Евгений Старшов

Кампанелла

Посвящаю эту книгу любимым моим родителям, Альбине Федоровне и Виктору Васильевичу Старшовым, как плод их трудов, вложенных в образование, воспитание и всю саму жизнь автора.

© Старшов Е. В., 2025

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2025

Предисловие

…[Аристоник] собрал толпы бедняков и рабов, привлеченных обещанием свободы, назвав их «гражданами Солнечного града».

Страбон о восстании пергамцев против римлян в 133–129 гг. до н. э.

Томмазо Кампанелла… Человек эпохи Возрождения. Его образ выделяется в череде титанов того времени своей трагичностью и стойкостью: три десятка лет с лишним в тюрьмах испанских оккупантов и римской инквизиции, страшнейшие пытки, которым его подвергали, не сломили его дух и не угасили пылающий Разум, который, по учению Отцов Церкви, вместе со способностью к творчеству и делают человека подобным Богу. И Кампанелла творил в этих невозможных условиях, терзаемый пытками и голодом, порой не видя солнечного света. Его мысль и слово устремлялись к этому небесному светилу, уделяющему свои животворные блага всему сущему, без различия достоинств и чинов; недаром именно в сырых и мрачных казематах Италии родилась, вызрела и окрепла у гениального узника великая социалистическая Утопия – «Город Солнца», в котором все живущие трудятся добровольно по своим склонностям, на радость и благо себе и своим согражданам, не зная всех тех социальных зол неравенства и угнетения, от которых стонала родина автора, истерзанная чужеземными оккупантами – испанцами, своими принцами, ставящими личные интересы превыше всего, а также хищными церковниками всех рангов, забывшими заветы Христа и апостолов ради обогащения, похоти и власти. Такова была Италия времен Кампанеллы, и мало было – и есть – мест и времен, когда что-то было бы радикально иначе…

Но личность Кампанеллы, его воззрения и огромное философское наследие, составляющее примерно 30 тысяч печатных страниц, ставят много острых и, возможно, так и не подлежащих разрешению вопросов. Начать хотя бы с того, что в зависимости от времени, общественного строя и еще превеликого множества факторов наследие великого итальянца используется, причем с успехом, в диаметрально противоположных целях. Как и Библия. В советское время было принято видеть в нем исключительно автора «Города Солнца», в то время как прочая основная часть его наследия оставалась в небрежении и лишь некоторые фрагменты его трактатов были переведены. Это неудивительно: их религиозно-философская тематика мало подходила к образу социалиста-утописта. А политический трактат об Испанской монархии в советском «кампанелловедении» вообще постигла весьма причудливая судьба: изложенные в нем мысли и советы заключенного (осужденного именно за антииспанское восстание) испанскому же королю настолько противоречили образу борца и патриота, что историк А. Штекли, например, в середине прошлого века выдвинул причудливую теорию о том, что Кампанелла, желая избежать казни, сочинил этот трактат в тюрьме, пометил задним числом и переправил на волю, чтоб испанцы, «случайно» найдя его при обыске, поверили бы в верноподданность автора. Ко всему этому мы еще вернемся, пока же только намечаем вехи.

Работа Штекли, трижды переизданная в середине XX века, неплоха, читается, согласно одному из отзывов, словно приключенческий роман, но у нее – своя большая беда, впрочем вполне объяснимая. Образ Кампанеллы в ней предельно модернизирован; отдавая дань социалисту-утописту, философу-ученому, призывающему отказаться от схоластических авторитетов и заниматься изучением природы и ее законов, автор игнорирует тот факт, что Кампанелла был глубоко верующим христианином и – одно другому тогда совершенно не мешало – сильно и искренне увлеченным магией и астрологией человеком. Причем последнее трактуется как очередная уловка, чтобы держать в руках суеверного папу римского, и т. п. Кампанелла, монах-доминиканец, представлен Штекли как типичный советский комиссар, пламенный революционер и атеист. Понятно, что «советский Кампанелла» и не мог быть иным, но автору пришлось сделать множество натяжек, в итоге только бросавших тень на великий образ. Так, якобы будучи атеистом, Кампанелла, зная отсталость и суеверие своих сподвижников, сознательно морочил их религиозными баснями. То есть, по Штекли, фактически лгал им. Грубым подлогом ради собственного спасения, согласно тому же автору, было создание трактата об Испанской монархии. И таких примеров много, но здесь критика чужого труда – не основная цель. Справедливо подметил советский автор А. Х. Горфункель в своем прекрасном труде 1969 года (аргументированном, сдержанном в оценках, с использованием многих интереснейших материалов в собственном переводе), что, будь религиозные взгляды Кампанеллы фальшивкой – как скажем мы – для приманки людей невежественных или для спасения собственной шкуры, он непременно опроверг бы их, выйдя на свободу и, более того, оказавшись за пределами Италии, вне досягаемости инквизиции, однако не сделал этого! Следовательно, действительно верил в Бога, святых и прочее, отстаивая примат римского папы над светскими властителями и католической веры – над прочими исповеданиями и религиями. С этой точки зрения стоит рассматривать и сложный вопрос о том, объявлял ли себя Кампанелла Мессией, то есть Сыном Божьим, во время Калабрийского восстания 1599 года (его подготовка, разгром и следствие прекрасно представлены в еще дореволюционной работе А. К. Шеллера-Михайлова, к сожалению этим вопросом лишь и ограничившегося).

Нельзя не отметить тот факт, что католическая церковь, столь долго терзавшая и преследовавшая философа при жизни, в итоге признала, что только теперь доросла до его религиозных взглядов и, не найдя в них ничего еретического (что тоже архиважно при постановке и рассмотрении данного вопроса), приняла и оценила его христоцентричное учение о государстве, равно как и тридцатитомную энциклопедию богословия. При всем старании, ознакомившись со всеми возможными списками святых и статьями католических энциклопедий, мы не нашли подтверждения информации из аннотации к современному переизданию книги Штекли о том, что Кампанелла – «еретик в прошлом, в 2006 году канонизированный Католической церковью как святой». Основываться на столь эфемерном утверждении, разумеется, невозможно. Но, вполне, впрочем, допуская это (если вспомнить подобную посмертную реабилитацию, например, Жанны д’Арк), отметим, что данным актом католическая церковь только увенчала бы долгий процесс и труды тех, кто, игнорируя Кампанеллу как социалиста-утописта (мол, «Город Солнца» – так, малозначимая «шутка гения»), представлял его как мрачного философа контрреформации[1], злобного «цепного пса» папского Рима, который тем ревностней служил хозяину, чем сильнее тот его бил. Именно такова «вторая ипостась» Кампанеллы, и, хоть можно не соглашаться с этой характеристикой, или, скорее, с ее исключительностью, сбрасывать ее со счетов тоже нельзя.

Новое время и коренной слом прежней идеологии в России неизбежно привели к попытке пересмотреть образ Кампанеллы как исключительно революционера. Примером может служить перевод (и публикация) фрагментов интереснейшего трактата «О чувстве, заключенном в вещах, и о магии», выполненный М. Фиалко. В нем, что называется, из первых уст мы получаем свидетельство о Кампанелле как знатоке магии.

Прежде чем сказать несколько слов о том, чем же нов и интересен представляемый читателю труд, завершим начатую мысль о многогранности облика и воззрений Кампанеллы. Несомненно то, что он высказывал диаметрально противоположные мысли по одному и тому же поводу. Поднимает антииспанское восстание – и пишет в тюрьме книгу поистине дьявольских советов испанскому королю, как стать властелином мира. Ругая Макиавелли за его беспринципные советы государям и являя в сонетах образец мудрого и справедливого правителя – он уподобляется тому же автору «Государя», давая испанскому королю советы, преисполненные коварства и жестокости: недаром англичане, переводя его трактат, что называется, «для внутреннего употребления» (дословно в заглавии – «Переведено на английский язык… и опубликовано для пробуждения англичан дабы предотвратить приближающееся уничтожение нации»[2]), назвали его автора «Вторым Макиавелли». Втягивает турок в антииспанский союз с калабрийскими повстанцами – и предлагает несколько способов разгромить османов и стереть с лица земли их государство. Причитает в сонете о том, что итальянцы носят черные одеяния своих завоевателей – и дает в трактате советы испанскому королю «испанизировать» подвластные ему земли. Ублажая духовенство льстивым словом, в сонете пишет, что сами служители Христовы заготовили для Иисуса немало крестов, если Сын Божий вдруг надумает вновь снизойти на Землю, и советует ему вернуться вооруженным… И так далее. Что на это можно сказать? Что Кампанелла был неискренним и беспринципным лицемером, каким он порой, вольно или невольно, проявляется в биографии работы Штекли? Нет, изучение его трудов показывает, что он был искренен. Просто надо искать корни этих противоречий в перемене его взглядов, в обстоятельствах и во времени. Очевидны же его юношеские метания от натурфилософии Телезио к магии делла Порты и обратно? Так и испанский король – мог быть врагом, против которого по пламенному призыву Кампанеллы восстает Калабрия, но в глобальном смысле именно он, похоже, может объединить мир под властью папы и покончить с еретиками… Турок сгодится, чтобы свергнуть чужеземное иго, но в целом он – злейший враг христианской Европы… Идеализировать Кампанеллу нет ни задачи, ни смысла. Если судить по делам его, он не был, что называется, твердолобым мучеником: ему велели отречься в Риме от своих как бы еретических взглядов – на знаменитой подобными актами паперти церкви Санта-Мария-сопра-Минерва у резиденции доминиканских инквизиторов (там же отрекались, например, Галилей и Калиостро) – он сделал это. И вопрос о том, «заложил» ли Кампанелла на пытках своих соратников (как это допускают или утверждают Шеллер-Михайлов и Штекли), на самом деле вовсю дававших против него самого нелепейшие показания, – тоже существует и нуждается в изучении, причем не факт, что на него, как и на многие иные, в предлагаемой вниманию читателя книге будет дан точный и исчерпывающий ответ. Опять же: правомочно ли осуждать человека и ждать от него полной безупречности, если ему довелось пережить, например, «велью» – это когда пытаемого поднимают на веревках над железной пирамидой или, как в случае с Кампанеллой, деревянным колом и насаживают на него, регулируя натяжение (об этом еще будет рассказано подробно) – и длится это до 40 часов (Кампанеллу пытали 36 часов)? Это только один пример, и вполне понятно, что в своих тюремных стихах несчастный даже на Бога, в которого непоколебимо верит, ропщет. Богооставленность… мы даже и близко понять не можем, каково это для человека его времени, воспитания и склада ума.

Разумеется, всегда были попытки объяснить это раздвоение сумасшествием, причем существуют две версии. Первая – что он не симулировал душевную болезнь, затягивая судебный процесс и избегая казни, но действительно сошел с ума. Эта версия не только обесценивает силу его духа, проявленную во время «вельи» (именно то, что он не сознался на этой пытке в симуляции, и спасло его, что сторонники данной версии расценивают как доказательство его реального сумасшествия), но и неоднократно опровергается самим Кампанеллой как в его философских, так и в поэтических трудах. Да, формально его сочли сумасшедшим и временно оставили в покое, хотя и в заключении. Но стал бы реально сумасшедший славен по всей Европе своими трудами, пересылаемыми «на волю», назначил бы его своим астрологом папа римский, а советником (по итальянским делам) – сам великий Ришелье, по уму своему вряд ли нуждавшийся в особых советниках, тем паче умалишенных? Нет, конечно. Кроме того, все это является ответом и на вторую версию – будто Кампанелла сошел с ума позже, в результате пыток и многолетнего заключения. «Доказательством» ставят не только его диаметрально противоположные взгляды на одни и те же вещи, явления и процессы, что уже было отмечено, но и работы по магии, астрологии, суеверие, а то и саму веру. Такие обвинения подойдут, скажем так, в наше время, но нельзя их предъявлять человеку XVI–XVII веков. И если он толкует об ангелах, управляющих государствами, и развивает на этом основании целую философию истории, то это вовсе не сумасшествие, а вполне приемлемое для монаха-доминиканца приложение на практике Слова Божия из первых глав Апокалипсиса.

Александр Горфункель верно пишет, критикуя теории Штекли и Амабиле: «Кампанелла не был лицемером. Он не продавал свое перо и свою мысль – ни за деньги, ни за свободу. “Ты знаешь, что я не продажен”, – писал он, обращаясь к Венеции в 1606 г. …Парадокс Кампанеллы не в раздвоении личности, а в сложности и противоречивости его мировоззрения… Все свои книги Кампанелла рассматривал как части одного огромного свода “наук, восстановленных фра Томмазо Кампанеллой в соответствии с собственными принципами, на основе двух божественных книг – Природы и Писания”. В основе многообразного литературного наследия калабрийского философа лежит общая система взглядов, именуемая философией Томмазо Кампанеллы. Системе этой свойственны глубокие противоречия, но это именно внутренние противоречия системы, а не внешние несовпадения отдельных книг».

Да, эта многогранность и неоднозначность автора вполне объяснимо распространяется и на его детища. Тот же «Город Солнца» вполне может стать ребусом для пытливого ума. Произведение небольшое и явно уходящее своими корнями в произведения Платона и Мора, хотя и не копирующее их, самобытное. Если смотреть с одной, некогда единственной идеологически верной стороны, – это идеальное и светлое будущее человечества. А с другой – не вода ли это на мельницу папы римского, гимн мудрому первосвященнику, главе вовсе не коммунистического, но теократического государства? Наконец, память человечества хоть и коротка, но пока еще достаточно крепка для того, чтобы прозреть в некоторых чертах «Города Солнца» прообраз государственного тоталитаризма, кроваво явившего себя в сталинском барачном коммунизме и гитлеровском фашизме, – впрочем, в последнем историки философии не боялись упрекать и самого велемудрого Платона…

Чем же может быть нова и интересна для читателя данная книга помимо изложения биографии великого калабрийца? Имея уникальную возможность изучить трактат «Об Испанской монархии» в английском переводе 1660 года, мы покажем Кампанеллу не только как революционера и философа (что уже сделали с разной степенью успеха и объективности А. К. Шеллер-Михайлов, А. Г. Генкель, А. Э. Штекли, А. Х. Горфункель, В. П. Волгин, Ф. А. Петровский, С. Л. Львов, Д. В. Панченко, М. Фиалко и ряд иных отечественных и зарубежных – от Л. Амабиле до Ж. Делюмо и Д. Эрнст – авторов), но и как талантливейшего политика. Несколько глав трактата переведены нами полностью – это касается прежде всего Италии, Сицилии и Сардинии, а также Англии (в свое время именно эта глава особенно всполошила англичан и подвигла их перевести трактат) и Московии, что, разумеется, будет небезынтересно для отечественного читателя, особенно если процитировать восторженный отзыв дореволюционного исследователя М. Ковалевского о том, что, как оказалось, «не в уме великого реформатора нашей отчизны (Петра I. – Е. С.), а в голове доминиканского монаха зародилась впервые мысль о соединении Византии с Москвой». Куда там нашему известному старцу Филофею с его «Третьим Римом», когда сам великий фра Томмазо возвестил, обращаясь к Михаилу Романову: «И новые небесные знамения, и старые пророчества свидетельствуют, что Москве предназначена Богом большая задача»! И совсем практически неизвестный факт: Кампанелла сам в случае освобождения был готов приехать на Русь в качестве проповедника католицизма.

Учитывая, что, кроме «Города Солнца», из всех произведений Кампанеллы переведены лишь небольшие, а то и просто крохотные фрагменты, а трактат «Об Испанской монархии» вообще пал жертвой своеобразного «заговора молчания» из-за специфики своего содержания и целенаправленности (что уже было отмечено ранее), автор испытывает скромную радость оттого, что еще одна часть наследия великого итальянца станет достоянием широкой русскоязычной общественности. Автор полностью разбил общепринятые обвинения, предъявленные Кампанелле римской инквизицией в 1594 году, – знаменитые три пункта, перепечатываемые из биографии в биографию, не имеют ничего общего с действительностью. Также, возможно впервые за все время, будет представлена авторская версия того, кто именно скрывается за участниками знаменитого диалога в «Городе Солнца», в первом из которых западная наука ошибочно видит Великого магистра Ордена иоаннитов (госпитальеров), а наша – столь же ошибочно и неправомерно разжаловала его в некие «гостинники»; второй же собеседник, столь же необоснованно «разжалованный» в простые моряки переводчиком Петровским, является генуэзским адмиралом. В Приложении помещен прозаический перевод с английского всего корпуса философско-религиозных и политических сонетов Кампанеллы, опубликованных при его жизни (доныне из 60 переведены лишь 11 – и это за период с 1954 по 2020 год), и избранные станцы, являющиеся не только неотъемлемой частью идейно-философского наследия Кампанеллы, но и блестящим свидетельством стойкости его духа под тяготами пыток и тюрем, поскольку сложены они были именно в заключении. Жаль, что уцелела лишь небольшая часть, хотя время от времени появляются новые ценные находки. Доводы в пользу подобного рода перевода и его необходимости приведены перед текстом сонетов, также сопровождающихся комментариями выполнившего перевод автора данной книги.

Отдельно стоит отметить публикацию фрагментов подлинного допроса Кампанеллы на 36-часовой пытке «велья». Впервые опубликованные на русском языке в 1940 году на страницах журнала «Антирелигиозник», в нашей стране они более не переиздавались, хотя были известны авторам работ о Кампанелле. Теперь, спустя 85 лет, они вновь доступны читателю. При этом автор выражает глубочайшую признательность Юлии Алексеевне Токаревой из отдела обслуживания пользователей ФГБУ «Президентская библиотека имени Б. Н. Ельцина», любезно предоставившей возможность поработать с этим уникальным материалом.

Как уже было сказано, книга скорее может поставить многие вопросы, нежели дать на них прямые ответы. Причин – множество. Недостаток или противоречивость материалов, позднейшие напластования, например связанные с именами Бруно и Галилея. Малоответственные авторы, стремясь, видимо, придать Кампанелле больше блеска за счет «знакомства со знаменитостями», доходят в своих утверждениях до того, что рисуют их закадычными друзьями Кампанеллы, что, мягко говоря, неверно: с Бруно он вряд ли общался, хотя не исключено, что оба узника могли увидеть друг друга во время заключения в замке святого Ангела в Риме – речь не о прогулках, где они могли б общаться (а то С. Львов вообще дописался до того, что Бруно в застенке чуть не школу свою организовал, в которой Кампанелла был пылким слушателем), а о случайной встрече в тюремном коридоре под конвоем, например. То же с Галилеем: хотя они могли видеться, великий астроном держал себя на расстоянии от подозрительного с точки зрения церковных властей монаха и на письма его не отвечал; можно вспомнить, что Кампанелла выступил с трактатом в защиту Галилея, однако лично вовсе не был уверен в истинности гелиоцентрической системы мира, что отражено в его сочинениях, в том числе в «Городе Солнца». В общем, в данном аспекте всё получается по Сократу, смиренно утверждавшему, что он знает только то, что ничего не знает. Он не подает готовую истину на блюде, словно кушанье. Он пытается найти ее вместе, словно повивальная бабка, помогает собеседнику родить истину в беседе, ставя новые вопросы и анализируя ответы: «Спрашивая тебя, я только исследую предмет сообща, потому что сам не знаю его». Итак, даже не факт, что истина в итоге «родится». Но и попутное истребление заблуждений – тоже неплохой результат.

Автор надеется, что по мере сил дал многокрасочный портрет Кампанеллы, а не черно-белый. При этом фра Томмазо навсегда останется человеком-загадкой, неразрешимой не только для потомков (недаром один из лучших современных трудов о великом калабрийце авторства Жана Делюмо называется «Загадочный Кампанелла»), но и для своих современников. Мы представим много свидетельств pro et contra, касающихся его жизни и учения; выслушаем самого философа, его друзей и врагов. Насколько картина будет соответствовать истине – судить сложно. Казалось бы, не совсем уместно завершать предисловие к столь серьезному труду словами сатирика-современника, но М. М. Жванецкий, конечно, исключение, это не эстрадный шут, а смеющийся философ: «Как узнать правду о себе? У кого? Спросить у тех, кто тебя любит? Они разве скажут правду о тебе? Они же тебя любят. Значит, надо искать тех, кто тебя не любит. Да что же их искать? Их полно. И что они тебе скажут? Разве это будет правда о тебе? Они же тебя не любят. Значит, те, кто любит, не скажут правды о тебе и те, кто не любит, не скажут правды о тебе. Остались те, кто не знает. А что они вообще могут сказать? Как их можно спрашивать? Они же тебя не знают. Как же узнать правду о себе?..» Этот же риторический вопрос можно с полным основанием отнести и к Кампанелле.

Глава 1

Начало пути

Кампанелла очень гордился прозвищем своего деда, которое тот передал сыновьям и внукам, можно сказать, уже в качестве фамилии. Campana по-итальянски означает «колокол». Суффикс – ella – уменьшительный, но он не предполагает фамильярно-ласкательного «колокольчик». Вовсе нет, и смысл этого прозвания открыл сам Кампанелла в двух из своих тюремных сонетов. Кампанелла – отнюдь не колокольчик и не бубенец (у нас переводили и так!), но малый – набатный! – колокол. Тот, который будит людей, сообщая о тревожных вестях и призывая на борьбу. «Мой набатный колокол провозглашает ее (Истину. – Е. С.) королевой у ворот храма широкой Вселенной»[3]. «Но мой колокол нарушил его (духа народа. – Е. С.) тишину! Ты поддаешься, хоть и глухой, слепой, испорченный зверь, пылкому мудрому жару невинного разума!»[4] Изображение колокола присутствует на многих книгах, изданных при жизни Кампанеллы за рубежом, на гравюрах с его изображением, им заверяются его письма. Колокол становится своего рода гербом философа, и весьма символично, что даже на советском издании его беллетризированной биографии пера С. Львова (да еще в серии «Пламенные революционеры») на обложке помещен колокол посреди тернового венца Спасителя, знаменуя миссию и муки великого калабрийца… Как в знаменитом стихотворении Беранже «Идея»: «Штыки преградой мне не будут, // Проникну я во вражий стан. // Сердца людей мой голос будит, // Гремя сильней, чем барабан»[5]. Нередко на гравюрах с Кампанеллой рядом с колоколом помещали слова из библейской книги пророка Исайи: «Не умолкну ради Сиона» (62:1), что можно считать девизом великого калабрийца.

Родился будущий философ-революционер около шести с половиной часов утра 5 сентября 1568 г. в Стило (в Античности – Канзулинуме) неподалеку от Стиньяно, в Калабрии. В те времена слава этих земель давно померкла, поскольку малая родина Кампанеллы вместе с такими историческими областями, как Кампания, Апулия, Базиликата, Молизе и Абруцци, входила в состав Неаполитанского королевства[6], которое с самого своего основания в конце XIII века находилось под властью чужеземных захватчиков: сначала французов, а с середины XV века – изгнавших их оттуда испанцев. Испанцы использовали эти земли как «дойную корову», нещадно выкачивая из Неаполитанского королевства золото, сырье, продукты; очередной вице-король, как правило, задерживался там всего на несколько лет, высасывая все соки и уступая место другому пауку в человеческом обличье; исключением был разве что дон Педро Альварец де Толедо, правивший 21 год, но зато казнивший за время своего правления 18 тысяч человек, столько же отправивший на галеры и «выкачавший» из королевства 20 миллионов золотых… А прежде ведь вся южная часть итальянского «сапога» (Калабрия – его «мысок») была частью Византии – вкрапленные туда мелкие государства лангобардских варварских князей можно в расчет не принимать, поскольку они хотя периодически и воевали с Византией, все равно находились в орбите ее политического и культурного влияния. По ее полям проходили войска сурового Константа II, фактически учредившего в сицилийских Сиракузах свою столицу, где он и нашел свою смерть от руки заговорщиков, ее землю орошали своей кровью сошедшиеся в кровавых схватках воины Карла Великого и императрицы Ирины, ради захвата власти ослепившей собственного сына…

Но войны начинаются и заканчиваются, а жизнь идет своим чередом. Византийское влияние в Калабрии сохранялось очень долго, даже когда юг Италии отсоединился от Византии, погрязшей в иконоборческих распрях. Спасаясь от преследований еретичествующих василевсов Константинополя, в эти места со всей империи бежали иконописцы и художники, священнослужители и богословы[7], философы и музыканты – это была одна из первых волн византийской эмиграции в Италию, подготовивших феномен Возрождения. Достаточно взглянуть на южноитальянские произведения средневекового искусства, памятники архитектуры, чтобы удостовериться в их византийских корнях. Тамошние церковные песнопения, как зафиксированные позднее нотной грамотой, так и передававшиеся изустно из поколения в поколение, – византийские. Уже на излете Средневековья, в XIV веке, известнейший местный уроженец монах Варлаам, философ и богослов, поклонник античной культуры, выступил в Константинополе с рациональной критикой мистического движения византийских монахов-исихастов, погружавшихся в своего рода медитацию, дабы узреть Фаворский свет божественной сущности, вместо практической христианской деятельности, да еще и объявлявших науку «вредной». Разумеется, противники обвинили Варлаама в склонении пред «эллинской премудростью» и, соответственно, в «прелести», то есть уловлении дьяволом. Пожалуй, во многом Варлаама можно было бы назвать предтечей Кампанеллы, хотя последний вряд ли одобрил бы схоластическое преклонение предшественника перед Аристотелем. Между прочим, в Стило, на родине Кампанеллы, до сих пор живут говорящие по-гречески потомки византийцев. Вряд ли мы ошибемся, отказав великому мыслителю в греческих корнях.

Такова была Калабрия, взрастившая своего великого сына – Кампанеллу – и вполне сохранившая до его времени мощный культурный запал Византии (это мы еще не говорим подробно о том, что в куда более древние времена эти земли со знаменитейшими городами Кротоном и Сибарисом назывались Великой Грецией и по своему культурному развитию весьма опережали Грецию Балканскую). Века постоянной борьбы с захватчиками сделали из калабрийцев – потомков луканцев, греков, а также римских, германских, норманнских, арабских[8] и прочих завоевателей – людей мужественных, стойких, отважных и жестоких. Александр Дюма писал своих знаменитых «Калабрийских бандитов» не на пустом месте (во второй половине XVI века были известны, к примеру, Марко Берарди по прозвищу Король Лесов, он же Марконе – впоследствии именно под его фамилией престарелый Кампанелла бежит во Францию, Марко Скьярра, имевший в своем распоряжении четыре тысячи головорезов и огромную сеть доносителей, а также Нино Мартино, чей сын примет участие в восстании Кампанеллы). И даже лишенные физической свободы, они сохраняли свободу воли, духа и мысли, что прекрасно доказал наш герой.

Родителями его были простые люди – сапожник Джеронимо Кампанелла и его супруга Катарина Мартелло[9] (или Базиле). Крещен он был через неделю после своего рождения, 12 сентября 1568 года, в приходском храме Сан-Бьяджо. Что Стило, что соседнее Стиньяно (их разделяют примерно восемь километров) – крохотные городки, нередко именуемые деревнями (Стило даже сами итальянцы называют одной из «самых прекрасных деревень в Италии»). Порой, введенные в заблуждение понятием «деревня», некоторые авторы представляют детство Кампанеллы проводимым в жалкой деревянной лачуге, открытой всем ветрам. О, надо знать итальянскую деревню! Как правило, это ряд добротных, хотя и неказистых каменных домов, да не об одном этаже, окружающих архитектурную и вместе с тем духовную доминанту – местный храм, не всегда роскошный, но, как правило, солидный, каменный, нередко – византийских времен. Порой рядом возводился небольшой замок окружного феодала, имевшего подобные резиденции во многих подвластных ему населенных пунктах (и вовсе не обязательно в городах!), или хотя бы сторожевая башня. Путешествуя по глубинкам Италии, тут и там встречаешь подобные деревни с крепостями, служившими видимым знаком власти сеньора над своими подданными, но в то же время обещавшими им защиту при нападении очередного врага, будь то мусульмане или ополчение ретивого соседа. Замок в Стило, кстати, тоже есть.

Родной дом Кампанеллы в Стило сохранился, по крайней мере, об этом свидетельствует указатель, с небольшой оговоркой утверждающий, что согласно письменным свидетельствам, возможно (!), это и есть тот самый дом, под чьим кровом рос будущий философ. Строение, надо сказать, весьма интересное – крепко сбитое из больших камней, напоминающее скорее крепостную башню, а кладка стен его типично византийская, безошибочно позволяющая опознавать наследие византийских архитекторов по всему миру: ряды камней перемежаются кирпичной плинфой, которая, придавая кладке определенную гибкость и способность к амортизации, позволяет постройкам устоять при землетрясениях.

Однако добротный древний дом еще не показатель благосостояния. Дело отца не процветало, поскольку заказчиков по округе было немного, да и заказы были явно не дорогостоящие. Позже стесненные обстоятельства заставили семью перебраться в соседний Стиньяно; когда именно и по какой причине – сказать сложно; если верны предположения А. Шеллера-Михайлова и А. Штекли, что причиной была эпидемия чумы, занесенной из Алжира в Мессину и распространившейся далее, то этот переезд можно датировать 1575–1576 годом. Сам философ вспоминал в одном из писем своему почитателю, что родился в нищете. Джованни Доменико – именно таково было мирское имя Кампанеллы – был первенцем; позже родились его брат Пьетро (или Джампьетро) и сестры, но уже в пятилетнем возрасте дети наполовину осиротели – скончалась их мать.

Сведений о детстве и отрочестве Кампанеллы крайне мало, и, кроме того, достоверность некоторых довольно сомнительна, хотя они и канонизированы во многих биографиях, причем довольно ранних, на которые ориентировались и более поздние. Но объединяет их один факт – несомненная тяга к познанию и самообразованию, свойственная великому калабрийцу, иначе он просто не мог бы стать тем, кем в итоге стал. Так же несомненно то, что отец напрямую не мог помочь образованию сына, ибо был неграмотным, но делал все возможное, чтобы посодействовать ему в этом. Это выгодно отличает его от многих легендарных фигур типичных отцов гениев, препятствовавших возвышенным устремлениям своих сыновей, желая, чтобы те наследовали семейное ремесленное дело. Напротив, Джеронимо Кампанелла отлично понимал, что только грамотность и образованность смогут помочь его сыну, в котором он, несомненно, разглядел незаурядные задатки, избежать его собственной участи. Тем более что относительно наглядный пример был перед его глазами: в Неаполе жил некий родственник, именно благодаря грамотности и уму «вышедший в люди» по окончании университета. Точное его родство с сапожником из Стило неизвестно, в семье Джеронимо было принято уважительно называть его дядей. Так вот, «неаполитанский дядя», носивший звучное имя Джулио Чезаре Кампанелла, был процветающим стряпчим, и отец Кампанеллы явно ощущал ту разницу в оплате труда при несоизмеримой трудоемкости последнего. Вполне возможно, что Джеронимо не видел в сыне будущего философа или, скажем, кардинала[10], но точно знал, что умственная деятельность избавит его от нужды. Правда, это требовало денег, каковых родитель Кампанеллы явно не имел, по крайней мере лишних, и здесь можно было бы рассчитывать на помощь и покровительство неаполитанского родственника. Однако мы не знаем, каковы у них были отношения: судя по биографии Кампанеллы, в каковой «дядя», очевидно, не принял никакого участия, – не очень хорошие, мягко говоря. Следовательно, о найме учителя или отправке мальчика в школу без посторонних финансовых вливаний речь тоже идти не могла. Кроме «светского» варианта образования оставался еще и церковный, который мог бы предоставить отпрыску сапожника возможность пойти по духовной линии. Именно он и был реализован.

Кампанелла так впоследствии вспоминал о своей жизни, включая момент «старта» учения, отвечая на послание, в котором его сравнили с многогранным ученым и философом Пико делла Мирандола: «Но у меня-то, синьор мой, никогда не было исключительных условий и преимуществ Пико: он был богат и знатен, у него было множество книг и достаточно учителей, и досуг для размышлений, и спокойная жизнь… А я родился в нищете… и всегда подвергался преследованиям и клевете, с тех пор как в восемнадцать лет выступил против Аристотеля… И столько раз перебывал в тюрьмах, что не припомню и месяца подлинной свободы, разве что ссылку; пять раз я в страхе и мучении претерпел неслыханные и ужаснейшие пытки… В юности у меня не было учителей, кроме как по грамматике, да два года я слушал логику и физику Аристотеля, которую сразу отверг как софистику. Я самоучкой изучил все науки»[11].

Учиться Кампанелла вполне самостоятельно начал в пять лет, что вполне можно связать со смертью его матери, причем довольно необычным образом. Земляки философа позже вспоминали такой случай: отец посылал его разносить заказы, в том числе – настоятелю храма в Стило, известного как Каттолика. Этот роскошный пятикупольный византийский храм примерно 1000 года постройки стоит и поныне. Несомненно, своей красотой и совершенством форм он должен был пленить мальчика. На круглых барабанах, выложенных ромбовидной плиткой, покоятся крытые черепицей купола; средний – главный – купол покоится на четырех тонких колоннах, взятых из античного сооружения, для прочности соединенных переходом из непропорционально больших капителей в виде трапеций… Неподалеку от храма располагалась школа. В ожидании заказчика мальчик стоял у открытого окна и так набирался знаний, не имея возможности оплатить «очное» обучение. Это повторялось раз за разом, пока наконец учитель, местный церковный причетник Агацио Солеа, не задал ученикам вопрос, на который никто из них не смог ответить. И тогда с улицы раздался голос маленького Кампанеллы: «Можно я скажу?»

Можно по-разному оценивать достоверность этого рассказа, включая и эпизод, что Кампанелла яростно отбился от напавших на него школяров, но вполне возможно допустить, что, узнав о происшедшем, настоятель Каттолики порекомендовал мальчика пребывавшему тогда в Стило странствующему монаху-доминиканцу в качестве ученика. По другой версии, юный Кампанелла, услышав пламенные проповеди монаха, сам обратился к нему за наставничеством. Соответственно, нельзя с точностью указать, когда именно началось и сколько лет длилось это обучение у странствующего монаха, известен только итог: под его воздействием 14 лет от роду Кампанелла принял обет послушничества в Доминиканском ордене, а годом позже стал монахом. Он сам свидетельствует в предисловии к трактату «Философия, доказанная ощущениями»: «Надо заметить, что я еще в 14 лет принял обет повиновения Доминиканского ордена»[12]. Сложно сказать, был ли до этого реализован план отправить подростка к неаполитанскому родственнику для изучения права (Ж. Делюмо датирует эту идею 1582 годом), но то ли попытки не было, то ли она оказалась неудачной, но, так или иначе, жизненный путь привел Кампанеллу в Церковь.

Монах, ставший наставником Кампанеллы, принадлежал к духовному ордену, основанному в начале XIII века для борьбы с еретиками знаменитым монахом-августинцем Домиником де Гусманом Гарсесом, испанцем родом (покоится в Болонье). Орден доминиканцев также известен как орден братьев-проповедников, что довольно четко определяет одну из его граней. Именно поэтому безвестный странствующий монах-проповедник и оказался в Стило. Монахи были нищенствующими и придавали огромное значение интеллекту и знанию, при помощи которых можно было бороться с лжеучениями. Неслучайно, что довольно быстро после основания своего ордена доминиканцы при попустительстве заинтересованного в их деятельности римского понтифика фактически подчинили себе французские и итальянские университеты. Босоногие монахи бродили по Европе со связками книг, готовые вовлечь любых еретиков в богословский спор и посрамить их. В 1237 году они основали свой монастырь под Киевом, в середине XIII века проникли к татарам (1247), затем к персам (1249), а позже – к китайцам и японцам (1279). Белые рясы доминиканских проповедников видели уже и в Африке, а с открытием Колумбом Нового Света они массово ринулись и туда. Впрочем, в Европе проповеднический дух у пригретых папским престолом доминиканцев улетучился довольно быстро, так же как и у францисканцев. Терзать и сжигать молоденьких ведьм многим оказалось сподручнее[13], ибо была у ордена еще одна, и довольно мрачная, ипостась. Доминиканцы не зря называли себя «Псы Господни», казалось бы забавно рассекая надвое свое наименование – Domini Canes. Их символом стала собака с факелом в пасти (якобы виденная во сне матерью Доминика перед родами) – ее задачей было разыскать и истребить ересь[14]. То есть воздействие на ересь и еретиков предполагалось не только идейное, но и физическое – как говаривал основатель ордена: «Сила дубинки восторжествует там, где ничего не смогли поделать ласковые слова», а французский инквизитор XIV века Бернар Ги лапидарно писал, обрисовывая простые задачи, стоявшие перед отцами-инквизиторами: «Задача инквизиции – истребление ереси; ересь не может быть уничтожена, если не будут уничтожены еретики; еретики не могут быть уничтожены, если не будут истреблены вместе с ними их укрыватели, сочувствующие и защитники». Так орден довольно быстро (в 1233 году, когда на папский престол воссел друг Доминика – Уголино деи Конти ди Сеньи, принявший имя Григория IX[15]; год спустя умерший в 1221 году Доминик был спешно канонизирован) стал главным орудием созданной в том же 1233 году монашеской инквизиции со всеми вытекающими отсюда последствиями (до того существовала инквизиция епископская, чьи полномочия Григорий и передал доминиканцам). Гениальным в своем роде прорывом стала борьба с ересью не просто Церкви самой по себе, а всего общества, «мобилизованного» Римом, и организована она была посредством деятельности нищенствующих орденов, бывших в теснейшем контакте с буйными демократическими слоями, всегда готовых поддержать братьев-инквизиторов против засилья светских и духовных владык (а также к взаимному фанатичному истреблению: трактат «Молот ведьм», позорнейший документ инквизиции, принадлежит перу доминиканцев – профессоров Генриха Крамера (Инститориса) и Якоба Шпренгера). Это очень важный момент в укреплении папской власти: орден «псов Господних» обрел от римского первосвященника власть даже над епископами[16], распространявшуюся и на прочих духовных лиц: «Вам… дается власть… навсегда лишать духовных лиц их бенефиций и преследовать их и всех других судом, безапелляционно, призывая на помощь светскую власть, если в том встретится надобность». Горький парадокс! Позже мы еще расскажем о том, сколько претерпел Кампанелла от инквизиции, нелишне будет вспомнить, что и знаменитый Джордано Бруно – тоже монах-доминиканец.

Однако, как оказалось, безвестный наставник Кампанеллы потчевал молодую душу не только сладостным нектаром науки и рассказами о почитаемой доминиканцами учености, о великих церковно-схоластических светочах, таких как Альберт Великий и Фома Аквинский[17] – трепетное уважение к последнему Кампанелла сохранит на всю жизнь, да ведь и имя при постриге он выберет именно его, так как Томмазо – это итальянская форма имени «Фома». Аквинат четко писал: «Извращать религию, от которой зависит жизнь вечная, гораздо более тяжкое преступление, чем подделывать монету, которая служит для удовлетворения потребностей временной жизни. Следовательно, если фальшивых монетчиков, как и других злодеев, светские государи справедливо наказывают смертью, еще справедливее казнить еретиков, коль скоро они уличены в ереси». Так что доминиканский наставник сеял в душе Кампанеллы и нетерпимость, и ненависть к инакомыслящим. В этом и суть предвозвещенного нами несколькими строками выше парадокса. Эту темную сторону личности Кампанеллы никто особо освещать не старался как несвойственную идеальному герою. Так, упоминали мельком, что не любил он Лютера и лютеран и по этой причине даже рассорился со своим немецким другом и издателем его произведений Тобиасом Адами. Не более того.

А вот что обнаружил автор данной книги, изучая трактат «Об Испанской монархии», созданный Кампанеллой еще в начале XVII века, к которому мы еще не раз будем возвращаться. Без комментариев, просто предложим читателю собственные мысли Кампанеллы: «Если они (проповедники ересей. – Е. С.) скажут, что посланы Богом, пусть они покажут перед тобой (королем Испании. – Е. С.) те или иные чудеса, которыми Бог снабжал своих посланников, а именно Моисея, Илию или апостолов. И если они не смогут сотворить ничего подобного – привяжи их к столбу и сожги, если можешь, и опозорь так сильно, как возможно» (из главы ХVIII «О проповедниках и пророчествах»)[18]. «Первой ошибкой, допущенной испанцами в этом отношении (распространении «ереси» Реформации в Европе. – Е. С.), стало то, что они позволили Лютеру уйти с сеймов в Вормсе и Аугсбурге живым» (из главы ХХVII «О Фландрии и Нижней Германии»)[19]. «В Нидерландах после победы испанцев вновь, при помощи епископов, нужно ввести инквизицию, только под другим названием». Правда, позже Кампанелла все же указывает: «Я бы убрал наименование инквизиции, но она сама находилась бы в руках епископов[20], но под другим названием, и ей не следует быть такой суровой, как в Испании или в Риме, но [внушаемый] страх должен состоять лишь в словах и угрозах, нежели в более суровом использовании»[21] (из той же ХХVII главы).

В первых двух цитатах перед нами предстает явный «пес Господень» – и это несмотря на все то, что он уже претерпел от инквизиции и еще претерпит. Поистине, видимо, прав был франко-немецкий просветитель XVIII века барон Гольбах, когда писал в своей «Галерее святых» (ч. 2, гл. 3): «Дайте мученику власть, он станет палачом. У кого хватает слепого рвения, чтобы жертвовать собой, когда он слаб, тот не задумается принести в жертву других, когда сила будет на его стороне». К иным дьявольским, кровопролитным и лукавым советам знаменитого заключенного испанскому королю мы вернемся позднее.

Впрочем, в отношении «инославных» Кампанелла, испытав страшные муки и долгие годы заточения, смягчился, доказательством чего служит его сонет, в котором он переложил на современный ему лад притчу Христа о милосердном самарянине (см.: Лк. 10:25–37): «Из Рима в Остию шел бедняк, по пути на него напали разбойники, ограбили и изранили. Несколько монахов – великих святых! – посмотрели, как он лежит, да так и оставили, сосредоточившись на чтении своих требников. Проходил там Епископ и, беззаботно склонясь, перекрестил [его] и прочел коротенькую молитву. А великий Кардинал – лживый доброжелатель – последовал за ворами, чтоб схватить клешней свою часть добычи. Наконец, там проходил Немецкий Лютеранин, из тех, которые строят на [основании] веры, не чая платы за труды. Он подобрал, одел и вылечил умиравшего человека. Так кто ж из них достойнейший и гуманнейший? Сердце лучше головы, а добрые руки – [лучше] служения холодных губ; вера без дел тщетна. Кто постигает, какое вероучение хорошо и истинно для себя и других? Но никто не сомневается в том добре, которое он делает для своих братьев»[22].

Интересно, что, обращаясь из застенков к испанскому королю, Кампанелла не прочь «тряхнуть стариной» и вспомнить прямое предназначение доминиканцев: «Этих людей (нидерландцев. – Е. С.) захватывают чудеса, они очень высоко почитают любые выдающиеся качества и возвышенные доблести, так что святые и мудрые люди могут своим искусством привлечь их к чему угодно. Поэтому необходимы такие усердные работники, которые своим учением и незапятнанной святостью жизни могут привлечь домой и наставить на путь Истины этих заблудших овец. Если Богу будет угодно возложить на меня это служение, я соглашусь» (из главы ХХVII «О Фландрии и Нижней Германии»)[23]. Еще примерно через 15 лет, в 1618 году, пытаясь по указанию папы письменно обратить в католичество русского царя и его подданных, Кампанелла вновь выражает готовность пойти на проповедь даже в «варварскую Московию», как ее любили называть на Западе.

Но это все – несколько позже, пока же Кампанелла только начинает свой тернистый жизненный путь, став в 1582 году послушником небольшого доминиканского монастыря в Плаканике, неподалеку от Стиньяно. Что это значило в тогдашних условиях? М. Бейджент и Р. Ли пишут об этом так: «Доминиканцы устраивали свою деятельность с таким упором на дисциплину и послушание, который сегодня может ассоциироваться с некоторыми сектами и культами. Вступив в орден, человек “умирал” для родственников и мира. В одном случае, согласно агиографическим описаниям, знатная римская семья попыталась вызволить своего сына из когтей ордена. Юношу отправили в другой монастырь доминиканцев, подальше от Рима. Его семья последовала за ним. Когда он переправился через реку, на другом берегу появились его родственники. В этот момент река чудесным образом разлила свои воды, вздыбилась и стала непереходимой. Юноша остался доминиканцем».

Послушничество – обязательный период «искуса» перед принятием пострига. Не случайно монаха издавна сравнивали с «живым мертвецом». Три основных монашеских обета – послушание, пост и целомудрие. Во все века в понятие монашества входило, что называется, ломание души человека, его стремлений. Отнюдь не всегда оно было добровольным – в монастырь попадали разными путями. И плоть, и дух жестоко усмирялись, не говоря уже о каких-то попытках самовольства или протеста: монастырское бытие можно вполне сравнить с тюремным или армейским – как говорится, «кто в армии служил, тот в цирке не смеется», с той лишь громадной разницей, что в монастыре не видать ни «дембеля», ни «воли»; «живой мертвец» – это пожизненно, как ни парадоксально это звучит. Впрочем, нельзя сказать, что дисциплинарные взыскания налагались всегда беспричинно. Служители Вакха и Венеры, похотливые и алчные лодыри обоего пола – непременные персонажи итальянского народного фольклора, и читатель в избытке найдет подобные сюжеты в новеллах эпохи Возрождения. Нам нужны свидетельства посерьезнее, конечно. Вот хотя бы от Джордано Бруно: «Кто упоминает о монахе, тот обозначает этим словом суеверие, олицетворение скупости, жадности, воплощение лицемерия и как бы сочетание всех пороков. Если хочешь выразить все это одним словом, скажи: “монах”» («Искусство убеждения»). Поджо Браччолини – а кому же доверять, как не ему, опытному и многолетнему служителю римской курии, – писал в своем произведении «Против лицемеров», приводя многочисленные примеры: «Эти люди (монахи. – Е. С.) с затаенным вожделением смотрят на чужие деньги, они не останавливаются перед скрытыми преступлениями и тайным сожительством с женщинами. Они уничтожают доверие к самому доверию»[24]. Нередки были случаи, когда почтенные отцы брались за ножи – как по пьяной ссоре, так и по высшему приказу. Так, в 1589 году монах-доминиканец Жак Клеман заколол французского короля Генриха III, проявившего, с точки зрения ордена, недостаточно ретивости в деле истребления гугенотов. Так что послушание нижестоящих – великая и полезная вещь для высокопоставленных негодяев в рясах.

Способы его внушения братии, а также смирения и исправления известны – пудовые железные вериги, власяницы, самобичевание… Малоизвестно, но все это «процветало» не только в католической Европе, корни этого явления уходят в само зарождение монашества, в византийские земли Египта, Сирии и Палестины. Вот, к примеру, что описывал знаменитый святой конца VI – начала VII века Иоанн Лествичник, игумен монастыря святой Екатерины на Синае («Лествица», слово 5):

«Слышал я, немощный, о чудном некотором и необычайном состоянии и смирении осужденников, заключенных в особенной обители (в египетской Фиваиде. – Е. С.), называемой Темницею… Пришедши в сию обитель кающихся… видел я, что одни из сих неповинных осужденников всю ночь, до самого утра, стояли на открытом воздухе, не передвигая ног, и жалким образом колебались, одолеваемые сном по нужде естества; но они не давали себе ни мало покоя, а укоряли сами себя и бесчестиями и поношениями возбуждали себя. Другие умиленно взирали на небо и с рыданием и воплем призывали оттуда помощь. Иные стояли на молитве, связавши себе руки назади, как преступники; печальные лица их были преклонены к земле… Другие сидели на земле во вретище и пепле, лицо скрывали между коленями и челом ударяли о землю. Иные непрестанно били себя в грудь, воззывая прежнее состояние души своей и невинность своей жизни. Иные из них омочали землю слезами; а другие, не имея слез, били сами себя… У иных видны были языки воспаленные и выпущенные из уст, как у псов. Иные томили себя зноем; иные мучили себя холодом. Некоторые, вкусивши немного воды, переставали пить, только чтобы не умереть от жажды. Другие, вкусив немного хлеба, далеко отвергали его от себя рукою, говоря, что они недостойны человеческой пищи, потому что делали свойственное скотам… У них видимы были колена, оцепеневшие от множества поклонов; глаза, померкшие и глубоко впадшие; вежды, лишенные ресниц; ланиты, уязвленные и опаленные горячестию многих слез; лица, увядшие и бледные, ничем не отличавшиеся от мертвых; перси, болящие от ударов, и кровавые мокроты, извергаемые от ударений в грудь… Часто они умоляли этого великого судию, т. е. пастыря своего, сего ангела между человеками, и убеждали его наложить железа и оковы на руки и на шеи их; а ноги их, как ноги преступников, заключить в колоды и не освобождать от них, пока не приимет их гроб. Но иногда они сами себя лишали и гроба… Тогда, видевший себя при конце жизни, посредством своего предстоятеля, умолял и заклинал великого авву, чтобы он не сподоблял его человеческого погребения, но, как скота, повелел бы предать тело его речным струям, или выбросить в поле на съедение зверям: что нередко и исполнял сей светильник рассуждения, повелевая, чтобы их выносили без чести и лишали всякого псалмопения… И каково еще было устройство того места и жилища их! Все темно, все зловонно, все нечисто и смрадно. Оно справедливо называлось Темницею и затвором осужденных; самое видение сего места располагает к плачу и наставляет на всякий подвиг покаяния».

Вот так веками в монастырях Востока и Запада воспитывали в монахах смирение и послушание. Примеров можно было бы привести превеликое множество, включая «пасущихся» монахов, передвигавшихся на четвереньках и питавшихся травой; тех, что пили воду, переполненную заразой и червями, так как до того ею омывались ноги странствующих и больных; о принудительной посадке рассады корнями вверх – ибо так повелел игумен; о том, как знаменитого философа, богослова и поэта Иоанна Дамаскина, в прошлом визиря эмира Дамаска, игумен монастыря, к которому он попал под начало, заставил чистить отхожие места братии[25]. Полагаем, читатель уже постиг ту цену, которую юному Кампанелле придется заплатить за возможность учения и познания. Юный калабриец очень любил природу, что видно по его произведениям, особенно поэтическим, и это не объясняется лишь последующим долгим заточением, которому он повергался, десятилетиями не видя солнца, травы, моря, живых существ… Но он сознательно отдал свободу (тогда еще просто передвижения и воли) в обмен на доступ к знаниям – и принял постриг. Так Джованни Доменико «умер» для мира, коему явился теперь как фра (то есть брат) Томмазо Кампанелла.

Глава 2

Выбор философии

Кампанелле потребовалось четыре года, чтобы определиться в выборе философии, и этому выбору он останется верен практически всю жизнь – не считая легкого юношеского увлечения магией; сам Кампанелла датирует его 1586 годом, повествуя о «выступлении против Аристотеля» в 18 лет. Юноша с острым и пытливым умом довольно быстро распознал, что Христова заповедь о том, что не вливают новое вино в старые мехи, вполне пригодна и для философии.

Тогдашним непререкаемым авторитетом европейской церковной науки (ведь светской, по сути, еще не было, все университеты контролировались Церковью) был Аристотель, воистину простерший над ней свои «совиные крыла». Несколько парадоксально, что идолом для христианского образования и, следовательно, богословия стал язычник, умерший за три века до Христа, но дело в том, что Аристотель средневековой схоластики не очень напоминал Аристотеля реального, или, по крайней мере, того, который нам известен по истории философии[26].

Начнем с того, что подлинного Аристотеля читать, мягко скажем, сложно. Скорее даже, по сравнению с восторженным идеалистом Платоном, его ославленным учителем («Платон мне друг, но истина дороже»), скучно. Оставив в стороне, в виде хорошего исключения, природоведческие труды или ценные сведения по истории и политике древних государств (Спарты, Крита, Карфагена, Афин), мы получаем длиннейшие сухие логические классификации, безжизненные и для ума беспощадные. Пусть читатель, обманутый таинственным названием «Метафизика», возьмет соответствующий трактат, посмотрим, насколько хватит его интереса и терпения. Но даже и не в этом суть, а в том, что корпус сочинений Аристотеля был полностью в средневековой Европе неизвестен – например, его фундаментальные работы «Метафизика», «Физика», «Политика», «Аналитики» до середины XII века вообще не были известны по первоисточникам, но лишь по трактовке таких видных неоплатоников конца Античности и начала Средневековья, как язычник Порфирий Газский, казненный остготским королем Теодорихом Великим Боэций[27] и получивший византийское образование армянин Давид Анахт[28] (отметим сразу, насколько «подлинный» Аристотель мог быть заретуширован неоплатониками, сочетавшими в своем учении воззрения идейного противника Аристотеля и позднеантичный религиозный мистицизм); имевшие же «научное хождение» немногочисленные труды были искажены многочисленными утратами и ошибками списков; кроме того, хватало и просто разного бреда, случайно приписанного Аристотелю в предшествовавшие «темные века» и впоследствии «канонизированного» под его именем.

Появление «благодаря» Крестовым походам с Востока подлинных сочинений Аристотеля первоначально вызвало в церковной среде настороженность, о чем свидетельствуют, например, следующая запись современника: «В те дни (около 1209 года[29]. – Е. С.) читали в Париже некие книжки, оставленные, как говорили, Аристотелем, излагавшие метафизику, недавно занесенные из Константинополя и переведенные с греческого на латинский язык. Поелику они не только подали хитроумными идеями повод упомянутой ереси (амальрикан), но и могли побудить новые, еще не появившиеся, все они были присуждены к сожжению, и на том же (Парижском) соборе было постановлено, чтобы впредь никто не осмеливался, под страхом отлучения, их переписывать, читать или каким-либо образом хранить» (Кампанелла прекрасно знал об этом соборе и осуждении на нем аристотелизма, упоминая его в своей «Апологии Галилея»). Против «Физики» Аристотеля была направлена булла папы Григория IХ 1231 года, а против «Метафизики» – указ кардинала-легата Симона 1265 года, однако через несколько десятилетий после Парижского собора Аристотель все же был признан Церковью.

Будем объективны: для того интеллектуального мрака, что царил в зародившихся варварских государствах Европы на обломках Римской империи, даже искаженный Аристотель был лучом света в темном царстве. Но не была принята к сведению простая истина о том, что молочная пища и пеленки пригодны для младенца, но что делать, когда «ребенок» растет?.. «Схоластический Аристотель» препятствовал дальнейшему развитию науки. Объявленный «христианином до Христа» и даже записанный в богословы, Аристотель был приспособлен к решению довольно узких религиозных задач, в первую очередь – Альбертом Великим и Фомой Аквинским, о чем уже было упомянуто ранее; Фома в разработанной им теории познания использовал учение древнего философа о видах, или «специях». Попробуйте понять такой аристотелевский перл Аквината: «Благодаря интеллигибельному виду интеллект становится актуально понимающим, подобно тому, как благодаря чувственному виду чувство становится активно чувствующим». «История философии» 1941 года ставит следующий диагноз: «Громоздкая схоластическая система Фомы лишь формально воспроизводит учение Аристотеля, она примыкает к букве, а не духу философии Стагирита (прозвище Аристотеля по месту его рождения, полису Стагиры. – Е. С.). По существу своему она коренным образом отлична от философии Аристотеля. «Схоластика и поповщина взяли мертвое у Аристотеля, а не живое: запросы, искания…» (В. И. Ленин «Философские тетради». С. 332). Мышление Фомы зажато в рамки христианской догматики, оно сдавлено бесчисленными формально-логическими терминологическими определениями, казуистическими спорами, оно сковано цепями силлогизмов. Однако он крепко владел западнохристианскими умами, зачастую весьма открытыми. Даже Лоренцо Валла, известный критик Церкви, доказавший подложность так называемого Константинова дара, на котором папство основывало свои претензии на светское владычество, осмелившийся в XV веке применить филологическую критику к самому Писанию, восторженно писал в «Похвальном слове святому Фоме Аквинскому: «“Фома”, в соответствии со значением этого еврейского имени, переводится либо как “бездна”, либо как “близнец”, таков был Фома Аквинский – либо бездна некой науки, либо близнец науки и добродетели, и в том и в другом случае единственный и неправдоподобный; он – словно некое солнце, сияющее в высшей степени блеска учености и в не меньшей степени пылающее жаром добродетелей; вследствие же блеска учености должен быть помещен среди херувимов, а вследствие жара добродетелей – среди серафимов (те и другие – высшие ангельские чины. – Е. С.)… Доминик основал дом проповедников (то есть орден доминиканцев. – Е. С.), Фома покрыл его полы мрамором, Доминик построил стены, Фома украсил их превосходными картинами, Доминик сделался опорой братьев, Фома образцом, Доминик насадил, Фома оросил, тот воспротивился и отверг высокое положение и епископский сан, которые были предложены, этот прогнал, как сирен, знатность, богатство, родственников и родителей; тот был наделен чистотой и воздержанностью, этот – девственностью [подобно] Иоанну-евангелисту… Должно быть признано, что равна слава Доминика и Фомы, основанная на чудесах и добродетелях»[30].

Достаточно бегло просмотреть труды Аквината, чтобы заметить постоянно встречающиеся ссылки на Философа – это и есть Аристотель. Представьте, на чем учился юный Кампанелла! «Философ доказывает в восьмой книге “Физики”, что перводвижущее обладает бесконечной способностью, поскольку движет в течение бесконечного времени… Когда “разрушимое” и “неразрушимое” говорится о чем-либо, то осуществляется сущностная предикация, как говорит Философ в десятой книге “Метафизики”. Следовательно, если душа неразрушима, то надлежит, чтобы она была неразрушимой по своей сущности… Никакое действие не может принадлежать душе без тела, и даже познание, о котором это очевидно более всего, поскольку нет познания без фантасмов, как говорит Философ, фантасмов же нет без тела… Философ говорит, что интеллект, будучи вечным, отделяется от того, что разрушимо; интеллект же есть часть души, как говорит он же. Следовательно, человеческая душа неразрушима» («Дискуссионный вопрос о душе», статья 14)[31]. То же – у Альберта, именующего Аристотеля «нашим главой», причем весьма примечательно, как схоласт откровенно признается, что оригиналов сочинений своего кумира по изучаемому им вопросу – об интеллекте и ителлегибельном – он вовсе не читал: «Но то, что, как представляется, здесь надлежит исследовать в той мере, в какой это возможно совершить посредством доказательства и рассуждения, мы изложим, следуя неуклонно нашему главе, книг которого, посвященных этой науке, хотя мы и не видели, но изучили книги и письма многих его учеников, трактовавших об этой материи много и хорошо»[32] («О природе интеллекта», гл. 1). Ну и ряд обычных ссылок на «Никомахову этику», некое письмо Аристотеля и восторженные словоизлияния типа «…и поэтому Философ замечательно говорит, что первая причина превышает имена всех ее действий и она изобильна в себе, когда ничего не дает и не дарует никакому из причиненных, и изобильна в других причиненных, которым она сообщает [благородства] пропорциональным образом»[33] (там же, гл. 3) – причем этот тезис взят из подложной арабской «Книги причин», не имевшей к истинному Аристотелю никакого отношения.

Разумеется, все практические научные данные, нарушавшие «аристотелизированные» воззрения, отметались и объявлялись ересью. Если научный или природный факт противоречит писанию, освященному авторитетом Аристотеля, – тем хуже для факта. По этому поводу существует такой исторический анекдот – может, и не совсем достоверный, но прекрасно характеризующий тогдашнее положение дел в науке, когда эмпиризм был, что называется, в полном «загоне». Как-то к Блаженному Августину (также видному неоплатонику рубежа IV–V веков) пришел друг, и у них зашел спор о том, есть ли глаза у крота. Спор длился много часов, почтенные отцы вдохновенно оперировали Аристотелем, Теофрастом и иными учеными прошлого, и никак не могли прийти к согласию. Садовник, занимавшийся своим делом, слышал все это; то ли ему надоело, то ли просто он решил помочь ученым мужам разрешить проблему – короче говоря, он разрыл кротовину, вытащил крота за шкирку и принес им со словами: «Что спорить? Вот, посмотрите сами!» Достославные мужи в один голос воскликнули: «Убери эту гадость!» – и продолжили дискуссию… Это рассказано не для развлечения, читатель вскоре увидит, что примерно так и обстояло дело, когда Кампанелла провозгласил великий поворот в науке и философии: от мертвящего и порой несведущего авторитета – к Природе.

Засилье «схоластического» Аристотеля было особенно сильно у доминиканцев, в отличие от них францисканцы, например, соединяли его с неоплатонизмом Блаженного Августина и не чурались новых переводов – с арабского, еврейского и греческого.

Ко времени Кампанеллы узость и вредоносность псевдоаристотелевской схоластики, сковавшей науку и не дающей ей развиваться, была очевидна многим открытым умам. Джордано Бруно осмеивал тех, кто смотрит на мир «чужими глазами» и ссылается на «бедного Аристотеля… которого они не понимают и никогда не читали… Аристотель есть познание при чужом свете». Фрэнсис Бэкон: «Этот вид вырождающейся науки царил главным образом среди схоластиков, так как они обладают острым и сильным умом, имеют много досуга и мало разнообразного чтения. Но их кругозор ограничен рамками нескольких авторов (главный диктатор их – Аристотель), как и сами они заключены в кельи монастырей и колледжей; и так как они не знают ни истории, ни природы, ни времени, то из небольшого количества материала и беспредельного возбуждения ума они соткали для нас ту тщательно сплетенную паутину учености, которая имеется в их книгах»[34] («О преуспеянии наук»). Джон Мильтон (отрывок из речи «Против схоластической философии», произнесенной в Кембридже): «Помимо всего этого, нередко случается, что те, кто целиком посвятил себя этой напасти, диспутам, самым жалким образом обнаруживают свое невежество и нелепый, детский подход к делу, когда попадают в новое положение, выходящее из рамки их обычных идиотских занятий. В конечном счете главная задача всего этого серьезного труда заключается в том, чтобы сделать вас более законченным дураком и более ловким обманщиком и одарить вас более искусным невежеством. Это и неудивительно, так как все вопросы, над которыми вы работали в таких мучениях и тревогах, совсем не существуют в действительности, но, как нереальные духи и нематериальные призраки, завладевают расстроенными уже и лишенными всякой истинной мудрости умами»[35].

Но будем объективны: в монастырях доминиканцев были прекрасные библиотеки, содержавшие тома не только богословия Отцов Церкви, но и писателей Античности, и Кампанелла словно губка впитывал в себя всю мудрость предшествующих веков. Потрясает не только учебное трудолюбие Кампанеллы, но и его феноменальнейшая память, позволившая впоследствии, в застенках, свободно оперировать сочинениями Платона, Саллюстия, Сенеки, Августина и многих иных; при этом сам Кампанелла отмечал в трактате об Испанской монархии, к примеру, что, сочиняя его, «лишен помощи моих книг и заперт, как пленник, в камере»[36] и завершил работу «несмотря на 10-летнее пребывание в несчастьях и то, что я болен, то, что я не мог обеспечить себя всем необходимым для этого труда, лишен помощи книг; когда я писал этот трактат, у меня не было под рукой ничего, кроме Библии, так что я тем легче получу прощение читателей, если где допустил неточности, поместил некоторые вещи туда, где им не место, или о чем-то написал дважды»[37] (из главы XXXII «О навигации»).

Когда инквизиция только-только еще бралась за Кампанеллу, он якобы заявил судьям, намекая на их невежество и на огромное количество времени, потраченное им на чтение: «Я больше потратил масла для своей лампады, чем вы выпили вина». Сложно сказать, было ли так на самом деле, и можно представить, что после такого заявления сделали бы с Кампанеллой, но упоминание о подобном заявлении инквизиторам действительно содержится в его письме, адресованном немецкому другу, философу-католику Каспару Шоппе. А в одном из своих сонетов он торжественно писал: «Мой мозг, хоть его и горсть, крепко держит меня всего; я поглощаю столько, что все книги, которые содержит мир, не могут утолить лютые муки моего голода. Каковы были мои пиры! Но мой рок – голод. Одним [своим] миром Аристарх насыщает мою алчность; заканчивается этот – другой мне предлагает Метродор; однако, взволнованный непрестанным желанием, я все же требую еще; чем больше я знаю, тем сильней нужда узнать еще»[38].

В Италии доныне сохранилось немало образцов средневековых библиотек, подобных тем, в которых трудился Кампанелла. Автору посчастливилось осмотреть библиотеку Малатестиану в Чезене (неподалеку от Римини). Выстроенная при монастыре, она имела большой скрипторий, где копировались и создавались оригинальные рукописи, а также просторный читальный зал с 58 партами для чтения, поставленными в два ряда. Книги прикованы к партам цепями, и недаром – ведь сколько в них вложено труда и искусства! Не говоря уже о том, что, к примеру, на изготовление пергамена для одной Библии требовалось истребить не одно стадо парнокопытных. А миниатюры? Оттого и стоили в то время книги целое состояние, оттого и приковывали их в библиотеках толстыми цепями, так как «несунов» всегда и везде хватало. Очень грамотно при строительстве было продумано естественное освещение, чтобы дневной свет давал возможность читать как можно дольше, так как во избежание пожара строжайше запрещалось использовать освещение огнем в любой форме. Своды поддерживают 10 колонн, разделяя зал, словно храм, на три нефа. Это действительно были храмы – храмы науки…

Разумеется, пытливый ум ученика пришелся не по нраву его учителям-доминиканцам, многие из которых явно звезд с неба не хватали, о чем довольно много упоминаний. Один из соучеников Кампанеллы по монастырской школе свидетельствовал: «Он все время возражал, особенно своим учителям». Один из них, Фьорентино, пророчески заметил: «Кампанелла, Кампанелла, ты плохо кончишь!»

Сам философ позже вспоминал: «Учителя не могли ответить на мои возражения» и более подробно изложил это в предисловии к своему трактату «Философия, доказанная ощущениями»: «И я заключил, что природу вещей следует изучать на основании ощущения, которому она открывается непосредственно такой, какова она в действительности и какой пожелал создать ее Бог. И я счел, что способность к познанию природы, конечно, свойственна человеческому разуму и только заглушена в нем, поскольку все вещи создал Бог и взял на себя заботу обо всех вещах, и нет иного Бога, кроме него. Я пришел к этому выводу после того, как на протяжении целых пяти лет усердно занимался чтением книг древних философов, в особенности перипатетиков и платоников, а также и иных, какие только мог раздобыть, и не только не был ими удовлетворен, но и обнаружил, что они противоречат моему чувственному опыту. По этой причине я постоянно возбуждал в себе вражду со стороны учителей, под водительством которых совершал свои первые шаги, так как было очевидно, что я не собираюсь стать последователем аристотелевских догм (сами учителя мои с трудом понимали их, хотя и почитали непогрешимыми), и так как я отвращал с этого пути и своих соучеников. Так, я признал, что чужие учения весьма далеки от истины. Я объяснял это тем, что наследники древних восприняли науки не через опыт собственных чувств, но уже выработанными древними и переданными от них потомкам соответственно их разумению. Так что науки оказались крайне запутанными, и лишь некоторые или немногие, и притом с великим трудом, едва оказались в состоянии овладеть ими целиком. А поэтому им казалось чем-то весьма значительным хотя бы воспринять науку от других людей и передать ее ученикам, а не извлечь се из самой природы, изучение которой представлялось столь малодоступным. Поэтому они, достигнув такого рода толкованиями почета среди людей, которые довольствовались чужим изложением, не обращаясь к текстам и не проверяя точность истолкований, уже не стремились к истине, а стали преданными последователями древних и усвоили чужие мнения. Они не обращались к исследованию природы вещей, а изучали только высказывания, и притом даже высказывания не самих философов, а только их толкователей»[39] (речь о тех же Порфирии, Боэции, менее вероятно – Анахте. Более того, Порфирий толковал Аристотеля, а эти двое – толкование Порфирия, но Анахт также и самого Аристотеля).

В этой ретроспективе 1589 года уже упоминается телезианское следование природе, но очевидно, что пока молодой ученик идет тропой отрицания. Вместе с тем – и в этом проявляется его гений – он интуитивно нащупывает ту философию, которая уже сформулирована его старшим современником – Бернардино Телезио (иногда его фамилию приводят в латинизированной форме – Телезий). Говоря кратко и образно, это – философия Природы, наука наблюдения и опыта, исповеданию которой Кампанелла посвятит всю жизнь. Она и станет той альтернативой схоластическому Аристотелю, которую изберет великий калабриец.

На воззрениях Телезио стоит хотя бы кратко остановиться, ибо во многих трудах Кампанеллы видно их отражение и развитие (кстати, они были практически земляки, Стило находится в 150 километрах от Козенцы, родины Телезио). Его высоко ценил Ф. Бэкон: «О самом Телезио я имею хорошее мнение и признаю в нем искателя истины, полезного для науки, реформатора некоторых воззрений и первого мыслителя, проникнутого духом современности». Основной труд козентинца – «О природе вещей в четком соответствии ее собственным началам» в двух томах. Подвергнув беспощадной критике схоластический аристотелизм (он называет Философа «неточным наблюдателем» и «командующим опытом»), Телезио призывал в изучении природы следовать чувственному опыту, хотя при этом благоразумно оговаривался, не желая попасть в когти инквизиции: «Однако если какое-то из положений, выдвигаемых нами, не будет согласовываться со Священным Писанием и католической Церковью, мы ни в коем случае не утверждаем, что надо его придерживаться, а не отвергнуть всей душой. Ведь выше Писания и Церкви не должно быть не только никакое человеческое рассуждение, но даже само ощущение. Если не согласуется оно с Писанием и Церковью, то отвергнуть надо и его самого»[40]. Степень искренности Телезио в данном случае оценить сложно, но тогда многие прибегали к подобным уловкам, даже Галилей в своем знаменитом произведении «Диалог о двух главнейших системах» официально вроде как выступал на стороне критиков Коперника. В том же обвинят и Кампанеллу, что, публикуя трактат против атеизма, он в слова опровергателей веры вложил больше смысла и убеждения, нежели в слова ее апологетов. По крайней мере, Телезио хоть и вызвал преследование римской курии, закрывшей организованную им в Неаполе академию и внесшую его сочинения в печально известный «Индекс запрещенных книг», все же умер своей смертью и в своей постели. Неплохо по тем временам, когда могли, вырвав язык, сжечь живьем, кости растолочь и бросить в реку. Впрочем, в советское время совершенно не писали о том, что Телезио пользовался покровительством пап Пия IV и Григория XIII, занимавших кафедру соответственно в 1559–1565 и 1572–1585 годах, что тоже служило ему своеобразной индульгенцией – эти понтифики весьма высоко его ценили.

Телезио стоял за объяснение природы, исходя из нее самой, как следует из заглавия его основного произведения; познание дόлжно осуществлять посредством чувств; материя – вечна, неизменна, однородна и бескачественна; она наполняет все (то есть Телезио выступает против пустоты атомистов); она – «поле битвы» тепла и холода, созидающих все сущее в его многообразии («промежуточные натуры»), хотя мир создал все же Бог и дал ему законы развития и существования, однако в дальнейшее течение жизни не вмешивается. Телезио – сторонник теории гилозоизма – учения о всеобщей («универсальной») оживотворенности материи, которой в любых ее формах свойственны ощущения и мышление (к примеру – солнцу, что не раз будет утверждать Кампанелла). «Принцип» существования человека – дух, тончайшая материя, умирающая вместе с телом, но при этом остается бессмертная душа.

Несомненно, что формированию Кампанеллы как философа способствовало его знакомство со взглядами жившего в предыдущем веке Марсилио Фичино, знаменитого итальянского неоплатоника, апологета созерцания, одно время возглавлявшего славную Платоновскую академию во Флоренции, учрежденную Лоренцо Медичи по прозванию Великолепный с подачи великого Гемиста Плифона – последнего философа умиравшей Византии. При Фичино академия поистине достигла своего расцвета. Этот философ, переведший труды Платона, Плотина и Порфирия, пытался соединить учение Платона (причем в форме позднеантичного религиозного неоплатонизма) не только с Аристотелем, но и с христианской догматикой (по К. Карбонаре, системой Платона он пытался придать рациональное основание христианству), уча при этом, что «божественные вещи непозволительно открывать черни». Квинтэссенция неоплатонизма такова: структура бытия включает в себя три субстанции (ипостаси), находящиеся в последовательном иерархическом подчинении. Это Единое, Ум и Душа, причем в аспекте любви и красоты Душа проявляется как Афродита, вполне в духе сократо-платоновского учения разделяющаяся на две части – высшую Небесную (у Платона – Афродиту Уранию) и низшую Земную (у Платона – Афродиту Вседоступную). Единое – это Бог, но только ни в коем случае не личностный (это – важное отличие от христианства), но бесформенный, ничем не ограниченный, непостижимый, превыше всякого существования. Единое Плотина Ликопольского одновременно всё – и ничто; всё – потому что содержит в потенции все существующее, ничто – потому что всё это содержимое еще не проявлено. От переполнения всем этим сущим и не-сущим Единое производит Ум – тот самый знаменитый «мир идей» Платона; это – само по себе истинно сущее, которое мыслит все сущее и, таким образом, содержит его в себе. В силу своего совершенства Ум творит Душу, которая производит все сущее, проникая в материю и сообщая ей все благое и прекрасное, без чего этот мир – «не более как мертвый труп, земля и вода». Душа разделяется на две части: высшей она обращена к Уму, созерцая его, низшей – вовлечена в материю, являясь питательной силой, инстинктом и т. п. Небесная Афродита – совокупность невоплотившихся еще душ, Земная – душ, уже заключенных в тела: Афродита Небесная проникает в инертную массу матери, животворя ее и в то же время «замарываясь» ею, – так она становится Афродитой Земной и распадается на множество индивидуальных душ. Процесс этот циклический: душа стремится назад, к Единому, все сворачивается и замирает в нем; однако Единое опять переполняется, «не в силах терпеть», и все идет по новой.

Историк Л. М. Брагина отмечает, как Марсилио Фичино применил неоплатоническую теорию любви в своих изысках: «Космосу Фичино свойственно и некое духовное “круговое” движение, выражающееся в красоте, любви и наслаждении, как бы пронизанных светом божественной истины и блага. Красота телесного мира есть знак его божественности, и потому любовь к нему не уводит от Бога, а в конечном итоге приводит к наслаждению слияния с ним. Любовь – узы мира, придающие ему прочность и постоянство. Теория любви и красоты – наиболее оригинальная часть философской доктрины Фичино, в ней ярко проявилось отличное от средневековых традиций ренессансное мировосприятие. Не случайно философия Фичино оказала сильное воздействие на эстетику и всю художественную культуру Высокого Возрождения».

В духе неоплатонизма Фичино пишет и Козимо Медичи: «Зло с корнем вырвать невозможно. Необходимо, чтобы было что-нибудь противоположное добру, что, однако, не имеет отношения к Богу, но окружает, по необходимости, смертную природу и низшую область мира. По этой причине нам надо пытаться бежать, и как можно скорее, отсюда – туда. Бежать – значит становиться, насколько это возможно, подобным Богу. Душу уподобляют Богу праведность, святость, мудрость»[41]. Ключевым в его учении было понятие Мировой Души – посредницы между Богом и тварным миром, вполне в духе античных неоплатоников, что, однако же, с церковной точки зрения рассматривалось как ересь. Фичино писал в комментарии на трактат Плотина «О небе»: «Небесное начало, душа, не объединяется с небом, будто бы уже к тому времени созданным. Нет, скорее сама она небо и порождает повсеместно благодаря плодородию своему, выше небес стоящая, но к ним, которые вот-вот появятся, плотно примыкающая. Наделенная жизнью в высшей степени, она небеса выдыхает. Но что же выдыхает? Выдыхает живое, доступное чувствам дуновение, но не такое, какое непременно почувствуют другие вещи, а такое, которое само почувствует их, им даруя жизнь. Исходя из души, подобное дуновение уподобляется пронизывающей ее силе, так что, само пронимая вселенную, оно влито во все вещи»[42]. Кампанелле был близок не только этот взгляд (признание Мировой Души будет ему инкриминировано инквизицией), но и непримиримое отношение Фичино к последователям Аристотеля, которое тот выразил, к примеру, в следующих словах: «Почти вся вселенная, занятая перипатетиками (именно так в Античности звали учеников Аристотеля – «прохаживающиеся» по Ликею во время занятий. – Е. С.), разделена на две партии – александристскую и авэрроистскую… Те и другие в корне уничтожают веру… (и) отрицают промысел Божий в людях»[43].

К философии самого Кампанеллы, отражению в ней идей Бернардино Телезио и Марсилио Фичино мы вернемся в свое время и в надлежащем месте, пока же завершим разговор об «обращении» юного монаха в «телезианскую веру». Мы остановились на том, что в 1582 году он стал послушником, а через год принял постриг в монастыре в Плаканико. Год спустя он был переведен в монастырь Благовещения в Сан-Джорджо-Морджето (по его же просьбе, так как там библиотека была более обширной) – примерно в 50 километрах от Стило, и именно к этому периоду его жизни относится широко известный рассказ о том, как молодой и никому не известный монах вышел победителем в публичном диспуте с францисканцем в Козенце[44]. Оба нищенствующих ордена издавна рассматривали друг друга не как сотрудников в общем христианском деле, но как соперников, которых не только можно, но и нужно периодически подвергать публичному посрамлению. Тогда от лица доминиканцев должен был выступать другой проповедник, но он заболел, и его спешно заменили самым даровитым, хотя и не очень покорным учеником – и не раскаялись. Победителя даже представили местному барону Джакомо II Милано, которого Кампанелла приветствовал гекзаметрами собственного сочинения, чем тот остался весьма доволен и впоследствии даже разрешал Томмазо останавливаться в своем неаполитанском доме. Однако над юным «потрясателем авторитетов» уже сгущались тучи. Его заподозрили в «телезианстве». Не исключено, что уже из-за блестящего и наверняка самобытного выступления на том самом диспуте – есть упоминание о том, что некоторые восторженные зрители кричали, что в юного монаха вселился дух Телезио, – довольно странно, если учесть, что старый ученый был тогда еще жив. По крайней мере, Кампанелла сам свидетельствует о том, что он выработал свои взгляды на «философию природы» еще до знакомства с трудами Телезио. Обратимся вновь к предисловию к его трактату «Философия, доказанная ощущениями», начиная с того места, где он продолжает громить «аристотеликов» и завершает свое повествование рассказом о том, как смерть прославленного ученого воспрепятствовала его личному знакомству с ним:

«И так укоренилось это зло среди людей, что они охотно стали прощать заблуждения, унаследованные от древних, как если бы связаны были обетом, и скорее отвергали собственный чувственный опыт. Главная причина этого была в неких книгах, именуемых диалектическими, так как их предметом являются слова. Книги эти внесли великое смятение своими темными понятиями и вымышленными терминами, имевшими различное значение в разных языках, от которых они дошли до нас, и даже в недрах одного языка. И так как иные рассчитывали прославиться, основательно изучив такие вещи и наловчившись рассуждать о них с другими, они усердствовали в этом, не замечая, что все это враждебно природному чувству, ибо сложность тут заключена лишь в словах, а не в вещах самих по себе. И перейдя затем к философии природы, которую Аристотель соорудил по своему произволу и с помощью подобных словесных ухищрений, не сверяясь с действительностью, они как бы поклялись, что в свете логики философия Аристотеля является божественной, или, быть может, не смея довериться собственным силам в исследовании природы вещей, полагают истинными его суждения, неопровержимыми его принципы и поэтому считают, что нельзя даже и в спор вступать с теми, кто не согласен с Аристотелем, но должно избегать таких людей. Они и тем уже были довольны, что могли понять его высказывания, и немногим удалось хотя бы прочитать его целиком. Они были охвачены стремлением не постичь истину, но только изложить другим Аристотеля, стяжав славу тем, что они основательно знают его и умеют разрешать противоречия при помощи авторитета цитат, так что они никогда и не достигали истины.

Так они спорят друг с другом обо всем, только не об истине, которую они извращают с помощью высказываний Аристотеля, которых они совершенно не понимают, и вымышленных тонкостей, совершенно не заботясь об истинном смысле и противоречиях в суждениях, стремясь единственно к утонченному толкованию, избегающему согласования с опытом. Если же случайно они и займутся вопросом, подлежащим ведению чувств, то они видят не то, что есть в действительности, но лишь то, что вычитали у Аристотеля, только это делают аргументом и это приводят в ответ на возражения. А если сама природа предмета откроется их противящимся и враждебно настроенным чувствам как явно противоречащая Аристотелевым определениям, то они говорят, что он не мог ошибаться, и с помощью пустой и лживой логической болтовни латают ложные суждения Аристотеля. И в качестве последнего довода они утверждают, что интеллект (они ведь составляют душу из многих противоречивых элементов, хотя на деле она едина) учит нас иным образом, нежели ощущения, и считают разумное знание более благородным, как если бы разум состоял из иной непогрешимой субстанции и был в состоянии воспринять что-либо без посредства чувств и как если бы сам Аристотель не говорил, что бессмысленно оставлять ощущения ради умозаключений, и не учил, что всякое знание рождается из ощущения и из вещей, им воспринятых или подобных. Поэтому они пренебрегают всякими чувственными данными, которые изобличают их в противоречиях Аристотелю и самим себе, в то время как те, кто пытается согласовать одно с другим, делают это не без ущерба для того и другого и ценой искажения природных законов.

Избегая, таким образом, познания вещей, они растрачивают время на споры между собой о предметах науки по Аристотелю, об их благородстве, о минимуме и максимуме, о консеквентности, формах, сущностях, понятиях, первом данном познания, об определениях и разделениях – не вещей, а слов, – о субстанции, акциденции, субъекте, предикате, силлогизме, категориях и еще о словах Аристотеля: верно ли, что здесь он доказывает, там говорит предположительно, здесь обобщает, там аргументирует a priori, где действующая, а где целевая причина, – и все эти и иные выдумки касаются не вещей, а только слов Аристотеля.

Поэтому я никогда (клянусь Геркулесом) не видел, чтобы кто-нибудь из них изучал [реальные] вещи, отправился в поле, на море, в горы исследовать природу; они не занимаются этим и у себя дома, а пекутся лишь о книгах Аристотеля, над которыми проводят целые дни. И дело в конце концов доходит до того, что они уже не понимают тех тонкостей, с помощью которых опровергают доводы противников; и даже тот, кто сам первый их придумал, едва в состоянии ответить на возражения; и одни повторяют слова других, из-за чего, отвечая на всякий вопрос, по существу расплываются в рассуждениях: “Само по себе и акцидентально, в потенции или актуально, в аспекте логическом или физическом, во-первых, интенциально, а во-вторых, формально и виртуально…”; а если кто заявит о несостоятельности такого ответа, провозглашают: “Такой-то автор сказал так”, ничуть не заботясь о том, чтобы извлечь истину из самих вещей.

Рассмотрев все это, я понял, что наука должна заниматься не словами, а вещами и что она зиждется не на суждениях Аристотеля, не на его умозаключениях и силлогизмах, пришел к выводу, что знание следует извлекать из самих вещей, и направил свои поиски по этому пути. И тогда я решил изложить метод исследования вещей посредством ощущения и опыта, где речь шла бы не о словах и темных высказываниях, но о вещах, с помощью не вымышленных, но самими вещами внушенных понятий. В этом сочинении я показал, каким образом следует вести изучение вещей – через познание их действий, вида, подобия и совпадения, каким образом впадают в заблуждение в этих наблюдениях и особенно как следует приписывать вещам те свойства, которыми они обладают, хотя бы на первый взгляд они казались лишенными этих свойств, и как, напротив, нужно отказывать им в тех свойствах, какими они лишь по видимости обладают, но которых у них в действительности нет: ведь в этом заключен источник заблуждений. Я изложил на бумаге этот метод, избранный мною и позволивший мне открыть истину, насколько это вообще доступно человеку, когда мне не исполнилось еще 19 лет, намереваясь отныне обнародовать плоды моих исследований, с которыми до тех пор ознакомил лишь немногих, ибо я опасался, по юношеской робости, возбудить порицание, если обвиню в заблуждениях своих предшественников (а надо заметить, что я еще в 14 лет принял обет повиновения Доминиканского ордена), особенно из-за того, что те, кому я открыл эти мысли, доносили о них другим, начальствующим, из-за чего я подвергся немалым наказаниям за то, что отвергал суждения великих (как они говорили) философов.

Моих доводов не слушали, а когда я припер своих противников к стене, они обрушились на меня с руганью. Все это я испытал в возрасте около 18 лет и еще раньше. Но с течением времени истина распалялась во мне все более, и я не мог уже удерживать ее в себе. И видя, что меня осуждают за превратный образ мыслей, подобный образу мыслей некоего Бернардино Телезио из Козенцы, который возражает всем философам, и особенно Аристотелю, я очень обрадовался, что нашел товарища или руководителя, которому мог бы приписать свои мысли, оправдав их тем, что они были уже произнесены другим. Отправившись в Козенцу, знаменитый город бриттиев в Нижней Калабрии, когда-то именовавшийся Бреттия, я попросил книгу Телезио у одного из его последователей, человека достойного и превосходного, и он охотно дал мне ее. Я начал читать ее с величайшим интересом и, прочтя лишь первую главу, мгновенно понял все, что содержалось в остальных до самого конца, прежде чем их прочел. Конечно, я еще раньше был устремлен к принципам его философии, так что сразу понял своим умом все вытекающие из них следствия. У него ведь действительно все вытекает из своих начал и не бывает так, как у Аристотеля, что следствия противоречат причинам или вовсе не зависят от них. Когда я находился в Козенце, великий Телезио скончался, и мне не дано было услышать его учение из его собственных уст и увидеть его живым; но, лишь когда прах его был принесен в церковь, я восхищенно созерцал его лицо и положил на гроб посвященные ему стихи.

А когда я отправился в Альтомонте по распоряжению начальства, я счел долгом основательно изучить сочинения этого философа, прежде чем издать в свет книгу о методе исследования и обнародовать плоды моих открытий. Так, располагая необходимым временем, я пришел к выводу, что не у Телезио, но у всех прочих был превратный образ мыслей, и рассудил, что его должно ставить выше всех как мыслителя, извлекающего истину, как это было очевидно, из познания вещей, рассмотренных посредством ощущений, а не из химер, и считающегося с вещами, а не со словами людей»[45].

Так свершилось «обращение» Кампанеллы в телезианство. Правда, не желая разбивать цитату, нам пришлось несколько забежать вперед в смысле хронологии: ведь Телезио умер в 1588 году, а пока что наше изложение остановилось на 1585 годе. Наверстывая упущенное, скажем, что в 1586 году Кампанелла по указу орденского провинциала (начальника монастырей соответствующей провинции) для продолжения образования попал в монастырь Благовещения в Никастро (около 60 километров от Козенцы и более 80 – от Стило), где познакомился с братьями Пьетро, Ферранте и Дионисио Понцио – племянниками видного деятеля доминиканского ордена, калабрийского провинциала Пьетро (который не одобрял знакомства Дионисио с Кампанеллой. Ж. Делюмо даже приводит такие его слова: если Дионисио хочет оставаться его племянником, он должен порвать с Кампанеллой, но молодой человек просто проигнорировал их), а также с Джованни Баттистой Пиццони и Пьетро Престерой. Это знакомство было судьбоносным для них всех, поскольку сыграло важнейшую роль в судьбах этих молодых людей, объединенных схожими идеями и стремлениями. Знакомцем молодых монахов, новых друзей Кампанеллы, был некто Шипионе Престиначе, довольно темная еретичествующая личность, связанная с отрядами калабрийских повстанцев-фуорушити (дословно – «беглецов», полубандитов-полупартизан, скрывавшихся в горах и лесах Калабрии).

Об этом, однако, разговор будет продолжен в соответствующем месте, здесь же договорим об Аристотеле и Телезио, вернее, об отношении Кампанеллы к двум линиям философии. Оно четко выражается во многих его произведениях, кратко остановимся лишь на трактате «Об Испанской монархии» и сонетах. Пережив страшные пытки и находясь в застенке, Кампанелла тем не менее открыто ратует перед испанским королем за философию Телезио: «Видя, что Новая Наука заставит еще более восхищаться Новой Монархией, я бы заново открыл школы платоников и стоиков, чьи воззрения стоят ближе к христианству, чем последователей Аристотеля. А снисходя к частностям, [отметим, что] философия Телезио – самая превосходная из всех. Видя, что она ближе всего подходит к [учению] Святых Отцов и открыто являет миру, что прочие философы ничего не знают и что Аристотель, считающий душу смертной, а мир – бессмертным, и также отрицает Провидение (на котором основано христианство), говорит абсурдно, вопреки различным доводам, видя, что [его учение] опровергается более сильными доводами, проистекающими от самой Природы»[46] (из главы Х «Какие науки подобают монарху, чтобы вызывать всеобщее восхищение»). «Мы должны также знать, что Новое Учение – великая поддержка монархии, только чтоб оно не шло вразрез с религией, как у Лютера, но чтоб хорошо согласовывалось с ней – как [учение] Телезио, что я сам установил, читая сочинения древних Отцов Церкви; или, на худой конец, чтоб оно не противоречило, но расширяло ее…»[47] (там же). «Аристотель, совершенно несведущий в глубоких материях, искусный лишь в “Логике” и “Сущностях”)»[48] (из главы IV «Об Испанской империи, рассматриваемой с [точки зрения] первой причины»).

В одном из своих тюремных сонетов Кампанелла именует Аристотеля не иначе как «Тираном»: «Телезио, стрела из твоего лука попала прямо в банду софистов, гнездящуюся вкруг Тирана, угнетающего мыслящие души; он не может бежать, когда свободно воспарила Истина, освобожденная тем же ударом»[49]. Более того: для Кампанеллы Аристотель – это учитель Макиавелли, третья чаша ярости гнева Господня из Апокалипсиса (ядовитая «мудрость», излитая на воды: «Третий Ангел вылил чашу свою в реки и источники вод: и сделалась кровь. И услышал я Ангела вод, который говорил: праведен Ты, Господи, Который есть и был, и свят, потому что так судил; за то, что они пролили кровь святых и пророков, Ты дал им пить кровь: они достойны того» (Апк. 16:4–6)), одна из семи голов апокалиптического зверя («…и я увидел жену, сидящую на звере багряном, преисполненном именами богохульными, с семью головами и десятью рогами» (Апк. 17:3)), и т. д. и т. п.

Однако философские и научные интересы молодого монаха отнюдь не ограничивались наследием Телезио. Довольно скоро их круг будет расширен. Пока же ему предстояло «одолеть» типичный средневековый курс «семи свободных искусств» – наследие Античности. Первая часть – тривиум – включала в себя грамматику, логику (диалектику) и риторику; вторая, более высшая – квадривиум – включала арифметику, геометрию, астрономию и музыку. В 1587 году он одолел первую, после чего переключился на сочинение философского труда «Об исследовании вещей». Тематику его предугадать несложно, хотя сам текст утрачен: согласно А. Горфункелю, в нем Кампанелла призывал основываться на опыте и ощущениях, критикуя схоластику. Это явно не всем пришлось по вкусу в ордене, тем не менее фра Томмазо направляют в Козенцу для дальнейшего постижения философии и богословия. Тогда-то он и пытается увидеться с Телезио (в советское время для подчеркивания бунтарского духа Кампанеллы было принято утверждать, что он самовольно уехал в Козенцу, чтоб увидеться с Телезио, что, как видим, не соответствует действительности). Однако ученый находится при смерти, ему уже не до визитов никому особо не известного юноши (не считая того, что два-три года назад он посрамил в этом городе проповедника-францисканца), да и сам Кампанелла, видимо, не проявил должной настойчивости, робел. Так или иначе, учитель ушел, но остались его труды и память о нем. И то и другое подверглось поношению и опорочиванию в виде труда некоего Джакомо Антонио Марты под названием «Крепость Аристотеля», который он старательно писал целых семь лет. Разъяренный ограниченностью автора-юриста, фра Томмазо берется за перо и вступает в первый открытый и серьезный бой с отжившей схоластической косностью, невзирая на то что за спиной Марты – фактически вся полнота власти католической Церкви. За первые семь месяцев 1589 года, находясь в ссылке в монастыре Альтомонте, куда Кампанелла попал за излишнюю любознательность и презрение к авторитетам (вероятно, ссылка была следствием обыска в его келье и ознакомления с его бумагами), он создает свой полемический труд «Философия, доказанная ощущениями», в котором в пух и прах разбивает незатейливую аргументацию Марты (упрощенно говоря: учение Аристотеля признано Церковью; Телезио не признает учения Аристотеля, следовательно – он враг Церкви), ядовито прохаживается по самому автору (здесь Марто сам виноват, задев калабрийцев; в ответ Кампанелла утверждает, что именно его родина, некогда Великая Греция, породила греческую философию, с чем отчасти можно согласиться: вспомним имена трудившихся там великих эмигрантов Пифагора Самосского и Ксенофана Колофонского, а также сицилийца Эмпедокла)[50], а равно и рушит умозрительные построения Аристотеля, подмечая его промахи по всем направлениям. При этом Кампанелла использует весь доступный ему философско-богословский арсенал: не только философию природы Телезио, но и учение Платона и неоплатоников, Пифагора, мистиков, Отцов Церкви… Атмосфера обители мало располагала к усердному и пламенному труду: братия, заранее упрежденная, только и делала, что подслушивала, следила, обыскивала, доносила… Один из первых биографов Кампанеллы, Эрнст Киприан (немец-лютеранин, которого некоторые авторы иногда именуют как итальянца – Чиприано), писал в начале XVIII века: «Не удивительно, что все сословие монахов пылало невероятною ненавистью к Кампанелле, шедшему за Телезием, сочинения которого занимали виднейшее место в списке запрещенных церковью книг (Index librorum prohibitorum), и восстававшему против Аристотеля, учению которого монахи отдавали предпочтение перед учением Христа»[51]. Но задуманное фра Томмазо совершил. Обстоятельства складывались так, что ему нужно было попасть в Неаполь, – именно там можно было напечатать свою первую книгу.

Глава 3

Политика, философия природы и магия

Вопрос о том, как молодой философ попал в Неаполь, до сих пор не прояснен. В случае Кампанеллы как монаха это особо важно: отбыл ли он туда с согласия своего начальства или же без разрешения такового. Советские исследователи, разумеется, единогласно утверждали последнее, подчеркивая бунтарский дух Кампанеллы. Кроме того, имелась версия, что им, как «телезианцем», уже заинтересовалась инквизиция и оставаться в Альтомонте ему было просто опасно. Но на самом деле сделать это самовольно было практически невозможно: даже если бы он бежал, скрыто и тайно, то ничего не стоило изловить мятежного монаха в Неаполе и водворить куда следует. В то же самое время ничего подобного мы и близко не наблюдаем. Напротив: молодой человек спокойно завершает обучение в Козенце[52], он «увенчан лаврами» в местной академии, то есть почтен и принят ею, и по приезде в Неаполь первоначально поселяется не где-нибудь, а в монастыре своего ордена Сан-Доменико-Мадджоре[53], регулярно выступает на диспутах.

Есть также глухая информация начала XVIII века (от того же биографа Киприана) о некоем еврейском каббалисте и некроманте – раввине Аврааме, сопровождавшем Кампанеллу в Неаполь, якобы преподавшем ему тайные знания и совращавшем его выйти из ордена и отречься от Христа. Но вряд ли здесь есть большая доля правды: подобный спутник подходил бы для ищущего знаний мятежного беглеца, но вряд ли был бы уместен для направленного по орденским делам монаха. Скорее всего, здесь мы имеем дело с отражением «злой молвы», возможно, исходящей из церковных недр, чтобы опорочить Кампанеллу связями с дьявольщиной и этим объяснить острейший ум и богатейшие знания неортодоксального философа. Этого иудея вообще можно было бы считать сказкой, если бы его тень не проскользнула в подлинном документе – допросе по делу о Калабрийском восстании монаха Августино Кавалло, состоявшемся в застенках Неаполя 17–18 мая 1600 года. На этом допросе Кавалло показал, что в Калабрии «говорилось» (обратите внимание на формулировку!) о том, что Авраам предсказал Кампанелле править миром. К этим показаниям мы еще вернемся.

Блистательный, залитый солнцем Неаполь, столица королевства, не мог не поразить юного монаха. По количеству нищих разоренная чужеземцами и собственными светскими и церковными феодалами Италия могла сравниться лишь с Англией, отчего столь созвучны «Утопия» Томаса Мора и «Город Солнца» Кампанеллы. Позднее калабриец с негодованием напишет в своем «Городе Солнца»: «В Неаполе семьдесят тысяч душ населения, а трудятся из них всего какие-нибудь десять или пятнадцать тысяч, истощаясь и погибая от непосильной и непрерывной работы изо дня в день. Да и остальные, пребывающие в праздности, пропадают от безделья, скупости, телесных недугов, распутства, ростовщичества и т. д., и множество народа портят и развращают, держа его у себя в кабале, под гнетом нищеты, низкопоклонства и делая соучастниками собственных пороков, чем наносится ущерб общественным повинностям и отправлению полезных обязанностей. Обработкой полей, военной службой, искусствами и ремеслами занимаются кое-как и только немногие и с величайшим отвращением»[54]. Подметил молодой монах и еще кое-что специфическое: «Самым большим налогом я обложил бы шлюх, и в Неаполе, равно как и в других городах, этот налог составил бы половину дуката с каждого борделя»[55] (трактат «Об Испанской монархии», глава ХVI «О сокровищах Испании»).

Увиденное как в селениях и городках родной Калабрии, так и в «городе контрастов» Неаполе уже тогда вполне готовило фра Томмазо к его великой миссии – сочинению утопии «Город Солнца». В трактате «Об Испанской монархии» он писал, обращаясь к королю: «Из Вест-Индии [вывозится] золото… Мы можем поистине утверждать, что Новый Свет разрушил Старый, поселив в наших умах алчность и искоренив среди людей взаимную любовь. Ибо весь мир ныне испытывает порочную любовь лишь к золоту, оттого люди стали лживыми, все их дела – мошенничество, они продают и перепродают свою веру, сдают ее внаем, ибо видят, что деньги правят всем и вызывают людское восхищение[56]; и вот они с презрением относятся к науке, к святым проповедям – по сравнению с деньгами; они распрощались с сельским хозяйством и искусствами, прилагая все усилия только к приумножению и накоплению денег и к тому, чтобы проникнуть в жилища богачей. Также это внесло великое расслоение меж людей, или делая одних слишком богатыми, отчего они становятся гордыми и наглыми, или оставляя других слишком бедными, отчего происходят зависть, воровство и открытый грабеж. По этой же причине очень поднялись цены на зерно, вино, мясо, масло и ткани; потому что никто не занимается такого рода торговлей, которая удовлетворяла бы спрос и [возмещала] недостаток, – все только деньги откладывают. Доходит до того, что беднейший люд, которому не на что существовать в этом мире, либо подается в услужение, либо грабит на большой дороге, либо записывается в солдаты, делая это от нужды, а не из любви к королю или религии; [потому] они часто сбегают из-под своих знамен либо меняют их. Не могут они и законным образом устроить брак своих детей, так как не в силах заплатить налоги; ищут всеразличные пути, лишь бы попасть в тот или иной монастырь и стать монахами или проповедниками. Так что я оставляю королю думать над тем, одолеет ли его самого золото – корень многих зол»[57] (там же).

«[Следует] ввести равенство меж них (людей. – Е. С.), ибо это ошибка, распространившаяся ныне по всему христианскому миру, что одному человеку следует быть бедным, а другому – богатым; именно это яро ненавидел Платон. Ибо равенство меж подданных – средство устранить зависть, насилие, гордость, ненависть и изнеженность. Именно поэтому Моисей заповедал иудеям, чтоб каждый седьмой год все семьи вновь получали свое наследие (которого лишились по бедности. – Е. С.), а все слуги, принадлежащие к одному народу [с хозяевами], отпускались бы на свободу, да еще с дарами от своих хозяев на дорогу – [Моисей] говорил, что это согласно Закону и воле Божией. По этой же причине были обустроены богадельни, госпитали и прочие благотворительные учреждения – чтобы сохранить честь созданием хотя бы подобия равенства… И даже в наши дни мы также видим, что у тебя (испанского короля. – Е. С.) один человек имеет сто тысяч крон в год, а тысяча других людей едва имеет сотню крон в год на каждого. И все это богатство он спустит на собак, лошадей, шутов, золотые попоны для своих лошадей или, что еще хуже, на шлюх. А если простой человек пойдет с ним судиться по какому-либо поводу, то будет настолько далек от того, чтобы осуществить над ним действие правосудия, что он будет рад скорее убраться подальше, не то имеет все шансы окончить свои дни в тюрьме; в то же время богач делает все, что ему заблагорассудится, и без всякого контроля, поскольку имеет достаточно денег для того, чтобы подкупить судей. И действительно, наши судьи по большей части таковы, что получили свою должность либо по фавору, либо за деньги; это – обычная практика в маленьких городах, как мы видим; для всех государств это – главная пагуба. Ибо неслыханно, чтобы судья, взявший взятку, был бы должным образом смещен со своего места, ведь и сам Бог свидетельствует: “Дар ослепляет мудрого”. Обычная практика для того, кто покупает эту должность, ввалиться туда словно на поле – только не терниями и волчцами усеянное, а покрытое обильнейшим и богатым урожаем. И здесь я позволю себе свободу (хоть это и не соотносится с теперешним моим состоянием)[58] предостеречь всех политиков, дабы они памятовали следующее правило: “Кто продает должности за деньги, тот тем самым соизволяет, чтобы его служители были ворами”. Людовик XII Французский сказал, что покупающие должности подобны купцам, покупающим товары по низким ценам, а затем дороже распродающим их упакованными»[59] (из главы ХVII «О любви и ненависти народной, а также о заговорах»).

«Вред, наносимый этими баронами людям, а соответственно, и королю, следующий. Они прибывают в Неаполь, ко двору [испанского вице-короля], и там тратят свои деньги обильно и расточительно, какое-то время являют собой изрядное представление, попадают в фавор к друзьям короля; с течением времени потратив все, они бедными возвращаются домой и захватывают все, что возможно, чтобы снова нажиться; затем они вновь возвращаются ко двору, вновь вращаясь по тому же кругу; и мы видим, как земли этих людей приходят в запустение и обнажение по сравнению с королевскими землями в Италии, и все по вине самих баронов»[60] (из главы ХIV «О баронах и знати Испанской монархии»).

Но в Неаполе Кампанелла отнюдь не бедствовал, скорее даже наоборот: прежние знакомства с Джакомо II и Марио дель Туфо (родственником барона по его жене Изабелле[61], известным эпикурейцем и меценатом Неаполя), с его племянником Джованни Джеронимо открыли перед ним большие возможности. Нового человека со светлой головой хорошо приняли как в знатных, так и в ученых кругах Неаполя (к примеру, у князя-адмирала Маттео ди Капуа ди Конки, барона Акваформозы, адвокатов Кастровиллари и Ролиона), что позволило Кампанелле улучшить условия проживания, в качестве наставника детей Марио переселившись в фамильное палаццо дель Туфо (и это было весьма своевременно в связи с поразившим молодого человека ишиасом), открыло ему сокровищницы местных библиотек (не считая университетской при «своем» монастыре), не имевших никакого сравнения с прежними монастырскими собраниями, где он работал прежде, дало возможность общаться со многими интересными и умными людьми. Последствия были двояки: Кампанелла не только усовершенствовал свое учение о философии природы, но и увлекся прочими многими отраслями знания, как истинными, так и, на сегодняшний взгляд, ложными.

Кампанелла объявил, что истинными учителями являются Природа и Писание, между которыми, по здравому размышлению, нет и не может быть противоречия, поскольку и то и другое исходит от Бога. Эту мысль он постулировал в застенках не единожды, прозой и стихами. «Ибо Природа – сокровенное Божие искусство; тот, кто будет следовать природе как своему поводырю, будет мудр; это явно видно в растениях, муравьях, пчелах, журавлях и даже самих рыбах; то, что часто делают мелкие создания, может дать наставления и людям, как им руководить своей державой»[62] (трактат «Об Испанской монархии», из главы V «О второй причине, а именно – благоразумии»). Первый сонет звучит словно программа действий: «Рожденный от Божией Мудрости и Философии, страстный возлюбленный истинной красоты и истинного блага, я призываю суетную, саму себя предающую толпу вернуться, чтобы отведать молока моей матери; ибо это она, верная Богу Его супруга, вскормила меня, взрастила меня быстрым и бодрым, дабы проник я за сокровенный занавес, за которым я узрел и ощупал руками все вещи, [пребывающие] в вечности. Ибо если весь мир – наш дом, по которому мы можем бегать, друзья, забудьте эти жалкие школы, дающие [лишь] граны, единицы, дюймы вместо целого! Если факты превосходят пошлые слова, растопите гордость души, и боль, и невежество, что ожесточает глупцов, на том огне, что я взял от Солнца!»[63]

Другой сонет порой называют «Способ философствования»: «Мир – это книга, в которой вечный Разум начертал свои мысли, живой храм, в котором, изображая Себя Самого, Он прекрасными образами наполнил все громадное пространство. Здесь и следует читать каждому человеку и, смотря, постигать, как жить и управлять, и избегать безбожия, и, видя Божие вездеприсутствие, быть достаточно дерзким, чтобы познать вселенский разум. Но мы привязаны к книгам и мертвым храмам – жалкими копиям, с ошибками снятым с этой жизни: все это мы зовем более благородным, чем та высшая школа [Природы]. Да будут же наконец наши бесчувственные души приведены к истине болью, горем, мукой, бедой, раздором! Да обратимся же мы читать оригинал!»[64]

Характерно, что позже, в «Апологии Галилея», Кампанелла подкрепит эту мысль ссылкой на проповедь святого Бернарда Клервосского: «Что касается св. Бернарда [он утверждает в одной из своих проповедей: ] “Я слышал, что мне сказал Господь: мир есть книга Бога, которую мы должны читать беспрестанно”»[65]. На закате дней, в 1637 году, в предисловии к «Реальной философии» фра Томмазо писал о том же: «Для познания есть двойной божественный кодекс: Природа и Писание. Они – свет для нас. Кто принимает их свидетельство – наш учитель в школе Бога; кто опирается на них в своих предположениях – достиг высот; кто, напротив, привержен лишь собственным фантазиям и много себя хвалит – тот неприемлем. Стоит послушать, как такие ссылаются на Августина и других Отцов, что не существует антиподов. В то время как философы утверждают, что получили всю свою мудрость из первой книги, т. е. от Природы. И эта первая книга не вступает в противоречие со второй. Как сказано на восьмом заседании V Латеранского собора, “истина не противоречит истине”, и апостол [Павел гласит] – разве Бог разделился? “Бог не есть Бог неустройства[66], но мира” (1 Кор. 14:33). Исследуем, откуда проистекает ошибка тех, которые обманываются, возражая второй книге (Писанию. – Е. С.); не противоречат ли они и первой (Природе. – Е. С.). Не следует ли их поправить тем, кто с любовью принимают истину божественной мудрости Христа? Если не так, тогда нам придется обвинить всех святых и также Христофора Колумба, и всех тех, кто открывает истину»[67].

«Природа, направляемая Богом, создала в космосе вселенскую комедию, которую мы созерцаем. В ней каждая звезда, каждый человек, каждая сущность, каждое живое существо имеет свою долю и свое место. И когда пьеса закончится, Бог будет судить по Своей справедливости и милости…»[68]

Весьма интересно отметить тонкую наблюдательность Кампанеллы, свидетельствующую о том, что он учится именно у природы. Вот фрагмент его раннего трактата «О чувстве, заключенном в вещах, и о магии»:

«В том, что во всех животных есть способность к ощущению, не сомневается никто. Никто не отрицает и того, что у многих из них есть память. Ведь они научаются. Кони обучаются прыгать, обезьяны – играм, пчелы – умению найти дорогу домой [в улей]. Так как души, кроме ощущающей, у животных нет, то ей, чувством обладающей, и должно приписать память и способность пускать ее в ход. Ослы, если где-то случилось с ними что-то неприятное, избегают этого места, и сородичи их тоже. Раз пробуждается в них мысль “из подобного подобное”, то способности рассуждать они не лишены. Конь, по одному ячменному зернышку, взятому в рот, узнает качества целой их кучи, а собаки предмет по запаху определяют, по шороху листвы угадывают, где зверь спрятался. Зайца преследуя, они находят хитроумное решение, выбирая кратчайший путь и избегая более длинного, подстерегают его заранее, бросаясь в направлении, куда зверек метнулся. Так же действует и ястреб. Клешни раков, охотящихся на моллюсков, часто повреждаются, когда раковины тех захлопываются, но ведь если не захлопнутся, то рак сам раковины о камешек ударит и спокойно моллюсков съест. Полип водный хитроумно прикрепляется к камням такого же цвета, как он сам, чтобы рыбам, которыми он питается, казаться камнем. Скрываясь в безопасное место от другой рыбы или от рыбака, извергает чернила каракатица. Можно видеть, как пес, жадно своим собратом обнюханный, собирается с другими в свору и ведет их туда, где упрятал много шматов мяса. Тогда становятся собаки подобием солдат, к чужим псам враждебными и несущими смерть. По свидетельству Аристотеля, один конь так уважал свою мать, что никогда не восхотел ее домогаться. В конце концов, будучи введен в заблуждение коневодом, мать его укрывшим под покрывалом, жеребец с ней совокупился, но, когда обман вскрылся, он насмерть затоптал коневода. Жеребец по имени Монтедор у [рыцаря] Марио из Туфо всегда по отношению к своей матери был так же почтителен. Крысы, переплывая через водный поток, хвостом управляют своим ходом. Лисы собираются вместе, а крысы ради того же хвостами слипаются. Ошеломляюще хитроумие паука, когда ловит он мух. Паутина сплетается так, что, окружая себя нитями, тянущимися в разных направлениях, сам он прячется в скрытом центре ее, в который нити уходят. Попав в паутину, муха дрожит, колебание нити несется к пауку, и каскадом точно выверенных и ловких скачков бросается он с места на ее поимку!

Лишенные разума животные для защиты от зверств [врагов своих в природе] живут в общественном организме (republica). У пчел есть свой царь, они подчиняются друг другу, [по очереди] стоят на карауле, есть у них рабочие особи и рабы, начальники над работами и жрецы, трутни, и так искусно свои жилища отделывают, что они превосходят наши убранством. Соломон восхищается предусмотрительностью муравьев, приглашая нас, [людей], у них поучиться. Есть свое государство у сельдей. Они коронуют у себя царя, передвигаются небольшими группами, в круг берут слабых, [собой закрывая]. Расположение лагеря своего летом и зимой меняют. Прямо как эфиопы, арабы, жители Азии и некогда наши вейентийцы. У журавлей есть в стае главный, и летит она особым порядком, а сам вожак держит в клюве камень, чтобы не уснуть. Львы щадят тех, кто им покорился, а гордецов принуждают к подчинению и помнят о добре, им совершенном. Один лев в Риме не хотел съесть человека, который за несколько лет до того, в какой-то пещере находясь, по случаю вытащил из лапы этого самого льва колючку, застрявшую там. Такой душевной щедростью отличаются слоны, а вдобавок и глубоким умом. Они виртуозно борются друг с другом [в брачный период] и научаются человеческому языку. С людьми мирно уживаются и помнят, чем, кто перед ними виноват. После полового сношения слоны совершают омовение и поклоняются Луне, прямо как древние греки, благодаря благодеяниям, которые она им предоставляет. Когда на виду у Помпея в слонов кидали дротики, встав на колени, те молили сохранить им жизнь. Когда Антиох переправлялся с войском через Нил, то слон-вожак не захотел идти первым, а когда его за это лишили первенства среди сородичей, то, не выдержав позора, он покончил с собой. Многие животные стремятся к почестям и знают цену презрения. То, что обезьяны друг с другом горячо спорят, это совершенно ясно. Похвалы и унижения чувствами внешними не воспринимаются, но мыслятся в душе. Значит, обезьяны мыслят! И вопрошает Иов: “Кто дал разум петуху?” Иисус мудрую осмотрительность вложил в змей. Аристотель ею наделяет всех животных, способных к обучению. Говорят даже, что умеют животные опытным путем научаться. Так и мы искусствам научаемся, с ними постепенно свыкаясь! Разве может кто-то научаться по опыту, если не было у него ранее цели научиться? Разве опыт просто так хранился в душе у того льва, проявившего благодарность, или у муравья, родившегося летом и запасающего пищу на зиму? Разве же, когда муравьи, наблюдая за тем, как меняется воздух, знают, что будет дождь или ветер, они не рассуждают, заключая по причинам о следствиях, [подобно нам]? Говорят, “в силу врожденного инстинкта”. Но ведь инстинкт – это стимул, рождаемый разумным предвидением дела – раз муравьи под открытым небом страдают, то и обстановку чуют и знают, что нужно предпринять. Один муравей от другого учится, как мы. Вот так они и совещаются друг с другом касательно предстоящих дел. Значит, необходимо, чтобы пользовались они языком и обладали им и птицы и наш домашний скот. Выходит, ведут животные речь о чем-то, а мы их язык и не понимаем, как речь поляков или индийцев, каждый ведь говорит по-своему. Ведь даже собаки, с нами живя, и обезьяны научаются нашему языку, а будучи отвезены в иные края, язык местных жителей уже не разумеют. Видел я в Неаполе собаку из Польши, которая неаполитанского наречия не понимала – только людей, кто по-польски говорил. Правда, сказать, чего они хотят, животные не могут, так как органов [речи], подобных нашим, не имеют, но мы же тоже не можем звучать, как труба или лира, или из рога издать звон колокольный. Но вот попугаи, обладающие, как и мы, [люди], нёбом вогнутым, хорошо обучаются многим словам человеческого языка. Кроме того, в море находят много рыб, внешне очень похожих на людей. В Голландии и Португалии были свидетельства, что [в неволе] они привыкали делать те же дела, что и люди, но вот языку, так чтобы они речью владели, не научались, потому как вне морской стихии много прожить не смогли. Существуют также дикие люди сатиры и сильваны, как правдиво сообщает божественный Иероним, которых мы считаем такими же, как [дикари] азиаты и эфиопы. Произносят непонятные речи, жизнь у них тяжелее, чем у лошадей, а нравы и занятия у них совсем другие, чем у нас. Какие-то животные нам кажутся и речи лишенными и разумения, но все они разумом не обделены – одни больше, а другие меньше. То же и среди нас – многие ведь люди кажутся [ведущими жизнь только такую же, как] животные. И Аристотель говорит, что не все мы разумны…»[69] (книга 2, гл. 23).

Не менее интересна 14-я глава 3-й книги, посвященная растениям, которые фра Томмазо считал «неподвижными животными», но приводить ее полагаем излишним.

Следующий постулат, воспринятый фра Томмазо от Телезио, – гилозоизм[70]. В сонете о вселенной Кампанелла пишет: «Мир – живое существо во [всей] своей целости, великое, образ Божий, воздающий Ему хвалу. Мы – несовершенные черви, подлые семейства, живущие в его чреве, как в своих поместьицах. Мы не ведаем его любви, его разума – как и в моем теле червь вовсе не желает знать меня, но свой мелочный вред мне причиняет, – но вот он (мир. – Е. С.) принуждает нас быть осмотрительными. Опять же, Земля – огромное животное внутри величайшего (то есть Вселенной. – Е. С.); все мы подобны вшам на его теле, принося вред, как и они. Гордые люди, поднимите глаза: призываю вас, измерьте, чего достойно ваше существование, и станете мудры, узнав, какую роль вы играете в этой великой системе!»[71]

В «Гимне весеннему солнцу», также сочиненному в застенках, Кампанелла пишет о солнце: «О Солнце, находятся люди, которые отказывают тебе в разуме и жизни, и помещают тебя ниже насекомых!»[72] В «Космологии» он пишет, что и Земля «тепла по природе и является животным»[73]. В трактате «О чувстве, заключенном в вещах, и о магии» сказано: «Раз живые существа обладают чувством (таково всеобщее мнение), а оно из ничего не возникает, значит, [можно и] нужно утверждать наверняка, что и стихии, живых существ основания, обладают чувством, да и все вообще им наделено. Ведь как покажем мы, что в оной из стихий есть, то и всем остальным присуще. Итак, чувствует и небо, и земля, и все мироздание, внутри которого живые существа пребывают подобно кишечным паразитам, обитающим в брюшной полости в теле людском, которые не воспринимают ни разум, ни волю, ни чувство человека, ибо несоизмеримо его чувство с их собственным»[74] (книга 1, гл. 1).

Гилозоизм приводит к «очеловечиванию» вселенной. Ощущение присуще всем вещам, которые «испытывают наслаждение от самосохранения и неудовольствие от собственной гибели… (Мир) есть чувствующее животное, и все его части наслаждаются общей жизнью»[75]. «Только люди замечают, что это за громадное живое существо – космос, ищут, где его исток, куда идет, как живет и когда погибнет, и узнают»[76] (там же, книга 2, гл. 25). По Кампанелле, воды – живые, так как реки стремятся к морям, нагреваются от солнца, зависят (видимо, приливами и отливами) от Луны, производят живущих в них рыб и растения. Живы и камни, принимая теплоту и холод и обладая «чудесными» свойствами. Живы металлы, рождающиеся в недрах, и особенно – текущая ртуть, сама способная порождать более благородные металлы – серебро и золото, во что свято верили алхимики.

Гилозоизм тесно смыкается с античным учением о Мировой Душе, возрожденном Фичино. Вполне в его духе Кампанелла пишет в своем трактате «Философия, доказанная ощущениями»: «Мировая душа не соединяется с телом, а выдыхает и порождает его. Наделенная жизнью в высшей степени, она выдыхает живое, доступное чувствам дуновение, но не то, что непременно почувствуют другие вещи, а то, что само почувствует их, им даруя жизнь. Дуновение это, уподобляющееся пронизывающей душе, пронимающее вселенную, влито во все вещи»[77]. Эта идея столь дорога фра Томмазо, что в том же произведении он даже упрекает своего «заочного» учителя, Телезио, в ее игнорировании: «Так как мироздание в целом пребывает единым благодаря душе, если одушевлены части его, то не будет неодушевленным и оно само, о чем мы выпустили отдельный трактат… Горячий дух, охваченный сильным жаром, находит убежище в холоде, источенном мировой душой, которую Телезио упускает»[78].

Взгляды на материю сходны с взглядами Телезио: «Материя не есть ничто, но является сущим. Следовательно, она находится в мире, а не в одном лишь разуме перипатетиков. Ибо существа образуются из той материи, которая находится в мире, а не из той, что присутствует в нашем сознании… Формы умирают, а материя пребывает такой же. Следовательно, она едина и бессмертна, а формы многочисленны, изменчивы, тленны, подвержены возникновению и гибели. Следовательно, материя в большей мере, нежели формы, обладает действительным бытием… (Она) дает формам материальное существование, сама же воспринимает от них лишь формальное бытие, но не бытие как таковое. Ибо она сама воспринимает, а воспринимать может лишь потому, что по природе предшествует формам… Бестелесная материя – не что иное, как аристотелева химера, ибо материальность есть то же, что и телесность… (Материя есть) тело бесформенное, лишенное числа и фигуры, неспособное к действию и неподвижное… (Но способное) к восприятию идей, действий и чисел, так что может становиться единством и множеством, то есть соединяться и разделяться, расширяться и сжиматься, приобретать качества и принимать любую фигуру»[79].

Материя порождает душу: «(Душа есть) теплый телесный дух, тонкий, подвижный, способный быстро испытывать возбуждение и чувствовать… порожденный во влаге в недрах грубой материи; не имея возможности вырваться из нее, он образует и формирует ее так, чтобы можно было жить вместе с ней»[80].

Пустоты, как для Телезио, для Кампанеллы не существует, и, хотя он часто ее упоминает, она для него – пространство, вместилище материи. Время – неотделимо от вещей, это мера покоя и движения, как он пишет в «Богословии», «переменчивый поток бытия, производящий изменения в вещах… Время есть последовательная длительность, или сама последовательность, или смена вещей, в соответствии с которой вещь наследует вещи или себе самой в различном состоянии… Ведь именно эта последовательность, собственно, производит инакость или изменение вещи, ибо всегда вещь временная отличается от самой себя, и все вместе они составляют всеобщность вещей, которая также всегда иная, как вода потока… Время же есть такая последовательность, которая существует в процессе изменения… Поэтому время состоит из сменяющих друг друга бытия и небытия»[81].

В итоге пространство, материя-масса и активные начала Телезио (тепло и холод) – своеобразный набор продуктов, из которых Бог творит все сущее: «Бог создал пустое бестелесное пространство и телесную массу, и присоединил к ним два бестелесных активных начала, неспособных существовать сами по себе, враждебных друг другу, то есть тепло и холод… Мир родился не из некоего хаоса от противоположных начал и не произошел из самих элементов, но от наилучшего создателя»[82] («Философия, доказанная ощущениями»). При этом фра Томмазо весьма диалектичен, когда пишет в «Метафизике»: «Тепло – такой же враг холода, как и тот тому; один преследует другого до смерти… Тепло и холод уничтожают друг друга в вечной вражде. Следует сказать, что один знает, что другой – его враг, и для того, чтоб сохранить себя, жаждет убить другого. Отсюда проистекает их [взаимное] ослабление, а также происхождение смешанных тел и разложение тех, которые изменились [в результате] этой схватки… Иначе весь мир пребывал бы в хаосе»[83].

В трактате «Бог и предвиденье» Кампанелла отражает идею, вошедшую в его знаменитую утопию «Город Солнца», о том, что все зиждется на трех прималитетах (первоначалах бытия, обозначенных, согласно Ж. Делюмо, еще Блаженным Августином), метафорически представленных как сподвижники верховного правителя, Великого Метафизика, а именно – Мощь, Мудрость и Любовь: «Ведь всякое сущее есть постольку, поскольку может быть, обладает возможностью бытия… А то, что может быть, осознает свое бытие, ибо если бы оно не ощущало самого себя, то и не любило бы свое бытие, и не стремилось бы избежать пагубного врага, и не следовало бы за другом, охраняющим его бытие, как поистине поступают вещи. Знание же исходит из мощи: мы ведь не знаем того, чего не можем знать, и, напротив того, можем знать многое, чего реально еще не знаем… И все сущности испытывают всегда и повсюду любовь к себе самим»[84]. В «Великом итоге» обозначено, что ими распоряжается Бог, говорящий: «Я предоставлю им действовать, чтобы рок, зависящий от моей воли, руководил ими с необходимостью моей мощи таким образом, чтобы они соразмерялись в гармонии, зависящей от моей мудрости»[85]. При этом Кампанелла четко указывал, несмотря на свой гилозоизм и одушевление природы, что мир не есть Бог, не разделяя учения пантеистов (в том числе Бруно), так как Он не смешивается с материей; этому же препятствует признание бесконечности Вселенной, ибо в таком случае она являлось бы равнозначной Богу. И цитирование Кампанеллой мысли Вергилия о том, что Бог находится во всех вещах, отнюдь не означает признания его правоты. Этот фрагмент из «Богословия», однако, весьма показателен в том отношении, как фра Томмазо рассуждал о вечности материи при изменяемости ее форм: «(В природе) нет уничтожения, есть только превращение… Мы не знаем, чем были в материнской утробе, и еще меньше знаем, чем были, находясь в семени отца или являясь кровью и хлебом, из которого произошла кровь, и травой, из которой произошел хлеб, и это изменение поэты уподобляют движению вод Леты. Действительно, как всегда различна вода в реке, так постоянно изменяются и вещи физического мира. И когда они изменяются, то превращаются не в одну какую-либо вещь, но во многие; так, мясо коровы становится дымом, и паром, и навозом, и мочой, и многими иными вещами. И как типографский шрифт постоянно употребляется для составления новых страниц и постоянно разбирается, так и всякая телесность подвергается превращениям, и смерть одного служит зарождению многих, и из многих смертей рождается новая вещь. И однако в целом жизнь едина, подобно тому, как в человеческом теле хлеб, умирая, оживает как кровь, а кровь умирает, чтобы стать плотью и жизненным духом, и он уже не помнит, что был кровью, и так многочисленные страдания и наслаждения, смерти и рождения создают жизнь одного-единственного тела. Нам предшествует не постоянная жизнь одного организма, но поток жизни, состоящий из жизней и смертей, сменяющих друг друга в потоке, и так многочисленные превращения составляют из многих смертей и рождений жизнь мира, и, однако, ничто не умирает, потому что Бог не позволяет умереть тому, чему он дал бытие. Это понял Вергилий, сказав, что смерти нет и что Бог находится во всех вещах»[86]. В полном согласии с древними философами, представлявшими шар идеальной фигурой и придававшими такую форму не только миру, но и даже, как Ксенофан Колофонский (кстати, эмигрировавший от нашествия персов из Ионии в Великую Грецию, то есть на юг Италии), Богу, Кампанелла писал в трактате о чувстве и магии: «Всему мирозданию же для движения хватает [вращающегося] круглого обличья»[87] (книга 1, гл. 13).

Такова, если очень коротко и сжато, философия Кампанеллы. Однако его тогдашнее почти трехлетнее пребывание в Неаполе привело к тому, что перед нами теперь явится несколько иной Кампанелла – маг. Конечно, речь совершенно не идет о дешевых фокусах для легковерных дураков и тем более не о претворении воды в вино, а свинца – в золото (хотя впоследствии именно этого ожидал от Кампанеллы немецкий банкир Фуггер, пытаясь выкупить его из неапольского застенка). Магические изыски фра Томмазо были сугубо теоретическими, редко когда основываясь на чем-то реальном, но, видимо, превратно истолкованном. Подобная ипостась великого революционера и социалиста-утописта, разумеется, в советское время была под запретом, и только теперь, благодаря фрагментарному переводу М. Фиалко, мы можем оценить трактат Кампанеллы «О чувстве, заключенном в вещах, и о магии». Конечно, с точки зрения Церкви – все это ересь и дьявольщина, и даже разделение магии на белую (безвредную природную) и черную (вредоносную дьявольскую) не поможет. Однако и сама она была далеко не безупречна в этом отношении – вспомнить хотя бы историю Альберта Великого, якобы вырезавшего из дерева (как вариант – сделавшего из железа) и оживившего себе женщину. Кроме того, следует помнить о том, что белая магия, по сути, осуществляется путем повелевания и общения со светлыми духами той же природы, так что в чем-то все это совершенно не противоречит философскому учению великого калабрийца. Возможно, следует выделить даже три вида магии: «черную» (дьявольскую), «белую» – повелевающую благими духами и сотрудничающую с ними, и «природную», использующую реальные силы именно самой природы, не прибегая к духам, не важно к каким, добрым или злым. Сам Кампанелла так охарактеризовал ее в «Теологии»: «Естественная магия есть практическое искусство, использующее активные и пассивные силы вещей для достижения удивительных и необычных результатов, причины и способы осуществления которых неведомы толпе»[88]. Именно благодаря природной магии, согласно фра Томмазо, творили свои чудеса, например, Моисей и святой Франциск Ассизский, – какая же тут дьявольщина? Более того: сам «поворот» к магии был не особенно крутым, просто она также вписывалась в гилозоизм Кампанеллы: коль скоро все в этом мире чувствующее и разумное, что же удивляться, что оно «живет своей жизнью», которой можно управлять, постигнув определенные законы и принципы. Характерно полное название трактата: «Брата Томмазо Кампанеллы четыре книги о чувстве в вещах и о магии. Дивная часть тайной философии, в которой показывается, что мир – это хорошо познающее живое Божье изваяние, а все части его и частички этих частей обладают чувством, одни – более ясным, другие – более смутным, в той мере, в какой необходимо, чтобы поддерживать жизнь их и всего света, в коем они живут согласным чувством. И почти все основания тайн природы (в коей книге) открываются». Первая редакция, конфискованная инквизицией, датируется как раз 1592 годом – последним годом первого пребывания автора в Неаполе.

Интерес к магии и астрологии у Кампанеллы пробудили братья делла Порта, Джованни Баттиста и Джованни Винченцо, неаполитанские философы, естествоиспытатели, алхимики. Первый выпустил четырехтомное сочинение «Натуральная магия», чем, вкупе со своими опытами, привлек внимание недреманного ока инквизиции. Его академия «Тайн природы» не просуществовала и года, как была закрыта (1560). Надо сказать, что «натуральная магия», которой он увлекался, приносила свои реальные и неплохие плоды: в частности, якобы изменяя структуру плодов земных, ученый на самом деле занимался тем, что мы бы сейчас назвали селекцией, что отразилось в ряде его трудов о фруктах, овощах и агрономии в целом. Джованни Баттиста много сделал в сфере оптики и криптографии, но, конечно, было и много глупого, вплоть до совета по изменению цвета глаз путем втирания в затылок особой золы на оливковом масле, руководства, как сделать, чтобы головы присутствующих показались конскими или ослиными, и прочего деревенского ведовства. Тем не менее его уважали и состояли с ним в переписке многие влиятельные люди, начиная с известного своими алхимическими пристрастиями императора Рудольфа II и кончая высокородными дворянами Феррары д’Эсте, тосканским герцогом Фердинандом Медичи и другими. Его брат был собирателем древностей, филологом; оба были не чужды медицине. Был еще третий брат, вряд ли уступавший двум другим, более знаменитым братьям. Делла Порта вместе с дель Туфо реально хлопотали о подготовке к изданию философского трактата Кампанеллы, с которым он и прибыл в Неаполь, а вот что можно вычитать в его трактате по магии, написанном под влиянием общения с делла Порта (на старшего из которых он ссылается как на изрядный авторитет):

«Представление о чувстве в вещах не только не противоречит Священному Писанию, но и очевидными рассуждениями всех философов одобряется, за исключением безбожников… Более того, в самом Писании явно заключен этот взгляд, и он одобряется почти всеми Отцами Церкви греческими и латинскими, открыто одобряется, или следует то из их рассуждений»[89] (из завершающего общего заключения). «Так же глупо отрицать наличие в вещах ощущения, потому как лишены они глаз, ушей и уст, как неразумно утверждать, что не движется ветер, потому как нет у него ступней и голеней, а огонь не может поглотить вещь, так как не имеет зубов… Иных безумство доводит до утверждения, что есть у Бога и тело, и глаза, и руки»[90] (книга 1, гл. 13). «Человек общается с ангелами, демонами и Богом. Неразумно это отрицать. То же самое, как если бы кто-то говорил, что Рима не существует, поскольку он его не видит, или не было никогда на свете Цезаря и Александра Великого, потому что не жил в их время… Иные из добрых духов представляют опасность, мне же, случалось, угрожали только злые, которые пытались убедить меня, что существует переселение душ, а у человека нет свободной воли, да и во многих иных вещах. Еще они предсказали мне разные события – какие-то случились, а какие-то нет. Злых духов я не видел заключенными в людские тела, но они всё же явственно мне показывались, чего до сих пор я объяснить не могу, а особенно того, что тела им были не нужны. Я молил Бога, чтобы он мне и добрых духов показал, но до сих пор не вымолил. А Дьявол сказал, что все духи добрые – одни меньше, а другие больше. Я понял, что он меня обманывает, и спас себя, от наваждения избавился, а веры во мне после этого стало только больше. То, о чем рассказываю сейчас, занятие не для человека неопытного, пугливого или неискреннего. И хотя таких опытов я всегда истово чурался как чумы проклятой, в моем распоряжении есть опыты других. Люди до этого неверующие, когда явились им видения, и общались они с духами, изменились в лучшую сторону. На основании этого опыта можно сделать вывод, что если демоны с людьми вступают в общение, то и ангелы тоже»[91] (книга 2, гл. 25).

«Свойства живого существа у мертвых, пусть и в ограниченном размере, остаются… Один уроженец Ночеры убил человека и закопал в земле, а позднее его самого по другому обвинению посадили в тюремную камеру. Двадцать дней подряд лил дождь, из-за наводнения труп всплыл, и его унесло на городскую улицу, где была тюрьма. Когда труп заметил, что только окно отделяет его от убийцы, он закипел кровью, начав источать ее из ран, к немалому ужасу того, кто знал о своей вине в этом преступлении. Когда же он проплыл дальше, то больше не кипел, вернувшись на свое место. А человек этот спустя двадцать девять лет мне сам раскрыл душу. Так что остается чувство не только в духе, тело покидающем, но и в самом [мертвом] теле, еще не окоченевшем и с кровью внутри»[92] (книга 4, гл. 9). «Если из лисиных потрохов смастеришь струны для лиры, то когда будешь их касаться, то куры побегут сломя голову прочь. Если из волчьих – то овцы, из змеиных жил сделаешь – женщины, которым страх перед змеями привычен, придут в ужас»[93] (книга 4, гл. 10).

Фра Томмазо верит, что можно убить одним взглядом, в силу слова, что одним усилием представления женщина может выносить красавца либо урода, что от молока кормилицы зависит характер и нравы младенца[94]. Вполне в традициях Фомы Аквинского Кампанелла рассуждает о бесовских наваждениях и колдовстве, хотя и сомневается в существовании ламий, о которых писал Альберт Великий, и приводит там один занимательный (не для пострадавшего, конечно) случай: «На форуме Цезаря брат Рокко, заметив, что один схимник иной раз ночью встает, чтобы помолиться высеченному из дерева образу святого Доминика, вынес скульптуру из алтаря, а сам облачился как святой Доминик и руку так же наставительно поставил. Монах пошел на молитву. А Рокко рукой чуть шевельнул, будто бы угрожая. Монахом овладел страх. Рокко двинулся телом. Монах бросился бежать, а Рокко за ним, пока тот не рухнул оземь, потеряв сознание. Рокко, вернув статую на место, с другими монахами прибежал и поднял того схимника, который лишился речи, и все волосы у него стали седые. Бледный, обескровленный и слабый. Речь к монаху так и не вернулась, и он умер через несколько дней. Эту историю я слышал позднее от самого Рокко»[95].

Что интересно, гилозоизм и вера в Мировую Душу и магию одушевленных вещей была не чуждой и другому известнейшему доминиканцу, современнику Кампанеллы Джордано Бруно. Не следует, несмотря на его определенные взгляды и мученичество, видеть в нем провозвестника новой науки и жертву мракобесия. Вот что он пишет во втором диалоге работы «О причине, начале и едином» от лица некоего Теофила – причем не критикуя его воззрения, а именно что одобряя и разделяя: «Я утверждаю неправдоподобное, но истинное, так как этот дух находится во всех вещах, каковые если не суть живые, то суть одушевленные; если они в действительности не обладают одушевленностью и жизнью, всё же они обладают ими сообразно началу и известному первому действию. И я не утверждаю большего, так как в данном случае я не хочу говорить о свойствах многих камешков и драгоценных камней; будучи отшлифованными, гранеными и живописно расположенными в оправе, они имеют известную способность возвышать дух и возбуждать новые чувства и страсти не только в теле, но и в душе. И мы знаем, что подобные следствия не происходят и не могут происходить от чисто материального качества, но с необходимостью относятся к символическому жизненному и душевному началу; кроме того, то же самое мы чувственно наблюдаем в мертвых сучьях и корнях, которые, очищая и собирая соки, изменяя жидкости, с необходимостью проявляют признаки жизни. Я оставлю в стороне тот факт, что не без причины некроманты надеются произвести многое при помощи костей мертвецов и полагают, что эти кости удерживают если не то же самое, то все же то или другое жизненное действие, которое в известных случаях и приводит к необычайным следствиям. Я еще буду иметь случай пространно рассуждать относительно духа, души, жизни, ума, который во все проникает, во всем находится и приводит в движение всю материю, наполняет ее лоно и скорее превосходит ее, чем она превосходит его полноту, и превышает ее скорее, чем ею превышен, принимая во внимание, что духовная субстанция не может быть превзойдена материальной, но скорее полагает ей предел»[96]. К этой цитате Бруно мы еще неоднократно будем обращаться, касаясь первого заключения Кампанелы в Риме. Также вероятно, что тогда же на Кампанеллу оказало влияние учение Парацельса насчет того, что тела отражают качества или дефекты души.

Следует упомянуть еще о двух увлечениях Кампанеллы того периода, одно из которых, возможно, погубило его, в то время как другое под закат жизни помогло ему, обеспечив покровительство папы римского и французского двора. Речь о нумерологии и астрологии. О первой будет достаточно кратко сказать, что еще Пифагор возвел числа в божественный ранг, да и велемудрый Платон относился к ним с большим уважением. Суть нумерологии заключается в том, что комбинация тех или иных чисел как порождает те или иные события, так и позволяет сведущему человеку влиять на них посредством операций с теми же числами. С нашей точки зрения – типичная лженаука и шарлатанство, но так не считали во времена фра Томмазо, да и он сам так не думал. О роковом воздействии на него и его сподвижников дат 1599 и 1600 мы поговорим впоследствии, разбирая подготовку и провал Калабрийского восстания. Пока же проиллюстрируем нумерологию Кампанеллы в синтезе с астрономией, астрологией, писаниями древних отрывком из трактата «Об Испанской монархии»: «Очевидно, что пророчество, касающееся конца света, вскоре сбудется – и согласно Природе, и здравому рассуждению: будучи [прежде] неподвижными, звезды Скорпиона и Тельца сменили занимаемые ими места, а Солнце теперь на 10 000 миль стало ближе к Земле; и столь много эклиптик появилось по причине перемещения точек равноденствия, что является предзнаменованием великих потрясений, согласно Платону (хотя это и отрицает Аристотель, совершенно несведущий в глубоких материях, искусный лишь в “Логике” и “Сущностях”). Эти отклонения небесных тел вкупе с потопами и опустошительными пожарами, случившимися повсеместно, равно как и перемены, случившиеся в величайших монархиях мира, согласно Евангелию (с чем и Сенека согласен в своих “Мнениях”) – очевидные признаки того, что мир движется к концу. Ибо Империя, или Государство христиан (вещь, весьма достойная наших наблюдений), существует уже 1600 лет, и несколько более. А это число, будучи составлено из семерок и девяток, неблагоприятно для всех монархий, как писали Пифагор и Платон; это же можно вывести и из писаний Моисея, когда он говорит о юбилейных годах и неделях, и из Иеремии, говорящем о “субботстве” на Святой Земле, и из работы Физика, посвященной исцелению жара и разнице в телосложении и возрасте, и, наконец, из отрывка Августа Цезаря, который в послании к своему племяннику изрядно радуется, что тот пережил своей 63 год, чья цифра, будучи составленной из девяти семерок лет, наиболее опасна и фатальна для людей. И даже Бог все сотворил[97] через Число. Поэтому это время предзнаменует расширение, ослабление и изменение всех вещей»[98] (из главы IV «Об Испанской империи, рассматриваемой с [точки зрения] первой причины»).

Что же касается астрономии и астрологии, тогда еще не было принято отделять одну от другой, наука о звездах и светилах неразрывно была связана с «откровениями» о том, как они влияют на судьбу человеческую. В Неаполе «звездным» просвещением Кампанеллы заведовали братья делла Порта и Колантонио Стиньола; впрочем, якобы Кампанеллу научил составлять гороскопы тот самый еврей Авраам, что был его спутником до Неаполя… если, опять же, он вообще существовал; считается, что его сожгла инквизиция в Риме. Несомненно, тогда же фра Томмазо узнал о гелиоцентрической системе мира, разработанной еще Аристархом Самосским в III веке до н. э. и вновь предложенной Коперником, – плодом этого интереса стал неаполитанский трактат фра Томмазо «О сфере Аристарха», позже выкраденный у него в числе прочих в Болонье и по этой причине утраченный. Судя по всему, он до конца полностью в нее так и не поверил, что отразилось в его сочинениях, в частности в том же «Городе Солнца»: его жители «не уверены ни в том, является ли солнце центром нижнего мира, ни в том, неподвижны или нет центры орбит других планет, ни в том, обращаются ли вокруг других планет луны, подобные обращающейся вокруг нашей Земли, но непрестанно доискиваются тут истины»[99]. Тем не менее в изданной в 1638 году в Париже «Метафизике» он вычерчивает пунктиром орбиту, которую могла бы выписывать Земля, обращайся она вокруг Солнца как неподвижного центра. Сам он в «Вопросах физиологии» предлагает следующее решение: Солнце – источник теплого, жизненного начала, «центр любви». Оно по определению должно двигаться, но неподвижно по отношению к движущимся же планетам, следовательно, оно движется вокруг своей оси, что доказывается перемещением солнечных пятен: «Я вижу, что Солнце приближается к Земле и постоянно находится в движении, как на то указывают пятна, открытые Галилеем»[100] («Космология»). Земля – источник холода (опять видим два телезианских начала!), «центр вражды». Следовательно, «планеты обращаются вокруг Солнца; но оно не является из-за этого центром мира… Все планеты обращаются вокруг Солнца, Солнце же вокруг Земли, являющейся центром вражды»[101]. Позднее, размышляя о горячих источниках и вулканах, фра Томмазо пришел к выводу, что Земля, такая же планета, как прочие, способна испускать тепло, вовсе не являясь вместилищем холода, и отказался от своей теории «центра вражды», признав в «Космологии», что «если тепло и свет исходят от всех планет и от нашей, то не существует центра вражды, но все планеты любовно обращаются вокруг Солнца… Тождественна физическая материя неба и земли и всех тел, как учат все философы, какие были в мире, и все древние богословы, кроме Аристотеля, который ввел пятое неизменное и вечное тело, которое является небом, и четыре элемента, из которых состоит земной мир… Среди звезд, состоят ли они из двух или из четырех элементов, существует изменение и превращение, о чем благодаря телескопу свидетельствует и Луна, состоящая из моря и земли или как бы земли. И Венера имеет фазы подобно Луне. На Юпитере, как и на Луне, замечаются пятна. Вокруг Солнца вращаются пары, почти затрагивающие солнечный диск, как показывают зрительные инструменты. Поэтому нет никакого сомнения, что и в небесных телах происходят те же изменения, что и на Земле… И сколько звезд, столько систем и солнечных центров и вращающихся вокруг планет, как в нашей системе от Солнца до Сатурна… Из этого следует, что планеты не состоят из огня, а Солнце и звезды огненны, и все звезды суть как бы солнца, вокруг которых вращаются другие планеты, хотя и невидимые для нас… Ибо и четыре медицейские планеты, вращающиеся вокруг Юпитера (то есть его спутники, открытые в 1610 году Галилеем и названные так в честь его покровителей Медичи. – Е. С.), и две, вращающиеся вокруг Сатурна, мы можем увидеть лишь благодаря телескопу. И наша Луна, вращающаяся вокруг Земли, незаметна для глаз Юпитера и его возможных обитателей. Еще менее доступны зрению планеты звезд… Если же кто с новым телескопом, лучшим, чем Галилеев, покажет, что небесные тела вращаются вокруг неподвижных звезд, он даст аргумент величайшей важности в пользу того, что они являются солнцами»[102]. Как видим, небесную механику Кампанелла представлял весьма неплохо, дополнительных примеров можно было бы привести немало, но ограничимся еще одним, из трактата об Испанской монархии: «Как элементы и все тела, из них составленные, без всякого принуждения повинуются движению небесных тел по причине своего врожденного совершенства Природы, [так] и в самих вращениях небесных орбит, низшие следуют движению высших»[103] (из главы ХVII «О любви и ненависти народной, а также о заговорах»). Неоднократно он допускал мысль о том, что наш мир – далеко не единственный во вселенной («Я определенно не верю, что Бог исчерпал свое могущество этим маленьким шаром»[104]), ту самую мысль, за которую, в числе прочих, расстался с жизнью Джордано Бруно…

Но это все – об астрономии, привычной нашему понимании. Что же астрология? Интересно Кампанелла защищает астрономию-астрологию от церковных нападок, прикрывая ее Писанием, например, в трактате «О чувстве, заключенном в вещах, и о магии»: астрология, как третья составная часть магии, существует, «чтобы знать, когда совершать магические операции, и о знаках, соотносящих земные предметы и звездные тела, как неподвижные, так и блуждающие (то есть планеты. – Е. С.), а также светила, явственно предстающие причинами для природных трансформаций и сил всех вещей. Потому в Евангелии от Матфея хвала возносится тем волхвам, которые благодаря комете узнали о рождении полновластного правителя вселенского»[105] (книга 4, гл. 1). Впрочем, зодиак и прочие астрологические символы нередки в средневековом искусстве, в том числе и церковном. Ярчайший пример – собор Малатесты в Римини, в его так называемой капелле планет изображены знаки Зодиака и символы известных тогда планет: Рак в виде краба, Стрелец на лошадиных ногах, нагая Венера в колеснице, запряженной лебедями… Однако астрология для Кампанеллы – довольно точная наука, которую он толкует в телезианском духе философии природы, например в «Великом эпилоге»: «Кометы предсказывают голод, войны и смерть… действуя исключительно своим теплом. И, добавляя свой свет в воздух, которым дышат живые существа, они возбуждают гнев, желание мести, недовольство положением вещей, стремление к новшествам и иные страсти, отчего и происходят действия, меняющие положения вещей в мире. А от засух происходит неурожай, а от него – чума»[106]. Защищая астрологию от обвинения в дьявольщине, фра Томмазо справедливо писал, что дьявол ведь не может изменить пути планет (движимых ангелами) или заставить комету пролетать не в знаке Рака, а в знаке Козерога. Расчеты и математика, ничего дьявольского или сверхъестественного; как науку ее ценили такие Отцы Церкви, как Иероним Стридонский, Исидор Севильский и столь почитаемые Кампанеллой Альберт Великий и Фома Аквинский.

Хорошим примером служат слова генуэзского мореплавателя из «Города Солнца» о том, с каким расчетом он был основан. Астрологическая эрудиция фра Томмазо впечатляет; как говорится, эту бы энергию и познания да в надлежащее русло… Но не будем забывать и осовременивать: перед нами – человек эпохи Возрождения, для которого все это – авторитет и истина: «Когда они (солярии. – Е. С.) воздвигали свой город, они установили твердые знаки в четырех углах мира. В гороскопе был Юпитер на восток от Солнца в созвездии Льва; Меркурий и Венера – в Раке, но поблизости, так что образовывали сопутствие; Марс был в Стрельце, в пятом доме, счастливым аспектом усиливая афету и гороскоп; Луна находилась в Тельце в благоприятном аспекте к Меркурию и Венере и вместе с тем не поражала квадратным аспектом Солнца; Сатурн стремился в четвертый Дом, нисколько, однако, не вредя Солнцу и Луне, но способствуя устойчивости оснований. Фортуна с Алголем была в десятом Доме, что, по мнению Соляриев, предвещало господство, крепость и величие. Да и Меркурий, будучи в хорошем аспекте Девы и будучи озаряем в абсиде Луною, не может быть зловещим; а раз он радостен, то их наука не пребывает в ничтожестве; о том же, чтобы ждать его в Деве и в соединении, они мало заботятся. Соображаются они с положением отдельных звезд, в смысле влияния их на жизненные силы и долголетие, и при зачатии, как уже было указано»[107].

Нередко фра Томмазо облекал свои астрологические пророчества в стихи, как, например, предсказание будущему королю Людовику XIV, или сонет на 1603 год (читателю предлагается наш прозаический перевод с английского): «Я вижу первые блуждающие по небу светила спускающимися на седьмое и девятое столетия, когда к державе Стрельца будут добавлены три года, и этот эон и наш век закончатся. Ты тоже, Меркурий, словно писец, вносишь свою лепту в оглашение этого страшного указа, хранящегося в архивах вечности и подписанного и скрепленного печатью властей, которых ни одна молитва не может склонить [к милости]. Над полным меридианом Европы при твоем восходе я вижу, как в десятом доме ты держишь свой двор, Солнце входит в согласие с тобой в Козероге. Да дарует Бог мне сохранить мое смертное дыхание, пока я не узрю тот славный день, который, наконец, поразит сынов смерти!»

В общем, историк Д. Панченко верно отметил, что «Кампанелле было труднее отринуть астрологию и нумерологию, нежели погрузиться в них». Разумеется, это отнюдь не означает, что он коснел в невежестве и бабьих баснях. Произведения Кампанеллы доказывают, что он восхищался тем, что позднее стало принято называть научно-техническим прогрессом, но, как человек своей эпохи, причудливо сочетал передовое и отжившее в том уникальном синтезе, что и именуется «философией Кампанеллы». Как восторженно говорит генуэзский мореплаватель в «Городе Солнца»: «О, если бы ты только знал, что говорят они (солярии. – Е. С.) на основании астрологии, а также и наших пророков о грядущем веке и о том, что в наш век совершается больше событий за сто лет, чем во всем мире совершилось их за четыре тысячи; что в этом столетии вышло больше книг, чем вышло их за пять тысяч лет; что говорят они об изумительном изобретении книгопечатания, аркебузов и применении магнита – знаменательных признаках и в то же время средствах соединения обитателей мира в единую паству, а также о том, как произошли эти великие открытия во время великих синодов в треугольнике Рака, при прохождении абсиды Меркурия через Скорпиона и под влиянием Луны и Марса, способствующих в этом треугольнике новым плаваниям, новым царствам и новому оружию. Но как только абсида Сатурна пройдет по Козерогу, абсида Меркурия – по Стрельцу, а абсида Марса – по Деве, после первых великих синодов и явления новой звезды в Кассиопее, возникнет новая Монархия, произойдет преобразование и обновление законов и наук, появятся новые пророки, и, утверждают они, предвещает все это великое торжество христианству. Но сначала ведь все исторгается и искореняется, а потом уже созидается, насаждается и т. д. …Они уже изобрели искусство летать – единственно, чего, кажется, недоставало миру, а в ближайшем будущем ожидают изобретения подзорных труб, при помощи которых будут видимы скрытые звезды, и труб слуховых, посредством которых слышна будет гармония неба»[108]. Нелишне в этом отношении вспомнить и цитированные выше славословия Кампанеллы телескопу Галилея (в письме Тосканскому герцогу Козимо II от 11 мая 1614 года фра Томмазо написал: «Телескоп Галилея нам дала любовь Бога-Отца»[109]) и надежды на его усовершенствование. В трактате о чувствах в вещах и магии Кампанелла пишет: «Сверкающие молнии и гром, подобно Богу в выси воздушной, человек производит в артиллерийском искусстве»[110] (книга 2, гл. 25).

Подводя итог сказанному о занятиях и интересах Кампанеллы в Неаполе в 1589–1592 годах, можно утверждать, что именно в это время окончательно сформировалось его философское и научное мировоззрение, ведь вот-вот начнутся годы преследования инквизицией, а затем – политико-революционная борьба, почти на три десятилетия приведшая фра Томмазо в застенки Неаполя. Пополнять и совершенствовать свои знания из внешних источников ему там будет явно невозможно. Вероятнее всего, это время было счастливейшим в его жизни: он был молод, занимался любимым делом, пользовался уважением; все ему помогали, особенно семейство дель Туфо, оплатившее его лечение (в благодарность фра Томмазо писал для него трактаты об охоте и прочие занятные светские мелочи, до наших дней не сохранившиеся); рядом с ним находился его друг и единомышленник Дионисио Понцио, который в том же 1589 году был направлен в неаполитанский монастырь святой Екатерины и сразу разыскал Томмазо, едва только тот проявил себя на местной церковно-философской ниве. Правда, в 1591 году Понцио был перенаправлен в Рим. Наконец-то осуществилась мечта Кампанеллы – в 1591 году в типографии Орацио Сальвиано был напечатан его философский трактат в защиту учения Телезио.

Где-то молодой счастливый монах допустил неосторожность. Возможно, даже и не одну. Об одном конкретном случае пишут приблизительно одинаково: увидев в монастырской библиотеке надпись, что за самовольный вынос книг грозит отлучение, он промолвил нечто вроде: «Что значит отлучат – съедят меня, что ли?» либо: «А что это за отлучение, с чем его едят?»[111] Так ли было на самом деле, определенно сказать сложно (как и о весьма многом в жизни Кампанеллы), по крайней мере, как монах и даже как христианин он не мог не знать, что такое отлучение, поэтому этот риторический вопрос, тем более в довольно издевательской форме, был, конечно, неуместен. Так что остается выбирать между опрометчивой неосторожностью, клеветой обвинителей и обычной легендой. Сам Кампанелла свидетельствовал, что был арестован по подозрению в том, что его взгляды, познания и учение с точки зрения инквизиции имели демоническую природу. Исследователи единодушны в том, что фра Томмазо обвинили в следовании телезианству, которое официально Церковью еще запрещено не было, однако противоречило учению Аристотеля и Фомы Аквинского, а следовательно, противоречило и самой Церкви (по крайней мере, есть сведения о том, что два ученика Телезио, Чикала (Чикале) и Марко Берарди, были осуждены в Козенце на сожжение. Правда, им удалось бежать: первый подался в Турцию, второй – в горы, к повстанцам-фуорушити, став знаменитым «лесным королем»). Вполне вероятно, что дело, как обычно, не обошлось без многочисленных завистников и «доброжелателей». Так или иначе, в мае 1592 года Кампанелла был арестован своими же орденскими братьями и заключен в карцер монастыря Сан-Доменико-Мадджоре – того самого, где он жил, прежде чем перебраться в роскошные апартаменты дель Туфо. Начался долгий путь мыслителя на Голгофу.

Глава 4

Под пристальным оком инквизиции

В Неаполитанском королевстве того времени постоянного трибунала инквизиции не существовало, однако папы с завидной регулярностью посылали туда инквизиторов в ранге нунция, порой учинявших настоящие побоища, возглавляя испанские войска. Особо памятным было истребление вальденсов в начале 1560-х годов, несомненно и отцу Кампанеллы также, ибо кровавые длани инквизиторов протянулись в том числе и по всей Калабрии. Очевидец расправы в Монтальто вспоминал: «Я намерен сообщить об ужасном судилище, которому были преданы лютеране сегодня, 11 июня, на рассвете. Говоря по правде, я могу сравнить эту казнь только с убоем скота. Еретики были загнаны в дом, как стадо. Палач входил, выбирал одного из них, выволакивал, набрасывал на лицо платок – «бенда», как говорят здесь, вел на площадь вблизи дома, ставил на колени и перерезывал горло ножом. Затем, сорвав с него окровавленный платок, он снова шел в дом, выводил другого, которого умерщвлял точно таким же способом. Так были перерезаны все до единого, а было их восемьдесят восемь человек. Вообразите, какое это было страшное зрелище. Я не могу сдержать слез, описывая его. И не было ни одного человека, который, видя, как происходит казнь, чувствовал бы себя в силах присутствовать и наблюдать. Спокойствие и мужество еретиков, когда они шли на мученичество, невозможно себе представить. Некоторые, хотя их вели на смерть, проповедовали ту же веру, что и мы все, но большинство умерло с непреклонным упорством в своих убеждениях. Старики встречали смерть спокойно, лишь несколько юношей проявили малодушие. Я до сих пор содрогаюсь, когда вспоминаю, как палач с ножом в зубах, с кровавым платком в руках, в панцире, залитом кровью, входил в дом и выволакивал одну жертву за другой, точь-в-точь как мясник вытаскивает овцу, предназначенную на убой. По заранее отданному приказанию были заготовлены телеги, на которых увозили трупы, чтобы затем четвертовать их и выставить на всех дорогах от одной границы Калабрии до другой. В Калабрии захвачено до 1600 еретиков, из них до настоящего времени казнено 88… Я не слыхал, чтобы они совершали что-нибудь плохое. Это простые, необразованные люди, владеющие только заступом и плугом и, как я сказал, проявившие себя верующими в час смерти».

Арестован фра Томмазо был именно по распоряжению папского нунция, поэтому его довольно быстро перевели из монастырского карцера в тюрьму означенного должностного лица. Кампанелла, как член ордена доминиканцев, не мог не знать его знаменитый «суммарий» – руководство к инквизиционной деятельности, утвержденное папой Павлом IV незадолго до его рождения. Его 14-я глава гласила: «Злодейство преступников (то есть еретиков. – Е. С.) так велико, что они прилагают все усилия, стараясь помешать судьям выяснить их преступления. Подвергаемые допросу, они нагло отрицают свою вину. Ввиду этого возникла необходимость найти разного рода средства, чтобы вырывать истину из их уст. Таких средств три: присяга, тюремное заключение и пытка. По существу, следовало бы верить просто сказанному, но все без исключения люди так лживы, что было постановлено требовать присяги от обвиняемого, против которого имеются улики. Под угрозой обвинения в смертном грехе он обязан открывать истину…

Если же невозможно добиться истины посредством присяги и имеются серьезные улики, а преступление велико, то необходимо прибегать к тюремному заключению, которое дает три полезных результата: 1) если обвиняемый виновен, то заключение заставляет его сознаться в преступлении; 2) лишает его возможности узнать, что сообщили свидетели, и опровергать их; 3) препятствует его бегству…

Если вышеуказанные средства не помогают, то остается последнее – пытка. На основании имеющихся свидетельств о степени виновности судьи могут налагать физические истязания, к числу которых относятся воздержания, принуждения и тому подобное, пока он не сознается. Если против брата имеются свидетельства мирян, то на их основании его нельзя осудить, но можно подвергнуть пыткам и предать допросу…

Кроме вышеуказанных оснований, по которым обвиняемого можно подвергать пыткам, имеются еще следующие: во-первых, если обвиняемый колеблется как в форме изложения, так и по существу дела, сперва признает себя виновным, а потом отрицает, или сперва отрицает, а потом сознается, или если во время допроса говорит одно, а затем прямо противоположное. Во-вторых, если имеется достаточно достоверное свидетельство вне суда. В-третьих, если имеется хотя бы один свидетель, дающий достаточно порочащие показания. В-четвертых, если имеется один свидетель, подтверждающий обвинение. В-пятых, если есть много явных свидетельств».

Уже после смерти Кампанеллы, в 1646 году, инквизитор Антонио Панормита, деловито излагал свое видение полезности пыток: «Инквизиторы вынуждены особенно часто прибегать к пыткам, так как еретические преступления относятся к числу тайных и трудно доказуемых. Кроме того, сознание в ереси приносит пользу не только государству, но и самому еретику. Поэтому пытка полезнее всех других средств, помогающих довести следствие до конца и вырвать истину у обвиняемого».

Так что перспективы у молодого ученого, попавшего в когти инквизиции, были скверные. Однако «на первый раз» ему повезло – дело обошлось заключением и допросами с угрозами. Может, просто решили попугать строптивца, может, сказалось пресловутое «разделение властей», которое еще не раз потом поможет Кампанелле спастись от, казалось бы, неминуемой смерти. Ведь его арестовал папский нунций Джерманико Маласпина (видимо, во время процесса его сменил Асторджио Сампьетро, а того – Альдобрандини), тем самым вторгшись в сферу деятельности местного провинциала Джованни Баттисты да Полистены (опосредованного преемника, с 1591 года, Пьетро-старшего Понцио, в организации убийства которого в 1589 году подозревали именно его, сменил же убитого некий Сильвестр из Альтомонте, также преследовавший Кампанеллу), хотя теоретически вполне такое право имел. Провинциал не только дерзнул не согласиться с высоким мнением нунция, но и предпринял активные действия по защите и спасению человека, который, как он справедливо полагал, мог бы составить славу ордена своей ученостью. В то же время, понимая, что для ума Кампанеллы Неаполь – не самое подходящее место, Полистена решил обратиться к тосканскому герцогу Фердинандо I Медичи, дабы тот помог «вытащить» Кампанеллу из застенка и предоставил ему место в университете одного из подвластных ему городов, Сиены или Пизы. Многочисленные друзья и почитатели фра Томмазо тоже приложили немало усилий, чтобы помочь ему (дель Туфо тоже имел связи с тосканским герцогом в области конезаводства; более того, Кампанелла бывал вместе со своим покровителем на его конезаводах и, знакомясь с процессом селекции, потом искренне удивлялся, что люди заботятся об улучшении породы лошадей и собак, а не собственной, – это найдет отражение в «Городе Солнца», трактате «Об испанской монархии»[112] и других произведениях). Другое дело, насколько все они вместе были сильны против влияния Церкви…

Но, так или иначе, пока что дело обошлось четырехмесячным заключением и допросами. На донос о «бесовщине», помогшей Кампанелле обрести знания, особо серьезного внимания обращено не было: отцы-инквизиторы были людьми все же довольно здравомыслящими (хотя именно к этому процессу относится приведенное ранее возражение Кампанеллы, что он столь много знает, «не учившись», и он больше масла сжег в светильнике при чтении, нежели отцы инквизиторы выпили за свою жизнь вина), главный упор делали на идеологическую перековку молодого философа, уличая в телезианстве его же печатным словом – трактатом «Философия, доказанная ощущениями». Заодно, разумеется, припомнили и запальчивые слова из предисловия «Клянусь Геркулесом!» – грех не особо великий, но в устах (точнее, под пером) монаха-доминиканца они выглядели, конечно, неуместно, несмотря на царивший в Италии дух возрожденной Античности. Христос ведь вообще заповедал не клясться, тем более – языческим героем-полубогом[113]…

Кстати говоря, на вопрос (или даже обвинение), верил ли Кампанелла в древних языческих божеств, мы твердо можем ответить отрицательно[114], поскольку имеется уникальное свидетельство того, как именно фра Томмазо толковал греческие мифы – оно обнаружено нами в трактате об Испанской монархии и вполне заслуживает перевода и публикации: «Кадм, решив установить монархию в Фивах, придя туда странником, первым делом убил змея, под которым имеется в виду защита и охрана Фив; затем он посеял его зубы – то есть рассеял повсюду яд желания нового и стремления получить знание учения, конкретно такой новой науки и искусства, которые он привез из своей собственной страны (Финикии. – Е. С.). Отсюда солдаты, взошедшие, как говорят, [из почвы], по своему взаимному раздору убили друг друга; оставшиеся же присоединились к Кадму, их главе и капитану, положив, таким образом, основание фиванской монархии в Беотии… Естественно, если когда-либо южные народы победят северные и заложат над ними фундамент своей монархии, видя, что они не в достаточных силах совершить это [сами], им следует прибегнуть к методу Кадма или Ясона, хотя из этих двух Ясон более мудро подошел к делу: прежде всего он похитил сердце Медеи, то есть добрую волю и привязанность к себе северных женщин. Ибо женщины тех (северных. – Е. С.) стран легко влюбляются в южных мужчин по причине своего природного жара, и весьма те женщины их любят: действительно, столь сильно нидерландцы не ненавидят испанцев, как их любят их жены. Затем Ясон, при помощи чар Медеи, убил дракона, то есть охрану королевства – таковы воинственные и доблестные мужчины этой нации, а также проповедники. И затем при помощи волшебных мазей усмирил диких зверей – медноногих и огнедышащих быков: то есть своим дружелюбием и дарами он привлек к себе знать и первых людей королевства. Наконец, он при их помощи посеял там зубы дракона, то есть при помощи знати он рассеял семена раздора и разногласий касательно религии, искусств и почестей. Наконец, на том месте произросли солдаты, то есть факции (такие как гвельфы и гибеллины, сторонники папы и императора, лютеране и католики), убивавшие друг друга; а оставшиеся избрали своей главой и командиром Ясона, и, хоть и остались в малом числе, оказали ему помощь в овладении золотым руном, то есть той империей, о которой мы и говорим. Предложив эту ученую басню с объяснением, я показываю королю Испании, как ему следует поступить»[115] (из главы ХХVII «О Фландрии и Нижней Германии»). Но вернемся к первому процессу.

С течением времени условия содержания Кампанеллы несколько улучшились, ему даже дали возможность писать: разумеется, не по благости душевной, но очевидно, для получения нового материала для исследований. 28 августа расследование было завершено, 4 сентября был объявлен приговор: фра Томмазо освобождался с предписанием в недельный срок отбыть в Калабрию под монастырский надзор и с обязательством отныне исповедовать философию Аквината, а не Телезио, как это сформулировано в опубликованном Л. Фирпо протоколе: «Под страхом самой тяжелой кары отныне придерживаться во время дебатов, проповедей и обучения учений святого Фомы и осуждать таковые Телезио»[116]. Однако Кампанелла рискнул поступить иначе: вместо родных мест он направился прямиком в Рим. Подробности неизвестны, но по последствиям его поездки резонно предположить, что его могущественные неаполитанские друзья и доброжелатели снабдили его достаточными гарантиями того, что он был вправе нарушить предписание. Также не лишено оснований наше предположение о том, что и доминиканский провинциал вполне мог «защитить» молодого монаха своим благословением, ведь «просто так», волюнтаристски и безнаказанно, нарушить волю Церкви Кампанелла не мог – ранее уже было показано, что его провозглашаемые советскими авторами самовольными отлучки (в Козенцу к умирающему Телезио, в Неаполь для публикации трактата) на самом деле вовсе таковыми не являлись; вряд ли следует делать исключение и в данном случае. Выдвинутое нами предположение покровительства доминиканского провинциала Кампанелле вкупе с прежними заступничеством и хлопотами Полистены «в пику» папскому нунцию отчасти доказывается реальным вооруженным столкновением братьев-доминиканцев с папскими инквизиторами в Неаполе чуть позже, в 1595 году, известным как «доминиканский бунт» (во времена юности Кампанеллы доминиканцев в девяти «великих» неаполитанских монастырях начитывалось 682 человека): тогда мятежные монахи, изгнанные нунцием из одного из монастырей, при поддержке собратьев взяли свою прежнюю обитель штурмом и держались в ней три месяца, с 1 апреля до 22 июня. Интересно процитировать фрагмент послания в Рим в 1604 году папского нунция в Неаполе кардинала Джакопо Альдобрандини: «Знайте, что нет во всем королевстве религиозной конгрегации более разнузданной, нежели доминиканцы, творящие здесь чудовищные вещи любого рода»[117]. Ж. Делюмо также полагает, что более либерально и доброжелательный настроенный по отношению к Кампанелле Полистена (по сравнению со своим предшественником Понцио-старшим) не только порекомендовал фра Томмазо тосканскому герцогу, но и своей властью калабрийского провинциала фактически кассировал предписание инквизиции об отправке Кампанеллы на родину.

Нет смысла расписывать впечатления, которые произвел на молодого монаха Рим, хранивший в то время гораздо больше античных памятников или их величественных руин, чем их дошло до нашего времени. Безусловно, для него этот город был не только и не столько центром средоточия сильнейшей власти на Земле – римского папы, наместника Христа, сколько живым свидетельством той древней славы римлян, о которой он столько читал в трудах Ливия и Светония, Полибия и Плутарха… Он, надо полагать, сразу и навсегда полюбил этот город, несмотря на то, чтό позднее ему придется в нем пережить и испытать. В узилище, корпя над трактатом об Испанской монархии, он тепло и любовно напишет: «Roma, Рим, если переставить буквы сзади-наперед, есть Amor, Любовь» (из главы III «О первой причине империй, а именно – Боге»)[118].

В Риме, остановившись у родственника дель Туфо – Лелио Орсини (с которым познакомился еще в Неаполе), Кампанелла пробыл две недели. Ему, возможно, удалось познакомиться с философом-телезианцем аббатом Антонио Персио – учителем Орсини (впрочем, не исключено, что знакомство могло состояться позже, когда он вышел из застенков римского замка святого Ангела в 1595 году), а также заручиться покровительством кардинала Франческо Марии дель Монте – покровителя Орсини, через которого, надо полагать, он и «вышел» на кардинала. Роль последнего оценивается различными исследователями прямо противоположно: Д. Эрнст считает, что он также порекомендовал молодого ученого тосканскому герцогу, того же взгляда придерживается Ж. Делюмо, подчеркивая, что дель Монте был представителем тосканского рода, проводившим в Риме политику флорентийского двора, – видимо, именно это и являлось одной из целей поездки фра Томмазо в Рим (другой, как увидим ниже из письма агента тосканского герцога своему господину, явилось требование правосудия и кары доносчику, которого Кампанелла, выходит, знал; Шеллер-Михайлов называет его имя – Франческо Мерлино); также он, видимо, запасся и рекомендациями своих новых знакомых, Персио и Орсини. А. Горфункель, напротив, утверждает, что этот же кардинал вместе с генералом доминиканского ордена Ипполито Беккарией настоятельно отсоветовали Фердинанду I принимать какие-либо услуги подозрительного телезианца. Первое кажется более достоверным, хотя на деле осуществилось как раз второе: приняв Кампанеллу во Флоренции, куда тот прибыл 5 октября, герцог, поразмыслив, отказал ему в научном трудоустройстве, несмотря на многочисленные рекомендации, а также на то, как фра Томмазо блестяще проявил себя за те десять дней, что он провел во Флоренции. Ж. Делюмо придерживается центристской позиции: отмечая, что кардинал любезно принял Кампанеллу, позволил пользоваться своей прекрасной библиотекой и оказал определенную финансовую помощь, он, тем не менее, не предоставил ему никакой университетской кафедры и посоветовал выйти из ордена и войти в число «белого духовенства». Но этот совет Кампанелла, однако же, отринул, до самой смерти оставаясь доминиканцем.

Интересно, однако, добавить следующее: еще 4 сентября, в день, когда в Неаполе только-только был объявлен приговор фра Томмазо отправиться под надзор в Калабрию, вместо чего он отправился сначала в Рим, а оттуда – во Флоренцию, агент тосканского герцога в Неаполе уже писал своему господину: «Томмазо Кампанелла… весьма настроен предложить себя к Вашим услугам. [Его процесс] не имеет иной основы, кроме как зависть своего собрата и огромное легковерие его начальников. Сейчас он совершенно свободен и намерен завтра же отправиться в Рим, чтобы добиться кары для своего доносчика. Что касается меня, то, просмотрев его сочинения и учитывая его репутацию, я полагаю его [человеком] редчайшего духа, которого только можно встретить в Италии. Лучше сказать, это какое-то чудо природы, учитывая, сколько он знает в 24 года. Отсюда и обвинение в том, что у него есть какой-то знакомый демон»[119]. Это лишнее доказательство как хлопот друзей Кампанеллы, так и, возможно, заинтересованности в нем самого герцога, впоследствии улетучившейся. Итак, Кампанелла во Флоренции.

Известно, что, остановившись в монастыре Сан-Марко, Кампанелла, будучи представлен герцогу, с надлежащими славословиями преподнес посвященный ему трактат «О чувстве, заключенном в вещах, и о магии». Властитель отнесся к нему довольно приветливо, подал «милостыньку» и отдал под опеку своего главного библиотекаря, Баччо Валори. Тот отозвался о Кампанелле так: «Этот юноша обладает зрелым разумом, обширными и глубокими познаниями, что видно как из его ученых рассуждений, так и из напечатанной им книги… Но так как сейчас в Риме хотят запретить философию Телезио… он тоже оказался под угрозой – особенно ужасной из-за превосходства его идей, действительно новаторских и глубоких»[120]. Валори своей добротой и обходительностью также произвел на Кампанеллу очень хорошее впечатление, и он много лет спустя поминал добрым словом этого «почтенного рыцаря», открывшего ему сокровища знаменитой герцогской библиотеки Лауренцианы. Она поразила так Кампанеллу, что он воскликнул, имея в виду античную Александрийскую библиотеку, что такого книжного собрания не было даже у египетского царя, и назвал ее чудом света. В ее помещении 13 октября был проведен диспут, предметом которого стало учение Макиавелли.

Не секрет, что за Кампанеллой утвердилась репутация противника макиавеллизма, отцом которого он, кстати, именовал столь ненавистного ему тирана тогдашней науки – Аристотеля. И действительно, в своих произведениях он часто и беспощадно критикует беспринципные советы коварного флорентийца (монах называет его дьяволом, ядом и скандалом века, некромантом и т. п., а к его ученикам относит слова из Второго послания апостола Петра о том, что «в последние дни явятся наглые ругатели, поступающие по собственным похотям»), его образу вероломного и лживого правителя противопоставляя государя благого, честного, заботящегося о благополучии и благосостоянии своих подданных, равно как и подвластного ему общества в целом. Макиавелли откровенно писал: «Мы знаем по опыту, что в наше время великие дела удавались лишь тем, кто не старался сдержать данное слово и умел, кого нужно, обвести вокруг пальца; такие государи в конечном счете преуспели куда больше, чем те, кто ставил на честность… Из всех зверей пусть государь уподобится двум: льву и лисе. Лев боится капканов, а лиса – волков, следовательно, надо быть подобным лисе, чтобы уметь обойти капканы, и льву, чтобы отпугнуть волков. Тот, кто всегда подобен льву, может не заметить капкана. Из чего следует, что разумный правитель не может и не должен оставаться верным своему обещанию, если это вредит его интересам и если отпали причины, побудившие его дать обещание. Такой совет был бы недостойным, если бы люди честно держали слово, но люди, будучи дурны, слова не держат, поэтому и ты должен поступать с ними так же. А благовидный предлог нарушить обещание всегда найдется. Примеров тому множество: сколько мирных договоров, сколько соглашений не вступило в силу или пошло прахом из-за того, что государи нарушали свое слово, и всегда в выигрыше оказывался тот, кто имел лисью натуру. Однако натуру эту надо еще уметь прикрыть, надо быть изрядным обманщиком и лицемером, люди же так простодушны и так поглощены ближайшими нуждами, что обманывающий всегда найдет того, кто даст себя одурачить… Государю нет необходимости обладать всеми названными добродетелями, но есть прямая необходимость выглядеть обладающим ими. Дерзну прибавить, что обладать этими добродетелями и неуклонно им следовать вредно, тогда как выглядеть обладающим ими – полезно. Иначе говоря, надо являться в глазах людей сострадательным, верным слову, милостивым, искренним, благочестивым – и быть таковым в самом деле, но внутренне надо сохранить готовность проявить и противоположные качества, если это окажется необходимо»[121] (глава 18 «О том, как государи должны держать слово»).

Точка зрения Кампанеллы противоположна. Он выступает против макиавеллизма, проистекающего из ненавистного ему аристотелизма (в форме аверроизма), в трактатах «Побежденный атеизм», «Об Испанской монархии», письмах, сонетах. Он зовет учение Макиавелли о государственной необходимости, основанной на себялюбии, «чумой нашего века» и дает следующие формулировки в своих письмах и афоризмах: «Сущность учения о политической необходимости, которую наш антихристианский век именует государственной необходимостью, заключается в том, чтобы ставить часть выше целого, самого себя выше, чем род человеческий, и выше, чем мир, и выше, чем Бога. Эти подлые рассуждения являются порождением себялюбия, немощи и невежества… Государи… почитают Макиавелли за Евангелие… Государственная необходимость – это понятие, придуманное тиранами, так как им кажется, что для сохранения и приобретения власти можно преступать любой закон… Оно имеет в виду личное благо того, кто правит… Ведь никто не верит ни Библии, ни Корану, ни Евангелию, но только верит в личную пользу… Почти все ученые и государи – политики-макиавеллисты… Они не верят ни папе, ни Кальвину, но только собственной выгоде… Кровь граждан проливается ради того, чтоб дать выход страстям государя, так что за один день ради одной долины, или деревушки, или местечка проливают больше крови подданных, чем находят там воды, где они проходят, и больше тратят денег, чем весь народ за год»[122].

Беспринципный властный самолюбец «начинает за Бога почитать собственное хитроумие, по примеру Макиавелли. При возможности он себе заставляет как Богу поклоняться, уверенный, что нет Бога истинного, всякое дело себе на пользу ведет и принуждает простой народ кумиров почитать»[123].

Интересен сонет, в котором Кампанелла рассуждает о любви человека к себе и к Богу и фактически критикует портрет государя макиавеллистического типа: «Любовь к себе погружает человека в греховную лень, а если он стремится жить, то должен притворяться, будто имеет рассудок, доброту, отвагу. Так он и живет в муках, двоедушным сфинксом, фальшивой самопоказушной порослью. Эти муки смягчаются почестями, аплодисментами и богатством; но в то же время ревность, противопоставляя его позорное пятно возвышенным добродетелям, шпорой и уздой ведет его убивать, красть, отравлять, нарушать клятву»[124]. «Плохой государь» представлен в другом сонете Кампанеллы: «Орудием вожделения самца, а не разума, является тот правитель, что из общества высасывает похоть, вместо [того чтобы] переносить тяжкие труды и боль, оставляя нас тощими, словно сверчки на сухой траве. Словно Любовь, он высасывает наши запасы, доставляя нам удовольствие, сосет [кровь] из вен и стремится увековечить насилие [своей] жизни [за счет] той жизни, что разлита в нас! Обман Любви приносит радость и выгоду. Короли же куда менее добры: они наносят вред тому, кого обманывают, засевают зерном голые камни, не пользуется нашим ущербом для разведения потомства. Да поможет небо тиранствовать обществу с его крохотным разумом, заключенном в голове без ушей, языка и глаз, способного только нюхать»[125]. В итоге, как пишет Кампанелла цензорам его труда «Побежденный атеизм»: «Те, кто следовали этому учению (Макиавелли), теряли и государство, и жизнь»[126]. Обвиняя венецианцев в 1606 году в раздоре с папой Павлом V, который их отлучил, Кампанелла с издевательством пишет о символе Венеции: «Лев [святого Марка] стал драконом с крыльями летучей мыши, и в когтях его – уже не Евангелие, но [сочинения] Макиавелли»[127].

Кампанелла зрит в корень, подчеркивая в своем «Богословии», что макиавеллисты используют религию для укрепления светского тиранического господства: «(Современная религия) стала школой тех, кто хочет избежать наказаний, и уловкой государей, и прикрытием преступлений, и тяготой для государства, и обманом несчастных, и есть опасность, что все народы поверят, что религия – это искусство держать их в узде, как учит Макиавелли и большая часть политиков»[128].

Свое антимакиавеллистическое учение о том, каким подобает, а каким – не подобает быть королю, Кампанелла позднее изложил в застенке, сочиняя трактат об Испанской монархии: «Тот не может править миром, кто не может править империей, также не может он править империей, если не может [править] королевством; не [может править] королевством, кто не может [править] провинцией, не [может править] провинцией, кто не может [править] городом; не [может править] городом, кто не может [править] деревней; не [может править] деревней, кто не может [править] семьей, не [может править] семьей, кто не может [управлять и] единым часом; не [может управлять и] единым часом, кто не может [управлять] самим собой; не может управлять самим собой, кто не может умерить свои желания и привести их в соответствие с указаниями Разума; этого не сможет сделать ни один человек, если он не подчинит себя воле Бога. Ибо тот, кто восстает против Бога, который есть Высшая Мудрость, против того восстанут и все подчиненные ему вещи, и это справедливо согласно Закону Возмездия, праведно действующему в управлении и делах людей»[129] (из главы IХ «О короле»).

«Каждый король, обладающий скипетром, или волк, или наемник, или, наконец, пастырь, как его зовут Гомер и само Евангелие. Тиран – это волк, использующий стадо для своих выгод; он всегда расправляется с самыми богатыми, мудрыми и доблестными из своих подданных, чтоб набить свои сумы и иметь возможность без всякой опасности или контроля распоряжаться всем так, как ему угодно, и рыскать по всему стаду, загрызая, кого пожелает. И если король Испании предстанет таковым перед своими подданными, он потеряет все, так же, как Дионисий [Младший] Сиракузский, Аччолин Падуанский, Калигула, Нерон, Вителлий и подобные им. Наемник своих подданных не истребляет, но прибирает к себе все доходы, почести и выгоды посредством службы своих солдат и вассалов; но он вовсе не защищает их от хищных волков, я имею в виду лжеучителей, а также завоевателей и угнетателей. Так, наемниками можно назвать правивших Кипром венецианцев, видя, как они не защитили остров от турок[130]. Таковы были и римляне по отношению к жителям Сагунта, не избавив их шеи от ярма Ганнибала. Таким же наемником мы можем назвать дона Филиппа Марию, виконта генуэзцев, ибо он только извлекал из них доходы, но как правитель ничем себя не проявил, чего нельзя сказать о короле Испании. И эти наемные князья внезапно лишаются всего, как ранее и им подобные. Мы видим, как король Франции проиграл, позволив Кальвину забраться на кафедру; также и курфюрст Саксонии, запустив волка-Лютера. Ибо тот, чьей добычей становится рассудок людей, овладевает и их телами, а со временем – их наследием и поместьями. Так что просто безумие и невежество этих князей, кто б они ни были, допускает новую религию в их владения, а умы их подданных уведены. Так и Саул тотчас познал грядущее крушение своей власти, когда увидел привязанность народа к Давиду. И бесконечными стали горести Германии, Польши и Франции, когда Лютеры сделали добычей и утащили умы и привязанности обитателей этих стран. Но тот король является пастырем, который довольствуется почестями и любовью своего народа, сам же является ему примером, образцом учености и изобилием блага; защищает [людей] своими войсками и благотворными законами. И так, хороший король должен настолько возвышаться ученостью и знаниями над народом (заметно превосходящим тупой скот), как пастух над своим бессловесным стадом. Так что государь (как сказал Платон) есть нечто высшее по сравнению с человеческой сущностью, его следует почитать, как своего рода Бога или Христа, или, по крайней мере, признавать в нем некую меру Божества и считать, что на него сверху снисходит некое возвышенное знание, как на Божественного Законодателя Моисея, а в наши дни – на папу и епископов. А уж если ему это не дано, пусть хотя бы, по человеческой добродетели, подчиняется таковому Божественному Законодателю – как это сделал Карл Великий»[131] (там же).

Согласно несколько идеализированному мнению фра Томмазо, не выгоды и коварство князей правят государствами, но Бог направляет течение истории по своему желанию и усмотрению («чего Макиавелли не понял»), которые открывает людям посредством пророков и астрологии.

К трагедии Кампанеллы, выступавшего одновременно антиподом и близнецом Макиавелли, мы еще вернемся, анализируя его дьявольские советы в трактате «Об Испанской монархии», пока же, подводя итог вышесказанному, отметим, что взгляды Кампанеллы на государя, высказанные им в октябре 1592 года в библиотеке герцога тосканского, вполне четко определяются цитатами из его несколько более поздних произведений. Так стоит ли после этого удивляться, что он оказался совершенно не ко двору потомка (по женской линии) Лоренцо Великолепного, которому Макиавелли и посвятил своего «Государя»? Не в этом ли причина (а вовсе не в отрицательных советах высокопоставленных церковников или не исключительно в них), что герцог Фердинанд не только отказал Кампанелле в трудоустройстве, но и отверг посвящение трактата о чувстве вещей и магии и выдворил молодого ученого из Флоренции, не потрудившись дать хоть немного денег на дорогу (плюс все это было осуществлено не лично, а через секретаря)? Совсем не исключено, что ему напомнили об участи Савонаролы – другого неистового монаха-доминиканца, совершившего во Флоренции культурно-идеологическую революцию и нашедшего страшный конец в пламени костра… Кстати, фра Томмазо прекрасно знал проповеди, толкования и иные сочинения Савонаролы, пользуясь ими как при подготовке Калабрийского восстания, так и ссылаясь на его авторитет под пытками испанцев и инквизиции.

Разумеется, это было страшным ударом. Ведь Флоренция хотя и потеряла изрядную часть своего культурно-интеллектуального блеска после реставрации Медичи, вернувшихся к власти при поддержке испанских копий и аркебуз, все равно оставалась средоточием учености и искусства. Вокруг возвышались непревзойденные архитектурные шедевры, и во многих зданиях хранились произведения трех титанов Возрождения, которым было суждено соединиться в одно время в одном месте, – Леонардо, Микеланджело и Рафаэля… Что же касается представителей местных ученых кругов (например, вышеупомянутого Валори, Ферранте Росси, видного богослова отца Медичи и других), то, по воспоминаниям, Кампанелла оставил их в полном восторге, хотя и не переубедив обратиться в свою «телезианскую» веру (еще одной темой диспута фра Томмазо со здешними учеными стал вопрос о воскресении животных, как он сам вспоминал: «Я спорил с одним ученым флорентийцем насчет воскресения зверей, которое он выводит из изречения апостола Павла. Я доказывал, что оскорбительно для святыни предположить, что всякая муха и тля тоже восстанут к славе Божией и что, наконец, земли нашей не хватит для помещения всех существ… Он начал сдаваться»[132]). Здесь бы жить и работать… Но вместо этого лежит дорога на север, в Падую – известный центр, можно сказать оплот францисканцев, равно как и двух направлений тогдашнего «аристотелизма», восходящих к Александру Афродисийскому и Аверроэсу. Ну что же делать, Кампанелле не привыкать к диспутам, а Падуанский университет пользуется большой и заслуженной славой. 15 октября фра Томмазо покинул прекрасную Флоренцию. Горькой иронией судьбы следует назвать то, что через некоторое время заветное преподавательское место в Пизанском университете, которого безуспешно добивался Кампанелла, герцог передал его идейному врагу Марте, недалекому очернителю Телезио…

Путь Кампанеллы в Падую вел через Болонью. «Толстая, красная, ученая» – так афористически отзываются о ней сами итальянцы, имея в виду ее роскошные колбасы невообразимого диаметра, геральдический цвет и, конечно же, знаменитейший университет, второй по старшинству в Европе (год основания – 1088-й), если, конечно, не считать константинопольской Магнавры, реально бывшей университетом. Сейчас об этом не принято вспоминать, однако в Средние века Болонья была одним из величайших святых мест Европы, поскольку местное аббатство святого Стефана являлось не только своеобразной копией Иерусалима с его святынями – храмом Гроба Господня в форме ротонды с кувуклией, двором и чашей Пилата и т. п., но и всеевропейским центром паломничества наряду с Римом и Сант-Яго. Над городом доныне высятся два средневековых «небоскреба» – стоящие рядом башни Гаризенда и Азинелли, обе XII века, первая высотой 48 метров (она не сохранила первоначальную высоту), вторая – 97,2 метра. Святой покровитель Болоньи, епископ Петроний (основавший «местный» Иерусалим в V веке), весьма часто изображается с этими двумя башнями в руках. Трудно представить, что в Средние века, при Кампанелле, таких башен в городе было порядка сотни (в каждой жила та или иная феодальная семья с челядью, порой находилось и какое-нибудь кустарное производство). Тесно связанная с жизнью и деятельностью святого Франциска Ассизского, университетская Болонья тем не менее была городом довольно «развеселым» и, соответственно, полным разного рода эротических эксцессов. Созданный в 1261 году в Болонье орден «рыцарей девы Марии», члены которого должны были примирять враждующих и помогать обездоленным, вместо чего настолько заботились о своих собственных удовольствиях, что стали известны как «веселящиеся братья» («fraters gaudentes»). Известен случай, когда три болонские монахини, повздорив на театрализованном религиозном представлении из-за ролей, передрались и использовали кинжалы из театрального реквизита. Помнили в городе и папу начала XV века Иоанна XXIII – бывшего пирата и насильника Бальтазара Коссу, сначала студента теологического факультета, штурмом взявшего местную тюрьму, чтобы вызволить любовницу, а потом уже архидиакона и кардинала, которому, по свидетельству его секретаря и биографа Дитриха фон Нима, «удалось совратить более 200 женщин: «Он поехал туда (в Болонью. – Е. С.) по поручению папы для разрешения различных вопросов, касающихся церкви и политики, но не забыл при этом и своих любовных дел. Любовницами его были замужние женщины, вдовы, девушки и монахини, жившие в монастырях. Некоторые из них любили его и добровольно становились его любовницами, но некоторые были грубо изнасилованы прямо в монастырях»[133]. В общем, веселый город, в котором Кампанелла, разумеется, не мог не посетить захоронение основателя своего ордена, святого Доминика, в базилике его имени. Три небольшие статуи для ансамбля его раки за 30 дукатов изваял юный Микеланджело – святого Петрония, святого Прокла и одного из ангелов-свещеносцев.

Но несомненным центром притяжения для фра Томмазо стал университет. Там он познакомился с братом философа Персио Асканио, а также с Марджини, Пьетро Руффо и, возможно, племянником последнего Оттавио Лонго (мы вынуждены оговориться, поскольку неясно, произошло ли данное знакомство в Болонье или все же в Падуе). Знакомство с Оттавио, молодым и несдержанным вольнодумцем, впоследствии оказалось чревато…

Остановившегося в местном доминиканском монастыре собрата монахи приняли приветливо, однако их милое обхождение оказалось лисьим притворством, и не стал им грозным предостережением потрясающий ад, изображенный Джованни из Модены на стене капеллы волхвов в базилике святого Петрония, где немало людей в священном сане терзают за их грехи свирепые черти. В общем, неожиданно Кампанелла обнаружил, что все его рукописи похищены: девять трактатов или их частей, включая печатный экземпляр неаполитанской «Философии». Позднее они «всплывут» на новом инквизиционном процессе, в Падуе и Риме, как о том вспоминал сам Кампанелла: «В бытность мою в Болонье у меня отобрали все книги и некоторые латинские стихи, не лишенные достоинства, равно как и первый том “Физиологии”, включавший диспуты против разных сект и за которым должны были следовать уже задуманные мною еще девятнадцать томов… Все книги, взятые у меня в Болонье, были найдены мною в инквизиции в Риме, где я их защищал, но не требовал обратно, желая переделать их к лучшему…»[134] Так что если фра Томмазо в восторге от Болоньи мог забыть о недреманном оке инквизиции, она-то о нем не забывала. Оказалось, что еще 23 ноября генерал ордена писал тосканскому герцогу Фердинанду, что мало не давать Кампанелле места университетского преподавателя в подвластных ему городах, было бы недурно проверить сочинения Кампанеллы на предмет их соответствия контрреформатским идеям Тридентского собора. Впрочем, датировка этого послания немного смущает – ведь Кампанелла покинул Флоренцию более месяца назад, наверняка это было известно большому начальству, да и Болонья в состав владений Фердинанда не входила, находясь под прямой властью папы благодаря усилиям папы-завоевателя Юлия II… Болонских похитителей своих трудов Кампанелла назвал «ложными братьями», что открывает большой простор для предположений, если только он просто не выразился чисто метафорически, отказываясь соединять такое мерзкое дело с истинным монашеским званием.

Так или иначе, потрясенный и встревоженный Кампанелла отправляется в дальнейший путь и в январе 1593 года (так считают, к примеру, А. Горфункель и Ж. Делюмо; менее вероятно – еще в декабре 1592 года)[135] прибывает в Падую, находившуюся тогда под властью Венеции. Впрочем, для длинных рук инквизиции это значения не имело: инквизиция сиятельнейшей республики 23 мая 1592 года арестовала Джордано Бруно, читавшего лекции в падуанском университете, и теперь Серениссима раздумывала о том, не в ущерб ли государственному суверенитету будет выдать Бруно римской инквизиции согласно ее запросу, полученному 17 сентября. Всё в Падуе замерло в тени зловещих крыл инквизиции… 27 февраля нового, 1593 года Бруно все же будет выдан Риму – в то самое время, когда в Падуе уже находился Кампанелла, обитая в монастыре святого Августина.

Фра Томмазо поступил в местный университет как «испанскоподданный». Этот интересный факт А. Шеллер-Михайлов толкует следующим образом: «Замечательно, что он выдавал себя в Падуе за испанца, а не за калабрийца, объясняя это впоследствии, при своем содержании в неаполитанской тюрьме, своею преданностью Испании. В студенты и лекторы в падуанских училищах записывались по нациям, и весьма может быть, что приобретением испанских матрикул Кампанелла рассчитывал выиграть что-либо в денежном или учебном отношении». Интересная мысль, хотя все могло быть и несколько проще, коль скоро Калабрия в составе Неаполитанского королевства являлась владением Испании. В университете Кампанелла изучал медицину (есть данные о его участии в препарировании глаза), очень много писал, восстанавливая и продолжая украденные в Болонье сочинения. Однако им постоянно интересовалась инквизиция: первый арест произошел уже на третий день по его прибытии. Видимо, молодому человеку просто лишний раз напомнили, чтобы знал свое место: никаких особых последствий в тот раз не приключилось. Некоторые связывают этот арест с полуанекдотичным случаем. Прибывший с визитом в Падую генерал доминиканского ордена, человек въедливый и боровшийся за нравственную чистоту своих подчиненных, остановился в монастырских покоях приора. Ночью он подвергся нападению монахов и был сильно ими избит. Затем подчиненные сотворили с начальником нечто совсем неприличное, о чем догадаться легко, а писать – мерзостно[136]. Кампанелла как новоприбывший попал под подозрение в числе первых, но у него было алиби, подтвержденное другими почтенными монахами: в ту ночь он никуда не отлучался из кельи. Между тем формальный повод был. Ж. Делюмо утверждает, что в Падуе подвергся обесчещению тот самый генерал, который и распорядился похитить в Болонье трактаты Кампанеллы. Другое дело, что философ мстил бы сочинением, а не содомией.

В Падуе фра Томмазо встретил старых друзей и обзавелся новыми. Среди первых – римский знакомый Лелио Орсини, которому Кампанелла посвятил пару трактатов, а также неаполитанский естествоиспытатель и маг Джованни Баттиста делла Порта, дрожащий от страха: планируя издать свои книги в Венеции, он столкнулся с неприкрытой угрозой местной инквизиции, рекомендовавшей ему лучше продолжать писать комедии, нежели серьезные труды на грани ереси, за которые можно схлопотать не только большой штраф – 500 дукатов, но и отлучение. В Падуе мы застаем и предположительного болонского знакомца фра Томмазо – Оттавио Лонго да Барлетту, через которого он познакомился с Джамбаттистой Кларио, известным тем, что в свое время состоял лейб-медиком эрцгерцогини Марии Габсбургской. Но теперь он вернулся в Италию для дальнейшего совершенствования в науках. Известно, что Кампанелла присутствовал на научной защите Кларио. С Чезаре Кремонини, с 1590 года занимавшим в падуанском университете кафедры философии и медицины, фра Томмазо вряд ли бы сошелся – тот бы убежденным почитателем Аристотеля (точнее, в том его виде, каковой ему придали толкования Александра Афродисийского) и, кроме того, оппонентом Галилея, которого Кампанелла ценил чрезвычайно. Рассказывали, что Кремонини боялся даже поглядеть в Галилеев телескоп, опасаясь, что это разрушит его аристотелевские воззрения. Впрочем, отрицание личного бессмертия возбудило к нему интерес общего недруга всех тогдашних мыслящих людей – инквизиции. Новым знакомым Кампанеллы стал венецианский ученый Паоло Сарпи, но самым для нас известным, конечно, был Галилео Галилей, молодой профессор математики падуанского университета, уже тогда занимавшийся изучением небесной механики.

Взаимоотношения Кампанеллы и Галилея – тема особая и хронологически довольно долгая. О том, какой неподдельный интерес фра Томмазо всю жизнь проявлял к открытиям и изобретениям Галилея, было упомянуто ранее. В чем-то фра Томмазо был с ученым не согласен, в каких-то вопросах полемизировал, однако в основном Галилей и его открытия постоянно и с восторгом упоминаются во множестве его сочинений, и он писал: «О, если бы мне можно было обо всем этом поговорить с тобой!» Под влиянием великого тосканца Кампанелла даже пересмотрел свое учение о Земле как холодном центре вражды, постигнув, что Земля – лишь одна из подобных ей планет. До конца в гелиоцентрическую систему мироустройства Кампанелла, видимо, так и не поверил, ограничившись мудрым высказыванием, что, является Земля центром мира или нет, богословия это не касается (так же в «Апологии Галилея»: «Христос в Евангелии никогда не спорил о физике или астрономии, но говорил лишь о том, что относится к нравственности и обещанию вечной жизни»[137]). Но когда инквизиция вплотную занялась Галилеем, неаполитанский узник осмелился переправить из застенка написанную им там в 1616 году «Апологию Галилея» (напечатана в 1623 году)! А. Горфункель и Ж. Делюмо верно отмечают, что голос Кампанеллы, раздавшийся из застенка, был единственным во всей Европе. Можно было бы сказать, что фра Томмазо нечего было уже терять… Да было, было! Мы еще проведем для читателя экскурс касательно пыточных орудий…

Выйдя на свободу, Кампанелла дерзко продолжает защищать Галилея перед папской курией (1633), пользуясь как астролог влиянием на суеверного папу, несмотря на ясно понимаемую угрозу нового учения для Церкви, как он указывает в «Апологии»: «Поэтому, если окажется прав Галилей, наши богословы выставят римскую веру на посмеяние в глазах еретиков, ибо в Германии, Франции, Англии, Польше, Дании, Швеции и других странах уже многие жадно восприняли это учение и открытие телескопа»[138]. Но вот волей-неволей хочется задаться вопросом: заслуживал ли Галилей подобной дружбы?.. Слишком осторожен был «мудрец тосканский». Причем с самого начала. Неясно, можно ли его упрекать в том, в чем его упрекали советские авторы: он ничего не сделал и никак не обозначил своего отношения, когда молодой Кампанелла был повторно арестован инквизицией в Падуе в 1594 году. (Возможно, эпизод, рассказанный С. Львовым в его повести о Кампанелле «Гражданин Города Солнца», всего лишь фантазия, но упомянем его: будто после ареста Кампанеллы делла Порта в тревоге прибежал к Галилею с этой вестью, но тот не стал даже говорить с ним.)

Сохранились некоторые письма Кампанеллы Галилею разных лет и периодов: и из тюрем, когда режим содержания смягчался, и «с воли», из папского Рима. Их девять. Фра Томмазо то с радостью сообщает, как у него продвигаются дела с созданием его «Богословия», то поздравляет ученого с выходом «Звездного вестника», попутно излагая свою теорию поиска источника движения Земли, то пишет по поводу Галилеевых экспериментов с плавучими телами, то сетует, что Галилей не прислал ему свою книгу о двух системах мироустройства – геоцентрической птолемеевой и гелиоцентрической коперниковой, хотя именно Кампанелла подал ему совет сочинить подобное произведение в форме диалога: «Я страстно желаю выхода в свет Вашей книги, и Вы несправедливо по отношению ко мне поступили, показав ее стольким людям, но не мне… Мне жаль, что Вы так скупо дарите меня своим расположением, я внушал Вам с самого начала изложить Вашу систему в форме диалога, так ждал его, так страстно желал, чтобы Вы сообщили мне о Ваших наблюдениях, и до сих пор мне не удалось [ознакомиться с «Диалогами»], после того как они оказались в Риме в руках лиц, не хочу сказать менее рассудительных, но не испытывающих к Вам столь сильных чувств. А теперь они напечатаны, и я узнал об этом от французских философов, написавших мне, а Вы не удостоили меня ни сообщением, ни присылкой экземпляра книги… Моя книга («Апология». – Е. С.) – единственная, напечатанная в Вашу защиту»[139]. Галилей исправил свою непочтительность, переслав Кампанелле экземпляр книги через своего ученика, Филиппо Магалотти, но вновь ни строчки лично…

Да, друзья также сообщают Галилею об издании в Германии апологии Кампанеллы в его защиту, но он по-прежнему молчит, причем для него это произведение не новость: Кампанелла ранее сумел переправить ему рукопись, но никакой реакции не последовало. Известно, что он предложил передать заключенному некую сумму денег, но опять же не лично, да и неизвестно, от сердца было это предложение или для успокоения совести… Такое жестокосердное безразличие пытаются объяснить по-разному. Теория о том, что Галилей писал Кампанелле, но его письма не сохранились, не выдерживает критики, поскольку в письмах самого Кампанеллы ни разу не упомянуто, что он получил ответ. Скорее наоборот. Гораздо убедительнее теория «естественного самосохранения» астронома от обвинений в связях с опальным бунтовщиком. Отрекшегося от своих взглядов Галилея недаром любят противопоставлять сожженному Бруно. Припоминают и критику коперникианства, вставленную в его диалог о двух системах по указке Церкви, и знаменитое отречение… Но здесь сложно кого-то осуждать, порой сохранение жизни и продолжение трудов для науки все же ценнее, чем самопожертвование. То же и с Кампанеллой: Бруно вот казнили, а он уцелел. Но нужно неменьшее мужество три десятка лет гнить заживо в застенках и корчиться на пыточных станках, сохраняя при этом ясность мысли и творческую активность!

Но продолжим исследование нашего вопроса. Если Галилей соблюдает такую осторожность, она вполне понятна, пока Кампанелла находится в застенках. Куда менее она объяснима, когда фра Томмазо не просто оказывается на свободе, но и попадает в фавор сначала папы, а потом самого всесильного Ришелье. Видимо, Галилей или слишком напуган, или здраво полагает, что Кампанелла при его взрывном характере и язвительном уме и языке недолго продержится на воле и снова окажется в заключении. К чему же зря рисковать?..

Опять же известно, что сочинения фра Томмазо Галилей читал: на принадлежавшем ему экземпляре «Астрологии» он на полях тщательно отметил все места, в которых на него ссылается опальный автор. Остается лишь сожалеть, что холодность и излишняя осторожность Галилея не позволили вступить в дискуссии этим двум ярчайшим умам Италии своего времени[140]. Полемика вышла лишь заочной, и то 99 процентов ее мы видим лишь с одной стороны. Кампанелла удивлен, что Галилей, изучая небесные тела, отказывает им в астрологическом влиянии на жизнь человека (более того, он запрашивал у Галилея точные данные его рождения, чтобы составить гороскоп); порой он ворчит, что Галилей – больше математик, нежели физик[141]; он «философствует недостаточно и… неправильно»; Кампанелла критикует приверженность тосканца к атомизму, уничтожающую действие движущих причин, начал и прималитетов. В этом, пожалуй, и кроется одна из причин «нестыковок» Галилея и Кампанеллы: при всем уважении к нашему герою, он по своим взглядам на природу и со своим гилозоизмом и верой в астрологию еще принадлежал эпохе Средневековья, Галилей же представлял «холодную» науку Нового времени… Впрочем, для современников это различие совершенно не бросалось в глаза. Оппонент Галилея Сарси обозвал его «рысьеглазым астрологом», и, самое интересное, Галилей в ответе на его поношения этого особо и не отрицал: «Сарси может убедиться также, насколько лучше, чем он сам, не прибегая ни к астрологии, ни к телескопу, я проник не скажу чтобы в его сокровенные помыслы, ибо, дабы уловить их, у меня не хватает остроты зрения и слуха, но в смысл его писаний, столь ясный и наглядный, что для этого не требуются глаза рыси, как изящно выразился Сарси в насмешку над нашей академией»[142] («Пробирных дел мастер»). Да и Галилей не всегда был безупречен в этом отношении, греша по молодости астрологией. В частности, сохранились два составленных им гороскопа, причем один из них Галилей рассчитал для себя самого. Кстати, Джордано Бруно тоже принадлежал «отживавшему веку», как и Кампанелла, веря в силу астрологии, некромантии, хиромантии и драгоценных камней, а также гилозоизм, – как-то не вяжется с «научным» образом жертвы мракобесия, не так ли?

И лишь в одной из своих рукописей Галилей как бы походя отметил: «Падре Кампанелле. Я предпочитаю найти одну истину, хотя бы и в незначительных вещах, нежели долго спорить о величайших вопросах, не достигая никакой истины»[143] (примерно такой же устный отзыв Галилея о Кампанелле зафиксирован одним из его учеников).

Что конкретно мы знаем об их знакомстве в Падуе? Достоверно – почти ничего, за исключением само собой разумеющегося факта общения в стенах университета (вполне возможно, что и вне их, учитывая то сильное впечатление, которое Галилей навсегда оставил в душе и разуме великого калабрийца) – ведь Капанелла провел в Падуе на свободе от восьми месяцев до года – и зафиксированного случая, что, съездив во Флоренцию, Галилей с оказией привез ему герцогское письмо (август 1593 года), в котором Фердинанд окончательно и бесповоротно отказывал фра Томмазо в предоставлении преподавательского места (стало быть, переговоры по этому делу между Кампанеллой и герцогом могли продолжаться, по крайней мере в этом убежден А. Шеллер-Михайлов, да и Ж. Делюмо упоминает о том, что в том же 1593 году Кампанелла предлагал свои услуги герцогу, утверждая, что знает «науку, посредством которой управляют государствами»[144]).

Кстати, именно в Падуе произошел случай, еще более уверивший и без того крайне впечатлительного Кампанеллу в силе астрологии и прочего ведовства: астролог-немец по имени Валентин Набод распознал по звездам, что ему грозит опасность; он заперся в своем доме, предварительно распространив слух, что уехал. Узнав о том, грабители проникли в его дом и, неожиданно застав там хозяина, убили его.

Жизнь в Падуе была нелегка. Кампанелла вынужден зарабатывать частными уроками и пользоваться вспомоществованием друзей. Среди работ падуанского периода наиболее интересны «Апология Телезио», которую Кампанелла отсылает тосканскому герцогу; «Новая физиология» – ответ на книгу Андреа Кьокко «Философские и медицинские исследования» (в которой автор критиковал Телезио и современную экспериментальную медицину, пользуясь давно неактуальными писаниями Аристотеля и Галена Пергамского), а также своеобразное воззвание «Речи к итальянским государям» – тогда фра Томмазо еще надеется на их сознательность, побуждая объединиться (читай: против общего врага – Испании) и создать общеитальянское государство (почти за три столетия до реального осуществления этой идеи!) с выборным сенатом при папе римском. Но Кампанелла был достаточно проницателен и не мог не видеть, что каждый итальянский князек печется только о собственной выгоде и благополучии, и посему пишет иной труд – «О монархии христиан», в котором рассуждает о предмете с точки зрения объединения всех христиан мира под эгидой римского папы Позднее эта мысль получит развитие в трактатах об Испанской и Французской монархиях, где миссия такого объединителя под мантией римского папы будет отведена сначала злейшему врагу Италии и итальянцев – королю Испании, а потом уже его не менее злейшему врагу – королю Франции. Но вряд ли правомерно делать вывод, что труд «О монархии христиан» есть первоначальный вариант трактата «Об Испанской монархии». Просто наработки, с течением времени использованные совсем при иных обстоятельствах для подтверждения новой точки зрения. Следует упомянуть точку зрения Ф. А. Петровского, согласно которой во временном промежутке между Болоньей и Римом – то есть «падуанском» – фра Томмазо посетил Венецию. Это указание не единично, так же считает и Делюмо, и ничего невероятного в этом нет. Калабриец был весьма легок на подъем и любознателен, так что вполне мог посетить Владычицу морей (тогда так чаще именовали Венецию, нежели Англию, и, до самого захвата Венеции Наполеоном, раз в год, на Вознесение, проводилась трогательнейшая церемония – торжественное обручение венецианского дожа с морем, lo Sposalizio). Сохранился хвалебный сонет Кампанеллы Венеции: «Новый Ноев ковчег! Когда жестокий бич тирана-варвара (Аттилы. – Е. С.) словно волной захлестнул всю Италию, ты одна спасла семя праведных людей в водовороте [этих] волн. Здесь, еще незапятнанный раздором и мерзким угодничеством, восстает геройский выводок, могущественный и благоразумный. Благодаря тебе хвалится чистая девственность и преизобильное материнство! Ты – чудо мира, законная наследница Рима, твои гордость и сила поддерживают Италию, ты – учительница правителей и школа всей премудрости! Ты – как непоколебимый Арктур в небесах, с неспешным разумением отлично правишь своей державой, в одиночку неся бремя свободы»[145]. Существовал и утраченный ныне «Совет венецианцам», в котором фра Томмазо рекомендовал французским и испанским послам в Венецианскую республику обращаться к ее сенату на своих языках. Известно и о другом его более позднем произведении – «Антивенецианцы», продуманном в заключении в замке Сант-Эльмо и написанном в поддержку отлучения папой венецианцев в 1606 году – ранее мы уже приводили его издевательские речи о превращении венецианского льва святого Марка в дракона, держащего сочинения Макиавелли вместо Евангелия; прежде хваля Венецию за девственное целомудрие, теперь фра Томмазо клеймит ее как бордель Италии, как девицу, развратничающую с еретиками и заглядывающуюся на турка. Он говорит, что венецианские епископы презрели рай, предпочтя виллы и поместья, знать тучна, а простой народ, который держат за рабов, – тощ, и он восстанет…

Труды и обучение прервал очередной арест, как всегда неожиданный, по предписанию венецианского отделения инквизиции – того же, что арестовало Бруно. По разным данным, произошло это в августе 1593-го или в январе 1594 года, по Делюмо – в конце 1593-го или также в начале 1594 года. Заодно были конфискованы все рукописи, а также «гадательная» книга по геомантии. Вместе с фра Томмазо были арестованы Лонго и Кларио; последний, памятуя о своих связях с эрцгерцогиней, взывает к ее двору о помощи, но, в целом, безрезультатно: иметь дело с всемогущей инквизицией никто не хочет. Единственное, чего позже ему удалось добиться хотя бы для себя, – определенное смягчение режима[146]. Ясно, что о вольнолюбивых, антиклерикальных и, что греха таить, балансировавших на грани ереси убеждениях друзей было сообщено куда следует. (Известно, что друзья беседовали с неким беглым монахом-капуцином Антонио, высказывавшим явно еретические и антихристианские взгляды. Его вполне могла схватить инквизиция и выпытать имена его слушателей и собеседников. Но не исключено, что он был провокатором.) Не исключен и «болонский след», так как похищенные в Болонье бумаги «всплывут» в Риме, куда заключенные будут направлены из Падуи.

Первоначальное обвинение заключается в том, что Кампанелла, а также Кларио и Лонго беседовали с неким иудеем, формально обратившимся в католичество, но сохранившим «веру отцов». Явно, что это просто предлог. Вероятнее всего, пришла «отмашка» из Рима: там незадолго до этого наконец было принято решение включить сочинения Телезио в пресловутый «Индекс запрещенных книг»[147], заодно квалификаторы приняли к рассмотрению изданный Кампанеллой трактат и его изъятые болонские рукописи. Вердикт был ясен и вполне предсказуем.

Не менее предсказуемым было и то, что обвиняемых в итоге перевели в Рим. Но не сразу. Тамошнее начальство вначале предписало падуанским коллегам проделать черновую работу. Весной 1594 года как обвиненные в ереси и упорствующие в ней, несмотря на заключение и увещевания, трое молодых людей были подвергнуты пыткам (Кампанелла – дважды, его сотоварищи – по одному разу). Согласно установленной формуле им было сказано: мы, Божьей милостью инквизитор (следовало имя), внимательно изучив материалы дела, возбужденного против вас, и видя, что вы путаетесь в своих ответах и что имеются достаточные доказательства вашей вины, желая услышать правду из ваших собственных уст и с тем, чтобы больше не уставали уши ваших судей, постановляем, заявляем и решаем (такого-то дня и в таком-то часу) применить к вам пытку. Потом за дело брались палачи – нет, не за прямое исполнение своих обязанностей. Инквизиционные заплечных дел мастера были не рядовыми мясниками, они тоже поначалу произносили длительные и убедительные увещевания, показывали орудия пыток и только после этого начинали таковые применять.

Этот процесс описан в упомянутом ранее труде доминиканцев «Молот ведьм». Правда, речь там в основном о ведьмах и идет, но, как увидит читатель, и о порядке применения пыток вообще к людям обоего пола. Весьма интересны советы, как без угрызений совести солгать обвиняемым и нарушить данное им слово, а также об использовании «наседки»: «Пусть судья не спешит с пытками. Ему надлежит прибегать к ним лишь тогда, когда дело идет о преступлении, за которое полагается смертная казнь… Когда судья принимает решение о применении пыток к обвиняемой, он составляет следующий приговор: “Мы, судья и заседатели, принимая во внимание результаты процесса, ведомого против тебя, такого-то[148], из такого-то города, такой-то епархии, пришли к заключению после тщательного исследования всех пунктов, что ты в своих показаниях сбивчив, ибо ты говоришь, что произнес такую-то угрозу, но не имел намерения поступать согласно ей. Имеется к тому же различные улики. Их достаточно для того, чтобы подвергнуть тебя допросу под пытками. Поэтому мы объявляем и постановляем, что ты должен быть пытаем сегодня же, в такие-то часы. Приговор произнесен” и т. д. Если судья безуспешно ждал некоторое время признаний обвиняемой, которая была неоднократно увещеваема, то, имея уверенность в том, что обвиняемая продолжает запираться в правде, он приступает к умеренным пыткам, не прибегая к кровопролитию. Ведь известно, что допросы под пыткою обманчивы и, на что уже раньше указывалось, зачастую остаются без результата. Перед началом пытки обвиняемый раздевается. Если это женщина, то она раздевается надежными почтенными женщинами. Это делается для того, чтобы исследовать, не вшито ли в ее одеяние какого-либо орудия ведьм, как это ими часто совершается по наущению беса, когда они пользуются членами тела некрещеного мальчика. Покуда орудия пытки готовятся к действию, судья от своего имени и от имени других уважаемых мужей и ревнителей веры снова предлагает обвиняемой добровольно признаться. Если она упорствует, то она передается палачам, которые и начинают пытку. По просьбе кого-либо из присутствующих пытка на время прекращается, и обвиняемый снова увещевается сказать правду. При этом ему обещают, что он не будет предан смерти, если сознается. Спрашивается, может ли судья обещать жизнь человеку, о котором ходит дурная молва и который имеет против себя как показания свидетелей, так и улики, но который еще не сознался в своих злодеяниях? Мнения ученых здесь различны. Одни думают, что подобная ведьма может быть оставлена в живых и приговорена к пожизненному заключению на хлебе и на воде, если только она выдаст других ведьм и снимет наведенную порчу. Но только не надо сообщать ей, что она будет содержаться в тюрьме. Ее надо лишь уверить, что жизнь будет ей сохранена и что на нее будет наложено некоторое наказание. Другие ученые полагают, что это обещание надо держать лишь некоторое время, а потом ведьму все же следует сжечь. Некоторые считают возможным, чтобы судья обещал такой ведьме жизнь, но смертный приговор обязан вынести уже другой судья, а не тот, который уверил ее в сохранении жизни… Если ведьмы, несмотря на угрозы и на обещания дарования жизни, продолжают упорствовать, то пусть палачи исполнят приговор о пытках по обычному способу, не прибегая ни к новым, ни к утонченным приемам. Ведьмы подвергаются более легким или более мучительным пыткам, смотря по тяжести преступления… Если умеренно пытаемый продолжает запираться, то перед ним раскладываются иные орудия пытки, и он предупреждается, что они будут применены к нему, если он не скажет правды. Если он и после этого упорствует, то в его присутствии читается приговор о продолжении допроса под пыткой на второй или на третий день… Судья, как умный врач, стремящийся отсекать дряхлые и больные члены и отделять паршивых овец от здоровых, должен наперед знать, что обвиняемая зачастую обладает колдовским искусством упорно замалчивать правду при допросах. Сломить это упорство не представляется возможным одним каким-либо средством… Если никакие меры побудить ведьму к признанию не помогают, то можно прибегнуть к следующему: обвиняемую переводят в цитадель. Через несколько дней кастелян делает вид, что уезжает. В это время к обвиняемой впускаются доверенные от инквизиции мужчины и женщины, близко стоящие к ведьме. Эти посетители обещают добиться ее полного освобождения, если только она обучит их тому или иному колдовству. Многие обвиняемые, согласившись на это, были тут же обличены и принуждены признаться в своих чародеяниях… Передача вторично впавшего в ересь светской власти не совершается в праздничный или святой день и не происходит в храме, так как этот приговор ведет к смерти, а праздничный день и храм посвящены Господу Богу»[149].

Отвлечемся немного от нашего рассказа и предложим читателю своеобразную экскурсию в бывший папский замок Сан-Лео, что находится недалеко от Римини и Сан-Марино. Папы «унаследовали» эту неприступную горную твердыню, воспетую еще Данте в его «Аде», от угасшего рода герцогов Урбинских и обратили ее в свою тюрьму. Наиболее известными ее узниками были граф Калиостро, преставившийся в ее каменном мешке в 1795 году, и революционер-карбонарий Феличе Орсини, в итоге казненный за неудачное покушение на Наполеона III. Автору довелось там побывать в 2015 году, правда, добровольно, а не в качестве пытаемого за вольнодумство и антиклерикализм. Но – ближе к теме. В отличие от многих подобного рода экспозиций в замке Сан-Лео представлены подлинные орудия пыток инквизиции – за редкими и специально оговоренными исключениями; ряд пыток (включая «велью», которой Кампанеллу подвергнут в Неаполе) просто представлен на копиях старых гравюр и рисунков. Как правило, покинуть замок Сан-Лео заключенный мог только мертвым. Двойная экспозиция замкового музея, посвященная инквизиции, во всем блеске показывает набор средств убеждения, применявшихся папством к своим противникам. В пыточном подвале стоит ложе-растяжка, колодки, усеянный острейшими шипами стул; огромные каменные гири на цепях вешались на шеи осужденных, препятствуя выпрямиться во весь рост. На стендах выставочного зала – шипастый «пояс святого Эразма», железные маски, железные плети для переламывания костей, тиски для рук, ног и черепа, разнообразнейшие щипцы и железные ершики для ануса и влагалища, о назначении которых догадаться можно даже без подписей, в отличие от многих иных представленных предметов инквизиционного оборудования. Оговоримся еще раз: самое главное, что все это – подлинное.

Комендант замка Сан-Лео, тюремщик Калиостро граф Семпронио Семпрони, так бесхитростно вспоминал об инквизиционном судопроизводстве в подведомственном ему учреждении, причем стоит обратить внимание, что это было два века спустя после бедствий Кампанеллы, когда с узниками еще менее церемонились, нежели при Семпрони: «Судебные формулировки инквизиторов не допускали никаких обсуждений; во время процессов, устроенных инквизицией, обвиняемый не имеет права оспаривать заявления обвинителя. Судебная процедура совершалась в тайне и основывалась на уликах, которые обвиняемый в глаза не видел… Доносы считались свидетельскими показаниями, которые обвиняемый не имел права оспаривать. За доносы платили. Обвиняемый, желавший заслужить снисхождение судей, должен был поддерживать обвинения против самого себя. Обвиняемые такого ранга, как Калиостро, не допускались в зал суда для произнесения последнего слова. Из них до последнего пытались вытянуть признания, а когда память начинала их подводить, их обычно отправляли в пыточный зал, где умели развязывать языки самым упрямым»[150].

Среди троих сотоварищей Кампанелла оказался в худшем положении. Бывший лейб-медик Кларио содержался в щадящем режиме, и его пытали меньше и легче. Лонго, самый пылкий и говорливый, оказался и самым податливым, начав давать показания при одном виде пыточных орудий, что, однако же, не уберегло его от того, чтобы не изведать их на своей шкуре. Как было проницательно замечено, инквизиция кого угодно может заставить признаться в чем угодно. Крепких орешков вроде Кампанеллы ей попадалось немного…

В застенках и пытках минули весна и лето. Показания Лонго, умело полученные от него пытками и увещеваниями, делают свое дело, процесс затягивается, обвинения нарастают. И тогда Кампанелла решает организовать побег. Его ученик, Антонио Бриччи, передает содержащимся раздельно узникам напильники и веревки, друзья Кампанеллы чуть не штурмом пытаются взять тюрьму (Делюмо сообщает, что это произошло 30 июля). Однако побег срывается, ухудшив положение подследственных: не «доверяя» инквизиционному правосудию и стремясь избежать оного, они тем самым косвенно признали свою вину. Условия их содержания резко ухудшись, жестокость пыток увеличилась. Трудно сказать, не закончилась ли бы трагически жизнь Кампанеллы в Падуе уже тогда, если бы папская инквизиция не затребовала узников к себе. 11 октября 1594 года они были отправлены в Рим (впрочем, Делюмо считает что это – дата заключения узников в Риме), и за ними захлопнулись ворота главной папской тюрьмы Рима – замка святого Ангела, перестроенного из мавзолея римского императора Адриана, как его принято называть, хотя точнее указать, что это был мавзолей императорской семьи Антонинов…

Следствие длилось до апреля 1595 года. Обвинение, предъявленное Кампанелле в Риме[151], в его «канонизированных биографиях» сводилось к трем основным пунктам: сочинение богохульных стихов о Христе; авторство книги «О трех обманщиках»; следование учению Демокрита. Однако детальное рассмотрение их, предпринятое нами, позволяет считать информацию совершенно недостоверной – ею можно было бы вообще пренебречь, если бы эти сведения не исходили от самого Кампанеллы (причем о богохульном стихотворении – ни слова). Вот что он сам писал, вспоминая все перенесенные им пытки, истязания и допросы:

«15 раз меня водили на допрос. Когда при первом допросе (в 1592 году в Неаполе. – Е. С.) меня спросили: “Откуда же знаешь ты то, чему никогда не учился? Нет ли у тебя в услужении демона?”, я ответил: “Чтобы узнать то, что я знаю, я извел в своей лампе больше масла, чем вы успели выпить вина”. Другой раз мне приписали авторство книги “Три обманщика”, которая была напечатана за 30 лет до моего рождения. Меня обвиняли в приверженности Демокриту, против которого я написал сочинение. Меня обвиняли в измене Церкви как религии и как организации, между тем как я написал сочинение о христианской монархии, в котором доказывал, что ни один философ не сумел бы выдумать республики лучше той, которую учредили апостолы в Риме. Меня обвинили в ереси, а я составил диалог против современных еретиков. Наконец, меня обвинили в том, что я не признаю авторитетов потому, что в солнце, луне и звездах я видел знамения, между тем как по Аристотелю мир вечен и несокрушим. Вот за что меня, как Иеремию, бросили в самое низкое болото, где нет ни воздуха, ни света»[152].

Вопрос: насколько этот текст аутентичен? Судя по фразе насчет вина и масла, это может быть фрагмент послания Кампанеллы Шоппе. К сожалению, Генкель не обозначил источника цитирования, и это весьма прискорбно, так как сделало бы вопрос менее запутанным.

Итак, разберем сначала по пунктам, а потом посмотрим, отчего такое несоответствие. Насчет первого пункта: богохульство практически никогда не было свойственно фра Томмазо, исключая отчаянные вопли богооставленности, обнаруженные нами при переводе его тюремных сонетов. Однако, если сонет упомянутого содержания действительно был найден при обыске, можно было бы принять версию Шеллера-Михайлова, согласно которой он мог оказаться произведением (переписанным рукой Кампанеллы) язвительного вольнодумца Пьетро Аретино – сатирика, драматурга и памфлетиста XVI века, прозванного «бичом государей», автора антипапского «Завещания слона», сатирических «пасквинат» и порнографических стихов к соответствующим картинкам Джулио Романо, счастливо пережившего не одно покушение. Но опять же: в своем сонете Кампанелла очень жестко по нему «прошелся», сравнив с коварными и развратными священниками: «Аретинец со своими негодяями испустил свой дух, отважно в циничные оргии вдавшись. В его похабных остротах сплелись вместе цветы и тернии… Ему стыдно показать себя менее подлым, нежели те, которым несносно видеть падение своего разврата до такой степени, что они открыто валяются на земле. Оттого-то они и затыкают нам рот, конфисковывают наши книги и искажают ложью каждое предложение, которое могло бы быть процитировано, дабы доказать их отвратительное лицемерие»[153]. Так что вряд ли фра Томмазо стал бы копировать и хранить его стихи. Кроме того, современники свидетельствовали, что у Аретино заготовлены колкости на каждого, кроме Господа Бога, и только потому, что они еще не имели случая пообщаться лично. Кроме! Стало быть, не писал Аретинец богохульного сонета. Наконец, вполне резонно задаться вопросом: а был ли этот злосчастный сонет в действительности?..

Со вторым – еще более сложно. Книга «О трех обманщиках», суть которой заключалась в том, что автор, упомянув о трех религиозных наставниках человечества – Моисее, Христе и Мухаммеде, четко прописал, что раз двое из них определенно обманщики, то где гарантия, что не обманщик и третий? – была впервые издана в Европе лишь в 1753 году, и общепринято, что проставленная на ней дата 1598 год – фальшивая. До того сочинение ходило в рукописных списках примерно со второй половины XVII века. Итак, опять одни вопросы: даже если допустить, что дата 1598 – верна, это же четыре года спустя после предъявленного Кампанелле обвинения! Хорошо, можно допустить, что ему предъявили обвинение, скажем так, в создании рукописи, то есть до ее публикации. Это возможно, хотя не «вяжется» с общепринятой датировкой создания и публикации, одни натяжки. Биографы Кампанеллы, не вдаваясь в историю создания этого памфлета, утверждают, что фра Томмазо легко доказал, что он был создан еще за 30 лет до его рождения. Итак, одно из двух: или сообщение – позднее и недостоверное, либо мог иметься в виду иной трактат с таким же названием и содержанием, что, откровенно говоря, маловероятно, ибо таковой науке просто неизвестен.

Более того: можно утверждать, что концепция «трех обманщиков», восходя уже к Новому времени, совершенно не вписывается в тот взгляд на взаимоотношение трех религий, который как раз был свойственен Италии периода заката Средневековья. Его отразил Боккаччо в своем «Декамероне», в третьем рассказе первого дня под названием «Еврей Мелхиседек рассказом о трех перстнях предотвращает опаснейшую каверзу, которую подстроил ему Саладин». Завязка такова: султан решил добыть у означенного еврея, александрийского ростовщика, денег, но тот не хотел ссужать ему средства, видимо опасаясь того, что султан не возвратит ему долг, и тогда Саладин решил расправиться со скрягой, но под благовидным предлогом, и спросил, какой закон из трех, т. е. веру, тот почитает истинным. Ясно, что султан расставил силки. Указать свою веру старик не мог – оскорбил бы султана и был бы казнен. Указать ислам – тоже, тогда его самого обвинили бы в неразумии, двуличии и т. д., коль скоро он, зная истинную веру, придерживается ложной. Про христианство и речь молчит, тут сошлись бы оба предыдущих обвинения. И вот что ответил мудрец: «Государь мой! Вопрос, который вы мне задали, глубокомыслен. Дабы изъяснить вам, что я на сей предмет думаю, я почитаю не излишним предложить вашему вниманию одну историйку. Если память мне не изменяет, мне часто приходилось слышать об одном знатном и богатом человеке, в чьей сокровищнице среди прочих дорогих вещей хранился дивный и дорогой перстень. Желая отличить сей перстень за его доброту и красоту, желая, чтобы перстень переходил из рода в род, он сделал следующее распоряжение: тот из его сыновей, которому он завещает перстень, должен быть признан за его наследника, и всем остальным надлежит почитать и уважать его как старшего в роде. Тот, у кого оказался перстень, поступил по отношению к своим потомкам так же точно, как его предшественник. За короткое время перстень сменил многих владельцев и в конце концов достался человеку, у которого было три прекрасных и благонравных сына, во всем послушных своему отцу, за что отец и любил их всех трех одинаково. Молодым людям был известен порядок наследования перстня, принятый у них в семье, и потому каждый, желая быть отмеченным перед другими, просил-молил уже престарелого отца, чтобы тот по завещанию оставил перстень ему. Добрый человек любил их всех одинаково, и не знал, на ком остановить выбор; он каждому из них дал слово завещать перстень и теперь не знал, кому же все-таки его оставить, но в конце концов рассудил за благо устроить так, чтобы все трое были довольны: он тайно заказал одному искусному ювелиру изготовить два таких же точно перстня, и они до того оказались похожи на первый, что сам заказчик после с трудом их различал. Перед смертью он каждому сыну, втайне от других, вручил по перстню. После кончины отца все трое притязали на его наследство и почет, и каждый, отводя домогательства другого, как доказательство неотъемлемости своих прав предъявлял перстень. Перстни были так похожи, что никто не мог определить, какой же из них подлинный, и вопрос о том, кто наследует отцу, остался открытым и таковым остается он даже до сего дня. То же самое, государь мой, да будет мне позволено сказать и о трех законах, которые Бог-Отец дал трем народам и о которых ты обратился ко мне с вопросом: каждый народ почитает себя наследником, обладателем и исполнителем истинного закона, открывающего перед ним путь правый, но кто из них им владеет – этот вопрос, подобно вопросу о трех перстнях, остается открытым»[154]. Так что не в трех обманщиков верили в ренессансной Италии, а в единый правый путь, достигаемый тремя способами.

С последним обвинением фра Томмазо, связанным с Демокритом, – разобраться не менее трудно, отчего опять же пропадает всякое доверие к канонизированному «кампанелловедами» обвинению. В посвященных фра Томмазо исследованиях утверждение насчет обвинения в «Демокритовой ереси» повторяется из книги в книгу, в то время как полностью игнорируются два краеугольных положения. Первое, причем очевиднейшее: сочинения Демокрита утрачены еще в поздней Античности. Диоген Лаэрций, первый историк философии, живший в II–III веках н. э., упоминает, что еще Платон хотел уничтожить все его произведения[155]. И хотя ему это не удалось, потомки «исправили» его упущение: засилья неоплатонима и торжества христианства сочинения Демокрита не пережили, и то, что мы имеем сейчас, – жалкие выжимки и собрание кратких упоминаний, как у Лаэрция (см. «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов». Книга 9, гл. 7, 44–45). Короче говоря, крайне сложно – мягко скажем! – быть последователем Демокрита «при наличии отсутствия» его книг. И второе, не менее главное: даже допуская, что учение Демокрита о хаотическом движении атомов разных форм в пустоте отражено Лаэрцием верно (а это его сохранившееся до наших дней бесценное сочинение Кампанелла не мог не читать), в писаниях фра Томмазо, критикующих подобные воззрения Галилея, нет и намека на следование этой теории, но как раз наоборот: «Галилей философствует недостаточно и, полагаю, неправильно, когда считает воздух и воду сочетанием атомов, более или менее отстоящих друг от друга… Я удивляюсь, что Галилей… признает очевидным только движение от телесного импульса, а не от силы качеств во всех действиях огня и холода… Если следовать его учению, то придется отвергнуть и действия качеств, так что согревание свелось бы к движению остроконечных атомов, а охлаждение – к движению атомов тупых и оказалось бы, что существует только местное движение без движущих причин, и пришлось бы изгнать из философии причины, и начала, и прималитеты. Такая позиция не только опровергнута в нашей “Метафизике”, но отвергнута и платониками, и пифагорейцами, к которым он примыкает, и стоиками, и мудрецами всех народов»[156] («Физиологические вопросы»)». Так же нетерпим будет престарелый фра Томмазо к склонности к атомизму своего французского друга, философа Гассенди.

Таким образом, мы развалили «дело», сфабрикованное против Кампанеллы не инквизиторами, но историками, но на две трети основанное на его же собственных словах. Следует, конечно, помнить о том, что первая биография Кампанеллы, написанная Эрнстом Киприаном, появилась лишь через 66 лет после кончины философа, поэтому и сейчас и далее придется по мере сил и возможностей «отделять зерна от плевел». Но в данном случае остается резонный вопрос: зачем Кампанелле нужно было вводить читателя в заблуждение упоминанием этой злосчастной книги и Демокрита (если это действительно его собственный текст)? А. Генкель предлагает весьма остроумное объяснение, которое на самом деле ничего не объясняет и имеет ряд весьма уязвимых мест: «Как видно, Кампанелла совершенно не перечисляет среди пунктов обвинения его действительный проступок, который, в случае успеха, возносит человека, но зато при фиаско вменяется ему в сугубое преступление: это обвинение в государственной измене или подготовлении к вооруженному восстанию. Весьма возможно, что иезуиты, желавшие выставить Кампанеллу преступником перед всем миром, старались во что бы то ни стало обвинить его в религиозном проступке». Кажется, логично, но автор вообще словно упускает из виду, что обвинения насчет «обманщиков» и Демокрита вообще-то относятся к падуанско-римскому процессу, и ни малейшей революционно-повстанческой подоплеки еще не имели. Выходит, Генкель попал, что называется, пальцем в небо? Или, напротив, оказался мудрее и справедливее советских авторов, отнесших эти упоминания к падуанско-римскому процессу, не имея для этого оснований? Первое, видимо, вернее, поскольку и наш современник Ж. Делюмо, которому совершенно нет смысла опираться на дореволюционный труд Генкеля, пишет, что эти обвинения, наряду с прочими, были предъявлены еще в Падуе. Или это сам Кампанелла уже постфактум пытается сбить ищеек со своего революционного следа? Вряд ли, так как в отличие от Штекли и Амабиле мы не склонны видеть в Кампанелле лжеца, пусть даже убежденного в той истине, которую позднее изложит Ленин, что нравственно лишь то, что служит делу революции… Хотя полное избежание лжи тоже было фра Томмазо не свойственно: не солги он о своем сумасшествии – попал бы на костер… Завершая же разговор о трактовке Генкеля, нельзя не возмутиться упоминанием там иезуитов – они-то при чем? Поэтому это все явно снижает ценность его рассуждений.

Гораздо резоннее предположить, что Кампанелле на основании украденных в Болонье и конфискованных в Падуе рукописей, равно как и изданного в Неаполе трактата, ставилось в вину все то же телезианство, уже официально запрещенное Церковью. Плюс более или менее отягчающие обстоятельства общения с «еретиками», обвинение в недонесении на того же «иудействующего» вольнодумца, и т. п. Процесс вел комиссарий римской инквизиции, магистр Альберто Трагальоло (Трагальола), человек изощреннейшего ума, привыкший играть с подследственными словно кот с мышью, постоянно запутывая и сбивая с мысли людей, и без того умученных пытками, допросами и содержанием в каменных мешках.

Фра Томмазо по весне люто пытали, как минимум дважды; к этому присоединись новые приступы ишиаса и кровавые раны, натертые цепями. На Кампанелле Трагальоло опробовал всю силу своего ума. Кстати, на заседаниях трибунала кардиналов Асколано, Санторио и Сарнано, решавших вопрос об очередном допросе «с пристрастием», он всегда был категорически против применения пыток Кампанелле. Также он предоставил ему возможность письменно изложить его взгляды. Последнее было и заманчиво, и чревато: фра Томмазо прекрасно понимал, что своим пером он может как спасти себя, так и погубить. Он подробно опроверг обвинения, но от учения Телезио не отрекся; вполне «правоверными» могли быть сочтены созданные в римском узилище его сочинения о христианской монархии, о правлении Церкви… Опять же отметим, что Кампанелла не писал ничего такого, в чем не был уверен сам. Рукописи были приняты к изучению.

В замке святого Ангела тем временем произошло послабление режима. Известно, что Кампанелла общался с престарелым флорентийцем Франческо Пуччи, философом и богословом, которому во время пребывания в Париже пришлось стать очевидцем знаменитой Варфоломеевской ночи, что не могло не потрясти его и не отразиться на его мировоззрении. Веру в Бога он сохранил, но, похоже, стал антиклерикалом, хотя в свое время был даже уволен из Оксфорда за защиту католицизма и какое-то время просидел в застенках тюдоровской Англии. Позже был анабаптистом в Польше, но вернулся в лоно католицизма, торжественно покаявшись в Праге в 1585 году. Вроде бы Пуччи имел намерение вернуться в Италию, но процесс был искусственно ускорен: попав в беду в Зальцбурге и потеряв (возможно, временно) способность передвигаться, он был просто схвачен тамошним князем-епископом и выдан инквизиции, заинтересовавшейся не только его прошлыми метаниями, но и новой книгой «О царстве Христа», попавшей в «Индекс запрещенных книг». В 1597 году его обезглавят по приговору инквизиции, а тело сожгут… В итоге, как философ, Пуччи пришел к выводу, что Бог спасет всех хороших и праведных людей независимо от их вероисповеданий. Возможно, именно он оказал влияние на Кампанеллу, а может, фра Томмазо и сам дошел до похожей мысли, когда писал в «Побежденном атеизме»: «Мы говорим, что Христос есть вечная Мудрость и первый Разум, так что все, выступающие против разума, оказываются и против Христа, а те, кто живут согласно разуму – христиане… Все народы – имплицитно (то есть скрытно, потенциально. – Е. С.) христианские, в зависимости от той меры, в которой они живут согласно разуму; те же – не христиане, которые сходят с этого пути. Мы, именующие себя явными христианами, – на самом деле не христиане, ибо действуем не согласно с разумом»[157]. За это Кампанеллу обвинят в пелагианстве, отрицающем действенность первородного греха и благодати Божией, – как же можно быть христианином без крещения, «смывавшего» последствия первородного греха и дарующего верующему помощь Божьей благодати? Это погубило и Пуччи.

Здесь следует остановиться на Пелагии и пелагианстве, в котором весьма рьяно будут обвинять Кампанеллу. Бритт Морган, более известный как Пелагий, выступил со своим учением в последней четверти IV века. Побывав в Риме, благочестивый бритт был поражен распущенностью нравов как мирян, так и священнослужителей, причем обычным делом была ссылка на немощь человеческую из-за наследия «первородного греха». Суть этой богословской теории, принятой официально, в том, что в Адаме и Еве, нарушивших заповедь о вкушении запретного плода от древа Познания Добра и Зла, метафорически пред Богом согрешило все человечество. Следовательно, все их потомки, включая нас с вами, и даже еще не родившиеся, несут на себе последствия всех провозглашенных Богом кар (см. Быт. 3:16–19), то есть: тяжкий труд, болезни, горести, похоть, рождение детей в муках, старость, смерть, а также заведомую склонность к греху.

Проклятие первородного греха и его передача потомкам привели к тому, что даже праведники, до пришествия на землю Христа, томились в аду, даже если всю жизнь жили праведно. Христовы страдания и смерть немного удовлетворили небесное правосудие, дав каждому человеку возможность через таинство крещения, праведную жизнь и страдания преодолеть проклятие первородного греха и попасть в рай. Важнейший момент доктрины: крещение не истребляет тлетворного воздействия первородного греха на человеческую природу, но ослабляет его посредством даруемой Богом благодати. Некрещеному спастись невозможно, это касается и младенцев.

В «Хронике» Проспера Аквитанского учение Пелагия излагается следующим образом: «В то время (413 год) бритт Пелагий при поддержке Целестия и Юлиана выдвинул доктрину, получившую его имя, против благодати Христа и ввел многих людей в свое заблуждение, заявляя, что каждый человек направляется к нравственности своим собственным выбором (волей) и получает столько благодати, сколько он заслуживает, поскольку грех Адама поразил его одного, а тех, кто пришел вслед за ним, – не касается. В результате те, кто этого захотел, были бы свободны вообще от всякого греха; все дети рождаются такими же невинными, как и первый человек до грехопадения, и им не нужно креститься для того, чтобы отмежеваться от первородного греха, но разве что таким образом получить честь принятия в лоно Церкви»[158].

Даже из этого краткого сообщения следуют замечательные выводы: первородный грех – не что иное, как самооправдание грешников; человек рождается благим; грех – дело воли, а не рока, таким образом, его можно избежать собственным усилием.

Явной ошибкой Пелагия, возможно вполне сознательной, было то, что он не только затронул вопрос свободы и силы воли в деле спасения, но и отверг смысл таинства крещения, как его понимали в Церкви, и обесценил теорию божественного искупления человечества (через крестную смерть Христа) и божью благодать. Так же и вполне здравый вывод то ли Пелагия, то ли его ученика патриция Целестия, что смерть – естественна для человека и не зависит от последствия первородного греха, являлся с канонической точки зрения ересью, так как противоречил Писанию. За это на Пелагия обрушились с двух сторон: во-первых, церковные греховодники, «алиби» которых он разрушил, во-вторых, вполне достойные богословы, в частности Блаженный Августин, который в запале своей полемики уклонился в фатализм и выпестовал довольно страшное учение о предопределении, суть которого вкратце в том, что человек изначально уже предопределен Богом к блаженству рая или мучениям ада, и вся его земная деятельность только и ведет к тому, чтобы оказаться там, куда его «прописали» еще до его рождения. То есть вообще от него ничего не зависит! Это была другая крайность, всех нелепостей (выходит, Бог предопределяет человека ко злу?), опасностей (значит, можно жить и не делать ничего хорошего, полагая, что спасен, или творить зло, считая, что такова божья воля?) и последствий которой он не предвидел, а за нею – и костры инквизиции, и учение Реформации. Как это ни парадоксально, учение Пелагия стало краеугольным камнем полемики Мартина Лютера с Эразмом Роттердамским о свободе человеческой воли. Упрощенно говоря, из процесса спасения, в котором теоретически участвуют двое, Бог и человек, Августин исключил человека, а Пелагий – Бога.

Кампанелла глубоко занимался проблемой «первородного греха» и, как и следовало ожидать, решал ее в духе Пелагия, а не Августина (перед которым вообще особо не благоговел, судя по скромному количеству цитат из него). Вопросы Богу по этому поводу фра Томмазо ставил весьма смелые и острые, например в работе «Вспомнят и обратятся» («Quod reminiscentur»), напоминающие вопросы атеистов в его же «Побежденном атеизме»: «Почему мы некогда согрешили и были изгнаны из места сладости? Почему Ты дал закон, который, как Ты знал заранее, мы преступим? Если тело – причина греха, почему Ты заключил бессмертные души в смертные тела? Если первые люди согрешили, съев кислый виноград, почему на зубах детей оскомина? (пословица из книги пророка Иезекииля, 18:2. – Е. С.)… И еще, если мы нечто большее, чем обыкновенные звери, почему нас вскармливают, мы вскармливаем и размножаемся, как они? И почему Ты рассеял нас по Земле, где живут мошки, лягушки, змеи, волки, ослы и прочие весьма зловредные животные? <…> Если Бог благ, откуда зло? Он его сотворил? Или, если Он его позволил, Он не заботится [о своем творении]? Он лентяй? Он в неведении, Он зол? Он болен? Молния, гром, наводнения и обвалы – не обрушиваются ль они [одинаково] часто на благих и злых? И почему еще не рожденные дети обречены многим болезням? Это кара за родителей? Но почему их души обречены аду по причине первородного греха? Господь Бог, если Твое благорасположение к нам подвигло Тебя сотворить человека, почему, если Ты пребывал среди нас, Ты не разлил средь нас исцеление и не [изменил эту] доктрину? Ты в 30 лет легко ходил по городам, показывая чудеса. И если Ты умер и воскрес ради нас, почему не сделал явным свое воскресение пред всеми в городе (возможно, Риме, его часто так именовали древние. – Е. С.) и месте твоей смерти (Иерусалиме? – Е. С.)? И почему многие люди, обитающие в глубинах Африки, землях Восточной и Средней Азии, почему бесчисленные народы Арктики и Антарктики, и те, которые обитают в Новом Свете, до сего дня лишены исцеления Воскресением?»[159]. И Кампанелла смело (для его времени и религии) полагает, что хотя бы дети, умершие без крещения, будут прославлены и спасены заслугами Христа, а также и праведные нехристиане, – за что получил мнение инквизиции, что столь широкий масштаб спасения некрещеных не соответствует словам Писания о том, что «мало избранных»… Но фра Томмазо не изобретал чего-то нового, и если инквизиторам был не указ авторитет Данте, поместившего в «лимб» некрещеных младенцев и праведных язычников, то и ряд Учителей Церкви высказывали подобные мысли, от Юстина, Иоанна Богослова, всегда смело балансировавшего на грани ереси каппадокийца Григория Нисского, до Бернарда Клервосского и Фомы Аквинского – авторитета непререкаемого, вполне допускавшего сподобление сверхприродной благодати и попадание в Царство Небесное не по собственным заслугам «неверного» человека, а потому, что Бог – благ. О том же писал фра Томмазо в одном из тюремных сонетов: «Кто соблюдает закон Природы, но кому неведом закон благодати, того Бог не откажется пропустить в рай»[160]. Так, рассмотрев «тайное пелагианство» Кампанеллы, возможно, навеянное Пуччи, возвращаемся к его сотоварищам по заключению в замке святого Ангела.

Что касается Джордано Бруно, сидевшего в то же время в том же месте, мы уже отмечали в предисловии, что «ученичество» у него Кампанеллы – не более чем советские фантазии (равно как и фантастические предположения о том, что Бруно был как-то связан с Калабрийским восстанием Кампанеллы, отчего и был «поспешно» сожжен в 1600 году после провала означенного выступления в сентябре 1599 года). А. Горфункель пишет, как обычно, взвешенно и осторожно: «У нас нет документальных данных о знакомстве Бруно и Кампанеллы. Во всяком случае, Кампанелла, бесспорно, знал многие из книг Ноланца. А изложение в «Метафизикеˮ Кампанеллы философских воззрений «некоего лукрецианцаˮ, свидетельствующее о хорошем знакомстве его с идеями Джордано Бруно именно последних лет его жизни, навело новейшего (на 1969 год. – Е. С.) исследователя А. Корсано на мысль о личном знакомстве и философских беседах Кампанеллы и Бруно в застенках святой службы». Отметим, однако, сразу: о многих знакомствах Кампанеллы мы узнаем из его произведений. Фра Томмазо имел отличный от Галилея характер, и никакое чувство самосохранения не воспрепятствовало бы ему письменно зафиксировать свое знакомство с Бруно. Чего он, однако же, не сделал – по единственной объяснимой причине: из-за отсутствия такового в реальной жизни. Кроме того, достаточно вспомнить приведенную ранее цитату из работы Бруно «О причине, начале и едином», подтверждающую его веру в гилозоизм, так что оба доминиканца вполне могли порождать схожие теории и разделять одинаковые воззрения, совершенно без обязательного «плагиата».

Весной 1595 года с очередным «делом» Кампанеллы было покончено. Его «сообщники» по принесению покаяния были в итоге освобождены: Кларио в апреле 1596 года, Лонго – в начале 1599-го, сам же он по-прежнему остался «на крючке» инквизиции. В конце апреля она постановила, что Кампанелла является «сильно заподозренным в ереси» и в мае предписала публичное покаяние и пребывание в орденском монастыре святой Сабины на Авентинском холме (известен древней базиликой и доминиканской школой) под надзором, фактически – под арестом (Кампанелла упоминает о своем пребывании там в трактате об Испанской монархии). Исход довольно благоприятный, если сравнивать с участью Бруно, Пуччи и иных. Делюмо видит в этом благожелательную волю Трагальоло, пожалевшего молодого умного монаха. Данные о дате публичного покаяния и отречения от заблуждений перед храмом Санта-Мария-сопра-Минерва рядом с монастырем доминиканцев (недалеко от Пантеона) разнятся: традиционная, 16 мая, поставлена под сомнение. Д. Эрнст считает, что это произошло гораздо позже, 30 октября (Ж. Делюмо указывает, что в этот день отрекался Лонго); третья версия – что процедура состоялась за несколько дней до Нового года, под самое Рождество. Так или иначе, Кампанелла не стал ни упорствовать, ни сопротивляться, но спокойно подчинился. Его облачили в позорное одеяние сумасшедших – санбенито с полукрестом святого Андрея; если бы на нем красовались языки пламени, это значило бы, что жертве уготован костер. Санбенито могли заставить носить и два года, и пять лет. Англичанин Майлс Филипс, подвергнутый этой процедуре в конце XVI века в Мехико, вспоминал, что санбенито был желтого цвета, а нашитые на нем кресты – красные. Современник Кампанеллы, испанский инквизитор на Сицилии Луис Парамо, в 1598 году писал, что первым санбенито были упомянутые в начале книги Бытия «одежды кожаные», которые Бог возложил на провинившихся Адама и Еву (он вообще утверждал, что первым инквизитором был сам Бог, а первыми еретиками – согрешившие прародители, над которыми Он и учинил следствие, суд и расправу, конфисковав (!) вечное блаженство, – «Инквизиторы следуют точно такой же процедуре, которую они переняли от самого Бога»). На голову фра Томмазо надели шутовскую полумитру-полуколпак, повесили на шею веревку из дрока, дали в руки зеленую свечу, и на коленях он произнес положенную форму отречения. Примерный текст ее известен по своеобразному «Учебнику для инквизиторов» XIV века авторства Бернара Ги: «Я клянусь и обещаю до тех пор, пока смогу это делать, преследовать, раскрывать, разоблачать, способствовать аресту и доставке инквизиторам еретиков любой осужденной секты, в частности такой-то, их “верующих”, сочувствующих, пособников и защитников, а также всех тех, о которых я знаю или думаю, что они скрылись и проповедуют ересь, их тайных посланцев, в любое время и всякий раз, когда обнаружу их». Не исключено, что это позорище наблюдал старинный приятель Кампанеллы Дионисио Понцио: он уже не в первый раз был в Риме по делам ордена, получил ученую степень в Болонском университете, делал неплохую карьеру и в 1595–1596 годах вновь представлял интересы ордена пред папским престолом.

Находясь под надзором, Кампанелла лихорадочно трудится над несколькими произведениями, некоторые из них, как и ранее, призваны доказать его безупречность в делах веры и Церкви. Словно ответом на обвинения в ереси служит написанный там трактат «Политический диалог против лютеран, кальвинистов и прочих еретиков» (а в своей доминиканской ненависти к ним Кампанелла был вполне искренен), посвященный кардиналу Бонелли и, что интересно, посланный самому Трагальоло с признательным письмом (выходит, Кампанелле действительно было за что благодарить человека, ведшего его дело!); книга о поэтике прозорливо посвящена папскому племяннику – кардиналу Сан-Джорджо, одному из видных руководителей инквизиции… Но вместе с тем он пишет и свое: восстанавливает похищенную рукопись по физиологии, сочиняет (или, по крайней мере, начинает) «Великий итог того, что думал о природе вещей раб Божий Кампанелла», продолжает работу над защитой древних философов Великой Греции, в которую подспудно вплетает тезисы в защиту философии Телезио, и вместе с тем дерзает (искренне или это одна из тех издевок, которыми был столь знаменит фра Томмазо, позволяя себе острить даже на пыточном колу?) посвятить ее Святой службе, то есть инквизиции… Как обычно, он окружен слежкой и подозрением, пользоваться монастырской библиотекой ему не разрешают, и его – в который раз! – выручает его феноменальная память на прочитанное прежде.

Иногда утверждают, подчеркивая зверскую природу инквизиции и ее тупую злобу, что Кампанелла обращается с просьбой – довольно дерзкой! – вернуть ему его труды, конфискованные в Падуе и похищенные в Болонье, но получает отказ. Однако этому противоречит свидетельство самого фра Томмазо: «Все книги, взятые у меня в Болонье, были найдены мною в инквизиции в Риме, где я их защищал, но не требовал обратно, желая переделать их к лучшему…»[161] Своеобразным издевательством на запрос о возможности покидать стены монастыря святой Сабины служит милостивое разрешение совершить покаянный обход семи римских храмов – но Кампанелла и этому рад! Одну за другой посещает он святыни Рима, «города любви», обернувшегося городом пыток и каленого железа: Сан-Пьетро (ватиканский собор), Сан-Паоло фуори-ле-Мура, Сан-Джованни ин Латерано, Сан-Себастиано, Санто-Кроче, Санта-Мария-Мадджоре, Сан-Лоренцо-фуори-ле-Мура… Четыре великие (три первые в списке плюс Санта-Мария-Мадджоре) и три малые папские базилики… Список утвержден как раз в XVI веке в память о семи церквях Апокалипсиса. Кто, покаявшись и причастившись, в Юбилейный год (некогда, с 1300 года, его встречали раз в сто лет, но дело оказалось столь выгодным для Церкви и римлян, что сроки его наступления начали быстро сокращать: с 1350 года таковым стал каждый 50-й год, с 1390-го – каждый 33-й, с 1475 го – каждый 25-й; кроме того, активно внедрялись «внеочередные» юбилейные годы; ближайшим для Кампанеллы был бы 1600 год) с молитвой посещал первые два храма, получал папскую индульгенцию. Были и иные правила, и особые «священные врата» в этих храмах, отворявшиеся для паломников только в Юбилейный год…

Руководство инквизиции сочло, что своими покаянными действиями и «правильными» сочинениями фра Томмазо заслужил послабление: 31 декабря 1595 года (или 1596-го – эту несогласованность мы объясним чуть позже) ему предписано пребывать в монастыре Санта-Мария-сопра-Минерва, расположенном как раз у того места, где ему пришлось принести отречение. Под самым, фигурально выражаясь, носом инквизиционного начальства[162]. Однако это действительно было улучшение положения: аббатом являлся «телезианец» Антонио Персио, с которым, возможно, Кампанелла познакомился еще во время своего первого двухнедельного пребывания в Риме. Надзор и слежка, конечно, остались, но были не такие строгие. Кампанелле были предоставлены возможность и далее трудиться над своими философско-политическими сочинениями, покровительство Персио, пользование книгами… И вновь арест! Через два неполных месяца хотя бы ограниченной свободы.

Если читатель помнит имя Шипионе Престиначе, еретика-разбойника из Стило, знакомца Кампанеллы, братьев Понцио и иных монахов-вольнодумцев из Никастро, то это случилось по его вине. Будучи пойман и допрошен «с пристрастием», то есть пытан, он дал показания о еретических взглядах фра Томмазо и сообщил какие-то подробности о «бегстве» Кампанеллы в Неаполь в компании еврейского раввина (надо полагать, все того же Авраама). Епископ калабрийского города Сквиллаче, взявшийся расследовать показания Престиначе против Кампанеллы, не смог найти их подтверждения[163]. Кроме того, перед тем как Шипионе отсекли голову в Неаполе 17 февраля 1596 года (или 1597-го), тот отрекся от своих показаний. Тем не менее его прежнее свидетельство было передано в инквизицию, которая и арестовала Кампанеллу практически в своем собственном «гнезде».

Монаха-философа препроводили в замок Святого Ангела и десять месяцев добивались от него признания в проповедании ереси в Калабрии и связях с местными повстанцами-фуорушити. Как обычно, следствие ничего от Кампанеллы не добилось, и на него просто «махнули рукой»: все его сочинения были внесены в индекс запрещенных книг, а самому ему было предписано вернуться на родину и пребывать в монастыре. Есть мнение, что за него вновь вступился кардинал дель Монте, а также владетельный род д’Эсте из Феррары, представителям которого фра Томмазо якобы помог решить дело с престолонаследием (по версии Делюмо, он послал сонет владетельному государю Альфонсу, не имевшему законных наследников, с советом предоставить Феррару в распоряжение папы, признав его сюзереном, причем последний, по версии Шеллера-Михайлова, отлучил от Церкви претендента, кузена Альфонса Чезаре д’Эсте, которому Кампанелла также адресовал сонет, стращая его в поповском духе: «Ты, который противишься вечному обещанию, которое Бог дал своей супруге (то есть Церкви. – Е. С.), иметь весь мир своим наследием… ты впадешь в вечный плач (то есть попадешь в ад. – Е. С.)»[164]) – но как? Из монастырской кельи или замкового каземата? Совершенно неясно. Впрочем, эрудиция и осведомленность фра Томмазо поражают, коль скоро, как будет показано позднее, он в своем узилище в начале XVII века будет прекрасно представлять себе политическое устройство многих государств, давая испанскому королю ценные советы, как подружиться с Великим князем Московии, породниться с ним и использовать его в антитурецкой политике!

На родину Кампанелла, однако, не спешил, задержавшись в Неаполе. Насколько долго – сказать сложно. Предлагаемая выше хронологическая схема входит в противоречие, например, по «оси» Горфункель – Штекли, в итоге теряется целый год. По Штекли, отречение датируется концом 1596 года, следовательно, десятимесячное заключение Кампанеллы в Риме выпадает на 1597 год, как и казнь Престиначе. Все зависит от того, действительно ли знакомый Кампанеллы Пуччи, с которым он вновь встретился в тюрьме инквизиции, был казнен (именно в 1597 году) как раз в то время, когда туда вернулся Кампанелла (считается, что это именно ему фра Томмазо посвятил «Сонет некоему, умершему в службе святой инквизиции в Риме»: «Душа, покинувшая черную темницу этого мира, Италии, Рима, святой инквизиции и нашей смертной ноши, иди на небо, а мы последуем за тобой»[165]). Следует ли поместить этот год в срок пребывания в монастыре святой Сабины? Есть такое мнение – его высказывают Штекли, Львов и Ж. Делюмо, но, по Горфункелю, Кампанелла пребывал там всего несколько месяцев, с весны и до конца 1595 года. Можно ли предположить, что в Неаполе фра Томмазо провел не несколько месяцев, но приплюсовать к ним этот год? Другого объяснения, пожалуй, не видно, и именно так поступает Ф. А. Петровский, когда пишет в биографическом очерке, сопровождающем его перевод «Города Солнца»: «В 1597 году, двадцати девяти лет, Кампанелла оставляет Рим и, прожив полтора года в Неаполе, возвращается под предлогом болезни и усталости от всех скитаний на родину, в Стило». Однако однозначно решить вопрос с этим «подвисащим» годом не представляется возможным. Разве что если допустить ошибку Горфункеля (насчет срока пребывания фра Томмазо в монастыре святой Сабины), пока что бывшего во всем прочем наиболее точным. С ним фактически солидарен Петровский, вернее, наоборот, так как переводчик «Города Солнца» представитель более старшего поколения. Против него «свидетельствуют» некоторые исследователи, к работам которых мы обращаемся – беда только, что во многих иных датах они между собою не согласны.

Итак, выстраиваем параллельную хронологию.

По Горфункелю: арест в Падуе – начало 1594 года; попытка побега (не датирована); перевод в Рим – не датирован; приговор и отправка в монастырь святой Сабины – май 1595 года; перевод в монастырь святой Марии делла Минерва – 31 декабря 1595 года; арест по делу Престиначе – два месяца спустя (конец февраля 1596 года); освобождение – 10 месяцев спустя (получается, рубеж 1596–1597 годов); пребывание в Неаполе (срок не датирован); возвращение в Стило – июль 1598 года.

По Штекли: арест в Падуе – август 1593 года; попытка побега – конец 1593 года; перевод в Рим – январь 1594 года; приговор и отправка в монастырь Санта-Сабина – май 1595 года; пребывание там – полтора года; покаяние и отречение – декабрь 1596 года; перевод в монастырь Санта-Мария-сопра-Минерва – декабрь 1596 года; арест по делу Престиначе – два месяца спустя (конец февраля 1597 года); освобождение – декабрь 1597 года; пребывание в Неаполе – четыре месяца; возвращение в Стило – конец июля 1598 года.

По Ж. Делюмо: арест в Падуе – рубеж 1593–1594 годов; попытка побега – 30 июля 1594 года; перевод в Рим – 11 октября 1594 года; пребывание в монастыре Санта-Сабина – с мая или октября 1595 года по декабрь 1596 года; пребывание в монастыре Санта-Мария-сопра-Минерва – три месяца; арест по делу Престиначе – март 1597 года; отбытие из Рима – начало 1598 года; пребывание в Неаполе – не датировано; отплытие на родину – июль 1598 года.

Дополняем, еще раз, что, по Петровскому, Кампанелла проводит в Неаполе полтора года (1597–1598), а по Д. Эрнст, возвращается в Стило 15 августа. Шеллер-Михайлов вдаваться в подобные изыски не стал, отметив лишь, что Кампанелла провел около года в римском монастыре, но при этом ценно, что он отмечал хронологические разночтения у своих предшественников, так что вопрос этот давний и так доныне и нерешенный.

В Неаполе фра Томмазо дописал свой «Великий итог», начал «Космографию», преподавал, встречался с прежними друзьями (хотя, естественно, далеко не все предпочли «узнать» опального знакомца, гонимого инквизицией), например с делла Портой, чья академия была запрещена папским указом, Стиньолой и покровителями: дель Туфо, с семьей которого Кампанелла путешествовал по Апулии, даже попытался пристроить философа к кардиналу Каэтани, однако римская инквизиция, которой было своевременно доложено о своеволии фра Томмазо, предписала ему поторопиться прибыть к месту назначения – в монастырь Никастро, куда он и прибыл во второй половине лета 1598 года, навестив родной город и отца. Интересно, что подумал старик Джеронимо, увидев своего истерзанного пытками и заточениями, преждевременно постаревшего сына?.. Наверняка о том, что не такой судьбы он хотел для него. Но ближайшее будущее покажет, до каких еще бездн горя доведут нашего героя его пламенный ум и сердце. Страдания 1592–1598 годов были лишь прелюдией к тридцатилетнему Крестному пути. Из них он вышел закаленным духом и умом, но три врача засвидетельствовали, в каком состоянии он был, когда вернулся на родину в 1598 году: ему диагностировали чахотку, частичный паралич, болезнь глаз, ломоту в ноге и килу, то есть грыжу. Это не остановит его, равно как и последующие терзания. С единственного достоверного портрета фра Томмазо на нас пристально смотрит коренастый, можно сказать кряжистый, человек с волевым лицом и пронзительным взглядом темных глаз. Такого человека можно уничтожить – но не сломить.

Глава 5

Организация и провал Калабрийского восстания

Надо полагать, что возвращение в Никастро в чем-то было для Кампанеллы приятным: он вновь встретился со старыми друзьями: там пребывали брат Дионисио Понцио – Пьетро, и Пиццони. Более того, в мае 1599 года в родные края прибыл Дионисио Понцио, вернувшийся из очередной командировки в Рим. Он столь успешно проявил там себя в отстаивании интересов ордена, что был назначен аббатом в Никастро. К сожалению, интриги так и не позволили ему занять этот пост, и ему был выделен монастырь поскромнее, в Таверне. Правда, и Кампанелла в Никастро ненадолго задержался, перебравшись в небольшой доминиканский монастырь в родном Стило. Оказалось, что долгое пребывание близ вершин церковной власти вовсе не прошло для Дионисио бесследно: он буквально кипел ненавистью, причем не только к церковникам (как истинный калабриец, он, кстати, расправился с убийцами своего дяди-провинциала и считал своими кровниками клан Полистена), но и, похоже, ко всему христианству в целом. Действительно, сложно говорить о Боге, коль скоро он допускает существование столь чудовищных своих служителей. Кампанелла в этом отношении остался мягче, хотя в «неофициальных» произведениях нередко бичевал пороки священнослужителей, особенно в застенке. Примеров можно было бы привести много, вот, например, фрагмент сонета о лицемерах: «Глубоко в своих сердцах прячут они похоти Ада. На их челах написано имя Христа, но тот, кто смотрит лишь на оболочку, и не догадывается, какие вероломство и злоба находят укрытие в этой раковине!»[166] Комментируя в других сонетах молитву «Отче наш», Кампанелла с яростью пишет: «Вы, подлые подонки! С не краснеющими лицами, вы осмеливаетесь называться сынами нашего небесного Господина! [Вы], которые служите скотским порокам, пресмыкаетесь перед псами и кроликами; [вы] – обезьяны, пародия на наш род! И такое подхалимство зовется добродетелью основными барышниками софистики, священником и монахом – позолоченными клешнями скотов-тиранов, – которые лгут за плату, проповедуя, что Бог восхищается подобным бесчестием!.. Вы верой и правдой своей душой и кровью служите фальшивому золоту, порокам и ничтожным людям – а Богу [служите] лишь устами и ложью, потонув в трясине жуткого идолослужения»[167]. Интересен его сонет, в котором он четко отделяет Христа от священнослужителей: «Твои последователи ныне совсем не походят на Тебя, распятого, – скорее на тех, кто умертвил Тебя, благой Иисус; ходят кривыми путями от правил, предписанных Твоим мудрым милосердием. Сейчас наиболее почитаемые святые любят льстящие губы, похоть, раздор, несправедливость; им сладок крик, исторгаемый чудовищными болями у умирающего человека. Стольких язв и в Апокалипсисе нет, которые они обрушивают на Твоих покинутых друзей, – таков я сам; исследуй мое сердце и узнай, что моя жизнь и мои страдания носят Твои клеймо и знак. Если Ты вернешься на Землю, приходи вооруженным, ибо воистину враги Твои приготовили Тебе новые кресты, Господи! Не Турки, не Евреи, но те, которые зовут себя Твоими!»[168]

То, что видел Кампанелла вокруг себя в родной Калабрии, было для него неново: нищета, поборы, насилие, месть… Новым, пожалуй, было его отношение к тому, что он видел. В нем начала зреть идея вооруженной борьбы за свободу. В недалекой ретроспективе он напишет следующие строки в трактате об Испанской монархии: «Определенно, что народ, особенно в некоторых королевствах, более силен, чем сам король со всеми своими друзьями и солдатами, – я имею в виду, в христианском мире, ибо насчет Турции – дело сомнительное, так ли и там. Необходимо здесь привести некоторые причины того, почему люди при любом легком случае не восстают на своего короля и не сбрасывают его ярмо со своих шей: это оттого, что они разобщены и находятся на таком расстоянии друг от друга, что не могут [быстро] собраться в единую рать и держаться вместе; либо они никчемные, дурноголовые ребята, которых некому возглавить в восстании, на кого бы они могли возложить свое доверие и надежду. С другой стороны, очевидно, что мир и спокойствие в народе зависят от мудрости проповедников и прочего духовенства, которое народ охотно слушает, и тем охотнее, что они сулят ему вечное блаженство, которое он получит, если презреет временное. Убеждают, что такова воля Божия, чтобы повиноваться королю, и что, перенося различные бедствия, они будут вознаграждены самим Богом. Вкладывают в их рассудок смирение и иные подобные добродетели, вместе с тем сурово грозя всем ворам, убийцам, сводникам и бунтарям тем, что наказание от людей и самого Бога будет постоянно висеть над их головами»[169] (из главы ХVIII «О проповедниках и пророчествах»).

Та же мысль, хотя и более пессимистично (видимо, из-за катастрофического провала Калабрийского восстания, подготавливаемого Кампанеллой), отражена в знаменитом сонете фра Томмазо о народе: «Народ – это зверь с замутненным сознанием, не осознающий своей силы и потому нагруженный древесиной и камнями; хилые ручонки простого ребенка ведут его при помощи удил и узды. Ему хватило бы одного пинка, чтобы цепь порвать, но зверь боится и исполняет то, что требует ребенок. Он сам не понимает своего ужаса, смущенный и введенный в оцепенение пустыми пугалами. Сверхудивительно! Своей собственной рукой он связывает себя и затыкает себе кляпом рот, отдает себя на смерть и войну за монетку, выделяемую королем из его же (народа. – Е. С.) собственных средств. Ему (народу. – Е. С.) все принадлежит между землей и небом, а он того и не ведает; а если кто восстанет, чтобы открыть ему истину, он его без милости убьет»[170]. Нет ли здесь аллюзии к знаменитым словам его «заочного учителя» Марсилио Фичино: «Ты увидишь в моем гимназиуме изображение мировой сферы, а рядом с нею тут же – Демокрита и Гераклита, одного – смеющегося, другого же – плачущего. Чему смеется Демокрит? Тому же, над чем плачет Гераклит, – над толпой, чудовищным животным, безумным и жалким»[171]?..

Но наряду с вполне здравыми суждениями, порожденными наблюдениями, Кампанелла по-прежнему доверял астрологии, нумерологии и прочей средневековой суеверной тьме. Его тревожили грядущая дата – 1599 год и следующий за ним Юбилейный, 1600-й. Да и не его одного. Как правило, накануне таких дат, особенно 1000 года от Рождества Христова или 1033-го – тысячелетия страстей, Европа дружно готовилась ко второму пришествию и концу света, погружалась в молитвы, забрасывала все дела, включая хлебопашество, отчего конец света для многих и наступал в виде голода, эпидемий и т. п. Ранее, рассуждая о нумерологических изысках фра Томмазо, уже был приведен фрагмент из его трактата об Испанской монархии, где он рассуждает о 1600 годе, анализируя сочетания семерок, девяток и т. п. (правда, ему приходится оговариваться, так как ожидаемые Апокалипсис или царство Мессии тогда так и не наступили). Этого достаточно для иллюстрации его великих ожиданий, роковым образом сказавшихся на Калабрийском восстании, приуроченном к этому времени. Не будь этого, все могло бы сложиться иначе: возможно, нужно было выступить раньше или, напротив, подождать (хотя тут сложно сказать, донос-то все равно опередил).

Ни цель, ни планы восставших с точностью определить не удастся никогда, и с этим придется смириться. Подлинная «программа» Кампанеллы периода 1598–1599 годов до нас не дошла (да и вряд ли она была зафиксирована письменно). Воззрения по этому поводу самого фра Томмазо, несколько более поздние, примерно второй половины 1601 года (в «Городе Солнца»), да еще в недатированных сонетах, отражают поражение восстания, и автор вполне естественно обобщает и пересматривает свой прежний опыт и воззрения. По доносам и полученным под пытками показаниям сподвижников судить, разумеется, невозможно – под пыткой можно много чего показать, для нас в этом деле архиважно одно: несмотря на все эти поистине чудовищные показания, следствие не смогло приговорить и казнить Кампанеллу. Вывод ясен.

В версиях и реконструкциях недостатка нет, и все они в чем-то убедительны, и вместе с тем – напротив. Было ли это восстанием против засилья чужеземцев и коллаборационистов? Вполне. Была ли созданная Кампанеллой организация сектантской общиной? В чем-то вполне могла ею быть, особенно если учесть ту мизерную грань, что отделяла, например, тех же нищенствующих францисканцев от обвинения в ереси и отправке на костер, не пригрей их папа в своекорыстных целях. А многим сообществам так не повезло. Какова была роль Кампанеллы в этой общине? Действительно ли он провозгласил себя Мессией (что невозможно, учитывая правоверность его взглядов на Бога и католическую религию), обманывал ли паству, используя ее серость в каких-то своих, благих или корыстных, целях (что тоже вряд ли)[172], или же искренне считал себя пророком и посланцем Божьим, посланным в мир для его революционного переустройства? А каким оно при этом должно было быть? Опять же, парадигма мнений колоссальна, от сектантской общины, управляемой авторитарным лидером (Кампанеллой), до светского правителя-монарха (в лице того же Кампанеллы) крошечного самостийного Калабрийского государства с прицелом на дальнейшее расширение его не то что до Италии, но и вплоть до всего мира. Многие не сомневаются, что это была бы республика. Опять же – какая?.. Вот во всем этом теперь надо попытаться разобраться. «Город Солнца» пока в этом отношении затрагивать не будем – это тема отдельной главы.

Интересный материал дают тюремные сонеты (к сожалению, доселе по большей части не переведенные, и наш скромный труд восполняет эту лакуну, пусть хотя бы и в прозе). Вот конкретное предпочтение республики монархическому строю, возможному, однако, как меньшее из зол по сравнению с тиранией, если правитель – не макиавеллистического типа: «Человек не рождается увенчанным короной, словно царь зверей, ибо звери в этой вселенной нуждаются в видимом знаке у того, кому они должны подчиняться (видимо, речь идет о гриве льва. – Е. С.). В то время как для людей подходит республика – либо принц, чья пригодность [к правлению] проверена и испытана, а не основана на лени или ложном представлении»[173]. Несбывшимся идеалом остается мечта Платона о том, чтобы либо философы управляли государством, либо правители были философами, как сказано в третьем сонете на молитву «Отче наш» (о громадном влиянии Платона на «Город Солнца» будет сказано в своем месте): «Философы будут править совершенными республиками, о которых они пишут и которые так и остались неведомыми на Земле»[174]. В третьем пророчестве Страшного суда фра Томмазо просто провозвестил коммунизм: «Поистине, если бы запретить “твое” и “мое”, от почестей, удовольствий и выгоды мир отвернулся бы [и стал], я полагаю, Раем»[175].

Ожидание грядущего царства Мессии четко выражено в хилиастическом сонете фра Томмазо «Тысячелетие», где есть явные отзвуки учения хилиастов (от греческого – χιλιάδα «тысяча»; латинский аналог – милленаризм), известного еще с рубежа I–II веков н. э., – о тысячелетнем царстве Христа, развитом на основании соответствующих слов Апокалипсиса: «И увидел я Ангела, сходящего с неба, который имел ключ от бездны и большую цепь в руке своей. Он взял дракона, змия древнего, который есть диавол и сатана, и сковал его на тысячу лет, и низверг его в бездну, и заключил его, и положил над ним печать, дабы не прельщал уже народы, доколе не окончится тысяча лет; после же сего ему должно быть освобожденным на малое время. И увидел я престолы и сидящих на них, которым дано было судить, и души обезглавленных за свидетельство Иисуса и за слово Божие, которые не поклонились зверю, ни образу его, и не приняли начертания на чело свое и на руку свою. Они ожили и царствовали со Христом тысячу лет. Прочие же из умерших не ожили, доколе не окончится тысяча лет. Это – первое воскресение. Блажен и свят имеющий участие в воскресении первом: над ними смерть вторая не имеет власти, но они будут священниками Бога и Христа и будут царствовать с Ним тысячу лет. Когда же окончится тысяча лет, сатана будет освобожден из темницы своей и выйдет обольщать народы…» (Апк. 20:1–7).

Основателем хилиазма или, по крайней мере, первым теоретиком можно считать Папия, епископа Иераполиса Фригийского (современный Памуккале в Турции), знавшего тех, кто еще помнил живых апостолов, например дочерей апостола Филиппа, распятого в Иераполисе, или учеников апостола Иоанна Богослова из Эфеса. Древний борец с ересями Ириней Лионский сохранил фрагмент хилиастического труда Папия, основанного на собранных им сведениях: «Наступят дни, когда возникнут виноградники, из коих в каждом будет 10 000 лоз, а на каждой лозе 10 000 побегов, и на каждом побеге 10 000 отростков, и на каждом отростке 10 000 зерен (так в тексте. – Е. С.), и каждое выжатое зерно даст 25 000 модиев вина, и когда каждый из святых возьмется за гроздь винограда, другая закричит: “Я лучше, меня возьми и возблагодари Бога за меня”. Точно так же каждое зерно пшеницы произведет 10 000 колосьев, и каждое зерно 10 000 фунтов муки. То же будет с фруктовыми деревьями, с семенами, с травами, смотря по их собственным свойствам. И все животные, питаясь лишь плодами земными, будут миролюбивы, одни к другим благожелательны, покорны и почтительны относительно человека» («Против ересей», 5, 33. 3–4). В общем, опять, как говорится, «пряники и рай» плюс нумерология, да еще отсылка к трудам пророка Исайи, вдохновенно писавшего о приходе Мессии: «И произойдет отрасль от корня Иессеева, и ветвь произрастет от корня его; и почиет на нем Дух Господень, дух премудрости и разума, дух совета и крепости, дух ведения и благочестия; и страхом Господним исполнится, и будет судить не по взгляду очей Своих и не по слуху ушей Своих решать дела. Он будет судить бедных по правде, и дела страдальцев земли решать по истине; и жезлом уст Своих поразит землю, и духом уст Своих убьет нечестивого. И будет препоясанием чресл Его правда, и препоясанием бедр Его – истина. Тогда волк будет жить вместе с ягненком, и барс будет лежать вместе с козленком; и теленок, и молодой лев, и вол будут вместе, и малое дитя будет водить их. И корова будет пастись с медведицею, и детеныши их будут лежать вместе, и лев, как вол, будет есть солому. И младенец будет играть над норою аспида, и дитя протянет руку свою на гнездо змеи» (Ис. 11:1–8).

Кампанелла вообще любил книгу этого пророка, стоит еще раз напомнить, что цитата из него – «Не умолкну ради Сиона» (Ис. 61:1) – была его девизом и публиковалась на гравюрах с его портретом рядом с изображением набатного колокола – «кампанеллы». Не раз, терзаемый, он сам себе напоминал слова Исайи: «Кто ты, что боишься человека, который умирает, и сына человеческого, который то же, что трава?» (Ис. 51:12). Наконец, тот же пророк опосредованно присоветовал фра Томмазо название его знаменитой утопии: «В тот день пять городов в земле Египетской будут говорить языком Ханаанским и клясться Господом Саваофом; один назовется городом солнца» (Ис. 19:18). Кампанелла вообще с легкостью оперировал как Писанием, содержащим «классических» (то есть библейских) пророков, так и сочинениями греков, римлян и пророков более поздних (христианской эпохи), порой граничащих в своих воззрениях и проповедях с ересью или, как выражаются церковники, «диавольской прелестью». Например, земляка Блаженного Иоахима Флорского, жившего в XII веке и ожидавшего наступления тысячелетнего царства Христова в 1260 году, то есть в том будущем, до которого ему было явно не суждено дожить. Иоахим учил, что с этого года настанет третья, последняя эпоха в мировой истории – эпоха Духа Святого, когда состоится «страшный суд над выродившейся Церковью и развращенным миром», будет освящен брачный союз Небесного Жениха с Земной Невестой, и по сорок втором поколении «последует время радостей, в которое и будет править Вождь воинства над всей землей. Ибо не будут царствовать более над народом Господа цари высокомерные и оскверненные мерзостью идолов, как прежде и как теперь, то есть вплоть до нынешнего дня. Ведь и стяжательство есть служение идольское, но Тот, Кто искупил нас кровью своей, будет царствовать над ним, так как будут сокрушены и уничтожены равно все царства с золотом и серебром, медью, железом и глиной, от которых претерпела гонения вся Церковь праведников»[176] («Согласование Ветхого и Нового заветов». Книга 4, часть 1, гл. 45).

Позже, в 1623 году, Кампанелла в произведении «О пророчестве Христа» записал: «Поскольку аббат Иоахим, исполненный духом истолкования пророчеств, вроде бы сказал, что мы находимся в [периоде времени] шестой печати, упомянутой в Апокалипсисе, можно заключить, что Антихрист вот-вот объявится… Иоахим в самом деле указал, что первая печать была снята при Захарии – отце святого Иоанна Крестителя, вторая – при воскресении Христа, третья – при Константине, четвертая – при Мухаммеде, пятая – при Карле Великом, шестая – при Иоахиме, когда появились ордена братьев-проповедников (доминиканцев. – Е. С.) и миноритов, и, наконец, когда ожидается наступление мира для [снятия] седьмой, диавол закован в цепи на тысячу лет, и с восьмой печатью Церковь будет перенесена на небеса»[177]. Здесь весьма уместно привести показания Маурицио ди Ринальди от 3 февраля 1600 года: «Фра Томмазо сказал мне, что он намерен открыть седьмую печать, о которой говорит св. Иоанн в Апокалипсисе»[178].

Выстраивая линию своей защиты после ареста, Кампанелла нисколько не отрицал, что он призван пророчествовать, и подавлял инквизиторов авторитетами. В декларации, написанной в сентябре 1599 года в замке Кастельветеро, он писал: «Будучи в ордене св. Доминика с 15 лет, я подвизался во многих отраслях, связанных с познанием, и в частности – пророчеством, рекомендованном святым Павлом коринфянам: “Ибо все один за другим можете пророчествовать”[179]. Вот почему я услаждался этими вещами, которые несли на себе знаки будущего. Посредством их Бог показывает нам, куда идет мир»[180]. В первой схеме защиты, разработанной в Неаполе ранее июня 1601 года, на вопрос о том, что подвигло его на восстание, он ответил: «Божественное вдохновение, которое движет знамениями и чудесами… (Все это) вложено в мое сердце Богом, который помогает всякому, стремящемуся к добру, и имеет свою основу в знамениях на небе и на земле»[181]. Во второй схеме защиты 1601–1602 годов Кампанелла подчеркивает, что народ без пророчеств – пропащий, и цитирует Эмпедокла, Сократа, сивилл, Соломона, пророка Амоса, пророка Иеремию, апостола Павла, Лактанция, Тертуллиана, Оригена, святого Климента Александрийского, блаженного Иоахима Флорского, святую Бригитту Шведскую, святого Винцента Ферье, Савонаролу, знаменитых астрологов – феррарца Антонио Арквато, неаполитанца Джулио Кортезе (с которым был знаком лично), чеха Киприана Леовица, Иеронима Кардана, отрантского аббата Убертино и еще многих и многих других…

Влияние Савонаролы, собрата по доминиканскому ордену, на фра Томмазо – сильное и несомненное, заслуживающее отдельного исследования. Неистовый Джироламо посвятил толкованию Апокалипсиса серию проповедей (начиная с 1 августа 1490 года), да и в иных сочинениях, например проповедях на книгу пророка Аггея, неустанно возглашал: «Сион, [т. е.] Церковь, обновится, и скоро. Вот я и говорю тебе, что мы находимся при конце и нужно готовиться, как я показал это на примере пророчества из Апокалипсиса святого Иоанна»[182] (проповедь 14). Савонарола, не стесняясь, критиковал папство, в канцоне «О падении Церкви» он представляет Церковь в виде прекрасной, но покрытой язвами девы, вынужденной укрываться в пещере. На вопрос о том, кто ее довел до такого состояния, она отвечает: «Лживая и гордая блудница», имея в виду известный апокалиптический образ, ассоциируемый с папским Римом, раскинувшимся на семи холмах (см. Апок. 17:1–7, 18). Всем ведь известно, что ко времени Иоанна Богослова от Вавилона остались лишь развалины, а над миром царил Рим, который апостол Христов и имел в виду…

В прозе Савонарола конкретизирует свои обличения (для примера можно обратиться к его проповедям на книгу пророка Аггея, на псалмы и т. д.), а в проповеди на книгу пророка Иезекииля Савонарола уже неприкрыто именует Церковь (в современном ему состоянии) блудницей… «О, злодейка-Церковь… Всех укусила змея, всех заразила своим ядом… Помолимся, чтобы Господь убрал блудницу… Это дурные священники, безразличные к вере монахи, высшие начальники и все прочие дурные люди… Так и ты, Церковь-блудница: сперва ты стыдилась своей гордости, своей похотливости, теперь же более не стыдишься… Ты всюду устроила блудилища… (и) показала всему миру свою гнусность. Смрадом твоим заражен весь клир… Ты умножила блудодеяния твои, грехи твои в Италии, во Франции, в Испании, по всему миру»[183].

Кампанелла, будем беспристрастны, так далеко не зашел, хотя отменно громил лицемеров в тюремных сонетах, а в 1606 году направил папе из застенка довольно дерзкое письмо, в котором обозначил некоторые моменты желательной церковной реформы: «(Нынешние священники) живут, как и государи, в соответствии с учением о государственной необходимости… (Следует,) чтобы все духовенство, красное или белое, зеленое или черное, ходило в церковь босым, и постилось, и пило простое вино, и ело мужицкий хлеб… Нужно управлять церковным государством так, чтобы все другие народы испытывали зависть и стремились попасть под владычество Церкви. А где теперь различие между подданными Церкви и иных государей? Казни и налоги, тюрьмы, пытки и притеснения подобны во всем»[184]. Но мы несколько отвлеклись от пророчеств, увлекшись обличениями – впрочем, также вполне апокалиптическими. Вполне естественный вопрос: не навлекал ли Кампанелла на свою голову пущей беды, апеллируя к подобному «римоборцу»? Все просто: учение Савонаролы, которого порой именовали «вторым Лютером», было дальновидно оправдано во второй половине 1550-х годов римским папой Павлом IV, весьма жестоким инквизитором, и оттого ссылки на него были ненаказуемы. Полуеретик и обличитель Савонарола вполне пригодился обновлявшейся под ударами Реформации католической Церкви. Его смиренное шествие на страшную смерть стали показывать как пример истинной религиозности (чем им всем, в таком случае, Бруно не угодил?), а во избежание соблазна, чтобы Римскую церковь более не сравнивали с блудницей, предлагающей услуги каждому, кто может заплатить, включая пап, его проповеди начали приглаживать и сокращать, удаляя все «злачные места», периодически поднимается вопрос о его канонизации… Возвращаемся, наконец, к фра Томмазо, который в отличие от Савонаролы костра избежал.

В 1606 году Кампанелла писал кардиналу Оттавио Фарнезе: «Меня обвиняют в том, что я мятежник и еретик, по каковой причине начинается уже восьмой год моего погребения здесь, “куда не доходит слово Его”. Но я хочу сказать, что мое восстание – такое же, как у пророка Амоса, который в седьмой главе сообщает о речи нечестивого пророка Амасии: “Амос восстал против тебя, о царь Иеровоам!”[185] Моя ересь – такая же, как у Сократа, который, будучи гораздо более благочестив, чем прочие, был осужден нечестивыми и предан смерти»[186].

Есть еще одно, чуть более позднее свидетельство, опять же самого Кампанеллы – послание 1611 года, написанное им королю Испании Филиппу III и папе Павлу V, в котором он говорит о себе в третьем лице: «Согласно его утверждениям, [Кампанелла] хотел только проповедовать и установить республику, предвозвещенную в Апокалипсисе, если бы случилось изменение, угрожавшее нам посредством многочисленных небесных знамений и чудес в Калабрии – землетрясений, наводнений, комет и явлений на небе. Естественно, все это он говорил, чтобы избежать смерти под пыткой. Но он утверждал, что все это уже было предвозвещено св. Винцентом [Ферье], Екатериной [Сиенской], Бригиттой [Шведской], Дионисием [Шартрским], Серафимом из Фермо. Также он открывал знамения на солнце, луне и звездах, которые предвозвестил в свою эпоху св. Григорий, как три [события] будущего, теперь уже свершившиеся; и он заставил мир пребывать в состоянии пророческого бдения, ожидаемого всем Святым Писанием и святыми Учителями [Церкви]»[187].

При этом стоит помнить о том, что традиционные христианские исповедания на протяжении веков относятся к хилиазму настороженно, хотя в сочинениях многих древних Отцов можно найти его следы.

И вот Кампанелла пишет в сонете «Тысячелетие»: «Да запретит Бог, чтобы среди этих трагических сильных болей моя мысль склонилась бы к пустой комедии, когда страшные муки и предостерегающие несчастья предвещают этому миру немедленный конец. Приближается день, который расстроит все земные секты, а все элементы смешает в жалкую руину и с радостью отошлет души праведников для отдохновения в небесные сферы. Всевышний прибывает на Святую Землю, чтобы собрать там свой царский двор и священный собор, что предсказано в псалмах и пророками. Он широко разольет богатство своей милости по всей своей державе – месту пребывания избранной паствы, приумножаемой поклонением и свободными милостями»[188].

На допросе фра Престеро покажет, что Кампанелла говорил ему: «Ты должен знать, что в этом году будут великие революции и изменения в государствах, это я доказываю моим знанием пророчеств святой Бригитты и Савонаролы; и эти государства, королевства, станут республиками. Так что намного лучше тем, которые найдут оружие и будут иметь его в достаточном количестве, чтобы защитить себя»[189].

У фра Томмазо есть ряд апокалиптических сонетов, например о будущем: «Я вижу, как Святой Владыка, облаченный в белые одежды, снисходит править своим двором среди сияющих святых и старейшин, рядом с ним – бессмертный Агнец, руководящий их хором. Иоанн заканчивает свое скорбное повествование об ужасных мучениях, и Лев Иуды восстает, чтобы раскрыть роковую книгу, и первая сломанная печать посылает белого ангела излить Божий гнев. Первые прекрасные духи, облаченные в белое, выходят встречать того, кто движется на своем белом облаке в сопровождении белых, как снег, всадников. Вы же, облаченные в черное, ненавидящие громкий звук Божьих поднятых ангельских труб, пребывайте немыми. Вот, чистый белый голубь принуждает черных ворон к бою!»[190]

К той же теме относится третий сонет на молитву Господню, а из серии трех пророчеств Страшного суда наиболее ярко первое: «Пока клекочет орел, и ревет медведь, и рычит лев, и ворона попирает Агнца, возвысившего наш род превыше небес, голубь возносит скорбные причитания в глухое небо; пока, смешанные с доброй пшеницей, на поле человеческой природы произрастают плевелы и вика, пусть эта безбожная секта богохульных мудрецов, что презирает наши надежды, жрет, жиреет – и будет настороже. Близок день падения этих угрюмых гигантов, прославленных по всему миру, стойко выкрашенных в кровавый оттенок, которым вы аплодировали в притворной лести, – они будут сметены с лица Земли и погружены в ужасный Ад, охваченные пламенем, плакать и выть вместе с вами навеки в скорбных темницах»[191].

Позднее фра Томмазо представлял себе конец света следующим образом в своих размышлениях о воскрешении и пророчестве о Христе: пришествие Антихриста, предвозвещенное падением звезд и светил, сменяется его поражением и «золотым веком» (хилиазм), правление в котором, возможно, осуществляют некоторые воскресшие святые. Солнце увеличится в семь раз, а Луна достигнет размеров Солнца, после чего настает катастрофа, карающая Рим: папа и кардиналы становятся мучениками, флот турок и прочих неверных преследует Церковь до самой Атлантики, но в итоге христианство торжествует, его центром становится Иерусалим, так как Святая Земля вновь в руках христиан, и, наконец, все обновляется в Иерусалиме Небесном, предвозвещенном святым Иоанном Богословом.

Так что факт разделения Кампанеллой апокалиптическо-хилиастических идей – налицо. Из двух версий основ его будущего «государства» – светской и религиозно-мессианской – он безусловно склоняется ко второй. «Истинным Мессией» и «монархом мира» Кампанелла якобы являл себя, по словам своих сподвижников, пытанных так, что Дионисио Понцио, человеку богатырского сложения, пришлось держать перо зубами, чтобы подписать свои показания! Поэтому, повторим, степень их объективности ничтожна – позже, благодаря трудам Д. Панченко, А. Шеллера-Михайлова и Ж. Делюмо, мы приведем их показания: даже как лжесвидетельства они по-своему уникальны! Пока же посмотрим, что еще известно о подготовке Калабрийского восстания, которое отнюдь не являлось бредовой затеей запытанного умалишенного, якобы провозгласившего себя Мессией. Часть вовлеченных в него сил просто за ним в этом случае не пошла бы. Анализ состава предполагаемых вооруженных сил мятежников следующий.

То, что в ней планировалось участие фуорушити – несомненно: они имели опыт и оружие. Они стали бы острием меча. Потом – сельская и городская беднота, а также часть зажиточных горожан-буржуа, понадеявшихся стать еще зажиточнее за счет испанцев и коллаборационистов. Такие же цели преследовали привлеченные к восстанию местные аристократы, мало чем отличавшиеся от разбойников. Один из них, Маурицио ди Ринальди (де Ринальдис), был назначен военным руководителем повстанцев – тоже, как оказалось, слишком правоверный католик, не сломленный пытками, но «расколовшийся» от одной угрозы, что его душа попадет в ад. И уж кто точно не пошел бы за лже-Мессией – так это монахи-доминиканцы. Можно сколько угодно объявлять еретиками и вероотступниками Дионисио Понцио и нескольких близких к нему людей, но как отмахнуться от того факта, что проповедь и усилия Кампанеллы вовлекли в заговор – только представьте себе! – порядка 200–300 доминиканских монахов! Неужели они все, как на подбор, были бы еретиками и христопродавцами? Разумеется, нет. Более того: совершенно определенно, что за их спинами стоял папский Рим, который вряд ли поддержал бы лже-Мессию и самозваного монарха мира. Конечно, от коварных церковников какой угодно провокации можно ожидать, но здесь – не тот случай. Чистая политика. Хотя в преследовании еретиков папский Рим и пользовался руками испанских солдат, ему было совершенно невыгодно существование под боком чужеземного государственного образования, поэтому и до, и после Калабрийского восстания у папства и испанцев были две постоянные заботы: как навредить другой стороне и ослабить ее, при этом «сохраняя лицо» и видимость добрососедских отношений и сотрудничества. Кампанелла прекрасно это знал, и именно талантливая игра на этом противоречии – папства и испанцев – хотя и с трудом великим, но позволила ему затянуть процесс и в итоге уцелеть. Казусов было предостаточно: то монахи, повздорив со слугой-испанцем, затащили его в храм и избили палками, то, наоборот, испанский прокурор Калабрии, Луис Ксарава, вытаскивает на расправу искавшего прибежище в храме монаха, за что подвергается церковному отлучению. Монах бежит из тюрьмы, прячется у епископа, испанцы хватают его там, монахи, вооружившись топорами, освобождают собрата из испанской тюрьмы… Епископ Сквиллаче Томмазо Сирлето – вероятно, еще тот самый, что расследовал связь Шипионе Престиначе с Кампанеллой, – постоянно укрывал от испанцев фуорушити и просто разбойников и преступников, объявляя их монахами, священниками и т. п. (народ именовал таких укрывавшихся в монастырях бандитов «кровожадными диаконами» и «женатыми священниками» – как известно, католическое духовенство безбрачно). Так же поступали епископы Джераче, Катандзаро, Милето и других калабрийских епархий. Работники ножа и топора не оставались в долгу, снабжая прелатов деньгами и нередко выполняя в их интересах «грязную работу». В общем, на Церковь в деле борьбы с испанцами вполне можно был рассчитывать, по крайней мере, епископы Никастро (Пьетро Монторио), Джираче (Винченцо Бонардо), Милето и Оппидо впоследствии хотя и с осмотрительностью, но известили повстанцев Кампанеллы о своем благоволении и поддержке. Епископ Катандзаро (Солданьеро), первым прознав о карательном характере экспедиции испанцев, немедленно известил заговорщиков, хотя, к сожалению, что-то предпринять было уже поздно. Роль епископа Милето вообще оказалась для Кампанеллы роковой. Епископ происходил из рода дель Туфо и прямо считался покровителем фра Томмазо; вместе с тем этот прелат вступил в конфликт с прокурором Калабрии Ксаравой и отлучил его, поэтому Ж. Делюмо справедливо полагает, что расправиться с Кампанеллой было для Ксаравы, что называется, делом чести. Конечно, в Неаполе доминиканцы были не в ладах с римской инквизицией, об их взаимном кровопролитии в 1595 году было упомянуто ранее, но все же доминиканцы были верными папскими слугами и вполне могли исполнять волю первосвященника. Открыто обвинить Рим в пособничестве Кампанелле, пожалуй, сложно, но косвенные данные наводят на подобные размышления. Ну и, конечно, верхом инквизиционного коварства было бы заслать Кампанеллу на родину, чтобы он поднял антииспанское восстание… С ведома ли Рима, по своему ли почину, но эта версия весьма необычна и чертовски привлекательна… В случае провала всегда легко «откреститься»…

Следующая поразительная сила, привлеченная к восстанию, – турки. Да-да, именно те самые вековечные враги христианства, регулярно разоряющие итальянское побережье. И конкретно – испанские владения в Италии. Это сразу несколько меняет акцент: враг моего врага выходит мне другом… Но даже не это главное. Заговорщики сумели снестись с Шипионе Чикале (Чикала, Цикале) через его многочисленных остававшихся в Мессине родственников. Ранее было сказано, что он – ученик Телезио, приговоренный к сожжению в Козенце, но сумевший бежать и добраться до Турции. Там он принял ислам и уже как турецкоподданный Синан Басса (или Гассан), горя местью и прекрасно зная родные края, регулярно атаковал Италию с моря (есть рассказ, приводимый Шеллером, Штекли и Делюмо, о том, как за год до Калабрийского восстания Синан Басса привел флот из полсотни кораблей к Мессине и под жерлами пушек, отдав в заложники сына, потребовал привести к нему на корабль для свидания свою мать Лукрецию, которую давно не видел). Повстанцы сумели связаться с ним посредством Ринальди и вовлечь в будущие боевые действия: решительное выступление мятежников против испанских гарнизонов и войск должен был поддержать артиллерийский огонь и десант с кораблей османского флота. Разумеется, туркам не было никакого дело до Мессии, будь он истинный или ложный, их задача была простая: нанести ущерб испанцам и, кроме того, получить обещанное им (в качестве оплаты за услугу) дозволение на свободную торговлю с не менее свободной Калабрией. Примечательно, однако, что «телезианцы» сумели выйти на контакт со своим отуреченным собратом.

Впрочем, существует иной взгляд на Чикале, не связывающий его с Телезио. Вкратце суть его такова. Отец его происходил из Генуи и был корсаром в Мессине, воюя с турками и берберами на море. В одном из набегов на Каттаро он захватил дочь бея, обратил ее в рабство, но затем, окрестив, взял в жены, и она родила ему нескольких детей, включая Шипионе. В 1560 году, шестнадцати лет от роду, он вместе с отцом попал в плен на тунисском острове Джерба (оплот берберских пиратов, на котором еще в XIX веке в знак их могущества высилась гора христианских черепов). Чикале-старший выкупился, сын предпочел сделать карьеру у турок, что ему блестяще удалось: он отличился в войнах с персами, последовательно женился на двух внучках султана Сулеймана Великолепного, в 1594 году, начальствуя над флотилией из 25 кораблей, разорил Редджио-Калабрию и вступил в бой с Карло Спинелли – будущим карателем участников Калабрийского восстания. В 1596 году Чикале в бою при венгерском Керештесе (Агрии) обратил поражение турок в победу, в 1598 году получил чин капудан-паши. Хитрые венецианцы, не раз заключавшие с турками договоры и союзы, нанимали его охранять от пиратских набегов их ионические острова Корфу и Занте. О его необычном свидании с матерью мы уже упомянули, добавляют, что он дал ей две тысячи секвинов и иные дары, она же не отправилась с ним, но в слезах обещала молить за него Бога. Весьма пикантная ситуация, если учесть, что она могла быть урожденной мусульманкой, если история о прекрасной дочери бея достоверна[192]. Великий муфтий сделал ему выговор, что не вернул в ислам урожденную мусульманку.

Вообще отношение Кампанеллы к туркам, перед которыми не один век трепетала Европа (еще завоеватель Константинополя Мехмед II похвалялся, что будет пасти своего коня на римских холмах), было двояким. Как патриот и христианин, он видел в них врагов, но по сравнению с ними испанцы вообще были дьяволами, поэтому лучше было сговориться с турками: много им не было нужно, и они не претендовали на власть ни над телами, ни над душами. Это было важно, хотя вопрос их искренности, конечно, спорен (янычар Константин из Островицы оставил несколько любопытных свидетельств о способах обмана христиан). Кроме того, как человек из народа, фра Томмазо с похвалой отзывался о том обычае, что у турок воздаяние идет по заслугам, а не по происхождению. Например, он вопрошает в сонете-размышлении о знати истинной и ложной: «Кровь же (то есть происхождение. – Е. С.) такова, что ее разрушительная болезнь и невежественное притворство мерзко очевидны… Европа, ты все меришь по наследию – к своему великому урону; и это постигает твой враг (турок. – Е. С.): он оценивает дерево по зрелости плодов и урожаю, а не по тени, корням или зеленым листьям. К чему же недооценивать такую серьезную причину бед?»[193] А в трактате об Испанской монархии конкретно пишет: «Чтобы избежать подобного рода неприятностей, коренящихся на основании знатности других, Великий Турок приглядывается только к тем, кто возвышается собственными достоинствами: он не позволяет каждому сыну получать поместья и состояние его отца лишь по праву наследования; но он может все это получить лишь как вознаграждение за свою службу, если будет этого достоин. В противном случае он будет принужден быть занятым на более низкой службе либо в подчиненном положении участвовать в войнах»[194] (из главы XIV «О баронах и знати Испанской монархии»).

Вместе с тем, года четыре спустя создавая в узилище все тот же трактат об Испанской монархии, Кампанелла, изрядно порассуждав о создании антитурецкой лиги и приведя поучительные исторические примеры, будет искренне предлагать христианам две стратегии, способные сокрушить империю османов: «Есть такие, которые придерживаются мнения, что есть два пути, какими христиане могли бы создать объединение или лигу против турок, если не для их полного уничтожения, то хотя бы для достижения определенного хорошего эффекта. Один из них [заключается] в том, чтобы все государи, чьи земли граничат с турками, одновременно на них напали бы и каждый из них захватил бы ту часть турецкой державы, которая находится рядом с ним, и [сделали бы это] не при помощи лишь определенной части своих сил, но со всей силой и мощью, которые только возможно собрать в этом мире; так бы, к их радости, им всем досталась равная доля захваченного. Второй, наиболее благородный, чтобы очень много разных государей решились бы во славу Бога и процветания Церкви вместе напасть на турок с одного какого-либо направления или с разных, но одновременно: мы читаем, что именно так было во времена героические, когда множество доблестных князей из Германии, Нидерландов, Франции и Италии, некоторые – продав свои земли, а иные – заложив, собрали армию более чем в 40 000 человек и повели ее в восточные страны, выбили турок из Никеи, а сарацин – из Антиохии, опустошили затем весь Восток и в короткое время отвоевали Святую Землю. Особо следует заметить, что в этой экспедиции не был предводителем или даже просто не отправился [с крестоносцами] ни Император, ни какой-либо Король. Несмотря на то что позже, действительно, Короли Франции и Англии, и также императоры – Конрад и Фридрих, совершили несколько экспедиций в те края, но это только лишь для того, чтоб удержать то, что ранее захватили другие, и в целом о том, что они совершили, и сказать-то особо нечего»[195] (из главы ХХХ «О Великом Турке и его Империи»). Очередное двоемыслие? Конечно, нет. Просто акцент вернулся туда, где прежде, при подготовке восстания, его «не следовало» замечать: османы – исконные враги христианства.

Восстание было назначено на сентябрь[196] 1599 года – именно тогда турецкая эскадра должна была прибыть к калабрийскому побережью и, дождавшись условного сигнала, приступить к активным действиям. Руководство было возложено, разумеется, на Кампанеллу. Идеологом выступил радикальный элемент, вдоволь нахлебавшийся церковной иерархической лжи, аббат Дионисио Понцио, вернувшийся из Рима в мае 1599 года. Он поддерживал связи с повстанцами-фуорушити, аристократией и готовил народ к бунту в Катандзаро (приблизительно в 70 километрах от Стило) – именно там должно было начаться восстание. Ближайшими сподвижниками Кампанеллы и Дионисио в деле пробуждения народа были братья последнего Пьетро и Ферранте, затем – родственник казненного Шипионе Престиначе, Джованни Грегорио Престиначе, через которого заговорщики вышли на очень многих недовольных, включая враждовавшие между собой семейства Карневале и Контестабиле, которые Кампанелла примирил общей целью, а надо представлять себе южноитальянские нравы и обычаи кровной мести, чтоб понять, как это было непросто. Маркантонио Контестабиле и его брат Джулио поддержали восставших (о последнем порой пишут, что он даже гордо именовал себя учеником Кампанеллы, однако, с нашей точки зрения, этого человека путают с его полным тезкой, которого Кампанелла действительно учил в тюрьме, пользуясь определенными льготами к концу заключения; этот же Джулио был духовным лицом и в итоге оказался предателем; впрочем, не исключено, что фра Томмазо был учителем и для него). Разжигали тлеющий огонь ненависти к угнетателям монахи и фуорушити: фра Пьетро Престеро, фра Доминико Петроло, Джузеппе Ятриноли, фра Джованни Баттиста ди Пиццони и его друг фра Сильвестро Лауриана, Витале, Тодеско, Джузеппе Капуа, Джованни Томмазо Каччья, Клаудио Криспо, Чезаре Милери, Орацио Раниа, Джузеппе Грилло, Джузеппе Битонто и его кузен Чезаре Пизано (схваченный во время одной из своих проповедей слугами князя городка Роччелла, он, даже находясь в заточении в Кастельветере, пытался вовлечь в заговор сидевшего вместе с ним Феличе Гальярдо, имевшего обширные связи с отрядами фуорушити, которым он мог бы передать приказ поддержать восстание)… Одновременно успешно решались задачи снабжения оружием (благо близ Стило имелись железодобывающие шахты) и деньгами, в чем в первую очередь были задействованы дворяне и представители Церкви, калабрийский бедняк, городской или сельский, мог содействовать восстанию разве что своей кровью. Планировалось, что восстание, как и война, будет «кормить само себя», средства изыскивались бы от захватов городов и замков, также Кампанелла рассчитывал, правда напрасно, что его давний знакомый по Неаполю и Риму Лелио Орсини, недавно ставший владельцем фьефа в Бизиньяно, поддержит восстание (некоторое время спустя Орсини будет убит собственным пажом, что отметит Кампанелла).

Боевыми действиями и связанными с ними вопросами занимался, как уже было сказано ранее, Маурицио ди Ринальди из сторонников Карневале, знаменитый тем, что убил собственного брата и его любовницу, когда те выдали испанцам нескольких фуорушити. Его «ставка» была в Даволи, куда в июне и июле 1599 года он активно стягивал вооруженные силы. Именно он должен был возглавить атаку с суши на укрепления Катандзаро, когда объявится турецкий флот, в то время как внутри города поднятый сподвижниками Кампанеллы Томмазо Францей, Кордовой, Паоло Падуанским и бароном Кранани (или Кропани) народ должен парализовать усилия испанцев по обороне, выпустить из тюрем заключенных и открыть ворота для нескольких сотен бойцов отрядов Ринальди (всего дворян с их солдатами в заговоре насчитывалось от полутора до двух тысяч). Взятие Катандзаро и восстание в других городах (Никастро, Сквиллаче, Терифалько, Таверна, Тронеджа, Реджио, Санта-Агата, Казенца, Тассано, Кастровиллари и Терра Нуова) было бы сигналом спуститься с гор отрядам фуорушити. Маркантонио Контестабиле должен был захватить замок маркиза д’Арены – знатного слушателя Кампанеллы. Одновременно с этим сам Кампанелла вместе с Дионисио Понцио должен поднять восстание в родном Стило. Кампанелла перебрался туда и фактически организовал там штаб восстания.

Порой это видят несколько иначе: гору Стило (около одноименного города) Кампанелла обратил в прообраз того царства Мессии, которое он вот-вот должен был распространить как минимум по всей Калабрии. Он провозгласил ее «горой изобилия и свободы», там его собратья собирались для бесед, проповедей, торжественных песнопений, у них даже чуть ли не была своя форма одежды – белые балахоны, должные символизировать знаменитые брачные одежды богоизбранных из новозаветной апокалиптики – евангельской притчи о брачном пире (см. Мф. 22:10–14) и Откровении святого Иоанна Богослова (см. Апок. 7:9, 13–17; 19:11–16). Да и призыв Кампанеллы собираться в горах (зафиксирован во время дознания: «Нам следует подняться на вершину горы», Делюмо пишет, что так же призывал и Иоахим Флорский) вполне апокалиптичен. Евангелие от Луки сообщает, что, рассказывая своим ученикам о признаках приближения конца света, Христос говорит им: «Тогда находящиеся в Иудее да бегут в горы; и кто в городе, выходи из него; и кто в окрестностях, не входи в него, потому что это дни отмщения, да исполнится все написанное» (Лк. 21:21–22). Чуть позже современник показал на Кампанеллу так (если это не клевета): «(Он) надумал без промедления удалиться со своей общиной в горные области Калабрии и, расположившись там, обнародовал законы и церемонии той религии, что он придумал, как будто получил их от Бога на вершине горы… Он говорил, что следует дать через всех следующих за ним людей новые законы для рода человеческого. Ибо страх, наводимый горами, вводит почтение к Богу и подчинение посланцам Бога»[197]. Интересно провести параллели этой концепции Кампанеллы с подобной у гуситов-таборитов.

В общем, собрание сторонников Кампанеллы весьма похоже если не на секту, то, по крайней мере, на очередной нищенствующий орден. А кому-то из присутствующих пламенные выступления фра Томмазо на горе Стило и вправду могли навеять аллюзии на Нагорную проповедь Христа, а отсюда – долго ли разглядеть в неистовом монахе Мессию?..

Сам по себе он пользовался в Стило и окрестностях репутацией «великого человека», «весьма сведущего» и т. п. Местным обитателям «нравилась его церковная служба, на его проповеди собирался весь город. Вообще он считался почтенною личностью… (Проповедовал) в чисто католическом духе и разъяснял превосходно Евангелие»[198]. За год своего пребывания в Стило он даже подвиг народ к постройке нового храма при монастыре. Друзья характеризовали его так: «Образованнейший человек в мире, способный владеть умами по своему усмотрению, приводя естественные доводы, [человек] такого рода, за которым все следуют. Повсюду, когда он проповедовал в деревнях, он привлекал к себе людей. Все, слушавшие его, были готовы подчиняться всем установлениям и законам, которые он бы предписал»[199]. Несомненно, он был именно тем харизматическим лидером, об отсутствии которого у народа он потом сетовал в трактате об Испанской монархии.

Цель восстания очевидна: изгнать испанцев из Калабрии, о прочем достоверно судить сложно, кроме разве что предположительного плана Кампанеллы создать Вселенскую республику на основе Божьих откровений. Вот его собственное свидетельство на допросах, представленное им в первой схеме защиты, в котором он говорит, но в несколько общих, размытых чертах, что хорошее государство «является первым примером вселенской республики, которую следует создать»[200]. Причем сделать это должны доминиканцы, в этом их предназначение. На вопрос, почему он словом и оружием содействовал созданию республики в горах, он отвечал: «Политические реформы – в компетенции духовенства, особенно доминиканцев. Это подтверждают их книги, их дела и само их наименование – проповедники»[201]. Под пыткой он показал, что «Пиццони, готовясь к диспуту перед Капитулом, советовался с ним по вопросу о наилучших формах правления», тогда фра Томмазо и говорил «о той республике, которая должна была наступить перед кончиной мира»[202]. Об остальном можно только догадываться. Протоколы допросов его сподвижников особо не помогут, до них мы скоро доберемся, хотя там частично отражено то же – «обрести свободу», «низвергнуть тиранию»… Впрочем, что удивляться? Первый шаг – свержение хоть чужеземного, хоть родного ига – задача настолько первостепенная и сложная, что порой о последующем шаге и не думаешь.

У повстанцев был постоянный дозор на побережье, кроме того, его несли и рыбаки: все ждали прибытия османского флота, а прибыл… флот испанский. Еще 10 августа испанский нотариус Луис де Кастильо заверил поступивший на имя прокурора Калабрии Луиса Ксаравы донос блудного капуцина Фабио де Лауро и торговца-выкреста из Катандзаро Джованни Баттисты Бильбии (иногда его фамилия пишется как Библиа), привлеченных к восстанию недальновидным Дионисио (на пытке Кампанелла сыпал проклятьями в адрес еще одного изменника – Цикко). Предатели сообщали, что доминиканцы во главе с Кампанеллой и Понцио при поддержке папского Рима и турецкого флота вознамерились свергнуть испанское владычество в Италии. Вот этот документ, изъясняющий, что доносители узнали наверняка, что «фра Томазо Кампанелла, монах ордена св. Доминика, человек, почитаемый всеми за первейшего по учености и содержавшийся даже несколько лет в инквизиционной тюрьме по подозрению в том, что подобные изумительные познания могут быть лишь делом сатанинским, что ныне и подтверждается, задумал совместно с синьором Лелио Орсини, принцем ди Безиньяно, герцогом ди Ветри, епископом никастрским и многими другими епископами, знатными лицами и владетельными особами, между прочими самим святейшеством, именем которого выступает кардинал Сан-Джорджио, наконец, с турками и при содействии фра Дионисио и фра Пьетро Понцио и множества других монахов-проповедников разных орденов, горожан, землевладельцев и корпораций как этой, так и других провинций возмутить народ против его величества короля, обзывая его тираном и указывая на страшную испорченность его министров, которые будто бы продают, как на базаре, человеческую кровь и правосудие, питаются потом народным… Все они, поименованные выше, говорят, что испанские короли прокляты за захват церковных областей, что настало время положить конец такому греху, такой тирании… И должно это совершиться посредством наместника Христова, который, соболезнуя бедствиям народа, хочет возвратить ему республиканскую свободу под главенством св. Церкви, которая удовольствуется лишь малою данью с него, не желая вводить его в разорение»[203]. Также доносители сообщали о сношении Ринальди с турками, о шифрованной переписке между заговорщиками, о том, что сведения эти они получили от самого Дионисия Понцио, который доверился им, «будучи их многолетним приятелем».

13 августа они повторили донос, дополнив его данными о ста представителях знати, втянутых в заговор, о планируемом захвате королевского интендантства, обмене депешами – короче, предвещали мощный взрыв, если не будут приняты соответствующие меры.

14 августа некий доминиканец (возможно, Доменико Подистина, хотевший примкнуть к Кампанелле, но получивший отказ как сторонник Полистены, с которым, как помнит читатель, враждовал Дионисио Понцио, подозревая в убийстве дяди-провинциала) донес службе инквизиции, что Кампанелла – «еретик-рецидивист».

25 августа несколько катандзарцев (братья Стривери, Марио Флаккавенто, Дж. Баттиста Сан-Северино и Томмазо Франца, на которого полагались руководители восстания в деле взятия Катандзаро) подали донос на мятежные проповеди Дионисио (его приняли, однако и подавших его, как явно замешанных в деле, арестовали). Но еще за неделю до его получения, 18 августа, власти в лице вице-короля Ферранте Руиса де Кастро, графа Лемоса и его сподручных незамедлительно приступают к действиям. Под предлогом защиты побережья от турок (отчасти, учитывая связи восставших с Чикале, это было справедливо, однако в истинную цель военной операции, похоже, не был посвящен сам местный губернатор, Альфонсо де Рохас, считавшийся поклонником Кампанеллы, – есть свидетельства, что он с интересом слушал его тогдашние проповеди, так же как и местные феодалы: маркиз д’Арена, князь делла Рочелла и другие) 27 августа они в бухте Святой Евфимии высаживают пеший и конный десант численностью в хорошую армию под руководством Карло Спинелли – итальянца на вражеской службе, заслуженного кондотьера, неоднократно отличавшегося в боевых действиях во славу и выгоду испанской короны. Спинелли немедленно приступает к блокировке и отлову повстанцев; в то же время чрезвычайно усилены все городские и крепостные гарнизоны в предупреждение захвата.

На дипломатическом поприще тоже разгорается своего рода схватка. Имея на руках данные о вмешательстве в восстание Рима, испанцы потребовали у папы Климента VIII санкции на арест замешанных в заговоре духовных лиц. Уличенный папа сделал максимум возможного, формально согласившись на требования испанцев, но при этом оговорив, чтобы духовные пленники содержались в заключении на правах узников папского нунция, кроме того, папа послал бы для разбора дел своего особого уполномоченного. Видя, что большего пока не добиться, испанцы внешне удовлетворились достигнутым, на деле же просто профанировав вторую часть договора, предполагая завершить расследование на месте, в Калабрии, а не в Неаполе, где мог бы вмешаться нунций. Доказательством участия в заговоре местных епископов были инструкции, которые Спинелли получил от вице-короля: нужно было взять прелатов «с подобающим почтением», чтобы отправить папе, который, удостоверившись во всем, обязан был бы вернуть их назад для подобающего наказания.

Отсутствие турок, решительные и неожиданные карательные действия испанцев, неорганизованность заговорщиков – все вместе сыграло роковую роль в Калабрийском восстании, которое хотя и было подготовлено, но практически так и не началось, хотя всеведущий агент тосканского герцога в Неаполе сообщал своему господину о восстании в Стило, называя в качестве его руководителя Кампанеллу. Фуорушити не спустились со своих гор, Ринальди не смог собрать отряды воедино, мужественные доселе калабрийцы чуть не на перегонки устремлялись к испанским властям с взаимными доносами (например, Джулио Контестабиле, которого, как было указано ранее, скорее всего неверно, считают учеником Кампанеллы). Набив пленниками казематы Катандзаро, испанцы начали заполнять ими камеры крепости Сквиллаче. Среди первых жертв испанцев оказался Орацио Раниа, видный деятель восстания. От имени вице-короля Спинелли издал прокламацию, гласившую, что за выдачу живого Маурицио ди Ринальди получат прощение двое, мертвого – один, тот, кто представит его труп. Также амнистия ждала тех, кто выдаст «троих монахов», то есть Кампанеллу и братьев Понцио, Дионисио и Пьетро (третий брат, Ферранте, надо полагать, особой роли в восстании не играл).

Дальнейшее вырисовывается довольно смутно и противоречиво. По одной версии, бежавший Дионисио предупредил Кампанеллу о провале, но тот отказался бежать, скрывался в родных местах и, страдая от лихорадки, перебирался в поисках пристанища из дома в дом, из храма в храм, пока, наконец, не был выдан. По другой, Кампанелла странствовал вместе с Доминико Петроло, и на них послал донос родственник последнего, Марко, но их заблаговременно предупредили. Отец Кампанеллы привел их к своему старому другу по имени Антонио Мезурака (чем-то ему обязанному) в Рочеллу Ионику (иногда ошибочно называют Рончеллу, которая находится на другом конце Италии, в Ломбардии), всего в 20 километрах от Стило, откуда можно было видеть сицилийскую Этну. Планировалось, очевидно, переправиться на Сицилию и уже оттуда войти в контакт с Чикале, если он приведет турецкие корабли к Калабрии. Переправиться беглецы почему-то не успевают, на третий день их пребывания в Рочелле, 6 сентября, их по доносу Мезураки арестовывают испанцы (или местные коллаборационисты, позже многие хвалились этим «подвигом» – князь Рочелла, Морано, Руффо и другие, хотя при аресте никто из них не присутствовал). Задержка малообъяснимая, на самом деле. Впрочем, есть версия происходящего в эти три злосчастных дня, все свершается быстро, нелепо и вместе с тем трагично: завидев лодку, беглецы просят ее хозяина переправить их на Сицилию; рыбак требует за это несколько карлини, но у несчастных вообще нет денег. Кампанеллу, очевидно заболевшего или с нервным срывом, оставляют в хижине, его отец спешит найти другого рыбака, посговорчивее, а тот, что требовал с беглецов деньги, доносит на подозрительных личностей губернатору Рочеллы Фабрицио Караффе[204]. Тот отдает распоряжение на арест, выдает мятежника-философа Спинелли и получает за свою «заслугу» графский титул. Обстоятельством, что фра Томмазо был переодет в простонародную светскую одежду, пытались позже воспользоваться испанцы: забрать обвиняемого под свою юрисдикцию из когтей инквизиции для быстрой расправы – мол, мирянин, а не персона духовного сана. Кампанелла вел себя при аресте совершенно хладнокровно, чего нельзя сказать о Петроло, кричавшем, чтобы его лучше убили. Отец и брат философа также были арестованы Джеронимо ди Франческа, родственником барона Карло Руффо, который, в свою очередь, был родственником Спинелли и принимал активное участие в подавлении мятежа. Причем они были арестованы по наводке желавшего выслужиться перед испанцами Джулио Контестабиле. У нас нет данных о том, что младший брат Кампанеллы участвовал в подготовке восстания, можно лишь допустить, что он вряд ли остался бы в стороне и вполне мог входить в число трех сотен заговорщиков-монахов. Впрочем, для ареста вполне хватало и одного факта родства с фра Томмазо. Роль Маурицио при этом освещается двояко: то он якобы вместе с Дионисио разыскивал Кампанеллу, чтобы тот возглавил сопротивление и спас положение, то ли просто чтобы спасти самого руководителя, когда все уже рухнуло, то Петроло дает показания, что тот искал его, чтобы убить и тем самым заслужить прощение. Эта же версия проскальзывает в рукописи «Защиты», которую Кампанелла готовил в неаполитанском замке, ее же повторяет Пьетро ди Стило. Закованного Кампанеллу отвозят в замок Кастельветере, расположенный менее чем в 10 километрах от Рочеллы и примерно в 15 километрах от Стило, – там уже томился схваченный раньше Пизано. В руках испанских властей фра Томмазо предстоит страдать 27 лет… Присловье «нет худа без добра» здесь, конечно, мало уместно, но если бы фра Томмазо погиб тогда же в схватке или, скоропалительно осужденный, был казнен, если бы не было этих лет жестоких испытаний, породивших гигантский объем трудов – от обессмертившей его имя утопии «Город Солнца» до тридцатитомной «Теологии», – имя его ныне помнили бы лишь немногие узкие специалисты, и то скорее как авантюриста-неудачника, нежели скромного натурфилософа-телезианца конца XVI века… А так – прав оказался поэт Беранже: «В тюрьме сырые казематы, но крылья вырастают в ней!»[205]

И последнее. 10 сентября дозорное турецкое судно крейсировало вдоль побережья в ожидании условного сигнала. Не дождалось. Тем не менее на следующий день верный своему слову Чикале привел весь свой флот – 30 кораблей. Не было ни сигналов, ни пожаров, ни звуков вооруженной борьбы. Затаившиеся испанцы стрельбой турок не провоцировали. Потратив несколько дней на бесплодные ожидания и разведку, дав мощный залп, чтобы обозначить повстанцам свое присутствие, наконец все узнав и здраво рассудив, что рисковать ему не стоит (тем более что начались уже перестрелки), в ночь на 18 (или 20) сентября ученик Телезио уплыл прочь. Надежды Кампанеллы, который вполне мог по ночам видеть огни турецких судов из узких зарешеченных окон Кастельветере, рухнули.

Глава 6

Следствие: «крокодил», «полледро», «страппадо» и «велья»

К расследованию «монашеского бунта» в Калабрии испанцы привлекли инспектора доминиканского ордена Марко (или Антонио, возможно – Маркантонио) Марчианизе и его помощника фра Корнелио[206], прибывших незадолго до этих событий в те самые края с проверкой монастырей. Оккупанты по-прежнему хотели оперативно провести процесс на месте, в Калабрии, подальше от папского нунция в Неаполе, а поскольку восстание было поистине «доминиканским», использование испанцами доминиканского же инспектора давало обеим сторонам определенную выгоду: Церковь была привлечена к расследованию деяний своих «загнивших членов», а представители ордена своим участием в процессе фактически «обеляли» свою организацию от такого страшного, и притом вполне справедливого обвинения – в восстании.

Встречаемое порой утверждение, что Кампанелла практически отказался от «обороны» (можно было бы сказать – защиты, если бы под этим не стал подразумеваться отказ от услуг адвоката), – не просто ошибочно, но откровенно ложно, свидетельством тому – три его работы: «Декларация», написанная в замке Кастельветере сразу после ареста, в сентябре 1599 года, и две «Защиты» (или «Схемы защиты»), созданные в Неаполе между апрелем 1600-го и июнем 1601 года – то есть до пытки «велья», фактически завершившей дознание (в предыдущей главе эти документы были упомянуты с некоторыми цитатами, позволяющими оценить все красноречие и эрудицию автора). Кроме того, он не преминул запросить для следствия бумаги из Падуанского университета, в которых было прописано, что поступивший туда фра Томмазо Кампанелла – подданный Испанской короны, то есть вроде как бы никогда не злоумышлявший на королевскую власть. Но под градом тяжких обвинений и улик все это помогало мало. Об этом – чуть позже, так как сначала следует четко обозначить двойственность положения Кампанеллы, которая, с одной стороны, ставила его, что называется, между молотом и наковальней, но с другой, в то же самое время, при стойкости и умелом маневрировании событиями позволяла избежать гибели путем опасной игры на противоречиях между Церковью и Испанской монархией. Говоря короче и проще: как испанско-подданный, обвиненный в мятеже, он должен был быть судим и наказан светской властью испанского вице-короля; как монах, т. е. лицо духовное, обвиненное в ереси, он должен был быть судим и наказан духовной властью в лице инквизиции. Какая бы из сторон ни захотела с ним расправиться, скажем так, самостоятельно, она неминуемо ущемляла бы права другой. Сговориться и раздавить опасного монаха вместе как-то не совсем получалось. Нельзя сказать, чтобы Рим так уж хотел спасти Кампанеллу, допустим, из жалости к светочу разума или потому, что он, вольно или невольно, играл ему на руку, подтачивая чужеземное господство там, где его жаждал обрести папа (тогда папству тем более следовало устранить его как опасного свидетеля). Нельзя сказать именно потому, что это инквизиция жесточайше пытала Кампанеллу на деревянном колу в продолжение 36 часов. Странная форма жалости и покровительства, не так ли? Так что язык не повернется говорить о каком-то покровительстве Рима, по крайней мере в начале страстей Кампанеллы. Но вместе с тем испанцы постоянно обвиняли Рим в том, что он покрывает главного бунтовщика. Единственная схема, которая могла бы удовлетворить обе стороны, это чтобы Церковь обвинила Кампанеллу в ереси и, удостоверив это, передала его для казни светским властям согласно подобного рода протоколу, прописанному в отношении Бруно, такого же монаха-доминиканца: «Называем, провозглашаем, осуждаем, объявляем тебя, брата Джордано Бруно, нераскаявшимся, упорным и непреклонным еретиком. Посему ты подлежишь всем осуждениям церкви и карам, согласно святым канонам, законам и установлениям, как общим, так и частным, относящимся к подобным явным, нераскаянным, упорным и непреклонным еретикам. И как такового мы тебя извергаем словесно из духовного сана и объявляем, чтобы ты и в действительности был, согласно нашему приказанию и повелению, лишен всякого великого и малого церковного сана, в каком бы ни находился доныне, согласно установлениям святых канонов. Ты должен быть отлучен, как мы тебя отлучаем от нашего церковного сонма и от нашей святой и непорочной Церкви, милосердия которой ты оказался недостойным. Ты должен быть предан светскому суду, и мы предаем тебя суду монсиньора губернатора Рима, здесь присутствующего, дабы он тебя покарал подобающей казнью, причем усиленно молим, да будет ему угодно смягчить суровость законов, относящихся к казни над твоею личностью, и да будет она без пролития крови и членовредительства[207]. Сверх того, осуждаем, порицаем и запрещаем все вышеуказанные и иные твои книги и писания как еретические и ошибочные, заключающие в себе многочисленные ереси и заблуждения. Повелеваем, чтобы отныне все твои книги, какие находятся в святой службе и в будущем попадут в ее руки, были публично разрываемы и сжигаемы на площади св. Петра перед ступенями и как таковые были внесены в список запрещенных книг, и да будет так, как мы повелели. Так мы говорим, возвещаем, приговариваем, объявляем, извергаем из сана, приказываем и повелеваем, отлучаем, передаем и молимся, поступая в этом и во всем остальном несравненно более мягким образом, нежели с полным основанием могли бы и должны были бы. Сие провозглашаем мы, кардиналы генеральные инквизиторы, поименованные ниже…»

О том, как происходило лишение священнического сана, мы можем судить на примере Джордано Бруно. Такая же процедура должна была быть совершена и над фра Томмазо, если бы процесс был доведен до конца. Ведь есть множество разрозненных данных о том, что Кампанелла был не просто монахом, а и священником (по показаниям, совершал службы в Стило, сам на первом допросе в Неаполе отвечал, что «по роду занятий я духовное лицо, совершаю службы и требы, проповедую и исповедую»[208], адвокат ди Леонардис в 1600 году упоминал о нем как о рукоположенном клирике, приговор 1602 года запрещал ему служить мессу, Галилей в заметке назвал его «падре», в мае 1628 года ему разрешили отслужить обедню в Риме и т. д.): «Джордано Бруно привели к алтарю тащившие его под руки клирики. На нем были все облачения, которые он получал соответственно ступеням посвящения, начиная со стихаря послушника и кончая знаками отличия священника. Епископ, совершавший церемонию снятия сана, был в омофоре, белом облачении с кружевами, епитрахили красного цвета и священнической ризе. На голове у него была простая митра. В руках он держал епископский жезл. Приблизившись к алтарю, он сел на передвижную епископскую скамью лицом к светским судьям и народу. Джордано Бруно заставили взять в руки предметы церковной утвари, обычно употребляемые при богослужении, как если бы он готовился приступить к совершению священнодействия. Затем его заставили пасть перед епископом ниц. Епископ произнес установленную формулу: «Властью всемогущего Бога Отца и Сына и Святого Духа и властью нашего сана снимаем с тебя облачение священника, низлагаем, отлучаем, извергаем из всякого духовного сана, лишаем всех титулов. Затем епископ надлежащим инструментом срезал кожу с большого и указательного пальцев обеих рук Джордано Бруно, якобы уничтожая следы миропомазания, совершенного при посвящении в сан. После этого он сорвал с осужденного облачения священника и, наконец, уничтожил следы тонзуры, произнося формулы, обязательные при обряде снятия сана» (за снятие сана с Бруно епископ Сидониа получил согласно таксе два скудо).

Кампанелла не мог не знать подобного исхода, но, что он гениально предпринял, расскажем позже, пока же он еще надеялся на какое-то объективное правосудие, на силу своего убеждения и т. п., но дело против него вели грамотно и напористо, приводя показания его сообщников. И показания эти были для него тем страшнее, что уличали его не только и не столько как руководителя восстания, сколько как еретика, а эта дорога вела прямо на костер…

Одним из первых начал «топить» собрата фра Пиццони, арестованный за два дня до пленения Кампанеллы. Многие последовали его примеру, некоторые, пытаясь хоть отчасти «сохранить лицо», формулировали свои показания в стиле «передавали», «такой-то рассказывал, что Кампанелла говорил…» и т. п. Не стали исключениями и ближайшие сподвижники фра Томмазо, пойманные спустя некоторое время: Дионисио Понцио и Маурицио ди Ринальди. В общем, с ними все ясно, налицо обличающие документы.

Теперь есть смысл исследовать, на что опирался, к примеру, Штекли, в своей теории, будто Кампанелла, желая избежать перевода в замок для содержания духовных лиц Монтелеоне из прибрежного замка Кастельветере, откуда намеревался бежать морем, был довольно уступчив, дал прибывшему в замок прокурору Ксараве показания[209] против Понцио и Ринальди, суть которых в том, что Кампанелла лишь случайно узнал, что Ринальди вел переговоры с турками, преследуя свои честолюбивые цели, и был настолько этим возмущен, что хотел даже прервать знакомство с ним. Понцио же, говоря людям об участии в заговоре папы и кардиналов, намеренно лгал, чтобы привлечь больше народа. Штекли объясняет это тем, что фра Томмазо поступил так, заботясь об участи плененных, желая избежать перевода в Монтелеоне и выиграть неделю, остававшуюся до прибытия турок Чекале, и что двое главных его сподвижников ушли в горы и им уже ничто не повредит.

Начнем с того, что Кастельветере – замок вовсе не прибрежный, от него до моря 10 километров. На Понцио и Ринальди уже был преизрядный компромат от доносчиков и соучастников, в частности от того же Пиццони, да и прочих показаний хватало… Опять же: если Маурицио и Дионисио поймают (что и случилось довольно скоро и вполне предсказуемо: 28 и 30 сентября соответственно), как бы он тогда смог смотреть им в глаза?.. Но Штекли здесь не одинок, Шеллер-Михайлов еще более резок в своей оценке, когда пишет, что «в движении Кампанеллы… самою благородною личностью явился Маурицио Ринальди, хлопотавший о призвании турок для избавления отечества от испанцев и забрызганный грязью выдавшим его Кампанеллою».

Кто кого забрызгал – большой вопрос, к которому мы еще вернемся. Мало того, Ринальди в итоге «сломался», перенеся лютые пытки, но напуганный попами, словно неразумное дитя, и данные им показания фактически погубили соратников (они были предъявлены папе, что вынудило его передать следствие испанским светским властям). Да и отношение его к призванию турок оценивается крайне по-разному: кто пишет, что он действительно выступил чуть ли не главным связным между Чикале и заговорщиками (Штекли, Делюмо), другие утверждают, что он, как честный и пламенный патриот, был практически чуть не до самого конца против использования османов, принесших столько зла его родине. Но речь сейчас вовсе не о нем.

В свете утверждения Шеллера-Михайлова теория Штекли обретает определенный смысл: получается, он выгораживает нашего героя, пытается объяснить этот его неблаговидный поступок. Какова же тогда аргументация Шеллера? Он ссылается именно на кастельветерскую «Декларацию», подробно пересказывая ее, упоминая также еще о некоторых бумагах, в которых фра Томмазо пишет о намерении Ринальди расправиться с ним и клевете (это письма папе и королю 1606–1607 годов, вторая из двух «Защит» 1600–1601 годов, «Повествование» 1620 года и другое). Поскольку изложение или пересказ всегда могут иметь субъективный оттенок, остается лишь прибегнуть к документальному свидетельству – той самой «Декларации», которую Кампанелла написал в Кастельветере и передал прокурору Ксараве 10 сентября 1599 года, благо такая возможность есть. Она была обнаружена в 1882 году и, к прискорбию, бросает на нашего героя изрядную тень. Не отрицая существования заговора и своей осведомленности о нем (что было бы невозможно при наличии целого водопада показаний и вещественных улик, в частности собственноручных писем фра Томмазо, изъятых у Криспо и фра Паоло делла Гротериа), Кампанелла повел себя довольно малодушно и фактически переложил всю вину на сподвижников, пока что пребывавших в бегах. Однако нельзя при этом не отметить, что он не сообщил следствию чего-то нового, а все обвинения он прекрасно знал. Откуда? Да сам Ксарава, надеясь «припереть его к стенке», дал ему прочесть показания Пиццони и много чего прочего, возможно, и все доносы. Представляем читателям соответствующие отрывки, приведенные в работе Жана Делюмо. Узнав, что Ринальди ведет переговоры с турками, Кампанелла показал: «Я ему сказал, что он плохо поступил. Поскольку они неверные и враги, то не следует на них полагаться. Я был удивлен, что он по своей собственной инициативе зашел в этом деле так далеко. Он мне ответил, что связался с турками не для того, чтобы они обосновались в Калабрии, но чтобы получить от них помощь с моря, чтобы нагнать страх на противников, и турки ничего иного не хотят, как [только] торговать в этом королевстве. Я просто был ошеломлен, когда он показал мне письмо Мурата (старый османский флотоводец, незадолго до того нападавший на Калабрию, с которым велись переговоры о выкупе пленных. – Е. С.), написанное по-турецки, которое я не смог прочесть. Я сказал Маурицио: “Будь бдителен, турки не держат слова. Они говорят, что оставят нас свободными, только чтобы проникнуть сюда”… Приведенный в отчаяние его деянием, совершенным ни в соответствии с разумом, ни с религией, я принял решение разорвать с ним дружбу»[210].

Касательно Дионисио Кампанелла показал: «Поскольку он всегда был заодно с Маурицио, он начал проповедовать в Катандзаро восстание, воздвигнув [это] на основании моих пророчеств; чтобы привлечь больше народа на свою сторону, он утверждал, что в заговор вовлечены папа, кардинал Сан-Джорджо (племянник тогдашнего папы Климента VIII. – Е. С.), епископы Милето и Никастро, дон Лелио Орсини, сеньоры дель Туфо и все, кто, как ему казалось, были моими друзьями и близкими. Но я клянусь, что никогда ничего подобного не говорил»[211].

Что до себя самого, Кампанелла утверждал, что у него на стене висел потрет испанского короля, и, хоть Маурицио и Дионисио пытались вовлечь его в заговор, это было напрасно, ибо даже «отец мой говорил, что предпочитает видеть меня мертвым, нежели среди повстанцев, бунтовщиком среди бунтовщиков»[212]. Вот, собственно, и всё, добавить нечего. Возможно ли допустить, что Кампанелла был искренен в «Декларации» и всё так и было на самом деле? Вдохновенный теоретик, искренне морочивший людям головы и грезивший идеальной республикой, которого использовали и подставили?.. Вряд ли.

Этот неудобный момент в его биографии старались стушевать по-разному – то пропуская, то используя натяжки и оправдания, как Штекли, то противореча истине. Генкель вообще пишет, что Кампанелла не только никого не выдал, но даже впоследствии, сочиняя свои труды, намеренно избегал называть имена тех, кто еще был жив и оставался на свободе. И это тоже верно. Он мог писать о беседах с казненным инквизицией Пуччи, поведать об убийстве Дионисио янычаром в Константинополе – они были уже мертвы, и его писания не могли им навредить. Вот очередная загадка Кампанеллы, не первая и далеко не последняя. Но главное, что вскользь, не акцентируя внимания читателей, упоминает Шеллер-Михайлов и о том же пишет Делюмо: при возобновлении процесса в Неаполе, еще до всяких пыток, фра Томмазо отверг эти свои показания, как поступили и некоторые из его наиболее доблестных сотоварищей. Пытки не заставили его подтвердить свои прежние показания. К чему же восхвалять Ринальди, стойко перенесшего все пытки, но полностью «заложившего» сотоварищей под виселицей, то ли желая продлить жизнь, то ли боясь, что его душа попадет в ад?

Пока что заговорщики вскоре были переведены в Сквиллаче, где ими занялись более конкретно, предавая пыткам, тем более что хозяин тамошнего замка, Джеронимо дель Туфо, также был арестован за участие в заговоре (часть задержанных, включая Пиццони и Лауриану, была переведена в Монтелеоне и допрашивалась там). Признательные показания стали давать Криспо и Милери, затем, уличаемый сокамерниками Гальярдо, Коньей, Марраподи, Сантакроче и Адимари, под пытками заговорил Пизано. «Раскололся» Петроло. Епископ Сквиллаче попытался вмешаться в процесс дознания, недовольный тем, что испанцы увечат духовных лиц. Поэтому Ксарава предпочел перевести их в замок Джераче, именуемый в народе «Маркизой». Тамошний епископ, Винченцо Бонардо, видимо, внушал испанцам больше доверия, которое и оправдал, усердно помогая Спинелли и Ксараве в деле следствия, поскольку сам был в определенной степени замешан в подготовке восстания. По свидетельству Петроло, когда их вели, связанных попарно, живой цепью, Кампанелла заметил испанскому офицеру, говорившему что-то о смерти, что смерти нет, а есть только перемена бытия.

Совершить первое заклание жертв Ксарава решил в Катандзаро. Во-первых, символично, ибо там и намечалось главное выступление восставших, во-вторых, не так тревожно, как в Сквиллаче. И вот 27 сентября на рыночной площади Катандзаро были жестоко казнены привезенные туда Криспо и Милери: перед тем как их удавили, их колесовали и рвали тела щипцами, при этом они, к ярости испанцев, отреклись от своих показаний. Тела казненных были повешены за одну ногу, день спустя их трупы четвертовали, а головы вывесили в клетках над городскими воротами – частая практика в те времена, и увидеть можно было далеко не только головы… Имущество казненных было конфисковано, дома разрушены в назидание прочим обывателям. Кампанелла не зря именовал Ксараву чудовищем, это была объективная оценка деятельности испанского прокурора. Вот подлинные слова фра Томмазо, обращенные к нему (в оригинале это стихи): «Кампанелла (автор говорит о себе в третьем лице. – Е. С.) не был никогда главою еретиков и мятежников в Калабрии, но его заклеймили тем, по правительственному расчету, Руффи, Гарафи, Морани и Спинелли. Но всех Иуд и всех демонов превзошел гренадец Харафа[213], судья, истец и свидетель, он же жесточайший палач. Говорят, что он рожден от мавра и женщины-иноверки, потомков лукавого еврейства, силою обращенных в христианство. Он отлученник, он гноище атеизма, он невежествен, в нем нет души человеческой»[214]. И еще: «Вижу души, обращенные к Создателю; они издеваются над муками, над смертью, преодолевают орудия тирана, шутят среди страданий, на позор и досаду мавританского сердца. Таков в них пыл свободы и разума, что, идя по стезям тех, которые мудры, они считают сладостью боль, роскошью невзгоду, в своем всеоружии чести и славы. Первым из них Ринальди перенес, в течение шести дней и шести ночей, древние пытки, насмеялся и над новыми, на украшение и любование Калабрии. Глубокое презрение собратьев его к страшному зверству гренадского чудовища служит всем другим примером непоколебимой твердости»[215].

Два дня спустя узников конвоировали в Джераче, где Ксарава принялся лютовать вовсю, намереваясь за месяц завершить процесс. В начале октября туда привели новую партию пойманных повстанцев: Дионисио Понцио – схвачен неподалеку от родных мест, в Монополи; Тодеско – схвачен в Нардо; Маурицио ди Ринальди и Витале хотели в Бриндизи сесть на марсельский корабль с намерением добраться до Венеции, но промедлили из-за бури и были взяты отрядом Морано по «наводке» подвергнутого немедленной пытке Тодеско; по одной из версий, подозрительных пассажиров, все же успевших подняться на борт, скрутил сам капитан со своими людьми.

Между тем церковники Марчианизе и Корнелио начали оплетать Кампанеллу свидетельствами о его ереси. Со стороны врагов фра Томмазо это были фра Корнелио (ранее уже было отмечено, что невозможно определить, был ли это помощник Марчианизе или тезка, Шеллер-Михайлов склоняется к первому мнению, описывая, как Корнелио вдохновенно давал показания, именуя себя при этом «членом визитации», «секретарем», «доктором обоих прав» и т. п.) и два представителя клана Полистены. Марчианизе и Корнелио взялись за епископа Катандзаро Солданьеро – выследив его в сорианском монастыре, где тот скрывался, они окружили обитель испанскими солдатами, требуя показаний против Кампанеллы и открыто угрожая в противном случае отправить его прямо на виселицу за покрывательство фуорушити и участие в заговоре Кампанеллы. Епископ ограничился своего рода полупредательством, подтвердив выдвинутые против фра Томмазо обвинения в богохульстве, но оговорившись, что слышал это не от него самого, а в передаче других людей. Что касается Дионисио, епископ с чистой совестью подтвердил все его богохульные речи, но нас прежде всего интересует, конечно, Кампанелла.

Пиццони показал, что Кампанелла «считал себя избранным от Бога на проповедывание истины и искоренение церковных злоупотреблений, что таинства были учреждены по государственным соображениям, что пение при богослужении было только праздной потехой»[216]. Такой половинчатый поклеп следователей не удовлетворил, и Пиццони добавил все то, чего от него ожидали: усугубил показания насчет отрицания таинств, девства Богоматери, Троицы, чудес, ада и рая, власти и святости папы и т. п., причем заверил, что все это «слышал он из уст самого Кампанеллы, частью в Огило, частью в Пиццони. Фра Дионисио еще ранее говорил ему то же и рассказывал о богохульной выходке с жертвенным хлебом, и он, Пиццони, подозревал, что богохульником этим был не кто иной, как Кампанелла»[217]. Также Пиццони подтвердил сношения Кампанеллы с османом Муратом – со слов Дионисио, – вовлечение в заговор калабрийской знати, заявил о поддержке Венеции, плане убить губернатора и провозгласить республику. Лауриана сказал практически то же самое, добавив, что Кампанелла утверждал, что Бога нет, а под его именем следует разуметь Природу, заявлял, будто может, как Христос, творить чудеса и т. п. При этом примечательно, что, показав на Кампанеллу и Понцио, Лауриана обвинил в том же самом и Пиццони, про себя же сказал, что был просто поваром.

Петроло на допросе изложил примерно то же, что и Пиццони, с той лишь разницей, что напрямую заявил, что слышал все от Кампанеллы. Пиццони хотя бы еще на Дионисио сослался: «Еще он говорил, что чудеса Христовы не были истинными, как и не истинно написанное о Христе, что его смерти сопутствовало солнечное затмение, явившееся чудом и наблюдавшееся во всем мире, – на деле оно было естественной природы и наблюдалось на ограниченной территории. Еще он говорил, что чудеса Христовы не были истинными, но рассказанными его же апостолами, а когда я сказал, что невозможно отрицать, что чудо с Лазарем было чудом, он ответил мне, что Лазарь, будучи другом Христа, притворился мертвым и точно так же разыграл свое воскрешение на глазах у друзей Христа, которые потом это чудо описали. Еще он говорил, что он намерен и может совершить чудеса и что он их совершит, когда начнет проповедовать свое учение, чтобы подкрепить его»[218].

Еще бывшие сотоварищи решили взвалить всю вину на арестованного ранее Чезаре Пизано, но и свое положение не улучшили, и Кампанелле навредили, и, главное, Пизано сам разговорился. Да еще как… На допросе 29 сентября 1599 года он представил «общее мнение» Дионисио Понцио, Джузеппе Битонто и Джузеппе Ятриноли насчет того, что Кампанелла – «первый человек мира, истинный законодатель и истинный Мессия», а на другом допросе, 19 октября, пересказывая свой разговор с сокамерником Феличе Гальярдо, показал: «Я ему начал говорить о Кампанелле – новом Мессии – и о том, что он хочет дать новый закон, а что тот Христос, которому мы поклоняемся, – ничто и чушь и что Троица, о которой говорят, – ничто, но что есть один Бог, или Дух, который правит всем и приводит в движение небеса; я ему сказал еще, что чудеса Христовы не были истинными, что чудеса, совершенные Христом, описаны его друзьями и родственниками, которые не заслуживают доверия»[219]. Еще Пизано показал о Кампанелле и его взглядах: «Спрошенный, что он говорил о Христе, и пусть во всем говорит правду, ответил: “Отче, я говорил, что Христос был жалким бедняком без гроша в кармане и что у него ничего не было, кроме двенадцати апостолов, босых и оборванных, но что у Мессии Кампанеллы будет больше людей и больше силы, которой не было у Христа, что он сотворит новые и истинные чудеса”… Спрошенный, что он говорил о брате Томмазо Кампанелле… ответил: “Отче, я ему говорил, что Кампанелла – новый Мессия и что он сотворит чудеса, как Христос, и более истинные, и что он будет проповедовать новый закон и свободу, и что у него будет больше последователей, и он завладеет большим числом государств и царств, ибо его сила будет более сплоченной с оружием”»[220].

При этом Пизано сказал, что сам этих взглядов не разделял, а сообщенное Гальярдо слышал от Понцио. Допрошенный Гальярдо подтвердил, что «Фра Томмазо должен был именоваться грядущим Мессией, как его уже именовал сам Чезаре»[221].

Дело принимало сквернейший для фра Томмазо оборот: быть обвиненным в мессианстве, то есть в том, что он выдавать себя за Сына Божия… Это как минимум костер. По писаниям фра Томмазо, равно как и по его непоколебимой христианской вере, этого никак не могло быть. Он мог чувствовать или осознавать себя пророком – так, вероятнее всего, и было, но, прекрасно зная Священную историю Ветхого Завета, отдавал себе полный отчет в трагичности свой миссии. Лжепророки благоденствовали при дворах израильских и иудейских царей, но судьбы пророков истинных, напротив, полны гонений и преследований, так что Иеремия в отчаянии воскликнул: «Проклят день, в который я родился!» (Иер. 20:14). Сказал же Христос: «…истинно говорю вам: никакой пророк не принимается в своем отечестве» (Лк. 4:24). Да и участь Савонаролы не могла не быть памятна Кампанелле, как и участь Гуса и иных (фра Томмазо был вполне в курсе гуситских дел)[222]. Но он был готов на это и в застенках Неаполя ссылался на печальную участь пророков, фактически возвещавших то же, что и он сам. Вот одно из многих его горестных размышлений той поры: «Почему почти всегда мудрецы и пророки обвиняются в восстании и ереси, претерпевают насильственную смерть, чтобы ожить потом посредством культа и религии?»[223] Но выдавать себя за Сына Божьего… Ни в коем случае. Однако отцы-инквизиторы знали, как «шить» дело быстро и крепко. В их распоряжении копились нужные им свидетельства. Франческо Мерлино показал: «После того как Кампанелла был посажен в тюрьму, говорили, что он хотел, чтобы его называли истинным Мессией [il Messia della verità]»[224]. «Джузеппе Раньери говорит, что от кого-то получил записку, что Кампанелла хотел добиться того, чтобы его стали звать “Мессией Бога по истине” [il Messia di Dio della verità], но эту записку он разорвал»[225].

Показания Петроло о богоизбранности Кампанеллы (по словам фра Томмазо, конечно) при желании можно было вполне истолковать как мессианство: Кампанелла говорил, что «Господь избрал его проповедовать истину и устранить злоупотребления, наличествующие в церкви Божией»[226]. Ринальди на допросе в Неаполе 3 февраля дал аналогичное показание, которое вполне могло отправить Кампанеллу на костер: «Фра Томмазо сказал мне, что он намерен открыть седьмую печать, о которой говорит св. Иоанн в Апокалипсисе». Ведь согласно Апокалипсису снимать печати с заветного свитка мог только Агнец Божий, то есть Мессия, Иисус Христос! Заодно упомянем, что Ринальди приписал Кампанелле желание сжечь все латинские книги, недоступные пониманию народа, а оставить только итальянские. Как видим, доблестный рыцарь, столь хвалимый Шеллером-Михайловым, сделал изрядно для того, чтобы ухудшить положение Кампанеллы.

Но мессианства Кампанеллы отцам-инквизиторам показалось мало, параллельно разрабатывалось еще одно, не менее тяжкое обвинение: в желании фра Томмазо стать монархом мира. Легко обработать это обвинение можно было с двух сторон: по Писанию, князь мира сего – диавол (см.: Ин. 12:31); с другой стороны, разве не Бог владеет этим миром и всем прочим как Творец и Вседержитель? Так что фра Томмазо можно было обвинить в желании быть (или стать) и диаволом, и Богом, да еще по духовной линии можно приписать узурпацию – разве не римскому папе, наместнику Бога на земле, подобает мировое господство (парадокс, но именно эту идею постоянно отстаивал Кампанелла!)? При желании можно было преподать это стремление и как узурпацию прав светских властителей, того же «обожаемого» испанского монарха, например, правившего землями в обоих полушариях и стремившегося к дальнейшим захватам.

Сподвижники фра Томмазо чуть ли не в один голос обвиняли его в стремлении стать вселенским монархом. Лауриана высказался о его намерении овладеть Неаполитанским вице-королевством «и далее шаг за шагом другими землями»[227]. Пизано уверял Гальярдо, что «Кампанелла завоюет мир, и вещи мира разделятся между его последователями»[228]. Джованни Томмазо Качча показал, что «фра Томмазо в своей келье сообщил ему о заговоре, и о приготовлениях, и о том, что он намерен стать монархом мира [Monarcha del mondo] и дать новый закон»[229]. Фра Агостино Кавалло, калабрийский провинциал в 1600 году, на допросе 17–18 мая вспомнил старую басню об иудее Аврааме: «В этих местах открыто говорилось, что Авраам… предсказал Кампанелле, что он должен стать монархом мира [Monarcha del mondo]»[230]. Родной брат Кампанеллы, фра Пьетро, разумеется, отрицал опаснейшие обвинения в ереси и самопровозглашенном мессианстве, однако отметил слова брата о своем грядущем величии: «Спрошенный, слышал ли он сам, как Кампанелла звался соучастниками именами пророка, мессии или монарха, ответил: “Мне никогда не доводилось слышать, чтобы его звали мессией или пророком, а что касается ‘монарха’, то однажды, беседуя со мной в присутствии Джованни Грегорио Престиначе в своей комнате, он сказал мне, что все прочие люди, которые из ничего достигли в чем-либо высокого положения или власти, имели лишь три восходящие планеты благоприятными, но что у него их семь и что поэтому он ожидает монархию над миром [aspettava la Monarchia del mondo], как ему еще было сказано неким выдающимся астрологом из немецких земель, когда он находился в инквизиции”»[231].

По сравнению с этими обвинениями показания о нарушении Кампанеллой заповеди монашеского целомудрия кажутся уже чем-то несерьезным. А. Шеллер-Михайлов пишет по этому поводу: «Впоследствии народились многие злостные обвинения, но среди общих благоприятных отзывов (о жизни Кампанеллы в Стило накануне восстания. – Е. С.) судьи могли отыскать лишь одно, ничем не подтвержденное указание на “греховное свидание фра Томмазо с некоей Джулией в его собственной келье”. Сверх того, лучший, верный друг Кампанеллы, фра Пьетро из Стило, показал, что “фра Томмазо имел предосудительную связь с сестрою фра Доменико из Стиньяно, за что тот стал его врагом и грозился даже его убить”. Но этот фра Доменико, друживший с Кампанеллой, стал потом самым опасным свидетелем против него в процессе, и потому можно догадываться, что фра Пьетро говорил вышесказанное с главною целью выставить вражду Доменико к Кампанелле и ослабить тем его показания».

Исследовать сейчас личную жизнь Кампанеллы, если таковая вообще была, не совсем уместно, позже мы вернемся к этому вопросу, когда обратимся к его теории общности жен в «Городе Солнца» и иным сочинениям, в которых затрагивается интимный вопрос. Пока же отметим, что ничего невозможного здесь нет, и речь даже не об обычных персонажах народного фольклора, блудливых монахах, здесь снова прослеживается некая общая тенденция внутриорденского бурления, отраженная в показаниях Джованни Мочениго против Джордано Бруно: «Он говорил мне, что ему очень нравятся женщины, но он не дошел еще до Соломонова числа; что Церковь совершает великий грех, считая грехом то, что так хорошо служит природе. И что он сам находил в этом величайшее удовольствие. Он был весьма предан плоти и, рассуждая об этом, говорил, что удивляется, как это Церковь запрещает то, что так естественно; и что когда он имел дело с женщинами, получал величайшее удовольствие. Говоря это, он шутил и смеялся»[232]. То же подтвердили два соседа Бруно по камере. Опровергнуть полностью эти показания Джордано не смог, ссылаясь на то, что говорил «по легкомыслию» в дурных компаниях. Но это уже другой процесс, а пора вернуться к нашему.

К сожалению, обрисовывая ту сеть обвинений, которой оплетали Кампанеллу инквизиторы, пришлось соединить показания 1599–1601 годов, полученные на процессах в Калабрии и Неаполе, так что теперь следует вновь перейти к хронологическому изложению.

Замысел испанцев оперативно провести следствие на местах провалился, несмотря на то что светский и церковный суды работали параллельно и плодотворно. Именно из-за активного вмешательства светской власти в дела церковной и зверств, творимых испанцами над духовенством, по хлопотам генерала ордена доминиканцев и кардинала Сан-Северино Рим предписал доставить обвиняемых в Неаполь и передать в распоряжение нунция. Одновременно с этим епископу Сквиллаче Томмазо Сирлето Рим поручил расследовать дело о ереси Кампанеллы на его родине, в Стило. Прелат, как и его местные собратья, замешанный в заговоре, тоже постарался на славу, ревностно собирая показания о еретической общине Кампанеллы, щедро украшая их подробностями, касающимися упомянутой ранее единой формы облачений, беспорядочных половых связей общинников, и т. д. и т. п. Воспользовавшись остававшимся временем, Ксарава с подручными (причем особо лютовал фра Корнелио) беспрестанными пытками пытались собрать как можно больше компромата на Кампанеллу перед его отправкой в Неаполь – ослушаться указания Рима по этому поводу вице-король не решился. Людей непрестанно терзали, большей частью на дыбе, тащили, привязав к лошадям, по земле и камням (как Витале), сажали в ямы… Многие давали требуемые показания, некоторые находили мужество отказаться от них, например Петроло. Иные не выдерживали и умирали, многие – и на это есть прямое свидетельство Кампанеллы – вполне успешно откупались: за представителей знати их родня давала испанцам деньги, чтобы тех хотя бы не пытали, некоторым удалось бежать. Ринальди, перенесшего в общей сложности 40 часов пыток, должны были колесовать, по другой версии – предать казни пророка Исайи, то есть зажать между двух досок и распилить заживо. Также вместе с ним в Монтелеоне должны были казнить Витале, Тодеско и Каччью, но вышла какая-то заминка, и их в числе 156 прочих обвиняемых, подозреваемых и просто арестованных как свидетели, в конце октября отконвоировали, под злобные насмешки толпы, забросавшей узников камнями (и это тот самый народ, освобождения которого они хотели добиться!), к подножию горы Вибо Валенция, расположенной у гавани Святой Евфимии, и разместили на четырех галерах дона Толедо.

Как сообщал венецианский резидент в Неаполе: «После полудня 8 ноября 1599 г. в виду Неаполя показались четыре галеры. Навстречу им пошла казенная шлюпка, а к вечеру они вошли в порт, и тогда оказалось, что на передней мачте у каждого судна болтается по человеку (среди них Тодеско. – Е. С.), а двух еще (Каччью и Витале. – Е. С.) расчетвертовали живьем между самими галерами, на устрашение здешнему городскому населению, сбежавшемуся поглазеть на такое ужасное зрелище»[233]. Это свидетельство отличается от официального рапорта вице-короля, в котором тот утверждал, что казненные прежде были задушены и только потом четвертованы. При этом Каччью и Витале перед казнью отреклись от показаний, свидетельствуя, что дали их под жестокими пытками Ксаравы. Ринальди пока решили сохранить жизнь, ожидая от него ценных показаний.

По прибытии в Неаполь Кампанелла был заключен в камеру-одиночку Комендантской башни величественного приморского замка Кастель-Нуово (он же среди местных жителей иронично зовется Маскьо Анджоино – «Анжуйский самец») французской постройки конца XIII века, чьи круглые зубчатые башни доныне грозно высятся вблизи гавани.

Великолепная и мрачная твердыня с желтыми стенами, черными башнями и роскошной мраморной аркой, барельефы которой представляют триумфальный въезд в Неаполь короля Альфонсо I Арагонского, веками была резиденцией правителей. Здесь заставили отречься папу Целестина V (сохранилась фреска работы Никколо ди Томмазо) и избрали вместо него Бонифация VIII, а капелла святой Варвары была некогда расписана самим «отцом Возрождения» – Джотто, которому как раз покровительствовал новый папа (фрески утрачены). Твердыня не только охраняла водную гладь – с ней был связан зловещий секрет замка, с которым фра Томмазо вскоре придется ознакомиться лично… Но пока что в верхах продолжала решаться его судьба, равно как и участь иных узников. Переведя пленников в Неаполь и предоставив их во власть нунция, кардинала Джакопо Альдобрандини, светская власть тем самым пошла на явные уступки Риму, отчего незамедлительно потребовала ответных услуг, прежде всего введения должностного светского лица в состав духовного суда (им стал Педро де Вера), а также привлечения к участию в расследовании епископа калабрийского Милето, на что разрешение было получено. Вместе с тем по окончании следствия духовные лица должны были быть переведены в Рим. 23 ноября аудитор нунция Антонио Бери (Пери) посетил заточенных в Кастель-Нуово духовных лиц, причем комендант дон Алоизо Мендоза-и-Аларкон любезно предоставил в его распоряжение отдельную комнату для допросов, палачей и арсенал пыточных инструментов. Аудитор, однако, ограничился первичным сбором общих данных, не прибегая к пыткам. Сохранился протокол того допроса: «Был спрошен некий молодой человек с черною бородой, в мирском платье, черноволосый, в черном кафтане, кожаных штанах, шерстяном плаще из так называемого домашнего сукна темного цвета; по принесении присяги он сказал: “Синьоры, зовут меня Томмазо Кампанелла, я монах ордена св. Доменико, родился в местечке Стило в южной Калабрии. Отца моего зовут Джеронимо Кампанелла, мать – Катерина Базиле. По роду занятий я духовное лицо, совершаю службы и требы, проповедую и исповедую, местожительство имею в Стило, в монастыре св. Марии Матери Божией того же доминиканского ордена, я если одет таким образом, то потому, что бежал от злобы врагов, меня преследовавших, а именно королевского прокурора, дона Алоизия Харафы (Луиса Ксаравы. – Е. С.) и Дж. Джеронимо Морано, которые гнались за мной. <…> Принял монашеские обеты, как кажется, в 1581 году; ранее числился клириком”»[234].

Характерно, что и иные мятежные отцы духовные были схвачены в мирской одежде и в ней предстали перед аудитором. О Доменико Петроло записано: «Был допрошен молодой человек с маленькой бородкой, одетый в мирское платье, в черную суконную куртку, такие же штаны желтого цвета и плащ из черного сукна». О Джузеппе Битонто: «[Был допрошен] молодой человек с темно-русой бородой, одетый в мирское платье, в белую куртку, черную шляпу, черные суконные штаны и черный шерстяной плащ». Дионисио Понцио описали как «молодого человека с черной бородой, одетого в мирское платье, в шерстяную куртку, в черные штаны и черный плащ».

Условия содержания узников были, разумеется, ужасны. Кампанелла просто писал: «Пищи дают мне мало, и она тухлая»[235]. Арестантам на содержание власть выделяла по одному карлино в сутки (в русских ценах 1905 года это 10 копеек серебром, сейчас – около 120 рублей), но вопрос в том, как этими суммами распоряжались тюремщики и сколько именно присваивали. Вопрос, впрочем, чисто риторический. Положение облегчали «передачи» родственников. Известно, что Аквило, сын арестованного Джованни Марраподи (или Дж. Анжело) покупал заключенным зелень, бобы, артишоки и т. п. Очень скоро благодаря этому узники наладили связь с «волей», а равно и между собой: испанцы нередко обнаруживали записки в пирогах (так нашли, в частности, послание Кампанеллы Дионисио Понцио, заключенному в равелине), молитвеннике (так Кампанелла переписывался с Пиццони; молитвенник «курсировал» по камерам только Комендантской башни и для связи с прочими «отделениями», например с равелином, не годился). Следует обратить особое внимание на то, что узники имели возможность писать, пусть даже и тайком, однако факт наличия в их распоряжении бумаги и чернил невозможно ни отрицать, ни обойти молчанием. Штекли, например, описывает следующую тактическую хитрость Кампанеллы: он добывал бумагу и чернила, сочиняя любовные сонеты женам и дочерям коменданта, надзирателей и т. п., а на сэкономленной бумаге писал для себя (умолчим пока о фантазиях Штекли, что порой растроганные и благодарные дамы уединялись с гениальным узником в его камере, например его добрая фея, монахиня-сиделка Дианора Баризана[236], помогавшая ему вести переписку с друзьями, приносившая еду, бумагу и чернила; сохранился сонет фра Томмазо, где он пишет, как целует ее локон). Вообще для связи между узниками в ход шло много хитроумных средств, веками разработанных тюремными сидельцами[237]. Монахам (а заговорщиков – лиц духовного звания – в замке, по ревизии, содержалось 23 человека) в одном повезло: они могли спокойно, пока их не разгоняли надзиратели, переговариваться из окон на латыни, которую испанцы, разумеется, не понимали. Также они, как люди грамотные, царапали друг другу краткие послания на стенах в отхожих местах. Сношение между разными этажами происходило при помощи веревок. Характерно, что Кампанелла «сидел» прямо над Ринальди (верхним соседом фра Томмазо был сам комендант Мендоза). Интересно, было ли между ними реальное общение и если было, то какое именно? Шеллер-Михайлов отвечает на этот вопрос положительно, представляя, однако, их диалог унылым пререканием. По одному из сохранившихся свидетельств, Кампанелла пересылал Ринальди записки с инструкциями, как отвечать на допросах, и стихи. Порой помогали и тюремщики или их жены – за плату или просто из сочувствия к узникам. Штекли в своей биографии Кампанеллы вдохновенно рисует, как он из своей камеры гениально руководит сопротивлением следствию: подбадривает товарищей (Пиццони и Петроло), дает ценные советы, пишет им сонеты, требует отказаться от показаний, а нередко и угрожает, и все его безропотно слушаются. «Общая линия» была такая: никакого заговора не было, все обвиняемые – верноподданные испанского короля, дело сфабриковано желающим выслужиться Ксаравой. Несмотря на определенный идеализм, эта картина недалека от истины, поскольку тот же Шеллер-Михайлов, не особо симпатизирующий своему герою и уж точно не делающий из него пламенного революционера, несколькими строками рисует ту же ситуацию, опираясь на следственные показания, хотя не исключает того, что на Кампанеллу наговаривали, что он кому-то угрожает. Вспомним, что и сам фра Томмазо держался той же линии в отношении Ринальди, отмечая, что тот хотел добиться прощения ценой его смерти, что вместе с тем не мешало сочинять и посылать ему восторженные стихи вроде этого мадригала: «Великодушный Ринальд, истый отпрыск рода Монте Альбано, ты заслужил почесть всего королевства и поверг в прах суетный Совет, мавританскую спесь (опять намек на происхождение прокурора Ксаравы. – Е. С.) и зверский гнев разбойников-судей. Ты выставил королю залог своей верности, вытерпев в продолжение трехсот часов с гордым духом неслыханные муки, – одинок и наг, и только Господь послал тебе щитом твою честь»[238].

Именно за Ринальди первым делом и взялись заплечных дел мастера: пока шла переписка с Римом о том, в чьей компетенции в итоге окажутся обвиняемые духовного сана и каково будет соотношение светских представителей в церковном суде, никаких препятствий к допросам и пыткам Маурицио не было – он же светский человек. Со стороны испанского правительства дело вел Марко Антонио д’Апонте при содействии королевского прокурора Джованни Санчеса (Санхеца) де Луны (то есть дело было изъято из ведения провинциального калабрийского прокурора Ксаравы). Порой – основательно или нет – ускоренную расправу над Ринальди приписывают личным счетам с ним де Луны, причем согласия в толкованиях нет: то ли Санчес был родственником Ринальди и в случае его смерти имел право на часть его владений, то ли хлопотал, чтобы его родственник Морано получил фьеф (земельные владения) Ринальди, то ли сам был кровным врагом Маурицио. И то, и другое, и третье вполне могло быть поводом к ретивости де Луны, хотя, как было уже указано нами, уже одно то, что Маурицио был неподсуден нунцию, элементарно ускоряло следствие и расправу над ним. После жесточайших шестидневных пыток, превышавших 70 часов, Маурицио в середине декабря 1599 года был объявлен приговор: казнь через повешение с последующим четвертованием трупа. Исполнение приговора было отложено на несколько дней, чтобы лекарь привел осужденного хотя бы в состояние подняться на эшафот. 20 декабря, уже на эшафоте, этот рыцарь, прежде без страха и упрека, внезапно пожелал дать признательные показания и был уведен обратно в замок. Факт того, что человек, столь жестоко истерзанный, внезапно желает дать показания, когда конец мучениям близок, можно объяснить лишь одним, и с этим практически все исследователи согласны. Продлить надолго свое бренное существование он вряд ли рассчитывал, а вот то, что его могли запугать попы своими страшными сказками о вечном проклятии души, – вернее всего. Нунций засвидетельствовал: «Придя к виселице, он добровольно, для облегчения совести, решился выдать все то, что утаивал при пытке»[239]. Так же писал венецианский резидент, пристально следивший за процессом. Ринальди выдал всех с головой, начиная с Кампанеллы и Понцио, причем согласно установленному порядку подтвердил все пункты своих обвинений под пыткой на дыбе. Этим он серьезнейшим образом навредил всем подследственным, начиная с Кампанеллы. Теперь при допросах им предъявляли показания Ринальди. Более того: именно показания Маурицио Ринальди сыграли роковую роль в продолжении процесса. Испанцы отправили протоколы его допросов римскому папе, и Климент был вынужден согласиться на то, чтобы подследственные духовные лица находились под следствием светского трибунала, о чем свидетельствует соответствующее бреве (послание) от 11 января 1600 года. Папа командировал в его распоряжение апостолических комиссариев, должных утвердить приговор. Был ли реально замешан Рим в Калабрийском восстании, нет ли – теперь Церковь, как когда-то Понтий Пилат, умывала руки. Участь подследственных была незавидной.

Об этих тонкостях фра Томмазо тогда вряд ли еще знал, нужно было хоть что-то сделать для нейтрализации показаний Ринальди. И тогда Кампанелла в ответ на них выдвинул новую линию защиты себя и своих товарищей: объявил, что тот поступил так из чувства мести и из желания спасти свою жизнь. Кроме того, позже (в письмах и «Повествовании») фра Томмазо высказал предположение, что Ринальди смогли «разговорить» не истинные монахи, но королевские фискалы, монахами обряженные, и казнь вообще не планировалась, а была профанацией для устрашения и получения ложных сведений о несуществовавшем мятеже: «Именем короля Маурицио уговорили сказать множество ложного, и он, готовясь уже умереть за другие преступления, взвел небылицы… Санхец видел, что нельзя доказать заговора, потому что Маурицио продолжал его отрицать, несмотря на страшнейшие мучения, претерпенные в Калабрии от Харафы, который пытал его снова уже после того, как он был осужден и исповедан, сказав ему, что исповедавший его был мирянин, переодетый монахом для того, чтобы выведать от него все… В Неаполе его тщетно пытали снова; тогда некоторые чиновники нарядились монахами и притворились, что ведут его на казнь, а Санхец и один иезуит, духовник вице-короля, обещали ему королевским именем помилование, если он сознается под виселицею о мятеже, потому что тогда это будет иметь вид правдоподобия. И Маурицио, боясь умереть по королевскому указу за убийство своего родственника и одной женщины и за то, что был на турецких галерах, решился, для спасения себе жизни, покаяться под виселицей, куда пошел, будто бы готовясь быть повешенным»[240]. Эта теория могла бы быть правдоподобной, однако с Ринальди потом все равно расправились, что опять же не исключает того, что ему действительно могли пообещать жизнь, если даже и не свободу. Да и трюк с фальшивой казнью был вполне в духе тогдашнего следствия. Кроме того, фра Томмазо не удержался, чтобы не переделать свой хвалебный мадригал в честь Ринальди в полностью его порочащий и не переслать адресату.

Параллельно с Маурицио светское следствие активно занималось Чезаре Пизано, несмотря на то что он был духовным лицом. Его судили как мирянина (таковым он проходил по документам испанских властей, чем те и воспользовались) и приговорили к казни. Она должна была состояться 15 января 1600 года, но он под страхом смерти и под сладкозвучными увещеваниями заместителя архиепископа Эрколе Ваккари решил дать важные показания против Кампанеллы: что тот сравнивал тела животных и людей и говорил, что участь человеческой души, как и у зверей, – небытие, так что нет ни ада, ни чистилища, ни рая, ни Бога, и т. п. Чезаре Пизано немало наговорил и на Дионисио Понцио: что тот признавал Кампанеллу лжемессией, утверждал, что нельзя верить в старого бородатого Бога, что Иисус был просто хороший человек, и т. п. Однако на следующий день по приказу вице-короля с ним все равно расправились, пустив ложный слух, засвидетельствованный венецианским резидентом, что он пытался отравить Ринальди, чтобы помешать ему дать показания. Нунций протестовал, говоря, что «Пизано был из друзей Кампанеллы и мог открыть многое насчет его секты… (Надеюсь, что) вице-король не захочет, чтобы дело о мятеже земном считалось важнее мятежа против Бога. Повременив, можно будет покарать за то и за другое»[241]. Однако к нему не прислушались. Более того, отношения между обеими видами карающих властей, светской и духовной, дошли до такого накала, что испанцы демонстративно повесили Пизано в монашеской рясе, явно этим демонстрируя свое пренебрежение к прерогативам церковного суда, а потом четвертовали. Смущенный нунций в докладе папе опустил этот момент, но нет ведь ничего тайного, что не стало бы явным. В то же время показания Ринальди, «припершего» обвиняемое духовенство к стене, заставило Рим промолчать… Чтобы немного сгладить дело, всю вину вице-король свалил на нерадивых исполнителей: дескать, торопились очень. Но впечатление осталось, тем более что в нарушение обычаев казнью осквернили воскресенье – день Господень, в который обычно старались даже не пытать.

Процесс продолжался. 17–18 января 1600 года судьи устроили Кампанелле ряд очных ставок, в том числе с Ринальди. Рыцарь повторил ему все обвинения в лицо (согласно документу, «Маурицио сказал в глаза Кампанелле, что они замышляли вместе заговор, что для этого он и был на турецких галерах»[242]), монах твердо отвечал, что все это ложь. Кроме того, он отказался от своих показаний в кастельветерской декларации. Также бесполезно для следствия прошли очные ставки фра Томмазо с Францей и Кордовой, Дионисио Понцио, Коньей и Лаурианой, Петроло и Пиццони. Причем двое последних то давали признательные показания, то тут же отказывались от них, и их обоих вразумляли в карцере: Пиццони три дня в обычном, Петроло – день в «крокодиле». Испанцы потребовали применения к Кампанелле пытки, что вообще-то официально не дозволялось во время предварительного следствия. Нунций Альдобрандини сказал, что надо затребовать разрешение папы, и не в последнюю очередь с тем, чтобы таким образом отомстить за самовольную расправу с Пизано. Этим он только разъярил светские власти и усилил их недоверие к римской курии, однако лютые испанцы, формально соблюдая постановление, подвергли Кампанеллу таким тяготам, которые вполне могли быть сравнимы с пыткой. 31 января его поместили в «крокодила».

«Крокодил» – это одно из самых страшных подземелий неапольского Кастель-Нуово, так называемых ям. В первой половине XIX века, проводя их изучение перед перестройкой в арсенал, обнаружили не только надписи, в отчаянии нацарапанные узниками на стенах, но и человеческие кости. «Крокодил», он же «крокодилья яма», «крокодилий ров», «яма для крокодилов», отличался тем, что был расположен ниже уровня морского дна и соединен с морем за стенами замка. Это означало не просто то, что узник пребывал в сырости, грязи и нечистотах: в зависимости от силы и высоты прилива «крокодил» наполнялся морской водой, избежать которой узник не мог, будучи прикованным за ноги к полу. Это значит, что он порой находился по горло в воде, которая могла затопить «крокодил» целиком, и тогда заключенный погибал. Раз в сутки заключенного кормили, но всегда в разные часы, чтобы он сбился со счета времени, а то и вовсе «забывали» покормить. В общем, объяснение этому странному названию было следующее: «Тут даже крокодил либо заговорит, либо сдохнет». Петроло хватило одного дня, проведенного в «крокодиле», чтобы не только признать все прежние показания, от которых он было отказался, но и добавить много новых. Кампанелле достаточно было громко позвать тюремщика (это был особый «смотритель крокодила») и произнести заветные слова о том, что он хочет сделать признание. Их от него не дождались. Полумертвый, он провел в «крокодиле» семь или восемь дней – срок небывалый и для истязателей Кастель-Нуово невиданный. Позднее он сам опишет эти нечеловеческие условия…

Пока его томили там, продолжали пытать доносчиков Флаккавенто и Сансеверино, а 4 февраля 1600 года во дворе замка был повешен Ринальди – он был уже не нужен следствию. Как рыцарь и дворянин, он предлагал шесть тысяч золотых за право быть обезглавленным – именно такая «почетная» смерть полагалась дворянам. Простолюдинов вешали: по тогдашним понятиям, поскольку петля не давала душе выйти, как положено, через горло, ей приходилось покидать тело не иначе как через зад, в чем и заключался «позор» подобного рода казни. Ринальди в приличествовавшей дворянину казни отказали, правда, вице-король распорядился, чтобы не все состояние и имущество казненного было конфисковано, но две трети оставлено вдове, дочери и вдовой сестре. Так что если ретивость де Луны в расправе над Ринальди имела какой-то шкурный интерес, она не оправдала себя. Зато теперь можно было вплотную заняться Кампанеллой: из Рима пришло долгожданное разрешение в рамках следствия подвергнуть фра Томмазо пыткам.

Едва он был освобожден из «крокодила», как 7 февраля был пытан на «полледро». Штекли справедливо полагает, что его держали в «крокодиле» как раз до получения санкции из Рима. «Полледро» в переводе означает «жеребенок». Типично неаполитанское изобретение названо так потому, что отчасти работает по принципу, применяемому в конезаводстве для укрощения буйных молодых лошадей, – путем сдавливания веревками всех частей тела. Аппарат для укрощения людей выглядел следующим образом: это была деревянная рама с рядом поперечных перекладин с очень острыми гранями. Наверху была деревянная ковшеобразная плаха с углублением для затылка. В этом ковше и боках рамы были просверлены отверстия, в которые продевались веревки, числом от тринадцати до пятнадцати. Первая охватывала лоб, последняя – большие пальцы ног. При помощи воротов веревки стягивали и травмировали мускулы, связки и суставы, порой крушили и кости. Кампанелла так пишет в своем «Повествовании» об этом допросе, говоря о себе в третьем лице: «И Кампанеллу, больного, подвергли пытке на полледро, не дав оправиться (от «крокодила». – Е. С.). Кампанелла видел, что приходится ему умереть, тем более что Санхец приказывал палачам мучить его насмерть; веревки, которыми притягивали его, даже лопались, и их заменяли другими; боль делалась столь ужасною, что он лишался чувств и терял рассудок. Тогда, понимая, что умрет, если не заговорит, он сказал, что сознается. И так как Санхец и судьи были несведущи в богословии и астрологии, он стал им искусно доказывать на основании этих наук, что проповедовал о мировых и государственных переворотах лишь на основании этих наук. И провозгласил бы он республику лишь по наступлении этих переворотов. Если он советовал многим запасаться оружием, то потому, что при наступлении переворотов могла быть надобность защищаться и иметь средства для учреждения всеобщей республики, предвещенной в Апокалипсисе св. Иоанна. Он мог назвать многих, соглашавшихся с ним, но он не признавался ни в какой ереси, ни в мятеже, ни в желании возмущать. Когда Маурицио его спрашивал, как же достигнуть всего, он отвечал ему, что не надо восставать против правительства, но что если наступят перемены, то следует основать республику в горах и защищаться там, как защищались испанцы против мавров. И им рассказывал все так, что судьи считали, будто он сознается и лишь отрицает союз с турками, который он отрицал настоятельно, говоря, что даже порицал Маурицио за то, что он был на галерах у Мурата. Судьи же, не зная вовсе того, что сказывают Аркват-астролог, Скалигер, Кардано, Тиконе, Джемма, Фризио и другие астрологи о переменах при исходе нашего столетия, равно как и того, что говорено святыми Екатериной, Бригиттой, Винченцием, Донисием Картезианским, воображали, что все эти пророчества были измышлены Кампанеллою для возмущения народа, и были ложны, не удовлетворились его показанием, надеясь, что в инквизиционном трибунале он признается, что задуманная им республика была бы еретическою, а в таком случае его осудят на костер»[243].

На следующий день фра Томмазо еще раз пытали на «полледро». При этом стоит отметить один тонкий псевдоюридический ход. По правилам, одну и ту же пытку нельзя было повторять дважды; но, как и в случае с Ринальди на «велье», было провозглашено, что первая пытка не была закончена, а лишь отложена и теперь «просто» возобновлена. Ничего нового она, однако, не дала.

Нунций докладывал папе, что злоумышление Кампанеллы на мятеж при всех его астрологических оговорках очевидно и его трудно будет оправдать. При этом он просил кардиналов Сан-Джорджио и Сан-Северино прислать ему богословов поученее, чтобы смогли бы препираться с Кампанеллой на этом поле. Также Кампанелле выделили адвоката «для бедных», Джованни Баттисту ди Леонардиса, так как добровольно никто защищать подобного рода преступников не желал, да и средств у тех на это не было.

После Кампанеллы на «полледро» положили Дионисио и пытали столь сильно, что семь из тринадцати веревок лопнули. Именно после этой пытки он был вынужден подписывать свои показания, держа перо в зубах. Пытали и многих других. Кампанелла недаром писал: «Сильные мира сего строят себе лестницы из человеческих тел и запирают в клетки души, как птиц; они пьют их кровь, питаются их мясом, и вид их страданий ласкает их взор; их стоны и слезы для них – излюбленное зрелище. Из костей несчастных приготовляются рукоятки для инструментов, которыми нас же пытают, и когда все члены наши сведены судорогами, шпионы и лжесвидетели заставляют нас признаваться в таких вещах, о которых мы даже и не слыхивали. Им желательно, чтобы все языки проклинали добродетель и прославляли их пороки; но, с высоты Твоего небесного престола, Ты лучше моего можешь видеть, в чем дело, и если попранное правосудие и зрелище моей казни недостаточны для того, чтобы заставить Тебя вооружиться, то пусть же, Господи, общее несчастие приведет Тебя в движение, так как ведь Провидение Твое должно же бодрствовать над нами»[244].

Чтобы разгрузить трибунал от работы и сосредоточить его на задачах первоочередных, к концу февраля 12 духовных лиц были выпущены на свободу. Кампанелле, пока тот отходил от «полледро», прокурор велел диктовать свою «Защиту», которую записывал Леонардис. Ничего особенно нового для читателя там нет, рефрен был прежний, только еще более казуистически вывернутый: восстания не было, но готовились вооруженным путем защищать короля и папу от неверных и еретиков. Еще фра Томмазо изложил следующую мысль: восстание, даже если признать его, – всего лишь проект, а не акт; проект же не может быть доказан показаниями, которые против него собирают; и вообще, говорить можно одно, а думать – иное. Здесь он, однако, оступился: адвокат предупредил его, что в отношении личности и власти короля одинаково караются смертью и действие, и намерение. Под Пасху «Защиту» передали суду; разумеется, документ никого не убедил. Кампанелле сказали, чтобы он подумал о душе. Поскольку вице-короля в то время в Неаполе не было, стало очевидно, что готовится быстрая расправа, хотя нунций Альдобрандини вновь стал наставать, чтобы завершение дела калабрийских заговорщиков зависело от решения Рима. Кампанелла подлил масла в огонь, заявив Санчесу, что, поскольку тот и его люди ничего не понимают в богословии, расследовать его воззрения может только инквизиция. Впрочем, пример Пизано красноречиво свидетельствовал о том, что испанцы могут обойти все формальности, и даже если потом вице-король конфузливо извинится, отсеченную голову и руки-ноги к мертвому телу не приставить… Именно поэтому Кампанелла постоянно требовал своей отправки в Рим. В Неаполе угроза смерти была куда более ощутимой. Здесь и Рим не поможет… Но поможет ли он вообще?

Тот факт, что Рим санкционировал пытки, не мог не настораживать: что, если и инквизиция пойдет навстречу испанцам и пожертвует им как нераскаявшимся еретиком, коль скоро он так и не дал себя уличить? Сожгли же Бруно в этом феврале… Сложно говорить о том, планировался ли побег Кампанеллы и были ли предприняты какие-либо действия в этом направлении: предпринять их было некому, кроме разве что хорошо отлаженной машины Рима, но нужно ли это было папству?.. Если даже и была мысль бежать, что-то ей воспрепятствовало: внешние ли обстоятельства или немощь запытанного до полусмерти философа. По крайней мере, фра Томмазо ясно осознавал, что времени у него почти не осталось. Гениальное решение пришло само: лишь сумасшедшего Церковь не может осудить на смерть, в этом случае она напрямик посылает в ад душу, не имеющую возможности очистить себя покаянием. Этого Церковь допустить, разумеется, не могла, имея перед собой единственную цель – спасти как можно больше грешных душ, даже если при этом попутно придется истребить столь же грешные тела. Кроме того, безумец же не несет ответственности за свое сумасшествие, какую бы ересь он ни говорил, и, таким образом, невинная душа, насильно расставшись с телом, возопиет к Богу об отмщении, и осуждение и проклятие Божии падут на того, кто казнил сумасшедшего… Конечно, сумасшедшего, в таком случае, могли держать под замком всю жизнь, однако по сравнению с костром в этом были все же несколько серьезных преимуществ, как ни цинично это звучит. Элементарное продление своего существования можно было бы и не называть, но весь вопрос в том, как именно существовать! Прозябать – или мыслить, творить, передавая на «волю» свои сочинения. Уже большой плюс. А если иметь в виду возможность если не помилования, то уж побега (а бегство Дионисио Понцио и Битонто 16 октября 1602 года подтвердило реальность его осуществления), тогда тем более все средства были хороши, чтобы не попасть на эшафот.

2 апреля 1600 года, в пасхальное утро, Кампанелла поджег соломенный тюфяк на своем тюремном топчане и, разломав нехитрую мебель, начал симуляцию сумасшествия, именуя себя братом Сильвестром, говоря о тысячах белых лошадей и неся нумерологическую околесицу. Он не отвечал на вопросы, не реагировал на физические воздействия, переходил от бешеной активности к полной апатии. Периодически выкрикивал идею крестового похода, славил папу, пел и т. п. Сохранились показания тюремщика Алоизо Мартинеса, что «обходя утром в день Пасхи камеры, он увидел, что фра Томмазо сжег кровать, стол, соломенный тюфяк, одеяло, причем вся камера была полна дыма и сам Томмазо лежал на полу… (далее рассказывается о том, что тюремщик счел его мертвым, но, услышав стоны, перенес в другую камеру. – Е. С.). Когда фра Томмазо очнулся, я хотел свести его к обедне, как имел на то разрешение, но он бросился на меня, чуть не оторвал мне нос и с этой минуты говорил бестолково со мной и с другими»[245].

В реальное сумасшествие Кампанеллы мало кто поверил, начиная от разъяренных судей и заканчивая многочисленными историками, среди которых лишь очень немногие, падкие на сенсации и оттого не заслуживающие такого почетного наименования, дерзают считать, что фра Томмазо действительно лишился рассудка. Последнее опровергают и его сочинения, и его действия. Он и сам об этом часто писал и вспоминал, другое дело, что не всегда можно было возвещать истину. В письмах 1606–1607 годов он писал: «Защита была отвергнута, и тогда наступило сумасшествие»[246]; «Они довели меня до помешательства своими мучениями и не допуская к защите»[247]. В авторских примечаниях к сонетам в 1614 года сказано: «Я сжег свою постель и стал безумным действительно или притворно»[248]. В 1620 году в «Повествовании», когда все уже было не так остро и актуально, фра Томмазо «разговорился», хотя объективно подмечено, что память в некоторых местах его подвела, – это касается длительности срока симуляции (не 50 дней, а более 14 месяцев, указаных книг он тогда в своем распоряжении не имел, да и трактата об Испанской монархии в его ныне известном виде тогда просто не существовало. Либо тут аберрация памяти, либо намеренное введение в заблуждение, либо это могли быть какие-то небольшие черновики, впоследствии вставленные в данный трактат): «Санхец и прочая шайка (то есть нунций и ди Вера. – Прим. А. Шеллера-Михайлова) лишили Кампанеллу возможности писать, следить за делом, защищаться, иметь книги, совещаться с адвокатами; и его заключили в башню в цепях, говорили ему, что он должен умереть (особо усердствовал иезуит Педро Гонсалес. – Е. С.), что ему нужно готовиться к принятию таинств, а не к защите. И послали к нему иезуитов и других монахов для напутствия перед смертью. Он хотел представить суду книги, в которых писал о переворотах в мире и наступлении царства Христова, когда будет одно стадо и один пастырь. Эти книги были поднесены Кампанеллою еще за два года перед тем кардиналу Сан-Джорджио; из них можно было видеть, что теперь не было придумано ничего нового против Церкви или против короля. Он хотел представить еще сочинение об Испанской монархии, весьма полезное для правительства, и трагедию “Мария Стюарт”, написанную в пользу Испании против Англии (написана в Стило в 1598–1599 годах, утрачена. – Е. С.), также “Речи к итальянским властям”, которым, ради общего блага, не следовало противодействовать испанской короне. Все эти книги Кампанелла вытребовал себе с родины. Но Санхец не допустил его ни до чего, заключил в тюрьму с затворенными окнами, запугал всех желавших ему помочь и так мучил бедного Кампанеллу, что тот лишился рассудка, сжег свою постель и его самого нашли на утро полумертвым, и он оставался помешанным 50 дней»[249]. Но он писал и прямо, говоря о себе в третьем лице: «Если бы он не притворился безумным… то был бы сожжен как еретик»[250].

В своем поэтическом творчестве Кампанелла был гораздо более свободен, и в сонете, посвященном цене свободы, прямо вспоминает известных людей, притворившихся безумными: «Брут изображал сумасшествие; благоразумный Солон скрывал свой разум, и Давид, боясь Гефского царя. Что же сделал Мистик, когда его было готово поглотить море Ионы? Отдал Богу, что имел (то есть, видимо, свой разум) – жертвоприношение мудрого человека»[251]. В другом сонете Кампанелла выразился горестнее и точнее: «Если горшки загрязнены больше мисок, странно обвинять миски в нечистоте; я алчу свободы. Кто же не алчет быть свободным? Ради жизни следует притворяться, хоть это и позорно»[252].

С другой стороны, Кампанелла в своем замысле вполне мог опираться на слова апостола Павла, обращенные к коринфянам: «Никто не обольщай самого себя. Если кто из вас думает быть мудрым в веке сем, тот будь безумным, чтобы быть мудрым. Ибо мудрость мира сего есть безумие пред Богом, как написано: уловляет мудрых в лукавстве их. И еще: Господь знает умствования мудрецов, что они суетны» (1 Кор. 3:18–20), с чем перекликается его сонет о божеской и земной мудрости: «Связанный – и вместе с тем свободный; не один – но в одиночестве; громок средь тишины, я побеждаю своих врагов! Люди думают, что я – глупец в этом подлом мире, полном зла; Божья Мудрость приветствует меня, мудреца, с высот небесного трона. [Будучи духом] на высоте – я связан, с моими крыльями, на угнетенной земле; моя ликующая душа заключена в горестных оковах плоти; и хотя порой бремя становится невыносимым, эти перья возносят меня прочь от земли. Борьба сомнений доказывает мощь воина; любое время коротко по сравнению с вечностью; нет ничего легче бремени, нести которое – удовольствие. Я увенчиваю свое чело изображением любви. Уверен, что скоро мой радостный полет поспешит туда, где все прочтут мои мысли без того, чтобы их произносить»[253].

Новые обстоятельства заставили Санчеса оперативно принять меры к тому, чтобы разоблачить симулянта. Скандал приобретал все большие размеры, ожидался приезд епископа Термоли – не кого иного, как Альберто Трагальоло, ученейшего богослова, на которого возлагали огромные надежды в деле уличения фра Томмазо в ереси, коль скоро он успешно вел его дело в Риме – как помнит читатель, тогда епископ в принципе спас юного даровитого монаха от расправы. 10–14 апреля испанские шпионы – Марчелло Андрианис и Франческо Тарталья – зафиксировали диалоги Кампанеллы с «соседом», Пьетро Понцио. Советские исследователи, желая придать остроты положению Кампанеллы, в один голос утверждали, что это были разговоры вменяемого человека, не объясняя, однако, почему в таком случае эти показания не привели к немедленному разоблачению и казни фра Томмазо. Ж. Делюмо справедливо указывает, что эти разговоры не смогли ни доказать безумство Кампанеллы, ни опровергнуть таковое. Их приводит в своей работе А. Шеллер-Михайлов. Действительно, разговоры довольно житейские, подобные фразы мог сказать и безумец, и человек в здравом уме. Говорили о судьбе родных и знакомых, порой переходя на латынь. Фра Томмазо говорил, что много писал, и обещал сочинить сонет… нунцию.

Интересен сонет Кампанеллы, в котором он несколько иносказательно упоминает о «кукушке» – замаскированного под узника или доброжелателя соглядатая, чтоб добыть доказательства его вменяемости, ереси или государственной измены: «Разум, Твоя (т. е. Божия – Е. С.) честь, на мое благо позволил мне избежать того ложного союзника, который сказал, что пришел от Тебя, с напрасным обещанием мощи и свободы»[254].

Произведенные обыски позволили изъять кое-какие документы, но, очевидно, напрямую они тоже не смогли свидетельствовать о симуляции Кампанеллы. Опять же возникал вопрос, когда они могли быть написаны – до или же после сумасшествия.

19 апреля было постановлено открыть особую сессию инквизиционного трибунала под надзором нунция для уличения Кампанеллы в ереси (самого Альдобрандини на заседаниях часто заменял Пери). По прибытии Трагальоло трибунал 10 мая начал свою работу, допросив Пиццони и Петроло, давших большое количество показаний против Кампанеллы, часть которых при немедленной проверке оказалась ложной (например, что Пиццони некогда выгнал фра Томмазо из монастыря и донес на него властям). 17 мая состоялся первый допрос фра Томмазо, не давший никаких результатов ввиду симулирования им безумия. Ему грозили пыткой. Интересно, конечно, какие мысли одолевали вновь встретившихся Трагальоло и Кампанеллу… Но об этом мы не узнаем, конечно, никогда. Пьетро ди Стило дал показания в пользу Кампанеллы и Дионисио, орденский провинциал Агостино Кавалло, привлеченный к следствию, припомнил рассказки десятилетней давности о дружбе Кампанеллы с иудеем-чернокнижником Авраамом, дал очернительные показания монах Джузеппе Даттило и иные лица… Калабрийский епископ Солданьеро оказался при допросе «несостоятельным».

Трагальоло, несмотря на прежнюю, а возможно, еще и сохранившуюся симпатию к подследственному, 9 июня доложил в Рим, что все же считает Кампанеллу симулянтом, и заявил о необходимости прибегнуть к пыткам. Некогда он занимал в этом вопросе совсем иную позицию, но то ли времена изменились, то ли сам инквизитор. Скорее всего, у того просто не было выхода. 18 июля фра Томмазо был пытан на «страппадо» – модификации дыбы, с которой жертву резко сбрасывали на пол (впрочем, могли сделать и так, что она зависала чуть ли не в вершке от пола), один или несколько раз, что весьма способствовало выворачиванию суставов. Кампанелла по-прежнему симулировал сумасшествие, просил бережно относиться к его шляпе, а будучи поднят на дыбу, «время от времени пел или говорил бессмысленные вещи»[255], призывал на помощь Богоматерь и папу римского, а потом дал волю своему гневу и языку (а что с сумасшедшего взять?), и отцы-инквизиторы услышали о себе много нового, в частности, что они «убийцы», «рогоносцы» и «сыновья шлюх». Ему угрожали «полледро» – не помогло. Вполне естественно, так как признание в симуляции означало костер, ведь он был «еретик-рецидивист»: падуанско-римский процесс в свое время расследовал дело именно о его ереси. Пытали – наверняка в его присутствии – отца и брата, но они ничего не показали против фра Томмазо, только бедный старый сапожник, став на колени, просил отпустить его, так как на его содержании девять женских душ – дочерей и племянниц.

Через день Кампанеллу вновь безрезультатно пытали на «страппадо». Вице-король торопил нунция Альдобрандини поскорее завершить процесс, но формально тот зашел в тупик, а Трагальоло был не такой человек, которого мог бы безнаказанно понукать даже вице-король. Инквизитор вел дело неспешно, затребовал дополнительные материалы в Калабрии, прокурор настаивал, что все это ни к чему, выдвинув против Кампанеллы 20 пунктов обвинения по одному только богохульству, утверждая, что может доказать его вину по каждому из них. Конечно, это была ложь. Старый инквизитор все более склонялся к тому, чтобы признать правоту Кампанеллы в части предъявляемых ему политических обвинений и считал дело действительно по большей части сфабрикованным Ксаравой. Таково же было его мнение касательно ереси. Нунций, лучше понимавший обстановку, не мог позволить делу «развалиться» и всячески препятствовал усилиям Трагальоло. Созванный в ноябре консилиум из десяти врачей заявил, что нормальный человек не в состоянии симулировать безумие под такими пытками. Даже сами допрашивающие, не уверенные в этом, называли фра Томмазо за стойкость и сопротивление их усилиям «спартанской душой».

Трагальоло умер в первый день Нового, 1601 года. В «Повествовании» 1620 года фра Томмазо вспоминал о загадочных обстоятельствах этой смерти: «Вице-король и другие старались и угрозами, и обещаниями заставить епископа покинуть свой пост при суде, а потом он и умер по неизвестной причине, говоря: “Не хотелось бы мне умирать, не освободив этих двух монахов (очевидно, Кампанелла имеет в виду себя и Дионисио Понцио. – Е. С.), но я писал о них папе”»[256]. Несмотря на понукания нунция Альдобрандино, Рим только 23 или 24 марта 1601 года направил преемника умершего Трагальоло – это был епископ Казерты, имевший славу мягкого и доброжелательного человека, на деле же показавший себя в процессе Кампанеллы истинным зверем. Объективно отмечали, что он недоброжелателен к узнику. Он немедленно приготовил 11 новых пунктов по обвинению Кампанеллы и приступил к передопросу свидетелей, причем усердствовал так, что 14 мая умер Пиццони, которого за четыре дня до того хватил удар. Впрочем, он вдобавок страдал загноением сломанной на пытке плечевой кости. По замку разнеслось зловещее свидетельство, что для Кампанеллы, а возможно, и иных заговорщиков готовится «велья». В замок прибыл известнейший мастер своего дела, палач Джакопо Ферраро – с подручными. Сложно сказать, какое происхождение имел этот слух, не исключено, что он нарочно был пущен среди заключенных, но в Риме действительно 31 мая разрешили подвергнуть Кампанеллу «велье». Так или иначе, узники наперебой стали давать новые показания, даже стойкий Дионисио, а Пьетро ди Стило передал в руки следствия некоторые рукописи Кампанеллы, среди которых – оба варианта «Защиты» и собрание пророчеств. Как они оказались у него, он толком объяснить не сумел, туманно ссылаясь то на то, что обнаружил их в бумагах покойного Пиццони, то на то, что их ему якобы подсунули с просьбой от Кампанеллы переписать. А. Штекли считает, что Кампанелла, опасаясь постоянных обысков, передавал рукописи частями соседу, Пьетро Понцио, а тот уже переправлял их Пьетро ди Стило. Это вероятно, так как в разговорах Кампанеллы с соседом, зафиксированных испанскими шпионами, есть упоминание, что на следующий день надо передать некую записку Пьетро ди Стило. Почему следствие не заинтересовалось этой внутренней почтой тогда же – вопрос открытый.

Жан Делюмо в принципе прав, когда указывает, что именно верный друг Стило подвел фра Томмазо под страшную пытку, ибо, как мы полагаем, как раз новая, вторая защита весьма способствовала проверке на «велье», доказывая, что Кампанелла – абсолютно в своем уме. В этом документе он делает упор на предсказания древних и новых авторитетов, о чем уже было сказано ранее, и заодно пытается откреститься от ереси хилиастов: «Христианская республика, соединяющая всех людей в высшем счастье, под единым главой, станет самым эффективным [государством] до самого конца света, который близится… Поэты писали о золотом веке, которого желали; философы мечтали о совершенном государстве, будучи бессильны воплотить [эту идею]; пророки Иерусалима возвещали в искренности своей мир и славу, но их обещания не оправдались. Всеблагой Бог хочет собрать пожелания и обещания праведных и ответить им во вселенском ожидании… Некоторые святые Отцы (Кампанелла конкретно имеет в виду Блаженного Августина и Геласия, о чем говорит ранее. – Е. С.) утверждают, что все это (то есть «золотой век». – Е. С.) свершится только в раю, после Страшного Суда. Я отвечаю, что они рассуждают в смысле анагогическом (то есть толкуют Писание не буквально, а символически. – Е. С.), но не могут при этом обесценить мое историческое толкование, благо я не разделяю мнения милленаристов (то есть тех же хилиастов. – Е. С.) и других еретиков, которые по этому поводу обманываются, [рассуждая] о разновидностях осуществления [1000-летнего царства Христова], я это даже не обсуждаю. Но что касается главного, тут мое мнение вполне правоверное, ибо в моем распоряжении – и природное желание человеческое, и историческое толкование святых Отцов»[257]. Обвиняя калабрийских ищеек – сфабриковавшего все дело Ксараву, Марчианизе и фра Корнелио, бравшего огромные взятки с родственников арестованных, он оправдывается в своих минутных слабостях, говоря, что если он в чем-то «и покаялся, то лишь избирая меньшее зло для себя, под влиянием пытки, изможденный заключением, ямою, голодом»[258].

Теперь, наконец, о «велье». В переводе это означает «бодрствование». Еще в древнем Китае существовала казнь лишением сна, самые крепкие выдерживали не более недели. Так же был умерщвлен римлянами последний царь Македонии Персей. Здесь же требовалось не умерщвление, а показания, поэтому первый вариант этой пытки, как указал известнейший исследователь биографии Кампанеллы XIX века Л. Амабиле, был введен в первой половине XVI века Ипполито Марсельским, болонским криминалистом и судьей в Валле-Лугано, – тогда допрашиваемого сажали на скамью и, постоянно расталкивая, не давали спать на протяжении сорока часов. Одного обещания отдыха после этой процедуры обычно хватало для того, чтобы человек «раскололся». Но попадались люди сильные духом и телом, тогда «велью» начали усовершенствовать. Скамью сначала сделали выше, чтобы ноги пытаемого не касались земли, потом плоскую скамью заменили граненым бревном, так что жертву сжали на его острое ребро. Заметив, что человека сытого более тянет ко сну, перед пыткой подозреваемого обильно кормили и поили. Ко времени Кампанеллы «велья» дошла до совершенства: теперь это была острая железная или деревянная пирамида, крепившаяся на трех или четырех ножках по 7–8 вершков (в инквизиционном обиходе она именовалась «трон Иуды»). Жертву раздевали, связывали руки за спиной и при помощи воротов, блоков и веревок сначала поднимали над этим колом, а потом усаживали на него. Система позволяла не только регулировать силу проникновения кола – чтобы терзал, но не убил, но и направление его движения внутри тела.

Фра Томмазо был подвергнут этой пытке с единственной и простой целью: чтобы получить от него признание в том, что он симулирует сумасшествие, и, считая его в этом случае злонамеренным и нераскаявшимся еретиком, передать светской власти для казни.

Ученые прежнего времени сомневались в том, что Кампанелла перенес эту пытку, так как в их распоряжении были только его собственные слова. Во-первых, в «Богословии»: «В течение сорока часов я был вздернут на дыбу с вывернутыми руками, и веревки рассекали мне тело до костей, и острый кол пожирал, и сверлил, и раздирал мне зад и пил мою кровь, чтобы вынудить меня произнести перед судьями одно только слово, а я не пожелал его сказать, доказав, что воля моя свободна»[259]. Затем А. Генкель цитирует не названное им сочинение фра Томмазо; по одному небольшому фрагменту, приведенному Ж. Делюмо, оно изрядно совпадает с «Реальной философией» 1637 года, а по другому, еще более мелкому, – с «Повествованием» 1620 года, точно соотнести невозможно, не исключено, что цитата Генкеля – составная[260]: «Я прошел заключение в 50 различных камерах и семь раз подвергался самой ужасной пытке. Последний раз она длилась 40 часов подряд. Натуго связанный веревками, которые впивались в мое тело, повешенный за руки, связанные за спиной, и притянутый к деревянному столбу, я потерял шестую часть моего мяса и 10 фунтов крови[261] за эти 40 часов, и был признан мертвым; пытку прекратили. Одни меня при этом бранили и, чтобы увеличить страдания, качали веревку, на которой я висел; другие шепотом высказывали удивление моему мужеству. Ничто не могло меня поколебать и вырвать у меня хотя бы слово признания. Выздоровев, благодаря какому-то чуду, через 6 месяцев, я был брошен в ров»[262].

Еще один неустановленный фрагмент – из Шеллера-Михайлова (Кампанелла вновь пишет о себе в третьем лице): «Веревки врезывались ему в тело до костей, острая скамья терзала клочьями мясо, раны после того гнили и не заживали шесть месяцев, из перерезанных жил вытекла масса крови. Врачи дивились его выздоровлению. Но он не сознался ни в ереси, ни в мятеже, и оставался помешанным непритворно»[263].

Наконец, в «Городе Солнца» Кампанелла не мог удержаться от свежих и страшных воспоминаний: «Они (солярии. – Е. С.) неоспоримо доказывают, что человек свободен, и говорят, что если в течение сорокачасовой жесточайшей пытки, какою мучили одного почитаемого ими философа враги, невозможно было добиться от него на допросе ни единого словечка признания в том, чего от него добивались, потому что он решил в душе молчать, то, следовательно, и звезды, которые воздействуют издалека и мягко, не могут заставить нас поступать против нашего решения»[264].

Но вот трудами Л. Амабиле в 1880-х годах был обнаружен подлинный протокол допроса фра Томмазо на «велье». В 1938 году, к 300-летию со дня смерти Кампанеллы, в антирелигиозном объединении Государственной публичной библиотеки имени Салтыкова-Щедрина была организована выставка документов, связанных с его жизнью и деятельностью. Среди них был и данный протокол. Он был переведен на русский язык И. Я. Колубовским и опубликован в сокращении в журнале «Антирелигиозник» (№ 8–9 за 1940 год). Мы приводим весь этот текст, комментируя и по возможности заполняя лакуны сведениями из других источников.

Но сначала о дате пытки. Общепринято, что она состоялась 4 июня и длилась до 5 июня 1601 года. У Делюмо еще более точно: с 7.20 4 июня до 20.00 5 июня, хотя по протоколу пытка началась в 11 часов утра[265]. Смущает одно: протокол заверен именно 4 июня. Вряд ли стали бы датировать документ, описывающий события двух дней, первым из них… Итак, тюремщик Мартинес привел Кампанеллу в пыточное помещение, где в полном составе собрался трибунал.

«Выполняя письменные инструкции всесветлейшего и всепреподобнейшего кардинала де-Санте Северина относительно установления того, не прикидывается ли всего только осужденный, господа судьи: папский нунций епископ Альдобрандин[266] и викарий неаполитанский епископ Бенедикт Мандин приказали брата Фому подвергнуть пытке, называемой “бдением”, то есть подвешенным на веревке посадить на деревянный кол.

Когда начали его привязывать к канату, то сказал: “Вяжите меня осторожно, разве не видите, что душите меня веревками. Бог мой! Бог мой!” И подвязали его так, что он оказался висящим на этой так называемой “кобыле”, с руками, связанными за спиной, вися на канате, который служил для пытки. И было тогда одиннадцать часов.

Снова его спросили, не бросит ли он притворяться, и воскликнул громко в ответ: “Монсеньер, что я вам сделал дурного, целовать меня должны, как святого” (одна из многих двусмысленных фраз Кампанеллы, произнесенных с кола, в которой за внешне безумными речами таится остроумная язвительность. – Е. С.). И все приговаривал: “Я свят, сжальтесь, о горе мне, ведь вот я уже мертв, Бог мой – брат мой, прибежище мое – Марфа и Магдалина, о я несчастный, как они сильно мне скрутили руки, а ведь я святой и не причинил никому зла, патриарх – я, спасите – умираю, на что я только родился! Что они со мной делают! О мать моя, о милосердие, о Христе мой! Бог мой, как они меня натянули!” И много раз восклицал: “Горе мне!”.

Подвергаясь указной пытке, говорил: “Горе мне! Где вы, мое воинство? Что не приходите мне на помощь? Спешите! Спешите! Братушка мой, брат Сильвестр (так Кампанелла звал самого себя в «сумасшествии». – Е. С.), я им был, нет – я не он, ни в чем не повинен я, вам возвестивший Библию, ей-богу, это был не я, горе мне – умираю!..”

Когда вновь велели бросить притворство, начал говорить: “Ой, ой, брат мой, позовите сюда родного моего (Кампанелла имеет в виду своего отца. – Е. С.). Как мне отсюда высвободиться? Вы душите меня!” И промежду этих слов попросил: “Утрите мне нос!” И сделали, как просил. А он продолжал: “Ей-богу, я ли это? Братом Сильвестром – вот кем я был!” и, повернувшись к его преподобию викарию, сказал: “О первосвященниче, подарю тебе пятнадцать червонцев, если дашь мне возможность стать на пол, ей-Богу, я ни в чем не виновен!” (еще одно издевательство, обращенное к высокопоставленному церковнику, намек на его стяжательство; что прелату жалкие 15 червонцев по сравнению с его собственными капиталами? Да и откуда мог Кампанелла взять эти деньги, если ему был выделен «адвокат для бедных» и даже то немногое, что собиралось в пользу узников в калабрийских монастырях и отправлялось в Неаполь, до них не доходило? Единственным относительно состоятельным узником из монахов был Дионисио Понцио: не следует забывать, что он был племянником покойного провинциала и видным дипломатом. – Е. С.)

Когда же ему сказали, чтобы он бросил, наконец, всякие притворства, он все продолжал кричать: “Ой, ой”. А когда ему начали связывать ноги, все приговаривал: “Ох, как вы меня натягиваете”.

И когда ему опять сказали, чтобы перестал притворяться, принялся возглашать: “Брат, брат, какой я вам брат. Горе мне – совсем я уже труп, умер в год тысяча шестисотый» (из протокола выпущены переводчиком некоторые бредовые слова и идеи фра Томмазо, упоминаемые исследователями: не только постоянное повторение даты «1600», но и тысячи все тех же лошадей, с бреда о которых он начал свою симуляцию, идея предстоящей женитьбы и т. п. – Е. С.). А когда палач к нему прикоснулся, закричал: “Не трогай меня, весь я истерзан в клочья, мой оттого не менее достохвальный брат”.

И после того снова и снова увещевали его бросить притворство, и он не переставая кричал: “Ой, ой, я совсем труп”. А когда услышал звуки сигналов, которыми обменивались суда у дамбы близ замка, сказал: “Трезвоньте, трезвоньте о брате своем, которого вы удушили!”

Опять велели бросить притворство, а он, видя, что открываются двери в помещение, сказал: “Выпустите меня отсюда” и, обращаясь к палачу: “Брат, ведь ты брат!”

Снова сказали: “Брось притворяться!” – а он уже ничего не отвечал, но некоторое время хранил молчание, вобрав голову в плечи. А когда палач к нему притронулся, то, обернувшись, промолвил: “Брат!” И так в течение часа продолжал оставаться с поникшей головой, туловищем вперед.

И когда ему говорили, чтобы всерьез бросил притворяться, ничего уже не отвечал.

И когда ему много раз твердили о том, чтобы он произнес клятву и отвечал как следует на вопросы, выполнив все формальности, если хочет быть развязанным и спущенным вниз, он только кивал головой, но не отвечал ни да, ни нет… (далее отточие показывает, что переводчик изъял фрагмент протокола, очевидно не слишком соответствующий образу мученика, но из последующего изложения очевидно, что пытка временно прекратилась; Шеллер-Михайлов пишет, что фра Томмазо согласился дать показания, но, будучи спущенным, не сделал этого, и потому был помещен обратно. – Е. С.).

И снова господа владыки велели подвергнуть фра Томмазо Кампанеллу все той же пытке. И когда был подвязан и приведен в то же положение, что и раньше, все так же продолжал восклицать: “Не душите меня, о горе мне, горе!» – и умолк.

На новые увещания бросить притворство ничего не ответил, но когда палач сказал ему, чтобы не спал, то, повернувшись, ответствовал: “А ты на своем сиденье сиди, молчи, молчи!”

А когда палач начал ему выговаривать, то в ответ: “Цыц, цыц, брат мой!”…

(После этого Кампанелла долгое время пребывает в молчании. – Прим. перев.)

И после того как уже много времени подряд подвергался такой пытке, когда пробила полночь, судьи спросили его, не пожелает ли чего. В ответ на это, поникнув головой, вымолвил: “О горе мне, горе!” – и замолк.

И снова господа владыки начали увещевать его, что пора бросить притворство. Он же в ответ все повторял: “О горе мне, горе!”

Пробил час ночи, и господа владыки опять указали ему на необходимость бросить притворство и отвечать исправно на вопросы: “какого звания”, “откуда родом”. Взглянул же на них и вскричал: “Не называйте меня ‘брат’ – какой брат я вам?” И умолк.

И на вопросы господ владык, когда же, наконец, перестанет притворяться, отвечал: “Дайте мне испить”. Попив же, возопил: “Радость моя (то есть Христос. – Е. С.), помоги мне!” (По Шеллеру, Кампанелла просил пить в 9 часов вечера; еще раз обратим внимание на разницу в четыре часа между сообщениями о начале пытки. А. Штекли пишет, что в перерыве Кампанеллу отпаивали вином, явно не для подержания сил духовных и телесных, но, возможно, в надежде, что хмель развяжет ему язык. – Е. С.)

И сколько раз после того ни увещевали владыки бросить притворство и отвечать как следует на вопросы, – все молчал, но видно было, что все понимает – и слова, и угрозы, к нему обращенные. Наконец, воскликнул: “Цикко, вот кого бы я изничтожил” (Цикко был одним из доносчиков, предотвративших восстание в Калабрии. – Прим. перев.)[267].

Тем же временем пробил уже второй час ночи, и когда вновь к нему приступили с тем, чтобы перестал притворяться и отвечал “какого звания” и “откуда родом” – не ответил, но только воскликнул: “Ради Бога, брат мой, прошу: не умерщвляй меня!” И обводил глазами присутствующих. И под конец вскричал: “Ой, ой, я весь изнываю от боли!”

Когда же сказали ему вновь: “Перестань притворяться, отвечай на вопросы!” – ничего не говорил того, что от него требовали, но, все время вертясь, оглядывал кругом него стоящих с возгласами: “Я уже мертв, что вам меня убивать! Позовите сюда родного моего!” Время же от времени повторял: “Цыц, брат мой”, или произносил иные предерзостные слова.

И в течение всей ночи все время обращался к самому себе со словами: “Фра Томмазо Кампанелла, не говори ничего, молчи!” Отвечать же ни на что не отвечал, все время, однако, бодрствуя, вертясь туда-сюда при свете зажженных свечей.

Когда же наступил день, открыты были окна и потушены светильники, поскольку вышеуказанный брат Фома Кампанелла продолжал хранить молчание, было ему сказано, чтобы перестал притворяться, что-нибудь сказал и о чем-нибудь попросил. На это отвечал: “Умираю, умираю!”

И многократно спрашиваемый о том, кем и где был задержан, все время повторял: “Умираю, умираю… уже совсем, совсем мертв, не могу больше; ей-Богу, не могу” – и умолк.

…вскоре после того пробило одиннадцать часов…

…и так как все время повторял, что умирает, то господа владыки спросили, не желает ли исповедаться, и когда отвечал утвердительно, то подступил к нему духовник, которого до того не звали, так как подвергнутый пытке выдерживал ее хорошо.

Когда же господа владыки приказали вновь его подвергнуть пытке, то он попросил: “Дайте мне постоять”.

…И, отдыхая от пытки в стоячем положении, вообще ничего не говорил, но лишь попросил палача поднять несколько выше веревки, которыми были связаны ноги, которые были все как в огне. И сделали, как просил, и он продолжал отдыхать (по Шеллеру, это было в 7 часов утра, стало быть – 11 часов, как и написано в протоколе; Кампанелле дали вина и три яйца. – Е. С.).

И когда господа владыки его спросили, хочется ли ему спать, отвечал, что – да.

Но ничего не отвечал, когда ему пообещали дать поспать в том случае, если станет отвечать на вопросы.

И когда снова был подвергнут пытке, все кричал: “О, матушка моя родимая!” И так много раз… (после трех часов дня в камеру пыток был введен сотоварищ Кампанеллы – Фра Дионисий Понцио, которому было поручено «увещевать» пытаемого о том, чтобы он наконец отвечал на вопросы трибунала. – Прим. перев. Дополнительно известно, что Кампанеллу еще немного покормили, Дионисио вывел его в отхожее место, после чего они час разговаривали. – Е. С.)…

Когда господа владыки удостоверились, что вышереченный брат Фома может говорить членораздельно, вновь распорядились подвергнуть его пытке. С ним проделали все то же, что и раньше, но он все так же молчал, по-видимому, не чувствуя уже никакой боли.

И поскольку вышереченный брат Фома Кампанелла все время хранил глубокое молчание, оставался недвижимым и, по-видимому, не чувствовал больше никакой боли, и поскольку ничего больше нельзя было добиться от него, лишь изредка повторяющего “Умираю, умираю!”, господа владыки приказали тихонько снять его с “кобылы”, привести в порядок, одеть и вернуть в то место, где ему надлежало оставаться, после того как пытали его вышеуказанным образом в течение почти 36 часов.

4 июня 1601 г.»[268].

Итак, обратим внимание: пытка не была проведена до конца, то есть до сорокачасового срока. И в этом вовсе не следует видеть некую «гуманность» следствия. Наоборот. Именно то обстоятельство, что пытка на «велье» не была доведена до конца, позволяло считать ее прерванной, отложенной и т. д., то есть ее можно было возобновить в ближайшее время, не учитывая тех самых 36 часов мучений, которые претерпел фра Томмазо. В этом, возможно, и был весь расчет, однако врач Шипионе Камарделла дал неутешительный прогноз, считая, что узник умрет в течение нескольких часов, так как кол прорвал важный кровеносный сосуд. Вдобавок ожидалась гангрена. Но сам Кампанелла, позже упоминая этого врача в своих сочинениях, отдает ему должное за то, что он буквально вытащил его «с того света».

Изувеченным, однако, Кампанелла остался на всю жизнь. Один из его посетителей, французский оккультист-ориенталист Жак Гаффарель, близкий к Ришелье, вспоминал о его состоянии в 1628 году, в тюрьме римской инквизиции: «Его ноги были все в синяках, а ягодицы почти без плоти, которую отрывали кусок за куском, дабы вытянуть из него признание в преступлениях, в которых его обвиняли».

Вернемся, однако, к тем обстоятельствам, что произошли вскоре после «вельи». Санчес по-прежнему не верил в сумасшествие Кампанеллы, церковники заняли чисто формальную позицию, благоприятную для полумертвого философа: не признавшись за 36 часов пытки, формально Кампанелла очищен от обвинения в ереси, ибо является сумасшедшим. Отлично знавшие, из чьих рук они питаются, врачи-эксперты Пьетро Веккионе и Джулио Джазолино дали расплывчатое свидетельство, что обследованный, вероятнее всего, все же симулянт, что, однако, при существующих условиях и состоянии, в котором находится подследственный, доказать трудно. Как доносил во Флоренцию агент тосканского герцога Тураминис: «Кампанелла выдержал “veglia” по распоряжению римской инквизиции в продолжение 37 часов и оставил всех в том же недоумении насчет его помешательства»[269].

Несколько малообъяснимыми остаются две вещи. Первая: что «велья» не была возобновлена, хотя для этого имелись все формальные возможности. Впрочем, ее возобновление означало бы неминуемую смерть Кампанеллы, что было в интересах испанских властей, но не инквизиции, вершившей процесс о его ереси. Вторая: что не был дан ход показаниям палача Ферраро, и особенно – каким именно способом его заставили замолчать. Впрочем, первое объяснение вполне подходит и для данного случая, а факты таковы. 20 июля перед трибуналом предстал палач Джакопо Ферраро, давший следующие показания: когда он тащил на своей спине полумертвого Кампанеллу с «вельи», тот нашел в себе силы и язвительно произнес: «Я не такой дурак, чтобы признаться в том, что они хотели!»[270] Штекли делает акцент на том, что Кампанелла так поиздевался над следствием и палачами, ибо знал, что один свидетель – не свидетель, и тем дело и закончилось. В немалой степени это верно, он лишний раз показал стойкость своего духа и разума. Однако есть тут один интереснейший момент, переданный Делюмо: трибунал велел палачу сохранять по этому поводу молчание «под угрозой отлучения». Ссылка у французского автора солидная – на фундаментальное исследование Л. Фирпо, также опубликовавшего множество интересных документов по процессу Кампанеллы. Что скрывалось за этим решением? Все то же нежелание доводить Кампанеллу до смерти повторной пыткой? Некое «милосердие»? Или, перефразируя знаменитую фразу матроса Железняка, «трибунал устал»? Купить жизнь ценой каких-то новых показаний Кампанелла не мог: это было бы непременно отмечено, да и тогда вся его последняя линия обороны, выстроенная на краеугольном камне сумасшествия, развалилась бы, а итог был известен и предсказуем: все тот же костер. Что случилось? Мы не знаем. Вице-король серьезно заболел и вскоре (19 октября) умер, епископ Казенцы отправился отдыхать после трудов праведных, трибунал готовил подробную документацию для отправки в Рим, завершив эти свои труды 19 января 1602 года (бумаг прибавилось: это были многочисленные доносы, последовавшие после драки подследственных монахов 2 августа 1601 года, отчеты о произведенных тогда же обысках, большой объем произведений и их фрагментов, принадлежавших перу Кампанеллы). Несколько забегая вперед, отметим: неторопливо исследовав все бумаги, 13 ноября 1602 года в Риме приняли решение, осуждающее Кампанеллу на пожизненное заключение в тюрьме инквизиции, причем «всякое освобождение было исключено»[271]. Ему было запрещено служить мессу; обвинение в ереси не снималось и могло быть расследовано вновь, в случае если к Кампанелле вернется рассудок (в августе 1603 года все книги Кампанеллы вместе с работами двух десятков иных авторов, среди которых был и сожженный к тому времени Бруно, попали в «Индекс запрещенных книг»). Более того, сохранялась возможность продолжения светского расследования по его делу. 29 ноября постановление было передано в трибунал Неаполя, оглашено 8 января 1603 года, когда условия содержания фра Томмазо были вновь ужесточены в связи с побегом Понцио и Биттони. Тем же распоряжением после принесения покаяния высылались за пределы королевства под строгий монастырский надзор Лауриана, Пьетро ди Стило и Петроло (в итоге все угодили на галеры, так как за помещение под надзор каждому надо было внести по 25 унций золота, которого они, разумеется, не имели, данную сумму их принудили таким вот образом отрабатывать; долго они на галерах, правда, не задержались, попав под амнистию), освобождался Пьетро Понцио, равно как и все прочие подследственные духовного сана (мирянами продолжал заниматься светский испанский суд). По отношению к Дионисио Понцио и Джузеппе Биттонто закон оказался бессилен. 16 октября 1602 года Дионисио, человек состоятельный, подкупил тюремщика, тот устроил им с Биттонто побег и бежал вместе с ними на Мальту. Через год Дионисио был уже в Константинополе, куда его привез подобравший его Чикале, там принял ислам и по-прежнему развивал кипучую деятельность, к сожалению разнонаправленную и оттого не давшую результатов. То он хотел подготовить из ренегатов-калабрийцев боевой отряд в 300 человек, чтобы вызволить Кампанеллу и привезти его к султану (чем немало навредил фра Томмазо, тут же взятому под усиленную охрану), то обращался с просьбой к Священной конгрегации дозволить ему прибыть в Рим и принести покаяние, минуя Неаполь, и – как закономерный итог его бессмысленной активности – 2 сентября 1604 года был убит янычаром, с которым поссорился, о чем позже написал сам Кампанелла…

Но это все – позже. А пока, после «вельи», официально признанному сумасшедшим Кампанелле была дана возможность оправиться или умереть. Подследственный теперь настолько перестал всех интересовать, что в его положении даже появились послабления: ему обеспечили медицинский уход, предоставили деревянную ванну, хорошо кормили, позволили отцу и брату находиться в его камере и ухаживать за ним (был случай, когда караульный заметил, как брат Кампанеллы выкинул из окна тетрадку в несколько листов с фрагментом «Великого эпилога», видимо когда пришли с обыском), ему относительно спокойно давали что-то писать, элементарно закрывая на это глаза, но вместе с тем периодически конфискуя и изучая написанное, не подозревая, что человек, видевший смерть, что называется, лицом к лицу, пишет и передает на волю части небольшого произведения, которое, как и перенесенная «велья»[272], обессмертит его имя, – «Город Солнца».

Полумертвый, он был вдохновлен своей идеей. Не исключено, что именно она помогла ему выжить. Пусть как пророк-вдохновитель он не смог осуществить свою миссию – значит, Бог, ввергнув его навеки в это узилище, ожидает от него иного рода служения. Письменного пророческого слова об идеальном, справедливом обществе, которое разнесется по всему миру в рукописях, а если повезет – и в печатных книгах! До знаменитого ответа декабристов Пушкину было более двух веков, но Кампанелла наверняка чувствовал, что из высеченной им искры возгорится пламя, и осознание этого согрело его душу и вырвало из когтей смерти. Тем более что благоприятные условия к творчеству были налицо: он объявлен сумасшедшим, пытки прекращены, надзор ослаблен. Александр Градский пел в песне о аббате Фариа, с которым на самом деле у Кампанеллы было столь много реального сходства (исключая несметные сокровища), что стоило бы рассмотреть вопрос, не стал ли фра Томмазо прототипом этого героя романа Дюма (особенно в последние годы заключения, став местной тюремной «достопримечательностью», показываемой за деньги):

Роль сумасшедшего очень удобна:

Ты не в себе, но себе на уме.

Ты из засады за всем наблюдаешь подробно,

Делаешь ход, и уверен, что ты на коне.

Но на подобном пути надо не задержаться

И воспитать сумасшедших, таких же, как ты,

И, научив идиотами их притворяться,

В жизни своей воплотишь ты любые мечты.

Однако послабления скоро закончились. После упомянутой драки монахов 2 августа 1601 года, повальных обысков и обнаружения нового компромата Кампанеллу лишили близких ему людей: отца и брата удалили из камеры, Дианору выслали из Неаполя, а после побега Дионисио и Битонто «гайки» были закручены еще туже. Но он успел не только написать, но и передать на волю главный труд своей жизни.

Глава 7

«Город Солнца»

Анализ утопии Кампанеллы, несомненно, заслуживает отдельного большого исследования; здесь же выберем все самое важное и интересное, пожертвовав многим. Круг задач видится следующим: на живом конкретном материале текста показать воззрения Кампанеллы; затем, поскольку «Город Солнца» всегда сравнивают с произведениями Платона и «Утопией» Томаса Мора, выявить влияния, показать сходства и отличия; наконец, представить собственное исследование касательно того, кем же на самом деле являются действующие лица этого утопического диалога Кампанеллы, что особенно интересно ввиду постоянного их неверного определения западными и советскими исследователями.

Небольшая текстологическая заметка-предуведомление. То, что известно под названием textus receptus, то есть всеми признаваемый текст, единый и выверенный, для «Города Солнца» создать невозможно. Любой вариант будет в той или иной мере реконструкцией. Причин несколько. Текст, изначально созданный на итальянском языке во второй половине 1601 года в нечеловеческих условиях Кастель-Нуово, первоначально распространялся в виде рукописей (сохранилось одиннадцать), что обусловливает вариативность. Позже, в 1614 году, автор перевел его на латынь, разумеется с изменениями. Впервые опубликованный в 1623 году во Франкфурте, в более позднем прижизненном издании 1637 года (и, как следствие, дублирующем его посмертном издании 1643 года) текст подвергался автором правке, хотя и не особенно значительной. Также следует учитывать, что в трактате «О наилучшем государстве» Кампанелла прояснил ряд моментов своей утопии и пространно ответил на замечания критиков и недоброжелателей, так что этот материал тоже весьма полезен, так как в нем можно проследить эволюцию некоторых политико-государственных утопических взглядов фра Томмазо.

Ранее было неоднократно отмечено, что Кампанелла предпочитал велемудрого идеалиста Платона сухому и практически бездуховному систематизатору Аристотелю. Знакомство фра Томмазо с трудами Платона несомненно, и влияние великого грека на «Город Солнца» неоспоримо, проявляясь и в общем, и в частностях, порой довольно мелких. Идеи и образы великий калабриец черпал в «Государстве», «Законах», диалогах об Атлантиде («Критий» и «Тимей») и других произведениях корпуса Платона. Разумеется, сам город Солнца следует мыслить не как город в нашем понимании, а именно как античный полис времен Платона, то есть город-государство с зависимыми от него территориями (фра Томмазо упоминает о расширении власти соляриев на соседние города и земли). В этом отношении перевод заглавия, данный еще до революции А. Генкелем, по смыслу более верен – «Государство Солнца». При этом надо четко представлять, что размышления Платона об идеальном государстве оторваны от его диалогов об Атлантиде, последние более вещают о наказанной небом гордыне атлантов. Идеальное государство представлено Платоном именно в «Государстве», а в «Законах» дана более приземленная, практическая версия. Платон, конечно, был идеалист, однако после неудачных опытов с сицилийскими тиранами и явного постижения несовершенства человеческой природы вообще он трезво оценивал, что идеал скорее всего недостижим (на то он и идеал) и к нему лишь следует по возможности приближаться. Признаться в этом, конечно, сложно, но намеки есть еще в первом из этих диалогов: «Осуществление такого строя вполне возможно, и о невозможном мы не говорим. А что это трудно, признаем и мы» («Государство, или О справедливости», книга 6). «Разве… художник становится хуже, если в качестве образца он рисует, как выглядел бы самый красивый человек, и это достаточно выражено на картине, хотя художник и не в состоянии доказать, что такой человек может существовать на самом деле? <…> Разве, скажем так, и мы не дали – на словах – образца совершенного государства? <…> Так теряет ли… наше изложение хоть что-нибудь из-за того только, что мы не в состоянии доказать возможности устроения такого государства, как было сказано?»[273] (там же, книга 5). Во втором же диалоге Платон честно отказывается от своего идеала «совершенного государства», признавая его неосуществимым, и пробует выстроить лучшее из худшего.

Сравнивать условия, в которых творили два мудреца, греческий и калабрийский, невозможно, хотя и учитывая некоторые крупные неприятности, постигшие Платона от сицилийских тиранов: он претерпел и фактическое заключение, и продажу на невольничьем рынке, благо ученики выкупили. Но в целом он философствовал в покое, в тени платанов и олив. То же – при сравнении с Томасом Мором. Тот хоть и окончил жизнь на плахе за свои убеждения, однако творил, будучи почитаемым вельможей, также имея досуг и возможность. Поэтому первая часть «Утопии» – развернутая и желчная критика современной Мору Англии. На это у Кампанеллы не было ни времени, ни сил: он должен был дать позитивную картину своего учения, и критические моменты в нем редки, хотя и присутствуют (как известный фрагмент о Неаполе, приведенный в начале 3-й главы нашей книги). С Мором в каком отношении легче, нежели с Платоном: там сравнивать надо лишь конкретно с его «Утопией», положившей начало таким жанрам, как утопия, затем, соответственно, антиутопия, а также учению утопического социализма. Причем, что важно, Мор «строил» свое произведение на тех же диалогах Платона.

Поэтому неудивительно, что завязка «Города Солнца» близка одновременно и «Утопии» Мора, и легендам Платона об Атлантиде. Город Солнца Кампанеллы находится «где-то» за пределами привычного европейцам мира, в частности, недалеко от Цейлона (Тапробаны, куда «заплывал» и Рафаил Гиплодей из «Утопии»). «Невесть где» и Платонова Атлантида, и Морова «Утопия» – дословно с греческого: «Место, которого нет», федерация из 54 городов на странном острове. Вернувшийся из тех далеких краев генуэзский мореплаватель рассказывает собеседнику, играющему роль чистого статиста (а это нередко встречается и у Платона), о соляриях и их справедливом государстве. Характерно, однако, что Платон, «создавая» идеальное государство, от этого приема отказывается, и вот как это объясняет российский историк Д. В. Панченко: «Платон хочет оживить идеальное государство. Но как это сделать? Придумать для него особое пространство, вымышленную страну с вымышленными соседями? Так можно поступить в эпоху географических открытий, и так поступят не только Мор и Кампанелла, но еще в древности Евгемер и Ямбул. Платону это едва ли подходило. Плаваний с исследовательскими целями в его время не предпринималось, требовался между тем рассказчик, внушающий почтение и доверие. Малограмотный матрос или торговец, стяжатель по своей натуре, не могли быть выбраны Платоном для этой роли (здесь автор находится в сильном, но глубоко укоренившемся заблуждении касательно истинных участников утопического диалога Кампанеллы (об этом ниже). – Е. С.). Как бы то ни было, достаточно того факта, что он захотел увидеть идеальное государство воплощенным в родной Аттике».

Вопрос об истинных участниках диалога Т. Кампанеллы «Город Солнца» далеко не прост, и его исследование оказалось своеобразным и весьма занятным расследованием. В классическом советском переводе Ф. А. Петровского 1934 года они представлены как Мореход и Гостинник, причем когда второй из этих персонажей представляется читателям впервые, при нем еще имеется эпитет «Главный». В изданиях всех последующих лет, вплоть до новейших, в этом отношении никаких изменений нет.

Вопрос об аутентичности этих персонажей перевода тексту Кампанеллы возник практически случайно, когда в английском варианте (перевод Томаса Холидея, 1885) разговаривавшие были представлены как Великий Магистр Рыцарей-Госпитальеров и генуэзский Морской Капитан. Следует обратить особое внимание на то, что не только «гостинник» повышен в своем ранге, но и «мореход», к которому мы вернемся позже. То же – в переводе француженки Луизы Коле: участники Великий Магистр Госпитальеров и «капитан генуэзского судна, его гость» (1844). Оставалось справиться непосредственно с оригиналами, представленными на двух языках – латинском и итальянском. Современное итальянское римское издание (1995) предлагает нам Госпитальтера (Ospitalario) и некую фантазию в виде Генуэзского кормчего Колумба (Genovese Nocchiero del Colombo), к этому мы еще ненадолго вернемся впоследствии (впрочем, это не единичный курьез: это же воспроизводит в своей работе 2008 года Ж. Делюмо, и тогда весьма интересно, опирался ли он на это издание, либо же оба они восходят к некоему прототипу, не обнаруженному нами). В итальянском издании (1850) собеседники представлены как Великий Магистр Госпитальеров (Il Gran Maestro degli Ospitalieri) и – очередное повышение собеседника! – Генуэзский Адмирал, его гость (Un Ammiraglio Genovese di lui ospite). На издании помета: переведено с латыни. Поэтому обращаемся к первому изданию «Города Солнца» – франкфуртскому, 1623 года. Там – Великий Госпитальер (Hospitalarius Magnus) и Главный Генуэзский Мореплаватель, или Глава Генуэзских Моряков (Nautarum Gubernator Genuensis). От этого и будем отталкиваться, поскольку подлинный текст Кампанеллы опровергает не только советский вариант перевода, но и, как будет показано дальше, сторонников наименования одного из собеседников Великим Магистром.

Причина решения Ф. А. Петровского «разжаловать» участников философского диалога проста и очевидна: не пристало Кампанелле, монаху-бунтарю, представлять в своем главном (для советской читательской аудитории) произведении, социальной утопии людей, что называется, классово чуждых. Обращение к дореволюционному русскому переводу («Государство Солнца» А. Г. Генкеля) подтверждает подмену: там действуют «Гроссмейстер ордена госпиталитов» и «Генуэзский капитан», равно как и в исследовательской работе А. Шеллера-Михайлова.

Откуда взялся «гостинник» – объяснимо. Одной из главных задач Ордена иоаннитов (госпитальеров) кроме вооруженной борьбы с мусульманами была забота о паломниках и вообще всех больных, они повсюду, где могли, устраивали госпитали, образцы которых сохранились на Родосе и Мальте (госпиталь в Константинополе был уничтожен вместе с пациентами во время антилатинского восстания 1183 года). Особо знамениты были иоаннитские госпитали своими хирургами. Соответствующие чины наблюдали за наличием лекарств, больных окружал целый штат сиделок, а кормили их на серебряной посуде (!) курятиной, хлебом и вином. Каждое утро капеллан служил мессу, на которой присутствовали и причащались больные; кроме того, каждый новоприбывший пациент был обязан написать завещание в присутствии капеллана, пользуясь в случае неграмотности госпитальным писцом. С другой стороны, пациентам было запрещено играть в карты и в кости и читать книги нехристианского содержания. Для состоятельных пациентов на Родосе имелся отдельный госпиталь святой Екатерины с отдельными палатами, помимо общих старого и нового госпитатей. При иоаннитском госпитале трижды в неделю 30 нищих получали пищу и вино, во время Великого поста каждую субботу 13 нищих получали одежду и немного денег. Вообще благотворительность основательно и органично входила в госпитальное дело иоаннитов: присмотр за вдовами, сиротами и нищими, которых орденские чины несколько высокопарно называли своими господами. Безденежным невестам на свадьбу выдавался дар от ордена, освобождаемый из заключения преступник получал 12 денье, чтобы ему было на что начать новую жизнь. Специально назначенный орденом человек надзирал над мастерскими, в которых чинили старую обувь и одежду для последующей раздачи нищим. Также при госпитале воспитывали сирот. Ведал всем этим один из семи (впоследствии – восьми) орденских «столпов», то есть высших чинов после магистра. Наименование его должности мы пока не будем называть, чтобы сохранить интригу.

Вот какие аргументы приводит Ф. А. Петровский в пользу замены Великого магистра госпитальеров на своего «гостинника»: «Беседа происходит между заезжим моряком-генуэзцем (Nautarum gubernator Genuensis hospes) и заведующим монастырским странноприимным домом (Hospitalarius magnus). Наименование собеседника генуэзского моряка (Hospitalarius magnus) вряд ли может означать “великого магистра ордена госпитальеров” (как полагает А. Л. Саккетти), так как такое важное лицо едва ли стало бы беседовать с рядовым моряком. В итальянском тексте “Города Солнца”, изданном Н. Боббио (Tommaso Campanеlla, La citta del Sole, Torino, 1941), этот собеседник назван просто Ospitalario. Боббио… считает, что это – «кавалер ордена госпитальеров св. Иоанна Иерусалимского, но никаких доказательств в пользу такого значения не приводит. Мы считаем правомерным переводить слово Hospitalarius magnus нашим термином “Гостинник”». С «легкой руки» переводчика «гостинник» прочно утвердился не только в советском (этого «смотрителя монастырской гостиницы» мы видим уже во втором томе предвоенной «Истории философии» 1941 года, цитирующем перевод Петровского), но и российском «кампанелловедении».

Казалось бы, логично, но в том-то и беда, что имеет место прямая фальсификация, проще говоря – идеологический подлог. Не говоря уже о том, что «magnus» не следует переводить как «главный», – это все же «великий», никуда от этого не деться, но аргументацию свою Ф. А. Петровский строит на том, что собеседником «магистра-гостинника» выступает «простой генуэзский моряк», что совершенно неверно. Это глава морских сил Генуэзской республики, адмирал. Поэтому социалистические типажи трактирщика и моряка уступают место двум сановитым персонам эпохи Возрождения, как оно и было на самом деле. Напоследок следует упомянуть и то, насколько теория «народного» происхождения гостинника не вяжется, собственно, с текстом Кампанеллы. Если он действительно всего лишь любопытствующий представитель простонародья, не покажутся ли читателю откровенным издевательством над ним подробнейшие астрономические рассуждения мореплавателя, в которых «простой гостинник» явно ничего бы не смыслил? Или этот фрагмент диалога, в котором «гостинник» с легкостью оперирует сочинением Блаженного Августина в ответе мореплавателю, когда первый говорит: «Я, по крайней мере, уверен, что и братья, и монахи, и клирики наши, не соблазняйся они любовью к родным и друзьям, стали бы гораздо святее, меньше были бы привязаны к собственности и дышали бы большею любовью к ближнему. – Это, кажется, говорит святой Августин»[274]. Это не единственный пример, вот еще какими дивными познаниями обладает «гостинник»: «Все это, по-моему, и прекрасно и свято, но вот общность женщин – это вопрос трудный. Св. Климент Римский, правда, говорит, что и жены, согласно апостольским правилам, должны быть общими, и одобряет Платона и Сократа, которые учат так же, но Глосса понимает эту общность жен в отношении их общего всем услужения, а не общего ложа. И Тертуллиан единомыслен с Глоссою, говоря, что у первых христиан все было общим, за исключением жен, которые, однако, были общими в деле услужения»[275]. Знает он так же, что от эпилепсии страдали великие люди, и перечисляет их. Такие несоответствия Петровский мог бы объяснить искусственными натяжками вроде того, что Кампанелла, мол, увлекся и не заметил, как свою великую ученость помещает в простую голову и речь «гостинника»… Но автор этой теории предпочел подобного рода места – вполне уместные для орденского вельможи, но невозможные для рядового трактирщика – просто «не заметить».

Но вопрос на этом не исчерпан. Дело в том, что не правы и те, кто видит в орденском сановнике Великого магистра. У Кампанеллы четко сказано: Hospitalarius magnus, дословно – Великий госпитальер, а вовсе не Великий магистр. Странно, что на это в долгой полемике никто не обратил должного внимания, видимо, ранее всё всем было совершенно ясно, а когда пошли споры, суть была упущена из виду. Дело в том, что это – конкретная орденская должность, тот самый один «столп» из восьми, который заведовал госпиталями, медициной и благотворительностью. Он был третьим по рангу, избирался из «языка» (то есть землячества) Франции; у него были два советника, назначаемые Великим магистром, и инфирмарий, или главный санитар, которого он выбирал сам сроком на два года и в обязанности которого входили ежедневное посещение больных и надзор за врачами, осматривавшими пациентов в его присутствии.

Что касается генуэзского адмирала, избранного в собеседники Великому госпитальеру, сложно сказать, почему Кампанелла решил сделать рассказчиком именно его. Определенно можно лишь утверждать, что автор испытывал симпатии к Генуе и даже посвятил ей один из своих сонетов, а также гордился тем, что генуэзец Колумб открыл Америку (например, в трактате об Испанской монархии фра Томмазо упоминает его семь раз, да и в «Апологии», «Городе Солнца», в трактате «О наилучшем государстве», в предисловии к «Реальной философии» тоже; не исключено, что все это и повлияло на странное решение римских издателей наименовать генуэзского собеседника кормчим, то есть штурманом Христофора Колумба). Именуя Геную «Госпожой мира», он пишет, что землям Азии, Африки и Америки следовало бы войти в состав Генуэзской республики, и сетует: «Невиданная была бы держава, если бы ты рискнула, все принадлежало бы тебе. Но ты, сама себя не зная, оставляешь все чужакам за грошовую цену: голова твоя слаба, хоть члены крепки и хороши»[276].

Полагаем, что наши скромные усилия открыли истинные должности тех, кто скрывался за демократическими образами гостинника и морехода.

Почему Кампанелла назвал свое утопическое государство городом Солнца – понять несложно исходя из его философско-религиозных взглядов. Как гилозоист, фра Томмазо видел в солнце живое, благое и совершенное существо, в равной степени изливающее тепло и силу на предметы возвышенные и недостойные, и их недостаток он чувствует особенно, пребывая в многолетнем заточении (к 1601 году его «тюремный стаж» насчитывал уже несколько лет, не говоря о последующих годах). Эта его позиция прекрасно отражена в его «Гимне весеннему Солнцу»:

«Поскольку мольба моя еще не исполнена, теперь я обращаюсь к тебе, о Феб! Я вижу, как ты сияешь в знаке Овна, и я вижу, как все оживает. Ты взываешь к жизни все сущее, изнемогающее и умирающее. По милости своей, сделай так, чтобы я возродился прежним, тот, кто любит тебя превыше всего. Почему ты оставляешь в сырых и мрачных тюрьмах того, кто всегда прославлял тебя? Выйти бы мне из моей тюрьмы в то самое время, когда по всей земле расстилается зеленая трава! Ты пробуждаешь соки в деревьях, ты обращаешь их в цветы, которые сами затем превращаются в плоды. Лед тает по земле и разливается чистой водой по ее персям. Ты пробуждаешь от их долгого сна кротов и барсуков, и ты даешь силы и [приводишь в] движение мельчайших червячков. Змеи извиваются гирляндами, оживленные твоими лучами; а я, отверженный, завидую каждому роду этих тварей. В течение пяти месяцев птицы не могут жить в Ирландии – но вот теперь они начинают подниматься в воздух. Во всем видно действие силы, которую ты посылаешь посредством твоих лучей, но в которой отказано мне. Иисус, хоть и [был] мертв, воскрес в это благодетельное время года, я же стону, заживо погребенный в ужасной могиле. Оливы, хотя и увядают, однако же получают от тебя достаточно силы для того, чтобы пустить маленькие ростки, а я, который жив еще и не засох, как они, все равно подобен трупу, я лишен милостей твоего нежного влияния.

О Солнце, находятся люди, которые отказывают тебе в разуме и жизни, и помещают тебя ниже насекомых! Я писал, что они – еретики, являющие себя неблагодарными и мятежными по отношению к тебе, и они похоронили меня заживо, потому что я защищал тебя! Ты радуешь своими благами насекомых и твоих врагов. Раз так выходит, лучше было бы мне быть насекомым или твоим врагом! Если я в изнеможении умираю, кто еще сможет оценить тебя, назвать живым храмом, статуей и почитаемым ликом истинного Бога, совершеннейшим лучезарным факелом, отцом природы и счастливым владыкой звезд, жизни, души и чувств всех подчиненных вещей? По твоим указаниям я познал Высший Разум. Духи ангелов счастливо живут в тебе; такой великой жизни надлежит иметь и живое обиталище. Несмотря на то, [в каких обстоятельствах] я пребываю, я ничего от тебя не требую, кроме того чистого света, в котором не отказано животным. Если судьба противится этому, замолви за меня слово перед Вечным Разумом, чтобы он не скрыл свой всесовершенный лик [от меня]. Духи небесные, испросите у Христа, наследника мира, чтобы он дал мне свой свет! Всемогущий Боже, умоляю, [обрати] свое правосудие на нечестивых служителей, овладевших мной, чтобы, в своей благости, Ты все устроил. Помилуй меня, Боже мой! Плодотворный источник всего света, чтобы твой свет воссиял наконец и надо мной»[277].

В первом сонете на гробницу Христа фра Томмазо пишет, что в солнце «есть рассудок и Бог»[278]. Это отнюдь не ересь и не античное обожествление светила: с ранних времен эпохи церковных споров о Троице (триадологических, IV–V века) святые Отцы пытались объяснить тайну неслитной и нераздельной божественной Троицы (Отца, Сына и Святого Духа) рядом аналогий, первейшей из которых было солнце – небесное тело само по себе (1), испускающее свет (2) и тепло (3), не разделяясь в себе и не умаляясь при этом. Кампанелла это прекрасно знал. Не лишне ли «приплетать» богословие к социальной утопии? Вовсе нет, коль скоро описываемое фра Томмазо государство было, по сути, теократическим, то есть номинально – под властью Бога, а фактически – жрецов (напоминая историю древнееврейского государства в эпоху от завоевания Святой Земли до установления царской власти), что и будет показано в дальнейшем.

Разумеется, солнце – символ просвещения и палящего истребления пороков, делегирующий свою пламенную миссию самому Кампанелле, по выражению нашего великого классика, «глаголом жечь сердца людей», как и писал фра Томмазо в своем первом сонете: «Растопите гордость души, и боль, и невежество, что ожесточает глупцов, на том огне, что я взял от Солнца!»[279]

Исследователи приводят несколько источников, из которых Кампанелла мог позаимствовать аллегорическое название своего труда. Это «Известия со всего света» Джованни Ботеро, труд 1590-х годов, «Острова Солнца» Ямбула (III в.), наконец, строка из книги пророка Исайи, ранее уже цитированная: «В тот день пять городов в земле Египетской будут говорить языком Ханаанским и клясться Господом Саваофом; один назовется городом солнца» (Ис. 19:18). Нами найден еще один интереснейший источник, который, учитывая подготовку Кампанеллой Калабрийского восстания, вполне мог бы натолкнуть его на ту древнюю параллель, о которой сейчас и пойдет речь.

После таинственной и преждевременной смерти пергамского царя Аттала III (133 год до н. э.) все его царство было поглощено Римской республикой, правда, после подавления восстания, поднятого побочным братом Аттала III Аристоником под именем Эвмена III – сыном царя Эвмена II от эфесской кифаристки, как полагают большинство античных и некоторые современные историки, или просто самозванцем, что тоже не исключено. Так вот, Аристоник поднял на борьбу рабов и бедноту, по свидетельству Страбона, которое мы приведем ниже, обещая им – задолго до Кампанеллы! – справедливую жизнь в городе Солнца, который они все построят после победы… Интересно, что идеологом восстания был римский философ Гай Блоссий, бывший некогда другом и советником убитого реформатора Тиберия Гракха и прозванный современными историками «античным Карлом Марксом». Попытка не удалась: после четырех лет сопротивления восстание было подавлено, Аристоник пленен и казнен, Блоссий покончил с собой. Страбон так пишет об этом восстании: «За Смирной идет городок Левки. После смерти Аттала Филометора Аристоник склонил этот городок к восстанию. Аристоник считал себя потомком царского рода и стремился захватить царскую власть. После нанесенного Аристонику эфесцами поражения в морской битве у берегов Кимы он бежал из Смирны; затем он направился в глубь страны и быстро собрал толпы бедняков и рабов, привлеченных обещанием свободы, назвав их “гражданами Солнечного града”. Сначала он совершил вторжение в Фиатиры, потом ему удалось захватить Аполлониду и обратиться против других крепостей. Впрочем, он недолго продержался; города немедленно послали против него большие силы, причем им оказали помощь Никомед Вифинский и каппадокийские цари. Затем прибыло 5 римских послов, а после этого – войско под начальством консула Публия Красса, а потом Марка Перперны; последнему удалось закончить войну, захватить живым в плен Аристоника и отослать его в Рим. Аристоник, таким образом, кончил жизнь в темнице»[280] («География». Книга 14, гл. 1, п. 38). Исходя из контекста, есть веские основания полагать, что нами обнаружен наиболее подходящий источник для названия утопии фра Томмазо.

Изыскивая иные возможные влияния на утопию Кампанеллы, нельзя не вспомнить фундаментальный труд «О Граде Божием» Блаженного Августина, великого столпа Церкви, который, правда, не пользовался у фра Томмазо таким же непререкаемым авторитетом, как Фома Аквинский. Впрочем, тот же Валла в похвальном слове последнему приводит такое общее мнение, с которым, правда, сам не вполне согласен, но сейчас не это важно: «Я знаю, что некоторые, произносившие речь об этом предмете в этот день и с этого места, не только не ставили ни одного из учителей Церкви подле Фомы, но даже предпочитали всем. Почему ни одного мы не должны ставить подле него, они доказывают тем, что некий брат безукоризненной жизни увидел во время моления Августина, которого считают наипервейшим из богословов, и одновременно Фому, каждый из них был наделен удивительным сиянием, и [этот брат] услышал, как Августин сказал, что Фома равен ему по славе. Почему же его можно поставить впереди всех, они обосновывали здесь тем, что говорили, что он для доказательства приложил к богословию логику, метафизику и всю философию, которую наивысшие учителя определяли едва ли не как первейшую погибель»[281]. Но не в этом дело. Мысль Августина, которую мог иметь в виду Кампанелла, заключается в практически изначальном (с момента грехопадения ангелов) сосуществовании «Града Божиего», «Иерусалима», святого – и града земного, «Вавилона», грешного – то есть человеческого общества, в котором можно узреть и государство, тем более что употребленное Августином Civitas включает в себя оба понятия – и «город», и «государство», совершенно как у Кампанеллы. Августин противопоставляет оба «града» точно так же, как Кампанелла свой совершенный город Солнца – несовершенному человеческому обществу. Августин прямо указывает: «Эти два града созданы двумя родами любви: земное царство создано любовью человека к самому себе, доведенной до презрения к Богу, а небесное – любовью к Богу, доведенной до презрения к самому себе». Так, противопоставляя одно другому и наблюдая, как Рим пал под ударами варваров, Августин подходит, пожалуй, к довольно оптимистичному выводу: Церковь может прекрасно существовать и с падением Римского государства и жить, если так уж довелось, и при варварах, в конце концов, падение Рима – это же не конец света[282]. Граду Божьему ничто не угрожает именно потому, что он – Божий, ведь Бог и вечен, и свят, в то время как град земной, обуреваемый страстями, погрязший в грехах, вполне допустимо может, а то и должен, пасть. Так что и Блаженный Августин вполне был одержим пророческо-эскхатологическим духом в стиле Кампанеллы.

Наконец, следует вспомнить общую идею, витавшую перед взорами художников Ренессанса в конце XV века, которую каждый из них воплотил в меру сил, таланта и фантазии. Речь идет об условной серии картин, называемых «Идеальный город». Сохранились как минимум три полотна: работы (предположительно) Пьеро делла Франческа (возможно, это произведение Лучано Лаураны, хранится в бывшем герцогском дворце Урбино), фра Карневале или Франческо ди Джорджо Мартини (хранится в Балтиморе, США) и (предположительно) того же Джорджо (хранится в Берлине). К ним примыкает архитектурный фон на фреске Пьетро Перуджино из Сикстинской капеллы, где изображен Христос, вручающий апостолу Петру ключи от Царствия Небесного. Говоря о первой – образцовой – картине, нельзя не отметить, что от этого архитектурного царства симметрии (делла Франческа был известный математик), лишенного людей и прочих признаков обычного течения бытия во времени, действительно веет чем-то сурово-платоновским. Нет ни малейших сомнений, что во времена фра Томмазо подобных полотен было намного больше, и он наверняка мог их видеть, к примеру, при том же Тосканском дворе или в роскошных палаццо Неаполя, ведь не всю жизнь он провел в темных сырых казематах… Кроме того, эти картины доказывают, что идея некоего идеального города была весьма распространена в Италии эпохи Ренессанса, можно сказать, владела многими умами, и в том числе умом Кампанеллы. Кроме того, учитывая принцип наглядности в обучении, фра Томмазо было легче изложить свое учение с опорой на данный сюжет. Центральный круглый храм, окруженный колоннами, изображенный делла Франческа, – не о нем ли упоминает фра Томмазо в своих сонетах как, собственно, о мире, о широкой Вселенной, живом храме вечного Разума, у ворот которого бьет он в свой набатный колокол, и не его ли описание дает в «Городе Солнца»?..

«На вершине горы находится открытая и просторная площадь, посередине которой возвышается храм, воздвигнутый с изумительным искусством… Храм прекрасен своей совершенно круглою формой. Он не обнесен стенами, а покоится на толстых и соразмерных колоннах. Огромный, с изумительным искусством воздвигнутый купол храма завершается посредине, или в зените, малым куполом с отверстием над самым алтарем. Этот единственный алтарь находится в центре храма и обнесен колоннами. Храм имеет в окружности свыше трехсот пятидесяти шагов. На капители колонн снаружи опираются арки, выступающие приблизительно на восемь шагов и поддерживаемые другим рядом колонн, покоящихся на широком и прочном парапете вышиною в три шага; между ним и первым рядом колонн идут нижние галереи, вымощенные красивыми камнями; а на вогнутой стороне парапета, разделенного частыми и широкими проходами, устроены неподвижные скамьи; да и между внутренними колоннами, поддерживающими самый храм, нет недостатка в прекрасных переносных креслах. На алтаре виден только один большой глобус с изображением всего неба и другой – с изображением земли. Затем на своде главного купола нанесены все звезды неба от первой до шестой величины, и под каждой из них указаны в трех стихах ее название и силы, которыми влияет она на земные явления. Имеются там и полюсы, и большие и малые круги, нанесенные в храме перпендикулярно к горизонту, но не полностью, так как внизу нет стены; но их можно дополнить по тем кругам, которые нанесены на глобусах алтаря. Пол храма блистает ценными камнями. Семь золотых лампад, именующихся по семи планетам, висят, горя неугасимым огнем. Малый купол над храмом окружают несколько небольших красивых келий, а за открытым проходом над галереями, или арками, между внутренними и внешними колоннами расположено много других просторных келий, где живут до сорока девяти священников и подвижников. Над меньшим куполом возвышается только своего рода флюгер, указывающий направление ветров, которых они насчитывают до тридцати шести. Они (солярии. – Е. С.) знают, и какой год предвещают какие ветры и какие перемены на суше и на море, но лишь в отношении своего климата. Там же, под флюгером, хранится написанный золотыми буквами свиток»[283].

Так мы и обращаемся уже собственно к тексту, краткий разбор которого будет сопровождаться параллельными местами сочинений (или указанием на таковые) предшественников Кампанеллы (иногда и его самого) с обозначением идейных сходств и различий.

Начиная свой рассказ с места расположения города Солнца на высоком холме среди обширной равнины, мореплаватель затем переходит к описанию его структуры: «Разделяется город на семь обширных поясов, или кругов, называющихся по семи планетам (напомним, что во времена Кампанеллы к ним относились Солнце, Луна, Меркурий, Венера, Марс, Юпитер и Сатурн. – Е. С.). Из одного круга в другой попадают по четырем мощеным улицам сквозь четверо ворот, обращенных на четыре стороны света. И так, право, он выстроен, что если бы взят был приступом первый круг, то для взятия второго понадобилось бы употребить вдвое больше усилий; а для овладения третьим – еще того больше. Итак, чтобы захватить каждый следующий, надо было бы постоянно употреблять вдвое больше усилий и труда. Таким образом, если бы кто задумал взять этот город приступом, ему пришлось бы брать его семь раз. Но, по-моему, невозможно взять и первый круг: настолько широк окружающий его земляной вал и так укреплен он бастионами, башнями, бомбардами и рвами»[284].

Несомненно, это отсылка к Антлантиде Платона: «С моря по направлению к середине лежала по всему острову равнина, говорят, прекраснейшая из всех равнин и достаточно плодородная. При равнине по направлению к середине острова на расстоянии пятидесяти стадий была гора, небольшая со всех сторон. На той горе жил один из людей, по имени Эвинор, родившихся там с самого начала из земли, вместе со своей женою Левкиппой; у них была единственная дочь Клито. Когда девушка достигла поры замужества, ее мать и отец умерли. Посейдон, почувствовав к ней страсть, сочетался с ней и крепкой оградой окружил холм, на котором она жила, построив одно за другим большие и меньшие кольца попеременно из морских вод и из земли, а именно два из земли и три из вод, на равном расстоянии один от другого, словно построил их циркулем из центра острова, так что холм тот сделался недоступен для людей, а судов и плавания тогда еще не было»[285] («Критий, или Атлантида»). Скорее всего, подобная структура была вовсе не фантазией греческого философа: «кольцеобразная» Атлантида прекрасно сочетается по описанию с внутренней военной гаванью пунического Карфагена – круглой вокруг круглого же искусственного острова и обнесенной опять же круглой стеной. Дальнейшие модификации, произведенные потомками Посейдона, в данном случае нам не очень интересны, исключая прорытие каналов для судоходства и возведения стен, башен и ворот, превративших описанное место в идеальную крепость.

Если древние считали идеальной фигурой шар, то круг тоже недалеко от него ушел (отметим, однако, что Амаурот, столица Утопии Мора, – квадратный). Описывая далее оборонительную архитектуру города Солнца, Кампанелла отмечает, в частности, что обширные палаты соединялись со стеной второго круга так, что образовывали словно единое здание. Это тоже относительно идеальный город Платона: «Если уж нужны людям какие-нибудь стены, то надо с самого начала, при строительстве жилищ, так располагать частные дома, чтобы весь город представлял собой одну сплошную стену; при этом доброй защитой будет служить однородность и сходство всех домов, выходящих на улицу. Приятно было бы видеть город, имеющий облик единого дома; к тому же его, весь в целом, было бы чрезвычайно легко охранять и таким образом сберечь»[286] («Законы, или о Законодательстве», книга 6).

Теперь переходим к организации власти.

Кампанелла устами мореплавателя возвещает: «Верховный правитель у них – священник, именующийся на их языке “Солнце”, на нашем же мы называли бы его Метафизиком. Он является главою всех и в светском и в духовном, и по всем вопросам и спорам он выносит окончательное решение»[287]. Итак, фра Томмазо провозглашает в своем городе Солнца теократическую власть, то есть номинально Божескую, а поскольку Всевышний земными делами непосредственно не занимается, то вместо него это делает верховный первосвященник (а именно так именует Метафизика мореплаватель: «Первосвященник у них сам Солнце»[288], и ниже будет показано его высшее место в священнической иерархии города Солнца). Если читателю задать вопрос, кто, по средневековым европейским понятиям, является главою в светском и духовном, всеобщим арбитром и к тому же носит священный сан, ответ найдется без труда – римский папа. Действительно и несомненно, хотя звучит, на первый взгляд, парадоксально: глава всех реакционных сил, подавляющий всякую независимость и инаковерие – глава утопической республики Кампанеллы? И тем не менее факт, причем вполне в духе святого Фомы Аквинского. Позже мы встретим еще немало столь же удивительного. Дореволюционные исследователи вполне смирялись с этой мыслью, начисто изгнанной в годы советские, когда загадочный Метафизик представлялся в облике этакого полуколдуна вроде Зарастро из «Волшебной флейты». Как римский папа, Метафизик Кампанеллы непогрешим в своей мудрости, как солярии сообщают мореплавателю: «Наш Солнце, пусть он даже будет совершенно неопытен в деле управления государством, никогда, однако, не будет ни жестоким, ни преступником, ни тираном именно потому, что он столь мудр… Ибо ведь никто не в состоянии изучить стольких искусств и наук, не обладая исключительными способностями ко всему, а следовательно, в высшей степени и к правлению… Уже задолго известно, кто станет Солнцем. Но никто, однако, не возводится в это звание ранее достижения тридцатипятилетнего возраста. Должность эта несменяема до тех пор, пока не найдется такого, кто окажется мудрее своего предшественника и способнее его к управлению»[289].

Под стать Метафизику и три его ближайших помощника, столь же несменяемые: «При нем состоят три соправителя: Пон, Син и Мор, или по-нашему: Мощь, Мудрость и Любовь. В ведении Мощи находится все касающееся войны и мира: военное искусство, верховное командование на войне; но и в этом он не стоит выше Солнца. Он управляет военными должностями, солдатами, ведает снабжением, укреплениями, осадами, военными машинами, мастерскими и мастерами, их обслуживающими. Ведению Мудрости подлежат свободные искусства, ремесла и всевозможные науки, a также соответственные должностные лица и ученые, равно как и учебные заведения. Число подчиненных ему должностных лиц соответствует числу наук: имеется Астролог, также и Космограф, Геометр, Историограф, Поэт, Логик, Ритор, Грамматик, Медик, Физик, Политик, Моралист. И есть у них всего одна книга, под названием “Мудрость”, где удивительно сжато и доступно изложены все науки. Ее читают народу согласно обряду пифагорейцев. По повелению Мудрости, во всем городе стены, внутренние и внешние, нижние и верхние, расписаны превосходнейшею живописью, в удивительно стройной последовательности отображающей все науки… Ведению Любви подлежит, во-первых, деторождение и наблюдение за тем, чтобы сочетание мужчин и женщин давало наилучшее потомство. И они издеваются над тем, что мы, заботясь усердно об улучшении пород собак и лошадей, пренебрегаем в то же время породой человеческой. В ведении того же правителя находится воспитание новорожденных, врачевание, изготовление лекарств, посевы, жатва и сбор плодов, земледелие, скотоводство, стол и вообще все, относящееся к пище, одежде и половым сношениям. В его распоряжении находится ряд наставников и наставниц, приставленных следить за всеми этими делами. Метафизик же наблюдает за всем этим при посредстве упомянутых трех правителей, и ничто не совершается без его ведома. Все дела их республики обсуждаются этими четырьмя лицами, и к мнению Метафизика присоединяются во взаимном согласии все остальные»[290].

К некоторым местам вышеизложенного мы еще вернемся, пока же закончим вопрос о структуре и власти и детальнее рассмотрим помощников Метафизика, которые вместе с ним назначают прочих высоких должностных лиц. Здесь Кампанелла возвращается к учению о трех прималитетах. Ф. А. Петровский дает по этому поводу следующий комментарий: «Пон, Син и Mop (Pon, Sin, Мог) – обозначения этих правителей взяты из соответствующих букв итальянских слов, обозначающих мощь, мудрость и любовь (Possanza, Sapienza, Amore), т. е., по учению Кампанеллы, трех положительных определений всякого бытия, которые все вместе в совершенном виде соединяются в верховном существе, а в Городе Солнца – в его верховном правителе Солнце (Метафизике)».

Кроме философских трактатов эти прималитеты упоминаются Кампанеллой и в его сонетах, например о выводке Невежества: «Я создан был, чтоб подавить трех злых Титанов – Тиранию, Софистику, Лицемерие. Отсюда я постигаю, какой мудрой гармонией из Любви, Мощи и Мудрости вооружила меня Фемида. Это – крепчайшие основания, высшие и сильные, на которых утверждена наша новая философия; противоядие против тройной лжи, под тяжестью которой стонет обремененный [ею] мир. Под этими тремя великими бедствиями [Титанами лжи] безопасно скрываются голод, война, чума, обман, зависть, гордость, несправедливость, безделье, похоть, ярость, страх. Выросши на слепой любви к себе, дорогие потомки Невежества, они процветают и крепнут – и вот я здесь для того, чтоб с корнем исторгнуть Невежество!»[291] О том же иносказательно пишет фра Томмазо в сонете о том, что делает царем – им становится тот, кто совмещает в себе Иисуса, Палладу и Марса, то есть как раз персонификацию тех же трех прималитетов – допуская, что Иисус – олицетворение Любви, Афина Паллада – Мудрости, а Марс – Мощи. В сонете об идеальной Любви Кампанелла вновь утверждает: «Освобожденная когда-нибудь, она станет единой гигантской сферой Любви, Мощи, Мудрости, преисполненной Божеством и возвышенной чудесами вечного Разума»[292]. В последнем сонете-теодицее (Богооправдании) он пишет: «Может ли так быть, что Мощь, Любовь и Мудрость позволяют править другим, в то время как Он отдыхает? Состарился ли Он иль перестал на все обращать внимание? Нет, один и тот же Бог и создал, и правит»[293].

Но это все – философское переосмысление правительства города Солнца, но не будем забывать о том, что мы исследуем реальную власть, обрисовываемую Кампанеллой. Он уделяет большое внимание Метафизику, отлично сведущему во всех науках, богословии, ремеслах и т. п. Его помощники – менее идеальны, в совершенстве им полагается знать только свое дело, прочее – для общего, так сказать, кругозора: «Троим же соправителям Солнца полагается изучать лишь те науки, которые относятся к их области управления: с другими, общими для всех, они знакомятся только наглядным путем, свои же знают в совершенстве и, естественно, лучше всякого другого. Так, Мощь в совершенстве знает кавалерийское дело, построение войска, устройство лагеря, изготовление всякого рода оружия, военных машин, военные хитрости и все вообще военное дело. Но, кроме того, эти правители непременно должны быть и философами, и историками, и политиками, и физиками»[294].

Так что же, наконец мы видим исполнение платоновского желания о том, чтобы философы правили государством? Не совсем. По внимательном прочтении следующего отрывка из утопии Кампанеллы видно, что правители, как высшие, так и низшие, – все, как на подбор, священники:

«Первосвященник у них сам Солнце, а из должностных лиц священниками являются только высшие; на их обязанности лежит очищать совесть граждан, а весь Город на тайной исповеди, которая принята и у нас, открывает свои прегрешения властям, которые одновременно и очищают души, и узнают, каким грехам наиболее подвержен народ. Затем сами священноначальники исповедуют трем верховным правителям (!!! – Е. С.) и собственные и чужие грехи, обобщая их и никого при этом не называя по имени, а указывая, главным образом, на наиболее тяжкие и вредные для государства. Наконец, трое правителей исповедуют эти же грехи вместе со своими собственными самому Солнцу, который узнает отсюда, какого рода прегрешениям наиболее подвержен Город, и заботится об искоренении их надлежащими средствами. Он приносит Богу жертвы и молитвы и прежде всего всенародно исповедует перед Богом грехи всех граждан во храме перед алтарем всякий раз, когда это необходимо для очищения, не называя, однако, по имени никого из согрешивших. И так он отпускает народу его грехи, вразумляя предостерегаться от них впредь, а затем исповедует всенародно свои собственные грехи и, наконец, приносит жертву Богу, моля о прощении Города, об оставлении его грехов, о наставлении его и защите. Также и верховные правители отдельных подчиненных городов один раз в год исповедуют, каждый в отдельности, их грехи перед Солнцем (ежегодная обязательная исповедь духовенства доныне практикуется, например в РПЦ. – Е. С.). Отсюда становятся ему известны недостатки провинции, и он равным образом врачует и их всеми человеческими и божественными средствами и т. д.»[295].

Итак, подытожим промежуточно еще раз, что налицо типичное теократическое государство, да еще тщательно вникающее в греховные дела и помыслы своих подчиненных. Интересно, что на прямой вопрос госпитальера о государственном устройстве города Солнца: «Но скажи, пожалуйста: все эти их должности, учреждения, обязанности, воспитание, образ жизни, – что это: республика, монархия или аристократия» – мореплаватель не дает прямого ответа. Соответственно, сложно назвать город Солнца истинной республикой, коль скоро там все держится на папской власти и строжайшем тоталитарном контроле, как мы увидим далее. В дальнейшем этот тоталитарный теневой аспект идеального государства фра Томмазо («унаследованный» им от Платона) будет еще более нагнетаем, сейчас речь не о нем, а по-прежнему о форме правления. Мы уже установили, что в принципе несменяемый, а также непогрешимый и всезнающий Метафизик – аналог римского папы. В этом отношении предшественник Кампанеллы, Мор, куда более осторожен. 30 семейств выбирают ежегодно должностное лицо – сигрофанта, и 200 сигрофантов выбирают из четырех кандидатов, представленных от одной из четырех частей Утопии, князя. Правителю Утопии несносно даже вызвать подозрения подданных в том, что он хочет быть несменяемым тираном, намертво вцепившимся во власть, словно хряк в корыто с добрыми помоями, напротив: его пребывание у власти зависит от его личных благородных качеств и стремлений: «Должность князя несменяема в течение всей его жизни, если этому не помешает подозрение в стремлении к тирании»[296] («Утопия», книга 2 «О должностных лицах»). Не говоря уже о том, что в Утопии практически повсеместно выбираемое начальство и представительство и всякое важное решение, принимаемое «в обход» местного сената или народного собрания, является уголовным преступлением. Приходится признать, что Утопия Мора куда более республиканская, нежели город Солнца. Мелкие начальники у Кампанеллы, как и следует ожидать в теократическом государстве, назначаются более крупными, хотя и в соответствии с их природными талантами: «У них столько же должностных лиц, сколько мы насчитываем добродетелей: есть должность, называемая Великодушие, есть именуемая Мужество, затем Целомудрие, Щедрость, Правосудие – уголовное и гражданское, Усердие, Правдолюбие, Благотворительность, Любезность, Веселость, Бодрость, Воздержность и т. д. На каждую из подобных должностей избираются те, кого еще с детства признают в школах наиболее пригодным для ее занятия»[297].

Но вернемся к вопросу о правящих платоновских философах, которых Кампанелла «обратил» в священников. Здесь он, как оказалось, не нов, и нам снова приходится упомянуть о схожести взглядов его и Джордано Бруно, изрекшего схожую мысль во втором диалоге «О причине, начале и едином»: «Восхвалим же по достоинству древность, когда философы были таковы, что выдвигались в законодатели, советники и цари, когда советники и цари возвышались в священники. В наше время большинство священников таково, что их презирают, а вместе с ними презирают и божественные законы. Почти все философы, каких мы видим, таковы, что к ним относятся с презрением, а благодаря им – и к науке. Кроме того, среди них толпа негодяев, подобно тому как сорная трава заглушает рожь, своим диким бредом подавляет редкую добродетель и истину, которые доступны немногим»[298].

Теперь, наконец, дадим слово и Платону, наивно грезившему о том, чтобы либо философы правили городами-государствами, либо их правители были (или стали) философами. Этого он хотел в «Государстве», этого он тщетно пытался добиться на Сицилии, эту позицию он в итоге «сдал» в «Законах». Он пишет, например: «Пока в государствах не будут царствовать философы, либо так называемые нынешние цари и владыки не станут благородно и основательно философствовать и это не сольется воедино – государственная власть и философия, и пока не будут в обязательном порядке отстранены те люди – а их много, – которые ныне стремятся порознь либо к власти, либо к философии, до тех пор… государствам не избавиться от зол, да и не станет возможным для рода человеческого и не увидит солнечного света то государственное устройство, которое мы только что описали словесно… Философы-то и должны править: когда это станет ясно, можно начать обороняться и доказывать, что некоторым людям по самой их природе подобает быть философами и правителями государства, а всем прочим надо заниматься не этим, а следовать за теми, кто руководит…Государствам до тех пор не избавиться от бед, пока не будут в них править философы»[299] («Государство, или О справедливости», книга 5). Откуда же они берутся? Из сословия стражей путем тщательного отбора. Строение платонова идеального государства может быть представлено условно в виде пирамиды, верхушка которой – философы-правители, средняя часть – сословие стражей, нижняя, широкое основание, – народ (земледельцы и ремесленники). В оправдание этого неравенства философ предлагает использовать миф – и не скрывает, что это выдумка – о том, что, формируя людей, Земля в одних вложила золото (это те, кому суждено править), в других – серебро (помощники правителей), в третьих – медь (трудящиеся массы). Но не все предопределено, так как в людях порой попадаются примеси инородных металлов, отчего, согласно заслугам и дарованиям, простой человек (с частичкой «внутреннего золота») может быть переведен в стражи, а потомство стражей (с частичкой «внутренней меди») за бесталанность «разжаловано» в трудяги. При желании вполне можно сравнить «золотых философов» с высшим классом – духовенством Кампанеллы. В тех и других – своеобразная богоизбранность, основанная, впрочем, на лжи народу.

В воспитании стражей Платона, равно как и соляриев Кампанеллы, весьма много общего, также и у Мора, и к этому вопросу мы еще вернемся. Примечательно отметить, анализируя три идеальных общества, что у фра Томмазо, согласно первому заявлению, нет «развращающих нравы» рабов, которые вполне предсказуемо существуют у Платона как историческая реалия, но также и у Мора, исполняя грязные работы, хотя в другом месте Кампанелла упоминает, что «рабов, захваченных на войне, они (солярии. – Е. С.) или продают, или употребляют либо на копанье рвов, либо на другие тяжелые работы вне города»[300]. Если это временная мера, то в этом отношении город Солнца гораздо справедливее, хотя вместе с тем и наивнее. Давно отмечено, что разрешения многих сугубо экономических вопросов фра Томмазо избегает. Он выше их, идеалисту экономика мерзка. По этому поводу А. Генкель едко отмечает: «Насчет организации труда он (Кампанелла. – Е. С.) тоже не смущался: солярии работают 3 (в оригинале чуть больше: четыре часа. – Е. С.) часа в день и живут в роскоши. Да для Кампанеллы это и не удивительно; монахи его времени вовсе не работали и жили, пожалуй, лучше соляриев»[301]. Но прав и Ж. Делюмо, сравнивая две утопии: «Утопия» Мора – досужая мечта, идеалистическое рассуждение критически настроенного вельможи; «Город Солнца» Кампанеллы – квинтэссенция его философии, убеждений и опыта. Продолжим, однако, сравнение этих обществ и живущих в них людей.

Если теократия фра Томмазо вполне может быть оценена негативно, то следующие его мысли – просто коммунистические. «Народ этот появился из Индии, бежавши оттуда после поражения Монголами, разбойниками и насильниками, разорившими их родную страну, и решил вести философский образ жизни общиной. И хотя общность жен и не установлена среди остального населения, живущего в их области, у них самих она принята на том основании, что у них все общее. Распределение всего находится в руках должностных лиц; но так как знания, почести и наслаждения являются общим достоянием, то никто не может ничего себе присвоить. Они утверждают, что собственность образуется у нас и поддерживается тем, что мы имеем каждый свое отдельное жилище и собственных жен и детей. Отсюда возникает себялюбие, ибо ведь, чтобы добиться для своего сына богатства и почетного положения и оставить его наследником крупного состояния, каждый из нас или начинает грабить государство, ежели он ничего не боится, будучи богат и знатен, или же становится скрягою, предателем и лицемером, когда недостает ему могущества, состояния и знатности. Но когда мы отрешимся от себялюбия, у нас остается только любовь к общине»[302]. Госпитальер на это резонно замечает, что не будут ли многие в таком случае трутнями и тунеядцами, живущими за счет общины, на что мореплаватель дает весьма наивный ответ: солярии настолько преуспели в нравственности, дружбе и любви к отечеству, превзойдя в последнем даже древних римлян, что это им не грозит. Он продолжает: «Все, в чем они нуждаются, они получают от общины, и должностные лица тщательно следят за тем, чтобы никто не получал больше, чем ему следует… И должностные лица внимательно следят за тем, чтобы никто не нанес другому никакой обиды в этом братстве… Поэтому, так как нельзя среди них встретить ни разбоя, ни коварных убийств, ни насилий, ни кровосмешения, ни блуда, ни прочих преступлений, в которых обвиняем друг друга мы, – они преследуют у себя неблагодарность, злобу, отказ в должном уважении друг к другу, леность, уныние, гневливость, шутовство, ложь, которая для них ненавистнее чумы. И виновные лишаются в наказание либо общей трапезы, либо общения с женщинами, либо других почетных преимуществ на такой срок, какой судья найдет нужным для искупления проступка»[303].

Мысль о том, что неравенство, в первую очередь имущественное, губит общество, стара как мир, и не Платон первым до нее додумался, но обратимся, конечно, к нему. Он пишет, что в каждом государстве «заключены два враждебных между собой государства: одно – бедняков, другое – богачей»[304] («Государство, или О справедливости», книга 4).

«– Может ли быть, по-нашему, большее зло для государства, чем то, что ведет к потере его единства и распадению на множество частей? И может ли быть большее благо, чем то, что связует государство и способствует его единству?

– По-нашему, не может быть.

– А связует его общность удовольствия или скорби, когда чуть ли не все граждане одинаково радуются либо печалятся, если что-нибудь возникает или гибнет.

– Безусловно.

– А обособленность в таких переживаниях нарушает связь между гражданами, когда одних крайне удручает, а других приводит в восторг состояние государства и его населения.

– Еще бы!

– И разве не оттого происходит это в государстве, что невпопад раздаются возгласы: “Это – мое!” или “это – не мое!”? И то же самое насчет чужого.

– Совершенно верно»[305] (там же, книга 5).

Буквально вторит этим словам сонет Кампанеллы о Золотом веке: «Поистине, если бы запретить “твое” и “мое”, от почестей, удовольствий и выгоды мир отвернулся бы [и стал], я полагаю, Раем. Слепая любовь [обратилась бы] в скромную, с открытыми глазами; коварство и невежество – в живую истину, а мерзкое угнетение – в братство»[306].

Оттого и не имеет власти золото даже в позднем, не совсем идеальном государстве Платона: «Никто из частных лиц не имеет права владеть золотом или серебром. Однако для повседневного обмена должна быть монета, потому что обмен почти неизбежен для ремесленников и всех тех, кому надо выплачивать жалованье, – для наемников, рабов и чужеземных пришельцев. Ради этого надо иметь монету, но она будет ценной лишь внутри страны, для остальных же людей не будет иметь никакого значения… Немного раньше в нашей беседе мы пришли к убеждению, что в государстве не должно быть места серебряным и золотым запасам»[307] (там же, книга 7). Платоновские стражи говорят: «Мы вовсе не пользуемся ни золотом, ни серебром – нам это не дозволено»[308] («Государство, или О справедливости», книга 4). «Принесет ли кому-нибудь пользу обладание золотом, полученным несправедливым путем? Ведь при этом происходит примерно вот что: золото он возьмет, но одновременно с этим поработит наилучшую свою часть самой скверной. Или если за золото человек отдаст сына или дочь в рабство, да еще людям злым и диким, этим он ничего не выгадает, даже если получит за это очень много. Коль скоро он безжалостно порабощает самую божественную свою часть, подчиняя ее самой безбожной и гнусной, разве это не жалкий человек и разве полученная им мзда не ведет его к еще более ужасной гибели, чем Эрифилу, обретшую ожерелье ценой души своего мужа?»[309] (там же, книга 9). Также Платон подробно рассказывает, как золото губит государство, когда им пользуются в своих целях скопившие его богачи. Вот и у Кампанеллы нет места поклонению «желтому дьяволу»: «Ибо золото и серебро они (солярии. – Е. С.) ценят только как материал для посуды или для общих всем украшений»[310]. Здесь Платон идет даже дальше, изгоняя золото полностью, даже в виде сосудов.

Многое в этом отношении можно найти и у Мора, ограничимся лишь самым знаменитым его высказыванием о политике «огораживания», когда ради разведения овец крестьян сгоняли с земли, обращая в бродяг, подлежавших сначала клеймению, а затем казни: «Ваши овцы… обычно такие кроткие, довольные очень немногим, теперь, говорят, стали такими прожорливыми и неукротимыми, что поедают даже людей, разоряют и опустошают поля, дома и города»[311] («Утопия», книга 1). Золото же утопийцам без надобности, хотя оно и есть: «Ради торговли в Утопию приезжают не очень часто. В самом деле, что ввозить к ним, кроме железа да еще золота и серебра? Но эти два металла каждый предпочел бы вывозить от них»[312] (там же, книга 2 «О путешествиях утопийцев»). Томас Мор дает волю своему сарказму, повествуя о презрении жителей Утопии к золоту:

«Между тем с золотом и серебром, из которых делаются деньги, они обходятся так, что никто не ценит их дороже, чем того заслуживает природа этих металлов. Кто не видит, насколько они ниже железа? Без него действительно люди не могут жить, так же как без огня и воды; между тем золоту и серебру природа не дала никакого применения, без которого нам трудно было бы обойтись, но людская глупость наделила их ценностью из-за редкости… Для противодействия этому они придумали некое средство, соответствующее остальным их учреждениям, но весьма далекое от нас, которые так высоко ценят золото и так тщательно хранят его. Поэтому подобный образ действия может заслужить доверие только у испытавших его на опыте. Именно, утопийцы едят и пьют в скудельных сосудах из глины и стекла, правда, всегда изящных, но все же дешевых, а из золота и серебра повсюду, не только в общественных дворцах, но и в частных жилищах, они делают ночные горшки и всю подобную посуду для самых грязных надобностей. Сверх того из тех же металлов они вырабатывают цепи и массивные кандалы, которыми сковывают рабов. Наконец, у всех опозоривших себя каким-либо преступлением в ушах висят золотые кольца, золото обвивает пальцы, шею опоясывает золотая цепь, и, наконец, голова окружена золотым обручем. Таким образом, утопийцы всячески стараются о том, чтобы золото и серебро были у них в позоре. В итоге другие народы дают на растерзание эти металлы с неменьшей болью, чем свою утробу, а среди утопийцев, если бы обстоятельства потребовали удаления всех этих зараз, никто, по-видимому, не почувствовал бы от этого для себя ни малейшего лишения… У утопийцев вызывает удивление следующее: как может кто-нибудь из смертных восхищаться сомнительным блеском небольшой жемчужинки или самоцветного камушка, раз такому человеку можно созерцать какую-нибудь звезду или, наконец, само солнце… Удивительно для утопийцев также и то, как золото, по своей природе столь бесполезное, теперь повсюду на земле ценится так, что сам человек, через которого и на пользу которого оно получило такую стоимость, ценится гораздо дешевле золота; и дело доходит до того, что какой-нибудь медный лоб, у которого ума не больше, чем у пня, и который столько же бесстыден, как и глуп, имеет у себя в рабстве многих умных и хороших людей исключительно по той причине, что ему досталась большая куча золотых монет; ну а если судьба или какой-нибудь подвох законов (который нисколько не меньше самой судьбы способен поставить все вверх дном) перенесет эту кучу от упомянутого господина к самому презренному бездельнику из всей его челяди, то в результате, несколько позже, господин переходит в услужение к слуге как привесок и придаток к деньгам. Но гораздо большее удивление и ненависть вызывает у утопийцев безумие того, кто воздает чуть не божеские почести богачам, которым он ничего не должен и ничем не обязан; он поступает так только из уважения к их богатству и в то же время признает их в высшей степени жадными и скупыми и вернее верного понимает, что при жизни этих богачей из такой огромной кучи денег ему никогда не перепадет ни одного грошика. Подобные мнения утопийцы отчасти усвоили из воспитания, так как выросли в такой стране, учреждения которой очень далеки от упомянутых нелепостей, а отчасти из учения и литературы»[313] (там же).

Итак, отчего же как утопийцы, так и солярии столь тверды в своих добродетелях? Кампанелла дает на это (впрочем, как и Платон насчет своих стражей, и только что процитированный Мор) подробный и развернутый ответ: дело в воспитании и обучении. В отличие от Платона, узко сословно распространяющего эти блага на стражей, Кампанелла, которому, как известно, в детстве препятствовала обучиться бедность, в своем городе Солнца предоставляет эту возможность всем:

«(Мужчины и женщины) обучаются всяким наукам совместно… Вскормленный грудью младенец передается на попечение начальниц, если это девочка, или начальников, ежели это мальчик… По второму и до третьего года дети обучаются говорить и учат азбуку, гуляя вокруг стен домов (у Платона обучение детей тоже начинается не принужденно, а играючи. – Е. С.); они разделяются на четыре отряда, за которыми наблюдают поставленные во главе их четыре ученых старца. Эти же старцы спустя некоторое время занимаются с ними гимнастикой, бегом, метанием диска и прочими упражнениями и играми, в которых равномерно развиваются все их члены. При этом до седьмого года они ходят всегда босиком и с непокрытой головой. Одновременно с этим водят их в мастерские к сапожникам, пекарям, кузнецам, столярам, живописцам и т. д. для выяснения наклонностей каждого. На восьмом году, после начального обучения основам математики по рисункам на стенах, направляются они на лекции по всем естественным наукам. Для каждого предмета имеется по четыре лектора; и в течение четырех часов все четыре отряда слушают их по очереди, так что в то время, как одни занимаются телесными упражнениями или исполняют общественные обязанности, другие усердно занимаются на лекциях. Затем все они приступают к изучению более отвлеченных наук: математики, медицины и других знаний, постоянно и усердно занимаясь обсуждениями и спорами. Впоследствии все получают должности в области тех наук или ремесел, где они преуспели больше всего, – каждый по указанию своего вождя или руководителя. Они отправляются на поля и на пастбища наблюдать и учиться земледелию и скотоводству; и того почитают за знатнейшего и достойнейшего, кто изучил больше искусств и ремесел и кто умеет применять их с большим знанием дела. Поэтому они издеваются над нами за то, что мы называем мастеров неблагородными, а благородными считаем тех, кто не знаком ни с каким мастерством, живет праздно и держит множество слуг для своей праздности и распутства, отчего, как из школы пороков, и выходит на погибель государства столько бездельников и злодеев… Дети менее способные отправляются в деревню, но некоторые из них, оказавшиеся более успешными, принимаются обратно в город… Каждые трое из них (детей соляриев. – Е. С.) должны знать или наш язык, или арабский, или польский, или какой-либо из прочих языков. И они не признают никакого иного отдыха, кроме того, во время которого приобретают еще больше знаний, для чего и отправляются они в поле – заниматься бегом, метанием стрел и копий, стрелять из аркебузов, охотиться на диких зверей, распознавать травы и камни и т. д. и учиться земледелию и скотоводству в составе то одного, то другого отряда… Занятия отвлеченными науками и ремеслами являются у них общими как для мужчин, так и для женщин, с одним только различием: наиболее тяжелые ремесла и загородные работы исполняются мужчинами так: пахота, сев, сбор плодов, молотьба да и сбор винограда. Но для дойки овец и приготовления сыра обычно назначаются женщины; точно так же они выходят недалеко за черту города собирать травы и работать в садах. А к женскому труду относятся те работы, какие исполняются сидя или стоя: так, например, тканье, пряденье, шитье, стрижка волос и бороды, изготовление лекарств и всякого рода одежды. Однако для столярных и кузнечных работ и изготовления орудий женщины не применяются. Но к занятию живописью они допускаются, если обнаруживают к ней способности. Что же касается музыки, то ею занимаются исключительно женщины, потому что она у них получается приятнее, да дети, однако на трубах и барабанах они не играют. Они же и готовят и накрывают на стол; но прислуживать за столом составляет обязанность мальчиков и девушек до двадцати лет»[314].

У Платона многие страницы посвящены всестороннему образованию и воспитанию (интеллектуальному, физическому, музыкальному и т. п.) стражей, в числе которых вполне могут быть и женщины (они воспитываются так же, как мужчины, и своих детей они не нянчат). Отметим лишь предписание трезвости, диеты и строжайшую цензуру искусства (в том числе Гомера, Гесиода и других), которую вводит Платон, для того чтобы воспитываемые стражи не «поглощали» порочные истории и не воспитывались бы на них. Заботится о трезвости своих соляриев и Кампанелла: «Пьют они чрезвычайно умеренно. Юношам не разрешается пить вина вплоть до девятнадцати лет, за исключением тех случаев, когда это необходимо по состоянию здоровья. По достижении этого возраста они пьют вино, разбавленное водой, как и женщины (традиция древних греков. – Е. С.). Старики за пятьдесят лет большею частью воды не добавляют»[315], а здоровое и сбалансированное питание позволяет гражданам города Солнца жить от ста до двухсот лет.

Кампанелла не зря упомянул об обучающих рисунках на стенах. В начале произведения он подробно описывает, что по повелению Мудрости (одного из помощников Метафизика) все стены города расписаны картинами и данными для усвоения соляриями различных наук: астрономии, геометрии, языков, географии, ботаники, зоологии, ремесел, истории, религии и т. п. Здесь явно реализуется один из важнейших педагогических принципов – наглядность, теоретическую основу которого, заложенную еще древними (и Платоном в их числе), развили такие наверняка знакомые Кампанелле своими трудами богословские авторитеты, как святой Иоанн Дамаскин и папа Григорий II, во времена иконоборческой ереси в Византии.

Теперь – конкретнее об образе жизни. Кампанелла пишет, что «мужчины и женщины у них (соляриев. – Е. С.) носят почти одинаковую одежду, приспособленную к военному делу, только плащ у женщин ниже колен, а у мужчин доходит только до колен»[316]. То же у Мора: «Все утопийцы ходят в одной и той же одежде, и притом грубой»[317] («Утопия», книга 2 «О путешествиях утопийцев»). Интересно замечание Кампанеллы о том, что «хотя днем и в черте города все они (солярии. – Е. С.) носят белую одежду, но ночью и за городом надевают красную – или шерстяную, или шелковую; черный же цвет для них так же отвратителен, как всякая грязь; поэтому они терпеть не могут Японцев за их пристрастие к темному цвету»[318]. К чему бы такой акцент?.. С белыми одеждами – все вполне понятно, цвет богоизбранных праведников, красный – цвет мучеников, цвет крови Христовой; а вот черный – прямая инвектива против испанцев, которых и следовало бы поместить вместо японцев, и подтверждением тому – сонет о горестном настоящем Италии: «Нашему веку приличествуют черные облачения. Когда-то они были белыми, затем – пестрыми; теперь – темны, как африканский Мавр, черны, как ночь, адские, предательские, мрачные, ужасающие в своем невежестве и набитые испугом. К стыду нашему, мы избегаем ярких цветов, оплакивая наш конец, мы терпим тиранов, цепи, виселицу, свинец, ловушки, соблазны – о наши унылые герои, наши души потонули во мраке. Черный траур также означает ту величайшую глупость, что делает нас слепыми, скорбящими, удрученными горем: ибо сумерки милы горестной меланхолии. Тем не менее колесо судьбы еще вращается: эти сумрачные одеяния мы сменим на святые белые ризы, в которых воссияем»[319]. Дело в том, что черный цвет одежды – мода завоевателей-испанцев, воспринятая итальянскими коллаборационистами. В финале следующего за этим сонета Кампанелла противопоставляет черный цвет захватчиков и грешников белому цвету Бога и его служителей: «Прекрасные духи, облаченные в белое, выходят встречать того, кто движется на своем белом облаке в сопровождении белых как снег всадников. Вы же, облаченные в черное, ненавидящие громкий звук Божьих поднятых ангельских труб, пребывайте немыми. Вот чистый белый голубь принуждает черных ворон к бою!»[320]

Далее фра Томмазо сообщает о соляриях: «Дома, спальни, кровати и все прочее необходимое – у них общее. Но через каждые шесть месяцев начальники назначают, кому в каком круге спать и кому в первой спальне, кому во второй: каждая из них обозначается буквами на притолоке»[321]. Солярии (как и утопийцы, и жители идеального государства Платона) трапезничают совместно, порой с песнопениями или под назидательное чтение, как в монастырях. За их здоровьем следят врачи, предписывая соответствующее питание и т. п., обильные источники обеспечивают гигиеническое здоровье соляриев. Платон четко пишет о том, что частная собственность – в итоге гибель государства, оттого его основа – стражи – ничего и не имеют, такие люди сами истинное золото (здесь же он упоминает об общих трапезах и жилье):

«Столуясь все вместе, как во время военных походов, они и жить будут сообща. А насчет золота и серебра надо сказать им, что божественное золото – то, что от богов, – они всегда имеют в своей душе, так что ничуть не нуждаются в золоте человеческом, да и нечестиво было бы, обладая тем золотом, осквернять его примесью золота смертного: у них оно должно быть чистым, не то что ходячая монета, которую часто нечестиво подделывают. Им одним не дозволено в нашем государстве пользоваться золотом и серебром, даже прикасаться к ним, быть с ними под одной крышей, украшаться ими или пить из золотых и серебряных сосудов. Только так могли бы стражи остаться невредимыми и сохранить государство. А чуть только заведется у них собственная земля, дома, деньги, как сейчас же из стражей станут они хозяевами и земледельцами; из союзников остальных граждан сделаются враждебными им владыками; ненавидя сами и вызывая к себе ненависть, питая злые умыслы и их опасаясь, будут они все время жить в большем страхе перед внутренними врагами, чем перед внешними, а в таком случае и сами они, и все государство устремится к своей скорейшей гибели»[322] («Государство, или О справедливости», книга 3).

Теперь – деликатный вопрос: насколько у жителей идеального государства все должно быть общее? Речь о женах и детях. Томас Мор как добрый католик и прекрасный семьянин никакой общности жен в Утопии, разумеется, не допускает, а вот Кампанелла и Платон, как мудрецы, семейными тяготами не обремененные, в этом отношении вполне солидарны. Но глубоко не правы те, кто видит в этом проповедь половой разнузданности (в чем на инквизиционном процессе пытались обвинить фра Томмазо касательно его горных общинников во время его пребывания в Стило перед Калабрийским восстанием). Скорее, как это ни покажется парадоксальным, наоборот: через это мы приходим к строжайшей регламентации отношений и получению «качественного потомства». Вот, что пишет фра Томмазо:

«Ни одна женщина не может вступать в сношения с мужчиной до девятнадцатилетнего возраста; а мужчины не назначаются к производству потомства раньше двадцати одного года или даже позже, если они имеют слабое телосложение. Правда, иным позволяется и до достижения этого возраста сочетаться с женщинами, но только или с бесплодными, или же с беременными, дабы не довести кого-нибудь до запретных извращений (то есть здесь, как подметил Генкель, беременные оказываются в роли проституток, а сочетание с ними «безопасно», так как они, будучи уже беременными, не смогут забеременеть от «недостойных», «недозрелых» и т. п. как угодно, чтобы не испортить «породу» соляриев. – Е. С.). Пожилые начальники и начальницы заботятся об удовлетворении половых потребностей более похотливых и легко возбуждающихся, узнавая об этом или по тайным их просьбам, или наблюдая их во время занятий в палестре. Однако же разрешение исходит от главного начальника деторождения – опытного врача, подчиненного правителю Любви. Тем же, кого уличат в содомии, делают выговор и заставляют в виде наказания два дня носить привешенные на шею башмаки в знак того, что они извратили естественный порядок, перевернув его вверх ногами. При повторном преступлении наказание увеличивается вплоть до смертной казни. Те же, кто воздерживается от совокупления до двадцати одного года, а тем более до двадцати семи, пользуются особым почетом и воспеваются на общественных собраниях (возможно, здесь аллюзия к сочинению Тацита о германцах, которых древний автор так же хвалит за соблюдение девственности в противовес римской развращенности: «Юноши поздно познают женщин, и от этого их мужская сила сохраняется нерастраченной; не торопятся они отдать замуж и девушек, и у них та же юная свежесть, похожий рост. И сочетаются они браком столь же крепкие и столь же здоровые, как их мужья, и сила родителей передается детям»[323] («О происхождении германцев и месторасположении Германии»). – Е. С.).

Когда же все, и мужчины и женщины, на занятиях в палестре, по обычаю древних Спартанцев, обнажаются (об этом писал и Платон, касаясь темы развития женщин-стражей: «А кто из мужчин станет смеяться при виде обнаженных женщин, которые ради высокой цели будут в таком виде заниматься гимнастикой, тот, этим своим смехом “недозрелый плод срывая мудрости”, и сам, должно быть, не знает, над чем он смеется и что делает»[324] («Государство, или О справедливости», книга 5). – Е. С.), то начальники определяют, кто способен и кто вял к совокуплению и какие мужчины и женщины по строению своего тела более подходят друг к другу; а затем, и лишь после тщательного омовения, они допускаются к половым сношениям каждую третью ночь. Женщины статные и красивые соединяются только со статными и крепкими мужами; полные же – с худыми, а худые – с полными, дабы они хорошо и с пользою уравновешивали друг друга. Вечером приходят мальчики и стелют им ложа, а затем их ведут спать согласно приказанию начальника и начальницы. К совокуплению приступают только переварив пищу и помолившись Богу небесному. В спальнях стоят прекрасные статуи знаменитых мужей, которые женщины созерцают и потом, глядя в окна на небо, молят Бога о даровании им достойного потомства. Они спят в отдельных комнатах до самого часа совокупления. Тогда встает начальница и отворяет снаружи обе двери. Час этот определяется астрологом и врачом, которые стараются уловить [благоприятное] время…

Они почитают недопустимым, если родители меньше чем за три дня до совокупления запятнали себя семенем и вели себя не безупречно, не примирились с вышним Богом и не преданы ему. Что же касается тех, кто имеет сношение с неплодными, или с беременными, или с презренными женщинами для удовольствия, или по необходимости для здоровья, или по своей страстности, – они этих правил не соблюдают. Лица же должностные, которые все являются в то же время и священниками, а также и ученые наставники могут быть производителями лишь при соблюдении в течение ряда дней многих условий, ибо от усиленных умственных занятий ослабевают у них жизненные силы, и мозг их не источает мужества, потому что они постоянно о чем-нибудь размышляют и производят из-за этого худосочное потомство. А этого они всячески стараются избежать, и потому таких ученых сочетают с женщинами живыми, бойкими и красивыми. Людей же резких, быстрых, беспокойных и неистовых – с женщинами полными и кроткого нрава. И они утверждают, что совершенного телосложения, благодаря которому развиваются добродетели, нельзя достичь путем упражнения; что люди порочные по природе работают хорошо только из страха перед законом или перед Богом, а не будь этого, они тайком или открыто губят государство. Поэтому все главное внимание должно быть сосредоточено на деторождении, и надо ценить природные качества производителей, а не приданое и обманчивую знатность рода.

Ежели какая-нибудь женщина не понесет от одного мужчины, ее сочетают с другим; если же и тут она окажется неплодною, то переходит в общее пользование, но уже не пользуется почетом, как матрона, ни в совете по деторождению, ни в храме, ни за столом. Это делается с той целью, чтобы ни одна не предотвращала сама беременности ради сладострастия. Те же, которые понесут, в течение двух недель не занимаются физической работой. После этого они переходят к спокойным занятиям для укрепления плода и для притока к нему пищи и затем укрепляют себя, переходя мало-помалу к более усиленной работе. Пищу разрешается им употреблять только здоровую, по предписанию врачей. Когда же они родят, то кормят сами и воспитывают новорожденных в особых общих помещениях; грудью кормят они два года и больше, в зависимости от предписания Физика…

На деторождение они смотрят как на религиозное дело, направленное ко благу государства, а не отдельных лиц, причем необходимо подчиняться властям. И то, что мы считаем для человека естественным иметь собственную жену, дом и детей, дабы знать и воспитывать свое потомство, это они отвергают, говоря, что деторождение служит для сохранения рода, как говорит св. Фома, а не отдельной личности. Итак, производство потомства имеет в виду интересы государства, а интересы частных лиц – лишь постольку, поскольку они являются частями государства; и так как частные лица по большей части и дурно производят потомство и дурно его воспитывают, на гибель государства, то священная обязанность наблюдения за этим, как за первой основой государственного благосостояния, вверяется заботам должностных лиц, и ручаться за надежность этого может только община, а не частные лица. Поэтому производительницы и производители подбираются наилучшие по своим природным качествам, согласно правилам философии. Платон считает, что этот подбор должен производиться по жребию, дабы те, кому не дают красивых жен, в зависти и гневе не взбунтовались против властей, и полагает, что тех, кто недостоин оплодотворять наиболее красивых, надо властям хитро обманывать при жеребьевке, так, чтобы доставались им всегда подходящие, а не те, коих они сами хотят. Но Соляриям нет надобности прибегать к такой хитрости, чтобы безобразным мужчинам доставались и женщины безобразные, ибо среди них безобразия не встречается, так как у женщин благодаря их занятиям образуется и здоровый цвет кожи, и тело развивается, и они делаются статными и живыми; а красота почитается у них в стройности, живости и бодрости. Поэтому они подвергли бы смертной казни ту, которая из желания быть красивой начала бы румянить лицо, или стала бы носить обувь на высоких каблуках, чтобы казаться выше ростом, или длиннополое платье, чтобы скрыть свои дубоватые ноги. Но и при всем желании ни одна не могла бы там этого сделать: кто стал бы все это ей доставать? И они утверждают, что у нас все эти прихоти появились из-за праздности и безделья женщин, от чего портится у них цвет кожи, от чего они бледнеют и теряют гибкость и стройность; и потому приходится им краситься, носить высокие каблуки и добиваться красоты не развитием тела, а ленивой изнеженностью, и таким образом вконец разрушать естественное развитие и здоровье не только свое, но и своего потомства. Кроме того, если кто-нибудь страстно влюбится в женщину, то влюбленные могут и разговаривать, и шутить, и дарить друг другу венки из цветов или листьев, и подносить стихи. Однако, если это может быть опасно для потомства, совокупление им ни в коем случае не разрешается, кроме того случая, что женщина беременна (чего и ждет мужчина) или же она неплодна. Но, впрочем, любовь у них выражается скорее в дружбе, а не в пылком любовном вожделении»[325].

На первоисточник этого своего учения фра Томмазо сослался сам: теория общности жен ради крепкого потомства разработана все тем же Платоном: «Все жены этих мужей должны быть общими, а отдельно пусть ни одна ни с кем не сожительствует. И дети тоже должны быть общими, и пусть родители не знают своих детей, а дети – родителей»[326] («Государство, или О справедливости», книга 5). Последнее – для того, чтобы все члены государства чувствовали себя родней: «Но всякий будет называть своими сыновьями и дочерями мальчиков и девочек, родившихся на десятый или седьмой месяц от дня его вступления в брак, а те будут называть его своим отцом; их потомство он будет называть детьми своих детей, а они соответственно будут называть стариков дедами и бабками, а всех родившихся за то время, когда их матери и отцы производили потомство, они будут называть своими сестрами и братьями»[327] (там же). До этого фра Томмазо не дошел. Все тезисы Кампанеллы мы подкреплять цитатами Платона не будем, равно как и упомянутую им жеребьевку и подтасовки в ее проведении. Интересно подметить, что Платон нисколько не скрывает, что предлагаемая им селекция подобна тому же процессу, осуществляемому над зверями, причем, разумеется, без малейшего ведома случаемых:

«Скажи мне вот что, Главкон: в твоем доме я вижу и охотничьих собак, и множество птиц самых ценных пород. Так вот, ради Зевса, уделял ли ты внимание их брачному соединению и размножению?

– То есть как?

– Да, прежде всего, хотя они все ценных пород, но разве среди них нет и не появляется таких, которые лучше других?

– Бывают.

– Так разводишь ли ты всех без различия или стараешься разводить самых лучших?

– Самых лучших.

– Что же? От кого приплод лучше – от совсем молодых, или совсем старых, или же преимущественно от тех, что в самой поре?

– От тех, что в самой поре.

– А если этого не соблюдать, то, как ты считаешь, намного ли ухудшится порода птиц и собак?

– Я считаю – намного.

– А как ты думаешь насчет лошадей и остальных животных? Разве там дело обстоит по-другому?

– Это было бы странно.

– Ох, милый ты мой, какими, значит, выдающимися людьми должны быть у нас правители, если и с человеческим родом дело обстоит так же… (Отсюда) вытекает, что лучшие мужчины должны большей частью соединяться с лучшими женщинами, а худшие, напротив, с самыми худшими и что потомство лучших мужчин и женщин следует воспитывать, а потомство худших – нет, раз наше стадо должно быть самым отборным. Но что это так делается, никто не должен знать, кроме самих правителей, чтобы не вносить ни малейшего разлада в отряд стражей»[328] (там же). Только после выхода людей из детородного возраста Платон дозволяет им между собою ничем не ограниченный секс.

Впрочем, рисуемая Кампанеллой по платоновскому образцу перспектива несколько смущает и его самого, что отображается в развитии диалога госпитальера с мореплавателем:

«– Все это, по-моему, и прекрасно и свято, но вот общность женщин – это вопрос трудный. Св. Климент Римский, правда, говорит, что и жены, согласно апостольским правилам, должны быть общими, и одобряет Платона и Сократа, которые учат так же, но Глосса понимает эту общность жен в отношении их общего всем услужения, а не общего ложа. И Тертуллиан единомыслен с Глоссою, говоря, что у первых христиан все было общим, за исключением жен, которые, однако, были общими в деле услужения.

– Сам-то я плохо это знаю. Но я наблюдал, что у Соляриев жены общи и в деле услужения и в отношении ложа, однако же не всегда и не как у животных, покрывающих первую попавшуюся самку, а лишь ради производства потомства в должном порядке, как я уже говорил. Думаю, однако, что в этом они, может быть, и ошибаются. Но сами-то они приводят в подтверждение себе мнение Сократа, Катона, Платона и св. Климента, хотя, как ты говоришь, и неправильно понятого. Говорят, что святой Августин весьма одобрял общину, но не общность супружеского ложа, так как это ересь Николаитов (известна еще с I века н. э., упоминается в Апокалипсисе. – Е. С.). А наша Церковь частную собственность допустила не для достижения большего блага, а во избежание большего зла. Возможно, однако, что когда-нибудь этот обычай у них бы и вывелся, ибо в подчиненных им городах общим является только имущество, а никак не жены, разделяющие лишь общее услужение и занятия мастерствами. Однако Солярии приписывают подобный порядок несовершенству других людей из-за малой осведомленности в философии»[329].

Данная оговорка не спасла, однако, фра Томмазо от яростной критики. Его пытались опровергнуть авторитетом, например, Блаженного Августина, что засвидетельствовал сам Кампанелла в трактате «О наилучшем государстве», своеобразной апологии спорных мест «Города Солнца»: «4. Четвертое возражение. Отрицать разделение имуществ является ересью, по свидетельству св. Августина, выступавшего против тех, которые имели общих жен и общую собственность и утверждали, что они таким образом живут, подражая Апостолам… [Ответ: ] 4. К четвертому возражению. Сото приводит доводы с обычным лукавством. Ведь тот же самый Августин в книге «О ересях» (4-я глава) и св. Фома (2, 2, вопрос 66, раздел 2) учат, что еретиками являются те, которые отрицают возможность спасения лиц, обладающих собственностью, а также те, которые считают, что следует иметь беспорядочные половые сношения с женщинами, но не потому, что они провозглашают общность жен. Напротив, отрицание общности, которую сохраняли Апостолы и монахи, является большей ересью, чем отрицание разделения… Мы говорим, что Церковь может произвести разделение и разрешить его, подобно тому, как она может терпеть и блудниц, как меньшее зло»[330] («Что более соответствует природе и приносит пользу сохранению и процветанию государства и частных лиц: общность материальных благ, как утверждали Сократ и Платон, или их раздельность, как полагал Аристотель?», раздел 2).

Позже, в 1637 году, в парижском издании «Реальной философии» Кампанелла вернется к теоретической защите общности женщин как явлению, вполне согласному с «природным правом»:

«Я представляю свою республику не как Богом данную, но как открывшуюся [мне] на разумных началах философии в пределах человеческого разума, чтобы сделать очевидным согласие между истиной евангельской и истиной природной. Если, таким образом, я в некоторых пунктах уклонился от Евангелия, или, лучше сказать, [кому-либо] кажется, что я от него уклонился, это не следует приписывать нечестивости, но человеческой слабости, которая, до получения божественного Откровения, признавала праведным то, что впоследствии перестало быть таковым, именно то, что я говорил относительно общности [обладания] женщинами. Общность женщин, говоря о коитусе, вовсе не противоречит природному праву, как я и утверждал, но, напротив, полностью с ним согласуется. Откуда следует, что в государстве Природы это не является ересью. Таковой она стала только после того, как было принято право божественное и церковное. Таким же образом не является ересью ежедневное поедание мяса. Напротив, это даже полезно предписывать. Но с обнародованием церковного закона в наши младые дни во имя христианской воздержанности это – несомненная ересь, действовать и учить иначе… Всякий грех против Природы разрушает или особь, или вид, или предопределяет их уничтожение. Согласно святому Фоме, убийства, кражи, прелюбодеяние, блуд, содомия – против природы, потому что они наносят ущерб ближнему и, таким образом, губят в грехе то поколение, среди которого распространены. Но общность женщин не вредит никому и не губит во грехе поколение, и не идет против природного порядка. Напротив, она полезна отдельным людям (вспомним, что соляриям, как утверждал Кампанелла, чуждо чувство ревности. – Е. С.), всему поколению и республике»[331].

Впрочем, эрудиция фра Томмазо могла подсказать ему еще один источник «общности жен» в его «городе Солнца» – по крайней мере, нам его указала наша, богословская. Ведь при желании можно было бы ему сослаться и на одно древнее и весьма почитаемое в древней Церкви произведение, а именно – «Пастырь» Герма (или Ерма) II века н. э. Его авторитет, пожалуй, смог бы защитить фра Томмазо от обвинений в том, как он вообще позволил этакий разврат в теократическом, то есть богоуправляемом, обществе. Некогда эта книга почиталась священной (II–IV века), ее текст есть в знаменитом «Синайском кодексе», хотя в Новозаветный канон она все же не попала. Дадим фрагмент этой христианской эротики:

«Воспитатель мой продал в Риме одну девочку. По прошествии многих лет я увидел ее, узнал и полюбил как сестру. Через некоторое время, увидев, что она купается в реке Тибр, я подал ей руку и вывел из реки. Глядя на ее красоту; я думал: «Счастлив бы я был, если бы имел жену такую же и лицом и нравом». Только это, и ничего более я не подумал. Позже шел я с такими мыслями и прославлял творение Божие, раздумывая, сколь величественно оно и прекрасно… Двенадцать дев стояли возле двери, по четырем сторонам ее, в середине попарно. Четверо из них, стоявшие по углам двери, показались мне самыми великолепными, но и остальные были прекрасны. Веселые и радостные, эти девы одеты были в полотняные туники, красиво подпоясанные; их правые плечи были обнажены, словно девы намеревались нести какую-то ношу. Я залюбовался этим величественным и дивным зрелищем… И так я остался один с теми девами. И они были веселы и ласковы со мною, особенно же четыре из них, превосходнейшие. Девы сказали: – Сегодня пастырь сюда не придет. – Что же я буду делать? – Подожди до вечера, может быть, придет и будет говорить с тобою, если же не придет, пробудешь с нами, доколе придет. «Буду дожидаться его до вечера, – решил я, – если же не придет, пойду домой и возвращусь поутру». Но они воспротивились: – Ты нам перепоручен и не можешь уйти от нас. Я спросил тогда: – Где я останусь? – С нами, – ответили они, – ты уснешь, как брат, а не как муж, ибо ты брат наш и после мы будем обитать с тобою, потому что очень тебя полюбили. Мне же стыдно было оставаться с ними. Но та, которая из них казалась главною, обняла меня и начала лобзать. И прочие, увидев это, тоже начали лобзать меня, как брата, водить около башни и играть со мною. Некоторые из них пели псалмы, а иные водили хороводы. А я в молчании ходил с ними около башни, и казалось мне, что я помолодел. С наступлением вечера я хотел уйти домой, но они удержали меня и не позволили уйти. Итак, я провел с ними эту ночь около башни. Они постлали на землю свои полотняные туники и уложили меня на них, сами же ничего другого не делали, только молились. И я с ними молился непрерывно и столь же усердно, и девы радовались моему усердию. Так оставался я с девами до следующего дня. Потом пришел пастырь и спросил их: – Вы не причинили ему никакой обиды? И отвечали они: – Спроси его самого. – Господин, – сказал я, – я получил великое удовольствие оттого, что остался с ними».

А теперь сравним две фразы, и все будет предельно ясно: «Эти девы одеты были в полотняные туники» и «Они постлали на землю свои полотняные туники и уложили меня на них». Вывод? Как минимум, девы разделись… Вообще все это характерно для христианского сектантства, взять хоть русских «хлыстов», хоть чешских «адамитов», в итоге почти поголовно истребленных Яном Жижкой. Интересное могло бы получиться отдельное исследование, но довольно об этом.

А. Горфункель предложил типично марксистское объяснение общности жен, проповедуемой фра Томмазо в «Городе Солнца». Вряд ли оно истинное, но как своеобразная трактовка столь щекотливого вопроса вполне имеет право на существование: «Выводя частную собственность из моногамной семьи («собственность образуется у нас и поддерживается тем, что мы имеем каждый свое отдельное жилище и собственных жен и детей», а «отсюда возникает себялюбие»), Кампанелла в общности жен видел единственно возможную предпосылку уничтожения частной собственности».

В целом впечатление от описанных Кампанеллой эротико-селекционных процедур, конечно, весьма тягостное, да иным оно и не может быть. Кто хочет ощущать себя производителем (а фра Томмазо и не стесняется этого слова) человеческого мяса для нужд государственного Молоха (и по Платону, и по Кампанелле дети – это достояние государства), пусть его понуждает хоть платоновский философ-правитель, хоть наставник-солярий, хоть материнский капитал, тут же алчно поглощаемый стаей падких на чужое добро капиталистических ворон?.. Кто бы мог такое придумать – узколобый фанатик, убежденный платоник, коварный развратник, маскирующий свои хотения под государственную необходимость, или не тронутый чувствами теоретик-девственник? Возможно, точный ответ мог бы что-то прояснить во всем этом учении, но его мы не узнаем никогда.

Проник ли сам фра Томмазо в тайну женского лона? Отрочество привело его в монастырь, так что вряд ли что-то можно предполагать до его 14 лет. Приведенные показания свидетелей на допросах о двух его связях в Стило – вряд ли достоверны, равно как и тюремно-эротические фантазии Штекли насчет монахини-францисканки Дианоры. Бесспорно, Кампанелла интересовался физиологией секса, но это не доказывает ничего, он мог рассуждать и как практик, и как сугубый теоретик. Вот, к примеру, отрывок из его раннего трактата «О чувстве, заключенном в вещах, и о магии», в котором он сомневается в роли порчи в импотенции:

«У некоторых получается [внушением] добиться, что мужчина не может совершить половой акт, потому что верит в это. Думает, что не может, вот и не может. Мысленный настрой побеждается, если обретет мужчина веру в свои силы, которая берет верх над внушенным чувством. А вот женщине заклинаньем помешать не получится. Да просто страстной силы такой не сыщется, которая бы ее матку заперла на засов так же, как половой член сделала бессильно висящим. Дух [мужчины, под воздействием заклинания] лишенный равновесия, в страхе отступает назад. С женщиной так не получится, все равно останется щель, годная не для того, чтобы действовать, а чтобы претерпевать чужое воздействие. Наведением сильного чувства препятствуют действиям, а не страстям. Мне даже кажется, что виной тому, что некоторые мужчины, во время полового акта объятые исключительной страстью, теряют силы, и член у них становится вялым, неуклюже выскальзывая [из влагалища], – никакая не порча, загодя наведенная. Дело в том, что дух их чует – столь ненасытно вожделение, что он может улетучиться без остатка и погибнуть. Отступает назад, укрываясь в глубинах души, [чтобы себя сохранить и набраться сил]. Или задыхается, весь отдаваясь взаимному порыву, а бывает и так, что просто стесняется – партнершу [во время акта] боится и перед ней благоговеет. Ведь страх – естественное бегство от того, что причинят зло или тебе, или причинишь ты сам»[332] (книга 4, глава 17).

В трактате «Об Испанской монархии» он дерзает давать подобные селекционные советы даже королю: «Также король обязан совершать акт копуляции со своей королевой только под благоприятной планетой и после того, как завершено пищеварение; кроме того, не следует этого делать, если он какое-то время не воздерживался от сказанного акта, так чтоб к концу его семя было наиболее плодоносным; и когда бы он ни делал эту вещь со своей королевой, надо, чтоб в тот момент он очень горячо ее любил; ибо для всего мира важно, каково будет семя короля. Хотел бы я, чтоб и весь мир следовал этим правилам! Но мир дошел сейчас до того, что люди заботятся более о том, чтоб иметь благородное племя лошадей, нежели иметь благородных детей»[333] (из главы IХ «О короле»), да и потом неоднократно советует поджарым темпераментным испанцам соединяться с мясистыми флегматичными фламандками. Венерины радости он полагает полезнее многих лекарств. Опять же – это теория или практика?

Только одна зацепка дает нам предположительный ответ. Это вновь Штекли, но теперь он пишет не в романтическом экстазе, а взвешенно, и притом это предположение можно подтвердить: «Джованни Альфонсо Борелли, видный ученый, немало сделавший для развития физики, астрономии[334] и медицины, хорошо знал работы Кампанеллы и часто на них ссылался. Он прожил нелегкую жизнь, наполненную борьбой за передовые научные взгляды. Так же, как и Кампанелла, он мечтал об освобождении родины и участвовал в заговоре против испанцев. Он избежал казни только благодаря бегству. В его биографии много неясного и запутанного. Известно, что он родился в Неаполе, в Кастель-Нуово, в семье испанского солдата, служившего в тюрьме. Какие-то причины заставили его отказаться от фамилии отца и всю жизнь носить девичью фамилию матери. Лаура Борелли рано рассталась с сыном. Маленький мальчик рос в Риме у чужих людей, однако о нем постоянно заботились, и он получил прекрасное образование. Год его рождения уже долгое время остается предметом спора. Одни доказывают, что он родился в 1605 году, другие – что в 1608-м. Иногда приводится даже точная дата – 28 января 1608 года. Но эта кажущаяся точность основана на недоразумении. Сохранившиеся в архивах приходские книги действительно сообщают, что 28 января 1608 года в Кастель-Нуово у Лауры Борелли родился сын. Но это был совсем не Джованни Альфонсо. Это был Джованни Франческо Антонио, и нет никаких доказательств, что под двумя различными именами скрывается одно и то же лицо. Скорее всего, оба мальчика были по матери братьями. На могильной плите, которую признательные ученики поставили Борелли, значится, что он умер 31 декабря 1679 года в возрасте семидесяти пяти лет. Современник-хронист, писавший летопись Неаполя, отметил, что сразу же после смерти Джованни Альфонсо Борелли по городу ходили упорные слухи, что знаменитый ученый, родившийся в Кастель-Нуово, был сыном Кампанеллы».

О том же пишет А. Шеллер-Михайлов: «С этим вторичным пребыванием Кампанеллы в Кастельнуово (с 1608 года. – Е. С.) связан романический эпизод, на который есть намек в хронике Булифона, писателя конца XVII и начала XVIII века: “В Кастельнуово родился у одного испанского офицера сын, впоследствии знаменитый математик, Джиовани Альфонсо Борелли. Действительным отцом его считают известного Кампанеллу, находившегося в то время в той же тюрьме”»… Борелли умер в 1680 году. Многие биографы называют его сыном Кампанеллы».

Также известно, что в марте 1627 года некий молодой Борелли был вызван из Неаполя престарелым Кампанеллой в Рим служить ему секретарем, когда он отбывал там последнее и относительно льготное заключение. Возможно, это был Джованни Франческо (иногда именуемый Филиппо), не исключено, что Джованни Альфонсо (если это и правда два разных человека). Факт, что Кампанелла представил его как своего племянника, хотя явно с Лаурой Борелли в родственной связи он состоять не мог, тем более – с ее мужем, испанским солдатом. Соль ситуации состоит в том, что при папском дворе давно уже было принято именовать племянниками незаконных сыновей пап, так что намеки и аллюзии были совершенно прозрачны. Не говоря уже о том, что оба брата в таком случае могли быть сыновьями Кампанеллы. Хотя фра Томмазо переводили из одного неапольского замка в другой, по годам его пребывания в Кастель-Нуово все примерно сходится. Юный Борелли сопровождал Кампанеллу в его бегстве из Рима во Францию и присутствовал при его кончине. Что ж, отрадно, что фра Томмазо могло перепасть хоть немного обычного человеческого счастья. Но возвращаемся к «Городу Солнца».

Всякий труд в почете у соляриев: «Самым гнусным пороком считают они гордость, и надменные поступки подвергаются жесточайшему презрению. Благодаря этому никто не считает для себя унизительным прислуживать за столом или на кухне, ходить за больными и т. д. Всякую службу называют они учением, говоря при этом, что одинаково почтенно ногам ходить, заду испражняться, а глазам видеть и языку говорить; ведь по необходимости и глаза выделяют слезы, а язык – слюни, подобно испражнениям. Поэтому каждый, на какую бы службу ни был он назначен, исполняет ее как самую почетную. Рабов, развращающих нравы, у них нет: они в полной мере обслуживают себя сами и даже с избытком… В Городе Солнца, где обязанности, художества, труды и работы распределяются между всеми, каждому приходится работать не больше четырех часов в день; остальное время проводится в приятных занятиях науками, собеседовании, чтении, рассказах, письме, прогулках, развитии умственных и телесных способностей, и все это делается радостно. Не разрешается лишь играть в кости, камешки, шахматы и другие сидячие игры, а играют там в мяч, в лапту, в обруч, борются, стреляют в цель из лука, аркебузов, метают копья и т. д. Они утверждают, что крайняя нищета делает людей негодяями, хитрыми, лукавыми, ворами, коварными, отверженными, лжецами, лжесвидетелями и т. д., а богатство – надменными, гордыми, невеждами, изменниками, рассуждающими о том, чего они не знают, обманщиками, хвастунами, черствыми, обидчиками и т. д. Тогда как община делает всех одновременно и богатыми и вместе с тем бедными: богатыми – потому что у них есть всё, бедными – потому, что у них нет никакой собственности; и поэтому не они служат вещам, а вещи служат им. И поэтому они всячески восхваляют благочестивых христиан и особенно превозносят апостолов… Они все принимают участие в военном деле, земледелии и скотоводстве: знать это полагается каждому, так как занятия эти считаются у них наиболее почетными. А тот, кто знает большее число искусств и ремесел, пользуется и большим почетом; к занятию же тем или иным мастерством определяются те, кто оказывается к нему наиболее способным. Самые тяжелые ремесла, например кузнечное или строительное и т. п., считаются у них и самыми похвальными, и никто не уклоняется от занятия ими, тем более что наклонность к ним обнаруживается от рождения, а благодаря такому распорядку работ всякий занимается не вредным для него трудом, а, наоборот, развивающим его силы. Менее тяжелыми ремеслами занимаются женщины. Все должны уметь плавать… Торговля у них не в ходу»[335].

Интересно также отметить мысли фра Томмазо, которые можно было бы определить как идеи всеобщей занятости и в то же самое время – социального обеспечения ограниченно трудоспособных (правда, с довольно причудливым финалом в духе полицейского государства): «Но вот что у них превосходно и достойно подражания: никакой телесный недостаток не принуждает их к праздности, за исключением преклонного возраста, когда, впрочем, привлекаются они к совещаниям: хромые несут сторожевую службу, так как обладают зрением; слепые чешут руками шерсть, щиплют пух для тюфяков и подушек; те, кто лишен и глаз и рук, служат государству своим слухом, голосом и т. д. Наконец, ежели кто-нибудь владеет всего одним каким-либо членом, то он работает с помощью его хотя бы в деревне, получает хорошее содержание и служит соглядатаем, донося государству обо всем, что услышит»[336]. Последнее, конечно, отвратительно, однако вряд ли намного хуже знаменитой «полиции детей» Савонаролы, наушничавшей на взрослых в его также теократическом государстве, «руководимом дожем Иисусом Христом», которое он реально пытался построить во Флоренции. Кстати, эти опыты обоих монахов проистекают из одного вполне ясного источника, так называемого correctio fraterna, то есть «братского исправления», обычной монастырской практики доносительства и применения начальством мер на основании доноса, от чего, как прекрасно помнит читатель, Кампанелла весьма настрадался в свое «дореволюционное» время.

Ранее уже было упомянуто о том, что в труде заняты и женщины с предоставлением им более легкого рода занятий сообразно их силам, однако это не дискриминация. Если у женщины есть силы и желание заниматься трудом, посильным мужчине, это отнюдь не возбраняется, включая военное дело: «Благодаря навыку женщины приучаются и к военным и прочим занятиям… Женщины также обучаются всем этим (то есть военным. – Е. С.) приемам под руководством собственных начальников и начальниц, дабы при надобности помогать мужчинам при обороне города и охранять его стены при неожиданном нападении и приступе, по примеру восхваляемых ими Спартанок и Амазонок»[337].

Та же мысль присутствует и у Платона: «Для охраны государства и у мужчин, и у женщин одинаковые природные задатки, только у женщин они слабее, а у мужчин сильнее… Для подобных мужчин надо и жен выбирать тоже таких, чтобы они вместе жили и вместе стояли на страже государства, раз они на это способны и сродни по своей природе стражам… Для того чтобы женщина стала стражем, воспитание ее не должно быть иным, чем воспитание, делающее стражами мужчин, тем более что речь здесь идет об одних и тех же природных задатках»[338] («Государство, или О справедливости», книга 5).

В этом смысле с фра Томмазо и Платоном солидарен Мор: «Если какая женщина пожелает пойти с мужем на военную службу, то она не только не встречает препятствия в этом, а, наоборот, поощрение и похвалу; в строю всякую из выступивших ставят рядом с ее мужем, затем каждого окружают его дети, свойственники и родственники. Таким образом, ближайшей и непосредственной поддержкой друг другу служат те, кого сама природа всего сильнее подстрекает приносить помощь друг другу. Огромным позором считается, если один из супругов вернется без другого или сын придет обратно, потеряв отца»[339] («Утопия», книга 2 «О военном деле»).

И Кампанелла, и Мор (не говоря уж о Платоне) прекрасно понимают, что их идеальное государство соседствует вовсе не с идеальными державами (против Города Солнца выступают цари четырех окрестных держав, также совершают нападения индусы и тапробанцы), поэтому война – составная часть жизни соляриев и утопийцев, но война справедливая, для защиты себя и союзников (хотя для этого возможны, у Мора, например, и военные действия на вражеской территории). Постоянные военные и физические (включая охоту) тренировки у обоих народов не позволяют им расслабиться и утерять нужные навыки, ибо в противном случае они станут легкой добычей соседей (Кампанелла прибавляет еще теоретический курс, посвященный победам древних полководцев). На этом мы не будем долго останавливаться, отметим лишь, что, по крайней мере как теоретик, фра Томмазо прекрасно осведомлен о военном деле, тактике и стратегии, так что, читая эти его страницы, становится очевидно, что он не хуже Ринальди мог бы руководить военными силами Калабрийского восстания. Да, похоже, так и было на самом деле, коль скоро, когда Ринальди долен был брать Катандзаро, фра Томмазо должен был захватить Стило… Можно сказать, здесь его эрудиция могла бы сослужить предательскую роль для него же самого, явись «Город Солнца» на свет раньше, до симуляции сумасшествия…

Вдохновенно и подробно фра Томмазо описывает земледельческие и скотоводческие труды соляриев, морское и медицинское дело. Государство его, конечно, идеальное, но люди таковыми быть все же до конца не могут, отсюда – следующая судебно-карательная система соляриев; она довольно гуманна, проста, и главное – в ней нет ни длительных процессов, ни ненавистных фра Томмазо тюрем, пыток и палачей. Все это во многом его собственные опыт и чаяния:

«Все по отдельности подсудны старшему начальнику своего мастерства. Таким образом, все главные мастера являются судьями и могут присуждать к изгнанию, бичеванию, выговору, отстранению от общей трапезы, отлучению от Церкви и запрещению общаться с женщинами. К насильникам применяется смертная казнь или наказание – око за око, нос за нос, зуб за зуб и т. д., согласно закону возмездия, если преступление совершено сознательно и с заранее обдуманным намерением. Если же это случилось во время ссоры и совершено непредумышленно, то приговор смягчается, но не самим судьей, а тремя правителями, от которых можно апеллировать к Солнцу, но не в порядке судопроизводства, а в порядке просьбы о помиловании, которое он может даровать. Тюрем у них нет, кроме только башни для заключения мятежных неприятелей и др. Письменного судопроизводства (того, что называется процессом) у них не ведется, но перед судьей и Мощью излагается обвинение, приводятся свидетели и говорит в свою защиту ответчик, которого судья тут же или оправдывает, или осуждает; если же он апеллирует к одному из трех правителей, то оправдание или осуждение переносится на следующий день. На третий день ответчик может быть или помилован и отпущен Солнцем, или же приговор вступает в законную силу, причем ответчик примиряется со своими обвинителями и свидетелями как с врачами своей болезни, обнимая их, целуя и т. д. Смертная казнь исполняется только руками народа, который убивает или побивает осужденного камнями, и первые удары наносят обвинитель и свидетели. Палачей и ликторов у них нет, дабы не осквернять государства. Иным дается право самим лишать себя жизни: тогда они обкладывают себя мешочками с порохом и, поджегши их, сгорают, причем присутствующие поощряют их умереть достойно. Все граждане при этом плачут и молят Бога смягчить свой гнев, скорбя о том, что дошли до необходимости отсечь загнивший член государства. Однако же виновного они убеждают и уговаривают до тех пор, пока тот сам не согласится и не пожелает себе смертного приговора, а иначе он не может быть казнен. Но если преступление совершено или против свободы государства, или против Бога, или против высших властей, то без всякого сострадания приговор выносится немедленно. И только такие преступники караются смертью. Повинный смерти обязуется пред лицом народа по совести объяснить причины, по которым, по его мнению, он не должен был бы умирать, объявить проступки других, заслуживающие смерти, и преступления властей, приведя доказательства того, что они заслуживают еще более тяжкого наказания, ежели только он в этом уверен. И если доводы его окажутся убедительными, он сам отправляется в изгнание, а Город очищают молитвами, богослужениями и покаянием. Однако выданных обвиняемых не истязают, а лишь делают им внушения. Прегрешения, совершенные по слабости или неведению, караются лишь выговорами и принудительными уроками воздержания или же изучением той науки или мастерства, к которым относилось прегрешение… Законы их немногочисленны, кратки и ясны. Они вырезаны все на медной доске у дверей храма, то есть под колоннадой… Там же начертаны определения всех добродетелей, и у каждой колонны, на которой начертано соответствующее определение, находятся кресла или судилища судей всех этих добродетелей. Во время судопроизводства судьи сидят там и говорят обвиняемому: “Сын мой, ты прегрешил против этого священного определения (благотворительности, великодушия и т. д.)”. И по обсуждении дела приговаривают обвиняемого к наказанию за проступок, им совершенный (то есть за злодеяние, малодушие, гордость, нерадивость и т. д.). А обвинительные приговоры являются истинными и верными лекарствами и воспринимаются скорее как нечто приятное, а не наказание»[340].

Религиозная практика соляриев также подробно описана Кампанеллой, но в целом представляет мало интереса, кроме элементов, уже показных ранее в подтверждение теократического характера власти Метафизика и его подручных. Солярии верят в конец света, бессмертие душ и загробное воздаяние по делам и мыслям своим. Натурфилософские воззрения обитателей города Солнца, разумеется, кампанелльско-телезианские:

«Ненавидят они Аристотеля, которого называют логиком, а не философом, и извлекают множество доказательств против вечности мира на основании аномалий. Солнце и звезды они почитают как живые существа, как изваяния Бога, как храмы и живые небесные алтари, но не поклоняются им. Наибольшим же почетом пользуется у них солнце. Но никакое творение не считают они достойным поклонения и обожания, которое воздают одному лишь Богу, и потому ему одному служат, дабы не подпасть, в возмездие за служение творениям, под иго тирании и бедствия. И под видом солнца они созерцают и познают Бога, называя солнце образом, ликом и живым изваянием Бога, от коего на все находящееся под ним истекает свет, тепло, жизнь, живительные силы и всякие блага. Поэтому и алтарь у них воздвигнут наподобие солнца, и священнослужители их поклоняются Богу в солнце и звездах, почитая их за его алтари, а небо – за его храм, и взывают к добрым ангелам как к заступникам, пребывающим в звездах – живых их обиталищах: ибо, говорят они, Бог явил свое нескончаемое великолепие в небе и солнце – своем трофее и изваянии. Они отвергают Птоломеевы и Коперниковы эксцентрики и эпициклы и утверждают, что существует только одно небо и что планеты сами движутся и поднимаются, когда приближаются к солнцу и приходят с ним в соединение… Они признают два физических начала всех земных вещей: солнце – отца и землю – мать. Воздух считают они нечистою долею неба, а весь огонь – исходящим от солнца. Море – это пот земли или истечение раскаленных и расплавленных ее недр и такое же связующее звено между воздухом и землею, как кровь между телом и духом у живых существ. Мир – это огромное живое существо, а мы живем в его чреве, подобно червям, живущим в нашем чреве (Кампанелла не однажды использует образ людей-червей, например в трактате «О чувстве, заключенном в вещах, и о магии»: «Чувствует и небо, и земля, и все мироздание, внутри которого живые существа пребывают подобно кишечным паразитам, обитающим в брюшной полости в теле людском, которые не воспринимают ни разум, ни волю, ни чувство человека, ибо несоизмеримо его чувство с их собственным»[341] (книга 1, гл. 1) или в сонете о Вселенной. – Е. С.). <…> Начал метафизических полагают они два: сущее, то есть вышнего Бога, и небытие, которое есть недостаток бытийности и необходимое условие всякого физического становления; ибо то, что есть, не становится, и, следовательно, того, что становится, раньше не было»[342].

Таков в общих чертах город Солнца фра Томмазо. Подводя итог, можно сказать так: воспользовавшись «завязкой» Мора[343] – разговором с путешественником, на основе учения Платона – используя многие «строительные материалы» его системы и в то же время преодолевая многие его ограничения (сословность, рабство и т. п.), Кампанелла возвел оригинальное теократическое государство с коммунистическим оттенком, использовав также существующие системы папского государства и столь милых его сердцу общественных насекомых – пчел и муравьев. Частично об этом пишет сам Кампанелла в апологетическом трактате «О наилучшем государстве»:

«(Возражения о несправедливых и бесполезных мнениях о государстве) опровергает авторитет недавнего мученика Томаса Мора, который описал вымышленное государство Утопии с той целью, чтобы мы по его образцу создали свое государство или, по крайней мере, его отдельные устои. Равным образом Платон начертал сущность государства, которое, хотя и не может быть, по утверждению новейших теологов, целиком приемлемо для людей греховной природы, однако могло бы существовать наилучшим образом при состоянии невинности. Христос же возвратил нас к состоянию невинности. Таким же образом устроил свое государство Аристотель и многие другие философы. Точно так же и государи издают законы, которые они считают наилучшими, не потому, что они полагают невозможным существование нарушителей законов, но так как они думают сделать счастливыми тех, кто будет их соблюдать… И мы устанавливаем то Государство, которое св. Амвросий восхвалял у журавлей и пчел»[344] («Уместно ли и полезно дополнить и завершить учение о политике рассуждением о государстве», раздел 1).

Государство у фра Томмазо получилось отнюдь не идеальное, со строгой регламентацией, доносительством и засильем церковников, правящих телами и душами. Но, с другой стороны, довольно коммунистическое – с равными правами и возможностями, заботой и обеспечением нужд (все по знаменитому лозунгу Луи Блана, часто ошибочно приписываемому Карлу Марксу, популяризовавшему его: «От каждого по способностям, каждому по потребностям»), высококультурное и образованное. Кампанелла говорит о своих соляриях: «Они считают, что в первую очередь надо заботиться о жизни целого, а затем уже его частей… По своим взаимоотношениям они представляются совершенно как бы членами одного и того же тела»[345]. Мысль ненова, еще Платон признавал, создавая модель идеального государства, что оно не предполагает счастья отдельных своих частей, с него достаточно, что оно счастливо в целом: «Мы основываем это государство, вовсе не имея в виду сделать как-то особенно счастливым один из слоев его населения, но, наоборот, хотим сделать таким все государство в целом. Ведь именно в таком государстве мы рассчитывали найти справедливость… Сейчас мы лепим в нашем воображении государство, как мы полагаем, счастливое, но не в отдельно взятой его части, не так, чтобы лишь кое-кто в нем был счастлив, но так, чтобы оно было счастливо все в целом»[346] («Государство, или О справедливости», книга 4). Однако это вовсе не холодная интеллектуальная игра разума, Платон (а через него и Кампанелла), что называется, «искренен в своих заблуждениях», веря, что, если государство все будет как один человек, оно будет чувствовать боль каждого своего члена, защищать его и т. п.: «Наилучший государственный строй… То же можно сказать и о таком государстве, которое более всего по своему состоянию напоминает отдельного человека. Например, когда кто-нибудь из нас ушибет палец, все совокупное телесное начало напрягается в направлении к душе как единый строй, подчиненный началу, в ней правящему, она вся целиком ощущает это и сострадает части, которой больно; тогда мы говорим, что у этого человека болит палец. То же выражение применимо к любому другому ощущению человека – к страданию, когда болеет какая-либо его часть, и к удовольствию, когда она выздоравливает… Когда один из граждан такого государства испытывает какое-либо благо и зло, такое государство обязательно, по-моему, скажет, что это его собственное переживание, и всё целиком будет вместе с этим гражданином либо радоваться, либо скорбеть»[347] (там же, книга 5). Чуть позже вопросом о том, чем поступается человек в угоду государству и что он за это от него (теоретически!) получает, займется великий английский философ Томас Гоббс в своем знаменитом «Левиафане».

Платона нередко укоряли в том, что его идеальное государство получилось, по сути, фашистским либо – в стиле «казарменного социализма», и счастливым государство, в котором никто не счастлив персонально, в целом тоже быть не может. Эти же обвинения предъявляют и «Городу Солнца» Кампанеллы. Хорошо или плохо жить в таком государстве, каждый должен сам решить. Автору, например, есть с чем сравнивать. Советский строй при всех его недостатках и внутренних болезнях, в итоге подточивших его изнутри и обрушивших, был для человека благом хотя бы в бытовом отношении: он был обеспечен жильем, бесплатным и качественным образованием, равно как и медициной в целом; право на труд (недаром на реверсе медалей «За доблестный труд» и «За трудовое отличие» чеканился лозунг: «Труд в СССР – дело чести!» – помните у соляриев почет любому виду труда?) и отдых были не пустыми словами: каждая семья, как правило, могла позволить полноценный отдых; человека не выкидывали на помойку после 40 лет, выжав из него все возможные соки, он получал достойную пенсию, позволявшую помогать детям и внукам, а не обрекавшую на копание в помойках и рыночных отбросах. Эстрадные шуты и спортивные гладиаторы не получали заоблачных гонораров, просто несравнимых с зарплатой человека скромного и нелегкого труда, не говоря уже о банковско-биржевых паразитах, таких просто не было как вида. Закон был несовершенен, но не царило и беззаконие. Человека не могли за долги вышвырнуть из квартиры. Сказка, утопия? Но мы в ней жили… Не было духовности, свободы слова? Их и сейчас уже давно нет (говорить о какой-либо духовности олигархической РПЦ в нынешнем ее состоянии полного обслуживания интересов власти не приходится, это все равно что «подозревать» в духовности инквизицию, пытавшую Кампанеллу), железный занавес, приподнявшись, вновь опущен; героем был человек труда, а не офисный планктон и компьютерно-айтишные призраки, прекрасно показавшие свою суть, как только Родина вступила в войну, стаей вспугнутого воронья покинув ее пределы. Из двух зол выбирают меньшее, и, если бы автор имел такую возможность, он выбрал бы СССР, его Город Солнца, уничтоженный Горбачевым, Ельциным и ельциноидами… которые, будем справедливы, не взялись ведь «ниоткуда», но вызрели в недрах этого самого отечественного Города Солнца…

Глава 8

Плюрализм собственных мнений

Непродолжительное время, последовавшее после «вельи», было довольно благоприятно для истерзанного Кампанеллы. Мы уже упоминали, что условия его содержания были значительно смягчены, а о плодотворности творчества и говорить излишне: помимо «Города Солнца» фра Томмазо имел возможность для написания иных, не столь провокационных трудов, чем он незамедлительно и воспользовался. Первым в ряду произведений этого недолгого периода заслуженно стоит большой политический трактат «Об Испанской монархии», который некоторыми исследователями, не придерживающимися социалистического или богословского толка, как раз и считается интереснейшим и ценнейшим наследием Кампанеллы. На русский язык трактат до сих пор не переведен, особым вниманием наших исследователей откровенно не пользовался, поэтому весьма интересно будет представить читателям новую, неведомую ипостась Кампанеллы, как трезво мыслящего политика, порой даже макиавеллистического типа, ненавистного ему самому.

Чтение трактата по сравнению с другими произведениями фра Томмазо – тем же «Городом Солнца» и особенно тюремными сонетами – оставляет некоторое впечатление определенного двоемыслия. Оно вызывает соответствующие вопросы, ответы на которые существуют, но лично автора этих строк не удовлетворяют. Версия первая: что Кампанелла действительно сошел с ума и его противоречивые писания есть не что иное, как документальное подтверждение шизофрении. С этим не согласны мы и, как надеемся, читатель тоже, исходя из всего изложенного ранее о симуляции безумия. Версия вторая: что хитрый Кампанелла писал часть вещей, в частности данный трактат, неискренне, надеясь на помилование, сам же внутренне оставаясь лютым врагом Испанской монархии. Это тоже неверно, как, надеемся, мы покажем ниже, ибо его трактат – отнюдь не льстивый панегирик, он пишет в нем множество вещей резких и для испанского короля и его правительства нелестных. Все это было бы неуместно в столь изощренном прошении о помиловании. Версия третья: что заключенный и запытанный до полусмерти Кампанелла искренне обратился в «веру» своих угнетателей, став верным псом короля и папы и начисто забыв о своих революционно-повстанческих убеждениях. Это тоже не так, исходя из существования иных произведений фра Томмазо, по-прежнему зовущих к бунту, свободе и счастливой равноправной жизни, да и вовсе не соответствует характеру и складу личности Кампанеллы. Итак, опровергнув чужие мнения, можно ли высказать всеобъемлюще-верное свое? Именно в такой характеристике – вряд ли. Остается, как Сократу, предложить просто вместе исследовать вопрос без гарантии нахождения ответа, зато сам процесс интересен и позволяет ознакомиться с произведениями фра Томмазо и, возможно, устранить некоторые заблуждения.

Анализа всего трактата «Об Испанской монархии» здесь представлено не будет. После «Города Солнца» это, пожалуй, слишком утомительно, а по отношению к другим произведениям фра Томмазо – явная дискриминация. Также здесь не будет свода «всего любопытного», поскольку многие интересные фрагменты, переведенные нами, оказались более уместны и полезны в соответствующих частях данного труда. Здесь – оставшееся, в основном довольно коварные советы заточенного монаха испанскому монарху, а также четыре полные главы. Две из них посвящены конкретно Италии, что позволит дать интересную картину ее состояния, современного Кампанелле, посмотреть, какие язвы он демонстрирует и что предлагает для их исцеления. Отдельная глава посвящена Англии и весьма наглядно демонстрирует «макиавеллизм» Кампанеллы. Кроме того, именно благодаря тому, что она всполошила англичан, они и озаботились переводом и публикацией этого трактата, сделав его, таким образом, доступным для исследования автором данных строк, о чем они, конечно, 364 года назад и не подозревали. Этот трактат пользовался огромной популярностью в XVII веке и часто, целиком или в отрывках, публиковался именно во враждебных Испании странах: в Англии, Германии, Нидерландах и других. Надо же было знать советы Кампанеллы, чтобы им противодействовать. Особенно актуальной книга стала с началом грандиозной Тридцатилетней войны, носившей явную религиозную окраску. Наконец, нельзя было не перевести главу о Московии вместе с рядом посвященных ей фрагментов. Лестно все же, что такой светлый ум и в заточении интересовала столь далекая страна. Теперь – обо всем по порядку. Сначала – предуведомление.

Несмотря на уверения А. Штекли (отчасти разделяемые Ф. Петровским), что трактат был тайком написан Кампанеллой в заключении, помечен задним числом и передан друзьям «на волю», чтобы испанцы «случайно» нашли его при обыске и уверились, что автор всегда был лоялен к завоевателям, Кампанелла вовсе и не скрывает, что писал его в заключении, а никак не «загодя». Так, обращаясь в предисловии к некоему высокопоставленному Альфонсо, он подчеркивает, что сделал это по своему желанию, когда «избавился от своей тяжелой болезни (видимо, после пытки. – Е. С.) и десятилетних страданий, хотя я, к прискорбию, лишен помощи моих книг и заперт, как пленник, в камере»[348]. Кроме того, Кампанелла не удержался, чтобы горько не поиронизировать над своим положением (в главе XVII): «И здесь я позволю себе свободу (хоть это и не соотносится с теперешним моим состоянием) предостеречь…»[349] Вопрос в том, что автор имеет в виду под десятилетними страданиями, его прояснение позволило бы более точно датировать трактат и обстоятельства его создания.

Скорее всего, речь идет не о конкретном начале заключения в испанских тюрьмах и не о пытках (1599 год), но обо всем прежнем опыте Кампанеллы заключения в различных тюрьмах и монастырях (первый арест, в Неаполе, как раз датируется 1592 годом). Из текста трактата можно примерно установить временные рамки его создания. Так, Кампанелла пишет об убийстве французского короля Генриха III – это 1589 год. Генрих IV, убитый в 1610 году, для Кампанеллы в это время не только жив, но и еще не имеет сына-наследника, будущего Людовика XIII (родился в 1601 году), и не женат вторым браком на Марии Медичи (конец 1600 года). Кроме того, для автора еще жива английская королева Елизавета (умерла 24 марта 1603 года), хотя он и признает, что она очень стара и скоро умрет. Кроме того, пытка «велья» – если верно наше предположение о том, что она явилась причиной упоминаемой автором тяжелой болезни, – датируется началом июня 1601 года. Таковы объективные факты, а выводы – следующие.

Л. Фирпо, итальянский исследователь жизни и творчества Кампанеллы, датирует трактат второй половиной 1600 года. Английский переводчик трактата Э. Чилмид датирует его создание 1599–1600 годами, А. Штекли относит начало его создания к маю 1600 года. Это не особенно противоречит нашим наблюдениям, ведь Кампанеллу и до «вельи» пытали предостаточно. Однако, по нашему мнению, именно с ее применения и надо начинать отсчет времени создания трактата, основываясь на словах самого Кампанеллы о преодолении тяжкой болезни и десятилетних страданиях, их следует отсчитывать с 1592 года. Таким образом, примерной датой создания трактата являются 1602–1603 годы. Поэтому вряд ли можно согласиться с мнением Д. Панченко, датирующим трактат 1594–1595 годами, то есть за четыре-пять лет до Калабрийского заговора (он воспроизводит теорию Джерманы Эрнст, доводы которой, изложенные Делюмо, состоят в том, что Кампанелла не мог создать такое сложнейшее произведение в условиях строжайшего заключения). Еще одним подтверждением нашей точки зрения служит приговор 13 ноября 1602 года, когда Кампанелла был осужден к пожизненному заключению и, таким образом, обрел относительный досуг для сочинения (до неудачной попытки побега в 1604 году). Что касается семейных новостей короля Генриха IV, вряд ли они могли быстро достигнуть неаполитанских казематов, где томился Кампанелла. В 1604 году трактат был передан немцу Кристофу Пфлугу для опубликования – вполне «полулегально», из замка Кастель-Нуово, а вовсе не был «случайно найден при обыске» (Делюмо описывает дело несколько иначе, но главное, что это не противоречит основной мысли о нереальности подлога – что трактат был передан из Кастель-Нуово в 1607 году Каспару Шоппе, однако считается, что с июня 1604 года по март или апрель 1608-го Кампанелла содержался в Сант-Эльмо – тюремная хронология фра Томмазо вновь начинает «хромать»).

Начнем с фрагмента, в котором фра Томмазо предлагает весьма причудливую философию истории. Он приведен для того, чтобы лишний раз подчеркнуть: фра Томмазо – человек своего времени, Ренессанса, без осовременивания. То, что он написал, может показаться нынешнему человеку и правда сумасшествием, однако это не более чем приложение мыслей Апокалипсиса к человеческой истории, вполне здравая мысль для богослова эпохи заката Средневековья:

«Архангел Михаил перешел от иудеев в государство христиан. Ибо со всей вероятностью можно верить, что когда гибнет империя, ее ангел переходит к завоевателю. Эта тайна не была неведома римлянам, отчего и неизвестно имя их ангела-хранителя, чтоб его не могли призвать иные народы. Также мы можем предположить, что ангел Персии подчинился таковому Греции, или же просто перешел от персов к грекам; соответственно, ангел Константинополя на сей раз выступил на стороне турок, либо, оставив свое местопребывание, находится ныне в Германии, соединившись с ее ангелом. Итак, ныне, где более всего соберется ангелов-хранителей, там сильнее и будет утверждена власть… Бог часто устрашает свою Церковь – «И сдвину светильник твой с места его, если не покаешься» (Апк. 2:5). Таким же образом ангел Бога может быть переставлен из одной Церкви в другую (как, например, из еретической Англии в католическую Боруссию), как и из одного королевства в другое»[350] (из главы III «О первой причине империй, а именно – Боге»).

Интересна мысль фра Томмазо о церковной реформе календаря: «[Следует] чтобы духовенство и подобные им [люди], искусные в делах церковных, озаботились регулированием месяцев года и дней недели, наименовав месяцы именами двенадцати Апостолов, а 7 дней недели – названиями семи [церковных] Таинств»[351] (из главы Х «Какие науки подобают монарху, чтобы вызывать всеобщее восхищение»).

Кампанелла много пишет о необходимости создания военных, морских и ремесленных училищ, которые именует семинариями, предназначенных в том числе и для бедняков, детей еретиков, индейцев и т. п. Однако ошибется тот, кто на этом основании посчитает фра Томмазо ратующим за всестороннее гуманитарное образование, напротив, вот его очередной совет испанскому королю: «[Король] хорошо бы сделал, если бы повелел закрыть все греческие и иудейские школы, ибо эти два языка – разрушительны для монархии и главные столпы, на которых доныне возводятся все ереси. Напротив, ему следовало бы ввести [изучение] арабского языка для обращения магометан»[352] (там же). Всю жизнь страдая от цензуры, Кампанелла, однако, выступает ее сторонником в делах духовных: «Все комментарии, когда-либо написанные к Библии, католиками или еретиками, со времен св. Августина, должны быть под подозрением, и им не должно доверять; только таких авторов следует принимать, как св. Климент Римский, св. Киприан [Карфагенский], Климент Александрийский, св. [Иоанн] Златоуст, Василий [Великий Кесарийский] и Тертуллиан»[353] (из главы ХХVII «О Фландрии и Нижней Германии»).

Борясь в сонетах, как помнит читатель, с засильем всего испанского, в том числе моды на черные одеяния, в трактате Кампанелла, однако, выставляет иную точку зрения: «Надо также предусмотреть, чтобы сыновья названных баронов имели бы наставниками испанцев, которые испанизировали (hispaniolize) бы их, воспитав их в привычках, манерах и [обычае ношения] испанской одежды»[354] (из главы ХIV «О баронах и знати Испанской монархии»).

Бесцеремонен совет фра Томмазо о способе преумножения солдат короля Испании: «Пусть король позволит своим солдатам хватать женщин в Нидерландах, Англии и Африке и увозить с собой силой, впоследствии они могут сделать их женами… Отсюда последуют два преимущества: первое – в том, что эти женщины обратятся в христианскую (то есть католическую. – Е. С.) веру, ибо никакая женщина не будет исповедовать религию, отличную от мужниной… Второе преимущество в том, что таким средством у короля никогда не окажется недостатка в солдатах, ибо он будет получать их из солдатских сыновей»[355] (из главы ХV «О солдатах»).

Не менее циничны некоторые иные советы фра Томмазо. Например, этот, предписывающий насилие и чистейший обман: «Король Испании вполне может устроить дело так, что будет избран императором [Священной Римской империи], и тогда ему следует немедленно ввести изрядные войска в Германию и немедленно подчинить ее, поскольку в ней самой внутри раздор и несогласия, что касаемо религии, что государства. Эту экспедицию можно быстро организовать под предлогом нападения на Венгрию» (из главы V «О второй причине, а именно – благоразумии»). Обращает на себя название главы: это всего лишь благоразумие, не более того… Фра Томмазо столь часто обвиняли в двоедушии и использовании коварных методов ради достижения поставленной цели (что на материале данного трактата волей-неволей видим и мы), что подсознательно возникает мысль: не нарочно ли натравливает Кампанелла ненавистных ему испанцев на войну с немцами, чтобы враг обессилел и был выкинут восставшими из Италии?.. Еще дьявольские советы: «(Нидерландцев) можно выдворить из их страны и отправить сражаться за границу с иностранными врагами (Испании), и так испанцы истребят их»[356] (из главы ХХVII «О Фландрии и Нижней Германии»). «Следует еще, чтобы кто-нибудь из испанских командующих, человек крепкий, мудрый и с широким кругозором, по поручению короля Испании разыграл бы из себя изменника и, отправившись к врагу (нидерландцам. – Е. С.), внедрился бы в Генеральные Штаты и убедил бы их назначить себя полководцем; так, мы читали, сделал Зопир, предавший своему хозяину город Вавилон, в который он бежал, сперва отрезав себе нос, уши и губы и заставив их (вавилонян. – Е. С.) поверить, что все это – отметины гнева Дария. То же проделал Синон в отношении троянцев, и Секст Тарквиний, бежавший в Габии и заставивший их [жителей] поверить, что он бежал от отца; войдя к ним в доверие, он сперва истребил всех видных людей республики, а затем предал означенные Габии отцу»[357] (там же).

Посредством испанцев можно расправиться и со швейцарцами, угрожающими родной Италии: служа королю Испании в заграничных войнах, они все были бы истреблены. Как это не вяжется с собственным сонетом фра Томмазо, в котором он призывает швейцарцев бросить наемничать и стать поистине свободными! «Вы, скалы Альп! Не менее чем ваши пики, устремленные к небесам, вас превозносит Божий дар – свобода! Но отчего же тогда ваши дети все еще охраняют деспотов, захвативших государства? За кусочек хлеба, подаваемый из окошка, вы проливаете свою кровь, не задумываясь о том, на правое дело или нет расходуется ваша сила в битвах; так ваша доблесть презрительно пинается и злословится. Свободным – все принадлежит, а раб одевается и питается скверно. Так, вас не принимают в Мальтийский рыцарский орден, и сильные государства [вами брезгуют]. Восстаньте же, освободите сами себя, и действуйте, как герои! Пойдите, заберите ваших [сородичей] от тиранов, которых вы им так опрометчиво вручили, а им столь многим пришлось [за это] заплатить!»[358] Весьма наглядный и печальный пример двоемыслия…

Обман допускается и по отношению к прочим врагам Испании: «Надо насажать их (индейцев. – Е. С.) в корабли как можно больше и под предлогом некоего приказа, отданного Небом папе и королю Испании, вывезти их в колонии и по всей Африке, откуда позже их можно привезти и в Испанию, чтобы заставить там работать – пахать землю, наставить в механическом труде, в то время как испанцы продолжат при помощи оружия захватывать всю их страну… Тех из них (остающихся в Америке индейцев. – Е. С.) он (король Испании. – Е. С.) может сделать рабами, по примеру римлян… Этих рабов король Испании может заставить грести на галерах. Тех же, кто впадет в объятия христианской веры, следует обучить механическим занятиям кузнецов, плотников и т. п., так что испанцам ни на что не придется отвлекаться, кроме военных дел… Некоторым из обращенных и перевезенных индейцев в Испании можно доверить баронии, отчего Испанская империя будет еще славнее, а индейцы полюбят нас и нашу страну»[359] (из главы XXXI «О другом полушарии и о Новом Свете»). Правда, здесь стоит обратить внимание на то, что Кампанелла дает королю совет даже вводить индейцев в состав знати – что вполне соответствует его частым заявлениям о том, что не кровь, а собственные заслуги делают человека поистине знатным. Но все же – вновь и вновь фра Томмазо рекомендует использовать ложь, с которой он всегда столь пламенно боролся: «(Индейцам следует сказать, что) мы способны, кроме этого, делать любые другие чудеса, которые Он (Христос. – Е. С.) делал, когда был на Земле, а именно – исцелять больных, воскрешать мертвых»[360] (там же).

Порой фра Томмазо советует не только обман, но и расправу: ранее были приведены примеры из этого же сочинения, что можно жечь еретиков и что ошибка испанцев заключалась в том, что они позволили Лютеру уйти живым с церковных соборов. Нечто подобное было сказано и насчет того, что Карл V не уморил плененного им при Павии короля Франции Франциска I. В одном из мест трактата Кампанелла, как кажется, и истребление индейцев объясняет простыми государственными соображениями: «И поэтому испанцы, будучи малочисленны по вышеизложенным причинам (низкой рождаемости и больших потерь в войнах. – Е. С.), вынуждены зачищать те земли, которые они захватили, от их исконных обитателей, как они поступили с индейцами в Новом Свете; в противном случае им пришлось бы жить в постоянном страхе того, что побежденные, будучи весьма многочисленны, могут восстать и поднять оружие против их завоевателей. Вот в чем причина того, что некоторые невежественные люди считают их жестокими и безжалостными людьми из-за того, что они предприняли против индейцев»[361] (из главы ХV «О солдатах»).

Однако это не совсем так, и мы переходим к местам, нелестным для Испанской монархии. Посетовав, что испанцы не сумели сохранить среди индейцев представление о своей божественности благодаря огнестрельному оружию, лошадям и т. п., философ обличительно пишет: «Прибыв, словно во вражескую страну, они (испанцы. – Е. С.) немедленно стали охотиться за золотом и грабить местных, показывая, что им нет дела до душ индейцев… Они скрывались в горах, а испанцы охотились на них словно на диких зверей, а возвращаясь домой к ночи, бахвалились, кто сколько убил индейцев за ночь. Так, за короткое время они опустошили страну на протяженности 3000 лиг, лишив ее обитателей и не думая о том, что по закону человеческих связей они – братья тех, кого столь варварски уничтожили, ибо все мы происходим от Ноя… (Индейцы) говорят, что испанцы желают привести их в подчинение, прыская на них малым количеством воды (разумея крещение), но их правление над ними будет подобно тому, какое волк осуществляет над овцами, доставляя им горе и терзая на куски»[362] (из главы XXXI «О другом полушарии и о Новом Свете»). О зверствах испанцев в Америке написано много, и обильное цитирование было бы излишним. Достаточно привести записи очевидца, включающие упоминание о таком религиозном извращении, когда «христианские» воины приносили человеческие жертвы Христу и апостолам: «Когда испанцы вступали в индейские поселения, жертвами их ярости становились старики, дети и женщины; они не щадили даже беременных, распарывая им животы копьем или шпагой. Они загоняли индейцев, как стадо баранов, в огороженное пространство и соревновались друг с другом в том, кто ловчее разрубит индейца пополам с одного удара или выпустит наружу его внутренности. Они вырывали младенцев из материнских объятий и, схватив их за ножки, разбивали им головы о камень или швыряли их в ближайший поток… Подвесив в ряд тринадцать индейцев, они разжигали костер под их ногами и сжигали их живьем, объявляя, что приносят их в жертву Богу, в честь Иисуса Христа и его двенадцати апостолов… Еще более жестокому обращению подвергались индейские старейшины; их распинали на деревянных решетка и затем поджаривали на медленном огне».

То же творили испанцы и в христианских Нидерландах, потопленных ими в крови. Кампанелла и это бесстрашно отметил: «Удержание лишь одной части (Нидерландов), которой он (король Испании. – Е. С.) владеет сейчас, стоило ему больше человеческой крови, чем там есть воды, и золота больше, чем камней»[363] (из главы ХХVII «О Фландрии и Нижней Германии»). И совсем дерзко и страшно прозвучали следующие его слова: «В судьбе Тира можно усмотреть участь Испании: Карфаген ведь был колонией Тира, и поскольку они (карфагеняне. – Е. С.) постоянно плавали по морю туда-сюда, их манеры и обычаи соответствовали тирийским. А от них происходят испанцы, поначалу присвоившие и примерившие на себя обычаи и хитрости и божеств карфагенян, а затем, ставши христианами, преисполнились тех зол, которые Бог обещал тирийцам через своих пророков – Иезекииля, Иеремию и Исайю. И если Испания будет подражать гордыне Тира, ставя себя выше Церкви, как делал Тир, она претерпит горшее разрушение, нежели он, и никогда не расширит пределов границ своей империи»[364] (из главы IV «Об Испанской империи, рассматриваемой с [точки зрения] первой причины»).

Дело в том, что Кампанелла практически неприкрыто уподобляет Испанию сатане, поскольку известный «Плач о царе Тира» из 28-й главы книги пророка Иезекииля и есть не что иное, как описание падения сатаны, проклятого и низвергнутого с небес: «И было ко мне слово Господне: сын человеческий! скажи начальствующему в Тире: так говорит Господь Бог: за то, что вознеслось сердце твое и ты говоришь: «я бог, восседаю на седалище божием, в сердце морей», и, будучи человеком, а не Богом, ставишь ум твой наравне с умом Божиим, – вот, ты премудрее Даниила, нет тайны, сокрытой от тебя; твоею мудростью и твоим разумом ты приобрел себе богатство и в сокровищницы твои собрал золота и серебра; большою мудростью твоею, посредством торговли твоей, ты умножил богатство твое, и ум твой возгордился богатством твоим, – за то так говорит Господь Бог: так как ты ум твой ставишь наравне с умом Божиим, вот, Я приведу на тебя иноземцев, лютейших из народов, и они обнажат мечи свои против красы твоей мудрости и помрачат блеск твой; низведут тебя в могилу, и умрешь в сердце морей смертью убитых. Скажешь ли тогда перед твоим убийцею: «я бог», тогда как в руке поражающего тебя ты будешь человек, а не бог? Ты умрешь от руки иноземцев смертью необрезанных; ибо Я сказал это, говорит Господь Бог. И было ко мне слово Господне: сын человеческий! плачь о царе Тирском и скажи ему: так говорит Господь Бог: ты печать совершенства, полнота мудрости и венец красоты. Ты находился в Едеме, в саду Божием; твои одежды были украшены всякими драгоценными камнями; рубин, топаз и алмаз, хризолит, оникс, яспис, сапфир, карбункул и изумруд и золото, все, искусно усаженное у тебя в гнездышках и нанизанное на тебе, приготовлено было в день сотворения твоего. Ты был помазанным херувимом, чтобы осенять, и Я поставил тебя на то; ты был на святой горе Божией, ходил среди огнистых камней. Ты совершен был в путях твоих со дня сотворения твоего, доколе не нашлось в тебе беззакония. От обширности торговли твоей внутреннее твое исполнилось неправды, и ты согрешил; и Я низвергнул тебя, как нечистого, с горы Божией, изгнал тебя, херувим осеняющий, из среды огнистых камней. От красоты твоей возгордилось сердце твое, от тщеславия твоего ты погубил мудрость твою; за то Я повергну тебя на землю, перед царями отдам тебя на позор. Множеством беззаконий твоих в неправедной торговле твоей ты осквернил святилища твои; и Я извлеку из среды тебя огонь, который и пожрет тебя: и Я превращу тебя в пепел на земле перед глазами всех, видящих тебя. Все, знавшие тебя среди народов, изумятся о тебе; ты сделаешься ужасом, и не будет тебя вовеки» (Иез. 28:1—19).

Согласитесь, крепкое обличение. Кампанелле, прекрасно знающему Писание и самому выступающему пророком, подобрать его было нетрудно, но ведь и при испанском дворе было немало светлых богословских голов, вполне могших разгадать глубинный смысл этого намека фра Томмазо. В старости, отдавшись под покровительство Франции, он уже вовсю будет трубить о том, что ее предназначение – спасти мир от испанского ига… Посмотрим же теперь, как Кампанелла осмысливал положение современной ему Италии в составе Испанской монархии:

«Нет у Испании нации, более ей дружественной, нежели Италия. Но для того чтобы сохранить дружбу и привязанность итальянцев, королю Испании следует так обхаживать и ущедрять неаполитанцев и миланцев, чтобы остальные народы, видя это, восхищались счастьем этих двух государств и желали бы и себе подобной удачи. И король может это сделать, прощая некоторые налоги и сборы, так что население в обоих государствах увеличится; также он может учредить в обоих государствах семинарии, из которых, словно из троянского коня, изольются способные люди, искусные как в свободных, так и в военных искусствах, притом стойкие и решительные католики, как мы уже писали ранее. Это стало бы изрядной причиной для восхищения и изумления иностранцев, да и королю (несмотря на мнение некоторых) это ничего бы не стоило.

Затем следовало бы приструнить ростовщиков, учредить Monti della pieta, как их называют, – банки благотворительности, своего рода народные дома, где беднейшие из жителей могли бы заработать под залог. Следует ограничить рост знати и инспектировать тюрьмы баронов, порядок в которых порой чрезмерно жесток. Я бы считал непозволительным отправлять в заключение любого частной властью, исключая дела о подстрекательстве к бунту и нарушении народного мира, или измены по отношению к государю; с заключенными же следует обращаться более мягко, чем принято [теперь], ибо королевские служители по причине своей непереносимой жестокости навлекают на короля низкое имя тирана, особенно в Неаполитанском королевстве.

Как я полагаю, любовь и добрую волю своих подданных король мог бы приобрести, назначив как минимум одного комиссара, который, взяв некое лицо из духовенства, обходил бы с посещениями все публичные тюрьмы, исправляя все злоупотребления, которые обнаружит; также ему следует принимать отчет обо всех ростовщиках и низших публичных служащих, как об этом было сказано ранее. Я бы советовал ему оказывать милости обвиненным и изгнанным, отправляя их в Африку, и настоятельно рекомендовал бы раз в семь лет отправлять всех таковых в Вест-Индию.

Что касается тех солдат, что расквартированы по [местным] подданным, я бы их распустил, а вместо этого настолько бы увеличил галерный флот, чтобы галеры могли стоять по всему побережью державы, охраняя и спасая ее от завоевания Турком. Ибо эти солдаты всегда ведут себя нагло и гордо по отношению к народу, однако пятятся назад и не желают принимать участие в морских экспедициях против Турка; кроме того, возвращаясь из подобных экспедиций, они всячески обижают бедных горожан, [как раз в отличие от них] доблестно сражавшихся, бьют их палками и отбирают захваченных ими пленников, чтобы потом, в стиле Фрасона, бахвалиться, что они якобы взяли этих турок в плен, – это недостойное дело мы наблюдаем в Калабрии ежедневно. Было бы лучше в этом случае, чтобы [итальянские] подданные [короля] сами взяли бы оружие и выступили против Турка и получили хотя бы половину стоимости захваченных пленных, – так король получил бы сразу и храбрых, и богатых людей, которые сражались бы за него. Не было бы у него повода и бояться, что его подданные, ненавидя солдат за их жестокость, поменяют себе хозяина и отдадутся под другую власть.

Также ему надо отдать распоряжения по приструнению лакейского старания служащих королевского казначейства, которые, утверждая королевское право, конфискуют, не брезгуя любым проявлением жестокости по отношению к бедным подданным, заключая их в тюрьму и неправедно вымогая у них деньги под любым предлогом. Но об этом зле и средствах по его исцелению мы достаточно сказали ранее, обсуждая правосудие.

Морские экспедиции уберегут короля от вражеских нападений из-за границы и от [восстания] его собственных подданных; в то время как, напротив, солдаты, спущенные на деревенских обитателей, поначалу приносят мало добра, а потом и вовсе никакого. Таким образом, полноценное укомплектование гарнизонами крепостей по побережью будет достаточным для обеспечения безопасности внутренних территорий, оттого и люди будут испытывать к своему государю благоговейную любовь и опасение.

Наилучшая часть Италии, иначе говоря – Неаполитанское королевство и Миланское герцогство, принадлежат королю [Испании]; прочие же части [Италии] пребывают в возмущении, порожденном их князьями, трепещущими перед испанской мощью и оттого внушающими [подданным] ненависть к испанцам, и, таким образом, они угрожают испанцам двумя путями. Во-первых, призовут французов и подобьют их захватить Миланское герцогство; эту неприятность король может легко предотвратить, если поместит сильные гарнизоны во все приграничные города указанного герцогства и уничтожит все мелкие и неукрепленные деревни, что рассеяны повсюду и могут стать источником добычи для рыщущего повсюду врага. Также он может издать указ, подобно венграм, чтобы весь запас зерна и прочих подобных товаров был свезен в укрепленные города и крепости, равно как и весь механический инструмент; так что все, стекающиеся туда во время осады или рейдов врага, могли бы найти себе работу и пропитание. Очень удобно расположена Генуя для того, чтобы прийти королю на помощь, также и Неаполь; так что если бы король завел себе такой флот, о котором я говорил ранее, он бы располагался в тамошних морях в состоянии боевой готовности. Ибо это непреложнейшая истина, подтвержденная долгим опытом, что тот, кто делает себя владыкой морей, может предписывать законы континенту и управлять им; он может высаживать десант когда и где ему угодно и удобно, чего не сможет сделать король Франции, если его пригласят в Италию.

Хорошо было бы королю Испании вступить в союз со своими соседями, швейцарцами и гризонцами (швейцарцами-граубюнденцами. – Е. С.), и набрать среди этих народов 30 000 солдат на половинном жалованье до того времени, пока не настанет пора использовать их; так же поступают и венецианцы; эта армия сгодится ему для отражения любого нападающего на него могущественного врага. Но чтобы эти люди, не увеличившись числом, не завоевали бы Миланское герцогство, как это уже, как мы знаем, произошло во времена римлян, я бы разделил эту армию, и часть ее отправил бы в Нидерланды, а другую – в Неаполь, откуда некоторые из них могли бы быть посланы за границу столь далеко, что аж до самой Вест-Индии. И так, служа ему (королю Испании. – Е. С.) в заграничных войнах, они все были бы истреблены. Если бы эти люди сидели дома, а не воевали бы за границей, они, скопив сил, легко подчинили бы себе всю Италию; а теперь, пока они служат, воюя то за одного государя, то за другого, ничего подобного бояться не следует. Но было бы неплохо, как мы указали, разделить их и выслать за границу различными путями.

Второе, чем итальянцы могли бы устрашить испанцев, – это войти, назло им, в союз с папой и королем Франции. Но и этому король Испании может легко найти противодействие: поскольку никто из них (итальянских князей или республик. – Е. С.) не осмелится ничего сделать без папы и короля Франции и поскольку и сами себя защитить неспособны, вряд ли они осмелятся что-либо предпринять против других, разве что по случаю или получив некие экстраординарные преимущества – как венецианцы, когда папы были заняты войной с [германскими] императорами, и когда трансальпийские войска вошли в Италию. И если на стороне короля Испании будет лишь папа, ему совсем не следует бояться итальянских государей – ведь без позволения папы не происходит ни малейшего изменения в государствах или владениях Италии, и папа один являлся причиной всех изменений, произошедших в Неаполитанском королевстве. И в случае, если папа вооружится против какой-либо партии или республики в Италии, он, несомненно, окажется победителем, ибо ему немедленно будут предоставлены все необходимые ресурсы. За это он расплатится индульгенциями, а также освободит от присяги всех принесших клятву верности [его врагам], призовет других к себе на помощь, как делал папа Юлий II, когда подверг отлучению венецианцев и безжалостно их сокрушил.

И вот мой совет королю Испании: чтобы он починился папе и исполнял все, что тому угодно, и распоряжался бы за границей (то есть вне пределов Папской области. – Е. С.), как император Константин, а именно, чтобы папа имел высшее право последней апелляции; надо, чтобы при короле, занимающем место духовного лица, состояли два епископа и были бы судьями по всем делам, передаваемым им на рассмотрение по праву последней апелляции. И пусть то, в чем он (король. – Е. С.) согласится с папой, но чему не согласятся подчиняться князья, будет проведено [в жизнь] их властью.

Даже если некоторые из князей Италии, да даже если все они отпадут от папы, король Испании как защитник папской власти получая от папы деньги, [заготовленные] для Крестовых походов, и иные различные виды помощи, одолеет их одного за другим или приведет в подчинение себе; таким образом, подчиняясь папе, он несомненно будет располагать его привязанностью и иметь в распоряжении его мощь – так он станет хозяином государств итальянских князей. Может случиться и так, да к этому дело и идет, что король может держать этих князей в состоянии вражды друг с другом; кого-то, верного ему, он может сделать герцогом Пармы или еще кем, а до прочих ему и дела нет. Пусть даст венецианцам титул Отцов Италии и удовлетворит их желание, приняв от них какого-то видного деятеля, которого он может назначить в судьи в Нидерланды, поскольку этот народ более охотно примет итальянца, нежели испанца, а из всех итальянцев – венецианца; и венецианцам, которых он (король Испании. – Е. С.) будет использовать, пусть дарует достоинство баронов.

Видя то, что венецианцы известны всем как люди справедливые и лишенные амбиций и потому весьма полезны если не для завоевания нового государства, то для управления теми, что уже захвачены, пусть король устроит так, что голландцам оказались бы желательны те законы, которые им напишут венецианцы, о чем я еще больше скажу впоследствии. И если он своими действиями отобьет у них охоту плавать в Александрию и Сирию, перенаправив их трафик на торговлю со всей Вест-Индией, как это сделали португальцы, он тем самым сделается и повелителем венецианцев, как уже стал [повелителем] генуэзцев.

А чтобы вместе с тем лучшим способом обезопасить себя от венецианцев, ему следует создать такой флот, о котором я уже говорил; также ему следует использовать эрцгерцога Каринтии и его соседей-гризонов в своих войнах, чем он еще больше запугает венецианцев. Кроме того, ему нужно привлечь всех, изгнанных флорентийцами или венецианцами, и использовать их на военной службе; хорошо им выплачивать дополнительное вознаграждение, чем он привлечет на свою службу и иных, готовых в случае чего воевать даже против своих родных стран; это была частая практика у миланского герцога, а также у короля Франции, когда он по той же самой причине приглашал к себе всех изгнанных генуэзцев и флорентийцев. Тем же способом в наши времена вселяли страх в великого герцога Флоренции Строцци, Пикколомини и господин Пьетро ди Медичи.

Если король и далее захочет поддерживать рознь меж князьями Италии, ему следует быть осторожным, чтобы не вселить в них страх, ибо страх – это как раз то, что может их объединить, поэтому ему и вида не следует подавать, что он на кого-то зол. Разъединить их при помощи религии здесь как раз не получится (так как в Италии в отличие от тогдашних Франции, Англии и особенно Германии одна вера – католическая. – Е. С.), но следует, как мы уже сказали ранее, поощрять одних наградами. Если же кто-то из Австрийского [правящего] дома будет избран папой, можно сказать, что с [подчинением] Италии покончено.

Также для короля будет благом, если он позволит другим пользоваться торговым трафиком через Геную, как [пользуются] его подданные, ибо Генуя и есть, и была королевским сокровищем. Король Испании пользуется ею, чтобы держать князей Италии в ужасе. Кроме того, генуэзцы весьма помогают ему в смысле навигации и в делах, связанных с мореплаванием, как было сказано ранее. Но с этими генуэзцами надо обращаться красиво и хитро, чтобы им не казалось, что их принуждают делать то, что они делают, но лишь любовью и благим использованием можно заставить их служить и подчиняться королю Испании. Желал бы я, чтобы король рассчитывался с ними [деньгами] так быстро, как только возможно; но он может брать их в заложники и рассылать в города и крепости, ибо если где в Италии и вспыхнет восстание, то генуэзские знамена будут реять рядом с прочими. Пусть король постоянно следит недреманным оком за двумя наиболее процветающими государствами – Венецией и Генуей, хотя из этих двух венецианское намного превосходит генуэзское по достоинству и мощи. Это оттого, что венецианцы, установив свободные торговые связи с другими народами, не только увеличили благосостояние каждого человека, но и общее весьма продвинули, в то время как генуэзцы, будучи по-преимуществу главными банкирами и «делателями денег», бесконечно увеличили свои личные состояния в великий ущерб общественному. Учитывая это, король должен вести себя с этими двумя республиками в различной манере» (глава ХХI «Об Италии»).

«Сицилийцы и сардинцы, будучи островитянами, да еще по соседству с Африкой, всегда имели более строгие [внутренние] законы, нежели итальянцы. Лучшим способом держать их в повиновении будет, если король возьмет под контроль все их гавани и прибрежные крепости. То и другое легко будет охранять, если у короля будет в постоянной готовности тот флот, о котором я говорил ранее; но я бы не держал его вместе, а разделил бы на несколько эскадр, которые плавали бы вокруг Италии и этих островов, охраняя их от всех вражеских завоеваний. Солдаты этого флота, сойдя к поселянам, сделают им намного больше зла, чем добра, и к тому же тогда их число придется увеличить. На их содержание будет достаточно той добычи, что они захватят у турок и мавров, и король, таким образом, обогатится, и побережье Африки будет в безопасности. А если так случится, что в Алжире или Тунисе когда-либо будет восстание в пользу христиан, под рукой наготове всегда будут солдаты, готовые прийти на помощь и приплыть в королевство Орас. С его народом можно торговать, ввозя шелк, пшеницу и прочие товары, доколе Адриатическое море контролируется и охраняется венецианцами, так что нет нужды бояться ни турок, ни пиратов.

На этих островах можно весьма удобно устроить семинарии для воспитания солдат из тех детей, чьи матери должны быть захвачены у турок и мавров; в них также следует преподавать арабский язык. Еще можно основать монастыри для братьев, как я уже сообщал ранее. Но надо соблюдать предосторожность, чтобы, если на эти острова прибудут какие купцы из Англии, Турции или Африки, при них находился тот или иной представитель духовенства, чтобы обитатели острова не заразились какой-либо ересью. Ибо острова, из-за того что весьма удобны для того, чтоб давать прибежище людям всякого сорта, весьма подвержены подобного рода изменениям и переменам, что отметил еще сам Платон. Те, кто живет на побережье, по причине своих постоянных контактов с иностранцами (отчего Платон и называет море школой злобности) хитры, вкрадчивы и подозрительны, а также весьма сведущи в торговле и купеческом деле. С другой стороны, живущие в глубине [островов] искренни, честны, справедливы и довольствуются малым.

Король также может с выгодой использовать такие большие города, как Сиракузы на Сицилии, которые, как ранее отметил Цицерон, разделены на четыре части и считаются одним из красивейших городов. Таков же в наши дни Палермо на том же острове, украшенный величественными храмами и дворцами. Там две вещи достойны внимания: одна из них – ровная улица, проходящая через всю ширину города и разделяющая его, таким образом, на две части – прямая, длинная и широкая, украшенная прекрасными зданиями. Вторая – обширный мол или насыпь, с большими издержками возведенная, чтобы противостоять морю, и, таким образом, город обладает прекрасной удобной гаванью – работа, достойная древнего римского величия. Острова, как говорит Платон, являлись по большей части гнездами тиранов. Но что касается подобных гаваней, они нужны в случае страхов, связанных с навигацией, морскими путешествиями и т. п., о чем у меня еще будет случай поведать в надлежащем месте.

Что касается этих островитян, их не следует угнетать, лишать необходимых вещей и держать на голодном пайке; их нужно бы избавить от ростовщиков, обложивших их повсюду; следует контролировать и посещать частные тюрьмы, как мы уже сказали ранее. Там также можно обустроить семинарии для моряков, в которые каждый год можно направлять на галеях молодых людей для обучения их искусству мореплавания, как это в обычае у венецианцев. И это следует сделать королю тем скорее, что он испытывает недостаток в моряках как ни в чем другом; но к ним он может присоединить трансальпийских моряков, дабы увеличить их число.

Также на этих островах можно учредить два новых рыцарских Ордена, подобных таковому на Мальте. Новобранцы не должны принадлежать ни к Ордену св. Иакова, ни к любому иному рыцарскому Ордену, созданному для бездельников. Так, у короля никогда не будет недостатка в моряках, так что ему не придется прибегать к услугам наемников, таких как генуэзцы.

На островах, подобных этим, баронов надо держать в [более] строгой узде, нежели прочих, потому что удобство месторасположения может дать им больше возможностей восстать, нежели в иных прочих местах; эти люди по самой природе более склонны быть мятежниками. Таким образом, лучше всего на эти острова привезти баронов из других стран, лучше всего – из Испании, так как они расположены в одном и том же климате; им можно доверить все служебные и мореходные дела; к ним можно присоединить некоторых трансальпийцев, частью – в качестве солдат, частью – для порождения детей (Кампанелла, как уже было указано ранее, был ярым сторонником смешения рас в Испанской монархии, совмещая, например, живость и горячность испанцев с нордическим характером и статью немцев, и т. п. – Е. С.). Никому из местной знати не следует поручать крепостей или замков, ибо они и есть чаще всего инициаторы и предводители всех восстаний, что уже не раз доказывали ранее, например против французов. Вместе с тем эти люди были очень верны арагонцам благодаря их сходству в темпераменте и обычаях.

Одним словом, ничто более не способствует государю править счастливо, как глубокое понимание им природы, темперамента и наклонностей своих подданных. Ибо, согласно с тем, что он [в них] обнаружит, он и должен осуществлять свое правление»[365] (глава ХХII «О Сицилии и Сардинии»).

Теперь об Англии. Англичане опубликовали перевод трактата Кампанеллы в 1660 году (подготовлен к изданию в конце 1659 года, однако Делюмо полагает, что это второе издание, первое вышло в 1654 году), будучи одновременно возмущены его коварными советами по разрушению их государства и в то же время не скрывая восхищения перед его умом и предвидением. Мы не зря подчеркнули, что издание было подготовлено еще на исходе 1659 года – тогда доживала свои последние дни Английская республика, предсказанная фра Томмазо! А ведь он скончался еще за год до того, как с конфликта короля и парламента началась Великая английская революция, породившая гражданскую войну и стоившая трона и жизни королю-тирану Карлу I Стюарту, а создал книгу своих «вредных советов» и того раньше! Тогда-то англичане, опасаясь, что и прочие его прогнозы и советы реализуются, опубликовали трактат об Испанской монархии под следующим «широковещательным и многошумящим» заголовком (вполне в духе того времени), который прекрасно объясняет все причины, подвигшие островитян перевести и издать это произведение: «Томас Кампанелла, итальянский монах и второй Макиавелли. Его совет королю Испании, как достичь вселенской монархии в мире. В частности, касаясь Англии, Шотландии и Ирландии, как посеять рознь меж королем и парламентом, изменить форму правления с королевства на республику. Таким образом, ввергнуть Англию в гражданскую войну и отвлечь англичан от препятствий испанцам ввозить индейские сокровища в Испанию. Также об умалении Голландии путем разжигания войны между Англией и Голландией и другими морскими странами, утверждая, как нечто непреложное, что если король Испании станет хозяином Англии и Нидерландов, то он быстро сделается королем всей Европы и большей части Нового Света. Переведено на английский язык Эд. Чилмидом и опубликовано для пробуждения англичан, дабы предотвратить приближающееся уничтожение нации»[366]. Итак, вот чем фра Томмазо напугал англичан:

«Хотя кажется, что англичане менее всего способны оказать [негативное] воздействие на всемирную монархию, они, однако же, являлись великой помехой королю Испании, чему мы имеем несколько примеров от вышеупомянутой королевы Елизаветы Английской, выступившей и против католического (то есть испанского. – Е. С.) короля в Нидерландах, и против христианнейшего короля во Франции, сея смуту среди подданных обоих этих государей и помогая еретикам и своими советами, и вооруженными силами. Ибо они (англичане. – Е. С.) обладают островом, изобильно снабженным как кораблями, так и солдатами; и так они грабят короля Испании на севере, где он хоть чем-нибудь располагает, и за границей, даже до самого Нового Света, где по причине сделанных [испанцами] прибрежных укреплений они не могут основать собственное государство, однако наносят там испанцам немалый вред. Ибо тот самый знаменитый англичанин, капитан Дрэйк, следуя предшествующему примеру Магеллана, не единый раз совершил плавание вокруг света, и не исключено, что они захватят королевство Бакалаю (неясно, что это за королевство; в тексте – Bacalaos; в главе XXXI «О другом полушарии и о Новом Свете» Кампанелла поместит его после Флориды, Новой Испании и Новой Франции и перед Мексикой, следовательно, оно располагается в Северной Америке; не так уж близко от англичан, хотя предвидение Кампанеллы в очередной раз оправдается. – Е. С.), расположенное недалеко от них, что удобно для них благодаря той же температуре воздуха. Вместе с тем очевидно, что если бы король Испании хоть однажды стал хозяином Англии и Нидерландов, он бы быстро стал монархом всей Европы и большей части Нового Света. Но видя, что он не может принудить этот остров к подчинению себе, потому что он исключительно силен и по его месторасположению, и по множеству обитателей, от природы ненавидящих испанцев и совершенно от них отличных как по манерам, так и по религии, – ему только и остается, что защищать себя как только возможно, укреплять и ставить мощные гарнизоны в своих владениях, практически открытых их набегам, – в противном случае англичане их захватят. Таковы гавань Корунья, побережье Галисии, Леон, Бискай и все королевства, лежащие в другом полушарии, как будет показано позже. Но ослабление мощи англичан – вот что должно быть его главнейшей задачей; для ее достижения было бы достаточным, чтобы голландцы и фрисландцы напали на английские морские силы, что я позже доступно изложу.

Но видя, что он далек от выполнения этого и его собственный флот очень часто страдает от английских кораблей, единственное для него средство – держать сильный флот в гаванях Корунья и Лиссабон, чтобы, когда испанский флот возвращается из [Вест-]Индии, он бы служил ему конвоем и безопасно сопровождал бы домой; или их можно послать против Ирландии или Англии и тем самым отвратить их от засады на испанские суда (плывущие с золотом и серебром из Америки. – Е. С.). И поскольку король Испании также и повелитель морей, совершенно необходимо, чтобы он соорудил повсюду множество деревянных крепостей, то есть огромных кораблей для охраны сокровищ, которые он получает из Нового Света.

Также ему было бы неплохо нанять сильнейших из голландцев, пусть это даже обойдется ему в миллион, чтобы охранять этот флот, плавающий по северным морям, и предоставить это дело также и другим народам, более искусным в делах мореплавания, нежели сами англичане, например обитателям Данцига, что под покровительством короля Польши, союзного Австрийскому [правящему] дому, а также жителям Готланда, шведам, финнам и прочим [обитателям] Скандинавии, Дании, Померании и Боруссии, принуждая их выступить против англичан и напасть на их острова, а то и завоевать саму Англию, также их можно отвратить от нападения на испанские флоты; или, если король Испании сочтет это более лучшим, атаковать сам английский флот. Если он, как я говорю, не поскупится на расходы и натравит эти народы на англичан и, кроме того, отдаст им всю захваченную ими у англичан добычу, он достигнет исполнения всех своих желаний. К тому же семена такой вражды, однажды посеянные, будут прорастать далеко и близко, и ее уже не истребить и не заглушить. Отсюда я заключаю, что одних денег [достаточно], чтобы поссорить эти народы и заставить их напасть друг на друга.

Определенно, что Англия никаких иных народов не боится более, нежели вышеупомянутых, потому что они более яростны и более многочисленны, а также более могущественны на море, нежели сами англичане. Поскольку сама Испания не может оказать англичанам значительного сопротивления, если не прибегнет к этому способу, ибо видит, что они (северные народы. – Е. С.) более знакомы с теми северными морями, нежели испанцы. Затем, Англия – это остров, чьи обитатели весьма многочисленны, и это старательные и хитроумные люди; [остров] очень сильно защищен с моря и на суше и является смертельным врагом Испании, частью по причине разных религий, частью оттого, что англичане выдвигают притязания на [испанскую] корону по Кастильской линии, происходящей из дома Ланкастеров, который в отличие от бывших королей семейства Йорков и иных был союзником Испании.

Что же касается ослабления англичан, нет лучшего возможного пути, как вызвать среди них самих разделения и разногласия и постоянно их поддерживать; это быстро даст испанцам ряд лучших и преимущественных возможностей. Что касается религии этих людей, то это – кальвинизм, хотя и довольно умеренный и не такой жесткий и суровый, как в Женеве, однако его будет нелегко изничтожить и выкорчевать, пока существуют некоторые школы во Фландрии (с которой англичане очень плотно сотрудничают в торговле), при помощи которых поставляются за границу семена раскола и разделений в естественных науках, как, например, между стоиками, перипатетиками и телезианцами; этим [становятся] очевидны заблуждения кальвинизма. Ибо, по правде говоря, эта секта диаметрально противоположна правилам политики. Так, они учат, что если дела у человека идут хорошо или плохо – это все зависит от Божественного побуждения, а Платон показывает, вопреки Гомеру, что это противоречит здравой политике, гласящей, что каждый человек имеет свободу и свободную волю творить добро или зло, то есть в его власти соблюдать или не соблюдать то, что нам велят, и отсюда мы и можем ожидать либо награды, либо наказания; согласно тому, как я уже ранее убедительно показал в моем диалоге касательно политики, где я исследовал этот вопрос, хотя и кратко, и не приукрашенной речью. Они же, став еретиками, сделались весьма хитроумными в этом [вопросе] и, будучи по природе алчны до всего нового и перемен, легко склоняются к чему угодно.

Что касается их владений и частных поместий, англичане разделены и проживают в нескольких странах, отчего в то или иное время у испанцев может появиться удобная возможность [выступить] против них. Ибо владение короля Англии разделено на Ирландию и Англию, которая вместе с Шотландией составляет Великобританию. Сама Шотландия имеет много маленьких островов, принадлежащих ей, именуемых Оркады. И было так, что Великобритания всегда имела двух правящих королей, а именно: один из них был король Англии, а другой – Шотландии, и по причине близкого соседства они пребывали в постоянных войнах, завоевывая земли друг друга, ибо их королевства разделяет лишь маленькая речка и несколько холмов. Но теперь король шотландцев [буквально] навис над Англией не только из-за соседства, но и по праву наследования, ибо его мать была племянницей короля Генриха VIII, который был отцом королевы Елизаветы, которая сейчас правит, и нам следует признать, что нет никого ближе по крови к короне Англии, нежели он. Приближается время, когда со смертью указанной королевы Елизаветы, которая сейчас очень стара, королевство Англии попадет в руки своих древних и постоянных соперников – шотландцев.

Здесь можно добавить, что пэры страны, когда они собираются вместе, именуются на их языке парламентом, имеют большое влияние и весьма сильную власть, такую, что, похоже, не прочь ввести у себя правление олигархии, или аристократическое государство, согласно примеру, показанному ими Нидерландами. Ибо все северные народы по природе своей не выносят монархии, или абсолютного правления [своих] государей; и короли Англии всегда были под парламентом, и лишь недавно, под предлогом введения новой религии, они стали осуществлять над своими подданными более абсолютную власть. Но в древние времена все королевство Англии было разделено на четыре более мелких королевства, равно как и Испания в древности была расчленена на много мелких королевств, и лишь позднее оба государства разрослись в целые королевства, хотя не следует отрицать, что власть королей Англии никогда не была столь же сильна, как [власть] королей Испании.

Мое мнение таково, что королю Испании следует использовать флорентийских купцов, мудрых и хитрых (поскольку англичане не ненавидят их столь же сильно, как испанцев), чтобы через торговый трафик Антверпена они вошли в контакт с теми англичанами, что являются потомками прежних королей Англии, и пообещали бы каждому из них (но так, чтобы об этом не прознали другие) всевозможную помощь от Испании, чтобы восстановить их в их наследии, законно установленном от их предков. Следует постараться обеспечить им это пусть не в рамках целого королевства, но хотя бы в некоторой его части, не требуя ничего иного (чтобы немного скрасить это дело), кроме как не присоединяться и не помогать англичанам при их атаках на испанский флот, когда он возвращается из Вест-Индии. Пусть каждый из них будет преисполнен надеждой, и поставит под вопрос законность притязания короля шотландцев на английскую корону, и будет препятствовать ему в этом. Пусть он (король Испании. – Е. С.) свяжется частным образом с королем шотландцев Иаковом и пообещает ему всестороннюю посильную помощь в овладении им королевством Англии при условии, что тот либо восстановит там католическую религию, из любви к которой его мать, Мария Стюарт, королева шотландцев, не пожалела пролить свою дражайшую кровь и положить саму жизнь свою, либо, по крайней мере, не будет беспокоить вышеуказанный испанский флот.

С другой стороны, ему (королю Испании. – Е. С.) следует снова и снова сотрудничать с английскими пэрами и руководителями парламента, подстрекая их ввести в Англии республиканское правление; уверяя их, что король шотландцев, забравшись на английский трон, будет для них жестоким государем, всегда памятуя о том, насколько несправедливо англичане всегда обходились с шотландцами. Более того, ему (королю Испании. – Е. С.) следует вселить ужас в друзей королевы Елизаветы, часто вбивая им в головы, что с ними будет, когда король Иаков взыщет с друзей королевы Елизаветы кровь своей матери, видя, что она (Елизавета. – Е. С.) не оставила никого из кровных потомков, кому бы он мог отомстить. Особенно принимая в расчет, что его мать, королева Мария, перед тем как умереть, настоятельно советовала ему заботиться о католической религии и отомстить за ее кровь.

Английских епископов тоже можно привести в раздражение, вселить в них страхи и ревность, сказав им, что король шотландцев лишил кальвинистов надежды и желания английской короны и был принужден к тому своими еретическими баронами; но, воссев на английский трон, он быстро восстановит прежнюю религию (католицизм. – Е. С.), что было часто рекомендовано ему не только его покойной матерью, но и королем Франции. Отсюда с необходимостью следует, что будут посеяны семена длительной войны между Англией и Шотландией, так что ни одно из королевств не будет иметь досуга вмешиваться в испанские дела. Можно еще жужжать им в уши, что в случае, если король Иаков овладеет их королевством, он станет другом Испании, весь остров будет разделен на мелкие владения, или что будет введена выборная монархия (в этом случае король будет куда меньше заботиться о том, чтобы стать хозяином других стран или прибавить их земли к [владениям] английской короны; ему это и не нужно будет, даже если он будет в силах это осуществить, как я ранее показал на примере Франции), или что в стране будет введено республиканское правление, которое будет пребывать в постоянной вражде с Шотландией, и что все действия, которые она будет предпринимать, будут далеки от эффективности – и так Испании будет причинено гораздо меньше вреда.

Дух английских католиков следует возбудить, чтобы они очнулись от спячки, и побудить к действиям; ибо, таким образом, как только трон окажется свободным, король Испании может вторгнуться в Англию под предлогом их защиты. Пусть он также вступит в контакт с теми английскими дворянами, которые владеют некоторыми островами, лежащими вокруг Англии, пообещав, что они будут иметь абсолютную и полную юрисдикцию, каждый над своими владениями, и иметь свои особые суды, отличные от подобных в Англии, – мы читали, что раньше так оно и было.

Следует связаться и с вождями ирландского дворянства, чтобы, как только они узнают о смерти королевы, они превратили бы Ирландию в республику или в независимое королевство, отбросив всякое повиновение англичанам. Каждому следует обещать помощь, и тем большую, что в том королевстве, или на острове, [живут] католики, а братья ордена св. Франциска почитаются особо высоко и пользуются любовью. Большее согласие и соответствие наблюдается между испанцами и ирландцами, нежели между последними и англичанами. Сходство между этими двумя странами происходит из-за сходства их манер или по причине климата. Также в Ирландии много бродяг, покинувших свои страны и особо нетерпимо относящихся к правительству, и в то же время они – добрые католики и могут оказаться полезными, как уже было показано. Но этот сорт людей нередок и в Англии, и в Шотландии.

Эти и прочие приготовления могут быть осуществлены заранее, чтобы, как только королева Елизавета умрет, их можно было бы немедленно привести в исполнение. Ибо нет человека, который бы не знал, какие ужасные гражданские войны, причудливые изменения и повороты случались ранее несколько раз в Англии. Так что то, что я здесь предложил, никому не покажется новым или невозможным»[367] (глава ХХV «Об Англии, Шотландии и Ирландии»).

Что ж, в предвидениях Кампанеллы можно угадать не только огонь Английской революции, но и куда более близкое историческое событие, например «Пороховой заговор» Гая Фокса, истого католика, который при поддержке Рима пытался взорвать парламент вместе с королем Иаковом I 5 ноября 1605 года. В 1625–1626 годах молодой тогда поэт Джон Мильтон пишет несколько эпиграмм на этот самый инспирированный папизмом «Пороховой заговор», где награждает папу весьма нелестными эпитетами. Вот три наиболее показательные эпиграммы.

Первая:

Уж не мечтал ли ты, зверь, в берлоге своей семихолмной

Этим путем короля на небеса вознести?

Коль от кумира, которому служишь ты, польза такая,

Просим тебя мы услуг впредь не оказывать нам,

Ибо и без твоего сатанинского взрыва Иаков,

С жизнью простясь, воспарил к звездам в назначенный час.

Лучше свой порох истрать на идолы и на монахов,

Толпы которых сквернят впавший в язычество Рим:

Ведь, не взорвавшись, они вовеки не смогут подняться

Вверх по тропе, что ведет нас от земли к Небесам.

Вторая:

Вздором смешным почитал Иаков чистилища пламя,

Через которое в рай якобы входит душа.

Десятирогая гидра с тройною латинской тиарой,

Слыша насмешки его, так пригрозила ему:

«Вышутил ты мои таинства, веру мою презираешь,

Помни, британец: тебе этого я не прощу,

И, коль под куполом звездным тебе предназначено место,

Лишь через пламя к нему путь ты проложишь себе».

О, сколь угрозы чудовища были от истины близки!

Миг промедленья – и стать делом могли бы слова,

И над столицей взметнулось бы адское пламя волною,

В небо на гребне своем прах короля унося.

И следующая:

Фурий на короля натравливал Рим нечестивый,

Всюду грозился его Стиксу и Орку обречь;

Ныне ж его вознести мечтает до звездного неба,

Чтобы он в воздух взлетел выше жилища богов[368].

Наконец – о Кампанелле и Великом князе Московии. В трактате об Испанской монархии он неоднократно обращается мыслью к нашей стране (все места мы приводить не будем, поскольку они дублируются):

«Королевство Польша в наше время – сильнейшее из всех северных королевств, причем настолько, что, если бы не внутренние религиозные разделения, если бы тамошняя монархия была наследственной или государь был бы тамошним уроженцем, а не избирался бы из других наций, каков у них обычай, – оно было бы истинным ужасом для Турка, особенно если бы к ним (полякам. – Е. С.) присоединился Великий князь Московии. Но знать этого народа, в чьей власти находится избрание короля, настолько боится королевской власти, что держит ее под наивозможнейше строгим контролем. Таким образом, король Испании заинтересован в том, чтобы там был избран король, исповедующий только католическую религию, – впрочем, они и сами придерживаются этого же курса. Ибо, если они изберут короля, принадлежащего какой-либо иной религии, ему тут же окажут поддержку северные еретики, которые все сходятся в двух пунктах (хотя и расходятся меж собой почти во всех остальных): что папа – Антихрист и что эрцгерцоги Австрии за Антихриста сражаются. Поэтому, при малейшей возможности, они объединят свои силы против папы и [германского] императора, их соседа. Если бы у них был какой-либо могущественный государь, способный возглавить их, лучшей кандидатуры [для этого], нежели король Польши, им бы не найти. Ибо король Дании – государь слабый, король Швеции – слишком далеко, и притом отделен от Германии морем.

Королю Испании следует постараться, чтобы королем Польши был бы избран представитель Австрийского [правящего] дома либо, на худой конец, такой человек, который был бы связан с Австрийским домом, как нынешний король Польши. Наконец, он должен быть таким, чтобы всегда был готов выступить против Турка и войти в союз с московитами, вместе они могут разрушить [могущество] турок и искоренить их.

Он (король Испании. – Е. С.) также должен избрать мудрейших и выдающихся людей своего королевства и направить их послами в Краков. Они своим присутствием могут добавить авторитета и веса испанскому союзу, чтобы почтить польских избирателей, и так их улестить, что в случае, если у короля Испании будет более одного сына, то они избрали бы младшего своим королем, и естественно, что, будь кто-либо из сыновей испанского короля королем Польши, он не был бы столь прост и глуп, чтобы не править королевством Польши согласно со своей волей и удовольствиями, как это сделал сын короля Франции (Генрих Анжуйский, будущий Генрих III, бросивший своих польских подданных, к тому же ограбив их ради короны Франции. – Е. С.).

Кроме того, он (король Испании. – Е. С.) должен сговориться с обитателями Скандии и Данцига посредством короля Польши, который сейчас также и король Швеции, чтобы они объединились и послали флот против англичан; как было сказано ранее, избрав этот курс, король потратит вдвое меньше, чем приобретет. Также ему следует убедить государя Трансильвании войти в союз с Польшей, и чтобы его, или Великого князя Московии, избрали бы королем Польши (с этой идеей, как известно, буквально носился Иван Грозный, выставляя кандидатом то себя, то своих сыновей, Ивана и Федора. – Е. С.). Ибо видя, что эти два народа не только соседи турок, но и от природы их ненавидят, они легко могли бы остановить его (султана, «Великого Турка». – Е. С.) продвижение. И я искренне убежден, что среди всех северных народов нет более пригодного и способного к отпору от турок, как московиты. Если бы с ними объединились татары и поляки, они могли бы делать рейды в турецкие владения и дойти даже до самых стен Константинополя (по этому поводу профессор И. Квачала писал: «Уже в своем более раннем сочинении (то есть в этом трактате. – Е. С.) Кампанелла предназначил России роль – покорить турок, за что ей назначалась премия Царьграда». Русский дореволюционный историк и социолог Максим Ковалевский, в свою очередь, заключает: «Таким образом, не в уме великого реформатора нашей отчизны (надо полагать, Петра I. – Е. С.), а в голове доминиканского монаха зародилась впервые мысль о соединении Византии с Москвой». – Е. С.). Никакие иные [страны и] народы не терпели от московитов такого урона, как Македония, или Молдавия, или Болгария, или Фракия.

Весьма прибыльным делом было бы для короля Испании, если бы он при помощи иезуитов был связан с Московитом посредством брачного союза или религии, потому что испанское золото ценится среди северных народов превыше всего в мире. И затем король Испании должен соблюдать осторожность, когда, поняв, что он соблазнил эти народы охотно оказать ему любую услугу, ему следует [сразу] направить их в ту или иную экспедицию, пока они готовы и еще не начали остывать и раскаиваться в своей готовности. Ибо промедление всегда являлось катастрофой для дел короля Испании по причине того, что его союзники из-за его промедления использовать их всегда имели время распознать коварство его намерений, и отсюда и выходит, что его труды остаются тщетными и бесплодными.

Также на деньги короля Испании и папы можно нанять богемцев, чтобы они совместно с трансильванцами выступили против турок, так как те и другие – в союзе с Австрийским [правящим] домом. Когда бы это было совершено, [все равно] не остается никаких прочих значительных дел в этом отношении для того, чтоб вести их без помощи поляков и московитов; пока сам император тверд и одержим воинственным духом (как мы показали ранее, говоря о Германии) и использует все средства для того, чтоб подавить все неприятности в самом начале – в противном случае, из-за отсрочки, они поднимут голову и разрастутся до такой степени, что их не искоренить»[369] (глава ХХVI «О Польше, Московии и Трансильвании»).

«Давайте теперь обратимся к дочерям короля Испании. Их можно весьма удачно выдать за королей или князей Польши и Франции, а также за королей Дании, Московии, Англии и им подобных, но только при условии, что эти князья искренне пообещают принять католическую веру, и, если они так и поступят, это станет двойной выгодой»[370] (из главы IХ «О короле»).

Ну и совсем фантастическое: «Из-за нужды в солдатах они (испанцы. – Е. С.) были вынуждены поступать, как сейчас финны: когда им приходится сражаться с московитами, они берут с собой множество свирепых псов-мастиффов, что много раз оказывало им добрую услугу»[371] (из главы ХХ «Об Испании»).

В одной из работ проскользнуло упоминание о том, что Кампанелла из узилища писал письмо Великому князю Московии. Это не особо удивительно, если учесть, что временами узнику разрешалась переписка с друзьями, а также с папой римским и светскими государями. Правда, не все ему отвечали, но не в этом суть. Стало интересно, о чем и кому мог писать Кампанелла из неапольских тюрем в заснеженную Московию? Борису Годунову, Лжедмитрию, Василию Шуйскому, Михаилу Романову?.. Оказалось, последнему. Русь интересовала Рим всегда, начиная с миссии при княгине Ольге, коронации Даниила Галицкого «королем Руси», переговоров с Александром Невским и кончая миссией иезуита Поссевино к Иоанну Грозному (известной Кампанелле) и планом обращения страны в католичество через Лжедмитрия. Конечно, в 1618 году Русь была далеко не образца 1602 года, когда фра Томмазо ожидал, что она, как встарь, дойдет до Константинополя, но уже успешно оправлялась от последствий Смутного времени и вновь интересовала Рим. Предыстория же нашего рассказа такова.

В 1618 году римский папа Павел V решил привлечь талант Кампанеллы как проповедника-доминиканца к делу объединения всех народов под эгидой Рима, и фра Томмазо сочинил миссионерское произведение в четырех частях, обращенное, соответственно, к христианам, иудеям, мусульманам и язычникам. Напечатано оно, однако, не было. Составной частью этого труда и явилось послание к Великому князю Московии и греческим (то есть греко-восточной православной веры) прелатам, в котором Кампанелла, в частности, пишет (фрагменты подлинного текста фра Томмазо перемешаны с пересказом других частей, выполненных переводчиком; поскольку нет надобности вычленять истинный текст, опуская важный и интересный пересказ, публикуем текст таким, каким он представлен в соответствующей работе профессора Юрьевского университета И. И. Квачалы):

«Простор государства Твоего, – говорит автор, – велик, но область не плодоносна, не лучше других. И если же ты приведешь это царство к лучшей культуре, не будет в мире никого над тобою. Но как можно землю “colere”, если люди не любят культуры. Чтобы полюбить ее, для этого необходимо образовать и тело, и душу. Но Кампанелла слышал, будто великий князь недостаточно настаивал на задачах образования, чтобы ему одному казаться достойным царствования. 2. И эта твоя образованность – продолжает Кампанелла – сомнительная, так как схизму защищаешь против римско-католической Церкви, а уже хорошо знаешь, что секты враждебны Христу; и Отцы, которых ты читаешь, учат, что, кто не признает веру Вселенских соборов и римской Церкви, тот идет мимо царства Божьего. На чем основываешь веру свою? 3. Конечно, в Риме хорошо знают разницу между вашим и нашим учением, мы допускаем и многие преимущества греков, и признаем причины, по которым ты гордишься солидарностью старинных патриархов христианства, слышали даже, что ты ссылаешься и на протестантов, и что образование народа и вассалов для того отклоняешь, чтобы не отпали от веры твоей. 4. Но автору нетрудно возражать против этих доводов. – Не множество решает вопрос, но лучшая часть (melioritas); иначе и арианство нужно было бы считать правым, и сегодня Магомет мог бы иметь преимущество перед Христом. Ссылаешься на протестантов совсем ошибочно: они ближе стоят к Магомету, чем к Христу. Ты прав, если хвалишь греков, ибо наилучших из них признает и Рим, и эти признают примат и учение Рима. Феофилакт и Дамаскин, конечно, нет; но против них такое количество и греческих, и латинских Отцов, что несправедливо ссылаться вообще на греков. За то и наказал их Бог Магометом, как на это пророки Запада указывали: и ты не освободишь их, если латинскую веру не примешь. («Latini addidere filium… ad vetus (dogma) declarandum… non ad novum dogma» – то есть «Латиняне завещают сыновьям возвещать старое учение, а не новое»[372]). В следующем автор делает весьма интересный опыт доказать учение Рима об исхождении св. Духа началами своей метафизики; дальше при доказательствах в пользу чистилища ссылается не только на авторитет святых, Соборов, чудес, но и на свидетельства умерших и на мнения язычников: Платона, Пифагора, Вергилия. – Остальным догматам не придает Кампанелла значения. 5. Пусть, следовательно, изучаются у тебя науки, письма и философия; приглашай к себе монахов и клириков латинских: “tyrannorum est subditos velle ignorantes, ut possint eos tanquam bubalos per nasum quorsumlibet trahere” (т. е. «Тирания желает держать в невежестве, чтобы [народ] можно было, словно быков, тащить за [кольцо] в носу»[373]), а все-таки это и для них опасно. 6. Но если будешь продолжать считать себя мудрее нас, то покажи нам наши ошибки: сим приглашаем тебя на генеральный конвент, или пришли туда своих мудрецов, или вот, что надо заметить – мы придем к тебе. И когда будет между нами установлено, где правда, то пошли своих людей и к татарам, персиянам и туркам. 7. И новые небесные знамения, и старые пророчества свидетельствуют, что Москве предназначена Богом большая задача. 8. При этом совещании будут нашим орудием: Библия, Отцы греческие и латинские, древние Соборы, чудеса, мученичество, наследничество и властничество. – Всех вопросов будет поставлено пять: о примате, о духе, о чистилище, о обрядах и святынях, пятый – словами автора: “an dux Moschovitarum sit ex parte schismaticus et ex parte hereticus?” (то есть «Покинет ли князь Московитов сторону раскольников и еретиков?»[374])»[375].

Вполне ожидаемо, при эрудиции фра Томмазо, что он в послании апеллирует к таким восточным авторитетам еще не разделенной Церкви, как три святителя (святые Василий Великий, Григорий Богослов и Иоанн Златоуст), Григорий Нисский, Афанасий и Кирилл Александрийские, Кирилл Иерусалимский, Иоанн Дамаскин и другие. Не факт, конечно, что послание это было отправлено или получено, но оно, по крайней мере, точно существует. Издатель отмечает: «Напоминает нам сие (послание) также его (Кампанеллы. – Е. С.) идеально-идиллическую утопию “Солнечный город”, так как он… говорит, что образованные подданные менее опасны монарху, чем необразованные. Дальше надо заметить личное самодоверие автора, который готов принять участие на совещании не только в нейтральном крае, но готов прийти и в земли великого князя, а не только он один, предлагает приглашать монахов и клириков на помощь при обучении населения. Все они готовы прийти и принести себя жертвой в борьбе за правду».

Но вернемся теперь к первым годам заключения Кампанеллы. Примерно тогда же появляется весьма интересный трактат, известный как «Побежденный атеизм». Нередко его название (кстати, данное немецким издателем, в оригинале оно совсем иное: «Философское обоснование истинной всеобщей религии против антихристианства и макиавеллизма») с легкой руки биографа итальянских писателей Джаммарии Мацзукели очень любили переиначивать в «Побеждающий атеизм», так как, по мнению некоторых как наших, так и зарубежных авторов, позиции атеистов, представленные Кампанеллой к критическому разбору, оказались сильнее его критики. В этом якобы и заключался его коварный замысел, он даже специально использовал крупный шрифт при печати в 1631 году. Причем идея не нова, сохранилась помета цензора на рукописи из собрания Британского музея: «Книжка зловреднейшая в смысле потрясения веры»[376]. И тот же Мацзукели писал: «Ему (Кампанелле. – Е. С.) поставили в вину, что он скорее поддержал, нежели опроверг атеизм, с большим пылом приводя доводы в его защиту, чем свои опровержения, и придумывая такие аргументы в его пользу, до каких не додумались и сами атеисты, из-за чего и говорили, что это сочинение более заслуживало названия “Побеждающего атеизма”, нежели “Побежденного атеизма”». Так что вновь – подозрение в двоемыслии… Одно из пятнадцати обвинений, выдвинутых инквизицией в 1630 году против этого трактата (№ 5) так и гласило: «(Автор) выдвигает против христианства аргументы очень сильные и очень весомые; ответы в приложении весьма кратки, а те, которые следуют непосредственно [в тексте] – неадекватны»[377].

С этим обвинением, конечно, согласиться нельзя. Кампанелла никак не был атеистом. Просто человек хорошо знал свое дело и даже аргументацию противной стороны продумывал и приводил тщательно. Вот она, ради интереса.

Пункты «в пользу атеизма»:

«Нередко приходится убеждаться в том, что лицемерие заступает место религии, а весь мир полон враждующих между собой ересей, толков, мышлений, установлений… Но раз богословы нового покроя враждуют с древними, а в общетеологических вопросах любые толки оспариваются все новыми и новыми, разве не ясно, что, к какому бы лагерю мы ни примкнули (к ортодоксии либо к раскольникам), в обоих случаях нам будет грозить опасность впасть в заблуждения (примечание самого Кампанеллы на полях: «Для тех, кто жаждет правды, лучше сомневаться, нежели упорствовать в том, чего придерживается один какой-нибудь толк (секта)»[378]).

Если укажешь на чудеса, кровь, пролитую мучениками, авторитет Церкви, подтвержденный шестнадцатью столетиями ее существования, то тотчас же можно будет выдвинуть в противовес, что любой народ ссылается на говорящие якобы в его пользу чудеса, мученичества и давность авторитета. Религия Юпитера и Аполлона сохранялась в течение 2000 лет, магометанская насчитывает за собой 984 года и до сих пор процветает, еврейской – уже более 3200 лет; и все эти религии стоят на своем…

Если христианин называет то или иное лживыми сказками, то и о самом христианине, как и о евреях, другие отзываются так же точно. Ибо ведь и язычники отрицали чудеса и приписывали их игре случая, как о том можно прочесть у Тацита и Юстина, равно как и у других историков; а то, подобно Плинию и Авиценне, считали во всем этом повинными людскую глупость или естественную магию».

Доводы, направленные против христианской веры:

«Христос обещал скоро вернуться для учинения страшного суда, но вот прошло уже 1600 лет, а второго пришествия все еще нет.

Вера в евхаристию (причастие) явно предполагает что-то невозможное (пресуществление, то есть превращение хлеба и вина в плоть и кровь Христа. – Е. С.).

К области невозможного относится и девственность матери Иисуса.

Невозможно и то, что Бог, который в высшей степени един, в то же время троичен, к тому же, воплощаясь, он приравнивается части.

Но пусть такова уже была его воля – воплотиться ради нашего спасения, – это не помешало тому, что до сих пор большее число людей осуждается, нежели спасается.

Не нелепо ли далее и вот что: если, прибегая к сравнениям, приравнять весь мир к размерам человеческого тела, то все христианство в целом окажется всего одним лишь пальцем этого тела. Почему же это Бог восхотел спасти всего лишь единый перст из того телосложения, которое составляет в совокупности все, им созданное? Но спасения достигает к тому же ничтожная частица самого этого перста, поскольку очень немного христиан честных, достойных спасения.

Да с чего же это Бог предоставил диаволу власть большую, нежели самому себе над своими же творениями? По немощи? По незнанию? Или в силу нежелания прийти к нам на помощь? Но, значит, он либо дряхл, дрябл, либо невежда, лентяй, нерадивый ко всему и жестокий.

Нельзя не упомянуть и того, что провидением своим и путями к спасению обделил он огромное число людских поколений, существовавших в течение 3000 лет (то есть от грехопадения до Боговоплощения. – Е. С.). И почему поднесь лишенные помощи христовой подвергаются погибели столь неисчислимые сонмища татар, японцев, китайцев, африканцев, народов Арктики и Антарктики? И можно ли прийти так к тому выводу, что Бог, понуждаемый отеческой заботой, и в силах спасти людей, и знает, как это сделать, и не лишен к тому желания?

Если же душу свою положил он лишь за избранных, то почему же таковых столь ничтожно мало?

Далее: раз существовало другое полушарие Нового Света, почему Моисей, излагая родословную рода человеческого, умалчивает об этой части света, равно как и Христос? Разве на нее не распространялся потоп? Но ведь нам ничего не говорят, каким путем попали туда люди. Уж не зародились ли они там сами собой, как рождаются лягушки, согласно Эпикуру, Диодору, Авиценне?

Далее: как это Бог позволяет любому из нас вытворять что угодно и не предотвращает моровых поветрий, голодовок и войн, ересей и расколов?

Присовокупим сюда и то зло, которое вносится в мир вредными для нас животными, никчемной мошкой, комарами, змеями, шипами на растениях и т. д., а там идут бедствия, вызываемые ураганами и наводнениями и т. д. Раз Бог бесконечно добр и вездесущ, откуда низвергается на нас такая тьма невзгод? И почему зло получает возобладание над добром?

Если виною тому, как говорят, первородный грех, то в чем согрешили мы, не являющиеся в том соучастниками? И в возмездие за что тем же невзгодам подвергаются животные?

А раз, далее, звери вожделеют к тому же, что и мы, так же ведут себя, так же ощущают, то не едины ли мы с ними по природе своей?

Все говорит за то, что случай царит над людьми.

Кроме того (так скажет политик) те, кто приводит в защиту религии мученичество и чудеса, приписываемые ее первым основателям, сами оказываются неспособными к сотворению чудес и многое как будто бы измышляют. И они вовсе не готовы идти на мученичество и чураются креста; рекомендуют они нам иметь очи горе, вожделея сами для себя о земном. И так происходит, какой религиозный толк ни возьми, как то уже громогласно подчеркивал Кардан. Священнослужители не подобны ли пользующимся почетом жонглерам, призывающим нас взирать на небо, а тем временем обчищающим наши карманы? Разве все эти бонзы, марабуты, брамины не подобны Диогену, который плевал в подаваемые блюда с тем, чтобы внушить отвращение сотрапезника и одному все пожрать? Духовные лица у различных народов политику представляются именно такими, как Катону казались фламины, Диогену – иерофанты, которые, восставая против любострастия, стремления к почестям, сами между тем до всего подобного были падки; а то, избегая всяких треволнений, такие люди все бремя невзгод возлагают на пасомых; и все же рядятся во святые. И вот, по диавольскому наущению, возникает соблазн усомниться, не ложны ли жития древних святых, по меньшей мере в части своей. Ибо поистине, кто тверд в вере и далеко в ней зашел, глубоко и во всех вещах уповает на Бога, тот менее всего способен к своему личному прославлению, к обретению житейских утех. Раз женщин любовный пыл заставляет бросать все с тем, чтобы денно и нощно добиваться возлюбленного, то не на гораздо ли большее должна подвигнуть страсть к высшему благу и верховной красоте? Таким образом, люди, пекущиеся о житейских благах, внушают к себе подозрение в том, что не верят сами в ими проповедуемое, а всего только обманывают тут нас ради собственной корысти; и после того как мы вовлекаемся (в дебри) религии, подобным обманным путем, сами оказываемся обманщиками, не имеем силы вырваться в силу сложившихся среди окружающих обыкновений, либо потому, что не ведаем ничего лучшего, либо же в силу тех удобств, которые приносит с собой религия.

В настоящей жизни добро и зло выпадают одинаково на долю как благочестивых, так и нечестивцев. Не воспризнаешь безбожника на основании того, как ему живется.

Кроме того, политики говорят: Бог либо существует, либо не существует. Если правильно последнее, станем дурачить мир, обеспечивая за собой власть. А ежели Бог существует, то уже заранее предустановил нам быть такими, каковы мы сейчас, и тем самым отвергнул. А значит, не в состоянии мы заслужить ни осуждения, ни спасения, ни умалить, ни усугубить что-либо из этого; так станем же поступать так, как нам любо.

Разве не учит о вечности мира Аристотель, которого все эти подголоски христианства почитают не токмо что величайшим философом, но и поверенным в тайнах природы, нигде ни в чем не ошибающимся.

Ведь и Лукреций присовокупляет тут свое слово, указывая на то, что религия породила преступления и безбожные деяния. И правильно на эту тему говорил еще Эпикур»[379].

Хорошую апологию религиозным взглядам фра Томмазо касательно «Побежденного атеизма» дал А. Горфункель: «Необходимо решить вопрос, где звучит голос Калабрийца: там, где он приводит доводы атеистов, или там, где он их опровергает… Мне представляется, что ссылка на большую убедительность атеистических аргументов в “Побежденном атеизме” вообще не идет к делу. Большая или меньшая убедительность в полемике вообще ничего не говорит о позиции автора: меня могут не убедить доводы самого фанатичного сторонника неприемлемого для меня учения. Еще менее существенной представляется ссылка на разницу шрифтов. В издательской практике того времени это был самый обычный способ выделения комментируемого или опровергаемого текста. Поэтому единственным путем разрешения проблемы атеизма Кампанеллы является анализ содержания книги в связи со всеми остальными его сочинениями. Если доводы последовательного атеизма, опровергаемые в “Побежденном атеизме”, выражают собственные мысли Кампанеллы, то они должны найти соответствие в других философских его произведениях. Между тем ни в одной из книг Кампанеллы, в том числе и в тех, относительно которых не возникало и тени сомнения даже у сторонников концепции Амабиле – Штекли, мы не найдем выражения последовательного атеизма и материализма. Воззрения автора “Философии, доказанной ощущениями”, “О способности вещей к ощущению и о магии”, “Рациональной философии” никак не могут быть определены как атеистические. Даже в “Городе Солнца” Кампанелла не выступает как атеист… Отметим, что наличие в его системе сенсуалистских и материалистических тенденций не дает достаточных оснований для столь радикальной ее оценки. Даже инквизиторы, выдвинувшие вначале против Кампанеллы обвинение в атеизме, вынуждены были в ходе следствия снять его и ограничиться процессом о ереси».

Интересны в этом отношении тюремные стихи Кампанеллы, в которых он упоминает свои отношения с Богом. Естественно, переживаемые им муки периодически приводили его к ропоту на Всевышнего и сознанию Богоставленности, например:

«Всемогущий Бог! Что, если законы Рока незыблемы, и это долгое несчастье доказывает, что мольбы мои возносились не напрасно, Ты услышал их – и сделал все наоборот, изгнав меня из поля Своего зрения; и все же униженно и настойчиво я обращаюсь к Тебе. Других надежд у меня не осталось. Был бы другой Бог, собиратель клятв, я бы уверенно направился к Нему за помощью. Я не могу быть назван неблагочестивым, коль скоро я в своей великой агонии отвернулся бы от Того, Кто отвергает меня с презреньем. Того, Кто увещевал меня прийти, чтобы исцелить мои горести. Нет, Господи. Я киплю напрасно. Помоги, кричу я, прежде чем храм, в котором сжигается Твой разум, станет мечетью безумства… Ты, бессмертный Бог, Которого я прошу о помощи, как я могу заставить измениться Тебя, чтобы изменить мою судьбу? <…> Иди же, песнь моя, и скажи Господу: вот тот, кто за Тебя лежит, закованный и пытаемый в яме, кричит: как он может улететь на свободу без крыльев?»[380]

Но в итоге фра Томмазо всегда возвращался к самоутешительной мысли о том, что все, происходящее с ним, – по воле и предвиденью Бога, значит, такова его участь, и все на благо; в конце концов Бог освободит его, пусть даже это будет освобождение через смерть. «Бог дает нам жизнь, и Бог нашу жизнь хранит; и все наше счастье зависит от Него… Да дарует Бог мне сохранить мое смертное дыхание, пока я не узрю тот славный день, который, наконец, поразит сынов смерти! … И вот я молюсь, я, долгие годы бывший объектом презрения для дураков, мишенью для неблагочестивых людей, день за днем испытывающий новые боли и муки: сократи эти мучения, Господи, успокой мои горести, ибо Ты еще не переменил свой план [насчет меня], я хочу отсюда воспарить к предвиденной свободе… Измени зло во благо! Я же возношу себя на такую высоту, где я сольюсь с Тобой, а Ты – со мной! …Кто знает, какой рок мне предназначен? Всевышний сохраняет молчание, и не знаю я, раздор или мир пребывал со мной в прежнюю [пору] жизни. Филипп заключил меня в еще более горькую тюрьму, тому уже три дня прошло – но не без Божьей воли. Пребудем же в том, что Бог предписал; Он не делает зла… Состарился ли Он иль перестал на все обращать внимание? Нет, один и тот же Бог и создал, и правит. Он распутает запутанный моток пряжи»[381].

«Связанный – и вместе с тем свободный; не один – но в одиночестве; громок средь тишины, я побеждаю своих врагов! Люди думают, что я – глупец в этом подлом мире, полном зла; Божья Мудрость приветствует меня, мудреца, с высот небесного трона. На высоте я связан, с моими крыльями, на угнетенной земле; моя ликующая душа заключена в горестных оковах плоти; и хотя порой бремя становится невыносимым, эти перья возносят меня прочь от Земли. Борьба сомнений доказывает мощь воина; любое время коротко по сравнению с вечностью; нет ничего легче бремени, нести которое – удовольствие. Я увенчиваю свое чело изображением любви. Уверен, что скоро мой радостный полет поспешит туда, где все прочтут мои мысли без того, чтобы их произносить»[382].

Впереди, однако, были еще долгие годы заключения.

Глава 9

Из застенка в застенок

По делу о Калабрийском восстании Кампанелла провел в тюрьмах Неаполя 27 лет. Испанцам так и не удалось довести до конца «светское» дело против него, так что даже все следственные материалы к 1620 году оказались утраченными. Это обнаружилось, когда очередной вице-король, кардинал Борджа и Веласко, хотел «поднять» дело для изучения в связи с постоянными жалобами узника на несправедливость его заточения (согласно одной из версий, документы намеренно уничтожил канцелярист за взятку, полученную от друзей Кампанеллы). Столь долгий срок во времена, когда суд и наказание, как правило, свершались быстро, был обусловлен обозначенными ранее причинами: Кампанелла подавал постоянные прошения о переводе его в Рим, в ведение инквизиции, та просила испанцев выдать его, а те, справедливо полагая, что мятежный монах найдет там себе покровителей и заступников, которые его освободят, отказывали. Условия его заключения не были одинаковы, периодически ему то запрещали, то разрешали писать, и он то мог принимать посетителей и даже преподавать, то его бросали в оковах в сырое и мрачное подземелье. Всякое бывало. Данные о сроках его пребывания в трех замках противоречивы, не единожды он возвращался в ту же тюрьму, которую покидал ранее. Восстановить в точности хронологию и очередность его пребывания в застенках, как и в случае с его пребыванием в тюрьмах и монастырях Рима, не представляется возможным. Посильную картину, с привлечением разночтений, конечно же, дадим.

Сам фра Томмазо не раз писал о своих тяготах прозой и стихами. «Вот уже 12 лет, что я страдаю и источаю свое страдание всеми чувствами. Мои члены были растерзаны семь раз, невежды проклинали и оскорбляли меня, солнца моим глазам не показывали, мышцы мои были разорваны, кости поломаны, мясо висело клочьями. Я лежу на голых камнях, в оковах, крови моей пролилось несметное количество, пищи дают мне мало и она тухлая. Разве, о Боже, этого недостаточно, чтобы надеяться, что Ты защитишь меня!»[383] «Кто-то зовет это прибежище Пещерой Полифема, кто-то – Дворцом Атланта, кто-то – Критским Лабиринтом или самым глубоким рвом Ада. Знание, благодать, милость – всего лишь пустая мечта в этом ужасном месте. Ничто, кроме страха, не обитает здесь. Священное место тайной Тирании!»[384]

Неоднократно сравнивает он себя с Прометеем, похитившим для людей огонь и прикованным за это богами к горам Кавказа: «Растопите гордость души, и боль, и невежество, что ожесточает глупцов, на том огне, что я взял от Солнца!»[385] Его последний сонет так и называется: «Сонет Кавказу», и в нем вновь звучит тема бесконечных мук: «Боюсь, что смерть моя не даст никакого приобретения человечеству. Поэтому я и не умираю. Так широка эта обширная клетка горестей, что побег или перемена не приведет в более счастливое место. Чередуя наши боли, мы рискуем ухудшить дело. Все миры, как и наш, – погружаются в агонию; куда ни пойдем – мы чувствуем это»[386].

Интересно, что свои страдания фра Томмазо связывал с гороскопом, в частности – с двумя неблагоприятными для него днями недели: «Могу поклясться, что все тягчайшие болезни, которые я перенес в этом мире, случались со мной в пятницу или вторник… Семь раз меня подвергали пытке – и всегда во вторник или пятницу. Каждый раз, когда меня арестовывали, или причиняли скорби, или я становился жертвой предательства, – это было во вторник или в пятницу. Вот почему я обязан был опасаться этих двух дней [недели]»[387].

Как уже было отмечено ранее, условия содержания Кампанеллы стали ухудшаться после побега Понцио и Биттонти 16 октября 1602 года. Тем не менее он продолжал активно писать и передавал части своих сочинений приходившему его навещать Джованни Джеронимо, племяннику Марио дель Туфо. В конце 1603 года судьба свела фра Томмазо с несколькими немцами, по недоразумению арестованными властями Неаполя. Князь-католик Иоганн фон Нассау инкогнито путешествовал по Италии в сопровождении группы дворян, в которых бдительные «слуги короля и отечества» заподозрили шпионов, а в князе – и вовсе родственника Морица фон Нассау, бунтовавшего против испанского короля. Недолго думая всех засадили в Кастель-Нуово, где фра Томмазо и сошелся довольно близко с Кристофом (Христофором) Пфлугом и Иеронимом Тухером, проявлявшими большой интерес к оккультным наукам. Естественно, отлично разбиравшийся в магии и астрологии монах произвел на них неизгладимое впечатление своими бескрайними познаниями и перенесенными муками, особенно на Пфлуга, и тот клятвенно обещал помощь фра Томмазо освободиться, ходатайствуя за него перед сильными мира сего. Скорее всего, тогда же Кампанелла передал через него для опубликования в Германии трактат «Об Испанской монархии» и «Великий Итог». Правда, здесь определенная неясность, о которой уже было упомянуто. По второй версии, Кампанелла передал эти и другие свои сочинения позднее, в 1607 году, через другого немца, Каспара Шоппе, который повез их через Болонью и Венецию, где не смог отдать рукописи в печать. Затем, в Венеции же, он был на два дня арестован (27–28 сентября), рукописи у него конфисковали, потом то ли возвращены, то ли немец получил от Кампанеллы новые копии, дело темное. Однако Шоппе и не торопился их публиковать, то ли, будучи католиком, опасаясь нарушить волю папы, то ли (что менее вероятно, но в чем его упрекают некоторые исследователи) планируя выдать за свои (все-таки он свел Кампанеллу с отпечатавшим его сочинения Адами и немало способствовал, как и Пфлуг, европейской «популяризации» фра Томмазо, хотя, будем объективны, немало поворовал материала и идей у Кампанеллы, о чем свидетельствовал и сам философ). Эта версия страдает от разногласий по поводу места и сроков строжайшего заключения Кампанеллы в замке Сант-Эльмо, где он пребывал с 1604 по 1608 год и, таким образом, в 1607 году вряд ли что-то мог передать Шоппе. Это такой же незрешимый ребус, как и «пропавший» год в Риме. Важно другое: Кампанелле удалось нащупать путь, по которому его творения проникли бы во внешний мир. Германия же была раздираема меж двумя основными вероисповеданиями, протестантизмом и католицизмом, посему через добрых католиков, как Пфлуг и Шоппе, можно было передать туда свои рукописи, и их напечатали бы не менее добрые лютеране, которым папский «Индекс запрещенных книг» был вовсе не указ. Потерпев неудачу с Шоппе, позже Кампанелла реализует этот план при помощи Тобиаса Адами, немца-лютеранина, оказавшегося верным другом и помощником.

После того как немцев-путешественников отпустили на свободу, Пфлуг сдержал слово и начал хлопотать об освобождении Кампанеллы, отправляя послания и добиваясь личных аудиенций. Однако недальновидное и, вероятно, пустое бахвальство нового турецкоподданного, Дионисио Понцио, в июле 1603 года о том, что он вызволит фра Томмазо и привезет его в Константинополь (о чем уже упоминалось ранее), привело к тому, что в 1603 году Кампанеллу поместили в строгое заключение в одиночную камеру. Однако имя великого философа-страдальца благодаря усилиям Пфлуга стало действительно известно при дворах Европы (а надо вспомнить, что Германия до Бисмарка представляла собой конгломерат порядка трехсот крохотных, но гордых государств), и можно согласиться с исследователями, считавшими, что если верный немец и не вызволил Кампанеллу из заточения, то благодаря его усилиям философ стал уже не тем человеком, с которым можно было бы безнаказанно расправиться, не навлекши на себя вселенского позора. Видимо, та же причина удержала от, казалось бы, простого решения: выдать насильственную смерть узника за естественную. История Сократа всегда была хорошо известна…

С фра Томмазо – сложнее, новый виток его жизни опять представляется несколькими различными версиями. Согласно первой, то, что, возможно, планировал Дионисио Понцио, попытались при помощи местных разбойных элементов осуществить сеньоры дель Туфо, к сожалению неудачно. И сами еле спаслись от уголовного преследования, и участь Кампанеллы серьезно ухудшили. Согласно второй версии, у Кампанеллы нашли некое магическое руководство к побегу, наличие которого с успехом приравняли к реальной попытке бежать. Согласно третьей, никакой попытки не было, хотя нунций доносил в Рим именно о ней, просто испанцы решили изъять ценного узника из юрисдикции нунция, опасаясь помилования. И действительно, духовные сотоварищи Кампанеллы, попавшие на галеры, довольно скоро были амнистированы, а фра Томмазо это не коснулось. Так или иначе, Кампанелла в июне 1604 года был переведен в замок Сант-Эльмо. Этот грозно возвышающийся над Неаполем замок в XIV веке был анжуйской крепостью Бельфорте, в середине XVI века ее сильно перестроили испанцы в соответствии с последним требованиям военного дела, чтобы противостоять огню артиллерии. Новое свое название крепость получила от старой часовни Сант-Эразмо (святого Эразма) в честь которого была освящена, позднее имя итальянизировали (сначала «Эрмо», затем «Эльмо»). После Кампанеллы в замке Сант-Эльммо сидело еще немало мятежников и бунтарей, считается, что одно время в нем жил и царевич Алексей Петрович, скрываясь от гнева державного отца…

Камера была подземной, известной как «ров», или «яма». Кампанелла отзывался о себе как о живом мертвеце, что он вынужден пить чашу Гефсиманскую (реминисценция на моление Христа о чаше перед его арестом). Друзья фра Томмазо писали папскому нунцию в 1606 году: «[В этой яме] стены текут, и когда идет дождь, он попадает внутрь. Там никогда не бывает света, а всегда ночь. Ноги его (Кампанеллы. – Е. С.) закованы в железо, спит он одетым. Он наполовину наг, в рубище и бледен. Он страдает от болей в зубах, груди, селезенке, голове и часто падает, словно мертвый. Некому ему помочь, никто не может остаться живым в таком месте. Его убогое питание – это вина скверного охранника»[388]. Сам фра Томмазо своих испанских стражей в Сант-Эльмо именует за их свирепость леопардами. Люди, знакомые с древнехристианской патрологией, обязательно вспомнят послания святого Игнатия Богоносца, епископа Антиохийского, которого в начале II века н. э. везли на казнь в Рим чуть ли не через всю тогдашнюю империю. Как писал сам святой Игнатий: «На пути от Сирии до Рима я сражаюсь днем и ночью, на суше и на море с дикими зверями, десятью леопардами, иначе говоря, отрядом в десять воинов, которые, если им делать добро, становятся еще хуже. Я даже учусь на их обидах, но тем «не оправдываюсь».

Тем не менее к 1606–1607 годам Кампанелла получает возможность писать письма. Примерно то же, что его друзья – нунцию, он пишет другу, знаменитому падуанскому эрудиту Кверенго, ставшему секретарем кардинала Альфонсо д’Эсте: «Из бездн подземных, в которых я обитаю, молю Вас помочь мне выбраться из этой пещеры, пока я в ней не умер. Ибо мои голова и грудь поражены, что я не могу надеяться восстановить свое здоровье, уже 4 года я под землей, в железных оковах, на гнилой и мокрой соломе, терзаемый болью и водой, постоянно не видя ни неба, ни света, ни человека. Я пребываю в постоянно влажном месте, поскольку по стенам все время течет вода, у меня царят вечные ночь и зима. Каждый день в моем распоряжении не более трех часов света, вечером, благодаря чему я пишу в тюрьме[389], и в краткий момент, когда день приближается к 22 часам»[390] (то есть за два часа до захода солнца). Неслучайно тогда появляется его парафраз псалма 87 (в западной традиции – 88), в котором он, подобно Еману Езрахиту, вопиял к Богу: «Я заключен в глубочайшее из озер подземных, в сени смертной. Здесь – море, полное бед, полное чудищ и драконов»[391]. Он предлагает свои услуги в качестве советника новому вице-королю, графу Бенавенте; с риском для жизни тревожит нунция Джакопо Альдобрандини и представителя инквизиции епископа Казерты Диодато Джентиле (есть мнение, что он даже встречался со своими мучителями, но ничем их не убедил). Он пишет папе Павлу V, кардиналам Одоардо Фарнезе и Чинцио Альдобрандини, Каспару Шоппе и многим прочим, предлагая кому что потребно: громит отлученных венецианцев, возвещает папе, что работает над «Побежденным атеизмом», разрабатывает тезисы к обращению в католичество раскольников, язычников, магометан и иудеев, предлагает светским владыкам различные изобретения технико-военного характера (корабли, способные передвигаться без помощи ветра и весел; повозки лучше, чем у китайцев, передвигающиеся при помощи ветра; приспособления для всадников управлять лошадьми без помощи рук лучше татар, и т. п.), предлагает обучить поэтике и риторике, всей мудрости мира – от астрономии и философии до «белой» магии, – но пока без особого успеха, по крайней мере, свободы ему еще долго не видать…

Вообще Ж. Делюмо потрясен изобретательностью и сверхчеловеческой работоспособностью Кампанеллы в заключении, поскольку даже в жесточайших условиях содержания в Сант-Эльмо он умудряется доставать свечи, письменные принадлежности и т. п. и постоянно писать, причем не только скорбные стихи и письма с мольбами о помощи, но и трактаты. Возможно, это действительно почти чудесно и малообъяснимо. Возможно, Жана Делюмо вводит в заблуждение та хронология заключений фра Томмазо, которой он придерживается. Ранее мы уже указывали, что появление некоторых его произведений и передача их «на волю» никак не могут быть связаны с периодом заключения в Сант-Эльмо. По крайней мере, если у философа нет возможности писать, никто не отнимет у него возможности думать. Феноменальная память фра Томмазо позволяла ему не только оперировать недоступными в тюрьмах книгами, но и постоянно восстанавливать изъятые при обысках рукописи (некоторые свои работы фра Томмазо восстанавливал по пять раз! Есть мнение, что он заучивал самые удачные фрагменты из них, и это позволяло впоследствии частично восстановить утраченный текст).

Духовно-интеллектуальное общение у Кампанеллы в Сант-Эльмо все же было, и нельзя сказать, чтобы убогое: он общался со своим исповедником, доном Базилио Бериллари из Падуи, и тот произвел на фра Томмазо сильное впечатление. Кампанелла посвятил ему одну из своих самых знаменитых канцон, «обыграв» фамилию духовника и сравнив ее с названием драгоценного камня, берилла, упомянутого, кстати, в Апокалипсисе как «вирилл», одно из оснований нового небесного Иерусалима (Апок. 21:20).

Поскольку светское дело фра Томмазо затормозилось (ведший его ди Вера женился, и ему было не до этого, кроме того, церковники настояли, что женатому человеку не место в трибунале), а инквизиция свое слово высказала. С течением нескольких лет (примерно около 1605–1606 годов) Кампанелла постепенно перестал симулировать сумасшествие, и к вопросу возобновления дела о ереси не возвращались, хотя могли бы, была же оговорка насчет того, что в случае исцеления фра Томмазо дело можно вновь расследовать. То ли узник уже всем изрядно надоел, то ли его европейская слава, распространенная немцами, дала ему определенные гарантии. Новому папе, Павлу V, польстила поддержка столь знаменитым узником его политики в конфликте с венецианцами, и он приложил усилия к тому, чтобы Кампанеллу вернули в Кастель-Нуово (или поместили в Кастель-дель-Ово, с этим еще нужно разбираться, март – апрель 1608 года). Кроме того, за него заступился эрцгерцог Максимилиан, да и вообще надо отметить, что немецкое католическое «лобби» по почину Пфлуга немало постаралось. За узника вступился герцог Фердинанд Штирийский Габсбург (впоследствии император Фердинанд II, против которого восстали протестанты и были разбиты в знаменитой битве у Белой Горы под Прагой в 1620 году), который вместе со своей матерью знавал Кампанеллу в бытность его узником в Падуе. Он отправил послание неаполитанскому вице-королю, результатом которого стало разрешение Кампанелле писать (январь 1608 года), а затем и перевод из Сант-Эльмо. Подвигли его к этому имперский советник Марк Вельзер и советник Фердинанда по религиозным вопросам Каспар Шоппе, обратившийся протестант, узнавший о Кампанелле от Пфлуга и вступивший в переписку с фра Томмазо еще в 1603 году (Кампанелла именовал его «божественным другом», «ангелом» и написал немало лестных слов в предисловии к «Побежденному атеизму», сравнивая его в том числе с евангельским милосердным самарянином: «Исполни служение самарянина и освободителя: на это ты и рожден. Левиты и священники прошли мимо меня, не оказав благодеяния, но ты оказался милосерден ко мне»[392]). Знаменитый немецкий медик Иоганн Фабер из Бамберга, бывший тогда председателем новой римской академии Линчеи, хлопотал за философа в Риме, а Георг Фуггер, представитель известнейшего рода немецких банкиров, был готов заплатить за его освобождение четыре тысячи золотых, с каковой суммой отправил в Неаполь своего агента. Тот не смог освободить фра Томмазо, но, возможно, взятками должностным лицам облегчил его существование (Фуггера вполне обоснованно подозревали, что, как и всякий мироед, он поступает отнюдь не бескорыстно, инвестируя свои деньги в высвобождение известного мага: якобы в случае освобождения Кампанелла должен был прожить у него год, видимо обращая свинец в золото). Согласно Делюмо, Шоппе прибыл в Неаполь в апреле 1607 года, но вряд ли виделся с узником лично, потом побывал в Риме, затем вернулся в Неаполь и получил от Кампанеллы 11 рукописей, включая обширные трактаты, в том числе «Об Испанской монархии», ранее, очевидно, переданный Пфлугу. Делюмо упоминает и об этом, считая, что оба немца получили копии этого произведения в разное время; «Побежденный атеизм», который Кампанелла закончил явно позже, в «человеческих условиях» Кастель-Нуово, и «Город Солнца», и без того уже расходившийся в списках по всей Италии. Однако это сочинение было переведено автором на латынь, язык учености и интернационального общения, лишь в 1614 году, на что же рассчитывал Кампанелла в 1607 году? Что кто-то в Европе переведет его трактат или там будут читать его по-итальянски? Версия не выдерживает критики. Повторим: согласно Делюмо. Где в Сант-Эльмо Кампанелла мог прятать свои манускрипты, большой вопрос. А. Штекли, придерживаясь той же хронологии, предполагает, что Кампанелла хранил свои сочинения частями «на воле» у разных лиц (так же полагает и Делюмо), и для Шоппе не только организовал их воссоединение, но и, сидя в подземелье, редактировал. Первое еще можно допустить, второе все же сомнительно. Несомненно одно: благодаря немецким друзьям Кампанеллы сочинения его хотя еще и не печатались, зато расходились множеством копий по всей Европе. Весной 1608 года фра Томазо покинул свою «пещеру» в Сант-Эльмо: помогли хлопоты врача Фабера, бывшего в тот момент в Неаполе, послание Фердинанда и деньги Фуггера. Куда его перевели? Общего согласия в этом нет. Ж. Делюмо, А. Штекли, С. Львов пишут, что в Кастель-дель-Ово, причем французский исследователь пишет, что Кампанелла провел там шесть лет, то есть до 1614 года (после чего снова попал в Сант-Эльмо, в 1616-м – в Кастель-Нуово, оттуда – обратно в Сант-Эльмо, где пробыл до 1618 года, и потом – вновь в Кастель-Нуово, уже до освобождения). В то же время Хэдли утверждает, что только в 1614 году Кампанелла попал в Кастель-дель-Ово. А. Шеллер-Михайлов, А. Горфункель и некоторые иные считают, что в 1608 году фра Томмазо попал из Сант-Эльмо в Кастель-Нуово. Согласовать данные невозможно. Горфункель указывает, что заключение в Кастель-Нуово было непродолжительным, и после него фра Томмазо еще на полтора-два года отправляют в замок Сант-Эльмо (все это – до 1609 года), освобождается же он из Кастель-Нуово. По другим данным, Кампанелла вновь попадает в Сант-Эльмо в 1614 году (после краткосрочного заключения в Кастель-дель-Ово или в Кастель-Нуово) и проводит там почти четыре года, до 1618 года, откуда его переводят в Кастель-Нуово, где он остается до освобождения, с чем согласны все.

Явно, что его постоянно переводили из одного узилища в другое, в том числе и для того, чтобы нарушить связи с «волей», которые фра Томмазо, как личность харизматическая, заводил постоянно и без особого труда. Но точных хронологии и «маршрута» не выстроить, к сожалению, никогда. Допустим, что в 1608 году его перевели все же в Кастель-дель-Ово, причудливую крепость, стоящую прямо в море и соединенную с сушей небольшой дамбой. Некогда на этом месте стояла вилла римлянина Лукулла, от которой доныне в королевских апартаментах замка остались древние колонны. Свою форму, собственно и давшую ему название – «Замок-яйцо» (или «Замок яйца»), замок приобрел при норманнах, известных своим фортификационным искусством, анжуйцы же в XIV веке лишь усовершенствовали его.

Условия в замке по сравнению с ямой в Сант-Эльмо были значительно лучше: морской воздух, свет, свобода принимать гостей и даже писать: вице-король припомнил обещание Кампанеллы быть его советником в государственных делах, и пока что засадил его сочинять руководство по этому вопросу, получившее название «Три рассуждения о том, как увеличить доходы Неаполитанского королевства». В этом сочинении фра Томмазо, в частности, писал: «Голод происходит от торговли, потому что купцы и могущественные ростовщики скупают на корню весь хлеб и держат его, пока не доведут народ до голода, а потом продают по тройной или четверной цене… Так что страна становится безлюдной, ибо одни бегут прочь из королевства, другие же подыхают от такой мерзкой еды, употребляя в пищу ядовитые травы. Угнетенные ростовщичеством, голодом, эпидемиями и несчастьями, многие не женятся, чтобы не подвергать таким страданиям своих детей, а женщины продаются за кусок хлеба. Отчего Барлетта и другие земли в Апулии обезлюдели из-за чумы – спутницы голода, и в результате не хватает подданных, и существует недобор налогов, и прекращается возделывание земли»[393]. Доходы, впрочем, по мере сил и возможностей увеличивали все: комендант и надзиратели, пуская посетителей, да и сам фра Томмазо, преподавая и составляя гороскопы богатым глупцам. Его по-прежнему пытались выручить: с подачи Фуггера Фердинанд Штирийский в октябре 1608 года в новом послании просил вице-короля отпустить фра Томмазо, но получил отказ. Сам Фуггер готов был выложить уже 10 тысяч золотых. Кампанелла безуспешно писал папе, испанскому королю и императору Рудольфу II. Понтифик, правда, в очередной раз обратился к испанскому монарху с просьбой переправить Кампанеллу в Рим, но тоже получил отказ. Верные доселе немцы, как оказалось, предали его: Шоппе неоднократно приезжал из Рима в Неаполь, но с Кампанеллой не виделся, а Вельзер откровенно написал Фаберу в 1610 г.: «Насчет Кампанеллы мы с Шоппе сошлись во мнении, что ему лучше оставаться там, где он сейчас, и вытаскивать его оттуда было бы вредно и для народа, и для него самого»[394]. Шоппе писал тому же адресату в 1614 году: «Он еще долго останется там, где пребывает, и я не желаю, чтобы он был полностью свободен»[395]. В 1617 году Шоппе оправдывался перед Фабером, что он продолжал хлопотать за Кампанеллу (и это было правдой), однако папа и инквизиция препятствовали ему. Сам же Шоппе все активнее пользовался трудами Кампанеллы в порученной ему папой полемике с английским королем Иаковом I, мнящим себя искусным богословом (впрочем, принятый ныне английский перевод Библии носит его имя – King James version). Фра Томмазо это знал, и это его угнетало. Бывший «ангел» стал элементарным вором, отчего Кампанелла изменил предисловие к «Побежденному атеизму» с восхваляющего Шоппе на обвиняющее. Он письменно жаловался кардиналу Боргезе в октябре 1611 года: «Многие, для того чтобы использовать мои работы, оставляют меня [здесь] умирать»[396].

Периоды послабления сменялись ужесточением режима и карцерами. Известно, что обыски и изъятия рукописей проводились у Кампанеллы 25 июня 1609 года (тогда ему в очередной раз запретили писать), 29 апреля 1610 года (с очередным запретом писать), в мае 1611 года (тогда у него отобрали почти законченную «Астрономию», вследствие чего она была утеряна) и в октябре 1614 года. Летом 1612 года последовал запрет на общение с кем-либо без разрешения вице-короля, а 23 апреля 1615 года – очередной запрет писать. Доминиканцы, поддерживавшие с ним связь и пересылавшие его послания папе, в которых он просил одежду и лекарства, также сообщили инквизиции, что в 1612–1613 годах он передал свои труды неким немецким еретикам. В итоге по указу вице-короля в октябре 1614 года (опять же выбираем один вариант из нескольких) философ вновь попал в Сант-Эльмо под строжайший надзор. Выступление в 1615 году в защиту Галилея положения фра Томмазо явно не улучшило. В 1616 году новый вице-король, д’Оссуна, поначалу относительно благожелательно настроенный к узнику (один из его подчиненных ранее вступал в контакт с Шоппе), перевел его было в Кастель-Нуово, но затем передумал и еще на два года вернул его в Сант-Эльмо. Впрочем, там Кампанелле было позволено писать.

Но новые страдания окупились с лихвой. Указанными «немецкими еретиками» были путешествующий молодой мейсенский дворянин Рудольф фон Бинау (Бюнау) и его спутник, «мажордом» Тобиас Адами, юрист и гуманист (впоследствии советник герцога Эрнста Саксен-Веймарского), наслышанный о фра Томмазо и имевший случай ознакомиться на родине с его рукописями, «происходившими», скорее всего, от Шоппе. В рамках своего большого путешествия по Греции, Италии, Мальте, Сирии и Палестине они провели в Неаполе восемь месяцев, с осени 1612 года по весну 1613-го, и имели счастье общаться с заключенным в Кастель-дель-Ово Кампанеллой (им обоим потом фра Томмазо посвятил сонеты). Горький опыт общения с Шоппе упреждал Кампанеллу, но, с другой стороны, выбора у него не было, и на запрос своих новых друзей и почитателей философ отдал им свои рукописи для опубликования. После предательства католиков фра Томмазо гораздо мягче отнесся к тому, что его новые знакомые – лютеране.

Действительно, на этот раз Кампанелла не ошибся. С 1617 года (поскольку немцы не сразу вернулись в отечество, но в 1614–1616 годах объехали еще и Испанию с Англией) Адами предпринял во Франкфурте многотомное издание его произведений («Город Солнца» вышел в 1623 году как приложение к «Политике» – третьей части «Реальной философии»), и в то время как философ вновь томился в Сант-Эльмо, труды его, размноженные типографским способом, потоком хлынули в Европу. В итоге то, что ухудшило положение Кампанеллы, то же и облегчило его: после изданий Адами испанские власти уже просто не могли держать философа в «яме», и в 1618 году по приказу римской инквизиции он был окончательно переведен в Кастель-Нуово, с которого и началась его долгая тюремная неаполитанская эпопея. Либо в том же году, либо во время недолгого пребывания там в 1616 году Кампанелла писал Галилею: «Я почти на свободе»[397]. Благодаря в очередной раз изменившему свою точку зрения д’Оссуне[398] у Кампанеллы вновь была возможность читать, писать, переписываться (тогда к большому числу его корреспондентов добавились король Англии Иаков I и французский ученый и философ аббат Пьер Гассенди), принимать посетителей и… подрабатывать преподаванием и гороскопами. Денег никто никогда не отменял, и эти подработки позволяли фра Томмазо по крайней мере не испытывать недостатка в письменных принадлежностях и делать надзирателей более покладистыми, заставляя на многое закрывать глаза, прежде всего – на отправку сочинений «на волю». Как и в Кастель-дель-Ово, тюремщики делали на знаменитости деньги. Он воистину все больше напоминал полусумасшедшего аббата Фариа, являясь своего рода достопримечательностью неапольских тюрем, притом хорошо продаваемой. Среди учеников фра Томмазо того времени называют Джулио Контестабиле (тезку предателя), Пиромалло, Пиньятелли; среди собеседников – посла Вюртемберга в Неаполе Кристофа фон Форстера и графа Шатовиллана, ставшего после смерти жены аббатом в Меце. «Свобода» фра Томмазо простиралась до того, что он мог беспрепятственно перемещаться по всему замку. Вместе с тем он непрестанно бомбардировал посланиями сильных Церкви и мира сего, чтобы выйти на свободу, но пока что безрезультатно. По смерти папы Павла, в надежде на перемену обстоятельств, он просит позволить ему отслужить мессу – вновь отказ, ведь это значило бы первый, но важнейший шаг для реабилитации. Обращение Кампанеллы к кардиналу Беллармини, печально известному процессом над Джордано Бруно и «профессиональным интересом» к Галилею (которому он в 1616 году прямо передал волю папы перестать пропагандировать «коперниканскую ересь»), по поводу изъятия его сочинений из «Индекса запрещенных книг» своей цели не достигло. Кардинал занялся было этим вопросом, но умер в сентябре 1621 года. Новый папа, Григорий XV, прожил недолго, и как только был избран его преемник, Урбан VIII из рода Барберини, известный своей нелюбовью к Испанской монархии, Кампанелла вновь начал активно действовать, обратившись с ходатайством к племяннику понтифика, кардиналу Франческо Барберини. Вместе с тем он расположил к себе испанского кардинала Трексо, ценившего его сочинения, однако уклонившегося от прямого ответа и помощи (январь 1625 года). За земляка неотступно на протяжении нескольких лет ходатайствует епископ города Катандзаро. Повторная просьба Кампанеллы даровать ему право отслужить мессу вновь встречает отказ, равно как две последующие (в 1625 и 1626 годах). В письме вице-королю Кампанелла пишет, что умирает от голода; понуждает калабрийских доминиканцев ходатайствовать за него перед испанским королем и просит о помощи генерала своего ордена. Наконец, при испанском дворе сочли, что узник более надоедлив, нежели опасен. В марте 1626 года король направил в Неаполь письмо Итальянскому совету, в котором в числе прочих приказов и наставлений вице-королю, герцогу Альбе, было предписано решить участь Кампанеллы. Поскольку светское «дело» пропало, а отношения с папством вновь обострились, 23 мая Кампанелла в пику Риму был освобожден под гласный надзор под поручительство племянника – Доминико Кампанеллы и Антонио Карневале с условием явиться по первому призыву властей, после чего препровожден в монастырь святого Доминика – тот самый, с которого некогда началось покорение Неаполя молодым монахом, привезшим в этот город свой первый философский трактат для публикации. Сказать, что с тех пор прошла целая жизнь, – пожалуй, не сказать ничего. Испытанных фра Томмазо тягот хватило бы на десяток жизней. Но читатель ошибется, если предположит, что это был счастливый конец. Может, и сам фра Томмазо не до конца верил в это.

Дело в том, что, освободив узника, вице-король практически преднамеренно вмешался в церковные дела: ведь Кампанелла был осужден инквизицией пожизненно, без права помилования. Дело не в том, что он его не заслуживал: возможно, Рим уже давно помиловал бы его, если бы это зависело только от него. Но тут оказалось дело принципа: вице-король осмелился посягнуть на права Рима. Там-то про мятежного и назойливого монаха и думать, собственно, забыли, а теперь вот вспомнили. Раздраженный нунций написал в Рим и, получив оттуда соответствующее предписание, 22 июня того же, 1626 года, арестовал Кампанеллу и запросил официальное повеление папы на экстрадицию фра Томмазо. Поскольку светские власти воспротивились, церковники провели целую операцию: облачив Кампанеллу в одеяния обычного священника-«белоризца» и заковав, 5 июля инквизиторы вывезли его морем под вымышленным именем Джованни Пиццуто в Рим, куда он был доставлен два или три дня спустя через порт Рипетта и заключен в тюрьму инквизиторского дворца, в камеру-одиночку. 27 лет провел фра Томмазо в застенках испанских властей, чтобы прожить на относительной свободе без одного дня месяц… Кошмар продолжился. Остались ли еще силы, чтобы его пережить?.. «Я немало видел в тюрьме заключенных, – писал фра Томмазо, – за долгое время свыкшихся со своей неволей и уже не желавших выходить на свободу, столь низкими и рабскими были их души; они уже не представляли себе, что могут жить иначе». Он тоже не мог жить иначе – не борясь. Что ж, всего лишь новый раунд… Зато какова арена, на которой он вновь будет биться с очередными «леопардами», – он не уступит в твердости древним римским мученикам!

Глава 10

В последний раз в Вечном городе

Положение пленника инквизиции было незавидным: полученное от испанцев помилование прямо делало папу Урбана, не переносившего Испанию, врагом Кампанеллы. Впрочем, это не помешало испанцам в их вражде к папству заявить, что Рим нарочно спрятал от них их главнейшего врага, который хуже Лютера и Кальвина, «злейшую змею, нечестивца, еретика, агитатора и вероотступника». А. Шеллер-Михайлов не прав, когда рассматривает последнее заключение фра Томмазо в Риме как некую комедию, придуманную папой для успокоения общественного мнения. Реальная беда свалилась на Кампанеллу, так что он 21 февраля 1627 года сам писал кардиналу Франческо Барберини о том, что у папы он – хуже Иуды, в то время как даже его лютые враги-испанцы уже почитали его едва ли не как святого. И это, отметим, когда его положение уже начало улучшаться. Шаг за шагом он отвоевывал себе свободу бытия и творчества. В августе 1626 года ему разрешено писать. Тогда же Шоппе цинично пишет Фаберу: «Наконец Кампанелла обрел то гостеприимство, которого столь долгие годы добивался с великой настойчивостью. Ему понадобилось все его красноречие, чтобы освободиться. Его невиновность полностью подтверждена. Если он – Сын Божий, который сошел с креста, мы в него верим»[399]. К осени вместо камеры его помещают в одну из комнат дворца, но опять же – под замок. В марте следующего года ему позволяют вызвать из Неаполя юного Борелли (мы уже упоминали, что он мог быть сыном Кампанеллы). Юноша помогает изувеченному философу передвигаться и служит ему секретарем. В сентябре орден начинает платить ему пенсию – 10 скуди в месяц. В апреле 1628 года ему предоставлена ограниченная свобода передвигаться по всему дворцу инквизиции, в мае ему наконец разрешили отслужить мессу, что явилось началом его реабилитации: разве получил бы такое дозволение еретик или человек, «сильно заподозренный в ереси»? В конце июля он поселяется в доминиканском монастыре Санта-Мария-сопра-Минерва – том самом, где он уже жил в юности, правда, и тогда это было все то же loco carceris, «место заключения». 14 сентября, как когда-то, ему дозволяется обойти семь папских базилик в знак покаяния и отпущения грехов. Затем ему увеличивают пенсию до 15 скуди. И уже 11 января 1629 года с Кампанеллы официально снимают все обвинения, 6 апреля его сочинения изымаются из «Индекса запрещенных книг», а в мае генеральный капитул ордена присваивает ему степень магистра богословия. Поговаривают, что вот-вот его сделают кардиналом, а там уже и до папской тиары недалеко… В этом же году Кампанелла чуть не умер, впав в летаргию, – давали себя знать годы пыток и лишений. Медицина же в то время была практически в зачаточном состоянии и порой мало отличалась от колдовства, да и сам фра Томмазо экспериментировал над собой на грани медицины и магии. Например, веря в пользу железа, носил его на себе, равно как и пояс с магнитным порошком, должным притянуть железо к больному желудку…

Фра Томмазо поселяется на вилле Фраскати, преподает (1631–1632 годы), пишет, общается с просвещенными (или не очень) людьми, в числе которых, это важно отметить, высокопоставленные французы: сменявшие один другого послы Бетюн, Брассак и, наконец, Франсуа де Ноай (Ноаль, обычно именуемый герцогом, однако сам Кампанелла называет его графом); священник-каббалист Жак Гаффарель, командированный кардиналом Ришелье для поиска редких книг и манускриптов, и врач Габриэль Нодэ, библиотекарь кардинала Джуди ди Баньо, в будущем – библиотекарь кардинала Мазарини (позже Кампанелла уличит его в плагиате по поводу своей работы об извержении Везувия). Ж. Делюмо полагает, что все это общество французов в Риме имело прямые распоряжения Ришелье и его «серого кардинала», знаменитого отца Жозефа, в случае согласия Кампанеллы переправить его в Париж. Что до французов, с которыми Кампанелла состоит в переписке, кроме Гассенди, друга Галилея, прибавляются советник парламента Прованса Николя Клод Фабри де Пейреск (тоже почитатель Галилея, противник Аристотеля и Декарта) и монах Марэн Мерсенн. Они хорошо встретят фра Томмазо потом во Франции и весьма помогут в обустройстве на новом месте (хотя Мерсенн не был в восторге от познаний фра Томмазо, возможно маскируя этими своими поздними заявлениями факт, что он занимался плагиатом из рукописи «Метафизика»). Впрочем, не все так благостно. Книгам фра Томмазо препятствуют свободно распространяться по Италии, и он ведет жесточайшую полемику с главным цензором, Никколо Риккарди, известным своими свирепостью, могуществом, феноменальнейшей памятью, а также физическим уродством (то ли он был карликом, то ли чрезмерно тучным) как «падре Мостро» – «отец Чудовище». Кампанелла в своих письмах не раз называет так этого доминиканца, назначенного папой Урбаном «богословом Папского дома» и папским же проповедником, в 1629 году ставшего генералом доминиканцев и сменившего Ридольфи (о нем чуть ниже) в должности магистра Святого дворца. Кампанеллу выводит из себя затянувшееся разбирательство по поводу издания «Побежденного атеизма» и «Монархии Мессии», уже одобренных цензурой (последняя – 10 января 1629 года). «Побежденный атеизм» уже даже отпечатан и продается шесть месяцев. В итоге книги запрещаются, тираж «Побежденного атеизма» изымается. «Отец Чудовище» нашел в сочинениях фра Томмазо ересь пелагианства (Пелагий, как помнит читатель, был древним британским монахом, выступившим против Блаженного Августина в вопросах распространения первородного греха и силы божией благодати в деле спасения человека, отрицая и то и другое), симпатию к туркам, неоплатонизм, руководство дьявола… Итого – 82 пункта! «Раньше он был еретиком, а теперь, благодаря обучению дьяволом, стал католиком»[400], – ядовито и вполне в духе современных церковных цензоров писал о Кампанелле Риккарди. Его усилиями «Побежденный атеизм» и «Монархия Мессии» вновь попадают в «Индекс запрещенных книг». Но в целом – все весьма неплохо, тем более что скоро Урбан направил кипучую деятельность «падре Мостро» в новое русло, натравив его на Галилея, привезшего в Рим свой знаменитый диалог о двух системах, в котором в выведенном простаке Симпличио папа узнал себя. Результатом стал известный позорнейший процесс 1633 года. Риккарди недаром звали Чудовищем за его изощреннейший ум, если так можно назвать злонамеренную каверзность. Прекрасно помня о том, что Кампанелла защищал Галилея, он теперь решил привлечь его к этому делу в качестве адвоката или эксперта, очевидно желая «утопить» калабрийца вместе с астрономом. Кампанелла отказался, благо мог себе это позволить как фаворит папы (более того: послал Галилею письменный совет, как выстроить систему защиты своих воззрений). В то же время он выступил в защиту организованных Хосе Калазанцо пиетистских (пиаристских) школ для бедных детей, что было близко ему самому и отражено (кстати, намного раньше – в «Городе Солнца») в трактате об Испанской монархии и других произведениях, он и сам преподавал в подобной школе во Фраскати. (Испанского священника Хосе Калазанцо долго преследовали за его благотворительность, так как он не примкнул ни к одному известному ордену, но в итоге канонизировали в 1767 году, а закрытые школы восстановил папа Александр VII в 1656 году.) Тем самым Кампанелла выступил против всесильных иезуитов, считавших образование уделом детей благородных и богатых. Это тоже прошло для него практически безнаказанно, как и заступничество за старого ученого Джироламо Веккиетти, сидевшего вместе с ним в тюрьме инквизиции.

Возникает вопрос: с чего вдруг такие милости опальному диссиденту фра Томмазо из Калабрии? Церковь, претендуя на безгрешность, не имела обычая признавать свои ошибки, тогда были не времена Иоанна Павла II или Франциска I. Все довольно просто. Урбан VIII был относительно просвещенным гуманистом и до своего избрания понтификом даже находился в хороших отношениях с Галилеем и интересовался гелиоцентрической системой мира (став папой, он все эти свои «заблуждения» резко пресек). Но, как человек эпохи Ренессанса, верил астрологам, которые предсказали ему скорую и верную смерть. Даже дату определили – сентябрь 1628 года, во время лунного затмения. Или уж наверняка во время солнечного – в 1630 году. Многочисленные враги папы вовсю трезвонили о его грядущей неминуемой смерти, а враждовавший с папой король Испании – правда, позже, в 1630 году – прислал на конклав в Рим делегацию испанских кардиналов, словно Урбан уже умер и надо избрать преемника. Конечно, враги – они на то и враги (некоторых заставили замолчать навек, как Барбоне – священника церкви Сан-Карло-аль-Корсо, предсказывавшего скорую смерть папе, а себе – кардинальский сан и повешенного за это на Кампо-деи-Фиори (площади Цветов), где сожгли Джордано Бруно, или аббата обители святой Проксиды Орацио Моранди, успевшего за подобные же слухи умереть в тюрьме), да и предсказатели могли ошибаться… Рисковать собой папе не хотелось. Вот тогда то ли сам он вспомнил о Кампанелле, то ли друзья последнего подсказали ему, то ли придворных, комиссара инквизиции Ипполито Акванегра и магистра Святого дворца Никколо Ридольфи, осенила мысль о нем (о Ридольфи фра Томмазо писал папе в 1635 году: «Когда я был пленником святой инквизиции, Ридольфи был магистром Святого дворца, он меня часто навещал по поводу астрологии, которой весьма увлекались его братья, маркиз Лудовико и Оттавио, ставший затем кардиналом. Когда они ранее посещали замок в Неаполе, где была резиденция маркиза и где я был заключен, я разговаривал с ними и другими господами, и они поняли, что я сведущ в этом деле. Вот почему [в Риме] о. Ридольфи приходил ко мне с прогнозами, касающимися жизни Вашего Блаженства, которые предсказывали Вашу смерть в сентябре 1628 года. Я им доказал, что это неверно, и написал им опровержение этих предсказаний. Убежденный этим, Ридольфи показал мне свой гороскоп. Я ему сказал, что в июне 1629 года он может стать кардиналом. Этого не случилось, но он стал генералом ордена [доминиканцев] по смерти своего предшественника»[401]). Какое, однако, в нем оказалось прекрасное и полезное сочетание! Как известнейший астролог Кампанелла мог вынести свой достоверный вердикт, а как не менее известный белый маг – отвести беду «законными способами». Тогда к подобным практикам Церковь относилась проще и, как обычно, двусмысленней: в Германии могли десятками тысяч сжигать невинных психопатически-экзальтированных женщин, обвиняя в колдовстве и чертовщине, в то время как весь Рим, от простонародья до кардиналов, потихоньку колдовал. Да и сам Кампанелла вполне совмещал религию и магию, еще в 1606 году написав папе Павлу V: «Я рассматриваю нравственные предписания Христа и показываю с помощью божественной магии, что они соответствуют закону природы, и раскрываю, что Христос есть любовно правящий Первый разум»[402].

Можно по-разному оценивать веру самого Кампанеллы во всю эту чушь. Конечно, он верил, иначе не стал бы проделывать подобную нижеописанной процедуру над самим собой незадолго до смерти. Однако он обладал довольно практичным умом, для того чтобы не воспользоваться папским суеверием. Он немедленно сочиняет трактат «Как избежать судьбы, предсказанной звездами», а чтобы еще больше расположить к себе папу, пишет 569 страниц философских комментариев на стихи папы-графомана, именуя его «Орфеем нашего века» и «христианским Аполлоном» (как бога искусств и покровителя муз). Кампанелла сам описал процедуру, которую в 1628 году проводил с папой Урбаном, видимо неоднократно, а также и с его родственниками. Фра Томмазо и понтифик затворились в его апартаментах в Квиринале, окна были тщательно занавешены, чтобы внутрь не проникал воздух. Папа и монах, облаченные в белое, вознесли молитвы Создателю как повелителю звезд. На белых занавесях красовались знаки зодиака, воздух был наполнен ароматом роз в уксусе и благовонных вод, на огне горели благовонные растения и драгоценная древесина – теревинф, лавр, мирт, кипарис и розмарин. Горели семь светильников: малые символизировали пять планет, большие – Солнце и Луну. Фра Томмазо рекомендовал папе общаться только с людьми, рожденными при благоприятном расположении планет, слушать радостную музыку, использовать силу различных драгоценных камней – символов планет, и т. д.

Каким-то образом (есть версия, что это было делом рук доминиканских монахов) рукопись с описанием магической церемонии отвращения папской смерти попала в Лион, где издавалась «Астрономия» Кампанеллы в шести книгах, и издатели недолго думая присоединили рукопись в качестве седьмой книги. Скандал был огромный, гневу Урбана не было предела, так что фра Томмазо сначала должен был выступить с апологетическими объяснениями, а потом и вовсе оказалось, что проще объявить всю книгу апокрифом неизвестного недоброжелателя Кампанеллы и папы.

Кроме «астрологической» версии вполне можно выстроить и политическую. Папа Урбан и всесильный повелитель Франции Ришелье объединили свои усилия в противостоянии Испанской монархии, и такой человек, как Кампанелла, не только прекрасно знавший ее сильные и слабые стороны, но и столько от нее претерпевший, вполне мог быть полезен этим деятелям, поэтому его дружба с французами в Риме вряд ли была случайной. Еще в 1626 году, прибыв в Рим и находясь в заключении, фра Томмазо написал сочинение, впоследствии утраченное, о французском парламенте. Его трудами интересовалась Сорбонна, его величали «фениксом философов и политических мыслителей», его книги начали печатать в Лионе. Успешное взятие в 1628 году гугенотской твердыни – Ла-Рошели, наверняка знакомое русскому читателю по роману А. Дюма о мушкетерах, – было сочтено триумфом папства и торжественно отмечено в Риме. Кампанелла сочинил по этому поводу речь и произнес ее в присутствии папы в церкви святого Людовика Французского (будучи еще под арестом). В 1632 году он пишет «Политический диалог между венецианцем, испанцем и французом и недавних затруднениях во Франции», посвященный попытке принца Гастона Орлеанского (брата Людовика XIII, жаждавшего занять престол) и королевы-матери дискредитировать Ришелье перед Людовиком XIII, где устами венецианца глаголет: «Чтобы [Франция могла] вернуть себе былую славу, избежать болезней восстания и ереси, бунта и раскола, завоевать новые территории и помочь Церкви против неверных, необходимо поступать так, как Ришелье, к огорчению страстных врагов умеренности, правосудия, разума и их собственного блага – за что они и обвиняют кардинала и короля, словно имеют на это право от Бога»[403]. Годом позже он вновь пишет на ту же тему и вновь риторически вопрошает: «Турок убивает своего брата (намек на обычай вступающего на трон султана устранять братьев. – Е. С.), Нерон – свою мать, галл – один другого. Что, галл, ты хочешь стать турком или Нероном? Турок убивает своего брата, и Нерон – мать, [гибнут двое] невиновных. А галл щадит того и другую до тех пор, пока они невинны»[404]. И король, и кардинал оценили усилия фра Томмазо. Кроме того, Кампанелла известил Ришелье, что ему открылось, будто испанцы злоумышляют на его жизнь.

Теперь он мог сбросить личину испанскоподданного, обратившись в сторону «христианнейшего короля» Франции. Но не стоит обвинять фра Томмазо в лицемерии и приспособленчестве. Идея ведь осталась прежней – вселенская монархия под покровительством папы, только теперь его опорой и мечом должен был стать король не Испании – а Франции. Как во времена новозаветные: Иуда отпал от апостольского чина, так ему выбрана замена из ближайших учеников. Ломбардию Кампанелла предлагал передать Франции, а Неапольское королевство – папе (недаром Урбан рассчитывал посадить на его трон одного из своих племянников). Так что испанцы не без причины обвиняли Рим в том, что он «пригрел злейшую змею». Одно событие предопределило спешный переезд Кампанеллы во Францию, а вернее – бегство по всем правилам: с переменой имени, маршрута и т. д., и т. п. В Неаполе в августе 1633 года испанскими властями был арестован доминиканец Томмазо Пиньятелли – ученик Кампанеллы периода его последнего пребывания в Кастель-Нуово, позже видевшийся с ним в Риме. Ему предъявили то же обвинение, что когда-то и самому фра Томмазо: организация вооруженного восстания с целью низвержения испанской власти в Италии, а заодно и покушение на жизнь вице-короля – графа де Монтерея, и его сановников. Несомненно, что новое восстание готовилось с ведома и при поддержке Франции, хотя сложно сказать, прав ли Штекли, утверждая, что во французском посольстве в Риме Кампанелла вынашивал и обсуждал в беседах с послом Брассаком, а также с Пиньятелли, Джузеппе Грилло, Антонио Пепе и другими план нового восстания при поддержке не только Франции, но и Венеции и Голландии. Однако Делюмо подтверждает, что Кампанелла ходил с Пиньятелли во французское посольство. Лишенный сана и подвергнутый страшным пыткам, Пиньятелли показал на Кампанеллу как на организатора и вдохновителя, сказав, что тот «ждет прихода французов, как иудеи – Мессии»[405] и одобрил план отравления вице-короля. Но перед казнью отрекся от своих показаний, как данных под пытками. Опасаясь дальнейших опасных разглашений смертника, которые тот мог высказать перед публичной казнью, вице-король отдал соответствующее распоряжение, и 6 октября 1634 года ученик Кампанеллы был удавлен в тюрьме. Испанцы потребовали у папы выдачи идейного вдохновителя нового восстания – Кампанеллы, тем паче что в числе схваченных заговорщиков оказался и его племянник Доминико (его отцу, Джампьетро, удалось бежать к брату в Рим[406]).

Испанцы действовали не только «законными методами»: их агенты возмутили толпу, которая ворвалась в жилище Кампанеллы, – это нетрудно было сделать, достаточно было указать на фра Томмазо как на чародея и чернокнижника, и, не укройся философ во французском посольстве, участь его могла быть весьма печальной. Пока посол обсуждал дело с папой, Кампанелла предпринял неудачную попытку добиться права выехать в Венецию в ее посольстве. Урбан после некоторых колебаний разрешил Кампанелле отправиться во Францию, предоставил фальшивые документы, заверенные кардиналом Франческо Барберини, и дал рекомендательное письмо нового генерала ордена доминиканцев, которым стал Ридольфи. Благо «последний маг Ренессанса» отвел от понтифика пророчимую тому смерть: Урбан пережил оба затмения, и теперь следовало спасти самого Кампанеллу. Может, папа не чувствовал себя в силах обеспечить безопасность фра Томмазо; может, не желал более держать его при себе, человека назойливого и «неудобного» во многих отношениях, возможно, полагал, что Ришелье сможет более мудро и продуктивно использовать Кампанеллу против Испании. Истины мы, как обычно, не узнаем, похоже, никогда. Но до Франции еще надо было добраться…

Глава 11

Закат жизни советника кардинала Ришелье

В карете французского посла, в рясе (принято считать, что нищенствующих монахов-минимитов, однако собственное письмо Кампанеллы опровергает это), в которой были зашиты кошель с золотом от посла де Ноая и рекомендательные письма (в том числе брату посла Шарлю – епископу Сен-Флура), с фальшивыми документами на имя Лючио Берарди в ночь на 22 октября 1634 года Кампанелла выехал из Рима в сопровождении Борелли. Ему советовали ехать по направлению к Чивитавеккио, но три с половиной десятилетия тюремного опыта подсказывали старому лису, что не следует ехать туда, куда тебе настоятельно советуют лица, не слишком заинтересованные в том, чтобы ты куда-то доехал. Поистине, Кампанелла «слишком много знал», в том числе нелестного для папы, и возьмись за него испанцы… Такому свидетелю лучше всего было бы исчезнуть. Не стоило недооценивать и самих испанцев, имевших огромную профессиональную агентуру по всей Италии.

Если кто-то полагал или полагает, что многолетнее заключение «перековало» фра Томмазо, тот глубоко заблуждается. Его полностью выдает псевдоним: имя – от итальянского luce – свет, явно исходящий от солнца, а вот фамилия заимствована от знаменитого калабрийского «лесного короля», фуорушити минувшего столетия, бывшего ученика Телезио…

Достигнув через неделю Ливорно, два итальянца сели на корабль, отплывающий в Марсель, куда благополучно прибыли 28 или 29 октября. Кампанелла не спешил открыть свое инкогнито и по-прежнему представлялся как Лючио Берарди; уведомил своих французских друзей о прибытии. Вот его письмо Пейреску (№ 10 в подборке Луизы Коле):

«Монсеньер, я прибыл из Рима во Францию переодетым – по причине опасностей, которые мне угрожают. Я привез рекомендательные письма кардинала Барберини его друзьям, принцам и должностным лицам, которые могут быть мне полезны; таковые же – от графа[407] де Ноая, посла всехристианнейшего короля при римском дворе. Эти письма адресованы его господину (королю? – Е. С.), которому я хочу предложить мои услуги. Как Вам написал господин Бурдело, я нахожусь в Марселе, облаченный в одежды моего ордена. Я ожидаю здесь мои книги, которые монсеньер де Ноай должен мне прислать, ибо я был вынужден покинуть Рим со всей поспешностью, даже не попрощавшись с моими друзьями. Вы – Меценат для добродетельных людей… (лакуна в тексте. – Е. С.). У меня недостаток в деньгах, но в Париже я ни в чем не буду нуждаться. Я желал бы более обождать у Вас, нежели в Марселе, и пока не буду у Вас, одежду своего ордена не сменю; ничего не дерзаю делать без Вашего согласия. Прошу у Вас, как милости, принять благое намерение и желание прислать мне экипаж или портшез, ибо в результате перенесенных мною пыток и моей старости я не могу более ехать верхом. Мой хозяин считает, что я принадлежу к ордену минимитов, хотя я, как Вам известно, принадлежу к ордену проповедников, – Ваш колокол, которому Вы столь часто писали. Никому, кроме Вас, не желаю я открыть своей души. Приветствую!

Марсель, у господина Гатинэ, 29 октября 1634 г.

Можете писать моему хозяину, я действую от Вашего имени, как граф де Ноай – от имени короля. Когда увижу Вас, сообщу Вам вещи изумительные. Приветствую! Т. К.»[408].

Гассенди, гостивший тогда у Пейреска, сразу помчался к нему навстречу, Пейреск послал ему портшез и также поторопился прибыть. Друзья встретились в Эксе, где провели неделю в философских разговорах и наблюдая уникальное астрономическое явление: «благоприятное соединение» (конъюнкцию) Меркурия с солнцем. Кампанелла не был бы Кампанеллой, если бы не отправил оттуда длинное послание папе, в котором перечислял те преследования и препоны, которым он незаслуженно подвергался в последние годы в Риме, утверждал о своей непричастности к заговору Пиньятелли и требовал возобновления пенсионных выплат, о которых уже практически «забыли» (переправа из Ливорно в Марсель и тамошнее проживание настолько истощили финансы фра Томмазо, что ученым французам пришлось помочь ему деньгами). Когда путешествие возобновилось, Кампанеллу сопровождал Пьер Руффи, доверенный человек Пейреска, к нему присоединился итальянский ученый Кассиона даль Поццо.

Затем был Лион, где фра Томмазо наблюдал, как печатают его труды (и обнаружил, что далеко не все, переданное в местную типографию, туда дошло) Оттуда до Руана его подвез руанский архиепископ (не забыв взыскать все путевые расходы), и далее, на барке по Сене, фра Томмазо наконец 1 декабря 1634 года прибыл в Париж.

Первые три недели, пока решались административные вопросы, совершенно разбитый путешествием Кампанелла жил у епископа – брата французского посла в Риме. Обстановка была неблагоприятной: если Ришелье позитивно оценил усилия своего посла по организации переезда фра Томмазо, то Рим, как оказалось, вовсе не желал выпускать мятежного философа из-под своего контроля, который за ним должны были осуществлять сразу два папских нунция в Париже: обычный, Болоньетти, и экстраординарный – Джулио Мазарини, в будущем итальянская «контрафактная копия» Ришелье. Тот и другой были креатурами кардинала Барберини и послушно исполняли его волю по дискредитации Кампанеллы среди французской элиты. Фра Томмазо оказался в довольно сложном положении, но самое главное, к его творческой деятельности был применен ряд запретов, и вообще в планах Рима было запереть его в каком-нибудь провинциальном монастыре, подальше от двора. Еще до его приезда, 23 октября, Барберини советовал Болоньетти прикрепить к Кампанелле шпиона, чтоб следить за его писаниями, а Мазарини он писал 22 ноября: «Господин кардинал Ришелье, человек солидной культуры и благоразумный, знает, сколь много легкомысленных французов могут последовать новым доктринам вышеупомянутого отца [Кампанеллы]… Лучшим средством было бы отправить его жить в монастырь св. Максимина [в Провансе] или в иное какое место под надзор хорошего бдящего приора… где у него будет мало слушателей»[409].

Кампанелла немедленно пошел в наступление и, добившись аудиенции у Ришелье в его резиденции в Руэле (излишне говорить о том, как один умнейший человек очаровал другого такого же), получил разрешение поселиться в столичном доминиканском монастыре Сент-Оноре, а также право пользоваться библиотекой кардинала. Чтобы упрочить свое положение, 9 февраля 1635 года Кампанелла встретился с королем Людовиком XIII (вполне вероятно, что свидетелем их встречи был молодой королевский мушкетер Шарль де Баатц де Монтегю д’Артаньян). Король был очень любезен, встретил философа, обнажив голову, дважды обнял и поцеловал его и обещал всяческую защиту и поддержку[410] (об этом сообщал сам Кампанелла в письме Пейреску – № 11 в подборке Луизы Коле), а также пенсию в три тысячи ливров (по другим данным: в две тысячи ливров). Но, как говорят на Востоке, обещать – не значит исполнить, королевская пенсия выплачивалась нерегулярно под предлогом тягот войны (в 1635 году Франция вступила в Тридцатилетнюю войну), и все время своего пребывания там фра Томмазо отчаянно нуждался. Папская пенсия в 15 золотых, обусловленная требованием не публиковаться, с отъездом Мазарини в Рим в феврале 1636 года Кампанелле поступать перестала. Мазарини, хоть и был до крайности скуп, но считал, что лучше немного потратиться, нежели позволять фра Томмазо печататься. Но в этом был и положительный момент: перестав зависеть от подачек папы, Кампанелла начал печататься. Дело было бы совсем плохо, если бы о нем периодически не «вспоминал» Ришелье, а когда ему случалось получить от всесильного кардинала кошель с золотом, он отправлял деньги в Неаполь, помогая узникам процесса Пиньятелли, в числе коих был ведь и его племянник…

Кампанелла был нужен Ришелье по многим причинам. О его познаниях в военно-политических вопросах – и говорить нечего, его опыт и антииспанские настроения были бесценны, особенно с началом войны Франции с Испанией в рамках Тридцатилетней войны, равно как и прекрасное знание Церкви и папства. В итоге всесильный кардинал назначил его своим личным советником по итальянским вопросам. Его былые «вредные советы», которые он давал из застенка королю Испании: разделить Францию на много мелких государств (по типу тогдашней Германии) с королем в каждом и постоянно обещать им руку инфанты, сделать Французскую монархию выборной, спровадить французского короля в Крестовый поход вместе с итальянскими князьями и тем временем овладеть Фландрией, намек на то, что плененного Карлом V Франциска I не стоило освобождать, утверждение, что Франция – главное препятствие для Испании ко вселенскому владычеству, и т. п., – были французами своевременно «забыты», было провозглашено, что у фра Томмазо – «французское сердце».

Не так давно Джермана Эрнст разыскала в парижской библиотеке Арсенала манускрипт Кампанеллы, озаглавленный как «Монархия народов», и исходя из его содержания опубликовала его под названием «О Французской монархии» – явно «в пару» трактату начала XVII века «Об Испанской монархии». Его основная мысль: что «мечом», то есть активным защитником главы вселенской монархии, папы, отныне будет французский монарх. Ж. Делюмо называет этот трактат грандиозным планом поставить Испанию на колени, который фра Томмазо 27 лет вынашивал в испанских тюрьмах Неаполя.

Но фра Томмазо не ограничился теорией. Кампанелла, непревзойденный пропагандист своего времени, открыто настаивал на еще более тесном союзе Франции и папства, вспоминая опыт Карла Великого, и предложил папе передать корону Священной Римской империи от Габсбургов Французской монархии. Он возвещал процветание французской державы под покровительством папы как государства единого, преисполненного благ, грозного для злых и служащего прибежищем муз. Также фра Томмазо обратился к властителям Италии с призывом отказаться от своей приверженности к Испании, вступившей в период упадка. В трактате Кампанелла подробно останавливается на его проявлениях (всесилие «грандов», проблемы демографии, запустение земель после изгнания евреев и морисков (смешанного потомства мавров и христиан), ограбление Нового Света и вместе с тем недостаток денег, непосильные налоги, неудачная война во Фландрии без поддержки местного населения, и т. п.). Савойе, Тоскане и Генуе следует отказаться от испанского суверенитета, сменив его на французский. Верный своей идее, Кампанелла призывал к нападению военно-морских сил Франции на Неаполь, «который не сможет получить никакой помощи от [Габсбургской] Германии и лишь очень малую – от Испании»[411]. Совет старого пропагандиста: когда французские войска войдут в Италию (только чтобы не задержаться там навсегда, за что они получат Савойю и Авиньон), местное духовенство должно возвещать, что это – освободители, защитники святой веры, и постоянно напоминать народу о миссии и победах Карла Великого (уничтожившего итальянское королевство германцев-лангобардов и взявшего под покровительство папу римского).

Интересно его неопубликованное при жизни произведение 1635 года, в котором он, обращаясь к французам от имени Карла Великого, описывает горести своей родины:

«Взгляните на Италию. Ваш король одной с вами крови, и даже если он варит вас, то не ест, и если стрижет вас, то не сдирает с вас шкуру, как поступают в Италии без удержу враги ее – испанцы, а также отчасти и местные государи. Там есть места, где существует налог даже на вступление в брак, так что человек платит налог государю за то, что произведет на свет детей – новых подданных для него: вещь столь же возмутительная, как если бы солдат платил жалованье генералу, а работник – хозяину. Кроме того, и тот, кто покупает участок земли, и тот, кто продает, обязаны заплатить по десять процентов уплаченной и полученной цены… И ни одна скотина не войдет в городские ворота без уплаты дуката; и не ввезут в город вина, масла, и хлеба, и любого иного товара без того, чтобы сборщики не забрали себе лучшую часть. Я уже не говорю об огромной сумме денег, которую платит каждый за себя и за свое добро… А что сказать о несчастном королевстве Неаполя и Сицилии, где право и закон – это то, чего пожелает испанская жадность и спесь? Где платят налогов больше, чем имеют имущества; где каждый платит подушную подать в двадцать дукатов, даже если он нищий, без дома, без поля, и живет своей работой, – только за то, что носит голову на плечах; где нет и ничтожной вещи, не обложенной налогом, будь то дары природы или изделия ремесла… И налоги растут из года в год и из месяца в месяц… Несчастный народ! И теперь нелегко уже найти человека, который был бы собственником дома или поля: люди продают все, что имеют, за ничтожную цену многочисленным ростовщикам или генуэзцам, которые собирают для короля налоги с народа. Так что эти несчастные вынуждены обрабатывать чужие поля, если хотят есть хлеб и платить подушную подать, а если не могут набрать нужную сумму, то вынуждены бежать или вербоваться в солдаты, покинув жен и детей; но жалованье, обещанное им за солдатскую службу, они никогда не получают и умирают в отчаянии, потому что если кто вздумает роптать, то приговаривается к смерти как виновный в оскорблении величества… Подите же в Абруццы, в Апулию, в Калабрию, в Кампанию, в Сицилию, сравните число теперешних жителей со старыми кадастрами, и вы увидите, как убыло там население и как в то же время ожесточился налоговый гнет. Взгляните, найдете ли вы у них серебро, золото и веселость или же медь, мелкую монету, и тяжкий труд, и страдание, и постоянный страх, и жизнь, висящую на волоске. И горе тому, кто осмелится жаловаться!»[412]

Вместе с тем очевидно, что фра Томмазо лоббировал интересы Рима при французском дворе – как вечного института папства, конечно, а не отдельного папы, с которым у него были сложные отношения.

Ришелье был человеком, безусловно, просвещенным. Организовав Академию наук в 1636 году, он сделал Кампанеллу ее членом, а личное влияние Ришелье весьма способствовало тому, что Сорбонна наконец одобрила сочинения фра Томмазо и они печатаются во Франции «по королевской привилегии», без оглядки на Рим. Но вместе с тем кардинал был и человеком своего времени, верил в астрологию, и тут Кампанелла тоже ему пригодился, составляя гороскопы, написав руководство по хиромантии (иначе – хироскопии; принцип был прежний – читать божьи предписания в «книге Природы», определяя по линиям руки связи человека-микрокосма с макрокосмом[413]) и т. п. Но главной удачей Кампанеллы на астрологическом поприще стало твердое предсказание о рождении у короля долгожданного наследника, будущего Людовика XIV. Оно было на руку королю и кардиналу, против которых беспрестанно интриговал принц Гастон Орлеанский, брат короля, жаждавший унаследовать трон. Ранее было указано, что еще в бытность свою в Риме фра Томмазо проводил ту же «антиорлеанскую» политику. Сложно сказать, был ли философ искренен в своем предсказании, но в любом случае оно пришлось кстати, чтобы подорвать силы и уверенность противной партии, а уж когда сбылось – ему вообще цены не было. Разумеется, фра Томмазо составил новорожденному дофину (родившемуся день в день с фра Томмазо, 5 сентября, с круглой разницей в 70 лет) блистательный гороскоп.

Из другого источника известно, что Кампанелла дважды обследовал нагого младенца и в итоге выдал следующий прогноз: «Этот ребенок будет славен, как Генрих IV, и будет весьма надменным. Он будет править долго и грубо, но счастливо. Конец его будет плачевен, и его ожидают большие смуты, касающиеся религии и государства»[414]. В «Эклоге», посвященной рождению Людовика, Кампанелла возлагает на него большие надежды по освобождению Италии, возвещая «золотой век Сатурна» подданным правителя-философа, поминая образы пророка Исайи и свои идеи всемирной монархии и столь дорогого ему Города Солнца: «(Там) безбожие, мошенничество, ложь и судебные тяжбы исчезнут, там агнцы больше не будут бояться волка и стай львов, там тираны будут править для блага народа, там исчезнет тунеядство, потому что не будет тяжкой работы и усталости, ибо воистину, работа, дружески распределенная между многими, становится забавой; и все познают единого Бога и Отца»[415]. «И восхитительный Град, что назван по имени Солнца, Ныне от сердца всего я посвящаю тебе… Соединятся цари, воедино сольются народы. Солнечным названный Град воздвигнет великий герой»[416]. Какая горчайшая ирония судьбы – сознавать, во что обратил идею фра Томмазо Людовик XIV! А как все просто логически: Город (а точнее ведь государство) Солнца – король-солнце – «Государство – это я!». И символ свободы (как ее понимал Кампанелла, конечно) и справедливости оказался запятнанным самым неприкрытым абсолютизмом, не только стоившим жизни миллионам бесправных подданных французского короля и соседям его державы, но и посеявшим тот самый ветер, что обратился в бурю 1789 года. Пока же возводить Город Солнца предстояло кардиналу Ришелье, как фра Томмазо уведомил его в посвящении одной из своих книг: «И Город Солнца, который я изобразил, а тебе надлежит воздвигнуть, да воссияет вечным и немеркнущим светом». Что сказать? И на солнце бывают пятна, да и стар стал фра Томмазо, немощен. Сил бороться, верно, уже не было, оставалось лишь надеяться…

Кампанелла был польщен вниманием правителей Франции как политик и астролог. Но был ли он счастлив на чужбине? Похоже, что нет, и дело было не только в папских интригах, отравлявших ему жизнь на новом месте, и не в разлуке с родиной – слишком жестока она была к своему великому сыну. Франция того времени уверенно шла в будущее, к «веку Разума», воспитываясь на новой философии, скептицизме Монтеня вековой давности и новомодном рационализме Декарта, который даже побрезговал встретиться с Кампанеллой! Его идеи теократической власти, гилозоизма, прималитетов казались «передовым» французам ветхим хламом, принесенным выходцем с того света. Попытавшись выступить с критикой представителей «новой науки» в ветхозаветном стиле диспутов, Кампанелла получил выговор, что во Франции – свобода слова и мнений и не нужно тратить последние силы для опровержений. Тогда неутомимый Кампанелла придумал проект обращения Англии в католичество: ведь жена Карла I Стюарта, королева Генриетта, приходилась сестрой Людовику XIII. И фра Томмазо неоднократно ей писал – в январе 1637 года и годом позже. Беда в том, что французский посол в Лондоне, Помпонн де Бельевр, клал эти послания Кампанеллы «под сукно», и адресата они не достигли.

А здоровье подводило все чаще: летом 1636 года фра Томмазо еле выжил, пережив острое воспаление почек. Он готовит к изданию десятитомник своих основных трудов, исправленных и дополненных, но смерть приближается. Он еще не готов к ней, ведь столько не сделано, да он еще не сполна вкусил свободы… Видели, как он, этот старый и истерзанный пытками человек, радостно бегал по монастырю, подкидывая свою монашескую шапку, свистом приманывая птиц и восклицая: «Вдохнем же, вдохнем жизни от этой жизни мира!»[417] Но закон тления и смерти непреодолим… Произведя рассчеты, фра Томмазо приурочил ее к солнечному затмению 1 июня 1639 года. Страшно страдая от колик и сжигавшего его изнутри жара, он нашел в себе силы совершить над собой магический ритуал, подобный тому, которым он отвращал смерть от папы Урбана. Однако до назначенного себе срока не дотянул, умерев в 4 часа утра 21 мая на руках верного Борелли, возможно, повторим еще раз, собственного сына. Согласно сообщению биографа-доминиканца XVIII века Жака Эшара, накануне он исповедался и причастился в присутствии всей братии. Можно сомневаться в достоверности этого описания, добавляющего «правоверности» мятежному философу, однако и сам Кампанелла за несколько дней до смерти написал в письме: «Нет у Церкви лучшего защитника, нежели я»[418].

Он был торжественно погребен при большом стечении народа то ли в монастырском храме, то ли на монастырском кладбище. Великое сердце остановилось, но вечного покоя все равно не нашло. Во время Великой французской революции аббатство Сент-Оноре было разорено, останки знати и духовенства, как и по всей Франции, были выброшены – под предлогом переливки их свинцовых гробов на пули для нужд революционной армии. Как философ, фра Томмазо, помня о тщете всего сущего и порочности человеческой природы, наверняка лишь горько усмехнулся бы, узнав об этом. Такую же реакцию могло бы вызвать у него и известие, что католическая Церковь признала правоту его взглядов (постепенно, конечно, но его учение о государстве было признано «христоцентричным», видимо общность жен допустима на основании древнехристианского «Пастыря» Ермы), что на него ссылались Пий XI и Пий XII (30-томная «Теология», в которой не нашли ни единой ереси, дождалась первой публикации лишь в 1949–2000 годах) и что, если информация достоверна, причислила его к лику святых. Разве это искупит его страдания?.. Да и с острия кола «вельи» разве не об этом же он говорил своим палачам?.. Он писал: «Век будущий рассудит нас, ибо нынешний распинает своих благодетелей; но потом они воскресают – через три дня или через три столетия»[419].

Видимо, придется ждать еще… А. Штекли писал в заключение своей работы: «В Москве, рядом с Кремлевской стеной, окруженный деревьями и цветами, высится серый гранитный обелиск. Он поставлен в память виднейшим борцам за распространение и торжество социалистических идей. Среди славных имен, начертанных на камне, стоит и имя Кампанеллы». Увы, уже не стоит. Нашему времени все это оказалось ненужным, и обелиск вновь, как до революции, украшен новодельными имперскими символами романовской монархии, оказавшейся почему-то вновь востребованной. Но это – не показатель. Мыслителя можно сгноить в тюрьме, сжечь вместе с его книгами, вышибить думающий мозг девятью граммами свинца, снести памятники ему и разбить мемориальные доски – но идеи, к счастью, бессмертны. И набатному колоколу Томмазо Кампанеллы вечно будить сердца людей призывом к свободе, равенству и братству. Как сказано у Беранже:

Но, в пораженье став сильнее

И мертвых лавром увенчав,

Вновь к небесам летит Идея,

У побежденных знамя взяв[420].

Приложение

Сонеты и фрагменты канцон Кампанеллы

Дошедшие до нас сонеты и канцоны Кампанеллы представляют лишь малую часть его поэтических сочинений, примерно одну седьмую. Датируемые ориентировочно первыми четырнадцатью годами его заключения, тайком распространяемые среди сотоварищей по заключению и при малейшей возможности передаваемые «на волю», они по ослаблении тюремного режима были им собраны, распределены по книгам (сам автор упоминает, что собрал семь книг своих сонетов и канцон) и переданы для издания Тобиасу Адами, немецкому лютеранину, большому почитателю Кампанеллы, несмотря на религиозные разногласия. Адами, однако, поступил с переданными стихами весьма вольно, выбрав для публикации по своему вкусу лишь некоторые из них, – они и сохранились. Полная же рукопись была впоследствии утрачена, и признание Кампанеллы как философствующего, обличающего и пророчествующего поэта состоялось лишь в 1834 году, с новым изданием его стихов Орелли и последующими переводами.

Основной корпус изданных при жизни стихов Кампанеллы составляют 60 сонетов (подчеркиваем: при жизни, то есть не считая обнаруженного в 1882 году «манускрипта Пьетро Понцио» с 82 стихотворениями, из которых с изданными Адами дублируются лишь 14, еще одного, обнаруженного в ХХ веке и опубликованного Л. Фирпо (возможно, и некоторых иных), в английском издании, естественно, отсутствующих), тюремные канцоны и еще несколько стихотворений, итого – 89. Сонеты условно разделяются на четыре категории: философские, политические, пророческие и «личные». Классический сонет состоит строго из 14 строк, что заставляет автора вкладывать большую мысль в столь малый объем, отчего эти стихи становятся еще и афористичными. Безусловно, они раскрывают воззрения мятежного философа, показывают его личное отношения к различным процессам, происходящим в современном ему обществе, позволяют прояснить некоторые моменты его биографии, и тем более странно, что эти блестящие философско-политические зарисовки на протяжении не то что десятилетий – уже веков! – практически не привлекали к себе внимания русских переводчиков. В принципе, и с общим корпусом трудов Кампанеллы дело обстоит столь же печально: на русском языке мы имеем лишь знаменитый «Город Солнца» (концепция перевода которого тоже вызывает немало вопросов) да небольшие отрывки трактатов. Но сейчас речь идет конкретно о стихах. В издании «Города Солнца» 1954 года в качестве приложения приведены семь сонетов (шесть из них в переводе С. В. Шервинского, один в переводе В. А. Ещина), еще семь изданы в переводе М. Фиалко в 2020 году (из них три совпадают). Плюс в предисловии к трактату о магии – новонайденный сонет, довольно еретический, ибо в последних строках отрицается божественность Христа: «Он даст тебе и жизнь, и утешенье, // Хоть не был сыном вечного Отца»[421]. В работе А. К. Шеллера-Михайлова использована своеобразная «нарезка» из сонетов и канцон Кампанеллы, но в прозаическом переводе. Таким образом, доныне русскому читателю были доступны стихотворные переводы лишь одиннадцати сонетов из публикации немца-лютеранина Тобиаса Адами. Наш перевод восполняет этот трагический пробел, предлагая перевод всего корпуса изданных при жизни сонетов Кампанеллы с приложением одной станцы и одной полной канцоны.

Перевод сделан с английского издания и в прозе. Последнее обусловлено тем, что, почитая Кампанеллу прежде всего как философа, автору гораздо важнее как можно точнее воспроизвести смысл написанного им, ведь часть «истинного» Кампанеллы уже ведь потеряна при переводе с итальянского на стихотворный английский. Простое сравнение нашего перевода первого сонета со стихотворными переводами показывает, насколько далеко вынуждены отстоять последние от подстрочника, причем более ранний перевод порой просто противоречит оригиналу. Отчасти так же поступила, например, француженка Луиза Коле, опубликовав в 1844 году свой перевод стихов Кампанеллы именно в прозе, то же сделал в 1905 году А. Шеллер-Михайлов, да и Жан Делюмо в 2008 году предпочел смысл форме, цитируя сонеты фра Томмазо прозой. Перевод семи сонетов сверен с итальянским оригиналом.

При составлении примечаний использованы комментарии и пояснения самого Кампанеллы, а также английского переводчика стихов Джона Эддингтона Саймондса (1878).

Сонет 1. Вступление

Рожденный от Божией Мудрости и Философии, страстный возлюбленный истинной красоты и истинного блага, я призываю суетную, саму себя предающую толпу вернуться, чтобы отведать молока моей матери; ибо это она, верная Богу Его супруга, вскормила меня, взрастила меня быстрым и бодрым, дабы проник я за сокровенный занавес, за которым я узрел и ощупал руками все вещи, [пребывающие] в вечности. Ибо, если весь мир – наш дом, по которому мы можем бегать, друзья, забудьте эти жалкие школы, дающие [лишь] граны, единицы, дюймы вместо целого! Если факты превосходят пошлые слова, растопите гордость души, и боль, и невежество, что ожесточает глупцов, на том огне, что я взял от Солнца!

Примечание. Говоря о Божией Мудрости (Софии), Кампанелла отмечает: «(Это) сотворенная премудрость, разлитая во всяком бытии, которая, будучи оплодотворена божественным уразумением, рождает настоящих мудрецов, тогда как сама, [без участия мужа], рождает лживых крючкотворцев, вздорных»[422]. Упомянутые Кампанеллой «школы» «не у Бога учатся разбираться в природе, а из книг, [написанных людьми], высказывающих соображения по собственной прихоти»[423]. В заключении сонета исследователи видят аллюзию на подвиг Прометея, с которым, таким образом, Кампанелла сравнивает себя за переносимые им страдания.

Сонет 2. К поэтам

Доблесть обернулась гордостью, суровая святость – подлым лицемерием, благородные пути – пустыми формами, здравый смысл – праздным возлежанием, чистая любовь – жаром, красота – красками и платьем: а все «благодаря» вам, поэты! Вам, которые воспевают хвалы сказочным рыцарям, низменным страстям, лжи, ничтожествам – вместо чести, таинственной величественности Бога, как привычно было певцам прежних дней. Насколько более чудесны, нежели ваши фантазии, дела Природы, насколько более сладко воспевать их! Наученная таким образом, душа различает ложь от истины. Лишь тот рассказ имеет вес, который не размазал историю ложью и вооружает душу против всего греховного.

Сонет 3. Вселенная

Мир – живое существо во [всей] своей целости, великое, образ Божий, воздающий Ему хвалу. Мы – несовершенные черви, подлые семейства, живущие в его чреве, как в своих поместьицах. Мы не ведаем его любви, его разума – как и в моем теле червь вовсе не желает знать меня, но свой мелочный вред мне причиняет – но вот он (мир. – Е. С.) принуждает нас быть осмотрительными. Опять же, Земля – огромное животное внутри величайшего (то есть Вселенной. – Е. С.); все мы подобны вшам на его теле, принося вред, как и они. Гордые люди, поднимите глаза: призываю вас, измерьте, чего достойно ваше существование, и станете мудры, узнав, какую роль вы играете в этой великой системе!

Примечание. Кампанелла не однажды использует образ людей-червей, например в трактате «О чувстве, заключенном в вещах, и о магии», в «Городе Солнца». В сонете явно показана популярная еще с Античности идея гилозоизма, то есть что мир является живым существом. Можно вспомнить термин Душа мира (Anima mundi).

Сонет 4. Душа

Мой мозг, хотя его и горсть, крепко держит меня всего; я поглощаю столько, что все книги, которые содержит мир, не могут утолить лютые муки моего голода. Каковы были мои пиры! Но мой рок – голод. Одним [своим] миром Аристарх насыщает мою алчность; заканчивается этот – другой мне предлагает Метродор; однако, взволнованный непрестанным желанием, я все же требую еще; чем больше я знаю, тем сильней нужда узнать еще. Итак, я образ того Владыки, в котором [пребывают] все вещи, словно рыбы в море; единственный истинный объект любящего разума. Способность рассуждать – может постигнуть Его, словно выпущенная стрела; Церковь может вести; но благословен лишь тот, кто теряет себя в Боге, в поисках Его сути.

Примечание. Аристарх Самосский и Метродор Лампсакийский – античные философы (IV–III века до н. э.). Фактически, говоря о бесконечности вместимости и возможности разума, Кампанелла уподобляет его такой же способности Бога. Признавая постижение Бога разумом и даже наставничество в этом деле Церкви (точнее, авторитетов ее Отцов, некоторых из которых, например святого Фому Аквинского, Кампанелла очень почитал), философ, однако, видит высший путь в полумистическом единении с Богом через познание Природы.

Сонет 5. Книга Природы

Мир – это книга, в которой вечный Разум начертал свои мысли, живой храм, в котором, изображая Себя Самого, Он прекрасными образами наполнил все громадное пространство. Здесь и следует читать каждому человеку и, смотря, постигать, как жить и управлять, и избегать безбожия, и, видя Божие вездеприсутствие, быть достаточно дерзким, чтобы познать вселенский разум. Но мы привязаны к книгам и к мертвым храмам – жалким копиям, с ошибками снятым с этой жизни: все это мы зовем более благородным, чем та высшая школа [Природы]. Да будут же наконец наши бесчувственные души приведены к истине болью, горем, мукой, бедой, раздором! Да обратимся же мы читать оригинал!

Сонет 6. Увещевание к человечеству

Вы, обитатели этого мира, возвысьте свои очи к первому Разуму, и вы увидите, как низкая подлая Тирания, облачившаяся в славные ризы благородства и достоинства, держит вас в угнетении. Затем взгляните на гордое Лицемерие, обвитое ложью и силками, навлекшее на людей гнев Божий. Затем, рядом с Софистами, идут Предатели мысли и рассудка, обманщики слепые. Проницательный Сократ вышел усмирить Софистов; справедливый и резкий Катон – Тиранов; Христос, небесное пламя, – Лицемеров. Но их недостаточно, чтобы сорвать маску с обмана, святотатства и лжи или храбро броситься на смерть; пока мы все не вкусим Бога, содеясь истинно мудрыми.

Примечание. Софистика, зародившись некогда как позитивное течение античной философии, довольно скоро выродилась в беспринципное жонглирование словами и понятиями, особенно ценимое в судебных процессах (вроде известного софизма «Рогатый» у Диогена Лаэрция: «– У тебя есть то, что ты не терял? – Да, много чего такого есть. – Ты не терял рогов? – Нет. – Значит, они у тебя есть!» или «Лжец»: «Если лжец говорит, что он лжет, – лжет ли он или говорит правду?»). Первым против таких софистов выступил Сократ, учение которого имело корни еще в прежней, почтенной софистике.

Сонет 7. Выводок Невежества

Я создан был, чтобы подавить трех злых Титанов: Тиранию, Софистику, Лицемерие. Отсюда я постигаю, какой мудрой гармонией из Любви, Мощи и Мудрости вооружила меня Фемида. Это – крепчайшие основания, высшие и сильные, на которых утверждена наша новая философия; противоядие против тройной лжи, под тяжестью которой стонет обремененный [ею] мир. Под этими тремя великими бедствиями [Титанами лжи] безопасно скрываются голод, война, чума, обман, зависть, гордость, несправедливость, безделье, похоть, ярость, страх. Выросшие на слепой любви к себе, дорогие потомки Невежества, они процветают и крепнут – и вот я здесь для того, чтобы с корнем исторгнуть Невежество!

Примечание. Теория о взаимодействии Любви, Мощи и Мудрости развита Кампанеллой, в частности, в его утопии «Город Солнца», где подобные имена носят три помощника-соправителя верховного правителя.

Сонет 8. Себялюбие

Себялюбие обманывает человека ложным мнением, что земля, воздух, вода, огонь, звезды, которые мы видим, хотя и сильнее и прекраснее нас, однако ничего не чувствуют, не любят и движутся только ради нас самих. Также все народы земные, за исключением собственного, кажутся ему бессмысленными, грубыми – просто Бог позволяет им существовать; затем усыхает его симпатия к знакомым и родне, пока, в конце концов, каждый не будет любить только лишь себя. Учения он избегает для того, чтобы жить не утруждаясь, и, поскольку его уму мало дела до мира, он отрицает Бога и Его Провидение. Хитрость он зовет мудростью и, упорствующий в своей слепоте, ищет власти, воздвигает новых божеств и в конце восклицает: «Я создаю Вселенную!»

Примечание. Сонет направлен не в последнюю очередь против Макиавелли и его циничного учения. Впрочем, трагедия Капанеллы заключается, в частности, и в том, что он был одновременно идейным антиподом и близнецом циничного флорентийца, что давно подметили англичане, наименовав Кампанеллу «вторым Макиавелли». Расходясь с ним идейно, Кампанелла был не прочь воспользоваться его методами, о чем свидетельствует, в частности, его трактат «Об Испанской монархии», насыщенный антианглийскими и вполне макиавеллистическими рецептами вроде смены британского государственного строя, возбуждения вражды между англичанами, ирландцами и шотландцами, и т. п. Интересны комментарии к этому стихотворению самого Кампанеллы: «Настоящий сонет показывает, что из-за самолюбия случилось так, что люди заставили других себе поклоняться и себя считать равными богам – Юпитеру и Геркулесу. Прежде всего, самолюбие нам внушает мысль, что небо и звезды лишены чувства и что они являются нашими рабами, – положение, автором отвергаемое в книге “О чувстве в вещах” и “Метафизике”. Бог ведь сказал Моисею, что созданы они, чтобы служить нам, как будто бы если рабы у нас присматривают за конями и собаками, то они из-за этого стоят ниже коней и собак! Затем самолюбие делает так, что любой народ думает, что другие народы – варвары, которые обречены попасть в Преисподнюю, а только “мы” одни “спасенные”. Не видит слепая любовь [к себе], что Бог – это Бог всех людей. Вот почему обречены [на страдание] иудеи, которые отрицают, что спасутся язычники, которые для них погань и отродье. Потом внушает нам самолюбие мысль, что одни “мы монахи” спасемся. Любой город другие города, рядом с ним расположенные, считает варварскими и всеми правдами и неправдами ими стремится овладеть! Из-за этого общего недостатка любви происходит то, что всяк только себя и любит и, себя любимого непомерно холя и лелея, избавляет от труда изучить что-то в [свете] истинной премудрости. Видя, что дела – так ему кажется – идут как придется, думает про себя, что нет Бога, для всего сущего промыслителя, того, для кого случайности не существует. А потом начинает за Бога почитать собственное хитроумие, по примеру Макиавелли (дословно – «макиавеллически», macchiavellescamente). При возможности он себе заставляет как Богу поклоняться, уверенный, что нет Бога истинного, всякое дело себе на пользу ведет и принуждает простой народ кумиров почитать»[424].

Сонет 9. Любовь к себе и к Богу

Любовь к себе погружает человека в греховную лень, а если он стремится жить, то должен притворяться, будто имеет рассудок, доброту, отвагу. Так он и живет в муках, двоедушным сфинксом, фальшивой самопоказушной порослью. Эти муки смягчаются почестями, аплодисментами и богатством; но в то же время ревность, противопоставляя его позорное пятно возвышенным добродетелям, шпорами и уздой ведет его убивать, красть, отравлять, нарушать клятву. Но тот, кто любит нашего общего Отца, всех людей считает братьями и с Богом радостно трудится для их счастья. Блаженный Франциск на своем пути называл птиц братьями, и рыбы для него не были чужими. Блажен, кто постигает это!

Примечание. Здесь Кампанелла фактически обрушивается с критикой на «портрет» беспринципного государя, представленный Макиавелли. Что же касается святого Франциска Ассизского, своей простотой, можно сказать, вернувшего в тогдашнюю Церковь человечность и вдохнувшего дух в омертвевший закон Христов, то есть много разных преданий о его проповедях птицам, о проповеди его ученика, святого Антония Падуанского, рыбам в Римини, о брате-волке из Губбио и т. п.

Сонет 10. Земная и божественная Любовь

Бог дает нам жизнь, и Бог нашу жизнь хранит; и все наше счастье зависит от Него. Отчего же тогда божья любовь воспламеняет грудь человека менее, нежели [любовь] его госпожи или господина? Посредством подлого и распутного невежества он (человек. – Е. С.) отклоняется [от прямого пути] и поклоняется ложному Богу, ряжущемуся под настоящего. Любовь не может воспарять к неведомому ей, но падает в своем полете, и порабощенная душа лишается сил. И здесь тоже обманут человек. Он отдает свое, тратя его на других. И все же даже в низменном удовольствии, через земную любовь сияет великолепие Божие. Но мы обнимаем то, что [суждено] утратить, единым соблазном Любовь одурачивает нас. Проблеск небесного света, предвкушение вечного Бога мы пропускаем.

Примечание. Кампанелла не боится выразить старую идею Сократа о том, что через плотскую любовь мы постигаем небесную и небесная красота открывается нам через вожделенную плоть. В диалоге Платона «Пир» Сократ рассуждает об Афродите Небесной (Урании) и Афродите Вседоступной. Он говорит, опираясь на сведения Гесиода и Гомера и противопоставляя их: «Этих богинь, конечно же, две: старшая, что без матери, дочь Урана, которую мы и называем поэтому небесной, и младшая, дочь Дионы и Зевса, которую мы именуем пошлой»[425]. Со второй – все понятно. Первая же преобразует любовь в сильное духовное стремление к творчеству, любовь к идеальному и прекрасному, причем это возвышение происходит постепенно: от созерцания прекрасных тел переходим к созерцанию красоты учения о прекрасном и, наконец, к самому прекрасному, чистому, без примеси плоти, божественному, и душа всеми силами стремится в тот мир, откуда она произошла. Примерно во время Платона в античном мире стала широко известна аллегория о выборе Геркулеса (ее передает, например, Ксенофонт в «Воспоминаниях о Сократе». II, 21–34): ему явились эти две Афродиты; первая, нагая, «всенародная», предложила ему путь удовольствия; вторая, «небесная», – тяжелый жизненный путь, преисполненный трудами на благо людей, который он и выбрал. Однако даже «восхождение» к небесной Афродите начинается с земной, к чему нас и подводит фра Томмазо Кампанелла.

Сонет 11. Философ

Велико богатство Мудрости, и ее владения куда превыше [обычного земного] богатства. Мудрые всегда благословенны, даже если низкородны или принадлежат к угнетенной расе. Это видно по их высокой судьбе. Им достаются горести в награду – но тем самым становятся известны их имена и слава. Крест и меч уподобляют их святым или Богу, которым поклоняются; из-под хмурого взгляда судьбы приветствует их радость, ибо радости и горести и есть их дорогое наслаждение, словно как любовник попеременно получает от своей дамы радость и горе. Такова мощь Мудрости. Однако богатство еще дразнит глупцов, будучи знатными, они еще более подлы, и их несчастный свет с каждым новым преступлением становится все тусклее.

Сонет 12. Притча о мудрецах и мире

Когда-то давно астрономы предсказали сошедшим с ума людям явление новой звезды; предупрежденные таким образом, они (мудрецы. – Е. С.) покинули ту землю, рассудив, что, раз народ безумен, им следует сохранить узду закона. Когда они вернулись, чтобы держать государство в благоговейном страхе, они молили этих безумцев покинуть пещеру и убежище и вновь ввести в употребление их старые добрые обычаи. Но они ответили кулаком, зубом и когтем, и так мудрецам пришлось править самими собой, чтобы избежать неумолимой смерти, и взирать на то, как самый главный безумец теперь – король. Они жили, подавляя свои чувства, подражая глупцу, публично восхваляя дело и слово и [всякую] вещь, затаивая свое дыханье при каждой гримасе глупцов.

Примечание. Данный сонет – своеобразные вариации Кампанеллы на тему Платона о пещере, заданную им в «Государстве» (книга VII). Суть «Платоновой пещеры» такова: пещера – это чувственный мир, населенный людьми. Они «как бы находятся в подземном жилище наподобие пещеры, где во всю ее длину тянется широкий просвет. С малых лет у них на ногах и на шее оковы, так что людям не двинуться с места, и видят они только то, что у них прямо перед глазами, ибо повернуть голову они не могут из-за этих оков. Люди обращены спиной к свету, исходящему от огня, который горит далеко в вышине, а между огнем и узниками проходит верхняя дорога, огражденная, представь, невысокой стеной вроде той ширмы, за которой фокусники помещают своих помощников, когда поверх ширмы показывают кукол… За этой стеной другие люди несут различную утварь, держа ее так, что она видна поверх стены; проносят они и статуи, и всяческие изображения живых существ, сделанные из камня и дерева. При этом, как водится, одни из несущих разговаривают, другие молчат… Разве ты думаешь, что, находясь в таком положении, люди что-нибудь видят, свое ли или чужое, кроме теней, отбрасываемых огнем на расположенную перед ними стену пещеры?.. А предметы, которые проносят там, за стеной? Не то же ли самое происходит и с ними? <…> Если бы узники были в состоянии друг с другом беседовать, разве, думаешь ты, не считали бы они, что дают названия именно тому, что видят? <…> Если бы в их темнице отдавалось эхом все, что бы ни произнес любой из проходящих мимо, думаешь ты, они приписали бы эти звуки чему-нибудь иному, а не проходящей тени? <…> Такие узники целиком и полностью принимали бы за истину тени проносимых мимо предметов»[426]. А далее Платон обрисовывает освобождение человека из этой пещеры, постепенное обретение им способности видеть при ярком свете и, таким образом, истинного знания.

Сонет 13. Мир – это сцена

Мир – это театр: за веком век пред высшей аудиторией предстают души, надевшие маски и закутавшиеся в механизм из плоти, Природа же, как собственное Искусство Бога, руководит представлением. Каждый играет роль, полученную по наследию; проходят от хора к хору, от сцены к сцене, и сами себя украшают радостями и горестями, а Рок, словно автор комедий, заполняет страницы. Никто ничего не делает и не переносит страданий, будь ли они прокляты или благословенны, кроме того, что написала великая Мудрость, чтобы ублажить каждого, кто подносит ей миртовый [венец], – пока все мы, наконец, не сложим свои маски, обозначающие блаженство или горе, в землю, воду или на воздух, в Боге узрим мы, кто лучше всех говорил и играл.

Примечание. В английском тексте: «from sphere to sphere» – «от сферы к сфере», но это изменено нами по итальянскому оригиналу, куда менее абстрактному: «di scena in scena van» – «от сцены к сцене». Кампанелла не раз в своем поэтическом творчестве обращался к теме «мир – театр». Вот его собственные примечания к этому сонету: «Тела – маски душ, и дело их не первостепенное, а прикладное, согласно постановлению божественного провидения о том, что не всяк король, кто королевскую «маску» носит. Когда же возвращены будут маски стихиям, нагие будем и увидим в Боге, свете живом, кто лучше осуществил то, что был должен. Так что, пока суд да дело, терпение нужно иметь, чтобы постичь [смысл вселенской] комедии [только] в Судный день»[427]. Это сравнение уходит корнями еще в Античность (Платон в «Законах» именует людей «куклами богов»), хотя в первую очередь нельзя не вспомнить куда более знаменитые шекспировские строки из его комедии «Как вам это понравится» (1599): «Весь мир – театр. В нем женщины, мужчины – все актеры. У них свои есть выходы, уходы, И каждый не одну играет роль…»[428] И если Кампанелла вряд ли мог быть знаком с комедией великого англичанина, античные классики, высказывавшие подобные мысли (Эпиктет, Сенека, Лукиан Самосатский), были ему, безусловно, ведомы. Эпиктет увещевал: «Помни: ты – актер в спектакле и должен играть роль, назначенную тебе распорядителем, будь эта роль велика или мала. Если он назначил тебе роль нищего, постарайся и ее сыграть как следует, да и любую другую роль: калеки, государя или обыкновенного гражданина. Твое дело – хорошо исполнить свою роль; выбор роли – дело другого».

Сонет 14. Человеческая комедия

Природа, направляемая Богом, создала в космосе вселенскую комедию, которую мы созерцаем. В ней каждая звезда, каждый человек, каждая сущность, каждое живое существо имеет свою участь и свое место. И когда пьеса закончится, Бог будет судить по Своей справедливости и милости. А род людской, обезьянничая, подражая этому божественному искусству, сам себе на Земле комедию сочиняет: королей, священников, рабов он перед взором простого народа представляет героями, раздает им маски, чтобы они играли свои роли, – совсем не мудро, как мы видим; ибо мы слишком часто провозглашаем в лике святых людей неблагочестивых, а святых – убиваем, в то время как фальшивые господа выстраивают свои войска в боевой порядок против истинной знати.

Примечание. Следует отметить, что для средневековых итальянцев понятие «комедия» вовсе не соответствовало чему-то смешному или пошлому, как у нас теперь. Достаточно вспомнить «Божественную комедию» Данте, где веселого на самом деле крайне мало (в своих комментариях к данному сонету Кампанелла, кстати, вспоминает Данте и цитирует фрагмент VIII песни «Рая»). Это просто была пьеса с хорошим концом. Теперь уже людям нашего времени покажется странным, что под хорошим концом «всемирной комедии» тот же Кампанелла, например, понимал конец света, сиречь всеобщую погибель, и Страшный суд.

Сонет 15. Истинные цари

Нерон был царем благодаря несчастному стечению обстоятельств, Сократ же – поистине от Природы; по праву того и другого – Август; менее удачно смешались в Сципионе удача и истина. Принц со шпорами все еще стремится искоренить семя двух имперских Природ – как Ирод, Каиафа, Мелет – все, кто злодеяниями удерживают похищенное [ими] государство, рабы, души которых говорят им, что они не что иное, как [именно] рабы, сражают тех, чьи права на царство от Природы – очевидны; мученичество – признак [истинного] королевского [величия]. И хоть они мертвы, они продолжают править из своих могил: тираны падают, и законы их не могут удержаться – а [апостолы] Павел и Петр вознеслись над Римом, чтобы править.

Сонет 16. Что делает царем

Тот, у кого есть кисть и краски, по случаю мазню развозит, пачкая стены и холсты – не художник; но тот [истинный художник], кто, не завися от всего этого, умел и мудр в своем искусстве. Ряса и тонзура не делают монаха; также не делают короля обширная держава и помпезные войны, но тот, кто совмещает [в себе] Иисуса, Палладу и Марса, будь он раб или низкого происхождения, – носит тиару. Человек не рождается увенчанным короной, словно царь зверей, ибо звери в этой вселенной нуждаются в видимом знаке у того, кому они должны подчиняться (видимо, речь идет о гриве льва. – Е. С.). В то время как для людей подходит республика – либо принц, чья пригодность [к правлению] проверена и испытана, а не основана на лени или ложном представлении.

Примечание. Допуская, что Иисус – олицетворение Любви, так же как Афина Паллада – Мудрости, а Марс – Мощи, вновь получаем отображение теории Кампанеллы об идеальном сочетании этих трех аспектов как в устройстве мироздания, так и в управлении.

Сонет 17. К Иисусу Христу

Твои последователи ныне совсем не походят на Тебя, распятого, – скорее на тех, кто умертвил Тебя, благой Иисус; ходят кривыми путями от правил, предписанных Твоим мудрым милосердием. Сейчас наиболее почитаемые святые любят льстящие губы, похоть, раздор, несправедливость; им сладок крик, исторгаемый чудовищными болями у умирающего человека. Стольких язв и в Апокалипсисе нет, которые они обрушивают на Твоих покинутых друзей, – таков я сам; исследуй мое сердце и узнай, что моя жизнь и мои страдания носят Твои клеймо и знак. Если Ты вернешься на Землю, приходи вооруженным, ибо воистину враги Твои приготовили Тебе новые кресты, Господи! Не Турки, не Евреи, но те, которые зовут себя Твоими!

Сонет 18. К смерти

О Смерть, плата за вину нашего первого отца [Адама], дочь зависти и небытия, рабыня Змия (то есть дьвола. – Е. С.) и его прелюбодеяния, ты – самый надменный и бесстыжий зверь! Как Ты осмелилась возвестить о своем величайшем завоевании, провозгласив, что все тебе подвластно, всемогуще восстав на Всемогущего? Доказательства твоей гордыни – слабы. Не для того, чтобы служить тебе, но чтобы заставить тебя служить Ему, снисходит Он в Ад. Выбор оружия был за тобой – и вот смеется над тобой Распятый! Он жив, ты проиграла. Он умирает – но из каждого его члена, искалеченного тобой, сверкают молнии божественности, от которых твоей тьме некуда спрятаться!

Примечание: Вполне ортодоксальное богословское отображение победы Христом смерти интересно тем, что Кампанелла именует смерть рабыней диавола (змия) и его прелюбодеяния. Это в том же XVII веке раскроет Джон Мильтон в «Потерянном рае» (книга II), поведав о том, как Сатана, подобно античному Зевсу, породил из своей головы прекрасную женщину-грех, тут же с ней совокупился, и она родила ему ужасное дитя – Смерть, по рождении также изнасиловавшее свою мать, породив мерзких исчадий ада. Еще библейский царь Соломон устанавливает появление смерти в зависимости от сатаны: «Завистью диавола вошла в мир смерть» (Прем. Сол. 2:24). Макарий Великий говорит, что грех – это «какая-то умная и мысленная сила сатаны». Многие святые отцы продолжают эту преемственность «Сатана – грех – смерть». Апостол Павел пишет: «Возмездие за грех – смерть» (Рим. 6:23). Святой Иоанн Златоуст утверждает: «Тело – творение Божие, а тление и смерть введены грехом». Блаженный Августин пишет: «Откуда же и когда явилась смерть? То же Священное Писание поучает, что она есть последствие греха».

Сонет 19. На гробницу Христа. № 1

О ты, который любит часть больше целого и любит себя больше, чем человечество, который со слепой благоразумностью преследует хороших людей потому, что они противятся твоему пагубному контролю, – посмотри, как неправедные школы, нечестивые секты Книжников и Фарисеев повержены Его великим разумом, чье совершенство вознесло наше добро к Божеству, в то время как они думали, что Смерть восторжествовала над Его душой! Ты считаешь, что только ты обладаешь мыслью и чувством, в то время как небеса со всеми их чудесами, Солнце и Земля, объекты твоего презрения, – бессмысленны? Глупец! Что тебя произвело? Эти вот вещи дали тебе рождение, в них есть рассудок и Бог. Покайся, будь мудр! Худо человеку воевать с Тем, Кто правит небесами!

Сонет 20. На гробницу Христа. № 2

Поклонись здесь беспредельному чуду; склони свою голову; подумай о том, как бессмертный Разум Бога, для того чтобы люди были облачены в небесное бессмертие (о божественная Любовь!), облачился в плоть; как Он был убит и погребен; как от смерти Он восстал с победой к жизни и правил в небесах; как все мы будем прославлены, подобно Ему, чьи сердца обвенчаны с Его [сердцем]. [Подумай,] как те, которые умирают за любовь к разуму, посылают лжецов, тиранов и софистов – всех, которые торгуют бедами своих соседей ради святости, – в ад; как умершие святые обвиняют живущих плохо; как все, что Он свершает, становится законом для людей; как, наконец, приидет Он судить!

Сонет 21. Воскресение

Если Христос всего лишь шесть часов был распят, проведя до того годы в тяжких трудах и нищете, приняв муки добровольно за род человеческий, и небо было даровано [людям] навеки, когда Он умер, почему же доныне его различно изображают и проповедуют не иначе, как в агонии, чьи муки лишь слегка связывают с Его победой, в то время как власть мира вредить Ему повергнута? Отчего бы лучше не говорить и не писать о той державе, которой Он правит в небесах и которую вскоре он привнесет вниз (на землю. – Е. С.) к хвале и славе Своего имени? Ах, глупая толпа! Плотные испарения этого мира застилают вам глаза, чтобы вы не видели этого славного зрелища, слепые к Его великолепию, вы сосредоточены на Его стыде!

Примечание. Здесь Кампанелла, несомненно, прав, подчеркивая сосредоточение католической обрядности на страданиях Христа, можно сказать, медитацию на них многих известных святых (Франциска Ассизского, Екатерины Сиенской и других). Как в рассказе об одном пасторе, который в Страстную пятницу так довел до слез прихожан своей пылкой проповедью о мучениях Христа, что, искренне пожалев их, призвал успокоиться, сказав: «Что вы, дорогие, не плачьте! Это же давно было! Да и было ли?!»

Сонет 22. Идеальная любовь

Тот, кто истинно любит, умножает свою силу и мощь, ибо красота и образ его любви расширяют его дух; его сжигает [жажда] высоких подвигов, и он легко переносит все опасности. И если любовь дамы так воспламеняет рыцаря, какую славу и радость превыше всех прочих радостей в восхищении дарует небесное великолепие, вселяемое вместе с любовью в нашу душу, плененную плотью? Освобожденная когда-нибудь, она станет единой гигантской сферой Любви, Мощи, Мудрости, преисполненной Божеством и возвышенной чудесами вечного Разума. Но мы живем в непрекращающейся войне овец с волками, и той Любви не ищем, того сильного света, что мог бы возвысить нас к бесконечности.

Примечание. Вполне платоническое воззрение о возвышающей силе любви см. в примечании к сонету 10; о триаде Любви, Мощи и Мудрости см. примечание к сонету 7.

Сонет 23. Современный Купидон

Три полные тысячи лет уже мир почитает Слепую Любовь, что носит колчан и имеет крылья. Теперь, однако же, он (Купидон. – Е. С) глух, и от страданий людей в муках он отвращает безжалостные уши. Он жаден до золота и облачен в темные одежды, он больше не дитя, что нагим резвилось и пело, – он седобородый хитрец; не выпускает он более золотых стрел, но в последние проклятые годы пользуется все больше огнестрельным оружием. Уголь и сера, гром, свинец и дым, что покрывают плоть язвами адских болезней, а страстный дух делают глухим и слепым, – таковы его орудия! Но мой колокол нарушил его тишину! Ты поддаешься, хоть и глухой, слепой, испорченный зверь, пылкому мудрому жару невинного разума!

Примечание. Кампанелла обыгрывает свое прозвище: Campanella – небольшой колокол.

Сонет 24. Знать истинная и ложная

Доблесть и разум образуют подлинную знать, ту, что приносит достойные плоды и преумножается свершеньем отважных дел; они, и только они, достойны подлинного патента на благородство. Деньги лживы и легки, если только человек не добыл их собственными весомыми достоинствами; кровь же такова, что ее разрушительная болезнь и невежественное притворство мерзко очевидны. Честь, которой приходится уступать, – более истинный тип. Европа, ты все меришь по наследию, к своему великому урону; и это постигает твой враг (то есть турок. – Е. С.): он оценивает дерево по зрелости плодов и урожаю, а не по тени, корням или зеленым листьям. К чему же недооценивать такую серьезную причину бед?

Примечание. Здесь Кампанелла воздает хвалу туркам за то, что у них нет наследственной, родовой знати, но люди получают почести и награды лишь по своим заслугам.

Сонет 25. Народ

Народ – это зверь с замутненным сознанием, не осознающий своей силы и потому нагруженный древесиной и камнями; хилые ручонки простого ребенка ведут его при помощи удил и узды. Ему хватило бы одного пинка, чтобы цепь порвать, но зверь боится и исполняет то, что требует ребенок. Он сам не понимает своего ужаса, смущенный и введенный в оцепенение пустыми пугалами. Сверхудивительно! Своей собственной рукой он связывает себя и затыкает себе кляпом рот, отдает себя на смерть и войну за монетку, выделяемую королем из его же (народа. – Е. С.) собственных средств. Ему (народу. – Е. С.) все принадлежит между землей и небом, а он того и не ведает; а если кто восстанет, чтобы открыть ему истину, он его без милости убьет.

Сонет 26. Совесть

Всякое преступление есть пытка для самого себя, неся горе рассудку или телу или опорочивая славу; пусть даже не сразу, но постепенно оно порочит наше имя, кровь, друзей и благополучие. Но если воля наша не отвратит удара – мы не согрешили. В таком наказании нет вины, и Магдалина нашла его сладким; очищая наш стыд, самонаказание есть добродетель, все люди это знают. Совесть благая, чистая и полная делает человека полностью блаженным; но несчастья вытекают из совести лживой, слепой в своей гордости. Это и имел в виду Симон Петр, отвечая Симону Волхву, что наделенная даром предвиденья душа и есть сама себе доказательство бессмертия.

Примечание. Конфликт Симона Волхва с апостолами – весьма популярный сюжет, в основе которого рассказ о том, как Симон за деньги хотел получить от апостолов способность низводить Духа Святого (отчего позже покупка и продажа священного сана и именовались симонией). Позднейшее предание сообщает, что Симон так и не исправился и в Риме вызвал на состязания святого апостола Петра. После неудачной попытки воскресить сына вдовы Симон воспарил над городом при помощи нечистой силы, но молитвы апостола развеяли чары, волхв упал и разбился насмерть (этот эпизод на барельефе ворот Петропавловской крепости Санкт-Петербурга символизировал падение надменного Карла XII).

Сонет 27. Плохой государь

Орудием вожделения самца, а не разума, является тот правитель, что из общества высасывает похоть, вместо [того чтобы] переносить тяжкие труды и боль, оставляя нас тощими, словно сверчки на сухой траве. Словно Любовь, он высасывает наши запасы, доставляя нам удовольствие, сосет [кровь] из вен и стремится увековечить насилие [своей] жизни [за счет] той жизни, что разлита в нас! Обман Любви приносит радость и выгоду. Короли же куда менее добры: они наносят вред тому, кого обманывают, засевают зерном голые камни, но пользуются нашим ущербом для разведения потомства. Да поможет небо тиранствовать обществу с его крохотным разумом, заключенным в голове без ушей, языка и глаз, способным только обонять.

Примечание. Очередная ядовитая инвектива Кампанеллы против Макиавелли с его «Государем».

Сонет 28. Об Италии

Та Дама, что в виде государства пришла к Цезарю после Рубикона, – когда же она боялась разрушенья от рук окрестных народов, возводя свою империю сильной и великой? Теперь ее члены растерзаны и разорваны, она – рабыня, с которой содрана вся ее [некогда] почитаемая помпа. Не кажется, что стыд Дины может воспламенить Симеона или Левия отомстить за ее судьбу. И если тогда Иерусалим не восстановит Назарет или Афины, где некогда правила Мудрость Божия и человеческая, ничто уже не восстановит ее честь, ибо все Ироды – чужаки, когда они клянутся спасти семя Спасителя, тщетны их клятвы.

Примечание. Сонет переполнен метафорами Ветхого Завета. История Дины, дочери патриарха Иакова, заключается в том, что ее изнасиловал сын сихемского князя, в ответ на это ее братья, Симеон и Левий, устроили избиение всех представителей мужского пола в Сихеме. Предполагают, что под именем Симеона Кампанелла имел в виду светских правителей Италии, а под именем Левия, родоначальника священного клана храмовых служителей-левитов, – папство. Под священным городом Иерусалимом явно имеется в виду папский Рим.

Сонет 29. К Венеции

Новый Ноев ковчег! Когда жестокий бич тирана-варвара (Аттилы. – Е. С.) словно волной захлестнул всю Италию, ты одна спасла семя праведных людей в водовороте [этих] волн. Здесь, еще незапятнанный раздором и мерзким угодничеством, восстает геройский выводок, могущественный и благоразумный. Благодаря тебе восхваляется чистая девственность и преизобильное материнство! Ты – чудо мира, законная наследница Рима, твои гордость и сила поддерживают Италию, ты – учительница правителей и школа всей премудрости! Ты, как непоколебимый Арктур в небесах, с неспешным разумением отлично правишь своей державой, в одиночку неся бремя свободы.

Сонет 30. К Генуе

Нимфы Арно, богиня-королева Адрии, Греция, над которой свободно реяло латинское знамя, земли у Сирийского моря, Эвксин и прекрасный Неаполь – все это было твоим по праву завоевания. Всему бы этому следовало составить твою империю – обширным землям Азии, Африки, Америки; невиданная была бы держава, если бы ты рискнула, все принадлежало бы тебе. Но ты, сама себя не зная, оставляешь все чужакам за грошовую цену: голова твоя слаба, хоть члены крепки и хороши. Генуя, госпожа мира, воспрянь твоей великой душой! Не будь ведома к презренному злату, ты и твой неукротимый выводок!

Примечание. В начале сонета Кампанелла упоминает бывшие победы и владения Генуи: захват Пизы, унижение Венеции, колонии на Ближнем Востоке и в Причерноморье, а также намекает на открытие Америки генуэзцем Колумбом.

Сонет 31. К Польше

Польша, ты высоко вознесла свою главу над прочими державами, в которых слепой случай определяет наследника империи! Когда ты оплакиваешь умершего монарха, ты не позволишь его сыну носить скипетр, пока он не докажет, что способен на это. Однако и ты вводишься в обман, выбирая воспитанного при дворе правителя наудачу, не зная, будет ли он тратить или сохранять. О, оставь эту гордость! Ищи в хижине или пастушьем загоне себе Катона, Миноса, Нуму! Ибо из таких Бог многих делает царей. Ибо такие расточают мало, а приобретают много, зная, что добродетель, а не кровь (происхождение. – Е. С.) даст им истинное бессмертие.

Примечание. С одной стороны, Кампанелле импонирует выборность монархии в Польше, но, с другой стороны, он порицает поляков за то, что они избирают себе королей среди отпрысков королевских семей Европы (например, из шведской династии Васа), а не из таких людей, которых он ставит в пример: римлянина Катона и древнейших законодателей Крита (Миноса) и Рима (Нумы Помпилия, второго царя, избранного римлянами и сабинянами). Эту же мысль он развивает в трактате об Испанской монархии (глава XХVI «О Польше, Московии и Трансильвании»).

Сонет 32. К швейцарцам

Вы, скалы Альп! Не менее, чем ваши пики, устремленные к небесам, вас превозносит Божий дар – свобода! Но отчего же тогда ваши дети все еще охраняют деспотов, захвативших государства? За кусок хлеба, подаваемый из окошка, вы проливаете свою кровь, не задумываясь о том, на правое дело или нет расходуется ваша сила в битвах; так, ваша доблесть презрительно пинается и злословится. Свободным – все принадлежит, а раб одевается и питается скверно. Так, вас не принимают в Мальтийский рыцарский орден, и сильные государства [вами брезгуют]. Восстаньте же, освободите сами себя и действуйте как герои! Пойдите, заберите ваших [сородичей] от тиранов, которых вы им так опрометчиво вручили, а им столь многим пришлось [за это] заплатить!

Сонет 33. Самарянин

Из Рима в Остию шел бедняк, по пути на него напали разбойники, ограбили и изранили. Несколько монахов – великих святых! – посмотрели, как он лежит, да так и оставили, сосредоточившись на чтении своих требников. Проходил там Епископ и, беззаботно склонясь, перекрестил [его] и прочел коротенькую молитву. А великий Кардинал – лживый доброжелатель – последовал за ворами, чтобы схватить клешней свою часть добычи. Наконец, там проходил Немецкий Лютеранин, из тех, которые строят на [основании] веры, не чая платы за труды. Он подобрал, одел и вылечил умиравшего человека. Так кто же из них достойнейший и гуманнейший? Сердце лучше головы, а добрые руки – служения холодных губ; вера без дел тщетна. Кто постигает, какое вероучение хорошо и истинно для себя и других? Но никто не сомневается в том добре, которое он делает для своих братьев.

Примечание. Современная для Кампанеллы интерпретация им евангельской причти Христа о милосердном самарянине (Лк. 10:25–37). Фраза о тщетности веры без дел почти дословно воспроизводит максиму из новозаветного послания апостола Иакова: «Вера без дел мертва» (Иак. 2:20), которую он выдвинул в противовес учению апостола Павла, что человек оправдывается верою и без дел (Еф. 2:8–9). Те же мотивы разрабатываются в следующем сонете.

Сонет 34. Лицемеры

Кто приходит и говорит: «Вот, я – Тиран!» или «Я – Антихрист!» – какого человека это убедит? А вот хитрый жулик, пряча свой яд, как святыню продает тебе то, что убивает твою душу. Мошенники, разбойники, проститутки и вся им подобная мелюзга, не придавая своим силкам такой благоговейный [вид], кажутся куда более худшими грешниками, чем они есть на деле, ибо где мало хитрости – мало и подлости. Будь сам себе на страже! Смиренный Самарянин идет впереди этих коварных Фарисеев, ибо Бог предназначил ему куда более высокое место. Ни слова, ни чудеса не свидетельствуют о добродетели человека, но деяния и поступки. Как много божеств дал человеческому роду этот лживый образец!

Сонет 35. Софисты

«Вот, я – Софист» – никто ведь так не скажет. Но истинные сыны утонченного вероломства куют богословские лжи, чтобы ослепить душу, именуя себя Евангелистами веры. Аретинец со своими негодяями испустил свой дух, отважно в циничные оргии вдавшись. В его похабных остротах сплелись вместе цветы и тернии, и ради смеха, а не обмана, на прекрасном открытом листе смешаны жизнь и смерть. Ему стыдно показать себя менее подлым, нежели те, которым несносно видеть падение своего разврата до такой степени, что они открыто валяются на земле. Оттого-то они и затыкают нам рот, конфисковывают наши книги и искажают ложью каждое предложение, которое могло бы быть процитировано, дабы доказать их отвратительное лицемерие.

Примечание. В этом сонете Кампанелла сравнивает коварных священников с Пьетро Аретино, которому некоторые исследователи неосновательно приписывают богохульный сонет из «дела» Кампанеллы (см. главу 4).

Сонет 36. Против Лицемеров

Глубоко в своих сердцах прячут они похоти Ада. На их челах написано имя Христа, но тот, кто смотрит лишь на оболочку, и не догадывается, какие вероломство и злоба находят укрытие в этой раковине! О Боже! О Мудрость! Святое Рвение! Да поразит неодолимая сила твоих врагов! Дай мне силу – дух мой горит и пылает – обнажить тех идолов и сокрушить их чары! Ревность, которой я пылаю в твое благое имя, любовь, которую я чувствую к искренней и чистой истине, заставляют меня рвать на себе волосы, когда такие люди [получают] триумф. Как долго будет народ выносить это бесчестье [народ], к которому следует относиться как к святыне, к божеству, [терпеть тех], кто лишает одежд даже трупы на кладбищах?

Сонет 37. На молитву Господню. № 1

Вы, подлые подонки! С некраснеющими лицами вы осмеливаетесь называться сынами нашего небесного Господина! [Вы], которые служите скотским порокам, пресмыкаетесь перед псами и кроликами; [вы], обезьяны, пародия на наш род! И такое подхалимство зовется добродетелью основными барышниками софистики, священником и монахом – позолоченными клешнями скотов-тиранов, которые лгут за плату, проповедуя, что Бог восхищается подобным бесчестием! Посмотрите получше, безмозглые люди! Разве отцы содержат своих детей в качестве рабов, чтобы те служили им? Подчиняются ли овцы не имеющему ума барану? Что делает зверя вашим королем? Коль нет архангелов, пусть вашей паствой правит общий разум. Зачем отбрасывать людей, чтобы поклоняться любой мерзости?

Примечание. Молитва Господня – это «Отче наш» (Мф. 6:9—13; Лк. 11:2–4).

Сонет 38. На молитву Господню. № 2

Где же свобода и высокие наслаждения, источаемые таким отцом, как Божество? Блохи – не сыновья людей, хотя они и рождаются из их плоти; эту честь [отцовства] дают отважные мысли и дела. Если великие или малые государи хотят чего-то противного благу и власти Бога, кто из вас осмелится им отказать? Кто откажется раболепно доставить им удовольствие? Вы верой и правдой своей душой и кровью служите фальшивому золоту, порокам и ничтожным людям, а Богу [служите] лишь устами и ложью, потонув в трясине жуткого идолослужения. Если Невежество породило такие ошибки, тогда обернитесь к Разуму, чтобы вернуть свое сыновство, и будьте мудрыми!

Сонет 39. На молитву Господню. № 3

Молитесь же каждый час, что пролетает: да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя на земле, как и в надсолнечной сфере, когда все, на что мы надеялись и чего желали, благословит наш взор. Поэты узрят, как настает их Золотой век, более прекрасный, чем они воображали в гимне или молитве, вся держава, уничтоженная грехом Адама, будет возрождена в безгрешном Раю. Философы будут править совершенными республиками, о которых они пишут и которые так и остались неведомыми на земле. Иуда вернется из Вавилона на Сион в мощи более великих чудес, нежели те, что потрясли фараонов трон, благословив прозрение пророков.

Примечание. Иуда в данном случае, конечно, не Искариот, а общее название еврейского народа с аллюзией на историю его вавилонского плена от Навуходоносора до Кира.

Сонет 40. Пророчество Страшного суда. № 1. Царство Антихриста

Пока клекочет орел, и ревет медведь, и рычит лев, и ворона попирает Агнца, возвысившего наш род превыше небес, голубь возносит скорбные причитания в глухое небо; пока, смешанное с доброй пшеницей, на поле человеческой природы произрастают плевелы и вика, пусть эта безбожная секта богохульных мудрецов, что презирает наши надежды, жрет, жиреет – и будет настороже. Близок день падения этих угрюмых гигантов, прославленных по всему миру, стойко выкрашенных в кровавый оттенок, которым вы аплодировали в притворной лести, – они будут сметены с лица земли и погружены в ужасный Ад, охваченные пламенем, плакать и выть вместе с вами навеки в скорбных темницах.

Сонет 41. Пророчество Страшного суда. № 2. Осуждение нечестивых

Вы – секта, наиболее враждебная добру и истине, дегенераты божественного корня, вскормленные на лжи и строках Таис, Синона, Иуды и Гомера! Вас – так скажет Дух, когда Христос со свитой святых вернется воссиять на Земле, когда пятый Ангел заслуженно прольет сосуд возмездия – ужасного гнева и должных мучений, – ваши нечестивые губы, неверные языки обовьет мрак, и будете скрипеть и скрежетать вашими дикарскими зубами от свирепого гнева и тщетной ярости. В Малеболге заключены ваши души, в огненном известняке, а для увеличения боли вы увидите радостных спасенных, увенчанных миртовым венком Разума.

Примечание. Четыре персонажа Античности, перечисленные Кампанеллой, являют собой, по комментарию Адами, «четырех евангелистов темного века Аввадона» и являются символами: гетера Таис Афинская, любовница Александра Македонского и Птолемея Лага, – разврата; Синон, в постгомеровской традиции убедивший троянцев ввести в свой город рокового деревянного коня с греческими воинами, – лжи; Иуда Искариот – предательства; Гомер – литературного вымысла. Малеболг (Малеболгия, Злые Щели) – восьмой круг Ада, согласно Данте, в десяти рвах которого казнятся лжецы, обманщики, воры, льстецы и т. п.

Сонет 42. Пророчество Страшного суда. № 3. Золотой век

Если люди и вправду были счастливы в том золотом веке, то и мы еще можем надеяться увидеть кроткое правление Сатурна. Ибо все, что было погребено, – оживет благодаря повторяющемуся циклу времени. Пусть это напрасно отрицают лиса, волк и ворона, расхрабрившись обманом и предательством, – веру в это защищают царящий Бог, знамения в небесах, череда пророков и все сердца. Поистине, если бы запретить «твое» и «мое», от почестей, удовольствий и выгоды мир отвернулся бы [и стал], я полагаю, Раем. Слепая любовь [обратилась бы] в скромную, с открытыми глазами; коварство и невежество – в живую истину, а мерзкое угнетение – в братство.

Примечание. Упоминание о «твоем» и «моем» – прямая аллюзия к диалогу Платона «Государство», где прямо указано теми же словами, что собственнические интересы ведут к порче нравов и междоусобиям.

Сонет 43. Тысячелетие

Да запретит Бог, чтоб среди этих трагических сильных болей моя мысль склонилась бы к пустой комедии, когда страшные муки и предостерегающие несчастья предвещают этому миру немедленный конец. Приближается день, который расстроит все земные секты, а все элементы смешает в жалкую руину и с радостью отошлет духи праведников для отдохновения в небесные сферы. Всевышний прибывает на Святую землю, чтобы собрать там свой царский двор и священный собор, что предсказано в псалмах и пророками. Он широко разольет богатство своей милости по всей своей державе – месту пребывания избранной паствы, приумножаемой поклонением и свободными милостями.

Примечание. В этом сонете явно видны отзвуки учения хилиастов о тысячелетнем царстве Христа. Предположение Саймондса, что этот сонет был бурным выражением негативной реакции Кампанеллы на некое предложение написать комедию, мягко говоря, странно, учитывая обстоятельства, в которых пребывал и тайно творил Кампанелла. Саймондс сам чувствует нелогичность своего предположения и осторожно оговаривается, что это может относиться к ранним годам Кампанеллы.

Сонет 44. Настоящее

Нашему веку приличествуют черные облачения. Когда-то они были белыми, затем – пестрыми; теперь – темны, как африканский Мавр, черны, как ночь, адские, предательские, мрачные, ужасающие в своем невежестве и набитые испугом. К стыду нашему, мы избегаем ярких цветов, оплакивая наш конец, мы терпим тиранов, цепи, виселицу, свинец, ловушки, соблазны – о наши унылые герои, наши души потонули во мраке. Черный траур также означает ту величайшую глупость, что делает нас слепыми, скорбящими, удрученными горем: ибо сумерки милы горестной меланхолии. Тем не менее колесо судьбы еще вращается: эти сумрачные одеяния мы сменим на святые белые ризы, в которых воссияем.

Примечание. Черный цвет одежды – мода завоевателей-испанцев и итальянских коллаборационистов. Также в финале следующего сонета Кампанелла противопоставляет черный цвет захватчиков и грешников белому цвету Бога и его служителей.

Сонет 45. Будущее

Я вижу, как Святой Владыка, облаченный в белые одежды, снисходит править своим двором средь сияющих святых и старейшин, рядом с ним – бессмертный Агнец, руководящий их хором. Иоанн заканчивает свое скорбное повествование об ужасных мучениях, и Лев Иуды восстает, чтобы раскрыть роковую книгу, и первая сломанная печать посылает белого ангела излить Божий гнев. Первые прекрасные духи, облаченные в белое, выходят встречать того, кто движется на своем белом облаке в сопровождении белых как снег всадников. Вы же, облаченные в черное, ненавидящие громкий звук Божьих поднятых ангельских труб, пребывайте немыми. Вот чистый белый голубь принуждает черных ворон к бою!

Примечание. Сонет преисполнен апокалиптическими аллюзиями, включая упоминание автора Апокалипсиса, апостола Иоанна Богослова. Оттуда – Агнец и старейшины, книга Страшного суда, открываемая Христом – Львом из колена Иудина, снятие с нее семи печатей, каждая из которых порождает новые бедствия, изливаемые ангелами чаши гнева Господня, Христос-судия на облаке, трубящие ангелы и т. п.

Сонет 46. Год 1603-й

Я вижу первые блуждающие по небу светила спускающимися на седьмое и девятое столетия, когда к державе Стрельца будут добавлены три года, и этот эон и наш век закончатся. Ты тоже, Меркурий, словно писец, вносишь свою лепту в оглашение этого страшного указа, хранящегося в архивах вечности и подписанного и скрепленного печатью властей, которых ни одна молитва не может склонить [к милости]. Над полным меридианом Европы при твоем восходе я вижу, как в десятом доме ты держишь свой двор, Солнце входит в согласие с тобой в Козероге. Да дарует Бог мне сохранить мое смертное дыхание, пока я не узрю тот славный день, который наконец поразит сынов смерти!

Примечание. Как помнит читатель, Кампанелла был весьма сведущ в астрологии, этими его услугами пользовались римский папа Урбан VIII и французский королевский двор, одно из его сочинений – «Как избежать судьбы, предсказанной звездами». Кампанелла ожидал неких судьбоносных событий, если не конца света, в 1599-м и 1600 годах, как видим, и в 1603 году тоже. В отношении его, по крайней мере, эти ожидания оправдались: в 1599 году он был арестован испанскими властями, а в 1603-м после пыток ему был вынесен приговор. 12 «домов» составляют воображаемый небесный круг генитуры, по которому «движется» зодиак со своими звездами и планетами; кроме того, каждая планета (а к ним причислялись и Солнце с Луной) имели «дома» в знаках зодиака, например в Северном полушарии дом Солнца – знак Льва, а в Южном – Водолея.

Сонет 47. Образ Навуходоносора

Златой главой был Вавилон – и минул; затем шла Персия – серебряная грудь; затем присоединились бронзовые бока и чрево – это вы, македонцы; наконец, был Рим, возвышавшийся на двух больших и высоких железных ногах. Но концы ступней были из глины, что и повлекло за собой падение. И рассеянные племена, некогда бывшие господами, погребены под грудой павших обломков. Безводная земля! От твоей иссохшей почвы поднимается дым гордости, пустой славы, жесткости, который ослепляет, заражает, очерняет и пожирает! К Даниилу, к Библии вы свой мятежный ум не обращаете, но выпячиваете себя ложью и софистикой!

Примечание. Описанный истукан из разных веществ – аллюзия к сну Навуходоносора из библейской книги пророка Даниила.

Сонет 48. Темница

Подобно тому как все вещи, имеющие вес, идут на дно к центру, как глупая мышь, рискуя жизнью, несется, хоть и с робостью, встретить свою судьбу в челюстях чудовища, – так и все, любящие высшую Науку, плывущие, подобно нам, проливом из Мертвого моря софистики в океан Истины, храбрые и влюбленные, должны рано или поздно бросить якорь в нашей гавани. Кто-то зовет это прибежище Пещерой Полифема, кто-то – Дворцом Атланта, кто-то – Критским Лабиринтом или самым глубоким рвом Ада. Знание, благодать, милость – всего лишь пустая мечта в этом ужасном месте. Ничто, кроме страха, не обитает здесь. Священное место тайной Тирании!

Сонет 49. Мудрость земли

Связанный – и вместе с тем свободный; не один – но в одиночестве; громок среди тишины, я побеждаю своих врагов! Люди думают, что я – глупец в этом подлом мире, полном зла; Божья Мудрость приветствует меня, мудреца, с высот небесного трона. На высоте я связан, с моими крыльями, на угнетенной земле; моя ликующая душа заключена в горестных оковах плоти; и хотя порой бремя становится невыносимым, эти перья возносят меня прочь от Земли. Борьба сомнений доказывает мощь воина; любое время коротко по сравнению с вечностью; нет ничего легче бремени, нести которое – удовольствие. Я увенчиваю свое чело изображением любви. Уверен, что скоро мой радостный полет поспешит туда, где все прочтут мои мысли без того, чтобы их произносить.

Примечание. В связи с этим гордым отчаянием Кампанеллы вновь вспоминается, как после перенесенной 36-часовой пытки «велья» он шепнул палачу Джакопо Ферраро, несшему его в камеру: «Я не такой дурак, чтобы признаться в том, чего они хотели!» Поскольку по законам того времени один свидетель не шел в счет, пребывавший на грани смерти Кампанелла вполне мог потешить себя этими словами.

Сонет 50. Цена Свободы

Из Рима – в Грецию, из Греции – в пески Ливии, страстно желая свободы, направлялся справедливый Катон; не обретя свободы, которая удовольствовала бы его сердце, он нашел ее в смерти, и умер от собственной руки. Мудрый Ганнибал, которого уже ни море, ни земля не могли спасти от Римских орлов, избавил ядом свою душу от пленения, и зуб змеиный укусил руку Клеопатры. Так же умер один из могучих Маккавеев; Брут изображал сумасшествие; благоразумный Солон скрывал свой разум, и Давид, боясь Гефского царя. Что же сделал Мистик, когда его было готово поглотить море Ионы? Отдал Богу, что имел (то есть, видимо, свой разум. – Е. С.), – жертвоприношение мудрого человека.

Примечание. Кампанелла приводит ряд известнейших имен из Античности и Ветхого Завета. Брут-старший, свергнувший власть древних римских царей, афинский законодатель Солон, в показном безумстве призвавший афинян отвоевать остров Саламин (афиняне потерпели поражении от мегарян, и каждому, кто осмелился бы заговорить об этом, грозила смертная казнь. См.: Плутарх. «Солон». 8), Давид – будущий второй еврейский царь. Сонет интересен тем, что явно свидетельствует в пользу того, что Кампанелла именно симулировал сумасшествие, а то этот вопрос до сих пор, к сожалению, дискутируется. Та же мысль и в следующем сонете.

Сонет 51. Апология посредством парадокса

Не так уродлив Дьявол, как его малюют; во всем успешен, сплошной любезник. Истинный героизм – вот истинное благочестие: перед малой истиной великие лжи отступают и падают в обморок. Если горшки загрязнены больше мисок, странно обвинять миски в нечистоте; я алчу свободы. Кто же не алчет быть свободным? Ради жизни следует притворяться, хоть это и позорно. Плохое поведение ведет к раскаянью? Если вы городите мне эту чепуху, почему тогда вы не городите ее всем философам и пророкам, Христу? Не многознание, как некоторые высокомерно утверждают, но крохотные мозги тупиц привели нас к крушению, а мир – к порабощению.

Сонет 52. Апология души

Шесть тысяч лет или более я существую на Земле, свидетель истории погибших народов, которые я для нашего века отобразил в философских томах сцену за сценой. А ты, простое крохотное существо, наблюдая, как мое ясное Солнце движется по эклиптике, споришь, что у меня нет головы, которой я бы жил. Почему же не исследовать Солнце, коль скоро ничего не осталось неизмеренным в судьбе? Если мудрецы, от которых отрекается мир, соединятся с тираническими волками, какими же грубыми тварями мы станем! Мудреца, когда-то побитого камнями за грех, вы прославляете в лике святых. Когда тает сычуг, молоко спешит свернуться. Чем больше ты дуешь на пламя – тем сильнее оно разгорается, взлетая к звездам и находя в небесах свой дом.

Примечание. По иудейскому и церковному летоисчислению с сентября 2024 года начался год 7533-й от Сотворения мира. Сычужный фермент – кусочек засушенного желудка молодого скота, употребляемый для изготовления сыров; впрочем, в итальянском оригинале стоит слово marmeggio – сырный червь.

Сонет 53. К Богу насчет молитвы

О Ты, который, смешав Могущество и Любовь, измышляешь и направляешь все сущее, сотворив его для этого; наш разум видит в высшей Судьбе составление Закона. Посредством молитвы исправляются дефекты и брак в вещах, предустановленных Твоими божественными указами, Ты улучшаешь их то медленно, то быстро, в добрые или плохие времена – как предвидел Твой разум. И вот я молюсь – я, долгие годы бывший объектом презрения для дураков, мишенью для неблагочестивых людей, день за днем испытывающий новые боли и муки, – сократи эти мучения, Господи, успокой мои горести – ибо Ты еще не переменил свой план [насчет меня], я хочу отсюда воспарить к предвиденной свободе.

Сонет 54. К Богу за помощью

Как я хотел бы получить от Тебя безопасную гавань, коль скоро, испытав своих друзей, я обнаружил, что одни из них – вероломны, другие – лишены рассудка, у третьих не хватает чувств, хоть они и дерзают на деяния. Если некоторые, хоть мудрые и лояльные, прячутся, словно заяц в норе, или улетают, словно мухи, в слепом испуге, в то время как нерв соединен с мудростью и верой посредством злобы и нужды отчаяния. Разум, Твоя (то есть Божия. – Е. С.) честь, на мое благо позволил мне избежать того ложного союзника, который сказал, что пришел от Тебя, с напрасным обещанием мощи и свободы. Я верю. Я сделаю. Измени зло во благо! Я же возношу себя на такую высоту, где я сольюсь с Тобой, а Ты – со мной!

Примечание. Считается, что в этом сонете отражена попытка подсадить к Кампанелле замаскированного под узника или доброжелателя соглядатая, чтобы добыть доказательства его ереси или государственной измены.

Сонет 55. К Аннибале Караччоли. Сочинитель эклог

Ни Ликорида, ни Ликид, ни Дриопа не уберегут твое имя от погибели, дорогой Нибло; проплывающие тени и цветы, что производит их дыхание, не имеют ничего общего с Любовью, что страстно стремится к вечности. Красота, которой ты поклоняешься, живет в тебе, находя себе гавань в твоей божественной душе. Это же заставляет мою душу парить, и говорит мне слова, раскрывающие гармонию небес. Заставь же этот свой врожденный блеск сверкать и сиять любовью к благу, оно не обманет, и пусть от Бога Единого тебе воздастся похвала. Моя душа устала от людских разговоров; она хочет твоего, и призывает тебя идти в Божью школу с [письменными] табличками, белыми как снег.

Примечание. Ликорида, она же Киферида (I век до н. э.), – рабыня-музыкантша, любовница поэта и префекта Египта Гая Корнелия Галла, убийцы Цезаря Брута, Марка Антония и многих иных видных римлян. Ликид (Люсидас) – имя пастуха в античных пасторалях (Джон Мильтон назвал так свою элегию в память утонувшего друга Э. Кинга). Дриопа – пастушка, певица и плясунья, возлюбленная Аполлона, превратившегося в черепаху, чтобы овладеть ею.

Сонет 56. Телезио из Козенцы

Телезио, стрела из твоего лука попала прямо в банду софистов, гнездящуюся вкруг Тирана, угнетающего мыслящие души; он не может бежать, когда свободно воспарила Истина, освобожденная тем же ударом. Гордые лиры хвалят твой бессмертный пыл, их разбили [от усердия] барды, ободренные победой; вот твой Кавальканте еще сокрушает крепость врага, словно молния в бурю; добрый Гайета украшает нашу святую сирену полупрозрачными одеждами, источающими свет, восстанавливая ее в ее природном блеске. Пока мой набатный колокол провозглашает ее королевой у ворот храма широкой Вселенной, пифией первой и последней, посвященной [самой] судьбой.

Примечание. Телезио – натурфилософ, старший современник Кампанеллы, весьма им почитаемый и защищаемый, умер накануне их знакомства; Кавальканте и Гайета – его ученики. Тиран, в данном случае – Аристотель, незыблемый авторитет мертвой схоластики Средневековья. Упоминая о набатном колоколе, Кампанелла вновь обыгрывает свое прозвище.

Сонет 57. Ридольфо ди Бине

Мудрость и Любовь дают тебе, о Бина, крылья, прежде чем цвет твоих лет опадет, чтобы лететь с Адами, твоим наставником, с Божьей помощью, через многие земли во многих путешествиях. Чистая добродетель – твоя награда; добродетель несет тебе Славу и смерть твоим униженным врагам, которые за долгие годы тьмы завоевали твою Германию – мать рабов, а не королей. И вот, геройское дитя, вглядываясь в небесную книгу, моя душа различает в тебе божественные милости – оставь игрушки и забавы толпе глупцов! С пылающим сердцем и гордым разумом борись с этими школами, порождающими обман. Я вижу тебя победителем, и в Боге вижу.

Примечание. Юноша Рудольф фон Бюнау (в итальянском варианте Ридольфо ди Бина) посещал Кампанеллу в заключении в Неаполе вместе с Т. Адами.

Сонет 58. Тобиасу Адами

Держа фонарь киника в своей руке, ты обошел Европу, Египет и Азию, покуда у подножия Авсонии ты наконец не обнаружил ту пещеру Циклопа, где я, приговоренный к тьме, в свете вечном кую тебе оружие против Аввадона, который одолел истину и право; поспеши, Адами, к Божией славе в нашем непоколебимом братстве. Иди, поражай каждого софиста, тирана, лицемера! Облаченный в броню первой Мудрости, освободи свою страну от обманов, которые душат ее. Не уклоняйся – там грех! Как хороша, как велика хвала тому, кто обращает свою юность, силу, душу, энергию в зарю вечных лучей!

Примечание. В начале сонета Кампанелла уподобляет Адами знаменитому древнегреческому кинику Диогену Синопскому (тому самому, что жил в Коринфе в бочке), одной из эпатажных выходок которого было ходить средь бела дня с зажженным фонарем и кричать: «Ищу человека!» Авсония – поэтическое античное название Италии. Циклопы славились как искусные кузнецы, подручные Гефеста. К сожалению, антилютеранская полемика Кампанеллы разрушила их с Адами десятилетнюю дружбу.

Сонет 59. Кавказу

Боюсь, что смерть моя не даст никакого приобретения человечеству. Поэтому я и не умираю. Так широка эта обширная клетка горестей, что побег или перемена не приведут в более счастливое место. Чередуя наши боли, мы рискуем ухудшить дело. Все миры, как и наш, – погружаются в агонию; куда ни пойдем – мы чувствуем это. И этот мой крик я могу забыть, как и многие прежние лишения. Кто знает, какой рок мне предназначен? Всевышний сохраняет молчание, и не знаю я, раздор или мир пребывал со мной в прежнюю [пору] жизни. Филипп заключил меня в еще более горькую тюрьму, тому уже три дня прошло – но не без Божьей воли. Пребудем же в том, что Бог предписал. Он не делает зла.

Примечание: как и ранее (см. сонет 1), Кампанелла сравнивает себя с титаном Прометеем, распятым на муки на горах Кавказа по приказу Зевса. Филипп – король Испании, не совсем ясно, который по счету. Выбор невелик: это мог быть Филипп III (1598–1621) или же Филипп IV (1621–1640), на правление которых выпадает «испанское» заключение Кампанеллы (1599–1626). Сборник сонетов опубликован Адами в 1622 году, что тоже не может однозначно решить вопрос, однако исходя из этой даты можно гораздо вероятнее предположить, что речь идет о Филиппе III. В пользу этого выбора говорит и условная датировка стихов Кампанеллы первыми четырнадцатью годами его заключения, но, повторим, условная, что тоже не может быть решающим доказательством.

Сонет 60. Бог создал и Бог правит

Изделия этого мира – земля, воздух и небеса, каждая частица их и малейшая часть, разработанная для особых нужд, – возвещают об искусстве всемогущего Мастера, доброго и мудрого. Тем не менее беззаконные скоты, наши преступления и лжи, радости порочных людей и горести хороших, все создания стаскивающие с их мест, вселяют сомнения в том, что Правитель – недобр и немудр. Может ли так быть, что Мощь, Любовь и Мудрость позволяют править другим, в то время как Он отдыхает? Состарился ли Он иль перестал на все обращать внимание? Нет, один и тот же Бог и создал, и правит. Он распутает запутанный моток пряжи, раскроет спрятанный закон, из-за чего столь многие согрешили словом и делом.

Примечание. Этот сонет позволяет вспомнить позднеантичную теорию, объясняющую зло и несовершенство этого мира при наличии благого Бога. Якобы верховный Бог поручил сотворение мира божеству низшего разряда, если не Дьяволу; сделал он свое дело скверно, и поэтому еретики и различали некоего всеблагого Бога, этакого небесного старца, пребывающего в эмпиреях, и Иегову Ветхого Завета – мстительного и кровавого. Чтобы исправить это, и воплотился Сын Божий. Здесь же «неразумные» противопоставляют благого Творца и неблагого Мироправителя, против чего и выступает Кампанелла.

Станца из канцоны

Война, невежество, обман, тирания, смерть, человекоубийство, аборты, горе – все это угодно этому миру. Мы словно наблюдаем за травлей на представлении гладиаторов. Чтобы наполнить очаг, мы валим дерево, чтобы поддержать наши силы – убиваем птицу или зверя; нашим нуждам служат виноградные лозы и ульи; словно прядущие сети пауки, мы берем и убиваем. Как трагедия заставляет людей восхищаться, так чередование смерти и борьбы все еще доставляет безграничное удовольствие триумфальной жизни великого мира; кажущиеся уродство и боль предотвращают возвращение царства Хаоса. Итак, весь мир – [представление] комедии, а те, кто посредством философии соединяются с Богом, увидят в уродстве и зле не что иное, как красивые маски, – о, какая радостная мысль!

Одна из трех канцон, обращенных к Богу из заключения

Всемогущий Бог! Что, если законы Рока незыблемы, и это долгое несчастье доказывает, что мольбы мои возносились не напрасно, Ты услышал их – и сделал все наоборот, изгнав меня из поля Своего зрения; и все же, униженно и настойчиво, я обращаюсь к Тебе. Других надежд у меня не осталось. Был бы другой Бог, собиратель клятв, я бы уверенно направился к Нему за помощью. Я не могу быть назван неблагочестивым, коль скоро я в своей великой агонии отвернулся бы от Того, Кто отвергает меня с презреньем. Того, Кто увещевал меня прийти, чтобы исцелить мои горести. Нет, Господи. Я киплю напрасно. Помоги, кричу я, прежде чем храм, в котором сжигается Твой разум, станет мечетью безумства.

Я хорошо знаю, что нет таких слов, что подвигли бы Тебя стать приветливым к тому, для кого Твоя благодать не была предуготована от вечности. Раскаяние не находит места в Твоем совете; и красноречие смертного человека не может склонить Тебя к милости, когда Твоим постановлением мой скелет будет терзаться муками плоти и духа. Нет, если бы весь мир узнал о моем мученичестве – небеса, земля и все, что обитает в них, – с чего бы им молить за меня перед Тобой, их Господом и Царем? И если переменою является смерть или подобное ей состояние – Ты, бессмертный Бог, Которого я прошу о помощи – как я могу заставить измениться Тебя, чтобы изменить мою судьбу?

И все же снова я молю Тебя о милости, подгоняемый мучительными ранами и глубокими скорбями, – нет у меня ни искусства, ни голоса, чтобы вознести жалобу перед Твоим судейским троном праведности. Ни вера, ни милосердие, ни надежда не оставляют меня в час нужды; и если, как учат некоторые, душа освобождается от грехов и спешит заслужить Твою милость посредством перенесенных на этой Земле мук, я полагаю, ни льда, ни снега со всех Альп не хватит для того, чтобы сравниться с моей чистотой пред Твоим ликом. В тюрьмах – пятьдесят лет, в муках – семь, двенадцать лет в нужде, ранах и горе. Все это я перенес – но доселе стою, окруженный страхами.

Мы лежим, закутанные полностью во мрак; некоторые спали сном невежества, а музыканты за золото играли, чтобы усластить этот низкий сон; в то время как другие пробудились и протянули алчные руки к почестям, богатству и крови; бесполые, проползали в притоны к блудницам, наглые до бесстыдства. Я зажег свет – и вот зажужжали пчелы! Обнаженные от скрывавшего их мрака, и спавшие, и бодрствовавшие обрушили на меня свою злобу; их раны, их скотские радости, потревоженные светом, их нарушенный звериный сон преисполнил их ревностью – так с волками глупые овцы соглашаются драться вместе с доблестными псами, а затем становятся добычей для ненасытных зубов своих ложных друзей.

Помоги, могучий Пастырь! Спаси твоего агнца, Твоего пса от волков, что рвут добычу, и от воров, что грабят. Объяви всю истину лишенной разума толпе! Ибо если мой свет, мой голос отвергнуты – коль скоро в этих Твоих дарах обрящут греховность, – то и солнце, царящее в небе, будет под запретом! Ты знаешь, что я не могу летать без крыльев; дай же мне крылья Твоей благодати для стремительного полета! Мои глаза всегда обращены, чтобы приветствовать Твой свет (то есть солнце. – Е. С.); мое ли в том преступление, что он постоянно проходит мимо меня? Ты освободил Бокку и Джилардо; их, ничтожных, содеял ангелами Твоей мощи. Ты потерял рассудок? Не прекратилось ли твое царство?

С Тобой я говорю, Господи! Ты же понимаешь! Мне все равно, какие сумасшедшие языки хулят мою жизнь, я слишком хорошо знаю этот мир, простертый пред Твоими очами, и к каждой его части относится Твоя любовь; но по мудрому замыслу для общего преуспевания эти части обязаны подвергаться изменениям: они не умирают, поскольку Природа вечно состоит из приливов и отливов, но этим переменам мы даем имя Смерти или Зла, когда ощущаем эту борьбу, которая для Вселенной – жизнь и радость, хотя для каждой ее части это не более чем отсутствие дыхания. Так и в каждой части моего тела я наблюдаю обычное изменение жизней и смертей, стремящихся составить жизненное единство.

Итак, Вселенная не скорбит, а я среди бесчисленных бедствий чахну, чтобы тем самым возрадовать целое и каждую более счастливую часть; и если каждая часть страдает по Твоей воле, что звать на помощь, коль скоро Ты – Всевышний Бог, уделяющий Твою силу каждому живому существу, тайным искусством умягчающий каждую перемену, с нежной заботой усмиряющий мощь Рока, необходимость и покой, сила и мысль, и любовь Божия, пронизывающая все нежные создания. Я убежден, когда возношу к Тебе свои молитвы, что должен обрести некоторое успокоение от этих напитанных ядом мук или же отложить сладкую острую похоть жизни.

Во Вселенной нет ничего неизменного, и нет ничего такого, что при изменениях не испытывало бы мук боли и не молилось бы Богу облегчить свои горести. Но среди таких много получающих от Тебя милость помощи – и так Ты управляешь их жребием; а многим приходится оставаться без Твоей помощи. Как же я могу сказать, на кого изливаются Твои милости, коль я не состою в Твоем совете? По крайней мере, меня утешает одно, что эти молитвы не остаются безответными, в чем меня убеждают разум и чистые мысли; ибо часто, если не всегда, Ты в Своей глубокой мудрости, Господи, хорошо обработанную почву преисполняешь прекрасными плодами.

Пашня этого моего поля, [обрабатываемая] плугом и мотыгой, сулит мне хороший урожай, но куда больше питающее солнце Разума пробуждает мое внутреннее движение, его лучи затмевают множество мелких звезд – так что в вышних небесах предписано оказать мне милость в ответ на мою молитву; так что в конце концов я обрету Твои дары, обещанные мне, и войду в державу, предназначенную мне с начала времен. Христос молился: «Если возможно», хорошо зная, что не может избежать уготованной для Него ужасной чаши. Его ангел ответил, что высший закон предписал Ему смерть. Я так не молюсь, и мой [ангел] – но могу ли я назвать моим посланца Ада? – отвечает мне совсем иным ответом, нежели тот божественный глас.

Иди же, песнь моя, и скажи Господу: вот тот, кто за Тебя лежит, закованный и пытаемый в яме, кричит: как он может улететь на свободу без крыльев? Ниспошли Слово Твое или покажи, что колесо судьбы вращается не беззаконно, и нет на небе лгущих губ. Песнь моя, стрелой отважно ты летишь; остановись и посмотри, что будет дальше.

Примечания. 1-я станца: аллюзия на слова Христа «Придите ко мне все трудящиеся и обремененные, и Я успокою вас» (Мф. 11:28). 3-я станца: очевидно, Кампанелла засчитывает в 50-летний тюремный «стаж» и свое пребывание в монастырях. 6-я станца: мотив единства и противоположности вражды и мира, смерти и жизни наблюдается в античной философии еще с Гераклита Эфесского: «Бессмертные смертны, смертные бессмертны; смертью друг друга они живут, жизнью друг друга они умирают»; «В нас одно и то же живое и мертвое, бодрствующее и спящее, юное и старое. Ибо это, изменившись, есть то, и обратно, то, изменившись, есть это»; «Борьба – отец всего и царь над всем», и т. д. Эмпедокл считал, что мировые стихии разъединяются Враждой, но затем соединяются Любовью, – и так циклично; в апогее правит всем и побеждает «липкая» Любовь, вожделением сплавляющая все элементы в единый Сфайрос, – пока не начинает действовать «огненная» разрушительная Вражда: «Огнь, и вода, и земля, и воздух с безмолвною высью, // И отдельно от них Спор гибельный, равный повсюду, // И меж ними Любовь, что в ширь и в длину равномерна». 9-я станца: Кампанелла примеряет на свою судьбу знаменитое Моление о чаше в Гефсиманском саду, когда Христос накануне страстей молил Бога, чтобы минула Его сия чаша страданий, и ангел утешал его (см.: Мф. 26:36–46; Мк. 14:32–42; Лк. 22:39–46).

Основные даты жизни и деятельности Томмазо Кампанеллы

1568, 5 сентября – в калабрийском Стило, в семье сапожника Джеронимо Кампанеллы и его жены Катарины, родился Джованни Доменико – будущий философ, монах и революционер Томмазо Кампанелла.

1573 – смерть матери.

1582 – Джованни Доменико вступает послушником в Доминиканский орден.

1583 – принимает монашеский постриг с именем Томмазо (Фома) в честь святого Фомы Аквинского.

1583–1589 – проживает и учится в нескольких монастырях и городах Калабрии.

1589, конец года – завершение обучения, переезд в Неаполь.

1591 – публикация первого философского трактата: «Философия, основанная на ощущениях».

1592, май – август – арест папским нунцием, первый процесс о ереси.

1592, осень – зима – посещение Рима, Флоренции, Болоньи.

1593, январь – прибытие в Падую, кратковременный арест, поступление в университет, знакомство с Галилеем.

1593–1598 – падуанско-римский процесс.

1598, вторая половина лета – «сильно заподозренный в ереси», возвращается под надзор в Стило через Неаполь.

1598–1599, август – подготовка Калабрийского восстания.

1599, 6 октября – арест, начало следствия.

1599, 9 ноября – перевод в неапольский замок Кастель-Нуово.

1600, 2 апреля – перед неминуемым осуждением на казнь начал симуляцию сумасшествия.

1601, 4 июня (плюс-минус один день) – 36-часовая пытка «велья», после стоического перенесения которой Кампанелла официально признан безумным.

1601, вторая половина года – сочиняет и передает на «волю» свою утопию «Город Солнца».

1603, 8 января – приговорен инквизицией к пожизненному заключению без права на помилование.

1604, июль – 1608, весна – заключение в подземелье замка Сант-Эльмо.

1608–1618 – Кампанеллу неоднократно переводят из замка в замок (Кастель-дель-Ово, Кастель-Нуово, Сант-Эльмо).

1612 – переводит «Город Солнца» на латынь.

1617 – немец-лютеранин Тобиас Адами начал печатать труды Кампанеллы.

1618–1626 – Кампанелла в очередной раз заключен в Кастель-Нуово.

1618 – сочиняет послание русскому царю Михаилу Романову и его епископату.

1623 – Адами печатает «Город Солнца» во Франкфурте.

1626, 23 мая – испанские власти освобождают Кампанеллу.

1626, 22 июня – арестован в Неаполе папским нунцием, отправлен в Рим.

1626–1628, 27 июля – заключение в Риме.

1628–1634, октябрь – состоит личным астрологом папы Урбана VIII.

1634, конец октября – бежит во Францию через Ливорно и Марсель.

1635, 9 февраля – аудиенция у короля Людовика XIII.

1638, 21 марта – советник кардинала Ришелье по итальянским делам фра Томмазо Кампанелла умирает в парижском монастыре Сент-Оноре.

Между 1789 и 1793-м – останки Кампанеллы выброшены революционными французами.

2006 – Кампанелла прославлен в лике святых Римской Католической Церкви (предположительно; информация нуждается в подтверждении).

Литература

Алигьери Д. Божественная комедия. М., 1992.

Антология Средневековой мысли. Теология и философия европейского Средневековья: В 2 т. / Под ред. С. С. Неретиной. СПб., 2001–2002.

Баткин Л. М. Итальянские гуманисты: стиль жизни, стиль мышления. М., 1978.

Бейджент М., Ли Р. Цепные псы Церкви. Инквизиция на службе Ватикана. М., 2006.

Библия. М., 1992.

Богомолов А. С. Античная философия. М., 1985.

Боккаччо Д. Декамерон. М., 2011.

Боэций. «Утешение философией» и другие трактаты. М., 1990.

Брагина Л. М. Социально-этические взгляды итальянских гуманистов (вторая половина XV в.). М., 1983.

Бруно Д. Диалоги. М., 1949.

Вазари Д. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих. М., 2017.

Валла Л. Об истинном и ложном благе. О свободе воли. М., 1989.

Великие мысли, кратко реченные. Более 4000 изречений святых отцов и учителей Церкви. СПб., 2001.

Венедиктов А. И. Ренессанс в Римини. М., 1970.

Вергилий. Буколики. Георгики. СПб., 2019.

Виллари П. Джироламо Савонарола и его время: В 2 т. СПб., 1913.

Виноградов А. Ю. Лекции по византийской архитектуре. М., 2022.

Галилей Г. Пробирных дел мастер. М., 1987.

Герье В. Блаженный Августин. М., 1910.

Гольбах П. Галерея святых. М., 1962.

Горфункель А. Х. Томмазо Кампанелла. М., 1969.

Григулевич И. Р. Инквизиция. М., 1985.

Грот Н. Я. Очерк философии Платона. М., 2007.

Давид Анахт. Сочинения. М., 1975.

Джордано Бруно перед судом инквизиции (Краткое изложение следственного дела Джордано Бруно) // Вопросы истории религии и атеизма. 1958. Вып. VI.

Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. М., 1986.

Документы из истории церковного мракобесия. Из документов процесса Кампанеллы // Антирелигиозник. 1940. № 8, 9.

Иоанн Лествичник, преподобный, игумен Синайской горы. Лествица, возводящая на небо. М., 2000.

История философии / Под ред. Г. Ф. Александрова и др. М., 1941. Т. 1. Философия античного и феодального общества.

История философии / Под ред. Г. Ф. Александрова и др. М., 1941. Т. 2. Философия XV–XVIII вв.

Итальянские гуманисты XV века о Церкви и религии. М., 1963.

Калинин Б. Социалисты-утописты и их отношение к религии // Антирелигиозник. 1940. № 8, 9.

Кампанелла Т. Город Солнца. М., 1954.

Кампанелла Т. Государство Солнца. Пг., 1918.

Кампанелла Т. О чувстве, заключенном в вещах, и о магии. М., 2020.

Карсавин Л. П. Очерки религиозной жизни в Италии XII–XIII веков. СПб., 1912.

Квачала И. И. Послание Ф. Кампанеллы к Великому князю Московскому. Юрьев, 1905.

Крывелев И. А. Книга о Библии. М., 1959.

Ксенофонт. Воспоминания о Сократе. М., 2018.

Листр П. Ф. Рим и Ватикан, Венеция, Флоренция и Неаполь. Культура, искусство, история и кухня. Рим, 2006.

Лозинский С. Г. История папства. М., 1986.

Львов С. Л. Гражданин Города Солнца. М., 1981.

Макиавелли Н. Государь. Искусство войны. М., 2018.

Медведев И. П. Византийский гуманизм XIV–XV вв. Л., 1976.

Мильтон Д. Потерянный рай. М., 2001.

Мор Т. Утопия; Кампанелла Т. Город Солнца; Бэкон Ф. Новая Атлантида. СПб., 2018.

Морозова Е. В. Калиостро. М., 2011.

Панченко Д. В. Безумие или революция? Томмазо Кампанелла в последний год шестнадцатого столетия // Неприкосновенный запас. 2018. № 1 (117).

Панченко Д. В. Платон и Атлантида. Л., 1990.

Парадисис А. Жизнь и деятельность Балтазара Коссы. Папа Иоанн XXIII. М., 1990.

Пастырь Гермы. М., 1997.

Платон. Полное собрание сочинений. М., 2017.

Плутарх. Избранные жизнеописания: В 2 т. М., 1987.

Ренан Э. История происхождения христианства. М., 2016.

Рожицын В. С. Джордано Бруно и инквизиция. М., 1955.

Савонарола Д. Цикл проповедей на книгу пророка Аггея. М., 2014.

Сочинения итальянских гуманистов эпохи Возрождения (XV век). М., 1985.

Старшов Е. В. Остров Родос – властелин морей. М., 2020.

Старшов Е. В. От Равенны до Анконы: история путешествия по «византийской» Италии. М., 2022.

Старшов Е. В. Поэма Джона Мильтона «Потерянный рай» с православно-догматической точки зрения. Орехово-Зуево, 2015.

Старшов Е. В. Римская Британия. М., 2024.

Старшов Е. В. Эфес. Город великой Артемиды. М., 2023.

Страбон. География. М., 1964.

Тацит. Сочинения. СПб., 1993.

Философский словарь / Под ред. И. Т. Фролова. М., 1981.

Фома Аквинский. Учение о душе. СПб., 2018.

Хергозерский А. Обозрение пророческих книг Ветхого Завета. М., 1998.

Херманн Х. Савонарола. Еретик из Сан-Марко. М., 1982.

Хилл К. Английская революция. М., 1947.

Цветочки Франциска Ассизского. СПб., 2017.

Чанышев А. Н. Курс лекций по древней философии. М., 1981.

Ченти Т. С. Джироламо Савонарола, монах, который потряс Флоренцию. Савонарола Д. Молитвы из темницы. М., 1998.

Шекспир В. Исторические драмы. Л., 1990.

Шеллер-Михайлов А. К. Царства двух монахов. СПб., 1905.

Шпренгер Я., Крамер Г. Молот ведьм. М., 2019.

Штекли А. Э. Кампанелла. М., 1960.

Appendice della Politica detta La Citta del Sole di Tommaso Campanella. Dialogo poetico. Roma, 1995.

Campanella T. La Citta del Sole. Idea di una Reppublica Filosofica. Lugano, 1850.

Campanella Th. The City of the Sun. Б/м., 1885.

Conti G. La biblioteca Malatestiana. Milano, 2000.

Delumeau J. Le mystere Campanella. Paris, 2008.

F. Thomae Campanellae Calabri O. P. Realis Philosophiae. Partes Quatuor, Hoc est De Rerum Natura, Hominum Moribus, Politica, (cui Civitas Solis juncta est) & Oeconomica, cum Adnotationibus Physiologicis. Francoforti, 1623.

Kollias E. The Knight of Rhodes. The Palace and the City. Athens, 2008.

Oeuvres choisies de Campanella. Paris, 1844.

The Sonnets of Michael Angelo Buonarotti and Tommaso Campanella. London, 1878.

Thomas Campanella. An Italian Friar And Second Machiavel. His advice to the King of Spain for attaining the universal Monarchy of the World. London, 1660.

Valkana A. The Knights of Rhodes. Koropi, 2005.

Примечания

1

Контрреформация – с конца XIX века общее название политики католической церкви и применяемых ею мер для борьбы с европейским протестантизмом, принятых в середине XVI века на Тридентском соборе. – Здесь и далее примеч. автора.

2

Перевод с английского наш.

3

Перевод с английского наш. Полный текст сонетов см. в Приложении.

4

Перевод с английского наш.

5

Перевод В. Дмитриева.

6

Население Калабрии во времена Кампанеллы составляло около 545 тысяч жителей.

7

Мы нарочно отделяем одних от других, поскольку в византийской традиции богослов-мирянин был вполне естественным явлением.

8

Достаточно упомянуть о том, что византийцы и затем норманны довольно долго выбивали арабов с Сицилии, а в IX веке город Бари, известный с XI века всему миру христианский центр поклонения святому Николаю, был столицей Муфарита ибн-Салима, главы тамошнего мусульманского эмирата.

9

Ж. Делюмо предлагает несколько иную версию: Мартелло – это общая фамилия супругов, а будущий философ взял в качестве фамилии прозвище деда. Это противоречит, однако, заявлению на допросе 23 ноября 1599 года самого Кампанеллы, наименовавшего своих родителей Джеронимо Кампанелла и Катарина Базиле.

10

Хотя ничего невозможного не было, почти в это же время, в 1585 году, римским папой стал Сикст V, пройдя всю иерархическую лестницу, что называется, с самых низов, будучи сыном крестьянина и подавшись во францисканцы.

11

Перевод А. Горфункеля.

12

Перевод А. Горфункеля.

13

Как писал И. Григулевич: «Доминик отличался слепой преданностью папскому престолу. Судя по всему, это был тип бездушного фанатика, готовый на любое преступление во имя торжества “святого дела”. Бертран Рассел отмечает, что Доминику была свойственна только одна человеческая слабость: ему больше нравилось разговаривать с молодыми женщинами, чем со старыми». Кстати, один из самых известных процессов Средневековья – сожжение Жанны д’Арк – формально был проведен именно доминиканскими инквизиторами.

14

Как сказано в «Молоте ведьм» (ч. 2, гл. 9): «Изображение этого животного (кошки. – Е. С.) – постоянный символ неверных, тогда как символ доминиканцев – собака. Поэтому они всегда преследуют один другого. Орден доминиканцев изображался в виде лающей на еретиков собаки, находящейся у ног основателя ордена» (перевод Н. Цветкова). В цикле росписей Испанской капеллы флорентийской церкви Санта-Мария-Новелла второй половины 1360-х годов авторства Андреа да Флоренцы доминиканцы прославлены как богословы, проповедники и инквизиторы, причем, как пишет Вазари, доминиканцы аллегорически представлены «в борьбе с еретиками, изображенными волками, нападающими на овец, которых защищают многочисленные псы, отгоняющие и убивающие волков» (перевод А. Габричевского).

15

Вполне в духе своего покойного друга новый папа рассуждал в булле 1233 года, обращенной к епископам Майнца и Гильдесгейма: «Необходимы самые суровые меры, ибо там, где лечение не помогает, необходимо действовать мечом и огнем. Гнилое мясо должно быть вырвано».

16

Под епископами в данном случае подразумеваем верхушку Церкви как класс, включая всех – кардиналов, архиепископов и епископов, а не только нижнюю степень архиереев.

17

Оба не только отличились приспосабливанием методов Аристотеля к защите католической веры, но и были весьма «сведущи» в демонологии, вплоть до половой жизни нечистых: Фома в своих двух «Суммах» рассуждал о мужчинах-дьяволах – инкубусах, возлежащих на смертных женщинах, и женщинах-дьяволах – суккубусах, лежащих под смертными мужчинами, причем для зачатия своего потомства дьявол вынужден красть сперму смертного мужчины, так как не имеет собственной, для чего оборачивается суккубусом, а приняв ее, становится инкубусом и внедряет в смертную (см. «Молот ведьм». Ч. 1, вопрос 3). Альберт писал о ламиях, которые, не будучи ни людьми, ни демонами, но зверями, принимают облик летающих женщин.

18

Перевод с английского наш.

19

Перевод с английского наш.

20

Весьма интересное предложение монаха-доминиканца – изъять инквизицию из рук его собратьев и вернуть епископам, у которых ее отнял еще Григорий IX.

21

Перевод с английского наш.

22

Перевод с английского наш.

23

Перевод с английского наш.

24

Перевод И. Перельмутера. Вот лишь один из множества случаев: «Что же можно сказать об отшельнике, который не так давно обитал неподалеку от нашего города. Немало постаравшись и снискав себе имя человека достойного, он построил в роще келью и украсил ее изображениями святых. Из этой кельи он выслушивал исповеди женщин через маленькое окошечко, над которым находилась хорошо скрытая опускная решетка. Если женщина казалась ему привлекательной и была одна (а это бывало очень часто, так как люди относились с полным доверием к его благочестию), он предлагал женщине просунуть через окошко голову и посмотреть на изображения святых. Как только женщина это делала, он опускал решетку и, поймав шею женщины как бы в петлю, выходил наружу и познавал свою пленницу. Однажды случилось, что в то время, когда какая-то женщина оказывала ему сопротивление, неожиданно пришла другая женщина и застала его врасплох. Перепуганный отшельник сразу же убежал» (параграф 20).

25

Конечно, монашество развивалось на Востоке, где были его корни, и на Западе разными путями, но не настолько, чтобы говорить о радикальном расхождении, особенно учитывая различные гибридные формы (например, проникновение сирийских традиций через Константинополь и Галлию в Ирландию – через святых Иоанна Златоуста, Германа Оксеррского, Иоанна Кассиана и Патрика). Как типичную черту истории западного монашества стоит отметить стяжательство старых орденов, порождавшее реакцию в виде появления орденов новых, нищенствующих – францисканцев и т. п., которые, однако, хитрые и расчетливые римские папы быстро брали в оборот и использовали в своих целях – тех же францисканцев, гумилиатов, доминиканцев и других.

26

Горькая ирония состоит в том, что в советское время Аристотель вновь стал идолом античной философии – с легкой руки К. Маркса, назвавшего его «самой универсальной головой… (исследовавшей) существеннейшие формы диалектического мышления» и «Александром Македонским греческой философии». Аристотеля противопоставляли его почтенному учителю, Платону, как материалиста идеалисту, хотя по трезвой оценке идеализма в философии Аристотеля гораздо больше, нежели материализма.

27

Он называл Аристотеля «мудрейшим из знатоков начал» и таким образом восхвалял его основы: «Аристотель написал книгу, которая называется «О десяти категориях» с той целью, чтобы посредством немногих родовых обозначений сделать доступным пониманию бесконечное многообразие вещей, неохватное для знания; чтобы, таким образом, то, что было непостижимо для науки из-за неохватного своего множества, с помощью немногочисленных родов подчинилось духу и стало бы предметом знания» («Комментарий к Порфирию») – перевод Т. Бородай.

28

Он восхищается: «Только Аристотель не остановился перед тем, чтобы выявить способы [логической связи] высказываний, исходя из самих вещей, и выразить это, то есть открыть закономерность… (и) превратил философию в точное искусство» («Толкование «Аналитики» Аристотеля») – перевод С. Аревшатяна. «“Категории” Аристотеля необходимы для всей философии, ибо они являются введением в философию в целом, так как с их помощью мы постигаем все сущее» («Анализ “Введения” Порфирия») – перевод С. Аревшатяна.

29

Ж. Делюмо датирует Парижский собор 1204 годом; неужели столь быстро распространилась занесенная из взятого 13 апреля 1204 года Константинополя «аристотелевская зараза»? Вряд ли.

30

Перевод И. Черняка.

31

Перевод К. Бандуровского, М. Гейде.

32

Перевод К. Бандуровского.

33

Перевод К. Бандуровского.

34

Перевод Ш. Богиной.

35

Перевод Ш. Богиной.

36

Перевод с английского наш.

37

Перевод с английского наш.

38

Существуют стихотворные переводы этого довольно популярного сонета Кампанеллы, однако нам важнее смысл, чем форма. Полный наш перевод и комментарии см. в Приложении. В целом перевод М. Фиалко более удачен, чем С. Шервинского.

39

Перевод А. Горфункеля.

40

Перевод М. Фиалко.

41

Перевод О. Кудрявцева.

42

Перевод М. Фиалко.

43

Падуанские «александристы», последователи античного философа Александра Афродисийского, отрицали бессмертие отдельных душ, «придуманное законодателями, чтобы держать в узде народ», и утверждали естественное происхождение человека; падуанские же «аверроисты» пытались противопоставить «схоластическому Аристотелю» «истинного» на основе «Великого комментария» к Аристотелю, созданного арабом Аверроэсом.

44

Так представляется вернее всего, если Томмазо было тогда 17 лет (1585), хотя есть мнение, что диспут состоялся, когда Кампанелла был уже переведен в монастырь в Никастро (1586).

45

Перевод А. Горфункеля.

46

Перевод с английского наш.

47

Перевод с английского наш.

48

Перевод с английского наш.

49

Перевод с английского наш.

50

Он неоднократно возвращался к этой теме – и когда, будучи под надзором в римском монастыре святой Сабины, писал свою «Апологию в защиту философов Великой Греции», и в более поздних трудах, например в «Астрологике»: «Калабрия, моя родина, некогда была Великой Грецией, которая по всему миру распространила науки пифагорейские, математические, познание звезд и архитектуры Вселенной» (перевод с французского наш). Среди похищенных в Болонье трактатов Кампанеллы были «О философии пифагорейцев» и «О философии Эмпедокла».

51

Перевод Ф. Петровского.

52

Ж. Делюмо просто и ясно обозначает и датирует «учебный путь» Кампанеллы: Сан-Джорджо-Марджето – 1583–1586 годы, Никастро – 1586–1588 годы, Козенца – 1588–1589 годы.

53

Не столь давно, в 1576 году, его стены покинул Джордано Бруно.

54

Перевод Ф. Петровского. Уместно привести его комментарий по этому поводу: «Цифровые данные, приводимые здесь Кампанеллой, весьма сомнительны. Значительно большую цифру дает Кроче в статье “Коммунизм Кампанеллы” (в сборнике “Исторический материализм и марксистская экономия”, перевод П. Шутякова. П., 1902). В Неаполе XVII века, по его расчету, было около 250 000 жителей, из которых свыше 50 000 жили в собственных домах».

55

Перевод с английского наш.

56

В этой же главе он выразился афористически кратко: «Вера, покупаемая за деньги, может снова быть продана за деньги [же]». (Перевод с английского наш.)

57

Перевод с английского наш.

58

Напомним, что Кампанелла пишет данный трактат в заключении.

59

Перевод с английского наш.

60

Перевод с английского наш.

61

Ж. Делюмо вообще называет его сыном Джакомо II.

62

Перевод с английского наш.

63

Перевод с английского наш.

64

Перевод с английского наш.

65

Перевод с французского наш.

66

Так в синодальном переводе, у Кампанеллы «разделения».

67

Перевод с французского наш.

68

То же с английского.

69

Перевод М. Фиалко.

70

Философская концепция, отрицающая границы между живым и неживым и считающая всю материю одушевленной.

71

Перевод с английского наш.

72

То же с французского.

73

Перевод А. Горфункеля.

74

Перевод М. Фиалко.

75

Перевод А. Горфункеля, несколько иначе именующего («О чувстве вещей») трактат «О чувстве, заключенном в вещах, и о магии», чтобы не «пятнать» последним словом память столь видного ученого.

76

Перевод М. Фиалко.

77

Перевод М. Фиалко.

78

Перевод М. Фиалко.

79

Перевод и подборка из разных источников А. Горфункеля.

80

Перевод и подборка из разных источников А. Горфункеля.

81

Перевод и подборка из разных источников А. Горфункеля.

82

Перевод А. Горфункеля.

83

Перевод с французского наш.

84

Перевод А. Горфункеля.

85

Перевод А. Горфункеля.

86

Перевод А. Горфункеля.

87

Перевод М. Фиалко.

88

Перевод А. Горфункеля.

89

Перевод М. Фиалко.

90

Перевод М. Фиалко.

91

Перевод М. Фиалко.

92

Перевод М. Фиалко. Ж. Делюмо приводит упоминание о чем-то подобном у Шекспира – в первом акте «Ричарда III». Действительно, во второй сцене, когда труп убитого короля Генриха VI проносят мимо Глостера, невестка покойного, леди Анна, восклицает: «О, посмотрите, джентльмены, раны // Застылые открылись, кровь течет! – // Красней, красней, обрубок безобразный; // Перед тобою льется эта кровь // Из жил холодных, где уж нету крови» (перевод А. Радловой). Историчность этого случая зафиксировал хронист Р. Холиншед.

93

Перевод М. Фиалко.

94

По его собственному признанию, именно знахарское искусство его кузины, прежде пережившей летаргию, исцелило его в 13 лет от болезни селезенки.

95

Перевод М. Фиалко.

96

Перевод М. Дынника.

97

Интересна, кстати говоря, аллегория Кампанеллы, в которой он, доказывая, что творение не завершено, сравнил Бога с кузнецом, придающим форму изделию ударами молота – то частыми, то редкими.

98

Перевод с английского наш.

99

Перевод Ф. Петровского.

100

Перевод А. Горфункеля.

101

Перевод А. Горфункеля, отмечающего, что это же решение выдвинул знаменитый датский астроном Тихо Браге.

102

Перевод А. Горфункеля.

103

Перевод с английского наш.

104

Перевод А. Горфункеля.

105

Перевод М. Фиалко.

106

Перевод А. Горфункеля.

107

Перевод Ф. Петровского.

108

Перевод Ф. Петровского. Гармония неба – явная отсылка к знаменитой Платоновой «музыке сфер».

109

Перевод с французского наш.

110

Перевод М. Фиалко.

111

Com’e questa scomunica? Si mangia?

112

«Но мир дошел сейчас до того, что люди заботятся более о том, чтоб иметь благородное племя лошадей, нежели иметь благородных детей» (из главы IХ «О короле») – перевод с английского наш.

113

Впрочем, все это было не особо страшно: Геракл в Италии Возрождения сумел успешно христианизироваться и стать образцом стоического исполнения своего долга и твердости христианского духа, так что его изображения были нередки в католических соборах. Однако еще в V веке философ-христианин Боэций писал в «Утешении философией» (конец 4-й книги): «Совершил Геракл дела большие: // Укротил кентавров непокорных, // Шкуру льва Немейского добыл он, // Истребил чудовищ меднокрылых, // Яблоки златые у дракона // Дерзостно украл герой Эллады. // Цербера сковал тройною цепью. // Одолел фракийца Диомеда, // В корм коням отдав царя-тирана. // Гидру ядовитую прикончил, // А речного бога Ахелоя, // Победив, вогнал в брега чужие. // Поразил он в Ливии Антея, // Какуса убил – грозу Евандра, // Удержал он свод небес тяжелый // На плечах своих и мощной вые. // Геркулес за труд свой величавый, – // За заслуги, – получил награду // По достоинству, – был взят на небо, // Ныне ж, храбрые, ввысь стремитесь! // Не бессильны вы, пример вас учит, // Победив все тягости земные, // Звезд достигнете!» (перевод В. Уколовой, М. Цейтлина).

114

Впрочем, кого можно было в действительности обвинить в неоязычестве? Даже для знаменитого византийского неоплатоника Гемиста Плифона, друга и корреспондента упомянутого ранее Марсилио Фичино, имевшего теснейшие связи с Италией (Сиджизмондо Малатеста, властитель Римини, даже перевез в свой город его останки для упокоения в главном соборе), древние боги Эллады, которым он предписывал поклоняться в своей книге «Законы», не более чем философские персонификации да зримый знак протеста против засилья официального византийского православия.

115

Перевод с английского наш.

116

Документ опубликован в работе Ж. Делюмо, перевод с французского наш.

117

Документ приведен в работе Ж. Делюмо, перевод с французского наш.

118

Перевод с английского наш.

119

Документ процитирован в работе Ж. Делюмо, перевод с французского наш.

120

Перевод А. Горфункеля.

121

Перевод Г. Муравьевой.

122

Подборка источников и перевод А. Горфункеля.

123

Перевод М. Фиалко.

124

Перевод с английского наш.

125

Перевод с английского наш.

126

То же с французского.

127

Перевод с английского наш.

128

Перевод А. Горфункеля.

129

Перевод с английского наш.

130

Захвачен в 1571 году.

131

Перевод с английского наш.

132

Перевод А. Шеллера-Михайлова.

133

Перевод А. Сенкевича.

134

Перевод А. Шеллера-Михайлова.

135

Хронология жизни Кампанеллы в период 1592–1595 годов представляется весьма запутанной, различия в датировке тех или иных событий (а также времени и местах создания различных сочинений) неоднократно достигают нескольких месяцев, а порой и целого года. Хотелось бы льстить себя надеждой, что мы избрали верный путь реконструкции событий, который и представляем читателям, но, к сожалению, дать твердой гарантии этого не представляется возможным. Отсюда – периодические оговорки или двойные даты.

136

Был ли это упомянутый ранее генерал Беккария – с полной уверенностью сказать сложно. По переписке с тосканским герцогом явно, что еще до прибытия Кампанеллы в Падую генералом был уже он. С другой стороны, известный историк инквизиции И. Григулевич пишет, что Беккария получил свой пост, когда в феврале 1593 года привез в Рим Джордано Бруно, в процессе над которым активно участвовал. Стало быть, генералом ордена тогда был кто-то другой? И опять мы ступаем на зыбкую почву предположений: даже исходя из, казалось бы, противоречивой информации Григулевича, мы все равно узнаем, что Беккария в Падуе той зимой все же был – хотя и не в самом высоком чине. Упоминание его как генерала в связи с тем случаем можно приписать исторической аберрации – то есть случилось то, что случилось, просто в памяти осталось, что он был генералом впоследствии. С другой стороны, можно тогда допустить, что он давал указания Фердинанду, еще не нося этого высокого чина, и точно так же остался в памяти как переписывавшийся с герцогом генерал, которым, как опять укажем, стал только позже. Впрочем, Шеллер-Михайлов вообще пишет, что опозорили не генерала, а всего-навсего настоятеля.

137

Перевод А. Горфункеля.

138

Перевод А. Горфункеля.

139

Перевод А. Горфункеля.

140

Когда старый Кампанелла прибыл во Францию, друг Декарта Мерсенн восторженно писал: «Если бы еще здесь был и Галилей, я утратил бы охоту ехать в Италию: мы имели бы здесь двух величайших ее сыновей!» (перевод А. Горфункеля).

141

Этот термин, конечно, не следует толковать в современном смысле, памятуя о том, что в переводе с греческого «φύση» означает «природа», так что условно это можно было бы вернее перевести, как «природовед», если бы это не напоминало название школьного учебного предмете для младших классов советского времени.

142

Перевод Ю. Данилова.

143

Перевод А. Горфункеля.

144

Перевод с французского наш.

145

Перевод с английского наш.

146

Ж. Делюмо, однако, оценивает заступничество эрцгерцогини гораздо выше, чем общепринято, полагая, что именно ее заступничество привело к благоприятному исходу процесса, причем для всех троих.

147

Не все, однако, с этим согласны, аргументируя, что Кампанелла потому продолжал отстаивать телезианские взгляды в Риме во время этого процесса, что сочинения козентинца все же еще не были включены в означенный «Индекс». Из новейших авторов Ж. Делюмо, однако, все равно пишет, что книги Телезио попали под запрет еще в июле 1593 года.

148

В переводе неупорядоченное употребление мужского и женского рода, что можно отнести как к издержкам самого дореволюционного перевода, так и оригинала, править цитату мы остереглись.

149

Перевод Н. Цветкова.

150

Перевод Е. Морозовой.

151

Порой пишут, что именно эти обвинения были предъявлены Кампанелле еще в Падуе, например Делюмо и Львов, но вряд ли стоит углубляться в рассмотрение этого вопроса, коль скоро достоверность этих обвинений, как увидит читатель, ничтожна. Чтобы не повторяться в основном тексте, приведем фрагмент из труда французского ученого здесь: «В конце 1593 или в начале 1594 г. Кампанелла был арестован в Падуе по предписанию венецианского отделения инквизиции. Разнообразие обвинений, приведших к этому аресту, показывает готовность загнать монаха “в угол”, ибо он был сочтен весьма опасным. Шесть главных обвинений были следующими: [Кампанелла] был автором пасквиля под названием “Три обманщика” (Моисей, Иисус и Мухаммед); обсуждал вопросы веры с обращенным иудеем, позже вернувшимся в иудаизм; написал нечестивый сонет против Христа; владел книгой по геомантии (предсказания по фигурам, образуемым бросанием песка или камешков на ровную поверхность); не одобрял управление и учение Церкви; распространял учение Демокрита, что душа состоит из атомов» (перевод с французского наш).

152

Перевод А. Генкеля.

153

Перевод с английского наш.

154

Перевод Н. Любимова под редакцией Н. Томашевского.

155

«Аристоксен в “Исторических записках” сообщает, что Платон хотел сжечь все сочинения Демокрита, какие только мог собрать, но пифагорейцы Амикл и Клиний помешали ему, указав, что это бесполезно: книги его уже у многих на руках. И неудивительно: ведь Платон, упоминая почти всех древних философов, Демокрита не упоминает нигде, даже там, где надо было бы возражать ему; ясно, что он понимал: спорить ему предстояло с лучшим из философов» («О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов». Книга 9, гл. 7, 40) – перевод М. Гаспарова.

156

Перевод А. Горфункеля.

157

Перевод с французского наш.

158

Перевод с английского наш.

159

Перевод с французского наш.

160

Перевод с французского наш.

161

Перевод А. Шеллера-Михайлова.

162

Делюмо подчеркивает, что инквизиция этим переводом как бы передала поднадзорного из своего ведения «родному» для него ордену. Может, в этом есть изрядная доля истины, хотя не следует забывать, что главным орудием инквизиции были все те же доминиканцы. С другой стороны, можно вспомнить разногласия, доходящие до кровопролития, между доминиканцами и представителями римской инквизиции в Неаполе. Видимо, как во всяком уважающем себя бюрократическом ведомстве, налицо какая-то внутренняя административная дихотомия. Тот же автор именует обитель дела-Минерва сердцем интеллектуальной жизни тогдашнего Рима. Тем ценнее и приятнее было там оказаться фра Томмазо.

163

В биографиях Кампанеллы часто приводят некое правило инквизиционного следствия, гласящее, что «один свидетель – не свидетель». Его действием объясняют и провал данного дела, основанного на показаниях одного Шипионе, и много других случаев, спасших фра Томмазо, включая его знаменитую ядовитую фразу палачу, тащившему его после 36-часовой пытки. Правило прочно «канонизировано», без ссылок. Мы такого, признаться, не нашли, хотя историки инквизиции М. Бейджент и Р. Ли указывают: «Все, что клятвенно подтверждалось двумя или тремя свидетелями, признавалось правдой и полностью доказанным». А вот в «суммарии» папы Павла IV – правда, насчет привлечения к пыткам, – напротив, сказано: «Обвиняемого можно подвергать пыткам… если имеется хотя бы один свидетель, дающий достаточно порочащие показания… (или) если имеется один свидетель, подтверждающий обвинение» (кстати, свидетелей тоже могли вполне законно пытать). Как обычно, вопросов больше, чем ответов.

164

Перевод с французского наш.

165

Перевод с французского наш.

166

Перевод с английского наш.

167

Перевод с английского наш.

168

Перевод с английского наш.

169

Перевод с англйского наш.

170

Перевод с английского наш.

171

Перевод Л. Баткина.

172

Постоянно защищая фра Томмазо от обвинений некоторых исследователей во лжи, пусть даже якобы направленной на свершение великих революционно-освободительных целей, будем объективны: никто в этом мире не совершенен. Кроме успешно осуществленной им симуляции сумасшествия, в трактате об Испанской монархии он не единожды предлагает королю Филиппу недостойные способы обмана.

173

Перевод с английского наш.

174

Перевод с английского наш.

175

Перевод с английского наш.

176

Перевод М. Якушиной.

177

Перевод с французского наш. Кампанелла насчет восьмой печати выразился метафорически, ее в Апокалипсисе нет, так он обозначает конец света.

178

Перевод Д. Панченко.

179

Там, в принципе, вся глава послания толкует об этом предмете.

180

Перевод с французского наш.

181

Перевод с французского наш.

182

Перевод А. Топоровой.

183

Перевод Д. Бережкова.

184

Перевод А. Горфункеля.

185

В синодальном переводе это звучит чуть пространнее: «И послал Амасия, священник Вефильский, к Иеровоаму, царю Израильскому, сказать: Амос производит возмущение против тебя среди дома Израилева» (Амос 7:10).

186

Перевод с французского и латинского наш.

187

Перевод с французского наш.

188

То же с английского.

189

Документ приведен в работе Ж. Делюмо, перевод с французского наш.

190

Перевод с английского наш.

191

Перевод с английского наш. Полностью оба цикла с комментариями см. в Приложении.

192

Регион юга Италии вообще представлял собой удивительную смесь народов, о чем было упомянуто в начале книги, и исламский фактор там всегда оставался довольно сильным как в происхождении людей, так и в прежних памятниках архитектуры. Поэтому среди тамошних уроженцев нередки были переходы в ислам и обратно в зависимости от обстоятельств, в первую очередь плена, вынужденной эмиграции и т. п. Архивы инквизиции хранят дела 1550 местных ренегатов за период 1550–1700 годов.

193

Перевод с английского наш. Во многих произведениях фра Томмазо развивает эту мысль, например в трактате «Вспомнят и обратятся»: «И сказал я, обращаясь к Философии: “Что сделало человека господином над человеком? Род ли его или кровь?” И ответила она: “Никоим образом! Ибо все ведут свой род и по крови происходят от Адама, дабы взаимная царила любовь и не возвышался один над другим… Кровь не может быть причиной знатности: блохи и вши, родившиеся от человеческой крови, не именуются поэтому людьми, и этим ясно доказано, что люди, родившиеся от царей, не являются поэтому царями”. Так Бог ли так устроил? “Отнюдь нет. Ведь он сказал: ‘Да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над зверями’, а не над людьми…” Так не воплощенная ли мудрость божья? “Ни в коем случае; ведь сказал Христос: ‘Цари владычествуют над народами, а вы не так’ ”». О «благородных бездельниках» фра Томмазо четко писал, что они «скорее являются не частями государственного тела, а его испражнениями и паразитами» (перевод А. Горфункеля).

194

Перевод с английского наш.

195

Перевод с английского наш.

196

Иной раз указывают август, но, похоже, это неверно.

197

Документ приведен в работе Ж. Делюмо, перевод с французского наш.

198

Перевод А. Шеллера-Михайлова.

199

Документ приведен в работе Ж. Делюмо, перевод с французского наш.

200

Перевод с французского наш.

201

Перевод с французского наш. В связи с этим интересно отметить, что, пожалуй, не совсем лишено достоверности предположение о некоей связи Бруно с Калабрийским восстанием – не в смысле реального участия в его планировании, конечно. Однако и Джордано Бруно, и Кампанелла просто могли являть собой яркие примеры отражения того процесса политической активности, что подспудно бурлил в недрах доминиканского ордена.

202

Перевод А. Шеллера-Михайлова.

203

Перевод А. Шеллера-Михайлова.

204

Если только А. Генкель не путает его с прокурором Луисом Ксаравой, фамилия которого в русских источниках действительно иногда передается как Харафа. Отдавая должное Генкелю как первому переводчику на русский язык «Города Солнца» (у Генкеля – «Государство Солнца»), нельзя не отметить, что его биографические сведения о Кампанелле не всегда точны, а сам перевод трактата изобилует пропуском «неясных» мест или неточным их переводом. Впрочем, Кампанелла в одном из своих стихотворений, перечисляя врагов, упоминает (в переводе Шеллера-Михайлова) и Гарафи, и Харафу.

205

Перевод В. Дмитриева.

206

Одним из первых доносителей на ересь Кампанеллы тоже был некий фра Корнелио из прежних его сторонников. Сложно сказать наверняка, разные это люди или нет. При совпадении имен они делали одно и то же дело.

207

То есть сожжением на костре. Если осужденный раскаивался, его вешали, а затем труп сжигали (как в случае с Савонаролой), если нет – сжигали живьем, как Джордано Бруно.

208

Перевод А. Шеллера-Михайлова.

209

Судя по описанию Штекли, что они были преисполнены пророчеств и ссылок на древние авторитеты, это вполне могла быть упомянутая ранее «Декларация», отосланная Ксаравой испанскому королю.

210

Перевод с французского наш.

211

Перевод с французского наш.

212

Перевод с французского наш.

213

Так в тексте перевода, возможны обе формы – Харафа и Ксарава.

214

Перевод А. Шеллера-Михайлова.

215

Перевод А. Шеллера-Михайлова.

216

Перевод А. Шеллера-Михайлова.

217

Перевод А. Шеллера-Михайлова.

218

Перевод Д. Панченко.

219

Перевод Д. Панченко.

220

Перевод Д. Панченко.

221

Перевод Д. Панченко.

222

В частности, в своем трактате о магии он приводит старую легенду (притом относясь к ней с полным доверием) о Яне Жижке (не называя его, однако, по имени): «Один чешский военачальник, умирая, завещал из своей кожи сделать барабан, чтобы враги боялись так же, как на поле боя перед ним трепетали» (книга 4, гл. 10) – перевод М. Фиалко.

223

Перевод с французского наш.

224

Перевод Д. Панченко; впрочем, это можно перевести и несколько иначе: «Мессией Истины», Кампанелла любил такие персонификации (Мощь, Любовь, Разум) и т. п. (см. его сонеты в Приложении).

225

Перевод Д. Панченко.

226

Перевод Д. Панченко.

227

Перевод Д. Панченко.

228

Перевод Д. Панченко.

229

Перевод Д. Панченко.

230

Перевод Д. Панченко.

231

Перевод Д. Панченко. В своей работе он датирует показания 16 августа 1599 года, чего, разумеется, не могло быть, так как и Кампанелла, и его брат еще были на свободе, а испанцам только-только поступили первые доносы, так что здесь надо корректировать либо месяц, либо год.

232

Перевод А. Горфункеля.

233

Перевод А. Шеллера-Михайлова.

234

Перевод А. Шеллера-Михайлова.

235

Перевод А. Генкеля.

236

Возможно, именно ее имеет в виду А. Генкель под именем Элеонора ди Барлетта.

237

Что характерно, эти средства не только позволяли узникам придумывать и поддерживать общую линию защиты, но и сговариваться втайне от сотоварищей с теми, кто хотел дать какие-то признательные или очернительные показания, в чем, например, подозревали Пиццони и Лауриану, вроде бы выведенных на чистую воду Пьетро Понцио.

238

Перевод А. Шеллера-Михайлова.

239

Перевод А. Шеллера-Михайлова.

240

Перевод А. Шеллера-Михайлова.

241

Перевод А. Шеллера-Михайлова.

242

Перевод А. Шеллера-Михайлова.

243

Перевод А. Шеллера-Михайлова.

244

Перевод А. Генкеля.

245

Перевод А. Шеллера-Михайлова.

246

Перевод А. Шеллера-Михайлова.

247

Перевод А. Шеллера-Михайлова.

248

Перевод А. Шеллера-Михайлова.

249

Перевод А. Шеллера-Михайлова.

250

Перевод А. Горфункеля.

251

Перевод с английского наш. Полный текст и комментарии см. в Приложении.

252

Перевод с английского наш.

253

Перевод с английского наш.

254

Перевод с английского наш.

255

Перевод с французского наш.

256

Перевод А. Шеллера-Михайлова.

257

Перевод с французского наш.

258

Перевод А. Шеллера-Михайлова.

259

Перевод А. Горфункеля.

260

Впрочем, это исключительно наша гипотеза.

261

Так в тексте, но следует отдать предпочтение фразе из «Побежденного атеизма», где Кампанелла говорит о двух ливрах крови (ливр как мера массы – тот же фунт); в Средневековье существовали разные значения фунта в разных странах и в разные годы, древнеримский эталон – около 320 граммов.

262

Перевод А. Генкеля.

263

Перевод А. Шеллера-Михайлова.

264

Перевод Ф. Петровского.

265

А. Шеллер-Михайлов тоже пишет о 7 часах утра. Вполне возможно, что какое-то местное время приведено к ныне принятому.

266

То есть Альдобрандини, в тексте вообще ошибочно – Альдробандин.

267

Со своей стороны отметим, что такой персонаж нигде и никем более упомянут не был. Не скрывается ли за этим Цикко ренегат Чикале (также Цикале)? Это противоречит примечанию переводчика, однако полагаем, наша догадка имеет основания, если учесть, что Кампанелла с завидным постоянством отвергал свои контакты с Чикале. То есть эту фразу можно растолковать так: «Пытайте лучше Чикале, он – враг Калабрии и Италии, а вовсе не я».

268

Перевод И. Колубовского.

269

Перевод А. Шеллера-Михайлова.

270

Вариант: «Неужели они думали, что я так глуп, что заговорю?» («Che si pensavano che io era coglione, che voleva parlare?») То же у Делюмо («Est-ce qu’ils pensaient que j’etais assez couillon pour parler?»), который и сообщает подробности о том, что палачу заткнули рот.

271

Перевод с французского наш.

272

Делюмо подчеркивает, что именно это искупает его прежние показания против соучастников, если, оговаривается он, они действительно имели место, вызывая восхищение потомков.

273

Перевод А. Егунова.

274

Перевод Ф. Петровского.

275

Перевод Ф. Петровского.

276

Перевод с английского наш. (Полный текст см. в Приложении.)

277

Перевод с французского наш.

278

Перевод с английского наш.

279

Перевод с английского наш.

280

Перевод Г. Стратановского.

281

Перевод И. Черняка.

282

В этом Августин превзошел своего знаменитого современника святого Иеронима, не менее славного умом и образованностью, который возопил в своей палестинской пещере, узнав о падении Рима: «Погас светоч мира, и с падением одного города погибнет все человечество!»

283

Перевод Ф. Петровского.

284

Перевод Ф. Петровского.

285

Перевод В. Карпова.

286

Перевод А. Егунова.

287

Перевод Ф. Петровского.

288

Перевод Ф. Петровского.

289

Перевод Ф. Петровского.

290

Перевод Ф. Петровского.

291

Перевод с английского наш.

292

Перевод с английского наш.

293

Перевод с английского наш.

294

Перевод Ф. Петровского.

295

Перевод Ф. Петровского.

296

Перевод А. Малеина и Ф. Петровского.

297

Перевод Ф. Петровского.

298

Перевод М. Дынника.

299

Перевод А. Егунова. Об этом вспоминает и Кампанелла в третьем сонете на молитву «Отче наш»: «Философы будут править совершенными республиками, о которых они пишут и которые так и остались неведомыми на Земле» (перевод с английского наш).

300

Перевод Ф. Петровского.

301

Вместе с тем тот же исследователь отмечает: «Между тем в настоящее время (начало ХХ в. – Е. С.), пожалуй, правда была бы на стороне Кампанеллы. Недаром же Аристотель говаривал, что рабство исчезнет тогда, когда челноки ткацких машин забегают сами собою. Они давно уже бегают под ударами поршня, двигаемого паром, а экономическая зависимость все еще существует. Но достоверно, что если бы в настоящее время труд, и до сих пор еще считающийся в наших «высших кругах» чем-то унизительным, был бы сделан обязательным, то указанных Кампанеллою 3 часов оказалось бы за глаза довольно». Сколь прискорбно отмечать, что век спустя все мы вновь оказались в оголтело-капиталистических временах Генкеля, где труд вновь ненормирован, презираем и малооплачиваем.

302

Перевод Ф. Петровского.

303

Перевод Ф. Петровского.

304

Перевод А. Егунова.

305

Перевод А. Егунова.

306

Перевод с английского наш.

307

Перевод А. Егунова.

308

Перевод А. Егунова.

309

Перевод А. Егунова.

310

Перевод Ф. Петровского.

311

Перевод А. Малеина, Ф. Петровского.

312

Перевод А. Малеина, Ф. Петровского.

313

Перевод А. Малеина, Ф. Петровского.

314

Перевод Ф. Петровского.

315

Перевод Ф. Петровского.

316

Перевод Ф. Петровского.

317

Перевод А. Малеина, Ф. Петровского.

318

Перевод Ф. Петровского.

319

Перевод с английского наш.

320

Перевод с английского наш.

321

Перевод Ф. Петровского.

322

Перевод А. Егунова.

323

Перевод А. Бобовича под ред. М. Сергеенко.

324

Перевод А. Егунова.

325

Перевод Ф. Петровского.

326

Перевод А. Егунова.

327

Перевод А. Егунова.

328

Перевод А. Егунова.

329

Перевод Ф. Петровского.

330

Перевод М. Абрамсон.

331

Перевод с французского наш.

332

Перевод М. Фиалко.

333

Перевод с английского наш.

334

В частности, он приложил закон тяготения к движению планет вокруг Солнца, сформулировав следующим образом: «Предположим, что планета стремится к Солнцу и в то же время своим круговым движением удаляется от этого центрального тела, лежащего в середине круга. Если обе противоположные силы равны между собой, то они должны уравновешиваться. Планета не будет в состоянии ни приблизиться к Солнцу, ни отойти от него дальше известных пределов, и в таком равновесии будет продолжать свое обращение около Солнца». Интересны и его проекты создания подводной лодки.

335

Перевод Ф. Петровского.

336

Перевод Ф. Петровского.

337

Перевод Ф. Петровского.

338

Перевод А. Егунова.

339

Перевод А. Малеина, Ф. Петровского.

340

Перевод Ф. Петровского.

341

Перевод М. Фиалко.

342

Перевод Ф. Петровского.

343

Исследователи, в принципе, единодушны, что у Мора Кампанелла взял ничтожно мало; в самом деле, определенные моменты сходства их утопий обусловлены единым направлением многовековой общечеловеческой мысли по поводу социальной справедливости и способов ее достижения.

344

Перевод М. Абрамсон.

345

Перевод Ф. Петровского.

346

Перевод А. Егунова.

347

Перевод А. Егунова.

348

Перевод с английского наш.

349

Перевод с английского наш.

350

Перевод с английского наш.

351

Перевод с английского наш.

352

Перевод с английского наш.

353

Перевод с английского наш.

354

Перевод с английского наш.

355

Перевод с английского наш.

356

Перевод с английского наш.

357

Перевод с английского наш.

358

Перевод с английского наш.

359

Перевод с английского наш.

360

Перевод с английского наш.

361

Перевод с английского наш.

362

Перевод с английского наш.

363

Перевод с английского наш.

364

Перевод с английского наш.

365

Перевод с английского наш.

366

Перевод с английского наш.

367

Перевод с английского наш.

368

Перевод всех эпиграмм Ю. Корнеева.

369

Перевод с английского наш.

370

Перевод с английского наш.

371

Перевод с английского наш.

372

Перевод с латинского наш, хотя фраза довольно корявая. Впрочем, шероховатость стиля и ошибки в неоднократно переписанном манускрипте отмечает и издатель.

373

Перевод с латинского наш.

374

Перевод с латинского наш.

375

Перевод И. Квачалы.

376

Перевод И. Колубовского.

377

Документ приведен в работе Ж. Делюмо, перевод с французского наш.

378

Комментарий переводчика И. Колубовского.

379

Перевод И. Колубовского.

380

Перевод с английского наш.

381

Перевод с английского наш.

382

Перевод с английского наш.

383

Перевод А. Генкеля.

384

Перевод с английского наш.

385

Перевод с английского наш.

386

Перевод с английского наш.

387

То же с французского.

388

Документ приведен в работе Ж. Делюмо, перевод с французского наш.

389

Впрочем, «j’écris en cachette» можно перевести и как «я пишу тайком».

390

Перевод с французского наш.

391

Перевод с французского наш. Ср.: «Ибо душа моя насытилась бедствиями, и жизнь моя приблизилась к преисподней. Я сравнялся с нисходящими в могилу; я стал как человек без силы, между мертвыми брошенный, – как убитые, лежащие во гробе, о которых Ты уже не вспоминаешь и которые от руки Твоей отринуты. Ты положил меня в ров преисподний, во мрак, в бездну. Отяготела на мне ярость Твоя, и всеми волнами Твоими Ты поразил меня. Ты удалил от меня знакомых моих, сделал меня отвратительным для них; я заключен и не могу выйти» (Пс. 87:4–9).

392

Перевод с французского наш. Можно вспомнить приведенный нами ранее соответствующий сонет Кампанеллы о милосердном лютеранине («Из Рима в Остию шел бедняк…»), основанный на соответствующей евангельской притче (см.: Лк: 10:25–37).

393

Перевод А. Горфункеля.

394

Документ приведен в работе Ж.Делюмо, перевод с французского наш.

395

Перевод с французского наш.

396

Перевод с французского наш.

397

Перевод А. Шеллера-Михайлова.

398

У А. Генкеля есть интересная информация, достоверность которой вызывает определенные сомнения, ибо больше из нынешних биографов Кампанеллы о ней никто не упоминает, а сам этот автор довольно часто ошибается, однако она заслуживает того, чтобы поместить ее хотя бы в примечание; кто знает, вдруг действительно мятежный калабриец попытался еще раз подорвать испанское владычество в Италии: «В 1619 году Дон Пиетро Гирон, герцог Оссунский, большой филантроп, солдат в душе, который терпеть не мог двора и стал вице-королем Неаполя, очевидно за свое громкое имя, захотел отложиться от Испании. Очень возможно, что это произошло по внушению Кампанеллы, которого Гирон очень любил и у которого, в его темнице, проводил целые часы. Но Испания, соединившись с папскими войсками, подавила восстание. Когда Кампанелла узнал об этом, он будто бы воскликнул: “Теперь я до конца дней своих останусь в тюрьме”».

399

Документ приведен в работе Ж. Делюмо, перевод с французского наш.

400

Документ приведен в работе Ж. Делюмо, перевод с французского наш.

401

Перевод с французского наш.

402

Перевод А. Горфункеля.

403

Перевод с французского наш.

404

Перевод с французского наш.

405

Цитата из работы Ж. Делюмо, перевод с французского наш. Впрочем, то же у Штекли.

406

Возникает вопрос, остающийся без ответа. У Кампанеллы был лишь один брат, в монашестве Пьетро. Как монах, детей он иметь не мог. Однако некий брат Кампанеллы, а именно Джампьетро, регулярно появляется на страницах исторических исследований вместе со своим сыном, причем и у Делюмо, и у Штекли… Примирить непримиримое можно только версией, что брат Кампанеллы снял с себя монашеский обет после перенесенных тягот следствия. Иначе можно разве что предположить, будто распространенное мнение о монашестве брата Кампанеллы ложно. В том тоже есть смысл: кто бы продолжил род старого Джеронимо, если бы оба его сына ушли в монахи?

407

Так в тексте, обычно его именуют герцогом, возможно ошибочно.

408

Перевод с французского наш.

409

Документ приведен в работе Ж. Делюмо, перевод с французского наш.

410

«Монсеньер, 9 февраля я видел всехристианнейшего короля, который, как кажется, весьма доволен мной, равно как и я – его благодеяниями. Я со всем смирением и сладостью выразил восхищение Его Величеством; он сделал по направлению ко мне несколько шагов, голова его была не покрыта, и он два раза обнял меня. Когда я с ним говорил, он слушал меня с большим интересом и своими ответами показал, что в курсе того, что я сделал для него. Он вообще хорошо говорит и выглядит счастливым видеть меня и полным сострадания к моим несчастьям. Он растрогался, не теряя при этом своего королевского величия. Он все время оставался на ногах, равно как и все его сопровождавшие. Он сказал мне “Добро пожаловать, Вы ни в чем не будете нуждаться, я беру Вас под свою защиту. Пребывайте в мире и спокойствии относительно будущего”. Патент на пенсию, которую он мне назначил, уже готов, но я его еще не видел и не знаю, какая в нем обозначена цифра; вот почему я Вам пишу с опозданием… (лакуна в тексте. – Е. С.). Я написал в Рим насчет ящика… (лакуна в тексте; скорее всего, посылки. – Е. С.). Она уже послана господину Гатинэ, в Марсель, напишите ему тоже. Медали… (лакуна в тексте. – Е. С.) и телескоп Стиньолы уже в дороге к Вам. Пишу в спешке. Я к Вашим услугам. Т. Кампанелла. Париж, 9 марта 1635 г.» (перевод с французского наш).

411

Перевод с французкого наш.

412

Перевод А. Горфункеля.

413

Об этом много рассуждал Парацельс.

414

Перевод с французкого наш.

415

Перевод с французкого наш.

416

Перевод А. Горфункеля.

417

Перевод А. Горфункеля.

418

Перевод с французского наш.

419

Перевод А. Горфункеля.

420

Перевод В. Дмитриева.

421

Перевод А. Горфункеля; у М. Фиалко: «Он может дать тебе и жизнь, и утешенье, // Пусть вечному Отцу он вовсе и не Сын».

422

Перевод М. Фиалко.

423

Перевод М. Фиалко.

424

Перевод М. Фиалко.

425

Перевод С. Апта.

426

Перевод А. Егунова.

427

Перевод М. Фиалко.

428

Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

Content

Евгений Старшов
Кампанелла

Предисловие

Глава 1 Начало пути

Глава 2 Выбор философии

Глава 3 Политика, философия природы и магия

Глава 4 Под пристальным оком инквизиции

Глава 5 Организация и провал Калабрийского восстания

Глава 6 Следствие: «крокодил», «полледро», «страппадо» и «велья»

Глава 7 «Город Солнца»

Глава 8 Плюрализм собственных мнений

Глава 9 Из застенка в застенок

Глава 10 В последний раз в Вечном городе

Глава 11 Закат жизни советника кардинала Ришелье

Приложение Сонеты и фрагменты канцон Кампанеллы

Основные даты жизни и деятельности Томмазо Кампанеллы

Литература

Примечания