Тит Ливий. Периохи. 90; Флор. III. 23.

59

Плутарх. Серторий. 6; Аппиан. Гражданские войны. I. 108.

60

Плутарх. Серторий. 7.

61

Там же. Серторий. 7–10.

62

Плутарх. Серторий. 11–12; 15; Аппиан. Гражданские войны. I. 107.

63

Плутарх. Серторий. 12–13.

64

Плутарх. Серторий. 14; 16; 22; Аппиан. Гражданские войны. I. 108.

65

Плутарх. Помпей. 17; Аппиан. Гражданские войны. I. 108; Тит Ливий. Периохи. 90.

66

Плутарх. Помпей. 18; Серторий. 18.

67

Плутарх. Помпей. 18–19; Серторий. 18–19; 21–22; Аппиан. Гражданские войны. I. 110; 112–113; Тит Ливий. Периохи. 91–93.

68

Плутарх. Серторий. 23–24; 25; Аппиан. Гражданские войны. I. 111; Митридатовы войны. 68; Тит Ливий. Периохи. 93.

69

Плутарх. Серторий. 26; Ср.: Аппиан. Гражданские войны. I. 113–114; Тит Ливий. Периохи. 96; Веллей Патеркул. II. 30. 1.

70

Аппиан. Гражданские войны. I. 114–115; Плутарх. Серторий. 27; Помпей. 20; Тит Ливий. Периохи. 96; Флор. III. 22.

71

Аппиан. Митридатовы войны. 69–71; Плутарх. Лукулл. 7; Серторий. 24; Ср.: Тит Ливий. Периохи. 93.

72

Плутарх. Лукулл. 6; Аппиан. Митридатовы войны. 71.

73

Аппиан. Митридатовы войны. 71; Плутарх. Лукулл. 8; Тит Ливий. Периохи. 93.

74

Плутарх. Лукулл. 8–11; Аппиан. Митридатовы войны. 72–76.

75

Аппиан. Митридатовы войны. 75–76; Плутарх. Лукулл. 11–13; Тит Ливий. Периохи. 94–95.

76

Плутарх. Лукулл. 13–14; Аппиан. Митридатовы войны. 77–78.

77

Аппиан. Митридатовы войны. 78; Плутарх. Лукулл. 14–15.

78

Плутарх. Лукулл. 15; 17–18; Аппиан. Митридатовы войны. 79–82.

79

Аппиан. Митридатовы войны. 82–83; Плутарх. Лукулл. 19.

80

Плутарх. Красс. 8; О восстании Спартака см.: Аппиан. Гражданские войны. I. 116–120; Тит Ливий. Периохи. 95–97; Флор. III. 20; Веллей Патеркул. II. 30. 5.

81

Плутарх. Красс. 8–9; Аппиан. Гражданские войны. I. 116.

82

Плутарх. Красс. 9.

83

Плутарх. Красс. 9; Ср.: Аппиан. Гражданские войны. I. 116.

84

Аппиан. Гражданские войны. I. 116.

85

Плутарх. Красс. 9; Аппиан. Гражданские войны. I. 117.

86

Аппиан. Гражданские войны. I. 117; Плутарх. Красс. 9.

87

Плутарх. Красс. 10; Аппиан. Гражданские войны. I. 118–120.

88

Плутарх. Красс. 11; Аппиан. Гражданские войны. I. 120.

89

Плутарх. Красс. 11.

90

Аппиан. Гражданские войны. I. 120.

91

Плутарх. Красс. 11; См. также: Плутарх. Помпей. 21.

92

Аппиан. Гражданские войны. I. 121; Плутарх. Красс. 11; Плутарх. Помпей. 21–22.

93

Аппиан. Гражданские войны. I. 121; Ср.: Плутарх. Помпей. 21–23; Красс. 12; Тит Ливий. Периохи. 97.

94

Плутарх. Лукулл. 19; 21; 23; Аппиан. Митридатовы войны. 83.

95

Плутарх. Лукулл. 24–30; Аппиан. Митридатовы войны. 84–86.

96

Плутарх. Лукулл. 30–31.

97

Плутарх. Лукулл. 31–32; Аппиан. Митридатовы войны. 87.

98

Плутарх. Лукулл. 32.

99

Там же. Лукулл. 32; 34.

100

Там же. Лукулл. 34.

101

Плутарх. Лукулл. 35; Аппиан. Митридатовы войны. 88–89.

102

Аппиан. Митридатовы войны. 90; Плутарх. Лукулл. 35.

103

Плутарх. Помпей. 24.

104

Плутарх. Помпей. 26; См. также: Аппиан. Митридатовы войны. 91–96; Плутарх. Помпей. 25–27; Дион Кассий. XXXVI. 31–36; Тит Ливий. Периохи. 99; Веллей Патеркул. II. 31–32; Флор. III. 6.

105

Плутарх. Помпей. 28; Веллей Патеркул. II. 32. 5; Тит Ливий. Периохи. 99.

106

Плутарх. Помпей. 30–31; Лукулл. 35–36; Аппиан. Митридатовы войны. 97; Веллей Патеркул. II. 33. 1–2; Тит Ливий. Периохи. 99.

107

Аппиан. Митридатовы войны. 97–102; Плутарх. Помпей. 32; Тит Ливий. Периохи. 101; Дион Кассий. XXXVI. 47–50.

108

Плутарх. Помпей. 33–36; Аппиан. Митридатовы войны. 103–105; Дион Кассий. XXXVI. 52–54; XXXVII. 1–5; Веллей Патеркул. II. 37. 2–5; Тит Ливий. Периохи. 101.

109

Аппиан. Митридатовы войны. 102; 107–111; Плутарх. Помпей. 41; Дион Кассий. XXXVII. 11–13; Тит Ливий. Периохи. 101–102.

110

Аппиан. Митридатовы войны. 111.

111

Плутарх. Помпей. 37; Аппиан. Митридатовы войны. 115.

112

Подробнее см.: Аппиан. Митридатовы войны. 106; 114–115; Плутарх. Помпей. 38–39; 41–42; Флор. III. 5.

113

Саллюстий. О заговоре Катилины. 5. 1–7.

114

Саллюстий. О заговоре Катилины. 18–19; Ср.: Светоний. Божественный Юлий. 9; Дион Кассий. XXXVI. 44.

115

Саллюстий. О заговоре Катилины. 17; 21–24; Ср.: Аппиан. Гражданские войны. II. 2; Плутарх. Цицерон. 10–11.

116

Саллюстий. О заговоре Катилины. 24–26; Ср.: Аппиан. Гражданские войны. II. 2; Плутарх. Цицерон. 14.

117

Саллюстий. О заговоре Катилины. 27–60; См. также: Плутарх. Цицерон. 15–22; Аппиан. Гражданские войны. II. 2–7; Светоний. Божественный Юлий. 14; Веллей Патеркул. II. 34. 3–4; 35; Дион Кассий. XXXVII. 29–40; Флор. IV. 1.

118

Саллюстий. О заговоре Катилины. 61.

119

Аппиан. Митридатовы войны. 116–117; Плутарх. Помпей. 43–45; Дион Кассий. XXXVII. 20–21; Веллей Патеркул. II. 40. 3–4.

120

Поплавский В. С. Культура триумфа и триумфальные арки Древнего Рима. М., 2000. С. 46–56.

121

Плутарх. Помпей. 45; Ср.: Аппиан. Митридатовы войны. 116–117.

122

Некоторые исследователи предполагают, что Катулл мог переехать в Рим уже в 67/66 году до н. э.

123

Ювенал. III. 243–259.

124

Марциал. XII. 57.

125

Вергилий. Смесь. XIII. 23–26; Марциал. IV. 64. 20–24; Ювенал. III. 234–238.

126

Ювенал. III. 268–308.

127

Гораций. Сатиры. II. 6. 16–19; Послания. I. 7. 5–9.

128

Плутарх. Цезарь. 12; Аппиан. Гражданские войны. II. 8; Дион Кассий. XXXVII. 52–53; Светоний. Божественный Юлий. 54.

129

Аппиан. Гражданские войны. II. 8–9; Плутарх. Помпей. 47; Цезарь. 13; Красс. 14; Светоний. Божественный Юлий. 18; Дион Кассий. XXXVII. 54–57; Веллей Патеркул. II. 44. 1–2.

130

Плутарх. Помпей. 47; Аппиан. Гражданские войны. II. 13.

131

Плутарх. Цезарь. 14; См. также: Аппиан. Гражданские войны. II. 10–12; Плутарх. Помпей. 47–48; Катон (Младший). 33; Светоний. Божественный Юлий. 19–20; Дион Кассий. XXXVIII. 4–5; 6–7; Веллей Патеркул. II. 44. 4; Тит Ливий. Периохи. 103.

132

Плутарх. Помпей. 48; Ср.: Светоний. Божественный Юлий. 20. 1; Дион Кассий. XXXVIII. 6; Веллей Патеркул. II. 44. 5.

133

Плутарх. Помпей. 47–48; Цезарь. 14; Катон (Младший). 32–33; Аппиан. Гражданские войны. II. 10–14; Светоний. Божественный Юлий. 20–22; Дион Кассий. XXXVIII. 8; Веллей Патеркул. II. 44. 3–5.

134

Светоний. Божественный Юлий. 17; 20; Дион Кассий. XXXVII. 41. 2–3.

135

Цицерон. Письма. К Аттику. II. 24. 2–4.

136

Аппиан. Гражданские войны. II. 12; Ср.: Плутарх. Лукулл. 42.

137

Цицерон. Речь в защиту Тита Анния Милона. XXVII. 73; Плутарх. Цицерон. 29.

138

Ферреро Г. Величие и падение Рима. СПб., 1997. Т. 1. С. 186.

139

Плутарх. Цицерон. 28; См. также: Цицерон. Письма. К Аттику. I. 13. 3; Плутарх. Цезарь. 9–10; Цицерон. Речь об ответах гаруспиков. XXI. 44; Аппиан. Гражданские войны. II. 14; Дион Кассий. XXXVII. 45. 1–2; Тит Ливий. Периохи. 103.

140

Плутарх. Цицерон. 29; См. также: Цицерон. Письма. К Аттику. I. 16. 2–6; Плутарх. Цезарь. 10; Аппиан. Гражданские войны. II. 14.

141

Цицерон. Письма. К Аттику. I. 18. 4–5; I. 19. 5; II. 1. 4–5; Дион Кассий. XXXVII. 51. 1–2.

142

Светоний. Божественный Юлий. 20; Цицерон. Речь о своем доме. XIII. 34—XIV. 38; Аппиан. Гражданские войны. II. 14; Плутарх. Цезарь. 14; Веллей Патеркул. II. 45. 1; Тит Ливий. Периохи. 103.

143

Цицерон. Речь в защиту Публия Сестия. XXV. 55—XXVI. 56.

144

Цицерон. Письма. К Аттику. II. 18. 3; II. 19. 4–5; II. 20. 2; II. 21. 6; II. 22. 1–2; Плутарх. Цицерон. 30.

145

Цицерон. Речь в защиту Публия Сестия. XXV. 55; Плутарх. Цицерон. 30; Веллей Патеркул. II. 45. 1.

146

Цицерон. Речь о своем доме. XVIII. 47; Аппиан. Гражданские войны. II. 15; Плутарх. Цицерон. 30–31; Помпей. 46; Катон (Младший). 35; Цезарь. 14; Дион Кассий. XXXVIII. 12–17; Веллей Патеркул. II. 45. 1–2; Тит Ливий. Периохи. 103.

147

Аппиан. Гражданские войны. II. 15; Плутарх. Цицерон. 32–33; Дион Кассий. XXXVIII. 17; Цицерон. Речь о своем доме. XVIII. 47; XXXVII. 100–102; Цицерон. Речь в защиту Публия Сестия. XXIV. 54.

148

Цицерон. Речь о своем доме. VIII. 20; Цицерон. Речь в защиту Публия Сестия. XXVI. 57; XXVII. 59; Дион Кассий. XXXVIII. 30; Тит Ливий. Периохи. 104; Веллей Патеркул. II. 45. 4–5; Флор. III. 9.

149

Плутарх. Помпей. 48; См. также: Плутарх. Помпей. 49; Цицерон. 33; Аппиан. Гражданские войны. II. 15; Дион Кассий. XXXVIII. 30.

150

Аппиан. Гражданские войны. II. 16; Цицерон. Письма. К Аттику. IV. 1. 4; Плутарх. Цицерон. 33; Веллей Патеркул. II. 45. 3; Тит Ливий. Периохи. 104.

151

Плутарх. Цицерон. 34–35.

152

Плутарх. Цезарь. 18–20; Подробнее см.: Цезарь. Галльская война. I–III.

153

Плутарх. Помпей. 51–52; Цезарь. 21; Красс. 15; Аппиан. Гражданские войны. II. 17–18; Светоний. Божественный Юлий. 24. 1; Ср.: Дион Кассий. XXXIX. 33; См. также: Плутарх. Катон (Младший). 41–43.

154

Светоний. Божественный Юлий. 49; Тацит. Анналы. IV. 34.

155

Катулл. 41. 4; 43. 5; 57. 4; См. также: Гораций. Сатиры. I. 5.37.

156

Катулл. 29. 11–14; 17–20.

157

Цицерон. Письма. К Аттику. VII. 7. 6.: «…богатства Лабиена и Мамурры, и сады, и тускульскую усадьбу Бальба»; К Аттику. XIII. 52. 1. (написано 21 декабря 45 года до н. э.): «На третий день Сатурналий (19 декабря. – М. Б.) он (Юлий Цезарь. – М. Б.) у Филиппа до седьмого часа и никого не допустил; полагаю, расчёты с Бальбом. Затем он (Юлий Цезарь. – М. Б.) гулял по берегу; после восьмого часа – в баню; узнав насчёт Мамурры, не изменился в лице; был умащён, прилег». Ссылаясь на это место в письме Цицерона, некоторые учёные утверждают, что 19 декабря 45 года до н. э. Цезарю сообщили ни о чём ином, как о смерти Мамурры.

158

Плиний Старший. XXXVI. 7.48. (Перевод Г. А. Тароняна).

159

Витрувий. I. Вступление. 2.

160

«Первый полководец», unice imperator (ст. 7), как и в стихотворении 29 (ст. 11).

161

Неясно, кого имел в виду поэт – Марка Нония Суфената, народного трибуна 56 года и претора 52 года до н. э., или Луция Нония Аспрената, консула-суффекта 36 года до н. э. См. также: Плиний Старший. XXXVII. 6.81: «Антонием сослан сенатор Ноний, сын Зобастого, того Нония, чей вид на курульном кресле привёл в негодование Катулла» (Перевод А. А. Фета).

162

Цицерон. Речь в защиту Авла Клуенция Габита. XXXVI. 100; Брут. 78.271.

163

Квинтилиан. Риторические наставления. XI. 1. 38.

164

Светоний. Божественный Юлий. 73; См. также: Тацит. Анналы. IV. 34.

165

Плутарх. Цезарь. 22–24; Подробнее см.: Цезарь. Галльская война. IV–VI.

166

Катулл. 84 (Против Аррия); 69; 71; 77 (Против Целия); 95.3 (Против Гортензия); 49 (Против Цицерона).

167

Цицерон. Брут. 69. 242–243; См. также об Аррии: Плутарх. Цицерон. 15; Гораций. Сатиры. II. 3. 86; 243–246.

168

Плутарх. Красс. 17–18; Дион Кассий. XL. 12–13.

169

Плутарх. Красс. 20–22; Ср.: Дион Кассий. XL. 18–19; 20–21.

170

Плутарх. Красс. 27–31; См. также: Дион Кассий. XL. 21–27; Веллей Патеркул. II. 46. 4–5; Тит Ливий. Периохи. 106; Флор. III. 11.

171

Цицерон. Речь в защиту Публия Сестия.

172

Гораций. Послания. I. 1. 93–94; I. 7. 50.

173

Сенека. О краткости жизни. 12. 3.

174

Лукиан. Две любви. 39–40.

175

Плиний Младший. Письма. I. 9. 1–3.

176

Катулл. 80. 3.

177

Тертуллиан. О зрелищах. 5; 12.

178

Тит Ливий. Периохи. XVI; Валерий Максим. II. 4. 7.

179

Тит Ливий. XXIII. 30. 15. (Перевод М. Е. Сергеенко).

180

Светоний. Божественный Юлий. 10. 2; См. также: Плутарх. Цезарь. 5.

181

Сенека. Письма. XXXVII. 1; См. также: Ювенал. XI. 5–8.

182

Сенека. Письма. LXX. 20; 23.

183

Сергеенко М. Е. Жизнь Древнего Рима. Изд. 2-е. СПб., 2000. С. 227.

184

Гораций. Послания. I. 1. 2–6.

185

Дионисий Галикарнасский. Римские древности. III. 68.

186

Тит Ливий. VII. 2. 4–12. См. также: Валерий Максим. II. 4. 4.

187

Цицерон. Брут. 71–72.

188

Плутарх. Помпей. 42; 52; Тацит. Анналы. XIV. 20; Плиний Старший. XXXVI. 24. 114–115; Дион Кассий. XXXIX. 38.

189

Сенека. Письма. LXXXVI. 6–9.

190

Там же. Письма. LVI. 1–2.

191

См. например: Марциал. VII. 20.

192

Марциал. XII. 28 (29).

193

Иберийский (Испанский) город Сетаб (близ Валенсии) был известен своим льном и льняными изделиями.

194

Петроний. Сатирикон. 66.

195

Цицерон. Письма. К Аттику. XIII. 52. 2.

196

Марциал. III. 60.

197

Ювенал. V. 80–106; См. также: Плиний Младший. Письма. II. 6. 1–3; Марциал. IX. 2. 1–6.

198

См. также об этом стихотворении: Авл Геллий. VI. 20. 6.

199

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 10 т. М.; Л., 1950. Т. 3. С. 235.

200

Плиний Старший. XIV. 8. 61–65.

201

Марциал. VI. 92. 3.

202

Там же. Х. 45. 5. Разным сортам вин Марциал посвятил несколько своих эпиграмм: XIII. 106–125.

203

Плиний Старший. XIV. 28. 137–142.

204

Гораций. Эподы. 2. 49–60; Плиний Младший. Письма. I. 15; III. 12. 1; IX. 17. 1; Марциал. V. 78; X. 48; XII. 48; Ювенал. XI. 64–76.

205

Страбон. География. V. 3. 7.

206

Витрувий. II. 8. 17. Перевод Ф. А. Петровского.

207

Марциал. IX. 92. 3.

208

Ювенал. III. 190–196.

209

Там же. III. 197–202.

210

Марциал. IX. 18.

211

Ювенал. III. 270–277.

212

Там же. III. 166; 224–225.

213

Ювенал. III. 203–207; Марциал. XI. 56. 3–8; XII. 32.

214

Марциал. XII. 32.

215

Цицерон. Письма. К Аттику. VII. 2. 1. Ср.: Цицерон. Тускуланские беседы. III. 19. 45; Цицерон. Оратор. 48. 161.

216

Цицерон. Тускуланские беседы. III. 19. 45.

217

Сенека. Письма. XLIX. 5. См. также: Цицерон. Оратор. 20. 68; 55. 183.

218

О поэте-неотерике Тициде (I век до н. э.) известно очень мало. Он, вероятно, был учеником Публия Валерия Катона (Светоний. О грамматиках. 4; 11). По свидетельству Апулея, Тицида в своих эротических стихотворениях воспевал под именем Периллы свою возлюбленную – некую Метеллу (Апулей. Апология. 10; Этой женщине посвящал свои стихи и Гай Меммий: Овидий. Скорбные элегии. II. 433–438). У грамматика Присциана сохранился отрывок свадебной песни, сочинённой Тицидой: «О, постель, ты единая, / Столько страстью блаженная» (Присциан. Grammat. Lat. 2. P. 189. Перевод М. Л. Гаспарова.).

219

Светоний. О грамматиках. 11.

220

Светоний. О грамматиках. 11; См. также: Светоний. О грамматиках. 2; 4; Овидий. Скорбные элегии. II. 436.

221

Гораций. Сатиры. I. 10. [1–8].

222

Светоний. О грамматиках. 11.

223

Там же. О грамматиках. 11.

224

Катулл. 9; 12; 13; 14; 38; 50; 102.

225

См. например: Катулл. 30; 38; 73; 77.

226

Плиний Старший. VII. 49. 165; Светоний. Божественный Август. 72. 1.

227

Катулл. 53. 5; Овидий. Скорбные элегии. II. 431; Сенека Старший. Контроверсии. VII. 4. 6–8; Квинтилиан. Риторические наставления. X. 1. 115; Плиний Старший. XXXIV. 50. 166.

228

О нем см.: Валерий Максим. IX. 12. 7; Саллюстий. История. III. Фр. 48; Присциан. Grammat. Lat. 2. P. 243; 525; 532; 3. P. 8; Цицерон. Речь в защиту Гая Рабирия. II. 7; Ноний Марцелл. P. 73; 87–88; 395; Цицерон. О законах. I. 2. 7; Дионисий Галикарнасский. Римские древности. I. 7. 3; Тит Ливий. VII. 9. 4–5; Цицерон. Письма. К Аттику. I. 4.2; Плутарх. Цицерон. 9; Цицерон. Брут. 67. 238.

229

Валерий Максим. IX. 12. 7; См. также: Цицерон. Письма. К Аттику. I. 4.2; Плутарх. Цицерон. 9.

230

Цицерон. Брут. 67. 238. См. одну из сохранившихся речей Макра: Саллюстий. История. III. Фр. 48.

231

Дионисий Галикарнасский. Римские древности. I. 7.3; Тит Ливий. IV. 23. 1; VII. 9. 4–5; Ноний Марцелл. P. 73; 87–88; Присциан. Grammat. Lat. 2. P. 243; 525; 3. P. 8.

232

Квинтилиан. Риторические наставления. XII. 6. 1.

233

О Кальве как ораторе см. также: Катулл. 53; Цицерон. Письма. К близким. XV. 21. 4; К брату Квинту. II. 4. 1; Цицерон. Брут. 81. 279–280; Веллей Патеркул. Римская история. II. 36. 2; Валерий Максим. IX. 12. 7; Сенека. Письма. XCIV. 25; Квинтилиан. Риторические наставления. I. 6. 42; VI. 1. 13; VI. 3. 60; IX. 2. 25; IX. 3. 56; X. 1. 115; X. 2. 25; XII. 1. 22; XII. 6. 1; XII. 10. 11; Тацит. Диалог об ораторах. 17; 18; 21; 23; 25; 26; 34; 38; Плиний Старший. VII. 49. 165; XXXIII. 49. 140; Плиний Младший. Письма. I. 2. 2; Апулей. Апология. 95; Колумелла. Сельское хозяйство. I. Предисловие. 30; Фронтон. Переписка с Луцием Вером. I. Фр. 2. 2.

234

Тацит. Диалог об ораторах. 21; См. также: Там же. 34.

235

Цицерон. Письма. К брату Квинту. II. 4. 1.

236

Сенека Старший. Контроверсии. VII. 4. 7–8; Тацит. Диалог об ораторах. 21.

237

Цицерон. Письма. К близким. I. 9. 19; V. 9. 1; К брату Квинту. II. 15. 3; Квинтилиан. Риторические наставления. VI. 1. 13; VI. 3. 60; IX. 2. 25; IX. 3. 56; Сенека Старший. Контроверсии. VII. 4. 6; Сенека. Письма. XCIV. 25; Харизий. Grammat. Lat. 1. P. 224; 229; Тацит. Диалог об ораторах. 21.

238

Цицерон. Письма. К близким. XV. 21. 4; Тацит. Диалог об ораторах. 18; Присциан. Grammat. Lat. 2. P. 490; Ноний Марцелл. P. 752. 12.

239

Цицерон. Брут. 82. 283–284; См. также: Цицерон. Письма. К близким. XV. 21. 4; Брут. 81. 279–280.

240

Квинтилиан. Риторические наставления. X. 1.115.

241

О Кальве как поэте см.: Гораций. Сатиры. I. 10.17–19; Проперций. II. 25.1–4; II. 34. 87–90; Овидий. Любовные элегии. III. 9. 61–62; Скорбные элегии. II. 427–432; Плиний Младший. Письма. I. 16.5; IV. 27.4; V. 3.5; Авл Геллий. IX. 12.10; XIX. 9.7; Цицерон. Письма. К близким. VII. 24. 1; Диомед. Grammat. Lat. 1. P. 376; Харизий. Grammat. Lat. 1. P. 101; Сенека Старший. Контроверсии. VII. 4. 7.

242

Марциал. XIV. 196.

243

Отрывки из стихотворений Кальва см.: Светоний. Божественный Юлий. 49. 1; Авл Геллий. IX. 12. 10; Макробий. Сатурналии. III. 8. 2; Сенека Старший. Контроверсии. VII. 4. 7; Асконий Педиан. P. 93. 23; Порфирион. Комментарии к Горацию. Сатиры. I. 3. 1; Сервий. Комментарии к Энеиде. II. 632; IV. 58; XI. 169; Комментарии к Буколикам. VI. 47; VIII. 4; Харизий. Grammat. Lat. 1. P. 77; 80; 101; 147; Присциан. Grammat. Lat. 2. P. 170; 479; Аноним. Схолии к Лукану. VII. 726; Проб. Grammat. Lat. 4. P. 226; 234; Аноним. Бернские схолии к Вергилию. Георгики. I. 125; II. 94.

244

Цицерон. Тускуланские беседы. V. 22. 63: «…из всех поэтов, которых я знал, – а я водился даже с Аквинием, – каждый считал себя лучше всех…».

245

Светоний. Божественный Юлий. 49. 1; Аноним. Схолии к Лукану. VII. 726.

246

Светоний. Божественный Юлий. 73.

247

Катулл. 10. 28–31.

248

Исидор Севильский. Этимологии. VI. 12. 2. (Перевод М. Л. Гаспарова).

249

Катулл. 95. 1–6; Квинтилиан. Риторические наставления. X. 4.4; См. также: Сервий. Комментарии к Буколикам. IX. 35; Гораций. Наука поэзии. 388; Порфирион. Комментарии к Горацию. Наука поэзии. 388; См. сохранившиеся отрывки из «Смирны»: Сервий. Комментарии к Георгикам. I. 288; Присциан. Grammat. Lat. 2. P. 268–269; Харизий. Grammat. Lat. 1. P. 93.

250

Ср.: Гораций. Наука поэзии. 388–389: «…а потом до девятого года / Эти стихи сохраняй про себя».

251

Светоний. О грамматиках. 18.

252

Харизий. Grammat. Lat. 1. P. 124; Исидор Севильский. Этимологии. XIX. 2. 10; XIX. 4. 7; Аноним. Схолии к сатирам Ювенала. VI. 155; Комментарий к этому напутствию впоследствии составил Гай Юлий Гигин: Харизий. Grammat. Lat. 1. P. 134.

253

Макробий. Сатурналии. V. 17. 18.

254

Парфений. О любовных страстях. Предисловие. 1–2.

255

Светоний. Божественный Юлий. 50; Плутарх. Помпей. 42; Дион Кассий. XXXVII. 49. 3.

256

Плутарх. Брут. 20; См. также: Валерий Максим. IX. 9. 1; Плутарх. Цезарь. 68; Светоний. Божественный Юлий. 85; Аппиан. Гражданские войны. II. 147; Дион Кассий. XLIV. 50. 4; 52. 2; XLVII. 11. 3; См. также о Цинне: Светоний. Божественный Юлий. 52. 3; Овидий. Скорбные элегии. II. 435; Катулл. 113; Аноним. Веронские схолии к Вергилию. Буколики. VII. 22; Бернские схолии к Вергилию. Буколики. VII. 22.

257

Отрывки из стихотворений Цинны см.: Авл Геллий. IX. 12. 12; XIX. 13. 5; Светоний. О грамматиках. 11; Ноний Марцелл. P. 124; 298; Сервий. Комментарии к Георгикам. I. 288; Присциан. Grammat. Lat. 2. P. 268–269; Харизий. Grammat. Lat. 1. P. 93; 124; Исидор Севильский. Этимологии. XIX. 2. 10; XIX. 4. 7; Аноним. Схолии к сатирам Ювенала. VI. 155.

258

Вергилий. Буколики. IX. 35–36.

259

Аноним. Веронские схолии к Вергилию. Буколики. VII. 22.

260

Марциал. X. 21. 4; Ср.: Авл Геллий. XIX. 9. 7. (стихи Цинны – «неизящные»).

261

Иероним. Хроника. Олимпиада 169. 2. [103 год до н. э.].

262

Светоний. О грамматиках. 4; 9; 11; Тацит. Анналы. IV. 34; Квинтилиан. Риторические наставления. X. 1. 96; Макробий. Сатурналии. II. 1. 13; III. 9. 6; VI. 4. 1; Плиний Старший. Предисловие. 24; Аноним. Схолии к сатирам Ювенала. VIII. 16; Харизий. Grammat. Lat. 1. P. 127; Диомед. Grammat. Lat. 1. P. 485; См. отрывки из «Анналов» Бибакула: Макробий. Сатурналии. VI. 1. 31–34; 44; VI. 3. 5; VI. 4. 10; Порфирион. Комментарии к Горацию. Сатиры. II. 5. 41; Аноним. Веронские схолии к Вергилию. Энеида. IX. 379.

263

Гораций. Сатиры. II. 5. 39–41; См. также: Гораций. Сатиры. I. 10. 36–37.

264

Плиний Младший. Письма. IV. 14; Овидий. Скорбные элегии. II. 353–354; Марциал. XI. 15. 13.

265

Цицерон. Письма. К близким. VIII. 7.2 (50 год до н. э.); Цезарь. Александрийская война. 42–47; Плутарх. Цезарь. 43; Цицерон. Письма. К близким. XII. 17–30; Аппиан. Гражданские войны. III. 85; IV. 36; 53–56; Дион Кассий. XLVIII. 17. 6; 21; Тит Ливий. Периохи. 123; Квинтилиан. Риторические наставления. III. 1.21; IX. 3.89; Иероним. Хроника. Олимпиада 184.4.

266

Макробий. Сатурналии. VI. 4.12; VI. 5.13; Сервий. Комментарии к Георгикам. I. 55; См. также: Овидий. Скорбные элегии. II. 436.

267

Макробий. Сатурналии. I. 9. 11; I. 17.9; I. 17. 33; I. 17. 62; I. 23.2; Присциан. Grammat. Lat. 2. P. 257; Павел Диакон. Эпитома. [109] Minerva.

268

Лукреций. О природе вещей. I. 24–27; 42 и далее; Ср.: Светоний. О грамматиках. 14.

269

Цицерон. Речь в защиту Луция Корнелия Бальба. II. 5; Плутарх. Лукулл. 37; Катон (Младший). 6; 29; Сервий. Комментарии к Энеиде. I. 161; IV. 261; Цицерон. Письма. К Аттику. I. 18. 3; II. 12. 2; IV. 15. 7; IV. 16. 6; IV. 17. 2–3; К брату Квинту. I. 2. 16; II. 14. 4; III. 1. 16; III. 2. 3; III. 3. 2; III. 6(8). 3; Светоний. Божественный Юлий. 23; 49; 73; Аппиан. Гражданские войны. II. 24; См. также: Светоний. О грамматиках. 14; Валерий Максим. VI. 1. 13; Цицерон. Речь в защиту Публия Корнелия Суллы. XIX. 55.

270

Ноний Марцелл. P. 286. 30.

271

Овидий. Скорбные элегии. II. 433–434; Плиний Младший. Письма. V. 3.5; Авл Геллий. XIX. 9. 7.

272

Цицерон. Брут. 70.247; Ср.: Светоний. О поэтах. Теренций. 3.

273

Катулл. 10; 28.

274

Аппиан. Гражданские войны. II. 24; Цицерон. Письма. К близким. XIII. 1–3; К Аттику. V. 11.6; VI. 1.23.

275

Плиний Старший. III. 18.127; Плиний Младший. Письма. IV. 28.1.

276

Авл Геллий. VI. 18. 11; VI. 19. 1; XI. 8. 5; XV. 28. 1–2; XVII. 21.3; 8; 24; Светоний. О грамматиках. 4.

277

Светоний. Божественный Август. 77; О грамматиках. 4; О поэтах. Теренций. 1; 3; О риторах. 27; Плутарх. Лукулл. 43; Марцелл. 30; Пелопид/Марцелл. 1; Тиберий Гракх. 21; Авл Геллий. VI. 18. 11; VI. 19. 1; XI. 8.5; XV. 28. 1–2; XVII. 21. 3; 8; 24; Плиний Старший. XXXV. 5. 16; XXXVI. 7. 48; XXXVI. 12.59.

278

Плиний Младший. Письма. V. 3.6.

279

Корнелий Непот. XXV. Аттик. 13.7; Цицерон. Письма. К Аттику. XVI. 5.5; XVI. 14.3; Авл Геллий. XV. 28.1–2.

280

Цицерон. Письма. К Аттику. XVI. 5.5; Светоний. Божественный Юлий. 55.2; Макробий. Сатурналии. II. 1.14; Лактанций. Божественные установления. III. 15.10; Аммиан Марцеллин. XXI. 16.13; Присциан. Grammat. Lat. 2. P. 383.

281

Плиний Старший. IX. 63.137; X. 30.60.

282

См. также: Корнелий Непот. XXV. Аттик. 12.4.

283

Цицерон. Письма. К Аттику. IV. 4a. 1; IV. 5.3; XIII. 21.4; XV. 13.1.

284

Гораций. Сатиры. I. 3.130–131; Порфирион. Комментарии к Горацию. Сатиры. I. 3.130.

285

Авл Геллий. VII. 5.1 («Правовед Альфен, ученик Сервия Сульпиция, [человек] достаточно сведущий в древностях, в тридцать четвёртой книге “Дигест” и во второй “Заметок” говорит…»); Сервий. Комментарии к Буколикам. IX. 35.

286

Светоний. Вергилий. 19; Сервий. Комментарии к Буколикам. VI. 6; IX. 10, 27; Вергилий. Буколики. VI. 3–12; IX. 26–29.

287

Катулл. 10. 9–13. (Перевод О. Славянки).

288

Цицерон. Брут. 76. 265; Речь в защиту Публия Корнелия Суллы. I. 2 и сл.; Письма. К Аттику. VII. 12.4; VII. 23.1; VIII. 11b. 1; XIII. 19.4; О пределах блага и зла. I. 5.13; II. 22.74; Цезарь. Гражданская война. III. 11; Плиний Младший. Письма. V. 3.5.

289

Катулл. 68. 67–72.

290

Гаспаров М. Л. Примечания // Гай Валерий Катулл Веронский. Книга стихотворений. М., 1986. С. 242–243.

291

Валерий Максим. V. 9.1.

292

Ср.: Страбон. III. 4.16; Диодор Сицилийский. V. 33.5.

293

Апулей. Апология. 10; Указание, что «Лесбия» – это псевдоним, можно найти и у Овидия (Овидий. Скорбные элегии. II. 427–428).

294

Плутарх. Цицерон. 29; Лукулл. 38; Цицерон. Речь в защиту Марка Целия Руфа. XIV. 34.

295

Цицерон. Письма. К Аттику. I. 18.1; Ср.: Цицерон. Брут. 70.247; Письма. К Аттику. I. 19.4; I. 20.5; Письма. К близким. V. 1–2.

296

Цицерон. Речь в защиту Марка Целия Руфа. XXIV. 59–60.

297

См. например: Плутарх. Цицерон. 29.

298

Саллюстий. О заговоре Катилины. 25.

299

Катулл. 5.1; 7.2; 43.7; 51.7; 58.1–2; 72.2; 75.1; 79.1; 83.1; 86.5; 87.2; 92. 1–2; 107.4.

300

Марциал. VII. 14.3–4. См. также: Марциал. I. 7.3–5; I. 109. 1; IV. 14.14; XI. 6.16; XIV. 77.

301

Овидий. Любовные элегии. II. 6; Стаций. Сильвы. II. 4.

302

Катулл. 68.67–72; 155–158.

303

Авл Геллий. VII. 16.1–13. См. специально: Авл Геллий. VII. 16.13: «Следовательно, Катулл говорит, что ведёт себя так же, как Лесбия, поскольку он и бранил её на людях, и отвергал, и отказывался от неё, и постоянно проклинал, и всё же всей душой любил её».

304

Плутарх. Цицерон. 29; См. также: Цицерон. Речь в защиту Марка Целия Руфа. XXVI. 62; Квинтилиан. Риторические наставления. VIII. 6.52.

305

Светоний. Божественный Юлий. 9; Плутарх. Цезарь. 22; Сенека. Письма. XCIII. 11.

306

Катулл. 92.3; Авл Геллий. VII. 16.13.

307

Цицерон. Письма. К Аттику. VI. 3.9; X. 4.6; Валерий Максим. V. 9.2.

308

Гигин. Астрономия. II. 24.1.

309

Покровский М. М. Александрийская поэзия и Катулл // Покровский М. М. История римской литературы. М.; Л., 1942. С. 117. Прим. 1.

310

Плиний Старший. VII. 49. 165 (По данным Плиния, Целий родился 28 мая 82 года до н. э.); Цицерон. Речь в защиту Марка Целия Руфа. II. 3–4; IV. 9; XVII. 39; Квинтилиан. Риторические наставления. XII. 11. 6.

311

Цицерон. Речь в защиту Марка Целия Руфа. IV. 10—VII. 15; VII. 18; XIX. 47; XXXI. 74; XXXII. 78; Цицерон. Письма. К Аттику. VI. 1.21; VII. 1.4; VII. 3.6; Письма. К брату Квинту. II. 11.2; Письма. К близким. II. 8–16; VIII. 1–17; Квинтилиан. Риторические наставления. I. 5.61; I. 6.29; IV. 2.123–124; VI. 3.25; VI. 3.39; 41; VI. 3.69; IX. 3.58; X. 1.115; X. 2.25; XI. 1.51; XII. 10.11; Аппиан. Гражданские войны. II. 22; Тацит. Диалог об ораторах. 17; 18; 21; 25; См. также: Валерий Максим. IV. 2.7; Веллей Патеркул. II. 36.2; Плиний Старший. XXXV. 46. 165; Светоний. О риторах. 26; Плиний Младший. Письма. I. 20.4; Плутарх. Цицерон. 36; Фронтин. О водопроводах. II. 76; Колумелла. I. Предисловие. 30.

312

Цезарь. Гражданская война. III. 20–22; Тит Ливий. Периохи. 111; Веллей Патеркул. II. 68.1–2; Дион Кассий. XLI. 2.1; 3.2; XLII. 22–25.

313

Цицерон. Брут. 79.273.

314

Цицерон. Речь в защиту Марка Целия Руфа. VIII. 18; XIII. 31; XX. 49–50; XXV. 61; XXXI. 75.

315

Там же. X. 23; XIII. 30; XXI. 51.

316

Плутарх. Цицерон. 29.

317

Цицерон. Письма. К Аттику. II. 9.1; II. 12.2; II. 14.1; II. 22.5; II. 23.3.

318

См. о связи Клодия и Клодии: Цицерон. Речь в защиту Марка Целия Руфа. XIII. 32; XIV. 34; XV. 36; XXXII. 78; Речь в защиту Публия Сестия. VII. 16; XVII. 39; Речь о своём доме. XXXIV. 92; Речь об ответах гаруспиков. XVIII. 38; Плутарх. Цицерон. 29; Цицерон. Письма. К Аттику. II. 1.5; Письма. К брату Квинту. II. 3.2.

319

Цицерон. Письма. К Аттику. II. 1.5.

320

Цицерон. Речь в защиту Марка Целия Руфа. XIII. 32; XIV. 34; XV. 36; XVI. 37; XXIX. 70; XXXII. 78.

321

Цицерон. Речь в защиту Марка Целия Руфа. XIII. 31–32; XIV. 34; XVI. 38; XX. 47; XX. 49–50; XXI. 51; XXII. 55; XXIII. 57; XXIV. 59–60; XXV. 61; XXIX. 69–70; См. также: Квинтилиан. Риторические наставления. IV. 2.27; V. 13.30; VIII. 6.52; XI. 1. 68; Авл Геллий. XVII. 1.11.

322

Цицерон. Письма. К Аттику. XII. 52.2.

323

Катулл. 11.17–24.

324

Дигесты Юстиниана. XXIII. 2.43.

325

Тацит. Анналы. II. 85: «Вистилия, дочь претора, объявила эдилам, что занимается проституцией, – поступила же она так в соответствии с принятым у наших предков обыкновением, согласно которому достаточной карою для продажных женщин почиталось их собственное признание в своем позоре».

326

Гораций. Послания. I. 14.21–26.

327

Марциал. I. 34.8.

328

Катулл. 55.6–12.

329

Марциал. VI. 66.1–2; XI. 78.11.

330

Ранович А. Б. Восточные провинции Римской империи в I–III вв. М.; Л., 1949. С. 70.

331

Катулл. 10.6–13.

332

Там же. 10.29–30.

333

Сенека. Письма. CXXIII. 7.

334

Катулл. 46.5.

335

Там же. 46.4–5.

336

Там же. 10. 10–12.

337

Там же. 28.9–10; 13–15.

338

Цицерон. Речь о консульских провинциях. III. 5–6; IV. 7–8.

339

При этом ранее Веранию и Фабуллу повезло: в 61–60 годах до н. э. они в свите пропретора Гая Юлия Цезаря находились в Испании, где им удалось кое-чем поживиться: Катулл. 9.5–9; 12.13–17.

340

Катулл. 28.1–5.

341

Там же. 46.1–5; 9–11.

342

Там же. 46.6.

343

Там же. 65.7; См. также: Катулл. 68. 97–100.

344

Там же. 65.5–12; 68.19–26; 91–100.

345

Там же. 68.22 и 94.

346

Там же. 4.6–14.

347

Гаспаров М. Л. Примечания // Гай Валерий Катулл Веронский. Книга стихотворений. М., 1986. С. 216.

348

Катулл. 4. 24.

349

Там же. 4. 1–5; 25–27.

350

Плиний Младший. Письма. I. 9.4–6.

351

Там же. Письма. II. 17.2–28.

352

Гиро П. Указ. соч. С. 287; Колумелла. I. 6.1–24.

353

Варрон. I. 30; I. 32. 1; I. 29. 1.

354

Катулл. 62.49–55.

355

Там же. 10.

356

Лукреций. О природе вещей. II. 600–643.

357

Плиний Старший. VIII. 20. 53. («…Помпей Великий показал в Цирке шестьсот львов»).

358

Корнелий Непот. XXV. Аттик. 12. 4; Харизий. Grammat. Lat. 1. P. 97; Многие ученые считают, что Цицерон в некоторых своих письмах намекает на стихи Катулла: Цицерон. Письма. К брату Квинту. II. 13.4 (Ср.: Катулл. 25.2); К Аттику. XIII. 25.3 (Ср.: Катулл. 3.9); К Аттику. XV. 1.1 (Ср.: Катулл. 3.16).

359

Катулл. 62. 1; Варрон. О латинском языке. VII. 50.

360

Овидий. Скорбные элегии. IV. 10.51–54.

361

Гораций. Сатиры. I. 10.17–19.

362

Тибулл (Лигдам). III. 6.41; Проперций. Элегии. II. 25.3–4; II. 34.87–88.

363

Тибулл (Лигдам). III. 6.41; Овидий. Любовные элегии. III. 9.61–62; Марциал. VII. 99.7; VIII. 73.8; I. 61.1.

364

Овидий. Любовные элегии. III. 9.61–62; III. 15.7; Скорбные элегии. II. 427–430.

365

Овидий. Любовные элегии. II. 6.

366

Марциал. I. Предисловие; I. 7; I. 61.1; I. 109.1; II. 71.3; IV. 14.13–14; V. 5.5–6; VI. 34.7–8; VII. 14.3–4; VII. 99.7; VIII. 73.8; X. 78. 13–15; X. 103. 5; XI. 6. 14–16; XII. 44. 5; XII. 59. 1–3; XIV. 77; XIV. 100; XIV. 152; XIV. 195; Но ср.: Марциал. II. 86.

367

Веллей Патеркул. II. 36. 2.

368

Плиний Старший. Предисловие. 1.

369

Квинтилиан. Риторические наставления. X. 1. 96. См. также: Квинтилиан. Риторические наставления. I. 5. 20; VI. 3. 19; XI. 1. 38.

370

Тацит. Анналы. IV. 34.

371

Плиний Младший. Письма. I. 16. 5; IV. 14. 5; IV. 27. 4.

372

Там же. Письма. I. 16. 5.

373

Авл Геллий. VI. 20. 6. См. также: Авл Геллий. VII. 16. 1–13; XIX. 9. 7.

374

Теренциан Мавр. Grammat. Lat. 6. P. 401; 406.

375

Авсоний. Книга Эклог. Авсоний – Дрепанию.

376

Марциан Капелла. Бракосочетание Филологии и Меркурия. III. 229.

377

Боэций. Утешение философией. III. 4.

378

Исидор Севильский. Этимологии. XIX. 33. 3.

379

См.: Wiseman T. P. Catullus and his world. Cambridge, 1987. P. 259–261.

380

Теренциан Мавр. Grammat. Lat. 6. P. 406.

Content

Михаил Бондаренко
Катулл

Предисловие

Глава первая Детство и юность

Глава вторая Затишье перед бурей

Глава третья Один день из жизни поэта

Глава четвертая Неотерики. Друзья и враги

Глава пятая Любовь зла – полюбишь и… Клодию

Глава шестая Последние годы жизни

Послесловие

Приложения

Приложение 1 Основные свидетельства античных писателей о жизни и творчестве Гая Валерия Катулла

Приложение 2 Основные свидетельства античных писателей о жизни и творчестве поэтов-неотериков

Основные даты жизни и творчества Гая Валерия Катулла

Словарь терминов, личных имён и географических названий

Литература

Примечания